Элизабет Адлер

Персик

МОЕЙ ДОЧЕРИ АНАБЕЛЛЕ,

С ЛЮБОВЬЮ

ЧАСТЬ I

1

Айова, Соединенные Штаты, 1932

Ночь была черной, без сияния луны, без единой звездочки, а холодный ветер пронизывал поля, шелестя грустной журчащей колыбельной.

Девушка была молода. Ее дешевенькое легкое летнее платьице липло к тоненькому телу, задираясь и обнажая ноги, когда она с трудом выбиралась из машины со своей ношей.

Стоя на дороге, девушка с сомнением смотрела на посыпанный гравием подъезд для машины. Она смогла различить только очертания большого здания, освещенного единственной мигающей лампочкой.

— Иди. Поторопись, пожалуйста, — скомандовал мужской голос из машины. — Сделай это, и давай выбираться отсюда.

Спотыкаясь на высоких каблуках, девушка прошла по дорожке, часто дыша, крепко прижимая сверток к себе, резко втянула в себя воздух от боли, подвернув лодыжку на зыбком гравии.

Путь, который отрежет ее от будущего, казался бесконечным. Лампа неожиданно осветила ступеньки. Дрожа, она положила свою ношу, поправила голубое одеяло и проверила булавку, скалывающую его. Подняв глаза, девушка прочитала надпись, сделанную металлическими буквами: «Мэддокский благотворительный приют. Основан в 1885 году». Ее взгляд упал на неподвижный голубой сверток.

— Никаких записок, — предупредил мужчина, — никаких пометок, иначе они смогут выследить тебя.

Ветер насквозь пронизывал ее, и она с сомнением взглянула на полированный латунный дверной колокольчик. Можно было бы позвонить и убежать, прежде чем кто-нибудь ответит. Но вдруг она не успеет?

Свет лампы выхватил бледные ноги и пурпурные туфельки на шпильках, когда девушка повернулась и побежала, легко и быстро, обратно по дорожке, к машине, к любовнику. Она была свободна.

Внезапный рев мотора разбудил ребенка. Вырываясь из кокона своих одеял, он начал пищать, тоненький звук становился все громче и громче, пока не перешел в плач. Великий плач гнева.

Две женщины во фланелевых ночных сорочках и папильотках отодвинули массивные задвижки и открыли дверь.

— Еще один ребенок, — сказала одна из них.

— Третий в этом месяце; что мы будем делать с ними? Людям не следует рожать детей, которых они не хотят, — проворчала вторая, наклоняясь, чтобы поднять пищащий сверток. — О, Боже, этот принесет нам много хлопот, послушай, как он кричит.

— Я позвоню в полицию, — сказала вторая, — она не могла далеко уйти.

— Я слышала звук отъезжающей машины. Думаю, что мать уже достаточно далеко. Мы слишком близко находимся от границы округа — они, должно быть, подумали об этом, когда строили приют в этом месте. Нам подбрасывают незаконнорожденных с четырех округов, и найти их матерей невозможно. Ну, ладно, кто это — мальчик или девочка?

Женщина расколола одеяло и подняла все еще плачущего, с красным личиком ребенка.

— Мальчик, — сказала она, — не больше двух дней от роду.

— Нам лучше взять его наверх и дать ему бутылочку с молоком. Может быть он перестанет плакать, а то всех разбудит.

Завернув малыша в одеяло, женщины пошли через холодный темный холл.

— Как мы назовем его? — спросила одна другую, поднимаясь по незастланной ковром лестнице.

— Ноэль, — решительно ответила женщина.

— Но сейчас апрель! — запротестовала другая. — Ноэль — имя, которое дается детям, появившимся на свет на Рождество.

Хриплый смех женщины раздался в темноте.

— Так пусть у него будет рождественское имя. Здесь кратчайший путь к Рождеству.

2

Флорида, Соединенные Штаты, 1934

Комната Эмилии де Курмон была освещена отблеском великолепного флоридского рассвета, обещающего еще один золотой день. Осторожно закрывая за собой дверь, Жерар остановился, пытаясь разобраться в сумбуре запахов, витающих в комнате. Любимые духи Эмилии, небрежно открытые, в большом хрустальном флаконе, которые он купил ей во время их последней поездки в Париж, серо-желтый кувшин с увядающими цветами, невесомые лепестки рассыпались, как конфетти, по мягкому ворсу персидского ковра, и аромат зеленого сада, доносимый легким утренним ветерком из открытого окна.

Прелестная детская кроватка, украшенная белыми кружевными оборками, стояла рядом с кроватью Эмилии. Ступая как можно тише, чтобы не побеспокоить жену и ребенка, он всматривался в маленький розовый комочек, свою дочку.

Безупречные веки с забавно длинной дугой светлых на кончиках ресниц, затрепетали, словно она знала, что отец смотрит на нее, и их взгляды встретились. У дочери были глубокие темно-голубые глаза, определенно, глаза ее дедушки, но, в отличие от глаз Месье, совершенно невинные.

Волосы не были ни каштановыми, ни золотистыми, а нечто среднее, с блестящим бронзовым оттенком, и удивительно — ее кожа не была обычной кожей новорожденного: красной, покрытой пятнами, а бледно-золотистого цвета, словно тронутая мягким летним солнцем. Золотистые отблески рассвета падали на хрупкое тельце, слабые ручки и запястья с ямочками, на округлые щечки. Свет был так мягок, что все это казалось нежнейшим бархатом. Улыбнувшись, Жерар подумал, что дочка похожа на нежный цветок молоденького персика.

Полупроснувшись, откинувшись на подушки, Эмилия наблюдала, как Жерар нежно провел рукой по щечке ребенка. После четырнадцати лет счастливого замужества она почти отказалась от надежды подарить Жерару ребенка, и когда узнала, что беременна, надеялась, что родится мальчик. У Жерара будет сын, чтобы сменить его, наследник империи бизнеса, созданной его отцом. Но Жерара не волновал пол ребенка, он слишком беспокоился за жену. Родить ребенка в сорок лет не так просто, как в девятнадцать, когда она была первый раз замужем за Роберто до Сантосом. Рождение девочек-близнецов, Лоис и Леоноры, далось без усилий. Эта же беременность была утомительной и рискованной, но стоила того, чтобы увидеть лицо Жерара сейчас, когда он смотрел на дочь.

— Кажется, я разбудил вас обеих, — сказал Жерар с сожалением, присаживаясь рядом с ней на кровать. Эмилия взяла его за руку.

— Я дремала, вспоминая, как родились Лоис и Леонора. Жерар, я надеюсь, они будут рады своей маленькой сводной сестренке.

— Они будут в восторге, как я, — ответил он уверенно, — Как они смогут устоять? — Подняв ребенка, он передал девочку матери. — Только посмотри на нашу дочку, Эмилия. Она красавица. Безупречный персик.

Эмилия радостно рассмеялась, прижимая девочку к себе.

— Конечно, она — совершенство, ее будут звать Мари Изабель Леони де Курмон. Но для нас, Жерар, она будет всего лишь Персик.

Париж, 1934

В особняке де Курмонов на Иль-Сен-Луи дворецкий, с серебряным подносом в руках, доложил:

— Мадемуазель, для вас телеграмма из Америки.

Лоис выхватила тонкий конверт, нетерпеливо разорвала его. Это, должно быть, известие о ребенке.

— О Боже, — молилась она, неожиданно испугавшись. — Только бы с мамой все было в порядке. Сорок лет — это опасный возраст для родов. Черт! Это — девочка! Все, что ей было нужно, — это еще одна сестра. Персик! Господи, ну и имя!

Лоис уставилась на телеграмму тяжелым взглядом, пытаясь отделаться от чувства, что эта маленькая сводная сестра принесет проблемы, и гладкая поверхность семейного пруда подернется рябью.

— Это девочка, Беннет, — позвала она, направляясь к двери. Надо заглянуть к Картье до закрытия. Купить подарок ребенку на крестины, потратив свое месячное содержание на что-нибудь дико экстравагантное, чтобы сгладить вину за то, что она не испытала радости от рождения сестры. Купить что-то совершенно ненужное, черт бы ее побрал, потому что на самом деле ничего не хочется ей дарить. Лоис не хотела делиться ни одной частичкой своей жизни с маленькой Пич.

Бросив роскошно упакованный подарок на заднее сиденье темно-синего автомобиля де Курмонов, Лоис влилась в потоки машин. Посмотрев на себя в зеркало, убедиться, все ли в порядке, Лоис с сомненьем дотронулась до своих темно-золотистых волос. Может быть, она напрасно сделала короткую стрижку? Но что сделано, то сделано, а если ты не выглядишь по последней моде, не носишь самую модную одежду, если тебя не видят в самых людных местах, тогда ты просто не существуешь! В Париже Лоис жила, предположительно обучаясь в Сорбонне, но, по правде говоря, она посетила всего лишь несколько лекций. Зеркало отразило взгляд ее голубых обезоруживающе невинных глаз, и Лоис нетерпеливо отвернулась. Может быть, это эгоизм, но она хотела получать радости и удовольствия только для себя.

Лоис припарковала машину на углу улиц Сен-Жермен и Бонапарта перед кафе «Две мартышки» и направилась к молодому человеку, ожидавшему ее на террасе. Он прождал ее более часа, и пустые чашечки и маленькие стаканчики на столе напоминали о времени, которое было для него вечностью.

— Вот и ты, наконец-то! — облегченно воскликнул-парень. — Я думал, ты не приедешь.

«Интересно, почему он казался таким привлекательным прошлой ночью?» — хмуро подумала Лоис. Все мужчины, которых она встречала, почему-то казались более привлекательными ночью, чем в холодном свете дня.

Молодой человек нетерпеливо улыбался, пока официант ставил перед ней перно.

— Твой ликер, Лоис, — сказал он, дотрагиваясь до ее руки. — Я не могу остаться. — Она встала почти сразу. — Я уже почти опоздала на встречу.

Он опрокинул стакан, толкнув стол, бросился за ней.

— Лоис, Лоис, подожди…

Лоис решительно нажала на акселератор. Она откинула голову назад, чувствуя облегчение от побега и глубоко вдыхая неповторимые запахи Парижа — запахи цветущих каштанов, выхлопных газов и свежевыпеченного хлеба, крепкого кофе и волшебный аромат женщин. Наступали сумерки, сверкающие огнями магазинов и кафе, струясь драгоценным колье по Сене. Страсть, которую она испытывала к нему прошлой ночью, прошла, увяла от его страстного стремления видеть ее, сделать ей приятное.

Нравились ли Лоис безликость гостиничной комнаты, тайна встречи в неизвестных апартаментах или нестерпимая жара от закрытых окон летнего плавучего домика?.. Иногда она спрашивала себя, может ли тайна действовать более возбуждающе, чем секс? И иногда это было именно так.

Так случилось с тем мужчиной, которого Лоис встретила на одной из вечеринок. Русский эмигрант, Николай, — непонятный и загадочный. Его пронизывающе темные глаза неподвижно смотрели на нее с таким холодным одобрением, что она дрожала. Николай был самым старшим в компании и, должно быть, намного опаснее остальных.

Лоис ждала, что он подойдет к ней, но Николай не сделал этого, и она кружила по комнате, не обращая внимания на других, готовая откликнуться на первый же его зов. Но когда Лоис наконец-то приблизилась к нему, он отделался от нее такой надменной улыбкой, словно она надоедливый ребенок, и уехал с блистательной дамой в темно-синем бархате и потрясающих бриллиантах.

Лоис знала, что Николай приглашен на вечеринку к Виллерсам сегодня вечером. Туда она и направлялась.

Лоис рассмеялась. Она была снова свободна, ей всего лишь двадцать лет, жизнь — великолепная игра, правила которой диктовала она сама.

3

Сен-Жан, Кап Ферра, Франция, 1934

Леонора де Курмон спешила через розовый мраморный зал отеля в ресторан, где, как ее предупредили, возникли проблемы из-за большого количества зарезервированных столов. Сверхизысканная публика была вынуждена ждать и совсем не испытывала от этого восторга. Это была лишь одна из проблем, возникших за сегодняшний день, которые только она, как главный менеджер отеля «Ля Роз дю Кап», могла разрешить, отвечая за все ошибки и празднуя маленькие победы; и это было ее жизнью.

Леонора прошла хорошую практику, начиная в Палаццо д’Оревилль, фамильном отеле ее матери во Флориде. Ребенком она жадно, широко раскрытыми глазами присматривалась к огромным кухням отеля, испытывая волнующее наслаждение во время ленча, который был для нее балетом, а хореографию его писало время. Шеф-повар выкрикивал приказы своим помощникам, готовившим мясо или овощи, или взбивал нежнейшие соусы, в то время как шеф-кондитер колдовал над изысканным десертом; официанты сновали туда и обратно через двери, которые хлопали как крылья, а шеф-повар осматривал каждое блюдо, прежде чем его подавали к столу. Леонора болталась у них под ногами, получая по заслугам, когда заглядывала в горшки или таскала маленькие пирожки. Она ходила по пятам за управляющей, проверявшей огромные кипы простыней и пушистых мягких полотенец в просторных, ванных комнатах, — Леонора любила их свежий запах. Она и помогала горничным застилать постели, кружила возле стола регистрации, старалась постигнуть чудо распределительного щита. Болтала с консьержками и носильщиками, застенчиво улыбаясь тем, для кого все это делалось. Гостям. Это была г настоящая школа, а шесть месяцев назад, когда ей исполнилось всего двадцать, Эмилия, ее мать, чрезвычайно удивила Леонору, возложив на нее всю ответственность за новый отель, утопающий в зелени Кап Ферра, погруженного в глубину Средиземноморья, что дало побережью название — Лазурный.

Леонора все еще помнила ощущение ужаса, когда мать, улыбаясь в предвкушении восторга Леоноры, сказала ей об… этом. Как она справится со всем? Как это возможно, когда большинство гостей будет намного старше нее?

— Чепуха. — Одним словом Эмилия положила конец ее мольбам о том, что неопытность будет катастрофой для нового отеля. — Я была ненамного старше тебя, когда начала управлять отелем «Палаццо» в Майами. Твой дядюшка Эдуард просто вручил мне ключи и сказал: «Это все твое, если ты не займешься этим, то этого не сделает никто, и палас-отель закроется даже прежде своего открытия». Я тогда работала по восемнадцать часов в день, да еще присматривала за тобой и твоей сестрой. Ты должна сразу же окунуться в дело — это единственный путь.

Леонора ощущала себя больше школьницей, которой она была недавно, чем менеджером самого нового и шикарного отеля на Ривьере. Вдобавок она заикалась — по правде говоря, не так уж сильно, но когда волновалась, заикание усиливалось, и это очень ее смущало.

— Это твой шанс, Леонора, — сказала Эмилия, пытаясь передать частичку своей уверенности робкой дочери. — Возьмись — и победи!

Всю жизнь Леоноре казалось, что она находится в тени своей необыкновенной, раскованной и общительной сестры Лоис. Даже несмотря на то, что она была умнее Лоис, и именно ее школьными оценками гордились мама и Жерар. Но Лоис была звездой всех школьных спектаклей и на соревнованиях выигрывала серебряные призовые чашечки за прыжки в высоту, бег с препятствиями и плавание.

Когда они были детьми, Лоис обнаружила, что существование сестренки, как две капли воды похожей на тебя, можно отлично использовать, если попадешь в беду, правда, мама и Жерар быстро положили этому конец. Конечно, они не были абсолютно одинаковыми. У Лоис были голубые глаза, как у отца, который умер, когда им было два года, а Леонора унаследовала необыкновенные золотисто-коричневые глаза бабушки Леони. «Кошачьи глаза», — насмешливо говорила Лоис, когда они были маленькими, но Леонора всегда подозревала, что глаза — то единственное, чему Лоис завидовала.

Задержавшись на секунду перед большим флорентийским зеркалом в позолоченной раме, Леонора пригладила и поправила прядь светлых волос, затянув бархатную ленточку, которая их поддерживала. Ее темно-синий шелковый костюм был строгим и деловым, в ушах — бриллианты желтого оттенка в форме слез — маленькая дань тщеславию, так как они оттеняли ее золотые глаза. Часы от Картье — подарок отчима в день, когда она приступила к обязанностям управляющей, с тех пор она носила каждый день как талисман. Никто не смог бы принять Леонору за беззаботную, праздную даму; она выглядела тем, кем была, — молодой деловой женщиной, чья постоянная озабоченность заложила небольшую глубокую морщинку между бровями. И одной из этих забот была ее сестра Лоис. До неедоходили рассказы о выходках Лоис в Париже, и она не хотела, чтобы о них узнали бабушка Леони или мама и Жерар.

Леонора со вздохом надела очки в золотой оправе на свой маленький прямой носик, надеясь, что это придаст солидность, которой не может быть у двадцатилетней девушки. Она сгладит впечатление, и ущемленное самолюбие гостей будет удовлетворено подаренной бутылкой лучшего натурального шампанского, устройством дополнительного столика, чтобы их немедленно обслужили. Затем она должна сделать выговор администратору, который принимал заказ, и предупредить о необходимости быть более внимательным. Они не могут позволять себе разочаровывать посетителей, если репутация гостиницы основана как раз на противоположных принципах. Ей нужно найти время внимательно просмотреть заказы на следующую неделю, кого из гостей принять как VIР (очень важных персон), а потом отправиться на виллу, чтобы пообедать с бабушкой и Джимом. И, конечно, она, как всегда, опоздает!

Джим Джемисон смотрел, как Леони шла по дорожке, посыпанной мелом, которая огибала мыс, ее шаг убыстрялся по мере приближения к дому, она была похожа на голубя, летящего в любимое гнездо. На расстоянии она выглядела девоч кой, высокой, стройной, с кошачьей грациозной походкой, которая принесла ей успех на всех звездных сценах мира. Даже вблизи казалось, что время запротестовало и отказалось оставить следы на ее гладкой коже; только когда она улыбалась или грустила, вокруг глаз появлялось несколько морщинок. Он наблюдал за ней, ища отражения хотя бы намека на те события жизни, о которых сама Леони говаривала, что они непременно должны были наложить свои отпечатки, и удивляясь, что трагедии и радости оставили ее такой невозмутимой.

Леони было пятьдесят шесть лет, и семнадцать лет они были женаты. Джим все еще хранил в памяти образ молодой женщины, с азартом играющей в покер, ее смех, когда она получала большой выигрыш и оставляла полдюжины пассажиров трансатлантического лайнера, способных переносить шторм, восхищенными, но сломленными и измученными. Леони была единственной женщиной, которая покидала каюту во время морского путешествия в Нью-Йорк, — но только ночью, когда она присоединялась к мужчинам за игровым столом. Позже она призналась, что боялась идти спать, вдруг корабль пойдет ко дну, но тогда он был ослеплен ее храбростью, игрой в покер и красотой. Это казалось сначала просто красотой, когда она шла навстречу ему через затемненный салон той первой ночью, и только позже он нашел, что она воплощала в себе двух людей — его Леони Бахри, полуфранцуженку, полу египтянку, и Леони, великую звезду сцены, которая с восхитительным макияжем и в облегающих золотых платьях, с черной послушной пантерой на цепи у ее ног, покорила сцены Парижа, Лондона и Нью-Йорка, гипнотизируя публику песнями страсти. И для него в Леони все еще была тайна и очарование, которые он ощущал всегда.

Маленькая коричневая кошка весело прыгала у ног Леони, а затем быстро побежала вперед к воротам, ожидая, что их откроют. С Леони всегда была маленькая коричневая кошка — древние египтяне верили в их бессмертие, говорила она с улыбкой.

Несмотря на то что он пытался опровергнуть это, Леони цеплялась за веру в загадочные силы египетской богини Сехмет. Доказала ли богиня свою силу? Месье умер. Она все еще держала маленькую статуэтку богини на мраморной подставке в их комнате, мягко освещенную таким образом, что, казалось, она светится в темноте. Конечно, она согласилась с ним, что не может больше верить в то, что богиня управляет жизнью, но ее глаза избегали его глаз, а вид был очень отчужденным.

Отбрасывая мысли о прошлом, Джим спускался по дорожке, чтобы встретить ее. Было и так достаточно семейных проблем, чтобы еще ворошить прошлое. Следует ли ему рассказать Леони о внучке? Большой друг Леони — Каро Монталва час назад позвонила из Парижа сказать, что необходимо что-нибудь предпринять до того, как Лоис вызовет такой же огромный скандал в семье де Курмон, какой был сорок лет назад с Леони.

Сад Леони всегда доставлял ей удовольствие, он был полон воспоминаний. Прозрачные воды бассейна и фонтанов мерцали в сумерках, кроме того, там была скамейка, с которой можно любоваться закатом над морем. Рядом рос цветущий олеандр, который Леони посадила в память о Бебе, своей первой любимой кошке. Ступеньки в насыпи вели к изгибу пляжа, спрятанного между зелеными уголками мыса, обрамляющего аквамариновый залив, играющий синими и зелеными переливами красок.

Когда вилла стала ее собственностью, это был маленький квадратный белый дом, но сейчас он разросся, раскинулся террасами и арками, с полами, выложенными терракотовыми изразцами, утопающий в прохладной зеленой тени. Ее дом и ее убежище. Место, которое Леони любила больше всего на свете. Ее жизнь началась именно здесь. И именно здесь она наконец-то пришла к согласию с самой собой.

Старая мадам Френар бестолково суетилась у стола, расставляя любимые голубые тарелки Леони и большой сверкающий голубой кувшин с яркими летними цветами. С тех пор как Леонора помнила себя, мадам Френар была с ее бабушкой.

— Здравствуйте, мадам! — громко сказала девушка, так как пожилая дама слышала все хуже и хуже.

— Здравствуйте, мадемуазель Леонора, какие новости о вашей маленькой сестренке Пич?

Леонора рассмеялась. Трехмесячная Пич была центром внимания всех обитателей виллы.

— У меня есть фотографии, я их покажу позже, мадам Френар, — сказала она.

На длинной террасе с видом на залив приготовлена бутылка шампанского в ведерке со льдом, покрытом ледяными капельками. Леонора помахала рукой, когда Джим и ее бабушка шли вверх по ступенькам к террасе. Они были красивой парой: Джим высокий, чисто выбритый, настоящий американец, а бабушка умудрялась выглядеть ослепительной француженкой даже в простой юбке и рубашке. Леонора нервно обдумывала, следует ли ей говорить о слухах, связанных с Лоис.

Когда внучка целовала бабушку, Леони оценила ее строгим взглядом.

— Мне бы хотелось, чтобы ты одевалась не так строго, — сказала она. — Ты слишком молода, чтобы выглядеть такой… застегнутой на все пуговицы. — Они рассмеялись, но замечание было удивительно точным. Леонора действительно выглядела так, будто она прятала свою юность и женственность за фасадом деловитости.

— Не хочу тебя расстраивать, но вряд ли ты обрадуешься, — сказал Джим, наливая шампанское, — когда узнаешь, что рассказала Каро о твоей другой внучке.

— Лоис? В чем дело на этот раз? — Боюсь, что и я слышала эти сплетни, — подтвердила Леонора.

— Хорошо, — сказала Леони со вздохом, — вам лучше сказать мне даже самое худшее.

— Самое худшее, — произнес Джим, — это некто на двадцать лет старше Лоис и отвергнутый семьей за свое поведение. Претендует на то, что он русский аристократ, единственный из семьи, переживший революцию. Утверждает, что деньги и владения конфисковали большевики. Много лет работал шофером такси, певцом в ночных клубах и, как говорит Каро, был сутенером. Сейчас он живет с твоей внучкой за ее счет, у него есть свои небольшие дела, о которых Лоис, может быть, знает, а может быть, и нет.

Леони вздохнула:

— Например?

— Поставка наркотиков, женщин — всего, что имеет цену, — для тех, кому это нужно. Лицо Леони напряглось от гнева.

— Что слышала ты, Леонора?

Леонора внимательно изучала терракотовые изразцы под ногами.

— Я должна сказать тебе, бабушка?

— Должна.

— Там какие-то дикие вечеринки, часто вызывают полицию из-за шума. Что приводит к огромным скандалам. — Она снова опустила глаза, не желая больше говорить.

— В семье де Курмон было достаточно скандалов, — сказала Леони, — завтра я поеду в Париж и поговорю с Лоис.

Джим заметил, что руки ее немного дрожали, когда она брала шампанское, и подумал от гнева это или от стыда за Лоис?

Леони никогда не входила в дом хозяина — старшего из клана де Курмонов — без приступов страха, хотя она никогда не переступала порога этого дома при жизни Жиля де Курмона. В годы, проведенные вместе, они жили на его огромной яхте, или в доме на площади Сен-Жорж, или на ее маленькой вилле в Сен-Жан на Кап Ферра. Только после того как ее дочь Эмилия вышла замуж за сына хозяина, Жерара, она была приглашена туда. Но Леони все время чувствовала присутствие Жиля, его темное, суровое, красивое лицо смотрело на нее с семейных портретов де Курмонов, и эти холодные комнаты все еще хранили его секреты.

Служанка, которая открыла дверь, проводила ее в гостиную, и Леони в ужасе огляделась. Пыль толстым слоем лежала на столах и зеркалах, а давно увядшие цветы уныло стояли в хрустальных вазах, наполовину заполненных зеленой водой. Стаканы и тарелки в беспорядке стояли, где только возможно, а на красивых старых коврах зловеще темнели пятна. Когда она шла к окну, разбитый стакан хрустнул под ее ногами. Наклонившись, чтобы подобрать осколки когда-то великолепного стакана для вина, Леони сердито взглянула на непристойного вида маленькую горничную, безразлично ожидающую у двери.

— А где Беннет? — строго спросила Леони. Английский дворецкий десятилетия прослужил в семье де Курмон, и весь быт дома был отлажен как хороший часовой механизм. Должно быть, он начал страдать старческим маразмом, раз позволил запустить дом до такого состояния.

— Беннет уехал, мадам. — Девушка устало опустила голову, и Леони заметила, что ее передник был в грязных пятнах, как и ковер.

— Что вы имеете в виду, говоря, что Беннет уехал?

— Две недели назад. Он сказал, что не вернется сюда никогда. Уехали все, кроме меня и Жанны, а мы увольняемся в конце недели, когда нам выплатят жалованье. Или если хотя бы частично заплатят.

Лицо Леони исказил гнев.

— Где моя внучка?

Маленькая горничная избегала ее взгляда.

— Я думаю, она еще спит, мадам.

Позолоченные стрелки чудесных фарфоровых часов на просторной каминной полке показывали два часа.

— Которая комната ее? — Леони решительно направилась к двери.

— Подождите, подождите, мадам, пожалуйста. — Девушка сделала попытку прикрыть дверь. — Мадам, она еще спит, Я думаю, вам не следует туда идти. О, Господи! — простонала она, когда Леони решительно поднималась по лестнице. С одного взгляда Леони поняла, что творится в гостиной Лоис. Полуспущенные, снятые с крючков шелковые шторы, графин с бренди, заполненный на одну треть, на инкрустированном столике из атласного дерева, испорченного пятнами от небрежно разлитого виски. В комнате стоял запах сигарет и бренди, и, морща нос, Леони открыла окно, впустив свежий воздух.

— Жанна, это ты? — Голос Лоис сонно донесся из затемненной спальни. — Принеси кофе, ладно? И на этот раз убедись, что он горячий.

— Лоис, пожалуйста, оденься и немедленно выйди сюда. Из спальни раздался приглушенный истерический стон:

— Бабушка! Уходи! Уходи, пожалуйста!

Сдвинув кипу тонкого нижнего белья со стула, Леони села.

— Я жду, пока ты выйдешь, Лоис. И поторопись, пожалуйста.

— Бабушка, пожалуйста! Мы увидимся с тобой через полчаса, где ты скажешь.

— Я жду здесь, Лоис.

— Что происходит? — Низкий гудящий голос был с сильным акцентом. — Замолчи раз и навсегда, глупая девчонка.

Лоис зашикала, стараясь приглушить мужской голос.

— И ради Бога, не шепчи, после того как последние десять минут ты кричишь. Говорю тебе, я хочу спать… Твоя бабушка? Что она здесь делает? Не сомневаюсь, что вмешивается в твою жизнь. Дай я позабочусь о ней!

Лоис умоляюще шептала:

— Нет, нет, пожалуйста, Николай, пожалуйста. Подожди здесь. Я поговорю с ней. Только подожди.

В ту минуту, когда Николай развязно вошел в комнату, запахивая пестрый халат, Леони встала и вся напряглась. Она всегда так реагировала, когда боялась. Он был ростом более шести футов, с массивными плечами и грудью, темные глаза сверкали из-под густых бровей.

— Чем обязаны этому неожиданному визиту? — угрожающе спросил он, засовывая руки в карманы халата.

— Я здесь, чтобы поговорить с внучкой, — сухо ответила Леони. — Будьте добры сказать ей об этом.

— Мы хотим, чтобы вы ушли. Сейчас же. — Николай указал пальцем в сторону открытой двери, где, как завороженная, стояла маленькая горничная, нетерпеливо слушая разговор.

— И в конце концов, кто вы? — Леони выпрямилась еще больше.

— Я — полковник Николай Облаков, бывший офицер царской армии, принадлежу к одной из самых благородных фамилий в России. — Он ударил себя кулаком в широкую грудь.

— В таком случае вам не нужно жить за счет моей внучки.

— О, бабушка! — Лоис быстро встала перед Николаем. Ее светлые волосы были растрепаны, а на бледном лице остались следы макияжа предыдущего вечера. Розовая ночная рубашка не скрывала худенького тела, Леони с болью заметила припухшие веки и розово-сиреневые круги под глазами. Излишества никогда не служат красоте.

— Пожалуйста, бабушка. Подожди меня внизу, — взмолилась Лоис. — Мы сможем поговорить там. Одни.

— Это дом не твоей бабушки, — взорвался Николай. — Ты тратишь не ее деньги. Кого она интересует?

— Николай, подожди, пожалуйста, только разреши мне поговорить с бабушкой наедине. Все будет в порядке, я обещаю тебе.

— Это зашло слишком далеко, — со злостью вскричала Леони. — Только взгляни на себя, Лоис. Посмотри на дом! У тебя есть стыд? Это дом твоего отца — и здесь ты спишь с этим… этим проходимцем!

С яростным ревом Николай тряс Леони за плечи. Лоис с визгом бросилась на него, царапая ему лицо длинными красными ногтями.

— Ты, животное! Не смей дотрагиваться до нее.

Николай дотронулся до лица, затем взглянул на кровь на пальцах. Вскинув руку, он резко ударил Лоис, и, качнувшись, она упала на пол.

— Так поступают со шлюхами в моей стране, — сказал он Леони, одергивая халат.

— Я знаю, что некоторые моменты вашей жизни могли бы очень заинтересовать полицию, — сказала Леони, берясь за телефон. — Я звоню в полицию, чтобы вас выдворили из этого дома, и если будет нужно, я получу судебный ордер, чтобы вы никогда больше не видели Лоис. Если вы осмелитесь подойти близко к ней или к этому дому еще раз, полковник Николай, вы окажетесь на скамье подсудимых.

— Я не собираюсь оставаться здесь ни минуты, — сказал Николай, осознавая свое поражение. — Это место — грязная дыра. — Отшвырнув пустую бутылку с пути, он направился в спальню. — Она не только проститутка, но и сука тоже.

— Николай, — зарыдала Лоис, — подожди… пожалуйста… подожди.

— Лоис! — Лед звенел в голосе Леони. — Пойдем со мной. Я хочу, чтобы ты взглянула на себя в зеркало.

Они подошли к большому изогнутому зеркалу над камином. — Теперь скажи мне, что ты видишь?

Щелкой опухшего синего глаза Лоис пристально посмотрела на свое отражение. Кровь сочилась из уголка губ, заливая размазанную губную помаду, левая сторона лица опухла. Ее светлые волосы спутались, а ночная рубашка была в пятнах крови.

— Ну? — строго сказала Леони. — Ты видишь суку, Лоис? Или, может, проститутку? Тогда Николай прав. Лоис вздрогнула.

— Нет, нет, бабушка, все было не так…

— Тогда почему ты выглядишь именно так? Или это опять твоя игра?

— Я люблю Николая, бабушка, — пробормотала она. Ошеломленная Леони пристально посмотрела на внучку.

— Это правда? — прошептала она.

— Вот видите? — Николай, одетый в безупречный темный костюм, повязывал шелковый галстук на чистую крахмальную рубашку. — Она любит меня. Я говорил вам это. Она не сможет жить без того, что только я один, как она утверждает, могу делать для нее…

Лоис посмотрела на отражение Николая в зеркале, затем на себя. Могло ли быть, что всего три месяца назад она воображала, что все карты у нее в руках, что она может взять любого мужчину и избавиться от него по своему желанию, когда он надоест ей. И посмотрите на нее сейчас.

— Пожалуйста, дай знать служанке, куда тебе прислать вещи, Николай, — холодно сказала она. — И пожалуйста, никогда не приходи в этот дом.

Маленькая горничная быстро отскочила от двери, которую распахнул Николай.

— Моя дорогая Лоис, — сказал он, осматривая ее с головы до ног, — мне незачем больше видеть тебя.

Леони и Лоис молча ждали, пока не услышали, как хлопнули тяжелые двойные двери, и, вся дрожа, Лоис упала в шезлонг.

— О, бабушка, бабушка! — рыдала она. — Что я наделала! Прости меня, я не думала, что все так получится… Так или иначе, все это становилось все ужаснее и ужаснее…

Обняв внучку, Леони нежными пальцами откинула назад ее светлые волосы, так, как она делала, когда Лоис была ребенком.

— Это ошибка, просто глупая ошибка, — успокаивающе шептала она.

— Но что я буду делать, бабушка? — прошептала Лоис, как обиженный ребенок.

— Я увезу тебя домой, во Флориду, дорогая, к маме и отцу, — твердо сказала Леони. — И к Пич. Может быть, твоя маленькая сестренка — это то, что тебе нужно, чтобы прийти в себя.

4

Ноэль Мэддокс для своих семи лет был мал ростом, намного меньше, чем его лучший друг Робинсон. Конечно, Люк достаточно взрослый — ему десять. У него была копна рыжих волос и круглые голубые глаза, невинное выражение которых всегда и у всех вызывало улыбку. Люк безнаказанно вытворял все, что хотел. Он мог украсть лишний кусок хлеба, когда был голоден, а однажды, скучая во время посещения приюта городскими властями и высматривая, что плохо лежит, он даже стащил большой кусок торта — с розовой, белой и желтой кремовой прослойкой. Конечно, Люк поделился с ним не ровно пополам, но Ноэль и не рассчитывал на это. Торт был вкуснее всех тортов в мире, отчасти из-за того, что дети в Мэддокском благотворительном приюте не часто ели такое, но в основном, потому, что это именно Люк угостил его.

Ноэль, ожидая Люка, сидел на жесткой деревянной скамейке за дверью кабинета миссис Гренфелл. Его густые, черные волосы были коротко острижены (так старшая надзирательница боролась с постоянной угрозой вшей) и открывали его немного вытянутое, ободранное лицо и торчащие уши. Так или иначе, в лице семилетнего Ноэля не было ничего детского. Его глубоко посаженные серые глаза были почти бесцветны, а губы растрескались от ветра, гулявшего по бесконечным плоским равнинам вокруг приземистых квадратных домов приюта. Худенькое, почти бесплотное тело Ноэля съежилось под линялым голубым комбинезоном, и когда он сидел на скамейке, его ноги болтались над сияющим линолеумом пола. А волосы Люка не были острижены, потому что старшая надзирательница сказала, что у него никогда не было вшей. Она не знала, как ему это удалось, и считала, что его охраняют ангелы! Ноэль тоже так считал.

Ноэль нетерпеливо задвигался на скамейке. Он сидел здесь почти полчаса, и если старшая воспитательница узнает об этом, у него будут неприятности. Но он обещал Люку дождаться его. Люк не сказал, зачем он идет к миссис Гренфелл, но раз его не было так долго, значит, это было что-то важное.

Неожиданно дверь открылась, раздались звуки голосов и высокого, забавного смеха. Но смеялась не миссис Гренфелл. Скользнув со скамейки, Ноэль бегом бросился по коридору, за угол, и с нетерпением уставился на дверь. Он увидел, как Люк выходил, прощаясь с кем-то в комнате. Когда он обернулся и пошел по коридору, Ноэль увидел ослепительную улыбку на его лице.

— Люк, — Ноэль поймал его за руку, когда тот проходил мимо.

— О, привет, Ноэль! — Люк продолжал идти, как будто не помнил, что просил Ноэля подождать.

— Что случилось? — требовательно спросил Ноэль, — у тебя неприятности?

— С чего это? Я не сделал ничего плохого.

Перед тем как пойти к миссис Гренфелл, они вместе старались вспомнить все проделки Люка, а сейчас он вдруг забыл. Ноэль спешил за другом, пытаясь идти с ним в ногу.

— Тогда почему? — спросил он. — И зачем она тебя вызывала?

Люк пожал плечами.

— Просто, я думаю, посетители хотели видеть кого-нибудь из детей.

Ноэль замер. Посетителей было мало, и приходили они очень редко. От случая к случаю заходила пожилая пара, и они могли забрать маленькую девочку, завернутую в розовые одеяла. Но посетители редко хотели взглянуть на подрастающих мальчиков. Они были просто приютскими сиротами. Думая об этом, Ноэль замедлил шаг. Опомнившись, он побежал и догнал Люка, когда тот прыгал по потертым ступенькам.

На заднем дворе на выровненном кусочке земли без травы команда мальчиков в грубых шортах и белых рубашках играла в баскетбол по строгим правилам мистера Нила, который приходил дважды в неделю и по субботам, чтобы заниматься с ними физкультурой и спортом. Ноэль ненавидел физические упражнения. Бег выматывал его, и он знал, что в шортах и рубашке он выглядит костлявым — только локти и колени. У него не было способностей ни к бейсболу, ни к футболу. И вместо того, чтобы давать ему передышку, так как он был самым маленьким, мистер Нил заставлял Ноэля тренироваться все больше и больше, чтобы догнать остальных. И это именно Люк защищал его от яростных подталкиваний мистера Нила к баскетбольной корзине, где проходила жестокая схватка. И это Люк бежал рядом с ним во время кросса по пересеченной местности, и был позади всех, и прибежал среди последних. Без Люка Ноэль бы просто лег и умер после полумили пробега. Он обессиленно упал на обочину каменистой дороги, красные волны прыгали перед закрытыми глазами, сухое горло жгло, и сердце так сильно билось, что Ноэль слышал его удары. Люк заметил это и побежал назад, обнял его за плечи.

— Давай, малыш, — сказал он ласково, — первый раз всегда трудно, а ты бежал слишком напряженно, стараясь догнать других. Теперь все будет в порядке. Отнесемся к этому попроще и прибежим, как сможем.

Благодарность и восхищение светились во взгляде Ноэля. Из-за своего возраста Ноэль всегда был одинок. Вместе с ним в приют поступили только девочки, и он был лишен компании сверстников. Остальные мальчики были старше, намного старше, были даже настоящие взрослые юноши, все еще живущие в помещении для детей. Никто не хотел ждать самого маленького, или взять его в команду, или дружить с ним. Своими словами Люк разорвал одиночество, окружавшее Ноэля. И благодарность не знала границ. Он из кожи вон лез, чтобы быть рядом с Люком, он убирал его постель, клал серые фланелевые брюки Люка под свой тонкий матрац, чтобы отгладить на них праздничные складки, чистил ботинки Люка до сияющей черноты перед тем, как идти в часовню. Его преданность другу была полной, и Люк, который несмотря на свои десять лет пользовался уважением старших мальчиков как за свое крупное телосложение, так и за необыкновенные личные качества, относился снисходительно к Ноэлю, называя его в присутствии других мальчиков «малыш», «дружок».

Когда они оставались одни, Люк рассказывал Ноэлю, что он будет иметь, когда вырастет. Никогда не заходила речь о том, кем он станет. Только о том, что он будет иметь. С широко раскрытыми глазами Ноэль слушал о доме с большой теплой кухней, где можно сидеть и есть сколько угодно кексов, запивая холодным молоком из большого стакана; с прекрасными спальнями наверху, с большими мягкими кроватями, не такими узкими, с соломенными матрацами, как в приюте. Лестницы будут устланы толстыми белыми коврами и (это Ноэлю нравилось больше всего) в гараже — большая красная машина, сверкающая, быстроходная и дорогая. В этом месте Люк ухмылялся и слегка подталкивал Ноэля локтем.

— Конечно, — небрежно говорил он, — в этой сказочной машине со мной будет девушка.

Сердце Ноэля сильно билось. Каждый раз он ждал, что Люк скажет — конечно, он, Ноэль, будет рядом с ним, на переднем сиденье этой прекрасной машины. Зачем Люку нужна какая-то глупая девчонка, было загадкой для Ноэля, это не давало ему покоя по ночам, нарушая его спокойствие. Почему Люку нужен не он? Почему глупая девчонка? Это было непостижимо.

Ноэль наблюдал, как Люк пробежал по двору, подпрыгнул до верхней перекладины лестницы, зависнув на какое-то мгновение, затем подтянулся и оказался параллельно с планкой.

Мальчики, наблюдавшие за Люком, восхищенно зашептались, когда он, превосходно контролируя свое мускулистое тело, перелетел, сделав мертвую петлю, через планку, и аккуратно приземлился. Вытирая руки о комбинезон, он пробежал по баскетбольной площадке, уведя мяч из-под носа у ожидающих мальчишек, великолепным ударом забросил его в корзину.

Серые глаза Ноэля восхищенно расширились. Он забыл о посещении Люком кабинета миссис Гренфелл, загадочный женский смех и то, что Люк проигнорировал его вопрос, и забыл о том, что просил подождать его. Ноэль гордился тем, что был другом Люка.

Девочки в Мэддокском приюте держались как можно более обособленно от мальчиков.

Они носили подсиненные бесформенные платья, слишком длинные для лета, и грубые темно-синие, шерстяные, которые кололи их нежные тельца, зимой; девочки учились читать и писать круглыми ровными буквами, учили арифметику для того, чтобы делать покупки и вести хозяйство, учитывая расходы, изучали американскую историю — какому флагу они верны и почему. Правда эти занятия были на втором плане, так как их ожидало другое будущее. Домашнее хозяйство, шитье, кухня.

Агентства по найму домашней прислуги знали, что приютские девочки были хорошими, надежными служанками, кухарками, домоправительницами. Разумеется, они аккуратно выглядели, всегда были скромно одеты, а администрация Мэддокса настаивала на выходных днях для девочек, чтобы они могли посещать часовню. В Мэддоксе были свои правила.

Для многих приютских мальчиков арифметика и английский были терпимы только благодаря присутствию девочек.

Затаив дыхание, они пристально смотрели на них, кидали записочки по узким скамейкам, опасаясь попасться на глаза учителю, а с таким трудом назначенное свидание происходило вечером за курятником.

Ноэль не понимал, что происходило в курятнике, хотя смутно подозревал, что это не могло соответствовать правилам приюта. Когда его послали собирать яйца, он неожиданно споткнулся о пару — они страстно обнимались. Девочка отвернулась, чтобы Ноэль не видел ее лица, а мальчик, четырнадцатилетний Мэт Браун, посмотрел на него и велел смыться. Но прежде чем уйти, он заметил, что платье девочки было расстегнуто на талии. Ноэль чувствовал и неловкость, и странное возбуждение, но он решительно направился собирать яйца, громко насвистывая, чтобы скрыть неожиданную нервозность, и разогнал кур. Позже он рассказал об этом Люку и тот рассмеялся.

— Счастливчик Мэт, — это все, что он сказал, и в ответ на вопросительный взгляд Ноэля добавил: — Ты еще не совсем взрослый, когда-нибудь поймешь, в чем дело.

Иногда Ноэль с восхищением думал, что Люку по крайней мере уже двенадцать лет.

Это случилось спустя две недели после загадочного посещения Люком кабинета миссис Гренфелл. Люка забрали с урока. На него смотрели с завистью, так как он пропускал математику, и в то же время сочувственно, потому что никто не знал, зачем его вызвали.

Через час Люк вернулся, раскрасневшийся и улыбающийся. Старшие мальчики столпились вокруг, задавая вопросы, смеясь и громко разговаривая. Ноэль был за пределом этого волшебного круга, улавливая лишь обрывки возбужденного разговора. «Что они из себя представляют? Они богаты? Где они живут? Какая машина? Где? Когда? Когда ты уезжаешь?..» Прислонившись к стене, с побелевшим лицом, Ноэль ждал. Его руки были засунуты глубоко в карманы, он кусал дрожавшие губы, ощущая соленый вкус крови во рту.

— Не только это. — Голос Люка звонко доносился из круга мальчиков. — Они сказали, что было бы несправедливо разлучать меня с друзьями. Они решили, что хотят готовую семью. — Он замолчал, чтобы придать значительность тому, что собирался сказать. — И я возьму с собой, кого захочу.

Ноэль перестал дышать. Он ждал, слыша, как кровь стучит в висках.

— Ты! Да? — Кто-то недоверчиво кашлянул.

— Ну, конечно, они должны одобрить, я имею в виду, что он должен понравиться им… Но я могу сказать, кто…

Ноэль глубоко вздохнул, подошел к возбужденному кружку. Встав на цыпочки, он смог увидеть лицо Люка.

— Когда? — спросил он. — Когда, Люк?

Их глаза встретились.

— В субботу, — ответил Люк, показав поднятый большой палец Ноэлю в знак того, что все в порядке.

Ноэль медленно шел от компании ребят по длинному коридору, покрытому линолеумом, прошел столовую с рядами коричневых деревянных стульев и непокрытыми столами. Казенно пахло лаком, резкие запахи дезинфицирующих средств перемешивались с запахом овощей и постоянно присутствующим запахом подливки. Он вошел в зал, куда было запрещено входить. Резко распахнув дверь, посмотрел вниз на потертые ступеньки, на усыпанную гравием дорожку для автомобилей и большие ворота, за которыми была свобода.

В Мэддокском приюте был свой порядок присвоения имен детям. В случае, если от детей отказывались, им давали простые, самые распространенные фамилии — Смит, Джонс, Браун, Робинсон. Имена обычно давались в честь апостолов или святых — Мэтью, Марк, Люк, Пол, Питер… или Сесилия, Мэри, Джоан — для девочек. Но подброшенным младенцам всегда давали фамилию Мэддокс, в честь названия приюта. Миссис Гренфелл говорила детям, что это — большая привилегия — быть названным в честь приюта с такой прекрасной репутацией. Ноэль был одним из двенадцати приютских Мэддоксов, хотя знал, что сотни других Мэддоксов до него покинули приют и теперь свободно жили за его стенами.

— Куда бы вы ни поехали, — гордо говорила миссис Гренфелл, — все будут знать, что вы были воспитанниками Мэддокса.

— Как фамилия семьи? — спросил Ноэль вечером, когда чистил ботинки Люку, плюя на кожу и энергично натирая их.

— Мэлоун, — усмехнулся Люк. — Ирландцы. Вот почему им понравился я — рыжие волосы и все прочее.

— Мэлоун. — Ноэль смаковал имя. Оно звучало солидно. Настоящее имя, которое переходило от отца к сыну. И он снова принялся начищать ботинки, пока в сияющей коже не увидел свое отражение.

— Что будет в субботу? — спросил Ноэль, отложив щетки.

— Они приезжают в четыре часа. На кофе и торт. Мы все вместе встретимся, чтобы узнать друг друга лучше. Потом мы уедем. Конечно, если им не понравится тот, кого я выберу, то ничего хорошего, тогда им придется уехать одним. Но, я думаю, все будет в порядке. — Он опять усмехнулся.

В субботу днем всем детям велели надеть праздничную одежду и хорошо себя вести, знакомясь с мистером и миссис Мэлоун. А потом им объявят, кого выбрал Люк.

На возвышении, в конце маленького зала, стоял стол, украшенный цветами, а шесть деревянных стульев поставили в ряд. Миссис Гренфелл поднялась на возвышение, рассаживая гостей, торопливо подвигая стулья улыбавшимся молодым родителям. Раскрасневшийся, возбужденный Люк сел рядом с миссис Мэлоун, которая похлопала его по руке. Ноэль считал ее красивой. А мистер Мэлоун был высокий, стройный, в прекрасном твидовом костюме. Ноэль увидел кончик трубки, торчащий из верхнего кармана пиджака. Мужчина выглядел спокойным и общительным, так, как должен выглядеть настоящий отец.

— Мы очень счастливы, — начала миссис Гренфелл высоким голосом, чтобы ее лучше слышали, — что мистер и миссис Мэлоун пришли к нам и берут в семью, в дом, двух наших детей. Конечно, — поверх очков она оглядела ряды чистеньких детских лиц, с аккуратно сложенными на коленках руками, — мы будем скучать без них, они — одни из лучших наших детей, и я уверена, что они сделают все, чтобы их новая семья была счастлива.

Мистер Мэлоун неловко поерзал на стуле и встретился взглядом с женой. Миссис Мэлоун слегка приподняла брови, а затем отвернулась. Ноэль ждал, что еще скажет миссис Гренфелл. «И это не важно, если они подумают, что я некрасивый или что-нибудь еще, я докажу им, что умный и быстрый, скоро подрасту, и Люк поможет мне в спорте, так что я их не разочарую». Заблудившись в мечтах, Ноэль не слышал, что еще сказала миссис Гренфелл. Ноэль увидел, как Сесилия Браун, сидевшая через два ряда от него, поднялась и пошла к возвышению. Она поднялась по ступенькам и под аплодисменты подошла к Люку. Двенадцатилетняя Сесилия Браун была самой хорошенькой девочкой в Мэддоксе. С тех пор как ее родители восемь лет назад погибли в автомобильной катастрофе в Сент-Луисе, она жила здесь. Ее тетя, сестра отца, сорок лет наслаждавшаяся одинокой жизнью старой девы, не собиралась брать дочку брата. Она никогда не приезжала, никогда не писала. Сесилия Браун заслужила передышку. Ласковая миссис Мэлоун обняла свою приемную дочь, и Сесилия робко улыбнулась и взяла Люка за руку. Ледяной холод заполнил тело Ноэля, пробираясь к сердцу, замораживая разум.

— Пойдем, — прошипел его сосед, — двигайся. Они хотят, чтобы мы вышли на улицу и попрощались.

Ноэль осторожно пошел вниз, по запретным ступенькам парадной лестницы, тихо встал за толпой ребят. Мистер и миссис Мэлоун сели в яркую, блестящую, красную машину. Сесилия, обняв друзей с нежной улыбкой, уселась в машину на заднее сиденье. Два маленьких новых чемодана были уложены в багажник, и он захлопнулся звонко, со щелчком. Это была очень красивая машина.

— Ноэль! Ноэль! — Люк прокладывая себе дорогу сквозь толпу завистливо смотревших ребятишек. Он схватил Ноэля за руку. — Всего хорошего, малыш. Я напишу. Когда смогу. Я думаю, что теперь буду ужасно занят. — Он повернулся и пошел в сторону Машины, высокий, рыжеволосый, уверенный. — Кстати, — позвал он, — я кое-что оставил для тебя на кровати. Подарок. — Помахав на прощанье рукой, он сел в машину рядом с Сесилией. Ее улыбка, казалось, озарила все вокруг, как заходящее солнце, когда по шуршащему гравию машина уезжала на свободу.

Ноэль лег на кровать, рядом с ним лежал завернутый подарок. Розовая салфетка замаслилась от крема, которым был покрыт торт. Улыбка Сесилии смутно витала в его воображении. И Люк, такой сильный, высокий, свободный, сидящий уверенно рядом с ней. Ноэль не сомневался, что в доме Мэлоунов была большая, теплая кухня, где были молоко и кекс, были мягкие кровати, толстые ковры, блестящая красная машина и красивая девочка рядом с Люком. Люк Робинсон — нет, Люк Мэлоун — был победителем! Ноэль взял кусок торта, смял в кулаке. Потом, с сухими глазами, окаменевший, отчаянно одинокий, пошел в туалет и выкинул прощальный подарок Люка.

5

Пятилетняя Пич помнила, как смотрела снизу на Лоис, стараясь поймать ее нетерпеливый взгляд, пытаясь обхватить своей маленькой ручкой холодную руку Лоис, всегда мечтая быть с ней, идти туда, где была Лоис. Сейчас, когда она стала старше, ей разрешалось сидеть на белом ковре в комнате Лоис, наблюдая, как сестричка собиралась на какую-нибудь вечеринку. Пич держала для нее красивые сережки, нанизывала сверкающие кольца на белые пальцы Лоис, дотрагиваясь до ее белых ногтей, покрытых лаком, надувала губки, как это делала Лоис, когда красила губы чудесной сияющей алой помадой.

За два дня до отплытия во Францию Эмилия упала и сломала бедро. Лоис была вне себя от злости, что путешествие не состоится; это была ее первая поездка в Париж с тех пор, как Леони привезла ее домой пять лет назад «с позором». Но не злость Лоис заставила смягчиться родителей, а то, что Леони очень расстроилась.

— Очень хорошо, — сказал Жерар Лоис, в то время как Пич болталась где-то сзади. — Но ты будешь отвечать за свою маленькую сестренку. Мы доверяем Пич твоим заботам на время путешествия.

— Не волнуйся, Жерар, — ответила Лоис, выходя из комнаты легкой походкой, — с Пич все будет в порядке, я позабочусь о ней.

Пич стремительно бросилась к детской, по пути раскидывая игрушки — плюшевых зверей, кукол и маленькую собачку на колесах, отчаянно стараясь что-то найти. Наконец-то! Это было запрятано в шкафу для игрушек. Эмилия, рассердившись на Лоис за покупку такого совершенно ненужного подарка, убрала его подальше. Это все еще лежало в элегантной коробочке густого красного цвета, и восхищенная Пич провела пальчиком по золотым буквам: «Картье». Подняв крышку, она отодвинула тонкую шелковистую бумагу. Это был очень красивый несессер для взрослых, сделанный из гладкой кожи цвета красного вина, с крошечным золотым замком и ключиком, а на крышке — ее инициалы: «М.И.Л. де К.», и внизу золотом — «Пич».

Улыбаясь, она повернула маленький ключик и с любопытством заглянула внутрь. Там были маленькие отделения, предназначенные для безделушек и украшений, хрустальные кувшинчики с эмалевыми крышками для настоек и пудры и чудесные золотые, украшенные эмалью, щетка и расческа. Это подарок Лоис на крестины Пич. Маленький несессер был как раз той вещью, которая понадобится ей для путешествия.

Папа проводил их в Нью-Йорк. Пристань была заполнена отъезжающими, провожающими и друзьями. Оркестр весело играл, и ожидающий лайнер казался Пич таким же огромным, как их отель во Флориде.

Папа нес Пич по сходням, а Пич прижимала к себе свой чудесный несессер. Их апартаменты были полны цветов, и она возбужденно болтала, недоумевая, как это может быть кораблем, когда все выглядит как настоящая комната. В это время Жерар спокойно беседовал с Лоис, которая казалась очень серьезной. А затем были поцелуи и прощанье, и они махали папе на пристани, бросали цветные пароходики, и оркестр играл слишком громко, и Пич неожиданно захотелось плакать.

— О, нет, не плачь, — жестко сказала Лоис, — никаких слез, когда ты со мной. — И Пич, тяжело сглотнув, слизала единственную слезинку, которая скатилась в уголок губ.

В первый вечер в море Лоис одела ее в самое хорошенькое платье — белое органди с красным шелковым поясом-лентой я маленькие красные босоножки, а затем ей нужно было сидеть смирно, чтобы не помять платье, пока Лоис делала вечерний макияж. Платье Лоис было пурпурным — в цвет пояса Пич, прямого силуэта, пенящееся вокруг колен, как шлейф волн, оставляемых кораблем. Во время обеда они сидели за столом с другими людьми, и огромный мужчина в дорогом пиджаке, обильно вышитом золотом, улыбался Пич и говорил ей, как чудесно она выглядит. Потом мужчина с Лоис пошли танцевать, и Пич сидела на большом позолоченном стуле, прижимая к груди атласную сумочку сестры, чтобы та не потерялась, так как Лоис велела присматривать за ней. Скоро Пич начала зевать. Глаза стали закрываться от дыма сигарет и усталости. Было так шумно, и Лоис нигде не было видно. Какой-то мужчина с восхищением по-отечески погладил Пич по головке, а пожилая женщина застыла, увидев ее.

— Несомненно, ребенку следует быть в постели, — пробормотала она. — Кто ее мать?

— Она мне не мама, — сонно ответила Пич, — она моя сестра, Лоис.

— Безобразие, — возмутились они, — держать здесь ребенка!

Вернулась Лоис и сердито потащила ее спать.

— Суют нос в чужие дела, тупицы, — ворчала она, когда тащила Пич по бесконечным длинным коридорам, слегка пошатываясь, так как лайнер кренился то в одну, то в другую сторону. — Ты ведь не хочешь спать, нет?

— Нет, о, нет, — отвечала Пич, стараясь идти в ногу с широко шагающей Лоис. Все, что она хотела, это быть с Лоис. Лоис отперла дверь каюты и втолкнула ее.

— Давай, уложу тебя.

Она торопливо стянула с Пич красивое белое платье. Пич сидела на краю кровати, снимая маленькие красные босоножки.

— А как же чистить зубы? — спросила она.

— Утром, — уже от двери ответила Лоис.

— Но, Лоис, куда ты идешь? — озадаченно спросила Пич. Она все еще была в нижней сорочке, панталонах, носках. Не было ни ночной рубашки, ни стакана молока, всего, к чему она привыкла.

— А где же Тедди? — Лоис поколебалась, затем поспешно вернулась, вытащила медвежонка из-под вороха одежды.

— Вот, — сказала она. — Теперь спи.

Пич устало вытянулась под одеялом.

— Да, — пробормотала она, зевая, — но, Лоис, куда же ты?

— Танцевать, — сказала Лоис, закрывая дверь.

Все путешествие через Атлантический океан Лоис танцевала ночи напролет, отсыпаясь днем. Пич устроили в детской вместе с другими детьми, и игры, песни, игрушки доставляли ей много радости. Но она была одинока и скучала по маме и Лоис. Обычно Пич каждый вечер сидела и наблюдала, как Лоис готовится к вечеру, но теперь у нее был ранний ужин с другими детьми, и она отправлялась спать до того, как Лоис уходила обедать.

Корабль ровно плыл, погружаясь в волны, что убаюкивало Пич, как кресло-качалка, и только иногда она просыпалась, когда приходила Лоис, а иногда ей казалось, что она слышит смех сестры в соседней комнате.

В Париже они сразу поехали в городской дом де Курмонов на Иль-Сен-Луи. Пич испытывала благоговейный страх перед этими большими комнатами и подозрительно смотрела на толстых младенцев — Лоис называла их херувимами, — которые украдкой глядели на нее с потолка. Ей разрешалось ходить на кухню, чтобы выпить молока с хлебом и шоколадом, — «нездоровый шоколад», то, что мама, будь она здесь, никогда бы не разрешила. Однажды ночью Пич проснулась от боли в животе. Не зная, который час, она выбралась из кровати и пошла искать Лоис. Пич спешила по коридору и с облегчением увидела, что из-под двери Лоис пробивается полоска света. Открыв дверь, девочка увидела там двух людей. Это ее озадачило. Она не сразу узнала Лоис, потому что сверху был какой-то мужичина. Они выглядели так забавно! Пич с завистью отметила, что они обнимаются, но ей стало интересно, почему на них нет одежды?

— О Боже, Пич! — Лоис соскочила с кровати, заворачиваясь в простыню. — Какого черта ты здесь делаешь?

— Тебе не следует так говорить, — заметила Пич неодобрительно.

Мужчина начал смеяться, и Лоис зло посмотрела на него, схватив Пич за руку и выводя ее из комнаты. Дрожащей рукой она дала Пич стакан воды.

— Обещай, — сказала Лоис, — что ты никому ничего не расскажешь, никому вообще. Особенно маме и Жерару.

Пич обещала, хотя ей было любопытно, почему это является таким секретом.

На следующий день они поехали в Сен-Жан на Кап Ферра, и было необыкновенно приятно увидеть бабушку. Она так была похожа на маму, и это успокаивало, так как Пич ужасно скучала по маме. И там был Джим, который ее смешил и играл с ней в прятки, помогал плавать и брал с собой ловить рыбу. И Леонора, ее вторая сестра, которая была похожа на Лоис, но была совершенно другой. Конечно, она любила и Леонору тоже, но не так, как Лоис.

Спустя некоторое время Пич начала замечать странные вещи. Все замолкали, когда она входила в комнату, и как бы надевали на лица яркие веселые маски, которые, как считали взрослые, могли позабавить детей, но их глаза не улыбались, как обычно. И когда они думали, что ее нет поблизости, их лица были какие-то вытянутые и серьезные.

— Война, — говорили они. — Итак, война.

На их лицах отражалась озабоченность, и Пич чувствовала страх, который скрывался за незнакомым словом.

Неожиданно все лихорадочно начали суетиться, торопливо паковать вещи, готовясь к отъезду. Джиму удалось достать места на корабле.

— Одно из последних, — как он говорил Лоис. — Совсем не остается времени, мы должны уезжать немедленно.

Пич потерла рукой свою гудящую голову.

— Пожалуйста, могу я остаться? — жалобно попросила она, беря Джима за руку. — Разве вы с бабушкой не хотите быть со мной больше?

Джим схватил ее на руки.

— Ты нужна нам, — улыбнулся он, — но ты нужна и маме с папой. Мы скоро опять увидимся, моя маленькая Пич, к тому же, несмотря ни на что, я отвезу вас на Марсельские острова, так что это еще не прощание.

Во время путешествия Пич чувствовала себя разбитой и уставшей. Она несколько раз засыпала, а проснувшись, с безразличным видом смотрела в окно и видела, что все машины едут в том же направлении — на запад, в Испанию. В машине было душно.

— Пожалуйста, — просила она, — давайте поедем обратно. У меня болят глаза и голова.

— Вытянись на сиденье и постарайся заснуть, дорогая, — предложила Лоис, сидя впереди с Джимом, — это отвлечет от долгой поездки.

— Но, Лоис, у меня действительно болит голова. — Пич наклонилась вперед, обняла шею сестры и положила пылающую голову на холодную щеку Лоис.

Лоис взяла Пич за руку.

— Джим, — сказала она тихим голосом, — я думаю, у нас беда.

Джим оторвал свой взгляд от дороги, и их глаза встретились.

— Она горит, у нее лихорадка, — сказала Лоис тихо. Возвращаясь на виллу, Лоис держала ее на руках. Леони поспешила им навстречу, удивленная и испуганная их неожиданным возвращением. Она схватила Пич и погрузила ее в ванну с холодной водой, постепенно добавляя лед до тех пор, пока прохлада не остудила пылающее тело Пич. Затем приехал доктор и тщательно осмотрел девочку. Лоис рассмеялась, когда он сказал, что это корь, опасный случай.

— Я всегда думала, что корь — совсем простая болезнь, — сказала она.

— Мы поедем на следующем корабле, — устало произнес Джим.

Пич становилось хуже. Голова болела так, будто разрывалась на части, ныли ноги. Затем что-то стало давить на грудь.

— Папа, — плакала она, мотая головой из стороны в сторону, стараясь избавиться от боли, напрасно пытаясь найти холодное местечко на подушке, которая стала мокрой от пота. — Папа!

— Это не корь, а полиомиелит, — сказал доктор Марнокс из больницы в Нейи, — редкое заболевание, которым болеют дети и молодые люди. Чтобы ей было легче дышать, мы наденем респиратор, но, мадам и месье, — его большие карие глаза смотрели на них, — я боюсь, что надежды мало.

Лоис бросилась к доктору:

— Что вы имеете в виду? — вскричала она. — Вы говорите, что моя сестра умирает?

Схватив его за лацканы накрахмаленного белого халата, она готова была убить его.

— Мадемуазель, мадемуазель, пожалуйста, — тщетно пытался он отстранить ее. — Я ничего не могу сделать, это болезнь, о которой мы очень мало знаем. Мы можем только надеяться.

Руки Лоис бессильно опустились, а доктор нервно поправил помятый халат.

— Мы все сделаем для нее. Мы все этого хотим.

— Доктор Марнокс, — раздался высокий чистый голос, — Моя внучка не умирает, вы поняли, месье? Она не умрет.

Доктор Марнокс нервно смотрел на яростную молодую даму и пожилую, охваченную тихим отчаянием.

— Конечно, нет, мадам, — успокаивающе ответил он, — Конечно, нет.

— Я останусь с ней, — сказала Леони, подходя к страшной белой двери, за которой была ее внучка.

Доктор посмотрел на Джима, беспомощно пожал плечами.

— Как она захочет, месье, — пробормотал он. — Мы сделали все, что могли.

Все трансатлантические линии были заняты, и разговоры прослушивались или их прерывали. Джиму понадобилось два дня и существенное влияние, чтобы дозвониться Жерару в Майами.

— Я выезжаю сейчас же, — сказал Жерар, голос его звучал напряженно.

— Здесь уже много проблем, — предупредил Джим. — Помни, коль уж ты будешь здесь как французский гражданин, возможно, тебе не удастся уехать.

— Даже если Пич не была бы так тяжело больна, — ответил Жерар, — я бы вернулся, чтобы сделать все, что смогу, для своей страны.

Жерар всегда только формально интересовался империей бизнеса де Курмонов, построенной его отцом, доверяя управление обширными автомобильными предприятиями и их компаниями на периферии, фундаментальными предприятиями по обработке железа и стали, проката, фабриками в Валанене, которая производила ружья и другие виды вооружения, совету директоров. И даже то, что в воюющей стране все это сходилось под угрозой разрушения, ушло на второй план по сравнению с тем, что его маленькая любимая Пич была опасно больна. Используя связи, он смог попасть на самолет, летящий из Нью-Йорка в Лиссабон. После двух дней ожидания рейса в Париж, который был отменен, Жерар, снова используя связи, достал билет на самолет в Мадрид и там пересел в переполненный, медленно идущий поезд на Барселону, где он убедил таксиста довезти его до Жерона. В поисках машины он обошел весь город, но, по иронии судьбы, человек, владеющий одной аз старейших автомобильных компаний в Европе, не смог найти ничего. В отчаянной тревоге он прорвался в американское консульство, локтями прокладывая себе дорогу сквозь ряд мрачных, взволнованных людей, ожидающих визы, стоящих на ступеньках. Длинная очередь огибалаздание и, казалось, никогда не сдвинется с места. Его визитная карточка, посланная через надменного лакея, который с удовольствием использовал свою бюрократическую власть, возымела мгновенное действие. Именем де Курмона пренебречь было нельзя. Консульская машина с шофером немедленно была предоставлена в его распоряжение, и Жерар пересек границу, покрывая бесконечные километры между Жероном и Нейи в просторном «крайслере» с американским флагом, который привлекал внимание всего потока машин, двигавшегося в противоположную сторону.

Даже небритый и уставший после шести бессонных дней пути, Жерар был все же очень красивым мужчиной, думала Леони, — как Месье. Но волевое лицо Жерара и внимательные голубые глаза не были тронуты печатью цинизма, как глаза его отца. Хотя у него были мощные плечи и тяжелая походка, Жерар был утонченным человеком, его интересы ограничивались заботами о семье и профессией архитектора. У него не было ни намека на властность, как в личных отношениях, так и в работе, что отличало его от отца. Леони крепко сжимала его руки.

— Пич все еще серьезно больна, Жерар, — тихо говорила она, — но уже неделю она находится в стабильном состоянии. Это дает надежду.

Как только Жерар взял ее руку, Пич сразу узнала, что это отец, хотя она не могла даже открыть глаз. Когда он наклонился, чтобы поцеловать ее, она почувствовала запах одеколона и его слегка шершавое лицо на своей щеке. Теперь все будет в порядке. Папа здесь.

Доктор Мариокс, казалось, был удивлен улучшением в состоянии Пич. Он был уверен, что она не проживет и ночь, но потом он думал то же самое еще девять ночей, когда наблюдал, как бабушка сидит рядом с ней, держа ее руку, разговаривая с ней тихим голосом, даже напевая что-то. Ее состояние улучшилось. И наступил день, когда Пич открыла глаза. Спустя еще день опасность миновала.

— Единственное, что осталось, — сказал доктор Мариокс на совещании в своем заставленном книгами кабинете, — это определить, что поражено болезнью.

Все вопросительно взглянули на него.

— Я имею в виду конечности, — как бы извиняясь, добавил он. — Болезнь атаковала мускулы, и теперь мы должны посмотреть, что затронуто.

— Вы имеете в виду, что Пич может остаться калекой? — Голос Лоис был полон ужаса. — Но этого не может быть. Ей всего пять лет.

Доктор Мариокс пожал плечами.

— Мы должны надеяться на лучшее.

В ту ночь, когда Пич проснулась, Леони, как и все ночи во время болезни, была рядом. Ее лицо было усталым и увядшим, но она нашла в себе силы улыбнуться ребенку.

— Протяни свои ручки, Пич, — тихо сказала она, — дай их мне.

Девочка улыбнулась и подняла ручки, чувствуя надежное пожатие Леони на своих маленьких руках.

— Сейчас, — проговорила Леони, — ты была в постели так долго, что твои мышцы устали. Давай устроим им экзамен, Пич. Пошевели пальчиками.

Пич пыталась раз, еще раз, но пальцы не шевелились. Ее высокий детский смех нарушил тишину комнаты, наполняя радостью сердце Леони, чтобы потом опять окаменеть.

— Я думаю, они слишком устали, бабушка Леони.

В тот день, когда врачи поставили стальные подпорки с уродливыми черными кожаными креплениями вокруг маленьких ножек Пич, Жерар был вызван в Париж временным правительством.

— Это всего на несколько дней, моя дорогая, — обещал он ей, — а затем я вернусь к тебе.

— Но что я буду делать без тебя, папа? — В глазах Пич блеснули слезы. — Почему они прикрепили все эти ужасные штуки мне на ноги? Почему я больше не могу бегать и прыгать?

— Ты сможешь, Пич, ты сможешь, — плакала Леони, обнимая ее. — Мы только должны научить мышцы опять работать. Они там, на месте, только немножко ленятся.

— Обещай мне, бабушка, — жалобно просила Пич. — Я так хочу догнать маленькую коричневую кошку.

Леони даже рассмеялась.

— Я обещаю, — поклялась она.

Несколько дней Жерара растянулись на неделю, а затем на две. Ему удалось дозвониться и сообщить, что его послали на заводы Валансьена заняться управлением делами, так как везде царил полный хаос, и что он позвонит, как только сможет. Затем месяц не было никаких известий.

Леони гуляла с Пич каждое утро, днем, вечером. Она привязывала небольшие грузы к ножкам девочки, поднимая и опуская их, массировала ножки, она волочила Пич, заставляя ножки двигаться до тех пор, пока Пич уже готова была расплакаться. Однажды Леони опустила ее в блаженно теплую воду моря, и Пич почувствовала, что ее ножки, как бывало, держатся на поверхности, освобожденные от этих жестокихстальных подпорок.

Жерар вернулся в форме майора французской армии с известием, что должен ехать обратно в Париж через два дня.

Он поговорил с Эмилией, которая все еще двигалась с трудом из-за перелома. Она очень тревожилась за Пич. Плыть на корабле было опасно. Они были переполнены, и один корабль, загруженный женщинами и детьми, уже затонул. Пич и Лоис должны остаться с Леони, а Жерар будет приезжать к ним, как только сможет. Все молились, чтобы война поскорее закончилась. Пич взглядом провожала отца, пока серая армейская машина с шофером в форме не исчезла на дороге в облаке пыли. Она пообещала отцу, что в следующий раз, когда они увидятся, она будет ходить сама, и она постарается сдержать обещание.

Время шло медленно, наступила зима, а Пич и Леони плавали каждый день в опустевшем бассейне отеля, вместе погружаясь в его прохладную глубину. Пич медленно набирала силы.

Спустя шесть месяцев, в феврале, доктор Мариокс уже мог снять приспособление с ее левой ноги. Но правая, где мышцы пострадали больше, была слабее и все еще нуждалась в ненавистной стальной рамке. Иногда Леони видела, как Пич, вытянув правую ногу перед собой, смотрела на нее таким, недетским взглядом, что это поражало бабушку.

— Я ненавижу это, бабушка, ненавижу, — шептала Пич. — Когда-нибудь я выброшу эту штуку в море навсегда.

— В любом случае, — сказал Джим холодным мартовским утром, когда они пили кофе со свежими бриошами мадам Френар, — хорошо, что здесь Пич, Леонора и Лоис.

Леони помедлила, прожевывая булочку, затем с удивлением посмотрела на него.

— Почему именно сейчас?

— Завтра я уезжаю в Париж, дорогая. — Джим поставил чашку и взял ее руку. — Может быть, я стар, чтобы воевать, но, по крайней мере, можно использовать мой административный и организаторский опыт.

Она должна была ожидать, что он сделает что-нибудь подобное. Джим был не таким, чтобы сидеть сложа руки, когда кто-нибудь будет воевать вместо него. Жерар уже был привле Чен, она точно не знала как, но время от времени они получали от него весточки, где он сообщал им новости об Эмилии, которая жила одна во Флориде, очень волнуясь за свою семью, особенно за Пич.

— С Эмилией все будет в порядке, — сказал Жерар по телефону, — только присматривайте за девочками. Позже, вечером, они сказали об этом Леоноре и Лоис.

— Разрешите мне поехать с вами, Джим, — молила Лоис, умирающая от безделья на вилле.

Отель был почти пуст, все молодые люди мобилизованы. По крайней мере, может быть, хоть в Париже есть какая-нибудь жизнь.

— Кто-то должен упаковать серебро и картины на Иль-Сен-Луи и отправить их в безопасное место, — сказала она. — Я позабочусь об этом. Я обещаю.

Но, слушая легкомысленные обещания сестры, Ленора знала, почему Лоис хочет быть в Париже.

6

Лоис беспокойно обходила большой дом на Иль-Сен-Луи, как зверек, посаженный в клетку, время от времени выглядывая из огромных длинных окон гостиной первого этажа. Мосты были безлюдны, на улицах тихо. Тихой была Сена, без обычной суматохи движения. Отодвинув тяжелые желтые шелковые шторы, она посмотрела в окно. Улицы были пустынны. Только вдалеке слышался шум. Тяжелый рев и грохот машин вступающей армии. Прислуга разъехалась, и в доме было пусто и тихо. Остался только консьерж в своей квартирке у ворот. Преданный старый Беннет, который вернулся после того случая с Николаем, ускоривщего собственный отъезд из Парижа, уехал на прошлой неделе на юг, где должен был остаться на время войны в отеле, хотя дворецкий был так стар, что Лоис сомневалась, переживет ли он ужасное путешествие. Машины, с привязанным на крыше имуществом, забили все дороги на юг из Парижа и были прекрасной мишенью для немецких самолетов.

Она сделала все, что от нее зависело, чтобы удержать Беннета, уверяя его, что он будет в большей безопасности здесь, чем на дорогах Франции, но Беннет ясно дал понять, что уезжает не только из-за того, что не намерен служить немцам, но и потому, что не хотел остаться с ней.

Лоис отмела неприятные ощущения при воспоминании о том, что Беннет думал о ней. Она не может вынести все это, сидя здесь одна. Она должна видеть, что происходит.

На большой скорости Лоис переехала мост Мари, пронеслась по набережной Отель-де-Виль, направляясь к площади Согласия, франция была повержена. Чтобы избежать разрушения и разорения, которому были подвергнуты многие города, Париж должен был перейти к немцам на официальной церемонии в американском посольстве именно в этот день. Лоис увидела уродливый флаг со свастикой, который уже развевался над немецкой ставкой, расположенной в отеле «Крийон». Улицы были пусты, все было закрыто, парижане не хотели видеть, как захватывают родной город, тем самым доставляя удовольствие врагу. Лоис чувствовала себя одинокой, покинутой. С глазами, полными слез, она свернула в переулок. Грохот танков и бронированных машин катился гулом по тихому городу, когда она проезжала последние дома по улице Риволи. Несколько человек с подавленными серыми лицами стояли на тротуаре, за рядами французских жандармов, в то время как их враги маршировали по Парижу, считая его теперь своим городом.

Колонна мощных мотоциклов с ревом двигалась по улице Буасси д’Англез. Мотоциклисты были в шлемах и выглядели зловеще в темных очках и черной коже. За ними следовал черный сияющий «мерседес» с развевающимся флажком, украшенным свастикой; шофер был преисполнен гордости своим пассажиром и важностью долга.

Лоис в тоненьком цветастом шелковом платье, которое вилось вокруг ног, стояла на тротуаре, дрожа от страха. Глаза мужчины на заднем сиденье на секунду выхватили ее из толпы, монокль вспыхнул на солнце. Золотое шитье сияло на его безукоризненном серо-зеленом мундире, и множество медалей украшало грудь.

Слезы жгли глаза Лоис. Париж уже никогда не будет прежним. Неожиданно повернувшись, она побежала и укрылась в машине и, свернувшись калачиком на мягкой кремовой коже заднего сиденья, оплакивала Париж и себя. Когда слезы утихли, она села и пристально посмотрела на свое опухшее лицо в зеркало. Достав овальную золотую пудреницу от Картье, Лоис попудрилась и подкрасила дрожащие губы пурпурной губной помадой. С уложенными назад волосами, скрепленными черепаховым гребнем, в черных очках, скрывающих опухшие глаза, она выглядела неплохо. Что ей сейчас было нужно, так это компания. Компания и выпивка!

Лоис проезжала по улицам в поисках открытого бара, но все было заперто. Ни одно парижское кафе не было готово оказать гостеприимство завоевателям. Лоис бесцельно ехала, избегая северных дорог, где было полно немцев, пока не оказалась около Центрального рынка, два бара которого были открыты, чтобы обслуживать швейцаров и прочий рабочий люд. Девушка с благодарностью присела на высокий стульчик за оцинкованный прилавок и заказала бренди. В горле стоял комок. Передвигая сигарету из одного уголка губ в другой, в облаке едкого дыма, бармен поставил ее порцию на прилавок. Рука Лоис дрожала, когда она пила плотную янтарную жидкость. Она поставила стакан на прилавок.

— Еще порцию.

Лоис заметила мужчину, сидящего рядом с ней. Он был среднего роста, со смуглой кожей южанина и темными волосами, которые поднимались крупными волнами, открывая широкий лоб. Ему, вероятно, было тридцать пять — сорок лет, его рука, твердо державшая горлышко бутылки с бренди, когда он наполнял стакан, была большой и квадратной, поросшей черными волосами. Лоис принялась за бренди, на этот раз потягивая его.

— Так, — тихо сказал он, — немцы встали вам поперек горла тоже.

У него был низкий голос, с легким акцентом. Лоис кивнула, потягивая бренди, она не смотрела на него.

— Кто вы? — спросил мужчина.

Лоис нахмурилась. Он был настойчив. Но, в конце концов, ей ведь нужна компания — все ее друзья улетели.

— Американка, — сказала она, — и француженка тоже. Наклонившись вперед, мужчина наполнил стакан из своей бутылки.

— Я из Испании, баск из Барселоны, Энрико Гарсиа, — кивнул он со слегка насмешливой, улыбкой, — к вашим услугам.

Лоис внимательно рассматривала свой стакан с бренди.

Была ли она готова к такого рода приключению в такой день, как сегодня? Случайный мужчина из бара. Ей стало интересно, сколько же мужчин перебывало у нее дома после сумасшедших веселых ночей, которые заканчивались здесь, на Центральном рынке, в барах, подобных этому. Бренди обжигало горло, слезы жгли глаза. К черту все это, к черту, почему война должна все портить? Почему она должна портить ей жизнь?

Ее глаза встретились с понимающими глазами Энрико Гарсиа, Неожиданно Лоис припомнила случайно услышанный обрывок разговора между ее матерью и дядей Себастио до Сантосом, братом ее отца.

— Она такая же, как Эмилия, — говорил он ей. — Ты знаешь, что в Роберто жили два человека, но ты не знаешь и никогда не узнаешь всей правды. Роберто любил тебя, но не допускал в свою другую жизнь. Были соблазны, которым Роберто не мог противостоять…

Дверь с шумом закрылась, и Лоис осталась стоять, пораженная, с приоткрытым ртом, с бьющимся сердцем. Портрет отца, который был у нее перед глазами, сохраненный детской памятью, с фотографий, которые загнулись на концах, — блондин с открытым лицом, голубые глаза полузакрыты под прицелом камеры. А она была такой же, как он. Что это значило? Какая была она? Разве что-нибудь имело значение теперь? В какой-то степени они все были обречены. Она подвинула пустой стакан Энрико Гарсиа.

— Я — Лоис, — сказала она ему, — к вашим услугам.

За разговором они прикончили бренди. Он читал лекции по экономике в Сорбонне и писал о Париже в еженедельной рубрике для испанской газеты. Энрико должен был уехать несколько недель назад, но из-за падения Парижа затянул с отъездом. Из этого получится хороший рассказ, и его газета, так же, как и другие, хорошо заплатит.

— Таким образом, — сказала Лоис, — падение Парижа принесет вам прибыль?

Он пожал плечами.

— Может быть. Но мир должен знать, что происходит, что чувствует Париж в агонии поражения. Такие люди, как я, заполняют пропасть незнания.

Ночь была сине-черной, насыщенной ароматом перезрелых фруктов и гниющих овощей, они шли по улицам рядом с рынком, где она оставила свою машину.

— «Курмон», — сказал он с восхищением. — Великолепная машина!

Лоис молча ехала домой на Иль-Сен-Луи, избегая главных улиц, игнорируя комендантский час, бросая вызов немцам, но улицы были пусты, и их никто не задержал.

Энрико с восхищением отметил безупречный двор и серый каменный особняк.

— Так же, как и машина, — проговорила Лоис, захлопывая дверцу машины, — я ношу имя де Курмон.

— Да, да, — сказал Энрико, поднимаясь за ней по ступенькам. — Как это выгодно.

7

Немецкий комендант поднимался по лестнице отеля «Ля Роз дю Кап», его массивная фигура четко выделялась на фоне золота и голубизны тихого средиземноморского вечера. Леони крепче сжала ручку Пич, ее взгляд, полный дурных предчувствий, встретился с глазами Леоноры.

— Я займусь этим, — прошептала она, — ты не должна говорить с ним до тех пор, пока не обратятся прямо к тебе.

— Но, бабушка…

— Так будет лучше, — тихо сказала Леони. — Они не осмелятся запугивать пожилую женщину.

Леонора даже улыбнулась. Леони было шестьдесят два, а выглядела она на пятьдесят. Она была одета в свое любимое желтое льняное платье и чудесные бежевые туфли на высоких каблуках. Сияющий жемчуг, подаренный Джимом, украшал ее красивую шею. Светлые волосы убраны в гладкий пучок, стянутый желтым шелковым бантом. С головы до ног это была шикарная француженка, и любой мужчина, даже враг, нашел бы ее желанной.

— Я предупреждаю тебя, бабушка, если что-то случится, то это будет с тобой, бабушка, не со мной.

— Ш-ш-ш. — Леони выпрямилась, отвела плечи назад, высоко подняла голову, молясь, чтобы не было слышно, как бьется ее сердце.

— Комендант Герхард фон Штайнхольц. — Дородный господин снял фуражку с золотым шитьем и, кланяясь, щелкнул каблуками. — Разрешите сказать, мадам Леони, что я видел вас много раз во времена моей молодости в театрах Мюнхена и Парижа.

— Я всегда рада познакомиться с поклонниками моего творчества, — холодно сказала Леони, — но, боюсь, я не могу сказать того же врагу моей страны.

С великолепной улыбкой комендант пропустил ее реплику.

— Это сложности войны, мадам, ставят нас в такое положение. Но наши личные взгляды остаются прежними. — Он повернулся к Леоноре, элегантно щелкнув каблуками.

— Мадемуазель. — Его бледно-голубые глаза охватили ее с ног до головы.

— Моя внучка, мадемуазель Элеонора де Курмон.

Леонора холодно кивнула, не обращая внимания на его протянутую руку.

— О, да, конечно, де Курмон. Хотя только благодаря удочерению, я правильно понял?

Леонора вспыхнула от гнева.

— Жерар де Курмон — мой отчим, — сказала она, затем замолчала, кусая губы. Черт, он все-таки заставил ее заговорить с ним!

— А эта девочка? — Комендант фон Штайнхольц улыбнулся Пич, и она посмотрела на него со страхом, ослепленная блеском золотого шитья и сиянием медалей.

— Пич де Курмон, — сказала Лерни, — моя младшая внучка.

Фон Штайнхольц погладил Пич по голове болъшой тяжелой рукой, и Пич неуютно поежилась.

— Насколько я понимаю, эта девочка — настоящая де Курмон. — Он нахмурился, увидев стальноекрепление на ножке. — Что случилось с ногой?

— Болезнь, — ответила Леони, — сейчас почти все в порядке.

— У нас есть очень хорошие врачи, мадам Леони. Если можем чем-то помочь, то мы в полном вашем распоряжении.

Ее глаза встретились с бледно-голубыми глазами, фон Штайнхольца.

— Я очень люблю детей, мадам, — тихо сказал он, — у меня трое детей.

— Спасибо, но о ней превосходно заботятся.

— А бабушка — лучшая из докторов. — Пич провела рукой по тому месту на голове, до которого он дотронулся. Его рука была теплой и потной. Ей не понравился этот человек. Крепче взяв Леони за руку, она скрылась от взглядов за бабушку.

Фон Штайнхольц подозвал молодого офицера, с готовностью ожидающего сигнала за его спиной.

— Крюгер!

— Герр? — Офицер шагнул вперед, его взор был устремлен в какую-то точку над их головами, и Пич посмотрела на него с удивлением и любопытством.

— Это капитан Уолкер Крюгер. Отныне он будет отвечать за отель. Конечно, мы бы хотели, чтобы вы управляли отелем, как обычно. На капитан Крюгер будет отвечать за распределение апартаментов и снабжение. Только старшие офицеры будут приходить сюда, чтобы насладиться отдыхом. И, может быть, время от времени, вас попросят разместить особых гостей. Этот отель представляет идеальное место для проведения конференций на высшем уровне германского командования и итальянских союзников. Вы можете быть спокойны, мадам, отель будет превосходно содержаться, и Крюгер проследит, чтобы у вас сохранился полный штат. Все, что мы просим, — чтобы вы продолжали свою работу — с небольшой нашей помощью.

— Но…

— Леонора! — Леони предупреждающе взглянула на нее, и Леонора, вспыхнув, опустила глаза.

— Герр фон Штайнхольц, — сказала Леони, — я должна потребовать полного контроля. Капитан Крюгер будет отчитываться мне или моей внучке. Никто, герр Штайнхольц, не будет управлять этим отелем, кроме мадемуазель де Курмон.

Фон Штайнхольц зло поджал губы.

— Вы понимаете, конечно, что мы можем просто реквизировать отель?

Для своего престижа фон Штайнхольц хотел, чтобы Леони Бахри и внучка де Курмона управляли гостиницей… и Леони знала это. Она спокойно встретила его взгляд.

— О, очень хорошо, — согласился фон Штайнхольц. — Крюгер, вы все поняли? Взгляд молодого немца опустился с потолка, и он посмотрел на них.

— Герр комендант? — ответил капитан.

— Вы будете работать с этими дамами, Крюгер. В любом случае они больше понимают в деле управления отелем. Уровень должен поддерживаться.

Леони заметила вспышку гнева, блеснувшего в глазах капитана. Молодой человек был мелким бюрократом, поднявшимся до положения «помощника власти», жаждущим собственной власти. Капитан Крюгер был опасным человеком.

— Это можно понять. — Фон Штайнхольц с улыбкой превосходства повернулся к Леоноре. — Теперь, когда немцы управляют заводами де Курмонов, вы бы хотели сохранить хоть малую часть семейной собственности под своим контролем.

Уже шесть месяцев они не получали известий от Жерара. Но им было известно о переходе заводов в руки немцев и что теперь там производятся движущиеся средства и вооружение для третьего рейха.

— Мои люди будут здесь утром. Я желаю вам спокойной ночи. Было приятно с вами познакомиться. — фон Штайнхольц направился к двери, его шаги гулко печатались на мраморе. Он задержался у большой стеклянной двери, открытой для него бдительным Крюгером. — И скажите маленькой девочке, Пич, которая прячется за бабушкой, что я разрешаю ей плавать в бассейне в любое время.

— Бабушка, — сказала Пич, когда Леони снимала подпорку с ее ноги, укладывая внучку спать. — Теперь мы сможем выбросить ее в море?

Розовое лицо Пич светилось здоровьем, волнистые каштановые волосы собраны назад ленточкой, а ее круглые темно-голубые глаза были серьезны.

Леони помедлила, ужасные кожаные крепления были наполовину расстегнуты.

— Ты имеешь в виду крепления? Пич кивнула.

— Я знаю, ты ненавидишь их, — сказала Леони, — но твоей ножке нужна их помощь.

Правая нога, освобожденная из железной клетки, была заметно тоньше левой.

— Нет, они не нужны мне! Я могу ходить без них.

— Не совсем, дорогая…

— Я буду, — упрямо сказала Пич. — Бабушка, я буду. И я не хочу плавать в бассейне с этими людьми. Я больше никогда не буду там плавать.

Леони думала, что из сегодняшней пытки они вышли невредимыми, но маленькая шестилетняя Пич была сломлена первой схваткой с врагом.

Пич серьезно смотрела на Леони.

— Мы будем плавать в море, бабушка, — обещала она, утешающе положив свою ручку на плечо Леони. — Они не могут запретить нам, ведь правда?

Откуда ей было знать, дивилась Леони. Как она смогла понять сложившееся положение? Но Пич почувствовала проявление власти в этих щелкающих каблуках, в сиянии шитья, в молчаливо наблюдающих солдатах. Устами младенца…

— Хорошо, — ободряюще сказала она, — укладывайся поудобнее в постельке, а об этом поговорим завтра утром.

— Эти люди будут здесь завтра утром, — проговорила Пич, откидываясь на подушки. — Здесь никогда не будет так, как прежде.

8

Лоис шла по улице Камбон в шикарном весеннем костюме. Шерстяная юбка цвета морской волны, отделанная шелковым кантом, прекрасно сочеталась с бежевой блузкой с кокетливым бантом и пиджаком с блестящим золотым шитьем, украшенным шикарными пуговицами, слегка покачивающимися при ходьбе. Она была в нескольких шагах от бара «Риц», где ее ожидал новый возлюбленный.

— Лоис! — Он помахал рукой со своего места за переполненным столом в дальнем конце бара, когда она с трудом пробиралась между столиками.

— Ты опоздала, — упрекнул он.

— Это — привилегия женщин. — Лоис поправила светлые волосы, забрав их под маленькую шапочку, осматривая собравшуюся компанию. — Мой любимый коктейль, — проговорила она, когда перед ней поставили коктейль с шампанским.

Мужчина ослепительно улыбнулся ей, потом своим коллегам.

— Разреши представить тебя, — сказал он. — Мадемуазель Лоис де Курмон. Генерал фон Рауш из Главного штаба, его помощники капитан Альберте, майор Дорш из войск СС. А это герр Отто Клебих, который только что был назначен управляющим заводами шампанских вин. — Смех ее возлюбленного эхом отдался по все еще элегантному бару «Риц». — Вы знаете, кто такой Отто? Он фюрер шампанского.

Не обращая внимания на взрывы хохота, она потягивала коктейль.

— М-м-м. Божественно, — сказала Лоис, откидываясь на стуле. Скрестив длинные, затянутые в шелк ноги, она спокойно оглядела восхищенных мужчин.

— Так, джентльмены, кто же сражается на войне, если вы здесь?

— Либхен! — высокий мужчина положил властную руку на ее колено. — Боюсь, что мы не сможем вместе пообедать, потому что днем у меня важная встреча.

Лоис допила бокал.

— Но не волнуйся. Я пригласил их всех на ужин. Позови кого-нибудь из своих друзей. Скажи Иоганну, чтобы положил шампанское на лед. И скажи, что мы хотели бы икру и блюдо «Альберт», которое обычно заказываем у «Максима», — ты знаешь, с телятиной.

— Я знаю все твои любимые блюда.

Прошел еще один скучный вечер, раздраженно думала Лоис, готовясь лечь спать. Нет сомнений в том, что Гитлер предпочитал продвигать людей низкого интеллектуального уровня, как он сам, а они были ужасно скучны для вечеринок. Сегодня вечером явилась парочка гауляйтеров, которые впервые выехали за пределы Германии, ограниченные, провинциальные люди, возведенные судьбой в роль официальных представителей партии. Они действительно были важные персоны, иначе Карл никогда бы не потерпел их. Остальные более или менее интересны — архитектор, привлеченный к строительству нового дома Геринга: Карл нанял его, чтобы он спроектировал дом в швейцарском стиле, в горах, два его помощника и Отто Клебих. На самом деле никто не стоил ее внимания.

Как и потребовал Карл, она проследила, чтобы стол выглядел великолепно. Изысканный серебряный канделябр мягко освещал кувшин с золотыми орхидеями, и остроконечный обеденный сервиз де Курмонов, и бесконечный поток искристого, как флейта, легкого сладкого шампанского «Клико», которое предпочитали немцы. Но эта изысканная еда была слишком утонченной для их грубых вкусов.

Там был один молодой офицер — Ферди фон Шенберг, помощник Отто Клебиха, который неплохо разбирался в винах и в музыке. Он подошел и остановился рядом с Лоис, облокотившейся на пианино, в то время как пожилой человек, который постоянно играл на вечеринках, так же трепетно, как Моцарта и Шопена, исполнял Кола Портера.

Остальные офицеры сидели с Карлом за столом, обсуждая последние военные события. Они разложили карты и размышляли над ними, и от выпитого превосходного бренди их разговор и смех становились все громче. Несколько скучающих девушек в вечерних платьях сидели в гостиной, на них не обращали внимания ни гости, ни хозяйка.

«Я не пьянею от шампанского,

Вино не возбудит меня,

Так почему, скажи, случилось так,

Что опьянел я от тебя?»

— подпевала Лоис.

— Вам нравится Кол Портер? — спросил с улыбкой Ферди фон Шенберг — высокий блондин с прекрасным молодым телом.

— Кол Портер и хорошее шампанское, — сказала Лоис, поднимая стакан, наполненный нежной золотой жидкостью с крошечными пузырьками, которые стремились вверх.

— Здесь не подаются эти чудесные вина. — Она состроила гримасу в сторону гостиной, и он рассмеялся.

— Каждому — свое. — Он поднял бокал.

— Да, — ответила она, пристально глядя на него. Затем дверь открылась, и остальные гости стали выходить в гостиную, и больше у нее не было возможности поговорить с Шенбергом.

Со вздохом Лоис надела мягкую шелковую зеленую рубашку. Карл любил, когда она надевала ее.

Он был уже в постели, ожидая, пока она вернется из туалетной комнаты. Запах роз, которые Лоис поставила в огромные хрустальные вазы, наполнял комнату, она отворила окно, глядя через двор на Сену. Лунный свет вспыхивал на винтовках часовых, патрулирующих во дворе перед домом, освещая длинный черный «мерседес» с шофером, который ожидал на случай, если произойдет что-то срочное. Ее любовник был очень важной персоной. Облокотившись на окно, Лоис зажгла сигарету и стала смотреть в ночь.

— Либхен? — Генерал Карл фон Брюгель оторвал взгляд от газеты и улыбнулся ей. — Время ложиться спать, мой ангел.

Он отложил в сторону важные документы со штампами и печатями. — Иди ко мне.

Карлу фон Брюгелю сорок лет. У него были жесткие седые волосы и голубые глаза, а прекрасный цвет лица придавал им особенную яркость, гладкая кожа и худощавое тело. Восемнадцать лет он был женат на тихой женщине из хорошей мюнхенской семьи, и у него была дочь, ровесница Пич.

Лоис выбросила сигарету в окно. Спустив с плеч бретельки ночной рубашки, она медленно пошла к нему, помогая шелку соскользнуть с груди, позволяя ему, мягко шурша, упасть к ногам.

Карл пожирал глазами ее наготу, его руки, тяжелые, хищные, ищущие, ожидали ее. Лоис помедлила у постели. Она всегда немного боялась его, была насторожена, когда он приближался к ней. Его рука скользнула между ее ног, безжалостно сжимаясь до тех пор, пока Лоис не закричала.

— Скажите мне, что вам нравится это, мадемуазель де Курмон, — потребовал он с надменной улыбкой, — скажи мне, что это то самое, чего ты хочешь. Ну, скажи!

— Пожалуйста, Карл, — выдохнула она, когда его рука сжала еще сильнее, сокрушая мягкость ее тела. Даже когда она говорила, ее била дрожь. О Боже, о Боже! Его настойчивые пальцы безжалостно ласкали ее, и она стонала от наслаждения. Он резко убрал руку, оставив ее в отчаянии, тяжело дышащей.

— Сейчас, — прошептал он, ложась на подушки, закинув руки за голову. — Что вы хотите, мадемуазель де Курмон?

— Пожалуйста, Карл, — взмолилась она, — пожалуйста, Карл, о, пожалуйста, возьми меня!

С рычащим смехом он поднял ее, посадил на себя, принимая ее своей твердой плотью, наслаждаясь ее стонами.

— Сейчас, — сказал он, — подожди, подожди минуту, Лоис. Посмотри в зеркало над кроватью.

Лоис послушно посмотрела в зеркало, на их отражение. Он грубо приподнял ее, чтобы она могла лучше видеть. Глаза Лоис потемнели от возбуждения, она сделает все, что он пожелает, Карл знал это.

— Сейчас, — сказал он, — подними глаза выше, Лоис, посмотри в другую сторону. Чье еще отражение ты видишь в зеркале?

Лоис неохотно подняла глаза. Портрет, который по настоянию Карла повесили здесь, смотрел на нее. Вытянутое лицо с полными чувственными губами, зловещая красота немного жесткого лица с темно-голубыми глазами Пич.

— Месье, — прошептала она, задрожав. — Я вижу Месье. Карл опять разразился смехом, разрешая ей вновь вернуться к нему, чувствуя ее влажную плоть.

— Так что вы думаете об этом. Месье герцог де Курмон? — обратился он к портрету. — Сначала мы взяли вашу страну, затем ваши фабрики и вашу собственность. А сейчас я возьму вашу внучку. Опять!

Лоис вскрикнула от боли. Карл находился все еще внутри нее, перевернулся и оказался сверху. Она задохнулась, когда он стал продвигаться все глубже и сильнее.

— Еще, еще, — молила она. Боже, он был замечательным любовником. О, Боже… — Еще, еще… Не останавливайся сейчас… О, пожалуйста. Карл… не останавливайся!

Казалось, ночь никогда не кончится.

9

Каролина Монталва всегда считалась одной из самых шикарных парижанок и, как многие из них, была бережлива. Каро никогда ничего не выбрасывала. С того времени, когда ей исполнилось семнадцать и она купила свое первое платье «от Кутюр», Каро хранила все свои наряды. «В конце концов, — говорила она своему любовнику Альфонсу, когда он начал было протестовать по мере того, как заполнялись стенные и зеркальные шкафы, а количество их увеличивалось, пока не заполнило все комнаты, чтобы вмещать ее растущий гардероб, — все, что стоит так дорого, не может быть просто выброшено. Ты же не выбросил бы стул или картину только потому, что купил их в прошлом году». И милый Альфонс, слепо обожающий ее, соглашался, добавляя со смехом: «И когда у нас кончатся комнаты, твоя экономия вынудит меня купить дом». «Как жаль, — думала Каро, спеша по улице Риволи, — что Альфонса больше нет. А то он увидел бы, что ее практичность сослужила ей службу». Несмотря на войну, она смогла прилично одеваться, пользуясь залежами своего гардероба, а некоторые из этих вещей относились к началу века — к золотым дням молодости, и взглядом немного умеющей шить женщины она видела, что ее друзья тоже носили перелицованную одежду. Она чувствовала себя вполне комфортно в этой мягкой голубой шерстяной юбке. И, конечно, завершающим штрихом была шляпка — великолепная соломка, купленная у мадам Ребокс десять лет назад, она только добавила вуаль в мушку, которую сняла с другой шляпы и букетик серо-голубых цветов, ранее украшавший вырез вечернего платья. Возраст, подумала она, криво улыбнувшись, имеет свои преимущества. Но все чаще приходило ощущение старости, которое ей не нравилось, и бывали дни, когда она чувствовала каждый год из своих семидесяти трех.

Глядя на свое отражение в витрине магазина, Каро увидела, что ее спина еще прямая, а новые укороченные юбки вполне ей подходят — слава Богу, ноги были все еще хороши, «Как чистокровная молодая кобылка», — говорил Альфонс. Она все еще скучала по нему, хотя он умер двадцать лет назад.

Каро элегантно отступила, чтобы ее не задела компания шумных смеющихся молодых людей, немецких солдат, вернувшихся с фронта несколько дней назад и получивших разрешение жить в Париже. Боже, как она ненавидела сам звук этого языка. Был ли сейчас язык другим, чем тогда, в старые времена, когда она прекрасно проводила время в Баден-Бадене в обществе воспитанных мужчин и женщин? Они были культурны, очаровательны, речь их приятна. Тогда кто эти люди? Все, что она знала, — они были врагами и прошли через любимый Париж как завоеватели. Их флаги с уродливой свастикой развевались над красивыми зданиями, и так называемые офицеры, которые были мелкими сошками, возгордившимися от сознания собственной власти, могли распоряжаться столиками в кафе «Риц». По городу ползли слухи о массовых репрессиях, хотя истории были слишком страшны, чтобы в них поверить. И все же люди исчезали каждый день, и еврейская семья, которая жила в комфортабельной квартире по соседству, — известный банкир, друживший с Каро много лет, — была увезена однажды поздно вечером.

Слезы потекли из глаз, когда она увидела из окна, как маленькую семью — банкира, его жену и двух молоденьких дочек — посадили в черную машину с решеткой на окнах и желтыми мазками на колпачках колес. Она знала, что это значит. Гестапо. Само слово наполняло людей страхом. Каро тоже посетили — молодой высокий офицер в черной форме и блестящих высоких сапогах. Все немцы были помешаны на сапогах — начищенных, с щелкающими каблуками.

— Мадам Монталва, — сказал он. — Это был не вопрос, а утверждение, и Каро не удостоила его ответом. — Лейтенант Эрнст Мюллер. Я здесь, чтобы проверить ваши жилищные условия, мадам, так как несколько моих людей будут расквартированы здесь.

Он мрачно оглядел изящный салон, в котором было много памятных вещей, приобретенных за долгую жизнь, но, кроме красивой антикварной мебели, ничего ценного в комнате не было. Слава Богу, у нее хватило разума последовать совету Джима и вывезти картины и серебро из Парижа, хотя Каро не знала, все ли было в порядке с вещами, спрятанными под плитой кухни ее загородного дома в Рамбуйе. Конечно, она понимала, что офицер мечтал об этих роскошных апартаментах сам, не собираясь сюда кого-нибудь селить. Нет, она не позволит этому мелкому выскочке владеть ее домом. Но с таким типом людей нужно быть осторожной — жалкий буржуа, ощущающий власть. Во времена ее молодости офицеры были также и джентльменами. Сейчас же ни в чем нельзя быть уверенной. Каро хотела сказать ему, что она пожилая женщина и стыдно выселять ее из дома, но, с другой стороны, она не могла позволить ему думать, что так уж стара. И вместо этого она сказала:

— В таком случае я должна переговорить с комендантом. Посмотрим, как ему понравится, что на постой ставят без его разрешения. Мари-Люси, — позвала она свою единственную оставшуюся служанку. Пожилая женщина, в еще более преклонном возрасте, чем хозяйка, задрожала от страха при виде формы, нервно сжав руки, не в состоянии говорить. — Мари-Люси, дай мне пальто, пожалуйста. — Каро с трудом встала. Как некстати, что именно сегодня ее так сильно мучает артрит. — Я поеду с этим господином в штаб-квартиру гестапо.

Мари-Люси тяжело задышала.

— О мадам, нет, — зарыдала она. Каро строго взглянула на нее:

— Ради Бога, успокойся, мне нужно переговорить с шефом.

— Нет, нет. Вы не можете сделать это, — запротестовал Мюллер, отступая назад.

— О, почему же нет? — с вызовом спросила Каро.

— Никто просто так не посещает коменданта. Он очень занят.

— Тогда я договорюсь на завтра.

Каро знала, что вышла победительницей из этой схватки. Он вспыхнул. Его акцент стал более заметен. Простой деревенский парень, поднявшийся на волне удачи, отнюдь не соперник для хитрой светской женщины, какой она была, полвека не уступавшей в остроумии мужчинам много умнее его. Щелкнув каблуками блестящих сапог еще раз, лейтенант надел фуражку с поднятым верхом и направился к двери.

— Я попрошу в штаб-квартире коменданта связаться с вами, чтобы обсудить этот вопрос, — сказал он.

Каро улыбнулась, когда за ним закрылась дверь.

— Жадность, — сказала она, снова усаживаясь в кресло. — Враги жадны, Мари-Люси. Он называет себя офицером, но на самом деле — не лучше простого уличного грабителя. — Каро знала, что больше он не придет.

Много времени прошло с тех пор, когда Каро обедала у «Максима», но, несомненно, Альберт помнил ее. Его пухлое лицо дрожало, когда, расцеловав ее в обе щеки, он был готов и расплакаться, и рассмеяться.

— Я слышала, вы сотрудничаете с врагами? — громко проговорила она, проходя между столиками, занятыми немцами.

— Ш-ш-ш, пожалуйста, мадам Каро! — зашипел Альберт, выразительно поднимая глаза вверх, его лицо с тяжелой челюстью выглядело еще более печальным, чем обычно. — Это необходимое зло, мадам. «Максим» должен быть открыт, он не должен умереть, «Максим» будет жив, когда наши мужчины вернутся с победой. Но сотрудничать с врагом, — он ударил себя в полную грудь, — никогда, мадам. Никогда!

— Альберт, вы настоящий буржуа — бизнес всегда на первом месте. Но я все равно рада, прошло так много времени с тех пор, как я была здесь последний раз. Шампанское…

— О, шампанское! Для вас, мадам, у нас есть лучшее. — Лично проводив ее до столика, Альберт подозвал рассыльного. — «Дом Периньон» 34-го года для мадам и ее спутника — Он вопросительно посмотрел на Каро.

— Я ожидаю сеньора Гонсалез-Эррера из испанского посольства, — объяснила она. Испанское гражданство Каро давало ей ту свободу, которой не было у французов, и сейчас она была рада, что не поддалась соблазну и не сменила его, хотя большую часть жизни жила во Франции.

Каро потягивала нежное шампанское, закрыв глаза, ощущая, как оно скользит вниз, принося воспоминания о волшебных ночах, когда она, в шелках и драгоценностях, считалась украшением Парижа. Каро и Леони. Давние подруги, разделяющие горе и победы. Спасибо Господу, Леони нашла свое счастье в Джиме. Славный, настоящий американец — Джим, высокий и красивый, на десять лет моложе, вошел в ее жизнь и изгнал хаос, избавив ее от легенды Сехмет… почти избавив. Боже, как он любит ее! Счастливая, счастливая Леони, быть до сих пор столь любимой.

Хватит прошлого со всеми его переживаниями! Каро стала наблюдать за поведением немцев. Она была уверена, что Альберт не разрешит таким выскочкам, как тот офицер, желавший занять ее квартиру, посещать этот ресторан. Ее тревожные темные глаза осмотрели знакомый зал. Все было как прежде, и все же что-то изменилось, огромные зеркала в стиле модерн отражали слишком много людей в форме, и только изредка можно было увидеть дам в цветных платьях, которые немного разнообразили монотонное зрелище. Да, обычно здесь была яркая, изысканная публика, и сейчас даже в скромном голубом костюме и смело украшенной цветами шляпе она выглядела вполне экстравагантно!

— Мадам Монталва, пожалуйста, простите за опоздание. Меня задержали в посольстве. — Мужчина сел рядом, вежливо улыбаясь. Каролина Монталва никогда не была замужем, но «мадам» было данью вежливости, которую отдавали ей все.

Каро улыбнулась ему. Он был молод — да, конечно, для нее он был молод, сорок пять или около того. Обаятелен и воспитан, и не носит эту проклятую форму!

— Мы выглядим вполне нормально, вы и я, — сказала она, в то время как официант наполнял их бокалы, — и мне весело, когда пью шампанское здесь, у «Максима». Как в старые времена.

— Почти, — сказал он тихо. — И это — хорошее место, чтобы обсудить все ваши проблемы. Каро пожала плечами.

— Дела не так уж плохи, — заметила она, — как мне кажется.

Взрыв смеха, раздавшийся у входа, отвлек ее, прервав их беседу, и Каро раздраженно взглянула в ту сторону. Немецкий офицер был, вероятно, очень высокого ранга, так как Альберт совершенно притих. Даже со своего места она различала блеск золотого шитья. Мужчина вел себя очень шумно, обращая на себя внимание. Несколько офицеров у входа вскочили со своих мест, отдавая честь, и он покровительственно помахал им. Мужчина выглядел великолепно, хотя и несколько вычурно, офицер старой школы, аристократичный, с забавным моноклем, который они все любили носить, и с холодной улыбкой, леденящей сердце. Обняв свою спутницу за плечи, он вел ее в ресторан.

Альберт склонился над рукой девушки — Каро могла поспорить, что она не была его женой. Кто же тогда? Маленькая французская шлюшка, продающаяся за хорошую жизнь? Бедное, глупое созданье. Она выглядела привлекательно и была красиво одета — по моде этого сезона, а не 20-х годов. Должно быть, Каро подводило зрение, не то она могла бы поклясться, что это Лоис, но нет, этого не могло быть. Это просто не могла быть она!

Лоис задержалась у столика Каро.

— Каро! — сказала она с удивленной улыбкой. — Я не ожидала увидеть вас здесь.

— Я тоже, Лоис.

— Твоя подруга, мой ангел? — Рука офицера властно легла на руку Лоис.

— Давняя подруга моей бабушки Каролина Монталва. Разрешите представить генерала Карла фон Брюгеля.

— Да, мы всегда рады видеть друзей знаменитой Леони в нашем доме, не так ли, либхен? — Генерал поклонился. — Я к вашим услугам, мадам Монталва. Вы окажете нам честь, если отужинаете у нас дома. Лоис это устроит.

— Чей же это дом, Лоис? — Каро неприязненно посмотрела на нее, и Лоис слегка покраснела.

— Как чей? — Она решительно вздернула подбородок. — Особняк де Курмонов на Иль-Сен-Луи, конечно. — Она нервно поправила накидку из соболя на плечах. Мы будем ждать вас, тетя Каро.

Сеньор Гонсалез-Эррера вежливо стоял у стула в ожидании, и Каро стало жаль его, так как он попал в те подводные течения отношений, которые не касались его. Он страшно неуютно чувствовал себя, когда снова сел. Каро наблюдала, как Лоис и ее эскорту предоставили лучший столик в переполненном зале.

— Не спрашивайте меня, сеньор Эррера, — сказала она, — потому что я едва ли смогу говорить об этом сейчас.

— Я не буду спрашивать, — ответил он, — но если вы пожелаете, сам смогу вам кое-что рассказать.

Каро сделала глоток шампанского, желая забыть увиденное и никогда снова об этом не думать.

— Продолжайте, — тихо сказала она.

— Особняк де Курмонов — центр светской жизни Парижа на самом высшем уровне. Вечера, которые там дают, не всегда самые многолюдные, но всегда самые лучшие — совершенно исключительные. Фон Брюгель занял особняк под свою штаб-квартиру, а Лоис де Курмон оставили половину дома. Но, — он выразительно пожал плечами, — случилось то, что обычно происходит между мужчиной и женщиной. Сейчас она живет с ним вполне открыто, как его любовница. Делает покупки в самых фешенебельных магазинах, и к ее услугам немецкий шофер. Фон Брюгель осыпает ее драгоценностями — и слегка унижает ее перед гостями.

Каро вскинула брови.

— Например?

— Одна деталь: он никогда не разрешает ей называть себя по имени при людях. Она должна обращаться к нему официально.

Он помедлил.

— Продолжайте, — помогла ему Каро.

— Ну, я только слышал это, вы понимаете, но фон Брюгель ласкает ее — интимно — на людях… Пораженная, Каро выдохнула:

— И она позволяет это?

— Боюсь, Каро, не только позволяет, но и получает от этого удовольствие.

— О Боже, — тихо сказала Каро, остановив свой взгляд на Лоис. Фон Брюгель обнял ее и что-то шептал на ухо.

Аппетит у Каро сразу исчез. Она должна немедленно увидеться с Леони.

10

Поезд из Нейи, забитый немецкими я итальянскими солдатами, медленно, с частыми остановками, двигался к Парижу. Кроме солдат в поезде ехали несколько штатских, сельскохозяйственные рабочие, которые имели разрешение на переезд в другую область, женщины и дети. Поезд останавливался на каждой маленькой станции и время от времени ломался; вновь отправлялся, чтобы опять остановиться где-то посреди бесконечных бурых полей и виднеющихся вдали заснеженных вершин Альп, когда патруль навязчивых немецких солдат изучал документы.

Леони обратилась к коменданту Штайнхольцу с просьбой обеспечить ей специальное разрешение на путешествие.

— В Париж? — переспросил он лениво. — Что заставляет вас ехать туда, мадам Леони?

— Семейные дела, — ответила она твердо. — Я должна встретиться с юристами относительно моего завещания. В это сложное время, — добавила она сухо, — никто не знает, когда оно может понадобиться.

— И это единственная причина? — Его удивленный взгляд впился в нее. Она чувствовала, что он знал о Лоис.

— Я собираюсь увидеться с внучкой и проверить состояние моего зятя на Иль-Сен-Луи. Особняк де Курмонов — национальное достояние. Мой долг — убедиться, что он поддерживается в должном состоянии.

— Вы найдете в доме некоторые перемены, — сказал фон Штайнхольц, нажимая кнопку сигнала для вызова помощника. — Хотя, судя по тому, что слышал я, ваша внучка не изменилась.

— Все, что мне нужно от вас, герр фон Штайнхольц, это необходимые проездные документы, — холодно ответила Леони, — я не нуждаюсь в вашем мнении.

Его глаза зло сверкнули сквозь толстые очки, когда он разговаривал со своим помощником.

— Крюгер, мадам уезжает в Париж. Пожалуйста, снабдите ее необходимыми документами. — Повернувшись к Леони, он сказал: — Я подпишу их лично, чтобы у вас не было проблем во время путешествия. Бумаги доставят вам завтра. — Подняв телефонную трубку, он дал понять, что беседа закончена.

Леони еще никогда не испытывала такой острой необходимости видеть Джима, как в тот момент, когда покинула кабинет фон Штайнхольца. Он-то знал, как обращаться с этим скользким человеком. Но Джим был в Англии с группой бомбардировщиков Воздушных сил США. Она получила эту информацию от Гастона Лафарга, пекаря в Сен-Жан, руководителя местного движения Сопротивления, он и был источником всей ее информации. Тот же Гастон рассказал ей о Жераре. Передавая ей свежий хлеб, он сказал:

— Мне очень жаль, но это не очень хорошая новость. О, пожалуйста, не волнуйтесь так, — добавил он, в то время как глаза Леони расширились от тревоги. Но мы слышали, что он интернирован в принудительный трудовой лагерь рядом с бельгийской границей. Нацистам нужно было официальное заявление о сотрудничестве в управлении заводов де Курмонов, но месье Жерар отказался. Как и многим другим, отказ стоил ему свободы.

Гастон задержал ее, когда она потерянно направилась к дверям.

— Многим людям нужна наша помощь, — сказал он шепотом, — бежавшим заключенным, летчикам, которые были сбиты, женщинам других национальностей, которые сражаются за нас, мадам. Их надо тайно вывезти из страны. Мы организуем рейс на юг Франции через Марсель в Испанию. Им нужно место, где можно спрятаться, и оно должно быть на побережье. Моим коллегам кажется, что подвал отеля идеально подходит для этого.

— Подвал отеля… но немцы в отеле?

— Точно! И, следовательно, где можно найти более подходящее место? Кроме фон Штайнхольца и его подчиненных, все остальные немцы и итальянцы находятся в гостинице временно. Им не знакома повседневная жизнь гостиницы. Оки — офицеры в отпуске, отдыхающие от ратных подвигов. Они там для того, чтобы хорошо провести время. Для них подвалы гостиницы — всего лишь хранилища шампанского. Никто и не сможет предположить такого безрассудства. Большая проблема — наладить регулярные рейсы с Севера. Это сложно.

Леони колебалась. Ей хотелось сказать «да», но решать должна была Леонора. Если их поймают, то вся ответственность ляжет на Леонору как управляющую отелем. И еще была семилетняя Пич. Она не могла подвергать ребенка такому риску.

— Пожалуйста, подумайте, мадам Леони, — просил Гастон, открывая ей дверь. — Мы будем так благодарны.

Война делает героями самых обычных людей, думала Леони, восхищаясь его мужеством.

— Мы обсудим это с моей внучкой Леонорой, — пообещала она.

Письмо Каро, написанное несколько недель назад, Она получила только на днях. Его доставил фермер на повозке с пони в упряжке. В молодости Леони так каталась в нормандской деревне, а теперь такие повозки появились на военных дорогах Франции. Враги ездили на богатых черных «мерседесах», больших «ситроенах» и сияющих темных «курмонах».

Она решила сохранить содержание письма в тайне хоть на какое-то время и благодарила Бога за то, что не было связи и Эмилия ничего не знала о поведении дочери. Но Леоноре она должна была все-таки рассказать о причине отъезда в Париж.

Леонора сидела как каменное изваяние, а потом расплакалась.

— Как Лоис могла сделать это, — рыдала она, — могла! Но это правда, бабушка, я уверена.

Бедная Леонора, начинали сказываться напряжение работы и попытки сохранить независимость. Не сказала ни слова, она ворвалась в кабинет коменданта и заявила, что отказывается сотрудничать и отель будет закрыт.

— Как пожелаете, — ответил фон Штайнхольц с насмешливой улыбкой. — Хотя, конечно, отель не закроют. Он будет просто реквизирован. Так же, как вилла вашей бабушки. А вы с бабушкой и маленькой девочкой интернированы. — Он посмотрел на карту. — Здесь есть лагерь рядом с итальянской границей, он подойдет, я думаю. — Штайнхольц улыбнулся ей через сияющие очки в золотой оправе, и Леонора поняла, что она побеждена. Даже если она предпочтет лагерь и позволит взять отель, она не сможет подвергнуть этому бабушку и Пич! А вилла была очень дорога бабушке, она была ее убежищем в мире. Эта мысль наполнила ее гневом. Любое сопротивление с ее стороны должно быть обдуманным и более осторожным.

Когда Леони рассказала ей о разговоре с Гастоном, Леонора сразу оценила предстоящую возможность.

— Мы сделаем это, — с готовностью сказала она. — Подлвалы очень просторны, мы постараемся соединить их с виллой. Но нужно подумать, как построить остальные звенья цепи.

— Между тем, — вздохнула Леони, — надо что-то предпринять, чтобы Пич была в безопасности.

11

Палаццо д’Оревилль был самым шикарным отелем во Флориде, и даже ограничения военного времени не смогли разрушить рушить ауру блеска, роскоши и оживления, которые царили там всегда. Бронзовые от загара морские офицеры в белых тропических одеждах прекрасно проводили время, наслаждаясь комфортом шикарных апартаментов и бара, в котором всегда были чудесные напитки, а затем возвращались на базу в Пенсаколу. Летчики Воздушных сил в ослепительно голубом, с напряженными лицами, усталыми глазами ждали дальнейших приказов, армейские офицеры дядюшки Сэма в прекрасно скроенных блекло-желтых пиджаках, украшенных боевыми наградами, пытались на эти короткие дни забыть, что мир охвачен войной.

Эмилия де Курмон делала вид, что совершенно не замечает признаков нервного напряжения гостей, легкой дрожи рук, чрезмерной говорливости и, легкого тика или странного пустого взгляда людей, которые слишком много повидали на войне.

Она просто делала свое маленькое дело, обеспечивая им необходимый комфорт: отдых, хорошую еду и напитки. Девушки Флориды, которые работали в круглосуточно открытых кафе или на фабриках, появлялись в свободное от работы время, красивые и энергичные, скрашивая им досуг, предлагая дружбу, а иногда и любовь.

Гостиница была спроектирована как палас-отель «Альгамбра» в Гренаде, с внутренними двориками и фонтанами, с прекрасными садами, тенистые аллеи которых вели к морю. Говоря по правде, аллеи были немного запущены и заросли больше, чем следовало, так как только два старых садовника присматривали за садом, — что ж, война диктовала свои условия. И побелка была не совсем свежей, зато льняные простыни были превосходны; и никто не пожаловался на длинные очереди и долгое обслуживание, так как штат был минимален.

Хотя внешне Эмилия де Курмон была копией своей матери Леони в молодости, ее способность заниматься сразу несколькими делами делала ее совершенной американкой. Но она была француженкой по происхождению и абсолютной бразилианкой по воспитанию и стремлениям. Эмилия унаследовала прекрасную фигуру и черты лица своей матери (и, в свою очередь, передала их дочерям) — прямой нос, высокие скулы, аккуратный подбородок и широко распахнутые глаза, и те же роскошные светлые волосы. Но, несмотря на всю женственность, обаяние и бразильский шарм, решительность и деловитость обеспечили ей успех в мужском мире бизнеса. Эмилия де Курмон всегда добивалась поставленной цели.

Ее день состоял из длинной вереницы дел, обычно она вставала в пять утра, и, совершенно измотанная, ложилась далеко за полночь.

Свежая, прекрасно одетая, как подобало ее положению менеджера и владелицы отеля, со светлыми волосами, красиво убранными под бархатную сетку, с огромным сапфировым кольцом, сверкающим на левой руке (подарок Жерара на помолвку), которое она никогда не снимала, — Эмилия каждое утро приходила в гостиницу. Было намного проще переехать в отель сейчас, когда она была одна, но она заставляла себя возвращаться каждый вечер домой и, сдерживая слезы, проходить по пустым комнатам. Эмилия обещала себе, что будет плакать потом, когда все вернутся, но не раньше. Кто бы мог представить, что это все случится? Откуда она могла знать, что упадет и сломает бедро и что отъезд Лоис и Пич во Францию так надолго разлучит их. Эмилия столько раз перебирала все эти «только если», что уже не могла думать об этом.

После страшного сообщения о болезни Пич и отъезда Жерара в Париж, она пыталась убедить себя, что все будет в порядке, что ее маленькая дочь выживет и две старшие дочери вернутся домой со своей сестрой, пока война еще не отрезала им путь к возвращению. Иногда ночью, в постели, Эмилия молилась, предлагая Господу сделку: «Я отдам все это, — обещала она, — отели, деньги, роскошь — все. Только верни мне моих детей и мужа целыми и невредимыми». Но ее любимая, дорогая, маленькая Пич сейчас ходила только с помощью специального приспособления. Было так больно думать, что эти когда-то сильные ножки закованы в сталь, и в ее повторяющихся ночных кошмарах был один, где Пич кричала свое бесконечное «убери их, убери их, мама», а она ничем не могла ей помочь.

Пич было уже семь лет, и Эмилия не представляла себе, как она теперь выглядит. У нее были только воспоминания.

Сады были особенно прекрасны в это чудесное утро, трава и деревья блестели в росе, а на деревьях начали распускаться розовые, фиолетовые и оранжевые цветы. Конечно, траву нужно подстригать, дорожки — подправлять, на кустах остричь сухие веточки, но все равно сад был великолепен.

Эмилия заглянула в кухню отеля, взяв на ходу чашечку кофе и свежевыпеченную булочку, которую она торопливо ела, идя по коридору, зная, что в такой ранний час ее никто не увидит.

Сейчас в кабинете была приятная прохлада, а позже будет ужасно жарко. Эмилия только время от времени использовала кондиционер, экономя электроэнергию, приберегая эту роскошь для гостей.

Список вопросов, которые нужно решить, был подготовлен ее секретарем, и отдельно список срочных вопросов: узнать о запасах ликеров; где можно получить запчасти для косилок, лампочки, и отчаянно нужна поставка сигарет.

Эмилия поставила чашку, и неожиданно слезы брызнули у нее из глаз. Она так долго сдерживалась, запрещая себе плакать о Жераре, о Пич, а сейчас она плакала о косилках и лампочках. Слишком много всего, чтобы со всем справиться. Слишком много! Иногда ей казалось, что это был нескончаемый вечер, на котором она вынуждена быть хозяйкой. «О, Жерар, Жерар, где ты? Жив ли ты?» — И тут же пришла в ужас от того, что вслух задала вопрос, который сама себе строго-настрого запретила. Жерар должен жить. А Лоис и Леонора? Несколько кратких сообщений через дипломатический канал, но ничего нового: они были все еще во Франции, и с ними все в порядке. А Пич, ее маленькая любовь… Эмилия вытерла слезы и решительно принялась записывать, кому необходимо позвонить сегодня же. Единственный способ не потерять разум — все время работать. Это спасало ее, когда умер ее первый муж — Роберто. Работа была волшебным талисманом спасением от одиночества и отчаяния, возможностью чувствовать, что она реально существует.

Телеграмма из Красного Креста пришла в полдень, и при виде желтого конверта сердце Эмилии похолодело. Ее секретарь ожидала у двери, полная страшных предчувствий, пока Эмилия вертела конверт в руках и наконец-то открыла.

— Ох, — выдохнула она и воскликнула: — О, благодарение Господу, с Жераром все в порядке! Его интернировали в лагерь, в Бельгию. В принудительно-трудовой лагерь, как они называют его. Но с ним все в порядке. Благодарю, благодарю, — плакала она, поднимая глаза к небу, — благодарю, Господи!

Вечером в бар были доставлены всевозможные напитки, и Эмилия, сияя от счастья, порхала среди гостей, чтобы убедиться, что они так же счастливы, как и она, даже если это совсем короткое счастье.

Пожилой сенатор из Вашингтона, который прибыл на военно-морскую конференцию, предложил ей план действия.

— Я не могу понять, как вы можете находиться здесь, если ваша маленькая дочь в Париже, — задумчиво сказал он. — По крайней мере, если вы были бы в Лиссабоне, вы могли бы получать от нее известия.

— Лиссабон? — Эмилия посмотрела на сенатора с удивлением.

— Странный город, — заметил он, — я был там всего пару недель назад. Проклятый город полон шпионов и контршпионов, французских, английских, немецких, и все они собираются в одних и тех же ресторанах! И совсем рядом люди тех же национальностей убивают друг друга. Мне кажется, миссис де Курмон, что в Лиссабоне каждый человек может получить все, что захочет: отличную еду, убийство, любую информацию. Но все это, естественно, за хорошую цену.

Эмилия подалась вперед, напряженно слушая его.

— Я готова заплатить любые деньги, — прошептала она, — чтобы получить известия о моей дочери. Но, сенатор, я здесь, во Флориде. Каким образом обычная женщина попадет в Лиссабон в военное время?

Добрые, улыбающиеся глаза сенатора встретились с ее взглядом. У него были дочки чуть постарше Пич.

— Нужно подумать, что можно сделать в этом случае, миссис де Курмон.

12

Пич с трудом преодолела последние несколько метров и, оказавшись на вершине горы, спряталась под ветвями старого оливкового дерева, единственного островка тени. Небо было настолько ярким, что синева давила. Полуденное солнце — в зените лета. Далеко внизу виднелся розовый отель с чудесными арками, оливковые деревья и кипарисы обнимали его, он был похож на кусочек пышного темного бисквита, покрытого сахарной глазурью. Прямоугольный бассейн сверкал на солнце, как аквамарин, и Пич смотрела на купающихся людей, которые плавали, а затем вылезали из бассейна и отряхивали с себя холодные капли воды. «Как мокрые собаки», — думала Пич с презрением. Немецкие официанты в белых пиджаках носили подносы с пенящимся ледяным пивом, и обрывки музыки доносились до горы. Все выглядело так, как обычно бывает у всех людей во время отпуска, только не было детей.

Пич легла и стала смотреть на небо. Даже обычно шумные птицы и цикады не пели в такую жару, но бриз доносил нежный аромат мимозы и особенный запах моря, едва уловимый аромат розмарина, тимьяна и других цветов. Она не могла больше выносить свою комнату. Длинные зеленые ставни виллы были закрыты, и тусклый полупрозрачный свет давал ощущение того, что находишься под водой. Белая простыня была смята, оттого что она крутилась в постели без сна. Книга валялась на полу. Леони уже два дня как уехала, Леонора была занята в отеле, мадам Френар отдыхала. В доме была такая звенящая пустота, что Пич стало страшно. Ей хотелось бы, чтобы Леони не уезжала в Париж, это было так далеко, и хотя бабушка и Леонора ничего не говорили, они обе были взволнованы. И, как Пич ни старалась, не могла отогнать мысль, что папа уехал, так же как и бабушка, обещая скоро вернуться. И Джим тоже.

Пич представляла, что бы она могла делать, если бы была дома, во Флориде, с мамой. Леонора сказала ей, что когда здесь, во Франции, день, то дома уже ночь. Мама, должно быть, спит. Может быть, видит ее во сне. Но это было так давно, вдруг она забыла свою дочку?

Пич быстро села. Конечно, мама не забыла ее, глупенькая, зачем она думает об этом. Бабушка рассказывала ей, что когда пришлось отправить Эмилию в Бразилию, совсем маленьким ребенком, она никогда не забывала о ней и думала каждую свободную минуту. Матери никогда не забывают своих детей, ободряла она Пич. Правая нога ее по-прежнему в стальной подпорке, было жарко и неудобно, и. Пич зло глянула на кожаные ремни. «Дерьмо. Дерьмовая вещь». Наклонившись вперед, она яростно расстегнула крепления. Свобода! Пич тщательно осмотрела ногу. Правая нога выглядела не так уж плохо, просто была немного тоньше. Она занималась упражнениями каждый день и плавала утром, перед тем как ехать в школу в Монте-Карло, и сразу, как только приезжала домой вечером. И это было самой лучшей частью дня!

Пич бросала портфель на пол, снимала круглую соломенную шляпку и вместо школьной формы натягивала свой хлопчатобумажный купальный костюм. Затем спешила на пляж, вниз, и торопилась настолько, насколько позволяло крепление на ноге, шагая немного боком — походкой, которая выработалась за последние два года. А потом, освободившись из плена крепления, она плавала на спине в чистой воде моря, распустив свои длинные волосы, которые прохладной волной струились за ней! Через несколько минут Пич поворачивалась и плыла, рассекая воду сильными руками, и это ощущение силы, пока она плыла, опьяняло ее.

Подняв крепление, Пич внимательно осмотрела его. Она могла поклясться, что человек, сделавший его, не имел детей. Если бы они у него были, он, конечно, использовал бы красивую красную кожу, или розовую, или просто хорошенькие ленточки. Она сказала бабушке, что хочет выбросить их в Море, но бабушка не разрешила.

Пич, не отрываясь, смотрела на море, такое синее, такое спокойное. Она видела усыпанную гравием дорожку, огибавшую косу Сен-Хоспис, там отлогий спуск скал погружался в море, и вода была ультрамариновой. Превосходное место.

Встать на ноги без помощи приспособления оказалось не так просто, сначала она встала на колени и уперлась руками, затем ухватилась за ветку и поднялась. И дорога, по которой Пич поднималась час назад, показалась неожиданно крутой. Осторожно, как бы пробуя вес своего тела, она встала на правую ногу. Колено немного подогнулось, но Пич обеими ногами стояла на земле. Дальше — больше. Она с сомнением посмотрела на приспособление, которое лежало на выжженной траве. Его можно надеть в любую, минуту. Но нет. Она никогда, никогда больше не наденет эту дерьмовую штуку. Держа приспособление за уродливые кожаные крепления, Пич попробовала шагнуть по узенькой каменной тропинке. Левая нога поехала на зыбких камешках, и ноги опять дрогнули. Пич прикусила губу, чувствуя струйку пота на спине под рубашкой. Ветер донес обрывки музыки и смеха, и она зло взглянула в сторону бассейна. Этот ненавистный фон Штайнхольц, должно быть, там. И этот еще-более отвратительный Уолкер Крюгер, который пытался приказывать и руководить работой отеля. Ну, ничего, женщины из семьи де Курмон сильные. Их не одолеть.

Полукарабкаясь, полускользя, с оцарапанными, сбитыми в кровь ногами, она спустилась к подножию горы. Заставляя себя давать одинаковую нагрузку и правой, и левой ноге, Пич шла, хромая, по дорожке, которая вела вокруг мыса. Дойдя до края скалы, она с презрением посмотрела на приспособление для ходьбы и бросила его со скалы. Заходящее солнце последний раз сверкнуло на стальном кольце, вода приняла его с тихим всплеском. Подняв руки над головой, Пич победно крикнула. Эта паршивая вещь утонула, и никогда, никогда снова она не наденет ее.

13

За последние полчаса Энрико Гарсиа прикурил четвертую сигарету и нервно посмотрел на часы. Одним из достоинств Лоис было то, что она всегда непредсказуема. Он дал ей еще пять минут, а потом решил позвонить. Отпив кофе, Энрико поморщился — слишком резкий, и задумался, был ли кофе в Барселоне таким же на вкус, как прежде, каким он его помнил.

Лоис скользнула на стул рядом с ним, в том маленьком баре на Центральном рынке, где они впервые встретились.

— Мне нужно выпить, — нервно сказала она. Энрико помешивал кофе, он принимался уже за четвертую чашку.

— Очень плохо, — проговорил он, — сухой закон.

— Черт! О, черт! — Лоис забыла, что три дня в неделю продажа алкоголя запрещена, и это досадное разочарование заставило ее заплакать.

Он подумал, что ее внешний вид и ее реакция на отсутствие спиртного были нехорошим признаком.

— Живя в объятиях роскоши с нацистским боссом, ты начинаешь портиться, — сказал он, подавая знак содержателю ресторанчика.

— Энрико, сейчас я действительно испугана. — Буфетчик ПОСТУПИЛ перед ней маленькую кофейную чашечку, наполненную бренди.

— Экстренный случай, — прошептал он.

— Мы все боимся, Лоис. Ты привыкнешь. — Энрико заметил, что ее руки, когда она поднимала чашку, дрожали.

— Ты не понимаешь, ничего не понимаешь. — Лоис уставилась в пустую чашку. — Я боюсь каждый раз, когда Карл смотрит на меня, оценивая, как призовую скаковую лошадь, чьи данные не совсем соответствуют его ожиданиям, ее цене, которую он заплатил. Я боюсь каждый раз, когда он дотрагивается до меня — физически боюсь. Карл — садист, он любит причинять боль. О, пока ничего не было такого, чего я не могла бы выдержать, и, может быть, это даже доставляет мне удовольствие, — горько добавила она. — Боже, ты не знаешь, как я презираю себя потом.

Энрико зажег еще одну сигарету, отгоняя едкий дым.

— Я могу справиться с остальным, — сказала Лоис, и слезы заструились по ее лицу. — Я могу щеголять в самой шикарной одежде и убеждать себя, что не замечаю презрения людей. Я могу ездить по Парижу в собственной машине с шофером и есть самые изысканные кушанья в «Рице», в то время, как другие не имеют ничего, ношу драгоценности, которые, вероятно, изъяты у какой-нибудь чудесной французской семьи. Я могу улыбаться, когда Карл обнимает меня на людях, смеюсь, когда при мне ведутся непристойные разговоры, веду себя как хозяйка и поставляю девочек для его гостей. Я сдерживаюсь, когда он ласкает мне грудь в театре или ресторане, убеждаясь, что все понимают, кто я есть и что он владеет мной. Я только говорю, что в следующий раз возьму нож и убью его.

Ее светлые волосы были стянуты сзади голубым шарфом, на Лоис не было и следа косметики. Она выглядела шестнадцатилетней школьницей. Энрико был поражен, увидев ее в такой необузданной ненависти. Лоис всегда играла роль жестокой, самонадеянной, маленькой богатой девочки, которая не заботится о том, кто что подумает, живя одним днем. Жизнь всегда принимала ее условия.

Он крепко сжал ее руку, сдерживая дрожь, и подал знак буфетчику.

— Боже мой. — Лоис отхлебнула из чашки бренди и посмотрела на него глазами, полными слез. — Можно подумать, тебе есть до этого дело.

— Это не твое личное дело, — холодно сказал Энрико, — у тебя есть задание, которое ты должна выполнить. Ты знала, на что идешь, когда начинала. Теперь ты — очень важная фигура в нашей организации. Ты нам нужна, Лоис.

— Хорошо хоть так. — Она допила бренди одним глотком. — По крайней мере, я нужна.

— Как ты можешь жалеть себя, — сердито сказал Энрико тихим голосом. — Сотни женщин в еще более худшем положении, чем ты. Ты живешь в роскоши. Другие прячутся в трущобах Менильмонтан или Бельвиля, и всего один шаг отделяет их от гестапо. Они потеряли своих мужей и сыновей. Они работают на Сопротивление и никогда не забывают об этом.

Лоис посмотрела на смуглое бесстрастное лицо Энрико. Он был прав. Она знала, на что шла. Сначала она была возбуждена игрой, и этот трепет опьянял. Игра с опасностью давала то возбуждение, которого не было в сексуальной игре с мужчиной, финал которой был ей известен.

Но Карл был умен, его наблюдательный взгляд не упускал ни малейшей перемены в ней. Когда они занимались любовью, он с леденящей улыбкой внимательно смотрел ей в лицо, стараясь уловить подлинные чувства. И когда-нибудь ночью, она это знала, он зайдет слишком далеко, перейдет грань, которая отделяет развлечение от жестокости. Лоис чувствовала, как страх закрадывается ей в душу. Лоис боялась самой себя.

— Если бы только я могла уйти от него! — Ее глаза умоляли Энрико. — Я могла бы работать где-нибудь еще. Я могу делать все, Энрико!

— Слишком поздно. — Энрико вынул пачку «Голуаз» из кармана. — Тебе нужно только, потерпеть его, пока он не устанет от тебя, Лоис. А пока для тебя есть работа. — Прикурив сигарету от окурка, он бросил его в глубокую пепельницу, уже переполненную до краев. — Итак, кто эти важные гости, Лоис?

Она уставилась на скудный набор бутылок в баре.

— Генерал Гудериан, человек, который оккупировал и практически уничтожил Реймс, и Отто Клебих, который контролирует производство шампанского.

— Не такая уж важная птица, — пожал плечами Энрико.

— Сегодня вечером будет прием у нас дома. Приедет Геббельс со своей женой Магдой, рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер и некто Шпеер, министр военной промышленности и вооружения. Конечно, с официальными сопровождающими лицами и прихлебателями. — Она взяла сигарету из рук Энрико и глубоко затянулась.

Энрико беззвучно присвистнул.

— Ты имеешь хоть малейшее представление, почему они здесь?

Лоис пожала плечами.

— Завтра состоится встреча, на которой будет обсуждаться вопрос об отправке французских рабочих на немецкие военные заводы. Я думаю, Гиммлер и Шпеер имеют разногласия. А Геббельс решил показать достопримечательности Парижа очаровательной Магде. Я должна повозить ее по шикарным магазинам, выбрать одежду, меха, шляпы, парфюмерию, драгоценности… Она, определенно, милая женщина… — Ее голос сорвался, по лицу потекли слезы. — Я не могу делать это, Энрико, не заставляй меня продолжать все это…

— Только еще один раз, Лоис. — Он сильно сжал ее руку. — Ты должна. Ты так хорошо работала, информация, которую ты доставала, бесценна. Она спасла жизни многим французам. Только делай то, что делала раньше, Лоис. Слушай все разговоры — особенно те, которые происходят после обеда, когда они пьют и обсуждают между собой вопросы, подлежащие обсуждению только за закрытыми дверями. Наблюдай за всем, читай любые документы или бумаги, случайно оставленные до и после встречи. Нам нужна любая информация, которую мы только сможем получить, Лоис. А потом я подумаю, что можно сделать, чтобы вывести тебя из игры.

— Ты действительно так думаешь? Правда, Энрико?

— Да, — обещал он. Будь проклят этот скот фон Брюгель! Он сломал ее. А Лоис была одним из лучших источников информации, уютно устроившись среди чинов нацистской власти.

— Лоис, ты должна обещать, что сегодня вечером ты превзойдешь саму себя. Красивая француженка Карла фон Брюгеля, его очаровательная хозяйка. Заставь всех завидовать ему, Лоис, чтобы Карл купался в лучах твоего блеска. А потом, когда ты будешь заниматься с ним любовью, брось это в шампанское. Он держал знакомый маленький пакетик. Он крепко заснет, а тебе надо будет просмотреть его бумаги по встрече, намеченной на завтра.

Она выдавила смешок.

— Лоис де Курмон, супершпион.

— Лоис де Курмон — смелая женщина. — Энрико наклонился и поцеловал ее в губы. — Пока, Лоис. Я буду думать о тебе.

Он смотрел, как она прошла к двери, задержавшись на минутку, чтобы поправить шарф на голове, окинула взглядом улицу, прежде чем выйти. Он надеялся, что с ней все будет в порядке.

Огромные хрустальные люстры особняка де Курмонов излучали свет, означавший: «Добро пожаловать!», когда длинные сияющие лимузины въезжали во двор и элегантные пассажиры покидали свои машины. Карл фон Брюгель, ожидавший гостей у витой мраморной лестницы, сердито посмотрел наверх, ища Лоис. Гости уже прибывали, а он должен встречать их один. О, наконец-то! Лоис легко сбежала по лестнице, — видение в крепдешине цвета морской волны. Длинное платье обнажало блистающие плечи, облегая изгибы ее точеной фигуры, подчеркивая высокую грудь, а прямая юбка с запахом спереди чуть-чуть приоткрывала красивые ноги в шелковых чулках. Уши украшали огромные изумруды, шею охватывало колье, усыпанное бриллиантами. Парикмахер забрал ее волосы в две сияющие волны, обрамлявшие прекрасное лицо, лицо, черт бы его побрал, на которое она сейчас целый час накладывала макияж, в то время как ей следовало бы быть здесь, рядом с ним!

— Как мило с твоей стороны, Лоис, выйти вовремя, чтобы встретить гостей, — сказал Карл холодно.

— А вот и они. — Не обращая внимания на его колючие слова, Лоис с распростертыми объятиями и улыбкой на лице шагнула навстречу Магде и Йозефу Геббельс. Магда, очень проницательная, необыкновенно привлекательная блондинка, была намного старше Лоис. Ее муж, худой, с большой продолговатой головой, обладал тем высокомерием, которое присуще всем маленьким мужчинам. Взгляд его серых выпуклых глаз заставил Лоис вздрогнуть. Йозеф Геббельс был страстным любителем женщин, и они с Магдой несколько раз собирались развестись, но, по слухам, Гитлер запретил им развод, это было бы плохим примером для нации. Рейхсфюрер Генрих Гиммлер — в парадной форме с яркими орденскими ленточками на груди — склонился над рукой Лоис.

— Большое удовольствие видеть вас, мадемуазель де Курмон, особенно еще и потому, что недавно я имел удовольствие видеть вашего отчима.

Лоис почувствовала, что краска схлынула с ее лица. Глава СС Гиммлер контролировал концентрационные лагеря. Если он виделся с Жераром, не означало ли это, что Жерар перемещен из бельгийского «политического» лагеря в один из концентрационных лагерей Германии?

Взяв ее за руку, Гиммлер прошел с ней в салон. В комнате были расставлены сладко пахнущий жасмин и высокие ароматные лилии. Гирлянды из лавра были развешены вокруг стола, украшенного серебряным блюдом, на котором, высотой в два фута, лежала гора белужьей икры. Официант в белых перчатках предлагал шампанское.

— Хороший человек ваш отчим, — сказал Гиммлер, — прямолинейный, честный.

— Да, Жерар — честный человек.

— Вам следует поговорить с ним, моя дорогая. Может быть, вы сможете убедить его, что работать на военных заводах де Курмонов — значит помочь приблизить конец войны. Глупый человек совершенно непреклонен.

— Мой отчим никогда не интересовался бизнесом, — сказала Лоис. — Он архитектор. Какую пользу он вам принесет?

— Де Курмон во главе предприятий де Курмонов — удачный ход для фатерланда. Многие другие производства сотрудничают с нами — почему не сын герцога де Курмона? Его имя известно во всем мире — это будет очень престижно для пропаганды против наших врагов. Конечно, вы понимаете важность пропаганды?

— Мой отчим и я по-разному относимся к этому, — сухо ответила Лоис. — Я уверена, что не смогу переубедить его.

Гиммлер вздохнул.

— Жаль. Жизнь была бы для него намного легче, если бы он смотрел на вещи нашими глазами.

— Пожалуйста, — рука Лоис мягко опустилась на руку рейхсфюрера, — пожалуйста, скажите, где мой отчим?

— Жерар де Курмон — в трудовом лагере, фрейлейн, где, я боюсь, он останется до тех пор, пока не передумает. — Тонкие губы расползлись в улыбке, но в глазах был тот же лед, который она часто видела в глазах Карла. Лоис осмотрела гостиную фамильного дома Жерара — красивые желтые шелковые шторы, обрамляющие длинные окна, сияющие люстры, прекрасные обюссоновские ковры, истоптанные немцами, серебро и хрусталь и гора икры — символ роскоши и власти. Она почувствовала себя плохо. Только сегодня утром Энрико сказал ей, что есть много женщин, которые никогда не забудут, почему они работают на Сопротивление, они потеряли своих мужей, сыновей, отцов. Сейчас Лоис знала, что она тоже никогда не забудет. Она сделает все возможное, чтобы помочь. Подняв голову, Лоис приветливо улыбнулась Магде Геббельс.

— Я надеюсь, вы готовы взять Париж штурмом, фрау Геббельс? — сказала она, беря ее за руку. — Я наметила посещение самых шикарных магазинов на среду утром, а потом, я думаю, мы сможем проехать по меховым магазинам. Это будет так занимательно. А сейчас мне бы хотелось представить вам очаровательного молодого человека, который будет сидеть с вами рядом за столом. — Ее глаза были полны женской тайны, когда она сопровождала Магду, чтобы познакомить с Ферди фон Шенбергом.

Сеньор Гонсалез-Эррера медленно ехал по мосту Мари на своей машине с дипломатическим номером, что позволяло ему не обращать внимания на патрули. Еще на другой стороне реки он заметил огни на набережной де Бурбон. Повернув на Орлеанскую набережную, он припарковал машину возле тротуара.

— Мадам Джемисон, может, вы обдумаете предложение? — Гонсалез жестом указал на ряд «мерседесов» и ожидающих шоферов, которые, сплетничая, курили, и в темноте виднелись красные точки горящих сигарет и вооруженная охрана перед домом. Обрывки музыки неслись вниз по улице, входная дверь открылась, впуская вновь прибывших гостей. Леони вскипела от гнева. Как смела Лоис устраивать вечера, когда французы рисковали жизнью за свободу своей страны!

— Меня не нужно ждать, — сказала она, выходя из машины и решительно захлопывая за собой дверцу.

— Я подожду, — ответил Гонсалез со вздохом.

Он посмотрел, как решительно она выпрямила спину, подняла голову и направилась в сторону особняка де Курмонов. Она выглядела неукротимой. Он надеялся, что это так, ради нее самой и ее внучки.

— Хальт! — Пара часовых преградила путь Леони. — Кто вы? Что вам нужно? — Сержант грубо оттолкнул ее от поста. — Где ваши документы? Предъявляйте немедленно! — потребовал он.

У Леони документы были наготове.

— Я думаю, вы найдете их в полном порядке, — спокойно ответила она. — Я бабушка мадемуазель де Курмон.

Сержант подозрительно посмотрел на нее.

— Ее бабушка?

— Да. А сейчас пропустите меня. Мне надо поговорить с внучкой.

— Что такое? Что происходит? — Молодой офицер со светлыми волосами плечом отодвинул охрану, которая окружила ее, с удивлением глядя на Леони.

— Я Леони Джемисон, — сказала она ровно. — Я здесь, чтобы встретиться со своей внучкой!

— Конечно, — тихо сказал Ферди фон Шенберг, — я знаю, кто вы.

Леони озадаченно посмотрела на него. В нем было что-то знакомое, но военные выглядели все на одно лицо — молодые, светловолосые, сильные.

— Все в порядке, — сказал Ферди, — эта дама действительно та, за кого себя выдает. Пропустите ее. — Он взял Леони за локоть, но она сердито вырвалась. Смущенный, он стал подниматься по ступенькам, ведущим в дом. — Если вы подождете, мадам, я найду Лоис.

Леони посмотрела на его удаляющуюся фигуру. Итак, он назвал ее Лоис. Он ли это? Нет, у этого недостаточно высокий чин. Лоис дошла до вершины. Часовые стояли на посту между двойными входными дверями, и в величественных залах охрана была расставлена у входа в каждую комнату. Определенно, они охраняли не обычный прием.

— Бабушка! — Лоис, нарядно одетая, украшенная изумрудами, стояла наверху лестницы и смотрела на нее с ужасом. Или это был страх? Леони почувствовала боль сострадания к своей своенравной внучке. Но это уже было не сумасбродством молодой девушки. На этот раз Лоис зашла слишком далеко.

— Бабушка, что ты здесь делаешь? — Лоис сбежала по лестнице, обнимая и целуя Леони.

— Возьми свое пальто, Лоис, — тихо сказала Леони, — ты едешь со мной домой.

— Бабушка, не будь смешной. Ты знаешь, я не могу сделать этого. Я не могу уехать сейчас, у нас… у меня гости. Важные гости. — Она отчаянно посмотрела на Леони своими голубыми глазами. — Разве мы не можем встретиться завтра? Тогда мы поговорили бы об отъезде.

— Извините меня, фрейлейн, — прервала Магда Геббельс, улыбаясь Леони, — я большая ваша поклонница, мадам Леони. Первый раз я увидела вас на сцене в Мюнхене и с тех пор остаюсь преданной почитательницей вашего таланта. Я не пропустила ни одного вашего концерта в Германии.

— Бабушка, это фрау Магда Геббельс, — нервно представила ее Лоис.

Леони сделала вид, что не замечает протянутой руки.

— Спасибо за комплименты, фрау Геббельс, — холодно сказала она, — но это было давно, до войны.

Голубые глаза Магды печально смотрели на нее.

— Я понимаю, сейчас трудные времена. Но тем не менее была очень рада познакомиться с вами, мадам.

Когда она подошла к двойным дверям, ведущим в салон, слуга распахнул их. Леони заметила немецких официантов в белых перчатках, элегантных женщин, как француженок, так и немок, пышный парад немецкой верхушки. И огромную гору икры, на которую никто не обращал внимания, на тающем постаменте из льда. Пианист что-то играл на рояле, и мягкий янтарный свет серебряных с позолотой канделябров рисовал какие-то волшебные картины.

— Боже мой, Лоис, — прошептала она, — во что ты играешь?

— Бабушка, все в порядке, — взволнованно прошептала Лоис, — пожалуйста, поверь мне, все не так, как тебе кажется.

— Что не так, как кажется, либхен? — Руки Карла обвили ее талию, крепко обняв под грудью. — У тебя гость, — сказал он добродушно. — Магда сказала мне. Вы оказали нам честь, мадам Леони, хотя это странный час для неожиданного визита. Но мы будем рады, если вы присоединитесь к нашей вечеринке, не так ли, либхен?

Леони делала вид, что не замечает его руки, обнимающей Лоис.

— Некоторым из нас достаточно повезло быть знакомыми с вашим сценическим искусством. — Его холодные глаза внимательно осмотрели ее. — И, конечно, вы такая же красавица, как и прежде.

— Бабушка, это генерал Карл фон Брюгель, — запинаясь, проговорила Лоис.

Карл предложил Леони руку.

— Пойдемте, мадам, мои гости будут в восторге от знакомства с Леони.

— Бабушка, — просительно проговорила Лоис.

— Я здесь для того, чтобы забрать свою внучку домой, — сказала Леони, бросая презрительный взгляд в сторону гостиной. — Это не место для Лоис де Курмон, как и для любой другой француженки.

— Я не слышал, чтобы ваша внучка жаловалась, — зло ответил Карл. — Ну, Лоис, тебе есть на что жаловаться?

— Нет, конечно, нет, — Лоис пожала плечами, избегая взгляда Леони.

— Кстати, совсем наоборот, — сказал Карл. — Лоис очень довольна, она умная женщина, мадам Леони. Она правильно выбрала, на чьей стороне ей быть. — Уходя, он проговорил: — Лоис, ты пренебрегаешь нашими гостями. — В голосе слышалось предупреждение, и Лоис бросила понимающий взгляд в сторону удаляющейся фигуры.

— Бабушка, — прошептала она, — все не так, как кажется. Пожалуйста, поверь мне.

— Я уже приходила сюда, чтобы спасти тебя, — Леони взяла руку Лоис в свои, — когда ты была увлечена этим ужасным русским и не знала, как выпутаться из этого. Ты говорила, что чувствовала себя в ловушке. Сейчас то же самое, да, Лоис?

— В какой-то степени да, — кивнула Лоис. — Немного похоже на то, что было, бабушка. Это более сложно, — добавила она с отчаянием. — Я не могу поехать с тобой сегодня, бабушка, просто не могу.

Леони внимательно посмотрела ей в лицо.

— Я не буду спрашивать почему, — сказала она, — так как сейчас нет времени для объяснений. Но я здесь, чтобы помочь тебе, Лоис. Я чувствую, что ты в ужасной опасности. — Она ощутила, как дрожат руки Лоис. — Я остановилась у Каро, — быстро проговорила она. — Завтра я буду ждать тебя там. А потом я заберу тебя домой, Лоис.

— Да, о, да! Бабушка, пожалуйста! — Лоис сморгнула слезы, когда Леони шла через холл к дверям. Слуга распахнул двери, и с тревожной полуулыбкой Леони обернулась, прежде чем медленно сойти по широким ступеням вниз, в ночь.

14

Карл фон Брюгель проснулся отдохнувшим и спокойным. Он сел на огромной кровати в стиле Людовика Четырнадцатого, изголовье которой было украшено очаровательной картиной, изображающей дам и кавалеров, расположившихся у озера, и позвонил в колокольчик, давая знать, что он ждет кофе. Пригладив свои жесткие седые волосы. Карл сначала посмотрел на часы, затем на пустое место рядом с собой. Итак, Лоис уже встала. Он вспомнил о прошедшей ночи и улыбнулся. Скинув простыни, обнаженным прошел в ванную. Вызывающе широко расставив ноги, он помочился, все еще вспоминая прошлую ночь. Лоис, красивая и дрожащая, умоляющая его остановиться и тем самым возбуждающая его еще больше. Карл вспомнил, что вечер тоже прошел хорошо, кроме визита бабушки Лоис. Необыкновенная женщина! Леони была так же красива, и ее тело было так же восхитительно, и так же неприступно холодна, как и на сцене. Это был его тип женщины.

Посмеиваясь, он встал под душ, отворачивая кран с холодной водой, тяжело задышал, когда ледяная струя облила его теплое тело. Мысли переключились на встречу, которая должна была состояться сегодня в Шато Виллельм, конференция на высшем уровне, где он должен сыграть важную роль. Карл разработал план размещения французских рабочих, и все материалы и повестка дня встречи, вместе с примечаниями Геббельса и Гиммлера, лежали в его портфеле в библиотеке. День будет прекрасным, он одержит блестящую победу, которая выделит его в глазах фюрера, и, может быть, он попадет в список людей, представленных к повышению, — получит чин рейхсмаршала. Это разозлит Гиммлера. Карл быстро вытерся. Он презирал Гиммлера, а что касается Геббельса — стоит только посмотреть, как он относился к жене прошлым вечером: щеголять перед ней этой актрисой. Говорят, что он однажды приводил женщину, и она жила вместе с ними. Мужчине не следует относиться к жене подобным образом.

Дверь хлопнула, и он поднял глаза. Вошла Лоис. На ней было простое льняное платье цвета неба и травы, которое дышало парижским шиком. Волна Светлых волос, струящихся до плеч, обрамляла лицо. Она была в темных очках.

— Так рано встала? — сказал Карл и прищурился, проводя бритвой с длинным лезвием по щетине на лице.

— Я хотела пойти навестить бабушку, — пробормотала Лоис.

Ее голос сразу показался ему совсем несчастным, и он быстро глянул на нее в зеркало.

— Сними очки, — приказал он.

Она послушно сняла их. Ее глаза были красными и опухшими. Карл, продолжая бриться, вздохнул:

— Плакала? Опять?

Лоис надела очки.

— Я думала, ты собираешься уезжать, и бабушка здесь…

— Едешь плакать к своей бабушке, да? Ты напрасно тратишь время. Она здесь только для того, чтобы сказать, какая ты скверная девочка. А ты скверная девочка, не так ли, Лоис? — Схватив ее за запястье, Карл грубо притянул ее к себе. — Ты была такой скверной прошлой ночью, такой изумительно скверной… — Он откинул ее голову назад, пока его язык настойчиво овладевал ее ртом. Когда он позволил ей идти, Лоис направилась в сторону дверей. Помада была размазана, волосы в беспорядке.

— Будь дома к шести, — приказал Карл, возвращаясь к зеркалу. — Мы идем в театр, и я хочу, чтобы ты выглядела как можно лучше. Надень белое платье с рубинами. Мне нравится на тебе это сочетание.

Когда она уходила, он не попрощался с ней.

Энрико Гарсиа, в голубом комбинезоне механика, возился с запчастями «ситроена» во дворе маленькой заправочной автостанции, находящейся на маршруте Рамбуйе и Шартра. Старый хозяин, в комбинезоне и голубом берете, сидел в кабинете, потягивая бренди, которое ему принес Энрико, и вспоминал дни, когда его маленький гараж обслуживал постоянный поток машин, сельскохозяйственную технику и шикарные автомобили господ, которые владели особняками и домиками в швейцарском стиле, расположенными в окрестностях. С введением норм на бензин, с ограничением поставок и недостатком запасных частей многие машины простаивали, и все, что ему оставалось, — это мечты. На его веку это была вторая война. Энрико считал, что бренди может немного ослабить боль от потери всего, ради чего он работал, второй раз в жизни. Сейчас было много таких людей, которым нечего было терять и которые с радостью сделают все, что возможно, чтобы помочь Сопротивлению.

Энрико посмотрел на потемневшее небо. Упали первые капли дождя, которые подхватил сильный порывистый ветер. Он надвинул берет и стал внимательно-смотреть на пустую дорогу, затем, нахмурясь, взглянул на часы. Он знал, машина выехала из Парижа вовремя и будет здесь с минуты на минуту.

«Мерседес» неожиданно «кашлянул», и шофер удивленно взглянул на передний щиток. Машина барахлила все утро. Он прислушался, но, казалось, все в порядке. Нет. Опять что-то. Радиатор неожиданно засвистел, и одновременно на щитке загорелся предупредительный красный сигнал, который свидетельствовал о перегреве. Встревоженный шофер глянул через стекло, которое разделяло его с чрезвычайно важным пассажиром, но генерал Карл фон Брюгель был погружен в свои бумаги. Шоферне знал, что делать. Шеф должен быть на очень важной конференции через 35 минут, а им еще осталось проехать 20 километров по пригородным дорогам. «Мерседес» медленно полз, из радиатора шел пар, когда впереди, в двадцати пяти метрах, показался маленький гараж.

— Что такое? — требовательно спросил фон Брюгель через стекло, разделяющее их. — Почему остановились?

— Извините, генерал, но машина перегрелась. Я остановлюсь у этого гаража узнать, можно ли получить какую-нибудь помощь.

Карл застонал, взглянув на часы. Он намеренно не оставил в запасе времени, не желая приезжать слишком рано, и поэтому теперь выглядел очень озабоченным. Карл часто использовал этот прием, но совсем не планировал задержку такого рода. Шофер въехал во двор и вышел из машины. Энрико, тихонько насвистывая и держа руки в карманах, прогуливался по двору.

— Месье, — произнес он медленно, с акцентом, — у вас проблемы.

— Я знаю, — набросился на него шофер. — Что вы можете сделать, чтобы помочь?

Энрико внимательно посмотрел на пассажира на заднем сиденье, и Карл тоже взглянул на него. Эти проклятые французские крестьяне были так медлительны. Энрико весело ухмыльнулся фон Брюгелю, и Карл нетерпеливо отвернулся, сосредоточенно глядя на свои бумаги.

Энрико открыл капот, немного отступив назад, пока не улетело обжигающее облако пара. Заглянув внутрь, он внимательно все осмотрел.

— Это водяной насос, — в конце концов сказал он. — Сломался. Капут. Довольный своей маленькой немецкой шуткой, он весело рассмеялся. — Вам нужен новый, месье.

Шофер побледнел. Сейчас он действительно оказался в беде. Без этого насоса машина не поедет.

— Вы должны достать мне другой, — резко приказал он. У генерала фон Брюгеля важное дело в Шато Виллельм. Мы должны срочно добраться туда.

Энрико безразлично пожал плечами.

— Да, месье, — сказал он врастяжку, с деревенским акцентом, — Но я не знаю, смогу ли вам помочь. Мы сейчас не обслуживаем такие машины, вы понимаете, — добавил он. — Для нас, французов, сейчас нет лишних запасных частей. Но если вы подождете минуту, месье, я поищу что-нибудь в загашнике.

Шаркающей походкой он направился к беспорядочной куче ржавеющих инструментов и запчастей в задней части мастерской, в то время как шофер мерил двор беспокойными шагами.

Энрико появился, держа резиновый насос.

— Подождите, месье, одно мгновение. Я думаю, мы все-таки сможем вам помочь. — Он занялся мотором, громко выругавшись, когда обжег руки. Но через несколько минут снял вышедший из строя водяной насос и поставил новый. — Правда, не совсем новый, месье, — объяснил он, — пролежал несколько лет. Раньше мы обслуживали хорошие машины. Но с ним вы доедете до места назначения.

С облегчением шофер заплатил ему несколько франков и сел обратно в машину.

— Ну? — спросил Карл.

— Нам повезло, герр генерал, — ответил тот. — Механик смог поставить насос, но я должен ехать быстрее, чтобы добраться вовремя.

Карл вздохнул.

— Тогда все в порядке, с этим ты должен справиться.

Энрико достал из пачки сигарету, зажал ее между губами, прикурил, наблюдая, как удаляется «мерседес». Улыбаясь, он вернулся в сарай, снял комбинезон, голубой берет и оказался в рубахе и брюках сельскохозяйственного рабочего.

— До свидания, Клеменс, — усмехнулся он, похлопав старика по плечу. — Наслаждайся бренди.

— До свидания. Уже наслаждаюсь, месье. — Старик поднял свой стакан, наполненный до краев.

Энрико пошел через поле с другой стороны гаража, направляясь к лесам, на север. Грузовик, полный свежих овощей, которые он повезет на Центральный рынок, ожидал его в пяти милях отсюда. Его документы в полном порядке. Проблем в дороге не будет.

Лоис сдержала обещание, хотя какой ценой, он никогда не узнает. У них была информация, и это самое главное. Дойдя до леса, он остановился, прислушиваясь. Взрыв произошел вовремя, там, где он и рассчитал. На мосту. Машина с пассажиром, или тем, что от него осталось, была на 20 футов под водой. Энрико пошел лесом на ферму. Он сдержал обещание, данное Лоис.

15

Лоис сидела со своей бабушкой на заднем сиденье машины, которая быстро преодолевала километры между Парижем и Реймсом. Геббельс Лично подписал ее проездные документы под давлением своей жены Магды, которая, сочувствуя Лоис, приняла ее истерические рыдания за проявление горя из-за смерти Карла. Но если бы Эирико не убил Карла, Лоис убила бы его сама. На ее теле все еще оставались синяки и следы той последней ночи, проведенной вместе с ним, и она чувствовала на себе тень позора со следами развращенности Карла. И если бы не бабушка и Каро, Лоис не знала, как бы пережила эти последние дни. Особенно допрос гестапо. Они пришли в дом Каро, и молодой человек в черной форме с холодными злыми глазами заставил ее шаг за шагом пересказать тот день, когда умер Карл, — и заставлял повторять снова и снова. Ей казалось, что он не верит рассказу о том, что она провела целый день с бабушкой и Каро, но, слава Богу, ее история была абсолютной правдой, и не было никаких фактов, чтобы связать ее с убийцами Карла.

Потом она призналась бабушке и Каро, как Энрико завербовал ее в движение Сопротивления. Благодаря ее исключительному положению у нее была возможность встречаться частным образом с представителями высшего германского командования. Сначала это были обрывки информации, которые Лоис собирала из разных источников за стаканом вина, но потом она получила доступ к бумагам Карла и смогла получать важную информацию о политике нацистов, передвижении воинских частей и вооружении. И так как ее работа становилась все более опасной, это привело к ее связи с Карлом.

Когда Леони рассказала о Гастоне, его просьбе о помощи в организации безопасного маршрута, Лоис пришла в голову мысль о грузовиках с шампанским. Все неожиданно получалось само собой. Любовь немцев к шампанскому, назначение их собственного ответственного лица за поставки шампанского гарантировали регулярные доставки вина во все отели, включая их собственный. Можно ли найти лучший путь для переправки скрывающихся людей на юг, чем в грузовиках, поставляющих товар? И сейчас Леони и Лоис направлялись на тайную встречу, чтобы обсудить план объединения с поставщиками шампанского. Немецкая военная полиция контролировала улицы Реймса, и вооруженная стража окружала погреба шампанского. Город очень пострадал от немецких обстрелов, в огромном сером соборе были выбиты все стекла, и знаменитые резные фигуры ангелов, украшавшие вход в собор, сейчас оказались без голов или без крыльев. Некоторые улицы разрушены до последнего камня, то здесь, то там можно увидеть секции случайно сохранившихся домов, спальню с хорошими обоями, сломанную кровать со следами пыли и дождя, кухню с полом, усыпанным осколками разбитых тарелок, и сковородкой на плите.

Бульвар Ланди выглядел как всегда. Обычные молоденькие солдаты покупали открытки и фотографировали знаменитые склады шампанского; как всегда, была открыта пивная у рыбного рынка, где очень часто проходили деловые встречи. Бутылка превосходного шампанского, завернутая в белую салфетку, чтобы скрыть этикетку, свидетельствующую о великолепном качестве, появилась на столе, хотя ее никто не заказывал.

— В память о старых временах, — как им передали с улыбкой, — когда Париж был Парижем, а Леони — его королевой.

Там Леопи и Лоис выяснили, с кем нужно связаться в Эперно.

В кафе «Вилли», которое располагалось у почты в Эперно, игра в пинг-понг была в полном разгаре, и, сидя в баре и разговаривая, они внимательно следили за игроками. Лоис заказала черный кофе.

— Капитан Лорье? — спросила она, зажигая сигарету.

— Капитан Лорье отослал их на авеню де Шампань, номер 20, к графу Роберту де Вогу, управляющему «Моэ э Шандон».

«Моэ э Шандон» был самым большим складом шампанского, подвалы его протянулись на 18 миль, и некоторые из них были заложены во времена римлян и скрывали беженцев многих войн. Граф де Вог, добродушный человек, бывший офицер первой мировой войны, представлял промышленные интересы немцев и был главой местного Сопротивления.

Его соратники по Сопротивлению и товарищи-рабочие тайно обсудили план и решили, что, объединившись с водителями, можно переправлять скрывающихся людей или в отель Леони, или другие отели на южном побережье при помощи грузовиков с шампанским. И в очаровательном маленьком салоне с окнами, выходящими в небольшой ухоженный дворик, где когда-то побывал Наполеон, они торжественно выпили за успех дела, за их «шампанский тоннель жизни».

16

Джим ненадолго остановился в Лиссабоне. Он вчера прилетел из Лондона, надеясь успеть на рейс до Нью-Йорка, по маршруту через Вашингтон, но все рейсы задерживались. Нужный ему самолет вообще не прибыл, и о нем никто не хотел говорить. Он решил, что произошло самое худшее, — самолет сбит где-то над Атлантикой, и, оставив в посольстве записку, в которой указывал, как с ним можно связаться, снял комнату в маленькой гостинице рядом с Россио.

Ярко освещенные улицы Лиссабона и шикарные магазины просто шокировали после полупустых, с нормированной выдачей продуктов, прилавков и отсутствия электричества в Лондоне. Роскошные кафе были переполнены, на улицах царило оживленное движение, а появляющиеся самолеты не сопровождались воющим звуком сирены и свалкой на пути к убежищу. Лиссабон был транзитным городом — все уезжали куда-то дальше. Иностранные посольства и консульства были Переполнены людьми, требующими визы; офицеры в формах по меньшей мере полдюжины различных государств, включая нацистскую Германию, находились на пути к пунктам секретного назначения. Члены Красного Креста просиживали в маленьких уличных кафе, нетерпеливо ожидая отправки в поенные районы, торговцы оружием из Южной Америки обговаривали контракты с неизвестными людьми в строгих деловых костюмах. Лиссабон преуспевал в интригах и обмане, шпионы всех мастей заключали свои сделки на узких улочках старого квартала, где секреты покупались и продавались на углах и в грязных барах точно так же, как и в самых престижных офисах и шикарных номерах отелей.

Великолепный в своей форме майора Восьмого эскадрона бомбардировщиков Воздушного флота США, Джим поднялся на эскалаторе на 100 футов на Праца Луис ду Камоэнс. По узким улицам протянулись шикарные магазины, продающие все — от самых последних моделей меховых изделий и одежды до икры и пирожных. И среди хорошеньких детских платьиц, украшенных оборками и буфами, в витрине магазина «Модос до Криансас» была очаровательная маленькая тряпичная кукла, которая прекрасно подошла бы Пич. Он даже представил себе ее, уложенную в постель рядом с плюшевым мишкой и полудюжиной других игрушек, составлявших ее зверинец.

Открывая дверь магазина, Джим столкнулся с выходящей женщиной, и они оба вежливо отступили назад:

— Извините меня!..

Они одновременно извинились по-английски, а затем удивленно посмотрели друг на друга.

— О Господи! — вскричал Джим. — Эмилия!

Свертки попадали на пол, он обнял ее, слезы лились из ее глаз, оставляя следы на его безупречной форме. Продавец с любопытством смотрел на них из-за старомодного прилавка красного дерева. Женщина побежала, чтобы поднять упавшие свертки.

— Я пришла купить нарядное платье для Пич, — всхлипнула Эмилия, — моя бедная маленькая девочка!

— А я зашел купить ей куклу! Но скажи, что ты делаешь в Лиссабоне?

— Стараюсь попасть к Пич, конечно. И к Лоис, и к Леоноре. Может быть, я смогу увидеть Жерара… Ты знаешь, он, как политический заключенный, находится где-то у бельгийской Границы. — Эмилия взяла у него платок и вытерла слезы. — Как бы то ни было, что ты здесь делаешь?

— Жду самолета в Штаты, может быть, завтра. Я собирался навестить вас — после Вашингтона. Но, Эмилия, ты ведь не думаешь всерьез попытаться попасть во Францию?

Они прошли по улице ду Кармо, в то время как Эмилия объяснила, какими уловками сенатор достал ей место в самолете и дал ей имена людей, которые могли бы помочь. До Джима дошли тревожные слухи, что Жерар переведен в Германию, но он решил небеспокоить Эмилию новостями, которые могли не подтвердиться. Она сама скоро узнает правду.

— Скажи мне, — продолжил он, — как ты собираешься попасть во Францию?

— Я хотела купить машину и ехать через Испанию. Сенатор обещал, что по его связям я достану нужные документы — за деньги. В Лиссабоне все имеет свою цену. Кроме машины, Я обрыскала весь город из конца в конец, но безуспешно.

— Разве ты забыла? — спросил Джим с улыбкой. — Ты — де Курмон, и я готов побиться об заклад, что здесь, в Лиссабоне, все еще существует агентство де Курмонов. Мы достанем машину, Эмилия, хотя я и не уверен, что нам следует это делать. — Я доберусь до Франции, — сказала она решительно, — даже если мне придется идти туда пешком. Меня сейчас ничто не остановит.

17

Сироты Леони были ее второй семьей. Она основала этот дом много лет назад, когда была на вершине славы, поддерживая старый дом отца, замок д’Оревилль, деньгами от своих турне по всему миру, чтобы содержать сорок ребятишек в счастливом скромном комфорте и обеспечивать им присмотр молодых любящих нянь. Леони знала, что значит отказаться от своего ребенка, не видеть, как он растет. Это случилось с ней, когда она отдала Эмилию в д’Оревилль, и им пришлось спасаться бегством в Бразилию, чтобы защитить ребенка от гнева Месье. Приют начал существовать как путь к искуплению вины, но перерос в часть ее жизни, часть, которую она любила. Она спросила фон Штайнхольца, не разрешит ли он ей раз в месяц посещать детей, как она делала это всегда.

— Мы сделаем больше, — ответил он. — Машина и шофер будут в вашем распоряжении в любой день, когда вы захотите поехать.

Леони могла себе представить, какой ужас она вызовет, если будет раскатывать в немецкой машине с немецким шофером.

— Будет лучше, если вы дадите мне нужные документы, и я поеду туда сама, — ответила она. — Я просто не хочу отрывать шофера от его более важных обязанностей.

— Как пожелаете, — ответил фон Штайнхольц, но она видела, что он был расстроен ее отказом. На его столе стояли фотографии жены и детей в серебряных рамках. Предлагая машину в личное распоряжение Леони, фон Штайнхольц хотел таким образом участвовать в благотворительной деятельности в пользу детей, а она лишила его этого удовольствия.

— Согласно вашим документам, мадам Леони, вы можете выезжать три дня в месяц, — сказал он холодно. — Я думаю, что этого времени будет достаточно.

— Я была бы вам очень признательна, если бы вы смогли сделать небольшое дополнение к этим документам, герр комендант, — спокойно сказала Леони. — Моей маленькой внучке нравится ездить со мной к детям.

Фон Штайнхольц раздраженно проставил печать на бумагах, вручил их со вздохом.

— Вы всегда получаете все, что хотите, мадам Леони? — спросил он, уверенный, что ни один мужчина никогда ей ни в чем не отказал.

— Почти всегда, — скромно согласилась Леони.

Подъезжая к замку, Пич увидела стоявших на ступенях ивесело махавших руками детишек. Она выглянула из окна машины и тоже помахала им.

— Привет, Ив, — крикнула она, — привет, Моника! Эй, Вероника, ты остригла волосы? — Пич ездила сюда вместе Леони, сколько себя помнила. Леони даже говорила, что привозила ее сюда совсем малышкой, чтобы показать детям. Они были ее друзьями, и когда она приезжала в приют, то становилась одной из них.

Пич быстро выбралась из машины и побежала по ступенькам, чтобы поскорее обнять своих сестер.

— Спокойно, спокойно, Пич, — смеясь, протестовали они, когда Пич обняла сначала всех сразу, а затем каждую сестру по очереди.

Пич переполняла гордость, когда дети вежливо делали реверансы и кланялись бабушке, а затем, отбросив чопорность, бросались к ней, желая, чтобы их всех обняли и поцеловали.

Затем наверху, в детских комнатах, оклеенных обоями в цветочек, с открытыми настежь окнами и накрахмаленными шторами, которые развевались на ветру, они делились секретами.

Позже Леони проверяла их школьные работы и одобрительно улыбалась, слушая отчет об успехах детей.

В машине по дороге домой Пич заметила, что улыбка все еще играла на губах бабушки. Она знала, что Леони всегда много делала для сирот, что она известна во всем мире и заработала много денег, чтобы поддерживать приют.

— Они обожают тебя, бабушка, — тихо сказала она, положив голову на руки Леони. — Не так уж плохо быть сиротой, да?

— Это означает, — сурово ответила Леони, — что нет ни мамы, ни папы, чтобы баловать тебя, и нет сестер, и нас с тобой, и многие дети вырастают, не зная, что такое любовь.

Пич закрыла глаза, стараясь представить, как такое может быть, когда тебя никто не любит. Это было трудно вообразить, она даже не смогла уловить это чувство.

«Это должно быть ужасно, — уже задремав, думала Пич, — никогда не быть любимым».

Был теплый ясный вечер. Последние розовые облака ползли к темному горизонту, и шелест и писк маленьких ночных летучих мышей смешивался с треском цикад и медленным спокойным плеском моря. Пич шла от виллы к отелю, через прохладные зеленые сады, вдыхая ночной аромат деревьев и жасмина и тех белых, как звездочки, цветочков, название которых Пич никак не могла запомнить, хотя они были ее любимыми цветами. Она подколола тяжелые золотистые волосы на макушке, но все равно было жарко. Однажды, когда было так же жарко, Пич хотела взять ножницы и отрезать свои роскошные волосы. Она знала, что ее мама, когда была девочкой, сделала то, что собиралась сделать Пич, и бабушка д’Оревилль была очень расстроена. Пич подумала, что, может быть, бабушка Леони и не будет так расстраиваться, но вдруг закончится война, приедет мама и не узнает ее с короткими волосами? Об этом Пич думала постоянно, и ее огорчало, что она выросла и настолько изменилась, что родители могут не узнать ее, что теперь, когда она подросла, она не понравится им. В хорошие дни Пич сама смеялась над этим и говорила себе, что глупо так думать, но в другие, тяжелые дни она плакала. И тогда однажды Леони прижала ее к себе и сказала, как Эмилия и Жерар будут гордиться ею, гордиться тем, что Пич победила полиомиелит, что она выбросила свое приспособление для ноги и занималась гимнастикой до тех пор, пока не осталась лишь едва заметная хромота, которая со временем пройдет. Теперь она была как все, думала Пич с детским страхом боязни отличаться чем-либо от других. А сейчас она помогает Франции. Пич помнила, как была удивлена, когда, побежав по ступенькам вниз, в подвалы отеля, она вдруг услышала радио. Не радио Парижа, которое передавало музыку Вагнера и оголтелую немецкую пропаганду, это было английское радио. Затем она услышала английскую речь. Двое мужчин были похожи на водителей грузовиков, и она подумала, что они, наверное, привозят шампанское. А мужчины, улыбнувшись, спросили:

— Ну, привет, красавица, ты кто? — и были очень удивлены, когда она ответила им по-английски.

— Я? Конечно, Пич.

— Конечно, — рассмеялись они. Затем она объяснила, что живет на вилле, что Леони — ее бабушка, а Лоис и Леонора — сестры.

Лоис была вне себя от гнева, она сердилась не на Пич, а на того, кто был так небрежен и оставил открытой дверь. Но потом Лоис открыла Пич большой секрет, и та поклялась, что никогда никому не скажет — что бы ни случилось. Пич даже немного испугалась, когда Лоис сказала, что их собственные жизни и жизни многих людей зависят от этого. Лучше бы ей никогда не спускаться в подвал за котенком, но Пич не могла позволить Зизи потеряться. Это ведь ее котенок. А потом это стало необыкновенно интересно.

Лоис, уставшая, озабоченно нахмурившаяся, спросила ее серьезно, не сможет ли она доставить записку. «Очень секретную записку, — сказала она. — Я бы не просила тебя, если бы не была уверена, что этот ужасный капитан Крюгер следит за мной, и будет подозрительно, если я или бабушка неожиданна отправимся в Монте-Карло. Леонора не сможет поехать, она должна быть в гостинице, скоро приезжают итальянские генералы на конференцию, и Крюгер не выпустит ее из поля зрения. Он сводит ее с ума своими приказами. А это ужасно срочно». Волнение Лоис чувствовалось и в том, как она положила маленький листочек бумаги в пенал и засунула его в коричневый портфель, и как помахала на прощанье рукой, когда Пич села в автобус. В Монте-Карло Пич присоединилась к маленькой группе девочек в голубых форменных платьях, которые шли в школу. Пенал с секретной запиской стоял на столе весь день, и она снова и снова смотрела на него, но Лоис предупредила ее никому ничего не рассказывать и особенно ни с кем не разговаривать на улице. Когда звонок возвестил конец занятий, Пич быстро опустила записку себе в карман. И она почувствовала, как кусочек бумаги прожигает дыру в кармане, как еженедельные карманные деньги, которые давала Леон и и которые она тратила на мороженое.

Он ждал на углу. Невысокий мужчина, довольно полный, усатый, в пиджаке крупье казино. Когда Пич проходила мимо, записка выскользнула из ее руки на тротуар, спустя несколько секунд она наклонилась, чтобы подтянуть носок, и, оглянувшись, внимательно посмотрела на него. Он уже уходил, насвистывая. Листок бумаги тоже пропал. В восторге от того, что ее секретная миссия удалась, Пич пропрыгала всю дорогу по склону горы к автобусу, гордясь тем, что так помогла Лоис, тем, что совершила для Франции, гордясь своими сильными ногами, которые могли так прыгать. В возрасте семи лет Пич стала членом движения Сопротивления.

Леонора ожидала ее в большой кладовой за кухнями отеля, проверяя запасы. Сестра всегда выглядела такой спокойной, несмотря на постоянные придирки Крюгера и требования Штайнхольца. Только постоянная маленькая морщинка между бровями говорила о напряжении. Лоис и Леонора были так непохожи, что иногда Пич думала, как они могли быть сестрами. Почти одинаковые, они в то же время выглядели абсолютно по-разному. Выдержанность Леоноры, ее холодная решительность была резкой противоположностью порывистому нраву Лоис. Лоис сначала отрезала, а потом отмеривала. И, разумеется, Леонора гладко зачесывала светлые волосы и подкрашивала губы бледно-розовой помадой, а иногда она забывала, что сдвинула очки на макушку, и думала, что потеряла. Даже кожа у нее была другой, бледнее, чем у Лоис, которая загорала каждый день. И платья Леонора носила простых строгих фасонов. Леонора очень хорошая, нежная, неброская, решила Пич, а Лоис — яркая и красивая.

— Пич, я не слышала, как ты вошла. — Леонора убедилась, что двери закрыты. Достав маленькую коробочку из-за банок с джемом и медом, она засунула ее в портфель Пич, прикрыв книгами. — В подвале только один человек, — прошептала она, — и он сегодня уезжает. Здесь для него инструкции. Убедись, что он сожжет ее, как только прочитает, Пич. Это очень важно.

Пич кивнула.

— Я не могу пойти сама, потому что Крюгер следит за мной. Он очень осложняет жизнь, — добавила Леонора со вдохом. Ее морщинка стала еще глубже. — Пич, ты уверена, что справишься?

— Конечно, — сказала девочка уверенно. — До меня никому нет дела, Леонора. Крюгер едва ли даже знает о моем существовании. — Наспех поцеловав Леонору в щеку, она быстро вышла в сад.

Когда Пич завернула за угол отеля, откуда-то из тени припаркованных машин возник Крюгер, под его сапогами хрустел гравий. Пич запаниковала, горячий пот выступил у нее па спине. Глаза тревожно расширились, она крепко сжала портфель. Знает ли он? Он идет арестовать ее? Арестовать их всех? Неожиданно она вскипела от гнева. Пич относилась к Уолкеру Крюгеру так же, как к своему ненавистному приспособлению для ноги. Он был дерьмом. Откинув назад голову, она запрыгала вниз по дорожке навстречу ему, размахивая портфелем и тихонько напевая.

— Здравствуйте, фрейлейн Пич. — Уолкер остановился, вынудив остановиться и девочку.

— Здравствуйте, месье. — Пич нехотя перевела взгляд с сияющих сапог гораздо большего размера, чем нужно, на его лицо. У Крюгера были короткие крепкие ноги крестьянина, враставшие, казалось, в узкую грудь, форма головы напоминала лампочку, а глаза — выпуклые зеленые шарики. Мертвые темные волосы усыпаны белыми чешуйками перхоти. И он все время принимал позу — надменную позу маленького человека: ноги широко расставлены, локти прижаты к бокам, а кулаки — к бедрам.

— И где же вы были? — спросил он, пристально глядя на ее портфель. — Разве вам не следует быть дома, готовить уроки назавтра?

Пич беспокойно переступала с ноги на ногу.

— Я как раз иду домой, месье, — сказала она, обходя его, почти перепрыгивая через его огромные ноги. Преодолевая безумное желание побежать, она запрыгала дальше по дорожке. — До свидания, месье, — сладко пропела Пич.

Крюгер уловил обрывок английской песенки, которую девочка весело напевала, удаляясь: «Она придет и гору обойдет». Сбитый с толку, Крюгер направился в большой розовый отель.

Лоис сидела на своем обычном месте в баре отеля «Ля Роз дю Кап», потягивая шампанское, в окружении восхищенных офицеров. Она выглядит великолепно, подумала Леонора, с трудом пробираясь по переполненному в предобеденные часы бару, пытаясь приблизиться к Лоис, чьи золотисто-рыжеватые волосы выгорели на солнце и казались еще светлее. На ней было прозрачное платье цвета аметиста. Леонора узнала платье Леони, которое уже давно было далеко убрано и которому, по крайней мере, лет тридцать, но Лоис выглядела в нем шикарно и экстравагантно. Откинув назад длинные волосы, она, сделала знак бармену подать еще шампанского и попросила пианиста играть погромче, чтобы слышать музыку сквозь гул голосов и смеха.

Краем глаза Леонора заметила Крюгера, который в неловкой позе застыл у пианино, сжав в руке бокал и неотрывно глядя на Лоис. Челюсть его отвратительно отвисла, а язык, облизывал влажные раскрытые губы. Леонора никогда не видела такого неприкрытого желания на лице мужчины, и ей стало плохо от дурного предчувствия. Заставляя себя быть спокойной, она села рядом с Лоис. Наклонившись ближе, она прошептала:

— Пич выполнила свою работу.

Лоис подняла стакан с шутливым тостом, улыбаясь сестре.

— Пора выпить еще перёд обедом, — обратилась она к офицерам. — Кто едет в казино в Монте-Карло?

Леонора наблюдала, как Крюгер смотрел на Лоис. Он выжидал, подобно зверю, выслеживающему свою жертву, — выжидал нужный момент, чтобы напасть. Толпа в баре начала редеть, так как все направились в столовую; она слышала, как Лоис мимоходом извинялась, обещая настойчивым офицерам, которые с неохотой уходили, присоединиться к ним, возможно, позже. Резко поставив на белое пианино стакан, так, что пиво расплескалось, Крюгер неловко вышел из бара.

— Лоис, пожалуйста, будь осторожнее, — озабоченно сказала Леонора, — Крюгер ненормальный, и он ревнует.

— Ревнует? Он? — Лоис с презрением посмотрела на удаляющуюся фигуру Крюгера. — Этот отвратительный маленький человечишка знает, что я даже не взгляну никогда на него.

— Ты видела, как он смотрит на тебя? Он хочет тебя, Лоис!

— Он — ничто, — сказала Лоис. — Маленькая спица в большом колесе.

— Он непредсказуем и опасен, — повторила Леонора, но Лоис рассмеялась.

— Хорошо, не говори, что я не предупреждала тебя, — вздохнула Леонора. — Ладно, я ухожу проверить, что делается на кухне.

— Женскую работу никогда не переделаешь, — насмешливо бросила ей вслед Лоис. Ее охватила усталость, как и каждый вечер, когда она играла свою роль возлюбленной высшего чина, любовницы Карла фон Брюгеля, одной из членов семьи де Курмон, которая знала, с какой стороны хлеб намазан маслом, и была вместе с победителями. Но постоянный поток беглецов и беженцев, спрятанных в грузовиках, уже двигался по «шампанскому пути» из Эперно. И, внимательно приглядываясь и прислушиваясь к сплетням в баре, Лоис время от времени получала крупицы ценной информации. Коктейль с шампанским был частью спектакля: веселая, очаровательная Лоис, бывшая любовница фон Брюгеля — и свободная сейчас.

— Лоис, вы меня помните? Мы встречались в Париже, Лоис подняла голову. На нее смотрели ореховые, в золотую крапинку, глаза майора Ферди фон Шенберга.

18

Уолкер Крюгер рассматривал себя в длинное зеркало из гарнитура, которым была обставлена гостиница, выпятив грудь, затянув еще на одну дырочку блестящий кожаный ремень. Элегантно щелкнув каблуками, он поклонился своему отражению. И то, что оно занимало лишь половину высоты зеркала, осталось незамеченным. На него смотрел офицер третьего рейха в шикарной, только что выглаженной форме, в сияющих сапогах, фуражка с высоко поднятым верхом, свидетельствующая о его чине, была надета на узкую голову почти под прямым углом. Зеркало отражало воплощение власти, зачеркивая лицо, которое говорило о долгих годах лишений и о принадлежности к семье, зарабатывающей деньги сбором картофеля и торговлей сигаретами и пивом.

Мать Уолкера была крупной толстой женщиной, которая обожала дешевые сардельки, приправленные острой горчицей, и темное пиво в огромной кружке, наполненной до краев. У нее был грубый гортанный голос, а рука, которой она часто била сына, — еще более грубой и тяжелой. Худоба и тщедушие сына являлись постоянным источником ее раздражения. Уолкер был точной копией своего отца, маленького жилистого человека, находившегося у жены под каблуком до тех пор, пока не напивался. Его неистовство под влиянием пива было для нее источником забавы и развлечения. Она терпела грубые любовные ласки, как терпят назойливую муху, стряхивая его одним движением, когда он истощался в оскорбительно жалких попытках. Маленькие мужики — маленькие члены.

Уолкер следил за родителями воскресными вечерами, когда они, полураздетые перекатывались на провисшей кровати, и мясистые груди матери дрябло свисали по бокам. Отец лежал сверху, отчаянно стараясь охватить их своими маленькими руками, похрюкивая, двигался вверх-вниз. Уолкера всегда возбуждал вид грудей, и он запирался в комнате, вставал на стул и озабоченно рассматривая свою возбужденную плоть в зеркале на стене, отчаянно теребя предмет, который, он надеялся, вырастет больше, до тех пор, пока липкая сперма не забрызгивала стекло.

Вся мужская суть Уолкера напряглась, когда он смотрел на себя в зеркало, вспоминая Лоис в тонком аметистовом платье, в котором она была вчера вечером, облегающем высокую грудь и округлые бедра. Он представил ее длинные стройные ноги, которые мягко переходили в нежный, теплый треугольник. Его рука прошлась по заветному месту, нащупывая пуговицы… Но нет, сейчас не время. Сегодня вечером он пригласил Лоис де Курмон пообедать с ним. И если она понимает свою выгоду, ей лучше принять приглашение. С ней что-то не так, в этом он уверен. Но в этом «что-то» он сомневался. Последний месяц он приглядывал за ней, как и за другими женщинами семьи де Курмон. Следовал за ними, если они ехали в Монте-Карло или Нейи, и взял себе за правило заходить неожиданно к Леоноре в кухни или офис. Он следил за Лоис в бассейне и вечерами в баре, не выпускал из-под контроля даже Пич, когда та ехала в школу.

Человек из агентурной разведки коменданта фон Штайнхольца подозревал, что булочник Гастон участвует в движении Сопротивления, и Уолкер недоумевал, почему этот человек еще на свободе. Он бы заставил всех дрожать от страха перед властью германского нацизма, прислав среди ночи машину гестапо, чтобы арестовать Гастона с долей законного насилия. Несколько разбитых голов означали бы, что участников Сопротивления стало меньше. Но фон Штайнхольц хотел поиграть, потянуть время и посмотреть, куда приведет след. Крюгер презрительно хмыкнул, потрогав револьвер на поясе. «Люгер» был знаком власти, как знак отличия на капитанской фуражке. С «люгером» под рукой он был хозяином положения. И элегантно отсалютовав: «Хайль Гитлер!» своему отражению в зеркале, он вышел из комнаты.

В баре пианист наигрывал какие-то задушевные немецкие мелодии. Группа подвыпивших молодых офицеров, только что прибывших из фронтовой зоны в Африке, что-то подпевала, нервно хохотала, расплескивая пиво на белые клавиши, которые пианист вытирал льняным платком. Уолкер, отыскивая взглядом Лоис, счел их выходки вполне невинными. Ее обычное место пустовало. Пройдя с важным видом к бару, он требовательно спросил, где Лоис.

— Извините, капитан, — отвечал бармен, — она не заходила сегодня.

Уолкер раздраженно посмотрел на часы. Он собирался обедать в восемь. Заказав пиво, он занял место рядом с пустующим стулом Лоис. Конечно, Лоис не захочет пива, она всегда пьет шампанское — женский напиток, презрительно подумал он, приказав бармену поставить шампанское в ведерко со льдом. Время приближалось к восьми, а Лоис все еще не появлялась. Крюгер нервно осматривал пустеющий зал. Заказав еще пива, он решил дать ей срок до восьми тридцати.

Ферди фон Шенберг сидел напротив Лоис в кафе «Париж» в Монте-Карло, наблюдая, как она с наслаждением поедает гору маленьких розовых креветок. За хрупкой наружностью Лоис было что-то детское, и это вызывало в нем огромное желание защитить ее. Он почувствовал это, когда впервые познакомился с ней как с любовницей фон Брюгеля. Все знали, что фон Брюгель садист, ходили слухи, что когда-то в прошлом, помимо нескольких искалеченных женщин, была по крайней мере одна, с которой он перешел границы дозволенного, и это кончилось смертью. Только блестящая репутация офицера армейской разведки спасла его от наказания, да еще жена, очаровательная женщина из известной баварской семьи, близкой к сильным мира сего. Лоис с сожалением доела последнюю креветку и осушила свой бокал. Ферди подал знак официанту, чтобы он наполнил его, и она подозрительно посмотрела на него, осознавая, что уже слегка пьяна.

— Вы пытаетесь напоить меня? — строго спросила она, решительно отодвинув бокал.

— Не думаю, что добиваюсь этого.

— Что вы имеете в виду? — Лоис наклонилась вперед, пристально глядя ему в глаза. Великолепные золотые глаза, нет, при этом освещении они были совсем зелеными.

— Напиваться или нет, это собственный выбор каждого, и ничей больше.

Она выпрямилась, обдумывая его слова.

— Это правда, — наконец сказала Лоис, — но иногда нет другого выхода.

— Нет другого выхода?

— Пережить день или, что еще более важно, — ночь.

Ферди ожидал, что девушка объяснит что-нибудь, но она предпочла закончить этот разговор.

— Скажите мне, — спросила Лоис, надеясь спровоцировать его, — что значит быть офицером германской армии? Побеждающим героем?

Ферди пожал плечами.

— Я просто мужчина, который делает свое дело. У меня нет выбора. Как и французы, я был призван выполнять долг перед страной, независимо оттого, согласен я с ее политикой или нет.

Лоис удивленно смотрела на него. Ни один немец не позволял себе ни единого слова критики режима. Может быть, он пытался разговорить ее, делая понимающий и сочувствующий вид? Но она так не думала. Человек с такими спокойными и ясными глазами и твердым ртом не мог так поступать. Ферди фон Шенберг соответствовал образу настоящего арийца. Высокий, хорошо сложенный, что говорило о потенциальной силе, шелковистые гладкие волосы — он казался вдумчивым, спокойным, выдержанным, властным. И нежным.

— Вам не следует так говорить, — сказала она ему. Он что-то подозревал. Теперь Лоис знала это!

— В тот вечер, когда был прием, — сказал Ферди, — накануне гибели фон Брюгеля, вы пошли в библиотеку очень поздно, помните? В комнате было темно, только на столе, где работал фон Брюгель, горела лампа. Я не мог заснуть. Я пошел в библиотеку, налил себе бренди и сидел в большом кресле в углу, о чем-то задумавшись. Я, должно быть, заснул. И проснулся, когда вы вошли. Я видел, как-вы читали бумаги фон Брюгеля, делая пометки.

Лоис смотрела ему в глаза, как кролик, парализованный огнями приближающихся машин.

— Все в порядке, — мягко сказал он. — Если бы вы не убили его, я думаю, это сделал бы я.

— Но я не убивала его! — Ее голос был хриплым от шока. Ферди пожал плечами.

— Тогда я благодарен тому, кто это сделал. Фон Брюгель был убийцей.

— Что вы сейчас собираетесь делать? — спросила Лоис, открывая золотой портсигар со своими инициалами, выложенными крошечными бриллиантиками, и доставая сигарету дрожащими пальцами. Ферди наклонился, чтобы зажечь ее.

— Почему я должен что-то делать? Фон Брюгель получил то, что заслужил, и ловить шпионов — не мое дело. Кроме того, я вас люблю, Лоис.

— Любите? — с сомнением спросила пораженная Лоис.

— Я люблю вас с той самой минуты, как увидел в Париже. Вы стояли, облокотившись на рояль, слушая Кола Портера. Я хочу стереть складки горечи с ваших губ, заставить ваши глаза снова улыбаться, хочу снять с вашего лица маску холодного наблюдателя. Я хочу слышать ваш смех, Лоис.

Забытая сигарета догорала в пепельнице, а Лоис слушала. Она приняла приглашение Ферди фон Шенберга, потому что впервые почувствовала влечение. Ферди был очень привлекательным мужчиной. Но его слова застали Лоис врасплох.

— Продолжайте, — потребовала она. Его рука легла на ее руку, его голос гипнотизировал.

— Я хочу распустить твои волосы, чтобы они развевались на ветру. Я хочу плавать с тобой в теплом море, обнаженный, я хочу гладить и успокаивать тебя, пока не уйдут всё горькие воспоминания, и ты снова станешь девушкой, вся жизнь которой впереди. Я хочу, чтобы ты была моей, я хочу любить тебя.

Слезы дрожали у нее на ресницах.

— Я ничего не знаю об этом, — прошептала Лоис, — я не знаю, что такое любовь.

Ферди улыбнулся ей, его твердая, решительная рука покоилась на ее дрожащей руке.

Уолкер Крюгер зло мерил шагами стоянку для машин на заднем дворе отеля. Почти полночь, а она еще не вернулась. Ее машина, голубой «курмон», стояла на месте. Его сильно раздражало, что фон Штайнхольц обеспечивал ее талонами на бензин. Когда подъехала машина, он отступил в тень, но это была не Лоис, а группа молодых офицеров, которые вернулись из города, громко смеясь и хвастаясь друг другу своими победами в каком-то сомнительном заведении. Дрожа от злости, Крюгер продолжал оставаться в засаде, намереваясь дождаться ее возвращения.

В час тридцать пять маленький «ситроен», шурша по гравию, медленно проехал по склону дороги и остановился на расстоянии фута от места, где он спрятался. Свет был погашен, Крюгер видел только два силуэта внутри машины. Затем они слились в поцелуе. Крюгер задержал дыхание, всматриваясь в ночь, чтобы увидеть, кто был с ней, а в том, что она была не одна, он не сомневался. Открылась дверца у места водителя, вышел высокий мужчина и открыл дверь своей спутнице. Он обнимал ее так, что, казалось, это был один человек. Крюгер все еще не мог понять, кто этот мужчина. Пара, обнявшись, медленно шла к отелю, ее голова лежала на его плече. Шагая по траве, чтобы его не услышали, Уолкер шел за ними, сгорая от любопытства. Кто же, черт возьми, этот человек?

Когда они поднялись по широким ступеням к входу в отель, Крюгер поспешил за ними. Взявшись за руки, они вместе пошли к лифту. Металлическая дверь закрылась за ними, спрятав и отгородив от остального мира, и Крюгер безмолвно наблюдал, как лифт начал подниматься. Он нажал кнопку, ожидая, когда лифт спустится вниз, затем, парализованный злобой, стоял в ожидании, пока лифт поднимал его на этаж. В тишине комнаты он снял фуражку, блестящий ремень и прекрасно сшитый китель. Стянул сапоги, неловко расстегнув пуговицы, снял офицерские серо-зеленые брюки. Крюгер стоял перед зеркалом в носках, армейских трусах и нижней рубашке с полукружиями пота под мышками.

Лоис была с Ферди фон Шенбергом. Тщедушное тело Уолкера тряслось от злости. Шенберг был из тех людей, которых он ненавидел. Отец Ферди принадлежал к одной из старейших и известнейших фамилий Германии. Семья его матери владела крупными предприятиями по обработке железа и стали. Их подвижные составы перевозили немецких солдат через континент. Их танки вели войну в далеких пустынях, и вооружение заводов «Меркер» приносило победу германской армии. Фон Шенбергу не нужно было пробиваться наверх. Почему он был всего лишь майором, загадка для Крюгера. Хотя ходили слухи, что Ферди не хотел повышения, предпочитая оставаться в войсках, чем, приняв более высокий чин, служить за линией фронта, занимаясь штабной работой. Но Ирэн фон Шенберг, мать Ферди, властная женщина, после смерти мужа правила семьей. Используя свое влияние, она добилась, чтобы сына перевели с фронта, и фон Шенберг стал помощником Клебиха в Реймсе.

19

Лоис перекатилась на кровати, еще в полусне, крепко прижав к себе подушку, боясь открыть глаза. Она улыбнулась, почувствовав, как пальцы Ферди скользнули от ресниц к щеке. Это был не сон, он был здесь, и она чувствовала его теплое дыхание на своем лице, когда он поцеловал ее.

— Доброе утро, дорогая, — сказал Ферди, нежно отводя с ее лица спутавшиеся пряди волос. Она открыла глаза так неожиданно, что он засмеялся, и Лоис вместе с ним.

— Это смешно, чувствовать себя такой счастливой, — прошептала она.

— Это смешное чувство означает, что ты меня любишь? — спросил он, целуя ее.

Лоис, целуя его в живот, приговаривала:

— Я люблю, когда ты занимаешься со мной любовью.

— Я не об этом спрашивал, — сказал Ферди, застонав, когда поцелуи опустились ниже. — Я люблю тебя, Лоис. Я хочу, чтобы ты любила меня.

Подняв голову, она серьезно посмотрела на него, думая о последней ночи. Он помог ей раздеться, потихоньку снимая каждую вещь, гладя ее тело так нежно, словно это было редкое, драгоценное сокровище. Уже обнаженный, держа ее в своих объятиях, дрожа от страсти, он сдерживал себя, медленно ласкал ее, целуя губы, глаза, пульсирующую жилку на шее. Кончик языка нашел напряженные соски и опустился вниз к животу, Ферди застонал от дикого желания, захлестнувшего его, когда он открыл ее цветок, но все еще ждал, когда ее страсть догонит его. Потом Ферди провел ее руками по своему телу, чтобы она почувствовала его желание, пульсирующее у нее в руке, и, не в состоянии больше ждать, Лоре притянула его к себе. Ферди был великолепным любовником, как никто, кого она знала раньше. Свернувшись калачиком у него на груди, Лоис счастливо вздохнула. Это была ночь любви, не просто занятие любовью, как раньше, не отчаянный поиск бесконечного удовольствия, которого не существовало, не бессильное, безрадостное стремление к удовлетворению, как бывало очень часто. И не было ужасающего чувства пробуждения, когда Лоис смотрела на себя в зеркало. Но любила ли она?

— Я никогда не любила, — говорила она ему. — Все, что я знаю, Ферди, это то, что ничего подобного у меня не было.

Он крепко прижал ее к себе.

— Это любовь, шептал он ей на ухо, — клянусь тебе, дорогая, это любовь.

Эмилия была в пути всего десять дней, хотя ей казалось, что прошел уже целый год. Она пересекла Испанию по северному направлению через Саламанку и Вальядолид к Бильбао и Сан-Себастьяну, направляясь к французской границе, где, по сведениям знакомых Джима, было легче пересечь границу. Они решили, что самым лучшим будет представить ситуацию так, будто она возвращается во Францию после нескольких дней, проведенных в Испании. На ее французских бумагах, которые достали при помощи крупной суммы денег за два дня, стояли печати официальных представителей власти военного времени в Бордо и давали ей разрешение покинуть Францию на десять дней, чтобы навестить больную мать в Испании. На документах стоял дата, когда она, как считалось, покинула Францию. Документы были изготовлены на ее имя, с французским гражданством, и был указан адрес парижского дома на Иль-Сен-Луи. На испанской границе никаких осложнений не произошло. Представители испанской стороны открыли пограничный шлагбаум, пожелали ей удачи, недоумевая над ее легкомысленным решением вернуться во Францию. Она медленно поехала вперед, к желтой демаркационной линии и страшной колючей проволоке. Немецкие солдаты, стоявшие на посту, приказали ей остановиться, и Эмилия послушно выключила двигатель и застыла в ожидании. Грубо приказав ей выйти из машины, они препроводили ее на комендантский пост, где тучный сержант с очень тугим воротником, подпиравшим тяжелый подбородок, оглядел ее с головы до ног, прежде чем посмотреть документы. Заставив ее ждать, не предлагая сесть, он пошел к машине, чтобы осмотреть ее. Эмилия напряженно наблюдала из окна, как сержант пухлыми, похожими на бананы пальцами прошелся по капоту, открыл дверцы и пристально осмотрел все внутри и в багажнике. Там был только маленький чемодан и сумка, с платьем для Пич. Взяв сумку, он заглянул внутрь, оглянулся на комендантский пост, и затем, все еще держа сумку, возвратился к ней.

— Эти вещи, — сказал он, положив сумку на выскобленный стол, — они новые. Где вы их купили?

Слава Богу, этикетка на сумке указывала только название магазина «Модос до Криансас» без адреса и названия города. В ее бумагах не было разрешения посетить Португалию.

— В Бильбао, где навещала свою больную, мать.

Какое-то время он пристально смотрел на нее своими маленькими поросячьими глазками, наполовину скрытыми складками розовой кожи, затем спросил:

— Вы испанка?

— Нет, француженка. Моя мать много лет живет в Испании. Из-за климата. — Эмилия почувствовала, как струйка нота побежала у нее по груди, когда он молча пристально смотрел на нее, и только тогда она впервые почувствовала чудовищность поступка, который совершила. Она в оккупированной Франции, и это враг!

— А эти вещи? — Открыв сумочку, он указал на платье и куклу от Джима. — Для кого это?

— Для моей дочери, — спокойно ответила она. — Она ждет меня дома.

Запихнув вещи обратно в сумку, сержант бросил ее через стол. Он демонстративно проставил печати на документах и передал ей.

— У меня тоже есть дети. — Его поросячьи глазки почти исчезли, когда он улыбнулся. — Я не видел их почти год.

— Это большой срок, — вежливо сказала Эмилия. — Они будут скучать по вас.

Он направился к машине вместе с ней, и это встревожило ее. Он проштемпелевал бумаги, разве она не может ехать?

— Машина, — сказал он, положив руку на пыльное голубое сиденье, — марки «курмон». Вы носите такое же имя.

У Эмилии сердце выскакивало из груди. Имя де Курмон было известно во Франциию. Поскольку Жерар был заключен в лагерь, его жена могла понадобиться врагам.

— Совпадение, — рассмеялась она, садясь в машину, — не повезло мне с именем! Берегите своих детей! — Она помахала ему рукой, когда машина плавно тронулась. Сержант отступил назад, отдавая нацистское приветствие. Конечно, она видела подобное в Лиссабоне, но, увидев это здесь, на французской земле, Эмилия похолодела.

Было поздно, уже гасли огни, а она ехала вперед, в Биарриц, где небольшие группки немецких солдат, прогуливаясь, покупали открытки, чтобы послать их домой. Группа солдат, в нижних рубашках и шортах, занималась зарядкой на пляже, а затем со смехом кинулась в холодную, воду.

Эмилия решила ехать дальше по побережью и остановиться в чудесной маленькой деревушке, где ярко раскрашенные домики огибают небольшой залив, а в крошечном плавучем кафе на якоре сдают комнаты. Она провела свою первую ночь во Франции одна, свернувшись калачиком на большой железной кровати, а за окном, в бликах лунного света, волновался океан. Я почти добралась, ободряла она себя, и когда забрезжил рассвет, она заснула.

Был полдень, когда Эмилия проснулась и, торопливо одевшись, выпила какое-то горькое подобие кофе, единственным достоинством которого было то, что он был очень горячим и с большим количеством молока. Позавтракав куском свежего хрустящего хлеба, который она размочила в кофе, снова отправилась в путь.

Эмилия не понимала, почему ее так удивляло присутствие немцев в каждой деревне и маленьких селениях, которые она проезжала. Они были везде, и она заметила, что французы безупречно вежливы с ними, но и только. Во всех деревенских магазинах и барах к ним относились с холодной вежливостью.

Эмилия ехала все дальше, теперь через Дакс, останавливаясь на ночь в отдаленных деревушках и, нервничая, объяснялась на постах. В Каркассоне она обнаружила, что у нее кончаются талоны на бензин. На заправочной станции ей посоветовали обратиться в комендатуру, которая располагалась в здании ратуши. Очередь была бесконечно длинной, а она слишком устала, чтобы ждать, и поэтому Эмилия нашла кафе и сейчас сидела в тени деревьев, потягивая сок. Полдюжины мужчин на площади спорили из-за игры в шары, а молоденькая девушка ехала на велосипеде домой с работы, и в ее корзинке был длинный батон хлеба. Это могло быть маленькой сценкой мирного времени в провинциальном городке, если бы не свастика, развевающаяся над ратушей, и не немцы в форме, совсем еще юнцы, прогуливающиеся по тихой площади.

Эмилия неожиданно вспомнила уловку Джима с машиной. Поспешив на почту, она проверила, есть ли телефон агентства де Курмонов в телефонной книге. Ей повезло, было одно в Норбонне, и если повезет и дальше, ей хватит бензина добраться туда.

В Норбонне управляющий пообещал ей талоны на бензин, хотя это займет у него несколько дней. Его дом и гостеприимство были к ее услугам. Несмотря на то что он был очень мил, Эмилия почувствовала, что не в силах поддерживать пустой светский разговор с ним и его женой. Она предпочла остаться наедине со своими мыслями.

И, наконец, с запасом бензина, она снова отправилась в путь. В Ниме машина сломалась.

— Черт, о, черт! — кричала Эмилия, неистово пиная машину.

Механик в гараже поджал губы и, пожав плечами, сказал:

— Мадам, запасных частей нет. Может понадобиться несколько месяцев, чтобы заменить головку цилиндра.

Вокзал в Ниме был переполнен немецкими солдатами. Бесконечные цепочки военных эшелонов медленно тянулись по железным дорогам, в то время как гражданские пассажиры терпеливо ожидали, надеясь на то, что следующий поезд будет их. Эмилия просидела на чемодане целый день, не решаясь уйти на случай, если придет поезд. Было очень жарко, и молоденькая мама безуспешно старалась успокоить малыша, который устал и капризничал, а старая женщина, одетая в черную одежду, терпеливо сидела рядом со своей плетеной корзиной и вязала. Вечером станция закрывалась, но на следующее утро, с рассветом, Эмилия была опять там, захватив с собой хлеб, сыр и бутылку с водой, чтобы хоть как-то поддержать силы. Поезд подали через три дня, в три часа, и Эмилия, локтями прокладывая себе путь, все-таки прорвалась в вагон, а потом уступила свое с таким трудом добытое место уже отчаявшейся молодой женщине, которая прижимала к себе бледного, уже безразличного ко всему ребенка. Эмилия села на чемодан в коридоре, глядя на проплывающий за окном плоский пейзаж и думая о том, когда наконец-то она доберется до Кап Ферра и Пич.

20

Возвращаясь с пляжа после вечернего купания, Леони и Пич заметили Лоис, идущую за руку с молодым человеком по дорожке, огибающей мыс. Прищурив глаза, Леони внимательно смотрела на их фигуры в отдалении, и у нее возникло чувство, что все это она уже видела. Высокий молодой человек напомнил ей ее первую любовь, Руперта фон Холленсмарка. Много лет назад, молодые влюбленные, они так же гуляли вокруг выступа Сен-Хоспис.

С большим трудом Леони справилась с нахлынувшими воспоминаниями.

— Кто этот молодой человек? — спросила она Пич, которая скакала рядом.

— Это Ферди. Я думаю, Лоис влюблена в него, бабушка. Леони улыбнулась ей. Пич подрастала.

— А что ты знаешь о любви? — поддразнила она ее.

— Я знаю, что человек много вздыхает и ходит со смешным и странным выражением лица, — сказала Пич. — И кажется, что внутри тебя сияет свет. По крайней мере, Лоис вся светится.

Итак, Лоис влюблена! С болью Леони осознала, что Ферди, должно быть, тоже немец. О, Лоис! Ты снова все повторяешь! Неужели это ее судьба — всегда встречать не тех мужчин?

— Бабушка, — сказала Пич, протягивая руку, чтобы помочь ей подняться по ступенькам, — я люблю тебя и Джима, я люблю маму и папу и своих сестер, так почему же я не выгляжу так, как Лоис?

— Это другое, — объяснила Леони, — когда мужчина и женщина любят друг друга, это совсем другая любовь. Это нельзя объяснить словами, но ты всегда знаешь, когда она приходит. И ошибиться невозможно.

Пич подхватила на руки маленького коричневого котенка Зизи и стала целовать.

— Я люблю тебя, Зизи, — шептала она, прижимаясь к теплому пушистому меху. Котенок вырывался, чтобы убежать, и неожиданно прыгнул, оцарапав ее и оставив на руке длинный красный след.

— О, — поморщилась Пич, потирая царапину. — Если бы Зизи действительно меня любила, она бы так не сделала.

— Пич, — рассмеялась Леони, — тебе предстоит еще многое узнать о любви.

Ферди не мог оторвать глаз от Лоис, стараясь запечатлеть в памяти ее живое, мгновенно изменяющееся лицо, желая утонуть в голубизне ее глаз. Когда он был один, ее лицо всплывало где-то в подсознании, как талисман. Каждый выходной Ферди проделывал длинный путь от Реймса до Ривьеры, чтобы побыть вместе два дня и две ночи, но этого было недостаточно. Лоис была нужна ему все время. Нужно дотрагиваться до нее, целовать, осыпать поцелуями ее волосы, пахнущие солнцем и цветами. Это было больше, чем физическое влечение, он понял это с первого раза, как только увидел ее. Хрупкость и уязвимость проглядывали за фасадом бравады, изящная женщина со светлыми волосами и алыми губами казалась ему всего-навсего лишь непослушной девочкой, которая отчаянно искала ответы на вопросы, суть которых никак не могла себе уяснить.

Лоис остановилась, обняла его, с ощущением покоя положила голову ему на грудь. Страх покинул ее глаза. Теперь она знала, кто он есть.

— Я люблю тебя, — сказала Лоис, крепко обнимая мужчину. — О, я люблю тебя, Ферди фон Шенберг.

— Я думаю, ты не совсем уверена — ты не знаешь, сможешь ли полюбить, — поддразнивал он ее.

— Это было когда-то, — прошептала она, целуя его, — очень, очень давно.

Уже прошло три месяца с той ночи в баре, когда Лоис встретилась с ним взглядом. «Вы помните меня?» — спросил тогда он. Теперь она никогда его не забудет. Руки Ферди нежно обвились вокруг нее, и он произнес:

— Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, Лоис. Хочу, чтобы ты стала моей женой.

Они оба знали, что немецким офицерам было запрещено жениться на иностранках, и Лоис вздохнула, ничего не ответив.

— Я хочу, чтобы ты знала, как я к тебе отношусь, ты пришла в мою жизнь навсегда, мы принадлежим друг другу, Когда-нибудь это все закончится. На земле настанет мир. Ты выйдешь за меня замуж, Лоис? — Его лицо было так серьезно, глаза так беспокойны: он боялся, что она откажет.

— Я выйду за тебя замуж, Ферди, — просто ответила она, — как только ты попросишь. — Озорная улыбка пробежала по ее лицу: она не могла долго оставаться серьезной. — Все, что тебе нужно сделать, — это попросить.

— Бабушка, бабушка! Где ты? — Лоис бежала к вилле, заглядывая во все комнаты. — О, привет, Пич! Где бабушка? Я хочу, чтобы вы кое с кем познакомились.

— Держу пари, что это — Ферди. — Пич надкусила винную ягоду, которую только что подобрала в саду.

— Как ты догадалась? Но где бабушка?

— Всаду, я думаю.

Одетая в простую юбку из хлопка, соломенную шляпу, которая спасала ее от солнца, Леони работала на своем кусочке земли, радом с любимым цветущим деревом Бебе, подравнивая клумбы и высаживая новые яркие цветы.

— Бабушка, бабушка, — махала рукой Лоис. — Он здесь! Я привела его, чтобы познакомить с тобой.

— Твой немец? — спокойно спросила Леони, и тут же пожалела. Лицо Лоис мгновенно погасло.

— Ферди — немец. Он служит своей стране, потому что это — его долг. Точно такой же, как и долг француза. Это не его вина. И, бабушка, когда закончится война, и все станут свободны, Ферди женится на мне.

Оптимизм молодости и любви переполнял Лоис, и Леони пожелала себе такой же веры в будущее, как у внучки. Увидит ли она когда-нибудь Джима в свободной Франции? Встретятся ли когда-нибудь Эмилия и Жерар? Перестанет ли когда-нибудь нацистская Германия, частью которой был этот молодой человек, быть мировым тираном?

— Пожалуйста, прими его, бабушка, пожалуйста, — молила Лоис. — Я действительно так люблю его.

Леони знала, что это была правда. Лоис изменилась. Она стала мягкой, милой, гордилась своей любовью к этому человеку. И если он смог изменить ее своенравную внучку, это говорило о многом.

— Хорошо, — сказала она, положив свою лопатку и снимая садовые перчатки, — я познакомлюсь с ним.

— О, бабушка, бабушка, спасибо! — Переполненная счастьем, Лоис порывисто обняла Леони.

— Дай мне пять минут, — взмолилась Леони, когда Лоис потащила ее к вилле, — только вымою руки и поправлю волосы.

Пич внимательно смотрела на высокого молодого человека, который одиноко стоял в ожидании у высоких окон гостиной. Безусловно, он был красив, — высокий и светлый, как волшебный принц из ее старых сказок. Может быть, он поцелуем пробудил Лоис от сна, который длился несколько сотен лет, и хочет жениться на ней.

— Вы, наверно, Пич? — спросил Ферди с улыбкой. — Я все знаю о вас.

— О! Что же вы знаете? — подозрительно спросила Пич. Она надеялась, что Лоис ничего не говорила ему о ноге. Пич не хотела, чтобы кто-то знал об этом.

— Она говорила, что вы удивительно хорошенькая и очень взрослая для своих лет, и я вижу, что она, безусловно права.

Пич вспыхнула. Конечно, папа и Джим тоже думали, что она хорошенькая, но это было совсем другое.

— Где вы живете? — спросила она, садясь на выступ окна рядом с ним.

— В замке на Рейне.

— В замке! — выдохнула Пич.

— А иногда в особняке в большом городе Кельне. Здесь, во Франции, я временно живу в Реймсе.

— А я жила в Америке, — оправилась от смущения Пич. — Я еще помню ее немного.

— Да, я тоже думаю, что все еще немного помню замок. Это было давно.

Пич с сочувствием посмотрела на него.

— Ферди! — Лоис ворвалась в комнату. — О, Ферди, бабушка будет здесь через минуту. Она хочет познакомиться с тобой. Как это чудесно.

Ферди знал о беспокойстве Лоис, что бабушка не примет его, и боялся, что она не одобрит выбор внучки. У Лоис с бабушкой были очень близкие отношения. Однажды она сказала, что бабушка — ее совесть. «Спасает меня, когда я тону, и помогает мне удержаться на плаву. Без нее, думаю, я бы уже погибла». Раны Лоис были очень глубоки. Он смотрел в сторону раздавшихся по мозаичному полу легких шагов Леони. Ее волосы были гладко зачесаны назад, и от нее исходил какой-то нежный, хорошо различимый аромат.

— Бабушка, это Ферди фон Шенберг.

Леони взглянула на интересного светловолосого мужчину, стоявшего перед ней. Он так напоминал Руперта, что это показалось плохим предзнаменованием. И тем не менее это был не Руперт, это был поклонник Лоис, ее возлюбленный. Совершенно очевидно, он обожал ее внучку. Леони сказала самой себе, что было бы несправедливо омрачать тенью своего прошлого или горечью войны счастье двух таких людей. Она хотела бы дать им свое благословение, хотя один Бог знал, сколько им придется ждать, прежде чем пожениться. Леони молилась, чтобы ожидание Лоис не окончилось тем же, что случилось с ней и Рупертом, и чтобы скорее наступил мир.

Леонора неторопливо шла к кухне, чувствуя, как взгляд Крюгера прожигает ей спину. Она немного помедлила, делая вид, что проверяет обеденное меню. Он все еще маячил за спиной в коридоре, надеясь поймать ее. Осторожно пройдя мимо горячих плит, Леонора остановилась на мгновение, чтобы дать шефу-кондитеру специальные инструкции относительно праздничного торта ко дню рождения коменданта фон Штайнхольца, который должен быть преподнесен к вечернему торжеству. Краем глаза она заметила, как Крюгер сквозь хлопающие двойные двери и, остановившись в своей любимой позе — ноги широко расставлены, руки на бедрах, — оглядывал кухню. Никто не обратил на него внимания, и спустя несколько мгновений он, грубо распахнув двери, вышел. Леонора проскользнула через кухню, прошла кладовые и приблизилась к боковой двери. За ней ждал мальчик, рядом с ним стояла коробка со свежевыпеченным хлебом.

— Ваш заказ, мадемуазель, — громко сказал он, затем, склонившись, прошептал. — Гастон сказал, что есть опасность. Гестапо отправило графа де Вога в тюрьму, ходят слухи, что ею будут пытать. В Эпсрно было очень много арестов, но трем бойцам Сопротивления удалось бежать, и они прибудут сегодня вечером на грузовике с шампанским. Им нужно помочь добраться до Марселя. Это срочно.

Леонора с ужасом смотрела на него. Без помощи людей из Эпсрпо их «шампанский тоннель» не сможет существовать. Она молилась, чтобы де Вог и другие были освобождены.

Леонора понесла хлеб на кухню, обдумывая, что делать дальше. Когда она поставила коробку на стол, то почувствовала, что кто-то стоит за спиной, и обернувшись, оказалась лицом к лицу с Крюгером.

— Э-э-э, нам нужно еще немного круглых булочек сегодня к вечеру, — торопливо объяснила она. — Вы знаете, что молодые люди после нескольких бокалов любят разбрасывать их вокруг себя.

— И, конечно, они пьют шампанское, — медовым голосом сказал Крюгер, — которое нам регулярно поставляют.

— Шеф-кондитер хотел бы показать вам, как он украсил торт, испеченный ко дню рождения коменданта, — произнесла Леонора, зажав нервы в кулак, — ему было бы приятно получить ваше одобрение.

Крюгер что-то проворчал, облизывая мокрые губы и подозрительно глядя на нее.

— Да, я посмотрю, — буркнул он недоброжелательно.

Эмилия в отчаянии оглядывала переполненную людьми автобусную станцию в Арле. Ее чемодан только что был здесь, и вот он уже исчез.

— Извините, мадам, месье, — молила она, — кто-нибудь видел мой чемодан? Я только отвернулась, чтобы заплатить за билет, и его уже нет.

В ответ люди пожимали плечами и отводили глаза. Никто не хотел ничего знать о пропавшем чемодане, у всех были свои проблемы. «Черт возьми!» — подумала Эмилия. Единственное, что у нее оставалось сейчас, — то, что было на ней: пыльное платье и пара сандалий. Но она все еще крепко сжимала сумочку с подарками для Пич, и, слава Богу, кошелек с бумагами и документы были тоже там. Не все еще потеряно. В кафе на станции она подкрепилась чашкой скверного кофе, черствой булочкой с изюмом и предусмотрительно купленными заранее яблоками и свежими фигами.

К ее удивлению, старенький автобус пришел вовремя, и Эмилия выдержала настоящую битву, чтобы сесть в него. Она быстро усвоила, что тем, кто не церемонится, удается пробиться всюду, и хорошие манеры могут только помешать ей добраться до Пич. Вдавленная в сиденье рядом с молодым человеком с испачканным лицом, Эмилия едва дышала. Острый запах чеснока смешивался с запахом лука и застарелого пота, и в удушающей жаре это было невыносимо. Она безуспешно пыталась открыть окно, покрытое слоем пыли, а затем села, со вздохом откинувшись на спинку сиденья. Старенький автобус, дребезжа, медленно тянулся по Экс-ан-Прованс по маршруту вдоль южного побережья Франции.

21

Большой грузовик, крытый зеленым брезентом с надписью «Шампанское Эперно», подъехал и остановился на заднем дворе отеля. Уолкер Крюгер озабоченно подошел к машине. Он слышал об облаве на борцов Сопротивления в Эперно. Это была третья поставка шампанского за последнее время, и если его подозрения были верны, грузовики использовались не только для перевозки шампанского.

— Вашу накладную, — гаркнул Крюгер, протягивая руку, Тучный француз безмятежно посмотрел на него, вынимая пачку сигарет из верхнего кармана голубого комбинезона. Предложив сигарету своему напарнику, он зажег их от одной спички.

— Вашу накладную! — потребовал Крюгер.

— Жак, у тебя есть накладная? — равнодушно спросил толстяк.

— У меня? Нет. Я думал, ты взял, — ответил другой, кашляя.

Крюгер смотрел на них, совершенно разъяренный. Они были высокие, широкоплечие, с мощной грудью, привыкшие носить тяжелые ящики с шампанским, и им удалось заставить его почувствовать себя маленьким и незначительным.

— Если вы водите машину, доставляющую шампанское, у вас должна быть накладная! — кричал он. — Достаньте ее немедленно, или я арестую вас обоих.

— Арестуете? За то, что нет накладной? — рассмеялся второй. — Это что-то новенькое. Пойдем, Жак, — сказал он, не обращая внимания на Крюгера. — Нужно поужинать, перед тем как разгружаться, дорога была неблизкой.

Крюгер зло посмотрел им вслед. Они знали, что он может арестовать их, и им было все равно! Или они пытались сбить его со следа. Что-то должно произойти сегодня ночью, он был уверен в этом. Ясно, что многим соратникам де Вога удалось бежать. Было бы неплохой мыслью тайно переправлять их на грузовике с шампанским. Или даже еще более хитро — выдавать их за водителей. Крюгер никогда раньше не видел этих двоих. Все, что он знал, это то, что они могли быть сбежавшими участниками Сопротивления, — держались с уверенной небрежностью и даже каким-то лоском, слишком странным для водителей грузовиков. Ладно, он покажет им, у кого власть. Через 15 минут шесть мощных мотоциклов и зловещая черная машина гестапо с проволочной решеткой на окнах остановились перед отелем. Ожидавший на ступеньках Крюгер отдавал команды.

— На кухню! — прокричал он, направляя гестаповцев в шлемах и тяжелых сапогах через элегантное мраморное фойе, к большому удивлению находившихся там немецких офицеров.

Водители грузовика оторвались от чудесной рыбной похлебки, приготовленной со специями и пряностями. Жак откусил от длинного батона, лежащего на середине стола.

— Ну, ну, — сказал он, жуя, — привез старших мальчиков, чтобы заступились за тебя?

Работа на кухне замерла, шеф-повара нервно наблюдали, недоумевая, что происходит. С приходом гестапо можно ожидать самого худшего.

Капитан гестапо удивленно посмотрел на Крюгера.

— Вы хотите сказать, что до сих пор не проверили их документы?

— Они фальшивые, я не сомневаюсь в этом, — с победным видом вопил Крюгер. — Проверьте их!

— Капитан Крюгер! Прошу вас! — Капитану гестапо не нравилось, что Крюгер, бывший всего-навсего обычным исполнителем, отдавал ему приказы. Разве он не знал, что гестапо — сливки немецкой армии.

— Встать! — скомандовал он.

Водители медленно поднялись, вытирая губы тыльными сторонами ладоней.

— Ваши документы! — потребовал офицер гестапо, протянув руку.

Леонора в панике бежала по коридору, миновав двойные двери. Быстро оглядевшись, она поняла, что происходит, затем посмотрела в окно и увидела грузовик, который доставлял шампанское, во дворе. Его не охраняли.

— Здравствуйте, — вежливо сказала она офицеру гестапо. — Я — Леонора де Курмон, этот отель принадлежит мне. Что бы ни случилось, я предлагаю решить все проблемы у меня в кабинете. Повара готовят обед, и мы мешаем их работе. Как вы, вероятно, знаете, — добавила она с улыбкой, — сегодня вечером празднуется день рождения коменданта фон Штайнхольца. И вы не хотели бы задерживать праздник, не так ли?

Глядя друг на друга, Крюгер и офицер гестапо вышли за ней вместе с двумя шоферами и солдатами, тяжело грохочущими сапогами.

Лоис подняла зеленое крепдешиновое платье выше колен и подвязала его веревочкой, чтобы не мешало на бегу. Набросив пальто, она кинулась вниз по черной лестнице к кладовым и, закрыв за собой дверь, приготовилась ждать в темноте. Сердце сильно билось, она понимала, что боится. С тех пор как она встретила Ферди, все перестало быть игрой. Теперь это вопрос жизни и смерти, а жизнь была слишком хороша сейчас. Лоис думала о де Воге, который находится в тюрьме при штаб-квартире гестапо и приговорен к смерти. Она знала, что рискует так же, как он и многие другие. Это их долг. Чтобы когда-нибудь она смогла выйти замуж за Ферди, Франция должна стать свободной.

Дверь, скрипнув, приоткрылась.

— Лоис? — Это был голос Пич. Успокоившись, они побежали по коридору к заднему двору.

— Они в кабинете Леоноры, — выдохнула Пич. — Она сказала, что у нас есть пять минут.

Лоис справилась с замками кузова, и борт грузовика откинулся с громким стуком. Они ободряюще взглянули друг на друга. Через окна кухни было видно, как повара суетливо готовят обед.

— Быстро! — прошептала Лоис. — Я подсажу тебя. Ухватившись за борт грузовика, Пич подтянулась. Она осторожно шагнула вперед, на верх емкостей из-под шампанского, и на мгновение опасно зашаталась. У четвертой от края цистерны Пич постучала дважды и, достав из кармана отвертку, принялась умело раскручивать емкость. Их было три — по числу мужчин — и ей потребовалось две с половиной минуты.

— Быстро, — позвала она, когда они вышли, тихонько покряхтывая и распрямляя затекшие конечности. — Идите за моей сестрой.

Пич наблюдала, как они спрыгнули с грузовика, побежали за Лоис, и молилась, чтобы их шаги не так звучно раздавались в тишине. Быстро завернув цистерны, она выбралась из грузовика. Подняв борт, закрепила его цепями и навесила висячий замок. Из отеля раздавались громкие голоса. Через окно она увидела Крюгера с людьми из гестапо. О Боже, он идет сюда! Неожиданно ключ выпал из задрожавших пальцев и, тихо звякнув, упал к ее ногам на гравий. Пич в отчаянии смотрела в сторону кухни. Дерьмо! Что она сделала! Пич колебалась всего минуту. Крюгер был уже у двери. В мгновение ока она обежала грузовик и бросилась к деревьям, прежде чем Крюгер открыл дверь.

Лоис вела троих мужчин вниз по ступеням из внутреннего двора к подвалу, а затем прокладывала путь бесконечными коридорами мимо полок с замечательными винами и шампанским. Подвалы тянулись по всему фасаду отеля и были запутаны, как лабиринт, сложными переходами и тупиками. Освещая путь фонариком, Лоис вела их по темному маленькому тоннелю, отбрасывая в сторону кучи ящиков, чтобы расчистить дорогу к двери. Она тихонько потянула за металлическое кольцо, поднимая тяжелую каменную плиту, за которой оказались ступеньки.

— Сюда, месье, быстро, — прошептала она. Тусклый свет единственной лампочки освещал комнату. Несмотря на крохотные размеры, она все-таки была довольно удобной. Вдоль двух стен стояли койки, покрытые чистыми одеялами, с подушками. На квадратном деревянном столе стояла бутылки вина, воды, хлеб, сыр и фрукты. На скамейке у стены — радиопередатчик.

— Слава Богу! — воскликнул один из мужчин. Мы сразу же должны передать сообщение на Марсельские острова. Это срочно, мадемуазель, срочно!

Лоис взяла наушники и включила передатчик. Какое-то время он трещал, потом замолк. Она чувствовала их напряженные взгляды, отчаянно пытаясь настроить аппарат. Все было бесполезно. Радио молчало.

— Сегодня приедут люди, которые проводят вас по побережью, — сказала она. — Если повезет, будете в Марселе завтра ночью. Может сообщение подождать до завтра?

— Завтра немцы планируют взорвать старый порт в Марселе. Хотят нагнать страху на движение Сопротивления, партизан и собственных дезертиров. Они пытались организовать облавы и прочесывания, но это невозможно. И вот их ответ. Если мы не передадим предупреждение, погибнет много людей.

Их небритые усталые лица были охвачены тревогой, глаза от нескольких бессонных ночей воспалены. Они оставили жен и семьи, не зная, когда снова увидятся с ними, их собственное будущее висело на волоске, и все же они были озабочены судьбой товарищей.

— Я позабочусь, чтобы сообщение было передано, — пообещала Лоис. — Дайте мне вашу связь, и все будет сделано.

22

Пич, описывая огромные зигзаги, бежала с горы из деревни, портфель болтался у нее за спиной, а длинные загорелые ноги мерили землю огромными прыжками. В дальнем конце внутреннего двора она остановилась перевести дух, решив не подкрадываться со стороны кухни, где был риск столкновения с Крюгером, который непременно должен был маячить у грузовиков с шампанским. Вместо этого Пич решила пройти через сады к фасаду отеля, чтобы любому было ясно, что она идет от бабушки, а не из деревни.

Изящный розовый отель четко вырисовывался на ясном ярко-голубом небе, обрамленный черными силуэтами пальм и шапками сосен. Из бара доносились знакомые звуки «К Элизе» Бетховена. Было еще рано, и бар был непривычно пуст, без смеющихся голосов и звона льда в высоких бокалах. Глубоко вздохнув для храбрости, Пич проскользнула мимо больших французских окон террасы. Зеленые, слегка навыкате, глаза Крюгера следили за ней, когда она, лавируя между столиками, шла к месту, где, как обычно, на высоком стуле сидела Лоис.

— Привет, малышка, — сказала Лоис, погладив сестричку по растрепавшейся голове. — Похоже, ты хочешь пить, — добавила она, когда Пич взобралась на стул рядом с ней.

— У нас есть шампанское, — громко сказала она, поглядывая на Крюгера, — мы только что получили целый грузовик.

Ее иронический смех прокатился по тихому залу, и Крюгер взглянул на нее. Допив пиво, он вышел из бара. Капитан гестапо проверил документы водителей грузовиков и нашел их в полном порядке. Под пристальным взглядом Леоноры он изучил неожиданно появившиеся накладные и бегло осмотрел грузовик. Через полчаса он отбыл, отпустив людей, с ящиком великолепного шампанского «брют» в машине. Капитан гестапо обвинил Крюгера в том, что тот понапрасну тратит время гестапо. Крюгер был все еще вне себя, и Лоис радовалась, что они так провели его, поставив в дурацкое положение.

Майор итальянской армии, который считал, что достиг определенных успехов у Лоис до того, как появилась Пич, выглядел озабоченным и, усевшись между Лоис и Пич, облокотившись на стойку бара, возобновил свою атаку на том месте, где Пич ее прервала. Девчушка разъяренно смотрела ему в спину, желая, чтобы Ферди был здесь, — тогда было бы гораздо проще поговорить с Лоис. Она отчаянно подавала ей знаки глазами, но Лоис, казалось, не замечала ее сигналов.

— Лоис, — сказала она наконец, — мне что-то попало в глаз, — и демонстративно потерла его.

— Разреши мне, пожалуйста. — Достав безупречно белый льняной носовой платок, майор велел ей запрокинуть голову и сначала посмотреть вверх, потом вниз.

— Ничего нет, — сказал он, промокая ее глаза, из которых теперь лились слезы. — Теперь все в порядке, бамбино, — Его улыбка предназначалась Лоис.

Пич зло посмотрела на него. Она не «бамбино», ей почти восемь лет и когда-нибудь будет восемнадцать. Она сражается за Францию вместе со взрослыми, и у нее есть срочное сообщение для Лоис.

— Лоис, — сделала она еще одну попытку. — Я не очень хорошо себя чувствую. Проводи меня в дамскую комнату.

Лоис удивленно подняла брови.

— Бедняжка, — пробормотала она, обнимая Пич за плечи. — Это, должно быть, шампанское.

Со своего места рядом с регистратурой Крюгер видел всех, кто входил и выходил из гостиницы и бара. Заметив Лоис и Пич, он последовал за ними по коридору, который вел к задней части отеля, но был вынужден остановиться, когда они вошли в дамскую комнату. Злой от неудачи, он ждал, прислонясь к стене.

Приложив палец к губам, Лоис осмотрела элегантную комнату, отделанную розовым мрамором и зеркалами, затем проверила кабинки, чтобы убедиться, что они пусты.

— Гастон сказал, что сопровождающие люди не смогут прибыть сегодня, — выпалила Пич, — им придется подождать.

— Подождать? Как долго?

Пич пожала плечами.

— Гастон сказал, может быть, неделю.

— Это невозможно. Они должны попасть в Марсель в 24 часа, иначе положение очень осложнится. Когда немцы взорвут квартал, не станет безопасных мест, все рассеются, кто куда сможет, и мы даже не знаем, сохраним ли наши старые контакты.

— Дело не в этом, — проговорила Пич. — Гастон не может передать сообщение, радио глушат. Он думает, немцы запеленговали передатчик и знают, где он находится. Гастон спрятал передатчик и не будет работать по крайней мере неделю.

Гастон был опорой всего движения Сопротивления в этом районе, и Лоис знала, если он решил, что работать слишком опасно, то положение, действительно, не из лучших.

— Он сказал, если ты сможешь, передай сообщение и переправь людей в Марсель, — продолжала Пич, — но сам он бессилен.

В отчаянии Лоис опустилась на плетеный стул и зло стукнула кулаком по столу.

— Как? — взорвалась она. — Но как? Черт их побери!

— Должен быть выход, — сказала расстроенная Пич. Вдруг Лоис вспомнила.

— Конечно, — вскричала она, — крупье!

Пич припомнила толстого усатого мужчину в пиджаке крупье, подобравшего записку, которую она передала по дороге из школы домой.

— Крупье родом из Марселя! Он знает маршрут и связи. Он сможет сделать это.

Лоис вскочила и решительно направилась к двери. Неожиданно она остановилась, рука замерла на дверной ручке. Конечно, ей невозможно поехать в Монте-Карло и предупредить крупье. Крюгер не выпускал ее из вида. Она помнила злобу в его зеленых стеклянных глазах. Леонора тоже не сможет поехать. Если ее не будет на обеде в честь дня рождения фон Штайнхольца, чтобы отдавать распоряжения и следить за порядком, Крюгер сразу поймет, что случилось нечто чрезвычайное. Совсем пав духом, Лоис опять опустилась на плетеный стул.

— Но кто? — спрашивала она Пич. — Кто свяжется с крупье в Монте-Карло и привезет его сюда?

Леони свободно вела длинный темно-синий «курмон» по горной дороге, сдерживая себя, чтобы не ехать быстрее. Она повязала голову шарфом, поэтому ее можно было принять за Лоис, которая едет на встречу с друзьями в казино, где часто проводила время. Немцы знали Лоис, а также то, что фон Штайнхольц лично снабжал ее талонами на бензин. Известна была и ее репутация, и ее немецкий любовник. Лоис была принята.

Монте-Карло сверкал огнями, но роскошный фасад казино, напоминавший свадебный торт, выглядел более потрепанным по сравнению с тем, каким Леони его помнила. Оставив машину, чтобы ее отогнали на стоянку, она поднималась по лестнице к внушительному входу. Неожиданно память отбросила ее на много лет назад, в то время, когда она впервые поднималась по этой лестнице с пятью франками, спрятанными в чулок на всякий случай, и кошкой Бебе, следовавшей за ней на длинной розовой бархатной ленте. Ей было всего семнадцать, и чтобы выжить, она, готова была поставить все, что имела.

Дотронувшись до статуи у двери, как это делали тысячи людей до нее — «на счастье», Леони прошла в салон. Несколько мужчин были во фраках, но на многих была ненавистная серо-зеленая форма. Хотя Монако было нейтральным княжеством, явственно ощущалось присутствие немцев и итальянцев. В начале войны обычная играющая публика исчезла, и без нее в казино не стало того блеска и изысканности, когда драгоценности сверкали ярче люстр, а все мужчины выглядели такими великодушными и красивыми во фраках и белых перчатках.

Леони, одетая в скромное темное платье, чтобы не привлекать особого внимания, села за третий столик, как велела Лоис. Крупье был невысокого роста, полный. Время от времени он проводил платком по лбу, покрываясь потом от нестерпимой жары. Леони, пристально глядя на него, подтолкнула деньги, и получила взамен жетоны для игры. Крупье посмотрел на нее с вежливым равнодушием, выработанным его профессией. За столом было еще три человека — немецкий офицер с молоденькой итальянкой и мужчина во фраке, похожий на армянина. Восемь часов, слишком рано для послеобеденной сутолоки. В распоряжении Леони имелся всего один час. Она спокойно сделала ставку.

В восемь пятнадцать она выиграла 1500 франков. В восемь тридцать немецкий офицер с итальянкой ушли обедать. Быстро взглянув на армянина, Леони решила попробовать. Сжав пальцы, она кивком подозвала крупье.

— Я хотела бы сдать жетоны, — сказала она. — Пожалуйста, мадам, один момент.

— Для вас, — небрежно бросила Леони и подтолкнула ему через стол обычные чаевые и жетон, который обернула клочком бумаги. Их глаза встретились на минуту, и он тут же закрыл рукой жетон с запиской. Быстро собрав свой выигрыш, не оглядываясь, Леони выскользнула из казино. Только дойдя до машины, она осознала, что дрожит. Леони молилась, чтобы армянин не заметил, как она передавала записку. Едва захлопнув дверцу машины, она сразу тронулась и поехала по тихим улицам Монте-Карло, наблюдая в зеркале, нет ли за ней слежки. Улица была пуста. Быстро свернув, Леони поехала обратно, в прибрежную часть города, и припарковалась в темном уголке у «Отеля де Пари», где стала ждать.

Эмилия никогда не думала, что ее возвращение будет таким тяжелым. Последние три ночи она провела в крошечных жарких комнатах, где не было даже воды, и ее светлые волосы стали тусклыми от пота и пыли, летевшей из окон автобуса. Она была уверена, что от нее пахнет луком и чесноком, сигаретным дымом, и чувствовала на себе запах тел своих попутчиков. Подол ее совершенно измятого хлопчатобумажного платья покрывали пятна, один рукав разорван, — она зацепилась им за плетеную клетку для цыплят на деревенском рынке. Эмилия улыбнулась, когда тележка, которую еле-еле тащила гнедая лошадка, медленно поползла в гору. Она отказалась от попытки завязать разговор со стариком, правившим лошадкой: ответом на все вопросы было невнятное бормотание и редкие кивки. По крайней мере он ехал в Сен-Жан и согласился подвезти ее. Она знала дорогу из деревни на виллу как свои пять пальцев. Она забудет о своих ноющих ногах и разорванных сандалиях, когда побежит по пыльной белой дорожке, домой, к Леони, как делала это и прежде в минуты отчаяния. И скоро она будет со своими девочками, Лоис и Леонорой, и со своей малышкой Пич.

Комендант фон Штайнхольц оглядел торт, приготовленный ко дню его рождения, бело-голубой, с зажженными свечами, ярко мигающими в затемненной комнате. Улыбаясь, он принимал поздравления, аплодисменты, песенку-поздравление, которая по-немецки звучала совсем иначе, а потом одним выдохом задул все свечи разом. Уолкер Крюгер не сводил глаз с Лоис, когда она включила свет, фон Штайнхольц опустил нож и торт и отрезал первый кусок. Крюгер заметил, что, несмотря на небрежную улыбку, Лоис была напряжена как натянутая струна. Он отвел взгляд, когда официант наклонился, чтобы налить ему шампанского.

— Нет, не нужно! — грубо скомандовал он. — Я пью пиво. Когда он снова поднял глаза, Лоис уже не было.

— Ваш торт, капитан Крюгер, — произнесла с улыбкой Леонора, резко поставив перед ним тарелку. — Сейчас, сейчас, капитан, — сказала она, всем телом облокотившись на спинку его стула, когда он попытался отодвинуть его и выйти из-за стола. — И потом, вы не можете уйти до речи коменданта. Я уверена, он никогда вам этого не простит.

Крюгер сел на свое место, когда фон Штайнхольц с бокалом шампанского в руке встал и обратился к гостям.

— За нашего фюрера! — провозгласил он тост под шум отодвигаемых стульев. — Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — пьяно выкрикивали гости, расплескивая шампанское на кители. Даже фон Штайнхольц был далеко не трезв. Крюгер презрительно смотрел на них. Как смеют они в таком состоянии произносить тосты за фюрера? Стоя по стойке «смирно», он поднял свой стакан.

— За коменданта фон Штайнхольца, — сказал он с заученной улыбкой. — Счастья вам, майн герр!

Фон Штайнхольц надменно посмотрел на него.

— Вы предлагаете тост стаканом пива? — с сомнением спросил он.

Крюгер почувствовал, как кровь прилила к лицу, когда за столом раздался хохот.

— Крюгер провозглашает тост пивом! — повторяли гости, — верно, он решил, что он у себя дома!

Рука Крюгера скользнула к ремню и легла на пистолет, «Люгер», теплый от соприкосновения с телом, утверждал его во власти. Весь дрожа, он отодвинул стул и вышел из комнаты, не обращая внимания на Леонору де Курмон, которая торопливо пошла за ним.

— Капитан Крюгер, — озабоченно позвала она. — А как же речь коменданта?

Когда он обернулся и взглянул на нее, озабоченное выражение лица быстро сменилось на самую невинную маску. О чем она думала минуту назад, заинтересовался он. И почему ей было так необходимо, чтобы он оставался в комнате? А где ее сестра?

— Я слышал речь коменданта раньше, мадемуазель де Курмон, — внезапно ответил Крюгер. Повернувшись на каблуках, он столкнулся с Лоис. Она вытянула руки, пытаясь найти опору, и на мгновение прижалась к нему. Крюгер ощутил запах ее волос, обволакивающий аромат духов, шелковистую кожу руки под своими грубыми пальцами.

— Капитан? — улыбнулась ему Лоис. Когда она была так близко, ее голубые глаза казались абсолютно синими, еще ярче и еще синее, чем он мог себе представить, а губы, дразняще-сладострастные, он так часто мечтал о них, — алые губы слегка приоткрыты и влажны, как будто она была не здесь, в темном коридоре, а где-то совсем в другом месте…

— Вы спасли меня, — весело пропела Лоис. — Я чуть не упала.

Крюгер чувствовал, что его живот пронзают спазмы, а тело парализовано неукротимым желанием. Лоб покрылся испариной, над верхней губой выступили бисеринки пота. Его взгляд упал на грудь, гладкие округлости, такие же бархатистые, как ее кожа, прятались за шелком цвета морской волны. Он представил, как приникает к ним губами, пробуя на вкус соски… Лицо его неожиданно вспыхнуло, рука дрогнула в привычном движении, как и каждую ночь, когда он представлял ее своей, содрогающейся в наслаждении, и, встретившись с ней взглядом, застонав, Крюгер почувствовал горячую жидкость, бьющую струей из самой его глубины. Она поняла, что произошло, — можно было догадаться…

— Да, да, — прошептала Лоис, отступая он него. — В самом деле, герр Крюгер, вам следует быть более осторожным.

Крюгер застыл, ощущая холод на животе. Он слышал ее иронический смех, когда, рука об руку с сестрой, она удалялась по коридору.

Пич ждала у ворот виллы, пристально вглядываясь в темноту, ожидая увидеть свет фар подъезжающей машины. Бабушка опаздывала на пятнадцать минут, и каждая минута казалась ей часом. Наконец-то! Низкий свет фар показался на излучине дороги. Мужчина, сидевший рядом с бабушкой, был в фуражке с характерным острым верхом, фуражке офицера гестапо, и Пич похолодела от ужаса. Когда они вышли из машины, она услышала французскую речь. При свете фар Пич узнала крупье.

— Бабушка, — прошептала она, успокоившись, — я здесь.

— Пич, — озабоченно сказала Леони, — тебя здесь быть не должно. Я думала, ты в постели.

— У меня записка от Лоис. Ни она, ни Леонора не могут вывести людей из подвала. Крюгер следит за ними, как ястреб!

Я должна привести людей на виллу, а там крупье поведет их дальше.

— Я не могу позволить тебе делать это! — Крик вырвался из самого сердца Леони. — Я сама приведу людей.

— Ты не можешь, бабушка. Лоис предупредила, что Крюгер думает, будто ты плохо себя чувствуешь и поэтому не явилась на прием фон Штайнхольца. Крюгер подозревает всех. Кроме меня.

Ее глаза умоляли бабушку.

— Разве ты не понимаешь, что единственный, кто может это сделать, — я!

— Я не разрешаю, Пич, — запротестовала Леони, но девочка уже ускользнула в ночь.

Пич легко бежала по двору, выложенному гравием, опоясанному огнями продолговатых окон кухни, направляясь в погреб. Ступеньки, ведущие в подвал, были скрыты за деревянной доской, запертой на засов, слишком тяжелый для детских пальчиков Пич. Она крепче взялась за него, потянула изо всех сил, но он не поддавался.

— Дерьмо! — Встав, она пнула его ногой. Ногу, обутую в легкую полотняную теннисную туфельку, обожгла острая боль, но, к ее удивлению, задвижка слегка поддалась. Она пнула ее еще раз. И еще, с большей силой. Нога ныла, но задвижка сдавалась, и Пич уцепилась за нее двумя руками. Неожиданно она открылась, и Пич удивленно села на жесткий гравий. Она выждала немного, прислушиваясь, а затем, одной рукой придерживая над головой плиту, спустилась вниз, в потайной ход. Маленький котенок с мяуканьем прыгнул по ступенькам вниз и исчез в темноте. «Дерьмо!» Зизи бежал за ней! Пич установила плиту на место. Включив фонарь, она осветила дорогу в подвале отеля. Вот он! Но котенок быстро шмыгнул, и луч фонарика потерял его.

Пич знала дорогу как свои пять пальцев. Много раз она носила записки, еду, слушала радио ВВС из Лондона. Ей будет нетрудно вывести людей из лабиринта подвала во внутренний двор. И если Лоис и Леонора отвлекут, как обещали, внимание Крюгера, план сработает как часы. Никаких осложнений не будет. Если бы только Зизи не бросился за ней. Зизи, конечно, не знал подвала, и такой маленький котенок пропадет навсегда. Обеспокоенная Пич осветила коридор с обеих сторон.

— Зизи, — мягко позвала она. — Зизи!

Мужчины выбрались из подвала по ступенькам вслед за Пич, поставили на место плиту, надежно закрыли задвижку. Пригнувшись, они последовали за своим маленьким гидом через открытый двор к деревьям.

— Мы идем туда, вниз, — прошептала она, указывая на виллу, — но мы должны обойти вокруг, между деревьями, и спуститься с другой стороны. Тропинка слишком заметна.

— Хорошо, малышка, — шепнул один из них, — пошли! Пич уверенно пробиралась между деревьями, останавливаясь, чтобы мужчины догнали ее. Полушагом, полубегом, сделав большой крюк вокруг виллы и подойдя с другой стороны, они через пятнадцать минут уже осторожно подходили через сад к дому. Пич вспомнила американскую фразу мамы:

«Вот так новость!» — и рассмеялась.

Крупье ждал на кухне. Он переоделся в комбинезон рабочего, как и беглецы.

— Ну, — сказал он, — мы не можем терять ни секунды. Придется идти через лес и поля пешком до Сен-Максима, где приготовлены документы. А оттуда отправимся на грузовике, доставляющем молоко и овощи, — подмигнул он Пич. — Во время войны каждый должен быть актером.

Трое мужчин, бойцов Сопротивления, пожали руку Пич и сказали, что она храбрая девочка и они ее никогда не забудут. Выключив свет, Пич стояла у открытой двери, пока они, один за другим, уходили в ночь.

— Счастливо, — прошептала она им вслед.

Они с Леони сидели в тихой кухне, она потягивала молоко и ела торт. Длинные часы в футляре из светлого соснового дерева, висевшие в углу, отсчитывали минуты в тишине, и свет лампы играл на начищенных медных сковородках и кастрюлях мадам Френар. Пучки травы, заготовленные на зиму, висели на балках потолка, наполняя кухню чудесными запахами. Было так покойно, так надежно. И тем не менее за стенами дома, в ночи, подстерегала опасность. Пич вздрогнула и сделала глоток молока. Леони поймала ее взгляд и улыбнулась.

— Я не боялась, бабушка, — успокоила она.

— Я тоже, — ответила Леони. — Испугалась только потом.

Пич проговорила несчастным голосом:

— Я надеюсь, они доберутся.

— Бабушка! — вскричала Пич, вскакивая на ноги. — Я должна идти обратно в отель. Зизи. Он потерялся в подвале.

Схватив фонарь, она выбежала за дверь, прежде чем Леони смогла остановить ее.

Крюгер сел рядом с Лоис, и она отвернулась, чтобы не чувствовать его неприятного дыхания, — застарелого запаха пива, а он молча смотрел в зеркало бара. Итальянский майор, докучавший Лоис уже неделю, прокладывал себе дорогу через толпу. Остановившись напротив Крюгера, он расплескал его пиво. Крюгер, оттирая китель, зло посмотрел на майора. Конечно, тот даже не подумал обернуться и извиниться. А Лоис демонстративно избегала его. Ну, в другой раз она его не одурачит! При одном воспоминании лицо Крюгера вспыхнуло — как он мог настолько потерять контроль над собой! Крюгер смотрел на свое отражение в зеркале — лицо было багровым от унижения. Наклонившись, Лоис что-то шептала на ухо майору и смеялась. Смеялась над ним! Повернувшись на каблуках, Крюгер в ярости направился к выходу.

В холле он вынул носовой платок и вытер вспотевшее лицо. Толпа была ему ненавистна, и он всегда был одиночкой. Краем глаза он заметил маленькую сестру де Курмон, спешащую по коридору в дальний конец отеля, к кухням. Идет искать Леонору, предположил он. Наверное, хочет кусочек торта. Все дети жадные. Он прошел через мраморный зал к дверям немного подышать воздухом, но остановился, прокручивая в голове только что увиденное. Маленькая девочка в шортах и рубашонке торопилась, а в ее руках был фонарь.

Улыбка победителя озарила его лицо, когда он шел по коридору на кухню. Если Пич взяла фонарь, значит, шла туда, где было темно, — в подвал, например.

Выходя с кухни, Леонора увидела Крюгера, направляющегося к ней.

— Что на этот раз, капитан Крюгер? — отрывисто спросила она.

— Куда она направляется? — спросил он, тяжело дыша. — Ваша маленькая сестра?

— Домой, конечно, — с легкостью солгала Леонора, — куда же еще она может идти?

— В подвал, — предположил Крюгер.

Леонора застыла. Пич обещала не искать котенка сегодня, она знала, что это опасно, даже если люди ушли. Бедный ребенок совсем растерялся… слишком много всего произошло сегодня.

— Чепуха, — сказала она. — С какой стати Пич идти в подвал?

— У нее был фонарик! — радостно воскликнул Крюгер. Он знал, что только центральный подвал был освещен. Отходившие во все стороны коридоры подвала никогда не освещались.

— Конечно, у нее фонарик, — Леонора с трудом заставила себя засмеяться. — Она идет домой на виллу, и ночью на улице темно, капитан.

— Я сам пойду на виллу и проверю, — сообщил Крюгер.

— Разумеется, вы никуда не пойдете, — взорвалась Леонора. — Я запрещаю вам делать это. Моя бабушка спит.

— Вы мне запрещаете? — Крюгер сдвинул брови.

— Я вам запрещаю и, если понадобится, добьюсь, что вам это запретит комендант. Моя бабушка нездорова и не могла принять приглашение коменданта на прием сегодня вечером. Не думаю, капитан, что ей понравится, если вы ее побеспокоите.

Леонора знала, что она на верном пути: фон Штайнхольц все еще был в плену воспоминаний о юношеском преклонении перед Леони.

— Тогда я проверю подвалы. — Крюгер решительно направился по коридору.

— Капитан Крюгер, — крикнула вслед Леонора. — Единственный ключ от подвала — у меня. И я отказываюсь дать вам разрешение осмотреть подвалы только на том основании, что вы видели, как моя маленькая сестра несла фонарь. Ваши подозрения нелепы. Я немедленно расскажу обо всем коменданту.

Леонора прошла мимо него, направляясь в бар, фон Штайнхольц вот уже два часа как был пьян. В любом случае сейчас он ничего не поймет.

— Зизи, Зизи, — звала Пич. — Где ты? Иди сюда, ко мне!

Бутылки, стоящие на полках, слегка поблескивали в слабом свете фонарика, и она остановилась, прислушиваясь, надеясь уловить шорох лапок или хоть слабое «мяу». Она пошла дальше, в боковой коридор.

— Зизи, сюда, сюда, малыш! — шептала она. Слабый писк раздался где-то впереди и, посветив вокруг себя фонариком, она с готовностью шагнула в темноту. Тоненькое «мяу» раздалось где-то у нее над головой. Желтые кошачьи глаза сверкнули в свете фонарика, котенок снова жалобно мяукнул.

— Иди сюда, проказник. — Пич пыталась достать котенка с полки с бутылками. — Бедняжка!

Котенок благодарно уткнулся мордочкой в ее лицо, и она поцеловала теплую шерстку.

— Ты никогда не должен больше убегать, — ругала она котенка, возвращаясь обратно. — Обещай мне!

Леонора никогда не видела бар таким переполненным. Все это походило на затянувшуюся вечеринку дурного толка. Запахи крепкого одеколона, которым пользовались немцы, отполированной кожи и давка — все это было нестерпимо. Наморщив нос, Леонора проскользнула сквозь толпу к сестре.

— Нам нужно поговорить, — шепнула она, положив свою руку на ее.

Лоис вышла вслед за Леонорой.

— Это Пич, — тихонько сказала Леонора, остановившись у двери. — Зизи остался в подвале, и Пич настояла, что пойдет и найдет его. Крюгер увидел ее с фонариком и требует проверки подвалов. Надеюсь, что отговорила его, но не уверена.

— Черт! — сердито вскричала Лоис. — Будь проклят этот отвратительный тип. Смотри, Леонора, вот он!

Крюгер стоял на своем обычном месте, на наблюдательном посту у службы регистрации.

— Слава Богу, что беглецы уже в пути. Пич ищет своего пропавшего котенка, вот и все. Все будет в порядке, Леонора!

Ферди фон Шенберг очень устал. Дорога из Реймса была неблизкой, но это лучше, чем ехать в медленно идущем поезде из Парижа. Лоис не ждала его приезда, по крайней мере в ближайшие две недели, и ему не терпелось увидеть ее удивленное лицо. Когда его черный «мерседес» припарковался у отеля, часы показывали двадцать два тридцать. Она, должно быть, в баре, играет в свою опасную игру. Какая она милая, его любовь, и какая же красивая. Когда Лоис увидит его, глаза ее расширятся, как тогда, первый раз, в баре, а потом она улыбнется той особенной улыбкой, тайный смысл которой понятен только ему одному. Ферди захлопнул дверцу машины, застегнул пиджак и с удовольствием вдохнул чистый, мягкий воздух Средиземноморья.

Крюгер кипел от ярости. Он знал, что девчонка была в подвале, и, промедли он еще немного, снова ускользнет. Инстинкт подсказывал ему, что в подвале прячут бойцов Сопротивления, а ребенок — связующее звено. Он знал, что там, внизу, было радио. Теперь он покажет Лоис, и ее сестрам, и фон Штайнхольцу, и всем этим отвратительным офицерам-аристократам, на что способен этот капитан, любитель Пива. Он поймает группу Сопротивления под самым их носом, пока они пьянствуют и бездельничают в баре. Гитлеровская Германия предназначалась для таких, как он, для таких, как Гитлер. Гитлер происходил из простой семьи, он должен был быть человеком, который пьет пиво, а не вино…

Крюгер шагал по мраморному полу, его сапоги тяжело грохотали по гладкой поверхности. Взглядом он остановился на Лоис и Леоноре, стоящих возле арки у входа в бар. Все! Теперь он их поймал! Всех троих. Все было настолько очевидно, что трудно было понять, как он не догадался раньше.

Светлая головка Лоис приблизилась к лицу Леоноры, когда та шептала ей что-то на ухо. Их одинаковые профили вместе напоминали великолепную камею. Шептались, верно, о нем! Лоис откинула назад голову и рассмеялась. Звук ее смеха облетел весь зал, отталкиваясь от стен, и вонзился в его пульсирующий мозг. Лоис потешалась над ним, рассказывая сестре, как он опозорился перед ней. Ее длинная гладкая шея пульсировала от смеха. Дрожащей рукой Крюгер потянулся к «люгеру», он хотел убить Лоис, разорвать на кусочки ее красивую, вздрагивавшую в смехе шею.

Пич спешила по коридору в зал, держа на руках котенка.

— Никогда больше не убегай, Зизи, — бранилась она. — Я так волновалась за тебя!

— Стой! — заорал Крюгер.

Стеклянные глаза навыкате, безумно уставились на Пич, когда она приблизилась, рука опустилась на пистолет. Девочка смотрела на него с ужасом. Вот что они понимают, торжествующе думал Крюгер. Власть! Его власть! «Люгер» из кобуры скользнул в его руку. Символ его превосходства! Даже де Курмоны не посмеют сейчас с ним спорить. Крик, полный ужаса, прервал его мысли. Пич бросилась мимо него в зал. Эта маленькая дрянь даже не обратила на него внимания, не обратила внимания на его оружие… Даже ребенок не уважал его.

— Стой! — кинулся он за ней. — Стой!

«Она знала! — думал он в смятении. — Знала, что он не сможет выстрелить, знала, что он — трус, как всегда говорила ему мать… Ему надо убить их всех, всех троих…»

— Пистолет, — хрипло сказала Лоис. — У Крюгера — пистолет.

Он должен застрелить ее сейчас, убить это золотистое, дразнящее божество из его снов, это видение, которое не оставляло даже днем. Пот катился градом па багровому лицу Крюгера. Трясущейся рукой он навел пистолет на Лоис, которая закрыла собой Пич. «Нажми курок, — говорил он себе. — Стреляй!» Со стоном поражения он облокотился на стол регистрации, поставил локоть на стойку. «Люгер» прыгал у него в руке, дрожащие пальцы плясали на оттянутом курке. Раздался выстрел, повторенный и многократно усиленный эхом, и этот выстрел снова и снова звучал в его пульсирующей голове. Женский крик вырвался, казалось, из самой глубины души.

Ферди фон Шенберг преодолел последние три ступени, держа наготове пистолет. Пич сидела на полу, обнимая девушку в знакомом шелковом платье цвета морской волны, залитом кровью. Длинный светлые волосы Лоис закрывали лицо, и Пич, вся в крови, нежно отводила их назад.

Вот появился Принц Лоис, думала она, явился, чтобы пробудить ее от сна поцелуем, но сейчас он не может… Потемневшие от потрясения глаза Пич встретились со взглядом Ферди. Где-то, она слышала, бежал и кричал какой-то мужчина…

— Она мертва, Ферди, — прошептала Пич. — Крюгер убил ее.

Крюгер, дрожа, стоял у стойки регистрации, пристально глядя на них, пистолет лежал у его ног. Замирая от ужаса, Пич наблюдала, как Ферди вскинул правую руку, и, прицеливаясь, ухватился за пистолет двумя руками. Она не хотела смотреть, не должна смотреть, но взгляд неотрывно следовал за Крюгером, когда, закричав от страха, он повернулся и побежал. Выстрел оглушил ее, Пич увидела, как в спине Крюгера появилась маленькая аккуратная дырочка. После второго выстрела Ферди кровь хлынула изо рта Крюгера, и он повалился на пол. Когда Ферди обернулся еще раз, чтобы взглянуть на Лоис, Пич увидела, как в его глазах блестят слезы. Потом он повернулся и направился к двери.

Словно пробудившись ото сна, мгновенно протрезвев, мужчины выходили из бара. Опустившись на пол, Леонора в отчаянии пыталась нащупать пульс Лоис, слезы бежали по лицу, ослепляя ее. В каком-то странном оцепенении Пич поддерживала голову Лоис, вытирая рукавом кровь, гладя ее волосы. Мысленно она была где-то далеко, за пределами реального мира… Этот сон был слишком страшен, чтобы говорить о нем.

Поднимаясь по ступенькам вместе с Эмилией, Леони обратилась к Ферди, но он не ответил. Казалось, он даже не видел ее. Просто продолжал идти. Показалось ли ей, что в его глазах стояли слезы?

— Кто это? — спросила Эмилия, взволнованная тем, что наконец-то добралась к своим детям.

— Это твой будущий зять, — отрешенно ответила Леони, а затем она услышала крики и шум смятения.

Толпа расступилась перед ними, и, не веря своим глазам, она смотрела на трех девочек на мраморном полу, перепачканном кровью. Сумка, которую так берегла Эмилия на своем пути из Лиссабона, упала на пол, и наивная тряпичная детская кукла валялась, никем не замечаемая.

— Мама, — прошептала Пич. Ее глаза, полные ужаса, нашли глаза Эмилии. — О мама, Крюгер застрелил Лоис.

ЧАСТЬ II

23

— Я ничего не могу с ним поделать, — кипел мистер Хилл, — вталкивая Ноэля в кабинет миссис Гренфелл, все еще держа его за шиворот и неистово тряся. Он был взбешен равнодушием мальчишки. — Ноэль только что не пробежал, а прошел кросс в пять миль, вернулся на базу на два часа позже всех. И не только это, — бушевал Хилл. — Он стоит на баскетбольной площадке как бревно, отказывается бегать на футбольном поле, а что касается бейсбола… О! — Он подтолкнул Ноэля к столу.

Рассеянный взгляд Ноэля замер где-то над головой миссис Гренфелл. Со вздохом откинувшись в кресле, она поправила тугие седые волны химической завивки и пристально посмотрела на Ноэля сквозь очки в золотой оправе. Эльвира Гренфелл была крупной, почти тучной. Плечи напоминали подушки, что придавало ей вид горбуньи, а огромные ляжки, когда она сидела, могли бы служить постелью любому ребенку, где тот мог спать, свернувшись калачиком. Но Эльвира не принадлежала к типу мягких, умиротворяющих женщин, ее глаза были как стальная бритва, резкий голос и сарказм выражений вселяли в детей сомнения и неуверенность в себе. Тем не менее Эльвира считала себя превосходной женщиной, которая посвятила свою жизнь детям. Она стремилась вырастить из них примерных христиан, готовых занять свое место в обществе. Такие мальчики, как Ноэль, выбивали ее из колеи.

— Ну? — Голос миссис Гренфелл поднялся на октаву, — Ответь мне! — потребовала она. — К чему у тебя есть способности? Что ты сделал, Ноэль Мэддокс, чтобы внести хотя бы маленький вклад в нашу жизнь?

Ноэль пожал плечами и опустил глаза.

Миссис Гренфелл и мистер Хилл раздраженно посмотрели друг на друга поверх его головы. Действительно, мальчик едва ли заслуживал их внимания.

Подняв очки на лоб, миссис Гренфелл посмотрела на поднос с кофе, который принесла секретарша. Запах кофе был таким вкусным и насыщенным, а еще там был кусок торта, специально испеченного сегодня. Конечно, это совсем по-детски — так любить торты, но она действительно не могла устоять против такого соблазна. Ее руки жадно засуетились над подносом. Отщепенцы и бездельники. Да и ребенок был очень несимпатичным. Она раздраженно отбросила эту мысль, как не стоящую внимания, но, в самом деле, мальчик был таким бледным и истощенным, глаза посажены настолько глубоко, что трудно было понять, о чем он думает, а нос совсем не по-детски выдавался на лице. Он был таким худым, что посетители могли подумать, что ребенок голодает.

— Ну, — сказала она резко, — что скажешь в свое оправдание? Почему ты причиняешь все эти беспокойства мистеру Хиллу?

Взгляд Ноэля был все так же устремлен в небо.

— У меня нет способностей к занятиям спортом, миссис, — проговорил он тихо.

— Он даже не пробует, — взорвался мистер Хилл, — он делает посмешище из себя и из меня. Мальчишки хихикают надо мной, когда он не выполняет моих указаний, а над ним потешаются, потому что он — коротышка. Он должен крепнуть, становиться мужчиной.

Ноэль отключился и уже не слышал их голосов. Он довёл до совершенства искусство отсутствовать там, где ему не хотелось быть. Больше всего он желал стать человеком-невидимкой, тогда он смог бы бродить по свету сам по себе, одинокий, наблюдая за предметами, изучая людей, как насекомых под микроскопом.

— Ну, хорошо. Отныне, когда другие мальчики будут получать удовольствие от занятий спортом, ты, Ноэль, будешь работать. Будешь убирать гараж. Я хочу, чтобы ты разобрал и вымыл полки и все аккуратно расставил. Моя машина должна быть вымыта и вычищена. Затем ты обслужишь машины всех сотрудников… Это займет тебя. Может быть, потом ты поймешь, что спорт — лучший способ развиваться физически и налаживать общение. Начать ты можешь сегодня вечером Мистер Хилл проверит твою работу и доложит мне. Теперь все, можешь идти.

Ноэль быстро удалялся от кабинета с решительным и хмурым лицом. Они могут придумывать ему любое наказание, давать столько работы, сколько захотят, ему все равно. Может быть, они отошлют его, чтобы избавиться, — он был неуправляем и смущал их. Старшие мальчики игнорировали его, младшие над ним смеялись. А девочки даже не замечали, что он существует. Ему хотелось умереть.

Один в гараже, он нехотя убирал полки, но машина магнитом притягивала его внимание. Автомобиль был не новый, но в прекрасном состоянии, большой и солидный. Знакомство Ноэля с машинами ограничивалось автобусными поездками на ярмарку, да на ежегодный пикник. Он никогда не ездил в частных автомобилях. Вода и щетки были забыты. Через мгновение он был за рулем. Машина пахла кожей, нафталином и слабым запахом одеколона миссис Гренфелл. Ноэль взялся зад руль, подвигал переключателем скоростей, пристально рассматривая щиток с показаниями мощности и скорости машины. Неожиданная радость охватила его. Боже, он влюбился в эту машину! Больше всего на свете Ноэль желал, чтобы машина принадлежала ему. После отъезда Люка он запретил себе все чувства, но он так страстно хотел эту машину, что готов был расплакаться.

Слезы неожиданно полились на кожаное сиденье между его костлявыми коленями, как будто кто-то открыл кран Ниагарского водопада. Ноэль не мог остановиться, сидел и плакал, слезы струились по лицу по крайней мере полчаса. Потом он вытер кожаное сиденье, уткнулся в него носом и почувствовал себя лучше. Лучше, чем за многие годы.

Ноэль долго разбирался, пока не нашел ручку, которой открывался капот. Двигатель был красивым, совершенным, простым, и тем не менее являлся сложным образцом техники. Он вдохнул горячий воздух, пахнувший маслом и бензином, охваченный желанием разобраться, как он работает.

Позже Ноэль взял в библиотеке книги и приносил их с собой в гараж, разбираясь в чертежах двигателя, пробуя все приборы, рычаги и кнопки, как это делал бы механик, испытывая необыкновенное удовлетворение. Отношение миссис Гренфелл к нему изменилось от гнева до безразличия, когда Ноэль перестал быть для нее проблемой. Наконец-то он, занявшись машинами, стал полезен.

В течение шести месяцев субботы, проведенные в гараже и магазине запчастей в городе, когда другие были на футбольном поле или бейсбольной площадке, научили Ноэля понимать красоту точного инженерного дела. И эти же субботы заменили ему тепло человеческого общения. Вполне достаточно было наблюдать, как механик превращал двигатель из неработающего предмета в блистательный мощный организм.

24

Оголив все цветочные ящики на балконе Каролины Монталвы, Пич бросала цветы вниз, американским солдатам-победителям, которые продвигались по Парижу на своих джипах и бронированных машинах, смеялась, когда они поднимали головы и улыбались ей.

— Я тоже американка, — кричала она, подавая знаки поднятыми вверх большими пальцами.

Жители Парижа смеялись и пели, а город сверкал под весенним солнцем. То там, то здесь джипы останавливались, и хорошенькие молоденькие девушки целовали освободителей.

— Париж снова ожил, — восклицала Леони, — они обнимаются на улице, как бывало.

— Как ужасно, — посетовала Каро, — что я уже слишком стара, чтобы принять в этом участие. Как ты думаешь, — продолжала она, — когда нам ждать Эмилию и Жерара?

Леони посмотрела на мейсенские фарфоровые часы, изящные золоченые стрелки которых меряли жизнь Каро, сколько она ее знала, а сейчас они отмеряли минуты до прибытия Жерара.

— Скоро, — сказала она, улыбаясь, желая, чтобы это было возвращение в родной дом на Иль-Сен-Луи. Но там сейчас располагалась штаб-квартира американского командования и ставка.

Пнч посмотрела на стол, накрытый для празднования возвращения домой отца. Серебро Каро, которое извлекли из потайного места под плитой, где его прятали во время войны, сияло на старинной скатерти из дамаста, букет цинний яркой красивой мозаикой украшал центр стола, а на серванте охлаждалось в ведерке со льдом шампанское. Пич знала, что оказалась среди тех, кому повезло, — ее папа возвращался домой. Им было известно много семей, для которых не будет праздника возвращения, и чьи букеты цветов будут возложены на холодные могильные плиты и омыты слезами.

— Они сейчас в госпитале, — сказала Пич, не в силах сдерживать счастье, — и скоро папа будет здесь!

Она затанцевала по сапфирово-голубому ковру, сходя с ума, от радости. «Папа возвращается домой!» Если бы только Лоис могла разделить с ней ее радость! Но Лоис лежала на огромной белой кровати со сложной системой растяжек и креплений, среди подвешенных бутылочек и трубок, которые поддерживали ее жизнь через вены на руках и шее. Вокруг Лоис теснились уродливые металлические столы с сосудами, наполненными растворами, а в комнате пахло антисептиками и увядающими цветами. Лоис жила в сумеречном мире, — шторы были опущены, чтобы защитить ее от солнца. Дома в комнате Лоис царила невероятная путаница картин, книг, миниатюрных чудесных вещичек. Яркая, нарядная, заполненная вещами Лоис, комната пахла пудрой, духами, лаком для ногтей. А сейчас Лоис лежала бледная и совершенно невесомая, глаза закрыты, чтобы не видеть больничного убожества, а простыня, которой укрыты ее длинные стройные ноги, белая и аккуратная, никогда не сминалась…

Каждый день, когда Пич ходила навещать ее, она не забывала о дежурной улыбке на случай, если Лоис очнется и увидит ее. Пич была уверена, что Лоис знает о ее присутствии. Но с той ужасной ночи она ни разу не открывала глаз.

Снова и снова Пич чувствовала раскаяние — это была ее вина, и это она должна была лежать здесь, в больнице, если бы отважная Лоис не закрыла ее собой, хотя бабушка объяснила, что Крюгер целился в Лоис и что это несчастный случай. Если бы она не вернулась за Зизи, если бы не начала паниковать… Особенно по ночам, когда она оставалась одна, чувство вины Охватывало ее помимо воли, и Пич снова и снова переживала ужас той ночи. Она ощущала запах крови, в ушах стоял жуткий крик Лоис. Холодный страшный взгляд Ферди, когда он направил пистолет на Крюгера, и фонтан крови из горла капитана — слишком много крови для такого маленького человечка. Это Леонора обнаружила слабый пульс и приказала, чтобы хоть кто-нибудь вызвал «скорую помощь», пока немецкий врач пытался остановить кровотечение. Наконец-то раздался звонок.

— Он приехал, он приехал! — кричала Леони, спеша к двери.

Неожиданно почувствовав смущение, Пич завертелась на балконе. Прошло пять лет с тех пор, как папа видел ее. Тогда она была совсем маленькой девочкой, а теперь ей одиннадцать, и для своих лет она была довольно высокой. Он, должно быть, ожидает увидеть свою малышку, а встретит этакого неуклюжего подростка.

Папа выглядел поразительно худым, настолько худым — Пич могла бы поклясться, что можно пересчитать все его ребра. Волосы, которые она помнила темными и блестящими, стали почти совсем седыми, а голубые глаза — бесконечно усталыми, несмотря на то, что он улыбался. Он тяжело опирался на трость с серебряным набалдашником, а Эмилия бережно поддерживала его.

Глаза Пич встретились с его взглядом — и долгих лет как не бывало. Палка покатилась куда-то в сторону, когда он, позабыв о ней, протянул руки к Пич, и она бросилась к нему.

— Я думал, что ты совсем взрослая, — шептал он ей, целуя, — но вижу, что ты все еще моя малышка.

— Всегда, папа, — отвечала Пич, как сумасшедшая обнимая его. — Я всегда буду твоей малышкой.

Ко всеобщему удивлению, опять раздался звонок, и на мгновение наступила тишина. Они еще не отвыкли от ужаса, который вызывал неожиданный звонок в дверь.

— Надеюсь, я не слишком опоздал к обеду, — произнес знакомый голос в холле.

Джим, в форме полковника Американских военно-воздушных сил, вошел в комнату.

— Ну-ну, — сказал он, оглядывая накрытый стол, шампанское и собравшуюся семью. — Я вижу, что меня ждали.

— Джим! О, Джим! — вскричала Леони, сорвавшись с места и бросаясь к нему. — Почему ты не предупредил меня? — протестовала она. — Почему?

Смех Джима раздался в изящной гостиной.

— Я служу в армии, мэм. Я один из солдат армии освободителей. Конечно, они не поверили мне, когда я сказал, что хочу повидаться со старой приятельницей Каро. Они думают, что где-то в Париже у меня есть хорошенькая любовница. — Он улыбнулся Каро. — Должен признать, что не ожидал увидеть всех вас здесь вместе. Я так же удивлен, как и вы.

— И папа тоже вернулся домой, — кричала Пич, — и мама!

— О, Джим, это чудо, настоящее чудо! Это уже второе чудо сегодня, — сообщила Эмилия. — Мы с Жераром навестили Лоис в госпитале. Жерар держал ее за руку, тихо разговаривал с ней. Говорил, что вернулся домой, что будет ухаживать за ней, и что все будет хорошо. Он сказал: «Все вернулось на круги своя, Лоис». А потом он поцеловал ее и мы пошли. У двери мы оглянулись — глаза Лоис были открыты.

25

Одетый в голубую льняную рубашку и свои лучшие фланелевые брюки, которые до него в прошлом году носил Робинсон и которые сантиметров на пять были ему коротки, Ноэль копался в автомобильном двигателе. Увидев масляное пятно на накрахмаленном рукаве, он нахмурился. Конечно, здесь, в гараже, лучше быть в рабочем комбинезоне, но миссис Гренфелл предупредила, что сегодня приедет важная гостья, которая жертвует огромные суммы на благотворительность.

Благотворительность! Ноэль ненавидел и презирал это слово. Благотворительность хороша, только когда ты даришь. Когда же ты принимаешь, это означает, что благодаришь за то, что в жизни других существует как должное, — благодаришь за хлеб, который ешь каждый день, и брюки, которые слишком коротки и путаются вокруг твоих костлявых коленей.

Раздался звонок, призывающий детей в зал. Миссис Гренфелл дала указание надеть самую лучшую одежду и аккуратно причесаться. Ноэль уныло потер масляное пятно на рукаве. Он сомневался, что сможет оттереть его, и предвидел неприятности из-за этого. Звонок еще раз напомнил о встрече, и, вытирая руки о старую тряпку, Ноэль неохотно пошел к дому.

Пич смотрела в окно, где под низким свинцовым небом между деревьев виднелось бесконечное пшеничное поле. Она взглянула на бабушку. Руки Леони крепко сжимали руль, она сидела откинувшись на спинку сиденья. Огромный «крайслер» ехал по свободной дороге со скоростью 25 миль в час. Пич вздохнула: с такой скоростью они попадут туда не раньше четырех часов.

— Незачем вздыхать, — сказала Леони. — Мы доберемся вовремя.

Вместо Эмилии, которая решила остаться в Нью-Йорке, где Лоис проходила курс лечения, она объезжала американские приюты и взяла с собой Пич. Но Пич была очень нетерпеливой путешественницей. Не успели они сесть в машину, как она уже хочет очутиться на месте! Пич усмехнулась.

— Можем ли мы, по крайней мере, ехать со скоростью 35? Леони взглянула на свою одиннадцатилетнюю внучку.

— Я так еду, потому что не умею управлять этими большими американскими машинами, — извиняясь, сказала она. — Обычно всегда едет шофер или Джим.

— Да, бабушка, — дразнила Пич. — В твое время были лошади и экипажи.

— Ты права, — согласилась Леони. — Я видела, как с появлением автомобиля изменился мир, — ваш дедушка производил самые великолепные машины во Франции. Я помню вечер, когда Месье первый раз вывез меня на первой машине де Курмонов. Я вижу ее, как сейчас, с бежевыми мягкими сиденьями, маленькими вазочками для цветов. Ярко-красная, она была покрыта двенадцатью слоями специального лака, с огромными фарами и кожаными ремнями вокруг капота… На мне было красное шелковое платье, точно в цвет машины, а Месье купил букетики жасмина для ваз…

Пич ждала, затаив дыхание, ждала, что Леони скажет дальше? Может быть, она наконец-то расскажет ей о себе и о Месье?

— Мы были сенсацией в театре в тот вечер, — проговорила Леони.

— Не только в тот вечер, — быстро возразила Пич. — Ты всегда была сенсацией, бабушка.

Леони улыбнулась.

— Не всегда. Это Месье всегда был сенсацией, всегда на виду. Он был очень умным и сильным человеком.

Леони крепче сжала руль. Неожиданная откровенность Леони позволила Пич задать вопрос, который не давал ей покоя:

— Почему ты не вышла за него замуж? — Леони выглядела настолько расстроенной, что Пич пожалела о своем любопытстве. — Может быть, я расскажу тебе когда-нибудь, Пич, если придется. О, я хотела бы уберечь тебя от многих ловушек, в которые попадают женщины. Подожди, совсем скоро ты узнаешь, что любовь — это самое сложное, непостижимое чувство, И мы все равны перед ней.

— Если я полюблю кого-нибудь, я выйду за него замуж…

— Хорошо, — живо ответила Леони, отсекая прошлое, — только сначала познакомь его с бабушкой, чтобы она могла одобрить твой выбор. А теперь посмотри, Пич, — там вдалеке. Это первое здание, которое мы видим за последние полчаса, должно быть, то, что нам нужно. Мэддокский приют.

Неприятный звук колокольчика приветствовал их, когда машина въехала в железные ворота, открытые двумя аккуратно одетыми мальчиками. Пич бегло осмотрела приземистые серые здания, и у нее засосало под ложечкой. Не было цветущих вьющихся растений, чтобы как-то смягчить эти неприветливые постройки, не было заботливо посаженных роз и азалий по бокам дорожек, как в замке д’Оревилль. Группа детишек, построенных для того, чтобы приветствовать их, выглядела такой же серой, с лицами, обветренными от постоянных ветров голой равнины.

— Бабушка, я не могу, — прошептала Пич. Леони удивленно посмотрела на нее.

— Что не можешь, дорогая?

— Не могу идти туда. — При одной мысли о том, как все будет, она испугалась и почувствовала себя разбитой. Мне там не нравится…

В лучах солнца мелькнуло лицо миссис Гренфелл, улыбающееся вставными зубами. Леони встревоженно взглянула на Пич:

— Ты плохо себя чувствуешь?

— Нет, нет, но, пожалуйста, не заставляй меня идти туда, бабушка. Пожалуйста.

Леони посмотрела на Мэддокский приют для сирот, на ожидающее лицо миссис Гренфелл и ряд этих серых детишек, выстроенных перед серым зданием. Она поняла, почему Пич не хочет идти туда.

— Подожди здесь, дорогая, — сказала она, открывая дверцу машины.

Ее долг пойти туда и посмотреть, чем может помочь их организация. Леони пожалела, что взяла Пич с собой.

С теплой приветливой улыбкой на все еще красивом лице, Леони пожала руку миссис Гренфелл. Маленькая девочка в платье, которое ей совсем не шло, преподнесла гостье букет из огромных гладиолусов, завернутых в целлофан. Леони наклонилась, чтобы поцеловать ее, и ребенок застыл в изумлении, приоткрыв рот и держась рукой за то место, куда ее поцеловали. Леони шла дальше, улыбаясь, пожимая руки, гладя головки малышей, задавая вопросы старшим. Ее интерес был настоящим, а озабоченность — неподдельной, и Пич подумала, что она светится от любви к этим несчастным детям.

Пич со вздохом облегчения откинулась на сиденье, когда все друг за другом прошли в здание. Она не могла бы сидеть и обедать с ними, как всегда делала в приюте д’Оревилль. Это место пугало ее. Даже не заходя туда, Пич знала, что там будет: сильный запах дезинфекции, вчерашней еды и присутствие горя и одиночества. Усевшись, она смотрела в окно закрытой передней дверцы. Блики солнца играли на металлических буквах таблички: «Мэддокский приют для сирот». Худое лицо со светлыми стальными, как буквы на табличке, глазами, неожиданно появилось в окне. Испуганная Пич откинулась назад.

— Извините, — пробормотал мальчик, — я только хотел взглянуть на машину.

Он пошел прочь с опущенной вниз головой, руки в карманах. Пич опустила стекло и смотрела ему вслед. Он не показался ей взрослым. На мальчике были слишком короткие серые брюки, которые обвивали худенькие ноги, он был коротко острижен и выглядел очень уязвимым и трогательным. Быстро соскользнув с сиденья, Пич позвала его:

— Подождите минуту!

Ноэль шел, не веря самому себе. То, что она зовет его, должно быть, сон, мечта.

— Пожалуйста, — звала Пич, — подождите минуту, подождите меня.

Ноэль услышал ее легкие шаги и почувствовал, как она легонько дотронулась до его руки.

— Здравствуй, — сказала она. — Я — Пич де Курмон. А кто ты?

Она была даже красивее, чей показалась сначала. Яркая девочка с копной золотисто-каштановых волос. У нее была нежная кожа — не красная и загрубевшая от ветра, как у девочек, которых он знал, ее глаза — о, ее глаза! — были великолепны — бездонные, темно-синие, как чудесные озера, которых он никогда не видел, но знал, что они должны быть именно такими. Пич вопросительно улыбнулась ему:

— Ну?

Ноэль поднял голову:

— Что?

— Как тебя зовут?

— Ноэль.

— Ноэль — а дальше?

— Мэддокс. Ноэль Мэддокс.

Взгляд Пич остановился на табличке со стальными буквами, которая висела над дверью. Лучше бы она не спрашивала.

— А почему ты не обедаешь вместе с остальными? Ноэль еще глубже засунул руки в карманы.

— Я хотел посмотреть на машину, вот и все, — пробормотал он, опуская голову.

— Ну тогда пойдем. — Пич взяла его за руку. — Пойдем, я покажу тебе машину.

Ее прикосновение бросило его в дрожь, так что даже короткие волосы на шее вздыбились. Застеснявшись, он позволил ей отвести себя к машине.

— Смотри все, что хочешь, — сказала она, — я не могу рассказать тебе, с какой скоростью она может двигаться, так как бабушка никогда не ездит быстрее 30 миль в час.

От звонкого чудесного смеха у Ноэля по спине побежали мурашки.

— Могу я… Я хочу сказать, можно ли заглянуть внутрь?

— Конечно. — Пич распахнула дверцу и отступила назад.

— Нет, нет. Я имею в виду, вовнутрь, открыть капот.

— Ты хочешь посмотреть двигатель? — Она думала, что он хочет взглянуть на роскошное внутреннее убранство машины. — Я не знаю, как его открыть, — произнесла Пич.

— Это здесь. Разрешите мне. — Ноэль повернул рычаг и, обойдя машину, открыл капот. Перед ним был безупречный все еще горячий двигатель.

Пич за компанию посмотрела тоже.

— Что интересного в этих двигателях? — спросила она. Ноэль с интересом стал рассматривать двигатель, особенности сборки. Он страстно хотел разобрать его, изучить, он мог бы часами копаться в нем.

— Разве ты не видишь? Это само совершенство. Каждая деталь, каждый маленький узел имеют свое значение, и благодаря им двигатель становится таким мощным. Все так логично и просто.

— Это слишком сложно для меня.

Ноэль посмотрел на Пич. Ее рука, слегка золотистая, тронутая каким-то особенным солнцем, которое никогда не светило здесь, была совсем рядом, а струящиеся волосы напоминали водопад. Ноэль крепче сжал кран капота, голос стал низким от волнения.

— Это потому, что ты — девочка.

Пич, смеясь, поправила волосы.

— Да, но я — девочка из семьи де Курмон.

Ее имя колоколом прозвучало в голове Ноэля, отдаваясь тяжелыми ударами.

— Де Курмон! Ты имеешь в виду автомобиль «курмон»?

— Да, это наша семья, — улыбнулась Пич, заметив его ошеломленный взгляд.

На самом деле у Ноэля были чудесные глаза, когда он приподнимал завесу, которая скрывала и защищала их, и позволял заглянуть внутрь. Светло-серые, с длинными темными ресницами.

— Первую машину мой дедушка практически построил сам.

— Это чудесные машины, — ответил все еще растерянный Ноэль. — Конечно, я никогда их не видел, только в книгах.

Пич вздохнула.

— Мы не уверены, будут ли еще выпускаться такие машины. Заводы разрушены во время войны, сохранилось лишь немногое.

Ноэль попытался представить, на что похожи заводы де Курмонов. Заводы — это слишком важно, чтобы быть просто разрушенными во время войны…

— Ноэль!

Он обернулся, заслышав знакомые шаги мистера Хилла.

— Ноэль, что ты здесь делаешь? Ты должен быть в холле, вместе с остальными. Ты пропустил беседу мадам Леони с детьми, и сейчас твое место за столом выразительно пустует!

— Извините, — пробормотал Ноэль, опустив голову.

Пич тревожно посмотрела на него, ей показалось, что кто-то выключил живые огоньки его глаз. Он казался совершенно безликим, опустошенным…

— Это моя вина, — улыбнулась она, протягивая руку. — Я Пич де Курмон, внучка мадам Леони. Я почувствовала себя плохо и осталась в машине, а Ноэль заметил это и спросил, может ли он чем-нибудь мне помочь.

Пич видела, что этот человек не поверил ей. Но она была внучкой Леони, и ему пришлось принять ее объяснение. Он вежливо пожал ей руку.

— Могу ли я быть вам полезен, мисс де Курмон?

Пич покачала головой.

— Спасибо, мне уже лучше, я просто жду бабушку.

— Тогда, Ноэль, тебе надо идти со мной, обед уже начался. — До свидания, Ноэль, — попрощалась Пич.

И когда он уже повернулся, чтобы идти за мистером Хиллом, их взгляды встретились, и Пич заговорщически подмигнула ему и, усмехнувшись, снова забралась в машину.

Спустя час, когда Леони появилась на ступеньках Мэддокского приюта, она выглядела ужасно усталой, хотя все еще улыбалась. И это было неудивительно: Леони почти семьдесят, а приют — то печальное место, которое накладывает свою печать на любого.

Еще раз попрощавшись, Леони села в машину и включила двигатель.

— Помаши им рукой, дорогая, — тихонько попросила она, когда машина ехала в сторону высоких железных ворот, которые открыли для них все те же двое аккуратных мальчиков. — Слава Богу, — выдохпула она со слезами на глазах, когда ворота за ними закрылись. — Слава Богу, Пич, что судьба не допустила такой участи для тебя и ты никогда не жила в таком месте. Ноэль задержался у ворот и смотрел им вслед, пока машина не превратилась в маленькое пятнышко, исчезающее за горизонтом. Еще мгновение, и она исчезла. Пич де Курмон — золотистая девочка, недосягаемая для него, как мечта. В ее мире царили любовь, смех, свобода и успех. Ветер красиво волновал золотистые поля пшеницы. Ноэль вздохнул, вздохнул так глубоко, словно сама вечность прикоснулась к его худенькому тельцу. У него вырвался вздох тоски и желаний.

Теперь у него было две мечты, которые, он точно знал, должен осуществить. Ноэль хотел посвятить свою жизнь машинам. А еще он хотел такую девочку, как Пич де Курмон.

26

После восемнадцатичасового перелета из Нью-Йорка самолет кампании «Пан-Америкэн» с опозданием приземлился в Ле-Бурже. Во время полета была тряска, и уставшая Леонора с чувством облегчения и благодарности вышла под парижский дождь. Нью-Йорк не стал ей родным городом. Он был слишком блестящим, слишком новым, слишком оживленным. Несколько дней жизни в ритме Нью-Йорка совершенно опустошили ее, и Леонора с неохотой покидала свой гостиничный номер. Точно так же она не любила самолеты. Правда, это быстро и удобно, но у нее было такое ощущение, словно она все еще в Нью-Йорке, хотя перед глазами был Париж, и всей душой Леонора ощутила, что она дома.

В такси, направляясь домой на Иль-Сен-Луи, Леонора решила, что завтра утром поедет на Ривьеру поездом. Дверь открыл Оливер, новый английский дворецкий.

— Сегодня утром заходил какой-то джентльмен, чтобы встретиться с вами, мадемуазель де Курмон, — доложил он. Леонора никого не ожидала.

— Он не представился, Оливер?

— Нет, мадемуазель, он только сказал, что зайдет еще. Леонора устало поднималась по лестнице. Единственное, чего она хотела, это принять горячую ванну, выпить чашку чая и лечь в постель. Дом был таким тихим, что только сейчас Леонора поняла, до какой степени привыкла за эти несколько недель к шуму уличного движения, сиренам и парадам Нью-Йорка. Уютно засунув руки в карманы мягкого белого махрового халата, она прижалась лбом к стеклу и увидела с детства знакомую картину. Сена, как всегда, была расцвечена гирляндами огней, а фары машин вырисовывали мосты и улицы красными и желтыми огоньками, движущимися в разных направлениях.

Казалось, весь Париж сегодня был на улицах. Леонора знала, что кафе на Сен-Жермен будут переполнены. Уличные артисты выбиваются из сил, заставляя маленьких забавных собачек прыгать через обруч или ходить на задних лапках, жонглируя тарелками и исполняя джазовые мелодии на расстроенных саксофонах. Кто-то будет нежно петь под гитару, а влюбленные — бросать долгожданные монетки в их кружки. Красивые мужчины будут сопровождать шикарно одетых женщин в модные рестораны на элегантной Райт Банк, а парочки, держась за руки, медленно прогуливаться по набережным волшебной реки. Как можно ложиться спать в восемь часов, когда Париж ждет! Леонора торопливо, как будто опаздывала на свидание, надела черные брюки и изумительный зеленый кашемировый свитер, быстро застегнув крошечные жемчужные пуговки. Расколов привычный пучок, распустила длинные светлые волосы. Сегодня Париж будет только ее, и она станет смаковать его, бесконечно долго бродить, заходить в кафе что-нибудь выпить.

Решив побездельничать, Леонора бежала через две ступеньки, повесив через плечо маленькую сумочку, торопливо прошла холл, и огромные двойные двери выпустили ее в теплую парижскую ночь.

Какой-то мужчина входил во двор дома, когда Леонора выходила, и, чтобы не столкнуться, оба отступили в сторону.

— Извините, — сказал он по-немецки.

— Извините, — одновременно с ним произнесла она по-французски.

Свет уличных фонарей выхватил его высокую фигуру и прямые светлые волосы.

— Ферди, — изумленно выдохнула Леонора.

— Лоис! О, Лоис! — Его руки уже обнимали ее а губы нашли ее губы. Крепко прижавшись к нему, она утонула в этом поцелуе… С трудом Леонора высвободилась, отняла свои губы.

— Ферди, нет… нет. Пожалуйста, Ферди!

Он держал ее лицо в своих ладонях и говорил как завороженный.

— Лоис, это действительно ты. Я думал, Крюгер убил тебя. Они посадили меня в тюрьму после того, как я застрелил его. Но кто-то сказал мне, что ты в госпитале и тебя увезли в Америку. Другие говорили, что ты умерла… Я хотел верить, что ты жива, надеялся, что ждешь меня. Я вернулся, как только смог, чтобы разыскать тебя. О, Лоис, Боже мой, Лоис!

— Ферди, пожалуйста, — умоляла Леонора. — Пожалуйста, послушай меня, Я не Лоис, я — Леонора.

Ферди взял прядь ее светлых волос, пропуская их сквозь пальцы. — Нет, — сказал он. — Нет. У Леоноры были другие волосы.

Неожиданно Леонора сообразила, что сегодня она действительно похожа на Лоис, иначе одетая, с распущенными волосами. Ведь Леонора всегда носила наглухо застегнутые костюмы и гладко причесывала волосы. Но у нее были другие глаза, Ферди поймет, что она не Лоис, как только увидит цвет ее глаз.

— Сейчас, Ферди. — Взяв его за руку, она подвела его к свету. — Посмотри на меня теперь.

Он так пристально смотрел в ее глаза, что Леонора почувствовала, что он хочет, чтобы они стали голубыми и каким-то чудом она превратилась в Лоис.

— Мне очень жаль, Ферди, — прошептала Леонора, когда его руки соскользнули с ее плеч.

— Да, это правда, — спокойно сказал он. — Лоис умерла. Было бы чересчур, вопреки всему надеяться, что она жива.

Леонора колебалась всего одно мгновение. Лоис лежала в нью-йоркской больнице, проходя мучительное лечение в надежде оправиться от шока, в котором находилась со дня рокового выстрела. Все уже потеряли надежду, что когда-нибудь кусочки ее разбитого сознания соединятся, и к ним вернется их прежняя Лоис. На самом деле этого не может произойти, и никакое лечение не поможет Лоис вновь начать ходить. Для нее будет лучше, если Ферди никогда не увидит ее в таком состоянии, пусть лучше думает, что она умерла.

— Мне очень жаль, Ферди, — прошептала она.

Рассеянно он погладил ее по голове.

— Вы всегда были хорошей сестрой, — нежно ответил он.

— Ферди, я хотела бы знать, что случилось с вами, как сложилась ваша жизнь после всего происшедшего?

Вместе перейдя мост Мари, они нашли маленькое кафе, где за бутылкой красного вина Ферди рассказал ей об аресте и суде. Он был приговорен к десяти годам заключения, лишился своего звания, но его семья, используя свое влияние, добилась, чтобы заключение было заменено на домашний арест до конца войны, аргументируя это тем, что он необходим в управлении смейными заводами. Но времена третьего рейха подходили к концу. Каждую ночь Ферди наблюдал, как союзники бомбили город, уничтожали фабрики, военные заводы, шахты. И при этом чувствовал радость. Он думал, что Лоис погибла, но кто-то сказал ему, что она осталась жива и ее лечили в больнице сначала в Ницце, потом в Париже.

— Я не мог вернуться в отель, — объяснил Ферди, — не мог видеть место, где все произошло. У меня перед глазами всегда будет Лоис, лежащая на полу в крови, с закрытыми глазами. Сюда я пришел в погоне за ее призраком…

Леонора вспомнила, как маленькая Пич представляла Ферди прекрасным принцем, но красивым и молодым принцем он уже не был. Лицо в морщинах, голубые глаза в поисках воспоминаний пусто устремлены куда-то вдаль.

Когда Ферди проводил ее домой на Иль-Сен-Луи, он пожал ей руку, прибавив:

— Я должен извиниться за поцелуй.

Леонора почувствовала, как кровь прихлынула к щекам.

— Это вполне понятно, Ферди.

— Леонора, сегодня был первый день, когда я хоть с кем-то заговорил. Теперь я чувствую, что смогу жить дальше. Я должен был знать все точно, ты понимаешь?

Леонора кивнула, избегая его взгляда.

— Могу я еще раз встретиться с тобой? Обещаю, что не буду все время говорить только о себе.

У него была совсем мальчишеская, немного печальная улыбка, и Леонора, все еще чувствовавшая вкус его губ, тихо сказала.

Безупречный джентльмен, он склонился над ее рукой.

— Я позвоню тебе завтра, — сказал он, уходя через двор.

С улыбкой на губах Леонора стояла, прислонившись к запертой двери. Когда Ферди попросил ее о встрече, его лицо озарилось радостью и надеждой. В самом деле, пусть лучше думает, что Лоис умерла. Бедная, искалеченная Лоис… Ее сознание заперто в каком-то ином мире. В ее жизни больше не будет серебряных трофеев, которые она получала девочкой за плавание и бег, не будет танцев и песен, не будет тех стремительных поездок на темно-голубом «курмоне», когда она устремлялась вперед, решительно сжимая руль. Теперь у нее был другой мир.

Три недели спустя Леонора сидела рядом с Ферди в кинотеатре на Елисейских полях. В мерцающем свете экрана она едва различила руки Ферди, крепко сжимавшие ее руки. Интересно, знал ли он, как крепко ее держит, словно стоит на краю скалы и вот-вот сорвется, а ее руки — единственная ниточка, которая связывает его с жизнью, как будто только она может уберечь его от падения. Конечно, она собиралась вернуться домой, в отель, но вместо этого оставалась в Париже, целыми днями слоняясь по комнатам, никуда не выходя из дому, боясь пропустить его звонок. Леонора никогда не приглашала Ферди домой, всегда договариваясь о встрече в семь часов в кафе «Де Маго», где официанты уже знали их как постоянных посетителей, улыбаясь, кивали им, и, не дожидаясь заказа, приносили их любимое вино.

Это все совершенно невинно, говорила себе Леонора. Она и Ферди — просто друзья. Единственное, почему он поцеловал ее, — хотел верить, что Лоис жива, и в таком состоянии, когда увидел ее в сумерках с распущенными волосами, принял за сестру.

Леонору не мучило чувство вины, когда она слушала Ферди, говорящего о Лоис как о умершей. Каждый вечер они встречались и говорили о Лоис, и это было все более и более привычно. Она почти свыклась с мыслью и поверила, что Лоис теперь нет в живых.

— Ферди, — начала Леонора, когда они гуляли по саду Тюильри спустя неделю, — мне пора возвращаться в отель, ты знаешь, что я работаю.

— Но я не хочу, чтобы ты уезжала, — продолговатое, красиво вылепленное лицо Ферди неожиданно сделалось несчастным. — Ты даже представить себе не можешь, как для меня важно говорить с тобой, Леонора. Ты заставила меня поверить, что жизнь продолжается, это все благодаря тебе. — Ферди крепче сжал руки Леоноры. — Не покидай меня, Леонора, — умолял он, — по крайней мере сейчас.

Ветер ласково перебирал волосы Леоноры, прядка попала на глаза, и Ферди нежно убрал ее, провел рукой по щеке, красиво очерченной линии бровей, мягким губам. Их взгляды встретились, и одно мгновение они смотрели, читая мысли друг друга.

— Леонора, — мягко сказал он, потом поцеловал. Потерявшись в его объятиях, укрывшись от внешнего мира, Леонора знала — это то, чего она хотела.

Она думала, что у него что-то вроде холостяцкого жилища или убежища в каком-нибудь живописном месте улицы Лефт-Банк, но семья Меркер всегда имела апартаменты в отеле «Ритц», а после войны он стал его вторым домом. Леонора нервно расхаживала по комнате, осматривая его жилище, трогая букет, чтобы убедиться, что он действительно из воска. Она была поражена безупречной чистотой и скромностью его жилья. Не было ни халата, небрежно оставленного на стуле, ни тапочек, торчащих из-под кровати, ни газеты, небрежно брошенной в сторону. Никаких фотографий, блокнотов для записей. Постель Ферди аккуратно убрана горничной, на столике рядом с кроватью — графин с водой и стакан.

Ферди помог ей раздеться, а потом, раздевшись сам, обнял ее, и они стояли, прижавшись друг к другу горячими телами. Леоноре подумалось, что такой и должна быть эта ночь — неизвестный отель и мужчина, который занимается любовью с тобой, представляя себе другую женщину. Ферди целовал ее грудь, а руки все крепче сжимали ее. Взяв Леонору на руки, он отнес ее на широкую кровать. Она ощутила прохладу льняных простыней, а потом его жар наполнил ее, и она умирала вновь и вновь от бесконечного блаженства, а страсть стонами вырывалась из груди — перед любовью все равны, дамы и проститутки. Потом какое-то время он молча лежал рядом. Взяв сигареты со столика, стоящего у кровати, прикурил и протянул ей.

— Но я не курю, — сказала Леонора упавшим голосом. — Это Лоис курила.

Она уехала на следующий день, оставив ему у дворецкого Оливера записку, где сообщала, что ее срочно вызвали в отель и какое-то время она пробудет там и слишком занята, чтобы увидеться с ним.

27

Увлечение Ноэля боксом очень удивило мистера Хилла. Однажды субботним вечером он проводил тренировку с ребятами, и когда пришла очередь Ноэля, он не только вынес бой без жалоб, но и дал сдачи! Конечно, парень был тщедушен, еле двигался, но вел себя на ринге отважно, молча принимая удары. На следующей неделе он пришел опять. На этот раз Хилл не разрешил ему выйти на ринг — решил, что мальчика снова побьют. Вместо этого он отвел его в сторону и спросил, что за цель тот преследует? Хочет себя наказать за что-то? Он что, мазохист? В чем тут дело? Мальчик посмотрел на него непроницаемым взглядом светлых глаз и сказал:

— Я хочу учиться.

Это было действительно так. Хилл установил ему режим тренировок, веса, бега, прыжков, бокса. Скоро это должно дать результаты. Вот только стоило ли Ноэлю браться за это? Но мальчик действительно хотел. Он серьезно занимался, упражнялся с гарями каждый день, вставал пораньше, чтобы пробежать до завтрака четыре мили, даже в самые сильные зимние холода, пока не начались снегопады и его пробеги прекратились на несколько месяцев, тогда он стал тренироваться я спортзале — бег на месте, подъем тяжестей. Он так окреп, что сейчас, когда ему исполнилось четырнадцать, мог справиться с самым сильным противником. Когда Хилл вручал Ноэлю дешевенький посеребренный кубок, он искренне, с большой теплотой смотрел на мальчика.

— Победителю турнира по боксу Мэддокского приюта — настоящему чемпиону, — сказал он, улыбаясь.

Мальчики Мэддокского приюта восхищенно аплодировали, когда Ноэль пожимал руку мистеру Хиллу.

— Спасибо, сэр, — произнес он, крепко сжимая кубок.

— Дай его мне, и я устрою, чтобы твое имя выгравировали рядом с титулом «Чемпион по боксу среди участников младшей группы. Мэддокский приют для сирот, 1946 г.», — пообещал мистер Хилл. — Это была настоящая, чистая победа. Ноэль, ты действительно был на высоте. Поздравляю тебя.

— Спасибо, сэр.

Ноэль ушел с ринга, проскользнув под канатами, прошел через ряды мальчиков, сидевших на деревянной скамье, и отправился в душ. Аккуратно положив свой приз на стул, он снял мокрые от пота трусы и включил воду.

Горячая струя воды ударила по багрово-красным рубцам на спине и плечах. Ноэль вздрогнул, но заставил себя стоять под нещадно бьющей струей и терпеть боль. Через несколько минут он пустил холодную воду и крепко стиснул зубы, когда ледяной душ ужалил тело. Откинув назад голову, Ноэль подставлял лицо под струи, с готовностью принимая пытку холодной водой. Он считал медленно текущие минуты. Минимум три. Выйдя из-под душа, быстро растерся тонким полотенцем и оделся. Стоя перед зеркалом, причесал волосы. Мистер Хилл сказал, что волосы у него слишком длинны для боксера и приказал постричься, как остальные мальчики, но Ноэль проигнорировал его указание. Критически осмотрев себя в зеркале, он увидел худого, мускулистого парня лет четырнадцати, как решил Ноэль. Может быть, шестнадцати. Было важно выглядеть постарше, чтобы начать работать. Работать по-настоящему, а не по субботам. Ноэлю нужна настоящая работа. Он осмотрел душевую, зеленые деревянные стулья, старые железные, крючки — все это было пропитано запахом пота. Когда, забрав приз, он быстро направился к выходу, — вошли остальные участники турнира.

— Эй, Ноэль! — окликнули они. — Здорово ты его побил.

— Спасибо, — ответил Ноэль, уходя по коричневому линолеуму.

Они озадаченно смотрели на него.

— Ты не считаешь, что чемпион мог бы быть более общительным?

— Он всегда был одиночкой, — ответил кто-то, — Даже бокс не изменит его.

Ноэль решил ничего не брать с собой, только пакет с едой, которую ему удалось собрать за последнюю неделю. Так он не вызовет подозрений. На нем был комбинезон с нагрудным карманом, тенниска и высокие кроссовки, выданные мистером Хиллом как часть обязательной спортивной формы, — единственная вещь за всю его жизнь, принесшая радость обладания. Серый пиджак и шерстяной шарф составляли весь его гардероб. Завернув в шарф, он сунул приз в карман, прихватил коричневый бумажный пакет с едой.

Взяв пять долларов из тайника в ботинке, две купюры и мелочь, аккуратно положил их в карман джинсов. Было девять часов вечера, пятница. В приюте все еще горел свет, и мальчики болтали, сидя в обеденном зале за молоком и печеньем — праздничная трапеза в честь турнира по боксу. Даже младшим мальчикам было разрешено остаться по случаю торжества. Конечно, девочки были в другом здании, и миссис Гренфелл со старшей надзирательницей и смотреть не хотели на этот мужской спорт. Поэтому Ноэлю было несложно спуститься по парадной лестнице, которой редко пользовались, и пройти в темный зал. Обутый в кроссовки, он бесшумно прошел по черно-белому, выложенному плиткой полу и аккуратно открыл замок. На улице было очень темно. Тяжелые облака, которые гнал порывистый ветер, закрывали яркую полную луну.

Не оглядываясь, Ноэль закрыл за собой дверь и спустился по старым потертым ступеням. Идя по узенькой дорожке, поросшей травой, которая обрамляла выложенный гравием проезд, он быстро подошел к воротам и нетерпеливо дернул задвижку. Должно быть, заперто. Ноэль замер, когда яркая луна вышла из-за облаков, как сцену, осветив подъезд. Он увидел, что ворота заперты. Поколебавшись всего одну минуту, сунул пакет с едой за пазуху и полез на ворота. Цепляясь, как обезьяна, он добрался сначала до середины, потом до верхушки, перелез и легко спрыгнул по ту сторону ворот, отряхивая с рук краску и ржавчнпу. Выпрямившись, Ноэль быстрым шагом отправился по дороге, прямой, как путь к удаче, между полями пшеницы — к свободе.

28

Пич везла Лоис в кресле-каталке через великолепные, обрамленные арками двери их дома, Палаццо д’Оревилль на Майами, разворачивая кресло сестры таким образом, чтобы Лоис могла полюбоваться чудесными водяными струями фонтана, выложенного голубыми плитками охраняемого каменными львами — точными копиями «Львиного двора» в Альгамбре.

— Послушай, Лоис, ты помнишь, когда мне было три года, я упала туда, и ты спасла меня?

На внешней кромке фонтана воды не было, но плитка оказалась скользкой, и Пич соскользнула к центру, где было достаточно глубоко. У Лоис были испуганные глаза, когда она ее вытащила. Пич засмеялась.

— Ты струсила больше, чем я, — сказала она. — У меня хватило времени только удивиться, все произошло так неожиданно.

Опустившись перед креслом, Пич заглядывала в лицо сестре, ожидая хоть какого-то ответа. Теперь, когда все морщинки на хорошеньком личике Лоис разгладились, оно выглядело худым и изможденным, скулы сильно выдавались, мягкие губы были трогательно беззащитны. Казалось, Лоис смотрит на фонтан, но Пич не была уверена, видит ли она его. В ее глазах не мелькнуло и тени воспоминаний, не появилась улыбка. Со вздохом Пич заняла привычное место за креслом и повезла Лоис по тенистой дорожке. Океан, сверкая, играл всеми красками под ярким солнцем Флориды, и дюжина маленьких лодочек, гонимых легким ветерком, мелькала где-то на горизонте. Ближе к берегу были видны отдыхающие. Бронзовые от солнца, они купались и ныряли в прохладные атлантические волны. У бассейна Пич ненадолго задержалась, чтобы посмотреть, как какой-то мальчишка забирается на вышку для прыжков, какое-то время балансирует на краю доски, поднимается на цыпочки с вытянутыми руками, напрягая ноги перед тем, как нырнуть. Раздался всего лишь тихий всплеск, когда он прорезал гладкую поверхность бассейна. Затем его узкое гладкое тело молнией ушло под воду, а на поверхности осталась лишь россыпь хрустальных брызг.

— Великолепно! — восхищенно воскликнула Пич. — Это было просто великолепно!

Она повезла кресло от бассейна, думая о том, как было бы хорошо, если бы Лоис видела, как мальчик нырял, — это было настолько здорово, что она могла бы даже почувствовать прелесть воды. Вдруг ее поразило, что голова Лоис повернута немного влево вместо привычного положения и взгляда куда-то прямо перед собой. Может быть, Лоис смотрела на бассейн?

В поисках купальника Пич радостно перевернула все шкафы в комнате Лоис, пересмотрела всю одежду. Запихнув вещи обратно как попало, она понеслась к Лоис. Та лежала в специальном шезлонге окна, выходившего на террасу, и смотрела на открывавшийся прекрасный вид. «Помимо всего прочего, — уже сердито подумала Пич, — невозможно даже понять, действительно ли Лоис любуется видом».

— Лоис, — сказала Пич, надевая привычную улыбающуюся маску, — я должна ненадолго уйти, а к тебе пришлю Миц.

Миц — так они называли мисс Сару Фоли, сестру-компаньонку Лоис, девушку шотландского происхождения. Пич сразу же прозвала ее Миц, и это вполне подошло к её маленькой жилистой фигурке и суровому складу характера — как твердо она давала отпор любопытным, защищая Лоис! — но за внешней суровостью скрывалось очень доброе сердце.

— Вы думаете, она хотя бы знает, о чем я говорю, Миц? — спросила Пич, идя за ней обратно в спальню и глядя на неподвижный, равнодушный профиль Лоис, профиль камеи.

— Может быть, знает, а может — нет, — отвечала Миц, взбивая и поправляя подушки под головой Лоис, — но я убеждена, что вы пока просто не нашли того, что она хочет услышать. Однажды вы скажете это, и она очнется.

Как спящая принцесса из сказки, когда ее поцеловал красивый молодой принц. Но когда Ферди застрелил Крюгера, он не был похож на юношу-принца, у него были холодные, мертвые глаза, а Лоис лежала у нее на руках, истекая кровью… И Ферди больше никогда не возвращался, чтобы найти свою принцессу. Он исчез навсегда.

Двери хлопнули за ней, когда она со всех ног помчалась через площадку перед домом к отелю. Там в маленьком роскошном магазине был большой выбор модных купальников. Помня, как болезненно худа Лоис, Пич выбрала самый маленький. Но любимого цвета Лоис — цвета морской волны, очень изящный, и предназначавшийся для плавания, а не для украшения бассейна.

Задыхаясь на бегу, она торопилась обратно на виллу. Двери хлопнули за ней, и она услышала, как в своем кабинете заворчал Жерар.

— Смотри, Лоис! Мы идем купаться!

Миц с удивлением посмотрела на нее. Она возмутилась:

— Что ты говоришь, Пич, ты же знаешь, что бедняжка не может плавать!

— Лоис плавала лучше всех на свете, — возразила Пич, — Миц, о, Миц, сегодня в бассейне мы остановились, чтобы посмотреть, как ныряет какой-то мальчик, и знаете, Лоис повернула голову, чтобы посмотреть, я уверена в этом.

Миц тихонько взяла у нее купальник.

— Я думаю, она отвернулась от яркого солнца. Ты знаешь Пич, ей там не нравится.

Совсем упав духом, Пич смотрела на нее. Она была так уверена… Она грустно смотрела, как Миц убирает куда-то в шкаф такой красивый, цвета моря, костюм. Потом тихо пошла к двери и обернулась, чтобы улыбнуться Лоис, так, на всякий случай. Кресло-каталка Лоис стояло возле шезлонга, уродливый стальной корпус, огромные колеса и жесткая черная кожа — все в нем просто кричало о его назначении. Пич вспомнила свою ненавистную подпорку. Как же ей хотелось, чтобы она была хотя бы посимпатичней. Хорошо, если они не позволили ей взять Лоис в бассейн, она знает, что для нее сделать. Завтра утром Лоис будет ждать сюрприз.

Жерар настоял на том, чтобы вся семья завтракала вместе, это была единственная возможность увидеть всех сразу, в одном и том же месте, в одно и то же время. Какое счастье, думала Эмилия, наливая себе кофе, что Жерар быстро окреп физически после всего, что ему пришлось пережить в трудовом лагере, хотя она знала, что забыть это он не сможет никогда. Жерар еще недостаточно окреп, чтобы вернуться к своей работе, но последнее время она все чаще заставала его за чертежной доской, где он что-то набрасывал, зарисовывал. Жерар потихоньку поправлялся. Если бы только Лоис чувствовала себя хоть немного лучше. Невозможно было смириться с тем, что ее блестящая Лоис постоянно поражавшая всех, до конца своей жизни теперь останется странно тихим существом, запертым в одиноком мире своего сознания, отгороженная от счастья и боли внешнего мира.

— Доброе утро. — Неслышно, на цыпочках, подойдя, к Эмилии, Пич обвила руками шею матери и поцеловала ее. Эмилия почувствовала запах моря от ее кожи.

— Ты уже искупалась? — улыбнулась Эмилия.

— Э… — С бокового столика Пич взяла себе кусочки папайи и дыни. — У меня было свидание в семь часов.

— Свидание? Ты имеешь в виду — с мальчиком? — рассмеявшись, спросила Эмилия.

— Конечно, мама. С девочками не назначают свиданий, — насмешливо ответила Пич. — Я познакомилась с ним вчера в отеле. Он потрясающе ныряет и обещал научить меня.

Эмилия с болью осознала, что Пич скоро станет взрослой. Она и сейчас выглядела намного старше своих двенадцати лет. Они были разлучены так много лет, и тем не менее Пич хочет вернуться в Европу. Жерар твердо отказал ей.

— Когда тебе будет четырнадцать лет, мы поговорим об этом, а пока нам хотелось бы, чтобы ты жила с нами.

Но Эмилия знала, что сердце дочери осталось в Швейцарии, в школе, где она училась.

Пич подняла голову, чтобы вошедший с газетами Жерар поцеловал ее.

— Где Лоис? — удивился он. Лоис и пунктуальная Миц всегда первыми выходили к завтраку, заставляя всех остальных торопиться.

— Она опаздывает, — заметила Пич. — Наверное, из-за моего сюрприза.

Неожиданно ей пришло в голову, что Лоис может и не понравиться то, что она для нее приготовила, но даже отрицательные эмоции лучше привычного равнодушия.

— А вот и мы, — проговорила Миц, ввозя Лоис в кресле-каталке.

— Боже мой, Пич! Это великолепно! — воскликнула Эмилия.

Пич украсила металлическое основание кресла яркими разноцветными ленточками, обмотав его и оставив маленькие кончики развеваться по ветру. Спинку сиденья оклеила шелком цвета морской волны, который срезала с самого шикарного парижского вечернего платья Эмилии, и покрыла подушки золотисто-желтым кружевом. Бриллианты и изумруды, которые она взяла из шкатулки матери, прикрепила по углам подушек и украсила место для ног ярко-зеленым бархатом.

— Это трон Лоис, — возбужденно произнесла Пич. — Трон для тебя. А ты — принцесса.

Эмилия видела, что глаза Пич светятся любовью к сестре, когда она говорила с ней. И глаза Лоис тоже ожили и стали очень яркими. По щекам покатились слезы.

— Пич, — сказала Лоис тихим, немного хрипловатым голосом, оттого что так давно уже не разговаривала. — Пич, — Сказала она снова, на этот раз немного громче. — Пич…

29

Все называли этот город городом автомобилей. Он действительно был ошеломляющ. Заводы Детройта работали день и ночь, чтобы насытить растущие потребности страны, а после войны Америке потребовались новые блестящие машины. Гигантские корпорации Форда, Крайслера, «Дженерал Моторс», «Ю.С.Авто» и «Грейт Лейке Моторс корпорейшн» были как пчелиные матки, жужжащие в центре делового улья города, на который работала целая сеть мелких заводов и мастерских, производивших инструменты, гайки, задвижки, батарейки, краску — все, что может понадобиться, чтобы обеспечить стабильность работы гигантских производительных линий, которые ежегодно выпускали тысячи автомобилей.

Ноэлю потребовалось две недели, чтобы добраться туда. Две бесконечные недели дорог с препятствиями, путь по железной дороге в компании Нищих и бродяг, две недели ноябрьских холодов, почти без сна и без еды. Он добрался до Детройта накануне ночью в кабине грузовика, который что-то перевозил и возвращался порожняком. Водитель — молодой парень лет двадцати пяти или около того. Он отбывал воинскую повинность в Пятом бронетанковом соединении и был среди первых воинов-освободителей, которые вошли в Париж. Он не давал Ноэлю спать, рассказывая, как это было грандиозно, какие были красивые девушки, сколько он выпил бренди и шампанского. Победить — это великолепно, просто великолепно! У Ноэля слипались глаза, до того ему хотелось спать, тепло разливалось по всему телу, и в то же время он не мог понять, кому и зачем нужен Париж, когда на земле существует такой город, как Детройт. Водитель был славным парнем, он сразу оценил старенькую потертую одежду Ноэля, понял, что тот дрожит от холода, и спустя час, когда остановился пообедать, купил яйца, бекон, булочки и три галлона дымящегося горячего кофе. После еды Ноэль уже не мог бороться со сном. Пару часов он продремал, просыпаясь, когда после гладкого шоссе грузовик останавливался на светофорах и снова трогался.

— Ты ищешь работу? — спросил водитель, ожидая, когда дадут зеленый свет, чтобы ехать дальше.

— Ты можешь что-нибудь подсказать?

— Заводы переполнены, а людей, которые ищут работу, сейчас очень много — большинство вернулось с войны и им нужна обычная работа. У них есть привилегии. Тебе лучше попытать счастья в каком-нибудь маленьком местечке, где делают запчасти для автомобилей. Я могу сказать, куда тебе лучше поехать.

— Нет, — твердо сказал Ноэль, — я хочу поехать туда, где делают автомобили.

Водитель удивленно посмотрел на него.

— Послушай, малыш, работа есть работа — несколько долларов в кармане в конце недели, и ты будешь чувствовать себя человеком, и не важно, как ты их заработал — изготовляя задвижки или устанавливая их на машины.

— Я хочу работать с машинами, — упрямо повторил Ноэль. Водитель пожал плечами.

— Ладно, малыш, в конце концов, это твое дело. Так как он ехал в компанию «Дженерал Моторс», то высадил Ноэля там и показал, к каким воротам нужно идти, чтобы попасть в контору по найму служащих. Водитель пожелал ему удачи. Но удача покинула Ноэля.

— Попробуй еще раз завтра утром, — посоветовал ему парень на воротах. — И приходи пораньше, малыш.

Ноэль провел холодную ночь, свернувшись калачиком у двери рядом с заводом, боясь уйти на случай, если проспит и опять опоздает в контору. Жизнь города просто потрясла его. Этот рассвет многое перевернул в его сознании, и запущенные грязные улицы, по которым бродил Ноэль, стали вместо бесконечных полей пшеницы новым символом одиночества.

На следующий день он опять не нашел работу.

— Попробуй обратись в контору по найму рабочих на заводы «Крайслер», может, они нанимают.

Ноэль чувствовал ужасную слабость и не был уверен, доберется ли он до завода «Крайслер». На последние 25 центов он купил на улице пирожок и бумажный стаканчик кофе с тремя ложками сахара и устроился со всем этим в проеме двери, защищавшей от ледяного ветра. Затем пустился в путь. Горячий сладкий кофе и пирожок подкрепили его, дав силы, которые были так нужны. Казалось, он ходил часами. Город погружался в сумерки, и сношенные кроссовки не спасали ноги от сырости и холода. Ноэль посмотрел на свои ноги, Новые высокие кроссовки, полученные в приюте, были серыми и в пятнах. Подняв ногу, он взглянул на подошву. Ребристая подметка стерлась, стала гладкой и тонкой. Засунув руки в карманы серого пиджака, чтобы согреться, он огляделся. Ноэль уже не сомневался в том, что заблудился. По обеим сторонам тихих улиц выстроились высокие безликие дома, пустые окна контор освещались огнями, а служащие уже давно разъехались по своим комфортабельным пригородным домам, где их ожидали жены и дети, кусок мяса к ужину и красное вино или пиво, чтобы скрасить холодный зимний вечер или просто согреться. Ледяной ветер хлестал по лицу, из глаз Ноэля текли слезы. Повернувшись спиной к ветру, он с отчаянием смотрел на пустую улицу. Появилась машина, ехавшая в его сторону, и, остановившись на светофоре, посигналила ему. Удивленный Ноэль, подняв голову, увидел, что из окна машины на него смотрит мужчина.

— Эй, малыш, ты потерялся?

Ноэль переступил с ноги на ногу.

— Да, — пробормотал он, опустив голову, — что-то вроде того.

— Куда ты направляешься? Может, подвезти тебя?

Это был белый «крайслер» с хромированной отделкой, которая сверкала в уличных огнях. Ноэль увидел, что чехлы сидений из черной кожи, это было очень красиво.

— Я пытаюсь попасть на завод «Крайслер», — сказал он, направляясь к машине.

Мужчина присвистнул:

— Да, ты существенно сбился с пути.

Ноэль стоял на тротуаре рядом с машиной, немного наклоняясь вперед. Резкий желто-оранжевый свет светофора озарил его худое лицо, впалые щеки, выхватил широкие, растрескавшиеся на морозе губы и волевой нос. Серые глаза горели, выражая страх, неуверенность, восхищение, когда загрубевшей ладонью он гладил сияющую поверхность машины.

— Садись.

Ноэль обежал вокруг машины, быстро сел, так как уже переключился светофор, громко хлопнул дверцей, и машина тронулась. Ноэль внимательно оглядел своего спасителя. Это был высокий мужчина, седовласый, уверенность чувствовалась в каждом его движении. Он явно выделялся своей незаурядностью и напоминал помощников исполнительных директоров или редакторов журналов, хотя и начинал полнеть, подумал Ноэль, инстинктивно подтягивая живот, хотя у него самого не было ни грамма лишнего жира.

— Как тебя зовут? — Светло-голубые глаза мужчины мгновенно отметили его брюки в пятнах, тонкий пиджак, дешевый шерстяной шарф, обмотанный вокруг шеи.

— Ноэль.

— Ноэль, а дальше?

Ноэль заколебался, а мужчина улыбнулся.

— Все в порядке, — сказал он. — Это не важно. Я — Скотт Харрисон. Рад познакомиться с тобой, Ноэль. Ноэль молчал, не зная, что ответить.

— Ты давно в дороге?

Вопрос застал его врасплох.

— Пару недель, — пробормотал Ноэль. Роскошная машина остановилась на светофоре, двигатель тихо урчал, и Скотт включил радио.

— Семичасовые новости, — объяснил он.

Ноэль откинулся на подушки, проведя потихоньку рукой по гладкой поверхности сиденья, вдыхая опьяняющий запах кожи и легкий лимонный запах одеколона Скотта. Ноэль ужаснулся, неожиданно осознав, насколько сам он грязный и как, должно быть, ужасно выглядит.

Машина поехала дальше, Скотт приглушил радио.

— Ничего особенного, — сказал он. — В Детройте все еще делают машины, это единственное, что имеет здесь значение. Новости закончились, зазвучала мягкая музыка квартета Моцарта. Скотт расслабился.

— Это гораздо лучше, — со вздохом удовольствия сказал он, сворачивая на широкое шоссе. Они проехали огромный, освещенный огнями рекламный щит, который информировал о количестве машин, произведенных в этом году, каждую минуту изменяя цифру, так как все новое количество машин сходило с производственных линий.

— Неужели это правда? — удивился Ноэль.

Скотт засмеялся.

— Конечно. Это город автомобилей, Ноэль, великое время. Он слегка покосился в сторону своего молодого спутника.

— Ты надеешься найти работу на заводах «Крайслер»?

— Да, я пытался на «Дженерал Моторс», потратил на это два дня, и ничего не получилось. Я не могу больше болтаться. Я должен найти работу.

Скотт задумался.

— Ты голоден? — наконец-то спросил он.

— Есть немножко, — ответил Ноэль, чувствуя себя очень неловко.

Скотт свернул с большого шоссе, направляясь к кафе, где продавали гамбургеры. Ярко-желтая неоновая вывеска выделялась на ночном небе.

— Двойной гамбургер, жареный картофель и шоколадный коктейль, — опуская окно, сказал он официантке.

Ноэль почувствовал, что рот наполняется слюной от одного только запаха еды. В желудке что-то сжалось от ледяного коктейля, и он жадно откусил от гамбургера. Справился он с ним за две минуты, и Скотт попросил официантку принести еще один. У мальчика было очень странное выражение лица — затравленное, но при этом очень волевое. Он был худ, вернее, истощен, но двигался и держался как атлет. Скотт поинтересовался, откуда тот сбежал, но на ответе не настаивал.

— Сколько тебе лет, Ноэль? — Он зажег сигарету, дожидаясь, пока Ноэль дожует.

— Шестнадцать, — солгал Ноэль, не задумываясь. За несколько последних недель он достаточно часто делал это.

Скотт выпустил дым из ноздрей, удобно откинувшись на кожанное сиденье.

— Я знаю кое-кого из персонала на «Крайслере», — сказал Он. — Если хочешь, я могу позвонить и замолвить за тебя словечко.

Ноэль даже перестал жевать.

— Вы можете это сделать? — спросил он с благоговейным трепетом.

— Конечно. — Скотт задумчиво посмотрел на него. — Но тебе следует привести себя в порядок, прежде чем отправиться туда.

У Ноэля упало сердце. Не доев гамбургер, он положил его обратно в коробочку и стал смотреть из окна машины куда-то через улицу. Весело раскрашенные вымпелы, украшающие бывшие в употреблении машины, развевались на ветру, машины сияли, освещаемые Огнями, а цены на них, обозначенные на щитках ветрового стекла, составляли такие суммы, что Ноэль и представить не мог — возможно ли зарабатывать подобные деньги.

— Все в порядке, — понимающе сказал Скотт, — я догадываюсь о твоем положении. Послушай, малыш, у меня есть квартира здесь, в городе, — я бываю в ней, когда мне приходится допоздна задерживаться на работе. Моя жена и дети живут за городом, но иногда мне сложно возвращаться. Как насчет того, чтобы поехать ко мне? Ты сможешь принять душ, немного почистить одежду, отдохнуть. Утром я провожу тебя на завод «Крайслер».

Ноэль заколебался.

— Доедай гамбургер, — сказал Скотт, отъезжая — Поедем домой. Выпьем и поговорим о твоей работе.

Его квартира находилась в высоком скромном доме, на нижних этажах которого расположились офисы. В коридоре никого не было. Они поднялись на 15 этаж, Ноэль шел за Скоттом по коврам коридора, дожидался, пока тот справится замком тяжелой, отделанной деревом двери.

— Входи, — бросил ему Скотт через плечо, кладя пальто па стул и ставя рядом кожаный кейс. — Что ты хочешь, сначала выпить или принять душ?

Ноэль никогда в жизни не пил, поэтому решил сначала принять душ.

Ванная комната была небольшой, но роскошной, и, тщательно закрыв за собой дверь и сняв одежду, Ноэль встал под блаженно-горячую воду. Он подставлял воде спину, живот, наслаждаясь теплом, которое охватывало все его существо, давая отдых уставшим нервам. Ноэль не хотел больше никогда мерзнуть. Он смывал двухнедельную грязь дороги с тела, ногтей, волос. Очень довольный тем, что, наконец, вымылся, вышел из-под душа и вытерся огромным, восхитительно белым полотенцем.

— Эй, Ноэль, — послышался голос Скотта из-за двери. — Здесь для тебя халат! Почему бы тебе пока не надеть его, а мы посмотрим, Что можно сделать с твоей одеждой?

Ноэль завернулся в халат в черно-белую полоску. Ткань была очень тонкой, но в то же время теплой и мягкой. На этикетке он прочитал: «100 % натуральный кашемир». Интересно, подумал он, что такое кашемир? Но что бы это ни было, халат ему очень понравился. Улыбаясь, он вышел из ванной, оставив свою грязную одежду брошенной на полу.

Голубые глаза Скотта быстро оценили его.

— Что ты будешь, Ноэль? — Он жестом указал на стол и поднос с бутылками. Виски, красное вино? Или ты пьешь мартини, как я?

Скотт держал в руке не очень большой стаканчик с прозрачной жидкостью, и Ноэль решил, что такое количество он сможет осилить.

Ноэль сидел на белой софе со стаканом мартини в руке, глядя в окно на огни Детройта, совсем другого Детройта, чем тот, что он видел предыдущей ночью, свернувшись калачиком в проеме двери и меряя улицу шагами, чтобы как-то согреться. Он отхлебнул из стакана и закашлялся. Мартини был ароматный, но очень крепкий. Ноэль специально покашлял еще, чтобы скрыть, каким неожиданно крепким оказался для него напиток.

Скотт расхаживал по комнате со стаканом в руке и курил.

— Ты похож на атлета, Ноэль, у тебя крепкие плечи, слишком крепкие для футбола. Чем ты занимаешься? Легкая атлетика? Бейсбол?

— Бокс. — Глаза Ноэля загорелись энтузиазмом. — Однажды я даже выиграл приз.

— На самом деле? Где это было, в школе? — Скотт отвел глаза, но его вопрос попал в самую точку.

— Да, как раз перед тем, как я ее закончил, год назад, — солгал Ноэль, сделав большой глоток мартини. На этот раз он понравился ему больше.

Скотт сел рядом с ним на софу, разглядывая его. Парень был жилистый, за его худобой скрывалась сила, и сейчас, когда он одет в тонкий халат, это особенно заметно. И у него такое интересное лицо — несмотря на худобу, в нем было что-то сильное и мужественное, волнующе-необычное для такого молодого человека. Сколько ему лет? Шестнадцать? Скотт отбросил этот ненужный вопрос.

У Ноэля разболелась голова, глаза жгло как огнем. Несмотря на горячий душ и теплую комнату, его знобило.

— С тобой все в порядке? — резко спросил Скотт.

Краска отхлынула от лица Ноэля, стакан выпал из рук, его содержимое разлилось по толстому серому ковру.

— Я не знаю, — ответил Ноэль, — Я не знаю, в чем дело, думаю, я просто устал, не спал три ночи.

— Тогда тебе лучше поспать, — холодно сказал Скотт. — Спальня — вон там, ты сам справишься? Он понял, что Ноэля что-то смущает.

— Я буду спать здесь, — быстро добавил он. — Я так часто делаю, когда остаются друзья. Пойди выспись как следует. Мы еще поговорим обо всем утром.

Он помог Ноэлю пройти через комнату, слегка поддерживая его, дождался, пока тот устроился в постели и закрыл глаза. Выключив свет, Скотт вернулся к столу с напитками и налил себе еще мартини. Стакан Ноэля лежал на ковре, Скотт поднял его и поставил на поднос.

Когда Ноэль проснулся, в комнате было светло. Он почувствовал запах кофе и услышал, что где-то тихонько работает радио. Все еще в прекрасном кашемировом халате, он прошел через гостиную на крошечную кухню. Скотт пил сок и следил за закипающим кофе.

— Привет, — сказал Ноэль.

— Чувствуешь себя уже лучше? — улыбнулся Скотт.

— Я чувствую себя просто прекрасно, — ответил Ноэль, беря стакан с соком.

— Вот что я тебе скажу. — Скотт посмотрел на часы. — Я через минуту должен уходить. Почему бы тебе сегодня не отдохнуть здесь, ты пока еще выглядишь довольно измученным. А я посмотрю, что тебе нужно из одежды, и куплю, что смогу, а завтра ты сможешь уже пойти узнать насчет работы. Выпей кофе, можешь брать все, что есть в холодильнике, прими душ. — Он усмехнулся. — Я вернусь около шести, и за хорошим куском мяса мы поговорим о твоей работе.

Зазвонил телефон, нарушив тишину, в которой Ноэль обдумывал предложение. Скотт поспешил снять трубку, что-то негромко ответил, снова посмотрел на часы, и Ноэль услышал, как он сказал:

— Да, хорошо, буду там в три часа. Хорошо. До свидания.

Он положил трубку и вернулся на кухню.

— Я должен идти, Ноэль. Я опаздываю.

Скотт легко положил руки на плечи Ноэля, улыбаясь, и затуманенные глаза Ноэля встретились с его взглядом.

— Знаешь что, — сказал Скотт, — можешь взять этот халат себе, тебе он больше идет. Увидимся вечером.

Ноэль почувствовал его тяжелые руки на своих плечах, а через минуту он уже ушел.

Ноэль осмотрелся. Окна, опоясывающие всю квартиру, служили рамкой для Детройта, который сейчас не казался таким грязным, каким он его видел накануне, а высокое зимнее солнце светило в чистом, по-зимнему синем небе. Ноэль бродил по шикарной квартире, открывая двери, заглядывая в шкафы, рассматривая безупречные костюмы и начищенные ботинки. На туалетном столике лежал конверт, адресованный мистеру Скотту Харрисону, вице-президенту рекламной компании «АРА» в Детройте. Рядом лежало немного мелочи. Ноэль пересчитал ее, не прикасаясь. Там было почти шесть долларов. Потом он пошел в ванную. Его одежда была там, где он ее оставил, и он оделся. Вернулся в кухню, налил себе кофе, заглянул в холодильник. Там было немного сыра — сорт, который Ноэль никогда не пробовал раньше, покрытый белой корочкой, баночка маслин, пакет молока. В буфете он нашел кукурузные хлопья и крекеры. Ноэль съел четыре чашки кукурузных хлопьев и выпил две чашки кофе. Потом намазал сыр на крекер и положил в пустую коробочку из-под хлопьев. Вернувшись в спальню, положил в карман мелочь. Поискав, нашел ручку рядом с телефоном и написал записку на обратной стороне конверта: «Скотт! Спасибо. Эти деньги я верну, там было пять долларов сорок пять центов. Ноэль».

Обернувшись уже в дверях, он еще раз взглянул на теплую, солнечную квартиру. Еще в Мэддокском приюте Ноэль видел, какие отношения иногда бывают между мальчиками, и знал, чего ждет от него Скотт, если он останется. Скотт был обаятелен, добр и щедр. И квартира — шикарной и теплой. Так соблазнительно остаться… Быстро закрыв дверь, Ноэль поспешил к лифту. Лифт остановился перед ним, и Ноэль вошел, избегая смотреть на женщину, которая уже была в кабине. Неожиданно он догадался, что его бутерброды с сыром пахнут слишком сильно, и судорожно прижал их к себе. Сморщив нос, женщина немного отодвинулась. Ноэль упорно смотрел в пол. Он был рад, когда лифт остановился, и, дождавшись, когда женщина выйдет, выскочил из лифта, из подъезда и снова оказался на улицах Детройта.

Когда прозвенел звонок на обеденный перерыв, Ноэль с облегчением отложил свой инструмент. Это происходило четыре недели спустя на заводе «Ю.С.Авто». Вытирая руки о кусок тряпки, Ноэль смотрел, как из ярких корпусов машин выбираются люди, работавшие на сборочном конвейере, складывают инструменты и как можно скорее направляются в столовую. Ноэль медленно шел за ними. Работа на конвейере начинала сводить его с ума. В дешевом общежитии, где у него была узкая кровать, его преследовали сны о сборочной линии длиной в девять миль. Яркие, до конца еще не собранные автомобили упорно двигались по конвейеру, и вооруженный гаечным ключом Ноэль отчаянно пытался установить задвижку или затянуть болт и всегда опаздывал. Это была всегда одна и та же работа, одна и та же дилемма — линия двигалась слишком быстро. Ему снилось, что линия движется все быстрее и быстрее, и он все время опаздывает, беспомощно наблюдая, как, сверкнув, машины проезжают мимо. Он просыпался весь в поту, дрожа от страха, не переставая испытывать чувство спешки и тревоги, в отчаянии стараясь попасть в ритм, боясь потерять работу, которую ненавидел. Работу, которую ему посчастливилось найти. Потому что каждую пятницу он получал чек. А сегодня была пятница.

Ноэль стоял в очереди и, дойдя до прилавка, наполнял свой поднос едой. Устроившись в дальнем углу, он ел, опустив глаза в тарелку, ни на кого не глядя. Еда была вполне сносной, лучше, чем в Мэддоксе, и он плотно обедал, чтобы продержаться весь день и не тратить деньги вечером. Когда его смена заканчивалась, он шел в общежитие. Резкий холодный воздух освежал голову, давая ей отдых от шума и запахов завода. Вобщеежитии он принимал душ, переодевался в чистые рабочие брюки с карманом на груди и рубаху, направлялся в библиотеку, где просиживал до закрытия, читая о машинах и основателях автомобильной промышленности. Потом по холодным улицам возвращался в общежитие, раздевался и ложился на свою узкую кровать, не обращая внимания на товарищей по комнате, которые сидели и курили, разговаривая друг с другом при ярком свете лампы. Ноэль натягивал одеяло на голову и спал, снова видя свой ужасный сон, до тех пор, пока не приходило время вставать и повторять все сначала.

Угрюмо поедая бобы, он упорно смотрел в свою тарелку. Послышалось шуршание бумаги — звук переворачиваемой сраницы. Ноэль оторвал взгляд от тарелки. Парень за соседним столиком был очень молод, лет восемнадцати, совершенно поглощенный своей книгой, он читал, не переставая жевать. У рабочих был всего лишь получасовой перерыв, и многие использовали его как возможность расслабиться, получить кратковременную передышку от опустошающей монотонности последних часов, обсуждая футбольные матчи, громко комментируя их и пересмеиваясь, но этот парень не отрывал глаз от книги. Ноэль украдкой взглянул на заглавие. Физика! Парень читал учебник физики! Почувствовав его взгляд, молодой человек оторвался от книги.

— Зачем ты это читаешь? — Вопрос вырвался сам собой до того, как Ноэль осознал, что обращается к незнакомому человеку.

— Я изучаю проблему стойкости металлов, — ответил тот, — сегодня у меня экзамен. Ноэль выглядел озадаченным.

— В вечерней школе, — ответил парень на немой вопрос Ноэля. — Я хожу туда сразу после работы каждый день. Собираюсь когда-нибудь получить работу получше этой. — Он показал пальцем на сборочную линию. — Не хочу закончить жизнь в сумасшедшем доме, забивая воображаемые заклепки. — Он поднялся, собираясь уходить.

— И что же ты хочешь делать? — спросил Ноэль. Парень сунул книгу под мышку, глотнул кофе и, когда прозвенел звонок, снова направился к конвейеру.

— Собираюсь быть инженером по автомобилям, — крикнул он, стараясь перекричать шум выходящей толпы.

Ноэль уже усвоил этап установки задвижек, и его перевели на установку ведущих колес у коленчатого вала. Он проводил много времени в мастерской, учился делать сварные швы и предохранять себя от ожогов и порезов, вызванных собствен-ной неловкостью. Он прошел весь путь — от самых простых операций до самых сложных на поточной линии. После шести месяцев начальник смены решил, что может положиться на Ноэля и поставить на самый напряженный участок — на сварку. Со временем Ноэль понял, что зашел в тупик, дальше для него на конвейере нет будущего. У него не могло быть никакого продвижения, хотя платить ему стали больше. Однажды в столовой он нашел того парня и спросил его о вечерней школе.

После работы он сходил и записался в школу. Перед ним был длинный путь к профессии инженера.

С той же энергией, с какой занимался боксом, Ноэль принялся за учебу. Он никогда не пропускал занятий. Из общежития он переехал в дом, где сдавались комнаты, и теперь у него была отдельная комната, где можно заниматься. Питался он очень скудно, откладывая деньги из своей зарплаты на покупку книг, засиживался допоздна, вставая в шесть утра, чтобы идти на смену. Он весь обносился, плохо выглядел от недоедания и переутомления. Друзей у него не было, да он в них и не нуждался. Это был молодой человек с большой целью жизни.

Потребовалось больше года, чтобы получить диплом об окончании школы. Когда его поздравляли с получением диплома, Ноэль спросил, как поступить в колледж. Ему не было еще и шестнадцати лет.

30

Все произошло так, словно с разума Лоис спала пелена и она смотрела ни них как в первый раз. Собрали консилиум, сделали все анализы, провели тесты, рентген. Врачи — специалисты по речи — начали работать с Лоис, вновь обучая ее самым простым обиходным словам, которые, к большому удивлению, были забыты. Пич читала ей сказки из старых детских книг, связывая слова, как если бы она это делала для ребенка, и Лоис с готовностью училась узнавать когда-то знакомые звуки и знаки, пока после долгих месяцев упорной работы не смогла снова писать и читать.

Дела продвигались, и у Лоис опять появился вкус к жизни, она просила отвезти ее в лучшие магазины заказать платья, сделала модную стрижку до плеч, с былым умением пользовалась косметикой, а Пич, затаив дыхание, наблюдала, сидя на своем обычном месте — у ее ног на ковре.

Казалось, Лоис приняла свое кресло-каталку как неотъемлемую часть жизни, никогда не спрашивая о причинах своей парализации, и когда Эмилия, волнуясь, показала ее психиатру, он сказал, что ему противостоит каменная стена: или Лоис забыла о своем прошлом, или не хочет его вспоминать.

И в одно прекрасное, ясно-голубое утро, какое бывает только во Флориде, за завтраком, Лоис своим мягким, чуть хрипловатым голосом заявила, что хочет вернуться, во Францию.

— Я превосходно себя чувствую, мама, — сказала она, когда Эмилия переглянулась с Жераром. — Я не могу навсегда остаться здесь, я не ребенок.

— Тогда я должна поехать с тобой, — сказала Эмилия, уже планируя, каким образом они поедут.

— Нет! — резко ответила Лоис. — Я хочу, чтобы со мной ехала Пич!

Глаза Пич расширились от восхищения.

— Франция! — завизжала она от счастья. — Потрясающе!

— Но, Лоис, я нужна тебе, — возразила Эмилия. — Я просто не могу разрешить вам уехать одним.

— Пусть они едут, — спокойно сказал Жерар, — Лоис великолепно ладит с Пич, и вполне достаточно будет Миц, чтобы помочь.

Он протянул руку через стол и ободряюще коснулся руки Эмилии.

— Кроме того, ты нужна мне здесь.

Лайнер «Куин Мэри» отплывал из Нью-Йорка свежим весенним утром, и Лоис, подняв голову, улыбнулась Пич, которая стояла рядом с ее креслом.

— Помнишь, когда тебе было пять лет, и я тогда заботилась о тебе? А теперь ты будешь танцевать и флиртовать всю ночь, и отправлять меня в постель, не забывая о стакане молока и плюшевом мишке.

— Ты никогда не должна приходить на обед или на вечер слишком рано, — давала указания Лоис, в то время как Пич торопливо натягивала новое кораллово-розовое платье из тафты, украшенное на плечах бантами, с очень красивой, легкой, как пена, юбкой. — Ты должна научиться появляться.

Пич расчесала волосы, прихватив бронзовые волны розовой лентой, затем, решив, что выглядит так чересчур молодо, распустила волосы, которые блестящей волной ниспадали до талии. Высокая и худенькая, в плоских балетных туфельках, она походила на Жизель, появившуюся из леса. Итак, со вздохом подумала она, ей все равно нельзя было дать больше ее четырнадцати лет. Пич нетерпеливо переступала с ноги на ногу, время шло, а Лоис сидела за туалетным столиком, немного подкрашивая щеки, делая их поярче, расчесывая велось до тех пор, пока они не превратились в сияющий золотой цветок, который колыхался при каждом повороте головы. Вдев в маленькие ушки изящные изумрудные листочки, Лоис подняла руки, чтобы Пич помогла ей проскользнуть в сверкающее зеленое шелковое платье, ожидая, пока Миц застегнет застежки сзади. Она расправила пышную юбку, разложив ее складки так, что талия казалась еще более тонкой и подчеркивалась линия груди. Низкий вырез украсился булавкой, осыпанной изумрудами и бриллиантами, подаренной ей на прощание Жераром и Эмилией. Лоис добавила последнюю каплю «Орбле» — духов, от Герлена.

— Теперь, — сказала она, и Пич с облегчением вздохнула, — мы готовы.

Пич, пылающая, как ее платье, незаметно заняла свое место. Все в столовой наблюдали, как они приближались к столу. Лоис, сверкая своей самой ослепительной улыбкой, заняла место справа от капитана, а знаменитый рыжеволосый актер, который сидел слева, холодно взглянул на нее. Низким, хрипловатым голосом Лоис извинилась за опоздание, и мгновенно получила прощение всех мужчин, сидевших за столом.

Как будто кто-то неведомый нажал нужную кнопку, и все полузабытые рефлексы ожили снова. Лоис в великолепно украшенном кресле, которое везла Пич, посещала все коктейли, очаровывая всех своей бессознательной легкостью. Она не делала вид, что кресла-каталки нет, она просто никогда не акцентировала на нем внимание, давая понять, что ничем не отличается от любого из присутствующих. Лоис принимала участие во всех мероприятиях на корабле и выиграла пятьсот долларов, держа пари, за сколько дней, часов и минут корабль доплывет до Шербура. Она отстукивала пальцами ритм, когда оркестр наигрывал популярные мелодии Глена Миллера, улыбалась, глядя на танцующие пары. Потом сидела в баре, пила шампанское и изо всех сил флиртовала со всеми мужчинами подряд с опытностью бывалой кокетки.

Пич жалела молодого Тома Лаунсетона, который сидел рядом с ней за обедом и был так сражен красотой Лоис и отчаянно влюблен, что ничего не ел.

— Ты должен попробовать это, — сказала Пич, надкусывая шоколадное суфле.

Том тяжело вздохнул, пододвигая ей тарелку.

— Ешь и мое, тебе надо немного поправиться. Пич раздраженно осмотрела свою худенькую фигурку. Да, действительно, у нее была слишком маленькая грудь, но она развивалась, и Пич надеялась, что она станет красивой. Она же не худа, как палка, ведь правда? Нахмурившись, Пич доела суфле.

— Тебе нравится, да? — спросил он, на какое-то мгновение отводя глаза от Лоис, чтобы улыбнуться Пич.

— Очень, — согласилась Пич. — Я вижу, ты восхищен моей сестрой? — добавила она.

— Кто же может не восхищаться ею?

— Держу пари, у тебя нет сестер, — интуитивно догадалась Пич.

— Братья, — сказал Том, усмехнувшись. — Один — Гарри, он в Оксфорде, другой, младший — Арчи, заканчивает Итон и будет продолжать образование.

— А ты?

— Я просто путешествую перед поступлением в Кембридж. Я работал на ранчо в Колорадо, а до этого — в гонконгском банке и на ферме, где разводят овец, в Австралии. Считается, что это дает ощущение настоящей жизни в период между школой и университетом.

Пич была заворожена его рассказом о том, что живет он в старинном кирпичном доме в стиле королевы Анны, который называется Лаунсетон-Холл, в деревне с названием Лаунсетон Магна.

— Я думаю, что немного скучаю по всему этому, — признался Том. — Я отсутствовал почти год.

— Ну, похоже, это не из тех мест, которые быстро меняются, — успокоительно заметила Пич.

Том пригласил ее на танец, и Пич танцевала, забыв о своей застенчивости, под самые модные мелодии. Том рассказал, что ему девятнадцать лет и он собирается изучать в Кембридже историю, но на самом деле хотел бы заняться фермерством. Лаунсетон-Холлу принадлежало несколько сотен гектаров, это феодальное владение состояло из трех ферм, и Том считал, что когда-нибудь встанет во главе этого хозяйства.

— На Гарри нельзя, в этом положиться, — усмехнулся он. — Гарри талантлив. Он опубликовал свой первый роман в семнадцать лет, и все говорят, что он — гений.

Пич подумала, что «гений» звучит не слишком весело.

— Дорожный роман? — дразнила Лоис, когда Пич в изнеможении упала на кровать.

— Конечно, нет, — насмешливо ответила Пич, — он влюблен в тебя, Лоис, как, впрочем, и все остальные.

Через два дня, глядя на берега Франции, вырисовывающиеся в утреннем тумане, Лоис неожиданно спросила:

— Нацисты действительно взорвали Старый порт в Марселе?

Вопрос застал Пич врасплох, и она изумленно посмотрела на Лоис.

— Да, они взорвали целый квартал, улицу за улицей. Десять тысяч людей были эвакуированы. Рассказывали, что в гавани видели плавающие трупы крыс и немецких дезертиров. — Поколебавшись, всего одну минуту, она добавила: — Многим из бойцов Сопротивления удалось бежать.

Лоис пристально смотрела на серый горизонт, и Пич с нетерпением ждала, что она скажет, но сама боялась задавать вопросы. Что помнит Лоис, спрашивала она себя. И помнит ли она Ферди? Но сестра не промолвила больше ни слова.

Лоис приветствовала дворецкого Оливера в парижском доме, как будто знала его многие годы, и Пич было интересно, не ошиблась ли она и не приняла ли его за Беннета. Лоис понравилась новая комната, приготовленная для нее, — раньше она была кабинетом Месье на нижнем этаже, она восхищалась новыми занавесками в белых и зеленых тонах, шелковым покрывалом на кровати, вскрикнув от радости при виде специальной ванной, где кран и раковина были на определенной высоте — чтобы она могла ими пользоваться из своего кресла. Жерар проследил, чтобы ничто не было забыто. Расположившись в центре своей старой кровати с изголовьем в виде широкой раковины, наблюдая за игрой огня в камине и янтарных бликов на мраморной облицовке, Лоис удовлетворенно вздохнула:

— Хорошо быть дома!

Леони и Джим приехали на следующее утро, и, к удивлению Пич, Лоис в слезах прильнула к ним.

— Но она никогда не плачет, — шептала Пич, смущенная и расстроенная.

Они брали Лоис на долгие прогулки, останавливаясь перекусить под каштановыми деревьями, прогуливались по саду Тюильри. И с тенистой террасы перед ними открывался вид на самое сердце Парижа, площадь Согласия, обелиск — дар городу Парижу, преподнесенный Египтом во время Большой парижской выставки в 1884 году. Скульптурное изображение коней, «Лошади Морли», стояло у начала Елисейский полей, западную сторону площади украшал величественный фасад отеля «Крийон», где когда-то была штаб-квартира немцев. Лоис долго и пристально смотрела на отель, но лицо оставалось безучастным.

Ночным поездом они отправились на юг, а утром увидели голубое небо и вершины заснеженных Альп. Пич с нетерпением ждала появления тоненькой голубой полосочки Средиземного моря, страстно желая вновь вдохнуть запах моря, жасмина, олеандров. Поезд тянулся вдоль побережья, и неожиданно Лазурный берег засверкал драгоценным камнем под безоблачным небом.

— Почти приехали, — заметила Пич возбужденно, но глаза Лоис были закрыты. Бледная, она лежала, откинувшись на подушки. Если она и слышала, то не ответила.

Леонора беспокойно мерила шагами сад перед виллой, ожидая их приезда. На ней был превосходно сшитый серый костюм и хрустящая голубая блузка, застегнутая на все пуговицы. Волосы зачесаны назад и перетянуты темно-синим бархатным бантом, массивные очки в роговой оправе. Она выглядела шикарной преуспевающей деловой женщиной. Из нагрудного кармана Леонора достала носовой платок и вытерла влажные ладони, убеждая себя, что у нее нет причин волноваться. Перед тем как выйти их встречать, она осмотрела себя в зеркале; никто никогда бы не догадался, что эта преуспевающая дама в возрасте около тридцати лет способна на тайную страсть. Никто никогда бы не догадался, как послушна и уступчива она в руках мужчины; в любом случае, никто не знал о Ферди.

Леонора не хотела больше никогда с ним встречаться. Но Ферди умолял, объяснял, что она — единственный человек, который может ему помочь. Они договорились встретиться в старенькой гостинице в Провансе. Леонора приехала раньше, и беспокойно ерзала на краешке стула, решив не подниматься в комнату, если он передумает. Но он не передумал.

В хорошенькой спальне они опускали цветные шторы, скрываясь от полуденного солнца. Леоноре казалось, что огромная кровать укрывает их в каком-то своем, особенном мире, когда они, обнаженные, держали друг друга в объятиях. Она распускала волосы, и даже причесывала их на манер Лоис, так, чтобы прядь прикрывала один глаз, у нее была шифоновая ночная рубашка в мягких тонах цвета морской волны. Леонора не могла ответить сама себе, умышленно ли играет роль Лоис, чтобы удержать Ферди, и не потому ли Ферди стремится к ней, что она так похожа на сестру. Единственное, что волновало ее, это то, что она хотела Ферди.

Хотела ощущать его сильные руки, ласкающие ее грудь, слиться с ним своей наготой, языком ласкать его живот, опускаясь все ниже, к темному кустику, и губами ощущать самый его корень.

— Все, — шептала она, когда они сливались в единое целое, — делай со мной все, что захочешь.

Ее тело подчинялось его ритму, который перерастал в страстное крещендо, и Леонора хотела, чтобы это никогда не кончалось.

Ферди никогда не говорил, что любит ее. И никогда не называл ее именем сестры. Но всегда был мягким и нежным, понимая, чего она ждет от него. После обеда он говорил и говорил — о себе и о Лоис, о прошлом и будущем. Ферди готовился занять место главы железных рудников Меркеров. Скоро он будет заниматься этим, очень скоро.

Они встречались каждую неделю в маленькой гостинице, и цветастая комнатка, смотрящая окнами в парк, была их комнатой, а огромная кровать под балдахином — их кроватью. И Леонора, холодная деловая женщина, жила ради этих тайных чувственных встреч. Ферди сказал, что никогда не вернется в гостиницу «Ля Роз дю Кап». Сейчас он уже месяц как уехал. Письмо, полученное от Ферди, похрустывало у нее в кармане. «Моя дорогая Леонора», — начиналось оно, и заканчивалось: «Твой Ферди». А в целом он рассказывал ей об успехах в работе, и кратко: «Я скучаю по нашим беседам». Никто, при самом сильном желании, не примет это за любовное послание, с горечью думала Леонора. Но с самого начала она все это знала. Сейчас ей надо написать ему и объявить, что все кончено.

Пич вприпрыжку бежала к ней по террасе, размахивая руками как ненормальная. Длинные красновато-каштановые волосы стянуты в толстый блестящий хвост, к тому же Пич оказалась поразительно высокой.

— Ты растешь, — улыбаясь, упрекнула Леонора.

— Привет, Леонора. — Голос Лоис совершенно изменился, стал глубже, чувственней.

— С… с… с возвращением домой, — заикаясь, проговорила Леонора. Румянец вины пятнами загорелся на ее щеках, и Лоис насмешливо посмотрела на нее.

31

Пич не спеша поднималась в гору с другой стороны виллы, Зизи путался у нее под ногами, и они изнемогали от летнего зноя. Спрятавшись в маленьком оазисе тени, Пич легла на живот и, положив голову на руки, стала наблюдать, как маленький шлейф муравьев упорно тянется вверх по узловатому стволу оливкового дерева и исчезает в дупле, — как исчезали беглецы в подвале отеля. Было странно, что жизнь, которая так спокойно текла на поверхности, на самом деле полна тайной опасности. Она должна была признаться, что ее участие в Сопротивлении внесло возбуждение в спокойное течение школьной жизни, и ей очень нравилась эта игра — до того дня, когда это перестало быть игрой.

Пич сжала руками голову, запрещая себе вспоминать. Она не хотела еще раз пройти через эту боль и чувство вечной вины! Она никому не рассказывала о том, что чувствует, но думала, что бабушка, наверное, понимает. Это бабушка запретила ей посвящать все время Лоис, заставляя искать общества сверстников. «В отеле так много молодых людей твоего возраста, надень купальный костюм и иди в бассейн, тогда ты скоро найдешь друзей».

Скоро нужно идти в школу дома, во Флориде, но Пич не хотела возвращаться. Если бы только мама и папа согласились отпустить ее в школу в Швейцарию! Когда-нибудь она, конечно, поедет туда, и это великолепно. Там были студенты из многих стран, они катались зимой на лыжах, а летом купались в озере и катались на лодках. Если только… если только… Пич, быстро приняв решение, вскочила на ноги. Если кто-то и мог убедить ее родителей, так это бабушка.

Строя планы на будущее, Пич забыла о прошлом и стала спускаться с горы, немного скользя на крутых уступах, перепрыгивая через камни, пока не ступила на привычную дорожку, усыпанную гравием, которая змейкой вилась до самой виллы. А потом они с Зизи бежали, перепрыгивая через несколько ступенек. Было восхитительно и радостно в такой день осознавать, что ты жива и будешь жить.

Джим, вернувшись из поездки по автомобильным предприятиям де Курмонов, выглядел озабоченным. Производство снизилось до довоенного уровня, и новым конструкторам не хватало чутья и воображения их американских коллег и соперников. Оборудование и технология, которые использовались на заводах, уже давно устарели, но не было свободных денег, чтобы вложить в производство, поднять его на современный уровень, а это означало, что машины, сходящие с конвейера, были довоенного образца. Тогда как в Штатах уже существовал новый фордовский двигатель У8, и дизайн корпуса машин фирмы «Ю.С.АВТО».

«Фиат» и «Ситроен» заполонили европейский рынок маленькими машинами и оттеснили длинные, громоздкие автомобили «курмон» в самый конец рыночной шкалы. Росла конкурентоспособность английских фирм «Роллс-Ройс», «Астон Марти», «Бристоль» и «Ягуар», в Германии «Мерседес» восстанавливал свои позиции на рынке, и для машин де Курмонов вырисовывалось не слишком перспективное будущее.

Жерар остался безразличен к взволнованному телефонному звонку.

— Делайте то, что считаете необходимым, если хотите, ставьте новое руководство. Можете предпринять рекламную компанию.

Жерара это не волновало. Он отказался от промышленной Империи де Курмонов, помня о том, как отец ради успеха и власти практически отказался от семьи.

— Я всегда был против взяток и нечистых дел, — говорил он Джиму из Флориды, — поэтому не втягивай меня сейчас в это дело. Распоряжайся, как хочешь, всем — шахтами, литейным за водом, автомобильными предприятиями — мне все равно.

— Но это — наследство Пич, — запротестовал Джим, — мы должны сохранить его ради нее.

Смех Жерара прокатился через Атлантику.

— Я как-то не вижу Пич во главе автомобильной империи. У нее достаточно денег, чтобы быть счастливой, Джим. И я не вижу необходимости в огромном капитале.

Джим обсудил эту проблему с Леони, когда они собирались ложиться спать.

— Я понимаю, — ответила Леони, помня, как фанатически был предан Месье делу автомобилестроения и созданию империи, и еще она всегда знала, что Жерар обвинял отца в смерти Армана в день его совершеннолетия, который разбился на машине несовершенной конструкции.

«Мне придется в убыток продать фабрику, чтобы получить деньги, но это лучше, чем выпустить из рук автомобильный завод, — решил Джим. — Мы должны сделать все возможное, чтобы сохранить его для Пич».

— Настало время, чтобы кто-то позаботился о Пич, — сказала Леони, кончиками пальцев нанося духи за уши и на шею.

Джим удивленно посмотрел на нее.

— Ты понимаешь, что о ней всегда вспоминали в последнюю очередь? Ты ведь знаешь, она мечтает учиться в школе Л’Эглон в Швейцарии. Я думаю, нам следует убедить Эмилию и Жерара позволить ей поехать туда.

— Это будет непросто, — ответил Джим. — Сначала они отпустили Лоис, теперь — Пич. Но если ты думаешь, что для нее так лучше, полагаю, они прислушаются к твоему мнению.

Он смотрел, как Леони расчесывает волосы, восхищаясь золотистым ореолом, обрамлявшим ее лицо.

— Какие прекрасные золотые волосы. — Он нежно потрогал прядь.

— Теперь в них уже больше серебра, — критически заметила Леони.

— Все еще прекрасные, — пробормотал Джим, зарываясь лицом в душистую волну. — Знаете ли вы, как я вас люблю, Леони Бахри Джемисон?

Леони повернулась к нему.

— Думаю, что да, — поддразнила она Джима. — Думаю, что знаю.

Школа Л’Эглон состояла из разбросанных по берегу озера шале, а гладкая, словно отполированная поверхность озера отражала свинцовое осеннее небо. Позади были серо-голубые горы, прятавшиеся в тумане, а расположенные террасами сады, размеченные с педантичной швейцарской аккуратностью, — симметричные квадраты цветочных клумб и кустарников, вели к пристаням с дремлющими байдарками на широких деревянных настилах. В ясные дни в дальнем конце озера вырисовывались очертания Женевы.

Пич влилась в жизнь школы, подружившись со всеми девочками, как будто провела там несколько лет, а не одну четверть. Там были еще две американки — Нэнси и Джулианна, но в основном там учились француженки и англичанки. И Мелинда Сеймор, англичанка, вскоре стала ее лучшей подругой. Они были соседками по комнате, играли в паре в теннис, сидели рядом в столовой, и Пич помогала Мелинде с французским, а Мелинда ей — со всякими науками. Они доверяли друг другу секреты и обменивались историями, и Пич была в восторге от того, что у нее, наконец-то, появилась подруга-ровесница, которая понимала ее. Гуляя, они часто доходили до деревни и покупали изумительный швейцарский шоколад и лакомились по вечерам в своей комнате, читая дешевенькие слащавые романы, в изобилии распространяемые недалеко от их пансиона, которые забивали их головки мечтами о прекрасном, высоком, мужественно-красивом мужчине с темными волосами и жестким страстным ртом.

— Ты действительно думаешь, что такие мужчины существуют? — спрашивала Пич, прижимая к груди старого плюшевого мишку, в то время как Мелинда выключала свет.

— Конечно, существуют, — сонно отвечала Мелинда. — Я даже одного знаю.

Пич мгновенно села в кровати.

— Мелинда! Ты знаешь такого мужчину?

— Да, — зевнула Мелинда. — Может быть, он немного помладше тех, которых описывают в книгах, но он — божественен!

— Кто? — требовательно спросила Пич. — Мелинда, не спи, скажи мне, кто это?

— Его зовут Гарри, — пробормотала Мелинда, зарываясь в норку из одеяла на гагачьем пуху.

Пич откинулась на подушки, крепче прижав к себе мишку, улыбка тронула ее губы. «Гарри. — шептала она, — Гарри». Унего темные волнистые волосы и горящие глаза, как у героя романа «Поле страстной битвы», выразительное серьезное лицо и твердый подбородок. И он высок, широкоплеч и страстен, как персонаж романа «Опасные поцелуи». И его зовут Гарри. Этой ночью она мечтала о нем.

Романтическая любовь заполняла головки девочек-подростков школы Л’Эглон. По субботам на маленьком суденышке, которое курсировало по озеру, они отправлялись в Женеву, а иногда и в Монтре, чтобы сделать покупки, заглянуть в кафе, съедая при этом невообразимое количество сливочного мороженого-коктейля, внимательно разглядывая всех мужчин и оценивая их с точки зрения возможного возлюбленного, при этом перешептываясь, хихикая и отчаянно краснея, если в ответ встречали удивленно-насмешливые взгляды.

У Джулианны были мягкие темные волосы, которые слегка падали на один глаз, и она уверяла подружек, что это очень сексуально. Джулианна была истинной кокеткой и знала все. Мелинда и Пич хвостом тянулись за ней во время поездок в Женеву, когда она строила глазки молодым людям на теплоходе, официантам в кафе, помощникам продавцов в ювелирном магазине, куда она занесла в починку свои часы.

— Но как ты это делаешь? — спрашивали они, пораженные загадочным для них успехом, и Джулианна расширяла глаза, изящным жестом откидывала с глаз прядку волос, обворожительно полуулыбаясь, что вызывало такую необычайную реакцию.

— Это — секс, — говорила она небрежно.

Пич ловила себя на том, что думает о сексе во время уроков, глядя на написанные на доске и озадачивающие ее уравнения, или рассеянно наблюдая кипящую на горелке жидкость во время занятий в лаборатории, или читая сонеты Шекспира.

«Я думаю, что романтическая любовь нравится мне больше секса, — наконец выразила она свое окончательное мнение. — Я думаю, что секс — это сложно и глупо, ведь правда?» Но на этот вопрос, казалось, не существовало ответа. Когда выпал первый снег, они собрали свои вещи, весело погрузились в школьный автобус и на неделю поехали в горы. Джулианна, в обтягивающих голубых лыжных рейтузах и алом свитере, очень скоро приобрела целый хвост поклонников, которые бросались ей на помощь, когда она падала, несли ее лыжи, когда возвращались с прогулки.

Все дело в рейтузах, решили Пич и Мелинда, отправляясь в деревенский магазин, чтобы приобрести подобные. Но результата тем не менее не было: Пич выглядела в рейтузах просто длинноногим худым подростком, а Мелиида — пышкой.

— Давай посмотрим правде в глаза, — откомментировала Мелинда. — Я — слишком толстая, а ты — слишком тонкая. Ни один нормальный парень не посмотрит на нас второй раз.

Каждый вечер после лыжных прогулок они ходили в кафе, где Пич выпивала огромное количество горячего шоколада со сливками, заедая калорийными пирожными, чтобы исправиться, тогда как Мелинда, затянув потуже пояс, страдала над чашкой черного кофе, стараясь не глядеть на Пич. Но к концу недели их вес остался прежним.

— Все, довольно, — сказала Мелинда, запуская пальцы в огромный кусок шоколадного торта. — С меня достаточно и романтической любви, и секса, я хочу есть!

— Пич? — Мужской голос показался ей знакомым, и Пич подняла голову.

— Том? — удивилась она.

— Том Лаунсетон, — эхом отозвалась Мелинда.

Том, смеясь, пододвинул стул.

— Кажется, мы все знакомы, — весело заметил он. — Мы с Пич познакомились в прошлом году на «Куин Мэри». Должен заметить, ты немного выросла с тех пор, — оценил он. — А с Мелиндой мы — соседи.

— «Соседи» означает, что мы живем в двадцати милях друг от друга, — объяснила Мелинда. — Мы ходили на одни и те же детские праздники, хотя, конечно, по возрасту мне ближе Арчи. И потом, конечно, Гарри, старший брат Тома.

«Тот самый Гарри?» — глазами спросила Пич, и Мелинда кивнула.

— Почему вы сидите здесь, объедаясь сливками? — возмутился Том. — Вы должны быть в горах. Пойдем, Пич.

Схватив ее за руку, он потащил ее к двери, и прихватив две пары лыж, стремительно направился к подъемнику.

Было очень весело мчаться по спуску, отмеченному черным знаком, вместе с Томом, хотя в действительности она привыкла к более спокойной, красной дорожке. Но рядом с Томом Пич чувствовала себя в безопасности. И ехать в подъемнике, сидя рядом с Томом, было много приятнее, чем с Мелиндой, а когда он держал ее руку в массивной кожаной перчатке, она чувствовала приятное возбуждение.

— Давай поужинаем сегодня вместе, — предложил он, когда опустились сумерки и они, очень уставшие, возвращались в деревню.

— Но я не могу, — запротестовала Пич. — Я же живу в домике для школьников. Он — как крепость, нас не выпускают по ночам.

— Ну, это мы устроим, — ответил Том.

Он такой светский молодой человек, думала Пич, когда консьерж, получив от Тома швейцарские франки, с ухмылкой пообещал оставить ворота открытыми. Она чувствовала себя несколько виноватой, несмотря на то что Джулианна и другие старшие девочки, она знала, ухитрялись как-то возвращаться тайком каждый вечер. Последним увлечением Джулианны был молодой, с бронзовым загаром лыжный инструктор, широкоплечий, с повелительным взглядом своего прототипа из книги «Тайны Солнечной долины». И тем не менее Том был тоже очень мил, и с ним было весело. Он рассказывал ей о жизни в Кембридже, а она, в свою очередь, поведала ему о жизни в Л’Эглоне, они съели тонну жареного мяса и выпили много фруктового белого вина, и голова у нее немного кружилась. В полночь он проводил ее домой.

— Ну? — Он усмехнулся, а потом поцеловал ее.

Как хорошо, думала Пич, закрыв глаза и считая секунды, чтобы запомнить и рассказать Мелинде, как долго длился поцелуй.

— Спокойной ночи, малышка Пич, — весело попрощался Том. — Я черкну тебе пару строк из Кембриджа.

Пич все ждала и ждала письма, каждое утро стремглав бросаясь к столу в холле, радостно перерывая ворох писем в надежде найти одно со штемпелем Кембриджа, но писем не было.

— Почему? — вопрошала она Мелинду.

— Я думаю, он нашел себе там подружку, — мрачно замечала Мелинда, глядя, как Джулианна смакует письмо своего лыжного инструктора, который, казалось, писал каждый день.

Пич вздохнула.

— Мной пренебрегли! — драматически воскликнула она. — После поцелуя, который длился тридцать две секунды. Клянусь, что больше никогда не влюблюсь.

Как-то в субботу Пич бродила по старому женевскому кварталу, заходя в магазинчики и присматривая подарки ко дню рождения сестер, и в шикарной галерее ее восхитило расписанное стекло ручной работы с маленьким изысканным рисунком — загадочным пейзажем. Она задумалась, сможет ли себе позволить купить такую вещь и подарить Леоноре. Конечно, Лоис нужно было что-то совсем другое, что могло бы позабавить и рассмешить ее.

Направляясь к кассе, она взглянула на высокого седовласого мужчину, который просматривал каталог. Он стоял к ней спиной, но Пич знала точно, что это — Ферди. Ее сердце сильно билось, когда она неуверенно поставила на стол крошечную вазочку с колышущимися у излучины реки деревьями и спросила дрожащим голосом:

— Ферди?

Он посмотрел на нее.

Она кивнула, не зная, что сказать. Он очень изменился. Лицо было в морщинах, а светлые волосы поседели, но все равно он был красив по-прежнему.

Ферди повел ее в кафе у озера, и Пич, размешивая сливки в горячем шоколаде, с сомнением смотрела на него. Почему он не вернулся, чтобы повидать Лоис? Или он испугался того, что она не может ходить? Разве он не знал, что таких людей, как Лоис, ничто не могло изменить и она по-прежнему красива, удивительна и восхитительна? О, как Ферди мог быть таким жестоким!

Ферди расспрашивал о ней, о школе, и Пич неприветливо отвечала, подыскивая предлог уйти из кафе.

— А вы все так же живете в замке? — спросила она после неловкой паузы.

— Иногда, — ответил он с улыбкой, — а в основном я живу в Кельне, чтобы быть ближе к работе. А что ты делала в галерее, Пич? — спросил он, прикуривая сигарету и гладя, как она потягивает дымящийся шоколад.

— Я покупала подарок Леоноре, на следующей неделе ее день рождения. Их день рождения.

Ферди смотрел куда-то в сторону озера.

— Вам следует приехать и увидеться с ней, Ферди! — Слова вырвались неожиданно, и она с облегчением откинулась на спинку стула. Лоис никогда не упоминала имени Ферди, но все же Пич знала, что все эти годы Лоис ждала его, надеясь, что он вернется… она была уверена в этом.

— Вам нужно поехать в отель, поговорить с ней, объяснить…

— Объяснить… что? — смущенно спросил Ферди, раздумывая, что могла знать Пич об их отношениях с Леонорой.

— Почему вы не вернулись, — сказала Пич. — Ей нужно знать, Ферди. Ей нужно это.

— Это было давно, Пич, — ответил Ферди, — и ты не поймешь, ты просто не сможешь понять, что произошло.

Резко отодвинув стул, вся в слезах, Пич посмотрела на него.

— Я думала, что вы — волшебный принц, который разбудит ее поцелуем, — плакала она, — а вы… вы — просто предатель!

— Пич! — бросился он за ней. — Пич!

Но она стремительно бежала по улице, расталкивая прохожих, не обращая внимания на уличное движение, пока не скрылась из виду за углом. Ферди вернулся за столик, молча глядя на ее все еще полный стакан шоколада и серебряную ложку с длинным черенком на блюдце. Но видел он Пич, с глазами, полными ужаса, склонившуюся над Лоис. Что она подразумевала, говоря: «Ей нужно знать?» Бросив несколько монет на блюдце, он пошел вниз, к озеру. Ферди долго стоял, наблюдая, как над серой стеклянной глубиной вьются птицы, а крошечный пароходик где-то вдалеке, идущий вдоль берега, полон счастливыми людьми, возвращающимися с субботней прогулки.

32

Ноэлю стоило нечеловеческих усилий попасть в Мичиганский университет. Конечно, ему пришлось солгать насчет своего происхождения — он не хотел, чтобы кто-нибудь знал о Мэддокском приюте. Он так хотел смыть это пятно, словно его никогда не было, что, может быть, когда-нибудь это и в самом деле перестанет быть правдой.

Он работал все свободное время, несмотря на это не мог позволить себе купить что-нибудь из одежды и был самым обтрепанным на курсе, хорошо еще, что он сумел устроиться на работу в кафетерий — по крайней мере всегда был сыт.

Никто не хотел жить в комнате с Ноэлем. Парень из Нью-Йорка, который считался его соседом по комнате, показывался очень редко, проводя время в основном с друзьями, и если они случайно оказывались вместе в комнате, избегал смотреть на Ноэля. Ноэль не винил его за это. Он и сам знал, что выглядит странно. Он все еще был очень тощим, с худым, изможденным лицом, и, как бы в протест против того, что в Мэддоксе его слишком коротко стригли, сейчас носил слишком длинные волосы. У него было три рубашки и пара джинсов, летом и зимой он носил кроссовки, а когда было холодно, обматывал ноги портянками. Только серые глаза его излучали настолько яркий свет, что это завораживало.

Единственное, что было ему крайне необходимо, это физическая нагрузка, которая помогала от сильного перенапряжения из-за учебы и больших перегрузок на работе, так как трудиться приходилось очень много, чтобы покрывать расходы, и для того, чтобы гнать в дальний угол физические желания. Сексуальные потребности мучили его, и иногда он сам пугался силы и настойчивости этих желаний. Ноэль пытался заглушить их интенсивными тренировками. Он наращивал вес, бегал, прыгал и подавлял неумолимый зов плоти. И его тело с благодарностью отзывалось на все усилия, становясь мускулистым, стройным, с осанкой атлета. Ноэль даже прибавил немного в росте.

— У Ноэля Мэддокса — великолепное тело, — четыре пары женских глаз наблюдали за ним в кафетерии, в то время как Ноэль собрал высокую стопку подносов и отнес их к раздаточному прилавку.

— Это заметить несложно. — Джинни Бертон, улыбнувшись подругам, пригладила светлые волосы. — Стоит только взглянуть на эти плечи под рубашкой…

— Этой отвратительной рубашкой, — пробормотала одна из подруг с набитым ртом, поглощая салат и бутерброд с помидорами и майонезом.

— Не отвратительной, — сказала Джинни, задумчиво глядя на Ноэля, — просто… дешевой.

— Да, парень — дешевый.

— Откуда тебе знать, какой он? — строго спросила Джинни. — Ты когда-нибудь с ним разговаривала?

— Нет, я с ним не говорила, — ответила подруга, откусывая бутерброд, — и не представляю себе, кто бы с ним стал разговаривать. Он какой-то таинственный. Загадочный студент Мичиганского университета.

— Я видела его как-то раз, — сказала Джинни, наблюдая, как Ноэль натянул пиджак и с полудюжиной книг под мышкой направился к двери. — Он все время занимается в библиотеке.

— И работает тоже все время, — добавила ее подруга, — и много времени проводит на треке. Хотя не принадлежит ни к какой команде и не играет в футбол.

В Мичиганском университете футбол был всеобщей страстью, а игроки — богами. В дни, когда проходили игры, городок Энн Арбор, где размещался университет, пустел, и вечера в такие дни были самыми хорошими.

— Эй! — дразнила подруга, — я думаю, у Джинни Бертон найдется кое-что для этого бедняги-инженера. Но, дорогая, ты напрасно потеряешь время — он никогда не смотрит на девушек и, уж конечно, не назначает свиданий!

— В самом деле? — заинтересовалась Джинни, вспоминая мрачный взгляд Ноэля, когда он проходил мимо.

— Послушай, — продолжала подруга, — этот парень не замечал даже Риту Хейвортс. Никому не удастся назначить ему свидание.

Джинни откинулась на спинку стула и зажгла сигарету, лениво выпустив дым.

— Неужели это так? — протянула она. У Джинни Бертон были длинные, красивые светлые волосы и круглые голубые глаза. Она носила нежно-розовые или голубые кашемировые свитера и нитку мелкого жемчуга, который подчеркивал своим блеском ее нежную белую шею. Короткие юбки в складку покачивались при ходьбе, ремешки кожаных туфель застегивались вокруг ноги — у нее были великолепные стройные ноги. Ноэль уже давно, несколько месяцев тому назад отметил, какие ноги у Джинни. Когда бы она ни появилась в кафетерии, он находил предлог, чтобы быть где-то неподалеку и иметь возможность смотреть на нее, запоминать ее всю, чтобы потом, ночью, когда останется один, прокручивать ролик памяти, растворяясь в мечтах о ней. Он был настолько удивлен, когда Джинни заговорила с ним, что весь задрожал.

— Привет, — поздоровалась она, — я вижу тебя здесь уже сто лет. Я-Джинни Бертон.

— Привет! — Ноэль ошеломленно глядел на нее.

— Я знаю, ты — Ноэль Мэддокс, — продолжила она с улыбкой. — Послушай, нам по дороге. Ты не мог бы мне помочь донести книги?

— Конечно, конечно. — Он взял книги, которые она ему протянула, и пошел рядом.

— Итак, — начала Джинни, — чем ты занимаешься, Ноэль? Ты такой загадочный субъект.

От нее пахло чудесными свежими цветочными духами.

— Я учусь. Много занимаюсь. И, конечно, работаю. Иногда я не знаю, что же важнее, — Курица или яйцо! — рассмеялась она. — Но я слышала, ты — великолепный спортсмен. — Она смело взглянула на него. — Ты должен много тренироваться, чтобы оставаться в такой форме.

Ноэль вспыхнул.

— Мне нравится бокс, — ответил он. — Поэтому я тренируюсь, но у меня нет времени участвовать в турнирах.

Джинни остановилась около библиотеки для студентов средних курсов.

— Вот мы и пришли. Спасибо, что помог.

Ноэль передал ей книги, и их руки встретились.

— А почему бы нам не увидеться, скажем, за пиццей и пивом? — улыбнулась Джинни, пристально глядя на него голубыми глазами. — Ты когда свободен?

— Я… э… ну… — заикался Ноэль.

— Завтра? В семь часов? Давай встретимся здесь, — махнув рукой, она легко взбежала по ступеням.

Весь оставшийся день Ноэль не мог заниматься. Он был не в состоянии сосредоточиться. Не мог уснуть, думая о ней, вспоминая жемчужные бусы на нежной шее, длинные ноги, взбегающие вверх по ступенькам, улыбающиеся глаза. Он с волнением думал о предстоящей встрече, о том, как вести себя на свидании, о чем они станут разговаривать и во сколько обойдется пицца и пиво. И еще его волновало, как он прикоснется к ней.

В течение одного часа он дважды принял душ, надел чистые джинсы и новую клетчатую рубашку. Сложив и сунув в карман десять долларов, Ноэль отправился к библиотеке. Было всего шесть пятнадцать.

— Ты точен, — приветствовала его Джинни двадцатью минутами спустя. На ней был белый с широким воротом свитер и голубая юбка, светлые волосы сияли.

— Пошли, я умираю с голода.

Джинни пила красное вино и только пощипывала пиццу.

— Я думал, ты голодна, — сказал Ноэль, с сожалением глядя на отвергнутую пиццу.

— Да, была, — ответила она, зажигая четвертую сигарету, — но я слишком много говорю, чтобы есть. Джинни отпила еще вина.

— Знаешь ли ты, Ноэль Мэддокс, что у тебя очень интересное лицо? — Она нежно провела пальцем по его щеке. И, придвинувшись ближе, продолжила:

— И самые великолепные глаза. Иногда они выглядят яркими и непроницаемыми — когда ты не хочешь, никто не может догадаться, о чем ты думаешь, а когда ты спокоен и доволен жизнью, они становятся светло-серыми, прозрачными, почти как стекло. Как сейчас.

Ноэль слушал с восторгом. Его глаза еще никогда не были объектом столь пристального внимания.

— И твои губы, — сказала Джинни, дотрагиваясь до них пальцами. — Сильные и твердые, такие страстные губы, Ноэль Мэддокс.

Она поднесла к губам сигарету, затянулась, затем протянула ему. Ноэль не курил, но взял ее потому, что ее касались губы Джинни. Он ощутил вкус ее губной помады. Джинни потягивала вино, Ноэль же прикончил свое пиво одним огромным глотком.

Джинни рассмеялась.

— Хорошо, — сказала она, — я тебе все о себе рассказала. Теперь поговорим о тебе. Все, что я знаю, — как тебя зовут и что тебе двадцать лет.

Ноэль смотрел на нее, и его охватывала паника. Что она скажет, если узнает, что ему только восемнадцать? Что рассказать о себе? Что она хочет знать? Она болтала о своем доме в Гросс-Пойнт, рассказывала об отце, который был президентом известной международной биржи, о лошадях своей матери, о сестре, той, что в прошлом году вышла замуж за замечательного парня, который когда-нибудь станет просто фантастическим нейрохирургом. У них был летний коттедж, и во время летних каникул они плавали на лодке, купались и загорали.

— Не о чем мне рассказывать, — пробормотал он, глядя в пустой стакан. — Мои родители умерли. Я всегда был один.

Джинни пристально посмотрела на него. Улыбка замерла на губах, веселая болтовня прервалась на полуслове.

— О, Ноэль, прости!

Ноэль пожал плечами.

— Ничего.

Она взяла его за руку.

— Вот почему ты держишься обособленно. Тебе все еще больно, произошел несчастный случай, да, Ноэль? Он кивнул.

— Вот почему тебе приходится так много работать — ты совсем один. — Джинни сочувственно пожала ему руку.

— Теперь я знаю, что означает тот твой взгляд, когда глаза, кажется, пусты, и ты как будто где-то далеко. Должно быть, ты думаешь о НИХ.

Ноэль избегал ее взгляда, осматривая переполненное кафе.

— Пошли, — произнесла она неожиданно. — Мне хочется пройтись.

Уже на улице Джинни очень легко поцеловала его в губы. Она взяла его за руку, когда они возвращались по улицам Энн Арбор, и когда вошли в тень, она обняла Ноэля и крепко прижалась к нему.

— Поцелуй меня по-настоящему, — потребовала она.

Вопреки его ожиданиям, целовать девушку оказалось несложно. Каким-то образом его лицо приблизилось, губы нашли ее губы. Он чувствовал их нежность и теплоту. Когда она раскрыла губы, его язык инстинктивно нашел ее, и он прижал ее крепче, растворяясь в ней и в своей страсти.

Джинни чувствовала, как он возбужден, как все внутри него напряжено, и обычно она не позволяла так далеко заходить в отношениях на первом свидании, но в Ноэле Мэддоксе было что-то необыкновенное, какой-то голод. Такая сила влечения была очень опасна.

Наконец она оторвалась от него, дрожащими пальцами провела по воспаленным губам. Ноэль отступил от нее.

— Прости, — сказал он, — я не хотел так.

Джинни улыбнулась, ища сигареты.

— Все в порядке, — легко сказала она. — Мне было хорошо.

Ноэль замер, глядя на нее. Если бы он пошевелился, он не смог бы контролировать себя, он все еще чувствовал прикосновение ее маленькой груди, выпуклость живота, и как она стояла, слегка раздвинув ноги, чтобы лучше чувствовать его напряжение. Боже, Ноэль не мог вынести этого! Сунув руки в карманы, он смотрел в землю.

— Я лучше пойду, — сказала Джинни. — Позвони завтра, Ноэль.

Она наклонилась, поцеловала его в щеку и ушла. Легкий шлейф цветочных духов смешался с запахом сигарет в прохладном ночном воздухе. Он подождал, пока она не исчезла в доме, потом пошел. Шаги постепенно перешли в бег. Ноэль мчался в темноте по территории университета, достиг трека и там бегал до изнеможения, пока не выбился из сил.

Ноэль не мог понять, что Джинни нашла в нем. Он не звонил ей, так как не мог себе позволить пригласить ее куда-нибудь еще раз. Но она позвонила ему сама. Никогда и никто ему до сих пор не звонил, и когда парень внизу в холле позвал его, он был удивлен.

— Привет, — сказала Джинни, — разве я тебе не нравлюсь больше?

Они встретились и просидели пару часов за пивом, просто болтая. Вернее, болтала она. Джинни говорила о себе, о нем, приукрашивая его печальную историю собственными фантазиями: любящие погибшие родители, отсутствие семьи. И ей действительно нравились его глаза.

После этого они встречались несколько раз, и она всегда настаивала, что заплатит за себя сама. Джинни считала, что будет нечестно, если ему придется платить за нее. Ноэлю приходилось тратить деньги, предназначенные на более важные вещи, книги. И занимался он не так много, как следовало бы, даже когда ее не было рядом, он думал о ней.

Они много целовались в кафе, или за кафетерием, или в Коридоре. В темном зале кинотеатра она взяла его руку и Положила себе на грудь. Он чувствовал ее дыхание, через тонкую ткань блузки ощущал, как твердели ее соски под его рукой. Движимый какой-то неистовой силой, он наклонился и поцеловал ее грудь. Джинни тихонько застонала и оттолкнула его.

Они стали встречаться каждый вечер, даже когда он занимался в библиотеке, она приходила со своими книгами, садилась рядом, и их глаза сливались в едином желании. Ее друзья были поражены ее поведением.

— Это шутка, Джинни, — восклицали они, — Ноэль Мэддокс — всего лишь шутка!

— Вы не знаете его, — отвечала она, и ее глаза лихорадочно блестели, когда она вспоминала его губы. — Вы не знаете, какой она на самом деле.

Они с сомнением смотрели на нее. Ноэль Мэддокс был грубым чужаком, Джинни не следовало проводить с ним время, она даже не представляет, в какой ситуации может оказаться. Никогда ни в чем нельзя быть уверенным с таким парнем, как он, о нем никто ничего не знал, и ее отец сошел бы с ума, если бы узнал!

Они встречались уже полтора месяца, когда однажды Джинни сказала, что ее друзья, у которых была квартира за территорией университета, уезжают на выходные дни — на большую футбольную игру в Гарвард.

— Приходи, — бросила она небрежно, — я куплю вина, и мы поужинаем.

На ней была цветастая юбка и белая шелковая блузка, под которой ничего не было, и Ноэль не мог оторвать глаз от тяжелых округлостей под тонкой материей. Они пили красное вино и нервно разговаривали. Джинни предложила ему сыр, красиво разложенный на деревянном блюде, и он вспомнил, что это тот самый сорт, который он видел в холодильнике Скотта. Но на этот раз он не убегал, хотя по-своему Джинни была опасна, как и Скотт, оттого что он хотел ее, отчаянно хотел.

Смеркалось, и яркий свет вытеснили серо-голубые сумерки, Джинни зажгла свечу в облитой воском бутылке кьянти и опустила шторы. Казалось, он видит все в каком-то замедленном действии: она встала перед ним на колени, расстегнув блузку и спустив ее с плеч, ожидая. Жемчужные бусы оттеняли теплый тон ее кожи, свет свечи позолотил грудь. Руки Ноэля нашли ее, и Джинни отклонилась назад, задохнувшись, когда его губы стали целовать ее маленькие твердые соски. Он хотел бы никогда не отрываться от них, прижиматься к ним, гладить их языком, ласкать. Джинни оттолкнула его, их глаза встретились. Не отрывая от него взгляда, она встала и медленно сняла юбку. Джинни постояла минутку, высокая и стройная, в одних белых трусиках, потом расстегнула его рубашку. Быстро провела руками по груди, наклонилась и слегка прикусила его сосок. Ноэль почувствовал, что его пронзает дрожь. Ее руки легко прикоснулись к ремню, потом к пуговицам. Глаза мгновенно выхватили то огромное желание и напряжение, которое все еще скрывала одежда. Потом она очутилась в его объятиях, и они лежали на ковре, и свеча освещала их обнаженные тела. Он зарылся лицом в ее душистые волосы, а руки нежно блуждали по ее телу. Оно было мягким, гладким, влажным. Его охватило желание попробовать вкус ее кожи, и она дрожала и изгибалась под его настойчивым языком. Это было слишком, слишком… он должен овладеть ею. Он крепко обнял ее, пытаясь проникнуть в ее лоно.

— Нет, — выдохнула она, — нет…

Его пальцы нашли ее нежную плоть, раздвинули ее…

— Нет, — вскрикнула она, — Ноэль, не делай этого… Я не могу…

Ноэль поднял глаза, в смущении посмотрел на нее.

— Вот так, — сказала она, помогая ему, — вот так.

Их глаза вспыхнули и слились в единое пламя, когда слился с ней.

Джинни не могла без него. Ее друзья старались поговорить с ней наедине, серьезно предупреждая о том, что родители будут недовольны и Ноэль ей совершенно не подходит, но Джинни было все равно. Она ничего не могла с собой поделать. Джинни должна была его видеть. Она тратила много времени, отыскивая людей, чья квартира была бы свободна на ночь или на выходные дни, покупала сыр и вино, зажигала свечи и ждала его с работы, во сколько бы он ни возвращался. Та перемена, которая происходила в Ноэле, когда он скидывал дешевую одежду и она видела его обнаженным, была поразительной.

— Перед Богом все мужчины равны, — сказала она ему однажды, — но без одежды ты — король, Ноэль Мэддокс.

Его гладкое сильное тело влекло Джинни, а прикосновение рук и губ становилось все более опасным. Он так желал ее, так страстно желал. Джинни отдавалась ему, и когда их юные тела сливались, она стонала от наслаждения.

Потом они лежали рядом, не прикасаясь друг к другу, все еще слыша свое учащенное дыхание. Джинни протягивала руку и дотрагивалась до шелковистой пленки влаги на его груди. Ноэль склонялся над ней, пристально вглядываясь, но ничего не говорил.

— Наконец-то ты сделал это — посмотрел на меня, — сказала она, дотрагиваясь до его век.

Он нежно целовал ее.

— Я люблю тебя, Ноэль, — шептала она, а он снова и снова целовал ее.

Всего несколько человек знали об их романе. Друзья, которые беспокоились за ее репутацию, скрывали это. Но Джинни была очень хорошенькая, пользовалась неизменным успехом, и поэтому ее отсутствие на вечеринках и футбольных матчах не могло оставаться незамеченным.

— Ты пропускаешь самые веселые мероприятия, — протестовали друзья.

— В самом деле? — мечтательно отвечала она. В конце семестра у Ноэля были очень низкие результаты. Раньше у него никогда не было оценок ниже «А». А сейчас он глядел в табель, усыпанный «В» и «С». Он так же продолжал работать в университетском городке, но встречи с Джинни отвлекали его от занятий. Впервые за четыре года он был далек от своей цели. Джинни хотела встречаться с ним во время каникул, но он честно сказал ей, что должен работать. Он возвращался на конвейер, где будет работать днем, потому что ночью была его смена в баре. Наступило самое подходящее время, чтобы расстаться.

Когда они вернулись в колледж после каникул, она позвонила ему.

— Привет! Давай встретимся.

Он шел рядом с ней, пиная ногой кусочки льда, попадавшиеся по дороге, стараясь избегать ее взгляда.

— Ты не звонил, — проговорила она, беря его за руку. — Я скучала по тебе.

— Да, — сказал он, отводя глаза, — я тоже.

— Ноэль, — взмолилась она. — В чем дело?

Он пожал плечами.

— Ничего. Ничего, просто я очень занят, вот и все.

Джинни произнесла, едва сдерживая слезы:

— Ты не хочешь меня больше? — Светлые волосы развевались по ветру, а лицо было бледным.

— Мне нужно работать, Джинни, — твердо ответил он.

— Я думала, что знаю тебя, — потрясенно ответила она, ее чудные голубые глаза наполнились слезами.

— Ты не знаешь меня, Джинни, меня — настоящего. На самом деле я не существую.

— Будь все проклято! — вскричала она. — Будь проклято!

И она решительно зашагала по дорожке, волосы разлетались на ветру.

Ноэль печально смотрел ей вслед, пока она не скрылась, и потом вернулся к себе в комнату, к своим занятиям. Занятия и работа всегда должны быть на первом месте. Но Джинни никогда не узнает, как отчаянно он тосковал по ней. Он был так одинок, как никогда в своей жизни.

33

Неяркое солнце проникало сквозь листву каштанов, освещая лужайку на южной стороне Лаунсетон-Холла, ласково касаясь поднятого вверх лица Пич и скользя по ногам причудливой, все время меняющейся мозаикой.

Гладкая, как бархат, лужайка простиралась до цветника, где были посажены розы, и террас, а за ними возвышался дом. Усадьба Лаунсетон-Холл была построена во времена королевы Анны сэром Эдуардом Лаунсетоном, третьим баронетом. Розовый кирпичный дом живописно вписался в складки Вилтширских гор и ярким пятном выделялся в зелени парка. Прекрасная сосновая аллея серебристым каскадом спускалась со склона горы к озеру, в самом узком месте которого красовался мостик, сделанный по рисунку с китайской фарфоровой тарелки. Греческие ели украшали спуск с горы к восточной стороне озера, где открывался вид на дом, особенно великолепный при заходе солнца.

Все окна Лаунсетон-Холла были распахнуты вечернему солнцу, а на лужайке то здесь, то там мелькали фигурки по-летнему одетых людей, которые медленно собирались у чайного столика. Одетые в белую фланель игроки в крикет, благодарно раскланиваясь, покидали поле с лунками под всплески аплодисментов зрителей, дети перешептывались и смеялись, расплескивая лимонад по траве, а ошалевшие от жары собаки радостно подбирали кусочки торта. В тени старинного каштана музыканты оркестра Лаунсетон Магны «Сильвер Бэнд», сидя на маленьких стульчиках, с раскрасневшимися лицами под шикарными остроконечными шапочками, оживляли теплый голубой английский вечер веселыми мелодиями Гилберта Салливана.

Пич отдыхала в кресле с полузакрытыми глазами, погрузив босые ноги в прохладную зеленую траву. Это была изумительная английская сценка — и настолько же изумительно скучная. Она приехала сюда сегодня вместе с Мелиндой и миссис Сеймор в надежде увидеть Тома, но он был в Кембридже. Когда Мелинда пригласила Пич погостить, она нарисовала восхитительные картины английской деревенской жизни. Пич представляла утренние прогулки по лесу с прекрасно выдрессированными собаками, вечерний чай со слойками и, возможно, одним прекрасным длинным летним вечером, в романтических зеленоватых сумерках, встречу с красивым, мечтательным англичанином. Но все вышло не совсем так. Если вы не увлечены верховой ездой в сопровождении отвратительно ведущих себя собак и не любите жить в сыром, несколько обветшавшем доме, где ничего не менялось на протяжении, по крайней мере, столетия, то такая деревенская жизнь не для вас.

Пич выпрямилась в полосатом полотняном кресле, подбирая тяжелые волосы и открывая шею. В самом деле, англичане иногда смущали ее. Взять, например, Мелинду — ей шестнадцать лет, столько же, сколько и Пич, а она в огромных количествах поглощает торты, которые просто убивают ее фигуру, и носит прошлогоднее хлопчатобумажное платье, которое на ней вот-вот лопнет. И все же Мелинда была нежной, сдержанной, полной очарования и необыкновенно милой. Вероятно, в восемнадцать лет она выйдет замуж, угрюмо размышляла Пич, и у нее будет целый выводок ребятишек, за которыми нужен постоянный присмотр.

Такое будущее, конечно, не для Пич — это она решила твердо. Слава Богу, ее «романтический» период закончился. Когда ей исполнилось шестнадцать, она неожиданно расцвела, грудь, которая так долго была для нее предметом огорчений, из бутонов превратилась в чашечки распустившихся цветов, бедра слегка налились, ноги стали длинными, стройными и уже не выглядели тоненькими палочками. Было так приятно, когда на танцах в Л’Эглоне мальчики наперебой приглашали ее на танец, и удивительно — оказалось, что она прекрасно умеет флиртовать. Наблюдая и стараясь подражать Джулианне, Пич незаметно для себя научилась этому. И было приятно замечать, что Джулианна относится к ней немного ревниво. Неожиданно все мальчики оказались вокруг Пич, и иногда это было приятно, а иногда — раздражало, особенно на вечеринках, где все напивались, потому что считали это развлечением, а потом разбредались по темным комнатам и занимались там Бог знает чем.

Теперь в жизни Пич долгие годы не будет места для мужчин. Она собиралась уехать в Радклифф, потому что там хороший колледж, и дядя, Себастио до Сантос, живущий в Бостоне, сможет присматривать за ней. Затем она пойдет на курсы бизнеса и менеджмента и впоследствии сможет помогать Джиму на предприятиях де Курмонов, восстанавливать их былую славу. Может быть, ей придется купить очки в роговой оправе, как у Леоноры, чтобы выглядеть солиднее.

В доме Иль-Сен-Луи Пич изучила портрет дедушки Месье, найдя в нем большое сходство с собой. У нее были его глаза, правда, без этого пугающего взгляда.

— Дедушка, — сказала она портрету, — я знаю о том, как ты построил свою первую машину и как она была красива. Я знаю, как ты привозил резину на шины из Бразилии. Я знаю, что каждая машина покрывалась двенадцатью слоями специального лака — лак, полировка, потом опять лак, — до тех пор, пока машина не приобретала цвет удивительной глубины, которого не было ни у каких других машин. Верь мне, дедушка, — обещала она, — автомобили «курмон» будут ездить по дорогам Европы и, может быть, по дорогам Америки. И они будут красивы. Я не подведу тебя.

Игроки в крикет, отдохнув после чая, под аплодисменты возвращались к своим лункам. Закрыв глаза, Пич откинулась в кресле, убаюканная жарой и скукой, потихоньку засыпая. Собака лизала ее босые ноги, но ей было лень даже оттолкнуть ее.

— Проснись, Пич, — шептала Мелинда, — проснись. Открой глаза!

— Что случилось? — разнеженно пробормотала Пич. — Я думаю, что все но-прежнему и за последние полчаса ничего не произошло.

— Случилось! Быстро, Пич, ты должна взглянуть на него! Мелинда, должно быть, влюбилась опять в кого-нибудь. Это у нее было в порядке вещей. Подсмеиваясь над тревогой, которая звучала в голосе Мелинды, Пич приоткрыла глаза, и смотрела сквозь маленькую щелочку.

Матч в крикет был в полном разгаре, и боулер просто рвался к воротам. Он был высок и строен, с густыми светлыми волосами, которые нетерпеливо отбрасывал, а они вновь шелковистой волной спадали на его загорелый лоб. Брови сдвинуты в напряжении, когда он рассчитывал расстояние, потом пошел назад. Затем, отведя правую руку, побежал вперед и с силом бросил мяч в сторону отбивающего.

— Разве он не прекрасен? — прошептала Мелинда.

У Пич сильно билось сердце, щеки разгорелись, а глаза потемнели он возбуждения. Он был самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела в своей жизни.

Боулер опять отступил назад, легко поймав бросок от игрока с правой стороны. Пич восхитилась его легкой пружинистой походкой, красивым наклоном спины, когда он бросал мяч, напряженными мускулами рук.

— Кто это? — заинтересованно спросила она Мелинду.

— Брат Тома. Ты помнишь, я тебе рассказывала о нем сто лет назад? Тот, из любовных романов.

— Гарри? — Пич благоговейно произнесла его имя.

— Гарри, — подтвердила Мелинда. — Старший сын в семье Лаунсетон, и он безусловно лишил спокойствия всех деревенских невест. Как бы я хотела, чтобы он заинтересовался мной, — добавила она со вздохом. — Он блестящий молодой человек. Ему всего двадцать пять, а он уже опубликовал три романа. Это не те романы, которые мы с тобой читали перед сном в Л’Эглоне. На его романы печатались великолепные рецензии, и они публикуются во всем мире. Все считают, что у него большое будущее, он станет величайшим писателем Англии. Правда, его отец, сэр Питер Лаунсетон, говорил моему отцу, что абсолютно ничего не понимает в них. Все его книги — о гностических видениях и поверьях, о средневековых мифах. Я даже не знаю, что означает слово «гностический». Боюсь, что путь к его сердцу лежит через интеллект, а в этом случае я проиграла.

Болтовня Мелинды с трудом доходила до сознания Пич, когда Гарри Лаунсетон передал игру своему напарнику. Ребяческим жестом откинув назад светлые волосы, он направился к ним, легко ступая по зеленому дерну.

— Боже, — испуганно проговорила Мелинда, — он идет сюда, а я так выгляжу!

Она одернула на себе слишком тесное хлопчатобумажное платье.

Пич сидела очень спокойно, ее расслабленная поза и полузакрытые глаза скрывали внутреннее напряжение. Глядя на нее со стороны, можно было увидеть молоденькую девушку, немного разомлевшую от солнца, которая от нечего делать наблюдает за игрой в крикет.

Гарри Лаунсетон, проходя мимо, небрежно помахал рукой Мелинде, и повернулся, чтобы улыбнуться Пич. Его глаза сверкнули на солнце, напомнив зеленый мох, искрящийся под струями воды. Пич и не знала, что у нее есть такие нервные окончания, которые затрепетали при виде его глаз, и неизведанное чувство возбуждения пронзило живот. Это, должно быть, то, что называется любовью. Ей страстно захотелось дотронуться до него, провести рукой по загорелой шее и запустить пальцы в его прекрасные волосы. Она хотела оказаться с ним на необитаемом острове, отгороженной от мира его объятиями. Пич влюбилась в Гарри Лаунсетона! Мгновенно и без остатка отдалась этой любви…

В голове быстро пронеслись подсчеты: ей было шестнадцать, а ему — двадцать пять. Он сможет встретить кого-нибудь до того, как она сможет выйти за него замуж. Не важно. Она дождется своего часа. И в течение следующих двух лет во время молитв Пич просила у Бога, чтобы Гарри подождал и влюбился в нее.

34

Лоис припудрила нос, подкрасила губы и подушилась своими любимыми духами «Голубой час». Оглядев себя в трюмо хрустального туалетного столика, проверила, что из всего этого вышло. Леони подарила ей этот столик, когда она переехала в свою мансарду в гостинице. Когда-то он принадлежал сказочной коллекции какого-то индийского принца. Его изящные, облицованные стеклом ножки и окаймленное вьющимся серпантином хрусталя зеркало сверкали в лучах заходящего солнца, как бриллианты в тысячи карат, отражаясь маленькими разноцветными радугами в ее глазах.

В бледном шелковом платье с узкими бретелями и широкой юбкой (модель была создана для нее Диором) ее можно было принять за здорового человека, с горечью подумала Лоис. Она взглянула на Пич, сидящую на ковре и обхватившую колени руками, которая глядела на нее так, как делала это всегда. Лоис помнила: когда Пич была ребенком, она пыталась избавиться от нее, говоря, что сестра — маленькая приставала. Но Пич прилепилась к ней, как ракушка к днищу корабля, и всегда была с ней, подавала ей серьги и браслеты… Помощница Лоис.

Пич сама взяла на себя обязанность каждый вечер провожать Лоис вниз, в коктейль-бар. Она везла красивое, обтянутое белой кожей кресло в отдельном лифте, который работал только для Лоис и вез их без остановки на первый этаж. И это Пич предложила устроить мансарду. Жерар разработал проект, а вид на залив с зелеными мысами, которые обрамляли вечно меняющееся море, и голубая бездна неба были лучше любой картинной галереи. Мансарда Лоис и ее красивый маленький сад на крыше были ее крошечной собственной территорией, местом, где она была собой, и только Пич видела и знала настоящую Лоис.

И все же, если бы не Пич, может, она не была бы в инвалидном кресле. Лоис пыталась остановить ход мыслей, теснившихся в ее голове… но разве это не так? Если бы не Пич… Стоп! Все, что случилось, не имело никакого отношения к Пич — Крюгер все равно сделал бы это. И прежде всего, это именно она привлекла Пич к работе. Она всегда играла с опасностью. И то, что случилось, было просто ударом судьбы.

А как объяснить, что произошло с Ферди? Лоис закусила только что подкрашенные губы, чтобы остановить себя, чтобы его имя не вырвалось со стоном из ее груди. Даже Пич не знала, что она думает о Ферди каждую ночь и что эти мысли для нее были реальной жизнью. В воспоминаниях она была прежней Лоис, бегущей рука об руку с Ферди по пляжу, танцующей в его объятиях, сливающейся с ним в любви в единое целое, оплетая его длинными стройными ногами, чтобы он стал еще ближе. Она все еще была женщиной, которая могла ответить на любовь, и эти жаркие сексуальные воспоминания по ночам вырывались на волю, мучая ее желанием и тоской по Ферди.

Но Ферди никогда больше не возвращался. Она спрашивала Леони о дальнейших событиях, и та вынуждена была признаться, что Ферди убил Крюгера и исчез. Он никогда не пытался встретиться с ней или написать. Никто не знал, где Ферди.

— Я могу попросить Джима разыскать его, если хочешь, — предложила Леони, — это будет несложно. Если он жив, он, должно быть, вернулся и живет со своей семьей в Кельне.

Неожиданно лицо Лоис побледнело от страха. Если Ферди не вернулся к ней, значит, он не хочет ее больше. А может быть, он знал… Конечно, нельзя винить его за то, что теперь он не желал ее. Она — калека, красивая, летящая шелковая юбка скрывала две тоненькие бесполезные ноги. Отбрасывая воспоминания, Лоис отвернулась от зеркала. Ферди, вероятно, женился на высокой крепкой девушке, у них выводок красивых детишек. А у нее своя жизнь — такая, какая есть. Лоис была королевой самого шикарного американского коктейль-бара на всей Ривьере.

Слегка приподняв подбородок, с беспечной улыбкой она повернулась к Пич:

— Поторопись, наконец, с сережками. Мы опаздываем. Вскочив на ноги, Пич подала сережки, провела нетерпеливо рукой по копне бронзовых волос.

— Я хорошо выгляжу? — с беспокойством спросила она. Лоис смотрела на свою младшую сестренку, вспоминая, как яростно она ее ненавидела, когда та родилась. Пич подрастала, но иногда была совсем еще ребенком, а иногда — так бессознательно элегантна и красива.

— Что бы я делала без тебя? — просто спросила Лоис. Пич усмехнулась, откидывая назад густые волосы и заколола их, даже не взглянув в зеркало.

— Тогда пошли, — сказала она.

Лоис де Курмон прекрасно играла свою роль. Восседая на высоком стуле в баре на террасе, она чувствовала себя в своей стихии. И никто бы не догадался, что ее великолепный туалет, превосходная манера держаться, широкая улыбка и остроумные реплики скрывают внутреннее одиночество точно так же, как широкая юбка — ее бесполезные ноги.

Лоис сделала бар гостиницы знаменитым по всему Лазурному берегу, выписав Макса, нью-йоркского бармена, чтобы он смешивал «белую женщину» и «зеленых богинь». Макс изобрел специальный коктейль-шампань для нее. Еще она наняла Мюррея, американского пианиста, который развлекал по вечерам публику репертуаром из Джерома Керна, Ноэля Коварда и Кола Портера в легкой манере импровизации, полунапевая, полупроговаривая, с очень интимными интонациями. Быть принятым в кругу Лоис де Курмон во время коктейлей считалось очень престижным, и не удостоенные этой чести бросали завистливые взгляды на смеющийся, искрящийся остроумием элегантный кружок подле нее, вспоминая истории, которые слышали о ней и проявляя живой интерес.

Лоис наклонилась, чтобы прикурить, и улыбнулась мужчине, который держал для нее огонь. Она слишком много курила. И пила без устали. Глаза Лоис обежали зал — искала Ферди? Она ждала, что когда-нибудь он войдет и будет разыскивать ее, как будто и не было всех этих лет? Глупая, глупая Лоис! Нежно обняв за шею мужчину, который давал ей прикурить, она что-то шептала ему на ухо. Их взгляды встретились, и он, улыбнувшись, обнял ее, а его пальцы, скользнув по ее телу, легли на то место, где голубой шелк граничил с открытой кожей.

Гул речей, звон льда в стакане, голос Мюррея, напевающего: «Я не пьянею от шампанского…» приветствовали Пич, когда она пересекала волшебный круг, собравшийся вокруг Лоис. Светские мужчины с бронзовым загаром, в белых обеденных смокингах, прерывали деловые разговоры, обсуждения властей, яхт и автомобилей, женщин, чтобы улыбнуться Пич. И вкрадчиво-злобные женщины, которые сплетничали, у кого с чьим мужем был роман, сколько стоят платья и драгоценности других дам, тоже смотрели ей вслед, завидуя ее молодости.

Щеки Пич горели, она отвела глаза от мужчины, который был возле Лоис, сознавая, что его пальцы покоились на белоснежном изгибе ее груди. Сегодня бабушка ждала их к обеду, иначе она спокойно сидела бы в холле, дожидаясь, когда Лоис освободится.

— Пора идти на обед, — произнесла она.

Лоис, нахмурившись, взглянула на изысканные, украшенные бриллиантами часы от Картье. Пич знала правила.

— Возвращайся через полчаса, — приказала она. — У нас есть еще немного времени.

Пич заколебалась. Бабушка терпеть не могла, когда они опаздывали, но бар все еще переполнен, и никто не собирался переходить к следующей части вечера — обеду, танцам или вечеринке у кого-нибудь на вилле на побережье. И Лоис никогда не уходила, пока не расходились те, кто имел для нее какое-то значение.

— Она очень мила, эта малышка. — Пальцы мужчины скользнули по бретелькам вниз, по обнаженной спине Лоис. — Она так беспокоится о вас.

Лоис нетерпеливо отбросила его руку, приказав передать ей еще один коктейль.

— Глупый ребенок, — раздраженно проговорила она. — Она всегда была надоедлива.

Ожидая на террасе, Пич нервно поглядывала на часы. Наконец-то толпа начала расходиться. Она смотрела, как люди рассаживаются в длинные, элегантные машины, с восхищением глядя на женщин в золотых туфельках на высоких каблуках и струящихся платьях без бретелек.

— Поедем с нами, Лоис, — услышала она, как кто-то позвал сестру.

— Нет, нет, — помахала Лоис, смеясь. — У меня другая встреча.

Она произнесла эту фразу так интригующе, что можно было подумать будто у нее назначено свидание.

Бар был почти пуст, только несколько человек мирно допивали коктейли — те, на которых не обращали внимания, забытые где-то по углам. Пич вывезла кресло с того места, где его никто не видел, за баром, и Макс, обняв Лоис сильными руками, поднял ее со стула и посадил в кресло. Когда Пич везла ее через зал, группка отдыхающих, которые стояли у огромных двойных дверей в ожидании машин, окликнула ее:

— Поехали с нами, Лоис!

— Извините, — ответила она, — но танцы — это единственное, для чего я больше не гожусь.

К ней подошел мужчина.

— Легка, как перышко, — прошептал он ей на ухо. — Я буду держать тебя так близко, что никто даже не заметит…

— Вы стоите как раз на том месте, где в меня попала немецкая разрывная пуля, — холодно отозвалась Лоис. — Не так ли, Пич? Пич, чувствуя себя несчастной, молча кивнула.

— И знаете что? — добавила Лоис. — Даже не было больно. Разве это не странно?

Она резко развернула кресло.

— Пойдем, Пич. Мы опаздываем на обед.

35

Леони, спасаясь от полуденного зноя, легла, откинувшись на подушки своей удобной, широкой белой кровати. Джим в очередной раз объезжал заводы де Курмонов в Валансьене. Последнее время он несколько раз в месяц наведывался туда, помогая совету директоров решать сложные проблемы. С конца войны у него было очень много работы. Прокатные линии стали и заводы, изготовлявшие вооружение, очень пострадали от бомбежки, а то, что уцелело, было разрушено отступающими немецкими войсками. Автомобильный завод остался более или менее нетронутым, и Джим отдавал ему все силы, осознавая огромную потребность в транспорте в послевоенный период. Автомобильные заводы де Курмонов помимо автомашин производили грузовики и автобусы, постепенно восстанавливались литейные заводы. Джиму приходилось нелегко, но он любил свою работу. Леони не помнила такого времени, чтобы у Джима не было какого-нибудь проекта, перспективного и с огромным размахом, так что он мог применить свою неистощимую энергию. К тому времени, когда они встретились, он уже преуспел в трех сферах деятельности, сделав блестящую карьеру, а ведь ему было двадцать семь лет. Он принадлежал к родовитой, но бедной семье из Саванны, штат Джорджия. Золотые разработки принесли Джиму его первое состояние, и когда это ему надоело, он рискнул попробовать себя в добыче техасской нефти. И снова ему повезло. Он выгодно вложил свое состояние в акции и в течение многих лет жил и работал на двух континентах, так же легко пересекая Атлантический океан, как некоторые переезжают из города в город. Джим всегда шутливо хвастал, что он знает трансатлантические маршруты, как свой дом. А потом он бросил все это, чтобы жить с Леони.

Леони не любила, когда Джим уезжал из дома, и скучала по нему так же, как и в пору их первой любви. Откинув назад волосы с влажного лба, она села и посмотрела через полумрак комнаты на статуэтку богини Сехмет. Гладкая гранитная статуэтка времен Египетской династии гордо смотрела на нее с каменного постамента. Внушительная львиная голова с каскадом волос, откинутых назад, поражала холодной красотой, а солнечный диск сиял, словно в серебристом свете.

Эта статуэтка, да еще статуэтка Бастет, священной кошки, составляли наследство Леони от отца-египтянина, который исчез, как только она родилась, вернувшись в мир цирковой богемы, которому принадлежал. Они были ее куклами, так как других игрушек у нее не было, и когда в возрасте шестнадцати лет она сбежала в Париж, это были единственные ценности, которые она забрала с собой. И она всегда верила, что с тех пор, как попала в Париж, богиня Сехмет управляла ее судьбой. С того времени ее жизнь, казалось, повторяла легенду о богине. И только Джим окончательно убедил ее, что это лишь воображение. Или, если быть точнее, она позволила Джиму думать, что он убедил ее. В глубине души Леони продолжала верить в легенду.

Со вздохом она встала с постели и пошла к окну. Маленькая коричневая кошечка побежала за ней, и когда Леони раскрыла ставни и солнечный свет разлился по комнате, кошка зажмурила свои бусинки-глазки. Окунувшись в тепло солнечных лучей, Леони почувствовала себя лучше. Не отсутствие Джима расстраивало ее на этот раз. Она думала о внучках. За искрящимся весельем Лоис скрывала горькое одиночество, в котором не признавалась даже ей. И с Леонорой удавалось увидеться только изредка, мельком, на бегу. Леонора всегда должна была «сделать то или это» или «решить проблему здесь или там». Работа, казалось, забирала все ее свободное время, и Леони, которая хорошо знала Леонору, прекрасно понимала, что та цепляется за работу, чтобы у нее не было времени думать о своих настоящих проблемах. А какие проблемы были у нее настоящими? Всегда, раздумывала Леони, внучки поверяли ей свои печали. Она знала их, как самое себя. А сейчас и болтушка Пич стала рассказывать обо всем.

— Бабушка, — сказала Пич как раз сегодня утром, — о, бабушка, я должна сказать тебе, что влюбилась.

С длинными волосами, заплетенными в косу, загорелыми ногами, исцарапанными от хождения по горам, Пич выглядела лет на тринадцать. Закусив губы, чтобы не рассмеяться, Леони внимательно слушала, как Пич изливала сердце, рассказывая о Гарри Лаунсетоне.

— Он такой красивый, бабушка, такой красивый… У него такие густые шелковистые волосы, которые все время падают ему на глаза, и он отбрасывает их назад — вот так! — а его глаза — самые зеленые. Я имею в виду, настоящего зеленого цвета. Бабушка, он — знаменитый писатель, и ему всего двадцать пять лет. Бабушка, как только я его увидела, я знала, что выйду за него замуж. Я просто знала.

— Пич, Пич, — смеясь, возразила Леони, — ты ведь даже не знаешь Гарри Лаунсетона! Я уверена, что он — привлекательный, как ты говоришь, и могу предположить, что очень талантливый, но, может быть, ты просто немного поражена всем этим. Сочетание славы и красоты может быть суровым испытанием даже для людей много старше, чем ты. В конце, концов, тебе только шестнадцать.

Говоря все это, Леони помнила, что в шестнадцать лет она тоже, как сумасшедшая, была влюблена в Руперта фон Холленсмарка.

— Бабушка, — запротестовала Пич, вскакивая на ноги, — я рассказала тебе о Гарри потому, что была уверена, ты — единственный человек, который не скажет: «… тебе всего шестнадцать лет». Я даже маме не рассказала, потому что она не поймет, хотя сама вышла замуж, когда ей было семнадцать! Конечно, пока я недостаточно взрослая для Гарри — но я вырасту. Каждый год будет приближать нас с Гарри друг к другу. И когда я буду достаточно взрослой — восемнадцати или девятнадцати лет, — тогда Гарри женится на мне.

Не справившись с собой, Леони рассмеялась:

— А Гарри знает об этом?

— Конечно, нет. Но узнает, когда придет время. Леони посмотрела на Пич, и в ее сияющих темно-голубых глазах увидела страстный блеск. Месье. И его одержимость.

— А если Гарри влюбится в кого-то еще за это время? — спросила она. — В конце концов, он даже не знает, оказывается, что ждет тебя?

Пич пожала плечами.

— Не важно, — легко ответила она. — Он влюбится в меня, когда увидит. Я заставлю его полюбить меня.

Леони не знала, плакать ей или смеяться. Если бы это был кто-нибудь другой, а не внучка Месье, она пропустила бы все мимо ушей, как девичий вздор. Но в словах Пич была угроза правды. Она верила в то, что говорила. Помня одержимость Месье и ту тень, которую наложило это на ее собственную жизнь, Леони была взволнована.

— Ведь восемнадцать лет — это вполне достаточно, бабушка?

Пич, покружившись, остановилась перед Леони, и улыбка осветила ее милое личико.

— О, Пич, — печально сказала Леони, — забудь о Гарри Лаунсетоне и наслаждайся настоящей жизнью.

Каро Монталва всегда предпочитала ездить на юг поездом. Ей нравилось располагаться в теле длинного, солидного монстра на парижском вокзале «Гар де Лион» и принимать заботы внимательных стюардов, которые отлично ее знали. Ей нравилось обедать в элегантном вагоне-ресторане с приглушенными розовыми огнями, свежими цветами, сияющим серебром и вкусной едой. И, как дитя, она заворачивалась в чистые, без единого пятнышка, простыни и, засыпая на темном промышленном севере, утром просыпалась от южного солнца в поезде, который шел по побережью вдоль голубых гор и цветущих пушистых желтых мимоз, которые обещали теплую средиземноморскую погоду.

На этот раз Каро путешествовала со спутником. Марок, старейший друг Леони, который появился из своего дворца на склонах Танжера, где коротал в праздности дни, ожидая ежегодного визита в Париж к Леони. Глаза Марока были закрыты. Его лицо было гладким, темные волосы так же густы, с тугими волнами, как и тогда, когда она увидела его впервые. Он работал вместе с Леони в магазине дамского белья мадам Серра на улице Мент-Оливе. Действительно ли это было пятьдесят лет назад? Каро вздрогнула. Они все старели, этого нельзя было отрицать. А она была самой старшей из всех. Ее кости протестующе скрипели, когда она вставала с постели по утрам, а черные волосы стали серебристо-белыми — цвет, который ей никогда не нравился. Почему волосы не становятся, скажем, сапфирово-синими, когда человек стареет? Это пошло бы ей гораздо больше. Но она сохранила прямую спину, все еще прекрасные ноги и одевалась всегда у Диора — хотя и признавала, что время от времени восхищалась моделями Балмена. Сейчас ей было семьдесят четыре года, и это означало, что она должна все планировать заранее, чтобы собраться с силами выполнить задуманное. Визит к Леони потребовал месяц подготовки — две недели, чтобы привыкнуть к мысли, что ей нужно покинуть свой дом и куда-то ехать — ей, которая раньше путешествовала по миру, словно он принадлежал ей! Две недели Каро занималась туалетами, ее секретарь — билетами, и просто жила ожиданием поездки. К Леони должны были приехать сыновья Эдуарда д’Оревилля, Жан-Поль и Винсент; в последний раз она видела их, когда Лоис и Леонора были еще детьми. И, вероятно, девочки тоже не видели их с тех пор, несмотря на то, что они были кузенами. Д’Оревилли жили за многие тысячи миль, в Рио-де-Жанейро.

Поезд замедлил ход, приближаясь к окрестностям Ниццы. — Просыпайся, Марок, — подтолкнула его Каро носком кожаной туфельки, — мы приехали.

Жан-Поль д’Оревилль был точной копией своего отца, и Леони время от времени взглядывала на него во время обеда. У него было такое же крепкое телосложение. Это Эдуарду д’Оревиллю она доверила свою дочь Эмилию, убежденная в том, что Месье готов уничтожить их обеих, и это Эдуард вырастил Эмилию и любил, как родную дочь. Позже Эдуард женился на красивой кубинке, ее звали Хара, и со своими сыновьями-близнецами переехал из Бразилии во Флориду, где построил отель Палаццо д’Оревилль, один из первых и самых шикарных отелей на Майами. Эмилия вышла замуж за их дальнего родственника, Роберто до Сантоса, и когда, будучи совсем молодой, овдовела и осталась с двумя маленькими дочерьми, Лоис и Леонорой, она занялась бизнесом Эдуарда — стала управлять отелем.

Винсент д’Оревилль был очень похож на свою мать, Хару, с огромными карими глазами и смуглой кожей. Он был врачом-педиатром, а Жан-Поль, как и Леонора, был занят в гостинице, управляя известным старым отелем в Копакабане в Рио-де-Жанейро.

— Ты знаешь, что мой отец работает с твоим, — говорил Жан-Поль Леоноре. — Уже много лет он вынашивал идею, и сейчас они строят планы, связанные с новым отелем в Швейцарии. Он всегда интересовался, что ты сумела сделать в вашем отеле. Я думаю, что это имело большое влияние на их новый проект.

— В Швейцарии? — заинтересовалась Леонора. — В Женеве или Цюрихе?

— Нет. В маленьком городке на вершине горы. Это будет зимний курорт, но папа планирует устроить там и летний отдых — площадку для гольфа, а может быть, даже скачки.

— Это похоже на Эдуарда, — улыбаясь, сказала Леонора.

— И на Жерара, — добавила Лоис.

— Они строят, и этим открывают двери в жизнь мечте, — неожиданно вступила в разговор Пич. — На самом деле они хотят сделать людей счастливыми.

Жан-Поль удивленно посмотрел на нее.

— Ты, конечно, права, — сказал он, — только подумай, Пич, — я буду управлять мечтой.

Леонора засмеялась, и неожиданно Леони осознала, что давно не слышала ее смеха. Сегодня Леонора выглядела особенно хорошенькой в хлопчатобумажном платье с бело-голубым рисунком и широким поясом, что подчеркивало ее необыкновенную стройность, а пышная юбка грациозно струилась вокруг прелестных ног. И если она не ошибалась, Жан-Поль все это заметил. Леони с удовольствием смотрела на них, затем ее глаза встретились со взглядом Каро.

— Опять что-то планируешь? — спросила Каро, подняв брови.

— Леони всегда полна планов, — отозвался Марок. — Она переписала сценарии всех наших жизней.

— Конечно, она переписала и мой, — весело вступил в беседу Джим. — Я приехал на машине из Валансьена, чтобы выполнить ее требование и быть сегодня здесь, с вами.

— Но это стоило того, — улыбнулась Леони, когда он наклонился поцеловать ее.

Джим снова был дома, и она чувствовала себя счастливой.

36

Свинцовое небо монотонно поливало дождем улицы, и Ферди с пятого этажа своих апартаментов в отеле «Ритц» видел полосатые и пестрые зонтики, которые торопились по скользким серым улицам, и автомобильное движение по Вандомской площади. Гудели клаксоны: нетерпеливые парижские водители сражались друг с другом и с пешеходами. Он думал о Пич.

Леонора вряд ли могла рассказать Пич об их отношениях, и все же Пич что-то знала. То, что произошло между Ферди и Леонорой, не было любовным романом. Никаких романтических отношений — только щедрый успокаивающий жест со стороны Леоноры, она была единственной женщиной, разделившей его боль. Только это и взаимное чувственное влечение. Когда он получил записку о том, что она считает нужным расстаться, он понял, что это — конец. Их физическая и душевная потребность друг в друге была удовлетворена. Тогда почему Пич сказала с такой болью, что он должен приехать и все объяснить?

Ферди беспокойно ходил по комнатам. Он лежал без сна, ночью с тоской думал о Леоноре и пытался проанализировать свои чувства к ней. Это было совсем другое, не то, что он чувствовал к Лоис. Лоис ворвалась в его жизнь солнечным лучом, обволакивая своим теплом. До тех пор его жизнь была цепью из звеньев серьезной работы, семейных обязанностей и долга. Родившийся сразу после смерти отца, Ферди был единственным сыном в семье среди своих легкомысленных сестер, активный образ жизни которых никогда не одобрялся семейством матери, могущественными Меркерами. Как наследник, который должен был принять управление промышленной, империей Меркеров, распространившейся по всему Руру, Ферди обреченно раздумывал о своем будущем, подобно принцу, готовящемуся занять престол. Его жизнь состояла из неустанной работы, учителя прививали ему привычку к труду, заполняли его мозги знаниями до тех пор, пока работа не стала необходимым компонентом жизни. Инструкторы по физическому воспитанию занимались с ним плаванием, верховой ездой, гимнастикой, добиваясь, чтобы он стал физически сильным и соответствовал своему предназначению главы концерна Меркеров. Ферди не знал своего отца, но много — слышал о нем от бабушки, дедушки и мамы, о поразительной трудоспособности Клауса фон Шенберга и его удивительном даре наслаждаться жизнью. Клаус был очень чувствительным, бабушка Ферди говорила, может быть, слишком эмоциональным, но в конце концов он все-таки остепенился. Ферди всегда интересовало, что она под этим подразумевает, но догадывался, что это именно то, что предназначалось и ему. Первая трещина в великолепном фасаде безупречного, прекрасно образованного молодого немца, который был рожден и воспитан, чтобы преуспеть в своем деле, появилась, когда разразилась война. Отказ Ферди занять подобающее место — место главы предприятий Меркеров — прокатился по семье волной шока. Ничего — даже такое очевидное зло, как Гитлер, — не значило для них больше, чем поддержание положения и состояния Меркеров. Когда его призвали в армию, и Ферди принял только чин младшего офицера, мать отказалась разговаривать с ним. Он позорил семью.

Впервые встретив Лоис на вечере в Париже, он угадал, что искрящийся фасад се веселости вот-вот рухнет, и, ощущая ее уязвимость, Ферди потянулся к ней. И когда они снова встретились в отеле, огромное чувственное влечение переросло в любовь.

Оглядываясь назад и вспоминая прошлое, Ферди не мог припомнить, чтобы он с кем-то так много смеялся, как с Лоис, и он отдал бы все достояние Меркеров, чтобы вновь смеяться с ней.

А что же решить с Леонорой? Если он обидел ее, то он этого не хотел. Сейчас Леонора волновала его больше любой другой женщины. Может быть, он даже любил ее. Но это было совсем иное чувство, чем к Лоис, может быть, поэтому он не сразу понял и почувствовал любовь?

Подойдя к столу, Ферди взял ручку и бумагу. «Моя дорогая Леонора, — писал он, — прости, что не написал тебе раньше, и если сделал тебе больно — прости. Мне нужно было время, чтобы все обдумать. Я не мог заставить себя вернуться в ваш отель после той ночи, но сейчас, зная, что ты там, я думаю приехать, как только смогу, чтобы обсудить наше будущее. Пожалуйста, верь мне, дорогая Леонора — я не думал, что обижу тебя. Ферди».

37

Пич направила телескоп, установленный на террасе Лоис, в сторону пляжа, остановившись на паре, которая шла по самой кромке воды.

— Это Леонора и Жан-Поль, — возбужденно сообщила она, — он только что взял ее за руку, Лоис. Они остановились, наверное, чтобы… о… я думаю, что он ее поцелует.

— Пич! Подглядывать нехорошо. Пич неохотно развернула телескоп.

— Как ты думаешь, может, он хочет жениться на ней? — задумчиво спросила она.

— Они едва знают друг друга.

— Но чтобы влюбиться, совсем не нужно знать друг друга.

Лоис задумчиво посмотрела на сестру.

— Может быть, это и правда, — согласилась она, — но когда ты повзрослеешь, Пич, ты не будешь влюбляться так легко. И уж, конечно, не в мужчину, которого едва знаешь.

Пич рассердилась и, вспыхнув, заявила:

— Я люблю Гарри Лаунсетона, почему ты не веришь мне?

— Потому что думаю, ты не знаешь, что такое любовь, — ответила Лоис.

— А ты, конечно, знаешь?

— Потребовалось много времени, но, думаю, теперь знаю.

Пич посмотрела на нее, сожалея о вырвавшихся словах.

— О, Лоис! Прости меня, я не хотела говорить этого.

Лоис молча курила.

— Я знаю, что слишком молода, и понимаю, что никогда даже не разговаривала с Гарри, — прошептала Пич, устраиваясь у ног Лоис, — но, должно быть, это любовь, Лоис. Что еще это может быть? Я просто хочу прикоснуться к нему, быть рядом, слушать его голос, гладить его шелковистые волосы. Я знаю, что буду чувствовать, когда он поцелует меня: я начну таять и захочу, чтобы это никогда не кончалось… Разве это не любовь, Лоис?

Их глаза встретились, и Лоис сказала:

— Только ты можешь знать это, Пич. И если думаешь, что это — любовь, бери ее. Возьми от любви все, потому что это не может долго продлиться.

Жан-Поль д’Оревилль был человеком, знающим, чего он хочет. В свои тридцать девять лет он жил активной деловой жизнью, управляя роскошным отелем. Он до сих пор счастливо избегнул женитьбы на какой-нибудь красивой бразилианке. В Рио-де-Жанейро Жан-Поль имел репутацию плейбоя, устраивающего вечеринки на своей яхте или обеды на две персоны в самых спокойных и укромных ресторанах Рио. Темноволосые красавицы и их мамаши считали Жан-Поля желанным женихом, и на целых два десятилетия он стал объектом для их хитроумно расставляемых сетей. А сейчас здесь он влюбился в свою высокую светловолосую кузину, которую знал с детства, и даже не мог сказать, интересует ли он ее.

Он сидел в уголке бара на террасе, попивая сухой мартини и ожидая Леонору. Она обещала пообедать с ним, предупредив, что, возможно, задержится.

— Я подожду, — пообещал он, который никогда никого не ждал. И ожидание встречи с ней приятно волновало его. Ему нравилось ждать Леонору.

— Ты очень загадочна, — сказал он ей в первый вечер, когда они оказались одни на террасе виллы, — такая холодная, спокойная и деловая. Но это только одна твоя сторона, другую ты не показываешь никому.

— Ты все это придумываешь, Жан-Поль, — ответила она, избегая его взгляда, — или путаешь меня с сестрой. Это Лоис — сложная, многосторонняя натура.

— Лоис читается так же легко, как открытая книга. У нее в голове все ясно, никакой путаницы. А вот у тебя, Леонора…

Он, должно быть, задел больное место, потому что Леонора посмотрела так, словно он ее ударил, и поспешила вернуться к гостям Леони в ярко освещенный салон.

Он извинился на следующий день и отбросил как что-то ненужное все ее тысячу и одну отговорку, сказав с улыбкой:

— Ты не обманешь меня своими уловками. Не забывай, что я тоже управляющий отелем. Оставь свои дела, и давай пообедаем вместе.

К его удивлению, Леонора согласилась. Они сидели в маленьком деревенском ресторанчике высоко в горах над побережьем, проведя несколько часов в тени беседки, оплетенной виноградом, укрытой от солнца плотными глянцевыми листьями, поедая спелые дыни и сыр, потягивая прозрачное белое вино, а Леонора говорила.

Она рассказывала ему о Лоис, как та всегда требовала внимания к себе, как Леонора постоянно защищала и оберегала Лоис, как сильно она любила сестру и как разрывается ее сердце, видя, как каждый вечер в баре Лоис играет свою роль, делая вид, что все так и должно быть и так было всегда.

— Я бы сделала все, — страстно произнесла Леонора, — все, чтобы повернуть время вспять.

— Часы нельзя отвести назад, — нежно сказал Жан-Поль, беря ее за руку и чувствуя, как она вздрогнула от прикосновения. — Нужно идти вперед, по возможности приспосабливаясь к новым обстоятельствам. Жизнь состоит из ударов судьбы, перемен, различных обстоятельств, рока — назови это, как хочешь.

— Ты не понял, — сказала Леонора, отнимая руку. — Лоис любила! По-настоящему любила. Но когда в нее выстрелили, Ферди никогда уже за ней не возвращался, он думал, что она умерла…

Жан-Поль ждал, что она добавит что-нибудь, но голос Леоноры оборвался, и она сидела, опустив глаза, глядя на ярко-красную фигу забытую на тарелке, похожая на взволнованную молоденькую девушку со своими светлыми гладкими волосами, схваченными белой ленточкой.

— Леонора, — спросил Жан-Поль, — почему ты никогда не была замужем?

Удивленные янтарные глаза встретились с его взглядом.

— Но Ферди хотел жениться на Лоис, — вырвалось у нее, и, осознав сказанное, она вспыхнула, отвернувшись, но прежде он успел заметить блеснувшую на ресницах слезинку.

Так вот в чем дело! Жан-Полю не нужны были объяснения, подкрепленные подробностями, — он все понял. Он подождал несколько мгновений, а затем произнес:

— Это все было очень давно, Леонора. Жизнь продолжается, и приходит другая любовь, порою скорее, чем ты можешь подумать. Почему не попытаться жить сегодняшним днем, не прошлым или будущим, а настоящим? Мы здесь в этой солнечной беседке, в прекрасных горах, у наших ног лежит чудесное средиземноморское побережье, пьем холодное вино, едим изысканные фрукты, наконец, мы просто с тобой вместе. Быть с тобой для меня такая радость. Постарайся просто наслаждаться этим днем. Разве тебе не хорошо со мной?

Леонора ответила с благодарной улыбкой:

— Конечно, я счастлива с тобой, Жан-Поль! С тех пор он проводил с ней столько времени, сколько она могла уделить ему. Леонора призналась Жан-Полю, что впервые с тех пор, как она управляет отелем, она перепоручает свои дела другим, и ее немного озадачивает, что без нее дела в отеле идут так же гладко, как и при ней. Но потом ей понравилось «прогуливать уроки», как она это называла. Они вместе путешествовали по побережью, пересекая границу и оказываясь в Италии, чтобы пообедать, возвращались обратно через рыбацкие и горные деревушки, останавливаясь полюбоваться местными достопримечательностями то здесь, то там, делая покупки и счастливо ссорясь, обсуждая свой выбор. И он поцеловал ее один или два раза, совсем легко. Но целовал ее, не как брат сестру.

Жан-Поль глотнул мартини и посмотрел на часы. Леонора опаздывала уже на полчаса. Не важно, он подождет.

Леони ошеломленно смотрела на Леонору. Из всего, что внучка могла бы рассказать ей, это было самым неожиданным. Она была счастлива и чувствовала огромное облегчение, видя, как Леонора расцвела в обществе Жан-Поля за последние несколько месяцев. Когда Леонора сказала, что ей надо рассказать что-то важное, Леони питала надежду, что внучка пришла признаться в любви к Жан-Полю. Все было бы так чудесно… но сейчас вместо этого — отчаянный рассказ о ее страсти к Ферди и их печальный роман.

— Я никогда не рассказала бы тебе и никому другому, — призналась Леонора, — если бы не письмо от Ферди, которое пришло сегодня утром.

Она передала ей белый хрустящий лист бумаги с пометкой наверху: «Отель „Ритц“. Париж».

Леони быстро прочитала его. Бедная Лоис! О, бедная Лоис! И несчастная Леонора! Как только это могло случиться?

— И что ты собираешься ответить? — спросила она Леонору.

— Еще несколько недель тому назад я бы хотела увидеть его, хотя, конечно, не встретилась бы с ним, — призналась Леонора. — Ты не можешь себе представить, в каком душевном состоянии мы оба были, бабушка. Все произошло как во сне.

— Сон, в котором ты владела тем, что принадлежит твоей сестре, — отрывисто бросила Леони.

— Бабушка, пожалуйста, о, пожалуйста, не сердись! Я знаю, все было ошибкой. Я все бы отдала, чтобы этого не случилось — особенно сейчас.

— Из-за Жан-Поля?

— Да. И из-за Лоис. Она такая стойкая и такая уничтоженная. Я не хочу обидеть ее. Вот почему Ферди никогда не должен приезжать сюда, бабушка. Он думает, что Лоис умерла. Лоис не захотела бы, чтобы он увидел ее в таком состоянии, она не пережила бы, если бы он узнал, что она — калека…

— Никогда не называй так свою сестру! — Ни разу в жизни Леони не поднимала голос на свою внучку и увидела, как Леонора вздрогнула. — Единственное, что может послужить тебе извинением, — ты взяла то, что уже не понадобится твоей сестре. Лоис никогда не упоминала его имени за все эти годы. Поэтому пусть все остается, как есть. Постарайся забыть то, что ты сделала. Живи своей собственной жизнью, а не жизнью Лоис. Перед тобой — весь огромный мир, если ты, конечно, используешь свой шанс и вспомнишь о том, что ты женщина.

Леонора обняла ее, и Леони почувствовала слезы на щеке.

— Да, бабушка, да! Я буду, я обещаю.

Она говорила это так, словно стала, как прежде, маленькой беззащитной девочкой.

Леоноре просто нужно было написать письмо перед тем, как встретиться с Жан-Полем. Потом она сможет пойти к нему, свободная от своей прошлой вины. Ручка быстро летала по плотной голубой бумаге… «Нам не нужно встречаться, Ферди, это не в твоих интересах и не в моих. Пожалуйста, не пытайся встретиться со мной… я виновата во всем, я единственная, кто должен просить прощения за то, что обманула саму себя. Пожалуйста, не вини себя ни за что. Так лучше. Леонора».

Она опустила письмо в фойе, по дороге в бар, где ждал ее Жан-Поль, и видела, как оно скользнуло в стеклянный ящик, навсегда унося то, что было, из ее жизни.

Взглянув на часы, она убедилась, что опоздала на целый час, но Жан-Поль обещал ждать. Она чувствовала огромное облегчение, ушла тяжесть из сердца, она торопилась увидеть Жан-Поля.

38

Ферди медленно ехал по улицам Монте-Карло, время от времени посматривая на красный диск солнца, медленно опускающегося в уже потемневшее море. Через несколько минут ярко-красное и золотистое сияние превратится в прозрачные средиземноморские сумерки.

Ферди целый месяц обдумывал письмо Леоноры и теперь принял решение. Не давая себе времени, чтобы передумать, он упаковал чемоданы, сел в машину и уехал из Парижа. В последнее время он думал только о себе и на этот раз, решив, что Леонора имеет право на его любовь и поддержку, ждать больше не мог.

Сейчас, когда он был почти на месте, он уже не так настойчиво нажимал на акселератор, и длинный «мерседес» не спеша ехал по дороге. Ферди возвращался в тот самый отель, и боялся этого. Он войдет в розовый мраморный зал, и там будет Лоис, лежащая в крови, а рядом с ней — Пич, которая кричит, и слова эти врезаются в душу: «Она умерла, Ферди! Крюгер убил ее…»

Ферди сильно нажал на педаль, неумолимым рывком посылая машину вперед. Откладывать больше нельзя.

Молодой человек в розовой униформе отеля «Ля Роз дю Кап» принял у него машину, и Ферди медленно поднялся по широким ступенькам. Все изменилось. Уже не было больших стеклянных вращающихся дверей, и навстречу теплой ночи были распахнуты резные деревянные. Регистрационную стойку передвинули, и на ее месте стоял изящный старинный столик со стульями. Молодая девушка с прекрасными бронзовыми волосами сидела к нему спиной, разговаривая с клерком. Больше никого не было. Ферди смотрел на огромный, ручной работы португальский ковер, который лежал в центре огромного холла, где когда-то упала Лоис, и мягкие краски ковра заслоняли воспоминания. В зале было спокойно и безмятежно, воздух насыщен запахом цветов, из бара доносился звук фортепьяно.

Все было так, словно ничего не случилось. Жизнь по-прежнему продолжалась для тех, кто остался в живых, мрачно подумал он.

Ожидая, как обычно, Лоис, Пич закончила разговор с клерком, повернулась и заметила мужчину, пересекавшего холл. Этого не может быть… невозможно… Она могла поклясться, что это был Ферди. И он шел в бар, чтобы встретиться с Лоис. О Боже! После всех этих долгих лет! Вскочив, она бросилась к двери. Она должна найти бабушку.

Войдя в зал, Ферди оказался все в той же атмосфере радости, смеха, негромкого гула голосов, как будто время замерло. Она сидела на высоком стульчике в баре, одетая в струящееся шелковое платье цвета морской волны, неукротимые светлые волосы отброшены назад, и смеялась чьему-то остроумному замечанию. Кто-то играл на фортепьяно, напевая любимую песню Лоис: «Я не пьянею от шампанского…»

Стоя у двери, на пороге бара, переполненного людьми, Ферди видел сои наяву. Голоса вокруг доносились до него, как из длинного пустого тоннеля.

— Леонора, — произнес он озадаченно. — Леонора?

Толпа расступилась, когда он торопливо шел к ней. Вздрогнув, как от электрического тока, Лоис смотрела на него, ощущая себя на грани яви и сна, погружаясь в воспоминания. Он пришел за ней. Наконец-то Ферди пришел за ней! Дрожа, она приняла его поцелуй.

— Леонора, — прошептал он.

Лоис смотрела на него широко раскрытыми голубыми глазами, потемневшими от ужаса.

Слушая печальный рассказ об обмане Леоноры, Ферди мерил шагами террасу виллы Леони.

— Но ведь это вина не только Леоноры, Ферди, — спокойно сказала Леони, — ты не вернулся, чтобы разыскать Лоис, никогда не писал. Ты ничего не объяснил нам, членам ее семьи.

— Сначала я думал, что она умерла, — простонал он, — потом до меня дошли слухи… Я поехал в Париж, чтобы узнать правду. И когда Леонора сказала, что Лоис умерла, она только подтвердила то, во что я уже поверил. Я знал, что вы не совсем одобряли этот брак, потому что я — немец… Я думал, вы обвиняете меня, и вы были правы.

Леони вздохнула. Вся эта печальная история произошла оттого, что они не поняли друг друга.

— В этой трагедии не было вашей вины, — сказала она уже мягче. — Когда Лоис сказала мне, что любит вас, я дала свое благословение.

Ферди горестно смотрел куда-то вдаль.

— Вы действительно любите Леонору, Ферди? Это так?

— Леонора была очень добра ко мне. Я обязан достойно ответить на это браком.

— Вы и Леонора — оба — взяли друг от друга то, что хотели, или то, в чем нуждались, — ответила Леони. Тонкая, прекрасная рука ласкала маленького коричневого котенка, свернувшегося на коленях. — И как вы могли заметить, у Лоис сейчас другая жизнь. Она вряд ли будет благодарна вам за сострадание.

Ферди, застыв, смотрел на нее. Казалось, Леони читает его мысли, срывая с него маску и оставляя беззащитным.

— Я буду заботиться о Лоис, — мягко продолжила Леони, — как это делала всегда. Вы свободны, Ферди.

Ферди отвернулся.

— Простите меня. — Дойдя до тропинки, он обернулся. Леони смотрела в даль моря, ее силуэт четко вырисовывался в свете террасы. Было что-то неукротимое в стройной фигуре, та сила, которой Ферди завидовал. Резко повернувшись, он пошел дальше.

39

Никто ничего ей не говорит. Пич сердито ходила по дорожке вокруг мыса Сен-Хоспис в компании кошки Леони по кличке Шоколад и своим Зизи, который следовал за ней, как преданный пес. Леонора вместе с Жан-Полем уехала в Швейцарию до того, как Пич успела задать ей хоть какие-то вопросы: Жан-Поль собирался показать Леоноре деревушку, где будет строиться новый отель. А Лоис заперлась у себя, оставив при себе только Миц для связи с окружающим миром. Когда же Пич попыталась задать бабушке вопросы о Ферди, о том, что он сказал и что произошло, и дюжину других, которые всплывали в ее голове, как пузырьки в шампанском, она не получала удовлетворительных ответов. Просто: «Это была ошибка Ферди».

— Ну, а что Лоис? — вскричала Пич. — Ведь Ферди после стольких лет вернулся за ней!

— Я не знаю, почему он вернулся, — уклончиво отвечала Леони.

— Зато я знаю, — сказала Пич. — Я видела его в Женеве. Я сказала ему, что следовало бы вернуться, чтобы увидеть ее и объясниться… сказать, что ему жаль…

Леони в изумлении смотрела на нее.

— Ты сказала, что Ферди должен приехать сюда? О, Пич! Что ты наделала!

Слезы застилали глаза Пич, когда она взбиралась на гору, гневно отбрасывая ногой гальку, попадавшуюся на пути… Что произошло не так? Конечно, это был шок для Лоис, но Ферди же вернулся. Почему просто нельзя отбросить в сторону минувшие годы, чтобы все стало как прежде — так, как это происходило в романах, которые она читала в школе? Правда была для Пич ударом; Лоис не нужна Ферди, потому что не может ходить.

Пич не могла больше этого выносить. Она должна получить ответы на свои вопросы. Раз бабушка не ответила ей, надо расспросить Лоис.

Миц отказалась впустить ее.

— Лоис никого не хочет видеть, — сказала она. — Она в постели. Доктора говорят, что ей нужен отдых.

— Но мне необходимо видеть ее, — молила Пич. — Пожалуйста, Миц. Только меня. Она захочет видеть меня, я знаю.

— Не сегодня, Пич, — твердо сказала Миц, закрывая дверь.

Она попыталась на следующий день, и еще через день. Потом Лоис прислала записку с просьбой позвать бабушку Пич нетерпеливо караулила за дверью, ожидая ее.

— Что? — настойчиво спросила она, когда на пороге появилась Леони.

— Она хочет видеть тебя, — сказала Леони. — Я сообщила ей, что ты видела Ферди в Женеве. Теперь она поняла, почему он вернулся.

Но Пич чувствовала, что Леони что-то не договаривает.

Лоис сидела в постели в простой белой ночной сорочке, длинные волосы заплетены в две косички. Она была без косметики, и без обычной яркой помады губы казались бледными.

— Все в порядке, Пич, — произнесла она со слабой улыбкой, — это не твоя вина.

— О, Лоис! Я просто не понимаю, отчего он не приехал раньше.

— Он думал, что я умерла, — мягко сказала Лоис. — Все эти годы он думал, что меня нет в живых.

Пич смотрела на сестру пустым взглядом, в памяти всплыло… Лоис умирала, всюду была кровь, дымок от пистолета Крюгера все еще тянулся к ним… каждая деталь отпечаталась у нее в голове, как картина на стене галереи… «Она умерла, Ферди! — звучал ее собственный голос. — Крюгер убил ее… Лоис умерла…»

Ферди не вернулся разыскивать Лоис из-за нее.

— Ты не должна себя винить. — Голос Лоис был спокоен. — Теперь его жизнь будет продолжаться, так же, как и моя. Все тени прошлого исчезли.

Виновато глядя на сестру, Пич размышляла.

Лицо Лоис было бледно, того же оттенка, что и волосы. Она лежала в шезлонге в тенистом садике на крыше с открытой книгой, делая вид, что читает. Но когда бы Пич ни взглядывала на нее, Лоис с отсутствующим видом смотрела в сторону голубого горизонта, как будто была где-то далеко отсюда. Она избегала шумного отеля и не посещала по вечерам бар на террасе. Ела она у себя, только с Миц или в компании Пич.

Пич знала, что Леони и Джим очень беспокоились за Лоис.

— Я думаю, следует послать за Эмилией, — предложила Леони.

— Девочке нужна не мать, — отозвался Джим. — Она тоскует по Ферди.

Пич думала, что если все это — правда, то ей надо решиться и предпринять что-нибудь. Все это произошло из-за нее, и только она может помочь им выйти из этого положения. Если бы Леонора была здесь, она могла бы посоветоваться с ней. Пич никак не могла понять, почему она уехала в такой напряженный момент.

Ей потребовалось два дня, чтобы составить письмо Ферди, и когда она наконец-то отправила его, то немедленно захотела забрать его обратно. Она написала Ферди правду. Писала, что Лоис сама не своя, что тоскует по нему. Что сейчас, когда с прошлым покончено, не могли бы они хоть писать друг другу… И что Ферди не должен никому говорить, что получил от нее письмо.

Она приходила в отель каждое утро к семи тридцати, когда приносили почту, нетерпеливо просматривая почту для Лоис, чтобы знать, не пришло ли письмо от Ферди. Неделю спустя оно пришло, со штемпелем Парижа, подписанное его именем над словами: «Отель „Ритц“». Пич добросовестно отнесла его наверх, и Лоис получила конверт вместе с завтраком.

— Для тебя письмо, — сказала Пич, кладя его на поднос перед Лоис. И, не в силах сдержать себя, добавила:

— От Ферди.

— Ферди? — Рука Лоис дрожала, когда она вскрывала конверт.

Пич заметила, что письмо было коротким, но Лоис читала его очень долго. Наконец сложила его и положила на столик у кровати.

— Ну? — нетерпеливо потребовала Пич.

Лоис улыбнулась ей — правда, очень слабо, но улыбка была обнадеживающей.

— Он сожалеет, что расстроил меня, но он был в шоке, когда увидел меня живой. Ферди хотел бы, чтобы я писала ему. Может быть, мы снова начнем узнавать друг друга и однажды, когда привыкнем к мысли, что мы опять вместе, сможем встретиться.

— О, — вздохнула Пич. — Лоис, ты ответишь ему?

— Посмотрю, — ответила она. — Я подумаю об этом.

Но когда Пич, выходя, оглянулась, то увидела, что Лоис снова перечитывает письмо.

С этого времени письма от Ферди приходили регулярно, и Пич приносила их Лоис вместе с завтраком. Она замечала, что часто на них был штемпель Кельна или Эссена, и это означало, что Ферди вернулся к своей работе на предприятиях Меркеров. Лоис не рассказывала ей, о чем пишет Ферди, хотя Пич умирала от любопытства. И Лоис все еще избегала посещений знаменитого бара на террасе и своих прежних друзей. Хотя она уже больше напоминала прежнюю Лоис в хорошеньких шелковых брючках и мягких рубашках, а коралловая помада делала бледное лицо несколько ярче.

За неделю до того, как Пич должна была ехать во Флориду, чтобы провести оставшиеся несколько недель летних каникул дома с родителями, они получила письмо из Парижа.

— Ферди хочет встретиться со мной, — сообщила Лоис, крепко сжимая плотный конверт. — Он в Париже. О, Пич, что мне делать?

В Париже было жаркое лето, город опустел, все покинули его, променяв на прохладу моря и пляжей. Лоис отказалась принять Ферди наедине, и Пич везла ее кресло по прохладным просторным залам отеля «Ритц», где они должны встретиться с Ферди за чашкой чая, чувствуя себя совершенно больной.

Лоис выглядела очень красивой, но совершенно другой. Волосы причесаны назад и схвачены бархатным бантом цвета морской волны, на ней был белый льняной пиджак от Шанель, брюки цвета морской волны и такого же цвета замшевые туфли. Но она все так же восхитительно благоухала духами Герлена «Голубой час», романтическое название которых символизировало тот час между закатом солнца и темнотой — голубой час, когда влюбленные, наконец, встречаются, а потом снова расстаются.

Ферди уже ждал за столом. Когда они появились, он встал и поцеловал руку Лоис.

— Лоис, — нежно сказал он, — спасибо, что ты пришла.

— Рада видеть тебя, Ферди.

Ее голос немного дрожал.

Они смотрели друг на друга, отмечая следы времени и перемен, а Пич нервно переступала с ноги на ногу, не желая мешать их разговору.

— Я пойду, — сказала она наконец. — Вернусь через полчаса, Лоис, — и поторопилась уйти, прежде чем они могли остановить ее.

Когда Пич обернулась, они сидели за круглым столом напротив друг друга. Лица Лоис она не видела — сестра сидела к ней спиной, но Ферди улыбался.

Пич вернулась через полчаса, торопливо направилась к ним через зал.

— Пич, — обратился к ней Ферди с улыбкой, — ты даже не дала возможности поздороваться с тобой!

Он действительно красавец, думала Пич, хотя и выглядел сейчас много старше.

— До свидания, Ферди, — попрощалась Лоис, протягивая руку.

Он поцеловал ее руку, а потом склонился и поцеловал в губы.

— Мы увидимся еще? — спросил Ферди.

Пич подумала, что ему явно не терпится увидеть Лоис еще, и как можно скорее.

Лицо Лоис, когда они прощались, было совершенно спокойно и вовсе не светилось от радости, как ожидала Пич.

— Но почему, Лоис, почему? — спрашивала Пич в машине на обратном пути в их дом на Иль-Сен-Луи. — Почему не встретиться с Ферди еще раз?

— Ты не понимаешь, — объяснила Лоис. — Ферди и я — мы никогда не будем прежними. Мы разные люди. Обоим нам нужно время, чтобы убедиться — то, что мы ищем друг в друге, действительно существует.

Но, по крайней мере, думала Пич, начало положено, и если Лоис и Ферди снова встретились, значит, она наконец-то свободна от своей вины.

ЧАСТЬ III

40

Пич знала, что ей понравится колледж в Радклиффе — вовсе не потому, что совсем рядом находились «денди» из Гарварда, хотя это и воодушевляло.

Сначала она, конечно, чувствовала себя «иностранкой», ведь ее образ жизни был совершенно иным, чем у остальных девочек. Пич никогда не рассказывала о войне и Сопротивлении, чтобы девочки не подумали, что она пытается выделиться. Она покупала юбки в складку, светлые кашемировые свитера и простые туфли, чтобы выглядеть точно так же, как другие, но, несмотря на все свои усилия, все равно выглядела настоящей француженкой.

После первых двух семестров ей надоела эта «униформа», и Пич начала искать свой собственный стиль. Она стала носить тонкие черные свитера и узкие черные брюки спортивного покроя с туфельками на низком каблуке или широкие юбки с яркими шелковыми блузками и каким-нибудь необыкновенным поясом из модного парижского магазина. Иногда она собирала свои бронзовые волосы в затейливую прическу и воображала себя дамой высшего света или распускала их блестящей бронзовой волной вокруг плеч и выглядела Пятнадцатилетним беззащитным подростком, тогда как ей было восемнадцать. А когда Пич опаздывала на занятия, что случалось очень часто, она просто натягивала на свои астрепанные волосы довольно поношенную черную фетровую шляпку с широкими полями, умудряясь выглядеть очаровательно и даже немного таинственно. Пич носила свои книги в просторной потертой кожаной сумке от Витона и пользовалась парфюмерией от Диора.

Ее жизнь в Радклиффе во многом была похожа на жизнь в Л’Эглоне в Швейцарии, но без тамошних ограничений. Девочки жили как сестры, делились секретами и бесконечно с чувством обсуждали своих приятелей, однако, если в Л’Эглоне они все больше рассуждали о романах, здесь разговоры шли вокруг секса. Но, конечно, они только болтали об этом, никто никогда этим не занимался.

Маленький городок Кембридж располагался на противоположной от Бостона стороне реки Чарльз. Его площади, растительность, стертые булыжные мостовые и вымощенные брусчаткой улицы были усеяны колониальными церквушками с высокими шпилями, книжными магазинчиками, кофейнями, где девушки из Радклиффа встречались с молодыми людьми из Гарварда. Пич обнаружила, что ее часто приглашают на футбольные игры, на вечеринки, но она всегда посещала их в компании с другими девушками. Она танцевала, флиртовала, позволяла себя поцеловать, сидя на переднем сиденье автомобиля, но никогда не садилась на заднее, так как это уже была опасная территория. Она слышала истории о том, что случалось на задних сиденьях, и не была готова к этому. Кроме того, она берегла себя для Гарри.

К ее большому сожалению, ей не удалось встретиться с Гарри еще раз. Она часто ездила в гости к Мелинде, но когда Пич бывала в Лаунсетон Магна, Гарри там не оказывалось. То он был в Латинской Америке, исследуя какую-то книгу, то путешествовал по Австралии в поисках первоисточников, то с блеском читал лекции по всему побережью Америки. Его восхваляли на литературных обедах в Нью-Йорке, Сан-Франциско и Вашингтоне.

Гарри Лаунсетон привлек к себе внимание, завоевав за два года три основные литературные премии. Его имя стало часто появляться в скандальной хронике рядом с целой чередой красивых и достойных девушек. Пич выискивала во всех газетах и вырезала любые упоминания о Гарри, собирала его фотографии из журналов. Он всегда выглядел импозантно и отрешенно в смокинге, с прядью шелковистых волос, падающей на бровь, неизменно под руку с очередной красавицей. Пич безжалостно обезглавливала девиц острыми концами ножниц и вклеивала фотографии Гарри в свой толстый альбом, набитый газетными вырезками о нем. Она знала каждый шаг Гарри Лаунсетона.

В день, когда она прочла о женитьбе Гарри на Августе Харриот, Пич, заливаясь слезами, сожгла свой альбом в котельной, вынося приговор красивому лицу Гарри, исчезающему в огне, и ненавидя его за предательство.

— Ты сумасшедшая, — смеялись подруги, которые знали ее историю. — Ты помешалась на человеке, который даже не знает о твоем существовании. Самое лучшее для тебя — сходить на свидание с Джеком Мэллори, он звонит тебе каждый вечер. Счастливица!

Отец Джека Мэллори был человеком, сделавшим самого себя и быстро прошедшим путь наверх от политика местного значения в Филадельфии до высокопоставленного чиновника Федерального правительства, жертвуя на этом пути своими принципами и делая состояние на импорте спиртного. Его карьера достигла вершины с назначением его послом Вашингтона во Франции (он предпочел бы Лондон и место в Суде Сен-Джеймса), и маленький Джек прожил в Париже несколько лет. Когда Джеку исполнилось тринадцать, у отца случился удар, и вся семья вернулась в США.

Джек был красив в ирландском стиле — с крупным подбородком и синими глазами. Так же, как и его отец, он знал, чего хочет добиться в жизни. Он очень высоко ценил Пич. Она стояла первой в его списке.

Джек осаждал ее уже несколько недель, ухитряясь всегда оказываться в нужном месте после ее занятий, и гулял с ней по дворику колледжа, рассказывая о своей жизни во Франции. Он донимал ее телефонными звонками, ни на один из которых она не ответила.

— Почему? — удивленно спросил он, когда Пич неожиданно сама взяла трубку.

— Что ты имеешь в виду?

— Вот уже месяц я звоню тебе каждый вечер, а ты всегда посылаешь кого-то извиниться и передать, что или моешь голову, или занимаешься.

— Считай, что сегодня у меня чистые волосы, и я свободна от занятий. Ты уже почувствовал, что тебе повезло, или мне ждать приглашения от кого-то еще?

— Нет, нет. Это буду я. Я имею ввиду, что да… О, Господи! Я хочу спросить, Пич, могу ли я пригласить тебя поужинать со мной?

Пич вдруг поняла, что умирает с голоду. Она была так огорчена женитьбой Гарри, что уже несколько дней едва притрагивалась к еде, и ее переполнило предвкушение горячей, успокаивающей пищи. Она уже чувствовала тонкий запах бостонских моллюсков, сваренных со свининой и овощами, и ощутила вкус свежих омаров из штата Мэн.

— «Лок-Оберз», — назвала она самый дорогой ресторан, зная, что он может себе позволить сводить ее туда, — в семь тридцать.

Джек не мог ее понять. За ужином она молча поедала огромное количество блюд, а он с удивлением наблюдал за ней.

— Хочешь что-нибудь еще? — вежливо поинтересовался он, когда она доела индийский пудинг с ванильным мороженым. Пич почувствовала себя гораздо лучше. В то время как Джек пытался завязать разговор, она думала о Гарри, а сейчас в голове вдруг все прояснилось. То, что Гарри женился на Августе Харриот, не имело никакого значения. В конце концов, они с Гарри так и не встретились толком, а ей еще надо было закончить учебу. Радклифф имел для нее большое значение. Ведь она должна была узнать все о литературе, чтобы разговаривать с Гарри на достойном интеллектуальном уровне. Когда придет время, им просто будет суждено встретиться, а затем, она в этом уверена, все встанет на свои места. Пич совершенно не задумывалась о существовании Августы и ее месте в этой истории. А пока ей надо смотреть вперед и получать удовольствие от жизни.

— Все было замечательно, — сказала она, улыбнувшись наконец Джеку, — больше ничего не надо, спасибо.

Ободренный ее улыбкой, Джек подумал про себя, осмелится ли он дотронуться до ее руки, которая покоилась на столе. На мизинце у нее было тоненькое золотое колечко, а на указательном пальце — кольцо, усеянное маленькими яркими бриллиантами, ногти покрыты лаком цвета фуксии.

— Думаю, мне пора собираться, — сказала Пич, когда он взял ее за руку. — У меня утром занятия.

На улице шел снег, маленькие пушистые снежинки собирались на ресницах и таяли у них на губах, когда, рука об руку, стараясь не упасть, они пробирались по скользкому тротуару к его белому спортивному «ягуару».

— Не совсем то, чего заслуживает представительница семьи де Курмон, — извинился Джек, открывая дверцу.

— Возможно, это именно то, что нужно де Курмон сейчас, — ответила Пич, втягивая свои длинные ноги в «ягуар», подумав о том, что совсем недавно де Курмонам изменила удача.

В машине Джек сосредоточил все внимание на обледеневшей дороге, а Пич напевала себе под нос мелодию Пасторальной симфонии Бетховена, которую передавали по радио.

Он остановил машину около ее дома и положил руку на спинку се сиденья.

— Когда я опять тебя увижу? — спросил он.

Пич чувствовала его теплое дыхание на своем лице, а ирландские синие глаза, освещаемые огоньками приборной доски, казались почти черными.

Большинство девушек Радклиффа считали Джека Мэллори красивым молодым человеком. Ростом 6 футов 2 дюйма, широкоплечий и крепкий, как бывший футболист, он обладал чисто американским шармом и мужественностью. Со своим белым автомобилем и богатой семьей Джек был хорошим «уловом», и он знал это.

— Вероятно, в четверг, — ответила она, — если а смогу освободиться. Позвони мне.

Четверг был лишь через пять дней.

— Как насчет завтра? — спросил он умоляющим голосом. — Или в понедельник, вторник?

Она почувствовала грубую ткань твидового пиджака, когда Джек притянул ее к себе.

— Пожалуйста, Пич, — продолжал он просить, его губы вплотную приблизились к ее губам, — завтра?

Губы у него были прохладными, как снежная ночь снаружи, а потом они потеплели, когда прикоснулись и приоткрыли ее губы. Сердце Пич екнуло и застучало в груди так громко, когда их губы встретились, что она подумала: он может услышать этот стук. О чем он думает, взволнованно спрашивала себя Пич, в то время, как Джек целовал ее губы. О чем вообще думают мужчины, когда вот так целуются? Пальцы Джека ласкали ее шею, а она прижала свою неопытную руку к его лицу. Он обнял ее еще крепче. Пич торопливо отодвинулась от него.

— Не исчезай, — сказал он, — прекрасная Пич!

В мгновение ока она выскочила из машины, захлопнув за собой дверцу, и взбежала по ступенькам дома.

— Я позвоню завтра, — крикнул Джек, выйдя из машины вслед за ней.

«Он хорошо смотрится», — подумала Пич, обернувшись на прощание. Высокий, симпатичный, типичный американец. Что еще ей нужно, чтобы набраться опыта для будущих встреч с Гарри?

Лежа в постели в ту ночь, она вспоминала шаг за шагом их вечер, в особенности его заключительную часть. Пич смутилась, припомнив, как долго игнорировала его, а затем, дойдя в своих мыслях до поцелуя, вся покрылась испариной. Ей не первый раз случалось целоваться с молодыми людьми, но те поцелуи казались ей сейчас детской забавой. Джеку Мэллори был двадцать один год, и его поцелуи не были игрой. Джек Мэллори хотел ее. А это странное покалывание всех ее нервных окончаний, внезапное чувство пустоты под ложечкой, ощущение нежности и истомы, разлившееся по всему телу, — все это значило, что и она хотела его. Все девушки в общежитии были девственницами. Никто — абсолютно никто — не делал этого, хотя и разговаривали о сексе достаточно часто, но, ради всего святого, на этом все заканчивалось.

Пич устроилась поуютнее под одеялом и стала смотреть через незашторенное окно на тихо падающий снег. Когда Джек позвонит завтра, она подойдет к телефону, поговорит с ним немного, но заставит его подождать до четверга.

На пятое свидание Джек взял ее на матч по регби между Гарвардом и Йелем. На этот раз Бостон принимал гостей, и толпы болельщиков демонстрировали свою мощь. Прихлебывая виски из серебряной фляжки Джека, укутанная в меховой полушубок и шарф Гарварда, принадлежащий Джеку, Пич дрожала от холода на трибуне стадиона, стараясь сохранить достаточно тепла, чтобы поприветствовать команду Гарварда и посмеяться над «йельскими бульдогами», как они называли команду Йеля, так как бульдог был их талисманом. Она нисколько не завидовала девушкам-заводилам, которые танцевали на замерзшем поле, но отдала бы буквально все на свете, чтобы оказаться сейчас в теплой ванне. Тем не менее ей приятно быть девушкой Джека Мэллори, сознавать, что другие девушки завидуют ей. Но когда он дотрагивался до ее груди так, как вчера, Джек Мэллори становился для нее опасным.

Пич сократила их встречи, потому что знала, что должна вообще расстаться с ним, но она мечтала о нем даже на занятиях. Вернее, она представляла в своих мечтах, как он целует ее… и… Гарри все еще был у нее в голове, пережидая в тени мечтаний, а Джек был так близко. Она ничего не знала раньше о желании. Когда она думала о Гарри, ей хотелось быть с ним рядом, держать его за руку, разговаривать с ним, только бы ей позволили любоваться его красотой и дышать с этим гением одним воздухом. А Джек Мэллори будил в ней тревожащие чувства.

Когда команда Гарварда на последних секундах игры забила гол, трибуны взорвались криками и приветствиями, а Джек радостно обнял ее за плечи.

— Потрясающая игра! — воскликнул Он, — замечательная, просто замечательная! Пошли! — прибавил он, заметив, что Пич совершенно замерзла. — Лучше нам зайти куда-нибудь.

— Куда мы идем? — спросила она, покорно следуя за ним.

— Куда? Веселиться, конечно.

Мужской бар в «Лок-Оберз» открывал свои двери посетительницам женского пола только в дни игр между Гарвардом и Йелем, и сегодня празднующие болельщицы испытывали его гостеприимство. Казалось, Джек знаком со всеми, и Пич ревниво наблюдала, как симпатичная темноволосая девушка бросилась ему в объятия, а Джек крепко поцеловал ее в губы. Это был долгий поцелуй.

— Сколько лет, сколько зим, — мечтательно пропела девушка, не снимая рук с шеи Джека.

— Многовато, — согласился Джек, его руки продолжали обнимать девушку за талию.

Отвернувшись от них, Пич сердито уставилась на огромную картину с изображением обнаженной женщины, висевшую над баром. Джек рассказывал ей, что если Гарвард проигрывал, пышные прелести обнаженной красотки завешивали черным шарфом, но сегодня эта дама осталось неприкрытой и выглядела довольной и обольстительной — точно так же, как та темноволосая девица. «Дерьмо», — подумала Пич. Сейчас, когда к ней, наконец, пришло понимание своих чувств, секс, казалось, был всюду. В темном углу бара обнималась парочка молодых людей, и она с интересом стала наблюдать за ними.

— Закажи мне еще один коктейль «Ворд 8», — попросила она Джека, перебив тем самым шепот брюнетки.

— Еще один? — удивился он. — Это довольно крепкий напиток.

В «Лок-Оберз» изобрели этот коктейль для празднования успеха на выборах одного из самых известных политических деятелей Бостона много лет назад, смешав гранатовый ликер с виски, чтобы напиток получился розового цвета.

— Ты забываешь, что я француженка, — гордо произнесла Пич. — Я пила вино, разбавленное водой, когда ты пил еще молоко.

Джек, рассмеявшись, отошел от брюнетки. Проталкиваясь сквозь толпу через темную, полную табачного дыма комнату, он локтями проложил себе путь к бару.

— Еще два «Ворд 8», — заказал он бармену.

Ноэль Мэддокс поспешил выполнить заказ. Должно быть, он смешал их за сегодняшний вечер несколько сотен, не меньше. Его вызвали в последнюю минуту, чтобы помочь справиться с огромной толпой болельщиков. Хорошо и то, что ему заплатят за этот вечер. Каждый доллар приближал его к заветной цели.

С отличным дипломом Мичиганского университета в кармане он добился места в Массачусетском техническом институте. МТИ был самым престижным научно-техническим колледжем в Бостоне и самой ближайшей к небесам взлетной площадкой, какую Ноэль мог себе представить. И каждая неделя занятий в шумных аудиториях МТИ приближала его к мечте — точно так же, как и каждый заработанный тяжким трудом доллар. Через два года он получит степень магистра автомобильной промышленности, а через два года и один день вернется в Детройт и предстанет перед начальниками по кадрам крупнейших автомобильных корпораций Америки — «Ю.С.Авто», «Грейт Лейкс Моторс корпорейшн», а также, конечно, «Форд» и «Дженерал Моторс», и предложит им себя. Только на этот раз его цена будет гораздо выше цены того худощавого паренька в грязном голубом комбинезоне, который работал с дрелью и скакал как сумасшедший муравей от одного автомобильного кузова к другому, которые бесконечно двигались по конвейерной линии.

Ноэль со злостью поставил приготовленные коктейли на полированную стойку красного дерева, и Джек Мэллори удивленно взглянул на него.

— Благодарю вас, — холодно сказал он, забирая стаканы, и опять стал пробираться через толпу к своему столику.

Вытирая стойку, Ноэль встретился взглядом с женщиной, сидящей в баре.

— Отличная игра, — сказала она, вынимая сигарету с фильтром из пачки «Кэмел».

Ноэль щелкнул зажигалкой, давая ей прикурить. Она была не так молода, как другие, но очень привлекательна. С такой же массой длинных светлых волос и широко распахнутыми глазами, как у Джинни. На ней не было никакой косметики, тем не менее она выглядела свежей, как будто только что вошла с улицы в этот прокуренный бар. Женщина первого класса, готовая к игре.

— Вы здесь работаете недавно. — Это был не вопрос, а утверждение, и Ноэль мастерски продолжал обслуживать клиентов. Когда-то он полгода работал барменом в модном баре отеля «Коплей Плаза» в Бостоне — его великолепие было ошеломляющим после пивной, принадлежащей Нику в рабочем квартале Детройта, где продавали пиво и виски любителям выпить. В роскошной обстановке «Коплей Плаза» он увидел совсем другой мир — мир богатой непринужденности, самоуверенных мужчин и элегантных женщин. То был мир, частью которого он хотел стать.

— Вы слишком хороши для этого места, — заметила Халли Харрисон.

Ноэль удивленно взглянул на нее. Ее слова точно совпадали с его мыслями.

— Я инженер, — сказал он, — учусь в МТИ.

— Еще один чудак, помешанный на автомобилях, — вздохнула она.

Ноэль поднял брови:

— Еще один?

— Я из Детройта, — объяснила она. — Мой муж занимается рекламой, и он связан с автомобильной промышленностью. Можно сказать, она управляет нашими жизнями, — добавила она, рассмеявшись, — так же, как однажды станет управлять и вашей, мистер инженер.

— Ноэль, — представился он.

— Ноэль? А меня зовут Халли. Была на матче с мужем. Он болел за Йель, а сейчас куда-то исчез. Ничего необычного, — добавила она, когда Ноэль с удивлением взглянул на нее. — Я часто заканчиваю вечер в одиночестве.

Широко поставленные глаза были зелено-голубыми, с черными зрачками, а кожа — гладкой и загорелой, возможно, после зимних каникул на островах, натуральный жемчуг украшал уши и шею, полные губы — без помады, в них чувствовалась страсть, и Ноэлю неожиданно захотелось обнять эту женщину. Зубы Халли очаровательно блеснули, когда она улыбнулась ему.

— Не встретиться ли нам чуть позже, Ноэль? — сказала она. — Я остановилась в «Коплей Плаза», но там может быть чересчур людно. У тебя есть квартира?

Она ему назначала свидание! Желание вспыхнуло в Ноэле, и он налил себе глоток шотландского виски и выпил, поймав предупреждающий взгляд старшего бармена. Он не мог пригласить ее в свою ужасную комнату.

— Мы можем поехать в мотель, — сказал он. — Я освобожусь в полночь.

— Как Золушка, — засмеялась Халли. — Скажи где, Ноэль, и я буду ждать.

— Я сейчас позвоню и узнаю, — пообещал Ноэль, выскальзывая из-за стойки, окруженной толпой, к служебному телефону. Ноэль молился, чтобы у нее оказалась машина, он не мог позволить себе все сразу — и мотель, и такси.

Халли продолжала сидеть за стойкой, но рядом появился какой-то мужчина. Ноэль пораженно уставился на ее спутника, узнав его.

Скотт Харрисон мало изменился, лишь прибавилось несколько лишних фунтов. Он тоже узнал Ноэля.

— Итак, — сказал Скотт, — маленький, беглец. Мы встретились снова, Ноэль, так ваше имя?

— Да, сэр. — Ноэль смешал сухой мартини и поставил стакан перед Скоттом, поймав его вопросительный взгляд.

— Это за мой счет, — сказал он, — со множеством благодарностей.

Он помнил, что Скотт любил сухой мартини, потому что именно им он угостил его в свое время, и это был первый алкогольный напиток, который Ноэль выпил в первой богатой квартире, какую он когда-либо видел, — и он спал в постели Скотта. Один. Он понял, что Скотт тоже все это вспомнил по скупой улыбке, пробежавшей по его лицу.

— Ты устроился работать на конвейер? — спросил он.

— До сих пор работаю, в каникулы. Теперь я в МТИ — автомобилестроение.

Скотт присвистнул.

— Я чувствовал, что в тебе это сидит, — сказал он, качнув стаканом.

Халли Харрисон спокойно наблюдала на ними.

— Ну, что, дозвонились? — шепнула она, когда Скотт отвернулся.

— Извините, — сказал Ноэль, избегая ее взгляда, — ничего не выйдет.

Халли взяла сумочку и норковый жакет.

— Вот как? Я не поняла сразу.

— Подожди, — крикнул Скотт, — Халли!

Поставив свой стакан, он стал пробираться сквозь толпу за женой.

Убрав их стаканы, Ноэль протер стойку. Скотт Харрисон помог ему, когда Он нуждался в этом больше всего на свете, и он не собирался отплатить ему, соблазняя его жену. Даже если она такая красивая.

41

Кто-то выключил свет, и в комнате было темно, людно и накурено. Обнявшиеся парочки спокойно танцевали под магнитофонную запись, и Пич смутно вспомнила, как ее познакомили с хозяином квартиры, а потом он быстро исчез с пышногрудой брюнеткой, с которой познакомился на какой-то вечеринке. У них кончилось виски, и все пили пиво, но никто не казался действительно пьяным.

Руки Джека обнимали ее, и они танцевали щека к щеке, едва двигаясь, и Пич хотелось, чтобы вечер не кончался никогда. Ее грудь была прижата к груди Джека, а его губы то и дело жадно целовали ее. Закрыв глаза, Пич прильнула к нему. Радклифф казался далеким, Гарри забыт. Не говоря ни слова, Джек взял ее за руку и вывел из комнаты.

Ноги Пич внезапно перестали слушаться, голова кружилась. Он открыл дверь в спальню, и они заглянули в темную комнату, услышав таинственное шуршание и смешки. Она отпрянула назад, хватая Джека за руку.

— Мы поищем другую комнату, — прошептал он, останавливаясь то и дело, чтобы ее поцеловать. Пич прислонилась к стене, в то время, как Джек открыл дверь в другую комнату, заглянул в нее и снова закрыл.

— Не везет, — тихо произнес он. — Знаешь что, поедем ко мне.

От этой мысли голова Пич просто пошла кругом. Джек снова и снова целовал ее. Она повисла на нем, и Джек прижался к ней всем телом. Его руки гладили ее грудь. Он целовал ее все крепче.

— Пойдем, — шептал он.

На улице Пич задохнулась от холода. Она забыла свой меховой жакет.

— Я принесу, — сказал Джек, ныряя в полутемный холл.

Оставшись одна, Пич чувствовала холод и испытывала страх — страх из-за собственной чувственности, которую впервые ощутила.

Пич слышала звуки музыки и голоса, доносившиеся с других вечеринок из соседних домов. Мимо пробежала парочка, перепрыгивая через лужи и радостно хохоча. Они выглядели молодыми и беззаботными. Точно такой Пич была всего несколько недель назад — до встречи с Джеком. Но она не хочет становиться другой. Она тоже хочет быть молодой, легкомысленной, беззаботной. Если сейчас пойти с ним, пути назад уже не будет. Слезы текли по ее щекам, когда она побежала. Ей было восемнадцать лет, ее звали Пич, и она принадлежала только себе самой. И никому другому.

— С вами все в порядке, мисс? — спросил водитель такси, остановившийся, увидев, как неистово она махала руками.

— Сейчас да, — выдохнула Пич, поеживаясь от холода.

Она поудобнее устроилась на потрепанном сиденье, обтянутом пластиком.

— Если кто-то обидел вас, мисс, я уж о нем позабочусь, — сказал мощный ирландец-водитель, сочувственно глядя на нее в свое зеркальце.

— Нет, нет. Спасибо, — выговорила Пич, все еще плача, — сейчас все хорошо, правда. Я сама во всем виновата.

— Ну… Если вы так считаете. Куда вас везти?

Куда? Она не могла вернуться в Радклифф в такой час. Пич вспомнила о дяде Себастио.

— На Бикон-Хилл, — решительно сказала она.

Небольшой узкий дом Себастио до Сантос находился на аокатой улице Бостона Бикон-Хилл и был выкрашен в белый цвет с серой отделкой. Окна гостиной на первом этаже выходили на реку Чарльз.

Устроившись на сером, обитом бархатом диване дяди Себастио, Пич медленно пила горячий кофе, то и дело вытирая слезы большим белым носовым платком дяди.

Себастио думал, что сейчас его племянница похожа на двенадцатилетнего беспризорного ребенка, попавшего в беду, и он надеялся, что все не так серьезно, как казалось. Он припомнил, как когда-то он уже выступал в роли дядюшки-спасителя для Эмилии, матери Пич.

Себастио до Сантос всегда был влюблен в мать Пич, но Эмилия вышла замуж за его сумасбродного брата. После трагической смерти Роберто Себастио надеялся, что Эмилия оценит, наконец, его любовь, но, как последний дурак, сам представил ее Жерару де Курмону, чувствуя, что они подходят друг другу. И снова Себастио вынужден был пережить, что мужчина, который был ему другом, женился на женщине, которую он любил.

Расстроенная молоденькая девушка, сидящая перед ним, могла бы быть его дочерью, если бы он сумел не оказаться неудачником в любви. Не везет в любви, повезет в деньгах, так, кажется, говорят? С ним так и случилось. Он был одним из выдающихся архитекторов Америки. Крупные национальные компании и самые богатые люди наперебой стремились воспользоваться его услугами. Он был уважаемым профессором Гарварда. За его именем шло так много титулов и званий, что они нарушали простое совершенство и симметрию его печати на почтовой бумаге. Поэтому на белых страницах его бумаг просто стояло: «Себастио до Сантос». Адрес и номер телефона, отпечатанные мелкими буквами, стояли внизу каждой страницы. Себастио считал, что стиль его почтовой бумаги полностью соответствовал стилю его жизни, который он для себя создал. Простота и совершенство.

Он вздохнул, когда рука Пич дрогнула, и кофе пролился на безукоризненный бархат светло-серого дивана. Возможно, совершенство нуждается в двух-трех пятнышках, чтобы придать ему немного жизни. По крайней мере, они будут напоминать ему о том, что Пич пришла к нему, когда попала в беду.

— Хочешь поговорить? — спросил он, забирая у нее чашку.

— Как быть со школой? — обеспокоенно прошептала Пич.

— Я уже звонил туда, сказал, что ты у меня, в безопасности, и что это — моя вина. Я сказал, что ты думала, у меня есть разрешение на то, чтобы ты оставалась у меня.

Пич вздохнула с облегчением.

— Спасибо тебе. Радклифф много значит для меня. Я бы не хотела все потерять из-за какой-нибудь глупой ошибки.

— Значит, то, что случилось, и есть глупая ошибка?

— О, дядя Себастио! — воскликнула Пич со слезами в голосе. Она бросилась к его ногам и припала мокрой щекой к его коленям. — Я чуть не сваляла такого дурака!

— Ну, поблагодарим Бога за это «чуть», — ответил он сдержанно.

— Его зовут Джек Мэллори, — начала Пич, слова рвались наружу. — Я никогда раньше не встречала таких, как он. Я имею в виду, он старше и не похож на мальчиков, с которыми я встречалась. С ними мне было просто весело, ты понимаешь. А с Джеком все по-другому. Словно внутри меня шла борьба между моим новым «Я», которое очень хотело его, и моим старым «Я», которое ничего не хотело менять в жизни.

Себастио рассеянно гладил рукой ее блестящие волосы. Бедняжка. Первый урок в жизни оказался довольно тяжелым для нее.

— Ты молода, Пич, наслаждайся свиданиями и вечеринками, — сказало он, — ты поймешь, когда встретишь того самого человека, и тогда тебе не нужно будет никуда убегать.

Пич встала на ноги, чувствуя облегчение.

— Я уже встретила его, — пробормотала она, зевая.

Она как-то стразу устала. Но теперь все снова в порядке, и ее жизнь вернулась в свое русло.

42

Комната Ноэля находилась в подвале серого пятиэтажного дома без лифта на грязной улице без единого деревца, заканчивающейся тупиком. У комнаты имелось два преимущества. Первое — в обмен на выполнение обязанностей дворника она была бесплатной, и второе — располагалась она рядом с бойлерной, и потому в ней всегда было тепло. Кроме того, она находилась в миле от МТИ, что экономило Ноэлю деньги на подземку.

Ноэля не волновало, что комната была маленькой и грязной. Она ему подходила. В ней была плитка с одной конфоркой, поцарапанная кастрюля и кружка, вся коричневая внутри от бесконечного питья кофе, когда он занимался ночами напролет. Была еще одна чистая тарелка, один нож, одна ложка, одна вилка, консервный нож рядом с парой банок консервированного супа и банка с растворимым кофе. Старая железная кровать стояла в дальнем углу, грязный матрац на ней накрыт голубым спальным мешком, а за дверью висело старое пальто из твида, купленное с рук за пять долларов у уезжавшего студента, которое служило Ноэлю еще и банным халатом, когда он поднимался в ванную комнату на два этажа вверх.

Облезлый стол у окна, в которое не заглядывало солнце, был рабочим местом Ноэля, где он уходил с головой в прекрасную логику точных наук. В то время как одна часть его живого ума заучивала научные догмы, проделывала быстрые вычисления и впитывала, как губка, все, что можно было в себя впитать, другая — изобретала автомобиль его мечты. Не целиком, конечно, но деталь за деталью. Ноэль обдумывал радиатор последней модели «форда», а потом размышлял над тем, что можно в нем изменить, чтобы улучшить конструкцию. Он тратил часы, переконструировывая сиденья нового «крайслера» или анализируя аэродинамику «ягуара». Он бы внес некоторые усовершенствования в колпачок втулки, и бамперы, и в двигатель тоже. Ноэль испещрял большие плотные листы дорогой бумаги эскизами и вычислениями, а потом аккуратно складывал их в большой черный портфель.

Все свободное от занятий и работы время он проводил в стенах МТИ, занимаясь в библиотеках. Ноэль был Знаком со своими сокурсниками очень поверхностно и общался с ними только по делу. Он был одиночкой. Но женщины были исключением.

К своему удивлению, он обнаружил, что дорогие, принадлежащие к высшему классу девушки находили его привлекательным. Им нравились его небрежные манеры, его молчаливость они принимали за скрытую чувственность. А Ноэль держал язык за зубами, он не учился светской болтовне и не знал, как правильно вести себя с девушками. А они принимали его таким, как есть, — неотесанным и мускулистым, молчаливым и неискушенным.

Они знакомились с ним в баре отеля «Коплей Плаза», или в университетских библиотеках, или за чашкой кофе. Именно девушки заставили Ноэля впервые задуматься над тем, что ему необходимо каким-то образом восполнить пробелы в воспитании. Он ничего не слышал ни о последних модных романах, ни о мемуарах, и Ноэль стал брать книги в библиотеках, стараясь выкроить время, чтобы успеть прочитать их. Он никогда в жизни не был ни в одной картинной галерее, и первое посещение Гарвардского художественного музея Фогга так ошеломило его, что он ходил туда каждый день в течение месяца и проводил там ровно один час, специально выкроенный им из плотного графика, рассматривая картины столь внимательно, будто хотел запечатлеть в своей памяти каждый мазок кисти художника. Всякий раз, когда Ноэль ухитрялся выкроить деньги, он покупал самые дешевые билеты на студенческую галерку в Бостонскую консерваторию и, опьяненный силой музыки, уносился в бездонный мир эмоций.

В зале консерватории он познакомился с Касси Плимптон. Ноэль видел ее мельком пару раз до того, как она заговорила с ним. Касси трудно было не заметить. Ей было двадцать девять лет, и, как она сама сказала ему, ее богатая бостонская семья считала, что она «засиделась». Касси не была красива, но так идеально ухожена, что выглядела привлекательной. Она была небольшого роста, с темными вьющимися волосами, взбитыми, как у пуделя, с большими карими глазами и склонностью носить броские розовые тона.

— Вы кто? — требовательно спросила девушка, подойдя к нему в фойе консерватории. — Мне кажется, вы бываете всюду. Разве не вы работаете в «Коплей Плаза»?

За коктейлем Ноэль рассказал ей старую историю о своих родителях, которые погибли в автомобильной катастрофе много лет назад, о том, что ему пришлось пробиваться в жизни самому, что сначала был колледж, сейчас — МТИ. Она слушала с сочувственным видом, но интереса не проявила. Касси нравились его неотесанный вид и неосознанно грубоватые манеры.

— Цивилизация обошла тебя, — сказала она ему после их первой близости, — городской крестьянин!

Ноэль презирал себя за то, что не знал, как вести себя даже в постели. Где учат таким манерам, которые нравятся этим женщинам?

— Но не вздумай меняться, — предупредила Касси, — в этом твое обаяние.

Они встречались уже несколько месяцев, не очень часто — только когда Ноэль позволял себе пораньше уйти с работы. Он приглашал ее в картинные галереи, а потом выпить чашечку кофе, а Касси покупала билеты в театры и водила поужинать в маленькие ресторанчики, где-нибудь подальше от главных улиц. Ноэль не возражал, когда Касси платила за ужин, но переживал, что его одежда имела потрепанный вид; тем не менее, когда Касси предложила сводить его в «Брукс Бразерс» купить несколько мужских рубашек и новый пиджак, он пришел в ярость.

— Я такой, как есть, — сердито сказал он. — Я всегда сам платил за все, что имею, зарабатывая на каждую вещь своим трудом, и пока я не могу позволить себе лучшего, я буду носить то, что есть.

— Я не возражаю, если ты не хочешь, — ответила она. — Я просто хотела сделать тебе подарок.

И вдруг, совершенно неожиданно, она пригласила его сопровождать ее на прием.

— Бостон приветствует Гарри Лаунсетона, — объяснила она. — Ты знаешь ГАРРИ ЛАУНСЕТОНА?

Ноэль пожал плечами. Он никогда не слышал о нем.

— Лаунсетон обязательно станет самым знаменитым молодым писателем, живущим в Гарварде. Благодаря своему социальному положению — после смерти отца он теперь сэр Гарри, — а также мнению, что он — гений, не говоря уж о его внешности, бостонское общество жаждет прижать его к своей груди. Черный галстук, дорогой, и тебе понадобится смокинг.

Ноэль часто подрабатывал барменом на приемах такого рода, разнося бокалы с вином на серебряном подносе, но впервые должен был присутствовать там в качестве приглашенного гостя. Касси была частью знатного общества Бостона, и он знал, что ему придется познакомиться с ее друзьями.

Он тщательно побрился, надеясь, что его борода не будет расти слишком быстро и не появится голубоватый оттенок на щеках, что не особенно красит мужчин. Он внимательно изучал свое лицо в зеркале ванной комнаты. У него тело атлета, средний рост, он широкоплеч, с хорошо развитой мускулатурой, и, кроме того, он все-таки кое-чему научился у своих богатых подруг — как всем этим воспользоваться, чтобы производить хорошее впечатление. Облачившись в смокинг, взятый напрокат и не очень хорошо сидевший на нем, Ноэль решил, что выглядит вполне сносно, но совсем не как мужчина, с рождения привыкший к такому образу жизни. С чувством неловкости он отошел от слишком откровенного зеркала и направился к двери. Однажды придет день, и он станет частью этого высшего общества, а сегодня вечером он вынужден только играть эту роль.

Себастио до Сантос ждал Пич в баре «Коплей Плаза». Конечно, она опаздывала, хотя ради пригласительного билета на прием в честь Гарри Лаунсетона, который он достал для нее, могла бы появиться и вовремя.

На вечере собирались преподаватели университета, издатели и старые бостонские снобы. Себастио уклонился бы от него, если бы не Пич.

— Как замечательно, — сказала она, рассмеявшись над удивлением Себастио. — О, это просто чудесно. Я ждала этого момента многие годы.

Себастио заметил ее у входа в бар. Трудно было не заметить ее в таком наряде. Силы небесные!

— Вот и я! — сказала Пич, целуя его в щеку.

— Я вижу.

— Ну, как я выгляжу? — Пич вопросительно посмотрела на него. Она потратила несколько часов, решая, подойдет ли это платье, и спрашивая себя, хватит ли у нее смелости надеть его. Она хотела, чтобы Гарри заметил ее. Пурпурное платье без бретелек было сильно открытым — во всяком случае, по понятиям Бостона, — а узкая юбка, как лепесток тюльпана, облегала ее так, как будто шелк стремился слиться с ее кожей. Себастио с неловкостью почувствовал, что Пич стала центром внимания всего бара.

— Я не уверен в правильном выборе платья, — сказал он.

Пич высоко подняла подбородок.

— Никто не подумал бы дважды, надеть ли такое платье в Париже.

— Но готов спорить, ты думала долго. Ты сама от него в ужасе. Позволь рассказать тебе маленькую историю, Пич. Когда твоя бабушка была молоденькой девушкой и готовилась впервые выйти на сцену, на ней было очень узкое платье. Дрожа от испуга и волнения, она стояла за кулисами, но должна была пройти через это — ей нужна была работа и деньги. Это означало для нее выжить. То, что сказала ей одна из девушек, занятых в шоу, изменило всю ее жизнь.

— Если ты должна делать это, — посоветовала она ей, — так гордись собой! Встань прямо, подними подбородок, представь, что ты королева. И мне кажется, Пич, если уж ты решила пойти в этом платье, то именно так тебе и надо себя вести.

Пич смотрела на него, пораженная его рассказом.

— Ты прав, — усмехнулась она, — конечно, ты прав. Пошли, дядя, а то мы опоздаем на прием в честь Гарри.

С высоко поднятой головой, прямой спиной, по-королевски улыбаясь любопытным посетителям, она прошествовала к выходу из бара, чувствуя, что все взгляды обращены на нее.

Гарри Лаунсетон не любил приемы. Он бы предпочел спокойный ужин в компании нескольких друзей, а не это сборище. Однако его жена Августа, разговаривающая сейчас с какой-то долговязой особой в коричневых кружевах и огромных рубинах, украшавших ее увядшую грудь, обожала приемы. Только ради нее он согласился прийти сюда.

— Так мы сможем познакомиться со всеми за один раз, дорогой, — уговаривала его Августа. — В конце концов, мы собираемся прожить здесь целый год. Тебе хорошо, — продолжила она, — ты будешь занят работой, будешь встречаться со всеми этими людьми в Гарварде, а я — сидеть одна в этом огромном доме, который мы сняли?

Гарри сдался, и вот они здесь. Он вежливо улыбался настойчивой даме, стоявшей рядом, которая хотела пригласить его на первое же собрание ее литературного кружка, и прятался от высокого, импозантного мужчины, похожего на банкира из голливудского фильма, который интересовался, каких вложений требует сейчас издательское дело. Он решил пробраться через толпу к буфету, где, по крайней мере, можно было увидеть парочку симпатичных девушек.

Августа наблюдала за мужем сквозь прищуренные глаза. Они с Гарри знали друг друга с детства, их отцы вместе ходили в школу, а ее брат учился в Оксфорде вместе с Гарри. Они всегда вращались в одном обществе, но все были удивлены, когда он женился на ней. Тихая маленькая Августа Харриот. Такая умная и милая.

— Именно поэтому я и женюсь на тебе, — рассмеялся тогда Гарри. — Женщины — опасные существа. Женясь на тебе, я хотя бы знаю, что получу.

И, конечно, Августа сознавала важность работы Гарри. Но ему, кроме работы, нравились и красивые женщины.

Ноэль спокойно стоял рядом с Касси, разглядывая великолепие зала с высокими потолками, стенами, затянутыми бледным шелком, и обставленного солидной старинной мебелью. Он отказался от шампанского, решив не пить совсем, боясь, что коктейль развяжет ему язык. Касси старалась втянуть его в общую беседу, но, кроме того, что он из МТИ, никому не удалось продвинуться дальше в своих расспросах. Однако он видел, как велась такая игра, как люди попадались в одни и те же сети. «Я слышал, вы из Огайо, вы знаете такого-то и такого-то?» — говорили они, или: «Я ходил в школу с парнем из этих мест, его зовут так-то и так-то, его отец занимался железными дорогами, знаете его?» Если вы знали, это было вашими верительными грамотами, и вас впускали в магический круг.

«Подождите, — думал Ноэль, — только подождите». Однажды он покажет им всем, что ему не нужно прошлое, чтобы занять свое место в их мире.

Он заметил девушку сразу. На ней было красное платье и она оглядывала комнату, затаив дыхание в ожиданий чего-то. Пич де Курмон не изменилась настолько, чтобы ее нельзя было узнать. Конечно, она стала выше ростом, даже выше Ноэля, но пышные блестящие волосы были такого же каштанового цвета, а на лице — все то же выражение любопытства маленькой девочки. Даже в таком экстравагантном платье она не выглядела старше шестнадцати. Это была та самая золотистая девочка из его детской мечты. Символ его свободы. Рядом с ней находился красивый солидный мужчина гораздо старше ее, человек, привыкший бывать в обществе. И Ноэль с завистью наблюдал за ними. Пич де Курмон даже не заметила его, совсем забыв об их случайной встрече в благотворительном приюте для сирот в Мэддоксе. Сам он изменился с тех пор. Он стал другим. Приют был похоронен в его прошлом, и никто в его жизни не должен знать об этом.

Когда Пич увидела Гарри Лаунсетона, сердце ее забилось так часто, что она испугалась, как бы не потерять сознание, но затем волна полнейшего счастья захлестнула ее. Гарри был здесь, ее план близился к завершению. Пробираясь между гостями, она подошла к нему поближе.

Гарри внимательно смотрел на потрясающую девушку в красном платье, стоявшую рядом с окружавшими его людьми, и старался сосредоточить внимание на профессоре, который объяснял ему гарвардские литературные традиции.

— Мистер Лаунсетон. — Голос Пич дрожал от волнения, — Здравствуйте. Мы встречались раньше, в Лаунсетон Магна…

Она была очаровательна, нимфа в шелковом пурпуре, с пышными волосами цвета старого портвейна. Грациозная, женственная и опасно молодая…

— Я помню вас, — сказал Гарри, протягивая к ней руки. — На крикетном матче.

Пич влюбленно смотрела на него, обе ее руки были сжаты в его руках.

— Я была с Мелиндой Сеймор. Ни думала, что вы вспомните.

Не обращая внимания на профессора, Гарри продел руку Пич через свою и вытянул ее из толпы.

— Как я мог забыть? Вы выглядели как экзотическое существо, затерявшееся на скучных английских газонах. Я тогда представлял вас бегущей босиком под тропическим ливнем, или завернутой в шкуры животных, или на мягком белом песке, обнаженной и украшенной яркими красными цветами гибискуса.

— Все писатели так разговаривают? — спросила она заво роженно.

— Я — да, — улыбнулся Гарри. — Это гораздо лучше чем отвечать на вопросы, сколько денег я зарабатываю на книгах, или прятаться от старых дам, которые хотят, чтобы я выступал на их маленьких литературных завтраках. А сейчас скажите, кто вы такая на самом деле?

Они стояли у высокого окна, и он повернул ее к себе лицом. Прикосновение его рук к ее обнаженным плечам заставило Пич вздрогнуть.

— Меня зовут Пич де Курмон, — ответила она, ее тонкий голосок утонул в шуме разговоров вокруг них.

Глаза Гарри не отрывались от ее глаз.

— И где вас можно найти, Пич, кроме как на тропическом острове?

— Я живу и учусь в Радклиффе, — прошептала она, чувствуя несоответствие его экзотических представлений о ней. — И изучаю английский.

Гарри засмеялся.

— Еще одна! — воскликнул он. — Меня все любят за мои книги, а не меня самого.

— Я — нет, — откровенно сказала она. — Я не могу читать ваши книги. Я люблю вас.

Августа Лаунсетон поставила бокал с шампанским и целенаправленно устремилась к своему мужу. Когда Гарри так смеялся, это значило, что ему весело, да и девушка была слишком красива, чтобы не замечать этого.

— Гарри, — позвала она, — Гарри, нам действительно пора уходить. Надо успеть на ужин к Вестмакоттам.

— Мы встретимся снова, — прошептал он Пич. — Радклифф, не так ли?

— Да, — выдохнула она.

— Я позвоню, — сказал он, взглядом скрепляя их тайну.

Покраснев, Пич отвернулась от пронзительного взгляда Августы. Ей было жарко, она была возбуждена и немного испугана и поэтому направилась к буфету выпить бокал вина. Ее взгляд встретился со взглядом темноволосого молодого человека, стоявшего в толпе, и ей вдруг показалось, что она его знает. Такое лицо трудно было забыть.

Пич обошла весь накрытый стол с закусками. Наверное, любовь вызывает чувство голода. Или это волнение? А может, она просто ничего не ела с утра? О Гарри, Гарри, пропела она про себя, какой ты замечательный, какой умный! Пич постаралась вспомнить, что он говорил о ней, о джунглях, о тропических цветах на английских лужайках. А эта его ужасная жена — мягко стелет, да жестко спать. «Я позвоню», — сказал Гарри. Завтра она ни на шаг не отойдет от телефона.

Кто тот человек, который продолжает смотреть на нее, что заставляло ее испытывать какое-то странное чувство. Он был частью толпы, а в то же время и нет. Молодой человек явно чувствовал себя неловко. Пич была уверена, что встречала его. Она должна выяснить, кто это такой.

— Привет, — просто сказала она, обращаясь к Ноэлю. — Меня зовут Пич де Курмон. Я уверена, что мы встречались, но совершенно не могу вспомнить где…

— Вы ошибаетесь, — сказал Ноэль, смутившись. Его голос резко прозвучал во внезапно наступившей тишине, а Касси и ее друзья посмотрели на них с интересом.

Пич заглянула в темные серые глаза и вспомнила худенькое личико мальчика, заглядывавшего в окно автомобиля так много лет тому назад.

— Ну, конечно! — воскликнула она в напряженной тишине, которая образовалась вокруг них. — Сиротский приют в Мэддоксе. Вы — Ноэль Мэддокс!

Ноэлю показалось, что ее услышали все в зале. Теперь все знали его тщательно оберегаемый секрет. Все знали о его бесславном начале. Теперь все знали, что он — просто никто. Его руки сжались в кулаки, а лицо застыло от гнева, когда Ноэль взглянул в невинные голубые глаза Пич. Он готов был убить ее.

43

Пич свернулась калачиком в кресле, пытаясь читать книгу «Очертания прошлого», написанную Гарри Лаунсетоном, ожидая, когда же зазвонит телефон. Даже то, что она просто держала в руках его книгу и смотрела на слова, которые он написал, делало ее ближе к нему. Гарри использовал свой давний интерес к мифам и легендам прошлого и исследовал их через призму современной психологии. Получилась «глубокая и умная книга, где человеческие отношения разбирались с анатомической тщательностью» — так писали рецензенты. Пич гордилась, что именно она ожидала сейчас его звонка.

В десятый раз она взглянула на фотографию Гарри на обложке книги. Он улыбался, щуря глаза на солнце, и выглядел молодым и очень красивым. Закрыв глаза, Пич в сотый раз переживала их встречу на приеме. Гарри оказался именно таким, каким она его запомнила. Если бы Августы не было рядом, он, Пич была уверена, закружил бы ее в своих объятиях тут же, на месте.

… О, Господи, она не хотела думать о его жене. Зазвонил телефон, и она кинулась через холл, чтобы первой поднять трубку, но попросили другую девушку. Поникнув, разочарованная, она побрела назад, к своему креслу.

Она едва решалась уходить на занятия в эти дни, боясь пропустить его звонок, и оставляла многочисленные записки с указаниями, где ее можно найти, а также просила всех, если позвонит мужчина, попросить оставить номер, по которому она смогла бы перезвонить. Но Гарри не звонил.

Это из-за Августы, решила Пич, ища предлог для его оправдания, или он очень занят в Гарварде, а возможно, в муках творчества пишет новую замечательную книгу. У гениев отсутствует ощущение времени. Однако, все тщательно обдумав, лежа в кровати, Пич поняла, что не так все просто, как она себе представляла. Если она хотела встретиться с Гарри, ей необходимо что-то предпринять.

Она позвонила ему на следующее утро, к телефону подошла Августа.

— Здравствуйте, — заговорила Пич нервно. — Я звоню из Литературного общества Радклиффа. Могу я поговорить с мистером Лаунсетоном, пожалуйста?

— Я слушаю, — произнес Гарри.

По телефону его голос был более глубоким.

— Это Пич де Курмон, — сказала она.

— Правда? — Он оказался довольным. — Это действительно вы? Я думал, это Литературное общество Радклиффа.

Он не назвал ее по имени, и Пич нервно закусила губу.

— Общество интересуется, смогли бы вы выступить для нас в ближайшее время? Рассказать о вашей книге «Очертания прошлого».

— Вы читали ее? — удивленно спросил он.

— Да. — Накручивая телефонный шнур на палец, Пич добавила: — Но, признаюсь, я ничего в ней не поняла. Вот почему мне нужны вы, чтобы все объяснить.

Гарри рассмеялся.

— Тогда, если я вам нужен, мне придется подумать, что можно сделать. Послушайте, в моем расписании есть промежуток восьмого числа — вечером, в следующий четверг. Как, подходит вашему обществу?

— Прекрасно, — воскликнула Пич. Она не ожидала, что это будет так скоро. — Это будет прекрасно.

— Хорошо. Около семи тридцати. Оставьте мне записку и дайте знать где. До встречи.

В трубке, которую она все еще держала в руке, послышались короткие гудки, и Пич с удивлением посмотрела на нее. Он даже не упомянул прием, на котором они познакомились, и не объяснил, почему не звонил. Но она увидит его — вечером в следующий четверг.

Гарри сидел на диване в окружении очаровательных девушек, держа в руках очень маленькую рюмку с очень скверным хересом. Он рассказывал около часа о своей жизни, карьере и своей последней книге, и они восхищенно его слушали, а после этого даже задали несколько интеллигентных вопросов. Все это было очень приятно, а молоденькая Пич — просто неотразима в узких черных брюках и черном свитере с высоким воротом. Она заплела волосы в косички, не была накрашена, и очень отличалась от той уверенной красавицы в открытом красном платье. Очаровательна. Совершенно очаровательна. Гарри сделал глоток ужасного хереса и поморщился.

Пич слышала, что Гарри не водил машину, так как правостороннее движение сбивало его с толку, и однажды он чуть не попал в аварию.

— Мне будет очень приятно отвезти вас домой, мистер Лаунсетон, — сказала она, — когда вы будете готовы.

— Вы очень любезны, — ответил он, посмотрев на часы. Усевшись в ее маленький спортивный синий «курмон», Гарри неожиданно связал имена.

— Неужели вы из тех де Курмонов?

— Боюсь, что да, — ответила Пич. Гарри присвистнул.

— Мой отец рассказывал, как он однажды видел старого Жиля де Курмона — Месье — в «Отель де Пари» в Монте-Карло. Он пережил тяжелую автомобильную катастрофу, потом удар и все еще был сильнее десятерых. Как он построил свою империю — на господстве страха?

— Может быть, — сказала Пич, — но я слышала, что он всегда был добр к своим слугам. Они оставались с ним многие годы.

Гарри засмеялся.

— Вы должны признать, что он был скандальной личностью: все эти судебные дела и восхитительные женщины.

Пич включила зажигание и теперь могла видеть его лицо в свете приборной доски. Его рука лежала на спинке ее сиденья, немного касаясь ее плеч, и он смотрел на нее.

— Судебное дело касалось моей матери, — сказала она резко, а восхитительной женщиной в его жизни была моя бабушка.

— Прошу прощения, — сказал Гарри, сжимая ее плечо. — Я не заставляю вас открывать семейные секреты Во мне сидит писатель. Я сую нос в чужие жизни.

— Я не могу открыть секреты, — ответила Пич, — потому — что сама не знаю всей правды. Но всю жизнь слышу сплетни, перешептывания, обрывки разговоров о том, что всем было известно — что между ними была огромная любовь. Месье умер до моего рождения, а бабушка никогда со мной об этом не разговаривает. Я спросила ее однажды, но она ответила только, что если бы считала, что мне необходимо это знать, тогда рассказала бы все.

Гарри прислонился к спинке своего сиденья и преувеличенно тяжело вздохнул.

— Значит, я никогда не узнаю, — сказал он.

— А я не знаю, где вы живете, — проговорила Пич. — Предполагается, что я везу вас домой, если вы только не захотите пригласить меня на пиццу. Я умираю с голоду. — Она встретилась глазами с Гарри. — Я могу рассказать еще какие-нибудь истории о скандальном де Курмоне, — пообещала она.

— Вперед! — согласился он, рассмеявшись.

Пич подъехала к «Панси Пицца» в Бак-Бей. Она знала, что в этом месте редко можно было встретить ее сокурсниц. Равно как и знакомых Гарри. Ресторанчик был темным и типично итальянским, столы накрыты скатертями в красно-белую клетку, и на них стояли в бутылках из-под кьянти зажженные свечи, с которых капал воск. В кабинке, где сиденья с высокими спинками были обиты красным бархатом, она чувствовала себя отрезанной от всего мира — только она и Гарри. Он заказал пиццу для нее и бутылку бордо, которое они пили из толстых зеленых стаканов. Пич едва дотронулась до пиццы.

— Я думал, вы действительно умираете от голода, — разочарованно сказал он и наклонился вперед, чтобы дотронуться до ее толстой косы.

— У вас волосы цвета каштанов в осеннем Лаунсетоне, — объяснил свой жест Гарри.

Он продолжал смотреть на нее, потягивая вино.

— Вы — красавица, Пич де Курмон, и я должен предупредить вас, что я очень чувствителен к красоте.

— Я знаю, — сказала она. — Вы пишете об этом в ваших книгах. О красивых женщинах, о любви.

Они смотрели друг на друга в мерцании свечи. Он думал о том, что ее глаза были самыми ясными, которые ему когда-либо приходилось видеть.

— Вы не должны верить всему, что читаете в книгах, — заметил Гарри, — писатели никогда не пишут сами о себе.

В ответ она только улыбнулась.

— Пора идти, — сказал он, делая знак официанту.

— Огромное спасибо, — сказала Пич, — за пиццу и вино.

Она была прекрасна, думал он, когда они ехали назад, и, кроме того, очень соблазнительна. Ее улыбка, когда он прощался с ней, была грустной, и Гарри чуть не поддался искушению ее поцеловать. Но удержался. Пич де Курмон была очень опасной молодой женщиной.

С того момента Гарри повсюду натыкался на нее. Сначала он увидел ее на своей лекции. Пич сидела в последнем ряду и была в красном свитере. Прогуливаясь по университетскому двору Гарварда со старым профессором Гиннистоном, он снова заметил ее, одетую в теплый твидовый жакет и укутанную в огромный шарф. Она выглядела замерзшей, как будто долго ждала кого-то на улице, и Гарри помахал ей рукой. Она присутствовала и на симфоническом концерте, в синем костюме, подчеркивающем ее французское происхождение, а ее роскошные волосы, схваченные на затылке, спускались на плечи сверкающим каскадом. Рядом с ней сидели симпатичный молодой человек и еще одна пара. Он перекинулся с ней двумя фразами на приеме в честь еще одной литературной знаменитости, но, кроме «Как поживаете?», не успел ничего сказать. А потом был прием у Себастио до Сантоса, и она была там.

— Я — ваша хозяйка, — улыбаясь, сказала ему она. — Себастио — мой дядя.

Она была очаровательна в черном шелковом платье с длинными рукавами и узкой юбкой. Такой наряд могла себе позволить женщина вдвое старше нее. Пич выглядела в нем одновременно и скромно, и чрезвычайно соблазнительно. Гарри почувствовал, что у Августы, которая была с ним, испортилось настроение. Бедняжке Августе никогда не шел черный цвет, как, впрочем, и любой другой. Она лучше смотрелась в твидовых костюмах и свитерах, с каплями дождя на лице, гуляющей с охотничьими собаками по Лаунсетону.

За обедом Гарри сидел рядом с Пич, а Августа — в другом конце стола, справа от Себастио.

— Я все время вижу вас, — сказал он. — Куда ни поверну голову, вы там.

— Потому, что я преследую вас, — сказала застенчиво Пич.

Она решила, что откровенность была самой лучшей тактикой поведения с Гарри, поскольку ее хитрости не увенчались успехом. Ей пришлось упрашивать дядю в течение нескольких недель устроить этот прием, и отступать было уже некуда.

Гарри не был уверен, что Пич говорила серьезно. Боже, у нее такие голубые глаза и такая прекрасная кожа, будто покрытая золотом. Она была очень, очень соблазнительна…

— Считайте, — сказал он весело, — что взяли меня в плен.

Бросив осторожный взгляд на своих соседей по столу, чтобы убедиться, что они заняты собственными разговорами, Пич предложила ему:

— Давайте встретимся позже, когда все закончится. Мне нужно с вами поговорить.

Гарри глотнул вина — «От Брион». Себастио до Сантос прекрасно разбирался в винах, как и во многом другом. Понимает ли она, что говорит? И сколько ей лет — семнадцать, может, восемнадцать?

— Пожалуйста, — просила Пич, дотрагиваясь рукой до его колена.

— Где? — спросил он.

— Я напишу адрес и отдам вам после ужина. После этого Гарри уже не мог сосредоточиться ни на чем. Пич была не первой девушкой, которая влюблялась в него, без ложной скромности, он уже привык к этому. Иногда это его даже раздражало. Особенно когда ему нужно было много работать. Но он не был равнодушен к красивым девушкам. А с Пич де Курмон все по-другому. От нее исходило необыкновенное обаяние, она была так непосредственна и невинна — хотя и пыталась начать по-взрослому опасную игру.

— Боюсь, что сегодня не оправдал ваших надежд, — сказал Лаунсетон Себастио до Сантосу на прощание.

— Без сомнения, еще один великий роман зреет у вас в голове, — ответил Себастио, пожимая ему руку, — но с вами было веселее, чем с моими обычными гостями.

По дороге домой Гарри сказал Августе, что ему нужно в офис закончить кое-какую работу, и она отвезла его туда. Вынув записку, которую Пич незаметно вложила в карман его пиджака, он остановил такси и был в указанном месте через десять минут.

— Это квартира подруги, — сообщила Пич, принимая его пальто. В камине горел огонь, и звучала пластинка с концертом Вивальди, которую Пич поставила перед его приходом. Была включена одна лампа у кресла, и Пич села туда. В ее розовом свете волосы Пич, которые она распустила, казались цвета старого вина, выдержанного в дубовых бочках и освещенного отблесками огня из камина. Гарри подумал о том, как бы он мог описать ее словами. Золотистая кожа. Но не сапфиры вместо глаз — больше подходит сравнение со старинными блестящими викторианскими брошами — от них исходит такое же свечение. Впрочем, «глаза, голубые, как викторианская брошь», звучало слишком банально для такого писателя, как он, да еще литературного гения. Он мог бы выразить все гораздо лучше. Господи, о чем он думает! Гарри пришел сюда, потому что она просила, и догадывался о том, чего она хочет. Он тоже испытывал к ней неимоверное влечение.

Она протянула ему бокал вина, которое захватила у дяди Себастио.

— Тот же «От Брион», — сказал он, узнавая вкус. Пич опустилась на пол у его ног. Обхватив руками колени, она сказала:

— Я хотела, чтобы вы пришли сюда, потому что мне надо сказать вам что-то. — Глубоко вздохнув, она крепче сжала колени. — Я влюблена в вас, Гарри Лаунсетон. Я люблю вас с тех пор, как увидела на игре в крикет в Лаунсетон Магна. Я знаю, это звучит глупо, и вы можете подумать, что я глупая школьница, но это так. И я должна была сказать вам это. Вот почему я все время следую за вами.

Гарри продолжал молчать, и Пич нервно уставилась на ковер.

— Я хочу выйти за вас замуж, — наконец сказала она.

— Иди сюда, — произнес Гарри, протягивая руки, — сядь рядом на диван.

Та грация, с которой она распрямилась и одним движением поднялась с пола, поразила его.

— Я уже женат, Пич, — ласково проговорил он. — И еще я женат на своей работе.

— Я знаю это, — сказала она, не отрывая от него взгляда.

Ее веки с длинными, загибающимися вверх ресницами, закрылись, когда его губы сомкнулись с ее губами, и Гарри услышал ее вздох. Губы Пич были мягкими, как шелк, податливыми и нежными. От таких губ можно было потерять разум.

Она прижалась к нему, обхватив руками шею, и его рука заскользила вверх, к нежной выпуклости ее груди.

Разомкнув ее руки, Гарри встал, развязал галстук, и начал расстегивать свою рубашку. Затем глотнул вина и предложил ей.

— Нет, — сказала Пич, — я хочу помнить все это. Не хочу, чтобы потом казалось, что все произошло из-за того, что мы были пьяны…

Она свернулась на диване, наблюдая, как он раздевается, а в его глазах поблескивают искорки пламени от камина.

Когда он разделся, она не шелохнулась, чтобы приблизиться к нему.

— Позволь, я помогу тебе, — сказал он ласково, расстегивая сложные застежки ее черного платья. Под ним были только белые девичьи трусики из хлопка и лифчик. В этот момент она вдруг показалась ему очень беззащитной. Когда он раздел ее, Пич потянулась к нему и поцеловала. Обнаженные, они легли на ковер у камина. Огонь в нем уже погас, но тлеющие угли отбрасывали блики на ее золотистую кожу и делали ее похожей на дитя Солнца. Она не касалась его, просто тихо лежала и пристально смотрела на него своими огромными светящимися глазами, осознавая всю значительность момента.

Он нежно гладил ее, дрожа от страсти, лаская ее мягкий живот и шелковистые волоски ее лона.

— Ты уверена, Пич, — прошептал он, целуя ее грудь, — ты уверена, что хочешь этого?

— Да, — выдохнула она. — Конечно, да, Гарри. Именно этого я и хочу.

44

Ночью лицо Гарри было совсем другим. Она помнила, как оно передернулось, будто в агонии, в последние мгновения их страсти. Пич не закрывала глаз, желая навсегда запомнить их первую ночь. И если чувства, которые она испытывала, были не такими сильными, как у него, Пич объясняла это тем, что была девственницей.

Гарри был поражен.

— Почему ты не предупредила меня? — простонал он после.

— Но я думала, ты знаешь, — сказала Пич, сердясь, что он мог думать иначе. — Я не занимаюсь этим с каждым вторым.

— Конечно, нет, — произнес он с покаянным видом. — Я не это имел в виду. Я был бы более осторожным с тобой.

— Ты думаешь, у меня будет ребенок? — спросила Пич.

Гарри рассмеялся.

— Нет, — сказал он ей, — не будет. Кстати, совсем неплохая вещь.

— Я не хочу ребенка, — сказала Пич, целуя его в шеку. — Я хочу только тебя.

Он тоже целовал ее.

— Я уже твой.

— Не совсем так. Я хочу, чтобы мы поженились.

Гарри рассмеялся.

— Так лучше, чем супружество, — мы бы только быстрее наскучили друг другу.

— Как с Августой?

— Давай не будем говорить об Августе. Поговорим лучше о нас с тобой.

И он принялся осыпать ее поцелуями. Пич стала более дерзкой на этот раз и провела рукой по всему его телу.

— Какой он другой, — с удивлением сказала она, сжимая рукой его мужской орган и чувствуя, как пробуждает его к новой жизни.

— Ты не для меня, и ты знаешь это, — сказал тогда Гарри и потянул ее на себя.

Его руки скользнули по чистым линиям ее спины и бедер.

— Ты чересчур красива, Пич де Курмон, ты слишком молода и слишком увлекаешь меня.

Сейчас, наблюдая за спящим Гарри, Пич подумала, что запомнит его навсегда именно таким.

— Ты на меня смотришь, — укоризненно сказал Гарри, просыпаясь.

Смеясь, Пич поцеловала его в щеку.

— Я так рада, что ты проснулся, — шепнула она, покрывая поцелуями его шею. Ее пальцы касались шелковистых коричневатых волос у него на груди, а губы продолжали исследовать его тело, опускаясь все ниже, пока не остановились там, где волосы были более темными и жесткими. Медленно ее язык коснулся его мужского корня, и интуитивно она взяла его в рот.

— Боже, — прошептал Гарри, — О, Боже, кто научил тебя этому? Как хорошо, хорошо… Пич.

— Я должен бежать, — сказал он, выходя из душа и вытираясь полотенцем. Надевая часы, он взглянул на них.

— Семь тридцать. Я поеду прямо в офис. Скажу Августе, что работал всю ночь. Со мной это часто случается.

Пич ревниво наблюдала за ним.

— Увидимся вечером?

— Сегодня вечером не получится, моя дорогая. У меня обед или что-то в этом роде.

Надев начищенные до блеска коричневые мокасины, не глядя в зеркало, он мастерски завязал галстук.

— Послушай, — ласково сказал он, — я позвоню тебе сегодня вечером. — Дотронувшись пальцем до ее подбородка, он приподнял ее лицо к своему. — Договорились, Пич?

— Да, — тихо сказала она.

Гарри повернулся и помахал ей рукой, прежде чем дверь закрылась за ним.

— Люблю тебя, — сказала вдогонку Пич, но не была уверена, что Гарри ее услышал.

45

Лоис смотрела на пачку писем от Ферди, лежащую в ящике ее Письменного стола. Они все были тщательно вложены в белые конверты и перевязаны красной ленточкой. Каждый месяц приходило восемь писем, по два в неделю. Даже когда вначале она не отвечала ему, Ферди продолжал рассказывать в них о своей жизни. Не о чем-то вообще, а просто повседневные вещи. Ферди рассказывал, как ездил в лес и видел семью барсуков, о том, что пересадил древний мирт, чьи огромные корни подрывали южную стену. Он описывал ей замок с его башенками и вышками и необыкновенным видом на Рейн, а также дом в Кельне, который оставался таким же темным и строгим, как и в дни его детства, загроможденный тяжелой старой мебелью и темными бархатными портьерами, которые он всегда ненавидел. Он писал о длинных утомительных деловых встречах в Эссене и Бонне и трудных решениях, которые нужно было принимать. Рассказывал о сталеплавильных заводах Меркеров, которые можно сравнить с пещерами в аду, где куски раскаленного добела металла лизали оранжевые языки пламени, а потом они шипели, когда их бросали в бочки с холодной водой, которая мгновенно закипала от их раскаленного жара, выбрасывая клубы горячего дыма. Ферди рассказывал ей о своей жизни действительно все. Но он никогда не касался прошлого и ничего не писал о будущем.

Как обычно, раз в месяц, сегодня Лоис собиралась в Париж на встречу с ним. Ферди должен был остановиться в «Ритце», и сначала Лоис отправилась домой в Иль-Сен-Луи. После того как они встретятся в «Ритце», она хотела пригласить его поужинать у нее дома, чтобы они смогли побыть вдвоем, посидеть при свечах, отражающихся в серебре, и полюбоваться сверкающими вдоль Сены огнями. Лоис не ожидала, что будет так волноваться в их первую встречу, поскольку письма создали между ними тонкую паутинку близости. Но когда Ферди направился к ней по голубому абиссинскому ковру гостиной, ей отчаянно захотелось встать и подбежать к нему. Ферди взял ее руки в свои, а потом поцеловал ее, и на мгновение знакомое ощущение его поцелуя, запах его одеколона, прикосновение его кожи остановили для нее время. Но Ферди не заговорил о любви. Он был нежен с ней просто как с близким другом.

Во время их встреч Ферди возил ее по всему Парижу, совершенно не смущаясь любопытных взглядов прохожих, которые они бросали на элегантно одетую женщину в инвалидной коляске. Бесстрастно сопровождал Лоис по дорогим магазинам на улицах Риволи и Фобур-Сен-Оноре. Они посещали картинные галереи на левом берегу и обедали в простеньких кафе на улице. Еще они ходили в театры и ужинали в излюбленных ресторанах или в переполненных и шумных пивных.

Поездка в Париж оказалась долгой, но Лоис не чувствовала усталости, когда, наконец, добралась до дома. Она очень ждала встречи с Ферди. Их свидания не казались больше странными, они уже как бы смирились с отношениями хороших друзей. Сейчас она знала его даже лучше, чем раньше.

— Я никогда не знала, какие книги ты любишь и кто твои любимые художники, — сказала она ему за ужином. — Я не знала, как звали твоего воспитателя, когда ты был ребенком, и что у тебя были красные школьные тетрадки, а пальцы всегда выпачканы черными чернилами. Или что у тебя десятый размер обуви и ты ненавидишь ручные часы.

— Лоис, чего бы тебе хотелось больше всего на свете? — вдруг перебил ее Ферди.

— Ты хочешь узнать, чем меня задобрить?

— Нет. Я хотел бы дать тебе то, что ты хочешь больше всего.

Лоис посмотрела на человека, которого любила. Она не замечала ни следов перенесенной боли и тяжелых испытаний на красивом худом лице, ни преждевременной седины в волосах. У нее перед глазами был только светловолосый офицер, нарядно смотревшийся в военной форме и облокотившийся на пианино у нее в доме, на Иль-Сен-Луи. Он был все тем же молодым человеком, с которым она гуляла по скалистому мысу около их отеля, и его сильные руки прижимали ее к себе. Он был все тем же мужественным любовником, который держал ее в своих объятиях, и обещавшим ей, что все ее мечты сбудутся. Было бы нечестно ожидать сейчас от Ферди, что он женится на инвалиде. Лоис должна быть довольна тем, что остается его другом.

— Невозможно, Ферди, — тихо произнесла она. — Понимаешь, никто не может повернуть часы назад.

Не замечая никого вокруг, они смотрели в глаза друг другу. Он на мгновение поверил, что все может стать как прежде, что Лоис уберет воздвигнутые барьеры и впустит его в свой волшебный мир. Но она отказалась повернуть часы назад — она не могла. Для нее это было невозможно. А для него? Он до сих пор любил ее. Он бы женился на ней хоть сегодня, если бы был уверен, что нужен ей. Но она только что сказала, что это невозможно.

— Мне очень жаль, Лоис, — сказал, наконец, Ферди. — Мне так жаль.

Они покинули ресторан, и Ферди осторожно усадил ее в автомобиль, ожидая, когда шофер сложит ее инвалидную коляску и положит ее в багажник большого старомодного «курмона», который был у Лоис еще с военного времени. Они молча сидели, держась за руки, проезжая мимо бульвара Сен-Жер-мен и сворачивая на набережную де Турнель. Сена казалась гладкой и черной под освещенным мостом, и серые фасады старинных зданий на Иль-Сен-Луи напоминали тюремную крепость.

Лоис не могла вынести его молчания. Что он тогда хотел сказать? Ему было жаль ее? Или жаль, что он не любил ее так, как раньше? Если бы только она могла бегать, она бы распахнула дверцу машины настежь и убежала бы далеко-далеко и от машины, и от инвалидной коляски, и от специальных приспособлений в комнатах, и от проблем, которые теперь окружали когда-то простой ход ее жизни. Убежала бы и от молчавшего сейчас человека, которого она только думала, что знает.

Её щека горела, когда он поцеловал ее на прощание.

— Я позвоню завтра, — пообещал он перед тем, как за ним закрылась дверь.

— Миц! — позвала Лоис. — О, Миц, Миц, где же ты? Ты мне нужна.

С металлическими бигуди на голове, одетая в оранжево-розовый шерстяной халат, Миц пронеслась через холл ей навстречу.

— Боже мой, — сказала она, задыхаясь. — Я задремала, ожидая вас. Что случилось?

— Надо собрать вещи, — сказала Лоис. Слезы бежали по ее лицу. — Мы уезжаем завтра утром.

— Уезжаем? Но мы только что приехали. Ты уже хочешь обратно в «Хостеллери»? — не веря своим ушам, спрашивала Миц, уже чувствуя беду.

— Не в «Хостеллери», — ответила Лоис. — Мы едем домой. Если завтра отплывает хоть один пароход на Нью-Йорк, мы будем на нем.

Ферди не мог добиться ясного ответа от Оливера, дворецкого де Курмонов.

— Мадемуазель Лоис упаковала вещи и уехала рано утром, сэр. Я не знаю, куда она направилась, — весь ответ, который Ферди получил на свои удивленные расспросы.

Ферди мерил шагами свою квартиру, выходящую окнами на Вандомскую площадь. Руки сцеплены за спиной, лицо напряжено и бесстрастно. Он анализировал вчерашний вечер. Позже он заказал разговор с «Хостеллери», и услышал, что Лоис там не ждали. Тогда где же она? Ферди продолжал ходить взад и вперед, следя как коршун за телефоном, готовый броситься к нему, как только он зазвонит.

Он был не в состоянии больше оставаться дома и поехал на такси в Булонский лес, где бесцельно прохаживался, наблюдая за играющими детьми и рассматривая плакаты на киосках с афишами концертов и представлений в цирке. С опущенной головой Ферди шел по песчаным дорожкам, не замечая красоты осенних деревьев вокруг. Он не чувствовал холодного ветра, который налетел откуда-то, и не заметил, как солнце скрылось за грядой серых облаков.

Жизнь без Лоис показалась ему бесцветной. Ферди жил ее письмами и их встречами в Париже. Если он и говорил себе, что сможет довольствоваться лишь дружбой, то только потому, что Лоис не желала ничего большего. Но ее болезнь настолько вошла в жизнь Ферди, что едва ли имела значение. Кроме одного. Он больше не держал ее в своих объятиях. В прошлом они были страстными любовниками, а сейчас стали просто друзьями. И когда Лоис в конце концов заговорила о прошлом, ему больше не хотелось притворяться.

У небольшого открытого кафе Ферди тяжело опустился на деревянное складное кресло с зелеными перекладинами и провел рукой по волосам.

— Виски, — заказал Ферди, неожиданно почувствовав холодный ветер. На маленьких зеленых стульях сидели еще несколько посетителей. Одинокие люди. Человек в темном плаще читал газету, еще один — молодой, смотрел прямо перед собой, поглощенный своими мыслями. Ферди резко отодвинул спой стул. Какой же он дурак! Чертов дурак? Он пытался восстановить их разрушенные отношения, не осмеливаясь заглянуть в прошлое. Их было двое, переживших ту катастрофу и выживших после нее. Ему повезло, что у него была Лоис, которую он любил. И нельзя потерять ее вновь.

Эмилия и Жерар были удивлены, что Лоис вернулась так скоро. Она прилетела вместе с Миц на самолете из Нью-Йорка, и, несмотря на утверждение, что счастлива снова видеть их, выглядела несчастной, а они не могли понять, что случилось.

— Это все ее молодой человек — Ферди, — сказала им Миц. — Они долго переписывались и виделись изредка в Париже. Но что-то очень огорчило ее на этот раз, хотя она не говорит об этом.

Прошла неделя, а Лоис была все так же молчалива и грустна. Она улыбалась и старалась быть любезной, но они чувствовали, что ей дается это с усилием. Но на все вопросы она отвечала, что все в порядке.

Когда однажды утром Ферди фон Шенберг появился в дверях их дома и сказал, что прилетел увидеться с Лоис и должен срочно поговорить с ней, они приветствовали его с облегчением.

— По крайней мере дело сдвинется с мертвой точки, — сказала Эмилия, прячась за дверью в комнату Лоис, — в хорошую или плохую, но сдвинется.

— Ради всего святого, будем надеяться, что на этот раз — в хорошую, — добавил Жерар.

Лоис сидела в своей коляске у окна, волосы перетянуты лентой, ненакрашенная, и похожая на испуганного ребенка, ожидающего наказания.

— Извини, что напугал тебя, но я не думал, что могу тебя напугать! — воскликнул Ферди, все еще стоя в дверях.

— Я боюсь услышать то, что, ты собираешься сказать, — прошептала Лоис.

— Значит, ты догадываешься, почему я здесь?

— Да… нет… О, Ферди, я не знаю…

— Не отвечай «нет», я не приму такого ответа, ты понимаешь, Лоис? — Он шел к ней по белому ковру, который казался таким бесконечно длинным, как дорога, по которой уже никогда не пройти. — Пожалуйста, выйди за меня замуж, Лоис, — умоляюще произнес Ферди, вставая перед ней на колени. — Прошу, скажи, что согласна.

Он прижал ее руки к себе, это прикосновение его сильных теплых рук, как и раньше, волновало ее. То, как он смотрел на нее сейчас, оживило в ее душе глубоко спрятанные волшебные воспоминания их любви. Она чувствовала, что у нее перехватило дыхание.

— Ферди, это невозможно. Посмотри на меня… пойми, на что ты себя обрекаешь…

— Мне нужна только ты, Лоис, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — ты и только ты. Я хочу помогать тебе, заботиться о тебе…

— Вот видишь, — вскричала она со страданием в голосе, — ты жалеешь меня. А я не вынесу этого, Ферди… ведь я помню, как было раньше…

— Дай мне договорить, — резко признес он, — Лоис. Я сочувствую, но не жалею тебя. Ты здесь, я могу обнять тебя, могу любить тебя — ведь ты все та же моя Лоис. И я люблю тебя. Моя жизнь без тебя пуста. Пожалуйста, не убегай больше от меня никогда. Так ты выйдешь за меня замуж, Лоис?

Его страстный поцелуй обжег ей губы, и Лоис, задыхаясь, ответила на его ласку. Затем, покраснев, как молоденькая девушка, когда он, наконец, оторвал свои губы от ее, она прошептала:

— Ферди, если ты уверен…

— Ответь же, — улыбаясь, потребовал Он.

— Да, — прошептала она счастливо, — я выйду за тебя!

Часом позже дверь открылась, и они, улыбающиеся, появились из комнаты.

— Все хорошо? — настороженно спросила Эмилия.

— Все прекрасно, мама, — ответила Лоис. — Ферди и я — помолвлены.

— Помолвлены? О, как замечательно! Как это чудесно! — Эмилия закусила губу, стараясь не расплакаться.

— Но пока вы не должны начинать приготовлений к свадьбе, мама, — предупредила Лоис. — Я хочу, чтобы Ферди хорошо подумал и был уверен, что поступает правильно, беря в жены такую, как я.

Сердце Эмилии разрывалось от жалости и любви к Лоис.

— Это идея Лоис, не моя, — сказал Ферди. — Я хочу заставить ее изменить это решение.

— Дорогие мои, — сказала Эмилия, не в силах сдержать слезы. — Извините, что я плачу. Я подумала, как будет рада твоя бабушка.

Через шесть недель Лоис и Ферди поженились. Скромное венчание состоялось в саду Палаццо д’Оревилль. Пич прилетела из Бостона и была на свадьбе подружкой невесты, а Леони и Джим приехали из Франции. Леонора была в Швейцарии и не смогла приехать, но прислала молодым свои горячие поздравления.

Пич решила, что Лоис выглядит восхитительно. На ней было платье цвета спелой пшеницы, а волосы украшала гардения. Она улыбалась, как будто все счастье в мире в этот миг принадлежало ей одной.

Пич понимала ее. Она сама недавно испытала такое же счастье.

46

Гарри Лаунсетон бросил на стол авторучку и уставился на чистый лист бумаги перед собой. Черт возьми, он не мог сосредоточиться. Каждый раз, когда он старался развить какую-то мысль, все кончалось тем, что он начинал думать о Пич. Она не выходила у него из головы. Он ложился спать рядом с Августой, думая о Пич, и просыпался среди ночи, напуганный мыслью, что она не захочет его больше видеть. Пич проникла в самую важную часть его жизни. Его работу.

Пич не первая девушка, с которой у него связь, но другие быстро надоедали ему, и он всегда с благодарностью возвращался к своей жене. Сдержанная, разумная Августа, которая защищала его от повседневных хозяйственных забот и, когда он писал, ограждала от визитеров и бесконечных просьб дать интервью, прочесть лекцию или посетить очередной прием. Августа понимала его. Она знала, что ее муж был падок на красивых девушек, в изобилии крутившихся вокруг него, и без лишних разговоров стойко переносила его маленькие шалости. Но за ее холодной внешностью крылась страстная натура. Она была удивительно изобретательна в постели. Гарри всегда наслаждался сексом с Августой. Даже сейчас.

Связь с Пич продолжалась уже шесть месяцев, но на поверхности его жизнь протекала, как и раньше. Он завтракал с Августой, прячась за «Тайме», которую получал авиапочтой. Готовился к лекциям или работал по утрам над книгой, они вместе ходили, как и раньше, в гости к друзьям, в театр или на концерт. Но он чувствовал, что медленно сходит с ума.

Гарри жил предвкушениями встреч с Пич, которые обычно происходили в полдень на квартире у подруги или тихими темными вечерами в каком-нибудь ресторанчике, удаленном от посторонних глаз.

Девичье стройное тело Пич с маленькими высокими грудями и длинными золотистыми ногами завораживало его, а ее наивность была очаровательна. Иногда, в завершающие мгновения страсти, он открывал глаза и встречался со взглядом ее синих глаз, будто она хотела заглянуть ему в душу в наивысший момент любви.

Потом к нему приходило вдохновение. Пич лежала, свернувшись на измятых простынях, наблюдая за движением его пера, исписывающего страницу за страницей почерком, который разбирал он один. Гарри Лаунсетон писал о ней — о ее кошачьей грации, о том, как она ходит по комнате обнаженной, только одной ей присущей пружинящей, как у пантеры, походкой, о высоких скулах ее лица и маленьких аккуратных ушах. Он писал о цвете ее красно-коричневых волос на фоне тяжелого свинцового зимнего неба, и о том, что она наблюдает, как он пишет, лежа рядом, похожая на дремлющее животное.

Эта книга будет отличаться от всего, что написал Гарри Лаунсетон раньше. Это будет роман о чувствах, история мужчины и девушки и ее попытках завлечь его в любовную связь. Девушку звали Колетта, и она была чувственной и сладострастной. Это станет шедевром, и без Пич он не сможет его закончить.

Гарри с отчаянием уставился на чистый лист, затем поднял телефонную трубку и набрал ее номер. Он слышал, как девушка, ответившая на звонок, позвала Пич.

— Это твой англичанин, — сказала она.

Должно быть, весь Радклифф знает уже о них!

— Слушаю, — сказала запыхавшимся голосом Пич. — Гарри, это ты?

— Я люблю тебя, Пич де Курмон, — выдавил он, крепко сжимая челюсти. — Черт бы тебя побрал, я люблю тебя.

— О, Гарри! Я тоже люблю тебя.

— Мы можем встретиться прямо сейчас?

— Гарри, мне надо заниматься.

— Пожалуйста, — нежно сказал он. — Ты нужна мне.

В тот месяц Пич провалила все экзамены, а Гарри Лаунсетон опубликовал свой необыкновенный новый роман, который был восторженно встречен критикой. А Бостон взорвался от новости, что Гарри сбежал с Пич де Курмон.

Августа Лаунсетон приняла эту новость довольно спокойно. Письмо Гарри было кратким, но с извинениями — он всегда будет любить ее, писал он. Она читала скандальную хронику в газетах, как делала это и раньше, и отвечала на звонки «друзей». Одни выражали сочувствие, другим не терпелось узнать подробности.

— В этом — весь Гарри, — объясняла она, — когда он пишет, он путает вымысел с реальностью. Он вернется.

Затем она собрала вещи и вернулась в Англию ждать его возвращения. Когда через несколько месяцев Августа узнала, что Гарри получил развод в Лас-Вегасе и женился на Пич де Курмон, она была немало удивлена.

47

Ноэль, вероятно, был единственным человеком в Детройте, любившим этот город зимой, когда его улицы были покрыты толстым слоем замерзшего снега, превращавшегося за несколько дней из девственно-белого в черный от сажи и копоти — обычный для больших городов. Пространства Детройта, пересечения его улиц, остроконечные верхушки домов, устремленные в небо, подстегивали честолюбивые устремления Ноэля. Ему нужно было, чтобы что-то постоянно напоминало, что жизнь — борьба за путь наверх, пока ты не сможешь занять в ней самую верхнюю ступеньку. Ноэль знал, что для него она находится на административных этажах, где Сосредоточились власть и могущество Детройта, где жизнь напряженно кипела на фоне роскоши, а те, кто представлял эту власть, одевались у лучших портных Лондона, ездили в «специальных», по индивидуальному заказу изготовленных суперавтомобилях и каждый вечер возвращались в свои миллионные дома в Гросс-Поинте, набитые антиквариатом и прекрасными картинами, где их ждали красивые элегантные жены.

Так, по крайней мере, представлял себе эту жизнь Ноэль. И это было именно то, чего он хотел добиться. А пока он работал помощником инженера-исследователя в «Грейт Лейкс Моторс корпорейшн» и зарабатывал 12 тысяч долларов в год. Неплохие деньги для новичка, но у него был диплом с отличием Мичиганского университета и степень бакалавра МТИ. Он снял небольшую меблированную квартирку-студию с кухней и ванной на приличной улице в пригороде Детройта. День, когда он внес задаток плюс плату за месяц вперед и открыл входную дверь своим собственным ключом, стал краеугольным камнем его жизни. Квартира 22-6 на улице Кранбрук стала его первым настоящим домом.

Он медленно обошел ее прямоугольное, небольшое, с новым ковровым покрытием пространство и впервые испытал волнующее чувство собственности. Потом сел на автобус, идущий в город, и обошел несколько художественных салонов, пока не нашел пару недорогих репродукций. Одна была Кандинского, чья неровная геометрия и яркие краски понравились ему, а другая — большая репродукция картины Мондриана, где был изображен черно-белый прямоугольник, разрезаемый ярко-красными и синими линиями. Ему нравилось смотреть на их угловатые композиции, когда он пил в одиночестве свой утренний кофе или возвращался с работы, как всегда, поздно. Ему казалось, что они приветствовали его.

Доброжелательный управляющий банком выдал ему раньше срока первую заработную плату, и Ноэль купил себе полдюжины голубых, оксфордского полотна, сорочек и скромный темный пиджак, похожий на те, что продавались в «Брукс Бразерс». Выбрал два неярких галстука в полоску и пару черных ботинок на шнурках. Как ребенок, впервые идущий в школу, он нуждался в соответствующей одежде, в которой мог бы ходить на работу.

Ноэль приобрел «шевроле» трехлетней давности в рассрочку на три года, хотя не был уверен, что не сменит его раньше. Он будет двигаться по восходящей на автомобильном рынке.

Неплохое начало для сироты, думал Ноэль, направляясь из деловой части Детройта на запад, в сторону Деаборна. Но недостаточно хорошее для него.

Как помощник инженера-исследователя, он присутствовал на совещаниях вместе с проектировщиками и производителями, дотошно обсуждая идеи, основанные на изучении рынка сбыта, а именно: какие требования предъявляли люди к своим автомобилям? Они обсуждали социальные перемены и модные направления, вопросы экономики, и так до тех пор, пока не рождался образ нового автомобиля и не составлялась смета расходов на него. Работа Ноэля состояла в том, чтобы оказывать помощь в разработке технических деталей автомобиля, «начинки» двигателя, пригодного для новой конструкции.

Работая над своим первым автомобилем, Ноэль не знал покоя ни днем, ни ночью. Он работал допоздна каждый день, совершенствуя свои идеи, советуясь с разработчиками и проектировщиками кузова и посещая бесконечные совещания, где обсуждались и вносились бесконечные изменения. Чертежи проектировщиков переделывались и усовершенствовались, пока, наконец, в мастерской не появилась глиняная модель предполагаемого автомобиля.

Новая машина была маленькой компактной моделью для среднего уровня рынка сбыта и, по мнению Ноэля, неинтересной. Несмотря на все их бурные обсуждения, линии кузова мало отличались от предыдущих моделей. И хотя было добавлено чрезмерно много хромированных деталей в надежде оживить ее внешний вид, Ноэль сомневался, что таким образом можно обмануть покупателя. Разумеется, он помалкивал и не высказывал критических замечаний. Было получено разрешение на производственную стадию работы над автомобилем, и через несколько месяцев макет автомобиля в натуральную величину ожидал одобрения совета директоров. На этой стадии автомобиль представлял собой простую оболочку из стекловолокна, сделанную по шаблону первоначальной глиняной модели и выкрашенную в ярко-голубой цвет, один из самых модных в этом сезоне. Театрально подсвеченный, стоящий на голубом, подобранном в тон ковре, автомобиль все равно выглядел невыразительно, и Ноэль разочарованно отвернулся. Дело было не только в том, как он смотрелся. Ограниченные рамками расходов и запроектированными размерами, многие инженерные идеи сводились на нет, пока двигатель не стал практически таким же, как и на предыдущей модели. Ноэль чувствовал себя так, словно все долгие часы его работы были выброшены на ветер.

Остановившись у винного магазина, Ноэль купил бутылку виски «Джи энд Би» и направился к себе на квартиру. Закрыв за собой входную дверь, он прошел в крошечную кухню, взял стакан из шкафа и немного льда из холодильника и налил себе щедрую порцию. Со стаканом в руке он обошел небольшое помещение, которое называл своим домом. Репродукции Кандинского и Мондриана на голых белых стенах вдруг показались ему дешевыми картинками в рамках, чем они на самом деле и являлись. Лишенный последних иллюзий, Ноэль налил себе еще стакан виски, глядя из окна на аккуратную, с подстриженной травой пригородную улицу, чувствуя себя в ловушке. Впервые с тех пор, как ему исполнилось тринадцать лет, за целый год жизни он не продвинулся ни на шаг Ему было двадцать два, хотя Ноэль всем говорил, что ему двадцать шесть лет, в зеркале он выглядел хмурым, измученным человеком лет тридцати. Ноэль был помощником инженера в «Моторс корпорейшн», и может быть, если бы и дальше мог молчать о том, что думает о проектировщиках и начальниках производства, через год дождался бы повышения и сам стал бы инженером-исследователем, получая уже двадцать тысяч в год. Но разве ради этого он работал все эти годы! И потом, как стать из помощника инженера тем, кто кивком головы одобрил бы совершенно новый проект, произвел бы революцию в автомобилестроении?

Подойдя к столу, Ноэль открыл большой черный портфель, в котором хранились все его идеи и чертежи последних четырех лет. Он знал, что они хороши. Но этого было недостаточно. Он должен знать больше, чем просто инженер или проектировщик, чтобы пробиться наверх.

Тяжело опустившись на коричневый виниловый диван, раскладывающийся на ночь, Ноэль потягивал виски и размышлял над своими проблемами. Он подошел к решающему моменту своей жизни и оказался не настолько подготовленным, как думал раньше, войти в мир, который хотел покорить. Серый рассвет Детройта забрезжил в окне, и бутылка виски была пуста к тому времени, когда он, наконец, заснул на диване.

Ноэль не показывался на работе весь остаток недели. Он позвонил и сказал, что заболел, а затем сделал еще несколько телефонных звонков. Сейчас Ноэль знал, что ему делать. Не имело смысла надеяться на годы учебы в вечерней школе Детройта. Ему придется пойти выше Сложив учебники, деловой костюм и голубую рубашку в сумку, Ноэль заправил полный бак автомобиля и поехал на восток.

Он почувствовал беспокойство, снова оказавшись в Бостоне. Он привык к промышленным корпусам, давящим на город, и автомобильным заводам, которые представляли лицо города, и зеленые, вымощенные кирпичом площади Гарварда казались ему странными. Ноэль нашел небольшую меблированную комнату, которую снял на одну ночь, принял душ переоделся в темный костюм и прошел через мост Андерсон на Гарвардскую улицу. Спустя два часа он вышел из Гарвардской высшей школы бизнеса, куда был зачислен на курсы управления.

В тот вечер в Бостоне Ноэль прошелся через площадь Коплей до отеля «Коплей Плаза». Заказав мартини у молодого бармена, он поздравил себя с новой жизнью. Ноэль просидел там довольно долго, наблюдая, как незнакомый бармен обслуживал богатых постояльцев, вспоминая, что сам чувствовал при этом.

На следующий день он отправился в трехдневный путь обратно в Детройт, останавливаясь у дорожных кафе, чтобы выпить чашку кофе, и ночуя в машине. Вернувшись назад, Ноэль отказался от квартиры, продал машину и снял комнату в дешевом пансионе рядом с заводом. Он экономил каждый пенни из своей зарплаты, а в июле подал заявление об уходе из «Грейт Лейкс Моторс корпорейшн». Затем переговорил с одним парнем, работающем на конвейерной линии «Ю.С. Авто», и договорился о работе в перерывах между занятиями в школе.

В сентябре Ноэль начал посещать занятия и возобновил работу барменом в «Коплей Плаза». Круг, который он прошел, замкнулся.

48

В Англии все время дожди, размышляла Пич. Летом они зеленые, а изумрудные лужайки в Лаунсетон-Холле блестят от крупных капель воды. Зимой дожди серые, и деревья голые, а на холодных цветочных клумбах сереет земля, пропитанная дождевой водой. Ей казалось, что целыми днями она смотрит на один и тот же не меняющийся пейзаж за окном под пеленой дождя, и с тоской вспоминала голубое небо и ласковое солнце Ривьеры. Пич скучала по жарким дням, и резкому летнему пению цикад, и запаху моря, сосен и жасмина. Она мечтала о теплых вечерах, когда можно было услышать шепот волн в темноте за окном ее старой комнаты на вилле, и великолепных золотых рассветах, когда, просыпаясь, уже знаешь, что впереди тебя ждет еще один чудесный день.

Если бы не беременность, она бы просто сложила вещи и уехала туда, но Гарри и слышать не хотел о ее путешествиях.

— Конечно, тебе нельзя ехать, — говорил он, крайне удивленный, что это вообще пришло ей в голову. — Ребенок должен родиться через два месяца. А вдруг что-нибудь случится с тобой? И потом, ты ведь знаешь, все дети рода Лаунсетонов рождались здесь, в Холле.

Конечно, она знала это, он достаточно часто об этом говорил. Для Пич было потрясением узнать, что этот авангардистский писатель, знаменитый своими прогрессивными новыми взглядами, строго придерживался семейных традиций. В Лаунсетон-Холле жили по раз и навсегда заведенному порядку. Старший сын и наследник Лаунсетонов, Гарри в данном случае, всегда получал титул и имение, и жил в Лаунсетон-Холле, а его овдовевшая мать переехала в уютную квартирку в Лондоне, и Пич тайно ей завидовала. Том, средний сын, жил на ферме Лаунсетон Магна и управлял тремя большими процветающими фермами, которые принадлежали имению, и Пич завидовала его образу жизни. Младший сын, Арчи, которого Пич едва знала, учился в Сандхерсте, готовясь к военной карьере. Именно так всегда и было в семье Лаунсетонов. Том, который, как она надеялась, мог бы стать ей другом, жил своей жизнью и вращался среди людей гораздо моложе Гарри, и они встречались только на семейных обедах по воскресеньям или когда собиралась вся семья.

Все уже знали, какие школы будет посещать ее ребенок и как его назовут. Виллиам Перс Лаунсетон. А робкий намек за воскресным обеденным столом, что ей нравится имя ее деда, Жиль, вызвал удивленные взгляды всей семьи, и свекровь сказала:

— Моя дорогая, я уверена, что за всю историю Лаунсетонов у нас не было ни одного Жиля.

И уж, конечно, никто и думать не хотел, что может родиться девочка. А у Пич могла бы появиться маленькая светленькая женская копия Гарри, которую она назвала бы как-нибудь экзотично, например, Джессами или Элоизой. Но даже если бы родилась девочка, ее заставили бы назвать ребенка Каролиной или Элизабет.

Дерьмо! Пич мрачно смотрела на дождь. Беременность совсем не вписывалась в ее планы на будущее. Их страстные ночи, когда они занимались любовью, были частью личной жизни ее и Гарри, и ничего общего с ребенком не имели. Ее раздражал большой выпуклый живот под широким голубым платьем, которое она сейчас носила, и когда Пич мылась, то избегала смотреть на себя в зеркало, такой странной и неуклюжей она себе казалась. Дерьмо, дерьмо! Пич не хотела признаться самой себе, но от правды не спрячешься — Гарри не хотел больше заниматься с ней любовью.

Она его почти и не видела в последние дни. Он запирался у себя в кабинете, работая над новым романом, действие которого происходило в городе наподобие Древнего Рима, но с современными героями и пороками сегодняшнего дня, и все сводилось к тому, что жизнь с веками мало изменилась. Было совсем по-другому, когда Гарри писал «ее» книги.

Как волнующе было сознавать себя источником вдохновения Гарри, хотя спустя некоторое время это стало ее немного тревожить. Иногда Пич спрашивала себя, занимаясь любовью с Гарри, а не появится ли все это на страницах его книг, открытых для всего мира, и она смущалась, когда Гарри представлял ее «своей музой» на литературных вечерах.

А иногда Пич лежала в постели, еще не остывшая от любовных ласк, и наблюдала за напряженным лицом Гарри, писавшем о ней, и ей казалось, что именно эти минуты она любила больше всего. Она ощущала себя частью Гарри, делила с ним его мысли, равно как и его тело. В такие моменты она имела все, что хотела бы иметь.

Со вздохом Пич отвернулась от окна. Пошевелив сырое полено в камине, чтобы огонь скорее разгорелся, она тяжело опустилась в широкое кресло с подушечкой в изголовье, которое было таким же старым, как этот дом, и вынула из-за подушки свое вязанье. Шерсть была голубая, для детской кофточки. Пич где-то ошиблась, вывязывая кружевной узор, и появилось много лишних дырок, да и все вязанье стало грязным от ее горячих рук, пока она старалась правильно выполнить узор. «О, дерьмо!» Сорвав петли со спиц, она швырнула вязанье в огонь, с несчастным видом наблюдая, как оно превращается в пепел. Мраморные часы на камине громко тикали в тишине. Было только три тридцать, а казалось, что уже восемь или девять. Ноябрьские сумерки становились все темнее, а Гарри не появится раньше половины седьмого, и даже тогда он только выпьет что-нибудь или попросит ее, чтобы принесли поесть в кабинет, так как собирается работать допоздна. И когда он так и не присоединится к ней к десяти часам, Пич отложит в сторону книгу, которую старалась читать, выключит проигрыватель и музыку, которую надеялась послушать с ним вместе, и поднимется по ступенькам, чтобы лечь спать одной, в который раз! Ей было двадцать два года, но внутри она ощущала себя восемнадцатилетней, какой она была, когда встретила Гарри. И вот она ждет ребенка и живет жизнью старой замужней женщины. Это была очень одинокая жизнь.

Взяв трубку, она позвонила Мелинде.

— Приходи к чаю, — сказала Мелинда, — и все мне расскажешь.

Жизнь в Сейморзе была свободной, неофициальной, и, казалось, дом трещит по швам от такого количества людей и животных. Собаки выбежали поздороваться с Пич, когда она вошла в холл, и раздались приветливые голоса, едва слышные за звуками модной пластинки, которую на полной громкости слушал младший брат Мелинды. Пич нравилось, что люди могли запросто прийти на чашку чая в Сейморз, или выпить что-нибудь, или даже поужинать, не дожидаясь приглашения, и здесь всегда можно было узнать последние местные сплетни.

Эта жизнь так отличалась от жизни в Лаунсетон-Холле, где гостей приглашали официально, обеды тщательно планировались Гарри, чтобы соблюсти баланс между приглашенными из литературного мира и университета, и где за столом велись такие беседы, что надо было очень постараться, чтобы понять, о чем идет речь. Однако самыми ужасными были домашние приемы. Обычно Гарри приглашал человек двенадцать на выходные дни, и Пич со страхом ждала их приезда. Спасибо еще, повар знал, как приготовить ту еду, к которой они привыкли, и у них всегда имелся рисовый пудинг и компот после обеда и меренги на десерт после ужина! Гарри говорил, что к этому их приучали еще в школе, но Пич находила такую еду отвратительной. Самым скверным было то, что у нее не было абсолютно ничего общего ни с одним из гостей. Она надевала то, что считала нарядным и подходящим к обеду в красиво отделанной деревом столовой, где за длинным обеденным столом могло уместиться двадцать, а то и тридцать человек, — но все другие женщины оказывались одетыми в длинные платья серовато-зеленого либо ярко-синего цветов, которые они так любили и которые совершенно убивали цвет лица. Они обычно внимательно осматривали ее красивое красное шелковое платье от Диора с видом «ну, что можно ожидать от француженки», и разговаривали с ней, словно Пич ничего не понимала ни в жизни, ни в литературе. А мужчины делали ей умные комплименты до обеда, а потом заводили разговор о событиях, которые происходили до того, как она вышла замуж за Гарри, беспечно упоминая Августу, после чего бросали на нее виноватые взгляды.

— Я не смогу этого больше вынести! — пожаловалась Пич Мелинде, когда они сидели перед ярко горящим камином, поджаривая булочки на медной длинной вилке.

— Это твоя. Лови. — Мелинда бросила ей горячую булочку, обжигая пальцы. — Конечно, ты сможешь, — сказала она, щедро намазывая свою булку маслом и откусывая большой кусок. — Это из-за того, что ты беременна, а Гарри все время занят. После того как он закончит книгу и родится ребенок, ты должна его заставить увезти тебя в какое-нибудь замечательное место и устроить каникулы. Барбадос великолепен зимой — жарко и солнечно, именно то, что ты любишь.

— Барбадос! Я не могу заставить его взять меня с собой в Лондон! Гарри ездит туда каждые две недели, когда ему надоедает писать. Он обедает с издателем или его агентом, а потом ужинает в клубе и болтает со старыми друзьями. Он говорит, что ему нужны эти поездки. И еще он говорит, что у меня слишком большой срок для поездок. Кроме того, если бы я поехала, нам бы пришлось остановиться у его матери, а Гарри это не нравится. У него тысячи причин, чтобы не брать меня с собой. Гарри нравится думать, что я сижу дома и жду, когда родится его ребенок. Я чувствую себя актрисой в пьесе, которую он пишет.

— Ну, в каком-то смысле так оно и есть. Я имею в виду, что ты — его вдохновение.

— Уже нет, — ответила Пич мрачно. — Он с головой ушел в Древний Рим. Мелинда, ты знаешь, что я сделаю после того, как родится ребенок? Я куплю в Лондоне квартиру. В Челси, или, может, один из маленьких уютных домиков в Белгравии. Тогда у нас с Гарри будет собственная крыша над головой в городе.

— Сомневаюсь, что Гарри захочет тратить деньги на дом в городе, — возразила Мелинда. — Я слышала, он тратит их на то, чтобы прикупить побольше земли для своего имения. У Гарри много земли, он богач.

— Я куплю дом сама, на деньги моего дедушки де Курмона, — сказала Пич, захваченная этой идеей. Она точно знала, чего хочет, она уже видела такой дом в последний приезд в Лондон. Низкий белый домик с входной дверью, выкрашенной черной блестящей краской, и с медным молоточком. У нее будет две спальни на случай, если захочется взять в город ребенка, и уютная маленькая кухня, где можно приготовить что-нибудь вкусненькое на ужин. А может быть, Гарри возьмет ее поужинать в один из этих очаровательных маленьких ресторанчиков в Белгравии. Пич все это уже видела перед собой… а сколько удовольствия она получит, выбирая обои и занавески, и, конечно, большую красивую кровать и мягкие ковры. Это станет их любовным гнездышком, и все опять будет так, как раньше. Но пока это останется ее секретом. Грандиозный сюрприз для Гарри!

— Гарри эта идея понравится, — сказала она, сияя, — Я уверена, что понравится.

Мелинда вздохнула, глядя на подругу. Пич много чего не знала о Гарри.

49

Январь выдался необычно холодным. Но это совсем не тревожило Пич. Она лежала в своей кровати в Лаунсетон-Холле, испытывая счастье и покой. В камине весело трещали поленья, за окном тихо падал снег, а ребенок крепко спал в своей колыбели рядом с ее кроватью.

Его нельзя было назвать хорошеньким ребенком — он был слишком мужественным для этого, но очень симпатичным и, как она думала, совсем не похожим на Гарри. У него были ее темно-синие глаза, но каждый считал своим долгом сказать, что глаза у грудных детей меняют цвет, и Пич ждала, какими они станут. Еще у него были густые, прямые, черные волосы на голове, а носик — настоящий нос, а не какая-то кнопка, как у других младенцев. И любила она его до безумия. Пич не могла представить себе, что совсем недавно ей не хотелось иметь детей. Она пришла к выводу, что если бы женщины знали наперед, что они получат в конце всех этих девяти месяцев и нелегких родов, им было бы намного легче переносить тошноту, полноту и неуклюжесть.

Самым хорошим во всем этом было то, что ее родители находились здесь, с ней. Они приехали провести вместе Рождество и остались дожидаться родов. Ее мать всегда была звездой всех рождественских приемов, поражая всех присутствующих своей эффектной внешностью и находя со всеми общий язык гораздо легче, чем когда-либо удавалось Пич. На балу по случаю Рождества она была неотразима в желтом атласном платье, на мрачноватых торжественных обедах сверкала сапфирами в синем шелке, и с таким же успехом завтракала на кухне в Сейморзе, помогая потом убирать со стола и совсем не возражая, когда собаки забирались к ней на колени, обтянутые элегантной твидовой юбкой, слюнявили ее, награждая при этом клочьями шерсти.

Эмилия была рядом и держала Пич за руку во время родов, а потом, улыбаясь, протянула ей ребенка. Пич не представляла, что бы она делала без мамы. А Жерар помог ей в выборе имени для ребенка.

— Я уверен, вы не будете возражать, — обратился он с мягкой улыбкой к Гарри и его матери, — но имя Жиль существует в семье де Курмон уже много поколений. Для нас будет честью присоединить его к именам семьи Лаунсетон.

Конечно, после этого у них не было иного выбора, и они согласились.

Пич пришло в голову, что, вероятно, Жерар не очень хотел, чтобы она назвала ребенка именем его отца, но ему хотелось выполнить желание дочери. На крестинах, которые состоялись несколько недель спустя, на руках своей крестной матери Лоис, громко крича, чем нарушал, как думала Пич, все традиции, малыш был назван Виллиам Перс Жиль Лаунсетон. И со временем все стали звать его Вил.

Нанни Лаунсетон, которая вырастила Гарри и его братьев, уже несколько лет служила в семье в Хэмпшире, но была вызвана за месяц до родов, чтобы привести в порядок детскую. Конечно, Пич уже сделала в детской все так, как ей нравилось. Это было ее единственным утешением во время беременности. Она отправилась в Белый Дом на Бонд-стрит и купила роскошное приданое для новорожденного с дюжиной маленьких фуфаечек, рубашечек и прелестными распашонками, крошечными вышитыми башмачками и шелковыми чепчиками. Она купила замечательную колыбель и роскошную шаль, а потом поехала в «Харродз» и выбрала новую детскую мебель — кроватку и высокий стул, весело раскрашенные кубики и много разных игрушек, в которые с удовольствием поиграла бы сама. Гарри жаловался, что она потратила целое состояние, когда этого добра и так хватало на чердаке, но Пич не слушала. Она была счастлива, представляя их малыша в новой, выкрашенной в желтый цвет детской с хрустящими ситцевыми занавесками и голубыми коврами.

Нанни Лаунсетон хватило одного взгляда на детскую. Качая головой, она запричитала:

— Все это не подходит, миссис Лаунсетон, о, Господи, все не то.

Уже через неделю она велела вынести голубой ковер и постелить простой голубой линолеум.

— Для ребенка нужно, чтобы в комнате не собиралась пыль и чтобы пол можно было часто мыть, мадам, — строго сказала она, когда Пич попробовала протестовать.

Новая кроватка и высокий стул были отосланы назад в «Харродз», а с чердака спустили старые вещи Гарри.

— Нет смысла тратить деньги на эти недолговечные новые вещи, — нравоучительным тоном, но достаточно мягко высказала свое мнение Нанни Лаунсетон, словно Пич сама была ребенком. — Эти вещи хорошо послужили Гарри и его братьям, послужат и еще одному поколению Лаунсетонов, пока они не подрастут для других кроватей.

Пич, однако, наотрез отказалась расстаться с новой колыбелью. Она решительно поставила ее рядом со своей кроватью в спальне, уверенная, что Нанни не осмелится посягнуть и на нее. Нанни поняла, что Пич не уступит, она усмехнулась про себя и произнесла:

— Смею сказать, правильно, что вы купили новую колыбель, старая совсем развалилась. Очень красивая кроватка.

Пич улыбнулась с облегчением. Возможно, она и Нанни смогут примириться друг с другом, но друзьями не станут никогда.

Пич не могла сама кормить ребенка, у нее не хватало молока. Нанни Лаунсетон забрала у нее ребенка и стала готовить бутылочки с хорошим детским питанием, и скоро малыш начал быстро подрастать, становиться пухленьким и все более похожим на человечка. Сидя в кресле у камина в детской, Пич кормила его из бутылочки и смотрела, как жадно он сосет, причмокивая.

— Жадный маленький поросенок, — радостно сказала она.

— А сейчас мистер Вил будет спать, — проворковала Нанни, взяв малыша из рук Пич и умело перепеленав его.

Пич скоро сдалась в борьбе за право купать его, тем более что купание всегда совпадало со временем, когда Гарри появлялся из кабинета что-нибудь выпить, а Нанни с гордым видом выносила ребенка после купания, одетого в простые, легкие в стирке кремовые рубашонки от Виелла, чтобы показать отцу.

— Гораздо более практичные вещи, — объяснила она свой отказ от прелестных голубых, желтых и белых распашонок с шелковыми ленточками, которые Леони прислала в подарок своему правнуку.

Пич казалось, что Гарри был вполне доволен своим сыном. Не волновался и не прыгал вокруг него, но тем не менее был доволен. Он ласково гладил волосики малыша и говорил о нем совершенно прозаические вещи, как то: «У него хорошая кость. Крепкая. Посмотри на его плечи — он будет участвовать в гребных гонках в Итоне». Или: «Парень пошел в Лаунсетонов, ошибиться невозможно, достаточно взглянуть на него». Пич ожидала поэтических описаний чувств Гарри, впервые ставшего отцом, но Гарри просто оценивал своего сына, как если бы покупал новую лошадь: развитая грудь, хорошая щетина за копытами, сильные задние ноги… Она испытывала в такие моменты жалость к своему ребенку.

Кроме того, Гарри ошибался. Ребенок пошел не в Лаунсетонов. Он был похож на своего деда. Жиля де Курмона.

Поскольку Нанни постоянно опекала ребенка, у Пич появилось свободное время, которым она не знала, как распорядиться. Она обошла свою большую спальню, которая до сих пор была такой же, как и при матери Гарри (до того, как умер его отец, а мать переехала в лондонскую квартиру), и в которой Гарри ничего не разрешил ей менять.

— Пока мать не уйдет, — театрально произнес он.

— Но она уже уехала, — возразила Пич.

— Не уедет, а уйдет! — повторил Гарри. — А сейчас ей приятно думать, что все тут по-прежнему, хотя она больше здесь и не живет.

Пич считала, что это не совсем честно, но она уважала его желания. Мысль о маленьком летнем домике в Лондоне, куда ранее не ступала нога ни одного из Лаунсетонов, все больше захватывала ее по мере того, как проходил месяц за месяцем, а Гарри становился все более и более занятым. Он постоянно стремился в Лондон, уезжая на поезде в десять пятнадцать, и почти всегда звонил оттуда сказать, что задерживается на совещании и остается ночевать в клубе. Пич два раза ездила с ним в Лондон, купила там много красивой английской одежды для сельских дам, которая на ней выглядела по-французски благодаря оживлявшим ярким шарфам, крупным украшениям — бижутерии и многочисленным золотым браслетам, звон которых так раздражал Гарри. Они обедали в Вильтоне, ходили вместе в театр, и Пич получила большое удовольствие от этих поездок. Пора уже им иметь собственное жилье в Лондоне, и тогда они с Гарри смогут чаще быть вместе, ведь Нанни все время с ребенком, и Пич незачем бесконечно торчать в Лаунсетоне.

В своем новеньком автомобиле марки «курмон» Пич объехала всех агентов по продаже недвижимости, врываясь в их тихие конторы со всей своей прежней живостью и самоуверенностью. Она осмотрела бесконечное множество особнячков, сопровождаемая очарованными ею молодыми агентами, пока не нашла именно то, что хотела, немного в стороне от Белграв-сквер.

Мелинда приехала в Лондон вместе с Пич, и вдвоем они обегали все магазины, накупив массу красивых вещей для небольшого белого домика около вымощенного брусчаткой постоялого двора. Его входная дверь была покрыта черной эмалевой краской, и Пич купила блестящий медный дверной молоточек в форме львиной головы. Она напомнила ей бабушкину статуэтку богини Сехмет.

Гарри никогда не спрашивал, чем она занималась, когда бывала в Лондоне. Он вообще перестал интересоваться всем, что касалось ее, даже мелочами — например, не замерзла ли она, не хочет ли немного вина за обедом. И, конечно же, не спрашивал о том, счастлива ли она. Но Пич знала, что в его голове зреет новый роман и его беспокоит задержка в сроках выхода последней книги. Именно этим она старалась объяснить то, что в мыслях Гарри не остается места для нее.

Когда дом был закончен, она решилась открыть свой секрет Гарри и сделать ему сюрприз. Он, как всегда, уехал в город, а она отправилась туда чуть позже, договорившись встретиться с ним в «Кларидже» без четверти семь.

Направляясь в магазин «Харродз», она оставила машину на подвернувшейся стоянке на Ханс-плейз и пошла пешком вдоль Фуд Холлз, купив по дороге копченую семгу, пирог с дичью и салат. Еще она купила хорошего французского сыра и сельдерей, который Гарри любил, и немного крупной клубники, привезенной из Флориды. Ее сладкий запах, смешиваясь с холодным воздухом апрельского утра, напоминал ей солнце и чистое небо.

Одетая в темно-зеленый свитер и юбку из шотландки, с плетеной корзинкой, перекинутой через руку, она наконец-то почувствовала, что живет в этом городе. Ее звали леди Лаунсетон, ей было двадцать три года, она была матерью трехмесячного сына, замужем за самым идеальным человеком в мире, которого она все так же безумно любила. И теперь, когда она так предусмотрительно купила для них собственный дом, их любовь вновь вспыхнет с былой страстью. Вдали от Лаунсетон-Холла и его традиций, душивших ее, она снова станет его прежней Пич — той, которой он когда-то звонил шесть раз в день, чтобы сказать, что любит ее, той, в которой он так нуждался, чтобы писать свои книги, той, которую он так страстно ласкал когда-то.

Пич полдня провела в своем новом доме, готовясь к интимному обеду на двоих. Она поставила стол перед камином и накрыла его длинной кружевной скатертью. Выставила новые итальянские тарелки и шведские хрустальные бокалы. В центре стола поставила маленькую корзиночку с искусно составленным букетиком цветов из «Констанс Спрай», а бутылку белого вина — «Шассань Монтраше» — выбранную с помощью любезного молодого человека, которого встретила в «Харродз», — в холодильник. Еще она купила большую бутылку кларета, поскольку его любил Гарри, и великолепную бутылку портвейна 1900 года в качестве подарка Гарри к новоселью.

Она приняла душ и потратила много времени, прихорашиваясь перед зеркалом, совсем как Лоис когда-то, а потом надела маленькое черное бархатное платье, которое обошлось ей на Бонд-стрит в целое состояние. Сделала высокую прическу из своих густых бронзовых волос, а в уши вдела бриллиантовые сережки, свадебный подарок Гарри. Закрепляя застежку фамильного жемчуга в три нитки, украшенную бриллиантами и сапфирами, она подумала, что немного переборщила со всеми этими украшениями, но была уверена, что Гарри понравится, что она их надела. Перед уходом она выложила черную кружевную ночную рубашку на кровать в их нарядной зеленой с белым спальне и положила около проигрывателя пластинку с прекрасной нежной музыкой Альбиони.

Пич ждала в баре отеля «Кларидж», нетерпеливо вглядываясь в каждого входящего. Она заказала себе джин с тоником, смесь, которую ненавидела и которую, казалось, пили все в Англии. И сейчас она едва дотронулась до нее.

— Леди Лаунсетон? — осведомился официант. Пич удивленно кивнула.

— Вас просят к телефону, мадам.

— Я задерживаюсь, Пич, — отрывисто произнес Гарри. — Тебе придется вернуться в Лаунсетон без меня.

— Нет, нет. Ничего страшного. Я подожду…

— Нет смысла ждать. Я не знаю, сколько еще буду занят. Мне предстоит многое обсудить с редактором. Хватит на всю ночь. Видимо, мне придется заночевать в клубе.

Пич грустно положила трубку на рычаг. Ее сюрприз не удался. Вернувшись за столик в баре, она отпила немного джина и стала думать, что делать. Еще не все потеряно, решила она наконец. Она останется в красивом новом доме и переночует там, а утром позвонит в клуб и вот тогда увидит Гарри. Он придет с ней позавтракать, и Пич покажет ему их маленькое гнездышко. Гарри полюбит его. И будет в восторге от ее предусмотрительности и ума.

— Сэр Гарри отсутствует в данный момент, — вежливо ответил консьерж в клубе Гарри, когда она позвонила туда утром. — Вы хотите передать ему что-либо?

— Он ушел завтракать? — спросила Пич.

— Думаю, да, мадам.

— Тогда не могли бы вы попросить его позвонить леди Лаунсетон в Белгравию по телефону 2313, пожалуйста.

Было совсем неинтересно варить кофе и подогревать булочки для себя одной. Пич решила прогуляться и подышать немного свежим воздухом, а потом опять позвонить в клуб. Быстро переодевшись в старую привычную одежду — черные узкие брюки и широкий свитер, она вышла на холодный голубоватый воздух весеннего утра.

Пич выбрала для прогулки парк Сен-Джеймс, жалея, что ничего не захватила с собой, чтобы покормить уток. Она наблюдала за нянями, которые катали малышей в огромных колясках, и вдруг очень сильно заскучала по Вилу. Сейчас она вернется в свой домик, позвонит еще раз Гарри и попросит передать ему, что уехала домой.

Дожидаясь зеленого света на переходе рядом с отелем «Риц», Пич рассеянно смотрела прямо перед собой, думая о своем малыше. Швейцар в коричневой униформе быстро вышел из отеля, неся две небольшие сумки, за ним шли мужчина и женщина. Мужчина покровительственно держал женщину под руку, а она улыбалась ему. Они сели в такси. Прошло несколько секунд, прежде чем Пич поняла, что мужчиной был Гарри, а женщиной, с которой он шел, — Августа. Такси к этому моменту уже затерялось в густом уличном движении Пикадилли.

Мелинда была ее лучшей подругой, и она не хотела причинять ей боль, но Гарри действительно оказался таким подонком, что она не могла позволить Пич дальше считать его принцем из сказки.

— Может, это был не Гарри, — сказала Пич, и луч надежды пробежал по ее несчастному лицу.

Мелинда вздохнула и отрезала еще кусочек шоколадного кекса.

— Конечно, это был он, — произнесла она. — Он видится с Августой уже много месяцев. Все это знают.

— Они видятся? — воскликнула пораженная Пич.

— Тебе лучше всех должно быть известно, каким был Гарри, когда ты его встретила, — продолжала Мелинда. — В конце концов, и с тобой у него был роман, не так ли? Августа привыкла к этому, она всегда перешагивала через такое и ждала, когда он снова вернется. Но в этот раз он женился на тебе. Для нее это было большим потрясением, раньше он всегда возвращался с поджатым хвостом, — добавила она, хихикнув.

— Августа! — вскричала Пич с отчаянием. — Кто угодно, только не она!

Мелинда вздохнула:

— Именно она. Мне очень жаль, Пич, но тебе лучше знать самое плохое. После вашей женитьбы Гарри переспал с половиной женского населения в радиусе пятидесяти миль. А те, кто с ним не спал, — старухи, или уродины, или сохранившие совесть.

Пич не знала, смеяться ей или плакать. Теперь она поняла, почему у него всегда не хватало времени лечь с ней в постель, она удивлялась, как он успевал хотя бы ее поцеловать! Она с подозрением посмотрела на Мелинду.

— К какой категории принадлежишь ты? — спросила она.

— Конечно, совесть! — возмущенно вскричала Мелинда. — А что же еще?

Пич подумала о своем малыше, безмятежно спящем в крытой линелеумом детской Лаунсетон-Холла, в то время как его отец соблазнял каждую вторую женщину в графстве, и расплакалась.

— Пич, дорогая, — ласково сказала Мелинда, — ты ведь знаешь, что сам Гарри никогда не бегал за женщинами. Ему этого не нужно. Так получается, что они всегда рядом, — а ведь он никогда не мог устоять перед красивой женщиной.

— Что же мне делать, Мелинда? — спросила Пич, бешено раскачиваясь взад и вперед в качалке Мелинды. — Скажи мне, что делать?

— Господи, жаль, что нам не по тридцать пять и мы не светские львицы, — вздохнула Мелинда, — а то бы мы знали, что делать. Ты была бы зрелой и пылкой особой, тебе было бы, на него наплевать, и, наверное, ты бы его бросила и завела приятный роман с другим, чтобы все забыть.

— Я не хочу романов, — плакала Пич. — Я ничего не хочу. Я очень хочу домой. — Флорида и ее мать никогда не казались ей далекими. Она подумала о своей бабушке. Леони подскажет, что делать. Леони всегда знает, как быть.

Гарри уже звонил и просил ей передать, что задерживается в городе, а у Нанни, по счастливому совпадению, был выходной, и она уехала в Бристоль навестить свою сестру. Перед-отъездом Нанни подозрительно посмотрела на заплаканное лицо Пич, но промолчала, а Пич терпеливо выслушала все наставления, когда и что делать с мистером Вилом. Она посмотрела из окна, как садовник увозил Нанни по дороге на станцию, потом достала из шкафа чемодан и начала складывать вещи Вила. Ее сын лежал в кроватке и спокойно спал, а она, нервничая и торопясь, роняла игрушки и кульки. Свой чемодан она сложила прошлой ночью, и он уже был уложен на заднее сиденье «курмона». Стащив чемодан с вещами Вила вниз, она быстро вышла из дома и зашагала к гаражу по гравию, хрустевшему у нее под ногами. Пич втиснула чемодан между задним и передним сиденьями, жалея, что у нее такая маленькая машина, а затем бросилась обратно в дом, завернула Вила в голубое одеяльце и положила в ручную походную кроватку. Взяв ее в одну руку, перекинула через плечо свою сумку, а другой рукой подняла туго набитую сумку с чистыми пеленками и бутылочками. Она подумала, что со стороны ее можно принять за беженку. А может, она и была ею? Пич убегала от Гарри так, как другие женщины бежали от врага.

Она бросила последний взгляд на Лаунсетон-Холл, перед тем как тронуться в путь. Он выглядел мирно и безмятежно под таким же мирным апрельским небом, только вдали были видны быстро приближающиеся облака. Все было таким же, как и много веков назад.

К своему удивлению, Пич получала удовольствие от путешествия. Ла-Манш был спокоен, как тихий пруд, и она гуляла по палубе парома с Вилом на руках, которого тепло укутала от ветра, дующего с моря. Пич улыбалась и показывала ему чаек, Дувр и удаляющийся берег Англии, как будто он мог понять, что она говорила. А кто знает? То, что он не умел разговаривать, еще не значило, что он ничего не понимает. Интересно, подумала она, будет ли Вил скучать по своему отцу, но Гарри никогда не брал его на руки, только изредка видел его, чистенького и аккуратненького, после купания. Гарри никогда не кормил его из бутылочки и не говорил, что любит малыша, как это делала Пич. Она просто будет любить его еще больше, чтобы он не почувствовал, что отца нет рядом. Ведь она была уверена, что никогда не вернется к Гарри. Никогда.

Пич быстро проехала через Кале и направилась в Париж. Она решила заночевать в Иль-Сен-Луи, а на следующий день сесть в поезд, идущий на юг. Как прекрасно вернуться во Францию, снова говорить по-французски, не стараться выглядеть по-английски, чтобы быть частью того мира, к которому принадлежал Гарри. Настроение Пич все более улучшалось по мере того, как она приближалась к Парижу, она произносила вслух по-французски дорожные указатели, чтобы просто слышать их названия, подпевала песням, которые передавало радио Парижа, останавливалась, чтобы купить хлеба и немного сыра, которые ела, пока кормила Вила из бутылочки. Пич была дома.

50

— Это нечестно, бабушка, — рыдала Пич. — Это просто нечестно со стороны Гарри — так поступить со мной. Я доверяла ему. Я любила его!

— Любила? — переспросила Леони.

Пич подняла заплаканное лицо и посмотрела на свою бабушку. Леони держала Вила у себя на коленях, а малыш играл ее великолепным жемчугом, пытаясь засунуть себе в рот, но вместо рта попадая себе в глаза.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Пич.

— Ты сказала «любила». Ты не любишь больше Гарри?

— Да… Нет… Ну, я не знаю. Я не знаю, что чувствую, только я несчастна.

— Конечно, тебе больно, — ответила Леони, забирая свой жемчуг из липких ручек ребенка и давая вместо них игрушку. — Ты ревнуешь, растеряна, чувствуешь себя обманутой, случайно узнав то, что все вокруг знали. Но спроси себя, Пич, не ведет ли себя Гарри сейчас так, как раньше, — до того, как женился на тебе? Не ты ли сама преследовала Гарри, когда он был женат на Августе, — так же, как эти женщины сейчас преследуют его, когда он женат на тебе?

Пич ошарашенно смотрела на бабушку. Она приехала сюда, чтобы ее пожалели, успокоили и отнеслись к ней как к больной, которой хочется ласки, пока она не почувствует себя достаточно окрепшей для дальнейшей жизни.

— Что ты такое говоришь, бабушка? — сбитая с толку, спросила она.

— Ты знаешь, что я никогда не одобряла твой побег с Гарри и не одобряла того, что ты вышла за него замуж. Он стал твоей навязчивой идеей с пятнадцатилетнего возраста, ты идеализировала его, а сейчас оказалось, что твой идол стоит на глиняных ногах. Но Гарри не изменился, он точно такой же, каким и был. Ты была настолько одержима созданным тобою образом, что не смогла разглядеть правду. А сейчас уже слишком поздно.

— Слишком поздно?

— Ты замужем, и у тебя ребенок от Гарри. Гарри никогда не позволит забрать у него сына. Он скоро приедет за тобой, Пич, и если ты скажешь ему, что уходишь, он заберет у тебя Вила.

— Он не сможет сделать этого. — Пич содрогнулась от ужаса. — Он не может забрать у меня Вила. Я его мать!

— А в английском суде Гарри заявит, что ты слишком молода, неопытна, притом иностранка и что ты — безответственная мать. Он скажет, что ребенку будет лучше, если он станет воспитываться в Лаунсетон-Холле в своей семье, и что он может обеспечить ребенку солидную материальную базу. И все это так, Пич, он может доказать, что ты была слишком молода для замужества. Если бы не было ребенка, я бы посоветовала тебе развестись с Гарри. Но сейчас… — вздохнула она, — Пич, дорогая, ты до сих пор витаешь в облаках и романтических мечтах. Сейчас ты должна взять себя в руки и пытаться спасти ваш брак ради ребенка.

— Все, что ты говоришь, — правда, — грустно призналась Пич, — Гарри был моим идолом. И я действительно вела себя скверно и эгоистично. Мне не было дела до чувств Августы, когда я встречалась с Гарри, — я думала, кроме нас, это никого не касается, что в мире существуем только он и я.

— А сейчас вас трое. — Леони протянула Вила Пич, и малыш засмеялся, радостно брыкая ножками. — Серьезно подумай, что ты будешь делать, Пич, — предупредила она, — потому что нет ничего более грустного на свете, чем не иметь возможности быть рядом со своим ребенком. Я-то знаю. Так случилось со мной.

Пич прижала ребенка к себе, словно испугавшись, что он растает в облачке дыма. Она знала, что Эмилия, ее мать, воспитывалась Эдуардом д’Оревиллем в Бразилии, но никогда точно не знала почему, хотя и подозревала, что в этой истории был замешан ее дед. Жиль де Курмон.

— Но это — другая история, — резко оборвала свои воспоминания Леони. — Сейчас мы должны подумать о Виле и его будущем. И о твоем счастье, Пич.

— Я не позволю ему забрать Вила, — гневно вскричала она, — и я никогда не вернусь к Гарри. Никогда! Никогда!

— Пич, — вздохнула Леони, — когда ты, наконец, повзрослеешь?

Гарри и Нанни Лаунсетон приехали на следующей неделе.

— Мне очень жаль, Пич, — сказал Гарри, глядя на нее своими светло-зелеными глазами. — Я не хотел причинить тебе боль.

— А как же Августа?! — закричала Пич, не в силах сдержать боль в голосе.

Гарри вздохнул.

— Августа и я всегда были друзьями. Мы должны были встретиться, чтобы обговорить кое-какие финансовые дела. Пообедали в «Рице». Обед занял больше времени, чем я предполагал. Это совсем не то, о чем ты подумала.

Пич недоверчиво смотрела на него. Она знала, что Гарри составил финансовый договор с Августой при разводе, и, возможно, им и надо было что-то обсудить. Но могла ли она ему сейчас верить?

— Послушай, — предложил Гарри, — давай отошлем Нанни обратно в Лондон вместе с ребенком, а ты и я устроим каникулы. Только ты и я. Я отвезу тебя на какой-нибудь тропический остров, украшу тебя там гирляндами из гибискуса, и мы начнем все сначала. Или можем отправиться в Венецию, остановимся в прекрасном старинном палаццо и притворимся, что ты — принцесса времен Ренессанса. Выбирай сама.

Пич была уверена, что он говорил от души. Но что будет…

Венеция была прекрасна. Именно такой и представляла ее себе Пич по рассказам друзей, уже побывавших там раньше. Венеция красива даже в дождливую погоду. Они медленно плыли вдоль туманных каналов в великолепных гондолах с высокими носами, заглядывающими в окна старинных дворцов, и любовались прекрасными видами города. Стояли на площади Святого Марка и наблюдали за потоками воды, бурлящей по ее краям и грозящей поглотить ее всю. Они пили «беллини» в баре, который по случайности носил имя Гарри. Гарри повсюду брал с собой блокнот, куда кратко записывал свой впечатления, городские сценки, услышанные обрывки разговоров, которые привлекали его внимание. И каждый полдень они занимались любовью в роскошном номере отеля «Киприани», но он больше не описывал ее в своем блокноте, как делал это раньше, в их первые встречи.

Лежа рядом с Гарри, Пин изучала его лицо, вспоминая, как разглядывала его в ту ночь, с той только разницей, что сейчас она хотела увидеть правду. Гарри не был жестоким. За прекрасной внешностью скрывался безвольный и слабохарактерный человек. Завтра, на следующей неделе, через месяц красивая девушка зазывно улыбнется ему, и он забудет все свои обещания. Гарри никогда не сможет измениться.

Пич уткнулась лицом в прохладные подушки, прислушиваясь к плеску воды, бьющейся о выступ здания. Она уже поняла, что не любит Гарри. Пич была молода, наивно одержима мечтой о нем, а сейчас она должна остаться с ним только ради Вила. Она подумала о бесконечной череде одиноких дней, ожидавших ее в Лаунсетон-Холле, когда Гарри будет опять отрезан от нее стенами кабинета, уйдет в свой собственный мир, и почувствовала, как слезы навернулись на глаза.

«Дерьмо, — сердито выругалась про себя Пич. — Сейчас не время для слез. Достаточно я пролила их из-за Гарри. Пора как-то налаживать свою жизнь». Она вспомнила, как когда-то, стоя перед портретом своего деда де Курмона, полная юношеских идеалов и устремлений, пообещала ему, что сделает все, чтобы имя де Курмон вновь оказалось рядом с «Роллс-Ройс», «Бентли» и «Мерседес». Теперь настало время подумать, как выполнить свое обещание.

Пич промокнула слезы уголком подушки. Хватит. Бабушка права. Пришло время стать взрослой.

51

Ноэль отпраздновал свое назначение в «Грейт Лейкс Моторс корпорейшн» на должность управляющего отделом тем, что купил старую квартиру Скотта Харрисона. Он каждый день проезжал мимо этого здания, направляясь на работу на своем новеньком белом «грейт лейкс-купе» с бежевым салоном и радиоприемником фирмы «Блаупункт». Это был большой скачок от того «шевроле», который он имел раньше. Как-то раз Ноэль остановился возле этого здания, движимый каким-то подсознательным чувством. Сейчас оно не выглядело таким шикарным, как двенадцать лет тому назад, когда он впервые попал сюда. Следы запущенности были заметны на потертом сером ковре и давно не чищенных медных дощечках лифта. Но, услышав, что несколько квартир выставлено на продажу, Ноэль уже знал, что хочет жить здесь. Одной из них оказалась квартира Скотта. Ноэль обошел пустые, безликие комнаты, из широких окон которых были видны башни Детройта, вспоминая былое. Перед ним возник призрак голодного, испуганного четырнадцатилетнего мальчишки, одетого в мягкий кашемировый халат Скотта, впервые в жизни пьющего, чуть не совращенного…

Улыбнувшись самому себе, он позвонил в контору по продаже недвижимости, уточнил цену, предложив им на пять тысяч долларов меньше тех двадцати, которые они хотели получить. Остановились на восемнадцати с половиной тысячах, и сделка состоялась.

Ноэлю было нетрудно уверить всех, что ему тридцать лет. Наоборот, люди часто давали ему больше. Те несколько лет, что он прибавил себе, чтобы получить свою первую работу, остались с ним и сегодня, даже в анкетах отдела безопасности было записано, что ему тридцать. Ему было любопытно знать, получил бы он свою работу в «ГЛ Моторс», если бы там знали, что ему всего двадцать шесть. Сейчас он зарабатывал тридцать тысяч долларов в год, не считая премий с прибыли. В удачный год это могло составить еще сорок тысяч. И Ноэль чертовски хорошо работал. Он был переведен в проектное бюро, где лично отвечал за всю команду, которая трудилась над модернизацией нового спортивного автомобиля.

Сам президент компании поздравил Ноэля, когда пробный экземпляр автомобиля был впервые показан высшему руководству. А когда на торжественной рекламной демонстрации он был встречен единодушным восторженным одобрением крупных дилеров и со всех сторон посыпались заказы, Ноэля вызвал к себе в кабинет президент компании.

Пол Лоренс был рожден для денег и власти в автомобильной индустрии. Его отец являлся бывшим президентом «Грейт Лейкс Моторс корпорейшн», и, как и Ноэль, Пол имел степень бакалавра МТИ по машиностроению и конструированию. После МТИ Пол работал почти во всех отделах, набираясь производственного опыта в цехах, затем работал у Форда, прокладывая себе путь через яркие имена автоиндустрии, пока не стал президентом «Грейт Лейкс Моторс корпорейшн». Собственный взлет Пола был ослепителен, и он с первого взгляда распознал необычайный талант Ноэля. К счастью, он принадлежал к разряду людей, которых не смущала молодость, если дело касалось талантливого человека.

Пол слушал тщательно подготовленный отчет Ноэля, стараясь составить мнение о человеке, который стоял перед ним.

— Очевидно, что отсутствием трудолюбия вы не страдаете, — прокомментировал он, — в этом заключается вся ваша жизнь. Скажите, Ноэль, а чем вы занимаетесь в свободное время?

Вопрос Пола застал его врасплох, и Ноэль беспомощно посмотрел на него.

— Как вам сказать, — в конце концов произнес он, — я бы не сказал, что у меня есть свободное время. Я работаю целыми днями до позднего вечера. По-другому я не умею.

— Не прикидывайтесь, — воскликнул Пол, — что же вы делаете вечерами в субботу или воскресенье? Все без исключения любят воскресенья, даже президенты больших компаний.

— Я люблю музыку, — признался Ноэль. — У меня хорошая коллекция пластинок, и я люблю ходить в Симфонический зал и в картинные галереи. Мне нравятся живопись и скульптура.

— Вы не женаты?

— Нет, сэр.

Этот молодой человек в плохо сшитом темном костюме и голубой рубашке с нетерпением ждал, что он скажет, и в этот момент напомнил Полу борзую на привязи. Очень интересное лицо и занятная личность.

— Так, мистер Мэддокс, — улыбнулся он, — как вы посмотрите на то, чтобы занять в «ГЛ Моторс» место управляющего отделом, отвечающим за автомобили среднего класса?

Лицо Ноэля вспыхнуло, как маяк на Бункер-Хилл.

— Позвольте дать вам совет, — сказал Пол Лоренс на прощанье, когда они пожимали друг другу руки. — Не пожалейте немного времени и развлекитесь. Человеку, работающему день и ночь, грозит опасность погрязнуть в мелочах. Иногда надо остановиться и посмотреть на вещи как бы со стороны. Займитесь гольфом, Ноэль. Вы удивитесь, сколько новых сил у вас прибавится. Кроме того, понижает кровяное давление, уж поверьте мне.

Ноэль ходил по крупным универсальным магазинам, выбирая ковры, мебель и светильники для своей квартиры. Он хотел «мгновенного дома», и от всего, что нельзя было доставить на этой же неделе, отказывался и выбирал что-то другое. Ноэль оставил распоряжения, заплатил деньги. И однажды утром, как обычно, ушел на работу, а когда вернулся, все было на своих местах.

Бархатистый гладкий черный ковер и два блестящих черных кожаных честерфилдовских дивана. Большой стеклянный кофейный столик, а на нем — огромная желтая керамическая пепельница с рекламой французского ликера «Рикар», которую он купил, поддавшись внезапному порыву. Пара хромированных светильников на низких полированных столиках с поверхностью из искусственного мрамора, и его Кандинский и Мондриан, прислоненные к стене там, где он их оставил. Ноэль обозрел свое царство и испытал странное чувство нереальности, как будто очутился не в своей квартире, а в витрине мебельного магазина. Он осторожно осмотрел остальные комнаты. Королевских размеров кровать, покрытая черным бархатным покрывалом в испанском стиле, занимала основное место в спальне. Закругленное медное изголовье с улыбающимися ангелами, аккуратно сложившими руки и крылья, было из антикварного магазина. Он набрел на него, обходя дорогие маленькие лавочки, цены в которых заставляли его нервничать. «Конечно, первоначально это не было изголовьем кровати, — объяснял ему женоподобный молодой продавец, — оно из Франции начала века и украшало когда-то вход в детский приют». Несмотря на непомерную цену, Ноэль почувствовал, что обязан его купить. Именно у него оно найдет окончательное пристанище. Развернув красиво упакованную коробку с этикеткой дорогого магазина, Ноэль вынул из нее полосатый кашемировый халат и повесил его за дверью ванной комнаты. Почувствовав, что смертельно устал, он прилег на кровать. Ноэль не мог припомнить, чтобы так сильно уставал когда-либо за свою жизнь. Через несколько минут он уже спал.

Муж Клер Антони был вице-президентом компании «Крайслер» и отвечал за подразделение легковых и грузовых автомобилей. И именно поэтому ей было особенно обидно, что эта огромная глыба, а не машина, не заводилась. Ей всегда хотелось иметь что-нибудь симпатичное, маленькое, например спортивный «ягуар» или «МЖ» — что-то импортное и стильное, под стать ей самой, подумала она с улыбкой. А вместо этого Клер застряла сейчас в наипоследнейшей модели компании, такой неудобной и длинной, так что было чертовски неудобно давать задний ход, а еще труднее — находить достаточно большое место для парковки.

Вздохнув, Клер вышла из машины и печально оглядела ее. Внезапно она со всей силы пнула ногой по колесу. «Черт бы тебя побрал!» — злобно выругалась она.

— У вас неприятности? — Ноэль рассмеялся вслед за своими словами, и она рассмеялась вместе с ним.

— Поймана на месте преступления, — ответила она. — Муж никогда бы мне этого не простил.

— Тогда он не очень понимающий человек. В конце концов, вы только пнули ногой шину. Могли бы разбить машину о стену.

— Я бы сделала это, — призналась Клер, — но она не заводится.

— Очевидно, из-за того, что вы надолго оставили включенными фары. — Ноэль показал на фары, ярко горевшие в вечернем солнце. — Было темно, утром шел дождь, а когда выглянуло солнышко, вы и забыли, что они включены.

— Так, — сказала Клер, скрестив руки и прислонясь спиной к машине, — из вас вышел бы неплохой Шерлок Холмс.

Ноэль пожал плечами.

— Простая дедукция, леди, но я работаю под Филиппа Марлоу.

— Послушайте, Филипп Марлоу, теперь, когда мы знаем, в чем дело, как будем выходить из этого положения?

Он оценивающе взглянул на нее. Она была высокой, пять футов и девять-десять дюймов, с длинными изящными ногами в красивых туфлях из кожи ящерицы, которые совсем не предназначались для того, чтобы пинать шины. Гладкие черные волосы, коротко и модно постриженные, одета в красный жакет и юбку, а за очками в красной оправе ему улыбались карие глаза.

— Мы можем пойти в «Пойнт-Чартрейн-отель», он через дорогу, — ответил Ноэль, — позвоним в гараж, чтобы подъехали и зарядили аккумулятор, а я могу предложить вам пока выпить чего-нибудь на ваш вкус.

Клер вздохнула.

— Всегда ценила в мужчинах сообразительность, — сообщила она, забирая свою сумочку с сиденья и и захлопывая дверцу. — Вперед, Филипп Марлоу.

Клер отказалась от предложения Ноэля выпить, и вместо этого они заказали кофе, а она поведала ему свою историю — почему обречена иметь огромный «крайслер», несмотря на свою близорукость и габариты машины, заставив его смеяться над рассказом о перипетиях парковки. Она жила в белом двухэтажном доме в колониальном стиле на Блумилд-Хиллз, с мужем, преданным служащим «Крайслера», и двумя детьми — тринадцатилетним Кимом, посещавшим среднюю школу и носившим скобки на зубах для исправления прикуса, и одиннадцатилетней Керри, обещавшей вырасти красавицей.

— Как ее мать, — подсказал Ноэль.

— Вообще-то она похожа на отца. Но, тем не менее, спасибо за комплимент.

— Вы, наверное, вышли замуж очень молодой, — предположил Ноэль.

Клер лукаво посмотрела на него.

— Если хотите знать, мне тридцать четыре года, — сказала она, — и я действительно слишком рано вышла замуж. Я сама часто об этом думаю. Но это вовсе не означает, что я чем-то недовольна, — добавила она с улыбкой, — это просто размышления дамы среднего возраста. А теперь поговорим о вас.

— Мне тридцать, управляющий отделом в «ГЛ Моторс». Живу здесь, в Детройте, в городе.

— И это все?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, все остальное. Откуда вы, что делали до того, как стали управляющим, кто ваша жена?

Ноэль наклонился через стол и взял ее руку, посмотрел на широкое золотое обручальное кольцо и кольцо с крупным бриллиантом, полученное в подарок в день помолвки.

— Я могу прочитать вашу судьбу по ладони, — сказал он. — Милая английская девушка из хорошей семьи, помолвлена в девятнадцать лет с подающим надежды парнем из колледжа Айви Лиг, замуж вышла в двадцать, сразу родила ребенка, спокойная семейная жизнь в Блумфилд-Хиллз — дамские завтраки, собрания литературного кружка, званые обеды, а на Рождество собирается вся семья, и масса подарков для каждого.

Клер спокойно выдержала его взгляд, затем взяла его руку, удерживавшую ее, и перевернула ладонью вверх.

— А теперь я узнаю вашу судьбу, мистер Марлоу, — тихо сказала она. — Я вижу очень одинокого человека.

Ноэль согнул пальцы, сжав ее руку в своей.

— Может быть, вы и правы, — небрежно бросил он. — Я никогда не задумывался над этим.

— Тогда, может быть, пришла пора сделать это. — Клер резко поднялась. — Я должна идти. Возьму такси, а потом попрошу, чтобы занялись моей машиной.

Они вместе вышли из отеля.

— Подождите, — сказал Ноэль. — Я хотел бы увидеть вас снова.

Она внимательно посмотрела на него, стянув рукой в перчатке ворот своего красного жакета под подбородком.

— Мы даже не представились друг другу, — наконец, улыбнулась она.

— Ноэль, Ноэль Мэддокс.

Он быстро нацарапал свой телефон На обратной стороне визитки.

— Клер, — попросил он, — позвоните мне, пожалуйста.

Такси остановилось у тротуара, и она села в него, натягивая юбку на свои красивые колени. Ноэль с волнением ждал, придерживая дверцу.

— Я позвоню, — сказала Клер, встретившись с ним взглядом.

Ноэль захлопнул дверцу, и такси тронулось. Когда она оглянулась, он стоял и смотрел ей вслед.

Ноэль не представлял, куда приглашают замужнюю женщину, известную в обществе Детройта, для того чтобы заняться с ней любовью, поэтому пригласил ее домой.

— Господи помилуй! — воскликнула Клер на пороге квартиры. — Что-то среднее между могилой и залом ожидания в аэропорту.

Она осторожно прошлась по черному ковру, осматривая скользкие кожаные диваны с выражением ужаса на лице.

Ее глаза блуждали по комнате и остановились на двух репродукциях, до сих пор стоявших у стены.

— Растения! — вскричала она. — Чуточку зеленого, яркую подушку — ну, что-нибудь, живое, теплое!

Ноэль улыбнулся и шагнул к дорогому проигрывателю. Выбрав пластинку, он поставил ее, и комнату наполнили нежные звуки музыки Генделя.

— А что скажете об этом? — спросил он. — Стало немного теплее, а?

— Слава Богу, — перевела дух Клер, — а то я начала думать, что совершила ужасную ошибку. Я подумала, что вы — холодный и бессердечный человек, да еще с острыми углами, как эта комната.

Сбросив дорогие, на высоких каблуках туфли, она прошла в спальню. Позолоченные ангелы улыбались ей через большую черную кровать. Клер почувствовала облегчение.

— Человек, купивший такую вещь, не может быть совсем уж плохим, — усмехнулась она.

Ноэль смущенно смотрел, как она заглядывает в ванную комнату.

— М-м-м, — прокомментировала Клер, дотрагиваясь до полосатого кашемирового халата. — Человек с дорогостоящими привычками.

Она двинулась на небольшую кухню, открывая шкафы и с интересом разглядывая их содержимое.

— Вы очень аккуратная личность, Ноэль Мэддокс, — проговорила она, заглядывая в холодильник. В нем была банка оливок, кусок сыра «камамбер», баночка белужьей икры и бутылка шампанского «Дом Периньон».

— Ни молока, ни сока, ни яиц, — с удивлением заметила Клер. — Человек с изысканным вкусом.

— Я купил шампанское и икру для вас, — сказал он. — Думаю, Филипп Марлоу поступил бы именно так.

Клер рассмеялась. Он ей нравился.

— Бокалы я видела на верхней полке, — сообщила она ему, — а где тонкие горячие тосты?

Он непонимающе взглянул на нее.

— Для икры, — пояснила она.

Ноэль вынул из шкафа коробку крекеров.

— Я думал, икру можно есть с ними.

Клер взяла коробку у него из рук, положила около себя на стол. Сняв очки, она обняла его за шею, заглядывая в глаза. У него было худое скуластое лицо, туго обтянутое кожей. Черные волосы — густые и чуть длиннее, чем полагалось молодому служащему, делающему карьеру, а на свежевыбритом подбородке проступала едва заметная синева. Под голубой рубашкой угадывалось молодое, крепкое и притягательное тело.

— Все это очень нехорошо, — прошептала она, — и, конечно, мне не следовало приходить сюда. Но, тем не менее, я здесь. Мы выпьем шампанское позже?

Взяв ее за руку, Ноэль повел Клер в спальню. Она легла на спину и нетерпеливым движением подняла юбку повыше бедер, дотронулась до него, вся дрожа.

— Скорее, — тяжело дыша, сказала она, — пожалуйста, скорее, сейчас…

Она вскрикнула, когда он вошел в нее, оторвавшись от его губ и спрятав голову в подушки. Ощутив, наконец, его оргазм, Клер простонала:

— Боже, о Боже! Я не могла ждать… Ты мне снился… В эротических снах — именно так, как все произошло сейчас.

Она рассмеялась, повернувшись и целуя его.

— Сейчас я воплотила свою мечту — с твоей помощью. Ужасно, правда?

— Я не знаю, — растерялся Ноэль.

— Не выпить ли нам теперь шампанского, — предложила Клер, — перед тем как мы продолжим?

Теперь настала очередь Ноэля рассмеяться.

— Ты сумасшедшая, — сказал он, — я-то думал, что ты тихая домашняя хозяйка с Блумфилд-Хиллз.

— Подожди еще, — предупредила она, тоже смеясь, — Ты не знаешь, что такое эти домашние хозяйки с Блумфилд-Хиллз. Только подумай, ты мог бы сделать публичныее разоблачения!

Она внимательно наблюдала, как он внес поднос с шампанским в ведерке со льдом и два круглых бокала и поставил их на столик рядом с кроватью. Ноэль успел раздеться в ванной и был в своем халате. Она отметила его сильные и мускулистые ноги, когда он снова вышел на кухню и вернулся, неся открытую банку с икрой, ложку и коробку крекеров.

— Мне очень жаль, — сказал он, протягивая ей крекер, намазанный икрой. — Я куплю тосты в следующий раз. Мне предстоит многому научиться.

Шампанское было холодным и восхитительным на вкус, а после он стянул с нее черные чулки и поцеловал ее колени и нежную кожу на бедрах, а потом принялся целовать ее груди, медленно лаская их до тех пор, пока она не застонала от вновь вспыхнувшего желания. Его губы спустились в низ живота и нашли то, что искали, а Клер в экстазе изогнулась навстречу ему. На этот раз, овладевая ею, он полностью контролировал себя, чувствуя свою силу. Ноэля Мэддокса не надо было учить искусству любви.

52

Клер приходила в квартиру Ноэля дважды в неделю — иногда чаще, когда ей удавалось выкроить время, но, имея мужа и двоих детей, это было непросто. Ну сколько раз можно ездить в-город за покупками? Она не предполагала, что все зайдет так далеко, — сначала это был какой-то неопределенный порыв, впервые за ее супружескую жизнь, нечто, в чем Клер отчаянно нуждалась, потому что с Лансом, своим мужем, она иногда чувствовала, что просто сливается с обоями. Конечно, она все понимала. После четырнадцати лет замужества привычка стала уже опасна. Клер могла поспорить, что не измена или пьянство стали причиной многих разводов в Блумфилд-Хиллз, а именно привычка. Она любила Ланса, и он любил ее, но он еще очень любил свою работу, это и привело к «любовному треугольнику». Сейчас Клер слегка выровняла положение вещей, только и всего.

Неотразимое обаяние Ноэля Мэддокса было коварным. Как будто ты находишься рядом с двумя совершенно разными людьми. Когда он говорил о своей работе, он был железным, самоуверенным бизнесменом, который знает, чего хочет. Его амбиции были слишком очевидными, чтобы пытаться их скрывать. Но его личная жизнь казалась белым пятном на карте. Ей он рассказал лишь то, что его родители умерли, когда он был маленьким, и что ему пришлось работать, чтобы учиться. И у него не было времени, чтобы научиться еще и жить, как другие. Только работа.

Клер никогда не появлялась в его квартире с пустыми руками. Она принесла зеленые живые растения — большие, в массивных плетеных корзинах, и поставила их на черный ковер у окон, чтобы смягчить мрачный пейзаж Детройта. Купила толстый шотландский клетчатый плед, набросила его на холодный кожаный диван и много желтых, синих, красных подушек, которые по цвету удачно сочетались с Кандинским и Мондрианом на стене. А чтобы скрасить впечатление операционной стерильности в его белой кафельной ванной, повесила там яркие мягкие полотенца. Но когда она принесла пару старинных серебряных рамок для фотографий, Ноэль посмотрел на нее и холодно спросил:

— Ну, и что я должен с ними делать?

— Вставишь туда фотографии, — растерянно ответила Клер, — людей, которых ты любишь, твоей семьи, друзей… Ноэль вернул рамки обратно в коробку и протянул ей:

— У меня нет фотографий, — сказал он. — Оставь их у себя.

Иногда, подумала она при этом, Ноэль может быть просто пугающим.

Но обычно, когда Клер приходила, его лицо загоралось радостью. Он всегда снимал с нее очки перед тем, как поцеловать, а она, сбросив туфли, прижималась к нему. И его страсть заставляла ее тут же забыть все на свете.

Он покупал ей шампанское и икру и пластинки с любимой музыкой, чтобы она могла разделить ее с ним. А она покупала для него книги по истории искусства, биографии композиторов и всякие интересные романы.

— Я чувствую себя Скоттом Фитцджеральдом, который составлял своей возлюбленной список для чтения, — сказала она как-то, протягивая ему свою любимую книгу Гарри Лаунсетона «Нектар». На интригующей обложке были изображены полускрытые мягкие и размытые очертания женщины в золотой дымке цветущего персика.

— Лаунсетон совершенно изменил свой стиль за последние несколько лет, — сказала она, — с тех пор как женился на этой девушке из семьи де Курмон.

— Девушка из семьи де Курмон?

— Французская автомобильная семья — ты что, не знаешь? Если не ошибаюсь, ее зовут Пич. Как бы то ни было, ее влияние на Гарри Лаунсетона очевидно.

Ноэль сжал книгу так крепко, что Клер заметила, как побелели суставы его пальцев. Потом он осторожно положил книгу на журнальный столик, налил ей шампанского и, отойдя к окну, уставился в темноту за стеклом.

Клер в молчании наблюдала за ним. Что-то произошло, но что именно — она не знала, и, конечно, бесполезно спрашивать об этом. Все чувства были глубоко спрятаны в тайниках его души, и она не была уверена, что Ноэль сам когда-либо заглядывал туда.

— Иди сюда, — грубо приказал он. Он не стал постепенно раздевать ее, а просто мгновенно сорвал с нее одежду. И в этот раз она была таким же безликим объектом его страсти, как и у Ланса.

— Я приглашаю гостей, — сказала Клер ему после, когда они пили шампанское, — и хотела бы видеть тебя, — добавила она, откусывая тост с икрой.

Ноэль удивленно посмотрел на нее.

— Это что, принято у жен с Блумфилд-Хиллз принимать на вечеринках своих любовников? Клер вздохнула.

— Не знаю. Но на этот раз тебе было бы полезно появиться там. Собирается вся верхушка индустрии — председатели, президенты, вице-президенты, влиятельные дилеры. Как ты понимаешь, без таких дилеров колеса автомобильного города крутиться не будут. Именно они организуют сбыт. И кроме того, вечер устраивается в благотворительных целях, — добавила она, — в помощь обществу, помогающему сиротам.

— Тогда, вижу, я должен пойти.

Улыбка Ноэля не выражала того, что она читала в его глазах.

— Пойми, — раздраженно начала Клер, — я не знаю, что произошло сегодня, но я думаю, что этот вечер может многое тебе дать. Если ты хочешь подняться на самый верх, тебе придется научиться играть в такие игры.

— Объясни мне, что я должен делать.

Ноэль облокотился на клетчатый плед, а Клер свернулась у него на коленях, подобрав под себя обнаженные ноги.

— Нужны не только талант и кропотливая работа, Ноэль. В этом городе талантов в избытке. И чертовски много амбиций. Что тебе нужно знать, так это то, как подняться по лестнице корпорации. Уж я-то знаю. Я видела, как это делал Ланс.

— Несомненно, ему все досталось легко, — уныло заметил Ноэль, — правильное воспитание, семья, нормальные школы…

— Ноэль! Да, это жестокий город. Единственное, что имеет значение, это количество баллов. Если ты ходил в нужную школу и не набрал положенные баллы, ты выбываешь из игры.

Клер закурила сигарету и выпустила тонкую спираль голубого дыма. Дотянувшись до стола, она взяла свои очки.

— Не надевай их, — неожиданно попросил Ноэль, — в них у тебя одетый вид, как будто ты собираешься уходить.

— Но я должна видеть тебя, — решительно сказала она. — А без очков я ничего не вижу у себя под носом. Так ты будешь слушать или нет?

— Рассказывай дальше, — тихо попросил Ноэль.

— Ты не можешь оставаться одиночкой, Ноэль Мэддокс, — начала она, — или слишком отличаться от других. Тебе придется стать «игроком команды», частью семьи корпорации. Прежде всего, тебе надо постараться вступить в любое профессиональное автомобильное и техническое общество, связанное с индустрией. Используй влияние компании, если нужно — давление, чтобы они приняли тебя. Пол Лоренс повысил тебя, значит, он тебя поддерживает. Упомяни его имя. И очень важно завязать личные контакты с другими молодыми крупными сотрудниками компаний, играть с ними в гольф, сделать так, чтобы тебя приглашали в дома, восхищаться их апартаментами, играть с их детьми. И учиться у них! — Клер потушила сигарету в желтой пепельнице «Рикар» — единственной вещи в комнате, которая ей действительно нравилась. Ноэль сидел, откинувшись на диване, его глаза были, закрыты.

— Я слушаю тебя, — сказал он.

— И ты должен научиться думать на «короткий срок», — добавила Клер.

— Что ты имеешь в виду? — Его глаза широко открылись, и он недоумевающе посмотрел на нее.

— Ты уже понял, что все дело в количестве очков, — сказала она. — Все руководители должны энергично работать, чтобы выполнить задачи и цели, поставленные перед ними высшим начальством. Те, кто поднимается по лестнице сейчас, это совсем не те люди, которые планировали произвести революцию в компании пять лет назад. Успех зависит только от сегодняшнего решения задачи. И те молодые руководители, которые имеют успех сегодня, будут пользоваться спросом у компаний, и именно им будет предлагаться работа получше. Никого не интересует человек, который подает надежды. Ты сам говорил, что Пол Лоренс назначил тебя управляющим, только когда ты чего-то добился. Умение быстро вертеться, внезапные идеи, немедленные действия… Ты должен двигаться, Ноэль, у тебя нет времени предаваться унынию, даже если твоя идея, которую ты считал отличной, будет отвергнута и даже если впоследствии ты окажешься прав. Это как игра в «Монополию». Если ты проходишь «старт» сегодня, тебя ждет денежное вознаграждение и еще один шанс обойти все игровое поле. И чтобы получить больше, ты должен как можно чаще проходить через «старт».

Клер откинулась на спинку дивана и сняла очки.

— Нравится тебе это или нет, — сказала она, глядя на него, — но это правда. Именно так играют в эту игру, Ноэль.

Она близоруко взглянула на него. Он смотрел в окно и хмурился.

— Так ты придешь на мой вечер? — спросила она.

Ноэль посмотрел на нее, в глазах его ничего нельзя было прочитать.

— Я приду, — ответил он кратко.

— Отлично. — Клер почувствовала облегчение, — По крайней мере, начало положено.

Ноэль был в этом красивом пригороде несколько раз, медленно проезжая по его тихим улицам, где просторные дома прятались подальше от дороги за ровными зелеными лужайками. В Блумфилд-Хиллз жили люди из «Управления», как объяснила ему Клер. Следующей ступенью был Гросс-Пойнт — где жили солидные, старые денежные мешки, а также те, кто действительно добился своего, — из управляющих нового поколения. Каждый человек со второго этажа административной башни лелеял мечту подняться на четырнадцатый этаж «власти», так же, как каждая жена в Блумфилд-Хиллз мечтала о доме в Гросс-Пойнт. Раньше Ноэль просто любовался этими домами издали, они ничего не значили в той жизни, которую он себе представлял. Его голова была занята только мыслями о «башне». Сейчас он смотрел на них другими глазами. Он заметил симпатичную женщину, которая выгружала покупки из большой шикарной машины, ей помогала прислуга в белом платье, а дети раскатывали на велосипедах по чистым дорожкам. Ухоженные автомобили стояли в гаражах, рассчитанных на две или три машины, а окна больших домов с цветастым занавесками, развевающимися на ветру, были открыты солнечному свету. Все это становится твоей наградой, если ты сумел хорошо сыграть в эту игру.

Ноэль знал, где находится дом Клер, не раз проезжая мимо него одинокими субботними вечерами, он смотрел на его освещенные окна, представляя, как семья Лансов дает званый обед или развлекается в кругу своих друзей. Их дети уже наверху, в своих красивых комнатах, каждый в своей. Полки ломятся от мягких игрушек и кукол, а может быть, они смотрят телевизор или читают, а может, у них остались ночевать и другие дети. Жизнь Клер представлялась ему «американской мечтой», к которой стремится каждый человек.

Служитель в красном пиджаке, помогавший парковать машины, направился к нему, когда он въехал на тротуар. Проезжая часть была уже забита машинами, солидными, которые указывали на принадлежность избранным. Другие роскошные машины занимали обе стороны широкой дороги. Слуга сел в «ГЛ-купе» Ноэля и отвел ее в дальний конец улицы, где были припаркованы менее дорогие машины.

Нервно поправив галстук, Ноэль двинулся по проезжей части. Двойные двери были распахнуты, и улыбающийся слуга направил его в гостиную, которая протянулась по всей длине дома. За открытыми французскими окнами раскинулся акр зеленых лужаек и цветочных клумб. Ярко блестела бирюзовая вода в бассейне, прячущемся за низкой каменной белой стеной. Вокруг стояли люди, смеясь, болтая, потягивая шампанское из бокалов и апельсиновый сок. Входные билеты стоили двадцать пять долларов, на них было написано «барбекю», и действительно, часть безукоризненного газона была покрыта искусственной травой и целый ряд жаровен уже разогревались под наблюдением четырех поваров в белых куртках.

Ноэль сразу понял, что оделся не так. Все мужчины были в легких брюках и полотняных пиджаках, а их жены — в нарядных летних платьях из хлопка. Все выглядели просто, но с шиком. Чувствуя себя неловко в темном деловом костюме, он незаметно прошел во внутренний дворик, разыскивая Клер.

— Вот и ты, — воскликнула она, опуская очки, на этот раз голубые, себе на нос и глядя на него поверх них. — Я уже начала сомневаться, что ты приедешь.

— Вероятно, не надо было приходить, — пробормотал он. Клер вздохнула.

— Мне надо было предупредить тебя, что все будет неофициально, обычно никто не надевает деловой костюм для «барбекю».

— Забудь об этом, — огрызнулся Ноэль, — я ухожу.

— Ноэль! Ноэль, подожди. Ты не должен уходить. — Она резко схватила его за руку, и он повернулся к ней лицом. — Пожалуйста, Ноэль. Ради самого себя, — просила она, — останься!

— Привет всем! — Направляющийся к ним шатен был высокого роста, элегантно одетый. Ноэль сразу понял, что это муж Клер, Ланс.

— Не думаю, что мы встречались раньше. — Ланс протянул руку, умные голубые глаза оценивающе оглядели Ноэля. — Я — Ланс Антони.

— А это — Ноэль Мэддокс, — представила его Клер.

— Ну, конечно, — Ланс тепло пожал руку Ноэля. — Я о вас много слышал.

Ноэль осторожно взглянул на него.

— По нашей обычной системе сообщений. И только хорошее, Ноэль. Просто отличные отзывы. Все говорят, что у вас большое будущее. Вы — один из перспективных людей «ГЛ». А сейчас давайте выпьем.

Ланс взял у проходящего мимо официанта стакан с «бакс физз» и протянул Ноэлю.

— Надеюсь, что вы голодны, Ноэль, — заметил он, когда они вместе шли через внутренний дворик. — Там жарят чертовски много мяса. Но сначала позвольте представить вас некоторым людям. — Положив руку на плечо Ноэля, Ланс повел его к группе мужчин.

— Хочу познакомить вас с Ноэлем Мэддоксом, — радушно сказал он. — Я думаю, что вы уже слышали о нем, — в этом городе новости разносятся быстро. Ноэль, это — Морт Шивели, Стен Мастерз, Пол Лоренс, которого, я уверен, вы знаете, и Дик Свенсон.

Перед Ноэлем стояли избранные-представители американской автомобильной индустрии — «Ю.С. Авто», «Форда», «Грейт Лейкс Моторс»… Господи, подумал он, если бы кому-то взбрело в голову сейчас бросить бомбу, вся индустрия оказалась бы уничтоженной.

Пол Лоренс улыбнулся ему.

— Рад видеть, что вы последовали моему совету, Ноэль, — решили выйти в свет и расслабиться. Ноэль — один из наиболее многообещающих управляющих отделами, — обратился он к стоящим рядом, — но он — работоман, так сказать. Нужно вытащить его на гольф, должен же он отдыхать!

Разговор переключился на гольф и домики на озере для рыбной ловли, а Ноэль стоял и слушал. Он не знал, что сказать. Спустя минут пять, Ланс обратился к нему:

— Я хочу еще кое с кем вас познакомить, Ноэль. Этот человек занимает такую же должность, как и вы, в «Форде».

Представив их друг другу, Ланс удалился, чтобы проверить, как обстоят дела с мясом, а Ноэль улыбнулся жене этого человека, поинтересовался, где они живут и есть ли у них дети. Он заметил, что в такой прекрасный день очень приятно находиться здесь.

— И по такому хорошему поводу, — добавила молодая женщина.

— Развлекаетесь?

Клер была рядом, улыбаясь ему, и Ноэль улыбнулся ей в ответ с облегчением.

— Я должна представить Ноэля своим детям, — объяснила гостям Клер, уводя его. — Кажется, светская беседа дается тебе нелегко, — рассмеялась она.

— Да, трудновато, — признался Ноэль.

— Вот, — сказала Клер, — это — Керри, а это — Ким. — Перед ним стояли чистенькие дети школьного возраста в одинаковых шортах цвета хаки и розовых рубашках с застежкой спереди. У них были темные волосы, как у отца. Они мило улыбались, у старшего во рту, как рельсы на солнце, блестели металлические скобки. Вежливо поздоровавшись, они побежали в сторону газона с «барбекю».

— А это мой отец. — Клер подтолкнула Ноэля к столику у бассейна. Под зонтом от солнца сидел человек, известный всем и каждому в автомобильном деле. Клив Сандерс, бывший глава «Ю.С.Авто», и до сих пор имеющий большую власть, хотя уже и отошел от дел.

— Ноэль Мэддокс — один из перспективных молодых людей в бизнесе, папа, — сказала Клер.

— Когда-то и я был одним из таких, — улыбнулся Сандерс и протянул руку. — Идите, сядьте сюда и расскажите мне о себе, мистер Мэддокс. Мне всегда интересно выслушать новую точку зрения на все тот же старый бизнес.

Ноэль провел полчаса, беседуя со стариком, а потом настало время обеда.

— Ты не говорила мне, что ты дочь Клива Сандерса! — укоризненно сказал Ноэль, сжимая в руках тарелку с огромным куском мяса.

— Присядь здесь, — ответила Клер, подводя его к одному из столиков в тени зонтов, которые были разбросаны по внутреннему дворику. — А почему я должна была говорить тебе это?

— Не удивительно, что ты так много знаешь об этом бизнесе. — Взгляд Ноэля был серьезен.

— Я многому научилась у него, — сказала Клер просто, — и он знает, чего стоят его слова. Мнение моего отца до сих пор высоко ценят в этом городе, Ноэль.

Ноэль резал мясо, наблюдая, как кровь оставляет след на ноже. Для него мясо было слишком недожаренным.

— Вот почему я хотела, чтобы вы познакомились, — добавила она. В этот момент появился Ланс в сопровождении двух девочек.

— Ты нам нужна, мама, — позвала ее Керри. — Папа не уверен, что привезли достаточно мороженого для торта.

Оставшись один, Ноэль отодвинул от себя мясо. Люди сидели за столиками и разговаривали. Казалось, что все знали друг друга, хотя некая иерархия четко просматривалась в том, как гости расположились. Избранная верхушка сидела рядом с домом, остальные — около бассейна. Некоторые дети уже облачились в купальники и сидели на краю бассейна, собираясь искупаться.

Заставив себя подняться, Ноэль с тарелкой в руках подошел к соседнему столику.

— Не возражаете, если я присоединюсь к вам? — спокойно спросил он. — Мне кажется, все меня покинули.

Спустя два часа, возвращаясь домой в свою черную кубическую квартиру, он прокрутил в голове события этого дня. Прежде всего: Клер не испытала никакого смущения, знакомя его со своим мужем. А Ланс оказался приятным человеком, он постарался на славу, чтобы представить Ноэля влиятельным людям, — не исключено, что Клер просила его об этом. Пол Лоренс был так любезен, и молодая пара, к которой он подсел за обедом, приняла его непринужденно, как одного из своих. Когда он уходил, женщины наперебой говорили ему: «О, Ноэль! Вы должны обязательно прийти к нам на обед. И как можно скорее». Его беседа с Кливом Сандерсом также очень-интересна — старик хотел узнать его взгляд на состояние промышленности в данный момент и ее цели. Ноэль, забыв о своей привычке помалкивать и не высовываться, высказал свою точку зрения. Сандерс внимательно слушал, кивая то и дело, выражая тем свое согласие или останавливая его и задавая вопросы. Он снова твердо пожал ему руку, сказав на прощание, что рад был познакомиться и поговорить с ним…

53

Пич аккуратно поделила свои недели на три дня в Лаунсетоне с Вилом и четыре дня в конторе де Курмонов в Париже, на авеню Клебер. Сначала она испытывала чувство чудовищной вины, оставляя Вила. Один или два раза, сойдя с самолета в Париже, она тут же, следующим рейсом, возвращалась в Лондон, на бешеной скорости мчалась в машине в Лаунсетон, боясь, что Вил сильно скучает и не может без нее. Но Вил, конечно, мог, и был совершенно счастлив с Нанни. Что же до Гарри, то, казалось, он замечал ее отсутствие, только если это касалось его личных планов. Если Пич по пятницам вылетала четырехчасовым рейсом в Лондон, то как раз успевала встретить его гостей, приезжавших на выходные. Даже их скучные обеды стали немного лучше, поскольку по пути в аэропорт она забегала к Фуке и покупала там всякие вкусные вещи — муссы и паштеты, сыры и фруктовые сиропы, которые оживляли тяжеловесные блюда, приготовленные поваром.

Гарри перебрался из их большой комнаты в одну из своих, объясняя это тем, что совершенно не может находиться там в отсутствии Пич, но она не поверила ему. Это не имело значения, в конце концов, ее это даже устраивало. Мелинда сообщила ей, что Гарри до сих пор продолжает видеться с Августой, но Пич была уверена, что были и другие.

Гарри часто уезжал, но никогда не просил ее сопровождать его.

«Невозможно требовать от женщины — промышленного магната — бросить все, чтобы быть рядом с мужем», — язвительно заметил он, но Пич знала, что он предвкушал предстоящее одиночество. Конечно, он до сих пор занимался с ней любовью, но она пришла к заключению, что для Гарри — а теперь Пич не являлась больше источником его вдохновения — это стало нечто вроде упражнений, которые нужно делать каждый день для поддержания хорошего физического состояния. Она презирала себя за то, что отвечала на его ласки, хорошо зная, что на ее месте в его объятиях могла оказаться любая женщина, и он был бы одинаково счастлив.

Но когда каждый вторник рано утром Пич переступала порог конторы де Курмонов, она наконец-то становилась самой собой. Она больше не была ни матерью Вила, ни женой Гарри Лаунсетона. Она становилась Пич де Курмон и нащупывала сейчас свой собственный путь в сложном мире автомобильной индустрии.

Ее маленький кабинет располагался в самом дальнем конце здания, и в нем были лишь большой простой стол, шкаф для документов и черный телефон. Пич была поражена, когда Джим впервые показал ей эту комнату. Жерар передал Пич все полномочия по ведению дел в семейной компании, да и как наследнице де Курмонов ей сейчас принадлежали все эти конторы, поэтому она полагала, что у нее будут роскошные апартаменты с окнами, выходящими на авеню Клебер, с книжными шкафами орехового дерева, ковры и красивый дамский стол в стиле Людовика Шестнадцатого. Пич представляла, как выберет картины для стен кабинета, на столе выстроится целый ряд красных телефонных аппаратов, по которым она будет вести переговоры, и как она выплывет из своего кабинета на деловые встречи в дорогих ресторанах. «Если ты настроена серьезно, — сказал Джим, — а я думаю, так оно и есть, тогда отсюда ты и начнешь. С самого низа, как все».

Пич с угрюмым видом сидела за новым письменным столом в первое рабочее утро, когда Джим вводил ее в курс дела.

— Де Курмоны перестали быть одними из лучших производителей автомобилей и ведут борьбу, чтобы остаться в индустрии, — говорил он, — в данный момент они не проигрывают, но сказать, что выигрывают, — тоже нельзя. Им пока удается держаться на европейском рынке, но положение очень шаткое, в то время как американский рынок ими практически полностью утерян. Наши автомобильные заводы сильно пострадали во время войны, и после не хватало денег, чтобы перестроить и переоснастить их. Фактически де Курмоны после войны могли перестать существовать. Конечно, можно было продать недвижимость, и у нас остался бы еще миллион или два. Твой отец предоставил мне право решать, что делать, и ради тебя я попытался продолжить дело. Ведь это — твое наследство, и я подумал, что ты сама сделаешь выбор, когда станешь старше. Однако для того, чтобы продолжить дело, нужен был капитал, и существовало два способа добыть его. Мы могли продать часть основных фондов и акции, но это означало бы полную потерю контроля. Или могли продать сталелитейные цеха и только часть недвижимости. Я выбрал последнее, потому что хочу, чтобы у тебя сохранилась вся компания де Курмонов целиком. Когда-нибудь она станет твоей, и ты будешь делать с ней все, что захочешь, Пич, но сначала я хочу быть уверенным, что в будущем, когда ты примешь решение, ты будешь знать, что делаешь. Тебе это ясно?

Пич кивнула, с большим интересом слушая его.

— Хорошо, — сказал Джим. — Прежде всего, ты должна начать с истории компании. На третьем этаже есть библиотека, где хранятся все старые документы и письма начиная с 1895 года. Твой дед. Месье, вел записи каждого совещания и каждой сделки. Ты найдешь там чертежи и синьки первых автомобилей с их характеристиками и производственными затратами. Ты даже сможешь узнать, как он покупал резину для шин, привозимую аж с Амазонки, отказываясь от промежуточных импортеров и производителей шин, и делал их на своих собственных заводах, экономя таким образом огромные деньги. Ты прочтешь, как он доставал тончайшую кожу и лучшее дерево, и о методах, которые использовались, чтобы придать автомобилям «курмон» только им свойственную глубину цветовой окраски. Автомобили Месье были среди самых красивых в мире и одними из первых на дорогах Франции. Запомни ее историю, Пич, а затем я покажу тебе компанию де Курмонов.

Каждое утро в восемь тридцать Пич была уже у себя в кабинете и целых две недели только читала, оставив все другие дела. Странно было держать в руках страницы, исписанные рукой деда, которого она никогда не знала, и Пич внимательно изучала его строгий, простой почерк, как будто хотела найти ключ к его загадочной личности. Записи были сделаны на листах определенного формата, и, читая их, она была поражена масштабами планов и его вниманием к деталям. К концу этих двух недель Пич уже четко представляла, как Месье построил свою автомобильную империю, начиная с первых автомобилей до современных моделей, которые выходили в настоящее время из автоматизированных цехов де Курмонов. Она готова была приступить к следующей стадии своего обучения.

Джим знал, что двух месяцев, проведенных самостоятельно в промышленных провинциях около Валансьена, будет достаточно, чтобы проверить целеустремленность Пич, Он устроил ее в маленьком семейном отеле около завода, и каждое утро она вливалась в поток машин и людей, направляющихся на завод в утреннюю смену.

Пич провела неделю, объезжая заводы, знакомясь с каждым производственным процессом изготовления автомобилей с начала и до конца. Ей показали инструментальный завод, выпускавший детали для двигателей, и прокатный стан, дающий сталь. Оглушенная, она наблюдала, как гигантские станки штампуют серые холодные кузова автомобилей, а потом смотрела, как на них наносится яркая новенькая краска. Пич любовалась блестящими двигателями, которые там собирались, присутствовала на обсуждениях салона, заодно узнавая, почему некоторые обивочные материалы хороши, а другие нет. Охваченная благоговейным страхом, она наблюдала, как конвейерная линия без конца и края бежала вперед, а люди сновали над, под и в каркасах автомобилей, все вместе оснащая их понемногу, так что в конце ее совершенно удивительным образом появлялся полностью готовый автомобиль.

После этого Пич провела по неделе в каждом из отделений. Она сидела на совещаниях и слушала, как тщательно прорабатывались вопросы о конструкции следующей модели «курмона», вникала в обоснования его проекта и для какого рынка он предназначался, во сколько обойдется и почему важно уложиться именно в эти рамки. Она прислушивалась к жалобам рабочих о перестановках в сменах, о слишком коротких перерывах в работе, встречалась с представителями профсоюзов и управления, тихо сидя в уголке, впитывая все, что происходило рядом. Рабочий день Пич начинался очень рано, а заканчивался очень поздно. Каждую пятницу она поездом добиралась до Парижа, чтобы успеть вылететь своим рейсом в Лондон, а во вторник утром не опоздать вернуться на работу, прилетев первым же рейсом.

— А теперь я могу получить кабинет побольше? — с усмешкой спросила она Джима, когда вернулась из Валансьена.

— Пока ты не тянешь даже на секретаршу. — Ответил он. — Следующее, во что тебе надо вникнуть, — это сбыт.

Весь первый этаж компании де Курмонов на авеню Клебер был отведен под демонстрационный зал. В огромных зеркальных окнах-витринах были выставлены самые последние модели, их роскошные полированные поверхности ярко блестели, освещенные прожекторами на фоне темно-серого ковра.

— Это — наше окно в мир, — сказал Джим. — Каждый, кто проходит по авеню Клебер, — иностранный бизнесмен, турист, городские жители, французская семья, приехавшая в столицу из провинции, — смогут увидеть, что предлагает им «де Курмон». Но настоящим сбытом занимаются наши дилеры. Встреться с ними и узнай, как это делается.

Пич провела еще один изнурительный месяц, колеся по Франции, Италии и Германии — даже Англии, занимаясь только этим делом, покрывая тысячи миль на своем новеньком «курмоне» темно-синего цвета, который официально считался их фамильным цветом.

После этого Джим заставил ее побегать, чтобы узнать цифры сбыта и изучить отчеты по исследованию рынка, в котором отражались новые направления в промышленности, а также, как общественное мнение учитывается в новых проектах. Голова Пич продолжала работать, жонглируя цифрами, когда она спала, а когда бодрствовала, не прекращала анализировать цвета и обшивку салона. Через шесть месяцев ее ударного курса обучения Джим сказал:

— О’кей, а теперь, когда я уверен, что ты настроена серьезно, начинается настоящая работа.

Пич упала на стул со стоном умирающего.

— Как! А что, по-твоему, все это? — Она махнула рукой на стол, заваленный бумагами.

Джим усмехнулся.

— Это только начало. Теперь пойдет тяжелая, однообразная работа, готова ты к ней или нет?

Она сердито сверкнула на него глазами.

— Думаю, что готова.

— Тогда приведи себя в порядок и оденься получше. Пришло время встретиться с верхушкой правления.

Пич уже не помнила, когда в последний раз покупала новое платье, — вернее, помнила: это была та сельская одежда из Лондона, когда она все еще старалась быть второй Августой для Гарри, и совсем забыла, как это может быть приятно. Она поехала к Живанши и Балмену, к Диору и дала себе волю, накупив кучу дорогих костюмов и платьев для работы и сногсшибательное вечернее платье из бархата сочного голубого цвета, которое привело бы в ужас всех жен гостей Гарри вместе взятых! Она пронеслась, как вихрь, по всем самым модным магазинам, купив роскошное тонкое нижнее белье, красивые туфли на высоких каблуках и дорогие сумки. Долой кашемир и шотландку, долой практичные туфли для прогулок и смешные корзины для покупок. Я — деловая женщина и собираюсь встретиться с советом директоров.

Как председатель, Джим имел большой угловой кабинет на втором этаже с видом на авеню. С прекрасными коврами, книжными шкафами, картинами и батареей телефонов — все, как представляла себе Пич. Его секретарша, проработавшая в компании двадцать пять лет и, вероятно, все досконально о ней знавшая, охраняла вход в кабинет, сидя за огромным письменным столом, вдвое большим, чем стол в кабинете Пич.

Одетая в модный деловой костюм серого цвета от Шанель и мягкую бордовую блузку, с гладко зачесанными назад каштановыми волосами, стянутыми красивым бархатным бантом, также от Шанель, Пич была представлена исполнительному президенту компании и ее директорам. Нервничая, как школьница, она пила маленькими глотками шерри, в то время как они снисходительно улыбались, вежливо интересуясь, нравится ли ей работа. Когда они спросили о сыне, Пич вытащила фотографии, которые всегда носила в сумочке, и с гордостью показала их, а они с улыбкой говорили, что она, должно быть, скучает по нему — он такой симпатичный мальчик.

После Джим повел Пич обедать в «Тур д’Аржа». Наблюдая, как она ковыряет вилкой еду, он спросил:

— Ну, как?

— Они были очень любезны, — воскликнула Пич, вся кипя от негодования, — снизойдя до убежавшей от мужа жены и домашней хозяйки, которой вздумалось поиграть в деловую женщину. А я еще показывала им фотографии малыша. Они думают, что я просто зашла полюбопытствовать, как идет семейный бизнес, а я как бы согласилась с этим. Гарри был прав, он называет меня «промышленным магнатом», издеваясь надо мной.

— Для них ты — любитель. И женщина в мужском деле, — ответил Джим. — Сможешь доказать, что их суждение ошибочно?

Пич посмотрела на него испепеляющим взглядом.

— Предатель! А чем я занималась все эти месяцы? Разве я не много работала? Разве я не выполнила все, что ты мне наметил?

— Ты много сделала. Но это только начало. — Джим перегнулся через стол и взял ее сопротивляющуюся руку в свою. — Должен признаться, я не думал, что ты продержишься так долго, а сейчас готов биться об заклад за тебя. Но эта работа очень тяжелая и отнимает много времени, а я вижу, что ты совсем уже выдохлась, мотаясь туда-сюда между Францией и Англией. Справишься ли ты со всем этим?

— Справлюсь, — упрямо сказала Пич. — Это моя компания, и когда-нибудь я буду управлять ею.

— Отлично, — смеясь, сказал Джим, — тогда давай выпьем за это и за мою будущую отставку.

Дом на Иль-Сен-Луи был слишком большим и грандиозным, и Пич чувствовала себя в нем потерянной. Раньше у нее просто не было времени, чтобы ощутить одиночество, но сегодняшняя встреча заставила ее это осознать. Она лежала в горячей ванне, желая снять огромную усталость, накопившуюся за последние месяцы, и спрашивала себя, правильно ли она поступает? Сможет ли она справиться с такой работой? Было ли это тем, чего она хотела добиться в жизни? Ответ напрашивался сам собой, как это было всегда. Пич обожала Вила, и для того, чтобы не потерять его, она должна была сохранить свой брак с Гарри. Но чтобы не сойти с ума от такого брака, она должна иметь свою собственную жизнь. Стать «промышленным магнатом», вероятно, не совсем то, что Пич хотела от жизни, но она была занята, и не оставалось времени подумать о том, как она несчастна. Все будет хорошо.

Выйдя из ванны, Пич накинула на себя белый купальный халат и сбежала по лестнице в холл. Портрет Месье смотрел на нее ее собственными темно-синими глазами.

— Я сделаю это, — решительно сказала она. — Я еще им покажу, что я твоя внучка. Но я сделаю это по-своему — а сейчас я собираюсь немного развлечься.

54

Письменный стол Ноэля в маленьком кабинете на четырнадцатом этаже был аккуратно убран. Бумаги ровно сложены на выдвижной полке, а перед ним лежала еще одна аккуратная стопка, ожидающая его внимания. В верхнем эшелоне индустрии происходили большие перемены. Внезапно из «Ю.С.Авто» ушел Морт Шивли, расторгнув контракт, стоивший миллионы, и захватив с собой первого вице-президента. Пол Лоренс покидал «Грейт Лейкс Моторс», чтобы занять место Шивли, — и, как передавали друг другу по секрету сотрудники, — его оклад вместе с акциями мог составить около 750 тысяч долларов в год со сроком контракта на пять лет. Скоро начнется жаркая и тяжелая борьба за место рядом с Полом, номером два в управлении.

Иерархическая структура компании сверху такова: председатель, вице-председатель и президент. Затем шли первые вице-президенты, которые являлись правой рукой предыдущих. Ниже шли вице-президенты, отвечающие за группы, одним из них был сейчас Ноэль в «Грейт Лейкс», а еще ниже — управляющие отделами. Можно было предположить, что сразу нельзя сменить все эти должности, но было очевидно, что Пол Лоренс собирается немедленно назначить кого-то на пост первого вице-президента. Помня высказывание старика Макиавелли, что те, кто за тебя на девяносто девять процентов, те против тебя, Пол Лоренс захочет иметь на этом месте своего собственного человека. Человека, которому он может доверять. Ноэль хотел этой работы. И, анализируя своих вероятных противников, он видел, что на голову выше других был Ланс Антони.

Пол быстро повысил Ноэля с управляющего отделом до вице-президента, отвечающего за конструирование и проектирование, предоставив ему столько времени, сколько было нужно, чтобы проводить в жизнь свои новые замыслы. Ноэль знал также, что Пол был им доволен. Новая модель грузовика с двумя ведущими колесами уже получила его благословение. Кроме того, Ноэль предложил и сконструировал различные изменения, которые были внедрены на некоторых уже существующих автомобилях, касающиеся в основном технического оснащения. Ноэль заставлял своих конструкторов работать засучив рукава, заряжая их собственной энергией, а также взял на работу группу молодых людей, только что закончивших конструкторский колледж, чтобы они внесли свежую струю «с улицы» и чтобы лучше понять молодежный рынок и новые идеи. Это был интересный эксперимент, и он удался. Работа доставляла ему радость.

Когда Ноэль переехал на четырнадцатый этаж, он подумал, что, наконец, добился своего. Как самый молодой и самый новый вице-президент, он получил кабинет в конце коридора, устланного зеленым ковром. По мере того, как росло служебное положение, служащий продвигался и по коридору. В дальнем конце коридора находились апартаменты власти — кабинеты председателя, вице-председателя и президента компаний, последний пустовал, поскольку Пол Лоренс ушел. До сих пор никто не знал, кто займет это желанное место, но кнопки сигнала тревоги были уже нажаты, и, вероятнее всего, это будет кто-то, занимающий подобное же положение. Такая огромная компания, как «Грейт Лейксе», не могла позволить себе пойти на риск с кем-либо рангом ниже.

Зазвонил частный телефон Ноэля, и он быстро снял трубку. Это была Клер. Он не видел ее уже несколько недель, у детей была сильная простуда и кашель, а потом она заболела сама. В последний раз, когда они разговаривали, голос Клер был озабоченным.

— Мы сможем увидеться сегодня вечером? Ланс в Нью-Йорке, а дети ночуют у друзей. Я одна.

— Наконец-то одна! — сказал Ноэль.

— Ох уж этот Филипп Марлоу, у него всегда в запасе избитая фраза, — отреагировала Клер, но чувствовала, что он улыбается. — У тебя дома, — проговорила она, — в семь тридцать.

Он опоздал, но у Клер был свой ключ, и она ждала его. На столе в голубой вазе стояли цветы, высокие белые свечи мерцали в сумерках.

Клер купила немного готовой китайской еды и бутылку охлажденного «Мерсо». Ноэль впервые подумал, что он никогда не приглашал ее поужинать. Они никуда не ходили вдвоем. Их единственным миром была его квартира. Время от времени они встречались в домах общих знакомых, но, естественно, Клер была со своим мужем, а их тайные встречи стали реже из-за опасностей, связанных с такого рода дружбой.

— Иногда ты мне нужен, — вздохнула Клер, обнимая его. Ноэль усмехнулся.

— Неужели жизнь так трудна для настоящей принцессы автомобильного города?

— А что эта жизнь хоть когда-то мне дала? — воскликнула она.

— Она дала тебе хорошие школы и красивый дом, лошадей и виллы у моря, путешествия по Европе. И все это до того, как тебе исполнилось восемнадцать. Господи! Я работал на трех работах, да еще учился в этом возрасте. Ты должна ценить это, Клер, и считать, что тебе в жизни крупно повезло, — сердито ответил Ноэль.

Ее карие глаза за очками в красной оправе были холодны.

— Мне повезло, что заплатили за то, чтобы мне переделали нос и выправили зубы, и за огромное количество моих очков. Только подумай, какой ужасной я была бы без этого. Ты на меня даже не взглянул бы.

— Не шути тем, что имеешь деньги, Клер, — раздраженно сказал Ноэль. — Твоему отцу они достались недаром, а тяжелым трудом.

Оттолкнув его, она подошла к столу и налила белого вина в хрустальные бокалы, которые когда-то сама купила.

— Я пришла сюда, надеясь избежать именно такой беседы, — рассерженно выпалила она. — Я сейчас как будто с Лансом. Мне до смерти надоели разговоры о деньгах и амбициях. Этот город не знает других разговоров.

Ноэль поднял бокал с вином и пригубил его. Вино было превосходным.

— Это автомобильный город, — сказал он, — и мы должны подчиняться правилам игры. Вспомни, именно ты научила меня этому.

— Но не я делала тебя черствым честолюбцем.

— Не ты. Моя мать сделала меня таким.

Клер никогда не слышала, чтобы он раньше упоминал свою мать, и с любопытством посмотрела на него. Лицо Ноэля в серых сумерках казалось замкнутым, и он не произнес больше ни слова.

— Ладно, — сказала она наконец. — Ланс так же заводится. Но, слава Богу, кажется, он скоро получит работу, о которой мечтает, и мы снова сможем спать спокойно. Он сводит нас с ума — даже дети не могут выносить его раздражительности.

— Ты имеешь в виду пост первого вице-президента Пола Лоренса? — осторожно спросил Ноэль.

— Ланс заслуживает его, — ответила Клер. — Он подходит на эту должность, и мой отец вчера разговаривал с Полом. Похоже, так и случится. — Она беспокойно взглянула на Ноэля. — Давай не ссориться, — ласково попросила она. — Давай лучше поедим, пока все не остыло.

Ноэль опустился на диван, поставив бокал на журнальный столик.

— Извини меня, Клер, — сказал он, — но я не голоден. Поешь сама.

Клер молча наблюдала за ним. Его глаза были закрыты, и он казался таким далеким, словно находился на другой планете. Взяв пальто со стула, куда она бросила его, когда вошла, Клер приблизилась и поцеловала его.

— Что-то мне подсказывает, что я слишком испытываю твое терпение, — мягко проговорила она. — Мне пора, Ноэль Мэддокс.

Его глаза раскрылись, и он потянулся к ней, но Клер была уже на середине комнаты. В дверях она обернулась.

— Позвони мне, когда я буду тебе нужна, — сказала она, силясь улыбнуться.

Пол Лоренс попросил Ноэля присутствовать на обеде, который должен был состояться на следующей неделе в «Поинт-Чартрейн-отеле».

Выглядевший щеголевато в хорошо сшитом сером шерстяном костюме из «Брукс Бразерс» и полосатом галстуке Атлетического клуба Детройта, Ноэль ждал в баре.

— Что вам подать, сэр? — почтительно спросил бармен.

— «Деву Марию», — заказал Ноэль. Он никогда не смешивал выпивку с работой. Ему нравился «Пойнт-Чартрейн», и он чувствовал себя увереннее в этом роскошном отеле с гобеленами и мягкими коврами.

Пол Лоренс тепло поздоровался с ним, и Ноэль чувствовал любопытные взгляды, устремленные на них, когда они направлялись в зал, где проходили деловые обеды. Все знали друг друга в автомобильном городе, и весть о том, что Ноэль Мэддокс обедал с Полом Лоренсом, распространится молниеносно, и будут сделаны соответствующие выводы.

— Откровенно говоря, — начал разговор Пол, когда они приступили к отличному жареному мясу, — у меня на примете был совсем другой человек для этой работы. Очень способный человек. Немного старше вас, Ноэль, но в вашем случае возраст не играет роли, вы это уже доказали. Но иногда стаж и опыт имеют огромное значение. Я не буду называть его имени, потому что это касается только меня лично, а его тесть — мой хороший друг. Но с некоторых пор стали появляться тревожные слухи о жене этого человека, о том, что у нее появился другой мужчина. Не то чтобы я был слишком щепетилен в таких вопросах, хотя и не могу сказать, что одобряю это. Но угроза кризиса в семейной жизни может оказать разрушительное действие и на работу. Из-за разводов я потерял гораздо больше отличных служащих, чем можно себе представить. Поэтому, боюсь, мне придется отказаться от его кандидатуры. А его несчастье помогло вашему счастью, Ноэль. Я хочу предложить вам должность вице-президента, отвечающего за все наши подразделения. Вы будете подчиняться мне и, когда это будет необходимо, председателю, и я вам гарантирую полную свободу во всех ваших творческих замыслах.

Положив нож с вилкой на тарелку, он с сияющей улыбкой посмотрел на Ноэля, а его глаза на розовощеком лице радостно блестели, как у Санта Клауса, раздающего подарки.

— Я смею надеяться, что о деньгах мы договоримся, и это будут большие деньги, Ноэль, уверяю вас. В «Грейт Лейкс» вы получаете пятьдесят тысяч. Думаю, что могу пообещать вдвое больше плюс акции и премии. Мы хорошо позаботимся о вас в «Ю.С.Авто». Ну, что скажете?

Решительно задвинув мысль о Клер в самый укромный уголок своего мозга, Ноэль протянул руку:

— Я с радостью принимаю ваше предложение, мистер Лоренс, — сказал он, — и большое спасибо. Сегодня вы устроили мне настоящий праздник.

Пол Лоренс ликующе рассмеялся.

— Мой мальчик, — проговорил он, — с таким же успехом можно сказать, что я устроил твою жизнь.

55

Гарри Лаунсетон швырнул газету на письменный стол, со злостью взглянув на фотографию Пич. Заголовок над ней гласил: Пич открывает новый демострационный зал де Курмонов на Беверли-Хиллз, а сама Пич на снимке стояла между двумя известными актерами и перерезала ленточку большими ножницами, ослепительно улыбающаяся и способная затмить своим видом самую яркую фотомодель.

С тех пор как Пич стала звездой новой рекламной кампании де Курмонов, ее лицо стало появляться всюду — в еженедельных газетах, на разворотах журналов, на рекламных щитах; в десять раз больше человеческого роста, у колес самого последнего «курмона» с надписями: «Это Персик, а не Машина» или «Поверьте одной из де Курмонов — это самая лучшая машина!» и прочей рекламной чепухой. Он теперь редко видел ее, она все время была в разъездах, путешествуя по свету и рекламируя автомобили «курмон», а на фотографиях была окружена звездами эстрады и кино, дающая приемы или устраивающая пресс-конференции.

Конечно, именно скандал по поводу судьбы Вила окончательно разрушил их брак. Для Пич был чужд английский образ мышления, а у Гарри не возникало и тени сомнения в том, что, когда Вилу исполнится семь лет, он должен быть отослан в закрытую школу-интернат. Но Пич рвала и метала, обвиняя Гарри в жестокости, а своими слезами пыталась заставить его почувствовать себя каким-то людоедом, в то время как он был абсолютно уверен в своей правоте. Он вынужден был попросить Августу взять Вила в «Питер Джонс» и купить ему школьную форму, поскольку Пич отказалась участвовать в этом «варварском» деле. И как права была Августа, которая не раз говорила относительно Пич: «Я тебе говорила, что так будет». Когда, наконец, Вил уехал в школу, Пич все свое время стала проводить в Париже, приезжая в Лаунсетон только на каникулы Вила, и даже иногда, если Гарри был занят книгой, увозила его на юг Франции или во Флориду.

Ему, конечно, нельзя было разводиться с Августой и жениться на Пич, но когда он бывал увлечен замыслом книги, он как будто надевал шоры на глаза. Пич позвала его в неизведанный эротический мир, и Гарри не в силах был отказаться. Она стала для него вдохновением, и он создал то, что со временем, может быть, назовут в его некрологе в «Таймс» «…самым великим творением Гарри Лаунсетона».

А два последних романа дались Гарри с большим трудом, потребовали массу исследований и кропотливой сортировки фактов, и его самолюбие было задето, когда они не были приняты так же восторженно, как его предыдущие книги. А Пич тем временем выставляла себя напоказ всему миру с кучей поклонников у своих ног, в то время как он в Лаунсетоне мучился над следующей книгой.

Бросив газету в корзину для бумаг, Гарри подошел к телефону и, поглядывая из окна кабинета, набрал номер Августы. Было чудесное голубое летнее утро, как раз подходящее для великого события в жизни Вила.

— Августа? Отложи все свои дела. Я хочу, чтобы ты поехала со мной на игру Вила в крикет. Я заеду за тобой в одиннадцать тридцать, и мы пообедаем в пути. Пич? Да, думаю, она будет там. Вял сказал мне, что она специально прилетает из Парижа… А мне наплевать, что она подумает, Августа. Договорились? До встречи.

Взглянув на часы, Гарри подошел к дверям, держа руки в карманах и насвистывая. Он принял решение. Ему нужна женщина, которая заботилась бы о нем и смогла бы стать хорошей матерью для его сына. Он разведется с Пич и попросит Августу выйти за него замуж во второй раз.

Пич пила кофе, сидя в постели и любуясь своей комнатой. Дизайнер потрудился на славу, хотя, конечно, она точно объяснила ему свой замысел. Она вспомнила, как у нее появилась мысль сделать особняк де Курмонов частью символа компании и заставить его приносить доход. Он станет домом приемов, здесь будут устраиваться обеды для очень важных персон, для крупных служащих компании и их жен, для автомобильных дилеров, приезжающих из Америки и Японии, а также знаменитостей, чьи фотографии можно будет использовать в рекламе, которая поможет продавать их автомобили.

Пич уже узнала, что для принятия решений по какому-либо вопросу необходимо иметь не только идею, но и четко составленный план, просчитанный от начала и до конца: расходы, доходы, результат. Тогда вопрос решался очень быстро. И это экономило ее время, А поскольку Пич стала главой рекламного отдела и добилась большого успеха в новой рекламной компании, совет директоров стал относиться к ней серьезно.

Она придумала и спланировала с дизайнером, как превратить особняк из мрачного семейного музея в элегантный парижский символ де Курмонов. Они убрали часть старой тяжелой мебели и освободили место для новых перспектив, так что оставшаяся прекрасная антикварная мебель заиграла по-новому. Они внесли дыхание ярких, свежих красок в комнаты, и сейчас, когда дом был полон цветов и освещен мерцающими канделябрами и мягкими приглушенными светильниками, он засиял новой теплотой.

Собственная комната нравилась Пич больше всего. Ее высокие окна, выходящие на реку, были украшены занавесями из светло-зеленой шелковистой тафты и подвязывались огромными бантами, на полу лежал красивый ковер ручной работы из Португалии в зеленых и персиковых тонах. Удобный белый диван стоял перед камином, рядом — низкий столик с книгами и бумагами, а тут и там расположились симпатичные лампы, отбрасывающие мягкий свет. Все в комнате было новым, включая и мужчину в ее постели.

Он не был первым, с кем Пич делила постель последние шесть лет, и, подобно прочим, был приятным и веселым, что на некоторое время ее полностью удовлетворяло. Семья Лорана Лессье владела знаменитым заводом шампанских вин в Эперно. Бабушка Пич до сих пор поддерживала связь с этими давними друзьями военных лет и каждый год приезжала в Эперно навестить их, там Пич встретила Лорана. Ему было тридцать пять лет, он был очень хорош собой и приятен в общении. Он возил ее на обеды и в гости в замок в Реймсе и в Эперно, а потом приезжал в Париж увидеться с ней, и так одно потянулось за другим… Я, как Гарри, думала Пич, потягивая кофе. Не могу устоять перед красивой внешностью. Но с Лораном все по-другому. Он был приятным и любил ее, а их любовь в постели была просто божественна. Почему же тогда, просыпаясь утром и лежа рядом с ним, она чувствовала себя такой беззащитной? Пич стала удачливой деловой женщиной, матерью урывками и случайной любовницей, но чувствовала себя такой же одинокой, как тогда, когда впервые покинула Гарри.

Со вздохом поставив чашку, Пич встала и прошла к письменному столу. Еженедельник был открыт, и поверх обычных записей дат, времени и мест, сделанных, как обычно, черными чернилами, крупными буквами она написала красной ручкой: «Крикет Вила, 2 часа, школа». Она хотела вернуться в Лондон накануне вечером, но неожиданно появился Лоран и пригласил ее на обед, а потом они вместе вернулись, и ей не пришлось упрашивать его остаться. Маленькие, покрытые зеленой эмалью часы работы Фаберже, обвитые жемчужными ландышами, которые принадлежали еще прабабушке Мари-Франс де Курмон, показывали ровно семь часов. Еще оставалось достаточно времени, чтобы успеть на девятичасовой рейс. Сначала Пич отправится в свой дом на Белгравии и проверит, приготовила ли приходящая прислуга комнату для Вила, купит молока и сока, а потом заедет в кондитерскую на Слоан-сквер за особым тортом, который любил Вил. Пич всегда чувствовала себя лучше, когда видела Вила, особенно когда могла забрать его из школы и провести с ним вдвоем день или два. Она и Гарри делили Вила на каникулах в большей степени из-за того, что так удобно было для Гарри, но в основном Вил всегда был с ней, потому что, когда Гарри писал, ему нужно было оставаться одному. Иногда Пич гостила в Лаунсетоне, но скоро и ей, и Вилу становилось скучно, и она увозила его в Лондон, а то и в Париж на несколько дней, им было весело вместе. Это была лучшая часть ее жизни. Самое странное, что Вил не похож на Гарри — не считая того, что хорошо играл в крикет. Глаза Вила так и остались, как в раннем детстве, темно-синими — такими же, как у нее и Месье. И отливающие черным волосы, и волевое лицо, и рот он наследовал от прадеда.

Скандал с Гарри по поводу школы был колоссальным, но Вилу школа очень понравилась. Он был доволен жизнью там и общением с другими мальчиками — самодовольный Гарри оказался прав. Пич знала, что Гарри брал Августу, одетую, как подобает английской леди, в школу навестить Вила. А когда приезжала Пич, то, конечно, ее туалеты соответствовали последнему писку моды — короткие юбки и маленькие плоские туфельки от Курреж или Живанши. Она уже не старалась выглядеть, как Августа, для Гарри. Была самой собой.

Пич приподняла занавеску и посмотрела на серое утреннее небо. Река была окутана мягкой дымкой. Туман! Господи, она надеялась, что из-за него не отменят авиарейсы… нельзя опоздать в такой большой для Вила день!

Аккуратно неся чашку с чаем для тети Августы, Вил думал о маме и совершенно не заметил, что пролил немного чая на блюдце. Мама обещала быть на матче, и он ждал ее с двенадцати часов, так как она собиралась приехать к обеду. Директор школы сказал ему о звонке матери. Она задерживалась в Париже из-за сильного тумана, и как только он пройдет, она вылетит первым же рейсом. Но настало уже время чая, а она до сих пор не появилась.

Он вежливо протянул тете Августе чашку и сел на траву с ними, все еще беспокоясь.

— На твоих белых брюках останутся пятна от травы, — сказала ему Августа, отхлебывая чай.

Вил послушно встал, но подумал, что мать никогда бы такого не сказала. Черт возьми! Он так надеялся пожить в лондонском доме! Мама должна была взять его в один из понравившихся ему ресторанчиков, которые не шли ни в какое Сравнение с теми душными огромными ресторанами, куда он ходил с отцом и Августой. Кроме того, он хотел бы познакомить ее со своими друзьями — все они считали, что Пич — «высший класс» и совсем не похожа на обычную маму, и рассказывали ему, что их отцы тоже считали ее очень красивой.

— У тебя здесь очень хорошая команда, мой мальчик, — сказал Гарри, гордясь сыном. — Сегодня появится второе после моего имя Лаунсетона на этом кубке. Я уверен в этом. Не спускай только глаз с мяча, а руки должны быть твердые, и ты добьешься победы. Удачи тебе, Вил.

Вил нервно пил лимонад, пока Гарри и Августа разговаривали с другими родителями. Ускользнув от толпы, он обошел широкую подъездную дорогу, покрытую гравием, и побежал к воротам, вглядываясь в даль, надеясь увидеть мать, но ее не было. Ему пришлось бежать весь обратный путь, и он едва успел к павильону, чтобы надеть крикетную шапочку и вступить в игру.

Было пять пятнадцать, когда Пич быстро въехала на машине в школьные ворота и так резко затормозила, что из-под колес полетел гравий. Торопливо приглаживая руками волосы, она выскочила из машины и побежала вокруг школьных зданий к спортивным площадкам. Господи, как жарко! Вот почему у них был туман. Она молила Бога, чтобы не пропустить Вила.

Все родители сидели на школьных скамьях и наблюдали за игрой. Взглянув на табло с очками, Пич заметила, что команда Вила имела сорок из трех воротец. Их противники — шестьдесят три, так что дела команды Вила шли хорошо. Облегченно вздохнув, Пич пошла к той части крикетного поля, которая находилась между линиями нападающих. Она видела, что Вил стоит в воротцах. Его очередь отбивать биту. Слава Богу, она не пропустила его!

Лицо Вила было нахмурено. В глаза ему падал солнечный свет, и он стоял против быстрого подающего. Тяжелый кожаный мяч летел на него, как пуля. Молниеносно среагировав, он сильно ударил по мячу и послал через поле к границам на отметку. Вил усмехнулся. Теперь у него было мерило, и он сможет справиться. Они выиграют этот матч. Ему было очень-очень жаль, что нет мамы, а ведь она обещала ему и ни разу не подводила раньше. Его глаза пробежались по толпе, ища ее, подающий в это время отходил назад вдоль линии подачи, а затем повернулся и побежал по направлению к нему, быстро посылая крученый мяч. Потянувшись за ним, Вил краем глаза увидел Пич, идущую по полю к павильону. Наконец она приехала. Тяжелый мяч вынырнул из травы, и Вил опоздал лишь на долю секунды, чтобы поймать его. Мяч ударил его в левый висок, и Вил, покачнувшись, упал.

Пич замерла на краю линии, а люди бросились к Вилу. Группа маленьких игроков взволнованно теснилась вокруг. Она видела, как спешил к нему Гарри. Затем кто-то принес носилки, и они подняли и положили Вила на них, он лежал, не шевелясь, а Гарри пошел рядом с носилками. С криком ужаса Пич бросилась к ним.

— Вил, — закричала она, — Вил!

Он был бледен и выглядел совершенно обычно, кроме темной царапины у виска. Но его глаза были закрыты и не открылись, когда она заговорила с ним. Пич взглянула на Гарри глазами, полными слез. Рядом появились Августа и директор, который что-то говорил о «скорой помощи», а Пич старалась справиться с нервами и понять, что он говорит.

Она взяла руку Вила в свою, крепко сжала ее, молясь, чтобы с ним все было хорошо.

— Может быть, это только сотрясение мозга, — предположил кто-то успокаивающе, пока они ждали «скорую помощь».

— Мне приходилось и раньше уже видеть такое.

В госпитале Вила взяли на рентген и анализы, а Пич сидела напротив Гарри с Августой, молча ожидая результатов. Чувство вины охватило ее, той же вины, которую она испытала, когда стреляли в Лоис. Опять она принесла несчастье. Если бы только она прилетела вчера, как и собиралась это сделать, она была бы здесь вовремя, но вместо этого провела ночь с Лореном. Она не думала, что будет туман. Пич поймала взгляд Вила в тот момент, когда мяч летел к нему. Она отвлекла его в самый ответственный момент.

— Это я виновата, — пробормотала она в тишине. — Если бы я приехала сюда вовремя, этого не случилось бы. О, Господи! Все произошло из-за меня!

Вила положили на белую больничную кровать, и он показался ей очень маленьким. Трубки тянулись из его рук и шеи, а аппарат контролировал биение его сердца и колебания мозга. Но глаза оставались закрытыми.

— Ты просто спишь, дорогой, — нежно сказала Пич, гладя рукой его темные волосы. — Ты просто немного отдыхаешь. Потом ты поправишься.

Гарри наблюдал за ними через комнату, ничего не говоря, а Августа тактично выскользнула за дверь, оставив их одних.

— Ты не заслуживаешь даже называться его матерью, — прорычал наконец Гарри. — Если Вил выкарабкается, Пич, если ему это только удастся, можешь считать, что тебе повезло. Но я позабочусь о том, чтобы ты никогда даже близко к нему не подошла.

56

Анна Раштон пришла на свое рабочее место в «Ю.С.Авто» рано, несмотря на то что у нее сегодня был день рождения. Она всегда любила приходить на работу заблаговременно, потому что мистер Мэддокс имел привычку приходить еще раньше и успевал просмотреть всю почту к ее приходу. Компания была всей ее жизнью, но она никогда не чувствовала себя такой счастливой, как эти последние шесть лет, которые она работала с мистером Мэддоксом. Пусть о нем говорят что хотят, в служебной столовой — она слышала от официанток, что многие жаловались на его высокомерие, — но работать с мистером Мэддоксом — просто чудо! Кроме того, он обладал волшебным даром общения с официальными представителями профсоюзов и рабочими. «Мэддокс — наш человек» — так называли его на заводе. Он был одним из них. Он, как и они, пришел с улицы, работал на конвейере и испытал на себе убийственную монотонность труда, прошел через те же разочарования — и, проделав весь путь, добрался до самого верха. Пол Лоренс все еще оставался на посту президента, Ноэль был вторым в этой цепочке, и Анна знала — как его личная секретарша, она знала все, что касалось Ноэля, — что другие компании уже засылали своих агентов, чтобы узнать, не хочет ли Ноэль сменить обстановку. Ноэль Мэддокс был блестящим работником, и если бы не его молодость — ему всего только тридцать девять лет, — он мог бы уже стать президентом одной из ведущих автомобильных корпораций.

Букет красных роз ждал ее на письменном столе, и так было каждый день ее рождения последние шесть лет, а рядом лежала маленькая коробочка, завернутая в красивую голубую бумагу и перевязанная серебряной ленточкой. Анна, улыбаясь, убрала свою сумку и причесалась. Взяв в руки цветы, она прочла записку: «Поздравляю с днем рождения — наилучшие пожелания — Ноэль Мэддокс». За все эти годы он никогда не говорил ей ничего личного — ни того, как хорошо выглядит она сегодня в новом костюме, ни того, чтобы она сменила прическу, — но мистер Мэддокс, казалось, всегда знал, когда Анна плохо себя чувствовала, и отсылал домой, требуя, чтобы она не появлялась на работе, пока совсем не поправится. А когда ее мать, единственный оставшийся в живых близкий человек, заболела, Ноэль лично приехал в больницу, чтобы удостовериться, что она под наблюдением докторов. Когда же мать скончалась, он уполномочил ответственного за кадры проследить за организацией похорон и спросил, не хочет ли Анна взять отпуск за свой счет на несколько недель. Однако она предпочла продолжать работать, потому что единственным способом оправиться от такого удара была напряженная работа, но была тронута его заботой и цветами, которые он прислал на похороны.

Анна поставила розы в вазу с водой на письменном столе. Улыбаясь, она отложила маленькую коробочку в сторону, «на потом», и начала сортировать почту мистера Мэддокса. Когда с этим было закончено, Анна сложила газеты — «Нью-Йорк Таймс», «Вашингтон Пост», «Лос-Анджелес Геральд Экзаминер», «Уолл-Стрит Джорнел», а также лондонские «Таймс» и «Файненшенел Таймс» с местными газетами Детройта — и отнесла их вместе с почтой ему в кабинет. Мистер Мэддокс любил быть в курсе последних политических и экономических новостей как в Америке, так и за рубежом.

Его письменный стол розового дерева был пуст, за исключением телефонов и селектора. Анна положила почту в центре стола, а газеты — слева. Она осмотрелась, проверяя, все ли в порядке. Большой лист ватмана был прикреплен к стальной чертежной доске, стоящей под наклоном у окна, и она взглянула на него.

Идея создания этой новой машины принадлежала мистеру Мэддоксу, и он лично работал над ней вместе с молодыми конструкторами компании в течение двух лет, пока, наконец, она не превратилась в то, чего он добивался. Анна помнила, как вела записи на самом первом заседании.

«Она должна стать такой машиной, что, если покупателю двадцать четыре года, он женат и имеет ребенка, а цена — немного больше той, что он может себе позволить, он залезет в долги, но купит ее, — говорил им тогда Мэддокс. — Она должна стать компактной и спортивной, но иметь достаточно места, чтобы два взрослых человека чувствовали себя удобно на заднем сиденье».

«Почему не сделать ее дешевле?» — задали ему вопрос начальник конструкторского бюро и бухгалтеры-эксперты. Анна знала, что Ноэль абсолютно прав, когда ответил: «Потому что каждый должен иметь что-то, к чему он стремится, нечто такое, что трудно себе позволить. Дай покупателю автомобиль, который можно легко купить, и он будет сравнивать его с десятками других, которые продаются вокруг. А этот автомобиль должен стать компромиссом между спортивной моделью, о которой мечтают с шестнадцатилетнего возраста, и той, на которой можно вывезти всю семью на прогулку».

«Сталлион» стала конечным результатом, и было уже решено, что она сойдет с конвейера в начале следующего года. Анна хотела потратить все свои премии, накопившиеся за пятнадцать лет, на этот автомобиль. Она бы выбрала металлический голубой цвет. Ей всегда нравился голубой.

Вынув небольшую тряпку для пыли, Анна смахнула соринки, оставшиеся незамеченными уборщицами, и пошла взглянуть, не закипает ли кофе. Мистер Мэддокс пил много кофе в течение дня, хотя она и говорила ему, что это вредно. Потом Анна проверила его еженедельник и отметила, что с двенадцати сорока пяти до трех он обедает в «Пойнт-Чартрейн-отеле» с двумя джентльменами из французской автомобильной компании. Утро оставалось свободным для работы в кабинете и телефонных переговоров; намечено три совещания, которые продлятся до шести часов. После этого работа в мастерской с группой новеньких, которых он набрал из конструкторских колледжей. Вероятно, мистер Мэддокс освободится не раньше девяти-десяти часов вечера, затем, она знала, он перекусит гамбургером и отправится домой, в свою фешенебельную квартиру на крыше одного из самых новых и самых высоких зданий Детройта. Анна никогда не была в квартире Ноэля и не знала, проведет ли он эту ночь в одиночестве или нет. Она никогда не совала нос в личную жизнь мистера Мэддокса, хотя и слышала, как сплетничали другие, что, когда Ноэль появлялся на официальных встречах, рядом с ним всегда была какая-нибудь эффектная девушка. Это не удивительно — хотя мистер Мэддокс и не был, что называется, красавчиком, он обладал необычайным обаянием. Можно было даже назвать его привлекательным мужчиной. Но, конечно, все это ее не касалось.

Сев за свой стол, она взяла сверток, аккуратно сняла серебряную ленточку и свернула ее в маленький клубочек, чтобы использовать еще раз. Под оберточной бумагой была маленькая замшевая коробочка традиционного голубого цвета из ювелирного магазина Тиффани, а внутри — браслет из золотых и серебряных нитей, переплетенных между собой. На карточке, которая приложена к коробочке, было написано: «Вы должны знать, как я ценю вас, Анна. Что бы я делал без вас? Мои самые наилучшие пожелания в день вашего рождения и много благодарностей за вашу помощь. Ноэль Мэддокс».

Должно быть, он купил его, когда был в Нью-Йорке на прошлой неделе. И специально пошел к Тиффани, чтобы купить ей подарок! Конечно, это было слишком экстравагантно с его стороны, она ожидала очередной флакон духов — конечно, большой, — но браслет ей очень понравился. Утром Анна почувствовала себя одиноко, сорокалетие — не та дата, которой радуешься, но мистер Мэддокс с его чудесным подарком дал понять, что она все еще нужна. Приятно думать, что тебя ценят. Улыбаясь, Анна надела на руку браслет, любуясь им. Затем, убрав коробочку в ящик стола, она начала отбирать сравнительные данные за последние пять лет по продаже пикапов с двумя ведущими осями.

Войдя, Ноэль помахал ей рукой.

— Доброе утро, Анна, — окликнул он её.

Анна улыбнулась.

— Доброе утро, Мистер Мэддокс. И спасибо за цветы и подарок. Он просто великолепен. Я не заслуживаю его.

— Никогда не надо недооценивать себя, Анна. Вы — самая лучшая секретарша в мире, и это лишь дань уважения и подтверждение того, что я знаю это.

У себя в кабинете Ноэль снял пиджак, сел за стол и Стал быстро просматривать газеты. Сначала «Уолл-Стрит Джорнел», затем американские газеты и, наконец, иностранные. Допив чашку черного кофе, он развернул «Таймс». Он всегда получал большое удовольствие от чтения английских газет с того самого времени, когда впервые оказался там, — четыре года назад. Это было его первое путешествие за границу, и Ноэль оказался там по заданию компании. Он остановился в «Савойе» в маленьком номере с видом на реку, и ему подавали «Таймс» вместе с яичницей с беконом. Теперь он ел яичницу с беконом, только когда приезжал в Англию, но привычка читать «Таймс» осталась. На второй странице Ноэль прочитал: «Восьмилетний сын писателя Гарри Лаунсетона, Вил, получивший удар крикетным мячом шесть недель назад, в настоящее время вышел из комы и поправляется, однако останется в больнице еще на несколько недель. Леди Лаунсетон, более известная как Пич де Курмон, принадлежит к французской автомобильной династии».

Ноэль задумчиво смотрел на скупые строки маленького сообщения. Ему трудно представить Пич матерью, но это написано черным по белому, и она едва не потеряла сына. Конечно, он видел лицо Пич повсюду — казалось, она была на каждом рекламном щите по всем дорогам Америки! Де Курмоны старались вырваться на американский рынок, но, несмотря на всю рекламу и известность, Ноэль не был уверен, что их новый автомобиль конкурентоспособен.

Подойдя к книжному шкафу, он вынул последний номер журнала по автоделу перелистал страницы, пока не нашел рекламу «курмона». Лицо Пич улыбалось ему из-за руля маленького голубого автомобиля «флер» с откидным верхом. Дверца автомобиля была открыта, видны были ее длинные ноги, удобно расположившиеся в салоне, подчеркивая, что в машине достаточно места даже для высокого человека. Ноэль не встречал ее с того самого приема в Бостоне десять лет назад. Но он не забыл Пич.

Обеденный зал «Пойнт-Чартрейн» был переполнен, но столик Ноэля держали свободным, хотя на этот раз он засиделся в баре. В «Пойнт-Чартрейн» мистера Мэддокса знали все. Перед ним распахивали двери, прежде чем он к ним подходил, а швейцары, так же, как и бармены с официантами, называли его по имени. Обед с французской группой управляющих был скучен, как он и предполагал, пока один из них не рассказал кое-что, заинтересовавшее Ноэля.

— Мы могли бы использовать прогрессивных людей, таких, как вы, в нашей европейской промышленности. Нам также нужен «сталлион», а автомашины вроде «курмон-флер» не отвечают нашим запросам.

— Именно об этом я думал сегодня утром, — заметил Ноэль.

— У де Курмонов неприятности, — добавил один из французов. — «Флер» продается, но недостаточно, чтобы оправдать высокие производственные затраты. Эта машина — большая ошибка, и даже реклама Пич де Курмон не может спасти ее. Этой компании грозят финансовые трудности.

— Большие? — заинтересованно переспросил Ноэль. Его собеседник кивнул.

— Так, во всяком случае, говорят. Джим Джемисон — очень большой бизнесмен, один из лучших. Но он никогда не был настоящим «автомобильным человеком». Он вынужден доверять мнению своей команды управления, а на этот раз они крупно его подвели.

По дороге домой поздно вечером Ноэль вспоминал эту беседу и продолжал думать об услышанном, поднимаясь на личном лифте в квартиру.

После того как он проработал два года вице-президентом у Пола Лоренса, Ноэль решил, что пора поменять жилье. Он объездил Блумфилд-Хиллз с агентом по продаже недвижимости, разглядывая красивые дома и думая, что, собственно, он будет делать один в комнатах, где можно устраивать по три приема одновременно, в огромной кухне, пяти спальнях и четырех ванных комнатах? «Забудьте о домах, — сказал он агенту. — Я холостяк. Что мне нужно, так это большая квартира». Через неделю агент нашел ему отличную квартиру, и Ноэль встретился с декоратором, которого рекомендовала жена Пола и который помогал им переделывать их дом. Окна со скользящими стеклами, окружавшие гостиную, вели на террасу, откуда открывался прекрасный вид через весь город на парковую зону пригорода и дальше. Его единственной подсказкой декоратору была просьба сделать все просто и не использовать черный цвет. Декоратор создал атмосферу покоя, в естественных тонах — кремовом, песочном и сером, добавив кое-где теплых оттенков в виде стула золотисто-желтой обивки или ярко-зеленого ковра. Количество мебели было сведено до минимума, что внесло ощущение пространства, а у окна и около ультрасовременного камина устроены небольшие гостиные. Единственными предметами, которые Ноэль сохранил от бывшей квартиры, были изголовье с ангелами для приюта, пепельница «Рикар» и две дешевые репродукции Кандинского и Мондриана. Только теперь они висели напротив подлинных картин. Кроме Мондриана и других художников, на которых Ноэль тратил свои годовые премии, спальню украшал небольшой пейзаж Моне, а картину Мари Лорансен с изображением цветов он поместил рядом с обеденным столом. Он приобрел также выразительные картины современных абстракционистов и необузданного Роя Лихтенштейна и, кроме того, пару скульптур неизвестных авторов, которые ему особенно понравились. Ноэль присмотрел морской пейзаж Бретани Сера, но цена на аукционе взлетела слишком высоко, и вместо картины он купил маленький домик на берегу озера.

На кремовом диване у огня камина его ожидала красивая девушка. На ходу поцеловав ее светлые волосы, Ноэль бросил пальто на стул и направился в спальню.

Делла Гривз, улыбаясь, потянулась на диване. Он, как всегда, опоздал. Они собирались сегодня вечером поехать на озеро, но что изменится, если они поедут туда утром? Ей нравилось там.

Ноэль вернулся в комнату в темно-синем купальном халате, с волосами, влажными после душа. Он снял с проигрывателя пластинку Флитвуда Мака, которую она слушала, и поставил свой любимый концерт Моцарта. Откинувшись на подушки, он выглядел усталым и до сих пор не произнес ни слова. Это тоже было нормальным. Такому человеку, как Ноэль Мэддокс, есть над чем подумать. Он был поглощен своей работой всегда и везде. Делла могла поклясться, что он не переставал думать о делах, даже занимаясь с ней любовью.

— Как мир моды сегодня? — спросил, наконец, Ноэль.

Делла повела плечами и улыбнулась.

— Как всегда.

У нее был собственный модный магазин в фешенебельном районе Детройта, финансируемый ее состоятельным отцом, и она любила свое дело, но сейчас Делла понимала, что не стоит надоедать Ноэлю рассказами о своих делах.

Они сидели и слушали музыку, пока он не заснул на диване. Она не стала его будить, отправилась спать одна.

Делла привыкла к молчаливости Ноэля, но на этот раз начала волноваться. На следующее утро Ноэль молча расхаживал по квартире. Она приготовила салат и поджарила мясо, которое купила накануне, а Ноэль все молчал и задумчиво смотрел в большие окна. Позавтракали они в молчании. К шести часам вечера Делла готова была расплакаться и решила, что ей лучше спросить, что случилось.

Ноэль не отходил от окна, наблюдая, как солнце садится за горизонтом. Его голова со вчерашнего дня была занята мыслями о положении, создавшемся в компании де Курмонов, и чем больше он думал о компании, тем больше она его интересовала. Это была отличная компания, и в хороших руках могла бы стать прибыльной. Наконец решение было принято. Он подошел к телефону и позвонил Полу Лоренсу домой. Пол обещал переговорить с председателем и дал ему разрешение начать предварительные переговоры с де Курмонами.

Ноэль, не обратив внимания на Деллу, повернулся к окну и вновь уставился на почти почерневшее небо.

— Ноэль? — В глазах Деллы стояли слезы. — Что-нибудь случилось?

Ноэль с удивлением посмотрел на нее. Делла была привлекательной девушкой. И очень милой. Она не единственная, с кем он проводил время, но сейчас он понял, что пренебрег ею. У него всегда хватало девушек, чтобы скрасить одинокие моменты жизни, которые еще оставались в переполненном работой графике. Но беда в том, что они никогда не соответствовали образу Пич де Курмон, маленькой золотистой девочки — символа свободы, или той экзотической молодой девушки в пурпурном платье на приеме. Той синеглазой девушки, пригвоздившей его словами: «Вы — Ноэль Мэддокс из сиротского приюта в Мэддоксе?»

Пройдя на кухню, он открыл холодильник и достал немного льда, а затем налил выпить.

— «Мартини»? — спросил Ноэль и протянул ей бокал и маленький голубой сверток. Потом улыбнулся, и Делла поняла, почему она всегда мирилась с его поведением. Когда Ноэль вот так смотрел на нее, Делла просто не могла обижаться. Она радостно открыла маленькую голубую замшевую коробочку и вынула большие золотые серьги в виде колец.

— Я был в Нью-Йорке на прошлой неделе, — сказал Ноэль, — проходил мимо Тиффани и вспомнил о тебе. Продавец сказал, что они сейчас в моде. Надеюсь, он не ошибся?

— Конечно, не ошибся. И ты тоже. Спасибо тебе. — Делла поцеловала его.

Ноэль заглянул в ее красивое улыбающееся лицо.

— На следующей неделе я еду по делам в Европу, — неожиданно добавил он. — Ты бы хотела поехать со мной?

Существовали тысячи причин, по которым Делла не могла сейчас уехать, но она знала, что ее ничто не остановит.

— С удовольствием, — сказала она с улыбкой.

57

Именно Леони считала, что Джим должен отказаться от управления компанией де Курмонов. Он был слишком стар, чтобы постоянно мотаться в Париж, пытаясь разрешить проблемы компании. Вот почему она настояла, чтобы мистер Мэддокс приехал сюда и поговорил с ним.

Если она полагала, что Джим слишком стар для путешествий, что же говорить о себе самой? Неужели Париж больше, не увидит Леони Бахри Джемисон? Она была там последний раз на похоронах дорогой Каро. Со смертью Каро оборвались ее старые связи с этим городом. Сейчас она коротала время, бесцельно бродя по своему саду или просто сидя на террасе, любуясь морем и вспоминая прошлое. Даже ее кошка тоже постарела и предпочитала теперь прохладные уголки где-нибудь рядом, в тени, или просто свернуться у нее на коленях и тоже размышлять о прожитой жизни.

Леони не помнила, когда точно она начала рассматривать свою жизнь с новой точки зрения, но ощущение того, что приближается конец отпущенного ей на этом свете существования и что приходится больше смотреть в прошлое, чем в будущее, было для нее необычным. Не с этого ли именно момента она начала чувствовать себя старой? Ее тело больше не было таким послушным, как раньше, а кости перестали гнуться, хотя до сих пор она могла ходить пешком на мыс и каждый день купаться в море. За годы, которые она провела на Лазурном берегу — прекрасном голубом побережье, — он превратился из простой, невинной девственницы начала века в увешанную драгоценностями куртизанку, заманивающую орды отдыхающих в свои соблазнительно расставленные сети. Леони и Ривьера начинали свои жизни вместе, но ее часть берега осталась до сих пор зеленой и нетронутой, потому что Джим еще сорок лет назад скупил для нее все соседские акры. Неужели прошло сорок лет? Куда ушло время?

Теперь самыми яркими событиями в ее жизни были дни, когда вся семья приезжала навестить их, и тогда она жила, наслаждаясь беседами и рассказами об их жизни. Дорогая Эмилия и Жерар всегда так счастливы вместе, а как приятно побыть с Лоис и Ферди, которые жили в своем замке в Германии и чья удовлетворенность жизнью и нежность друг к другу были так трогательны. Конечно, Леонору она видела чаще других, поскольку та управляла «Хостеллери» в летний сезон, а в зимние месяцы возвращалась на новый горный курорт в Швейцарии. Какой удачливой женщиной она оказалась! Именно энергия и чутье Леоноры превращали отели в прославленные на весь мир места. И, конечно, была еще Пич.

Джим сидел напротив Ноэля Мэддокса в приемной для гостей, поднос с нетронутым кофе стоял между ними. Он обрадовался, когда на прошлой неделе Ноэль позвонил ему из Детройта и сообщил, что собирается в Европу по своим делам, но поскольку следит за успехами компании де Курмонов в продаже «флер», то считает, что есть два-три вопроса, которые они могли бы обсудить. Джим вообразил, что большая американская автомобильная компания заинтересовалась их автомобилем «флер» и хочет начать его производство в Америке. Это еще раз доказало, что он начал стареть, поскольку этот молодой человек превосходно знал, в каком положении находятся сейчас де Курмоны. Мэддокс знал цифры, которые Джим даже не помнил. И сейчас он приехал с удивительным предложением. «Ю.С.Авто» предлагает де Курмонам влиться в их компанию, причем 75 процентов пая должно принадлежать «Ю.С.Авто», а 25 — остаться в семье де Курмон.

— Это только общие исходные моменты наших переговоров, естественно, — сказал Ноэль без улыбки. — Есть много других вопросов, которые можно и должно обсудить. Но я уверен, мистер Джемисон, что 25 процентов новой компании де Курмонов будут цениться через несколько лет гораздо больше, чем вся компания в данный момент.

— Это, может быть, правда, а может, и нет, — ответил Джим, — и я должен поздравить вас с вашими «домашними заготовками». Вы очень много узнали о де Курмонах. Но одну деталь все-таки просмотрели. Я был президентом компании в течение двадцати, лет, но, в сущности, исполнял роль попечителя моего зятя, Жерара де Курмона. Я лишь тень за троном, мистер Мэддокс.

— Тогда Жерар де Курмон и есть тот человек, с которым я должен говорить? — спросил Ноэль, злясь на себя за то, что в спешке и занятый цифрами он не обратил внимания на структуру семьи де Курмон. — А также с вами и остальными членами совета «Курмон», — добавил он.

— Не обязательно, — сказал Джим, радуясь, что ему удалось несколько ослабить остроту предложения Мэддокса. — Видите ли, пять лет назад, когда дочь Жерара стала активно участвовать в делах компании, которую она должна унаследовать в будущем, Жерар передал управление компанией ей. Поэтому моя внучка, Пич де Курмон, является единственным человеком, который может сейчас продать компанию. Я очень сомневаюсь, что она захочет это сделать, — даже за эти обещанные в будущем деньги. Пич — очень «семейный» человек, мистер Мэддокс. Она упорно трудится, чтобы принести успех де Курмонам, как вы, должно быть, заметили из газет.

Лицо Ноэля было совершенно бесстрастным, когда он убирал бумаги и закрывал портфель. За все прошедшие годы самодисциплины он научился скрывать свои эмоции за маской игрока в покер, у которого рука с хорошими или плохими картами всегда прижата к груди. Но за этой маской скрывалась злость на себя за то, что он не собрал всех фактов, перед тем как ехать и делать подобное предложение. Это была серьезная ошибка, и Ноэль понимал это. Пич де Курмон, его золотая богиня, встала между ним и тем, чего он хотел больше всего на свете, — власти над компанией де Курмонов и осуществления задуманного в Штатах. И места президента!

— Моя жена и я были бы счастливы, если вы согласитесь пообедать с нами, — тепло пригласил Джим Ноэля. Он ничего не имел против Мэддокса, тот был человеком дела, вьполняющим свою работу, и к тому же он только утром прилетел из Парижа. Самое меньшее, что мог Джим сделать, это пригласить его на обед. Ноэль колебался. Он не любил, когда его оставляли в дураках, но, с другой стороны, Джим Джемисон был порядочным человеком. Он столько лет работал, чтобы защитить де Курмонов; невозможно было ожидать, что он будет прыгать от радости и преподнесет ему компанию на блюдечке. Кроме того, Ноэлю было любопытно побольше узнать о семье Пич; он слышал о легендарной Леони от Деллы, которую оставил любоваться достопримечательностями Парижа.

— Спасибо, мистер Джемисон, — улыбнулся он впервые за все время. — С удовольствием принимаю ваше приглашение.

Тот факт, что Леони была уже пожилой женщиной, не отражался на ее красоте, и глаза Ноэля то и дело возвращались к прекрасным чертам ее лица, пока они сидели за обеденным столом в прохладной тенистой столовой. Ее кожа была мягкой и гладкой, покрытой сеточкой мелких морщин вокруг больших рыжевато-карих глаз, а когда она улыбалась своей восхитительной улыбкой, вы начинали понимать, почему ее считали одной из великих красавиц своего времени. И хотя Пич не была похожа на свою бабушку, но у нее было что-то такое же кошачье в лице и улыбка Леони. Ноэль про себя подумал, как бы реагировала сейчас Леони, если бы он сказал ей, что он — выходец из сиротского приюта в Мэддоксе, который она посетила в 1945-м? Но Ноэль никому не открывал свой секрет, Пич была единственной, кто знал его прошлое.

Леони приходилось встречать десятки сильных, ярких молодых бизнесменов за время работы Джима в компании, но никто не походил на Ноэля Мэддокса. Напряжение бурлило за его улыбкой, как водоворот под гладкой поверхностью реки. Он делал ей комплименты и рассказывал забавные истории о сегодняшней жизни Соединенных Штатов, а Джим сравнивал их со своими воспоминаниями о родине, но Леони чувствовала, что мысли Мэддокса заняты другим. Он казался ей человеком, способным раздваиваться, как это мог делать Месье. Ноэль Мэддокс был человеком с таинственными глубинами, и впервые она растерялась, не зная, что за этим кроется.

Они уже закончили обед и пили кофе, когда раздался телефонный звонок.

— Пич? Ты где, дорогая? — спросила Леони. — Я плохо тебя слышу. Где? В Барселоне? Но я думала, ты еще в Лаунсетоне, с Вилом.

Ноэль пил кофе и смотрел сквозь полукруглые оква террасы на море.

Леони прикрыла рукой трубку и обратилась к Джиму:

— Это Пич, она говорит что-то невразумительное. Я едва понимаю ее, Джим. — Ока снова заговорила в трубку: — Подожди, дорогая, расскажи толком и спокойно, что происходит? Леони некоторое время слушала, затем произнесла:

— Почему бы тебе не приехать к нам? Во всяком случае, мы поговорим и решим, что делать дальше. Гарри не может забрать у тебя Вила. Он должен иметь разрешение суда. Уже имеет? О, Господи! Понимаю. Он разводится с тобой и женится на Августе… Но, Пич, я все-таки не понимаю, почему ты не приехала сюда… Да. Хорошо. Но оставь, пожалуйста, телефон твоего отеля. Отель «Рекуэрдо». Никогда не слышала о таком. Очень хорошо, дорогая, я позвоню тебе вечером, и, Пич, когда тебе надоест быть одной и копаться в своих мыслях, пожалуйста, приезжай к нам. Этот дом помогал семье во время всех несчастий, и тебе будет спокойнее среди людей, которые любят тебя… Да. Да, дорогая. Я тоже тебя люблю.

Забыв о присутствии Ноэля, Леони у стало посмотрела на Джима.

— Я думаю, ты догадался уже, что случилось, — сказала она. — Гарри получил документы на развод с Пич и запретил ей приезжать в Лаунсетон. Он держит мальчика там, и у него есть решение суда, утверждающее, что она — безответственная мать. Он винит ее в несчастном случае. И Пич, естественно, тоже винит себя. Она сбежала в Барселону, потому что именно туда вылетал первый самолет из Хитроу, на который она могла попасть, хочет побыть одна и привести свои мысли в порядок.

Джиму было невыносимо думать, что Пич сейчас одна, в незнакомом городе, и рядом нет никого, кто мог бы помочь ей.

— Я поеду к ней, — взволнованно предложил он.

— Пич знала, что ты скажешь именно это, и просила не пускать тебя. Она сейчас уже успокоилась. Конечно, она была готова к разводу с Гарри и переживает, что их совместная жизнь потерпела крах, но не это главное. Пич сходит с ума из-за Вила. И все время повторяет, что это правда. Я не знаю, что она имеет в виду.

Леони сразу постарела. Она устала и была очень расстроена. Жизнь Пич разлетелась на куски, и впервые Леони не знала, что делать.

Ноэль откашлялся, поставив чашку с кофе на стол.

— Если вы позволите, — произнес он, — я откланяюсь.

— Извините меня, — виновато сказала Леони, внезапно вспомнив о нем. — Я не хотела помешать вам своими семейными неурядицами.

— Совеем нет, мадам. Я понимаю. А наша беседа все равно уже закончилась… на время, — добавил он, улыбнувшись Джиму.

Огромный белый автомобиль «Ю.С.Авто» с шофером ждал его, чтобы отвезти в Ниццу, и Ноэль легко успевал на четырехчасовой рейс в Париж.

Номер в «Крийоне» был пуст, и Ноэль вспомнил, что Делла уехала в Версаль. Подняв телефонную трубку, он вызвал прислугу и горничную, чтобы они упаковали его вещи, а затем позвонил в цветочный магазин и заказал цветы. Ноэль попросил консьержа позвонить в аэропорт и забронировать место. Выходя из комнаты, он остановился и оглянулся. Комната была полна роз самых различных оттенков, а конверт с обратным билетом, адресованный Делле, лежал на письменном столе. Он предусмотрел все. Уже через полчаса Ноэль снова был в пути.

Восьмичасовым рейсом он вылетел в Барселону.

ЧАСТЬ IV

58

Пич кружила по очаровательным аллеям парка Гуелль, прячась в тени деревьев, и ей было безразлично, куда идти. Все утро она бродила по незнакомым улицам Барселоны, стараясь стряхнуть с себя бессонную ночь в маленьком, замкнутом номере отеля «Рекуэрдо», где верхние этажи старинных зданий нависали над узкими улочками, а шум, музыка и смех не смолкали всю ночь.

Пич была уверена, что потеряла Вила навсегда. Гарри нанял детективов, которые несколько месяцев следили за ней в Париже, — да она и не пыталась ничего скрывать, просто были вещи, которые она с ним не обсуждала. В конце концов, именно из-за неверности Гарри распался их брак, и Пич пыталась наладить свою жизнь. Сейчас он хочет использовать это против нее, чтобы получить попечительство над Вилом.

Гарри предупредил, что британский суд не отнесется с сочувствием к женщине, которая живет в Париже, в то время как ее сын проживает в Англии, — хотя Пич с таким обвинением не была согласна. Она виделась с Вилом, как только появлялась Хоть малейшая возможность. Но Гарри совершенно потерял совесть. «Эта женщина еще и неверная жена», — добавил он театрально. Пич протестовала, утверждая, что уже многие годы их ничего не связывало, и опять же из-за него. Не было сомнений, что положение Гарри в английском обществе придавало ему вес в этом деле. Он был авторитетной фигурой и собирался этим воспользоваться — симпатии всех присяжных будут на его стороне.

И, наконец, Гарри заявил Пич, что если она осмелится выступить со своей версией о его неверности и изменах, вся история получит огласку, которая будет иметь катастрофические последствия для Вила. И это будет ее вина.

Да, Гарри объяснил все очень четко. Но если Пич не будет оспаривать причину развода и решение о попечительстве, то слушание дела пройдет тихо и незаметно. В противном случае он пойдет на все, чтобы доказать-таки, что она — плохая мать. И она все равно потеряет Вила.

Пич присела на шероховатую стену, выложенную мозаикой по проекту «арт нуво» художником Годи, не замечая ее удивительной красоты. Ее взгляд остановился на маленьком мальчике, катающемся на велосипеде вокруг большой пустой арены, гордо наслаждаясь своей самостоятельностью. Этот одинокий ребенок стал как бы символом того, чего она лишилась, и Пич заплакала, вытирая слезы последней бумажной салфеткой, которые купила утром. Она не сможет выиграть. Никакого выхода нет.

Из-за гущи деревьев Ноэль наблюдал за ней. Он пришел в кафе напротив ее отеля в шесть тридцать утра и пил кофе чашку за чашкой, сидя за столом с рабочими в синих комбинезонах, заказывавших на завтрак кофе, коньяк и толстые куски хрустящего хлеба, которые они макали в пахучее оливковое масло. Когда в семь тридцать появилась Пич, бледная, в черных очках, Ноэль понял, что выбрал неподходящий момент для разговора с ней. Он шел за ней до парка Гуелль и дальше, на холм, с которого был виден весь город, и, наблюдая, как Пич смотрит на ребенка, увидел, что она плачет. Ноэль не мог больше стоять в стороне. Подойдя к ней, он протянул руку ей навстречу.

— Пич, — тихо сказал он, — разрешите помочь вам. Пич испуганно обернулась — на нее смотрели темно-серые глаза, а худое, с резко выдающимися скулами лицо было ей знакомо… лицо человека, которого она встречала много лет назад…

— Вы — Ноэль Мэддокс, — сказала она.

— Из сиротского приюта Мэддокс, — добавил он с едва заметной улыбкой.

С чувством вины Пич вспомнила прием в Бостоне.

— Я думала, вы убьете меня на месте, когда я сказала это, — попыталась она оправдаться, — и я не стала бы вас винить — это непростительно глупо с моей стороны. Я просто неожиданно вспомнила ваше лицо.

Ноэль пожал плечами.

— Все это в прошлом, а сейчас мне кажется, нам надо поговорить о вашем будущем. Он промокнул ее слезы своим носовым платком. — Пойдемте со мной, вы выпьете чашку кофе и расскажете, что случилось.

Пич не знала, почему ей было так легко разговаривать с Ноэлем. Может быть, оттого, что он был посторонним человеком, который не стал бы судить ее, как это сделала бы семья. И Ноэль мог бы дать непредвзятый совет.

В маленьком ресторанчике Ноэль сел напротив нее, сложил руки и приготовился слушать. Он выглядел сильным и спокойным, будто ничего никогда не Могло с ним случиться, ничего, с чем бы он не мог справиться. Ноэль не позволил бы испортить себе жизнь, как это сделала она.

— А сейчас я не знаю, что делать дальше, — закончила она свой рассказ.

Ноэль взглянул на часы.

— В Нью-Йорке сейчас семь часов утра. Я позвоню своим адвокатам и узнаю, с кем связаться в Лондоне. У вас есть копия решения суда?

Пич порылась в сумке.

— Вот она.

Гостиничный номер Ноэля на Авенида Жозе Антонио был просторным и богато обставленным, и Пич подумала о том, что бы он сказал, если бы увидел ее маленькую комнатку в отеле «Рекуэрдо». Она расхаживала по гостиной, стараясь не прислушиваться к телефонному разговору Ноэля. Пич подошла к столу и стала смотреть на движущиеся внизу машины и продавщицу цветов, сидящую в киоске среди корзин с яркими гвоздиками.

— Договорились, — услышала она голос Ноэля, — Джон Марчер… и номер телефона. Записал. Я позвоню ему прямо сейчас. Спасибо, Билл, Я извещу тебя, что будет дальше. Да, согласен, я уверен, что да. Пока.

Пич видела, что Ноэль снова набирает номер и просит соединить его с Лондоном. Она нервничала, вспоминая угрозы Гарри. Ноэль перехватил ее взгляд и улыбнулся.

— Вы ведь не собираетесь отказываться от Вила без борьбы? — подбодрил он ее.

Пич не могла больше слушать разговор Ноэля с адвокатом в Лондоне и, закрывшись в ванной комнате, стала смотреть в зеркало. При ярком свете она выглядела бледной, глаза — опухшими. Ноэль, наверное, подумал, что она глупая и непривлекательная женщина. Почему он помогает ей? И откуда он взялся? Она решила, что он в Барселоне по делам и выбрался посмотреть достопримечательности. В любом случае… Пич была глубоко тронута и благодарна ему за руку помощи, которую он ей протянул. Ноэль был именно тем уравновешенным и логически мыслящим человеком, в котором она сейчас нуждалась.

— Пич, — позвал Ноэль, и она вышла из ванной аккуратно причесанная, с подкрашенными губами. Ей можно было дать семнадцать лет, такой напуганной и беззащитной она была.

— Все устроено, — сказал он. — Лондонские адвокаты согласны, что, совершенно очевидно, Гарри старается оказать давление на вас, чтобы забрать мальчика. Романтические увлечения Гарри известны так же хорошо, как его книги и связь с Августой. У вас не будет никаких проблем с разводом, независимо от того, что вы делали в Париже.

Его серые глаза проникновенно заглянули в ее. Пич резко отвернулась.

— Но Вил, — сказала она, — я не хочу, чтобы Вилу было больно из-за всего этого.

— Вилу будет гораздо больнее, если он потеряет мать, — жестко сказал Ноэль. — Возьмите себя в руки, Пич, и начните мыслить практически.

Пич посмотрела на него с удивлением, он показался ей вдруг таким холодным и суровым.

— А что будет дальше? — спросила она испуганно.

— Они свяжутся с нами завтра и сообщат, будем надеяться, хорошие вести о том, что решение аннулировано. Они знают адвокатов Гарри и обсудят все вопросы с чисто английской вежливостью, придя вместе к решению, которое устроит обе стороны. Но одно я могу обещать вам, Пич. Вы не потеряете Вила.

Взглянув на его жесткое, привлекательное лицо, Пич поняла, что может верить ему. Ноэль Мэддокс не давал опрометчивых обещаний. Страхи, одолевавшие ее последние дни, стали отступать и, чувствуя огромное облегчение, она бросилась ему на шею.

— Что бы я без вас делала? Спасибо вам, — прошептала она благодарно. — Все было так сложно и запутано. Казалось, что выхода нет.

— Выход есть всегда, Пич, — сказал Ноэль, обнимая ее, — Нужно просто искать его.

— Но что вы все-таки делали в парке Гуелль? — требовательно спросила Пич. — Почему вы здесь, в Барселоне?

Держа ее за плечи, Ноэль видел лицо, которое многие годы хранил в своей памяти, с четким овалом и красивым прямым носом. Он смотрел в ее темно-синие глаза и на ее нежные губы. Было бы так естественно поцеловать ее сейчас.

— А может, вас послал сам Господь Бог или ангел-спаситель? — улыбнулась она.

— Я думаю, что это судьба, — ответил Ноэль.

Самолет авиакомпании «Бритиш Эйрвейз» из Мадрида приземлился точно по расписанию в лондонском аэропорту Хитроу. Пич быстро собрала свои вещи.

— Будьте любезны оставаться на своих местах с пристегнутыми ремнями до полной остановки самолета, — скомандовала стюардесса в красно-бело-голубом одеянии, и Пич со вздохом вновь опустилась на место. Прошла, казалось, вечность, а не несколько часов с тех пор, как Ноэль посадил ее в самолет, помахав на прощание рукой, а сам полетел в Париж, а ей уже не хватало его авторитетного присутствия.

Ноэль действовал на нее так благотворно, дожидаясь вместе с ней в Испании, когда адвокаты решат ее будущее, стараясь изо всех сил развлечь экскурсиями по городу, ужинами и кино, заполнял до отказа пустые дни, пока она не пожаловалась, что силы у нее на исходе.

— Отлично, — сказал Ноэль. — У вас не осталось сил, а в Барселоне не осталось ничего, что бы мы не видели. Поехали в Мадрид. И через пару часов они уже летели в Мадрид.

На этот раз они остановились в одном отеле, но Ноэль заказал небольшой номер для Пич и комнату для себя. Днем они исследовали Прадо, подолгу задерживаясь около картин Гойи и Веласкеса с изображением испанских придворных. Они объездили близлежащие деревни, замки и ресторанчики во взятой напрокат машине, которая была не марки «курмон», не «Ю.С.Авто», а представляла собой крошечный автомобиль, в котором они оба еле сумели уместиться, сопровождая эти маневры взрывами хохота.

— Я выше вас, — пожаловалась Пич, прижимая свои колени к подбородку.

— А я больше вас, — парировал Ноэль, пытаясь расправить локти.

По вечерам они бродили по городу, пили пощипывающий язык сухой херес в баре на Плаза Майор, ели острую ветчину «серрано» и ужинали в самых разных маленьких закусочных, которые здесь назывались «тапас».

По обоюдному согласию они не касались в разговорах ни Гарри, ни Вила, за исключением ежедневных телефонных звонков в Лондон. Им сообщили, что дело продвигается, как выразились адвокаты, и их постоянно будут держать в курсе всех дальнейших событий.

— Но мне кажется, что ничего не происходит, — волновалась Пич.

Ноэль спокойно ответил:

— Так всегда кажется, когда имеешь дело с адвокатами, они ничего не говорят до тех пор, пока не смогут сообщить что-то определенное.

Пич не понимала, когда еще она так много рассказывала о себе. За последние четыре дня она пересказала Ноэлю всю свою жизнь: о Франции во время войны, о том, что случилось с Лоис, и чувстве собственной вины. Она поведала ему о своей привязанности и любви к бабушке, о дружбе с Мелиндой и о том, как влюбилась в Гарри и как добивалась его, — все как на духу. По по каким-то причинам она не рассказала ему, что болела полиомиелитом и носила стальные подпорки на ногах. Ей до сих пор было стыдно за свое уродство и немощь. Когда она рассказала Ноэлю, что купила маленький домик в Белгравии, он взял ее за руку и сказал:

— Я хотел бы поехать и увидеть его сам.

Пич покраснела, как глупенькая школьница, и произнесла:

— Обязательно приезжайте, — спрашивая себя, имел ли он в виду нечто больше того, что сказал.

— Вы — единственный человек, который знает, что я такое, — обратился к ней Ноэль во время их прогулки по шумным вечерним улицам Мадрида.

Пич изумленно взглянула на него.

— Вы хотели сказать, кто вы такой?

— Я никто, — сказал Ноэль с горечью в голосе. — Я просто сирота, который влюбился в леди.

— Расскажите, как вам это удалось, — попросила Пич. Взяв его под руку и склонив к нему голову, Пич приготовилась слушать. Обрывки смеха и музыки доносились из баров и кафе, а они шли по улицам, раскладывая его жизнь на черные и белые полосы так, как Ноэль, Пич была уверена, сам делал не раз.

Ноэль рассказал ей о Люке и миссис Гренфелл, и о мистере Хилле, спортивном тренере, о том. Что мыл машины и работал в гараже Джо, о библиотечных книгах по двигателям и технике. Рассказал о своем кубке по боксу, о том, как шел по улицам Детройта, замерзший, без цента в кармане, испуганный, всего четырнадцати лет от роду. Он признался ей, что много лет назад солгал о своем возрасте, чтобы получить работу, и теперь все считают его на четыре года старше его тридцати пяти лет. Вспомнил, как трудно было учиться в Мичиганском университете и МТИ, так как приходилось еще и работать, попутно заметив, что до сих пор остался хорошим барменом и что чертовски быстро умеет орудовать дрелью, поскольку много лет проработал на конвейере. Рассказал, как поднимался по служебной лестнице, пока не оказался вторым человеком после президента в «Ю.С.Авто», добавив, что они с Пич оказались волею судьбы в одном бизнесе.

— Но я же помню, — воскликнула Пич, — что, когда я впервые увидела вас в приюте, вы хотели заглянуть во внутренности машины. Значит, вас уже тогда интересовали двигатели.

— В автомобильном деле нет инженера, лучше меня, — ответил Ноэль, — а двигатели до сих пор смысл моей жизни.

— Значит, нет ни жены, ни возлюбленной?

Ноэль пристально посмотрел ей в глаза.

— Да, нет ни жены, ни возлюбленной, Пич, — серьезно ответил он.

Она подумала, что он поцелует ее, но он и на этот раз не поцеловал ее. Лишь добавил:

— Это первый и, думаю, последний раз, когда я рассказал кому-то о себе. Я рассказал вам, потому что странным образом вы стали частью моей жизни с того самого момента, когда мы впервые встретились.

А лотом они сидели в кафе и слушали музыкантов, игравших на гитаре простые испанские мелодии и отрывки из произведений Родриго и Де Фалья, после чего Ноэль привез ее обратно в отель и пожелал спокойной ночи. И опять он не поцеловал ее.

Пич посмотрела из окна самолета на взлетную полосу, залитую гудроном. К самолету в это время подавали трап. Она подумала, что Ноэль уже, наверное, в Париже. Он все-таки поцеловал ее на прощание. Это был легкий поцелуй в щеку, и, вспоминая его, Пич украдкой дотронулась рукой до этого места.

— А сейчас вы можете пройти к выходу, — сообщила улыбающаяся стюардесса, и она с облегчением поспешила покинуть самолет. Пич снова была дома, а через несколько часов будет вместе с Вилом. По решению суда она получила совместное с Гарри попечительство над сыном, а развод должен был состояться без лишнего шума, и виновной стороной сочли Гарри с Августой, имя которой не будет названо в суде. Ноэль выиграл эту битву для нее.

59

Ноэлю понравился «Крийон». Это был очень современный отель, спокойный и роскошный, а коммутатор работал просто отлично. Его телефон раскалился от звонков в Детройт и из, Детройта, а после заключительного совещания с верхушкой правления «Ю.С.Авто» он получил добро на выполнение своего плана. Завтра пятеро блестящих молодых сотрудников из отдела маркетинга «Ю.С.Авто» сядут в самолет и отправятся в Париж. Ноэль лично проинструктирует их относительно дальнейших шагов, а потом напоит и накормит, прежде чем отправить на выполнение задания.

На столе перед ним лежал список дилеров компании де Курмонов по всей Европе. Имена самых крупных и самых верных были выделены красным — во Франции, Германии, Великобритании, Италии, Испании и Португалии. Ноэлю даны полномочия предложить им исключительные права на европейское распространение имевшего успех «сталлиона» «Ю.С.Авто». Он собирался также предложить им на первых порах благоприятные условия с обещанием солидной рекламы и поддержки в каждой стране — шанс, которого они не захотят упустить, даже несмотря на верность де Курмонам. Ноэль, конечно, не собирался просить их отказываться от «флер». Это уже было лишним. Он знал, какую машину предпочтут покупатели, когда у них появится возможность выбирать между «сталлионом» и «флер». У «флер» не было ни единого шанса.

Получить «добро» из Детройта оказалось не таким уж легким делом. Правление было осторожным, но они доверяли его мнению, а когда Ноэль намекнул, что рассчитывает на удачу, потому что имеет личные связи с одним из членов семьи де Курмон, этот довод окончательно решил дело. Конечно, это была лишь первая часть плана. Он многому научился от Клер Антони… результат и количество очков, быстрые решения и умение вертеться — успех сегодня и сегодня же награда за него. Ноэль добьется выхода «Ю.С.Авто» на рынок де Курмонов, а затем, когда компания будет ослаблена из-за огромных потерь в сбыте своих автомобилей, он вклинится в нее.

Резкий звонок междугородной связи прервал ход его мыслей, и он раздраженно снял трубку.

— Ноэль? У вас все в порядке?

— Все хорошо, Пич, — сказал он, откинувшись на стуле и забрасывая ноги на стол. — Просто занят, как всегда.

— О, извините… может быть, мне перезвонить позже. У меня ничего важного.

— Важно уже то, что вы позвонили, — спокойно сказал Ноэль. — И, кроме того, нет ничего более приятного для меня, чем говорить с вами. Это гораздо интереснее всего, чем я сейчас занят.

Мягкий очаровательный смех Пич согрел холодный гостиничный номер.

— Во всяком случае, сейчас я звоню не потому, что у меня проблемы, — добавила она. — Я просто хотела рассказать вам, что Вил здесь, со мной, в Лондоне. Ваши адвокаты надавили на Гарри, и он ведет себя очень прилично — думаю, потому что знает — у него нет выбора, но лучше иметь видимость дружеских отношений, во всяком случае для Вила.

— Как он поживает? — спросил Ноэль.

— Ему должны сделать последний рентген в больнице, а после, если все будет хорошо, ему разрешат уехать со мной. Я хочу взять его во Францию, на Ривьеру. Поживем у бабушки. Там он быстро наберет силы.

Ноэль прижал трубку подбородком и заложил руки за голову. Он молчал, ожидая, что она скажет.

— Я увижу вас в Париже, Ноэль?

— Я хотел бы, Пич, но не уверен, что пробуду здесь так долго. Сможете заранее сообщить, когда будете здесь?

— Да, конечно. Я так и сделаю. — В голосе Пич звучало разочарование. — Я хотела поблагодарить вас еще раз за помощь — я не знаю, что могло бы случиться со мной без вас, Ноэль. Нет, вернее, знаю: я бы потеряла Вила. Как я могу отблагодарить человека, который собрал по кусочкам мою разбитую жизнь?

— Не нужно никаких благодарностей, Пич, — мягко ответил Ноэль.

— Я скучаю без вас, — неожиданно сказала Пич. — Мне было хорошо с вами, Ноэль Мэддокс.

— Отлично. И я скучаю. Даже больше, чем должен.

Возникла пауза, и затем Пич повторила:

— Так я сообщу, когда буду в Париже.

— Я буду ждать. — Ноэль положил трубку и, улыбаясь, откинулся назад. Жизнь была хороша и шла в должном направлении.

60

Вил Лаунсетон был смышленым ребенком. Все эти годы он чувствовал натянутые отношения между отцом и матерью и знал; что у его друзей отношения между родителями были другими. Но об отце говорили, что он — гений, а его мать была эксцентричной француженкой с очень эффектной внешностью. Всем отцам его друзей она очень нравилась, хотя сам Вил не считал ее красивой. У нее был слишком большой рот, и нос, немного вздернутый вверх, как у матери Джейка Нортрана, хотя Джейк и рассказывал мальчишкам своего класса по секрету, конечно, что настоящий нос его матери заменили пластикой. Долгое время Вила мучил вопрос, как миссис Нортран может дышать пластиковым носом, пока Пич не объяснила ему, смеясь, что Джек имел в виду пластическую операцию. Кроме того, Пич была слишком высокой и одевалась совсем не так, как остальные матери, но Вил уже перерос тот момент, когда хотелось, чтобы она выглядела как все и пользовалась своим настоящим именем — Мари или Изабель, а не Пич. Он хотел этого, когда ему было шесть-семь лет, а сейчас Вил по-настоящему гордился тем, как она выглядела, особенно на огромных рекламных щитах. Его мать неожиданно превратилась в «звезду», и авторитет Вила в школе подскочил вверх.

Конечно, он догадывался еще до несчастного случая, что что-то происходит. Тетя Августа все чаще и чаще стала приезжать в Лаунсетон, а его мать — оставаться в Париже или встречаться с ним в Лондоне, а не дома. Тетя Августа была хорошей, но он не мог представить себе, почему его отец предпочитал ее обществу Пич. Августа была легко предсказуема, с ней было скучно. Когда она гостила в Лаунсетоне, Вил знал наперед, что будет каждый день на обед; он поспорил как-то сам с собой и оказался на сто процентов прав. Но, видимо, отцу нравилось именно это.

Однако он испытал потрясение, когда, уже идя на поправку, узнал, что всегда будет жить с отцом и Августой, мать никогда не вернется. Он плакал каждую ночь и однажды даже услышал, как экономка сказала, что очень жестоко заставлять мальчика так убиваться по матери. А потом все переменилось, и жизнь снова стала похожа на прежнюю, когда он был то с отцом, то с матерью, — но никогда с обоими вместе. Вот и сейчас он в Париже, с Пич. И с этим новым человеком.

Вил подозрительно рассматривал Ноэля, сидя за столом на борту парохода «Муше». Пич же казалась довольной, все время улыбалась и была ласкова. Вил понял, ей хотелось, чтобы ему понравился Ноэль Мэддокс. Идея поехать на пароходе по Сене принадлежала Ноэлю, хотя Вил считал эту поездку смехотворной: кому нравится сидеть за ужином и смотреть из окна на все эти старые здания, даже и подсвеченные прожекторами? Когда они встретили мистера Мэддокса в «Крийоне», и тот сообщил Пич, что заказал столик на борту «Муше», поскольку считал, что это будет интересно Вилу, в глазах матери Вил прочел сигнал, означавший: улыбайся и веди себя прилично, что он и сделал. Разве он не сказал: «Спасибо большое, сэр, это будет очень интересно»? Но это не означало, что ему действительно должно быть интересно. Лучше бы он купил гамбургер и чипсы в магазине около площади Оперы и сходил на новый фильм с Джеймсом Бондом в кинотеатр на Елисейских полях, а этот американец вообразил, что Вил — турист. Да он знает Париж не хуже Лондона — и гораздо лучше мистера Мэддокса!

— Посмотри, Вил, — сказала Пич, когда пароход проходил под мостом де Сюлли. Справа открывался великолепный вид на Иль-Сен-Луи, а прямо виднелись шпили собора Богоматери на Иль-де-ля-Сите.

— Посмотри, дорогой, ты можешь увидеть наш дом.

Вил встал, вглядываясь в выпуклые окна, и Пич с улыбкой обернулась к Ноэлю.

— Мы никогда не видели его с реки, — сказала она.

— Вы живете там? — спросил Ноэль, глядя на внушительные фасады домов из серого камня.

— Вон там! — взволнованно закричал Вил. — Тот дом, который стоит на самом углу, вон там!

Люди, сидящие рядом, стали оборачиваться, и Пич сказала, радуясь его возбуждению.

— Тише, дорогой. Дом был построен одним из де Курмонов в семнадцатом веке, и он довольно знаменит. Все большие частные дома в Париже назывались «отель», по типу «отель де виль» — городская ратуша. Боюсь, что отелю де Курмонов пришлось пережить недавно некоторые изменения. Сейчас он сам зарабатывает на свое содержание — как и вся семья. Он стал опознавательным знаком де Курмонов — парижским символом компании в мире.

Лицо Ноэля оставалось спокойным, когда он снова обернулся к столу и налил вина в бокалы.

— Посмотри, мама, посмотри туда! — закричал Вил возбужденно, когда стали видны суровые стены Нотр Дам. Прожекторы осветили фантастических существ на водосточных трубах и башнях.

— Вот видите, — шепнула Пич, — ему все-таки интересно.

Ноэль пожал плечами.

— У меня нет опыта общения с мальчиками, но могу предположить, что ему больше пришлось бы по душе съесть гамбургер и посмотреть фильм с Джеймсом Бондом.

Вил обернулся и добродушно улыбнулся ему.

— Все в порядке, мистер Мэддокс, — сказал он мягко. — Я совсем не против. А фильм С Бондом посмотрим завтра.

— Согласен, — улыбнулся ему в ответ Ноэль.

Позже Ноэль бродил по великолепным комнатам дома де Курмонов, в то время как Пич укладывала Вила спать. Он внимательно осмотрел громадную мраморную лестницу и фрески с изображением летящих херувимов на куполообразном потолке, старался представить Пич маленькой девочкой, поднимающейся по этим широким ступеням, преодолевающей их одну за другой, направляясь в спальню. Он прошелся по холлу, пол которого был выложен мраморными черными и белыми квадратами, и подумал, играла ли она на нем в классики, обошел огромную элегантную гостиную с множеством диванчиков, любуясь портретом Мари-Франс де Курмон, прабабушки Пич, кисти знаменитого художника. На другой стене висел портрет Леони кисти Сарджента — неземной красоты, в облегающем золотом платье, с протянутыми вперед руками и спящей черной пантерой у ног.

— Это бабушка, — раздался голос Пич сзади.

— Я знаю, — сказал Ноэль.

— Идем, посмотрим на Месье.

Пич взяла его за руку и повела обратно в зал. На портрете был изображен мужчина. В твердых линиях рта угадывалась некоторая жестокость, а глаза смотрели пронзительно и властно. Его взгляд, казалось, следовал за Ноэлем, даже когда он отступил в сторону. А синие глаза Месье были такие же, как у Пич, — темные и волнующие. На маленькой позолоченной табличке внизу стояло:

«Жиль, герцог VI де Курмон».

— Я с ним иногда разговариваю, — призналась Пич, — когда я здесь одна.

— О чем вы с ним говорите?

— Ну, я делюсь с ним решениями, которые приняла относительно компании. Рассказываю, что пытаюсь сделать. Обещаю ему, что буду стараться выиграть.

— Вам это удается? — спросил Ноэль, взглядывая не нее.

— Стараюсь, — вздохнула Пич.

— Скажите мне, — неожиданно спросил Ноэль, — когда вы были ребенком, вы когда-нибудь играли в классики на этих мраморных изразцах?

Пич вдруг вспомнила ненавистные уродливые подпорки и запах черных кожаных ремней, и ей показалось, что до сих пор они стягивают ее ноги.

— Я никогда не играла в классики, — резко ответила она. Взяв Ноэля за руку, она повела его по широкому коридору в главную гостиную.

Они уселись друг против друга на белых диванах по обе стороны большого камина под сверкающими венецианскими канделябрами семнадцатого века. Горничная в белом кружевном передничке поставила на столик около Пич серебряный поднос с кофе.

— Вил — хороший мальчик, — заметил Ноэль, — и очень смышленый. Он знал, что я промахнулся с этой экскурсией, но простил мне ошибку.

— Не переживайте из-за этого. Я ошибаюсь очень часто — возьму его на фильм или спектакль, который понравился бы ему годом раньше, а сейчас оказывается слишком «детским» для него. Трудно угнаться за растущими детьми — они всегда на шаг опережают нас.

— Когда-нибудь все это будет принадлежать ему, — сказал Ноэль, отпив из чашки.

— Все это и то, что, может, останется от «империи» моего деда. — Пич неуверенно посмотрела на Ноэля. — Мне неприятно беспокоить вас, когда вы и так были слишком добры ко мне, но я очень ценю ваше мнение. Я знаю, что вы один из самых уважаемых авторитетов в автомобильной индустрии.

Ноэль смотрел, как Пич сбросила свои туфли, — он заметил, что они на низких каблуках, чтобы Пич не была выше его. Она свернулась на белом диване, подперев голову рукой, и встретилась глазами с Ноэлем. В мягком коралловом платье, с золотистой кожей, пышными каштановыми волосами, она была исполнена чистой красоты дорафаэлевых девушек Россети. А цвет глаз, устремленных на него с тревогой, напоминал глубокую синеву ночного неба.

— Видите ли, Ноэль, «флер» не продается так, как мы надеялись, — стала объяснять Пич. Этот автомобиль должен был сделать гигантский скачок на мировой рынок и составить конкуренцию таким машинам, как японский «датсун», итальянский «фиат» и немецкий «фольксваген». «Флер» — хорошая машина, Ноэль, может быть, немного дорогая для своих размеров, но прочная и добротно сделанная. Ручки на дверцах не отваливаются, и она заведется холодным зимним утром — словом, надежная.

— Да, «флер» — хорошая машина, — осторожно согласился Ноэль.

— Тогда почему, Ноэль? Почему она не идет на рынке? У всех наших дилеров большие сферы сбыта, они оставались преданными де Курмонам многие годы — некоторые еще с довоенных времен. А «флер» стоит на витрине, вместо того чтобы ездить по дорогам!

— Вы готовы услышать правду? — спросил Ноэль.

Она взглянула на него.

— Неужели все так плохо?

— «Флер» — меньше, чем нужно, а цена завышена. Ошиблись на стадии замысла. Автомобиль ориентирован на рынок, которого просто не существует. Ошибку допустили уже конструкторы. Автомобиль получился ни тем, ни другим: он слишком велик, чтобы называться компактным, и слишком мал для семейного автомобиля. Сзади нет места для парочки детей и собаки и, может быть, для кое-каких покупок. Линии тоже неважные — он недостаточно «спортивный» и не совсем «сегодняшний», так сказать. «Флер» — как переделанная модель прошлого года. Вы должны простить меня за то, что я сейчас скажу, — но ваша конструкторская команда должна быть уволена, все, до единого человека.

Пич в ужасе смотрела на него.

— Но «флер» должен был спасти де Курмонов, — возразила она, — в него вложены миллионы.

Ноэль пожал плечами.

— Мне очень жаль, Пич. Вы просили сказать правду. Конечно, вы можете спросить и других людей, но, боюсь, в «Ю.С.Авто» все придерживаются того же мнения.

— Но сначала реакция была очень хорошей, — сказала Пич, — хотя критики были жестоки. Или, как я теперь понимаю, объективны.

— Сначала всегда хорошая реакция, особенно на такую рекламную кампанию, как ваша, и я хочу вас поздравить. Это был единственный положительный момент относительно «флер». Главным образом из-за вашей внешности.

Пич с трудом улыбнулась.

— Ноэль, вы представляете себе, что произойдет, если автомобиль не будет расходиться? Компания не сможет продолжить работать — слишком много денег вложено в него.

— Вообще не надо было менять уровень рынка сбыта, — ответил Ноэль. — Конкурентами «курмону» должны стать «мерседесы», а не «фольксвагены». Старик на портрете был прав — он создал дорогостоящую машину для избранных, а также соответствующий образ. Ваше лицо должно было бы продаваться на самом высоком, дорогом рынке наравне с «мерседесами» и «поршами», а вы все свели к интересам домашней хозяйки с окраины. Вам требуются конструкторы, большие затраты и ограниченное производство. «Курмон» не должен предназначаться для средних и низших классов, Пич. Это ведь так очевидно. Ориентируйтесь на самый верх, и тогда вы победите.

Пич сидела выпрямившись, руки сложены на коленях, ноги сдвинуты вместе — она напоминала школьницу, слушающую объяснения своего учителя. Ноэль заметил, что ногти пальцев ног были покрыты лаком кораллового цвета, а обнаженные ноги были нежными и мягкими. Руки, поскольку она была в платье без рукавов, казались Ноэлю гладкими и шелковистыми. Свет канделябров падал на золотистую кожу её груди в том месте, где вырез платья опускался ниже. Ноэль с усилием оторвал от нее глаза.

— Все кажется таким очевидным, таким простым сейчас, когда вы объяснили, — проговорила Пич упавщим голосом. — Я знаю, вы правы. Я вам верю.

Ноэль улыбнулся.

— Люди платят мне тысячи за совет такого рода, — заметил он. — Воспользуйтесь им, если хотите. Я гарантирую, он сработает.

— Я буду платить вам, — неожиданно воспрянула духом Пич, — если вы начнете работать для компании де Курмонов, Ноэль Мэддокс, и покажете нам, как и что надо делать!

— Пич, — Ноэль поднялся на ноги и потянулся, — боюсь, что де Курмоны не могут позволить себе взять меня на работу.

Она проводила его до дверей, ступая босыми ногами по мраморному полу холла. Вечер был теплым, и гирлянды лампочек освещали Сену. Они стояли вместе на верхней ступени лестницы.

— Но только вы можете спасти компанию, Ноэль, — продолжала убеждать его Пич. — Никто, кроме вас, не понимает, что надо делать.

Ноэль улыбнулся.

— Хорошо, я подумаю об этом, обещаю. — Наклонившись, он прикоснулся к ее губам. — Спокойной ночи, Пич.

Пич сбежала за ним вниз по ступенькам.

— Ноэль… Спокойной ночи!

Он помахал ей рукой, удаляясь.

— Я позвоню вам завтра, — сказал он на прощанье.

Пич ждала Ноэля, сидя за столиком в «Максиме». Она была единственной женщиной здесь — все другие столики были заняты представителями делового мира, которые обсуждали важные сделки и крупные суммы за фаршированными цыплятами, запивая их вином «Гран-Кру». Она пригласила сюда Ноэля, чтобы поговорить о деле, и нервничала сейчас, разрываясь между воспоминаниями о едва заметном трепете его губ, когда он целовал ее, и необходимостью поступать согласно его совету или пережить падение де Курмонов. Выходя утром из дома, Пич подошла к портрету деда.

— Я сделаю, что смогу, дедушка, — пообещала она.

Появился Ноэль, он шел к ней мимо других столиков. Его худое смуглое лицо было сурово и сосредоточенно. Он выглядел человеком, способным справиться с любой ситуацией и умеющим управлять собой и своей жизнью. Господи! Последний раз она так волновалась, когда впервые увидела Гарри на крикетном матче в Лаунсетоне. Но Ноэль Мэддокс никогда не позволит, чтобы его соблазнила женщина, — так, как это можно было сделать с Гарри. Ноэль был человеком, который сам находит то, что ему нужно, — и берет это. Его глубоко посаженные глаза, темные и отсутствующие, вспыхнули, когда он увидел ее.

— Пич, — сказал он, протягивая руку. — Извините, я опоздал… позвонили по делу из Детройта, возникло несколько проблем, с которыми нужно было разобраться.

— Ничего срочного, надеюсь?

— Ничего важного, что могло бы оправдать мое опоздание, — небрежно сказал он. — Мне действительно очень жаль.

Он взглянул на шампанское, ожидающее в ведерке со льдом у столика.

— Мы что-нибудь празднуем?

— Надеюсь, что да. Именно поэтому мы здесь.

Ноэль рассмеялся, в то время как официант стал наполнять их бокалы.

— Праздник уже то, что я здесь с вами, Пич, — добавил он смущенно. — Вы такая красивая в этом желтом платье, похожи на сливочное ванильное мороженое, облитое шоколадом.

Ей вспомнились экзотические сравнения, к которым прибегал Гарри… обнаженная девушка, украшенная гирляндами цветов, пантера на зеленых лужайках Англии, в тропических джунглях или на белом мягком песке морского берега…

— Это самый приятный комплимент, который мне когда-либо делали, — сказала она, довольная.

— Я не мастер делать комплименты, — неловко признался Ноэль. — Я умею только работать.

— Именно по этой причине мы встретились здесь, — сказала Пич. — Я разговаривала с Джимом Джемисоном сегодня утром. Ноэль, он сказал мне, что вы встречались с ним несколько недель тому назад?

— Я обсуждал с ним возможный интерес «Ю.С.Авто» к компании де Курмонов, — признался Ноэль.

— Вы никогда не говорили мне, что наша компания может заинтересовать «Ю.С.Авто».

Ноэль пожал плечами.

— До вчерашнего дня мы не обсуждали с вами деловые вопросы. Я был в Европе по делам «Ю.С.Авто» и услышал о положении дел де Курмонов. Я думал, что встретиться с Джимом будет нелишним, хотя он, наверное, сказал вам, что я не знал даже, кому принадлежит компания.

— Тем не менее, — сказала Пич, — я рассказала Джиму о нашем разговоре вчера, и он вынужден был согласиться, что вы сказали правду. Он согласился со мной и в том, что компании нужны вы, Ноэль. Не просто кто-нибудь вроде вас, а именно вы.

Ноэль подавил торжествующую улыбку, спрятавшуюся в уголках его рта. Он победил. Он получил, что хотел, — место президента компании было почти в его руках. Ноэль насладился моментом, прежде чем ответить.

— Пич, вы отдаете себе отчет, о чем вы просите? Вы ведь знаете, что я — один из самых высокооплачиваемых сотрудников «Ю.С.Авто», — через несколько лет я могу рассчитывать на пост президента. Такая работа под ногами не валяется, Пич, это одна из самых высоких должностей в мире, и за нее платят дьявольски много. Почему я должен пожертвовать всем этим и пытаться спасти умирающую иностранную компанию?

Пич уставилась в свой бокал, как будто ее интересовали маленькие спирали пузырьков газа.

— Я просто надеялась, потому что… потому что мы — друзья. Сейчас я понимаю, что это глупо с моей стороны — и очень несправедливо.

Ноэль взял ее за руку.

— Пич, наша дружба есть и будет. Ее глаза оставались тревожными.

— Я должен подумать об этом, — сказал он. — Может быть, есть выход — но я не уверен, что де Курмоны будут счастливы воспользоваться им.

— Я буду счастлива! — воскликнула Пич. — Я ведь и есть де Курмон!

— Есть возможность включить компанию в состав «Ю.С. Авто». Тогда мы можем получить финансовую поддержку для того, чтобы поставить компанию снова на ноги и начать работать. Конечно, это означает что вам придется частично лишиться прав в вашей компании, но это — единственное условие, при котором кто-либо решится вкладывать в нее деньги. Но я могу обещать вам, Пич, что, если вы решите пойти по этому пути, имя де Курмон станет в ряду с первыми именами в автомобильной индустрии. Оно вернется туда, где было раньше, при Месье, — на самый верх.

— Кажется, у меня нет выбора, — сказала Пич, испытывая противоречивые чувства, — горечь, что она теряет управление компанией, и радость, что ее можно спасти. — Или компания перестанет существовать, или я отдаю власть.

Ее глаза встретились с его взглядом.

— Я доверяю вам, Ноэль. Я сделаю так, как вы говорите.

Ноэль улыбнулся ей и сделал глоток шампанского.

— Пройдет, вероятно, несколько месяцев, — сказал он, — прежде чем мы сможем закончить все формальности. — Он знал, что к тому времени «сталлион» вытеснит с рынка автомобиль де Курмонов «флер», и компания будет только рада его предложению и деньгам «Ю.С.Авто».

— Я подожду, — пообещала Пич, ее глаза снова ожили.

Ноэль поднял бокал и произнес:

— Тогда давайте праздновать! — Он улыбнулся своей золотой богине. Она была для него тем, чего он желал больше всего на свете.

61

Детройт неприветливо встречал Пич де Курмон. Обычные для февраля обледеневшие снежные сугробы окаймляли покрытые льдом улицы, и дождь со снегом падал на лобовое стекло большого лимузина «Ю. С. Авто» «премьер», когда тот остановился у входа в «Пойнт-Чартрейн-отель». Укутанная в соболью шубу своей бабушки, в платье от Диора, Пич устремилась в холл, за ней следовали многочисленные носильщики с десятком кожаных чемоданов и сумок. Никто никогда бы не догадался, что она сильно нервничала и была настолько не уверена в себе, отправляясь знакомиться с американским деловым миром высшего ранга, что взяла с собой гораздо больше вещей, чем было нужно, просто потому, что не могла решить, как следует там одеваться. Ей хотелось произвести впечатление на этих искушенных бизнесменов, и завтра она собиралась одеться строго, в костюм, сшитый у Диора или Балмена, для встречи на четырнадцатом этаже в «башне власти». Она хотела выглядеть соблазнительно и по-французски вечером и приготовила на выбор узкое золотистое платье из панбархата от Валентино, коралловое шелковое от Живанши и тончайшего сатина цвета сапфира, которое купила в маленьком лондонском магазинчике.

Ноэль заранее побеспокоился, чтобы самое большое рекламное агентство, которое должно освещать новую рекламную кампанию, запечатлело Пич и особняк де Курмонов как символ компании и их нового автомобиля, предварительно уже названного «дюк» (герцог), и ее прибытие в аэропорт Детройта «Метрополитен» было тщательно продумано, чтобы привлечь максимум внимания, там собралось множество фотографов, газетчиков и представителей телевидения. Но Ноэля там не было! Только букет роз персикового цвета и записка:

«Это все ваше, наслаждайтесь! Я позвоню вам позже в отель».

Пич закрыла, наконец, дверь номера за последним носильщиком, управляющим отеля, горничной и тремя младшими сотрудниками «Ю.С.Авто», присланными, «чтобы удостовериться, что у нее есть все, что она хочет, и для оказания необходимого содействия». Сбросив высокие сапоги, она опустилась на диван со вздохом облегчения.

Создание новой компании заняло больше времени, чем предполагалось Ноэлем, но закончилось как раз вовремя для де Курмонов, поскольку сбыт «флер» резко сократился, как только «сталлион» появился на автомобильном рынке. Но Ноэль смог обеспечить компании де Курмонов права на продажу «сталлиона», и сейчас дилеры с нетерпением ожидали появления детища новой компании, возглавляемой Ноэлем. «Дюк» должен был стать роскошной машиной высшего класса, способной конкурировать с «мерседесами», но с более гладкими линиями в итальянском стиле. Был уже изготовлен пробный кузов из стекловолокна, который Пич должна увидеть завтра в первый раз. И она увидит Ноэля — тоже впервые за два месяца.

Ноэль то и дело прилетал в Париж, привозя с собой то команду сильных экспертов, то служащих, то конструкторов и бухгалтеров. Он демонтировал по частям структуру компании и заново создал свою собственную версию нового «курмона». Пич всегда ждала его приездов, как ребенком ждала наступления Рождества. Она считала дни и просыпалась радостной и взволнованной в то утро, когда он прилетал в Париж. Она пригласила его останавливаться в доме на Иль-Сен-Луи, но Ноэль отказался, ответив, что будет лучше, если он сохранит свой номер в «Крийон». Пич была разочарована. До этого момента она не осознавала, как сильно хотела, чтобы он был рядом с ней в ее большом доме. Только он и она.

Когда Ноэль прилетал в Париж, так и бывало — «только он и она». Они встречались, когда, конечно, он не работал, поскольку у Ноэля работа всегда оставалась на первом месте, ходили ужинать и на концерты. Пич однажды отвезла его в Германию, познакомиться с Лоис и Ферди, а еще они ездили в Швейцарию, провести выходные в семейном горном отеле. Но она никогда не приглашала его к своей бабушке. Пока рано было появляться у Леони с Ноэлем, вот если бы у них все было серьезно… Но, как ни стремилась к этому Пич, они оставались просто друзьями и деловыми партнерами. Ноэль никогда не позволял себе ничего, кроме легкого поцелуя при встрече и на прощание, но она чувствовала, что он хотел поцеловать ее по-настоящему не менее, чем этого хотелось ей. Как она была права, поняв, что Ноэля Мэддокса нельзя соблазнить: он возьмет только то, что захочет сам. Что ж, кажется, ее он не хочет, а она не собирается бросаться к нему на шею, как однажды сделала это с Гарри.

Зазвонил телефон, и Пич быстро подняла трубку.

— Добро пожаловать в Детройт!

— Спасибо, Ноэль. Меня очень тепло приняли, — сказала Пич, оглядывая заполненный цветами номер. — У цветочниц Детройта, должно быть, не осталось ни одной розы!

— Все эти цветы, может быть, помогут извинить мое отсутствие, — сказал Ноэль, — боюсь, я не смогу увидеть вас сегодня вечером. Кое-что нужно доделать по новому проекту, необходимо подготовить все цифровые данные к завтрашней пресс-конференции.

Пич почувствовала, как все ее приподнятое настроение улетучивается и превращается в разочарование.

— Не имеет значения, — выговорила она. — Я все равно устала с дороги.

— Я завтра заеду за вами, — бодро сказал Ноэль. — Это будет знаменательный день.

Пич откинулась на подушки. Она была в городе, где жил Ноэль, одна, без него. А она так надеялась, что как только они встретятся здесь, все изменится. И вот в первый же вечер в Детройте Ноэль покинул ее, именно тогда, когда Пич так нуждалась в его успокаивающем присутствии, ободряющих словах, что она поступает правильно. Сейчас это было уже не только правильно, а стало единственным шансом спасти компанию. Без Ноэля компания де Курмонов прекратила бы свое существование уже три месяца назад. По правде говоря, если бы в се жизни не появился Ноэль, Пич потеряла бы все на свете.

Ноэль видел, как Пич сидела за столиком президента «Ю.С. Авто» и подписывала документы широким росчерком пера, улыбаясь фотографам. Она выглядела замечательно в жакете и голубой шелковой рубашке с полосатым шелковым галстуком — женском варианте рабочей одежды их фирмы. Пол Лоренс скрепил документы своей подписью и пожал руку Пич.

Дело было сделано. «Курмон» стала теперь автономным подразделением «Ю.С.Авто», а Ноэль — самым молодым президентом крупной автомобильной компании в истории всей индустрии. Тогда почему он не чувствует радости? Сегодня он достиг всего, к чему стремился с самого начала. Что было не так? Ноэль грустно посмотрел на Пич. Он использовал ее, чтобы получить то, что хотел, воспользовался скверным финансовым положением компании де Курмонов, чтобы улучшить свое — и «Ю.С.Авто». Но, с другой стороны, это было просто удачное дело. Так ли? Не стояло ли за Всем этим воспоминание о Пич на том злосчастном приеме в Бостоне, с широкой улыбкой произносящей роковые слова, сообщавшие миру, что он, Ноэль Мэддокс, сирота из приюта. Не крылась ли за всеми его действиями некая месть, желание ребенка из приюта наказать красивую маленькую богатую девочку?

— Ноэль, — позвала его Пич, — идите сюда и дайте ребятам возможность сфотографировать нового президента «Курмон».

Ноэль занял место рядом с Пич, чувствуя, что она смотрит на него. Он запретил ей носить туфли на низких каблуках, когда она бывала с ним, и сегодня она казалась особенно высокой и стройной с зачесанными вверх волосами и в голубых замшевых лодочках на высоких каблуках.

— Вы выглядите усталым, — сказала Пич позже, за обедом.

— Со мной все в порядке, — отрывисто бросил он. — Я просто не люблю эти рекламные празднества. — Ноэль обвел взглядом переполненную людьми комнату и шумное оживление у стола с закусками. — Я инженер, а не завсегдатай вечеринок.

Улыбка замерла на ее лице.

— Извините меня, — сказал он чуть мягче. — Наверное, я немного устал. Позади огромная работа.

— Де Курмоны доставили вам много хлопот, — заметила Пич.

— Причина не в этом, — ответил он. — Сказывается напряжение последних двадцати лет.

После обеда Ноэль отправил ее обратно в отель немного отдохнуть, пообещав заехать в семь тридцать и отвезти на встречу с прессой и дилерами и торжественную демонстрацию нового автомобиля де Курмонов «дюк».

Он приехал точно в назначенное время, но не поднялся в номер, а остался ждать внизу. Никак не отреагировав на золотистое бархатное платье от Валентино, быстро усадил ее в лимузин, словно они опаздывали.

Пич в замешательстве смотрела на его строгий профиль. Что могло случиться? Не начал ли уж он жалеть, что стал президентом «Курмон»? А может быть, ему не нравилось то, что теперь часть времени он будет жить во Франции? Или не хочет видеть ее теперь, когда стал президентом?

Зал был украшен французскими и американскими флагами, а также красными, белыми и синими цветами. Пич стояла между Полом Лоренсом и Ноэлем, а по краям стояли председатель и вице-президент компании. Пич здоровалась за руку со служащими «Ю.С.Авто» и их женами, улыбаясь каждому в отдельности, называя каждого по имени, которое успевала прочитать на маленьких табличках на лацканах пиджаков. Затем вокруг нее собрались репортеры, и Пич в сопровождении Ноэля и Пола дернула за шнур, и величественные красные занавеси раздвинулись, открывая макет нового автомобиля в натуральную величину.

— Мой дед, герцог де Курмон, был бы горд тем, что этот замечательный новый автомобиль назван его титулом, — заявила она с очаровательной улыбкой.

Вечер, символизировавший начало новой эры де Курмонов, казался бесконечным, и Пич очень обрадовалась, когда Ноэль, наконец, сказал, что пора уходить. Они ехали по пустынным улицам Детройта. В приливе чувств Пич взяла Ноэля за руку.

— Мне очень жаль, если сегодняшний день не получился таким, как вам хотелось, — тихо сказала она.

— Сегодняшний день прошел именно так, как я и ожидал, — ответил он, повернувшись, чтобы взглянуть на нее. От усталости ее веки немного припухли, и от этого глаза казались темными и таинственными, а в полутьме автомобиля губы выглядели нежными и беззащитными. Он так хотел поцеловать их… поцеловать ее глаза… сказать, что все хорошо… что он всегда будет заботиться о ней.

Лимузин остановился у входа в высокий многоквартирный дом, и когда швейцар в нарядной униформе помог ей выйти из машины, Ноэль сказал:

— Я думал, что мы могли бы зайти ко мне и выпить что-нибудь. Здесь гораздо спокойнее, чем в вашем отеле, хватит с вас на сегодня общества.

Он обнял ее за плечи и они поспешили зайти с холодного ночного воздуха в вестибюль и затем в лифт.

— А почему здесь только одна кнопка? — недоуменно спросила Пич.

Ноэль улыбнулся.

— Это частный лифт на крышу, где находится моя квартира.

— Знаете, что я скажу вам, — проговорила она, пока они поднимались наверх, — вы впервые улыбнулись за сегодняшний вечер. Вы не улыбались даже для корреспондентов. У вас был очень строгий и деловой вид — я думаю, именно это отпугивает ваших конкурентов.

— Мы с вами выглядим, как Чудище и Красавица, — сказал Ноэль. — При этом освещении вы безумно красивы, Пич де Курмон.

Лифт вздрогнул и плавно остановился, и пока открывались двери, он обнял ее и сказал:

— Интересно, превратится ли Чудище в принца, если поцелует Красавицу?

Ее губы, еще хранившие прохладу ночного воздуха, слегка задрожали, когда Ноэль поцеловал ее. Он чувствовал запах ее духов, и нежность щеки, и гладкие линии ее тела, когда притянул Пич к себе.

Их глаза встретились, когда Ноэль отпустил ее. Взяв руку Пич в свои, он произнес:

— Идемте со мной. Вы показали мне ваш мир, сейчас я хочу показать вам мой.

Держа в руках шубу, Пич обошла белое, полное воздуха пространство его квартиры. Ей понравился и интерьер, и искусно приглушенное освещение. Она остановилась перед Лихтенштейном, покоренная его мудростью, и долго не отходила от Мари Лорансен, сказав, что квартира очень уютная. Она полюбовалась Кандинским и Мондрианом и провела рукой по гладким линиям мраморной скульптуры. И все это время Пич вспоминала его губы, а ее тело трепетало при воспоминании о его близости в момент поцелуя.

— Идите сюда, — позвал Ноэль, — я хочу, чтобы вы взглянули.

Он стоял у огромного окна и смотрел на мерцающие огни города, раскинувшегося внизу.

— Вот, смотрите, — сказал Ноэль, — Детройт, город автомобилей. Это уже моя территория, Пич. Я пришел в этот мир с холодной, пустынной улицы и проделал весь этот путь наверх — вот до этой самой квартиры, и стал президентом компании, в которой когда-то работал на конвейере.

Пич знала, что никогда не сможет понять, через какие испытания прошел Ноэль. Да и как она могла? Никогда не знавшей нужды и одиночества, ей не приходилось выбиваться в люди. У Ноэля было тяжелое прошлое, о котором знал только он один.

— Эта работа по плечу только вам, — тихо сказала Пич. — Без вас не было бы компании де Курмонов. Не знаю, что бы я делала без вас!

Он посмотрел на нее жадными глазами, пытаясь понять, имела она в виду себя или компанию.

— Я действительно так думаю, Ноэль, — нежно добавила Пич.

Соболья шуба упала на пол, когда он схватил ее в свои объятия и крепко прижал к себе.

— Господи! Как долго я хотел вам сказать, что люблю, что не могу жить без вас, что вы мне нужны.

— Так почему вы молчали? — прошептала Пич. — Почему не сказали?.. Я так ждала.

— Я не смог бы пережить вашего отказа, — шепнул Ноэль со стоном отчаянья, — и кроме того…

— Кроме того? — Пич улыбалась ему, прижимая свои ладони к его лицу.

— Кроме того, я не хотел воспользоваться вами, — признался он. — Я не хотел, чтобы кто-то мог сказать, что я соблазнил Пич де Курмон, чтобы заполучить компанию.

— Я бы сама вам ее отдала, Ноэль, — рассмеялась Пич. — Я бы преподнесла вам ее на серебряном подносе, и себя в придачу.

Его поцелуй заставил ее умолкнуть, и когда одних поцелуев стало недостаточно, он взял ее на руки и понес в спальню. Под взглядами улыбающихся медных ангелов из приюта Ноэль спустил мягкий панбархат платья с ее груди и стал нежно целовать. Он снял с ее ног золотистые лодочки на высоких каблуках и, дождавшись, когда она снимет чулки, принялся целовать пальцы ее ног, колени и бедра, где кожа была особенно нежной и бархатистой. Пич расстегнула ему рубашку и гладила сильное, крепкое тело, вдыхая запах его кожи. Потом она легла на спину, наблюдая, как он раздевается.

— Тебе уже не надо ласкать меня, чтобы меня захотеть, — тихо проговорила она, — ты уже такой красивый.

Но он продолжал целовать ее, языком лаская ее соски. Он покрывал поцелуями ее грудь, спускаясь все ниже, к золотистой ложбинке ее живота, нежными и осторожными поцелуями прокладывая себе путь сквозь мягкие завитки волос. Пич наслаждалась его прикосновениями и тихо стонала, шепча его имя. Когда он вошел в нее, она обхватила его тело и жарко прижалась к нему с неистовой страстью.

Ноэль издал торжествующий крик, когда его любовь выплеснулась в нее.

62

— Я увезу тебя от всего этого, — весело сказал Ноэль, когда она проснулась.

— Не надо, — пробормотала Пич, крепче прижимаясь к нему. — Мне нравится здесь.

— Слишком много людей, слишком много звонков, слишком много дел, — прошептал он, целуя ее. — У меня есть укромное местечко, где будем только ты и я.

— Укромное местечко? — Пич откинула назад волосы и взглянула на него, заинтригованная.

— Выпей кофе, вставай и одевайся. Мы возьмем немного одежды из отеля и отправимся в путь. Пич пила кофе, с улыбкой слушая его.

— Не могу дождаться, когда покажу тебе это место, — продолжал Ноэль.

— Неужели несколько минут что-нибудь изменят или, скажем, полчаса? — спросила она, отставляя чашку и вновь укладываясь на разбросанные по постели простыни.

— Мы всю ночь занимались любовью, — засмеялся он.

— Я помню, — прошептала Пич, протягивая к нему руки. Ноэль усмехнулся и прижал ее к себе.

— Ты восхитительна, обольстительна и сводишь меня с ума.

— А ты — прекрасен, — сказала Пич, пробегая пальцами по его мускулистой спине. — Господи, как ты прекрасен!

Она лежала, чувствуя на себе тяжесть его тела, ее глаза тонули в его глубоком страстном взгляде. Он целовал ее снова и снова, и его тело было так восхитительно, что ей не хотелось отпускать его — никогда.

— Я люблю тебя, — воскликнула она в наивысший момент их страсти. — Как я люблю тебя!

Позже, когда Ноэль лежал уже рядом с ней, он произнес:

— Я люблю тебя, Пич де Курмон.

Дорога к хижине у озера была расчищена снегоочистителями, и сугробы смерзшегося снега высотой с машину блестели в солнечных лучах под безоблачным небом, когда они ехали в северном направлении. Машину вел Ноэль.

— Но куда же мы едем? — спросила Пич, которой было безразлично, куда они направлялись, до тех пор, пока она была с ним рядом.

— Подожди, и ты увидишь сама, — ответил Ноэль.

Вспомнив, что не завтракали, а накануне вечером и не ужинали, они остановились у сельского ресторанчика и съели блинчики с кленовым сиропом. Пич все время держала руку Ноэля, не желая отпускать его от себя даже на мгновение.

Последний час их двухсотмильного путешествия Пич спала. Жесткая шерстяная клетчатая рубашка Ноэля оставила небольшой красный отпечаток на ее щеке в том месте где она прижималась к нему.

— Открой-ка глазки и взгляни, что Боженька послал нам, — процитировал Ноэль детский стишок.

Пич увидела озеро, раскинувшееся перед ними, сверкавшее зеленой водой у берега, становившееся вдали темно-синим. Снег подступал к берегам озера и лежал белоснежными шапками на многочисленных елях. На берегу стоял крепкий деревянный А-образный дом, из трубы которого поднимался в небо серо-голубой дымок.

Взявшись за руки, они вошли по ступенькам в дом, и Ноэль смущенно распахнул перед ней дверь. Это было современное и простое жилище, не требующее особого ухода, со светлыми, покрытыми лаком деревянными полами и огромными окнами, из которых были видны деревья и гладь озера. К дому не прикасалась рука декоратора. В нем вообще было немного мебели. Только широкий диван и два больших кресла, которые, по мнению Ноэля, придавали дому уют. Ковер в стиле индейцев навахо лежал около массивного камина, стол и стулья из соснового дерева стояли в той части комнаты, которая отводилась для столовой, а в спальне широкая кровать была накрыта клетчатым пледом. Фешенебельная квартира под небесами Детройта была символом высокого положения Ноэля в обществе. Но этот дом был частью его самого — человека, сбрасывающего здесь с себя все заботы напряженной жизни, человека, который боялся любить и вместо любви вкладывал свою страсть в музыку и картины и одинокую красоту этого замечательного места.

Приходящая прислуга, жившая в домике на вершине горы, заранее пополнила запасы еды в холодильнике и разожгла огонь в камине, так что дом казался уютным и гостеприимным.

Единственными украшениями, которые заметила Пич, были большой глиняный кувшин с засушенными листьями и высокой травой и серебряный кубок, стоявший на шероховатой поверхности камина. Взяв его в руки, она поискала надпись, но ее не было.

— Боксерский приз, — сказал Ноэль хриплым голосом. — Я выиграл его в Мэддоксе, когда мне было четырнадцать лет.

— Тогда почему здесь ничего не написано?

Глаза Ноэля приобрели уже знакомую отрешенность, когда взгляды их встретились.

— Не стал дожидаться этого, — ответил он. — Я сбежал оттуда той же ночью.

У Пич перехватило дыхание.

— Ах, так… Я понимаю. Тогда это даже больше чем приз, Ноэль, этот кубок означает начало твоей новой жизни. И обязательно нужно написать на нем твое имя и приют… дату… словом, все!

— Может быть. Может быть, когда-нибудь я так и сделаю.

Они отправились на прогулку по берегу озера, приминая снег тяжелыми зимними сапогами, лепили снежки и бросали их в озеро и друг в друга, а потом вернулись домой с онемевшими от холода пальцами, раскрасневшиеся и пили из кружек горячее с пряностями вино, которое мастерски приготовил на большой белой плите Ноэль.

Когда голубоватые сумерки спустились на озеро, казавшееся в этот час стального цвета, они занялись любовью на широком диване напротив камина, в котором трещали поленья, поглощенные жаром своей страсти и согреваемые теплом, идущим от камина. После вместе приняли душ в огромной ванной комнате. Пич намылила Ноэлю голову и слизывала капли воды с его ресниц, а Ноэль взбил пену и покрыл ею тело Пич так, что она казалась укутанной в белое облако и стала скользкой, как угорь, в его руках. И они не переставали целоваться, как будто хотели наверстать упущенное время, проведенное без поцелуев.

Согретая теплом камина и его любовью, Пич пила охлажденное шампанское и смотрела на сказочный пейзаж за окном, наблюдая, как падает снег, в то время как Ноэль готовил ужин. Он вернулся из кухни, неся обжигающие бутерброды с расплавленным сыром, и они опять пили шампанское и ели ароматную клубнику, выращенную в теплицах Калифорнии.

— Съела пять штук, — сказала Пич, облизывая губы и доедая последнюю ягоду. — Я сосчитала.

Ноэль рассмеялся.

— Зачем считать? Почему нельзя просто наслаждаться?

— Я всегда считаю такие вещи. Я считала, когда впервые меня поцеловал мальчик. Я до сих пор помню, что прошло тридцать две секунды. И знаешь, кто это был? Брат Гарри — Том.

— Ты хочешь сказать, что я должен ревновать ко всем братьям Лаунсетонам?

— Только к двум. Арчи был слишком молод. Ноэль застонал.

— Давай не будем говорить о Лауисетонах.

— А как насчет тебя? К кому мне следует ревновать тебя? Ты не сказал ни единого слова о женщинах в твоей жизни. Я даже не уверена, что где-то здесь не прячется твоя симпатичная маленькая девушка.

— Уверяю тебя, что нет.

Пич опять легла на диван и уставилась на высокие балки потолка, а Ноэль устроился на полу рядом с ней.

— Что случилось? — спросил Ноэль, беря ее за руку.

— Просто я ревную ко всем неизвестным мне женщинам, представляя их в твоих объятиях.

— Глупышка, — прошептал Ноэль, целуя ее руки. — Не было никаких женщин в моей жизни, кроме тебя.

— Правда, Ноэль? — Она села и серьезно посмотрела ему в глаза. — Правда, что в твоей жизни не было женщины, которую ты любил?

— Были женщины, которые мне нравились, — но ни одна из них не была для меня важнее моей работы.

— Или твоих амбиций, — тонко подметила Пич.

— Можно сказать и так, — согласился Ноэль. — Но все это было до тебя. Я хотел бы сделать тебе предложение, но слишком боюсь, что ты скажешь «нет».

Пич со вздохом опять легла на диван, чувствуя себя на вершине блаженства.

— Я хочу предупредить тебя, что если ты все-таки сделаешь мне предложение, я скажу «да»!

Ноэль встал возле нее на колени.

— Ты выйдешь за меня замуж?

— Да, выйду, — ответила Пич.

63

В черных кружевах и тяжелых бриллиантовых подвесках Леони восседала во главе стола. Ее серебряные волосы были уложены экстравагантно, а палка из черного дерева — ненавистный символ преклонного возраста — стояла возле стула. Головные боли, мучившие ее месяцами, и которые, как сказал доктор Мерсер из Ниццы, сам почти ее ровесник, были вызваны высоким артериальным давлением, исчезли, и Леони чувствовала себя гораздо лучше, чем когда-либо за последнее время. Сейчас она была счастлива, потому что ее семья собралась здесь, на вилле, по случаю свадьбы Пич, и это лучшее лекарство от болячек, чем все те маленькие белые таблетки доктора Мерсера.

Ее взгляд остановился на Пич, сидящей рядом с Ноэлем, в каждом движении которой сквозило счастье. Она была так влюблена в него, что не выпускала его руки из своей ни на минуту, даже чтобы поесть. Но холодное, напряженное лицо мистера Ноэля оставалось до сих пор загадкой, позволяющей им видеть только внешнюю сторону его личности. Кто знал, что скрывалось за спокойным, уверенным видом? Когда он смотрел на Пич, как сейчас, в его глазах появлялось тревожное выражение, как будто он боялся потерять ее — несмотря на то, что на завтра была назначена свадьба. Изучая лицо Ноэля, Леони заметила в нем ранимость. Когда он взглядывал на Пич, казалось, только тогда он не прятался за своей маской невозмутимости. Но зачем вообще ему нужна была маска? То, что она не могла заглянуть ему в душу, тревожило Леони. А когда она начинала думать об их женитьбе, ей на ум приходил один и тот же вопрос — действительно ли Ноэль любит Пич? Или он добивался компании де Курмонов? Вспоминая встречу Ноэля с Джимом здесь же и последующие события, она начинала сомневаться в его откровенности.

Леони глотнула шампанского, улыбнувшись сидящим через стол Лоис и Ферди. Приятно было смотреть на них, как довольны были они друг другом, как самоотверженно Ферди заботится о ней, делая это ненавязчиво и незаметно. Как будто только вчера Лоис была своевольной, красивой молоденькой девушкой, жонглирующей своей жизнью и всегда остающейся с пустыми руками. Тем не менее, несмотря ни на что, Лоис в конце концов нашла то, что искала.

Да и Леонора очень изменилась. Кто бы мог подумать, что застенчивая, скрытная Леонора превратится в такую элегантную, уверенную в себе красавицу и одну из лучших в мире владелиц отелей? Жаль, что в любви она была менее удачлива, чем в бизнесе. Но Леонора выбрала свой путь и добилась успеха исключительно благодаря своей целеустремленности.

И, конечно, у нее была Эмилия — хрупкая, красивая и волевая, как она сама. Глядя на дочь, прекрасную в желтом шелковом платье, Леони видела себя, какой она была много лет назад. Сходство Эмилии с ней очень сильно, и характер дочери был жизнерадостным и неунывающим. Эмилия — из тех, кто мог разглядеть голубое небо даже в ненастную погоду. Леони справедливо гордилась своей чудесной сильной дочерью, которая принесла ей счастье настоящей семьи. Грустно, но факт, что Жерар так никогда и не оправился от ударов судьбы во время войны, и его разочарование в жизни выражалось в усталом выражении глаз, которое он прятал за теплой улыбкой. Единственное, что заботило его на этом свете, была Эмилия и дочери. Их счастье было его счастьем.

Иной могла бы стать их жизнь, если бы Жиль де Курмон был хоть немного таким, как его кроткий, мягкий сын. Ни один человек, даже Джим, никогда не узнают, как безумно любила она Месье, как нуждалась в его любви и хотела ребенка от него. Сейчас правнук Месье — и ее — сидел рядом с ней за этим столом. Но девятилетний Вил не носил фамилии де Курмон, хотя был похож на Месье. Насколько он был открытым и непосредственным, настолько его прадед — хитрым и сложным, играющим жизнями других, чтобы добиться своей цели, — не останавливаясь даже перед… убийством. Воспоминания зашевелились в ее голове, старые образы ожили и стали выходить вперед, чтобы еще и еще раз напомнить ей это, заставляя взглянуть правде в глаза. А правдой было то, что даже после того как Леони узнала об этом, она все еще продолжала любить Жиля и чувствовать его громадное притяжение.

Леони потянулась, чтобы погладить Вила по густым темным волосам, и он улыбнулся ей в ответ. Она знала, что больше не будет ни сыновей, ни дочерей, которые носили бы имя де Курмон. Пич была последней. А Жиль де Курмон, основатель огромной компании, станет частью истории, как это случится скоро и с ней самой.

— Ты что-то притихла, — заметил Джим.

— Я просто наблюдаю за своей семьей, вспоминая время, когда они были маленькими, а я — молодой. — Леони отодвинула свой стул.

— Давайте пить кофе на террасе. — Презрев свою палку с серебряным набалдашником, которая напоминала о старости, Леони медленно направилась в теплую ночь, высокая и прямая, как будто снова стала молоденькой девушкой. Вил побежал за ней, предлагая свою детскую руку и трость.

— Спасибо, Вил, — улыбнулась Леони, — не знаю, как бы я дошла без своего правнука.

— Может быть, у вас теперь появится еще правнучка, раз мама выходит замуж за Ноэля, — ответил Вил. — Я бы не возражал против брата или сестрички.

— Ты слышишь, Пич? — смеясь, позвала ее Лоис. — Твой сын рассчитывает получить братьев и сестер.

— А почему бы нет? — Взяв Ноэля под руку, Пич улыбнулась ему, но лицо Ноэля оставалось бесстрастным — к этому выражению его лица она начинала понемногу привыкать. Они прошли в конец террасы, чтобы взглянуть на мыс в белом сиянии полной луны.

— Тебе неприятны разговоры Вила о братьях и сестрах? Когда Ноэль взглянул на нее, Пич заметила скрытое выражение его глаз, за которым он прятал свои мысли, — к этому ей тоже предстояло привыкнуть.

— Наши дети не будут де Курмонами, ты знаешь это? Они не будут и Лаунсетонами. Они будут детьми Мэддокса — сыновьями человека, который даже не знает, кто его отец. Когда я вижу твою семью, ее традиции, общую сплоченность и взаимопомощь — все, что было у тебя в прошлом, я начинаю понимать, что мне нечего предложить тебе в этом смысле — ни тебе, ни нашему ребенку.

Посмотрев на бледное, смуглое лицо Ноэля, Пич была поражена, насколько глубока его рана.

— Неужели никто не сказал тебе, кто твои родители? — мягко спросила она.

— В Мэддоксе никогда не раскрывали сведений о воспитанниках. Для них я был еще одним подкидышем, которого нужно одевать в обноски, кормить, учить быть вежливым и аккуратным. Нас мыли и показывали губернатору или местному обществу, чтобы они воочию могли прочувствовать собственную доброту, раздавая нам подержанные вещи. Бросить монету в чашку нищего — легко, не так-то просто его полюбить.

— Все это давно прошло, Ноэль, — убежденно возразила Пич. — Достаточно посмотреть на тебя. Вспомни, сколького ты добился! Ты должен гордиться собой.

Ноэль устало ответил:

— Просто иногда я думаю, насколько проще была бы моя жизнь, если бы не приходилось бороться за каждый шаг в этом мире.

— Борьба закончена, — прошептала Пич, прислоняясь головой к его плечу, — и ты больше не одинок. Наши дети будут гордиться фамилией Мэддокс.

Ноэль сухо улыбнулся.

— Тогда я могу сказать одно, Пич, они будут первыми.

Несмотря на протесты Леони, говорившей, что еще рано, семья стала расходиться, желая ей Спокойной ночи и выражая надежду, что завтра будет прекрасный день для благословения жениха и невесты. Джим проводил их до отеля, а Пич, которая оставалась на вилле, пошла укладывать спать сына.

Ноэль стоял, облокотившись о перила, и смотрел на серебряную гладь Средиземного моря в лунном свете. Леони внимательно наблюдала за ним.

— Я никогда не устаю от этого пейзажа, — наконец проговорила она, — если учесть, что смотрю на него каждый день на протяжении более шестидесяти лет.

— Я могу понять почему, — ответил Ноэль. — В море есть что-то завораживающее. Наверное, оттого, что оно всегда разное, когда бы на него ни смотрел. Когда я был ребенком, единственными волнами, которые я видел, были волны пшеничных колосьев, раскачивающихся на ветру на полях Айовы. Вы могли пройти милю за милей и не увидеть ничего, кроме пшеницы, никогда не меняющейся и нескончаемой — бесконечной.

«Наконец-то, — подумала Леони, — он приоткрыл щелочку в своей броне».

— Это пугало меня, — продолжал Ноэль тихо. — Я начал думать, что за ней ничего не существует, и даже если я постараюсь убежать далеко-далеко, то увижу опять бесконечное пространство пшеничных полей.

— Вы не производите впечатление человека, который боится того, что у него впереди. Кроме того, мы ничего не можем изменить в нашем прошлом.

Леони поднялась на ноги, опершись на свою трость. Несмотря на свой возраст, она не сутулилась и была выше его. Она всегда предпочитала разговаривать с противником стоя.

— Ноэль, — начала она, — я была здесь в тот день, когда вы пришли, чтобы предложить Джиму сделку относительно компании де Курмонов, в тот самый день, когда Пич позвонила из Испании и сообщила, что попала в беду. Она рассказала, как вы нашли ее в Барселоне и помогли ей. Права ли я, считая, что это не было простым совпадением?

Ноэль облокотился на перила и сложил руки.

— Я поехал туда, чтобы разыскать ее. Помочь ей.

— Но почему, Ноэль? Почему вам вдруг захотелось помочь Пич? Если не для того, чтобы через нее получить контроль над компанией де Курмонов?

— Впервые я встретил Пич, когда мне было тринадцать лет. С тех пор несколько раз наши пути пересекались. Я знал ее, и мне захотелось ей помочь.

Леони вздохнула.

— Я хотела бы чувствовать уверенность, что вы женитесь на ней, потому что она Пич, а не потому, что она де Курмон, — сказала женщина резко.

Ноэль посмотрел да нее. При лунном свете Леони выглядела вдвое моложе своего возраста, и он знал, что силы воли ей не занимать. Она была полна решимости не допустить, чтобы охотник за богатым приданым женился на ее внучке без ее предостережения.

— Вы мудрая женщина, Леони, — Ответил он. — Вы подмечаете больше, чем другие, и должны сами ответить на свой вопрос.

Пич торопливо шла к ним по террасе.

— Вот где вы оба, — воскликнула она. — О чем это вы тут беседуете и почему такой торжественный вид? И как только можно быть серьезными в такую ночь, когда светит луна и слышно море, а завтра — наша свадьба?

Она ослепительно улыбнулась Леони.

— Разве ты недовольна, бабушка, что наконец одна из твоих внучек устраивает настоящую свадьбу, чтобы тебе было что вспомнить?

— Я довольна, девочка, — ответила Леони, глядя на Ноэля, — если вы счастливы.

Взяв Ноэля под руку, Пич улыбнулась им обоим.

— Я так счастлива, — сказала она, — я не могу дождаться, когда стану миссис Ноэль Мэддокс.

Леони зашла в комнату Пич, чтобы поцеловать ее на ночь. Она делала это всегда, только на этот раз Леони знала, что все по-другому.

Старая комната Пич на вилле все еще хранила следы ее девичества — семейные снимки и большие школьные фотографии с множеством крошечных улыбающихся лиц, многие из которых забылись и ушли в прошлое. На стене висела доска, к которой кнопками прикреплены снимки, сделанные в каникулы, давние приглашения на вечеринки, выцветшие открытки солнечных курортов и покрытых снегом горных склонов с лыжными трассами и когда-то важные письма С обтрепанными краями и потускневшими чернилами. В серебряной обертке лежал засохший цветок и одинокая красивая сережка — пара от давно утерянной второй. Плюшевые игрушки, которыми играли много лет, расставлены в ряд на туалетном столике и на подоконнике, и книги стояли в беспорядке на деревянных полках, занимающих две стены. Узкая белая кровать и небольшой, покрытый красной эмалью столик с зеркальцем в серебряной оправе, который принадлежал Пич с тех пор, как ей исполнилось девять лет, казались сейчас слишком маленькими для высокой молодой женщины, сидевшей перед зеркальцем и расчесывающей свои каштановые с бронзовым отливом волосы, задумчиво заглядывающей в его глубины.

Глаза Пич встретились в зеркале с глазами Леони, и она, улыбаясь, обернулась.

— Я пришла только сказать тебе «спокойной ночи», моя родная, и пожелать тебе счастья. Завтра ты будешь слишком занята, а мне хотелось поговорить с тобой наедине.

— Бабушка! Я только что подумала о том, как все по-другому на этот раз. Это не глупое наваждение, как было с Гарри. Ноэль любит меня, а я люблю его. Ничто не может помешать счастью, если начинаешь именно с этого, ведь правда?

Леони устало опустилась в кресло под лампой.

— Любовь — это очень хрупкое чувство, Пич. Она может быть омрачена всякими мелочами: трудностями в налаживании совместной жизни, скукой, ревностью — словом, десятком разных вещей, и вдруг ты задаешь себе вопрос, куда ушла любовь и кто этот незнакомец, с которым ты живешь?

— Как у меня с Гарри.

— Не совсем. Гарри был ошибкой, вы оба ошиблись. Ты романтична, Пич, но любовь — это не только романтика. Это забота о другом человеке больше, чем о себе самом, это самопожертвование ради другого и взаимная поддержка друг друга. Любовь — это понимание его жизни и желание сделать ее легче и приятней, а он должен так же поступать по отношению к тебе. Это и совместная радость в детях, и гордость за них, когда они добиваются успехов. А когда дети болеют, это значит, что вы вместе помогаете им выздороветь. Любовь очень сложная вещь, и я сомневаюсь, чтобы кому-то удалось до конца понять, что это такое: первые чувства симпатии и влюбленность — только основа любви. Любовь — это длинный путь, Пич, и чтобы пройти его, тебе потребуется понимание и сострадание.

— Бабушка, это звучит так, словно слова льются из твоей души, — прошептала Пич. — Ты так любила Месье?

— Я любила Месье больше, чем кого-либо в моей жизни. Я любила его более Страстно, чем Руперта — мою первую любовь, и гораздо сильнее, чем Джима — мою последнюю. Но с ним не было так весело, как с Джимом, и не так наивно, как с Рупертом. Заглядывая в прошлое, я теперь понимаю, что человек, которого я считала таким сильным и непобедимым, был так же уязвим, как любой из нас. У каждого мужчины есть своя ахиллесова пята, Пич, и, быть может, если бы я понимала Месье лучше, если бы я меньше была занята собой и своими собственными чувствами, я бы узнала, почему он был таким, и тогда бы и поступки мои были другими. Месье нуждался в моем понимании так же сильно, как и в моей любви, а я так и не смогла дать ему это.

Вздохнув, Леони провела дрожащей рукой по лбу.

— Насколько иной могла бы быть наша жизнь, если бы я смогла, — сказала она.

— О, бабушка! — прошептала Пич, неуверенная, что поняла все сказанное, но чувствуя глубокое волнение Леони. — Мне так жаль.

— Все это в прошлом, девочка, а ты смотришь в будущее. Ноэль по-своему так же сложен, как и Месье. Он прячет свои чувства от людей так, как это делал Месье. Однажды ему может понадобиться твое понимание, сострадание и твои силы. И если так случится, то я хочу, чтобы ты запомнила, моя дорогая, что любовь — единственное, что имеет значение.

Пич серьезно смотрела на Леони, немного испуганная ее словами.

— Я запомню, — пообещала она.

Когда Леони нагнулась, чтобы поцеловать ее, Пич обняла ее, чувствуя теплоту губ бабушки и хрупкие косточки под нежной кожей.

— Тогда спокойной ночи, моя дорогая Пич, — прошептала Леони, нежно улыбаясь, — будь счастлива с твоим Ноэлем. Знаешь, — добавила она, — ты всегда была для меня больше дочерью, чем внучкой. Мне повезло вдвойне, что ты у меня есть.

Маленькая коричневая кошка ждала за дверью спальни, и Пич видела, как она последовала за Леони по темному коридору в ее комнату. Пич задумчиво повернулась к своему столику.

Лоис не видела никого, кто выглядел бы прекрасней Пич в день свадьбы. Пич была восхитительна в кремовом платье из шелковой тафты, которое выбрали из обширных запасов Леони, хранившихся еще с начала века. Ее гладкие золотистые плечи окаймляли воланы из тончайшего кружева кремового цвета, а широкая юбка, пышно присобранная сзади крошечным эдвардианским тюрнюром, подчеркивала тонкую талию, которую, казалось, можно переломить пополам. С уложенными в высокую прическу каштановыми волосами, украшенными живыми цветами, Пич выглядела классической невестой, каких рисуют на картинках. Ее глаза, полные любви, когда она смотрела на Ноэля, и искрящиеся счастьем, превращали ее в ослепительную по красоте новобрачную. Лоис держала букет Пич, когда та давала клятву любить и уважать Ноэля, и вспомнила «младшую сестренку», своего постоянного спутника, ждущую позволения сопровождать ее или сидящую на белом ковре в спальне и надевающую кольца Лоис на свои пальцы, так же, как сейчас Ноэль надевал золотое обручальное кольцо на руку Пич. Лоис увидела перед собой больную маленькую девочку, метавшуюся в жару, и заново пережила ту боль и потрясение при виде детских ножек, сжатых железными подпорками. И если она смогла спасти жизнь Пич, заслонив ее собой от Крюгера, то Лоис знала, что сделала бы то же самое опять. Но все это осталось в прошлом, а сейчас Пич повернулась, чтобы поцеловать Ноэля. Глядя в эту минуту на сестру, Лоис почувствовала, что наконец она стала взрослой.

Было очевидно с самого начала, что брак с Гарри обречен, но, по крайней мере, хорошо, что появился Вил. Лоис никогда не завидовала, что у Пич такие сильные длинные ноги, но испытывала зависть к тому, что у нее есть сын. Не было смысла и мечтать о том, чтобы у них с Ферди появился ребенок. Они были вместе, они жили друг для друга в своем собственном мире и были счастливы.

Мельчайшие пылинки кружились в теплых лучах солнечного света, проникающего сквозь окна маленькой белой церквушки в Ницце, золотя гладкие светлые волосы Леоноры. Она подняла руку и поправила сбившуюся прядь волос, улыбаясь матери, встретившись с ней глазами.

— Пич так счастлива, — шепнула она.

Эмилия кивнула. Она не знала, плакать ей или улыбаться. Пич выглядела такой красивой и счастливой. Из-за ее побега с Гарри не было ни свадебной церемонии, ни праздника, поэтому Эмилия очень настаивала на «надлежащей свадебной церемонии» — ради себя и Леони.

— Чтобы твоя бабушка смогла, наконец, увидеть одну из своих внучек выходящей замуж.

Леони сидела выпрямившись, с поднятым подбородком, и казалась задумчивой в очаровательной затейливой шляпке из вуали и цветов, падающих ей на бровь. Пич была сегодня необыкновенна, но, глядя на четкий профиль своей матери, Эмилия подумала, что никто не мог сравниться по красоте с Леони. Перегнувшись через Вила, она дотронулась до руки матери.

— Ты счастлива за нее, мама? — прошептала она.

Зажатый между их сомкнутыми руками, Вил переводил взгляд с одного лица на другое.

— Я только что вспоминала ее маленькой девочкой, — тихо проговорила Леони. — Я как-то привыкла думать, что Пич никогда не станет взрослой, а сейчас она меня удивляет.

— Она удивляет меня все время, — прошептал торжественно Вил.

Его бабушка и прабабушка улыбнулись друг другу через его голову.

На приеме в отеле «Ля Роз дю Кап» Жерар, гордый отец невесты, произнес первый тост, а Пол Лоренс, президент «Ю.С.Авто» и шафер Ноэля, выступил с ответным тостом. Он и миссис Лоренс были единственными гостями в церкви со стороны Ноэля, но Ноэль и Пич пригласили на прием все высшее руководство компании де Курмонов с женами, а также новых сотрудников, прибывших с Ноэлем из Детройта для работы в «Курмон». Присутствовало также около десяти человек из старых служащих завода де Курмонов и несколько уже ушедших на пенсию пожилых сотрудников, которые знали еще Месье и помнили его достаточно хорошо, чтобы подметить сходство с ним его правнука. В узких темно-синих костюмах, они осушали бокалы с шампанским и говорили об автомобилях, а их пухленькие жены в цветастых воскресных шелковых платьях торопились попробовать необыкновенную еду и просили у повара рецепты. Кружась по залу в объятиях своего отца, танцуя свой первый вальс, Пич радостно улыбалась Жерару.

— Разве это не самая замечательная свадьба? — воскликнула она. — Здесь все, кто что-то значит для нашей семьи. Жерар с любопытством посмотрел на нее.

— А где семья Ноэля? Пич рассмеялась.

— Сюда пришли те, кто близок Ноэлю. Это люди с его работы. И здесь есть я. А Ноэлю больше никто не нужен, чтобы чувствовать себя счастливым.

Глядя в светящееся от счастья лицо своей очаровательной дочери, Жерар молил Бога, чтобы Пич на этот раз оказалась права.

64

Леони сидела в кровати и чувствовала себя усталой. Ночь была теплой и влажной, темнота так плотно окружала ее, что, казалось, она может дотронуться до нее рукой. Она проснулась от боли и дожидалась, когда утихнет пульсирующая боль в голове, наступит утро, и она почувствует себя лучше. При первых признаках бледного рассвета на небе за открытым окном она вышла на террасу, радуясь, что Джим в Париже, — она бы только помешала ему спать, ворочаясь в постели. Сегодня она благословляла свое одиночество.

Кот Шоколад, вынырнувший из теплого уголка ее постели, мягко ступая, последовал за своей хозяйкой, когда та медленно пошла по террасе, придерживая рукой тонкий халат, а прохладный ветерок раннего утра прогонял остатки ночи с ясного неба. Леони глубоко вдохнула наполненный свежестью воздух и обвела бухту взглядом человека, который знал каждый оттенок голубой воды и подмечал малейшее изменение в настроении моря. Сегодня оно было спокойным, и его лазурная вода постепенно превращалась в бледные прозрачные волны, лениво набегающие на гладкий берег. Она подумала, что никогда раньше море не было таким прекрасным.

Опустившись в глубокое мягкое кресло, Леони поджала под себя голые ноги, радуясь, что в это утро не испытала привычной скованности в теле. Сегодня тело было гибким, как у восемнадцатилетней девушки. Она смогла бы прошагать мили по холмам, как когда-то любила… но она опять замечталась. Она просто старая женщина, живущая своим прошлым. Будущее было с Пич и Ноэлем, с Вилом и их детьми.

Тепло солнечных лучей ласкало ее, пульсирующая боль постепенно стихала, прячась где-то в голове, и Леони снова задремала в мягком кресле с кошкой на коленях. Она вспомнила, как Джим говорил ей, что единственное, во что он верит в легенде о Сехмет, это то, что она сделала ее молодой навсегда, но Леони знала, что только его глаза видели ее такой. Дорогой, чудный Джим. Она помнила их первую встречу, словно это было вчера, и как впервые отдалась ему в Нью-Йорке, и как безумно влюблены и счастливы они были. Потом она убежала от него и вернулась во Францию, к своим обязанностям, но Джим разыскал ее и отдал ей самого себя и свою любовь.

Леони продремала все утро, проснувшись, чтобы выпить чаю, который новая экономка, Марианна, принесла ей, но ничего не ела. Старая мадам Френар умерла много лет назад, а Марианна прослужила у нее по меньшей мере десять лет, но она до сих пор думает о Марианне, как о «новой» экономке — возраст иногда позволял Леони довольно свободно обращаться со временем, удлиняя его или делая короче, в зависимости от настроения. Не звали ли владелицу магазина нижнего белья Серра тоже Марианной? Леони работала там, когда ей только исполнилось семнадцать, а та обвинила ее в краже красных шелковых чулок и уволила, обозвав воровкой. Она ведь заплатила за те чулки, и Марианна знала это, но она просто завидовала ей — хотя тогда трудно было понять почему. Леони хотела купить те чулки, чтобы пойти на вечеринку к Каро, она была именно в них, когда познакомилась с Рупертом… «Я увидел самые длинные ноги в красных шелковых чулках, — потом вспоминал он, — на ступенях прямо передо мной и понял, что должен встретить их владелицу». Ее платье было, конечно, ужасно коротким — ну и вид, наверное, был у нее! И сейчас, когда Леони думала об этом, она вспомнила, что засунула пять франков в верхнюю часть своей единственной пары чулок, впервые отправляясь в казино в Монте-Карло, — на случай, если проиграет. Так оно и случилось… И тогда она встретила Месье. Он давно заметил ее, понял, что она играет, чтобы выжить, и, зная, что неминуемо проиграет, ждал, когда наступит его очередь. Ясно, что Месье не нужно было играть, — он и так знал, что завоюет ее. А позже на ней были, кажется, кремовые чулки, когда она выходила за Джима? Они подходили под ее великолепный костюм с плиссированной юбкой, на ней была очаровательная шляпка с большими полями, украшенная цветами… Леони даже почувствовала залах цветов в церкви, она так хорошо его запомнила… или это запах цветов на свадьбе Пич? Да, так оно и есть… память опять подшучивает над ней. Однако странно, что шелковые чулки сыграли такую роль в ее жизни: красные — для Руперта, черные — для Месье и чисто кремовые — для Джима. Леони улыбнулась во сне.

— Мадам! Мадам Леони!

Леони проснулась, когда Марианна потрясла ее за плечо.

— Да? Что случилось, Марианна?

— Вы очень долго спите, уже почти четыре часа дня. Вы должны поесть, мадам.

Леони села и потянулась. Она чувствовала себя отдохнувшей.

— Знаешь, что я хотела бы больше всего на свете сейчас, Марианна? — спросила Леони. — Я бы хотела бокал шампанского, ну и, может, одно-два розовых бисквитных печенья, которые мне прислали из магазина, где мы покупали шампанское. Да, Марианна, — это будет великолепно.

Ворча, что питаться нужно правильно, Марианна пошла на кухню, а Леони растерянно посмотрела на себя. Босоногая, в халате — в четыре часа дня. Никуда не годится! Встав, она еще разок потянулась и почувствовала с удивлением и удовлетворением, как гибко прогнулся ее позвоночник. Она замечательно чувствовала себя, совсем как раньше. Леони решила принять ванну и надеть что-нибудь необыкновенное. Устроить небольшой праздник — возвращение новой, молодой Леони.

На вилле имелась специальная комната, где хранилась вся одежда Леони последних семидесяти лет, включая ее любимые вечерние платья, а также вся ее легендарная сценическая одежда. Как и Каро, она никогда ничего не выбрасывала, и именно здесь Пич нашла себе подвенечное платье. Леони хотела найти платье из тонкой золотой ткани, заплиссированное и обтягивающее фигуру как вторая кожа. Его сшил Фортуни. В этом платье она впервые вышла на сцену. Боже, какой испуганной была она в тот вечер, с какой неохотой вышла, чувствуя на себе горящие любопытством глаза зрителей, которые пришли посмотреть пресловутую возлюбленную герцога де Курмона! Молодая черная пантера на длинной золотой цепочке тоже дрожала от страха, и они обе не могли освободиться от него, пока Леони не вышла на сцену, освещенную прожекторами, и не запела. Она до сих пор ощущает пот, который струился по спине, и слышит глухое рычание животного, когда кончила петь, а прожектора погасили, скрыв в темноте зрительный зал, откуда в течение томительно бесконечных секунд не было слышно ни звука и который взорвался неожиданно громом аплодисментов. Все это было так давно — но платье как раз подходило под сегодняшнее настроение. То самое, в котором пьют шампанское. Праздничное платье.

Свежая и благоухающая духами после ванны, босая и одетая в свое прекрасное экзотическое платье, Леони пила шампанское, улыбаясь, угощала розовыми бисквитами своего кота. Она была так счастлива в тот вечер, так необыкновенно счастлива! Но как, однако, быстро бежит время! Небо стало терять свою спокойную голубизну, и на нем появилась жемчужная туманность наступающего вечера. Куда ушло время, о, куда же оно ушло?!

Леони наблюдала, как солнце из золотистого превратилось в бронзовое, а потом в гладкий ровный шар пурпурного цвета, и тогда она медленно пошла по террасе в направлении ступенек, которые вели к мосту, где берег внизу делал изгиб. Впервые маленькая кошка не последовала за ней, и Леони улыбнулась ей, оглянувшись.

Садящееся солнце отбрасывало длинную золотисто-красную дорожку на сверкающую атласную поверхность моря, и Леони остановилась у самого края, чувствуя, как мелкие волны плещутся у ног. Потом, широко раскинув руки, так что рукава ее золотистого платья стали похожи на раскрытый веер, она вступила в прохладу моря, следуя по дорожке к солнцу. Когда стало глубже, она повернулась и поплыла на спине в — мерцающее золотисто-красное море. Леони чувствовала тепло солнца на закрытых веках, его красное дыхание, поглощающее ее… Сехмет снова звала ее к себе, и она сама становилась ею, соединяясь с Богом солнца Ра, как это и должно было случиться… Она была его возлюбленной, его супругой, его любовницей, и она вступила в ночь с любовью. Леони плыла, спокойная, в объятиях своего любимого, навстречу вечности и еще одному рассвету.

65

Пич все время плакала. Они с Ноэлем вернулись после медового месяца из Японии и узнали от мамы и отца о смерти Леони.

— Мы не звонили тебе, потому что были уверены, что бабушка не хотела омрачать ваше счастье, и, кроме того, вы ничем не могли помочь. Завтра состоится поминальная служба в Нотр Дам. О, Пич, ты не можешь себе представить, сколько пришло соболезнований. Она заслужила это не только благодаря своему таланту и красоте, а и за свою щедрость, доброту и за свое мужество! Газеты всего мира напечатали некрологи о ней. Леони была замечательной женщиной.

— Как ты можешь говорить так спокойно, — закричала Пич, очень остро переживающая боль утраты, — когда знаешь, что никогда больше не увидишь ее!

Эмилия закусила губу, чтобы сдержать слезы, и беспомощно взглянула на Жерара.

— Твоя мать старается привыкнуть к утрате, Пич, так же, как это будет и с тобой. Ты выплачешь свою боль и горе, а затем ты должна постараться смириться.

Ноэль молча ждал у камина, а Жерар присел рядом с рыдающей дочерью, стараясь успокоить ее.

— Но вы сказали, что ее так и не нашли, — проговорила Пич. — Папа! Что, если она не умерла, а просто ушла…

— Она именно это и сделала, дорогая. Она просто ушла, и всегда будет с тобой, в твоей памяти.

— Пич, родная, — воскликнула Эмилия, обнимая дочь и тоже плача, — мы должны подумать сейчас о Джиме, постараться помочь и поддержать его. Он безутешен…

Пич взглянула на Ноэля, думая о том, как сильно она его любит и какой была бы ее жизнь без него… А Леони с Джимом были женаты пятьдесят лет. Что должен был чувствовать Джим?

— Если я могу что-то сделать, — предложил Ноэль, — может быть, Джим захочет остаться здесь?..

— Нет, только не здесь, — быстро сказала Эмилия. — Джим думал об этом доме, как принадлежавшем Месье… но все равно спасибо, Ноэль.

— Послушай меня, Пич, — сказал Жерар, — Лоис и Ферди уже здесь, в «Ритце», а Леонора приезжает сегодня вечером. Твоя мать организует здесь поминки после службы. Я сообщу детали Ноэлю.

— Я очень сожалею, что пришлось огорчить вас в первый же день вашего возвращения домой, — сказал позже Жерар Ноэлю.

— Я позабочусь о ней, сэр, — пообещал Ноэль, — и хотя я плохо знал Леони, могу понять, как глубоко вы переживаете ее потерю.

— Все это очень грустно. Позаботьтесь, чтобы Пич немного поспала, если сможет.

Огромный серый собор был увешан вышитыми шелковыми знаменами и украшен цветами. Запах жасмина, который любила Леони, витал в воздухе, и солнечный свет проникал в огромное розовое окно. Чистые голоса хора мальчиков торжественно разносились по собору церковным пением. Пич неподвижно стояла с Ноэлем, вся в черном, в шляпе с широкими полями, скрывавшими ее бледное, без кровинки, лицо от любопытных взглядов. Он взял ее за руку, желая подбодрить и передать ей свои собственные силы. Он обвел взглядом переполненную церковь, удивляясь про себя, какой силой обладала эта таинственная, неукротимая женщина, чтобы собрать президентов и представителей королевских семей на службу в ее память. И после, когда он пили любимое шампанское Леони а доме, который она когда-то очень хотела назвать своим, он разглядывал лица тех, кто любил ее. Здесь, были сестры, которые воспитывали сирот Леони в Шатто д’Оревилль, и сами дети, выросшие и имеющие собственные семьи. Здесь были мужчины и женщины, чьи жизни она помогла спасти, участвуя в Сопротивлении во время войны. Пришли и управляющие театром, и дирижеры, и музыканты, и те, кто стоял у выхода на сцену, титулованные семьи со всей Европы и простые семейства с юга, кто работал для нее и любил ее, были и те, кто жил в деревнях и чувствовал на себе ее постоянную доброту и щедрость. Леони завоевала их всех.

— Ей бы это понравилось, я думаю, — заметил Джим с одобрением в голосе, — ей было бы приятно увидеть их всех вместе здесь, и я испытываю удовлетворение при мысли, как много жизней она сделала радостней своим существованием.

Уже после церемонии, когда вся семья осталась одна, он сообщил Пич, что вилла теперь становится ее собственностью.

— Леони хотела, чтобы ты жила там, когда нас не станет, — мягко сказал он, — а я несмогу оставаться там без нее, поэтому она — твоя.

— Но, Джим, куда же ты пойдешь? — спросила Пич. — Ведь это твой дом!

— Не беспокойся обо мне, все уже устроено. Я переезжаю в прежнее жилище Лоис на крыше нашего отеля. В конце концов, что хорошего для такого старика, как я, жить здесь одному, а там я смогу общаться с людьми, если мне этого захочется.

Пич никогда не думала о Джиме как о старике и, взглянув на него, поразилась тому, что увидела. Но это просто нечестно, думала она со злостью, люди не должны стареть, они не должны уходить и оставлять тех, кто любит их… Слезы снова набежали на глаза.

— Не плачь, Пич, — прошептал Джим, — я буду счастлив думать, что ты живешь на вилле, и уверен, твоя бабушка тоже.

На следующий день, сидя между своими сестрами, когда адвокат знакомил их с завещанием Леони, Пич едва сдерживала дрожь во всем теле. Это было самое ужасное — делить красивые вещи Леони, драгоценности, которые, как она помнила, ее бабушка носила всю свою жизнь, ее прекрасную коллекцию одежды, ее любимые предметы… Страшная мысль пришла ей внезапно в голову, и она в панике схватила Лоис за руку.

— Кошка! — закричала она. — Где бабушкина кошка?

— Шоколад исчез в тот же день, что и Леони, — шепнула ей Лоис. — Пич, мне очень жаль.

Пич ничего не хотела больше слушать, она не хотела знать, кто и что получит, она просто хотела, чтобы все осталось как было… никаких изменений, все на своих местах. Рыдая, она выбежала за дверь, где ждал ее Ноэль.

Закрыв за собой дверь их спальни, он смотрел, как Пич мечется по комнате, проклиная судьбу, время, смерть, и он прижал ее к себе, крепко обняв.

— Пич. — спокойно сказал он, — все образуется, — вот увидишь.

Пич повисла у него на руках, истощив свой гнев и отчаяние.

Ей было спокойно в его объятиях, она чувствовала себя защищенной от опасностей жизни и смерти.

— О, Ноэдь, — устало вздохнула она, — что бы я без тебя делала!

66

Ноэль так и не смог привыкнуть к великолепию дома де Курмонов. Даже после того как они прожили в нем два года, Ноэль все еще чувствовал себя гостем в его величественных комнатах. Кивнув привратнику, он завел новый автомобиль во двор, заметив, что дворецкий уже спешил вниз по лестнице, чтобы открыть ему дверь.

— Моя жена дома? — спросил Ноэль, отступая, чтобы полюбоваться автомобилем.

— Мадам в гостиной, месье.

— Тогда попросите ее спуститься сюда, пожалуйста. Скажите ей, что у меня для нее сюрприз, Оливер.

— Конечно, месье. Примите мои поздравления, месье. «Дюк» просто великолепен.

— Спасибо, Оливер.

Ноэль обошел вокруг автомобиля, оглядывая его со всех сторон. Длинные гладкие линии, насыщенная сверкающая темно-синяя окраска и мягкая светлая кожа салона подчеркивали его изысканность. Это был автомобиль, который Ноэль всегда стремился создать, результат всех его компромиссов прошлых лет. «Дюк» был автомобилем его мечты.

— Ноэль, он просто восхитителен! — донесся голос Пич, торопливо сбегающей по ступенькам к нему.

Ноэль показал ей на атласный бант, которым был украшен руль.

— Это подарок, — сказал он, — самый первый «дюк» для внучки Месье.

— Правда? Он — мой? — Пич с удовольствием провела рукой по сверкающей поверхности. — Но это твой автомобиль, Ноэль, больше чем чей-либо. Первый должен быть твоим.

— Я считаю, что старый Месье имеет к нему такое же отношение, как и я, а как его внучка и председатель компании ты получаешь первого «дюка» и номерные знаки.

Пич забежала вперед, чтобы посмотреть на них. — «Дюк-1», — воскликнула она, чрезвычайно довольная.

— Внутри тоже есть кое-что интересное, — добавил Ноэль, открывая для нее дверцу.

Пич почувствовала приятный запах новой кожи и цветов. Сидя на необыкновенно удобном сиденье для водителя, Пич огляделась вокруг себя. В маленькой вазе в форме крыла, точной копии той, что стояла в первом автомобиле де Курмонов, была веточка жасмина.

— Я заказал ее специально для тебя, — сказал Ноэль. — В других автомобилях ее не будет. Он радостно посмотрел на Пич, надеясь, что она довольна.

— Да, в вазе всегда была ветка жасмина для Леони, — сказала Пич. — Ты подумал обо всем, Ноэль Мэддокс!

— Значит, тебе нравится?

— Очень! Спасибо тебе не только за прекрасный автомобиль, но и за все, что ты сделал для де Курмонов! Ты снова поставил компанию на ноги. — Рукой она провела по кожаной оплетке руля, в центре которого помещался символ семьи де Курмон. — Этим автомобилем ты вернул де Курмонов наверх. — Месье гордился бы тобой!

Ноэль с облегчением усмехнулся.

— Тогда окажите мне услугу, леди, — усаживаясь рядом с ней, сказал он, — прокатите меня немного.

Люди оборачивались и смотрели на них, когда великолепный автомобиль останавливался у светофоров на парижских улицах, и махали им вслед рукой, узнавая Пич.

— Ты видишь, как им нравится машина! — возбужденно кричала она, нажимая ногой на акселератор и направляясь в сторону пригорода. Девятая соната Бетховена громко звучала через квадрофонические динамики, а автомобиль мчался вперед, оставляя за собой милю за милей. Ноэль откинулся назад и с удовольствием прислушивался к работе двигателя, который он так хорошо знал, замечая по ходу, что новая аэродинамическая форма машины сводила на нет сопротивление воздуха, делая движение автомобиля практически бесшумным. В уме он ставил галочки, отмечая тысячи других деталей, проверенных им миллионы раз при создании этого автомобиля. Он действительно получился отличным.

Пич свернула на боковую дорогу, а оттуда — на узкую проселочную. Перед ними раскинулась широкая спокойная река, окруженная зелеными ивами и отражающая бледное вечернее небо. Поставив машину на ручной тормоз, она откинулась на мягкую спинку сиденья и, довольная, вздохнула.

— Чудесно, совершенно чудесно! — воскликнула она. — Ты заслуживаешь за него орден, Ноэль.

Ноэль обнял ее, и она опустила голову ему на плечо, глядя на пустынное озеро впереди.

— Я меняю орден на поцелуй, — пошутил он.

Пич посмотрела на него, иронически улыбаясь.

— С каких это пор ты должен предлагать мне что-то взамен моего поцелуя?

— Я ничего не пожалею ради твоего поцелуя, — прошептал ее муж, уткнувшсь носом в ее ухо.

— Даже автомобиль?

Ноэль рассмеялся.

— Это нечестно, миссис Мэддокс, — и, кроме того, ты только что сказала, что поцелуй достанется мне даром.

Почему, когда он целовал ее, реальный мир, казалось, переставал существовать, и он оказывался наедине с ней в теплом вымышленном мире своих фантазий? Ее кожа была нежна, как лепестки цветов, и гладка, как мрамор, а запах ее духов пленял. Ноэль вынул шпильки из ее заколотых наверх волос и провел руками по роскошным густым прядям. Он поцеловал ее бледные закрытые веки и провел пальцем по очертаниям подбородка, а потом рука его скользнула к ее груди. Он видел близко перед собой ее глаза и, сжимая ее грудь, наклонился поцеловать ее еще раз.

— Пич, моя Пич, — прошептал он нежно, — я так сильно люблю тебя.

Заднее сиденье оказалось широким и мягким, когда они вместе легли на него, и только цапля, лениво парившая над рекой, была свидетелем их любви. Тело Пич было теплым и послушным и очень родным. Позже, когда он судорожно прижимал ее к себе, Ноэль подумал — у него есть все, что он когда-либо хотел иметь, — у него была Пич и «курмон», автомобиль его мечты.

На следующей неделе Пич начала работу по рекламной компании, которую она планировала в течение полутора лет. Вместе с производственной командой она объездила всю Европу, сначала фотографируя «дюка» высоко в снежных Альпах, а затем снимая его несущимся вниз, с захватывающих дух склонов, с лыжами, привязанными к его крыше. Они фотографировали автомобиль около их собственного отеля, а рядом возвышалась гора шикарных кожаных чемоданов, которые, как подразумевалось, только что вынули из его багажника, а также в Париже, во дворе дома де Курмонов, с красивой длинношеей афганской борзой на заднем сиденье, смотрящей в окно. Они снимали его на пленку в авиационном ангаре между небольшим реактивным самолетом «Л’Эр» и мощным «Конкордом», и, конечно, мчащимся по дорогам Европы.

Ноэль опять вернулся в Детройт, а Пич была настолько занята, что у нее едва хватало времени вспомнить о нем, только когда она валилась, усталая, в постель, одна, в очередной гостинице, и если ей везло и позволяла разница во времени, она звонила и с нетерпением ждала, когда услышит его решительный голос: «Привет, Пич!» Он, казалось, всегда знал, что это звонит она, прежде чем она успевала что-либо сказать.

Через месяц она повезла автомобиль в Лондон, чтобы продолжить съемки там, и после встречи с Вилом у нее оставалось еще меньше времени подумать о Ноэле. Пич поехала со всей командой в горную местность Шотландии, где находился красивый замок с башнями, и они снимали автомобиль, припаркованный у полной лосося реки, а рыбаки рядом, с лицами, словно высеченными из камня, держали удочки и корзины для рыбы. Затем они отправились на запад Ирландии, где лошади, собаки и охотники в розовых куртках бродили на фоне элегантного «курмона».

Когда она, наконец, вернулась домой на Иль-Сен-Луи, то осознала, что не видела Ноэля уже два месяца, а еще то, что, видимо, беременна.

— Интересно, — сказала она за обедом в тот вечер, — в «дюке» хватит места для детской коляски?

— Коляски? Она не вписывается в образ нового «курмона». Он должен быть быстрым, элегантным, скоростным — ты прекрасно знаешь, ты же сама создавала этот образ. Какого черта ты задаешь мне такие вопросы?

— Неужели если увидят, как в «дюк» ставят детскую коляску, это может испортить его прекрасный образ? Она действительно может нам понадобиться, и очень скоро.

От удивления Ноэль изменился в лице и озадаченно спросил:

— Ты намекаешь, что беременна?

— А ты разве не рад? — Пич посмотрела на него с беспокойством. Ноэль не улыбался, он был сражен этой новостью, как будто не имел к ней никакого отношения.

— Конечно, я доволен. Просто мы вроде не планировали ничего подобного на ближайшее время.

— Страсть и планирование не всегда сочетаются друг с другом.

Ноэль усмехнулся, и Пич сразу же почувствовала огромное облегчение.

— Ты права, — сказал он, вставая и целуя ее. — Когда это случится?

— Через семь месяцев — в октябре.

— Отлично, — воскликнул Ноэль, — ребенок появится, когда мы запустим «дюка». — Ноэль заключил ее в объятия. — Конечно, я доволен, дорогая. Просто трудно представить себя с сыном или дочкой. Мне бы хотелось…

— Договаривай, что бы тебе хотелось?

— Я бы хотел, чтобы у ребенка был отец, которым он мог гордиться.

— Ноэль! — Пич возмущенно посмотрела на него. — Конечно, он будет тобой гордиться. Почему же нет? О, я, кажется, понимаю, это твой приют, да? Но если это так тебя волнует, почему ты туда не съездишь? Почему не попытаешься узнать, кто твои родители?

— Нет. Нет, я не могу сделать этого. Я никогда не смогу вернуться в Мэддокс!

— Тогда, — мягко сказала Пич, — тебе придется смириться с тем, кто ты. И если меня это не трогает, то не должно трогать и тебя, и твоего ребенка.

67

Пич вела свой новенький автомобиль по дороге на юг, наслаждаясь вниманием, которое привлекал к себе автомобиль. Она старалась запомнить все восхищенные комментарии, которые с удовольствием выслушивала, останавливаясь у заправочных станций или чтобы выпить чашку кофе. Ноэль просто гений! Он точно знал, чего хотел, и добился своего, и никто лучше ее не понимал, что сделать это совсем не просто при существующей конкуренции в такой гигантской индустрии. А скоро, в один и тот же месяц, новый «дюк» и ребенок появятся на свет.

Ноэль настаивал, чтобы она уехала из Парижа отдохнуть и проветриться на побережье, но Пич долго не соглашалась. Прошло три года со дня смерти Леони, и хотя она постоянно навещала Джима и своих сестер в «Хостеллери», Пич никогда не появлялась на вилле. Лоис понимала ее.

— Ты пойдешь туда, когда будешь готова, — старалась успокоить она Пич.

Но по мере того как Пич приближалась к вилле, один и тот же вопрос не давал ей покоя; готова ли она сейчас к этому?

Знакомый квадратный белый дом с зелеными ставнями, распахнутыми навстречу теплому вечернему солнцу, выглядел таким же, как и раньше. Белая галька и каменные вазы с ярко-розовыми и красными цветами герани по обеим сторонам двойных дверей, запах резеды, жасмина, ослепительные соцветия гибискуса и бугенвилеи напомнили Пич ее детство, когда она бегала вокруг дома на террасу. Красивая белая яхта с парусами, раздувающимися на морском ветру, маячила на голубом горизонте. Все это напоминало картину, написанную акварелью. Высокие темные кипарисы перемежались с массивными, развесистыми соснами и серебряными оливковыми деревьями на холмах, окружающих маленькую бухту. Ничего не изменилось. Кроме одного. Длинная прохладная терракотовая веранда была пуста. Голубые подушки на кресле Леони лежали взбитые, не продавленные тяжестью ее головы, и коричневая кошка не выбежала навстречу, стуча коготками по кафельному полу.

Марианна торопливо вышла из кухни, лицо ее просветлело, когда она увидела Пич.

— Вот и вы, наконец, мадам. Не могу выразить словами, как я рада вас видеть. Тут стало так одиноко после смерти хозяйки, хотя месье Джим и навещает меня каждую неделю, ваши сестры тоже приходят. Но здесь должны быть именно вы, мадам. Вы и ваши дети, чтобы это место снова ожило.

Пич стало жаль преданную старую женщину, охраняющую дом Леони. Семья Марианны жила в деревне, и она могла бы просто покинуть это место и жить со своими рослыми и сильными сыновьями. Но Марианна была верна Леони до конца.

Пич остановилась в дверях своей старой комнаты и окинула ее взглядом. Узкая кровать казалась крошечной по сравнению с их американской двухспальной кроватью, а ее маленький красный столик с зеркалом в серебряной раме был отполирован до блеска заботливыми руками Марианны. Фотографии и выцветшие сувениры были все еще на своих местах, как она оставила их в день своей свадьбы, но комната больше не принадлежала ей. Это была комната молоденькой, глупой и романтичной девушки, которая упорно отказывалась взрослеть. Это стало ее прошлым. Она вдруг подумала о том, что именно такой комнаты никогда не было у Ноэля.

Подняв свой чемодан, она протащила его по коридору, заглядывая в комнаты и раздумывая, какую выбрать для себя. Но Леони сделала ее хозяйкой этого дома, значит, она должна была жить в комнате Леони.

Ставни были закрыты, и комната казалась очень тихой и таинственной в сумерках. Пич неуверенно остановилась в дверях — здесь нечего бояться, сколько раз она спала в широкой постели Леони, когда была маленькой, и чувствовала себя в полной безопасности. Пройдя к окну, Пич распахнула ставни и впустила в комнату золотистые лучи солнечного света, пробуждая ее к жизни после долгого сна. Статуэтка Сехмет на мраморном постаменте сверкнула, отражая солнечный свет, а прохладная белая кровать выглядела удобной и гостеприимной. Вздохнув, Пич присела на нее с краю, провела рукой по простому белому хлопчатобумажному покрывалу, вспоминая былое. Затем, скинув туфли, она прилегла на нее и закрыла глаза, чтобы теплое солнце поскорее стерло усталость долгого путешествия с ее измученного тела, и вдыхала свежий ароматный воздух. Как хорошо, что она вернулась, как хорошо! И нет места лучше для того, чтобы вырастить ребенка.

Длинные летние месяцы на вилле были самыми спокойными, какие Пич только могла вспомнить. Ноэль старался проводить с ней столько времени, сколько мог, приезжая иногда даже среди ночи, — Ноэль называл это, смеясь, «отлыниванием от работы». Приехал Вил на каникулы, возбужденный своим возвращением на виллу, радуясь и проявляя любопытство к будущему ребенку. Приезжали навестить ее Лоис и Ферди, и, конечно, Джим и Леонора были всегда рядом, в «Хостеллери». В начале сентября Эмилия и Жерар вернулись из Флориды, чтобы дождаться рождения ребенка, и в конце концов уныние, которое нависло над домом Леони, рассеялось.

Дом оставался таким, каким его оставила Леони, не считая того, что старую комнату Пич занял Вил, а комната для гостей рядом с ее комнатой была превращена в детскую.

— Почему бы тебе не поменять здесь все и не устроить на свой вкус, как ты это сделала с парижским домом? — предложил Ноэль, лежа рядом с ней на белой кровати.

Но странным образом просторная, простая комната Леони не нуждалась в переделке. В ней было все, что нужно.

— Может быть, я так и сделаю, — ответила Пич, — когда-нибудь.

Пятнадцатого октября в Париже родился Чарльз Генри Мэддокс, и в том же месяце новый шикарный автомобиль «дюк» появился на свет.

Выражение лица Ноэля было серьезным и нежным, когда он впервые увидел своего сына.

— Ты первый, кто будет гордиться фамилией Мэддокс, — прошептал он, ласково гладя темную головку ребенка. — Я обещаю тебе это, мой сын.

68

Знакомое волнение, которое Ноэль всегда чувствовал в Детройте, и на этот раз охватило его, когда он ехал из аэропорта «Метрополитен» в «Ю.С.Авто», вернее, когда его везли «Ю.С.Авто», поскольку теперь ему полагался лимузин с шофером. Он путешествовал по маршруту Париж-Нью-Йорк — Детройт так часто, что теперь имел постоянный номер в «Уолдорф-Таурз» в Манхэттене для своих кратковременных остановок в пути. Но в Детройте его квартира на крыше все еще оставалась для него домом. И деревянный А-образный дом на берегу озера навсегда останется его убежищем. Правда, теперь он не нуждался в убежище — теперь, когда многое изменилось в его жизни: и головокружительный успех «дюка», и то, что он заставил Детройт выпустить автомобиль за какие-то три года вместо обычных пяти. А если быть точным, от замысла до готового салона по продаже «дюк» занял два года одиннадцать месяцев и девять дней — рекорд в автомобильной промышленности. Конечно, это была ограниченная партия, но тем не менее это беспрецедентно, и только благодаря тому, как Ноэль реконструировал компанию.

Ноэль пришел в «Курмон», помня то, чему учила его Клер Антони. Ясно отдавая себе отчет в том, что это была иностранная компания, он своим чутьем угадал, что обычные правила здесь не годятся. Благодаря этому Ноэль предпринял интересные и оригинальные шаги. Он предполагал, что всему виной в падении де Курмонов были финансисты, всегда рвавшиеся получить сиюминутную выгоду, которая в конечном счете оказывалась нереальной. Они потеряли время на производстве «флер», и де Курмоны оказались в трудном положении, из которого было уже не выбраться.

Но Ноэль обнаружил и кое-что положительное. Решение Джима получить деньги, избавившись от периферийных компаний, производящих и поставляющих детали, а также продав часть недвижимости, сделало необязательным покупать детали у них и позволило Ноэлю свободно действовать на рынке, добиваясь цены, которая его устраивала. Даже производя такой дорогостоящий, узкопрофильный и высококачественный автомобиль, как «дюк», доход составил около тридцати процентов, что было огромным достижением.

Ноэль тщательно изучил структуру компании и обнаружил аналогию с большими автомобильными компаниями Штатов, где царила бюрократия и доминировала серость. В компании отсутствовало гибкое руководство, проектирование и технология были на низком уровне — и он намеревался выяснить почему. Совершив несколько поездок в Японию, где автомобилестроение процветало, Ноэль убедился, что старые методы уже не годятся. Ноэль помнил свой первый автомобиль, над которым работал в «Грейт Лейкс Моторс», будучи инженером, исполненным волнения и энтузиазма. Автомобиль не имел успеха из-за отсутствия предприимчивости руководителей и бюрократического конформизма: проектировщики, инженеры, управляющие не хотели «высовываться» и открыто высказывать свое мнение, и в итоге автомобиль получился точной копией своих предшественников — неинтересным, посредственным, если не сказать неудачным.

Сделав выводы, Ноэль отказался от снижения стоимости производства, как это делали в Детройте, когда каждое автомобильное подразделение внутри компании выпускало автомобили одного и того же размера, сделанные по одному и тому же шаблону. И — как результат — однотипные машины сходили с производственных линий, полностью теряя собственное лицо. Покупатели же с трудом могли отличить «понтиак» от «олдса» или «Ю.С.Авто» от «бьюика». Единственным преимуществом было то, что финансовые отчеты радовали финансистов, — но только поначалу, до тех пор, пока сбыт не начинал резко падать, поскольку разочарованные покупатели устремлялись на рынок иностранных марок, где особенно котировались японские автомобили.

Ноэль донял, что «Курмон» — компания, находящаяся в состоянии упадка, со всеми ее классическими атрибутами, будет подопытным кроликом в его эксперименте. Имея большой инженерный опыт, он никогда не видел реальных выгод, приносимых старой системой, где вначале конструктор «проектировал» автомобиль, а потом инженеры подгоняли этот проект под все ограничения и целесообразности массового производства, даже если это позволяло вкладывать крупные средства, которые распределялись на пять лет производственного графика. «Курмон» же начала новую жизнь с иного графика — то есть, вкладывая большие деньги в самой начальной стадии разработки нового автомобиля и с самого начала организуя совместную работу инженеров и конструкторов. Это обходилось поначалу дороже, но сокращало длительный период в производстве, и в конце концов экономия была огромна. «Маркиз», небольшая городская версия «дюка», находился в проектно-плановой стадии. В это же время заводы де Курмонов штамповали ставший популярным «сталлион» и загребали прибыль. И Ноэль оказался чародеем в автомобильной индустрии.

Тем не менее он не стал тем, кем хотел стать, думал Ноэль, входя в служебную столовую «Ю.С.Авто». Пол Лоренс энергично хлопнул его по плечу и поздоровался за руку.

— Рад видеть тебя, Ноэль. Как твоя очаровательная жена и сын?

— Прекрасно, — ответил Ноэль. — Еще один на подходе.

— Еще один? Кажется, ты решил не ограничиваться успехами только на одном фронте, — заметил Пол с усмешкой. — А сейчас поторопись: председатель уже ждет нас. Давай перекусим на скорую руку, и ты просветишь нас относительно твоих необыкновенных замыслов реформирования автомобилестроения.

Ноэль последовал за Полом, чувствуя смутное раздражение от шутливого замечания Пола относительно его работы. Вряд ли Пол недооценивал его успехи, но, очевидно, не принимал их достаточно серьезно.

Вечером, один в своей квартире, он налил себе виски, взбалтывая его в стакане, пока единственный кубик льда не охладил виски как следует, и из окна смотрел на огни города. Совещание оказалось короче, чем предполагалось, и Ноэль рано вернулся домой. Председатель и старшие управляющие выслушали с большим вниманием его отчет, который он готовил в течение шести месяцев, но ограничились краткими замечаниями и похвалой в его адрес в конце заседания. Однако у Ноэля осталось ощущение, что у них на уме более важные дела и то, чем он занимался, казалось им мелочью, винтиком в гигантском колесе автомобильной индустрии. Когда он шел по «коридорам власти» «Ю.С.Авто», его приветствовали кивками головы и бодрыми комплиментами, но каждый, кого он встречал, торопился и был занят своими повседневными делами. Ноэля волновало, что в, конце концов один из парней станет претендентом на самый высокий пост, когда освободится кресло президента, что должно было произойти довольно скоро. Поговорка «с глаз долой — из сердца вон» оказалась правдивой. Сейчас Ноэль был просто посетителем в «Ю.С.Авто», даже несмотря на то, что являлся президентом одной из их самых преуспевающих компаний.

Ноэль с мрачным видом пил виски. Всего лишь год назад он считал, что завоевал весь мир, став президентом «Курмон» и добившись успеха. Он еще не попал на обложку «Таймс», но появилась большая статья о его работе с де Курмонами и о «дюке», который оказался отличным автомобилем. О нем можно было найти хвалебные статьи в каждой финансовой газете и профессиональном журнале. Несколько раз Ноэль появлялся на американском телевидении, делясь своими методами работы и рассказывая об успехах. Журналы и колонки сплетен, конечно же, не обошли своим вниманием его женитьбу на Пич де Курмон, а в последние дни он встречал свое лицо в прессе даже слишком часто, просматривая газеты за утренним кофе. Париж, обожавший звезд, казалось, решил сделать из них знаменитую пару, и невозможно было избежать фоторепортеров на приемах и в ресторанах. Но, добиваясь успеха, Ноэль превратился в вечного странника для своих домашних. В конце концов, как иначе сумели бы все эти парни доказать свое соответствие занимаемому высокому положению, если согласились бы с его точкой зрения? Это означало бы полнейшую перестройку всей компании, а он сильно сомневался, что они готовы к этому. Каким бы королем он ни был во Франции, когда речь заходила о настоящем, большом успехе, для всех успех ассоциировался только с Америкой. Это было единственное место в мире, которое что-то значило. И Ноэлю пока приходится только мечтать о президентском кресле.

Черт возьми, он не может оставаться сейчас в одиночестве! Он очень тосковал по Пич и своему сыну. Взглянув на часы, Ноэль взял телефонную трубку и набрал парижский номер. Подошел Оливер и сообщил, что утром мадам уехала в Германию. Да, конечно, Пич взяла Чарльза с собой и намеревалась провести у сестры неделю или две — Ноэль совсем об этом забыл. Разочарованный, он опустил трубку на рычаг. Телефона Лоис у него не было. Черт, надо спросить его у Оливера. Может быть, перезвонить? Расстроенный, Ноэль отвернулся от телефона и направился в холл, на ходу сняв плащ с вешалки. Он выпьет что-нибудь в «Пойнт-Чартрейне» и перекусит там. Ему совершенно не хотелось быть одному.

В зале ресторана в «Пойнт-Чартрейне» в окружении пяти-шести друзей сидела Клер Антони, и она сразу заметила вошедшего Ноэля. Клер наблюдала, как официант посадил его за маленький столик, а собиравший грязную посуду мальчик быстро убрал лишние стулья. Значит, Ноэль ужинал один. Как сильно отличался он сейчас от того молодого человека с угрюмым взглядом, в которого она по уши влюбилась, Ноэль Мэддокс стал человеком, уверенным в своем успехе и положении в мире. И тем не менее в нем до сих пор чувствовалась душераздирающая трогательная беззащитность. Извинтившись перед друзьями, Клер направилась между столиков к нему.

— Наконец-то один! — приветствовала она его.

— Всегда наготове избитая фраза, Клер, — сказал Ноэль, улыбаясь. — Как поживаешь?

— Чудесно. Вот уж не ожидала увидеть тебя здесь. Я думала, ты сейчас в Париже, в окружении королевской семьи.

— Не совсем так. Я такой же рабочий человек, как и все другие. Как Ланс?

Она удивленно посмотрела на него.

— Разве ты не знаешь? У Ланса был обширный инфаркт в прошлом году. Нет, не смотри так — он сейчас чувствует себя хорошо, более или менее… Сердечный стимулятор снял все проблемы, во всяком случае, на данный момент, так что шансы, что он понянчит своих внуков, достаточно велики.

— Мне очень жаль, — произнес Ноэль, пораженный этим известием.

Клер пожала плечами.

— Можно сказать, еще одна автомобильная жертва. Напряжение на работе доконало его. Обстоятельства не всегда складывались в его пользу, но, к сожалению, такое случается сплошь и рядом. Ты — исключение, Ноэль. Молва о твоих успехах опережает тебя: ты — притча во языцех Детройта.

— Неужели? — Ноэль изучающе смотрел на нее, нисколько не беспокоясь, что о нем говорят. Клер сменила очки в яркой оправе, которые он помнил, на контактные линзы и выглядела иначе и в то же время — совсем как прежде. Он всегда вспоминал ее обнаженной, без очков, поскольку только в эти минуты видел ее без них. А после любовных утех она безоговорочно возвращала их себе на нос, прежде чем зажечь непременную сигарету.

— Ты совсем не слушаешь меня, — упрекнула Клер, — витаешь где-то в облаках и пропустил столько хороших слов в свой адрес.

— А кто говорил хорошие слова тебе в последнее время? — поинтересовался Ноэль, после того как официант налил в их бокалы красное вино.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что ты так же привлекательна, как и раньше, Клер. Довольно неуклюжий комплимент, не так ли? — Он взглянул на нее. — Или нет? Вообще-то я хотел спросить тебя, ты чем-то занята, Клер или сможешь составить компанию одинокому мужчине?

Она подняла брови.

— Компанию?

Перегнувшись через стол, он взял ее руку, и дрожь пробежала по всему ее телу.

— Ланс в Калифорнии на заводе Фремона, а я сегодня ужинаю с друзьями из другого города. Они улетают завтра утром, поэтому мы не будем долго засиживаться.

— Встретимся в баре? — спросил Ноэль.

Клер поднялась, улыбаясь. Официант поспешил помочь ей.

— Как в добрые старые времена, — ответила она.

Обнаженная, Клер была по-прежнему красива, такой он ее и помнил. Она осталась в черных кружевных чулках и поясе, кружилась по его квартире на высоких каблуках со стаканом виски в руке, и выглядела, как фотомодель с обложки «Пент-хауса».

— Ты смотришься возбуждающе, — окликнул ее Ноэль.

— В этих краях говорят «дразняще», — поправила она, — или ты настолько стад иностранцем, что все забыл?

— Я не забыл, как ты умеешь дразнить, Клер, — сказал Ноэль, — но я помню, что в первый раз ты не сняла одежды.

— С тех пор я успела понять, что без нее лучше. Ответь мне, Ноэль Мэддокс, — проговорила она сразу осевшим голосом, приближаясь к нему, — ответь, ну почему я не могу отказать тебе?

Любовь в постели с Клер была как забытая мелодия, которую он давно не вспоминал, — знакомая и ставшая еще прекрасней, потому что ее давно не слышал. Он знал, что именно ей нравилось и как она будет реагировать; Клер была красива и полна страсти, и, как это случалось и прежде, она скрасила боль одиночества и беспокойство, которые владели им в этот вечер.

Завернутая в его махровый халат, Клер сказала:

— Я помню, раньше у тебя был из кашемира.

Ноэль улыбнулся.

— Теперь я — человек с простыми вкусами. Но мне интересно узнать, как ты живешь. Что происходит в твоей жизни? Я не имею в виду Ланса — я имею в виду тебя. Ты счастлива?

— Мои дети дают мне счастье. Керри заканчивает колледж, а Ким еще учится. У меня прекрасный дом, и Ланс очень хороший человек, — ответила Клер, тщательно подбирая слова.

Ноэль смотрел на нее и молчал.

— Мне повезло, — добавила она, как бы защищаясь, многие мои друзья разводятся, но я, конечно, этого не сделаю.

«Да, — подумал Ноэль, — ты не сделаешь этого. Ты не такая, чтобы бросить человека, у которого дела пошли не самым лучшим образом».

— Как дела у Ланса в «Грейт Лейкс Моторс»? Я совсем потерял связь с ними.

— Ланс собирается уйти в отставку на следующий год. Мы хотим купить небольшой дом поближе к теплым краям, во Флориде например, и заиметь яхту, чтобы путешествовать вокруг островов. Вдруг мы найдем какой-нибудь необитаемый атолл, где сможем поиграть в Робинзона Крузо? Будет забавно — правда, это не совсем то, что Ланс хотел получить от жизни.

— А что он хотел? — спросил Ноэль, наливая еще порцию виски и наблюдая, как она нервно расхаживает по комнате.

— Что? Ах, да! Думаю, он хотел стать председателем «Грейт Лейкс Моторс». Ирония судьбы, что именно сейчас, когда это место освободится, Ланс чувствует себя недостаточно хорошо, чтобы занять его.

Ноэль ошеломленно уставился на нее.

— Я ничего не слышал об этом, — сказал он.

— Совсем немногие это знают. Мой отец сказал нам несколько месяцев тому назад, что все идет к этому. А Мастерз, нынешний президент, не хочет занимать место председателя — ему совсем немного осталось до пенсии. Конечно, еще ничего не объявлено, но председатель занялся политикой, и я знаю, что «Грейт Лейкс Моторс» уже рассылает своих агентов в поисках кандидатуры. Я могла бы предположить, что эта работа тебе по плечу, Ноэль, несмотря на то что ты немного молод, но знаю, что в своей компании ты сам себе хозяин. Зачем тебе участвовать в этих крысиных гонках? — Она грустно взглянула на него. — Я видела фотографии твоей жены, — заметила Клер. — Она очень красивая и совсем другая. Я уверена, что она бы мне очень понравилась.

Ноэль подумал о Пич, мирно спящей за четыре тысячи миль от него. То, что произошло между ним и Клер, не имело ничего общего с его жизнью и его отношением к Пич. Просто случай свел их именно тогда, когда он нуждался в общении и страдал от одиночества. И внезапного чувства поражения. А Клер Антони снова подставляла ему лестницу, чтобы Ноэль мог подняться еще выше, хотя сама она этого и не понимала.

— У меня хорошая жизнь, Ноэль, ты согласен со мной? — спросила Клер. — Так что лучше я буду играть в Робинзона Крузо, чем продолжать изображать жену крупного чиновника. Ты же знаешь, мне эта роль никогда не нравилась.

Ноэль распахнул объятия, и она бросилась к нему, ища у него защиты.

— Все будет хорошо, Клер, — нежно прошептал он, — я уверен, все будет хорошо.

— Знаешь, как это бывает с девочками, которые становятся взрослыми и начинают новую жизнь, так и с Лансом сейчас — вдруг все изменилось вокруг, — говорила она сквозь слезы, которые капали на его халат, — но никто из нас в этом не виноват, ведь правда, Ноэль? Ты всегда мне это говорил.

Ноэль прижал ее к себе, ничего не говоря, а только нежно гладя ее волосы.

— Черт, я не должна плакать, — сказала она. — Я испорчу свои контактные линзы.

— Мне хотелось бы, чтобы ты была в тех же красных очках, — заметил Ноэль, — они мне нравились.

Клер неуверенно улыбнулась.

— А я всегда боялась, что в них не буду нравиться мужчинам. — Она некоторое время колебалась, а потом спросила: — Ноэль, могу я… то есть ты не против, если я останусь у тебя ночевать? Сегодня никого нет дома, и я боюсь оставаться одна со своими мыслями.

— Будь моей гостьей, — ответил Ноэль.

Клер сварила кофе, а он поставил какую-то пластинку и лег на диван, положив голову на подушки, одной рукой обнимая Клер. Ноэль думал о том, что ему следует сделать в ближайшее время. Завтра прежде всего он сделает пару звонков, один — председателю «Грейт Лейкс Моторс», а второй — президенту компании. Ноэль едва знал первого и тепло здоровался с другим, но он не сомневался, что оба наслышаны о нем. И если то, что он услышал о неприятностях в компании, окажется правдой, Ноэль постарается убедить их, что его предложение и есть то, что нужно «Грейт Лейкс». Да, он был президентом своей собственной компании в данный момент, да, он сделал отличный автомобиль, но стать председателем «Грейт Лейкс Моторс» было именно то, о чем Ноэль мечтал с тех самых пор, как впервые очутился на улицах Детройта около тридцати лет назад.

В постели, лежа рядом с Клер, он никак не мог заснуть, все еще планируя свои действия. Не было нужды прикидываться конформистом — Ноэль уже доказал всем, что не был им. И он понимал положение «Грейт Лейкс Моторс». Им грозили неприятности, особенно в конкуренции с японскими автомобилями. Но у него был готов ответ, как выйти из них, — если только они выслушают его. Ноэль беспокойно ворочался и сумел заснуть, только когда рассвет забрезжил над городом автомобилей.

Зазвонил телефон. Звонок был настойчивый, явно междугородный, и Клер чувствовала, что он уже звонил довольно долго. Зевая, она вытянула руку и взглянула на часы. Господи, было уже семь часов.

— Алло, — сказала Клер я трубку. Она взглянула на Ноэля, спящего рядом с ней. Господи, как он был красив, ничего удивительного, что она не смогла устоять перед ним!.. — Алло, — повторила она.

После некоторой паузы женский голос издалека спросил:

— Мистер Мэддокс дома?

— Извините, — зевнула Клер, — но он еще спит. Нет, подождите минутку, нет, не спит. — Ноэль открыл глаза, и она протянула ему трубку. — Тебя, соня, — смеясь, сказала Клер.

— Алло? — лениво произнес Ноэль.

— Ноэль?

Он резко сел в кровати.

— Пич! Что тебе взбрело в голову звонить так рано? Что-нибудь случилось?

На другом конце провода наступило молчание, и его встревоженные глаза встретились с изумленными глазами Клер.

— Пич, ты меня слышишь? — крикнул он в трубку.

— Видимо, я позвонила слишком рано. — Голос Пич доносился издалека. — О, Ноэль… как ты мог?… — Телефон в его руках умолк, связь прервалась.

— О Господи, Ноэль! Прости меня, — сказала Клер, — Я взяла трубку, не задумываясь, автоматически…

Ноэль выбрался из теплой, смятой постели.

— Ты не виновата, Клер, — спокойно произнес он, накидывая халат на обнаженное тело.

Клер с беспокойством следила за ним, когда он направился к окну. Она встала и пошла в ванную, чтобы принять душ.

Ноэль мерил шагами отполированный паркетный под вдоль окон, обрамляющих город, который он всегда хотел завоевать, размышляя, что делать. Было уже почти восемь часов — у него оставалось два часа до звонка в «Гремт Лейкс Моторс». Два часа, за которые нужно было исправить то, что случилось. Но как? Что он должен сделать? Солгать Пич? Сказать, что это была новая экономка? Если от этого ей станет легче, может, ему так и следует поступить, — солгать, чтобы прикрыть одну шальную ночь. Но внезапно Ноэль понял, что этим ничего не исправит, а только испортит все еще больше. Как он мог ожидать, что Пич правильно все поймет? Как можно было вообще его понять, если он сам не понимал, почему это сделал? Почему он вечно был неудовлетворен собой? Почему всегда стремился куда-то, напрягаясь до предела и стремясь достичь цели, которую сам же себе ставил? У него было все, о чем человек мог только мечтать: общепризнанный успех в своей области, денег больше, чем можно истратить. Он был женат на девушке своей мечты и имел сына, являвшегося вторым поколением Мэддоксов. Подойдя к телефону, Ноэль набрал номер в Париже. Ответил Оливер и дал ему телефон Лоис в Германии. Ноэль набрал еще один номер и стал с нетерпением ждать, слушая слабые гудки, удаленные от него на тысячи миль.

— Ноэль? — удивленно спросила Лоис. — Что происходит, скажи мне на милость? Пич упаковывает свои вещи и обливается слезами. Она возвращается следующим самолетом в Париж.

— Ничего, Лоис, просто передай Пич, что ничего не было, произошла ошибка. Попроси ее, чтобы она подошла к телефону, пожалуйста.

— Хорошо, я попробую, Ноэль, но у меняж такое чувство, что если действительно между вами что-то произошло, то Пич приняла это очень близко к сердцу. Подожди у телефона, я поговорю с ней…

Ноэяь ждал, нетерпеливо барабаня пальцами по столу. Лоис снова взяла трубку очень быстро.

— Ничего не получается, к сожалению. Пич отказывается подходить к телефону, а когда я передала ей твои слова, она расстроилась еще сильней.

— Боже мой! — воскликнул Ноэль в сердцах. — Каким самолетом она летит?

— Первым же рейсом, который будет на Париж, ей все равно, — сказала Лоис. — Мне очень тяжело видеть ее в таком состоянии, Ноэль. Уверяю тебя, если бы это было в моих силах, я бы ее никуда не пустила, но она решительно настроена вернуться домой. Тебе лучше поторопиться и приехать туда как можно быстрее.

— Ты права. Передай ей, что я вылечу вечером и завтра буду в Париже. Спасибо тебе, Лоис. Мне очень жаль, что так получилось.

— Мне знакома такая ситуация, — сухо ответила Лоис. — Я догадываюсь, что произошло, хотя Пич ничего не хочет рассказать, Ноэль. Ясно, что ты свалял дурака, — но, к сожалению, с мужчинами это случается часто.

Она повесила трубку, не попрощавшись, и Ноэль мрачно опустил трубку на рычаг. Клер вышла из ванной, аккуратно причесанная и со свежей помадой, блестевшей на ее красивых губах. До него донесся запах ее духов — она пользовалась все теми же.

— Я пойду, — сказала Клер, накидывая на себя жакет из чернобурки. — Мне действительно очень жаль, Ноэль.

Она стояла у дверей, и вид у нее был угнетенный. Он сочувственно улыбнулся ей.

— Твоей вины здесь нет, прекрасная Клер. — Он проводил ее до лифа. — Спасибо, что осталась со мной, когда я нуждался в этом.

Она поцеловала его в губы и вошла в лифт.

— Мы нуждались друг в друге, Ноэль, — ответила Клер, и двери лифта закрылись.

Стоя в душе под струей холодной воды, Ноэль старался привести в порядок свои мысли. Он ничего не мог сейчас предпринять относительно Пич, только ждать вечера, когда можно вылететь в Париж. Он все исправит, стоит только увидеть ее, а в переговорах на расстоянии нет никакого смысла, сейчас он понял это. А ложь лишь унизит ее еще больше. Он обнимет ее, прижмет к себе и расскажет всю правду — пусть Пич сама осудит его и простит, и они вместе заделают ту трещину, которая образовалась в их отношениях. А теперь ему пора подумать, как вести себя в «Грейт Лейкс Моторс».

Ноэль намылил свое упругое, крепкое тело, просчитывая те аргументы, которые могли быть выдвинуты против него: во-первых, он был слишком молод в свои сорок пять лет, не говоря уже о настоящем возрасте; далее, он был прежде всего инженером, а уж потом бизнесменом; он был «звездой» в средствах массовой информации, пресса проявляла к нему двоякий интерес — как к мужу известной в обществе наследницы и члена одной из самых знаменитых автомобильных династий, а также к его радикальным и откровенным взглядам на Детройт и положение дел в автобизнесе на современном этапе. В трудные времена Детройт плотно смыкал свои ряды и единым фронтом держал ответ перед своими пайщиками и прессой, и тогда уже никого не интересовали чьи-то прогрессивные взгляды. О них вспоминали, только если вдруг оказывалось, что неприятности зашли слишком далеко и лишь решительные меры могут предотвратить спад производства.

В таком случае какие у него имеются козыри на руках? Сравнительная молодость в индустрии, где доминировали люди шестидесяти лет и выше, может превратиться во благо, если удачно подать его возраст; популярность в прессе поможет ему быстро создать необходимый образ для потенциальных покупателей, такой человек лучше, чем неизвестные людишки, которые, как и их автомобили, были для общественности все на одно лицо. Его послужной список, начиная с «Грейт Лейкс Моторс», «Ю.С.Авто» до президента «Курмон», ранние успехи со «сталлионом», последний успех в проведении радикальной корпоративной перестройки и совершенно новый взгляд на производство автомобиля в три года против пяти.

Весело насвистывая, Ноэль растерся полотенцем и, глядя на себя в зеркало, принялся сбривать синеву с щек. Все мысли о Клер Антони и о прошлой ночи были решительно выброшены из головы. Он все объяснит Пич, когда приедет домой, и она простит ему эту ошибку.

69

Париж сверкал в лучах октябрьского солнца, когда Пич с маленьким Чарльзом на коленях смотрела из окна такси, по пути из аэропорта Орли на Иль-Сен-Луи. Черные очки, которые она надела, должны были скрыть от посторонних опухшие от слез глаза.

Когда она позвонила Ноэлю, голос женщины был полон такой теплой, полусонной интимностью, что у нее не оставалось сомнений в том, что случилось, даже если бы эта женщина и не сказала всего того, что она услышала, — сначала, что Ноэль спит, а потом, что не спит. Пич была так поражена, что сначала потеряла дар речи, и только потом почувствовала боль. Господи! Никто никогда не говорил ей, что бывает так больно! С Гарри было совсем не так — но она никогда и не доверяла Гарри так, как Ноэлю. Настолько она уверовала в то, что Ноэль никогда не предаст ее доверия, что во время всех его путешествий по Штатам без нее ей никогда ив голову не приходило сомневаться в нем. Мягкий смех этой женщины снова зазвучал в ушах, и Пич пришлось потрясти головой. С несчастным видом она посмотрела на милое личико своего сына. Он улыбнулся и был очень взволнован тем, что едет в такси. Чарльз любил находиться в автомобиле — Ноэль всегда говорил, что, очевидно, сын пошел него.

Чарльз выглянул из окна, когда такси свернуло во двор их парижского дома, и радостно засмеялся.

— Мы снова дома, мама, — сказал он, сияя.

— Да, мы дома, Чарльз, — сказала Пич, — во всяком случае, думаю, что да.

Она взглянула на дом, который раньше казался ей таким гостеприимным и живым. Его большая прихожая наполнилась возбужденными криками маленького Чарльза, а из-за закрытых двойных дверей главной гостиной доносились голоса.

— Сегодня — семинар для дилеров, мадам Мэддокс, — пояснил Оливер.

Ну да, конечно, она совсем забыла об этом! Ноэль, с присущей ему способностью, развил ее мысль о том, что дом должен приносить доход на свое содержание, и стал использовать его для проведения конференций агентов но сбыту, семинаров дилеров, рабочих совещаний со своими служащими. Вообще-то одной из причин, по которым Пич уехала на этой неделе, было желание не встречаться со всеми этими деловыми людьми, хотя, конечно, у них с Ноэлем были свои личные апартаменты.

— Месье Мэддокс, мадам, звонил из Детройта. Он просил передать вам, что позвонит еще раз сегодня вечером.

«Ну, и что он скажет? — подумала Пич. — Что она не так поняла? Что женщина была экономкой и только что вошла с утренней чашкой кофе?» Пич сама могла бы придумать тысячу таких оправданий для него, чтобы выкрутиться, — если бы могла поверить ему. Но чего этим добьешься? Ее доверие к нему было подорвано, и что бы Ноэль ни сказал, она чувствовала себя так, как будто у нее выбили почву из-под ног.

Пич взглянула на часы. Она дождется его телефонного звонка, не будет спрашивать, не будет обвинять. Он сядет в самолет сегодня вечером и завтра будет здесь с ней. Она выслушает все, что он собирается сказать ей, потому что так сильно любит его и до сих пор надеется, что все неправда. Ведь остается же вероятность того, что она неправа.

Ноэль встретился с Биллом Мастерзом, президентом «Грейт Лейкс Моторс», в одиннадцать часов на следующее утро и после взаимного обмена любезностями изложил причину, которая привела его сюда.

— Вы не самая подходящая кандидатура, Ноэль, — сказал Мастерз, покачав головой. — Вам пришлось бы долго убеждать совет в обратном и, должен сказать, меня тоже. Согласен, что вы хорошо показали себя во Франции, вы проделали колоссальную работу, этого у вас не отнимешь. Но мы живем в Штатах, Ноэль. Правила игры здесь другие. У вас есть Уоллстрит, все эти держатели акций, наши пайщики наступают нам на пятки. Попробуйте объяснить им, что вы вкладываете деньги в новые технологии и потому их дивиденды в ближайшие годы значительно уменьшатся, и вы увидите, что произойдет… Экономика всей страны содрогнется от негодования.

— Не надо менять все самым крутым образом, — возразил Ноэль. — Как мае представляется, все можно сделать постепенно. Я бы хотел попытаться все объяснить вам за обедом, и если возможно, и председателю.

— Артур сегодня в Вашингтоне, вернется ближе к вечеру, но это не помешает нам с вами хорошо поесть вместе, и вы сможете рассказать мне, что замышляете.

Ноэль осторожно взглянул на него. Мастерз заглотнул наживку, хотя и не одобрял его идей. Это пока была лишь щелочка, но достаточно было и ее.

За обедом он сказал Мастерзу:

— Доходы компании опять перевешивают; если вы не будете осторожны, они поскачут вниз по наклонной, как это было уже в семьдесят третьем. Конечно, они могут подниматься первые полгода и снижаться в следующие полгода, но мы с вами знаем, что у «Грейт Лейкс» неприятности, и никакая бухгалтерия не сможет надолго скрыть действительного положения вещей. Один-единственный раз компания должна планировать на длительный срок. Пайщики получали приличные деньги все это время, и настал час вложить капитал в производство.

Мастерз наблюдал, как официант осторожно разделывает его печеную рыбу, «морской язык» по-дуврски, улыбнувшись, когда тот положил две безукоризненные половинки на тарелку. Принесли зеленый салат, заправленный лимоном, который любил Мастерз, и, дожидаясь, пока Ноэлю принесут заказанную им рыбу-меч, он пил минеральную воду «Перрье».

— Я вижу, что вы тоже избегаете лишнего холестерина, — заметил он, — это болезнь чиновников. Вы, конечно, слышали о Лансе Антони? Очень не повезло. Ланс — достойный человек. Он мог бы оказаться сейчас на вашем месте, если бы не его болезнь.

— Да, это большая потеря, — осторожно согласился Ноэль.

— К счастью, у него хорошая жена и отличная семья, — заметил Мастерз. — Очень трудно уходить в отставку раньше положенного срока, тем более когда ты хороший работник. А сейчас, Ноэль, расскажите мне, что вы планируете сделать с «Грейт Лейкс Моторс».

— Разделать ее, — усмехнулся Ноэль, — как только что сделали с вашей рыбой. Вынуть из нее хребет и вставить новый. Удалить полдесятка старых подразделений, производящих свои собственные автомобили, и сделать из них только два — подразделение больших автомобилей и подразделение маленьких. Заставить их работать как самостоятельные компании и сделать их ответственными за свои собственные автомобили. Избавиться от внутренних подразделений, производящих для нас детали и части, чтобы мы могли покупать их на рынке по устраивающим нас ценам. Создать абсолютно отдельную компанию для проведения исследований и разработок и выйти с автомобилем, который бы мог конкурировать с японскими малолитражками, и срезать их цену. Больше заинтересовать рабочих в их труде: заключить договора между ними и управлением на основе консенсуса, как это делают японцы, чтобы они почувствовали себя уже не просто наемной рабочей силой. И нагрузить в первую очередь производство инженерами и проектировщиками, работающими вместе, как мы делали, выпуская «дюка», причем нашей целью было ускорить производство и уложиться в три года вместо пяти.

Мастерз внимательно смотрел на него.

— Ноэль, — сказал он, проглотив рыбу, — вам станет жарко на совете директоров с такими-то идеями.

Ноэль пожал плечами.

— Это совету директоров скоро станет жарко, независимо от того, примут они мои идеи или нет. Яйцо или курица, так сказать.

Забыв о еде, он стал развивать пункт за пунктом свои теории.

— О’кей, о’кей, — в конце концов сказал Мастерз. — Давайте посмотрим, сможем ли мы связаться с Артуром сегодня вечером, и тогда вы изложите свои идеи ему.

Ноэль поудобнее устроился на стуле и отпил из своего стакана глоток минеральной воды. Первый барьер был взят.

Мать Артура Оранелли была ирландкой, а отец — итальянцем, и он имел репутацию драчливого ирландца и прыткого итальянца. Ему было шестьдесят семь лет, и он поднялся по служебной лестнице почти так же, как Ноэль. В тот вечер, потягивая виски, разбавленное водой, в его неброском, удобном доме в Гросс-Пойнт, Ноэль почувствовал, что будет внимательно выслушан здесь, безо всяких предубеждений, которых он опасался сегодня утром, стоя под душем. Артур Оранелли выслушает его и будет судить о нем по его предыдущей работе и по идеям управления «Грейт Лейкс Моторс».

Было уже около полуночи, когда он, наконец, закончил излагать свои замыслы и ответил на прямые вопросы Оранелли. Ноэль откинулся на спинку стула, чувствуя себя опустошенным. В руке он держал стакан с виски, о котором совсем забыл, и наблюдал, как Оранелли меряет шагами отделанную деревом библиотеку, скользя взглядом по полкам с книгами в красивых переплетах и редкими книгами, стоящими за стеклом. Оранелли был известным коллекционером.

— Я люблю книги, — сказал Оранелли, поймав его взгляд, — а автомобили мне только нравятся. Не то, что вы: автомобили — ваша страсть, а страсть иногда мешает человеку объективно смотреть на вещи.

Ноэль слушал его, не перебивая.

— Что именно вы хотите от «Грейт Лейкс Моторс», Ноэль? Поговаривают, что ваш успех с «дюком» вскружил вам голову и вам нравится роль звезды.

Руки Ноэля крепче сжала стакан.

— Это образ, созданный газетами и телевидением, — сказал он, — я не могу контролировать все, что печатают и говорят на ТВ. Мои задачи гораздо более личные, мистер Оранелли. Я бродил мальчишкой по этим улицам без гроша в кармане, и только моя страсть к двигателям и автомобилям сделала меня тем, кто я есть сейчас. Роль звезды меня не привлекает. Власть — вот что мне надо. Мне нужна власть, чтобы изменить компанию, которая может утонуть под собственной тяжестью. У меня нет иллюзий, что быть председателем такой компании — легкая прогулка, это горячее место. Я готов принять все камни и стрелы, которые средства массовой информации, сегодня обожающие меня, будут счастливы обрушить на меня завтра. — Он пожал плечами. — Это их игра. А мою вы теперь знаете.

Оранелли кивнул.

— Вы откровенный человек, таких немного. В этом бизнесе откровенность может помочь или погубить вас. Но в данном случае она вам на руку. Все, что вы сказали мне сегодня вечером, имеет смысл, хотя не все еще ясно и многое не сработает по целому ряду причин. Но это уже ваша забота. А пока я буду считать вас своим преемником.

Ноэль глубоко вздохнул и встал, чтобы пожать руку Оранелли.

— Спасибо, мистер Оранелли. Я очень ценю это.

Оранелли, довольный, рассмеялся.

— Хочется опять стать молодым и начинающим, — заметил он. — Теряешь вкус борьбы, когда доживаешь до моего возраста. Но скажите мне, Ноэль, — обратился он к нему, провожая к выходу, — а как же «Курмон»? Ведь это семейная компания вашей жены, не так ли? И она связана с «Ю. С. Авто». Что случится с «Курмон», если вы переключитесь на «Грейт Лейкс Моторс»?

Первый раз Ноэль не знал, что сказать. Он ни разу не вспомнил о Курмонах с той минуты, как получил от Клер Антони внутреннюю, информацию о «Грейт Лейкс Моторс».

— Моя жена — председатель компании, сэр, — сказал он. — У нас отличная команда в правлении, и, конечно, я передам управление тому, кто придет вместо меня. Никаких столкновений интересов между нами не будет.

— М-м-м, — задумчиво протянул Оранелли, — но может возникнуть чисто личный конфликт. Ну, вам виднее. Спокойной ночи, Ноэль. Хорошо, что мы встретились.

Возвращаясь в город и раздумывая над словами Оранелли, Ноэль вдруг вспомнил о своем обещании позвонить Пич и о том, что он давно должен был лететь в Париж. С беспокойством думая о жене, он решил позвонить ей утром и вылететь самым ранним самолетом.

70

Ее чемоданы уже грузили в автомобиль, а симпатичная девушка, которую Пич выбрала, памятуя старую Нанни Лаунсетон, чтобы помогать ей с Чарльзом и будущим ребенком, ждала в холле, держа Чарльза на руках. Пич подумала, как мило он выглядел в своей маленькой красной шерстяной шапочке, а его серьезные серые глаза были совсем как у Ноэля. Резкий звонок телефона заставил ее вздрогнуть, хотя этого звонка она ждала всю ночь, не в силах заснуть. Оливер был у машины и помогал укладывать чемоданы, и Пич вернулась обратно и сняла трубку в маленькой гостиной.

— Пич, слава Богу, я, наконец, дозвонился до тебя. — Голос Ноэля был очень усталый.

— Ты мог бы позвонить в любое время, Ноэль. Кстати, я все время ждала, что ты позвонишь. Мне передали также твое сообщение, что ты собирался быть дома утром, — холодно ответила она.

— Пич, извини меня, я был связан по рукам и ногам весь вчерашний день и не мог позвонить. Я освободился только глубокой ночью и не хотел будить тебя.

— Я уверена, тебе и в голову не пришло, что я просто не могла спать. Или что могу ждать твоего звонка — хотя сейчас сама удивляюсь, почему я это делала.

— Пич, тут происходят большие перемены — я не могу сказать все по телефону, это слишком важно.

Пич отодвинула от себя трубку и удивленно посмотрела на нее — ни слова о том, что случилось, ни звука о той женщине. Он мог говорить только о работе.

— Я надеюсь, что длинные дни и длинные ночи не включают ту женщину, которая подошла к телефону вчера? — спросила она дрожащим голосом. На другом конце провода наступило молчание. — Так как, Ноэль? — сказала она. — Только не надо выдумывать никаких историй. Я знаю, что это была твоя любовница, — я поняла это по ее голосу.

— Она не моя любовница, Пич…

— Но она была в постели с тобой! — Она ждала и молилась, чтобы он отрицал это и доказал, что произошла ошибка. — Так что же, это правда, не так ли? — Ее голос задрожал еще сильнее.

— Пич, что ты хочешь от меня услышать?

— Я хочу услышать от тебя правду.

— Я никогда не лгал тебе…

— Значит, она все-таки была в постели с тобой!

— Да, была… Но это совсем не то, что ты думаешь, Пич…

— Не то, что я думаю? Боже ты мой! Ноэль, ты, должно быть, думаешь, что я все такая же глупая маленькая девчонка, на которой когда-то женился Гарри! Если ему это сходило с рук, то сойдет и тебе. А я так верила тебе! Так любила тебя!

— Не переставай меня любить, Пич, — взмолился он. — Это не имеет никакого отношения к нам с тобой — я все тебе объясню, когда увидимся.

— Когда увидимся? Тогда почему ты не здесь? Вся моя жизнь пошла прахом, а ты за тысячи миль от дома. Ты даже не побеспокоился позвонить мне, потому что, видите ли, был очень занят. Черт тебя подери, Ноэль Мэддокс, я ненавижу тебя!

Бросив трубку, Пич взбежала по ступенькам в свою комнату, не замечая Чарльза и изумленной девушки, дожидавшихся ее у входа.

Она вся дрожала и опустилась на кровать, огромным усилием воли сдерживая слезы. Надо взять себя в руки и контролировать свои чувства. Ей надо подумать о Чарльзе. Она была ответственной матерью, даже если и не смогла стать достаточно хорошей женой и возлюбленной, чтобы удержать своего мужа. Зайдя в ванную, Пич выпила стакан ледяной воды и плеснула немного себе на лицо. Потом осторожно спустилась по широкой мраморной лестнице навстречу своему сыну, который ждал ее.

Когда они сошли по ступенькам к машине, она опять услышала телефонный звонок.

— Если это мистер Мэддокс, Оливер, — сказала Пич, — передайте ему, что я уже уехала. И что я не собираюсь возвращаться.

Туман окутал Детройт, как мягкое шерстяное одеяло, отрезав город от всего мира, прервав воздушное сообщение и поймав Ноэля в ловушку в его неожиданно ставшем одиноким доме. Большие окна, которые обычно служили рамой сверкающей картины города, казались сейчас занавешенными простым серым холстом, заслоняя собой устремленные вверх башни и гранитные улицы, которые дали ему жизнь.

С упакованной сумкой Ноэль ждал у телефона. Торжественное григорианское песнопение громко разносилось из многочисленных динамиков его квартиры, а единственная яркая лампа освещала бежевую поверхность телефона, выглядевшего так, словно это был единственный предмет, который что-то значил в комнате. Каждый час Ноэль набирал номер виллы Леони, с нетерпением дожидаясь, когда Марианна снимет трубку, вслушиваясь в щелкающую и гудящую линию.

— Мадам совсем не подходит к телефону, — сообщила она ему встревоженно. Да, конечно, она попросит Пич перезвонить ему по этому номеру.

Ее голос становился все тоньше и взволнованней с каждым его звонком, когда она снова и снова повторяла ему одно и то же.

— О, месье Мэддокс, — сказала Марианна наконец, — нет смысла больше звонить, мадам не будет с вами разговаривать. Вы должны приехать сюда как можно скорей.

Черт возьми, он так и знал. Если он хотел спасти свой брак и удержать Пич, он должен был сесть в следующий самолет и покинуть этот город, погруженный в туман. Расстроенный, Ноэль взял трубку и позвонил в аэропорт поинтересоваться, что, собственно, они собирались делать в сложившейся ситуации, но услышал лишь спокойный, ровный голос, которым пользовались служащие аэропорта, чтобы успокаивать пассажиров, что туман, видимо, рассеется к полудню, и с ним немедленно свяжутся, как только самолет будет готов к вылету.

Направившись на кухню, Ноэль налил себе еще одну чашку черного кофе, переключив свои мысли с Пич на вчерашнюю встречу поздно вечером. Он надеялся, что Артур Оранелли уже на его стороне, потому что Оранелли имел больше влияния в индустрии, чем кто-либо. Билл Мастерз, похоже, согласится с Оранелли, и их совместный авторитет и поддержка как в совете, так и на Уолл-стрит, приблизят к нему его мечту. Нервы Ноэля напряглись, когда он представил себя на этом месте, на самом верху башни, обладателем трона — и власти. Заряженный нервным волнением, он выпил еще одну чашку черного кофе и продолжал ходить по своей квартире, ненавидя пустые окна, которые отрезали его от Детройта. В конце концов Ноэль бросился на диван и снова набрал номер во Франции. На этот раз было занято, бросив трубку и прождав десять минут, он опять набрал номер. Ноэль стал звонить каждые десять минут, но все время было занято. Пич сняла трубку, чтобы телефон не звонил.

Приглушенный телефонный звонок заставил его вздрогнуть. Он с надеждой схватил трубку.

— Да! — прокричал Ноэль.

— Мистер Мэддокс? Вам звонят из агентства международных линий. Мы рады сообщить вам, что, по прогнозу, туман рассеется к часу дня и ваш рейс по новому расписанию назначен на час сорок пять. Над Нью-Йорком ясное небо, и вы легко сможете там пересесть на самолет до Парижа. Мы забронировали вам место на «Эйр-Франс», рейс в шесть тридцать. Вы подтверждаете оба рейса, сэр?

— Отлично. Я выезжаю. — Повесив трубку, Ноэль облегченно вздохнул. Он вылетит из Парижа самолетом в Ниццу и будет на вилле следующим утром. Ноэль вспомнил дрожащий голос Пич по телефону, холодный и далекий… Видит Бог, он не хотел причинять ей боль! И надо найти способ помириться с ней, убедить, что это ничего не означало… Но он никогда не сможет объяснить ей, почему той ночью ему оказалась нужна Клер Антони или почему он искал успокоения в ее объятиях… только ему одному было известно, какое страшное нервное напряжение овладевало им каждый раз, когда предстояло взять еще один барьер на своем пути.

Он взглянул на часы. Двенадцать — он может уже отправляться в аэропорт, не имело смысла больше ждать — на дороге, наверное, еще туман.

Взяв пальто и сумку, Ноэль щелкнул выключателем, отключил проигрыватель и направился к дверям. Снова зазвонил телефон, и он беспокойно оглянулся. Черт, кто это мог быть? Может, Пич? Бросив сумку, он торопливо прошел в комнату.

— Ноэль?

Это был Билл Мастерз, и Ноэль застыл, весь во внимании.

— Дa?

— Рад, что поймал вас. Оранелли сказал, что вы уезжаете сегодня во Францию, но я подумал, что туман задержал вас. Сразу скажу, в чем дело, Ноэль. Артур и я поразмыслили над вашими предложениями, и мы оба одобрили то, что услышали от вас. Предстоит жестокая схватка, Ноэль, но мы оба хотим видеть вас председателем «Грейт Лейкс Моторс».

— Спасибо, Билл. Я очень ценю вашу поддержку, — ответил он, чувствуя, как внутри все взорвалось от радости.

— И я, и Артур поддержим вас на этой неделе, но у нас нет ни малейшего сомнения, что вы сами лучше всех себя подадите. Поэтому мы хотели бы, чтобы вы остались в Детройте. Ноэль, как вы думаете, ваша французская компания может обойтись без вас дней десять?

Бледно-желтое солнце наполнило комнату своим светом, как только туман рассеялся, открывая Детройт его взгляду. Ни минуты не колеблясь, Ноэль ответил:

— Я останусь здесь, сэр, столько, сколько будет нужно.

71

Погода на юге была не по сезону теплая. Несколько припозднившихся отпускников собрались вокруг бассейна в «Хостеллери», впитывая октябрьское солнце, как ленивые сонные животные. Пич бродила по безупречно подстриженным садам, оборачиваясь то и дело на берег, где маленький Чарльз радостно возился под зонтиком со своей няней. Она подумала о ребенке, которого носила в себе уже четыре месяца, о еще не родившемся ребенке Ноэля. Он был очень взволнован, когда услышал, что она вновь беременна.

— Мы заполним эту детскую детьми, — сказал он со счастливым видом, — пусть они разбудят этот огромный старый дом. Новое поколение Мэддоксов как следует потрясет кошелек старых де Курмонов!

Пич помнила, как смеялась над его возбуждением, довольная, что на этот раз он не чувствовал беспокойства, которое владело им перед рождением Чарльза. Ноэль перестал винить во всем свою неизвестную мать. То, что происходило в его жизни, стало уже делом его собственных рук. И этими же руками он уничтожил любовь и доверие, которые были основополагающими в их отношениях. Прошла уже неделя с тех пор, как Марианна передала его сообщение, что он вынужден задержаться в Детройте по делам, — хотя почему ему нужно было оставаться в Детройте так долго, когда его собственная компания здесь, во Франции, было выше ее понимания. Будь проклят этот Детройт, если бы Ноэль любил ее, он сел бы в первый же самолет, спеша оказаться рядом с ней и все объяснить, попросить прощения… Боже, почему Ноэль не поступил именно так, почему, почему? Вместо этого он оставляет ее одну, обиженную и оскорбленную. Странно, что неверность Гарри никогда не трогала ее до глубины души, но с Ноэлем она чувствовала себя раздавленной из-за того, что ее любви оказалось для него недостаточно. Ноэлю нужно было нечто большее, чем Пич могла предложить. Означает ли это, что она была плохой женой? Не она ли сама была виновата? Неуверенная в себе и неспособная понять Ноэля, Пич пошла обратно к вилле.

— Месье Мэддокс снова звонил, мадам, — сказала ей Марианна, — Поговорите с ним в следующий раз, пожалуйста. Ничего хорошего из вашего молчания не получится.

Пич кивнула головой.

— Ты права, Марианна.

Ради Чарльза и будущего ребёнка надо было принимать решение.

Она лежала в постели, когда раздался, наконец, телефонный звонок.

— Пич, я в аэропорту Ниццы, — сказал Ноэль. — Через час буду дома.

Дома. Он до сих пор считал это своим домом… и несмотря на обиду, сердце Пич подскочило, когда он назвал ее по имени.

— Ты слушаешь меня? — Голос Ноэля звучал обеспокоенно.

— Да, слушаю, — ответила Пич.

— Тогда до скорой встречи. Как Чарльз?

— С ним все в порядке.

— А ты, Пич?

— Увидимся позже, Ноэль, — сказала она, вешая трубку.

Уже повесив трубку, Пич поняла, насколько она оскорблена. Ноэль, видимо, решил, что она со своими чувствами может и подождать, пока он не закончит свои непонятные дела, которые задержали его в Детройте, — бизнес или любовная интрижка, Пич не знала и не хотела знать. Он приедет сюда, воображая, что, как только попросит прощения, она сразу же бросится в его объятия — как, без сомнения, поступали другие женщины. Господи! Как она на него зла! Пич готова была раздавить его своим гневом, ранить его так, какранил ее он!

Ноэль никогда раньше не видел Пич в таком состоянии. Она туго стянула волосы в узел, а ее четкие, словно высеченные из камня черты лица, унаследованные его от бабушки, хранили печать глубокой усталости. Пич словно заледенела в своем гневе, и, казалось, можно было откалывать от нее кусочки льда. И смотрела она на него темными и холодными глазами своего деда.

Он протянул навстречу ей руки, но она продолжала стоять у камина, не замечая этого.

Ноэль пожал плечами.

— С чего мне начать? — спросил он.

Пич окинула его ледяным взглядом.

— С той ночи две недели назад, а может, пойдем еще дальше? Сколько еще ночей ты провел с ней?

— Не было других ночей, Пич, — во всяком случае, после того, как я встретил тебя. Эту женщину я знал задолго до тебя, Пич. Я клянусь, что все не так ужасно, как кажется. Это не было чем-то запланированным. Просто так сложились обстоятельства. Мы встретились совершенно случайно…

— Я понимаю — вспомнили старые времена?

Ноэль вздохнул.

— Нет, и не ради старых времен. Так получилось, что у Клер в тот момент было очень тяжело на душе, она чувствовала себя одиноко, и я тоже…

— А как же я? — Крик Пич был исполнен душевной муки. — Мне было так же одиноко, как и тебе, но мне достаточно того, что я жду тебя. Я ведь не думала о том, как скрасить ночи С другими мужчинами. Почему у тебя было по-другому?

— Я не смогу объяснить тебе, Пич, потому что я не уверен, что сам себя понимаю. В тот самый вечер я почувствовал какую-то неуверенность… в своей работе, в себе самом…

— Неуверенность? Это ты-то? Я никогда не замечала в тебе именно этого качества, Ноэль. Мне казалось, что ты всегда знаешь, что делаешь и чего именно хочешь добиться в жизни.

— И что это значит? — устало спросил Ноэль.

— Многие говорят, что ты женился на мне, чтобы получить «Курмон».

— Но ты знаешь, что это неправда.

— Ты так думаешь?

— Послушай, если так думают другие, давай докажем им, что они ошибаются. Причина, по которой я должен был остаться в Детройте, не в женщине, а в том, что председатель «Грейт Лейкс Моторс» собирается в отставку. Появилась возможность занять это место, если я подам там себя соответственно. И я добился этого, Пич. Добился! Похоже на то, что совет предложит мне место председателя! — Ноэль шагнул в ее направлении и протянул ей свои руки. — Вот к чему я стремился всю свою жизнь. Ты представляешь, что это значит для меня?

Пич смотрела на него, не веря своим ушам.

— Председатель «Грейт Лейкс Моторс»? — воскликнула она. — А как же компания де Курмонов? А как же мы? О, я теперь понимаю, я вижу, как ты хорошо все продумал, Ноэль. Я отдала тебе «Курмон», полагая, что ты хочешь добиться успеха ради самой компании, как и я. Она стала нашей компанией, нашей семьей, нашей жизнью… а сейчас я понимаю, что она нужна была тебе как очередной трамплин, чтобы подняться еще выше. И поэтому ты женился на мне — ты хотел воспользоваться «Курмон»!

— «Курмон» была уже умирающей компанией, я смог бы завладеть ею и без женитьбы на тебе, — холодно ответил Ноэль. — Можешь верить, а можешь и не верить, но я женился на тебе потому, что любил тебя. И даже больше того, — добавил он, неожиданно смутившись, — мне нужна была только ты.

— Зачем? Чтобы стать кем-то с именем, которого у тебя никогда не было? — Пич сделала шаг в его сторону, бледное лицо запылало гневом. — Ведь у тебя до сих пор нет имени — и ты всегда будешь сиротой из приюта, ведь так, Ноэль? Тебе хотелось величественного имени, чтобы оно соответствовало твоим величественным амбициям? Ты — загадка, одиночка, ты не позволяешь никому узнать твое настоящее «я», и знаешь почему? Потому что там, внутри, у тебя ничего нет. Почему ты не взглянешь правде в глаза, Ноэль? — язвительно продолжала она. — Твоя мать бросила тебя, когда ты родился, потому что она не хотела тебя! И чтобы компенсировать это, ты захотел иметь все! Я готова спорить, что даже когда она бросила тебя, ты скучал только по ее молоку, оно необходимо было, чтобы выжить и пойти дальше! Но жизнь устроена не так, Ноэль. Ты так и не понял, что ты должен и отдавать что-то взамен. — Она сверкнула глазами, кипя от негодования, ледяная маска слетела с ее лица. — Мне все равно, что ты богат, удачлив и могущественен. Ты уже не изменишься, Ноэль. Ты всегда останешься сиротой из Мэддокского благотворительного приюта!

Она искала ответ в его холодном, скрытном взгляде, но его лицо оставалось каменным.

— Ты права, Пич, — наконец, произнес он, повернувшись и направляясь к дверям, — это именно то, что я есть.

Дверь захлопнулась за ним с резким и решительным щелчком.

— Боже мой! — закричала Пич. — Ты даже не мог хлопнуть дверью! Почему ты ни разу не вышел из себя, ты, проклятый железный человек?!

Она бросилась на диван, слезы градом катились из ее глаз. Она била кулаками по подушкам. Боже мой! Что она наговорила, что она наделала? Пич вскочила на ноги, ненавидя себя, ненавидя его.

— Я не хотела обидеть тебя, Ноэль, — закричала она, распахивая дверь и сбегая вниз, в холл, — Я не хотела обидеть тебя!

Но Ноэль уже ушел.

72

Ноэль вел машину вдоль унылого городка, на месте которого когда-то простирались равнины, со всех сторон продуваемые ветром. Этот маленький городок, который он до сих пор хорошо помнил, состоял тогда из одной длинной улицы, на которой теснились деревянные домики со старыми холодильниками и креслами-качалками на крыльце, мотели, пропитанные запахом пота, ресторанчики, засиженные мухами, и автомобильная мастерская, забитая ржавыми автомобилями. Сейчас все это исчезло и превратилось в грязный лабиринт фабрик, мастерских и супермаркетов. Новые автостоянки, торговые центры и строительство сборных домиков далеко отодвинули голые поля, которые раньте, как он помнил, переливались гигантскими волнами пшеницы исходили в пустынную бесконечность.

Ноэль ехал уже полчаса в направлении, которое он считал правильным, но до сих пор не нашел Мэддокский благотворительный приют. Поставив свой большой автомобиль на стоянку перед ресторанчиком с неоновой вывеской и табличкой «Продается», висевшей снаружи, он торопливо пошел под ледяным дождем в поисках телефона-автомата. Листая страницы справочника, глазами пробежал колонку на «М», Но никакого Мэддокского приюта зарегистрировано не было. Ноэль проверил еще раз, не веря самому себе. Он привык считать, что Мэддокс всегда был здесь и ждал возвращения своего сына. Ноэль пытался забыть его всю свою жизнь, но сейчас, когда он понадобился ему, — неожиданно исчез. Ноэль огляделся по сторонам. Должны же здесь остаться люди, которые помнили приют?

Зайдя в ресторан и заняв место, он дождался, пока костлявая официантка не смахнет сигаретный пепел и использованную бумажную посуду с пластмассового столика и не протрет его тряпкой.

— Ну? — спросила она, не глядя на него.

— Только чашку кофе, пожалуйста, — сказал Ноэль, наблюдая, как женщина пошла обратно к стойке и вернулась с дымящимся кофейником. Она была среднего возраста и казалась усталой и разочарованной. В ее светлых волосах, когда-то вытравленных дешевой краской, были заметны черные корни, а лицо выглядело пустым и безразличным.

— Вы не знаете, где Мэддокский приют? — спросил Ноэль.

Ее голова дернулась, и что-то похожее на страх промелькнуло в глазах.

— Ну, и что из этого? К чему бы вам это?

Ноэль удивленно пожал плечами.

— Мне нужно знать, как до него доехать, вот и все.

— А что вы там потеряли? — грубо спросила она.

— Так вы знаете, где он?

— Где был, там и есть.

Выражение безразличия, вернулось на ее лицо. Забрав кофейник, женщина отошла от столика, чтобы обслужить другого посетителя. Полоска флюоресцентного света упала на ее голые ноги и высветила стройные икры, когда она шла через зал, покачивая бедрами, в ярко-красных туфлях на высоких каблуках, тщетно пытаясь казаться моложе. Он слышал, как она с мрачным видом разговаривала с крупным шофером грузовика за стойкой, наливая ему кофе и ворча что-то о продаже ресторана.

— Так охота купить его самой, — сказала официантка, ставя кофейник обратно на плиту.

— Ну почему же не покупаешь? — шофер жадно пил свой кофе.

— Почему? Посмотри на меня хорошенько, мистер. Ты думаешь, банк так и выложит мне деньги в кредит? Черта с два! И так всю жизнь. Никто никогда не давал мне ни шанса. Я тебе вот что скажу. Я смогла бы управляться здесь гораздо лучше, чем старик. Да, сэр, это место стало бы лучшим ресторанчиком в графстве, будь он моим.

Женщина, очевидно, была очень привлекательной в молодости, лет в семнадцать, подумал Ноэль. Молодая и необузданная, имеющая в запасе год или два на забавы, перед тем как полдюжины детей и бедность не подмяли ее под себя. Он знал, как это происходит, когда человек превращается в ничто. Именно от этого Ноэль хотел убежать — и именно это сделало его таким человеком, каким он был сейчас.

Официантка снова подошла к нему и остановилась рядом, сложив руки и изучая его лицо. Ноэль почувствовал себя неуютно в этом бедном ресторанчике со своей импозантной внешностью и дорогим автомобилем, оставленным снаружи. Он не хотел вернуться обратно опять сиротей из Мэддокса, ему надо было вернуться во всеоружии, зная, кто он и откуда, чтобы все знали, что он личность.

— Мэддокс, — медленно произнесла она, — все изменилось здесь, сейчас это дом для престарелых. — Женщина горько рассмеялась. — Я думаю, что все эти дети-сироты из Мэддокса, которым не удалось выбиться в люди, вернулись «домой», чтобы умереть здесь.

— Домой! — воскликнул Ноэль, вскочив со стула и бросив на стол доллар за кофе.

— У светофора сверните налево, — крикнула она ему вслед, когда он был уже в дверях, — через милю-полторы свернете направо к мотелю «Далтон», потом налево у следующего светофора, а там разберетесь.

Ноэль захлопнул дверцу машины, чувствуя на себе ее взгляд за грязным мутным окном, и включил зажигание. Впервые он остался безразличен к звукам отличного двигателя, когда выводил машину со стоянки и направился в сторону светофора.

Ноэль нажал на отполированный медный звонок, нервно оглядываясь. Подъездная дорога, казавшаяся ему такой длинной в детстве, сейчас оказалась всего в пятьдесят ярдов, и высокие железные ворота выглядели гораздо ниже и, распахнутые, болтались на ржавых петлях. Он услышал звук ключа, поворачиваемого в замке, и поборол желание повернуться и убежать прочь.

Симпатичная молодая женщина в свежей белой блузке и красном жакете вопросительно улыбнулась ему.

— Могу я чем-нибудь вам помочь? — спросила она.

— Надеюсь, — ответил Ноэль.

Он подумал про себя, что бы она сказала, если бы он рассказал ей правду — ему надо узнать, кто он, чтобы понять самого себя. Он был человеком, который имел все — место председателя «Грейт Лейкс Моторс» было его, стоило ему только дать согласие. Но он не получал удовлетворения от своих успехов, хотя и мечтал об этом всю жизнь. Точно так же он мечтал о Пич — а сейчас потерял и ее. Сама жизнь потеряла значение. Пока он не узнает свое прошлое, он чувствовал, что не обретет будущего.

— Когда-то я жил здесь, — объяснил Ноэль. Входя следом за ней в знакомую прихожую, он ожидал, что почувствует сразу сильный запах натертого линолеума, дезинфекции и вчерашнего обеда. Но никакого линолеума не было, так же как и тусклых зеленых стен. Вместо этого в центре холла лежал светлый ковер, на окнах висели яркие занавески и пахло цветами, стоявшими в вазе, и духами молодой девушки.

Ноэль сбивчиво стал объяснять, что ему нужно выяснить, кто его родители, и он хочет взглянуть на архивы приюта.

Девушка сочувственно смотрела на него.

— Боюсь, что мы вряд ли можем помочь вам, — сказала она, — но я попытаюсь выяснить, что случилось со старыми документами. Я постараюсь вас не задержать.

Две пожилые дамы медленно шли через холл, опираясь на палки, и тихо рассказывали что-то друг другу. Ноэль заметил, что они исчезли в конце коридора, который, как он помнил, вел в столовую. Он слышал музыку и голоса телевизионной передачи откуда-то сверху, а на лестничной клетке появился новый лифт. Ноэль не был готов к этим переменам, ожидая увидеть все таким, каким запечатлела его память. Он нервно ходил по ковру взад и вперед.

— Вам повезло, — окликнула его девушка, которая спешила ему навстречу. — Старые папки все еще целы. Но я попрошу вас самого просмотреть их. Сейчас время обеда, и мы очень заняты в эти часы. Надеюсь, вы понимаете, — улыбнулась она.

Несколько старых шкафов с выдвижными ящиками стояли в старой раздевалке, и слабый запах мази для растирания и пота все еще витал в обшарпанных зеленых стенах, заставив Ноэля вспомнить вечер, когда он выиграл кубок по боксу, — той же ночью он вырвался на свободу. Подойдя к шкафам, Ноэль выдвинул ящик с буквой «М» и стал перебирать карточки. «Мэддокский Совет губернаторов, Мэддокские финансовые отчеты, Мэддокский пенсионный фонд, Мэддокские ежегодные заседания… девочки Мэддокс, мальчики Мэддокс».

Громоздкие ячейки были забиты документами, и Ноэль вынул из переполненного ящика ту, на которой было написано: «Мальчики Мэддокс». Поднеся ее к свету, он начал внимательно изучать бумаги. Через час он устало вернул документы обратно. Документы относились к послевоенным годам, а более ранние записи отсутствовали.

Упав духом, Ноэль задвинул ящик на место. Теперь он начал искать с самого верхнего ящика, проверяя каждый по очереди с буквы «А», надеясь найти хоть что-нибудь, что могло бы подсказать, где ему следует искать. В самом нижнем ящике он наткнулся на большой регистрационный журнал с красным корешком, на котором золотыми печатными буквами было написано: «Метрическая книга». Ноэль сразу почувствовал, что это именно то, что он искал. Теперь он узнает все о своем происхождении.

Резкий свет голой лампочки падал на худое скуластое лицо Ноэля, стоящего под ней и водящего пальцем по списку имен и дат.

Он прочитал запись, сделанную 5 апреля 1932 года: «23 час. 45 мин. ребенок мужского пола, южных кровей, подкинутый у входа. Не более двух дней от роду. Здоровье хорошее. Никаких документов, удостоверяющих его происхождение, не обнаружено. Назван Ноэлем Мэддоксом».

И все. Две-три строчки неразборчивым почерком в черном журнале, рядом с десятками других имен. Никто не знал, кто была его мать. Никто не знал его отца. Они просто не существовали.

Бережно положив черный журнал обратно в ящик, Ноэль подошел к двери и выключил свет. Он нашел девушку в красном жакете в холле и пожал ей руку, поблагодарив за внимание. Затем вышел через двери и спустился вниз по лестнице Мэддокского благотворительного приюта в последний раз.

Ноэль вывел свой мощный автомобиль через железные ворота и поехал по той же дороге, по которой приехал сюда. Прошлое не имело больше никаких прав на него. Теперь он знал, что был человеком, который сам себя сделал. Нажав на педаль, Ноэль доехал до светофора, желая побыстрее вернуться в Детройт. Первым же самодетом он вылетит в Нью-Йорк, а оттуда — в Париж. Там Пич и его ребенок. Они были единственными, кого он любил и кто был ему нужен. Без них остальное не имело для него значения.

Ноэль затормозил, когда проезжал мимо освещенного неоновой вывеской ресторанчика с надписью: «Продается», вспомнив о светловолосой официантке, все еще пытающейся эффектно выглядеть в своих нелепых красных туфлях на высоченных каблуках, и ему неожиданно стало ее жаль. Она была одной из тех, кому никогда не улыбалась удача, и каким-то образом она символизировала для него все то, что он оставлял позади себя.

Шины его автомобиля заскрипели, когда Ноэль резко свернул на маленькую стоянку напротив агентства по продаже недвижимости.

Хозяин ресторанчика был только рад сбыть его с рук за цену, которую предложил Ноэль, хотя старик в агентстве по продаже недвижимости и заподозрил неладное, когда Ноэль сказал ему, что покупает ресторан для официантки, работающей там, и что он должен поставить в документах ее имя; но щедрые комиссионные и лишние пятьдесят долларов, которые Ноэль сунул ему в руку, сделали свое дело, и он не стал возражать. По крайней мере, одному человеку я дал шанс в жизни, подумал Ноэль.

73

Бабье лето внезапно превратилось В холодную осень, и зонтики в яркую полоску, стоявшие на берегу, развевались под порывами ветра. Укутанная в толстый свитер, Пич бродила у края воды, отступая назад, когда сильные волны с белыми гребешками покушались на ее территорию. Она всегда ненавидела смену времен года, первые серые тучи заставляли ее бояться, что длинные ясные дни лета никогда не вернутся. Так же, как и Ноэль не вернется никогда.

Обернувшись, Пич посмотрела на одинокие следы своих ног на песке, вспомнив, что, когда бабушка гуляла по берегу, рядом с ее следами тянулись четкие отпечатки маленьких лапок кошки. «О, бабушка, бабушка! — подумала она с отчаянием. — Что бы ты сказала сейчас?» Вздрогнув, когда первые капли дождя стали падать на поверхность моря, Пич поспешила через мыс к вилле.

Чарльз бросился по террасе навстречу ее объятиям, весело смеясь. Его радостная непосредственность заставила ее на время забыть о своих бедах. Когда он был рядом, появлялось ощущение, что все снова будет хорошо. Но ее материнские чувства и время, проводимое вместе с Чарльзом, не заполняли жизнь целиком. Длинные вечера, когда малыш уже спал, были для нее пыткой. Именно тогда Пич снова и снова вспоминала все, что случилось, что сделал он, что сказала она, обнажая свои раны и обнаруживая, что они до сих пор кровоточат.

Вёчером было холодно, и Пич, задернув занавеси, поднесла спичку к камину и стала наблюдать, как пламя охватило поленья оливкового дерева. Сидя на ковре перед теплым красным огнем, она прислушивалась, как шевелится внутри нее ребенок, и, улыбаясь, положила руку себе на живот. Если бы только Ноэль был здесь и мог тоже почувствовать это… Она с тоской посмотрела на телефон, страстно желая, чтобы он зазвонил, но Ноэль не звонил с того самого дня, как ушел неделю назад. Она звонила в парижский офис, и ей ответили, что Ноэль в Детройте.

Серое небо снаружи уже темнело и переходило в ночь. Поднимался ветер, шелестевший деревьями. До Пич доносился шум прибоя, взбивавший море в шторм, и, придвинувшись ближе к огню, она опять пожалела, что рядом с ней нет Леони. Бабушка бы знала, что делать. Она сидела бы напротив в своем любимом кресле с маленькой кошкой на коленях и смотрела бы на нее своими полными любви янтарными глазами. Что сказала ей Леони в тот вечер накануне свадьбы? Да, она вспомнила сейчас: «У каждого мужчины есть своя ахиллесова пята… Если бы я меньше была занята собой, я смогла бы лучше понять Месье — тогда, может быть, и поступала бы по-другому. Месье была нужна не только моя любовь, но и моя поддержка, сочувствие, а я так и не смогла дать ему это».

Именно Леони сказала ей, что Ноэль прячет свои чувства от всего мира, и Пич знала, что это правда. Тем не менее это ее не заботило, и она никогда не пыталась выяснить, почему он это делает. Да, Пич, конечно, знала слабое место Ноэля, и если и была еще надежда сохранить их любовь, она наверняка убила ее своими жестокими, бессердечными словами, желая посильнее ранить Ноэля, так же, как ранил он ее. Пич отдала бы все на свете, чтобы вернуть эти слова! Тогда было бы легче поднять трубку и позвонить ему. Она могла бы даже сесть на самолет и всего через несколько часов быть рядом с ним…

Ноэль сказал тогда, что женщина, оказавшаяся с ним в постели в ту ночь, была из его прошлого — и что она была нужна ему. Не означало ли это, что каким-то образом Пич, его жена, подвела его? Или он говорил о своих собственных потребностях? Неудовлетворенность собственными успехами была вызвана безрассудными амбициями и объяснялась болезненной потребностью узнать свое происхождение. Мать, которая подкинула Ноэля в приют, сделала это, вероятно, думая, что ему будет лучше без нее, а может, просто не хотела иметь ребенка. Пич посмотрела на свой округлившийся живот и не смогла даже представить, как можно бросить своего ребенка. 4Но у нее все всегда было хорошо, ей не приходилось выбиваться из бедности, ее всегда окружали семья, любовь и комфорт.

«Любовь — это единственное, что имеет значение, — говорила бабушка, — помни это, Пич».

Пододвинув к себе телефон, Пич набрала номер офиса Ноэля в Детройте. Секретарша, проработавшая с ним многие годы, сообщила, что Ноэля в городе нет. Она спросила, не перезвонить ли ей, когда он вернется?

— Нет, — ответила Пич. — Не говорите ему ничего. Я сама позвоню ему завтра.

Свернувшись на диване, она уже знала, что Леони была права. Пич любила Ноэля. И разве он не сказал, что тоже любит ее, что она ему нужна? Завтра она позвонит ему. Пич молила Бога, чтобы не было слишком поздно все исправить.

74

Ноэль ровно вел машину в темноте уже несколько часов, упорно двигаясь по дороге на юг. Он вглядывался в каждый дорожный указатель, надеясь увидеть на нем Ахен, но оказалось, что ему нужно проехать еще пятнадцать километров. Он добрался до Парижа из Нью-Йорка самолетом и сразу же сел за руль. Сейчас он почувствовал страшную усталость.

В маленьком городе, к которому он стремился, готовились уже ко сну и закрывали ставни, но свет из кафе-бара на противоположной стороне площади пробивался сквозь деревья. С мыслью о том, что ему срочно нужно выпить чашку крепкого кофе, Ноэль поставил машину и направился через площадь. Последний посетитель собирался уже уходить, когда он вошел в стеклянные двери.

— Кофе есть? — спросил Ноэль с надеждой в голосе.

Хозяин обслужил его и занялся уборкой на ночь, очищая пепельницы, вытирая столы и расставляя по местам стулья, пока Ноэль пил свой кофе. Господи, какой вкусный кофе — горячий и сладкий, именно такой кофе он любил! Ноэль подумал о сыне, спящем в своей кроватке. Интересно, что делает сейчас Пич? Думает о нем? Или он убил ее любовь своей глупой эгоистичной страстью обязательно быть победителем? Ноэль молился, чтобы не было слишком поздно. Он взглянул на телефон, подумав, не позвонить ли ей, — но то, что необходимо сказать Пич, нельзя говорить по телефону. Он должен обнять ее, сказать ей, что именно мысли о первой встрече с ней скрашивали всю его жизнь, что именно она была первопричиной всех его честолюбивых устремлений. Он считал, что стремился к власти, но понял сейчас, что стремился найти свою любовь. И обрести Пич. Без ее любви не было жизни. Пич должна знать, что все еще остается его золотой девочкой, символом свободы и его будущим.

Хозяин опустил жалюзи и ждал, когда сможет закрыть дверь. Как только Ноэль вышел на пустынную площадь, свет за ним тут же погас.

Ночь была темной и ветреной, без единого проблеска луны или хотя бы звезды на небе, когда Ноэль торопливо шел через улицу, погруженный в мысли о Пич. Он представлял, как обнимет её, вспоминал запах её волос и нежную кожу лица.

Автомобиль выскочил неожиданно на большой скорости. Он подбросил Ноэля в воздух после того, как сбил его. Не останавливаясь, он промчался по маленькому городку, оставляя за собой тишину.

Когда Ноэль пришел в сознание, первое, что он услышал, было тиканье его часов. Открыв глаза, Ноэль уставился в ночь. Его била дрожь, и ледяной холод проникал глубоко в тело. Он попробовал пошевелить руками, но они двигались совсем не так, как ему хотелось, а ног он не чувствовал совсем. Перевернувшись на живот, Ноэль заставил себя встать на четвереньки и попытался подняться на ноги. Но ничего не получилось: ноги отказывались держать его. До сих пор он не чувствовал боли. Может быть, потому что очень замерз?

Ноэль снова опустился на четвереньки, часто дыша и стараясь выровнять дыхание, но почему-то не мог отдышаться, и набрать побольше воздуха в легкие. Надо позвать на помощь! Ноэль медленно пополз по смолистой земле под соснами, думая только о том, сильно ли он ранен и идет ли кровь из ран. Ничего не видно, так дьявольски было темно. Если он не истечет кровью, тогда, все будет в порядке. Боже, как холодно, как ужасно холодно! Ноэль смотрел на дорогу, стараясь сконцентрировать взгляд на слабом проблеске света. Это был дом, а свет шел из-под двери. Надо добраться до него, тогда кто-нибудь поможет ему, они вызовут врача, «скорую помощь». Он продолжал медленно ползти к своей цели, останавливаясь каждые несколько ярдов, чтобы перевести учащенное дыхание.

Добравшись до старых мытых ступенек, 4Ноэль поднял голову и посмотрел на сияющий медный звонок. Свет над дверью ослепил его, когда он попытался встать на колени, царапая рукой стену, чтобы дотянуться до звонка… Что было написано рядом со звонком? Неужели «Мэддокский блатотворительный приют»? Холодные металлические буквы всплыли в мозгу, разорвавшись там белой вспышкой боли. Неужели он снова вернулся домой?

75

Телефонные звонки разбудили Пич, и она сонно посмотрела на серебряные часы, стоявшие на ночном столике. Стрелки показывали пять часов. Телефон резко зазвонил вновь, и Пич торопливо взяла трубку.

— Да?

— Мадам Мэддокс?

— Да, это я.

— Извините за ранний звонок, мадам, но боюсь, у меня для вас неприятные новости. Я — доктор Этьен Шапель. С вашим мужем, месье Ноэлем Мэддоксом, произошел несчастный случай. Он находится в больнице города Ахен.

Пич тотчас полностью очнулась от сна и уставилась перед собой на белую стену и статуэтку Сехмет.

— Вы, должно быть, ошибаетесь, — сказала она, сбитая с телку, — Ноэль в Детройте, я знаю точно. Наверное, это кто-то другой.

— Мадам, ошибка исключена. Вашего мужа сбила машина, когда он переходил улицу. Мне тяжело говорить это вам, но он очень серьезно ранен. Будет лучше, если вы сейчас же приедете сюда.

Пич непонимающе смотрела на трубку, слыша его слова, но не желая верить услышанному.

— Мадам? Мадам, вы слушаете?

— Да, — прошептала она. — Я слушаю.

— Мне очень жаль, это для вас большой удар, но ничего другого не остается, как сообщить вам о случившемся. Так мы ждем вас в госпитале, мадам?

— Да, — сказала Пич. — Да, конечно.

Телефонная трубка тихо загудела, когда она уронила ее на кровать. Стены, казалось, придвинулись к ней вплотную, и стало вдруг душно, она задыхалась от страха. Пич распахнула ставни и несколько раз глубоко вдохнула холодный предрассветный воздух. Господи, Ноэль! Ноэль! Этого не может быть, это кто-то другой. Ноэль был в Детройте, живой и здоровый, и строил новые планы на будущее в «Грейт Лейкс Моторс». Она собиралась позвонить ему сегодня. Да, но доктор знал, о ком говорит. И знал, кому нужно позвонить. Значит, там Ноэль! Господи! Почему? Почему он?

Холодная серая мгла отступала, и небо окрасилось в розово-золотистые тона под первыми лучами солнца на горизонте. Пич вспомнила своего сына, который должен был скоро проснуться и встретить еще один прекрасный день, и о своем будущем ребенке, которому только предстояло появиться на свет. С той только разницей, что теперь Ноэль мог никогда вернуться домой… Закрыв лицо руками, Пич застонала от ужаса. «Ноэль, Ноэль, не умирай! Ты не можешь умереть. Пожалуйста, о, пожалуйста!» Ей нужно быстро одеться, она должна ехать к нему немедленно.

Пич в панике оглядела спальню — комнату, где они любили друг друга. Эта комната принадлежала раньше Леони. Она поняла, почему ничего не хотела в ней менять. Большая белая кровать и простая мебель вполне их устраивали. Стены комнаты хранили память о Леони, а статуэтки были ее украшением.

— О, бабушка, — заплакала она, в отчаянии глядя на статуэтку богини Сехмет, — бабушка!

Первые яркие лучи солнца проникли в комнату и осветили гордую львиную голову, а на лице богини заиграли золотистые тени. Освещенная статуэтка смотрела на нее властными рыжевато-коричневыми глазами Леони, и Пич не могла отвести от них глаз, прикованная к месту. Дотронувшись до руки богини, она на мгновение подумала, что та была теплой — такой же теплой, как и ее собственная рука, но затем солнечный луч передвинулся, и глаза Сехмет стали опять пустыми и каменными, а рука — холодной, каким только и мог быть полированный гранит.

Дорога в Ахен казалась бесконечной, и, наблюдая, как часы на приборной доске отсчитывают минуту за минутой, Пич представляла, что они отсчитывают минуты жизни Ноэля. В отчаянии она сильнее нажимала на акселератор, проносясь мимо тихих, погруженных в предрассветный сон городков и деревень, пока, наконец, не добралась до места.

Ноэль лежал на узкой больничной койке, голова была обрита и перевязана. Обе ноги подвешены на вытяжку, а правое плечо — в гипсе, и многочисленные ряды больших, аккуратных швов, намазанных ярко-розовым стерильным раствором, пересекали его обнаженную грудь и живот. Длинная трубка вливала в него кровь из темно-красной бутылки, а провода соединяли его с холодными стальными приборами, которые мигали и гудели, следя за работой его сердца и мозга.

Казалось, что жизнь покинула Ноэля, и черты лица были резко очерчены, что делало его трогательным и очень молодым. Хорошо продуманная маска слетела, и он выглядел так, как тогда, когда она впервые увидела его в приюте.

Пич присела рядом, взяв его руку в свои, и, глядя ему в лицо, прошептала настойчиво:

— Ноэль, я не знаю, важно тебе это или нет, но хочу сказать, что очень люблю тебя. Ты — вся моя жизнь, Ноэль. Не покидай меня. Подумай о наших детях, Ноэль.

Она с волнением смотрела на его неподвижное лицо. Он не мог умереть, просто не мог. Она не даст ему умереть.

— Черт возьми, я люблю тебя, Ноэль Мэддокс! — крикнула она, и ее слезы капали ему на руки.

Глядя на Ноэля, Пич подумала о том, что даже не знала, хотел ли он, чтобы она была здесь, позвал бы ее к себе? Но он находился рядом с Ахеном, когда произошел несчастный случай. Ноэль ехал на юг — к ней. Пич откинулась назад и закрыла глаза. Образ богини Сехмет возник перед ней, глядя на нее глазами Леони. Она слышала голос бабушки, которая вновь напоминала ей, что любовь была всем, что только имело значение в жизни. Ноэль стремился к ней, чтобы сказать о своей любви. Сейчас он нуждался в ее силе так же, как и в ее любви. Пич взяла руку Ноэля в свои и улыбнулась. Она была уверена, как никогда и ни в чем раньше, что он поправится.

На вилле царила праздничная атмосфера. Черепичная крыша блестела на раннем весеннем солнце, а деревья мимозы в саду были усеяны пушистыми ярко-желтыми соцветиями. Внутри дома кувшины, корзины и массивные хрустальные вазы были уставлены огромными букетами сирени, ирисов и нежных белых нарциссов. А яркие тюльпаны, широко раскрытые и похожие на тропические цветы, обнажали свои красные лепестки с нежными махровыми желтыми и черными сердечками внутри. Длинный стол в столовой был накрыт тонкой кружевной скатертью, а торт, облитый белой сахарной глазурью и украшенный изящными бледно-розовыми розочками, ожидал своего часа точно в центре стола. Бутылки с шампанским, охлаждавшиеся в серебряных ведерках, стояли на мраморном столике рядом с красивыми старинными бокалами Леони, которые свято берегли, не дотрагиваясь до них годами, носегодня они были выставлены в честь праздника.

Звон посуды и аппетитные запахи, доносившиеся с кухни, смешивались с голосами и обрывками песен. Рядом, на теплой террасе, расположились две маленькие гибкие шоколадно-коричневые кошки, нежась в лучах солнца с чувственной кошачьей непринужденностью.

Море было голубым, и его шелковистая поверхность покоилась под солнцем и высокими пышными облаками, а цикады исполняли свой привычный гимн, который гармонично сочетался со звоном церковных колоколов, когда вереница машин двигалась через холмы к вилле. Пич взглянула на Ноэля, сидевшего рядом с ней на заднем сиденье старого, управляемого шофером, голубого «курмона», который многие годы принадлежал Лоис. Она знала, что он прислушивается к работе двигателя, когда автомобиль, урча, поднимался по склону холма. Пич улыбнулась. Даже крестины дочери не могли полностью отвлечь его мысли от автомобилей.

Уже начиная поправляться, он сказал ей, сухо улыбаясь:

— Ирония судьбы, не так ли? Всю жизнь я создавал то, что чуть не убило меня.

А потом у него на глазах появились слезы, не из жалости к самому себе, а потому, как он потом объяснил, что он чуть не погубил их жизни. Ноэль ехал сказать, что для него их любовь, их дети и их жизнь были самым главным. У него было даже больше, чем заслуживал человек, — успех, любовь, счастье, и после визита в Меддокский благотворительный приют он окончательно понял, что его происхождение и прошлое больше не имеют значения.

— Важно настоящее и наше будущее, — сказал он тогда, его темно-серые глаза требовали от нее понимания.

— А как же место председателя в «Грейт Лейкс Моторс»? Я тебя слишком хорошо знаю, Ноэль. Ничто не может убить твое честолюбие.

— Честолюбие — часть меня самого, это уже внутри, Пич, но сейчас я знаю, как управлять им. Ты увидишь, «Курмон» станет великой автомобильной компанией Европы — и однажды наши престижные автомобили будут самыми популярными на американском рынке. Я сыграю свою игру здесь, Пич, — если ты останешься со мной.

Когда автомобиль свернул с пыльной белой дороги во двор, ребенок на ее руках, одетый в простое белое платьице, украшенное кружевом, зевнул и сонно потянулся. Ноэль и Пич улыбнулись друг другу, вспомнив ее громкие протестующие крики в церкви. Пич подождала, пока Ноэль справится со своими костылями, выходя из машины, — он не признавал ничьей помощи. Она знала, что день крещения его трехмесячной дочери был выбран им как рубеж, когда он должен встать на ноги. Никаких больше колясок, никаких страхов, что ноги не будут слушаться, никаких предметов, напоминающих о болезни.

Пич вспомнила, как с выражением стыда на лице она вытащила свою старую фотографию, где была снята в ужасных подпорках. Она подумала, что, может быть, ее признание поможет ему пройти через бесконечные операции, дни, когда он лежал в гипсе на вытяжке, испытывая жуткие приступы боли и отчаяния.

— Я никогда не рассказывала тебе раньше, — прошептала она, — потому что я так ненавидела себя за то, что не такая, как все. Я ни с кем не общалась, стыдясь этих уродливых стальных подпорок. Я боялась, что, если расскажу тебе об этом, ты будешь считать меня жуткой, уродливой… именно так я когда-то думала о себе. Но я победила болезнь, Ноэль, и ты сделаешь точно так же… Я знаю, так и будет.

Он обнял ее, улыбнувшись наивности ее слов.

— Какая бы ты ни была, я все равно люблю тебя, — сказал Ноэль, целуя ее.

Пройдет еще немало времени, пока Ноэль станет опять таким, каким был раньше. А ее фотография в красивой рамке сейчас стояла на камине рядом с боксерским кубком Ноэля с гордой надписью: «Ноэль Мэддокс, чемпион юниоров по боксу. Мэддокский благотворительный приют. 1946 г.».

На крестины собралась вся семья. Шестнадцатилетний Вил, выглядевший совсем взрослым и присматривающий за маленьким Чарльзом. Джим, Жерар и Эмилия, Лоис и Ферди, Леонора, даже Жан-Поль приехал из Бразилии, и Пич надеялась, что, может быть, на этот раз Леонора и он пойдут дальше простой дружбы, они ведь так подходили друг другу. Друзья и деревенские жители собрались на террасе, а две кошки с высокомерным видом восседали на балюстраде, похожие на египетские статуи.

Ноэль подумал, оглядывая собравшихся, когда пробки шампанского захлопали и стали наполняться бокалы, что это было настоящее семейное торжество, и на этот раз эта семья была его собственной. Он не сожалел о потерянном президентстве в Детройте. Для него все встало на свои места. Наконец-то семья вышла для него на первое место.

Пич подняла бокал, нежно улыбаясь Ноэлю, семье, друзьям.

— За Леони, — произнесла она отчетливо.

— За Леони, — откликнулись остальные, улыбаясь малышке, которая широко раскрыла свои янтарные глазки, как бы удивленно откликаясь на свое имя.

Но была и другая Леони, память о которой они хранили в своих сердцах и которую не забудут никогда.

Content

Элизабет Адлер
Персик

ЧАСТЬ I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

ЧАСТЬ II

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

ЧАСТЬ III

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

ЧАСТЬ IV

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75