Элизабет Адлер

Наследницы

Моей матери.

Как всегда, с любовью

ЧАСТЬ I

Глава 1

Все началось одним холодным январским днем в тысяча девятьсот тридцать седьмом году. Лорд Маунтджой сидел в вагоне первого класса экспресса Бат — Лондон, держа перед лицом «Таймс», раскрытую в разделе бизнеса. Он не читал ее; она служила ему прикрытием от сидевшего как на иголках попутчика. Лорд Маунтджой возвращался в Лондон после уик-энда, проведенного за городом.

Уильям Эдвард Маунтджой был десятым графом Маунтджой и человеком очень богатым — хозяином огромных владений, вид на которые открывался из окон его величественного дома в Маунтджой-Парке в Уилтшире. К тому же он владел замком в Шотландии и огромным домом на Керзон-стрит в Мейфэре. Уильям Эдвард Маунтджой отмечал свое семидесятилетие. Один.

«Дело в том, — мрачно размышлял он, поглядывая на других пассажиров поверх газеты, — что все они моложе меня. Каждому из них не больше сорока». Маунтджою вспомнилось то время, когда он был зеленым восемнадцатилетним юнцом, чертовски похотливым. Он только окончил колледж в Итоне, и жизнь простиралась перед ним еще не раскатанной красной дорожкой. Тогда сорок казалось вечностью, а семьдесят терялись в туманной дымке нереальности. В восемнадцать такого понятия, как старость, не существует.

Нельзя сказать, чтобы он сейчас себя плохо чувствовал; просто из-за подагры чуть сильнее, чем ему хотелось бы, опирался на коричневую трость с серебряным набалдашником, да ухудшившееся зрение мешало метко стрелять в куропаток во время охоты в Шотландии. А были времена, когда лорд Маунтджой не отказывал себе в хорошей еде и вине, да и до бренди был весьма охоч. Однако он никогда не переходил границ и не пил слишком много. Джентльмену это непозволительно.

К тому же сейчас была и другая проблема — одиночество.

Круглые зеленые холмы Уилтшира с пунктирными линиями коров и лошадей — ибо это было лошадиное графство с множеством прекрасных скаковых кругов для их объездки — проплывали за окном, но Маунтджой не замечал их. Прикрывшись газетой, как щитом, он изучал свое отражение в окне вагона. Перед ним сидел высокий седовласый мужчина, с розовым от постоянного бритья лицом, с маленькими серыми усиками и нависшими бровями над выцветшими голубыми глазами. Его темно-синее пальто, аккуратно сложенное, лежало на верхней полке вместе с черным котелком и туго свернутым черным зонтиком.

«Да, — подумал Маунтджой с некоторой долей смущения, — английский джентльмен до мозга костей».

Уильям Маунтджой унаследовал свой титул в результате цепи печальных обстоятельств. Его старший брат погиб в железнодорожной катастрофе, а второй брат, Джордж, был лишен их отцом наследства за распутный образ жизни.

В то время Уильяму Маунтджою было тридцать пять лет, и он ясно видел свою цель в жизни.

Женившись на следующий год на Пенелопе Латимер, он стал делать то, что от него ждали: пытался зачать наследника. К сожалению, из этого ничего не получилось.

В этом не могло быть его вины, уговаривал Уильям сам себя, разглядывая свое голое тело в высоком овальном зеркале на подвижной раме, стоявшем в ванной комнате его особняка на Корзон-стрит. Он был еще в самом начале своей жизни, и он это видел. С прямой спиной, слегка округленной от талии, мускулистыми грудью и руками, сильными ногами и хорошо функционирующим сексуальным инструментом. Нет, отсутствие сына и наследника было определенно не его виной. Вся вина, должно быть, лежит на его жене.

Он отослал жену к лучшим гинекологам Лондона, которые подвергли бедняжку тяжелейшему испытанию, заставив отвечать на смущавшие ее вопросы и пройти через унизительные анализы. Их заключение гласило: жена абсолютно здорова и вполне может зачать ребенка.

Уильям до сих пор помнил, как он сидел в приемной врача на Харли-стрит, слушая, что тот ему говорит:

— Причина должна находиться в вас, лорд Маунтджой. Возможно, я смогу порекомендовать вам своего коллегу, специалиста по таким вопросам. Вполне вероятно, что он сможет помочь вам.

Конечно же, он не пошел ни к какому коллеге. Он никак не мог признать, что не способен стать отцом.

— Глупости, — резко сказал он Пенелопе. — Наверняка этот парень ошибся. Ты знаешь, что у меня нет затруднений… в нашей интимной жизни. — Уильям постарался сказать это как можно деликатнее, но все равно Пенелопа покраснела.

Она была маленькой пухленькой женщиной с постоянно обеспокоенным лицом, всегда боявшейся расстроить его.

— Конечно, он ошибся, дорогой, — согласилась жена, принимая на себя вину. — Мне ужасно жаль. — Она храбро посмотрела Уильяму в глаза и добавила: — Я вполне пойму тебя, если ты подашь на развод. Я знаю, что для тебя очень важно иметь наследника.

Какое-то время он носился с идеей снова обрести свободу, но он знал о невозможности иметь сына. Нет, решил он. Он останется женатым на Пенелопе. Он должен попытаться еще раз. Возможно, бедная женщина вскоре забеременеет, и он сможет с облегчением вздохнуть, оттого что выполнил свой долг.

Пенелопа так и не забеременела, но он свел ее в могилу. Увы, такова участь покорной жены, муж которой постоянно отсутствует и подвергает ее тяжелым испытаниям. Она умерла от сердечного приступа, сидя на своем любимом месте у окна и глядя на великолепное искусственное озеро, вырытое в тысяча семьсот шестидесятом году при реконструкции Маунтджой-Парка. В это время Уильям был в Монте-Карло. Конечно же, он сразу сел на поезд до Парижа, а затем через Кале приехал в Лондон.

Пенелопа была похоронена в фамильном склепе рядом с отцом, матерью, братом Уильяма и всеми предшествующими поколениями клана. Он заказал великолепный надгробный памятник белого мрамора из Каррара, и спустя месяц по специальному разрешению их величеств короля Георга и королевы Марии в королевской часовне Виндзора состоялась поминальная служба. Уильям не переставал удивляться тому количеству друзей и знакомых, которые пришли помянуть Пенелопу. Он всегда считал ее маленькой серой мышкой, но она управляла его домами, была хозяйкой бесконечных загородных приемов, неизменно посещала все обеды, балы и приемы, которые сопутствовали жизни человека с таким положением в обществе, какое было у рода Маунтджой.

Она была нежной, бескорыстной, и, как это ни печально, ей надо было умереть, чтобы друзья вспомнили, какой она была изумительной хозяйкой и доброй женщиной, всегда готовой выслушать их. Они сказали Уильяму, что им будет не хватать ее, и ему тоже ее не хватало. Он даже не предполагал, что такое возможно. Пенелопа, готовая услужить, всегда была рядом с ним, а сейчас, когда ее не стало, он чувствовал себя растерянным.

Облегчение пришло спустя несколько месяцев, когда четвертого августа тысяча девятьсот четырнадцатого года разразилась война и Маунтджой с головой ушел в работу в военном министерстве. Он закрыл большой лондонский дом, спрятав большую часть своих сокровищ — картины Гойи, Гейнсборо, Ватто и Вермеера, серебро и инкрустированные драгоценными камнями предметы, которые дарили на протяжении веков и которые стали частью состояния рода Маунтджой, — в потайных местах за городом. Он быстро привык к трудностям и лишениям военного времени, проводя долгие часы в своем кабинете и отсыпаясь в клубе, где он мрачно обсуждал с его членами битвы при Вердене, Сомме и Ютландское сражение. И наконец, он вместе со всеми радовался, когда в ноябре тысяча девятьсот восемнадцатого года главные силы добились прекращения военных действий.

Число погибших с обеих сторон составило восемь с половиной миллионов. Молодое поколение Британии почти полностью погибло.

Жизнь постепенно восстанавливалась, но Уильяму не удавалось найти женщину, которая понимала бы его так, как Пенелопа. А сейчас ему было семьдесят — для женитьбы слишком поздно.

Лондонский экспресс, пуская дым, въехал на Паддингтонский вокзал; тормоза заскрипели, вагоны дернулись, и поезд остановился. Лорд Маунтджой сложил «Таймс», надел пальто и котелок, небрежно кивнул своим попутчикам и спустился на платформу.

Бриджес, шофер, ожидал его рядом с серебристым «роллс-ройсом». На дверцах машины были выгравированы герб рода Маунтджой и их начальная буква «М». Интерьер машины был выполнен из прекрасной кожи; на каждом окне были встроены серебряные вазочки с темно-красной розой в каждой; в баре красного дерева стояли хрустальные стаканы.

— Доброе утро, милорд, — приветствовал Маунтджоя шофер, открывая дверцу машины. — Домой, сэр?

Уильям вздохнул и ответил угрюмо:

— Думаю, что да.

Он не переставал думать, как провести этот день, хотя отлично знал, что семидесятый день его рождения будет похож на все другие. Он придет домой на Керзон-стрит, снова примет ванну, так как был человеком очень привередливым и считал, что даже в вагоне первого класса каждый пассажир подвержен грязи и копоти. Затем он переоденется и пойдет в свой клуб, где пропустит стаканчик превосходного темного эля, который презирали его клубные приятели, но к которому с годами он так привык. Он осмотрится, чтобы увидеть, кто присутствует, и, возможно, найдет кого-нибудь из близких друзей, с которыми можно посидеть за ленчем, вспоминая минувшие дни за бутылкой кларета и картофельной запеканкой с мясом, любимой им с детства.

А после пойдет прогуляться по Сент-Джеймсскому парку, пройдет по Пэлл-Мэлл, весело размахивая своим сложенным зонтиком, поглазеет на гвардейцев у дворца, завидуя их юности, затем вернется домой, немного вздремнет за отсутствием дел получше, а потом посмотрит, какие приглашения ему прислали на вечер.

Небо было затянуто тучами, а ветер стал холоднее, когда Уильям Маунтджой поднялся по лестнице своего великолепного дома. Дворецкий уже ожидал его. Распахнув дверь, он почтительно отступил.

— Добрый день, милорд, — сказал он.

— Добрый, Джонсон, — ответил Уильям, протягивая ему зонтик, котелок и пальто.

— Домоправительница приказала зажечь камин в библиотеке, сэр, — сообщил Джонсон. — Она подумала, что там немного холодно, а вам, возможно, захочется выпить там стаканчик хереса.

— Никакого хереса, Джонсон, спасибо, — ответил Уильям, направляясь в библиотеку и закрывая за собой дверь.

Он устало опустился в большое кресло, обтянутое зеленой кожей, положил ноги на бронзовую каминную решетку и оглядел комнату. Полки, сделанные из лучшего бразильского розового дерева, возвышались до самого потолка, поблескивая корешками кожаных переплетов. Бесценная коллекция миниатюр слоновой кости была расставлена вдоль одной стены, соседствуя с портретами собак, живших в разные годы в семье Маунтджой: джекрасселы, лабрадоры, ретриверы, померанские шпицы и пекинесы. Все они были любимцами в семье. На маленьких столиках были расставлены фотографии и разные безделушки; китайские фонарики из шелка голубых и белых цветов с переливами красного удивительно сочетались с бархатными драпировками цвета лесной зелени и ковром в красно-зеленую клетку.

Из всех комнат в доме библиотека была у Уильяма самой любимой; он проводил там счастливые часы своей жизни, читая газеты или подремывая после обеда над раскрытой книгой. Но сегодня все было по-другому.

Маунтджой поднялся и стал взад-вперед ходить по комнате, уставившись на зелено-красные клетки ковра. Война истребила всю его семью, убив обоих кузенов первого колена, затем второго и третьего, пока совсем никого не осталось. Даже каких-нибудь отдаленных родственников. За исключением, может быть, «паршивых овец», ублюдков Джорджа Маунтджоя, предположительно разбросанных по всей Европе и Америке.

— Я одинокий человек, — громко произнес Уильям. — Мои друзья умирают. У меня нет сына, который бы унаследовал все это. Эту красоту, эти традиции. Это имя. Когда я умру, все исчезнет. Маунтджой-Парк будет продан, чтобы покрыть расходы на похороны. Замок запустеет и постепенно разрушится. Этот дом будет снесен, чтобы уступить место какому-нибудь отелю или универсальному магазину.

Маунтджой подошел к массивному, обтянутому кожей письменному столу и, открыв центральный ящик, вынул оттуда какие-то бумаги и стал их просматривать, усевшись за стол. Затем он поднял телефонную трубку и набрал номер своего солиситора в «Линкольнз инн». Поговорив коротко со своим человеком, Маунтджои приказал ему немедленно перезвонить, как только тот что-нибудь узнает.

Заложив руки за спину, Уильям снова стал ходить по ковру, нервно подергивая большими пальцами рук. Время от времени он подходил к столу, смотрел на телефон, но тот не звонил.

— Будь ты проклят, — сердито проворчал лорд Маунтджой, снова опускаясь в кресло и кладя ноги на каминную решетку. В этот момент телефон пронзительно зазвонил, и Уильям вскочил.

— Маунтджой, — отрывисто бросил он в трубку. Затем взял карандаш, записал номер телефона, поблагодарил солиситора и повесил трубку.

С минуту он в задумчивости смотрел на записанный номер: возможно, это решение всех его проблем. Глубоко вздохнув, Маунтджой набрал номер офиса «Суэйн и Маршалл. Частные детективы» на Стрэнде.

Джером Суэйн подпрыгнул на месте, когда услышал, кто ему звонит.

— Я немедленно выезжаю, ваша светлость, — произнес он, поспешно застегивая пиджак.

К тому времени как детектив добрался до него, Уильям уже точно знал, чего хочет.

— Я хочу, Суэйн, чтобы вы разыскали мне кого-нибудь из Маунтджоев. Я хочу, чтобы вы поискали отпрысков Джорджа Маунтджоя в Италии, Франции и Соединенных Штатах Америки.

Суэйн от удивления присвистнул. Это был высокий худощавый человек с тоненькими черными усиками, редеющими черными волосами и с плоскостопием бывшего полицейского. Лорд Маунтджой пристально посмотрел на него, и Суэйн смущенно кашлянул.

— Похоже, что здесь масса работы, — заметил он осторожно.

— Могу заверить вас, что она будет хорошо оплачена, Суэйн. К тому же вы получите существенную надбавку, скажем, двадцать процентов от вашего гонорара, в случае успешного завершения дела. — Лорд Маунтджои протянул детективу папку с бумагами. — Здесь вся информация, которой я располагаю. Как вы сами увидите, Джордж Маунтджой оставил за собой след в Париже и Флоренции. Его лишили наследства и отправили на старое ранчо Маунтджой близ Сан-Антонио, штат Техас. Никто не знает, что с ним там случилось. Он никогда не давал о себе знать.

Лорд Маунтджой протянул Суэйну чек на предъявителя в банке «Куттс».

— Здесь ваш гонорар за месяц плюс предстоящие расходы. Кстати, Суэйн, когда вы их найдете, то можете намекнуть, что, возможно, они унаследуют что-то для собственной выгоды. — Уильям улыбнулся, подумав при этом, какой он умный и что его предложение послужит для них соблазном раскрыть свои секреты. — В конце месяца вы должны доложить мне, как продвигаются у вас дела. Вам ясно?

— Да, сэр. — Суэйн поспешно вскочил на ноги и зажал в руке чек. — Вы можете положиться на меня, сэр. Если они еще там, Суэйн найдет их для вас. Я это гарантирую.

Когда дверь за Суэйном закрылась, Уильям улыбнулся, явно довольный собой.

— Это мне подарок на день рождения, — сказал он, в предвкушении потирая руки. — Пожалуй, я открою бутылочку «Крага» 1925 года, чтобы отпраздновать это событие.

Вошел дворецкий с серебряным подносом. Он открыл бутылку, не расплескав ни капли, и опытной рукой налил вино в тяжелый хрустальный стакан ручной работы.

— Что-нибудь еще, сэр? — с почтительным видом спросил он.

— Спасибо, Джонсон, больше ничего. — Уильям поднял стакан в молчаливом тосте.

— Тогда разрешите пожелать вам счастливого семидесятилетия, милорд. И долгих лет жизни, — сказал Джонсон.

Уильям разразился громким смехом.

— Спасибо, Джонсон. Спасибо тебе за добрые пожелания.

Маунтджой залпом выпил шампанское, продолжая улыбаться при мысли о «сыне и наследнике», которого Суэйн найдет для него. Внезапно будущее предстало перед ним в розовом свете. Возможно, семьдесят лет не такой уж плохой возраст.

Глава 2

Джером Суэйн никогда не был особенно близок с главным инспектором Скотленд-Ярда, но, прежде чем уйти на пенсию, он целых десять лет проработал детективом. У него были свои контакты с французской и итальянской полицией, и, получив информацию от лорда Маунтджоя, он знал, с чего начинать.

Открыв дверь своего пыльного офиса на Стрэнде и включив свет, Суэйн огляделся. Все было так же, как и час назад, когда он уходил. Детектив опустился на шаткое резное деревянное кресло, вытащил из кармана рубашки мятую пачку сигарет, сунул в рот сигарету и прикурил. Вдохнув в себя дым, Суэйн закашлялся.

— Начнем сначала, Суэйн, — сказал он сам себе, поднимая трубку телефона, и заказал разговор со своим старым другом Энрико Бастиани из римской полиции. Ожидая соединения, Суэйн стал изучать информацию, представленную ему лордом Маунтджоем.

По-видимому, Джордж Альберт Артур Маунтджой был молодым человеком в чине лейтенанта гвардии, когда унаследовал большую сумму денег от своей любящей тети Агаты. Не помня себя от радости, он оставил военную карьеру и немедленно отправился в Париж, чтобы жить так, как ему хочется.

Судя по фотографии, Джордж был высоким блондином с красивым лицом, большим любителем женщин и красивой жизни. Он как ураган пронесся по Европе, оставив за собой разбитые женские сердца, разгневанных родителей обольщенных им милашек и, по всей вероятности, парочку ребятишек. Вскоре отец лишил его наследства и отправил в Техас.

Два имени фигурировало в досье, которое отец Джорджа собрал на своего сына. Одно из них принадлежало итальянской женщине — Адриане Фиоралди. Второй была француженка по имени Мари-Франс д'Аранвиль. По Техасу не было никакой информации, так как никто ничего не слышал о Джордже Маунтджое с тех пор, как он туда уехал.

Зазвонил телефон, и Суэйн поспешно схватил трубку.

— Энрико, старина! — прокричал он, так как не доверял телефонам. — Это Джером Суэйн, твой старый коллега по Скотленд-Ярду. Да, да, у меня все хорошо, а у тебя? Я озадачу тебя, Энрико. У меня дело, с которым можешь справиться только ты, потому что женщина родом с твоей родины, Флоренции.

Суэйн рассказал Энрико историю лорда Маунтджоя и о его поисках незаконных отпрысков брата.

— Девушка, с которой у него предположительно была любовная связь, носит имя Адриана Фиоралди, — добавил детектив.

— Фиоралди — очень уважаемое имя в Тоскане, — ответил Энрико, явно недоумевая. — Сомневаюсь, чтобы девушка из такой семьи могла оступиться.

— Женщины — странные и загадочные существа, — мрачно заметил Суэйн. — Никогда не знаешь, чего от них ожидать. — Он вздохнул, как человек мира, хотя его собственная жизнь, связанная с любовью, ограничивалась спаниелем и его тридцатилетней женой — именно в таком порядке. — Вверяю это дело в твои надежные руки, Энрико, — продолжил Суэйн. — Арриведерчи, — добавил он, чувствуя себя космополитом, и повесил трубку на рычаг. Затем положил свои большие ноги в начищенных черных ботинках на письменный стол и вытряхнул последнюю сигарету из мятой пачки. Откинувшись в кресле, он затянулся, выпустил дым из ноздрей, закашлялся и с удовлетворенной улыбкой стал оглядывать свой маленький офис.

С того места, где сидел Суэйн, была видна дверь с выгравированной дощечкой «Суэйн и Маршалл. Частные детективы». Он решил, что два имени — это более солидно, чем одно. «Я поступил правильно», — думал Суэйн с удовлетворением. Все эти красивые женщины, обманывающие своих красивых мужей, и все эти богатые мужчины, обманывающие своих глупых жен. Все эти тайные отельные любовные свидания, подстроенные для того, чтобы получить развод, где лорд такой-то и такой-то был застукан в постели с шлюхой, которая определенно не была его женой. Его бизнес держался на высшем классе, но еще никогда у него не было такого выгодного дела, как в случае с Маунтджоем.

Ответ Бастиани пришел через несколько дней. «След ребенка Фиоралди-Маунтджоя ведет в Англию. Пожалуйста, позвони, чтобы обсудить», — говорилось в телеграмме.

Суэйн с трудом верил в свою удачу. Он снял трубку, вызвал телефонистку и попросил соединить его с Римом. Ему продолжало везти: его соединили через пятнадцать минут.

— Трудную же задачу ты мне задал, — пожаловался Энрико Бастиани, но в его голосе чувствовалось нескрываемое удовольствие. — Старые слуги семьи пока живы, — продолжил он, — хотя почти все члены семьи давно умерли, включая и Адриану. Но все слуги наотрез отказались говорить, даже за деньги, хотя, как ты знаешь, мои соотечественники за лиры продадут даже собственную мать. Адриана была замужем за Паоло Торлони, человеком богатым, имевшим обширные владения на Венето. У них была грандиозная свадьба, и о ней писали во всех газетах. Интересно вот что: газеты писали, что свадьба была отложена на год «из-за болезни невесты». Истинная природа этой болезни не упоминалась, но мы-то с тобой можем легко догадаться, на что она жаловалась. Потерпев неудачу в поместье Фиоралди, я решил поехать в Торлони, поместье мужа Адрианы, где она жила после замужества. Мне повезло, и я нашел старуху, которая была личной служанкой Адрианы. Она рассказала мне, что та была чудесной женщиной с мягким характером; единственное, что омрачало ее жизнь, — отсутствие детей. Служанка находила странным, что Адриана скрывала тайну от своего мужа. Тайну, которую она случайно открыла. В ее столике был потайной ящик. Служанка обнаружила его, когда вытирала пыль. Она случайно нажала на какую-то кнопку, и ящик выдвинулся. Внутри его была серебряная шкатулка, а в ней локон нежных волос. Это были волосы ребенка, Суэйн.

— Ребенка Маунтджоя, — выдохнул Суэйн.

— Совершенно верно. И это было не единственным предметом в ящике. Там были еще счета денежных переводов. Деньги переводили за границу постоянно. Вплоть до того года, когда Адриана умерла.

— Персоне, воспитывающей ее ребенка, — быстро добавил Суэйн.

— Миссис Джинни Суинберн, в Суинберн-Мэнор, Йоркшир, — торжественно закончил Бастиани. — Все документы у меня в руках. Служанка забрала их после смерти своей хозяйки, опасаясь, что тайна Адрианы, какой бы она ни была, станет известна другим людям.

«Я не дура, синьор, — сказала мне старуха. — У меня самой есть дети, а сейчас и внуки. Каждой матери известно, как выглядят первые волосы ее ребенка. Разве я сама не вставляла их в стеклянные рамочки, чтобы всегда помнить? Я любила сеньору Адриану; она относилась ко мне как к подруге. Но она давно мертва, а сейчас в Италии трудные времена, и деньги, которые вы мне предлагаете, как нельзя кстати. Вы сказали, что у вас хорошие новости для ее потомков, и я вам верю. Я желаю только добра для моей умершей Адрианы». Здесь старуха перекрестилась и поцеловала четки, которые перебирала.

— Ты превзошел себя, старина! — радостно воскликнул Суэйн. — Я знал, что могу положиться на тебя. Маунтджой хорошо заплатит за эту информацию.

— Дай мне знать, что будет дальше, дружище, — добавил напоследок Бастиани.

— Если ребенок там, Суэйн найдет его, — ответил Суэйн, надевая шляпу. — Поверь мне.

Суэйн не терял времени. Он быстро приехал домой, приласкал коричнево-белого ушастого спаниеля, с восторгом встретившего его, отрывисто поздоровался с женой и попросил ее уложить в сумку чистое белье и свежую рубашку с жестко накрахмаленным воротником, как он любил. После обеда, состоящего из его любимого стейка и пирога с почками, он выпил чаю, взял сумку и направился к двери, чтобы отправиться на вокзал Кингз-Кросс к ночному поезду до Лидса.

У двери он в нерешительности остановился. Повернувшись, он взглянул на спаниеля. Пес смотрел на него упрекающим взглядом покинутой супруги.

— Эр, я думаю, что мне лучше взять его с собой, — сказал Суэйн, обращаясь к жене. — Пусть погуляет на свежем воздухе.

Жена, отвернувшись, фыркнула, что означало — надо же быть таким дураком, чтобы таскать за собой собаку. Суэйн быстро надел на спаниеля ошейник и открыл дверь.

— Тогда арриведерчи. Появлюсь, когда ты соскучишься, — весело заявил он.

Жена снова фыркнула, и Суэйн захлопнул дверь. Что еще можно ожидать от нее?

Суэйн сидел выпрямившись, не ведая сна, в вагоне третьего класса, покачиваясь вместе с поездом, который останавливался на каждой станции, продираясь сквозь ночь, пока наконец не добрался до закопченного, серого, как гранит, города Лидса.

Подавив зевок, разбудил собаку, которая, проглотив бутерброд с беконом на одной из станций, мирно спала всю оставшуюся часть пути. Она выпрыгнула из вагона, таща за собой Суэйна вдоль платформы, пока не нашла подходящего места справить нужду, затем села и в ожидании посмотрела на хозяина.

— Когда отходит поезд на Харроугейт? — спросил Суэйн у проходившего мимо носильщика.

— Через две минуты с четвертой платформы. Вам надо поторопиться, — последовал ответ.

Он так и сделал. Собака пыхтела и ворчала, пока Суэйн тащил ее за собой. На этот раз путешествие было коротким. Вскоре они оказались в очаровательном маленьком городке-курорте с минеральными водами, хотя его едва было видно из-за сильного снегопада. «Черт с ним, с этим расследованием, — подумал Суэйн. — Мне нужна хорошая еда и отдых».

Он направился прямиком в отель «Старый лебедь», где взял номер, затем прошел в обеденный зал, плотно позавтракал беконом, сосисками, яйцами, помидорами и свежим хлебом, запив все это двумя чашками горячего чая, и почувствовал себя заново рожденным.

Суэйн выгулял собаку, вернулся в свой номер, снял ботинки, лег на кровать, заложив руки за голову, и стал смотреть в потолок, думая о таинственной миссис Джинни Суинберн. Спаниель прыгнул на кровать и лег рядом, не сводя хозяина преданного взгляда. Когда два часа спустя Суэйн проснулся, пес продолжал так же преданно смотреть на него.

— Ну и ну, — сказал детектив, вынимая часы из кармана жилета, связанного для него женой. — Уже час. Полагаю, что самое время выпить кружечку пива. А возможно, и перекусить, — добавил он, похлопав себя по животу, и с удовольствием отметил, что за все платит лорд Маунтджой.

— А затем начнем наводить справки, — улыбнулся Суэйн, и собака в ответ радостно залаяла. — Готов поклясться, что ты понимаешь каждое мое слово, — добавил Суэйн, надевая на нее ошейник.

В баре горел камин. Суэйн пил пиво, закусывая его сандвичем с копченым беконом. За окном валил снег.

— Мне бы хотелось отложить наведение справок на завтра, — сказал детектив своей собаке. — Но долг зовет.

Часом позже он нанял машину и поехал в Суинберн-Мэнор.

Глава 3

Джинни Суинберн была уже старой леди, когда морозным январским днем Суэйн подкатил к ее дому в Йоркшире. Она была меньше ростом и худее, чем когда-то в юности, с приятно округлой грудью, розовыми щеками и серебристо-белыми волосами, подвязанными на макушке по старой девичьей привычке. И хотя ее голубые глаза с годами поблекли, ум был еще живым.

Падал легкий снег, и она, припав к окну, с интересом смотрела на маленький черный «остин», подъехавший к дому. Суэйн осторожно вылез из машины, захлопнув дверцу перед носом спаниеля, который обиженно тявкнул. Он стоял, глядя на дом, а Джинни смотрела на него из окна.

— Глэдис, — позвала она домоправительницу, которая последние десять лет ухаживала за ней и за домом, — кто этот презентабельный мужчина, который стоит у нас на пороге?

Глэдис, отдернув занавеску, посмотрела в окно.

— Будь я проклята, если знаю, — весело проговорила она. — Пойду выясню.

— Говорит, что он мистер Суэйн и ему надо поговорить с вами. По личному делу, — добавила Глэдис, обернувшись, и презрительно фыркнула, так как все в округе знали все друг о друге.

— Впусти его, — сказала Джинни, заинтересовавшись таинственным незнакомцем. — Сейчас мы узнаем, какое такое у него «личное дело».

— Добрый день, мадам, — поздоровался Суэйн, ступив на порог и смахивая снег с пальто и шляпы.

— Ради Бога, поскорее входите, — сказала Джинни. — Последнее время я плохо вижу и не могу разглядеть вас в этом полумраке.

Суэйн вошел в дом, и Джинни оценивающе оглядела его.

— Боже, да вы похожи на полицейского! — воскликнула она.

— Двадцать пять лет службы, мадам, — ответил Суэйн, гордо улыбаясь. — Сейчас на пенсии, но продолжаю заниматься расследованиями. Я частный детектив.

Джинни весело рассмеялась.

— Это звучит совсем как в американском гангстерском фильме, — сказала она. — Моя внучка смотрит их в кинотеатре, а потом рассказывает мне. Она передает их мне в лицах с соответствующими акцентами и прочими подробностями. Я всегда говорила ей, что она маленькая актриса, но она собирается выйти замуж за Хаддона Фокса и стать тренером по скаковым лошадям. Представляете? Девушка, похожая на Лауру, — тренер? — Джинни снова рассмеялась, и суровое лицо Суэйна тоже расплылось в улыбке.

— Боюсь, что я не имел удовольствия быть знакомым с вашей внучкой, — сказал он, — но она является причиной того, что я здесь.

— О, ради Бога, Суэйн, вам не надо быть таким высокопарным только потому, что вы коп. — Джинни улыбнулась гостю, довольная тем, что знает американский жаргон. — Просто скажите мне, почему вы здесь, и все.

Она напряженно слушала, пока Суэйн рассказывал ей о лорде Маунтджое, о жизни Джорджа и о том, как его расследование привело его в Суинберн-Мэнор и к ней. И возможно, к ее внучке, которая, заметил он значительно, в скором времени может кое-что унаследовать, что в ее интересах.

— Ну и ну, — проговорила Джинни, когда Суэйн закончил свой рассказ. — Пора вытаскивать кота из мешка, и так как бедная Адриана сейчас мертва, не вижу оснований продолжать держать все в секрете. Да, мистер Суэйн, похоже, что моя Лаура — внучка Джорджа Маунтджоя. А теперь, когда все станет известно лорду Маунтджою, что он сможет ей предложить?

— Боюсь, что у меня нет ответа на этот вопрос, мадам. — Суэйн поднялся и стал надевать пальто. — Я должен вернуться в Харроугейт до того, как станет темно, миссис Суинберн, — пояснил он, желая поскорее оказаться в уютном баре «Старый лебедь», где бы он мог пропустить кружечку пива после сытного обеда, тем более что все оплачивает лорд Маунтджой.

— Скажите лорду Маунтджою, чего бы он ни ждал от Лауры, ему придется иметь дело со мной, — резким тоном заметила Джинни. — Прошу не обманываться на этот счет.

— Я скажу ему, миссис Суинберн, — пообещал Суэйн. Снег прекратился, и ему хотелось добраться до отеля до того, как с неба снова начнут падать белые хлопья.

Джинни вдруг задумалась. Она знала, что ее время уходит так же, как и деньги Суинберна. Она едва сводила концы с концами, ферма приходила в упадок, а помощи со стороны ожидать не приходилось. Отправить Лауру в школу стоило небольшого состояния. Лаура не хотела ехать, но Джинни понимала, что не может вечно держать ее около своей юбки. Она поступила правильно, отправив девочку в школу.

Деньги маркизы Фиоралди много лет позволяли поддерживать Суинберн в хорошем состоянии, но они давно кончились. «Возможно, деньги Маунтджоя спасут нас на этот раз», — думала Джинни, наблюдая за Глэдис, которая принесла ей ее стаканчик шерри и бисквит. Джинни улыбнулась и мыслями перенеслась в прошлое, когда все еще только начиналось.

Поместье Суинберн-Мэнор, где жили Джинни и Лаура, вовсе не было поместьем. Это был дом торговца овечьей шерстью. Когда-то в прошлом он принадлежал местному жителю, сколотившему себе небольшое состояние на фабриках по переработке шерсти. Желая поднять статус дома и свой собственный, он назвал его поместьем, а себя сквайром.

Земля была прекрасной: округлые зеленые холмы, раскидистые дубы и каштаны, пасущиеся овцы с густой шерстью, которых купец держал скорее как хобби, нежели для бизнеса. Но сам дом не выглядел очаровательным. Комнаты нижнего этажа были слишком большими, а потолки слишком высокими, что делало невозможным их протопить. Комнаты же верхнего этажа были похожи на тюремные камеры. В суровые йоркширские зимы окна неделями, а то и месяцами были покрыты морозным узором, не позволяющим видеть окрестности, хотя в доме постоянно топились печи хорошим йоркширским углем.

Спустя два поколения, в то время, когда приехала маркиза Фиоралди со своей беременной дочерью, торговца уже давно не было в живых, а стоимость жизни значительно повысилась. Внук торговца едва сводил концы с концами. Были сделаны неудачные инвестиции, большое количество денег потрачено на ремонт дома, включая громоздкую систему центрального отопления, которая гремела, дребезжала и так ужасно содрогалась, но совсем не обогревала комнаты.

Интерьер, выполненный в стиле викторианской эпохи, не менялся на протяжении многих лет: мягкая мебель, обтянутая красным бархатом с бахромой, и тяжелая мебель красного дерева; на подоконниках стояли фарфоровые горшки с пыльным азиатским ландышем. Две вещи спасали Суинберн-Мэнор от полного уничтожения: одной из них была кухня, второй — веселый характер Джинни и Джошуа, а также их двоих детей — шестилетней Агнесы и девятилетнего Фредди.

Джошуа достаточно хорошо управлялся с фермой, делая ставку на своих овец, большинство из которых были потомками породы, разводимой купцом. Джинни вела хозяйство с помощью женщины из деревни, которая, казалось, только и делала, что вытирала полы, на которых отпечатались грязные собачьи следы. Их было пять, и все они были черно-белыми шотландскими колли, специалистами управлять овечьим стадом. Им полагалось жить в коровнике или на конюшне, но они проникали в дверь, низко прижавшись к земле, воображая, что их никто не замечает. Конечно, их всегда замечали, но после нескольких попыток выгнать их вон, скорее для виду, чем по неукоснительному приказу, они остались жить в доме и, счастливые, лежали около горящей печи, вдыхая в себя соблазнительные запахи приготовляемой еды. Джинни была превосходной йоркширской поварихой.

Ее картофельные запеканки с мясом, рагу, тушеное мясо с овощами и воскресное жаркое не приготовили бы даже лучшие французские повара. Ее йоркширские пудинги поднимались до звездных высот, утопая в густой коричневой луковой подливке. Чудный аромат исходил от ее свежего хлеба, ячменных лепешек, булочек, яблочных пирогов с хрустящей корочкой, великолепных фруктовых пирожных, начиненных кишмишем, финиками и черешней. Ну и, конечно же, ее бисквиты, всегда сопровождавшие семейные праздники. Бисквиты, пропитанные вином и залитые взбитыми сливками, всегда свежайшими, так как они готовились из собственных натуральных продуктов.

— Ты всегда сможешь наняться на работу в качестве поварихи, — шутил в тяжелые времена Джошуа. — Богатые купцы из Лидса и Брэдфорда оторвут тебя с руками. Или ты можешь открыть отель.

На следующий день после очередной шутки мужа Джинни, сидя за выскребенным добела столом и луща горох, раздумывала над его словами. Конечно же, она не сможет найти место поварихи, Джошуа просто шутит. И определенно она не может открыть отель. Но им сейчас очень не хватает денег, и она должна что-нибудь придумать, чтобы помочь мужу. Дом достаточно просторный, чтобы, помимо ее семьи, разместить еще нескольких гостей. Возможно, в летние месяцы, когда люди, оставив заводы и офисы, поедут на отдых, она сможет поселить за определенную плату постояльцев. Парочку или троечку. Особой дополнительной работы у нее не будет, так как она постоянно готовит для своей семьи. Да и свободных комнат достаточно.

Излагая Джошуа вечером свой план, Джинни видела одобрение и любовь в его темных глазах.

— Ты потрясающая девочка, Джинни Суинберн, — сказал он, улыбаясь. — Но полагается мужчине заботиться о своей жене и детях.

Напротив них за кухонным столом сидели дети, уплетая за обе щеки свежеиспеченный хлеб с маслом и вареньем из черной смородины домашнего приготовления. Их глаза, такие же голубые, как у матери, были широко распахнуты от любопытства, но они хорошо знали, что взрослых нельзя перебивать.

От похвалы мужа лицо Джинни порозовело. Она была красивой женщиной, невысокого роста, с каштановыми волосами и всегда была занята какой-нибудь работой. Даже сейчас, разговаривая с мужем, она взбивала яйца с сахаром, чтобы испечь бисквит, который дети отнесут в деревню для миссис Ходжкисс. Та лежала после неудачного падения. Руки Джинни так же, как и ее ум, никогда не бездельничали.

— Стоит попробовать, Джошуа, — спокойно сказала она, улыбаясь. — Разве вы не будете помогать мне? — Дети, с полными ртами, дружно кивнули. — Надо хотя бы попробовать поместить объявление в газету.

— В «Йоркшир пост»?

— Туда и в «Таймс».

— Никто в наших местах не читает лондонских газет, — рассмеялся муж.

— Совершенно верно. Но оно и не предназначено для местных жителей. Я имею в виду горожан, уставших от дыма и тумана. Именно им нужен свежий воздух сельской местности. К тому же «имение Суинберн» звучит привлекательно — даже снобы могут заинтересоваться им.

Джошуа не был так уверен в затее своей жены, но тем не менее вскоре в газете «Таймс» появилось объявление:

«Предлагаются удобные комнаты в частном доме. Уединенное поместье в Йоркшире, в самой красивой его части. Великолепная домашняя еда из свежих продуктов с собственной фермы. Пешие прогулки, прогулки на лошадях, катание на лодке по ближайшей реке. Идеальное место для отдыха на свежем воздухе. Обращаться по адресу: Суинберн-Мэнор, Суинберн, Йоркшир».

И именно это имение стало для обезумевшей матери Адрианы Фиоралди манной небесной, когда она прочитала о нем в лондонской «Таймс», сидя за чаем в отеле «Браунз» на Дувр-стрит, куда приехала с дочерью, после того как узнала правду о ее положении и о Джордже Маунтджое, человеке, соблазнившем ее.

Глава 4

Они находились в своем загородном доме во Флоренции, когда маркиза Фиоралди узнала, что ее дочь беременна. Первой мыслью матери было оградить Адриану от гнева отца, убрать подальше от назойливо любопытных друзей и соседей, а также от слуг, которые всегда все узнают первыми. Но самое главное, поскорее увезти дочь от ее жениха Паоло, пока она не сказала ему правду. Она также узнала, что дочь страстно любит Джорджа Маунтджоя и хочет выйти за него замуж, но тот не любит ее.

— Ты глупая маленькая дурочка, — в сотый раз повторяла мать, элегантно разливая чай. — Адриана, как ты могла дойти до такого?

— Очень легко, мама, — спокойно ответила Адриана. — Я люблю Джорджа и не люблю Паоло. Хотя, возможно, люблю, но совсем по-другому. О, мама, — взмолилась Адриана, — ты должна знать, о чем я говорю.

Маркиза, которая вышла замуж по воле своей семьи и жизнь которой протекала спокойно, но без страстных взрывов и невероятных любовных похождений, конечно же, не понимала свою дочь.

— Пожалуйста, говори тише, — приказала она, — и послушай, что я тебе скажу. Я привезла тебя в Лондон для твоей же пользы. — Она тоже понизила голос до такой степени, что Адриана ее едва слышала. — Паоло и его семье было сказано, что ты чувствуешь себя недостаточно хорошо. Что тебя увезут в Лондон, чтобы показать специалисту. Ты стала быстро утомляться. Тебе надо сменить обстановку, глотнуть свежего деревенского воздуха, иначе дело может закончиться туберкулезом. Свадьба будет отложена. Ты тайно родишь ребенка здесь, в Англии, где тебя никто не знает. Ребенку будет найдена семья, а ты вернешься домой и выйдешь замуж за Паоло. Этот позор будет вычеркнут из твоей жизни, и ты никогда не станешь вспоминать о нем.

Маркиза внимательно посмотрела на дочь. Адриана сидела, понуро опустив темноволосую головку, и по ее бледной щеке катилась слеза.

— Тебе все ясно, Адриана?

Девушка покорно кивнула. Что ей еще оставалось делать? Джордж отлюбил ее и покинул. Она находила его таким красивым, таким жизнерадостным и чрезвычайно привлекательным с самого первого дня, когда он приехал на виллу Фиоралди. Он сильно отличался от черноволосого мрачного Паоло; Джордж был жизнерадостным и веселым. Минуты, проведенные с ним, значили для Адрианы больше, чем дни, проведенные с Паоло. И она с первого дня почувствовала, что тоже нравится ему.

— Какая же ты красавица, Адриана, — говорил Джордж, с восхищением глядя на нее.

Но он не был соблазнителем; она сама спровоцировала его, безжалостно флиртуя с ним, заманивая и отступая. Она была хорошенькой девушкой с длинными гладкими волосами, огромными карими глазами и нежной, оливкового цвета, кожей. Она была не слишком высокой, но с прекрасной фигурой, длинной грациозной шеей и хорошими ногами. И она была экспертом в области флирта.

Во всем этом деле вины Джорджа не было, и ее отец это знал.

— Я бы заставил подлеца жениться на тебе, — гремел он, расхаживая по залу виллы Фиоралди, — если бы не знал, что из этого ничего хорошего не выйдет. И какой бы безнравственной ты ни была, я не намерен выдавать тебя замуж за никчемного молодого человека, без всяких перспектив в жизни; человека, от которого готова отказаться его семья.

После этого он переложил все заботы на плечи своей умной жены, маркизы.

На самом деле Джордж, пусть и не с охотой, предлагал Адриане жениться на ней, когда узнал новость из ее длинного душещипательного письма, которое она прислала ему в Баварию, где он гостил у своих друзей. Но Адриана знала, что ей не принадлежит его сердце. И она также знала, что он любил ее только короткое мгновение и что в замужестве она будет с ним глубоко несчастна. Поразмыслив, Адриана написала Джорджу, что отказывается от его предложения. Он пообещал быть с ней рядом, если в том возникнет нужда, и просил дать ребенку его фамилию. В конце концов Адриана согласилась сделать то, что предлагала ей мать.

— Мне думается, что я нашла подходящее место, — сказала маркиза, перечитывая объявление, данное в газету Джинни Суинберн. — «Суинберн-Мэнор… Уединенное… Сельская местность… Домашняя еда…» Звучит заманчиво. Я немедленно пошлю им телеграмму и организую визит.

Адриана слушала мать с подавленным видом. Все те вещи, которые перечислила ее мать, были для нее смертельным приговором. «Уединенное». Это означало, что она ни с кем не будет видеться. К тому же Адриана ненавидела сельскую местность; даже в Италии она предпочитала ей городские удовольствия Флоренции или Рима. А в ее теперешнем состоянии она просто не могла смотреть на еду, какой бы вкусной она ни была.

— Да, мама, — безразличным тоном произнесла Адриана, а сама тем временем подумала: лучше бы выйти замуж за Джорджа. По крайней мере какое-то время ей будет весело.

Джинни Суинберн скребла, мыла, полировала свой дом сверху донизу, ожидая почетных гостей.

— Как-никак итальянская маркиза, — сказала она Джошуа.

— Хотелось бы мне знать, что могло заставить итальянскую маркизу выбрать далекие земли Йоркшира? — задумчиво промолвил Джошуа. — Я думаю, что Париж или Биарриц подошли бы ей больше. Во всяком случае, предупреди меня, когда она приезжает, и я исчезну, чтобы не мешать вам. — Джошуа усмехнулся. — Не будет ничего хорошего, если я зайду поздороваться с ней в грязных сапогах, пахнущий навозом и окруженный собаками, которые без всякого стеснения прыгают на диваны. Готов поклясться, что не этого ожидает маркиза от Суинберн-Мэнор.

Джошуа разразился громким смехом, Джинни присоединилась к нему, дети тоже засмеялись, потому что смеялись их родители, собаки залаяли, и начался бедлам. Джинни оставалось надеяться, что маркиза принадлежит к тому типу женщин, которым не мешают небольшой шум, грязь и животные, потому что, говоря откровенно, она, давая объявление в газету, не рассчитывала на столь высоких гостей.

Тряский старый двухколесный экипаж довез маркизу и Адриану от ближайшей железнодорожной станции, находящейся на расстоянии более пятнадцати миль. Дождь лил как из ведра, и они были вынуждены останавливаться каждые пятнадцать минут, так как Адриану все время тошнило; маркиза же, сжав зубы, мрачно думала, что еще одна встряска, и ее позвоночник не выдержит и сломается. У самых ворот экипаж увяз в грязи, и женщины вынуждены были с полмили идти до дома по разбитой дороге.

Взглянув на дом, маркиза решила, что ошиблась адресом.

— И это называется английским поместьем? — сказала она, глядя на квадратный, серого камня, дом. — Неужели так живет английский высший класс?

Она нажала на медную кнопку звонка, и они стали ждать, слушая, как бесконечный дождь стучит в деревьях. «А это только сентябрь, — подумала маркиза, дрожа от холода, — моя бедная, бедная дочь». Но она заставила себя ожесточить сердце. Адриана поступила плохо. Она совершенно не раскаивается. Ее дочь должна быть наказана.

— Здравствуйте, здравствуйте. Пожалуйста, поскорее входите, а то совсем промокнете. — На пороге стояла Джинни Суинберн, широко улыбаясь. Ее лицо разрумянилось от плиты и возбуждения, блестящие каштановые волосы выбились из пучка и падали ей на лицо.

Адриана почувствовала, что тоже улыбается, хотя твердо для себя решила, что место ей не понравится и она при первой возможности разразится слезами и негодованием, одним словом, сделает все, чтобы мать забрала ее обратно в Италию.

Войдя в дом, маркиза огляделась по сторонам и последовала вместе с дочерью за Джинни в гостиную, где уже был сервирован чай. В камине потрескивали поленья, и Адриана обессиленно опустилась в стоявшее перед камином кресло.

— Вы выглядите ужасно бледной, моя дорогая, — сказала Джинни, с беспокойством глядя на девушку. — Я понимаю, что это от долгого путешествия, к тому же сельские дороги такие ухабистые. Возможно, чашка горячего чая поможет вам.

Она стала разливать чай из массивного серебряного викторианского чайника, вынутого по такому случаю из обитой внутри зеленым холстом коробки и до блеска отполированного. Обычно семья пользовалась большим коричневым кухонным чайником, и Джошуа говорил, что чай в нем гораздо вкуснее, чем в этом серебряном. И чашки, которые Джинни использовала сегодня, были из фаянса «Доултон», такие тонкие и прозрачные, что через них можно было видеть все насквозь; серебряные ложки истончились за время пользования ими, но они были приличными. Все эти предметы были вынуты из загашников по столь торжественному случаю. Сама Джинни провела полночи у плиты, занимаясь выпечкой.

— Не будь такой глупой, женщина, — дразнил ее Джошуа. — Они слишком шикарны для нас. Не пройдет и пяти минут, как они уедут.

Но вот они здесь и никуда не собираются уезжать, так как уже прошло более десяти минут, а маркиза с задумчивым видом продолжала пить чай. И ее дочка, такая хорошенькая девочка, хотя и выглядела плохо, но заметно расслабилась. Она даже взяла одно песочное печенье.

— Ну разве здесь не чудесно, — сказала Джинни и одобряюще улыбнулась. — Жаль, что погода подкачала, но уже конец сентября. Правда, Джошуа говорит, что впереди нас ждет бабье лето. — Она весело рассмеялась. — Это как нельзя кстати для вашего отдыха, не так ли?

Маркиза промолчала и поставила чашку на стол, отполированный до такой степени, что она бы могла, если бы захотела, увидеть в нем свое отражение, а ее дочка грызла печенье и упорно смотрела в окно на мокрый пейзаж. Джинни услышала, что кто-то скребется в дверь. Увидев просунувшийся в нее нос собаки, она поспешила крикнуть:

— Вон!

К счастью, животное сразу же повиновалось. Не хватало еще, чтобы собака прыгнула на диван.

— Миссис Суинберн, — неожиданно произнесла маркиза, — я надеюсь, вы понимаете, что ваш дом, каким бы хорошим он ни был, не то место, где женщина моего положения может нормально отдохнуть.

— О… мне жаль, маркиза, — пробормотала Джинни, смутившись. — Надеюсь, что мое объявление не ввело вас в заблуждение. Я знаю, что мы находимся достаточно далеко, но я ведь писала в нем «уединенное».

— Вы меня не поняли, миссис Суинберн, — продолжала маркиза. — Именно это «уединенное» и привлекло меня. — Она внимательно посмотрела Джинни в лицо, и та почувствовала, что краснеет.

— Может, еще одну чашку чая? — поспешно предложила она.

— Вы представляетесь мне женщиной, которой я могу доверять, синьора. Я уверена, что сейчас вы понимаете, что есть совершенно другая причина, почему я здесь. — Маркиза кивнула в сторону Адрианы, которая продолжала упорно смотреть в окно, безучастная к разговору.

— Ваша дочь? — удивилась Джинни. — Надеюсь, что она не больна. Она выглядит такой усталой и бледной.

— Моя дочь страдает от болезни, известной большинству женщин, синьора, — резко заметила маркиза. — Но боюсь, что это болезнь, которой подвержены только замужние женщины.

— Ох… — выдохнула Джинни, и маркиза поведала ей печальную историю.

— Теперь вы знаете причину, по которой я приехала сюда. Причина в том, что Адриана должна пока пожить у вас, чтобы событие прошло совершенно незаметно.

— Втайне, — подсказала Джинни.

— Совершенно верно.

Джинни посмотрела на Адриану. Печальные черные глаза девушки с мольбой глядели на нее. Джинни вспомнила, какой счастливой была сама, когда носила своего первенца, и подумала, как ужасно чувствует себя Адриана, оказавшись в такой ситуации.

— Это не совсем то, на что я рассчитывала, — в замешательстве проговорила Джинни. — Я хотела сдавать комнаты за плату.

— Эта квартирантка будет хорошо вам платить, — ответила маркиза. — Деньги для меня не имеют значения. Вы будете получать сумасшедшие деньги за заботу о моей дочери и вашу помощь, когда придет срок. — Придвинувшись ближе, она тихо добавила: — И я заплачу вам еще больше денег, столько, сколько вам и во сне не снилось, синьора, если вы возьмете ребенка себе. Обещаю от имени всей семьи, что ребенок никогда ни в чем не будет нуждаться. Не будете нуждаться и вы, синьора, и вся ваша семья.

Джинни не знала, что ответить. Затем она подумала об Адриане, чья жизнь была погублена негодяем, о ее женихе в Италии и о той чудесной жизни, которая ее ожидает, когда она выйдет за него замуж, и, наконец, о бедном нежеланном ребенке.

— Я должна посоветоваться с мужем, — ответила она после некоторого раздумья.

Маркиза сразу поняла, что она уже приняла решение и муж не может не согласиться со своей очаровательной женой.

— Я буду чувствовать себя совершенно спокойно, оставляя свою дочь на ваше попечение, синьора Суинберн, — сказала маркиза, принимая вторую чашку чая. — Возможно, нам сейчас лучше посмотреть комнаты, которые вы отведете Адриане. Я хочу, чтобы ей было уютно.

Маркиза была совершенно права относительно мужа, и Адриана осталась у Суинбернов до самых родов.

Первые несколько дней она не выходила из своей комнаты, а Джинни носилась вверх-вниз по лестнице с подносами в руках: поднос с завтраком, одиннадцатичасовой поднос, поднос с ленчем, с чаем, с обедом, ужином…

— Неужели девушке больше нечего делать, кроме как есть? — удивился Джошуа.

Наконец, не в силах этого больше выдержать, в первый же день, как только проглянуло солнце, осветив мокрую траву и вызвав пар от земли, Джинни послала наверх детей и собак, чтобы развеселить Адриану.

Часом позже она спустилась вниз, ведя за руки детей и окруженная лающими собаками.

— Мы идем гулять, — сказала она Джинни, сидевшей на ступеньках около кухонной двери и чистившей бобы для ленча.

— Хорошо, — ответила та. — Поищите, не осталось ли ежевики на кустах около луга. Возможно, вам удастся найти и малину. Я приготовлю на ужин сладкий пирог.

Глядя вслед удалявшейся компании, Джинни довольно улыбалась.

С этого дня Адриана стала членом семьи Суинберн. К ней относились как к собственной дочери, не лучше и не хуже. Адриана рассказала Джинни о Джордже и почему она не смогла выйти за него замуж, опасаясь, что он будет несправедлив к ней. Его плохое отношение просто убило бы ее.

— Этот ребенок будет вашим, Джинни, — сказала она, — и лучшей матери, чем вы, мне трудно представить. Вы будете гораздо лучше, чем была бы я.

И хотя Адриана пока не представляла, Джинни знала, чего ей будет стоить расстаться с ребенком.

— Это цена твоей свободы, Адриана, дорогая, — сказала она, когда с помощью местной повивальной бабки спустя шесть месяцев ребенок появился на свет. Адриана горько плакала, но понимала, что Джинни права.

Несколькими неделями позже Джинни и Джошуа проводили ее на станцию и посадили в поезд, отбывающий в Лондон.

— Я никогда больше не увижу тебя, Джинни, — говорила Адриана, обнимая Джинни и заливаясь горючими слезами. — Не увижу я и моего маленького сыночка. Я даже не знаю, что хуже, — добавила она, потому что любила Джинни больше, чем свою собственную мать.

— Я буду вспоминать тебя, — пообещала Джинни. — Я расскажу твоему сыну, какой красивой ты была и как ты его любила.

— И что я умерла, дав ему жизнь, — трагически добавила Адриана.

— Если ты этого хочешь, — согласилась Джинни, не в силах сдержать слезы.

Поезд дал свисток, и двери закрылись. Адриана, пройдя в вагон первого класса, высунулась из окна и со слезами на глазах смотрела на провожающих. Джинни, вынув маленький белый платочек, махала ей вслед, пока поезд, набирая скорость, не отошел от станции и Адриана не исчезла в тумане. Навсегда.

Глава 5

Лоренцо Маунтджой Суинберн был окрещен в маленькой нормандской церквушке в Сен-Суиден викарием, преподобным отцом Оутсом в присутствии почти всех местных жителей, за исключением миссис Ходжкисс, сломанная нога которой все еще ее беспокоила, и Этель Эйкройд, которая навещала свою сестру в Барнсли и, к своему сожалению, пропустила всю церемонию.

Конечно, все давно знали, так как в такой маленькой округе было невозможно сохранить подобную тайну. Они не знали только того, кем была Адриана по происхождению и что с ней случилось. Просто девушка попала в беду; Джинни и Джошуа приютили ее и из христианского милосердия усыновили ребенка. Адриана провела с ними долгие зимние месяцы; она праздновала с ними Рождество в той же маленькой церквушке, и они успели полюбить ее. Кроме того, они сразу увидели в ней леди и очень сострадали, что она была «обесчещена» плохим человеком. Поэтому в какой-то степени Лоренцо принадлежал им всем, и они испытывали глубокое волнение, когда Джинни выбрала двух человек, которые, стоя с ее собственным братом, выступали как крестные родители.

Лоренцо ни капли не был похож на своего отца Джорджа. Он скорее походил на мать: такой же темноволосый, с оливкового цвета кожей и большими карими глазами, опушенными длинными ресницами. Он был коренастее, чем Джордж, ниже ростом, но его определенно можно было назвать красивым парнишкой. И к тому же счастливым.

Лоренцо всегда говорил, что ни у кого не было более счастливого детства, чем у него. Он любил Суинберн и был зеницей ока всей деревни, желанным гостем в любом доме, где его всегда угощали свежей выпечкой и стаканом парного молока. Или, если это был воскресный день и время приближалось к ленчу, стаканом лимонада, который он выпивал, сидя на солнышке на деревянной скамейке рядом с пабом «Красный лев».

Джинни всегда говорила, что никогда не знает, где искать Лоренцо: его домом была вся деревня. Но она не волновалась за мальчика, зная, что с ним не случится ничего плохого, ведь у него в друзьях вся деревня.

Лоренцо знал, что он не был ребенком Джинни и Джошуа. Они считали, что поступят плохо, если соврут ему, но они твердо держали свое обещание, и он не знал имени своей родной матери.

— Это не имеет значения, — сказал он Джинни, чем весьма ее обрадовал. — Я предпочитаю тебя всем другим матерям на свете.

Лоренцо окончил сначала начальную школу в ближайшей деревне Муркрофт, затем классическую школу-интернат и выиграл место в Кембридже.

Джинни так гордилась им, когда они вместе с Джошуа проводили его в колледж. Она думала об Адриане, и ей очень хотелось, чтобы та увидела своего сына, но она даже не могла написать ей, чтобы сообщить, каким чудесным он вырос. Пункт договора, заключенного с маркизой, запрещал ей это делать.

Однако каждый год, когда наступал день рождения Лоренцо, Джинни думала, что, возможно, Адриана поддастся искушению увидеть своего сына, и даже смотрела на дорогу, ожидая увидеть ее. Но этого так и не случилось. И Джинни продолжала пунктуально соблюдать свою часть сделки. Для нее Лоренцо был таким же родным сыном, как и ее собственный мальчик Фредди.

Однако вскоре Лоренцо сделал то, чего от него никто не ожидал. Проучившись два года в Кембридже, он бросил колледж и поступил на службу в военно-морской флот.

«Дорогие мама и папа, — писал Лоренцо, — я слишком подвижный, чтобы вести такой размеренный образ жизни. Я всегда думал, что буду пахать нашу землю, а не учить сопливых маленьких детишек, как правильно делать грамматический разбор предложения в какой-нибудь маленькой начальной школе. Или в лучшем случае учить глупых юнцов, подобных мне, в таком почетном старом заведении, как Кембриджский колледж, хорошо питаясь, наслаждаясь хорошими винами и звуками своего собственного голоса, когда я буду поучать их, став большой и уважаемой шишкой. Я хочу жить. Реклама гласит: «Вступай в военно-морские силы, и ты увидишь мир». Я так и поступил. Простите меня, дорогие родители, ибо я не ведаю, что творю». Письмо было залито слезами Джинни, так как она перечитывала его шесть раз.

— О, Джош, он поступил на флот, — говорила она, обливаясь слезами.

Джошуа поднял голову от счетов.

— Не волнуйся, — сказал он, подумав. — Лоренцо вернется.

И он вернулся, хотя гораздо позже, чем его ждала Джинни. Это случилось в конце долгой суровой зимы. Лоренцо появился в Суинберне без одной ноги и с молодой женой.

Но Фредди, первенцу Джинни и частице ее сердца, счастье не улыбнулось. Он был убит и похоронен в братской могиле на французской земле, и она знала, что никогда не увидит его могилу. Для нее это было трагедией, которую ей никогда не пережить, но она скрепя сердце не позволяла себе омрачать день возвращения своего второго сына.

Даже покалеченный, Лоренцо, стоявший сейчас в холле Суинберн-Мэнор, был прежним очаровательным парнем, коренастым, темноволосым, со смеющимися карими глазами. Джинни было тяжело видеть своего покалеченного сына, такого храброго и беспечного, принявшего свое увечье так же, как он всегда все принимал в своей жизни: стоически и с достоинством. «О, Адриана, — снова подумала она, — как бы ты гордилась своим сыном».

Лоренцо внимательно смотрел на Джинни. Он знал, о чем она сейчас думает, и улыбнулся ей одобряющей улыбкой.

— Все хорошо, мам, — сказал он, крепко ее обнимая. — Я хочу, чтобы ты познакомилась с моей женой Мареллой.

Взяв за руку молодую женщину, он ввел ее в круг семьи. Она стояла среди них, застенчиво улыбаясь.

— Как вы сами видите, она маленькая блондинка и очень хорошенькая, — сказал, рассмеявшись, Лоренцо. — И хотя она хорошо говорит по-английски, Марелла — итальянка. Так же, как и я.

— Добро пожаловать, моя дорогая, — сказала Джинни своей невестке, обнимая ее.

Ее примеру последовал Джошуа, а затем и Агнес, которая вышла замуж за инженера и собиралась поехать к нему в Южную Африку, где он строил мосты.

— Мы встретились в Форте-де-Марми, маленьком морском курорте, расположенном на побережье Адриатики, — рассказал Лоренцо за ленчем. — Многие благородные итальянские семьи привозят туда своих детей на отдых. Я лечился в одном из местных госпиталей, а Марелла приходила туда, чтобы поднять солдатский дух. Как вы сами видите, она в этом весьма преуспела. — Лоренцо рассмеялся и поцеловал жену. — Я думаю, что ее интерес ко мне вызвало мое итальянское имя, — добавил он.

— А какая у тебя фамилия, моя дорогая? — спросила Джинни, протягивая сыну кусок свежего хлеба с маслом.

— Фамилия моей семьи — Фиоралди, — застенчиво ответила Марелла. — Мы родом из Тосканы.

Джинни осторожно поставила на стол блюдо. Кровь застучала у нее в висках, оглушая ее, когда она встретилась взглядом с Джошуа, сидевшим напротив. Она заметила, как он побледнел, и впервые в жизни она не смогла найти слов, чтобы что-то сказать.

— Фиоралди, — повторил Джошуа, нарушив неожиданно наступившую тишину. — Это весьма известная фамилия в Италии, не так ли? Помнится, что я что-то читал о маркизе. Или я ошибаюсь?

— Вы совершенно правы, синьор. — Марелла улыбнулась застенчивой улыбкой. — Маркиз — мой дядя. Он был старшим братом и унаследовал титул и землю. Он очень богат. Мой отец всегда шутил, что он просто бедный крестьянин, выращивающий виноград, но, говоря откровенно, он был близок к правде. Конечно, он не крестьянин, но определенно человек небогатый, много работающий на своем винограднике. — Слегка пожав плечами, Марелла продолжала: — В какие-то годы урожай винограда был хорошим, в другие — плохим, но папа всегда говорил, что он сам зарабатывает себе на жизнь. Он вложил все свои деньги в виноградник, но за время войны он был сильно запущен и сильно пострадал. Папа поздно женился, и сейчас он старый человек с плохим здоровьем. А мама умерла молодой. Теперь вы понимаете, как это чудесно для меня — стать членом семьи Лоренцо, так как своей собственной у меня никогда не было. Мой отец и его брат вот уже двадцать лет не разговаривают друг с другом, поэтому я выросла совсем одна.

Джинни не могла найти подходящих слов, чтобы как-то прокомментировать слова девушки. Она посмотрела на Джошуа и поняла: он уже вычислил, что Лоренцо женился на своей кузине. Из всех девушек на свете, которых он мог выбрать себе в жены, он выбрал Мареллу Фиоралди.

В конце недели, когда Джинни с Лоренцо, несмотря на дождливую погоду, гуляли, она нарушила обещание, данное маркизе и Адриане, и рассказала ему правду. Джинни с ужасом ждала, что скажет ей в ответ Лоренцо.

— Я встречал Адриану, — наконец сказал он после долгого молчания. — Она приезжала на мою свадьбу. Свадьба была очень скромной, так как война только что закончилась и в Италии царил хаос. Конечно, такая семья, как Фиоралди, которая ближе к Богу и определенно к папе, чем любой из нас, организовала нам великолепную церемонию с моим собственным священником, приехавшим из Рима, и священником специально для Мареллы и даже с одним или двумя кардиналами. Поэтому Марелле не пришлось довольствоваться гражданской регистрацией, и перед очами Господа наш брак является таким, каким он должен быть.

Джинни остановилась и внимательно посмотрела на Лоренцо. В ответ он смущенно улыбнулся.

— Дождь усиливается, — сказал он. — Хочешь вернуться домой?

Джинни покачала головой, и они продолжали прогулку.

— Синьора Адриана прибыла одной из первых вместе со своим мужем Паоло Торлони. Она сделала Марелле чрезвычайно экстравагантный подарок: бриллиантовое ожерелье. Могу сказать, что Марелла была очень удивлена, да и я тоже. Марелла виделась с Адрианой только на семейных сборах: похоронах, крестинах, свадьбах и прочем. Случилось так, что синьора Адриана сама подошла ко мне. Положив руки мне на плечи, она посмотрела мне в лицо… я бы сказал, испытывающе. «Какой же ты красивый молодой человек, Лоренцо», — произнесла она тихим дрожащим голосом. Она явно волновалась, и я не мог понять почему. Затем она поцеловала меня в обе щеки, быстро прижала к себе и отпустила.

Лоренцо немного помолчал и продолжил:

— С тех пор я много думал о ней, и мне кажется, что я докопался до правды. Ведь я похож на нее, ты не находишь?

— Она была красивой девочкой, — сказала Джинни.

— А сейчас она прекрасная женщина. — Лоренцо взял Джинни за руку и привлек к себе. — Но она не такая красивая, как моя мать. — Он поцеловал Джинни и добавил: — Как только меня уволили, я приехал домой, чтобы пахать эту землю. Я никогда не сбегу снова, обещаю тебе. Да и зачем мне сбегать, когда все, что я люблю, находится здесь.

Лоренцо остался верен своему слову, и позже, когда одним прекрасным ранним летним утром родилась его дочь, вся деревня присутствовала на празднике в честь этого события. Небольшие сложности возникли с крещением, но они пошли на компромисс, договорившись с церковью, что когда дочь станет взрослой и сможет поехать в Италию, чтобы навестить своего дедушку, она примет католичество.

К сожалению, маленькой Лауре Лавинии Маунтджой Суинберн так и не удалось поехать в Италию, чтобы повидаться со своим итальянским дедушкой. Годом позже ее дед мирно скончался в собственной постели, и, конечно, ее родители отправились в Тоскану на его похороны.

Паром, перевозивший их через Ла-Манш, в густом тумане столкнулся с грузовым судном и в считанные минуты пошел ко дну. Они только что отплыли от Шербура, когда это случилось, и помощь пришла незамедлительно. Удалось спасти более шестидесяти человек, но среди них не было Лоренцо и Мареллы.

И снова Джинни и Джошуа пришлось заботиться о ребенке, который не был их собственным. В конечном счете, когда умер Джошуа, Лауру пришлось воспитывать самой Джинни, оставшейся с внучкой в Суинберн-Мэнор, из которого она за всю ее жизнь не уезжала дальше пятнадцати миль.

В то самое время, когда Джинни разговаривала с Суэйном, двадцатилетняя Лаура Суинберн стояла под кружащим снегом на Фокстон-Ярде, известном ипподроме, принадлежавшем богатой семье Фоксов, и смотрела в лживые глаза Хаддона Фокса, человека, который, как она полагала, любил ее. Человека, за которого она планировала выйти замуж, когда его снобистская аристократическая семья наконец смирится с его идеей жениться на «неровне», как он изволил выразиться.

Лаура знала Хаддона всю свою жизнь. Она работала в Фокстон-Ярде еще девчонкой во время школьных каникул, объезжая лошадей, и считала, что была влюблена в Хаддона с тринадцати лет. Были поцелуи и обещания жениться, чтобы никогда не разлучаться. А сейчас Хаддон подошел к ней, держа за руку совершенно некрасивую молодую женщину, одетую в дорогой костюм из твида.

— О, Лаура, я хотел бы представить тебе свою невесту, леди Диану Гилмор, — небрежно, так, словно между ними никогда ничего не было, произнес он.

Эта новость была для Лауры как гром среди ясного неба. Ее блестящие карие глаза широко раскрылись от удивления. В считанные минуты ее будущее, весь ее мир рухнул. Она, как будто от удара, дернула головой, рассыпав по плечам каштановые волосы.

— Ах ты… — презрительно воскликнула она. — Ты… ты презренная личность. — Лаура с досады топнула ногой, стоя в луже, и брызги грязной воды угодили на юбку леди Дианы.

«Готова поспорить, что ты ничего не расскажешь ей о нас! — кричал ее внутренний голос. — Хорошо, Хаддон, поступай как знаешь. Твои родители всегда хотели, чтобы ты женился на деньгах, а сейчас ты получаешь еще и титул в придачу».

Лаура бросила на Хаддона гневный взгляд и, гордо вскинув голову, выпрямив спину, ушла. У ворот она обернулась. Хаддон и леди Диана смотрели ей вслед, держась за руки. На лице Хаддона застыла презрительная улыбка. В этот момент Лаура решила, что обязательно расквитается с ним, чего бы это ей ни стоило. Она покажет этому презренному ублюдку Хаддону Фоксу. Наступит день — она отомстит ему. И она даже точно знает, как именно. Она поразит Хаддона тем же самым оружием.

— Желаю тебе счастья, Хаддон! — прокричала Лаура, когда они исчезли за завесой снега. — Ты еще горько об этом пожалеешь.

Гордо подняв голову, она вышла на беговую дорожку и, вскочив на своего старого Моргана, сквозь пургу и ветер поскакала домой. Слезы отчаяния и горя застилали ей глаза.

Глава 6

Суэйн со своим спаниелем успел на ранний утренний поезд из Лидса и к полудню уже был в Лондоне. Поднявшись на четыре ступеньки по деревянной лестнице, ведущей в офис, он услышал телефонный звонок и, быстро преодолев две последние, ворвался в комнату, таща за собой упирающуюся собаку.

Едва дыша, он бросился к столу и схватил трубку.

— Суэйн слушает, — сказал он, стараясь говорить с достоинством, что было трудно после такого бега.

— Где вас носит? — раздраженно рявкнул лорд Маунтджой. — Я звоню вам все утро.

— Я был в Йоркшире, сэр, наводил там справки, — ответил Суэйн.

— В Йоркшире! — фыркнул Маунтджой. — А почему не в Париже? В Италии? Послушайте, дружище, перестаньте тратить свое время и мои деньги и займитесь делом.

Маунтджой швырнул трубку с такой силой, что у Суэйна зазвенело в ушах.

Вздохнув, он сел. Выбросив в корзину окурки из наполненной до краев пепельницы, закурил сигарету и положил ноги на заваленный бумагами стол. Измученный спаниель растянулся на полу рядом. Пес лежал и с обидой в глазах наблюдал, как его хозяин звонил своему приятелю инспектору Мюрату в полицейское управление Парижа. Их моментально соединили.

— Мишель, старина, это Джером Суэйн, — произнес детектив, просияв. — Твой коллега по Скотленд-Ярду. Мы вместе работали по делу с обезглавленным телом в чемодане, оставленном в багажном отделении Северного вокзала. Неужели ты забыл, дружище? Сейчас у меня к тебе дело поинтереснее.

Он рассказал инспектору Мюрату о деле Маунтджоя и назвал ему имя женщины в Париже, с которой у Джорджа был любовный роман: Мари-Франс д'Аранвиль.

— Здесь говорится, — сказал Суэйн, листая документы, предоставленные ему лордом Маунтджоем, — что она была актрисой.

— Как все они, — рассмеялся инспектор Мюрат. — Не беспокойся, старина. Инспектор Мюрат возьмет след.

Все еще улыбаясь, Суэйн повесил трубку. У Мюрата был нюх, как у собаки на трюфели: дай ему только понюхать, и он будет копать, пока не раскопает то, что нужно.

Удовлетворенный, что следующая фаза по делу Маунтджоя находится в надежных руках, Суэйн начал писать отчет по семье Фиоралди и внучке Лауре Суинберн. Работая, он то и дело вздыхал, поскольку точно знал, что лорду это дело не понравится. Совсем не понравится, потому что он ожидает найти внучатого племянника, а не внучатую племянницу. Лорд Маунтджой хочет иметь наследника, который унаследует титул и продлит родословную Маунтджоев до дня Страшного суда.

Через несколько дней перезвонил инспектор Мюрат.

— Старина, это Мюрат, — сказал он. — У меня хорошие новости. Мари д'Аранвиль действительно жила в Париже. По странному стечению обстоятельств она и умерла здесь. Всего несколько недель назад. В самом деле, на улице Бонапарта.

Суэйн застонал. Он надеялся повстречаться с ней, узнать все, как говорится, из первых уст.

— Не волнуйся, — продолжил Мюрат. — Графиня Мари была популярной женщиной. У нее было много друзей — друзей-мужчин, как ты понимаешь, которые будут рады поделиться счастливыми воспоминаниями о ней. К тому же, кажется, у Мари был сын. — Мюрат помолчал, давая Суэйну возможность усвоить информацию, затем трагическим тоном произнес: — Она назвала его Антуан Маунтджой д'Аранвиль.

— Джордж был женат на Мари? — спросил Суэйн, глубоко вздохнув.

— Записи о регистрации нет. Фактически Мари никогда не была замужем, хотя и пользовалась расположением джентльменов, которые помогали ей вести тот образ жизни, к которому приучил ее Джордж Маунтджой. Именно Джордж подарил ей квартиру на улице Бонапарта. Говорят, что он был очень щедрым человеком. Мари говорила всем своим друзьям, что он был великолепным любовником. Что совершенно невероятно для твоих соотечественников, не так ли, Суэйн?

Мюрат рассмеялся, а вместе с ним и Суэйн, хотя ему было неприятно говорить на эту тему. Он постарался поскорее перевести разговор на другое:

— А что насчет сына Антуана?

— Тоже умер. Он был уважаемым армейским офицером. Говорят, что он был холодным, как рыба. Ледяным, как северный ветер. Он много лет не разговаривал с матерью. И он устранился от своей жены.

— Жены?

— Сюзетта. Сейчас мадам Сюзетта — хозяйка известного магазина дамских шляп на улице Сент-Оноре.

— И что теперь? Линия обрывается? — Суэйн уже простился с обещанным вознаграждением за хорошо проделанную работу. Похоже, что он впервые в жизни потерпел неудачу.

Мюрат рассмеялся. Он приберег хорошие новости напоследок.

— Есть дочь. Ее имя Анжу. Ей девятнадцать лет, и она учится в грамматической школе в пригороде Парижа. Похоже, что она готовит себя для поступления в Сорбонну.

Суэйн с облегчением вздохнул. В конце концов у него все же есть хорошие новости. Поблагодарив Мюрата, он условился встретиться с ним на следующий день в его офисе на улице Бальзака.

Сначала Суэйн отправился в билетную кассу и зарезервировал себе место на поезд «Золотая стрела», отбывающий вечером в Париж с вокзала Виктории. Затем заскочил домой, чтобы уложить вещи и попрощаться с собакой. Ну и с женой, конечно.

Пересечение Ла-Манша было тяжелым. Суэйн провел ночь, сидя в баре со стаканом бренди, наблюдая, как в нем плещется янтарная жидкость. Шатаясь, он дошел до поезда на Париж, сдерживая стоны, опустился на деревянное сиденье вагона второго класса, с отвращением отвернулся от мужчины напротив, дышавшего чесночным перегаром, и старался не смотреть на бутерброды с ветчиной и сыром, которые сидевшая рядом с ним женщина скармливала своим шумным детям.

Суэйн с облегчением сошел с поезда на Северном вокзале, не переставая удивляться тому, что хорошего находят люди в заграничных поездках. По его мнению, гораздо лучше оставаться дома. Свернув за угол, он нашел маленький отель, в котором забронировал номер. Отель был чистым, удобным. Большинство его обитателей говорили по-английски, и Суэйн почувствовал себя немного лучше.

Через полчаса он сел в такси, которое доставило его на улицу Сент-Оноре.

Известный магазин дамских шляп мадам Сюзетты занимал маленький уголок здания, находившегося в непосредственной близости от отелей «Ритц» и «Крийон». Рядом располагались британское посольство, частные многоквартирные жилые дома.

Похоже, графиня Сюзетта д'Аранвиль тщательно подбирала место для своего магазина, предпочитая угол в лучшем районе всем большим помещениям в менее престижном районе. Ее шляпы были дорогими, клиентки важными, а магазин эксклюзивным. Покупательница не могла зайти туда просто с улицы, а обязательно должна была предварительно договориться с мадам Сюзеттой. Конечно, туда могла забрести случайная покупательница, но одного острого взгляда черных глаз мадам было достаточно, чтобы сразу оценить ее социальное положение, финансовую возможность или происхождение. Если такие покупательницы не проходили ее оценки, она моментально давала им это понять.

Мадам Сюзетта очень давно выработала в себе эти стандарты, еще в те времена, когда ей едва исполнилось тринадцать и она оказалась одна с ребенком на руках, которого надо было воспитывать, а денег на это практически не было. Она сделала для себя потрясающее открытие: оказывается, можно не думать о деньгах только тогда, когда они есть. Когда же их нет, ты не можешь думать ни о чем другом.

Она была высокой, очень стройной, с черными волосами и черными глазами, не то чтобы красавица, но необыкновенно шикарна.

Она стояла в своем маленьком, похожем на ювелирную коробку магазине, перечитывая полученное утром письмо о смерти ее свекрови Мари д'Аранвиль.

Сюзетта оторвала взгляд от письма. Она во второй или третий раз заметила мужчину, стоявшего на противоположном тротуаре. В руке у него была папка, и он упорно смотрел на витрину ее магазина. Сюзетта украдкой наблюдала за ним из-за кружевной занавески. Он был высокий, сухопарый и одет так плохо, что ее выворачивало: габардиновый плащ тесно стянут поясом на тонкой талии; рукава слишком коротки, а потрепанное кашне так плотно завязано, что подпирало адамово яблоко, огромные ступни в толстых черных кожаных ботинках, но хуже всего шляпа: коричневая, с обвисшими полями, из дешевого фетра, низко надвинутая на глаза.

«Вылитый преступник», — подумала мадам Сюзетта, начиная нервничать. Пока она рассматривала подозрительного незнакомца, он надвинул шляпу на глаза еще ниже и медленно удалился.

Сюзетта вздохнула с облегчением и вернулась к письму, полученному от нотариуса, относительно Мари д'Аранвиль. Мать Антуана наконец умерла, а письмо вызвало у Сюзетты цепь горестных воспоминаний.

«Фамильная собственность замок д'Аранвиль теперь принадлежит вам, мадам, — сообщал нотариус. — Графиня Мари выразила желание, чтобы ее квартира на улице Бонапарта и все находящиеся в ней вещи перешли к ее внучке, Анжу д'Аранвиль, о которой она всегда говорила с большой нежностью. Если вы будете столь добры, мадам, встретиться со мной лично, чтобы обсудить все вопросы, будем считать дело закрытым».

Сюзетта слегка передернула плечами, вспомнив свое последнее посещение замка, приходящего в упадок. Это было несколько лет назад на похоронах ее мужа Антуана, когда собрались соседи, провожавшие его в последний путь. Она угощала их бренди и бисквитным печеньем, пожимала их костлявые руки и целовала морщинистые щеки, думая о том, что все они такие же ветхие, как и их дома, хотя все еще! цепляются за жизнь. На кладбище дул пронзительный холодный ветер, и она продрогла до костей в своем теплом пальто.

Сюзетта обошла мрачные комнаты, составляя список того, что можно отправить в Париж. Затем надела шляпку, застегнула пальто и вышла на леденящий ветер. Она обернулась, чтобы бросить последний, полный ненависти взгляд на замок, прежде чем сесть в свою маленькую машину и уехать, чтобы никогда не возвращаться.

Во время долгой дороги в Париж она подсчитывала свои активы. Первое — ее родословная, вернее, родословная ее мужа. Сама она вышла из буржуазной среды, малейшие признаки которой ей удалось уничтожить благодаря своей элегантности и манере поведения. Второе — ее талант к моде, особенно к шляпам. Третье — ее умная деловая головка, о чем она раньше никогда не подозревала.

К тому времени Сюзетта уже более десяти лет шефствовала над рядом парижских домов моды. Она регулярно посещала показы мод и знала их главные отличия. Неотъемлемой частью каждой коллекции были шляпы, но Сюзетта никогда их не покупала. Она обнаружила в себе талант создавать очаровательные маленькие шляпки из перьев, льна, шелковых цветов и вуалеток, и все всегда восхищались ее творениями. Ей претила мысль быть «в торговле», но другого выбора у нее не было. Она обратилась за советом к одному из своих знакомых, тот, в свою очередь, посоветовался с дизайнером, который поговорил с Сюзеттой и предложил ей создать несколько пробных образцов, чтобы дать ей окончательный ответ.

Через две недели она вернулась с двумя изящными образцами, и дизайнер настолько был очарован ими, что немедленно их купил и смоделировал подходящие к ним платья, затем заказал Сюзетте несколько шляп для своей осенней коллекции, и она сидела, горя от возбуждения, в последнем ряду, наблюдая, как модели дефилируют по подиуму в очаровательных маленьких шляпках мадам Сюзетты.

Мадам Сюзетта имела потрясающий успех. «Какое счастье, дорогая», — удивленно говорили ей ее друзья.

«Счастье», — горько думала Сюзетта, вспоминая долгие дни и ночи тяжелой работы и свое отчаяние. Она бы предпочла выйти замуж за богатого мужчину, как это сделали они, и вести изнеженный, легкий образ жизни, но никто из мужчин не хотел брать в жены вдову без денег и с маленьким ребенком на руках.

Это было пятнадцать лет назад.

Сюзетта была по-прежнему небогата, но ее одежда была из лучших топ-салонов. Они давали ей носить свои образцы в качестве рекламы, потому что в ее магазин всегда кто-нибудь заглядывал. Все знали о ее элегантности и постоянно спрашивали: «Где вы раздобыли такое великолепное платье?» Сюзетта немедленно называла адрес, салон приобретал нового покупателя, а она получала дополнительный доход.

Сюзетта сложила письмо и задумалась. Предположим, что она всегда сможет продать квартиру Мари. Насколько она помнила, там были антикварные вещи. Не имея собственных денег, Анжу может рассчитывать только на удачное замужество, и для этого ей понадобится помощь исключительно матери.

Хотя Сюзетта и Мари недолюбливали друг друга, Анжу большую часть времени проводила с бабушкой. Больше, чем того хотелось бы Сюзетте. Но это было частью их договора. Антуан почти ничего ей не оставил, и Сюзетта была вынуждена просить денег у Мари, чтобы начать свой бизнес.

— Считай, что они у тебя в кармане, — сказала Мари, потягивая аперитив, — но взамен я хочу свою внучку.

И это стало их сделкой. Анжу каждый уик-энд проводила с бабушкой, а та обожала внучку. Анжу была единственной, кто плакал, когда Мари умерла, и на похоронах, кроме нее, никого из родственников не было.

К сожалению, все деньги у Мари закончились, и она могла оставить только квартиру. Сюзетта нахмурилась: она рассчитывала на эти деньги. Ах, опять эти деньги — извечная проблема. Остается только удачное замужество Анжу.

Но кажется, Анжу меньше всего думает об этом. Она все время занята своей учебой; когда бы Сюзетта ни позвонила в эту дорогую школу, нечто среднее между пансионатом благородных девиц и грамматическим колледжем, ее дочь либо «занималась», либо отсутствовала, и так было в любое время дня и ночи.

Прилежные ученицы никогда не смогут найти себе хорошего мужа. Анжу пора начать следить за собой, научиться хорошо одеваться, стать светской девушкой, умеющей очаровывать мужчин.

Вздрогнув, Сюзетта резко повернулась на предупреждающий звон дверного колокольчика. Перед ней стоял тип с улицы в габардиновом плаще и коричневой шляпе с обвисшими полями. Рука Сюзетты невольно прикрыла рот, чтобы подавить рвущийся наружу крик ужаса.

«Успокойся, — приказала она себе, — не делай резких движений. Поговори с ним. Успокой его. При первой же возможности постарайся выбежать на улицу. Только тогда ты можешь закричать что есть силы…»

— Мадам Сюзетта д'Аранвиль? — спросил незнакомец, улыбаясь.

— Вы знаете мое имя?

— Знаю, мадам. Я Джером Суэйн из частного детективного агентства «Суэйн и Маршалл», Стрэнд, Лондон.

— Частного агентства? — повторила Сюзетта, вдруг занервничав.

— Я являюсь представителем английского джентльмена графа Маунтджоя и по его просьбе провожу расследование. Чтобы быть точным, мадам, мой клиент заинтересован в том, чтобы найти возможных отпрысков Джорджа Маунтджоя. Благодаря предоставленным им документам и моему собственному расследованию я наконец оказался здесь, в вашем магазине «Мадам Сюзетта», — продолжал подозрительный тип, неуклюже переминаясь с ноги на ногу под стальным взглядом мадам Сюзетты.

— А почему вы решили, что я буду отвечать на ваши вопросы? — спросила она высокомерно.

— Насколько я понимаю, мадам, это в ваших интересах.

Сюзетта явно заинтересовалась.

— Я думаю, нам надо это обсудить, — сказала она, откидывая тяжелую шелковую драпировку, отделявшую ее крохотный магазин от еще более крохотного офиса. Она села за маленький столик, не предложив сесть Суэйну. — Расскажите мне, месье Суэйн, что вы знаете о семье Маунтджой.

Сюзетта с каменным лицом выслушала рассказ Суэйна.

— Мне удалось проследить линию, ведущую от Джорджа Маунтджоя к вашему мужу, ныне покойному Антуану Маунтджою д'Аранвиль, и, наконец, к вашей дочери Анжу, — заключил он.

— Сейчас, когда вы располагаете такой чисто личной информацией о моей семье, мне хотелось бы знать, что именно предлагает лорд Маунтджой?

— Этого я не могу сказать. Мне лишь поручено передать вашей дочери, что она может узнать кое-что интересное для себя. Не сомневаюсь, что в свое время граф сам даст о себе знать. Благодарю, что вы потратили на меня свое время, мадам д'Аранвиль.

— Графиня д'Аранвиль, — ледяным тоном уточнила Сюзетта. — Вы можете отметить это в своем докладе лорду Маунтджою. Думаю, что ему будет приятно узнать, что у его родственников тоже есть титул.

«Напыщенный осел», — подумала она, наблюдая, как Суэйн складывает бумаги и засовывает их в карман плаща. Затянув на талии пояс, он нахлобучил свою ужасную шляпу и откланялся.

— До свидания, графиня, — сказал он и повернулся к занавеске, тщетно пытаясь найти выход. Сюзетта наблюдала, как он делает из себя дурака, не помогая ему ни словом, ни делом. Наконец ему удалось распутать занавеску, и она услышала, как звякнул колокольчик и хлопнула дверь.

Достав из ящика стола спички, Сюзетта зажгла ароматизированную свечу, чтобы перебить неприятный запах Суэйна. Затем снова села и, глядя в пустоту, стала обдумывать то, что ей рассказал этот ужасный детектив, и возможную перспективу, так внезапно открывшуюся перед ней.

— И все благодаря Мари, — сказала Сюзетта громко, — которая какой была, такой и осталась.

Откинув назад голову, она рассмеялась. По иронии судьбы любовные похождения Мари обеспечили будущее ее внучки.

Глава 7

Джордж Маунтджой встретил маленькую Мари д'Аранвиль на скачках в Довиле. Стояла великолепная весенняя погода, с Атлантики дул легкий ветерок, который сорвал с красивой, тщательно причесанной головки Мари соломенную шляпку с розовыми шелковыми розочками и лентами, и она оказалась в руках Джорджа, куда спустя несколько дней последовала и сама Мари.

Для Мари это была любовь с первого взгляда. Она была хорошенькой, с ярко-рыжими волосами, с пухленькими красными губками и зелеными глазами, опушенными длинными темными ресницами. Ей был двадцать один год, и она была ужасная кокетка; взгляд, которым она одарила Джорджа Маунтджоя, благодаря его за шляпу, обещал больше, чем входило в ее намерения. Но Мари совсем не знала Джорджа. Он выяснил, что у ее семьи почти такая же родословная, как и у него, и что она, как и он, получила хорошее воспитание; ее отец отказался от нее, когда она, выйдя из повиновения, решила стать актрисой.

Она была «в простое», как говорят актеры, и, встретив Джорджа, была счастлива проводить время с красивым молодым человеком, завалившим ее цветами и подарками и водившим по уютным ресторанчикам.

Когда она вернулась в Париж, Джордж последовал за ней. Он вывез ее из тесной маленькой комнатушки, где она жила, и переселил в квартиру недалеко от Люксембургского сада.

По ее мнению, квартира была не очень большой, но в хорошем месте, с высокими окнами, выходящими в сад, и очень светлой для французских квартир. Джордж помог Мари выбрать мебель из антикварного магазина, и она заполнила свою маленькую квартирку бесценными предметами: огромными зеркалами в позолоченных рамах, мраморными и деревянными с позолотой консолями, обюссонскими коврами, стульями эпохи Людовика XIV и просторной кроватью, которая, как ей объяснили, когда-то принадлежала императрице Евгении. Все эти предметы превратили ее квартирку в шикарное жилище.

Джордж был щедрым: в тот день, когда Мари переехала на новую квартиру, он вручил ей документы, подтверждающие, что она является ее законной владелицей.

— Это тебе в благодарность за то, что ты была такой очаровательной любовницей, — сказал он с улыбкой, полной раскаяния, и распрощался с ней.

На следующее утро он уехал в Вену. То, что они снова встретятся, было невероятным.

Мари не могла притворяться, что ее сердце разбито. В конце концов, их любовная связь продолжалась всего несколько месяцев. Джордж даже отдаленно не намекал на возможность брака, и она не чувствовала себя проигравшей стороной. По крайней мере до тех пор, пока месяцем позже не почувствовала, что беременна.

— Дай ребенку мою фамилию, — ответил Джордж, когда она сообщила ему о своей беременности. — Я немедленно высылаю деньги. — Но он так и не предложил ей выйти за него замуж.

Чтобы спасти от потрясения свою единственную родственницу, бабушку, графиню д'Аранвиль, Мари изобрела неудавшийся брак, который был быстро расторгнут. Имея хорошие деньги, положенные Джорджем на ее счет в банке, она вернулась домой, в приходящий в упадок замок.

Бабушка Мари, графиня, была стара, и ее легко было ввести в заблуждение. К тому же она была в восторге, когда Мари сказала ей, что хочет дать ребенку их семейное имя. Мари считала, что таким образом решит проблему, связанную с тем, что она никогда не была замужем; но она также не забыла и пожелание Джорджа и дала сыну его имя.

Антуан Джордж Маунтджой д'Аранвиль родился в замке спустя шесть месяцев. Если не считать копны пламенеющих рыжих волос, он был вылитый отец. Те же яркие голубые глаза, тот же нос с легкой горбинкой, а когда он стал молодым человеком, то и такое же сильное гибкое тело. На этом сходство кончалось. По своему темпераменту Антуан был прямой противоположностью своему беззаботному, жизнерадостному, щедрому отцу.

Антуана растила в замке старая графиня, а Мари, вернувшись в парижскую квартиру и к своей «карьере», часто говорила друзьям, что ее лучшие роли не на сцене, а в жизни, в спектакле «Любовник и содержанка». Она была довольна своей жизнью. «Ну разве это не жизнь?» — часто спрашивала она, весело смеясь.

Старая графиня гордилась своей родословной. Она была в отдаленном родстве с королевскими семьями Румынии и Испании, а фамилия д'Аранвиль значилась во французском реестре голубых кровей. Она правила своим приходящим в упадок замком, как властная старая принцесса, с помощью нескольких оставшихся слуг, таких же старых, как и она сама. Она ежедневно напоминала Антуану о его статусе, о значительности его имени и его обязанностях перед семьей и Францией.

Мальчик воспитывался в полном одиночестве. Он рос, а его прабабушка становилась все старее; иногда она помнила, кем он ей приходится, но бывали дни, когда она напрочь забывала об этом. Антуан стал принимать это как должное и продолжал жить своей жизнью.

Когда ему исполнилось четырнадцать, его прабабушка продала последние семейные драгоценности — необыкновенно красивую бриллиантовую тиару, хранившуюся в семье д'Аранвиль четыре поколения, — и отправила Антуана в военное училище в Сен-Сире.

Антуан понимал, чем она пожертвовала, отправив его в это дорогое военное училище. И это была не только тиара; графиня была очень старой леди, и она знала, что может долго не протянуть на этом свете. Антуан восхищался и уважал ее за это и был полон решимости оправдать ее жертву. Но он не был эмоциональным молодым человеком: он не любил ни свою прабабушку, ни свою мать, которую он редко видел и которую презирал за глупость и распущенный образ жизни.

Антуан хорошо усвоил уроки своей прабабушки. Его имя и его карьера значили для него все. Старая графиня дожила до окончания им училища и присутствовала на выпускном вечере, где смотрелась как королева в своем старомодном платье лилового шелка и со сморщенным лицом, почти спрятанным под шляпой. Совершенно неожиданно для Антуана на вечере появилась и его мать, похожая на субретку в платье из желтого шелка и с огромной шляпой на голове. За ней тянулся шлейф аромата крепких духов. Антуан уважал прабабушку и стыдился своей матери.

До настоящего момента он никогда по-настоящему не думал о семье своего отца, но сейчас твердо решил выяснить все о нем. Проводив старую графиню в ее номер в гостинице и оставив ее на попечение старой служанки, Антуан спустился с матерью вниз, чтобы пообедать. За бутылкой шампанского, которое она заказала для себя, и простого бордо, которое предпочел он, Антуан спросил мать о семье Маунтджой.

Мари удивленно посмотрела на сына зелеными глазами.

— Хорошо, я все могу тебе рассказать, — сказала она, потягивая шампанское. — Их семья уходит корнями к норманнским завоевателям, а может, и еще глубже. Они очень богаты. И их богатство заключается не в землях, как в семье д'Аранвиль. У них есть не только собственность, но и деньги. Они оказались умнее нас: инвестировали свои деньги и с каждым годом становились все богаче.

Вздохнув, Мари драматически закрыла глаза.

— Ах, если бы только у тебя были деньги Маунтджоев, мой дорогой сынок, ты бы не сходя с места нашел бы себе здесь, в ресторане, родовитую невесту.

Она критически оглядела дочерей богатых семей, приехавших на выпускной вечер своих сыновей.

— Теперь тебе остается только полагаться на свою внешность. Боюсь, что в наши дни титул не заменит деньги, когда дело касается брака. Если, конечно, ты не женишься на богатой наследнице. Возможно, американке, — задумчиво добавила Мари. — Здесь столько несчастных созданий. Согласна, что большинство из них кособоки и непривлекательны. Но богаты, мой дорогой сынок. Богаты как Крез.

Антуан покраснел, и его лицо почти слилось по цвету с рыжими волосами. Мать говорила так громко своим хорошо поставленным голосом актрисы, что он был уверен: все вокруг слышат каждое ее слово. К тому же он сам был еще девственником и поэтому покраснел еще гуще, когда поймал на себе удивленный взгляд хорошенькой девушки, сидевшей за соседним столиком.

Склонив ниже голову, он тихо заговорил:

— Но если Маунтджой так богат, то почему мы так бедны?

Мари скептически посмотрела на сына:

— Не могу поверить, что ты не думал об этом раньше и не сделал для себя определенных выводов, Антуан.

— Определенных выводов? — растерянно переспросил он.

Мари недоуменно пожала плечами, что было красноречивее всяких слов.

— Ну хорошо. Джордж и я были любовниками.

Антуан сидел словно пораженный ударом молнии. Мать молча наблюдала за ним. Злобная улыбка исказила ее лицо. Ее сын был таким ханжой, таким балбесом, что она не могла поверить, что родила такого.

— Но я думал… ты всегда говорила… графиня рассказывала мне, что ты вышла замуж за англичанина и что он развелся с тобой, поэтому ты предпочла дать мне нашу семейную фамилию…

Мари подумала, что это так похоже на Антуана — со свойственным ему снобизмом называть свою прабабушку графиней. Она подозвала официанта, чтобы тот наполнил ее бокал, затем раздраженно сказала:

— Конечно же, я сказала твоей прабабушке, что была замужем. Неужели ты думаешь, что мне хотелось, чтобы она умерла от сердечного приступа? Ради Бога, пошевели мозгами, Антуан.

Антуан смотрел на мать полными ужаса глазами.

— Ты хочешь сказать, что я… что я…

Издевательский смех Мари будет звучать у него в ушах до конца его дней, когда она свистящим шепотом ответила:

— Ублюдок? О да, мой дорогой сынок. Именно таким ты и являешься.

Сложив салфетку, Антуан аккуратно положил ее на стол, затем поднялся, и официант поспешно отодвинул ему стул. Щелкнув каблуками, Антуан поклонился матери, повернулся и быстро вышел из ресторана. Он больше никогда в жизни не разговаривал с ней.

Год спустя Мари приехала в замок д'Аранвиль на похороны старой графини, но Антуан не смог приехать, так как в это время находился со своим полком в Индокитае.

Когда командир сообщил ему печальное известие, Антуан только плотно сжал губы. Командир выразил ему соболезнование. Антуан поблагодарил его, отдал честь и вышел из комнаты.

Командир задумчиво посмотрел ему вслед.

— Я бы сказал, что у этого молодого человека стальные нервы, — заметил он, обращаясь к своему помощнику. — На его лице не было и тени печали, хотя, как мне известно, старая графиня воспитывала его. Впрочем, каждый человек ведет себя по-разному, когда сталкивается с горем. — И тем не менее он считал Антуана д'Аранвиль совершенно бесчувственным человеком.

Антуан уже не был девственником, когда в тридцать лет женился на Сюзетте Мариго. Он потерял свою невинность сразу после окончания военного училища и с тех пор пунктуально удовлетворял свои потребности в сексе, посещая одни и те же бордели, и чаще всего, чтобы сэкономить время, брал одних и тех же девушек в каждом городе, где квартировался их полк. Он смотрел на это дело как на облегчение мужской потребности, и не более того, сосредоточив всю свою энергию на продвижении по службе.

Он хорошо послужил своей стране во время войны 1914–1918 годов, получил увечье ноги, когда спасал своего товарища под кромешным огнем, и железный крест за доблесть. Хромота сделала невозможным его дальнейшую службу в армии. Получив чин майора, Антуан поступил на службу в военное министерство.

Он оказался блестящим политическим игроком, хорошо знавшим свою работу, и очень скоро дослужился до звания полковника. Он был хорошо известным, чрезвычайно красивым и храбрым молодым полковником д'Аранвиль к тому времени, когда встретил Сюзетту.

Она была молодой, но не слишком красивой, хотя производила впечатление хорошенькой женщины, так как у нее было чувство стиля. И она была почти такой же высокой, как и он: около шести футов вместе с каблуками. У нее были прямые темные волосы, модно подстриженные, беспокойные карие глаза и твердый рот.

Ей было двадцать семь лет, но она еще не была замужем. Ее жених погиб во время войны, и она даже хотела уйти в монастырь, пока ее отец не сказал ей, чтобы она не глупила, а постаралась поскорее выйти замуж, потому что он устал оплачивать огромные счета за ее одежду от-кутюр.

Их брак был скорее не по расчету, а от взаимного недопонимания. Антуан думал, что у ее семьи было больше денег, чем оказалось на самом деле, так как они были транжирами. А отец Сюзетты настолько желал сбыть дочь с рук, что даже не поинтересовался финансовыми делами д'Аранвилей. Но даже если бы он знал, что Антуан беден, то все равно не возражал бы против их брака.

Мать Антуана Мари не была приглашена на свадьбу, которая состоялась в доме невесты близ Лиона. Да она бы и сама не пришла — была слишком занята, наслаждаясь жизнью, и не хотела тратить время на своего педантичного, скучного сына.

— Ты только посмотри на него, — ехидно сказала Мари своему давнему любовнику, указывая на фотографию в газете, на которой ее сын стоял, словно проглотив палку, у кафедрального собора рядом со своей невестой. — Хочу надеяться, что его инструмент такой же твердый, как и его спина. — Разразившись громким смехом, Мари упала в объятия своего любовника.

Антуан разочаровал Сюзетту. Он действительно был красивый, с рыжими волосами, голубыми глазами, военной выправкой и формой, которая придавала ему дополнительный блеск. Но она слишком поздно обнаружила у него полное отсутствие юмора и поняла, что он живет ради своей работы. Они занимались любовью по заведенной им привычке только раз в неделю, и она была почти удивлена, обнаружив, что забеременела.

— Дорогой, — твердо заявила она, когда муж вернулся домой из своего министерства, — мы должны найти новый дом. — Сюзетта обвела презрительным взглядом их маленькую квартирку на Шамп-де-Мар. — Теперь у нас будет ребенок.

— Ребенок? — переспросил Антуан, ошарашенно посмотрев на жену.

— Ты же знаешь, что это нормально для женатых людей, — парировала она, по его мнению, немного язвительно.

Антуан какое-то время сидел молча, размышляя о будущем их ребенка. Его сына.

— Ты должна немедленно отправиться в замок д'Аранвиль, — сказал он. — Я все организую. Наш ребенок должен родиться там. Это семейная традиция.

— Но у меня всего три месяца беременности, — запротестовала Сюзетта. Она помнила старый замок: он разваливался на куски, там не было отопления и, что того хуже, не было шикарных интересных соседей. Она умрет там от скуки, если не от холода. — Я еще раз говорю, что нам нужна новая квартира, — настойчиво повторила она.

— Но почему? — Антуан был искренне удивлен. — Ребенок должен расти в фамильном доме, как рос я. Конечно, я буду присматривать за его воспитанием и приезжать туда так часто, как будет позволять мне работа.

Сюзетта в ужасе смотрела на мужа.

— Ты сошел с ума, Антуан? — закричала она. — Ты что, действительно решил отослать меня замерзать в одиночестве в этом ужасном замке, в то время как сам будешь жить в Париже?

Разразившись слезами, Сюзетта выбежала из комнаты. Антуан какое-то время просидел в одиночестве, а затем направился к жене в спальню. Постучав в дверь, он вошел.

— Ты вышла замуж за д'Аранвиля, Сюзетта, — спокойно произнес он. — Ты давала клятву верности. Так было всегда заведено в нашей семье, и, так как ты моя жена, я ожидаю от тебя того же. — Повернувшись, он направился к двери, затем добавил холодным тоном: — Кроме того, мы не можем позволить себе купить большую квартиру. Поэтому у тебя нет выбора.

В глазах Сюзетты стоял ужас, но не от командирского голоса мужа, требовавшего повиноваться ему. Весь ужас состоял в том, что он не мог позволить им иметь большую квартиру. Она уже знала по счетам, завалившим его стол, что они не богаты, но она так и не сократила свои расходы и не собиралась этого делать и впредь, особенно сейчас, когда была замужем.

Подойдя к столу, Сюзетта собрала все счета и засунула их в конверт, затем позвонила служанке и приказала ей отправить их отцу в Лион вместе с запиской, в которой она просит денег на покупку новой квартиры, между прочим сообщив, что собирается подарить ему внука.

В этот вечер Антуан не пришел домой, но это Сюзетту не беспокоило. Она была не против, если муж перенесет свои занятия любовью один раз в неделю в какой-нибудь публичный дом и отвяжется от нее. Ее даже не волновало, если он заведет себе любовницу, пусть даже двух. Но ее беспокоило ужасное обстоятельство, что, выйдя замуж за Антуана, она стала беднее.

Через неделю отец вернул ей счета с короткой запиской, что больше не несет ответственности за ее долги и вообще не желает иметь с этим дела.

Сюзетта обнаружила, что у нее нет другого выхода, как поехать в этот страшный замок, чтобы родить там ребенка. Своих денег у нее не было, а Антуан твердо стоял на том, чтобы его сын родился там. Сюзетта тянула как могла, ссылаясь на суровые зимние холода, но, когда пришла весна, она уже больше не могла оттягивать.

Спустя три месяца, самых отвратительных в ее жизни, холодным штормовым утром, под вспышки молнии и громкие раскаты грома, она родила ребенка.

— Дочь, — тихо произнес Антуан, глядя на рыжеволосую головку ребенка, лежавшего в колыбели. — В следующий раз ты должна лучше постараться, Сюзетта.

Сюзетта лежала, откинувшись на подушки, и смотрела на мужа, открыв рот от потрясения. В ее глазах застыла боль, а губы презрительно скривились.

— Ты ублюдок! — зло бросила она.

Антуан ничего не ответил. Его второй раз в жизни назвали ублюдком. Он побелел как полотно. Сюзетта с любопытством наблюдала за мужем. Она впервые в жизни видела, что Антуан не находит слов.

— Прощай, Сюзетта, — наконец проговорил он, посмотрев на жену холодным как лед взглядом. И затем, как в случае со своей матерью, повернулся и, не оглядываясь, вышел.

Антуан больше никогда в жизни не разговаривал с Сюзеттой. И больше никогда не видел свою дочь.

Сюзетта окрестила дочь, назвав ее Анжеликой, но всегда звала ее Анжу. Она провела в замке три года, живя на те небольшие деньги, которые Антуан аккуратно посылал ей каждый месяц. Вскоре умер отец, не оставив ей денег, чтобы расплачиваться с кредиторами.

Одним тоскливым февральским днем на пороге замка неожиданно появился офицер из бывшего полка Антуана. Он сказал, что принес ей печальное известие. С ее мужем произошел несчастный случай. Он инспектировал кавалерийский полк, когда одна из лошадей понесла. Антуан угодил под ее копыта. Удар пришелся в висок, и он скончался на месте.

Офицер заверил Сюзетту, что лошадь была немедленно пристрелена. Через два дня в Париже должна состояться панихида со всеми почестями. Затем тело Антуана будет перевезено в фамильный замок для захоронения. За ней пришлют офицера, чтобы сопровождать ее в Париж. Он выразил Сюзетте глубокие соболезнования и заверил ее, что армия выплатит ей компенсацию по случаю потери кормильца.

Сюзетта получила удовольствие от военных похорон. Она взяла с собой трехлетнюю Анжу, потому что считала, что молодая вдова с маленьким ребенком вызовет больше жалости у армейских мужчин и это повлияет на размер компенсации за смерть Антуана. Рыжие кудри Анжу выбивались из-под черного бархатного капора, и она смеялась и махала ручками при виде идущих рысью лошадей. Девчушка молча смотрела на гроб своего отца под французским флагом, который потом передали ее матери.

Сразу после похорон Сюзетта отправилась навестить Мари.

— Вы знаете, откуда я только что вернулась? — спросила она, занимая предложенное ей место у камина.

— Знаю, — ответила Мари, наблюдая, как Сюзетта внимательно рассматривает ее квартиру: антикварные вещи, картины, венецианские зеркала, многочисленные безделушки и ковры.

— А вы предпочли не присутствовать на военной похоронной церемонии?

Заметив упрек в темных глазах Сюзетты, Мари улыбнулась:

— Ты права. Я предпочла не присутствовать на похоронах Антуана. Он не мог ожидать от меня этого. Скорее ему это даже бы не понравилось. Тебе хорошо известно, что я всегда смущала его. И я подумала, что поступлю неправильно, смущая его публично в его последнем земном пути.

Служанка принесла поднос с бутылками перно и коньяка.

— Могу я предложить тебе рюмочку коньяка, чтобы согреться? — спросила Мари. — Я вижу, что ты совсем продрогла.

Сюзетта отказалась.

— Я думаю, что нам лучше обсудить финансовые дела, — резко сказала она.

— Что за дела? — Мари отпила перно и облизала губы.

— Я вдова вашего сына. У него ребенок.

— Ребенок, которого я никогда не видела, — ледяным тоном заметила Мари.

— Антуан оставил нам очень мало денег…

— Не сомневаюсь, что армия компенсирует тебе его смерть. Армия заменила ему семью, дорогая, много лет назад.

В комнате повисла тишина. В камине потрескивал огонь, и Мари потягивала перно, наблюдая за невесткой.

— Тебе не кажется это странным, — сказала она наконец, — что ты была замужем за моим сыном почти пять лет, а мы встретились только сейчас? Так сказать, на его смертном одре? Ты не сделала даже попытки познакомиться со мной, когда вы обручились. Я не была приглашена на вашу свадьбу. Меня не информировали о рождении моей внучки, и я бы даже не узнала о ее существовании, не прочитай об этом в газетах. У тебя никогда не возникало желания привезти ее ко мне. И ты не позвала меня на похороны. Поэтому ответь мне, Сюзетта, почему ты обратилась ко мне за деньгами?

Сюзетта беспомощно смотрела на свекровь.

— Потому что у меня больше никого нет, — тихо произнесла она.

Мари кивнула:

— По крайней мере сейчас ты откровенна. Я хочу предложить тебе следующее: я дам тебе денег, но при одном условии. Ты используешь их, чтобы начать свой бизнес. Мне все равно, каким он будет, но ты должна сама обеспечивать себя и дочь и больше не приходить ко мне за помощью. Я не из богатых. Но я всегда сама себя содержала и ожидаю того же от тебя.

Сюзетта молчала, повесив голову.

— И еще одна вещь. Я хочу свою внучку.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила Сюзетта, резко вскинув голову.

— Скоро ты станешь работающей женщиной, и у тебя не будет времени должным образом воспитывать свою дочь. Я предлагаю, чтобы она жила у меня.

Мари внимательно наблюдала за Сюзеттой. Она видела, как эмоции одна за другой сменяются на ее лице: облегчение, страх, нерешительность.

Сюзетта думала об освобождении от ответственности в воспитании ребенка Антуана, о страхе за свое будущее, о том, сумеет ли заработать себе на жизнь. Но она знала одно: у нее есть то, что так хочет Мари. Анжу может стать козырной картой в ее игре с Мари, и она должна умело разыграть эту карту.

— Мне жаль, но я не могу этого позволить, — ответила Сюзетта. — Хотя, возможно, я разрешу Анжу навещать вас.

— У тебя больше мозгов, чем я ожидала, — рассмеялась Мари. — На следующей неделе я переведу деньги на твой банковский счет. Используй их с умом. Взамен ты должна привозить мне внучку на каждый уик-энд. — С этими словами Мари позвонила служанке, чтобы та проводила Сюзетту до двери.

Вот таким образом Сюзетта д'Аранвиль стала мадам Сюзеттой, а условие Мари проложило для юной Анжу счастливую дорогу в будущее.

Глава 8

Сюзетта решила позвонить Анжу в школу и сообщить новости. Она нетерпеливо вздыхала, пока телефон звонил и звонил. Наконец ответила одна из подруг Анжу:

— Мне жаль, графиня, но Анжу занимается. Завтра экзамен, и она просила ее не беспокоить. Это очень важно для нее, вы понимаете?

В голосе девушки чувствовалась смешинка, чего Сюзетта никак не могла понять, поэтому, вздохнув, положила трубку. Она была вне себя от злости. По ее мнению, Анжу слишком много времени отдавала учебе и недостаточно «лоску»: другими словами — изучению хороших манер. Если бы не отметки Анжу, показывающие, как много она работает, Сюзетта имела бы все основания подозревать, что она гоняется за мужчинами. Но в ее дневнике всегда были только отличные оценки, поэтому матери было совершенно очевидно, что из нее в будущем выйдет «синий чулок».

Услышав дверной звонок, Сюзетта изобразила на лице самую очаровательную улыбку и впустила в магазин очередную клиентку. Женщина была богатой американкой, состоявшей в родстве с Рокфеллерами, и Сюзетта собиралась заставить ее раскошелиться. Возможно, она купит с полдюжины шляп на весну и они договорятся о покупке шляп на лето. Сюзетта снова вздохнула, но на этот раз от удовольствия. День обещал быть хорошим.

А тем временем юная Анжу д'Аранвиль, такая же рыжеволосая, зеленоглазая и пикантно хорошенькая, как и ее любимая бабушка Мари, от которой она научилась большему, чем могла предположить ее мать, лежала в объятиях молодого художника. Они согревали друг друга телами, спасаясь таким образом от ледяного январского холода, который царил в мансарде художника. И, подобно матери, Анжу тоже вздыхала, но с той лишь разницей, что она это делала от удовольствия.

Поздно ночью Анжу проворно перелезла через белую оштукатуренную стену, окружавшую ее школу. Сторожевая собака, как обычно поджидавшая ее по другую сторону стены, радостно завиляла хвостом, ожидая, когда она вынет из кармана «взятку» — кусочек мяса, украденного на кухне перед ее уходом.

— Хорошая собачка, — сказала Анжу, потрепав собаку по голове, и быстро огляделась. Вокруг было тихо и пустынно. Бесшумно проскользнув мимо деревьев, она обогнула угол здания и подошла к окну, которое намеренно оставила открытым. В считанные минуты она оказалась в комнате.

Побег из школы был искусством, которым она овладела в совершенстве. Анжу Маунтджой д'Аранвиль, возможно, и не была похожа на своего дедушку Джорджа, но по характеру очень походила на него: она так же любила жизнь, приятное времяпрепровождение и противоположный пол. И никакая школа не могла удержать ее от этого.

Подруга Сесиль села в постели, когда Анжу оказалась в комнате.

— Расскажи мне, как все было, — попросила она, протирая сонные глаза.

— Что именно ты хочешь узнать? — спросила Анжу, загадочно улыбаясь. — Какие слова он шептал, занимаясь со мной любовью? Или сколько раз это было? А может, был он грубым или нежным?

— Все, — ответила Сесиль, едва дыша.

— Да. — Анжу рассмеялась. — Все это было. Мой бедный голодный художник такой нежный, Сесиль. — Анжу глубоко вздохнула. — Но увы, как это ни жаль, я с ним больше не увижусь.

— Но почему? — Сесиль подалась вперед, обнимая колени. — Если он такой чудесный!

— У него нет денег, дорогая Сесиль. И боюсь, что он очень и очень плохой художник. На его портрете у меня зеленое лицо. Зеленое! Как такое может быть, спрашиваю я тебя?

Она исследовала в зеркале самое милое личико, удивляясь, как всегда, что ее вечерние похождения не сказались на нем. Конечно, если не считать кругов под глазами, но их всегда можно было объяснить, сославшись на бесконечные занятия. Стянув с себя платье и нижнее белье, она провела щеткой по густым рыжим волосам и надела халат. Затем, вздохнув, села за маленький столик заниматься. Завтра экзамен по математике, и она не может себе позволить провалить его, если собирается поступать в Сорбонну, а колледж был единственным путем к «свободе».

— Звонила твоя мать, — вдруг вспомнила Сесиль. — Она сказала, что это срочно, и просила тебя перезвонить ей, когда ты закончишь заниматься. — Сесиль подмигнула Анжу. — Она, должно быть, думает, что ты настоящий «синий чулок» и целыми днями сидишь, уткнувшись носом в учебники.

— Хорошо, что она не знает, куда на самом деле утыкается мой нос, — рассмеялась Анжу. — Счастье еще, что мне не надо корпеть над учебниками, чтобы получать хорошие отметки. Мне везет. Везет в любви и учебе. — Анжу слегка нахмурила свой гладкий лоб и добавила с грустью в голосе: — Но что мне надо — это везение в деньгах.

Деньги, или их недостаток, всегда имели большое значение в жизни Анжу. Сюзетта может выглядеть как «ходячая модель» и хорошо зарабатывать, но затраты всегда превышают доход, и жизнь превращается в череду бесконечных маленьких экономий. Служанка, приходящая два раза в неделю, вместо того чтобы приходить каждый день; недорогие обеды дома и редкое посещение ресторанов; дешевая одежда для Анжу, потому что она не вращается в светских кругах и Сюзетта говорит, что она сначала должна окончить школу, а уж потом ей будут покупать дорогую одежду, которая является вложением капитала.

«Вложение капитала в брак», — думала Анжу, чувствуя, как в ней все протестует против матери. Все, чего хочет ее мать, — это найти ей богатого мужа, и затем обе их жизни изменятся. У ее матери наконец появится свобода и престиж, к которым она так стремится. Но Анжу знала, когда богатому мужу она надоест, он заведет себе любовницу, а любовница будет одеваться в одежду от-кутюр, им оплаченную. Она будет сопровождать его в театр, дорогие рестораны и на приемы, в то время как Анжу будет сидеть дома и нянчиться с детьми.

Анжу знала это наверняка, потому что уже была любовницей такого мужчины. Конечно, роман был коротким, впрочем, как и все ее романы. Но по крайней мере это было весело. А веселье — это то, что Анжу так нравилось. Ее не заботило, сколько сердец чьих-то жен и своих подруг она разбила: главное — веселье во всем. А также место в Сорбонне. Колледж был для нее единственной возможностью вырваться из цепких рук матери. Если она поступит в колледж, то сможет снять дешевую комнату и жить своей жизнью. Анжу улыбнулась: она может даже посещать несколько классов, если они ее заинтересуют.

— Мозги не моя проблема, Сесиль, — сказала Анжу, вздохнув. — А вот деньги — да. Я должна найти себе богатого мужчину. Я похожа на свою бабушку Мари: лучше я буду любовницей, чем женой.

Девушка посмотрела на часы: два часа. Слишком поздно, чтобы звонить матери. Она поговорит с ней завтра. Сев за стол, Анжу открыла учебник и начала заниматься.

Сюзетта позвонила в половине седьмого. Анжу встала, шатаясь, и побрела в холл к телефону.

— Алло, — сказала она, зевая.

— Анжу, слава Богу, я тебя поймала.

Анжу простонала, ее стон перешел в зевок, и она едва слышала, как мать рокотала в трубку что-то о частном детективе и графе Маунтджой.

— Граф — твой прадедушка, Анжу, и он богат. Он специально нанял детектива, чтобы разыскать тебя. Он говорит, что скоро ты узнаешь что-то интересное для себя.

Анжу слышала радость в голосе матери, когда та рассказывала ей о Маунтджоях.

— До свидания, маман, — сказала Анжу, повесив трубку, и вернулась в комнату.

Она легла на кровать и, закинув руки за голову, стала думать о возможности оказаться единственной наследницей старого лорда Маунтджоя. На лице Анжу появилась счастливая улыбка. Ее мечты становились былью. Она каким-то необъяснимым способом чувствовала это и раньше. В это утро Анжу спустилась вниз раньше всех. Она во всем стремилась быть первой. Одетая в серое платье-сарафан и белую блузку, длинные черные хлопчатобумажные чулки и черные ботинки, с аккуратно зачесанными назад и стянутыми черной ленточкой волосами, она выглядела невинной пай-девочкой. По ее виду нельзя было сказать, что она провела бессонную ночь.

На экзамене Анжу получила отличную отметку.

Глава 9

Суэйн с облегчением уехал из Парижа. Он думал, что никогда в жизни не видел ничего более желанного, чем белые скалы, очертания которых неясно вырисовывались сквозь туман и дождь. Ла-Манш штормило. Не в силах больше выносить спертый воздух внизу, Суэйн провел последние несколько часов на палубе, сидя под дождем с закрытыми глазами, чтобы не видеть накатывающиеся одна за другой огромные зеленые волны, и стараясь подавить приступ тошноты.

Зарубежные поездки были не для него. За границей не было ничего такого, чего не могла бы предложить Англия, и Суэйн недоумевал, почему богачи так любят эти поездки. Ему были не нужны их красное вино и вонючий сыр. Он хочет иметь старушку Англию, пинту горького пива и завтрак пахаря.

Суэйн благодарил Бога, что ему не пришлось ехать в Италию на поиски Фиоралди-Суинберн — отпрысков семьи Маунтджой, а тем более ему претило тащиться в Техас. Суэйна передернуло от этой мысли, что он, цивилизованный человек, ступит на землю ковбоев и снайперов за тысячу миль от родного дома. Да и времени было в обрез. Как только он доберется до Лондона, то сразу же позвонит в Америку.

Детектив стряхнул капли дождевой воды со своей новой коричневой фетровой шляпы и нахлобучил ее себе на голову. Его грязный плащ весь промок, но он был рад вернуться на «зеленую и милую сердцу английскую землю».

Суэйн, едва держась на ногах, вошел в станционный буфет, снова снял шляпу и заказал себе чашку чая. Добавив три полные ложки сахара, немного молока, он задумчиво помешал напиток и сделал глоток. Горячая жидкость, обжигая глотку, потекла в желудок. Выпив чай, детектив глубоко вздохнул. Заплатив три пенса, он надел шляпу, потуже затянул на плаще пояс и улыбнулся официантке. Нет ничего лучше, чем чашка крепкого английского чая. Он почувствовал себя совсем другим человеком.

Пока поезд, постукивая колесами, продвигался к Лондону, Суэйн размышлял над маленькими удовольствиями, которые ожидают его дома. Прежде всего он наведается в свой офис на Стрэнде и сразу же закажет разговор с Хьюстоном в Техасе, так как соединение может занять несколько дней. Затем напишет отчет и посмотрит, нет ли сообщений. Потом на автобусе доедет до своего маленького домика с террасой, где его ждет жена с вкусным горячим обедом. Но прежде чем сесть за стол, он выведет собаку на долгую прогулку. Суэйн знал, что спаниель соскучился по нему, а жена не любит ни собаку, ни прогулок с ней. Пожалуй, сегодня он выведет собаку на прогулку два раза: один раз до обеда, а второй — после, когда заглянет в «Лошадиную голову», чтобы пропустить кружечку пива и поболтать с друзьями. Глаза Суэйна закрывались, и вскоре он заснул с улыбкой на лице и не просыпался до самого Лондона.

В Лондоне шел дождь, но Суэйн не обращал на него внимания: обычная лондонская погода. Он доехал на автобусе до Стрэнда и быстро взбежал на четвертый этаж, где располагался его офис, чувствуя себя хорошо отдохнувшим.

Он поднял вверх раму окна, выбросил из пепельницы окурки, закурил сигарету и позвонил. К его удивлению, его немедленно соединили с полицейским управлением Хьюстона. Он попросил их содействия: ему был нужен достойный частный детектив, чтобы помочь в одном деле. Они назвали ему имя Эдгара Смолбоуна.

Из-за повреждений на линии Суэйну понадобилось несколько дней, чтобы связаться со Смолбоуном, а когда их наконец соединили, в трубке так трещало, что он едва мог что-то расслышать. Все же каким-то невероятным образом ему удалось рассказать свое дело Смолбоуну и попросить у него помощи.

После того как финансовые вопросы были отрегулированы, Смолбоун сказал, на взгляд Суэйна, несколько поспешно:

— Я уже в дверях, чтобы немедленно отправиться в Сан-Антонио.

Суэйн положил трубку, закурил вторую сигарету и тяжело вздохнул. Он надеялся, что поступил правильно и Смолбоун порядочный человек, так что он не зря потратит деньги.

Смолбоун был худым человеком гигантского роста и с тяжелым лицом. Он носил ботинки огромного размера и весил двести пятьдесят фунтов. Двести пятьдесят фунтов сплошных мускулов! Смолбоун больше привык заниматься угонщиками скота и банковскими грабителями, а не пропавшими родственниками, но, когда Суэйн предложил ему работу, он решил, что перемена ему не помешает. К тому же это были легкие деньги. Но одно дело было разыскать ранчо Маунтджой, и совсем другое — найти кого-нибудь из родственников, которые согласятся поговорить с ним.

Стояло свежее и прозрачное утро, когда Смолбоун отправился на ранчо на своей старой, забрызганной грязью черной машине. У нее было испорчено зажигание, помяты крылья, на заднем стекле красовалось пулевое отверстие, пробитое банковским грабителем, которого Смолбоун так и не поймал, потому что, когда в него летела пуля, Смолбоун знал: пора смываться.

Он был удивлен, когда увидел на покосившемся крыльце маленького бревенчатого дома сердитую черную леди с дробовиком и дворняжку с настороженными глазами, которая предупреждающе рычала.

— Что у вас за дело ко мне, мистер? — спросила Элиза Джефферсон, прикладывая к плечу дробовик.

— Прошу прощения, что беспокою вас, мэм, но указатель говорит, что это ранчо Маунтджой, а я ищу кого-нибудь из хозяев.

— Кого именно? — спросила Элиза, с подозрением глядя на незнакомца.

— Любого из них, мэм. В Лондоне живет их родственник, граф Маунтджой, который хочет разыскать потомков своего давно умершего брата Джорджа. Найти их — моя работа, и поэтому я здесь, чтобы просить у вас помощи.

Глаза Элизы широко раскрылись. Она опустила дробовик, приказала собаке замолчать и сказала:

— Здесь нет Маунтджоев, которые бы захотели разговаривать с графом. Эта ветвь Маунтджоев давно покинула эти места и живет своей отдельной жизнью. Они не захотят, чтобы граф вмешивался в их дела. — Но любопытство все же победило, и Элиза спросила: — А что, собственно, он хочет знать?

— Он сказал, что это в их же интересах, — ответил Смолбоун, пожимая плечами.

— Гм! — презрительно фыркнула Элиза. — Скорее в его интересах, насколько я понимаю. Возможно, он хочет наложить свою лапу на ранчо. Готова поклясться, что это так. Он хочет его отобрать. Передайте от моего имени, мистер, что ему не удастся прибрать к рукам эту собственность, поскольку придется иметь дело с Элизабет Джефферсон.

Женщина вся пылала от возмущения, а дворняжка опять предупреждающе зарычала. Смолбоун попятился назад, не спуская глаз с собаки.

— Я думаю, что вы ошибаетесь, мэм, — сказал он примирительно. — Просто скажите мне, когда мистер Маунтджой придет домой, и я вернусь сюда и поговорю с ним.

— Здесь нет никакого мистера Маунтджоя, парень, поэтому не трудись возвращаться назад. Тебе здесь нечего делать.

Смолбоун быстро сел в машину и включил зажигание. Собачонка тем временем сбежала с крыльца и, не переставая брехать, бежала за ним до тех пор, пока он не выехал на основную магистраль.

Прежде чем снова вернуться на ранчо Маунтджой, Смолбоун навел кое-какие справки. Он снял комнату в пансионе недалеко от маленького городка Китсвилля и, зайдя в местный магазин, задал несколько вопросов, а вечером отправился в салун и поболтал с барменом и посетителями. Детектив был удивлен, узнав, что хозяйкой ранчо Маунтджой является молодая женщина по имени Ханичайл[1] Маунтджой Хеннесси.

— Странное имя для девочки Дэвида Маунтджоя, — сказал бармен. — Ходят слухи, что Дэвид никогда не был женат на ее матери, хотя она называла себя Роузи Маунтджой. — Бармен плотоядно усмехнулся. — Она была личностью, скажу я вам. Настоящей женщиной. Ноги что надо. Ее ноги заставляли тебя как дурака смотреть не отрываясь, когда она шла по улице. Когда-то она была самой сексуальной стриптизершей в округе. Это было еще до того, как Роузи вышла замуж за Дэвида Маунтджоя. Ни один мужчина не мог пройти мимо Роузи Хеннесси. Можете спросить любого в Сан-Антонио. Она работала там в салуне «Серебряный доллар», пока не умерла.

Смолбоун заказал себе еще одну кружку пива.

— Роузи умерла? — спросил он, заинтересовавшись.

— Да. Ее застрелили около салуна. Того, кто это сделал, так и не нашли. Сам Дэвид умер несколькими годами раньше, и девочка осталась одна. Она живет на ранчо с прислугой. Они живут как одна семья, и, возможно, для нее так оно и есть на самом деле, потому что у нее вообще никого нет. Иногда ее можно видеть в кино. Ей нравятся голливудские романтические мюзиклы. Ну, те, в которых красивые бабенки в шикарных платьях. Хотя мне никогда не приходилось видеть саму Ханичайл в чем-то другом, кроме синей рабочей одежды.

Смолбоун вспомнил жалкий бревенчатый домишко с крышей из рифленого железа и с покосившимся крыльцом. Заказав виски для бармена, он осторожно спросил:

— Тогда чем они зарабатывают себе на жизнь? По-моему, их ранчо гроша ломаного не стоит.

Пожав плечами, бармен выпил.

— Полагаю, что ничем. По крайней мере на первый взгляд. Как-то сводят концы с концами, как и большинство людей здесь после большой засухи. До нее ранчо Маунтджой процветало. Десятки тысяч акров земли, несколько тысяч голов скота — и отличного скота. Но Маунтджоям не повезло: их колодец высох в первый же год засухи. Они потеряли весь скот. Рабочие разбежались по другим штатам в поисках работы, и Ханичайл осталась с одним Томом Джефферсоном, сыном Элизы, чтобы вести хозяйство. Они были на краю гибели, когда Том обнаружил мокрый участок земли. Он одолжил нужное оборудование и стал бурить землю в поисках воды. Им можно только восхищаться. Он неделями работал днем и ночью. Тем временем прошел слух, что он обнаружил нефть на своей земле; ею заинтересовалась большая компания и прислала туда своих рабочих. Они пробурили все вокруг, но так ничего и не нашли. Однако Том обнаружил подземный источник. Он выкопал колодец, но трудно сказать, сколько в нем продержится вода. Сейчас у них небольшое стадо, но не такое, как раньше. Ханичайл работает на ранчо вместе с Томом. Говорят, она вкалывает за двоих мужчин. — Бармен вздохнул и продолжил: — Такая молодая женщина, как она, должна думать о замужестве, о том, чтобы создать семью, вместо того чтобы грезить о звездах кино. Думаю, что она выглядела бы вполне приемлемо, если бы постаралась. Вполне приемлемо для здешних хозяев ранчо. И, кто знает, возможно, ей передалась сексуальность ее матери. — И бармен подмигнул Смолбоуну. Тот заказал ему еще одну порцию виски и распрощался.

Он о многом передумал, ворочаясь на узкой железной кровати. По крайней мере сейчас он знал, что добрался до намеченной цели. Уже засыпая, Смолбоун подумал, что ему будет гораздо легче иметь дело с женщиной, чем с мужчиной.

Но он сильно ошибался. Ханичайл Маунтджой Хеннесси не пожелала разговаривать с ним. Об этом ледяным тоном сообщила ему Элиза, когда на следующий день детектив вернулся на ранчо. Он припарковался в тени старого каштана рядом со ржавым указателем «Ранчо Маунтджой» и стал ждать. Рано или поздно, но Ханичайл подъедет к этому указателю, а он тут как тут.

Усевшись в тенечке, Смолбоун поедал сандвичи, потягивал пиво, лениво думая о том, как долго ему придется ждать. Хотя это не имело никакого значения: все его дни будут оплачены, включая, разумеется, и расходы, поэтому он мог ждать сколько угодно. Оглядевшись вокруг, он заметил каменную вазу с несколькими увядающими полевыми цветочками, поставленную в небольшое углубление под деревом. «Похоже на маленькую могилку, — озадаченно подумал он. — Могилку ребенка».

День был теплым, и детектива клонило ко сну. Он слушал завывание ветра, гулявшего по иссохшей земле и несущего по ней перекати-поле, позвякивание на ветру ржавого указателя и незаметно для себя заснул.

Том Джефферсон яростно давил на рожок старенького красного автомобиля, принадлежавшего Роузи, пока наконец не разбудил Смолбоуна.

— Какого черта вы заблокировали мне дорогу, мистер? — раздраженно спросил он.

Смолбоун медленно встал и выпрямился, а Том с удивлением наблюдал за ним. Он и сам был достаточно высоким, но незнакомец был гораздо выше его. И тут Тома осенило.

— Вы, должно быть, тот самый парень, о котором говорила мне ма? Тот, что задавал всякие вопросы относительно Маунтджоев. Мне кажется, она просила вас оставить Ханичайл в покое. Мы ничего не хотим знать об этом скряге, старом графе. Он никогда ничего не сделал для Ханичайл и навряд ли что-то сделает. Скорее всего он хочет прибрать к рукам ее ранчо. Говорю вам прямо, мистер: эта девчонка вложила свое сердце и душу в эту землю. Она работала больше многих мужчин. А до нее здесь трудился ее отец, а до него — ее дедушка.

Смолбоун стоял и молча рассматривал рассерженного Тома. Он был красивым молодым человеком в возрасте далеко за двадцать. Высокий, мускулистый, с бронзового цвета кожей, с темно-карими глазами и ртом, который скорее привык улыбаться, чем быть вытянутым в твердую линию, как это было сейчас.

— Ее дедушка, — прервал Тома Смолбоун. — Это был старый Джордж Маунтджой, не так ли?

— Что из того, если и был?

— А ее отцом был сын Джорджа Дэвид?

Том сердито нахмурился.

— Я не собираюсь никого расстраивать, — миролюбиво заметил Смолбоун. — Просто мне поручили выполнить эту работу, и мне сейчас сдается, что я ее выполнил. Но у меня есть сообщение для мисс Ханичайл от ее двоюродного прадеда, который является Джорджу братом. И мне хотелось бы передать его лично ей.

В этот момент Смолбоун услышал стук копыт.

— Будь я проклят, — сказал он с довольной улыбкой, — если именно сейчас мне не представится такой случай.

Детектив считал себя знатоком лошадей и женщин. Лошадь была великолепной: сильной, с гордо поднятой головой и развевающимся белым хвостом и, кроме всего прочего, вычищенной до блеска. Ее шкура блестела, как свежий мазок краски, копыта были такими чистыми, словно ей сделали маникюр, а серебро в уздечке ярко сверкало на солнце.

Ему захотелось, чтобы он мог сказать то же самое о женщине, сидевшей на лошади. Она была высокой и стройной, но вся в грязи. Ее длинные светлые волосы, стянутые в хвостик на затылке, прилипли к голове от пота. На ней был мужской фартук, надетый поверх синего рабочего комбинезона, грязная рубашка и стоптанные ковбойские сапоги. Слой свежей пыли покрывал ее с головы до ног, придавая ее коже сероватый оттенок; с грязного лица на детектива сердито смотрели яркие голубые глаза.

— Догадываюсь, кто вы такой, — резко сказала девушка. — Я ничего не собираюсь обсуждать с вами. Прошу покинуть мои частные владения. Немедленно.

— Прошу прощения, мэм, — вежливо заметил Смолбоун, — но я не на вашей земле.

Ханичайл сердито посмотрела на детектива:

— Но ваша машина стоит на моей земле, закрывая мне проезд. Немедленно уберите ее, или я позову шерифа и он сделает это за вас.

— Уверен, что разговариваю с мисс Элоиз Джорджией Маунтджой Хеннесси? Более известной как Ханичайл? Дочерью мистера Дэвида Маунтджоя и миссис Розмари Хеннесси?

Ханичайл побледнела. Она выглядела как напуганное привидение.

— Не смейте ничего говорить о моей матери, — угрожающе прошипела она. — Не смейте даже произносить имя моего отца. Да как вы смеете вмешиваться в наши дела! Я слышала, что вы наводите о нас справки. Почему бы вам не убраться отсюда и не оставить меня в покое?

— Сожалею, мэм, что я так вас расстроил. В мои намерения это не входило. Моя работа состоит в том, чтобы найти вас. Сейчас, когда я выяснил, кто вы такая, я немедленно уеду. Прошу еще раз извинить меня за беспокойство. Мне не хотелось доставлять вам неприятности, а скорее наоборот.

Ханичайл и Том молча смотрели, как Смолбоун садится в машину.

Наконец девушка, тронув лошадь, подъехала к машине и, склонившись в седле, заглянула вовнутрь:

— Что вы хотите сказать этим «наоборот»?

— Насколько я понимаю, мэм, лорд Маунтджой хочет связаться с родственниками своего покойного брата Джорджа. Сообщение, которое я был обязан передать вам, гласит:

«Кое-что для вашей выгоды». Лорд Маунтджой в дальнейшем сам свяжется с вами, как только наведет все справки. — Смолбоун вежливо приподнял шляпу. — Я уже уезжаю, поэтому у вас нет необходимости звонить шерифу. Благодарю вас, мэм, за уделенное мне время. Прощайте.

Ханичайл смотрела вслед удалявшейся машине, пока та не скрылась из виду, затем повернулась к Тому. Он был ее лучшим другом со времен детства и ее наперсником. Том знал буквально все о Ханичайл. Сейчас на ее лице лежала печать беспокойства.

— Что ты об этом думаешь, Том?

— Когда люди говорят «кое-что для вашей выгоды» — это значит, что к тебе плывут деньги. Сдается мне, что ты не станешь еще беднее. Возможно, тебе следует поинтересоваться, что хочет тебе предложить старый лорд Маунтджой. Мне кажется, что ты ничего от этого не потеряешь.

Ханичайл не хотела в это верить, но понимала, что Том прав. Они были бедны. Неприлично бедны. Ранчо Маунтджой было самым захудалым в округе. На нем росла самая скудная трава, скотина была самой тощей, а уровень воды в колодце самым низким. Как бы много они ни работали, к лучшему ничего не изменится.

Ханичайл нервно заерзала в седле. Том внезапно раскрыл ей глаза на их убогую жизнь, и это ее так задело, что нестерпимо захотелось заплакать. И она бы заплакала, если бы когда-то не дала себе слова больше никогда не плакать. Она приняла это решение после смерти отца, которая оставила в ее жизни такую пустоту, что ее ничем нельзя было заполнить.

Когда Дэвид Маунтджой владел десятью тысячами акров земли, самой плодородной в округе, на которой паслись тучные стада овец, они были самыми богатыми. По вечерам можно было слышать звуки гитар и пение ковбоев, когда они готовили себе на ужин барбекю, наслаждаясь вечерней прохладой.

Это были звуки ранчо Маунтджой, которых Ханичайл никогда не забыть. Благодаря им в ней жила память об отце. Вспоминая отца, Ханичайл невольно вспомнила и свою мать Роузи. Но она рождала в памяти совсем другие воспоминания.

Глава 10

Когда Элоиз Ханичайл Маунтджой Хеннесси была еще ребенком, она клялась, что помнит, как отец в день ее рождения держал ее на руках. Никто не верил ей, конечно. Но, даже уже став взрослой, она могла закрыть глаза и почувствовать блаженное ощущение сильных рук отца, державших ее, почувствовать его тепло и покалывание в ноздрях от его резкого цитрусового одеколона. Пройдет много лет, прежде чем она снова узнает тепло, надежность и всепоглощающую, не требующую ничего взамен любовь.

Ханичайл мало что знала о семье своего отца. Она даже никогда не видела своего дедушку, Джорджа Маунтджоя, потому что однажды, задолго до ее рождения, его сбросила напуганная лошадь, и он имел несчастье приземлиться на гремучую змею. Ему было всего сорок три года, когда он умер. Папа тогда был долговязым семнадцатилетним юношей, а Ханичайл еще не было на свете. Но семейное предание гласило, что, будучи молодым человеком и живя в Англии, дедушка Джордж Маунтджой был картежником и повесой. Его английская семья купила ему билет на пароход, отплывающий в Америку, и тысячи акров земли недалеко от Сан-Антонио, приказав никогда не возвращаться назад.

К своему удивлению, Джордж обнаружил, что ему нравится Техас. Ему нравились легкие манеры и пограничный образ жизни. Он прекрасно смотрелся в широкополой шляпе, сидя верхом на черном жеребце. Ему нравилось кутить в салунах, где спиртное было дешевым, а женщины достаточно хорошенькими и доступными. Но больше всего он любил землю.

Ему везло в карты. Однажды он выиграл несколько тысяч долларов у богатого хозяина ранчо и добавил к своему участку еще пару тысяч акров самой лучшей по тогдашним временам земли, богатой травами и водой. Купленный им скот тучнел; он разбогател и купил еще больше земли.

У него также появился внебрачный ребенок от хорошенькой молодой женщины по имени Конни Дивайн, танцовщицы из салуна «Дилижанс» в Эль-Пасо. Он так никогда и не женился на ней, но взял на себя всю заботу о женщине и ребенке, купив ей маленький деревянный домик в Сан-Антонио. Он назвал сына Дэвидом, но не в честь кого-то из семьи, а просто потому, что ему нравилось это имя.

Конни умерла, когда Дэвиду было шесть лет, и Джордж столкнулся с проблемой: любя свободу и бесшабашную жизнь, он не хотел связывать себя ребенком по рукам и ногам. Но это был его сын, причем его точная копия: высокий, стройный, сильный, со светлыми волосами, отливающими золотом на солнце, с пронзительными голубыми глазами под густыми светлыми бровями, с твердым подбородком. Нос Маунтджоев с легкой горбинкой делал его лицо надменным, а чувственные губы придавали ему налет сексуальности, и когда Дэвид стал старше, женщины буквально висли на нем. Характером парень тоже был весь в отца.

Джордж Маунтджой жил в свое удовольствие и умер с проклятием на устах, когда змея ужалила его между глаз, пока он лежал на сухом каменистом утесе, нависавшем над его землей.

Когда это случилось, Дэвиду было семнадцать лет, но он уже умел управлять ранчо, знал все о домашней скотине, кормах и болезнях, ездил верхом как человек, родившийся в седле, и умел управлять ковбоями и рабочими. Он был умным, но необразованным, так как в возрасте четырнадцати лет оставил школу. Как и его отец, он был весьма охоч до хорошеньких мордашек, стройных ножек и нежной груди. Женщины тоже любили его, как когда-то его отца. И Роузи Хеннесси не была исключением.

Розмари Хеннесси была дочерью странствующего проповедника. В пятнадцать лет, устав от постоянных путешествий, она развернулась в обратную сторону, отказавшись пройти еще хоть одну милю. Не отец-проповедник отказался от нее, а она от него.

Роузи быстро нашла себе работу в одном из универсальных магазинов на Мэйн-стрит в Сан-Антонио. Она сняла комнату в пансионе вдовы Мартинес. Кроме комнаты, в пансионе предоставляли еще завтрак, состоявший из свежих маисовых лепешек, и объемный ужин. Вскоре Роузи пресытилась едой, но она была девушкой, и, кроме того, в магазине ей приходилось встречаться со множеством интересных людей.

Почти каждый месяц его посещали богатые хозяева ранчо, ковбои, дамы приезжали туда на своих новеньких «фордах», а богатые землевладельцы на своих «родстерах». И все они как один обязательно заглядывали в отдел тканей, где работала Роузи под неусыпным оком чванливой мисс Драйздейл, вечно сующей нос не в свои дела.

Мисс Драйздейл, строгая и неулыбчивая, точно знала, как поставить человека на место, и высоко ценила себя, гораздо выше, чем Роузи и большинство покупателей. Однако с богатыми женщинами она вела себя заискивающе и всегда старалась им угодить.

Роузи вкалывала в магазине почти два года. Но однажды свежим весенним утром она проснулась, чувствуя бурление в крови, быстро бегущей по венам, и прилив возбуждения, охвативший ее юное тело. Сбросив с себя фланелевую ночную рубашку, она осторожно взгромоздилась на шаткий стул и дюйм за дюймом исследовала в стенном зеркале свое обнаженное тело. Она принимала какие-то немыслимые позы, и то, что она увидела в зеркале, ей понравилось.

«Хватит ишачить на старую мисс Драйздейл», — решила Роузи и весело соскочила со стула. Она молода, красива и слишком хороша, чтобы проводить свою жизнь, стоя за прилавком, отмеривая отрезы тонкой прозрачной ткани на летние блузки. Ее ждет целый мир. Далеко отсюда — за пределами Сан-Антонио.

По странному совпадению случилось так, что она, как и любовница Джорджа, стала танцевать тустеп в Эль-Пасо, зарабатывая тем самым себе на жизнь. Затем она встретилась с менеджером труппы бурлеска, путешествующей по южным штатам и дающей представления в шатрах и маленьких театрах, и он уболтал ее до потери девственности и поступления в его труппу. Она стала Рарин Роузи — самой сексуальной стриптизершей труппы.

Когда Дэвид Маунтджой впервые увидел Роузи Хеннесси, она была полностью одета. Она прогуливалась по Мэйн-стрит в Хьюстоне, глазея на витрины. Она даже не заметила его, но он заметил ее сразу. Даже будучи одетой, она выглядела полуобнаженной.

Был конец сентября. Город изнывал от жары, и на Роузи было цветастое летнее платье, подчеркивающее все изгибы ее тела. Низкий вырез позволял видеть вспотевшие округлости ее грудей, а легкие порывы ветерка задирали ей юбку, приковывая взгляд к хорошеньким ножкам в блестящих шелковых чулках.

Дэвид медленно стал приближаться к ней. В это время Роузи рассматривала меха, выставленные в витрине универсального магазина. Ее взгляд приковывал палантин из горностая. Ей так сильно хотелось иметь его, что она готова была пойти на что угодно. Она видела себя завернутую в него и входившую в шикарный ресторан под ручку с богатым молодым парнем, одетым во фрак и в белом галстуке, а она — в сверкающем блестками платье, такая же эффектная, как какая-нибудь бродвейская звезда. И все это происходит в Нью-Йорке, в городе, который ей еще предстояло увидеть и покорить при помощи своего соблазнительного тела.

И тут Роузи заметила стоявшего рядом мужчину. Оба отражались в витрине, и она увидела, что он рассматривает ее. Точнее сказать, раздевает взглядом.

Роузи улыбнулась мужчине кокетливой улыбкой, по которой он понял, что она знает, о чем он думает. Она всегда получала удовольствие, ловя на себе восхищенные взгляды мужчин, это помогало ей чувствовать себя как-то увереннее — ее внешность была ее капиталом. Мужчина, стоявший рядом, понравился Роузи. Он был весьма привлекательным и сексуальным на вид. Настолько сексуальным, что Роузи чувствовала исходящее от него тепло. На нем были джинсы, рабочая блузка и ковбойские сапоги, по его виду можно было сказать, что он едва сводит концы с концами. Роузи подавила вздох разочарования. Он явно не был похож на парня, который мог бы купить ей накидку из горностая.

Она отвернулась от витрины и посмотрела мужчине в глаза. Они были голубыми и полными жизни. Он был молодым, не старше, чем она сама, и та-акой привлекательный. Роузи почувствовала приятное щекотание внутри. Одарив молодого человека соблазнительной улыбкой, она пошла вниз по улице, покачивая бедрами. Это уже вошло у нее в привычку после многочисленных выступлений на пыльных подмостках театров-бурлесков по всей стране.

Она чувствовала, что мужчина смотрит ей вслед: его голубые глаза словно огнем жгли ей спину, и Роузи оглянулась, чтобы еще раз посмотреть на него, на этот раз весело рассмеявшись, затем свернула за угол и направилась к театру.

Роузи была хорошей стриптизершей. Она быстро научилась, как ходить, как правильно выгибаться, как раздеваться, как прикрывать веером то, что ей хотелось прикрыть. Она знала, как откинуть веер из черных перьев, чтобы зрители в полумраке могли разглядеть ее нежную округлую наготу.

Она знала, как далеко можно зайти, чтобы не нарушить приличия и правила, установленные законом, и какие смелые вещи она может делать в установленных пределах. И именно эта смелость позволяла ей уйти от выступления в захудалых театрах и от жизни в убогих пансионах и начать выступать в театрах больших городов и жить пусть в маленьких, но чистых гостиничных номерах и иметь свое собственное, отгороженное занавеской пространство в общей для стриптизерш гардеробной.

Ей нравилось украшать свое маленькое пространство, и ее туалетный столик был уставлен коллекцией плюшевых животных, статуэтками кроликов, медвежат, щенков, пуховками из гагачьего пуха, помадами и огромным кобальтово-синим флаконом вечерних парижских духов. С угла зеркала свисали дюжины ярких стеклянных бус, а на черной жестянке висели на вешалках ее «костюмы» — черные, белые и красные — ее любимые цвета, и на каждом была бирка с ее именем — «Роузи Хеннесси».

Сначала Дэвид, помня слова своего отца, что в нем течет кровь английского джентльмена, не хотел следовать за Роузи. Но это длилось до того момента, пока она не одарила его сногсшибательной улыбкой. Теперь уже ничто не могло остановить его. Он видел, как она скрылась за дверью театра, и несколько минут стоял, ожидая, что она выйдет снова.

Швейцар в дверях с суровым видом наблюдал за ним. Он привык к тому, что около двери ошиваются всякие парни — молодые и не очень, толстые и тощие, богатые и бедные. Все они хотели одного и того же. Натянув фуражку на глаза, он курил дешевую сигару, наблюдая, как парень следит за входом.

Дэвид дал швейцару пять баксов и быстро выяснил, что понравившуюся ему девушку зовут Роузи, что она — самая сексуальная из всех стриптизерш и что следующее представление состоится через два часа.

Через полчаса в гримерную Роузи принесли розы. Сто штук. И все белые. Они стояли в гримерной, источая опьяняющий аромат.

Стриптизерши толпились вокруг Роузи, желая знать, кто был ее поклонником, и давая советы, чтобы она держала его подальше от Джо-Джо, способной увести любого мужика.

Джо-Джо посмотрела на Роузи и, пожав плечами, злобно произнесла, нанося красную помаду на свой шикарный ротик:

— Он просто следовал за твоей виляющей задницей.

— Как он узнал, что мой любимый цвет белый? — сказала Роузи, не обращая внимания на замечание Джо-Джо. — Интересно, кто он такой?

— Кто бы он ни был, но сегодня вечером он будет здесь. В первом ряду, — заметила Джо-Джо. — Заплатив за билет любую цену. Возможно, он миллионер, который специально приехал, чтобы вытащить тебя из этого дерьма, — добавила она с ехидной улыбкой.

Позже, когда Роузи вышла на сцену в черном атласном корсете и ажурных чулках, между которыми сверкало голое тело, девушки столпились у занавеса и, перешептываясь и хихикая, стали рассматривать сквозь щели собравшуюся в зале публику, надеясь угадать загадочного поклонника Роузи.

Она же сама не видела его, но он был в зале и сидел в третьем ряду на сиденье рядом с проходом. Ничего подобного Дэвид не ожидал: Роузи выглядела сногсшибательно в нижнем белье. Он бросил раздраженный взгляд на парня, сидевшего рядом, который наблюдал за каждым движением Роузи через бинокль; он уже чувствовал себя так, словно Роузи была его девушкой. Дэвид горел от возбуждения, наблюдая, как она скользит по сцене, покачивая бедрами так же соблазнительно, как делала это на улице, когда он смотрел ей вслед.

Медленным томительным движением Роузи сняла с себя черный атласный корсет. Публика дружно ахнула и рассмеялась, когда она быстро прикрыла себя веером. Роузи соблазнительно улыбнулась. Ей нравилось то, что она делает. Она любила публику за то, что нравится ей, возбуждает ее. Особенно этого странного незнакомца, который наверняка сейчас сидит в зале. Это придавало Роузи дополнительное возбуждение. Сейчас она танцевала только для него, причем так, словно занималась с ним любовью.

Она стала медленно опускать веер, лаская себя им, затем быстро отдернула руку, позволяя увидеть роскошную грудь с блестящими кисточками на сосках. Она потянулась, покачивая кисточками, и громко рассмеялась под свист и аплодисменты публики. Она чувствовала, как ее, прекрасную в своей наготе, со сверкающими кисточками на груди, пожирают глазами. Слегка передернув плечами, Роузи прошлась по сцене, покачивая грудями.

В запасе у нее был еще один соблазнительный маленький трюк. Ей приходилось быть осторожной на случай, если в зале сидел какой-нибудь инспектор по нравственности, но сегодня она даже не вспомнила об этом. Она думала о нем: ее незнакомом поклоннике. В конце концов парень, который послал ей сто белых роз, заслужил хоть какого-то вознаграждения.

Она прохаживалась по сцене, освещенная огнями рампы, одаривая публику своей соблазнительной улыбкой, принимая самые сексуальные позы. Затем, словно школьница, скромно сдвинув коленки, она откинула кусочек шифона, позволяя публике на мгновение увидеть треугольник светлых шелковистых волос внизу живота.

Публика с криками повскакивала со своих мест.

— Роузи! — вопила она. — Сделай это снова, бэби!.. Ты самая лучшая!.. Я люблю тебя, Роузи!.. Сделай это для меня!..

Повернувшись спиной, Роузи медленно пошла по авансцене. Свет сфокусировался на ее отливающей жемчугом попке, соблазнительно подергивающейся под веером из черных перьев. Роузи остановилась, расставила ноги, уперлась руками в бока и через плечо одарила мужчин улыбкой, которую они наверняка еще долго будут видеть в своих волнующих снах.

Глава 11

Это было последнее выступление Роузи. Самая сексуальная стриптизерша так никогда и не выступила в Нью-Йорке. Городской моралист и инспектор по нравственности уже поджидал ее за кулисами с повесткой явиться в суд за развратные действия.

Одетая в простой поношенный халат, Роузи сидела ссутулившись за туалетным столиком. Она выглядела совершенно испуганной. Джо-Джо, закутанная в эффектный черный шифон, под которым больше ничего не было, стояла, прислонившись к стене, с улыбкой на лице, выражающей «я тебе говорила», и молча курила сигарету в длинном черном мундштуке. Другие девушки, быстро натянув на себя халаты, сидели вокруг, стараясь выглядеть как можно невиннее и неприметнее, в то время как официальное лицо, одетое в черный костюм, отчитывало Роузи. Побагровевший от гнева и самодовольства, инспектор в черном костюме говорил о том, что Роузи является позором общества и города.

Дэвид стоял в дверях, пытаясь оценить ситуацию.

— Ты позоришь весь женский пол, — напыщенно говорил чиновник, — выставляя себя голой… демонстрируя свою наготу всем мужчинам…

— Включая и тебя, парень, — вставил Дэвид. — Разве это не ты сидел со мной рядом, разглядывая ее в бинокль?

— В бинокль?.. Не понимаю, о чем вы говорите! — Лицо мужчины стало еще более красным, и он внезапно разволновался.

— Уверен, что это был ты, парень, — спокойно добавил Дэвид. — У тебя еще дрожали руки.

Мужчина вынул из кармана белый носовой платок и вытер пот со лба.

— Это моя работа, — пробормотал он. — Я должен знать, до какой степени она обнажена…

— Конечно, должен. Это так естественно при твоей работе. Мы все это понимаем. Правда, девочки?

Девушки молча кивнули, наблюдая за тем, что будет дальше.

— Почему бы нам не поговорить наедине? — предложил Дэвид, положив руку на плечо мужчине. — Давай выйдем в холл и дадим девочкам возможность одеться.

Роузи испуганно следила за незнакомцем. Он обернулся и весело подмигнул ей, выводя в коридор чиновника, все еще красного и что-то лепечущего о своей работе.

Пять минут спустя раздался стук в дверь. Роузи от волнения прикусила губу. Неужели ее повезут в суд? Или незнакомец спасет ее?

— Войдите, — сказала она дрожащим голосом. Взгляды присутствующих в комнате обратились к двери.

— Мисс Роузи, — сказал Дэвид, входя, — я буду самым счастливым из мужчин, если вы окажете честь отобедать со мной сегодня вечером.

Взгляд его глаз — таких же голубых, как и у нее, — пожирал ее. В комнате, полной красивых полуобнаженных женщин, он видел только ее одну.

— С удовольствием, — промурлыкала Роузи.

Когда Дэвид Маунтджой ввел Роузи Хеннесси в отделанный дубовыми панелями зал ресторана отеля «Уорик» с расставленными повсюду пальмами, все повернулись к ним.

Он считал, что она выглядит потрясающе в черной бархатной шляпе, красном облегающем платье и с белой розой, вложенной в ложбинку между грудями. И она считала, что он выглядит гораздо привлекательнее, чем тогда, когда она впервые увидела его отражение в витрине универсального магазина.

— Все на меня смотрят, — нервно заметила Роузи, останавливаясь в нерешительности на верхней ступени лестницы.

— Я их не виню, — сказал Дэвид и, взяв Роузи за руку, последовал за метрдотелем в отдельную угловую кабинку.

— Я всегда мечтала о таком, — тихо проговорила Роузи, едва дыша от волнения. — Входить в ресторан, и метрдотель нас узнает… ну, тебя по крайней мере. Правда, я всегда представляла, что на тебе будет фрак и галстук, а на мне — накидка из горностая, и все это будет происходить в Нью-Йорке.

— Извини, что не соответствую твоей мечте, — рассмеялся Дэвид.

— О, соответствуешь. Еще как, — произнесла с нежностью в голосе Роузи и, потянувшись через стол, взяла Дэвида за руку, чувствуя, как он задрожал. Они буквально впились друг в друга взглядами, горя одним желанием.

Официант осторожно кашлянул. Дэвид придвинулся к нему поближе.

— Я знаю, что у вас сейчас большие трудности, — прошептал он, — из-за «сухого закона». Но мне очень хочется заказать французское шампанское. — Он незаметно вложил купюру в один доллар в руку официанта.

— Хороший выбор, сэр, — сказал официант, бросив на Роузи быстрый взгляд.

— Я никогда не пробовала французское шампанское, — призналась Роузи. — Большинство парней покупают мне просто джин в банках. — Она захихикала, явно нервничая. — Что ты сделал с этим моралистом? Ударил его или что-то еще?

— Деньги всегда имеют воздействие.

Роузи изучающе смотрела на Дэвида, с трудом веря в свое счастье. Он был красивым и сексуальным. И у него водились деньги.

— Ты, должно быть, очень богатый?

Дэвид пристально посмотрел на Роузи, но ничего не ответил.

— Я хочу сказать: все эти розы, французское шампанское… ну и вообще, — продолжила Роузи.

— У меня ранчо. Южнее Сан-Антонио.

— О, свое собственное ранчо! — воскликнула Роузи и довольно улыбнулась. Владельцы ранчо — богатые парни: они владеют несметными акрами земли и миллионами голов скота. Она узнала об этом, когда работала в универсальном магазине. — Я без ума от Сан-Антонио, — сказала она, наблюдая, как официант разливает шампанское в бокалы для воды.

— За нас, Роузи, — произнес Дэвид, поднимая бокал.

— За нас, — повторила она, горя от возбуждения. Дэвид заказал обед, но Роузи едва притронулась к еде: держась за руки, они жадно глядели друг на друга поверх бокалов с шампанским. Вскоре они уже поднимались на лифте в номер Дэвида.

— О, Роузи, — сказал он, закрывая дверь и глядя на нее. — Я уже не могу.

— Я тоже, — ответила она, снимая через голову платье. Она стояла перед ним обнаженная, в одном лишь шифоновом лоскутке между ног. — Я не стала снимать его, решив, что это тебе понравится, — сказала она, озорно улыбаясь.

— Зачем ты делала это? — спросил он, вспомнив про пушистый треугольник. — Зачем ты показывала его всем парням там?

— Это мой бизнес, и я делаю это. Чтобы возбудить их. Только так можно подняться наверх.

Роузи стояла, расставив ноги и уперев руки в бока, точно так же, как она делала это на сцене.

— А сейчас я повторю это снова. Только для тебя. — И она повторила.

Дэвид схватил ее в охапку и понес в постель.

Роузи не была невинной, не был таковым и Дэвид. Ему нравилось, как она вела себя в постели, подсказывая ему, что надо делать, чтобы ей понравилось:

— Сделай это, сделай то… нет, здесь… о, еще, еще, пожалуйста, еще.

Ему нравилось, как она с каждым толчком визжала от удовольствия, и ей нравилось все то, что он с ней делал.

— Ах, ах, аххх, продолжай в том же духе, Дейв, — взвизгнула Роузи.

Он остановился. Поднявшись над ней на руках, он посмотрел на нее.

— Дэвид, — поправил он ее. Затем продолжал делать то, что делал.

— Погладь меня здесь… о, да, да, дааа… — Она была девушкой, которая точно знает, чего хочет.

— Роузи, оххх, Роузи, мне кажется, что я тебя люблю! — закричал Дэвид, содрогаясь от оргазма.

Лежа под ним, вся мокрая от смеси своего пота с его, Роузи не пропустила мимо ушей его признание. «Мне кажется» не было той фразой, которую она надеялась услышать. Она твердо решила сделать все возможное, чтобы услышать именно то, что хотела.

На следующий день, во второй половине дня, когда они наконец вылезли из постели, она поехала в театр.

— Ну? Как там очарованный принц? — требовали ответа девушки, плотным кольцом окружив ее.

— Потрясающе, — весело ответила Роузи, смахивая с туалетного столика в сумку коллекцию плюшевых зверушек и статуэток. — Мы пили французское шампанское в ресторане отеля «Уорик», который посещают самые богатые люди.

— Тебе повезло, что ты не угодила в тюрьму, — сказал сердито менеджер, появившись в дверях, — и я вместе с тобой. Не пытайся делать это снова, иначе получишь коленом под свой знаменитый зад.

— Это вам повезло, — ответила Роузи. — Вот увидите, что сегодня вечером у вас будет полный зал.

— Что ты делаешь? — спросила Джо-Джо, глядя на нее сквозь облачко сигаретного дыма.

— Собираю вещи.

— Собираешь вещи? Почему… кто… куда?

— В Сан-Антонио, — ответила Роузи, гордо вскинув голову. — Я выхожу замуж.

— Замуж? За кого? За очаровательного принца?

Менеджер скептически усмехнулся.

— Кто-то дурачит тебя, детка, — сказал он. — Стриптизерши не выходят замуж. Они просто стареют.

— А одна из них все-таки выходит замуж, — ответила Роузи, бросив на него злой взгляд. — И за богатого человека. Он владелец ранчо.

— О да! Подожди, пока он привезет тебя на свое ранчо, и тогда обнаружишь, что он дешевый пастух. — Менеджер грубо рассмеялся. — Если, конечно, он уже не уехал из города, получив все то, что ты могла предложить.

Сердце Роузи замерло. Неужели это правда? Неужели Дэвид уехал из города? Покинул ее? Он обещал, что дождется ее, но она соврала, сказав, что он женится на ней. «Я не могу расстаться с тобой, Роузи, — сказал Дэвид. — Поезжай со мной в Сан-Антонио». Но в его словах не было и малейшего намека на женитьбу. Она просто поставила перед собой цель сделать все от нее зависящее, чтобы он не мог жить без нее. Тогда он будет вынужден жениться на ней. К тому же он такой милый и такой сексуальный, что при одной мысли о нем она дрожала от удовольствия.

«О Господи, — взмолилась Роузи, засовывая в сумку свой старый халат и закрывая ее, — пожалуйста, сделай так, чтобы он дождался меня. Пожалуйста, пожалуйста, пусть он будет на месте».

На прощание она расцеловала всех девушек и даже циничную Джо-Джо, пожелав ей удачи, села в поджидавшую ее машину и вместе со всеми своими пожитками покатила в новую жизнь.

У Роузи отлегло от сердца, когда она увидела Дэвида, ожидавшего ее в холле. Он сидел в большом кожаном кресле рядом с пальмой, читая газету, и она подумала, что он смотрится совсем как хозяин этого отеля.

Перед ним на столике лежала большая глянцевая красная коробка, перевязанная алой лентой. Роузи посмотрела сначала на коробку, а затем вопросительно на Дэвида.

— Подарок, — сказал он с небрежной улыбкой.

Роузи не могла припомнить, когда она в последний раз получала подарки. Оплата была ей более привычна. Она просияла от удовольствия, когда дотронулась до атласной ленточки.

— Ну давай, открывай, — сказал Дэвид и улыбнулся, заметив ее детский восторг.

— Прямо сейчас? — спросила Роузи. — О! О! Оххх… Он подумал, что она ведет себя точно так же, как тогда, когда он занимался с ней любовью.

Она вынула белую горностаевую накидку с черными хвостиками по краям и накинула ее на плечи. Прижавшись к ней щекой, Роузи почувствовала ее шелковистость и вдохнула в себя запах, запах роскоши.

— Пошли, Роузи, — сказал Дэвид, взяв ее за руку.

На этот раз швейцар придержал для нее дверь, а носильщик погрузил их вещи в новенький «форд», который, по мнению Роузи, стоил целое состояние.

— Мы едем домой, — сказал Дэвид, сжимая одной рукой колено Роузи, а другой держась за руль машины. Они ехали в Сан-Антонио и далее на ранчо Маунтджой. И Роузи надеялась, что она едет навстречу новой жизни — богатой жизни замужней женщины.

Глава 12

Того, что она хотела, не случилось, но Роузи сказала себе, что ничего в жизни нельзя предугадать заранее. Дэвид Маунтджой был неутомимым любовником; он был нежным по отношению к ней, и он о ней заботился. Но даже тогда, когда спустя пару месяцев, сидя в постели в необычно холодное для ноября утро, Роузи объявила ему, что беременна, он не предложил ей выйти за него замуж. Он только ухмыльнулся от удивления и радости и сказал:

— Это будет мальчик, я в этом уверен.

— Ты негодяй, — вскинулась Роузи, — если не предлагаешь мне выйти за тебя замуж.

Откинув назад голову, Дэвид от всей души рассмеялся.

— Каков отец, таков и сын, — философски заметил он.

Из глаз Роузи хлынули слезы, и Дэвид с выражением раскаяния на лице посмотрел на нее. Роузи была забавной, но он пока был не готов к такому серьезному шагу. Наверное, это передалось ему с генами, так как Дэвид подозревал, что внебрачные дети его отца Джорджа были, вероятно, разбросаны по всей Европе. Да и он сам был таким же незаконным ублюдком.

— Роузи, не плачь, — сказал он с нежностью. — Я же говорил, что, кажется, люблю тебя. Возможно, когда-нибудь мы поженимся.

— А как быть с ребенком? — спросила Роузи сквозь слезы. — Ему будет нужен отец.

— У него есть отец, — ответил Дэвид. — Обещаю тебе, что я никогда его не брошу. И тебя тоже. Даю тебе слово, Роузи. Просто я не готов жениться на тебе сию же минуту. Я должен подумать.

— Ты только не думай слишком долго, — предупредила Роузи. — Не успеешь оглянуться, как он родится. Осталось всего семь месяцев.

— Семь месяцев?

Роузи, улыбаясь, кивнула:

— Должно быть, это случилось в первую же ночь. Тогда, когда мы были близки в первый раз. Помнишь?

Дэвид заключил ее в объятия и крепко поцеловал, вспомнив, каким потрясающим был тогда их секс.

— Как я мог забыть, — прошептал он.

Ранчо Маунтджой было довольно большим. Сотни акров пустынной степи, бесконечно тянувшейся до горизонта, кое-где поросшей колючим кустарником. Дом был расположен в юго-восточном углу ранчо и окружен амбарами, конюшнями и загонами. Он был построен еще до того, как Джордж Маунтджой поселился в этом простом одноэтажном бревенчатом доме с тремя ступеньками, ведущими на веранду, тянущуюся вдоль дома по всему периметру. На крыльце стояло кресло-качалка, на кухне, служившей также и гостиной, старомодная плита, а «удобства» находились во дворе за домом. Роузи, не прожив там и недели, быстро догадалась, что по направлению ветра можно сразу определить, где находятся «удобства».

На кухне главенствовала пухлая веселая Элиза Джефферсон, черная леди из Галвестоуна, которая жила со своим юным сыном Томасом в двухкомнатном домишке, стоявшем на пыльной, изрезанной колеями проселочной дороге. Она десять лет ухаживала за Дэвидом, и Роузи не видела причины, чтобы менять этот установившийся порядок, но с «удобствами» во дворе надо было что-то делать, да и сам дом требовал обновления.

Дэвид рассказал Роузи о своем отце Джордже и его аристократической семье в Лондоне, и она возмутилась, как такой человек мог жить в подобном убожестве.

— С твоей родословной ты и сам бы мог это понять, — пеняла она. — Что о нас подумают все эти лорды и леди, если они захотят навестить тебя?

— Не беспокойся, Роузи, — сухо возразил Дэвид, — они не показывались здесь пятнадцать лет, и я сильно сомневаюсь, что им захочется сделать это сейчас.

Но на следующей неделе появилась команда рабочих с указаниями от Дэвида выполнить все, что пожелает Роузи. Даже он был удивлен размахом ее планов: она хотела нормальную ванну и клозет; спальню для ребенка и новую кухню для Элизы с современной плитой. В потолки были вмонтированы вентиляторы, чтобы охлаждать горячий летний воздух, а в комнате имелась печка, чтобы согреваться зимой.

Новая мебель была выбрана по каталогу, и Роузи не могла дождаться, когда ее доставят. С большим торчащим животом она отправилась в Сан-Антонио за покупками.

Мисс Драйздейл все еще работала в магазине, и Роузи доставило удовольствие разместить там большой заказ.

— Запишите все на счет мистера Маунтджоя, — сказала она небрежно. — Я миссис Маунтджой.

Конечно, это было враньем, но она носила на пальце кольцо. Это была печатка Дэвида с гербом Маунтджоев, которую носил еще его отец. В перевернутом виде она выглядела как настоящее золотое обручальное кольцо, поверх которого она носила другое кольцо, подаренное Дэвидом: два блестящих маленьких бриллиантика по бокам хорошенького крошечного рубина.

Роузи с уверенностью могла сказать, что произвела впечатление на мисс Драйздейл, хотя та и заметила презрительно:

— Вышла в люди, если я не ошибаюсь, мисс.

— Сука, — с холодной усмешкой парировала Роузи, выходя из магазина.

Все было готово к появлению на свет ребенка. Схватки начались апрельской ночью внезапно, в четыре часа, а уже к девяти часам ребенка подхватили опытные руки Элизы.

— Она такая хорошенькая, — сказала она Дэвиду.

— Она? — удивился Дэвид, стоя у кровати и глядя с улыбкой на Роузи.

— Это не мальчик, — объяснила Роузи, наблюдая, как Элиза заворачивает новорожденную в белую пеленку.

— Эта голубушка будет красавицей, — заметила Элиза. — Светловолосая и голубоглазая, как мама с папой. Да, сэр, она просто голубушка.

Дэвид взял дочь на руки и посмотрел на ее смешное маленькое личико. Ее голубенькие глазки, которые только что раскрылись, смотрели прямо на него, и он внезапно почувствовал, как его сердце наполнилось любовью. Он дотронулся пальцем до щечки девочки и ощутил ее нежность. Она была почти невесомой у него на руках. Наклонив голову, он поцеловал дочь и прошептал:

— Голубушка — вот ты кто. Папина маленькая голубушка.

Девочку всегда звали Ханичайл, хотя при крещении она была наречена Элоиз Джорджия Маунтджой Хеннесси в епископальной церкви Святого Михаила в Далласе.

Церемония состоялась в Далласе, потому что Роузи не хотела, чтобы в Сан-Антонио знали, что она все еще не вышла замуж за Дэвида, хотя очень на это надеялась.

Дэвид купил своей маленькой Ханичайл мягкого, свернутого калачиком медвежонка.

— Вот тебе, моя маленькая девочка, — сказал он с нежностью, сажая его ей в кроватку. — Будешь обнимать его, когда папы нет дома.

Девочка счастливо вздохнула и закрыла глазки. Дэвид тоже был счастлив: теперь его жизнь была полной чашей.

Прошло несколько недель, летняя жара высушила бесконечные просторы Техаса, и Роузи охватило странное чувство.

— Ты просто ревнуешь, вот и все, — резко сказала ей Элиза. Она хлопотала у плиты, помешивая в кастрюлях рагу из цыпленка и мамалыги — любимое блюдо Дэвида. — Вполне естественно, что женщина чувствует себя так после рождения ребенка. Дети всегда на первом месте. Тебе лучше оставить все как есть, — посоветовала Элиза.

— Ну разве это справедливо? — горько заметила Роузи, хотя знала, что дети должны быть накормлены первыми, первыми выкупаны, но почему их надо первыми целовать? Дэвид каждый вечер, возвращаясь домой и взбегая по лестнице, звал свою Ханичайл. Каждый раз только и слышно: Ханичайл, Ханичайл, Ханичайл… «Черт возьми, — думала Роузи, — а как же я?»

Медленно шли годы. Роузи так и не научилась ездить верхом, как этого хотел Дэвид, чтобы она могла повсюду сопровождать его. Зато она научилась водить машину и стала ездить на «форде» Дэвида в Сан-Антонио, где ходила по магазинам, обедала в фешенебельном ресторане, где у нее была возможность продемонстрировать новую одежду. Иногда она возвращалась домой затемно.

Элиза всегда оставалась с Ханичайл до возвращения Роузи и с облегчением вздыхала, завидев прыгающий свет фар, когда машина подскакивала на корнях, выступавших на проселочной дороге, ведущей к дому. Ей всегда приходилось гадать, вернется домой Роузи или исчезнет навсегда, не в силах оставить театр бурлеска, по которому она так скучала.

Подкрашенная новой помадой и источающая аромат новых духов, Роузи бросала пакеты, скидывала туфли на высоких каблуках и начинала рассказывать Элизе о фильме, который посмотрела, о новой модной одежде, которую она видела на городских женщинах, и о местных торжествах, свидетельницей которых она была, сидя в ресторане, но никогда не задавала вопроса о своей уже давно спящей дочери. И Элиза была готова поклясться, что улавливала в дыхании Роузи запах спиртного.

Совсем по-другому было с Дэвидом.

— Эй, Ханичайл! — кричал он, взбегая по ступеням на веранду после окончания долгого рабочего дня. — Где ты, детка?

И с тех пор, как только она начала делать первые шаги в возрасте тринадцати месяцев, Ханичайл бежала ему навстречу так быстро, как только могла; ее светлые волосы развевались, глазенки горели от возбуждения, а на хорошеньком личике сияла радостная улыбка.

Роузи с надутым видом ходила взад-вперед по веранде, куря сигарету — новая мода, которая вошла у нее в привычку, — и молча наблюдала, как Дэвид поднимает дочку высоко над собой. Ребенок визжал от восторга, когда отец делал вид, что роняет ее, затем прижимал к себе и крепко целовал.

— Как сегодня мама? — спрашивал он, подходя к Роузи. Она подставляла ему щеку для поцелуя, он вдыхал запах ее духов и одобрительно говорил: — Ммм, что-то новенькое? — При этом подмигивал ей, давая понять, что позже она может ожидать от него большего. Но Роузи знала, что его сердце принадлежит Ханичайл.

Дэвид впервые посадил Ханичайл на лошадь — на настоящую лошадь, а не пони, так как никогда их не любил, считая, что они слишком проворные и темпераментные, — когда ей было два года. Он привязывал ее к специальному седлу с плетеным сиденьем, стараясь постепенно приучить к нему. К трем годам девочка обходилась без плетеного сиденья и научилась ездить в настоящем английском седле, а когда ей исполнилось четыре года, Дэвид подарил ей лошадь.

Лаки была кобылой в серо-белых яблоках, с развевающейся бежевой гривой и таким длинным хвостом, какого Ханичайл никогда в жизни не видела. Она полюбила свою кобылку с первого взгляда, и эта любовь была взаимной. Ханичайл каталась на Лаки по ранчо вместе с отцом, иногда целый день. Роузи, казалось, никогда не скучала по ней, а вот Элиза за нее боялась.

— Не надо беспокоиться, — заверял ее Дэвид. — Лаки — самая устойчивая кобыла из всех, что у меня были. Когда Ханичайл устает, мы останавливаемся, она съедает свой ленч и немного спит. Кроме того, она должна познакомиться с ранчо, ведь когда-нибудь оно будет принадлежать ей.

Так обстояли дела до того самого дня, когда Дэвид выехал на своем «форде» с проселочной дороги на шоссе прямо под колеса мчавшегося на большой скорости грузовика для перевозки скота, везущего телок на рынок. Он вылетел из машины, и последнее, что видел, падая на землю, был указатель «Ранчо Маунтджой», раскачивающийся над его головой. И последний звук, который он слышал, было мычание коров, обратившихся в паническое бегство и растоптавших последний огонек жизни, который еще теплился в нем.

Два дня спустя Роузи, одетая в легкое платье из черного крепдешина и маленькую черную шляпку с вуалеткой, стояла у края могилы, проливая злые слезы в обиде на Дэвида Маунтджоя за то, что он умер, так и не женившись на ней. Ее единственным утешением было то, что никто из соседей не знал, что она в действительности не была миссис Маунтджой. Но сама Роузи была обеспокоена, так как это мог знать адвокат. Как вдова Дэвида, она должна была унаследовать ранчо. Как Роузи Хеннесси, не наследовала ничего.

Ханичайл крепко держалась за руку матери. Ее голубые глазки потемнели от ужаса, когда она смотрела, как красивый полированный дубовый гроб с серебряными ручками опускают в землю. Ей сказали, что ее отец лежит в нем, и она громко заплакала, когда священник бросил первую горсть земли на гроб.

— Успокойся, дитя, — сказала ей Элиза. — Папе сейчас хорошо. Он на небе вместе с Иисусом.

Том Джефферсон, сын Элизы, вытирая слезы, взял девочку крепко за руку и медленно повел прочь от могилы.

Ханичайл остановилась на заросшем травой холмике и оглянулась назад.

— Я буду помнить тебя, папочка, — сказала она чистым высоким голосом. — Я всегда буду любить тебя. Обещаю.

Но самый большой удар был нанесен Роузи. Она пошла к адвокату Дэвида, чтобы узнать о завещании, и взяла с собой Ханичайл, но не потому, что не хотела с ней расставаться, а чтобы усилить свою позицию жены Дэвида. Скрестив на счастье пальцы, она молилась, чтобы адвокат не потребовал от нее несуществующего свидетельства о браке, прежде чем передать ей ранчо и деньги.

Она планировала продать ранчо и купить себе большой дом с белыми колоннами и галереей в Хьюстоне, где была настоящая жизнь. Тогда она заживет жизнью «богатой вдовы Маунтджой». Наконец она сможет жить весело.

Когда адвокат Джорджа Маунтджоя, такой же древний и трясущийся, как Мафусаил, сказал ей, что она не унаследовала ранчо, сердце Роузи едва не остановилось.

— Джордж Маунтджой оставил свое ранчо «в доверительную собственность» своим наследникам, — сказал он. — Это значит, что оно не может быть продано и остается навечно собственностью семьи. Дэвид унаследовал ранчо на пожизненный срок, а сейчас его наследует его дочь.

Он улыбнулся маленькой девочке, которая выглядела совсем крошечной в большом кожаном кресле.

— Оно будет переходить от одного наследника к другому, — добавил адвокат. — Ханичайл, в свою очередь, передаст его своим собственным детям. И так далее, и так далее — до бесконечности.

Роузи поняла только одно: ранчо не может быть продано, и у нее никогда не будет большого нового дома с белыми колоннами.

— Проклятие! — фыркнула она. — Дэвид оставил ранчо ребенку.

Услышав ругательство, юрист поморщился. Он не привык слышать такие выражения в своем строгом кабинете, отделанном темными панелями, где в застекленных шкафах аккуратными рядами стояли папки с документами и своды законов в кожаных переплетах.

— Вы не правы, миссис Маунтджой, — заметил он сухо. — Не забывайте, что вы получили деньги. Сумма в пятьдесят девять тысяч долларов, которая находится на счете Дэвида в банке Техаса, принадлежит вам одной. — Он пустил по столу в сторону Роузи какой-то документ. — Если вы сейчас его подпишете и я засвидетельствую вашу подпись, наше дело будет завершено.

При упоминании о деньгах Роузи оживилась. Она одарила старика обворожительной улыбкой, демонстрируя тем самым, что увидел в ней Дэвид Маунтджой, затем вывела подпись: «Роузи Маунтджой».

— Это все? — спросила она, вставая и оправляя юбку.

— Все, миссис Маунтджой.

Она снова одарила адвоката улыбкой и направилась к двери, волнующе покачивая бедрами, что вошло у нее в привычку.

— Миссис Маунтджой, — окликнул ее адвокат в тот самый момент, когда она уже была готова переступить порог.

— Да? — спросила Роузи, поворачивая голову.

— Ваша дочь.

Роузи удивленно посмотрела на Ханичайл, утопавшую в большом кожаном кресле.

— Проклятие! — воскликнула она, рассмеявшись. — Я совсем о ней забыла. Иди скорее ко мне, детка, поторопись. Сейчас ты стала богатой и должна заботиться о своей мамочке. Постарайся никогда не забывать об этом.

По дороге домой Роузи купила тайком пару бутылок запрещенного бурбона. Затем, оставив Ханичайл ждать ее в машине, заглянула в известный ей бар, где незаконно торгуют спиртными напитками, чтобы пропустить пару рюмочек, и вернулась только через два часа, слегка пошатываясь. Неуверенно ведя машину, она вернулась домой и закрылась в своей комнате с двумя бутылками.

— Ты проклятый дурак, Дэвид, — заплетающимся языком произнесла она, когда с одной бутылкой было покончено. — Как ты смел умереть так по-дурацки.

Вспомнив мужа, Роузи зарыдала. Ей было тоскливо и одиноко.

— С тобой я провела лучшие годы своей жизни, Дэвид Маунтджой, — говорила она сквозь пьяные слезы. — Мало того, что ты не женился на мне, так ты еще оставил ранчо своему ребенку.

Роузи запустила в стену пустой бутылкой с такой силой, что та разбилась на тысячу мелких осколков.

— Мамочка? — На пороге стояла Ханичайл в белой ночной рубашке. — Зачем ты разбила бутылку?

— Во всем ты виновата, — зарыдала Роузи, уткнувшись в подушку. — Если бы не ты, ранчо принадлежало бы мне. Убирайся отсюда, маленькое отродье. Уходи к черту из моей жизни и не пытайся вернуться ко мне.

Ханичайл убежала в свою комнату. Она подошла к окну и стала глядеть в ночь, словно могла увидеть там отца, возвращающегося домой и зовущего ее. Чувство покинутости подкосило ее колени, и она опустилась на пол.

— Почему это случилось, папочка? Почему ты покинул меня?

Ханичайл долго стояла на коленях, дрожа от холода. Когда слабый рассвет окрасил серым цветом горизонт, она надела свой старый голубой комбинезончик и тихо спустилась в холл, пройдя мимо комнаты матери и через кухню на веранду. Она глубоко вдохнула в себя чистый прохладный утренний воздух. Было еще слишком рано, чтобы Том Джефферсон уже начал работать на конюшне, а сама она была еще мала, чтобы оседлать Лаки, поэтому Ханичайл пошла по проселочной дороге в направлении шоссе.

Она остановилась под сенью старого каштана, который, как говорили, закрыл ее отцу видимость, когда он выезжал на шоссе. Она осмотрела место, где он умер. Крови уже не было, не было и груды покореженного металла; никаких следов разыгравшейся здесь трагедии. От ее отца ничего не осталось.

Ханичайл вышла из тени на уже освещенное солнцем пространство и посмотрела сначала налево, затем направо, затем вдоль пустынного шоссе, уходящего за горизонт. Поджав под себя ноги, она села посреди шоссе и стала ждать, когда приедет грузовик со скотом, чтобы задавить ее тоже. Тогда она окажется на небесах рядом со своим папочкой.

Через пару часов ее нашел Том. Мать в отличие от Элизы даже не хватилась дочери.

Том доехал до конца проселочной дороги, когда увидел Ханичайл, сидевшую со скрещенными ногами посередине шоссе. У него оборвалось сердце, когда он увидел ее опущенную голову на тоненькой шейке, торчащие острые коленки и золотистые волосы, освещенные солнцем. Ему было только четырнадцать лет, но он уже тогда понял, что будет любить эту девочку вечно. Этого момента ему никогда в жизни не забыть. Спешившись, Том привязал лошадь к дереву.

— Ханичайл, — тихо произнес он, подходя к девочке. — Что ты здесь делаешь, деточка?

Он встал рядом с ней на колени, и она посмотрела на него своими большими голубыми глазами.

— Я знаю, — сказал Том, — ты ждешь, когда приедет твой папа и заберет тебя, так?

Ханичайл кивнула. Вздохнув, Том взял ее горячую маленькую ручку в свою.

— Из этого ничего не выйдет, деточка. Господь забирает только тех, кого хочет. И он забирает их точно тогда, когда этого хочет. Он хотел твоего отца, а не тебя.

— Никто меня не любит, — ответила Ханичайл, всхлипнув. — Даже Господь.

— Господь любит тебя, — с нежностью в голосе сказал Том, отбросив волосы с ее заплаканного лица. — Просто он не хочет, чтобы ты уходила отсюда сейчас. И я не хочу. Все на ранчо не хотят этого. Все бросились искать тебя. Моя мама чуть с ума не сошла от беспокойства. Давай вернемся домой и скажем им, что с тобой все в порядке.

Том помог девочке подняться. Они стояли рядом, глядя на то место, где погиб Дэвид.

— Знаешь что, Ханичайл, — неожиданно сказал Том, — почему бы нам не собрать цветов. Ма даст нам каменную вазу, и мы наполним ее водой, чтобы цветы всегда были свежими. Затем вернемся сюда, и ты поставишь ее под деревом в память о своем отце.

— Да, — согласилась девочка, глядя на Тома благодарными глазами. Он посадил ее в седло впереди себя. — Спасибо, Том. Ты мой самый лучший друг.

— Конечно, — ответил он, крепко прижав Ханичайл к себе и в душе надеясь, что так оно и будет всегда.

Глава 13

Роузи вскоре вспомнила о пятидесяти девяти тысячах долларов, которые унаследовала от Дэвида. Она поехала в Сан-Антонио и купила себе новенький сверкающий автомобиль марки «додж» и целый ворох новых нарядов: шелковые платья, кожаные туфли на высоких каблуках и с полдюжины самых модных шляп. Затем она доехала на поезде до Хьюстона, сняла номер в отеле «Уорик» и снова отправилась по магазинам, на этот раз купив себе норковое манто, которое всегда обещала купить себе при первой возможности. Смело отправившись в салон красоты, она подстригла свои длинные светлые волосы, сделала короткую модную прическу и снова прошвырнулась по магазинам, покупая помаду, тени, пудру. Не отказала она себе в удовольствии купить самый большой, какой только был в магазине, флакон французских духов.

Чувствуя головокружение от полученного удовольствия, она вернулась в свой номер и со счастливым вздохом бросила пакеты на кровать. Позвонив мальчику по обслуживанию клиентов, она заказала себе бутылку самого дорогого виски вместе со льдом и, уютно устроившись в кресле, стала размышлять о том, где она может продемонстрировать свои обновки.

— Теперь меня даже некому оценить, — слезливым пьяным голосом говорила она в стакан. — Сейчас, когда нет Дэвида, кто оценит меня?

При мысли о Дэвиде и о том, как они занимались любовью, по ее телу пробежала знакомая приятная дрожь. Она действительно скучала по нему. Проглотив еще две порции виски, Роузи пришла к заключению, что ей нужен мужчина.

В этот вечер она надела черное, потому что как-никак носила траур. Мягкое, облегающее, с низким V-образным вырезом платье у ворота было украшено бриллиантовой брошью в виде кролика. На шею она повесила две нити фальшивого жемчуга, так как, лишившись длинных волос, чувствовала себя несколько голой, а на голову надела шикарную маленькую шляпку-котелок, украшенную черными перьями. Было очень тепло, но Роузи тем не менее надела новое норковое пальто. Ни с чем не сравнимое удовольствие она испытала, когда швейцар бросился искать ей машину, на которой она покатила в театр бурлеска.

«Вот что делают деньги», — удовлетворенно думала она дорогой. Если бы Дэвид относился к ней так почаще, то она, возможно, не скучала бы. И только подумать, как нелепо он погиб: под колесами грузовика, полного этих проклятых телок.

Но Роузи не собиралась думать о Дэвиде сегодня вечером. Не будет она думать и о Ханичайл, которой досталось ранчо, когда оно должно принадлежать ей. По крайней мере у нее есть пятьдесят девять тысяч баксов, ну, может, немного меньше после сегодняшнего набега на магазины. Сейчас она должна забыть обо всех своих горестях и постараться хорошо провести вечер.

Роузи внимательно изучила афиши около театра, но единственным лицом, которое она узнала, было лицо Джо-Джо.

Женщина в билетной кассе, изучающе посмотрев на Роузи, спросила:

— Я не могла вас видеть раньше?

— Определенно нет, — высокомерно ответила Роузи, плотнее запахнула норковое манто и прошла в театр.

Заняв место за столиком, она огляделась. Естественно, она была единственной женщиной в зале. Мужчины поглядывали на нее, но она делала вид, что не замечает их внимательных взглядов.

«Господи, — думала Роузи уныло, — неужели все парни, собравшиеся здесь, такие старые и дряхлые?»

Но все-таки один из них таким не был. Он был высоким и хорошо сложенным. У него были черные, гладко зализанные волосы, и его можно было назвать красивым, если вам по вкусу смуглая ирландская красота.

Свет в зале погас, оркестр заиграл увертюру, и на сцену вышел комик со своими избитыми шуточками. Вскоре Роузи была настолько поглощена всем происходящим, словно она никуда и не уходила. Однако с тоской в сердце она заметила, насколько молодыми были стриптизерши. Такими же молодыми, как и она когда-то.

Роузи закурила и сидела с унылым видом, пуская в потолок колечки дыма и думая о будущем. Сцена манила ее, как манит детей мороженое, но она понимала, что ее время ушло. Она была слишком стара для этого дела.

Она со злостью затушила сигарету и, услышав за спиной мужской голос, оглянулась.

— Прошу прощения. — Это был красивый ирландец. — Я вижу, вы одна… ну и подумал, почему бы не угостить вас каким-нибудь освежающим напитком.

Он вежливо улыбнулся. Роузи окинула его изучающим взглядом. Хорошо сложен, хорошо одет, без усов. Роузи не выносила мужчин с волосами на лице.

— Без всякого алкоголя, — добавил он улыбаясь. — Обещаю.

Роузи отметила про себя, какие у парня белые зубы, ровные и крепкие, а когда он наклонился к ней, она уловила запах хорошего одеколона. Вероятно, он джентльмен, так как по ее понятиям только джентльмены пользовались одеколоном. Ее настроение сразу улучшилось.

— А почему бы нет? — сказала она, вставая. Молодой человек взял ее под руку, и они прошли в бар, в котором продавались только безалкогольные напитки. Юноша спросил Роузи, что она хочет, и заказал две содовых. Вынув из кармана серебряную фляжку, он спросил:

— Виски?

Роузи кивнула.

— Меня зовут Джек Делейни, — представился молодой человек, глядя Роузи в глаза.

— Роузи Хеннесси, — сказала она, но тут же поправилась: — Я хотела сказать, Роузи Маунтджой.

— Вы замужем?

— Вдова. Вот почему на мне черное платье. Это вполне естественно.

— Конечно, — согласился Джек. — Какое на вас чудесное норковое манто! Не слишком ли жарко в нем?

— Я только что купила его. — Роузи от удовольствия улыбнулась. — И мне так захотелось надеть его. Я подумала: черт с ней, с погодой. Какое имеет значение, сколько градусов на улице?

— В самом деле какое, миссис Маунтджой.

— О, пожалуйста, зовите меня Роузи. И почему бы мне не называть вас Джеком? Это было бы гораздо естественнее.

— Согласен, — ответил Джек, и они вместе рассмеялись. Во втором отделении Джек сел рядом, и Роузи снова подумала, что он ведет себя как джентльмен. Он даже не положил ей руку на колено — ничего подобного. Но она чувствовала его взгляд на себе, а не на Джо-Джо, выступавшей на сцене и выглядевшей не старше, чем шесть лет назад, конечно, если не считать, сколько на ней грима. Однако, по мнению Роузи, тело у нее было потрясающим. Джо-Джо всегда говорила, что «ее задница — главное ее достоинство», так и было на самом деле. Подрагивая грудями, она прошлась по сцене и приняла конечную позу: стоя к залу спиной и расставив ноги, она через плечо улыбнулась публике. Две половинки занавеса сошлись вместе.

— Кошмар! Эта сука украла мое выступление! — возмущенно закричала Роуз. — Я выступала именно так. Черт побери, в наши дни нет ничего святого!

— Полагаю, что нет, — ответил Джек. — Я не думал, что ты знаешь Джо-Джо. Ты тоже занималась этим?

— Нет, уже нет, — ответила Роузи, идя рядом с ним по проходу, когда свет зажегся. — Я вышла замуж за богатого парня, владельца ранчо. У меня больше нет нужды работать.

— Знаешь, что я скажу тебе, — шепнул Джек, когда они вышли из театра. — У меня сегодня свидание с Джо-Джо, но я предпочел бы тебя. А что, если нам вместе поужинать?

Роузи заулыбалась при мысли, что Джо-Джо останется с носом.

— Это послужит ей уроком за то, что она украла мой финал, — сказала она, беря Джека под руку.

— Идем в «У Виктора». Они меня там знают.

«У Виктора» был уютным маленьким баром без алкогольных напитков и располагался в темной аллее рядом с Хьюстон-стрит. Роузи задрожала от возбуждения, поняв, каким эксклюзивным был бар, когда они позвонили в колокольчик и их, прежде чем впустить, долго рассматривали через оконце.

— Почему они тебя знают? — спросила она шепотом, когда дверь открылась и их впустили в темное фойе.

Джек нажал кнопку лифта и вежливо пропустил Роузи вперед.

— Я один из их поставщиков, — небрежно ответил он.

Роузи никогда не была в подобном месте. В старые, давно минувшие времена она посещала дешевые места, где подавали дешевые напитки, а компанию ей составляли дешевые парни. Они никогда не доставляли ей удовольствия, поскольку принадлежали к низшему классу, а «пойло» было таким отвратительным, что от него першило в горле. Сейчас все было по-другому: мягкий свет, оркестр, парочки танцующих и первоклассное виски, которое подавали в маленьких чайных чашечках из китайского фарфора.

— Чтобы обмануть федеральные власти, — объяснил ей Джек. — Но нам нечего беспокоиться. Все, кто ответственен за это, сегодня здесь и наслаждаются вместе со всеми.

Выпив по чашечке виски, они стали танцевать. Роузи нравилось, как Джек двигается, как прижимает ее к себе, приложившись щекой к щеке. «Он настоящий мужчина», — думала она и чувствовала себя счастливой.

В машине по дороге в ее отель она спросила Джека, где он живет, и была удивлена, когда он ответил:

— Там, куда мы едем, в «Уорике». Я всегда снимаю там номер, когда приезжаю в город.

— Итак, Джек, — сказала Роузи, сгорая от возбуждения, когда они поднимались на лифте. — Твой номер? Или мой?

Ханичайл была самой счастливой на свете, когда ее матери не было дома, а ее, казалось, почти никогда сейчас не было. «В Хьюстоне, — говорила ей Элиза, когда девочка спрашивала о матери. — Шляется».

Ханичайл не знала, где находится Хьюстон, но название города звучало как нечто далекое; она также не знала, что означает «шляется», но ей это слово казалось веселым. Каждый раз Роузи удивляла их, когда вела с большой скоростью свой красный «додж» по проселочной дороге, что есть силы нажимая на гудок и тем самым пугая лошадей, пасущихся в загоне, разгоняя кроликов в полях и вспугивая грачей, которые с громкими криками взмывали с деревьев в небо.

Элиза выбегала из кухни и стояла с мрачным лицом, уперев руки в бока, а с ней рядом — притихшая Ханичайл.

— Посмотрим, что она скажет на этот раз, детка, — говорила Элиза. — Ничего хорошего ее приезд не обещает.

Роузи всегда привозила подарки — «моим сладким», как она, смеясь, называла их. Аляповатые платья с оборочками для Ханичайл, цветастые хлопчатобумажные для Элизы, рубашки и шорты для мальчика.

— Возможно, она не так уж и плоха, — говорила Элиза, несколько смягчившись, увидев подарки для сына.

Но ни одно из платьев не годилось для Ханичайл, которая была такой же худой, как и ее отец. К тому же она росла не по дням, а по часам, и все подаренные матерью платья были для нее слишком короткими и едва прикрывали ее жеребячьи ножки с исцарапанными коленками.

Ханичайл всегда вежливо благодарила, но вздрагивала, замечая критический взгляд матери.

— Из тебя не выйдет красавицы, Ханичайл, — со смехом говорила Роузи. — Что правда, то правда.

Ханичайл спросила Элизу, что такое «красавица», и когда та сказала ей, что это леди с правильными чертами лица, хорошей фигурой и шелковистыми волосами, Ханичайл, посмотрев на себя в зеркало, поняла, что мать права. Худое лицо, глубоко запавшие голубые глаза, на носу горбинка, а волосы в беспорядке. Красавицей такую девушку не назовешь.

Поэтому Элиза вешала новые платья в шкаф, а Ханичайл ходила в своем синем комбинезончике с подвернутыми штанинами и босоногой, как Том. Ей хотелось быть похожей на него: быть такой же коричневой, сильной и красивой. Вообще ей хотелось быть мальчиком, чтобы никогда не носить эти глупые платья с оборочками, бусы и мазать губы красной помадой — все то, что так любила ее мать.

Ханичайл любила Элизу; она была большой, круглой, уютной и, главное, всегда рядом. Хлопоча по дому, Элиза пела; она готовила им еду: рис, свинину, цыплят, зеленый горошек и делала потрясающее мороженое в маленькой деревянной сбивалке с ручкой. Но рука Элизы никогда не уставала, а ее колени всегда были готовы приютить Ханичайл, когда той нездоровилось или она чувствовала себя очень одинокой.

От Элизы исходил запах свежевыстиранного белья, высушенного на солнце, с легкой примесью розового масла, которым она приглаживала свои густые черные кудри. Для Ханичайл это был самый приятный в мире запах. Для нее она была матерью, потому что Элиза была ей гораздо ближе, чем Роузи с ее французскими духами и вечным отсутствием. Ханичайл любила Элизу сильнее. После Элизы она любила Тома. Но никого она не любила так, как своего отца.

Время текло медленно. Ханичайл каждый день ездила верхом; они вместе с Томом осматривали ранчо, вместе чистили конюшни, кормили и объезжали лошадей. Она помогала Элизе готовить, пекла с ней хлеб и уже никогда не носила туфли.

Один раз в неделю она шла на проселочную дорогу, чтобы положить букетик свежих полевых цветов под каштан, на место гибели отца.

— Тебе уже давно пора ходить в школу, — обеспокоенно говорила Элиза.

Ханичайл должно было исполниться шесть лет, но она и слышать не хотела о школе. Ей хотелось жить там, где она жила, выполняя работу, которая делала ее счастливой. То, что она редко видела других детей, за исключением тех случаев, когда ездила с Элизой в Китсвилль на рынок, ни на йоту не беспокоило ее. Она чувствовала себя с Элизой в безопасности, и самым счастливым днем для нее был ежегодный праздник, во время которого устраивались состязания ковбоев, выставка сельскохозяйственных продуктов и танцы.

Тогда Ханичайл полировала свое седло и серебряную уздечку Лаки так, что она сверкала на солнце. Она надевала кожаные штаны с бахромой, белую хлопчатобумажную рубашку, повязывала на шее красный платок, облачалась в высокие кожаные ботинки с серебряными шпорами и в миниатюрную копию стетсона своего отца. Элиза говорила, что с волосами, спрятанными под шляпу, она походила на мальчика.

— Худой, изголодавшийся мальчик, — с недовольным видом добавляла она, потому что, как ни старалась она посытнее накормить Ханичайл, у нее так и не появлялись пышные округлости, которые могли бы удовлетворить Элизу. — У тебя телосложение отца. Он, как и ты, не поправлялся ни на одну унцию.

Была середина мая, когда Роузи привезла домой Джека Делейни. В это время проходил праздник ковбоев. Ханичайл принимала в нем активное участие. Том очень гордился ею.

— Ты словно родилась в седле, — восхищенно говорил он, потому что не знал другого ребенка, особенно девочку, который бы так умело управлял лошадью.

Они отвели лошадей в конюшню. Ханичайл возбужденно говорила о празднике и что они теперь в грязи с головы до пят и она едва дышит. Солнце клонилось к закату, и Ханичайл стояла у насоса, охлаждая водой разгоряченное лицо, когда раздался знакомый гудок и она увидела машину матери, мчавшуюся на бешеной скорости по проселочной дороге.

Том и Ханичайл молча наблюдали, как авто подъехало к дому и резко остановилось. Хлопнула дверца, раздался взрыв смеха, и из машины вылезла мать. Ханичайл напряглась, увидев, что из другой дверцы вышел мужчина и встал, оглядываясь вокруг.

— Вот я и дома, Джек, — громко сказала Роузи. — Это ранчо Маунтджой. Мое родовое поместье, — добавила она и разразилась громким смехом.

— Как ты думаешь, кто это может быть? — шепотом спросила Ханичайл, прижимаясь к Тому.

— Полагаю, что дружок, — ответил Том, пожимая плечами. Но вид у него был обеспокоенный: раньше Роузи никого не привозила домой.

— Ханичайл, это ты там? — строгим голосом спросила Роузи, прикрывая глаза рукой. — Господи, я думала, это мальчик. Иди сюда и познакомься с моим другом. — Она нервно рассмеялась. — Дети, — сказала она, глядя на Джека, — когда ты хочешь представить их в лучшем виде, словно нарочно, выглядят вывалявшимися в грязи.

Ханичайл медленно направила Лаки через двор. Она молча сидела на лошади, избегая взгляда матери.

— Джек, это моя маленькая девочка. — Роузи заискивающе улыбнулась ему: никогда не знаешь, как мужчина отреагирует на твоего ребенка. Ну вы только посмотрите на эту девчонку: грязную, вонючую и страшную как смертный грех. Она ей покажет, когда они останутся наедине. Да и Элизе попадет за то, что она довела ее до такого состояния.

— Привет, Ханичайл, — сказал Джек без тени улыбки на лице.

— Привет, — пробормотала девочка, отворачивая голову и косясь на гостя краем глаза. Ханичайл показалось, что он выглядел странно в своем городском костюме и галстуке вместо обычных голубых джинсов, которые носили все в округе. Она заметила, как мужчина положил матери руку на талию, затем дотронулся до ее груди и что-то прошептал ей на ухо, заставив рассмеяться.

Ханичайл почувствовала, что краснеет. Повернув Лаки, она направила кобылу к конюшне.

— Эй! — закричала ей вслед Роузи. — Ты куда?

— В конюшню, — через плечо ответила Ханичайл.

— Но знай, тебе придется вернуться вовремя, чтобы пообедать со мной и мистером Делейни. К тому же сначала прими ванну. — Роузи и Джек снова рассмеялись, а Ханичайл вспыхнула от стыда и негодования.

Элиза с первого взгляда невзлюбила Джека. Она считала его слишком городским и фальшивым, к тому же он пытался к ней подлизаться и клал ей руку на плечо, словно они были лучшими друзьями.

— Никакой я тебе не друг, мистер, — ворчала она себе под нос, наблюдая, как Джек рассматривает их старый дом, вникая в каждую деталь. «Он ведет себя так, словно хочет купить его», — думала Элиза.

Она накрыла ужин на веранде, но не поставила приборы для себя и Тома, как это обычно делала, когда Роузи была в отъезде. Они поедят позже в своем доме в четверти мили езды отсюда. Она знала, что если этот парень намеревается остаться ночевать, то он будет спать в комнате Роузи, и ей лучше не оставаться в доме, чтобы не слышать их вскриков.

— Он уехал? — с надеждой спросила Ханичайл, просунув голову в дверь кухни.

— Никуда этот парень сегодня не уедет, — шепотом ответила Элиза. — Будет спать в постели твоей матери. — Она оглядела Ханичайл, всю покрытую пылью. — Тебе лучше помыться, юная леди, да побыстрей. Они с минуты на минуту позовут тебя ужинать.

— Я должна туда идти? — с мольбой в глазах спросила Ханичайл.

— Полагаю, что должна, детка. — Элиза ободряюще улыбнулась. — Не обращай на них внимания: скоро все кончится. К тому же я приготовила жареных цыплят, подливку и бисквиты. Все то, что ты любишь.

— Я не голодна, — упрямо ответила Ханичайл. — Меня даже тошнит от мысли о еде.

— Мне жаль, девочка, но из этого ничего не выйдет. Тебе придется ужинать с твоей мамой и ее другом. У тебя осталось пятнадцать минут.

Позвякивая серебряными шпорами, Ханичайл направилась в комнату. Сегодня был такой веселый день. Зачем ее матери надо было приехать? Да еще с этим ужасным городским человеком. Она не желает с ним ужинать. Она ненавидит его.

Захлопнув за собой дверь, Ханичайл уныло посмотрела на платье, которое Элиза отгладила для нее и положила на кровать. Оно было из белой вуали в красный горошек, с рукавами-фонариками и красным атласным поясом, а по вороту и подолу шли оборочки. Ханичайл знала, что будет выглядеть в нем смешной и мать снова будет смеяться над ней.

Сбросив с себя одежду, она встала под душ, который Том смастерил для нее из старой жестяной банки. Холодная вода приятно покалывала ее разгоряченное тело. Через несколько минут Ханичайл вытерла тело, надела глупое платье, завязав красный атласный пояс пышным бантом. Проведя щеткой по длинным мокрым волосам, она вышла на веранду.

— Пришла наконец! — воскликнула Роузи, критически оглядев дочь. — Господи, это платье тебе уже коротко! А где твои туфли, девочка?

— У меня их нет, — тихо ответила Ханичайл, опустив глаза. — Последняя пара мне уже мала.

Роузи, нервничая, посмотрела на Джека, прикрывая смущение хихиканьем.

— Ханичайл, не говори таких вещей. Мистер Делейни может подумать, что я плохая мать. У дочери нет туфель, в самом деле. Элизе следовало бы сказать мне об этом, и я бы купила тебе целых две пары.

— По мне, она выглядит чудесно, — добродушно заметил Джек. — Это что, запах жареных цыплят? Господи, как долго я не ел их. — Он одарил Ханичайл заискивающей улыбкой. — Полагаю, что это тоже твоя любимая еда, Ханичайл? Я прав?

— Нет, — соврала Ханичайл. — Я их не люблю.

Роузи бросила на дочь сердитый взгляд: с этой девчонкой хлопот не оберешься.

— Удивительно, какими безжалостными могут быть дети, — пожаловалась она Джеку. — Сколько для них ни делай, взамен ни благодарности, ни уважения.

Джек молча пожал плечами. Вынув из кармана фляжку, он поставил ее на стол, затем снял пиджак и, закатав рукава рубашки, разлил содержимое фляжки по двум стаканам.

— Хорошо здесь у тебя, Роузи, — сказал он, глядя вдаль на широкие просторы. — И какое чудесное стадо, готовое для аукциона.

— Это только часть стада, — залебезила Роузи. — У меня его тысячи голов. Я уже даже не помню сколько.

Джек положил себе цыпленка, полил его подливкой и, удовлетворенно кивнув, приступил к еде.

— Думаю, что Ханичайл знает, сколько у вас голов скота.

Опустив глаза, Ханичайл смотрела в пустую тарелку. Роузи положила ей кусочек цыпленка и густо полила подливкой. От еды шел чудесный запах, а Ханичайл была так голодна, что ощущала во рту вкус еды. Но она постаралась подавить в себе голод и крепко сжала рот. Лучше она останется голодной, чем будет есть с этим мужчиной.

— Не теряй зря времени, разговаривая с ней, Джек, — злобно сказала Роузи. — Она прикидывается.

— Ты не понимаешь, от чего отказываешься, детка, — сказал Джек, вгрызаясь в ножку цыпленка.

«О, знаю, — с горечью подумала Ханичайл, — но все равно не буду есть вместе с тобой».

— Ради Бога, почему бы тебе не оставить нас одних и не дать спокойно поесть, — сказала наконец Роузи, и Ханичайл обрадованно выскочила из-за стола еще до того, как Роузи закончила предложение. Она вбежала в дом и спряталась за оконной занавеской, слушая, как мать рассказывала Джеку все о ранчо, о том, каким большим оно было, сколько в нем голов скота и какую прибыль оно приносило.

— Мне повезло, — заключила Роузи, откидываясь назад и закуривая сигарету. — Мой муж был хорошим хозяином. Он оставил меня богатой женщиной. Но просто удивительно, как быстро деньги утекают сквозь мои пальцы, — добавила она, хихикая.

— Но ты всегда можешь рассчитывать на ранчо, — сказал Джек. — Должно быть, оно приносит хороший доход.

Роузи кивнула, глубоко затянулась и посмотрела на Джека.

— Думаю, что да.

Элиза убрала со стола тарелки и стала мыть их в большой раковине на кухне. Ханичайл прибежала к ней и, взяв полотенце, стала молча вытирать посуду.

— Твой ужин стоит там нетронутый, — сказала Элиза, посмотрев на нее через плечо.

— Я не хочу есть.

Элиза уловила дрожь в ее голосе. Она всегда оставалась с ней в доме, когда Роузи уезжала, но сейчас она сказала:

— А почему бы тебе сегодня не переночевать у нас дома? Мы можем поужинать там вместе с Томом.

Ханичайл обвила Элизу руками за талию и крепко прижалась к ней.

— О, Элиза, а можно?

— Конечно, можно, детка, — ответила Элиза и ворчливо добавила: — Можно подумать, что я оставлю тебя с ними пьяными, словно ты какая-нибудь собака.

Она ушла сказать Роузи, что забирает Ханичайл с собой.

— Иди пожелай матери спокойной ночи и поцелуй ее на сон грядущий, — приказала Элиза, вернувшись.

Ханичайл выполнила приказание и поцеловала мать в щеку.

— Вот так-то лучше, — сказала Роузи, внезапно осыпав дочь поцелуями. — Она так похожа на отца, — сентиментально вздохнув, добавила она.

Сбегая с веранды, Ханичайл даже не оглянулась.

Дом на ранчо определенно не был дворцом, но у Элизы был совсем маленький домик с крошечной кухней и удобствами во дворе. Его бревна стали серыми от времени, и Ханичайл нравилось находиться там во время грозы. Дождь барабанил по оловянной гофрированной крыше, в окно блистали молнии, а она чувствовала себя уютно и в безопасности, прижавшись к большому, мягкому телу Элизы. Она даже не возмущалась, когда Элиза храпела: лишь бы та была рядом.

Ханичайл, Том и Элиза сидели на крыльце, ели цыплят и говорили о чем угодно, только не о Роузи и Джеке. Словно их вообще не было на свете.

Когда на следующее утро ровно в семь Ханичайл с Элизой вернулись домой, к их удивлению и восторгу, Роузи и Джек уже уехали.

Этой ночью Джек Делейни со знанием дела и с удовольствием занимался с Роузи любовью. Когда она наконец заснула, он долго лежал без сна, думая о разных вещах. Он был умеренно успешным человеком. У него были хорошие связи, он поставлял виски в бары, где запрещалось торговать спиртными напитками, сразу в несколько городов, но конкуренция на рынке была сильной. Он был связан с мафией и нужными людьми, но в этом бизнесе нужные люди часто исчезали без всякого предупреждения. Всегда можно было оказаться вне игры, так и не узнав, что случилось. Кроме того, ходили упорные слухи, что «сухой закон» еще долго будет действовать. Ему надо думать о будущем.

Роузи была не слишком умной, к тому же старше Джека на несколько лет, но все еще оставалась привлекательной и сексуальной. И она была богата. Ранчо Маунтджой было прекрасным полем деятельности, и Джек легко представлял себя в роли техасского ранчеро. С его хваткой он может без конца улучшать это место. И первое, что он должен сделать, построить приличный дом вместо этой полуразвалившейся лачуги, которую, казалось, мог снести первый порыв хорошего ветра.

— Роузи, — позвал Джек, слегка толкнув ее в бок. — А почему бы нам не пожениться?

Роузи моментально проснулась.

— Ты действительно этого хочешь?

Ее глаза округлились от изумления, и при свете начинавшегося дня она, лежа в постели голой, выглядела очень хорошенькой.

— Действительно, — ответил Джек. — Я все обдумал и пришел к выводу, что это будет хорошо для нас обоих.

— О, охх… Джек! — воскликнула Роузи, сплетая на нем руки, а затем и ноги. — Где мы проведем наш медовый месяц?

Перед рассветом Джек снова разбудил Роузи.

— Собирайся. Давай убираться отсюда, — сказал он, игриво шлепнув ее.

Он привез ее в самый лучший магазин в Сан-Антонио и сказал, чтобы она выбрала себе платье. Здесь Роузи была в своей стихии и, окруженная продавщицами, перемерила все платья. Наконец она остановилась на девичьем шелковом платье персикового цвета с узкой юбкой в оборочках. Каждая оборочка была обшита атласной ленточкой. Она купила подходящие по цвету к платью атласные туфли и шляпку-колокол с огромной кистью цветов персика сбоку.

Затем Джек отвез ее в ювелирный магазин, где она, прежде чем принять решение, перемерила несколько бриллиантовых колец, остановившись на одном — с единственным круглым бриллиантом, который был в два раза больше маленького рубина и бриллиантов в кольце, подаренном ей Дэвидом. Она еще купила и золотое обручальное кольцо. Роузи сама расплатилась за свои покупки.

— Я верну тебе деньги, как только мы приедем в Чикаго. Там находится мой банк, — сказал ей Джек.

Затем он повез ее на красном «додже» в городскую управу, где они получили лицензию.

В тот же день Джек и Роузи поженились и немедленно отправились в свадебное путешествие в Чикаго, где у Джека были дела. Чикаго был одним из любимых городов Роузи.

Глава 14

Прошло шесть месяцев, прежде чем Ханичайл снова увидела свою мать. Она ехала по проселочной дороге на обычной для нее скорости, только на сей раз не гудела. Ханичайл заметила большую вмятину в ее красном «додже» и сломанную подножку. Сердце девочки наполнилось неожиданной нежностью, когда она заметила, что мать, выйдя из машины, хромает.

— Мамочка, мамочка, ты ушиблась! — закричала Ханичайл, бросаясь к матери.

— Как видишь, — с горечью ответила Роузи. Ханичайл в ужасе смотрела на гипс на колене матери и на ее покрытое синяками лицо. Она протянула к ней руку.

— Я помогу тебе, мамочка. Ты можешь опереться на меня.

Роузи разразилась визгливым смехом, в котором не было ничего веселого.

— Спасибо, детка, — сказала она. — У меня есть на кого опереться.

На веранде появилась Элиза. Она стояла подбоченившись, разглядывая помятую машину, затем перевела взгляд на Роузи.

— Кто-то поколотил тебя? — спросила она наконец.

— Так оно и есть, Элиза, — сквозь слезы ответила Роузи. — Можешь в этом не сомневаться.

Она выглядела такой несчастной и подавленной, что сердце Элизы сжалось.

— Может, она на этот раз покончит с распутством, — сказала Элиза Ханичайл, готовя на кухне кофе. — Возможно, она решила исправиться.

— Ты хочешь сказать, что на сей раз она останется дома, Элиза? — спросила Ханичайл, замирая от страха.

Одно дело — раскаивающаяся Роузи со сломанной коленкой, но кто знает, на сколько ее хватит. Она может вернуться к прежней жизни, а Ханичайл этого уже не вынесет. Ей хотелось, чтобы все оставалось по-прежнему, так, как было сейчас.

Сидя на веранде, Роузи молча потягивала кофе, глядя куда-то вдаль. Ханичайл, устроившись на верхней ступеньке и обхватив руками колени, наблюдала за ней. Фишер, лохматый черный щенок, которого Том подобрал где-то на дороге, лежал, свернувшись калачиком, рядом с ней и, высунув язык, тяжело дышал, изнемогая от жары.

— Надо очень постараться, чтобы найти такую безобразную собаку, — раздраженно заметила Роузи, продолжая глядеть вдаль. — Где ты ее выискала?

— Ее дал мне Том. — Ханичайл погладила щенка по голове, и тот, встрепенувшись, лизнул ее.

— Верни ее ему обратно. Эта собака ни на что не годится. — Роузи сделала еще глоток кофе. — Кофе отвратительный, — сказала она Элизе.

— Такой же, как и ты, — огрызнулась Элиза.

Роузи разразилась слезами. Она уже больше не могла сдерживать себя, и вся история сорвалась с ее дрожавших губ: она рассказала, каким джентльменом был Джек Делении, каким преуспевающим — как он сам говорил — он был. Как он добивался ее и как она вышла за него замуж.

— Ты вышла замуж?! — удивленно воскликнула Элиза. — За этого городского хлыща? Разве я не говорила тебе в тот раз, что он все осматривал с таким видом, словно уже считал себя здесь хозяином. Удивляюсь, что этот негодяй сразу не поселился здесь.

— Жаль, что он этого не сделал, — с горечью заметила Роузи.

Удивленные голубые глаза Ханичайл неотрывно смотрели на мать, когда та рассказывала, как они с Джеком поженились в Сан-Антонио и каким чудесным было их путешествие в Чикаго. Они снимали огромный номер в отеле «Дрейк», обедали в лучших ресторанах, посещали все шоу и бары, где танцевали все ночи напролет, какие знаменитости и гангстеры там были — все в вечерних туалетах и драгоценностях. Джек даже познакомил ее с Аль Капоне. Такого в ее жизни никогда не было.

При всех этих воспоминаниях на лице Роузи появилось тоскующее выражение.

— Это было самое чудесное время в моей жизни, — сказала Роузи со вздохом, думая о том, как все могло бы быть и дальше. Но ее голос ожесточился, когда дело дошло до правды: — Когда к концу месяца скопились счета, Джек сказал мне, что он временно стеснен в деньгах, и попросил меня оплатить счета, пообещав, что в скором времени все вернет. — Роузи беспомощно развела руками. — Этот парень жил как принц: лучшие костюмы, самые большие номера в лучших отелях, самая дорогая выпивка. Джек покупал все самое лучшее. Как тут можно было ему не поверить? Но, само собой разумеется, за все платила я. И платила везде: в Сент-Луисе и Индианаполисе. В Цинциннати, Огайо, Питсбурге и Пенсильвании. Он дал мне передышку только в Нью-Джерси, сказав, что на него внезапно свалились деньги: какой-то платеж или долг. — Она помолчала, с тоской вспоминая прошлое. — В тот вечер он отнесся ко мне как к королеве, самой настоящей королеве. Он купил мне новое вечернее платье с пелериной, которая развевалась, когда я танцевала, и все смотрели на меня, восхищались мной.

Ханичайл представила мать в красном платье с пелериной, ниспадающей с плеч. Она представила себе мужчин, глазевших на нее, и еще ближе придвинулась к щенку, словно ища у него защиты.

— Когда мы вернулись обратно в отель, Джек спросил у меня про ранчо, — продолжала Роузи. — Он сказал: «Тот, кто сейчас управляет им, плохо справляется со своей работой. Место выглядит запущенным, и тебя обкрадывают. Сейчас, когда мы женаты, мне самому пора навести там порядок».

Его идея мне понравилась. В конце концов, он мой муж. Поэтому я сказала: «А почему нет?» Тогда он начал задавать мне всякие вопросы: о размерах ранчо, о том, сколько там голов скота и сколько все это стоит. Я ответила ему, что не знаю. Я сказала, что все дела вел поверенный Дэвида и что он должен все знать. Тогда он позвонил ему и задал массу вопросов. Тот отказался отвечать на его вопросы, лишь сообщив, что я не являюсь хозяйкой ранчо. Оно принадлежит Ханичайл. — В глазах Роузи появился страх, когда она продолжила: — Джек обезумел. Он сказал, что я обманула его, прикинувшись богатой вдовой, что я сказала, будто бы владею ранчо, чего нет на самом деле. Я сказала ему: «Я была богатой до тех пор, пока не стала оплачивать все твои счета».

Ее голос сорвался, и она закрыла лицо руками. Слезы текли сквозь ее пальцы, когда она прошептала:

— Джек избил меня. Он назвал меня дешевой лживой сукой и ушел. — Роузи зарыдала. — Он оставил меня.

— Снова заставив оплатить гостиничные счета, — заметила Элиза. — Послушай, Роузи, перестань себя жалеть и продолжай жить дальше. Хватит убиваться по человеку, который плохо к тебе относился и к тому же обокрал тебя.

Ханичайл ничего не понимала, но знала, что Джек Делейни украл деньги матери и избил ее. Никто никогда в жизни ее не бил; у нее было только приятное: животные на ранчо, ее маленький «семейный» кружок и ковбои, которые уважительно относились к ней, шутливо называя ее «мэм», и приподнимали перед ней шляпы. «Ты наш босс», — говорили они, смеясь.

— Мамочка, — сказала она, — это ранчо действительно мое?

Роузи бросила на дочь сердитый взгляд.

— Да, черт возьми, — резко ответила она. — О чем, по-твоему, я говорю? Если бы я владела этим ранчо, как это должно было быть, ничего подобного со мной бы не случилось. Во всем виноват твой отец.

Ханичайл вся сжалась, теснее придвинув к себе щенка.

— Это вина не Дэвида и не Ханичайл, — вмешалась Элиза. — Так распорядился Джордж Маунтджой. И правильно сделал, иначе, как мне сдается, сейчас бы ранчо владел Джек Делейни, и что было бы с нами со всеми? Мы бы все оказались на улице, Роузи Хеннесси. Не забывай это.

Роузи не выходила из своей комнаты и лежала на постели, глядя в потолок. Элиза пыталась заинтересовать ее ведением хозяйства и даже управлением ранчо, но Роузи все было безразлично. Ее шкаф ломился от модной одежды и мехов, постоянно напоминая о том, что ей некуда их надеть. Она перестала пудриться, красить губы и пользоваться французскими духами, которые стояли на ее туалетном столике в огромных флаконах. Она больше не ездила в Сан-Антонио, не ходила в парикмахерскую, и вскоре ее волосы стали походить на мочалку.

Ханичайл старалась избегать матери. Иногда она почти верила, что Роузи нет дома. Элиза по большей части ночевала на ранчо, так как боялась оставлять Ханичайл с матерью, которая находилась в таком состоянии.

— Не могу понять, свихнулась она или нет, — недоумевала Элиза.

Ханичайл понимала, что все хорошее не может длиться вечно, и однажды спустя несколько недель Роузи появилась на веранде изможденная и бледная.

— Элиза, — крикнула она, проходя мимо кухни, — принеси мне кофе, да поживее! Я собираюсь в город.

Вскоре они наблюдали, как Роузи уезжала на машине по проселочной дороге, и обе задавались вопросом — вернется ли она домой. Конечно же, она вернулась. Ей некуда было пойти, да и денег совсем не осталось. Но на ней было модное платье, волосы подстрижены и уложены, и в этом своем «боевом обличье» она выглядела даже хорошенькой. Она снова раскачивала бедрами, чего никогда не пропускали мужчины.

С тех пор Роузи проводила все больше и больше времени в Сан-Антонио, иногда оставаясь там целыми неделями. И когда бы она ни возвращалась, в ее багажнике лежал полный запас «горючего». Она закрывалась в своей комнате и иногда не выходила из нее целыми сутками.

— Роузи! — однажды закричала Элиза, барабаня к ней в дверь. — Выходи из комнаты, женщина. Я знаю, чем ты там занимаешься. Допьешься до сумасшествия, вот что я скажу тебе. У тебя нет ни капли ответственности перед своей маленькой дочкой.

Роузи распахнула дверь. Ее лицо было опухшим, глаза красными, и от нее разило перегаром.

— Ты хочешь знать, почему я пью?! — закричала она прямо в лицо Элизе. — Потому что мне скучно. Скучно до чертиков. Вот почему. — Она с треском захлопнула дверь.

Ханичайл наблюдала, как Элиза, вынув из кармана ключ, заперла дверь.

— Я вынесла из твоей комнаты все запасы спиртного, Роузи! — закричала Элиза. — Там не осталось ни одной бутылки. Так что сиди там одна, женщина, и думай о своих грехах.

Роузи начала барабанить кулаками в дверь.

— Ты законченная сука! — вопила она. — Чтоб тебе сгореть. Убирайся отсюда! Убирайся из моего дома!

— Этот дом Ханичайл, женщина, неужели ты забыла? — Элиза взяла Ханичайл за руку и увела на кухню.

В этот вечер Ханичайл так и не притронулась к ужину, а вместе с ней и Элиза. Роузи перестала кричать и барабанить в дверь, и наступила пугающая тишина. Но никто из них не обмолвился об этом ни словом. Элиза увела Ханичайл спать и даже разрешила взять с собой щенка, хотя очень сомневалась, что девочка сможет заснуть. Затем, взяв стул, она села караулить у комнаты Роузи. За дверью было тихо.

На следующий день рано утром из комнаты негромко постучали.

— Элиза? — раздался приглушенный голос Роузи. — Можно мне сигаретку? Пожалуйста.

— Ты трезвая? — спросила Элиза, глядя на дверь, словно она могла видеть Роузи.

— Да, мэм.

Элиза открыла дверь, и они уставились друг на друга. У Роузи были мешки под глазами, но она выглядела трезвой.

— С сегодняшнего дня я буду вести себя хорошо, Элиза. Вот увидишь.

Но обещания Роузи всегда были временными. Вскоре она вернулась к прежней жизни, находясь то в Сан-Антонио, то в Хьюстоне, и только слухи о ней доходили до ранчо Маунтджой: «Вокруг Роузи Хеннесси, как всегда, вьются парни».

Глава 15

Ханичайл было восемь лет, когда источник, который более века снабжал ранчо Маунтджой водой, начал иссякать. Прошлое лето было засушливым, и нынешнее, похоже, обещало быть таким же. Том сказал ей, что водопровод, из которого поили скот, наполовину пуст, и она слышала, как он говорил Элизе, что это его очень беспокоит.

Роузи, однако, это не волновало.

— Так было всегда, — беззаботно ответила она, сидя на веранде с сигаретой в зубах. — Нам нужен всего лишь хороший дождь, и он снова наполнится.

Даже Ханичайл удивлялась, как мать может быть такой глупой. Она понимала, что без воды скот погибнет.

— Без воды мы тоже погибнем, — часто говорила Элиза.

Каждое утро Том возил Ханичайл в школу, которая находилась в десяти милях езды, в маленьком городишке Китсвилле. Он возил ее туда на стареньком «додже» Роузи, за исключением тех дней, когда она надолго исчезала, тогда они ехали верхом.

Ханичайл думала, что сгорит от стыда, когда впервые услышала, как матери других детей говорили о Роузи.

— Какое воспитание может получить ее ребенок, — говорили они друг другу. — Вы только посмотрите на нее: босоногая, в старом комбинезоне, как какой-нибудь фермерский мальчишка. И это дочь Роузи Маунтджой, у которой самое большое ранчо в округе. Я слышала, что она транжирит деньги, живя то в Хьюстоне, то в Сан-Антонио. Все мужчины только и говорят о ней и ее делах.

Они понимающе посмотрели друг на друга, бросая горделивые взгляды на своих собственных детишек, аккуратно причесанных, в беленьких гольфах и чистых туфлях, которым потом шептали, чтобы они держались подальше от Ханичайл, словно через нее могли приобрести дурные наклонности ее матери.

Ханичайл было стыдно за свою мать, но она вела себя совсем по-другому, когда речь заходила о Томе. Тогда ее лицо краснело от гнева. Так было, когда женщины смотрели на нее и Тома и одна из них громко сказала:

— Какой позор, что ее возит в школу чернокожий. Ханичайл обернулась и, гордо вскинув светловолосую головку, с вызовом посмотрела на них.

— Не смейте так говорить о Томе! — сердито закричала она. — Что вы о нем знаете? Том Джефферсон — мой лучший друг. Я говорю вам истинную правду. А сейчас идите и сплетничайте, сколько вам угодно.

Гордо вскинув голову, она направилась к школе, но через секунду обернулась.

— Послушайте, вы, сплетницы! — закричала она уже со школьного порога. — Элиза Джефферсон — моя настоящая мать. Я того же цвета, что и она с Томом, только вы слишком слепы, чтобы видеть это. Можете разнести это по всему городу. Меня это не беспокоит.

Сэм Уотерфорд, школьный учитель Ханичайл, спрятал улыбку, когда она прошла мимо него, все кипя от гнева, неуклюжая со своими острыми локтями и длинными тонкими ножками. Она заняла свое место на задней парте, куда он посадил ее, потому что она была на целую голову выше всех остальных девочек класса. Ему понравилось, как она защищала своего друга и его мать. Кроме того, его поражал ум этой девочки.

Ханичайл Маунтджой была самой лучшей ученицей в классе. Каждый день она брала домой по книге, и когда на следующий день приносила ее обратно, он точно знал, что она ее прочитала. Точнее сказать — проглотила. Она была жадной до рассказов о дальних странах, о бесстрашных подвигах и приключениях, об известных мужчинах и женщинах: президентах и актерах, родео-чемпионах и балеринах. И особенно ей нравилось читать книги об Англии, потому что, как она гордо объяснила ему, ее дедушка Джордж был англичанином. Она жила в вымышленном мире книг и фильмов, на которые ходила каждую субботу. И Сэм нисколько не винил ее за это. Никто не завидовал жизни Ханичайл Маунтджой Хеннесси.

Однако сейчас Сэм был вынужден сказать с упреком:

— Ханичайл Маунтджой, мы не можем тебе позволить такое поведение в школе. Будь добра больше не повышать голоса.

— Суки, — бросила Ханичайл, вызвав испуганные вздохи девочек и взрыв смеха мальчиков.

Сэм сделал вид, что не слышит. Ей и без того доставалось от девочек. Она не выглядела так, как они, не одевалась так, как они, не жила так, как они. Ханичайл была неординарной во всем, и Сэм очень надеялся, что она поступит в колледж, тогда как все другие глупые маленькие крольчихи повыходят замуж и нарожают детей, как это сделали их матери.

— Сегодня я дам тебе дополнительное задание на дом, — сказал строго Сэм. — Ты возьмешь с собой томик стихов Шелли и прочитаешь первые двадцать страниц. Затем выучишь одну из его поэм наизусть. Ты сама можешь выбрать какую, но завтра встанешь перед всем классом и прочитаешь ее. Поняла?

— Да, сэр. — В голосе Ханичайл чувствовалась радость. Мистер Уотерфорд знал, что она любит поэзию. Его так называемое наказание доставит ей удовольствие. За исключением того, что все мальчики будут глазеть на нее, девочки, прикрыв руками рты, будут шептаться о том, как она выглядит.

Школа, как и мать, вызывала в Ханичайл противоречивые чувства: любовь и ненависть одновременно. Иногда, когда Роузи была дома, Ханичайл наблюдала, как она сидела на веранде, раскачиваясь взад-вперед и глядя в пространство. Она выглядела такой несчастной и одинокой, что сердце Ханичайл разрывалось от жалости к ней. Она садилась рядом, клала голову матери на колени, желая одного: выгнать из ее души неугомонных демонов, которые изнутри пожирают ее. Так длилось до тех пор, пока «распутство», как называла его Элиза, не повторялось снова, и Роузи исчезала в своем собственном мире, со своими «друзьями».

В тот год, когда на ранчо Маунтджой начал высыхать источник, будущее Америки не сулило ничего хорошего. В стране разразился кризис, эхом отозвавшийся в Европе и во всем мире.

Люди, жившие в Маунтджой, никогда не были богатыми — за исключением, конечно, Роузи, но она не была настоящей Маунтджой, — но они никогда не были и бедными. Такого не было со времен Джорджа Маунтджоя, когда он, выиграв в карты две тысячи долларов, приобрел еще больше земли и скота. Сейчас их скот умирал из-за отсутствия воды, и его нельзя было продать на рынке, так как ни у кого не было денег.

Управляющий ранчо сказал Роузи, что она должна вырыть новый колодец, если хочет, чтобы все они выжили, на что та ответила, что у нее для этого нет денег, так же как и нет денег для рабочих, чтобы они могли ухаживать за умирающей скотиной, так как продать ее было невозможно.

— Ты хочешь сказать, что потратила все деньги Дэвида Маунтджоя? — спросила потрясенная Элиза. — И все деньги, которые были заработаны после его смерти?

— Ты знаешь, как в наши дни легко текут деньги, — беспечно ответила Роузи, пуская в воздух колечко дыма и рассматривая свои ногти с ярко-красным маникюром.

— Значит, эти деньги бесследно исчезли, — огрызнулась Элиза. — На что мы теперь будем жить?

Она нахмурила свой широкий лоб и сердито поджала губы. Она рассчитывала на эти деньги, чтобы пережить трудное время, которое обязательно приходит, как весенний дождь. Но только в этом году весенних дождей не было.

— Не будь такой брюзгой, — ответила Роузи. — Ранчо Маунтджой приносит достаточный доход, чтобы содержать такую обидчивую маленькую мисс Ханичайл. Да и твоего мальчика тоже.

— Никогда не ожидала услышать от тебя такое, Роузи Хеннесси, — сердито ответила Элиза. — О да, ты все еще Роузи Хеннесси, хотя я единственная, кто знает об этом. И я не собираюсь сплетничать на этот счет ради бедного ребенка, у которого нет отца. Однако я не ожидала услышать от тебя такое, хотя ты мне не платишь со дня смерти Дэвида. Мой мальчик работает на ранчо. И перестань упрекать меня, Роузи Хеннесси. Я присматриваю за твоей маленькой девочкой со дня ее рождения. Я веду хозяйство в этом доме. И все бесплатно.

Оставив Роузи с открытым ртом, Элиза вернулась на кухню и стала сердито греметь кастрюлями, готовя ужин.

— Скоро здесь не останется ни единого цыпленка, — ворчала она. — Останутся только горчичная трава, крапива да свиные потроха, и то, если нам повезет.

Однако им как-то удалось протянуть этот год и следующий. Пока. Выжженная солнцем земля трескалась и вскоре превратилась в огромную составную картинку-загадку. Треск был таким сильным, что временами Ханичайл казалось, что земля разверзнется и они окажутся на другой стороне планеты. Каждый день приносил с собой одно и то же: изнуряющую жару, засуху, мертвое голубое небо и перекати-поле, летящее по выжженной пыльной земле.

Ханичайл ночами лежала в постели, не смыкая глаз и слушая ужасный рев голодной скотины, жаждавшей холодной воды и сочной травы, которой так много было раньше на ранчо Маунтджой. Она слышала завывание горячего ветра в проводах и дальний гудок паровоза, едущего мимо этой захолустной дыры в цивилизацию, где было много воды и никто даже о ней не думал.

Она заткнула уши, чувствуя себя совершенно потерянной и одинокой.

— Ты не должен был уходить, папочка, — шептала Ханичайл в темноту. — Ты не должен был покидать нас.

Собака, такая же длинная и тощая, как она сама, лежала на голом полу рядом с кроватью, высунув от жары язык.

Услышав рыдания своей хозяйки, она положила лапы на кровать, пытаясь слизнуть ее горючие слезы.

Вскоре был отменен «сухой закон», и Роузи уехала в Сан-Антонио отпраздновать это событие. Она взяла с собой доллары, вырученные от продажи последнего скота, так как его уже было совсем нечем кормить. Что будет с Томом, Элизой и Ханичайл, ее не интересовало.

Ханичайл сидела на крыльце, обхватив руками колени, слушала гудок паровоза и думала о том, куда он едет.

— Тебе бы не хотелось когда-нибудь увидеть Нью-Йорк, Том? — спросила она у своего друга.

Он стоял, прислонившись к перилам лестницы и глядя в небо. Услышав вопрос, Том посмотрел на Ханичайл.

— Нет, не хотелось бы. Меня не волнует, увижу ли я когда-нибудь Нью-Йорк. Я всегда хотел жить здесь, на ранчо. Это моя жизнь. Я больше ничего не знаю, да и знать не хочу. Я люблю это место, и у меня разрывается сердце, когда я вижу, как гибнет скотина. Я говорю тебе правду.

— Этого бы никогда не случилось, если бы был жив мой отец.

— Даже твой отец не смог бы повлиять на погоду. Он был просто человеком, Ханичайл. Таким же беспомощным, как и мы. Все в руках Божьих.

— Он бы берег наши деньги, а не тратил их, как моя мать, — сказала Ханичайл. — Он бы пробурил новый колодец, проложил новые трубы, и наша бедная скотина не умерла бы от голода, да и мы бы не были на грани голода…

— Ты еще пока не голодаешь, мисс! — закричала из кухни Элиза. — Ужин уже почти готов, так что мойте руки и садитесь за стол.

Втроем они ужинали молча. Том смотрел в тарелку с пустым супом, избегая взгляда матери, и думал о том, что будет с ранчо. Оно было на грани вымирания. «От него ничего не осталось, кроме этого старого дома, хозяйственных построек и кое-какой техники, — с горечью думал он. — Здесь уже нет для меня работы, кроме ухода за двумя лошадьми и заботы о Ханичайл».

Том скосил глаза на девочку. Она смотрела в тарелку, но он знал, что она не видит в ней супа. У нее был пустой взгляд, какой бывал всегда, когда она думала об отце. С волосами, зачесанными назад и сплетенными в тугую золотистую косу, с потерянным взглядом голубых глаз она, по его мнению, казалась старше своих двенадцати лет.

«Детство уходит от нее, — думал Том с печалью. — А то, что от него осталось, быстро испарится с такой мамашей, как у нее. Роузи не имела права тратить деньги, не думая о дочери. Что теперь с ней будет?»

Не в силах есть, Том отложил ложку. Мать вопросительно посмотрела на него, но ничего не сказала. Да и зачем было говорить, когда она знала, о чем он думает. О том же, о чем думала она сама: нет травы, нет воды, нет скотины — и нет денег. Что они теперь будут делать?

Элиза вырастила сына одна. Жизнь ее была трудной, но она не боялась тяжелой работы и бедности, которую слишком хорошо помнила; бедности, опустошающей душу, когда нет работы, когда не знаешь, где достать кусок хлеба, когда хозяин выгоняет тебя с насиженного места. Все это было до того, как Дэвид Маунтджой нанял ее в домоправительницы. И вот сейчас, из-за Роузи, она снова испытывает страшную бедность.

— Ты должна была заставить Роузи выплатить тебе жалованье, — сказала сердито Ханичайл. — Единственное, что она умеет, так это тратить деньги. И тратит их на всякий вздор: меха, украшения, туалеты и прочую ерунду.

Она в отчаянии посмотрела на Элизу с ее милым округлым лицом, пышной грудью и горделивой осанкой, на женщину, которая ее любила и которая заботилась о ней всю ее жизнь. Затем Ханичайл перевела взгляд на Тома: высокий, гибкий и сильный, с глазами такими темными, что она видела в них свое отражение. Он был ее верным другом, ее единственным другом, ее опорой в жизни. Элиза служила буфером между ней и Роузи, а Том служил буфером между ней и остальным миром: школой и другими детьми.

Сейчас им придется искать себе другую работу, чтобы зарабатывать на жизнь, и она ужасно боялась потерять их. Дрожавшей от негодования рукой Ханичайл бросила на стол ложку.

В этот момент она так сильно ненавидела Роузи, что желала ей смерти. В гробу должна была лежать Роузи, а не ее отец. Это на гроб Роузи они должны были бросать горсти земли; это Роузи должна была быть на небесах, а не в салунах Сан-Антонио, тратя последние деньги от продажи последней полуголодной скотины.

— Я хочу, чтобы Роузи никогда не возвращалась обратно, — произнесла Ханичайл сквозь стиснутые зубы. — Я ненавижу ее. Я больше никогда не хочу ее видеть.

— Тс! Что ты такое говоришь, детка! — возмутилась Элиза, но она не была шокирована. Одно дело — Роузи, сидевшая на веранде в старом кресле, раскачивающаяся взад-вперед с несчастным видом; но Роузи, растрачивающая деньги на никудышных бездельников и всякую ерунду, не заслуживала никакого прощения.

Том встал из-за стола. Засунув руки в карманы и прислонившись к перилам, он смотрел на черные тучи, сгущавшиеся на далеком горизонте. За прошедшие несколько лет он много раз видел такие тучи, но самое большое, что они делали, — сбрызгивали землю мелким дождем, который едва прибивал пыль. Порыв ветра поднял вверх перекати-поле и столб пыли. Том пожал плечами и отвернулся. Дождя сегодня не будет, а значит, ничего не изменится на ранчо Маунтджой.

Ему был двадцать один год, и будущее казалось ему мрачным. Когда-то он надеялся стать управляющим ранчо Маунтджой. Сейчас же точно знал, что ему придется уехать. Завтра, или послезавтра, или на следующей неделе ему придется отправиться на поиски работы. Отправиться вместе с сотнями других мужчин, которые скитаются в поисках несуществующей работы.

Том через плечо посмотрел на Ханичайл. Она свернулась калачиком в своем кресле-качалке, подтянув колени к подбородку и закрыв глаза. Рядом, положив голову ей на колени, лежала собака, и она гладила ее, ероша черную шерсть. «Завтра, или послезавтра, или на следующей неделе, — с горечью повторял про себя Том, — но я буду вынужден расстаться с Ханичайл. Возможно, навсегда».

— А почему бы нам не поехать покататься, детка, — предложил неожиданно Том, улыбнувшись, и Ханичайл с готовностью вскочила с кресла.

Она даже не потрудилась надеть ботинки, а, как была, босоногой побежала к конюшне, на ходу высвистывая Фишера, и Том с уверенностью мог сказать, что в этот момент она забыла обо всех своих проблемах.

Они ехали долго. Лошадей галопом не гнали, так как уже нигде не было ям с прохладной водой, чтобы дать им напиться, а шли трусцой, разговаривая о высохшей траве и деревьях, которые погибали без дождей, и о повисших на горизонте черных тучах, обещавших окончание ужасной засухи.

Позже, лежа в постели под покровом безлунной ночи, Ханичайл слушала, как горячий ветер поет в телеграфных проводах да свистит дальний знакомый гудок паровоза. И она плакала о Томе, который так и не осуществил свою мечту стать управляющим ранчо Маунтджой, и об Элизе, которой никогда не платили, и она снова стала бедной женщиной; плакала она и о себе, так как не знала, что будет с ней дальше. Но она поклялась, что больше никогда не прольет ни единой слезинки по своей беспутной эгоистичной матери.

Ханичайл поднялась с рассветом и сразу побежала на конюшню, как это делала всегда. Она заметила, что почти не осталось сена и овса, чтобы накормить двух последних лошадей, и ее охватила настоящая паника.

— Не волнуйся, — сказал Том, входя в конюшню, — у них пока достаточно корма в амбаре. Хватит по крайней мере месяца на два.

— А что потом?

Ханичайл выглядела испуганной, и Том постарался ответить как можно веселее:

— Господь не оставит нас своей милостью, Ханичайл. Разве не так?

Прогремел гром, и они оба посмотрели на небо.

— Что я тебе говорил? — сказал Том. — Господь подтверждает, что я прав.

Ханичайл выбежала во двор и посмотрела на потемневшее небо. Ее лицо просияло, и она радостно запрыгала на месте.

— Надвигается гроза! Ты только посмотри на небо, Том!

Том посмотрел на горизонт, но там только сверкали молнии, и пока он смотрел, черные грозовые тучи начали сереть. Ветер сносил их на восток, и они начали скручиваться в жгут. В тугой подвижный жгут.

— Скорее садись на лошадь! — закричал Том, свистом подзывая собаку. — Поторопись, девочка! Ради Бога, скорее, Ханичайл!

— Почему, Том? Что случилось? — спросила Ханичайл, вскакивая на лошадь. — Куда мы едем?

— Домой, — ответил Том, начиная нервничать. — Нам надо скорее спрятаться. Надвигается торнадо. Похоже, он движется прямо на нас.

Ханичайл никогда не видела торнадо, но слышала о нем в школе. Она знала, насколько опасны они, как разрушают все на своем пути: сметают дома, автомобили, людей, поднимая их высоко в небо. Ей стало страшно, но она все же оглянулась назад. И увидела это страшное явление.

Лучше бы она ничего не видела. Огромный черный дьявольский вихрь несся по прерии, набирая скорость и высоту. Ханичайл закрыла глаза и пустила лошадь галопом.

Том уже открывал дверцу погреба, в котором Элиза хранила зимой яблоки и овощи и где на полках стояли банки с вареньем. Дэвид Маунтджой специально построил погреб для нее, когда она пожаловалась, что ей негде держать запасы, и сделал все по правилам: крепкие деревянные несущие балки, каменный пол, устойчивая лестница, по которой было легко спускаться. Элиза сейчас благодарила Дэвида. Очутившись внизу, она стала наблюдать, как Ханичайл и Том пытаются спустить напуганных лошадей.

Ветер внезапно заревел, и лошади с испуганным ржанием бросились вниз. Том захлопнул дверь погреба над своей головой и повернул в замке большой железный ключ. Он посмотрел на вжавшуюся в стену мать и на Ханичайл, пытавшуюся успокоить лошадей.

— Теперь нам только остается ждать, — сказал он, стараясь казаться спокойным.

— Ждать и молиться, сынок, — добавила Элиза, вставая на колени.

— Я не собираюсь молиться! — разозлившись, закричала Ханичайл. — Я не хочу молиться Богу, который сотворил с нами такое. Неужели нам мало того, что было?

Ее голос утонул в ужасном грохоте, от которого заложило уши. Не выдержав, Ханичайл закричала:

— Он пришел за мной. Господь накажет меня, так как я помянула его имя всуе.

Ее крики смешались с громким голосом Элизы, читавшей молитвы, с лаем собаки, с ржанием лошадей и командным голосом Тома, просившего их успокоиться. И тут с громким треском на них обрушился весь мир. А затем наступила гробовая тишина.

Глава 16

Тишина звенела в ушах Ханичайл. Встав на каменный пол на колени, она смотрела вверх, ожидая, что будет дальше. Она слышала, как Элиза разговаривала с Богом, говоря ему, что они готовы умереть и она готова предстать перед ним.

Ханичайл подумала о смерти. Она казалась ей чем-то отдаленным, чем-то таким, что может случиться с другими людьми, но только не с ней. И не с Роузи, подумала она, почувствовав внезапную злость, потому что Роузи шлялась в Сан-Антонио, а не была вместе с ними в погребе, ожидая, когда потолок будет подхвачен торнадо и поднят высоко в небо. Роузи всегда была удачливой, с горечью думала Ханичайл, а такие хорошие люди, как Элиза и Том, всегда несли на себе бремя жизни. И в данный момент могли умереть.

Вдруг Элиза перестала читать молитвы, и даже лошади и собака затихли. Поднявшись вверх по лесенке, Том стоял, прислушиваясь. Торнадо миновал. Он повернул в замке большой железный ключ и, подняв руки вверх, надавил на дверь. Она не поддавалась. Подставив плечо, он снова надавил на нее. Результат был тот же.

— Ее завалило, — сказал он. — Должно быть, на нее упало что-то тяжелое.

— Господи, Господи, — шептала Элиза. — Мы в ловушке.

На лбу у нее выступил пот, и она, крепко сплетя вместе руки, продолжала шептать имя Господа.

— Все будет хорошо, Элиза, — попыталась успокоить ее Ханичайл. — Я уверена, что кто-нибудь придет и вызволит нас отсюда.

Затем она стала убеждать себя, что все будет хорошо, потому что она пока не готова умереть. Она еще не начинала жить, и у нее все было впереди: она должна посетить далекие сказочные страны, посмотреть балеты, послушать оперы, прочитать миллион книг.

— О Господи, — внезапно нарушила тишину Элиза. — Вы только посмотрите на этих паршивых лошадей. — Все посмотрели на животных, топтавшихся на груде яблок и моркови. — Кто-кто, а они не умрут от голода.

— Ханичайл права, ма, — сказал ободряюще Том. — Нас скоро найдут и вытащат отсюда.

Но его взгляд, полный беспокойства, не отрывался от дверцы погреба.

Ханичайл взяла яблоко и села на пол рядом с Элизой. Собака тоже улеглась. Они смотрели, как Том уводил лошадей в дальний конец погреба, подальше от припасов. Никто ничего не говорил. Все просто ждали.

Пятью часами позже Роузи на своем старом красном «додже» свернула на проселочную дорогу, равнодушно проехав мимо того места, где трагически погиб ее муж, даже не вспомнив о нем. Она думала о парне, с которым познакомилась накануне вечером. Он сказал, что новичок в этом городе и собирается открыть здесь ночной бар с грилем.

— Место, куда могут прийти мужчины, чтобы перекусить и как следует выпить, — сказал он. — А такая женщина, как ты, с твоей внешностью и прочими данными, будет хорошо смотреться за стойкой бара. Я знаю, что мужики предпочитают видеть там женщину, а не мужчину. Они могут поболтать с ней, угостить выпивкой. Ты могла бы справиться с такой работой, Роузи?

Роузи вспомнила о десяти баксах, оставшихся в ее кошельке, и улыбнулась ему.

— Сколько? — спросила она осторожно.

— Тридцать в неделю плюс чаевые.

— Скажем, тридцать пять, и по рукам, — ответила Роузи, решив про себя, что на нее свалилась манна небесная.

— Решено.

Они ударили по рукам и договорились, что Роузи приступит к работе через три недели, когда откроется салун «Серебряный доллар». Конечно, это нельзя сравнить с ее прежними работами, но скоро она снова станет работающей женщиной. И как знать, к чему это может привести? Кто может ей повстречаться?

Очнувшись от грез, Роузи резко нажала на тормоза. Машина остановилась. Она смотрела вокруг, решив, что ошиблась местом, потому что вместо старого бревенчатого дома и хозяйственных построек лежали груды развалин. Оглянувшись назад, Роузи увидела одинокий каштан и указатель — «Ранчо Маунтджой». С криком ужаса она выскочила из машины и побежала к тому месту, которое когда-то было ее домом.

— О Господи, — прошептала она, увидев разбросанные повсюду вещи. Плита Элизы лежала на боку, а их белая ванна сверкала на солнце в том месте, где раньше были конюшни. Повсюду, насколько мог видеть глаз, были разбросаны мебель, зеркала, посуда, одежда.

С громким плачем Роузи бегала по двору, ища в пыльной траве свои пожитки.

— Мое норковое манто, — истерично кричала она, — моя накидка из горностая… мой лисий мех… мои красивые платья… — Она опустилась на колени, вся залитая слезами, прижимая к груди красные стеклянные бусы. — Все, что заработала за эти годы, — шептала она, — все потеряно.

Она смотрела на место, где раньше стоял дом. Ее глаза расширились от ужаса, когда она внезапно вспомнила о дочери и Элизе. Вскочив, она побежала к груде развалин.

— Элиза, — прошептала она. — О Господи, Ханичайл…

Роузи, по всей вероятности, была единственным в Сан-Антонио человеком, который не слышал предупреждения о торнадо. Она не имела ни малейшего представления о том, что произошло, и снова истерически зарыдала.

— Ханичайл! — в голос завывала Роузи. — Элиза!.. — Она попыталась оттащить бревно. — Аххх… — стонала она, представив себе Элизу, Тома и Ханичайл, заживо погребенных под грудой бревен. — Аххх…

Роузи суматошно бегала вокруг, всплескивая руками и рыдая. Вдруг ей послышался какой-то звук, и она, остановившись, прислушалась. Звук раздался снова: что-то похожее на стук. И вдруг лай собаки.

— Фишер! — закричала Роузи. — Фишер, хорошая собачка, где ты?

Лай доносился из-под груды развалин, которые раньше были домом. Роузи подошла поближе и прислушалась. Стук повторился.

— Элиза! — закричала она. — Это ты?

— Это мы. Мы все здесь. Мы все в погребе, Роузи.

— Спасибо тебе, Господи, — с облегчением выдохнула Роузи. Но ей так и не удалось найти дверь в погреб — та была завалена бревнами и рухнувшей крышей. — На вас обрушился весь дом! — закричала она, тщетно стараясь оттащить бревно.

— Беги за помощью, Роузи! — закричал Том. — Мы здесь уже несколько часов и начали задыхаться. Нам нужен глоток свежего воздуха.

— Да, да… Я уже еду. Еду за помощью.

Роузи побежала к машине. Дрожащими руками она включила зажигание и резко рванула с места.

Китсвилл выглядел абсолютно нормальным: сонный маленький техасский городок, изнывающий под полуденным солнцем.

— Помогите! — истерично закричала Роузи. — Помогите! Помогите! Помогите!

Она подбежала к универсальному магазину, продолжая звать на помощь.

В магазине было полно женщин, делавших покупки. Все как одна уставились на нее широко раскрытыми от удивления глазами. Платье Роузи было грязным, волосы спутаны, тушь от слез растеклась по щекам.

— Это же Роузи Маунтджой, — перешептывались женщины. — Что с ней могло случиться?

Владелец магазина вышел из-за прилавка.

— Миссис Маунтджой, что с вами? Что случилось? — Он взял Роузи за руку и усадил на стул.

— Мой дом… Его больше нет. Они все в погребе. Похоронены заживо. Ханичайл, Элиза, Том. Я не знаю, что случилось.

— Должно быть, это торнадо, — сказал хозяин магазина, схватив телефонную трубку. — Оператор, соедините меня с техасскими рейнджерами. На ранчо Маунтджой несчастный случай. Люди попали в торнадо и сидят в погребе под рухнувшим домом.

— Вы можете себе представить, — шептались женщины, — Роузи единственная во всей округе, кто не слышал о торнадо. А он как раз угодил в ее дом. Где она могла быть, чтобы не знать об этом?

Они подмигивали друг другу и пожимали плечами. Все прекрасно знали, где Роузи проводила время.

— Бедный ребенок, — шептались они, имея в виду Ханичайл. — Только вообразите: погребена заживо в погребе.

Но никто из присутствующих женщин не подошел к Роузи, чтобы выразить ей свое сочувствие или оказать помощь.

Когда драма закончилась и затворники были освобождены, по городу пошли разговоры, что беспечная Роузи Маунтджой даже не подозревала о торнадо и о том, что ее дом разрушен. Рассказывали также, как Ханичайл выводила из погреба лошадей, а за ней следовали Том, Элиза и собака.

— Совсем как в Ноевом ковчеге, — говорили они, презрительно хихикая.

На следующий день Роузи нанесла визит мистеру Джону Паркеру-Гранту. Адвокат постарел и выглядел еще более дряхлым, чем раньше, но у него все еще был острый ум, и он хорошо соображал.

— На сей раз, мистер Грант, — произнесла Роузи, положив ногу на ногу и нагло глядя адвокату в глаза, — я потеряла все. Трава и колодец высохли, скотина погибла. А теперь вот и дом.

— Так же, как и деньги, — заметил мистер Грант, глядя на Роузи поверх очков. — Считаю своим долгом сказать вам, миссис Маунтджой, что за всю свою карьеру я никогда не видел, чтобы так плохо управляли ранчо. Деньги потрачены, но ничего не сделано.

— Ничего, черт возьми, — согласилась Роузи. — Вы и теперь будете говорить мне, что я не могу продать ранчо? Или Ханичайл не может продать его?

— Маунтджой уже ничего не стоит. И сейчас вам не удастся выгодно продать ранчо. Но я много раз говорил вам, имеет оно ценность или не имеет, ранчо находится в управлении по доверенности. Его никогда нельзя будет продать.

— И что вы мне прикажете сейчас делать? — спросила Роузи. — Как, по-вашему, я должна восстановить дом?

Глубоко вздохнув, Грант начал рыться в бумагах.

— Вы снова оказались удачливой, леди, — сказал он, желая словом «леди» сделать ей приятное, потому что хоть она и проститутка, но все еще его клиентка. — У меня есть страховка на дом, оплачиваемая ежегодно из фонда, специально на это выделенного. Я уже связался со страховой компанией, и они готовы выплатить вам деньги на восстановление дома.

— Всю сумму? — Долларовые купюры уже начали свой хоровод в мыслях Роузи: она снова станет богатой. Роузи заулыбалась. — Сколько?

— Двенадцать сотен долларов.

— Двенадцать сотен? И это все? А как же мои меха, наряды, посуда и все остальное?

— Застраховано только строение, миссис Маунтджой. Все, что было внутри дома, ваша забота. Я действую согласно завещанию. Я уже подготовил все необходимые документы. Подпишите их, и страховая компания немедленно выплатит вам деньги.

Роузи подписала бумаги и направилась к двери.

— Спасибо, мистер Грант, — бросила она через плечо. — Спасибо за то, что ничего для меня не сделали.

Покачав головой, адвокат посмотрел Роузи вслед.

— Бедная Ханичайл, — с грустью произнес он. — Если кто и нуждается в отце, так эта девочка.

Как всегда, Роузи сделала все по-своему. Она дала Элизе двести долларов в качестве заработанного и предложила ей искать новое место. Она сказала, что страховая компания берется за восстановление дома, но лично она арендовала дом в Сан-Антонио и собирается сразу же переехать туда, так как нашла себе работу в новом салуне, открывающемся на следующей неделе. Ханичайл должна поехать с ней. Она поступит в новую школу и возьмет на себя заботу о доме, так как с ее новой работой у нее для этого не будет времени.

— Я не поеду с тобой в Сан-Антонио, — сказала Ханичайл, охваченная ужасом. — Я не хочу заботиться о доме, пока ты где-то шляешься, и я не хочу поступать в новую школу. Я останусь здесь с Элизой и Томом.

— Да? А что подумают обо мне люди? По городу опять пойдут слухи, что Роузи Маунтджой бросила свою дочь на попечение черных. Забудь об этом, Ханичайл. Ты поедешь со мной.

— Твоя мать права, девочка, — с грустью в голосе сказала Элиза. — Ты должна сделать так, как она говорит. Нам хорошо жилось на ранчо, пока был цел дом, но ты не можешь жить в городе со мной и Томом. Это будет выглядеть неприлично. Пройдет много времени, пока дом будет восстановлен. А нам, возможно, придется уехать отсюда за много миль, чтобы найти работу. Мне жаль, Ханичайл, но так обстоят дела. По крайней мере сейчас.

Сердце Элизы разрывалось так же, как и сердце Ханичайл, но другого выхода у них не было.

Ханичайл со слезами на глазах распрощалась с Элизой и Томом. Она не знала, увидит ли их снова. Она прощалась с ними, возможно, навсегда, и ее сердечко было разбито во второй раз в ее юной жизни.

Тяжелым было расставание и с лошадьми, так как мать сказала, что город не место для них, да они и не могут позволить себе содержать их. Но Том заверил Ханичайл, что будет заботиться о лошадях, сколько сможет, и, если ему посчастливится найти работу поблизости, будет держать их здесь, на ранчо, и она сможет навещать их, когда ей захочется.

Ей разрешили взять с собой только собаку, которая, стоя на заднем сиденье, всю дорогу лаяла. Они проехали мимо каштана и вазы с цветами, стоявшей на месте гибели отца. Затем выехали на залитое солнцем шоссе, ведущее в Сан-Антонио и к их новой жизни.

Новый «дом» Ханичайл был маленькой шаткой деревянной лачугой, расположенной в Силвер-Берч-Рентал-Парке. Когда-то белый, слой краски облупился, два крошечных окошка были плотно закрыты, три покосившиеся деревянные ступеньки вели к единственной двери. Он был окружен такими же маленькими жалкими лачугами, к перилам которых были привязаны грязные собаки. Они лаяли на Фишера, заставляя его нервничать.

Здесь когда-то была зеленая лужайка с гравийными дорожками. Сейчас же парк представлял собой море пыли. В одном углу стояла одинокая березка, и их лачуга располагалась как раз под ней.

— Нам посчастливилось, — сказала Роузи. — У нас хотя бы будет тень. О Господи, если бы твой отец мог видеть, до чего мы докатились, он бы наверняка пожалел, что не оставил ранчо мне. Я бы давно продала его, и мы бы жили сейчас как королевы.

Ханичайл знала, что Роузи верила в то, что говорила. Она все еще полагала, что жила бы сейчас в белом особняке с колоннами на престижной улице в Хьюстоне, если бы сама, а не дочь унаследовала ранчо.

— По-моему, не так уж все и плохо, — сказала Роузи неуверенным голосом.

На прошлой неделе после очередного возлияния дом выглядел гораздо лучше. Тогда вечером, при свете фонарей, он показался ей хрустальным дворцом, а сейчас это была просто жалкая лачуга.

— Здесь только одна спальня, — сказала она, открывая одну из дверей и заглядывая в нее, — поэтому я возьму ее себе. Я буду допоздна работать, и я не хочу, чтобы ты по утрам беспокоила меня, собираясь в школу. Я должна высыпаться, чтобы хорошо выглядеть. Откровенно говоря, мне будет нужно как можно больше отдыха, так как я единственная, кто будет приносить в дом деньги.

Роузи критически осмотрела дочь.

— Сколько тебе сейчас лет? Двенадцать? Скоро тринадцать? Тебе надо поскорее вырасти, Ханичайл. Еще два года школы, и ты можешь найти работу и приносить в дом деньги. Положим, ты могла бы наняться в няньки. Здесь полно ребятишек, и ты была бы занята по вечерам, когда меня не будет дома.

Ханичайл устало опустилась на софу, обитую запятнанным ситцем. Она посмотрела на маленький кособокий столик, два расшатанных стула, металлическую раковину и старую газовую плиту. Коричневый линолеум, покрывавший пол, был рваным и истертым; рваные оранжево-коричневые занавески закрывали два крошечных оконца. Кухня, которая станет теперь ее спальней, была маленькой, но комната Роузи была еще меньше: в ней едва помещались кровать, туалетный столик и стул. Ханичайл почувствовала себя пойманной в ловушку.

— Надо привести здесь все в порядок, — сказала Роузи, бросая на кровать свою шляпу. Она убрала с влажной шеи взмокшие волосы. — Когда же кончится эта жара? Я собираюсь прошвырнуться по магазинам, Ханичайл, а ты устраивайся. — Она огляделась. — Может, ты наведешь здесь порядок? Затем сходи в бакалейную лавку на углу, купи там молоко, кукурузные хлопья и хлеб. Я буду есть в салуне, поэтому обо мне не беспокойся.

Ханичайл, лишившись дара речи, смотрела на мать. Они только что приехали в это ужасное место, а она уже покидает ее.

— Прекрати! — истерично закричала Роузи. — Дай мне отдохнуть от тебя. С тобой одно беспокойство. Элиза избаловала тебя. Ты выросла белоручкой. Ты уже достаточно взрослая, чтобы самой позаботиться о себе.

Роузи направилась к двери, затем повернулась и посмотрела на дочь, все еще сидевшую на грязной софе и безмолвно смотревшую на нее. Ее лицо было пепельного цвета, светлые волосы, мокрые от пота, повисли сосульками. Сейчас она выглядела старше своих лет, голубые глаза выражали испуг.

— Это пойдет тебе на пользу. Вырабатывай характер, — заключила Роузи. — Это то, что тебе надо, если ты меня спросишь. Господи, я желаю, чтобы у тебя была хотя бы половина моей энергии. — Роузи подошла к столу и бросила на него пару долларов. — Увидимся позже, — сказала она и хлопнула дверью.

Жизнь в Силвер-Берч-Рентал-Парке была такой ужасной, какой Ханичайл и вообразить себе не могла. Городок располагался рядом с шоссе, с автобусной остановкой в одном конце улицы и ломбардом — в другом. На улице также находились дешевая бакалейная лавка, мясной магазин и целый ряд закрытых магазинов с замазанными известкой окнами — признаком запустения. Средняя школа находилась за три квартала от дома, в Лейквуде, где не было ни озера и ни единого дерева, чтобы соответствовать названию местечка. Кирпичное здание знало лучшие дни, а дети, учившиеся в школе, были такими же жалкими, как и само место, поэтому здесь Ханичайл по крайней мере мало чем отличалась от них в своей потрепанной одежде.

Все девочки в школе знали друг друга и уже распределились по маленьким тесным группам. Ханичайл была застенчивой и неуклюжей; она всегда была аутсайдером в Китсвилле, и у нее никогда не было подруг. Она не знала, как подойти к этим новым девочкам и что сказать им, поэтому держалась в сторонке, ела свой скудный завтрак и одна ходила в школу, прижимая к груди учебники.

Спустя какое-то время одна из девочек бросила ей «привет» и улыбнулась, но Ханичайл не ответила и продолжала держаться на расстоянии. Она знала, что эти новые девочки живут отличной от ее жизнью. Правда, они не были богаты, но у них были настоящие семьи, и они жили в пристойных домах. Их матери не работали в салуне «Серебряный доллар», и Ханичайл подозревала, что они всегда были дома, когда их дочери приходили из школы. Это отличало их от Роузи, которая могла совсем не прийти домой. А если и забегала туда, то только для того, чтобы сменить одежду и снова убежать.

И не было в городишке никаких детей, ровесников Ханичайл, а только одни старые ревматики, которые пили и оценивающе оглядывали ее с ног до головы, да усталые неряшливые женщины, смотревшие на нее из окон. И никто не говорил ей «Доброе утро» или «Как ты сегодня себя чувствуешь?».

Каждый день после школы Ханичайл бежала домой, прижимая к себе учебники. Бедный Фишер весь день сидел привязанный к крыльцу подобно другим собакам, и как только девочка появлялась на дорожке, ведущей к дому, он вставал на задние лапы и начинал радостно лаять. Она знала, что он скучает по ранчо: она слышала, как он вскрикивает во сне, наверное, ему снились кролики.

Ханичайл брала песика на длительную прогулку в маленький парк, который обнаружила в нескольких милях от дома, снимала с него ошейник, и он вволю бегал на просторе.

Они не спешили домой, в свою нищенскую лачугу. Когда же они все же возвращались обратно, Ханичайл кормила Фишера, а иногда даже давала ему кость, которую ей удавалось выпросить у мясника. Затем она варила себе кашу или ела бутерброд с сыром, запивая его молоком и держа перед собой книгу, которую поглощала с большей жадностью, чем еду.

После этого она садилась за уроки, а приготовив их, выходила на крыльцо с книгой и яблоком в руке. Собака лежала с ней рядом, а она читала о прекрасных виллах Медичи в Италии или кафедральных соборах эпохи Ренессанса во Франции и неприступных каменных крепостях в Англии, построенных в средние века. Она читала о короле Генрихе и Анне Болейн, о Людовике и Марии Антуанетте, о Леонардо и Лукреции Борджиа.

Поздно вечером, лежа в неудобной позе на софе, которая служила ей постелью, она то и дело взбивала подушку, чтобы сделать ее помягче, и без конца вздыхала в душной темноте, мечтая о дне, который каким-то чудесным образом изменит ее жалкое существование, и она будет путешествовать по свету и увидит своими глазами те чудесные места, о которых читала в книгах.

Однажды, вернувшись домой из школы, Ханичайл увидела письмо. Она сразу узнала почерк Тома и с нетерпением вскрыла конверт.

Том писал, что начата постройка дома и по первому впечатлению он получается красивым. Он сам перестроил дом Элизы, и тот стал почти как новый, но Элиза редко там бывает, так как нашла себе работу за тридцать миль от дома, кухаркой в ресторане. Она чувствует себя хорошо, но очень скучает по Ханичайл.

«Я счастливый парень, — писал Том. — Я помогаю на газовой станции и в магазине, расположенном на шоссе, недалеко от Китсвилла. Много мне не платят, но я благодарен и за такую работу. Но лучше всего то, что я могу жить в старом доме на ранчо и присматривать за лошадьми, и они будут в хорошем состоянии к тому времени, когда у тебя появится возможность вернуться домой. Они будут ждать тебя, Ханичайл, это я тебе обещаю. Тебя будет ждать и ранчо Маунтджой, потому что я слежу, как продвигаются работы.

Наступит день, и засуха закончится, снова вырастет зеленая трава, и мы найдем новый источник воды. Я уже знаю место: там растет свежая молодая трава, Ханичайл, а это значит, ты уж поверь мне, что в этом месте под землей находится вода. Я одолжил у приятеля бур и намереваюсь приступить к работе. У лошадей пока есть корм, я объезжаю их каждый день, и мы все ждем тебя.

Когда-нибудь мы снова увидимся, Ханичайл. Ты должна в это верить. Ма говорит, что не умеет писать, но очень любит тебя и очень скучает. Том».

Ханичайл поднесла письмо к лицу и поцеловала подпись, словно целовала самого Тома. Хоть что-то хорошее случилось в ее жизни. Ей нестерпимо хотелось вернуться домой. Она решила, что просто скажет матери, что с нее хватит, и вернется туда. Или просто возьмет собаку и, не говоря ни слова, исчезнет. Но она понимала, что не сможет сделать ни того, ни другого. Она навсегда обречена жить в Силвер-Берч-Рентал-Парке с Роузи.

Жизнь Ханичайл была пустой и безрадостной, зато Роузи хорошо проводила время. Если она не может выступать на сцене, то ей вполне подходит салун. Она научилась хорошо смешивать коктейли и наливать пиво из бочки. Ну и пусть, что ей уже за сорок и она уже немолода, зато у нее все еще хорошее тело, широкая улыбка, да и походка что надо — посетителям-мужчинам очень нравится. Уж если кого из женщин можно назвать «потрясающей», так это Роузи Маунтджой Хеннесси. Она так же любила выпить и пропускала за вечер не одну порцию виски.

Когда около полуночи ее смена заканчивалась, всегда находился парень, который приглашал ее в другое место выпить еще по глоточку. И время от времени — потому что, в конце концов, она сейчас была работающей женщиной, а не какой-нибудь проституткой, о чём она непременно говорила им, — если парень ей нравился, она шла с ним в гостиницу, ведь лишние деньги никогда не помешают.

Разве она не должна выглядеть хорошо, часто говорила Роузи Ханичайл, демонстрируя новое яркое платье, новую нитку «жемчуга» или «рубины» и «бриллианты». «Если бы твой отец был жив, — добавляла она, — он непременно купил бы мне настоящие».

Спальня Роузи в жалкой маленькой лачужке была загромождена дешевыми безделушками: статуэтками кроликов, целлулоидными куколками. Она накупила ламп с бахромой из бисерин и с дюжину плюшевых подушек красных, розовато-лиловых и оранжевых цветов. Гроздья дешевых стеклянных бус и подделок под жемчуг свисали с зеркала ее туалетного столика, из ящиков комода торчало черное нижнее белье. Ее платья были развешены по стенам, а по всему полу разбросаны атласные тапочки с помпончиками из лебяжьего пуха вперемежку с туфлями на высоких каблуках и легкими босоножками алого цвета.

Время было за полночь, и Роузи впервые пришла домой так рано. Она сидела за столом с бутылкой виски. Стакан был наполнен до половины, растаявший лед растекался по столу, а бутылка была почти пуста.

— Эта комната похожа на мою уборную, когда я была звездой, — сказала она Ханичайл, оглядывая свою спальню. Закурив сигарету, она сделала еще один глоток виски. — Ты ведь не знаешь, что твоя мать была звездой? — спросила она с мечтательным выражением лица. — Я была лучшей стриптизершей. Так все считали. И моя задница была гораздо лучше, чем у Джо-Джо, хотя она всегда заявляла, что ее задница — самое ценное, что у нее есть. — Роузи рассмеялась. — Представляешь себе, Ханичайл? — спросила она, подмигивая.

Ханичайл устало кивнула. Она слышала это в сто первый раз.

Роузи сунула ноги в туфли без задников на высоких каблуках и прошлась по комнате, волоча полы халата.

— «Шепчи мне нежные слова, держа меня в своих объятиях», — пропела она, приняв позу. — Дум де дум де дум, вум, — промычала она, с пьяной усмешкой распахивая халат. — Да даж, де дах, де дах. — Стряхнув на пол пепел, она повернулась к Ханичайл, показывая ей свои прелести. Снова сунув сигарету в рот, она приняла свою знаменитую позу. — Ну, что скажешь? — спросила она. — Все еще хороша?

Ханичайл отвела взгляд.

— Не знаю. Я не видела тебя раньше. Когда ты была звездой.

Роузи подозрительно посмотрела на дочь: нет ли в ее словах сарказма?

— Ну ладно, — сказала она, плюхаясь на софу и вынимая изо рта сигарету. — Просто запомни, девочка. Это правда. Твоя мать была звездой. Вот почему твой отец запал на меня. Он увидел меня идущей по улице и втюрился.

Вздохнув, Роузи затушила сигарету и сделала большой глоток виски.

— Я могла бы сделать хорошую карьеру, выступать на лучших подмостках Нью-Йорка, но я все бросила ради любви. — Она криво усмехнулась. — Я была просто молодая дура.

Роузи снова наполнила стакан и, залпом осушив его, продолжила:

— Ах, Ханичайл, в те дни мы с твоим отцом пили французское шампанское, и ты даже представить себе не можешь, сколько оно стоило во времена «сухого закона». С тех пор я никогда не пила такого шампанского.

Роузи снова закурила и продолжала болтать, скорее для себя, чем для Ханичайл:

— Он купил мне пелерину из горностая, такую белую, такую мягкую… — Она дотронулась рукой до щеки, вспоминая, каким нежным был мех. — Господи, каким же красивым он был, каким сексуальным… Я сразу решила, что этот мужчина для меня. Молодой, богатый, сексуальный. Что лучше может желать девушка?

Роузи откинула голову на диванные подушки.

— Мне следовало бы знать, где у меня ловушка, — пьяным голосом заметила она, глядя в упор на Ханичайл. — А у меня их было целых две: ранчо, которое погубило мою жизнь, и моя дочь.

Ханичайл больше не могла слушать мать. Она выбежала за дверь, а за ней следом собака. Засунув руки в карманы и опустив вниз голову, Ханичайл бесцельно бродила по улицам, вызывая удивление редких прохожих: час был поздний, и на каждом шагу девочку подстерегала опасность. Она не знала, куда идти, и брела до тех пор, пока не оказалась на вершине холма, где росло несколько деревьев.

Ханичайл смотрела в черное ночное небо, безлунное и беззвездное. «Здесь нет небес, — думала она, — и отец не может наблюдать за мной. Здесь пустота. Ни единой души. И меня тоже нет на этой земле».

Однообразные дни медленно шли друг за другом. Ханичайл стала отлично успевать в школе, и учитель говорил, что она хороший материал для колледжа.

— Материал для колледжа, — презрительно фыркнула Роузи, когда услышала это. — Скоро ты окончишь школу, — сказала она дочери, — и я найду тебе работу. Даже если ты будешь мыть посуду в салуне, ты будешь приносить домой какие-никакие деньги.

Деньги всегда были на уме у Роузи. Они текли сквозь ее пальцы как вода; она всегда чего-нибудь хотела или воображала, что хотела. А у Ханичайл, по мнению Роузи, не было никакого вкуса. Что бы она ей ни купила — красивые платья в яркий цветочек и с массой оборочек, — та отказывалась носить.

— Послушай, Ханичайл, — как-то спросила Роузи у дочери. — Что слышно от Тома?

Ханичайл настороженно посмотрела на мать. Обычно она никогда не интересовалась ни Томом, ни Элизой.

— Элиза все еще работает в ресторане. Том живет на ранчо. Он одолжил бур у человека, с которым вместе работает, и начал бурить в том месте, где растет зеленая молодая трава. Он думает найти там воду.

«Господи, помоги ему, — молча взмолилась Ханичайл. — Потому что тогда я смогу уехать домой и никогда, никогда не видеть Силвер-Берч-Рентал-Парк».

Роузи небрежно стряхнула пепел сигареты на пол и посмотрела на Ханичайл.

— Том дурак, — сказала она. — На этой земле нет источника. Она мертва, как дронт. И все благодаря тебе, моя дорогая доченька.

Ханичайл вышла на улицу, села на ступеньку и, подперев подбородок руками, стала смотреть на убогий пейзаж. Она ненавидела каждую минуту своей жизни здесь и Роузи. Ханичайл долго сидела, раздумывая, как ей убежать отсюда и вернуться на ранчо, но у нее не было денег, а значит, не было и выхода.

Странно, но на следующий день Роузи пришла домой рано. Действительно рано: около десяти часов вечера.

Ханичайл подняла глаза от учебника, когда дверь открылась и мать вошла в дом. На ее щеках играл румянец, глаза блестели, и Ханичайл подумала, что она снова пьяна. Но на этот раз Роузи была абсолютно трезвая.

Она опустилась на стул напротив, закурила сигарету и сказала:

— Догадайся, кто мне сегодня звонил?

Откинув голову назад, она выпустила изо рта совершенное колечко дыма и улыбнулась.

— Не знаю. Кто? — осторожно спросила Ханичайл.

— Из офиса «Паркер-Грант и Андерсен», их адвокат. Прямо из Сан-Франциско. Вот кто. — Роузи выжидающе смотрела на Ханичайл.

— Зачем он звонил тебе? — спросила она.

— Они позвонили миссис Дэвид Маунтджой, моя дорогая доченька, чтобы сообщить мне, что на нашей земле нашли нефть.

— На ранчо Маунтджой? — удивилась Ханичайл.

— Совершенно верно, детка. На нашем ранчо. Похоже, что Том со своим буром наткнулся на что-то поважнее, чем вода. Он позвонил старику Джону Паркеру-Гранту, но он давно умер. Вместо него с ним говорил мистер Андерсен. Известие понравилось ему, и он уже послал туда команду для исследования. — Роузи радостно рассмеялась. — Они говорят, что под нашей землей лежит огромное богатство, и просят нашего разрешения начать работы. Твоя мамочка наконец станет богатой, девочка. По-настоящему богатой. Как тебе это нравится? Ты только представь себе, я наконец выйду замуж за богатого человека, — сказала Роузи, вынимая бутылку виски из бумажной сумки, которую принесла с собой. — Это дело надо отпраздновать. В чем дело? — спросила она, с подозрением посмотрев на Ханичайл. — Ты что, язык проглотила? Только не говори мне, что ты не рада.

— Конечно, я рада, если это действительно правда.

— Будь уверена, что правда. Завтра в десять часов утра мы должны быть в офисе мистера Андерсена, чтобы подписать бумаги, разрешающие нефтяной компании заняться добычей нефти на нашей земле. И чем скорее мы это сделаем, тем лучше для нас. Так сказал Андерсен. И он прав. О, я уже ощущаю хруст долларов в своем кармане.

Роузи налила в стакан виски и сделала большой глоток.

— Теперь мы будем покупать только дорогие вещи, — сказала она. — Никакой дешевки.

Оставив мать одну пить дальше, Ханичайл вышла на улицу. Сев на ступеньку, она стала думать. А что, если Роузи говорит правду и на ранчо Маунтджой нашли запасы нефти? Они будут богаты, и Ханичайл сможет снова вернуться домой. Наконец.

Позвав собаку, она ушла в ночь. «Наконец я буду счастлива», — думала она, взобравшись на одинокий холм и глядя на полуночное небо, где светила полная луна.

На следующее утро она и Роузи поехали в офис Андерсена подписать бумаги. Мать надела свое лучшее черное платье и маленькую шляпку-колокол с длинным пером, а Ханичайл — юбку из клетчатой ткани и белую блузку, которая была ей тесна.

Их встретил мистер Андерсен, высокий статный мужчина с выпуклыми голубыми глазами и холодными руками. Ханичайл молчала, а Роузи фонтанировала, как нефтяная скважина, без умолку болтая о том, как она счастлива, что после стольких лет страданий на нее свалилось богатство, так как Дэвид Маунтджой оставил ее почти без средств.

— Он не оставил тебя без средств, — сердито заметила Ханичайл. Она сидела в том же кожаном кресле, что и одиннадцать лет назад, когда умер отец и мистер Джон Паркер-Грант сообщил, что хозяйкой ранчо Маунтджой является она, а не Роузи. — Он оставил тебе деньги. Пятьдесят девять тысяч долларов. А ты их все истратила.

— Как ты смеешь, Ханичайл? — возмутилась Роузи, покраснев. — Что ты такое говоришь? Ты же знаешь, что все деньги были потрачены на тебя… на житье… и вообще они исчезают неизвестно куда, не так ли, мистер Андерсен? — Роузи улыбнулась своей очаровательной улыбкой. — Во всяком случае, они потрачены не на меня.

Мистер Андерсен согласно кивнул, затем рассказал им о компании, которая будет заниматься разработкой нефти.

— Она заплатит вам гонорар за разрешение исследовать вашу землю, — сказал он. — Они также сделают необходимые инвестиции, чтобы начать разработку, и если нефть будет найдена, вы получите определенную сумму.

— Когда же мы сможем получить деньги? — прервала его Роузи.

— Сначала надо узнать, есть ли там нефть, — объяснила ей Ханичайл.

— На это может уйти пара месяцев и даже пара лет, — ответил Андерсен.

— Господи, — Роузи недовольно поджала губы, — я планировала купить себе дом и сразу в него переехать.

— Позвольте вам напомнить, что деньги пока не заработаны, — заметил Андерсен. — Пока речь идет о вероятности нахождения нефти на ранчо Маунтджой.

Но он не знал Роузи. Слово «вероятность» отсутствовало в ее словарном запасе. Перед глазами у нее уже мелькали доллары, и она была готова их потратить.

Глава 17

Роузи отправилась праздновать. Она не пришла домой ни в этот вечер, ни на следующий. Она еще никогда не отсутствовала так долго, и Ханичайл забеспокоилась. Мать появилась внезапно, шествуя по пыльной улице мимо покосившихся старых лачуг в новом красном платье и модной шляпке с пером, похожая на яркую райскую птичку, чудом залетевшую в стаю серых голубей.

— Я прошвырнулась по магазинам, — торжественно заявила она, бросая на кровать груду пакетов.

Плюхнувшись рядом с ними, она помахала ногой в воздухе, скидывая босоножку, затем проделала то же самое с другой ногой.

— Уфф, — выдохнула Роузи с облегчением, затем сняла шляпу и пошевелила пальцами ног. — Устала. Ханичайл, не верь тому, кто скажет, что хождение по магазинам — легкая работа. Поверь мне, что это очень тяжело.

— Где ты достала деньги, Роузи? — Ханичайл сразу же пожалела, что задала этот вопрос, боясь услышать ответ.

Роузи усмехнулась и закурила сигарету.

— Есть пути и способы, — гордо ответила она. — Пути и способы. — Она громко рассмеялась. — Ну так и быть, если ты хочешь знать: я пошла к Виктору в «Серебряный доллар» и сказала ему, что на ранчо Маунтджой скоро начнут бурить нефтяную скважину, а если он мне не верит, то пусть позвонит мистеру Андерсену. Он так и сделал. И если бы ты только видела, детка, как его отношение ко мне сразу же изменилось. Он сказал: «Конечно же, мы одолжим тебе деньги, Роузи». Я подписала договор, согласно которому выплачиваю ему десять процентов от моей доли, и он отвалил мне кучу денег, и сейчас я могу иметь все, что захочу.

— А что, если нефть не найдут? Как ты будешь с ним расплачиваться?

— Не сомневаюсь, что найдут. Смотри, об этом написано в газете.

Она бросила газету Ханичайл.

— Здесь, на первой странице. Там пишут о нас, ранчо Маунтджой и какими богатыми мы станем. — Откинув голову, Роузи рассмеялась. — Наконец я прославлюсь. Роузи Маунтджой — богатейшая вдова в Техасе.

— Тебе не кажется, что ты кое-что забыла? — спросила Ханичайл. — О мужчине, за которым ты замужем? Ты так и не подала на развод, а поэтому ты все еще Роузи Делейни.

Роузи посмотрела на дочь, затем принялась деловито разворачивать пакеты.

— Да, но об этом никто не знает. Не будем пока будить спящую собаку. Во всяком случае, мы с Виктором устраиваем вечеринку в «Серебряном долларе», чтобы отпраздновать это событие. На этот раз я буду по эту сторону стойки бара, среди клиентов, способных платить. Больше никаких чаевых, — добавила Роузи торжественно. — Теперь я сама буду платить чаевые.

Ханичайл вздохнула. Она знала, что будет делать Роузи. То же самое, что делала и прежде. Уж если кого касается поговорка «как нажито, так и прожито», так это ее матери. А пока даже нет гарантии, что нефть будет найдена.

— У меня для тебя подарок, — сказала Роузи, копаясь в груде новых платьев. — Ты знаешь, я хотела купить себе норковый палантин, как тот, что носят звезды, но потом решила отложить покупку до поездки в Хьюстон. — Она нашла коробку, которую искала, и протянула ее Ханичайл. — Вот. Теперь больше никогда не смей говорить, что твоя мать не думает о тебе.

Ханичайл вынула из коробки платье. Ярко-голубой шифон, с низким V-образным вырезом и короткой юбкой, отделанной по подолу оборками. Оно было кричащим и подходило девушке на десять лет старше Ханичайл.

— Ну? — нетерпеливо спросила Роузи. — Разве оно тебе не нравится? Я подумала, что оно подойдет под цвет твоих глаз.

— Спасибо, Роузи, — поблагодарила Ханичайл, удивленная, что Роузи вспомнила, каким был цвет ее глаз. — Оно красивое, но я не хожу в те места, куда его можно надеть.

— Кстати, ты можешь надеть его сегодня. На мою вечеринку. Я думаю, что тебе пора уже выходить в свет. — Роузи рассмеялась. — Назовем это твоим дебютом. Скоро ты станешь нефтяной наследницей.

— Спасибо, не надо. — Ханичайл положила платье обратно в коробку.

Роузи с раздражением посмотрела на свою бледнокожую долговязую дочь.

— Тебе уже пора выходить в свет, встречаться с людьми. Скоро ты станешь богатой девушкой, Ханичайл. Я введу тебя в общество. В настоящее, а не такое, какое будет сегодня. Мы тебя немного подкрасим, и ты будешь выглядеть великолепно. Кто знает, может, ты станешь настоящей красавицей.

Глядя на дочь, Роузи рассмеялась до слез. Затем, закурив, она сказала:

— А завтра мы переезжаем отсюда. Я сняла квартиру на Гранд-авеню, лучшей улице города.

Она сняла платье через ноги и, переступив через него, добавила:

— Только одно условие: там нельзя держать животных. Тебе придется расстаться с Фишером.

Ханичайл прижала к себе собачонку. Та завиляла хвостом и лизнула девочку в лицо, решив, что с ней играют.

— Как ты только можешь говорить такое! — возмутилась Ханичайл. — Ты, должно быть, выжила из ума.

— Я не виновата. Таковы правила, вот и все.

— Это не мои правила, и я не собираюсь жить там, где нельзя держать Фишера. Лучше я останусь здесь.

— Тогда тебе придется самой себя содержать, глупая девчонка, — фыркнула Роузи, начиная злиться. — Я стараюсь сделать для нее как можно лучше, и вот тебе благодарность.

Роузи ушла в свою комнату, и спустя минуту Ханичайл услышала, как она напевает модную мелодию своим сексуальным, хриплым от сигарет голосом, готовясь к вечеринке. Роузи ничто долго не беспокоило. Особенно когда у нее были деньги, которые она могла тратить.

Ханичайл вывела Фишера на прогулку и не возвращалась до тех пор, пока мать не ушла.

Она осторожно открыла дверь и вошла. Пахло парижскими духами, турецким табаком и сладким ароматом виски. Ханичайл заглянула в комнату Роузи: на кровати валялись новые платья и белье, то же самое и на полу вместе с оберточной бумагой. На туалетном столике в беспорядке лежали бусы, тюбики с помадой, румяна, пудра, пуховка и пилка для ногтей.

Ханичайл стало совестно, что она как следует не поблагодарила мать за платье, ведь она старалась угодить ей. Надо будет извиниться перед ней, когда та вернется домой. Но чувство вины перед матерью не покидало Ханичайл, и она решила пойти в салун, найти там мать и поблагодарить ее за подарок.

Из открытых дверей салуна «Серебряный доллар» доносились громкая музыка и смех. Держа Фишера за поводок, Ханичайл нерешительно топталась на улице.

Наконец, толкнув вращающуюся дверь, она вошла в холл, и как раз в этот момент заиграла другая музыка. Мелодия была ей знакома.

— Они играют мою музыку, — услышала она голос Роузи и, подойдя ближе, увидела, как несколько мужчин поднимают мать на стойку бара.

Роузи стояла там, уперев руки в бока и широко улыбаясь. Новое алое платье обтягивало ее тело, подчеркивая все формы. Ее груди, белые, как крыло голубки, выпирали из платья, и Ханичайл вдруг увидела, что мать задирает выше и без того короткую юбку, непристойно повиливая бедрами.

— Ну, парни, кто все еще остается самой сексуальной стриптизершей? — закричала она.

— Ты, Роузи, — хором ответили мужчины.

Они смеялись и аплодировали, а она расхаживала по стойке в такт музыке, принимая одну за другой вызывающие позы и дразняще улыбаясь.

Ханичайл бежала по улице, таща за собой Фишера и не давая ему возможности справить свои собачьи дела.

— Как ты могла, Роузи, — говорила она сквозь стиснутые зубы. — Как ты могла делать такое? Как ты могла, как ты могла?

На следующий день рано утром Ханичайл села на автобус и поехала в офис мистера Андерсена. Она напомнила ему, что ранчо Маунтджой принадлежит ей, и попросила выплатить некоторую сумму из тех денег, что нефтяная компания заплатила за разрешение проводить на ранчо работы.

Адвокат сказал, что не видит причин для отказа. Они вместе отправились в банк «Техас» и сняли со счета пятьсот долларов. Распрощавшись с мистером Андерсеном, Ханичайл села на автобус до Китсвилля. От города они с Фишером прошли десять километров пешком до ранчо Маунтджой. Там она отправила Тома за Элизой и написала Роузи, что она вернулась домой. Наконец она была дома.

Через пару месяцев тело Роузи нашли в луже ее собственной крови, в аллее за салуном «Серебряный доллар». А еще через пару недель объявился Джек Делейни, чтобы предъявить свои права на ранчо Маунтджой.

Воспоминания Ханичайл всегда останавливались на этом месте, потому что она не могла думать о том, что произошло дальше. Она прятала эти воспоминания в дальних уголках своей памяти и всегда гнала их прочь, если они вдруг неожиданно накатывали на нее.

Ханичайл никогда не говорила о Роузи и Джеке Делейни, и если бы Эдгар Смолбоун не пришел к ней в тот день и не сказал, что ее разыскивает двоюродный дедушка, она, возможно, так никогда бы и не заговорила о них. Но упоминание имени лорда Маунтджоя оживило ее память.

Что готовит ей лорд Маунтджой? Что значат его слова «она узнает что-то такое, что в ее интересах»? Ей оставалось только надеяться на хорошее, ведь когда-то же ей должно повезти.

Ханичайл думала о том, что бы сказал ее отец обо всем этом, и посмотрела в безоблачное голубое небо.

— Молись за меня, папа, — тихо произнесла она. — И помни, что я по-прежнему люблю тебя.

ЧАСТЬ II

Глава 18

— Шляпная мастерица? — скептически переспросил лорд Маунтджой. — Вы хотите сказать, что она женщина, которая делает шляпы?

Суэйн стоял перед письменным столом его светлости в библиотеке его лондонского дома, куда пришел с докладом о потомках Джорджа Маунтджоя. Дворецкий принял у него плащ и коричневую фетровую шляпу и сейчас стоял, скрестив за спиной руки, слушая, как лорд Маунтджой выражает свое удивление по поводу того, что кто-то из его родственников зарабатывает себе на жизнь изготовлением шляп.

— Мадам Сюзетта — исключительный шляпный мастер, милорд. Она имеет дело только со сливками общества. У нее весьма респектабельный магазин.

— Как может быть респектабельным шляпный магазин? — с раздражением спросил лорд Маунтджой. — Ответьте мне на этот вопрос, Суэйн, раз уж вы так хорошо осведомлены о модистках.

Прикрыв рот рукой, Суэйн нервно кашлянул. Он-то думал, что лорд Маунтджой будет доволен результатом.

— Мадам Сюзетта к тому же графиня, сэр. Она сказала, что вам будет приятно это услышать.

— Французская графиня, — с презрением заметил лорд Маунтджой. — Кроме того, этот титул перешел к ней после брака. А сейчас расскажите мне о ее ребенке. — Лорд выжидательно посмотрел на Суэйна.

— У графини есть дочь, сэр.

— Женщина? — удивился лорд Маунтджой. Ему и в голову не могло прийти, что возможные потомки Джорджа могут быть не мужского пола.

— По имени Анжу, сэр. Ей почти двадцать лет, и она учится вдали от дома, в пригороде Парижа. Это очень хорошая школа, как вы сами можете видеть из моего доклада. Похоже, она умная девочка, так как считается лучшей ученицей. Дисциплинированная, как мне доложили.

— «Синий чулок», — мрачно заметил лорд Маунтджой. Дела обстояли все хуже и хуже.

Детектив рассказал мистеру Маунтджою историю Мари и Джорджа, и тот с трудом сдержал вздох разочарования.

— Это все, что вам удалось выяснить? Только о французской женщине?

— Гораздо труднее было в Италии, сэр. Маленький «эпизод» был замят семьей Фиоралди. Очень аристократичный род, если вы позволите мне выразить свое мнение, милорд. Он уходит корнями глубоко в века. Конечно, не так глубоко, как ваш, но среди них есть несколько папских рыцарей.

— Гмм, — хмыкнул Маунтджой, явно заинтересовавшись.

— Семейные слуги очень преданы им, сэр. Они наотрез отказались отвечать на мои вопросы, несмотря на то что я предлагал им хорошие деньги.

— Слуг всегда можно подкупить, — заметил лорд Маунтджой, с недоверием глядя на Суэйна. — Особенно в Италии.

— Только не этих, сэр. Однако моему коллеге удалось разузнать, что, когда Джордж Маунтджой встретил Адриану Фиоралди, она была помолвлена с Паоло Торлони, богатым молодым человеком, владельцем обширных владений в Венеции. Его выбрал для Адрианы отец, и она не осмелилась отказаться.

— Приятно это слышать, — одобрительно заметил лорд Маунтджой. — Продолжайте, продолжайте.

Он с интересом выслушал историю Адрианы и Джорджа, которую поведал ему детектив, и информацию о Джинни Суинберн.

— Йоркшир, — мрачно заметил Маунтджой. — Край света. Однако нет созданий более упорных, чем мужчины-йоркширцы. То же самое можно сказать и о женщинах. Продолжайте, Суэйн, назовите мне его имя.

— Ее, сэр. Лаура Лавиния Суинберн, тоже в возрасте двадцати лет.

Лорд Маунтджой лишился дара речи. Несколько минут он молча взирал на Суэйна, а тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, испуганно думая о том, что лорд Маунтджой может лишить его обещанных двадцати пяти процентов, так как все внуки Джорджа оказались девочками.

— Что было дальше с Адрианой Фиоралди? — спросил наконец Маунтджой.

— Она вышла замуж за Паоло Торлони, сэр. Они обвенчались во Флоренции сразу после ее возвращения. Насколько мне известно, это была грандиозная церемония, на которой присутствовали самые известные семьи Италии. Похоже, их брак был счастливым, хотя детей у них не было. Они прожили в браке больше тридцати лет и умерли почти вместе с разницей в несколько месяцев. Они были преданы друг другу.

— Гмм, преданы, — фыркнул лорд Маунтджой, намекая на то, что если человек чего-то не знает, то уж не узнает никогда. — Что еще? — спросил он, надеясь на удачу.

— Хорошие новости, ваша светлость, — сказал Суэйн, позволив себе победоносно улыбнуться. — Мне также удалось разыскать потомков Джорджа Маунтджоя в Техасе, Соединенные Штаты Америки.

— Послушайте, черт побери, всем хорошо известно, где находится Техас. Ближе к делу. — Маунтджой с раздражением посмотрел на Суэйна.

— Боюсь, что и здесь тоже молодая женщина, сэр. — Суэйн сделал паузу и добавил: — По имени Ханичайл.

Маунтджой был просто шокирован. Он тяжело сглотнул.

— Ханичайл, — повторил он, качая головой. — Наверняка это шутка. — Его надежды найти наследника-мужчину рассеялись, как дым в ночи. — Какого черта они рожали только девочек? — сердито проворчал лорд Маунтджой. — В роду Маунтджоев были только сыновья. И это длилось на протяжении веков.

— Возможно, дело в том, что все женщины мужчин Маунтджоев были иностранками, — заметил Суэйн.

— Не могу с вами не согласиться, — охотно ухватился за эту мысль Маунтджой.

Суэйн рассказал ему о Дэвиде и Роузи и об их ужасных смертях.

— Ханичайл все еще живет на ранчо Маунтджой вместе с женщиной, которая вырастила ее, Элизой Джефферсон.

— Вы хотите сказать — ее няней.

— Что-то в этом роде, сэр.

Лорд Маунтджой вздохнул. Он начал думать, что в качестве подарка на свой день рождения преподнес себе ящик Пандоры, источник всяческих бед. Вместо того чтобы найти наследника, на которого он так надеялся: бедного, приличного, податливого молодого человека, который мог бы унаследовать традиции Маунтджоев, он обнаружил трех женщин, каждая из которых, казалось, была хуже другой. Маунтджой смотрел на детектива так, словно он был во всем виноват.

Суэйн же продолжал нервно переминаться с ноги на ногу. Его черные ботинки громко скрипели, что заставило лорда Маунтджоя нахмуриться.

— Еще одна вещь, сэр, — поспешил добавить Суэйн. — Ханичайл бедна. Очень бедна, сэр. Ранчо Маунтджой сильно пострадало от засухи, которая длится вот уже несколько лет. Им приходится вести борьбу за выживание. Мне сказали, что Ханичайл работает за двоих мужчин. Она предана своей земле и ни о чем другом и не помышляет.

Маунтджой на какое-то время задумался; ему нравилось, когда молодые люди так упорно работали.

— Если бы они были мужчинами, — мрачно заметил он, — тогда можно было бы вести разговор. Но французский «синий чулок», йоркширская лошадница и техасская женщина, работающая на земле? Что мне с ними делать, Суэйн, спрашиваю я вас?

Суэйн терпеливо ждал, пока лорд Маунтджой, глядя в пространство, размышлял о дочерях и внучках.

— Это все, Суэйн? — наконец спросил он.

— Да, сэр. У вас мой письменный доклад о всех девочках. Разрешите мне указать вам на странное совпадение, сэр: все они были рождены в одном и том же году.

Лорд Маунтджой перелистал страницы доклада, ища подтверждения словам Суэйна.

— Удивительно, — сказал он. — Совершенно необычно.

— Словно они тройняшки, — сказал, усмехнувшись, Суэйн.

— Они все Маунтджой, — заметил твердым голосом старый лорд. — Девушки Маунтджой.

Суэйн, по-прежнему переминаясь с ноги на ногу, думал про себя, уместно ли ему сейчас, когда проделана такая большая работа, напомнить лорду Маунтджою о гонораре.

— Хочу надеяться, что моя работа удовлетворила вас, милорд, — осторожно заметил он.

— Что… что? Ах да, конечно. Очень хорошая работа, Суэйн. Конечно, я перешлю вам ваш гонорар.

Суэйн широко улыбнулся. Никогда не знаешь, что можешь ожидать от этих аристократов.

— Еще одна вещь, сэр, пока я не забыл, — добавил детектив. — О юной американке. Ее настоящее имя — Элоиз Джорджия Маунтджой Хеннесси.

— Но вы сказали Ханичайл! — недоуменно воскликнул Маунтджой.

— Это ее прозвище. — Суэйн позволил себе улыбнуться, видя состояние Маунтджоя. — Всего лишь прозвище. — Он счел ненужным уточнять, что никто никогда в жизни не называл Ханичайл Элоиз.

После того как детектив ушел, лорд Маунтджой долгое время читал и перечитывал его отчеты и сердито думал о том, что его брат Джордж с преступной халатностью далеко и широко разбросал свое семя. Было бы понятно, если бы он вовлек в беду одну девушку. Но троих! Вспомнив Роузи, самую сексуальную стриптизершу, он застонал.

Оттолкнув кресло, он встал из-за стола и начал расхаживать по ковру в красно-зеленую клетку, заложив руки за спину и поигрывая большими пальцами рук, как он всегда это делал, когда был раздражен.

— Анжу д'Аранвиль, — громко произнес он. — Лаура Суинберн. Элоиз Хеннесси.

Продолжая ходить по комнате, старый лорд размышлял об этих трех девушках. Он подошел к окну и стал смотреть на падающий снег. Снежная буря, налетевшая неизвестно откуда, застопорила все движение. На улицах не было ни единой души.

— Лаура Маунтджой, — снова повторил Маунтджой. — Анжу Маунтджой. Элоиз Маунтджой.

Он продолжал мерить шагами комнату. Задержавшись у камина, где на полке лежали приглашения на сегодняшний вечер — приглашение было всего лишь одно, на обед в «Бел-грейв-сквер», — он как завороженный стал смотреть на белую почтовую открытку. Внезапно его осенило: приглашение на бал, который он даст в честь своих внучатых племянниц — Лауры, Элоиз и Анжу.

Лорд Маунтджой покачал головой: как он может навязывать этих отпрысков Джорджа обществу.

— Дочерей французской модистки, — произнес он, — полуитальянки из Йоркшира и американской стриптизерши.

Он раздумывал еще с минуту, затем едва улыбнулся и внезапно разразился раскатистым смехом. Он смеялся так, как не смеялся уже лет тридцать. Его смех эхом отдавался в заснеженной тишине за окном.

— Ну, ну, — сказал он сдавленным от смеха голосом, — возможно, мой подарок самому себе окажется лучше, чем я предполагаю.

Он сел за стол и, чтобы не передумать, быстро написал три письма.

«Моя дорогая Элоиз, — начал он. — По всей вероятности, тебя недавно уведомили, что от моего имени проводится расследование с целью найти потомков моего брата, Джорджа Альберта Артура Маунтджоя. При сложившихся обстоятельствах я считаю своим долгом извиниться за неблаговидные поступки моего брата по отношению к женщинам, с которыми у него были связи. Достаточно сказать, что в данный период своей жизни — а мне уже семьдесят лет — я столкнулся с проблемой, с которой никто из рода Маунтджой никогда не сталкивался. Я последний из этого рода, который со времен норманнских завоевателей никогда не прерывался по мужской линии.

Поэтому я приглашаю тебя, внучку моего брата — и мою внучатую племянницу, — навестить меня в Англии. Я хочу, чтобы ты остановилась в Маунтджой-Парке, где прошло детство твоего дедушки и где он родился. Я хочу представить тебя английскому обществу на балу в честь тебя, который я дам в Маунтджой-Хаусе, в Лондоне.

Уверен, что тебе неизвестно, как до недавних пор было неизвестно и мне, что существуют еще две внучки: одна в Париже и одна в Англии, и, по странному стечению обстоятельств, вам всем по двадцать лет.

Я уверен, что твой дедушка, Джордж Маунтджой, пожелал бы, чтобы ты воспользовалась этой возможностью познакомиться со мной, его братом и единственным оставшимся членом семьи, и чтобы должным образом быть представленной ко двору, как это было всегда с девушками из рода Маунтджой.

Нет нужды говорить, что все расходы по твоему визиту, по твоей презентации и всему, что этому сопутствует: поездка, одежда, ювелирные украшения и тому подобное, — я возьму на себя. Взамен я вправе ожидать от тебя, что ты полностью отдашься в руки женщины, моей родственницы, Софи Маунтджой, которая научит тебя, как правильно одеваться, уметь держать себя и прочим светским тонкостям.

Должен заметить, что так как в роду Маунтджой не останется ни одного мужчины, чтобы унаследовать графский титул, он, к сожалению, умрет вместе со мной. Но конечно, решение, кто из вас унаследует состояние Маунтджоев, будет принято исключительно мной».

Поставив росчерк «Маунтджой», старый граф откинулся в кресле.

«Приманка заставит этих девчонок примчаться сюда быстрее, чем стая гончих за лисой, — подумал он, с удовольствием потирая руки. — Каждая из них будет надеяться, что именно она унаследует деньги. Но кто из них на самом деле будет наследницей состояния Маунтджоев, решать мне». Так думал старый граф, пока писал письма мадам Сюзетте и миссис Джинни Суинберн.

Покончив с письмами, он дернул шнурок у камина и стал ждать появления Джонсона.

— Проследи, чтобы их отправили, — приказал он слуге и посмотрел на часы — самое время, перед тем как переодеться к вечеру, пропустить стаканчик виски.

Джонсон передал письма лакею с указанием немедленно отправить и принес в библиотеку графин с виски.

Лорд Маунтджой сделал маленький глоточек, смакуя вкус.

— Нет ничего лучше, чем хорошее виски в холодный зимний вечер, Джонсон, — произнес он с довольным видом.

— Совершенно верно, сэр, — бесцветным голосом ответил Джонсон.

В тишине библиотеки тикали часы, за окном летели хлопья снега, а в камине потрескивал огонь.

— Как хорошо, когда в мире царят покой и безмолвие, Джонсон, — сказал Маунтджой с загадочной улыбкой. — Но у меня такое чувство, что все здесь скоро изменится. — И он снова от всей души рассмеялся.

Старый лорд с нетерпением ждал обеда в узком кругу друзей, во время которого сможет рассказать, что собирается в этом сезоне представить ко двору своих трех внучатых племянниц. «А что, если они откажутся?» — вдруг подумалось ему.

Глава 19

Через несколько недель, в холодный прозрачный мартовский день, Ханичайл села в желтое такси, чтобы доехать до роскошного лайнера, который отвезет ее в Англию.

За окном промелькнули Манхэттен, Уолл-стрит, небоскребы, затем пошли каньоны, и внезапно перед ее взором предстал белый лайнер.

Расплатившись за такси, она вышла и остановилась, глядя на флаги, развевающиеся на ветру, и духовой оркестр, музыканты которого, одетые в темно-синюю униформу, играли популярные мелодии из последних бродвейских шоу, на огромные тележки носильщиков, нагруженные чемоданами. Она с завистью смотрела на красивых женщин, держащих в руках сумочки из крокодиловой кожи, в которых хранились драгоценности, на орхидеи, приколотые к лацканам их модных твидовых дорожных костюмов, на свисавшие с их плеч меха, на окружавших их улыбающихся друзей, которые пришли их проводить. «Увидимся за коктейлем», — говорили они друг другу, и Ханичайл чувствовала себя некрасивой и немодной в своем пальто из верблюжьей шерсти, которое так хорошо смотрелось в модном каталоге.

Одиночество и страх перед неизвестностью переполняли ее; она страстно желала вернуться на ранчо, под защиту Элизы и Тома. Но она напомнила себе, что можно будет сделать с деньгами Маунтджоя — провести оросительную систему, посеять новую траву, купить отличный скот. Тогда ранчо Маунтджой снова станет процветающим, таким, каким оно было, когда им управлял отец. И кроме этого, она знала, что отец захотел бы, чтобы она поехала. Достав из сумочки билет первого класса, Ханичайл решительно направилась к сходням.

Внезапно за ее спиной началась какая-то суматоха, и она, оглянувшись, увидела, как фотографы окружили высокого темноволосого мужчину и его спутницу. Вспышки камер высветили строгое лицо мужчины и красивое лицо женщины. Ханичайл в изумлении ахнула, узнав в ней известную голливудскую звезду, которую она так часто видела на экране. С платиновыми волосами, с вызывающе красными губами и страстным взглядом, это могла быть только Вива Молтон. Один из фотографов налетел на Ханичайл и сбил ее с ног.

— Хватит! — прогремел за ее спиной мужской голос. — Убирайся с дороги, идиот! Неужели ты не видишь, что наделал?

Мужчина со строгим лицом склонился над Ханичайл и с беспокойством посмотрел на нее.

— С вами все в порядке? — спросил он, помогая ей подняться на ноги. — Если этот дурак причинил вам боль, я подожгу его.

— Он случайно, — поспешила вступиться за неуклюжего репортера Ханичайл, удивленная, что кого-то можно сжечь только потому, что он сбил ее с ног.

— Тогда примите мои извинения, мисс…

— Ханичайл Маунтджой Хеннесси, — представилась Ханичайл, но, вспомнив наставления лорда Маунтджоя, тут же поправилась: — Я хотела сказать, Элоиз. Элоиз Маунтджой.

Лицо мужчины разительно изменилось, когда он улыбнулся. Оно стало почти мальчишеским.

— Еще раз приношу вам свои извинения, мисс Маунтджой.

Уголком глаза Ханичайл поймала сердитый взгляд Вивы Молтон.

— Со мной все хорошо, не беспокойтесь. Спасибо, что помогли мне, — смущенно проговорила Ханичайл и быстро пошла к трапу.

— Ради Бога, Алекс, нам пора идти, — капризным тоном произнесла Вива. — Мы можем опоздать.

Нахмурившись, мужчина проводил свою спутницу до трапа и отступил в сторонку, когда она снова начала позировать фотографам.

— Увидимся за коктейлем, Алекс, дорогой, — сказала она, заметив, что он собрался уходить.

— С этим пора кончать, — сказал он сам себе, быстро шагая по длинным коридорам огромного корабля, направляясь к нижней палубе, где продавали цветы.

Александр Андреос Скотт ненавидел коктейльные приемы. У него не было времени для фотографов и репортеров, так же как не было у него и времени для знаменитостей, хотя он сам заработал себе сомнительный титул «загадочный мужчина». И у него не было времени для таких женщин, как Вива Молтон.

Он познакомился с ней на обеде всего несколько месяцев назад, а затем снова случайно столкнулся с ней накануне вечером в клубе «Сторк», где он развлекался со своими коллегами по бизнесу. Вива скучала в своей компании и, увидев его, пристала к нему как банный лист. Она потребовала, чтобы он отвез ее домой, а когда узнала, что они вместе поплывут на лайнере «Королева Елизавета», попросила его подвезти ее.

— Зачем гонять два лимузина, дорогой, — промурлыкала она своим чувственным контральто, многозначительно сжимая руку Алекса. Затем, одарив его своим известным томным взглядом, прошептала: — Путешествие обещает быть впечатляющим, Алекс.

Ее самоуверенность, которая так действовала на других мужчин, разозлила его. Он терпеть не мог неумных женщин, и чувственная Вива не прельщала его.

Алексу Скотту было тридцать восемь лет, и женщины часто спорили, можно назвать его привлекательным или нет. У него было длинное, узкое лицо, и недоброжелатели могли бы даже сказать, что оно мертвенно-бледное; нос прямой, а в плотно сжатых губах таилась саркастическая улыбка. Густые темные волосы уже посеребрила седина, взгляд его серых глаз был суровым — свидетельство прошлой тяжелой жизни. Он был высоким, стройным, хорошо сложенным и одевался со вкусом. Женщины его обожали.

Они говорили: «Если Алекс Скотт захочет тебя, он даст об этом знать». Он посылает цветы и каким-то невероятным чутьем всегда угадывает, какие из них твои любимые. Он приглашает на интимные обеды в самые дорогие рестораны. Он дарит драгоценности и посылает книги, не думая об экстравагантности одного подарка и дешевизне другого, а просто исходит из того, что может доставить удовольствие. Женщины говорили, что Алекс Скотт дает тебе все, кроме своего сердца. И возможности заглянуть в его душу и загадочное прошлое.

В цветочном магазине он заказал две дюжины желтых роз с просьбой отправить их мисс Маунтджой. В букет он вложил свою карточку со словами:

«Прошу вас еще раз извинить меня. Хочу надеяться, что у вас нет синяков».

Затем он прошел в свою огромную каюту, где камердинер уже распаковывал вещи, а английский стюард в белой униформе ждал его, чтобы исполнить любое желание.

Алекс всегда был чрезвычайно вежлив и внимателен в отношениях со слугами. Он поблагодарил стюарда, сказав, что ни в чем не нуждается, затем снял пиджак, засучил рукава дорогой рубашки и сел за угловби столик рядом с большим иллюминатором, из которого открывался вид на оживленный порт. Он сделал два телефонных звонка: один — в свой офис на Манхэттене, второй — государственному секретарю в Вашингтоне, затем вызвал своего помощника Ставроса, который разместился в маленькой каюте на нижней палубе.

Когда тот пришел, Алекс продиктовал ему три каблограммы: одну — кораблестроителям в Глазго относительно постройки его нового нефтегрузового судна, вторую — поставщику вина в Бордо с просьбой о поставке вина урожая тысяча девятьсот тридцать седьмого года и еще одну — в Рим, женщине, с пожеланиями: «Счастливого дня рождения. Моя любовь всегда с тобой».

Прозвучал гудок парохода, возвещавший об отплытии, и Алекс встал у иллюминатора, наблюдая, как маленький буксир выводит большое судно от причала в реку. Духовой оркестр заиграл громче, провожающие побежали вдоль причала, махая руками и крича: «Счастливого пути!» Они наконец отплывали.

Алекс надел пиджак и шарф и вышел на прогулочную палубу. Он ожидал, что там никого не будет: пресытившиеся пассажиры первого класса много раз видели, как отчаливает пароход, и сейчас были больше обеспокоены тем, какие наряды надеть для коктейля, который ожидал их в ближайшее время.

Он ходил кругами по палубе, наблюдая за работающими буксирами. Очертания Манхэттена постепенно исчезали вдали. Алекс любил море; оно было у него в крови. Если бы он родился на сто лет раньше, то стал бы юнгой на шестимачтовом паруснике. Вместо этого он стал владельцем самой большой грузоперевозочной линии в мире.

Суда Скотта бороздили мировой океан, перевозя зерно, пиломатериалы, нефть и оборудование. И, как говорили злые языки, нелегальное оружие. Все знали суда Скотта и все об Александре Андреосе Скотте: как богат он был, какой большой властью обладал и каким был независимым. Они не знали только одного: каким путем он всего этого достиг.

Более доброжелательные сплетники говорили, что он был членом аристократической итальянской семьи Скотти; другие — что он вышел из римских низов и пробился наверх, используя все незаконные и криминальные пути, которые только смог. Один репортер даже утверждал, что он был незаконным сыном кого-то из членов греческой королевской семьи, хотя никто не мог знать ее имя. Говорили, что именно через нее он получил свой начальный капитал, чтобы открыть корабельный бизнес, и это объясняет, почему у него греческое имя.

Алекс Скотт начинал с корабельного бизнеса, но сейчас его деловые интересы простирались гораздо шире: авиационный бизнес в Соединенных Штатах, автомобильные заводы в Италии и собственный банк в Англии. Ядром его империи и той частью его бизнеса, которую он любил больше всего, была флотилия кораблей. Плюс его собственная яхта сто на восемнадцать футов «Аталан-та», пришвартованная на юге Франции, в Каннах. «Аталанта» была не самой большой яхтой, но Алекс считал ее, оборудованную по последнему слову техники, самой прекрасной.

Вот почему он не мог оторвать взгляд от огромного лайнера, медленно выплывавшего из реки Гудзон. Солнце клонилось к закату, окрашивая все вокруг оранжевым цветом, и в этот момент Алекс снова увидел ту девушку, с которой столкнулся во время посадки на корабль. Она стояла, прислонившись к поручням, и запахивала на себе дешевое пальто, чтобы как-то защититься от пронизывающего ветра. Откинув назад голову и закрыв глаза, она вдыхала в себя запах океана. Ее светлые волосы были мокрыми от брызг, вероятно, она стояла здесь с момента отплытия. Выражение восторга на ее лице заставило Алекса улыбнуться. Он точно знал, что она чувствует.

Девушка вздохнула, глубже засунула голову в воротник пальто и громко рассмеялась. Это был такой неожиданный радостный смех, что Алекс не удержался и тоже засмеялся.

— Какое это чудесное ощущение, когда корабль выходит в открытое море, оставляя на горизонте очертания Манхэттена! Как бы часто я ни совершал подобные путешествия, меня всегда влечет на палубу, — произнес он вслух.

От неожиданности девушка вздрогнула и обернулась.

— Я думала, что все будут здесь. Как они могут пропустить такое зрелище?

— Они заняты подготовкой к обеду. — Алекс протянул ей руку. — Мы так и не познакомились как следует. Я — Алекс Скотт. А вы — Элоиз Маунтджой, которую также называют Ханичайл.

— Отец назвал меня Ханичайл, и с тех пор все стали так меня звать. И мне сказали, что в Лондоне я должна буду зваться Элоиз.

Алекс заметил, какими удивительно голубыми были у девушки глаза; он подумал, что она настолько молода и наивна, что они сияют как звезды. Но девушка была так неэлегантна в своем дешевом пальто, что Алекс решил: она, возможно, работает нянькой, присматривая за выводком испорченных детей, у которых еще более испорченные матери из общества; или служит компаньонкой у требовательной старой леди, которая плывет в первом классе.

— Было приятно познакомиться с вами, мисс Маунтджой, — сказал Алекс с легким поклоном и, повернувшись, продолжил прогулку по палубе.

— Мистер Скотт, я впервые на корабле, — уже ему в спину проговорила Ханичайл.

Алекс повернулся и с серьезным видом посмотрел на нее.

— Неужели? Тогда у вас еще больше причин наслаждаться путешествием, мисс Маунтджой. Первое путешествие на таком корабле — эпохальное событие, — заметил он и пошел дальше.

Глава 20

Ханичайл ожидала увидеть скромную каюту, но лорд Маунтджой был человеком, который покупал только самое лучшее. Ее роскошная каюта, отделанная панелями из редких пород дерева, привезенных из разных стран Британского содружества, обставленная по последней моде, с широкой кроватью под пологом из парчи и дорогими бронзовыми канделябрами, располагалась на верхней палубе. В каюте была ванная комната, которая вся сверкала мрамором и позолотой. Ханичайл казалось, что она продолжает жить в кино, как она обычно делала, сидя в первом ряду кинотеатра в Китсвилл-Рокси, мечтая и представляя себя в такой жизни.

Фильмы и книги были ее способом уйти от скучной и тяжелой жизни на ранчо. Они уводили ее в мир, столь отличный от ее, что она с трудом верила, что он существует. До сегодняшнего дня. Ханичайл посмотрела на себя в зеркало и с грустью осознала, что не соответствует этому миру. Такая элегантная каюта предназначалась для женщин, подобных Виве Молтон, одетых в шелка и драгоценности.

В дверь постучали, и в каюту вошел стюард с вазой желтых роз.

— Добрый вечер, мисс Маунтджой, — приветливо поздоровался он. — Я ваш стюард Билл. — Он бросил на Ханичайл быстрый удивленный взгляд: она не принадлежала к тому типу женщин, которые путешествуют в первом классе. — Я думал, что вы будете единственной пассажиркой без прощального букета, мисс, — сказал он, вспомнив экстравагантные букеты, которые превращали каюты на этой очень дорогой верхней палубе в настоящие будуары.

Он улыбнулся, когда Ханичайл, уткнув нос в букет, стала жадно вдыхать запах роз.

— Эти розы выращены в теплице, мисс, и не пахнут в отличие от садовых. — Стюард передал прилагаемый к букету конверт и сказал, что скоро придет стюардесса, чтобы распаковать вещи. — Если вам что-то понадобится, звоните мне, мисс Маунтджой, — добавил он перед тем, как уйти.

Ханичайл пересчитала розы: две дюжины. Никто и никогда не посылал ей цветы. Открыв маленький конверт, она достала визитку и, прочитав извинения Александра Андреоса Скотта, провела пальцами по лепесткам: они были мягкими, как бархат, и желтыми, как настоящие техасские розы.

Вскоре пришла стюардесса и начала распаковывать два небольших чемодана Ханичайл. Она возражала, говоря, что легко справится с этим сама. Она в смущении наблюдала, как женщина молча положила на полку ее голубой свитер и блузки и повесила на вешалку ее новый, «по последней моде», костюм из пестрой шерстяной ткани, купленный по каталогу «Сиарз», как, впрочем, и все ее вещи. Ханичайл понимала, что стюардесса больше привыкла развешивать роскошные шелка и атлас, и ей, по всей вероятности, было удивительно выкладывать на полку ее дешевое хлопчатобумажное белье и единственную пару шелковых чулок.

Стюардесса повесила в отдельное отделение шкафа длинное черное кружевное вечернее платье и поставила под него туфли из лайки на высоком каблуке, которые, как обещал каталог, «будут переливаться, когда вы танцуете». Затем посадила на кровать старенького плюшевого мишку Ханичайл и, улыбнувшись, ушла, чтобы заняться другими пассажирами.

Ханичайл посмотрела на вечернее платье. Как гласила реклама в каталоге, это была специальная голливудская модель: «какую носит кинозвезда Лоретта Янг». И Ханичайл поверила рекламе. Длинное, из черного вискозного кружева платье на подкладке из розовой тафты стоило ужасно дорого: целых двадцать долларов и двадцать пять центов. За всю жизнь ей никогда не приходилось платить таких больших денег. Она была взволнована, когда впервые увидела его, но сейчас, висевшее на обтянутых белым атласом плечиках, оно выглядело дешевым.

У Ханичайл никогда раньше не было вечернего платья, да и надевать его ей было некуда. Вообще-то говоря, до сегодняшнего дня у нее не было платьев, если не считать тех, в оборочку, что покупала ей Роузи, когда она была ребенком. Однако из фильмов Ханичайл знала, что на таких роскошных лайнерах, как этот, принято одеваться к обеду, и философски для себя решила, что при таком обилии великолепных женщин на борту никто даже не обратит на нее внимания.

Она вспомнила, что Элиза сказала ей перед отъездом:

— Красотой ты не блещешь, девочка, по крайней мере сейчас. Но в тебе что-то есть, пока я не могу определить, что именно. Сказать по правде, я все еще надеюсь, что это к тебе придет.

— Что? — спросила Ханичайл.

— То, что ты будешь похожа на своего отца. Он был интересным мужчиной. Действительно интересным. И в нем было то же самое, что и в тебе. — Элиза плотно сжала губы, внезапно поняв, что это было.

— Что, Элиза? Что в нем такого было?

— Это не для твоих ушей, — строго сказала Элиза. — Иди собирай вещи, — добавила она и быстро ушла на кухню.

Ханичайл долго лежала в ванне, окруженная мрамором и пенными пузырьками, все более и более чувствуя себя настоящей кинозвездой. Затем она надела новое хлопчатобумажное белье, точно такое же, какое привыкла носить с тех пор, как была маленькой девочкой, с большой осторожностью натянула на ноги шелковые чулки и отливающие серебром туфли.

Затем она надела черное платье и подвязала длинные светлые волосы черной атласной лентой, купленной в универсальном магазине, где когда-то работала ее мать, припудрила пуховкой свой веснушчатый носик, осторожно нанесла на губы цикламенового цвета помаду и, как полагается, сомкнула губы, чтобы помада легла ровнее, затем посмотрела на себя в зеркало и улыбнулась. Помада не измазала зубы. Вид был для нее непривычный, но она решила, что постепенно привыкнет к косметике. И последний штрих: мазок французскими духами за каждым ухом.

Ханичайл придирчиво оглядела себя в большом зеркале, решая, не слишком ли низок вырез платья, подходят ли рукава-крылышки для вечернего платья и не коротка ли та часть скроенной по косой юбки, которая доходила ей только до колен. И не слишком ли плотно платье облегает ее? Ее мучили сомнения. Особенно ей не нравилась розовая тафта под черным кружевом, из-за которой она казалась почти голой.

Ханичайл вздохнула, но менять что-либо уже поздно. Платье было у нее единственным. К нему подошла бы нитка жемчуга, но единственным украшением у нее было золотое кольцо с гербом Маунтджоев, которое сначала носил ее дедушка Джордж, а потом ее отец. Ханичайл никогда не снимала его. Оно было таким же талисманом, как и старый мишка, который мистическим образом связывал ее с отцом.

Волнуясь, Ханичайл пошла в столовую, пошатываясь от качки и непривычных для нее туфель на высоких каблуках.

Главный официант, стоявший наверху ведущей вниз лестницы, с удивлением посмотрел на нее. Ханичайл одарила его застенчивой улыбкой, затем быстро оглядела переполненную людьми столовую; зеркальные стены и сверкающие, как драгоценные камни, канделябры; духовой оркестр, укрывшийся в тени посаженных в кадки пальм и играющий последнюю мелодию Джерри Керна. Одетые во фраки официанты разливали шампанское, а пассажиры приветствовали друг друга поцелуями в щеку. Все это было похоже на кино. Ханичайл повнимательнее присмотрелась к пассажирам, и внезапно кино обернулось для нее кошмаром. Горячая волна смущения обожгла ей щеки. Все фильмы врали. Никто не носил вечерних платьев: каждая женщина была в коротеньком дневном платье. Люди, оборачиваясь, смотрели на Ханичайл, и она почувствовала, что покраснела до корней волос. Ей хотелось в тот момент провалиться сквозь землю.

Стоя в дверном проеме, Алекс Скотт наблюдал за Ханичайл. Вид у нее был такой, словно она хотела убежать, но он понял, что она не может этого сделать: от смущения она приросла к месту.

— Могу я помочь вам, мисс? — спросил старший официант.

— В этом нет необходимости, Марио. — Алекс взял Ханичайл под локоть. — Мисс Маунтджой со мной. Пожалуйста, Марио, столик на двоих подальше от толпы.

Ханичайл в ужасе посмотрела на Алекса и сразу обратила внимание, что на нем нет фрака и белого галстука.

— Я оделась не по форме, — прошептала она. — Все на меня смотрят. Я не могу пойти туда.

— Ваш стюард должен был предупредить, что в первый день никто не одевается к обеду. Это своего рода традиция. Пусть себе смотрят. Они только и думают, как очаровательно вы выглядите.

— Прошу прощения, сэр, — обеспокоенно вмешался в разговор старший официант, — но мисс Молтон сказала, что ждет вас за ее столиком. Она с лордом и леди Киннон и четой Бидлз.

— К черту мисс Молтон и Бидлзов. — Алекс ободряюще посмотрел на Ханичайл: — Сделайте глубокий вдох и обопритесь на меня.

Алекс повел Ханичайл вниз по лестнице, мимо уставившихся на них официантов, мимо разъяренной Вивы и любопытных Бидлзов, мимо всех других удивленных пассажиров первого класса за столик в укромном уголке.

— Простите, — сказала Ханичайл, с благодарностью опускаясь на стул. — Кажется, я доставила вам массу хлопот. — На ее ресницах дрожали слезинки.

— Никаких хлопот, — с улыбкой ответил Алекс.

— Я только что испытала смертельный ужас, — продолжала Ханичайл, все еще сгорая от стыда. — Вы думаете, что я глупая провинциалка. И вы правы. Все, что мне известно, я узнала из фильмов, а в них нигде не говорится, что люди вашего круга не наряжаются в первый день. Я незнакома с вашими правилами.

Алекс задумчиво посмотрел на девушку.

— Странно, — сказал он, — но, когда я вас впервые увидел, у меня создалось впечатление, что вы тот тип женщин, которые не отступают перед невзгодами. Вы не зарыдали и даже не застонали, когда фотограф сшиб вас с ног, хотя я видел собственными глазами, что вам было больно. Какая сильная женщина, подумал я. Она из тех, которые, несмотря на свою молодость, могут постоять за себя.

— Вы действительно так подумали? — удивилась Ханичайл. — Или вы просто стараетесь меня успокоить?

— Я никогда не говорю того, чего не думаю.

Ханичайл снова покраснела, на этот раз от удовольствия.

— Я пытаюсь быть сильной. Я много работала, чтобы ранчо окончательно не пришло в упадок, с тех самых пор, когда Роузи потратила все деньги. Сначала была засуха, потом депрессия, потом…

— Почему бы вам не рассказать все с самого начала, — предложил Алекс, пока официант разливал им шампанское. — Но сначала скажите, что вы будете есть.

Ханичайл со страхом и растерянностью посмотрела на меню. Алекс, заметив ее замешательство, предложил:

— Позвольте мне сделать заказ на нас двоих.

Ханичайл с радостью согласилась.

— Кстати, спасибо за розы, мистер Скотт. Никто раньше не дарил мне цветы. Они прекрасны.

— Они предназначались для прекрасной девушки, — галантно солгал Алекс. И однако, подумал при этом: «Несмотря на всю ее простоту и неуклюжесть, в ней есть нечто привлекательное».

— Я очень любопытен, — сказал он. — Кто вы такая? Почему вы плывете одна на этом корабле?

Ханичайл рассказала Алексу о письме лорда Маунтджоя и о том, что плывет в Лондон потому, что уверена: ее отец захотел бы, чтобы она познакомилась с последним из оставшихся в живых членов его семьи.

— И потому, что я очень нуждаюсь в деньгах, — честно призналась Ханичайл. — Хочу, чтобы ранчо Маунтджой было таким же, как при отце. Когда я была маленькой девочкой, наша земля была зеленой, а скот лучшим в Техасе.

И Ханичайл рассказала Алексу всю историю или по крайней мере большую ее часть. Она опустила из рассказа свою жизнь с Роузи в Сан-Антонио и что случилось потом, с Джеком Делейни.

Слушая Ханичайл, Алекс думал, насколько она отличается от искушенных в житейских делах знакомых ему женщин, как она молода и не испорчена.

Он с сожалением подумал, что сам никогда не был так чист. Никогда, даже когда был молодым, не делал ни единого движения, которое не было спланировано и направлено на то, чтобы подняться на ступеньку выше, а затем еще на ступеньку, и так все выше наверх. Необходимость и злость были его движущими силами, но, по всей вероятности, эта девушка никогда не руководствовалась ни одной из этих причин. Он был готов биться об заклад, что она не умела врать и даже флиртовать. Он внезапно понял, что получает от нее наслаждение. Она была как глоток свежего воздуха в душный день.

Глядя в серые глаза Алекса, Ханичайл почувствовала, что между ними возникло доверие. Внезапно она поймала себя на мысли, что рассказывает ему то, что никогда никому не рассказывала.

— Мне было пятнадцать лет, когда я увидела подъезжавшую к дому машину шерифа Уилкиса. И подумала, что это опять связано с собакой, которая облаивала каждую проезжавшую по шоссе машину. Но он выглядел таким мрачным и странным, что я поняла, что случилось что-то худшее. «Позволь мне поговорить с Элизой, — сказал он. — Наедине».

Он вошел в дом, и вскоре я услышала, как Элиза закричала. Я побежала к ней. Она сидела на стуле, прикрыв лицо фартуком и раскачиваясь взад-вперед. Я поняла, что она плачет.

«Роузи на самом деле не была такой уж плохой женщиной, — сказала она шерифу. — Просто глупой и неорганизованной. Она молилась мамоне вместо того, чтобы молиться нашему Господу. Эта женщина думала: все, что блестит, золото — и стремилась завладеть этим. Ей не нравилась ни ее жизнь здесь, ни ее собственный ребенок. Сомневаюсь, что Ханичайл удавалось увидеть свою мать хотя бы пару раз за много недель, и так было с того самого момента, когда умер Дэвид Маунтджой, оставив ей деньги. Бедная женщина не стала от этого лучше. А теперь только посмотрите, что с ней случилось».

Шериф Уилкис посмотрел на меня и направился к двери. «Сообщите печальное известие Ханичайл», — сказал он. Но в этом не было нужды: я уже поняла, что Роузи мертва.

Ханичайл посмотрела Алексу в глаза и прошептала:

— Ее застрелили. Рядом с салуном «Серебряный доллар».

— Вы хотите сказать, что она была убита? — спросил Алекс, потрясенный этим откровением.

Ханичайл кивнула.

— Они так и не нашли того, кто это сделал, — сказала она срывающимся голосом. — Я думаю, что Элиза была права. Роузи не заслужила, чтобы умереть такой смертью. Она была такой одинокой, беззащитной, такой… даже не знаю, как это выразить. Знаю только одно, что я по-своему любила ее. Иногда я чувствовала себя виноватой. Если бы я была такой дочерью, какой ей хотелось меня видеть, она бы не уезжала с ранчо. И ее никогда бы не застрелили.

— Единственный виновный — тот, кто убил ее, — сказал Алекс. — Неужели они так и не попытались найти его?

— Мне кажется, что никто по-настоящему не пытался, словно Роузи была совсем никчемной. Никого это не беспокоило. Элиза сказала, что все это из-за того бара, где незаконно торгуют спиртным и которым владеют гангстеры. Они постарались, чтобы это дело замяли, так как, узнав об убийстве, посетители бы побоялись ходить туда. Но я знаю, кто это сделал, и всегда знала: Джек Делейни.

— Ее новый муж?

Ханичайл кивнула.

— Люди говорили, что Джек был красивым, похожим на Кларка Гейбла, но в нем было что-то жестокое и безнравственное. Элиза тоже считает, что он убийца. Джек Делейни сделал это. Ясно как божий день, что он застрелил Роузи. Но у Джека было неоспоримое алиби. В тот день он был в Хьюстоне, в отеле с женщиной, и она подтвердила это. То же самое сказал и служащий отеля и… ну, я не знаю… и другие люди. Но я уверена, что это сделал Джек. Он сделал это потому, что всегда хотел завладеть нашим ранчо, а тут прослышал, что там нашли нефть. Он сказал полиции, что Роузи была проституткой, что она сама липла к другим мужчинам и поэтому он ушел от нее. Он сказал, что многие парни хотели застрелить ее, такой плохой она была.

Потом он приехал на ранчо в большом черном «кадиллаке» и ходил по дому, как по своему собственному. Он и считал его своей собственностью. «Я был законным мужем Роузи, — сказал он Элизе. — Что было ее, стало моим. Таков закон».

«Этот номер не пройдет, — сказала ему Элиза. Ханичайл улыбнулась, вспомнив триумф в глазах Элизы. — Это ранчо принадлежит мисс Ханичайл Маунтджой Хеннесси. Оно управляется по доверенности, оставленной ей ее дедом. Роузи никогда не владела ранчо Маунтджой, поэтому и ты не можешь владеть им».

Я подумала, что он убьет Элизу тоже. Он поднял руку, чтобы ударить ее, но я напустила на него собаку. Она вцепилась ему в руку, прокусив ее до кости, но мне хотелось, чтобы она вцепилась ему в горло. Я хотела, чтобы ему было так же больно, как было больно моей матери. Я хотела, чтобы собака убила его.

Ханичайл горестно вздохнула.

— Полагаю, что настоящие леди не говорят такое, — сказала она извиняющимся тоном. — Они говорят о погоде, музыке и нарядах. Я смущаю вас. Элиза всегда говорила мне, что я невоздержанна на язык.

— Нет, вы меня не смущаете. Что случилось с Делейни?

— Думаю, что он побоялся нового укуса собаки и поэтому уехал. Уже в дверях он посмотрел на меня и сказал: «Когда-нибудь я вернусь, Ханичайл. Я получу то, что по праву принадлежит мне. Я обязательно вернусь, можешь не сомневаться».

Элиза сказала мне, что по закону он мой отчим. Нам остается надеяться, что он никогда не заявит об этом. Потому что если он заявит, тогда мы пропали. «Он так же может поступить с тобой, как поступил с Роузи».

По спине Ханичайл пробежали мурашки. Она передернула плечами и снова заговорила:

— Нефть так и не нашли, поэтому, как мне кажется, он потерял всякий интерес к нашей земле. Но зато они нашли подземный источник. Вы даже представить себе не можете, как мы все радовались. От счастья мы чуть не сошли с ума. О, Алекс Скотт, вы даже вообразить не можете, какое это счастье, — продолжала Ханичайл, радостно рассмеявшись. — Но нам придется еще много работать, чтобы привести ранчо в приличный вид.

Алекс перегнулся через стол, взял шершавую руку Ханичайл в свою и с восхищением смотрел на девушку: он хорошо знал, о чем она говорит. Он знал, что значит не иметь денег.

— Надеюсь, что вы победите, Ханичайл, — сказал он.

— Едва ли. Но с помощью денег лорда Маунтджоя я надеюсь это сделать. Я хочу, чтобы ранчо было таким же процветающим, каким оно было, когда им управлял отец.

Алекс смотрел на нее, очарованный ею. Он никогда не встречал такой девушки. Она была похожа на золотистого невинного щенка, пытавшегося встать на лапки. Она легко располагала к себе. Он с сожалением подумал, что может случиться с ней в Лондоне, когда на нее свалятся деньги, драгоценности и внимание. Ему оставалось надеяться, что все это не испортит ее, потому что она нравилась ему такой, какой она была. Глоток свежего ветра в душном мире.

Люди с любопытством смотрели на Алекса Скотта, державшего руку странной молодой женщины в дешевом кружевном платье. «Совершенно не в духе Алекса, — шептались они. — Несколько деклассированная для него, вам не кажется?» И они смеялись, удивленные, но Алекс этого не замечал, а если бы и заметил, то не обратил бы на это внимания.

После обеда вместе с Ханичайл они направились на прогулочную палубу, где смотрели на высокие темные волны и мощный кильватер, остающийся за кормой.

— Я люблю океан, — тихо сказал он. — Будь моя воля, я бы бороздил просторы морей в одиночку, на паруснике, в поисках неизвестных островов и спрятанных бухточек.

— Тогда почему же вы этого не делаете?

Он задавался этим вопросом много раз. Она спросила это так легко, словно он и впрямь мог делать то, что хотел.

— Это всего лишь мечта маленького мальчика, — ответил Алекс с горечью в голосе. — Хотя, как мне кажется, я по натуре моряк.

И он рассказал Ханичайл о своей флотилии, о новом судне, которое строится в Шотландии, и о своей единственной любви: яхте «Аталанта».

При свете луны его лицо выглядело утомленным, и Ханичайл вдруг подумала, что он очень одинокий человек. Импульсивно она протянула руку, дочертила пальцами его профиль. Он повернулся к ней и улыбнулся, затем взял ее руку и прижал к губам. У нее перехватило дыхание.

— У нас много общего, Ханичайл, — сказал он. — Мне тоже пришлось сражаться за все, чего я достиг. А когда я был мальчиком и жил в Риме, мне приходилось драться с другими ребятишками, которые называли меня ублюдком. Но они были правы: у меня нет отца, и, как бы сильно я ни дрался, правда остается правдой.

— Мне тоже приходилось драться в школе, — призналась Ханичайл. — Все скандалы были связаны с Роузи. Обещаю сохранить вашу тайну, если вы сохраните мою. Клянусь вам сердцем и душой. — Ханичайл перекрестила то место, где у нее было сердце.

Алекс обнял ее за плечи и проводил до каюты. Около двери он развернул ее лицом к себе и тихо сказал:

— Благодарю за то, что вы доверили мне свои секреты.

— Значит, друзья? — спросила Ханичайл, едва дыша. Ей так сильно хотелось, чтобы он поцеловал ее, что у нее подгибались колени.

— Друзья, — согласился Алекс.

Его губы едва притронулись к ее губам.

— Спокойной ночи, Элоиз Ханичайл, — уходя, бросил он через плечо.

За все время путешествия Ханичайл больше ни разу не увидела Алекса Скотта. Когда она спросила о нем стюарда, тот ответил, что мистер Скотт — очень занятой человек. Он частый пассажир на трансатлантических рейсах и обычно проводит все свое время в каюте, работая.

Когда судно причалило в Саутгемптоне, Алекс Скотт покинул его на рассвете и сразу же направился поездом в Лондон, где у него была назначена встреча. Он не попрощался с Ханичайл, и она не знала, печалиться или радоваться, когда ей передали большую корзину с пармскими фиалками, на которых блестели капельки росы. Цветы источали дивный аромат.

«Фиалки напомнили мне ваши глаза, — говорилось в сопутствующей визитке. — Желаю удачи в Лондоне. Ваш друг Алекс Скотт».

Ханичайл зарылась носом в благоухающий букет, вспоминая прикосновение его губ. Она всю ночь думала об этом поцелуе и сейчас была рада, что он все-таки не забыл ее.

Пассажиры сходили по трапу, махая друзьям, стоявшим на берегу. Громко играл оркестр. Носильщик разместил скромный багаж Ханичайл в вагоне первого класса, и вскоре она приехала в Лондон, где ее уже ждал темно-бордовый «роллс-ройс» с Бриджесом за рулем, одетым в фуражку и темно-бордовую униформу с золотыми пуговицами и эполетами.

Глава 21

Анжу д'Аранвиль выскочила из такси на Северном вокзале Парижа и, расплатившись с шофером, зажала в зубах железнодорожный билет, перекинула через плечо сумку, схватила в каждую руку по чемодану и, быстро перебирая длинными стройными ногами, помчалась к платформе, на которой экспресс Париж — Лондон громко гудел, оповещая об отправлении.

Гарри Локвуд бежал вслед за ней, молясь на ходу, чтобы поезд задержался, и в то же время успевая оценить ноги Анжу. Он обогнал ее как раз в тот момент, когда поезд дал последний гудок. Вцепившись в поручни, он распахнул дверь вагона первого класса, забросил в него вещи и запрыгнул сам.

— Arretez, arretez, un moment pour moi,[2] — закричала Анжу сквозь шум. Сунув небольшой плоский чемодан под мышку, она отчаянно пыталась дотянуться до поручней. — Merde, oh merde,[3] — чуть ли не рыдая, кричала она, догоняя пришедший в движение поезд.

Гарри схватил ее сумку, затем руку и втащил в вагон уже набиравшего скорость поезда. Он отскочил назад, налетел на ее чемодан и упал на пол вместе с Анжу, оказавшейся на нем.

— Ну, — сказал он, встретившись с ней взглядом, — вы чуть не опоздали.

— Боже мой, — выдохнула Анжу, вставая и оправляя юбку. — Я едва успела.

Гарри Локвуд рассмеялся, сраженный ее ответом, поднялся с пола и отряхнул пиджак.

— Вы опоздали. Поезд уже тронулся.

— Почему я всегда опаздываю? Вы можете объяснить мне это? Мне двадцать лет, я умная, образованная девушка, и у меня все в порядке с головой, но я хронически опаздываю. — Откинув с глаз челку, Анжу вопросительно посмотрела на Гарри. — Возможно, со мной что-то серьезное?

Он снова рассмеялся и оценивающе посмотрел на девушку. Она была очень высокой и тонкой до хрупкости. У нее было овальное лицо, широко распахнутые глаза и манера говорить запыхавшись, что можно было оправдать ее бегом по платформе, но Гарри сильно подозревал, что именно так она и говорит в обычной жизни. Ее глаза были цвета морской воды, блестящие волосы — цвета апельсинового мармелада, а ее пухлые губки растянулись в радостной улыбке, которой она одарила его, ожидая ответа.

— Я в этом сильно сомневаюсь, — сказал он. — Вы производите впечатление молодой женщины, которая умеет контролировать свою жизнь.

— Возможно, это из-за костюма. — Анжу с неодобрением осмотрела свой маленький твидовый жакет и юбку цвета бронзы. Это был последний писк моды этого года; Сюзетта лично переговорила с мадам Шанель, и ей удалось купить его по сходной цене. — Это все старания моей матушки, — продолжала Анжу. — Она кроит меня по своему образу и подобию для того, чтобы вылепить из меня очаровательную светскую девушку в угоду моему двоюродному дедушке. Обычно я выгляжу как студентка: юбки, кофточки и низкие каблуки.

Анжу вытянула свои стройные ноги и стала рассматривать дорогие туфли из коричневой замши, в то время как Гарри рассматривал ее.

— Ведь это глупо, не так ли? — спросила она. — Я говорила ей, что не задержусь долго в Лондоне. Я планирую вернуться в Париж к сентябрю. Это будет мой первый семестр в Сорбонне, — добавила она, широко улыбаясь, хорошо понимая, какое впечатление производит на него. — Я должна изучить математику и физику.

— И что вы намерены делать, когда изучите их? — спросил Гарри.

— Что делать? — спросила Анжу, поставленная в тупик этим вопросом.

У нее хватило мозгов окончить школу, и она обладала способностью заучить материал перед самым экзаменом и всегда получала хорошие отметки. Но колледж был только средством к конечной цели — к свободе. Сейчас, если ей удастся прибрать к рукам деньги Маунтджоя, у нее не будет нужды поступать в Сорбонну и жить в дешевой комнатушке вместо того, чтобы делать из себя преуспевающую женщину. С миллионами Маунтджоя она будет богаче любого мужчины, который мог бы взять ее на содержание. С такими деньгами она бы наслаждалась жизнью, как это делала бабушка Мари.

— Я никогда об этом не думала, — ответила Анжу. — Разве физика не кажется вам такой притягательной?

— Гораздо менее притягательной, чем вы, — сказал Гарри, глядя в ее изумрудного цвета глаза.

Сэр Гарри Локвуд был сорокалетним, приятной наружности, мужчиной, с гладкими густыми светлыми волосами, светло-карими глазами и необычно темными ресницами и бровями. Он был высоким, с мускулистым телом, которое хорошо смотрелось в высококачественных, сшитых на заказ костюмах, и постоянным загаром, приобретенным от частых поездок на дорогие курорты по всему миру. Гарри проводил большую часть зимнего времени на виллах, принадлежащих другим людям: на юге Франции, на Барбадосе, Багамах или Ямайке. Его всегда с радостью принимали как дополнительного свободного мужчину, главным качеством которого было умение развлекать дам. И именно это служило причиной того, почему его всегда приглашали, так как хотя у Гарри был титул, но, к несчастью, у него не было денег.

Все знали, что Гарри Локвуд уже много лет ищет богатую наследницу, чтобы жениться на ней. Пару раз он уже был близок к успеху, но его склонность к изменам еще до того, как он успевал повести невесту к алтарю, вскоре оборачивалась неудачей. «Гарри Локвуд не может держать свою ширинку застегнутой, — смеясь, говорили мужчины его круга и тут же добавляли: — Он также не может контролировать другую свою страсть — к игре». Однако во время его увеселительных поездок за границу одна из слабостей становилась его достоинством: это были, конечно, женщины. Иногда ему везло и в игре в покер, и он мог выиграть за один вечер до сотни фунтов стерлингов.

Гарри с большой неохотой отвел свой взгляд от Анжу, так как в дверь постучали.

— Обед уже сервирован, месье, — сказал официант, просовывая голову в дверь.

Гарри вопросительно посмотрел на Анжу.

— Так как у вас уже было время отдышаться, может, вы пообедаете со мной и заодно расскажете, почему находите физику такой привлекательной. И о том, как вы собираетесь стать порядочной девушкой из общества, — с усмешкой добавил он.

— С удовольствием, месье. — Анжу улыбнулась, оглядев Гарри оценивающим взглядом. — А это не означает, что мне придется расплачиваться за обед? Мать предупреждала меня: не разговаривать с незнакомыми мужчинами. Правда, на самом деле она подразумевала: если у них нет титула и денег. — Весело рассмеявшись, она вскочила на ноги, сунула ноги в туфли и добавила: — Ну вот, теперь они мне жмут.

— Мне кажется, что мы должны представиться друг другу, — предложил Гарри. — Меня зовут Гарри Локвуд.

— А я Анжу д'Аранвиль. Ой, нет. Я сказала неправду. С этого момента я больше не Анжу д'Аранвиль. Я Анжу Маунтджой.

— Маунтджой? — удивился Гарри.

Это имя было хорошо ему знакомо. Его знали все. Старый лорд Маунтджой был одним из богатейших людей Англии.

— Это имя моего двоюродного дедушки. Я еду в Лондон к нему. Он хочет, чтобы я носила его фамилию. И так как моя маман желает прибрать к рукам его деньги, она сказала, что я должна так себя называть. — Анжу посмотрела на Гарри и вздохнула: — О, это такая длинная история.

— Расскажите мне побольше о себе, Анжу Маунтджой.

Взяв Анжу под руку, Гарри повел ее в вагон-ресторан. За затянувшимся обедом Анжу рассказала Гарри о Джордже Маунтджое и его романе с Мари.

— Она была восхитительной, моя бабушка. Маман пыталась разлучить меня с ней, но безуспешно. Мари легко отшила ее, и я провела лучшую часть моего детства в ее квартире на улице Бонапарта. Она умерла несколько месяцев назад, и я ужасно скучаю по ней. Она была моей лучшей подругой, но маман говорила, что она плохо влияет на меня. — Анжу посмотрела Гарри в глаза и добавила: — Моя мать считала Мари безнравственной, но я думаю, что она просто жила в свое удовольствие. Что вы об этом думаете, месье Локвуд?

Анжу похлопала своими длинными ресницами и сложила бантиком губки. Гарри громко рассмеялся.

— Я думаю, что вы восхитительная кокетка, Анжу Маунтджой. Я не обольщаюсь на свой счет, потому что двадцатилетняя девушка не может находить такого старика, как я, привлекательным. Просто вы кокетничаете с каждым встречным мужчиной.

Анжу притворно вздохнула и посмотрела на Гарри широко распахнутыми глазами.

— Только с красивыми, — ответила она с невинным видом. — А вы совсем не старый, месье, просто старше.

— Спасибо, мадемуазель Маунтджой, — ответил польщенный Гарри. — Мне кажется, что вы многое переняли от своей бабушки.

— Это у меня в крови. Моей французской крови. Моя английская кровь, должно быть, замерзла в зародыше еще в доисторические времена. Мари говорила, что мой отец был напыщенным ничтожеством и совсем не похожим на моего дедушку Джорджа. Тот был распутник, — добавила Анжу, покончив с бифштексом и приступая к крем-брюле.

— Он тоже ублюдок, как и я, — сказала она громким театральным шепотом.

За соседним столиком наступила внезапная тишина, и Гарри почувствовал, что все взгляды устремились в их сторону.

— Скажете тоже — ублюдки, — произнес он, улыбаясь. — Возможно, ваш отец, но не вы.

Анжу пожала плечами, зачерпнув ложечкой крем-брюле.

— Это одно и то же. Во всяком случае, во Франции. Мать говорит, что у нас испорченная порода. К тому же у нас нет денег, кроме тех, что зарабатывает мать. Она мадам Сюзетта. Слышали? — Анжу выжидающе посмотрела на Гарри.

— В самом деле? — спросил он, изобразив на лице удивление и решив, что мадам Сюзетта — звезда кабаре, выступающая в «Фоли Бержер».

— Ее шляпки очень известны, — продолжала Анжу. — На мне была такая шляпка, но, должно быть, она слетела, когда я бежала за поездом. Если маман узнает, она убьет меня. Она надеется хорошо вьщать меня замуж. Но я выйду замуж только по любви. И конечно, ради секса, — добавила она сладким голосом.

Посетители за столиками настороженно притихли.

— Почему вы не едите ваш десерт? — спросила Анжу у Гарри. — Можно его мне? — И она жадно набросилась на меренги.

Гарри с удивлением смотрел на нее.

— У вас такая внешность, будто вы клюете словно птичка. Куда все это уходит?

Анжу пожала плечами, с удивлением глядя на пустую тарелку.

— Я ем как лошадь, но остаюсь худой как скелет. Я бы съела еще сыра, — сказала она, пожирая глазами еду на столике, который катил по проходу стюард.

— Лорд Маунтджой, — сказала она за кофе. — У него нет наследника, чтобы оставить ему фамильные миллионы. И что же он делает? Он посылает частного детектива разыскать отпрысков Джорджа. — Анжу ткнула в свою грудь: — Меня и еще двоих. Англичанку и американку из Техаса. Мы все встретимся в Лондоне. Лорд Маунтджой введет нас в высшее общество, а потом будет решать, кто из нас достоин награды — его миллионов.

— И как вы полагаете, кто это будет?

Анжу пожала плечами и беспечно улыбнулась:

— Что касается меня, то мне все равно.

Гарри решил, что она лжет, и был прав. Анжу отчаянно хотела получить эти деньги. Она была решительно настроена устранить любого, кто посмеет встать у нее на пути.

— Я это делаю ради матери, — снова соврала она. — Она говорит, что я безнадежна и что ни один мужчина не захочет жениться на таком «синем чулке», как я. Иногда мне кажется, что маман совсем не понимает меня.

— Почему-то я тоже так думаю, — согласился Гарри, разгадав ее маленькую игру, потому что в Анжу он узнал себя. Она сделает все от нее зависящее, чтобы заполучить эти деньги.

Поезд приближался к Кале, и они вернулись в свое купе. Вызвав стюарда, Гарри попросил перенести вещи Анжу на паром и сам проводил ее.

— Просто чтобы убедиться, что вы не опоздаете, — сказал он.

— О нет, месье Локвуд. На этот раз вы ошибаетесь. Я не опоздаю.

Гарри проводил Анжу до каюты и вопросительно взглянул на нее. Сказать по правде, искушение было великим, но амбиции Анжу были гораздо больше, чем у Гарри Локвуда, и ей не хотелось прерывать их отношения на этом месте. Для этого она была достаточно умна.

— Спокойной ночи, Гарри, — сказала она и быстро поцеловала его в обе щеки. — Спасибо за чудесный обед. Я получила большое удовольствие.

Схватив Анжу за руку, Гарри впился в нее взглядом.

— Должны ли вы покидать меня так скоро? — спросил он.

— Я устала, — сказала Анжу, притворно зевая.

— Я увижу вас снова? В Лондоне?

— Конечно. Уверена, что наши пути снова пересекутся.

Высвободив руку, Анжу открыла дверь каюты и быстро вошла внутрь.

— Спокойной ночи, Гарри, — сказала она холодно и закрыла дверь перед самым носом Гарри.

Какое-то время он стоял, сердито глядя на дверь. Он мог поклясться, что Анжу дала ему все основания думать, что готова этой ночью разделить с ним страсть: все эти разговоры о сексе, подбадривающие улыбочки, томные взгляды. Гарри улыбнулся. Несмотря на свою сексуальность, Анжу была молода. Она просто дразнила его, и он правильно поступил, что не стал ее добиваться.

Гарри направился к бару. Анжу была права, говоря, что они еще встретятся. Он обязательно постарается, чтобы так оно и было.

Гарри снова увидел Анжу на следующее утро. Небо над Дувром было затянуто серыми тучами, и моросил мелкий дождь. Анжу шла сквозь толпу к темно-вишневому «роллс-ройсу». Длинноногая, в короткой юбке, с беззаботной улыбкой на лице. Она заметила Гарри, послала ему воздушный поцелуй и села в автомобиль, который с бешеной скоростью рванул с места.

Гарри подумал о «взрыве», когда встретятся все три девушки. И о старом лорде Маунтджое, который, как паук, плетет свою паутину, заманивая в нее своими деньгами. Он надеялся, что Маунтджой знает, что делает. Определенно было одно: Анжу доставит ему массу хлопот.

Глава 22

Лаура Лавиния Суинберн не хотела становиться Лаурой Маунтджой. Ей была ненавистна сама эта идея. Смешное представление, что она внезапно станет дебютанткой, выряженной так, чтобы сразить наповал лондонское общество подобно кролику, вылезшему из шляпы фокусника, наполняло ее ужасом.

— Я изменила свое решение. Я не еду, — взбунтовалась она, хотя знала, что должна, потому что они нуждались в деньгах. — Я ненавижу лорда Маунтджоя и ненавижу тех двух девушек.

— Как можно ненавидеть тех, кого ты ни разу не видела? — резонно заметила Джинни.

Они стояли на платформе Центрального вокзала в Лидсе. Лондонский экспресс уже пускал пары, окутывая их густым белым облаком, таким же плотным, как туман накануне, из-за которого на один день была отложена поездка.

— Туман послан Богом, — сказала Лаура Джинни. — Это судьба. Она предрекает мне не ехать. Значит, так должно и быть.

— Забудь про судьбу. Твой отец захотел бы, чтобы ты поехала. Этого хочу и я.

Джинни не добавила, что Лауре пойдет только на пользу уехать из Суинберна и повидать настоящий мир. Маленькая деревушка и одинокое поместье — не место для молодой девушки. Лаура должна уехать подальше от этого несчастного Хаддона Фокса и переменить свою жизнь.

Опустив голову, Лаура рассматривала вымощенную плитами платформу, оттягивая прощание до последнего момента.

— Ты становишься смешной, Лаура, — сердито сказала Джинни. — Тебе представляется прекрасная возможность. Другие бы девушки позеленели от зависти, а ты ведешь себя так, словно собираешься в тюрьму, а не в чудесный дом с приемами и танцами. Ты встретишься там с родственниками. Перестань валять дурака и садись в поезд.

Проводник шел вдоль платформы, закрывая двери, когда Билли Сакстон с охапкой газет, обогнав его, вошел в купе первого класса. Из-за большого тумана он чуть не опоздал на поезд.

Он посмотрел в окно на хрупкую старую леди в старомодной одежде и сердитую девушку в костюме из шотландки для верховой езды и зеленом свитере. Старая леди, наклонив голову, что-то говорила девушке, и по ее напряженной позе можно было понять, что ее уговоры были безуспешными.

Проводник прокричал: «Всем занять свои места!» — и старая леди подтолкнула девушку к открытой двери вагона.

— Я не хочу покидать тебя! — закричала девушка, обнимая старую леди. — Я не хочу уезжать из Суинберна! Видит Бог, как мне не хочется ехать.

— Не плачь, Лаура, — сказала Джинни, обнимая девушку. — Увидишь, все будет хорошо. Поживи там некоторое время, а я буду ждать тебя в Суинберне. Ты вернешься и все мне расскажешь.

Она чуть отстранила от себя Лауру и, убрав упавшие на ее мокрое от слез лицо пряди волос, крепко поцеловала.

— А сейчас иди. И помни, что твой отец хотел бы, чтобы ты вела себя как леди. Этого хочу и я.

Проводник уже подавал сигнал зеленым фонарем. Он дунул в свисток, поезд дернулся, а Лаура все еще стояла на нижней ступеньке лестницы, ведущей в вагон первого класса. Она бросила последний умоляющий взгляд на Джинни, и та с трудом изобразила на лице улыбку.

— Поторопись, Лаура! — закричала она. — Ты задерживаешь отправку поезда.

Лаура неохотно вошла в вагон, проводник захлопнул за ней дверь, и поезд медленно отошел от платформы.

Наблюдая за бабушкой, все еще махавшей и все еще улыбавшейся, Билли готов был поклясться, что увидел в ее глазах слезы.

Дверь в его купе шумно распахнулась, и в него вошла девушка.

— Проклятие, — сердито произнесла она, заметив Билли. — Я не ожидала увидеть здесь кого-то еще.

Сверив номер места с билетом, девушка посмотрела на багаж, уложенный носильщиком на верхнюю полку. Все было правильно: и багаж, и место были ее. Она села на сиденье, обитое голубым бархатом, и разрыдалась.

Билли раздраженно вздохнул. Он планировал почитать газеты, потом немного перекусить и вообще ехать в спокойной обстановке. Он молча смотрел на девушку. Лучше дать ей выплакаться. Хотя она была для него явной помехой, к тому же очень шумной. Ему надо было о многом подумать, а она своими слезами отвлекала его.

Билли Сакстон был самым крупным владельцем скаковых лошадей в Европе, хотя в последние дни чаще бывал в Америке, чем в своем огромном поместье в Уилтшире, присматривая за бизнесом, который достался ему в наследство от богатой американской матери.

Великолепный дом в стиле эпохи короля Якова I, прилегающие к нему окрестности в тысячу акров, включая деревню Моубри, находились во владении семьи только три поколения. Его дедушка купил все это у обнищавших хозяев, когда фортуна изменила им, а к нему повернулась лицом благодаря уникальному шансу открытия химического чистящего вещества, которое он расфасовал и стал продавать под маркой «Средство для чистки всех вещей Сакстона, пригодное для прачечных».

Дед Сакстона разбогател на этом чистящем веществе и стал одним из гигантов индустрии девятнадцатого века. После смерти деда наследство перешло к отцу Билли, который женился на богатой американской наследнице бизнеса «Каши для завтрака», а когда они оба умерли, Билли унаследовал и то и другое.

Тридцатилетний Билли получил образование в Харроу и Кембридже, окончил Гарвардский университет со степенью магистра в области бизнеса и со временем стал знатоком лошадей и скачек. То и другое было главным удовольствием его жизни. Билли был тихим, незаметным человеком с резким голосом. Он слегка заикался, когда испытывал сильное возбуждение, которое случалось каждый раз, когда одна из его лошадей побеждала.

Билли был скромным человеком, ненавидящим публичность, и его фотография появилась в газете только однажды, когда его лошадь победила на важных скачках. Для него главным были лошади, и он отдавал все призы их тренерам, говоря при этом: «Я покупаю только лошадей, а эти парни делают из них победителей».

Билли посмотрел на девушку, сидевшую напротив. Она продолжала громко рыдать, и он не знал, что делать. Он снова вздохнул, еще больше раздражаясь. Ему надо было принять одно важное решение, и он надеялся побыть один, чтобы все обдумать. Последнюю пару дней он провел на Фокстон-Ярде, подумывая о том, чтобы переправить туда парочку своих лошадей для тренировки. Там все, казалось, было очень организованным, место чистое, работники симпатичные. Но в то же время было что-то, чего он никак не мог понять. Уж слишком там было тихо, люди избегали смотреть ему в глаза. Даже лошади казались какими-то подавленными, и он сильно подозревал, что причина заключалась в самом Хаддоне Фоксе.

Вскоре девушка начала успокаиваться. Расправив плечи, она вынула из сумочки носовой платок, вытерла слезы, высморкалась и бросила на Билли сердитый взгляд.

Глаза девушки под ровными темными бровями покраснели, веки припухли, но Билли заметил, что глаза у нее прекрасного янтарного цвета, а длинные ресницы слиплись от слез, которые все еще дрожат на их кончиках, сверкая, как звезды. Густые блестящие волосы падают ей на плечи шелковистой массой. Кожа у нее цвета густых сливок. Носик прямой, скулы широкие, рот плотно сжат. Одним словом, она совсем не похожа на англичанку. Цветом кожи и темными глазами она напоминала ему мать-итальянку.

— Вы не х-хотите рассказать мне, что случилось? Возможно, я смогу помочь.

— Не можете, — резко ответила девушка. — Мне никто не может помочь. Моя судьба хуже смерти. — Ее глаза вспыхнули гневом.

— С-с-смотрите!

— Вы отлично понимаете, что я хочу сказать. — Девушка вновь сердито посмотрела на Билли. — Не понимаю, почему вы так беспокоитесь. Вы меня даже не знаете. Вы для меня посторонний человек.

— Верно. Но я п-посторонний, покой которого был нарушен, когда другой п-посторонний человек ворвался в купе и разрыдался. Мне кажется вполне нормальным высказать вам свою озабоченность.

— О Боже, бабушка возненавидела бы меня за это, — сказала девушка, смутившись. — Она не выносит грубости. Простите. — Она снова готова была разрыдаться. — Я хочу сказать, что приношу вам искренние извинения.

Билли понимающе кивнул:

— Я их принимаю. Ваши извинения в той форме, в которой они были произнесены.

— Вы не похожи на напыщенное ничтожество, тогда почему вы говорите в таком духе? — заметила девушка с ехидной улыбкой.

Когда в Билли пробуждается интерес, он забывает о своем заикании.

— Почему вы решили, что я не напыщенное ничтожество?

Лаура оценивающе посмотрела на своего попутчика. Он был высоким солидным мужчиной, с густыми рыжими курчавыми волосами, продолговатым лицом, слегка похожим на лошадиное, красивыми голубыми глазами, длинным носом, крепким подбородком и плотно сжатыми губами.

— Ваши губы выдают в вас сурового человека. По-моему, вы чем-то похожи на мистера Рочестера. Из «Джейн Эйр». И в вас есть что-то привлекательное, — сказала Лаура, смеясь глазами и забыв о своем горе и «судьбе хуже смерти».

— Я знаком с творчеством Шарлотты Бронте. Правда, я не йоркширец.

— Тогда кто же вы? — Лаура с любопытством посмотрела на мужчину.

— Шотландец, итальянец, американец. Возможно, даже англичанин. Но определенно не йоркширец.

— Это сразу видно, — оживилась Лаура. — Йоркширцы — лучшие мужчины на свете.

Взгляд ее вдруг сделался отсутствующим, и Билли догадался, что она думает о каком-то конкретном молодом человеке.

— Вы не можете одновременно быть всех этих национальностей, — заметила Лаура. — По крайней мере только двух, все остальные исключаются.

— И по правилам предложенной вами игры мне разрешается выбрать только две?

Лаура рассмеялась, и в ее глазах появился интерес.

— Валяйте, — сказала она. — Сначала вы, а потом я.

— Дайте подумать. — Он задумчиво потер подбородок. — Полагаю, что я выберу итало-американца, — это одна национальность, а вторая — шотландец.

— Ха! — торжествующе воскликнула Лаура. — Я сразу поняла, что вы иностранец. Я тоже, но не до такой степени, как вы. Во мне три четверти итальянской крови и одна четверть английской. Вы знаете Флоренцию? Моя мать родом оттуда, а у меня никогда не было возможности съездить туда. Мои родители погибли, когда мне был всего один год. Они утонули. Паром, на котором они плыли к моему дедушке Фиоралди в Тоскану, перевернулся. — Лаура горестно вздохнула. — Я не знала ни матери, ни отца и никогда не была в Италии. Я вообще нигде не была, кроме Харроугейта, где училась в школе, а это недалеко от Суинберна. Меня воспитывала моя бабушка Джинни. Более душевного человека, чем она, я никогда не встречала. Она для меня все. Даже родная мать не могла бы любить меня больше.

На глазах Лауры снова выступили слезы. Билли вынул из кармана пиджака белый носовой платок и молча протянул его ей.

— Все дело в том, что она уже очень стара, — продолжила Лаура дрожащим голосом. — Мне не хотелось оставлять ее одну в Суинберне. Конечно, она там не совсем одна, но без меня. Если бы только старик Маунтджой не прислал это письмо, я бы осталась в Суинберне, к которому прикипело мое сердце. Мне бы не пришлось выступать в роли дебютантки.

— Лорд Маунтджой? — удивленно переспросил Билли. Маунтджой был его соседом по Уилтширу, и, насколько он помнил, ему никогда не приходилось там видеть кого-то, кроме старых друзей. — Вы едете в Лондон, чтобы повидаться с лордом Маунтджоем?

— К сожалению. Такова уж моя судьба.

— Я бы не сказал, что она хуже смерти.

— Если вы сравните это с Суинберном, моей бабушкой и Хаддоном Фоксом, то так оно и есть на самом деле, хотя Хаддон — предатель. Я ненавижу Лондон с его обществом и всеми этими глупыми переодеваниями.

— Хаддон Фокс? — заинтересовался Билли. Ему представлялась возможность удовлетворить свое любопытство и относительно этой девушки, и относительно Хаддона Фокса. — Знаете что, вы, должно быть, проголодались. Почему бы нам вместе не перекусить, и вы могли бы рассказать мне все о Хаддоне Фоксе, лорде Маунтджое и вашей бабушке. Ну и, конечно, о Суинберне.

— И еще о моей скаковой лошади! — радостно добавила Лаура, вскакивая с места и оправляя юбку.

Билли подумал, что она сама, с длинными жеребячьими ногами и большими, опушенными густыми ресницами глазами, отчасти напоминает скаковую лошадь. На ее чулках спустилась петля, ноги были обуты в огромные ботинки на шнуровках, а ужасный твидовый костюм выглядел так, словно был куплен на распродаже подержанных вещей на благотворительном базаре. На самом деле так оно и было.

— Мне не терпится услышать вашу историю, — сказал Билли, ведя Лауру по длинному коридору к вагону-ресторану.

— Итак, — предложил он, когда они сели и сделали заказ, — начните все сначала.

— Мне думается, что бабушка не одобрила бы это, — сказала Лаура, бросив на Билли тревожный взгляд. — В конце концов, вы мне совершенно незнакомый человек.

Билли слегка замялся. Девушка действительно не знала его, а он пока не хотел рассказывать о себе.

— Вы абсолютно правы, — произнес Билли, — но, возможно, это и к лучшему. Два незнакомых человека в поезде рассказывают друг другу свои истории. Совсем как в кино.

— Но вы мне пока о себе ничего не рассказали, — заметила Лаура, настороженно посмотрев на Билли.

— Это потому, что вы все время плакали и не дали мне говорить. Но я назову вам свое первое имя — Б-билли.

— Лаура, — представилась, в свою очередь, Лаура.

— Начинайте первая, и все с самого начала. Давайте с лорда Маунтджоя, — предложил Билли.

Когда Лаура закончила свой рассказ, он сказал, скептически изогнув бровь:

— Значит, вы сейчас на пути к тому, чтобы стать дебютанткой? Судьба хуже смерти?

Лаура с несчастным видом посмотрела на Билли, и он, рассмеявшись, поспешил сменить тему:

— Расскажите мне о Хаддоне Фоксе.

— Хаддон был — вернее, есть — чуть старше меня. Если быть точной, в августе ему исполнится двадцать шесть лет. Он высокий. Блондин. Волосы все время падают ему на глаза. Глаза у него голубые. «Цвета моря», — гордо заявляет он всегда, потому что его отец адмирал. Он живет в очень большом доме — Фокстон-Холле. И занимается тренировкой лошадей. Я помогала ему два лета, когда еще училась в школе. Так мы и познакомились. И я в него влюбилась.

— И именно поэтому вам не хочется ехать в Лондон. Вы хотели остаться в Суинберне и выйти за него замуж?

Прикусив губу, Лаура мрачно смотрела в тарелку с супом, который всякий раз расплескивался, когда поезд подпрыгивал на стыках.

— У Хаддона очень аристократичная семья, — продолжила она. — Его родители считают, что я неподходящая партия для их сына. Они хотят, чтобы у него был титул, чтобы он женился на той, у которой есть деньги и собственность. Хаддон говорит, что они хотят заключить альянс, а не брак по любви.

— А чего хочет сам Хаддон?

— Он обручился с леди Дианой Гилмор, даже не сказав мне об этом.

Глаза Лауры снова наполнились слезами.

— Вы что-то говорили о вашей лошади, — поспешил сменить тему Билли, наблюдая, как официант убирает их тарелки из-под супа и ставит на стол ростбиф и йоркширский пудинг. — Вторая причина, по которой вы хотели остаться в Суинберне.

— Ах да, моя любимая Саша. — Лаура моментально просияла. — Гнедая кобыла. Это была лошадь Хаддона. Он решил, что у нее слабая передняя нога, и хотел отделаться от нее, но никто ее не купил. Тогда, сказав, что от нее не будет никакой пользы, он решил ее убить. Ей было всего два года, а судить о достоинствах лошадей можно, только когда им исполняется три. Я не могла такого вынести. У нее была такая благородная голова. Готова поклясться, что, когда Хаддон сказал, что убьет ее, кобыла повернулась и посмотрела на меня. Она смотрела на меня вот так. — Лаура с душевной мукой в глазах взглянула на Билли.

«У нее глаза цвета хорошего виски», — подумал он.

— Клянусь, что Саша знала, что должна умереть. Конечно же, я сказала Хаддону, что куплю ее, хотя у меня не было денег. «Сколько?» — спросила я, думая, что он ответит: «Забери ее, она все равно ни на что не годна». «Двадцать фунтов, и она твоя, — ответил он, похлопав лошадь по шее. — Кто знает, возможно, она когда-нибудь станет призером». — Лаура слегка нахмурилась. — Мне кажется, что это очень несправедливо по отношению ко мне — запрашивать столько денег, в то время как Хаддон прекрасно знал, что денег у меня совсем нет. Ведь если бы он застрелил лошадь, то не получил бы ни пенни. Я позвонила бабушке и рассказала о своей проблеме, о том, как Саша смотрела на меня, какая она красивая и что я просто умру, если ее застрелят.

Билли улыбнулся: по-видимому, Лаура не знала полумер. Черное или белое; жизнь или смерть.

— И конечно, бабушка дала денег, — закончил он.

— Конечно, дала. Она сказала, что это будет подарок к моему следующему дню рождения. — Лаура счастливо вздохнула. — Я ухаживала за этой лошадью, как за ребенком. И вы знаете что? Хаддон ошибся. Ее хромота была временной. Я массировала ей ногу, выгуливала, тренировала, и она стала прекрасной лошадью. Думаю, что Хадцон никогда не простит мне, что я приобрела прекрасную скаковую лошадь всего за двадцать фунтов. В прошлом году Саша участвовала в трех заездах и выиграла два из них, а в последнем пришла третьей. Я думаю заработать на ней деньги и открыть свой тренировочный полигон в Суинберне.

Теперь вы понимаете, — с жаром добавила Лаура, — почему мне надо поехать в Лондон и пройти весь этот маскарад с переодеванием. Чтобы получить деньги Маунтджоя для открытия своего дела. Я буду тренировать призеров, заработаю кучу денег и буду ухаживать за бабушкой Джинни так, как она когда-то ухаживала за мной.

— И поразите Хаддона, — добавил Билли, завершив ход ее мыслей.

Лаура улыбнулась, предвкушая удовольствие от мщения.

— Я поклялась, что покажу ему, и я это сделаю. Когда у меня будут деньги Маунтджоя, я стану богаче, чем Хаддон. Я отобью у него всех клиентов, и они будут отдавать своих лошадей мне, а не ему.

— Вы считаете себя тренером лучше, чем Хаддон Фокс?

— Гораздо лучше. Хаддон ленив. Всю работу за него делают другие. И что хуже всего: они за него даже думают. — Лаура нахмурилась, подумав о чем-то своем. — Хаддон не слишком умен, — добавила она. — Хотя, если бы вы спросили меня несколько недель назад, я бы и мысли такой не допустила. Да, я хороший тренер. Я всю жизнь имела дело с лошадьми, а стала работать с ними, когда мне было тринадцать лет. Я делала это во время школьных каникул. К тому же в этом деле важно иметь интуицию, чтобы сразу угадать — хорошая лошадь или плохая. Все остальное — тяжелая работа, но я люблю ее. Я никогда не поручу выполнять ее кому-то другому. Мне больше ничего не хочется.

— Даже выйти замуж и иметь детей?

— Конечно, нет. После Хаддона я перестала доверять мужчинам.

— Но ведь Хаддон не единственная причина, по которой вы хотите иметь деньги Маунтджоя? — спросил Билли, подспудно догадываясь, что за словами Лауры таится другой смысл.

— Вы такой умный, — удивилась Лаура и посмотрела Билли в глаза. — Как вы узнали так много обо мне? Конечно, вы правы. У нас нет денег, и бабушка этим очень обеспокоена. Она пытается скрыть это от меня, но я-то знаю. — Торопливым жестом Лаура убрала упавшие на глаза волосы и продолжала: — Знаете, Билли, я уже все спланировала. Я собиралась выйти замуж за Хаддона. Мы хотели вместе управлять Фокстон-Ярдом. Мы бы натренировали много лошадей-призеров, и на заработанные деньги я бы стала содержать бабушку, как она всегца содержала меня. Я спланировала всю свою жизнь. И… остальное вы уже знаете. Я много думала, где раздобыть денег, чтобы поднять Суинберн. Я даже хотела стать наездницей и готова была сбросить вес, но я слишком высокая. Потом пришло письмо лорда Маунтджоя, и у меня появился шанс. Я не собираюсь попрошайничать, — резко добавила Лаура. — По праву все состояние должен был унаследовать мой дедушка. Затем отец, а потом я. Но все досталось старому лорду Маунтджою, и он использует это как приманку. Поэтому я вынуждена ехать и проглотить ее. Прежде чем это сделают другие.

— И это явилось причиной, почему ваша бабушка заставила вас ехать?

Лаура с возмущенным видом посмотрела на Билли:

— Конечно, нет. Моя бабушка — самый бескорыстный человек из всех, кого я знаю. Она просто хочет, чтобы я хорошо провела время. Она хочет, чтобы меня представили обществу, познакомили с другими людьми. Подозреваю, что в мыслях у нее молодые люди. Она считает, что это отвлечет меня от Хаддона и от сегодняшних моих проблем.

— Думаю, что ваша бабушка права, — заметил Билли.

— Я ненавижу Лондон, — резко произнесла Лаура и отказалась от яблочного пирога и мороженого, предложенных официантом. — Мне не нравится мысль стать дебютанткой, и я ненавижу двух других девушек, с которыми даже не встречалась. Они кажутся мне напыщенными и глупыми, и я уверена, что они гонятся за миллионами Маунтджоя. А зачем еще они едут — одна из Америки, вторая из Франции?

— Возможно, они тоже нуждаются в деньгах? — предположил Билли.

Слегка задумавшись, Лаура покачала головой:

— Не так сильно, как я. Мне-то всего и надо, что для бабушки и моих конюшен, а все остальные деньги пусть получат они. Маунтджой никогда раньше не предлагал нам свою помощь, а сейчас, когда остался совсем один, вдруг нами заинтересовался. — Она резко подняла голову и гордо блеснула глазами. — Что касается меня, то я не собираюсь играть в его игры. Я буду сопротивляться ему при каждой возможности.

— Нисколько не сомневаюсь в этом, — ответил Билли.

— Я чувствую себя совершенно разбитой, — сказала она, когда они вернулись в купе. — Все эти разговоры. Эти слезы. — Она зевнула, прикрыв из вежливости рот красной шершавой рукой. — Бабушке было бы стыдно за меня, за то, что я все время болтала о себе. Я даже не додумалась попросить вас рассказать о себе. У меня к вам столько вопросов.

Лаура сразу же заснула и проснулась только тогда, когда экспресс прибыл на вокзал Кингз-Кросс. Билли смотрел на нее, думая о том, какая она честная и скромная девушка.

Наклонившись, он взял Лауру за руку. Она была грубой, с обгрызенными ногтями.

— Проснитесь, Лаура! Мы уже приехали.

— О нет, — простонала девушка и моментально проснулась. — Я же говорила: «Моя судьба хуже смерти».

Билли вызвал носильщика и наблюдал, как тот укладывал на тележку обшарпанный школьный чемодан Лауры и пару сумок из коричневой бумаги.

— Давайте прощаться, Лаура, — проговорил Билли, улыбаясь.

— Вы были правы, — сказала Лаура. — Я говорю о нашей игре. У вас больше национальностей, чем две. Вы произносите мое имя на итальянский лад, а говорите по-американски. Если принять во внимание ваше шотландское происхождение, то у вас целых три национальности.

— А может, и больше, — добавил Билли, рассмеявшись. — Я очень правдивый человек.

— Я так ничего и не узнала о вас, — с грустью заметила Лаура. — Возможно, мне и не стоило рассказывать вам о себе так много. Я выболтала все свои секреты.

— Я их сохраню, — прошептал Билли. — Сохраню до самой смерти.

Лаура содрогнулась от его слов, затем поспешно поцеловала Билли в щеку.

— Спасибо за вкусный ленч. Спасибо за понимание. — Она немного помолчала, глядя в его красивые голубые глаза, а потом добавила: — Надеюсь увидеться с вами снова.

Она ушла вслед за носильщиком и даже не оглянулась, когда шофер, одетый в темно-бордовую ливрею, усадил ее в поджидавший у выхода «роллс-ройс».

Засунув руки глубоко в карманы своего синего пальто, Билли стоял, глядя вслед машине, пока она не исчезла из виду. Одну вещь он знал наверняка: у старого лорда Маунтджоя с Лаурой хлопот будет полон рот. Его жизнь уже никогда не станет прежней. И что-то подсказывало, что и его, Билли, жизнь тоже.

Он решил, что найдет предлог позвонить лорду Маунтджою и напроситься на бал. Билли улыбнулся, представив себе удивление на лице Лауры, когда она его увидит. Он, конечно, расскажет ей, кто он такой, и они поговорят о лошадях и скачках. Возможно, он сможет помочь ей. Фактически он в какой-то степени уже помог ей: теперь, зная ее отношение к Хаддону Фоксу, он никогда не воспользуется его услугами. Можно считать, что Лаура уже отомстила ему.

Улыбаясь, Билли сел в такси, которое отвезло его в «Клариджез», гостиницу, где он снимал огромный номер всякий раз, когда приезжал в Лондон.

Глава 23

Дом Маунтджоя занимал целый квартал на Керзон-стрит. Он был построен из светлого французского известняка, с дюжиной высоких окон и увенчан серой мансардной крышей. На лестнице, ведущей к двойным дверям из резного дуба, седовласый дворецкий уже поджидал Анжу.

— Добрый день, мисс Маунтджой, — сказал он, когда она вышла из машины. — Меня зовут Джонсон.

— Добрый день, Джонсон, — ответила Анжу, оглядывая просторный холл, в центре которого располагалась внушительных размеров лестница, ведущая на верхнюю галерею с колоннами; мраморный пол был выложен в виде рисунка, а искусно выполненные лепные корзины разрисованы золотыми листьями. На стенах висели массивные гобелены и картины, а между мраморными консолями стояли позолоченные диваны эпохи Людовика XIV, окруженные цветущими растениями. Все это напоминало дворец, и Анжу подумала, что лорд Маунтджой, должно быть, гораздо богаче, чем она предполагала.

Джонсон повел ее наверх по лестнице.

— Мисс Ханичайл приехала вчера, — сказал он, — а мисс Лауру мы ожидаем завтра.

— Мисс Ханичайл? — переспросила удивленно Анжу.

— Она из Техаса, мисс, и поселилась в желтой комнате в конце коридора.

Открыв дверь, Джонсон отступил в сторону, пропуская Анжу.

— Лорд Маунтджой решил, что вам понравится голубая комната, мисс.

— Она действительно голубая, — проговорила Анжу, рассматривая голубые, с рисунком персидские ковры, стены с такими же обоями и тяжелые парчовые шторы. Комната была большой, с высоким потолком, огромной кроватью на четырех столбиках, письменным столиком у одного из трех окон, выходящих на Керзон-стрит, и разными другими столиками, креслами, софами и расставленными по всей комнате лампами с отделанными бахромой абажурами. Рядом располагались гардеробная и ванная комната.

— Все прекрасно! Спасибо, Джонсон, — поблагодарила, улыбаясь, Анжу. — Мне кажется, что я буду здесь счастлива.

— Скоро придет ваша личная горничная Агнес, чтобы распаковать вещи, мисс. В маленькой гостиной внизу в четыре часа будет сервирован чай.

Глаза Анжу заблестели при мысли о личной горничной. Она подумала, что жизнь улыбнулась ей, и если она будет умной, то, возможно, никогда снова не станет бедной и ей не придется быть куртизанкой или выходить замуж за деньги.

Оставив Агнес распаковывать вещи, Анжу не спеша спустилась вниз по лестнице, перила которой были сделаны из резного оникса, а ступени устилала дорогая ковровая дорожка цвета бургундского вина. Анжу нравились и окружавшая ее роскошь, и бросавшееся в глаза богатство. Она страстно желала иметь все это. Ей хотелось быть хозяйкой этого дома, поддерживать его стиль, расточительно тратить деньги. С миллионами Маунтджоя она была уверена, что так оно и будет.

Анжу осмотрела большую гостиную, затем малую, библиотеку, кабинет, комнату для визитов, большую и малую столовые. В задней части дома она нашла прекрасный бальный зал с блестящим полированным паркетом и великолепными уотерфордскими канделябрами. Высокие французские окна выходили на вымощенную плитами террасу с лестницей, ведущей в английский парк.

— Господи, — потрясенно прошептала Анжу, — так вот где состоится наш первый бал.

Она вернулась в холл и стала внимательно его рассматривать. В этот момент на лестнице появилась Ханичайл. Она провела ночь в Маунтджой-Хаусе в одиночестве, если не считать многочисленных слуг. Она одна обедала, обслуживаемая ливрейным лакеем под присмотром неулыбчивого седовласого дворецкого. Она чувствовала себя неуютно в огромной, похожей на пещеру спальне, напичканной антиквариатом и мрачными портретами предков Маунтджоя. Когда Ханичайл погасила свет, ей стало страшно: тени сгущались; красные угольки в камине потрескивали и выпускали снопы искр; за высокими окнами зловеще мигали уличные фонари. Вспомнив о привидениях, она закрыла глаза и постаралась заснуть, но сон не шел к ней. Сейчас, увидев Анжу, она была просто счастлива.

— Господи, как я рада тебя видеть! — закричала она, сбегая с лестницы и протягивая к Анжу руки. — Привет! Я Ханичайл. О нет, нет, я Элоиз.

Анжу оглядела девушку с ног до головы, сразу отметив про себя ее плохой твидовый костюм и грубые туфли.

— Так вот, значит, как выглядят техаски, — сказала она, не скрывая удивления.

— Что ты хочешь этим сказать? — отпрянув, спросила Ханичайл. — Техаски выглядят так же, как и все: одна голова, две руки, две ноги. Совершенно нормально, я бы сказала.

— Так же нормально, как и твое имя, — ехидно заметила Анжу.

— У тебя нет никакого права говорить подобные вещи, — огрызнулась Ханичайл. — Навряд ли Анжу можно назвать нормальным именем. Это как раз тот случай, когда говорят: «Не смейся — горох не лучше бобов», если ты меня спросишь.

— Никто тебя не спрашивает, — ответила Анжу, нахмурившись. — А где лорд Маунтджой? Он ждет меня.

— Меня он тоже ждет, но его до сих пор нет. Дворецкий сказал, что он задерживается из-за тумана, и передал, чтобы мы чувствовали себя здесь как дома и ни ногой за порог, пока он не появится.

От такой идеи Анжу громко рассмеялась.

— Очевидно, лорд Маунтджой — оптимист, — сказала она. — Неужели ты не понимаешь, Ханичайл Маунтджой, что за порогом этого дома нас ждет Лондон? Магазины, кафе, ночные клубы? — Глаза Анжу восторженно заблестели. — Что касается меня, то я не собираюсь ждать.

— Ты хочешь сказать, что ослушаешься его? — спросила Ханичайл, слегка напуганная такой смелостью.

— Конечно, нет. Если лорд Маунтджой так дурно воспитан, чтобы не встретить своих гостей, то вряд ли он может ожидать, чтобы мы здесь сидели и кисли. Что скажешь, Ханичайл? Ты готова к приключениям? — Видя, что та колеблется, Анжу добавила: — Давай. Смелее.

— У меня нет денег, — в нерешительности проговорила Ханичайл.

— Нам не нужны деньги. Мы прогуляемся по парку, покормим уток, посмотрим на англи чан в их естественной среде обитания. Потом покатаемся на одном из этих больших красных автобусов, прошвырнемся по магазинам «Харродз» и «Фортнум и Мейсон».

Ханичайл рассмеялась, и Анжу воодушевленно добавила:

— Я напою тебя чаем в «Ритце». Что скажешь на это, Ханичайл Маунтджой?

— Договорились. Я никогда не была в «Ритце» и тем более не пила там чай.

— Все когда-нибудь бывает впервые, — радостно заметила Анжу, подмигнув. — Джонсон, — позвала она, направляясь с Ханичайл к двери, — мы отправляемся пить чай. И скоро вернемся.

— Извините меня, мисс Анжу, — в растерянности проговорил Джонсон, — но лорд Маунтджой сказал, чтобы вы ждали его здесь.

— Когда лорд Маунтджой приедет, мы именно здесь и будем. Именно здесь мы будем ждать его, — холодно ответила Анжу.

В конце Керзон-стрит Анжу спросила у полицейского, как дойти до «Ритца»; затем они прошли по Мейфэру до Берлингтонского пассажа и вышли на Пиккадилли. Анжу вошла в двери огромного отеля с таким видом, словно была его владелицей. Сверкающий мрамор, позолота, хрустальные канделябры «Ритца» не могли сравниться по великолепию с Маунтджой-Хаусом, но Анжу с удовольствием подумала, что здесь было гораздо оживленнее. В дальнем углу играл струнный квартет, и здесь было множество молодых людей, приятно проводящих время.

Главный официант показал им тихий столик около стены, наполовину закрытый пальмой в горшке, но Анжу, высокомерно вскинув подбородок, сказала, что определенно не хочет сидеть там, где ее никто не видит. Она промаршировала к столику, расположенному в самом центре комнаты, где за соседним столиком сидели двое привлекательных молодых людей. Садясь, она бросила на них из-под опущенных ресниц оценивающий взгляд. Они что надо, удовлетворенно решила она.

Заказывая чай, Анжу послала им соблазнительную улыбку.

— Mon Dieu, mais il fait ires chaud, ici,[4] — сказала она, обмахивая лицо меню, как веером.

Ханичайл не знала французского, но, судя по вееру, догадалась, о чем идет речь.

— Ты не узнаешь, что такое настоящая жара, пока в жаркий летний день не объедешь все ранчо в Техасе, — сказала она, усмехнувшись. — Сорок градусов в тени, но тени там нет. Ты не можешь дождаться, когда вернешься домой и встанешь во дворе под насос, чтобы смыть с себя пыль.

Анжу посмотрела на Ханичайл, вздохнула и снова перевела взгляд на молодых людей. Они улыбнулись ей в ответ, и она поспешила отвернуться. Анжу прекрасно знала, что скажи она им хоть одно ободряющее слово, и они присоединятся к ним. Но она решила не подавать повода, по крайней мере сейчас.

Официант принес чай, и Анжу с Ханичайл жадно набросились на сандвичи с копченым лососем и пикулими, на лепешки с клубничным джемом и сливками и маленькие французские пирожные, хотя Анжу старалась вести непринужденную беседу, время от времени поглядывая на своих соседей.

Покончив с едой, она кончиком розового языка слизнула с губ сливки и открыто посмотрела на молодых людей, улыбнувшись им. Они радостно заулыбались в ответ.

Официант подал счет. Анжу просмотрела его, открыла сумочку и стала рыться в ней.

— О Боже, — воскликнула она, драматическим жестом хватаясь за сердце.

— Что случилось? — встревожилась Ханичайл.

— Кажется, я забыла дома кошелек. У меня нет ни единого су, чтобы оплатить счет, — ответила с невинным видом Анжу и бросила беспокойный взгляд на молодых людей.

Ханичайл охватил ужас. Она уже видела, как полицейский ведет их в наручниках через холл отеля, и представила себе месяцы, проведенные на кухне за мытьем посуды.

— Что же нам делать? — в отчаянии прошептала она.

И тут, как Анжу и предполагала, из-за соседнего столика поднялся светловолосый молодой человек.

— Простите меня, — сказал он, — но я невольно все слышал. Представляю, как вы неловко себя чувствуете. Пожалуйста, разрешите мне помочь вам.

Ханичайл смотрела на Анжу, улыбающуюся молодому человеку, и вдруг догадалась, что Анжу знала, что у нее нет денег. Это был план, и он сработал.

— Спаситель, — с восхищением в голосе произнесла Анжу. — Вот видишь, Ханичайл, все, что говорят об англичанах, оказывается правдой. Они настоящие джентльмены. Ты только посмотри, как изящно этот молодой человек предложил свою помощь двум девушкам в их несчастье. Я должна поблагодарить вас, месье…

— Ролл Фернесс и Арчи Брайтвелл, — представились молодые люди.

— Я Анжу д'Аранвиль Маунтджой, а это Ханичайл, — ответила Анжу, небрежно поведя рукой в сторону Ханичайл, которая в ужасе смотрела, как Ролл кладет пятифунтовую купюру на их счет.

— Маунтджой? — удивленно переспросил Арчи. — Вы состоите в родстве со старым графом?

— Это наш двоюродный дедушка, — с гордостью ответила Анжу. — А сейчас мы думаем наведаться в «Фортнум и Мейсон».

Она поднялась и, не глядя на молодых людей, оправила юбку.

И снова, как она и предполагала, Ролл и Арчи предложили сопровождать девушек в магазин. Когда они вышли из него часом позже, руки Анжу были полны коробок с шоколадом и цветами.

— Как тебе это удалось? — растерянно спросила Ханичайл, когда молодые люди подвезли их на такси к Маунтджой-Хаусу и распрощались.

— Легко, когда знаешь как, — ответила Анжу, рассмеявшись. — Тебе этого никогда не постичь, Ханичайл.

Лаура, откинувшись на мягком сиденье из дорогой кожи, наблюдала, как Бриджес ловко маневрировал в плотном потоке машин на улицах Лондона. Она заметила, что люди поворачивают головы, чтобы посмотреть на дорогую машину, и подумала, как сильно позавидовал бы ей Хаддон, увидев, что она едет по Лондону в дорогом «роллс-ройсе» с шофером, одетым в ливрею.

Сейчас она ясно отдавала себе отчет, что плохого было в Хаддоне: он не хотел любить хорошую и преданную женщину. Ему были нужны дорогие дома, машины, одежда. Он хотел иметь яхты и виллу на Барбадосе. Но что самое худшее, он знал, что сам никогда не заработает всего этого, так как очень ленив. Имея богатую жену, он мог нанять кого-то, чтобы управлять Фокстон-Ярдом, а сам одевался бы в дорогую одежду и изображал из себя хорошо известного тренера.

Лаура уже в сотый раз подумала о том, что прекрасно обойдется и без него. Тогда почему же, спрашивала она себя, так болит сердце?

— Уязвленная гордость, — отвечала на это ее бабушка Джинни. — Вот от чего ты страдаешь, моя девочка. И нет от этого лучшего лекарства, чем другой мужчина.

Лаура надеялась, что она права. В конце концов, уговаривала она себя, в поезде, разговаривая с Билли, она совсем не думала о Хаддоне. Да, Билли и в самом деле прекрасный человек. Как жаль, что она всю дорогу говорила только о себе и ничего не узнала о нем.

И правда жаль, потому что, по всей вероятности, она никогда с ним больше не увидится.

Бриджес свернул налево на Керзон-стрит, затем опять налево и въехал в большой, мощенный булыжником двор. Лаура посмотрела в окно машины на огромный дом.

— Господи, — прошептала она, когда швейцар распахнул дверцу. — Как бы мне хотелось, чтобы его увидела бабушка.

Джонсон поджидал ее на верхней площадке лестницы, а швейцар достал из багажника старый школьный чемодан и две сумки из коричневой бумаги.

— Полагаю, это не то, к чему вы привыкли, — сказала она швейцару.

Он бросил на нее удивленный взгляд, но даже не улыбнулся, так как слишком дорожил своей работой, да и Джонсон смотрел на них словно ястреб.

— Добрый вечер, мисс Маунтджой, — поздоровался он. — Путешествие было приятным?

— Очень приятным, спасибо, — ответила Лаура, снова вспомнив Билли.

— Меня зовут Джонсон, мисс.

— Здравствуйте, — сказала Лаура с вежливой улыбкой.

— Швейцар отнесет вещи в вашу комнату, мисс. Следуйте за мной, и я покажу вам вашу комнату.

Лаура последовала за дворецким вверх по огромной лестнице, оглядывая все вокруг широко открытыми глазами.

— Господи, — прошептала она, глядя на длинный коридор, покрытый дорожкой цвета бургундского вина, — ему нет конца.

Она смотрела направо и налево: на мраморные статуи римских императоров и греческих нимф, которые, в чем она ничуть не сомневалась, были подлинниками; на вазы с красивыми цветами, стоявшие на мраморных консолях, и на маленькие французские диваны эпохи Людовика какого-то, на которых, как ей показалось, никогда не сидели, потому что они выглядели очень твердыми.

— Мисс Ханичайл расположилась в желтой комнате в конце коридора, — сказал Джонсон, а мисс Анжу напротив вас — в голубой. Лорд Маунтджой подумал, что вам может понравиться розовая комната рядом с комнатой мисс Ханичайл.

Дворецкий распахнул двойную дверь и отступил, пропуская Лауру вперед.

Она вошла в комнату и увидела потрясающие розовые обои с рисунком, красивые розовые шторы и розовый узорчатый ковер. Огромная кровать была застлана таким же покрывалом. Повсюду стояли розовые вазочки и прочие безделушки. А на туалетном столике и многочисленных маленьких столиках были расставлены серебряные с позолотой предметы.

Лаура вспомнила свою комнату в Суинберне, с простыми кремовыми обоями в полосочку, простым столиком и старой медной кроватью, где, как ей рассказывали, мать родила ее.

— Это так отличается от моего дома, — проговорила она.

Швейцар поставил ее чемодан на подставку с такой осторожностью, словно это было что-то драгоценное. В это время в дверях появилась молодая служанка.

— Это Джози, — представил ее Джонсон. — Она ваша личная служанка, мисс Лаура. Джози будет во всем помогать вам.

— Моя личная служанка? — Лаура удивленно посмотрела на хорошенькую блондинку в черном платье, белой наколке из органзы и таком же белом фартуке и рассмеялась при мысли, насколько все это забавно. — Ну хорошо, Джози, это даже интересно.

— Да, мисс, — скромно ответила девушка, но когда Джонсон отвернулся, она позволила себе улыбнуться.

— Лорд Маунтджой задерживается из-за тумана, мисс. Он приедет сюда при первой возможности, — сообщил Джонсон. — Две других молодых леди уже приехали. Обед планируется в половине восьмого. Напитки, если вы их любите, в семь в малой гостиной.

— В малой гостиной, — повторила Лаура. — Спасибо, Джонсон.

Лаура обошла свою комнату, осматривая одну за другой восхитительные вещицы тонкой работы и прикидывая их возможную стоимость. Она опробовала кровать и нашла ее твердой, но удобной, что было гораздо лучше, чем в большинстве английских домов, где новые матрасы не считались предметом первой необходимости и где продолжали спать на старых викторианских, набитых конским волосом, у которых со временем образовывалась вмятина посредине, а выпиравшие пружины врезались в бока.

Лаура села за туалетный столик и посмотрела на себя в зеркало в серебряной оправе, желая узнать, стала ли она выглядеть лучше в этой дорогой обстановке, чем дома, когда смотрелась в маленькое простое зеркальце. Затем она прошла в ванную комнату, где Джози наполняла для нее ванну. Открыв флакон с солью для ванны, Джози понюхала ее.

— Запах розы, конечно, — сказала Лаура.

— Чего же еще, мисс, — согласилась служанка. Их взгляды встретились, и они обе рассмеялись.

Сев на край ванны из розового мрамора, Лаура спросила:

— Скажи мне, на что это похоже — работать здесь?

— Похоже, мисс? Ну, я полагаю, что это хорошая работа. — Взяв из шкафа розовый банный халат и розовые тапочки, Джози положила все это рядом с ванной. — Откровенно говоря, мисс, раньше я была просто горничной. Видите ли, здесь раньше не было молодых леди, а поэтому не было и нужды в их служанках. До того как умерла графиня, у нее была своя служанка, но с тех пор прошло более сорока лет.

— Ты хочешь сказать, что лорд Маунтджой жил здесь все эти годы один? — Лаура представила себе, как старый человек расхаживает по своему огромному дому и компанией ему служат только воспоминания.

— Совершенно верно, мисс. Раз в месяц он дает обед, чтобы, как он сам говорит, отдать долг, но настоящих развлечений здесь не было многие годы. Должна сказать вам, мисс, что мы все с нетерпением ждем какого-нибудь веселья. Бала или чего-то в этом роде. Это внесет оживление в старый дом.

Лаура знала, что нельзя расспрашивать слуг об их хозяевах, но любопытство взяло свое.

— Что представляет собой лорд Маунтджой?

— Мне трудно сказать, мисс. Я едва вижусь с ним. Но мне кажется, что он немного вспыльчивый, быстро выходит из себя. А вообще он прекрасный работодатель, мисс.

Лаура думала о лорде Маунтджое, лежа в ванне и вдыхая в себя запах роз. Ей было интересно, как он поведет себя, когда узнает причину, по которой она нуждается в его деньгах. Ну конечно, ей нужны не все деньги, но достаточно, чтобы купить конюшню и стать тренером. Она подумала, что он мог бы продать часть антиквариата из ее комнаты и ей бы вполне хватило этих денег. А для него это была бы капля в море.

Джози сказала ей, что нет необходимости одеваться к обеду, так как приезда лорда Маунтджоя пока не ожидается.

— За обедом вас будет только трое, — уточнила она, помогая Лауре одеваться.

Лаура надела шелковое платье цвета янтаря, которое бабушка перешила для нее из своего платья, янтарные серьги, тоже принадлежавшие ее бабушке, простой золотой браслетик, подаренный ей на восемнадцатилетие, и поношенные коричневые туфли.

Джози расчесывала ей волосы до тех пор, пока они не заблестели, затем спросила ее, не хочет ли она зачесать их вверх, на что Лаура ответила, что и так сойдет, и она была готова.

— Я готова к встрече со своей судьбой, — сказала она Джози и рассмеялась, вспомнив собственные слова, что ее судьба хуже смерти.

Сбегая вниз по широкой лестнице, она надеялась, что ее предсказание не сбудется.

Джонсон ждал ее в холле, чтобы проводить в гостиную.

— Другие молодые леди уже ждут вас, мисс, — сказал он, открывая дверь.

— Мисс Лаура Суинберн Маунтджой, — торжественно произнес он.

Высокая блондинка вскочила на ноги и, улыбаясь, направилась к Лауре. Вторая, рыжеволосая и красивая, стояла, лениво прислонившись к каминной полке. Она не сделала ни единого движения навстречу Лауре, и та догадалась, что она оценивает конкурентку.

— Рада познакомиться с тобой, — сказала Ханичайл, пожимая Лауре руку. — А это Анжу.

Анжу неохотно подала руку.

— Как было бы чудесно, если бы мы все стали подругами, — сказала Ханичайл, вся сияя. — Откровенно говоря, у меня никогда не было подруг.

— Означает ли это, что у тебя никогда не было и бойфренда? — спросила Анжу с презрительной усмешкой.

— Почему не было? Том Джефферсон — мой самый близкий друг. Нет ничего такого, что бы Том не знал обо мне. Ну почти ничего, — быстро поправилась Ханичайл.

— В самом деле? — ехидно спросила Анжу.

— Послушай-ка, Анжу д'Аранвиль Маунтджой, — сказала, разозлившись, Ханичайл. — Там, откуда я родом, люди не говорят намеками. Они высказываются открыто и честно.

— Браво! — Лаура восторженно захлопала в ладоши. — Но тебе надо привыкать к этому, Ханичайл. Англичане мастаки недоговаривать то, что у них на уме. Они обведут тебя вокруг пальца так, что ты даже не заметишь этого. А потом еще скажут, что это потому, что ты толстокожая. Я знаю это по своему опыту.

— Полагаю, что у тебя никогда не было бойфренда, не так ли, Ханичайл? — снова насмешливо спросила Анжу.

— У меня никогда не было времени даже подумать об этом, — ответила Ханичайл, покраснев. — Я была слишком занята.

И тут она вспомнила Алекса, его поцелуй и цветы, которые он прислал ей.

— Хотя почему, есть, — поспешно добавила она. — Конечно же, у меня есть бойфренд.

— И как его зовут? — спросила Лаура, вступая в разговор.

— Его зовут Алекс. Алекс Скотт.

— Алекс Андреос Скотт! — удивленно воскликнула Лаура.

— Мы познакомились на корабле, — пояснила Ханичайл. — Мы вместе обедали. Он целовал меня.

Анжу разразилась смехом.

— Самый богатый в мире человек поцеловал тебя? Известный, богатый, загадочный Алекс Андреос Скотт? Я тоже с ним обедала накануне вечером в Париже, в одном интимном маленьком бистро, которые он так хорошо знает. — Она мечтательно вздохнула и закрыла глаза. — Какой же он мужчина! Лучше в мире не найдешь. А какой сексуальный! И как целуется…

— Прекрати, — вмешалась Лаура, увидев, что на глазах Ханичайл выступили слезы.

— Ты… ты сука! — выпалила Ханичайл и бросилась к двери.

Но Анжу и Лаура уже не видели этого. Они смотрели на человека, стоявшего в дверях и наблюдавшего за ними.

Ханичайл налетела прямо на него. Смахнув с глаз слезы, она посмотрела вверх и выдохнула:

— О…

Анжу поспешно поставила свой джин-вермут, а Лаура выпрямилась. Ханичайл отступила на два шага назад, потеряв от страха дар речи.

Лорд Маунтджой молча смотрел на девушек холодным взглядом. Спустя минуту он так же холодно сказал:

— Надеюсь, что эта маленькая стычка не ваша обычная привычка вести беседу, молодые леди. Если же это так, то мне определенно придется заменить обращение «леди» на «кухарки». Тот разговор, свидетелем которого я стал, велся именно на этом уровне. Уверен, что вы согласны со мной. Ханичайл понуро повесила голову: она знала, что никогда не научится вести себя как леди.

— Извините, лорд Маунтджой, — сказала Лаура, сгорая от стыда, словно ее застали на месте преступления.

Оправившись от удивления, Анжу бросилась к старому лорду:

— О, дядя Маунтджой. Это всего лишь девичья болтовня. — Она запечатлела поцелуй на холодной щеке старика. — Сейчас мы попытаемся исправить ваше впечатление о нас. Разрешите нам представиться. Я, естественно, Анжу и с нетерпением ждала встречи с моим единственным английским родственником, о котором так долго ничего не знала.

Глядя в глаза Маунтджою, Анжу одарила его искренней улыбкой. Как она и предполагала, он улыбнулся ей в ответ. Конечно, он был недоволен, но опасность миновала.

— А это Лаура Суинберн, — сказала Анжу, не давая Лауре возможности представиться самой. — Лаура из Йоркшира, как я полагаю. А это, — она небрежно махнула рукой в сторону Ханичайл, которая стояла понурив голову, — мисс Ханичайл из маленького местечка в штате Техас.

— Здравствуйте, — резким голосом поздоровался лорд Маунтджой с девушками.

Сейчас, когда они все собрались, у него не было ни малейшего представления, о чем говорить с ними. Он уже много лет не разговаривал с молодыми женщинами, а тут еще иностранки. Ему внезапно захотелось, чтобы Софи Маунтджой была рядом. Она была замужем за дальним родственником, тоже убитым на войне, и обещала заботиться о них как наседка, в чем он сильно сомневался. Софи Маунтджой никогда не была матерью, и скорее она будет присматривать за девушками как ястреб. Под ее надзором его девочки не посмеют сделать и шага. Софи вымуштрует их.

Вынув из кармана золотые часы, лорд Маунтджой посмотрел на них.

— Ну ладно, — сказал он, пряча часы обратно. — Мне пора в клуб. Встретимся завтра утром в моей библиотеке ровно в девять. Обсудим ваше будущее.

Он повернулся и ушел, оставив девушек одних в полном недоумении.

Глава 24

На следующее утро без пяти девять лорд Маунтджой расхаживал по клетчатому ковру, заложив руки за спину и то и дело поглядывая на каминные часы. Часы заскрипели, и маленький золотой херувим протрубил в миниатюрный гонг девять раз.

— Опаздывают, — громко сказал лорд Маунтджой. — Черт бы их побрал, я знал, что так и будет. С женщинами всегда так.

В этот момент раздался стук в дверь, и старый лорд рявкнул:

— Войдите!

Шустрая француженка была первой; что-то подсказывало Маунтджою, что именно она будет первой: она не принадлежала к тому типу женщин, которые стоят в хвосте очереди. Затем появилась йоркширская девица, и последней была американка.

— Доброе утро, лорд Маунтджой, — хором выпалили девушки, словно отрепетировав.

— Надеюсь, вы хорошо спали, дедушка, — добавила Анжу, приветливо улыбнувшись.

— О, гм! Спасибо. Да, да… — ответил лорд Маунтджой, немного растерявшись.

Он молча обошел вокруг девушек, критически оглядывая каждую, словно курсантов военного училища в Санд-херсте, а затем подытожил про себя результат. Что он имеет? Одну высокую, нескладную техасскую фермершу с необыкновенно светлыми волосами; одну замкнутую, с ухватками мальчишки лошадницу из Йоркшира и одну француженку в слишком короткой юбке и с кокетливым взглядом. Сердце Маунтджоя екнуло при мысли, каким образом Софи Маунтджой сможет превратить этих девиц в дебютанток. Это казалось ему невозможным.

Маунтджой снова посмотрел на часы, подумав, что Софи слишком запаздывает. Почему эти женщины не могут приходить вовремя? В этот момент в дверь постучали, и Джонсон возвестил:

— Леди Софи Маунтджой, сэр.

Девушки повернулись в сторону Софи, когда та вплыла в комнату. Она была высокой и царственной, настоящей гранд-дамой, с седыми, безукоризненно уложенными волосами, пышной грудью, обильно украшенной бриллиантовыми брошками.

— Доброе утро, Уильям, — сказала она грохочущим голосом, который можно было услышать за милю, и поцеловала воздух рядом с его щекой. — Хотя его нельзя назвать добрым. Погода дождливая, а движение отвратительное.

Софи повернулась и посмотрела на девушек, а те, в свою очередь, оценивающе рассматривали ее.

— Так-так, что у нас здесь имеется, — сказала Софи, поднеся к глазам золотой лорнет.

Оглядев внимательно девушек, она ехидно заметила:

— Нечего сказать, девушки Маунтджой. Больше похожи на гадких утят Маунтджой. Затея дорогая, — продолжила Софи, обращаясь к Маунтджою. — Тебе придется потратить кучу денег, чтобы превратить этих Золушек в принцесс и найти для них прекрасных принцев. — Снова приложив к глазам лорнет, Софи посмотрела на ноги девушек. — И найти хрустальную туфельку больших размеров.

— Я отдаю их в надежные руки, Софи, — сказал Маунтджой. — Сделай с ними, что сможешь, чтобы они не опозорили имя Маунтджой.

— Предоставь это мне, Уильям, — ответила Софи. — Уж если кто и может это сделать, так это я.

Когда лорд Маунтджой вышел из комнаты, Софи обратилась к девушкам:

— Вы хотя бы представьтесь.

Естественно, первой это сделала Анжу.

— Анжу д'Аранвиль, тетя Софи, — сказала она, выступая вперед и целуя Софи в сильно напудренные щеки.

Тетя Софи в ужасе замахала на нее руками.

— Первое, чему ты должна научиться, — не целовать англичан, особенно при первом знакомстве. Это просто недопустимо.

— Простите, тетя Софи. — Анжу обезоруживающе улыбнулась.

Лаура протянула свою шершавую, с обгрызенными ногтями руку и сказала:

— Здравствуйте. Я Лаура Суинберн.

Тетя Софи слегка повела носом и прикрыла его носовым платком.

— И все еще с запахом конюшни, — заметила она. Лаура покраснела.

— О Господи, — сказала она. — Обычно я надеваю этот свитер, когда иду к лошадям. Он чистый, но лошадиный запах, должно быть, въелся в него.

— Урок первый: никогда не надевай одежду, в которой ходишь в конюшню. Прошу тебя запомнить это, моя девочка.

Ханичайл гордо вздернула подбородок: она останется такой, какая она есть, и черт с ней, с этой тетей Софи.

— Ханичайл Маунтджой из Техаса, — сказала она.

— Техас, гм. — Тетя Софи внимательно оглядела Ханичайл через лорнет. — Это там, где Джордж наконец обосновался? На ранчо?

— Да, мэм. Но я никогда не видела его. Он умер еще до моего рождения.

— Твоя мать была актрисой?

Ханичайл улыбнулась, подумав, как была бы довольна Роузи таким определением.

— Да, мэм, она была самой сексуальной стриптизершей, когда мой отец познакомился с ней.

Ханичайл заметила, что все в изумлении посмотрели на нее.

— Господи, прости, — сказала тетя Софи, совершенно потрясенная. — Полагаю, что нам нет необходимости разносить этот факт по всем гостиным Мейфэра. Если ты просто скажешь, что она работала в театре, этого будет вполне достаточно.

Немного помолчав, она добавила своим громовым голосом:

— А сейчас, молодые леди, нам пора приниматься за работу. Нам предстоит за короткий период времени сделать из вас презентабельных девушек. Задача сложная, но мы с лордом Маунтджоем надеемся справиться с ней. Того же самого мы ждем от вас.

Софи снова оглядела девушек и предостерегающе заметила:

— Никакого разгильдяйства, никакой неряшливости, никакой лени. Я просто этого не допущу. Маунтджои всегда были известны своей выдержкой и гордостью. Того же самого я ожидаю и от вас, девочки. Ты должна научиться нравиться, — сказала тетя Софи, глядя на Лауру. — А ты не выставляй себя напоказ, — добавила она, обращаясь к Анжу. — А ты научись слушать, вместо того чтобы много болтать, — заметила она Ханичайл. — Судя по всему, у вас совсем нет хорошей одежды, — продолжала она. — Лично я не выношу французских дизайнеров: на мой взгляд, они совершенно не понимают английского вкуса. Поэтому я назначила встречу с новым молодым модельером Норманом Хартнеллом. Он сконструирует вам бальные платья и платья для презентации. Мы также пойдем к Виктору Стайбелу, к Бета и в Найтс-бридж, чтобы приобрести дневные платья и костюмы. — Посмотрев на девушек, Софи вздохнула еще раз, осознав трудность поставленной перед ней задачи, и в раздражении произнесла: — А пока я немедленно отвезу вас в «Суон энд Эдгар», так как не могу больше видеть то, что на вас надето. А что касается тебя, моя дорогая, то ты выставляешь свои ноги больше, чем принято, — холодным тоном заметила она Анжу. — Я лично скажу модельеру, чтобы он удлинил твои юбки до разумных пределов.

Анжу вздохнула, с сожалением подумав о Париже, Скьяпарелли, Шанель и Уорте, за одежду которых она была готова умереть.

Остаток утра девушки провели в примерочных «Суон энд Эдгар», пока продавщицы бегали, подбирая им юбки, блузки, шерстяные свитера, туфли и платья, и все с одобрения тети Софи.

Вернувшись в Маунтджой-Хаус, они быстро перекусили и отправились к Хартнеллу, где с них сняли мерки, и тетя Софи точно указала там, что именно им нужно. Перед ними раскатали рулоны прекрасной материи, и они долго рассматривали ее, перед тем как сделать окончательный выбор.

После этого они посетили мадам Вакани в ее студии на Кенсингтоне, где договорились об уроках танцев и придворного этикета.

Затем тетя Софи, посмотрев на часы, сказала:

— Время для чая. Но так как вы выглядите недостаточно презентабельно, чтобы пойти к Гюнтеру, я отвезу вас домой.

Все вместе сели в машину и вернулись в Маунтджой-Хаус.

Все последующие дни были заполнены уроками: по этикету, дикции, танцам и тому подобному. Тетя Софи сказала, что они должны научиться загородным развлечениям, чтобы принимать участие в уик-эндах, и девушки часами бегали по теннисному корту. Ни Лауре, ни Ханичайл не пришлось учиться ездить верхом.

— Тетя Софи, я обещаю быть привлекательной и хорошей собеседницей, — сказала Анжу, наблюдая, как Лаура и Ханичайл скакали галопом по Роттен-роу, словно обе были рождены в седле, — но я никогда не подойду к этим отвратительно пахнущим существам.

Ей удалось отделаться от верховой езды, но она проиграла битву за короткую юбку. Орлиный взгляд тети Софи за золотым лорнетом не пропускал ничего, и Анжу это знала. Соблазнительный Лондон ждал ее за порогом Маунтджой-Хауса, но она решила подождать до поры до времени.

Тетя Софи следила, чтобы они были экипированы на каждый случай жизни, а поэтому они проходили через бесконечные примерки: костюмов, дневных платьев, вечерних, бархатных пелерин на шелковых подкладках, туфель, шляп, лайковых перчаток, сумок из крокодиловой кожи и шелкового нижнего белья. Лорд Маунтджой не скупился на деньги: девочки Маунтджой должны были выглядеть лучше всех. А пока их держали под замком. Они стали затворницами Маунтджой-Хауса до своего первого бала.

Каким-то образом газеты узнали о давно потерянных внучатых племянницах лорда Маунтджоя и раструбили о них всем. Они стали главным событием Лондона, и конкуренция за приглашение на бал была острой. Кроме того, балы не давались в Маунтджой-Хаусе уже сорок лет, и всем не терпелось увидеть этот восхитительный дом снова. Лорд Маунтджой пока никого не допускал в свой загородный дом в Уилтшире, и, к разочарованию Анжу, тетя Софи строго выполняла это предписание. Пока они «не сойдут со стропил», как она выражалась.

— Как корабль, — смеясь, заметила Лаура. — Остается только разбить о нас бутылку шампанского, и мы поплывем по бурному морю общества, пока нас не спасет какой-нибудь красивый мужчина.

— Только не меня, — сказала Ханичайл, передернув плечами.

Они отдыхали в комнате Лауры после тяжелого дня бесконечных примерок и беготни по корту, которая, по мнению Ханичайл, была работой потяжелее, чем пасти стадо.

Ханичайл только что вымыла волосы и сушила их у камина, ее щеки стали розовыми от тепла, а голубые глаза сверкали, как сапфиры. Анжу, к своему удивлению, заметила, что она выглядит совсем по-другому. Да и все они очень изменились. Даже Лаура выглядела хорошенькой и женственной в своем голубом шелковом кимоно. Она красила ногти ярко-розовым лаком.

— Лак наверняка не понравится тете Софи, — сказала она, махая рукой в воздухе. — Постыдно яркий, моя девочка, — сказала она, подражая громовому контральто тети Софи, и они расхохотались. — Если ты не хочешь выходить замуж, тогда чего же ты хочешь, Ханичайл? — спросила Лаура, махая руками в воздухе, чтобы лак поскорее высох.

— Я хочу получить деньги лорда Маунтджоя, — откровенно ответила Ханичайл.

— Это честно, — заметила Анжу.

— Давайте посмотрим правде в глаза: мы все здесь для этого. Во всяком случае, я, — сказала Лаура.

— А почему тебе так нужны деньги? — спросила Анжу, лежа на розовой софе с поднятыми вверх ногами.

— По двум причинам, — ответила Лаура. И она поведала им о своей бабушке, у которой совсем не было денег, и о предательстве Хаддона Фокса. — Мне хотелось бы заботиться о бабушке так, как она всегда заботилась обо мне. Я знаю, как ей сейчас тяжело без гроша. Она пытается скрыть это от меня, но я-то знаю. Я видела, как у нее дрожат руки каждый раз, когда она вскрывает конверт со счетами. Это несправедливо, что она всю жизнь только и думает о деньгах. Она всегда отдавала всю себя другим людям. Сейчас настала моя очередь. Мне всего-то нужно денег, чтобы начать свой бизнес по тренировке лошадей, а потом я смогу заботиться о ней и о Суинберне. И тогда я буду счастлива.

— Как интересно, — скептически заметила Анжу.

— А что скажете вы, мамзель Анжу? — спросила Лаура. — Какая у тебя причина? Кроме, конечно, тряпок, драгоценностей и мужчин.

Анжу рассмеялась:

— У меня есть свои причины, но они чисто личные. А что скажет мисс Техас? Девица, которая не хочет выходить замуж и, возможно, даже не нуждается в деньгах? Она слишком правильная, чего в жизни не бывает.

Ханичайл была рада, что сидела у камина и поэтому никто не заметил, как она покраснела. Анжу всегда изводила ее насмешками; она догадывалась, что той нравится насмехаться над ней, а потом наблюдать, как она сердится. Хорошо, на этот раз, пообещала она себе, этого не произойдет.

— Все очень просто, — ответила она спокойно. — Мне нужны деньги, чтобы восстановить землю и развести на ней хороший скот. Я хочу, чтобы ранчо Маунтджой было таким, как во времена отца. Я подвела его, и сейчас ранчо почти ничего не стоит. После смерти отца мать растратила все оставленные им деньги. Затем она снова вышла замуж. Однажды она просто приехала на ранчо и заявила: «Это мой новый муж Джек Делейни». Через несколько лет он застрелил ее.

Анжу села, потрясенная, а Лаура в страхе спросила:

— Ты хочешь сказать, что он убил твою мать?

— Я в этом уверена, — ответила Ханичайл и рассказала, как ее мать нашли мертвой за баром, и о Делейни.

— А он когда-нибудь приезжал, чтобы потребовать ранчо себе? — заинтересованно спросила Анжу.

Ханичайл кивнула.

— Но все дело в том, что ранчо принадлежит мне, поэтому он не смог прибрать его к рукам.

Она обвела девушек взглядом, заметив, что они сочувственно смотрят на нее. Даже Анжу была взволнованной. И однако, она не могла рассказать им все. Она никогда не рассказывала, что случилось потом, хотя все время вспоминала об этом, пока воспоминания постепенно не стерлись в ее памяти. Ей казалось, что эти страшные воспоминания навсегда покинули ее, но ночью они снова стали ее мучить, и страх вернулся.

Джек Делейни всегда был не промах. Поэтому ему и удалось разбогатеть за годы разрыва с Роузи. Он «владел» посредническим бизнесом по продаже автомобилей в шести странах, хотя на самом деле все это принадлежало мафии. У него также был большой дом в Хьюстоне, и он ездил на огромном, сделанном по индивидуальному заказу «кадиллаке» с красной кожаной обивкой внутри.

Он был богат потому, что был жесток; он знал все тонкости бизнеса и умело ими пользовался. Но он все еще находился в зависимости от мафии и делал то, что ему приказывали. Поэтому, прочитав в газетах о компании, начавшей работать на ранчо Маунтджой в надежде найти там нефтяную жилу, он понял, что Роузи очень скоро разбогатеет. И стал думать, как обернуть все дело в свою пользу.

Он сказал себе, что, в конце концов, он все еще является законным мужем Роузи. Она никогда не требовала развода, а он пустил это дело на самотек. Он не видел оснований для того, чтобы снова не вернуться к ней, и был уверен, что она пойдет на это. Конечно, она может подумать, что он польстился на ее деньги, но тогда он привезет ее сюда, покажет ей свой большой дом, продемонстрирует ей свой образ жизни и скажет: «У меня гораздо больше денег, чем у тебя сейчас. Если ты думаешь, что я гонюсь за твоими деньгами, то я бы подождал, пока найдут нефть». Он напомнит ей: на ее ранчо никогда раньше не было нефти, и совсем не обязательно, что эта нефть обнаружится сейчас. Он скажет ей: «Я сейчас прошу тебя, Роузи, вернуться ко мне. Я очень сожалею о том, что между нами произошло. Я чертовски скучал по тебе, но не мог же я приползти к тебе на коленях. В конце концов, у мужчин есть своя гордость. Поехали домой, Роузи, и ты станешь женой богатого человека. Тебе не придется ждать и волноваться, найдут ли на ранчо нефть».

Он знал, что Роузи в сердце была романтиком и он сможет покорить ее цветами, бриллиантовым кольцом и сладкими речами. Она вернется к нему, а если нефть не найдут, он всегда сможет выгнать ее.

«Ни слова о деньгах, ни слова о наживе», — приказал он себе, прежде чем позвонить в бар «Серебряный доллар».

Но Роузи только рассмеялась, когда он попросил о встрече, и рассмеялась еще больше, когда он сказал почему.

— Ты думаешь, что я родилась только вчера, Джек, — сказала она, продолжая смеяться. — Я стану такой богатой, что тебе даже не снилось, малыш. И тебе не удастся прикарманить ни единого цента из моих денег, — добавила она и бросила трубку.

Джек начал прикидывать, что делать дальше. Он знал, что ранчо принадлежит Ханичайл и что, пока нефть не найдена, оно не стоит и двух центов. Как муж Роузи, он был законным отчимом Ханичайл. И, даже расставшись с Роузи, продолжал им оставаться. Только сейчас он возьмет ее под свою опеку.

Ему было жалко Роузи, но он дал ей шанс, а она отвергла его.

Он не собирался сам выполнять грязную работу. Нельзя сказать, что он был слишком щепетильным, тем более что ему и самому приходилось ее делать, но у него должно быть железное алиби. Он позвонил человеку, который, как он знал, возьмется за эту работу, сделал все необходимые приготовления, заплатил ему деньги и в назначенный срок провел день с женщиной в отеле в Хьюстоне. Они пили в баре, обедали в ресторане, а вечером, после полуночи, сказав «спокойной ночи» консьержу, поднялись на лифте к себе в номер. Этой же ночью, за много миль от него, Роузи была застрелена в Сан-Антонио.

Джек решил, что теперь будет лучше всего просто поехать на ранчо Маунтджой и заявить, что оно принадлежит ему. Он не боялся сейчас ни Элизы, ни Ханичайл. Однако, когда они приказали ему убраться и натравили на него собаку, он решил действовать иначе.

Он пошел повидаться с Андерсеном, адвокатом Маунтджоев, и представился ему как глубоко опечаленный муж Роузи. Он поведал, что они жили порознь, но что таков был выбор самой Роузи, так как она была независимой женщиной, а он пытался много раз вернуть ее назад.

— У Роузи не было нужды жить в жалкой лачуге в Рентал-Парке, — сказал он. — Она вполне бы могла жить со мной в прекрасном доме в Хьюстоне, и я бы создал ей и Ханичайл все условия для хорошей жизни. Буду с вами откровенен, Андерсен, — продолжал Джек. — Я всегда любил этого ребенка, которого знал с младенчества. Даже несмотря на то что она не моя плоть и кровь, я крепко привязан к Ханичайл. Когда Роузи ушла, мне тяжелее всего было расстаться с ней. — Джек развел руками. — А сейчас, когда Роузи нет, бедный ребенок остался совсем без присмотра. Я до безумия люблю эту девочку. — Он опять беспомощно развел руками. — И сейчас, когда, девочка еще так мала, я говорю себе: «Джек, у тебя появился шанс все исправить. Сделай это для Роузи, ради Ханичайл, да и меня самого». — Посмотрев Андерсену прямо в глаза, Джек сказал ему как мужчина мужчине: — Я думаю, вы понимаете, что я имею в виду; возможно, у вас самого есть дети. Когда я прочитал в газетах, какая ужасная вещь случилась с Роузи, я сказал себе, что должен помочь этому ребенку, лишившемуся матери. В конце концов, я ее отчим.

На Андерсена произвел впечатление этот четко выражающий свои мысли красивый мужчина в дорогом костюме, сидевший перед ним. После смерти Роузи он столкнулся с дилеммой относительно Ханичайл. У нее не было других родственников. Джек Делейни был единственным. Фактически он был ее законным отчимом. И доказательство этому было у него в руках: свидетельство о браке Роузи и Джека.

И все же он колебался. На карту были поставлены большие деньги. Откуда ему знать, что Джек Делейни вовсе не обманщик, решивший прибрать к рукам нефть Маунтджоев.

Андерсен навел справки и выяснил, что у Делейни есть дорогой дом в Хьюстоне, а также другая собственность; что он управляет автомобильными дилерами в шести странах, владеет ценными бумагами, удачно инвестированными в строительный бизнес, и у него есть постоянный доход. Где Делейни взял деньги, чтобы купить недвижимость и ценные бумаги, было загадкой, но он активно поддерживал демократов, и о нем хорошо отзывались местные власти, его пожертвования в их казну охотно принимались.

Через пару дней дело было сделано: Джек Делейни был назначен законным опекуном Ханичайл и управляющим ранчо Маунтджой до достижения ею двадцати одного года.

Делейни с триумфом вернулся на ранчо Маунтджой. Только на этот раз он взял с собой парочку здоровенных мужиков; с ним также была женщина в форме медицинской сестры, а на руках постановление суда, предписывающее, что Ханичайл должна жить с ним.

Он попытался быть с ней ласковым, но Ханичайл приняла его в штыки.

Она стояла на крыльце вместе с негритянкой и ее сыном, едва удерживая на поводке рычавшую собаку.

— Предупреждаю тебя, чтобы ты поскорее убрался с моей земли, иначе я спущу на тебя собаку, — сказала она.

— Ханичайл, Ханичайл, — сказал Джек, в мольбе сложив руки. — Я здесь, чтобы поговорить с тобой. Рассказать тебе, что произошло. Я только хочу помочь тебе, девочка. Не спускай на меня собаку, а просто выслушай меня.

— Убирайся, — презрительно приказала Ханичайл.

— Ты сама все портишь, — со вздохом заметил Джек. — Твоя мама всегда говорила, что ей с т обой очень трудно, а сейчас я и сам это вижу. Но дело в том, что у меня на руках предписание суда, подписанное судьей Сан-Антонио и твоим адвокатом Андерсеном, в котором я назначаюсь твоим законным опекуном до тех пор, пока тебе не исполнится двадцать один год. Покажи ей документ, Винни, — сказал он одному из здоровяков.

— Вот, — сказал Винни, подходя к Ханичайл и с опаской косясь на собаку, которую девушка с трудом удерживала на поводке.

Ханичайл взяла в руки официальную бумагу с красной печатью и прочитала, что там было написано. Лицо ее побледнело, и она сказала срывающимся голосом:

— Ты готов убить меня, лишь бы завладеть моим ранчо. Точно так же, как ты убил мою мать.

— Ну теперь вы и сами видите, — сказал Джек, повернувшись к сестре и крутя пальцем у виска. — Девочка свихнулась от всего того, что с ней случилось. Она не отдает себе отчета в том, что говорит. Ханичайл, у тебя есть выбор: либо ты поедешь со мной и мы покончим с этим делом, либо я иду за шерифом и он заставит тебя поехать.

Ханичайл беспомощно посмотрела на Элизу, поняв, что с ней не шутят и что у нее нет выбора.

— Я поеду, — ответила она. — Но я скоро вернусь обратно. Я повидаюсь с мистером Андерсеном и скажу ему, что здесь ошибка. Он аннулирует постановление суда.

Она передала собаку Тому и села на заднее сиденье «кадиллака». Медсестра села по одну сторону от нее, Винни — по другую. Из глаз Ханичайл струились слезы, оставляя следы на красной коже сиденья и горько-соленый вкус во рту.

Медсестра не сделала ни единой попытки успокоить ее, а Джек не отрывал взгляда от дороги.

— Куда мы едем? — спросила Ханичайл, придя в себя. — Мне кажется, что ты говорил про Хьюстон.

— Лучше успокоить ее, как мы и планировали, — сказал Джек сестре.

Та быстро достала уже наполненный шприц и, прежде чем Ханичайл что-то поняла, сделала ей укол в руку.

Они ехали долго, но Ханичайл не знала об этом. Когда она наконец пришла в себя, то уже была в больнице «Вэлли-Вью». Два врача ставили свои подписи на справке, гласившей о том, что она лишилась рассудка и они несут за нее ответственность.

Больница находилась в скалистой местности Техаса и представляла собой трехэтажный готический особняк, украшенный башнями с бойницами и фронтонами. Это было пристанище эксцентричного викторианского антрепренера, и он построил его из коричнево-желтого кирпича, транспортировка которого в эти дикие места стоила ему целого состояния. Этот дом мечты старого человека служил сейчас приютом для почти пятидесяти пациентов с различными степенями умственного расстройства, семьи которых были готовы платить любые деньги, чтобы исключить больных родственников из своей жизни.

Дом окружали узкие гравийные дорожки, которые вились между лужайками, цветочными клумбами и упирались в зубчатые стены. Электрические ворота охраняли мужчины в униформе, а по ночам по всей территории бегали собаки. Ходили слухи, что те, кто попадал сюда, уже назад не возвращались.

Ханичайл проснулась в комнате, полной белого света. Она была маленькой и ярко освещенной. На полу лежал коричневый линолеум, а белые стены были обшиты темно-зелеными панелями. Единственное окно располагалось высоко, и на нем была решетка.

Она подняла голову, и ее пронзила боль. Ханичайл попыталась поднять руки, чтобы ощупать ее, но не смогла. Она попыталась сесть, но это ей тоже не удалось. Подняв голову, на этот раз с большой осторожностью, она увидела толстые кожаные ремни, перекрещивающиеся на груди и крепившие руки к бокам. Ремни были также на бедрах и боках.

Охваченная ужасом, она опустила голову на тонкую подушку. Ей захотелось позвать на помощь, позвать кого-нибудь, чтобы он пришел и помог ей, рассказал, что с ней произошло и где она находится. Но когда она открыла рот, чтобы закричать, из него не вылетело ни звука. Напрягая ум, она попыталась вспомнить, как она сюда попала. Ее голова была пустой. Она чувствовала себя так, словно у нее не было прошлого.

Ханичайл закрыла глаза и стала считать в уме секунды, минуты. Прошел целый час, но никто не пришел. Она попыталась вырваться из кожаных тисков, но они только врезались ей в тело. Перестав считать, она уставилась в потолок, ожидая, что будет дальше.

Дверь с шумом распахнулась, толстая рыжеволосая женщина в белом халате просунула в нее голову.

— Проснулась наконец. — Широким шагом она подошла к кровати, схватила своей огромной ручищей запястье Ханичайл и начала считать пульс, сверяя его с часами, приколотыми к груди. — Ммм, снова скачет, — выдавила она из себя. — Придется дать тебе успокоительное.

Она вышла из комнаты и через минуту вернулась, катя перед собой белую эмалированную тележку со сверкающими хирургическими стальными подносами, на которых лежали ампулы и шприцы. Глаза Ханичайл расширились от ужаса, когда она поняла, что женщина хочет сделать ей инъекцию, которая снова погрузит ее в сон. Ей так никогда и не удастся выяснить, где она и когда ее выпустят, если выпустят вообще.

— Нет, — закричала она, обретя голос, — нет, нет, нет! Не делайте этого. Пожалуйста, не делайте.

Рука женщины со шприцем застыла в воздухе.

— Так-так, вот ты и показала свой характер. Именно о нем нас и предупреждали. Неудивительно, что они поместили тебя сюда. Они сказали, что ты буйная, теперь я и сама это вижу. Какая ярость! Ну, ну.

Подняв простыню, женщина глубоко воткнула шприц в ягодицу Ханичайл.

Ханичайл закричала от боли и страха.

— Скажите мне, где я, — прошептала она, — пожалуйста…

Сложив на груди руки, женщина наблюдала за ней.

— Где ты? Ты в частной клинике, юная леди. Ты родилась под счастливой звездой, имея такого заботливого отчима, который поместил тебя сюда. Иначе тебя отправили бы в психушку, где ты лежала бы с другими психами.

Но Ханичайл уже спускалась в темный туннель, где не было ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Только одна чернота.

Она не знала, прошли ли часы, дни, недели, когда снова пришла в себя. Из-за полуоткрытой двери пробивался лучик света, и в этом тусклом пятне Ханичайл различила кого-то сидевшего у ее постели. На этот раз это была молодая женщина. У нее были светлые волосы, а кожа такая бледная, что, казалось, она светилась в темноте. Женщина спала.

Ханичайл тихо лежала, наблюдая за ней. Она вспомнила толстую женщину и то, что с ней случилось, и ей не хотелось, чтобы это повторилось снова. Она сказала себе, что должна казаться спокойной, говорить тихо и разумно. Она должна выяснить, как оказалась здесь.

Все еще привязанная к койке, она тихо лежала, ожидая, когда бледная женщина проснется.

Ночь стала сереть, когда женщина наконец потянулась и глубоко вздохнула. Зевая, она взглянула на часы:

— Прошло уже много времени.

Затем она посмотрела на свою пациентку, и их взгляды встретились.

Ханичайл спокойно сказала:

— Я ждала, когда вы проснетесь.

— Вы очень тактичны, юная леди, — заметила женщина. — А как вы себя сегодня чувствуете?

— Почему меня привязали?

— Чтобы вы хорошо отдохнули, дорогая. И чтобы вы не бродили по коридорам, создавая хаос.

— Я это делала? — удивилась Ханичайл.

— Нет, насколько мне известно. Вы были тихой, как мышка, с того самого момента, как вас привезли сюда. Прошла почти неделя.

— Неделя? Вы хотите сказать, что я привязана к койке целую неделю? Но почему? Почему я здесь? Что я сделала?

— Все эти вопросы к доктору Лестеру, — ответила сестра, расправляя простыни. — Скоро будет утренний обход, так что вам осталось ждать недолго. Потом мы решим, снимать ли с вас эти ремни.

Через минуту в дверь просунулась голова доктора. Он вопросительно посмотрел на сестру, а затем на Ханичайл:

— Ну как она сегодня?

— Лучше, сэр. Она выглядит спокойно, — ответила сестра.

Он вошел в комнату и встал у койки, глядя на Ханичайл. Это был высокий мужчина с неопрятной седой шевелюрой, кустистыми черными бровями и невыразительным лицом.

— Чувствуете потребность сесть? — спросил он.

Она кивнула. Сестра быстро развязала ремни, и Ханичайл потянулась, распрямляя затекшие конечности.

— Сожалею, что нам пришлось это сделать, — сказал доктор Лестер, — но так было лучше для вас же.

— Вы думаете, что я могу убежать? Или причинить кому-нибудь вред?

— Мы решили, что вы можете нанести вред самой себе, — ответил доктор, заглянув в карту. — Вам пришлось пройти через трудное время. Вы помните, что с вами случилось?

— Убили мою мать. И это сделал Джек Делейни, — ответила Ханичайл дрогнувшим голосом.

Доктор вздохнул и покачал головой:

— Ваш отчим прав: вы нелогичны. И вы все еще продолжаете вести себя нелогично. Он подумал, что вам нужны тишина и покой, чтобы прийти в себя. Здесь как раз то самое место, Ханичайл.

— Это место для сумасшедших, не так ли? Джек Делейни сказал, что я свихнулась, и поместил меня сюда. Почему вы не хотите видеть правду? Он женился на моей матери только потому, что думал, что она богата. И стал моим опекуном, чтобы прибрать к рукам нефтяные деньги. Джек — убийца, и сейчас, когда он от меня отделался, может делать с ранчо Маунтджой все, что угодно.

Доктор многозначительно посмотрел на сестру и покачал головой:

— Сестра Греновски поможет вам принять ванну, а затем вы позавтракаете. После этого вам, возможно, будет разрешено немного погулять вокруг дома и посидеть в гостиной с другими пациентами. Компания пойдет вам на пользу. Возможно, завтра вам будет разрешено погулять по саду. Я здесь для того, чтобы помочь вам, Ханичайл. Вам остается только доверять мне.

Ханичайл хотелось закричать, чтобы ее выпустили отсюда, но она заметила многозначительный взгляд, которым обменялся доктор с сестрой, и поняла, что криком делу не поможешь. Они будут только покачивать головами и говорить: «Делейни был прав». Она должна действовать по возможности разумно, а не устраивать сцен, или они снова введут ей успокоительное.

— Будь хорошей девочкой, Ханичайл, — сказал доктор перед уходом, — и делай то, что тебе говорят. Пройдет время, и тебе здесь понравится.

Днем сестра Греновски вывела ее на прогулку. Ханичайл увидела высокие стены и охранников с собаками. Ее сердце упало. Она поняла, что выхода отсюда нет, и горько заплакала.

— Это всего лишь больница, как любая другая, — сказала сестра, успокаивая ее. — Многие наши пациенты боятся внешнего мира. Он представляет бпасность для них. Эти высокие стены и охрана не для вас, а для того, чтобы изолировать вас от внешнего мира.

Ее слова звучали так правдоподобно, что Ханичайл почти поверила им. Правда, она не боялась внешнего мира, она боялась оставаться здесь.

На следующий день доктор снова посетил ее.

— Я хочу домой, — сказала Ханичайл, умоляюще глядя на него. — Пожалуйста. Я не сумасшедшая. Вы должны сами это видеть.

— Последние несколько месяцев подействовали на вас травматически, — ответил доктор, улыбаясь. — Вас мучает тревога. Мистер Делейни беспокоится за вас. Он желает вам только хорошего. Вы должны оставаться здесь до тех пор, пока вам не станет лучше.

Ханичайл была в ловушке. Джек устранил ее со своего пути, как устранил Роузи. Сейчас он полностью завладел ранчо, и если нефть будет найдена, она будет принадлежать только ему. Ханичайл догадывалась, что Джек хорошо заплатил доктору, чтобы тот держал ее здесь. Надежда покинула ее, когда она осознала, что останется здесь навсегда.

Дни шли за днями, похожие один на другой, за исключением воскресений, когда все, кто ходил, посещали утренние службы в холодной маленькой деревянной церквушке, стоявшей в сотне ярдов от основного здания.

Каждое утро Ханичайл спрашивала, когда она сможет вернуться домой. Она умоляла врачей отпустить ее, говоря им, что она не сумасшедшая, но они только успокаивали ее и давали транквилизаторы или делали уколы, которые ослабляли ее волю и уводили от действительности.

Месяцы проходили в полной апатии. Ханичайл стала похожа на других женщин: она часами сидела в гостиной, уставившись в зарешеченное окно, по которому струились капли дождя, или на пламя в камине, который тщательно охранялся. Она даже перестала замечать буйных пациентов, сидевших привязанными к креслам, и тех, которые совершенно ослабли и сидели, громко хохоча неизвестно отчего. Она ни с кем не разговаривала. Какая в этом польза? — спрашивала она себя бесконечно долгими темными ночами, запертая в своей узкой комнатушке с зарешеченным окном, до которого она могла дотянуться, встав на цыпочки, чтобы увидеть верхушку росшего под окном каштана. Роузи была мертва, а ее вместо Джека заточили в тюрьму. Ей никогда не выбраться отсюда.

Шел снег, когда шесть месяцев спустя к ней приехал мистер Андерсен. Это было за неделю до Рождества. По стенам были развешаны разноцветные гирлянды, сделанные самими пациентами, которые уже давно забыли, что такое Рождество, а в холле стояла высокая голубая ель, запах которой распространялся по всей больнице.

Ханичайл сидела в гостиной у окна. Нераскрытая книга лежала у нее на коленях. Она взяла ее с полки несколько недель назад, но пока не прочитала ни слова. Когда-то книги уносили ее в другой мир; сейчас она знала, что этого больше не произойдет. Она была далека от реальности и даже от своих собственных мечтаний.

Было ужасно холодно; старая отопительная система громко бурлила, согревая воздух только рядом и оставляя холодной всю комнату. Кутаясь в старый серый свитер, Ханичайл наблюдала, как от ее дыхания запотевает окно. Она вывела на нем пальцем: Фишер. Каждый раз, когда она вспоминала о собаке, сердце ее начинало болеть, что говорило о том, что она все еще жива.

— Ханичайл, к тебе посетитель, — сказала ей сестра. — Поторопись, девочка. Мы ведь не хотим заставлять его ждать?

Сердце Ханичайл сжалось от страха: это мог быть только Джек. Она с ужасом посмотрела на сестру.

— Мистер Андерсен приехал из Сан-Антонио, чтобы повидаться с тобой, — сказала сестра. — Он ждет тебя в офисе. Идем, Ханичайл. Что с тобой происходит?

Слабая надежда зародилась в душе Ханичайл, но тут она вспомнила, что мистер Андерсен подписал постановление суда, передающее ее в руки Джека. Он приехал сюда не для того, чтобы помочь ей.

Услышав, как они входят в комнату, мистер Андерсен отвернулся от окна и смотрел на Ханичайл, отметив про себя и ее истощенный вид, и ее потухший взгляд, и ее апатию.

— Господи, Ханичайл, что они с тобой сделали? — воскликнул он, судорожно сглотнув. — Подойди ко мне, детка. Почему бы тебе не сесть?

Андерсен сел напротив Ханичайл.

— Я здесь, чтобы извиниться перед тобой, — сказал он. — Я совершил чудовищную ошибку, отдавая тебя в руки Делейни.

Ханичайл молча смотрела на адвоката.

— ФБР обвиняет Делейни в организованном преступлении, — сообщил Андерсен, пряча от нее глаза. — Мне стало известно об этом, когда ФБР связалось со мной, чтобы узнать о ранчо Маунтджой и нефти. — Он нервно покашлял и добавил: — К сожалению, там нет нефти. Компания пробурила с дюжину скважин, но ничего не нашла. Они решили остановить работы. Мне очень жаль, Ханичайл. Но по крайней мере у тебя на счету в банке пара тысяч долларов, а это лучше, чем если бы они не бурили. — Адвокат наклонился к Ханичайл и с виноватым видом сказал: — Мне тошно думать, что Делейни удалось запрятать тебя в эту больницу. Я приехал сразу же, как только узнал о его делах. И приехал забрать тебя отсюда, моя дорогая. — Он погладил Ханичайл по руке. — Делейни больше не является твоим опекуном и не управляет ранчо Маунтджой. Оно переходит к тебе, и я готов помочь тебе управлять им.

Ханичайл оглядела комнату с зарешеченными окнами. Ей больше нет дела до Джека Делейни, доктора Лестера и нефтяных денег. Она уезжает отсюда. Она вернется домой, на ранчо Маунтджой.

Иногда сон на этом обрывался; но в хорошие ночи она снова переживала радость возвращения домой: горячие объятия Элизы, сияние голубого неба над головой и осознание вновь обретенной свободы. Этого Ханичайл никогда не забудет.

Когда на следующее утро она проснулась в Маунтджой-Хаусе, оглядела роскошную комнату с шелковыми шторами на высоких окнах, увидела Эллен, свою служанку, вошедшую в комнату с завтраком на подносе, на какую-то долю секунды ей показалось, что она снова видит сон. Но затем она услышала голос Лауры в коридоре, голос тети Софи, взывавший поторопиться, так как они опаздывают, и поняла, что Джек Делейни принадлежит прошлому, а вокруг нее реальная жизнь.

Глава 25

Лорд Маунтджой, красивый и импозантный, во фраке и с белой бабочкой, ровно в шесть вечера перед балом спустился вниз по лестнице. Он остановился в огромном холле, с одобрением оглядывая цветочные композиции и дорожку цвета бургундского вина, раскатанную до самого порога и вниз по лестнице, ведущей во двор. Он перекинулся несколькими словами с Суэйном, стоявшим в холле и очень похожим на официанта во взятом напрокат черном фраке и черном галстуке, благодаря небеса, что на нем нет сегодня его ужасных скрипучих ботинок. Маунтджой знал, что вполне может доверить ему безопасность: у этого человека был острый взгляд, от которого ничто не ускользнет.

Старый лорд вышел наружу, чтобы узнать, какая на дворе погода. Небо слегка было затянуто тучами, но было тепло и приятно, и если повезет, то, возможно, не будет дождя.

Вернувшись в дом, он заглянул в столовую, где был накрыт огромный стол на шестьдесят гостей.

— Господи! — воскликнул он, разглядывая выставку серебра с позолотой и фарфора; ручной работы бокалы, сверкавшие в свете люстр, золотые вазы, наполненные гроздьями винограда, розово-золотистыми персиками и орехами; с дюжину фамильных серебряных канделябров; зеленый плющ, переплетенный с белыми камелиями, вился по всей длине туго накрахмаленной белой скатерти из Дамаска; серебряные вазы с белыми розами и лилиями были расставлены по центру стола.

Маунтджой внимательно осмотрел лакеев, одетых в темно-вишневые с золотом ливреи Маунтджоев, белые перчатки и по поводу особого случая в напудренные парики. Он обсудил с Джонсоном вина к обеду, проверил этикетки и спросил, достаточно ли хорошо охладили шампанское.

Затем он прошел через весь дом в бальный зал, где оркестр уже настраивал инструменты. Он поздоровался с музыкантами, сказал, что, по слухам, они лучшие в городе, и он надеется, что они его не подведут.

Весь зал утопал в зелени, а по всему его периметру были расставлены столики со стульями. Вдоль стен стояли гардении, подстриженные в виде шаров. Они были все в цвету. Их нежный аромат подавлял все остальные запахи и пробуждал ностальгические воспоминания о тех приемах, которые старый лорд посещал в юности.

Он заглянул в малую гостиную, где известный фотограф, молодой Сесил Битон, готовился фотографировать девушек Маунтджой в их бальных нарядах. В комнате были расставлены ширмы, затянутые белым атласом, а сам Битон был занят сооружением шелкового шезлонга, перед которым он поставил два обитых розовым шелком кресла. Маунтджой с недоверием посмотрел на него, сказав, что ему и в голову не могло прийти, что фотографирование девушек может быть связано с такой большой суетой, и отправился обратно через весь дом в безопасную тишину своей библиотеки.

Маунтджой посмотрел на позолоченные часы с херувимом на каминной полке: без пятнадцати семь. Он сказал девушкам быть у него ровно в семь. Сначала они сфотографируются. К восьми приедут на обед гости, и ровно в десять начнется бал.

— Уильям, ты здесь? — Тетя Софи вплыла в комнату, похожая на королеву Марию в высокой прическе в стиле эпохи Эдуарда VII, в жемчугах и бриллиантах, в старомодном платье из кружев цвета кофе на кремовой атласной подкладке и с небольшим шлейфом, путавшимся вокруг ног при ходьбе. — Тебе будет небезынтересно узнать, что все уже готово. Я сама все проверила. Но скажи мне, ради Бога, кто этот человек в холле? Он выглядит как полицейский.

— Бывший полицейский, — ответил Маунтджой. — Именно он разыскал мне девочек. Я поставил его обеспечить безопасность.

— Безопасность? — Софи была явно удивлена. — Сомневаюсь, что кому-нибудь из наших гостей придет в голову украсть столовое серебро, Уильям. — Она посмотрела на старомодные золотые часы с бриллиантами, висевшие у нее на груди. — Девочки будут здесь с минуты на минуту.

Маунтджой с волнением посмотрел на Софи, надеясь, что все пройдет хорошо. Раздался стук в дверь.

— Войдите, — пригласил старый лорд.

Как он и ожидал, первой вошла Анжу. Она застыла в дверях в театральной позе, затем элегантным шагом подошла к ним и, глядя сияющими глазами на лорда Маунтджоя, встала перед ним, давая ему возможность восхититься ею.

Ее атласное платье было нежно-зеленого цвета, на тоненьких бретельках и тяжелыми складками ниспадало вниз. Ее прекрасные рыжие волосы были разделены прямым пробором и тяжелыми кудрями падали на спину. Глядя на Анжу, Маунтджой подумал, что она очень похожа на графиню Кэролайн, портрет которой висит в холле Маунтджой-Хауса.

Вслед за Анжу вошла Лаура. Сияя улыбкой, она подошла к лорду Маунтджою и леди Софи. Ее каштановые волосы блестели как шелк. Лиф ее белого платья на тонких бретельках был шелковым, а юбка — из тонкого тюля, расшитого жемчугом и хрустальными бусинками; она словно сошла со свадебной фотографии своей прабабушки.

Последней явилась Ханичайл. Она подошла к лорду Маунтджою широким шагом, но при этом выглядела весьма элегантно. Ее золотисто-пшеничные волосы были подстрижены до плеч и мягкими кудрями обрамляли лицо, а светло-желтое платье из тафты шелестело при ходьбе; облегающее до талии, с широким вырезом, задрапированным кружевной косынкой, и нижней юбкой из тафты, оно колыхалось и шуршало при каждом ее шаге.

Глядя на нее, лорд Маунтджой невольно подумал, что из всех трех она больше всего похожа на Маунтджоев. У нее был надменный носик и яркие голубые глаза. К тому же, черт возьми, у нее был характер.

Они стояли перед ним и вдруг, совершенно внезапно, шурша юбками, присели одновременно в глубоком реверансе.

Маунтджой смотрел на них, чувствуя, как комок подкатил к горлу.

— Красавицы, — с трудом пробормотал он, — настоящие красавицы.

Он вспомнил день, когда впервые увидел девушек, и невольно подумал о том, как сильно они изменились за это время: цвет их лиц под тонким слоем пудры был словно фарфоровый, прически — безукоризненными, а платья — великолепными. Девочки Маунтджой были высокими, грациозными и красивыми.

— Хорошая работа, Софи, — сказал старый лорд. — Действительно хорошая работа.

Он открыл продолговатую ювелирную шкатулку, обтянутую голубой замшей, которая ждала своего часа на библиотечном столе, и вынул из нее нитку сказочной красоты натурального жемчуга из Южных морей размером с хороший мраморный шарик. Посмотрев на девушек оценивающим взглядом, он сказал:

— Думаю, что это для тебя, моя дорогая. — Он застегнул жемчужное ожерелье на тонкой шейке Ханичайл.

— Они настоящие? — спросила она с благоговейным страхом.

— Черт возьми, девочка, конечно, они настоящие, — возмущенно ответил Маунтджой. — Никогда в жизни я не дарил женщине драгоценности, которые были бы ненастоящими.

Следующим он вынул ожерелье из изумрудов, оправленных в бриллианты. Оно светилось и сверкало при свете люстры, и Анжу затаила дыхание, когда он посмотрел сначала на нее, а потом на Лауру.

— Это тебе, моя дорогая, — сказал он наконец, улыбаясь, и Анжу удовлетворенно вздохнула, когда изумрудное ожерелье защелкнулось на ее шее.

— А это для Лауры, — сказал он, вынимая следующее сокровище.

Ожерелье было из бриллиантов и розовых рубинов с огромным камнем по центру. Маунтджой застегнул его у Лауры на шее, и она, улыбаясь от счастья, потрогала его и сказала:

— Оно прекрасное.

Маунтджой принялся разглядывать девушек: они раскраснелись от возбуждения и едва дышали. Его поразила их юная красота и невинность, и он внезапно почувствовал незнакомое доселе чувство, которое можно было назвать любовью. Они были последними из рода Маунтджой. Старый лорд плотно сжал губы, стараясь не выдать своих эмоций.

— Это драгоценности моей матери, — сказал он охрипшим голосом, — вашей прабабушки. Я думаю, что ей бы понравилось, что я отдаю их вам. Вы удостоены большой чести.

Три пары глаз смотрели на него, и он заметил в них страх и волнение.

— Внимание! — рявкнул он, и они быстро распрямили спины.

Он стал ходить взад-вперед, заложив руки за спину и крутя большими пальцами.

— Я старый солдат, — начал лорд Маунтджой, — и вот как я обычно готовлю себя к бою: сначала глоток виски, потом молитва. Затем рывок — и в бой. Позвольте мне предложить вам то же самое. Только в вашем случае мы заменим виски на глоток шампанского. И всегда помните, что вы принадлежите к роду Маунтджой. — Разливая шампанское, он добавил: — Сначала мы выпьем за тетю Софи, которая сделала невозможное.

— За дорогую тетю Софи, — сказали девушки дружно, поднимая бокалы, затем Лаура подбежала к тете и поцеловала ее.

Другие последовали ее примеру.

— А я предлагаю тост за лорда Маунтджоя, — сказала Лаура. — Самого распрекрасного человека на свете, о котором можно только мечтать.

И, к его смущению, все трое подошли к нему и по очереди поцеловали в щеку. Он действительно почувствовал большое облегчение, когда Джонсон сказал:

— Простите меня, сэр, но мистер Битон ждет, чтобы сфотографировать молодых леди.

В сопровождении тети Софи девушки направились в малую гостиную.

— Все как в былые времена, Джонсон, — сказал Маунтджой. — Тебе не кажется?

— Совершенно верно, сэр. Сейчас Маунтджой-Хаус совсем такой же, каким был при вашем отце.

— Как давно это было, — ответил Маунтджой, не скрывая радости. — Так давно. Но я думаю, что теперь все изменится. — И он выпил свой обычный вечерний стаканчик виски, которое предпочитал шампанскому, нетерпеливо посматривая на часы в ожидании прибытия гостей.

Без десяти восемь он стоял у парадного входа, нетерпеливо поглядывая во двор. Лакеи в напудренных париках и ливреях Маунтджоев выстроились по обе стороны лестницы, а Джером Суэйн, заняв позицию в тени, внимательно за всем наблюдал.

— Проклятие, — пробормотал себе под нос Маунтджой. — Надеюсь, никто не опоздает. В приглашениях указано — ровно в восемь. — Он вернулся в дом, где встретил тетю Софи с девочками. — А вот и вы. Я думал, что вы опоздаете, как и наши гости. Я чувствовал себя дураком, стоя в дверях один.

— Не волнуйся, Уильям, — сказала тетя Софи, выстраивая девочек в линию и занимая место рядом с Маунтджоем. — Помните, — сказала она девочкам, — сначала улыбка, затем рукопожатие и имя гостя. Добрый вечер, леди такая-то и такая-то. Я так рада, что вы пришли. Помните?

— Да, тетя Софи, — хором ответили девушки.

Взгляд Анжу встретился с взглядом Лауры, и они с трудом удержались от смеха. Лаура представила себе картину, как она скачет на лошади по Фокстон-Ярду, а Хаддон в твидовом костюме наблюдает за ней и критикует. Она подумала о своей простой жизни в Суинберне, которая сейчас казалась ей такой далекой. Ей хотелось, чтобы бабушка была здесь, но Джинни отказалась от приглашения, сославшись на то, что слишком стара и рано ложится спать, да и Лауре будет гораздо лучше без присмотра своей бабушки. Неправда, сказала ей Лаура, но Джинни настояла, сказав, что это праздник для молодых, а она все время будет думать о ней.

Мадам Сюзетта, конечно, тоже была приглашена, но, к ее досаде, она поскользнулась на мокрых листьях, гуляя в дождь по Елисейским полям, и сломала ногу как раз за неделю до бала, и поэтому она не смогла приехать. «Это даже к лучшему», — подумала Анжу, чувствуя, как возбуждение будоражит ее кровь и заставляет сердце биться сильнее. Ей совсем не хотелось быть под наблюдением матери; с нее было достаточно и тети Софи. Сегодня для нее начинается новая жизнь. Наконец.

Ханичайл расправила складки своего красивого платья из желтой тафты, думая, что сказала бы Элиза, если бы увидела ее сейчас. Подумала бы, что наконец она вошла в пору? Подумала бы, что теперь она стала похожа на отца, наконец она стала настоящей Маунтджой.

Стоя в стороне, Суэйн с восхищением смотрел на внучек Джорджа Маунтджоя, в поисках которых он исколесил Европу и Америку, и думал, что если бы Джордж Маунтджой был сейчас здесь, он бы гордился ими. Он видел, как гордится ими лорд Маунтджой, хотя сам бы он даже не допустил мысли об этом. Послышался шум подъезжавшей машины, и он, расправив плечи и заложив руки за спину, принял стойку, как солдат или полицейский, на плечи которого была возложена огромная ответственность. Когда первые разнаряженные и увешанные драгоценностями гости стали подниматься по лестнице, а Джонсон громко называл их имена, Суэйн пожалел, что его жена не могла его сейчас видеть. И спаниель тоже.

Лорд Маунтджой представлял своих внучатых племянниц гостям. Они обменивались рукопожатиями, улыбались, и, как потом он сказал тете Софи, делали это отменно.

— Никто не скажет, что раньше они не умели вести себя, — заметит он позже. — Это у них в крови, Софи. Это сделали гены Маунтджоев.

Лаура с энтузиазмом пожимала руки, улыбалась и называла имена, как учила ее тетя Софи.

— Добрый вечер, леди Харкрофт. Я рада, что вы пришли. Добрый вечер, лорд Харкрофт. Добрый вечер, мисс Винтер и мистер Винтер. Я рада, что вы пришли. Добрый вечер, мистер Сакстон. Я рада… Господи, — прошептала она, от удивления широко раскрыв глаза, — Билли…

— Здравствуйте, Л-л-лаура.

— Сакстон, — повторила она, раскрыв глаза еще шире. — Вы тот, кто владеет скаковыми лошадьми?

— Тот самый, — ответил он, пожимая ей руку. — Могу я пригласить вас на первый танец?

— С удовольствием. — Лаура крепко пожала Билли руку. «Вот уж не думала, что встречу его снова», — подумала она.

Анжу уже заскучала; она заметила, что Лаура встретила знакомого.

— Кто это был? — спросила она, улыбаясь следующему гостю.

— О, просто приятель, — шепнула в ответ Лаура. Анжу ревниво посмотрела на нее, спрашивая себя, кто же такой Билли Сакстон. Она была уверена, что раньше где-то слышала это имя.

— Добрый вечер, леди Девлин, лорд Девлин, — сказала она, уже исследуя глазами следующую пару.

Это был привлекательный мужчина, в котором было что-то возбуждающее. И Анжу знала, кто он был. Бросив украдкой взгляд на Ханичайл, она увидела, что та его не заметила. Протянув руку, Анжу сказала:

— Добрый вечер, синьорина Маттео. Добрый вечер, мистер Скотт. — Она заглянула ему глубоко в глаза и задержала его руку чуть дольше. — Я так рада, что вы пришли, — сказала Анжу, обращаясь только к нему.

Если Алекс Скотт и заметил ее интерес к нему, то не подал виду. Его взгляд был устремлен на Ханичайл, стоявшую неподалеку. Он вспомнил испуганную девушку у трапа и подумал, какую она проделала за это время работу. Она стала элегантной и грациозной, и он невольно залюбовался, глядя, как Ханичайл приветствует гостей с искренней улыбкой, как приседает в реверансе перед принцессой Матильдой. Он почувствовал некий прилив гордости за нее и подумал, что она, без сомнения, будет сегодня самой очаровательной девушкой.

— Добрый вечер, синьорина Маттео. Я искренне рада, что вы пришли. — Ханичайл улыбнулась ей. — Добрый вечер… — Ее взгляд встретился со взглядом Алекса, и она замолчала. Она закрыла глаза, потом снова открыла их, не смея поверить. — Ох, Алекс, — нежным голосом сказала она.

— Здравствуй, Ханичайл, — ответил Алекс, пожимая ей руку.

— Я так рада видеть вас, — промурлыкала Ханичайл и покраснела, так как никогда не умела скрывать своих чувств.

— И я рад видеть тебя. Ты выглядишь так… так хорошо, — закончил он, зная, что за его спиной стоит очередная пара.

— Мы позже увидимся? — с надеждой спросила Ханичайл.

— Конечно.

Она смотрела, как Алекс берет под руку хорошенькую итальянку, и почувствовала приступ ревности, но силой заставила себя продолжать пожимать руки и улыбаться. А ее сердце рвалось на части: Алекс был здесь, и она с ним увидится.

Гости собрались в большой гостиной и пили шампанское. На том, чтобы именно этот напиток подавали гостям, настояла тетя Софи вопреки протестам лорда Маунтджоя.

— Надо идти в ногу со временем, Уильям, — сказала она. — И кроме того, это вечер для молодых, а не для таких старых чудаков, как мы с тобой.

Прибыл последний гость, и Маунтджой посмотрел на часы. Было восемь часов двадцать семь минут. Он взглянул на Джонсона, ждавшего в холле:

— Все готово, Джонсон?

— Как вы и приказали, сэр, обед будет провозглашен ровно в восемь тридцать.

— Хорошо. А ты, Софи, проследи, чтобы девочки сели с подходящими для них молодыми людьми.

— Перестань волноваться, я уже все организовала, — ответила Софи.

Джонсон вошел в гостиную.

— Леди и джентльмены, обед подан, — торжественно заявил он.

Похожая на пещеру столовая была ярко освещена. Лаура затаила дыхание, восхищаясь убранством стола.

— Никогда не видела ничего подобного, — шепнула она Ханичайл.

— А я видела, — так же шепотом ответила Ханичайл, — в кино, сидя в первом ряду нашего кинотеатра.

— О Господи, — сказала Лаура, подойдя к своему месту и обнаружив там Билли Сакстона. — Вы мой партнер за обедом?

— Похоже на это, — ответил он, и они, довольные, улыбнулись друг другу.

Анжу элегантно шествовала вдоль стола; она знала, что будет сидеть почти во главе его, но не знала, кто будет ее партнером, так как тетя Софи отказалась сообщить ей это. Она глубоко вздохнула, увидев, что мужчина справа был французским послом лет семидесяти, но мужчина слева был ей незнаком. Она посмотрела на его карточку, указывающую место: лорд Джеймс Матрингтон. Анжу увидела, что он подходит к ней, и заулыбалась: он был молодой, приятной наружности. Заметив блеск в его глазах, Анжу с облегчением подумала, что тетя Софи в конце концов не подвела ее.

Ханичайл с надеждой осмотрела стол, ища глазами Алекса. Ее сердце упало, когда она увидела его на противоположной стороне стола: она так надеялась, что он будет сидеть рядом. Он был занят беседой с очаровательной синьориной Маттео и даже ни разу не взглянул на Ханичайл. Она посмотрела на карточки своих партнеров по обеду: мистер Майкл Давенпорт и сэр Чарлз Вудман. Вспомнив о хороших манерах, Ханичайл улыбнулась и заняла свое место. Мужчины были молодыми, привлекательными и явно ею заинтересованными.

— Должен сказать вам, мисс Маунтджой, что весь Лондон только и говорит о трех девушках Маунтджой, — сказал Майкл Давенпорт, когда лакей подал им первое блюдо. — Для Лондона вы — самый большой секрет.

От мысли, что кто-то может думать о ней, Ханичайл рассмеялась.

— Вот вам и ответ на ваш секрет, — проговорила она. — И пожалуйста, почему бы вам не звать меня просто Элоиз.

— Но я слышал, что ваше имя Ханичайл, — заметил Майкл. — Это все уже знают. Почему бы и мне не называть вас этим именем?

— Так называл меня отец.

— Мне кажется, никто не ожидал, что лорд Маунтджой представит сразу столько внучатых племянниц, — продолжил сэр Чарлз. — Да еще таких красивых.

Ханичайл покраснела и ответила так, как учила ее тетя Софи:

— Спасибо.

Она могла видеть Алекса, разговаривавшего с женщиной слева, и подумала, как он красив и импозантен. Он поднял голову, и их взгляды встретились; он ободряюще улыбнулся Ханичайл, и она ответила ему улыбкой.

Жена французского посла была постоянной клиенткой мадам Сюзетты, и Анжу уже давно очаровала его, поэтому сейчас она была заинтересована в Джеймсе Матрингтоне.

— Кто вы? — спросил он ее. — Откуда вы взялись? Лорд Маунтджой словно фокусник явил вас свету. Но он не предупредил нас, что вы такие красивые.

Анжу бросила на него свой знаменитый взгляд из-под опущенных ресниц.

— Не поговорить ли нам лучше о погоде? Или о театре? Или об опере? Тетя Софи сказала мне, что именно об этом англичане говорят за обедом.

— Но мужчинам позволяется делать девушкам комплименты, мадемуазель.

— Тогда я принимаю ваш комплимент, месье, — ответила Анжу и обещающе улыбнулась.

Лаура бросила благодарный взгляд на тетю Софи, сидевшую во главе стола: та знала, как она любит лошадей и скачки, и сделала Билли Сакстона ее партнером по обеду.

— Конечно же, она не знала, что мы уже встречались, — заявила она Билли. — И все же, как мне кажется, вы слукавили, позволив мне говорить, как я хорошо разбираюсь в лошадях, и о Хаддоне Фоксе.

— Разве вам не хочется, чтобы Хаддон увидел вас сейчас? — Билли рассмеялся. — Во всем вашем великолепии? И гораздо красивее его невесты, как я полагаю?

Лаура вздохнула и задумчиво ответила:

— Вы знаете, нет. Кроме того, я ужасно рада, что его здесь нет, потому что для меня гораздо предпочтительнее сидеть рядом с вами.

Их взгляды встретились.

— Ч-ч-ч-честное слово? Мне кажется, вы из тех людей, которые говорят то, что думают.

— Всегда, — твердо заявила Лаура.

— Открою вам один секрет, — сказал Билли, наклоняясь ближе. — Я сам напросился на приглашение специально, чтобы увидеться с вами.

— Правда? — Лаура с восторгом посмотрела на Билли.

— Я зашел к старику, когда он был в Маунтджой-Парке, сразу после встречи с вами и сказал, что слышал, будто он дает большой прием, и выразил надежду быть приглашенным. Я знал, что хорошие манеры не позволят лорду Маунтджою отказать мне, так как мы соседи и я человек уважаемый.

— А я полагаю, что тетя Софи, увидев ваше имя в списке приглашенных, подумала: «Я посажу его рядом с Лаурой. Они весь вечер будут говорить о лошадях».

Лаура засмеялась, и Билли подумал, глядя на нее, какая же она хорошенькая.

— Мне повезло, — заметил он.

Справа от лорда Маунтджоя сидела принцесса, а слева — герцогиня, но он не уделял им должного внимания, потому что был занят, не спуская тревожного гвзгляда с девочек.

— Они делают все правильно, тебе не кажется, Кэролайн? — спросил он герцогиню.

— Мой дорогой Уильям, они восхитительны, — ответила она, глядя на девушек Маунтджой. — И каждая из них красавица. Как тебе удалось достичь этого?

— Благодаря Софи, — ответил Маунтджой, вспомнив, как они выглядели, когда он впервые увидел их. — Ей каким-то чудом удалось преобразить их.

— Маунтджой, ваша еда восхитительна, — сказала пухленькая принцесса. — Вам надо держать ухо востро, чтобы кто-нибудь не переманил вашего повара.

— Если ты намереваешься это сделать, Матильда, то должен предупредить тебя, что я буду драться за него клыками и когтями. — Он улыбнулся ей, довольный собой. Они знали друг друга более пятидесяти лет и были старыми друзьями. — Что ты думаешь о моих девочках? — с гордостью спросил он.

Оторвав взгляд от тарелки, принцесса внимательно посмотрела на девушек.

— Та, что с каштановыми волосами, выйдет замуж за Билли Сакстона, — предсказала она. — Блондинка нарвется на скандал, а рыжеволосая доставит тебе массу хлопот.

Принцесса была известна как предсказательница и всегда была права.

Глава 26

Когда лакеи начали убирать посуду, лорд Маунтджой, сверившись с часами, позвонил в маленький серебряный колокольчик и встал из-за стола.

— Леди и джентльмены, мои старые друзья и новые, — сказал он, с улыбкой оглядывая сидящих за столом, — я собрал вас сегодня здесь, так как имею честь представить вам моих внучатых племянниц, которых нашел после долгих поисков, и, должен вам сказать, далеко не дешевых, — добавил он с видом, словно это только что пришло ему в голову. Все дружно рассмеялись. — После долгих поисков, ну если не на всех континентах, то все равно достаточно далеко. Во всяком случае, они здесь, и я прошу поднять ваши бокалы. За Анжу, — Маунтджой поднял бокал и слегка поклонился ей, — за Лауру и за Ханичайл, которую, как я теперь понимаю, никто и никогда не называл ее настоящим именем Элоиз.

Все снова рассмеялись, подняв бокалы.

— А сейчас, — выкрикнул Маунтджой звонким голосом, так как был очень доволен собой, — танцы!

Билли, схватив Лауру за руку, вытащил ее в холл.

— Дай мне твою танцевальную карту, — попросил он. Она с радостью протянула ее ему, и он начертал свое имя, заняв чуть ли не все танцы. — Приходится оставить несколько и для других, — сказал он с сожалением.

Из бального зала раздались звуки музыки, и огромный холл стал наполняться людьми, желавшими танцевать. Лаура поспешила к присутствующим, которые уже выстроились в приветствующую гостей шеренгу. Глаза Анжу сияли; больше всего на свете она любила балы, а этот обещал быть грандиозным. Ханичайл с тоской смотрела вслед Алексу, входящему в бальный зал с дочерью итальянского посла: она так надеялась, что он пригласит ее танцевать.

Суэйн патрулировал двор, не спуская глаз с шоферов, так как по своему опыту знал, что им нельзя доверять. Они входили в дом через кухню, и каждый из них мог легко улизнуть и незаметно утащить какую-нибудь серебряную вещицу. Кроме них, в доме было полно нанятой на один вечер прислуги: лакеи, похожие на королевских гвардейцев в своих напудренных париках, от которых весь пол в кухне был засыпан пудрой, так как именно там они их белили. Каждый из них мог оказаться плутишкой: никто по-настоящему не знал, где они были наняты, за исключением, возможно, агентств по найму. Ну и, конечно, гости, среди которых могли оказаться нечистые на руку или поддающиеся соблазну из-за отсутствия денег. Поди усмотри за всеми.

У него определенно было сегодня много работы, и он изо всех сил старался оправдать доверие лорда Маунтджоя.

Когда рукопожатия закончились, тетя Софи отпустила девочек.

— Можете заполнять свои танцевальные карты. Веселитесь, мои дорогие. — Она улыбнулась, увидев, как охотно девушки устремились в танцевальный зал. — Какими красивыми они выглядят, Маунтджой! — сказала она с довольной улыбкой. — Какие они молодые и невинные!

Ханичайл остановилась в дверях, ища глазами Алекса. Она заметила устремившегося к ней молодого человека и вежливо позволила ему записаться на вальс, но затем, стараясь отвязаться от назойливых кавалеров, решительно направилась сквозь толпу к Алексу. Она остановилась в шоке, увидев рядом с ним Анжу. Он писал свое имя в ее карточке, а она одаривала его соблазнительной улыбкой, которая всегда была у нее наготове для привлекательных мужчин, будь то официант, дизайнер одежды или член королевской семьи. Алекс вернул карточку Анжу, вежливо улыбнулся и отвернулся.

Он заметил, что Ханичайл смотрит на него.

— Ханичайл, — сказал он, и она могла поклясться, что переполненный народом зал внезапно стал совершенно пустым и они остались в нем одни: так проникновенно и интимно звучал его голос, когда он назвал ее имя.

Он взял ее руки в свои и легким поцелуем приложился к щеке. Не выпуская ее рук, он слегка отступил назад и посмотрел на нее. Покачивая головой, он рассматривал ее, удивляясь, до чего она стала хороша.

— Ты настоящая красавица, — сказал он нежным голосом.

— Кто бы мог такое подумать, — ответила она, вспомнив себя в тот момент, когда они познакомились.

— Я сразу понял, что ты совершенно другая. Вы только посмотрите на нее. Я оказался прав.

Ханичайл покраснела, но, вспомнив уроки тети Софи по этикету, поспешила сказать:

— Спасибо.

— Сколько танцев ты можешь мне обещать? — тут же спросил Алекс.

— Все, — ответила Ханичайл, протягивая ему карточку. Ее глаза светились счастьем.

Алекс Скотт никогда не терял дара речи. Он видел, что ее глаза говорили ему, и понимал, что именно сейчас он должен сделать выбор. Он мог позволить себе полюбить ее или немедленно уйти, выкинув ее из своей жизни. Она была слишком молода, слишком невинна для такого искушенного человека, как он. И однако, она влекла его больше, чем другие, чувственные и искушенные в любовных делах женщины, с которыми он привык проводить время. Но никому из них никогда не принадлежало его сердце.

— Может, два? — предложил он, помня о своей спутнице Джине Маттео, которую сопровождал на бал.

— Последний танец перед ужином? — спросила Ханичайл с надеждой, зная, что тогда она сможет удержать его около себя подольше.

Алекс колебался, думая о Джине, но она была его старой приятельницей и могла его понять. Он быстро вписал свое имя и вернул карточку.

— С нетерпением буду ждать наших танцев, Ханичайл, — сказал он, быстро отступая, чтобы дать возможность другим, более молодым людям потанцевать с ней.

Отойдя от Ханичайл, Алекс тотчас задал себе вопрос: зачем он это сделал? Ответ был простым: он ничего не мог поделать с собой. Он говорил себе, что она для него слишком молода, слишком наивна и слишком хороша, но это не мешало ему желать ее. Что-то особенное было в ее взгляде. В ее необыкновенно голубых глазах было такое доверие. Такие глаза могли свести мужчину с ума, заманить его своей невинностью, взять его в плен. Если, конечно, он не будет осторожным.

Лорд Маунтджой наблюдал за танцующими; он знал, что его долг — потанцевать с принцессой, но она заставила его нервничать своим глупым предсказанием будущего. Он острым взглядом оглядел зал, высматривая своих девочек: он сразу увидел Лауру, кружившуюся в танце с Билли Сакстоном. С ним же она танцевала и десять минут назад. Господи, неужели эта девочка будет танцевать только с ним, и ни с кем другим? Он должен немедленно разыскать Софи и узнать у нее, в чем дело.

А вот и Ханичайл, танцующая с молодым Майклом Давенпортом, и она тоже очаровательно выглядит. Маунтджой удовлетворенно кивнул; Ханичайл почувствовала на себе его взгляд, улыбнулась и помахала ему рукой. «Черт возьми, — подумал лорд, — как она похожа на своего дедушку Джорджа, когда вот так улыбается!»

Волнуясь, он оглядел зал, выискивая Анжу. С кем, черт побери, она там танцует? Господи, неужели с этим бездельником Гарри Локвудом? Он определенно помнит, что ни он, ни Софи не приглашали его. Она бы сделала все, чтобы такой парень, как Локвуд, не приблизился к ее девочкам даже на сто ярдов. Нахмурившись, Маунтджой быстрым шагом направился к тому месту, где за маленьким столиком сидела Софи, разговаривая с дамой.

Анжу неотрывно глядела в глаза Гарри, но вовсе не потому, что он приворожил ее, а так, для практики. Она уже давно не чувствовала на себе мужские руки, а Гарри держал ее очень умело.

— Вот уж не ожидала увидеть вас здесь, — сказала она, крепко прижимаясь к нему.

Затянутой в белую перчатку рукой он провел по ее спине, прижимая к себе.

— Обычно я не посещаю балы для дебютанток, — признался он. — Это не мой стиль. Но сегодня муж оставил Камиллу Стонтон одну. Он военный человек, и его внезапно вызвали что-то там инспектировать, и она попросила меня сопровождать ее. Сомневаюсь, что лорд Маунтджой пригласил бы лично меня.

— А почему нет? — с интересом спросила Анжу, чем рассмешила Гарри.

— Потому что, моя дорогая Анжу, я не из тех мужчин, кого отцы близко подпускают к своим дочерям.

— О? И по какой причине? — спросила Анжу с невинным видом.

— Мне кажется, вы сами знаете ответ на этот вопрос, — ответил Гарри, прижав ее к себе еще крепче. — И у меня такое ощущение, что мы с вами очень похожи.

— Возможно, — холодно ответила Анжу, слегка оттолкнув Гарри, — а возможно, и нет.

Музыка закончилась, и она, повернувшись к нему спиной, быстро ушла. Гарри с сожалением улыбнулся, но все же у него осталось чувство, что этим дело не кончится. Можно сказать, все еще только начинается.

Он пробрался сквозь толпу к Ханичайл.

— Мисс Маунтджой, полагаю, что сейчас наш танец, — сказал он, протягивая ей руку.

— Пожалуйста, зовите меня Ханичайл, — сказала девушка с вежливой улыбкой. — Все зовут меня так.

— Пусть будет Ханичайл, — ответил Гарри, вводя ее в круг танцующих и держа на почтительном расстоянии. — Вам доставляет удовольствие этот бал? — спросил он.

— Все просто удивительно. Я никогда не видела ничего подобного: великолепный обед, музыка, кусты гардении.

Она одарила Гарри сияющей улыбкой, и он подумал, что она очень даже хорошенькая, но не в его вкусе: слишком наивна, слишком прямолинейна. В ней не было даже намека на сексуальность, которая была у ее кузины. Ханичайл слишком хороша и невинна для такоге мужчины, как он. И тем не менее он сделал все возможное, чтобы очаровать ее, как очаровывал каждую женщину, и, когда танец закончился, он оставил ее улыбающейся, убежденной, что он прекрасный мужчина: такой нежный, вежливый и поистине добрый.

Анжу нашла Алекса, стоявшего в одиночестве и наблюдавшего за танцующими. На его лице было загадочное выражение, и она подумала, что он выглядит как человек, у которого много тайн. В нем определенно было что-то интригующее. Она подошла к нему и дотронулась до плеча:

— Мистер Скотт?

Вздрогнув, Алекс резко обернулся.

— Разве это не наш танец? — спросила Анжу, протягивая ему свою карточку.

— Я полагаю, что наш следующий, — ответил Алекс, сверясь с карточкой.

— О, значит, я должна подождать, — проговорила Анжу с притворным вздохом. Затем, посмотрев Алексу в глаза, добавила: — Но раз вы не танцуете, а я, кажется, потеряла своего партнера, так почему бы нам не станцевать этот танец?

Алекс засмеялся, взял ее за руку и ввел в круг танцующих. Он положил ей руку на спину, и Анжу почувствовала, как ее захватила волна возбуждения. Она подумала, что сегодня здесь он единственный мужчина, которого она по-настоящему хотела: он был старше, был богат, в нем была какая-то тайна, и он был сексуален. Что лучшего может желать девушка?

— Тебе не кажется, что я должна потанцевать с кем-нибудь другим? — спросила Лаура Билли.

— Определенно должна, — ответил он, еще крепче прижимая ее к себе, и они оба рассмеялись.

— Люди начнут сплетничать, — проговорила Лаура, осторожно оглядевшись по сторонам.

— Они будут говорить только о том, что я попросил тебя в-в-в-выйти за меня замуж.

Лаура споткнулась, но Билли поддержал ее.

— Что ты сказал? — удивленно переспросила она.

— Я сказал, что наступит день, и я попрошу тебя выйти за меня замуж.

— И я полагаю, ты знаешь, каким будет мой ответ, — сказала, подумав, Лаура.

— Нет, но никогда не надо терять надежды.

— Значит, это любовь с первого взгляда?

— Со второго. В первый раз твои глаза были красными, а из носа текло. Посмотрим правде в глаза: ты выглядела не лучшим образом, но, однако, достаточно хорошо, чтобы заинтересовать меня. С тех пор я не могу выбросить тебя из головы.

— О, Билли, — простонала Лаура, почувствовав внезапную слабость в коленках, потому что подумала, что тоже влюбилась в него, и это наполнило ее радостью.

Сидя рядом с Софи, лорд Маунтджой помахал Лауре рукой, а она, вне себя от счастья, тоже помахала и послала воздушный поцелуй.

— Маленькая кокетка, — заметил он, с радостью наблюдая за ней. — Принцесса Матильда сказала мне, что она выйдет замуж за Билли Сакстона, — добавил он, обращаясь к Софи.

Она посмотрела на Лауру с Билли, затем медленно обвела взглядом зал и ехидно заметила:

— Я не знаю, откуда Матильда получает свою информацию, если только не прямо от Бога, но на этот раз я думаю, что она сказала правду.

Маунтджой решил, что ему лучше не говорить Софи о том, что принцесса сказала о двух других девушках, и перевел разговор на интересующую его тему:

— Что этот бездельник Локвуд делает в моем доме? Ты приглашала его, Софи?

— Нет, не приглашала. Его привела Камилла Стонтон, так как ее мужу пришлось срочно уехать. Не знаю, зачем она это сделала. Думаю, что она не лучше его самого.

— Ты полагаешь? — Как мало знал лорд Маунтджой о женщинах его окружения. — А что ты скажешь об этом Скотте?

— Конечно же, я пригласила его. Он один из богатейших людей в мире, и я правильно поступила, пригласив его. Он не особенно светский человек, но, говоря откровенно, любая дама из лондонского общества готова умереть, чтобы заполучить его на свой обед. Он итальянец и поэтому привел с собой дочь итальянского посла. Похоже, что они старые друзья.

— Он слишком стар для нее, — заметил Маунтджой, глядя на пару.

— Он не женится на девушке, Уильям, он просто танцует с ней. — Она поднялась и расправила атласный шлейф. — Сейчас будет последний перед ужином танец, и мне лучше пойти к Джонсону, посмотреть, все ли у него готово.

Алекс довел до места свою партнершу Джину Маттео.

— Уверен, что ты не будешь возражать, — сказал он. — Я говорю о танце перед ужином.

— У меня есть свои планы, Алекс. Надеюсь, ты не думаешь, что я пришла на бал только ради тебя? — Рассмеявшись, она ушла.

Алекс оглядел зал в поисках Ханичайл и заметил ее около двери. Музыка уже играла, когда он, проталкиваясь сквозь толпу, направился к ней. Ее взгляд беспокойно скользил по залу. Но когда она его увидела, на ее лице отразилась радость.

— Я думала, ты забыл обо мне, — сказала она, шагнув ему навстречу.

— Конечно, нет, — вежливо ответил Алекс, подумав при этом, что никогда не забудет ее.

Оркестр играл популярную мелодию «Песня соловья в Беркли-сквер». Танцуя с Ханичайл, Алекс чувствовал, что она легкая как перышко.

— Мне кажется, что эта песня предназначается для меня, — сказал он, — так как я постоянно живу в гостинице «Беркли». Хотя мне только еще предстоит услышать песню соловья.

— Ты там живешь? — удивилась Ханичайл, так как гостиница располагалась в Мейфэре, недалеко от Маунтджой-Хауса. Она подумала, что проходила мимо сотни раз и даже не знала, что он там живет.

— Так же, как и в других местах. В Риме, Манхэттене. Но больше всего я люблю жить на своей яхте «Аталанте».

— Я помню, — сказала Ханичайл, так как Алекс много рассказывал ей о своей любимой яхте, когда она плыли на лайнере. — Я буду скучать, когда ты уплывешь на своей яхте, — сказала она, — или уедешь в другие места.

— Как ты можешь скучать обо мне? — спросил Алекс, рассмеявшись, хотя прекрасно понимал ее. — Мы с тобой едва знакомы.

— Но я все равно буду скучать, — ответила Ханичайл с грустью в голосе. — Ты знаешь обо мне больше всех других на свете. Хотя я тебе далеко не все рассказала.

— А почему?

— Потому что мне больно говорить об этом, — просто ответила она, содрогнувшись от мысли о Джеке и от всего того, что с ней произошло. — Когда-нибудь я расскажу тебе, — добавила Ханичайл, — а ты расскажешь мне все о себе. Откроешь все свои секреты.

— Возможно, — ответил уклончиво Алекс, понимая, что никогда не сможет этого сделать.

— Леди и джентльмены, ужин подан, — провозгласил Джонсон, когда музыка затихла.

Анжу заметила их, направляясь в комнату, где был накрыт ужин. Ханичайл держала Алекса за руку и улыбалась. Анжу почувствовала укол ревности, но решила, что Алекс не может заинтересоваться этой маленькой мисс Ханжой из Техаса. Когда Майкл Давенпорт взял ее под руку, она с благодарностью последовала за ним.

Всем надолго запомнился праздник в честь девушек Маунтджой: утонченные блюда, которые подавали на ужин, море шампанского, неописуемо красивое цветочное оформление и опьяняющий запах гардений в большом зале. Говорили, что это было что-то особенное; что этот чудный летний вечер войдет в историю; что они навсегда запомнят лобстеров и шампанское, горы свежей клубники, сдобренной густыми сливками из Девона. Они будут помнить, как оркестр играл на широкой мраморной лестнице, как все весело смеялись и болтали друг с другом, прогуливались по террасе под лунным светом, который, казалось, специально светил для них. А некоторые запомнят эту ночь, потому что тогда к ним впервые пришла любовь.

Алекс Скотт знал, что именно такой он запомнит эту ночь, потому что давно так не влюблялся. Его сердце было закрыто на замок для такого чувства. Но когда Ханичайл Маунтджой вошла в его жизнь, он был беззащитен против нее, так как она не играла в игры, которые он хорошо знал и понимал. Она вообще не умела играть, она просто предлагала ему свое сердце, и, хотя он знал, что не сможет его принять, он оказался слабым перед новым для него чувством.

Они прогуливались по освещенной лунным светом террасе, и она рассказала ему о своей жизни. Он говорил, что хочет знать о ней все. И она, рассмеявшись, поведала ему о своем мире, который так сильно отличался от мира Лондона и, как она понимала, его собственного.

— Здесь, в темноте, рядом с вами, я чувствую себя в полной безопасности, — сказала Ханичайл, облокотившись на балюстраду и глядя на парочки, прогуливающиеся в саду под деревьями, на которых горели маленькие китайские фонарики, придавая саду сказочную прелесть.

В бальном зале снова заиграла музыка. Обняв Ханичайл за плечи, Алекс сказал:

— Настало время для нашего последнего танца.

— Это звучит как расставание, — заметила Ханичайл. Алекс поцеловал ее в щеку; от нее исходил запах свежескошенной травы — самый чистый запах на свете.

— Увидимся ли мы снова? — спросила Ханичайл во время их последнего танца.

Алекс вздохнул от ее простодушия, так как не мог ответить ей отказом, сославшись на любой предлог.

— Я надеюсь, — сказал он, — хотя сомневаюсь, что лорд Маунтджой это одобрит.

— Я сделаю так, чтобы он одобрил, — с внезапной решительностью ответила Ханичайл.

Алекс рассмеялся и сказал:

— Мне кажется, что к вам выстроилась очередь. — Он отступил, уступая место молодому человеку, за которого, как он отлично понимал, она должна была бы выйти замуж.

Анжу увидела возникшую для нее возможность и решила воспользоваться ею.

— Прошу прощения, — сказала она мужчине, терпеливо ожидавшему своей очереди потанцевать с ней, и, подобрав юбки, бросилась к тому месту, где в одиночестве стоял Алекс.

— Наш танец, я полагаю, — сказала она, едва дыша.

— Опять? — удивленно спросил он, однако пошел танцевать.

— Мне кажется, что никто, кроме вас, не хочет танцевать со мной, — сказала она, недовольно надув губки. Он рассмеялся. От Анжу веяло такой сексуальностью, что ее было трудно игнорировать. — Во всяком случае, я готова танцевать с вами хоть всю ночь.

— А вы не задумывались о том, что могут сказать о нас люди, если мы будем танцевать всю ночь? — спросил Алекс.

— Конечно, задумывалась, — ответила Анжу, кладя голову ему на плечо.

Он отстранил ее от себя и, стараясь выглядеть как можно серьезнее, сказал:

— Анжу, постарайтесь вести себя хорошо.

— Но я веду. Поверьте мне, Алекс, если бы я вела себя плохо, вы бы сразу это почувствовали. — Откинув голову назад, она многозначительно посмотрела ему в глаза. — Не позволяйте этой девственной недотроге вводить вас в заблуждение. Алекс, дорогой, я все для вас сделаю, — прошептала она и, придвинувшись ближе, повторила: — Все.

Алекс раздраженно вздохнул, затем начал смеяться. Он подумал, что, должно быть, Анжу была рождена femme fatale.[5] Она была маленькой вампиршей и источником постоянных хлопот, и он надеялся ради блага лорда Маунтджоя, что она скоро выскочит замуж. Танец закончился, и он решительно отвел ее к тете Софи. Затем отыскал свою партнершу Джину, попрощался с хозяином и хозяйкой и уехал.

Ханичайл искала его, но Лаура сказала ей, что видела собственными глазами, как он уехал.

— В следующий уик-энд Билли собирался дать прием в своем доме Сакстон-Моубри, — заговорщически объявила она. — Я попрошу его пригласить Алекса специально для тебя.

В три часа утра на террасе был накрыт завтрак; голодные молодые люди с жадностью поглощали яичницу с беконом и рис с рыбой и яйцами, затем снова танцевали до самого рассвета, пока оркестр наконец не уехал.

После того как уехал последний гость и он проследил, как уставшие девочки поднимались к себе наверх спать, лорд Маунтджой сказал Софи, что это был самый лучший прием, который Маунтджой-Хаус видел за последние пятьдесят лет.

Когда все уехали, Суэйн тщательно обследовал бальный зал, где нашел бриллиантовую сережку и жемчужный браслет. Он положил их в карман вместе с другими драгоценными украшениями, найденными раньше, подумав при этом, до чего беспечны все эти богатые люди. Он составил список того, что он нашел и где, затем передал его Джонсону, чтобы тот завтра — а вернее сегодня, так как было уже пять часов утра, — передал его лорду Маунтджою, чтобы вернуть драгоценности их хозяйкам.

Это была долгая ночь, думал он, освещая фонариком углы сада, но ночь, полная чудес. Ему было интересно знать, как развлекается высшая часть общества. Он чувствовал своего рода гордость за то, какую роль он сыграл во всем этом: если бы не его успешные поиски, здесь не было бы девочек Маунтджой, а значит, не было бы и этого грандиозного бала. А лично он получил очень доходную работу и провел интересный вечер.

Он не мог дождаться, чтобы поскорее уехать домой и скинуть с себя эти ужасные туфли, от которых болели ноги. Он переобуется и выведет спаниеля на прогулку, а вернувшись, будет пить чай и рассказывать жене о том, что ему пришлось увидеть в эту ночь.

Глава 27

Лорд Маунтджой был единственным, кто на следующее утро ровно в половине девятого пришел на завтрак в малую столовую. Слуги хорошо потрудились, и дом снова выглядел безукоризненно чистым. Из серебряного блюда, стоявшего на буфете, он положил себе на тарелку рис с рыбой и яйцами и, сев во главе стола, стал пить кофе и просматривать газеты.

— Боже милостивый, да это мои девочки! — изумленно воскликнул он, глядя на большую фотографию, помещенную на видном месте светской хроники газет «Таймс» и «Экспресс». Заголовок гласил: «Кузины Маунтджой на балу, который дал в их честь двоюродный дедушка граф Маунтджой прошлым вечером в своей резиденции в Мейфэре».

К горлу Маунтджоя снова подступил комок, когда он стал рассматривать фотографию. Девочки стояли в театральных позах в развевающихся бальных платьях. Тоненькие как тростинки и юные: одна блондинка, одна рыжеволосая, одна темноволосая, но все три — красавицы. Ханичайл стояла, облокотившись на обитый розовым шелком шезлонг, и ее точеный профиль был полуразвернут к камере. Ее светлые волосы тяжелой копной ниспадали на плечи; конец длинной нити крупного жемчуга был намотан у нее на пальце; взгляд устремлен в пространство. Лаура, утонченно красивая, смотрела на Ханичайл, в то время как красавица Анжу смело смотрела в камеру, гордо подняв голову и широко раскрыв глаза, готовая принять то, что мир может предложить ей.

В «Экспрессе» заголовки гласили: «Событие Лондона», «Девушки, с которыми все хотят познакомиться».

— Господи! — воскликнул Маунтджой. — Они стали популярны.

Он вспомнил предсказание принцессы Матильды и взволнованно пожелал, чтобы она не оказалась права. Маунтджой никогда еще не были так популярны. Они придерживались мнения, что упоминание в прессе и, возможно, в «Придворном циркуляре» может быть только в случае объявления о помолвке, бракосочетании, рождении детей, смерти родственников.

«Однако, — думал он, — прием был отличным, и все газеты придерживались того же мнения». К десяти часам стал непрерывно звонить дверной колокольчик, возвещая о приходе посыльных с цветами для девочек, а вскоре после этого начались телефонные звонки, и ему стало казаться, что это никогда не кончится.

Все хотели познакомиться с ними, а публика хотела знать о них через прессу.

— Словно мы какие-то кинозвезды, — сказала Ханичайл, удивленная таким вниманием и своим эффектным изображением на фотографиях в газетах.

Она незамедлительно вырезала одну из них и отправила Элизе вместе с длинным письмом, в котором рассказывала о бале и о том, что влюбилась в «чудесного человека». Она писала, что понимает — нельзя влюбляться так сразу, но она ничего не может с собой поделать.

Джинни Суинберн увидела фотографию в «Экспрессе» и сразу позвонила своей внучке:

— Я смотрела на тебя и думала: неужели это наша Лаура? Но конечно же, это ты, потому что ты всегда была красивой девушкой. Просто я никогда тебя не видела в красивом платье, а только в старой одежде, которую ты носила, работая в конюшне.

— Приготовь себя для худшего, ба, — осторожно сказала Лаура. — Я познакомилась с человеком, у которого конюшни гораздо больше и лучше, чем у Хаддона. И у меня такое чувство, что я буду проводить там все свое время.

— Где? — потребовала ответа Джинни. — Запомни, что ты должна весело проводить время в Лондоне, чтобы найти себе приятного молодого человека и выбросить из головы этого Хаддона.

— О, я нашла, ба, нашла, — заверила ее Лаура. — Он один из тех, кто владеет собственными конюшнями.

Джинни вздохнула:

— Мне только остается надеяться, что он лучше, чем Хаддон.

— Я тебе это обещаю, — ответила Лаура, и что-то в ее голосе заставило Джинни в это поверить.

Анжу десятки раз перечитывала каждое слово, особенно то, что было написано о ней: «Красивая мадемуазель Анжу д'Аранвиль Маунтджой, дочь графини д'Аранвиль, была ослепительной в своем бледно-зеленом платье от Хартнелла».

Когда Агнес принесла ей поднос с завтраком, она откинулась на подушки и, счастливо улыбаясь, стала думать о тех мужчинах, которых она встретила и с которыми танцевала. Она решила, что Джеймс Матрингтон был интересным мужчиной; он сидел с ней за ужином и рассказывал о своем загородном доме в Глостершире, куда он ездит на охоту при первой возможности. Она с разочарованием подумала, что страсть англичан к лошадям — это уж слишком. Стоит посмотреть на Лауру: ни о чем другом она не может думать, а сейчас, когда она познакомилась с Билли, того и гляди свихнется от них. Анжу подумала о Гарри: она понимала, что он плут, но плут привлекательный, а такие мужчины всегда ей нравились. Но не так сильно, как Алекс Скотт, «загадочный мужчина», как его называли.

Он был мужчина, достойный женского интереса, и она знала, что многие женщины очень интересовались им. Это были женщины красивые, большинство из них богатые и хорошо известные. Говорили, что он сопровождает их на обеды, приемы и приглашает на свою яхту. Но ни одной из них не удалось пленить его, и это делало его еще более загадочным.

В десять часов в дом стали посылать букеты цветов. К полудню среди прочих букетов — но Лауру интересовал только этот — прибыл букет роз от Билли, привезенный в Лондон поездом из сада поместья Сакстон-Моубри. «Ты вошла в мою жизнь такой же свежей и красивой, как эти садовые розы», — написал Билли на карточке, вложенной в букет. Лаура даже не предполагала, что Билли может быть столь поэтичным. Тронутая его вниманием, она приложила карточку к губам.

Ханичайл была в гостиной, просматривая с тетей Софи утренние газеты, когда ей принесли от Алекса корзину пармских фиалок с простыми словами на карточке: «Я никогда не забуду вчерашний вечер».

Ее лицо озарилось счастьем, и, чтобы скрыть смущение, она уткнулась носом в фиалки, вдыхая их аромат.

От взгляда тети Софи никогда ничего не ускользало, особенно когда девушка краснеет: за этим обычно скрывается целая история.

— Скажи мне, ради Бога, от кого эти фиалки? — спросила она.

— От Алекса Скотта, — как можно небрежнее ответила Ханичайл.

— Алекс Скотт прислал тебе цветы? — удивилась тетя Софи. — Я даже не знала, что ты знакома с этим человеком.

— Мы познакомились с ним на лайнере, когда плыли в Лондон, — ответила Ханичайл, стараясь скрыть смущение. — Мы подружились и в последний вечер вместе ужинали.

— Как странно, — произнесла тетя Софи, удивляясь, как она могла пропустить такое, хотя дом был переполнен гостями и ей было трудно уследить за всеми тремя девушками сразу. — Он кажется мне достаточно порядочным несмотря на то, что о нем говорят.

Ханичайл очень хотелось знать, что говорят об Алексе, но она решила не спрашивать. Она была так счастлива от его цветов и слов «никогда не забуду», что ей хотелось поскорее остаться одной, чтобы снова пережить каждую минуту общения с ним.

Зазвонил телефон, и горничная позвала тетю Софи, которая тотчас же удалилась в кабинет. Когда она вернулась несколькими минутами позже, на ее лице сияла довольная улыбка.

— Лаура, дорогая, — сказала она, — это звонил Билли. В этот уик-энд он устраивает большой прием в Сакстон-Моубри и приглашает всех нас. Говорит, что хочет отпраздновать свой день рождения, и обещает, что будет весело.

Лаура с облегчением вздохнула: она не была уверена, что тетя Софи разрешит им поехать. Но кажется, Билли ей понравился.

— У него там такие чудесные лошади, — сказала она с жаром, — Лаки Дансер и Игл Ридж, обе победительницы скачек Дерби. Сейчас они отдыхают на пастбище в Сакстон-Моубри. Он сказал, что я смогу покататься на них.

— Как чудесно, моя дорогая, — с облегчением сказала тетя Софи. — Но там будут и другие развлечения. Он устраивает обед в субботу вечером, после которого будут танцы. — Она вздохнула, пожалев, что уже немолода и может выступать только в роли женщины, сопровождающей трех юных леди.

Алекс был удивлен, когда Билли позвонил ему и спросил, не хочет ли он приехать к нему на прием в уик-энд.

— Это как бы п-п-празднование м-м-моего д-д-дня рождения, — объяснил он. — Я купил себе в подарок нового жеребенка и подумал, что вам будет интересно посмотреть на него. Мне кажется, что со временем он станет призером. И к-к-кстати, все девушки Маунтджой тоже приедут.

— Конечно, я приеду, Билли, — ответил Алекс. — Мне не терпится посмотреть вашего жеребенка.

Когда он положил трубку, и он сам, и Билли знали, что ему не терпится снова увидеться с Ханичайл.

Сакстон-Моубри, красивый дом в стиле эпохи королевы Анны, был построен из красного кирпича, который с годами поблек и стал светло-кораллового цвета. Позже к нему пристроили два крыла из котсволдского, медового цвета, камня, которые никоим образом не портили старую постройку, а лишь придавали ей дополнительное очарование. Это был более уютный дом, чем-то похожий на пещеру Маунтджой-Хаус с его огромными комнатами и галерейными холлами, и Лаура влюбилась в него так же быстро, как влюбилась в Билли.

— Даже быстрее, — сказала она Билли, — потому что я полюбила его с первого взгляда, а тебя — со второго.

Дом окружал красивый парк с величавыми дубами, елями и рощицами серебристых берез. Позади дома располагались терраса с видом на крокетную лужайку, травяной теннисный корт, розовый сад с фонтанами и цветочными бордюрами. В тени огромного каштана стоял длинный стол, покрытый белой скатертью, вокруг которого сновали служанки в голубых хлопчатобумажных платьях и белых фартуках, расставляя подносы с бутербродами, сдобными пышками, пирожными, бокалами с лимонадом. В центре стола красовался большой русский серебряный самовар.

Маунтджой прибыли одними из последних. Некоторые гости уже лениво лежали на шерстяных ковриках на лужайках или сидели группками за столом; летний воздух был пронизан взрывами смеха и отрывками разговоров. Лауре понравилось все это великолепие.

Билли считал, что Лаура тоже великолепно выглядит в своем розовом платье из пике с длинной юбкой, с блестящими каштановыми волосами, сияющими глазами цвета виски. Сейчас она была даже более хорошенькой, чем в своем бальном платье и рубиновом ожерелье.

— О, Билли, здесь так красиво! — воскликнула Лаура. — Так же красиво, как и в Суинберне.

— Ты выйдешь за меня замуж ради дома? — шепнул он ей. С минуту подумав, она с озорной улыбкой ответила:

— Нет, ради твоей новой скаковой лошади.

— Я покажу тебе ее позже, — пообещал Билли. — Ты хотя бы понимаешь, что я так тебя ни разу и не поцеловал? — шепнул он.

— Конюшня — самое подходящее место для первого поцелуя, как ты думаешь? — так же шепотом ответила Лаура, и Билли, взяв ее за руку, повел к другим гостям.

Ханичайл быстро огляделась вокруг в поисках Алекса. Ее сердце упало, когда она увидела, что его здесь нет; ей оставалось надеяться, что он не передумал.

Анжу тоже посмотрела вокруг, приглядываясь к мужчинам, с которыми ей предстояло провести уик-энд, и нашла некоторых из них более чем привлекательными.

Билли представил девушек Маунтджой гостям, и, к удивлению Ханичайл, они заинтересовались ее жизнью. Она сидела на лужайке с Билли, Лаурой и группой его друзей, рассказывая им о ранчо в Техасе и о том, как объезжала его на лошади, приглядывая за скотом.

— Ты должна завтра покататься на какой-нибудь моей лошади, Ханичайл, — сказал Билли. — Можешь выбрать любую, хотя мне думается, что вы с Лаурой захотите покататься на призершах Дерби.

Ханичайл вспомнила о своих прогулках по Роттен-роу, и идея прокатиться на скаковой лошади вызвала у нее дрожь в теле. Она рассказала о своей лошади и о тех лошадях, которых держал ее отец, об Элизе и Томе и как на ее земле чуть было не нашли нефть.

Наблюдая за ней, тетя Софи подавила вздох, вспомнив о своем предупреждении: меньше говорить, больше слушать. Она вспомнила, как Ханичайл рассказывала ей о том, что Элиза всегда делала ей замечания по поводу ее болтливости, и сейчас тетя Софи понимала, как та была права. Девочка просто не может все держать в себе, но, как это ни странно, все ее внимательно слушали и, казалось, были ею очарованы.

Анжу прохаживалась вдоль террасы, прекрасно сознавая, как прелестно выглядит в своей соломенной шляпке и в зеленом с белой отделкой платье и что взгляды всех мужчин устремились на нее, когда она, облокотившись на балюстраду, стала рассматривать лужайки и цветы в саду.

Ее охватила зависть при мысли, что Лауре без труда удалось подцепить Билли. Он был хорошим уловом, в этом не было никакого сомнения. Анжу вспомнила, что Алекс тоже должен быть здесь. Она была уверена, что стоит ей его поманить, и он поймается на удочку. А Алекс был уловом пожирнее, чем Билли.

Алекс ехал на большой скорости в своем «бентли» по шоссе, ведущему в Сакстон-Моубри. У машины был мотор в двести лошадиных сил, два карбюратора и предельная скорость сто тридцать пять миль в час, и он любил свою машину. Но сейчас его мысли были заняты другим: он ехал с такой большой скоростью, потому что боялся передумать и повернуть назад. Что, по его мнению, он и должен был сделать.

Он думал о Ханичайл: осталось всего несколько миль, и он увидит ее. «Что в ней такого, — думал он, злясь на себя, — что так влечет меня к ней?» Словно сама судьба и боги решили, что они предназначены друг для друга, хотя все говорило за то, что этого не должно быть. Она завладела им; он не мог выбросить ее из головы. Именно поэтому и принял приглашение Билли. Идея провести с Ханичайл весь уик-энд была для него искушением.

— Пошел ты к черту, — сказал он сам себе, въезжая в ворота Сакстон-Моубри. — По крайней мере я доставлю себе удовольствие, а завтра — будь что будет.

Обед в этот вечер был неформальным: женщины были в простых длинных платьях, а мужчины в пиджаках, а не во фраках. Ханичайл и Лаура разместились в одной комнате и, прежде чем спуститься вниз, внимательно осмотрели друг друга.

— Ты выглядишь чудесно, — констатировала Лаура. — Голубой определенно твой цвет, и мне нравится этот легкий шифон. С распущенными светлыми волосами и загадочными голубыми глазами ты похожа на Титанию — волшебную королеву. Алекс просто упадет к твоим ногам, когда увидит тебя. Он будет тебя боготворить.

— Так же, как Билли боготворит тебя? — спросила Ханичайл.

— Это заметно? Мы же любим друг друга, — ответила Лаура, проводя пальцем, смоченным духами, по шее и запястьям. Подумав, она подняла юбку и провела пальцем под коленями. — Я где-то читала, что так надо делать, — сказала она Ханичайл. — Когда ты идешь, от тебя исходит аромат духов. — Затем она припудрила носик, нанесла на веки легкие голубые тени и немного розовой помады на губы. — Ну как я теперь выгляжу?

— Глаз не оторвать, — ответила Ханичайл и, поддавшись порыву, обняла Лауру. — Я так рада, что мы встретились, кузина Лаура.

Взявшись за руки, девушки спустились по широкой дубовой лестнице на террасу, где стоял стол с напитками.

— Теперь нам надо устроить так, чтобы Алекс Скотт сделал тебе предложение, — шепнула Лаура. — И тогда бы мы все были счастливы. Правда, за исключением Анжу. Откровенно говоря, я не знаю, что может сделать ее счастливой.

Девушки остановились в дверях, ведущих на террасу. Наблюдая за ними, Алекс подумал, что они похожи на маленьких счастливых девочек, ожидающих, когда начнется праздник. В этот момент Ханичайл заметила его и шагнула навстречу, не спуская глаз с его лица, видя только его одного в толпе людей. Алекс почувствовал себя самым счастливым мужчиной на свете.

— Как ты? — спросил он, вдыхая чистый запах ее кожи. Они пошли вдоль террасы подальше от толпы.

— Я думала, что ты не приедешь, — ответила Ханичайл, едва дыша.

— Я обещал, что приеду. И с нетерпением ждал этого всю неделю.

— В самом деле? Правда?

Алекс рассмеялся, восхищаясь бесхитростностью Ханичайл; он любил ее за это.

— Правда.

— Все обедать, — позвал Билли. — Поскорее, а то повариха рассердится на нас за то, что мы испортили ее суфле.

Гости, смеясь, направились в дом.

— Я посадил тебя рядом с Алексом, — шепнул Билли Ханичайл, когда они проходили мимо него, и она ответила ему благодарной улыбкой.

— Как в старые времена, — сказал Алекс, усаживаясь рядом с Ханичайл за длинный дубовый стол. — Мы снова вместе обедаем. Только сейчас лучше знаем друг друга.

— Знаем? — Ханичайл вопросительно посмотрела на Алекса. — Мне казалось, что я знаю тебя, но только сейчас поняла, что это совсем не так.

— Возможно, как-нибудь я расскажу о себе, — задумчиво ответил Алекс, — но не сейчас. Давай не будем портить праздник.

Сидя в дальнем конце стола, Анжу из-под опущенных ресниц наблюдала за парочкой, удивляясь тому, что Алекс выглядит таким довольным. О чем он может беседовать с Ханичайл? Затем она обратила внимание на очень привлекательного мужчину, сидевшего рядом.

Обед прошел оживленно. Сначала подали сырное суфле под соусом из анчоусов, затем филе веллингтонской говядины, пудинг со сливками и йоркширский сыр, который, как сказал Билли, он купил специально для Лауры. Затем женщины пошли пить портвейн, предупредив мужчин, что выпьют только по бокалу, иначе им придется отправиться в постель, оставив мужчин одних.

В гостиной они сплетничали за бокалом вина, вскоре к ним присоединились мужчины и кто-то предложил играть в шарады.

После этого они играли в прятки, разбредясь по всему огромному старому дому в поисках потайных мест, что было хорошим предлогом для девушек найти темный уголок, чтобы остаться наедине с мужчиной и сорвать у него парочку поцелуев. Ханичайл не была исключением: она оказалась в бельевой вместе с Алексом, и он, заключив ее в объятия, крепко прижал к себе.

— Наконец-то я нашел место, где можно тебя поцеловать, — сказал он и тут же выполнил свое желание.

Ханичайл трепетала в его объятиях; в этом поцелуе участвовали не только ее губы, но и все ее существо, и это было чудесно.

— Попались! — сказала Анжу торжественным голосом, широко распахнув дверь. Она понимающе посмотрела на них, когда они отпрянули друг от друга, и Ханичайл выбежала в коридор. — Застала вас на месте преступления, — добавила Анжу, когда они все вместе были вынуждены вернуться в гостиную.

Закатав ковры, они ставили пластинки и танцевали. Постепенно пары медленно стали скользить к террасе, чтобы прогуляться по саду.

— Должно быть, я старею, — устало сказала тетя Софи Анжу. — Мне хочется лечь спать, а вам, молодым, танцевать всю ночь. Наверное, мне тоже этого хотелось, когда я была молодой.

— Пожалуйста, тетя Софи, почему бы вам не пойти спать, — предложила Анжу. — Мы знаем, как надо себя вести, и я обещаю, что мы вас не опозорим.

— Пожалуй, пойду, — согласилась тетя Софи, вставая с помощью тросточки, так как всю последнюю неделю ее беспокоил артрит. — Только не гуляйте допоздна. Помните, что ничто не делает девушку более красивой, чем хороший сон, — добавила она, целуя Анжу.

Анжу с удовольствием наблюдала, как тетя Софи, хромая, подошла пожелать спокойной ночи хозяину дома и Лауре. Затем она остановилась перекинуться словом с Алексом, сидевшим рядом с Ханичайл. Он галантно поднялся, взял старушку под руку и помог подняться наверх в ее комнату. Когда он снова спустился вниз, Ханичайл, Лаура и Билли строили планы на утро, чтобы еще до завтрака наведаться в конюшни.

— Рассвет — лучшее время для верховой езды, — сказала Лаура. — Особенно когда это скаковая лошадь, а мне просто не терпится покататься на Лаки Дансер.

— А пока я предлагаю соревнование по триктраку, — сказал Билли, и они, разбившись на команды, стали играть на четырех досках. Все были очень удивлены, когда Алекс вышел победителем.

— Просто повезло, — скромно сказал он, но Ханичайл видела, что он был умелым игроком. — Я научился этой игре в юности, — добавил Алекс, — когда проводил долгие часы в море, плавая на грузовом судне.

Он в первый раз сказал ей что-то о своем прошлом, и она ждала продолжения, но он сменил тему:

— Но лучше всего я играю в покер.

— Спорим, что я побью тебя? — с вызовом произнесла Ханичайл.

— Господи, где ты могла научиться играть в покер?

— Ковбои научили меня, когда я была еще ребенком. После ужина они сидели на террасе и играли, а я смотрела, заглядывая им через плечо, и очень скоро поняла, как надо играть. Когда я стала постарше, они позволяли мне играть вместе с ними. Том был единственным человеком, который иногда мог победить меня. Так что берегись.

Затем они вместе с другими парами вышли в сад и стали прохаживаться среди розовых кустов.

— Уже поздно, — с сожалением сказал Алекс. — Мне следует отвести тебя в постель.

— Но мне не хочется расставаться с тобой.

— Всегда наступает завтра, — заметил Алекс, чувствуя себя счастливым, потому что знал, что так оно и будет. Он поцеловал Ханичайл и почувствовал, что не хочет с ней никогда расставаться.

Они вернулись в дом, и Ханичайл с беспокойством спросила:

— Не заметно ли по мне, что я только что целовалась?

— Я на это очень надеюсь, — ответил Алекс с улыбкой, но затем, откинув с ее лица волосы, дал ей свой носовой платок, чтобы она могла стереть с лица расплывшуюся помаду, и снова поцеловал ее в кончик носа.

— Спокойной ночи, Ханичайл, — сказал он, подведя девушку к лестнице, а про себя снова подумал, что сегодня он счастливейший из мужчин и этот день никогда не забудет.

Когда Ханичайл вошла в комнату, Лаура была уже в ночной рубашке.

— Ну? — спросила она нетерпеливо. — Он поцеловал тебя?

Ханичайл покраснела, и это послужило ответом.

— Я знала, что это случится, — торжественно заявила Лаура. — Он весь вечер не спускал с тебя глаз. А Билли приберег наш первый поцелуй на завтра, когда мы отправимся в конюшни. Он сказал, что таким образом скрепит наши судьбы, наши вместе с лошадьми, потому что скоро я буду ухаживать за ними.

— Он сделал тебе предложение? — удивилась Ханичайл.

— Уже несколько раз. — Лаура с удовольствием потянулась и легла в постель. — Ну разве мы не счастливейшие из девушек? — спросила она сонным голосом. — И все благодаря лорду Маунтджою.

Готовясь ко сну, Ханичайл надеялась, что будет такой же счастливой, как и Лаура.

Билли ждал Лауру в конюшне еще задолго до восхода солнца. Его конь, черный как смоль гунтер с беспокойным взглядом по кличке Монстр, нетерпеливо бил копытом, стремясь поскорее на волю. Билли почистил его щеткой, потрепал по холке и пошел взглянуть на своего нового жеребенка, у которого пока еще не было имени, но на которого Билли возлагал большие надежды.

Жеребенок был очень красивым. Взяв щетку, Билли стал чистить его, и молодое животное вздрагивало от удовольствия. Билли с радостью подумал, что они уже полюбили друг друга.

— Вот ты где, — произнесла Лаура, стоя в дверях и наблюдая за Билли. — О, Билли, — сказала она, забыв о том, что всю дорогу бежала, чтобы поскорее получить поцелуй, — какой же он красавец.

— Ведь правда? — спросил Билли, отступая назад и с гордостью оглядывая жеребенка. — Ты только посмотри на его длинные ноги. Чувствуешь их силу?

Лаура провела рукой по бокам жеребенка, ощущая, как играют его мускулы, потом похлопала его по шее и быстро поцеловала в нос.

— Красавец, — сказала она, — настоящий красавец.

— Это не имя для жеребенка, — рассмеялся Билли. — Надо придумать какое-нибудь другое.

— Я только подарила ему первый поцелуй, — сказала Лаура, внезапно вспомнив, зачем пришла сюда ни свет ни заря.

— Ты хочешь, чтобы я подарил ему второй? — спросил Билли, обхватив ее руками за талию.

— Не обязательно, — ответила Лаура.

Билли поцеловал ее. Когда он оторвал свои губы от ее, Лаура открыла глаза и улыбнулась.

— Знаешь, как мы назовем его? Крек-оф-дон. О нет, лучше Дон Крекер.[6] Когда он станет призером, мы посмотрим друг на друга и вспомним наш первый поцелуй здесь, в конюшне, перед самым рассветом.

— И второй, — согласился Билли, снова целуя Лауру.

— Всем доброе утро, — раздался вдруг голос Алекса, и Билли и Лаура отпрянули друг от друга.

— Мы здесь, Алекс, — отозвался Билли. — Заходи и скажи нам, что ты думаешь о моем новом жеребенке. Лаура только что назвала его Дон Крекер.

Пока Алекс восхищался жеребенком, грумы оседлали лошадей, а на дорожке, ведущей к конюшням, появилась бегущая Ханичайл. Как и на Лауре, на ней были желтый свитер, брюки для верховой езды и сапожки, и Алекс подумал, что она выглядит такой очаровательной и естественной, словно была здесь не впервые.

Они пожелали друг другу доброго утра и вместе полюбовались жеребенком.

Ханичайл вскочила на Игл Риджа, и радостное возбуждение от предстоящей езды на таком великолепном животном в это раннее туманное утро заставило ее громко рассмеяться.

— Если бы Том мог меня видеть! — крикнула она Алексу, скачущему рядом с ней.

Затем она и Лаура, пригнувшись в седле, устроили настоящие скачки.

— Словно пара жокеев, — с гордостью заметил Билли. — Вы только посмотрите, как скачут эти девочки.

Позже они позавтракали на террасе, а после отдыхали, читая газеты и играя в крокет.

Затем Билли организовал соревнование по теннису, и, к удивлению Лауры и Ханичайл, Анжу, великолепно смотревшаяся в короткой белой юбочке, устроила настоящий спектакль, отбивая мяч с такой яростью, словно ей хотелось уничтожить противника, а не просто победить его.

После игры Алекс и Ханичайл, взявшись за руки, гуляли вдоль берега. И потому, что они так сблизились и были в такой гармонии друг с другом, и потому, что Ханичайл чувствовала, что Алекс все поймет, она рассказала ему, что с ней произошло, когда Джек Делейни вернулся, чтобы забрать ее, как и предсказывала Элиза.

Они сидели на берегу маленькой речушки, смотрели на пролетавших мимо диких уток и куропаток.

— Тогда я думала, что уже никогда не увижу голубого неба, не стану взрослой и никогда не полюблю, — заключила Ханичайл свой грустный рассказ.

Алексу хотелось стереть тяжелые воспоминания из ее памяти. Он знал, как тяжело жить с такой болью: он жил с ней вот уже много лет.

— Наступит день, когда ты забудешь об этом, — сказал он с уверенностью, держа Ханичайл за руку. — Обещаю, что со временем ты будешь все реже вспоминать о Делейни, а потом он полностью исчезнет из твоей памяти. Он больше не существует, а ты — да. Ты должна быть сильной и выбросить его из головы.

Ханичайл с надеждой посмотрела на Алекса. Ей хотелось верить ему, но старый страх был сильнее.

— Теперь ты знаешь обо мне самое худшее, — сказала она, вздохнув. — Теперь мне абсолютно нечего тебе рассказывать.

Тетя Софи была довольна тем, как выглядят ее девочки в этот вечер и за обедом в честь дня рождения Билли, и во время танцев: молоденькие и хорошенькие в длинных шелковых платьях. Еда была отличной, вина первосортными, и местный оркестр хорошо играл. Она решила, что Ханичайл проводит слишком много времени с этим Скоттом и что Билли настолько подходит Лауре, что она сама не могла бы выбрать лучше. А кто это танцует с Анжу? Неужели Гарри Локвуд? Господи, как этому парню удается везде проникать?

— Как случилось, что тебя пригласили? — спросила Анжу.

— Меня не приглашали, — ответил Гарри. — Я сопровождаю Камиллу Стонтон.

— Ты снова замещаешь мужа? — спросила ехидно Анжу. Гарри усмехнулся и немного отстранил ее от себя.

— У тебя скучный вид, — сказал он.

— Это заметно?

— Заметно для такого внимательного и наблюдательного, как я.

— Ты бы тоже заскучал, окажись на моем месте со всеми этими мужчинами, ведущими себя как дети и играющими в детские игры, — язвительно заметила Анжу. — Я начинаю думать, что англичане никогда не повзрослеют.

— Они веселятся как умеют. Просто это не твой стиль. — Гарри перехватил взгляд Анжу, брошенный в сторону Алекса, танцевавшего с Ханичайл, и добавил: — Итальянец тоже не в твоем духе.

— Давай убежим отсюда, — прошептала Анжу, глядя Гарри в глаза. Она посмотрела вокруг и увидела, что все танцуют или разговаривают. — Выжди несколько минут, а потом следуй за мной. Я буду ждать тебя на террасе, — добавила она и ушла.

Спустя несколько минут Гарри вышел на террасу. Анжу появилась из тени и взяла его за руку.

— Идем со мной, — прошептала она, увлекая его вниз по лестнице в сад.

Они вошли в бельведер, и Анжу обняла Гарри.

— А теперь поцелуй меня.

Гарри нравилось целоваться с Анжу: она была страстной и умела целоваться. Он был уверен, что она знает и большее, но сегодня наверняка не позволит ему убедиться в этом, хотя он и пытался: он положил руку ей на грудь, и она страстно прильнула к нему, но затем внезапно вырвалась из его объятий и сказала:

— Этого достаточно, Гарри.

Она пригладила волосы, расправила юбку и сказала, что они должны вернуться к танцующим.

Гарри понимал, что Анжу дразнит его, это было вполне в ее духе, но был уверен, что настанет день, и она будет принадлежать ему. А он так страстно желал ее, что решил сделать все, чтобы приблизить этот день.

Ханичайл обыграла в карты всех мужчин, включая и Алекса, а женщин пообещала научить искусству игры в покер. Было пять часов утра, когда она наконец рассталась с Алексом, пожелав ему спокойной ночи. Он не смог поцеловать ее, так как вокруг было много народа.

Он с сожалением смотрел, как она поднимается наверх. Уик-энд почти закончился. Он понимал, что вел себя плохо, целуя ее и позволяя ей верить, что он увлечен ею, когда знал, что у них нет будущего. Его жизнь была совершенно другой. Он ступил на эту тропу много лет назад и уже не мог сойти с нее. Даже ради такой девушки, как Ханичайл Маунтджой.

Когда Ханичайл проснулась в воскресенье утром, служанка принесла ей поднос с завтраком, на котором лежал и конверт. Узнав почерк Алекса, Ханичайл поспешно открыла его и прочитала:

«Моя дорогая Ханичайл, мне необходимо немедленно отправиться в Рим, где у меня намечена встреча. Я должен уехать еще до того, как ты проснешься. Я с удовольствием провел с тобой этот уик-энд и благодарю тебя за то, что ты доверила мне свои секреты. Я буду много разъезжать следующие несколько месяцев, и у меня не будет возможности снова увидеться с тобой, но я надеюсь, что ты будешь хорошо проводить время и найдешь свое счастье. С наилучшими пожеланиями,

Алекс».

Улыбка исчезла с лица Ханичайл. Она не знала, что думать. Было ли это прощанием? Она перечитала письмо и поняла, что так оно и есть. Алекс уходил из ее жизни и желал ей найти свое счастье с кем-нибудь другим. «Но почему?» — спрашивала она себя в этот день тысячу раз.

— Почему? — спросила она и Лауру, когда та вернулась с верховой прогулки с Билли. — Я думала, что небезразлична ему. Он был таким понимающим, таким любящим. Черт возьми, я могу поклясться, что он любит меня.

— Он сказал тебе об этом? — спросила Лаура.

— Нет, — с несчастным видом ответила Ханичайл.

— Тогда не надо и говорить об этом. Мужчины иногда бывают такими бесчувственными, — сказала Лаура, обнимая плачущую кузину.

Весь оставшийся день прошел для Ханичайл как в тумане. После чая, когда они возвращались в Лондон, тетя Софи сказала, что ее лицо такое же облачное, как и небо, грозившее дождем.

— Вот и уходит наше чудесное лето, — пожаловалась тетя Софи, когда первые капли дождя забарабанили по стеклу, и Ханичайл печально подумала, что она совершенно права.

Глава 28

Спустя несколько недель лорд Маунтджой сидел в библиотеке, потягивая свой ежевечерний стаканчик виски «Макаллан» и слушая шум, которым был наполнен дом. Громко играла пластинка, одна из девочек подпевала ей; две другие спорили; двери хлопали; телефон звонил так же бесконечно, как и все предыдущие дни, и всегда звонок предназначался для одной из девочек. Маунтджой-Хаус был снова полон смеха, а иногда и слез, приходов и уходов, импровизированных вечеринок после театра. На пороге постоянно появлялись молодые люди, и лорд Маунтджой всегда бросал на них быстрый, но внимательный взгляд, прежде чем они забирали его девочек в театр, конечно, всегда в группе, так как им не позволялось выезжать с каким-нибудь одним мужчиной. За исключением, возможно, ленча, и только с тем мужчиной, в котором Софи была абсолютно уверена. Изредка им позволялось ходить в ночные клубы, но всегда в компании других, и каждый раз лорд Маунтджой звонил туда, чтобы быть уверенным, что главный официант «Парижского кафе», или «Сирано», или любого другого кафе под глупым названием мог напомнить сопровождающим, что девочкам пора домой.

Сегодня намечалось большое событие: представление при дворе. Лорд Маунтджой посмотрел на стоявшее на каминной доске приглашение: «По поручению их королевских величеств управляющий двором приглашает леди Софи Маунтджой, мисс Анжу, Лауру и Элоиз Маунтджой в Букингемский дворец. Леди: парадные платья с перьями и шлейфами. Джентльмены: полная парадная форма».

Старый лорд немного обеспокоился, но Софи заверила его, что она все предусмотрела и что девочки каждый день практикуются, как приседать в глубоком реверансе и как носить платья с длинными шлейфами.

В восемь часов лорд Маунтджой был уже одет. На нем была парадная гвардейская форма с чрезвычайно тесными белыми бриджами из оленьей кожи, которые он долго натягивал на себя с помощью камердинера; высокие кожаные ботинки, отполированные до зеркального блеска; хорошо сшитый мундир алого цвета с высоким воротником, золотые эполеты и пуговицы с золотыми шнурами и воинскими знаками отличия. Белые перчатки с крагами и украшенный кисточкой позолоченный шлем были приготовлены в холле, и его решимость вынести все неудобства ради девочек только окрепла.

Он знал, что еще слишком рано, что презентация начнется в половине десятого, но получал истинное удовольствие, прислушиваясь к суете наверху, где наряжались девочки. Он был уверен, что так же, как и во время бала, они не подведут его.

Потягивая виски, лорд Маунтджой удовлетворенно думал, что его девочки стали очень популярны в Лондоне: их приглашали на обеды и танцы, в загородные дома на уикэнды, где, как он слышал, Ханичайл приобрела известность, обучая других гостей игре в карты; она и Лаура сразили всех своим умением бесстрашно скакать на лошадях; а кокетливая Анжу всегда выглядела потрясающе красивой. О девочках Маунтджой постоянно писали в колонках светских новостей в «Дейли экспресс», «Мейл» и в сенсационных статьях в «Татлере» и «Байстендере». Они спешили с одного светского мероприятия на другое, забегая домой только для того, чтобы переодеться, а он со стороны наблюдал за их активной деятельностью.

Во всяком случае, думал он счастливо, Маунтджой-Хаус, насколько он мог вспомнить, уже многие годы не был таким оживленным; пожалуй, с той самой поры, когда он был мальчиком и его родители постоянно приглашали в дом гостей, давая грандиозные обеды и устраивая танцы, на которых сверкали диадемы и которые обслуживали собственные лакеи, а не приглашенные на один вечер, как это сделал он в день бала. Времена менялись, и старик Маунтджой признавал это; спасибо Господу, который благодаря его девочкам дал ему возможность измениться самому, а не просто постепенно исчезнуть, старому, сварливому и одинокому, доживавшему свою жизнь, чтобы быть погребенным в семейном склепе вместе с другими членами семьи.

Тетя Софи ворвалась в комнату, больше похожая на старую королеву в своем кружевном платье цвета беж, с перекинутым через руку шлейфом, расшитым золотой нитью.

— Ты хорошо выглядишь, Уильям, — одобрительно заметила она. — Мне всегда нравились мужчины в придворном наряде. Он хорошо подчеркивает фигуру, а тебе удалось сохранить ее, несмотря на возраст.

— Спасибо, Софи, — ответил лорд Маунтджой, — но меня не покидает чувство, что я немного староват для таких тесных бриджей. Помнится, когда я был молодым, даже бесконечные их примерки доставляли мне удовольствие. Полагаю, что тогда я был немного похож на павлина, как эти молодые люди, которые сейчас выводят в свет наших девочек. — Он оглядел леди Софи и с восхищением заметил: — Однако и ты потрясающе выглядишь. Действительно, просто потрясающе.

— Спасибо, Уильям. — Леди Софи поправила свою бриллиантовую диадему, затем, наклонив голову, внимательно осмотрела драгоценные украшения на своей огромной груди и сказала: — Девочки будут здесь с минуты на минуту.

Лорд Маунтджой, как всегда, взглянул на позолоченные часы с херувимом, решив, что девушки опять опаздывают, но они не опоздали.

— А вот и вы, — сказал он, довольный, наблюдая, как девушки Маунтджой в своих атласных платьях, перекинув через руки шлейфы, медленно входят в дверь.

На них были длинные лайковые перчатки, их прически украшали перья. На каждой была короткая нитка жемчуга и такие же серьги, которые лорд Маунтджой купил им специально для такого торжества, так как молодым девушкам в таких случаях запрещалось носить драгоценные ювелирные украшения; и у каждой в руках были маленькие букетики из ландышей и крошечных позолоченных розочек.

— Хорошо сработано, скажу я вам, — заметил старый граф, просияв. — Вы выглядите, — он запнулся, подбирая подходящее слово, — ослепительно. Да, именно так — ослепительно.

— Надеюсь, что мы не опозорим себя, запутавшись в наших шлейфах или упав во время реверанса, — сказала Лаура, рассмеявшись над самой идеей. — Все это заставляет нас нервничать.

— Не надо нервничать, — прогудел лорд. — Молодая королева очень симпатичная, а король — хороший парень и очень добрый. Я знаком с ними много лет.

— Пора ехать, — вмешалась тетя Софи. — За мной, девочки.

Слуги выстроились в шеренгу, чтобы проводить их. Девочки, восторженно улыбаясь, помахали им руками и сели в ожидавший их «роллс», который помчал их по Керзон-стрит, через Мейфэр к Сент-Джеймсскому парку и Пэлл-Мэлл.

На всех улицах были пробки из-за потока машин, в которых сидели дебютантки, направлявшиеся во дворец. Тротуары были заполнены зеваками, жадно заглядывающими в окна автомобилей. «Словно едет сама королева», — сказала Лаура, удивленная и немного смущенная таким вниманием. Но Анжу все это нравилось: она в ответ улыбалась и даже махала рукой, пока тетя Софи строго не приказала ей перестать вести себя так. И наконец они приехали.

«Роллс» въехал в дворцовый двор, где стояли на страже лейб-гвардейцы в своих живописных красных костюмах. Когда девушки вошли в огромные двери Букингемского дворца, Ханичайл подумала об Элизе и об отце. Он наверняка видит ее с небес, и она знала, что он гордится ею.

Девушки заняли свои места в тронном зале и огляделись, улыбаясь знакомым лицам. Громко играл военный оркестр, а в дальнем конце зала стояли два трона, увенчанные красным балдахином, в ожидании короля и королевы. Помимо девушек, приехавших на презентацию, и их семей, в зале присутствовали дипломаты, представители военных и военно-морских сил в полной парадной форме и с женами.

Зазвучала барабанная дробь, и все встали, когда заиграли национальный гимн. Лаура толкнула локтем Ханичайл — в зал вошли молодые король Георг и королева Елизавета в окружении других членов королевской семьи и придворных дам. Когда наступила очередь девушек Маунтджой, они, ведомые тетей Софи, предстали перед троном, как можно грациознее откинув шлейфы и присев в глубоком реверансе.

Им представилась короткая возможность увидеть приветливую улыбку королевы и ее красивое кремовое кружевное платье, а также подумать, каким добрым выглядит король, каким обворожительным в красной с золотом форме фельдмаршала.

Когда презентация закончилась, подали канапе и прохладительные напитки, и лорд Маунтджой с удовольствием представил своих племянниц старым друзьям и знакомым, которые говорили ему, что он счастливый человек, а девушки Маунтджой самые красивые. Вместе со всеми они походили по Букингемскому дворцу, восхищаясь предметами искусства и картинами, хотя Анжу восхищали только мужчины, которые, по ее мнению, выглядели очень сексуально в узких штанах из оленьей кожи.

Подъехавшая машина отвезла девушек Маунтджой на Пиккадилли в королевское фотоателье, где они увидели оживленных девушек, ожидавших своей очереди сфотографироваться. Они пили кофе и возбужденно болтали о том, как все происходило, как они чуть не упали, приседая в реверансе. Когда подошла их очередь, девушки сфотографировались сначала по одной, затем все вместе, потом каждая с тетей Софи и снова все вместе с тетей Софи.

Когда суровое испытание закончилось, они вернулись в Маунтджой-Хаус, где был накрыт ужин с шампанским, которое, как сказал лорд Маунтджой, они определенно заслужили.

Анжу была довольна королевской презентацией, но ей наскучили всякие общественные мероприятия. Сгорая от возбуждения, она нашла выход из положения: она воспользуется своим старым способом — побегом.

Время от времени после возвращения из театра или с танцев она, пожелав спокойной ночи лорду Маунтджою, который всегда их дожидался, незаметно пробиралась по коридору к служебной лестнице в задней части дома и выходила в аллею, где ее обычно ждал молодой человек. Ее хорошо знали в кафе на Лестер-сквер или в «Парижском кафе» на Нью-Ковентри-стрит.

Лаура предупреждала ее, что она быстро потеряет свою репутацию, но Анжу только пожимала плечами и говорила, что это все пустые разговоры, что не является единственной дебютанткой в ночных клубах и что если бы у них была хоть капля мужества, то они бы пошли и посмотрели сами вместо того, чтобы набрасываться на нее.

Лаура только качала головой: сейчас она знала, что спорить с Анжу бесполезно. Она не понимала скуки и беззаботности Анжу и ее тяги к сомнительным развлечениям. Анжу нравилось то, что строго запрещалось.

Сейчас ей нравились загородные приемы, потому что они давали ей возможность вдоволь повеселиться; она была достаточно умной, чтобы не связываться с молодыми людьми, желавшими затащить ее в постель; спать с женатым мужчиной было гораздо безопаснее, так как он никому ничего не расскажет, и более возбуждающе, потому что это было вдвойне запрещено, а также и потому, что женатые были более опытными, а Анжу любила заниматься любовью. Ей также нравилось дразнить других: она как могла кокетничала с приятелями других девушек; смеялась, когда они, попавшись на крючок, бросали своих девушек и начинали волочиться за ней.

— Почему ты это делаешь? — спросила ее Лаура. — Почему ты так плохо ведешь себя? Ты без всякой на то причины разбиваешь людские сердца.

— О Господи, это просто игра, — беззаботно отвечала Анжу. — И кроме того, какой от этого может быть вред?

— Анжу всегда хочет того, чего она иметь не может, — сказала как-то Лаура Ханичайл в Сакстон-Моубри. После прогулки верхом они возвращались обратно. — Клянусь, что не могу понять, почему она такая плохая, но хорошо, что дядя Маунтджой и тетя Софи не знают правды о ее проделках. Дядя думает, что она само совершенство, «такая красивая, такая очаровательная, такая ласковая», говорит он. Фу, — сердито фыркнула Лаура, — как же плохо он ее знает. Я ничуть не удивлюсь, если она попытается соблазнить Билли только для того, чтобы свести меня с ума. Свернув за угол, они увидели Анжу, выходившую из конюшни. Билли шел позади нее.

— Боже милостивый! — воскликнула Лаура. — Что она здесь делает? Анжу ненавидит лошадей. Она никогда близко не подходила к конюшням.

Анжу посмотрела на Лауру с хитрой улыбкой и начала нарочито оправлять юбку. Лаура с подозрением взглянула на нее, а затем на Билли. Тот пожал плечами и помог Лауре спешиться.

— Я просто приехала посмотреть, чем вы тут занимаетесь вдали от ястребиного взгляда тети Софи, — сказала Анжу сладким голосом, стараясь выглядеть как можно невиннее.

Может, внешне она и выглядела невинно, но внутри у нее все кипело. В действительности она не находила Билли привлекательным, но сделала попытку соблазнить его, чтобы доказать свое превосходство над Лаурой. Она подкралась к нему в конюшне, когда он чистил своего нового жеребенка.

— Это настоящая любовь всей твоей жизни? — спросила она и, когда Билли обернулся и удивленно посмотрел на нее, обняла его и поцеловала. — Или, возможно, ею могу стать я?

Билли рассмеялся.

— Боюсь, что ты не в моем в-в-вкусе, — сказал он, и Анжу отпрянула, недовольно надув губки.

Она не привыкла к тому, чтобы ее отвергали, особенно мужчины, которых она считала непривлекательными. Разозлившись, она сказала себе, что найдется с полдюжины мужчин, которые захотят жениться на ней, стоит только поманить их пальцем. Она поклялась себе, что когда-нибудь приберет Билли к рукам. А пока снова приедет Камилла Стонтон, и опять без мужа, а с ней и его «подмена» — Гарри. Возможно, ей все же удастся поразвлечься сегодня вечером.

— Что замышляет Анжу? — с подозрением спросила Лаура у Билли.

— Ничего особенного. Она приехала посмотреть на жеребенка. Ты знаешь, Анжу безвредная, просто ей нравится дразнить людей, вот и все. Она умеет мутить воду, чтобы ссорить вас, девушек.

— Определенно умеет, — согласилась Лаура. Ханичайл оставила их одних, и Лаура наблюдала, как она шла по дорожке к дому. Голова ее была опущена, и она выглядела такой печальной и одинокой, что Лаура, волнуясь, спросила Билли:

— Что случилось с Алексом Скоттом? Ханичайл не получила от него никаких известий, а я знаю, что он вернулся в Лондон, так как сама его видела: один раз в театре, второй — прогуливающимся по Сент-Джеймсу. Она клянется, что он любит ее, но мне кажется, что он избегает ее.

— Говорят, что Алекс всегда так поступает: сначала любит, потом бросает. Это стало его правилом. Но почему он выбрал Ханичайл, я не понимаю. Обычно он имеет дело с женщинами постарше и более опытными. Бедная девочка, — сочувственно добавил Билли. — Надо подумать, с кем можно ее познакомить, чтобы она выбросила Алекса из головы.

— Ты можешь попытаться, — сказала Лаура, целуя его и думая, какой же он чудесный мужчина. — Но мне почему-то кажется, что она никогда не сможет забыть его.

Однако в тот же вечер Билли за обедом усадил Ханичайл рядом со своим старым другом. Чарлз Маршалл был американцем и прямой противоположностью Алексу. Он развлекал Ханичайл и даже обыграл в триктрак.

— Совсем как Алекс, — печально заметила Ханичайл, подумав, увидит ли его снова.

Камилла Стонтон не спускала глаз с Анжу, игравшей в триктрак с Гарри; она сразу распознала в ней хищницу. Вместо того чтобы уделять ей внимание, потому что именно она пригласила его в Сакстон-Моубри, двери которого без нее были бы для Гарри закрыты, он проводил время с Анжу.

Тридцатисемилетняя Камилла была светловолосой и привлекательной. Ее пятидесятилетний муж, человек военный, часто уезжал на уик-энд по служебным делам. В своей замужней жизни она рано научилась искать на стороне развлечений, удовлетворения своей страсти, и Гарри определенно был не первым ее любовником, но на данный момент единственным, и она не собиралась отдавать его Анжу.

Сейчас они сидели у окна, пили шампанское, и Камилле казалось, что они больше разговаривают, чем играют в триктрак. Она приблизилась к парочке и многозначительно сказала:

— Спокойной ночи, Анжу. Спокойной ночи, Гарри, дорогой. Уже поздно, и я хочу спать. Пойду лягу.

Гарри поднялся.

— Спокойной ночи, Камилла. Приятных сновидений, — пожелал он, быстро ткнувшись губами в ее щеку.

Анжу улыбнулась, когда Камилла снова многозначительно посмотрела на Гарри: она поняла, что они обменялись намеками. Она смотрела ей вслед, и когда Камилла бросила на них взгляд через плечо, Анжу рассмеялась.

— Время спать, Гарри, — сказала она волнующим голосом. Затем притворно зевнула, прикрывая хорошенький ротик рукой. — Пожалуй, я тоже отправлюсь спать вслед за Камиллой. Желаю тебе спокойной ночи.

Гарри наклонился к ней и прошептал:

— Но Камилла будет ждать меня, а ты — нет.

— Откуда ты знаешь? — промурлыкала Анжу, одарив Гарри соблазнительной улыбкой. — Конечно, если не попытаешься выяснить, — добавила она и ушла.

Анжу влекло к Гарри, несмотря на то что у него не было денег и его нельзя было назвать хорошим человеком. Маленькое развлечение — это все, чего она хотела, о чем и дала ему ясно понять, когда через полчаса он тихо постучал в ее дверь и, войдя в комнату, сразу обнял ее. На ней была атласная ночная рубашка, которая, естественно, не была выбором тети Софи: с разрезами по бокам до талии и спереди чуть ли не до самого пупка. Анжу недолго оставалась в ней, так как Гарри был нетерпеливым любовником.

— Я ждал этого момента с того самого дня, когда познакомился с тобой, — шептал он ей на ухо, лежа в постели. — Я знал, что это всего лишь вопрос времени, потому что мы очень похожи, ты и я. Вот почему я даже могу полюбить тебя, если ты дашь мне хотя бы полшанса.

Анжу накрыла его рот своей рукой.

— Никакой любви, — сказала она, хорошо понимая, что у Гарри на уме одни только деньги Маунтджоя, впрочем, как и у нее. — Давай-ка лучше займемся сексом.

Гарри был опытным любовником: как-никак у него за плечами годы практики. И он так же, как и Анжу, умел быстро исчезать. Никто даже не заподозрил, что он был в ее комнате, за исключением, конечно, Камиллы. Она с тех пор больше никогда не разговаривала с Гарри, но быстро разнесла по всему Лондону, что знает о факте, которым юная Анжу позорит своего двоюродного деда, и что она не так хороша, как кажется. Вернувшись на следующей неделе в город, Анжу пошла в театр вместе с Ханичайл и Лаурой. Билли и его американский друг Чарлз Маршалл сопровождали их, а в эскорте Анжу был Лори Фостер, младший сын герцога. Анжу была довольна: он был привлекательным, веселым, и после театра они собирались провести время в «Парижском кафе». Но тут она увидела Алекса Скотта, сидевшего в партере в нескольких рядах от них.

Анжу посмотрела на Ханичайл. Та тоже заметила Алекса и выглядела так, словно наступил конец света, потому что человек, в которого она влюбилась, был с другой и даже ни разу не позвонил ей со дня приема у Билли.

— Уж не Алекс ли Скотт там сидит, Ханичайл? — спросила Анжу невинным голосом. — Интересно, с кем это он? Она очень красива, тебе не кажется?

Лаура предостерегающе посмотрела на Анжу, но уже было поздно.

— Он с Джиной Маттео, — ответил Билли. — Они старые друзья еще по Италии.

Ханичайл печально подумала: что она сделала? Что она такого сказала, что Алекс больше не захотел видеться с ней? Какое-то время он был любящим и внимательным, а затем неожиданно исчез из ее жизни. Она старалась не смотреть на Алекса с Джиной, когда после представления они поднялись со своих мест. Ханичайл старалась выглядеть беспечной и веселой, когда они пришли в «Парижское кафе». По окончании вечера она поспешила удалиться в свою комнату, чтобы провести еще одну бессонную ночь, задаваясь вопросом, почему Алекс покинул ее.

По крайней мере сейчас она знала, что он вернулся в город, и очень надеялась, что он позвонит ей, но прошла неделя, а он так и не позвонил. Лаура собиралась поехать вместе с Билли в Суинберн, чтобы познакомить его со своей бабушкой, и предложила Ханичайл отправиться вместе с ними. Анжу собиралась на танцы в Глостершир, и Ханичайл знала, что, оставшись дома одна, будет думать только об Алексе, который, по всей вероятности, проводит время с Джиной или какой-нибудь другой привлекательной женщиной.

— Ты будешь меня сопровождать, — настаивала Лаура. — Нечего тебе слоняться по дому и ждать, когда позвонит Алекс. Он, возможно, тоже уехал на уик-энд, как и многие другие.

Ханичайл была рада, что согласилась на эту поездку, так как познакомилась с Джинни Суинберн и сразу влюбилась в Суинберн-Мэнор.

— На самом деле это совсем не поместье, — объясняла Лаура в поезде. — Ничего похожего на Сакстон-Моубри или Маунтджой-Парк. Это маленький домик бывшего торговца овечьей шерстью. Он очень старомодный и почти развалившийся, но я люблю его.

Она с беспокойством посмотрела на Билли и Ханичайл, так как хотела, чтобы и они его полюбили.

— Ну разве можно не любить его? — спросила она с гордостью, показывая гостям дом.

Погода была хорошей, небо голубым, солнце играло на серых камнях дома. Джинни стояла на крыльце, встречая их.

— Ханичайл, моя дорогая, — сказала она, обнимая девушку, — мне кажется, что я давно тебя знаю, так как Лаура много писала о тебе.

Выцветшими голубыми глазами Джинни внимательно оглядела Билли.

— Я вижу, что Лаура сделала хороший выбор, — заключила она. — Моя девочка всегда была разумной. По крайней мере, — добавила она, вспомнив о Хаддоне, — большей частью.

Лаура шутливо закатила глаза к небу, затем посмотрела на Билли и рассмеялась.

— Я думаю, что Билли весьма польщен, что я выбрала его, ба, но ты знаешь, он сам сделал свой выбор.

— Тогда я рада за него, — ответила Джинни. — Я рада приветствовать его в моем доме.

— Не успеешь опомниться, Билли, как она тебя поцелует. Моя бабушка — большая охотница целоваться.

— Так, значит, вот ты в кого, — сказал Билли, и все засмеялись.

К вечеру похолодало, как это обычно бывает в Йоркширской долине, и ужин проходил у камина. Ханичайл думала, что ей никогда не приходилось бывать в таком уютном доме, как этот, и она сказала об этом Джинни.

— Я знаю, что ты далеко от своего дома, поэтому можешь считать это место своим, — улыбаясь сказала Джинни.

На следующее утро Лаура показала гостям конюшню и кобылу, которую купила у Хаддона за двадцать фунтов. Билли тщательно осмотрел животное и сказал:

— Ты сделала хорошую покупку. Мы можем поставить ее в одну конюшню с жеребенком и вместе их тренировать. Посмотрим, кто из нас победит.

Лаура погладила Сашу по холке и угостила ее яблоком, от чего кобыла восторженно заржала.

— Я буду тренировать их обоих, если ты мне это позволишь, — предложила она.

— О таком тренере я и мечтать не мог. Мы расширим конюшни и создадим для тебя хорошее тренировочное поле.

— Правда? — обрадовалась Лаура. — А когда?

— Скоро, — пообещал Билли. — Когда ты выйдешь за меня замуж.

— Ты пока не сделал мне предложения, — ответила Лаура, рассмеявшись.

— Не беспокойся, сделаю. Я хотел попросить разрешения у лорда Маунтджоя, но тетя Софи сказала, что лучше немного подождать, так как он может решить, что мы недостаточно долго знаем друг друга.

— Моя бабушка так не думает, — заметила Лаура.

— Я знаю. Я уже спрашивал ее, и она ответила, что, конечно, я могу жениться на тебе; она будет только рада сплавить тебя с рук.

— Почему меня спрашивают в последнюю очередь? — возмутилась Лаура. — Меня. Объект твоего желания, ту, кого ты любишь.

— Сначала мне надо собраться с мужеством, купить кольцо и только тогда встать на одно колено. Я ч-ч-человек, который привык делать все как полагается.

— Тогда поскорее поцелуй меня, Билли, а то за всеми этими вещами ты забудешь, что любишь меня.

Днем троица поехала в Харроугейт купить Джинни лекарство и показать Билли сады и антикварные магазины. Они провели чудесное время за чаем у «Беттис», а когда выходили, то чуть не налетели на Хаддона.

— Господи, Сакстон, неужели это вы? — удивился он, протягивая Билли руку. — Что вы здесь делаете? Решили еще раз осмотреть мои конюшни?

— Здравствуйте, Хаддон. Нет, нет, я больше не ищу себе тренера. Я уже нашел его.

— Здравствуйте, Хаддон, — сказала Лаура, широко улыбаясь.

— Господи, Лаура. — Хаддон изумленно посмотрел на девушку, а затем на Билли. — Вы хотите сказать, что ваших лошадей будет тренировать Лаура?

— Совершенно верно, — ответил, улыбаясь, Билли. — О лучшем тренере я и мечтать не мог.

— До свидания, Хаддон, — бросила Лаура через плечо, выходя на улицу.

— Спасибо, — сказала она Билли, — но это не совсем правда. В действительности я не твой тренер; я буду только тренировать Крекера и Сашу.

— Это только начало, — пообещал Билли, ласково сжимая руку Лауры.

Джинни очень опечалилась, когда на следующий день молодые люди собрались уезжать.

— Помните, что вы здесь не посторонний, — сказала она на прощание Билли. — А ты, Ханичайл, дорогая, приезжай в любое время и живи здесь сколько хочешь.

На следующей неделе в Лондоне установилась жаркая и душная погода. От нее Анжу сделалась еще более неугомонной. Она постоянно думала об Алексе, но в отличие от Ханичайл не собиралась сидеть сложа руки. Она просмотрела телефонный справочник и нашла адрес офиса Скотта на Сент-Джеймс.

Она улыбнулась себе в зеркале, затем надела шелковое платье без рукавов, сбрызнула себя своими любимыми духами и отправилась на такси на Сент-Джеймс.

— Пожалуйста, мистера Скотта, — сказала Анжу секретарше в приемной.

Женщина посмотрела на нее как-то странно, из чего она пришла к заключению, что подружки Алекса никогда не появляются в его офисе.

— Скажите ему, что мисс Маунтджой хочет его видеть, — приказала она.

Дожидаясь возвращения секретарши, Анжу расхаживала по красивому холлу, думая о том, что скажет Алекс, когда увидит ее.

— Идите за мной, мисс, — пригласила секретарша и повела ее по покрытой голубой дорожкой лестнице в офис Алекса.

Он ожидал, стоя в дверях, и был немало удивлен, увидев Анжу. Она ворвалась в офис прежде, чем он успел остановить ее.

— Я знаю, что вы ждали Ханичайл, но вместо нее пришла я. Я подумала, что мы могли бы вместе провести время за ленчем и поговорить о ней. Вы знаете, она очень расстроена из-за того, что вы не звоните ей.

— Анжу, что вы здесь делаете? — раздраженно спросил Алекс. — Спасибо за приглашение, но у меня нет времени на ленч. Я очень занятой человек. И не хочу обсуждать Ханичайл ни с вами, ни с кем-либо другим. Пожалуйста, уходите, пока я окончательно не рассердился.

Анжу поняла, что Алекс собирается выставить ее за дверь, и взмолилась:

— Пожалуйста, Алекс, не прогоняйте меня. Я не такая наивная и ранимая, как Ханичайл. Я знаю, что нужно такому, как вы, мужчине.

Алекс рассмеялся.

— Вы очень глупая молодая женщина, — строго сказал он, — и если лорд Маунтджой узнает, что вы были здесь, то очень на вас рассердится.

— Но он не знает и никогда не узнает, — настаивала Анжу. — Пожалуйста, Алекс. Все, что я прошу, это только ленч.

Подойдя к столу, Алекс нажал на кнопку, вызывая помощника. Анжу была вынуждена отступить, когда за ее спиной стали открывать дверь.

— Пожалуйста, проводите мисс Маунтджой, Ставрос, — холодно произнес Алекс. — Мне кажется, она спешит на ленч.

— Это еще не конец, Алекс, — пообещала Анжу. — Наступит день, и вы угостите меня ленчем, — сказала она и выплыла из офиса.

Куда бы после этого Алекс ни пошел, он всегда натыкался на Анжу; он не знал, как ей это удавалось, но она посещала те же самые места, что и он. И каждый раз подкрадывалась к нему, приглашая то на ленч, то на коктейли и обеды. Он находил ее забавной и в то же время опасной. Кроме того, она совсем его не интересовала. Она была самой плохой из девушек Маунтджой.

Глава 29

Алекс Скотт не мог выбросить из головы Ханичайл. Он засыпал и просыпался с мыслью о ней, а когда брился, то видел в зеркале ее милое личико. Сейчас в своем офисе на Сент-Джеймс он смотрел в окно, продолжая думать о ней.

День был прекрасным. Яркое солнце озаряло все вокруг, но в голове у него был туман. Ему предстояло решить, заключать ли сделку с греческим танкерным флотом, но впервые в жизни Алекс не мог сосредоточиться.

С раздражением отвернувшись от окна, он приказал себе не быть смешным и сел за письменный стол, заставив себя просмотреть бумаги, аккуратно разложенные его помощником. Но вместо этого рассеянно провел рукой по гладкой патине стола, вспомнив, как купил его двадцать лет назад, когда человек, которого он ненавидел всю жизнь, был окончательно разорен. Он выставил на аукцион содержимое своих огромных офисов и домов, и Алекс все еще не мог забыть того горьковато-сладкого удовольствия, которое испытал, когда по очень низкой цене купил дом, — удовольствия от мщения.

Сейчас, за исключением эстетического наслаждения прекрасно отполированного дерева под его рукой и патины, лучившейся янтарным светом, он больше не испытывал удовольствия.

Он поднялся в большую красивую комнату и стал оглядывать трофеи своей личной войны: персидский шелковый ковер, чиппендейловское бюро, резное зеркало эпохи итальянского Возрождения. Это все были трофеи долгой войны, которую он, как ему казалось, выиграл. Он занял офис старика, пользовался его вещами, забрал у него жизнь. Но это не принесло Алексу радости. Единственными вещами, которые он купил с любовью, а не с ненавистью в сердце, были картины.

Алекс внимательно посмотрел на висевшие на стенах произведения искусства: бесценного Каналетто; этюд Джотто, нарисованный на дереве; три рисунка Леонардо. И на новейшее свое приобретение: маленькую картину Моне с летним цветущим садом, которую он увидел в витрине «Лефт-Бэнка» и в которую влюбился с первого взгляда.

На это был простой ответ. Он просто вошел к дилерам, без колебаний заплатил требуемую цену, потому что чувствовал, что художник, который проник к нему в душу, стоит гораздо больше, чем любой человек, имеющий дело с товарами и кораблями. Но он не мог найти простого ответа относительно своей любви к Ханичайл Маунтджой. Фактически на него вообще не было ответа.

Алекс снова сел за письменный стол, чтобы посмотреть расчеты, подготовленные для него помощником, но его взгляд то и дело возвращался к маленькому садику Моне, стоявшему на позолоченном мольберте на его столе, а мысли — в прошлое, о котором ему не хотелось думать. По крайней мере сейчас.

Откинувшись во вращающемся кресле, Алекс вздохнул, лениво потянулся, сомкнув руки за головой, крутанулся в кресле к большому окну, за которым виднелись верхушки освещенных солнцем платанов и голубое небо. Плохо, что он не может ясно мыслить. Ему надо прогуляться, проветрить голову, возможно, посмотреть, какие произведения искусства предлагают дилеры на Бонд-стрит. Ему надо собраться с мыслями.

Алекс вызвал Ставроса, сказал ему, что отлучится на час или два, поправил итальянский шелковый галстук в полоску, надел пиджак и легко сбежал по широкой, покрытой голубой дорожкой лестнице старинного особняка эпохи Регентства, в котором размещались его многочисленные офисы.

Через Пиккадилли Алекс вышел на Олд-Бонд-стрит, останавливаясь то здесь, то там, чтобы осмотреть витрины дорогих художественных магазинов. Он дошел до Кларджес-стрит, когда светловолосая молодая женщина, вынырнув из-за угла, налетела на него. Ее маленькая шелковая шляпка слетела с головы и угодила прямо под колеса проезжавшего мимо такси, а ее сумочка упала на землю, раскрылась, и из нее высыпались губная помада, компактная пудра, записная книжка, шариковые ручки, расческа и монеты.

— Ханичайл! — воскликнул Алекс, рассмеявшись. Он чувствовал себя так, словно его сон стал явью: он держал Ханичайл в своих объятиях.

— О! — выдохнула она, вздрогнув и взглянув Алексу в глаза. — Ох, Алекс.

От ее голоса сердце у него перевернулось.

— Куда ты так торопишься?

На какое-то время она остолбенела, словно забыв, куда она бежала.

— В парикмахерскую. Я опаздываю и поэтому бежала. Мне просто повезло, что я налетела на тебя, а не на кого-то другого.

— Боюсь, что твоей шляпке совсем не повезло. — Они оба посмотрели на расплющенную под колесами шляпку и, нагнувшись, стали, смеясь, подбирать содержимое сумочки.

Алекс поднял шляпку и протянул ее Ханичайл.

— Она подлежит восстановлению? Или вся жизнь из-за нее разбита?

Она снова рассмеялась звонким радостным смехом, заставившим его улыбнуться.

— Боюсь, что она безнадежна, как любит выражаться Лаура. Но это не имеет значения: я ненавижу носить шляпки и делаю это только потому, что тетя Софи говорит «так полагается», а я подчиняюсь ей.

Они стояли, глядя друг на друга, и улыбались. На ней было гиацинтово-голубое летнее платье под цвет глаз, белые сандалии на ремешках и маленькие белые перчатки. Короткие, до плеч, волосы цвета пшеницы сверкали на солнце и, по мнению Алекса, не нуждались в услугах парикмахера. Она была само совершенство.

— Я бы пригласил тебя на ленч, — сказал Алекс, хотя отлично понимал, что говорить этого не следует, — но ты ведь спешишь к своему парикмахеру.

— Я бы предпочла провести время с тобой, — честно ответила Ханичайл, глядя на него бездонными голубыми глазами.

— Тогда пошли.

Взяв Ханичайл за руку, Алекс подозвал такси с чувством человека, который сжигает за собой все мосты, открыл дверцу и, сказав таксисту: «В Беркли, пожалуйста», сел рядом с ней.

Они сидели, не сводя друг с друга глаз и улыбаясь.

— Ты только посмотри, как мы довольны друг другом, — сказал Алекс. — Словно два школьника, прогуливающие урок. Я должен быть на работе, а ты в парикмахерской. Кажется, солнце ударило нам в головы.

— Это просто судьба. — Продолжая улыбаться, Ханичайл посмотрела на Алекса, слегка склонив голову набок. — Разве ты не веришь в судьбу, Алекс?

— Только в дни, подобные этому, — ответил он, глядя ей в глаза.

Такси пробилось сквозь интенсивное дорожное движение и подкатило к Беркли. Швейцар поспешил открыть дверь.

— Добрый день, мисс Маунтджой, — сказал он с приятной улыбкой на лице.

— Добрый, Джозеф. Как ваша жена? Надеюсь, что ей стало лучше?

На лице Алекса появилась улыбка, когда он вспомнил неуклюжую, все время смущающуюся девушку, с которой всего несколько месяцев назад познакомился на лайнере. Сейчас она была созревшая и очень красивая молодая женщина, которую швейцар самой известной в Лондоне гостиницы приветствовал, называя по имени, — вместо того чтобы приветствовать его. Он терпеливо ждал, пока Ханичайл выясняла подробности выздоровления жены Джозефа.

— Я так рада, что ей стало лучше, — сказала она наконец. — Должно быть, вы очень волновались за нее, — добавила она, и Алекс понимал, что она говорит искренне.

— Тебе когда-нибудь говорили, что ты прекрасная молодая женщина? — спросил он, когда они вошли в ресторан и сели за угловой столик у окна.

— Только ты, — ответила Ханичайл, улыбаясь, а затем добавила: — И лорд Маунтджой.

— Ты, кажется, очень любишь его?

— Конечно, люблю. Он выпускает колючки, чтобы держать тебя на расстоянии, но это только для того, чтобы скрыть свое одиночество. Мне кажется, он так долго был один, что уже и не знает, как вести себя с другими людьми.

— Как это тебе удается быть такой мудрой в столь юном возрасте? — удивленно спросил Алекс.

— Не мудрой, — ответила Ханичайл. — Просто у меня есть опыт одиночества.

Их взгляды встретились.

— И у тебя тоже, — сказала Ханичайл. — Могу с уверенностью сказать, что ты знаешь, что такое одиночество. Почему, Алекс? У такого человека, который имеет все?

— Внешность может быть обманчивой, — резко ответил Алекс.

Подошел официант, и они прервали беседу, заказав копченую семгу, салат и бутылку белого бордо, любимого вина Алекса.

Он сидел, глядя на Ханичайл, не в силах поверить, что она так изменилась: повзрослела, стала увереннее в себе, но в ней сохранилось прежнее очарование. Он слушал, как она рассказывала о романе Лауры с Билли и о том, как они счастливы; о приемах, на которых она побывала, и о том, как продвигается ее игра в теннис. Он с сожалением подумал, что они так и не поговорили о самом для них важном, когда ленч почти закончился.

Они доели клубнику со сливками, выпили остатки вина, и Алекс спросил:

— А ты, Ханичайл? Скажи мне, счастлива ли ты?

Ему надо было уходить, но он не хотел этого делать и предложил Ханичайл прогуляться по парку. В его распоряжении всего несколько часов, в течение которых он может позволить себе роскошь быть с ней.

Люди лежали на траве, сидели в шезлонгах, наслаждаясь солнечным теплом и слушая духовой оркестр, игравший популярные мелодии и военные марши. Алекс снял пиджак и вместе с Ханичайл сел в тени каштана, лениво наблюдая за разворачивающимися перед ними сценами: продавцы мороженого громко сзывали покупателей; мимо проносились мальчишки, чтобы покормить уток на Серпентине или запустить игрушечные яхты на озере.

— Когда я вижу всю эту английскую зелень, то всегда вспоминаю мое бедное ранчо, — сказала Ханичайл. — Земля такая высохшая и истощенная, что ее просто сносит ветром.

Но когда был жив мой отец, она была такой же зеленой, как этот парк.

— Наступит день, и она снова будет такой, — сказал Алекс. — Когда Маунтджой даст тебе деньги.

Сорвав травинку, Ханичайл погрызла ее кончик, пробуя на вкус.

— Случилось так, что это перестало быть моей первоначальной задачей. Правда, я приехала в Лондон, потому что нуждалась в деньгах. Я все еще продолжаю в них нуждаться, но сейчас многое изменилось. Я полюбила дядю Маунтджоя и Лауру. Думаю, что и Анжу их любит, хотя она сводит меня с ума. Конечно, мне бы хотелось, чтобы дядя Маунтджой дал мне немного денег, чтобы спасти ранчо, но сейчас я почему-то не могу заставить себя просить у него денег. Он был таким щедрым, и я думаю, что он и в самом деле всех нас любит.

Ханичайл легла на траву, подложив под голову руки. Сложив пиджак, Алекс для удобства подложил ей под голову. Ханичайл посмотрела на него и сказала:

— Ты знаешь обо мне все. Ну, скажем, почти все. А я о тебе ничего не знаю. За исключением сплетен. Думаешь, это справедливо?

— Мои враги по бизнесу не считают меня справедливым человеком.

— Это бизнес. И кроме того, я тебе не враг. Ты похож на д'Артаньяна из «Трех мушкетеров». Никто точно не знает, кто ты и откуда родом. Кто ты, Алекс?

— Иногда я сам себя об этом спрашиваю, — сказал он с горечью в голосе. — Но если тебе действительно интересно, то я могу рассказать.

Ханичайл села, обхватив руками колени, и с интересом стала слушать.

— Я родился в Риме, — начал Алекс, — в маленькой благотворительной больнице, обслуживаемой братьями монастыря Святого Иоанна и расположенной на Исола-Тиберина, крохотном островке посреди реки Тибр. Моя мать была гречанкой. Она вместе с семьей проводила каникулы в Италии, когда повстречалась с человеком, которому было суждено стать моим отцом. Он был красивым, аристократичным и старше ее. Достаточно взрослым, чтобы понимать, что к чему, потому что она была молодой, наивной и влюбленной, и он воспользовался ее невинностью. Конечно, она забеременела, но когда сказала об этом этому человеку, он ответил, что он здесь ни при чем. Он сказал, что не был у нее первым, что, по всей вероятности, через ее постель прошло с дюжину мужчин и что ребенок не имеет к нему никакого отношения.

Он бросил ее, и у нее не было другого выбора, как рассказать все отцу и просить у него прощения и пощады. Он отказал ей в этом. Его доброе имя значило для него больше, чем собственная дочь. Он отрекся от нее и оставил в Риме одну.

Алекс замолчал. Он никогда никому не рассказывал об этом. Его раны были достаточно посыпаны солью гнева еще в юности, и он постарался прижечь их и выбросить все из головы. Сейчас он чувствовал, что старые раны вскрылись и болели, когда он рассказывал Ханичайл, с каким мужеством и отчаянием его мать боролась за выживание.

— Ее звали Кристина Андреос, — продолжал Алекс, — но она добавила к этому еще Скотт, выбрав английскую фамилию в надежде, что она придаст ей респектабельности и дистанцирует от отца. Она нашла работу в кафе для рабочих, но еда была там хорошей, и она скоро научилась готовить паштеты и соусы и продолжала работать там, пока не подошел срок родов.

Она экономила каждый цент, живя в крошечной темной каморке в старом доме на узкой темной улочке. Спустя неделю после моего рождения она, взяв меня с собой, стала торговать цветами на Кампо дель Фиори по утрам и на углах богатых улиц, расположенных близ шикарных отелей, по вечерам. Безукоризненно чистый белый фартук и черная шаль, которые она носила, не были символом ее бедности или ее крестьянского происхождения, потому что моя мать не была крестьянкой. Ее отец был профессором университета в Афинах. Она говорила на трех языках и хорошо знала греческий и латинский — языки императоров и королей. Она назвала меня Александром, в честь одного из императоров, надеясь, что придет день, и я стану таким же великим, как и он.

Когда я подрос и меня можно было оставить на попечение соседки, мать опять вернулась работать в кафе по ночам, продолжая днем продавать цветы на улицах. Она работала по восемнадцать часов в сутки, шесть дней в неделю. Свободный день, воскресенье, она проводила со мной. Она учила меня латинскому и греческому, английскому и французскому, вселяя в меня уверенность, что я смогу стать тем, кем захочу. А между тем все в округе знали, что у нее нет мужа и что ее сын находится на еще более низком уровне, чем они сами. Они звали меня ублюдком.

Будучи ребенком, я часто приходил в ресторан, где работала моя мать, помогать ей на кухне. Когда мне исполнилось девять, я получил настоящую работу — чистить столы. Мне нравилось зарабатывать деньги; нравился звон монет в моем кармане. И я знал, что для меня деньги — единственный путь к свободе и независимости.

Я наблюдал за всем: за богатыми посетителями, за их прекрасными манерами, за их аккуратной едой. Я запоминал их одежду и как элегантно они ее носили. Я слушал, как они говорили, и, оставшись дома один, подражал им. Я наблюдал, как они вели себя с женщинами, относясь к ним как к чему-то драгоценному, а не крича на них грубо, как это делали мужчины в моем квартале. Я учился всему, что могло сделать меня лучше. Но никто не учил меня бизнесу. Он был моим инстинктом.

Греки всегда знали, как торговать, говорила мне мать, когда я стал взрослее и увлекся морем. Она одолжила денег у двоих постоянных посетителей: они ходили в кафе годами и хорошо ее знали. И я стал владельцем маленькой рыбацкой лодчонки.

С этого начался мой бизнес. Со старой ржавой лодки в маленькой рыбацкой деревушке недалеко от Рима; а сейчас мои суда бороздят мировые океаны и зарегистрированы в Панаме, Гибралтаре и Японии.

Через пару месяцев я продал старую лодчонку с выгодой для себя и купил новую, побольше. Я нанял двух человек рыбачить для меня, затем взял в аренду вторую лодку, которой правил сам, и таким образом почти вдвое увеличил свое состояние. Я занимался этим два года: продавал и покупал лодки, другие арендовал, пока у меня не образовался маленький рыбацкий флот, состоявший из дюжины лодок с тридцатью рыбаками, работающими на меня. Затем я все продал, а на вырученные деньги купил старое грузовое судно, на котором стал перевозить серу из Картахены в Испанию.

Мне никогда не забыть этого запаха серы, — сказал Алекс с горечью. — Запахом протухших яиц были пропитаны моя одежда, мои волосы; казалось, он въелся мне в кожу. Но я делал деньги. Год спустя я купил второе грузовое судно.

На деньги, полученные от перевозки серы, я купил моей матери маленький ресторанчик на Пьяцца Навона с маленькой квартиркой наверху. Наконец у нее был свой дом, пусть маленький, но дом. Она была отличной поварихой, и вскоре ее ресторанчик «У Тины» стал самым посещаемым и очень преуспевающим.

Однако мне не нравилось, что мать так много работает, и на следующий год, имея три судна, перевозящие железную руду и сталь из Германии, я купил ей хорошенькую виллу в Тоскане, где бы она отдохнула подальше от удушливого римского зноя. Но мать не могла долго бездельничать. Она развела виноградники и стала изготавливать вина, которые поставляла в свой ресторан, быстро ставший популярным. Я вложил деньги в виноградники, насадив новые сорта, из которых делали новые вина, и нанял человека, чтобы он следил за производством. Дело было поставлено с размахом.

Алекс посмотрел на Ханичайл и улыбнулся.

— Моя мать любила свой маленький ресторанчик и всегда настаивала на его расширении. «У Тины» оставался маленьким, но дорогим, богатым и известным людям приходилось стоять в очереди, чтобы попасть в него. Сейчас моя мать на пенсии, — заключил Алекс. — Она живет то среди своих виноградников в Тоскане, то в квартире в Риме. Наконец у нее появилась возможность отдохнуть и стать уважаемой леди. Я всегда об этом мечтал… Итак, сейчас мы знаем все друг о друге, — сказал он, вставая.

Взяв Ханичайл за руку, он помог ей подняться и на какую-то долю секунды прижал к себе. Прижал так близко, что смог почувствовать легкий аромат ее духов и чистый запах кожи, такой же чистый, как молодая травка.

— Спасибо, что рассказал мне, — прошептала Ханичайл, дрожа от волнения. — Сейчас я чувствую, что действительно тебя знаю. У нас теперь нет секретов.

Но Алекс рассказал Ханичайл не все свои тайны.

Они шли по залитым солнцем улицам Мейфэра. Деревья бросали тень на раскаленный от зноя асфальт, пахло цветами с балконов и клумб; с ближайшего сквера доносился запах львиного зева.

Алекс молчал, а Ханичайл краешком глаза наблюдала за ним. Возможно, он сожалеет, что рассказал ей о своем прошлом. Ей казалось, что она вошла в его жизнь, стала ему ближе, но сейчас он снова отгородился от нее стеной. Как будто намеренно отдалился.

Они остановились около Маунтджой-Хауса.

— Зайдешь? — с надеждой в голосе спросила Ханичайл. — Я угощу тебя чаем, чтобы ты освежился перед долгой дорогой обратно в Сент-Джеймс.

— Я должен попрощаться с тобой, Ханичайл, — холодно ответил Алекс. — Я прекрасно провел с тобой время сегодня.

Она выжидающе смотрела на него, надеясь, что он пригласит ее на обед или в театр, куда-нибудь, чтобы они могли побыть вместе. Но Алекс молчал.

— Значит, никакого чая? — спросила Ханичайл с вымученной улыбкой на лице.

Алекс вздохнул: то, что он собирался сказать, давалось ему с трудом.

— Наверное, нам не следует видеться, — заявил он. — Ты молода. Наслаждайся жизнью. Ты еще встретишь молодого человека, который сможет предложить тебе то, чего не могу я. Забудь обо мне, — резко произнес он и ушел.

— Алекс, Алекс… — Ханичайл бросилась за ним. Она схватила его за руку. — Почему? Почему, Алекс?

— Мне очень жаль, если я ввел тебя в заблуждение, — спокойно ответил он. — Мне искренне жаль.

По его лицу Ханичайл поняла, что это конец, и выпустила его руку. Она стояла и смотрела, как Алекс широким шагом уходит от нее.

— Я никогда тебя не забуду, Алекс, — прошептала Ханичайл. — Я буду любить тебя всегда.

Эти же слова она произнесла много лет назад на похоронах своего отца. Тогда она, маленькая девочка, надеялась, что он вернется к ней. Но он так и не вернулся. Вот и сейчас что-то подсказывало Ханичайл, что Алекс Скотт не вернется к ней. Все закончилось, едва начавшись.

Глава 30

— Лаура и Билли ведут себя все эти дни как закадычные друзья, — с ревностью заметила Анжу. — Не могу понять, что она в нем нашла. С таким заиканием с ним просто невозможно разговаривать. Должно быть, ее привлекли его деньги.

Они проводили уик-энд в Маунтджой-Парке. Она стояла с мрачным видом у окна гостиной, сложив на груди руки, и со скучным выражением лица наблюдала, как Лаура села в маленький спортивный красный автомобиль Билли и они поехали по каким-то делам. Анжу не забыла, как Билли отверг ее, и при каждой возможности подкалывала его.

Ханичайл вздохнула: иногда она просто не понимала Анжу. Она могла быть приятной на одну минуту, но в следующую становилась настоящей ведьмой, как Ханичайл окрестила ее в первый же день.

— Скажи, Анжу, почему ты всегда так все извращаешь? — спросила Ханичайл. — Ты ведь прекрасно знаешь, что Лаура любит Билли, а он ее. Готова поспорить, что на этот уик-энд он сделает ей предложение. И кроме того, Билли заикается только тогда, когда разговаривает с незнакомыми людьми или наблюдает за скачками.

Ханичайл сидела на широкой голубой софе. На ней были брюки для верховой езды, сапожки ручной работы, ярко-желтый свитер с высоким воротом и твидовый жакет. Шляпка-котелок лежала рядом на софе. Ханичайл была уже не та девочка на ранчо в покрытой пылью рабочей одежде. Она ждала лорда Маунтджоя; они собирались вместе покататься, и он пообещал, что она сможет испытать его новую кобылу, которую Билли подыскал для него, заверив, что лошадь станет победительницей.

Девушка рассеянно постукивала хлыстом по своим отполированным до блеска кожаным сапожкам. Она любила эти уик-энды за городом; они давали ей возможность покататься на чудесных лошадях, и это была одна из тех вещей, которой ей не приходилось учиться. Даже Лаура не могла упрекать ее, что она плохо ездит верхом. И кроме того, она уезжала из Лондона, а значит, подальше от Алекса.

С того дня, когда они расстались, она, казалось, везде и всюду видела его: среди публики в театре, в толпе танцующих или в ресторане. Лондон походил на маленький городок, где все сплетничали, особенно в дамских комнатах. Здесь дамы, оставшиеся без кавалеров, скрывались от позора, а слишком заядлые танцорши заходили пришить оторвавшуюся бретельку или распустившийся подол платья. Казалось, что все девушки были влюблены в Алекса Скотта. И где бы он ни появился, за ним всегда следовали сплетни.

Все знали, где его видели и с кем, и все тайно завидовали женщине, с которой он появлялся. «Он хороший улов», — говорили они. Но их отцы так не думали. Они считали Алекса иностранцем и подлецом, иначе как он мог так разбогатеть, будучи таким молодым?

— Господи, как скучно! — раздраженно воскликнула Анжу. — Ты можешь мне сказать, зачем я здесь? Торчу в этом мавзолее, в пустынной местности, в компании одних лошадей. Я ненавижу лошадей, ненавижу сельскую местность, а от зеленой травы меня уже тошнит.

Ханичайл, сердито расхаживая взад-вперед по гостиной, с любопытством посматривала на нее. Она действительно не понимала, что вывело Анжу из себя.

— Ты просто ревнуешь, вот и все, — сказала она. Это был выстрел в темноте, но, кажется, он попал в цель.

Анжу встала подбоченясь перед софой.

— А что ты строишь из себя, мисс Техас? — спросила она со злобой. — Дорогой Алекс… «Мой бойфренд», как ты его назвала. «Он поцеловал меня». Ну и где он теперь? Я скажу тебе где: он проводит уик-энд в Бленхеймском дворце с дочерью итальянского посла, вот он где. Он бросил тебя, маленькая мисс Техас, потому что находит тебя скучной, как и я.

Ханичайл не знала, смеяться ей или плакать: Анжу выглядела такой смешной с лицом, красным от злости и разочарования. Она знала, что Анжу не хотела этого говорить. Позже она будет раскаиваться и просить прощения. Она всегда так поступала. Но от этого боль не становилась слабее.

— С меня хватит, — сказала Ханичайл и направилась к двери.

— Иди катайся на своих глупых лошадях! — закричала ей вслед Анжу. — Ты знаешь, что я говорю правду.

Ханичайл знала, что Анжу ненавидела всех животных, особенно лошадей. Она содрогалась при одном упоминании о них. «Только сумасшедшие англичане обожают их, — с презрением говорила она. — Они взяли бы их с собой в постель, если б могли».

Но конечно же, Анжу не говорила ничего подобного в присутствии лорда Маунтджоя. Она была слишком умна для этого. У нее было одно лицо, когда она хотела произвести впечатление на публику, и совсем другое, когда они оставались одни. Иногда она вела себя так возмутительно, что Ханичайл казалось, что она никогда не простит ее. Но затем она становилась такой ласковой, такой раскаивающейся, такой искренней, что Ханичайл прощала ее.

«Может, в этом и есть ее беда, — думала Ханичайл, скача легким галопом рядом с дядей. — Какой бы плохой Анжу ни была, все всегда прощали ее».

— Гони ее изо всех сил! — крикнул лорд Маунтджой. — Посмотрим, на что она способна.

Ударив в бока кобылы, Ханичайл быстро проскакала целую милю, совершенно забыв про Анжу и переполненная восторгом.

— Эта девочка неплохо смотрится в седле, — с восхищением пробормотал себе под нос Маунтджой. — Джордж скакал точно так же. Она, вне всякого сомнения, похожа на него.

Он подумал о Лауре, которая ездила верхом так же хорошо, как любой мужчина, и даже лучше многих, и сердце его наполнилось любовью. Он чертовски гордился своими девочками, с улыбкой вспоминая, что Анжу могла обвести вокруг пальца любого, и даже такого стреляного воробья, как он.

Пусть Анжу и не ездит верхом, но в ней больше очарования, чем в других девочках. Он был уверен, что она сделает себе блестящую партию. А Лаура уже накануне помолвки с Билли Сакстоном. Вчера вечером после обеда Билли попросил его разрешения на помолвку. Его семья, возможно, и занимается торговлей, но он хороший парень.

А этот парень, Алекс Скотт, в которого, со слов Анжу, влюблена Ханичайл, несколько развязный. Говорят, он заработал свои миллионы, когда ему еще не исполнилось двадцати одного года, и сейчас он один из богатейших людей в мире.

— Нельзя доверять такому человеку, как он, — сказал Маунтджой сам себе. В нем есть что-то плохое, хотя никто не знает, что именно. Однако он видел, что Ханичайл несчастна, и это обеспокоило старого графа.

Маунтджой вздохнул, глядя, как Ханичайл скачет обратно к нему, и почувствовал жалость к ней. Надо подумать, чем отвлечь ее, подбодрить. Женщины серьезно относятся к таким вещам, как любовь. Сам он никогда в жизни не влюблялся, да и все его приятели тоже. Они женились на ком полагалось и честно исполняли свой долг, вот и все.

Маунтджой снова вздохнул. Времена изменились, и сейчас на многие вещи смотрели по-другому. Он позвонит Софи, когда вернется, и попросит ее устроить какое-нибудь развлечение здесь, в Маунтджой-Парке. Пусть это будет большой прием, он попросит Софи пригласить для Ханичайл и Анжу подходящих молодых мужчин. Пусть и ближайшие соседи организуют у себя танцы. Как зовут этого руководителя джаз-оркестра, по которому сходит с ума вся молодежь? Амброуз? Или Кэрролл Гиббонз? Софи должна знать. Надо будет устроить еще и грандиозный фейерверк над озером.

Лорд Маунтджой вспомнил холодный январский день, когда всего несколько месяцев назад он ехал на поезде Бат — Лондон. Это был его семидесятый день рождения, и тогда он сказал себе, что одинок и стар.

Он громко рассмеялся, пуская лошадь галопом вслед за Ханичайл. Теперь он не одинок и, что еще более важно, не чувствует себя старым. Он чувствует себя заново родившимся.

Билли так и не успел сделать Лауре предложение — она его опередила. Они ехали из Маунтджой-Хауса в Сакстон-Моубри, и он остановился, пропуская стадо в поле, когда она повернулась к нему и сказала:

— Тебе не придется вставать на одно колено, Билли. Я намереваюсь выйти за тебя замуж, хочешь ты этого или нет.

Билли засмеялся, поцеловал Лауру и сказал:

— Ты облегчила мне дело. — Затем вынул из кармана маленькую голубую коробочку, в которой лежало кольцо с бриллиантом. — Это тебе, моя любимая Лаура, — торжественно произнес Билли, надел кольцо Лауре на палец и, посмотрев ей в глаза, добавил: — От меня с любовью.

— О, Билли! — вскричала Лаура, целуя его. — Оно чудесное, изумительное! Ты только представь себе, что я бы могла не встретиться с тобой тогда, в поезде. Я могла бы никогда не узнать тебя. Что бы я без тебя делала?

— Я бы сам нашел тебя, — ответил Билли, снова целуя свою невесту. — Я увидел бы тебя в каком-нибудь бальном зале Лондона, наши взгляды встретились бы, и мы бы сразу поняли, что предназначены друг для друга.

— А вместо этого тебе пришлось утешать меня и выслушивать мой рассказ о несчастном Хаддоне.

— Он так никогда и не узнает, какого свалял дурака, — сказал Билли и, пропустив стадо, включил зажигание.

На следующий день в «Таймс» было объявлено о помолвке Лауры и Билли. Лаура прочитала газету в кафе и, довольная, подумала: «Наконец все сделано официально». Она посмотрела на кольцо с большим бриллиантом, которое подарил ей Билли. В банке хранились ювелирные украшения его матери, в том числе и ее обручальное кольцо, но он хотел подарить Лауре что-то такое, что будет принадлежать ей одной: специальное кольцо, которое будет всегда связывать их, поэтому он пошел на Бонд-стрит и выбрал кольцо сам.

Лаура снова пробежала глазами колонку в газете, и ее взгляд остановился на одном из объявлений, в котором говорилось, что свадьба между леди Дианой Гилмор и мистером Хаддоном Фоксом не состоится.

— Господи, — сказала она, — бедный Хаддон.

Ей действительно было жаль Хаддона. Лаура была так счастлива, что ей хотелось, чтобы все вокруг были тоже счастливы. Но она забыла о Хаддоне, как только приехала в Сакстон-Моубри, чтобы осмотреть конюшни и спланировать тренировочную площадку, которую Билли собирался построить для нее. Не вспомнила она и о своей клятве отомстить Хаддону: это было теперь не главным для нее.

Через несколько недель в Маунтджой-Парке состоялась помолвка. Ее организовала Лаура с помощью тети Софи. Лауре не хотелось, чтобы она была формальной; она решила устроить грандиозное веселье сначала в Маунтджой-Парке, затем в Сакстон-Моубри. Садовники Маунтджоя носили в дом охапки цветов, апельсиновые деревья в горшках, выращенные в теплице; повсюду были развешаны гирлянды огней. На лужайке установили огромный шатер со специальным деревянным полом для танцев; для развлечения гостей были приглашены жонглеры, фокусники, гадалки, музыканты.

Маунтджой-Парк был залит светом: над озером, на деревьях и вдоль террасы висели тысячи крошечных фонариков. Лаура никогда в жизни не видела ничего более красивого и волшебного.

— Такое яркое освещение было в день моей помолвки с Пенелопой, — сказал Маунтджой, — но это было так давно, что я уже забыл, как чудесно все выглядит.

Приехала погостить Джинни Суинберн. Она выглядела как звезда шоу в своем новом платье, которое сшила ей модная портниха. Оно было из фиалково-голубого бархата, с длинными узкими рукавами, юбкой в обтяжку, расширявшейся книзу. К нему очень подходило бриллиантовое ожерелье, которое Адриана Фиоралди подарила матери Лауры на свадьбу. Цвет платья гармонировал с цветом ее голубых глаз и розовыми щечками, а седые волосы, собранные в высокую прическу, делали ее, по мнению Лауры, похожей на королеву.

Но самой модной все же была мадам Сюзетта в своем грандиозном платье из атласа цвета янтаря, расшитого бронзовыми птичками, и со шлейфом, который волочился за ней по всему полу. За обедом тетя Софи усадила ее между членом французского дипломатического корпуса и итальянским послом, в котором она нашла родственную душу.

Анжу, возможно, и была самой красивой на том веселье девушкой, но отнюдь не самой счастливой. На ней было шифоновое зеленое платье под цвет ее глаз, открывавшее полспины, и изумрудное ожерелье, которое подарил лорд Маунтджой. Мужчины выстроились к ней в очередь, чтобы записаться на танцы, особенно на танец перед ужином, пока Анжу сама не решила эту проблему, сказав, что будет танцевать с молодым шотландцем, которого она впервые видела в глаза, но которого находила очень интересным. Он был высоким, крепким, говорил с заметным акцентом и обещал после ужина научить ее играть в рулетку.

Ханичайл была в шелковом голубом платье с летящей юбкой и низким вырезом, который тетя Софи находила шокирующим, хотя и не таким, как голая спина Анжу. На шее у нее была нитка крупного жемчуга, а в волосах гардения, и она танцевала с разными молодыми людьми, представляя себе, что танцует с Алексом.

На Лауре было платье из кремового шелка с вышитыми розочками, да и сама она, вся светившаяся от счастья, выглядела как настоящая английская роза. Ее глаза сверкали так же ярко, как и ее новое обручальное кольцо, и все заметили, что Билли не мог отвести от нее глаз.

Они были, как доверительно сказал лорд Маунтджой Софи, совершенной парой.

Глава 31

Был вечер четверга, и Ханичайл пребывала одна в Маунтджой-Хаусе. Она осталась дома из-за простуды и испытывала к себе чувство жалости. Анжу ушла танцевать в «Клариджез» с группой молодых людей; Лаура уехала на уик-энд в загородный дом, хотя на самом деле она проводила все свое время с Билли. Или по крайней мере большее, чем позволяла тетя Софи. А лорд Маунтджой уехал в Шотландию проверить свое охотничье угодье перед охотой на куропаток, которая должна была состояться в августе.

Теплый ветерок трепал занавески на окне, принося с собой звуки лондонских улиц и ароматы цветов. Ханичайл закрыла глаза, ей вспомнились вечерние звуки на ранчо: горячий пронизывающий ветер, шелестящий в пожухлой траве, свисток паровоза вдали, мычание томимого жаждой умирающего скота.

Все это казалось сейчас таким далеким, совсем из другой жизни другого человека. Но это поселилось в ее сердце навсегда. Перед мысленным взором Ханичайл возникла Элиза, стоявшая у плиты и готовившая оладьи на завтрак; Фишер, спрятавшийся под столом, куда Ханичайл могла незаметно бросить ему косточку, и Том, глотавший горячий кофе, чтобы поскорее пойти в конюшни и приступить к работе. Ханичайл с тоской думала, как сильно она соскучилась по ним, когда Джонсон, постучав в дверь, подал ей на серебряном подносе телеграмму.

Она изумленно посмотрела на него.

— Кто может прислать ее мне из Техаса? — удивилась она, вскрывая ее. Она быстро прочитала ее один раз, затем второй.

— Надеюсь, что это не плохие новости, мисс? — спросил Джонсон, стоявший в ожидании ответа.

— Плохие? Нет. Совсем не плохие.

— Не желаете послать ответ, мисс?

Ханичайл снова прочитала телеграмму, все еще не веря написанному.

— Нет. Не сейчас. Я должна подумать.

Джонсон ушел, а Ханичайл опустилась в кресло, перечитывая телеграмму снова и снова: «Большое местонахождение нефти ранчо Маунтджой сейчас ты снова можешь вернуться домой любовью Том Элиза».

«Как они могли найти там нефть? — удивлялась Ханичайл. — Ведь они прекратили бурильные работы несколько лет назад, ничего там не обнаружив».

Зазвонил телефон. Это был Андерсен, адвокат из Сан-Антонио.

— У меня ушел целый день, чтобы дозвониться, — сказал он, — но я полагаю, что ты уже получила телеграмму от Тома.

— Получила, — ответила Ханичайл, ошарашенная тем, что снова слышит голос старого адвоката. Она не видела его с того самого дня, когда он приехал в больницу, чтобы извиниться за то, что отдал ее под опеку Джека Делейни.

— На этот раз все действительно правда, Ханичайл. И если бы не Том, обследующий землю в поисках воды, мы, возможно, так бы и не обнаружили месторождение нефти. Эти хлыщи бурили наугад, поэтому ничего и не нашли.

Том же бурил там, где интуитивно чувствовал воду, но вместо нее нашел нефть. Он позвонил мне и попросил приехать. «Будь я проклят, если это не нефть, парень», — сказал я ему. На следующий день я послал туда команду с буровой установкой. Они бурили там, возможно, с неделю, пока не хлынул фонтан жирной черной нефти, которому, кажется, не будет конца. И похоже, так оно и есть, Ханичайл. Эксперты говорят, что это крупнейшее месторождение нефти в Техасе. Теперь ты станешь очень богатой молодой женщиной.

Ханичайл подумала о любимых пастбищах, усеянных безобразными бурильными вышками, качающими деньги, о Томе, который нашел нефть, об Элизе и о том, что если она станет богатой, то вместе с ней богатыми станут и они. Она также подумала и об Андерсене и как он чуть не погубил ее жизнь. Она знала, что не может доверять ему.

— Я уже все спланировал, — продолжал Андерсен, и Ханичайл услышала нотки удовлетворения в его голосе. — Мы заключим выгодную сделку с нефтяной компанией, как делали прежде. А тебе не надо ни о чем беспокоиться, Ханичайл. Просто пришли мне нотариально заверенную доверенность на право заключения сделки, и я буду управлять всем за тебя.

Только не тяни, Ханичайл, — предупредил адвокат, когда Ханичайл сказала, что ей надо подумать. — Этим парням не терпится приступить к работе. Чем раньше ты подпишешь бумаги, тем скорее потекут деньги на твой банковский счет.

Ханичайл стояла у окна, глядя на освещенную фонарями улицу и размышляя, как ей поступить. Сейчас Андерсен имел дело с совершенно другим человеком, сильно отличающимся от той испуганной, всеми брошенной девочки, какой она была раньше. Она стала взрослее и умнее, и рядом не было Роузи, готовой согласиться на первое же предложение, чтобы поскорее получить деньги и начать их тратить.

Она знала, что Андерсену хочется поскорее набить свои карманы. Если она даст ему доверенность, он будет делать все, что заблагорассудится, и Ханичайл об этом никогда не узнает.

Ей очень хотелось спросить совета у лорда Маунтджоя. Ханичайл решила позвонить ему в Шотландию, но было слишком поздно, к тому же она заранее знала его ответ: подождать, пока он вернется, и они вместе решат, что делать.

Ханичайл мерила шагами комнату; она не может ждать, она слишком возбуждена и нервничает. Ханичайл подбежала к телефону и позвонила в Сакстон-Моубри, но там ей ответили, что Билли и Лаура уехали на обед с танцорами куда-то в район Бата и вернутся очень поздно.

Ханичайл знала, что есть только один человек, который может помочь ей. Самый лучший из всех. Он опытный бизнесмен и точно знает, как ей распорядиться нефтью.

Она посмотрела на часы. Почти полночь. Ханичайл сняла телефонную трубку, поразмыслила с минуту и снова положила ее на рычаг. Она не виделась с Алексом почти месяц. Уже поздно, к тому же он может быть не один. Но ей необходимо увидеть его. Она возьмет такси до Беркли-сквер, затем пойдет мимо его дома, чтобы увидеть, есть ли в окнах свет. Если да, она позвонит в дверь и спросит слугу, один Алекс или нет. Если он с кем-то, то она просто уйдет, и он никогда не узнает, что она там была.

Ханичайл знала, что ей действительно следовало бы подождать до утра. Но она сказала себе, что завтра она должна дать ответ Андерсену.

Но как она ни уговаривала себя, она отлично понимала, что это только полуправда. Это был предлог увидеться с Алексом снова. Улыбаясь, она переоделась в красивое платье, причесала волосы и слегка подушилась «Шанель № 5».

Анжу была в клубе «Флорида» на Беркли-сквер; она улизнула с танцев в «Клариджезе» вместе с Арчи Рейнолдсом. Она нетерпеливо посматривала на Арчи, ее эскорт и соучастника в преступлении. Она подумала, каким же непривлекательным он выглядит, с его розовыми щечками, светлыми волосами и круглыми голубыми глазками. И какой же он скучный.

Она уговорила Арчи отвезти ее в «Сайро» в Сохо. Место славилось своим танцполом с подсветкой снизу, но там было полно народа, и они были вынуждены поехать в «Парижское кафе», а потом сюда, во «Флориду» на Беркли-сквер, что было большой ошибкой, так как в тот вечер там не было никого примечательного. Идея приехать сюда, казавшаяся такой заманчивой в начале вечера, внезапно стала сомнительной, Анжу подумала о неуловимом Алексе Скотте. Почему-то он не выходил у нее из головы. Алекс Скотт всегда удерживал позиции. Никто не мог подцепить его, хотя, видит Бог, многие пытались.

Анжу посмотрела на разгоряченного молодого Арчи, обливавшегося потом при свете свечей и выглядевшего с каждой минутой все более непривлекательным и все более юным. И она снова подумала об Алексе и о том, каким желанным он был и какое удовольствие ей доставляло добиваться своей цели, особенно если она была сопряжена с опасностью.

Анжу поднялась из-за стола.

— До свидания, Арчи, — сказала она, забрала свою черную бархатную накидку на атласной подкладке и прошла в дамскую комнату. Спустя десять минут Анжу вышла подкрашенная и источающая аромат своих любимых духов.

На улице было туманно, и она плотнее закуталась в накидку. Отказавшись от предложения швейцара вызвать такси, Анжу решительно направилась через Беркли-сквер.

Алекс допоздна засиделся на работе в своем кабинете. Он только что принял душ и был в банном халате, когда в дверь позвонили. Он с удивлением посмотрел на часы. Уже за полночь, и прислуга давно ушла спать.

Он раздраженно вздохнул: кто бы это мог быть в такой поздний час? Пройдя через холл, он открыл дверь:

— Анжу?! Скажи, ради Бога, что привело тебя сюда?

— Я была в клубе «Флорида» через площадь, — ответила она, стараясь изобразить отчаяние. — Кое-что произошло. Я… я должна поговорить с тобой, Алекс. Ты единственный, кто может мне помочь.

— Но уже поздно, — в нерешительности проговорил Алекс. — Ты должна уехать домой, Анжу. Я вызову тебе такси, а утром мы поговорим.

— Нет, нет, это не может ждать.

Анжу прошмыгнула мимо Алекса в холл и остановилась там, красивая в своей черной бархатной накидке, с распущенными по плечам рыжими волосами, с прищуренными зелеными глазами. Она быстро повернулась и, прежде чем Алекс успел остановить ее, вошла в кабинет.

Анжу с любопытством оглядела просторную мужскую обитель с большим письменным столом, с рядами полок на стенах и уютной софой перед камином. На столике рядом лежала открытая книга и стояли графин с виски и наполовину наполненный стакан.

— Так вот где логово льва. Мне всегда было интересно узнать, как оно выглядит, — сказала Анжу, улыбаясь. — Ну? Ты не собираешься мне предложить выпить?

— Анжу, это очень компрометирующая ситуация. Я вызову тебе такси. — Алекс снял телефонную трубку. — То, о чем ты хочешь поговорить со мной, может подождать.

— Нет, — решительно сказала Анжу и подошла к Алексу. — Пожалуйста, Алекс. Только выслушай меня. — Положив свою руку на его, она настойчиво посмотрела ему в глаза. — Алекс, я люблю тебя. О, я знаю, ты скажешь, что я просто глупая молодая женщина, но я не могу выбросить тебя из головы. Я держалась подальше от тебя, так как думала, что ты увлечен Ханичайл, но сейчас я знаю, что нет.

— Анжу, ради Бога! — раздраженно воскликнул Алекс. — Уж не хочешь ли ты сказать, что пришла в такой поздний час только для того, чтобы сделать это глупое признание в любви? Это не может быть правдой.

Отвернувшись к телефону, Алекс начал набирать номер службы вызова такси.

— Я пришла сюда, чтобы доказать свою любовь к тебе. Посмотри, Алекс, как сильно я люблю тебя.

Черная бархатная накидка на бледно-зеленой подкладке со слабым шелестом упала на пол, и он, обернувшись на звук, посмотрел на нее.

— Господи! — воскликнул он, бросая трубку. — Ты сошла с ума?

— Я не сумасшедшая, Алекс.

Улыбаясь соблазнительной улыбкой, она подошла к нему и обвила руками его шею.

Ханичайл расплатилась с таксистом на углу Беркли-сквер. Сейчас она не была уверена, что поступила правильно, приехав сюда. Было слишком поздно. Алекс, по всей вероятности, уже в постели или где-нибудь развлекается. Ханичайл пошла по улице, замедляя шаг при подходе к дому. Ее сердце подпрыгнуло: в одном из нижних окон горел свет. Алекс, должно быть, там, работает, и наверняка один. Она сказала себе, что в конце концов у нее есть законная причина, по которой ей нужно срочно поговорить с ним. Но, поднимаясь по ступеням, она чувствовала, как сильно колотится сердце, и знала, что это от предстоящей встречи с ним.

Входная дверь была открыта. Удивившись, Ханичайл постучала и спустя минуту вошла в холл и ощутила знакомый запах духов. Из комнаты слева лился свет, и дверь в нее была приоткрыта. Она понимала, что не должна этого делать, но все же толкнула дверь и вошла.

Она в шоке смотрела на женщину в объятиях Алекса. Та обвилась вокруг него так плотно, что они казались одним целым. И, за исключением золотистых босоножек на высоких каблуках, она была в чем мать родила.

Взгляд Алекса встретился с полным ужаса взглядом Ханичайл.

— Ханичайл, — сказал он в отчаянии. — Господи, Ханичайл.

Удивленная Анжу отстранилась от Алекса и оглянулась.

— Господи, — сказала она с торжествующей улыбкой. — Неужели это наша маленькая мисс Техас?

Ханичайл бросилась из комнаты. Она слышала, как Алекс что-то кричал ей вслед, но даже не оглянулась. Она выбежала из дома и устремилась по улице; слезы струились по ее лицу. «Как он мог, — говорила она себе. — Как он мог, о, как он мог, как он мог…»

Из «Флориды» выходили завсегдатаи, ловили такси, смеялись, болтали. Гарри Локвуд распрощался со своими приятелями, сказав, что хочет прогуляться.

Ночь была теплой, хотя и туманной, и настроение у Гарри было отличным, потому что вчера он выиграл в карты приличную сумму в пять тысяч фунтов у человека, который, в чем он был совершенно уверен, больше не станет считать себя его другом, хотя деньги были выиграны честно. Он никогда не мошенничал в карты. Возможно, он и бедный, но все еще джентльмен, особенно в таких вещах; просто он был хорошим игроком в покер, вот и все. Честным игроком.

Идя по площади, Гарри думал про себя, что если ему когда-нибудь по-настоящему повезет и он женится на богатой женщине, то сможет счастливо проводить остаток своих дней за столами в Монте-Карло, носить отлично сшитые фраки и бриллиантовые запонки. Возможно, их сочтут несколько кричащими, но он не откажет себе в удовольствии показать, насколько стал богат после стольких лет бедности. Он почти чувствовал то волнение, которое охватывает тебя, когда ты просаживаешь тысячи в карты. Это вершина блаженства: рисковать всем и не заботиться о том, выиграешь или проиграешь. Играть только ради своего удовольствия, а не потому, что тебе надо заплатить по счетам.

Заслышав шаги, он вскинул голову. Навстречу ему бежала молодая женщина. Ее светлые волосы развевались на ветру, по лицу текли слезы. Она споткнулась, и Гарри едва успел подхватить ее.

— Ханичайл Маунтджой! — воскликнул он, удивленный. — Что случилось?

Он быстро поймал проезжавшее мимо такси. Усадив в него Ханичайл, он сказал таксисту ехать наугад до его дальнейших распоряжений и сел с ней рядом.

— Положи голову мне на плечо, Ханичайл, — сказал Гарри. — Постарайся выплакаться, если сможешь. Потом мне расскажешь, что все это значит.

Пока она выполняла то, что он ей предложил, Гарри спрашивал себя, что могла делать Ханичайл Маунтджой одна, в слезах, на Беркли-сквер после полуночи? Ответ обещал быть интересным.

Вскоре Ханичайл немного успокоилась. Гарри дал ей свой носовой платок, она вытерла слезы и с несчастным видом посмотрела на него.

Он подумал, как ужасно она выглядит, словно наступил конец света. Сказав таксисту отвезти их в «Лайонзкорнер-хаус» на Ковентри-стрит, он обратился к Ханичайл:

— Припудри свой носик, дорогая. Я угощу тебя отличным английским лекарством: чашкой хорошего чая.

Гарри управлял ситуацией необычайно хорошо: он провел Ханичайл через заполненные народом чайные комнаты, работающие круглосуточно, усадил за тихий угловой столик и заказал чай со сдобными булочками. Он сказал ей, чтобы она пришла в себя и успокоилась, а когда найдет в себе силы, рассказала бы ему, что с ней случилось. Он терпеливо ждал, когда девушка возьмет себя в руки, так как вид у нее был просто ошарашенный.

Чай оказал на нее воздействие: краски стали постепенно возвращаться на ее лицо, и она уже не выглядела так, что вот-вот упадет в обморок.

— Моя мать приводила меня сюда после школы. С тех пор я полюбил эти сдобные булочки.

Ханичайл молчала. Она смотрела, как Гарри наливал себе чай и ел булочки.

— Это, конечно, не такое изысканное место, куда надо приглашать девушек, — сказал он, — но, по моему мнению, вполне подходящее при сложившихся обстоятельствах.

— Ты такой добрый, Гарри, — с благодарностью в голосе произнесла Ханичайл. — Не знаю, что бы я без тебя делала. Мне повезло, что я столкнулась с тобой.

— Я тоже рад, — галантно ответил Гарри и более пристально посмотрел на Ханичайл.

Она была не в его вкусе. Для него она была слишком прямолинейна. Он предпочитал женщин, в которых было что-то загадочное и которые выглядели более сексуально. Например, таких, как ее кузина Анжу.

— Еще чаю?

Гарри налил чаю в ее чашку и, подозвав официанта, заказал еще пару сдобных булочек. Затем выжидающе посмотрел на Ханичайл.

— Итак, — произнес он, — можешь рассказать мне, что все это значит?

Ханичайл с сомнением посмотрела на Гарри.

— Я могу доверять тебе? — спросила она дрожащим голосом.

Гарри почувствовал большое облегчение, что она наконец заговорила, и подумал, что ему придется просидеть здесь всю ночь, дожидаясь, когда она придет в себя, что было сопряжено для него — и для Ханичайл — с большими неприятностями от лорда Маунтджоя. Старик мог лишить ее наследства еще до того, как она станет наследницей.

— Ханичайл, — проникновенно начал Гарри, — из всех мужчин в Лондоне я единственный, кому можно доверять. Ты даже не представляешь, — добавил он с улыбкой, — сколько женщин доверяли мне свои самые сокровенные тайны, но я о них даже словом не обмолвился.

Он, правда, не сказал Ханичайл, что эти тайны раскрывались ему в постели и половиной своего успеха он был обязан своей благоразумности. Потому что, если бы не его благоразумность, его бы никогда больше не приглашали ни на одну средиземноморскую виллу и ни в один загородный дом.

— Продолжай, дорогая, — сказал Гарри с нежностью в голосе. — Почему бы тебе не начать все с самого начала и не рассказать мне все. Тогда мы решим, что можно сделать.

Отпив глоточек чая, Ханичайл глубоко вздохнула и рассказала Гарри о телеграмме с ранчо Маунтджой и о том, какой богатой станет.

Гарри посмотрел на Ханичайл другими глазами: она сама скоро станет миллионершей, и ей не нужны деньги старика Маунтджоя. Фактически она станет богаче самого Маунтджоя.

Ханичайл рассказала, что не доверяет Андерсену и хотела посоветоваться с Алексом Скоттом, поэтому поехала повидаться с ним.

— Тебе не кажется, дорогая, — сказал Гарри, внезапно почувствовав к Ханичайл повышенный интерес, — что неразумно наносить визит одинокому мужчине в столь поздний час? Это слишком рискованно, Ханичайл.

— Лучше бы я этого никогда не делала, — ответила она, вспыхнув от стыда. — Лучше бы…

Гарри с тревогой посмотрел на нее:

— Надеюсь, ничего не случилось? Я хочу сказать, Алекс не приставал к тебе… или что-то в этом роде?

Ханичайл отрицательно покачала головой:

— Он был с…

Гарри подался слегка вперед, чтобы расслышать произнесенное Ханичайл имя. Никогда не знаешь, на чем можно будет поймать Алекса Скотта. Хорошо будет иметь в запасе хоть что-то.

Гарри удивился, когда Ханичайл сердитым шепотом произнесла:

— Он был с Анжу.

Гарри вспомнил свой маленький загул с Анжу: она была сексуальным ласковым кокетливым котенком и хорошо знала свое дело. Разумеется, Анжу переспала с ним только потому, что скучала; ей представилась такая возможность, и она воспользовалась ею. Кроме того, она почувствовала в нем родственную душу: они оба умели изворачиваться. Гарри восхищался Анжу, но она презирала его, потому что он был беден. Он звонил ей несколько раз, по большей части из-за денег Маунтджоя, но Анжу была слишком умна, чтобы не понять этого. Она так и не перезвонила, и Гарри послал ей письмо, однако ответа не последовало. Анжу была нужна более крупная рыба, с более громким титулом и большими деньгами, чем Гарри мог ей предложить.

Гарри подумал о Ханичайл и ее новом состоянии, о том, как он сможет осуществить свою мечту, появившись в конце концов в Монте-Карло в хорошем фраке, белом галстуке и с бриллиантовыми запонками.

— Я больше никогда не захочу увидеться с Алексом, — сказала Ханичайл дрожащим голосом. — И я просто не вынесу, увидев Анжу завтра утром. О Господи, что мне делать теперь? — Она умоляюще посмотрела на Гарри.

Гарри был экспертом в двух вещах: игре в карты и женщинах. Он подумал о нефтяном месторождении на ранчо Маунтджой и решил, что, если правильно разыграет карты, деньги будут его. Ханичайл была слабой и ранимой, и он знал, как сыграть на этом.

Он был нежным, ласковым рыцарем в сияющих доспехах. Рабом у ее ног.

— Я сделаю все, что смогу, чтобы помочь тебе, — с жаром произнес Гарри. — И мне кажется, я знаю, как поступить. В Нью-Йорке живет мой приятель. У него большая ювелирная контора на Парк-авеню, и он очень уважаем; он человек прямой и откровенный и не станет хитрить, как Андерсен. Джок Ламонт именно тот человек, в совете которого ты нуждаешься. — Гарри с торжественным видом посмотрел на Ханичайл. — По счастливой случайности Джок сейчас в Париже. — Он взглянул на часы. — Сейчас два часа ночи. Мы можем успеть на поезд и пароход и к полудню будем там.

Ханичайл смотрела на Гарри в нерешительности, и он разыграл козырную карту:

— Лучше всего тебе уехать отсюда. Это даст тебе какую-то передышку. Ты хочешь встретиться с Анжу или Алексом?

Он видел, как сомнение на лице Ханичайл сменилось решимостью, а затем беспокойством.

— Но у меня нет денег, — замялась она.

Гарри поблагодарил Бога за выигрыш в пять тысяч фунтов, которые, как он точно знал, будут утром на его счете в банке.

— Надеюсь, ты окажешь мне честь самому обо всем позаботиться, — сказал Гарри. — Не волнуйся, дорогая. Я закажу нам номера в разных гостиницах, и ты, если захочешь, можешь на следующее утро вернуться обратно. В отличие от твоего друга Алекса я даже не мечтаю о том, чтобы скомпрометировать девушку.

— Смогу ли я когда-нибудь отблагодарить тебя за то, что ты спасаешь меня? — спросила Ханичайл, доверчиво глядя на Гарри.

«Позволь мне все просчитать», — подумал Гарри, улыбаясь.

— Ты настоящий друг, — с благодарностью произнесла Ханичайл. — Я этого никогда не забуду.

— Просто побыстрее собери сумку, и со всеми твоими неприятностями будет покончено.

Он знал, как играть в эту игру, когда быть нежным и надежным, а когда играть на очаровании. Он был опытным актером, и эту роль он играл всю свою жизнь. Он готов был поспорить, что Ханичайл Маунтджой станет леди Локвуд еще до того, как поймет, что случилось.

Лорд Маунтджой не испытал удовольствия, когда два дня спустя, выйдя из ночного экспресса Эдинбург — Лондон, услышал, как мальчишки-газетчики выкрикивали его имя. Он посмотрел на заголовки: «НАСЛЕДНИЦА МАУНТДЖОЯ СБЕЖАЛА В ПАРИЖ!» — и побледнел.

Уже сидя в «роллсе», старый граф прочитал о том, что Ханичайл сбежала с хорошо известным игроком и дамским угодником Гарри Локвудом, и впервые со дня смерти жены почувствовал что-то похожее на слезы.

«Почему? — спрашивал он себя снова и снова. — Почему она это сделала?»

Он задал тот же вопрос Лауре и Анжу, когда, вернувшись домой, срочно собрал их в библиотеке.

— Расскажите мне, что случилось, — потребовал он ответа. — Я уезжаю на несколько дней, в доме все прекрасно, но первое, что я, вернувшись, узнаю: Ханичайл сбежала с этим негодяем Локвудом. Почему, я вас спрашиваю?

— Она держала это в секрете от меня, — быстро отреагировала Анжу. — Полагаю, что она влюбилась.

Лаура скептически посмотрела на нее.

— Я знаю, в кого она влюблена, и ты это знаешь, Анжу. И это определенно не Гарри.

— Тогда кто же? — потребовал ответа Маунтджой, удивляясь, что творилось у него под носом, а он даже ни о чем не догадывался.

— Она была влюблена в Алекса Скотта, — ответила Лаура. — Она, конечно, знала, что из этого ничего не выйдет, и мне кажется, что она с ним больше не виделась. — Она посмотрела на Анжу. — Но ты, возможно, знаешь об этом гораздо больше, чем я.

— Все, что я знаю, — быстро ответила Анжу, — так это то, что разговаривала с ней перед тем, как уехать на танцы в «Клариджез». Она была простужена и не хотела выходить. Я вернулась домой далеко за полночь и на следующий день поздно встала. Я с ней больше не виделась и не имею ни малейшего представления, почему она сбежала с Гарри.

Анжу избегала взгляда Лауры, так как знала, что та подозревает, что она каким-то образом здесь замешана, но ей определенно не хотелось рассказывать, что произошло.

«И кроме того, — мстительно думала она, — если уж Ханичайл настолько глупа, чтобы сбежать с Гарри, то получила то, что заслуживала».

Маунтджой с печалью смотрел на телеграмму с сообщением о предстоящем браке. Он тяжело вздохнул, подумав о плохой репутации Гарри, и сказал себе, что никогда не понимал и не поймет женщин. Из всех девочек Ханичайл была последней, которая могла поступить так неразумно. Ему оставалось надеяться, что Гарри не разобьет ее сердца. «Почему, ну почему она это сделала?» — неустанно спрашивал себя старый граф.

Глава 32

Три месяца спустя в огромном доме на Манхэттене Ханичайл задавала себе точно такой же вопрос.

Было девять часов неожиданно жаркого утра, и она находилась в спальне, где, стоя у окна, потягивала кофе и смотрела на покрытый зеленью Центральный парк. Ей было невыносимо смотреть на пустую постель. Простыни были аккуратно отвернуты, подушки взбиты; все выглядело так, как оставила горничная, потому что Гарри не пришел ночевать домой и в постели никто не спал.

Она спрашивала себя, что произошло. Поначалу Гарри был таким изумительным. Он привез ее в Париж, поселил в «Бристоле», а для себя снял номер в «Ритце». Адвокат, Джок Ламонт, встретился с ними в тот же вечер. Они обедали в «Вефуре» и обсуждали дела, связанные с ранчо Маунтджой. Джок согласился представлять интересы Ханичайл и попросил ее не волноваться: он лично проследит, чтобы ее не обманули.

Позже они с Гарри гуляли по набережной Сены, любуясь городом. Внезапно он удивил ее признанием в любви, оказывается, он полюбил ее с первого взгляда на балу в Маунтджой-Хаусе, но решил, что шансов у него нет.

— Вы девушки Маунтджой, — печально сказал он. — Будущие наследницы. Я знаю, что старик Маунтджой хочет для тебя по крайней мере герцога; я уверен, что он предпочел бы принца, но такового нет. Какой у меня шанс при моем низком титуле и ничтожном количестве денег? Во всяком случае, сейчас, несмотря на то что я много работаю, чтобы обеспечить себе состояние. — Положив руки на плечи Ханичайл, Гарри пристально посмотрел ей в глаза. — Я знаю, что не должен этого делать, но я схожу по тебе с ума. И по крайней мере я вел себя как джентльмен, чего нельзя сказать об Алексе. Забудь его, дорогая, и выходи замуж за меня, — добавил Гарри охрипшим от волнения голосом. — Клянусь честью, я позабочусь о тебе и буду любить всегда.

В сердце Ханичайл словно повернули нож, когда она подумала об Алексе и Анжу. Она подумала, что, возможно, Гарри и небогатый человек, но он определенно лучше Алекса. С Гарри она будет в безопасности, а Алексу станет больно, когда он узнает, что она помолвлена с Гарри.

— Я выйду за тебя замуж, Гарри, — ответила Ханичайл.

Выражение ни с чем не сравнимого удовольствия появилось на лице Гарри. Он закрыл глаза, с трудом веря в свое счастье, а Ханичайл в ответ улыбнулась, тронутая его волнением. Она сказала себе, что Алекс никогда не любил ее так. Он держал ее на расстоянии, потому что все это время тайно встречался с Анжу. Она была ранена, и жажда мщения горела в ее сердце. Поэтому зачем им с Гарри ждать? Почему бы им не пожениться как можно скорее? И Ханичайл согласилась.

Гарри организовал все: он зарезервировал каюту на французском лайнере «Нормандия», отплывающем вечером из Шербура в Нью-Йорк. Он повел Ханичайл по магазинам на Рю-де-ля-Пэ и купил ей красивое шифоновое платье кремового цвета, шляпку с розовыми шелковыми розочками по полям, золотое обручальное кольцо и сделал внутри его гравировку с указанием их инициалов и даты. Он обещал позже купить ей бриллиант такой же большой, как его любовь к ней.

В тот же вечер, когда лайнер уже плыл по неспокойным водам Атлантики, Ханичайл стала леди Локвуд. Она зачесала наверх волосы, чтобы выглядеть постарше, и надела большую, похожую на колесо шляпу, чтобы скрыть блестевшие в глазах слезы, и капитан лайнера дал им свое благословение. Ханичайл уже сожалела, что решилась на этот шаг, но отступать было поздно.

Их первая брачная ночь не была переполнена любовной страстью, как она раньше себе представляла. Но тогда она мечтала, что проведет ее с Алексом.

Гарри тактично вышел на палубу покурить, а Ханичайл стала готовить постель. Затем расчесала волосы и надела розовую ночную рубашку, отделанную толстым кружевом цвета беж, которую тетя Софи выбрала для нее — казалось, с того момента прошла целая вечность — в «Уайт-Хаусе» на Бонд-стрит. Она была со скромным воротничком-стойкой и достаточно дорогая; тетя Софи тогда сказала, что ей не придется краснеть за нее, когда служанки загородных домов, в которых она проводила уик-энды, будут раскладывать ее вещи.

— Никогда не надо экономить на нижнем белье, — предупреждала тетя Софи. — Именно на него в первую очередь прислуга обращает внимание, а потом начинает сплетничать.

Ханичайл смотрела на себя в зеркало расширенными от мрачного предчувствия глазами, когда Гарри постучал в дверь. Он вошел и с восхищением посмотрел на Ханичайл.

— А ты действительно хорошенькая, — заметил он и положил руки ей на плечи, улыбаясь их отражению в зеркале. — Не помню, говорил ли я, леди Локвуд, что люблю вас?

Ханичайл почувствовала некоторое облегчение: в конечном счете все будет хорошо.

— Ложись в постель, дорогая, — сказал Гарри, направляясь в гардеробную. — Я вернусь через минуту.

Лежа в постели, Ханичайл слышала, как Гарри напевает мотив из последнего мюзикла. Он появился спустя несколько минут в дорогой шелковой пижаме, и она подумала: уж не говорила ли ему мать то же самое, что ей тетя Софи? Как бы то ни было, их теперь двое, двое людей в дорогом ночном белье — два незнакомца в одной постели.

Гарри поцеловал ее, затем выключил свет и сказал:

— Дорогая, я не могу ждать. — Он снова поцеловал ее, уже в темноте.

Гарри ласкал ее грудь, целовал шею, плечи. Она ждала большого эмоционального всплеска, волны любви и страсти, в то же время понимая, что они отсутствуют у обоих.

Гарри был нежным: острая боль пронзила Ханичайл, когда он осторожно вошел в нее, и это было единственной эмоцией, которую она ощутила. Через некоторое время Гарри поцеловал ее, пожелав спокойной ночи, затем отодвинулся на свою сторону постели и сразу заснул, а Ханичайл лежала с открытыми глазами, глядя в темноту и думая об Алексе и той ужасной ошибке, которую совершила.

Она напомнила себе, что Гарри был рыцарем в сияющих доспехах, который пришел ей на помощь. Он любил ее и заслуживает лучшего. Их брак навсегда, и Ханичайл поклялась себе, что будет хорошей женой.

И именно по этой причине спустя несколько дней, сидя в юридической конторе Джока Ламонта, она не задумываясь отписала половину своего состояния мужу.

Как только документ был подписан, Гарри незамедлительно отправился в поход по магазинам. Правда, первая вещь, которую он купил, предназначалась для нее: бриллиант, «такой же большой, как и его любовь», как он ей обещал — пятнадцатикаратный, в обрамлении изумрудов, чистой воды солитер в платиновой оправе. Ханичайл чуть не задохнулась, когда услышала цену, но он раздраженно заметил:

— Ради Бога, дорогая, мы теперь богаты. Давай по крайней мере получим удовольствие от нашего богатства.

Он позвонил своим портным в Эвилл-Роу и заказал несколько костюмов и три разных фрака, и еще ботинки ручной работы от Лобба и две дюжины ручной работы сорочек из Парижа. После этого совершил набег на нью-йоркские магазины, купив белые обеденные пиджаки для Палм-Бич, куда он планировал повести Ханичайл, и снова рубашки, галстуки и прочие модные вещи, включая и комплект огромных бриллиантовых запонок, на фоне которых подаренные ею запонки с единственной жемчужиной выглядели очень дешево. Ханичайл даже не подозревала, что Гарри такой павлин.

Он упрекнул ее в том, что она немодно одета, и отправил ее к парижскому кутюрье в «Бергдорф-Гудмэн» купить себе модную дорогую одежду. В конце концов Ханичайл убедила себя, что она сейчас леди Локвуд и должна соответствовать своему новому положению. Но новые вещи не приносили ей большого удовольствия; она с тоской вспоминала о походах по магазинам с тетей Софи и поймала себя на мысли, что ей хочется повернуть обратно колесо своей жизни.

Позже Гарри позвонил лорду Маунтджою и извинился за свое возмутительное поведение.

— Все, что я могу сказать в свое оправдание, сэр, — сказал Гарри, стараясь быть как можно искреннее, — я люблю Ханичайл, и она сама хотела убежать со мной.

Старый Маунтджой сомневался в искренности слов своего новоявленного родственника, но все же неохотно пожелал всего хорошего и наказал Гарри заботиться о Ханичайл, а затем попросил подозвать ее к телефону.

Он не стал спрашивать Ханичайл, почему она это сделала, а просто сказал, что у нее, должно быть, были на то свои причины и теперь, когда дело сделано, он уверен, что она будет хорошей женой и не опозорит имя Маунтджой. Он не сказал «больше», но Ханичайл была уверена, что именно так он думает.

— Я скучаю по тебе, Ханичайл. Мы все скучаем, — сказал в завершение разговора старый граф.

У нее было такое чувство, что он хотел сказать, что любит ее, но он этого не сделал и повесил трубку прежде, чем она успела ответить, что тоже любит его и тоже скучает по нему, Лауре и даже по этому старому дракону тете Софи, скучает, как никто в мире. Скучает по всем, за исключением Анжу, которая разбила ее мечты.

Вскоре Гарри настоял на покупке городского дома и потратил на это целое состояние. Он просто не мог остановиться и продолжал тратить деньги; он был похож на ребенка в магазине сладостей с полным карманом денег. Вскоре он снова начал играть в карты.

Сейчас Ханичайл сидела в их спальне, ожидая, когда он вернется домой и расскажет ей, где провел всю ночь.

Она перебрала в памяти события предыдущих ночей, пытаясь понять, в чем ее ошибка. Они ходили обедать, и ресторан был почти пустым, чего Гарри ненавидел, так как ему всегда хотелось, чтобы вокруг него бурлила жизнь. Он говорил, что любит себя показать и на других посмотреть, и что, черт возьми, в этом плохого?

— Все, у кого есть хоть капля мозгов и достаточно денег, проводят уик-энд за городом, — пожаловался он. — Или в своих загородных домах, или на море. — Внезапно в его голову пришла идея. — Я точно знаю, что нам нужно, Ханичайл. Загородное поместье. Возможно, в Ньюпорте. Я слышал, что все нормальные люди ездят туда, чтобы покататься на парусниках. Мы можем купить парусник, а может, даже яхту. — Он посмотрел на нее с улыбкой, которая вовсе не была похожа на улыбку, и добавил: — Конечно, она должна быть внушительных размеров. Гораздо больше, чем у Алекса Скотта.

Ханичайл посмотрела на вкусную еду на ее тарелке, удивляясь, почему она стала такой неаппетитной.

— Почему тебе всегда надо упоминать его имя? — спросила она.

Отрезая кусочек жареной утки, он ответил:

— Возможно, потому, что я часто спрашиваю себя, как далеко зашли отношения моей жены с ним?

Он жевал утку, наслаждаясь как ее вкусом, так и выражением боли на лице жены.

— Не начинай все сначала, Гарри, прошу тебя.

— Почему нет? — Гарри отрезал себе еще кусочек утки. — В конце концов, мужчина имеет право знать правду о своей жене. — Он насмешливо посмотрел на Ханичайл. — Интересно, было ли правдой то, что ты мне тогда сказала. В тот вечер, когда выскочила из дома Алекса Скотта и попала прямо в мои объятия?

— Давай сменим тему, — резко оборвала мужа Ханичайл, наблюдая, как официант наливает вино в его стакан. К своему вину она почти не притронулась. — Не думаю, что нам надо покупать загородный дом, особенно в Ньюпорте. Я просто буду там не к месту.

— В этом ты права, — сказал Гарри, внимательно разглядывая жену. — Но я буду, Ханичайл. Естественно, буду. А тебе придется примириться с чувством, что ты не подходишь для ньюпортского общества, хотя бы потому, что мы будем богаты, гораздо богаче, чем они.

— Ты не забыл Гарри, что богата только я?

Она не добавила «а не ты», но он понял, что именно это она хотела сказать. Он отложил нож и вилку, аккуратно сложив их на тарелке.

— Возможно, тебе следовало более внимательно прочитать документы, которые ты подписывала в офисе Джока Ламонта, дорогая. От твоего внимания, кажется, ускользнул тот факт, что мы подписали брачный контракт: фифти-фифти. У тебя половина, и у меня половина. На всю жизнь. Так что, видишь ли, дорогая, мы оба богаты.

Гарри приказал принести счет, небрежно швырнул на стол деньги и ушел. Сгорая от стыда и смущения, Ханичайл поймала такси и поехала в их дом на Бикмен-плейс, который по настоянию Гарри был куплен в первую неделю их приезда в Нью-Йорк.

В нем было двадцать комнат, и Ханичайл понимала, что он слишком велик для них, но Гарри сказал, что его тошнит от их номера в «Плазе», что он человек, которому нужно пространство. Он пригласил известного дизайнера по интерьеру и сказал ему, что у него есть ровно месяц, чтобы все обустроить. Он получит королевское вознаграждение, если уложится в срок, а в случае превышения указанного срока его будут штрафовать за каждый день просрочки. Дизайнер обставил дом дорогой антикварной мебелью, модными абсолютно белыми софами и коврами, дорогими картинами и безделушками. Он получил свое вознаграждение, и Гарри остался доволен, но Ханичайл находила, что, несмотря на роскошь, дом был холодным и бездушным.

Здесь не было ни одной вещи, которую бы выбрала она сама, даже сочетание цветов в спальне: черного и белого, с красными штрихами. Ковер был черным, драпировка и покрывало на кровать сшиты из дорогого тяжелого белого шелка, а единственным украшением была огромная красная ваза из венецианского стекла, заполненная высокими лилиями, аромат которых она стала ненавидеть. Ханичайл считала, что эта комната была во вкусе Роузи.

Когда Ханичайл приехала из ресторана, Гарри дома не было. Она приняла душ, надела халат и стала ждать мужа в спальне, не переставая удивляться тому, как человек мог так измениться за короткий промежуток времени. Сначала он был таким понимающим. Теперь же он часто возвращался домой под утро, но сегодня впервые не пришел ночевать.

Она взяла письмо от Тома, которое получила с утренней почтой, и перечитала его снова. Она назначила Тома управляющим нефтеразработками на ранчо, и он писал, что ей бы следовало приехать домой, чтобы самой посмотреть, как продвигаются дела. Она просто не поверит, как все изменилось. Он выражал надежду, что они с мужем счастливы в Нью-Йорке и что он и Элиза сразу полюбят его.

Гарри приехал часом позже. Его обеденный пиджак был помятым, галстук он где-то потерял, а лицо обросло щетиной.

Он бросил пиджак на кровать и молча посмотрел на Ханичайл. Он снял через плечи подтяжки и, зевая, запустил руки в волосы.

— Гарри, — сказала Ханичайл, стоя у окна и наблюдая за ним.

Он искоса бросил на нее взгляд, и она закусила губу, сдерживая злость. В конце концов, это Гарри вел себя отвратительно накануне вечером, унизив ее тем, что ушел из ресторана. Это Гарри не ночевал дома, занимаясь… одному Богу известно чем. А сейчас ей придется изображать из себя хорошую жену и извиняться. Она старалась убедить себя, что во всем ее вина. Ей следовало настоять на помолвке, а не бросаться замуж сломя голову. Ей следовало бы прислушаться к своему разуму, а не к раненому сердцу. Но все уже слишком поздно.

— Я сожалею, Гарри, — сказала она. — Я не помню, что я такого говорила, но если мои слова обидели тебя, то я искренне сожалею.

Гарри стянул с себя рубашку и бросил ее на кровать. Затем он повернулся и с удивлением посмотрел на жену. Он ожидал, что на него польется поток обвинений.

— Ну хорошо, — сказал он, чувствуя облегчение от того, что она не устраивает скандала; после бурной ночи у него не было сил ругаться с Ханичайл. — Полагаю, что мы оба не сумели сдержать себя. — Он направился в ванную и закрыл за собой дверь.

Ханичайл слышала звук бегущей воды и пение Гарри под душем. Она не была уверена, принял ли он ее извинения, но была рада, что снова все пришло в нормальное русло.

Взяв с кровати пиджак и рубашку мужа, она отнесла их в гардеробную и тут почувствовала запах духов, исходивший от лацканов пиджака. Духи были не ее. Она бросила рубашку в корзину для грязного белья, а пиджак оставила для сухой чистки.

Кусая губы, чтобы не заплакать, Ханичайл быстро переоделась и вернулась в спальню. Она поняла, что Гарри был с другой женщиной, но не знала, как поступить. Никто никогда не говорил ей об этом; никто не предупреждал ее, и она не имела ни малейшего представления, как вести себя с загулявшим мужем. Она вспоминала другие ночи, когда Гарри возвращался очень поздно. «Играл в карты с друзьями», — обычно отвечал он, и она не знала, было ли это правдой. Она почему-то сомневалась в этом. Они были женаты всего три месяца, а муж уже стал изменять ей. Она никак не могла понять причину такого поведения.

Через пятнадцать минут Гарри вернулся в спальню. Он был одет в безукоризненный костюм из клетчатой ткани; его тщательно расчесанные волосы были все еще влажными после душа, и он выглядел таким же свежим и невинным, как сорокалетний школьник.

— Гарри, мне кажется, что нам надо сменить обстановку и ненадолго уехать, — сказала Ханичайл.

Гарри с удивлением посмотрел на нее.

— Здравая мысль, — осторожно заметил он.

— Я бы хотела поехать в Техас. Мы еще не видели наши нефтяные месторождения, и, кроме того, я хотела бы показать тебе свой дом и представить Элизе и Тому.

Гарри знал все об Элизе и Томе; Ханичайл могла рассказывать о них до бесконечности, пока он однажды не сказал ей, что она сентиментальная дура и что он сыт по горло ее разговорами. Но правдой было то, что он пока не видел свою нефть. Пора было нанести визит на ранчо, чтобы показать, кто там хозяин.

Гарри никогда не любил ждать. Он посмотрел на часы и сказал:

— Мы уезжаем сегодня.

Ханичайл быстро вскочила на ноги, лицо ее просияло, словно ей сделали чудесный подарок.

— Правда? Сегодня? — возбужденно повторяла она. — Тогда нам надо узнать расписание поездов…

— Забудь о поездах, — сказал Гарри, сняв трубку и набирая номер. — Я найму самолет, и пилот доставит нас туда в два раза быстрее, чем поезд.

Ханичайл бросилась собирать вещи; она отправила Элизе телеграмму с сообщением, что они приезжают и что она не может дождаться, когда они увидятся. Через два часа они уже были в воздухе. Но все вышло так, что им было бы гораздо лучше поехать на поезде, так как над Каролиной разразилась гроза, и им пришлось приземлиться на крошечном аэродроме за много миль от важных населенных пунктов.

Гарри, словно тигр в клетке, расхаживал по крошечной комнате ожидания, нервно куря сигарету за сигаретой и привычным жестом запуская руки в волосы, что, как Ханичайл уже знала, означало, что он очень зол. Через несколько часов гроза прошла, и они, сев в самолет, полетели в сторону Техаса.

Рядом с маленьким аэродромом в Сан-Антонио их уже ждал нанятый Гарри «кадиллак». Когда они ехали по знакомой Ханичайл дороге в сторону Китсвилла, она возбужденно рассказывала, как ходила в кино, мечтая наяву; она указала на забор, который отделял их земли; и когда на горизонте мелькнули стальные вышки, устремившиеся в небо, она сразу поняла, что ранчо Маунтджой уже не такое, каким она оставила его.

Большая машина подскакивала на дороге с выступившими корнями совсем так же, как старенький «додж» Роузи. Фишер выскочил встречать их, лая как сумасшедший, пока Ханичайл не высунулась из окна и не сказала:

— Эй, Фишер, ты меня помнишь?

Тогда пес сел на обочине дороги, склонив на одну сторону голову и подняв одно ухо, словно решая: Ханичайл это или нет.

На крыльце стояла Элиза, поджидая их. Она протянула к Ханичайл руки, и та упала в ее объятия.

— О, Элиза, — сказала она, едва сдерживая слезы. Отодвинув ее от себя, Элиза посмотрела на нее острым взглядом.

— Наконец ты приобрела это, — восхищенно заметила Элиза.

— Что приобрела? — с беспокойством спросила Ханичайл, думая о том, что она слишком изменилась.

— Ты наконец стала похожа на своего отца. Разве я тебе не говорила, что оно так и будет?

Ханичайл рассмеялась и тут только вспомнила о Гарри, стоявшем у нее за спиной. С тревогой Ханичайл посмотрела на Элизу: она хорошо разбиралась в людях и сразу могла определить, что это за человек.

— Элиза, это мой муж, — представила Гарри Ханичайл.

— Рада познакомиться с вами, Гарри, — проговорила Элиза, протягивая ему руку. — Добро пожаловать на ранчо Маунтджой.

Гарри не глядя пожал Элизе руку, рассматривая убогий деревянный дом, утопающий в море пыли.

Ханичайл тоже посмотрела на дом: он выглядел таким же милым, каким она его помнила. На веранде стояло старое кресло-качалка, сидя в котором обычно курила Роузи, уставившись в пространство, и Ханичайл подумала, как жаль, что мать не дожила до этого дня, когда у них наконец появилось много денег. И как ужасно, что Джека Делейни так и не обвинили в убийстве.

Они вошли в дом, и губы Гарри презрительно скривились при виде простой гостиной и старого каталога мебели, которым Роузи так гордилась и который сохранился с незапамятных времен; черной пузатой печки и кастрюль, содержимое которых кипело на медленном огне, источая вкусные запахи, так как Элиза готовила торжественный ужин.

Гарри внес чемоданы в спальню.

— И здесь ты жила? — скривившись, спросил он Ханичайл.

— Всю свою жизнь, — ответила она просто. — Я родилась в соседней спальне. И я, возможно, никогда бы не уехала отсюда, если бы лорд Маунтджой не послал Эдгара Смолбоуна разыскать меня. Я бы всегда оставалась здесь, работая на ранчо. А сейчас, как я полагаю, присматривала бы за добычей нефти.

— Тогда ты должна благодарить провидение, что Маунтджой разыскал тебя, — холодно заметил Гарри. — Ради Бога, Ханичайл, надеюсь, что мы недолго будем пребывать в этой лачуге.

— Нравится тебе или нет, но это мой дом, — сердито ответила Ханичайл, вскинув подбородок и стараясь говорить тихо, чтобы не слышала Элиза. — Да, мы останемся здесь. И пока мы здесь, разреши напомнить тебе, что это мой дом и моя земля позволяют тебе вести праздный образ жизни, содержать роскошный дом в Манхэттене, снимать дорогие номера на Эвилл-Роу, покупать бриллиантовые запонки.

Гарри бросил чемоданы на кровать.

— Я не принадлежу к тому типу людей, которые стирают грязное белье на публике, — сердито заметил он, — и предупреждаю тебя, что я останусь здесь только на одну ночь. — Гарри снял пиджак и посмотрел вокруг глазами человека, привыкшего к роскоши номеров «Ритца». — Где у вас ванна?

Ханичайл вывела мужа в коридор и показала ванну. Она была маленькой и безупречно чистой, хотя кафель был старым и слегка потрескавшимся. Гарри презрительно фыркнул, и Ханичайл от гнева побагровела. Потом повернулась и пошла искать Элизу. Та стояла у плиты и жарила цыплят — любимое блюдо Ханичайл.

— Мне кажется, он хороший, твой муж, — сказала Элиза, с подозрением посмотрев на Ханичайл. — И красивый.

Ханичайл стояла, сложив на груди руки и наблюдая, как разливаются капельки жира, когда Элиза клала на сковороду очередную порцию цыплят.

— Многое изменилось с тех пор, как ты уехала, — продолжала Элиза. — В северной части ранчо стоят нефтяные вышки. Я рада, что они нашли нефть не рядом с домом, иначе бы мы днем и ночью слышали это жужжание. И люди там нехорошие, мэм, определенно нехорошие.

— Но они делают нас богатыми, — сказала Ханичайл, проведя пальцем по торту с шоколадным кремом и облизнув его.

— Возможно, ты и богата, но манеры твои не улучшились, — стукнула ее по руке деревянной ложкой Элиза. — Я думала, что ты уже выросла. Стала утонченной, такой же, как Джинджер Роджерз, которой ты так восхищалась.

— Мне почему-то кажется, что я никогда не стану такой утонченной, как Джинджер Роджерз. Я не изменилась. Под этим новым платьем бьется старое сердце.

— А мне кажется, что ты изменилась, — заметила Элиза, снова пристально посмотрев на Ханичайл. — Мне кажется, что ты сбросила розовые очки, через которые всегда смотрела на мир. Неужели девушка так меняется, живя в роскоши? Она лишает ее иллюзий?

— Иногда, — с грустью ответила Ханичайл.

— Ханичайл! — В дверях стоял Том. Его красивое лицо расплылось в широкой улыбке.

Ханичайл бросилась к нему.

— О, детка, детка, — проговорил Том, — ты даже представить не можешь, как я рад тебя видеть.

Прильнув к его плечу, Ханичайл почувствовала, что сейчас она действительно дома.

Из комнаты вышел Гарри. Он стоял, скрестив на груди руки, и терпеливо наблюдал за Ханичайл и Томом.

— Ну ладно, — сказал, улыбаясь, Том. — Тебя ждет твой муж.

Ханичайл заметила ледяное выражение лица Гарри, когда Том направился к нему.

— Рад познакомиться с тобой, Гарри, — приветствовал Том мужа Ханичайл.

— Как поживаешь? — с надменным видом спросил Гарри.

Ханичайл внезапно вспомнила детей в школе и их мамаш, и ей захотелось избить Гарри за то, что он так груб с ее родными и близким.

— Надеюсь, вы простите меня, если я не буду обедать с вами, — сказал Гарри. — Поездка была утомительной, к тому же сейчас очень жарко. — Он повернулся и вышел из комнаты.

Элиза посмотрела на Тома, а затем на Ханичайл, но ничего не сказала. Они ели жареных цыплят на крыльце, как делали это раньше, и Ханичайл рассказывала им о Лауре и Анжу. Затем она рассказала о бале, королевской презентации, о тете Софи и о том, каким одиноким, по ее мнению, был лорд Маунтджой. Но она ни разу не упомянула Гарри.

Они сидели допоздна. Элиза на верхней ступеньке крыльца, Том и Ханичайл — на нижних. Голова Фишера лежала на коленях Ханичайл; и они слушали дальний гудок паровоза и раздававшееся время от времени ржание лошадей в конюшне.

Позже они пошли туда, чтобы поздороваться с лошадьми. Апполоза лизнула руку в благодарность за яблоко, и Ханичайл, потрепав ее по холке, сказала, что не забыла ее и что завтра утром они отправятся на прогулку.

По дороге в дом Том спросил Ханичайл, счастлива ли она. В сгущающейся темноте они смотрели друг на друга, пока Ханичайл обдумывала ответ. Она знала, что несчастлива с Гарри и не будет счастлива никогда. Она думала о том, как сильно любит Алекса и какой была дурой. Элиза права: она потеряла розовые очки своей юности и невинности. Сейчас она отчетливо видела свою жизнь. Гарри женился на ней из-за денег. Он был игроком и бабником. И она совершила ужасную ошибку.

— Все не так просто, Том, — сказала наконец Ханичайл. — Мне кажется, я знаю, что такое счастье, но сейчас… я не уверена.

— Счастье — простая вещь, девочка, — сказал Том. — Когда оно придет к тебе, ты его сразу узнаешь. Просто запомни, Ханичайл, если этот человек не делает тебя счастливой, ты всегда можешь вернуться домой.

Ханичайл улыбнулась и поцеловала Тома. Но она знала, что слишком поздно и она никогда не сможет вернуться домой. Сейчас она была совсем другой.

Гарри уже спал, когда Ханичайл вошла в комнату. У кровати стояла полупустая бутылка, и в комнате сильно пахло виски. Ханичайл подумала, что это напоминает ей Роузи, когда та была дома.

Она разделась и легла, стараясь не касаться мужа. Она не могла бы вынести его горячее тело рядом с собой, дыхание с запахом виски на своем лице, его ищущих рук на своем теле. Закрыв глаза, она стала слушать звуки ранчо: вздохи ветра и травы, какой-то ночной птицы — и почувствовала, что на нее снова навалилось одиночество.

Она встала на рассвете, объехала с Томом ранчо и на какое-то время опять почувствовала себя счастливой. Когда они вернулись, Гарри сидел за столом на веранде и ел яичницу с беконом и блины.

— Тебе лучше поторопиться, Ханичайл, — сказал он. — Через полчаса мы встречаемся для делового разговора с человеком, отвечающим за добычу нефти, а потом посмотрим на производимые работы. После этого мы немедленно уезжаем в Нью-Йорк.

Он говорил с ней высокомерно, и Ханичайл захотелось плеснуть ему в лицо кофе. Но вместо этого она сказала:

— Я скоро буду готова. — И пошла в комнату собирать вещи.

— Будешь завтракать? — спросила Элиза, выглянув из кухни.

— Мне надо уезжать, Элиза.

— Я знаю. Но ты ведь вернешься обратно? — Элиза с тревогой посмотрела на нее.

— Вернусь, — пообещала Ханичайл. — И буду одна.

— Мне жаль, детка, — ответила Элиза.

— Мне тоже, — ответила Ханичайл, внезапно поняв всю правду. — Это просто ошибка, вот и все. Огромная ошибка.

Глава 33

Конгрессмен Джек Делении знал, что он похож на Кларка Гейбла. Люди так часто говорили ему об этом, что он и сам в это поверил. «Единственным различием являются уши», — говорил он, откидывая свои темные волосы и восхищаясь своими плоскими, хорошей формы, ушами. «И возможно, у меня еще кое-что получше, чем у Гейбла», — всегда добавлял он, непристойно смеясь.

А правда заключалась в том, что он не был похож на кинозвезду, а культивировал в себе это сходство: маленькие усики, кривая усмешка, легкая сутулость. Он убивал женщин наповал, как только они его видели. Они всегда бегали за ним, особенно сейчас, когда он стал шишкой.

Чтобы быть шишкой, приходилось много работать, потому что без сильной посторонней поддержки он мог очень быстро снова стать никем. И он пока еще не достиг высшей ступени лестницы, ведущей наверх.

Он был обязан своим могуществом богатым покровителям, гангстерам, которые протолкнули его в конгресс, чтобы защищать их интересы и препятствовать лоббированию в таких областях, как игровой бизнес, мясоконсервное дело и транспортные профсоюзы. С их деньгами и властью ему было легко похоронить свое прошлое и опровергнуть обвинения в коррупции. Он и сам много потрудился, чтобы добиться такой поддержки.

На деньги мафии он проводил избирательные кампании, приобрел огромный дом в Хьюстоне, делал денежные пожертвования. К тому же у него была красивая внешность, искренняя улыбка, крепкое мужское рукопожатие. И все это вкупе с дорогой пропагандистской кампанией решило дело в его пользу — он был избран в конгресс.

Он сидел в большом комфортабельном офисе в здании сената. Его ноги лежали на широком столе, свободном от срочных бумаг, требующих его внимания; маленькая вонючая сигара зажата между зубами, а руки скрещены за головой. Он думал, как ему следует вести себя в дальнейшем.

У него была приятная внешность, огромное обаяние, и он знал, как продвинуться вперед. Он может стать кандидатом в президенты, но на это, возможно, уйдут годы, а он был человеком нетерпеливым, и, кроме того, Рузвельт все еще прочно сидел в Белом доме, несмотря на «новый курс».

Нет, думал Делейни, человек в коляске пробудет там еще долгие годы. Все, что он может сделать, это медленно пробиваться в сенаторы, заставив себя заметить и чем-то отличиться.

Медленность всего этого повергла его в уныние. Жизненный стиль Вашингтона ограничивал человека его потребностей. Бывали моменты, когда он тосковал по старым временам «сухого закона», контрабанды спиртных напитков, рэкета и женщин.

Сбросив со стола ноги, Делейни вынул изо рта сигару и глубоко вздохнул. То были хорошие времена. Но его прошлое было тщательно отредактировано теми, кто его поддерживал. Сейчас он был известен как вдовец, который так глубоко переживает смерть своей жены Розмари, что до сих пор не может найти достойную ей замену. Сценарий был рассчитан на все слои избирателей: домохозяйки обожали его преданность своей жене; молодые женщины влюблялись в него, а мужчины восхищались тем фактом, что истинный техасец сам всего добился и стал «мужиком из мужиков». В дни глубокой депрессии Джек знал, как вселить в людей надежду.

«Удача не ищет вас, мои друзья, — говорил он в своих речах, в залах маленьких безымянных городков, куда, как он искренне надеялся, больше никогда не вернется. — Вы должны найти и поймать эту старую леди. Да, господа. А я только парень, который хочет помочь вам. Голосуйте за меня, и удача, которую поймал я, придет и к вам».

Местные оркестры громко играли. Пиво, прохладительные напитки — все, оплаченное гангстерами, — раздавались толпе, женщины получали розочки, а дети — красные, белые и голубые конфеты вместе с фальшивыми улыбками.

«Даже паршивых собак приходится ласкать», — мрачно думал Джек, потому что ему всегда хотелось дать им пинка. Он ненавидел собак, ненавидел всегда, а они, казалось, ненавидели его тоже. Собаки не любили его: они рычали и скалили зубы, когда Джек пытался погладить их, заставляя владельцев с подозрением смотреть на него, словно эти создания были судьями его характера.

Вся беда заключалась в том, что он со своими все больше растущими амбициями всегда должен был искать опору у бандитов. Они заплатили, чтобы протащить его в конгресс, и сейчас они платят ему, чтобы он заботился об их интересах. А этого для Джека недостаточно. Он чувствовал себя бедным человеком. В сенате были парни с фамильным состоянием, и они не задумываясь тратили на кампанию полмиллиона и даже больше. Это были люди с домами в Нью-Йорке, на Саратоге и в Палм-Бич, в горах Адирондака и с большими белыми яхтами на Бермудах. Его соперник из Техаса был именно таким человеком. Гораздо богаче его и тоже коррумпированный. Он метил на место Джека в конгрессе и готов был сделать все, чтобы получить его.

У Джека было ощущение, что те, кто его поддерживает, охладели к нему. Телефонные звонки раздавались все реже и были менее дружелюбными. Его больше не приглашали на приемы в высшее общество, к чему он успел привыкнуть. Он был уверен, что его стараются вытолкнуть, чтобы освободить место другому, который мог предложить больше, чем он. Слово «лояльность» отсутствует в словаре бандитов.

Он читал в прессе Хьюстона о нефтяных разработках на ранчо Маунтджой и размышлял, как это было и прежде, с Роузи, как бы обернуть это дело в свою пользу. Он, как и в случае с Роузи, знал, что делать. Только на этот раз он позаботится о маленькой Ханичайл раз и навсегда. К сожалению, на этот раз ему придется отделаться и от ее мужа тоже; он не может себе позволить, чтобы возникли проблемы. Он воспользуется своим сегодняшним положением, чтобы предъявить претензии на дом и землю. Джек не сомневался, что дело выгорит. А для этого нужен всегда только хороший ленч и один телефонный звонок.

Джеку нравился отель «Мейфлауэр». В нем был отдельный затемненный бар, где он сможет пропустить парочку порций ирландского виски и провести тихую деловую беседу, а в ресторане он получит стейк именно такой, какой любит: средней прожаренности, с картофельным пюре, затем парочку кружек пива, и никакого десерта.

«Оставьте всю эту сладенькую дрянь для женщин, — говорил Джек, играя роль конгрессмена, настоящего южанина. — Я из Техаса. Мы любим стейки, а вы умеете их готовить. Этого мне вполне достаточно». На самом деле он родился и вырос в бостонском Норт-Энде, и с той поры прошло много лет, а сейчас он был южанином по рождению и воспитанию.

Бармен улыбнулся, приветствуя его, и дал ему двойную порцию виски, даже не спросив, что он хочет, и вазочку с сухими крендельками, которые Джек обожал. Он выпил виски, щелкнул пальцами, чтобы подали вторую порцию, и вышел в коридор к телефонной будке. Набрав номер оператора, он заказал разговор с Нью-Йорком и стал нетерпеливо ждать, барабаня пальцами по полке. Наконец ему ответил мужчина.

— Вито! — рявкнул Джек. — Где тебя черти носят? Наверное, бурно провел ночь? Слушай, парень, у меня возникла маленькая проблема, которую надо решить. Понимаешь, о чем я говорю? Да, это в какой-то степени личное, но плата та же самая.

Джек вынул из кармана клочок бумаги с адресом.

— Слушай, парень, — тихо сказал он, — работа очень деликатная. Никаких ошибок. Ты меня понимаешь? О'кей, слушай информацию.

Джек посмотрел через плечо, нет ли посторонних ушей, затем тихо продиктовал Вито имена Гарри Локвуда и Ханичайл, их адрес, добавил для верности описание внешности Ханичайл: высокая блондинка.

— Чек почтой, — сказал Джек, усмехнувшись своей шутке, так как деньги, конечно, будут посланы через сложную сеть курьеров, чтобы никогда не могли найти его след. — Половину авансом, половину после того, как работа будет сделана.

Вернувшись с довольной улыбкой в бар, он стал пить виски и болтать с барменом. Затем пошел в ресторан, где с большим аппетитом съел стейк.

Глава 34

Алекс Скотт плыл в Нью-Йорк на «Королеве Мэри» в своей обычной каюте. И как обычно, он большую часть путешествия проводил в одиночестве, но на третий вечер нарушил это правило и отправился на коктейль-прием, устроенный его старым знакомым, где и встретил Анжу.

Он стоял в дверях каюты, оглядывая толпу нарядно одетых людей и ругая себя за то, что из вежливости принял предложение и появился, чего не следовало делать, когда из-за спины раздался знакомый голос:

— Бонжур, дорогой Алекс. Удивляюсь, как тебя удалось выманить из твоего логова.

Он повернулся, и их взгляды встретились. Он не говорил с Анжу с той самой ночи, когда завернул ее в накидку и отвез домой. Она просила и умоляла его всю дорогу, говоря, что не сделала ничего плохого и очень сожалеет, что это было небольшое развлечение и она его действительно любит.

Он слушал ее с каменным лицом, пока не довез до дома, где холодно сказал:

— Анжу, ты не понимаешь значения слова «любовь». Ты эгоистичная интриганка. Ты причинила Ханичайл боль. Женщины, подобные тебе, плывут по волнам жизни, пользуясь своей красотой и очарованием и получая только то, чего хотят.

Он открыл дверцу машины. Анжу вышла, кутаясь в накидку и глядя на Алекса испуганными глазами.

— Не думаю, что я уж такая плохая, — сказала она. — Возможно, капризная, но не плохая. О, Алекс, пожалуйста, не отвергай меня. Я пришла к тебе, потому что люблю тебя. Я так тебя сильно хочу, а ты никогда не обращал на меня внимания. Мне просто нужно было что-то сделать, чтобы привлечь твое внимание.

— До свидания, Анжу, — холодно сказал Алекс, вернулся в машину и захлопнул дверцу. Выглянув из окна, он добавил: — И если я услышу от кого-то хоть одно слово, я приду к лорду Маунтджою и расскажу ему правду о том, что случилось и какая ты в действительности маленькая сучка.

Он тронул машину, наблюдая в зеркало за Анжу, смотревшую ему вслед с лицом, залитым слезами.

Глядя сейчас в ее прекрасные зеленые глаза и на невинную улыбку, Алекс с болью подумал о Ханичайл, вышедшей замуж за Гарри Локвуда. Он знал, что во всем виновата Анжу.

— О, проходи, Алекс, — сказала она, беря его под руку. — Кто старое помянет, тому глаз вон. Обещаю вести себя хорошо.

— Нам нечего сказать друг другу, — холодно ответил Алекс, вырвал руку и смешался с толпой. Он чувствовал на себе злой взгляд Анжу и знал, что она принадлежит к тому типу женщин, которые никогда не отвяжутся.

Ему было интересно знать, зачем она едет в Нью-Йорк. Он узнал, с кем путешествует мисс Маунтджой, — вместе с лордом и леди Малветт и их дочерью.

Алексу удавалось избегать Анжу, но он постоянно ощущал ее присутствие за одним из столиков в обеденном салоне и пару раз прошел мимо нее, прогуливающейся по палубе с дочерью Малветтов, коротко кивнув.

Поздно ночью он позволил себе думать о Ханичайл и о том, как, должно быть, ей было больно, если она очертя голову выскочила замуж. Мысль о том, что она в объятиях Гарри, заставила Алекса громко застонать. Он знал, что ему следовало бы рассказать правду о себе, но верность слову не позволяла рассказать ему свой секрет. Он не хотел, чтобы хоть кто-нибудь, пусть даже она, знал об этом.

Ханичайл была дома одна, когда днем зазвонил телефон. Она с тоской посмотрела на него, полагая, что это звонит Гарри, чтобы объяснить, почему он не пришел ночевать. В ее голосе чувствовался вздох, когда она ответила на звонок.

— Ханичайл, это Алекс, — сказал он, и ее сердце перевернулось. Ей следовало бы положить трубку, не вступая с ним в разговор, но она не смогла.

— Мне нужно увидеть тебя, — сказал он. — Я не могу позволить тебе жить дальше с мыслью о том, что то, чему ты стала свидетельницей, исходило от меня. Ханичайл, позволь мне по крайней мере объясниться. Это все, что я прошу. — Немного поколебавшись, Алекс добавил: — Нет, это не совсем правда. Я не могу быть в одном с тобой городе, чтобы не увидеть тебя. Я должен знать, как ты живешь, если, конечно, ты не занята.

— Нет, — прошептала она. — Я не занята. Я совсем не занята.

— Значит, мы встретимся?

— Где? — Ханичайл так сильно хотелось увидеть Алекса, что она сгорала от нетерпения.

— В дубовом зале в «Плазе»? В пять?

— Я буду там.

Он пришел слишком рано и как деревенский парень смотрел на дверь, ожидая, когда мелькнет тень его любви. Он сказал себе в сотый раз, что не любит Ханичайл, что он не может ее любить, но когда он наконец увидел ее, то понял, что лжет сам себе.

Она стала тоньше, изящнее и утонченнее, настоящая жительница Нью-Йорка в черном полотняном платье, черной широкополой шляпе из соломки и с жемчугом Маунтджоя на шее. Ее блестящие волосы цвета пшеницы были красиво подстрижены, длинные концы подвиты внутрь; в сапфировых глазах появилась тревога, когда их взгляды встретились.

— Слава Богу, что ты пришла, — сказал Алекс. — Я боялся, что не придешь. — Он оглядел полный народа зал и предложил: — Давай уйдем отсюда.

Потом взял Ханичайл под руку, почувствовав, как по его телу пробежал электрический ток, и они, выйдя из отеля, направились в Центральный парк.

В парке было полно народа, но они никого не замечали, словно их было только двое в целом мире. Алекс сказал Ханичайл, что с той самой ночи не переставал думать о ней. Затем взял ее за руку, усадил на скамейку и рассказал всю правду об Анжу.

Рядом катались дети на трехколесных велосипедах; трусили городские собаки на длинных поводках; взявшись за руки, проходили влюбленные, но взгляд Алекса был устремлен только на Ханичайл.

— Как она могла такое сделать? — спросила Ханичайл. — Ведь она была мне как сестра.

— Нам с тобой трудно понять такую женщину, как Анжу. Возможно, она и любит тебя, но ничто не может препятствовать ее желаниям. Ради своего удовольствия Анжу пожертвует даже матерью. Она не понимает, какой вред принесла, для нее это только развлечение. Анжу всегда должна быть первой. Ну а как ты, Ханичайл? — спросил Алекс, взяв девушку за руку.

Та пожала плечами:

— Полагаю, что Гарри счастлив. Каждый вечер он уходит играть в карты. Я даже не знаю, где он проводит большую часть времени, и, откровенно говоря, меня это не интересует. Я знаю одно — я люблю тебя, Алекс, поэтому я обманываю его, а он обманывает меня. Но это больше не имеет никакого значения. Я была глупой молодой дурой. Я совершила ужасную ошибку и сейчас пожинаю горькие плоды.

— Есть альтернатива.

— Развод? О да, я думала об этом. Каждый раз, когда Гарри полупьяный приходит домой и начинает рассказывать мне о своем триумфе, я думаю об этом. Почему ты не предложил мне выйти за тебя замуж? — спросила она, глядя ему в глаза.

— На это есть причина. Я не могу рассказать о ней. Скажем так — это мое наказание. — Обняв Ханичайл за плечи, Алекс придвинулся к ней ближе. — Это не потому, что я не люблю тебя, Ханичайл. Ты знаешь, что люблю. И если я когда-нибудь буду нужен тебе, ты только позови — я примчусь. — И он поцеловал ее.

Она знала, что этот поцелуй как печатью соединил их судьбы. Она всегда будет любить Алекса Скотта, несмотря на то что он не может жениться на ней.

Они ехали к ее дому, держась за руки, но Алекс, прощаясь, не поцеловал ее снова и не попросил еще раз увидеться. Она стояла на пороге своего красивого дома, наблюдая, как такси увозит от нее Алекса. Она посмотрела на визитку, которую он ей дал, с номером телефона и адресом офиса на Пятой авеню и подумала, сумеет ли она когда-нибудь воспользоваться ею.

Телефон зазвонил, когда Ханичайл открыла дверь. Она схватила трубку и чуть не задохнулась, когда услышала голос Анжу.

— Ханичайл, дорогая, это твоя раскаивающаяся кузина звонит тебе, чтобы попросить прощения. О, Ханичайл, я знаю, что причинила тебе боль. Это просто была глупая ошибка. Я не знала, что вы с Алексом встречаетесь. Он ничего не значит для меня. Честно. Пожалуйста, пожалуйста, скажи, что ты прощаешь меня.

Ханичайл ясно представляла себе ее озорную улыбку котенка, прищуренные зеленые глаза и склоненную набок голову в полной уверенности, что она будет прощена.

— Дорогая, ответь мне. — В голосе Анжу звучала мольба. — Позволь мне приехать к тебе лично извиниться. Ты увидишь, что я говорю искренне. Пожалуйста, пожалуйста, — упрашивала Анжу. — Я так соскучилась по тебе. И кроме того, лорд Маунтджой взял с меня слово, что я навещу тебя и узнаю, как ты живешь. Ему будет очень больно, если я вернусь и скажу, что моя очаровательная кузина отказалась встретиться со мной.

Ханичайл вспомнила, что рассказал ей Алекс, и решила, что на этот раз она не поддастся обману. Все ее беды — от Анжу.

— До свидания, — сказала она. — Я не хочу больше тебя видеть. — И повесила трубку.

Ее била дрожь, когда она поднималась в свою комнату. Она выключила кондиционер, распахнула все окна, впуская теплый вечерний воздух, и стала растирать руки, чтобы немного согреться. Она не знала, было ли это вызвано прохладным воздухом или телефонным звонком Анжу: и оттого, и от другого у нее леденела кровь.

Ханичайл приняла душ и оделась к обеду, на который они с Гарри были приглашены вечером. Идти ей не хотелось, но она знала, что отговориться ей не удастся. Легче сделать то, что он хочет, и избежать новой стычки, которая всегда кончалась для нее слезами, а для него — уходом из дома с хлопаньем дверью и невозвращением домой до утра, а то и позже.

Ханичайл надела красивое серо-коричневое шифоновое платье, свои любимые серьги из светлого янтаря, оправленного в золото — антикварная вещь из России, — и «памятный подарок» — кольцо с огромным бриллиантом, которое Гарри заставлял ее надевать, потому что оно демонстрировало всем, каким богатым он был, что мог позволить себе купить жене такое сказочное ювелирное украшение. Она с горечью вспоминала его слова: «Бриллиант такой же большой, как моя любовь к тебе».

Она сидела, глядя на себя в зеркало и желая, чтобы на месте Гарри был Алекс, ради которого она нарядилась; Алекс, который бы посмотрел на нее и сказал, как прекрасно она выглядит; Алекс, с которым бы она спала в одной постели.

— Ханичайл! Где ты, черт возьми? — раздался голос Гарри снизу.

Она постоянно думала, что говорят слуги, наблюдая за их ежедневными ссорами, но сегодня это ее не беспокоило: у горничной был выходной день.

— Я здесь, Гарри, — отозвалась Ханичайл и стала спускаться по лестнице.

— Куда это ты так вырядилась? — грубо спросил он. Ханичайл поняла, что он пьян: галстук косо повязан, светлые волосы взлохмачены.

— Ты сказал, что вечером мы обедаем у Джеймисонсов, — спокойно ответила Ханичайл.

Вспомнив, Гарри хлопнул себя по лбу.

— О Господи, действительно. — Он прошел в гостиную и остановился у столика с напитками. — Где, черт возьми, лед? — закричал он, наливая себе изрядную порцию виски. — Я приказал горничной, чтобы ровно в шесть вечера она ставила сюда ведерко со льдом.

Ханичайл посмотрела на часы:

— Сейчас восемь часов, Гарри. Полагаю, что лед растаял и, прежде чем уйти, она убрала его.

— В твои обязанности входит следить за слугами. Почему ты не приказала ей наполнить ведерко новым льдом? — Он грубо рассмеялся. — Полагаю, что я прошу слишком многого от девчонки, выросшей в трущобе, которая не умеет обращаться с прислугой. И это ты называешь семьей. Знаешь, что я скажу тебе, Ханичайл, если бы они не были черными, я, возможно, поверил бы, что они твоя семья, как веришь ты.

Ханичайл села в кресло, наблюдая за мужем. Ей было трудно точно определить, насколько Гарри пьян; он никогда не шатался, а становился более и более агрессивным, в зависимости от того, сколько выпил. Он обошел вокруг нее, проливая виски на белый ковер и критически ее оглядывая.

— Ты считаешь это платье достаточно хорошим для обеда с моими друзьями? — грубо спросил он. — Оно больше подходит для обеда на известном ранчо.

— Оно от Мейнбокера, — спокойно ответила Ханичайл. — Одного из лучших американских модельеров.

— Ха, американцы, что они знают о моде? Они думают только о деньгах.

— Именно поэтому я надеваю твое кольцо, Гарри. Чтобы все они знали, насколько ты богат. Поэтому ты его и купил.

Он приблизил к ней свое лицо.

— Иногда мне кажется, что я женился на самой худшей из девушек Маунтджой, — пробормотал он. — Иногда я удивляюсь, почему не женился на Анжу. В конце концов, она тоже унаследует деньги старика, и к тому же она такая красивая и такая доступная.

— Тогда почему же ты не женился? — со злостью спросила Ханичайл.

Гарри выпрямился и сделал большой глоток виски.

— Потому, моя дорогая, что я уже попробовал ее. И меня несколько беспокоило, как много других мужчин имели счастье затащить ее в постель. — Он мерзко улыбнулся, оглядывая Ханичайл с головы до ног. — С тобой по крайней мере у меня была уверенность, что я беру девственницу.

Ханичайл в ужасе смотрела на Гарри.

— Именно так, дорогая. Сексуальная маленькая Анжу. — Он рассмеялся. — Осталась еще одна девочка Маунтджой, и можно сказать, что я поимел их всех. Представляю, какой великолепной будет на мне Лаура, имея такой опыт в седле. И во всяком случае, любая из них гораздо лучше, чем ты, моя дорогая Ханичайл.

Ханичайл встала, расправила шифоновую юбку и посмотрела на мужа презрительным взглядом.

— Мне следует убить тебя, Гарри, — сказала она. — Все говорили, что ты плохой человек, и были правы. Как я могла подумать, что ты рыцарь в сияющих доспехах, прискакавший спасти меня?

Ханичайл сорвала с пальца кольцо с огромным бриллиантом и бросила его на пол.

— Вот что я думаю о так называемом «сердце, полном любви», Гарри. И о тебе. Ты не достоин грязи под ногами таких людей, как Том, лорд Маунтджой, Билли Сакстон и Алекс Скотт. Ты гроша ломаного не стоишь.

Гарри посмотрел на кольцо, сверкавшее в свете люстры на белом ковре, затем на Ханичайл.

— Куда ты собралась? — крикнул он, увидев, что Ханичайл уходит.

Она не ответила и, быстро взбежав по лестнице в свою комнату, сорвала с себя красивое шифоновое платье и бросила его на пол. Затем переоделась в блузку и юбку, схватила жакет и сумочку и, поняв, что она не знает, куда идти, медленно опустилась на кровать. Она даже не знала, куда ей бежать.

Зарывшись лицом в подушку, Ханичайл, чувствуя себя несчастной, думала, что делать дальше. Рядом с ней на подушке лежал мишка, которого в детстве подарил ей отец, и она, протянув руку, погладила его по морде. У него не было одного уха, и Элиза на протяжении многих лет чинила его, но он все еще связывал ее с отцом, человеком, которого она никогда в действительности не знала и по которому тосковала.

Вздохнув, Ханичайл встала и спустилась по лестнице вниз. Гарри со стаканом в руке поджидал ее в холле.

— Что насчет обеда у Джеймисонсов? — спросил он с мрачным видом.

— Можешь идти, Гарри, — ответила Ханичайл, направляясь мимо него к двери.

— Я не могу идти туда один. Они ждут нас обоих.

— Тогда откажись. Скажи, что я больна.

Гарри грубо схватил жену за плечо:

— Куда ты собралась?

— Гулять.

Ханичайл открыла дверь и быстро сбежала вниз по лестнице.

— Можешь не возвращаться домой! — крикнул вслед ей Гарри.

— Не вернусь, — ответила Ханичайл сквозь стиснутые зубы и быстро зашагала по улице.

Она прошла, казалось, много миль, уговаривая себя, что ни за что не позвонит Алексу. Она сама обрекла себя на этот брак и сейчас сама должна развязаться с ним. Она подумала о Гарри, который переспал с Анжу, и поняла, что это правда. Она думала о том, куда ей идти и что делать. Она знала, что будущего с Алексом у нее нет.

Было уже поздно, когда Ханичайл завернула в кафе-автомат. Она налила себе чашечку кофе и села за маленький столик в углу, рассматривая посетителей. Они выглядели уставшими и ели в одиночестве свою дешевую пищу. Она была не к месту здесь в своих модных жакете и юбке, и впервые с момента, когда узнала о нефти, Ханичайл почувствовала себя богатой.

Она мысленным взором окинула всю свою прошлую жизнь, вспомнив ежедневный оскал бедности, ее однообразие и то, с какой надеждой встречала каждый новый день, и как эта маленькая надежда быстро исчезала, и как ей приходилось много работать, чтобы поддерживать ранчо. И затем она подумала о Гарри, бросавшем на ветер с трудом заработанные деньги, просаживая их в карты.

Ханичайл стиснула от злости зубы: она решила, что разведется с Гарри; она откупится от него выгодным соглашением. Если он откажется, она дойдет до Верховного суда и вернет обратно свое наследство.

Наконец она оценила власть денег. Сейчас она могла сделать то, что отец ждал от нее. Она создаст фонд Маунтджой, чтобы дать образование детям, которые подобно ей, имеют мечты и идеи, но никаких средств для их осуществления; она построит больницы, чтобы помогать нуждающимся женщинам. В мире так много всего, что можно сделать за деньги, и сейчас у нее есть цель в жизни и она полна решимости много работать, чтобы достичь ее.

Как всегда, на ум ей пришел Алекс. Визитка с номером его телефона и адресом, казалось, прожигала ей дыру в сумочке. Она посмотрела на телефонную будку на углу: ей всего-то нужно набрать его номер. Но из этого не выйдет ничего хорошего. Алекс дал ей ясно понять, что у них нет будущего.

Подойдя к автомату, Ханичайл налила себе вторую чашку кофе и села за столик, наблюдая, как входят и уходят посетители, размышляя о том, как отделаться от Гарри.

Анжу, как обычно, скучала. Она была в своей комнате в «Сент-Реджис» на Пятьдесят восьмой улице. Лорд и леди Малветт уехали на уик-энд за город; ей было легко убедить их, что она встретила старую подругу своей матери и что с ней ничего не случится. Но сейчас, когда ей удалось прибегнуть к своему обычному побегу, все пошло плохо.

Мужчина, с которым она познакомилась на борту лайнера и с которым условилась о свидании, позвонил и сказал, что к нему неожиданно приехала невеста и их встреча не состоится. Анжу даже не знала, что у него была невеста; она только знала, что он богат и подходящий жених. Она подумала, что если когда-нибудь решит выйти замуж, то это будет мужчина, похожий на него. Или похожий на неуловимого Алекса.

Анжу сняла трубку и набрала номер телефона Алекса. Гудки раздавались до бесконечности, но никто не снял трубку. Наконец она бросила трубку, решив, что он за городом с какой-нибудь знаменитой женщиной.

— Merde, oh merde,[7] — повторяла она, сердито расхаживая по комнате.

Она была в Нью-Йорке одна и свободна, но была вынуждена сидеть в номере, словно дама, оставшаяся на балу без кавалера.

Анжу посмотрела на часы: почти половина одиннадцатого. Она подумала о Ханичайл и Гарри. Если они выезжали на обед, то сейчас им самое время вернуться домой. Она не будет звонить, потому что Ханичайл снова может бросить трубку. Она поедет прямо туда, и им придется ее впустить. Она скажет Ханичайл, что искренне сожалеет, и напомнит о том, что они, в конце концов, кузины, а кто старое помянет, тому глаз вон. И возможно, ей удастся уговорить их взять ее в ночной клуб. Анжу быстро переоделась в желто-зеленое вечернее платье из мягкого джерси на тонких бретельках, красиво облегавшее фигуру, расчесала рыжие волосы, которые каскадом падали ей на плечи, сбрызнула себя любимыми духами и надела на шею изумрудное ожерелье, которое подарил ей лорд Маунтджой. Надев накидку и взяв вечернюю сумочку из крученой золотой нити, Анжу еще раз оглядела себя в зеркало и осталась довольна. Швейцар вызвал для нее такси, и через несколько минут она уже ехала на Бикмен-стрит.

Гарри лежал на софе в гостиной, когда в дверь позвонили. Он ждал, что горничная откроет ее, но тут вспомнил, что у нее выходной. Сердито ворча, он поднялся с софы, сунул ноги в ботинки и пошел открывать дверь.

— Господи, — вымолвил он, уставившись на Анжу. — Что привело тебя сюда?

— Я пришла с визитом к Ханичайл и к тебе, Гарри. Ты не пригласишь меня войти?

— Пришла заглаживать свои грехи? — процедил он. Анжу рассмеялась. Она положила свою вечернюю сумочку на столик в холле и сбросила накидку.

— Полагаю, что Ханичайл все рассказала тебе? Об Алексе?

— Конечно, рассказала, глупая девчонка. Если бы она этого не сделала, я бы не был сейчас здесь. Каким-то образом я перед тобой в долгу за такую удачу.

— Конечно, в долгу, Гарри. И взамен я хочу, чтобы ты оказал мне маленькую услугу.

Гарри удивленно поднял брови.

— Только маленькую услугу, Анжу. Господи, как, должно быть, изменилось время.

— Лорд Маунтджой не знает, что произошло между нами. Он думает, что я провожу все свое свободное время с Ханичайл. Он наказал мне узнать все подробности жизни Ханичайл.

— Ты разговаривала с ней?

— Днем. Она бросила трубку.

Гарри отрывисто рассмеялся:

— Интересно почему?

— Я сказала ей, что приехала попросить у нее извинения. И я действительно намеревалась сделать это. Конечно, в то время мне не было ее жалко. Я считала глупым, что она не добивается Алекса, желая его так сильно. Я считала ее ханжой, полной девичьих идеалов. Порядочность сгубила ее. Кстати, а где Ханичайл?

Анжу выжидательно посмотрела на Гарри. Он налил джин и вермут в дорогой хрустальный стакан, добавил оливку и протянул Анжу.

— Ушла, — ответил он, пожимая плечами. — Она ушла от меня. Ушла в ночь, даже не попрощавшись.

Глаза Анжу расширились от удивления.

— Ты хочешь сказать, что она бросила тебя?

— Если кратко, то да, дорогая. К лучшему это или к худшему, но я ничего для нее не значу. Полагаю, что она вернется на это отвратительное ранчо в Техас.

Анжу оглядела роскошную комнату с дорогими картинами на стенах и маленькими безделушками на столиках и полках.

— На то самое ранчо, которое позволяет тебе жить в роскоши, n'est се pas, mon cher Гарри?[8] Разве ты не помнишь поговорку «Не кусай руку, которая тебя кормит»?

— Не желаю даже слушать об этом, — ответил Гарри с усмешкой, — к тому же я сейчас богат. Богат по праву, как говорится. Я получил долю в пятьдесят процентов от нефтяных владений нашей маленькой Ханичайл. А это делает меня, моя дорогая Анжу, действительно очень богатым человеком.

Анжу, потрясенная, смотрела на Гарри во все глаза.

— Ханичайл дала тебе пятьдесят процентов от своей нефти? Мой дорогой Гарри, ты определенно должен мне гораздо больше, чем маленькое одолжение. Ты должен мне чертовски много. Если бы не я, ты продолжал бы спать с женщинами, чтобы жить, и играть в карты, чтобы платить по счетам. Думаю, что ты мало изменился, иначе почему бы Ханичайл ушла от тебя?

— Мне все равно. А ты можешь иметь все, что твоей душе угодно. — Гарри пересек комнату и поднял с ковра бриллиантовое кольцо, которое бросила Ханичайл. — Смотри, — сказал он, демонстрируя Анжу кольцо. — А как насчет этого?

Анжу выхватила кольцо из его рук и поднесла его к свету.

— Оно потрясающее, — сказала она, испытывая благоговейный трепет.

— Забери его, — небрежно сказал Гарри. — Ханичайл оно больше не нужно.

Улыбаясь, Анжу надела кольцо на палец. Она знала, что оно стоит целое состояние. Подойдя к патефону, она поставила пластинку, затем вернулась к Гарри и прильнула к нему:

— Потанцуй со мной, Гарри, дорогой.

Он заключил Анжу в объятия, и они стали танцевать, едва двигаясь. Он водил рукой по ее голой спине.

— Какая гладкая, — шептал он. — Какая сексуальная. — Наклонив голову, он поцеловал Анжу в шею, вдыхая запах духов. — Мм… Анжу!

Подняв голову, Анжу поцеловала Гарри в губы, засунув язык ему в рот.

— Мм… — промычал он снова. — Сдается мне, что ты хочешь отблагодарить меня, Анжу.

— Я хорошо воспитанная молодая леди, и меня учили всегда благодарить за подарки.

Смеясь, она просунула руку ему под мышку, и они стали медленно подниматься по лестнице, останавливаясь на каждом шагу для поцелуев.

Было раннее утро, когда Ханичайл вернулась домой. Она всю ночь просидела в кафе-автомате, думая о своей жизни и своем будущем, а потом шла домой пешком.

Она чувствовала себя измученной, у нее болели ноги. Открыв дверь, она вздохнула и вошла. В гостиной горел свет, и она решила, что Гарри дома. На столике в холле лежала золотая вечерняя сумочка.

Ханичайл подошла ближе и посмотрела на нее. В этот момент она уловила запах духов: острый, тяжелый, который она так хорошо знала. С чувством дежа-вю она стояла в холле, прислушиваясь, но в доме было тихо. Сердце Ханичайл ушло в пятки, когда она медленно поднялась по лестнице и открыла дверь в спальню.

Она отпрянула от двери и застыла, охваченная ужасом. У ее ног лежал растерзанный мишка, весь в крови. А там, где должна была быть голова Гарри, зияла красная дыра. Его кровь и мозги были повсюду: на белом шелке постели, на стенах, на ковре.

В ужасе Ханичайл бросилась вниз по лестнице и выскочила на улицу. Она бежала не разбирая дороги; только заметив на углу телефонную будку, она остановилась, трясущимися руками вынула из сумочки монету и визитку с номером телефона Алекса.

Он сразу ответил.

— Гарри мертв! — прокричала в трубку Ханичайл. — Алекс, пожалуйста, ну пожалуйста, помоги мне.

Глава 35

Пентхаус Алекса на Пятой авеню выходил окнами на Центральный парк. Он был светлым, просторным, обставленным итальянской антикварной мебелью и с полами из плитки: скорее фермерский дом в Тоскане, чем апартаменты на Манхэттене.

Ханичайл, свернувшись калачиком, лежала на софе, онемев от ужаса. Алекс дал ей выпить бренди и долго держал в объятиях, пока она наконец не пришла в себя и не рассказала, что случилось.

— Совершенно очевидно, что полиция заподозрит тебя, — произнес в задумчивости Алекс. — Я сомневаюсь, что они поверят, что ты часами кружила по улицам, а затем пила кофе в кафе-автомате в то время, как Гарри убивали. Этого недостаточно для алиби.

Ханичайл смотрела на Алекса глазами, расширенными от ужаса.

— Но я не убивала Гарри, — заплакала она. — Они должны мне поверить.

— К сожалению, правда не дается легко. Ее надо доказать. Для того, чтобы у тебя было алиби, Ханичайл, тебе нужен свидетель.

Алекс сел рядом и взял Ханичайл за руки.

— Я знаю, что ты не убивала Гарри, дорогая. — Он погладил ее по голове и нежно коснулся губами лба. — Я знаю выход из положения, но ты должна довериться мне.

На следующее утро газеты пестрели заголовками:

«Наследница Маунтджоя допрашивается по обвинению в убийстве своего мужа. Утверждается, что она провела ночь с промышленным магнатом».

Анжу прочитала это, закрывшись в своем номере в «Сент-Рейджис». Дрожа от ужаса, она, обхватив себя руками, металась по номеру, словно зверь в клетке.

Она отчетливо помнила, как, разозлившись, выскочила из постели Ханичайл и с отвращением посмотрела на Гарри, уже храпевшего на другой стороне кровати. Он выпил слишком много, и от него не было никакой пользы. Он долго с ней возился, но у него так ничего и не получилось. Наконец, потеряв терпение, Анжу сказала:

— Пошел ты к черту, Гарри. Если ты не можешь заниматься любовью, тогда оставь меня в покое.

— Извини, старушка, — сказал он, повернулся к ней спиной и сразу заснул.

Она подняла мишку Ханичайл и запустила им в Гарри. Игрушка упала на подушку рядом с его головой; Гарри что-то промычал и натянул на голову простыню.

— Спи с этой игрушкой, глупый англичанин, — сказала Анжу со злостью. — На большее ты не способен.

Собрав свою одежду, она ушла в ванную комнату и, захлопнув дверь, включила душ. Она стояла под струей горячей воды, желая смыть со своего тела прикосновение жадных рук Гарри, и смотрела на бриллиантовое кольцо на пальце. Она повернула кольцо к свету и подумала, что пока не следует разрывать отношения с Гарри. Он слишком обязан ей, и она может с него много чего поиметь.

Анжу вышла из душа и вытерлась мягким полотенцем. Затем тщательно оделась и, поискав свою сумочку с пудрой и помадой, вспомнила, что оставила ее в холле. Вздохнув, она провела по носу пуховкой Ханичайл, надела накидку и открыла дверь. Анжу едва не закричала, увидев кровавую сцену. В этот момент она подумала, что если бы осталась в постели с Гарри, то и сама лежала бы сейчас в луже крови с отстреленной головой. От ужаса по телу Анжу пробежала дрожь, и, подобрав подол платья, она сбежала по лестнице и выскочила на улицу, захлопнув за собой дверь.

Она бежала подальше от ужасного дома на Бикмен-стрит, затем остановила такси и дрожащим голосом назвала адрес.

Анжу подошла к окну и стала смотреть на проезжающие мимо машины, на людей, спешивших по своим обыденным делам. Только для нее этот день стал совершенно другим.

— Что я наделала? — прошептала она. — Господи, что мне теперь делать?

Сидя на террасе в апартаментах Алекса, Ханичайл снова и снова перебирала в мыслях события прошлой ночи. Она старалась вспомнить все до мельчайших подробностей. Сумочка Анжу! Ханичайл видела ее на столике в холле. Значит, Анжу была у них, должно быть, она и застрелила Гарри.

Алекс спас Ханичайл. Он сказал в полиции, что она провела ночь с ним. Его адвокат доказал, что она не имела ружья и что никаких ружей в доме не было найдено. Она была с мистером Скоттом в то время, когда сэр Гарри был убит. У полиции не было никаких свидетельств против Ханичайл, и они были вынуждены ее отпустить.

В дверь позвонили, и Алекс открыл ее. Анжу бросилась мимо него в гостиную.

— Где она? — закричала она. — Где Ханичайл?

Ханичайл, не веря своим глазам, смотрела на Анжу.

— Как ты посмела прийти сюда? Как ты посмела после того, что сделала? — кричала она.

— Это неправда! — крикнула в ответ Анжу, схватив Ханичайл за руку.

— Я знаю, что ты была там. На этот раз ты зашла слишком далеко. Ты застрелила Гарри. Почему? Почему ты это сделала?

— Это неправда, клянусь. Я действительно была там. Я пришла, чтобы просить у тебя прощения. Я хотела, чтобы мы снова стали друзьями. Клянусь, что я пришла туда не для того, чтобы увидеться с Гарри.

Наблюдая за ними, Алекс качал головой. Анжу снова просила прощения, и он готов был поспорить, что на этот раз она получит его.

Громко рыдая, она упала на колени, цепляясь за юбку Ханичайл.

— Все произошло так неожиданно. Мы легли в постель… затем я ушла в душ. Гарри спал. Мне показалось, что я слышу шум, но вода струилась так громко, что мне трудно было все ясно расслышать. И кроме того, как говорят, если ружье с глушителем, то оно почти не издает звука. Это как удар по теннисному мячу. О, Ханичайл, это был такой ужас! Я вышла из душа… повсюду кровь, мозги Гарри, и на полу твой мишка. Я посмотрела на Гарри и подумала, что если бы я была рядом, то могла быть тоже убита. Все это промелькнуло у меня в мозгу в какую-то долю секунды, — продолжала Анжу. — Затем до меня дошло, что убийца может все еще находиться в доме. И я убежала. Я бежала и бежала… — Анжу умоляюще посмотрела на Ханичайл. — Я не собиралась спать с Гарри, просто так получилось. О, Ханичайл, ты знаешь, какая я плохая, — рыдала она. — Почему, ну почему я делаю подобные вещи?

Ханичайл тоже вздохнула: если бы она знала ответ.

Анжу, все еще стоя на коленях, цеплялась за юбку Ханичайл и продолжала рыдать.

— Пожалуйста, поверь мне. В кои веки я говорю правду. Я лжива, болтлива и увожу чужих мужей. Но я не убийца.

Сердце Ханичайл растаяло. Вздохнув, она убрала волосы с лица Анжу. Она была в таком отчаянии, что Ханичайл не могла продолжать ненавидеть ее.

— Все хорошо, Анжу, — сказала она. — Я верю тебе. Они сели на софу, обнимая друг друга, оплакивая Гарри и себя.

Алекс позаботился обо всем. Он посадил отчаявшуюся Анжу на «Пен-Эм-Клиппер», вылетающий днем в Лондон, затем позвонил лорду Маунтджою и рассказал ему о трагедии. Затем добавил, что его адвокат представляет интересы Ханичайл, и он уверен, что она не будет впутана в это дело. Он несет за нее полную ответственность. Ханичайл ни в чем не виновата.

Маунтджой, казалось, был ошарашен случившимся.

— Конечно, Ханичайл этого не совершала, — сердито ответил он. — Мы, Маунтджой, никого не убиваем, за исключением врагов на поле битвы. Вы можете сказать этим нью-йоркским бобби, что лозунг нашей семьи — «Доблесть и честь», и если они хотят, чтобы я приехал и продемонстрировал им это, то я готов. А сейчас, когда вы скомпрометировали мою девочку, Скотт, я ожидаю, что вы поступите благородно по отношению к ней.

Полиция была сбита с толку: видимых мотивов для убийства Гарри не было. Алекс вспомнил, что сказала Анжу: если бы она была в постели рядом с Гарри, то, по всей вероятности, застрелили бы именно ее.

Он вспомнил, что волосы Гарри были такими же светлыми, что и у Ханичайл, и что в спальне было темно. В полиции сказали, что Гарри с головой был закрыт простыней и что лежал спиной к убийце. Может, убийца обознался? Или намеревался убить их обоих?

Но зачем кому-то понадобилось убивать Ханичайл? Алекс знал, что ответом на такой вопрос обычно были деньги и что человеком, который мог желать ее смерти, был Джек Делейни, который до сих пор считается законным отчимом Ханичайл. После ее смерти он мог наконец прибрать к рукам ранчо Маунтджой и нефтяные деньги.

Он позвонил своему адвокату, рассказал ему, кого подозревает, и попросил навести справки о Делейни. Он сказал, что Ханичайл останется жить в его апартаментах, а он сам снимет номер в «Пирре». Затем он нанял круглосуточную охрану нести дежурство у ее двери.

Абрамс связался с ним на следующий день. Джек Делейни продолжал жить в большом доме в Хьюстоне. Только сейчас он уже был конгрессменом. Расследование ФБР не установило его связи с мафией. Он уже много лет делает щедрые пожертвования в местную казну демократов, и его избрали конгрессменом четыре года назад. Он ведет жизнь богатого человека, хотя никто не знает, откуда у него деньги. Говорят, что он метит в сенаторы и даже в кандидаты в президенты.

— Делейни — важная шишка, — сказал Абрамс. — У него сильная поддержка, и он выглядит преуспевающим человеком, и вряд ли у него был мотив для убийства. К тому же у него железное алиби в ночь убийства Гарри.

«Так же, как и в случае с Роузи», — вспомнил Алекс. Он продолжал думать, что Делейни был виновен.

На следующий день полиция сообщила, что обнаружила отпечатки ног, ведущие в цокольный этаж. Вероятно, кто-то пытался открыть замок. Похоже, что убийца был мужчина, возможно, это был грабитель, который предполагал, что дом пуст, и в панике выстрелил, когда увидел Гарри. Алекс хотел надеяться, что это все так и было.

Он знал, что в его отношениях с Ханичайл настало время правды. Они уже сожгли за собой мосты так публично, что нечего было осторожничать. Теперь весь мир считал их любовниками.

Он отправил женщину помочь Ханичайл уложить вещи и приказал, чтобы его личный самолет был готов и ждал в аэропорту. Этой же ночью они летят через Атлантику в Рим.

Глава 36

Лорд Маунтджой вызвал Суэйна к себе.

— Вы бывший сотрудник Скотленд-Ярда, — сказал он. — Что вы думаете об убийстве Гарри? Конечно, моя девочка не могла сделать этого, об этом не может быть и речи, — добавил он. — Но кто мог застрелить Гарри Локвуда? И почему? Он, конечно, был негодяем, но люди не убивают друг друга только из-за этого.

— Мне кажется, ваша светлость, что нью-йоркские детективы пошли по ложному пути, — ответил Суэйн. — Они думают, что сэра Гарри застрелил грабитель, а я полагаю, что в действительности мишенью была мисс Ханичайл. Из своего опыта знаю, что в основе каждого убийства лежат либо деньги, либо секс. А она очень богатая молодая женщина.

— В данном случае скорее всего деньги, за которыми кто-то охотится. Но кто их унаследует в случае ее смерти? Конечно, это буду не я. Возможно, те люди, с которыми она жила на ранчо? — Лорд Маунтджой отрицательно покачал головой. — Нет, это не они. Они вырастили ее, и девочка о них высокого мнения.

— По моему убеждению, сэр, нам надо искать человека из ее прошлого; возможно, того, кто был связан с ее матерью. Из того, что я о ней слышал, она была весьма экстраординарная женщина. У нее был второй муж, отчим Ханичайл. И я случайно узнал, что он человек, которого она ненавидит. Эту информацию я получил от мисс Лауры, сэр.

— В самом деле? — Лорд Маунтджой выглядел очень удивленным. Он снова спросил себя, почему он никогда не знает, что происходит под крышей его дома.

— Держите это дело под контролем. Договорились? Мне не нравится, что кто-то охотится на мою девочку. Совершенно не нравится. Я хочу, чтобы она была защищена. Вы меня поняли?

— По-видимому, она сейчас в Италии с мистером Скоттом, — сказал Суэйн, стараясь говорить как можно деликатнее. — Уверен, что он хорошо защитит ее, ваша светлость.

— Полагаю, что вы правы, — мрачно согласился Маунтджой, подумав при этом, что его девочка попала от одного негодяя к другому.

Почему эти женщины не могут найти себе достойного человека и успокоиться? Когда Ханичайл вернется, он проследит, чтобы Скотт сделал из нее честную женщину. Навряд ли они смогут обвенчаться в церкви Святой Маргариты в Вестминстере, когда все о них знают. Возможно, венчание пройдет в маленькой часовне в Маунтджой-Парке, а после этого можно будет устроить хороший прием. Дать им добрые напутствия, и все будет хорошо.

Лорд Маунтджой подумал о свадьбе Лауры с Билли в следующем месяце. Они могли бы венчаться в церкви Святой Маргариты, но Лаура настояла на том, чтобы венчаться в церкви в Суинберне, где поместятся от силы человек пятнадцать. И все-таки у них будет большой прием, куда приедет масса народа. У них с Билли много друзей. Он хороший парень, и они идеально подходят друг другу. Да и он сам очень доволен Лаурой.

Остается Анжу. Бедная девочка вернулась из Нью-Йорка в плохом настроении и в ужасе от всего случившегося. В первую очередь виноват сам Маунтджой, позволивший ей поехать в Нью-Йорк с Малветтами. Бедный ребенок просто не знает, как вести себя в подобной ситуации. Это просто счастье, что ее там не было, когда все случилось. Надо будет посоветоваться с Софи и посмотреть, что можно сделать для Анжу. Ей нужно остепениться, выйти замуж за хорошего крепкого парня, который будет держать ее в руках. Он наградит ее несколькими детишками, чтобы ей было о ком заботиться, и все ее кокетство сразу пройдет. Анжу — красавица, и Маунтджой возлагает на нее большие надежды.

— Это все, сэр? — спросил Суэйн, терпеливо ожидавший, когда старый граф продолжит разговор с ним.

— Что? Ах да, не будем забывать о свадьбе Лауры в Суинберне. Свадебные подарки будут выставлены в Суинберн-Мэнор, и я хочу, чтобы вы позаботились об их сохранности. Договоритесь с местной полицией, чтобы она приостанавливала дорожное движение на время прохождения свадебной процессии.

— Конечно, сэр, непременно об этом позабочусь, — с готовностью ответил Суэйн и просиял: Лаура была его любимицей. — Надеюсь, мисс Ханичайл приедет на свадьбу, и тогда я смогу сразу убить двух птиц одним камнем, образно выражаясь.

— Сможете, — сказал Маунтджой с довольным видом. — Леди Софи и мисс Маунтджой позже согласуют с вами все детали.

— Спасибо, ваша светлость.

Довольная улыбка играла на лице Суэйна, когда он покидал Маунтджой-Хаус. Случай обещал быть очень выгодным, особенно если учесть свадьбу Лауры и расследование убийства сэра Гарри Локвуда. Возвращаясь домой на автобусе, он думал о том, что сможет взять с собой собаку на свадьбу в Суинберн. Он думал и о том, что утрет нос полицейскому департаменту Нью-Йорка, разыскав убийцу сэра Гарри Локвуда.

Глава 37

Алекс вел маленький красивый «бугатти» с открытым верхом по извилистой дороге в рыбацкую деревушку Позитано. Он посмотрел на Ханичайл, сидевшую рядом с закрытыми глазами. Ее волосы трепал ветер. Она была бледной и измученной на вид, но на лице ее играла улыбка.

— Почти приехали, — объявил Алекс, делая очередной поворот.

Ханичайл выпрямилась на сиденье, убрала с лица волосы и посмотрела на прекрасный вид за окном.

Деревушка раскинулась по крутому обрыву; ее маленькие домишки были увиты бугенвиллеей и цветущей геранью; на веревках висело разноцветное белье. Далеко внизу, в заливе, имевшем форму полумесяца, на глади лазурной воды стояла на якоре «Аталанта»; в безоблачном голубом небе парили чайки, а воздух был пропитан запахами дикого тмина, розмарина и моря.

— Я даже вообразить себе не могла, что на земле есть такое красивое место, — произнесла в восторге Ханичайл, вспомнив прочитанные в детстве книги и свои мечты увидеть мир. — Оно великолепно!

— Подожди, скоро ты увидишь «Аталанту», — сказал Алекс с довольным видом. — Она само совершенство.

Два молодых матроса в тельняшках и белых брюках ждали их у лестницы, ведущей вниз, в гавань. Они с восторгом встретили Алекса и весело поздоровались с Ханичайл.

Оставив матросов позаботиться об их багаже, Алекс и Ханичайл, взявшись за руки, спустились вниз по ступеням и зашагали по булыжной дороге вдоль деревушки. Время от времени они останавливались, чтобы полюбоваться балконами с цветущей на них геранью и прочими цветами. Местные ребятишки бежали за ними, крича «буон джорно» и смеясь, преследуемые сворой лающих собак.

В маленькой гавани их ждала «Аталанта».

— Моя гордость и радость, — проговорил Алекс, глядя на свою сверкающую на солнце яхту. — Она у меня уже десять лет, но доставляет мне большое удовольствие.

«Аталанта» была построена в виде клипера: корпус из тикового дерева, с тремя мачтами, острыми обводами и развитой парусностью; команда судна из десяти человек выстроилась в шеренгу, приветствуя Алекса и Ханичайл. Алекс знал их всех по именам. Он пожал каждому руку и представил Ханичайл, затем повел ее осматривать яхту.

Декор судна был четким и простым, без ненужных украшений, и все было в безукоризненном порядке. Палубы из тикового дерева гладкими, как шелк; предметы из меди отполированы до блеска; канаты свернуты в клубки. Капитанский мостик был таким, каким он должен быть на прекрасной яхте: с последними навигационными приборами и морскими картами, аккуратно сложенными в просторные ящики. Нос яхты украшала полированная медная табличка с указанием названия судна; на главной мачте развевался флаг ее владельца.

Главный салон, просторный, с простым кремовым шерстяным ковром, стульями и софами, обтянутыми серо-коричневым льном, с мраморным камином, в теплые летние месяцы украшали букеты простых полевых цветов: крупных маргариток, кукурузных початков и папоротника. В обеденном салоне стоял антикварный сосновый стол на двенадцать мест с обитыми черным льном стульями; на палубе, под синим тентом, стоял другой стол с синими парусиновыми стульями для обедов на свежем воздухе. Все было, как выразилась Ханичайл, само совершенство.

— Мы отчалим, как только вернется корабельная шлюпка с нашим багажом, — сообщил Алекс.

— А куда мы плывем? — спросила Ханичайл, сияя от счастья.

— Куда укажет нам лунная дорожка, — ответил Алекс, улыбаясь.

Стюард показал Ханичайл ее каюту. Она была большой и просто декорированной, в морских сине-белых тонах. На полу лежал тканый, в бело-синюю полоску, ковер; накрахмаленные шторки на иллюминаторах, окольцованных бронзой, были синими, с белыми держателями; на кровати — простое белое льняное покрывало.

Ванная комната была большой и роскошной. Служанка уже развешивала здесь вещи Ханичайл в просторном стенном шкафу. Ханичайл улыбнулась, вспомнив свое путешествие на «Королеве Мэри» и свой бедный гардероб. Сейчас она имела даже больше того, что могло удовлетворить женщину. И сейчас у нее был Алекс.

Ханичайл проснулась в шесть часов, чувствуя себя отдохнувшей. Приняв душ, она надела длинное открытое голубое шифоновое платье, расчесала свои светлые волосы, которые роскошной волной упали ей на плечи, и вышла босая на палубу.

Заходящее солнце окрасило море в огненно-красный цвет; в Позитано горели огни, и звуки музыки разливались над спокойной гладью воды. Над отвесными скалами висела полная луна. Ханичайл подумала, что более прекрасного заката никогда не видела.

— Закат принадлежит тебе, — сказал Алекс, глядя на нее с восхищением. — Полагаю, что и лунный свет тоже. Сегодня мы счастливы, Ханичайл. К нам благосклонны солнце, луна, звезды — все сразу.

— Да, мы счастливы, — согласилась она, падая в его объятия.

Алекс прижал ее к себе и почувствовал прикосновение ее груди, запах ее волос. Он поцеловал Ханичайл долгим нежным поцелуем, наполненным любовью, а потом внимательно посмотрел ей в глаза:

— Я не могу поверить, что ты действительно здесь и что мы принадлежим друг другу, по крайней мере на какое-то время.

— Я могу остаться навсегда, — сказала Ханичайл. — Только попроси.

Вздохнув, Алекс выпустил ее из своих объятий и подошел к столу, где в ведерке со льдом стояло шампанское.

— Выпьем за тебя, Ханичайл, — сказал он, наливая в бокалы вино. — Сейчас ты можешь забыть о прошлом. Ты должна забыть, что случилось с Гарри, и быть счастливой.

Они обедали, сидя под синим тентом и слушая плеск волн за бортом, а после обеда сели в корабельную шлюпку и поплыли на берег, в деревню, где гуляли, взявшись за руки, по мощенным булыжником улочкам. Устав от прогулки, посидели в маленьком кафе, потягивая граппу и наблюдая за группой пожилых мужчин, шумно игравших в домино.

Стало смеркаться.

— Завтра наступит новый день, — сказал хозяин кафе. — А сейчас пора спать.

Что-то напевая себе под нос, он стал убирать приборы со столов.

— Buona sera, Capitano. Buona sera, Signora,[9] — весело сказал он, глядя на щедрые чаевые, которые оставил Алекс. — Molte grazie. A piu tarde.[10]

Вернувшись на яхту, Алекс и Ханичайл сели на палубе.

— Я помню, когда увидел тебя на борту «Королевы Мэри», в твоих глазах были звезды такие же яркие, как эти, — сказал Алекс, глядя на звездное небо.

— Мне кажется, что с тех пор я сильно повзрослела, — ответила Ханичайл, вздохнув.

Яхта слегка вздрогнула, когда подняли якорь и запустили моторы. Алекс посмотрел на часы. Была полночь.

— Куда мы поплывем? — снова спросила Ханичайл.

— Я же сказал тебе, что мы будем плыть по лунной дорожке. Когда мы выйдем из залива, ветер наполнит паруса. Тогда ты увидишь, на что способна «Аталанта».

— Ты так любишь эту яхту! — сказала Ханичайл.

— Я нашел ее полуразрушенной в одном из яхт-клубов близ Марселя и купил за бесценок. Месяцы ушли на ее реконструкцию; я сам подобрал палубные материалы, сделал новую облицовку корпуса и установил новые мачты. Она — мое творение, частица меня.

Алекс взял Ханичайл за руку и подвел к поручням.

— Смотри, — указал он на матросов, карабкающихся наверх и разворачивающих один за другим паруса. Ветер надул их, и «Аталанта» понеслась по лунной дорожке сквозь звездную ночь.

Глаза Алекса светились счастьем.

— Почему ты все не бросишь, Алекс? — спросила Ханичайл. — Ты богатый человек и можешь проводить все время здесь, на борту, и быть счастливым.

— Если бы это было так легко! «Аталанта» делает меня счастливым, потому что она одна из тех немногих вещей, которые я купил для любви, а не как средство для моей личной вендетты. В войне против человека, который был моим отцом.

Алекс прижал Ханичайл к себе. Он никогда не рассказывал о своем прошлом, даже о матери. Он жил каждым новым днем, весь в заботах, стараясь ни о чем не думать, потому что воспоминания были слишком болезненными для него и потому что это заставляло его ненавидеть себя даже сильнее, чем тогда, когда он это сделал. Ему было нелегко сказать женщине, которую любил, что он был жестоким и мстительным человеком, но, если между ними что-нибудь и произойдет, она должна знать правду, знать историю его мести, которая преследует его всю жизнь.

— Мне было одиннадцать лет, — продолжал Алекс, — когда я впервые увидел своего отца. Было поздно, когда он пришел в «Иль Сорентино», но по реакции моей матери я понял, что это, должно быть, он. Ее лицо побледнело, а глаза потемнели. Он даже не вспомнил ее, а смотрел сквозь нее. Для него она была просто прислугой. Мать повернулась и убежала на кухню, а я остался наблюдать.

Он был высокий, красивый и надменный. Аристократ и владелец пароходных линий. Все знали его корабли, грузовые суда и особенно лайнер «Эксельсиор», который сделал его богатым. Владелец кафе, все официанты заискивали перед ним.

С ним был мальчик, его сын. Он был моложе меня, но такой самонадеянный, такой уверенный в своем законном месте в этом мире, как сын богатого аристократа. А я был просто бедным мальчишкой, наполнявшим их стаканы водой. А моя мать, молчаливая и дрожавшая на кухне, была давно забытой любовницей, просто женщиной, накладывающей еду на их тарелки. Для них мы были меньше чем никто, ничтожества, недостойные их внимания.

Я помню, как я смотрел на мальчика. Он был похож на принца. И в этот момент я поклялся, что отомщу им. «Однажды, — сказал я своей плачущей матери, — однажды я разделаюсь с ним за то, что он с тобой сделал. С нами. Обещаю».

Алекс замолчал. Прислонившись к поручням и стиснув кулаки, он смотрел на лунную дорожку, пересекавшую океан. Но Ханичайл понимала, что мыслями он далеко от нее. Мыслями он в том своем далеком детстве и видит сейчас себя, тогдашнего, своего отца и его сына, на месте которого мог быть он.

— Спустя годы, — наконец продолжил Алекс, — когда я стал преуспевающим, богатым и у меня появилась власть, я отправился на их поиски, чтобы отомстить. Я нашел своего врага слабым. Они потеряли деньги, опрометчиво вложив их в рискованное деловое предприятие. Вся их собственность была под обременительной закладной: палаццо в Риме, загородная вилла, дом в Париже. Их лайнер был продан, а деньги потрачены на то, чтобы оплатить долги.

Действуя тайно, я купил их суда. А потом пошел в банк и купил закладные на всю их собственность. Я стал ее владельцем и послал представителя с требованием немедленно заплатить по закладным.

Конечно, денег у них не было. Я лишил их права выкупа заложенного имущества и прогнал. Я владел их судами, землями, домами. Я одержал победу.

Я не рассказал матери о том, что сделал: она была доброй женщиной и была бы шокирована моей бессердечностью.

Я думал, что наконец буду счастлив. Сейчас я был принцем, а второй, законный, сын был доведен до нищеты. Конечно, они не знали, кто погубил их.

Через какое-то время по иронии судьбы его сын пришел ко мне в офис просить работу. Я сидел за столом, смотрел на своего соперника и знал, что он в моей власти. Он был высоким блондином, красивым, молодым и, как прежде, уверенным в себе благодаря хорошему воспитанию, образованию, привилегированному рождению, благодаря своему имени. Он уверенно улыбался мне: как ему с его положением могут отказать. У него был опыт в судоходном деле, и он был тем, кем был. Он многое мог предложить. Но я отказал ему в работе. От его уверенности не осталось и следа; он был в отчаянии. «Как вы не понимаете, сэр, — сказал он умоляющим голосом. — Мне нужна эта работа. Моя семья испытывает тяжелые времена. Мой отец болен. Пожалуйста, сэр. Я прошу вас».

Алекс до сих пор видел себя, безжалостно пожимающего плечами и небрежно бросающего ему в лицо: «Кто думает о родных, не забудет чужих. У вас есть титул, семья. Посмотрим, даст ли вам это работу».

Алекс мрачно посмотрел на Ханичайл.

— Я отомстил сполна и думал, что буду счастлив. Разве я не получил все, что хотел? Я стал преуспевающим, богатым. Я купил матери роскошные апартаменты в Риме и дом за городом. Но случилось так, что умоляющие глаза моего брата по отцу преследовали меня во сне.

Со временем я снова обрел счастье. Я выкинул свое прошлое из головы. Но однажды я узнал из газеты, что человек, который был моим отцом, покончил с собой. Я был потрясен. Я не мог вынести мысли о том, что погубил его.

Сунув руки в карманы, Алекс стал ходить по палубе. Он выглядел таким одиноким, что Ханичайл захотелось подбежать к нему, обнять и сказать, что все осталось в прошлом и он должен забыть об этом навсегда. Алекс вдруг остановился и повернулся к Ханичайл:

— Теперь я стал слабым. Я пошел к его сыну и рассказал, кто я и что сделал. Я признался, что разорил их. Затем я вернул им их собственность, их корабли и выплатил большую сумму компенсации за то, что сделал. Теперь я признаю свою ошибку, — продолжал Алекс упавшим, бесцветным голосом. — Я дал его сыну власть. И его месть была гораздо изощреннее моей. Я был наказан и продолжаю расплачиваться за свою слабость.

Алекс увидел слезы в глазах Ханичайл.

— Не жалей меня, — сказал он слегка охрипшим голосом. — Я не достоин сожаления. Вот почему мы отправились в это маленькое путешествие: ты должна знать всю правду обо мне, увидеть все собственными глазами. Завтра ты все поймешь.

Алекс посмотрел на часы. Он снова стал чужим, словно и не было этого чудесного вечера, проведенного вдвоем.

— Уже поздно, — резко произнес Алекс. — Ты должна выспаться.

— Но, Алекс… — попробовала возразить Ханичайл, но он жестом остановил ее.

— Спокойной ночи, милая Ханичайл, — чуть смягчившись, произнес он. — Как правильно заметил хозяин кафе, «завтра наступит новый день». Нам обоим надо выспаться.

Алекс взял Ханичайл за руку и проводил до каюты.

— Спи спокойно, моя дорогая, — с нежностью в голосе произнес он и, быстро поцеловав ее в губы, ушел. Ему хотелось побыть наедине со своими мыслями.

Глава 38

В эту ночь Алекс не спал. Он привык к этому; за эти годы в его жизни было много ночей, когда он не спал и все бродил по своим шикарным апартаментам в Риме, по своему великолепному дому в Лондоне и пентхаусу на Манхэттене, спрашивая себя, стоило ли ему это делать. Поступил бы он так, зная, какую высокую цену придется заплатить? Ответ всегда был одним и тем же.

Он бы отдал все, что имел, чтобы повернуть часы обратно и начать все сначала. Но жизнь не предоставляет таких возможностей. В какой-то момент человеку дается право сделать свой выбор: он его делает и живет дальше, имея его результаты. Или по крайней мере делает вид, что живет.

Паруса яхты были наполнены ветром, мощные моторы тихо урчали, и «Аталанта» неслась сквозь ночь. Перегнувшись через поручни, Алекс смотрел в глубины моря цвета индиго и в глубины своей собственной души.

Он не собирался влюбляться в Ханичайл. Видит Бог, он боролся с этим чувством в себе. Но часы назад не повернуть, ему был предложен выбор в самый первый вечер на лайнере, когда он увидел ее, стоявшую на верхней ступеньке лестницы, ведущей в обеденный салон. Она выглядела такой испуганной и беззащитной. И такой невинной.

Беда в том, что теперь в Нью-Йорке все считали их любовниками. Он скомпрометировал Ханичайл, чтобы спасти ее, но он не может жениться на ней. Сейчас он намеревался показать ей правду, а затем ей самой предстоит сделать выбор. Алекс чувствовал в глубине души, что потеряет Ханичайл. Между ними все будет кончено.

Склянки пробили четыре раза: сменялась вахта. Он потер затекшую шею и пошел вдоль палубы к капитанскому мостику.

На вахте стоял первый помощник. Он козырнул и сказал:

— Buona notte, Capitano.

Алекс сказал ему, что примет вахту, а он может идти спать. Взглянув на морскую карту, он взялся за штурвал. Алекс всегда любил ночные вахты. Ему нравилось быть одному в темноте, чувствовать внизу биение мотора, плавно несущего корабль по глади волн. Он знал, что смерть может быть одним из решений, но это не для него. Он никогда не сдавался без борьбы, он боролся и побеждал. Он был человеком, который, казалось, никогда не проигрывает. Только в случаях, когда дело касалось сердца.

Когда наступил холодный туманный рассвет, «Аталанта» двигалась на север вдоль береговой линии, приближаясь к цели. Алекс передал вахту дежурному офицеру и спустился вниз выпить кофе.

Ханичайл опередила его. На ней была белая блузка с юбкой, волосы зачесаны назад и завязаны голубой ленточкой под цвет ее глаз. Она пила кофе, глядя на стелющийся над морем туман. Увидев Алекса, она улыбнулась.

— Ты выглядишь на четырнадцать лет, — весело заметил он. — Как кофе?

— Крепкий, но вкусный.

Алекс подошел к буфету и налил себе чашку кофе.

— Хорошо спала? — спросил он.

— А ты думал, что я не засну?

— Хорошо встретить рассвет на море, — сказал Алекс. — Бери кофе, и идем на палубу.

Они стояли на палубе, наблюдая, как над миром встает новый день. Небо внезапно порозовело, затем окрасилось в золотые тона, когда лучи солнца прорвались сквозь туман и упали на поверхность воды. Стояла полная тишина: ни голоса, ни крика птицы, даже плеска волн не было слышно.

— Каждый раз, когда я это вижу, я думаю, что таким, вероятно, был рассвет в день сотворения мира, — сказал с восхищением Алекс.

Ханичайл вспомнила все свои одинокие рассветы на ранчо, когда солнце обжигало, едва появившись из-за горизонта, а ветер шелестел в пожухлой траве словно хищник. Рассвет там кончался в считанные минуты, и все живое вело ежедневную борьбу с никогда не кончавшейся засухой.

— Должно быть, именно так выглядит рай, — сказала Ханичайл удивленно, когда туман растаял и спокойное море засияло голубыми красками под лучами солнца. Воздух был таким свежим и чистым, что она почувствовала, будто пьет его вместе с кофе.

— Куда мы мчимся так быстро? — спросила Ханичайл.

— К месту, которое я знаю. — Алекс посмотрел на часы. — Мы должны быть там к полудню. А пока как насчет завтрака? Марио уже накрывает его на палубе. Ты можешь угоститься свежими фруктами из Позитано, кофе из Рима, свежим хлебом нашей собственной выпечки и вареньем из Парижа. Или, если пожелаешь, американскими горячими булочками и яйцами с беконом, хотя я не знаю, откуда последние доставлены.

Ханичайл засмеялась, и у Алекса защемило сердце. Впереди ее ожидает сильный удар, а там видно будет, что с ним случится.

Он ушел принять душ, и Ханичайл с облегчением подумала, что он снова стал прежним. Она никогда не считала Алекса бессердечным; просто он открывал миру свою одну, непобедимую, сторону. Сейчас она узнала другую.

Когда он вернулся, они сели завтракать и ели свежий хлеб с вареньем и фрукты, говоря о красоте моря, о свежести утра, обо всем и ни о чем.

После завтрака Алекс сказал, что ему надо немного поработать, и ушел, а Ханичайл, переодевшись в купальник, легла на палубе с книгой. Алекс не появился на ленч, и она одна уныло ковыряла салат.

В половине третьего он прислал стюарда сказать ей, что они причалят минут через двадцать пять, а дальше поедут машиной. Ханичайл бросилась собирать вещи, не переставая удивляться, что означает вся эта секретность.

Она быстро надела простое голубое хлопчатобумажное платье и сандалии, провела расческой по влажным волосам, чуть подкрасила губы и выскочила на палубу.

Алекс уже ждал ее. Он выглядел уставшим, как человек, не спавший всю ночь.

— А вот и ты, — сказал он. — Как раз вовремя. «Аталанта» уже встала на якорь, и их ждала лодка. Алекс помог Ханичайл спуститься и все время, пока они плыли через залив к маленькому красивому порту, дремавшему под послеполуденным солнцем, держал ее за руку.

Машина уже ждала их — быстрый дорогой «мерседес». Алекс сел за руль.

— Куда мы едем? — спросила Ханичайл.

— В самый красивый дом, — тихо ответил он. — Чтобы показать тебе причину, по которой я никогда не смогу попросить тебя разделить мою жизнь.

— Алекс, не надо, — попросила Ханичайл, внезапно испугавшись. — В этом нет нужды. Ты знаешь, что я люблю тебя. Меня не беспокоят твои секреты. Пожалуйста, не поедем туда.

— Мы должны, — ответил он. — Ты должна увидеть собственными глазами результат моей победы.

Они ехали в тишине по извилистой дороге, через холмы, покрытые виноградниками, через маленькие деревушки, пока наконец Алекс не сбросил скорость и не свернул на песчаную дорогу, ведущую вверх и окруженную с двух сторон тополями. Виноградники застилали холмы, то там, то сям попадались оливковые и апельсиновые рощицы, и среди них, наверху, стоял чудесный дом.

— Это вилла д'Омбруско, — сказал Алекс. — Дом теней. Он когда-то был моим домом, и это место я любил больше всего на свете. Я думал, когда покупал его, что Господь подарил мне самое красивое место, чтобы я там провел жизнь до конца своих дней.

Домоправительница, пожилая улыбчивая женщина, одетая в черное, распахнула дверь.

— Ах, синьор, — сказала она, — как я рада снова видеть вас.

— Как дела, Ассунта? — спросил Алекс, входя в прохладный, мощенный плитами холл.

— Как всегда, синьор, — ответила домоправительница. — Грех жаловаться. Возможно, синьорина хочет что-нибудь выпить? — Она улыбнулась Ханичайл. — Дорога была долгой, а сегодня очень жарко. Я только что приготовила свежий лимонад.

Она провела их в красивый салон с антикварной мебелью и уютными софами. Французские окна открывались на устланную плитами террасу, увитую виноградной лозой и заставленную столиками и металлическими стульями с разноцветными подушками. Внизу под тенью старого оливкового дерева был внутренний дворик; из головы каменного Бахуса с приятным журчанием в чашу текла вода.

— Теперь я понимаю, почему ты так его любишь, — сказала Ханичайл.

— Любил, — поправил ее Алекс. — Сейчас это монумент моей пагубной власти.

— Я сказала синьоре, что вы здесь, — сообщила Ассунта, входя с подносом, на котором стояли кувшины с лимонадом и два высоких стакана с звеневшим в них льдом. Бросив взгляд на Ханичайл, она поставила поднос на стол. — У нас редко бывают гости, — сказала она с сожалением. — Только иногда синьор.

Раздался звук шагов, и Алекс быстро поднялся, бросился к двери, чтобы встретить женщину, прижал ее к себе, поцеловал в обе щеки и, взяв за руку, подвел к столу.

Она была болезненно худой: красивая женщина с распущенными черными волосами и бледным лицом. Она с трудом шла, опираясь на руку Алекса и тросточку. Ханичайл заметила, что она прекрасно одета и на ее пальцах сверкают бриллианты, а на шее нитка жемчуга. Когда они подошли ближе, женщина не поздоровалась с ней и даже не заметила. Ханичайл обратила внимание, что взгляд больших черных глаз женщины ничего не выражал.

— Позволь представить тебе мою жену, — сказал Алекс. — Синьора Оттавия Скотт.

Ханичайл посмотрела на прекрасную безумную женщину, затем перевела взгляд на Алекса. Ее сердце наполнилось печалью за них обоих. Только сейчас она поняла, почему Алекс держал ее на расстоянии. Она поняла, что он никогда не оставит Оттавию, что его любовь и его жалость связали его с ней навеки.

— Оттавия не может говорить, — сказал Алекс. — Мы даже не уверены, что она понимает, что происходит вокруг. Но я по крайней мере знаю, что она хочет жить здесь, в этом доме. Возможно, она живет воспоминаниями о прошлом, когда мы были счастливы. Я только надеюсь на это. Я навещаю ее так часто, как могу. И всегда надеюсь, что ей доставляет удовольствие видеть меня, но она лишь тихо сидит на этой террасе, слушает журчание воды и щебет птиц.

Алекс усадил жену в кресло. Ее ничего не выражающий взгляд вдруг задержался на Ханичайл, затем она посмотрела на Алекса.

— Оттавия, это друг, — ответил он на ее немой вопрос.

Его жена ничего не слышала. Она стала с тревогой озираться, затем из сада прибежал маленький черный котенок. Он прыгнул ей на колени, и она крепко прижала его к себе.

— Видишь, у Оттавии для компании есть маленький дружок, — с нежностью в голосе сказал Алекс. Он налил в стакан лимонада и поднес к губам жены. Она отпила немного. Алекс вытер ей рот салфеткой и сел рядом.

— Оттавия не может говорить вот уже пятнадцать лет, — сказал он Ханичайл. — Теперь ты сама видишь, почему я не могу оставить ее.

— Я понимаю, — ответила Ханичайл.

— Нет, ты не понимаешь, но скоро поймешь.

И, глядя на Оттавию, он рассказал Ханичайл, что случилось много лет назад.

— Это случилось год спустя после того, как я встретился с другим сыном моего отца, — начал он. — Я вернул ему его корабли, его владения, все, что отобрал у него. Я выплатил ему мой долг и успокоил свою совесть. Я думал, что искупил свои грехи.

Я встретил Оттавию на Капри. Она проводила там каникулы вместе со своей матерью. Она была юной и фантастически красивой — очаровательной девушкой с гладкими черными волосами и живыми блестящими карими глазами. Ее мать была болезненной, скрученной артритом, и Оттавия целыми днями возила ее в инвалидной коляске по зеленым холмам Капри. Наблюдая за ней, я решил, что она человек упорный.

Они остановились в том же самом маленьком отеле на базарной площади, что и я. Я обратил внимание, что она каждый вечер обедает одна, и, наведя справки у официантки, узнал, что ее мать предпочитает обедать раньше, после чего отдыхает. Оттавия заметила, что я поглядываю на нее, и послала мне ободряющую улыбку, поэтому я осмелился пригласить ее погулять по площади и посидеть в одном из маленьких кафе.

Она согласилась, и мы гуляли вдоль берега. Она рассказывала мне о болезни матери и о том, какой сильной привыкла быть, хотя все это очень печально.

Она была дочерью доктора из Милана, который умер годом раньше. Ей было девятнадцать лет, и она мечтала изучать медицину, а пока была просто сиделкой для своей матери. Она не жаловалась, так как очень любила свою мать. Но в ней чувствовалась какая-то тоска.

Я не мог оторвать от нее взгляда: она была такой легкой и грациозной, такой красивой, и я влюбился в нее с первого взгляда. Я должен был вернуться в Рим и приступить к работе, но предпочел остаться с Оттавией на Капри. Спустя две недели, когда каникулы подходили к концу, я попросил ее выйти за меня замуж.

Алекс закрыл глаза.

— Я посмотрел на нее и увидел в ее блестящих глазах любовь. Она доверчиво положила свою руку на мою, хотя едва меня знала, и сказала «да».

На следующей неделе мы обвенчались в маленькой церквушке на Капри. Церемония была скромной: ее мать и моя были единственными гостями. На Оттавии было очаровательное хлопчатобумажное белое платье, расшитое цветами, которое сшила местная женщина, в руках букетик лилий, купленных на рынке. У меня даже не было времени купить ей кольцо, поэтому я пообещал, что, когда мы вернемся в Рим, я куплю ей самое красивое кольцо по ее выбору. А пока мы купили маленькое серебряное колечко в одном из местных магазинов, и именно его я надел ей в тот день на палец.

Взгляд Ханичайл устремился на Оттавию, все еще продолжавшую гладить котенка.

— Она носит это кольцо и сегодня, — сказал Алекс. — Она слишком сентиментальна, чтобы заменить его. Она говорила, что это может навлечь беду.

Я помню, как мы смеялись. Какая беда может найти нас? Мы были молоды, любили друг друга, и у нас было все, что душа пожелает. Так по крайней мере мы думали, когда спустя год Оттавия сказала мне, что беременна, и я понял, что мы не имели это «все». Только ребенок мог сделать наш мир полным.

Мы жили в апартаментах в Риме, но Оттавия решила, что сейчас, когда у нас будет ребенок, мы должны иметь загородный дом. Поэтому мы начали подыскивать его и через несколько недель нашли виллу д'Омбруско. Мы полюбили ее с первого взгляда и незамедлительно купили. Оттавия провела здесь последние недели беременности, наблюдая за реконструкцией. К тому времени, когда родился наш сын, все было готово.

Алекс замолчал. Откинувшись в кресле, он собирался с силами, чтобы продолжить.

Ханичайл посмотрела на Оттавию, продолжавшую гладить котенка. Ее лицо было лишено выражения. Ханичайл охватила дрожь; ей не хотелось, чтобы Алекс продолжал, так как она чувствовала, что это будет нечто ужасное.

— Я совершенно забыл о моем отце и его сыне, — сказал Алекс. — Я окончательно выбросил их из головы. Поэтому для меня было полной неожиданностью, когда он вернулся, чтобы отомстить.

Позже я выяснил, что он ездил к бандитам, жившим в отдаленной горной деревушке. Он пригласил их на кофе, напоил и сказал, что оказывает им любезность; он знает богатого судовладельца, у которого есть жена и маленький сын, и что если они похитят жену и сына, судовладелец заплатит за них огромный выкуп. Затем он дал им деньги и вернулся в Рим. Он знал, что ему лишь оставалось ждать.

Моему сыну было только четыре месяца, когда они пришли за ними. Оттавии был двадцать один год. Две недели я ничего о них не слышал. Полиция не могла напасть на их след. Я обезумел от горя, я рвал и метал и поклялся убить любого, кто допустит, чтобы с их голов упал хоть один волосок. Затем бандиты прислали записку с требованием выкупа. Я точно исполнил все, как они сказали, и ничего не сообщил полиции. Я заплатил им огромную сумму, и они вернули мне жену и ребенка.

Они издевались над ней и насиловали, а затем отрезали язык, чтобы она не могла ничего рассказать. Наш сын был мертв. Она все еще прижимала его к себе, когда мы нашли их, точно так же, как сейчас прижимает к себе котенка. И она лишилась рассудка.

Алекс поднялся и встал за спиной жены, положил руки ей на плечи, и она подняла к нему свое прекрасное лицо.

— Люди, которые это сделали, были загнаны в ловушку, как дикие звери, которыми они и были. Позже, когда нашли их тела, обнаружили, что у них у всех отрезаны языки. Никто так и не узнал, кто это сделал. А если и подозревали, то ничего не сказали. Теперь ты понимаешь, почему у нас с тобой нет будущего, — сказал Алекс, глядя в глаза Ханичайл.

Он нежно поцеловал жену в обе щеки и позвал домоправительницу.

— Мы уезжаем, Ассунта, — сказал он, пристально посмотрев на жену, все еще прижимающую к себе котенка. — Присмотри за ней.

— Конечно, синьор. Я всегда буду заботиться о ней.

Алекс и Ханичайл молча сели в «мерседес» и спустились с холма. У подножия Алекс остановил машину, чтобы бросить прощальный взгляд на виллу.

— Я привык это делать каждый раз, когда уезжаю отсюда, — сказал он. — Оттавия обычно стояла на балконе своей комнаты и махала мне рукой. Она говорила, что так я буду лучше ее помнить, пока отсутствую, и что она будет ждать меня здесь.

Я всегда останавливаюсь, надеясь, что каким-то чудом к ней вернется память и она будет стоять на балконе, улыбаться и махать мне рукой. Но конечно, она уже никогда этого не сделает. — Алекс печально вздохнул и поехал дальше.

— Итак, Ханичайл, — сказал он некоторое время спустя, — что ты теперь думаешь о модном, богатом и преуспевающем Алексе Скотте? Сейчас ты знаешь правду: он человек с сердцем, полным тайн и вины, которые никогда не покинут его. Разве он тот человек, каким ты его считала?

— Он гораздо лучше, чем я думала, — тихо ответила Ханичайл. — Он человек чести, человек мужества, который не уклоняется от своей ответственности и не забывает свою любовь. Я бы только хотела… — Ханичайл в нерешительности замолчала.

— Что бы ты хотела? — спросил Алекс, посмотрев на нее.

Ханичайл собиралась сказать, что хотела бы, чтобы он любил ее так же, но не решилась, а просто покачала головой и всю оставшуюся дорогу промолчала.

Вечером «Аталанта» под парусом медленно плыла в сторону Позитано. Прекрасная вилла д'Омбруско и ее печальная обитательница, казалось, принадлежали к совершенно другому миру. Одеваясь к обеду, Ханичайл размышляла, неужели это конец для них обоих. Она знала, что у нее есть два выхода: один — жизнь в тени, в качестве любовницы Алекса Скотта; второй — жизнь богатой молодой вдовы Маунтджой, которая может найти себе хорошего мужа и обрести счастье в детях.

Ханичайл посмотрела на себя в зеркало: она выглядела юной, чуть ли не ребенком, в белом шелковом платье. Но она больше не была наивной девочкой. Она была замужем и овдовела; у нее были свои тайны; она стала предметом сплетен и общественного презрения. Сейчас это была женщина, которой нечего терять.

Она надела белое платье невинности. Материя была мягкой, с вкраплением золотых нитей, и платье облегало ее как вторая кожа. Ханичайл надела золотую цепочку, украшенную бриллиантами, и бриллиантовые серьги; волосы зачесала наверх и скрепила гарденией, затем снова посмотрела на себя в зеркало.

Она знала эту женщину в зеркале. Это была не прежняя женщина, а та, которой она стала.

Духи ей были не нужны: запах гардении окутывал ее приятным ароматом. Не нужны ей были и туфли, и даже сандалии, «которые будут сверкать, когда вы танцуете», вспомнила она рекламу из каталога.

Довольная собой, Ханичайл вышла из каюты и направилась по покрытому голубой дорожкой коридору в салон. Алекс посмотрел на нее долгим взглядом, потом улыбнулся.

— Что случилось с моей девочкой? — спросил он.

— Она повзрослела.

Он подошел к ней и взял за руку.

— Когда я впервые увидел тебя, то подумал, какая ты смешная маленькая простушка. Потом ты поразила меня на балу в Маунтджой-Хаусе. А теперь вы только посмотрите на нее. Настоящая красавица. Ты так многолика, мисс Ханичайл Маунтджой.

— Ты должен знать, — проговорила Ханичайл, — что я хочу быть только одной женщиной. Твоей.

Алекс хотел возразить, но Ханичайл поцелуем закрыла ему рот.

— Меня больше ничего не волнует. Я понимаю, что ты любишь Оттавию, и надеюсь, что будешь любить всегда. Я хочу одного: чтобы ты нашел для меня место в своем сердце, в своей жизни, просто маленький уголочек.

— Подумай еще раз, Ханичайл, — сказал Алекс, разжимая объятия. — Только подумай, что это будет для тебя означать: сплетни, запятнанная репутация и тот факт, что я никогда не смогу жениться на тебе, и никто не поймет, что это вовсе не потому, что я тебя не люблю…

— Это не имеет никакого значения, — ответила Ханичайл. — Главное, чтобы ты любил меня.

— Ты знаешь, что люблю, — сказал Алекс и, обняв ее, стал исступленно целовать. — Если бы ты только знала, как сильно я люблю тебя.

— Покажи мне это, Алекс, — прошептала Ханичайл. И когда он снова поцеловал ее, она знала, что ее будущее скреплено этим поцелуем, как печатью.

Возможно, она никогда не станет женой Алекса Скотта, но она всегда будет женщиной, которую он любит.

Прозвучал гонг, приглашая к обеду. Ханичайл поправила волосы, и Алекс, положив ей руку на плечо, повел ее на палубу; красное солнце спрятало последние лучи в аквамариновую воду и скрылось за горизонтом.

Они ужинали при свете свечей, пили шампанское и держались за руки, без слов понимая друг друга, а после ужина прогуливались по палубе, любуясь лунной дорожкой, наслаждаясь бризом и своей близостью.

Затем они прошли по притихшей яхте в каюту Алекса. Около двери он остановился и вопросительно посмотрел на Ханичайл. Она открыла дверь и шагнула в каюту.

Лампа под зеленым абажуром бросала неяркий свет на низкую кровать и на прекрасную картину Моне с цветущим садом, стоявшую в позолоченной рамке на ночном столике. Море тихо шумело за бортом, и яхта слегка покачивалась на волнах. Ханичайл начала медленно раздеваться.

Алекс как завороженный смотрел на нее. Когда платье с шуршанием упало к ее ногам, он протянул руки к женщине, которую любил, и она упала в его объятия. Алекс отнес Ханичайл на кровать и покрыл все ее тело поцелуями. Ханичайл наконец нашла свою любовь и свое счастье, которое так ждала.

Глава 39

Ранним июньским днем Лаура ехала на гнедой лошади, которую Билли подарил ей в качестве свадебного подарка, через деревню Суинберн. Тщательно ухоженные сады были в цвету, в живой изгороди щебетали птицы. Лаура пустила лошадь шагом, восхищаясь штокроздми и голубыми дельфиниумами, напоминавшими ей цвет глаз Ханичайл.

Деревенские дома были построены из квадратных серых камней; на каждом окне висели кружевные занавески, а начищенные до блеска медные дверные молоточки сверкали на солнце. Лаура знала каждый дом как свой; знала, что находится внутри каждого из них. Маленькой девочкой она пекла с миссис Томпсон пирожки с вареньем, а затем поедала их, сидя на тщательно выскобленном крыльце. Много лет назад она заходила в один из домов посмотреть на новорожденного мальчика Дженни Джейкс. Он был здоровым ребенком с красивым личиком и громко плакал. Тогда Лаура озадаченно сказала: «Я не знала, что дети так кричат», и маленький мальчик закричал еще сильнее. А сейчас это был рослый шестнадцатилетний парень, который работал на ферме Суинберн и, как она слышала, хорошо справлялся с работой.

Будучи ребенком, Лаура побывала в каждом доме, где ее ласково принимали и угощали вкусными вещами. И каждый раз, давая ей конфеты, люди предупреждали: «Только не говори об этом миссис Суинберн, а то она будет ругать меня за то, что я испортила тебе аппетит перед обедом».

Лаура улыбнулась. Ее аппетит никогда не портился, и она приобрела много друзей. Все они были приглашены на свадьбу, и все пришли, говоря, что это «наша свадьба».

Лаура тоже считала, что это их свадьба так же, как и ее. Деревенские были ее друзьями; она выросла на их глазах, и они гордились и восхищались ею, как своими собственными детьми, и относились к ней со всей сердечностью, потому что любили ее отца Лоренцо и потому что она была «бедной, лишенной матери девочкой» и нуждалась в дополнительной любви.

Лаура побывала вместе с Билли в каждом доме, в каждом из сорока. Она представила своего жениха, и, конечно, Билли полюбил ее односельчан, а они полюбили его. Он даже ни разу не заикнулся; он пожимал им руки и говорил, что много о них слышал — и это было правдой — и будет рад видеть их на свадьбе, так как Лаура всегда говорила, что все они — ее семья. Он терпеливо выслушал рассказ старого Тома о ее отце, когда он был мальчиком; он усадил к себе на колени трехлетнюю Молли и даже не поморщился, когда она выплюнула ириску прямо на его брюки.

Он пил с мужчинами пиво и бросал дротики; был внимательным и радушным хозяином на обеде, который они устроили для всей деревни. На дамах были старые шляпки — новые они берегли для свадьбы — и цветастые платья, а мужчины чувствовали себя скованно в своих костюмах, которые, вероятно, надевали еще на свои собственные свадьбы, и начищенных до блеска ботинках. А вокруг бегали дети, толкая столы, проливая пиво или горячий чай.

За едой следила Джинни, которая знала, что любит каждый из гостей.

Она сидела во главе стола с Лаурой и Билли. После десерта Джинни постучала ножом по столу, прося тишины. Затем поднялась и произнесла маленькую, но взволнованную речь, сказав, как она гордится, что они всегда уделяли столько внимания ее внучке, и что она никогда не забудет любовь и доброту односельчан, которую они проявляли к Лоренцо и Адриане, а потом к Лауре. Джинни сказала, что она самая старая и многих знает еще с тех пор, когда сама была маленькой девочкой, что она присутствовала на свадьбах их дочерей и на крестинах. А сейчас наступила ее очередь справлять свадьбу Лауры и Билли, и она рада, что все будут присутствовать на их торжестве.

Она быстро села, чтобы не расплакаться, а вслед за ней поднялся Фрэнк Хоббс и спел знакомую всем песню, затем стали петь и все остальные гости. Вечер удался на славу; все решили, что он был самым лучшим в их жизни, когда, забрав детишек, возвращались по своим домам.

Лаура решила, что жизнь в Суинберне будет продолжаться вечно и что они с Билли будут привозить сюда детей и к ним будут относиться так же сердечно, как и к ней.

Ей только хотелось, чтобы Ханичайл смогла найти такое же, как у нее, счастье. Нельзя сказать, чтобы она была совсем несчастлива: она любила Алекса, а он обожал ее, но, возможно, пройдет много лет, прежде чем он сможет, как выразился лорд Маунтджой, «сделать из нее честную женщину».

Конечно, по сравнению с принцем Уэльским, сбежавшим с миссис Симпсон, роман Ханичайл и Алекса был не столь заметен, хотя лорд Маунтджой печально сказал как-то, что ее уже никогда не примут в королевском дворце. Ханичайл считала, что это незначительная плата за любовь к Алексу. После трагического убийства Гарри все знали, что они любовники. Но Ханичайл доверительно сказала Лауре, что тогда они еще не были близки. Это случилось позже, на яхте, когда они занимались любовью под лунным светом, плывя по морской глади.

Ханичайл уже приехала в Суинберн на свадьбу, а Алекса ждали позже, вечером. Анжу со своей матерью, мадам Сюзеттой, должны были приехать завтра перед самой свадьбой, так же как лорд Маунтджой и тетя Софи, но только все они остановятся в гостинице «Старый лебедь» в Харроугейте.

Лаура пустила лошадь в сторону дома. Птицы стали щебетать громче, радуясь прекрасному утру. Поля слева были покрыты зеленой травой, справа колосилась пшеница цвета волос Ханичайл. С цветка на цветок перелетали пчелы; высоко в небе парил жаворонок.

Лаура заметила Суэйна. Он ходил по периметру их земель, поглядывая налево-направо в поисках чего-нибудь подозрительного. Лаура считала, что это излишне. Ничего криминального никогда не случалось в Суинберне; никаких грабежей, никаких драк, никаких обезглавленных тел в чемоданах, и навряд ли такое может случиться и впредь.

Его лицо было красным от солнца, он весь вспотел и чувствовал себя неуютно в темном костюме, галстуке и башмаках. Рядом с ним трусил спаниель. Помахав рукой, Лаура весело крикнула:

— Как вы себя чувствуете в такой прекрасный день, мистер Суэйн?

— Средне, — ответил он, приподнимая шляпу в знак приветствия.

— Полагаю, что свадебные подарки никуда не делись, — рассмеялась Лаура. — Да и куда им деться под вашим зорким наблюдением? Я уверена, что мимо вас не проскочит ни один вор.

— Надеюсь, что нет, мисс Лаура, — с серьезным видом проговорил Суэйн. — Я не спускаю с них глаз все время, пока не ухожу проверить окрестности.

— Сегодня слишком жарко для патрулирования. Почему бы вам не войти в дом и не выпить чего-нибудь холодненького? Вы можете патрулировать позже, когда сядет солнце, — добавила Лаура, зная, как рьяно детектив исполняет свои обязанности.

— Спасибо, мисс. Возможно, это хорошая идея.

— И, мистер Суэйн, я уверена, что вам будет гораздо лучше, если вы снимете пиджак. Для такого дня лучше подходит рубашка без рукавов.

Суэйн снял пиджак, с облегчением вздохнув, закатал рукава рубашки и свистнул собаку. Ему нравилось работать в Суинберне. Он считал миссис Суинберн настоящей леди, не идущей ни в какое сравнение с теми, кого он встречал в Лондоне. Она хорошо воспитала свою внучку, и мисс Лаура делала ей честь.

Обогнув дом, Суэйн прошел на кухню и снова с облегчением вздохнул, оказавшись в прохладной тени. Но сначала лучше проверить мисс Ханичайл, убедиться, что она в безопасности, хотя он был уверен, что здесь, в Суинберне, с ней не случится ничего плохого. Затем он пропустит стаканчик имбирного пива, приготовленного миссис Суинберн.

Ханичайл лежала на траве в тени ивы. Она предполагала, что будет читать книгу, но вместо этого лежала на животе, устремив взгляд в журчащий ручей с плескавшимися в нем маленькими рыбешками. Она вскинула голову, когда к ней подбежал спаниель.

— Я здесь, мистер Суэйн, — крикнула Ханичайл, — жива и здорова!

Она считала, что Суэйну нет надобности охранять ее, но на этом настоял лорд Маунтджой.

Суэйн помахал ей рукой, повернулся и пошел на кухню.

Перевернувшись на спину и положив под голову руки, Ханичайл стала смотреть в июньское голубое безоблачное небо, думая о том, что жизнь здесь спокойнее, чем в Нью-Йорке, где она все время нервничала. Алекс все еще волновался по поводу Джека Делейни. Он настоял, чтобы ее круглосуточно охраняли.

У Ханичайл было такое чувство, что за ней постоянно следят. Шла ли она по Вашингтон-сквер или по Пятой авеню, она чувствовала на себе чей-то взгляд. Она резко оборачивалась, чтобы увидеть, кто это мог быть, но ничего подозрительного не замечала. Вокруг были люди, которым до нее, казалось, не было дела. Ньюйоркцы спешили по своим обычным делам, и создавалось впечатление, что все они куда-то опаздывают.

Поэтому ей легко было здесь, рядом с Лаурой и Джинни: она нежится на солнышке под неусыпным оком Суэйна, а не какого-нибудь неуловимого охранника с пистолетом под пиджаком. Даже Алекс согласился, что в Англии ей будет не нужна охрана.

— Привет, лентяйка. — Лаура растянулась на траве рядом с Ханичайл. — Надеюсь, ты не скучаешь? Днем я отвезу бабушку в Харроугейт. Она хочет купить себе платье для свадьбы, ну и, конечно, шляпку от Рейчел на Парламент-стрит. Я сказала ей, что мать Анжу — известная в Париже мадам Сюзетта и что она соорудит ей великолепную шляпку. Но бабушка ответила, что она заказывает шляпки у Рейчел со дня основания мастерской и не собирается изменять своей привычке, к тому же они могут увидеть в газетах ее фотографию и решат, что она им изменила.

— Как это похоже на твою бабушку, — рассмеялась Ханичайл. — Но она права: мисс Рейчел лучше знает ее стиль и что ей больше подходит. Уверена, что она будет выглядеть великолепно.

— Потом мы думаем прогуляться по парку и выпить чаю у «Бетти». Почему бы тебе не поехать с нами? Полагаю, будет весело.

Ханичайл подумала: как мило со стороны Лауры пригласить ее, хотя у нее совсем мало времени побыть наедине со своей бабушкой.

— Спасибо, — ответила она, зевая, — но сегодня слишком жарко и мне лень двигаться с места. Поезжайте вдвоем, а когда вернетесь, все мне расскажете.

— А ты уверена, что не будешь скучать одна?

— Я не скучаю, просто ленюсь.

— Хорошо. Если захочешь есть, сходи в кладовую. Захочешь покататься верхом, возьми мою новую кобылу. Она еще полна энергии, хотя я ездила на ней сегодня утром. Увидимся позже, — сказала Лаура, вставая, и направилась к дому.

Ханичайл продолжала лежать на спине. Закрыв глаза, она слушала журчание ручья, жужжание пчел в клевере и милую английскую тишину, живую от разного рода шорохов, скрипов, гудения стай крошечных существ. Она сонно думала, что нет ничего удивительного, что Лаура так любит это место. Здесь себя чувствуешь как на небесах.

Немного подремав, Ханичайл проголодалась и пошла в дом перекусить. Она выпила чаю с куском пирога, а затем, сев на новую кобылу, отправилась на верховую прогулку.

Она ехала медленно, но, добравшись до холма, пустила лошадь галопом. Они постояли на его вершине: лошадь фыркала и тяжело дышала, а Ханичайл любовалась фиолетово-персиковым закатом. Она подумала, что этот вид напоминает прекрасную акварель по сравнению с красно-золотой, писанной маслом картиной в Позитано.

Когда солнце почти зашло, Ханичайл вернулась домой. Проезжая мимо дома к конюшням, она заметила, что машина Лауры отсутствует, хотя было уже почти семь часов. Почистив лошадь и накормив ее, Ханичайл пошла в дом.

Входя в дверь, она услышала, как зазвонил телефон, и бросилась к нему, по дороге махнув рукой Суэйну, который ужинал на кухне.

Ханичайл подняла трубку и запыхавшимся голосом сказала:

— Суинберн, 231.

Отвечая, она подумала, кому еще могут принадлежать другие двести тридцать номеров, потому что, насколько ей было известно, в деревне было еще только два телефона: у викария и в пабе.

— Ханичайл?

Она улыбнулась: голос Алекса все еще вызывал у нее сильное волнение и удивление.

— Я уже почти здесь, дорогая. Я скоро приеду. Сейчас я в Йорке. Остановился перекусить и сейчас выезжаю. Буду у вас через пару часов.

— Я не могу дождаться, — ответила Ханичайл. — И мне так хочется, чтобы ты познакомился с бабушкой Лауры. Она тебе очень понравится.

— Если ты это говоришь, то так оно и будет, — рассмеялся Алекс.

Ханичайл сказала, что любит его, и повесила трубку, продолжая улыбаться. Телефон зазвонил снова. Она схватила трубку, решив, что это опять звонит Алекс.

— Ханичайл? Это Лаура. Извини, но у меня неполадки с машиной. Механик устраняет их сейчас, но это займет некоторое время. Поэтому я решила пока отвести бабушку в «Старый лебедь», чтобы покормить обедом.

— Как шляпка?

— Великолепно. Конечно, бабушка оказалась права. Мисс Рейчел понимает ее стиль и подобрала ей отличную шляпку для свадьбы. Платье тоже великолепное. Я сказала ей, что своим нарядом она затмит невесту.

— Не надейся, — ответила Ханичайл, потому что она уже видела свадебное платье и сочла, что Лаура в нем будет самой красивой невестой.

Ханичайл поднялась к себе в комнату и быстро приняла ванну, затем надела голубое шелковое платье, расчесала волосы и спустилась на кухню к Суэйну. Он только что закончил ужинать, и Глэдис убирала со стола.

Ханичайл с сочувствием подумала, что у детектива был трудный день.

— Почему бы вам не отдохнуть час-другой, мистер Суэйн? — предложила она. — Я думаю, что вы заслужили кружечку пива. Со мной будет все в порядке, да к тому же Алекс и Лаура будут здесь с минуты на минуту. Обещаю, что не спущу глаз со свадебных подарков.

Суэйну очень хотелось выпить пива. Он посмотрел на спаниеля, лежавшего рядом с двумя колли, черной и белой, у открытой двери, и подумал, что их братание зашло слишком далеко и что было бы хорошо хоть на время разлучить спаниеля с этими овечьими собаками, пока он не забыл, кто его хозяин и где его дом. Кроме того, здесь было тихо как в могиле. Ему никогда прежде не доводилось бывать в таком спокойном месте; такая тишина действует человеку на нервы.

— Хорошо, если вы не против.

— Конечно, я не возражаю. Я даже чувствую себя виноватой за то, что вы так долго несете свою вахту. Вам бы следовало взять кого-нибудь себе в помощники.

— Завтра сюда пришлют местного полицейского, мисс. А в день свадьбы их будет великое множество. — Суэйн продолжал колебаться. — Его светлость сказал, чтобы я не спускал с вас глаз.

— В этом нет нужды. Выпейте пива, мистер Суэйн. Повторяю, вы заслужили его.

Оставив Глэдис мыть посуду, Ханичайл поднялась наверх и, включив лампу, с удовольствием оглядела комнату. Она ей очень нравилась. Медная кровать имела фарфоровую вставку, изображавшую пастушку в кринолине и трех маленьких ягнят. Лаура сказала, что этой кровати столько же лет, сколько и дому, — два столетия. В комнате стояло полированное трюмо из красного дерева с серебряными канделябрами по обеим сторонам зеркала, рядом — такой же стул, а еще пара мраморных ночных столиков с лампами под розовыми шелковыми абажурами. Огромный старый гардероб покрывала резьба в виде херувимов и снопов пшеницы; а перед викторианским изразцовым зеленым камином располагалось удобное кресло с разноцветными подушками. Обои, с гирляндами роз на них, выцвели до приятного розового цвета, а вместе с ними и ковры. В комнате ничего не делали специально, но она выглядела великолепно.

Поставив локти на подоконник, Ханичайл стала прислушиваться к вечерним звукам: блеянию овец в поле, шелесту листьев на ветру, к крикам совы, обитавшей на сеновале.

Она вспомнила, какой одинокой себя чувствовала на ранчо, слушая звуки ночи. Сейчас она уже не была одинокой; она была счастливейшей женщиной на свете, если не считать Лауры, у которой через два дня свадьба.

Ханичайл подумала, как было бы чудесно, если бы она вышла замуж за Алекса, но жизнь — непростая штука. Они оба решили, что будут счастливы столько, сколько смогут. Они любили друг друга, и клятвы, данные друг другу, связали их прочнее брачных уз. Когда-нибудь, возможно, Алекс, став свободным, и женится на ней. Но, вспомнив несчастную, красивую, безумную Оттавию, Ханичайл решила, что никогда не уронит своего достоинства, заставляя Алекса жениться на ней.

— Я ухожу, мисс Ханичайл! — крикнула снизу Глэдис.

— Хорошо, Глэдис. — Ханичайл подбежала к лестнице, чтобы попрощаться с ней. — Увидимся завтра.

— Рано утром, мисс. Еще столько предстоит сделать. Ведь через два дня свадьба.

Глэдис ушла, с грохотом захлопнув дверь, за что ее постоянно ругала Джинни Суинберн. Глэдис была «грохотушка», и этим все сказано: она грохотала дверями, с грохотом ставила кастрюли на стол, сковороды на плиту, и никакие замечания не могли заставить ее не делать этого.

Ханичайл с минуту постояла, наслаждаясь тишиной в доме, затем спустилась вниз по лестнице и через холл прошла в просторную гостиную, где были выставлены свадебные подарки. Проходя по холлу, она взглянула на стенные часы. Стрелки сошлись на девяти. Всего один час — и Алекс приедет.

Она включила свет, и горы серебра засверкали. Обеденный стол был загружен подносами, канделябрами, тостерами, кубками и обеденными приборами в коробках из красного дерева. На других столах, покрытых белыми скатертями, громоздилось множество других дорогих предметов, а на массивных буфетах стояли фарфоровые сервизы. Ханичайл знала, что все это есть в Сакстон-Моубри, но Лаура сказала ей, что и это лишним не будет, так как они собираются купить в Лондоне дом.

Выключив свет, Ханичайл прошла на кухню, решив съесть хотя бы бутерброд. Она отрезала ломоть хлеба, который Глэдис испекла утром, намазала его маслом домашнего изготовления и положила два кусочка огурца. Прислонившись к двери, она ела бутерброд, размышляя, какой англичанкой она теперь стала.

Потоки света падали из окна на лужайку; за колокольней показался полумесяц. Небо было чернильно-синим, и все дышало покоем, словно готовясь к предстоящей свадьбе. Ханичайл прислушалась: ей вдруг показалось, что она слышит шум приближающейся машины вдали, но все было тихо.

Ханичайл позвала свистом собак, но они не прибежали, и она решила, что они последовали за спаниелем в «Красный лев».

Закрыв дверь, Ханичайл вернулась в свою комнату. Она расчесала волосы, слегка подкрасила губы и подушилась «Шанель № 5». Скоро приедет Алекс! Ханичайл посмотрела на часы — почему так задерживаются Лаура и Джинни? Было почти десять. Внизу послышался какой-то шум, и Ханичайл решила, что это они.

Подойдя к лестнице, она спросила:

— Лаура, это ты?

Ответа не последовало.

Удивленная, Ханичайл сбежала вниз и заглянула в гостиную. Глэдис, перед тем как уйти, включила там свет, но комната была пуста. Озадаченная, Ханичайл прислушалась. Снова раздался какой-то шорох. Решив, что это вернулись собаки, Ханичайл пошла на кухню, и в этот момент внезапно погас свет.

— О! — воскликнула Ханичайл, остановившись. — Должно быть, пробки, — решила она, но не знала, где расположен щиток.

Подозрительные звуки усилились.

Внезапно Ханичайл охватил страх. Она стояла, прислушиваясь, и уговаривала себя не быть трусихой. Она сейчас позвонит Суэйну в «Красный лев» и расскажет, что случилось. Осторожно продвигаясь в темноте, Ханичайл дошла до столика в холле, где стоял телефон, и потянулась, чтобы снять трубку.

И тут кто-то перехватил ее руку и сбросил телефон на пол. В следующее мгновение Ханичайл оказалась в крепких объятиях Джека Делейни.

— Совсем как в старые времена, — прошептал он ей на ухо. — Я и ты, Ханичайл. С нами нет только Роузи. Ну и, конечно, твоего мужа.

От страха колени Ханичайл подогнулись. Она только успела подумать, что Алекс оказался прав, и в этот момент Джек ударил ее скалкой по голове. На какую-то долю секунды она потеряла сознание, но очнувшись, стала кричать и вырываться.

— Ублюдок! — гневно выругалась Ханичайл и, освободившись от цепких объятий Джека, бросилась к двери.

Делейни едва не настиг ее. Ханичайл ударила его дверью по руке и сбежала по лестнице вниз.

Она слышала шаги позади себя и нырнула в кустарник. Притаившись здесь, она прислушалась. Ее сердце колотилось с такой силой, что заглушало остальные звуки. Ханичайл подумала о Суэйне в «Красном льве» и об Алексе, едущем из Йорка. Если ей удастся спрятаться, они скоро будут здесь. Ей только оставалось надеяться, что они успеют спасти ее.

Совсем рядом хрустнула ветка. Ханичайл встала на колени и поползла через кусты, не обращая внимания на острые камни и колючие ветки, царапавшие ей руки; она ползла к ручью, где еще сегодня лежала под солнышком, думая о том, как она счастлива.

Ханичайл спряталась за стволом огромной старой ивы и стала вглядываться в темноту. Ее сердце билось где-то в горле, а руки стали потными. Ручей деловито журчал, но даже за этим журчанием Ханичайл слышала свое тяжелое дыхание. «Алекс, пожалуйста, поскорее приезжай, — молила она. — Я не хочу умирать». Закрыв глаза, Ханичайл представила себе лицо Алекса, желая всей душой, чтобы он приехал и спас ее.

И в этот момент Джек схватил ее.

— Нет! — закричала она. — Нет, нет, нет…

Ей показалось, что она слышит лай собаки. Джек свалил Ханичайл с ног. Она упала на землю, больно ударившись головой.

— Нет, — стонала она. — Пожалуйста, нет, нет…

В кустах послышался шум, и Джек на мгновение отвлекся. Сама не понимая, как ей это удалось, Ханичайл вскочила на ноги и побежала.

— Помогите! — кричала она. — Помогите мне…

В кустах раздался шум, и спаниель с грозным рычанием бросился на Джека и вцепился зубами в его руку. Джек взвыл от боли и попытался сбросить с себя собаку, но пес вцепился в него мертвой хваткой.

Через кусты к ним бежал Суэйн. Он увидел лежавшую на земле Ханичайл и собаку, вцепившуюся в негодяя. Точным ударом он сбил Джека с ног и вывернул ему руки назад, защелкнув на них наручники.

— Хорошо сработано, старина, — сказал детектив, довольный собой и своим верным псом. — Боюсь, что не уследил за вами, мисс Ханичайл, — добавил он, посмотрев на окровавленную Ханичайл.

Она, болезненно поморщившись от раны на голове, вдруг начала смеяться: Джек лежит в наручниках, а Суэйн извиняется перед ней. Нет, ей никогда не понять этих англичан.

Вскоре подоспел Алекс и заключил Ханичайл в свои объятия; его сердце билось так же сильно, как и ее. И она поняла, что теперь все будет хорошо.

Глава 40

На свадьбе Лауры все разговоры были только о том, как Джером Суэйн спас жизнь Ханичайл и поймал человека, ответственного за смерть Гарри Локвуда.

Стоял великолепный июньский день. Высокие белые лилии украшали алтарь; распустившиеся летние розы декорировали каждую церковную скамью; гирлянды папоротника и зелени были развешаны по стенам маленькой старой церквушки, наполняя ее запахом лета и превращая в прохладный тенистый сад. Билли и его шафер, нарядные в своих утренних костюмах и шелковых галстуках, ждали у алтаря вместе с викарием Суинберна преподобным Оутсом, который знал Лауру с рождения. Маленькая церквушка была заполнена до отказа, протиснуться в нее можно было с большим трудом.

Лорд Маунтджой ждал Лауру в холле Суинберн-Мэнор. Он вынул из кармана жилета часы, посмотрел на циферблат и нахмурился. Невеста уже опаздывала на три минуты. Старый граф начал нервно расхаживать по холлу, заложив руки за спину. Он в тысячный раз сказал себе, что никогда не поймет, почему женщины всегда опаздывают. К тому же на собственное венчание. Ему оставалось только надеяться, что Лаура не сбежит, не изменит своего решения в последнюю минуту, потому что ее бабушка Джинни уже уехала в церковь, а он просто не будет знать, что делать.

— Дядя Маунтджой! — раздался голос Лауры.

Граф резко обернулся и посмотрел на нее, стоявшую на верхней ступени лестницы.

Лаура хотела, чтобы у нее была настоящая сельская свадьба, и сейчас она прекрасно смотрелась в платье из белой тафты с маленьким букетиком из роз и лилий. На ней была бриллиантовая тиара, которую надевала на свадьбу жена Маунтджоя Пенелопа, а до нее бесчисленное количество невест семейства Маунтджой. Ее вуаль была из старинного брюссельского кружева и тоже принадлежала его матери, когда она выходила замуж за его отца.

Маунтджой подумал, что его девочка — писаная красавица. Лаура медленно спустилась по лестнице, и лорд Маунтджой галантно взял ее за руку.

— Из тебя вышла прекрасная невеста, Лаура, — сказал он, задыхаясь от переполнявшего его чувства, которое, как он теперь знал, называлось любовью. — Билли — счастливый мужчина. Да, очень счастливый.

— Я думаю, что это я счастливая, дядя Маунтджой. — Лаура погладила старика по щеке, заглядывая в глаза и улыбаясь. — Если бы не вы, я бы никогда не приехала в Лондон.

Я бы никогда не встретилась с Билли в поезде. Я бы никогда не узнала вас. Самого лучшего в мире.

Лаура поцеловала графа.

— Ну хорошо, возможно, — согласился Маунтджой, смущенный и польщенный одновременно.

Он взял Лауру за руку, и они спустились к ожидавшему их экипажу: открытое ландо из Маунтджой-Парка, темно-бордовые бока которого с золотой росписью были отполированы до блеска, и запряженное парой быстроходных коней из конюшни Билли. Три колли и спаниель Суэйна, с большими красивыми бантами на шеях, трусили за ними всю дорогу от Суинберна к церкви.

Орган заиграл ораторию Генделя, хор из девяти голосов, составленный из местных мальчиков и девочек, запел, собаки на улице забрехали, младенцы проснулись и заплакали.

Джинни Суинберн подумала, улыбаясь своей очаровательной внучке, идущей по проходу к алтарю, чтобы обвенчаться с человеком, которого она любила, что это настоящая свадьба Суинберн, не слишком отличающаяся от ее собственной с Джошем много лет назад.

Отпустив невесту, лорд Маунтджой сел на свое место в первом ряду и посмотрел вокруг.

Вся передняя часть церкви была заполнена Сакстонами и Маунтджоями, хотя Маунтджоев было гораздо меньше. Здесь была, конечно, тетя Софи, выглядевшая по-королевски в шелковом платье цвета бургунди, вся в бриллиантах и в очень большой шляпе с плюмажем из страусовых перьев. И Джинни Суинберн, выглядевшая очаровательно в темно-красном платье и подходящей по цвету шляпке. Была также и мадам Сюзетта, одетая с парижским шиком в костюм цвета морской волны от Пато и в изумительной по красоте шляпке с маленькой вуалеткой, прикрывающей глаза.

Анжу была в зеленом, цвете, совпадающем с цветом ее глаз, в платье со слишком короткой юбкой и в одной из маленьких шляпок своей матери. На ней также было изумрудное ожерелье, которое ей подарил лорд Маунтджой, и кольцо с огромным бриллиантом, которое, вероятно, стоило целое состояние. Маунтджой подозрительно посмотрел на него, потом решил, что Анжу унаследовала кольцо от своей эксцентричной бабушки.

Ханичайл. Ах, Ханичайл. Маунтджой смотрел на нее и удивлялся, как она может владеть собой, будучи избитой, если не сказать — чуть не убитой. Полиция сказала ему, что Делейни во всем признался. А что еще ему оставалось делать? Суэйн застал его на месте преступления.

Очевидно, он решил сначала оглушить Ханичайл, а потом отвезти в горы и сбросить вниз, чтобы все выглядело как самоубийство. Спасибо, что Суэйн со своим спаниелем оказались поблизости.

Во всяком случае, Ханичайл была здесь, живая и невредимая, великолепная в желтом шелковом платье, того же цвета, что и ее волосы, и с большой ниткой жемчуга Маунтджоя на шее. Мадам Сюзетта была так добра, что подновила ее шляпку, добавила вуалетку, которая скрывала синяки и ссадины на лбу, и она была почти такой же, как и всегда.

Она сидела рядом с Алексом Скоттом, своим возлюбленным, и Маунтджой подумал, что если любовь делает ее такой счастливой, то что в этом плохого? Кроме того, Скотт оказался порядочным парнем. Алекс рассказал ему печальную историю своей жены, и хотя сам Маунтджой и был человеком, воспитанным на совершенно иных принципах, и не одобрял поведения Алекса и Ханичайл, однако он смог их понять и дал им свое благословение.

В задних рядах сидели жители деревни Суинберн: мужчины в белоснежных рубашках и темных костюмах, а их жены в летних платьях и шляпках.

А на откидном сиденье около двери, так, чтобы держать все под наблюдением, сидел важный на сегодняшний день человек — Суэйн.

Во всяком случае, подумал Маунтджой, когда орган заиграл свадебный марш и Лаура с Билли направились к двери, венчание было красивым.

Место для приема, выбранное на просторной лужайке позади дома, было отгорожено бледно-желтым шелком и кадками с розами, столы покрывали желтые скатерти, а на них стояли большие букеты бледно-желтых и розовых роз. Официанты в белых куртках разливали шампанское «Винтаж Краг» урожая 1920 года, которое хранилось в многочисленных винных погребах под Маунтджой-Парком, а гости ели изысканную еду и были бесконечно счастливы.

Не в силах изменить привычке, Суэйн стоял у двери в позиции «вольно» и наблюдал за происходящим. Сидевший рядом с ним спаниель с красным бантом на шее заставлял гостей останавливаться, гладить его и поздравлять его хозяина.

До начала церемонии лорд Маунтджой лично поблагодарил Суэйна и вручил чек, сумма которого напугала детектива.

— Я не пожалел бы никаких денег за жизнь Ханичайл, — сказал Маунтджой, — и только рад, что вы оказались там, чтобы помочь ей.

Он улыбнулся и крепко пожал Суэйну руку, а затем, похлопав по плечу, пригласил к столу в качестве гостя, а не охранника.

— Пусть местные бобби охраняют серебро, — сказал старый граф. — Идите и не отказывайте себе ни в чем. Вы это заслужили.

Довольный Суэйн сделал глоточек шампанского. Шипучий напиток ударил ему в ноздри, и он подумал при этом, что никогда не поймет, что люди находят в нем, нет ничего лучше пинты бочкового пива.

Когда был разрезан свадебный торт и начались тосты, лорд Маунтджой поднялся, чтобы произнести речь.

Он оглядел гостей, а затем сказал:

— Я не мастак говорить речи, но считаю за счастье сделать это сегодня. Я чувствую себя почти таким же счастливым, как очаровательная бабушка невесты, миссис Джинни Суинберн. — Он улыбнулся Джинни, сидевшей справа от него. — Фактически я даже более счастлив, потому что узнал Лауру только год назад и то по чистой случайности. Достаточно сказать, что я горд и польщен, что она Маунтджой. Я выдаю ее сегодня замуж за другого счастливого человека, Билли Сакстона. — Маунтджой поднял свой бокал. — За мистера и миссис Сакстон, — громко сказал он, и все, выпив шампанское, зааплодировали.

Следующей поднялась Джинни Суинберн.

— Сегодня я счастливая женщина, — начала она дрожащим от волнения голосом, — но должна сказать, что всегда была счастливой, имея рядом Лауру, воспитывая ее. — Она улыбнулась. — Как вы все можете видеть, я сделала хорошую работу. Она прекрасная йоркширская девушка со слегка итальянским темпераментом, но это уже забота Билли, — добавила Джинни, и все рассмеялись. — И она будет такой же прекрасной женой, какой была внучкой.

Затем поднялся Билли и поблагодарил Джинни и лорда Маунтджоя. К концу своей речи он так разволновался, что стал заикаться:

— За м-м-мою л-л-любимую ж-ж-жену.

И все опять весело рассмеялись.

Наблюдая за ними с некоторой долей ревности, Анжу размышляла, правильно ли она приняла решение быть любовницей, а не женой. Она с тоской думала, какими счастливыми выглядели Лаура и Билли и во что она превратила свою жизнь. Она думала, что, возможно, в любви и браке есть некий смысл, пока ее взгляд не встретился со взглядом Джеки Барретта, американского друга Билли, потрясающе выглядевшего. Анжу одарила его своей знаменитой улыбкой. Старые привычки давали о себе знать. В сентябре она станет хорошей девочкой и вернется в Сорбонну, будет хорошо учиться и получит степень. А пока она свободна и жизнь продолжается.

Для невесты настало время переодеваться, но сначала она бросила свой букет и сделала так, чтобы его поймала Ханичайл. Они понимающе улыбнулись друг другу. Когда-нибудь, если будет угодно Богу, она тоже станет невестой.

Вскоре Лаура, переодевшись в костюм кремового цвета и шляпку, сидела рядом с Билли в «роллсе». Они ехали на железнодорожную станцию в Лидс, чтобы сесть в поезд, на котором впервые встретились, и поехать в Лондон. Это будет первым этапом их путешествия до Позитано и яхты Алекса «Аталанта», на которой молодожены проведут свой медовый месяц, совершая круиз по Средиземному морю.

Гости осыпали новобрачных лепестками роз, рисом и конфетами, а Лаура махала им рукой. Смеясь, она послала лорду Маунтджою воздушный поцелуй и могла поклясться, что заметила в его глазах слезы, когда он в ответ помахал ей.

Все согласились, что Лаура была самой красивой невестой и что свадьба была необыкновенная. Но прием еще не закончился. На лужайке начались танцы, за ними последовали ужин и фейерверк, который лорд Маунтджой всегда любил.

— Прекрасное завершение такого чудесного дня, — сказала Джинни, сидя с ним рядом.

— Именно так, именно так, — ответил старый граф, похлопав ее по руке. — Лаура делает вам честь, моя дорогая.

— Думаю, что и Джорджу Маунтджою, — добавила Джинни с застенчивой улыбкой. — Вы знаете, мне бы хотелось навестить вас в вашем чудесном доме в Лондоне, о котором я так много слышала, и в Маунтджой-Парке.

— Действительно хотите? — На лице лорда Маунтджоя появилась довольная улыбка. — Тогда почему бы нам не организовать еще один прием? Только на этот раз он будет специально для вас. Надеюсь, что мы будем наслаждаться компанией друг друга.

Тетя Софи, сняв шляпку, опустилась в кресло рядом с Маунтджоем прд последние всплески огней фейерверка.

— Одну выдали замуж, осталось две других, — проговорила она. — Возможно, нам долго придется ждать свадьбы Ханичайл, но они так счастливы.

— И так любят друг друга, — добавил лорд Маунтджой, подумав про себя, что еще совсем недавно не понимал значения этого слова. Сейчас его жизнь, казалось, была наполнена любовью.

— Что касается Анжу, — продолжила тетя Софи, — то только остается гадать, кто из ее многочисленных молодых людей станет женихом. Боюсь, что нам до последней минуты не суждено знать, пойдет ли она к алтарю с женихом или сбежит с его шафером.

— Маленькая кокетка, — рассмеялся лорд Маунтджой.

— Не ломайте голову, — сказала Джинни. — Анжу крепко стоит на ногах. В ней больше здравого смысла, чем вы думаете. Нужно только время, чтобы она немного повзрослела.

— Осмелюсь сказать, что вы правы, — согласилась тетя Софи. — Маунтджой, машина уже ждет нас, чтобы отвезти в Харроугейт. Полагаю, что чудесный день закончился.

— И положил начало многим другим, — от всего сердца сказала Джинни, целуя всех на прощание: Анжу и Сюзетту, Ханичайл и Алекса, Софи и Уильяма Маунтджоя. — Сейчас мы одна семья, — добавила она.

Лорд Маунтджой помахал на прощание рукой и, повернувшись к Софи, сказал:

— Чудесная женщина, просто чудесная. Разве я не говорил всегда, что в йоркширских женщинах есть что-то особенное?

— Допускаю, что говорил, — сухо ответила тетя Софи.

Через несколько недель лорд Маунтджой сидел в библиотеке, пил свою обычную вечернюю порцию виски, размышляя на тему: что такое счастье?

Сейчас, когда все девочки разъехались, в Маунтджой-Хаусе снова воцарилась тишина. Он дал каждой из них по равной доле своего состояния, открыл перед ними возможности и неожиданно для себя отдал им свое сердце, взамен получив скандал и трагедию, но они также дали ему свою любовь и огромное счастье.

Неожиданно зазвонил телефон.

— Алло, — произнес Маунтджой поднимая трубку.

— Дядя, это я, Ханичайл.

— Моя дорогая, где ты? — На лице старого графа появилась довольная улыбка.

— Мы с Алексом в Париже и собираемся пообедать с Анжу и ее новым воздыхателем. На этот раз французом.

— С французом? — фыркнул Маунтджой. — Что плохого в солидном английском парне, хотел бы я знать?

Ханичайл засмеялась, и ее смех прозвучал в ушах Маунтджоя музыкой.

— Дядя, но она ведь тоже француженка.

— Да, да, — согласился граф, удивляясь собственной глупости. — Полагаю, что тогда я должен простить ее, — добавил он, и Ханичайл снова засмеялась.

— Я хотела предупредить тебя, что мы все приедем на прием в честь Джинни в эту субботу.

— Я очень рад, что ты решила не пропустить это событие. К этому времени вернется и Лаура, и у нас будет дополнительный повод для праздника.

— Значит, скоро увидимся, — сказала Ханичайл. — А сейчас мне надо спешить, иначе мы опоздаем на обед.

— С нетерпением ожидаю встречи с тобой, — проговорил Маунтджой, неохотно заканчивая разговор.

— Я тоже. — Ханичайл помолчала и добавила: — Дядя Маунтджой, есть еще одна вещь. Я люблю тебя.

В трубке раздались частые гудки, но Маунтджой продолжал держать ее, улыбаясь.

Затем он снова опустился в кресло, отпил глоточек виски и стал думать о детях, которые родятся у его девочек. Его правнучки. Ну почти. Он был уверен, что старина Джордж не стал бы возражать против этого. И если хорошенько подумать, то Джордж в конце концов оказался не таким уж плохим парнем.

В одном старый граф был уверен точно: его девочки будут навещать его, а значит, он больше не будет одиноким человеком.

Примечания

1

Ханичайл — голубушка.

2

Подождите, подождите меня минуточку (фр.). — Здесь и далее примеч. пер.

3

Черт, о, черт (фр.).

4

Боже мой, ну и жара (фр.).

5

Роковая женщина (фр.).

6

Проблески зари (англ.).

7

Дерьмо, вот дерьмо (фр.).

8

Не так ли, мой дорогой Гарри? (фр.)

9

Спокойной ночи, капитан. Спокойной ночи, синьора (ит.).

10

Большое спасибо (ит.).

Content

Элизабет Адлер
Наследницы

ЧАСТЬ I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

ЧАСТЬ II

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Примечания