Элизабет Адлер

Удача — это женщина

Судьба подобна женщине —

и если ты хочешь управлять ею —

используй силу.

Никколо Макиавелли.

"Государь". 1513 г.

ПРОЛОГ

1937

Когда дедушка Лизандры, Мандарин Лаи Цин, узнал, что ему осталось совсем немного жить на земле, он решил взять внучку с собой в Гонконг. Ему было семьдесят лет или более, но, несмотря на тщедушное телосложение и сморщенную кожу, он еще выглядел вполне достойно, а его черные миндалевидные глаза по-прежнему взирали на жизнь с молодым блеском. Лизандре исполнилось семь, и ее светлая головка кудрявилась множеством золотистых упругих колечек. Она обладала круглыми глазами цвета сапфира и удивительно нежным цветом лица. Последнее, впрочем, никак не отражалось на ее отношении к деду — как бы они ни отличались внешне, Лизандра совершенно точно знала, что Лаи Цин приходится ей дедушкой, а она ему — внучкой.

Путешествие из Сан-Франциско в Гонконг продолжалось всего шесть дней. В светлое время они летели на огромном гидросамолете, а на ночь останавливались в роскошных отелях в тех городах, которые оказывались на их пути. И все время дедушка не уставал рассказывать внучке о своих делах и о Китае — стране, куда они направлялись. Лизандра слушала с интересом.

Когда до Гонконга оставался всего один перелет, и их самолет неуклюже поднялся в воздух, оставляя внизу голубые воды Манильского залива, дед сказал:

— Я уже старый человек и не смогу, к сожалению, проследить, как ты, Лизандра, начнешь свое путешествие по бурным водам реки, имя которой — взрослая жизнь. Увы, я не увижу также как распустится нежный цветок твоей женственности. Я оставляю тебе все, что нужно человеку для жизни на земле — богатство, власть и возможность преуспевания, и надеюсь, что твое существование будет осенено крылами счастья. До сих пор я всегда говорил тебе правду и рассказывал обо всем, за исключением одной Истины. Эта Истина — моя тайна. Знание о ней занесено на бумагу и хранится в прочном сейфе в моем офисе в Гонконге. Однако заклинаю тебя, не пытайся разузнать мою тайну до того момента, пока глубокое отчаяние не охватит тебя, а жизнь станет невыносимой. И если такой день придет, внученька, я молю тебя заранее извинить своего деда, а, кроме того, надеюсь, что моя тайна поможет тебе выбрать верную дорогу к счастью.

Лизандра удивленно кивнула в ответ на слова Мандарина — тот и в самом деле говаривал иногда чрезвычайно загадочные вещи, но она слишком любила его, чтобы придавать значение пустякам, вроде сегодняшней «тайной Истины», и потом — в какое сравнение все это могло идти с тем фактом, что они вместе летят в Китай и именно ее дедушка выбрал в качестве спутницы?

Когда они наконец добрались до Гонконга, то немедленно поселились в белом доме, наполненном всевозможными изысками и экзотическими предметами. Окна дома выходили прямо на залив Рипалс, а множество тихих, словно мыши, китайских слуг тихо выражали свое восхищение непривычными для них светлыми волосами и голубыми глазами Лизандры, а также утонченной хрупкостью Мандарина.

Когда они приняли ванну и поели, Мандарин вызвал свой автомобиль — длинный элегантный «роллс-ройс» изумрудно-зеленого цвета, и они вместе с Лизандрой отправились в штаб-квартиру Лаи Цина — многоэтажное здание, нависшее огромной скалой над скромным жилым массивом на пересечении улиц Королевы Виктории и Де Во.

Держа девочку за руку, Мандарин повел ее вверх по лестнице, демонстрируя достопримечательности дома — бронзовых львов, охранявших входные двери, приемный зал удивительной красоты, где полы и стены были выложены разноцветным мрамором, высокие колонны из любимого им малахита, поддерживавшие потолок, скульптуры из жада, расставленные тут и там, изумительные мозаики и резные панели. Затем они навестили каждый офис, и Мандарин представил Лизандру служащим, начиная от уборщика и кончая самыми высокопоставленными тайпанами-менеджерами, трудившимися во благо могущественной империи Лаи Цина. Лизандра вежливо раскланивалась со всеми и внимательно слушала разговор взрослых, то есть вела себя так, как ее научил дедушка Мандарин.

День начал клониться к закату, и девочка устала, но до конца было еще далеко. Выйдя из здания и не обращая внимания на шофера и лимузин, дедушка нанял рикшу, и они покатили на тонких велосипедных колесах мощностью в одну человеческую силу, пробираясь сквозь неразбериху запруженных народом улиц, сопровождаемые тем не менее роскошным автомобилем, который медленно двигался в отдалении. Рикша чутьем находил дорогу в лабиринтах узких переулков и тупичков, неуклонно держа путь к заливу. Водитель «роллс-ройса» подобным чутьем не обладал и безнадежно застрял на одном из перекрестков. В конце концов, через час, который для уставшей Лизандры показался вечностью, рикша остановился перед, входом в старый деревянный домишко, покрытый крышей из ржавого цинка. Девочка с недоверием посмотрела на дедушку, с трудом выбравшегося из утлой колясочки и подававшего ей, словно взрослой даме, руку.

— Пойдем, внученька, — сказал Мандарин спокойно. — Это именно то самое место, ради которого мы проделали долгий путь. В этом домике началось исполнение того, что я называю судьбой Лаи Цина.

Лизандра крепко ухватилась за руку старика, и они направились к потрепанным деревянным дверям домика. Девочка заметила, что, хотя двери и выглядели старыми и непрочными, они были тщательно укреплены толстыми металлическими полосами и, судя по всему, заперты на прочные засовы. Весь дом вообще носил на себе следы ремонта, а маленькие подслеповатые окошки, подстатье дверям, оказались забраны блестящими стальными решетками.

— Только огонь в состоянии уничтожить склад, принадлежащий Лаи Цину, — заявил Мандарин полным уверенности голосом, — а подобное никогда не случится.

Лизандра знала секрет его уверенности в том, что старому складскому помещению не страшен огонь, — дело в том, что предсказатель будущего, с которым старый Мандарин советовался каждую неделю, еще много лет назад поведал дедушке, что принадлежащие ему богатства никогда не сгорят.

Мандарин дважды постучал в деревянную дверь. В ответ через несколько секунд раздались звуки отодвигаемых засовов, и дверь медленно приоткрылась. В дверном проеме показалось лицо вежливо улыбавшегося китайца лет сорока, который, низко кланяясь, пригласил их войти.

— Прошу достопочтенного отца и его луноподобную внучку почтить своим высоким присутствием их недостойного слугу, — сказал человек по-китайски.

Лицо Мандарина осветилось улыбкой, и он сжал человека в объятиях, затем они отступили на шаг и внимательно взглянули друг на друга.

— Рад снова увидеть тебя, — проговорил Лаи Цин, но по печальному выражению, появившемуся в его глазах, сторонний наблюдатель мог бы сделать вывод, что старик считает встречу эту последней.

— Мой сын Филипп Чен, — представил Лаи Цин Лизандре хозяина склада. — Я называю его своим сыном, потому что он начал служить нашей семье, когда был еще моложе, чем ты. Он сирота и со временем стал мне не менее родным, чем бывают собственные дети. Теперь он мой помощник и замещает меня в деле здесь, в Гонконге. Кроме того, он единственный человек на свете, которому я доверяю.

Глаза Лизандры расширились от удивления, и она с интересом взглянула на нового знакомца, хотя дедушка уже увлек внучку в глубь склада, который лишь поначалу казался небольшим и, пожалуй, слишком несовременным. Впрочем, полки, протянувшиеся вдоль стен, были пусты и запылены, а все помещение освещалось единственной электрической лампочкой, сиротливо висевшей на конце длинного шнура. Лизандра с некоторым страхом заглядывала в темные углы, а однажды даже инстинктивно метнулась назад, прижавшись всем телом к деду, но, как выяснилось, глаза, напугавшие ее в темноте, принадлежали не загадочному дракону и даже не крысе, которые, по мнению Лизандры, только и могли здесь обитать, а мальчику-китайцу, неожиданно выступившему из мрака.

Филипп Чен, указав рукой на ребенка, не без гордости представил его гостям:

— Мой господин! Имею честь познакомить тебя и твою достойнейшую внучку с моим сыном Робертом.

Под проницательным взглядом Мандарина мальчик низко склонил голову.

— Когда я видел тебя в последний раз, тебе было всего три года, — задумчиво произнес старик, — а сейчас тебе уже десять — ты почти юноша. У тебя смелые глаза и широкий лоб. Надеюсь, ты окажешься во всем достойным твоего преданного нашей семье отца.

Лизандра с любопытством изучала мальчика: тот был невелик ростом, но хорошо сложен и мускулист, одет в кремовые чесучовые шорты по западной моде, белую рубашку и серый пиджак с эмблемой школы на нагрудном кармане. Когда Мандарин отвернулся и обратился с вопросом к его отцу, мальчик пытливо оглядел Лизандру небольшими, прикрытыми круглыми очками глазами. Встретившись с ней взглядом, он некоторое время не отрываясь смотрел на девочку, потом вежливо поклонился и последовал за своим отцом, который провожал высоких гостей к выходу.

— Я надеялся устроить настоящий прием в вашу честь у себя дома, — в голосе Филиппа прозвучала печаль, — но вижу, как вы утомлены.

— Мне было вполне достаточно взглянуть на тебя в течение нескольких минут, чтобы убедиться, что ты по-прежнему остался мне добрым сыном, каким был всегда. — Лаи Цин снова обнял Филиппа и прижал его голову к своему плечу. — Остается лишь просить тебя всегда любить и охранять членов нашей семьи и их дело, как ты поступал до этого, если мне придется в ближайшее время распрощаться с этим миром.

— Даю тебе в том слово, достопочтенный отец. — От нахлынувших эмоций Филипп прикрыл лицо рукой.

— В таком случае я могу умереть спокойно, — тихо сказал Мандарин и, взяв Лизандру за руку, направился к ожидавшему их рикше.

Когда они пустились в обратный путь по узенькой улочке, Мандарин обернулся и посмотрел на почти скрывшийся из виду старый пакгауз, потом обратился к Лизандре:

— Никогда не стоит забывать место, где ты начинал. Из-за дурной памяти человеком овладевает гордыня, и тогда мы можем вдруг решить, что слишком умны или слишком могущественны, а подобные мысли приносят неудачу семье и делу, которым занимаются твои близкие.

Вернувшись в дом на берегу залива Рипалс, Лизандра поразилась количеству ожидавших ее подарков. С криком восторга одну за другой она открывала коробки и коробочки, хранившие в себе то жемчужное ожерелье удивительной красоты, то изысканно выполненные разные фигурки из жада, шелковые платья или расписанные от руки веера. С удовольствием глядя на внучку, старик, тем не менее, не уставал повторять:

— Запомни, все эти вещи дарят тебе не потому, что вокруг только друзья, желающие доставить приятное, а потому, что ты Лаи Цин.

Только много лет спустя она оценила справедливость слов старого Мандарина.

Когда Мандарину настала пора распроститься с земным существованием — а это произошло холодным октябрьским днем в Сан-Франциско, — только Фрэнси, красивая белая женщина, известная в городе как наложница умирающего, была допущена к ложу Лаи Цина.

Она обтирала ему лоб прохладным полотенцем, держала за руку и произносила слова утешения. Перед самым концом старик приоткрыл глаза и с нежностью посмотрел на женщину.

— Ты знаешь, что делать дальше? — прошептал мандарин.

Она кивнула:

— Да, знаю.

На лице умирающего появилось выражение покоя и умиротворения, после чего он испустил последний вздох.

Останки Мандарина Лаи Цина не отослали на родину в Китай, чтобы захоронить их рядом с прахом его предков, как того требовал обычай. Вместо этого Фрэнси наняла роскошную белую яхту и украсила ее алыми лентами. Затем, надев на себя белоснежные траурные одежды, в сопровождении только Лизандры, она вышла на яхте в море и развеяла прах покойного по заливу Сан-Франциско. В этом состояла последняя воля Мандарина.

Часть I

ФРЭНСИ И ЭННИ

Глава I

1937

Вторник, 3 октября

Энни Эйсгарт — маленькая пухлая женщина с большими и выразительными темными глазами, волосами цвета каш тана, подстриженными по моде, и глубокой морщиной, залегшей между бровями. «Сотворена годами беспокойной жизни», — имела обыкновение говорить о морщине Энни. Ей исполнилось пятьдесят семь лет, почти тридцать из них она была подругой Фрэнси Хэррисон и знала о последней абсолютно все.

Энни являлась владелицей расположенного на площади Юнион роскошного отеля «Эйсгарт Армз», которым она сама и управляла с присущими ей ловкостью и деловой сметкой. Она была энергична, упряма, словно мул, и обладала нежным сердцем, податливым, как шоколадный крем. Кроме того, Энни состояла президентом международного консорциума «Эйсгарт Хоутелз» и входила в правление концерна Лаи Цина, которому принадлежали отели в шести странах мира. Что и говорить, нынешняя Энни Эйсгарт проделала гигантский путь от простушки из Йоркшира, которой когда-то считалась.

Так вот, в настоящий момент Энни стремительно шла по коридору своего отеля в Сан-Франциско. Стены коридора были отделаны дубом, ноги по щиколотку утопали в пушистом ковре, Но сейчас она была слишком обеспокоена, чтобы обращать внимание на все эти красоты. Как рачительную хозяйку, ее волновало, разведен ли уже огонь в огромном Елизаветинском камине, Подобный вопрос занимал Энни ежедневно — как зимой, так и летом. Впрочем, заодно она наблюдала и за действиями официантов, облаченных в красные охотничьи камзолы и охотничьи же бриджи, готовых в любую минуту броситься на зов посетителя. Энни еще забежала в бар, отделанный полированным металлом и выложенный пластинами под малахит, удовлетворенно кивнула при виде слаженной работы барменов и обрадовалась, словно в первый раз, наплыву богатой публики, состоявшей из наиболее известных и блестящих людей города. Затем она проскользнула через украшенный зеркалами под потолок обеденный зал, задержавшись на минуту, чтобы обменяться приветствиями с постоянными клиентами. Энни довольно улыбнулась, услышав, как кто-то из гостей шепотом сообщил соседу, что она не кто иная, как знаменитая Энни Эйсгарт, и что место, где все они находятся, — ее первый отель и к тому же самый любимый. Не забыты были также ее отменные внешние данные, ну и, разумеется, миллионное состояние.

Природная наблюдательность Энни была столь хорошо натренирована годами постоянной активной деятельности, что она без малейшего труда замечала то тут, то там даже ничтожные отклонения от заведенного порядка — вон ковер съехал на дюйм от положенного ему места, пепельница переполнена окурками или гость слишком долго ожидает своего заказа. Энни любила свой отель — ведь она построила его чуть ли не собственными руками и все время расширяла — от десяти комнат до двухсот. Здесь она знала каждый дюйм, знала, что и как работает, включая разветвленную систему электропроводки и сложное функционирование обогревательных устройств и труб. Она в любое время дня и ночи могла ответить на вопрос, сколько простыней из ирландского полотна хранится у кастелянш на каждом этаже, сколько фунтов первосортной чикагской говядины заказано шеф-поваром на текущей неделе и кто именно из обслуживающего персонала дежурит в настоящий момент. Она даже помнила имена выезжающих или въезжающих гостей.

Она могла с точностью до грамма определить количество стирального порошка, необходимого работницам прачечной для стирки изысканных розовых скатертей, заказываемых в Дамаске, и лично показать горничным, как следует чистить ванную. В свое время она сама определила цветовую гамму, подобрала материалы для отделки и мебель в каждом из помещений отеля и придирчиво наблюдала за ремонтом. Для отделки залов и комнат, где публика собирается поболтать и выпить по коктейлю, Энни, например, выбрала добротный стиль богатого деревенского помещичьего дома, которым славится Англия. Для более интимных уголков и баров поменьше, по ее мнению, лучше подходил стиль модерн, когда интерьер и мебель выдерживались в зелено-серебристой гамме. Она постоянно следила за составлением меню и покупкой вин, а кофе в отеле готовили по ее вкусу. Словом, ничто в «Эйсгарт Армз» не оставлялось на волю случая, и каждый из менеджеров постоянно находился под неусыпным контролем. Энни была фанатиком чистоты и качества во всем и управляла своим заведением, как когда-то хозяйничала в домике своего отца в Йоркшире уже немало лет тому назад.

Удовлетворенная всем увиденным и сделав вывод, что все идет как надо, то есть отлично, она вернулась назад в разукрашенный мрамором холл и золотым ключиком открыла особую дверь, где скрывался ее персональный лифт, доставлявший Энни на самый верх здания, в ее собственные апартаменты. Пока лифт медленно и плавно поднимал довольную хозяйку в уютную мансарду, она про себя размышляла, отчего это некоторые люди осуждают роскошь. Лифт остановился, дверь бесшумно распахнулась, и Энни оказалась в мире, который принадлежал только ей. Бросив бархатное пальто на спинку кресла, она сразу же прошла к окну, как делала это всякий раз после обхода отеля.

Мансарда — если только так можно назвать монументальную постройку на крыше отеля — возвышалась над всем районом, и сорокафутовые окна гостиной, в которой Энни обычно обдумывала, чем бы еще украсить ее достояние, позволяли наслаждаться красотой города, лежавшего, в прямом смысле, у ее ног. Внизу рычали потоки автомобилей, но здесь было тихо, и ничто не мешало Энни любоваться видом ночного полиса, загадочного и могущественного города-государства, расцвеченного миллионами брызг электрических огней. Она легонько вздохнула, с удовольствием отметив, что зрелище ночного Сан-Франциско и теперь волнует ее ничуть не меньше, чем когда она любовалась им впервые, и, развернувшись на каблуках, с улыбкой оглядела помещение, ставшее ее домом. Энни всегда хотелось, чтобы ее дом не походил ни на какой другой. Именно по этой причине она решила отделывать все интерьеры, советуясь с известным дизайнером.

Дизайнер оказался весьма проницательным, талантливым, вполне преуспевающим и худым. И еще он был уродлив. Энни же обладала не меньшей проницательностью, а уж в смысле успеха добилась всего, что только возможно. Кроме того, она выгодно отличалась от дизайнера и своими внешними данными. Короче говоря, они сразу же отлично поняли друг друга.

— Взгляните на меня, — потребовала Энни, застыв в картинной позе в центре огромной пустой комнаты. — Вам, возможно, кажется, что вы созерцаете коротенькую пухленькую женщину средних лет с каштановыми волосами, но уверяю вас, что в глубине души я рассматриваю собственную персону иначе и считаю себя блестящей блондинкой высокого роста. И на десять лет моложе. Именно для такой женщины вы и должны создать апартаменты.

Дизайнер расхохотался и ответил, что отлично понимает идею Энни. В результате он воздвиг нечто белое с золотом, обильно приправленное серебром, шелком и атласом, лакированным деревом и хрусталем. Получившийся образчик дизайнерского искусства являл собой законченную декорацию для съемок голливудского фильма из жизни богачей. Полы покрыли белыми мраморными плитами, на которые сверху были брошены бархатистые кремовые ковры, огромные окна задрапировали сотнями ярдов кремового же шелка, стены декорировали зеркалами, в промежутках между которыми разместились серебряные канделябры филигранной работы. Меблировка включала глубокие мягчайшие диваны, обитые белым сафьяном, стеклянные столики и алебастровые, хрустальные, на металлических хромированных опорах светильники и торшеры, затемненные абажурами из шелка мягких тонов. Кровать, или, точнее сказать, ложе, предназначенное для Энни, обрамлял балдахин из кремового атласа, вершина балдахина была увенчана серебряной короной, и все сооружение, по словам Энни, напоминало будуар французской куртизанки, что отнюдь не мешало ей гордиться им.

Всевозможные гардеробы, шкафы и шкафчики были выполнены, из дерева ценных пород и покрыты белым лаком, причем все открытые полки в них, да и вообще любые пустые объемы, по желанию Энни заставили высокими вазами, в которых независимо от сезона всегда стояли свежесрезанные белоснежные розы на длинных стеблях. Дизайнер посоветовал заказчице для достижения максимального эффекта при окончательной отделке квартиры использовать не менее пятидесяти оттенков белого цвета. Все это великолепие создавало у Энни ощущение света, роскоши и благосостояния, особенно по контрасту с коричневыми кленами и потертыми, якобы турецкими, коврами, на фоне которых прошла ее юность. Энни, однако, прекрасно сознавала, что ничего из всей окружавшей ее роскоши она в жизни не смогла бы себе позволить, если бы на свете не существовало Мандарина и Фрэнси. И еще, конечно, Джоша, который стал для нее началом всех начал. Все это, несомненно, было делом рук судьбы или счастливого случая — так, кажется, любили говаривать в далеком Йоркшире, где находился дом ее отца и где она провела двадцать шесть лет из отведенного ей срока земного существования.

Но сегодня она отнюдь не собиралась предаваться воспоминаниям. Она думала о Фрэнси. Устроившись поудобней в кресле, Энни в очередной раз перечитала заметку в разделе светской хроники газеты «Сан-Франциско кроникл». Заметка называлась «Смерть Мандарина Лаи Цина». Она гласила: «Мандарин Лаи Цин, весьма известный и не менее загадочный бизнесмен, проживавший в нашем городе, скончался вчера в возрасте около семидесяти лет, однако никто не знает, сколько на самом деле лет ему было. По слухам, он родился в маленькой деревушке на берегу реки Янцзы в Китае, но информации о том, когда он переехал на жительство в Соединенные Штаты, не имеется. Известно лишь, что Мандарин появился впервые в Сан-Франциско в самом конце прошлого века и довольно быстро преуспел как финансист и предприниматель, используя, в частности, в своей деятельности старинную китайскую систему займов, известную как система кругового кредита. Однако в сферу большого бизнеса, куда в те времена китайцы не допускались, он проник благодаря своей скандальной связи с Франческой Хэррисон, дочерью миллионера Гормена Хэррисона, основателя одного из самых крупных банков и наиболее видного гражданина Сан-Франциско. Именно Фрэнси Хэррисон своим именем и положением прикрывала все сделки Лаи Цина как в США, так и в Гонконге, и, по мнению многих, только с ее помощью пресловутый Мандарин превратился со временем в миллиардера.

Лаи Цин с щедростью распоряжался своим состоянием. Он, в частности, создал различные фонды для финансирования деятельности школ, предназначенных для обучения китайских детей, основал несколько стипендий для малоимущих, дав им возможность получить образование в лучших колледжах и университетах страны, с его помощью были построены больницы и приюты для сирот. Поговаривали, что подобным образом он хотел примирить окружающих с тем фактом, что по причине трудного детства сам он так никогда и не получил настоящего образования. К сожалению, в этом он не преуспел, поскольку до сих пор ни один колледж не присудил ему степень почетного доктора, а руководство основанных им больниц, приютов и школ ни разу не предложило ему войти в опекунские советы соответствующих учреждений.

Следует отметить, что Мандарин всегда был загадочным человеком. И его личная жизнь — помимо широко известной связи с так называемой наложницей — до сих пор окутана тайной.

Но самым большим из всех секретов Мандарина остается ответ на вопрос: наследует ли вечно молодая и по-прежнему красивая Франческа Хэррисон состояние умершего магната и насколько это состояние велико? Жители Сан-Франциско, затаив дыхание, готовы следить за развитием событий, которые, как мы надеемся, поставят точку в длинной саге, повествующей о жизни самого загадочного и богатого человека, когда-либо обитавшего в городе Сан-Франциско».

Энни задумалась на секунду, прочитала ли Фрэнси заметку, нашпигованную слухами и сплетнями, и насколько подобные слухи затронули ее. Энни не пришлось участвовать в похоронах Мандарина в волнах залива Сан-Франциско, хотя она знала и любила его столь же долго, как и Фрэнси, — Энни прекрасно понимала, что ее подруга выполняла последнюю волю покойного и обиды здесь ни к чему.

Выйдя из задумчивости, Энни взялась за телефон и, позвонив в приемную отеля, вызвала свой темно-зеленый «паккард», приказав шоферу подать машину к главному входу. Затем она перебросила пальто через плечо и, затолкав злополучный номер «Кроникл» в карман, села в лифт, который повлек ее вниз, в роскошный вестибюль отеля.

Уже в вестибюле, натягивая перчатки, она, как бы между прочим, спросила портье:

— Сенатор и миссис Вингейт выехали из номера?

— Да, мадам, с полчаса как изволили отбыть.

Энни прошла через высокие стеклянные двери главного входа и, кивнув привратнику, возвышавшемуся колонной в цилиндре у дверей, уселась за руль маленького автомобиля. Одно она знала совершенно точно — что и не подумает сообщать любимой подруге о приезде в город Бака Вингейта с женой Марианной и о том, что они обедали вместе с братом Фрэнси Гарри.

Ао Фонг, слуга-китаец, который состоял на службе у Фрэнси больше двадцати лет, распахнул перед Энни двери и сообщил, что хозяйка находится наверху с Лизандрой и успокаивает девочку.

— Передай ей, чтобы не торопилась, я подожду, — сказала Энни и направилась прямо из прихожей в маленькую гостиную Фрэнси.

Она налила себе изрядную порцию бренди, уселась поудобнее и цепким взглядом окинула комнату. На первом этаже, помимо маленькой, располагались еще три гостиных и библиотека, хранившая на своих полках более двадцати тысяч книг, а также кабинет Мандарина, который простотой и аскетичностью мог поспорить с монашеской кельей. Но гостиная Фрэнси вся дышала уютом и изяществом, присущими женщине со вкусом. На стенах висели картины, собранные по всему свету, а в старинной английской горке со стеклянными дверцами были выставлены статуэтки из драгоценного белого жада. На книжных полках рядами стояли журналы и книги, полы закрывали старинные турецкие ковры времен Оттоманской империи. Диваны были надежно защищены от пыли покрывалами нежных тонов из тончайшей верблюжьей шерсти, а тяжелые шторы из золотистого шелка не позволяли постороннему взгляду проникнуть через окна и нарушить покой обитателей комнаты.

Послышался звук отворяемой двери. Энни подняла глаза и увидела входящую в гостиную Фрэнси.

— Наконец-то Лизандра заснула, — сообщила та со вздохом. — Боюсь, ей сильно будет не хватать дедушки Лаи Цина.

— А разве все мы не подавлены случившимся? — отозвалась печально Энни. — Я могу назвать сотни людей, у которых есть причины испытывать благодарность к нему. Он был великим человеком.

Она протянула Фрэнси газету:

— Ты уже читала? Это «Кроникл», но все газеты пишут одно и то же.

— Да, я читала.

Энни взглянула на подругу с глубочайшим вниманием, однако та выглядела спокойной и собранной. Тем не менее Энни заметила, как краска на мгновение схлынула с ее щек, а рука задрожала, когда Фрэнси сложила газету пополам и, пожалуй, чересчур аккуратно начала разглаживать ее на краю стола.

Энни подумала, что Фрэнси ничуть не потеряла своей привлекательности с момента их знакомства, — ее голубые глаза были печальны, но сохраняли яркость и несравненный цвет сапфира, присущие им в молодости. Длинные, гладкие светлые волосы Фрэнси, уложенные заботливой рукой парикмахера, были заколоты на затылке и у висков крохотными гребнями, усыпанными драгоценными камнями, а белое платье из тонкой шерсти красиво облегало фигуру, подчеркивая ее изящные округлые формы.

— Пожалуй, тебе нужно глотнуть немного бренди, — предложила Энни и добавила сочувственно: — Ты выглядишь не совсем здоровой.

Фрэнси отрицательно покачала головой и откинулась на подушки кресла.

— Я просила его не оставлять мне никаких денег, — сказала она. — У меня и своих более чем достаточно, к тому же за мной остаются дом и ранчо. Кстати, после него осталось много дарственных различным людям на довольно значительные суммы денег. Например, семейство Чен из Гонконга должно получить десять миллионов долларов. Самая же крупная часть состояния отходит к Лизандре — примерно триста миллионов долларов, которые находятся на счетах в самых надежных банках, а также его доля в финансовых и промышленных структурах, которая оценивается, по крайней мере, в три раза больше.

Фрэнси нервно покрутила нитку из великолепных жемчужин, украшавшую ее шею.

— Дом на берегу залива Рипалс со всей обстановкой и произведениями искусства он передал в дар Гонконгу с пожеланием устроить там музей изобразительных искусств, к чему присовокупил значительную сумму денег на дальнейшее развитие будущего музея. Ну и, разумеется, все благотворительные фонды, им основанные, получили самостоятельность.

Энни взглянула на подругу с удивлением:

— Я и не подозревала, что у него так много денег. Я имею в виду, я всегда знала, что он богат, но настолько…

— Ах, Энни, — воскликнула Фрэнси, и ее голубые глаза наполнились слезами, — самая печальная вещь заключается в том, что все эти миллионы не смогли дать ему того, в чем он нуждался по-настоящему — ни образования, ни культуры, ни действительного признания в обществе. С детства он был принужден учиться в бедных китайских кварталах у уличных торговцев, а знание человеческой культуры ему заменила тяга к красоте, данная от Бога. Но общество так никогда и не приняло его. И в этом я виню себя. Если бы не я, то он, по крайней мере, был бы пригнан у себя на родине, в Китае, или китайцами, переехавшими в Америку.

— Возможно, ты и права, Фрэнси, в том, что касается китайцев, но общество в нашем городе никогда бы не примирилось с ним. А ведь именно этого он и хотел. Ради тебя.

В ответ на слова Энни Фрэнси достала из маленькой конторки в стиле империи изящный свиток, перевязанный алой лентой, и когда она развернула его, Энни увидела личную печать Лаи Цина — иероглиф на массивном золотом диске.

— Свое завещание он написал собственноручно по-китайски, — пояснила Фрэнси. — Я хочу, чтобы ты выслушала его последнюю волю.

И она прочитала следующее:

— «Согласно моему желанию, ни один представитель рода Лаи Цин мужского пола не может наследовать главного достояния указанной фамилии, а также занимать руководящие места высокого ранга в созданной мной корпорации. Вместо этого наследники мужского пола должны получать денежную компенсацию, что поможет им начать собственное дело и самостоятельно заниматься бизнесом и пробивать дорогу в жизни, как и положено мужчинам.

За многие годы я пришел к выводу, что женщины обладают неоспоримыми преимуществами перед мужчинами. В этой связи я заявляю, что именно особы женского пола после моей смерти будут наследовать главную часть достояния семейства Лаи Цин. Женщины этого семейства будут обладать не меньшей властью, чем великие вдовствующие императрицы, правившие в свое время в Китае. Но они при этом обязаны оставаться скромными и добродетельными и не допускать, чтобы когда-либо печать бесчестья затронула хоть одного из членов упомянутого рода. Точно так же и они сами обязаны оставаться примером для своих близких во всем — включая дело, которому они будут служить, равно как и в их личной жизни. Всякий, кто принесет семейству Лаи Цин бесчестье и заставит тем самым своих родственников потерять лицо перед миром, навсегда изгоняется из семьи и не может быть принят назад. Когда Лизандре Лаи Цин исполнится восемнадцать лет, она, согласно моей воле, возглавит корпорацию, созданную мной, и станет ее владелицей и верховным тайпаном. Пока же она не достигнет указанного возраста, полный контроль над делами корпорации и решающее слово при решении всех важнейших проблем сохраняет за собой Франческа Хэррисон».

— Мне кажется, несправедливо возлагать на девочку бремя такой ответственности, — воскликнула Энни. — Лизандра еще ребенок, и мы даже не в состоянии сказать сейчас, хватит ли у нее ума и способностей возглавить империю, оставленную ей Лаи Цином. Я уже не говорю о том, захочет ли она сама посвятить свою жизнь бизнесу. Фрэнси, ведь история опять может повториться, и ей придется вести борьбу в мире, где правят мужчины. А кто, как не ты, знает, насколько это трудно.

Фрэнси прикрыла глаза, она не любила вспоминать о прошлом. Помолчав немного, она наконец проговорила:

— Поверь мне, Энни, я не хотела, чтобы Лизандра становилась наследницей Лаи Цина. Надеюсь, ты понимаешь, что как только газетчики доберутся до завещания, ее тут же окрестят «самой богатой девочкой в мире». Они сделают из нее всеобщую игрушку, а я больше всего хотела бы дать ей нормальное детство, чтобы потом она, как положено, вышла замуж, родила детей, короче — была бы счастлива. Но Мандарин тоже желал ей счастья. Он полностью спланировал ее судьбу. Когда она закончит школу, она должна будет отправиться в Гонконг. Ей придется жить в семье его соратника и обучаться азам семейного бизнеса. Ей еще предстоит усвоить, что такое тайпан…

Энни сжала зубы:

— Ты не можешь послать девочку в Гонконг одну, и, помимо всего прочего, когда ты собираешься сказать ей правду о завещании Лаи Цина?

Фрэнси ничего не ответила. Она поднялась с кресла, подошла к окну и, отдернув тяжелые шелковые шторы, долго смотрела в темное окно. Перед ней в тумане мигали мириады огней, но Фрэнси не замечала их. Фрэнси вспоминала, как Мандарин на своем смертном одре настойчиво вопрошал, хорошо ли она помнит обещание, данное ему.

— Энни, — сказала она медленно, — даже ты не знаешь всей правды.

Энни резко встала со своего места и решительным движением разгладила юбку.

— Фрэнси Хэррисон, — проговорила она сердито, — все эти годы мы дружили с тобой, и в моей жизни нет ни единого секрета, о котором бы ты не знала. А вот сию минуту ты признаешься мне, что, оказывается, у тебя есть от меня тайны. Все это было бы не столь важно, если бы дело не касалось Лизандры. Но помни, я имею право знать обо всем, что связано с ней.

Фрэнси с раздражением помахала бумагой с иероглифами перед носом подруги:

— Теперь ты знаешь обо всем, что касается Лизандры. Можешь прочесть и убедиться сама!

— Ты прекрасно знаешь, что я не умею читать по-китайски. В любом случае я не об этом хотела поставить тебя в известность.

— Тогда мне нечего тебе больше сказать. Мандарин управлял нашими жизнями по собственному усмотрению, и ты не можешь не согласиться, что, в конце концов, он всегда оказывался прав. Теперь настала очередь Лизандры. И мое дело — лишь проследить, чтобы все происходило согласно его воле.

Надевая пальто и запахивая большой меховой воротник вокруг горла, Энни бросила на прощание:

— Мне не хочется вступать с тобой в пререкания, Фрэнси Хэррисон, но мне не по вкусу то, как ты собираешься распорядиться жизнью Лизандры, и я никогда не смирюсь с этим. Я же, со своей стороны, постараюсь довести до ее сведения, что она всегда сможет прийти ко мне и будет принята с распростертыми объятиями, в случае если дела обернутся не в ее пользу. Надеюсь, она еще не забыла дорогу к своей крестной, тетушке Энни?

И Энни решительно направилась к выходу, но в последний момент заколебалась и остановилась, уже сжимая в ладони ручку входной двери.

— О, Фрэнси, — вздохнула она с сожалением, — я приехала для того, чтобы успокоить и утешить тебя, а сама сделала все, чтобы расстроить. И что я за женщина, в самом деле?

Фрэнси улыбнулась сквозь слезы, и подруги обнялись.

— Ты такая же, какой была всегда, Энни Эйсгарт, и другой мне не надо.

— Помни только, Фрэнси, что прошлое уже закончилось. И на повестке дня стоит будущее. Будущее — теперь самое главное.

Фрэнси покачала головой:

— Для китайцев прошлое — всегда часть настоящего, дорогая.

— Тем хуже, — пробурчала Энни себе под нос, выходя из дома.

Фрэнси через окно в прихожей наблюдала за тем, как в тумане сначала зажглись, а потом растаяли сигнальные огни маленького «паккарда». Было только девять часов, а Калифорния-стрит опустела. Вверху на холме тускло горели фонари, освещая тротуар вблизи от дома, где прошло ее детство.

Это был самый аристократический район Сан-Франциско, Ноб-Хилл. Разумеется, самого первого дома, построенного отцом Фрэнси, давно не существовало. Он рухнул во время великого землетрясения 1906 года, но ее брат, Гарри Хэррисон, перестроил родовое гнездо почти сразу же после катастрофы.

— Для того, — сказал он как-то раз, — чтобы никто — ни в Сан-Франциско, ни во всей Америке — не смел и думать, что существует сила, включая и волю Божью, способная сокрушить Хэррисонов.

Как позже выяснилось, на это оказалась способной только Фрэнси.

Она продолжала созерцать огни Сан-Франциско, расплывавшиеся из-за тумана, и думала о людях, по-настоящему счастливых людях, которые направлялись в этот момент в ресторан или на танцы, и одиночество охватило ее и, подобно холодному серому туману, стало пронизывать все ее существо, заставляя дрожать. Из-за этой внутренней дрожи она поспешила назад в гостиную и подбросила в камин поленце. Потом свернулась калачиком на диване, завернувшись в мягкое покрывало из верблюжьей шерсти. Тишина заклубилась вокруг нее, будто туман, хозяйничавший на улице, неслышно проник и в дом. Сонно тикали часы, потрескивали дрова в камине, но никакие иные звуки в гостиную не проникали. Вполне могло показаться, что она осталась последним живым человеком на земле.

Именно так она чувствовала себя в детстве, когда закрывалась одна в комнате в большом доме Хэррисонов.

Минуты одиночества тоскливо тянулись одна за другой, и Фрэнси наконец посмотрела на часы. Это были простые золотые часы небольшого размера, которые купил для нее целую вечность назад Бак Вингейт, — впрочем, имя Вингейт тоже всплыло из прошлого, а о прошлом сегодня ночью как раз не следовало думать. Но она думала и невольно вспоминала лицо человека — смуглое, слегка удлиненное и до ужаса привлекательное, врезавшееся в память — лицо, которое она и сейчас в любой момент могла представить себе до последней черточки. Восемь лет прошло, а она все еще помнила его. Маленький портрет ребенка, который он подарил ей однажды на Рождество, по-прежнему стоял на ночном столике у изголовья ее кровати, часы — его подарок — она все еще носила на руке, а его клеймо навеки было запечатлено на ее теле. Она просто не могла разлюбить его и надеялась, что ей больше никогда не придется увидеться с ним снова.

Разве не говорил ей Мандарин перед смертью, что ей необходимо забыть обо всем, что с ней случилось в прошлом, и двигаться вперед, продолжать жить дальше?

Мандарин предупреждал ее, что оглядываться назад не стоит, но сказать всегда легче, чем исполнить, и Фрэнси в такт своим мыслям отрицательно покачала головой.

Она встала с дивана, оправила мягкое белое платье и потянулась. Потом нервно подошла к окну и уже в который раз за ночь раздвинула шторы.

Туман рассеялся, и дом брата отлично просматривался из ее окна. Она увидела ярко, по-праздничному освещенный подъезд и вереницу дорогих лимузинов, в которых сидели шоферы в форменных фуражках и терпеливо дожидались своих хозяев. Гарри задавал очередной из своих знаменитых на весь город вечеров.

Она знала, что, несмотря на ходившие по Сан-Франциско слухи о его финансовых затруднениях, брат ничего не жалел, чтобы ублажить своих многочисленных гостей. Угощение готовили только французские повара, вина на его приемах подавали только самых лучших и дорогих сортов, а поставщики цветов по его команде разорили не одну теплицу, срезая самые восхитительные и экзотические цветы для изысканнейших букетов, от которых невозможно было оторвать глаз. Лакеи носили ливреи цвета крови, столь любимого всеми Хэррисонами, а о прибытии гостей возвещал настоящий английский дворецкий, который в свое время служил у некоего герцога и, по слухам, отличался даже большим снобизмом, чем сам Гарри. Фрэнси знала, что на приемах у брата блистают хорошо воспитанные дамы, затянутые в атласные и кисейные платья от Мейнбуше и сверкающие драгоценностями от Картье, а мужчины выглядят весьма авантажно в черных шелковых галстуках и араках. И, без сомнения, рядом с Гарри будет находиться очередная подающая надежды юная киноактриса. И, без всякого сомнения, она будет из кожи вон лезть, чтобы ублажить его, поскольку брат Фрэнси, несмотря на два развода и репутацию женоненавистника — точно такой же репутацией обладал и их отец, — все еще представлял собой лакомый кусочек для любой искательницы женихов, благодаря высокому положению и своим, правда несколько отощавшим, миллионам.

Она задернула шторы и с тоскою подумала, насколько удачно ее брат выбрал время для празднества. Выглядело так, словно он с радостью отмечал день смерти Мандарина, поскольку мертвый Лаи Цин был уже не в состоянии порочить славное имя Хэррисонов.

Глава 2

В одиннадцать тридцать вечера Гарри Хэррисон пожелал доброй ночи гостям и, стоя у дверей, лично проследил за их отъездом. Исключение составила только одна пара — Бак Вингейт и его жена Марианна. Их Гарри проводил до самого автомобиля. Бак Вингейт происходил из хорошей калифорнийской семьи, разбогатевшей сравнительно недавно. Члены этого семейства умели извлекать прибыль буквально из всего — будь то продажа зерна, доходы с недвижимости и с акций, вложенных в строительство железных дорог, или банковских операций. Марианна, жена Бака, принадлежала к старому аристократическому роду Брэттлов, которые с незапамятных времен поселились в Филадельфии и богаты были уже так давно, что сейчас никто и припомнить не мог, на чем они сделали свое состояние, — просто деньги, словно сами собой, текли к ним со всех сторон. Так деньги делают деньги, часто независимо от воли их владельцев. Подобное обычно происходит с состояниями, которые сложились несколько поколений назад.

Отец Бака учился в Принстонском университете вместе с отцом Гарри, а адвокатская контора Вингейтов вела дела семейства Хэррисонов много лет, таким образом, Бак и Гарри знали друг друга в течение всей жизни, хотя никто не назвал бы их друзьями.

Гарри поцеловал на прощание прохладную, пахнущую духами щеку Марианны, и перед тем как скрыться в просторном чреве комфортабельного лимузина, она в ответ улыбнулась ему одними уголками губ, но ее красивые зеленые глаза при этом смотрели холодно. Марианна выглядела словно прекрасная статуя, и даже ее волосы лежали на плечах крупными, словно вылепленными рукой скульптора локонами. Портрет дополняли идеальной формы ярко-красные губы. Одета Марианна была в темно-синее шелковое платье, которое сидело на ней без единой морщинки, и можно было подумать, глядя на ее безукоризненную внешность, что она только приехала на вечер, а не покидает его.

Гарри прекрасно знал, что Марианна вышла замуж за Бака отнюдь не из-за его привлекательности или солидного состояния, — Марианну прельстила карьера политика, которую выбрал для себя ее будущий муж, а она обожала политику и мир политиков. Вся ее семья была в восторге от политики, и почти все ее живые и умершие родственники отдали так или иначе дань этому занятию. В течение нескольких поколений члены семьи Брэттлов занимали посты в кабинете министров, баллотировались в Конгресс и Сенат, хотя до президентства ни один из них так и не добрался. Марианна избрала Бака, потому что надеялась, что ее обаятельный муж когда-нибудь займет высший в государстве пост. Тот в настоящее время являлся сенатором от штата Калифорния и занимал важные государственные должности уже при двух президентах-республиканцах. Сейчас о нем стали поговаривать как о возможном кандидате в президенты. Все шло именно так, как Марианна и планировала. Она не жалела усилий на осуществление своих планов и умело использовала в нужных сферах политический авторитет своего семейства, равно как и собственные незаурядные умственные способности.

У четы Вингейтов имелся дом на Кей-стрит в Джорджтауне, фамильный особняк в пригороде Сакраменто, обширная квартира на Парк-Авеню, а также впечатляющее загородное поместье Бродлэндз в лесистой части штата Нью-Джерси, которое досталось Марианне от дедушки. Еще у Марианны было двое милых воспитанных детей, скаковые конюшни с породистыми лошадьми, гаражи с дорогими автомобилями и несколько акров прекрасных тенистых лужаек, чтобы пить на них чай и играть в крикет в хорошую погоду.

Короче, у Марианны Брэттл Вингейт было все. И, тем не менее, на свете существовал один человек, который мешал исполнению главного ее желания, — это был второй возможный претендент на высший пост в Белом доме, и звали его Гарри Хэррисон. Марианна знала об этом и оттого ненавидела его.

Она холодно сказала:

— Спокойной ночи, Гарри. Не могу сказать, что я в восторге. Боюсь, что киношники — народ не слишком разговорчивый.

Затем, презрительно смерив взглядом платиновую блондинку в облегающем серебристом платье, терпеливо ожидавшую на ступенях дома возвращения Гарри, добавила:

— Хотя, вероятно, данная Гретхен и обладает некоторыми скрытыми от меня достоинствами.

— Грета, — с улыбкой поправил ее Гарри, думая про себя, что Марианна может быть порядочной сучкой. Но он готов был признать, что она роскошная и весьма умная сучка. Стоило только посмотреть, как она срежиссировала политическую карьеру Бака. Гарри и сам был бы не прочь использовать достоинства Марианны в своих собственных интересах, если бы она оказалась на месте тех двух дур, которые были в свое время его женами.

— Спокойной ночи, Гарри, — попрощался с хозяином Бак, с облегчением устраиваясь на сиденье автомобиля и недоумевая, какого черта его занесло на этот прием. В конце концов, он занятой человек, и его время не принадлежит ему, но ведь Марианна, которая ведала его «социальными» связями, имевшими обыкновенно политическую окраску, зачем-то потащила его на обед к Гарри Хэррисону. Он вопросительно взглянул на жену, когда они уже находились на порядочном расстоянии от дома второго кандидата в президенты.

— Не могла бы ты мне членораздельно объяснить, какого черта мы тут делали. Ты ведь прекрасно знаешь, что я терпеть не могу этого парня, — добавил он сердито.

— Я же говорила тебе, дорогой, что его имя еще много значит для некоторых денежных мешков в Сан-Франциско, а трое или четверо из них присутствовали на его вертепчике сегодня.

— Мне совершенно наплевать на Гарри и на его денежных мешков, — холодно заявил Бак. — Больше не заманивай меня на подобные вечеринки.

— Просто я подумала, Бак, что твоя адвокатская контора по-прежнему ведает делами Хэррисонов, поэтому с твоей стороны не слишком-то умно совершенно его игнорировать. Но если ты действительно так уж его ненавидишь, мы постараемся больше у него не бывать, — ответила Марианна с примирительными нотками в голосе.

Когда их автомобиль проезжал мимо дома Франчески Хэррисон, она заметила, что муж повернул голову и взглянул на освещенные окна, но никак не отреагировала на это.

Хэррисон, проводив Бака и Марианну и помахав рукой вслед сигнальным огням их автомобиля, обратил внимание, что, проехав по улице Калифорнии, он повернул в сторону отеля «Эйсгарт Армз», где семейство занимало так называемый Королевский номер, поскольку Марианна посчитала дурным тоном останавливаться до времени в Президентском номере.

Внизу, у подножия холма, горели окна лишь в двух зданиях — в клубе «Юнион пасифик» и в доме его сестры Фрэнси.

Гарри вдруг вспомнил, что перед началом своего званого обеда прочитал в «Сан-Франциско экзаминер» о смерти Мандарина Лаи Цина. В заметке, посвященной этому событию, задавался весьма любопытный вопрос о том, насколько велико состояние почившего в бозе китайского богача. Заметка называлась «Лаи Цин — миллионер», и, естественно, в ней упоминалось о скандальных отношениях между его сестрой и проклятым китаезом.

В очередной раз имя Хэррисонов втаптывалось в грязь, и Гарри почувствовал, как в его груди привычно разрастается желание разделаться с сестричкой. Он с горечью подумал, что если когда-либо у Мандарина существовало намерение уничтожить его, то сейчас для этого самое подходящее время — смерть китайца опять возрождала к жизни старый скандал, хотя именно теперь Гарри хотелось бы меньше всего на свете оказаться в центре внимания газетчиков.

Он медленно поднялся по ступеням, едва взглянув на молодую киноактрису, ожидавшую в вестибюле его возвращения. Она призывно улыбнулась ему, но Гарри даже не замедлил шага.

— Попросите Хавкинса вывести машину из гаража и отвезти мисс Волфи в ее отель, — небрежно обратился он к дворецкому.

Девушка в изумлении проводила глазами его удаляющуюся спину — как же так, ведь они провели вместе три недели, полные любви, и она имела права ожидать, по крайней мере, что ей хотя бы вежливо пожелают спокойной ночи. Но через минуту, когда Гарри вошел в свой кабинет и захлопнул дверь, он уже забыл о самом существовании мисс Волфи. Девушка стала для него частью прошлого.

Гарри погрузился в мягкий кожаный диван и положил ноги на карточный столик из красного дерева. Он кипел от злости, думая одновременно и о сестре, и о Марианне Брэттл Вингейт. Одну он ненавидел, потому что она оказалась продажной девкой и вываляла его имя в грязи, а другую — потому что слишком задирала нос и изображала из себя недоступную леди, кроме того, сегодня вечером она дала ему понять, что имеет на него зуб, и это, несмотря на все его старания, чтобы вечер прошёл как можно лучше. Стоило ли покупать лакеям новые ливреи, тратить целое состояние на закуски и вина и дарить каждой идиотке по букету, которого ни одна из них не стоит. А ведь у них с Марианной своего рода «особые отношения»!

Гарри обладал вполне привлекательной внешностью — он был высок, широк в плечах и носил бороду, как и его отец. Его глаза светло-голубого цвета имели пронзительное выражение, однако светло-русые волосы хотя и сохранили свой блеск, но уже начали редеть на затылке. Самое же главное — ему нельзя было отказать в обаянии, тщательно выверенном и отработанном годами рассеянной жизни. Вообще-то он пользовался признанным успехом среди особ противоположного пола, но сегодня вечером Марианна дала его гордости довольно-таки увесистый щелчок: он посадил ее на почетное место — справа от себя, и она тут же, не обращая на него никакого внимания, принялась увлеченно беседовать с одним из наиболее известных голливудских продюсеров и владельцем Волшебной студии Зевом Абрамом. Когда же Гарри попытался задать ей какой-то невинный вопрос, она вонзила в него свои холодные зеленые глаза и отчеканила официальным тоном: «Бак и я сейчас сократили до минимума большие выходы в свет. Мы ходим лишь на обеды к нескольким близким друзьям или в небольшие интимные компании, где все свои и можно говорить откровенно. Мы, например, считаем, что не дело проматывать огромные деньги на такие вечера, как ваш, особенно когда из памяти еще не изгладилась кошмарная Депрессия, поразившая всю страну». И улыбнулась слегка, чуть-чуть презрительно, кончиками губ. Она не могла не догадываться, что пирушка была устроена специально, чтобы произвести впечатление и на нее с Баком, и на прочих состоятельных гостей, дабы убедить их вкладывать деньги в его нефтяные скважины, и хотела дать ему понять, что не поддалась на его уловку. Она, черт возьми, прекрасно понимала, что без ее поддержки у него нет шансов заполучить вкладчиков.

Гарри налил себе бренди и застыл на мгновение, глядя, как коричневая маслянистая жидкость искрится в тонком хрустальном бокале баккара.

Он откинул голову на спинку дивана и заставил себя вспомнить, как за одну ночь потерпел крушение рынок ценных бумаг и его акции вполовину упали в цене, а еще через несколько дней их стоимость сократилась в десять раз. А потом началась Депрессия, и уже встал вопрос — жить или не жить его банку. Конечно, ему не пришлось бы ликвидировать свой офис на Уолл-стрит и идти продавать в переходах яблоки по десять центов за фунт, но действительность упрямо твердила одно — богатства Хэррисонов, в сущности, больше не существовало. Небольшие деньги продолжали поступать благодаря удачной спекуляции, которую он провернул несколько лет назад, но они словно проваливались в многочисленные дыры, образовавшиеся в его бюджете от убыточных предприятий, которые он, как глава семьи Хэррисонов, считал своим долгом поддерживать. Одним из таких предприятий были и нефтяные скважины, которые его рабочие бурили целый год день и ночь — и все без результата. Будто в трубу улетали время и деньги, а скважины требовали больше и больше. Вот почему он раскошелился на дорогой прием нынче вечером.

Он залпом допил бренди, припомнив старую семейную легенду о том, как его дедушка в свое время хранил в сейфе в Калифорнийском банке золотые слитки, и устало подумал, что дед, как всегда, был прав. Золото — единственный надежный гарант во времена финансовых неурядиц. Ах, как ему сейчас нужна помощь. Необходим капитал для создания новой компании, которая занялась бы разработкой нефтяных скважин на Калифорнийском побережье. Он потому и пригласил Бака Вингейта на прием, чтобы само его присутствие убедило колебавшихся богатых приятелей финансировать новый проект. Он хотел показать всем, что, в сущности, не особенно нуждается в деньгах, а просто предлагает друзьям поучаствовать в деле, которое не могло оказаться проигрышным. Но всю игру испортила Марианна. Она сразу же повела себя как герцогиня, оказавшаяся в окружении мелких вассалов, достаточно вспомнить, как она в недоумении посматривала вокруг себя, будто спрашивала, как это она и ее муж затесались в столь плебейское общество. Несомненно, Марианна сучка, но сейчас ему хотелось, чтобы она или подобная ей находились на его стороне.

Гарри налил себе еще одну порцию бренди. Ему, как никогда, нужен союзник. Пришла пора найти женщину, у которой были бы деньги и власть и которая хотела бы достичь кое-чего в этом мире. Стоит только взглянуть на Бака и его жену. Если бы его жена хоть немного походила на Марианну, он мог бы спокойно сидеть дома и стричь купоны, а, кроме того, возможно, и поглядывать на сторону. Он был уверен, что женщина, подобная Марианне, не стала бы возражать против шалостей своего супруга. Напротив, она, может быть, стала бы даже поощрять некоторые из них, не сулящие особых неприятностей, поскольку увлечения мужа позволили бы ей не затруднять себя по пустякам и сосредоточиться на более важных вещах — ну, там, заботах о доме и детях, выборе слуг, участии в благотворительных вечерах, походах к портному. Самое же главное — такая женщина, как Марианна, смогла бы уделить достаточно времени политической кухне, на которой бы готовился успех ее супруга, она бы активно участвовала во всевозможных политических митингах, выступала на собраниях и тщательно подбирала знакомых в самых высоких сферах, исходя из принципа — что полезно моему супругу, полезно и мне.

Но такой женщины у Гарри пока не было, а Марианна, вместо того чтобы по-дружески помочь, сегодня вечером, в прямом смысле слова, подставила ему ножку.

Гарри опять выпил, уносясь воспоминаниями к женщинам, которых он знал в своей жизни, ко всей этой бесконечной веренице любовниц, однодневок, жаждущих денег, к женам, которые не стоили его любви и которых он не любил, и, конечно же, к Фрэнси. Господи, он помнил ясно, словно это случилось вчера, как его отец говорил ему, еще совсем ребенку, что его сестра сошла с ума и не заслуживает более чести носить славную фамилию Хэррисон. На похоронах своей матери Гарри впервые по-настоящему ощутил собственную значимость — он именовался наследником и сыном, а Фрэнси оставалась обыкновенной девчонкой, с которой можно было не особенно считаться.

Глава 3

Фрэнси не могла заснуть. Ей казалось, что она слышит голоса людей и шум автомобилей, когда гости ее брата Гарри покидали его дом. Мысли Фрэнси, помимо ее воли, опять отправились в путешествие в прошлое, куда им отправляться вовсе не следовало.

Ее первым сознательным воспоминанием было рождение брата. Шел 1891 год. Тогда ей исполнилось всего три года, и она, выкарабкавшись из кроватки в детской, находившейся на третьем этаже, спустилась на цыпочках по лестнице вниз, пытаясь выяснить, отчего в доме поднялся такой шум. Огромный холл, отделанный дубовыми панелями и витражами и украшенный по краям мраморными опорами в итальянском стиле, был залит огнями, и в нем стало светло как днем. Слуги в бордовых ливреях сновали взад и вперед, из кухни в столовую и обратно, неся на блюдах всевозможные закуски под непосредственным наблюдением Мейтланда, англичанина-дворецкого.

Прижавшись к перилам, она с любопытством и удивлением наблюдала за жизнью, доселе ей совершенно неизвестной. Обрывки разговоров доносились до нее из столовой, и она даже различила громоподобный голос отца, выкрикивавший какие-то команды Мейтланду. Потом и сам дворецкий, как всегда, совершенно невозмутимый, в свою очередь, пролаял что-то одному из слуг. А потом ей пришлось притаиться в углу, потому что тот кинулся мимо нее вверх по лестнице.

Через несколько минут слуга вернулся, тщательно прижимая к себе туго спеленутый сверток. Это был ее недавно родившийся братик, о котором она знала только, что он спит в колыбельке рядом с маминой кроватью и которого ей разрешили увидеть лишь однажды, когда отец находился в отъезде. «Он ведь боится микробов, дорогая», — объяснила мама. Слуга умчался со свертком в направлении кухни, а Фрэнси в ужасе прижала ладошку ко рту — неужели они хотят засунуть малютку в печь и изжарить к обеду?

Девочка в страхе прижалась к перилам и увидела, как несколькими минутами позже Мейтланд важно пересек холл и направился в столовую, держа на вытянутых руках огромное серебряное блюдо, закрытое большим серебряным же колпаком.

Страх придал Фрэнси силы, и она ринулась вслед за дворецким. Черно-белый в шашечку мраморный пол холла оказался очень холодным и скользким под босыми ногами, но она храбро добежала до столовой и ворвалась туда через неплотно закрытые двери.

Перед ней простирался бесконечно длинный стол, плотно заставленный серебряной и хрустальной посудой и залитый огнем свечей, горевших в многочисленных канделябрах. Вина сияли рубиновым светом в графинах, а по всему залу вился и стлался кольцами голубой сигарный дымок. Во главе стола сидел ее отец, Гормен Хэррисон. Он был высок ростом, носил бороду и обладал богатырским сложением. Он буквально излучал власть и самоуверенность, которые ему доставляли его богатство и положение в обществе. Его глаза строго следили за Мейтландом, несущим громадное блюдо по направлению к нему. Вдруг он постучал ножом по бокалу, и двадцать три человека, сидевшие за столом в комнате, послушно замолкли.

— Джентльмены, — громыхнул Гормен, — я пригласил вас сегодня вечером в мой дом не только потому, что мне нравится ваше общество, и не для того, чтобы обсуждать вопрос, как сделать наш Сан-Франциско еще более красивым и процветающим. Нет, господа! Сейчас перед вами на столе находится все самое лучшее, что дом Хэррисонов в состоянии вам предложить, но есть еще нечто чрезвычайно важное, что я хотел бы продемонстрировать. Нечто совершенно особенное.

Отодвинув стул, он поднялся во весь рост и торжественно снял серебряную крышку с блюда.

— Джентльмены, — сказал он с гордостью, — позвольте представить вам моего сына и наследника — Гормена Ллойда Хэррисона-младшего.

Крошечный ребенок, почти голенький, если не считать короткой рубашечки, спал на блюде на постели из зеленого мягкого папоротника, совершенно не обращая внимания на смех и аплодисменты. Схватив блюдо и подняв его высоко над головой, Гормен прорычал:

— Джентльмены! Предлагаю тост за моего сына.

И все торжественно выпили за здоровье ребенка самый лучший портвейн, который когда-либо производили виноградники.

Фрэнси стояла у дверей незамеченная и наблюдала, как серебряное блюдо с крохотным человечком на нем передавалось из рук в руки вокруг стола. Малыш по-прежнему оставался тихим и спокойным, как ее тряпичная кукла. Внезапно бросившись к отцу, она огласила комнату страшным ревом.

— Останови их, папочка, останови, — кричала она, обхватив ногу отца ручонками, — не дай им съесть маленького!

— Франческа! — Сила гнева, прозвучавшая в голосе отца, в одно мгновение заставила девочку замолчать. Жестом он приказал слуге убрать дочь из столовой, и тот принялся отдирать ее руки от ног отца, обтянутых безупречными полосатыми брюками.

— Я поговорю с тобой утром, — напутствовал Гормен дочь тихим голосом, но от его тона она похолодела с ног до головы.

В тот вечер Фрэнси в первый раз поняла, что отец не любит ее.

«Ненависть» — пожалуй, слишком сильное слово, чтобы описать отношение Гормена Хэррисона к собственной дочери. Для него она попросту не существовала. Больше всего на свете он желал заполучить сына, поэтому все свои силы, энергию и мечты он сосредоточил на воспитании маленького Гарри, чтобы со временем сделать из него достойного главу Торгового и сберегательного банка Хэррисонов, так же как и множества других принадлежавших Хэррисонам предприятий, которые позволяли вести роскошную жизнь всему семейству и пополняли постоянно увеличивающееся состояние.

Гормен постоянно подчеркивал, что его отец происходил из старинного рода первых переселенцев из Филадельфии, а прадед его матери прибыл в Америку на борту корабля «Мейфлауэр». К сожалению, все его рассуждения были слишком далеки от правды. Правда, его отец, Ллойд Хэррисон, и в самом деле являлся выходцем из семьи эмигрантов, прибывших в Америку из Англии, то есть считался янки, но аристократизмом не отличался. Ллойд был всего-навсего странствующим торговцем, целью в жизни имевшим сорвать легкий заработок, неважно какими средствами, и ублажить любую смазливую бабенку, польстившуюся на его внешность и решительную манеру обращения.

Ллойд приехал в Сан-Франциско, город палаток и хижин, имея в кармане двадцать тысяч долларов, которые он заработал, продавая поселенцам на Диком Западе огнестрельное оружие и патроны к нему. Довольно быстро он направил свои таланты на золотодобытчиков, действуя ловко и не брезгуя ничем: он продавал, закладывал, перепродавал золотоносные участки и золотой песок, а также торговал всем, чем придется, начиная от полотняных палаток, ломов, лопат, сахара и чая и кончая виски, оборудованием для многочисленных баров и пружинами для металлических кроватей, пользовавшимися большим спросом в борделях.

Иногда он брал плату наличными, а иногда и акциями местных золотодобывающих компаний, которые в те времена почти ничего не стоили. Со временем именно эти акции сделали его богатым человеком. Будучи натурой легковесной и подвижной, Ллойд никогда особенно за акции золотодобытчиков не держался, и когда они поднялись в цене до тысячи долларов за штуку, он их запродал, а на вырученные средства приобрел крупные земельные владения в окрестностях тогда еще ничтожного городишки. Однако Сан-Франциско начал бурно развиваться, и тогда Ллойд, поделив купленную совершенно бесплодную землю на участки, стал распродавать их по отдельности, и каждый участок стоил теперь целого состояния. Таким образом, хотя сам Ллойд Хэррисон ни разу в жизни не прикоснулся ни к лому, ни к лопате, без которых не обходится ни один старатель, он, тем не менее, ухитрялся превращать в золото все, что находилось в пределах досягаемости его цепких рук. Восемнадцатикаратовые слитки один за другим обретали покой в его сейфе в Калифорнийском банке.

Уже через два года Ллойд стал миллионером, а через пять лет — мультимиллионером, но по-прежнему он предпочитал атмосферу палаточных городков золотоискателей уже появлявшимся фешенебельным салонам быстро растущего Сан-Франциско.

Однажды, по совершеннейшей случайности, он оказался владельцем значительной партии модных платьев и шляпок с перьями, доставленных пароходом из Франции. В те времена в Сан-Франциско явно чувствовался недостаток представительниц слабого пола, поэтому Ллойд двинулся вместе с грузом в единственное место в городе, вернее, в пригороде, где в тот момент прокладывали серебряные рудники и где одновременно концентрировались и женщины, и деньги. Это была улица публичных домов в поселке старателей, именовавшемся Вирджиния-Сити. Там он продал с полдюжины модных платьев и примерно столько же комплектов шелкового белья Бесси Мелони, цветущей темноволосой хозяйке публичного дома, носившего ее собственное имя, причем обсуждение условий сделки затянулось далеко за полночь. Бесси оказалась весьма милой и сговорчивой, да и заведение ее процветало, поэтому он неплохо нажился на торговле платьями и лифчиками, но, в сущности, ни ему, ни ей ничего, кроме этого, оказалось не нужно. На том бы дело и закончилось, если бы он, вернувшись через два месяца в Вирджиния-Сити с новой партией дамского товара, не узнал, что Бесси беременна.

Мисс Мелони уже перевалило за тридцать четыре, и у нее не было детей, поэтому она решила сохранить ребенка Ллойда. Тот выслушал ее, перекинул ей через стойку бара пару тысчонок и, пожав плечами, пообещал время от времени ее навещать. Выйдя от Бесси, он почти сразу же выкинул всю историю из головы.

Когда Ллойд через год снова оказался по делам в Вирджиния-Сити, ему сообщили, что Бесси умерла при родах, а за ее ребенком-мальчиком, как оказалось, приглядывают по очереди все девушки из заведения. Ллойд глянул на дитя, мирно спавшее в плетеной корзине, которая стояла на полке в баре рядом с бутылками, и с некоторой долей печали отметил про себя, что дитя вступает в жизнь не только в потоках сигаретного дыма, но и под аккомпанемент приправленной крепким словцом отнюдь не изысканной речи.

Тогда он неожиданно для всех снял корзину с полки и двинулся вместе с ней к выходу.

— Это мой ребенок, — твердо заявил Ллойд присутствующим, — и он возвращается к себе домой.

Но для начала ему пришлось выстроить дом. Он тщательно выбрал участок земли на вершине почти пустовавшего тогда Калифорнийского холма и воздвиг там самый первый из больших домов в городе. Позднее Калифорнийский холм стал именоваться «Ноб-Хилл», или «Гора благородных», поскольку люди, селившиеся там, напоминали набобов Востока и являлись самыми могущественными и богатыми гражданами в Сан-Франциско. Ллойд потратил около миллиона долларов, создавая настоящий дворец для своего сына, и, уж конечно, постарался, чтобы там все было по высшему разряду. Пока дом строился, Ллойд нанял номер в «Восточном» отеле, где и поселил наследника, предоставив его заботам многочисленных служанок и нянек. Сам же вернулся к более привычной для него жизни, центром которой были серебряные рудники в пригороде.

Когда дом, в конце концов, построили, выяснилось, что он занимает целый квартал. В нем было шестьдесят комнат, включая комнату для занятий живописью, куда из французского замка доставили огромную деревянную панель, расписанную средневековыми мастерами. Зал для игры в мяч украшали зеркала в два человеческих роста, и поговаривали, что он является точной копией исторического зала в Версале. Полы и ванные комнаты были облицованы мрамором, вывезенным из Италии. Стены украшали три сотни серебряных подсвечников и сорок хрустальных канделябров, доставленных из Венеции, а дубовые панели, которыми обшивали стены и массивную лестницу, привезли из старинного английского поместья, которое, по слухам, принадлежало потомку королевского рода Стюартов, Высокие стрельчатые окна завесили бархатными и атласными драпировками из Лиона, а полы укрыли знаменитыми персидскими коврами. Конюшня, располагавшаяся на заднем дворе, не уступала по роскоши самому дому. Стойла из карельской березы, отполированной до блеска, были украшены декоративными орнаментами из серебра, а полы из наборного дубового паркета покрыты брюссельскими коврами. На стенах здесь, как и в доме, располагались неизменные серебряные канделябры. Не удивительно, что первое время после постройки дома в городе только о нем и говорили.

Сын Ллойда Хэррисона, Гормен, воспитывался няньками и гувернантками и уже в возрасте семи лет управлял домом, подобно средневековому тирану. Его слова были законом.

— Ты им скажи, сынок, — посмеивался папаша, глядя, как мальчишка раздает приказы домашней челяди, — покажи им, кто в доме хозяин!

Когда Гормену исполнилось десять, Ллойд послал его учиться на восток страны в ужасно дорогую частную школу, где наследник должен был получить знания по части того, как вести себя с солидными людьми.

— Ты слишком долго прожил в окружении бабешек, — напутствовал он сына на дорогу.

Гормен не отличался особыми способностями, но обладал высоким ростом, светлой шевелюрой, довольно привлекательной физиономией, а также всегда имел в своем распоряжении крупные суммы свободных денег, о которых не должен был никому отчитываться. В школе он быстро сошелся с компанией таких же, как он, повес, и довольно весело провел «школьные годы», наслаждаясь жизнью и новым для него мужским обществом. В восемнадцатилетнем возрасте он поступил в Принстонский университет и вернулся домой с дипломом в кармане, когда ему исполнился двадцать один год, глубоко сознавая собственную значимость в этом мире. Так Гормен Хэррисон превратился в новоиспеченного аристократа.

Тем большим шоком стала для него новость о происхождении его матери — Бесси Мелони из публичного дома, носившего ее имя, новость, которую ему поведал отец, отчасти под воздействием горячительных напитков. Оскорбленный в лучших аристократических чувствах, Гормен похоронил эту тайну в глубине души и с тех пор возненавидел свою так называемую «мать», а заодно и всех женщин вообще.

Для привлекательного молодого человека, каким был Гормен, он на удивление мало уделял внимания женскому полу, неизменно предпочитая мужскую компанию и занятия спортом, женщин же рассматривал как неполноценную часть рода человеческого, предназначенную исключительно для развлечения джентльменов и не стоившую по большей части тех денег, которые джентльмены на них тратили.

Ллойд умер, когда Гормену шел двадцать второй год. Он остался единственным наследником огромного состояния в восемьдесят пять миллионов долларов. Гормен похоронил своего отца с великой пышностью, а потом устроил грандиозные поминки в семейном гнезде Хэррисонов. На поминки были приглашены все мало-мальски выдающиеся люди Сан-Франциско, причем большинству из них богатство досталось тем же путем, что и отцу Гормена. Покончив с ритуальными обязанностями, Гормен приступил к весьма важному делу, пытаясь создать новый, сильно облагороженный миф о происхождении и жизни своего отца, а также замолчать некоторые факты собственного рождения. Кроме того, он, как пловец в воду, кинулся с размаху в бурные волны деловой жизни. Он преуспел в обоих предприятиях, за десять лет стал столпом местного общества и утроил оставленное ему состояние. Гормен был весьма скрытен в том, что касалось его личной жизни и сексуальных привязанностей, и для широкой публики всегда выглядел идеалом предпринимателя.

В тридцать два года он все еще оставался холостяком, но уже почувствовал насущную потребность иметь сына и наследника семейного бизнеса Хэррисонов. В этой связи он начал поиски приемлемой для себя супруги.

С Долорес де Сото он познакомился на танцах в соседнем, похожем на его собственный, доме, также расположенном на Ноб-хилле. Кружась с ней в вальсе и сжимая тонкую талию девушки, он меньше всего думал о ее темно-синих глазах, развевающихся белых юбках и о прочих глупостях, зато прекрасно отдавал себе отчет в том, что де Сото были потомками настоящих испанских аристократов, а их семейство славилось красивыми, породистыми сыновьями. Гормен, сын странствующего торговца и шлюхи, в не меньшей степени, чем произвести на свет сына, желал обрести устойчивые связи в высшем обществе. И то и другое было для него равно важно. Он знал, что в прошлом семья де Сото владела огромными латифундиями, насчитывавшими много тысяч акров первосортной земли, но со временем, из-за дурного ведения хозяйства, наследство испанских грандов пришло в упадок и сократилось до небольшого ранчо в долине Сонома. Но хотя у них и не было денег, в том смысле как понимал деньги Гормен, зато их родословное древо уходило корнями в глубь веков, вплоть до времен Изабеллы Испанской.

Гормен предложил отцу Долорес встретиться и побеседовать. Договоренность довольно быстро была достигнута, и высокие стороны подписали брачный контракт. По договору, де Сото оставляли ранчо в приданое за Долорес, а сами переселялись в Мексику, откуда были родом, получив за это от Гормена весьма крупную компенсацию. Долорес же через несколько недель уже направлялась к собору Святой девы Марии в качестве невесты Гормена Хэррисона в окружении трехсот тщательно подобранных гостей, которые потом приняли участие в свадебных торжествах. Таким образом, Долорес превращалась в нераздельную собственность своего мужа, который мог распоряжаться ею по собственному усмотрению, а также становилась своего рода сосудом для вынашивания наследника славного семейства Хэррисонов. Кроме того, ей следовало демонстрировать себя обществу и появляться вместе с мужем на людях в тех случаях, когда, согласно общественному мнению, присутствие жены считалось необходимым.

Долорес знала, зачем Гормен на ней женился, и поэтому вздохнула с облегчением, когда поняла, что забеременела. Гормен пригласил лучшего в Сан-Франциско врача, чтобы тот осмотрел ее, и трясся над ее здоровьем, как курица над яйцом. Но она день ото дня слабела и слабела, ее глаза стали похожи на два больших голубых бассейна и резко выделялись на бледном лице, волосы же потеряли свой первозданный блеск. Гормен решил, что климат Сан-Франциско и частые туманы вредны для здоровья беременной женщины, и отправил ее на север, на семейное ранчо, где и оставил на попечении сиделки. Он специально купил в Джерси особых породистых коров, чтобы у жены всегда были свежие сливки и молоко. Лучший мясник города ежедневно отсылал на ранчо, предварительно пересыпав битым льдом, отборные куски лучшей вырезки. Гормен также нанял искусного повара, чтобы тот следил за диетой Долорес и готовил ей пищу.

Долорес едва исполнилось девятнадцать лет, и она чувствовала себя чем-то вроде жирного тельца, предназначенного для заклания. Она получила хорошее воспитание, говорила тихим, нежным голосом, была застенчива и более всего боялась холодности мужа и его гнева. Она делала все, чтобы ублажить его. Ради него она стала носить шиньон, одеваться, как положено замужней даме из общества — неброско, но дорого, она улыбалась, как положено, находясь всегда слева от своего господина, когда они присутствовали на семейных обедах или посещали городские торжества. Ведь он хотел, чтобы она вела себя именно так. Тем не менее, она догадывалась, что судьба его любимых собак — Грейт Дейн, Конга и Принца — волнует его куда больше, чем ее собственная.

Когда она уже была на седьмом месяце, Гормен вернул ее назад в Сан-Франциско, обеспокоенный тем, что ребенок может появиться на свет раньше, чем положено, и Долорес, поправившаяся и поздоровевшая, поселилась во вновь обставленных комнатах на первом этаже: Гормен не хотел, чтобы жена напрягалась, поднимаясь по лестнице. Ей не разрешалось также вставать с постели раньше полудня, затем она совершала неспешную прогулку на экипаже. Долорес умирала от скуки и от ужаса, что вдруг столь ожидаемый мужем сын не родится.

На свете не существовало ни одного человека, кому бы она могла раскрыть душу, — ее мать умерла, а сестер у нее не было. Отец и братья, благодаря брачному договору, подписанному с Горменом, прикупили себе большое поместье на озере Чапала в Мексике, и теперь, можно сказать, их она тоже лишилась, а друзья как-то сами собой растаяли после брака. Тоска давила на нее, словно тяжелое пыльное одеяло, временами Долорес даже желала, чтобы ее ребенок никогда не родился. По отношению к этому будущему существу она не испытывала никаких эмоций, хотя и носила его под сердцем. Если на свет появится мальчик, она сразу потеряет его — он будет сыном одного только Гормена, если девочка — муж навсегда возненавидит ее за это. В обоих случаях она проигрывала.

Когда у Долорес наконец начались схватки в дождливый сентябрьский вечер, Гормена вызвали из клуба «Пасифик», где он обедал с друзьями значительно чаще, чем дома с женой. Его голос дрожал от возбуждения, он успокаивал Долорес, говорил, что все пройдет удачно, что рядом, на расстоянии вытянутой руки, лучшие доктора, целых три, а когда все закончится, он купит ей яхту, еще больше, чем «Северная звезда» Вандербильта. Весной же, когда она окрепнет, а ребенок подрастет настолько, что его можно будет оставить на нянек, они отправятся в Европу. Он обещал, что завалит ее платьями и мехами из Парижа, закажет алмазную диадему у королевских ювелиров в Лондоне, подарит дворец в Венеции, — короче говоря, все, что она захочет. Но глаза Гормена смотрели жестко, словно говоря: «Все это произойдет, разумеется, когда я получу от тебя сына».

Роды продолжались тридцать шесть долгих часов, а когда ребенок родился, врачи посмотрели друг на друга и мрачно покачали головами. Было решено, что самый пожилой и уважаемый из них пойдет и расскажет о родах мужу.

— Боюсь, что на свет появилась девочка, сэр, — едва слышно прошептал седой доктор, избегая смотреть Гормену в глаза. Пожалуй, впервые за свою практику ему пришлось извиняться перед отцом за рождение ребенка.

Гормен промолчал. Он подошел к окну и, не говоря ни слова, уставился на дом Марка Хопкинса, расположившийся напротив.

Через некоторое время он произнес:

— Сколько времени нужно ждать?..

Помня о разговоре между Горменом и его женой о поездке в Европу, доктор Венсон переспросил:

— Вы хотите сказать, сколько времени необходимо подождать, прежде чем ваша супруга будет в состоянии отправиться в путешествие?

— Нет, идиот, — взревел Гормен, отходя от окна и всей своей массой нависая над врачом. — Я спрашиваю, сколько надо ждать до того, пока она будет в состоянии забеременеть снова?

Старый врач пристально взглянул на миллионера.

— Мистер Хэррисон, — проговорил он ледяным тоном, — ваша супруга только что дала жизнь ребенку. И хотя вы не справились о ее самочувствии, хочу сообщить вам, что она истощена и страдает от болей. Смею вас уверить, что ваша супруга еще очень молода, поэтому не сомневаюсь, что весьма скоро она сможет подарить вам столь ожидаемого вами сына. Пока же советую вам слегка успокоить нервы и вести себя с женой помягче. Гормен пожал плечами:

— Извините, доктор, я погорячился. Вы не представляете, как важно для меня иметь сына.

— А также, — поклонился врач, — надеюсь, и дочь.

Гормен так и не пришел навестить жену, и Долорес хотелось одного — умереть. Молоко у нее пропало, и пришлось срочно искать кормилицу. Когда ребенка принесли показать матери, она отвернулась лицом к стене — девочка олицетворяла для нее крах всей ее жизни.

Спустя три дня Гормен наконец постучал в дверь ее спальни. Он не принес с собой ни подарка, ни цветов — просто подошел к кровати, где лежала Долорес, и холодно посмотрел на нее сверху вниз.

— Ты довольно бледна, — подытожил он свои наблюдения, — но думаю, что уже достаточно оправилась и через некоторое время тебе следует вернуться на ранчо. Там ты сможешь восстановить силы.

Она нервно перебирала пальцами край тонкой батистовой простыни. Что ей оставалось делать? Долорес молча кивнула в ответ, выражая согласие.

Гормен продолжал:

— Наши семьи всегда славились прекрасными сыновьями. То, что случилось с тобой сейчас, на столько важно. Следующий ребенок обязательно будет мальчиком.

Долорес тихо спросила:

— Хочешь взглянуть на нее?

Гормен едва удостоил взглядом нежно-розовый сверток, который ему с готовностью протянула одна из сиделок.

— Я хотела бы назвать ее Франческой, — сказала Долорес, — в честь моей матери. В том случае, разумеется, если у тебя нет желания назвать девочку именем своей мамы, — торопливо закончила она.

— Франческа — хорошее имя, — бросил ее муж, направляясь к выходу, — но я настаиваю, чтобы обряд крещения проводился у нас дома.

Долорес опять с готовностью кивнула. Она слишком хорошо понимала, что повода устраивать большие празднества нет. Кроме того, она ясно сознавала, что ее положение в доме Гормена будет зависеть только от одного, способна или не способна она подарить ему сына. А Гормен слыл весьма нетерпеливым человеком.

Гормен отправил жену и дочь на ранчо и еще раз проконсультировался у врача — доктор Венсон был отлучен от дома, и Гормен беседовал с другим, — сколько времени должно пройти, прежде чем его жена будет в состоянии возобновить супружеские отношения. Он постарался учесть все обстоятельства, в том числе и хрупкое здоровье Долорес. Гормен ни разу не навестил жену и дочь на ранчо, где они пробыли шесть месяцев, — ровно столько, сколько потребовал врач. Но в тот самый день, когда истек указанный срок, Гормен велел Долорес срочно возвращаться в Сан-Франциско.

Долорес с сожалением оглянулась на исчезавшее вдалеке ранчо, когда их экипажи двинулись в обратный путь. Она снова покидала свое родовое гнездо, затерянное в зеленых горах, обнесенное простым деревянным забором и обсаженное пирамидальными тополями. Этот простой, грубо сработанный из дерева дом был ей куда более родным, чем роскошная усадьба Гормена на Ноб-Хилле. Кричащей роскоши жилища в Сан-Франциско она предпочитала близость природы и естественные условия жизни. Кроме того, здесь она не испытывала мучительного, изматывающего страху, который вселяло в нее ежедневное общение с мужем, на время в ее душе воцарился мир, и она смогла наконец поближе узнать свою дочурку.

На свежем воздухе Франческа ожила, поправилась и в шесть месяцев выглядела розовощеким, крепким ребенком со светлыми волосами, доставшимися ей от отца, и голубыми, цвета сапфира, глазами матери. Эти глазки на ранчо постоянно светились довольством и радостью. Долорес до смерти не хотелось возвращаться в огромный, душный дворец, построенный Ллойдом Хэррисоном. Она бы с удовольствием осталась на ранчо навсегда. Самое же главное — она ясно сознавала, зачем ее присутствие так срочно понадобилось хозяину дома на Ноб-Хилле.

По возвращении Фрэнси отвели детскую на третьем этаже — довольно далеко от апартаментов родителей. Долорес же заняла свое законное место жены — она находилась рядом с мужем, когда того требовали светские обязанности и приличия, а также в его постели — по ночам.

Когда Гормен проводил время в своем банке, или обедал с друзьями в клубе «Пасифик», или отсутствовал по какой-либо другой причине, Долорес занималась с дочерью. Та по-прежнему чувствовала себя отлично, и Долорес надеялась, что ее любовь и привязанность к малышке заменят девочке недостаток внимания со стороны отца.

Детскую, где обитала Фрэнси, Гормен первоначально предназначал для сына и наследника. Помещение было светлым и просторным, полы, покрытые веселыми голубыми коврами, и стены, отделанные белым, создавали хорошее настроение, из окон открывался прекрасный вид, а белые тюлевые шторы легко пропускали свет и воздух. Каждый день Фрэнси в сопровождении дородной сиделки в форме отправлялись на прогулку в колясочке, специально выписанной по такому случаю из Лондона.

Долорес знала, что Гормен не любит ее, хотя и вел он себя по отношению к ней уважительно, по крайней мере, на людях. Но теперь она не ощущала одиночества, ведь у нее подрастала Фрэнси. Однако прошло еще шесть месяцев, но, несмотря на еженощную близость с мужем, она так и не могла сообщить ему, что беременна. Долорес догадывалась, что тот начал терять терпение. Прошел год, и он повез жену к лучшему специалисту в Нью-Йорк, который, осмотрев ее, заявил, что она истощена.

— Вы слишком уж стараетесь, — сказал он Гормену, — забудьте на время о детопроизводстве и положитесь на природу. Развлекайте супругу, уделяйте ей побольше душевного тепла, пусть она наконец расслабится…

Гормен некоторое время раздумывал над словами медицинского светила, после чего дал телеграммы в свой банк и прочие учреждения Хэррисонов, сообщив, что будет отсутствовать в течение некоторого времени. Затем он забронировал каюты для новобрачных на корабле «Америка» и дал знать Долорес, что они отправляются в Европу.

Он был уверен, что романтическое путешествие настроит Долорес на нужный лад и та, в конце концов, выполнит возложенную на нее миссию. Они пересекли Атлантику, побывали в Париже, Лондоне, Риме и Венеции, но через восемь месяцев странствий Гормен понял, что его надежды не оправдались. Дела настоятельно требовали его присутствия в Сан-Франциско, а Долорес так и не забеременела. Но вот на обратном пути чудо свершилось. Долорес сразу поняла, что с ней произошло, — сыграла роль интуиция, столь развитая у всякой женщины, — но она ничего не сказала мужу, пока окончательно не уверилась. Торжественная новость грянула на Гормена, подобно грому, несколько недель спустя после возвращения в Сан-Франциско, когда Долорес завтракала вместе с мужем.

Выслушав жену, Гормен уставился на нее, едва не открыв рот, а его заросшее бородой лицо даже порозовело от удивления и удовольствия.

— Ты уверена? — с нетерпением переспросил он. Она стыдливо кивнула:

— Абсолютно. Я даже успела побывать у доктора Венсона, и он подтвердил.

— Ты себя нормально чувствуешь? У тебя все в порядке? Она вздохнула, встретившись взглядом с его требовательными светло-голубыми глазами:

— Все в полном порядке, Гормен. Я лишь молю Бога, чтобы на этот раз родился мальчик, которого ты так ждешь.

— Уверен, что так и будет, — сказал Гормен, который ни секунды не сомневался, что судьба не посмеет сдать ему дурные карты во второй раз.

Фрэнси и Долорес снова отправились на ранчо еще на шесть месяцев благословенного одиночества и тишины, но время пролетело слишком быстро, и располневшая, словно холеная кошка, Долорес снова была водворена в свои апартаменты на первом этаже, а Фрэнси отправилась в ссылку в детскую на третий этаж.

За кукольной красивостью трехлетней Фрэнси скрывался весьма острый ум. Когда они укрывались от всего мира на ранчо, Долорес заставила ее выучить алфавит, и теперь, сидя в детской и скучая, девочка самостоятельно научилась складывать буквы и даже читать отдельные слова в детских книжках. Она могла считать до десяти и умела завязывать собственные ботинки, хотя не всегда надевала их как следует, и путала, где левый, а где правый. Ее глаза приобрели глубокий голубой цвет, лицо вытянулось в очаровательный мягкий овал, а светлые волосы няньки заплетали в толстые косички и укладывали вокруг головы. Впрочем, ее отец виделся с девочкой всего раз в день — в шесть часов вечера, когда горничная Клара отводила Фрэнси к нему, чтобы та пожелала папочке спокойной ночи.

К этому торжественному моменту ребенка мыли, тщательно причесывали и одевали в платьице, покрытое от воротничка до подола кружевными воланами. Если Долорес находилась рядом с мужем, она первая принимала Фрэнси в свои объятия, ласкала и целовала девочку, и лишь потом та приближалась к креслу, на котором восседал отец.

— Доброй ночи, папочка, — произносила Фрэнси нежным голоском, делая несколько неуклюжий реверанс.

— Доброй ночи, Франческа, — ответствовал Гормен, на секунду отрываясь от вечернего издания «Сан-Франциско кроникл». А затем горничная брала ее за руку и вела из большой и пышной комнаты назад в привычную и уютную детскую.

Глава 4

Со дня рождения младшего брата жизнь Фрэнси резко переменилась. По решению отца ее перевели из просторной детской в небольшую комнатушку на четвертом этаже, рядом с лестницей для прислуги. Детскую же заново покрасили, сменили ковры и шторы и торжественно установили новую колыбель, целиком сделанную из серебра.

Фрэнси впервые увидела младенца в праздник крещения, когда все домочадцы собрались в огромном зале на первом этаже, демонстрируя свою лояльность свежеиспеченному инфанту. Виновник торжества, окутанный десятками ярдов кремовых кружев, едва был виден из своего кружевного узла, гордо декорированного голубой шелковой ленточкой. Однако всю церемонию он не прекращал кричать, и его сморщенное личико приобрело темно-красный цвет.

Так уж вышло, что мальчик, даже выйдя из младенческого возраста, сохранил за собой незаконно захваченную при рождении территорию и самодержавно продолжал царить в детской, окруженный раболепными сиделками, няньками и медицинскими сестрами, нанятыми Горменом с единственной целью — выполнять малейшие прихоти и следить за здоровьем Гормена Хэррисона-младшего, как стал именовать отец маленького Гарри. Фрэнси же так и осталась в маленькой комнатке у черного хода.

Комнатка выходила окнами на север, и в ней было темновато, но девочка не возражала, поскольку из своего жилища она могла через окно наблюдать за конюшней и за лошадьми, которых очень любила. Фрэнси часами следила, как лошадей чистят, запрягают в экипажи, а заодно слушала разговоры конюхов и домашних слуг, когда они выходили покурить сигару на свежем воздухе или развесить выстиранное белье.

Однажды, когда Клара, приставленная к Фрэнси горничная, застала ее наполовину свесившейся из окна и с любопытством внимающей праздной болтовне прислуги, она забила тревогу.

— Хозяин, не в укор вам будет сказано, но не дело, чтобы малышку держали в комнатушке с окнами во двор, — выпалила Клара, набравшись смелости и заглянув в кабинет Гормена, когда он работал там вечером.

— Это почему же? — спросил тот рассеянно, не отрывая глаз от разложенных перед ним бумаг.

— Ну как же, комната слишком мала, сэр. К тому же там темно и душно, а вот сегодня ребенок едва не выпал из окна. Эта комната предназначена для слуг, а не для хозяйской дочери, сэр, — завершила она свою речь, исполненная гордости за свое положение горничной, приближенной к господским детям.

— Предоставьте мне судить о том, что подобает, а что не подобает в моем доме, — холодно бросил Гормен. — Я дам соответствующие инструкции Мейтланду и прикажу ему рассчитать вас до конца текущего месяца с тем, чтобы вы могли подыскивать себе новое место.

— Рассчитать меня, сэр? — Клара была совершенно ошеломлена. — Но я… я не могу уйти отсюда… Кто же тогда будет заботиться о Мисс Фрэнси?

— Полагаю, любой мало-мальски обученный слуга в состоянии проследить за трехлетним ребенком. К тому же под вашим руководством она стала, на мой взгляд, слишком дерзкой. Будьте добры, когда будете выходить, не хлопайте слишком сильно дверьми.

Фрэнси долго и с чувством махала вслед Кларе из окна библиотеки, когда ее любимая горничная, прижимая к груди свой нехитрый скарб, упакованный в соломенную корзину, и, глотая слезы, покидала Ноб-Хилл. На следующий день в комнату Фрэнси пришел рабочий и установил на окне железные решетки. «Для ее же собственной безопасности», — как выразился отец.

Долорес в течение целого года после родов не покидала своих комнат и не совсем ясно себе представляла, что в действительности происходит в доме. Когда отца не оказывалось в доме, Фрэнси старалась находиться поблизости от спальни матери, наблюдая за вереницей докторов и медицинских сестер. Но стоило ей увидеть, что мать осталась в одиночестве, как Фрэнси тихо проскальзывала в комнату и бежала к изголовью Долорес. Большей частью глаза матери оставались закрытыми, и она лежала тихо, подобно тряпичной кукле Фрэнси. Но иногда она поднимала голову от подушек и улыбалась дочери.

— Подойти ко мне, деточка, — говорила она, когда ей становилось получше, и слабой рукой утрамбовывала место на постели, чтобы девочка могла присесть. Раньше рядом с ней на этом месте спал Гормен, но с тех пор как Долорес заболела, он перебрался в собственную комнату, находившуюся в другом конце холла.

— Как поживаешь, крошка? — обыкновенно спрашивала Долорес, поглаживая дочь по светлым кудряшкам, которые потеряли свой праздничный вид, потому что, кроме Клары, никто не умел так тщательно заплетать косички и правильно их укладывать. Да и мыли ей головку тоже теперь не слишком часто, поскольку у слуг хватало своих дел, а собственной горничной после Клары у Фрэнси так и не появилось.

Фрэнси казалось, что в комнате матери по-прежнему пахнет цветами, особенно любимыми Долорес лилиями из долины, где находилось ранчо, поэтому рядом с матерью она чувствовала себя беззаботно и уютно, укрытая кремовым шелковым одеялом.

— Тебе лучше, мамочка? — спрашивала Фрэнси, всем своим видом демонстрируя, насколько она жаждет выздоровления Долорес.

— Ну, конечно, дорогая. Скоро я совсем поправлюсь и стану о тебе заботиться, — отвечала Долорес с улыбкой, хотя ее глаза оставались печальными.

— Мама, а что такое чахотка? — как-то раз серьёзным голосом осведомилась Фрэнси.

— Где ты услышала это слово? — в голосе матери внезапно зазвенел металл, и девочка с испугом отодвинулась от нее.

— Так говорят дяди доктора. А разве это плохое слово? Долорес грустно улыбнулась:

— Нет, я бы не сказала. Просто так называется болезнь.

— Это та самая болезнь, которая живет у тебя внутри, мамочка? — обеспокоенно спросила Фрэнси, снова придвигаясь к матери.

— Пожалуй, так… Да, думаю, что у меня внутри живет чахотка. Но только совсем маленький кусочек, — и Долорес снова улыбнулась, стараясь показать дочери, что дела обстоят не слишком плохо. — Чахотка — не очень опасная болезнь. Что-то вроде длинного-предлинного гриппа. А ты ведь знаешь, насколько слабеет человек, когда болеет гриппом. И не только слабеет, а даже капельку глупеет.

— Ну и хорошо, — вздохнула Фрэнси с облегчением. — Значит, ты скоро поправишься и мы опять поедем на наше ранчо.

— Обязательно поедем, дорогая!

— Когда, мамочка, когда? — воскликнула Фрэнси и от радости запрыгала на кровати.

— Ну, когда-нибудь… скоро… — ответила Долорес с тем знакомым каждому ребенку сомнением в голосе, которое чаще всего означает, «вероятно, никогда».

Прошло еще два года, прежде чем Фрэнси поехала на ранчо, да и то только потому, что ее мать умирала.

Хотя врачи никогда не говорили Долорес правду о ее состоянии, она сама стала догадываться, поскольку слабела с каждым днем. Лежа ночью без сна в кровати, с трудом дыша и покрываясь обильным потом, Долорес часто возвращалась мыслями к дивным месяцам, проведенным ею на благословенном ранчо вместе с дочерью, и понимала, что это были лучшие месяцы ее замужней жизни.

Однажды днем ее пришел навестить Гормен. За последние два года он заметно набрал вес, у него наметилось брюшко, волосы на висках слегка засеребрились, однако борода по-прежнему была темно-русого цвета и важно лежала на полосатом жилете. Он вошел в спальню жены вместе со своими любимыми породистыми собаками, с которыми никогда не расставался, и выглядел весьма импозантно. Долорес с волнением посмотрела на монументальную фигуру мужа. Она все еще опасалась его гнева, и ей пришлось собрать в кулак все свое мужество, чтобы попросить его разрешения отправиться с Фрэнси на ранчо.

На удивление, Гормен с легкостью согласился.

— Так будет лучше для мальчика, — сказал он. — Когда больная женщина постоянно живет с ребенком бок о бок, его тонкая психика постепенно травмируется, а это может отразиться на его будущности.

— Но Гарри только три года, — слабо запротестовала Долорес, а на ее глазах выступили слезы. Впрочем, Гормен был не в состоянии осознать их жестокость. Он не в состоянии понимать такие вещи. Как может мать причинить ему зло?

— Бьюсь об заклад, что он понимает. Ни один нормальный парень не захочет подолгу оставаться в комнате с больным. И зачем сгущать краски? Ты же не умираешь, Долорес. Врачи считают, что у тебя все обстоит более или менее нормально. Просто тебе необходимо продолжить курс лечения новым препаратом. Поезжай на ранчо, свежий воздух будет полезен для тебя. Твоя сиделка поедет вместе с тобой, а я договорюсь с доктором Венсоном, и он будет навещать тебя раз в неделю. Я прикажу Мейтланду все устроить как следует.

— Я бы хотела, чтобы и Гарри был там со мной, — проговорила Долорес, храбро встретив холодный вопрошающий взгляд мужа. — Свежий воздух полезен и для него тоже…

— Как, ты хочешь забрать с собой моего сына? — Гормен, казалось, был удивлен, что подобная мысль вообще могла прийти ей в голову. — У тебя ничего не выйдет. Девочка пусть отправляется с тобой, но Гарри останется здесь.

— Гормен, ну, пожалуйста, я умоляю тебя, — и Долорес сжала его сильные пальцы своими холодными руками. — Дай мне побыть с сыном, хотя бы недолго.

— Я привезу его с собой, когда мы решим тебя навестить, — торопливо пообещал тот. — Он приедет попозже, когда вы окончательно устроитесь на месте. Договорились?

Затем он извлек из жилетного кармана тяжелый золотой полухронометр, быстро взглянул на циферблат и объявил:

— У меня назначена встреча, дорогая. Вернусь поздно, поэтому не жди меня. Мейтланд проследит, чтобы горничные упаковали твои вещи.

Фрэнси была счастлива. Да и ее мать, как всегда на ранчо, посвежела, щеки ее покрылись ярким румянцем, глаза засияли, а к волосам вернулся здоровый блеск.

Фрэнси дала себе слово, что будет заботиться о маме и ухаживать за ней. Ей уже исполнилось шесть лет, но она казалась старше, поскольку была высокого роста, хотя и чрезмерно худа. Худоба Фрэнси являлась расплатой за постоянное недоедание дома. Дело в том, что шеф-повар Хэррисонов готовил великолепные блюда для Гормена и его многочисленных гостей, а также изысканные деликатесы для Долорес, дабы поддержать ее угасающий аппетит. Медсестры и няньки, обслуживавшие Гормена Хэррисона-младшего, готовили специальные витаминизированные блюда для него. У прислуги имелся свой собственный повар, который обслуживал слуг, конюхов и горничных, обедавших обыкновенно в особом помещении. Но вот Фрэнси, странным образом, не подпадала ни под одну из всех этих категорий. Она вечно оказывалась в неком пустом пространстве между колес хорошо смазанной и отлаженной машины, именуемой хозяйством большого дома. Шеф-повар постоянно вежливо, но настойчиво выпроваживал девочку с кухни, полагая, что ее уже накормили в детской, а сиделки и сестры не пускали в детскую, поскольку Гормен как-то заметил, что Фрэнси больше пристало есть со взрослыми в столовой внизу. Таким образом, часто бывало так, что, съев скромный завтрак, состоящий из молока и булочки, девочка оставалась голодной в течение целого дня, и дело дошло до того, что ей приходилось совершать набеги на кухню и воровать, что плохо лежит.

На ранчо все было совсем по-другому. Повар не мог надышаться на нее и готовил ее любимые яства — жареного цыпленка и мороженое, горничная часто купала ее и мыла голову, а волосы можно было потом сушить на улице, и от хорошего ухода они снова заискрились, словно дорогой атлас. Самое же главное — ей была предоставлена полная свобода, и она, скинув высокие башмаки на шнурках, бегала босиком по траве, играла, как ей заблагорассудится, шумела и вообще делала, что хотела, вместо того, чтобы вести себя подобно тихой пугливой мыши, к чему ее постоянно призывал отец. Дело в том, что Фрэнси совсем не походила на мышь, она была вылеплена из другого теста, поэтому на ранчо девочка бесилась от души и затихала только, когда очень уставала.

Она катала мать по зеленой траве в неуклюжем кресле на колесиках и болтала, не переставая, обо всем, что видела вокруг: о кроликах, без всякой опаски шнырявших под ногами, или стаде овечек, мирно двигавшемся на водопой без всякого пастуха, или старых платанах, так странно шумевших листвой, что казалось, будто это шумит падающий с высоты горный ручей. А когда наступал вечер, Фрэнси доставала из шкафчика тяжелый серебряный гребень и становилась за спинкой материнской каталки. Она неторопливо вынимала из темных волос Долорес булавки и долго, медленно расчесывала ее волосы, добиваясь привычного, знакомого с детства, тусклого блеска вороненой стали. Такой массаж могла бы сделать и горничная, но только одной Фрэнси удавалось избавить Долорес от физической боли и успокоить душу.

Летние дни тянулись долго, солнце светило жарко, и жизнь казалась беззаботной и легкой, но самое приятное развлечение было еще впереди — однажды приехал доктор Венсон, но не один. Он привез с собой щенка — маленькую сучку из последнего помета великой Грейт Дейн.

— Это один из щенков Дейн и Принца, — объяснил доктор Венсон, — а всего щенков в помете оказалось шесть. Это — единственная сучка, но мистер Хэррисон решил, что она с брачком. Кажется, у нее повреждено ухо. Вот он и рассудил так, что пусть щенок живет с вами на ранчо и поддерживает вашу компанию.

Доктор поставил щенка на деревянный пол у порога, и Фрэнси воскликнула:

— Посмотрите, и вовсе у нее не порванное ушко. И вообще она очень красивая.

Сказав так, Фрэнси застеснялась и отступила назад, скрестив руки за спиной.

— А не хотелось бы тебе, Фрэнси, самой воспитать собачку? — спросил доктор Венсон, лукаво глядя на нее.

Фрэнси смотрела в пол, старательно пытаясь большим пальцем босой ноги провести прямую линию между двумя планками паркета.

— Это мамина собачка, — наконец тихонько проговорила она. — Папа сказал, что собачка — для нее.

— В таком случае я дарю ее тебе, Фрэнси, — быстро сказала Долорес, переглянувшись с доктором. — Бери, теперь она твоя.

— Это правда; мамочка? Я в самом деле могу оставить ее себе?

От счастья лицо девочки засветилось, и Долорес внезапно ощутила, как ее сердце царапнула печаль. Она подумала, что бедная малютка Фрэнси за свою жизнь получила от родителей слишком мало душевного тепла, и в который раз спросила себя, что станет с девочкой, когда ее мать уснет вечным сном. Тем не менее, Долорес обратилась к дочери бодрым голосом:

— У каждой собаки, как и у человека, должно быть имя. Какое же имя ты выберешь для своей собачки?

— Ну, конечно же, Принцесса, — не задумываясь, ответила Фрэнси. — В конце концов, она ведь дочь Принца.

В ответ на ее слова все весело рассмеялись.

У Фрэнси никогда не было близкого существа, принадлежащего только ей, кого бы она могла беззаветно любить. Но вот появилась Принцесса и заполнила собой пустоту в душе Фрэнси. Через некоторое время Принцесса превратилась в крупного неуклюжего щенка-подростка песочного цвета, с большими лапами, умными карими глазами и с мокрым языком, которым она каждое утро любовно облизывала лицо девочки, когда та просыпалась. Она спала на кровати Фрэнси, делала лужи на полу в ее комнате и иногда, если никто не видел, ела из ее тарелки. Короче, они испытывали друг к другу бескорыстную взаимную приязнь. Фрэнси обожала Принцессу, Принцесса обожала Фрэнси, и они были неразлучны.

Ранчо семейства де Сото никогда не считалось прибыльным. Земли при ранчо было всего сорок акров, скота мало, если не считать коров из Джерси, присланных Горменом, да еще несколько кур ковыряли песчаный грунт на заднем дворе. Каждое утро Фрэнси брала корзинку и отправлялась на поиски яиц, которые чудаковатые куры откладывали в самых не приспособленных для этого местах. Иногда она находила яйцо за старой бочкой для дождевой воды, иногда в зарослях колючего кустарника, после чего с гордостью несла добычу на кухню. Около пруда также водились гуси, которые при виде девочки с собакой поднимали страшный гогот и громко хлопали крыльями, а в специальном загоне паслось с полдюжины лошадей, на которых Фрэнси могла смотреть часами, согнувшись в три погибели и прильнув к щели в заборе. Бесконечно долго Фрэнси могла разглядывать и двух здешних работников — мексиканцев Зокко и Пепе, похожих на разбойников из Сказки. Особенно ей нравилось, когда они, сноровисто оседлав коней, отправлялись верхом к дальним холмам, чтобы поправить прохудившуюся изгородь или выпустить немногочисленный скот пастись в долину.

Вообще на ранчо жило совсем немного людей, и из них три женщины — Долорес, медицинская сестра, ухаживавшая за ней, и экономка, одновременно исполнявшая обязанности кухарки. Не считая, разумеется, еще двух представительниц слабого пола, которых назвать женщинами можно было лишь с большой натяжкой, — Фрэнси и Принцессу.

Как-то раз Зокко поднял Фрэнси и посадил верхом на маленькую каштановую кобылицу по кличке Блейз. Фрэнси едва усидела на спине лошади без седла, держась изо всех сил за гриву и смешно растопырив ноги. Она всем телом чувствовала, как лошадка дрожит от возбуждения, и ощущала голыми ногами тепло и шершавую нежность ее шкуры. Когда же Зокко, взяв лошадь под уздцы, провел ее по кругу с Фрэнси на спине, девочка засмеялась от удовольствия.

— Учись ездить без седла, — сказал мексиканец, — Лучше так. Тогда не свалишься. Никогда.

Зокко отпустил вожжи на полную длину и целых пятнадцать долгих и прекрасных минут они медленно кружили по загону. Принцесса, неуклюже переваливаясь с лапы на лапу, плелась за ними. Фрэнси решила, что с ней никогда не происходило ничего более чудесного, чем эта поездка верхом. Кроме появления Принцессы, разумеется. Она заставила Зокко тут же пообещать, что уроки верховой езды будут продолжаться ежедневно, и радостная побежали к дому, чтобы поделиться впечатлениями с матерью, а также разжиться куском сахара для лошадки.

Через несколько недель она уже вполне самостоятельно могла справляться с Блейз и, опустив поводья, чтобы не поранить нежный рот кобылки, гордо гарцевала в загончике, пытаясь произвести впечатление на мать, которую специально пригласила для этой цели.

— Чудесно, дорогая, — захлопала в ладоши Долорес со своего кресла. — Когда я была в твоем возрасте, я училась точно таким же образом.

— Когда ты была такой же, как я?

Казалось, сама мысль об этом глубоко озадачила девочку:

— Неужели ты была такой же, как я? Долорес покачала головой и рассмеялась:

— Я была хорошо воспитанной девочкой и носила под платьицем целую дюжину накрахмаленных нижних юбок, фартучек спереди и высокие ботинки на пуговичках. А ты — маленький непослушный чертенок, который носится повсюду босиком, и рядом с тобой нет даже гувернантки, чтобы обучать тебя приличным манерам и задавать уроки. — Тут Долорес вздохнула. — Надо бы поговорить об этом с твоим отцом.

— О, мамочка, не надо. Пожалуйста! — Фрэнси соскользнула с лошади, пролезла между штакетинами забора и, подбежав к матери, обхватила ее руками. — Здесь так хорошо, мамочка, только мы с тобой. Пожалуйста, я прошу тебя, не надо приглашать гувернантку.

Долорес задумчиво принялась гладить девочку по голове.

— Что ж, полагаю, у тебя еще будет достаточно времени для занятий, — проговорила она тихо. — Должна сказать тебе откровенно, мне и самой не хочется нарушать наше уединение, Фрэнси.

Они улыбнулись друг другу, как две заговорщицы, и Фрэнси помчалась назад к своей кобылке. Она подтащила к лошадке старую деревянную бочку, влезла на нее и, балансируя на этом возвышении, разнуздала Блейз. После этого она хлопнула лошадь по крупу, как учил ее Зокко, и расхохоталась, когда совершенно ошарашенная Блейз, взбрыкивая и кося глазом, бешено понеслась по загону и, только немного придя в себя, присоединилась к своим товаркам, которые мирно паслись в тени старых раскидистых дубов.

Прошел месяц, но Гормен так и не привез Гарри навестить мать. Постепенно энергия, которая появилась у Долорес после переселения на ранчо, стала таять. Она уже не ездила в своем кресле-каталке, а чаще лежала на специально сделанном для нее диванчике, который сиделка раскладывала прямо у порога каждое утро. Большей частью Долорес наблюдала, как Фрэнси возится со своей лошадью, и печально подсчитывала, сколько солнечных дней осталось до конца лета, стараясь не думать о том, что оно, вероятнее всего, окажется последним в ее жизни. На закате из зарослей на границе ранчо стали наползать туманы, временами дул холодный ветер, в котором все чаще угадывалось дыхание недалекой осени. Сиделка теперь заворачивала Долорес в теплые одеяла, но не мешала ей оставаться на наблюдательном пункте у порога, справедливо полагая, что ясная погода и свежий воздух не причинят больной вреда.

Расположившись на диване у дверей дома, Долорес до боли в глазах вглядывалась в знакомый поворот посыпанной песком дороги, каждую минуту ожидая, что вот-вот из-за поворота появится экипаж, на котором Гормен привезет ее сына, как он обещал еще в Сан-Франциско.

В напрасном ожидании прошла осень. Настала зима. Зарядили дожди, и на их мрачном фоне веселый, пронизанный солнцем домик превратился в унылое серое строение. С деревьев опали листья, тополя и платаны уже не шумели на ветру своими зелеными кронами. Долорес пришлось занять привычное место в кровати. Доктор Венсон продолжал регулярно навещать больную, всякий раз привозя с собой свертки со специально приготовленной для нее пищей и бутылки с портвейном, которыми щедро снабжал доктора Гормен. В коротких записках, прилагавшихся к каждой передаче, он писал, что слишком занят, чтобы навестить ее лично, и предлагал взамен попробовать фрукты из калифорнийских теплиц, специально откормленных цыплят и выпить доброго вина, которое, несомненно, согреет ее кровь и даст новые силы.

Доктор Венсон знал истинную причину быстрого угасания Долорес. Разбитое мужем сердце мешало ей сопротивляться болезни. Каждый раз, когда приезжал Венсон, она с волнением спрашивала, видел ли он Гарри.

— Скажите, доктор, с ним все в порядке? — допытывалась Долорес, и при этом щеки ее пылали, словно в лихорадке, а глаза блестели, неизвестно только — от слез или от болезни. — Он, наверное, подрос и стал сильнее. Ведь ему сейчас почти четыре. Может быть, Гормен выкроит наконец время и привезет мальчика ко мне в день его рождения?

Добрый старик старательно отвечал на все вопросы о Гарри, за исключением одного, самого главного для несчастной матери: когда же Гормен привезет ребенка?

За несколько дней до рождественских праздников Долорес сказала Венсону:

— У меня почти не осталось времени, доктор. Пожалуйста, передайте моему мужу, что я молю его дать мне возможность взглянуть на сына только один разок. Я больше ничего у него не прошу.

Доктор, уложив стетоскоп в саквояж и щелкнув замками, пристально посмотрел на больную и пообещал:

— Я обязательно передам ему вашу просьбу, дорогая. Поистине Гормен Хэррисон был не человек, а чудовище.

Оставив жену умирать в одиночестве, Бог знает где, в деревянной хижине посреди леса, он сам роскошествовал в громадном доме, задавая званые обеды, посещая театры и вечеринки, будто ничего особенного в его семье не происходило. Доктора терзали сомнения. Если бы не клятва Гиппократа, запрещавшая врачу обсуждать личную жизнь своих пациентов с посторонними, он бы давно поставил в известность всех честных людей в Сан-Франциско о поведении Хэррисона и, может быть, благодаря его усилиям Долорес смогла бы увидеть сына перед смертью.

Негодуя на собственное бессилие, доктор пожелал своей пациентке доброй ночи и, выходя из комнаты, чуть не столкнулся с Фрэнси и Принцессой, ожидавшими его с нетерпением в коридоре.

— Маме лучше? — спросила Фрэнси, схватив доктора за руку. — Она стала такой хорошенькой — глаза блестят, а щеки пылают ярче, чем у меня, когда я набегаюсь как следует. Это значит, что она поправляется, да?

Доктор Венсон вздохнул. Он в задумчивости смотрел на девочку. За десять месяцев жизни на ранчо Фрэнси заметно выросла. Ее простенькое платьице было ей уже тесновато. Чулок, несмотря на холодную погоду, она не носила, на ногах красовались неуклюжие башмаки, купленные в местной лавке, гвоздей в них, наверное, было больше, чем кожи. Но Фрэнси, в отличие от своей умирающей матери, на ранчо буквально расцвела. Она вся словно светилась прелестью и здоровьем. Доктор невольно залюбовался ее милым оживленным личиком, блестящими золотистыми волосами и темно-голубыми глазами.

Погладив девочку по голове, он мягко сказал:

— Твоя мать чувствует себя просто великолепно. Мне остается лишь пожелать вам хорошо встретить вместе Рождество, а уж я вас навещу обязательно после праздников на следующей неделе.

Фрэнси пытливо взглянула на доктора:

— Папа не приедет к нам на праздники, ведь так? Сам не приедет и не привезет с собой братика Гарри?

«Устами младенца весьма часто говорит истина», — подумал доктор Венсон, а вслух сказал:

— Мистер Хэррисон — очень занятой человек, а для маленького мальчика, как твой брат, путь до ранчо не близкий.

— Но Гарри уже почти четыре, а ведь я приехала сюда в первый раз, когда мне было только три года.

Доктор не нашелся что ответил.

— Счастливого Рождества, Фрэнси, — пробормотал он, торопливо направляясь к коляске и чувствуя себя последним подлецом. — Там на столе лежит подарок для тебя, девочка. Мы с миссис Венсон думаем, что он тебе понравится. Там же и подарочек для Принцессы. Она стала уже совсем большой и сильной.

Фрэнси держала Принцессу за ошейник, чтобы та не кинулась вслед за доктором. Собака тоже выросла и была почти такого же роста, как и ее юная хозяйка. Сейчас она сидела тихо рядом с Фрэнси и умными глазами следила, как экипаж доктора со скрипом проехал мимо дома и покатил по грязной дороге, расплескивая из-под колес воду и жидкую глину.

Ночью сильно похолодало, но в доме уютно потрескивали поленья в маленькой пузатой железной печурке, было тепло и тихо. В комнате Долорес тоже весело метались в камине языки пламени. Фрэнси и Принцесса улеглись на ковре рядом с кроватью больной. Фрэнси, опершись на локоть, смотрела в пылающий зев камина и прислушивалась к тяжелому дыханию матери. Долорес неспокойно дремала, откинувшись на подушки, время от времени просыпаясь от приступов удушливого кашля. Тогда сиделка откладывала в сторону вязание и торопливо семенила к ней, чтобы вытереть кровь, выступавшую в уголке рта больной. Кровь напоминала по цвету портвейн, который имел обыкновение присылать Гормен.

Фрэнси тихо проговорила:

— А маме все никак не становится лучше. У нее в груди что-то хрипит и клокочет. Я не могу слышать этот ужасный звук…

— Да нет, с мамой все хорошо, — ответила, сиделка. Тем не менее, на ее лице появилось обеспокоенное выражение, и она быстро проговорила, стараясь не встречаться с девочкой взглядом: — Может быть, тебе, Фрэнси, уже пора в постельку? — Сиделка делала вид, что поправляет у больной подушки. — Завтра Рождество, и мы должны его достойно встретить. Кухарка готовит большого гуся, и, кроме того, тебя ждут кое-какие подарки. Будет лучше, если вы с мамой немного отдохнете сейчас.

Фрэнси наклонилась перед изголовьем матери и поцеловала ее.

— Я буду молиться сегодня ночью младенцу Иисусу, чтобы он помог маме выздороветь.

— Да уж помолись за нее, Фрэнси, — сказала сиделка ласково.

На следующее утро Фрэнси проснулась рано. В комнате было страшно холодно, но девочка, оттолкнув Принцессу, спавшую у нее в ногах, и сбросив одеяла, кинулась к окну. Перед ней расстилался белоснежный и мягкий от насыпавшегося с неба пуха мир. Снег покрывал равнину, постройки, верхушки деревьев и искрился вдалеке алмазной шапкой на вершине горы. Колючие кустарники тоже были все белые, а с крыши сарая свисали прозрачные ломкие сосульки, образовавшиеся на месте водяных струй, еще вчера стекавших по водостокам.

— О, Принцесса, — воскликнула Фрэнси, в восторге обнимая собаку, — посмотри, какой подарок мы получили к Рождеству!

С радостным криком она набросила пальтишко, едва прикрывавшее обтянутые ночной рубашкой колени, впрыгнула в башмаки и, схватив корзинку для яиц, со смехом вылетела в коридор и кинулась за порог.

Солнце уже потихоньку стало припекать, снег таял и превращался в лужицы, которые ночью станут льдом. Фрэнси от нахлынувшей на нее радости бегала по двору кругами, оставляя за собой мокрые темные следы, а Принцесса прыгала вокруг нее и возбужденно лаяла. Наконец наполовину бегом, наполовину скользя по мокрому снегу, Фрэнси направилась к курятнику и, сгоняя замерзших птиц с насеста, начала собирать теплые еще яйца, впервые снесенные курами по всем правилам в отведенном для этого месте. Потом она съехала на башмаках, как на лыжах, прямо к подзамерзшему пруду, где посмеялась над гусями, пытавшимися по привычке искупаться во внезапно отвердевшей воде. Напоследок Фрэнси навестила дрожавшую в стойле Блейз и, угостив свою любимицу овсом, пожелала ей счастливого Рождества. Осторожно держа в руках наполненную яйцами корзинку, Фрэнси вернулась домой и на цыпочках подкралась к двери комнаты, где отдыхала мать. Шторы в спальне по-прежнему были задернуты, и хотя в камине еще рдели не-прогоревшие угли, комнату пронизывал холод. Сиделка спала в своем кресле в углу, уронив голову на грудь и сжимая в руках незаконченное вязание. Фрэнси тихонько прошла мимо нее и подошла к кровати.

— Мамочка, — зашептала она, — посмотри, что нам подарили курочки на Рождество. Прекрасные, большие, коричневые яички!

Она поднесла корзинку поближе к изголовью, чтобы мать могла увидеть куриные подарки, но та лежала неподвижно и ничего не отвечала. «Конечно, — подумала девочка, — здесь темно и ей не видно». Она подбежала к окну и распахнула шторы.

— Вот, смотри, мамочка, эти яички курочки снесли специально для тебя…

Вдруг Фрэнси увидела большое красное пятно, расплывшееся по простыням. Кровь забрызгала кружевную рубашку матери, испачкала ее лицо и прекрасные черные волосы. И хотя Фрэнси не имела представления о том, что такое смерть, она сразу поняла, что ее мама умерла.

— О, мамочка, — в отчаянии закричала девочка, прижимая холодную руку матери к своему лицу, и ее слезы смешались с кровью Долорес. — Мамочка, милая! Я же просила младенца Иисуса совсем не об этом.

Глава 5

1895

В праздник Святого Рождества, в тот самый, когда Фрэнси обнаружила мать мертвой, за шесть тысяч миль от Сан-Франциско, в далекой Англии, в графстве Йоркшир, Энни Эйсгарт, шестнадцати лет от роду, возложила аккуратный букет хризантем к гранитному ангелу на могиле своей матери. Трое младших братьев Энни стояли за ее спиной в ряд, одетые в застегнутые до горла теплые пальто и закутанные в толстые пледы. Носы братьев покраснели, а глаза слезились от пронизывающего ледяного ветра.

Марта Эйсгарт умерла четыре года назад, но Фрэнк Эйсгарт по-прежнему приводил детей каждый рождественский праздник к могиле жены, чтобы они засвидетельствовали свое почтение усопшей. Традиционное паломничество происходило при любой погоде, и Энни иногда казалось, что погода, как нарочно, портилась в этот день. По крайней мере, она бы предпочла посещать кладбище летом, поскольку ее мать ничуть бы не возражала, если бы дети стояли перед ее могилкой в тепло, а не стояли на ветру, рискуя заболеть воспалением легких и занять место неподалеку от ее последнего приюта.

Мальчики от холода переминались с ноги на ногу, мистер Эйсгарт же застыл без движения, сжимая в руках черный котелок и предавшись воспоминаниям об умершей. Энни с беспокойством думала о рождественском гусе, который в этот момент томился дома в духовке, и прикидывала, достаточно ли угля она положила в печь перед уходом. Она опасалась, что огонь мог затухнуть. Не следует думать, что Энни относилась к матери без должного внимания, она приходила на ее могилу каждую наделю и ухаживала за ней, но если обед припозднится, отец рассердится, и его плохое настроение может испортить весь праздник.

В тот самый момент, когда Энни решила, что бороться с холодом ей уже не под силу, ее отец отступил от могилы, решительным жестом возложил на голову шляпу и промолвил:

— Ну что ж, пора собираться домой. Обед ровно в час. Он двинулся, широко шагая к воротам кладбища, за ним поспешал младшенький Джош, следом торопливо семенила Энни, а Берти и Тед замыкали процессию. От желания поскорее добраться домой Энни почти бежала. Они жили в двухэтажном домике с погребом в районе Лидса, и у Энни была своя комнатка на втором этаже. Кроме того, она заведовала погребом — гулким холодным помещением, где в дождливую погоду развешивалось сушиться белье, хранились запасы муки и картофеля и стояли бочки с заготовленными впрок овощами.

Несмотря на спешку, Энни пыталась все-таки сохранить определенную степенность в поведении, приличествующую моменту, по крайней мере, пока они не дошли до трактира «Всадник и лошадь», расположенного на Монтгомери-лейн. У дверей трактира отец сказал:

— Я заскочу на минутку и пропущу пинту горького с приятелями. Буду дома без пяти минут час, Энни.

Она привычно кивнула, думая про себя, как мать могла любить такого человека. Фрэнк Эйсгарт был грузен, сед и носил висячие седые усы. Характер имел суровый и не терпел никаких нарушений установившегося в доме с незапамятных времен распорядка жизни. Он пробуждался в определенное время, в определенное время принимал пищу и в точно установленный час отходил ко сну. Энни не могла припомнить за всю свою недолгую жизнь хотя бы малейшего отклонения от сложившегося правила. Эйсгарт желал, чтобы в доме всегда было чисто, дети вели себя тихо, а завтраки, обеды и ужины готовились как следует и подавались вовремя. Он не выносил даже малейшего противодействия своим желаниям, и его слово в доме считалось законом.

Иногда, находясь одна дома, Энни рассматривала свадебную фотографию родителей и недоумевала, отчего ее милая хохотушка-мать, обладательница стройной фигурки и выразительных карих глаз, вышла замуж за такую старую образину, поскольку даже в день свадьбы отец выглядел слишком серьезным, видимо, сознавал всю важность сделанного шага и взятую на себя ответственность.

Мать рассказывала Энни, что когда они с отцом познакомились, тот уже сменил несколько мест работы. Он бросил школу в возрасте двенадцати лет и устроился на веревочную фабрику неподалеку. Со временем перешел в истгейтскую пивоварню, но и эта работа оказалась Фрэнку не по душе. Дело в том, что по натуре он был предпринимателем. Однажды он отметил про себя, что все маленькие заводы и фабрики постоянно нуждаются в картонных ящиках, чтобы упаковать готовую продукцию. И вот с несколькими фунтами в кармане Фрэнк начал собственное дело — снял маленькую душную комнатенку за железнодорожным мостом в Лидсе, затем подрядился на закупку партии листового картона и гордо зарегистрировал будущую фирму под названием «Предприятие по изготовлению картонной тары Фрэнка Эйсгарта».

Когда он познакомился с Мартой, на жизнь ему хватало, но для ухаживаний и подарков денег оказалось явно недостаточно. Тем не менее, сердце Эйсгарта было глубоко уязвлено лучистыми смеющимися глазами девушки, и он стал заходить к ней почти каждый вечер после работы.

Мать любила вспоминать, что ничего похожего на официальное предложение руки и сердца от Фрэнка так и не последовало, просто однажды вечером он заявился к ней, держа под мышкой здоровенные настенные часы в футляре из красного дерева, которые были выставлены в витрине одного магазинчика в Кользе и очень понравились Марте. Часы обошлись ему в девять шиллингов, больше, чем он зарабатывал за неделю. Он сказал тогда:

— Слушай, крошка. Эта штуковина для тебя. Я видел, как ты восхищалась часиками, и подумал, что они будут неплохо смотреться на нашей каминной полке.

Марта говорила позже, что после подобного вступления она пришла к выводу, что им придется пожениться, и начала приводить в исполнение планы, которые имеются у каждой девушки в случае такой оказии. Планы Марты оказались весьма незатейливыми — она собрала в узел довольно-таки тщедушную стопочку постельного белья, два-три полотенца и сшила простенькое платье из белой бумажной ткани. Фата тоже имела место в ее наряде и была изготовлена из плетенных вручную невестой же кружев, а кромку она отделала белыми шелковыми ленточками.

Когда молодые покидали церковь после бракосочетания, все твердили в один голос, что Марта чудо как хороша в белом платье, с букетом белых лилий и ослепительной улыбкой на устах и что Фрэнку ужас как повезло с женой.

Они провели свой двухдневный «медовый» месяц в душноватой комнатушке в пансионате на южной стороне гавани Скарборо. Удовольствие обошлось Фрэнку в последние пятнадцать шиллингов, которые у него оставались, после чего молодожены вернулись домой — в снятую Фрэнком комнату на Марш-лейн. А уже на следующий день Марта начала работать бок о бок с мужем.

Работать приходилось много. Целыми днями они вырезали и собирали картонные ящики. Потом Фрэнк грузил ящики на транспорт, изготовленный тоже у него в мастерской — деревянную повозку на хлипких колесах, и тащил свой тяжелонагруженный экипаж через весь Лидс, иногда несколько миль, чтобы доставить груз заказчику.

Даже когда Марта забеременела, она работала чуть ли не до последнего дня, поскольку они очень нуждались, а через неделю после того, как родились Энни, она снова вернулась на фабрику, завернув дитя в одеяльце. Малютка и спала там же — в одном из картонных ящиков.

Дела в семье шли все хуже и хуже, денег катастрофически не хватало, а маленькая холодная комната, которую они снимали, теперь, когда их стало трое, казалась еще меньше. Иногда по пятницам денег не было вовсе, а на столе лежал один только хлеб. Фрэнк говорил все меньше и меньше, зато ребенок с каждым днем кричал все громче и громче. В конце концов, Фрэнк признал, что так жить больше нельзя, поскольку их бизнес даже не в состоянии прокормить семью. Надо было что-то делать. Фрэнк занял несколько фунтов и отправил жену и ребенка к родителям Марты, сам же решил поискать удачи в Америке.

Марта выяснила, что беременна, лишь через месяц после отъезда мужа и снова работала почти до последнего дня, но на этот раз с ней рядом не было Фрэнка, и он не увидел рождения сына.

В течение пяти лет Марта не получила от него ни одной весточки. Соответственно за все эти пять лет он не прислал семье ни пенса. Соседи смеялись над ней: как же, женщина с двумя детьми и без мужа. Она нашла себе работу и ежедневно отправлялась убирать большой дом в Лаунсводе, причем чаще всего ей приходилось ходить туда пешком, поскольку детям требовались новые ботинки и Марта не могла себе позволить тратить деньги на конку. В родительском доме места для семейства Эйсгартов не нашлось, и им пришлось удовлетвориться крошечной дешевой комнатой, в которой они жили все вместе, на задворках маленькой грязной улицы.

Однажды весенним днем она сидела на ступеньках лестницы и лущила в миску горох, с удовольствием вдыхая свежий весенний воздух. Вдруг ее внимание привлек человек, появившийся из-за поворота и направившийся прямо к ней. Он был одет в великолепный коричневый костюм и сияющие коричневые ботинки, а на его седеющей голове красовался котелок. Лицо человека украшали большая борода и усы. Поначалу она не узнала его. Но когда он подошел поближе, Марта вскочила, во все глаза рассматривая прохожего. Потом неуверенно спросила:

— Фрэнк, это ты, что ли?

— Ага, малышка, это я.

Вслед за тем он оглядел детишек, жавшихся к матери, и добавил:

— А вот мои детки.

Марта попросила Энни подвести мальчика к отцу, но Фрэнк лишь слегка коснулся головы малыша, поскольку не относился к людям, которые любят демонстрировать свои чувства, хотя Марта и видела, что он доволен.

За чаем с хлебом и сыром Фрэнк рассказал, как он начинал в Нью-Йорке, работая на строительстве небоскреба. Ему приходилось собирать стальные конструкции, стягивающие дом в единое целое. Работа была тяжелая и опасная, но деньги он получал хорошие, поэтому из месяца в месяц Фрэнк ежедневно карабкался на свое рабочее место, вознесшееся куда выше прочих домов на Манхэттене. Это продолжалось до тех пор, пока ледяной ветер, дувший наверху, не свалил Фрэнка с пневмонией. Когда он оправился после болезни, то решил подыскать себе климатические условия, более подходящие для здоровья. С несколькими долларами в кармане он двинулся на Запад, дабы «попытать счастья в новых землях, как делали люди, не чета мне», — тут Фрэнк скупо улыбнулся. Энни стояла рядом со стулом матери, глядя на отца расширившимися от любопытства глазами и в возбуждении перебирая пальчиками оборки нового чистенького фартучка. Берти прижался всем телом к отцовской коленке, с восхищением слушая его рассказ о Сан-Франциско. «Город на холмах над самым красивым заливом в мире» — так сказал Фрэнк. Он говорил о серо-голубом зимнем небе над городом и о невиданных белых туманах, которые обрушиваются на тебя сразу, без предупреждения, о том, сколько богатых людей там проживает, а все оттого, что выкапывают из земли серебро и золото. Удивленные домочадцы только охали и ахали, слушая о золотой и серебряной лихорадке, и перед их мысленным взором возникали кучи золотых и серебряных монет.

— Там постоянно идет строительство, — сказал Фрэнк. — Я снова устроился подсобным рабочим, но потихоньку понял, что можно пробиться наверх. Я понял, как строить дома для богатых и дома для работяг. Теперь я знаю, чего хотят те и другие и как продать готовое здание и не продешевить.

Глядя Марте в глаза, он вытащил из внутреннего кармана толстую пачку банкнот и положил деньги перед женой на стол.

— Вот мой заработок за прошедшие пять лет, конечно, за вычетом расходов на проживание и билет на пароход до старушки Англии. Здесь хватит на покупку детям всего необходимого, да, пожалуй, и на то, чтобы и тебе купить какой-нибудь хорошенький подарок. Думаю, ты заслужила его, — добавил Фрэнк, окинув взглядом ее поношенное платье.

Глаза Марты наполнились слезами, и Энни сочувственно обняла мать за шею.

— Нет, нет, это я просто так, от счастья, — поспешила Марта успокоить дочь и вытерла глаза уголком фартука.

— Не стоит принимать все близко к сердцу, — пробурчал Фрэнк вдруг охрипшим голосом. Как всегда, он себя неловко чувствовал, когда в его присутствии давали волю эмоциям. — Завтра же мы покинем эту дыру и переберемся в более пристойное жилье. Но только на время. Я привез достаточно денег, чтобы самостоятельно начать строительный бизнес, и обещаю, что первый построенный дом будет твоим, Марта.

Слова у Фрэнка на этот раз не разошлись с делом. Они переехали в небольшой домик, который сдавал в наем один разбогатевший рабочий, а год спустя у четы Эйсгартов родился второй мальчик, которого назвали Тед. Через пару месяцев после рождения ребенка, в соответствии с обещанием, данным главой семьи, они поселились на Монтгомери-стрит в доме номер один, первом в целом блоке домов, построенных свежеиспеченной компанией Фрэнка.

Марта и Фрэнк выглядели вполне счастливой парой, так, по крайней мере, считалось в округе. Они вели уединенный образ жизни и по-прежнему отличались скромностью в быту, хотя соседи не уставали спорить о доходах главы семейства. Компания Фрэнка процветала, и уже почти весь пустырь на окраине, известный под названием «Заячьи Горы», был застроен маленькими одинаковыми домиками из красного кирпича, крытыми шифером. Фрэнк оказался прав, говоря, что дело свое знает хорошо, знал он и требования, которые люди предъявляли к жилищу, главное же — умел выгодно продавать свои домишки, не завышая цен, но не забывая и о собственном кармане. Постепенно Фрэнк богател.

Третий сынишка, Джош, родился уже в новом доме, но Марта так и не смогла окончательно оправиться после четвертых родов. Она очень ослабла и быстро утомлялась, поэтому Джош рос на самом лучшем консервированном молоке «Остермилк», и только в редких случаях Марта подносила его к груди. Все в один голос твердили, что в жизни не видели более прелестного малыша, а двенадцатилетняя пухленькая кареглазая Энни ухаживала за ним со сноровкой настоящей сиделки. Она подносила ему бутылочки с молоком, меняла пеленки, стирала их, гладила его ползунки и чепчики. Она торжественно вывозила его в коляске на прогулку, всякий раз останавливаясь, чтобы соседи могли полюбоваться ее светловолосым и сероглазым красавчиком братом. Постепенно на ее плечи легло и большинство забот по дому, поскольку Марта была уже не в состоянии вести хозяйство.

Энни частенько забегала к соседке, миссис Моррис, чтобы задать ей пару вопросов о том, как ухаживать за маленькими детьми — у Салли Моррис имелся сын всего на несколько недель старше Джоша. Они усаживали малюток рядышком перед камином на чистый лоскутный коврик, сшитый миссис Моррис из старой одежды и одеял, и смотрели, как ребятишки ползали друг возле друга.

— Ты только посмотри на крошку Сэмми, — говаривала миссис Моррис, с обожанием глядя на своего вертлявого темноволосого сынишку. — Он просто в восторге от твоего Джоша. — Вслед за этим она обыкновенно смеялась и шутила: — Послушай, милая, да какая ты, к черту, сестра. Ты ему настоящая мать.

Когда же три месяца спустя Марта Эйсгарт тихо ушла из жизни, Энни стала «матерью» для всего семейства. Отец объявил ей, что со школой пора кончать и что ее долг отныне — заменить мать.

— Твоя мама учила тебя хорошо, — строго заявил он девочке, — и я не желаю, чтобы в дом заявилась чужая женщина и указывала мне, что и как я должен делать.

Миссис Моррис жалела девочку, на которую свалилась такая огромная для ее лет ответственность. Она часто забирала Джоша к себе и ухаживала за ним, словно за собственным сыном, в то время как Энни изо всех сил старалась на должном уровне вести хозяйство в доме. Она стирала, ходила на рынок и покупала продукты, жарила и пекла, поскольку Фрэнк Эйсгарт не потерпел бы изменений в своем быту. Сам же Фрэнк стал еще более молчаливым и отстраненным, не обнимал и не ласкал больше детей, хотя, надо признать, никогда не проявлял по отношению к ним ни малейшей жестокости.

Годы проходили один за другим неспешной чередой, и все это время у Энни не было возможности хоть как-то отдохнуть от домашних дел, не говоря уже о том, чтобы подумать о себе. Джош и Сэмми Моррис стали закадычными друзьями и почти никогда не разлучались. Они вместе пошли в школу и вместе переходили из класса в класс, не переставая озорничать. Джош и Сэмми вечно торчали дома под крылышком у Энни или миссис Моррис, когда, разумеется, не были заняты ужасно важными мальчишескими делами. Еще они любили, приустав от забав, посидеть на крылечке, поглядывая на неспешную жизнь Монтгомери-стрит и пожевывая вкусные бутерброды из свежайшего хлеба, собственноручно испеченного Энни, с куском первосортной жареной говядины. Кроме того, они частенько воровали с кухни горячие тарталетки с джемом или большие куски пудинга, когда миссис Моррис выставляла эти жизненно важные для всякого англичанина продукты, дабы остудить к обеду. Не пропускали они и добротные воскресные обеды, когда Энни баловала семейство жареной свининой с золотистыми ломтиками картофеля, хрустящими и нежными одновременно, и волшебным сливочным пудингом, способным растопить самое холодное британское сердце. Энни Эйсгарт считалась лучшим кулинаром на всей улице, хотя Фрэнк частенько и ворчал на нее.

— Он обходится с девчонкой, словно она его рабыня, — с гримасой неприязни говорила о Фрэнке мать Сэмми. — Впрочем, он точно так же вел себя и с покойной Мартой.

Миссис Моррис не любила Фрэнка, и он платил ей тем же. Салли считала его эгоистичным старым тираном, он же отзывался о ней, как о никчемной ленивой бабенке, забросившей домашние дела и вечно вшивавшейся в баре «Красный лев», чтобы пропустить стаканчик портвейна с товарками, вместо того, чтобы ухаживать за мужем и присматривать за детьми.

— Фрэнк Эйсгарт всегда предпочитал мужское общество, — таков был итог наблюдений за соседом мистера Морриса. — И на женщин у него просто не остается времени.

— Именно, что не остается времени, — отвечала с горечью его жена, — даже для того, чтобы приласкать собственную дочь.

Она слишком часто слышала сквозь стену, общую для двух домов, как Фрэнк бранил Энни, хотя, Бог свидетель, та старалась изо всех сил. Она постоянно трудилась. С раннего утра она была уже на ногах, оттирая и отскребая ступени крыльца из желтого песчаника, чтобы Фрэнк, отправляясь на службу, мог ступить своими дорогими ботинками из коричневой кожи на уже отмытую до блеска лестницу. Затем наступала очередь плиты, которая чистилась не менее тщательно, а все металлические части ее натирались до блеска так, что в них можно было смотреться, как в зеркало. Кроме того, на плите постоянно булькало и готовилось что-нибудь аппетитное, поэтому, когда мальчики возвращались из школы в обеденный перерыв, они набивали себе животы до отвала и, снова отправляясь на учебу, испытывали блаженное чувство сытости и умиротворения. Белье, выстиранное Энни, развешивалось вдоль улицы и победно развевалось на ветру задолго до того, как большинство хозяек только приступали к этой процедуре. В шесть часов вечера, когда глава семьи возвращался домой, стол уже был накрыт чистой накрахмаленной скатертью, а на плите стоял, источая аппетитный аромат, горячий обед. Когда Фрэнк усаживался за стол, Энни бежала с кувшином на угол в «Красный лев» за пенящимся горьким пивом, которым знаменит Йоркшир, а вернувшись, тихо садилась, наблюдая, как отец ест. После обеда Фрэнк вставал, не затрудняя себя даже элементарным «спасибо, дочка», и располагался в глубоком кресле у камина, обитом бордовым плюшем. Он раскрывал свежий номер «Йоркширских вечерних новостей», который покупала для него все та же Энни, и осведомлялся:

— А где наши парни, спрашивается?

— На улице, — коротко отвечала дочь, убирая со стола, — играют.

В случае если шел дождь, формулировка менялась:

— В соседнем доме, играют с другими мальчиками. После такого не слишком пространного разговора с отцом она грела воду и мыла посуду, дожидаясь момента, когда наступало время идти и забирать братьев с улицы, а потом отсылать их спать.

— Изматывающая, тяжелая работа — вот чем каждый день занимается Энни Эйсгарт, — жаловалась мужу миссис Моррис. — А ведь ей только шестнадцать. Между тем заботливее матери не найдешь во всей округе, да и жены, управлявшейся бы лучше Энни, Фрэнку не сыскать ни за какие коврижки.

— За исключением одной, — таким образом заканчивал всегда разговор мистер Моррис, посасывая трубочку, наполнявшую клубами удушливого дыма плохо обставленную гостиную.

Миссис Моррис с укоризной смотрела на мужа, незаметно, одними глазами указывая ему на внимательно слушавшего родителей сына, и строгим голосом замечала:

— У маленьких зверьков — большие уши. Но при всем том не могу не повторить лишний раз, что она — самая настоящая рабыня! Фрэнку бы пришлось нанять пару слуг и платить им по десять фунтов в месяц, да и то они вряд ли бы управлялись по хозяйству так, как это делает одна-единственная Энни.

Энни знала, что ее отец был мастер задавать почти невыполнимые задания, но она относилась к его ворчанию довольно-таки спокойно, хотя бы потому, что не представляла себе иной жизни, и еще потому, что любила братьев. По правде говоря, чем старше становились Берти и Тед, тем больше они отдалялись от нее, тем больше походили на отца, не допуская ее в свою мужскую жизнь, но неукоснительно требуя обеда, горячую воду в банный день по пятницам и накрахмаленных чистых сорочек в воскресенье перед традиционным паломничеством в церковь. Только младший, Джош, был словно ее собственный сын.

Глава 6

1895

На похороны матери Фрэнси надела дорогое шелковое платье с белым кружевным воротником, купленное в шикарном магазине «Парижский дом» на Маркет-стрит. На ней были также новые черные ботинки из тончайшей телячьей кожи, черный бархатный плащ с пелериной и капюшоном, а ее волосы, причесанные волосок к волоску искусным парикмахером, украшал черный шелковый чепец. Она ехала с отцом и братом Гарри в карете с траурной полосой на боку, запряженной шестеркой лошадей с султанами из черных перьев. Их экипаж возглавлял траурную процессию из шестидесяти карет, которые везли самых известных в городе людей, собравшихся, чтобы проводить в последний путь супругу достойнейшего гражданина Сан-Франциско. Позже, на кладбище, бледная, словно смерть, Фрэнси стояла у могилы, с дрожью наблюдая, как гроб с телом ее матери погружается в холодную землю.

Младший брат Гарри, в черных бархатных бриджах и куртке, прижимал к груди шляпу и громко рыдал, а отец, особенно красивый и торжественный в эту минуту, в полосатых брюках и черной визитке, время от времени вытирал глаза безупречно белым носовым платком. Но Фрэнси не пролила ни единой слезинки. Она смотрела прямо перед собой, крепко сжав зубы, с единственным желанием — не закричать. А ей было о чем кричать — о том, что ее мама умерла несправедливо рано, что она была слишком молода и красива и так нежна и добра ко всем людям. Фрэнси хотела крикнуть всем, собравшимся у могилы Долорес, что она очень любила свою маму, и ужасно скучает по ней, и, наверное, не сможет без нее жить. Но она знала, что отец рассердится на нее, и поэтому постаралась запрятать свое горе поглубже, так, чтобы ни одна слезинка не упала на новое черное платье.

Стоял сырой январский день, и холодный серый туман клубился у подножия могил и памятников. Влага струилась по стволам обнаженных деревьев, капала с веток, превращая грунт под ногами скорбящих в коричневую грязь. Перевязанные багровыми траурными лентами роскошные букеты цветов вокруг раскрытой могилы выглядели тускло в сереньком свете ненастного дня. Самый большой букет прислали родственники Долорес, которые, впрочем, посчитали путешествие из Ялиско в Америку слишком долгим и хлопотным и в своем послании выразили сожаление, что не могут присутствовать на похоронах лично. Гормен получил от них письменные соболезнования и огромный четырехфутовый венок из алых роз.

Как только отзвучали последние молитвы, провожающие заторопились в тепло ожидавших экипажей, и скоро у последнего приюта Долорес остались только Фрэнси и двое могильщиков, похожих на серых призраков; переступая с ноги на ногу, чтобы согреться, и покашливая в кулаки, они готовились забросать могилу землей. Не в состоянии больше выносить подобное зрелище, Фрэнси быстро отвернулась.

Вернувшись домой, она в одиночестве устроилась на позолоченной козетке в углу огромного зала, где обыкновенно танцевали, и наблюдала, как изголодавшиеся гости кинулись поедать всевозможные лакомства, ожидавшие их в буфетной. Женщины улыбались и тихонько болтали друг с другом о бале, который должен был состояться на следующей неделе. Наибольший интерес у дам вызывал вопрос о том, кого пригласили на празднество, а также, кто как будет одет в этот день. Мужчины, сжимая в руках бокалы, собирались кучками и вполголоса беседовали о делах. Гарри стоял тихо рядом с отцом и вместе с ним принимал соболезнования.

— Странная все-таки у Гормена девочка, — вдруг услышала Фрэнси.

Она оглянулась — две женщины тихо беседовали, почти соприкасаясь головами.

— Сидит в одиночестве и смотрит в одну точку, в то время как она должна быть рядом с отцом и братом. Взгляните, ему всего четыре, но он уже совершеннейший маленький мужчина… и потом она ни слезинки не пролила над могилой матери… Интересно, отчего эта девочка не проявляет ни малейшей жалости к покойной матери? Это просто ненормально… Гормену следует приглядывать за ней получше. Я бы даже сказала, что со временем дочь может доставить ему немало неприятных минут…

Фрэнси почувствовала, как ее щеки покрываются румянцем. Она устремила взгляд на голубые завитки ковра, моля Бога, чтобы не разрыдаться. Да что они знают? Конечно, все эти дамы были не прочь поболтать и посмеяться с Долорес, когда приезжали с визитами в их дом, они также присылали цветы и фрукты, когда по городу распространилась новость о ее болезни. Но никто из них ни разу не навестил больную, и Фрэнси была готова в этом поклясться, ни одна душа не знала, что они провели на ранчо почти год. Сердце девочки словно сжало железной рукой от печали и тоски. Ей хотелось крикнуть прямо в лицо этим сплетницам, что они всегда были равнодушны к судьбе Долорес и никто из них не любил ее так, как она… Фрэнси поймала на себе взгляд отца. Сердитым жестом он потребовал от нее выйти из убежища и занять место рядом с ним. Фрэнси, поколебавшись, с усилием оторвалась от бархатного сидения и двинулась через зал сквозь толпу, чтобы присоединиться к отцу и брату.

— Почему тебя нет рядом с нами? — раздраженно спросил Гормен.

Он, правда, старался говорить тихо, но все равно девочка различила в его тоне с трудом скрываемую злобу и отшатнулась.

— На тебя обращают внимание. Становись за братом и веди себя как следует.

Встав на указанное место чуть ли не по стойке «смирно», Фрэнси ждала только одного, чтобы вся эта церемония поскорее закончилась. Длинной чередой гости следовали один за другим, и позже она вспоминала, что приседала и говорила что-то в ответ на печальные слова соболезнования. Она также заметила, какими взглядами дарили ее отца дамы. «Настоящий мужчина», — слышала девочка то из одних, то из других женских уст. Произнося приличествующие случаю слова поддержки и ободрения, дамы, тем не менее, думали прежде всего о своих незамужних дочерях и миллионах семьи Хэррисонов. Наконец горничная увела Гарри пить чай. Заодно получила свободу и Фрэнси.

Она снова оказалась в своей старой комнате, которая в серых январских сумерках выглядела еще более тесной и непривлекательной, чем когда-либо. С кровати в некоторых местах отколупнулась белая краска, а узкий соломенный матрасик выглядел совсем плоским. Шторы аляповатым рисунком были не в силах преградить доступ в комнату холодного воздуха, поскольку из маленького, забранного железной решеткой окошка постоянно дуло. Вообще отопительная система, отлично работавшая на нижних этажах, по мере того как трубы поднимались все выше и выше, постепенно сдавала, и в комнате Фрэнси жар сменялся едва ощутимым теплом. Девочка улеглась на кровать поверх одеяла и долго ворочалась, содрогаясь от холода и пытаясь со всех сторон поплотнее подоткнуть одеяло. Именно в этот момент слезы наконец хлынули ручьем у нее из глаз. Она плакала по безвременно ушедшей из жизни матери, по любимой собаке Принцессе, которой не позволили жить рядом с ней в доме; она плакала от одиночества и от ощущения собственной ненужности, плакала до тех пор, пока не заснула, так и не сняв шелкового траурного платья и ботинок из мягкой телячьей кожи.

На следующий день после похорон Гормен послал телеграмму в Лондон, в которой предлагал последнюю и окончательную цену за паровую яхту. О покупке судна переговоры велись довольно давно, и вот, наконец, предложение было принято, и через неделю отец с сыном отправились в Нью-Йорк в отдельном вагоне, принадлежавшем лично Гормену, по Южно-тихоокеанской железной дороге. К слову, Гормен являлся ее директором. Из Нью-Йорка они отплыли во французский порт Шербур на борту французского парового лайнера «Аквитания». Из Шербура доехали по железной дороге до Дьювилля, где, согласно подписанному договору, должна была состояться передача корабля новым хозяевам.

Гормен планировал провести за границей несколько месяцев, поэтому всю мебель в родовом гнезде Хэррисонов прикрыли чехлами от пыли, как будто никого из членов семьи в доме не осталось. Единственным существом, которое разделяло одиночество Фрэнси, была немецкая гувернантка, взятая для того, чтобы учить девочку приличным манерам и отчасти основам наук.

Сердце Фрэнси екнуло, когда она впервые увидела свою будущую наставницу. Фрейлен Хасслер была старой девой лет сорока, обладавшей сильным характером и единственным природным украшением в виде седоватых редких волос, уложенных тем не менее в аккуратные букли, нависавшие тощими колбасками над ушами. Фрейлен была высока ростом, но ничем, хотя бы отдаленно напоминающим женские формы, не располагала. Кожу она имела морщинистую, а выражение лица — суровое. Изо рта у нее торчали крупные, похожие на лошадиные, зубы, а глаза закрывали маленькие круглые очки в металлической оправе. Стеклышки отражали свет, и от этого выражение глаз гувернантки Фрэнси никак не могла разобрать.

Фрейлен хорошо знала, что такое богатый дом, и поэтому решила сразу поставить все точки над «i».

— Я не служанка, герр Хэррисон, — заявила она хозяину при первом же знакомстве. — Натюрлих, я не претендую на то, чтобы проживать на том же этаже, где проживает герр и его семья, но желаю иметь свои комнаты не выше третьего этажа. Солнечная сторона.

— Натюрлих, — согласился с условием Гормен, который до смерти был рад сбросить с плеч заботы о дочери. Таким образом, фрейлен обрела собственные гостиную и большую спальню на третьем этаже с окнами, выходящими на залив Сан-Франциско. Комната для занятий находилась на первом этаже, а Фрэнси так и оставили жить в ее холодной комнатке с крошечным зарешеченным окном. Она ела за обшарпанным столом в комнате для прислуги, в то время как фрейлен обед носили в ее комнаты на подносе.

В первое же утро своего пребывания в доме фрейлен послала горничную за Фрэнси с тем, чтобы та привела девочку ровно в восемь часов.

— Будете приходить ко мне каждый день в это время, — сказала немка, критическим взглядом окинув Фрэнси с головы до ног.

После этого в комнате воцарилось молчание, Фрэнси же переминалась с ноги на ногу, мучительно желая увидеть глаза фрейлен под стеклами очков.

— Вы не аккуратны, — наконец сурово констатировала немка. — Ваши ботинки в грязи, а на фартуке пятна. О вашей причёске я и не говорю. Она ужасна. Вам придется вернуться в свою комнату и привести себя в порядок. Я не потерплю неряшливости.

Фрэнси в испуге кинулась исполнять приказание гувернантки, а затем поспешно вернулась в класс.

Фрейлен Хасслер снова проинспектировала девочку, после чего сказала:

— Вы будете приходить в класс ровно в восемь часов утра. Вы должны выглядеть аккуратно и чисто. Прежде чем войти, постучите в дверь и дождитесь моего разрешения. После скажете: «Доброе утро, фрейлен Хасслер». По средам же вы будете разговаривать только по-немецки, поэтому в среду вы будете приветствовать меня так: «Гутен морген, фрейлен Хасслер». По субботам мы будем беседовать по-французски, поэтому вы скажете: «Бонжур, мадемуазель Хасслер».

С восьми до девяти утра вы будете изучать арифметику, с девяти до десяти — английский язык. Затем у меня будет получасовой перерыв, а вы будете в это время учить какое-нибудь стихотворение, которое прочитаете мне после перерыва. С одиннадцати до двенадцати вам предстоит изучать историю и географию.

Затем у нас будет перерыв на обед, а после обеда — отдых. Ровно в два мы отправимся на прогулку и будем гулять в течение часа. Во второй половине дня вы будете учиться шить, а в четыре часа, когда мне предстоит пить чай, вы будете делать задания, которые получите от меня. После проверки заданий вы можете быть свободны и идти на кухню ужинать. После ужина — немедленно спать. Вам все понятно, Франческа?

Фрэнси кивнула, хотя от долгого стояния у нее закружилась голова. Все это время она думала о Принцессе, которая дожидалась ее в конюшне. Фрэнси с самого начала не понравилась фрейлен и то, что она говорила.

— А что мы будем делать по воскресеньям? — внезапно спросила девочка.

— Вы хотите сказать — разрешите спросить, что мы будем делать по воскресеньям, фрейлен Хасслер? — резким голосом поправила ученицу гувернантка. — Нет, надо определенно заняться вашими манерами, юная леди. Но если вы спросили, отвечу: воскресенье — мой выходной день. Не сомневаюсь, что в воскресенье вами займутся слуги. Полагаю, что в этот день вы пойдете в церковь утром и еще раз вечером. Ваш отец не оставил никаких указаний по поводу воскресного дня.

— Я так и думала, спасибо, — ответила Фрэнси с поклоном. Перед ее внутренним взором мгновенно пронеслась вся ее тщательно распланированная гувернанткой будущность. Но даже фрейлен Хасслер лучше, чем отец, когда он дома. Придется как-нибудь приспосабливаться, а там, глядишь, в один прекрасный день папа опять отошлет ее на ранчо.

Тот факт, что отец был в отъезде, давал еще одно преимущество: фрейлен после ужина никогда не высовывала носа из своих комнат, поэтому Фрэнси удавалось приводить Принцессу к себе. Она приберегала для собаки лакомый кусочек из своего ужина и в семь вечера, когда, по сведениям Фрэнси, слуги расходились по домам, отправлялась с собакой на прогулку вниз по дороге.

Стояли промозглые зимние вечера, но девочке не было холодно в бархатном пальто, подбитом горностаем, а с собакой, идущей рядом с ней, Фрэнси не боялась и темноты. Поначалу они гуляли неподалеку, но по мере того, как дни, проводимые в обществе фрейлен Хасслер, становились все скучнее и тоскливее, вечерние прогулки приобретали более длительный характер и даже временами напоминали настоящие приключения.

Они с Принцессой бродили по городским улицам, с любопытством заглядывая в освещенные окна домов, вдыхали запах пива, проходя мимо шумных питейных заведений. Фрэнси с интересом наблюдала за людьми, которых они встречали, и с завистью слушала, как они смеются. Она словно подглядывала за миром, столь отличным от ее собственного, за миром, где люди поют и танцуют и где, как ей казалось, нет места печали.

Вдоволь нагулявшись, они с Принцессой проскальзывали в дом через черный ход, который Фрэнси всегда оставляла открытым, потому что вполне резонно предполагала, что никому и в голову не придет пытаться его проверять, — эта дверь по ночам всегда запиралась. Затем она торопливо поднималась к себе, заставляя Принцессу идти по ковру, чтобы не поднимать шума. Она закрывала дверь в свою комнату на засов и наливала молока в миску Принцессы. Молоко приходилось заранее воровать на кухне. Потом девочка с удовольствием наблюдала, как Принцесса поглощает скромный ужин, и ложилась спать, забираясь под холодное одеяло. Собака всегда ложилась у нее в нотах, согревая их теплой лохматой шкурой. Во сне Фрэнси грезила о свободной жизни на ранчо, ей снилась ее маленькая кобылка Блейз, жареные цыплята, огонь, пляшущий в камине, и мама, улыбающаяся и розовощекая, сидящая рядом с ней в отсветах пламени.

Время шло, и она стала возвращаться домой все позже и позже, иногда простаивая часами рядом с кабачком в самом конце Джонс-стрит. Яркие огни, смех и музыка, доносившиеся из окон заведения, заставляли ее забыть на время о своей холодной, темной маленькой комнате. Люди входили и выходили из кабачка и нередко смеялись, увидев у дверей маленькую девочку в черном бархатном пальтишке и собаку, значительно превышавшую по размерам свою хозяйку. Девочка с собакой появлялись у кабачка почти каждый вечер, и некоторые посетители начали любопытствовать, что они поделывают у порога совсем не детского учреждения в такое неурочное время.

— Ну, что случилось, дорогуша? — спросил у нее однажды рыжий тип. — Ждешь, когда пьяный папаша вылупится из этого яичка, да? — И он ткнул пальцем в сторону ярко освещенного входа в кабачок.

Фрэнси вспыхнула и отрицательно покачала головой. Изо всех сил потянув Принцессу за поводок, она торопливо пошла прочь от заведения.

— Слушай, с этой девчонкой, вечно ошивающейся тут, надо что-то делать, — сказал потом рыжий владельцу салуна. — Вряд ли твои дела пойдут в гору, если у дверей будут маячить детишки, дожидаясь своих пьяных предков. Выстави ее папашу за дверь и скажи ему на дорожку, чтобы он отвел ребенка домой, где нормальные дети и должны находиться.

— Говорю тебе, нет здесь ее папаши. Я хорошо знаю всех посетителей и их потомство, — с неприязнью глядя на рыжего, раздраженно ответил хозяин. — Но если ты в следующий раз увидишь ее, только мне мигни, и я сразу же вызову полицию.

Но Фрэнси испугалась случившегося и стала избегать кабачок на Джонс-стрит. Она углублялась все дальше в лабиринт городских улиц, по дороге сочиняя про себя различные истории из жизни людей, которых видела за освещенными окнами домов или в кафе за столиками.

Только через несколько недель девочка снова отважилась пройти мимо злополучного салуна. Стояла ясная холодная ночь, и Фрэнси знобило. Она остановилась, чтобы вдохнуть теплый воздух, пропитанный запахами жареной, приправленной специями ветчины, говяжьего рагу и темного эля. От посетителей, навеселе покидавших салун, ветер доносил до Фрэнси отчетливый запах виски.

Рыжий знакомец Фрэнси увидел девочку сквозь мутное стекло и с готовностью поспешил к стойке бара, чтобы предупредить хозяина.

— Пошли мальчишку за полицейским, — торжественно объявил он. — Та самая малышка опять появилась рядом с твоим притоном. Не самое лучшее место для ребенка, которому не больше восьми. Скорее всего, она смылась из дому или что-то вроде того.

— На этот раз я ее достану, — мрачно пообещал хозяин и кликнул мальчишку-помощника.

Когда Фрэнси увидела, как к заведению приближается щеголеватый полицейский, она с любопытством уставилась на него во все глаза. Девочка казалась сама себе невидимкой в ночном мире своей мечты, и поэтому ее сердце едва не выпрыгнуло из груди, когда полисмен обратился к ней:

— Эй, малышка! Ты что, потерялась или как?..

— Нет! Что вы! Нет! — Фрэнси ухватилась с надеждой за поводок собаки. Принцесса теперь была ее последним оплотом. Шерсть у собаки вздыбилась, зубы обнажились, она стояла тихо, но грозно рыча на подходившего человека в форме. Полицейский в замешательстве отступил назад.

— Я просто хотел поговорить с вами, юная леди. Похоже на то, что вам нужна помощь… вам и вашей милой собачке.

Фрэнси держала собаку двумя руками, поскольку Принцесса угрожающе подалась вперед, снова зарычав, но уже громче, агрессивнее.

— Нет, спасибо, сэр. Помощь нам не нужна. Мы уже идем домой, вот и все.

В последний раз дернув изо всех сил за поводок и едва удерживая рвущуюся Принцессу, она оттащила ее от полицейского и заспешила вверх на холм домой.

Полицейский следовал за девочкой в отдалении, желая выяснить, куда она пойдет. Фрэнси чуть ли не бежала, и он едва поспевал за ней. Когда они таким образом миновали Джонс-стрит, его удивление возросло, поскольку она повернула на дорогу, ведущую в один из самых респектабельных жилых кварталов города. Каково же было изумление стража порядка, когда он увидел, что девочка с собакой вошли через черный вход в дом, принадлежавший одному из самых уважаемых граждан города. Сначала он подумал, что Фрэнси — дочь одного из слуг мистера Хэррисона, но потом решил, что ошибся, вспомнив о черном бархатном пальто с дорогим воротником из горностая, в которое девочка была одета. Да! Как же он не догадался раньше? Девочка — дочь хозяина дома, мистера Хэррисона. В задумчивости полицейский повернул назад. Дело оказалось сложнее, чем он думал, и относилось, несомненно, к компетенции вышестоящих начальников.

На следующее утро ровно в восемь капитан полиции О'Коннор уже стучал в дверь городской усадьбы Хэррисонов. Дворецкий Мейтланд объяснил ему, что мистер Хэррисон отправился в длительное путешествие по Европе.

— В таком случае я бы хотел переговорить с вами наедине, — ответствовал полицейский офицер.

Полчаса спустя, подкрепленный стаканчиком превосходного солодового виски, капитан О'Коннор вышел из дома на залитую холодным зимним солнцем улицу.

— Оставляю решение этого вопроса на вас, — проговорил он, улыбнувшись Мейтланду на прощание.

Дворецкий, вернувшись в свою комнату, составил длиннейшую телеграмму своему хозяину и отправился на телеграф, чтобы лично отослать ее на борт персональной яхты Хэррисона, курсировавшей где-то в Атлантическом океане.

Ответ пришел утром следующего дня, после чего фрейлен Хасслер мгновенно рассчитали и уволили, Принцессу снова водворили на конюшню, а Фрэнси посадили под домашний арест в ее комнате, где она и пребывала в течение двух недель, дожидаясь возвращения отца. Она слышала, как в конюшне выла от тоски Принцесса, и, прижавшись носом к оконному стеклу, пыталась хоть мельком увидеть ее. Еду Фрэнси приносила на подносе горничная-мексиканка, не знавшая ни слова по-английски. У девочки не было ни книг, ни принадлежностей для письма, ни даже презираемых ею ниток и иголок, чтобы заняться вышиванием. Она осталась наедине со своими мыслями, и время заключения тянулось с черепашьей скоростью. Сначала Фрэнси просто ходила взад-вперед по комнате, подобно пойманному животному, всхлипывая от отчаяния, заламывая тонкие руки или топая от ярости ногой, но по мере того, как день проходил за днем, она проявляла все меньше активности и большей частью лежала на кровати, содрогаясь от ужаса в ожидании возвращения отца.

Подносы с пищей горничная приносила назад на кухню нетронутыми, и в конце концов Мейтланд решил сам навестить девочку. С трудом поместившись в ее убогой комнатушке, дворецкий смотрел на Фрэнси с сожалением: она была худа, как щепка, боса, нерасчесанные светлые волосы грязными сосульками свисали до плеч, а голубые глаза казались еще больше от снедавшего ее страха.

Никто из слуг не затруднял себя особенно уходом за мисс Фрэнси, в основном потому, что все они были слишком заняты, выполняя свою непосредственную работу, и, кроме того, ответственность за воспитание и уход за девочкой лежала не на них, а на горничной или гувернантке. Тем не менее, даже зная о ее провинности, они не одобряли решение ее отца посадить ребенка под замок. Тем более что ее вынужденное заключение превратилось, по существу, в одиночное. «Не по-человечески это, — сердито говорили они друг другу, сидя за ужином в комнате для слуг. — Самая настоящая жестокость и варварство».

В обязанности Мейтланда, кроме всего прочего, входило не допускать со стороны слуг никаких досужих сплетен в адрес хозяина дома или членов его семейства. В этой связи он вынужден был объяснить обслуживающему персоналу, что все происходящее не их ума дело и что хозяин сам разберется со своей дочерью, когда вернется домой. Но в данном случае он говорил слова, в которые и сам не верил. Мейтланд служил Гормену Хэррисону уже целых десять лет и слишком хорошо знал тяжелый характер своего хозяина.

Однажды Фрэнси, стоя у окна, услышала стук и с неохотой повернулась к двери. Перед ней стоял дворецкий Мейтланд. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, в чем дело.

— Папа вернулся, — сказала она.

Он кивнул.

— Он хочет видеть вас сию минуту, мисс Фрэнси. Вам следовало бы причесаться и вымыть лицо, а потом я отведу вас в его кабинет.

Он печально смотрел, как она окунула руки в миску с холодной водой и потерла личико сложенными ковшом ладошками, а затем торопливо провела пару раз щеткой по спутанным, давно не мытым волосам.

Когда они выходили, дворецкий придержал дверь и пропустил Фрэнси вперед. Они молча двинулись на первый этаж по черной лестнице. У дверей кабинета Хэррисона их глаза встретились.

— Будьте мужественны, мисс, — пробормотал дворецкий, поднимая руку, чтобы постучать в дверь.

— Войдите, — услышала Фрэнси голос отца.

Звук громыхающего отцовского баса заставил ее сердце уйти в пятки. Мейтланд отворил дверь и, объявив торжественно «мисс Франческа», слегка подтолкнул ее вперед.

— Благодарю вас, Мейтланд.

Гормен сидел за своим большим письменным столом и холодно наблюдал, как Фрэнси замешкалась в дверях. Наконец он сказал:

— Подойди поближе, Франческа.

Глубоко вздохнув, она медленно направилась к отцу.

— Ближе, — скомандовал Гормен. — Я желаю, чтобы ты слышала каждое слово из того, что я собираюсь тебе сказать. И все запомнила, поскольку я не буду повторять это дважды.

Девочка приблизилась к самому столу. Она стояла, крепко сцепив руки за спиной, и завороженно смотрела прямо в зрачки отца, словно кролик перед удавом.

Гормен окинул девочку оценивающим взглядом с ног до головы. От его внимания не ускользнули грязные подтеки на плохо вымытом лице дочери, ее красные от слез глаза, грязный неглаженный фартук и ноги без чулок.

— Ты просто отвратительна, — с презрительной ноткой в голосе подытожил он свои наблюдения. — Ты недостойна носить фамилию Хэррисон. Как хорошо, что твоей матери нет с нами и она сейчас не видит тебя и не знает о твоих выходках. Ну-с, молодая леди, что вы имеете мне сообщить в свое оправдание?

Фрэнси помотала головой, борясь с подступающими к самому горлу рыданиями.

— Мама никогда не оставила бы меня одну, — выпалила она. И никогда бы не заперла меня в комнате…

— Твоя мать, — ледяным голосом проговорил Гормен, — сделала бы так, как я ей сказал. И то же самое будешь делать ты.

Он откинулся на спинку удобного кожаного кресла, в котором сидел, и сложил руки на животе, продолжая следить глазами за дочерью. В кабинете повисла тягостная тишина, Фрэнси потупила взгляд, переступая с ноги на ногу.

В конце концов, Гормен прервал молчание:

— Я ожидаю от тебя извинений, Франческа. Или, может быть, ты вовсе не сожалеешь об учиненном тобой скандале?

Фрэнси опустила голову и едва слышно прошептала:

— Я прошу тебя простить меня, папочка.

Гормен удовлетворенно кивнул. Он поднялся из-за стола, снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку кресла. Потом взял со стола крепкий кожаный поводок для выгула собак и указал дочери рукой на низенький стульчик.

— Нагнись, — скомандовал он.

— Но это же поводок Принцессы, — озадаченно воскликнула Фрэнси.

Он кивнул:

— Это так. И если ты ведешь себя, как приблудная сучка, будь готова к тому, что с тобой будут обращаться так же. Перегнись через стул и подними юбки.

— Но, папочка… — слабо запротестовала Фрэнси, в то время как отец грубо схватил ее за руку.

— Тебе сказано, нагнись, — прорычал Гормен, и Фрэнси в ужасе упала на стул, послушно приподняв юбки.

Она закричала, почувствовав, как поводок врезается в ее тело, и продолжала кричать все громче, по мере того как удары сыпались на нее один за другим. Гормен остановился, только когда нежная кожа на попке девочки лопнула и струйкой потекла кровь, запачкав ее нижние юбки.

А в это время за стеной в огромном зале стоял пятилетний Гарри, засунув указательные пальцы в уши. Со страдальческим выражением на лице он пытался представить себе, что происходит в кабинете. Ему, конечно, было жаль сестру, но он знал, что она заслуживает наказания, поскольку папа объяснил ему причину: Фрэнси уродилась на редкость никчемной и бестолковой девчонкой и навлекла бесчестье на семейство Хэррисонов. А всякий знает, что на свете нет ничего важнее их доброго имени и фамильной чести.

Через несколько минут мальчик извлек пальцы из ушей и прислушался. Крики прекратились, и из кабинета доносились только всхлипывания сестры и рокочущий голос отца, который предлагал ей подняться и поправить одежду. Затем Гарри услышал скрип выдвигаемого ящика и новый, куда более страшный вопль Фрэнси. На этот раз она кричала так, будто ее резали.

Двери кабинета распахнулись, и в проеме показался отец с пистолетом в руках.

— А теперь я разделаюсь с сучкой номер два, — заявил он и решительно направился через зал.

Сначала Фрэнси подумала, что отец решил застрелить ее, но потом поняла, куда он так заспешил. С воплем «нет, нет!» она ринулась вслед за отцом.

— Только не Принцессу, папочка. Пожалуйста, только не Принцессу…

Гарри помчался за сестрой по длинному мраморному коридору. Гормен уже вышел из дома и стремительно шагал по внутреннему двору по направлению к стойлам. Конюхи на мгновение оторвались от своих дел, с недоумением глядя на живописную процессию, и на всякий случай в знак уважения к хозяину приподняли кепки. Младшие Хэррисоны, на всех парусах летевшие вслед за главой семьи, чуть было не сбили их с ног.

Как только задвижка была отодвинута, Фрэнси услышала радостный лай Принцессы. Собака вырвалась на волю и бросилась из душного стойла навстречу к хозяйке. Девочка раскинула руки и обхватила большое лохматое тело. На своей щеке Фрэнси ощутила теплый мокрый язык Принцессы, которым та слизывала капавшие из глаз девочки соленые слезы.

— Я не позволю тебе убить Принцессу, — отважно крикнула Фрэнси отцу. — Сначала тебе придется застрелить меня!

Гормен махнул рукой одному из конюхов, чтобы тот оттащил дочь от собаки. Парню едва удалось разжать пальцы Фрэнси, намертво вцепившиеся в собачью шкуру. Гормен наблюдал за этой сценой, держа пистолет наготове. Потом он спокойно подошел к животному, схватил его за ошейник и приставил пистолет к массивной голове Принцессы.

— Нет, папа, нет! Пожалуйста, нет! — закричала изо всех сил Фрэнси. — Ну я прошу тебя! Умоляю! Я сделаю все, что ты скажешь. Я больше никогда не буду делать плохо. Я обещаю… только, пожалуйста, не убивай собачку! Не убива-а-а-й!..

Гарри Хэррисон снова заткнул уши, когда прогремел выстрел. Словно во сне, мальчик смотрел, как большая, песчаного цвета собака стала медленно заваливаться на землю. В глазах ее застыло недоуменное выражение. Крови оказалось совсем мало, но Гарри почувствовал, что его тошнит. Тем не менее, он все равно знал, что отец прав. Тот объяснил ему, как обстоят дела на самом деле, когда они мерили шагами палубу, пересекая на яхте Атлантический океан на пути домой. Гарри взглянул на сестру — некрасивое рыдающее существо, обнимавшее мертвую собаку, — и не ощутил к ней ни малейшей жалости в эту минуту. Если отец утверждал, что она заслужила наказание, значит, так оно и было.

Происшествие не удалось замолчать. Слуги Хэррисонов растрезвонили о нем по всему городу, и скоро история с собакой стала всеобщим достоянием. В самых модных салонах Сан-Франциско только и говорили о том, как миллионер Гормен Хэррисон держит свою дочь под замком в комнате для прислуги с зарешеченным окном и что он в наказание застрелил ее собаку. Говорили о том, что он бьет дочь, когда та плохо себя ведет, а подобное случается весьма часто, и что он нанял строгую гувернантку, чтобы обучать ее французскому языку и вышиванию, а также для того, чтобы девочка ближе познакомилась с Библией и затвердила благодаря Святой книге основные моральные принципы, необходимые человеку.

— У каждой семьи есть свой крест, — перешептывались близкие и дальние знакомые Хэррисонов, попивая чай. — Слава Богу, что юный Гарри Хэррисон совсем не похож на сестру. Он привлекателен, как и его отец, и обладает прекрасными манерами — настоящий маленький аристократ. Он далеко пойдет, этот мальчик, а в один прекрасный день унаследует все отцовские миллионы.

О Фрэнси Хэррисон скоро позабыли. В последующие десять лет она продолжала жить при тусклом свете ламп четвертого этажа, изучала французский, вышивала аккуратненькие цветочки на скатертях, которыми никто не пользовался, и ходила на ежедневные прогулки в сопровождении своей тюремщицы-гувернантки.

Каждую неделю гувернантка докладывала о ее поведении отцу, и если прегрешений набиралось слишком много, ее приглашали в кабинет хозяина, и он лично бил ее старым поводком, оставшимся от Принцессы.

Гарри послали учиться в привилегированную частную школу на востоке страны, и Фрэнси видела его от случая к случаю, в основном когда он приезжал на каникулы. По отношению к сестре он вел себя грубо и при малейшей возможности старался избегать ее общества, со слугами был невероятно высокомерен и только в свете выглядел настоящим ангелом. Про себя Фрэнси решила, что Гарри похож на червяка и не стоит ее внимания. Он был копией своего отца.

Фрэнси по-прежнему оставалась пленницей в собственном доме и тосковала по матери и Принцессе, вспоминая лишь дни, проведенные когда-то на ранчо, где она была счастлива.

Глава 7

Джош Эйсгарт был задумчивый маленький человечек с русой головкой, немного грустными чистыми серыми глазами и улыбкой, способной завоевать любое сердце. Они с Сэмми Моррисом были не схожи друг с другом, как мел и сыр: у Сэмми волосы темные, у Джоша — светлые; Сэмми отличался полнотой, Джош же был строен, словно тополек; настроение Сэмми менялось с быстротой молнии, энергия из него так и прыскала, а Джоша почти невозможно было рассердить, и он ни в ком не видел зла. Он существовал в собственном вымышленном мире. Но миссис Моррис всегда утверждала, что заводилой во всех школьных шалостях являлся Джош, хотя Энни уверяла, что все происходило как раз наоборот. Тем не менее, она относилась к Сэмми, как к родному, и готова была даже отдать ему часть своего сердца, если бы в нем не царил так безраздельно младший брат.

Оттого-то она так сильно расстроилась, когда узнала, что Фрэнк Эйсгарт решил подняться еще на ступеньку вверх по социальной лестнице и построить себе четырехэтажный дом из красного кирпича с четырьмя спальнями на лесистом холме в удалении от Монтгомери-стрит. Когда дом был построен, к нему присоединили деревянную веранду и насадили вокруг живую изгородь из благородного лавра. Фрэнк назвал свое новое жилище «Вилла, увитая плющом», хотя плющ в этих местах никогда не произрастал. Эйсгарт перевез всю старую мебель и прикупил новый гарнитур, отделанный темно-зеленым бархатом, кроме того, на виллу доставили тяжеленный резной дубовый буфет с зеркалом, массивный стол и шесть мощных дубовых стульев под стать буфету. Вместе с мебелью Фрэнк перевез на «Виллу, увитую плющом» и всех своих домочадцев.

Когда Джош впервые сообщил Сэмми о переезде, последний был буквально ошарашен.

— Мы прожили дверь в дверь столько лет, а теперь ты уезжаешь за целую милю от нас. Это все равно что пятьдесят, — буквально кипел Сэмми от злости, усилием воли пытаясь сдержать слезы ярости. — Уж больше мы не увидимся.

— Конечно, увидимся, — успокаивал приятеля Джош, положив руку ему на плечо. — Разве мы не самые близкие друзья? Ничто не может нас разлучить.

Так и случилось. Большую часть свободного времени Джош проводил у Сэмми дома, что, помимо всего прочего, избавляло его от долгого путешествия в школу на своих двоих, особенно неприятного в дурную погоду, поскольку трамвай от холма Эйсгарта — так стали в городе называть место, где стоял дом Фрэнка, — еще не ходил. В субботу же и в воскресенье Сэмми не вылезал из комнаты Джоша в новом доме.

— Сейчас я точно знаю, что мой Сэмми буквально помешан на твоем Джоше, — сказала однажды миссис Моррис со смехом Энни. Иногда я думаю, что если Джош ему предложит полететь на Луну, то Сэмми с готовностью это выполнит.

Энни улыбнулась в ответ на шутку, но миссис Моррис заметила, что улыбка у нее усталая. Энни исполнилось двадцать. Она была небольшого роста, пухленькая и смотрела на мир красивыми золотисто-карими глазами. Ее каштановые волосы отливали тусклым блеском и были всегда тщательно причесаны. Однако люди замечали, что, несмотря на приятную внешность, личной жизни у Энни нет. Иногда в субботу, если погода стояла теплая, она могла исчезнуть из дома часика на два-три, но все понимали, что она гуляет в одиночестве, поскольку друзей у нее не было. В значительной степени это произошло потому, что она слишком рано покинула школу и в самом юном возрасте превратилась в «маму» для своих младших братьев. Во время подобных уединенных прогулок Энни садилась на трамвай и доезжала до конечной станции, находившейся неподалеку от начинавшегося сразу за городом леса. В этом лесу она и гуляла. Бывало, однако, что ею овладевало желание попутешествовать. Тогда она садилась в поезд и ехала до Икли или Кнарборо, а там бродила по близлежащим деревушкам и пила чай в каком-нибудь маленьком деревенском заведении, где маленькие оконца были вставлены в старинные рамы, изогнутые наподобие лука. Но больше всего Энни нравилось гулять втроем с Джошем и Сэмми, когда они вместе бродили по заросшим вереском зеленым долинам, добираясь иногда до торфяных болот, раскинувшихся недалеко от города. Там Энни давала мальчишкам волю, и они бегали и прыгали, орали во весь голос с вершин маленьких, обросших мхом каменистых горушек, лазали по деревьям, абсолютно уверенные, что Энни и в голову не придет бранить их за эти дикарские выходки.

— Уж и не знаю, кого из двух я люблю больше, — обыкновенно говорила она миссис Моррис, приводя Сэмми домой.

Щеки у Энни от таких прогулок румянились от свежего воздуха, растрепанные ветром волосы выбивались из-под шляпки, глаза сверкали.

— До чего ж хороши наши долины весной, когда реки бурлят, а на деревьях появляются нежно-зеленые клейкие листочки. Вот и новорожденные ягнята сейчас словно с ума посходили — бегают, взбрыкивают крохотными копытцами. А как смешно смотреть на телят, когда они прячутся от дождя под материнскими животами. А форели — видели бы вы форелей! Они прямо-таки выпрыгивают из Дурнселлского водопада. Восхитительное зрелище, миссис Морис! — впечатления просто переполняли Энни. — Но еще мне нравятся наши торфяные болота осенью. Когда стоишь на верхушке высокого камня, смотришь вдаль и не видишь ничего на мили вокруг, кроме зелено-коричневой, такой обманчиво спокойной поверхности болот, редкого кустарника да серо-голубого неба над головой с плывущими, словно корабли, белыми облачками… — Тут она останавливалась и чуточку виновато улыбалась миссис Моррис. — Что-то я разболталась, — говорила она строго. — А у меня еще отец чай не пил. Надеюсь, он не будет слишком ругать холодный обед, который я оставила для него, но вы знаете, он такой ворчливый…

Почти все то же самое она выложила Салли и на этот раз.

— Да уж знаю, — с осуждением в голосе ответила та на последние слова Энни. — А я вот что тебе скажу, Энни Эйсгарт, тебе бы не повредило чуточку больше думать о себе — и поменьше о своем папаше. Пора тебе познакомиться с каким-нибудь приятным парнишкой. В конце концов, девушка, ты настоящая находка для молодого человека: твой отец богат, а ты сама — лучшая хозяйка в округе. Да еще и сама ничего себе, — добавила Салли, словно спохватившись.

— Может, так оно и случится в один прекрасный день, — улыбнулась несколько озадаченная неожиданным поворотом Энни. — Когда Джош вырастет и будет в состоянии самостоятельно зарабатывать на жизнь. — Она вдруг засобиралась и начала перед зеркалом прилаживать к волосам скромную шерстяную шляпку.

— Когда Джош вырастет и станет самостоятельным, будет поздно, — резко сказала миссис Морис. — Ты станешь старухой, старой девой, тебя можно будет посыпать нафталином и повесить на вешалке в шкаф.

Энни вспыхнула.

— Может, так и будет, миссис Моррис, — сказала она, направляясь к двери. — На все воля Божья.

Салли из окна следила, как Энни поднималась в гору. Ей предстоял длинный путь до «Виллы, увитой плющом». Вряд ли Фрэнк ради дочери разорится на покупку маленькой тележки с пони. «У нее молодые ноги, ну вот пусть ими и пользуется», — имел обыкновение говорить мистер Эйсгарт. В некотором смысле он был прав, по крайней мере, его дочь действительно была молодой и сильной. Но правда заключалась также и в том, что молодость Энни быстро улетучивалась под грузом возложенных на нее забот. Она была одинока, как, впрочем, был одинок и ее отец. Энни часто говорила, что Фрэнк не слишком хотел переезжать в новый дом и, если бы речь не шла о проклятом престиже, он бы давно продал свое дело и не трогался бы никуда с Монтгомери-стрит, где ему всегда нравилось жить. Если бы такое случилось, Энни, возможно, встретила бы там спутника жизни и получила бы от судьбы свою долю счастья. Но что толку в бесполезных разговорах — люди были прекрасно осведомлены, что Энни не удастся выйти в ближайшем будущем замуж, поскольку в этом случае Фрэнк потерял бы прекрасную экономку, а он был слишком эгоистичен, чтобы допустить подобное.

Когда Энни наконец добралась до дома, отец сидел за дубовым столом, покуривая трубку в ожидании дочери.

— Извини, что опоздала, папочка, — скороговоркой выпалила она, вешая шляпку на медный крючок, прибитый к кухонной двери. Затем она стала торопливо раздувать огонь в очаге, чтобы водрузить на него большой металлический чайник. — Чай будет готов через несколько минут. Ты не забыл достать из очага горшок с бараниной? В прошлый раз, помнится, тебе понравилось холодное мясо на обед…

— Хватит болтать, Энни. Лучше присядь, и поговорим, — внезапно оборвал ее отец.

От удивления Энни даже перестала возиться с чаем и подняла голову. Она с беспокойством посмотрела на отца, лихорадочно перебирая в уме, что такое могло стрястись в ее отсутствие. Конечно, она опоздала, но предупредила домашних, что пойдет с детьми на прогулку в долину, нет, видимо, причиной странного поведения отца было что-то другое. Но что? Все рубашки она выстирала, погладила и аккуратно сложила в гардероб. Носки были заштопаны, а дом, как всегда, сверкал. Может быть, с кем-нибудь из домашних приключилась беда?

— Неприятности с нашим Джошем? — спросила она со страхом и, вытирая руки о фартук, присела к столу напротив отца.

— Нет, с ребятами все в порядке. Умерла твоя двоюродная тетка Джесси. Двоюродная сестра твоей матери, ты разок видела ее — на похоронах Марты. Она уехала в поисках счастья куда-то в Нортумберленд. Так вот, она завещала тебе небольшое состояние. Хотя я ума не приложу, почему она оставила именно тебе, а не ребятам. — Тут Фрэнк принялся пальцем утрамбовывать табак в трубке.

— Состояние? — переспросила пораженная Энни.

— Ага, девушка. Она оставила тебе сотню фунтов. В память о твоей матери. По крайней мере, так было сказано в завещании. А это значительно больше, чем рабочий зарабатывает за год. Поэтому не стоит тратить их на глупые тряпки, горжетки или всякую ювелирную дрянь. Думаю, что твоим деньгам место в банке вместе с остальными.

Круглые карие глаза Энни, казалось, округлились еще больше, когда она вдруг медленно произнесла:

— Но это мои деньги. Тетя Джесси завещала их мне. Фрэнк молча затянулся своей трубкой — он не привык, чтобы дочь возражала ему.

— Ну да, они твои, — согласился он, — но девушка не может иметь свой собственный счет в банке. Положим их на мой счет, до тех пор пока они не понадобятся тебе по-настоящему. Вот так.

Энни сердито посмотрела отцу в глаза. Сотня фунтов казалась ей огромной суммой. Она даже не представляла, как выглядит такая куча денег. Но теперь они принадлежали ей, и девушке отчаянно хотелось взглянуть на неожиданное богатство.

— Тетя Джесси завещала деньги мне, — упрямо повторила она. — Я имею право делать с ними что захочу.

Фрэнк отодвинул стул, вынул трубку изо рта и холодно сказал:

— У тебя нет никаких прав, Энни Эйсгарт, и не забывай об этом. Ты сделаешь так, как тебе сказано, и хватит разговоров.

Энни опустила голову и посмотрела на свои руки, огрубевшие и покрасневшие от домашней работы, с некрасивыми обломанными ногтями.

— Бедная тетя Джесси, — проговорила она, смахивая слезы, выступившие от сознания собственной беспомощности. — Ее не успели еще похоронить, а мы уже ссоримся из-за ее денег.

Оба молчали. Слышно было только, как Фрэнк пыхтит своей трубкой.

— Отец, ну, пожалуйста. Я раньше никогда ни о чем не просила, — в последний раз попыталась Энни тронуть сердце отца. Она смотрела на его спокойное, лишенное эмоций лицо, и сердце ее трепетало — деньги внезапно превратились для нее в символ свободы, ведь благодаря неожиданному наследству в один прекрасный день она смогла бы выкупить себе волю… Разумеется, не раньше, чем Джош превратится во взрослого человека, влюбится в какую-нибудь хорошенькую девушку и покинет их дом, чтобы свить собственное гнездо. Она затаила дыхание, вдруг заметив на лице отца несвойственное тому выражение неуверенности, и вздохнула с надеждой.

— В конце концов, — пробормотал Фрэнк, — деньги завещаны тебе в память о покойной матери. Так говорила тетка Джесси… Однако тебе придется найти безопасное, надежное место, чтобы хранить их, Энни. Я, во всяком случае, снимаю с себя всякую ответственность за их сохранность.

Ей захотелось обнять отца, но она знала, что это немыслимо — за всю свою жизнь она ни разу этого не делала, поэтому она просто сказала:

— Благодарю тебя от всего сердца, отец, а завтра в церкви я поблагодарю тетю Джесси за то, что она не забыла о моем существовании. А что касается денег, не беспокойся. Я буду хранить их под матрасом, где никто и никогда их не найдет.

И Энни возбужденно засуетилась на кухне, накрывая на стол. Мальчики вот-вот придут, как всегда, точно в шесть — в это время отец неукоснительно требовал их присутствия в доме по субботам. Поэтому ей следовало поторапливаться. Но сегодня она работала с особенным подъемом и даже тихонько затянула песенку. Энни дала себе слово не расходовать свое богатство впустую, а приберечь его на черный день.

1906 год оказался роковым годом, полностью изменившим жизнь всех обитателей дома на холме Эйсгарта. Любимцу Энни Джошу исполнилось девятнадцать лет, и он был не просто симпатичным парнем, а настоящим красавцем. Его лицо поражало тонкостью черт, большие серые глаза казались темными от обрамлявших их длинных ресниц, а на голове в романтическом беспорядке вились непокорные пряди густых русых волос. Он был высок, строен и мускулист. Он походил на классическую греческую статую, но красивым люди его называли из-за доброжелательного, спокойного взгляда и мягкой улыбки, придававшей всему его лицу удивительно располагающее и дружелюбное выражение.

— Джош Эйсгарт несколько диковат, — в один голос говорили соседи, — но в любой момент готов помочь каждой приблудной собаке и никому не причинил ни малейшего зла. — Они называли Джоша «вечным младенцем».

Сэмми Моррис прекрасно помнил тот день, когда он впервые понял, насколько красив Джош и насколько безобразен он сам. В этот же день он также понял, что любит Джоша.

Они отправились на прогулку в долину вместе с другими знакомыми ребятами. Джош, высокий и сильный, оказался во главе группы: высоко подняв красивую голову, он с улыбкой озирал красоты природы, раскинувшиеся перед ним. Он совершенно не нуждался в крепкой палке, которую держал на всякий случай в руках, чтобы перебираться с одного крутого утеса на другой или карабкаться на высокие валуны, имевшиеся в долине в изобилии. Он перепрыгивал с одного возвышенного места на другое, словно олень. Сэмми, который плелся в самом хвосте, с ревнивым чувством наблюдал, как другие парни с восхищением следили за каждым жестом своего кумира, обменивались с ним шуточками и похлопывали с приязнью по плечу. Сэмми не привык делить товарища с кем-либо еще. Раньше они проводили время только вдвоем.

Когда они добрались до реки, он впал в состояние мрачной меланхолии и брел на значительном удалении от приятелей. Догнав наконец товарищей, он увидел, что они разделись и плещутся в прудике, образовавшемся от весеннего разлива бегущей рядом бурной реки. Джош, совершенно обнаженный, стоял на верхушке небольшой скалы, нависшей над прудом, и со своей неизменной легкой улыбкой изучал его темную, спокойную поверхность. Восторженное молчание установилось в маленькой группе, когда он, высоко подняв руки, готовился совершить прыжок в воду. Сэмми, затаив дыхание, вглядывался в его стройное, мускулистое тело юного атлета и с невинной бесстыдностью выставленные на всеобщее обозрение признаки мужественности. Откинув голову назад, Джош на мгновение застыл на скале, а затем, изогнувшись и напрягшись, словно натянутый лук, бросился вниз головой и идеально вошел в воду, почти без всплеска, разрезав темную поверхность пруда. Вынырнув на поверхность, Джош подплыл к берегу и ловко вскарабкался на согретую солнцем скалу, где его ждали товарищи. Со смехом он потряс мокрой головой, и целый водопад искрящихся капель пролился с его русых кудрей. Устроившись на скале, он дружески приобнял за плечи Мерфи, смуглого ирландского парня, жившего на соседней улице.

Ревность уколола Сэмми прямо в сердце, потом она прожгла его до желудка и железной рукой сжала внутренности. Джош его друг! Он принадлежит только ему. Но Джош оказался ветреным парнем, он относится и к другим ребятам не хуже, чем к Сэмми, и теперь было похоже на то, что его лучшим другом стал Мерфи.

Сэмми разделся, поеживаясь от прохладного северо-восточного ветра, который, казалось, дул в этом краю вечно, даже в самые жаркие дни. Как бы со стороны, он осмотрел свое тело, сравнивая собственный бочкоподобный торс и короткие мускулистые ноги с изящным и стройным силуэтом Джоша. Хорошо развитая, выпуклая мускулатура Сэмми выглядела тяжеловато по сравнению с гармонично развитыми мускулами его друга. После неутешительного осмотра Сэмми ощутил себя чуть ли не более уродливым, чем знаменитые монстры, украшавшие фасад собора Парижской Богоматери.

А Джош и Мерфи с хохотом уже резвились в воде, то ныряя, подобно дельфинам, то стараясь оседлать один другого. Другие ребята просто барахтались рядом. Сэмми с робостью тоже попытался присоединиться к обществу, но, в сущности, он никогда не чувствовал себя своим в компании сверстников. Его всегдашним занятием было наблюдение. Оттого всем и показалось странным, когда позже он объявил, что ничего не знает о дальнейших событиях.

Потом Сэмми рассказывал матери, что все они бултыхались в пруду, за исключением Джоша и Мерфи, которые, подначивая друг друга, старались нырнуть как можно глубже. Через некоторое время остальные парни замерзли или устали и уселись обсыхать на берегу. Сэмми утверждал, что Мерфи, должно быть, выплыл из пруда через узкий пролив в реку, чтобы еще больше выпендриться перед прочими, и особенно перед Джошем. Ничего больше Сэмми не мог рассказать, за исключением того, что Мерфи исчез. Прошло целых два дня, прежде чем нашли его тело, обмотанное скользкими зелеными водорослями. Его прибило к противоположному берегу. Голова Мерфи была размозжена, и люди решили, что, он ударился о подводную скалу во время ныряния.

Когда Энни спрашивала о случившемся Джоша, тот просто пожимал плечами и ничего не отвечал, хотя старательно отводил глаза, чтобы не встретиться взглядом с сестрой. Энни решила, что его внутреннее замешательство объясняется глубокой печалью, и сочувственно похлопала его по плечу.

— Все в порядке, Джош, — сказала она. — Мерфи нельзя было никак помочь, иначе, я уверена, ты сделал бы все возможное. Уж я-то знаю.

С тех пор как Сэмми и Джош закончили учебу в возрасте четырнадцати лет, они оба трудились на Фрэнка Эйсгарта. Ребята начали карьеру с самого низа и вкалывали, как в свое время и Фрэнк, подсобными рабочими, разнося кирпичи по строительным лесам. Они также замешивали цементный раствор и учились ровно вести кирпичную кладку. Приятели уже умели проводить необходимые измерения, знали, как вставить оконную раму, покрыть черепицей крышу, и отлично справлялись со штукатуркой стен.

Сэмми любил физический труд, а Джош ненавидел, хотя никогда бы не осмелился сказать об этом отцу. Но Энни знала о его отношении к работе. Никому, кроме нее и Сэмми, он не стал бы исповедоваться. Его братья уже обзавелись собственными семьями, поэтому на «Вилле, увитой плющом» проживали только Энни, Фрэнк и Джош.

— Ну, хорошо, а чем бы ты хотел заняться, Джош? — спросила как-то Энни брата.

Тот пожал плечами.

— Я бы не прочь стать лесником, — лениво промолвил он, — в каком-нибудь богатом лесничестве. Или, на худой конец, фермером, который ухаживает за коровами и собирает урожай.

— Эх, парень, а ведь ты типичный мечтатель, — рассмеялась Энни. — Что ты понимаешь в работе лесничего или в уборке урожая?

Сэмми догадывался, что Энни беспокоится за Джоша.

— Иногда я даже не знаю, где он пропадает, — жаловалась она товарищу брата, — или чем занимается. Он исчезает, вот и все.

— Да ты не волнуйся, — пытался успокоить ее Сэмми. — Я постоянно за ним наблюдаю.

Он вспомнил, как в возрасте семи лет они поклялись, что навсегда останутся лучшими друзьями и будут заботиться друг о друге, что бы ни случилось. И они закрепили потом свою клятву кровью, порезав большие пальцы рук и сцепив их таким образом, чтобы кровь перемешалась. Сэмми хранил клятву, даже когда Джошу пришла в голову фантазия проверить его чувства и он начал демонстративно проводить время с другими парнями, отодвигая друга на второй план. Сэмми, впрочем, тоже не раз устраивал всевозможные проверки, подбивая Джоша на поступки, сама мысль о которых в жизни бы не пришла ему в голову. Они балансировали на парапете железнодорожного моста или бегали наперегонки по железнодорожным путям в тот момент, когда за ними на огромной скорости шел мощный локомотив и только секунды отделяли их от смерти. Но более всего раздражал Сэмми интерес, который начал проявлять Джош по отношению к прекрасному полу.

— Оставь ты девиц в покое, — с отвращением говорил он, глядя, как Джош со значением улыбается проходящим мимо юным дамам. Или:

— Зачем тебе понадобилось назначать ей свидание? — недоумевал Сэмми, когда рядом с овощным магазином в Киркгейте Джош подцепил острую на язычок, но вполне готовую к услугам барышню.

Именно тогда Сэмми ощутил уже знакомое жгучее чувство ревности, выворачивающее наизнанку, и подумал, что вот-вот умрет от страшной внутренней боли. Потом он сказал себе, в который уже раз, что в отношениях между ним и Джошем так сложилось, что страдать из них двоих придется ему, причем постоянно, и с этим фактом предстоит свыкнуться.

Энни с некоторых пор не могла понять, почему Джош без видимых причин вдруг загрустил. Каждый вечер он приходил с работы, умывался и молча садился за стол пить чай, точно как его отец. Он стал не похож на самого себя. Целую неделю он просидел дома, никуда не отлучаясь, да и Сэмми не приходил навестить его. Энни полагала, что они поссорились, но в чем бы ни заключалась причина их разлада, Джош не считал нужным ей об этом рассказать. И вот она сидела вечерами и вязала, наблюдая за тем, как ее брат кидался к двери, стоило раздаться малейшему звуку, хотя бы отдаленно напоминавшему стук. Или же он просто смотрел в огонь, не говоря ни слова, даже не развернув свежий номер «Йоркширских вечерних новостей», лежавший на столе рядом с ним. Впрочем, все газеты писали только о нашумевшем недавнем убийстве в их краях, так что Энни не удивлялась равнодушию брата к прессе, вряд ли подобная тема могла поднять ему настроение. Сама она внимательно, хоть и со страхом, читала эти статьи. Произошло уже второе убийство, и жертвой снова оказалась молодая девушка. «Убийство при луне» — так окрестили газеты эти ужасные события. Дело в том, что оба убийства были совершены в полнолуние, и с тех пор ни одна молодая особа в Лидсе не чувствовала себя в безопасности.

Часы на каминной полке — те самые часы в футляре из красного дерева, которые Фрэнк Эйсгарт подарил своей невесте перед свадьбой, — мелодично пробили девять. Энни со вздохом отложила вязание и поднялась с кресла.

— Может, выпьешь чашку чаю, прежде чем я пойду спать? — спросила она, останавливаясь за стулом, на котором сидел Джош.

Но он лишь отрицательно покачал головой. Энни начала было подниматься по лестнице, но вдруг заколебалась и спустилась вниз.

— Я знаю, что-то произошло, — тихо сказала она. — Почему бы тебе не облегчить душу и не рассказать мне обо всем. Я уверена, что ничего страшного не случилось. Готова поспорить, что твое подавленное настроение связано с неудачей на любовном фронте. — И она ободряюще улыбнулась. — Ну, давай же, расскажи мне о ней. Вдруг я смогу тебе помочь?

Но Джош в ответ опять покачал головой и откинулся на спинку стула, прикрыв глаза длинными стрельчатыми ресницами.

— Никто мне не в состоянии помочь, — равнодушно бросил он. — И вообще, будь любезна, оставь меня в покое, я тебя очень прошу.

Ночью стоял пронизывающий холод. Мороз разукрасил стекло сказочными причудливыми узорами, а порывы ледяного ветра буквально сотрясали дом, и даже плотные зимние шторы на окне в спальне Энни тихо колыхались от всепроникающих сквозняков. Энни быстро разделась и торопливо скользнула в розовую фланелевую ночную рубашку, а сверху надела теплую вязаную кофточку, связанную собственными руками. Затем она вымыла лицо и принялась расчесывать волосы жесткой щеткой. Салли советовала ей не менее ста раз сверху вниз проводить щеткой по волосам, утверждая, что от этого волосы будут лучше выглядеть и блестеть. Энни совершила ровно сто требуемых движений, после чего критически взглянула на себя в зеркало. Картина показалась ей не слишком утешительной.

Салли Моррис обычно всегда передавала ей, о чем судачат соседи. А они стали поговаривать, что Энни уже не та, какой была шесть лет назад. Потускнела, подурнела, а по лицу пролегли усталые складки. Даже в ее походке проявилась накопленная с годами усталость. Престарелые соседи, жившие неподалеку, открыто говорили, что Фрэнк Эйсгарт загонял дочь. А еще они говорили, что ей уже двадцать шесть, но никто за ней не ухаживает. Если же Джош, не дай Бог, скоро женится, это будет означать конец Энни Эйсгарт. Ей придется посвятить свою жизнь уходу за отцом, готовить ему еду, сидеть у изголовья и коротать зимние вечера, занимаясь вязанием. Когда же он наконец отойдет в лучший мир, она останется одинокой и забытой своими братьями старой девой. У нее не будет собственных детей, которые могли бы стать утешением в старости. Она превратится в одинокую, никому не нужную старуху.

Энни нырнула в постель, стараясь отогнать взявшиеся невесть откуда слезы. Ей исполнилось всего двадцать шесть, а жизнь казалась уже прожитой, и будущее не сулило ничего заманчивого.

Через минуту она соскользнула из-под одеяла на пол, сложила руки перед собой и закрыла глаза. Энни молилась, она молилась за свою мать и за братьев Берти и Теда, она молилась за Джоша, чья внезапная грусть помогла высвободиться печали, глубоко запрятанной в ее сердце. И еще она молилась за себя, несчастную Энни. «Боже, — молила она творца, — пожалуйста, позволь мне узнать, что такое жизнь, как чувствует себя человек, которого любят. Позволь, о Боже, мне, недостойной, познать вкус приключений и увидеть разнообразие созданного тобой мира. Позволь также мне иметь собственных деток, чтобы я не осталась в одиночестве, когда придет время для Джоша покинуть родной дом…»

Закончив молитву, она немного успокоилась и вернулась в постель. Горячий камень, завернутый в чистую фланелевую тряпочку, согревал лишь крохотный участок под одеялом, но Энни с благодарностью прижалась к нему ногами, чувствуя, как благодатное тепло растекается по телу. Через некоторое время она заснула, продолжая болеть душой за Джоша и задаваясь вопросом, изменится ли хоть что-нибудь в ее собственном существовании.

Роковые события произошли через несколько недель. До того все выглядело так, будто жизнь семьи снова вошла в норму. Джош начал опять выходить на прогулки с Сэмми, и они часами пропадали вместе Бог знает где. Фрэнк Эйсгарт по-прежнему раскуривал по вечерам трубку и ворчал по поводу обедов, подаваемых ему дочерью. Энни все чаще и чаще задумывалась о том, насколько еще у нее хватит терпения продолжать опостылевшее ей существование домашней прислуги. Она уже принесла в жертву эгоистичным желаниям отца свою юность и вот теперь теряла Джоша, у которого появилась собственная жизнь, в которой для Энни не было места. Чувство обиды душило девушку.

Зимние вечера становились все длиннее, а молчание, нависшее над коротавшими вместе время отцом и дочерью, все более зловещим. Пальцы Энни неустанно трудились над очередной теплой шалью, которую она вязала автоматически, привыкнув за долгие годы к мельканию спиц, но мысли ее уносились далеко от унылой гостиной, она мечтала о другой жизни, похожей на ту, сверкающую и изящную, о которой ей доводилось читать. В том блистательном и неизвестном ей мире дамы носили шелковые и атласные платья и танцевали с высокими привлекательными господами или же отправлялись в путешествие за границу на сказочных стремительных яхтах. Они выходили замуж за графов и принцев, а те дарили им, вместе с вечной любовью, огромные бриллианты и изумруды. Короче говоря, твердила про себя Энни, они жили полноценной жизнью.

В один из таких, похожих один на другой, вечеров к тому времени, когда отец и дочь отправлялись спать, Джоша еще не было. Поэтому Энни не стала закрывать двери на засов, а ограничилась защелкой на замке, которую брат легко мог открыть своим ключом. На следующее утро в пять часов она была уже, как обычно, на ногах и, вздрагивая от холода, старалась получше закутаться в шерстяной халат, чтобы идти топить камин. Она наполнила чайник водой на кухне, Когда вдруг услышала странный шум под окном.

— Сэмми, — чуть не вскрикнула она от удивления, распахивая настежь двери. — Что ты здесь делаешь в такой ранний час?

— Т-с-с, — зашептал тот, приложив палец к губам, — не так громко, Энни.

Она уставилась на товарища брата с широко открытым ртом, заметив, что тот явно не в себе: пальто на нем было разорвано, а ботинки в грязи. Его лицо напоминало восковую маску, а глаза расширились от страха.

— Все дело в Джоше, — внезапно догадалась Энни и почувствовала, что вся похолодела от страха. — Неужели с ним что-нибудь случилось?

Сэмми, поколебавшись, кивнул утвердительно, тогда Энни вцепилась в его рукав и побелевшими губами спросила:

— Он ранен?

Тот отрицательно покачал головой.

— С Джошем все в порядке, — торопливо сообщил он. — Не спрашивай меня, что произошло, но могу сказать одно — Джош вляпался в нехорошее дело. Такое, что хуже не придумаешь. Он послал меня к тебе. И сказал, что если ты его любишь, то тогда обязательно поможешь. Ты ведь знаешь, что Джош не способен на дурной поступок, Энни, и это в самом деле так…

— О чем ты говоришь? — задыхаясь, перебила его Энни. — В какое дело он вляпался? О чем это ты, Сэмми?

Он втянул в себя с усилием воздух:

— Энни, у твоего брата крупные неприятности. За ним гонится полиция и обязательно схватит его. Он сообщил мне, что ты прячешь наследство тетушки Джесси под матрасом. Он просил передать тебе, что эти деньги нужны ему для того, чтобы исчезнуть. — В отчаянии Сэмми схватил девушку за плечи и сильно встряхнул. — Ему необходимо смыться отсюда, Энни, и, чем дальше, тем лучше, уехать из страны. Он думает бежать в Сан-Франциско, где был ваш отец. Я поеду с ним, может быть, там нам повезет, и мы разбогатеем… если только сможем отсюда убраться подобру-поздорову. И больше не задавай мне вопросов, Энни, просто дай деньги. Я его не брошу. Жизнью клянусь, я никогда не оставлю Джоша. Только, повторяю, не задавай больше вопросов.

Его расширившиеся от возбуждения, прямо-таки бешеные глаза встретились со взглядом Энни, и она поняла, что он говорит правду, ужасную правду, о которой трудно сказать словами. Но, даже поняв это, она была не в силах до конца уразуметь, что весь этот ужас имеет отношение к ее Джошу. Он всегда был таким хорошим мальчиком, он был… Боже, но какое же преступление он совершил, если за ним гонится полиция? Неужели ему придется бежать из родного города так далеко, в Сан-Франциско?

— Энни, ради Бога, у меня нет времени…

Собрав все душевные силы в кулак, она бросилась вверх по лестнице и, оказавшись в спальне, стащила на пол тяжелый матрас, чтобы быстрее добраться до пачки десятифунтовых банкнот. Потом она вихрем скатилась по ступеням вниз и стала молча запихивать деньги в карман Сэмми. Не поблагодарив, тот выскочил за дверь и бросился бежать по тропинке прочь от дома.

Энни крикнула ему вслед:

— Джош не просил мне передать хоть что-нибудь — записку или, может, письмо?..

Сэмми остановился и, обернувшись, покачал головой.

— Мне надо бежать, — пробормотал он, нервно поглядывая по сторонам.

Энни кивнула, и слезы ручьем потекли у нее из глаз.

— Пусть он знает, — крикнула она, — что я люблю его и буду любить, несмотря ни на что! Я никогда не поверю, что он совершил дурной поступок!

Темные глаза Сэмми в последний раз встретились с ее блестящими от слез глазами, мгновение они смотрели друг на друга, а потом он повернулся и растаял в темноте.

Соседи были в полной растерянности, когда в округе появилась полиция и один из детективов сообщил, что они разыскивают Джоша Эйсгарта по подозрению в убийстве трех молодых женщин.

— Джош Эйсгарт — убийца? — недоумевали все, знавшие Эйсгартов. — Какая чушь! Да он и мухи никогда не обидел. Он просто большой ребенок, этот Джош, вечно витающий в облаках. У него и времени на девушек на оставалось, вечно они где-то бродили вместе с Сэмом Моррисом.

Но миссис Моррис поставила общественность в известность, что, по словам Сэмми, тот обнаружил Джоша на берегу канала, когда тот стоял, склонившись над телом мертвой девушки, наполовину лежащим в воде. Миссис Моррис также сообщила, что Джош отрицал свое участие в преступлении, а Сэмми, «вы ведь знаете, что он всегда был без ума от Джоша», поверил ему. И бедный парень побежал к дому Фрэнка Эйсгарта, чтобы попросить помощи у сестры преступника. Разве она могла отказать брату? Ведь она заменила Джошу мать с того самого момента, как их мать, Марта Эйсгарт, умерла. Девушка ухаживала за малышом, словно за собственным сыном, хотя и сама была еще совсем дитя. Естественно, Энни заявила, что не верит в виновность Джоша, и отдала Сэмми сотню фунтов, которые ей завещала тетя Джесси. После этого Сэмми вернулся домой и рассказал матери о случившемся, а потом убежал вместе с Джошем. Теперь она, миссис Моррис, ума не может приложить, куда они делись.

— Я не прощу Джошу Эйсгарту, что он сбил моего мальчика с верного пути, — заявила она соседям, жадно внимавшим каждому ее слову, и вытерла краем чистого цветастого фартука уголки глаз. — Сэмми нет больше со мной, и я вряд ли его увижу при жизни.

Если Энни Эйсгарт и догадывалась, куда отправились беглецы, то никому об этом не рассказывала. Но всякий, кто видел ее на рынке в Мейполе, где она обычно закупала провизию, готов был бы поспорить на десять фунтов, что за эти несколько дней Энни превратилась из двадцатишестилетней девушки в женщину лет сорока. «Бедняга, — говорили о ней, — она любила Джоша, словно собственного сына. Будьте уверены, она никогда не донесет на него в полицию, даже если ее будут пытать».

Что же касается Фрэнка Эйсгарта, то он, едва взглянув на заголовки газет, в которых упоминалось имя его сына, так и не смог оправиться. С тех самых пор он ни разу больше не вышел из дома и жил в уединении, погрузившись в абсолютное молчание. Единственным человеком, который ухаживал за ним, была его преданная дочь Энни.

Глава 8

1905

Детство Фрэнси постепенно отходило в прошлое, и, проснувшись однажды утром, она вспомнила, что сегодня ей исполняется восемнадцать. Она вскочила со своей узкой кровати, обшарпанной и колченогой, той самой, на которой она спала последние четырнадцать лет, и бросилась к зеркалу. Ей хотелось увидеть, изменило ли столь ожидаемое восемнадцатилетие хоть что-нибудь в ее облике. Но лицо, внимательно смотревшее на нее, ни на йоту не отличалось от того, что было вчера, и ни чуточки не повзрослело.

Днем отец в очередной раз пригласил ее к себе в кабинет. Фрэнси почтительно стояла перед ним, по привычке благонравно сложив руки и опустив глаза, но чувствовала, что продолжает ненавидеть его каждой клеточкой своего тела.

Гормен Хэррисон хмурился, недовольный тем, что видел перед собой. Дочери уже исполнилось восемнадцать, но, на его взгляд, она по-прежнему оставалась сущим ребенком. Конечно, если дать за ней солидное приданое, то сбыть ее с рук не составит труда, но Гормен не мог отдать руку дочери первому встречному — у нее родятся дети, его внуки, а их положение должно соответствовать тому высокому престижу, который фамилия Хэррисон имела в деловом мире. Он насупился, размышляя, как придать дочери более достойный облик. В конце концов, черт возьми, столько лет общения с гувернанткой не могли пропасть даром, и если не внешностью, то манерами и умением одеваться Франческа должна привлечь к себе светских молодых людей и вступить в достойный брак. Но если его планы провалятся, и Фрэнси окажется не в состоянии поддержать честь семьи выгодным замужеством, тогда он просто объявит всем, что ее здоровье в опасности, и отправит дочь на ранчо на неопределенное время, чтобы та не маячила перед глазами.

Фрэнси тихо стояла, опустив очи до полу все то время, пока Гормен предавался размышлениям, а он вдруг заметил, как она сильно выросла и оформилась за последний год и вытянулась. Гормен вглядывался в дочь повнимательнее. Что ж, может быть, все не так безнадежно? Спину Фрэнси держала прямо, цвет лица у нее превосходный, а волосы блестели. Груди едва были заметны под толстым шерстяным платьем, но обладали красивой округлостью. Таким образом, проинспектировав дочь вторично, Гормен решил, что, несмотря на детское выражение лица и абсолютный инфантилизм, при известной сноровке выдать Фрэнси замуж все-таки удастся. Конечно, придется раскошелиться на приданое, не без того. Но за свои деньги он вправе рассчитывать на аристократическое происхождение и даже титул будущего жениха. И никак не меньше!

— Итак, сегодня тебе исполняется восемнадцать, Франческа, — торжественно сообщил он.

Фрэнси взглянула на отца с удивлением. Он ни разу не вспоминал о предыдущих днях ее рождения, поэтому она думала, что он забыл об этой дате.

Затем Гормен сказал:

— Пожалуйста, попроси мисс Джеймс зайти ко мне в три пса. Предупреди ее, что я хочу обсудить с ней кое-какие важные дела.

— Хорошо, отец.

Она подождала еще минуту, не добавит ли он что-нибудь к сказанному, но Гормен промолчал и жестом отпустил дочь.

Когда он, наконец, встал из-за стола, его глаза довольно поблескивали. Хэррисон был вполне доволен своим планом: удачное замужество могло, с одной стороны, полностью избавить его от хлопот с дочерью, с другой же, если умно повести дело, добавить позолоты к его собственному имени. Но ему потребуется помощь — Гормен был не очень сведущ в такого рода делах. Подняв телефонную трубку, он попросил соединить его с миссис Брайс Лилэнд, одной из светских львиц Сан-Франциско. Гормен сообщил ей, что нуждается в ее совете и помощи, и получил приглашение навестить леди у нее дома за чашкой чаю. Гормен объяснил миссис Лилэнд свои проблемы, связанные с дочерью, трудным, некоммуникабельным ребенком. Он, разумеется, делал все, что мог, и постарался дать ей достойное воспитание, но ведь миссис Лилэнд умная женщина и знает, как трудно воспитывать девочку без матери. Франческа очень застенчива, но ей уже восемнадцать и пора выводить ее в свет. Ей так нужна опека доброй, понимающей женщины…

Миссис Брайс Лилэнд улыбалась, слушая Гормена, заинтригованная неожиданным предложением одного из самых влиятельных людей города. В ее изворотливом уме тут же родилась мысль, что, опекая Фрэнси, она сможет представить Гормену Хэррисону своих собственных племянниц. Как знать, ведь он так и не женился вторично после десяти лет вдовства, но, правда, был уже несколько-староват для юных дебютанток.

Вечером того же дня мисс Джеймс объявила Фрэнси о том, что скоро ей предстоит познакомиться с избранным обществом Сан-Франциско.

— Но зачем? — недоумевала Фрэнси, пораженная услышанным. — Я не знаю ни одного человека из общества. Какое им до меня дело?

— Таково желание вашего отца, — последовал ответ гувернантки, которая тут же углубилась в длинный список портных, парикмахеров, перчаточников и обувщиков, а также учителей танцев и хороших манер в обществе. Этот ценный документ Гормен получил из рук миссис Лилэнд.

— Ваш отец через два месяца собирается дать бал в честь вашего восемнадцатилетия. Но мы должны начать подготовку к нему немедленно, — добавила гувернантка, не отрываясь от списка.

На следующий же день Фрэнси отвезли в «Париж» — супердорогой и самый модный магазин дамских нарядов, чтобы подобрать ей необходимую экипировку. В соответствии с инструкциями миссис Лилэнд Фрэнси выбирала себе для дневных визитов юбки из светлой тонкой шерсти и подходящие к ним по цвету строгие жакеты и тонкие кружевные блузки. Она покупала шелковые платья для коктейлей и платья из шифона, в которых спускаются к вечернему чаю. Ей приносили на примерку роскошные сплошь из кружев бальные туалеты и бархатные накидки, в которых посещают оперу. К каждому выбранному наряду подбирался полный комплект подобающих аксессуаров: кружевные зонтики, соломенные шляпки, украшенные цветами, туфли, перчатки, чулки. Куплен был даже роскошный, увитый страусиными перьями и сверкающий драгоценностями тюрбан, который полагается носить в особо ответственных случаях. Всю жизнь* Фрэнси одевалась в простые, грубые платья из обычного хлопка или толстой шерсти, поэтому она просто растерялась при виде тафтяных корсетов с ребрами из китового уса и узких, с вытянутыми заостренными носами атласных бальных туфель. Когда же она, надев особенно экстравагантный бальный наряд, посмотрела на себя в зеркало, у нее упало сердце — Фрэнси поняла, что по сравнению с другими, красивыми и холеными девушками она будет выглядеть ужасно: так выглядит тягловая лошадь-полукровка, разукрашенная праздничными бантами и лентами, рядом со стройными, ухоженными и великолепно натренированными чистокровными кобылами.

Тем не менее, времени на переживания у Фрэнси почти не оставалось; весь ее день был заполнен до отказа. Она разрывалась между примерками и поездками в школу, где учили светским манерам. Она теперь знала, как должна сидеть настоящая леди — скрестив лодыжки таким образом, чтобы носки туфель смотрели друг на друга, как пользоваться веером и как правильно двигаться в платье с длинным шлейфом. Она выучила строгий ритуал, согласно которому проходит великосветское чаепитие, и могла поддерживать беседу за обеденным столом. Кроме того, она посещала танцкласс и уже вполне сносно танцевала вальс и польку. По прошествии шести недель все решили, что она готова, и в доме у миссис Брайс Лилэнд был устроен чай, чтобы Фрэнси познакомилась с дамами, список которых утвердил ее отец.

Надев голубое шелковое платье, под цвет глаз, она неохотно двинулась вниз по лестнице, направляясь к кабинету отца и в сотый раз гадая про себя, отчего после стольких лет полного забвения он внезапно решил сделать из нее звезду светского общества города Сан-Франциско. Прежде чем войти в кабинет, она привычно заколебалась, испытывая давно знакомое чувство страха. Затем со вздохом вытянулась в струнку, подняла вверх подбородок и постучала в дверь.

— Войдите, — прозвучал ответ, и она вошла, хотя внутри у нее все дрожало, а сердце от волнения билось так, что готово было выскочить наружу.

Гормен критическим взглядом исследовал внешность дочери от макушки до пят.

— Повернись, — скомандовал он, и Фрэнси с готовностью подчинилась, быстро повернувшись на носках. — Для первого раза недурно, — подытожил Гормен после краткой паузы свои наблюдения. — Тебе необходимо поблагодарить миссис Лилэнд за помощь. Надеюсь, ты будешь вести себя достойно и не уронишь нашей семейной чести. Ты меня понимаешь?

Она кивнула:

— Да, папа.

— Тогда иди.

Фрэнси повернулась и, пока шла к двери, чувствовала на себе изучающий взгляд отца. Гормен остался недоволен. Он с негодованием перевел дух и крикнул ей вслед:

— Ради Создателя, Франческа, ну что у тебя за походка! Неужели ты все еще не научилась ходить, как пристало настоящей леди?

— Я буду стараться, папа, — пробормотала Фрэнси, кусая от обиды губы, убежденная больше, чем когда-либо, что на сегодняшнем чаепитии она с треском провалится и все станут насмехаться над ней.

Дом миссис Брайс Лилэнд, построенный в стиле каменного итальянского палаццо, находился через два квартала от дома Хэррисонов, на Калифорния-стрит. Внутри было темновато от обилия резных дубовых панелей, зато мебель, выдержанная в стиле Людовика XIV, отличалась яркой атласной обивкой и обильной позолотой. Кругом стояли многочисленные пальмы в кадках. В гостиной расположилось с полдюжины дам, сидевших на изящных золоченых стульчиках вокруг хозяйки, которая царила в комнате, словно королева, разливая ароматный напиток из большого серебряного чайника. Миссис Брайс Лилэнд, весьма дородная дама, была декорирована багровыми кружевами и бриллиантами редкой розовой окраски. Она любовно именовала их «дневными», для вечерних оказий у нее имелись куда более крупные. Все свои драгоценности миссис Лилэнд достались, по ее собственным словам, в наследство от богатых предков, хотя ходили слухи, что она, равно как и ее муж, не получила бы в наследство даже дохлой кошки, не говоря уже о бриллиантах, а богатство пришло к ним после удачно проведенной крупной спекуляции на бирже с акциями золотодобывающих компаний. Однако общество прощало Лилэндам вранье об их предках, тем более что значительный счет в банке немало этому способствовал.

Прочие дамы также сверкали щелками и бриллиантами, и в гостиной стоял ровный негромкий гул от их хорошо поставленных голосов и мелодичного смеха. Они потягивали не спеша китайский чай из чашек веджвудского фарфора и, не прерывая беседы, пробовали различные лакомства; приготовленные специально для этого случая французским поваром. Когда дворецкий объявил о приезде Фрэнси, все, словно по команде, повернулись к двери, и головы, украшенные перьями, заколыхались, подобно птичьей стае на отдыхе.

Миссис Брайс Лилэнд улыбнулась и произнесла громким шепотом:

— Ну вот, наконец к нам пожаловал скелет, который Гормен скрывал в своем шкафу.

Потом она поднесла к глазам лорнет и оценивающим взглядом уставилась на Фрэнси, которая к тому времени уже вошла в гостиную и робко стояла у двери, дожидаясь, когда ее представят собравшимся.

«Что ж, скелет на вид не так уж плох», — резюмировала миссис Лилэнд свои наблюдения и привстала, чтобы встретить гостью.

— Заходите, пожалуйста, милочка, — приветствовала она девушку, повелительно указывая рукой на свободный стул.

Миссис Лилэнд недовольно сдвинула брови, заметив, как Фрэнси споткнулась о край турецкого ковра, закрывавшего пол. Когда девушка приблизилась, хозяйка представила ее гостям и проговорила:

— Садись рядом со мной, Франческа, мы все хотим познакомиться с тобой поближе и буквально сгорали от нетерпения в ожидании твоего приезда. В конце концов, твой отец просил нас помочь, и мы сделали, что смогли. Хочу поставить тебя в известность, выглядишь ты великолепно, как и подобает дочери известного человека. Пожалуй, я сообщу мистеру Хэррисону, что твой вид делает честь вашей фамилии.

— Благодарю вас, мадам, — чинно ответила Фрэнси, покраснев до корней волос и ухватившись, как за спасательную соломинку, за чашку чаю, предложенную ей хозяйкой. От тончайшего бутерброда со свежим огурцом она отказалась, полагая, что просто уронит его от волнения. В любом случае нервы ее были настолько напряжены, что она не смогла бы проглотить ни кусочка.

Вспоминая потом этот вечер, Фрэнси на могла понять, как ей удалось продержаться целых сорок пять минут, отвечая на вопросы, сыпавшиеся на нее со всех сторон. Сорок пять минут вежливых вопросов и ответ — вот так примерно выглядела светская беседа у миссис Брайс Лилэнд. Однако как оказалось, экзамен Фрэнси выдержала, поскольку дамы улыбались ей, когда она собралась уходить, а одна из них даже сказала:

— Я устраиваю маленький прием с чаепитием для моей дочери, дорогая. Почему бы вам не заглянуть ко мне и не познакомиться с девушками вашего возраста?

Приглашение было передано исключительно благожелательным тоном, но сама мысль о том, что ей предстоит встречаться со сверстницами, вызвала в душе Фрэнси легкую панику, и она с самого начала решила, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Все оказалось даже хуже, чем она предполагала. Разумеется, она выглядела точно так же, как и остальные девушки. На ней было розовое шелковое платье с рукавами-пуфами, делавшими шире линию плеч; так же как и они, она сидела, аккуратно скрестив лодыжки, и разговаривала негромко и вежливо. Но она не знала тех вещей, о которых говорили они, или людей, которых они со смехом обсуждали. Она ничего ровным счетом не знала о закрытых школах, о модных курортах, об известных в городе семьях, об общих друзьях и вечеринках. Она словно прилетела в общество этих юных леди с другой планеты и догадывалась, что они думают точно так же; Фрэнси заметила, как девицы переглядываются и обмениваются едва скрытыми усмешками. Она то и дело краснела от унижения, когда две аккуратно причесанные головки склонялись одна к другой, а потом раздавался шепот, это значило, что сплетничают о ней.

Тем не менее, никто не отказался от приглашения на ужин и танцы, которые устраивал Гормен Хэррисон для Франчески неделю спустя, потому что все в городе, за исключением Фрэнси, были прекрасно осведомлены о том, что миллионер ищет мужа для своей беспокойной дочери.

В доме Хэррисонов готовились к балу несколько дней, и весьма основательно. Натерли паркет в зале для танцев, вычистили огромные хрустальные светильники и канделябры и зажгли в них сотни свечей, гирляндами из розовых роз обвили мраморные колонны. Столы в буфетной ломились от отлитых изо льда лебедей, наполненных зернистой икрой, а огромные ледяные рога изобилия хранили в своей сердцевине свежих розовых омаров. На десятках сверкающих серебряных блюд горами лежали куски жареного мяса, свежая спаржа, крупный виноград из теплицы, персики, оливки. Сказочными башнями громоздились торты и мороженое, всевозможные суфле, многоцветные желе и пудинги. Бил фонтан из шампанского, достигавший восьми футов в высоту, а кругом суетились официанты и слуги, причем по случаю праздника были наняты дополнительно еще с десяток лакеев.

Пятнадцатилетний Гарри приехал из школы домой и теперь стоял рядом с отцом и Фрэнси, готовясь принимать гостей и препровождать их в мраморный холл с куполообразными сводами. Он стал почти так же высок ростом, как и Фрэнси, и напоминал Гормена Хэррисона в юности. И так же как отец, Гарри не разговаривал с виновницей торжества.

Платье Фрэнси было сшито из многих ярдов тончайших белых кружев, а из-под платья выглядывали края не менее чем полудюжины розовых нижних юбок из тафты, обшитых по краю тонкой бархатной розовой лентой. Чулки на ней были из белоснежного шелка, а туфли — из вышитого разноцветными нитками белого атласа. Перчатки, из нежнейшей кожи ягненка, также белого цвета, застегивались десятками крошечных пуговичек, обшитых белым атласом. Светлые волосы Фрэнси были присобраны на затылке и заколоты маленькой алмазной диадемой, а корсаж украшали розы того же самого розового цвета, который преобладал в тот вечер в доме Хэррисонов.

Джош Эйсгарт полагал, что именно так выглядят принцессы из сказок. Он оказался в числе лакеев, нанятых только на одну ночь, и должен был ходить по залу с подносом и предлагать гостям шампанское. Но он не мог оторвать глаз от мисс Франчески Хэррисон. Для парня, подобного ему, только что сошедшего на берег с английского парохода и без гроша в кармане, она казалась недостижимой мечтой.

Ему и Сэмми повезло — они смогли найти временную работу, поскольку, не подвернись она, им пришлось бы лечь спать на голодный желудок, а ни он, ни Сэмми этого терпеть не могли. Джош продолжал тайком любоваться прелестной мисс Франческой, однако готов был поклясться, что девушка напугана — ее лицо было бледно, как мел, а голубые глаза смотрели со странным выражением. Джош задумался: чего, казалось, было ей бояться? У нее имелось все, о чем другие могли только мечтать: красота, богатство, чудесный дом и любящие родственники.

— Хватит тебе пялиться на девчонку, — ревниво шепнул ему на ухо Сэмми Моррис, пробегая мимо с чистыми бокалами на серебряном подносе. — Она слишком богата для ребят вроде нас.

— А почему бы киске не взглянуть на королеву? — отпарировал Джош, хотя и сознавал, что приятель прав.

Гости, побывавшие в тот вечер на балу у Гормена Хэррисона, долго потом восторгались царившей на нем роскошью, сколько денег было затрачено на торжество. Правда, все они также в один голос утверждали, что дочь мистера Хэррисона не стоит таких затрат.

Фрэнси стояла, встречая гостей, рядом со своим могущественным отцом и очаровательным братом. Выглядела она, впрочем, неплохо, хотя на ее месте любая другая девушка, одетая в белые кружева и украшенная розами и бриллиантовой диадемой, смотрелась бы не хуже. Приветствуя гостей, дочь мистера Хэррисона даже не пыталась изобразить улыбку на своем бледном лице. Затем она села во главе стола и сидела, почти не шевелясь, замерев, словно статуя, не притронувшись ни к одному из стоявших перед ней великолепных напитков и блюд. Когда они вместе с отцом открывали бал, она выглядела испуганной и танцевала кое-как. С тем же испуганным выражением на лице она приняла приглашение на танец престарелого графа фон Виртгейма. В сущности, она танцевала только с графом фон Виртгеймом, уж миссис Брайс Лилэнд проследила за этим. Правда, граф был слишком стар даже для того, чтобы стать дедушкой мисс Хэррисон, к тому же, как все знали, у него не было денег, зато имелись старинный титул и обширные поместья в Баварии. Наблюдая за странной парой, многие гости веселились от души, а миссис Брайс Лилэнд многозначительно поднимала брови — словом, всем скоро стало очевидно, что на их глазах заключается сделка, смысл которой понимали и дети. Один из гостей даже заявил громче, чем требовали приличия:

— Все знают, что Хэррисон старается поскорее выдать замуж свою сумасшедшую дочь и дает за ней миллион долларов приданого, и все для того, чтобы сбыть ее с рук.

Когда Фрэнси услышала эту фразу, она замерла на месте и побледнела, как смерть, а через мгновение ее лицо стало пепельно-серым. Вскрикнув от ужаса, она подобрала пышные юбки и бросилась вон из зала. Изумленные гости расступались перед ней, словно волны Красного моря перед народом Израиля. Гормен бросился за дочерью, а вслед за ним заспешила миссис Брайс Лилэнд, но некоторое время спустя оба вернулись в зал. Было похоже, что они не смогли найти беглянку. Танцы продолжались, как обычно, все присутствующие притворились, что ничего необычного не произошло, хотя с огромным интересом ожидали продолжения скандала.

Наконец через несколько минут все увидели, как в зал ворвался младший брат виновницы торжества и зашептал что-то на ухо отцу. Тот, в свою очередь, тоже побледнел, только не от страха, а от гнева, и широкими шагами направился к выходу, стараясь сохранить достоинство, но, тем не менее, присутствующим показалось, что он в эту минуту был способен на убийство. Убийство и в самом деле едва не произошло, когда Гормен застал Фрэнси, рыдавшей на балконе в объятиях симпатичного молодого официанта.

В то время как бал, затеянный в ее честь, продолжался, Фрэнси вновь оказалась запертой наверху в своей комнате. Она кинулась на постель, рыдая от унижения и колотя кулачком по ни в чем не повинной подушке. Затем вскочила и бросилась к зеркалу, чтобы рассмотреть как следует «сумасшедшую дочь», разодетую в глупейшие тряпки, на которых красовалась невидимая этикетка с надписью «один миллион долларов». Боже, отец унизил ее в глазах всего города. Оказывается, все прекрасно знали, разумеется, кроме нее, что он всего-навсего хотел избавиться поскорее от обузы, какой считал свою дочь. Ну что ж, а она лишний раз продемонстрировала всем, насколько он был прав.

В отчаянии Фрэнси сорвала с головы бриллиантовую диадему и швырнула ее об стену. Затем полетели на пол кружевное платье, шуршащие нижние юбки и перчатки — не помня себя от стыда и ярости, она стала топтать их ногами. Потом освободилась от сковывавшего движения тесного корсета и, продолжая рыдать и на чем свет стоит ругать отца, снова взглянула на себя в зеркало. Опухшими от слез глазами на нее смотрело полуобнаженное существо с пятнами на щеках и с растрепанными волосами.

— Вот я какая на самом деле, — сказала она себе, — неодетая и непричесанная кукла, на которую позарился только старик с титулом, да и ему она нисколько не нужна, а нужны только деньги ее отца.

И Фрэнси снова рухнула на кровать и поплакала еще немного.

Когда она выплакала все слезы, а боль и ненависть к отцу слегка притупились, она вспомнила о несчастном лакее, который пытался ее утешить. Он схватил ее за руку, когда она неслась как безумная через холл, и втащил на балкон. Видя, что ее трясет так, что стучат зубы, он снял с себя куртку и накинул ей на плечи. Затем обнял ее и крепко прижал к себе.

— Все будет хорошо, — сказал он сочувственно. — Все будет хорошо, мисс, Даже самая страшная боль утихает со временем. Я это знаю, потому что тоже испытывал такую боль. Поначалу мучаешься очень сильно, но потом становится легче. Лучше перестаньте плакать, мисс, и расскажите мне обо всем. Быть может, я смогу вам помочь.

Но Фрэнси лишь покачала головой — слезы душили ее, и она не могла говорить. Он продолжал обнимать ее, ласково гладя по голове и произнося слова утешения до тех пор, пока ее слезы не утихли. Тогда она подняла голову и взглянула на него в первый раз внимательно.

У него были такие же белокурые волосы, как и у нее, но глаза оказались темными, под длинными, загнутыми вверх ресницами. Нос изысканной формой напоминал греческие статуи, а лоб был широким и гладким. Юноша был настолько хорош собой и казался таким добрым и милым, что Фрэнси показалось, будто перед ней ангел.

— Кто вы? — прошептала она, откидывая назад голову и стараясь рассмотреть его получше.

— Я — никто, — ответил он. — Просто лакей.

Слезы снова заструились из глаз Фрэнси, но на этот раз она плакала от жалости к юноше.

— Я тоже никто, — прошептала она с горечью.

— Франческа! — послышался вдруг громкий окрик. Она в ужасе оглянулась и увидела разгневанные лица отца и миссис Брайс Лилэнд. В следующее мгновение ее уже вырвали из рук спасителя, и отец принялся избивать юношу. Прекрасный нежный ангел истекал кровью, но на этом его испытания не кончились — он был повержен на пол, и Гормен, задыхаясь от ругательств, пинал его ногами. Разделавшись с юношей, он взялся за дочь — грубо схватил ее за руку и потащил по лестнице для прислуги в ее комнату, ставшую тюрьмой. Там он резким движением швырнул ее на пол и прошипел:

— Ты не можешь вести себя в приличном обществе. Ты безумна, ты дрянь и ничтожество! Ты — настоящая публичная девка… И я позабочусь о том, чтобы упрятать тебя подальше и навсегда.

Затем он вышел, хлопнув дверью, а в замке повернулся ключ. Фрэнси вдруг поняла, что он собирается сделать с ней: нет, он не будет морить ее голодом, чтобы она превратилась в «скелет в шкафу» у Гормена Хэррисона, он добьется того, что ее признают сумасшедшей и заточат в Государственный приют для умалишенных около Сан-Хосе. И тогда ему и Гарри не придется больше мучиться с ней. Она все равно для них как умрет.

Эта мысль буквально ошеломила ее. Она кинулась к зарешеченному окну и стала всматриваться в ночь. Луна медленно плыла по небу, пробиваясь сквозь мрачные черные облака. Снизу же, из танцевального зала, продолжали долетать слабые звуки оркестра. Кучка слуг околачивалась во дворе, покуривая дешевые сигарки и обсуждая происшедшее. В конюшне тихо заржала лошадь. Фрэнси вспомнила грустные озадаченные глаза Принцессы, когда отец приставил к ее голове пистолет, и пожалела, что он не пристрелил и ее вместе с собакой. Но Фрэнси знала, что Гормен не станет ее убивать. Он ее изобьет. И избегнуть этого не удастся.

На следующий день в семь часов утра она стояла в кабинете Гормена. Тот, как всегда, был безупречно одет, свежевыбрит и благоухал французским одеколоном. Он стоял, потряхивая в руке собачий поводок, и ждал.

— Ты знаешь, что в подобном случае делать, — наконец произнес он, смерив ее злобным взглядом похожих на кусочки льда глаз.

Фрэнси стояла навытяжку у дверей, неподвижная, словно памятник. Она вымыла опухшее от слез лицо, причесалась, перевязала волосы лентой и надела свое старое шерстяное платье, в котором чувствовала себя лучше, чем в новомодных тряпках, купленных отцом. Фрэнси заготовила маленькую речь, но когда настало время говорить, она, по старой привычке, испугалась. Тем не менее, выбора не было — сейчас или никогда.

— Нет, отец, — тихо, но твердо сказала она. — Я уже больше не ребенок. Я не позволю тебе меня пороть.

Выражение лица Гормена не изменилось.

— Перегнись через стул, Франческа, — невыразительным голосом приказал он, похлопывая по ладони поводком.

— Нет, — повторила она громче. — Говорю тебе, ты больше никогда не будешь меня бить.

Гормен прикрыл веками глаза, борясь с приступом ярости, нараставшей в душе. Но борьба оказалась тщетной — его лицо вдруг превратилось в маску, источавшую злобу и ненависть. Схватив Фрэнси за волосы, он протащил ее через весь кабинет и швырнул на стул. Затем замахнулся своей кожаной плеткой и опустил ее изо всех сил на спину дочери. Она закричала, но он продолжал стегать ее, вкладывая в каждый следующий удар больше злости, чем в предыдущий. Наконец Фрэнси затихла и, потеряв сознание, вся в крови, соскользнула со стула на пол.

Гормен возвышался над ней, тяжело дыша и сжимая в кулаке окровавленный поводок, и его лицо не выражало ничего, кроме омерзения. Постояв с минуту над распростертым телом дочери, он вернулся к столу, сунул поводок в ящик, поправил галстук и пригладил волосы. Затем направился к дверям. Мейтланд ждал его в холле. Дворецкий без всякого выражения взглянул на хозяина и молча выслушал его распоряжения. Гормен потребовал пригласить мисс Джеймс, чтобы та помогла мисс Франческе подняться в ее комнату, а сам он отправляется в офис.

Гувернантка едва не лишилась чувств, когда увидела Фрэнси, в полубессознательном состоянии лежавшую на ковре. Ее платье превратилось в лохмотья, а на спине чернели разводы от запекшейся крови. Мисс Джеймс посмотрела на Мейтланда и в страхе пробормотала:

— Никогда в жизни не видела ничего подобного. Девушке необходим врач.

Внешне невозмутимый, Мейтланд тоже был потрясен.

— Хозяин сошел с ума, — сказал он, с жалостью глядя на Фрэнси. — В следующий раз он ее просто убьет. Мы отправим ее в монастырь. Там милосердные сестры присмотрят за несчастной, и она некоторое время будет в безопасности. Что же касается меня, то я немедленно расскажу о происшедшем всему обслуживающему персоналу и после этого покину дом. Всякий, кто захочет последовать моему примеру, может это сделать. Я не стану больше работать на такое злобное чудовище, как Гормен Хэррисон, несмотря на все его богатство и жалованье, которое он мне платит.

Мисс Джеймс кивнула в знак согласия.

— Я раздобуду для девочки одеяло, мистер Мейтланд, а после того, как мы доставим ее в монастырь, я тоже уйду. Не имею ни малейшего желания оставаться здесь.

Глава 9

Через пару недель после бала в доме Хэррисонов Мейтланд появился в салуне на Пасифик-стрит, где работал Джош. На нем был костюм из твида, поэтому Джош не сразу узнал бывшего дворецкого, которого прежде видел только в черной визитке и полосатых брюках. Но Мейтланд сразу узнал Джоша по следам от побоев на лице.

— Похоже на то, что Гормен Хэррисон неплохо над тобой потрудился, — заявил он со знанием дела, разглядывая пластырь, закрывавший ссадину на голове у парня, синяк под глазом и распухший рот.

Джош поставил перед дворецким кружку с пивом на испещренную пятнами стойку и равнодушно пожал плечами.

— Он к тому же едва не убил собственную дочь, — добавил Мейтланд, с наслаждением отхлебывая из кружки.

— Свою дочь? Но она еще совсем ребенок и не сделала ничего особенного… просто плакала — вот и все.

— Я в курсе, что ты старался помочь ей, сынок, но она осрамила папашу перед всеми этими куклами из высшего света. Он ненавидит женщин, а дочь — больше чем кого бы то ни было. Хэррисон годами держал ее взаперти, и, поговаривали, оттого, что она была трудным ребенком и даже чуточку слаба на голову. Но, в конце концов, он потребовал обучить ее светским манерам, приодел и распустил слух, что дает за ней миллион долларов. Он готов был отдать ее руку любому, замухрышке с титулом. Мисс Фрэнси случайно услышала, как какой-то дурак распространялся на эту тему, и, естественно, расстроилась и сбежала. А теперь все знают, что ее нашли в объятиях лакея. И еще знают, что Хэррисон настолько разозлился, что избил дочь до потери сознания и сейчас она находится у ворот смерти.

Джош с недоверием уставился на дворецкого. Он был поражен.

— Это невозможно. Ни один, даже самый плохой, отец не в состоянии так истязать своего ребенка.

Мейтланд кивнул:

— Совершеннейшая правда, клянусь Богом. Я лично доставил ее в монастырь Милосердных сестер. Теперь за ней ухаживают они, но и у них нет особенной надежды на выздоровление. Хэррисон преподнес в дар монастырю небольшую сумму, но сам так ни разу и не проведал дочь. И я слышал, как он говорил сыну, что она больше не переступит порога его дома. Никогда. Разумеется, если останется жива.

— Если она умрет, ему придется все-таки приехать за ее телом, — Джош под конец не выдержал и с силой стукнул кулаком по стойке.

Мейтланд допил пиво и посмотрел на юношу со снисходительной усмешкой.

— Только не в этом городе, молодой человек. Гормен Хэррисон богат и влиятелен и, в сущности, заправляет Сан-Франциско. Люди, сродни ему, устанавливают здесь свои правила. А типы вроде нас с тобой вынуждены им подчиняться.

— Это все моя вина, — сказал Джош, надевая куртку. — Я пойду проведать ее прямо сейчас… Монастырь Милосердных сестер, так вы сказали?

— Да они просто не впустят тебя, парень, — бросил ему вдогонку Мейтланд, но тот уже выходил на улицу и не слышал его.

Милосердные сестры принадлежали к ордену, который занимался благотворительной деятельностью и заботился о бедных, больных и убогих. Сам монастырь располагался в небольшом белом здании с арками и маленькими оконцами чуть в стороне от Долорес-стрит. Монастырь окружали высокие стены, а тяжелые деревянные ворота надежно защищали его от проникновения мирской жизни. Но это не остановило Джоша. Переступая с ноги на ногу от холода, он настойчиво дергал за металлический прут, который заставлял звонить звонок за воротами, и с нетерпением ожидал хоть какого-нибудь ответа. Он дернул за прут снова и услышал звон, доносившийся откуда-то издалека. Потом послышалось шарканье, еще через какое-то время крохотное окошко в воротах приоткрылось, и за ним показалось лицо привратницы в высокой накрахмаленной наколке.

— Я пришел, чтобы навестить Франческу Хэррисон, — сказал Джош. — Мне необходимо повидать ее.

— К мисс Хэррисон посетителей не пускают, — едва слышным голосом прошелестела привратница.

— Но я уверен, что она захочет меня видеть, — настойчиво прокричал юноша.

— Вы ее родственник?

— Родственник? Да, конечно, — вдохновенно соврал Джош.

— Родственникам тоже нельзя ее видеть, — заявила сестра твердо и начала закрывать дверцу.

— Пожалуйста, не закрывайте, подождите, — он постарался приоткрыть дверцу снаружи. — Вы не понимаете. Я… Я — ее жених. Я люблю ее, видите ли, и она любит меня. Она не может умереть. Я ей не дам умереть. До тех пор, пока она меня не увидит. Пожалуйста, сестрица, я умоляю вас.

Он заметил колебание в лице привратницы и быстро добавил:

— Девушка хотела стать моей женой. Разве вы можете запретить мне повидать ее?

— Пожалуйста, подождите немного, — также тихо проговорила монахиня и направилась в глубь каменного строения.

Джош слышал шарканье ее обутых в сандалии ног, постепенно замершее в отдалении. Он походил туда-сюда, размахивая руками, чтобы согреться, — февральский холод давал о себе знать, а пальто у Джоша не было. Его пиджак из когда-то дорогого йоркширского твида почти совсем вылез, под стельки ботинок он запихивал газеты, чтобы хоть как-то защитить ноги от холода и сырости, а на его счету числилось ровно пять долларов. Но все это не имело никакого значения. Милая, красивая и такая несчастная Фрэнси находилась на краю гибели, и он должен был спасти ее.

Наконец Джош услышал, что монахиня возвращается, и попытался взглянуть за едва приоткрытое окошечко.

— Достопочтенная мать-настоятельница разрешает вам войти, — проговорила привратница, отпирая массивные ворота. — Она желает побеседовать с вами.

Содрав с головы кепку, Джош последовал за сестрой через мощенный булыжником двор и вслед за ней вошел в притвор монастыря.

— Достопочтенная мать-настоятельница просит вас подождать здесь. Она примет вас, как только сможет.

Монахиня неслышно исчезла сквозь скрытую в стене дверь, а Джош принялся нервно мерить притвор ногами. Это была небольшая комната со стенами, сложенными из грубого камня, и глиняным полом. В центре стояли простой дубовый стол и две скамьи с прямыми деревянными спинками, на одной стене висело вырезанное из дерева изображение Спасителя на кресте изумительно тонкой работы. Единственное окно располагалось на большой высоте, так что никто не смог бы заглянуть в помещение снаружи или выглянуть во двор изнутри. В притворе было почти так же холодно, как и на улице. Джош даже слегка застонал, представив себе Фрэнси в этом морозильнике. Девушка, подобная ей, привыкла к теплу, радостной жизни в красивом, красочном мире. И все это произошло по его вине! Он вдруг вспомнил о сестре Энни, оставшейся дома в Йоркшире, и подумал, что хорошо бы было, если б она вдруг оказалась здесь. Вот кто смог бы как следует ухаживать за мисс Франческой. Она кормила бы ее чудными супами, восстанавливающими силы, топила камин и взбивала подушки. Энни бы поставила ее на ноги очень быстро.

— Добрый вечер.

Джош вздрогнул от неожиданности и обернулся. Он и не заметил, что уже несколько минут находится в комнате не один. Мать-настоятельница, как и встретившая его монахиня, была одета в широкое серое бесформенное платье и сильно накрахмаленный белый чепец, отчасти скрывавший ее лицо. На веревочном поясе висели эбонитовые четки и связка серебряных ключей, на шее — массивная цепочка с золотым крестом.

— Это вы хотели увидеть мисс Хэррисон? — спросила она таким тихим голосом, что Джошу пришлось вслушиваться в каждое слово.

— Да, мэм, то есть я хотел сказать, достопочтенная мать. Видите ли, я в курсе того, что случилось с девушкой и через какие испытания ей пришлось пройти. Я люблю ее и верю, что в состоянии ей помочь.

— Мне очень жаль вас расстраивать, но боюсь, что мисс Хэррисон умирает. Мы просто хотим, чтобы она ушла в лучший мир в состоянии покоя и просветления. Даже отец отказался ее навещать по той же причине.

— Ее отец! — вскричал юноша, и лицо его исказилось от гнева. — Но ведь он и есть тот самый человек, который едва не убил ее.

В комнате на время установилось молчание, в продолжение которого настоятельница рассматривала посетителя из-под забрала крахмального чепца. Затем она произнесла:

— А почему вы так уверены в том, что сможете ей помочь, мистер э…?

— Эйсгарт. Джош Эйсгарт. Я помогу ей с помощью любви. Одной только любви. Той самой, которой Отец Небесный наградил всех людей.

В комнате опять повисла тишина. Джош устало опустил глаза и безнадежно уставился на свои руки, синие от холода. И вдруг услышал голос настоятельницы:

— Что ж, очень хорошо, мистер Эйсгарт. Господь наградил нас любовью, это правильно. Попробуем употребить ее на богоугодное дело. Пожалуйста, следуйте за мной.

И Джош с надеждой и нетерпением последовал за настоятельницей, которая беззвучно скользила по сумрачным извилистым коридорам, пока наконец они не оказались в лечебной палате, уставленной рядами больничных коек, окрашенных в серый цвет и покрытых алыми одеялами. Только две койки и были заняты: на одной лежала старая женщина, которая спокойно спала, а на другой — мальчик лет двенадцати. Его лицо было красным от жестокой лихорадки, а глаза с расширившимися от боли зрачками затуманились от страданий. Большая ширма отделяла часть палаты от остального помещения, и настоятельница предложила Джошу пройти туда. Там, бледная и исхудавшая так, что ее трудно было узнать, на складной металлической кровати лежала Франческа Хэррисон, не подавая признаков жизни.

Молодая сестра-сиделка, перебирая четки, в молчании сидела рядом, наблюдая за умирающей, и только тяжелое дыхание девушки нарушало торжественную тишину палаты. Джош непроизвольно опустился на колени у изголовья кровати и, сложив руки, стал молча молиться, едва осмеливаясь взглянуть на девушку. Когда же он, наконец, повнимательнее присмотрелся к ней, то заметил, что признаки приближающейся кончины уже стали проявляться на ее лице. Сестры подрезали светлые волосы Фрэнси, чтобы ей легче было переносить жар, под ее глазами залегли голубовато-серые тени, щеки впали, а бескровные губы превратились в тонкую щель, из которой с трудом вырывался воздух. Ее костлявые, безжизненные руки были сложены на груди крест-накрест, словно ее уже начали готовить к положению во гроб.

Повинуясь властному внутреннему голосу, Джош взял тонкую руку девушки в свои, красивые и сильные. Рука Фрэнси была холодна как лед, и Джошу едва удалось уловить слабое биение пульса.

— Фрэнси, — прошептал он, — Фрэнси, я пришел, чтобы помочь тебе. Меня терзает печаль, что с тобой так жестоко обошлись, но я клянусь тебе честью — больше никто никогда не обидит тебя. Я буду заботиться о тебе, и в том даю торжественную клятву тоже.

Он пробыл у ее постели довольно долго, продолжая разговаривать с ней, но так и не дождался ответа. Через час или около того он наконец покинул свой пост и отправился домой.

Он приходил навещать ее каждый день или два раза в день, если ему удавалось: рано утром, до открытия бара, и во время перерыва, перед началом вечерней смены. Но все оставалось по-прежнему. Она лежала без движения, глаза ее были плотно прикрыты веками, как будто Фрэнси опустила перегородку между своей, едва теплившейся жизнью и миром, так ненавидевшим ее, когда она была здорова. На губах ее также лежала печаль молчания — ей нечего было сказать людям, которые ее не понимали, а тело так вжалось в жесткие прутья неудобной кровати, словно хотело подчеркнуть, что другого места, кроме больничной койки, для него на земле нет. Джош понимал, что Фрэнси хочет умереть, поскольку смерть означала для нее освобождение от страданий, и не знал, что делать, поэтому он только разговаривал с ней, взяв ее руку в свои или нежно поглаживая ее лицо. Все время он шептал ей нежные слова и рассказывал о собственной жизни.

— Когда тебе станет лучше, Фрэнси, я заберу тебя к себе домой. На свете нет ничего прекрасней зеленых равнин Йоркшира, девочка, когда овечьи стада, разбредаясь вокруг, поедают нежную молодую травку. Эти тихие животные дают лучшую в мире шерсть. А потом ее прядут и ткут, превращая в знаменитые йоркширские ткани…

Тут Джош внезапно вспомнил о причине, которая заставила его бежать из дома на край света — в Сан-Франциско. Он тяжело вздохнул и добавил:

— Да, мы обязательно поедем туда. В один прекрасный день, когда я смогу вернуться домой снова.

Каждый вечер Сэмми убеждал Джоша, что тот поступает глупо.

— Ты же едва знаешь ее, — говорил он, делая длинный глоток из своей кружки с пивом и налегая грудью на стойку, чтобы Джошу было лучше слышно. — Эта барышня приносит несчастье. Ты уже потерял из-за нее работу и получил по физиономии. Разве недостаточно? Даже если она выживет, что мало вероятно, отец заберет ее домой, а потом упрячет в какой-нибудь медвежий угол, чтобы она не доставляла ему больше неприятностей. Ты — человек, который постоянно навлекает на себя различные напасти, впрочем, таким ты был всегда.

Тут Сэмми обычно с грохотом ставил на стойку пустую кружку, глядя, как Джош принимается застегивать куртку на все пуговицы, чтобы выйти в холодную дождливую ночь.

— Ты бы лучше послушал моего совета, Джош Эйсгарт, хотя бы потому, что отлично знаешь, как бывает, когда ты забываешь мои слова. Вспомни-ка последний случай.

А Джош в который раз думал о том, отчего два таких разных человека, как Сэмми и он, дружат вот уже много лет. Он, конечно, всегда любил Сэмми, а Сэмми, наверное, также относился к нему. Но надо признать, что они совершенно не понимали друг друга.

Тем не менее, в одном его друг несомненно прав, продолжал размышлять Джош, вытирая следы от влажных пивных кружек со стойки: мистер Хэррисон никогда не позволит Фрэнси жить по-своему. Даже если она и останется в живых.

— Что, Джош, опять размечтался? — Раздраженный крик владельца салуна вернул юношу к действительности. — Я, кажется, тебе уже говорил, парень, чтобы ты был немного порезвее. Предупреждаю тебя в последний раз. Иди-ка и обслужи вон тех клиентов, да пошевеливайся, а не то окажешься снова на улице, откуда я тебя подобрал.

Подстегнутый угрозой потерять работу, Джош бросился выполнять распоряжение хозяина, но слова Сэмми не выходили у него из головы. Он вспомнил, что произошло, когда он не воспользовался советом друга и поступил так, как сам считал нужным. Джош в который раз содрогнулся при мысли об их побеге, когда они мчались сквозь темноту и дождь, задыхаясь, выбиваясь из сил и дрожа от страха. Тогда Сэмми обещал помочь ему, и если бы не он, Джош никогда бы не добрался до Сан-Франциско и, вполне вероятно, его уже не было бы в живых. И уж точно, что он никогда бы не встретил Фрэнси. Да, он действительно слишком многим обязан своему лучшему другу — Сэмми Моррису.

Фрэнси знала, что не в состоянии открыть глаза. Не стоило и пытаться. Она словно продиралась сквозь вспышки яркого света, заполненные мягким шуршанием и слабым бормотанием каких-то тихих голосов. Так тихо шумел ветер в тополиных листьях на ранчо. Она даже подумала, что, может быть, она и в самом деле там, на ранчо, вместе с мамой, своей каштановой кобылкой и Принцессой. Ей было так спокойно и приятно, но стоило двинуться, как тело начинала раздирать боль, острая, как лезвие ножа. Потом она слышала, как кто-то стонет и кричит, и понимала, что это она сама. Как только боль стихала, Фрэнси снова оказывалась как бы вне времени и пространства, и ее опять обволакивал целебный, врачующий мир забвения.

Она слышала тихий голос, произносивший ее имя.

«Фрэнси, дорогая, — нежно уговаривал голос, — открой глаза. Сегодня такой чудесный день, Фрэнси. Посмотри, как светит солнышко…»

И еще она часто слышала голоса, которые молились за нее и просили Господа дать ей силы и мужество, чтобы жить дальше. Но ей не хотелось возвращаться к старой жизни. Эта жизнь ей нравилась куда больше. В ее новом мире не было грубых голосов, не было ненависти, жестокости и боли. Ее новая жизнь была сродни мирному, тихому сну, и ей хотелось спать и грезить вечно. Однажды вместо женских шелестящих голосов она услышала мужской голос.

«Фрэнси, — говорил он, — это Джош. Я тот самый лакей, который помог тебе, помнишь? Я пришел повидаться с тобой. Открой глаза, Фрэнси, и взгляни на меня…»

«Джош, Джош, Джош…» — пронеслось у нее в голове. Она уже слышала когда-то это имя. Думать и вспоминать не хотелось.

Веки казались ужасно тяжелыми, можно было подумать, что на них уже положили старинные медяки, как всегда делается при погребении. Возможно, она уже умерла и никогда больше не увидит света… никогда не увидит Джоша…

Внезапно груз, давивший на глаза, исчез, и она очень медленно и осторожно подняла веки. Получилось, как в театре, когда поднимается занавес. Дневной свет сразу же резанул ее по глазам, и она на какое-то мгновение почти ослепла и различала лишь смутные силуэты, хотя продолжала отчетливо слышать приглушенные голоса вокруг. Затем постепенно туман рассеялся, и она прямо перед собой увидела лицо. Прекрасное лицо доброго ангела.

— Джош? — прошептала она.

— Вот мы и проснулись, — сказал ангел, улыбаясь и с облегчением переводя дух. — А я уж думал, признаться, что теряю тебя. — С этими словами он нежно приподнял ее руку и поцеловал ее.

Глава 10

Фрэнси стала поправляться, ее щеки вновь окрасились нежным румянцем, она чуточку пополнела и с каждым днем становилась все крепче. Сиделки улыбались, глядя, с каким нетерпением она ожидает очередного визита молодого человека. Их также умиляла нежность, с какой она держала его за руку. О, его рука стала ее Ариадниной нитью, которая вывела Фрэнси из царства мертвых, когда все, даже доктора, прекратили бороться за ее жизнь. «Молодой человек оказался прав, — шептались сиделки. — С помощью любви, данной нам Господом, он совершил чудо».

Джош приходил каждый день. Иногда, получив жалованье, он приносил ей подарок — букетик фиалок, аппетитный персик, выращенный в теплице, или плитку нежного молочного шоколада.

— Ты не должен тратиться на меня, — не одобряла Фрэнси его расходов, — деньги нужны тебе самому.

Но он лишь улыбался своей прекрасной улыбкой ангела, подносил ее ладонь к губам и целовал.

Этот невиннейший поцелуй вызывал у Фрэнси целую бурю эмоций. После смерти матери никто больше не целовал ее, и она позабыла те чувства, которые испытывала, когда была любима и любила сама. Теперь же ей опять хотелось широко раскинуть руки и крепко обнять Джоша, как она когда-то обнимала Принцессу. Ей хотелось гладить его по лицу точно так же, как она на ранчо гладила морду каштановой кобылки Блейз, — ведь только к этим двум существам, не считая матери, Фрэнси была привязана в своей абсолютно лишенной чьей бы то ни было нежности и заботы жизни.

Но стоило Джошу уйти, как на ее лбу появлялась морщинка озабоченности, — сестры сообщили ей, что через недельку она уже настолько оправится, что сможет покинуть монастырь. Но куда же ей идти? Что делать дальше? У нее не было ни дома, ни денег, а единственный близкий ей человек, Джош; она знала это, сам едва сводил концы с концами.

На следующий день, когда они медленно прогуливались по монастырскому двору, она решительно заявила Джошу, что ей нужно найти работу.

Он покачал головой:

— Такие женщины, как ты, не работают, Фрэнси. Они рождены не для этого. — Джош даже улыбнулся при мысли о том, что Фрэнси станет трудиться, словно какая-нибудь прачка. — Готов спорить, что ты в жизни и яйца не сварила.

— Я могу научиться, разве нет? — храбро сопротивлялась Фрэнси. — Я могу стать прислугой на кухне, могу научиться готовить, накрывать на стол… да все что угодно.

— Но только не здесь, не в Сан-Франциско. Никто не примет на работу дочь Гормена Хэррисона.

— Я могу выучиться и работать сиделкой, как сестры в приюте…

— Тогда я больше тебя не увижу, Фрэнси.

— В конце концов, я умею шить и вышивать, по крайней мере, я занималась этим всю мою жизнь.

— Моя жена никогда не будет белошвейкой, — внезапно выпалил Джош.

Сердце Фрэнси на мгновение замерло, а потом застучало с бешеной силой. Она остановилась и вопросительно посмотрела на него.

— Твоя жена? — Она была уверена, что ослышалась.

— Ага, девушка, именно так я и сказал.

Фрэнси напряглась, но смогла произнести спокойно и с достоинством:

— Ты не должен чувствовать никаких обязательств по отношению ко мне. Я и сама как-нибудь проживу.

Джош притянул девушку за плечи и пристально посмотрел ей прямо в глаза:

— Но я никогда никого не любил до тебя, Фрэнси. Я хочу заботиться о тебе и сделать тебя счастливой.

И тут словно теплая волна нахлынула на нее. Она почувствовала себя снова маленькой девочкой, которая на ранчо дразнила гусей и носилась по траве босиком. Любовь к Джошу заставляла ее сердце петь и трепетать одновременно. А когда он нагнулся и нежно поцеловал ее в губы, больше всего ей хотелось, чтобы поцелуй длился вечно.

Когда через неделю Джош пришел, чтобы забрать Фрэнси из приюта, она встретила его одетая в коричневое шерстяное платье и грубошерстную куртку, которые ей выдали из благотворительного фонда монастыря. В руке она держала узелок со сменой белья, полученного из того же фонда. Единственная вещь, которая принадлежала ей по праву владения, была пара ботинок. На голову Фрэнси повязала простой шерстяной платок, и Джош сказал ей, что она выглядит точь-в-точь как подсобная работница на мельнице в Йоркшире.

Настоятельница благословила их и вложила в ладонь Фрэнси кошелечек из мягкой кожи, в котором было несколько долларов.

— Примите, дети мои, этот кошелек вместе с нашими благословениями, и пусть Господь направит вас и поможет вам в беде, — прошелестела монахиня на прощание.

Как только большие деревянные ворота монастыря закрылись за ее спиной, Фрэнси прикусила губу от унижения. У нее не было ничего своего, и даже одежда на ней была чужая. Ее переполнял справедливый гнев на отца и брата, и она, не сходя с места, дала себе слово сделать все, чтобы в один прекрасный день Хэррисоны ощутили себя униженными, подобно ей, впервые в жизни принявшей от людей милостыню. И еще она знала, что будет до смертного часа ненавидеть своего отца и сама память о нем станет ей ненавистна.

Заведение, в котором работал Джош, располагалось в четырехэтажном здании из кирпича и дерева, прямо у подножия Телеграфного холма. Салун был зажат между помпезным танцевальным залом «Венера» с левой стороны и знаменитым на весь город публичным домом «Голдраш» — с правой. Дела шли превосходно, поскольку пропустить стаканчик и перекусить заходили как любители танцев, направлявшиеся в «Венеру», так и клиенты шикарного борделя. А если принять во внимание еще и рабочих, трудившихся на продовольственном рынке за два квартала от заведения, то становится понятно, что хозяину Джоша не приходилось жаловаться на недостаток посетителей.

Фрэнси стояла на тротуаре и, улыбаясь, ждала, когда Джош расплатится с кучером кеба, на котором они приехали. Она вспоминала свои ночные прогулки и то, как с завистью принюхивалась и прислушивалась к звукам, доносившимся отсюда. Сейчас ей предстояло узнать, что представляет собой подобного рода заведение на самом деле. Джош снял ей комнату рядом со своей собственной и даже заплатил за нее. Она собиралась вернуть ему деньги, ведь было же у нее несколько долларов, подаренных настоятельницей, а потом она хотела все же найти себе работу — ведь что бы ни говорил Джош, нельзя постоянно рассчитывать на чью-то благотворительность.

— Так, значит, вы и есть Фрэнси Хэррисон?

Она в удивлении оглянулась и увидела темноволосого плотного парня, прислонившегося к двери. На нем был потертый твидовый пиджак, на шее болтался коричневый плотный шарф, а голову украшала кепка в клеточку, которую он даже не попытался приподнять. Фрэнси застенчиво улыбнулась и в свою очередь поинтересовалась:

— А вы, должно быть, лучший друг Джоша Сэмми Моррис? Он мне много о вас рассказывал.

— Может, так, а может, и нет, — отчеканил Сэмми, не ответив на улыбку Фрэнси.

Она подумала, что лучший друг Джоша не слишком дружелюбно настроен по отношению к ней, но тут подошел Джош и, обняв ее за плечи, произнес:

— Я вижу, вы уже познакомились с Сэмми.

По его лицу Фрэнси поняла, что ему это приятно, и сказала:

— Я ужасно рада познакомиться с Сэмми, так сказать, во плоти, после всего, что я о нем слышала.

Тот сморщил нос и, передразнивая ее, пренебрежительно бросил:

— Жутко приятно, не так ли? Что ж, должен сказать, что вам на время придется спуститься на землю, мисс Хэррисон. Этот притон не слишком напоминает ваш домик на Ноб-Хилл. Да и вся округа тоже.

— Фрэнси знает об этом, но на Ноб-Хилл возвращаться не желает, — ответил за Фрэнси Джош и, слегка оттеснив Сэмми от двери, провел девушку внутрь. В коридоре стоял застарелый запах стряпни и дезинфекции, и Фрэнси невольно сморщила нос, когда они стали подниматься по каменной лестнице, не прикрытой даже рогожей. Лестница оказалась довольно крутой, и когда они наконец достигли четвертого этажа, девушка почувствовала, что задыхается. Заметив это, Джош поддержал ее за талию, так что последние пять ступеней они преодолели вместе. Подойдя к двери комнаты, которую он снял для Фрэнси, Джош с гордостью распахнул ее настежь.

Замерев на пороге, Фрэнси во все глаза разглядывала свое будущее жилье. Хотя комната оказалась темновата, а потолок облупился так, что обнажилась каменная кладка, тем не менее, она выглядела значительно больше, чем ее старая комнатушка, и на большом окне не было железных решеток. В сереньком тусклом свете угасающего мартовского дня Фрэнси увидела также двуспальную кровать с панцирной сеткой, покрытую тонким клетчатым бумажным одеялом, видавший виды гардероб с одним недостающим ящиком, обшарпанный линолеум на полу, затертый коврик на нем и наконец пыльное кресло с красной плюшевой обивкой, которая местами полопалась, так что можно было наблюдать внутренности этого допотопного насеста. В углу притулился хлипкий колченогий стол, в самом центре которого возвышался кувшин для умывания. В кувшине красовался букет анемонов, поставленный туда Джошем в честь новоселья.

Фрэнси решила, что ее новая обитель великолепна. В ней было много воздуха, а большое окно вселяло надежду на то, что со временем будет и светло. Скромные цветы придавали комнате на удивление обжитой вид. Фрэнси почувствовала себя дома.

Джош с нетерпением смотрел на любимую.

— Ну как, хорошо? Я знаю, ты привыкла жить в большом доме, но это лучшее из того, что я мог себе позволить. По крайней мере, сюда не проникает шум из салуна. Ну а моя комната радом, поэтому тебе нечего бояться.

Фрэнси засмеялась от радости:

— Я ничего не боюсь, когда ты со мной, Джош. Сэмми мрачно созерцал эту сцену, стоя на пролет ниже их на лестнице.

— Эй, Джош, я отправляюсь на работу, — заявил он наконец, стягивая узлом шарф и застегивая пиджак на все пуговицы. — До скорого. — И даже не удостоив Фрэнси взглядом, он затопал вниз по ступенькам.

Фрэнси своим женским чутьем поняла, что Сэмми она пришлась не по вкусу, но Джош успокоил ее, признавшись, что его друг всегда так ведет себя с женщинами.

— Он привык, видишь ли, что мы с ним всегда вдвоем, так уж повелось с детства. И потом, он еще не встречал девушку, хотя бы отдаленно похожую на тебя, так что, когда вы познакомитесь получше, я уверен, ты ему понравишься.

Фрэнси не была столь уверена в дружеских чувствах Сэмми, но сделала вид, что разделяет точку зрения Джоша. Она, улыбаясь, расхаживала по комнате, не уставая любоваться своим новым домом.

— Вот здесь мы будем пить чай, — говорила она, проводя рукой по шершавой поверхности стола. — Нет, ты только взгляни, какой чудесный вид из окна — отсюда виден почти весь город.

Они принялись разглядывать потоки спешащих людей, двигавшихся взад-вперед по шумным улицам, и белых чаек в серо-стальном мартовском небе.

Фрэнси вдруг спросила Джоша:

— Ты так и не рассказал мне, как ты оказался в Сан-Франциско.

При этих словах тот отвернулся от окна, ничего не ответив. Фрэнси заметила его резкое движение и торопливо добавила:

— Не думай, пожалуйста, что я пытаюсь выведать твои секреты, просто Сан-Франциско слишком далеко от твоего дома, вот и все.

Джош мгновение колебался.

— Я приехал сюда на поиски счастья, как и мой отец много лет назад, — наконец медленно проговорил он.

— Твой отец?

— Да, Фрэнк Эйсгарт. Он приехал сюда тридцать лет назад, чтобы разбогатеть. Они были очень бедны — мои отец и мама. У нас в семье деньги не слишком-то водились. Только, пожалуй, тетушка Джесси имела кое-какие средства, да и то получила их благодаря замужеству. Она оставила после смерти сотню фунтов моей сестре Энни, а та отдала их нам с Сэмми, чтобы мы смогли купить билеты на пароход до Америки.

И Джош рассказал ей историю своего семейства, рассказал об отце и матери и о том, как отец отправился в Сан-Франциско и как вернулся оттуда, получив знания и деньги, которые позволили ему позже завести собственное дело.

— По крайней мере, так мне рассказывала сестра Энни, — закончил он свое повествование. — А она знает наверняка. Ведь она родилась первой и видела все собственными глазами. Она хорошая девушка, — добавил он с теплотой в голосе. — Энни была для меня все равно что родная мать.

Фрэнси вскочила с кровати, где она сидела, слушая рассказ Джоша, подбежала к нему и, крепко обняв, прошептала:

— Ты мне рассказал о себе все, и теперь я по-настоящему знаю, кто ты такой, а ты знаешь, кто я. У нас нет больше секретов друг от друга, — тут она рассмеялась. — Мы станем жить, как твои папа и мама, будем много работать и со временем заведем собственных ребятишек и построим домик, вроде вашей «Виллы, увитой плющом».

Постепенно жизнь Фрэнси потекла, как по расписанию: в десять часов утра Джош поднимался к ней наверх и будил поцелуем, после чего предлагал выпить чашку кофе и съесть хрустящую булочку, только что испеченную в итальянской булочной по соседству. Эти лакомства он всегда приносил с собой на подносе. Затем, по его настоянию, она оставалась в комнате и ждала, когда он закончит длинную дневную смену в баре. Но, несмотря на занятость, он всегда находил время, чтобы забежать к ней в полдень и принести порцию ирландского мясного рагу или тарелку тушеного мяса с пряностями — в зависимости от того, что в этот день готовили на кухне. Его смена заканчивалась в три часа, и к этому времени Фрэнси была уже одета и готова вместе с ним отправиться на прогулку. Джош подарил ей нежно-голубой шелковый шарф, чтобы девушка могла скрыть от нескромных взглядов свои остриженные в монастыре волосы, к тому же он хорошо защищал от пронизывающих мартовских ветров. Фрэнси повязывала шарф, и они отправлялись странствовать по Сан-Франциско, стараясь не забредать в те районы, где Фрэнси могли узнать.

Джош показывал ей город, в котором она прожила всю жизнь, но который так никогда и не видела по-настоящему.

Они взбирались на Телеграфный холм и наблюдали, как от вод залива поднимается белая масса густого тумана и медленно дрейфует в сторону города. Они смеялись, затыкая уши, когда какой-нибудь большой корабль на рейде подавал оглушительный сигнал, направляясь в открытое море. Они катались на фуникулере, рассматривая тюленей, устраивавших шумные сборища на скалах совсем рядом с портом, или следили, прогуливаясь по набережной, как огромные океанские волны медленно накатывались на пустующие в это время года пляжи, или восхищались роскошным отелем «Палас», самым большим в Америке, сверкавшим, подобно стеклянному айсбергу, когда весеннее солнце отражалось во всех его семи тысячах окон.

Чаще Джош улыбался, слушая, как Фрэнси беззаботно болтает о тех открытиях, которые они сделали совместно, но иногда, наоборот, шел рядом с ней молча, погруженный в собственные мысли.

— Что-нибудь случилось? — спрашивала она с тревогой, но он лишь пожимал плечами и отделывался ничего не значащими фразами вроде «да нет, все нормально, девушка», как будто говорить ему в этот момент было невмоготу. Временами, когда они находились вместе в комнате, он мог часами смотреть в окно, и глаза его при этом стекленели, а в них отражалось серое безрадостное небо. В другие минуты он страстно обнимал ее и нежно целовал, отчего все ее существо буквально пело от радости.

Время шло, и теперь она знала наверняка, что Сэмми Моррис ее не любит. Днем Сэмми работал на стройке подсобным рабочим, а вечера проводил в баре вместе с Джошем. Со времени первой встречи с Фрэнси возле салуна он не сделал ни малейшей попытки познакомиться с невестой друга получше. Тем сильнее было ее удивление, когда однажды вечером он нанес ей визит. Она, как обычно, стояла у окна, любуясь электрическим заревом над Сан-Франциско и бледной весенней луной, плывущей по небу, как вдруг услышала стук в дверь.

Фрэнси радостно бросилась открывать, надеясь, что это Джош, но вместо него с удивлением увидела на пороге Сэмми Морриса.

Его темные пронзительные глаза встретились с ее взглядом. Он снял кепку и произнес:

— Я прямо с работы. Мне нужно поговорить с вами, мисс Хэррисон.

Фрэнси застенчиво улыбнулась:

— Входите, пожалуйста. А почему бы вам не называть меня Фрэнси?

— Я здесь не для того, чтобы заниматься пустой болтовней, — неожиданно оборвал ее Сэмми. — Я хочу поговорить с вами о Джоше.

— Я понимаю. Мне известно, насколько для вас важна дружба с Джошем.

— Да уж, пожалуй, важней, чем эти ваши с ним слюнявые отношения, — заявил он, злобно блеснув глазами. — Настолько важней, что вы себе этого и представить не можете, мисс Хэррисон.

Его глаза переполняла ненависть. Он шагнул ближе, и Фрэнси почувствовала запах пота, исходивший от его одежды. Она даже заметила тонкий налет цементной пыли, припорошивший его кожу, и подалась назад, подальше от него. Ей вдруг захотелось, чтобы рядом с ней оказался Джош, но Сэмми очень удачно выбрал время для визита — до прихода Джоша оставался минимум час.

— Джош и я любим друг друга и собираемся пожениться, — нервно сказала она.

Сэмми изо всех сил сжал в кулаке свою кепку так, что костяшки пальцев побелели. До чего же ему хотелось изо всех сил ударить по этому глупому улыбающемуся лицу!

— А вы разве знаете его по-настоящему? — прорычал он. — Так, как знаю его я? Вы ему не нужны, так же как и все, которые пытались на нем повиснуть. Ему нужен настоящий друг, который бы заботился о нем и помогал ему, который пошел бы ради него на любую жертву, если потребуется. Джош ничего не сможет вам дать!

— Но он спас мне жизнь…

— И при этом едва не лишился собственной. Он, случайно, не рассказывал вам, как сильно избил его ваш отец? Ну, конечно же, нет. Возможно, он уже об этом забыл. Знаете, очень удобно жить, забывая о неприятном. Стоит спросить его о чем-нибудь подобном, как он сразу опустит глазки и скажет: «Нет, Сэмми, я не делал этого», хотя только что совершил поступок, от которого открещивается с невинным видом.

— Я не имею представления, о чем вы говорите, — испуганно прошептала Фрэнси. — Я люблю Джоша, и он любит меня, и мы собираемся пожениться, о чем тут спрашивать?

Тут он подошел к ней совсем близко, и его голос превратился в свистящий шепот, почти шипение:

— Ну, хорошо. Вы сами напросились на откровенность. Ответьте мне тогда, почему, по-вашему, Джош убежал из дома? С какой стати он оказался здесь, в Сан-Франциско? Вы думаете, что знаете о нем все, но я готов спорить, что есть вещи, о которых он вам и не заикался, но я расскажу: Джош скрывается от полиции.

Сэмми принялся нервно ходить по комнате, сжимая и разжимая кулаки и свирепо нахмурив брови. Его зловещий вид и топот тяжелых сапог по половицам настолько напугали Фрэнси, что у нее от страха подогнулись колени, и она буквально упала в плюшевое кресло.

— Но отчего он скрывается от полиции? — едва слышно спросила она.

Сэмми откинул голову назад и, в упор глядя на девушку полузакрытыми глазами, очень медленно, отчетливо выговаривая каждое слово, произнес:

— Потому что Джош Эйсгарт — убийца.

Фрэнси сжалась в кресле, как от удара, в ужасе уставившись на Сэмми. Она пыталась уверить себя, что он просто хотел испугать ее, в чем преуспел. Собрав всю свою волю и последние силы, она сказала ему дрожащим голосом:

— Я думаю, что вы просто ревнуете, вот и все.

Он, казалось, немного успокоился и задумчиво посмотрел на девушку.

— Я пришел, чтобы предупредить вас, — проговорил Сэмми. — Он уже убил трех женщин, и все они были молодые и хорошенькие, как вы. Он их зарезал. — Сэмми вытянул руку и коснулся пальцем ее шеи. — Ударил ножом в горло… как раз туда, где бьется пульс. Он говорил мне, что это самое удобное место. — Тут Сэмми выглянул в окно и показал на большую круглую луну, тускло блестевшую за стеклом. — И это происходит обычно в полнолуние. Поверьте, мисс Хэррисон, вам лучше больше с ним не встречаться. Убирайтесь-ка отсюда подобру-поздорову. Мой вам совет. И поторапливайтесь, у вас почти не осталось времени.

Фрэнси почти не сомневалась, что он сошел с ума, и чтобы не сердить его, сказала как можно мягче:

— Какой же вы друг, если говорите о Джоше такие ужасные вещи?

— Настоящий друг, — с горечью ответил Сэмми. — Но вам этого не понять никогда.

Фрэнси была так напугана, что боялась потерять сознание от страха, но, тем не менее, продолжала сопротивляться из последних сил;

— Я не в состоянии вам поверить. И я никогда не оставлю Джоша, запомните, никогда.

Она откинулась на спинку кресла и вздрогнула, заметив, что Сэмми сделал шаг по направлению к ней; он снова сжимал кулаки и кипел от гнева. Через минуту, правда, он постарался взять себя в руки и прошел мимо нее к двери.

— Только не говорите потом, что я вас не предупреждал, — бросил он, выходя из комнаты.

Фрэнси вскочила и мгновенно заперла дверь на ключ. Потом она прислонилась к двери всем телом, чувствуя, как сердце бешено колотится у нее в груди. Затем бросилась к окну и стала пристально разглядывать через стекло большую бледную луну, заливавшую город призрачным блеклым светом. Думая о том, что ей сказал Сэмми, она дрожащими пальцами нащупала ложбинку на шее, где бился пульс. «Он бьет ножом именно в это место, — сказал Сэмми. — Самое удобное место».

Фрэнси уселась на кровать и, завернувшись в одеяло, — от страха ее бил озноб — стала дожидаться Джоша.

Минуты медленно текли одна за другой, а одиннадцать часов все не наступало. Когда же наконец она услышала его шаги на лестнице, то, не выдержав, подбежала к двери, распахнула ее настежь и упала в объятия Джоша.

— Что случилось, детка? — спросил он, крепко прижимая ее к себе. — Ты трясешься, словно осиновый лист.

Фрэнси взглянула в его добрые серые глаза и поняла, что все сказанное Сэмми не может быть правдой, но плакать не перестала.

Джош поднял ее на руки и отнес на кровать. Потом прилег рядом с ней и крепко прижал ее к себе. Он гладил ее по коротким шелковистым волосам и поцелуями останавливал слезы, катившиеся по щекам, потом он поцеловал ее в рот и прижал к себе еще сильнее. Ей стало так хорошо, что она почти позабыла зловещего Сэмми Морриса и хотела только одного — оставаться в объятиях Джоша как можно дальше.

Его рука коснулась ее груди, и сердце Фрэнси едва не остановилось. Джош медленно расстегнул пуговицы на ее платье и принялся целовать обнаженное тело девушки. Фрэнси то бросало в жар, то она замирала, переполненная любовью и негой. Их тела слились в одно тело — одно на двоих, и Фрэнси наконец испытала, что значит быть любимой.

Если бы она могла думать в эти мгновения, она бы думала о том, что нет ничего естественнее, чем находиться в его объятиях, как нет ничего естественнее делиться с ним мыслями и обмениваться словами любви. Она была молода и невинна, и на свете в этот момент не было женщины счастливее ее.

На следующий день Джош радостно взбежал вверх по лестнице, держа в руках огромный букет нарциссов. Он нетерпеливо застучал в ее дверь.

— Открывай скорее, Фрэнси, это я, — позвал он и улыбнулся, услышав быстрые шаги за дверью.

Она распахнула дверь, и они целую долгую минуту смотрели друг на друга сияющими глазами. Джош думал, что в жизни не встречал более очаровательного существа — короткие светлые волосы Фрэнси светящимся шлемом окружали ее головку, сапфирового цвета глаза сверкали, и она улыбалась ему — нежно и чуточку застенчиво. А Фрэнси, в свою очередь, думала, что еще ни в одном взгляде не отражалась такая сильная любовь по отношению к ней — несчастному, запуганному ребенку, постепенно отогревающемуся под лучами теплого света, исходящего из глаз Джоша.

— Сюрприз, — сообщил он, вкладывая золотисто-желтые цветы в ее ладонь.

— О Боже, нарциссы! — воскликнула Фрэнси, зарываясь носом в желтые лепестки и с наслаждением втягивая тонкий аромат. — Нарциссы — цветы весны! — Она отложила букет и обняла Джоша за шею. — Спасибо, спасибо тебе за любовь!

Их губы слились в долгом поцелуе, а потом она прошептала, стыдливо опустив затененные длинными ресницами глаза:

— Я буду помнить вчерашнюю ночь до самой смерти. Поглаживая пальцами ее нежный подбородок, он поцеловал ее снова.

— То же самое скажу и я. Жаль только, что я не могу говорить об этом вечно — мне пора на работу, ведь я уже опаздываю.

Фрэнси облокотилась на перила, глядя, как Джош сбегает вниз по ступенькам. На нижней площадке он остановился и послал ей воздушный поцелуй, при этом солнечный луч, проникший сквозь мутное стекло, позолотил ее светлые волосы, и они на секунду вспыхнули, образуя вокруг его головы сияющий ореол — нимб. И она снова подумала, что он похож на ангела и олицетворяет все самое лучшее в ее жизни, в то время как Сэмми Моррис являет собой настоящее исчадие ада. Она нахмурилась, вспомнив о Сэмми, но тут же снова улыбнулась и вернулась в комнату. Какой богатой и насыщенной стала ее жизнь после знакомства с Джошем, несмотря на окружающую их бедность!

Сквозь открытое окно до Фрэнси доносился шум оживленной улицы — цокот лошадиных подков о брусчатку мостовой, зазывные крики мальчишек, продававших вечерние газеты, призывные возгласы уличных торговцев, предлагавших прохожим жареные орешки и сосиски с булкой; веселым аккомпанементом уличному шуму звучала музыка оркестра, игравшего в танцевальном зале «Венера», который располагался через дорогу.

В ожидании, когда пролетят часы вечерней смены и она вновь увидит Джоша, Фрэнси села пришивать пуговицы к его рубашке. За работой она вдруг вспомнила свое детство, проведенное в домашней тюрьме по воле ее жестокосердного отца. Она пожелала ему разорения и смерти и ни чуточки в этом не раскаивалась. Он украл у нее детство и юность, и она ненавидела его почти столь же страстно, как любила Джоша Эйсгарта.

Джош запаздывал. Стрелки круглого жестяного будильника с двумя металлическими чашечками звонка наверху сначала остановились на четырех часах, затем на пяти, но он не возвращался. Фрэнси впилась глазами в циферблат, отсчитывая в уме и часы и минуты, и когда наконец стрелки указали на шесть вечера, она не выдержала, повязала на голову шарф и торопливо спустилась в помещение салуна.

Бар был забит мужчинами в темных костюмах и шляпах, потягивавшими пиво или виски и читающими газеты в зеленоватом свете газовых ламп. Сигаретный и сигарный дым клубами поднимался к потолку, и во всем заведении стоял устойчивый смешанный запах мужского пота, табака и спиртного. Стайка женщин легкого поведения из соседнего борделя сидела за одним из столиков с мраморной столешницей. Они выглядели вызывающе в своих огромных шляпах с перьями и чересчур ярких платьях. Когда Фрэнси протискивалась мимо их столика, они как раз требовали у официанта очередную порцию джина, сопровождая заказ раскатами громкого смеха и двусмысленными шутками. Одна из сидящих за столом, мощная женщина с красными волосами, оглядела Фрэнси с ног до головы и издевательским тоном обратилась к подругам:

— Слушайте, кого здесь только не встретишь! Вот, к примеру, взгляните на эту жертву кораблекрушения.

Мужчины у стойки, как по команде, повернули головы и уставились на Фрэнси, а она, стянув потуже голубой шарф и стараясь не обращать на них внимания, пыталась отыскать глазами Джоша в толпе посетителей. Грузный мужчина, стоящий за стойкой и одетый в рубашку с короткими рукавами и фартук, обратился к ней, заметив ее ищущий взгляд:

— Ну, чего бы вы хотели, мисс?

— Извините меня, пожалуйста, — сказала девушка тихо, — но я хотела бы найти Джоша.

— Говорите громче, — крикнул толстяк, — я ничего не могу разобрать в таком шуме.

Она послушалась и повторила громче:

— Я ищу Джоша Эйсгарта.

Посетители с интересом продолжали разглядывать Фрэнси, а бармен, многозначительно улыбнувшись, проговорил:

— Джоша Эйсгарта, вы говорите? Жаль, но он уже ушел. Он закончил смену часа два назад.

— Закончил смену? — переспросила в недоумении Фрэнси.

— Именно так. К нему зашел его дружок Сэмми, и они вместе навострили куда-то лыжи.

Бармен снова принялся обслуживать клиентов, а Фрэнси отошла от стойки, не зная, что делать дальше.

— Парень оставил тебя с носом, так, что ли? — весело крикнула красноволосая женщина. — Не могу сказать, что осуждаю его. Если девчонка выглядит вроде тебя, нет ничего удивительного в таком обороте дела. Достань себе новое платье и новые… тут она прикрыла рот ладонью и что-то зашептала своим товаркам, отчего те прямо покатились от хохота.

Фрэнси была так расстроена, что не обратила внимания на краснолицего мужчину, сидевшего около стойки. Он пристально разглядывал девушку, когда она, стараясь не смотреть на подвыпивших хохочущих проституток, двинулась к выходу, он взял со стойки свою газету, бросил несколько монет бармену и быстро направился за ней следом.

Фрэнси бегом помчалась наверх в комнату Джоша (они снимали ее вместе с Сэмми) и забарабанила кулаками в дверь. Ответа не последовало. Она продолжала стучать, полагая, что Джош, возможно, спит или вдруг, к несчастью, заболел и не может подняться с постели. Она знала наверняка, что он никуда бы не пошел, не предупредив ее. По крайней мере, сегодня. Дверь оказалась не заперта, она толкнула ее рукой и вошла. Обе кровати были застелены, на спинке одного из стульев висел коричневый грубошерстный шарф Сэмми. Фрэнси зябко передернула плечами. Пустая комната выглядела неприветливой и чужой. В ней совсем не чувствовалось присутствия Джоша. Она прикрыла дверь и медленно направилась в свое обиталище, не имея ни малейшего представления о том, где находится Джош и вернется ли он когда-нибудь назад.

Час проходил за часом, и вечер постепенно перешел в ночь, а Джош все не возвращался. Фрэнси слышала пьяные крики запоздалых гуляк с улицы и раздражавшие звуки оркестра, доносившиеся из танцевального зала, и думала, насколько приятным казался ей уличный шум сегодня утром. Луна ярко светила сквозь стекло, и ее круглый глаз напоминал огонь маяка. В свете луны можно было различить циферблат часов, стрелки которых застыли на цифре три.

Ночь тянулась без конца и оказалась куда хуже любой из ночей, проведенных ею в одинокой комнате на Ноб-хилле. Тогда она еще не знала, что значит любить и быть любимой. В свете луны подаренные Джошем нарциссы выглядели словно бутафорские, которые вынесли на сцену, чтобы оживить театральный реквизит. Правда, сегодняшняя пьеса разыгрывалась не в театре, а в жизни, где слезы и страдания были самыми что ни на есть настоящими. Фрэнси закрыла глаза и вытянулась на кровати. Ей казалось, что жизнь по капле вытекает из нее, без Джоша ее существование теряло всякий смысл, и она знала, что если он не вернется, ей останется только одно — умереть.

Постепенно лунный свет начал тускнеть, подгоняемый начинающимся рассветом, и скоро солнце вытеснило на небе луну, а Джош все не приходил и не приходил.

Фрэнси по-прежнему лежала на постели без движения, опустошенная настолько, что не могла даже плакать. Было уже два часа пополудни, и с улицы доносились захлебывающиеся от возбуждения голоса мальчишек-газетчиков, кричавших: «Экстренный выпуск! Экстренный выпуск!» Она также услышала шорох и тихую возню, доносившиеся из коридора рядом с ее комнатой. Она вскочила и распахнула дверь, но никого не увидела. Под дверью лежал только номер экстренного выпуска, о котором горланили мальчишки на улице. Набранный крупным черным шрифтом, заголовок гласил: «В аллее у набережной зарезана женщина».

Фрэнси подняла газету, но сил читать дальше у нее не было. Она положила газету на кровать, и ужасный заголовок снова оказался перед ее глазами. Поверх черных типографских строк неровным почерком карандашом было нацарапано: «Только не говорите, что я вас не предупреждал».

Строчки запрыгали перед ее остановившимся взором, но теперь она упорно пыталась разобрать написанное в газете: «…только двадцать один год… с особенной жестокостью… горло перерезано…» — слова мелькали, никак не желая выстраиваться в предложения.

Фрэнси схватилась рукой за горло и застонала при одном воспоминании о добром улыбающемся лице Джоша, когда он говорил ей «до свидания, милая» всего сутки назад. Но этой ночью дома его не было. Все произошло именно так, как и предсказывал Сэмми.

Глава 11

1906

Рыхлый молочный туман наползал на город со стороны залива, обволакивая здания недавно построенных верфей и трогая влажными пальцами окна огромных домов на Ноб-Хилле. Его холодные прикосновения ощущали торопящиеся домой женщины, которые скользили темными силуэтами по пустынным ночным улицам, вздрагивая от малейшего шума и поминутно оглядываясь через плечо, словно каждую минуту за их спиной мог появиться убийца.

Фрэнси спала мертвым сном, каким спят только совершенно истощенные люди. Она не слышала, как открылась дверь, она даже не знала, что в комнате находится Джош, до тех пор пока не почувствовала прикосновение его руки и его дыхание на своей щеке.

— Какая холодная у тебя рука, — пробормотал он, — какая ты вся холодная, девушка.

Фрэнси так испугалась, увидев его, что не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Расширившимися от страха глазами она наблюдала, как он прошел по комнате и запалил газовую лампу. Потом проследовал к окну и долго смотрел на туман за стеклом, нахмурив брови и о чем-то размышляя. Затем Джош перевел взгляд на нее и вдруг заметил газету, лежавшую рядом на кровати. Он поднял газету и прочитал кричащий заголовок.

— Сэмми рассказал мне все, — рыдая, с трудом проговорила Фрэнси. — Я не поверила ему и сказала, что он все это придумал, потому что ревнует тебя ко мне. Но все случилось именно так…

Джош сел рядом с ней на кровать и, взяв ее за подбородок, внимательно посмотрел в глаза:

— Ты веришь ему, Фрэнси?

Она не отвела взгляд, хотя ей по-прежнему было страшно. Но по мере того как она смотрела на лицо человека, которого любила, человека, который спас ей жизнь, а вовсе не угрожал ей, страх рассеивался. От Джоша исходило только добро, даже милосердные сестры-монахини признавали это. Тем не менее, он всю ночь отсутствовал, а в это время…

Джош тихо спросил:

— Ты поверишь мне, если я признаюсь, что за всю жизнь не убил ни единого живого существа, даже маленькой мышки?

— Но Сэмми…

— Да, я знаю, он умеет убеждать. Я и сам много раз страдал от этого. Совсем еще малышами мы поклялись никогда не разлучаться и во всем поддерживать друг друга. «Толстый и тонкий» — вот как нас называли. И мы оба оставались верны нашей клятве…

С печалью в голосе он продолжал:

— Сэмми, наверное, поведал тебе, как мы скрывались от полиции? Тогда я не мог и не хотел верить, что мой друг совершил все эти страшные преступления, но сейчас у меня нет никаких сомнений. Вчера вечером он ввалился в наш бар и завел какой-то совершенно безумный разговор со мной — он говорил, что ты теперь все знаешь о моих якобы преступлениях. Я понял, что он побывал у тебя, Фрэнси, и испугался за твою жизнь. Потом он ушел, а я последовал за ним. Я шел за ним из одного бара в другой, из одного танцевального зала в другой танцевальный зал. Я заметил, что он танцевал с девушкой, но потом потерял из виду и его, и его партнершу. А вот теперь случилось это. Он самый настоящий безумец, — закончил Джош.

На всем его облике лежала печать жесточайшего горького разочарования. Он протянул руку и, указывая на газету, произнес:

— Пожалуйста, верь мне, Фрэнси. Убийца — Сэмми, а не я.

— Ну, конечно же, я верю тебе, Джош. Я всегда тебе верила, — воскликнула она с облегчением, и ее нежное лицо засветилось от любви.

Он принял ее в свои объятия и принялся целовать волосы, глаза, губы.

— Ты выглядишь утомленной, — мягко сказал он, — и я готов поклясться, что ты ничего не ела. Пойдем-ка в кафе.

Пока они рука об руку спускались по лестнице вниз, мысли о Сэмми и страшных убийствах, мучившие ее последние два дня, стали забываться и отходить в прошлое, подобно дурному сну, от которого хочешь избавиться. Фрэнси была настолько счастлива, что опять не обратила внимания на краснолицего грузного господина в шляпе, который отделился от толпы рядом с танцевальным залом «Венера» и последовал за ними на некотором удалении по направлению к Пасифик-авеню.

Она не знала также, что Сэмми Моррис слышал каждое слово, произнесенное в ее комнате, и стук закрываемой двери, когда они выходили. Дождавшись, пока они спустятся по лестнице, он быстро проследовал из своей комнаты в комнату Фрэнси. Злоба и отчаяние исказили его лицо, когда перед ним предстало зрелище разобранной и смятой постели, на которой недавно вместе лежали Фрэнси и Джош. Он заметил и брошенную на пол газету с кричащим заголовком. Он потрогал рукой большой складной нож, лежавший у него в кармане, и попытался представить себе, что происходило между Фрэнси и Джошем на этой постели ночью. Воображение услужливо нарисовало ему такую картину, от которой он буквально затрясся и побледнел. Раздираемый ревностью и злостью, он повернулся на каблуках и, нахлобучив на голову кепку, вышел из комнаты, с силой захлопнув за собой дверь.

Гормен Хэррисон в сопровождении своего младшего сына Гарри поднимался по ступеням Большого оперного театра Сан-Франциско, расположенного около Мишн-стрит. Сезон в опере начался не слишком удачно, но сегодняшний спектакль «Метрополитен-опера» должен был с лихвой возместить все издержки местным любителям пения, поскольку знаменитая труппа давала «Кармен» с великим Энрико Карузо, исполнявшим партию Хозе. Все, кто претендовал на то, чтобы играть хотя бы малейшую роль в жизни Сан-Франциско, собрались в театре. Гормен приветствовал знакомых рукопожатием или просто кивком головы, пока они с Гарри важно шествовали в свою ложу. Оркестр заиграл увертюру, огромные люстры стали постепенно гаснуть, и наконец занавес медленно поднялся. Блестящая публика, тихо переговариваясь, занимала места в партере и в ложах.

Спектакль и в самом деле оказался великолепным, но Гормен никак не мог сконцентрировать свое внимание на сцене. У него из головы никак не шли мысли о дочери. Он много раз убеждал себя, что все женщины одинаковы, но Фрэнси уж слишком походила на его собственную мать — проститутку из борделя собственного имени в Вирджиния-Сити. Память о мамаше не давала ему спокойно жить и жгла, как горячие угли. Доктора нашли у него язву желудка и обнаружили, что кровяное давление мистера Хэррисона иногда поднимается угрожающе высоко. Они советовали ему не волноваться и позабыть про неприятности, но Гормен был не в состоянии следовать советам врачей. Вот и теперь он нервно барабанил пальцами по обтянутому бордовым бархатом подлокотнику кресла, в то время как его глаза беспокойно рыскали по залу, погруженному в полумрак, стараясь поймать чей-нибудь любопытный взгляд. Но тщетно, за ним никто не наблюдал. В последнее время Гормена более всего волновал вопрос, что о нем говорят в городе и как далеко зашли сплетни, излюбленной темой которых стала его собственная дочь.

Он впился глазами в сына. Тот сидел, подавшись вперед и подперев рукой подбородок, ловил каждый звук. Гормен подумал, что вряд ли есть на свете что-нибудь, что было бы в состоянии испортить репутацию Гарри. Но тем не менее он, Гормен, не успокоится, пока не водворит Франческу в приют для умалишенных, чтобы она никогда больше не угрожала родовому имени Хэррисонов.

После спектакля Гормен повез сына на прием с шампанским, который давал сеньор Карузо для своих почитателей в отеле «Палас», а потом они отправились на поздний ужин, так что домой вернулись только в пятом часу утра. Привратник открыл двери даже раньше, чем роскошный автомобиль «стенли стимер» затормозил у подъезда, а дворецкий объявил, что мистера Хэррисона ожидает некий джентльмен.

— Я говорил ему, что вы будете очень поздно, но он сказал, что подождет. Он настаивал на том, что вы примете его.

Краснолицый господин маячил на заднем плане, прижимая широкополую шляпу к груди мясистыми пальцами. Гормен проговорил, обращаясь к дворецкому:

— Проведите его в мой кабинет, я буду там через несколько минут.

— Кто это, отец? — с удивлением спросил Гарри, разглядывая странного визитера.

— Отправляйся к себе, сын. То, что он должен мне сообщить, не предназначено для твоих ушей.

Когда отец скрылся в кабинете, а дворецкий вернулся к себе в комнату, Гарри на цыпочках спустился в холл и припал ухом к двери отцовского кабинета.

— Я засек девушку, сэр, как только она вошла в салун, что у танцевального зала «Венера», — услышал он голос краснолицего. — Я сразу увидел, что она полностью соответствует описанию. Она выглядела бледной и нервной, и у нее на голове был повязан шарф, но, тем не менее, я разглядел, что у нее светлые волосы и голубые глаза. Она интересовалась у бармена человеком по имени Джош Эйсгарт. Бармен сообщил, что означенного человека на месте нет, но я догадался, что упомянутый Джош Эйсгарт работает в салуне. Естественно, я последовал за ней и обнаружил, что она направилась вверх по лестнице, ведущей в меблированные комнаты, имеющиеся при заведении, они расположены на втором этаже прямо над баром. Я ясно выражаюсь?

— Да, да, — нетерпеливо ответил Гормен.

— После бармен сообщил мне, что Эйсгарт также проживает в меблирашках над баром, а кроме того, платит за комнату, предназначенную для некой особы женского пола.

Тут Гарри услышал, как отец с шумом втянул в себя воздух, а потом разразился потоком ругательств в адрес дочери, сопровождая их ударами тяжелого кулака по столу.

— Сегодня вечером, сэр, я наконец увидел их вместе. Они шли рука об руку по Пасифик-авеню, направляясь в кафе. После чего, сэр, они вернулись назад в меблированные комнаты в указанном салуне. Рука мужчины лежала на ее талии, сэр, и они вдвоем зашли в комнату девушки. Я подождал некоторое время, но мужчина из комнаты так и не вышел. Полагаю, что они и сейчас там, сэр.

— Я убью ее, — прорычал Гормен. — На этот раз я ее точно убью.

Гарри отпрыгнул от двери и спрятался под лестницей, ведущей из кабинета к парадным дверям. Через минуту он выглянул из своего укрытия и увидел, что краснолицый вышел из кабинета отца, с довольной ухмылкой засовывая в карман несколько крупных банкнот. Затем ночной сторож проводил его через черный ход на улицу.

Следом за незнакомцем в холл стремительной походкой вышел из кабинета отец. Его лицо, обезображенное гримасой ярости, пылало. В руке он сжимал пистолет, и Гарри понял, что он решил выполнить свое обещание и раз и навсегда разделаться с дочерью. Но Гарри знал, что даже Гормен Хэррисон не сможет безнаказанно убить человека. Он выскочил из своего укрытия под лестницей, бросился к отцу и с неожиданной силой схватил его за руку:

— Нет, отец, не надо… нет.

— Я убью ее, — прорычал Гормен. — Ты не представляешь себе…

— Нет, отец, я все знаю. Я все слышал. Но ты не можешь ее убить просто так. Это вызовет еще больший скандал, не говоря уже об ответственности. Лучше отстегай их кнутом, отправь в сумасшедший дом, как ты собирался. Тогда никто тебя не упрекнет!

Гарри осторожно забрал у отца пистолет. Потом он побежал в кабинет и аккуратно положил оружие в ящик стола, запер его, а ключ спрятал в карман. Затем, прихватив с собой кожаный поводок, бегом вернулся назад в холл.

— Вот, высеки их обоих, — сказал он жестко, протягивая кнут Гормену, — а уж потом мы придумаем, что делать с сестричкой дальше.

Гормен направился к выходу. У двери он остановился, чтобы с гордостью взглянуть на сына — высокого, красивого и трезво мыслящего молодого человека, — и сказал:

— Гарри, ты только что не дал мне совершить глупейший в моей жизни поступок. Ты сохранил ясный рассудок даже при таких печальных обстоятельствах. Спасибо тебе, мой мальчик.

Над городом разгорался рассвет. Воздух раннего апрельского утра был чист и свеж и содержал в себе обещание прекрасного весеннего дня. Гормен ехал в автомобиле по улице, когда часы на церкви Девы Марии пробили пять. Его мысли были заняты скандальным поведением дочери и ее любовником, поэтому он чуть не налетел на большой воз с капустой, запряженный лошадьми, медленно поворачивавший на Пасифик-авеню и оказавшийся внезапно на его пути. Гормен с силой нажал на тормоза и одновременно прогудел в клаксон. Лошади в ужасе отпрянули назад перед сверкающим автомобилем, перевернули воз и заодно сбросили на мостовую своего возницу. Человек лежал не шевелясь среди раскатившихся по всей улице кочанов капусты. Гормен окинул взглядом эту картину и обозвал несчастного идиотом, поскольку перевернувшийся воз, напуганные лошади и рассыпавшаяся капуста полностью перекрыли ему дорогу.

Рабочие с расположенного рядом продовольственного рынка кинулись на помощь, стараясь оттащить с дороги брыкающихся лошадей. Несколько человек склонились над бездыханным кучером и многозначительно качали головами, а один побежал за врачом.

— Проклятый дурень, — в сердцах проговорил Гормен, указывая на распростертого возницу. — Он едва меня не переехал. Ему следовало бы быть поосторожнее, управляя такой тяжелой подводой, ведь он мог меня убить.

— Похоже на то, что он убился сам, — проворчал рабочий, одетый в рубашку с короткими рукавами.

— Убился? — Гормен пожал плечами. — Надо благодарить Бога, что перед вами только один труп.

Вокруг стала собираться толпа, и он почувствовал себя неуютно под взглядами всех этих людей, которые с неодобрением рассматривали его шикарный автомобиль, белый галстук, фрак и другие видимые доказательства его богатства. Гормен взял с сиденья кожаный поводок и резко сказал, словно скомандовал:

— Я пришлю своего шофера забрать автомобиль. А если кто-нибудь из вас тронет его или испортит что-нибудь, то будет иметь дело с Горменом Хэррисоном.

Похлопывая кожаной плеткой по бедру, он пошел прочь, сгорая от желания отомстить всем женщинам на свете. Улица, по которой он шагал, была запружена возами и подводами, возвращавшимися с рынка, и он заодно обругал про себя всех возниц, которые, как ему казалось, не в состоянии управлять своими одрами, поскольку животные в упряжке вели себя кто как хотел, взбрыкивая, сбивая ряды, или просто перегораживали улицу тяжелыми колымагами. При этом лошади ржали, словно в один миг все они взбесились. Внезапно раздался странный громоподобный звук, и Гормен взглянул на небо, ожидая увидеть собирающиеся грозовые тучи, но небосвод был чист и невинен. Однако шум нарастал, подобно приближающемуся скоростному поезду, и Хэррисон снова посмотрел вокруг, на этот раз с некоторым беспокойством. Вдруг мостовая перед ним заколыхалась, вздыбилась, как морская волна, и бросила его на булыжник. Он попытался подняться и укрыться от разбушевавшейся мостовой в ближайшем подъезде, но тут шум перешел в грохот, и земля заходила под ним с такой силой, что он снова рухнул на камни мостовой. Стальные конструкции — скелеты домов — со страшным треском ломались, кирпичные стены на глазах распадались и рушились, сверху падали деревянные пристройки, мансарды и рассыпались на составляющие их элементы. Потом Гормен расширившимися от ужаса глазами увидел, как заколебалось многоэтажное здание прямо над его головой и стало медленно оседать, складываясь, как карточный домик. Стоя на четвереньках и подвывая от страха, подобно испуганному животному, он принял на себя десятки тонн кирпича и камня от расколовшегося дома, который, рухнув на тротуар, превратился в бесформенный могильный курган для мистера Хэррисона и для других, большей частью безымянных жителей города.

Фрэнси проснулась внезапно от ощущения надвигающейся беды. Джош мирно спал рядом, одной рукой обнимая ее и, казалось, защищая даже во сне. Она услышала страшный, постепенно нарастающий шум и, сев на постели, заткнула уши руками. Но шум все нарастал, переходя в немыслимый рев, и даже сама комната стала сотрясаться. Ваза с увядшими нарциссами упала на пол и разбилась. Джош, тоже проснувшийся, обхватил Фрэнси руками и прижал изо всех сил к себе. Было похоже, что земля трясется и шевелится под ними, комната ходила ходуном, а оконное стекло разлетелось на тысячи крохотных осколков. Стальные перекрытия лопнули, и все здание обрушилось. Так, лежа в постели, на которой они недавно занимались любовью, Джош и Фрэнси, не выпуская друг друга из объятий, низвергнулись с четвертого этажа прямо в подвал салуна, находившегося рядом с танцевальным залом «Венера».

Часть II

МАНДАРИН

Глава 12

1906

Лаи Цин был достаточно высок для китайца, чисто выбрит и имел пронзительные черные глаза, блестящие черные волосы и светлую кожу. Он носил синюю куртку со стоячим воротником, черные бумажные брюки и черные же полотняные туфли на веревочной подошве. Все его пожитки умещались в соломенной корзине за спиной. Он держал за руку маленького мальчика лет четырех.

Они медленно шли вверх по Стоктон-стрит в компании сотен других китайцев, спасавшихся бегством от землетрясения и огня, полыхавшего повсюду. Семьи двигались в полном составе с отцами во главе, следом, приотстав на два шага, поспешали жены, а за ними цепочкой семенили ребятишки, ухватившись за складку на блузе бегущего впереди, называвшуюся поросячьим хвостом, так что дети выглядели будто бы связанными одной веревочкой и оттого не могли потеряться. Все несли на себе, катили или тащили волоком различные предметы домашнего обихода — сундуки и корзины, заполненные древними свитками и картинами, горшки и блюда, детские колыбельки и птичьи клетки, стулья и табуретки. Все сгибались под тяжестью ноши, но старались не растерять свои пожитки.

Лаи Цин остановился на вершине холма, где до землетрясения находился угол Калифорния-стрит, и взглянул на то, что осталось от Сан-Франциско. Стена серого дыма закрывала весь город целиком, а снизу подкрашивалась оранжевым отсветом бушевавших пожаров. Огонь уже уничтожил почти все крупные здания, камень и мрамор горели, подобно дереву, а деревянные постройки превращались просто в пепел. Целые районы были разрушены до основания, и пожарные взрывали еще уцелевшие дома в отчаянной попытке перекрыть дорогу огню и спасти то, что еще можно было спасти. Но огонь уже зажил своей собственной жизнью и, вырвавшись на волю, с легкостью перешагивал через улицы и крыши. Он пожирал район за районом — монументальный отель «Палас» давно превратился в дымящиеся руины, как и большинство зданий на Маркет-стрит вокруг Русского и Телеграфного холмов. И вот теперь огонь перепрыгнул через Керни-стрит в китайский квартал. У его обитателей нервы были напряжены до предела, но люди вели себя дисциплинированно и сейчас молча стояли на холме, с восточной невозмутимостью прощаясь с горящими домами, в которых еще недавно жили.

Когда миновал первый, самый ужасный час землетрясения, горожане бросились выкапывать из-под обломков мертвых и раненых, но городской госпиталь был разрушен, а прочие больницы сильно повреждены. К тому же начались пожары, остановить которые не представлялось возможным. Лаи Цину казалось, что само небо было объято пламенем, и он знал, что к полуночи от всего китайского квартала останутся только кучки пепла.

Тем не менее, лицо его внешне оставалось бесстрастным, когда, взяв мальчонку за руку, он продолжил путешествие по Калифорния-стрит. Рабочие торопливо выносили предметы искусства и картины из старого дома Марка Гопкинса, который вдова миллионера превратила в школу изящных искусств и картинную галерею и передала в дар городу. Пока еще этот дом, как и другие роскошные дома на Ноб-Хилле, стоял неповрежденным, но огонь уже распространялся в угрожающей близости от них, несмотря на героические усилия пожарных.

Не слишком понимая, что делать дальше, китаец присел на ступени дома и посадил усталого малыша к себе на колено. Мальчик был плохо одет, его синяя рубашонка разорвалась, и он поглядывал вокруг черными испуганными глазенками. Лаи Цин дал ему рисовый колобок, но воды у него не оказалось, и малыш зашелся в беззвучном плаче, как будто испуг, поселившийся в глубине его узких глаз, навсегда отбил у него способности воспроизводить какие бы то ни было звуки.

— Не плачь, все хорошо, сынок, — утешал ребенка Лаи Цин. — Не горюй по папе и маме, теперь я буду о тебе заботиться.

Через некоторое время ребенок заснул, засунув большой палец в рот и сдвинув набок свою крошечную яркую шапочку, расшитую яркими лентами. Вот тогда Лаи Цин и заметил девушку.

Ее лицо было пепельно-серым, все в кровоподтеках и синяках, а сквозь шарф, которым она обмотала голову, виднелись запачканные кровью бинты. На ней были надеты старые юбка и блузка, и она казалась растерянной, но вдруг ее глаза вспыхнули — Лаи Цин догадался, что она увидела знакомый дом.

Фрэнси не подозревала, что за ней наблюдают. Она посторонилась, когда мимо нее проехал небольшой экипаж и остановился недалеко от их дома. Она видела, как с козел спрыгнул человек, а из экипажа вышел другой. Потом они аккуратно извлекли из кареты носилки и, старательно подтыкая одеяло вокруг лежавшего на них тела, понесли их ко входу в дом.

Ее глаза расширились еще больше, когда она увидела Гарри, стоявшего на пороге. Его лицо выглядело напряженным и бледным, а голубые глаза пылали от сдерживаемого гнева.

Она быстро подалась назад, в спасительную тень портика, и услышала, как брат скомандовал:

— Внесите моего отца в дом, пожалуйста.

Люди повиновались. Сквозь распахнутые двери Фрэнси видела, как они поставили носилки на большой дубовый стол в холле, после чего вышли, пряча в карманы полученные за работу золотые монеты.

Вокруг стола собрались слуги, а Гарри отдернул одеяло, и взорам присутствующих предстало переломанное и окровавленное тело Гормена Хэррисона. Его глаза уже остекленели, но, казалось, по-прежнему злобно взирали на мир, которого не могли больше видеть. Гарри поднял стиснутый кулак к сводчатому стеклянному потолку, полыхавшему оранжевыми и багровыми бликами от расширявшегося вокруг пожара.

— Это ты убила его, Франческа, — мстительно выкрикнул он. — Если бы он не отправился за тобой, то был бы сейчас жив. Тем самым ты убила его так же точно, как если бы вонзила в него нож. Но Бог свидетель, я увижу твою смерть, хотя бы это стало последним зрелищем в моей жизни.

Скрываясь в тени портика, Фрэнси дрожала. Она знала, что ее брат слов на ветер не бросает, и его ненависть, возможно, даже более велика, чем ненависть покойного. Если Гарри разыщет ее, то выполнит свое обещание.

Лаи Цин заметил тем временем, что к дому подкатил роскошный экипаж черного цвета, принадлежавший похоронному агентству, из него извлекли гроб с серебряными ручками и торопливо внесли в дом. Однако куда больший интерес, чем богатые похороны в разгар пожара, у китайца по-прежнему вызывала девушка, прятавшаяся в тени и наблюдавшая за происходившими в доме событиями. Она не обращала никакого внимания на быстро приближающийся огонь, хотя ветер уже доносил сюда жар от горящих внизу домов, а зловещее потрескивание предупреждало о грозящей опасности. Наконец Лаи Цин увидел, как из дома Гопкинса повалил черный дым, а сквозь крышу прорывались угрожающие яркие языки пламени.

Прижимая спящего ребёнка к груди, он поднялся, наблюдая и выжидая. Пожарные уже пробегали по улице, предлагая жителям покинуть опасную зону. Жители же ясно осознавали, что у пожарных нет никакой надежды на спасение как самих домов, так и сокровищ, собранных в них.

Фрэнси ощутила жар недалекого огня на собственной коже, но все еще была не в силах тронуться с места. Она наблюдала за происходящим в доме словно загипнотизированная. Вот спустя несколько минут Гарри снова отворил двери. Он выпустил на улицу кучку испуганных слуг и горничных, прижимавших к себе свои чемоданы и сумки, затем проследил, как конюхи выводят из конюшни лошадей, насмерть перепуганных все усиливающимся запахом дыма и всеобщей суматохой. В конце этой процедуры дворецкий в сопровождении полудюжины мужчин снова поднялся по ступенькам и вошел в дом. Фрэнси придвинулась поближе, стараясь разобрать, что происходит внутри, но не выходя, однако, на свет из спасительной тени.

— Следует ли нам выносить гроб, сэр? — спросил дворецкий, в то время как остальные торжественно обнажили головы.

Гарри находился у дверей. Он впился глазами в черный гроб, стоявший на массивном дубовом столе в холле, и отрицательно покачал головой.

— Этот дом был воздвигнут стараниями моего отца, и он по праву принадлежит ему, — сказал он с горечью. — Этот дом был памятником великому человеку, а теперь он станет его могилой.

Фрэнси вздрогнула, когда порыв горячего ветра пронесся по улице и достиг ее убежища. В отеле «Фаирмонт» со звоном вылетели стекла, и следом из пустых оконных проемов рвануло пламя.

В последний раз кинув прощальный взгляд на гроб отца, Гарри закрыл дверь и повернул в замочной скважине ключ. Фрэнси горящими глазами следила за тем, как он спустился по ступеням и пешком двинулся вдоль по Калифорния-стрит, сопровождаемый слугами.

Лаи Цин тоже не спускал глаз с Гарри, и когда тот скрылся из вида, китаец медленно приблизился к девушке.

Она продолжала неподвижно стоять на месте, словно ожидая чего-то.

— Пойдем со мной, — сказал Лаи Цин по-английски, но она даже не повернула головы. Озадаченный ее странным поведением, он взглянул в том направлении, куда напряженно смотрела она. Вся улица по соседству пылала, и у них оставалось не так уж много времени, чтобы спастись.

Фрэнси глубоко вздохнула, когда крыша дома, где она когда-то жила, начала дымиться. Потом послышался пронзительный свист, ярко вспыхнуло пламя, и через мгновение весь огромный дом горел, как факел.

Девушка медленно повернула голову и взглянула на китайца.

— Смотри, — тихо произнесла она. — Он горит. Проклятый дом гибнет. Я поклялась, что увижу его лежащим в гробу. И он лежит. Там, в доме.

Потом, не говоря ни слова, последовала за ним, и они вместе пошли вниз по улице, прочь от огня и дыма, навстречу надвигающейся ночи.

Глава 13

Стояло сумрачное апрельское утро, и по небу ползли тяжелые дождевые тучи. Они ползли так низко, что, казалось, едва не задевали за крыши. Энни глянула за окно и возблагодарила Господа, что на календаре четверг, а не понедельник, и выходило, что стирать сегодня не надо. Заодно можно было не мыть парадную лестницу — дождь вымоет. Энни захлопнула двери и стала размышлять, как распорядиться этим днем.

Коридор, застланный красным турецким ковром, выглядел безупречно; парадная гостиная, где никто никогда не сидел, за исключением больших праздников, была стерильно чиста. Кухня, где они с отцом проводили почти все время, сверкала. Верхний этаж также отличался совершенным порядком, но теперь пустовал. Во всем доме невозможно было найти ни грамма грязи, ни одной ненакрахмаленной рубашки. Поскольку был четверг, значит, вечером она испечет пастуший пирог. Ее отец за каждым днем недели закрепил определенное блюдо, в четверг же они всегда ели пастуший пирог.

Огонь уже ярко горел на кухне, и Энни сняла с крюка кипящий чайник. Затем достала заварной чайник из коричневого фаянса, всыпала в него немного крепкого черного чая и залила кипятком. Потом она села на свой стул, на котором сидела всегда уже в течение многих лет, и стала ждать, когда чай заварится.

Было еще рано, и отец спал. В эти утренние часы дом принадлежал ей одной. Энни обвела глазами свои владения. Теплая, чистая комната, которая заменяла ей весь мир последние десять лет, временами казалась уютной и удобной… ловушкой. Как обычно, она выглядела прекрасно: сверкающая решетка из начищенной желтой меди прикрывала облицованный зеленым кафелем очаг, деревянная каминная доска была обита красным бархатом. На ней стояли выцветшие семейные дагерротипы в серебряных рамках и круглая латунная ваза с тонкими деревянными лучинками, которыми отец раскуривал свою трубку. Рядом с вазой находилось чучело птички, прикрытое стеклянным колпаком. Энни перевела взгляд на бронзовые газовые рожки, затененные матовыми стеклянными абажурами, затем на любимое кресло отца, покрытое бордовым бархатом и слегка продавленное посередине от длительного пользования. Подголовник кресла закрывал вышитый белый чехол из льна, который она ежедневно меняла. Потом в поле ее зрения попали блестящий коричневый линолеум, покрывающий полы на кухне, и ковер с бахромой, вытертый и выцветший за многие годы, и простой сосновый стол, застеленный яркой клеенкой в красно-белую клетку, на котором она готовила пищу. Затем ее внимание переключилось на виндзорские стулья с гнутыми спинками, стоявшие возле стола, за которым домочадцы ели, глубокая раковина с нависающими над ней начищенными медными кранами, кухонный шкаф для посуды, уставленный белыми и голубыми тарелками и блюдами, а также сушилка для белья, на которой каждый день развешивались для просушки в теплом воздухе очага различные предметы туалета или постельные принадлежности. Большое окно выходило на мощеный внутренний двор, окруженный поникшими рододендронами и зарослями благородного лавра. Когда настанет лето, она вывесит за окно длинный деревянный ящик, в котором посадит яркие петунии и настурции.

Энни закрыла глаза и вздохнула. Никакой надобности озирать свои владения у нее не было — все вещи и предметы обстановки, любой штрих и любой домашний звук навечно отпечатались у нее в мозгу, как, например, знаменитые часы в футляре из красного дерева, мелодичный перезвон которых напоминал знаменитый Биг Бен, или легкий посвист чайника, постоянно подогревавшегося на крюке в камине, чтобы в любой момент можно было заварить чай и напоить озябших гостей, которые, правда, теперь совсем перестали заходить. Энни, словно музыкант, могла бы воспроизвести про себя шипение газа в осветительных рожках, гудение огня в камине, который топили ежедневно, и зимой и летом, чтобы держать большой очаг постоянно наготове для приготовления пищи. В эту мирную домашнюю симфонию Энни еще добавила бы щелканье вязальных спиц и сопение вечной отцовской трубочки, когда они вместе коротали вечер, укрывшись за тяжелыми бархатными шторами, пока не наступала пора говорить друг другу «доброй ночи» и идти спать, чтобы на следующий день повторить все сначала.

Она вздохнула. Прошел год, как уехал Джош, и не было минуты, чтобы она не вспоминала о брате. Единственная весточка от него пришла уже пять месяцев назад. Это была открытка с изображением салуна в Сан-Франциско, вложенная в хороший конверт из плотной бумаги. На обратной стороне открытки Джош написал: «Со мной все нормально, не беспокойтесь обо мне. Ничего дурного я не сделал. Прошу мне верить. Любящий вас Джош». Она читала и перечитывала эти строки тысячу раз. Джош оживлял этот невеселый дом, и она привыкла жить его жизнью, пока он был рядом. Когда он исчез, Энни скорбела о нем, как мать, потерявшая собственное дитя, и ни чуточки не верила во весь тот ужас, который о нем рассказывали. А говорить о нем гадости нашлась тьма желающих. Даже его братья поверили в то, что он убийца молоденьких девушек, и почти не приходили навестить сестру и отца, а их жены не пускали внуков к деду, словно опасались, что дурная слава Джоша ляжет и на них несмываемым позорным пятном на всю жизнь. С другой стороны, как оказалось, деньги Фрэнка Эйсгарта обладали для них притягательной силой. Каждый раз, когда Берти или Тед появлялись на «Вилле, увитой плющом», Энни заранее знала, какой разговор они заведут.

— Старик стал несколько слаб на голову, — говорил Берти. — Для нас лучше всего взять дело в свои руки, а то мы разоримся к чертовой матери! Он уже не в состоянии принимать какие-либо решения, как же нам строить дома, если он не говорит подрядчикам ни «да» ни «нет»?

Она знала, что Берти прав, но она знала также, что на словах, болея о деле, братья в действительности лишь мечтают прикарманить отцовские денежки. Но как бы там ни было, она не могла разрешить стоящую перед семейством Эйсгартов проблему, а отцу было попросту на все наплевать. Потому-то Энни и продолжала вечерами вывязывать бесконечные кофточки и чепчики из нежнейшей ангорской шерсти для постоянно увеличивающегося количества маленьких Эйсгартов — братья оказались необычайно плодовитыми. И только, как уже говорилось, имя Джоша старались громко не упоминать.

Из задумчивости Энни вывел звук шагов на лестнице, ведущей из отцовской спальни. Она быстро залила жирным свежим молоком овсяные хлопья и добавила щепотку соли. Потом повесила кастрюльку с кашей на крюк в очаге. Затем она нарезала тонкими ломтями белый хрустящий хлеб, который сама испекла день назад, и начала накрывать на стол, водрузив в центре горшочек с клубничным джемом и положив рядом с тарелкой старого Фрэнка свежую утреннюю газеты, хотя с тех пор, как в газетах впервые написали о Джоше, старик их не читал. Однако Энни по-прежнему покупала «Йоркширские новости» и прочитывала их от корки до корки, когда заканчивала очередной раунд добровольной и бесконечной домашней работы.

— Доброе утро, папа, — весело приветствовала она отца, отодвигая его стул из-за стола и наливая в чашку чай. — Овсянка будет готова через несколько минут. Может быть, нарезать ветчины или сварить парочку яиц всмятку для разнообразия?

Старик отрицательно покачал седеющей головой и опустился с громким вздохом на стул.

— Каши вполне хватит, — пробурчал он.

Фрэнк молча созерцал свою тарелку, а Энни устало перевела дух. Сколько раз она твердила ему, что, кроме Джоша, у него есть еще два сына, а у тех тоже есть дети — его внуки, что у него, в конце концов, есть собственное дело и деньги в банке. Наконец, она не уставала повторять, что Джош невиновен, но все без пользы.

— Когда парень совершает преступление вроде того, что совершил Джош, Бог его не простит. И я тоже, — сказал ей отец. И это были единственные слова, которые Фрэнк Эйсгарт произнес по данному поводу.

Сегодня, как обычно, он тоже отодвинул локтем газету в сторону, но заголовок, набранный огромными буквами, привлек его внимание. Он гласил: «Землетрясение страшной силы разрушило Сан-Франциско. Тысячи людей погибли в разбушевавшемся огне».

— Готов поклясться, не один дом из тех, что я строил, при этом развалился, — прокомментировал Фрэнк сообщение, накладывая клубничный джем в дымящуюся кашу.

— Это что же такое землетрясение, папочка? — спросила Энни, чрезвычайно удивленная его непривычной словоохотливостью за завтраком.

— Землетрясение, дочка, — это когда земля трясется, — коротко объяснил отец и, отодвинув от себя нетронутую овсянку, стал размешивать сахар в чае.

Энни стояла, наклонившись над камином, и поджаривала белый хлеб, наколов куски на длинную бронзовую вилку. Два кусочка, аппетитно подрумяненные, уже лежали на горячем кирпиче, обернутом чистой фланелью. Щеки Энни разрумянились от близости огня. Повернув лицо через плечо к отцу, она снова спросила:

— И где же она трясется?

— В газете же ясно сказано — землетрясение в Сан-Франциско. Да ты сама прочти!

— Господи! В Сан-Франциско, — вдруг сообразила Энни и, бросив вилку, кинулась к столу, схватила газету и принялась лихорадочно читать передовицу. Ее глаза постепенно округлялись от ужаса, лицо побледнело, и она схватилась рукой за сердце.

— Отец, — прошептала она наконец, — неужели это все правда?

— Натурально правда, — подтвердил Фрэнк, потягивая чай. — Вечно под этим городом что-то булькало, даже я помню, а ведь я был там четверть века назад.

— Ты не понимаешь. — Она опустилась на стул, закрыла лицо фартуком, чтобы он не видел ее слез, и представила себе Джоша в разрушенном Сан-Франциско. Возможно, он погиб под развалинами рухнувшего здания или сгорел, оказавшись в центре пожара. И она ничем не могла ему помочь, ее красивому, любимому и невинному Джошу….

Минуту спустя она вытерла слезы и взялась за газету снова. Отец по-прежнему сидел над своей чашкой с чаем и молча покуривал трубку, так и не прикоснувшись к еде. Клубы дыма привычно наполняли комнату, но сегодня Энни хотелось накричать на старика, сказать ему, что, возможно, в этот момент его сын лежит, раздавленный многотонной глыбой, или превратился в пепел. Но вместо этого она перечитала статью вновь.

В ней говорилось, что новости из Сан-Франциско поступают нерегулярно, поскольку все коммуникации и линии связи разрушены. Правительство штата Калифорния уже отрядило помощь в пострадавший город, да и все остальные крупные американские города в спешном порядке пакуют и высылают пищу, одеяла, одежду и деньги, чтобы помочь оставшимся в живых. Шеф пожарной команды города погиб при первом же толчке под рухнувшим на него зданием пожарной охраны. Магистрали, снабжавшие Сан-Франциско водой, тоже сильно пострадали, и пожарным не хватало воды, чтобы бороться с пламенем. Весь город полыхал в огне, и ничто не могло его спасти. Новенький, с иголочки, дворец Правосудия, обошедшийся налогоплательщикам в восемь миллионов долларов, превратился в прах, самый большой в мире сказочный отель «Палас» сгорел дотла, и даже находящиеся на некотором удалении от центра города дома богатейших горожан в районе Ноб-Хилла безжалостно пожираются пламенем.

Знаменитая оперная звезда Энрико Карузо уехал со всей своей труппой на специально арендованном для этой цели поезде еще до того, как пожары разгорелись по-настоящему. Тем не менее, того, что он увидел, ему было достаточно, чтобы назвать гибнущий город «адское местечко» и поклясться, что он больше никогда сюда не вернется. Когда прошел первый шок от сокрушительных толчков, горожане бросились на улицы, задаваясь единственным вопросом: «что делать?» Наступившая после толчков тишина притупила их бдительность, и люди стали готовить пищу в уцелевших очагах или просто на кострах. Но все главные газопроводы тоже были разрушены, газ вырвался на поверхность, что и вызвало одновременную вспышку множества пожаров в разных концах города. Положение усугублялось тем, что в Сан-Франциско не существовало продуманной системы противопожарной безопасности, кроме того, как уже говорилось, почти не было воды. Таким образом, уже к полудню того же дня в городе полыхало более пятидесяти отдельных пожаров, которые быстро распространялись, перескакивая с одной деревянной крыши на другую, набирали силу, и через несколько часов город превратился в одну гигантскую полыхающую топку. Поднявшийся ветер добавил в нее кислорода, и температура внутри огненного кольца возросла настолько, что плавились кирпичи и камни. «Сан-Франциско обречен вместе с тысячами и тысячами своих обитателей» — такими словами заканчивалась статья.

Энни позже не могла припомнить, как она пережила этот день. В четыре часа пополудни она спустилась бегом с «Холма Эйсгарта» и, добежав до угла, купила вечерний выпуск «Йоркширских новостей» в надежде, что положение в Сан-Франциско переменилось к лучшему. Но, к сожалению, газета писала, что огонь охватил к этому времени даже отдаленные районы города. Тем не менее, в огромных парках Сан-Франциско создаются временные палаточные городки для беженцев. Многие успели скрыться от огня, переправившись на паромах в Окленд, город-спутник, расположенный по другую сторону залива Сан-Франциско. Журналисты подробно описывали, какими способами граждане пытаются ускользнуть от опасности. Энни особенно стало жалко китайцев, бежавших из горящего Китайского квартала. Богатых и знатных женщин слугам приходилось нести на руках, поскольку их чрезвычайно маленькие ноги с детства изувечены специальными дощечками, и они не могут самостоятельно передвигаться. Обуянные ужасом Дети бегут вместе с родителями, прижимая игрушки к груди, в то время как старшие тащат за собой на веревках собак и кошек, несут клетки с птицами, картины и даже пианино — словом, самые дорогие для каждой семьи вещи, «хотя никто не знает, что случится с ними и с их пожитками в следующую минуту», — так заканчивался очередной репортаж.

Энни медленно двинулась домой вверх по холму. Она вспоминала те ночи, когда, стоя на коленях у кровати, она молила Создателя, чтобы нашлись, выплыли откуда-нибудь доказательства невиновности Джоша, тогда бы он снова вернулся домой, и еще она просила Господа сохранить здоровье и жизнерадостный характер ее младшему брату на чужбине. Поднимаясь по склону и рассматривая носки своих туфель, Энни уже совершенно точно знала, как ей поступить дальше, и обдумывала план действий в деталях.

Поздно вечером, когда Фрэнк, поужинав, угнездился в любимом кресле и, по обыкновению, молча глядя в огонь, принялся раскуривать трубку, она обратилась к нему:

— Отец, мне необходимо поговорить с тобой. Я решила кое-что предпринять.

— Гм, — пробурчал старик, даже не взглянув на девушку.

— Мне придется уехать, папа, — громко произнесла Энни заранее приготовленные слова.

Голова отца дернулась, словно он вышел из забытья, а рука автоматически извлекла изо рта трубку.

— Уехать? Да ты что, тронулась маленько, а? Не говори глупостей, Энни.

И Фрэнк Эйсгарт, решив, что разговор закончен, опять углубился в себя. Но Энни не собиралась сдаваться.

— Я решила разыскать Джоша, — настаивала она. — Видишь ли, отец, он уехал в Сан-Франциско, и я должна узнать, жив он или нет, а если мертв, то я прослежу за тем, чтобы его достойно похоронили на освященной земле.

— Убийцу никогда не хоронят в освященной земле! — прорычал Фрэнк. Его лицо приняло угрожающий багровый оттенок, и он яростно запыхтел трубкой, наполнив буквально всю кухню клубами синеватого дыма.

— Джош невиновен, — твердо ответила Энни. — Сэмми Моррис увез его отсюда с такой скоростью, что у него даже не было времени оправдаться. А полиция и знает всего-навсего только то, что сообщила им миссис Моррис, что Джош, дескать, стоял рядом с трупом.

Она взглянула на отца, но тот продолжал молча курить, глядя на огонь в камине. Вдруг она заметила слезу, скользнувшую по его морщинистой щеке и затерявшуюся в жестких седых усах. За ней последовала еще одна и еще…

— О Господи, отец, — беспомощно проговорила она, не представляя, как его утешить, поскольку ей и в голову бы не пришло подойти к отцу и обнять его, как она обняла бы Джоша. — Не принимай все так близко к сердцу. Помни только, что твой младший сын не убийца. Я абсолютно убеждена в этом, что бы ни говорил Сэмми Моррис.

— Он доконал меня, — пробормотал Фрэнк, не обращая внимания на слезы, текущие по щекам. — Наш Джош совсем доконал меня. Человек имеет право рассчитывать на своих детей. А ведь он был моим любимцем, ты же знаешь, хотя я старался этого никогда не показывать и ко всем относиться одинаково. Разве я мог ожидать, что на нашу семью свалится такая беда. Никогда…

Энни отвернулась, она не могла видеть его морщинистое лицо, по которому текли слезы, и дрожащие руки. Все это копилось в нем с тех самых пор, как уехал Джош. Фрэнк Эйсгарт впервые в жизни дал волю эмоциям, и это было лучшее для него в тяжелую минуту. Через некоторое время Энни сказала:

— Папа, я еду в Сан-Франциско, чтобы найти его. Я хочу смыть позор с нашего имени. Ты не умрешь, продолжая думать, Что твой сын убийца. Я хочу попросить у тебя две вещи. Первая из них — деньги, ведь мне нужно на что-то купить билет. Вторая же просьба — никому не говорить о поездке. Никто не должен знать, куда я отправляюсь и зачем.

Он посмотрел на нее, и каждая морщинка и складочка на его лице затрепетала. Впервые Энни жалела своего отца.

— Ты действительно решилась на это? — прошептал он. Энни кивнула.

— Тогда я завтра же раздобуду деньги. И это будет договорено только между нами. Никто другой ничего не узнает.

Она благодарно улыбнулась:

— А я обещаю, что верну честь нашей семье независимо от того, жив твой сын или мертв.

На следующее утро Фрэнк Эйсгарт впервые за последний год пустился в путешествие по улице. Соседи бросились к окнам и дверям, чтобы посмотреть на него. Они отмечали про себя, насколько он поседел и сдал, и громогласно обменивались впечатлениями. «Несмотря на все его деньги и процветающее дело, он превратился в настоящего старика», — пришли они наконец к неутешительному выводу и потеряли к Фрэнку Эйсгарту всякий интерес.

Салли Моррис, подурневшая и постаревшая, тоже высунулась из дверей и на всю улицу крикнула ему вслед:

— Удивляюсь, как вы осмеливаетесь прохаживаться перед нашими окнами после того, что сотворил ваш Джош. Еще и Сэмми потянул за собой. Это все вы и ваше богатство совратили моего парня, и Господь вам этого не простит!

Соседи затаили дыхание, заметив, как при этих словах Фрэнк споткнулся и едва не упал, но затем выправился и быстро пошел вперед, глядя прямо перед собой, как будто не слышал ни слова.

Спустя два часа они увидели, что он возвращается домой. Через некоторое время мимо них проследовала Энни Эйсгарт, и опять все головы повернулись ей вслед. Соседи недоумевали, куда это она направляется в такой спешке? Они пришли в еще большее изумлению, когда на следующей неделе к «Вилле» подкатил кеб и отвез Энни вместе с чемоданами и коробками на железнодорожную станцию. Заботу же о старике взял на себя Берти Эйсгарт.

Глава 14

Лаи Цин был озадачен. С тех пор как он встретил Фрэнси, прошло шесть дней, а она все еще не сказала ни одного слова. Она была доверчива, как дитя: когда он приносил ей пищу и говорил «съешь», она ела, когда он говорил «пойдем со мной», она шла, когда он говорил «жди здесь», она ждала. И он знал, что если в один прекрасный день не вернется, она так и будет сидеть и ждать — хоть целую вечность. Она не выказывала ни малейшей тревоги по поводу своего нынешнего состояния, как, впрочем, не интересовалась и положением остальных двухсот пятидесяти тысяч бездомных, живших в палаточных городках. Она просто сидела, держа мальчугана на коленях, и остановившимися глазами смотрела перед собой, не ощущая времени.

Лаи Цин перевел дух. Он стоял перед дилеммой. С одной стороны, он взял на себя ответственность за девушку, с другой — боялся, что она сойдет с ума от пережитого, а он был не в состоянии как следует ухаживать за ней. В конце концов, он всего-навсего бедный подданный Поднебесной, и у него хватает своих проблем, она же, судя по всему, — настоящая американская леди. И Лаи Цин решился.

— Леди? — Он осторожно наклонился к ней, стараясь не коснуться даже ее одежды. Это было бы прежде всего невежливо, а кроме того, спаситель не должен злоупотреблять своим статусом.

Фрэнси молчала.

— Леди? — повторил он опять.

Ее глаза цвета сапфира наконец остановились на нем. Он был абсолютно уверен, что она просто ждет от него очередного указания, и снова со значением вздохнул.

— Вам нужно находиться вместе с другими американскими миссис, — сказал Лаи Цин, доставая из секретного карманчика под блузой пятидолларовую бумажку и кладя ее девушке на колено. — До свидания, леди, — вежливо попрощался он, закидывая за плечи свою корзину, но она не произнесла ни слова ему в ответ.

Он взял мальчика за руку, и они отошли на несколько ярдов, но что-то заставило китайца оглянуться. Большая слеза ползла по щеке Фрэнси, оставляя на ней влажный след. Лаи Цин остановился, обуреваемый сомнениями. Во всем облике девушки сквозило такое щемящее одиночество, какое знакомо только совершенно отчаявшимся людям.

Лаи Цин опять подошел к ней и спросил:

— Шесть дней ты не плакала, теперь плачешь. Почему? Она покачала головой, и тут слезы потекли из ее глаз ручьем, а ручей постепенно превратился в полноводную реку.

— Я думала, что вы мой друг, — отрешенно прошептала она. — И вот вы меня покидаете.

— Моя не может быть твоим другом. Моя — бедный, несчастный китаец, а ты, — тут он посмотрел на ее дешевое платье, — американская леди.

Она терла глаза кулачками, стараясь приостановить поток слез, и он впервые заметил голубые тени у нее под глазами, нежную кожу и узкие слабые запястья. Его сердце сжалось от сострадания к ней, но он знал, что должен оставить ее с ей подобными.

Мальчик, терпеливо ожидавший рядом, сначала дергал Лаи Цина за штанину, а потом и сам заплакал за компанию. Китаец нежно потрепал его по голове, продолжая смотреть на девушку.

— Я бы очень хотела стать вашим другом, — вздохнула она.

Лаи Цин старательно обдумал вновь возникшую проблему, в то время как Фрэнси не спускала с него молящих глаз.

— Это будет очень трудно, — сказал он наконец.

— Хуже того, что я уже пережила, не будет.

Ее голос дрожал от горечи и слез, и Лаи Цин кивнул. — Тогда надо идти, — сказал он, закидывая корзину с пожитками за спину и беря китайчонка за руку.

Она поднялась на ноги и пошла за ними, чуть сзади, и Лаи Цину почему-то подумалось, что, если он скажет «мы пойдем на край света», она вот так же и пойдет следом, отставая на один шаг. Судьба взяла их жизни в свои руки.

Когда они прошли с милю, Лаи Цин остановился, чтобы купить поесть в маленькой лавчонке у дороги. Достав из секретного кармашка деньги, он отсчитал пятнадцать центов, а остальное аккуратно положил назад. Потом вынес из лавки тарелку горячего супа и несколько кусков хлеба с маслом. Фрэнси расположилась на куче камней, посадив ребенка, по обыкновению, себе на колени. Он прижимался к ней всем телом и обнимал ручонками за шею. Боги сотворили чудо. Она улыбалась.

— Кушай, — наставительно сказал Лаи Цин, втискивая жестяную тарелку ей в ладони. — Ты должна быть сильной.

Он следил за тем, как она ела суп, закрыв глаза и наслаждаясь, и с беспокойством думал, что у него осталось всего пять долларов. Это было все его состояние. Существовала, правда, книжка, выданная ему Китайским кредитным товариществом, где на его счету значилось сто три доллара и двадцать центов, но деньги, по-видимому, сгорели вместе с Сан-Франциско. Он вздохнул. Эти деньги он выиграл в маджонг. Это было все, что числилось за ним в прошлом. На эти деньги он рассчитывал в будущем. Однако его постигла неудача, и, тем не менее, он был жив и даже не ранен.

Благодаря тарелке супа, съеденного Фрэнси, на ее щеки вернулся румянец, походка стала тверже, и она даже взяла мальчика за руку, с улыбкой глядя, как он, быстро перебирая ногами, старается поспевать за взрослыми. Люди, попадавшиеся им на дороге, останавливались и сердито глядели им вслед, и Лаи Цин знал, что они не одобряли совместных прогулок белой женщины и китайца. Он понимал также, что им вместе нечего и соваться в лагеря для беженцев, расположенные в парках, и внимательно глядел по сторонам в поисках убежища. Когда они проходили мимо очередной придорожной лавочки, торговавшей палатками, он решил прицениться к ним и коротко спросил:

— Сколько?

Торговец посмотрел на него с презрением:

— Для китаезов — десять долларов. И это даже дешево. Лаи Цин молча повернулся и пошел прочь, чувствуя на своей спине подозрительный взгляд продавца. Становилось все темнее и темнее, было необходимо найти укрытие и побыстрее. Мальчуган совсем выдохся, и китаец взял его на руки. Как только темнота сгустилась окончательно, он наконец увидел то, что искал — полуразрушенный домик, к счастью, не развалившийся до основания во время землетрясения, как подобные ему домишки, в которых раньше жили ремесленники. Землетрясение, словно ножом, срезало верхушку строения, но первый этаж почти не пострадал. Дверь отсутствовала, и Лаи Цин вошел первым и огляделся. Полотняные шторы в шашечку трепетали на ветру, прикрывая окна без стекол. В центре гостиной стоял деревянный стол на тумбообразных ножках, наполовину скрытый мусором и осыпавшейся штукатуркой. Рядом с камином примостился диван, набитый конским волосом, а у стены валялся перевернутый комод, в котором каким-то чудом сохранились неразбившиеся тарелки, покрытые толстым слоем пыли. Лаи Цин внимательно осмотрел потолок — по нему шло несколько больших трещин, но в целом он выглядел относительно безопасно. По крайней мере, переночевать здесь можно было без особого риска.

Китаец подвинул диван поближе к стене и смел рукавом мусор с сиденья. Потом заявил с поклоном:

— Пожалуйста, садиться, леди.

Фрэнси с облегчением опустилась на диван, а китаец уложил мальчика рядом с ней. Потом он взглянул на нее и проговорил:

— Леди, моя китайца. Моя приехала в Америку без документов. Моя зарабатывает на жизнь игрой в карты и в другие игры. У меня нет прошлого, леди, и нет будущего. Моя имеет только сегодня. Так моя жила всегда, и так жила семья, в которой моя родилась. Моя ничего не может предложить леди.

Фрэнси внимательно выслушала Лаи Цина и пришла к выводу, что его жизнь ничем не отличается от ее собственной. Она кивнула в такт своим мыслям и ответила:

— В таком случае нам повезло — вам и мне. Землетрясение похоронило мое прошлое и лишило меня будущего. У меня, как и у вас, остается только сегодня.

— Может быть, к нам пришла удача после всех бед, — согласился он.

Мальчик спокойно заснул, а Фрэнси стала помогать китайцу в поисках хоть каких-нибудь покрывал или одеял, поскольку ночи стояли холодные, а огонь было запрещено разводить. Роясь в обломках и в мусоре, они ухитрились найти какие-то тряпки, после чего обессиленная Фрэнси свернулась клубочком рядом с китайчонком и сразу уснула. Лаи Цин укрыл ее потертым розовым стеганым одеялом, а сам, завернувшись в старые шторы, сел в углу и до рассвета не сомкнул глаз, охраняя их сон.

Фрэнси спала, а китаец думал о ней. Он вспомнил, как его поразила неприкрытая ненависть, которую он расслышал в ее голосе, когда они стояли и смотрели на пожар в большом доме на Ноб-Хилле. Лаи Цин знал, что она страдала, поскольку на собственном опыте испытал, что это такое. Всю свою жизнь он шел рука об руку с жестокостью, одиночеством, страхом и ненавистью. Тем не менее, когда она проснулась, он не стал ее ни о чем спрашивать. Он знал, что настанет день, когда ей захочется снять тяжесть с души и с кем-нибудь поделиться своими горестями, и тогда она расскажет всю правду без утайки.

На следующий день они продолжили путешествие, даже не оглянувшись на развалины домишки, где провели ночь.

— Куда мы идем? — спросил малыш на кантонском диалекте, держась за юбку Фрэнси.

— До следующей стоянки, — спокойно ответил Лаи Цин.

Он понятия не имел, где эта самая стоянка будет, но его ответ вполне удовлетворил мальчика, и он без жалоб потрусил дальше.

Они прошли совсем немного, когда встретили на пути очередной палаточный городок, разбитый, по обыкновению, в парке. Люди, расположившись на траве, болтали или читали газеты, в то время как другие стояли в очередях за бесплатными завтраками, которые отпускались с деревянных повозок. В воздухе носился запах горячего кофе и свежего хлеба, и изголодавшийся малыш требовательно дернул Фрэнси за юбку. Она встала в очередь за завтраками и за бумажными одеялами, которые также выдавались бесплатно. Они быстро поели, сидя на некотором удалении от толпы. Потом, накинув одеяла на спины, Фрэнси и мальчик двинулись за Лаи Цином, по-прежнему не имея ни малейшего представления о том, куда он их ведет.

Следующие несколько дней Лаи Цин заботился о Фрэнси, как о маленькой: он добывал для нее пищу, искал место для ночевки и в результате истратил все свои более чем скромные сбережения. Он не задавал вопросов, и говорили они редко. Но вот однажды ночью, когда они сидели у огня, разведенного посреди каких-то развалин, Фрэнси сама сказала:

— Я должна тебе кое-что рассказать.

Китайчонок мирно спал, а черный силуэт дымящихся руин Сан-Франциско четким прихотливым узором вырисовывался на фоне темно-синего ночного неба.

Фрэнси спрятала лицо в ладони, а Лаи Цин терпеливо ждал, когда она заговорит. Он чувствовал, что она хочет облегчить свою душу.

Китаец оказался прав. Слова полились из нее, как в свое время слезы, потоком, и она впервые назвала ему свое имя и имя своего отца — Гормен Хэррисон.

— Я вижу, что даже ты наслышан о нем, — с горечью заметила Фрэнси, увидев, как брови Лаи Цина удивленно приподнялись.

— Каждый в Сан-Франциско знает его, — ответил китаец, и его глаза стали непроницаемыми.

Она рассказала ему о том, как отец в течение всей жизни ненавидел ее, и о своем младшем братце Гарри.

— Если он когда-нибудь узнает, что я еще жива, то засадит меня в сумасшедший дом и там уничтожит, — сказала Фрэнси со страхом.

Потом она поведала ему о встрече с Джошем, и об их любви, и о том, как он спас ее, и как был красив ее избранник.

— И добр, словно ангел, — добавила она со вздохом. — Даже монашенки так считали.

Фрэнси вдохновенно повествовала своему молчаливому слушателю о Джоше и Сэмми, об ужасных убийствах, совершенных Сэмми в Англии и здесь, в Сан-Франциско, и о том, как Джош отказывался верить, что его друг — убийца, а потом понял, что это правда. И наконец она в отчаянии зарылась лицом в ладони, вспоминая, что случилось с ними в момент землетрясения.

— Внезапно мы стали проваливаться в бездну, и вокруг нас все рушилось. Казалось, что ночной кошмар происходит во сне. На мою грудь навалилось что-то очень тяжелое, а рот был забит пылью. Я задыхалась и никак не могла набрать в легкие достаточное количество воздуха. Потом, наконец, я смогла открыть глаза и сразу же попыталась отыскать глазами Джоша. Мы по-прежнему лежали друг у друга в объятиях, но по той тяжести, которая давила на меня, я догадалась, что он закрывал меня своим телом, подставив сыпавшимся вокруг обломкам не защищенную ничем спину. Немного света проникало в крохотное отверстие наверху, и я увидела, как огромная балка, пробив перекрытия, обрушилась на него и буквально придавила ко мне. Я слышала его тяжелое дыхание в сантиметре от собственного уха и попыталась выбраться из-под него, но он оказался слишком тяжелым, да еще сверху на него давил груз. Я чувствовала на своих губах привкус крови и не знала, его это кровь или моя. Но в одном я была уверена — необходимо было найти людей и позвать на помощь. Дюйм за дюймом я принялась медленно выбираться из-под Джоша. Не помню, сколько времени на это ушло, может, минуты, а может быть, и часы. Но, в конце концов, мне удалось освободиться и подняться на ноги. — Фрэнси помолчала минуту и продолжила свой рассказ. Казалось, она не могла остановиться.

— Я по-прежнему слышала хриплое дыхание Джоша и вспомнила, что так же дышала моя мать, когда умирала. Через некоторое время он начал стонать, и я заткнула уши ладонями, чтобы не слышать, как он страдает. Но я не могла просто так стоять и ждать, когда он умрет. Я попыталась приподнять балку, прижимавшую его к полу, но даже не смогла сдвинуть ее хотя бы на дюйм. Тогда я опустилась рядом с ним на колени и, приподняв за плечи, постаралась вытащить из-под давившего груза. Одно мгновение мне казалось, что у меня получится, но вот земля затряслась снова, и я, посмотрев вверх, увидела, как на нас падает часть каменной стены. Инстинктивно я отпрыгнула назад и, присев, закрыла голову руками. Вся каменная кладка обрушилась на него и почти совершенно его засыпала. Я снова бросилась к нему, не зная, что делать. Он лежал неподвижно, и мне сначала показалось, что он умер. Внезапно он приподнял голову и посмотрел на меня… — Задрожав всем телом, она взглянула на Лаи Цина, словно не решаясь вспоминать дальше, но потом собралась с силами и медленно проговорила: — Его лицо… лицо доброго ангела… превратилось в кровавую кашу, в которой тускло блестели обломки костей…

Лаи Цин молчал. Он не сделал ни малейшего усилия, чтобы успокоить ее. Он знал, что слова мало значат в этой жизни, и существуют вещи, которые невозможно вытравить из памяти, и человек хранит их в душе до самой смерти.

— Я замерла, — прошептала Фрэнси, — и продолжала беспомощно сидеть рядом с ним, слушая, как его дыхание становится все слабее и слабее… пока не прекратилось совсем, и тогда я поняла, что он умер. Я взяла лежавшее рядом одеяло и прикрыла его. А потом ушла, оставив его в этом каменном гробу.

Не помню как, но я оказалась на улице. На самом деле никакой улицы уже, разумеется, не было, только развалины кругом и обломки. Повсюду чернели дымы от начинающихся пожаров и бежали в разные стороны люди, только я не знала; куда… Я последовала за одной стайкой беженцев… кто-то помог мне… они забинтовали мне голову и дали одежду. Потом подвели к передвижному медицинскому пункту, который располагался на простой повозке, — ведь главный госпиталь города был разрушен до основания, и по улице метались уцелевшие больные, медицинские сестры и врачи. Я пошла прочь от толпы — вдруг я решила, что мне надо домой. Надо же было взглянуть, как обошлось землетрясение с семейством Хэррисонов. В глубине души я хотела, чтобы мой отец умер тоже.

Я двинулась к дому. Вы уже были рядом с ним и видели все, что там произошло. Мое желание исполнилось, — бесцветным голосом закончила она свое повествование и посмотрела на Лаи Цина, внимательно слушавшего ее исповедь.

Китаец понял, что она ждет его сочувствия, и торжественно сказал:

— Мое сердце разрывается от сострадания к тебе, сестричка. Но не твое желание убило твоего отца и разрушило твой дом. Твой отец похитил у тебя юность, а все свое достояние отдал сыну. Не ты убила его, так же как твой любимый погиб не по твоей вине. Все это судьба. Настало время, сестричка, брать свою судьбу в собственные руки. Ты должна позабыть, что еще молода и страсти бушуют в тебе, и взять судьбу за горло, чтобы она не относилась к тебе с презрением, столь недостойным тебя. Настало время научиться управлять колесницей, имя которой жизнь, и, не оглядываясь назад, двигаться дальше.

Фрэнси вытерла набежавшие на глаза слезы. Обхватив колени руками и нагнувшись вперед, она ловила каждое его слово. Она вглядывалась в него, словно видела впервые в жизни. Ее спаситель был уже не молодым человеком, хотя она и не смогла бы с точностью определить его возраст. Овальное лицо китайца очень украшали глубокие миндалевидные черные глаза, а твердая линия рта придавала ему решительное, целеустремленное выражение. Он был строен, даже тонок в кости, и на всем его облике лежала печать перенесенных лишений. Однако было в его лице нечто, что никак не вязалось с потрепанной одеждой и отсутствием денег в секретном карманчике. Сквозь тонкие черты проступала мудрость многих и многих поколений древнего народа, к которому принадлежал Лаи Цин, мудрость наперекор страданиям и бедности, сопутствующим большинству китайцев. И эту многовековую мудрость она была не в состоянии постигнуть.

— Какой ты умный, Лаи Цин, — тихо произнесла она. — И загадочный, словно древний китайский мандарин.

Тот поклонился.

— Тебе надо спать, — сказал он. — Ты должна забыть плохое, забыть удары, постигшие тебя. Спи, сестричка, а завтра начнешь жить заново. Все забыть невозможно — это правда. Но зато ты сможешь нести бремя воспоминаний, не оглядываясь назад.

Она подчинилась и легла рядом с мальчиком, а Лаи Цин заботливо укрыл их одеялом. Потом он устроился поудобнее у огня и стал думать о Гормене Хэррисоне, поскольку знал о нем больше, чем думала его дочь. Через некоторое время он отогнал от себя дурные воспоминания и повернулся так, чтобы видеть спящих. Они напоминали ему двух детей, особенно Фрэнси. Судьба лишила их обоих детства, точно так же, как в свое время и его. Теперь она свела их вместе, и они вместе будут смотреть в глаза судьбе. Начиная с завтрашнего дня.

Глава 15

Прошел дождь — короткий, но необыкновенно частый, который внезапно оросил землю, пролившись из невесть откуда взявшихся туч. Фрэнси поднималась вверх по холлу, направляясь в сторону Калифорния-стрит. На вершине она ненадолго задержалась, чтобы перевести дух. От крутого подъема ее щеки раскраснелись, а капельки дождя застряли в волосах, выбившихся из-под косынки. Прошло три недели с того дня, как Сан-Франциско был разрушен дьявольским землетрясением, а Джош погиб. Три недели минули также с тех пор, как Гарри Хэррисон предал огню тело своего отца.

Ей пришлось отогнать от себя его призрак. Она прочитала в газете «Кроникл», что в ближайшее время должна состояться заупокойная служба по Гормену Хэррисону. В газете также говорилось, что его сын Гарри, проявивший немалое мужество ввиду постигшей его личной драмы, объявил, что восстановит фамильный дом на Ноб-Хилле, дабы «показать всему свету, что уничтожить Хэррисонов не в состоянии и сам Господь Бог».

В статье подчеркивалось, что Гормен Хэррисон являлся самым богатым гражданином города и что он завещал все свое состояние единственному сыну. Было, правда, сделано одно исключение — ранчо в долине Сонома, принадлежавшее умершей много раньше жене покойного, согласно ее последней воле, переходило в собственность их дочери Франчески, но, поскольку ее никто не видел с момента землетрясения, считалось предположительно, что она погибла.

Фрэнси медленно шла по Калифорния-стрит, с чувством скрытого страха рассматривая обуглившиеся руины отеля «Фаирмонт». Рабочие метр за метром методично очищали территорию, пробираясь сквозь завалы со своими тачками, на которые грузили мусор и обломки. Правда, все, что можно было продать или использовать в хозяйстве — будь то куски мозаичного панно, мраморный бюст или атласная женская туфелька, — они оставляли себе.

От всего их старого дома остался только один фасад. Фрэнси прошла мимо знаменитых на весь город когда-то белых дорических колонн и поднялась по знакомым мраморным ступеням в холл. Она глянула наверх — огромный стеклянный купол исчез, и дождь свободно проникал во внутренние помещения. Фрэнси ногой расчистила небольшой участок пола и обнаружила, что черно-белые плиты мрамора, покрывавшие холл, потрескались и готовы были рассыпаться на тысячи мелких кусочков. И тут до нее вдруг дошло, что среди мусора и хлама, заполнявшего когда-то роскошный холл, есть и частицы праха ее отца. От этой мысли ей стало не по себе — она ощутила его незримое присутствие здесь, в доме, и даже рядом с ней. Это ощущение было настолько острым, что она бы не удивилась, встретив его во плоти.

Задрожав от ужаса, она выбежала из дома, или, вернее, из тех развалин, что от него остались, и помчалась со злополучного холма что есть силы. Она была рада, что ей ничего не перепало из отцовского наследства, пусть уж лучше она останется бедной и свободной.

Фрэнси уже привыкла к виду разрушенных и обезлюдевших улиц, поэтому она удивилась, наткнувшись у подножия холма на сборище народа, отдаленно напоминавшее гулянье в ярмарочный день в провинции. Люди стояли у своих импровизированных жилищ или, лучше сказать, просто нор, куда они уползали на ночь, и непринужденно, по-соседски болтали. По краям улицы, на тротуарах стояли, наподобие садовых скамеек, разнокалиберные стулья, кресла и диваны, на которых важно восседали дети и престарелые горожане. Женщины готовили пищу на скроенных впопыхах очагах и печурках. Некоторые мужчины с деловым видом сколачивали столы из ящиков для транспортировки апельсинов. Мальчишки стайками носились вокруг, забираясь на каменные холмы и горки, сотворенные стихией из когда-то вполне пристойных домов, словно специально на потеху юным разбойникам. Девочки плясали под звуки неизвестно каким чудом уцелевшей фисгармонии. Как ни странно, но в разрушенном Сан-Франциско царил дух веселья и братской любви. Люди, как могли, старались забыть свои печали. «В конце концов, — говорили они друг другу, — все мы находимся в одной лодке».

Как и все оставшиеся в живых двести пятьдесят тысяч горожан, Фрэнси, Лаи Цин и маленький китаец старались воспользоваться всеми привилегиями, которые предоставлялись беженцам. Они обедали за пятнадцать центов в кухнях Общества спасения или вообще бесплатно, предъявляя талоны, выданные обществом Красного Креста, когда деньги у них кончились. На завтрак можно было получить кашу и горячие бисквиты с кофе, на обед — тарелку супа и мясо с овощами и, наконец, порцию тушеного мяса с картофелем и хлеб с чаем — на ужин. Подобно многим, они жили в импровизированной хижине на границе китайского квартала и старались сделать свою жизнь более-менее сносной.

Лаи Цин сидел на деревянном ящике внутри их рукотворной развалюхи и учил мальчика считать на старых деревянных счетах. Он улыбнулся, увидев Фрэнси, вынул из секретного карманчика деньги и вручил ей, не забыв похвалиться:

— Смотри, сколько монет имеет моя!

Она быстро пересчитала деньги и с удивлением посмотрела на него:

— Но, Лаи Цин, здесь больше ста долларов!

— Одна сотня, три доллара и двадцать центов, — подтвердил Лаи Цин, светясь от радости. Он выхватил из кармана небольшую черную книжечку и, продемонстрировав ее Фрэнси, объявил:

— Китайское кредитное товарищество снова открылось сегодня. Деньги не сгорели, как боялась моя. Сегодня они выплатили моя все.

Он снова широко улыбнулся, и Фрэнси улыбнулась ему в ответ:

— Ну что ж, Лаи Цин, как выяснилось, ты богач.

— Сегодня вечером моя играет пан-гау, — сообщил он конфиденциальным тоном, пряча деньги в карман, — и становится еще богаче.

Она взглянула на него, пораженная:

— Ты хочешь сказать, что сегодня вечером пойдешь играть на деньги?

Его лицо внезапно превратилось в неподвижную маску.

— Это моя работа, — сказал он коротко и отвернулся.

Тоскующим взглядом она следила, как Лаи Цин пробирался через людную улицу, лавируя среди швейных машинок, тазов с замоченным бельем, подлезая под многочисленные веревки с бельем, натянутые прямо посередине улицы, обходя стоящие прямо на тротуаре шифоньеры, столы, раскрашенные ширмы и импровизированные печи, изготовленные из обломков металла и кирпичей. Она думала о том, сколько всего можно было бы накупить на сто три доллара и двадцать центов. Прежде всего — ботинки для мальчика, подушки, свечи и мыло. За еду можно было бы платить, а не жить за счет чужой благотворительности. Но потом Фрэнси покачала головой. Деньги принадлежали не ей, а Лаи Цину, и он имел право распорядиться ими как душа пожелает. А вот ей не мешает подумать о работе.

Она вернулась в хижину и принялась готовить мальчику ужин, состоявший из хлеба и молока. Вдруг, к ее удивлению, занавеска, заменяющая им дверь, отодвинулась и в хижину вошел Лаи Цин. Он быстро сунул ей в руку пятьдесят долларов и скороговоркой произнес:

— Раньше моя жила одна. Сейчас моя чувствует ответственность. Сейчас моя не может проиграть все деньги. Мы должны купить сынку ботиночки и другие вещи, в которых нуждается сестренка. — Закончив свою речь, он торопливо поклонился, и был таков.

Фрэнси от неожиданности присела на ящик, продолжая сжимать в кулаке пятьдесят долларов. Мальчик на минуту оторвался от своего счета и посмотрел на нее, улыбаясь. «Сынок» — так называл Лаи Цин мальчика, а ее — «сестренка». У Фрэнси потеплело на душе. Оказалось, что Лаи Цин и мальчик стали для нее родными людьми — куда более родными, чем настоящие родственники, ее плоть и кровь.

Лаи Цин вернулся очень поздно. Даже в тусклом пламени свечи было видно, до чего он утомлен. У него вытянулось лицо, и он прямо-таки упал на ящик, служащий им стулом. Утвердившись на ящике и спрятав лицо в ладонях, китаец траурным голосом затянул нараспев:

— Удача покинула моя сегодня, сестренка. Совсем от моя ушла.

У Фрэнси оборвалось сердце.

— О, Лаи Цин, ты проиграл все деньги? — простонала девушка.

Он покачал головой:

— Моя очень хороший игрок. Моя выиграла. Но человек, с которым моя играла, не имел денег, чтобы давать мне. Вместо он дал моя эта бумага. Он сказал мне, что она стоит восемьдесят долларов, может, больше…

Фрэнси взяла бумагу у него из рук. Это был тонкий пергамент, в верхней части исписанный китайскими иероглифами. Там же находилась красная печать. Под иероглифами уже по-английски было начертано следующее: «Договор об аренде на срок в девятьсот девяносто девять лет. В аренду отдается участок земли в центральном районе Гонконга между улицами Де Во и Королевы Виктории. Точное положение участка можно определить по карте, которая прилагается ниже…»

Фрэнси с удивлением посмотрела на Лаи Цина:

— Это договор на аренду земли в Гонконге. Но здесь указано, что арендный договор был продан компанией Мон Ву Ланд господину Хуангу Ву.

Лаи Цин кивнул:

— Хуанг Ву был дедушкой Чанг Ву. Когда он умер, земля перешла в собственность Чанг Ву, а теперь она моя. Вот его письмо, свидетельствующее, что участок принадлежит мне.

Он протянул ей другой листок, но текст был написан по-китайски, и она вернула листок назад.

— Ты должен перевести мне, что тут написано.

Лаи Цин подержал бумагу на расстоянии вытянутой руки от глаз, откашлялся и дернул ногой. Через минуту он отрицательно помотал головой и уставился в пол в некотором замешательстве. Потом скорбным голосом изрек:

— Сестренка, моей сокровенной печалью является то, что моя не научилась писать и читать.

Фрэнси вспыхнула — сама того не желая, она унизила его, заставила «потерять лицо», хотя постепенно стала уже понимать, сколь важен для китайцев покров уважения и вежливости в каждом деле.

— Прошу меня извинить, — пробормотала она смущенно. Лаи Цин пожал плечами, и его лицо вновь приобрело бесстрастное выражение.

— Моя семья была бедная. Среди нас никто не ходил в школу. Не было денег и времени, чтобы учиться. Моя знает только цифры. Моя пошла работать, когда моя было только четыре года, и моя работала на плантациях, где росли тутовые деревья, мы собирали листья тутового дерева и укладывали их в тюки. Моя еще работала на рисовом поле и помогала высаживать новые ростки, а также моя работала на ферме, где разводили уток. Фермой владел деревенский богатей. Мне всегда хотелось посеять что-нибудь дельное в собственной голове, а не на поле, но судьба не захотела, чтобы моя училась. Нас было семь сыновей и одна дочь, и мы все должны были работать. Если бы мы не работали, мы бы умерли от голода, — тут Лаи Цин вздохнул. — А теперь мне больше тридцати, и моя все еще бедная, как моя была в четыре года. Такова судьба, сестренка. Она не хочет, чтобы Лаи Цин учился и стал великим человеком.

— Нет, это не так, — искренне возразила Фрэнси. — Ты еще можешь стать великим человеком, и уж куда более великим, чем этот ваш сельский феодал. И ты будешь учиться! Я сама научу тебя читать и писать.

Он печально улыбнулся ей через стол, на котором чадила свеча.

— Моя сам был такой, как ты, когда молодой, — мягко проговорил китаец, — молодой и полный глупых надежд. Сейчас моя старше и умнее, и моя говорит себе: Лаи Цин, ты неграмотный игрок в азартные игры. И в этом твоя судьба.

Он устроился на полу рядом с Фрэнси и продолжал рассказывать:

— Моя не такой, как другие китайцы из Сан-Франциско. Они приехали из Той-Шаня. Моя деревня находится в провинции Ан-Вей. На берегах Янцзы, которую мы зовем Та-Чианг, что значит «Великая река», потому что она — ворота Китая и его главный путь. Она начинается в горах Тибета и кружит вокруг его высочайших гор и глубоких пропастей, направляя свои воды на восток, через великие равнины к Шанхаю и дальше в Китайское море. Каждый год, после муссонных дождей, она поднимается и выходит из берегов. Иногда она разливается так широко, что ее воды доходят и до нашей деревни. Тогда Великая река пожирает наш урожай, и в такие годы беда приходит в каждый дом, потому что у людей нет ни пищи, ни денег. Моя деревня была очень бедная. Вся земля принадлежала помещику, а крестьяне ее обрабатывали. Наши дома сделаны из желтой глины, из которой мы формуем кирпичи. В каждом хозяйстве есть внутренний дворик, который образуется деревянными галереями, служащими для того, чтобы люди могли ходить из комнаты в комнату. Еще в хозяйстве имеется кухонька на первом этаже, где собираются женщины, чтобы готовить пищу, и глубокий колодец, откуда берут воду. На коньках крыш обычно помещают разных деревянных летучих мышей, покрытых красным лаком. Говорят, они отгоняют беду, хотя до сих пор трудно понять, отчего люди верят в эти деревяшки, пережив столько голодных и бедных лет.

Лаи Цин замолчал. Он достал откуда-то из угла трубку, напоминающую кальян, и зажег ее от свечи. Потом с удовольствием затянулся. Фрэнси терпеливо ждала, когда он покурит и продолжит свое повествование.

— Окна в наших домах затягивают рисовой бумагой, — наконец снова заговорил Лаи Цин. — И я помню, как бумага трепетала, когда начинали дуть зимние ветры, выстуживая маленькую комнатку с единственной маленькой железной печкой, вокруг которой зимой собирались все домочадцы. Зато летом в наших комнатках было не продохнуть от жары. Семья у нас была большая — отец, его вторая жена, наложница и десять человек детей, правда, трое из них умерли еще в детстве. Двое уже от рождения были не жильцы, зато маленький Чен, мой любимец, получился вполне удачным, здоровым мальчиком — круглолицым, темноглазым и очень веселым. Ему уже исполнилось три годика, и он вел себя вполне самостоятельно, хотя я и присматривал за ним. Я брал его с собой, когда отправлялся работать на рисовое поле, делился с ним последним куском лепешки, поскольку мой братик рос очень прожорливым ребенком, и по ночам согревал его своим телом, если ночи были холодные. А потом он внезапно заболел лихорадкой, которую подцепил, играя в заболоченной низине у реки, и в течение одного дня его не стало.

Мой отец сообщил о смерти ребенка деревенским старейшинам, и на следующую ночь они явились с корзинкой и унесли маленький трупик. Хотя мне и не разрешали, но я побежал за ними. Слезы жалости бежали по моим щекам, но я не осмеливался громко реветь — старейшины говорили, что Чен умер слишком юным и душа его еще не сформировалась, оттого и печалиться его близким не следует. Они даже не стали его хоронить, а просто положили в корзине в специальную ямку у корней дерева, чтобы птицы и собаки пожрали его плоть и таким образом вернули его земную оболочку Матери-земле. Я знал, что старейшины должны были вернуться в деревню перед восходом солнца, поэтому подождал, пока они ушли, и открыл корзинку. Я целовал его славное личико и прощался с ним. В этот момент послышался шорох крыльев больших хищных птиц, а кустарник неподалеку зашевелился, потому что дикие собаки уже подбирались к своей добыче. Я испугался и побежал назад в деревню. По существовавшему обычаю, мои близкие никогда больше не упоминали его имени.

Он опять замолчал. Аккуратно выбил из кальяна пепел и посмотрел на Фрэнси:

— Моя еще ни разу никому об этом не рассказывала, — задумчиво проговорил он. — Вся моя жизнь заперта внутри меня на ключ, слова выбиты на каменных плитах, окружающих мое сердце, а воспоминания ранят, словно острый меч. — Он покачал головой, — Лучше не говорить о подобных вещах и не вспоминать о них.

В пламени свечи он различил блеск слез в голубых глазах Фрэнси и взял ее за руку.

— У тебя нежное сердце, сестренка, — сказал он тихо. — И очень доверчивое. Однажды моя был похож на тебя — мои раны были столь же глубоки, а печали еще более велики, чем твои. Обещаю тебе, что наша жизнь пойдет своим путем и все знаки беды в твоей душе в один прекрасный день будут стерты временем.

— Сегодня я старалась прогнать от себя тень отца, — прошептала Фрэнси, закутываясь поплотнее в одеяло, потому что при одном воспоминании о Гормене ее бросало в дрожь. — Но у меня ничего не получилось. Его дух по-прежнему там, в развалинах дома, он ищет меня, чтобы причинить зло…

Лаи Цин отложил свою врубку и притянул девушку поближе к себе. Потом он взял ее лицо в свои узкие ладони, повернул его сначала одной стороной к огню, затем другой, ощупывая нервными тонкими пальцами виски и мочки ушей. Затем он взял ее руки, положил их на свои ладонями вверх и внимательно осмотрел большие пальцы, а также линии и знаки на поверхности ладоней.

— Твоя судьба записана здесь, — сообщил он серьезно Фрэнси, закончив осмотр. — Вот линия, которая говорит о мужестве, проявленном тобой в детстве. Эти кресты указывают на болезни и печали. Моя также видит в твоем лице ум и способности — у тебя есть дар повелевать другими людьми, и они будут поступать так, как ты им прикажешь. Твоя сила заключена у тебя в голове, а знание о ней написано на ладони. Ты станешь очень богата. Ты объездишь многие земли, и тебя все будут уважать. На твоем пути встретятся трудности, но ты преодолеешь их. Твоя воля сильнее воли твоих противников. И у тебя будут дети, возможно, двое, — тут он замолчал и странно посмотрел на нее.

— Но я не выйду замуж. Никогда, — с присущей ей страстью заявила Фрэнси. — Ни за что.

Темные миндалевидные глаза китайца, казалось, совсем загипнотизировали девушку — она была не в состоянии оторвать от них свой взор.

— В твоей жизни будут мужчины, — продолжал он. — Ты красива, и скоро в тебе проснется женственность. Мужчины не пройдут мимо тебя, они будут любить тебя. И это тоже твоя судьба.

Она стыдливо опустила глаза и впилась взглядом в свои ладони, все еще лежавшие в ладонях Лаи Цина.

— В твоей жизни тебе предстоит столкнуться с насилием. Его будет много, и будут времена, когда ты не сможешь его избежать. И это принесет тебе великие печали.

— Получается, что моя судьба уже решена, — испуганно прошептала она, глядя на китайца.

Лаи Цин кивнул:

— Судьба уже раскинула сети. Нам остается лишь попытаться ее перехитрить. Я мог бы многое рассказать тебе о своих попытках обмануть рок.

Она следила за тем, как он набивал свой кальян.

— Пожалуйста, расскажи мне об этом, — попросила Фрэнси.

Но Лаи Цин отрицательно покачал головой:

— Не сейчас, но когда-нибудь такой день настанет, сестричка.

Фрэнси устроилась в уголке на матрасе, где уже спал мальчик. Она в который раз всматривалась в его невинное лицо, по-детски нежное и пухлое. Этот ребенок лишился дома и родителей, он пережил землетрясение и убегал от огня. Тем не менее, он спал сном ангела. Фрэнси укрылась одеялом и прилегла рядом с малышом. Убаюканная его ровным дыханием и бульканьем воды в кальяне, она быстро заснула.

Лаи Цин просидел до рассвета, покуривая кальян и предаваясь воспоминаниям. В свете разгорающегося утра его лицо казалось серым и болезненным, а глаза еще больше потемнели. Наконец он убрал трубку и лег на матрас у входа в хижину, отвернувшись от спящих ребенка и девушки, словно опасался, что его печали смогут потревожить их сон. Он подумал о Фрэнси и вздохнул, представив себе трудности и испытания, которые ей предстояло перенести. Потом он заснул, но спал чутко, как кошка, не теряющая бдительности даже во сне.

Глава 16

Энни узнала место только благодаря фотографии, которую прислал Джош. Она стояла на тротуаре, разглядывая груду кирпичей и обломков, называвшихся не так давно «Меблированные комнаты и салун на набережной». Лучше бы ей не приезжать в Сан-Франциско. Она успела просмотреть список погибших и пропавших без вести, и в их числе обнаружила имя и фамилию Джоша. Эти развалины были его домом, и они же стали его последним приютом. Слезы безостановочно струились из ее глаз, прохожие с любопытством поглядывали на нее, но она не обращала на них внимания.

Печаль, словно тяжелый свинцовый груз, сдавила ее сердце, стоило лишь вызвать в памяти образ очаровательного малыша, каким был когда-то Джош. Она вспомнила его доброту и мягкость и окончательно утвердилась в мысли, что он никогда не убивал женщин, о которых писали в газетах, что бы там ни говорил по этому поводу Сэмми Моррис. Если бы не Сэмми, Джош никогда бы не убежал из дому, а значит, не приехал бы в Сан-Франциско и не погиб под развалинами дома, где он жил в одиночестве и постоянном страхе, что его выследят и арестуют. Она старалась представить себе, что он чувствовал, когда затряслась земля и стены начали рушиться, засыпая кирпичами и обломками камней его одинокое пристанище. Она видела мысленным взором, как он, оказавшись в этом каменном мешке, задыхался от недостатка воздуха и отчаянно надеялся, что кто-нибудь придет ему на помощь и освободит из-под развалин, но вместо спасения пришел огонь. Она содрогнулась от ужаса, закрыв лицо руками. Об этом было слишком страшно даже думать.

…Фрэнси не собиралась в тот день идти к месту последнего упокоения Джоша, но неожиданно для нее ноги сами понесли ее к злополучному салуну. Она медленно шла, держа за руку сынка, и разглядывала каждый камешек на дороге. Фрэнси думала о Джоше. Лаи Цин сказал ей, что если она хочет продолжать жить дальше, ей следует добиться, чтобы все тени, все призраки, живущие в ее прошлом, оставили ее в покое.

Молодую женщину, стоявшую у развалин салуна, Фрэнси заметила задолго до того, как сама приблизилась к месту, где разбилось ее сердце. Незнакомка была одета в синий костюм, из тех, что обычно надевают, отправляясь в путешествие, а на ее голове красовалась широкополая шляпа, украшенная красным перышком, — сразу было видно, что она приехала издалека, скорее всего, из-за границы, — на ее внешности лежал отпечаток иной, нездешней жизни. Фрэнси видела, как незнакомка уткнулась лицом в ладони и начала тяжело, безостановочно рыдать. Ее сердце, полное сочувствия, устремилось навстречу чужой печали, и она, подойдя к женщине, успокаивающим жестом положила руку ей на плечо.

— Поверьте мне, — мягко сказала Фрэнси, — я хорошо понимаю и разделяю ваши чувства.

Энни вытерла слезы тыльной стороной руки и посмотрела на девушку, а Фрэнси продолжала:

— Я потеряла своего жениха во время землетрясения. Он был тяжело ранен после первого толчка, а когда подоспел второй, огромная каменная глыба поразила его прямо в голову. — Она прикрыла глаза и едва слышно добавила: — Поверьте, мне приходилось слышать, как дышат умирающие, поэтому я знала, что он умрет.

Энни взглянула на грустное лицо собеседницы и промолвила:

— Мне очень жаль, девушка, что я затронула печальные струны в вашем сердце. Я представляла себе, что в этом городе сейчас тысячи скорбящих, но мой брат настолько отличался от всех прочих людей, и я проделала такой огромный путь, чтобы увидеть его, что надеялась застать его живым, — это было бы только справедливо.

Фрэнси смотрела на незнакомку во все глаза, совершенно сбитая с толку. В жестах и манерах молодой женщины, а также в том, как она выговаривала слова, чувствовалось что-то до боли знакомое… и еще та назвала ее «девушка» — так же называл ее Джош. К тому же она сказала, что приехала издалека. Глаза Фрэнси расширялись от волнения по мере того, как она вглядывалась в незнакомку: небольшого роста, с карими глазами, затемненными длинными темными ресницами и на удивление знакомой улыбкой. Внезапно Фрэнси догадалась и сказала уверенно:

— Вы — сестра Джоша.

Энни приоткрыла от изумления рот и, сжав руку девушки, выдохнула:

— Вы знали Джоша?

— Все это время я говорила о Джоше, ведь именно я была рядом с ним, когда начался весь этот ужас…

Энни снова разрыдалась, потому что еще раз со всей очевидностью поняла, что Джош окончательно и безвозвратно для нее утрачен. Она обняла Фрэнси и крепко прижала к груди.

— Я рада, что он познакомился с вами, — произнесла она между рыданиями, — по крайней мере, в момент своей гибели он оказался рядом с любимым существом. Мне даже ночью снилось, как он лежит в темноте один, а огонь медленно подбирается к нему. Теперь я знаю, как он встретил смерть, и хотя это все ужасно, но неизвестность еще страшнее.

Продолжая удерживать руку Фрэнси в своей, она отступила чуть назад и первый раз внимательно посмотрела на подругу своего брата. Перед ней стояла тоненькая хрупкая девушка с коротко подстриженными волосами, нежным овальным лицом с чистым лбом, пересеченным шрамом, и большими глазами цвета драгоценного сапфира. Энни промокнула кружевным платочком слезы и сказала:

— Так вот какая невеста была у Джоша. Ведь вы, можно сказать, почти наша родственница. Почти что Эйсгарт, не так ли? Я имею в виду, что, стань вы женой Джоша, вы были бы мне невесткой. А я даже не знаю, как вас зовут.

— Меня зовут Фрэнси. Фрэнси Хэррисон. Маленький китаец, все это время стоявший за спиной Фрэнси, вдруг начал подавать признаки жизни и появился из-за ее юбки, словно из-за занавеса, в своей веселой шапочке, расшитой шелковыми лентами. Энни увидела круглое личико и лукавые узкие глаза китайчонка, которому на вид можно было дать года четыре. Улыбнувшись, она погладила его по голове и спросила:

— А ты кто такой, малыш?

— Он сирота, — объяснила Фрэнси. — Лаи Цин нашел его на улице и теперь о нем заботится.

— А как его зовут?

Тут Фрэнси заколебалась — она отчего-то ни разу не задавалась этим вопросом.

— Лаи Цин зовет его просто сынок.

— У каждого человека должно быть имя, — воскликнула с негодованием Энни. — Почему бы не назвать его Филипп? Это хорошее христианское имя, вполне достойное такого маленького язычника, как он. И кто такой Лаи Цин в конце концов?

— Лаи Цин — мой китайский друг, — гордо заявила Фрэнси, — и они не язычники, мисс Эйсгарт. Кроме того, Лаи Цин — джентльмен. Он помог мне во время землетрясения.

Энни кивнула.

— Что ж, теперь настала моя очередь помогать — вы были девушкой Джоша, и с моей стороны это только естественно, — при этих словах на ее глазах снова угрожающе выступили слезы. «Слезы я приберегу на ночь», — решила про себя Энни и добавила: — А теперь я могу написать отцу и уведомить его, что Джош был похоронен честь по чести вместе с сотнями других жителей Сан-Франциско. Это ведь не такая уж неправда, да? Я понимаю, что городская улица — не освященная земля кладбища, но зато моя маленькая ложь спасет нашу фамильную честь, — она на мгновение запнулась. — Джош тебе ведь все рассказал, не так ли, девушка? Ну, почему ему пришлось бежать? Разумеется, обвинения против него не справедливы, и если бы не Сэмми Моррис, он был бы сейчас дома и, я уверена, сумел бы защитить свое доброе имя.

Фрэнси ни разу не вспомнила о Сэмми с того самого момента, как погиб Джош, он просто испарился из ее памяти, словно его не существовало вовсе. Но вот теперь она снова услышала его имя и содрогнулась от страха.

— Да, я упомянула Сэмми Морриса, — с горечью объяснила Энни, заметив ее реакцию. — Так зовут друга Джоша, если можно, конечно, называть другом подобного типа. Завтра я еще раз просмотрю списки пропавших без вести, но нет сомнений, что он и на этот раз выкрутился. Знаете ли, дурным людям чаще всего везет.

Энни поправила громоздкое сооружение с пером на голове и, взглянув на поношенную одежду Фрэнси — потертую юбку, старую серую шаль, в которую она куталась, и уродливые старые ботинки, — заявила:

— Вы не можете ходить в подобном виде. Вам необходима новая одежда. Но сначала мы отведем нашего маленького Филиппа к его приемному отцу-китайцу.

Она ободряюще обняла Фрэнси за плечи, и они медленно двинулись вниз по улице.

— Говорят, Бог всегда посылает кого-нибудь нам на помощь в трудную минуту, — с чувством произнесла Энни. — И вот он послал мне вас. Девушку, которую избрал для себя Джош.

Лаи Цин стоял, нагнувшись над маленькой железной печуркой, топившейся углем, и тушил овощи в круглой жестянке из-под консервов. Он вежливо поклонился, приветствуя незнакомую симпатичную даму небольшого роста, которая вошла в хижину в сопровождении Фрэнси. Гостья дружески улыбнулась китайцу и приветливо поздоровалась с ним:

— Доброе утро, господин Лаи Цин. Фрэнси рассказала мне о той помощи, которую вы ей оказали. Она сказала, что вы настоящий джентльмен, и я рада убедиться, что она оказалась права.

Энни присела на оранжевый ящик из-под апельсинов, служивший стулом, перевела дыхание и сообщила:

— Мы дали вашему сиротке хорошее английское имя Филипп, хотя я полагаю, что его фамилия должна звучать на китайский манер.

Лаи Цин с интересом, но внешне бесстрастно наблюдал за тем, как женщина скинула с себя жакет и закатала рукава белой хлопчатобумажной блузки, не переставая при этом говорить:

— Ого, а здесь несколько жарковато, особенно если на тебе костюм из чистейшей йоркширской шерсти. Что это вы готовите, мистер Лаи Цин? Пахнет хорошо, но запах совершенно для меня незнакомый.

Тот не ответил, поскольку думал о новом имени, которое женщины дали мальчику, и, вдруг вспомнив о своем умершем маленьком брате, Лаи Цин произнес:

— Чен.

— Чен?

— Фамилия сыночка отныне Чен. Так звали моего братишку.

— Я понимаю. Итак, Филипп Чен. Хорошее мужское имя, оно мне нравится. Удачный выбор, господин Лаи Цин. И вот еще что. Фрэнси рассказала мне, как вы помогли ей, и я вам чрезвычайно благодарна за это. Видите ли, она была невестой моего брата Джоша. Мы совершенно случайно встретились на улице неподалеку… — тут она прикусила губу, но торопливо продолжала дальше: — От салуна, где работал и жил Джош. Фрэнси сказала мне, что у нее не было намерения идти туда сегодня, но что-то подтолкнуло ее. Скорее всего, это судьба, не так ли? А поскольку Фрэнси была близка с моим братом, я должна принять участие в ее судьбе. — Открыв кошелек, Энни извлекла оттуда пачку банкнот и сказала: — Я полагаю, что во время землетрясения вы тоже лишились всего, мистер Лаи Цин, и небольшая сумма вам не повредит.

Лаи Цин бесстрастно взглянул на деньги. Фрэнси уже знала это выражение, которое означало, что он «потерял лицо», и быстро проговорила:

— Вы не поняли. Мы с мистером Лаи Цином вместе прошли через все трудности, которые выпали на нашу долю после бедствия, постигшего город. Теперь он, сынок и я — члены одной семьи. Благодарю вас за предложенную помощь, мисс Эйсгарт, но я останусь здесь вместе с ними.

Энни чрезвычайно удивилась. Она не могла и предположить, что девушка захочет остаться вместе с китайцем, хотя и понимала, что такой смелый шаг достоин уважения. Она подумала, что если бы у нее оказалась такая сила воли в восемнадцать лет, то ее жизнь могла бы сложиться по-иному. Она вспомнила отупляющую скуку, царившую в вилле на «Холме Эйсгарта», свою рабскую службу отцу в течение многих лет и решила, что никуда отсюда не поедет. Разве не говорят люди, что начать новую жизнь никогда не поздно?

И, приняв решение, она сказала просто:

— Что ж, в таком случае я была бы не против присоединиться к вам. Дело в том, что я тоже одинока, особенно после того, как погиб Джош. Конечно, существуют еще отец и братья в далеком Йоркшире, но братья давно уже выросли, а я в семье всегда считалась рабочей лошадью, старой девой, не имеющей собственного разума и личной жизни. Я провела полжизни, ухаживая за отцом, и теперь настала очередь кого-нибудь другого. — Энни с грустью посмотрела на Фрэнси. — Джош был для меня словно родной сын, и после его смерти ничего не связывает меня с прошлым. По крайней мере, здесь, с вами, я буду чувствовать себя нужной, у меня появится цель в жизни. Благодаря Джошу я оказалась среди вас и среди вас хочу оставаться и дальше. Вместе с вами.

Вдруг к Энни бросился сынок. Он забрался к ней на коленки, и она принялась качать его, глядя с улыбкой на малыша.

— Наш дом — улица, — сказала Фрэнси. — У нас нет денег, и мы едим то, что нам подают в благотворительной столовой. Вы не знаете и половины моих несчастий и уж тем более печалей Лаи Цина. Он китаец и живет здесь без документов, то есть вне закона. Я должна остаться с ним и помочь ему, как он в свое время помог мне. Общими усилиями мы надеемся обмануть судьбу, которая была столь к нам неблагосклонна.

Энни кивнула. Они уже объединились в борьбе за жизнь, и она, Энни, была им не нужна. Она встала и принялась отряхивать юбку.

— Может быть, я хотела этого больше всего на свете, — сказала она, надевая шляпу. — Обмануть собственную судьбу.

Она встретилась взглядом с глазами Фрэнси и почувствовала, что та начинает принимать ее всерьез. Обе женщины, словно шестым чувством, вдруг ощутили и поняли, какая похожая внутренняя борьба происходит в их душах — борьба за то, чтобы поскорее ускользнуть от прошлого, забыть о нем. Фрэнси улыбнулась по-дружески Энни и произнесла:

— Тогда почему бы вам не присоединиться к нам?

Глава 17

Лаи Цин стоял в небольшой комнате, уцелевшей в одном из полуразрушенных домиков в китайском квартале, и наблюдал за игрой. Фишки для игры в маджонг летели на стол с щелканьем, напоминавшим отдаленную стрельбу; игроки возбужденно вскрикивали, а в комнате стоял сладковатый дурманящий запах опиума, доносившийся из курильни, располагавшейся здесь же, за занавеской.

Местечко, где собрались игроки, представляло собой, в сущности, сплошные развалины — стены подпирались бревнами, а потолок в паутине трещин был готов вот-вот рухнуть на головы играющих. Но игра на удачу, на судьбу шла в китайском квартале годами, и даже землетрясение не заставило китайцев отказаться от нее.

Лаи Цин потрогал деньги, лежавшие в кармане, и мысленно их пересчитал — там было двадцать долларов, выигранных у Чанг Ву вместе с не стоившей и гроша бумажкой на владение участком земли в Гонконге, и еще десять долларов, оставшихся от суммы, выданной Китайским кредитным товариществом. У Лаи Цина существовало строгое правило — никогда не проигрываться до нитки и иметь денежный резерв. Этот резерв нынче состоял из пяти долларов мелкой монетой, которые были аккуратно завернуты в тряпочку и лежали в его соломенной корзине. По собственному выражению Лаи Цина, они были отложены на «черный день», хотя, по правде говоря, почти каждый день в его жизни мог бы именоваться «черным».

Итак, Лаи Цин наблюдал за игрой, в то же время осуждая игравших. Он не видел мудрости в их подходе к игре, а лишь один азарт — своего рода болезнь, сходную с лихорадкой. Он, Лаи Цин, играл с умом, его мысленный взор проникал в самую суть игры, он легко просчитывал все положения фигур и их возможные комбинации и был в состоянии предсказать результат задолго до конца партии. Одно всегда было плохо — все его партнеры были так же бедны, как и он сам, и он никак не мог выиграть достаточную сумму, чтобы начать игру с серьезными игроками. Ситуация, сходная с попыткой определить, что появилось раньше — яйцо или курица. Но сегодня, по-видимому, в связи с постигшим всех бедствием в маленькой комнате собрались игроки самого разного уровня, и были даже такие, о которых он только слышал, но никогда не видел. Это были настоящие мастера, легендарные личности, своим искусством не уступавшие ему.

Он продолжал размышлять о тридцати пяти долларах в кармане и о своих новых обязанностях, возникших с появлением в его жизни Фрэнси, сыночка и Энни. По правде говоря, ему следовало бы вернуться на работу и собирать яблоки и сливы или ухаживать за молодыми побегами риса, но эта работа едва ли была в состоянии прокормить его одного, не говоря уже о семье. Он знал, что ему следовало зарабатывать столько, чтобы его близкие не нуждались. В противном случае он потерял бы перед ними лицо. Ради себя самого следовало рискнуть, но для страховки он решил начать обычную игру «по маленькой» с привычными партнерами.

Он терпеливо ждал, когда освободится место за столом, и вот его ожидание увенчалось успехом — бородатый старик резко отодвинул свой стул и, крепко поругивая неблагосклонную к нему судьбу, выбрался из-за стола. Лаи Цин мгновенно занял его место и вступил в игру. На столе мелькали старые кости, испещренные по бокам красными, зелеными и белыми драконами, на игральных досках мельтешили различные символы, изображавшие ветры, цветы и времена года, заросли бамбука, окружности, древних героев и комбинации цифр. Кости с треском вылетали из стаканчика, и через некоторое время Лаи Цин стал улыбаться — к нему пришла удача, и гора фишек возле него принялась быстро расти. Через пять минут его десятидолларовая купюра, которую он поставил на кон, превратилась в шестьдесят долларов, через полчаса выигрыш составил уже триста долларов, и его партнеры, сердито ругаясь, один за другим вышли из игры.

Положив выигрыш в карман, Лаи Цин перешел к другому столику, расположенному у окна, в котором, правда, не было стекол. Красный, вышитый драконами платок закрывал пустой оконный проем, чтобы прохожие не заглядывали в комнату и не мешали игре. Платок колыхался от ветра, и его длинные свободные концы метались подобно крыльям летучей мыши. За столом сидела шестерка игроков, соревновавшихся в старинной китайской карточной игре чрезвычайной сложности. Они кидали карты на стол при тусклом свете единственной свечи и курили трубки. Табачный дым смешивался с опиумным, поднимался к потолку и придавал сумраку, царившему в комнате, голубоватый призрачный отсвет.

Лаи Цин облокотился о стену и, придав своему лицу бесстрастное выражение, принялся следить за игрой. Он хорошо знал эту игру, требовавшую от партнеров острого ума, опыта и молниеносной реакции, но играл в нее редко, поскольку его обычные компаньоны были слишком медлительны и невежественны. Он незаметно исследовал лица игравших — они были непроницаемы и сурово смотрели прямо перед собой. Количество же долларовых банкнот, лежавших перед ними, заставило на один миг замереть его сердце. Он понял, что перед ним солидные люди, приехавшие сюда скорее всего из Той-Шаня. Тем не менее, все предзнаменования на этот день были для него удачными, и он подумал, ощупывая секретный внутренний карман с деньгами, что судьба предоставляет ему редкий шанс, возможно, единственный в жизни, сыграть, сделав крупную ставку. Поэтому, как только один из игроков вышел из-за стола, он занял его место.

Сердце Лаи Цина впервые за вечер по-настоящему екнуло, когда он взял первые карты: это были двойные шестерки и двойные восьмерки — очень удачные комбинации. Но глаза его по-прежнему ничего не выражали, а лицо оставалось неподвижным, словно вода в пруду в безветренный день. Когда он выкладывал на стол двести долларов в качестве первой ставки, рука его не дрогнула, хотя все внутри сжалось от напряжения. Цифры и комбинации карт с огромной скоростью мелькали в его голове по мере того, как шла игра, и уже через несколько секунд он знал, какие карты на руках у партнеров, а еще через полминуты подсчитывал свой первый выигрыш.

Сохраняя бесстрастное выражение лица, в следующей партии он поставил на кон целиком весь выигрыш. Внутри у него все возликовало, когда розданные карты при ближайшем рассмотрении оказались девяткой и двумя тузами. Лучшей комбинации и представить себе было нельзя — ведь девятка считалась самым главным номером в этой игре и, согласно символике цифр, означала «полноту мира», в противовес единице — «началу». Воистину все в тот день складывалось удивительным образом, суля удачу Лаи Цину.

Игроки, сидевшие рядом с ним за столом, поначалу с подозрением поглядывали на его поношенную одежду, но когда он выиграл во второй раз, в их холодных глазах мелькнуло нечто, похожее на уважение. А потом он выиграл следующий кон. И каждый раз поднимал ставки. В конце концов, боги были на его стороне, а кто он такой, чтобы идти против их воли?

В комнате давно уже все присутствующие бросили игру и собрались вокруг их столика. Они охали и ахали, глядя на кучу денег, лежавшую около Лаи Цина и выглядевшую уже как небольшой холм. Зрители замирали в самые патетические моменты, когда Лаи Цин, раз за разом испытывая судьбу, вновь ставил на кон все, выигранное прежде, и снова оказывался в выигрыше, который составлял уже тысячи долларов. Многие бормотали: «Удача, несомненно, вот-вот повернется к нему спиной». Или: «Лаи Цин искушает судьбу, выигрывая такие огромные суммы».

Через час партнеры Лаи Цина, взглянув друг на друга, разом отодвинули свои стулья из-за стола и прекратили игру. Он встал, вежливо поклонился, в то время как его партнеры поздравляли его с большой удачей. Однако глаза их смотрели холодно, и Лаи Цин знал, что они злы на него. Собрав со стола деньги, он прежде всего отыскал глазами бедняков, у которых выиграл первые триста долларов, и вернул им их проигрыш.

— Вы принесли мне удачу, — объяснил он. — Без вас я не смог бы играть по-крупному.

Выходя из комнаты, Лаи Цин почувствовал себя другим человеком — впервые в жизни он заметил в глазах других людей уважительное выражение по отношению к его скромной особе. Ему казалось, что он сразу стал выше ростом — ведь когда тебе улыбается фортуна, ты чувствуешь, как на тебя нисходит благословение богов, и начинаешь вести себя соответственно. Лаи Цин начал игру ничтожным бедняком и за одну ночь превратился в богача.

В хижину он вернулся только перед рассветом. Фрэнси и сынок мирно спали. Как только первый утренний свет начал проникать через занавеску, служившую дверью, Лаи Цин пересчитал добычу и едва не потерял дар речи, когда осознал, какая сумма лежит перед ним. Почти двенадцать тысяч долларов. Он потрогал холмик из долларовых купюр и, пораженный, сложив на груди руки и прислонившись спиной к зыбкой стене хижины, сложенной из досок и обломков бревен, предался размышлениям.

Он вспоминал свою жизнь, вернее, ее лишения, побои, постоянные страх и нищету; он думал о школе, в которой никогда не учился, о своей семье, обрекшей его с рождения на трудную крестьянскую долю, хотя он никогда не чувствовал к ней призвания. Всю свою прошлую жизнь он много и тяжело работал. Но еще совсем ребенком, двигаясь вслед за буйволом по залитому водой рисовому полю и с усилием вытаскивая ноги из холодной грязи, он знал, что на свете есть кое-что получше этого. Он наблюдал за белыми утками, бесконечно и бессмысленно бултыхавшимися в деревенском прудике, и понимал, что их судьба, подобно его собственной, была определена высшими силами еще до того, как они вылупились из яиц. Это знание заставляло его по-другому оценивать и самого себя. Временами он чувствовал себя в деревне чужаком, только по ошибке родившимся в убогом селении, принцем среди нищих, мудрецом среди невежественных и тронутых умом. У него не хватало ни знаний, ни слов, чтобы сформулировать ниспосланное ему откровение, но он отлично сознавал, что оно поселилось в его душе и пробудет с ним до смерти. И вот теперь, заполучив груду американских долларов, он наконец был в состоянии до конца испытать судьбу и попытаться ухватить за крыло синюю птицу счастья. И еще — Лаи Цин решил никогда больше не играть, поскольку большая удача не приходит дважды.

Он с нетерпением ждал, когда проснется Фрэнси, сожалея, что не знает заклинаний, которые помогли бы ему разгладить морщинку, появившуюся у нее на лбу, и прогнать горестные вздохи, срывавшиеся с ее губ даже во сне. Теперь, когда Лаи Цин знал все, что ей пришлось пережить, он бескорыстно радовался, что сможет быть по-настоящему полезным девушке.

Но вот она стала постепенно выбираться из объятий сна, и Лаи Цин вышел наружу и принялся растапливать маленькую железную печурку. Потом набрал в ведерко воды из колонки в конце улицы и поставил ее кипятиться. Затем взял маленький бело-голубой чайник с поломанной ручкой, аккуратно насыпал в него ложечкой чай, пахнущий жасмином, и влил кипящую воду. Когда он наконец вернулся в хижину, Фрэнси уже сидела на своем ложе и, потирая кулачком глаза, с удивлением рассматривала рассыпанные на убогом столике доллары.

— Лаи Цин, — строго спросила она, — откуда все это? Ты что, ограбил банк?

Тот налил в чашки чай и, предложив одну из них Фрэнси, ответил:

— Вчера судьба была ко мне благосклонна. Я обыграл знаменитых игроков из Той-Шаня. Я постоянно поднимал Ставки, и, когда игра закончилась, я стал обладателем двенадцати тысяч американских долларов. Это настоящая удача, Фрэнси. Теперь мы богаты.

Фрэнси слушала его рассказ с огромным волнением, — хотя Лаи Цин не спал всю ночь, глаза его были, как всегда, спокойны и внимательны, а все его существо излучало непривычное для нее состояние уверенности в себе. Лаи Цин словно родился заново. И действительно, двенадцать тысяч Долларов — большая сумма, которой хватит не только на ботиночки для сынка, свечи и подушки. Эти деньги — шанс для Лаи Цина полностью изменить свою жизнь, и она не собиралась смотреть сквозь пальцы на то, как он станет их постепенно проигрывать, тихо удаляясь по ночам в очередной притон.

— Тебе необходимо начать собственное дело, — строго сказала она ему. — Подумай только о возможностях, которые предоставляет землетрясение расторопному человеку! Да это сродни золотой лихорадке в прошлом веке, когда мой дедушка был торговцем. Он составил огромное состояние, покупая и продавая все, что требовалось людям, копавшимся в земле в надежде найти золото. Ты только подумай, сколько всего нужно хотя бы здесь, в одном китайском квартале, — китайские специи и привычная для китайцев пища, восточная одежда, обувь, табак. Люди купят все, поскольку сейчас у них ничего нет.

Лаи Цин раскуривал свою трубку, и она поняла, что он размышляет над сказанным. Молчал он довольно долго, потом вынул из соломенной сумки кусок алого шелка, тщательно завернул в него доллары и двинулся к выходу, зажав сверток с деньгами под мышкой. Он не повернул головы и даже не взглянул на Фрэнси. Она вздохнула. Было похоже на то, что она проиграла и китаец снова отправился в игорный дом.

Лаи Цину, как обычно, пришлось долго пробираться среди развалин, однако через полчаса он уже стучался в дверь одного из уцелевших домов в китайском квартале. Старик, живший в этом доме, являлся одним из самых влиятельных старейшин китайской общины Сан-Франциско. Он контролировал большую часть денежных средств, которыми располагало Китайское кредитное товарищество. Все займы и перемещения денег осуществлялись под честное слово членов товарищества, а понятие о чести, необычайно развитое у китайцев, не позволяло должникам задерживать необходимые выплаты, поскольку в противном случае считалось, что они «потеряли лицо». Таким образом, отказавшихся платить было крайне мало. Если же бизнес какого-нибудь члена товарищества прогорал, то его родственники полагали своим священным долгом помочь ему и совместными усилиями возвращали заем. Но у Лаи Цина не было родственников, готовых помочь. Единственное, чем он располагал, была его идея, а также честь и двенадцать тысяч долларов.

Дверь открыла женщина, и он сообщил ей, что хотел бы видеть почтенного старца.

— Кто ты такой, что пришел к нему прямо домой? — подозрительно спросила она, наполовину уже закрыв дверь.

— Доложи достопочтенному старейшине, что Ки Лаи Цин из провинции Ан-Вей хочет побеседовать с ним о деле.

Впервые за много лет он назвался семейным именем — Ки, которое прозвучало чуждо и странно даже для его собственного слуха.

Старуха захлопнула дверь прямо у него перед носом, так что вновь обретенное Лаи Цином чувство самоуважения подверглось жестокому испытанию, пока он ждал ответа за закрытой дверью. Он еще раз напомнил себе, что у него в свертке под мышкой двенадцать тысяч долларов и что теперь он солидный и ответственный господин. От подобных мыслей он подтянулся и выше поднял голову.

Наконец, дверь снова распахнулась, и старуха, продолжая сохранять на лице недоверчивое выражение, тем не менее впустила Лаи Цина и повела за собой в глубь дома. Оказавшись в просторной комнате на первом этаже, он осмотрелся, удивляясь про себя: каких только сокровищ не хранил в своем чреве такой с виду непритязательный дом. Лаи Цин дивился на фарфоровые вазы, на резные статуэтки из жада, изображавшие животных, на мягкие шелковистые ковры и шелковые ширмы, вышитые жемчугом. На стенах висели расписанные иероглифами свитки и другие образчики китайской каллиграфии, изящные светильники и маски из черного дерева. В комнате находился также резной деревянный алтарь времен династии Мин, а на нем коллекция бронзовых предметов: туалетные зеркальца, сосуды из жада, оправленные в бронзу, и небольшого размера скульптуры, отлитые еще в эпоху династии Тан. Элегантные стулья из черного дерева были расставлены среди лакированных столиков и укладок, отделанных перламутром. Не менее дюжины часов китайской работы на полу и стенах отсчитывали мгновения быстротекущего времени. На всей большой сумрачной комнате лежал отсвет богатства, накопленного почтенным старейшиной за долгую жизнь. Лаи Цин боялся пошевелиться из опасения повредить или разбить что-нибудь из окружавших его драгоценных предметов.

В комнату вошел старик. Он кутался в шелковую стеганую куртку и зябко поводил плечами, пытаясь избавиться от холода, постоянно терзавшего его дряхлую плоть. Лысая голова сверкала в свете лампы, брови стояли торчком, а длинные висячие седые усы у подбородка переходили в остренькую седую бородку. Лаи Цин быстро отвесил три церемонных поклона, изо всех сил стараясь держаться с достоинством в присутствии столь важного и богатого человека.

— Достопочтенный дедушка, — нервно начал он, называя старика «дедушка», чтобы показать свое глубочайшее уважение к возрасту хозяина, — я пришел к вам по делу. В связи с землетрясением в китайском квартале не хватает самого необходимого. Людям нечего есть и надеть на себя, а наши торговцы не торопятся заниматься делами. Конечно, они тоже сильно пострадали во время бедствия, но все равно слишком медлительны. У меня есть желание распрощаться с прежним низким положением и стать купцом. Вещи же и продукты я бы хотел ввозить непосредственно из Китая.

Глаза старика буквально впились в Лаи Цина, оценивая его ветхое одеяние, худобу и печать бедности, еще не стершуюся с его облика.

— А как ты собираешься начать подобное нешуточное дело, Ки Лаи Цин? — произнес он тихим скрипучим голосом.

Лаи Цин развязал свой сверток.

— С помощью вот этих двенадцати тысяч долларов, достопочтенный дедушка. А если удача будет мне сопутствовать, то с помощью Кредитного товарищества и вашей, если вы, разумеется, согласитесь выступить в роли достопочтенного банкира.

Выражение лица почтенного старца не изменилось, хотя он внимательно осмотрел толстую пачку денег. Зато когда он снова поднял глаза на своего посетителя, в них появилась неожиданная твердость.

— Позволь поинтересоваться, откуда у бедного куля вдруг появилась такая значительная сумма? — спросил он.

Лаи Цин выпрямился и гордо ответил:

— Не далее как вчера, достопочтенный старейшина, человек, стоящий перед вами, был игроком. Вчера он выиграл эти тысячи долларов и доказал, что он человек обстоятельный. А сегодня крестьянин Лаи Цин полон желания добиться высокого положения торговца и заслужить уважение серьезных людей.

Старик кивнул, удовлетворенный, по-видимому, уже тем, что его гость, по крайней мере, не вор.

— Расскажи мне о своих планах, связанных с новым для тебя делом, — приказал он, велев жестом старухе принести им чай.

— Достопочтенный дедушка, прежде всего я спрошу обитателей китайского квартала, в чем они более всего нуждаются, — начал Лаи Цин. — Или я могу просто гулять по улицам, высматривая, кому из жителей чего не хватает. У меня пока нет средств, чтобы вновь построить дома и конторы, но, получив щедрую помощь достопочтенного старейшины, я был бы в состоянии снабжать людей товарами, необходимыми для семьи и дома: пищей и специями, имбирем и женьшенем, мисками и чайниками, матрасами и стегаными одеялами, светильниками, стульями, плотной рисовой бумагой, заменяющей в окнах стекла, одеждой и обувью. Я готов сейчас же выяснить, какие торговые суда находятся на пути с востока в Америку, и готов с помощью телеграфа заключить сделки на покупку и переадресовку их груза целиком, в какой бы порт на побережье Штатов они ни шли, будь то Нью-Йорк, Лос-Анджелес или Сан-Франциско. Я скуплю все товары, необходимые для наших людей, со всех торговых судов, которые еще только готовятся покинуть порты и двинуться в наше полушарие. Я арендую склады для этих грузов и наполню их товарами. Я открою магазин в самом оживленном месте квартала, лучше всего на перекрестке, где всегда много людей, а значит, и покупателей. Я всегда буду относиться к покупателям с уважением и назначать умеренные цены; таким образом, когда другие торговцы опомнятся и включатся в дело, покупатели уже будут знать Лаи Цина и всегда будут возвращаться именно в его магазин.

Вот что я смогу сделать, если достопочтенный дедушка не откажет мне в помощи и если, разумеется, на то будет воля богов.

Старик внимательно слушал его, теребя жидкую бородку.

— А почему ты полагаешь, что боги окажут тебе поддержку и дадут свое благословение тебе и твоему предприятию? — поинтересовался он.

Лаи Цин тщательно обдумал вопрос и понял, что не сможет солгать.

— Судьба стала благоприятна ко мне с тех пор, как я познакомился с белой женщиной, — честно ответил он. — Такому невежественному крестьянину, как я, есть чему у нее поучиться. Эта женщина сказала, что мне пора бросить игру. Она подала мне идею, с которой я и пришел к тебе, достопочтенный дедушка.

— Белая* женщина, Лаи Цин? — с внезапной резкостью переспросил старейшина. — Не одно ли это и то же, что белая дьяволица?

— Достопочтенный дедушка, — скороговоркой запротестовал Лаи Цин, — во время землетрясения она осталась сиротой. У нее доброе сердце, но жилось ей нелегко. Мы, чем могли, помогали друг другу. И даже если она дочь белых дьяволов, то, тем не менее, она была добра к ничтожному китайскому крестьянину.

Старейшина обдумывал услышанное довольно долго, потягивая чай и наблюдая за Лаи Цином. Потом он кивнул.

— Я верю тебе и твоему рассказу. Но я также вижу, что осуществление твоих планов зависит от скорости, с какой они будут осуществляться. Я в состоянии предоставить тебе заем на ту сумму, которой ты располагаешь, но какие гарантии ты можешь мне предоставить?

Лаи Цин вздохнул.

— У меня нет никаких гарантий, достопочтенный. Только уверенность, что все получится.

Старейшина вновь кивнул с одобрением.

— Многие приходят ко мне просить денег, но не все столь честны, как ты, Лаи Цин, — сказал он. — И в награду за честность я дам тебе деньги без гарантий с твоей стороны. Но взамен за риск, который я беру на себя, ты должен будешь не только вернуть деньги, но и одолжить товариществу такую же сумму, чтобы и другие могли получить кое-что от нашей сделки. Кроме того, ты выплатишь нашей ассоциации пять процентов от общей суммы прибыли, если такая окажется, но подобная выплата не должна будет превышать двадцати четырех тысяч долларов.

Лаи Цин снова вежливо поклонился.

— Достопочтенный дедушка, — торжественно сказал он, — день, когда я выплачу пять процентов от моей прибыли нашей ассоциации, станет счастливейшим днем в моей жизни.

Энни сняла крошечную комнатенку и пригласила Фрэнси жить вместе с ней, но та предпочла свою новую жизнь почти что на улице. Сынок играл на улице с друзьями, и Фрэнси подолгу оставалась одна. Она прибирала хижину, подметала пол и ходила за водой. Затем она ложилась отдохнуть, так как в последнее время стала быстро уставать. В ее теле происходили какие-то изменения, однако Фрэнси упорно не хотела это осознавать и заставляла себя жить так, как будто ничего не случилось.

Время от времени она с любопытством поглядывала на соломенную корзину, обычно лежавшую в углу. Она знала, что там хранится все добро Лаи Цина, и однажды не смогла удержаться от искушения, взяла корзину и выложила на стол ее содержимое. Сокровищ у Лаи Цина было немного: пара палочек из слоновой кости для еды, знакомый ей документ об аренде участка земли в Гонконге, длинный деревянный ящичек и дагерротип с изображением хорошенькой девушки в национальном китайском костюме. Девушка восседала на стуле, зажав в руке сложенный бумажный веер. Фрэнси долго вглядывалась в дагерротип. У девушки на портрете были такие же темные миндалевидные глаза и овальное лицо, как у Лаи Цина, поэтому Фрэнси решила, что девушка — его сестра. Затем она взялась за деревянный ящичек. В длину он был дюймов восемнадцать. Фрэнси заколебалась, она понимала, что ей не следует залезать в ящичек, но любопытство пересилило. Она подняла резную крышку и заглянула внутрь. На дне лежала шелковистая прядь черных волос, перевязанная алой ниткой.

— Это волосы моей сестры, — как гром среди ясного неба прозвучал голос Лаи Цина, и Фрэнси виновато вскочила с ящика. Покраснев, она пробормотала:

— Я не хотела этого делать, но меня что-то толкнуло изнутри.

Лаи Цин снисходительно пожал плечами:

— Иногда любопытство сильнее разума и воспитания. Этот ящичек называется «шкатулкой для сокровищ». Мы, бедные китайцы, в таких шкатулках храним деньги и ценности. По ночам мы кладем их под голову, иногда вместо подушки, чтобы никто не украл. — Он помолчал и печально добавил: — Я храню волосы на память. Она была молоденькой, хорошенькой и полной жизни. Моя мать часто ругала се, приговаривая, что такая непоседливая девушка обязательно навлечет на себя немилость богов. И она оказалась права, поскольку довольно скоро после этого разговора боги решили забрать мою сестру к себе на небо.

Он аккуратно убрал свою шкатулку в соломенную корзину, и тут Фрэнси заметила, что у него с собой больше нет красного свертка.

— Не волнуйся, — успокоил ее Лаи Цин, прочитав немой вопрос в глазах девушки. — Я ходил к самому почтенному из всех старейшин в китайском квартале. Я показал ему мои двенадцать тысяч долларов и сказал, что я хочу стать купцом и ввозить товары из Китая. Он понял, что мой план не так уж плох, и согласился одолжить мне двенадцать тысяч долларов со счетов кредитного товарищества. Номера складываются в удачную комбинацию — две пары двойных шестерок. В общей сложности двадцать четыре тысячи долларов. — Фрэнси явно была заинтригована, и Лаи Цин добавил: — Я не очень-то богат, поскольку деньги взяты взаймы. Нельзя также пока сказать, что мне сопутствует успех в делах, — эти деньги не заработаны, а выиграны. Но благодаря твоей мудрости, Фрэнси, сегодня я стал уважаемым человеком.

Его миндалевидные глаза потеплели, когда он посмотрел на нее и сказал:

— Когда я познакомился с тобой, то сразу узнал. Ты показалась мне такой же потерянной душой, человеком, каким и я сам был когда-то. Ну а сейчас мы постараемся повернуть судьбу лицом к себе. Начиная с сегодняшнего дня я более не крестьянин Лаи Цин и не игрок. Теперь я, Лаи Цин, — купец и предприниматель.

И Лаи Цин взялся за работу. Прежде всего он узнал, какие корабли идут в Соединенные Штаты с Востока, и телеграфом отослал заказы на товары в Сиэтл, Нью-Йорк и Лос-Анджелес. Он арендовал небольшой склад с видом на гавань, который перенес землетрясение почти без повреждений. Там он решил складировать свои товары, когда они прибудут, а над дверью повесил зеркало, чтобы отпугивать злых духов и, таким образом, защитить доброго фунг-шуи, хорошего духа, охраняющего дом, что-то вроде домового. Также он арендовал крохотный участок земли в китайском квартале — в сущности, просто угол на пересечении двух дорог, — но он знал, что перекресток будет на руку его бизнесу, поскольку именно тут скапливалось самое большое количество народа. Через пару недель на арендованном участке уже красовался слепленный на скорую руку из деревянных обломков и фанеры небольшой магазинчик. На вывеске черными китайскими иероглифами было выведено: «Торговая компания „Удача с вами“».

Длинные лозунги, также на китайском языке, свисавшие изо всех окон, ободряли прохожих, поскольку гласили: «Долгой жизни всем», «Успеха вам», «Желаем счастья», а основной лозунг, взывавший к милости богов — «Пять благословений» — был вывешен прямо над дверью в знак обещания как владельцам магазина, так и посетителям долгой жизни, богатства, светлого ума, здоровья и благосклонности фортуны.

За прилавком появился молодой человек, весьма внимательный к покупателям, и население квартала буквально хлынуло в магазинчик, чтобы купить у Лаи Цина специи и сушеные грибы, консервированных уток, имбирь и соевое масло. Люди также покупали уголь для железных печурок, кастрюли и горшки, чтобы было что ставить в печь, большие блюда и тарелочки поменьше, чтобы раскладывать на них кушанья. Через несколько недель магазинчик пришлось расширить, поскольку жизнь постепенно входила в нормальное русло, и покупатели стали требовать новые матрасы, экраны из рисовой бумаги для окон, чайники, одеяла и туфли на деревянной подошве.

Спустя два месяца Лаи Цин открыл второй магазин и арендовал новый склад, где хранились товары покрупнее: столы и шкафчики, швейные машины и стулья, а также ящики с шелковыми вышитыми халатами и с черными брюками и куртками из хлопка — любимой одеждой кули. Одним словом, абсолютно все можно было купить у торговой компании «Удача с вами», которой владел Лаи Цин.

Энни и Фрэнси переселились в небольшую, спешно отремонтированную квартирку на Керни-стрит, а Лаи Цин занял комнату по соседству. Фрэнси принялась учить сынка английскому языку и, кроме того, помогала лучше усвоить английский Лаи Цину. Она похудела и побледнела и по-прежнему быстро утомлялась. Лаи Цин догадывался, что она в отчаянии, тем не менее, он не мог ей позволить «потерять лицо» и заговорить о ее проблемах первым.

Прошел слух, что сгорели городские архивы, и тысячи китайцев бросились к муниципальным властям, утверждая, что они американцы по рождению. Лаи Цин отправился вместе с прочими, чтобы разжиться документами. Удача и здесь улыбнулась ему, и, таким образом, благодаря землетрясению он стал полноправным гражданином Соединенных Штатов.

Время шло, и Энни потребовалось найти себе хоть какое-нибудь занятие. Она привыкла работать, и безделье угнетало ее. Кроме того, у нее еще оставались деньги, которыми снабдил ее отец. В один прекрасный день она решилась и сказала Фрэнси:

— Послушай, все, что я умею делать — это готовить и заботиться о людях. Попробую я, пожалуй, открыть маленькую гостиницу. На улицах все еще полно бездомных, и люди будут рады, если им предоставится возможность получить на время чистенькую комнатку, а по вечерам — приличный ужин. Деньги у меня есть, остается только попросить Лаи Цина подыскать соответствующее помещение.

Спустя несколько дней к ней зашел Лаи Цин и сообщил, что, по слухам, можно на выгодных условиях арендовать приличный участок земли неподалеку от площади Юнион. Кстати, на этом участке сохранились развалины дома. Фундамент здания находился в приличном состоянии, и Лаи Цин обещал помочь деньгами и необходимыми материалами. К тому же он обещал нанять рабочих, чтобы заново отстроить дом, хотя бы на скорую руку.

Фрэнси равнодушно наблюдала за деловыми успехами своих друзей. Казалось, что удача наконец улыбнулась всем, кроме нее. Она же была вынуждена нести в себе тайну, и это угнетало Фрэнси неимоверно.

Глава 18

Джош. Его имя заставляло ее трепетать, когда она дотрагивалась ладонями до растущего живота. Фрэнси подошла к большому зеркалу, которое Энни установила в их общей спальне. Она повернулась к зеркалу сначала одним боком, затем другим — никаких сомнений быть не могло — ее талия заметно увеличилась, раздалась, но выпуклость на животе была еще не слишком велика, и пока ее удавалось скрывать под длинным китайским халатом. Пока.

Она уныло взглянула на свое отражение. Ее светлые волосы были стянуты на затылке в пучок, а личико выглядело бледным и незначительным. Вокруг рта и глаз пролегли горькие линии, грозящие со временем перерасти в морщины. Она вспомнила девочку в белом кружевном бальном платье и в сверкающей диадеме, какой она была всего несколько месяцев назад, и стала еще пристальнее вглядываться в собственное лицо. Ей по-прежнему было восемнадцать лет, но сейчас на нее смотрела блеклая, неинтересная женщина неопределенного возраста, одетая в китайскую хлопчатобумажную куртку со стоячим воротником и черные брюки кули. Теперь она принадлежала к другому миру.

Фрэнси усталой походкой направилась к окну, за которым кипела жизнь, не останавливаясь даже ночью. Старый китайский квартал представлял собой грязное, запущенное гетто для выходцев с Востока. Это была зараженная крысами и преступниками всех мастей зловонная дыра на карте города. Извилистые темные улочки предлагали желающим на выбор широкий спектр услуг — от несовершеннолетних проституток, игорных домов и бань сомнительного свойства до курилен опия. На улицах царило неприкрытое насилие — владельцам притонов и всевозможных вертепов было выгодно держать жителей в постоянном страхе. Отцы города хотели возвести новый китайский квартал в другом, более здоровом районе, но китайское население Сан-Франциско не обратило внимания на пожелание властей и стало отстраиваться вновь на том же месте, где раньше. Только на этот раз дома строились в старокитайском стиле: с резными стропилами и расшитыми экранами для окон — алого, зеленого и золотистого цветов. Дома покрывали крышами из зеленых изразцов с длинными загнутыми концами, у входа ставили львов-привратников, а двери лакировали красным лаком. Улицы благоухали запахами восточных специй и благовоний, а вокруг раздавались звуки пилы и стоял звон от ударов молотков. Новые здания поднимались из развалин буквально за ночь — люди работали круглые сутки, чтобы быстрее возобновить нормальную жизнь.

Фрэнси всякий раз вспоминала об Энни, когда проходила по площади Юнион и видела, как перестраивается купленный ее подругой дом, постепенно превращаясь в симпатичную гостиницу. Своей дотошностью Энни сводила рабочих с ума. Ведь она выросла в семье, где все занимались строительством, и знала в этом деле толк. Как-то Фрэнси вместе с ней пришла на строительную площадку. Женщины застали рабочих в тот момент, когда они курили и болтали, потягивая пиво. И тут Энни строгим голосом, не терпящим возражений, напомнила лентяям об их обязанностях и перечислила все недоделки и недостатки, как заправский мастер. Она также предупредила строителей, что если они и впредь будут впустую тратить время и транжирить ее деньги, то она этого не потерпит и им придется расстаться. Конечно, рабочие для вида поворчали, да и вообще весь день смотрели на нее косо, но поняли, что Энни не проведешь и если они рассчитывают на прибавку, то придется вкалывать добросовестно.

Буквально на следующий день, когда закончили класть крышу, Энни пригласила всех своих рабочих на маленький праздник. Длинные деревянные столы были накрыты белыми крахмальными скатертями, потому что Энни хотела, чтобы даже среди пыли, цемента и строительного мусора ее прием удался на славу. Она также послала приглашения членам семей строителей, а уж еды и пива было вволю. Выпив и расчувствовавшись, рабочие один за другим стали произносить в ее честь тосты, признавая со смехом, что она хороший хозяин, хотя и женщина.

Лаи Цин трудился двадцать четыре часа в сутки, успевая им не менее заниматься с Фрэнси английским языком. Он с завидным упорством корпел над простенькими детскими рассказами и сказками, громко и членораздельно произнося каждое новое слово и тщательно водя пальцем по строке. Письменные задания он аккуратно переписывал в тетрадь, которую постоянно носил с собой. Китаец воспринимал ученую премудрость, как сухой песок впитывает воду, и временами Фрэнси было трудно поспевать за ним, поскольку занятия требовали ежедневной подготовки и от нее тоже.

Лаи Цин решил, что сынок будет воспитываться в китайской семье. «Филипп Чан должен быть похож на других китайских мальчиков и знать все, что знают они, — говорил он Фрэнси. — Когда он станет мудрее и старше, тогда пусть живет по обычаям белых, но сначала он обязан познать мудрость своего народа».

Таким образом Фрэнси осталась наедине со своими не слишком веселыми воспоминаниями о прошлом и угнездившимся в ней страхом за будущее. Она не осмеливалась рассказать Лаи Цину или Энни о ребенке, которого носила в себе.

Ее размышления внезапно прервал стук в дверь, и она бросилась открывать. На пороге стоял мальчик, который, быстро взглянув на нее, сунул ей в руку клочок бумаги и помчался вниз по лестнице.

Она с удивлением проводила его глазами и вернулась назад в комнату. Там она тщательно расправила скомканный бумажный листок и прочитала: «Если ты еще меня любишь, приходи в аллею Гай-Пао сегодня в девять часов вечера. Джош».

Кровь отхлынула от ее лица, и сердце болезненно сжалось. Она ничего не понимала. Джош умер на ее глазах, и это, скорее всего, чья-то жестокая шутка. Но кому было известно о ней и Джоше? Только Энни и Лаи Цину, а они на такое не способны. Вдруг она ощутила толчок в животе и обхватила его руками, впервые по-настоящему осознав, что в ней растет новая жизнь. А вдруг этот толчок — предзнаменование того, что Джош каким-то образом уцелел? «Если ты еще меня любишь…» — так сказано в записке.

В панике она принялась снова и снова разглядывать записку, моля Бога, чтобы с ней рядом оказался кто-нибудь из близких, но Лаи Цин, как обычно, пропадал на работе, а Энни отправилась на встречу с архитектором, и ждать ее скоро тоже не приходилось.

Фрэнси заметалась по комнате, убеждая себя, что идти не следует, но потом вспомнила Джоша, лежавшего среди руин, и ей подумалось, что ведь могло случиться и чудо. Тогда она поняла, что пойдет.

Она оставила Энни записку, где написала, куда и зачем она отправилась, и вышла из дома. Она долго плутала в плохо освещенных боковых улочках в поисках аллеи Гай-Пао, а когда нашла ее, аллея оказалась всего-навсего темным пустынным тупичком. В тупичке было абсолютно темно, и только где-то в самом его конце неровно брезжил слабый свет — не то от свечи, не то от газового рожка. Фрэнси заколебалась и остановилась. Ей захотелось повернуться и убежать, но записка, подобно наживке на крючке, неумолимо толкала ее вперед, и Фрэнси, собрав все свои силы, нетвердыми шагами побрела по аллее, спотыкаясь о трещины в мостовой, в страхе шарахаясь от черных силуэтов возникающих на ее пути развалин и нервно оглядываясь по сторонам. Когда она подошла достаточно близко, то увидела, что блеклый свет струится сквозь занавешенный шторой дверной проем. Фрэнси вновь заколебалась и подумала, что самым умным в ее положении было бы вернуться, но она не могла. «Если еще меня любишь», было начертано в записке, и любовь пересилила ее колебания, заставила отодвинуть штору и войти.

Убогая комната освещалась зыбким пламенем керосиновой лампы. Фрэнси оглушил шум от вылетавших с треском из стаканчиков игральных костей и возбужденных криков игроков, и она едва не потеряла сознание от запаха табачного дыма, расплавленного парафина, опиума и пота. Китайцы, сидевшие за игорными столами, заметив, что в притон зашла белая женщина, сердито что-то забормотали на своем языке. Фрэнси робко притулилась возле стены. За прилавком слева от входа мужчина разливал рисовую водку в особой формы фарфоровые стаканчики. Он наклонился к ней и прошептал:

— Пойдем со мной, мисси. И побыстрее. Вот сюда. Пожалуйста.

Она последовала за ним через другую дверь, также завешанную материей, спотыкаясь по пути о всевозможные обломки и выбоины. Они долго шли по бесконечному лабиринту разрушенных коридоров, пока не оказались в небольшом помещении квадратной формы. Стены комнаты были наполовину разрушены, крыша отсутствовала, и сквозь пустой проем заглядывала наполовину скрытая ночными облаками луна, слабо освещая черный прямоугольник двери и пустые глазницы окон. Фрэнси поняла, что провожатый покинул ее, Я она осталась совершенно одна. Смертельный страх пронизывал все ее существо, пока она не привыкла к темноте и не стала различать предметы. В самой середине комнаты угадывался силуэт стула, и на нем кто-то сидел. Кровь зашумела у нее в ушах, а сердце затрепыхалось с такой силой, что, казалось, вот-вот выскочит наружу.

— Джош? — прошептала она еле слышно.

— Я знал, что ты не сможешь отказаться от встречи и придешь, — прозвучал знакомый голос.

И вдруг прямо в лицо Фрэнси ударил яркий свет лампы. Она отшатнулась и зажмурилась, а когда открыла глаза, то уже знала, кого сейчас увидит. Это был не Джош. С ней говорил Сэмми Моррис.

— Узнала? Это я, — подтвердил Сэмми и поднял лампу повыше, чтобы у Фрэнси не осталось сомнений. Фрэнси в ужасе смотрела на него — она по собственной воле угодила в расставленную для нее ловушку.

— Так это вы написали записку? — наконец проговорила она.

— А кто же еще? Джошу больше не придется писать никогда в жизни. Вот я и решил передать вам, что он по-прежнему вас любит.

Глаза Сэмми загорелись мрачным огнем, и, победоносно ухмыльнувшись, он поднял лампу так, чтобы свет падал прямо на стул. На стуле сидел светловолосый человек. Фрэнси почувствовала, что сейчас упадет в обморок, она знала, что этот человек не может быть ее Джошем. Ведь она слышала собственными ушами, как он перестал дышать. Наконец она видела, как он умирал. Неужели он вернулся с того света?

Сэмми схватил ее за руку, заломил за спину и подтащил Фрэнси к стулу.

— Взгляни на него, девушка, — злобно прошипел он. — Посмотри на своего любимого. Ну, хорош он сейчас?

И снова Сэмми повернул лампу так, чтобы свет падал на лицо сидящего. Но то, что увидела Фрэнси, лицом назвать было нельзя. Это был просто кусок сморщенного, обветрившегося, багрового с синевой мяса. Сочащиеся язвы указывали на места былых ран, рот превратился в изломанную щель, застывшую в причудливой гримасе, а пустые глазницы бессмысленно смотрели в пустоту.

Фрэнси завопила от ужаса, но Сэмми держал ее крепко. Он подтащил ее еще ближе к стулу и к чудовищу, восседавшему на нем.

— Ну же, Фрэнси, поцелуй его. Ты не хочешь? Но ты же раньше целовалась с ним, ведь так?

Фрэнси снова закричала, еще громче. Неимоверный ужас придал ей силы, и ей удалось вырваться из железных пальцев Сэмми. Тот уронил лампу и разразился ругательством. Лампа разбилась, и огонь потух, оставив их в непроницаемой темноте.

Сэмми услышал шум и понял, что жертва пытается ускользнуть. Выругавшись, он бросился за ней через пустой проем двери. Фрэнси уже выбежала на аллею и теперь мчалась по ней что было духу, животный страх придавал ей силы. Она слышала топот Сэмми у себя за спиной — он нагонял ее, приближаясь с каждым шагом. Увидев впереди свет, Фрэнси поняла, что недалеко улица, и побежала еще быстрее. Внезапно она поскользнулась, и почти сразу же всем телом на нее навалился Сэмми. Она чувствовала едкий запах его пота и слышала прерывистое, хриплое дыхание. Потом она ощутила, как его пальцы с силой стали смыкаться на ее горле. Словно издалека до нее долетел звук чьих-то шагов, потом кто-то закричал, но она уже ничего не слышала, провалившись в темный колодец обморока.

Лаи Цин поминутно проверял у Фрэнси пульс, гладил ее ледяные руки и светлые волосы и молился, чтобы она открыла глаза. Он безмолвно взывал к богам и умолял их помочь — ведь она была его другом, его помощницей, его ребенком и, наконец, его любимой, без нее вся обретенная им вдруг удача не значила ничего. Когда же она, в конце концов, пришла в себя и посмотрела на Лаи Цина, тот бережно отнес ее в кеб, Я они отправились домой.

Энни и сама едва не потеряла сознание, когда увидела, как в комнату входит Лаи Цин с Фрэнси на руках. Она благодарила Бога, что Фрэнси, по крайней мере, догадалась оставить ей записку, и Лаи Цин знал, где ее искать. Когда же она взглянула на бледное как мел лицо и дрожащее тело Подруги и заметила, что та едва в состоянии говорить, она поняла, что случилось действительно что-то страшное.

— Они не погибли, — шептала Фрэнси, словно в бреду. — Я видела обоих — Сэмми и Джоша. Энни, это было настолько ужасно, что я не в силах говорить, — его лицо превратилось в сплошное месиво, и ничего не осталось от его былой красоты. Сэмми все время заставлял меня на него смотреть… у него был нож…

Энни схватилась рукой за сердце — в ней вновь затеплилась надежда:

— Неужели возможно, что Джош жив?

— Где ты его видела? — тихим голосом спросил Лаи Цин.

— В притоне, где курят опиум, на аллее Гай-Пао. В записке говорилось, чтобы я пришла туда… «Если ты еще меня любишь» — так было сказано в записке. — Фрэнси разжала руку, и Энни, завладев скомканной бумажкой, принялась внимательно ее изучать.

— Это почерк не Джоша, — сказала она. — Я готова утверждать это перед судом. Должно быть, записку написал Сэмми Моррис.

Лаи Цин обдумал все обстоятельства, связанные с запиской, которая появилась словно с того света, и однозначно решил, что Фрэнси подвергается опасности по-прежнему.

…Полуразрушенные улицы Китайского квартала оставались пустынными, когда Лаи Цин вернулся на место происшествия. Он хорошо знал аллею Гай-Пао и прилегающие к ней районы и отлично понимал, что здесь царят особые законы тайных китайских преступных сообществ, законы, по которым жили проститутки, игроки, торговцы наркотиками и наемные убийцы. Эти сообщества поделили весь город на зоны влияния и вели кровавые войны за бешеные прибыли, добываемые преступным путем. После стычек на улицах оставались десятки трупов.

Лаи Цин бесшумно прокрался по аллее зашторенной и слабо освещенной двери и, откинув плотную ткань, неслышно проскользнул внутрь. Никто не обратил внимания на его появление — такой стоял в комнате шум. К тому же там по-прежнему царил полумрак. Сквозь завесу табачного дыма и голубоватого опиумного тумана при тусклом свете керосиновой лампы с трудом можно было различить фишки и карты для игры в маджонг, кувшинчики для рисовой водки и сваленные в кучу трубки для курения опиума. Мужчина за стойкой, молодой еще человек с резкими чертами лица, на вопрос Лаи Цина, не заходили ли к нему двое белых, ответил, что не понимает, о чем говорит почтенный посетитель, но глаза его забегали.

— Никаких белых у нас не было, — пожал он плечами, но по выражению глаз и ужимкам бармена Лаи Цин отлично понял, что тот врет.

— Сколько тебе заплатили за молчание? — спросил он, доставая из кармана пачку долларов и небрежно помахивая ею перед носом.

Тот заколебался, тогда Лаи Цин, отделив десятидолларовую купюру, положил ее на потрескавшуюся деревянную стойку.

— Они заплатили мне двадцать, — пробормотал бармен, с жадностью потянувшись за деньгами.

Лаи Цин извлек из пачки еще одну десятку.

— Получишь, когда расскажешь мне про них, — проговорил он.

Тот снова пожал плечами.

— Пришел тут один. Молодой, небольшого роста и очень плотный, — бармен расправил плечи и чуть пригнулся, растопырив руки, показывая, как выглядел посетитель. — Чистая горилла, короче говоря. Он сказал, что ему нужно укромное местечко, чтобы повидаться с одной белой женщиной. — Тут китаец улыбнулся, продемонстрировав неполный ряд коричневых зубов. Потом он поднял рубашку и показал Лаи Цину большой тяжелый нож с широким лезвием, торчавший у него за поясом. — Если бы речь шла о китаянке, уж я-то знал бы, как поступить, — похвастался он, поглаживая блестящее лезвие.

— И что дальше? — напомнил Лаи Цин.

— А что дальше? Я показал ему неплохое местечко в руинах, а он сказал мне, что женщина придет в девять вечера и моя обязанность встретить ее, привести к нему и оставить их наедине. Именно так я и сделал. Ни больше, ни меньше.

Бармен протянул не особенно чистую ладонь, чтобы взять у Лаи Цина десятидолларовую купюру, но тот сказал:

— Сначала покажешь место.

Глаза китайца за стойкой зловеще блеснули, но он послушно повернулся, подхватил фонарь и, бормоча под нос ругательства, прошел через черный ход и устремился по разрушенным коридорам куда-то в глубины дома, увлекая за Собой Лаи Цина. Когда они достигли цели, фонарь уже был ни к чему — на небе светила полная луна, и при ее свете Лаи Цин осмотрел помещение. Комната оказалась пуста. Проводник Лаи Цина молча сунул заработанную банкноту в карман и мгновенно исчез тем же путем, каким он вел своего гостя.

В центре комнатушки валялся сломанный перевернутый стул. Лаи Цин подошел к нему и поставил на ножки. Под Стулом лежал белокурый парик, и Лаи Цин поднял его, а рядом на полу он увидел то, что китайцы обыкновенно называют «дьявольской маской» — неизменный атрибут ритуальных процессий и фестивалей. Однако эта маска была специально подкрашена, что придавало ей еще более устрашающий вид — в свете луны можно было различить как бы незажившие шрамы, искривленный щелеобразный рот и пустые глазницы. Судя по тому, что краска еще вполне не подсохла, маска была разрисована сравнительно недавно. В полумраке человек, обуянный страхом, вполне мог принять эту подделку за человеческое лицо, правда, ужасающее на вид.

Возвращаясь домой, Лаи Цин тщательно обдумывал все, что он увидел и услышал от Фрэнси и Энни. Человек, подобно Сэмми, одержимый идеей убийства, будет стараться находиться неподалеку от своей жертвы. Он станет следить за ней, выжидая удобного случая. Но в китайском квартале не так-то трудно обнаружить белого человека, даже если он скрывается. Продолжая двигаться по лабиринту полуразрушенных улочек и аллей, Лаи Цин вышел на куда более широкую и богатую улицу по сравнению с теми, где он только что бродил. Здесь находился дом достопочтенного старейшины. Он приблизился к двери и постучал. Ответа не последовало, тогда он набрал пригоршню мелких камешков и принялся их швырять в окно, расположенное на втором этаже. Окно почти сразу же отворилось, и недовольный голос осведомился:

— Кто ты, о человек, тревожащий покой отмеченного богами?

Лаи Цин отступил на шаг и увидел рассерженного старика. Его лысая голова отражала лунный свет, а висячие усы, переходящие в узкую бородку, тряслись от негодования. Лаи Цин с поклоном произнес:

— Достопочтенный дедушка, это Ки Лаи Цин. Я должен поговорить с вами.

Старик что-то сердито забормотал, затем его лысина и борода скрылись, а через несколько минут дверь перед Лаи Цином отворилась.

Запахиваясь в стеганое шелковое кимоно, старик посмотрел на Лаи Цина с иронией:

— Ну что, прогорело твое дело, Лаи Цин? Ты специально разбудил меня в столь неурочный час, чтобы сообщить эта новость?

Лаи Цин отрицательно покачал головой:

— Нет, достопочтенный дедушка. Мой бизнес процветает. Дело, по поводу которого я позволил себе обеспокоить отмеченного богами, куда более щепетильное…

Старик выслушал подробный рассказ Лаи Цина, а затем строго заметил:

— Я тебе говорил, не связывайся с белыми. Особенно с белыми женщинами. Разве история, которую ты мне поведал, — не лишнее доказательство этому? Отправь свою белую наложницу к ее единоверцам и найди себе приличную китаянку. У меня есть племянница, и я мог бы похлопотать за тебя. Хотя она несколько старше, чем ты, ее родители готовы проявить щедрость к достойному человеку и дать за ней хорошее приданое. Это не повредило бы твоему начинанию.

Лаи Цин, в свою очередь, почтительно выслушал наставления старика и вежливо ответил:

— Вы не понимаете, достопочтенный дедушка. Девушка — не моя наложница. Она еще юная — совсем дитя. Но, несмотря на свои многочисленные беды, она помогла мне в трудную минуту. Она принесла мне удачу, и мой долг — помочь ей.

— Китаец не обязан помогать белой женщине, — сердито бросил старейшина, и Лаи Цин понял, что убедить его сделать так, как он, Лаи Цин, хочет, будет не очень просто.

Он кивнул в знак согласия.

— Да, то, что вы говорите, достопочтенный дедушка, — истинная правда. Но разве не менее истинно и то, что мы обязаны воздавать добром тем, кто явился вестником благоволения к нам богов? К тому же я прошу о немногом — всего лишь помочь мне установить место, где скрывается белый убийца.

Говоря со старцем терпеливо и почтительно, не забывая и об изысканной вежливости, Лаи Цин, тем не менее, потратил битых полчаса, чтобы упросить его о помощи, и тот, скрепя сердце, наконец, согласился.

— Ты хороший человек, Лаи Цин, — заявил он ворчливо в конце разговора. — Уже многие говорят о твоей греховной связи с этой белой женщиной. Но то, как ты сам объясняешь свои отношения с ней, меняет дело. Я сделаю то, о чем ты меня просишь. Приходи завтра ко мне в семь часов вечера, и ты получишь ответ на свой вопрос.

Старейшина знал, в китайском квартале всех и вся, и у него везде были свои люди, поэтому Лаи Цин был уверен, что раз старик обещал — ответ будет. С радостью в сердце он заторопился домой. Уже светало, но хотя Лаи Цин не спал всю ночь, он был полон энергии и по ступеням он взбегал с юношеской легкостью. Дома его с нетерпением поджидала Энни.

— Она все еще лежит без движения и смотрит в потолок, — озабоченно сообщила она. — И ее по-прежнему трясет, хотя я и укрыла ее всеми теплыми одеялами, которые нашлись в доме.

Лаи Цин отправился взглянуть на Фрэнси. Он окликнул ее по имени и взял за руку, но она не ответила, и Лаи Цин забеспокоился — по всей видимости, Фрэнси находилась в глубоком шоке.

— Я позову целителя, — торопливо крикнул он Энни и выбежал за дверь.

Через пятнадцать минут Лаи Цин вернулся, ведя за собой широколобого китайца с черным баулом. Энни с удивлением наблюдала, как ученый китаец, вместо того чтобы прослушать сердце больной и смерить ей температуру, исследовал все точки биения пульса Фрэнси и, принимая во внимание одному ему известные характеристики, поставил диагноз.

— Она находится в состоянии шока, — подтвердил он первоначальное мнение Лаи Цина, выписывая рецепт. — Давайте ей данную микстуру три раза в день. Содержите ее в тепле и поите только рисовым отваром в течение двух полных дней. Я не могу избавить ее от страха в сердце, но мои указания помогут излечить ее тело, — тут целитель сердито посмотрел на Лаи Цина и что-то ему сказал по-китайски, на что тот только пожал плечами.

— Почему он так рассердился? — спросила Энни у Лаи Цина, когда лекарь ушел.

Он встретился глазами с ее требовательным взглядом и понял, что должен ей сказать все, тем более что Фрэнси в состоянии выкинуть какую-нибудь глупость.

— Целитель сообщил мне то, что я уже давно знаю. Дело в том, что у Фрэнси будет ребенок. Он так разозлился, потому что думал, что отец ребенка я. Ему это не понравилось.

Энни новость поразила. Как же она ни о чем не догадывалась? Фрэнси бережно хранила свою тайну. Энни стало жаль несчастную, которая в полном одиночестве пыталась решить, что ей делать дальше. Постепенно еще одна мысль проникла в ее обеспокоенное сознание, и она сказала с уверенностью:

— У нее ребенок от Джоша.

— Именно так, — подтвердил Лаи Цин. — Я замечал, как она пыталась скрыть, что беременна. Я все ждал, когда она сама об этом заговорит, потому что не хотел, чтобы она потеряла лицо. Но теперь я боюсь за нее. Она может сделать какую-нибудь глупость. Ей потребуется твоя помощь, Энни. Тебе нужно увезти ее отсюда, прочь из китайского квартала, из Сан-Франциско, прочь от ее былой жизни и от людей, которых она знала и которые хотят причинить ей вред.

Некоторое время Энни смотрела на Лаи Цина в недоумении — слушала и не понимала — известие о беременности Фрэнси лишило ее обычной сообразительности. Из состояния прострации ее вывела кошмарная маска, которую Лаи Цин прихватил с собой и теперь протягивал Энни. Потом он описал внешность мужчины, который хотел убить Фрэнси.

— Это Сэмми, и никто другой, — с горечью подтвердила Энни. — Как только он решился на такое? Должно быть, он сумасшедший.

— Он сошел с ума от ревности. В его душе любовь к твоему брату перемешалась с ненавистью к женщинам. Нет ничего необыкновенного в любви одного мужчины к другому, и, к счастью, она не всегда приводит к подобным зверствам.

Энни покраснела — он был мужчина, и он говорил о вещах, о которых она почти ничего не знала, разве что читала в Библии.

— Но Джош не относился к такого сорта людям! — сказала она, стараясь не встречаться с китайцем глазами.

— Да, и в этом заключалась трагедия Сэмми. Возможно, если бы Джош смог ответить на его любовь, никаких убийств бы не было. Но теперь настала пора увезти отсюда Фрэнси, ей нельзя здесь оставаться. Китайцам она не нравится. Они считают, что Фрэнси — моя наложница. Когда у нее родится ребенок, они будут думать, что он от меня. Я не могу позволить, чтобы мои соотечественники дурно о ней отзывались. Ее будут осуждать и презирать как ее единоверцы, так и китайское население города. Она будет вечно жить на ничейной земле и не сможет пристать ни к одному, ни к другому берегу. И ее ребенка может постигнуть та же судьба. Возьми ее с собой, начните с ней новую жизнь. Вы — члены моей семьи, и я буду помогать вам и посылать деньги. Это будет только справедливо.

Голос его звучал печально, и Энни стало жаль Лаи Цина, жаль, что судьба уготовила ему одиночество, поскольку Энни не сомневалась, что он по-настоящему любит Фрэнси. Тем не менее, в ее сердце наряду с жалостью к Лаи Цину уже забрезжил лучик надежды, когда она думала о будущем ребенке Джоша. Да, она увезет Фрэнси отсюда далеко-далеко. У нее оставалось достаточно денег, чтобы купить новую небольшую гостиницу в другом месте, и она сможет достаточно зарабатывать для того, чтобы достойно воспитать дитя. У Энни пока просто не было времени, чтобы убедить Фрэнси в том, что ее будущий ребенок принесет своим близким не горе и отчаяние, а большое счастье.

Лаи Цин покинул женщин и пошел в свою комнату. Это была первая комната в его уже не столь короткой жизни, которая принадлежала ему лично, но на этот раз он прикрыл за собой дверь, не чувствуя привычного удовлетворения. Он зажег тонкую свечу, стоявшую в раскрашенном жестяном подсвечнике, расстелил на полу матрас и прилег. Заложив руки за голову, он постарался припомнить события прошедшего дня. Завтра, несомненно, люди старейшины найдут Сэмми Морриса, и он знал, что делать дальше. А через несколько дней, когда Фрэнси станет получше, она покинет его.

Горькое чувство полного одиночества захлестнуло его. Ему и раньше приходилось переживать это чувство, просто теперь оно казалось непереносимым. Когда человек один, ему и терять особенно нечего. Зато когда он начинает привыкать жить в атмосфере дружбы и любви, потерять их — худшая на свете потеря. Некоторое время боги оставались благосклонны к нему, но вот они постепенно отворачивают от него свое лицо. Что ж, пусть будет так.

Глава 19

На следующий вечер ровно в семь часов Лаи Цин отправился на встречу со старейшиной. Старик впустил его в дом и сел напротив, глядя на него и поглаживая серебряную бороду рукой. В его глазах светилось торжество.

Лаи Цин ждал. Было бы невежливо по отношению к старцу нарушить его торжественное молчание торопливым бестактным вопросом. Он заговорит, когда сочтет нужным. И этот момент настал.

— Прежде чем я отвечу на твой вопрос, я хотел бы знать о твоих намерениях, — провозгласил старейшина.

— Позволь мне, о достойнейший, следовать моим путем, не ставя в известность тебя, — осторожно ответил Лаи Цин. Но старика не так-то просто было провести.

— Полагаю, что будет не слишком мудро с твоей стороны навлекать на китайскую общину в Сан-Франциско обвинения в бесчестье и жестокости.

— Достопочтенный дедушка, мы ведем речь о человеке куда более жестоком и опасном, чем вооруженные ножами люди, которых следует остерегаться в китайском квартале. Мы говорим о человеке, который уже убил много женщин и готовится убить еще одну…

— Твою наложницу, — закончил за него старейшина и осуждающе посмотрел на Лаи Цина.

Тот опустил голову.

В комнате установилось тягостное молчание, в течение которого старец о чем-то размышлял, а Лаи Цин разглядывал носки собственных туфель. Наконец, старик принял решение.

— Я предпринял расследование всей этой истории с белой девушкой, — заявил он спокойно. — То, что ты говорил о своей наложнице, подтвердилось. Но, кроме того, я получил информацию, что она происходит из весьма могущественной семьи. Твоя страсть к этой женщине, должно быть, весьма сильна, коль скоро ты позволяешь себе вести довольно опасную игру, затрагивающую интересы таких влиятельных лиц. Для нас всех будет лучше, если ты предоставишь белую женщину ее собственной судьбе.

— Тогда мне лучше убить ее самому! — в голосе Лаи Цина зазвучал металл, а в глазах промелькнула злая решимость, и старейшина вдруг понял, что Лаи Цин способен сделать то, о чем говорит. Его брови удивленно поползли вверх, но потом он успокаивающе кивнул собеседнику и снова погрузился в размышления, а когда заговорил вновь, Лаи Цин понял, что старик принял решение.

— Если бы этот убийца был китайцем, мы бы нашли способ приструнить его, — сказал старейшина. — Но он белый. Поэтому прежде чем сообщить ответ на заданный тобой вопрос, я должен поставить одно условие — если твое решение разделаться с этим белым не изменилось, ты должен действовать чрезвычайно скрытно и не ставить никого в известность о своих действиях, даже меня. Я умываю руки и не желаю ничего больше знать об этом деле. Единственное, чего я требую — чтобы события, которые последуют за нашим разговором, никак не повлияли на честь и репутацию китайского сообщества в Сан-Франциско.

Лаи Цин низко наклонился на своем стуле из черного дерева, ему захотелось оказаться поближе к заросшему седыми волосками уху старейшины, и прошептал:

— Я согласен, достопочтенный дедушка.

После этого, не меняя своей напряженной позы и ловя каждое слово, он выслушал то, что поведал ему старейшина.

Прежде чем уйти, Лаи Цин поклонился старику, выражая ему свою благодарность, но тот отвернулся и произнес равнодушно, словно не понимая, о чем идет речь:

— Слова уже улетучились из моей памяти, и я не помню, о чем мы говорили.

Лаи Цин медленно побрел домой и впервые за долгое время размышлял не о текущих делах, а о поступке, который ему предстояло совершить. В дверях его встретила Энни. Рукава на ее блузке были закатаны, и комната Лаи Цина буквально сверкала чистотой, но он сразу почувствовал, что Энни чем-то обеспокоена.

— Фрэнси очнулась, — заговорила она возбужденно. — Она приняла микстуру и выпила немного рисового отвара. Потом я поговорила с ней о ребенке. Она рыдала у меня на плече, но, тем не менее, ей стало легче. Я также сообщила ей, что нам необходимо уехать из города, но она только покачала головой и сказала, что никогда не покинет вас.

— Я сам поговорю с ней.

Фрэнси неподвижно лежала на кровати, крепко сжав руки в кулаки. Глаза ее были закрыты, но, казалось, она не отдыхает, а излучает скрытое напряжение. Лаи Цин присел рядом с ней на корточки и взял ее руку в свои.

— Сэмми Моррис больше не причинит тебе зла, — сказал он. — Это я, Лаи Цин, обещаю тебе. Ты веришь мне, Фрэнси?

Она утвердительно кивнула, но веки ее по-прежнему оставались плотно сжаты.

— Тебе пора уезжать, сестренка, — снова заговорил Лаи Цин. — Твой жизненный путь будет продолжаться дальше без меня. Подобно сыночку, Филиппу Чену, твой ребенок должен воспитываться среди ему подобных. Он должен узнать культуру твоих соплеменников и занять свое место среди них.

Фрэнси по-прежнему лежала молча, а он продолжал убеждать ее ласковым голосом в том, что она, как всякая мать, прежде всего обязана думать о своем ребенке. Он говорил, что рядом с ней будет Энни, да и он не оставит их своими заботами, поскольку они навсегда останутся членами его семьи. Тем не менее ей необходимо уехать.

Она прижала его руку к своему лицу.

— Ты мой друг, — прошептала она, — я никогда тебя не оставлю.

Их взгляды встретились, и они, не отрываясь, целую минуту вглядывались друг в друга. Потом Лаи Цин сказал:

— Тогда мне придется кое-что тебе рассказать. Выслушай меня внимательно, и ты поймешь, что у тебя нет выбора.

Она прижалась щекой к его руке и продолжала доверчиво смотреть на него, пока он рассказывал повесть, запечатленную в глубине его души.

— Моя сестра Мей-Линг и я были рождены в нищете, и матерью нашей была наложница Лилин. Наш отец, Ки Чанг Фен, к тому времени был уже пожилой человек шестидесяти лет, седоволосый, сгорбленный и жестокий. Его первая жена умерла, дав жизнь пяти сыновьям, и он почти сразу же женился вторично, поскольку хотел еще сыновей. Видишь ли, у нас считают так — чем больше у человека сыновей, тем больше у него гарантий, что он не будет нуждаться в старости. Вторая жена отца была молодой и красивой, но оказалась на удивление капризной и ленивой, так что отец проклял день, когда женился на ней. Дом превратился в настоящий свинарник, а новая жена, по слухам, целыми днями курила опиум и принимала молодых любовников, выставляя отца полным дураком перед людьми, хотя тот и колотил ее каждую ночь в тщетной надежде наставить на путь истинный.

Тогда отец стал наводить в деревне справки, не продает ли кто в округе «муй-цай» — молодую девушку, которую родители согласились бы за деньги отдать в рабство. Лилин было тринадцать лет от роду, а ее родители были настолько бедны, что согласились уступить ее за мизерную сумму в сорок юаней, лишь бы только не кормить ее каждый день.

У Лилин было нежное овальное лицо, длинные блестящие черные волосы до талии и большие темные глаза. Отец, правда, довольно скоро превысил права, которые давала ему уплаченная за девушку ничтожная сумма в сорок юаней, и сделал ее своей наложницей. Относился он к ней жестоко — бил каждый день, хотя она и старалась угодить ему, как могла, и работала изо всех сил. Ее заставляли убирать жалкие комнатки бедного крестьянского жилища, готовить пищу для всех и стирать грязные тряпки для всей семьи. Кроме того, ей приходилось угождать молодой жене и глупым сыновьям отца, которые пытались подражать ему и относились к ней соответственно. Она же только вежливо кланялась и обещала стараться еще больше, чтобы угодить им, поскольку была куплена для тяжелого труда и не имела никаких прав.

Лаи Цин немного помолчал, глядя на Фрэнси, и продолжал:

— Когда Лилин поняла, что беременна, она стала молиться, чтобы еще не рожденное дитя оказалось мальчиком, поскольку сын наложницы, хотя и причислялся к низшим из низших, тем на менее был в лучшем положении, чем девочка, рожденная от «муй-цай». Лилин стала работать еще больше, еще лучше, при этом она не спала по ночам, чтобы успеть сшить пару полотняных туфель, которые старший сын, мальчик тринадцати лет, потом продавал на рынке. Отец занимался тем, что присматривал за большими белыми утками, принадлежавшими деревенскому помещику, и регулярно сопровождал их на пруд, где они до одури бултыхались. Сыновья же работали кто где — иногда собирали и складывали в кучи листья шелковичного дерева, а иногда по колено в воде высаживали побеги светло-зеленого молодого риса.

Лилин почувствовала первые схватки за работой — она укладывала вареный рис в специальные ящички для еды, которые братья забирали с собой в поле. Когда боль стала нестерпимой, она поняла, что ребенок вот-вот должен родиться. Тогда она пошла и легла на матрас. Никто не пришел ей на помощь в эту минуту, даже жена отца, хотя она отлично слышала крики Лилин. Наконец, ребенок родился, но это оказалась девочка. Лилин очень горевала, но, по крайней мере, теперь у нее появилось существо, которое она могла любить, в надежде, что ребенок со временем отплатит ей тем же. Она назвала девочку очаровательным именем Мей-Линг, а фамилию взяла нашу, родовую, Ки.

После рождения ребенка Лилин стала трудиться еще больше, чем прежде, хотя представить себе это почти невозможно. Ей приходилось, помимо обычной работы, еще и ухаживать за ребенком, а главное, она должна была делать это как можно незаметнее и постоянно следить за тем, чтобы ребенок не плакал, поскольку никто в доме не потерпел бы такого неудобства.

Однажды ночью она услышала, как Ки Чанг Фен ругался со своей второй женой. Их голоса срывались от ненависти друг к другу. Жена отца высмеивала его и называла глупцом, при этом сладковатый запах от ее опиумной трубки проникал сквозь тонкие перегородки, служившие в доме стенами, разделяющими комнаты. Голоса становились все громче и громче, а потом внезапно в их комнате наступила тишина. На следующее утро отец заявил, что его жена умерла, накурившись опиума.

Лилин помогала прибирать покойную для похорон и не могла не заметить синяки на ее шее. Старик, правда, поспешил прикрыть кровоподтеки шелковым шарфом, но Лилин с тех пор уверилась, что Чанг Фен убил собственную жену.

Она решила как можно реже попадаться под руку сердитому хозяину и пыталась держаться от него в стороне, но старик после смерти второй жены стал еще более жестоким и сварливым. Даже его собственным сыновьям приходилось сносить постоянные оскорбления, как, впрочем, и удары хлыста, которыми он щедро потчевал не только уток. При этом он время от времени не забывал заявлять свои права на наложницу, которых, в сущности, никогда не имел. Через три года она родила сына. Столь горячо ожидаемого мальчика Лилин назвала Ки Лаи Цин.

«У меня достаточно сыновей», — равнодушно сказал старый тиран, когда она с гордостью показала ему ребенка.

Лаи Цин замолчал. Насупясь и уставившись в пол, он вспоминал свою несчастную мать.

— Ей всего-то исполнилось тогда семнадцать лет, — проговорил он с печалью в голосе. — И она никогда не любила этого человека. Он взял ее против ее воли, и ей не хотелось иметь от него детей. Но после того как они родились, она полюбила их всем сердцем. Она продолжала убирать дом, стирать белье и готовить пищу для всей семьи, но при этом у нее появилась отдушина — Мей-Линг и Лаи Цин, которым она отдавала всю свою любовь. Самой Лилин хватало в день миски риса с ничтожной горсткой вареных овощей, но теперь она стала следить, чтобы в мисочки детей, хотя бы время от времени, попадали кусочки мяса и рыбы. Она обучала малышей различным детским играм, старалась не отлучаться надолго и постоянно твердила детям, что она их любит. Она придумала для них забавные прозвища — Мей-Линг звалась «маленькое сокровище», а Лаи Цин — «маленькая слива». Они спали рядом с ней на ее матрасе, а перед сном она им пела колыбельные песни, расчесывая свои длинные волосы.

Мне было уже почти четыре года, когда родился Чен, и я, помнится, смеялся над его крохотным личиком, похожим на сморщенный блинчик. Мей-Линг и я любили малютку и помогали матери ухаживать за ним, хотя к тому времени и сами уже усердно трудились на рисовом поле. Но судьба и воля богов не позволили маленькому Чену выйти из младенческого возраста, и день, когда он умер, стал для меня самым печальным в жизни. А через год умерла и наша мать. Мне тогда было семь, а Мей-Линг десять лет, — Лаи Цин печально покачал головой. — Даже сейчас я не знаю, что с ней случилось, просто как-то утром она не проснулась — и все. Я помню, как смотрел на нее, еще не понимая, что произошло, и недоумевал, почему она ничего не отвечает на мою просьбу дать мне поесть. И еще я помню, что даже после кончины на ее лице лежала печать неизбытой усталости. Можно сказать, что Ки Чанг Фен замучил ее непосильной работой до смерти.

Наша мать не удостоилась даже приличного погребения. В конце концов, она была всего лишь «Муй-цай» — рабочая лошадь. Ки Чанг Фен заявил старейшинам деревни, что не может купить для нее гроб по причине крайней бедности, и ее просто завернули в соломенный мат, на котором она лежала после смерти, и, завязав его у головы и ног, быстренько закопали. Ты не можешь себе представить, насколько человек теряет лицо даже после смерти, если его похоронили подобным образом, — нашим с сестрой стыду и скорби не было границ. Семья же не соблюдала и видимости траура, и уже на следующий день мы вышли на работу в поле, как обычно. Таким образом, Мей-Линг и я оказались без всякой защиты перед лицом нашего злобного и деспотичного отца.

Тут Лаи Цин надолго замолчал, и лицо его сделалось бесстрастным и равнодушным, словно маска. Фрэнси, которая слушала его печальный рассказ затаив дыхание, позабыла на время о собственных страхах. Нежно сжав его руку, она произнесла со всем участием, на какое только была способна:

— Бедный Лаи Цин, в каком безжалостном мире ты родился и жил.

— Я думаю, твоя судьба ничем не отличалась от моей, просто ты родилась в богатой семье, а я — в беднейшей из бедных. Жестокость и бесчувственность наших отцов были одинаковы, и только любовь наших матерей, пусть и на короткое время, но дала нам понять, что жизнь может быть иной. Поэтому ты, как будущая мать, должна прежде всего думать о ребенке, который скоро появится на свет. Тебе нужно отдать ему всю свою любовь, чтобы он стал сильным и крепким духом. Помни, что у твоего будущего ребенка нет отца, и только ты в состоянии объяснить ему, что такое любовь, и научить его этой любви. Если же этого не произойдет, твое дитя унаследует нашу незавидную судьбу.

Энни, которая тоже слышала повествование Лаи Цина, думала в этот момент о своей молодости, которая ушла вся, без остатка, на заботы по дому и уход за престарелым эгоистичным отцом. Он ничем не ответил на беззаветную преданность дочери — ни словом, ни даже жестом приязни. Она прекрасно понимала, что имел в виду Лаи Цин, говоря об одиночестве детей, живущих без матери, и была с ним согласна.

Сердце Фрэнси было настолько переполнено, что она не могла говорить. Великая мудрость Лаи Цина снова указала ей выход из темного тупика отчаяния. Она не станет больше думать о себе и растравлять свои раны — ей предстоит позаботиться о ребенке, и тут ей понадобятся все ее душевные силы, вся любовь и вся нежность. Фрэнси догадывалась, какого душевного напряжения стоила Лаи Цину эта исповедь. Но она также знала, что он рассказал ей далеко не все и, может быть, главное по-прежнему было сокрыто в его сердце и еще не скоро выйдет на свет.

Глава 20

Сердце Энни екнуло, когда наемный шарабан, круто накренившись, в последний раз совершил рискованный поворот и выбрался на узкую каменистую дорогу, ведущую к ранчо Де Сото. На вид здание оказалось даже хуже, чем она предполагала, но лицо Фрэнси буквально засветилось, когда Энни сообщила ей, что они подъезжают. Энни знала, что для ее подруги это ранчо — лучшее место на свете и с ним связаны самые счастливые воспоминания в ее жизни. Там они провели незабываемые месяцы вместе с матерью. «Мама оставила ранчо мне, — упорно твердила Фрэнси. — Я прочитала об этом в газетах, где говорилось о завещании моего отца. Правда, я не обращалась к адвокатам, чтобы заявить свои права на него, потому что боялась, как бы Гарри не узнал о том, что я жива. Но он никогда не ездит сюда — сюда вообще никто не ездит. Ранчо — это именно то место на земле, где я хотела бы дать жизнь моему ребенку».

И вот спустя два дня после отъезда из Сан-Франциско они добрались до ранчо Де Сото. На мили вокруг не было ни одного дома, да и само ранчо, казалось, вот-вот обрушится. Но Фрэнси ничего этого не замечала.

— Согласись, Энни, — спросила она подругу с чувством огромной радости, — разве это не самый великолепный дом, в котором тебе когда-либо доводилось жить?

Энни мрачно рассматривала мало приспособленное к обитанию в нем жилье, зияющие провалы окон с выбитыми стеклами и дряхлую, насквозь прогнившую деревянную лестницу со сломанными ступенями.

— Думаю, мы сможем как-нибудь починить все это, — улыбнулась она Фрэнси, но в голосе ее сквозило сомнение.

Фрэнси выбралась из шарабана и быстрыми шагами направилась к дому. Взойдя по шатким ступеням, она оглянулась и мечтательным взором окинула расстилавшуюся перед ней долину, зеленые луга и позолоченные солнцем холмы в отдалении. Она даже ухитрилась услышать гогот гусей на дальних прудах, ржание лошадей и кожей ощутила бодрящую прохладу свежего ветерка.

— Здесь ничего не изменилось, — произнесла она, сияя от счастья. — Я всегда чувствовала себя тут свободной, когда беспечно наслаждалась длинными летними днями или коротала зиму, сидя у огня рядом с мамой. Это мой единственный настоящий дом.

Дверь оказалась не заперта, и Фрэнси вошла внутрь, медленно ступая по пыльным половикам. Она переходила из комнаты в комнату, улыбаясь своим мыслям и воспоминаниям о том далеком времени, которое продолжало жить в ее памяти. В ее воображении возникла маленькая гостиная в мягком свете старой пузатой печурки, мать в ее вечном кресле на колесиках и малютка Фрэнси, притулившаяся у ее ног. Она вспомнила и Принцессу, важно возлежавшую рядом на вышитом коврике. В памяти Фрэнси занимал свое место и длинный, выскобленный добела стол на кухне, наполненный вкуснейшими ароматами свежеиспеченного хлеба и жарившихся на вертеле цыплят, румяных яблок, зеленых грецких орехов и черного дымчатого винограда.

Войдя в спальню матери, она, к своему удивлению, не испытала грустного чувства — наоборот, сквозь выбитые стекла проникал ласковый свет угасающего дня, и ее мать предстала перед ее мысленным взором как живая — оживленная, темноглазая, с ярким румянцем на щеках, лежавшая на резной деревянной кровати с вышитыми белыми подушками. Атмосфера счастья и любви, оставшаяся от прошлых дней, по-прежнему окутывала уставшую и измученную Фрэнси в этой комнате.

— Здесь все так же, как было, — еще раз повторила она, вздохнув. — Я так рада. Ничего не изменилось.

Практичная Энни со скептическим видом приподняла бровь. Она видела лишь то, что Фрэнси восхищается старым полуразрушенным домом, в котором почти наверняка протекает крыша, и была даже не в состоянии представить, как будет выглядеть этот дом, если с него соскрести все наслоения, оставленные непогодой и временем, и отмыть многолетнюю застарелую грязь. Но она, по крайней мере, радовалась, что Фрэнси счастлива снова.

— Не волнуйся, — сказала Энни подруге, — мы быстро приведем ранчо в порядок.

Но на самом деле она даже не знала, с чего начать. Внезапно Энни забеспокоилась и прислушалась — явственно раздавался топот копыт, приближавшийся к ранчо.

— Я знаю, кто скачет! — воскликнула Фрэнси, бросаясь к двери.

Морщинистый, небольшого роста мужчина, привязывавший лошадь к коновязи, обернулся на звук ее голоса и с удивлением посмотрел на Фрэнси.

— Зокко, — закричала она, сбегая к нему по ступенькам, — неужели ты не помнишь меня?

— Мисс Фрэнси? — неуверенно проговорил он. Она рассмеялась и с разбегу обняла его.

— Да, Зокко, да, это я. Приехала вот, наконец, после стольких лет. Снова приехала домой!

Фрэнси с доброй улыбкой смотрела на него — Зокко уже не был тем молодым парнем, каким сохранился в ее воспоминаниях. Ему уже наверняка минуло сорок, под глазами и на лбу добавилось морщин, а кожа еще более потемнела и обветрилась под действием солнца и непогоды. И он по-прежнему говорил на ломаном английском.

— Я скажу Эсмеральде, — радостно заявил он, — и она поможет вам с уборкой. Здесь столько лет никого не было, вот мы ничего и не делали. Но уж сейчас ей придется попотеть. Я тут же прямо ее и пришлю, мисс Фрэнси. Рад, что на ранчо Де Сото снова вернулась его хозяйка.

Энни следила из окна, как всадник торопливо отвязал коня и, вскочив в седло, умчался, поднимая клубы пыли.

— Это кто такой? — требовательным тоном спросила она.

— Это Зокко. Мне кажется, я помню его с самого рождения. Когда мне было шесть лет, он учил меня ездить верхом без седла, поэтому я теперь никогда не упаду с лошади. Он мой друг, — объяснила Фрэнси простодушно.

Зокко вернулся через полчаса и привез с собой Эсмеральду, свою жену. Она правила небольшой повозкой, запряженной пони и нагруженной метлами, швабрами, ведрами, деревянными планками, гвоздями, молотками и пилами. На коленях у Эсмеральды колыхалась большая корзина с едой.

— Рада познакомиться с тобой, Эсмеральда, — вежливо сказала Энни и начала с благодарностью распаковывать корзину, извлекая оттуда свежие томаты, горшочек с жареными бобами, лепешки из кукурузной муки, маринованные перчики и устрашающих размеров яблочный пирог. Эсмеральда, такая же смуглая и улыбающаяся, как и ее муж, совершенно не говорила по-английски, но добродушно кивала, очевидно, догадываясь, что ее корзинка пришлась как нельзя более кстати. Они перекусили на скорую руку, а потом Энни отослала Фрэнси на прогулку и принялась вместе с Эсмеральдой сражаться с пылью и грязью.

А Фрэнси лениво побрела к пруду, где по-прежнему резвились гогочущие гуси. При ее приближении они угрожающе выгнули шеи и захлопали крыльями. Фрэнси вспомнила, как гуси уморительно семенили на подгибающихся лапках по скользкой поверхности пруда, когда вода в нем замерзла. Это произошло в ту роковую зиму, когда умерла ее мать. Наткнулась, Фрэнси и на заброшенный курятник, где она собирала в подарок матери коричневые рождественские яйца, и тут же решила, что снова непременно заведет кур. Она не спеша прошлась по пустой конюшне, втягивая ноздрями знакомый приятный запах сена, и прогулялась по заросшим травой тропинкам, по которым некогда катала мать, восседавшую в кресле. Вздохнув, Фрэнси решила, что не позволит ранчо превратиться в обитель воспоминаний, и пообещала себе во что бы то ни стало воскресить его к жизни. В этом домике будут жить она, и ее ребенок, и Энни, если, конечно, она согласится. И еще — большая добрая собака. И Фрэнси дала себе еще одно обещание — незамедлительно найти собаку, похожую на погибшую мученической смертью Принцессу.

Через неделю старый дом было не узнать — он просто сверкал от чистоты. Полы из каштанового дерева отскребли и натерли воском, в окнах засияли новые стекла, порог и лестница перед дверью также были вымыты и натерты, негодные деревянные части в них заменены, а мебель отполирована до блеска. Плетеные коврики, отчищенные до белизны, сушились на солнце. Старый сосновый кухонный стол отскребли от грязи и снова установили в центре кухни. Плиту привели в порядок, прочистили и вновь зажгли. В теплом воздухе опять вкусно запахло свежими яблоками и стряпней Энни. Ранчо Де Сото постепенно превращалось в надежное уютное жилище.

Сэмми Моррис, опустив голову, торопливо шел по узеньким улочкам китайского квартала, пробираясь среди развалин и не обращая внимания на громоздившиеся вокруг почерневшие от огня останки домов. Ветер с залива приносил в город влажную прохладу океана. Временами ветер становился настолько пронзительным, что глаза Сэмми начинали слезиться, а тело содрогалось от холода. Старательно укутав заросший щетиной подбородок в коричневый шерстяной шарф, он повернул сначала налево, потом направо и, выбравшись из лабиринта переулков, остановился перед заброшенным зданием. Поставив на мостовую корзину, которую он нес, Сэмми тщательно осмотрелся. Затем некоторое время постоял, прислушиваясь, и, наконец, уверившись, что никто за ним не следит, поднял корзину и вошел в дом. Оказавшись внутри, он двинулся мимо разрушенной лестницы, которая вела на уже не существующий второй этаж, потом прошел по узкому захламленному коридору и оказался перед дверью, а вернее, перед дверным проемом, поскольку дверь отсутствовала, затянутым куском рогожи. Сэмми снова огляделся и лишь после этого вошел в комнату.

В ней стоял невероятный холод — холод могильного склепа, поскольку здание давно уже было заброшенным и нежилым. Поставив корзину на пол, Сэмми вынул из кармана спички и с трудом разжег крошечную печурку. Он отсутствовал дольше, чем намеревался, потому что сегодня ему Показалось, что кто-то за ним следит. Он чувствовал преследователя всем своим существом, ощущал на себе его взгляд, Слышал его шаги у себя за спиной, и тем не менее всякий раз, когда он оглядывался, улица была пустынна. Покрываясь потом от страха, он кидался в самые темные закоулки, прятался в подворотнях и петлял проходными дворами, стараясь запутать преследователя и оторваться от него. Уже почти совсем лишившись самообладания, он добрался наконец до благотворительной кухни. С жадностью уничтожая пищу, Сэмми продолжал незаметно наблюдать за окружавшими его людьми, но, судя по всему, никто из них не испытывал к нему ни малейшего интереса. Люди ели, пили, болтали или шли мимо по своим делам, и на Сэмми никто не смотрел. Однако он продолжал оглядываться все время, пока возвращался в свое убежище.

Из печурки стал валить дым, и чтобы уголь лучше разгорался, Сэмми приставил ладони ко рту и принялся раздувать набиравший силу огонь. Затем он обернулся, чтобы взглянуть на Джоша.

Тот лежал на складной металлической кровати, на том же месте, где его оставил Сэмми. Ничего удивительного в этом не было, ведь Джош был парализован. Его ослепшие глаза смотрели в потолок, и если он даже и услышал, как в комнату вошел его друг, то не подал виду. Джош не издал ни звука с того самого момента, как Сэмми вытащил его из-под объятых пламенем обломков дома и на руках отнес по полыхавшей из конца в конец Пасифик-авеню в госпиталь.

Он подошел к кровати и, обхватив Джоша своими сильными руками, приподнял его беспомощное тело и кое-как придал ему сидячее положение. Потом принялся растирать его ледяные руки, чтобы восстановить в них циркуляцию крови.

— У меня тут имеется одна вещь, которая согреет тебя, — радостно объявил Сэмми и, вытащив из корзины миску с горячим тушеным мясом, поднял крышку и поднес жаркое к носу Джоша, чтобы тот ощутил аппетитный аромат — Не хуже того, что готовила Энни в свое время, — бодро произнес Сэмми, пытаясь пропихнуть крохотную порцию пищи в изуродованный рот Джоша.

— Будь хорошим мальчиком, — говорил он всякий раз, когда подносил ложку ко рту Джоша.

Сэмми кормил друга, словно младенца, приговаривая:

— Молодец, Джош. Ты не сможешь потом сказать, что я за тобой плохо ухаживал. И я буду присматривать за тобой до своего смертного часа, помнишь, как мы обещали всегда помогать друг другу?

Голова Джоша стала заваливаться набок, и Сэмми, отложив миску, вновь заботливо уложил его на кровать.

— Скоро я найду себе подходящую работенку, — пообещал он, откидываясь на стуле и закуривая сигарету — Сейчас работы полно — кругом возводят новые постройки. А уж потом я сниму для нас двоих хорошую комнату на первом этаже, чтобы было полегче вывозить тебя на прогулку. Я обязательно заработаю деньги и куплю для тебя кресло на колесиках. Мы будем совершать прогулки на побережье. Думаю, это тебе понравится, не так ли, парень?

Глаза Сэмми влажно заблестели. Он до сих пор не мог привыкнуть к той ужасной перемене, которая произошла с Джошем. Уж кто-кто, а он, Сэмми, помнил, каким златокудрым красавцем был когда-то его друг. А вот теперь ему приходилось вести с Джошем разговоры о том, как он станет возить его в кресле на колесиках, показывать красоты, которые тот никогда не увидит, и рассказывать об океане, в котором бедняге не придется плавать.

Сэмми выудил из кармана бутылку дешевого виски и сделал несколько долгих глотков, переводя дух после каждого — огненная влага оказалась мерзкой на вкус. Потом поднес горлышко бутылки ко рту Джоша и удовлетворенно кивнул, заметив, что тот немного отхлебнул.

— Так-то лучше, парень, — пробормотал он — Выпивка немного облегчит твою боль.

Он снова уселся на жалкое подобие стула, потягивая виски и мечтая лишь об одном, чтобы время повернулось вспять и перенесло их с Джошем в незамутненные дни детства.

— Я верну все назад, Джош, — хрипло произнес Сэмми через некоторое время — Помнишь те благословенные дни, когда мы были сопливыми юнцами и вместе таскались в школу? Прекрасные были времена, разве нет? Только ты да я — и всегда вместе. Ведь нам было здорово, да? — Тут он опять отхлебнул из бутылки — Ага! Я так и сделаю. Переведу, так сказать, стрелки назад. В розовое детство. Задолго до того, как утонул Мерфи. — И Сэмми тяжело вздохнул. — Я не хотел этого, честно, Джош. Но на меня навалилась такая злоба, что я не сдержался. — Он ударил себя кулаком в грудь, и его глаза снова увлажнились от воспоминаний. — В тот день я смотрел на тебя, когда ты стоял на скале, и понял, что люблю тебя. Ты же любезничал с этим растреклятым Мерфи и никого больше вокруг не замечал. Ну, и меня, естественно. И тогда я почувствовал себя полным ничтожеством. Всем было абсолютно наплевать, есть я или уже ушел. Обо мне просто никто не вспомнил. И тем более ты. Но я не мог позволить, чтобы ты вот так взял и забыл о моем существовании. После в вечной дружбе и преданности. Помнишь, ведь мы даже на крови клялись? Мне не стоило большого труда совершить то, что я задумал. Это казалось вполне естественным шагом. Я даже не знал, догадался ты или нет, что Мерфи убил я. По крайней мере, никто ничего не подозревал.

Он молча уставился на Джоша, будто ждал от него каких-то слов в ответ, но лицо калеки оставалось непроницаемым. Тогда Сэмми налил еще немного виски в его безвольный изуродованный рот и пальцами стер капли, стекавшие по подбородку. Потом заботливо поинтересовался:

— Ну как, тебе стало теплее, парень?

Тут он потрогал раскаленный докрасна бочок железной печурки.

— Понятно, что в этой чертовой дыре никогда не станет по-настоящему тепло, но виски тебя согреет. Надеюсь, что и боль тебя отпустила маленько, а вот моя зато всегда при мне. Боже, сколько всего я ради тебя сделал, а теперь… Если бы ты мог взглянуть на себя в зеркало…

Глаза Сэмми наполнились слезами, и он, уставившись в стену, принялся покачивать головой из стороны в сторону.

— Видишь ли, Джош, если бы ты не заглядывался на девчонок, мне никогда не пришло бы в голову их убивать. Я не мог перенести и мысли о том, что ты касаешься их, целуешь… это одно уже вызывало у меня приступы самой настоящей рвоты, понимаешь? И у меня в душе снова рождалась ненависть, слепая ярость к ним всем. Но после Мерфи я знал, что надо делать. Впрочем, в последний раз все получилось не так гладко, как всегда. Я знал, что ты меня подозреваешь, но ты все же пожалел меня, когда я бросился к тебе за помощью.

Они повесят меня, Джош, сказал я тебе тогда. Судья наденет свой черный колпак и вынесет мне смертный приговор, а затем меня повесят за шею, и я буду висеть в петле, пока не умру. Но я не убивал ее, настаивал я, ведь ты не дашь им меня повесить, правда? Помнишь, как я умолял тебя дать мне шанс доказать свою невиновность? И ты согласился, добрая душа, и послал меня к Энни, чтобы я взял у нее деньги, а сам пытался сбить со следа полицию. Но я, прежде чем бежать за деньгами, убедился, что на трупе остался лежать твой шарф, а после успел забежать к матери и сообщить ей, что именно ты убил несчастных девушек, а я, как и подобает настоящему другу, должен помочь тебе спастись. Таким образом, я сделал все, чтобы и полиция, и люди стали подозревать тебя, и тебе ничего другого не оставалось, как бежать вместе со мной, дорогой Джош. Причем я был уверен, что назад ты вернуться уже не сможешь. Так я заполучил тебя целиком, и мне не надо было ни с кем тебя делить до тех пор, пока ты на познакомился с мисс Франческой Хэррисон, вот что.

Сэмми поднялся на ноги и пьяной походкой направился к Джошу. Он рухнул перед ним на колени и впился взглядом в его слепые глаза.

— Ты понимаешь, что я говорю тебе, Джош? Я говорю тебе правду, дружок. Одну только правду, и ничего, кроме правды. И я готовился отправить на тот свет Фрэнси Хэррисон следом за остальными, но ей удалось ускользнуть. Мне хотелось, чтобы перед смертью она испытала страдания, Джош. Вроде тех, что испытал ты. И это было бы справедливо.

Сэмми взглянул на бутылку, зажатую в кулаке, и обнаружил, что она пуста. Тогда он со злостью швырнул ее от стену. Бутылка с грохотом разлетелась на мелкие осколки.

— Понимаешь, Джош, если бы не она, ты бы не валялся здесь, как раздавленный червяк. Это Фрэнси превратила тебя в калеку, это она ослепила тебя и отняла твой разум, и только благодаря ей тебе пришлось все это время страдать от непереносимой боли, — уже не говорил, а вопил во все горло Сэмми.

Он бросился на пол, обхватил голову руками, и слезы ручьями потекли по его грязным щекам.

— Я не смогу забыть те минуты, когда пришел, чтобы спасти тебя, Джош, — в исступлении рыдал Сэмми — Пламя бушевало вовсю, но я знал, что ты там, под обломками. Я нашел тебя и на руках понес в госпиталь. Ты был весь в крови, и кости у тебя были переломаны во многих местах. Я не отходил от тебя, пока они оказывали первую помощь. Я просидел рядом с твоей постелью много недель, и лишь окончательно утвердившись, что ты останешься жить, но ничем другим врачи тебе помочь не в состоянии, я привез тебя сюда, и ты будешь здесь теперь жить, старина Джош. Рядом со мной.

Сэмми извлек вторую бутылку виски и вытащил пробку трясущимися руками.

— Теперь ты мой, Джош, целиком и полностью, — проговорил он голосом, в котором звучало скрытое торжество, — и я уж теперь тебя от себя не отпущу.

Закинув голову, он стал пить, захлебываясь и кашляя, а затем, обтерев губы тыльной стороной ладони, сказал:

— Но ты помни, настанет момент, когда эта женщина, Фрэнси Хэррисон, которая стала причиной твоих страданий, присоединится к прочим, к тем, которые уже лежат в могиле.

Бар Джимми на Вашингтон-стрит отстроился на удивление быстро и снова начал поставлять обитателям развалин дешевое пойло, которое, тем не менее, моментально расхватывали, и в баре всегда стоял дым коромыслом. Когда Сэмми становилось невмоготу переносить молчание Джоша, он отправлялся туда, чтобы утопить свои печали в дешевом ирландском виски. Обычно он сидел за обшарпанной деревянной стойкой и, уставившись в стакан, думал о своем искалеченном друге.

Молчание Джоша временами действовало на Сэмми самым тягостным образом, а полуразрушенная комнатка, где они обитали вдвоем, превращалась в такие минуты в мрачный холодной склеп. Казалось, что Джош постоянно хочет высказать нечто, накрепко запертое в его потускневшем сознании, но когда Сэмми пытался растормошить его, он всякий раз сталкивался с ничего не выражавшим пустым взглядом. Уже неоднократно, выпив лишнего и вернувшись домой, Сэмми кричал ему прямо в ухо:

— Ради всего святого, Джош, не молчи! Говори, если можешь хоть что-то сказать. Говори, черт возьми!

Но сегодня вечером чаша терпения Сэмми переполнилась. Он схватил Джоша за воротник и принялся трясти его, как щенка.

— Даже если ты меня ненавидишь, скажи мне это в лицо, только не молчи, ради Христа! — кричал он вне себя.

Но голова Джоша лишь болталась из стороны в сторону, а его глаза, в которых навсегда застыл ужас, продолжали бессмысленно смотреть прямо перед собой. Все это напоминало сцену из романа о зомби — людях-мертвецах.

Наконец, совершенно обессилев, Сэмми швырнул Джоша на койку и укрыл одеялами. В комнате стоял лютый холод, но Сэмми взмок от пота. Ему вдруг стало страшно, и он бросился прочь из комнаты на улицу — в милое его сердцу заведение. Но и там ему было не по себе. Он не мог ни на секунду забыть о зловещем, угрожающем молчании Джоша и его новой оболочке, напрочь лишенной эмоций. Все это притягивало Сэмми к себе, подобно магниту.

Он залпом выпил стакан и сразу же заказал новую порцию. Попытка уяснить, кем же стал Джош, лишала его покоя — ведь того нельзя было причислить ни к живым, ни к мертвым. Выходило, что постепенно Сэмми начал бояться Джоша — ему не хотелось домой, но, с другой стороны, он не мог не вернуться туда. В последнее время ему становилось не по себе, когда он видел молчаливого неподвижного Джоша, валявшегося на грязной койке. Но более всего Сэмми боялся собственной слепой ярости, приступы которой все чаще случались у него, и все оттого, что Джош молчал и не двигался. Сэмми подозревал, что в один прекрасный день совершит что-нибудь ужасное по отношению к Джошу, даже если потом ему придется об этом горько пожалеть. Он сунул руку в карман и привычно нащупал там рукоять складного ножа. Похоже, настанет день, когда он пустит кровь Джошу. И этот день не за горами.

Уже стемнело, когда Сэмми вывалился из бара. По темному небу неслись низкие облака, едва не задевая за уцелевшие крыши, но Сэмми не нужна была луна, чтобы добраться до дома, он знал дорогу, как голубь — путь к голубятне. Бутылка виски, взятая с собой, при каждом шаге со звоном ударялась в кармане о нож, но он был настолько погружен в свои мысли, что не замечал этого. «Нет, это случится еще не сегодня», — твердил он себе. Он предоставит ему еще одну ночь для того, чтобы исправиться, и даже нальет добрую порцию виски, дабы облегчить боль, хотя по большому счету Сэмми не знал, испытывает Джош боль или нет.

Как обычно, он остановился у входа в развалюху и по привычке оглянулся, но разглядеть что-либо в кромешной темноте было невозможно, поэтому, немного помешкав, он вошел внутрь. Повсюду царил абсолютный мрак, даже печь потухла. Чертыхаясь в темноте, Сэмми ощупью добрался до печи и засунул в нее горящую спичку. Пока печь разогревалась, он зажег свечу и повернулся в сторону кровати, но, к его величайшему изумлению, Джоша на ней не оказалось.

Сэмми сморгнул и вновь оглядел комнату. Никого. Он поднял свечу повыше, по-прежнему не понимая, что произошло. Кровать Джоша была пуста, а одеяло валялось на полу. Холодок страха пробежал у Сэмми по спине. Подумать только — Джош ушел! Вот так просто поднялся с постели — и ушел прочь. Джош снова оставил его! Сэмми уронил свечу и, бормоча ругательства, забегал по комнате. Он рычал, словно разъяренное животное, но внезапно его рев перешел в вопль ужаса, так как из темных углов комнаты выступили два человека и бросились на него. Они швырнули его на пол и принялись с силой выкручивать руки за спиной. Боль ошеломила Сэмми, и он завопил изо всех сил.

— Отпустите его, — вдруг раздался спокойный голос.

Сэмми почувствовал, как его руки обрели свободу, а налетчики отошли в сторону. Он во все глаза смотрел на них, продолжая тяжело дышать и постанывать от боли. Это были китайцы, вооруженные небольшими, острыми, как бритва, ножами с широкими лезвиями, которые люди, подобные им, носили в красных чехлах, пристегнутых к поясу. Сэмми сразу понял, что сопротивляться бессмысленно.

— Садись, — приказал тот же самый голос, обладателя которого было трудно рассмотреть во мраке.

Сэмми подчинился и сел, продолжая нервно оглядываться на громил, стоявших у него за спиной.

— Кто вы такие? — спросил он — И что нужно от меня китайцам?

Лаи Цин сделал шаг вперед и вышел из темноты, сжимая в руке фонарь.

— Мне хочется услышать вашу исповедь, мистер Моррис, — ледяным голосом проговорил он.

Сэмми испуганно посмотрел на него. Во внешности этого китайца что-то показалось ему знакомым, но он не мог решить, знает ли он китаезу лично или же дело тут в том, что для любого белого все желтолицые на одно лицо.

— Что вы сделали с Джошем? — прорычал Сэмми угрожающе.

— Ты его больше никогда не увидишь, — сообщил китаец мелодичным, но оттого не менее зловещим голосом.

Сэмми почувствовал, как безумная, слепая ярость завладела всем его существом. Это была ярость того сорта, при которой люди теряют контроль над собой и бросаются очертя голову навстречу опасности… Они отобрали у него Джоша… наверняка причинили ему боль… а может быть, даже убили?

Выхватив из кармана нож, Сэмми неожиданно для всех кинулся на китайца.

Лаи Цин увидел, как в свете фонаря блеснул клинок, потом почувствовал, как лезвие впилось ему в щеку, и теплой струйкой потекла кровь. Но он остался недвижим, словно скала. Его спутники в мгновение ока повалили Сэмми на пол и скрутили ему руки. Тогда Лаи Цин нагнулся и поднял нож, выпавший из ладони Морриса.

— А теперь ты сделаешь все так, как я тебе скажу, — спокойно сказал он.

Сэмми поставили на колени, причем один из налетчиков держал его сзади за локти, а другой — за шею, с ножом наготове. Лаи Цин положил на пол рядом с Сэмми лист писчей бумаги, ручку и чернильницу и сказал:

— Возьми ручку и пиши то, что я тебе продиктую.

Сэмми посмотрел сначала на Лаи Цина, а затем на бумагу и ручку, но не шевельнулся. Человек, державший его за шею, молниеносным движением резко ткнул его коленом в спину, и Сэмми, мгновенно поняв чувствительный намек, взял ручку и стал ждать, что последует за этим.

— Отпустите его, — скомандовал Лаи Цин, и Сэмми сразу же получил возможность двигаться. Он потряс не совсем трезвой головой и подумал, что все происходящее похоже на сон, на какой-то один большой ночной кошмар, который никак не может кончиться. Что им от него надо? «Исповедь» — так, кажется, сказал главный китаец…

Сэмми поднял глаза. Лаи Цин спокойно встретил его взгляд.

— Ты напишешь следующее, — сказал он — Я, Сэмми Моррис, сознаюсь в том, что убил пять невинных людей.

— Нет, — проревел Сэмми, отшвырнув ручку — Вы не сможете меня заставить написать такое.

Лаи Цин кивнул своим людям, и те снова пришли в движение. Только на этот раз они не заламывали ему руки — Сэмми лишь ощутил, как острое, словно бритва, лезвие прикоснулось к его шее и потихоньку двинулось вглубь, рассекая кожу. Внезапно он почувствовал, как по шее теплой струйкой побежала кровь.

— Теперь ты знаешь, что чувствовали твои жертвы, — сказал Лаи Цин — Ты ощущаешь ужас и беспомощность, точно так же, как и они. Бери ручку и пиши.

И, содрогаясь от страха, Сэмми начал писать под диктовку Лаи Цина:

«Я сознаюсь в убийстве моего школьного товарища Мерфи…»

Сэмми остановился — он был в отчаянии. Никто не знал об этом преступлении, никто, кроме Джоша. Ведь он рассказал обо всем только слепому и немому Джошу… Ведь только он — больше некому — мог знать о Мерфи.

— Пиши!

Нож снова коснулся шеи Сэмми, и он торопливо стал выводить: «Я сознаюсь в убийстве трех женщин, в котором обвиняли моего друга Джоша Эйсгарта».

Воздух вырывался из груди Сэмми короткими, шумными толчками. Должно быть, Джош все время его надувал, притворяясь беспомощным калекой, а сам слушал и мотал на ус… он и донес.

Мучимый страхами и сомнениями, Сэмми поднял голову и опять взглянул на китайца. Вдруг его челюсть отвисла, а из груди вырвался сдавленный хрип. Он наконец узнал его. Да, это был он, тот самый китаеза, который заграбастал себе Фрэнси Хэррисон после мнимой смерти ее жениха! Это она все рассказала китайцу! Она и послала его сюда, чтобы выколотить из Сэмми эту дьявольскую исповедь. Она и только она вновь отобрала у него Джоша!

— Пиши, — последовала очередная команда. Голос Лаи Цина был холоден как лед и едва не звенел от скрытого напряжения. Сэмми вновь нагнулся к бумаге и послушно написал все, что ему продиктовали.

— Подписывай, — потребовал Лаи Цин.

— Где Джош? Что вы с ним сделали? — завопил Сэмми — Вы не имеете права отнимать его у меня. Мы с ним братья, мы любим друг друга… Я спас его, я ухаживал за ним, я всегда…

— Подписывай! — с каменным выражением лица повторил Лаи Цин.

Рука Сэмми дрожала, и он был едва в состоянии держать перо, поэтому подпись получилась корявой и неровной.

— Распишись снова, — скомандовал Лаи Цин — Я хочу, чтобы каждый смог узнать твою подпись.

Лезвие ножа, уже в который раз оказалось у горла Сэмми, и подпись получилась куда разборчивей.

Лаи Цин кивнул своим людям, и те, схватив Сэмми за руки, опять завели их ему за спину и стали выкручивать до тех пор, пока Сэмми не заорал от боли.

Лаи Цин спокойно поднял бумагу и внимательно перечитал ее. Потом, удовлетворенный, одобрительно кивнул головой. Подойдя к Сэмми поближе, он довольно долго всматривался в его горящие от ненависти глаза. Это были глаза самого настоящего убийцы, маньяка, который убивал, не задумываясь и не сожалея о содеянном. Он, несомненно, убил бы и Фрэнси, если бы смог.

— Вы знаете, что с ним делать, — обратился китаец к наемникам и, повернувшись ко всем спиной, двинулся к темнеющему проему дверей.

— Нет! — завопил Сэмми, пытаясь броситься вслед за ним — Нет!

Но Лаи Цин уже удалился из комнаты.

Сэмми же почувствовал сильнейший удар по затылку, и это было последнее, что он ощутил, погружаясь в непроглядную темноту.

Этой же ночью, но значительно позже, в момент, когда тьма сгущается перед рассветом, наемные убийцы из китайского квартала вынесли тело Сэмми Морриса из дома, переложили его на крытую подводу и отвезли на побережье. Там тело погрузили на судно, идущее в Китай. Капитан получая условленную плату, а матросы, по обыкновению, сделали вид, что ничего не видели, когда бандиты вносили тело по трапу, а затем спускали его в трюм. Тем не менее, Сэмми был еще жив — так распорядился Лаи Цин. Но прежде чем оставить бесчувственное тело в кромешном мраке трюма и уйти, бандиты отрезали ему гениталии.

Глава 21

ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ

Стояла полночь, а Лаи Цин все еще не торопился уходить со склада. Он проверял наличие товаров на складе и составлял список новых закупок. Он уже давно знал, как называются все эти товары по-английски, а вот теперь, благодаря Фрэнси, уже мог и правильно записывать эти слова, чем сейчас и занимался, медленно и тщательно, раскрыв толстую тетрадь.

Наконец, покачав головой, Лаи Цин отложил тетрадь в сторону. Всю свою жизнь он оставался одиноким, давно к этому привык и не ждал большего. Но с отъездом Фрэнси в его душе поселилась пустота. Когда они познакомились, его жизнь изменилась как по мановению волшебной палочки. Он превратился в уважаемого человека — и в собственных глазах, и в глазах других людей. Взамен же ему хотелось взять на свои плечи груз ее тревог и печалей, вернуть ей красоту и молодость, наконец, открыть для нее огромный и такой прекрасный мир. Но прежде предстояло заработать средства для этого.

Он запер дверь на ключ и медленно побрел домой по темным и тихим улицам Сан-Франциско, размышляя о своей жизни. Он никогда не рассчитывал на будущее и жил настоящим, а оно не требовало от него напряженной работы мысли. Теперь же он понимал, что для осуществления своих планов необходимо смотреть вперед и думать не только о магазинах и складах. Как простой купец он добился всего, о чем можно мечтать. Отныне он должен стать настоящим предпринимателем. Это значит, что ему не следует ограничивать свою деятельность одним Сан-Франциско, а требуется вырваться за его пределы и двинуться дальше — в Гонконг, Китай, Индию, Россию…

Случайно он увидел собственное отражение в одной из витрин и понял, что все еще остается простым китайским крестьянином. Образованным, преуспевающим китайцам не было никакого смысла покидать родину, поэтому в Америку бежали лишь самые бедные и неустроенные люди в надежде получить работу на строительстве железных дорог, в прачечных или ресторанах. Те, у кого в голове копошились кое-какие мысли, при удачном повороте событий могли стать торговцами, похожими на него самого. Но и в подобном случае им постоянно приходилось идти на риск, и их жизнь оставалась беспокойной, полной трудов и трудностей. Причем трудности и опасности далеко не всегда приходили со стороны «белых дьяволов», или просто — белых. Поднявшимся хоть на одну ступень вверх по социальной лестнице в местном китайском сообществе постоянно угрожали зависть и недоброжелательство со стороны своих же земляков. Значительную и постоянную опасность представляли разного толка бандиты и налетчики, которых было хоть пруд пруди в китайском квартале. Определенная часть китайского купечества твердо стояла на ногах лишь благодаря тому, что их поддерживали большие группы родственников, вернее сказать, кланы, которые изо всех сил старались помочь своему патрону в надежде, что если преуспеет он, то и рядовым членам клана перепадет кое-что. Но у Лаи Цина не было ни семьи, ни родственников в Сан-Франциско. Одна лишь Фрэнси. Он вновь задумался о ней, неторопливо бредя домой, и думал долго, пока вдруг не понял, что если Фрэнси превратится в равноправного партнера и войдет в дело, то он сможет переиграть всех своих конкурентов. Если Фрэнси будет стоять во главе компании, он получит возможность покупать землю, недвижимость и заниматься другими делами, которыми китайцам по существовавшему закону заниматься не полагалось, причем не только в китайском квартале, но и по всей Америке. Рядом с Фрэнси он стал бы куда более могущественным, чем любой из китайских купцов.

Позже, уже лежа без сна на матрасе, он решил, что более всего ему недостает образованности. Только человек, обладающий тремя великими составляющими успеха — умом, деньгами и образованием, может рассчитывать на то, что, вернувшись в один прекрасный день в родную деревушку на берегу Янцзы, он станет предметом гордости и поклонения своих односельчан и примером того, как сын ничтожной рабыни может превратиться по воле богов в существо иного, высшего порядка. Ему хотелось — если такой день настанет — построить в деревне храм в честь своей матери, «муй-цай» Лилин, и ее умерших в детском возрасте детей, чтобы их души, наконец, обрели пристанище. И еще он хотел поднести будущее богатство в дар Фрэнси и ребенку, которого она теперь ожидала.

Ну а пока он мог лишь подарить ей собаку, о которой Фрэнси давно мечтала. Он уже присмотрел двух крупных щенков песочного цвета с добрыми золотисто-карими глазами и ждал лишь возможности доставить их по назначению. Лаи Цин пытался уверить себя, что не собрался до сих пор навестить Фрэнси из-за боязни ее обеспокоить. На самом деле существовала и другая причина, почему он оттягивал свой визит на ранчо — дело в том, что ему уже довелось побывать в тех местах много лет назад, и он боялся, что возвращение на ранчо Де Сото разбудит полузабытые, но оттого не менее горькие воспоминания.

И все же Лаи Цин собрался ехать.

Специально для этой поездки он прикупил себе новую одежду, чтобы Фрэнси не пришлось стыдиться его невзрачного вида: длинную темно-синюю шелковую робу, черную стеганую куртку тоже из шелка и круглую шляпу с пуговицей, обтянутой щелком в центре. Волосы Лаи Цина были заплетены в косу, на плече, как обычно, у него висела неизменная соломенная корзина, а впереди бежали два щенка на кожаных поводках. В таком виде однажды утром Лаи Цин отправился в порт, где, немного нервничая, купил билет на паром. Он был настолько погружен в свои мысли, что не замечал, как пассажиры на пароме обменивались улыбками, глядя на его экзотическую наружность.

Привычные страхи никак не оставляли его, и пока Зокко вез его в пролетке на ранчо, Лаи Цин пытался успокоиться, внушая себе, что он стал уважаемым купцом и скоро у него будет достаточно денег, чтобы уплатить полностью пять процентов достопочтенному старейшине. Он говорил себе, что о Прошлом необходимо забыть, но его воспоминания были подобны раскаленному углю и жгли сердце все сильней и сильней по мере того, как они приближались к ранчо и перед глазами Лаи Цина и Зокко разворачивалась во всей красе знакомая долина.

Фрэнси выбежала на порог, чтобы встретить дорогого гостя. Она была, что называется, на сносях, и его глаза потемнели от нежности к ней. Он подумал, что она сама еще дитя — щеки у нее порозовели от свежего воздуха, а волосы совсем по-девчачьи нависали челкой надо лбом. Фрэнси от души хохотала над неуклюжими щенками, запутавшими ноги Лаи Цина своими поводками.

— Целых два щенка, Лаи Цин, — радостно воскликнула она.

— Сучка и кобелек. Надеюсь, со временем они станут родоначальниками целого семейства. Думаю, тебе они понравятся.

Фрэнси снова счастливо рассмеялась.

— Я назову их Герцог и Герцогиня — в память о Принцессе. Да, кстати, теперь мне есть что тебе предложить, — гордо произнесла она — Войди. Мой дом — твой дом, Лаи Цин. Это наш дом.

Она провела его по просто обставленным комнатам, в которых, как успел заметить Лаи Цин, не было ни одной сколько-нибудь ценной вещи — ни драгоценных шелковых ковров, ни мозаик из нефрита и жада, ни картин со скульптурами, которые во множестве украшали обитель достопочтенного старейшины. Но, тем не менее, маленький домик просто лучился теплом и уютом, как ни одно жилище из всех, где Лаи Цин когда-либо бывал.

Улыбающаяся Энни появилась из кухни, чтобы поприветствовать китайца. Она приготовила роскошный обед в честь его приезда, и они все вместе уселись за длинный сосновый кухонный стол, чтобы отведать томатного супа, приготовленного из выращенных своими руками помидоров, свежей рыбы, только что выловленной в реке, овощей с собственного огорода и яблочного пирога со сливками. Яблоки еще недавно украшали яблоню в саду, а сливки были получены из молока коровы, которую они уже успели завести. И хотя Лаи Цин в жизни не пробовал такой еды, он вежливо улыбнулся и сказал, что это очень хороший обед на западный манер.

После обеда все расселись у огня, и Энни с любопытством посмотрела на Лаи Цина. Она заметила, что новая одежда висела на его худом теле, как на вешалке, лицо с выдающимися скулами тоже выглядело исхудавшим, но в нем угадывалась скрытая сила сжатой стальной пружины, и, как правильно догадалась Энни, сила эта вырабатывалась годами испытаний. Фрэнси как-то призналась подруге, что боится расспрашивать Лаи Цина о прошлой жизни, но Энни не была столь щепетильна. Сбросив туфли, она протянула ноги в толстых шерстяных чулках к огню и, потирая одну о другую, внезапно попросила:

— Расскажи нам, что привело тебя в Америку, Лаи Цин. Лаи Цин помолчал, собираясь с мыслями. За окном стояла непроглядная темень, и стекло сотрясалось от порывов холодного ветра. Он оглядел маленькую уютную гостиную, освещенную огнем камина, и подумал о том, что никогда прежде не понимал, насколько могут быть теплыми и располагающими к беседе обстановка уютного жилья и компания друзей — людей, которых он любил и которые, он знал, любили его. Его сердце переполняли сильные добрые чувства, хотя он и начал рассказ в своей излюбленной бесстрастной манере.

— Мои дорогие друзья. До сих пор вы рассказывали мне откровенно и без утайки о своей жизни. Я — иностранец, человек другой расы и культуры, поэтому вы имеете полное право проявить любопытство на мой счет. Я расскажу вам, как я попал в Америку.

Женщины затаили дыхание. В камине с шумом рухнуло прогоревшее бревно, разбросав вокруг себя множество крохотных искорок. Щенки заворочались на коврике. Через некоторое время Лаи Цин продолжил:

— Там, где я когда-то жил, в провинции Ан-Вей на берегу Янцзы, деревенскому помещику принадлежало все: земля и дома на ней, пруды и утки, которые в них плескались, рисовые посевы и плантации шелковичных деревьев. Все мы, крестьяне, также принадлежали ему. Мой отец занимал должность смотрителя за утками помещика, которые чрезвычайно ценились за их вкусное мясо. Время от времени помещик посылал уток в город, чтобы там их закололи и продали на рынке. Моя сестра и я занимались тем, что сопровождали к берегу реки утиное стадо, предназначенное к продаже. Чтобы утки не разбежались, мы вооружались длинными хворостинами и подгоняли отставших, но ни в коем случае не должны были наносить дорогой птице вред. Мей-Линг и я Жалели бедных птичек и думали иногда, догадываются ли утки о том, какая судьба их ожидает, поскольку время от времени они начинали возбужденно крякать и даже пытались улететь. Но крылья у них были подрезаны, и они только беспомощно били ими о землю, продолжая двигаться в нужном рам направлении навстречу Великой реке и своей судьбе.

Мягкосердечная Мей-Линг обычно принималась плакать, когда мы добирались до берега. Из всех уток всегда находилась одна, которая заметно отличалась от прочих. Мей-Линг брала полюбившуюся ей птичку на руки и гладила ее по перышкам, шепча слова успокоения и одобрения. После этого мы печально выпускали уток в желтые воды Великой реки.

Но худшее было еще впереди. Вымотанные длинным переходом от деревни до берега усталые утки должны были плыть до самого Нанкина — а это не менее ста миль. Наши глаза наполнялись слезами, когда мы следили за тем, как они отправляются в последнее путешествие, подгоняемые людьми на сампанах, которые плыли по бокам, сзади и впереди стаи, не давая уткам изменить курс и улизнуть от надсмотрщиков. А сзади тоже плыла лодка, и птицам приходилось выбиваться из сил, чтобы не попасть под ее тяжелый нос. Остановок на отдых также не предвиделось, только с наступлением ночи уток выводили на берег, но рано утром они снова оказывались в реке и плыли до Нанкина, чтобы там встретить свою печальную участь.

Мой отец всегда отправлялся в Нанкин в одиночку. За все Эти годы он ни разу не попросил кого-нибудь сопровождать его. Но вот однажды он сообщил нам с сестрой, что на этот раз возьмет нас с собой в путешествие. Мне тогда исполнилось девять лет, а Мей-Линг — тринадцать. Она походила на нашу мать и была хорошенькая — волосы доходили у нее до поясницы, но она носила их, собирая на затылке в хвостик, как делали многие девочки ее возраста. Высокая прическа полагалась только замужним женщинам. Хотя Мей-Линг много и тяжело работала, она сохранила природную веселость и умела находить радость и в мелочах. Она была, что называется, «нежная душа» и имела трепетное и доброе сердце. Она смеялась и шутила по любому поводу: над собакой, гоняющейся во дворе за своим хвостом, над буйволом, которого сама же украшала водяными лилиями… Она восторгалась мотком обыкновенных красных ниток, подаренных ей соседкой, чтобы было чем перевязать волосы. Наши курточки и брюки были сшиты из самой дешевой бумажной ткани белого и голубого цветов, и в них мы ходили до самых зимних холодов. С наступлением зимы мы получали более теплые куртки, поношенные до невозможности, обычно это были вещи старших братьев, из которых они выросли.

Когда мы наконец отправились в путешествие по реке, то плыли не в одной сампане с отцом, а в маленькой лодочке, и должны были следить за тем, чтобы утки не разбредались в разные стороны. Это было даже и неплохо, поскольку, находясь в удалении от отца, мы лишали его возможности нас ругать и награждать подзатыльниками.

По реке шел большой поток грузов, и в нижнем течении лодки, джонки и сампаны попадались все чаще и чаще. Тогда я впервые увидел белые пароходы под иностранными флагами, большие джонки, перевозящие соль, и огромные деревянные плоты, на которых жили семьями люди. Но глаза Мей-Линг по-прежнему были красными и припухшими от слез, до того ей было жаль бедных маленьких уточек.

До этого путешествия весь наш мир ограничивался родной деревней. Мы никогда не видели города и были поражены видом сотен судов и кораблей, выстроившихся в ряд по реке неподалеку от Нанкина. В городе нас напугали оживленное уличное движение и толпы спешащих людей. Тележки, запряженные мулами, тащили огромные мешки, едва ли не большие по размерам, чем сами животные. Мы, нервные и испуганные, боязливо гнали наше утиное стадо, направляясь к месту последнего пристанища наших пернатых друзей. Кругом сновали кули, которые несли на бамбуковых шестах тяжелые корзины с грузом и норовили притиснуть нас с сестрой к обочине. Время от времени толпу прорезали носилки, на которых восседал дородный купец, а носильщики оглашали улицу предупредительными криками.

Мей-Линг внезапно остановилась, чтобы подивиться на роскошную даму, одетую в платье из желтого шелка и стеганый шелковый жакет. Лицо женщины было покрыто белилами и раскрашено румянами и помадой, а черные волосы украшены подвесками из жада. Мы было решили, что перед нами родственница императора, поскольку только приближенные ко двору имели право носить желтый цвет. Я и Мей-Линг едва не задохнулись от восторга, рассматривая ее крошечные перебинтованные ступни, которые она продемонстрировала, выбираясь из носилок и направляясь в магазин, торгующий дорогими шелками всех цветов радуги, — изумрудно-зелеными и индиго, золотистыми и алыми. Потом мы едва не натолкнулись на человека, который выскочил прямо на нас из-за угла, ударяя в огромный гонг. За ним бежал человек со связанными руками, который оказался жуликом. За жуликом, в свою очередь, поспешал заплечных дел мастер, который с каждым ударом гонга хлестал по обнаженной спине вора пучком тонких бамбуковых прутьев.

Нас совершенно ошеломили прилавки, заваленные грудами всевозможных съестных припасов и продуктов, о существовании которых мы даже не подозревали: бутылочками рисовой водки различных сортов, пузатыми сосудами со специями и маслами и пастой из семян лотоса. Мы глазели на храмы, раскрашенные алым, зеленым и золотым, на барельефы в виде позолоченных львов, серебряные светильники и огромные толпы молящихся. Наше обоняние ласкал душистый дым сотен и сотен ароматических палочек, и мы притихли, подавленные осознанием окружавших нас богатств и собственной нищеты. Наши бедные деревенские головенки были переполнены разнообразнейшими городскими впечатлениями, запахами и звуками, но мы, тем не менее, не переставали оплакивать судьбу наших маленьких усталых уточек, поскольку все ближе и ближе подходили к обшитому деревом загону, где должны были их оставить. Здесь Ки Чанг-Фен получил причитающиеся ему деньги и велел нам возвращаться на сампан и ждать его там.

Мей-Линг все еще всхлипывала, а я напомнил ему, что мы ничего не ели, начиная с раннего утра, а сейчас уже было пять вечера. С ворчанием он извлек из кошелька несколько мелких монет и позволил сходить в ближайшую чайную и купить маленькую миску риса на двоих. Мы в восторге помчались по улице, пытаясь отыскать чайную подешевле. До этого дня нам с сестрой не приходилось бывать в чайной. Для нас это было величайшим событием, и мы даже стали чуточку лучше относиться к нашему отцу за то, что он предоставил нам возможность получить новые впечатления. Но на выданные стариком деньги мы смогли купить лишь миску соленой кукурузной размазни.

Тем не менее, нам этого хватило, чтобы на время приглушить голод, и мы отправились бродить по улицам, взявшись за руки и заглядывая в торговые ряды, где продавали изделия из металла, в другом месте — только из серебра, а рядом — только овощи или живую рыбу. Надо сказать, что нас сильно пугали напористые, громогласные и нагловатые, на наш взгляд, горожане. За целый день впечатлений у нас скопилось более чем достаточно, поэтому, вернувшись на берег реки, мы едва переставляли ноги от усталости. Мы разыскали наш маленький сампан, свернулись на нем клубочками и сразу же заснули и видели во сне бедных наших уточек.

Часа через два меня разбудил пронзительный голос кули, который тряс меня за плечо и кричал мне прямо в ухо, что отец велел нам возвращаться к нему. Мей-Линг он разбудил подобным же образом, и мы подчинились и послушно побрели за ним, хотя мне и показался странным взгляд, которым он нас окинул.

Уже стояла ночь, и наш путь освещали только время от времени попадавшиеся по дороге масляные фонари. Мы с сестрой шли, взявшись за руки от страха, и временами оглядываясь назад. Ароматические палочки, зажигаемые по ночам, чтобы умилостивить божка, охраняющего домашний очаг, горели рядом с каждой дверью, и их сильный запах частично заглушал ужасную вонь, поднимавшуюся из сточных канав и выгребных ям. Зловещего вида кули — наш проводник — уверенно пробирался по лабиринту узеньких улиц и вел нас за собой. Наконец мы остановились на небольшой площади.

На углу в тусклом свете фонаря собралась кучка мужчин, и среди них стоял наш отец. Он о чем-то договаривался с жирным плосколицым типом, одетым в черный халат и круглую шляпу с пуговицей в центре. У мужчины были длинные висячие усы, а узкие глазенки хитро поблескивали. Он с самого начала показался мне неприятным. Отец что-то сказал длинноусому, и тот, повернувшись, смерил нас взглядом. Его хитрые глазки долгое время пристально рассматривали Мей-Линг, начиная с хвостика волос у нее на голове, кончая носками поношенных матерчатых туфель. От его внимательного взгляда она вздрогнула и до слез покраснела. Тот пожал плечами и снова что-то сказал моему отцу, который, быстро жестикулируя, принялся яростно с ним спорить. Мы, дети, с удивлением наблюдали эту загадочную сцену.

Я обратил внимание на небольшой помост, воздвигнутый на углу площади, и испуганную стайку девушек на нем, которых я сначала не заметил. Мужчины, толпившиеся на площади, с наглым видом поглядывали на девушек, посмеивались над ними, а некоторые даже подходили к помосту и беззастенчиво мяли им груди или касались других интимных мест.

Я в ужасе вцепился в руку Мей-Линг. Ей было всего тринадцать лет, она была еще совсем ребенок, и уж ни у кого не повернулся бы язык назвать ее женщиной. Но, несмотря на возраст, она изо всех сил работала на моего отца, и тот знал, что очень скоро ему придется отсчитать кругленькую сумму в качестве ее приданого. Однако старшие сыновья старика скоро тоже должны были обзавестись семьями, и ему пришлось бы раскошеливаться им на свадьбу. Если бы он смог выгодно продать Мей-Линг, ему не пришлось бы кормить ее и выделять приданое, а, кроме того, хватило бы и на свадьбу сыновьям.

Мы посмотрели с Мей-Линг друг на друга и все поняли. Она побледнела, и ее большие темные глаза расширились от ужаса. Я быстро взглянул на отца, который все еще торговался с длинноусым. Крепко схватив сестренку за руку, я быстро проговорил:

— Бежим отсюда, Мей-Линг. Бежим вместе со мной. Изо всех сил!

Незамеченные, мы тихо ускользнули с площади и помчались во весь дух, подскальзываясь на каждой грязи и спотыкаясь о булыжники и груды мусора, разбросанные тут и там. Мы бежали долго, плутая по незнакомым аллеям и улицам, пока не начали хватать воздух широко открытыми ртами, а сердца наши, казалось, вот-вот выпрыгнут из груди. Мы остановились, абсолютно выбившись из сил, и шумно дышали, прислонившись к стене.

— Побежали, — наконец снова сказал я, взяв ее за руку, и мы снова понеслись через ночь, неведомо куда, лишь бы подальше от этой ужасной площади и гадких людей, торгующих живыми девушками.

Под конец мы выбрались на широкую улицу, которую я узнал, поскольку мы бродили по ней утром, и нашел дорогу к набережной. Мы впрыгнули, как горные козлики, на борт нашего маленького сампана и, оттолкнувшись от берега, изо всех сил принялись грести вниз по реке. Мы были похожи на уток, удиравших от безжалостных людей, и не имели представления, куда мы направляемся. Во всем огромном мире мы хорошо знали лишь нашу деревушку и домик, в котором жили. У нас не было денег и никаких мыслей по поводу того, что делать дальше.

Всю ночь мы гребли, как сумасшедшие, и на рассвете, усталые и измочаленные, как все те же утки, пристали к берегу и легли спать. Когда через несколько часов мы проснулись, нас терзал сильный голод, а тело болело по-прежнему, словно мы и не отдыхали. Мы спрятали нашу лодочку в камышах и двинулись вперед по едва заметной тропинке, которая привела нас в какую-то деревню. Однако местные крестьяне просто отворачивались от нас, когда мы просили о подаянии — горстке риса или куске лепешки. Мы пошли дальше, по-прежнему не зная, куда держим путь. И вдруг оказались перед воротами маленького даоистского монастыря, который стоял на берегу бурного и чистого ручья, по-видимому стекавшего с горы.

Молодой монах в оранжевой робе, склонив бритую наголо голову, приветствовал нас, и мы, поклонившись в ответ, поведали ему о своих приключениях. Было видно по его глазам, что ему стало жаль нас, и он предложил нам войти и отведать вместе с братьями скудную монастырскую пищу.

Нам досталось немного, поскольку нищие монахи жили исключительно за счет добровольных приношений крестьян из окружающих деревень, тем не менее, жидкая рисовая каша показалась нам пищей богов после перенесенных волнений и голода. Ночь же мы провели на спальных матрасиках в бедной, но чистой келье и чувствовали себя среди друзей-монахов в полной безопасности. Как оказалось, эта спокойная ночь была последней из ожидавших нас впереди.

На следующее утро, позавтракав мисочкой риса, мы продолжили наше путешествие неведомо куда, сопровождаемые добрыми пожеланиями и молитвами, на которые братья-монахи не поскупились.

По дороге мы долго разговаривали с сестрой и пришли к выводу, что нам следует отправиться по реке на нашей лодке до следующего города, а может быть, даже до самого Шанхая, где мы постараемся найти работу. Мы дошли до места, где оставили лодочку, когда уже начало темнеть, и не заметили джонку под черным парусом, стоявшую на якоре за поворотом реки и скрытую в темноте надвигающейся ночи. Самое же страшное — мы не заметили людей с ножами в зубах, которые прятались в камышах. Они неожиданно напали на нас и, зажав нам рты, даже не дали возможности кричать. Наши враги прекрасно знали, что мы не могли далеко уйти, они пустились за нами в погоню и, обнаружив наш сампан, устроили засаду, спокойно дожидаясь нашего возвращения.

Буквально через минуту мы оказались на джонке лицом к лицу с нашим отцом Ки Чанг-Феном и жирным узкоглазым работорговцем. Тот разразился смехом, увидев нас.

— У этой девчонки есть мужество, — сказал он отцу и ущипнул Мей-Линг за попку, проверяя, стоит ли она тех денег, которые запросил старик. — С другой стороны, — задумчиво произнес он, — у нее нет даже и намека на груди, так, какие-то прыщики. Это, конечно, скажется на цене.

Я невольно посмотрел на Мей-Линг — голова ее безвольно упала на грудь, а щеки пылали от стыда, в то время как отец и длинноусый обсуждали ее тело.

— Сколько ты дашь за нее, наконец? — спросил наш папаша, которого, по-видимому, утомила перебранка.

— Из мальчишки выйдет со временем неплохой слуга, — заявил жирный китаец, важно сложив руки на груди и не переставая разглядывать нас, как скот в стойле. — Даю за обоих триста юаней, и не больше. По рукам?

Я посмотрел в глаза отцу и не увидел в них ничего, кроме всепоглощающей жадности.

— Ну что, — осведомился работорговец, — берешь деньги или нет? Предупреждаю, что я не добавлю больше ни единого юаня. — И он с подчеркнутым равнодушием отвернулся от отца.

Ки Чанг-Фен глубоко вздохнул, и я подумал, что он, должно быть, в этот момент размышляет о сорока юанях, которые заплатил за нашу мать. Отец явно боялся продешевить, подсчитывая свои убытки за все те годы, в течение которых кормил нас с сестрой и предоставлял нам кров. В конце концов, они ударили по рукам, и с этой минуты Ки Мей-Линг и Ки Лаи Цин стали собственностью противного жирного китайца.

На нас надели ножные кандалы, чтобы мы не смогли улизнуть, и мы поплыли на джонке обратно в Нанкин, где должны были пересесть на корабль нашего нового хозяина. Когда я переступал люк трюма, то оглянулся в последний раз, но поблизости уже и духа не было нашего любвеобильного родителя.

И вот нас заперли в зловонном трюме. Я не знаю, сколько времени мы там оставались в одиночестве, прикованные друг к другу, с опаской прислушиваясь к писку крыс, носившихся по трюму, предаваясь невеселым размышлениям о нашей дальнейшей судьбе.

Наконец крышка трюма поднялась, и сверху хлынул чистый воздух раннего утра. Затем показалась голова кули, который спустил нам на веревке корзину с миской риса, куском лепешки и небольшим сосудом с водой. Страх-страхом, но мы набросились на еду, как изголодавшиеся кролики, торопливо запихивая пищу в рот руками из опасения, что ее у нас вот-вот отберут, а также с жадностью втягивали в себя свежий речной воздух. Но вот в отверстии трюма вновь появилась голова кули, крышка захлопнулась, и мы опять оказались в темноте.

Через несколько дней плавания крышка люка вновь поднялась, вниз была спущена лестница, и мы наконец выбрались на палубу. Ножные кандалы врезались в ноги и причиняли боль при малейшем движении. Глаза привыкли к темноте, и яркий солнечный свет буквально ослепил нас. К нашему удивлению, с нас сняли цепи и позволили зайти в закуток на палубе и немного помыться. Окончив нехитрый туалет, мы с нетерпением ждали, что будет дальше, но за нами никто не приходил.

Время тянулось медленно. В сумерках джонка пристала к берегу. Уже настала ночь, и на небе появилась луна, а за нами все еще никто не пришел. Внезапно появился работорговец. Он расхохотался, увидев нас, несчастных детей, сидевших, скорчившись, на полу. Потом он схватил Мей-Линг за хвостик на голове и рывком поднял ее на ноги. Я пытался защитить сестру и бросился на хозяина, но тот отшвырнул меня одним движением, словно надоедливое насекомое, прямо в руки матроса, который оттащил меня в сторону. А длинноусый за волосы поволок упирающуюся девочку к себе в каюту.

Матрос склонился надо мной, угрожающе поигрывая ножом, и мне ничего другого не оставалось, как смириться. В ушах у меня по-прежнему звучали крики сестры, я пытался отогнать их, но Мей-Линг продолжала кричать громко и отчаянно, и я понял, что крики доносятся из каюты, где жирный негодяй заперся с ней…

Лаи Цин закрыл лицо руками и молча замер, словно не в силах рассказывать дальше, но через некоторое время продолжил свое грустное повествование.

— Я ждал очень долго, но Мей-Линг не возвращалась. Время от времени матрос отводил меня в трюм и сажал на цепь. Когда он захлопывал крышку трюма, я оставался один на один со своими невеселыми мыслями в абсолютной темноте. Так дни проходили за днями. Иногда мне спускали на веревке немного воды и риса, но большей частью я проводил время в одиночестве, голодный и напуганный темнотой.

Казалась, прошла целая вечность, но как-то раз я услышал звуки снаружи и понял, что джонка пристала к берегу в каком-то большом порту, и догадался, что это Шанхай. Может быть, хоть сейчас я смогу увидеть Мей-Линг. Распахнулась крышка трюма, и в четырехугольном проеме черным силуэтом на фоне серого неба вновь появилась голова кули. Он спустил лестницу, и я поднялся на палубу, стараясь как можно глубже вдохнуть свежий солоноватый морской воздух и щурясь от яркого света. Когда глаза немного привыкли к солнцу, я огляделся вокруг, пытаясь обнаружить хотя бы малейшие следы присутствия моей сестры на борту. На палубе кишели матросы, снимая паруса и возясь со снастями. Кули посмотрел на цепи, стягивающие мои лодыжки, и я уловил жалость в его взгляде — должно быть, я выглядел слишком жалко. В конце концов, я был не более чем мальчишкой девяти лет от роду, таким же бедным, как и он сам. Какой вред я мог причинить окружающим? Кули пожал плечами, снял с меня кандалы и засунул их под бухту манильского троса. Таким образом, он дал мне понять, что я могу оставаться на палубе и хотя бы относительно свободно перемещаться в пределах судна.

Минуту спустя я заметил, как хозяин, с осторожностью спустившись по трапу, уселся в ожидавшего его на пристани рикшу. Я подождал, пока рикша отъедет, и, стараясь не попадаться на глаза членам команды, проскользнул в каюту хозяина в надежде найти там Мей-Линг или хотя бы следы ее присутствия. Но ее не оказалось ни в каюте, ни в крошечном закутке рядом с ней. Я выбрался на палубу и обшарил джонку от киля до клотика. Я знал, что, заплатив за Мей-Линг кругленькую сумму, хозяин вряд ли убьет ее или выбросит за борт на поживу акулам, прежде чем она принесет ему ожидаемую прибыль. Скорее всего, ее отправили с корабля на сушу, как только судно причалило к берегу, возможно, для того, чтобы она присоединилась к другим девушкам, предназначенным для продажи. Тогда я очень осторожно вместе с матросами, спешившими на берег, спустился по трапу и последовал за ними в надежде, что они приведут меня к торговцу живым товаром, а значит, и к Мей-Линг. Но те быстренько свернули в узкую улочку, где, судя по запаху, располагались опиекурильни, а также предлагали свои услуги дешевые портовые шлюхи. Вряд ли мне удалось бы найти там хозяина и сестру.

Я побрел прочь, не разбирая дороги, и болтался по городу целый день до тех пор, пока не стали болеть ноги. Время от времени я останавливался и спрашивал у прохожих, не знают ли они, где торгуют девушками, но те лишь смотрели на меня с недоумением и торопились пройти мимо. Наступила ночь, и я оказался один-одинешенек, затерянный в пугающем меня городе, без денег и в полном отчаянии. Я присел на корточки в одной из темных аллей и дал волю слезам. Я понял, что больше никогда не увижу Мей-Линг.

Прошло несколько дней. Я слонялся по городу, выпрашивая милостыню, и горячо благодарил жителей даже за самое ничтожное подношение. Подобно привидению — тощему и бессловесному, я отирался рядом с местами, где мне могли подать хотя бы рисинку. Заодно я слушал разговоры прохожих и посетителей чайных, из которых уяснил себе, что жизнь в Китае бедна и неимоверно тяжела, зато люди, отправившиеся далеко за океан в сказочную Америку, гребут деньги лопатой, особенно если им повезет и они попадут в Калифорнию, где недавно открыли богатейшие залежи золота. Говорили, что люди, живущие в Америке, копают землю и достают золото и серебро. Говорили также, что они, американцы, строят дороги и открывают новые предприятия. Китайцы не только живут в Америке, как короли, но еще имеют возможность отсылать домой астрономические суммы, на которые прекрасно существуют их престарелые родители, жены и дети. Люди из Той-Шаня становятся все богаче и богаче, покачивали завистливо головами состоятельные шанхайцы, с аппетитом уплетая свиную поджарку и боты с вкуснейшей подливой, о которых я даже и мечтать не смел. Богатство для меня всегда означало сытый желудок и матрас для отдыха во время сна, но я стал задумываться об их словах. Мей-Линг была для меня потеряна, семьи я не имел. Почему бы мне не присоединиться к богачам из Той-Шаня, процветающим в Америке?

Я вернулся в порт и, осторожно выспрашивая моряков и грузчиков, обнаружил корабль, который должен был на следующий день отплыть в Сиэтл. Это было небольшое потрепанное непогодой и волнами всех морей паровое суденышко. Матросы, больше смахивавшие на пиратов, стояли вдоль борта у ограждений, поплевывая в воду и покуривая трубки. Все они были грязны и развязны и весьма мне не понравились, но этот пароходишко был единственный, который отправлялся завтра прямо к золотым копям Америки. Я решил, что любой ценой проберусь на борт. Я храбро подошел к трапу и спросил, не нужен ли им помощник на все руки. Те посмеялись над несчастным заморышем, но, тем не менее, проводили меня к капитану — толстому американцу в белой форме, обильно украшенной золотым шитьем, и в белой фуражке, обшитой золотыми галунами. В кулаке он сжимал горлышко бутылки с виски, к которой время от времени прикладывался. Узнав о том, что я хотел бы стать членом его команды, капитан, как и все прочие, расхохотался.

— Понятное дело, сынок, — сквозь смех с трудом проговорил он, и его толстый живот заколыхался. — Что ж, одним больше, одним меньше… Но тебе придется работать как следует, даром я никого кормить не стану.

О жалованье американец даже не вспомнил, но мне-то и нужно было всего немного пищи, а уж когда я доберусь до Америки, думал я, я найду работу и буду зарабатывать деньги, как и все люди из Той-Шаня, копаясь в знаменитой Золотой горе.

Корабль отплыл на рассвете, и хотя я был очень занят на уборке снастей, тем не менее, я бросил прощальный взгляд на исчезающий берег земли, называющийся Китаем, и преклонил колена на заплеванной грязной палубе, совершив девять глубочайших поклонов в память о моей матери Лилин и моей сестры Мей-Линг. Затем я обратил лицо в сторону океана и стал ждать, когда покажется Америка.

Огонь в камине стал затухать, окрасив внимательные лица Энни и Фрэнси в малиновые тона. А Лаи Цин после паузы проговорил:

— Все, что случилось потом, — тема другого рассказа. Он поднялся со своего стула и вежливо поклонился слушательницам:

— А теперь Лаи Цин просит вас выказать внимание к его телесным немощам — он устал в дороге и, с вашего разрешения, отправится спать. Но прежде чем удалиться, я хочу поблагодарить вас за понимание и дружелюбие. Мне не случалось раньше коротать вечер в обстановке истинного тепла, равно как не приходилось ощущать подлинную заинтересованность в моей скромной особе. Сегодня жизнь вашего друга обогатилась новым опытом, и я благодарен вам за это.

И китаец, еще раз вежливо поклонившись, покинул комнату. Фрэнси и Энни еще некоторое время сидели неподвижно, сохраняя молчание, погруженные в собственные мысли.

— А мне казалось, что моя жизнь была тяжкой и несправедливой ко мне, — наконец тихо сказала Энни. — Теперь мне стыдно за себя, ведь по сравнению с жизнью Лаи Цина моя кажется безоблачной. У меня всегда были крыша над головой, достаточно еды, одежды и всего прочего.

— Но, как и у него, у нас не было того, что не купишь ни за какие деньги — любви и дружбы, — проговорила Фрэнси.

Уже позже, лежа в постели без сна и перебирая в памяти рассказ Лаи Цина, Фрэнси сложила руки над животом, в котором бил ножками младенец, готовый вот-вот появиться на свет, и поклялась, что ее еще не рожденное дитя никогда не будет ощущать недостатка в любви и ласке.

Глава 22

На следующее утро Лаи Цин посвятил Фрэнси в свои планы.

— Другие купцы уже торгуют теми же самыми товарами, что и я, — сказал он. — Мне остается снижать цены и постоянно расширять ассортимент товаров в магазинах — иначе я лишусь всех преимуществ, полученных в самом начале. В этой связи появляется необходимость ликвидировать цепь посредников и закупать товары в Шанхае и Гонконге напрямую, а также самому заниматься их транспортировкой в Америку. И не только в Сан-Франциско, но и в Нью-Йорк, Чикаго, Вашингтон. И кроме того, теперь я собираюсь закупать товары не только для китайских эмигрантов, но и более дорогие вещи, которые понравятся и белым, — драгоценные шелка из Гунана, ковры из Ирана, старинное серебро, бронзовые зеркала и старинные шкафчики из черного дерева, расписанные от руки восточные ширмы и картины, а также, разумеется, фарфор. Судьба купца зависит от того, насколько он в состоянии расширить дело. Глупо ограничиваться только поставками для своих соотечественников. Но белые не захотят вести дела с китайцем. Компания, на вывеске которой будет значиться имя Лаи Цина, обречена на провал. Но если ты станешь моим партнером, все может перемениться.

Фрэнси озадаченно посмотрела на Лаи Цина. Воистину он был человеком-загадкой. Она, разумеется, хорошо знала его, но иногда китаец и ее ставил в тупик. Вероятно, ей никогда не удастся познать всю глубину его души. Тем не менее, так сложилось, что он стал ее руководителем в этой жизни и она доверяла ему полностью. Предложение Лаи Цина стать его партнером в делах настолько обрадовало Фрэнси, что она едва сдержалась, чтобы не обнять его. Однако Лаи Цин тщательно сохранял дистанцию между ними, и Фрэнси знала, что не в ее силах нарушить это негласное соглашение.

— Для меня будет большой честью стать твоим партнером, Лаи Цин, — просто сказала она.

В тот же вечер после ужина, когда ветер завывал в окне, как голодный волк, и сотрясал довольно шаткое деревянное строение, Лаи Цин продолжил свой рассказ.

Он поведал им, что лишь через пару дней после того, как корабль вышел в море, он понял, что корабль нагружен не чаем, как ему казалось, а людьми.

— Трюм был заполнен, словно сельдями в бочке, китайскими кули, плывшими, как и я сам, в волшебную страну, где есть Золотая гора — в Америку, — с грустной улыбкой произнес он. — Ни у кого из них не было въездных документов, и все они заплатили капитану большие деньги, чтобы он переправил их в Соединенные Штаты. Через определенное время им разрешили появляться на палубе, и они, счастливые, что выбрались из вонючего трюма, разложили на палубе свои пожитки: травяные матрасы, стеганые одеяла, ящички для хранения еще не заработанных денег и драгоценностей и, конечно же, неизбежные карты и кости для игры в маджонг. Они возжигали ароматические палочки и молились богам, играли во всевозможные азартные игры, отрываясь от карт или фишек только для того, чтобы заправиться скудной порцией риса или выкурить трубочку опиума. Время от времени, впрочем, они заваливались спать, независимо от времени суток.

В перерывах между выполнением своих многочисленных прямых обязанностей — постоянной беготней от камбуза до мостика, когда я носил капитану напитки и пищу, чистил его одежду и обувь и драил каюту — мне еще приходилось помогать корабельному коку, мыть тарелки и миски, временами подкидывать в топку уголь, скрести палубу и ухитряться при этом не попасть матросам под пьяную руку. Но я все время наблюдал за игрой взрослых на палубе. К тому времени я уже умел играть в маджонг, а на корабле изучил эту игру досконально. Я научился также играть в фан-тан, игру, в которую за неимением фишек играли с помощью фасолин, и в пан-гау — вид китайского домино. Кроме того, мне удалось освоить сложные карточные игры, и я скоро понял, что смогу выигрывать. Единственное — у меня совершенно не было денег, а без них нечего садиться за игру.

Когда наш корабль неожиданно попал в тайфун, поднялась паника, и все стали спасаться, кто как мог. Кули, которые раньше бездельничали на палубе, матросы загнали назад, в трюмы, и наглухо задраили люки. Капитан, как скала, Стоял у штурвала на мостике, ругаясь на чем свет стоит и по-прежнему потягивая виски. Несчастное судно то взлетало, подобно пробке, на пенной вершине огромной волны, то низвергалось вместе с ней в темные пучины океана, казалось, только для того, чтобы вновь выскочить на поверхность и быть подхваченным новой гигантской волной. Перепуганные матросы попрятались в ожидании неизбежной судьбы. Они орали столь же громко, как и запертые в трюме китайцы. Но крики и вопли перепуганных людей перекрывала громоподобная ругань, доносившаяся с капитанского мостика. Я сидел, скорчившись, рядом с ним и всякий раз, когда бутылка, в которой капитан черпал доблесть, пустела, протягивал ему новую. Более всего он проклинал матросов, которых не оказывалось, когда появлялась нужда выполнить ту или иную команду. От злости он даже ударил меня по голове, и я растянулся на мостике, пролив часть его драгоценного виски. Я был настолько испуган разгулявшейся стихией, что даже не почувствовал боли. Я знал, что капитан — единственное существо, которое стоит в данный момент между мной и смертью. Капитан же разбирался в ситуации куда лучше меня и надеялся только на Бога.

К ночи тайфун успокоился, и наш корабль снова закачался на тихой волне. Матросы стали потихоньку появляться из своих убежищ, трюмы вновь были открыты, а кули выпущены из заточения. Капитан взглянул на меня, а я на него — он уже был смертельно пьян к тому времени. Он извлек нетвердой рукой из кармана серебряный доллар и вручил его мне.

— Ты только что заработал свой первый американский доллар, сынок, — заплетающимся голосом пробормотал он. — Хотел бы я сказать то же самое по поводу любой вонючки на борту этого корыта.

Нетвердой походкой он спустился с мостика, норовя ударить или пихнуть ногой всякого, кто попадался на его пути, и костеря свою команду на чем свет стоит. Матросы поглядывали на меня волками и сквозь зубы бормотали ругательства.

С тех пор я старался держаться поближе к капитану, поскольку команда стала считать меня его любимчиком и матросам ничего не стоило прихлопнуть меня как муху, а потом объявить, что, мол, мальчишку смыло за борт волной. Я разрывался между капитаном и командой и не было такой грязной или нудной работы, которую бы я не выполнял. Вдобавок ко всему на корабле вспыхнула дизентерия, и мне приходилось убирать вонючие палубу и трюмы, а ночами я помогал сбрасывать трупы умерших в море на корм акулам. Старые котлы начали давать течь, и мы ремонтировались чуть ли не в каждом порту. Так мы и шли — от порта к порту, и среди команды участились случаи дезертирства. Приходилось на место сбежавших нанимать новых, таких же не слишком надежных матросов. А кули между тем продолжали играть вовсю. Чтобы достичь побережья Калифорнии, нам понадобилось три долгих месяца, и когда на горизонте появилось побережье Соединенных Штатов, капитаном овладело торжественное молчание.

Мы обогнули скалистое побережье к северу от Сан-Франциско и взяли курс на Сиэтл. Стояла штормовая погода, не похожая, конечно, на тайфун, который нам пришлось пережить, но, тем не менее, мотавшая наш пароходик, словно скорлупку. Дождь хлестал по палубе, но, несмотря на шум дождя и ветра, мне показалось, что я различаю звуки прибоя. Я понял, что мы подошли довольно близко к берегу. Неожиданно для всех капитан приказал кули собраться на палубе. Люки трюмов открыли, и люди сгрудились наверху, дрожа от пронизывающего ветра и холодного проливного дождя. Навстречу им вышел капитан и с ним еще четверо из команды. У всех в руках были винтовки, и их угрожающий вид не сулил ничего хорошего.

— Перед вами Америка, — проорал капитан по-китайски. — Та самая Золотая гора, к которой вы все так стремились. Пора сходить на берег. — Тут он угрожающе повел стволом винтовки, но китайцы даже не пошевелились, — они были слишком поражены и напуганы. — У вас есть выбор, — продолжал рычать капитан. — Прыгайте в море, и, если вам повезет, вы достигнете суши — до берега здесь не больше двухсот ярдов. В противном случае мы перестреляем всех, а трупы сбросим в воду.

В подтверждение слов капитана матросы открыли стрельбу, и двое китайцев упали на мокрую палубу бездыханными. Тут же пинками несчастных сбросили за борт.

Я смотрел на капитана во все глаза, онемев от изумления. Эти несчастные кули, стоявшие бессловесным стадом на палубе, собирали и занимали деньги, копили и вымаливали у ближних каждую мелкую монетку, чтобы только добраться до Америки, заработать немного денег и потом снова вернуться домой, где их ожидали престарелые немощные родители, жены и дети. Все свои сбережения они вручили капитану и всю дорогу считали его своим спасителем. И вот теперь он убивал их и скидывал в разъяренный черный океан. Ему было даже наплевать, умеют ли они плавать, те счастливчики, которых не настигла пуля. Да он был самым настоящим пиратом и убийцей, и я возненавидел его с той же страстью, как до того ненавидел торговца живым товаром.

С ужасом я наблюдал, как матросы заставляли несчастных кули прыгать одного за другим за борт, заливаясь хохотом при виде их неуклюжих попыток выплыть в ледяной воде. Я достал серебряный доллар, подаренный капитаном, плюнул на него и, размахнувшись, зашвырнул далеко в воду. Если то, что происходило на моих глазах, имело отношение к Америке, к которой я стремился всем сердцем, то, значит, я жестоко ошибся, и в этой стране так же правит зло, как и в Китае.

Капитан заметил мой размашистый жест и, схватив меня с проклятиями за косу, потащил к борту.

— И ты отправляйся за ними следом, маленький китайский ублюдок, — проревел он и швырнул меня в штормовые волны.

Я сразу же глубоко погрузился в воду, но, работая изо всех сил ногами и руками, ухитрился всплыть на поверхность. Честно говоря, я плавал, как пробка, научившись этой премудрости в раннем детстве. Мне помогло, что я родился на берегу Великой реки. Сильными гребками я направил тело туда, где слышался шум прибоя. Вокруг меня плыли несколько человек, стараясь добраться до берега. В воздухе же стоял сплошной гул от криков обреченных на смерть — мало кто из кули умел плавать по-настоящему. Один за другим они тонули, а я был слишком мал и слаб, чтобы помочь им. Мне было страшно смотреть им в глаза, и я зажмурился, но шум волн, разбивающихся о скалы, предупредил меня, что следует смотреть в оба — сильная волна вполне могла расплющить мою жалкую плоть о прибрежные утесы. Океан упрямо гнал тех, кто еще не погиб, прямо на скалистый берег. Каким-то чудом мне удалось зацепиться руками и ногами за обросший мхом камень, и, когда волна отхлынула назад, я, словно обезьяна, ринулся вверх, перебираясь с одного камня на другой, повыше. Наконец я оказался на сравнительно высоком месте, где волны уже не могли меня достать. Обессилевший и разбитый, я лег на спину, разбросал руки и ноги, с усилием втягивая в себя воздух и сглатывая соленую морскую воду. Так я прибыл в Америку.

Лаи Цин посмотрел на женщин, внимавших как завороженные его страшному рассказу, и, видя, что они устали, сказал:

— Моя повесть подходит к концу. Шторм все крепчал, и ветер усиливался. Волны с грохотом обрушивались на берег, и брызги долетали до моего ненадежного убежища. Иногда в волнах мелькали голова или рука несчастного, пытавшегося обрести убежище на американской земле. Дрожа от холода и непосильного напряжения, я ждал, что, быть может, и другие доберутся до берега, но я оказался единственным китайцем, спасшимся с корабля, которым командовал дьявол в образе капитана.

Шел уже третий день с тех пор, как Лаи Цин поселился на ранчо Де Сото, а он еще ни единым словом не обмолвился о Сэмми. Он опасался, что упоминание о Сэмми и Джоше вновь растравит душевную рану Фрэнси, которая только-только стала затягиваться. Кроме того, он суеверно полагал, что имя убийцы способно накликать беду на мирное ранчо.

Когда Лаи Цин обнаружил Джоша в заброшенном доме, где скрывался Сэмми Моррис, он и его люди на носилках отнесли калеку к известному китайскому лекарю. Тот обследовал несчастного в течение нескольких дней. Вывод целителя оказался неутешительным. Он объявил, что Джош Эйсгарт более никогда не сможет ходить, говорить и видеть. Серьезная травма головы разрушила также его мозг — он ничего не понимал в окружающем мире и никого не узнавал. В сущности, он был более мертв, чем жив, и лекарь уверился, что Джош протянет не более двух недель.

Лаи Цин долго думал — рассказывать об этом Энни и Фрэнси или нет, но, в конце концов, решил, что не стоит. Дело в том, что обе женщины уже давно считали Джоша погибшим, и их боль притупилась. Тем более что Фрэнси была на сносях и ей предстояло заботиться о будущем. Но даже если бы они и увидели его, Джош все равно бы их не узнал.

Лаи Цин отвез его в небольшую больницу в горах к югу от Сан-Франциско. Это было чудесное место, все сплошь заросшее соснами и кустами шиповника. Само здание было окрашено в спокойные, нежные цвета, а рядом протекал ручей, спускавшийся с гор. Светило солнце, легкий ветер с моря шевелил светлые волосы Джоша, лежавшего в чистой удобной кровати. Прошла неделя, вторая, затем третья. Лаи Цин посещал его так часто, как только мог. Однажды он, войдя в палату, увидел, как Джош лежит, повернув голову к окну. Лаи Цин присел рядом, глядя на умирающего, который словно прислушивался к вечному шепоту океана, которого не мог видеть. Потом он глубоко вздохнул, вытянулся на своем ложе и тихо отошел в иной мир.

Монахини назвали смерть Джоша счастливым избавлением от страданий, когда после заупокойной службы Лаи Цин с их помощью похоронил страдальца во дворе крошечной церкви, находившейся по соседству. Его могилу отметили простым белым крестом, на котором было начертано его имя, и, кроме того, Лаи Цин заказал молитву по его душе в китайском храме.

Таким образом, тщательно обдумав свои действия, непосредственно касавшиеся Джоша, Лаи Цин понял, что поступил правильно. Но исповедь Сэмми Морриса, сберегающаяся в секретном кармане Лаи Цина, была подобна петарде, которой суждено в один прекрасный день взорваться.

В тот вечер Фрэнси отказалась от ужина и пожаловалась на усталость и боль в спине. Энни озабоченно посмотрела на нее. По срокам ребенок должен был появиться на свет только через несколько недель, но боли в спине свидетельствовали о том, что роды могут начаться и раньше. Она усадила Фрэнси в большое кресло у огня, обложила ее подушками, а под ноги подставила маленькую скамеечку. Сама же поспешила на кухню, чтобы приготовить подруге чай.

Фрэнси положила руки на распухший живот, но ребенок вел себя на удивление тихо.

— Иногда мне кажется, что уж лучше бы он не появлялся на свет, — печально сказала она, обращаясь к Лаи Цину. — Нет, в самом деле, какое будущее его ждет? Все будут называть его незаконнорожденным. Ни в чем не повинное дитя будет нести на себе эту печать всю жизнь, — тут Фрэнси тоскливо вздохнула. — Ему придется страдать за мой грех. И за грехи его отца.

На что Лаи Цин сухо ответил:

— Единственным грехом его отца была любовь к тебе.

Он вынул из кармана документ и протянул ей:

— Прочти это. И не сомневайся ни в чем, потому что каждое слово здесь — истина.

Фрэнси с удивлением посмотрела на Лаи Цина, но по мере того, как она пробегала глазами строчку за строчкой, выражение удивления на ее лице сменялось ужасом.

— Не спрашивай меня, каким путем я раздобыл эту бумагу, — сразу предупредил ее китаец. — Знай только, что это правда.

— Но ты знаешь, где скрывается Сэмми?

Глаза Лаи Цина приняли бесстрастное выражение.

— Больше тебе не придется опасаться Сэмми Морриса. И не задавай мне вопросов. Для тебя сейчас важнее всего эта бумага — для тебя и для твоего будущего ребенка. Я не в состоянии вернуть тебе возлюбленного, но, как видишь, мне удалось спасти его честь.

Фрэнси вдруг показалось, что с ее плеч свалился огромный груз. Она вздохнула и откинула белокурую головку на подушки — ей показалось, что ребенок снова зашевелился под ее ладонями. Имя Джоша очистится от клеветы, и, по крайней мере, их дитя не будет страдать от сознания того, что его отец — преступник.

Ребенок мягко повернулся в ее чреве и затих, а всем ее существом вдруг овладела сладкая приятная дремота.

Китаец с улыбкой наблюдал за тем, как ее веки медленно прикрыли еще недавно взволнованные глаза и она мирно уснула в кресле.

— Ребенок родится раньше, чем мы предполагали, — тихо сказал он Энни, когда та вернулась в гостиную. — Необходимо послать Зокко в Санта-Роза за доктором.

— Это не близкое путешествие. До городка больше тридцати миль, — ответила Энни с сомнением в голосе. — Может быть, нам следует подождать? Ведь по срокам роды должны начаться недели через три.

— Ребенок появится через сорок восемь часов, — уверенно сообщил китаец. — Было бы неплохо иметь поблизости врача.

Энни с любопытством смерила Лаи Цина взглядом.

— Кажется, ты знаешь все на свете, Лаи Цин…

— Я знаю и еще кое-что, — улыбнулся он ей. — Эта бумага вернет покой в твою душу и душу Фрэнси.

Он протянул ей документ, который уже успела прочитать Фрэнси. Энни впилась в него глазами и вдруг заплакала.

— Я всегда это знала, — прошептала она сквозь слезы. — Я была уверена, что Джош не убивал этих несчастных девушек. Но почему? Почему Сэмми решился на такое?

— Он был устроен не так, как все нормальные люди. Он мог испытывать только ревность, злобу и удовольствие и в своем больном воображении считал себя вправе уничтожать всех, кто ему мешал.

— А где же он сейчас?

Китаец опустил глаза и промолвил:

— Ты больше его не увидишь.

Энни невольно вздрогнула — она не поняла, что он имел в виду, но спрашивать побоялась.

Она вспомнила о Джоше, и снова ее глаза увлажнились слезами. Китаец хранил молчание, — жизнь не дала ему возможность научиться словам сочувствия. Когда Энни выплакалась, он сказал:

— Честь твоей семьи будет восстановлена. Теперь же нам надо смотреть в будущее. По крайней мере, достойно встретить ребенка, который просится в этот мир.

Промокнув платочком слезы и высморкавшись, Энни решила, что благодаря Лаи Цину ее отец опять сможет гордо держать голову. Она аккуратно сложила исповедь Сэмми Морриса, чтобы при первой же возможности отослать в полицейское управление Великобритании. Затем она отправилась к Зокко и попросила его съездить в городок Санта-Роза за врачом.

Сильная, тянущая боль разом пробудила Фрэнси от короткого сна. Она моментально привстала на своем троне, тревожно глядя на подругу.

— Энни, — взволнованно пробормотала она, — мне кажется, началось.

— Лаи Цин только что сказал, что роды начнутся раньше. Мы уже послали Зокко в Санта-Роза за врачом или акушеркой.

Энни подошла к окну.

Утихший было ветер поднялся снова, дождь хлестал как из ведра, и она молила Бога, чтобы ливень не перешел в снег и не задержал в пути Зокко, а главное — врача.

Теперь Фрэнси лежала в кровати, которая когда-то принадлежала ее матери. Лицо у нее побледнело, и было видно, что она не в себе от страха.

— Не уходи от меня, — молила она Энни. — Останься рядом. И попроси Лаи Цина, чтобы он пришел тоже.

Тут она снова застонала в унисон с новым приступом боли, потрясшим ее тело. Энни обеспокоенно посмотрела на подругу и отправилась за Лаи Цином. Когда маленькая керосиновая лампа осветила их лица, Фрэнси вспомнила, как она сидела на коврике рядом с матерью в ночь перед Рождеством, а та лежала, забывшись сном, на той же самой кровати, на которой лежит теперь она. На мгновение ей подумалось, как было бы хорошо, если бы мама сейчас оказалась рядом с ней.

Энни вновь с нетерпением выглянула из окна. На улице шел снег, и сердце Энни сжалось от беспокойства. Лаи Цин встретился с ней взглядом и мгновенно понял, о чем она думала: вряд ли врач сможет добраться до ранчо в такую погоду. Энни расправила плечи и попыталась убедить себя, что дети рождаются в мире ежедневно и ничего особенно хитрого в этом нет. Она попробует справиться сама.

Фрэнси изогнулась на кровати от боли.

— Говорите же со мной, — просила она. — Расскажи мне продолжение своей истории, Лаи Цин. Пожалуйста.

Тот с беспокойством посмотрел на нее:

— Но моя история слишком жестока. Не думаю, что в такое время мне следует…

— Нет, рассказывай, Лаи Цин. Слушая о бедах другого человека, мы забываем наши собственные…

Китаец с сомнением покачал головой. Впрочем, у него не оставалось выбора.

— Тогда я не представлял себе, в какой местности оказался, но потом узнал, что местечко носило название «Маленькая река» и было печально знаменито штормами, а также частыми визитами пиратских кораблей, нелегально привозивших китайских эмигрантов. Прилив наступал, и я уже не чувствовал себя в безопасности на крохотной площадке, куда с трудом забрался. Я осмотрелся и увидел, что на некотором расстоянии от моего убежища находится скала, способная послужить укрытием на случай прилива. За ней виднелась возвышенность, поросшая скудным кустарником и немногочисленными соснами. Я бросился к скале и стал взбираться вверх, цепляясь за трещины и прижимаясь к холодным камням всем телом. Так я поднимался дюйм за дюймом, стараясь опередить волны прилива. Пальцы и колени у меня кровоточили, а шея болела от того, что я старался все время смотреть вверх — я боялся, что если оглянусь или посмотрю вниз, вид разбушевавшейся стихии и крутой спуск, который я уже преодолел, напугает меня и я сорвусь со скалы.

Наконец я достиг вершины. Мои босые ноги ощутили под собой не голые камни, а траву, пусть даже вялую и пожухлую, а над головой шумели редкими ветвями сосны. Я бросился на землю, сотрясаясь от усталости и холода, а немного передохнув, двинулся по берегу вперед и скоро оказался в лесу, который с каждым шагом становился все гуще и гуще. Ветви деревьев буквально закрыли все небо, и я оказался в абсолютной темноте. Дело было ночью, и я просто не знал, куда идти дальше. Свернувшись клубочком и помолившись, чтобы поблизости не оказалось злых тигров и драконов или ядовитых змей, совершенно обессиленный, я заснул.

Разбудил меня серенький рассвет, пробивающийся сквозь деревья. Мокрая одежда прилипла к телу и очень хотелось есть. Я поднялся и пошел, удаляясь от берега. Лес стал меняться. По пути попадались громадные буки в два обхвата, чередуясь с уже привычными соснами. Вдалеке послышался звук пилы, и я понял, что нахожусь недалеко от человеческого жилья.

В тоске я присел к подножию большого дерева, размышляя, как быть дальше. Я был китайцем, маленьким и до смерти напуганным. Я не знал ни слова по-английски. У меня не было документов, позволявших мне на законном основании находиться на американской территории. У меня не было денег, чтобы купить себе еду, даже если бы я знал, как об этом спросить. Я думал, что если американцы найдут меня, то они просто-напросто меня убьют, и решил дождаться ночи, чтобы попытаться украсть какую-нибудь пищу. Я буду идти ночами, пока не приду к большому городу, а уж там я узнаю, где находится Золотая гора, и получу работу у своих земляков из Той-Шаня.

Крадучись, я пошел на звук пилы и вскоре увидел лесопилку. Это было высокое деревянное строение, воздвигнутое на крутом берегу реки. В воздухе стоял устойчивый запах смолы, всюду были навалены груды бревен и лежали аккуратные штабеля из досок, перевязанных веревками. Несколько мужчин, вооружившись топорами, обрубали ветки со свежеповаленных деревьев. Некоторые из работников вязали плоты из бревен, уже спущенных на реку. Все эти люди — и с топорами, и плотогоны — были белыми, «иностранными дьяволами», и я со страхом вернулся под спасительную защиту деревьев.

Затем голод снова погнал меня вперед. Обойдя лесопилку, я заметил небольшой деревянный домик. Из трубы шел дым, а на пороге стояла женщина в черном платье и фартуке и швыряла крошки нескольким голенастым курам, хлопотливо рывшимся тут же в пыли. Я едва не подпрыгнул от радости — там, где куры, должны быть и яйца. Если проявить максимум осторожности и ловкости, то можно разжиться едой. Но радость моя оказалась преждевременной — неподалеку бродила большая черная собака, что-то вынюхивавшая в кустах. Ясное дело, при малейшей тревоге она залает и предупредит свою хозяйку.

С наступлением сумерек звук пилорамы прекратился, и белые стали возвращаться с работы домой, громко переговариваясь и смеясь. Я дождался момента, когда женщина собрала кур и заперла их в курятник на ночь. Она позвала собаку, и они вместе вошли в дом. Дверь захлопнулась. Через некоторое время в доме зажегся свет. С глубокой печалью я вспомнил нашу мирную деревеньку на берегу Янцзы. Правда, я сразу же вспомнил и своего папашу и все то горе, которое он причинил нам с сестрой. Следовало признать, что дома у меня больше не было. Я собрал все оставшиеся у меня силы и мужество и решил, что выживу любой ценой и в один прекрасный день вернусь к себе в деревню богатым человеком. И тогда я уничтожу своего так называемого отца, как он уничтожил мою мать и обрек на позор сестру.

Я продолжал сидеть в своем убежище, стараясь не терять Из виду курятник и дожидаясь темноты. Птицы постепенно угомонились в своих гнездах, и шорох листьев в ветвях деревьев затих.

Тогда я пробрался в курятник через узенькое оконце. Куры принялись громко кудахтать, и я некоторое время стоял не двигаясь, в надежде, что они немного попривыкнут ко мне и не будут так громко орать. Затем я тщательно обыскал насесты и нашел два еще теплых яйца. Терпеть у меня уже не было сил. Не сходя с места, я разбил скорлупу и вылил содержимое яиц себе в рот. Но это только раззадорило мой аппетит. Я обнаружил корытце с отрубями, которые хозяйка оставила для птиц, и съел их все без остатка. Кроме того, я нашел миску, где хранились остатки собачьего обеда, и вылизал ее до блеска. Потом, выбравшись из курятника, так и не насытившись, я двинулся через лес дальше.

Не знаю, сколько дней длилось мое путешествие и сколько миль я прошел, питаясь ягодами и кореньями. Мне удалось поймать маленького крольчонка, и я, убив его ударом камня по голове, буквально сожрал его сырым, разрывая руками теплую кровоточащую плоть. Лес, наконец, стал постепенно редеть, и я оказался в саду, где мне удалось собрать в подол куртки несколько упавших яблок и позже сжевать их на поляне, запивая водой из ручья.

Дни стояли жаркие, зато ночи были холодны, так что я видел пар от своего дыхания. Следующая ночь выдалась особенно холодной, и хотя я шел очень быстрым шагом, согреться так и не смог. На мне были бумажные брюки и куртка, а тонкие полотняные туфли уже давно порвались во многих местах. В лесу я наткнулся на тропинку и принялся идти по ней, пока она не привела меня к длинному деревянному строению с крохотной колоколенкой на крыше. Дверь была не заперта, и я проник внутрь. В свете луны я увидел ряды длинных деревянных скамеек и алтарь с крестом — точно такой же, какой я видел в здании христианской миссии в Нанкине. Я понял, что это, скорее всего, священное место белых. Я распростерся на полу и вознес молитву иноземному Богу, несколько раз с уважением коснувшись лбом скрипучих половиц. Я просил неизвестного мне Бога не гневаться на меня за ночное вторжение.

В помещении стоял сильный холод, но, по крайней мере, не было ветра, и я, растянувшись на одной из скамеек, смежил веки. С тех пор как я покинул родину, я впервые находился под защитой прочных стен. Я почувствовал себя на удивление хорошо и спокойно и мгновенно уснул.

Проснулся я от толчка. Солнечный свет заливал святилище через большое окно, а рядом со мной стоял мужчина, одетый в черное, краснолицый и голубоглазый, и тряс меня за плечо. Помнится, мне ни разу в жизни не приходилось встречать в Китае таких странных пронзительных голубых глаз.

Лаи Цин замолчал. Он смотрел в пол, и было видно, что ему не слишком хочется продолжать. Фрэнси сказала успокаивающе:

— Если тебе не хочется, то не рассказывай дальше.

— Ничего особенного, — пожал он плечами. — Человек оказался местным проповедником. Я не понимал, что он мне говорит, но знал хорошо одно — я его пленник. Я огляделся вокруг, желая обнаружить хоть малейшую лазейку, чтобы улизнуть. Тот заметил мой затравленный взгляд и рассмеялся громким сочным смехом. Ухватив за плечо, он вывел меня из часовни и повел по дорожке. Скоро мы подошли к небольшой деревеньке. В ней и было всего-то с дюжину двухэтажных домиков и прочих строений, вытянувшихся вдоль дороги. Стояло раннее утро, и нам по пути попадались жители. На женщинах были длинные широкие юбки, точно такие же, как и на той, у которой я воровал из курятника яйца. Спереди они носили цветастые передники, а на головах — чепцы и платки. Более всего я завидовал мужчинам, одетым в теплые шерстяные рубашки и куртки. Как и пастор, они большей частью были неразговорчивы, суровы и голубоглазы. Но даже эти сдержанные на вид люди останавливались посередине улицы и, открыв рты, глазели на священника, конвоировавшего странного мальчугана в экзотических лохмотьях.

Повторяю, я не понимал ни слова из того, что он говорил, но догадывался, как он объяснял мое появление.

— Нашел его в часовне, — внушал он согражданам, — маленький китайчонок, язычник. Господь послал его нашей маленькой общине, чтобы проверить крепость нашей веры. И я принимаю это испытание и обязуюсь научить этого безбожника слову Господа нашего Иисуса Христа.

Дом пастора был мрачный и затхлый. Мне никогда не приходилось до этого бывать в жилище белого человека, и оно напугало меня, так как слишком отличалось от всего того, что мне довелось видеть раньше: кругом тикали часы, на стенах висели картины, изображавшие людей с суровыми лицами и строгими глазами. Мебель вся была тяжеловесная, из темного дерева, большие окна закрывали тяжелые, подстать мебели, бархатные шторы. Но в камине жарко горел огонь, и как только человек в черном выпустил мое плечо из своих цепких пальцев, я бросился к огню и протянул к нему иззябшие ладони. Я грел у огня руки, а пастор внимательно на меня смотрел. Затем он опять сказал что-то и снова ухватил меня за плечо. Мы вышли из комнаты в небольшой закуток, где стояла небольшая цинковая ванна. Он жестом предложил мне снять одежду. Я испугался и так же жестом Показал ему, что делать этого не стану. Я даже попытался вырваться и убежать от этого человека, но он оказался слишком силен. Он стал кричать на меня и покраснел еще больше, когда сорвал с меня одежду и заставил забраться в ванну. Я стоял в жестяном корыте совершенно голый и дрожал от страха и стыда. Мне было страшно смотреть в глаза моему мучителю. А он тем временем налил в большой кувшин воды из бочки и стал лить ее на меня. Вода была холодная как лед, я вертелся и пытался вырваться из его рук, но они были словно из железа. Пастор дал мне кусок дурно пахнувшего мыла и потребовал, чтобы я намылился, а затем снова обрушил на меня водопад ледяной воды. Когда мои мучения наконец закончились, он швырнул мне дешевое вафельное полотенце, в которое я тут же завернулся, поскольку у меня зуб на зуб не попадал от холода. Потом открылась дверь, и в комнатушку вошла женщина. Увидев меня, она вскрикнула от удивления, но пастор быстро объяснил ей суть дела, тогда она вышла и через некоторое время вошла вновь, держа в руках сверток с одеждой. Я надел на себя одежду белых. Все эти вещи были серого цвета — нижняя сорочка, фланелевая рубашка, брюки и шерстяной свитер. Но вот ботинки оказались черными. Черными и очень тяжелыми, подбитыми гвоздями. До этого я носил лишь парусиновую обувь, обычную для крестьян в Китае, и новые башмаки сильно жали мне и немилосердно натирали ноги.

Хозяйка разогрела немного супу и поставила дымящуюся миску передо мной на стол. Мне показалось, что от запаха съестного я сойду с ума. Я схватил миску двумя руками и принялся пить суп через край, но на меня, в который уже раз накричали. Хотя я опять не понял ни слова, но догадался, что она говорила примерно следующее:

— Нет, ты неправильно ешь, маленький язычник! Ты должен пользоваться ложкой. — И она вручила мне ложку на длинной ручке, каких мне не приходилось видеть.

Пока я ел, мужчина продолжал рассматривать меня изучающим взглядом. Он даже улыбался, но хотя он накормили меня, одел и обул, я не доверял ему. Мне не понравился этой белый с самого начала.

Когда я покончил с супом, женщина подошла ко мне и сложила мои руки особенным образом — ладонь к ладони, затем, сжав мне затылок, она заставила меня склонить голову. Потом она и пастор приняли такую же позу, и пастор начал что-то бормотать себе под нос — как я понял, он читал молитву белых. Затем он привычно взял меня за плечо, и мы вместе с ним поднялись по узкой деревянной лестнице на второй этаж дома. Он открыл дверь и ввел меня внутрь, после чего в замочной скважине щелкнул ключ и в коридоре послышались его удаляющиеся шаги. Я остался один.

Я огляделся. Маленькая комната, куда привел меня мой новый хозяин, вся сплошь была уставлена шкафами, буфетами, сундуками и прочей тяжеловесной уродливой мебелью. Я с недоверием воззрился на небольшую кровать, покрытую белым одеялом. За всю свою недолгую жизнь я только один раз спал на сплетенном из травы матрасе, да и то на полу, а такую кровать я видел впервые. Я очень устал, и белое одеяло так и манило меня к себе, но каким-то шестым чувством я ощущал опасность и знал, что мне не следовало там оставаться. Я подбежал к окну и выглянул на улицу. Рядом с окном проходила металлическая водосточная труба, и для такого ловкого мальца, каким я тогда был, не составляло особого труда спуститься по ней во двор. Не прошло и минуты, как я уже оказался на земле и, проскользнув мимо дома, бросился в спасительную сень деревьев.

Я продолжил свой путь, но на этот раз, правда, несколько отягощенный тяжеленными ботинками и непривычным платьем. Зато я как следует отогрелся, в животе ощущал приятную тяжесть и вообще чувствовал себя значительно лучше и сильнее. И при этом я понимал, что избегнул зла, смысл которого мне не дано было постигнуть.

Я шел весь день и всю ночь, останавливаясь только для того, чтобы найти съестное — ягоды, коренья, яблоки-дички или грибы. Я готов был отдать половину жизни за миску горячего риса. Я не знал, съедобны ли грибы или коренья, которыми я старался набить желудок, но голод так угнетал меня, что мне было уже все равно. Я знал одно: если судьба окажется милостивой ко мне — я выживу, если же нет — все равно умру.

Постепенно деревья стали не такими высокими, как раньше, да и сам лес заметно поредел. Пейзаж приобрел более обжитой вид — по пути стали попадаться поросшие травой холмы, лужайки и даже фруктовые сады. Теперь днем я прятался в зарослях кустарника, а по ночам продолжал свое путешествие. Однажды ранним утром, когда солнце еще только всходило, я обнаружил, что оказался на окраине деревни, схожей с той, где меня поймал пастор. Только это селение выглядело побольше, дома — повыше, рядом с ними были разбиты цветники, на улице имелись магазины, а вся территория вокруг была засажена правильными рядами ухоженных на вид кустарников. Самое же главное — я увидел работавших в поле китайцев.

При виде земляков у меня чуть глаза не вылезли на лоб от удивления. Я даже подумал, что здесь, должно быть, и находится знаменитая Золотая гора, где работают люди из Той-Шаня и загребают деньги лопатой. Я стал внимательно всматриваться в надежде обнаружить груды золота и серебра, но ничего кроме непривычных для меня кустов и людей, которые их окучивали, не заметил. С криками радости я помчался к ним, размахивая руками, они же, в свою очередь, оторвались от работы и принялись с удивлением рассматривать бегущего им навстречу маленького китайца в больших тяжелых ботинках. Вокруг меня собралось не менее нескольких дюжин соотечественников, и, пока они слушали мою историю, издавая время от времени возгласы негодования и ужаса и на чем свет стоит ругая гнусного капитана-убийцу, я понял, что место, до которого я добрался, не имеет ничего общего с волшебной Золотой горой. Здесь всего-навсего находились плантации винограда, из которого белые варвары готовили свой варварский напиток под названием «вино».

Большей частью все эти китайцы трудились на шахтах под землей, но сегодня в связи с ранними заморозками их, в виде исключения, послали на виноградные плантации, чтобы спасти от мороза нежные молодые побеги.

Я в упор рассматривал этих людей. Ни на ком из них не было богатой одежды из шелка и бархата. Они носили грубые штаны и куртки из хлопка, как обычные китайские крестьяне. Они обрабатывали мотыгами поле, чем занимались и у себя дома, в Китае. Они копались в шахтах глубоко под землей, а не искали серебро и золото. Но где же тогда Золотая гора? Я стал расспрашивать о ней, но люди только качали головами. Они не имели о ней никакого представления.

Вечером они забрали меня с собой. Они говорили, что хотя я еще молод и мал ростом, но достаточно силен, чтобы работать землекопом не хуже их. Меня привели к хозяину. Как у большинства белых дьяволов, у него были плечи такой ширины, что, казалось, он мог бы унести на них целого буйвола. И уж копать он смог бы куда лучше любого из нас. Но он носил элегантные бриджи и куртку из тончайшей телячьей кожи, а уж восседал на чистокровном вороном жеребце, словно древний бог. Вся земля, насколько хватало глаз принадлежала ему, впрочем, как и люди, которые на нем трудились.

— Пусть он начнет работать, а там посмотрим, — холодно заявил он.

Вместе с другими китайцами я направился к длинному бараку, где они ели и спали. Китайский повар уже ставил на стол миски с рисом и вареными овощами, и мой рот наполнился слюной при одном только виде этих удивительных яств. Я съел две полные миски и думал, что мой желудок не выдержит и вот-вот лопнет. Потом, свернувшись клубочком и даже не подстелив матрас, которого у меня, впрочем, не было, я заснул мертвым сном, как и положено смертельно уставшему ребенку.

Нас разбудили на рассвете, и мы, перехватив по миске кукурузной каши и по куску лепешки, отправились на работу в забой. Мастер вручил мне кирку и лопату, и я вместе с другими спустился вниз по узкому крутому спуску. В самом конце его люди долбили крепчайшую базальтовую скалу. Через час напряженной работы все тело у меня стало болеть, а сердце колотилось как сумасшедшее. Тем не менее, я боялся даже передохнуть. Я работал на равных со всеми, сначала разбивая породу кайлом, а потом убирая обломки лопатой. Через несколько часов мы сделали перерыв. Рабочие достали деревянные коробочки с рисом и принялись есть. У меня не было ни риса, ни коробочки, поэтому я предпочел отойти от толпы жующих людей, чтобы не смущать их своим жалким видом и не вынуждать делиться со мной своими скудными припасами. Я завернул за угол и стал растирать нестерпимо ноющие плечи. Я устал, и мне хотелось плакать, но я знал, что мне нельзя отставать от прочих, поскольку в противном случае я бы лишился работы.

Так прошла неделя. День походил на день, как два листа с одного дуба, и заканчивался обыкновенно тяжким сном без сновидений, скорее напоминающим смерть, нежели отдых. Но я был молод, и мышечная боль пусть постепенно, но оставляла меня. В конце недели я получил заработную плату. Я смотрел на монеты, которые лежали у меня на ладони, и думал, что это первые в жизни деньги, безраздельно принадлежащие мне, поскольку не мог же я рассматривать как заработок серебряный доллар, подаренный мне дьяволом в облике капитана и выброшенный в океан. И тут я понял, на что я употреблю эти деньги.

Вечером после получки рабочие собрались в кружок, как делали каждый вечер, и вытащили карты и принадлежности для игры в маджонг. Как и все прочие, я тоже занял место в кругу, решив проверить, насколько я постиг премудрости азартных игр, наблюдая на корабле за кули, резавшимися в карты и маджонг без перерыва. Через несколько минут я проиграл все заработанные тяжким трудом монеты.

В конце следующей недели я повторил свой опыт и опять потерял все. Еще через неделю я снова проигрался, и так продолжалось до тех пор, пока суть игры не открылась мне. И тогда уже стал выигрывать я. Иногда мне казалось, что я мог бы выигрывать у них все время, но эти люди были добры ко мне, и я не хотел лишать их заработка. Я бросил игру и стал копить доллары.

Когда работа в шахте подошла к концу, я вместе с прочими китайцами двинулся по стране. В пути мы перебивались случайными заработками — работали сезонными рабочими на сборе урожая, помогали фермерам обрабатывать поля. Так мы кочевали, пока не добрались до Сан-Франциско. Там мне сказали, что христиане-баптисты открыли бесплатную Воскресную школу, где обучают язычников-китайцев премудростям своей религии и где заодно можно научиться английскому языку, и я пошел учиться. Кроме того, я не отказывался ни от какой работы. — С этими словами Лаи Цин замолчал и устало посмотрел на женщин.

— Так прошла моя жизнь в Америке. По крайней мере, до сегодняшнего дня, — подвел он итог.

— Теперь мы знаем истинного Лаи Цина, — сказала с сочувствием Фрэнси. — Мне только хотелось бы верить, что мое мужество будет подстать твоему.

— Ничего не бойся, малышка, — вдруг совсем другим, дружелюбным и мелодичным, голосом проговорил китаец. — Твое мужество выше моего.

У Фрэнси вскоре начались схватки, и ночь сразу стала для нее непроглядной от боли. Боль вела себя коварно — она то набрасывалась на бедняжку, терзала, глубоко запуская свои когти в ее тело, то притворно отступала, затаившись, словно хищник в засаде. В борьбе с болью проходили часы, Энни вытирала холодный пот, выступавший на лбу Фрэнси, и растирала ставшие ледяными ноги, Она развела в камине большой огонь и время от времени принималась рыдать, не в силах видеть страдания подруги.

За окном затеплился рассвет, а врач все не приезжал. Уже и новый день стал гаснуть, переходя в сумерки, а затем и в ночь, а помощь не шла. Пот теперь уже просто заливал поголубевший лоб Фрэнси, и все время, пока она отчаянно сражалась за свою жизнь и жизнь ребенка, Лаи Цин стоял рядом, не выпуская ее руки из своей ладони.

Фрэнси расширившимися от боли глазами смотрела в его лицо и видела, какой силой обладает этот человек, И вдруг она ощутила, как его сила постепенно переливается в ее тело. Она испытала небывалое чувство отстраненности от происходящего, и неожиданно ее сознание покинуло тело. Рядом с ней оказалась ее умершая мать, нежно улыбавшаяся ей и обращавшаяся к ней со словами любви и ободрения. Она увидела себя, вернее, собственное тело, лежавшее где-то внизу, на материнской кровати, и как бы со стороны заметила Лаи Цина, сжимавшего ее пальцы, и плачущую Энни, и, наконец, собственного ребенка, мальчика, появляющегося на свет. И тогда все вокруг наполнилось светом и радостью.

Потом она лежала обессиленная и счастливая, прижимая младенца к груди. На ее губах блуждала усталая улыбка вечного женского триумфа над смертью. Но она знала — ее спасла сила Лаи Цина. Так было и после землетрясения, когда ей хотелось лишь одного — умереть. Но теперь она уже не беспомощная девочка — теперь она мать, женщина, давшая жизнь новому существу, и оттого тоже исполненная силы.

Энни почти совершенно позабыла о том, что строительство ее маленькой гостиницы в Сан-Франциско близится к завершению. Все это словно бы отошло на задний план после рождения малыша, которого назвали Оливер. Он настолько походил на Джоша, что Энни невольно возвращалась мыслями к тем временам, когда ей самой было тринадцать и она нянчила крошечного братика, казавшегося ей собственным сыном. И вот теперь у нее на руках сын ее погибшего брата.

И она и Фрэнси целиком посвятили себя новорожденному. Каждый день они отмечали малейшие успехи крошечного человечка в этом мире, подолгу обсуждая его улыбку, нежнейшие белокурые волосы и большие серые глаза. Они купали его, кормили, меняли пеленки. Энни снова вернулась к вязанию и теперь ежевечерне вязала для малыша крошечные чепчики и теплые шерстяные кофточки. А когда настало Рождество, они украсили маленькую елочку еловыми шишками, обернув их предварительно в серебряную и золотую фольгу, и алыми шелковыми лентами, и зажгли множество маленьких свечек. Они пригласили на праздник Зокко и Эсмеральду и вместе с ними пили горячее вино, приправленное пряностями, и ели роскошного, приготовленного Энни, рождественского гуся — с золотистой румяной корочкой и таявшим во рту мясом. К гусю Энни подала густой, благоухавший пряностями яблочный соус и золотисто-коричневую мясную подливку с ячменной мукой. На столе также красовался громадный сливовый пудинг, напичканный всевозможными фруктами и орехами и политый коньяком. Энни не забыла запечь в этом шедевре кулинарного искусства знаменитый шестипенсовик, приносящий счастье, который привезла с собой из Англии. Ребенок счастливо гугукал рядом в своей крошечной зыбке, словно понимал, какой великий праздник отмечают старшие. Герцог и Герцогиня тоже не были оставлены без внимания и получили немало лакомых кусочков.

К сожалению, с ними не было Лаи Цина. Его не хотели отпускать, но он заявил, что должен работать, чтобы как можно скорее выплатить долг достопочтенному старейшине, ибо время не стоит на месте.

Наступил Новый год и прошел, а Энни все не торопилась в Сан-Франциско, придумывая для себя различные отговорки. Ей казалось, что и ребенок, и Фрэнси нуждаются в ее помощи. В феврале Лаи Цин написал, что расквитался со всеми долгами, обратился с новыми предложениями к совету старейшин, и те, посовещавшись, решили одолжить ему крупную сумму из фондов кредитного товарищества. Через неделю он собирался отплыть в Шанхай, и их встреча с Фрэнси и Энни откладывалась на многие месяцы. Фрэнси с гордостью читала письмо, догадываясь, что Лаи Цину пришлось не раз переписывать его, чтобы все эти важные события были описаны не только правильным английским языком, но еще и красиво. Потом она вынула из колыбели Оливера, нарядила его в голубенький чепчик и курточку и, посадив в колясочку, купленную Лаи Цином в Сан-Франциско, повезла на прогулку по тем самым тропкам, по которым в свое время катала кресло покойной матери. На душе у Фрэнси было радостно и покойно, и она не желала себе другого счастья, как только быть матерью Оливера и заботиться о нем.

Энни вернулась в Сан-Франциско весной.

— Мне страшно не хочется оставлять вас одних, — сказала она на прощание, когда Зокко уже укладывал в шарабан ее чемоданы, — но я вложила почти все свои деньги в эту гостиницу, и мне нужно добиться, чтобы она приносила неплохой доход, хотя бы ради будущего Оливера.

Фрэнси долго махала вслед удаляющемуся экипажу и вернулась в дом, только когда шарабан скрылся за поворотом и обсаженная вязами дорога, ведущая от ранчо в большой мир, опустела. Она почувствовала себя одиноко и, наверное, расстроилась бы, если бы не маленький Оливер у нее на руках.

Фрэнси отправилась с ним бродить по опустевшему дому, а следом важно шествовали собаки, мечтавшие побыстрее оказаться в теплой кухне, пропитанной запахами еще теплых пирогов, которые Энни перед отъездом испекла и поставила стынуть неподалеку от окна. В кухне все еще чувствовалось ее присутствие.

Вечером Фрэнси, уложив Оливера спать в своей комнате, расположилась в одиночестве у огня. Собаки, по обыкновению, улеглись у ее ног. В доме стояла полная тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов в гостиной, и Фрэнси чудилось, что она способна расслышать даже биение собственного сердца. Но в этой тишине не было ничего пугающего, и одиночество больше не угнетало Фрэнси, как когда-то. Да ведь она и не была одинока — в уютной комнате рядом с гостиной сладко посапывал в кроватке ее сын.

Наконец-то она вкушала минуты полного покоя и счастья на своем любимом ранчо. И этот покой и счастье сопутствовали ей еще четыре года, четыре года она наслаждалась своим положением — матери Оливера и близкого друга Энни Эйсгарт и Ки Лаи Цина.

Часть III

ГАРРИ

1911–1918

Глава 23

1911

Гарри Хэррисон медленно шел по Калифорния-стрит мимо отделанного заново отеля «Фаирмонт», предвкушая самый торжественный момент за годы, прошедшие после землетрясения. Наконец он остановился, повернулся и словно бы отвлеченным, сторонним взглядом осмотрел дом Хэррисонов. Он выглядел точно так же, как и раньше, до ужасного бедствия, которое разрушило его до основания. Дом был вновь целиком отстроен — гордо красовался каменный фасад бежевого цвета, белые мраморные ступени и колонны дорического ордера украшали парадный подъезд, а над ними сверкал стеклянный купол холла, переливаясь на солнце всеми цветами радуги. Эта восстановленная роскошь обошлась Гарри более чем в два миллиона долларов — в два с лишним раза больше, чем в свое время его отцу. Но семейном гнездо Хэррисонов стоило этих денег.

Конечно, кое-что пришлось изменить. На месте конюшен теперь находились гаражи, в холле появился великолепный, украшенный позолотой электрический лифт — чудо техники, а главная лестница была изготовлена из оникса вместо использованного когда-то дуба. И, тем не менее, это был по-прежнему дом Хэррисонов. Гарри сохранил его как символ величия и славы одной из самых могущественных семей в Сан-Франциско.

В каждом окне горел яркий свет, а по белым мраморным ступеням спускалась алая дорожка, по обеим сторонам которой, вытянувшись, словно гренадеры, замерли ливрейные лакеи в ожидании приезда гостей. Сегодня Гарри отмечал день собственного двадцатилетия, и весь свет Сан-Франциско должен был принести дань уважения юному наследнику знаменитой фамилии. Сегодня вечером всем предстояло понять, что Гарри Хэррисон — достойный сын своего великого отца.

Он вновь перешел дорогу и поднялся вверх по ступеням. Швейцар со всех ног кинулся открывать перед ним двери, а новый дворецкий, Фредерик, стоял в холле, ожидая его распоряжений. Гарри с удовольствием посмотрел на стеклянный купол, венчавший холл, куда по его требованию художник, специально выписанный с этой целью из Венеции, искусно вмонтировал многоцветные витражи с портретами трех Хэррисонов — деда, отца и его самого. Художник также оставил место для портрета его будущего сына, который, несомненно, у него появится в один прекрасный день. Основание купола украшала золотая надпись, которая отныне должна была стать девизом семьи Хэррисонов, — «Их успех в доблести и силе».

Гарри улыбнулся, довольный собой, и любовно провел ладонью по гладким перилам из черного оникса, поднимаясь по лестнице, крытой темно-синим мягчайшим ковром, и проходя по отделанному дубовыми панелями верхнему холлу в свои апартаменты. Камердинер уже наполнил ванну и разложил на огромной кровати вечерний костюм. Бутылка любимого шампанского Гарри — «Перье и Жуа» охлаждалась в серебряном ведерке, и он налил себе бокал. Хотя ему исполнилось только двадцать лет, Гарри знал толк в хорошем вине и деликатесах. В отношениях с женщинами он также проявлял особенно изысканный вкус. Улыбнувшись этим приятным мыслям, Гарри скинул одежду и погрузился в пахнувшую сандаловым деревом теплую воду. Он был молодым человеком, который совершенно точно знал, чего ему хотелось в жизни, и как он устроит ее в дальнейшем. Он был миллионером, а мир представлялся ему своего рода устрицей, которую следовало высосать и насладиться содержимым.

Одно только продолжало несколько беспокоить его. До сих пор он так и не получил убедительных свидетельств гибели своей сестры. Он неоднократно просматривал все записи, в которых говорилось о жертвах землетрясения, но не обнаружил упоминания о ней ни в одной из них. Считалось, что она погибла в огне вместе со своим любовником Джошем Эйсгартом, но, тем не менее, существовала небольшая вероятность того, что Фрэнси все-таки удалось выжить, а значит, она когда-нибудь вновь объявится на его горизонте, чтобы приносить ему ненужные беспокойства и порочить его честное имя. При одной мысли об этом у Гарри по спине пробегал холодок.

Он нахмурился и уже не в столь блестящем настроении выбрался из ванны. Вытираясь мягким нагретым полотенцем, которое ему подал камердинер, он размышлял, что сегодняшний праздник явился бы неплохим предлогом для пропавшей сестренки, чтобы вынырнуть из небытия и заявить свои права. Он пожал плечами и сам же назвал свои мысли глупейшими фантазиями, что, однако, не помешало ему послать за Фредериком и потребовать, чтобы именно сегодня все входы и выходы в доме охранялись тщательнейшим образом, а гости без пригласительного билета на вечер не допускались. Он напомнил себе, что сегодня вечером в доме обязательно присутствовал бы и Хэррисон-старший, чтобы увидеть возрождение славы и красы своего имени, если бы не погиб, разыскивая непутевую дочь. Он напомнила себе и о собственной клятве, которую дал при всех, когда тело его отца привезли и установили в гробу на столе. А он поклялся, что увидит свою сестру мертвой, даже если это будет последним зрелищем в его жизни. И он сдержит клятву, если эта женщина посмеет вернуться.

Самые красивые и богатые девушки Сан-Франциско задолго до ожидаемого празднества готовились к нему, и им не пришлось разочароваться. Великолепный новый дом — пока единственный построенный заново на вершине Ноб-Хилла — сверкал, словно роскошная рождественская елка. Алые вазы с нежными бежевыми гардениями были расставлены вдоль алого ковра при входе, а огромный холл заполнили бархатистые темно-красные розы.

Толпы народа, сгрудившись по обеим сторонам от парадного въезда, наблюдали за прибытием гостей. То тут, то там взлетали дымки от фотовспышек, поскольку на приеме, устроенном Гарри, было аккредитовано множество журналистов и фотокорреспондентов, которые должны были запечатлеть восхитительный праздник на фотопленке и на бумаге, а потом поведать о нем городу в колонках светской хроники всех сколько-нибудь влиятельных газет Сан-Франциско.

Фрэнси чувствовала себя на удивление спокойно, глядя на огромный дворец, поднявшийся, словно феникс, из пепла и обломков. Газеты были переполнены сообщениями о приеме и описаниями роскошных интерьеров дома Хэррисонов, поэтому, хоть она и знала, что не следует туда идти, все-таки решила сходить и посмотреть на торжество, пусть и со стороны. Неизвестно почему, но она ожидала увидеть отца, стоявшего, как обычно, у парадного входа и приветствующего подъезжающих гостей. Не обнаружив Гормена Хэррисона на привычном месте, она вздохнула с облегчением. Но дом, тем не менее, стоял, а роль Гормена исполнял Гарри.

Гарри очень напоминал отца в его молодые годы. Он был высок, широкоплеч и хорошо сложен. Его губы слегка кривились в чувственном изгибе, когда он шарил светло-голубыми, такими же, как у Гормена, глазами поверх толпы. Фрэнси не могла не признать, что брат выглядел очень привлекательным и до неприличия уверенным в себе.

Она опустила поля шляпы пониже на глаза, так как толпа оттеснила к самому краю красной дорожки, а ей не хотелось быть узнанной ни за что на свете. Вот к подъезду подкатил еще один длинный, сверкающий черным лаком автомобиль, и из него вышла среброкудрая дама, вся в бриллиантовых искрах от надетых на ней драгоценностей, горевших в ярком свете электрических ламп. Это была престарелая миссис Брайс Лилэнд. Рядом с ней порхающим мотыльком плыла юная девушка в великолепном кружевном бальном платье с алмазной тиарой на голове. У Фрэнси перехватило дыхание — ведь на месте этой юной красавицы могла бы быть она.

Гарри поцеловал затянутые в белоснежные перчатки руки дам и величественным жестом пригласил их пройти в дом. Затем опять занял позицию у входа, чтобы приветствовать вновь прибывающих. Вообще-то по правилам ему следовало встречать гостей внутри дома, в холле, но его настолько поглотила роль звезды и любимца публики, что он пренебрег этим правилом. Ему нравилось ощущать на себе восхищенные и завистливые взгляды толпы, к тому же на улице у фотографов было больше шансов сделать его удачный портрет. Он хотел, чтобы весь Сан-Франциско видел его сегодня и знал, что Хэррисоны в состоянии переспорить даже самого создателя в затеянной им игре. Собственно говоря, новый дворец являлся не чем иным, как храмом, воздвигнутым в честь его отца и его самого, и Гарри хотелось, чтобы все осознали это.

Очередь из роскошных автомобилей становилась все длиннее и длиннее и вскоре растянулась по всей улице. Водители один за другим подвозили своих пассажиров к задрапированному коврами входу, затем спешили открыть дверцу и высадить их. Пассажиры по преимуществу состояли из молодых девушек, разодетых в шелк и атлас, и их спутников, столь же молодых и привлекательных, в белых галстуках и фраках. Встреча гостей заняла у хозяина дома почти час, и когда последний автомобиль отъехал от ворот, Гарри вздохнул с облегчением — вечер можно было начинать.

Он в последний раз повернулся к толпе, чтобы одарить собравшихся одной из самых своих ослепительных улыбок, и неожиданно встретился взглядом с сестрой. Она молниеносным движением надвинула шляпу прямо на глаза и быстро отвернулась, но он знал, что это была Фрэнси. Почти минуту он простоял без движения, словно громом пораженный, а затем кинулся вниз по ступеням, но женщина мгновенно затерялась в толпе.

Гарри бессмысленным взором лихорадочно обводил собравшихся у его дома зевак, а те тоже во все глаза смотрели на молодого Хэррисона, недоумевая, что с ним происходит. Наконец, Гарри кое-как справился с собой и, пожав плечами, решил, что ошибся. Он слишком долго думал о сестре, воображал, что сегодняшний прием будет идеальным моментом для нее, чтобы объявиться, — вот ему и померещилось черт знает что… Девушка была даже не слишком похожа на Фрэнси, просто светлые волосы и голубые глаза… он и подумал… ах, эти глубокие глаза цвета сапфира… Разве их спутаешь с другими? Гарри внутренне содрогнулся, но решительно взбежал по ступеням вверх — Фрэнси погибла, и, скорее всего, ее прах давно развеян ветром. Сегодня его день, его праздник, и он хотел насладиться им от души.

Фрэнси вбежала во внутренний двор отеля «Фаирмонт» и притаилась среди колонн, тяжело дыша и каждую минуту ожидая, что Гарри вот-вот положит ей на плечо руку и торжествующим голосом скажет: «Вот ты и попалась наконец, Франческа!» Она уже чувствовала на себе грубую ткань и узлы смирительной рубашки и представляла зарешеченные окна приюта для умалишенных, которые навсегда отгородят ее от остального мира, как это уже было в детстве, когда отец приказал навесить решетку на окно в ее спальне. Она была так напугана всем этим, что побледнела и почувствовала, что теряет сознание.

— Вам помочь, мисс? — осведомился озабоченный голос. Она в ужасе взглянула на говорившего и с облегчением перевела дух. Перед ней стоял всего-навсего швейцар отеля.

— Я просто на секундочку почувствовала себя дурно, — пробормотала она нетвердым голосом, — но сейчас уже все нормально, благодарю вас.

Швейцар с любопытством смотрел на женщину. Ее бледное лицо и дрожащие руки никак не вязались с уверениями в хорошем самочувствии. В голубых глазах застыло паническое выражение, словно ее кто-то только что напугал. Обыкновенно швейцар не позволял никому стоять рядом со входом в гостиницу, но дама была хорошо одета и красива и выглядела как настоящая леди.

— Может быть, вы позволите мне вызвать кеб, мадам? — вежливо спросил он. Фрэнси с благодарностью кивнула и щедро дала ему на чай, когда кеб подъехал, а швейцар помог ей войти в экипаж.

Фрэнси прижалась к самой стенке кареты, стараясь, чтобы никто ее не увидел, когда кеб проезжал мимо дворца Хэррисонов. Массивные, окованные бронзой двери, которые могли сделать честь и собору, были уже закрыты, но толпа зевак не расходилась — люди надеялись подсмотреть в окно кусочек чужой красивой жизни и послушать музыку оркестра, приглушенно доносившуюся из дома.

Фрэнси обхватила себя руками, стараясь сдержать непроизвольную лихорадку страха, — она совершила непростительную ошибку, Гарри увидел ее и узнал и теперь не успокоится, пока ее не разыщет.

Вернувшись домой, в отель «Эйсгарт», она сразу же побежала наверх, в комнату Олли. Ее четырехлетний сын мирно спал, положив одну руку под щеку, а другой обнимая потертого игрушечного тигра. Свет от ночника падал на копну его белокурых волос и высвечивал под глазами тени от длинных ресниц. Фрэнси некоторое время постояла, глядя на него и прижав руки к сильно бьющемуся сердцу. Она твердила себе, что ей уже двадцать три года и она взрослая женщина, у которой есть любящие и заботливые друзья и ребенок. Гарри не в состоянии обвинить ее в невменяемости и засадить в сумасшедший дом. В конце концов, она совершеннолетний и дееспособный человек с достаточными средствами, и вряд ли он сможет ей что-либо сделать. Тем не менее, на душе у Фрэнси было тяжело.

— Похоже, к нам вернулись добрые старые времена, Гарри, — так миссис Брайс Лилэнд благосклонно оценила старания юного хозяина дома, кружась с ним в танце. — Как гордился бы тобой отец, мой мальчик. В такой короткий срок отстроить заново дом! Не сомневаюсь, что, закончив учебу в Принстоне, ты займешь его место в качестве председателя правления банка.

— Я уже занял это место, миссис Лилэнд, — заметил Гарри, улыбаясь, — возглавив все его компании. Я чувствовал, что мой долг сделать это сразу после смерти отца.

Миссис Лилэнд одобрительно покивала в ответ на его слова. К тому времени музыка закончилась, и Гарри вежливо проводил даму на ее место.

— У тебя хорошая голова, мой мальчик, — сказала она, потрепав его по щеке, — особенно для столь юных лет.

Гарри, как хозяин бала, танцевал со всеми дамами, обладавшими весом в обществе, и с легкостью добился их расположения. Затем он танцевал со всеми молоденькими девушками по очереди. Некоторые из них были очень хороши, некоторые просто хорошенькие, и все без исключения обладали обаянием и привлекательностью. На празднике не было ни одной дурнушки — Гарри не выносил некрасивых женщин. Однако девушки были для него слишком юны. Он предпочитал зрелых рыжеволосых женщин со все понимающими глазами и спелыми телами, женщин, которые знали, что ему от них нужно, и готовы были предоставить себя в его распоряжение. Девушки годны лишь на то, чтобы флиртовать и смеяться, но их взор излучает невинность, да и пахнут они лишь духами — никакого обаяния пола в них нет. Они всегда ищут мужа, а не любовника.

Гарри вовсю наслаждался праздником. Ему нравились вкусная еда и отборные вина, буйство цветов и красок, нравился слегка загадочный свет тысяч свечей в огромных канделябрах, цыганские скрипки и венские вальсы, сверкающие драгоценности и громкие аристократические фамилии. Подобные приемы отныне станут основой всех его будущих развлечений. Но когда гости разошлись, Гарри захотелось продолжить празднество, но уже в более узком, избранном, кругу.

На вечер он пригласил с полдюжины приятелей из Принстонского университета, где учился сам, и вот теперь они дожидались его в библиотеке, потягивая виски и разражаясь взрывами хохота, когда кто-нибудь принимался в шутливой манере обсуждать приглашенных на бал дам. Гарри вошел в комнату и, хлопнув в ладоши, потребовал внимания.

— Я приготовил для вас сюрприз, джентльмены, — торжественно объявил он. — Попрошу вас всех следовать за мной.

Молодые люди, собравшиеся в библиотеке, были примерно его лет, хороши собой, богаты и происходили из самых известных семейств Америки. Возбужденно переговариваясь, они охотно последовали за Гарри и, рассевшись по своим дорогим лимузинам, отправились навстречу приключениям. Гарри сам управлял большим «де кормоном». Он быстро проехал вниз по Калифорния-стрит и свернул в сторону китайского квартала. Шампанское и виски, выпитые молодыми людьми, будоражили им кровь, и, проносясь словно угорелые по узким улочкам, они смеялись над глупыми детьми Поднебесной, улепетывавшими, как зайцы, из-под колес их машин. Возглавлявший кавалькаду автомобилей лимузин Гарри свернул на узкую, плохо освещенную аллею и остановился перед домиком с дверью, выкрашенной красной краской. В самом центре двери виднелось четырехугольное отверстие, забранное железной решеткой. Фонарь, висевший над входом в домик, освещал возбужденные лица молодых людей. Деревянная заслонка за решеткой в двери отворилась, и пара узких восточных глаз внимательно осмотрела поздних визитеров. Затем дверь распахнулась, и молодые люди вступили в незнакомый им доселе мир.

Они сбились в кучку и оглядывались, готовые к любым неожиданностям. Несколько человек с ярко выраженной восточной наружностью возлежали на низеньких красных кушетках в тусклом свете керосиновых ламп. Они курили кальян, и запах табака, поднимавшийся к потолку, смешивался с острым, дурманящим ароматом опиума. Гарри взглянул на своих друзей и, сверкая глазами, произнес:

— Я обещал вам сюрприз, джентльмены. Так вот, наша поездка в этот притон и есть тот самый сюрприз. Я много слышал о китайских женщинах, и теперь у нас есть шанс выяснить, насколько истина соответствует молве!

Хозяин заведения хлопнул в ладоши, и из задней комнаты, одна за другой, вышли несколько китаянок. Юноши с восторгом загудели и с интересом принялись рассматривать девушек, выстроившихся перед ними в ряд. Все они были юными и хорошенькими и выглядели очень экзотично в облегающих шелковых одеждах. Все были соблазнительно накрашены и нарумянены, а их черные волосы шелковисто блестели. Миндалевидные глаза девушек многообещающе поглядывали на гостей. Они поочередно складывали по-восточному руки и вежливо кланялись. Гарри уже понравилась одна из них — она была выше ростом, чем подруги, и ее попка весьма соблазнительно вырисовывалась под тонкой материей, а лукавые глаза призывно блестели.

— Вот эта — моя, — заявил Гарри, и девушка, взяв его за руку, с победным видом увела прочь, дав тем самым знак остальным гостям делать свой выбор.

Комнатка, куда девушка ответа Гарри, оказалась совсем крошечной. В ней только и было мебели, что диван, покрытый вышитым покрывалом, низенький столик, на котором стоял сосуд с рисовой водкой, и резной деревянный стул. Над столом горел стеклянный красный светильник, излучавший мягкий свет. Гарри выпил немного рисовой водки, и непривычный напиток заставил его буквально задрожать от желания, тем более что до этого он уже достаточно выпил шампанского и виски.

Девушка сняла с Гарри пиджак и аккуратно повесила его на спинку стула, потом развязала галстук и помогла расшнуровать ботинки. Гарри выпил еще чашечку водки и развалился на диване. Девушка же, не отрывая от него глаз, стала снимать с себя шелковые одежды. С тихим шелестом они падали на пол одна за другой, и, наконец, китаянка предстала перед Хэррисоном совершенно обнаженной. Она оказалась очень нежной и опытной, несмотря на возраст, и знала, как доставить удовольствие мужчине. Гарри хотелось, чтобы она дразнила его, постепенно распаляя, чтобы все его чувства напряглись до последнего предела, как тонкая стальная проволока, готовая вот-вот оборваться от натяжения. Ему хотелось познать все секреты любви, которыми китаянка владела в изобилии, и он оттягивал, сколько мог, момент финального наслаждения. Девушка предугадывала малейшее его желание и, казалось, могла продолжать любовную игру вечно.

Когда он испытал наконец последний восторг любви и лежал на диване в расслабленной позе, она принесла тазик с ароматизированной водой и обмыла его тело. Затем достала фарфоровую трубку для курения опиума и все необходимые для этого принадлежности. Гарри лениво следил за тем, как она, отщипнув крошечный кусочек наркотика и раскалив его на кончике иглы, поместила в чашечку трубки. Затем протянула трубку ему со словами:

— Это самый дорогой и самого лучшего качества китайский опиум, хозяин. Коробочки мака были срезаны на восходе, когда мак набирает силу. Надеюсь, что его аромат и крепость доставят вам большое наслаждение.

Она легла на диван рядом с ним и показала, как пользоваться трубкой — глубоко затягиваясь и долго удерживая дым в легких.

— Попробуй, — прошептала она нежно, — это стоит того, чтобы вы попробовали, хозяин.

Они выкурили вместе сначала одну трубочку, затем другую, потом выпили с Гарри еще по чашке рисовой водки, после чего он откинулся на подушки, а девушка ласкала его. Молодой Хэррисон млел от восторга и мечтал только об одном — чтобы эта волшебная ночь никогда не кончалась.

На следующий день, вернувшись домой, он уже почти не вспоминал о Фрэнси, убедив себя в том, что сестра ему просто пригрезилась.

Друзья еще спали, поэтому он завтракал один в огромной столовой. В зале уже убрали, и ничто не напоминало о состоявшемся накануне приеме — только в центре большого обеденного стола красовался букет темно-алых роз. Точно так же и ночное приключение не оставило на лице Гарри ни малейшего следа — как всегда он выглядел свежим и подтянутым и, поедая обильный завтрак из яичницы, жареных почек и тостов, безмятежно пролистывал утренние газеты.

Гарри с удовольствием рассматривал собственные фотографии, фотографии своего великолепного дома и роскошно одетых гостей, которыми так и пестрели страницы светской хроники буквально в каждой газете.

«Хэррисоны вернулись домой» — гласили набранные крупным шрифтом заголовки. Далее газеты пересказывали историю Гормена Хэррисона-старшего, вплоть до его трагической гибели. «Но сейчас пустующее место одного из виднейших граждан нашего города занял его единственный наследник, и мы надеемся, что он заменит трагически погибшего Гормена как в свете, так и в бизнесе», — говорилось в одной из статей.

Другая газета предсказывала: «Когда молодой Гарри закончит Принстонский университет — а это произойдет через год — он, подобно своему отцу, возглавит совет директоров во всех предприятиях, входящих во многомиллионную деловую и финансовую империю Хэррисонов. На фотографии вы видите портрет человека, находящегося в расцвете сил и молодости. У него есть все, что может предложить жизнь избраннику судьбы — юность, прекрасная внешность, деньги и успех в будущем. Что еще может желать человек?»

Попивая кофе, Гарри довольно ухмылялся. Все было именно так, как он и рассчитывал. Но тут взгляд его случайно упал на фотографию в «Сан-Франциско Экзаминер». Фото было не лучшего качества и слегка не в фокусе, но на нем среди толпы была изображена Фрэнси. Ее шляпа была надвинута на глаза, но Гарри, тем не менее, готов был поклясться, что это его сестра.

Отодвинув стул резким движением от стола, он быстро прошел из столовой в кабинет. Там он поднял трубку телефона и позвонил в редакцию «Экзаминер», потребовав срочно прислать ему оттиск фотографии. Потом рухнул в глубокое кожаное кресло, сложил руки перед собой на столе и глубоко задумался.

Он вспомнил ночь, когда вернулся с отцом из оперы, и краснолицего детектива, ожидавшего их с новостями о Фрэнси и ее любовнике. Тогда он забрал у отца пистолет, чтобы тот не пристрелил сестру. Теперь-то он в состоянии представить себе, что чувствовал тогда отец, поскольку если женщина на фотографии все-таки Фрэнси, то он, Гарри, хотел бы, чтобы она поскорее умерла.

Он вскочил и принялся мерить кабинет шагами. В конце концов, все давно уже уверились, что она мертва, — она числилась в списках пропавших без вести. В случае чего никто не будет ее искать. Но как же подойти к этой проблеме разумно? Он подумал о китайском борделе. За его содержателем водились серьезные грешки, и Гарри это отлично знал. Пожалуй, китаец сможет подыскать ему добросовестного наемного убийцу.

Раздался стук в дверь, и в кабинет важно вступил Фредерик, держа на серебряном подносе запечатанный конверт.

— Почта от «Экзаминер», сэр, — объявил дворецкий, и Гарри торопливо схватил письмо.

Некоторое время он тщательно изучал лицо на фотографии, частично скрытое широкими полями шляпы. Но уж кто-кто, а он знал лицо сестры, как свое собственное. Да, это был ее рот, ее волосы — в этом он мог бы присягнуть. Таким образом, следовало считать окончательно доказанным, что глаза цвета сапфира, которые он на мгновение ухитрился разглядеть в толпе, не могли принадлежать никому иному, как Фрэнси, его дорогой сестричке.

Гарри опять снял телефонную трубку, вызвал начальника полиции, сообщив ему, кто он такой, попросил порекомендовать надежное частное детективное агентство.

— Небольшая проблема, — беззастенчиво соврал он, пытаясь говорить легко и непринужденно, — пустячный вопрос, связанный с делами моего банка.

Через минуту у него в руках было название детективного агентства и номер его телефона, а еще через полчаса Гарри уже давал указания нанятому им высокому седоволосому ирландцу найти женщину, попавшую на фотографию в «Экзаминере».

— Начинайте поиски прямо сейчас, — внушал нетерпеливо Гарри детективу. — У вас в запасе не более сорока восьми часов.

Глава 24

Здание, в котором разместились гостиничные меблированные номера «Эйсгарт», было высоким и узким и выходило окнами на южную часть площади Юнион. Нижняя часть дома была сложена из красного кирпича, а верхняя — из добротного леса и окрашена в белый цвет. Большие окна закрывались на ночь ярко-зелеными ставнями. У парадной двери, также выкрашенной в ярко-зеленый цвет, висел ярко начищенный бронзовый дверной молоток, а рядом с дверью, в окне, затянутом тюлевыми шторами, постоянно висела табличка с надписью «Мест нет». Не стоило и говорить, что каменная лестница, которая вела к подъезду, была до блеска выскоблена и вымыта.

В гостинице Энни Эйсгарт действительно комнаты никогда не пустовали, и на то было четыре причины. Во-первых, дом отличался безупречной чистотой, как военный корабль перед адмиральским смотром; в нем пахло лавандой и мастикой для натирки полов, в которые можно было смотреться, как в зеркало, а не дешевым мылом и дезинфекцией. Во-вторых, гостиница и внутри, и снаружи имела на удивление уютный и домашний вид; на полах были расстелены яркие веселые коврики, в гостиной стояли глубокие мягкие кресла, где посетитель мог с приятностью отдохнуть и почитать газету, в спальнях глаз и тело постояльцев ласкали удобные высокие кровати на пружинных матрасах, застеленные безупречно белым свежим бельем. В-третьих, в доме прилично работала канализация и всегда можно было раздобыть таз горячей воды, отопление также работало безупречно. В-четвертых же, кухня Энни, Эйсгарт славилась на всю округу, что, возможно, являлось самым притягательным для клиентов.

«Обеды — прямо как у мамы, и даже лучше», — отзывались они о тушеной баранине в горшочках, приправленной густой душистой подливой и украшенной сверху аппетитными кружочками картофеля. Застуженную славу снискали также жареные цыплята Энни, обложенные на блюде золотистым картофелем, зеленым горошком и листьями салата. По воскресеньям же в гостинице подавалось праздничное блюдо из жареной говядины и знаменитый йоркширский пудинг, приготовленный из легчайшего взбитого теста. «Ничего особенного в этом тесте нет, — с тщательно скрываемой гордостью говорила о пудинге Энни, — просто нужно взять не одно яйцо, а два, добавить пшеничной муки, молока и одну щепотку соли. Жир разогреть как следует — тогда можно выкладывать на противень тесто и ставить пудинг в духовку. Если все делать правильно, пудинг становится высоким и легким, словно пух». Пудинг был чрезвычайно вкусен и без ростбифа, особенно политый коричневым мясным соусом с легким ароматом лука. Что же касается хлеба, который Энни пекла сама, — это было просто произведение искусства. Он благоухал ванилью, сверкал лакированной корочкой, получавшейся оттого, что Энни обмазывала хлеб смесью молока и яиц прежде чем ставить его в печь, а в его белой, ноздреватой, нежной, как суфле, мякоти прятались золотисто-коричневые изюминки и тертые земляные орешки.

«Вам необходимо открыть ресторан», — говорили Энни чрезвычайно довольные постояльцы, поглаживая себя по растущим от добротной пищи животикам. Но Энни собственный ресторанчик теперь уже не устраивал. За четыре года она переросла и собственных постояльцев, и собственные меблированные номера. Научившись, как обслуживать двадцать человек, она рассчитывала, что сможет угодить и двумстам. Короче, она подумывала о том, чтобы открыть собственный солидный отель.

— Все то же самое, только в десять раз больше, хотя, конечно, мне готовить самой не придется, — сказала она как-то Фрэнси за утренней чашкой кофе. — Но я готова попробовать возглавить все это.

Светлая головка Фрэнси склонилась над номером газеты «Сан-Франциско Экзаминер», а Энни с любовью смотрела на подругу. Она всегда считала Фрэнси хорошенькой, но сейчас та превратилась в красивую молодую женщину. Белокурые волосы красиво обрамляли ее нежное лицо с гладкой и бархатистой кожей, сапфирового цвета глаза стали темнее и глубже. К тому же она избавилась от юношеской худобы — ведь когда Энни впервые встретилась с ней, Фрэнси буквально светилась, словно тончайший фарфор. Теперь же ее тело, сохранив девичью стройность, оформилось и приобрело некоторую округлость, она высоко держала голову и двигалась с гордой, безупречной женской грацией. Энни подумала, что при этом Фрэнси всего двадцать три года. Мужчины стали с восхищением посматривать на нее на улицах, и Фрэнси могила бы при желании завоевать сердце любого из них, но казалось, что мужчины для нее просто не существуют. Всю свою любовь она отдала своему сыну Оливеру.

Дверь распахнулась, и маленький кудрявый крепыш вбежал в комнату и сразу же забрался к Энни на колени.

— Энни, — льстиво проговорил он, ласково улыбаясь и обхватывая ее ручонками за шею, — не дашь ли ты мне одно печеньице?

Его большие лучистые серые глаза так трогательно смотрели на нее и в этот момент он так напомнил ей покойного Джоша, что у нее защемило сердце. Но Энни не подала вида и шутливо сказала:

— А где волшебное слово «пожалуйста»? Впрочем, если ты и произнесешь это слово, то в лучшем случае можешь рассчитывать только на яблоко.

Он разочарованно вздохнул и прижался к ней еще крепче.

— Ну почему ты такая вредина, Энни? Мне нужно печеньице. Всего одно, понимаешь?

— Ты его получишь, когда настанет время пить чай, — пообещала Энни, с гордостью глядя на племянника. — Настанет день, когда ты станешь большим мужчиной. Ты посмотришь на себя в зеркало и увидишь, какие у тебя красивые целые зубки. Вот тогда ты вспомнишь тетю Энни и скажешь ей спасибо за то, что она не давала тебе сладкого всякий раз, когда ты просил.

Олли вздохнул — он понял, что ему никак не уломать тетю. Энни снова посмотрела на Фрэнси — та по-прежнему была погружена в газету и, похоже, даже не обратила внимания на вторжение Олли. У Энни брови поползли вверх от удивления — ее подруга обыкновенно уделяла все свое внимание сыну, но сейчас, по-видимому, мысли Фрэнси находились далеко.

— Готова спорить, ты не слышала ни словечка из всего того, что я сказала, — воскликнула Энни. — Ты уже целую вечность рассматриваешь эту газетенку. Хотела бы я знать, что такого особенно занимательного они там пишут?

Фрэнси словно очнулась и с испуганным видом без слов передала газету подруге.

Фотографии приема в доме у Гарри Хэррисона занимали две страницы, а еще одна была целиком посвящена описаниям различных дорогостоящих увеселений, которым предавались гости в доме у молодого Хэррисона, и содержала впечатляющий список приглашенных на праздник. «Дом, возрождаемый из пепла» — так называлась статья-панегирик знаменитому семейству.

Энни быстро взглянула на Фрэнси и, протянув руку через стол, взяла ее ладонь в свою.

— Так вот куда ты ходила вчера вечером… — сочувственно произнесла она. — Понимаю, что тебе было трудно удержаться.

Фрэнси кивнула:

— Однако все не так просто. Я видела Гарри.

— Что же здесь такого? Гарри вернулся в город, он тут живет. Даже если вы не бываете в одних и тех же местах, то все равно — мир тесен. Рано или поздно ты бы обязательно на него наткнулась где-нибудь — на улице, у газетного ларька или в магазине.

— Энни, ты не понимаешь. Он увидел меня. Мы заглянули друг другу в глаза.

— Но, может быть, он тебя не узнал? В конце концов, с момента вашей последней встречи прошли годы…

— Нет, дорогая. Он узнал меня — это совершенно точно. А если нет, то вот это поможет ему исправить ошибку. — И Фрэнси указала пальцем на собственное лицо, запечатленное на фотографии среди толпы зевак, собравшихся у дома Хэррисонов.

— Да, здесь тебя трудно не узнать, — согласилась Энни. — Но мне до сих пор не понятно, отчего ты так боишься его, Фрэнси. Многое в мире изменилось. Ты уже взрослая женщина, а не подросток. Гарри ничего тебе не может сделать.

Фрэнси с несчастным видом склонила голову. Именно это она твердила себе всю ночь, но сама не верила в то, во что так хотела поверить.

— Я слишком хорошо знаю Гарри. Он ни разу не заступился за меня перед отцом, он всегда чувствовал себя выше меня, ощущал собственное превосходство единственного сына и наследника великого Гормена Хэррисона. Единственным желанием Гарри было повторить своего отца во всем — и он добился этого. Он даже унаследовал его ненависть ко мне. Теперь у Гарри есть власть и деньги — и можешь не сомневаться, он использует их, чтобы доставить мне как можно больше неприятностей.

Энни во все глаза смотрела на подругу.

— В таком случае, что ты собираешься делать? — спросила она, внезапно проникаясь страхом за Фрэнси.

Олли тем временем выбрался из объятий Энни и подбежал к матери, заметив, что та встает.

— А куда ты идешь? — требовательно спросил он, хватаясь за ее юбку.

Фрэнси, принужденно улыбаясь, ответила:

— Я хочу повидаться с Лаи Цином.

Офис Лаи Цина находился в дальней комнате большого складского помещения, расположенного неподалеку от гавани. Склад был столь же аккуратен и чист, как и его хозяин. На полках кабинета в строгом порядке стояли конторские книги и каталоги товаров. Финансовые итоги сделок за день были выписаны на большой лист бумаги и висели на доске объявлений. На огромной настенной карте мира разноцветными стрелками регулярно отмечалось положение судов, находящихся с грузами в пути. Большой железный несгораемый шкаф, ключи от которого находились у одного лишь Лаи Цина, хранил в своем чреве разнообразную документацию и всевозможные счета, оставшиеся от предыдущих сделок. Кроме того, в нем лежали значительная сумма денег и деревянная коробочка для сокровищ с шелковистой прядью девичьих волос и фотографией молоденькой девушки с веером.

Лаи Цин сидел за большим деревянным письменным столом и проверял лежащую перед ним толстую стопку счетов. Его пальцы прямо-таки летали над бумагами. Помимо деревянного стула с прямой спинкой, на котором он восседал, и письменного стола, в комнате находился еще один стул, небольшая печурка, которая редко зажигалась, потому что Лаи Цин никогда не испытывал холода, и небольшой черного дерева алтарь с двумя статуэтками китайских божеств из жада, стоявших по краям. Одна из них изображала Кван Инх, богиню милосердия, а другая — богиню удачи. В просторном и мрачноватом помещении склада хранились различные товары на сумму в несколько сот тысяч долларов. Здесь были дорогие шелка, изделия из лакированного дерева, картины, ковры и древности из различных стран Азии, равно как и более привычные предметы домашнего обихода. На другом складе, также принадлежавшем Лаи Цину, находились только громадные деревянные контейнеры с чаем самых разнообразных сортов, ароматическими травами и специями.

Лаи Цин занял у старейшин крупную сумму денег, пустил в оборот и уже тысячекратно увеличил ее, хотя никто об этом не подозревал, поскольку его компания действовала теперь под другим именем. Фирмой, названной «Л. Ц. Фрэнсис и компания», согласно документам, владела Фрэнси, но всеми делами в ней заведовал Лаи Цин. Именно Лаи Цин, остановившись на Гавайях после своей поездки на Восток, перекупил там обанкротившуюся ананасную плантацию за сущие пустяки и, построив на плантации консервную фабрику, превратил ее в процветающее предприятие. Он же купил лавочку, торговавшую всякой мелочью, необходимой морякам, отправлявшимся в плавание, и вскоре сделал из нее лучший и самый большой магазин в гавани Сан-Франциско. Лаи Цин также вложил значительные суммы в производство корабельных канатов в Шанхае и в ковродельческую промышленность в Гонконге, в фермы по разведению шелковичных червей в Китае и лучших тонкорунных овец в Австралии. Он добился того, что купцы и предприниматели Сан-Франциско, Лос-Анджелеса и Сиэтла избрали его своим представителем и агентом в торговых делах с Востоком, и организовал централизованную доставку грузов из самых экзотических стран. Лаи Цин создал целую сеть агентов, которые охотились на Востоке за антиквариатом — товаром, пользовавшимся особенной популярностью у состоятельных людей на Западе. Лаи Цин подчинил себе чайный рынок, закупая особые специи и добавки к этому напитку, пришедшиеся белым по вкусу. В глазах своих китайских коллег Лаи Цин уже давно считался чрезвычайно удачливым и богатым человеком, но самому Лаи Цину этого было мало. Он полагал, что пока всего лишь обрел почву под ногами и теперь настало время двигаться дальше.

Раздался стук в дверь, и китаец, подняв глаза, увидел, что в комнату вошла Фрэнси. Он улыбнулся:

— Вот человек, которого я всегда жду, — но потом заметил ее встревоженные глаза и понял, что ее привело к нему какое-то несчастье. Лаи Цин поспешно направился к Фрэнси и предложил ей стул.

— Тебе не холодно? — заботливо спросил он. — Я могу зажечь печку.

Фрэнси отрицательно покачала головой. Она не могла больше терпеть и, захлебываясь словами, рассказала все — как она ходила к дому Гарри и он увидел ее. Теперь он знает, что его сестра жива, и она очень боится, что он в состоянии совершить по отношению к ней и к ее ребенку нечто ужасное.

Довольно долго, после того как Фрэнси закончила говорить, Лаи Цин хранил молчание. Фрэнси знала, что он, единственный человек на свете, способный разрешить ее проблемы, и с нетерпением ждала ответа.

— Гарри посмотрит на фотографию в газете и начнет тебя искать, — сказал наконец Лаи Цин. — Ты еще не достаточно твердо стоишь на ногах, чтобы бороться с ним. Тебе следует уехать из Сан-Франциско и затаиться до тех пор, пока ему не наскучат поиски и он снова про тебя забудет.

— Я вернусь на ранчо, — с воодушевлением проговорила Фрэнси. — Олли там так нравится…

Лаи Цин отрицательно покачал головой.

— Всегда будет существовать опасность, что он внезапно вспомнит о ранчо и нагрянет туда. Нет, Фрэнси. Тебе нужно, уехать подальше отсюда, подальше от Калифорнии. Ты должна ехать в Китай.

Глава 25

Гарри с нетерпением зашвырнул машинописный отчет детектива в ящик письменного стола. Он подошел к окну и принялся с сердитым видом созерцать Калифорния-стрит. К сожалению, никчемный шпик так и не смог установить местонахождение Фрэнси, но Гарри буквально спинным мозгом чувствовал, что она где-то рядом.

В раздражении он отвернулся от окна. У него имелась еще одна причина для плохого настроения — скоро ему необходимо было возвращаться в Принстон, чтобы продолжить учебу. Но Гарри этого решительно не хотелось. Ему надоел и университет, и Сан-Франциско. Он был также по горло сыт мыслями о своей проклятой сестрице. Ему следовало сменить обстановку. Гарри мечтал о хорошем вине, женщинах и музыке. Он начал развивать эту идею, и по мере того как она выкристаллизовывалась у него в голове, его настроение стало меняться в лучшую сторону. Он почти бегом направился к дверям кабинета, кликнул камердинера и приказал тому укладывать чемоданы. Он, Гарри Хэррисон-младший, немедленно отправляется в Париж.

Гарри позвонил Баку Вингейту и предложил составить ему компанию, затем по телефону зарезервировал две лучшие каюты на ближайшем лайнере, отправлявшемся во Францию, и приказал прицепить свой личный железнодорожный вагон к экспрессу, отходившему в Нью-Йорк.

Бак Вингейт был на три года старше Гарри. Он уже закончил Принстон и теперь работал в частной адвокатской конторе своего отца в Сакраменто, набираясь опыта, чтобы сдать экзамены на звание магистра в Гарвардском университете. Сразу же после сдачи экзаменов он намеревался серьезно заняться политикой. Ему уже исполнилось двадцать три, и он был единодушно признан самым привлекательным парнем на своем курсе в Принстоне. Бак был высок ростом, темноволос и смотрел на мир спокойными карими глазами. Ко всему прочему, он обладал атлетическим телосложением, прекрасно плавал, увлекался греблей, играл в поло и гольф. Но его истинной страстью была сорокафутовая белоснежная яхта «Бетси Би», на которой он частенько отправлялся в Ньюпорт, где на берегу океана в роскошной вилле жили его родители.

В сущности, Бак не был до конца уверен, что намечающееся путешествие в Париж соответствует его имиджу будущего политического деятеля, но его отец настоял на поездке сына с Хэррисоном-младшим, мотивируя свое решение тем, что Бак, как старший, сможет «проследить, чтобы младшенький не наделал глупостей». Джейсон Вингейт продолжал заниматься делами семьи Хэррисонов, а с тех пор, как Гормен погиб, он по-отечески опекал Гарри. Но Баку эта опека давалась не просто. Не раз ему приходилось вытаскивать Гарри из разных передряг. В последний раз, например, тот был задержан полицией в одном из самых фешенебельных Нью-Йоркских борделей.

— Парень просто хотел слегка спустить пар, — доверительно объяснил Бак ситуацию полицейскому офицеру, и Гарри отпустили. А вот теперь ему пришла в голову новая идея.

— Я, пожалуй, возьму академический отпуск в университете, мистер Вингейт, — сказал Джейсону Гарри. — Мне нужно некоторое время, чтобы привести себя в форму после смерти отца.

Бак с удивлением поднял брови — со дня гибели Гормена прошло пять лет, и он не замечал, чтобы Гарри в последнее время слишком уж сокрушался по отцу. Однако Бак промолчал, не желая ссориться с Вингейтом-старшим. Скоро они с Гарри уже стояли на палубе огромного трансатлантического; лайнера «Нормандия».

Когда Бак по прошествии времени вспоминал эту поездку, он всякий раз убеждался, что был прав и путешествие оказалось совсем не в его духе.

Прежде всего, Гарри вел себя, словно вырвавшийся на свободу щенок, к тому те щенок заносчивый. У него была скверная привычка обходиться со слугами, как с рабами. Он сорил деньгами так, будто долларовые купюры вышли из моды. Бак же был в Европе уже несколько раз, и у него имелись любимые им места, которые он всегда был рад посетить вновь. Например, виллы Палладио в Италии или Венеция при лунном свете, когда средневековые площади пустели и ему казалось, что он перенесся в прошлое на несколько веков назад. Ему нравились замки на Рейне и зеленые холмы Баварии, вневременная красота Парижа и Сены с романтическими мостами и арками, переброшенными через ее воды. Он любил Лувр и его шедевры, и постоянство лондонских улиц и скверов. В Европе существовало много такого, что стоило видеть и изучать, но Гарри не интересовало ничего, кроме банкетов.

По его настоянию они останавливались только в самых роскошных отелях. Гарри целыми днями спал и не выказывал ни малейшего желания знакомиться с достопримечательностями, поскольку единственным стоящим объектом изучения в Европе для него были женщины. Он питался в самых дорогих ресторанах, пил старые вина и лучшее шампанское и посещал наиболее изысканные бордели.

Гарри накупил себе с полдюжины автомобилей — «роллс-ройс», «бугатти», «испано-сюизу», «бенц», «де дион-бутон» и «де кормон». По его требованию все машины были покрашены в любимый Хэррисонами бордовый цвет и снабжены панелями из черного дерева с серебряной отделкой внутри. Он приобрел также у чайного магната в Англии двухсотфутовую яхту, перекрасил ее по своему вкусу от киля до клотика и нанял постоянную команду из сорока человек. Он посылал в подарок женщинам, которые ему нравились, бриллиантовые браслеты, а тем, которые сподобились угодить ему, дарил соболиные манто с пуговицами из изумрудов.

Бак никогда не был ханжой, но следил за всем этим разгулом, брезгливо поджав губы. Гарри вел себя, словно наследный принц восточной державы, но на протесты Бака со смехом отвечал, что может себе это позволить. Мало кто знал, включая и Бака, о пристрастии Гарри к спиртному и опиуму. Тот был достаточно умен, чтобы не распространяться об этом. Почти каждую ночь он исчезал из гостиницы, но неизменно снова появлялся в полдень следующего дня свежевыбритым, безупречно одетым и с ясными невинными глазами. Чем бы он ни занимался ночью, на его внешности это никак не отражалось.

Вингейты были богаты, как и Хэррисоны, уже в течение трех поколений. У них был прекрасный собственный дом в Сан-Франциско, большая квартира в Нью-Йорке и летний «загородный домик» в Ньюпорте — специально для морских прогулок. Жили они прекрасно, но Бак в жизни не видел, чтобы люди так транжирили деньги, пили и волочились за женщинами, как Гарри. Через несколько недель ему настолько это надоело, что он телеграфировал отцу о своем возвращении домой и оставил Гарри наедине с его дорогостоящими удовольствиями.

В ответ на «предательство» друга Хэррисон-младший сердито отправился пешком в бар при отеле «Риц», где тут же свел дружбу с компанией молодых англичан, которые приехали в Париж повеселиться. Без Бака ему стало скучновато, да и Париж к тому времени уже успел надоесть, поэтому Гарри был приятно удивлен и обрадован, когда благородный мистер Морган Тилмарш пригласил его погостить у него дома, в Англии.

Тилмарш-Холл являлся наследственным владением и был окружен несколькими сотнями акров великолепных охотничьих угодий в Глостершире. Как только Гарри подкатил к подъезду на своем маленьком спортивном «бугатти» привратник в темно-синей ливрее поспешно распахнул перед ним двери и помог выгрузить багаж.

— Мистер Морган пьет чай с мисс Луизой в малой гостиной, — сообщил седовласый дворецкий. — Если вам будет угодно, сэр, вы можете к ним присоединиться.

Следуя за этим типично английским лощеным слугой, Гарри с интересом осматривался вокруг. Его поразил холл, через который они шли, — построенный еще несколько веков назад, он в четыре раза превосходил по размерам его собственный. В гигантском каменном камине шумел огонь, но из древних каменных стен, украшенных головами убитых когда-то длиннорогих оленей, было невозможно изгнать холод веков. «Малая» гостиная имела сорок футов в длину и была уставлена небольшими диванчиками на гнутых ножках и маленькими столиками с портретами членов королевской семьи и детей в серебряных рамках. С полдюжины породистых пятнистых собак прохаживались или лежали около камина, и, как только дворецкий ввел Гарри в гостиную, все они бросились на него, едва не сбив с ног.

— На место, Туз, на место, Джек! Рекс, Смарти — отойдите от гостя. Ведите себя прилично!

Обтянутая элегантным сапожком нога мягко, но решительно оттеснила собак, и прелестный по тембру голос произнес на прекрасном английском языке:

— Прошу вас извинить, боюсь, собаки слишком перевозбуждены после охоты. Они сегодня все утро носились за дичью, знаете ли.

Гарри наконец оторвал взгляд от собак, перевел его на обладательницу чарующего голоса и на мгновение перестал дышать: на него смотрело прекраснейшее в мире создание.

— Я — Луиза Тилмарш, — объявила девушка и протянула ему руку.

Гарри принял ее ладонь, словно драгоценность, и ему захотелось больше никогда не выпускать ее из своей руки, бесконечно долго, всю жизнь, смотреть на это безупречное лицо и нежиться в мягких струях света, который испускали ее ясные серые глаза.

— Меня зовут Гарри Хэррисон. Я познакомился с вашим братом Морганом в Париже, — сказал он, когда вновь обрел способность говорить.

Девушка от души рассмеялась и изобразила на лице легкое удивление, в то время как Морган поднимался с дивана, чтобы пожать руку Гарри.

— Рад, что вы смогли к нам выбраться, — приветливо сказал он. — Вы как раз успели к чаю. Луиза вас угостит.

— Мы только что вернулись с охоты, — сообщила она, передавая Гарри чашку с ароматным чаем и серебряное блюдо с горячими бисквитами, намазанными маслом. — А вы котитесь, мистер Хэррисон?

— Пока не пробовал, но с удовольствием поучусь.

Она откинула ловким движением головы волосы со лба и снова весело рассмеялась.

— В таком случае для начала вам следует немного попрактиковаться. Завтра мы подберем вам хорошую лошадку, и я сама съезжу с вами на прогулку, чтобы вы получше узрели местность, по которой придется скакать во весь опор.

Она впилась жемчужными зубками в бисквит и грациозно стряхнула крошки длинными изящными пальцами. Гарри не мог оторвать от нее глаз. Ее длинные волосы цвета меди были свободно распущены по плечам, а их нежные завитки обрамляли точеное личико с прекрасной кожей, какая бывает у женщин, живущих большей частью за городом. Медно-рыжие волосы и ясные серые глаза придавали Луизе Тилмарш слегка простодушный вид девушки, выросшей на свободе на свежем воздухе. Она все еще была одета в бриджи для верховой езды, которые облегали ее, как успел заметить Гарри, весьма сексуально, в высокие кожаные сапоги и мужскую шелковую белую рубашку.

Однако вечером за обедом она совершенно преобразилась, надев длинное бархатное платье изумрудного цвета и забрав волосы наверх в сложную прическу, куда вколола гардению.

— Это цветок из нашей теплицы, — объяснила она Гарри, когда тот восхитился изысканным запахом.

Лорд и леди Тилмарш были разоряющимися аристократами, и весьма консервативными к тому же, но они отнеслись к Гарри очень любезно и всячески поощряли его интерес к Луизе. Гарри знал, что через неделю, по правилам хорошего тона, ему предстоит уехать, но с большой неохотой заставил себя сделать это и расстаться с Луизой.

— Это что-то невероятное, — говорил он Баку, вернувшись в Нью-Йорк. — Я ее даже не поцеловал, но готов поклясться, что Луиза самая сексуальная женщина на свете.

Он не мог выдержать долгой разлуки с ней. Он совсем забыл о Принстоне и начал туда-сюда плавать через Атлантику. Эти рейсы стали настолько частыми, что уже все стюарды трансатлантических пароходных компаний знали его. Луиза вела себя с ним любезно, но держала на расстоянии вытянутой руки — чему, надо признаться, он не привык. В день рождения Гарри, когда ему исполнился двадцать один год, она выглядела настолько умопомрачительно в своих бриджах, сапогах и черном котелке, с медно-рыжими волосами, убранными под шляпу, что он не выдержал, обнял и поцеловал ее. От нее чудесно пахло духами «Мицуко», что окончательно свело Гарри с ума. Но он, тем не менее, знал, что у него нет никаких шансов заполучить девушку иным путем, кроме брака, поэтому сделал ей предложение.

Свадьба Гарри Хэррисона и Луизы Тилмарш явилась главным событием лондонского светского сезона 1912 года. Церемония бракосочетания проходила в Вестминстерском аббатстве, и на ней присутствовала принцесса, два герцога, дюжина лордов и более трех сотен прочих гостей. Луиза была великолепна в простом белом атласном платье от Уорта. Когда молодые вышли после церемонии во двор, почетный караул, одетый в розовые охотничьи костюмы, выстроился в две шеренги, скрестив над головой стеки и образовав, таким образом, своего рода триумфальную арку, через которую счастливая пара проследовала к ожидавшему их автомобилю. Затем состоялся прием в роскошном отеле, где в зале играл оркестр из тридцати человек, стоял громадный свадебный торт из пяти ярусов, а шампанского пролилось столько, что хватило бы напоить всех рыцарей круглого стола вместе с их слугами и оруженосцами. За все платил, разумеется, Гарри, поскольку, как выяснилось, благородный род Тилмаршей испытывал определенные трудности с деньгами в течение последних двух столетий.

— Все, что у нас есть, мы тратим на лошадей, — гордо заявила Луиза мужу. — У нас лучшие лошади чистокровной ирландской породы.

Первую брачную ночь молодые провели в люксовском номере отеля «Риц». Луиза приняла ванну, переоделась в простую длинную ночную рубашку и забралась под пышное одеяло рядом с Гарри.

— Я чертовски устала утром во время охоты, а потом еще эта церемония и остальное… — зевнула она и, зарывшись головой в подушку, мгновенно уснула.

Гарри был ошарашен. Как она могла позволить себе спать в их первую ночь, когда он только и думал о том, чтобы добраться до ее тела? Он встал с постели и сердито оделся. Прежде чем выйти из номера, он посмотрел на нее, спящую, но Луиза даже не шевельнулась, и Гарри вылетел из комнаты, спустился на лифте на первый этаж и отправился в лондонский район Сохо, известный своими притонами и публичными домами, где всегда можно было найти смазливую особу, готовую за деньги на все.

На следующий день они плыли по Темзе на его яхте, и перед обедом он подарил ей манто из соболей с изумрудными пуговицами.

— Изумительная вещь, дорогой, — кратко поблагодарила Луиза, набросила манто на плечи и прижалась щечкой к нежному меху. — Просто чудесная.

Обычно Гарри преподносил соболей с изумрудами тем дамам, которые уже были с ним близки, однако на этот раз он сделал подарок авансом, поскольку знал, что сегодня ночью овладеет ею. В конце концов, Луиза принадлежала ему. После ужина он принялся расхаживать по палубе, поеживаясь от холодного воздуха, давая жене достаточно времени для того, чтобы приготовиться к ночи любви. Потом спустился в каюту, прихватив с собой бутылку охлажденного шампанского.

Луиза сидела на постели в вышитой атласной ночной сорочке и выжидательно смотрела на мужа большими серыми глазами.

— Я готова, дорогой, — прошептала она.

— Я не хотел тебя торопить, — взволнованно сказал Гарри и предложил ей бокал шампанского.

Луиза покачала головой.

— Нет, спасибо, — твердо проговорила она, — предпочитаю сохранить голову ясной, чтобы лучше понимать, что к чему.

Гарри озадаченно посмотрел на жену. Конечно, она девственница, но разве не более естественным было бы для нее желание потерять в такой момент голову?

— Я полагаю, что это будет напоминать охоту, — поделилась она с мужем, — что-то вроде скачки по пересеченной местности…

Гарри единым духом выпил шампанское и забрался в постель. Он обнял ее, потом медленно снял с нее сорочку, но она лежала в его объятиях совершенно неподвижно. Тогда он принялся покрывать поцелуями ее обнаженное тело и гладить ее руками. Луиза не противилась, она лишь вся напряглась и застыла, не произнося ни единого слова. Она молчала и тогда, когда он губами начал исследовать ее тело, спускаясь все ниже и ниже, когда же он достиг самых сокровенных мест, у нее от ужаса перехватило дыхание…

В ту ночь Гарри подтвердил свои супружеские права, но в течение нескольких следующих недель он осознал, что секс Луиза воспринимала как обременительную обязанность, которую она соглашалась выполнять только в расчете забеременеть и родить мужу наследника. Но, по мнению Гарри даже будущие дети не сумели бы вытеснить из сердца Луизы любовь к охоте. Гарри понял, что ошибся, приняв соблазнительно выглядевшую девушку в обтягивающих бриджах за чувственную женщину, понимающую толк в любви. Она думала и говорила только о собаках и лошадях, и Гарри уже казалось странным, что от нее пахнет духами «Мицуко», а не конюшней.

Через несколько месяцев, совершенно разочарованный в жене, Гарри сообщил ей, что, лишь научившись ездить на мужчине верхом, как она ездит на лошади, она может удержать мужа. Но только не его.

Все устроилось по-английски — то есть довольно спокойно. Гарри заплатил за заранее обговоренную с женой ночь любви с красивой девушкой в отеле «Брайтон». Луиза получила и передала добродушному судье свидетельства неверности мужа, которые давали возможность развестись. Таким образом, повзрослев всего на год, но, уже успев жениться и расстаться с женой, Гарри вернулся в Сан-Франциско, потеряв несколько миллионов долларов.

Глава 26

Фрэнси ни за что бы не подумала, что уже в начале своего путешествия на борту парохода «Ориент», направляющегося в Гонконг, она будет радоваться тому, что уезжает. В сущности, поначалу она даже не подозревала, что влюбилась. Она уверяла себя, что это не более чем случайный роман; даже не роман, роман — слишком сильно сказано, просто легкий флирт. Впрочем, даже не флирт, просто порядочный человек по имени Эдвард Стрэттон помогает женщине, путешествующей в одиночку.

Она стояла на палубе, перегнувшись через леерные заграждения, и наблюдала, как в сиреневой дымке на горизонте исчезал Сан-Франциско. На ее глазах выступили слезы — она думала об Олли, которого оставила на попечение Энни. Они разлучались впервые со дня его рождения, и она уже начала по нему скучать и знала, что ее тоска с каждым днем будет расти.

Стоявший рядом с ней мужчина сказал с сочувствием:

— Уже слишком поздно, назад не повернет, — и она обернулась в его сторону, чтобы взглянуть, кто говорит, механически стирая слезинки с глаз кончиками пальцев. Мужчина достал из кармана чистейший батистовый платок и предложил Фрэнси.

— Постарайтесь взглянуть на дело по-другому, — посоветовал он с улыбкой, — перед вами на пути лежат Гавайские острова, а далеко за ними — Китай. Вам есть чего ждать Впереди.

Она кивнула и, вытирая глаза краешком белоснежного Платка, принялась украдкой рассматривать предупредительного попутчика. Это был уверенный в себе, привлекательный господин средних лет, невысокого роста. К числу его внешних достоинств следовало также отнести темные густые волосы, которые он зачесывал назад, черные брови и искренние голубые глаза. Он был чисто выбрит и говорил с английским акцентом.

— Эдвард Стрэттон, — представился он.

— Франческа Хэррисон, — Фрэнси натянуто улыбнулась. — Прошу меня извинить, обычно я стараюсь не плакать на людях.

Он пожал плечами:

— Расставаться всегда трудно.

— Спасибо за помощь, — застенчиво поблагодарила она и, повернувшись, направилась к застекленной веранде. Открывая дверь на крытую палубу, она слегка повернула голову: господин по-прежнему стоял у борта, облокотившись на леер, и смотрел ей вслед. Заметив ее движение, он поднял руку и помахал ей.

«Ориент» был первоклассным океанским лайнером, и его пассажиры в основном состояли из преуспевающих бизнесменов и дипломатов, возвращавшихся в Шанхай, чайных плантаторов, плывших на Цейлон, и служащих каучуковых плантаций, направлявшихся в Манилу и Пананг. В каюте Фрэнси, превосходно отделанной ореховым деревом и полированными металлическими полками, висели ковры и стояла большая кровать с горкой подушек различных размеров, покрытая шелковым покрывалом абрикосового цвета. Маленький столик у иллюминатора украшали цветы, в том числе и букетик лилий, подаренный на прощание Олли. Чемоданы были уже распакованы, и неожиданно Фрэнси почувствовала себя на корабле, как дома.

Перед отъездом Энни потащила подругу, хоть та и упиралась, в роскошный магазин под названием «Париж». «Не можешь же ты отправляться в такое длительное путешествие, не имея приличного дорожного костюма и полудюжины вечерних платьев», — убеждала ее Энни. И вот сейчас, переодеваясь к обеду и надевая простое, но элегантное темно-зеленое платье, Фрэнси испытывала благодарность к подруге. Она собрала волосы на макушке и воткнула в прическу парочку украшенных драгоценными камнями гребней. Потом надушила платье у ворота и у запястий своими любимые ми духами с запахом жасмина.

Безымянный палец ее украшала узкая золотая полоска обручального кольца. Она решила, что для Олли лучше, если она будет представляться как миссис Хэррисон, вдова. Энни тоже полагала, что это, в сущности, не такая уж ложь — ведь они с Джошем обязательно бы поженились, если бы он остался жив.

Но сейчас, направляясь по устланному синим ковром коридору «Ориента» в кают-компанию, она думала не о Джоше. Старший официант проводил ее к столику, и она любезно улыбнулась, приветствуя своих соседей. Заняв свое место, Фрэнси поискала глазами Эдварда Стрэттона и обнаружила его за капитанским столиком. Он выглядел очень элегантно в прекрасно сшитом черном бархатном смокинге, и Фрэнси покраснела, поймав его взгляд.

Сразу после обеда она вернулась в свою каюту, держась за бронзовые поручни в коридоре, поскольку корабль вышел в Тихий океан и его качало. Аромат лилий, подаренных ей Олли, заполнял пространство каюты, а она лежала в постели и думала об Эдварде Стрэттоне и о долгом путешествии, ожидавшем ее. Признаться, она почти забыла и о Гонконге, и о Лаи Цине, который должен встречать ее там, как, впрочем, забыла и о делах, о которых ей предстояло позаботиться.

На следующее утро, позавтракав в постели, она отправилась на небольшую прогулку по верхней палубе. Корабль качало на высоких серо-стальных волнах, которым не было конца — океан простирался до горизонта. Ветер же дул довольно сильно, так что ей приходилось придерживать шляпу рукой.

Эдвард Стрэттон наблюдал за Фрэнси, и на его губах блуждала довольная улыбка. Дело в том, что именно в это время она боролась с ветром, пытаясь не позволить ему сорвать с ее головы шляпу. Она смеялась, и ее светлые волосы, выбившись из-под широких полей, светлыми шелковистыми прядями летели по ветру.

— Боюсь, что погода портится, миссис Хэррисон, — проговорил он, когда она, наконец, заметила его присутствие на палубе.

— Вы думаете, что станет еще хуже? — спросила Фрэнси, искренне удивившись такой возможности и широко распахнув глаза.

Стрэттон взглянул на небо, по которому унылой чередой ползли низкие, тяжелые тучи.

— Барометр падает, скоро пойдет дождь, а потом, возможно, начнутся сильные ветры. Боюсь, что вы не увидите многих пассажиров за обедом сегодня вечером.

Фрэнси радостно засмеялась, возбужденная приближающимся штормом.

— Шторм — это прекрасно. Подумать только, вокруг море, небо и ветер — и больше ничего. В такие минуты по-настоящему чувствуешь, что живешь!

Тем временем небо быстро потемнело, ветер уже с силой свистел в ушах, а волны все увеличивались в размерах, приобретая мрачный, свинцовый оттенок. Пассажиры поспешили во внутренние покои корабля.

— Мне кажется, что в покер вы не играете, миссис Хэррисон? — спросил Стрэттон с улыбкой, когда они удобно расположились в кают-компании.

Она сокрушенно покачала головой:

— Мне кажется, что нет. Покер — это не совсем то, что хорошо воспитанные молодые леди изучают в школе.

Тут Фрэнси с грустью подумала, что ее-то воспитание как раз оставляло желать лучшего и мнение о ней мистера Стрэттона здорово отличается от суровой реальности. Но, подумав об этом, она решила, что опасности морского путешествия и многие сотни миль, отделяющие их от привычной жизни, пожалуй, позволяют немного дать волю фантазии. Ее настроение улучшилось, а на душе полегчало. Фрэнси почувствовала себя молодой!

— Я могу попробовать, но не слишком уверена, что у меня получится, — набравшись мужества, выпалила она.

— Кто знает, — возразил Стрэттон, пристально глядя на Молодую женщину. — У меня, например, другое мнение. — И они отправились в комнату для игры в карты. Обтянутые зеленым сукном ломберные столы пустовали, и Стрэттон удовлетворенно потер руки:

— Ну, что я вам говорил? Мы уже начали терять наших друзей-пассажиров.

— Меня вы не потеряете, — с уверенностью произнесла Фрэнси, в то время как ее спутник, перемешав карты, принялся их сдавать. У него были крепкие угловатые ладони с прямыми твердыми пальцами, и Фрэнси подумала, что руки, скорее всего, очень точно выражают сущность его характера — уверенного в себе и сильного.

Они не слишком усердно предавались игре, зато разговорились, и Эдвард Стрэттон рассказал Фрэнси о себе. Он объяснил, что является лордом Стрэттоном и свой титул унаследовал в возрасте пятнадцати лет, когда учился в школе при Итонском колледже. В настоящее время он вдовец, а его жена, Мери, умерла пять лет назад. Ему сорок два года, и у него трое детей в возрасте от семи до четырнадцати лет. Он сообщил ей также, что владеет большим домом в Лондоне на Честер-сквер, в самом фешенебельном районе Белгравия. Помимо дома, ему принадлежит фамильное поместье Стрэттонов около Инвернесса на севере Шотландии, где самая красивая природа в Европе и где протекает речка, в которой водятся лучшие в Шотландии лососи. Фрэнси, вопреки ожиданиям Стрэттона, не ответила откровенностью на откровенность, поскольку, честно говоря, не представляла себе, о чем бы она могла рассказать.

— Я увижу вас за обедом? — спросил он, с любопытством поглядывая на свою не очень разговорчивую собеседницу. Фрэнси утвердительно кивнула в ответ, чувствуя, что вот-вот покраснеет.

Вернувшись в каюту, она стала размышлять о том, что же все-таки рассказать ему о себе. В сущности, она не кто иная, как самозванка, путешествующая под видом респектабельной вдовы, и Фрэнси готова была спорить, что, узнай Стрэттон правду, вряд ли он стал бы даже разговаривать с ней. Она повторяла себе сто раз кряду, что в ее положении лучше всего есть в каюте, но, тем не менее, все время поглядывала на часы, стрелки которых неумолимо приближались к восьми. Ровно в семь сорок пять Фрэнси оделась. Она торопливо надела нежно-голубое платье с глубоким треугольным вырезом на груди и с длинными облегающими рукавами, к плечу приколола искусно сделанную из кремового шелка большущую розу и надушилась жасминовыми духами. Затем она тщательно причесалась и посмотрела на себя в зеркало. Фрэнси нервно пыталась уверить себя, что наряжается вовсе не для Стрэттона — просто того требуют приличия, и не больше. Она присела на край постели, постаралась мысленно собраться и через десять минут покинула каюту. Поправив аквамариновый шарфик, закрывавший плечи, она решительно двинулась по длинному коридору в сторону кают-компании. Теперь Фрэнси выглядела, как серьезная деловая женщина, решившая надеть вечером голубое шелковое платье.

По пути она не встретила ни одного пассажира, а когда, миновав широкий вестибюль, вошла в просторную кают-компанию, то обнаружила, что, кроме нее, там находилось не более семи пассажиров, включая капитана, и среди них ни одной женщины. Капитан Лейрд любезно поздоровался с ней.

— Присаживайтесь за мой столик, миссис Хэррисон, — пригласил он Фрэнси. — Сегодня вечером нас здесь слишком мало, и мы с удовольствием примем вас в нашу мужскую компанию. Присутствие хорошенькой женщины всегда благотворно действует на джентльменов.

Кают-компания выглядела весьма пустынно — со столиков убрали бокалы и столовое серебро во избежание ненужных убытков, но стол капитана, как и прежде, сиял великолепием. Все предметы сервировки устойчиво стояли на своих местах, закрепленные в специальных ячейках. Капитан Лейрд усадил Фрэнси по правую руку от себя, а с другой стороны рядом с ней расположился Эдвард Стрэттон.

— Я боялся, что вы не сможете перебороть качку, — прошептал он с улыбкой, наклонившись к ней.

— Я едва не осталась у себя, — честно призналась Фрэнси, но не стала говорить лорду Стрэттону, что не качка была тому причиной, а он собственной персоной.

Капитан Лейрд с пониманием окинул их взглядом. Он был старый морской волк и командовал «Ориентом» вот уже двадцать лет. Он отлично знал, как завязываются интимные знакомства на борту корабля, но, будучи проницательным человеком, полагал, что женщина, подобная молодой миссис Хэррисон, будет вести себя разумно. К тому же лорд Эдвард Стрэттон, несомненно, был джентльменом, поэтому старый капитан не беспокоился об этой паре.

Фрэнси наслаждалась всем происходящим — она выпила немного шампанского и съела чайную ложечку икры и теперь с широко раскрытыми глазами слушала, как капитан вспоминает о морях и штормах, а французский дипломат — о политических хитросплетениях и интригах в древнем Шанхае. С не меньшим удовольствием она внимала бизнесменам, которые с воодушевлением повествовали о перспективах торговых и деловых операций в Гонконге и Сингапуре. Она прекрасно отдавала себе отчет в том, что все эти люди смотрели на нее свысока, поскольку считали, что женщина не в состоянии разбираться в их сложных мужских делах. Для них она была всего лишь украшением стола, чем-то вроде букета роз среди сверкающих приборов.

Неожиданно Эдвард обернулся к ней и спросил:

— А по какой причине вы, миссис Хэррисон, держите путь в Гонконг?

За столом, как по мановению волшебной палочки, вдруг установилось мертвое молчание, и полдюжины пар мужских глаз с интересом уставились на нее.

— Вы знаете, — проговорила она невинно, — я собираюсь купить корабль.

— Вы говорите, корабль? — вежливо переспросил капитан Лейрд.

— А что в этом такого? — ответила Фрэнси, одарив общество ослепительной улыбкой. — Мне действительно нужен торговый пароход, который поможет расширить мой бизнес.

— А могу ли я спросить уважаемую миссис Хэррисон, в чем, собственно, заключается ее бизнес? — Французский дипломат даже привстал со стула, с восхищением пожирая глазами очаровательную даму. По его мнению, женщины с внешностью Фрэнси не нуждались в том, чтобы вообще чем-либо заниматься, у них могло быть только одно важное дело — нравиться мужчинам. Он, со своей стороны, готов был пойти на все, только чтобы иметь право сказать: эта женщина принадлежит мне.

— Дело в том, месье Делорж, — сообщила ему Фрэнси, — что я занимаюсь торговлей и мне принадлежит фирма «Л. Ц. Фрэнсис и компания — импорт и экспорт товаров с Востока и на Восток».

Мужчины переглянулись. Теперь в их глазах появилось настоящее уважение к женщине, сидевшей с ними за одним столом. Они слышали о такой торговой фирме и были о ней высокого мнения.

— Примите мои поздравления, мадам, — сказал француз, — видно, что вы очень умная женщина, если умеете так хорошо вести дела при наличии жестокой конкуренции в этой области.

— Должна признаться, у меня есть один хороший советчик, — Фрэнси оглядела присутствующих и добавила с легкой улыбкой: — Мужчина…

Все рассмеялись, она же, поднимаясь со стула, пожелала джентльменам спокойной ночи.

— Мы прекрасно провели время, господа. Я в восторге от вашей компании, — с этими словами Фрэнси, взяв со стола свою маленькую синюю вечернюю сумочку, еще раз ослепительно улыбнулась присутствующим и выскользнула из кают-компании, оставив после себя легкий аромат жасминовых парижских духов.

Эдвард Стрэттон наблюдал за ней, чуть сощурив глаза. Француз назвал бы ее триумфальный уход «последним ударом», но лорд Стрэттон как англичанин выбрал бы другую формулировку — что-нибудь вроде «шляпы долой!». Именно в этот момент он понял, что чертовски влюблен в миссис Франческу Хэррисон.

Эдвард Стрэттон был хорошим мужем. После смерти жены он на два года уединился от мира в своем шотландском замке, предаваясь воспоминаниям о взаимной любви с Мери и о счастливых годах, проведенных вместе. Их совместная жизнь отличалась редкой уравновешенностью и покоем — год проходил за годом, один светский сезон сменял другой, не принося неприятных неожиданностей и крупных печалей. Их окружали знакомые с детства стены старинного поместья. Стрэттон, в сущности, никогда не сомневался, что их жизнь так и протечет в знакомом, привычно счастливом русле и они с Мери вдвоем встретят старость и с удовольствием станут нянчить внуков, точно так же, как в свое время его дедушка и бабушка нянчились с ним. В семье Стрэттонов мало что менялось с веками; жизнь шла по раз и навсегда установившемуся распорядку — была спокойной, безопасной, вполне предсказуемой и, что греха таить, не особенно богатой событиями. По этой причине любовь к Франческе Хэррисон полностью выбила лорда Эдварда из привычной колеи.

Через четыре недели после начала плавания, расположившись в одиночку в баре после обеда, он задавал себе единственный вопрос: «почему?» Без всякого сомнения, она была красива — той правильной, почти классической красотой, которая так трогала его сердце, стоило ему на нее взглянуть. Помимо этого, она казалась непредсказуемой — она могла быть застенчивой и беззащитной, а через минуту говорила тоном уверенной в себе деловой женщины. Она была вдовой и матерью, но при этом в ней чувствовалась невинность юной девушки. И еще в ней была загадка — казалось, она рассказала ему о своей жизни все, тем не менее, сопоставляя факты, он пришел к выводу, что, в сущности, ничего о ней не знает. Она была соблазнительна и независима. Суммировав все это, он пришел к странному на первый взгляд: выводу, что Франческа — «другая», то есть отличается от всех женщин, которых лорд когда-либо знал.

Эдвард довольно часто пускался в путешествия. Он несколько раз объездил мир, плавал на огромных лайнерах и частных яхтах и познал множество вещей, включая и неприятности, связанные с любовной интригой на борту парохода. Он думал о своих детях — их было трое, и Эдвард всегда старался быть для них хорошим, любящим отцом. Их здоровье, успех и благосостояние всегда являлись предметом его первостепенных забот. Он знал, что, как бы сильно он ни любил женщину, он никогда не отважится на брак с ней, не заручившись согласием детей. На первом месте в семействе Стрэттонов традиционно находились дети.

Улыбаясь и потягивая виски, он смотрел на звезды, загадочно мерцавшие в темном небе, и старался представить себе, как бы они мерцали в небе Шотландии, над каменными башнями Стрэттон-касла, находившегося на расстоянии более семи тысяч миль от той точки в океане, где плыл сейчас «Ориент». «Нет, — подумал он, — дети полюбят Фрэнси точно так же, как люблю я».

До конца плавания оставалась неделя, а Стрэттону хотелось побыть вместе с Фрэнси как можно дольше. Он уже предложил показать ей Гонконг, но в тот момент она пребывала в каком-то странном состоянии и отказалась. Его весьма удивил отказ, поскольку Стрэттон готов был поклясться, что он нравится ей ничуть не меньше, чем она ему.

В ту ночь он долго лежал в постели без сна, размышляя, в чем причина отказа, и, в конце концов, пришел к выводу, что Франческой овладела новомодная идея стать так называемой деловой женщиной. Возможно, раньше бизнесом занимался ее покойный муж и после его смерти ей ничего не оставалось, как возглавить семейное предприятие. Но если они с Фрэнси когда-нибудь поженятся, он найдет ей приличного управляющего, чтобы она могла посвятить себя исключительно ему и детям.

Фрэнси тоже не спала и думала об Эдварде. В каюте сильно пахло цветами, которые утром принес стюард. От запаха у нее разболелась голова, и она, присев на постели, зажгла лампу.

В очередной раз Фрэнси пыталась доказать себе, что ее отношения с Эдвардом есть не что иное, как легкий флирт, особенно с его стороны, и ничего хорошего из этого не выйдет. Кроме того, притворяться респектабельной вдовой Хэррисон она могла только во время путешествия, а потом правда обязательно выплывет наружу. И весьма возможно, она, эта правда, придется не по вкусу мистеру Стрэттону. Фрэнси с тоской подумала, как бы было хорошо, если бы Эдвард взял на себя все ее заботы, любил ее и заботился о ней. Тут же она отогнала от себя подобные мысли, поскольку Лаи Цин учил ее быть сильной, а она, стоило ей слегка потерять голову, снова вела себя, как глупая, слабая женщина, какой когда-то была. Корабельный колокол прозвенел четыре раза. Фрэнси глубоко вздохнула. Впереди ее ждала очередная бессонная ночь, потому что проблемы, навалившиеся на нее, решить было никак нельзя. Ко всему прочему, она догадывалась, что на корабле вовсю болтают об их отношениях и строят по этому поводу всевозможные догадки. Она часто ловила любопытные взгляды пассажиров, устремленные на них с Эдвардом за обедом или во время совместных прогулок по палубе. Фрэнси совсем не радовала перспектива второй раз за свою жизнь стать объектом светского скандала. Ничего изменить нельзя, тем более плавание подходит к концу. Фрэнси решила быть как можно осторожнее. В будущем, если им еще суждено встретиться, она постарается сохранить определенную дистанцию в отношениях с лордом Стрэттоном.

В последний вечер перед приходом в Гонконг капитан устраивал прощальный обед. Целую неделю Фрэнси почти не покидала свою каюту, разве что выбиралась ненадолго на палубу, если была совершенно уверена, что Эдвард будет по той или иной причине в это время занят. Пищу ей доставляли прямо в ее убежище, а развлекалась она чтением бесконечных романов Диккенса, которые ей приносили из судовой библиотеки. Одну и ту же главу она читала и перечитывала множество раз, поскольку никак не могла сосредоточиться на приключениях Дэвида Копперфилда или мистера Пиквика. Эдвард послал ей, по крайней мере, с десяток записок и записочек, так что в конце концов Фрэнси пришлось ответить ему, тоже письменно, что она очень устала за время путешествия и сейчас отдыхает, готовясь сразу по прибытии в Гонконг приступить к работе.

Но она не могла отказать капитану Лейрду в персональной просьбе находиться во время прощального обеда за его столом. По этому поводу Фрэнси надела самое изысканное и красивое платье из тех, что они с Энни приобрели перед отъездом. Это был наряд из розового шифона, и поверх него широкая туника из золотистых кружев с глубоким вырезом на груди. Драгоценностей Фрэнси не носила, зато прикрепила к плечу живую чайную розу, а вторую такую же вколола в прическу. Направляясь в кают-компанию, она расправила плечи и подняла голову, стараясь придать себе холодный и неприступный вид и думая о том, как бы сохранить его, когда настанет момент прощаться с Эдвардом.

Огромный салон кают-компании был украшен красными, белыми и синими лентами, спускавшимися от одной колонны к другой, а официанты в белых парадных куртках разносили на подносах шампанское.

— Миссис Хэррисон, — раздался громкий голос капитана, перекрывая возбужденный гул в салоне, — рад приветствовать вас. Надеюсь, вы чувствуете себя лучше?

Громогласное капитанское приветствие заставило всех пассажиров повернуться в ее сторону. Капитан, нисколько не смущаясь, галантно поцеловал ей руку, и она улыбнулась в ответ, незаметно ища глазами Эдварда. Но в кают-компании его почему-то не оказалось. Фрэнси пила шампанское и поддерживала легкую светскую беседу с французским дипломатом, который собирался продолжать плавание до конечного пункта назначения «Ориента» — Шанхая.

— Тем не менее, — любезно говорил он, галантно склонившись к Фрэнси, — настоящее прощание с кораблем состоится именно сегодня, поскольку сегодня мы теряем нашу самую очаровательную попутчицу. К общей печали всех остающихся она покидает нас в Гонконге. Боюсь, что без вашего очарования нам грозит возможность утонуть в океане скуки.

Фрэнси от души рассмеялась. Француз был прекрасным собеседником и вообще очень милым господином, хотя она нисколько не сомневалась, что он волочится за любой мало-мальски симпатичной женщиной, встречающейся на его пути. Эдвард, однако, все не появлялся.

Через полчаса, когда все приступили к обеду, а он так и не пришел, она сердито подумала, что не очень-то стоило наряжаться ради него. Но в эту самую минуту раздался его голос, который приносил извинения капитану за опоздание, и лорд Стрэттон собственной персоной опустился на стул рядом с ней.

— Франческа, — проговорил он вполголоса, — я чрезвычайно за вас беспокоился.

— В этом не было особой нужды, — холодно ответила она и отвернулась, чтобы спросить о чем-то капитана.

Ей казалось, что парадный обед никогда не кончится. Когда же все тосты иссякли и гости один за другим стали подниматься со стульев, она торопливо последовала их примеру и, пожелав всем спокойной ночи и едва удостоив Эдварда взглядом, отправилась к себе в каюту. Там она некоторое время расхаживала взад и вперед, думая о нем, а затем, не в силах более вынести одиночества и своих грустных мыслей, быстро накинула пальто и вышла на палубу.

Все штормы остались позади, когда. «Ориент» вошел в Южно-Китайское море, и ночь стояла на редкость теплая и тихая, С недалекого уже теперь берега дул легкий бриз, принося с собой густой запах мускуса вместо привычного солоноватого аромата моря. Небо сверкало мириадами звезд, а над водой плыли звуки струнного квартета Моцарта, доносившиеся из кают-компании, где для некоторых вечер еще продолжался.

Фрэнси прислонилась к перилам, пытаясь различить в черной темноте очертания китайского берега. Неожиданно она ощутила рядом присутствие Эдварда и повернулась к нему.

— Вы меня избегаете? — тихо спросил он. Она нервно пожала плечами.

— Путешествие заканчивается. Разве сейчас не самое удачное время закончить и легкий, ни к чему не обязывающий флирт.

— Флирт?! — Ей даже показалось, что при этих словах его глаза блеснули от негодования. — Для меня это нечто большее. Я люблю вас, — проговорил Стрэттон, обнимая ее за плечи и привлекая к себе. — Я хочу, чтобы вы поехали со мной в Англию и познакомились с моей семьей. Я хочу показать вам свой замок и природу, которая его окружает. Я знаю, что вы полюбите Стрэттон-касл, а полюбив его, вы не сможете сказать мне «нет».

Он поцеловал ее, и она закрыла глаза, чувствуя прикосновение его подбородка и вдыхая слабый запах одеколона с ароматом апельсина. Ее тело сначала напряглось, а потом податливо приникло к его сильному телу. Ей захотелось провести рукой по волосам Эдварда, прижаться к нему еще. Ей был нужен Эдвард Стрэттон, и, тем не менее, она не могла себе позволить его любить. В этом и заключалась печальная истина.

— Мне пора идти, — проговорила она, высвобождаясь из его объятий.

— Обещайте мне, что мы встретимся с вами снова, — Стрэттон все еще не отпускал ее. — Я пробуду в Шанхае всего две недели, а потом вернусь в Гонконг. Пожалуйста, Франческа, позвольте мне увидеть вас снова!

Фрэнси пожала плечами. До каких же пор ей придется спасаться от судьбы бегством!

— Может быть, — сказала она и торопливо направилась в свою каюту, бросив последний взгляд на одинокую фигуру Стрэттона.

«Ориент» встал на якорь в заливе Гонконга ранним утром следующего дня. Почти одновременно от берега отделилось небольшое скоростное судно и направилось к пароходу, чтобы доставить пассажиров в гавань. Когда Фрэнси спускалась по сходням в катер, она ощутила на себе взгляд Эдварда и подняла глаза. Он стоял на палубе, держась руками за леер, в белоснежном тропическом костюме и панаме и выглядел чрезвычайно привлекательно. Его грустные глаза тронули сердце Фрэнси, и, когда он в прощальном приветствии поднял руку, она в ответ тоже помахала ему. А потом повернулась лицом к Гонконгу, который приближался с каждой минутой, и стала готовиться к встрече с городом и своей настоящей жизнью, какой бы она ни оказалась.

Глава 27

Отель «Гонконг» располагался на перекрестке на углу Педдер-стрит, рядом с гаванью. Справа шла Прайя — длинная эспланада, на которой разместились роскошные конторы хонгов — крупнейших торговых компаний города. Над конторами развевались собственные флаги, а на пристани у каждого хонга стояли в ожидании длинные узкие моторные лодки, в любой момент готовые отвезти на корабль или привезти с корабля на берег какого-нибудь могущественного тайпана. Главной достопримечательностью Педдер-стрит считалась стопятидесятифутовая башня с часами. Местные жители, однако, свои часы по ним не сверяли, поскольку они все время отставали или начинали вдруг усиленно спешить. По мнению компетентных людей, такое странное поведение часов было обусловлено тем, что, будучи изготовлены в Англии, они не вынесли местных климатических условий — влажной изнуряющей жары, которая, как выяснилось, одинаково плохо действовала и на людей, и на механизмы.

Сразу за береговой линией начинались крутые холмы, поросшие яркой тропической растительностью и напоминавшие театральный задник силуэтами изысканных сосен, эвкалиптов и разбросанными тут и там белоснежными мраморными виллами. Небесно-голубые воды залива буквально кишели различного типа судами и лодками. Тут можно было встретить старинные мореходные джонки и огромные белые пароходы, древние сампаны и совсем крохотные парусные лодчонки. Среди них выделялись своими изящными белоснежными корпусами и мощными моторами катера береговой патрульной службы. В порту и на пирсе терпеливо ожидали вереницы кули, готовые за бесценок домчать ваш багаж на своих мускулистых ногах до любой гостиницы. Среди всего этого кажущегося беспорядка стоял Лаи Цин и поджидал Фрэнси. На нем по-прежнему был его всегдашний синий халат и круглая шелковая шляпа, и Фрэнси, увидев его, подумала, что только здесь он, пожалуй, выглядит в своем наряде вполне уместно. Китаец пожал ей руку и поклонился. Улыбка и блеск в его глазах лучше всяких слов сказали Фрэнси, как он рад ее видеть, так же как, впрочем, и она его. Вместе они перешли через дорогу и направились к отелю, где Лаи Цин оставил свою спутницу, пообещав, что вернется за ней через час.

Отель «Гонконг», построенный в слегка тяжеловесном колониальном британском стиле, считался одним из самых комфортабельных и солидных на Дальнем Востоке. В номерах здесь было газовое освещение, а в ванных комнатах стояли солидные ванны на бронзовых ножках. Гостей развозили по этажам гидравлические лифты, на первом этаже их ждали работавшие круглосуточно ресторан и гриль-бар, где можно было отведать жареного мяса и бифштексов на западный манер. Фрэнси весьма ревниво исследовала стиль работы этой большой гостиницы, памятуя о том, что Энни решила открыть свой собственный отель, и пришла к выводу, что у нее все получилось бы куда лучше. Тем не менее, обслуживание оказалось на уровне — ее чемоданы уже находились в номере, когда она там появилась, на столе стояли ваза с цветами и бутылка охлажденной минеральной воды, а на блюде лежали фрукты. Большой неожиданностью для Фрэнси оказалось то, что китайцы в отель не допускались и имели право находиться в нем только в качестве слуг.

Узнав об этом, Фрэнси решила немедленно выписаться из гостиницы, но Лаи Цин настоял на том, чтобы она осталась в «Гонконге».

— Для белой женщины неприлично проживать в гостинице, где останавливаются местные китайцы, — объяснил он.

Лаи Цин ждал ее у отеля в колясочке рикши с черным кожаным верхом. Через несколько минут роскошные улицы остались позади, и они углубились в лабиринт узких улочек, запруженных народом, поднимаясь и опускаясь по холмистым переулкам и аллеям и двигаясь в сторону китайской набережной. Их рикша уверенно бежал вперед, легко пробираясь по запутанным проходам между домами в районе доков, пока они наконец не оказались рядом с окрашенным под камень деревянным зданием. Лаи Цин первым выбрался из колясочки и подал Фрэнси руку, помогая сойти.

— Именно это я привез тебя посмотреть, — проговорил он, с гордостью распахивая перед ней двери. — Наш собственный склад в Гонконге. Мне повезло, что я нашел это здание на таком ничтожном удалении от береговой линии, поскольку большая часть земли здесь принадлежит крупным торговым фирмам. Я купил склад на твое имя, Фрэнси. Вот бумаги, которые тебе требуется подписать.

Фрэнси с недоумением принялась рассматривать документы, составленные на китайском языке.

— И это только начало, — продолжал Лаи Цин возбужденным голосом. — Конечно, тайпаны крупных компаний постараются стереть нас с лица земли, если мы попытаемся конкурировать с ними. Нам повезло только по одной причине — мы еще слишком слабы, чтобы представлять для них угрозу. И именно эта кажущаяся слабость станет нашим козырным тузом — мы займемся тем, что будем подбирать крохи, за которыми им просто лень нагнуться.

Возможно, тебе покажется, что склад выглядит не очень презентабельно для «Л. Ц. Фрэнсис и компания», но помни, что величие произрастает из скрытности и скромности. Недостаток средств и могущества пока заставляет нас двигаться в мире более сильных конкурентов крадучись, но однажды мы предстанем перед ними во всей своей мощи.

Фрэнси взглянула на Лаи Цина совершенно пораженная. Он казался таким маленьким и хрупким в своем синем рабочем халате, но глаза его сверкали, и в них горели знания и ум. Он был ее наставником, учителем и, казалось, знал все и разбирался во всем.

Лаи Цин взял ее за руку и ввел внутрь помещения. На деревянных полках толстым слоем лежала пыль многих десятилетий — склад был далеко не нов. Сквозь щели в ставнях узкими золотистыми иглами пробивались солнечные лучи. Склад действительно выглядел довольно дряхлым и заброшенным, но Лаи Цин с уверенностью пообещал:

— Когда в следующий раз ты придешь сюда, наш складик будет забит товарами до самой крыши.

Китайская набережная была чрезвычайно оживленным местом. Всюду сновали обнаженные до пояса кули, которые несли, тянули, катили всевозможные грузы, иногда раза в два превышавшие их собственный вес. Вытянувшись в живые цепочки, они нагружали ящиками и мешками баркасы, которые непрерывно сновали между берегом и судами, стоявшими на якоре. У бедного кули подчас не было времени, чтобы вытереть капающий с лица пот.

Фрэнси с интересом наблюдала за всем происходящим, но не заметила, как один из кули внезапно прекратил работу и уставился на нее и Лаи Цина. Не заметила она и того, как этот кули вдруг начал крадучись двигаться в их направлении, скрываясь в тени контейнеров.

Он был не высок ростом, широк в кости, но отчаянно худ, и на его согнутой спине и на залитом потом лице лежала печать постоянного страдания и муки. Толстые и грубые волосы на его голове были выбриты на лбу, а сзади заплетены в косу. На нем были дешевые черные бумажные штаны, которые, как и соломенная шляпа, являлись непременной принадлежностью всех грузчиков. Его кожа загорела почти до черноты, и лишь глаза выдавали в нем европейца. Эти глаза в настоящий момент горели жгучей ненавистью. Кули был не кто иной, как Сэмми Моррис, и он неотрывно следил за Фрэнси.

Если Сэмми все это время и просил о чем Бога, так это чтобы встретиться с Фрэнси Хэррисон снова. Когда его бросили, изувеченного и избитого, в затхлый трюм проклятого китайского клипера, он поначалу думал, что вот-вот умрет. Самое главное, ему хотелось умереть — какой смысл оставался в его жизни? Жить для него — означало переносить постоянные страдания кровоточившего тела. Да и как ему было жить, зная, что Джош умер? Жить, чтобы чувствовать, как со всего корабля в темноте трюма к нему сбегаются крысы, жадно принюхиваясь к запаху крови? Каждую минуту он ожидал, что они бросятся на него и на кусочки разорвут своими острыми зубами. Поэтому Сэмми был чрезвычайно озадачен, когда ему принесли кружку воды и миску риса. «Почему?» — спросил он. «Ты не должен умереть, — ответили ему. — Таковы полученные нами инструкции». Таким образом, несмотря на свои ужасные раны и горячее желание распроститься с этим миром, его принудили жить дальше, чтобы подвергнуться еще более страшному унижению нищеты и отчаяния. Он превратился в кули, весь божий день надрывающегося из-за нескольких юаней, которых едва хватало на миску риса утром и вечером и аренду вонючей дыры шесть футов на девять, где он спал по ночам. В дневное время предприимчивый хозяин сдавал жилье другому кули, работавшему ночью.

Неоднократно он замышлял самоубийство. Казалось, нет ничего легче, чем, позабыв про боль и окружающую мерзость, выкурить трубочку опиума, а потом броситься в пролив или, забравшись на шаткие бамбуковые мостки в строящемся доме, подняться до самого верха и низвергнуться в бездну. Можно было также прикупить в китайской аптеке какого-нибудь яду. Но Сэмми так и не смог решиться на это. Его поддерживала жажда мести. Прежде чем погибнуть самому, он должен отомстить Франческе Хэррисон, заставить ее перед смертью страдать, как страдал в свое время Джош, а теперь страдает он. Благодаря ей он прожил шесть лет в аду, но она жестоко просчиталась, не убив его сразу, а отправив в Китай. Несколько лет он потратил на то, чтобы добраться до Гонконга. И вот теперь судьба вновь отдает ее в его руки.

Она выглядела элегантной, холодной и неприступной, словно королева, снизошедшая до своих подданных. Сердце Сэмми сжалось от давно не испытанного волнения. Не обращая внимания на сердитые окрики десятника, он начал осторожно продвигаться от одного прикрытия к другому, держась в тени и стараясь подобраться к Фрэнси и ее спутнику как можно ближе. Он видел, как они уселись в поджидавшую их колясочку рикши, и побежал за ней, стараясь не отстать и в то же время держаться на приличном расстоянии от коляски.

Жизнь кули закалила его, несмотря на согбенную тяжелым трудом спину, он дышал по-прежнему спокойно и ровно, даже когда они добрались до центра и свернули на Педдер-стрит. Затерявшись в толпе, он остановившимися глазами следил за тем, как Фрэнси вылезла из колясочки и скрылась в подъезде роскошного отеля.

Возвращаясь назад в свою затхлую крысиную нору, которую язык не повернулся бы назвать домом, Сэмми упорно размышлял, как ему быть дальше. Он купил себе миску риса и вареных овощей в крошечной лавочке на углу и, прислонившись к стене, принялся есть, обдумывая свои дальнейшие шаги. Вернувшись же домой и закурив трубку с опиумом, он возблагодарил ту силу, которая свела его с Фрэнси на узкой дорожке. На этот раз, решил Сэмми, он любой ценой постарается заполучить мисс Франческу Хэррисон. Он подвергнет ее пыткам, вроде той, которой его подвергли китайские бандиты, но потом он проявит милосердие. Он убьет ее.

Фрэнси пробыла в Гонконге месяц, и поначалу казалось, что все идет как следует. Они нашли торговый корабль, выставленный на продажу. Он был довольно старый и ржавый, не слишком скоростной, но, как оказалось, крепкий. Покупку оформили за несколько дней, тут же набрали команду из китайских моряков и нашли капитана-американца. Теперь судно стояло на якоре в гавани с пустыми трюмами и ожидало, когда его заполнит первый груз. Но именно груз оказался проблемой.

Те самые крошки со стола богатых торговцев, о которых говорил Лаи Цин, пока никак не давались им в руки. Тайпаны заявили Лаи Цину, что не ведут дел с китайцами. Когда же к ним отправилась Фрэнси, все двери перед ней закрылись, а строго проинструктированные служащие и управляющие были вежливы, угощали ее бисквитами и шерри-бренди, но все, как один, говорили, что их хозяева не занимаются делами с женщинами. Пытаясь сохранить лицо, она бормотала, что это не характеризует их как хороших бизнесменов, и уходила с гордо поднятой головой, но на самом деле в абсолютной растерянности.

Казалось, что прочную стену цеховой солидарности гонконгского купечества ничем невозможно пробить. Все дела вершились только внутри тесного клана больших хонгов — Жарденов, Свиров и других.

Тем временем складик Лаи Цина в порту почистили и вымыли, и он стоял, готовый принять в свои недра рулоны шелковых и бумажных тканей, дорогие ковры, фарфор и жад, контейнеры с чаем и специями, все то, что стоило отправлять морем в Штаты, но и он был сейчас почти пуст. Большие хонги упрямо не хотели пускать Лаи Цина в свой бизнес. Стараясь приободрить Фрэнси, он говорил, что в таком случае придется погрузить на корабль другие товары, но она догадывалась, что прибыль от их перепродажи в Америке будет ничтожной. Фрэнси чувствовала себя препаршиво — она ничем не могла помочь Лаи Цину.

Вернувшись как-то в гостиницу, она обнаружила у себя в номере записку от Эдварда Стрэттона. На маленьком листке бумаги его рукой было написано: «Я вернулся и остановился во дворце у губернатора. Не проявите ли Вы снисхождение к бедному путешественнику и не отобедаете ли с ним сегодня вечером?» Настроение у Фрэнси неожиданно поднялось, словно ртутная отметка барометра в солнечную погоду, хотя она тут же мысленно начала уверять себя, что соглашаться не следует ни в коем случае. Их жизни были слишком непохожи — у нее все сложно и запутанно, в то время как у него все ясно, определенно и четко, как буквы в алфавите… Однако искушение было слишком велико, и через полчаса внутренней борьбы Фрэнси с бьющимся сердцем написала записку, выражавшую согласие на встречу, пригласила мальчика-посыльного и вручила ему конверт, потребовав вручить его адресату в собственные руки.

Через некоторое время после этого ей в номер доставили огромный букет кремовых роз на длинных стеблях. В букете была спрятана небольшая открытка. Фрэнси достала ее и прочитала: «Помню Вас с точно такими же розами в волосах. Но даже эти чудесные цветы не сравнятся с Вами. Буду у Вас в отеле в семь тридцать».

Фрэнси ужасно нервничала и была уже абсолютно готова почти на час раньше этого срока. Надев светло-голубое длинное платье и приколов к прическе розу, она нервно расхаживала по номеру до тех пор, пока часы не пробили половину восьмого, а затем, бросив последний взгляд в зеркало и прихватив сумочку, направилась к лифту. Спускаясь в кабине на первый этаж, она вздохнула полной грудью и пообещала себе, что эта встреча — последняя. Потом металлическая решетчатая дверь лифта распахнулась, и она увидела Эдварда, который уже направлялся ей навстречу, шутливо раскинув руки в воображаемом объятии. На его красивом мужественном лице сияла радостная улыбка, и ее сердце вновь сильно забилось, а все благие намерения мгновенно улетучились.

— Вы выглядите именно так, как в тот день, когда мы с вами познакомились, — сказал он, прижимая ее руку к губам.

Она грациозно высвободила захваченную им в плен руку и поправила розу в прическе.

— Это благодаря вашим изумительным цветам. Приятно, что вы вспомнили про розы.

Раньше Фрэнси не отдавала себе отчет в том, насколько волнующе интимной может оказаться прогулка на рикше. Стрэттон усадил ее в колясочку и поднял черный кожаный верх, отгородившись, таким образом, от нескромных взглядов прохожих. Затем она почувствовала, как его ладонь легла на ее запястье.

— Куда мы направляемся? — нервно спросила она.

— Я хочу отвезти вас в свой любимый ресторан, — ответил он с улыбкой.

Рикша привез их на маленькую пристань, где уже дожидался сампан. Фрэнси вопросительно посмотрела на своего спутника, но Стрэттон опять загадочно улыбнулся и помог ей перебраться в лодку.

Солнце уже садилось, выкрасив алым воды залива, по которому во всех направлениях шныряли юркие джонки под парусами. Старуха, действовавшая веслом с проворством заправского моряка, направила их сампан к одной из джонок, на борту которой находился небольшой деревянный помост и лестница для удобства пассажиров. Маленькие, глубоко запавшие глаза старой китаянки с любопытством изучали лицо Фрэнси, а беззубый рот излучал добродушную улыбку. Потом она произнесла что-то на кантонском диалекте и, подняв морщинистую загрубевшую руку, коснулась щеки молодой женщины, а затем провела по шелковистым волосам Фрэнси.

Эдвард весело рассмеялся в ответ и, щедро наградив старуху чаевыми, помог Фрэнси выбраться из сампана.

— Что она сказала? — спросила Фрэнси, приложив ладонь к глазам и наблюдая, как старуха лихо гребет прочь.

— Она сказала, что женщина волосатого князя варваров очень красива, но значительно сильней его.

Фрэнси тоже рассмеялась.

— Боюсь, что здесь она угодила пальцем в небо.

— Вовсе нет. — Стрэттон взял ее под руку и повел вверх по лестнице, в то время как не меньше дюжины кули в белых куртках и черных брюках бросились их приветствовать. — Эти люди читают по лицам так же хорошо, как мы читаем книги.

Джонка вся пропахла водорослями, просмоленными канатами и солеными испарениями моря. Стрэттон и Фрэнси направились на нос этого своеобразного китайского судна. Палубу здесь покрывали мягкие восточные ковры, а вокруг красного лакированного столика на очень низких ножках в изобилии были разбросаны шелковые подушки. Ароматические палочки курились перед металлическими изображениями морских божеств. Сверху гостей закрывал от последних лучей уходящего солнца красный балдахин, по краям которого имелись шторы, которые можно было при желании поднять, чтобы насладиться теплым морским бризом, или, наоборот, опустить, если посетителям требовалось оградить себя от посторонних взглядов.

Кули суетились на палубе и на мачтах, снимаясь с якоря и устанавливая паруса. Фрэнси сидела на мягкой подушке, буквально лишившись дара речи от всего, что ее окружало. Ей казалось, что она грезит наяву. Якорь, наконец, выбрали, и джонка бесшумно поплыла по заливу, минуя крошечные зеленые островки, на которых находились крошечные, словно игрушечные, храмы с изогнутыми крышами. Солнце быстро опускалось в море цвета индиго, оставляя на синем небе лишь пылающие золотисто-пурпурные полосы. Мальчишка-китаец зажег на джонке светильники, висевшие на длинных металлических прутах, другой китаец, появившийся тихо, словно привидение, принес серебряное ведерко, из которого выглядывало горлышко бутылки с шампанским. Стрэттон наполнил хрустальные бокалы ледяной золотистой влагой и, протянув один из них Фрэнси, сказал:

— Никто другой не смог бы разделить этот вечер со мной, кроме вас.

Мимо них неслось море в кудрявых волнах и шумел легкий ветерок, наполняя паруса. Небо постепенно становилось из синего темно-синим, а затем приобрело чернильно-черный цвет. Звезды сверкали ничуть не менее ярко, нежели светильники на борту. Эдвард был счастлив, и Фрэнси это видела.

Затем к их столу потянулась целая вереница китайцев, каждый из которых оставлял на столе какую-нибудь тарелку, кастрюльку или сковородку. Фрэнси и Эдвард с удовольствием лакомились экзотическими блюдами и смеялись от радости, глядя друг на друга. Под ними на теплой груди моря тихо качалась китайская джонка.

— Может быть, людям стоит жить на лодках, — мечтательно произнесла Фрэнси, откидываясь на мягкие подушки и глядя в ночное небо. — Или постоянно плавать на чем угодно… превратиться в вечных странников моря.

— Вам хотелось бы именно этого? — спросил Эдвард, придвигаясь к ней.

Она покачала головой. Его лицо оказалось настолько близко от нее, что она могла различить крошечные темные точки в голубизне его глаз. Неслышные китайские слуги незаметно убрали со стола и опустили шторы, оставив их вдвоем в уютном крохотном мире, под мягким светом масляных медных ламп.

А потом она почувствовала, как губы Эдварда встретились с ее губами, и ощутила желание, подобного которому никогда не испытывала. Она искала не просто тепла и ласки в объятиях Стрэттона, она желала его, как женщина может желать мужчину.

И все же Фрэнси нашла в себе силы оттолкнуть его и принялась приводить в порядок рассыпавшиеся волосы. Когда прическа снова стала выглядеть безукоризненно, она почувствовала, что уже может контролировать свои эмоции.

Эдвард был человеком традиций. Он встал перед ней на колено, взял ее руку в свои и торжественно произнес:

— Прошу вас стать моей женой, Франческа.

У Фрэнси от волнения перехватило дыхание. Она была поражена и польщена одновременно, хотя, наверное, в глубине души ждала этих слов. Однако, справившись с собой, она сказала:

— Я… Я не могу. Мы совсем не знаем друг друга… Вернее, вы знаете обо мне ничтожно мало…

— Но это нетрудно исправить. Приезжайте ко мне в Шотландию, поживите в Стрэттон-Холле, познакомьтесь с моими детьми. В конце концов, привезите с собой вашего сына, и мы все вместе как следует познакомимся. Только скажите мне «да», Франческа! У меня никогда не было ничего подобного, даже с моей женой. Мы с Мери дружили с детства, я знал ее много лет, с вами же все по-другому! — Он горячо поцеловал ее руку и прижал к своей груди. — Я люблю вас всем сердцем, Фрэнси. Пожалуйста, будьте моей женой.

Мысли у Фрэнси разбегались, лоб пылал, она не могла сосредоточиться.

— Я не могу сказать «да», — слабым голосом произнесла она. — Но, может быть, настанет такой день, и я приеду в Стрэттон-Холл.

Стрэттон вздохнул. По крайней мере, ему удалось достичь половины поставленной цели.

— Предупреждаю вас, что не отступлюсь и буду повторять это предложение снова и снова, — проговорил он твердо. — До тех пор, пока вы не дадите свое согласие.

Глава 28

За последние несколько лет Лаи Цин не раз приезжал в Нанкин, снова и снова пытаясь разыскать ту злополучную площадь, где продавец живого товара и его отец торговались из-за Мей-Линг. Он тщетно пытался вспомнить, по каким улицам они с сестрой когда-то бежали, скрываясь от преследователей, — все напрасно.

Лаи Цин убеждал себя, что такова его судьба и что это к счастью — ведь он, не раздумывая, убил бы работорговца, если бы удалось того встретить. Значит, судьбе было не угодно, чтобы он запятнал свою душу преступлением против жизни человека, твердил он себе.

Путешествуя по Китаю в поисках товаров, он, тем не менее, ни разу не заехал в родную деревушку на берегу Великой реки. Но теперь вдруг осознал, что не может долее откладывать посещение родных мест. Он обязан вернуться домой и избавиться от злых демонов прошлого, осаждавших его, иначе ему придется вечно жить под их гнетом.

Длинный путь вверх по Янцзы на древнем пароходике воскрешал уснувшие было воспоминания, и Лаи Цин, стоя у поручней и глядя на медленно проплывающий берег, вновь переживал все детали их с сестрой ужасного путешествия. В Ву-Ху, конечном пункте маршрута старого парохода, он высадился на берег и, наняв небольшую джонку, поплыл дальше по реке. Когда до конца плавания оставалось совсем немного, Лаи Цин отправился в маленькую каюту и переоделся. Он надел длинный, вышитый драконами по подолу и рукавам темно-синий шелковый халат, который должен был уже сам по себе продемонстрировать односельчанам, что он — человек со средствами, а не простой крестьянин. На голову Лаи Цин водрузил новую шелковую шляпу, но на этот раз в ее центре красовалась не шелковая пуговица, а круглая пластина из драгоценного белого жада. Затем он надел новые кожаные ботинки и вернулся обратно на палубу, наблюдая за маневрами джонки, по мере того как она приближалась к скользким и крутым мосткам деревенской пристани.

Жители деревни, работавшие на берегу, были крайне поражены, увидев, что к их полуразвалившейся осклизлой пристани пристает корабль. Когда же на берег сошел господин в дорогих шелковых одеждах, они поразились еще больше и все, как один, сбежались на берег. Некоторые даже упали перед Лаи Цином ниц, когда нога последнего ступила на родную землю. Лаи Цин прошел мимо собравшихся односельчан, даже не взглянув на них, — лишь бросил на землю горсть мелких монет. Продолжая свой путь, он слышал, как за его спиной крестьяне дрались из-за денег. Наконец он выбрался на знакомую тропинку, которая вела в деревню, и вспомнил, как много лет назад они с сестрой гоняли по ней к реке стайки белых уток.

Стояла жара, ботинки Лаи Цина оставляли на дороге отчетливый пыльный след, в воздухе дрожало марево зноя, а вокруг, сколько хватало глаз, расстилался до боли знакомый серо-зеленый пейзаж, состоявший из однообразных четырехугольников рисовых полей. Он видел, как дети, по пояс в жидкой грязи, уныло брели по полям, подгоняя неторопливых и тоже разморенных жарой буйволов. Некоторые несли в руках тяжелые корзины со свежей рассадой рисовых побегов, и Лаи Цин пожелал им про себя доброго урожая.

Могила его маленького брата, вернее, не могила, а место, куда приносили покойников, не имевших, по мнению старейшин деревни, души, находилась на западной окраине деревни. Туда и направил первым делом Лаи Цин свои стопы. Он двигался медленно, не торопясь, чтобы не пропустить то самое место, куда принесли тело его братца Чена и оставили на растерзание собакам и птицам-могильщикам. Несмотря на прошедшие с тех пор долгие годы, Лаи Цин отчетливо помнил тот день и вскоре обнаружил дерево, под которое положили маленького Чена. Он преклонил перед деревом колени и вознес молитву богам за душу усопшего младенца, которого старейшины считали слишком маленьким и недостойным, чтобы обладать ею. Но уж кто-кто, а Лаи Цин знал, была или нет душа у его братишки.

Через некоторое время он покинул скорбное место и направился в деревню. Там все оставалось по-прежнему. Слева пруды сельского помещика, подернутые зеленой ряской, где, как и прежде, бултыхались белые уточки, а рядом стоял крестьянин, который пас и охранял их. Лаи Цин даже заглянул на всякий случай в лицо крестьянину, но это, конечно, был не его отец, и он двинулся дальше, покачивая головой и говоря себе, что его отец был уже старым человеком, когда Лаи Цин сбежал от него, и, наверное, давно умер.

Его родная деревня ничем не отличалась от тысяч и тысяч ей подобных, раскинувшихся по берегам Великой реки. Те же домики из желтой глины, такой же незамысловатый блеклый ландшафт. Но эту деревеньку он знал слишком хорошо, и его глаза сверкали, высматривая знакомые с детства картины. Вон там, где когда-то была вода, поднялись целые заросли серого пыльного хвоща, ярко-красная крыша храма, казавшаяся ему в детстве верхом красоты и изящества, рассохлась и побурела от солнечных лучей и непогоды. Но, как и прежде, стаи голодных тощих собак слонялись по деревенским улочкам, выискивая поживу; как и раньше, у хилых заборчиков играли ребятишки, одетые в обноски старших братьев и сестер, так же уныло висели над дверями выцветшие лозунги из красной бумаги, желавшие их хозяевам долгой жизни и процветания. Крошечная лавчонка на углу по-прежнему торговала мясом, углем и ароматическими палочками. Глиняные стены, когда-то, в лучшие времена, окружавшие деревню, теперь почти целиком осыпались, возвращая земле то, что ей принадлежало, а многие дома стояли пустыми. Несколько случайных прохожих остановились и, разинув рот, смотрели на великолепного вельможу, Бог знает каким ветром занесенного в их глухомань. Лаи Цин вежливо им кивнул и пожелал удачного дня.

Дом его отца, Ки Чанг Фена, находился в самом конце поселка, и Лаи Цин невольно замедлил шаги, приближаясь к нему. У порога дома играл ребенок не более трех лет отроду, а из дверей доносились сердитые голоса. Он остановился и прислушался. Вряд ли человек, который кричал громче всех, был его отцом, но вполне мог за него сойти, поскольку обладал таким же высоким визгливым голосом и точно так же изрыгал проклятия и угрозы. Лаи Цин подошел к двери и громко позвал отца по имени: «Ки Чанг Фен». Тотчас же голоса в доме затихли, и установилось молчание. Затем кто-то прокричал из глубины: — Ки Чанг Фен отправился к праотцам много лет назад. Кто ты такой, что называешь его имя?

— Сын его наложницы Лилин, Лаи Цин.

В доме послышался шум, потом двери распахнулись, и на пороге предстал сын Ки Чанг Фена от первой жены. Он был так же крепко сложен и невысок, как и отец, а кроме того, напоминал его жестоким и сварливым выражением лица. Одежда на нем была бедная и грязная, а руки заскорузли и огрубели от постоянной возни на рисовом поле. По мере того как он разглядывал своего сводного брата и осознавал, сколь высоко тот взлетел, злость и раздражение с его лица постепенно исчезали.

— Да, узнаю, вы — старший сын нашей любимой тети, — воскликнул наконец он. Лаи Цин не удивился такому обороту, поскольку в китайских семьях наложниц традиционно именовали «тетями». — Что привело вас сюда после стольких лет разлуки? — Он отступил на шаг и с любезной, как ему казалось, улыбкой жестом предложил Лаи Цину войти, приговаривая: — Очень рад, очень рад, Лаи Цин.

Подозвав жену, он грубым голосом приказал ей приготовить чай, чтобы приветствовать и угостить дорогого родственника.

— Насколько я вижу, ты весьма преуспел в нашем грешном мире, — добавил он. — Конечно, ты поступил весьма дурно, когда удрал из дома и оставил своих бедных братьев в одиночестве нести тяжкое бремя хлопот по дому и по уходу за стариком отцом в последние годы его жизни. Но сейчас, я вижу, ты одумался и вернулся, чтобы достойно вознаградить своих ближних за перенесенные ими заботы и труды.

— Я не буду пить с тобой чай, старший брат, — тихо промолвил Лаи Цин. — Я также не собираюсь обсуждать с тобой мои дела. Но у меня есть к тебе одна просьба, и, если ты ее выполнишь, я хорошо тебе заплачу. Дело в том, что моя мать и наложница нашего отца Лилин не была похоронена достойным образом, как того хотели бы ее уважаемые предки. По этому поводу они чрезвычайно рассержены и опечалены, и душа Лилин никак не может соединиться с ними. Они приходили ко мне во сне и Потребовали, чтобы я построил в ее честь храм, где воссоединятся души Лилин и ее маленького сына Чена. Таким образом, о ней останется на земле память, души ее предков успокоятся, и она получит возможность вновь ощутить гармонию в единении со своими близкими на небе.

Лаи Цин опустил руку в карман и извлек оттуда кожаный кошелек.

— Здесь достаточно денег, чтобы купить лучшие материалы и заплатить за работу лучшим строителям. Я неплохо разбираюсь в такого рода делах, старший брат, и обмануть меня невозможно. Я уже приобрел землю на холме некоторое время назад и через шесть месяцев вернусь сюда снова, чтобы проверить твою работу. Если все будет идти как должно, я щедро заплачу тебе и буду ежегодно выдавать небольшую сумму денег на поддержание храма. Если же ты попытаешься обмануть меня, я сделаю так, что тебя выгонят из деревни, а потом отдам твое гнусное тело на съедение собакам, как в своем время поступили с телом моего маленького брата.

Старший брат Лаи Цина согласно кивал головой в ответ на все его слова, будто фарфоровый болванчик. Он с трудом соглашался верить в подобную удачу.

— Сколько же ты соизволишь заплатить мне, Ки Лаи Цин? — спросил он, льстиво добавляя фамильное имя «Ки» к имени сына наложницы.

Лаи Цин смотрел на своего так называемого старшего брата и вспоминал, как ему приходилось спать на травяном матрасе рядом с матерью в крошечной ледяной каморке, где окна заклеивались на зиму рисовой бумагой, вспоминал, как подводило от голода живот и болели руки и ноги от непосильной работы, в то время как Ки Чанг Фен и его сыновья от первой жены нежились на стеганых одеялах у раскаленной железной печки и досыта ели рис с мясом и овощами. Он высыпал пригоршню монет на земляной пол и молча наблюдал, как старший брат возится в пыли, собирая деньги, и шевелит при этом губами, подсчитывая выручку.

— Ты щедр, младший брат, — воскликнул наконец тот, просияв от удовольствия.

Лаи Цин сокрушено покачал головой и направился к двери. Он слишком хорошо знал, что такое бедность, и понимал, что злые демоны нищеты способны довести человека до крайности, когда он готов продать душу за миску риса и жалкий кров для своей семьи или за трубочку опиума, выкурив которую ему удастся на время забыть о своих печалях. Но человек, только что говоривший с ним, продал душу дьяволу по куда более низменным причинам, и он не мог не осуждать его.

— Не забудь, что через шесть месяцев я вернусь и проверю, как идут дела, — бросил Лаи Цин через плечо.

Старший брат, не переставая кланяться, проводил его до порога, продолжая сжимать в кулаке полученные деньги и подобострастно бормоча:

— Все будет сделано так, как ты хочешь, достопочтенный младший брат, так, как ты хочешь.

Его запуганная до смерти молодая жена робко выглядывала из-за плеча мужа.

Лаи Цин отправился затем на деревенское кладбище, но сколько он ни искал хоть малейший след, который указывал бы на место, где была похоронена Лилин, так и не сумел его отыскать. Нигде не было ни таблички с ее именем, ни даже жалкого деревянного указателя. Тем не менее он преклонил колени и девятикратно коснулся лбом желтой глинистой почвы, призывая дух Лилин успокоиться и пообещав ему, что скоро он найдет свое упокоение. Лаи Цин сделает так, что душа его матери обретет свое пристанище, и тогда души ее предков с радостью примут ее и сольются с ней в радостной гармонии.

Старший брат уже успел рассказать односельчанам о свалившейся на него неслыханной удаче, и поэтому, когда Лаи Цин отправился назад к пристани, все жители деревни выбрались из своих полуразвалившихся домиков, чтобы поглазеть на богача в роскошных шелковых одеждах. «Он стал настоящим мандарином, — шептали они друг другу. — Он стал человеком, обладающим знаниями и властью. Он многого Достиг, а ведь он всего-навсего сын презренной наложницы».

Лаи Цин не обращал на них никакого внимания. Только однажды он обернулся, чтобы окинуть взглядом родную деревню. «Скоро, — подумал он, — ничего этого не останется. Ветер развеет глиняные стены, солнце иссушит пруды, а засуха уничтожит посевы риса. Все здесь превратится в пыль, а в один прекрасный день Великая река широко разольется и унесет прочь скудные останки временного человеческого приюта». Словно в подтверждение его мыслей, неожиданно поднялся сухой ветер и зашуршал в пожухлой листве нескольких кривых деревьев, росших вдоль дороги. Лаи Цин зоркими глазами взглянул на вершину холма, где должен подняться храм, посвященный его матери. «И тогда ничего не останется на месте деревушки, кроме храма, построенного за упокой души Лилин и ее маленького сына. Пусть будет так».

Тем временем Фрэнси беседовала с Эдвардом Стрэттоном. Она поведала ему о трудностях, связанных с приобретением грузов для недавно купленного ею большого парохода.

— Мы не собираемся конкурировать с могущественными хонгами — это в любом случае нам не под силу, — говорила она, явно нервничая, в то время как Стрэттон наблюдал за Фрэнси в образе хозяйки торговой компании с едва заметной улыбкой. По его мнению, она была прелестна. — Нам всего-то и нужны лишь те крохи, которыми они обычно пренебрегают — небольшие партии товаров, с которыми им лень возиться, или грузы, доставляющие слишком много хлопот при транспортировке и реализации. Конечно, мы в состоянии заполнить половину трюмов нашими собственными товарами, но посылать корабль в такое далекое плавание полупустым — просто убыточно. Мы потеряем на этом значительные средства.

— Я помогу вам, — пообещал Эдвард, — но только при одном условии. Вам придется вместе со мной побывать на приеме у губернатора сегодня вечером.

Фрэнси засмеялась и согласилась, хотя, разумеется, ей следовало ответить отказом.

Дворец губернатора представлял собой впечатляющее белое гранитное здание, окруженное пышными садами и обширным парком. В ветвях деревьев горели искусно замаскированные светильники, струнный квартет играл на лужайке мелодии из известных опер, а его превосходительство, британский губернатор Гонконга, сэр Генри Мей, с улыбкой убеждал Фрэнси, что Эдвард «хороший парень» и ей следует поскорее выйти за него замуж, чтобы он наконец перестал быть мизантропом.

— Сегодня здесь соберется весь свет местного общества, — предупредил Фрэнси Стрэттон перед тем, как они отправились на прием. — Вот увидишь, местные тайпаны, которые поторопились отказать тебе, сегодня изменят свое мнение. Но для этого тебе придется их очаровать.

Эдвард оказался прав. Все те джентльмены, которые приказывали служащим угощать миссис Хэррисон шерри-бренди, а затем любезно ее выпроваживать, были приятно удивлены, будучи представлены ей во дворце губернатора. Когда же Эдвард намекнул им на небольшие затруднения, возникшие у миссис Хэррисон с закупкой товаров, все, как один, обещали незамедлительно помочь. Даже если у них самих не окажется необходимых очаровательной миссис Хэррисон грузов, то они в состоянии подключить к делу более мелких китайских субподрядчиков, которые с удовольствием заплатят за возможность переправить свои товары в далекий Сан-Франциско.

Когда Лаи Цин неделю спустя вернулся из поездки в родные места, Фрэнси с гордостью повела его на склад. С загадочным видом отперев новый замок, она широким жестом пригласила его войти и продемонстрировала, что значит, когда полки в прямом смысле слова «ломятся от товаров». Затем Фрэнси поведала Лаи Цину историю о том, как ей удалось смягчить сердца жестоких тайпанов, и он поздравил молодую женщину с ее первым серьезным успехом на деловом поприще.

Перед возвращением в Сан-Франциско Лаи Цину предстояло осуществить в Гонконге еще две важные миссии. На следующее утро они вместе с Фрэнси вдвоем отправились в китайскую часть города, минуя ряды роскошных особняков и деловых зданий. Наконец, они добрались до пустыря, заваленного мусором и дырявыми спальными матрасами, по краям которого одиноко лепились жалкие лавчонки, торговавшие вареным рисом и овощами. В воздухе стоял запах гниющих отбросов, причудливо смешиваясь с ароматом специй и курительных палочек, а привычный гомон высоких голосов китайцев перекликался с шумом транспорта и криками рикш, доносившимися с главных улиц. Под ногами сновали босоногие детишки, выпрашивая мелочь и дружелюбно улыбаясь. Множество любопытных с интересом разглядывали красивую белую женщину и величественного мандарина в расшитых одеждах, когда Лаи Цин принялся шагами отмерять участок, выигранный им в маджонг несколько лет назад.

Лаи Цин продемонстрировал всем желающим документ, удостоверяющий, что теперь новым владельцем пустыря сделался он. Бродяги и бездомные, жившие здесь в кучах мусора и отбросов, с недоумением разглядывали красивый пергамент с алыми печатями и едва ли понимали, что в нем написано. Неподалеку проходила фешенебельная Чатер-роуд, а в нескольких кварталах от нее возвышался холм Королевы Виктории, на котором раскинулись белые постройки губернаторского дворца, утопавшие в зелени садов и парков. За дворцом располагались виллы богатейших тайпанов. Вся территория пустыря также была застроена солидными каменными зданиями, в которых находились конторы крупнейших торговых компаний.

Лаи Цин и Фрэнси переглянулись. И без слов было понятно, что не стоивший и гроша участок земли, окруженный во времена дедушки Чанг-Ву древними складскими помещениями и хижинами, сооруженными беднотой из всевозможных обломков и дырявых травяных матрасов, в нынешнее время дорогого стоил. Много лет назад старик заплатил за эту бросовую землю восемьдесят долларов, а нынче ее стоимость выросла тысячекратно.

— У нас под ногами целое состояние, — в волнении прошептала Фрэнси. — Ты можешь завтра же продать землю, Лаи Цин, и удалиться на покой богатым человеком!

Лаи Цин промолчал. Перед его мысленным взором на пустыре уже высилось высокое белое здание с многочисленными сияющими на солнце окнами и огромной вывеской с надписью бронзовыми буквами — «Лаи Цин корпорейшн». В таком помещении охотно поселилось бы даже самое прихотливое божество, приносящее удачу, а бронзовые львы у входов в здание надежно защищали бы его от всяческих поползновений злых сил.

— Нет, мы не станем продавать землю, — сказал он. — Наоборот, это место станет основой, тем самым фундаментом, на котором мы построим наше благосостояние.

Они наняли рикшу и поехали в порт, откуда быстрая белокрылая лодочка доставила их в гавань, где стоял недавно приобретенный корабль. Он был уже полностью загружен и готовился отправиться в путь к берегам Америки. На корме золотом сияло название судна — «Фрэнси-1».

— Это первый корабль нашего флота, — заявил Лаи Цин, когда они осматривали судно. — Я назвал его в твою честь, потому что тебе я обязан всем.

Затем Лаи Цин вручил Фрэнси конверт.

— У меня есть еще один подарок для тебя. Я купил его на первые заработанные мною деньги пять лет назад и хранил до этого дня. Сейчас ты в состоянии по-настоящему оценить его. Возьми, он твой.

Фрэнси открыла конверт и не смогла сдержать изумленного восклицания, как только поняла, что в нем. А в конверте был документ на право владения участком земли на знаменитом Ноб-Хилле, по соседству с семейным владением Хэррисонов на противоположной стороне Калифорния-стрит.

— Скоро ты вернешься в Сан-Франциско, — продолжал Лаи Цин. — Ты не можешь больше скрываться от всех из-за своего брата. И ты не должна отныне думать о себе как о ничего не стоящей дочери могущественного миллионера Гормена Хэррисона, которую ее брат в состояния растоптать, когда захочет. Никто больше не властен причинить тебе зло. Когда-нибудь ты построишь свой собственный дом на горделивом Ноб-Хилле и докажешь миру, чего ты на самом деле стоишь. И Гарри Хэррисон ничего не сможет тебе сделать.

Лаи Цин отплыл в Сан-Франциско с дневным отливом. Фрэнси должна была последовать за ним на следующее утро. Последний день в Гонконге она провела с Эдвардом, который повел ее на птичий рынок. Тысячи зябликов, соловьев и канареек в крохотных бамбуковых клеточках ежедневно выставлялись там на продажу. В воздухе звенела нескончаемая птичья трель, а знатоки важно ходили по рядам, прислушиваясь к голосу то одного, то другого маленького пернатого певца, и одобрительно кивали головами или цокали языком. Следом за Фрэнси и Эдвардом безмолвной тенью крался Сэмми Моррис, неслышно ступая по мостовой в туфлях на веревочной подошве, которые обыкновенно носили кули. Он последовал за ними, когда: они покинули рынок и неторопливо пошли вдоль по шумной аллее Каулун, минуя небольшие магазинчики, торговавшие морскими продуктами. Магазинчики скорее напоминали просто дыры в каменной стене, откуда высовывались головы зазывавших покупателей торговцев. Здесь можно было увидеть каракатиц, плававших в ведрах с водой, ставшей почти черной от их выделений; на жестяных подносах лежали груды креветок и небольших кальмаров, а в огромных открытых для обозрения баках переливались всеми оттенками серебра живые рыбы, лениво бившие хвостом по воде, словно понимая, что свобода может теперь прийти к ним только вместе со смертью. Сэмми прятался в тени, когда Фрэнси и Эдвард осматривали прилавки ремесленников, предлагавших всевозможные резные деревянные статуэтки, алого воска печати, которыми скреплялась всякая мало-мальски важная бумага в Китае, и рисунки тушью по рисовой бумаге, удивительно тонкие и изысканные. Его горящие глаза ни на секунду не отрывались от них, заходили ли они в каморку сапожника или мастера по изготовлению свеч или просто любовались работой рукодельниц, продававших вышитые цветными шелковыми нитками изделия из батиста и атласа. Сэмми терпеливо ждал, пока в простой чайной, попавшейся по пути, они с удовольствием ели дымящуюся лапшу со специями и запивали ее чаем. Он дал себе зарок, что, если понадобится, он будет ждать целую вечность — только бы свершилась его месть. Тем временем Фрэнси и Эдвард сели на маленький, словно игрушечный, поезд и отправились на самую верхушку холма Королевы Виктории и, откуда открывался великолепный вид на весь Гонконг и зеленые острова, разбросанные вокруг него в заливе. Они наблюдали, как со стороны моря начал подниматься туман, сворачивая и разворачивая свои кольца, — совсем как в Сан-Франциско, — и смеялись как сумасшедшие, возвращаясь назад на том же самом игрушечном поезде, каждую минуту норовившем перевернуться — таким крутым оказался спуск.

Эдвард обратил внимание на оборванного кули, ожидавшего богатых господ после поездки на холм Королевы у конечной остановки поезда, и бросил ему монету. Затем подозвал рикшу и велел отвезти их с Фрэнси в отель. Случайно обернувшись, он встретился с кули взглядом и снова повернулся к Фрэнси, что-то ей рассказывая. Тем не менее, выражение глаз этого бедняка поразило Стрэттона. Он готов был поклясться, что кули, сидевший у остановки поезда в расслабленной позе, — не китаец.

Вечером они долго обедали, сидя в громадном зале ресторана в отеле «Гонконг», поглядывая на гавань, всю иллюминированную огнями, и ярко освещенные корабли.

Фрэнси подозревала, что это конец их отношений. Пьеса заканчивалась, и наставала пора возвращаться к действительности.

Оба молчали, думая каждый о своем. Наконец, Фрэнси стало не под силу выносить это мучительное молчание, и она сообщила Эдварду, что ей пора.

Он протянул через стол руку, мягко взял ее пальцы в свои и стал с нарочитым вниманием разглядывать золотое обручальное кольцо у нее на пальце.

— Фрэнси, ну почему вы не хотите, чтобы я заменил это колечко своим, — проникновенно сказал он. — Я поеду с вами в Сан-Франциско и…

Фрэнси резко покачала головой, сама мысль о том, что он окажется в Сан-Франциско, привела ее в ужас. Хочешь не хочешь, но с Эдвардом придется распрощаться. Она зябко передернула плечами и произнесла, как могла, холодно и сухо:

— В конце концов, через несколько недель, вполне возможно, вы обо мне и не вспомните. Или, может быть, я останусь в вашей памяти женщиной, с которой вы познакомились на борту американского лайнера «Ориент», плывшего из Сан-Франциско в Южно-Китайское море…

— Бог с вами, Фрэнси, — голос Эдварда звучал укоризненно, — вы же прекрасно знаете, как я к вам отношусь!

Они молча прошли в фойе, где он поцеловал ей руку, и Фрэнси стала подниматься по лестнице. Ноги едва слушались ее, и она поднималась медленно, ступень за ступенью, держась рукой за перила. На площадке второго этажа она остановилась и обернулась. Стрэттон стоял на прежнем месте, не спуская с нее глаз. На краткий миг их взгляды встретились, затем Фрэнси отвернулась и решительно направилась к себе в номер.

Эдвард подождал, пока она не скрылась из виду, затем, ссутулив печально плечи и засунув руки в карманы, вышел на Педдер-стрит. Вдруг подозрительное шевеление в темноте на другой стороне улицы привлекло его внимание. Всмотревшись, он сначала увидел того самого кули, который сегодня околачивался у холма Королевы. Хотя оборванец тут же растаял, словно привидение, ошибиться Эдвард не мог. Все это было чрезвычайно странно. Пожав в недоумении плечами, Стрэттон двинулся дальше по улице, слишком погруженный в свои невеселые мысли, чтобы придавать значение всяким пустякам. Однако в его сознании во второй раз отложилось, что лицо, которое он видел, принадлежало не китайцу, а европейцу.

Ранним утром следующего дня Фрэнси поднялась на борт белоснежного катера, который должен был доставить ее на роскошный пароход «Афродита», стоявший на якоре в глубине бухты. В гавани и на пирсе было уже полно народа, в основном китайских кули, ожидавших начала работ, так что она опять не заметила устремленный на нее пылающий взор одного из них. Но Сэмми — а это был он — следил за каждым ее шагом, и в его темных глазах появилось отчаяние: Фрэнси снова уходила от его мести, она возвращалась в Сан-Франциско, и ему ничего другого не оставалось, как отправляться следом за ней. Он быстро развернулся и пошел по направлению к докам, где работал на погрузке баркасов, доставлявших грузы на торговые корабли. Такой бедный кули, как он, и думать не смел, чтобы наняться моряком или рабочим на приличное судно, уходившее в далекий рейс. Но Сэмми мог поступить матросом на какую-нибудь гнилую калошу, на пропитанную рыбной вонью старую джонку, направлявшуюся в ближайший китайский порт, и так, от одного порта к другому, переходя с одного гнусного судна на другое, еще более гнусное, он сумеет медленно, но верно, в конце концов, добраться до Сан-Франциско, а значит, и до Франчески Хэррисон.

Глава 29

Гарри вернулся в знаменитый дом на Ноб-Хилле, который Луиза так и не удосужилась посмотреть, поскольку была слишком увлечена своими проклятыми лошадьми. Он устал от английских лугов и зеленых полей, постоянно орошаемых дождями. В жизни он больше не взглянет ни на одну лошадь — разве что на ипподроме! Кроме того, Гарри дал себе клятву оставить в покое женщин, разгуливающих в бриджах для верховой езды. Ему захотелось почувствовать, наконец, под ногами мостовую городских улиц и вкусить привычных развлечений.

Он решил начать жизнь с нового листа. Он станет работать. На следующий день он поднялся в семь тридцать, принял ванну, оделся, чрезвычайно плотно позавтракал и ровно в девять подкатил к новому зданию концерна Хэррисонов.

Как только «роллс-ройс» Гарри остановился у парадного входа, к нему бросился швейцар в бордовой униформе. Сняв с головы фуражку, он помог хозяину выйти из машины и почтительно произнес:

— Доброе утро, мистер Хэррисон. Рад, что вы вернулись домой, сэр.

Гарри высокомерно кивнул. Он весьма редко удостаивал посещением собственную контору, но сегодня решил всех заставить ощутить свое присутствие. На первых двух этажах располагалось главное отделение Торгового и сберегательного банка Хэррисонов, хотя по всей Калифорнии подобная отделений было разбросано не меньше дюжины. На всем здесь лежала печать солидности и надежности. В помещении банка были высокие окна с тонированными стеклами и полы из розового в крапинку гранита. Массивные, из красного полированного дереза стойки разделялись посередине позолоченными стальными решетками, чтобы из зала невозможно было проникнуть на ту половину, где трудились клерки. В зале всегда стоял тихий непрекращающийся шорох, создававший атмосферу чрезвычайной деловой активности.

Гарри доставляло большое удовольствие, входя в зал, видеть, как служащие мгновенно вскакивают со стульев в его присутствии. Ему нравилось, что все головы, словно единый механизм, синхронно поворачиваются ему вслед и однообразный шорох бумаг и купюр сменяется уважительным шепотом, из которого можно разобрать, что «мистер Хэррисон младший вернулся». Он любил наблюдать, как важные банковские менеджеры, затянутые в элегантные костюмы, становятся по стойке «смирно», стоит ему войти без стука в святая святых банка — центральный офис, и, как солдаты, дожидаются его дальнейших распоряжений. Ему нравилось, как молодые служащие, сидевшие у телеграфных аппаратов на втором этаже, словно мальчишки, начинают при его появлении гасить в пепельницах сигареты и нервно перебирать в памяти свои мелкие прегрешения, за которые с его стороны мог бы последовать разнос.

Так он переходил с этажа на этаж, из конторы в контору, чувствуя это дуновение почтительного трепета во всех своих подчиненных, начиная с мальчишки-рассыльного и кончая важными и велеречивыми начальниками отделений и президентами промышленных и финансовых предприятий, входивших в концерн Хэррисонов. Все они проникновенно внимали каждому слову и были готовы мгновенно исполнить любое распоряжение Гормена Хэррисона-младшего. Наконец Гарри добрался до самого последнего, пятнадцатого этажа, где располагались директорат концерна, палата заседаний и его собственный кабинет, и в который раз порадовался, насколько все здесь добротно и солидно. В кабинете стояла массивная мебель красного дерева, а по стенам располагались застекленные полки, где хранились бухгалтерские книги, документы и все счета, начиная со дня основания финансово-промышленной империи Хэррисонов. Чрезвычайно хорош был и вид на город, открывавшийся из огромных окон. Короче говоря, любая мелочь здесь наглядно демонстрировала собой, «что такое власть и богатство».

Никто не подозревал о приезде Гарри, но стоило ему переступить порог, как информация о визите Хэррисона-младшего в мгновение ока облетела все этажи и достигла помещения директората на пятнадцатом этаже в тот момент, когда Гарри еще пугал своим строгим и неприступным видом служащих на втором.

Фрэнк Ванденплас, наиболее доверенное лицо в учреждении еще со времен Гормена Хэррисона, был первым из трех директоров, постучавшим в дверь кабинета Гарри. За те несколько минут, что Гарри добирался от парадного входа до собственного кабинета, все три директора успели договориться о стратегии общения с наследником Гормена. Фрэнк пошел в кабинет, широко раскинув в гостеприимном жесте руки, а его полное краснощекое лицо, украшенное седыми бачками, лучилось от радости.

— Здравствуй Гарри, мальчик мой, — громогласно провозгласил он, с усердием пожимая руку своего молодого патрона. — Не в силах сказать, до чего ж я рад тебя видеть. — Тут Фрэнк с удовольствием воззрился на Гарри. — Но должен признаться, испытал несколько неприятных минут, когда узнал о твоем разводе. Однако позволь тебе заметить, что это ошибка, легко понятная в твоем возрасте и простительная. Надеюсь, ты прибыл сюда, чтобы возглавить свой банк и прочие предприятия?

Фрэнк удобно расположился в кресле, вопросительно посматривая на Гарри. Он надеялся, что юный патрон ответит «нет», поскольку ожидал от действий молодого Хэррисона только ненужной сумятицы и беспокойства буквально для всех. Впрочем, если даже Гарри скажет «да», он был готов в любой момент предоставить ему исчерпывающий отчет о положении дел.

— Рад видеть тебя, Фрэнк, — произнес Гарри, хотя особой радости не испытывал. — Что же касается твоего вопроса, то я отвечу «да» — поскольку настало время самому взять вожжи в руки и возглавить семейное дело, как этого и хотел мой отец.

Фрэнк добродушно улыбнулся:

— Ничего более радостного ты мне не мог сообщить, мой мальчик. С чего бы ты хотел начать?

Гарри нахмурился.

— Было бы лучше, если бы вы не называли меня больше «мой мальчик». Думаю, «Гарри» подойдет куда лучше. — Гарри хотелось, чтобы старый шут обращался к нему официально — «мистер Хэррисон», но он решил воздержаться до времени, поскольку Фрэнк Ванденплас был старым соратником его отца и фирма в нем пока нуждалась. Однако с Божьей помощью скоро придет такой час, когда все эти старички будут прыгать перед ним, ловя каждое его слово. Он им покажет, кто здесь хозяин!

— Мне хотелось бы совершенно точно знать финансовое положение каждой из компаний, входящих в наш концерн, — процедил он, — годовой оборот, приносимую ими прибыль и уровень рентабельности. Согласитесь, Фрэнк, что для начала это необходимо!

Тот кивнул утвердительно:

— Совершенно верно, Гарри. Я приглашу всех бухгалтеров с расчетными книгами, и мы, с твоего разрешения, встретимся снова через полчаса. Тем временем, я пришлю тебе своего собственного секретаря в помощь, пока ты не подберешь кого-нибудь себе. Кстати, два других директора также жаждут поприветствовать тебя. Думаю, они будут не менее чем я, обрадованы тем обстоятельством, что у руля нашего концерна вновь встанет Хэррисон.

Гарри недовольно сомкнул брови. Он прекрасно знал Фрэнка и двух прочих директоров. Все они служили компании на протяжении сорока пяти лет и, словно близнецы, были похожи друг на друга — старомодные, осторожные работники, подсчитывающие каждый цент и не имеющие ни малейшего желания рисковать. Особенно Фрэнк — тут Гарри мог быть уверен, что любая новая идея, которая у него появится, подвергнется с его стороны соответствующей корректировке, не успев принести плоды. Его решения будут саботироваться — в этом Гарри не сомневался, а потому старикам придется уйти. Он найдет себе новых сотрудников, которые станут проводить в жизнь его идеи, не отступая ни на йоту от его указаний. А пока что было бы действительно полезно ознакомиться с реальным положением дел в дочерних фирмах, входящих в концерн Хэррисонов.

Ровно через полчаса, как и говорил Фрэнк, в дверь кабинета постучали, и на пороге появился исполнительный директор банка в сопровождении десятка бухгалтеров и полудюжины рассыльных, нагруженных тяжелыми конторскими книгами, счетами и отчетами о деятельности компании. Фрэнк превосходно их вышколил. Перед тем как отправить такую представительную депутацию к Гарри, он дал следующие инструкции:

— Расскажите ему все. Входите в мельчайшие детали, называйте все цифры, и важные, и второстепенные. Пусть в его голове все перемешается, и он перестанет понимать, о чем, собственно, идет речь.

Через пять часов работы Гарри окончательно выдохся.

— Все это очень хорошо, — хриплым голосом проговорил он и встал, тряхнув головой, чтобы прекратить мельтешение цифр в мозгу. — Но с меня достаточно. Дайте мне итоговые показатели деятельности предприятий. Какие из них преуспевают, а какие — нет.

— Рад доложить, что все предприятия, входящие в концерн Хэррисонов, достигли больших успехов и процветают, сэр, — сообщил исполнительный директор, — особенно железные дороги и сталелитейные предприятия. Кроме того, мы надеемся на успехи в области изысканий нефти на севере штата…

— Назовите мне общую сумму, в которую оцениваются все предприятия нашего концерна, их имущество и авуары наших банков, — нетерпеливо перебил Гарри. — Сколько стоит концерн Хэррисонов, черт возьми?

— Триста миллионов долларов, сэр.

— А какова моя личная доля во всем этом? — Пальцы Гарри от нетерпения принялись выбивать чечетку на крышке стола.

— Почти сто пятьдесят миллионов, сэр.

— Прекрасно. Вы можете идти, — сказал Гарри и кивком головы отпустил служащих. Когда они, собрав свои бумаги, наконец, оставили его в одиночестве, он буквально рухнул в кресло от изнеможения. Черт бы побрал эти отчеты и бухгалтерские книги! Ему-то всего-навсего хотелось узнать, сколько стоит его компания и он сам. Но, Боже, он оказался богаче, чем предполагал.

Тем не менее, его не совсем устраивала перспектива просто унаследовать дело, которое начал его дед, а отец значительно расширил. Ему хотелось добиться чего-то своего. Того, что не пришло бы в голову отцу. Он, Гарри Хэррисон, должен оставить свой собственный след в истории Сан-Франциско.

Гарри стоял у окна и, размышляя, созерцал мальчишек, продававших на улице дополнительный дневной выпуск газеты. Утренняя газета «Экзаминер», издававшаяся концерном Херста, конкурировала в Сан-Франциско с «Кроникл» и с вечерними выпусками «Дейли ньюс» и «Бюллетень». Гарри боготворил Херста — создателя целой печатной империи, и сейчас ему пришла в голову мысль, насколько престижно было бы для него стать газетным магнатом. Газеты давали власть над умами людей. Он обдумывал, как бы приняться за это дело. Деньги многое могут — они дают возможность, например, перекупить лучших редакторов, репортеров и фотографов, накинув им немного заработную плату. Гарри был в состоянии также установить новейшее оборудование, продавать свою газету раньше любых других изданий, а самое главное — обеспечить читателей таким чтивом, которое они предпочтут всему остальному. А что нужно читателю? Бульварная газетенка, — решил он, — причем по самой дешевой цене. Бульварная газета стоимостью в один цент! Черт возьми! Он станет вторым Херстом. А назовет он свою газету «Хэррисон хералд», и из нее можно будет узнать о любом скандале, любом мало-мальски серьезном пожаре, там будут также материалы о восхождении новых кинозвезд, о преступлениях и убийствах. И еще он даст своим читателям картинки — в каждом номере они будут с удовольствием разглядывать фотографии, сделанные на месте событий. Точно такую же газету он откроет в Лос-Анджелесе. В сущности, в перспективе аналогичное издание должно появляться каждый год в каком-нибудь новом городе. Не пройдет и десяти лет, как он побьет Херста его же собственным оружием на его же поприще. Он будет именоваться «Гарри Хэррисон, газетный король», и его имя станет таким же нарицательным, как имя Херста. У него достаточно средств, чтобы добиться этого, и он, черт побери, добьется!

Он снова вызвал менеджера банка и бухгалтеров, но не пригласил Фрэнка и других директоров. Газета — его дитя, и они к ней не будут иметь ни малейшего касательства. Когда сотрудники выстроились перед ним, он начал отдавать распоряжения — прежде всего, найти соответствующее помещение, выяснить, какие машины в этой области считаются наиболее перспективными, определить их приблизительную стоимость, составить список всех известных редакторов и репортеров, причем не только на Западном побережье, но и в Нью-Йорке, Филадельфии, Чикаго и Вашингтоне. Любой ценой следовало также разузнать, у кого находится контрольный пакет акций местных газет. Возможно, он сможет перекупить его. И еще. Он желает, чтобы все операции были проделаны в предельно сжатые сроки — максимум в течение недели.

Выражение изумления на их лицах вызвало у Гарри улыбку. Застегнув жилет и пригладив светлые волосы, он направился к дверям, пожелав своим сотрудникам хорошего рабочего дня. Менеджеры и бухгалтеры, озадаченные распоряжениями молодого хозяина, еще некоторое время с недоумением смотрели на захлопнувшуюся перед ними дверь, после чего, тихо переговариваясь, отправились по своим рабочим местам.

Бак Вингейт весьма скептически отнесся к планам Гарри, о которых тот сообщил ему по телефону. «По-видимому, мы все должны быть ему благодарны за то, что он нашел себе хоть какое занятие, а не только волочится за юбками и прожигает жизнь», — мрачно поведал он своему отцу. Но прежнее транжирство Гарри не шло ни в какое сравнение с теми средствами, которые он щедрой рукой принялся вкладывать в осуществление проекта по изданию «Хэррисон хералд».

Он купил небольшую типографию, расширил ее за счет здания, находившегося рядом, и установил там пять современных печатных станков, а также новейшую аппаратуру для проявки пленок и печатания фотографий. В пятнадцатиэтажном здании концерна Хэррисонов по его требованию очистили три средних этажа для редакции будущей «Хэррисон хералд», а ошеломленному Фрэнку в категоричной форме было велено изыскать дополнительные площади. По приказу Гарри срочно оборудовали личный лифт, обеспечивающий подъем непосредственно с первого этажа в апартаменты «газетного короля» на пятнадцатом. Он пригласил на работу редактора из Нью-Йорка и переманил известных репортеров и фотографов, а также опытных печатников и наборщиков из различных издательств Сан-Франциско. Он лично изобрел знак газеты, на котором красовалась птица феникс на фоне восходящего солнца, — этот знак должен был располагаться в самом верху первой страницы газеты. Кроме того, он открыл небольшие издательства в маленьких городишках Калифорнии. Гарри затратил на эту затею миллионы и, как и хотел, получил для «Хэррисон хералд» все самое лучшее. Теперь ему оставалось добиться только одного — чтобы его газету покупали.

В день, когда готовился первый номер, он сидел в огромном помещении редакции в рубашке с короткими рукавами и, задрав ноги на стол, с сигарой в зубах и с зеленым козырьком над глазами, просматривал один за другим все материалы, которые по мере готовности приносили ему машинистки. Прежде чем дать разрешение на печатание, он лично разглядывал каждую фотографию, которая должна была войти в номер, в то время как настоящий редактор, сидя в крошечном кабинете, безуспешно пытался начать верстать первый номер и очень нервничал, что его задерживают. А ночью, прямо в помещении типографии, Гарри закатил банкет, на котором присутствовали кинозвезды и начинающие актеры, известные писатели и просто богатые бездельники. Наконец, Гарри нажал кнопку, и новенькая типографская техника заработала. В потолок ударили пробки из-под шампанского, и ротационная машина выдала первый экземпляр первого номера «Хэррисон хералд».

Бак Вингейт сокрушенно покачал головой — типография напоминала скорее светскую гостиную, нежели место, где усилиями профессионалов рождается новый печатный орган, конкурентоспособный и острый. Однако Бак надеялся, что Хэррисон-младший знает, что делает, поэтому советов ему не давал. Да он бы и не принял сейчас никаких советов.

Поначалу казалось, что на этот раз опасения Вингейта напрасны. Гарри работал как вол, рекламируя новое издание. Он ездил во все города, где располагались дочерние отделения его газеты, жал руки наборщикам, произносил речи на улицах о преимуществах ежедневной дешевой газеты. Его лицо, улыбающееся и энергичное, появилось в одном из первых номеров под «шапкой» «Продажа началась». По прошествии месяца заголовок передовицы гласил: «Сто тысяч подписчиков через месяц после выхода первого номера», затем: «Сто двадцать пять тысяч подписчиков за два месяца», «Сто пятьдесят тысяч подписчиков за…» Возможно, это и не соответствовало действительности. Однако Гарри считал, что реклама делает свое дело — люди привыкли доверять печатному слову. Тем не менее, хотя статьи и фотографии в «Хэррисон хералд» были ничуть не хуже, чем в других изданиях, они не были и лучше. Жители Сан-Франциско уже привыкли к традиционно издававшимся в их городе газетам, и постепенно продажа «Хэррисон хералд» стала снижаться.

Гарри любил заскочить в редакцию ночью, скинуть на спинку стула пиджак и, потягивая виски, просматривать готовый макет очередного номера, не обращая внимания на сердитые взгляды выпускающего редактора. Один циничный репортер прозвал его «молодой Хэррисон Херст», и по городу упорно циркулировали слухи, что Гарри не столько по ночам работает, сколько не прочь приволокнуться за сотрудницами. При этом он был чрезвычайно строг с подчиненными-мужчинами, и чуть что — впадал в ярость. «Наш Гарри умеет только злиться и трахаться — и все», — злословили газетчики за его спиной.

На улицах города разгорелась целая война — мальчишек, которые разносили по утрам газету Гарри, стали избивать какие-то неизвестные негодяи, а сами газетные листы рвали и раскидывали. Гарри пытался дознаться, чьих это рук дело, но по странному стечению обстоятельств даже начальник полиции не смог представить ему достоверную информацию.

Гарри снова объявил рекламную кампанию. В газете появились дополнительные страницы, на которых читателям разъясняли, что «Хэррисон хералд», выходящая в Сан-Франциско, лишь одна из целой серии подобных газет, которые скоро станут продаваться по всей стране.

Однажды, просматривая готовый макет, Гарри наткнулся на небольшую заметку, посвященную финансовым делам, и прочитал, что «Л. Ц. Фрэнсис и компания» постепенно превращается в одну из самых богатых и процветающих в Сан-Франциско. В заметке говорилось, что «Л. Ц. Фрэнсис» пока еще не столь обширна и могущественна, как другие, но динамика ее развития такова, что конкурентам следует об этом помнить. Далее говорилось, что это торговое предприятие приобрело первый пароход, который при умелом руководстве обещает превратиться со временем в целый торговый флот.

Гарри принялся раздумывать, отчего это он никогда не слышал о «Л. Ц. Фрэнсис и компания». Он пригласил Фрэнка и с пристрастием его допросил по этому поводу, но тот заявил, что и сам первый раз слышит о подобной фирме. Ясно одно — эта компания появилась недавно и представители местного истеблишмента никакого отношения к ней не имеют. Тогда Гарри вызвал к себе в кабинет автора заметки и поинтересовался, где тот получил информацию подобного рода.

— «Л. Ц. Фрэнсис и компания», — в сущности, китайское предприятие, — объяснил журналист, — и работает в основном на побережье и в порту, где у них находятся конторы и склады. Саму компанию окружает ореол загадочности, о ней мало что известно, кроме, разумеется, совершенно очевидного успеха, которого она добилась. Ходят слухи, что компанией заправляет какой-то китаец на паритетных началах с некой белой женщиной. Они приобретают недвижимость, покупают корабли и занимаются судовыми перевозками, причем женщина играет роль своего рода официального фасада в делах, поскольку непосредственно китайцам подобные сделки проводить не разрешается. По правде говоря, никто не в состоянии с достоверностью определить, что здесь правда, а что ложь.

— Белая женщина — партнер китайца… — задумчиво протянул Гарри. — Что это может означать?

— Думаю, что догадка вас не подвела, сэр, — ухмыльнулся репортер. — Я слышал, что ее также называют его «наложницей».

Гарри засмеялся.

— Все это звучит весьма забавно, вполне в духе нашей «Хералд». Предлагаю вам копнуть эту занятную историю поглубже и разузнать о белой наложнице и о загадочном китайце все, что только возможно. Если вам удастся разжиться кое-какими фотографиями в придачу, то может выйти очаровательный скандальчик, который основательно позабавит наших читателей. — Тут Гарри от всей души развеселился. — Кстати, такого рода скандал прикончит заодно и самое «Л. Ц. Фрэнсис и компанию». Помяните мои слова — их доходы упадут до нуля в ту самую минуту, когда история с китайцем и наложницей дойдет до читателей.

Гарри совершенно забыл об этом разговоре, пока примерно две недели спустя тот же самый репортер не заявился к нему снова, на этот раз с более конкретной информацией и фотографиями. Гарри показалось, что журналист как-то странно на него поглядывает, но он не придал этому значения, поскольку сразу же принялся разглядывать лежащие перед ним на столе фотоснимки.

Внимательно всмотревшись, Гарри ощутил, как холодный пот выступил у него на лбу. Минута проходила за минутой, а он все еще молча созерцал фотографии, совершенно позабыв о своем сотруднике, расположившемся в кресле напротив. Тот ощутил даже некоторое беспокойство и заерзал на кожаных подушках. Гарри по-прежнему не отрываясь смотрел на снимки. Так и не подняв глаз, в конце концов он заговорил:

— Какого рода информацией вы еще располагаете, помимо снимков?

— Я знаю не слишком много, сэр, — ответил журналист. — Босс у них — китаец по национальности, хотя имеет американские документы и гражданство. Весьма возможно, что он раздобыл бумаги после землетрясения, как сделали многие другие. Среди своих земляков и знакомых известен как «Мандарин» — по-видимому, так его прозвали, поскольку он носит длинные китайские одежды. Он не связан с борьбой политических группировок в китайском квартале, а также не имеет отношения к преступным элементам, действующим там. Говорят, что он работает день и ночь и при этом неплохо разбирается в том, чем занимается. По крайней мере, его дело процветает и постоянно расширяется.

— А какую роль играет женщина?

Гарри смерил репортера ледяным взглядом, и тот в смущении начал перебирать лежащие перед ним бумаги.

— Она молода, имеет сына пяти лет и проживает в меблированных комнатах «Эйсгарт». Там же, где и Мандарин. Кстати Мандарин финансирует небольшую компанию «Эйсгарт», построившую дом с меблирашками под сдачу, а скоро, как я понял, будет открыт отель «Эйсгарт».

— Вы выяснили, как зовут женщину? Журналист откашлялся.

— Насколько я понял, сэр, женщину зовут мисс Хэррисон, а ее сына — Оливер.

Взгляд Гарри приобрел стальной оттенок.

— Ребенок — китаец?

— Ничего не могу сказать по этому поводу, сэр. Я его не видел.

— Знаете ли вы, кто эта женщина?

— Нет, сэр, я о ней ничего не знаю, кроме того, что ее зовут мисс Хэррисон.

Несмотря на столь категоричное утверждение, подкрепленное честным и преданным взглядом, Гарри ничуть не сомневался, что пройдохе отлично все известно, а значит — об этом знают или скоро узнают все служащие концерна Хэррисонов. Итак, его сумасшедшая, без вести пропавшая сестрица — наложница какого-то поганого китайца!

— Можете идти, — холодно произнес он. — Да, чуть не забыл, — журналист остановился у двери и вопросительно посмотрел на Гарри, — на обратном пути зайдите в редакцию и получите расчет. Вы уволены.

Парень не ожидал такого поворота событий и в недоумении уставился на Гарри. Тот сидел развалясь в кресле, не отрывая глаз от фотографии. Несколько минут длилось напряженное молчание, наконец, репортера прорвало.

— Ты чертов сукин сын! — злобно бросил он в лицо хозяину, берясь за ручку двери. — И не я один порадуюсь тому, что на тебя свалилось!

Гарри лишь чуть-чуть поморщился, когда дверь за раздосадованным писакой, совавшим нос куда не следует, с треском захлопнулась. Сам виноват, болван. Он в очередной раз перетасовал на столе злосчастные фотоснимки. Да, сомнений не оставалось — это его сестра и она живет с китайцем и их незаконнорожденным сыном всего в нескольких кварталах от его дома. Руки Гарри тряслись, когда он запихивал фотографии обратно в конверт, он буквально весь кипел от злобы, словно чайник, оставленный на плите без присмотра. Нет, он больше не в состоянии терпеть от нее все эти издевательства… Он пойдет туда и увидит все собственными глазами.

Гарри засунул конверт в ящик стола и запер его на ключ. Затем он зашел в фотолабораторию этажом ниже и потребовал, чтобы все пластины с оригиналами фотоснимков были уничтожены. Войдя в кабину собственного лифта, он на чем свет стоит обругал несчастный механизм за медлительность. Вылетев словно пуля из дверей конторы и не обратив ни малейшего внимания на приветствие швейцара, Гарри размашистыми шагами двинулся по улице по направлению к площади Юнион.

…Стоял темный зимний вечер, и фонари были уже зажжены. Был зажжен и огонь в камине в гостиной Фрэнси, а перед камином на полу в окружении собак возлежал, будто китайский вельможа, Олли и с интересом слушал мамины рассказы о ее путешествии в Гонконг. Она была там почти год назад, но Олли все никак не мог наслушаться волнующих историй о далеком и загадочном Китае.

— В следующий раз я поеду вместе с тобой, — важно сказал он. — Во-первых, ты обещала, во-вторых, я хочу увидеть все собственными глазами.

— Конечно, мы поедем вместе. Но сейчас тебе пора принимать ванну. — Заметив недовольную гримасу сына, Фрэнси добавила с лукавой улыбкой: — Я совершенно случайно узнала, что Энни сегодня вечером приготовила твои любимые пирожные, поэтому не задерживайся.

Мальчик радостно рассмеялся, услышав эту новость, и у Фрэнси, как это бывало уже много раз, защемило в груди. Олли было почти шесть, для своего возраста он был высок ростом и тонок, несмотря на постоянную любовь к пирожным и печеньям, которыми его щедро потчевала тетушка Энни. Его серые, как у отца, глаза смотрели прямо и честно, и он отличался непосредственным и веселым характером, позволявшим ему без малейшего труда завоевывать сердца знакомых и незнакомых людей. Тем не мене, тут же напомнила себе Фрэнси, Олли ни в коем случае нельзя было назвать пай-мальчиком — он, как и все мальчишки, не больно жаловал частые умывания и старался избегать «телячьих», как он говорил, нежностей и ласк, с которыми к нему приставали все без исключения особы женского пола, составлявшие штат меблированных номеров «Эйсгарт». Подобно своим ровесникам, он часто приходил из школы домой с ободранными коленками и время от времени — с ссадинами на костяшках пальцев, полученными в честном бою. Свои карманные деньги — он каждую неделю получал несколько центов — Олли транжирил на оловянных солдатиков, жевательную резинку и газированную воду. Все постояльцы меблированных номеров были без ума от него.

Фрэнси присела на край ванны и, открыв краны с холодной и горячей водой, принялась наполнять ее, подготавливая ежевечернюю пытку для Олли. Ее мысли снова и снова возвращались к дням, проведенным в Гонконге. Она вспомнила Эдварда, чье последнее письмо лежало у нее в кармане. С момента их последней встречи прошли ровно год и три месяца. Он постоянно бомбардировал ее письмами и телеграммами и даже неоднократно звонил по международному телефонному кабелю, недавно проложенному по дну Атлантического океана, — но все впустую. Фрэнси упорно отказывалась с ним встретиться. Стрэттону наконец надоели ее бесконечные отказы, и вот теперь он плыл в Нью-Йорк, а через несколько недель должен был прибыть в Сан-Франциско.

«Я требую, чтобы вы встретились со мной, Франческа, — писал он. — Даже если вы ответите мне отказом, я возьму на себя смелость вас не послушать. Почему вы так упрямитесь — ума не приложу. Я намереваюсь снова сделать вам предложение, но предупреждаю, на этот раз ответ „нет“ для меня неприемлем».

— Звучит довольно воинственно, — таков был комментарий Энни, когда Фрэнси показала ей письмо. — Похоже, этот человек не собирается отступать перед трудностями. — Она со значением посмотрела на подругу и добавила: — На твоем месте, дорогуша, я бы постаралась не упускать такую возможность. И тебе, и Олли будет обеспечено безоблачное существование, так отчего же нет? В конце концов, ты не совершила ничего дурного за свою жизнь. Помимо всего прочего, ему ни к чему знать, как обстоят дела на самом деле. Я скажу, что ты была замужем за моим братом, а кто сможет доказать обратное? Документы, подтверждающие твой брак, могли быть уничтожены во время землетрясения, точно так же, как тысячи и тысячи других документов. — Энни недовольно покачала головой. — Не делай глупостей, Фрэнси, и ответь ему «да».

Фрэнси давно устала сопротивляться тому, чего сама хотела больше всего на свете — снова увидеть его дорогое лицо, услышать его голос, прикоснуться к его руке. Да, она была почти согласна выйти за него замуж, но она не могла позволить себе обманывать его.

— Что ж, я встречусь с ним, — сказала она Энни, — но мне придется рассказать ему правду, и тогда пусть он решает сам. Нельзя строить брак на основе лжи.

Энни устало вздохнула.

— Не глупи, — повторила она. — Сначала выйди замуж, а потом рассказывай что хочешь. Стоит ему жениться, как он уже тебя ни на дюйм от себя не отпустит.

Олли уже принял ванну и успел надеть пижаму, когда раздался звонок в дверь. Энни отправилась взглянуть на позднего посетителя и, открыв дверь, увидела незнакомого мужчину, который грубым голосом сказал:

— Я хотел бы повидать Франческу Хэррисон.

Энни с удивлением смотрела на незваного гостя — она готова была поклясться, что лицо его ей знакомо, но никак не могла вспомнить, где она его видела.

— Поторапливайся, — прорычал мужчина, и тут Энни поняла, кто стоит перед ней и кого ей напоминает этот молодой грубиян.

— Здесь нет никакой Франчески Хэррисон, — твердо сказала она и попыталась захлопнуть дверь.

Посетитель, не обращая внимания на эти слова, быстрым движением вставил ногу в щель полуоткрытой двери и, оттолкнув Энни, прошел в холл.

— Передай ей, что пришел ее брат Гарри и хочет с ней потолковать.

Энни расправила плечи, радуясь тому, что успела снять фартук, по крайней мере, она не походила на служанку, и это добавило ей мужества и уверенности в себе.

— Я пойду и узнаю, дома ли она, — сказала она с достоинством, хотя у нее тряслись от страха колени. — Прошу вас подождать здесь, в холле.

Гарри наблюдал, как она поднималась по ступеням наверх, и отметил про себя, что эта экономка выглядела весьма привлекательно, — при других обстоятельствах он был бы не прочь пофлиртовать с ней — ему всегда нравились женщины постарше. Но сейчас его интересовали более насущные проблемы. При одной мысли о том, что его милая сестрица нянчит незаконнорожденного ребенка, прижитого от китайца, и любезничает с этим косоглазым, прямо под самым его носом, гнев вспыхивал в Гарри с новой силой. И об этом знает весь Сан-Франциско!

Энни вошла в маленькую гостиную Фрэнси и плотно прикрыла за собой дверь. Потом без сил привалилась к ней и закрыла глаза.

— Это Гарри, — произнесла она наконец с трудом. — Он ждет тебя внизу. Он знает, что ты здесь.

Глаза Фрэнси потемнели от испуга и неожиданности. Она принялась шарить взглядом по комнате, пытаясь, как маленькая, найти укромное место, чтобы исчезнуть, спрятаться.

— Ничего не выйдет, — сказала Энни, внимательно наблюдая за ней. — Тебе придется встретиться с ним. И поговорить — раз и навсегда. — Она обняла подругу за плечи. — Он ничего не сможет тебе сделать, Фрэнси. Ничего. Ты помнишь, что говорил Лаи Цин? Ты свободная совершеннолетняя женщина. Твой брат не является твоим опекуном. В конце концов, тебе двадцать пять лет. Ты принадлежишь себе. Поговори с ним. А потом забудь, что случилось, и продолжай жить дальше.

Энни крепко сжала ее руки, пытаясь вдохнуть мужество в совершенно растерявшуюся Фрэнси.

— Но я не могу, не могу… — повторяла та испуганным голосом как заведенная. Услышав шум, из своей спальни выбежал Олли и прижался к матери. Фрэнси обняла его и с силой привлекла к себе. — Нет, Энни, ни за что на свете.

— Ты должна, — продолжала настаивать Энни. — И можешь. Вспомни Лаи Цина и все, что он тебе говорил. И еще — подумай об Олли — для него не менее важно избавиться от этого вечного проклятия. Он не должен унаследовать твои страхи!

— Какое проклятие, какие страхи? — спрашивал не на шутку перепуганный мальчик.

Фрэнси взглянула на сына и поняла, что ей, хочешь не хочешь, все-таки придется, хотя бы ради его будущности, вступить в поединок с прошлым.

— Ничего страшного, сынок, — успокоила она ребенка. — Ты же знаешь, что разговоры взрослых не имеют к тебе никакого отношения. Лучше пойди на кухню, съешь парочку пирожных и выпей стакан молока. Просто пришел человек, с которым мне необходимо встретиться.

Энни приоткрыла дверь, и успокоенный малыш резво запрыгал по ступенькам, направляясь на кухню. Фрэнси взглянула в зеркало и пригладила волосы. Белоснежная блузка и серая шерстяная юбка сидели на ней безукоризненно. Энни одобрительно кивнула:

— Ты выглядишь прекрасно. Не стоит специально переодеваться, чтобы побеседовать с Гарри Хэррисоном. Наряды лучше приберечь для другого случая.

— Проведи его в свой офис, Энни, — наконец приняла решение Фрэнси. — Я спущусь через минуту.

Она нервно пробежалась пальцами по воротнику. Руки дрожали, но Фрэнси ничего не могла с собой поделать. Все старые, привычные страхи снова обступили ее. Ей вспомнилось одиночество и боль, побои и зарешеченные окна, ненависть отца и равнодушие Гарри. И тогда она сказала себе, что Энни и Лаи Цин правы, а она поступает глупо, опасаясь брата, — тот ничего не в состоянии ей сделать. К черту Гарри — она сама себе хозяйка. Немного взбодрив себя таким образом, Фрэнси спустилась по лестнице и направилась по коридору к кабинету Энни. Та ждала ее у дверей, и Фрэнси увидела в ее взгляде одобрение и пожелание удачи. Вооружившись молчаливой поддержкой подруги, Фрэнси вошла в комнату.

Гарри стоял у стола. Он выглядел точно так же, как в день своего великого торжества, когда весь Сан-Франциско прибыл к нему во вновь построенный дом, чтобы поздравить с днем рождения, — молодой Хэррисон был высок, красив и самоуверен и весь кипел от сдерживаемого гнева. Он с пренебрежением посмотрел на сестру, а Фрэнси в ответ еще выше подняла голову, чтобы показать и ему и себе, что ни капельки не боится.

— Зачем ты пришел сюда, Гарри? — спросила она брата, стараясь, чтобы голос не выдал ее волнение. Энни, которая подслушивала за дверью, скрестила на счастье пальцы и поощрительно закивала, мысленно призывая Фрэнси вести себя порешительнее.

— Что ж, ты вправе задавать вопросы, сестренка, — издевательским тоном произнес Гарри, делая шаг в ее сторону. — Ведь ты у нас вернулась с того света.

Фрэнси собрала все свое мужество и, вспоминая поучения Лаи Цина, выпалила Гарри прямо в лицо:

— Я думаю, нам лучше забыть, что мы брат и сестра. Нам вполне успешно удавалось избегать друг друга в течение многих лет, и у меня нет ни малейшего желания видеть тебя чаще.

— Что ж, я думаю так же. — Неожиданно он схватил Фрэнси за плечи и впился глазами в ее лицо. — Какое право ты имеешь стоять здесь и спокойно разглагольствовать о том, что не желаешь меня видеть. Меня — Гарри Хэррисона! Ты, ничтожество, которое ничего не сделало для семьи, а, наоборот, лишь пачкало наше имя! Сначала ты удрала из дома с официантом, а теперь продалась какому-то жалкому китайцу и прижила от него ребенка. Какое право, черт возьми, ты имеешь называть себя Хэррисон, я тебя спрашиваю?

— Должна напомнить тебе, что это право я имею по закону. Это также и моя фамилия. — Чем спокойнее она говорила, тем сильнее его пальцы вонзались в ее тело. Тогда Фрэнси повысила голос: — Должна также напомнить тебе, Гарри, что физическое насилие — даже если к нему прибегает Хэррисон — не слишком поощряется властями в наше время. Если ты позволишь себе лишнее я вызову полицию.

Он резким движением отпустил ее и отошел назад. Фрэнси очень хотелось помассировать стонущие плечи, но она не могла доставить Гарри удовольствие, показав, что ей больно. Вместо этого она спокойно смотрела на него в упор, стараясь унять бешено колотившееся сердце.

— Есть еще одна вещь, которую я не прощу тебе никогда, — произнес Гарри через некоторое время. — Ты убила нашего отца — и это так же верно, как если бы ты приставила ему к виску пистолет и спустила курок. Именно тебя он отправился искать в ту злополучную ночь — тебя и твоего любовника. Ему следовало бы спокойно спать у себя дома, а не бегать по улицам за дочерью-шлюхой. А теперь ты почтила его память тем, что принесла в подоле незаконного ублюдка. Господи, должно быть, отец переворачивается сейчас в своей могиле!

— Надеюсь, что так.

— Насколько я понимаю, твой сын наполовину китаец? Фрэнси не ответила, Гарри вновь вскипел от гнева.

— Это так или нет? — настойчиво допытывался он.

— Думай как тебе хочется.

— Когда отец погиб, я дал слово, что пусть ценой собственной жизни, но увижу тебя мертвой. — Гарри направился к двери, затем неожиданно повернулся и пристально посмотрел на нее. — Нам еще предстоит посчитаться, — предупредил он. — Не думай, что тебе все сойдет с рук. Хэррисоны всегда держат свое слово.

Энни отпрыгнула от двери, и вовремя. Рывком распахнув дверь, Гарри вышел из кабинета и торопливо зашагал по коридору. Энни бросилась к подруге и обняла ее.

— Ты была великолепна, — воскликнула она. — Проявила столько силы и мужества. И самое главное — ты оказалась права во всем!

Фрэнси, вся дрожа, упала в кресло, желая только одного — дать волю слезам, но много лет назад она пообещала себе, что больше плакать не станет, в ее жизни и так было достаточно слез.

— По крайней мере, с этим покончено, — успокаивая подругу, произнесла Энни.

Фрэнси подняла на нее глаза, полные непролившихся слез.

— Не думаю, Энни, — промолвила она. — Не верю, что с этим покончено. Боюсь, все еще только начинается.

Лаи Цин мрачно выслушал рассказ Фрэнси о встрече с братом и был вынужден согласиться — ничего еще не кончилось.

— Это никогда не кончится, — подвел он кратко итог. — Но неужели ты позволишь, чтобы тень семейной вражды отравила всю твою жизнь? Ты собираешься сидеть и ждать, пока Гарри не начнет осуществлять какой-нибудь сумасшедший план? Не лучше и позабыть на время обо всем неприятном и жить в полную силу? Позволь мне напомнить тебе, Фрэнси, что только очень молодые люди полагают, что жизнь длинна. Чем старше мы становимся, тем чаще возвращаемся памятью к тем моментам в жизни, которые могли использовать себе на благо и в удовольствие, но беззаботно отшвырнули прочь. Подобные моменты постепенно накапливаются и превращаются в минуты, часы… наконец, в годы.

Тебе есть что ждать от жизни, Фрэнси. Я пытался научить тебя тому, что знаю сам, хоть это ничтожно мало. Мне хотелось научить тебя быть сильной. Если ты правильно усвоила мои уроки, попытайся изменить свою жизнь. Она принадлежит только тебе. Попробуй сделать так, чтобы она приносила тебе как можно больше счастья.

Фрэнси вспомнила вновь о словах Лаи Цина несколько недель спустя, когда из Нью-Йорка позвонил Эдвард. Линия была чрезвычайно загружена, и казалось, что его голос раздается из-за тридевять земель. Но это был его голос, и он сообщал Фрэнси, что Эдвард Стрэттон садится сию минуту в поезд, отправляющийся в Чикаго, а завтра пересаживается на другой, который и доставит его к ней через двое суток.

— Через двое суток, — механически, вслед за Эдвардом, повторила она.

— Я приеду во вторник в восемь часов утра. Жаль, что поезда не летают, в противном случае я добрался бы до Сан-Франциско за пару часов. Вы представить себе не можете, как я скучал все это время.

Фрэнси покраснела, изо всех сил сжимая телефонную трубку, словно таким образом можно было сократить расстояние между ними.

— Это правда? — прошептала она.

— Вы обрекли меня на чудовищные муки, заставив сидеть в Англии в одиночестве. Как вы, могли запретить мне себя видеть? Впрочем, теперь у вас нет выбора. В Сан-Франциско я поселюсь в отеле «Фаирмонт» и буду в меблированных номерах «Эйсгарт» в восемь вечера. Обещайте, что будете меня ждать.

— Я буду ждать вас, — пообещала Фрэнси.

— Вы знаете, о чем я собираюсь вас просить? — Она утвердительно кивнула, как будто Эдвард обладал способностью видеть на расстоянии. — Очень прошу вас ответить согласием, Фрэнси. Извините, мне пора на поезд. Я должен торопиться. До вторника, моя дорогая.

Фрэнси повесила трубку на место — все в ней ликовало от счастья. Гарри мгновенно улетучился из ее памяти, словно его никогда и не было. В голове билась одна мысль — Эдвард приезжает, чтобы просить ее выйти за него замуж. И она ответит ему «да». С этого момента она принадлежит Эдварду Стрэттону, перед ней целая жизнь вдвоем с ним, и ей бы не хотелось упустить из нее ни одного, пусть самого незначительного, момента.

Стрэттон благополучно устроился в отличном номере заново возведенного после землетрясения элегантного отеля «Фаирмонт». Приняв ванну и переодевшись, он отправился на Калифорния-стрит в клуб «Пасифик Юнион», где у него была назначена деловая встреча. Клуб, который помещался в старом здании, принадлежавшем когда-то знаменитому Джеймсу Фладу, считался одним из самых привилегированных в Сан-Франциско и был в тот вечер переполнен.

Быстро покончив с делами, он нетерпеливо взглянул на часы — до встречи с Фрэнси оставалось еще полтора часа. Поначалу он решил сразу отправиться в меблированные комнаты «Эйсгарт» и преподнести Фрэнси сюрприз, но затем, улыбнувшись про себя, решил, что это не слишком умно. На собственном опыте ему пришлось узнать, что женщины не любят неожиданностей. Без всякого сомнения, она будет занята приготовлениями к встрече, поэтому Эдвард принес свое нетерпение в жертву вежливости. Но ожидание, надо сказать, давалось ему с трудом.

Стрэттон опустился в глубокое кожаное кресло, заказал подоспевшему официанту порцию шотландского виски и закурил небольшую сигару. Глядя прямо перед собой, он погрузился в приятные размышления. Похоже, счастье на этот раз готово улыбнуться ему. В конце концов, он ждал достаточно и уж теперь не позволит Фрэнси сказать ему «нет». С того самого момента, как они познакомились, он не переставал желать ее. Она являла собой идеал женщины — была красива и превосходно воспитана, в ней чувствовалась скрытая страстность, — чего еще может джентльмен требовать от жены?

Господин, сидевший в кресле напротив и непрестанно шуршавший страницами газеты, которую читал, с отвращением отшвырнул ее и принялся крупными глотками отхлебывать виски.

— Надеюсь, новости не слишком вас огорчили? — со светской улыбкой поинтересовался Эдвард.

— Новости как новости, — пожал плечами Гарри Хэррисон — а это был именно он. — Дело в том, что владелец этой газетенки — я, а она в последнее время приносит мне сплошные убытки. Даже и не спрашивайте почему. Видит Бог, я вложил в ее издание достаточно средств, чтобы поддержать на плаву любую другую компанию или фирму, терпящую убытки. — Гарри мрачно взглянул на собеседника и только тут понял, что видит его впервые.

— Сдается мне, что я вас не знаю.

— Приехал повидать здесь кое-кого. Меня зовут Стрэттон. Эдвард Стрэттон.

— Гарри Хэррисон. — Он резким жестом выбросил вперед ладонь, и Стрэттон крепко ее пожал. — Позвольте предложить вам стаканчик виски, — Гарри кивком подозвал официанта, но Эдвард отрицательно покачал головой. — Бурбон и тоник.

Сделав свой заказ, Гарри нервно оглядел мрачноватую гостиную клуба. Нервы его совершенно расшатались — ему уже давно надоели и его газета, и сам Сан-Франциско, и привычные лица вокруг. Он стал замечать, что окружавшие как-то странно на него посматривают, наверное, вовсю сплетничают о нем же у него за спиной. По всей видимости, какие-то слухи о связи между его сестрой и этим сукиным сыном китайцем все же просочились. Ему хотелось улетучиться из города на неопределенное время, оказаться в другой, более праздничной атмосфере, где ярко сияют огни, играют оркестры, окунуться в удовольствия, которые в состоянии предоставить человеку со средствами Манхэттен. Небольшая встряска могла бы успокоить его и вернуть нормальное расположение духа.

— Вы не из Нью-Йорка, — полуутвердительно, полувопросительно заявил он, и Эдвард рассмеялся в ответ.

— Я приехал из Лондона, вернее, из Шотландии, хотя и провел некоторое время в Нью-Йорке, занимаясь делами.

— Полагаю, в Сан-Франциско вы приехали тоже по делам? — Гарри поддерживал светскую беседу, прикладываясь время от времени к стакану с бурбоном и не слишком утруждая себя тем, чтобы выслушивать ответы собеседника.

— Не совсем. Дело в том, что я приехал сюда жениться. По крайней мере, если получу согласие. Она уже столько раз говорила мне «нет», что я ни в чем не уверен.

Гарри от души рассмеялся.

— Вам повезло. Женщина, к которой сватался я, согласилась, и это стоило мне целого состояния. Интересно, что моя жена была англичанкой. — Гарри с интересом посмотрел на Эдварда. — Хотелось бы полюбопытствовать, на какой даме из Сан-Франциско вы собираетесь жениться?

Эдвард просиял:

— Как это ни странно, она носит то же имя, что и вы. Может быть, вы встречались? Ее зовут Франческа Хэррисон.

Реакция нового знакомого удивила Стрэттона. Гарри буквально застыл, не донеся свой бурбон до рта и бессмысленным взглядом вперившись в собеседника. Затем он аккуратно поставил стакан на стол и расплылся в широчайшей улыбке, которая сделала бы честь земляку Эдварда, знаменитому Чеширскому коту. Наконец, Гарри полностью овладел собой. Он понял, что пришел его час, однако, когда он снова заговорил, голос его звучал небрежно:

— В этом нет ничего удивительного, Стрэттон, и, конечно же, мы встречались, поскольку упомянутая вами особа — моя сестра. Я думаю, однако, что мне следует дополнить ваше представление о ней. Опасно, знаете ли, жениться на женщине, когда от вас утаивают истину.

— Истину? — Стрэттон постепенно перестал понимать, что происходит. А Гарри тем временем вошел во вкус. Он театральным жестом поднял руку, призывая собеседника к вниманию.

— Поверьте мне, Стрэттон, в жизни Франчески есть некоторые обстоятельства, о которых вы наверняка не подозреваете. Позвольте мне восполнить эти пробелы.

И Гарри начал рассказывать. Эдвард слушал его, не проронив ни слова. Сначала ему показалось, что все это бред сумасшедшего. Но Гарри вовсе не выглядел умалишенным, и кроме того, разве то, о чем он говорил, не объясняло странное поведение Фрэнси, ее упорное нежелание встречаться, ее молчание, когда речь заходила о прошлом… Нет, этот кошмар вполне может оказаться правдой, вот только с ним совершенно не вязался светлый образ той Франчески, которую знал и любил Стрэттон.

Наконец, Гарри закончил свое повествование и добавил, глядя Эдварду прямо в глаза:

— Такова истина, Стрэттон. Спросите любого в этом клубе, прав ли я, — он подтвердит мои слова. Мой отец содержал ее под замком, потому что даже в детстве она вытворяла Бог знает что. Она всегда была неуправляема, но отец терпел, в надежде, что она переменится. Но вместо этого она отплатила ему за доброту по-своему — удрала с любовником из дому, а недавно преподнесла нам еще один подарок — незаконнорожденного ребенка. Послушайте моего совета — бегите от нее как можно скорее. Она разорит и вас, и вашу семью, Стрэттон, помяните мои слова.

Перед мысленным взором Эдварда возникли голубые невинные глаза молодой женщины. Неужели возможно столь искусно лгать? Он думал о своих ребятишках, ждущих его возвращения домой, в Стрэттон-касл. Мог ли он рисковать их счастьем и благополучием в угоду собственным страстям и привязанностям? Приняв решение, он с видимым усилием поднялся на ноги, сказал, обращаясь к Гарри:

— Благодарю вас за предоставленную информацию, сэр, — затем повернулся на каблуках и направится к выходу.

Гарри проводил его глазами до двери, продолжая широко улыбаться. Сладость осуществившейся мести наполняла все его существо. Этот человек, полчаса назад казавшийся уверенным в себе и довольным жизнью, теперь выглядел несчастным и сломленным.

Фрэнси знала, что зеркало ее не обманывает — она была хороша как никогда. Конечно, свою роль сыграли чудесное вечернее платье из темно-синего бархата и свежая чайная роза в блестящих светлых волосах. Но самое главное — она вся светилась изнутри тем внутренним светом, который разгорается в женщине от сознания того, что она любит и любима. Сдерживая радостное возбуждение, она вновь и вновь проверяла, все ли в порядке на небольшом столике, тщательно накрытом для двоих: разгладила белоснежную дамасскую скатерть, поправила столовое серебро, поставила в центре стола хрустальную вазу с розами, зажгла свечи в серебряных канделябрах. Все шло так, как и было запланировано, — Олли отправили пораньше спать, Энни ушла в гости, а Лаи Цин, как обычно, работал у себя в конторе. До восьми часов оставалось пять минут — вот-вот должен был появиться Эдвард. Фрэнси то и дело подбегала к окну и, отодвинув шторы, всматривалась в темноту, улыбаясь собственному нетерпению. На самом деле, смешно, что она, столько раз отказывая Эдварду во встрече, не может спокойно подождать какие-нибудь пять минут, оставшиеся до его прихода. Фрэнси ходила взад-вперед по гостиной, не желая даже присесть, чтобы не помять на диво выглаженное платье. Ей хотелось предстать перед Эдвардом в полном параде.

Часы пробили восемь, и Фрэнси затаила дыхание, ожидая звонка в дверь, — Эдвард отличался чрезвычайной пунктуальностью. Тишина. Фрэнси вновь отправилась к окну, пытаясь обнаружить знакомую фигуру среди спешивших мимо прохожих. Возможно, Эдварда задерживают неотложные дела? Она постаралась умерить нетерпение и решила в очередной раз посмотреть, все ли в порядке. Шампанское охлаждалось в серебряном ведерке на сервировочном столике. Белужья икра, которую так любил Эдвард, красовалась в хрустальной вазе, обложенной мелконаколотым льдом. На кухне в полной готовности дожидался своего часа отварной лосось — одно из лучших кулинарных творений Энни. По сигналу Фрэнси служанка должна была подать его на стол. На десерт Фрэнси собиралась предложить Эдварду крем-брюле и горячий кофе.

Она взглянула на часы. Стрэттон опаздывал уже на пятнадцать минут, а это было совершенно не в его духе. По крайней мере, он мог бы позвонить. Что ж, утешала себя Фрэнси, возможно, у него нет сейчас такой возможности. В конце концов, обед не испортится за каких-нибудь тридцать минут, так что беспокоится не стоит. Продолжая уговаривать себя, Фрэнси снова нервно зашагала по уютной, освещенной свечами гостиной.

В девять часов вечера оживленное, радостное выражение на лице Фрэнси сменилось обеспокоенным. Она поминутно спускалась в холл и смотрела в окно. В десять часов Фрэнси сидела в кресле, свернувшись клубочком, около начинавшего гаснуть камина и молила Бога об одном — чтобы дверной звонок наконец зазвонил.

В одиннадцать она вскочила как безумная, услышав чьи-то шаги рядом с домом, но дверь отворилась с характерным звуком, и она поняла, что вернулась Энни и отперла замок своим ключом. Фрэнси уже стала подумывать о том, чтобы позвонить в гостиницу, где остановился Эдвард, но гордость удержала ее от этого шага. Ведь если он был вынужден по какой-то причине отсрочить свидание, он мог просто-напросто послать ей телеграмму.

Фрэнси перестала ощущать ход времени. Все было ясно — Эдвард не придет. Обхватив голову руками, она в отчаянии спрашивала себя — почему? Разве он не звонил ей несколько дней назад и не уверял, что приехал просить ее руки, потому что не может без нее жить? В гнетущей тишине, не пролив ни единой слезинки, Фрэнси безостановочно ходила по комнате, и только когда на небе заалели облака — предвестники скорого восхода, она как подкошенная рухнула в кресло, совершенно лишившись сил. Она поняла, что второй раз в жизни потеряла любимого человека.

Энни так и застала ее лежащей в кресле, когда поднялась в семь часов и заглянула к Фрэнси, чтобы выяснить, убрано у нее или нет. Увидев изможденную Фрэнси, свернувшуюся в кресле, нетронутый стол, оплывшие в канделябрах свечи, она сокрушенно покачала головой и сказала:

— Как видно, он не пришел.

Фрэнси открыла покрасневшие, распухшие от бессонной ночи глаза.

— Это все моя вина, Энни, — устало произнесла она. — Мне не надо было давать ему свой адрес, не стоило слушать его уговоры и принимать близко к сердцу мысль о замужестве. Я ведь догадывалась, что этим все кончится, — я не должна была водить его за нос на корабле и разыгрывать из себя загадочную светскую даму. Счастье невозможно построить на лжи, — тут она как-то неловко пожала плечами. — Говорю тебе, Энни: я не знаю, что произошло, но уверена, что больше мы с ним не увидимся.

Фрэнси поднялась и неуверенной походкой направилась в ванную комнату. Длинный шлейф ее дорогого вечернего наряда, потерявшего форму и измятого, тянулся за ней, словно знамя разгромленной армии.

— Фрэнси, дорогая, но почему же ты не позвонила ему в отель, не выяснила, что произошло? Ведь должно же быть хоть какое-то объяснение случившемуся…

— Мы никогда не узнаем о том, что случилось. Однако вскоре через несколько часов они получили целых два послания. Первое принес посыльный из отеля «Фаирмонт». В записке говорилось: «Франческа. Я всю ночь думал о наших отношениях и пришел к выводу, что в свое время ты была права, когда утверждала, что нам не следует больше видеться. По-видимому, это так. Пожалуйста, извини меня». Вместо подписи внизу стояла всего одна буква — «Э».

Второе письмо доставил мальчишка-рассыльный из редакции «Хэррисон хералд». Оно кратко информировало «миссис Хэррисон», что ее брат Гарри счел необходимым поставить в известность господина Эдварда Стрэттона о некоторых фактах ее биографии, а также предупредить означенную «миссис Хэррисон», что ее брак с упомянутым джентльменом не состоится. Подпись гласила: «Г. Хэррисон».

Гарри и лорд Стрэттон снова встретились в полдень в вагоне экспресса, на всех парах мчавшегося в Нью-Йорк. Они кивнули друг другу, и Гарри широко улыбнулся, демонстрируя радость от встречи с новым знакомым, но Стрэттон вступать в разговор не стал, и Гарри за все время путешествия больше ни разу его не видел.

Глава 30

1912–1917

Когда Гарри приезжал в Нью-Йорк, он всегда останавливался в отеле «Астор» на углу Бродвея и Сорок четвертой улицы. Ему нравилось Место, где располагался отель, так же как и аристократическая публика, которая его населяла, а зимний сад в «Асторе» он облюбовал для встреч с женщинами. Крытые гигантские теплицы изобиловали почти естественно журчащими ручьями, фонтанами, искусственными водопадами, небольшими уютными гротами, целыми полянами роскошных ярких цветов и заросшими плющом деревьями. Гарри сидел один, потягивая любимый им бурбон, когда увидел эту рыжеволосую женщину. Ее спутник стоял к Гарри спиной, поэтому им удалось незаметно обменяться взглядами, после чего дама кокетливо опустила глаза и, улыбнувшись краешками губ, послала Гарри еще один сверкающий взгляд, чуть приглушенный длинными ресницами. Гарри в ответ шутливо отсалютовал ей, приподняв стакан с бурбоном.

Затем он подозвал официанта и осведомился, как зовут незнакомку. «Это баронесса Магда Мунци», — последовал ответ.

Недолго думая, Гарри отослал с тем же официантом записку и с интересом наблюдал, как она читала ее. Закончив чтение, красавица одарила Гарри еще одной улыбкой, но сделала это так, что ее спутник ничего не заметил. Гарри показалось, что в улыбке содержалось приглашение к продолжению знакомства. Он выяснил, где она живет, и на следующий день послал ей букет цветов, а также приглашения отобедать с ним. Баронесса ответила согласием, и, когда они с Гарри наконец встретились наедине, тот уже был поражен ее чарами в самое сердце.

Магда была венгеркой, на несколько лет старше Гарри Помимо медно-рыжих локонов и сверкающих зеленых глаз, она обладала присущим ее нации огненным темпераменте и таким телом, от которого Гарри всегда сходил с ума, то есть состояла из округлостей и выпуклостей. В считанные дни Гарри совершенно потерял голову от ее налитой алебастрово-белой груди, крутых бедер, которые при ходьбе соблазнительно покачивались, и длинных изящных ног. К тому же, в отличие от Луизы, в ней определенно была здоровая женская сексуальность. Баронесса Мунци владела прекрасной квартирой в Нью-Йорке, по ее словам, оставленной ей покойным мужем. Меха же и ювелирные украшения она покупала столь же часто, как иная хозяйка овощи, — то есть почти каждый день.

Гарри напрочь забыл и о Фрэнси, и об Эдварде Стрэттоне — он был настолько увлечен Магдой, что без звука финансировал ее лихие налеты на «Люсиль», «Мейнбуше», «Картье», «Тиффани» и другие шикарные магазины, где продавались меха, драгоценности и прочие предметы роскоши. Он также купил дом из тридцати комнат на Саттон-плейс и предложил ей руку и сердце, разрешив обставить бракосочетание по ее вкусу. Когда же она сказала ему «да» он вообще позабыл обо всем на свете, включая «Хэррисон хералд» и концерн Хэррисонов, которым намеревался руководить. Он женился на Магде и в течение двух лет играл роль преданного мужа своей обворожительной «женушки», сопровождал ее на все мало-мальски стоящие вечеринки, пирушки и приемы на Манхэттене и стал завсегдатаем всех известных ночных клубов.

Затем в Магде заметно поубавилось любви к своему «муженьку», а как-то раз, когда Гарри, довольный и гордый, проснулся после ночи любви с законной супругой, она довольно равнодушно заявила ему следующее: «Мне скучно, Гарри. Я хочу с тобой развестись». Гарри в полном недоумении уставился на нее, но не увидел в ее глазах ничего, кроме абсолютного безразличия к его персоне, подобно ледяным струям водопада. Магда напоминала в этот момент бесчувственное мраморное изваяние, и только уголки ее губ кривились в легкой презрительной усмешке. И тогда Гарри не выдержал и ударил жену изо всех сил.

Магда не заплакала. Она даже не вскрикнула. Лишь прикрыла ладонью рассеченную губу и уже начинавший багроветь глаз и ровным голосом произнесла: «Что ж, Гарри, это влетит тебе в копеечку». Так оно и вышло. Гарри пришлось затратить еще два года жизни и почти половину своего состояния, чтобы купить молчание бывшей жены и спасти собственную репутацию. Магда получила развод и после войны отправилась в Монте-Карло с неким русским графом, бывшим белогвардейцем. Там она отлично устроилась и жила припеваючи на денежки Гарри, в то время как его собственные средства таяли.

Магда стоила Гарри огромных денег. Один дом на Саттон-плейс обошелся почти в десять миллионов долларов. Однако, несмотря на то, что над его отделкой трудились лучшие художники и дизайнеры, обставляя комнаты всевозможными древностями из Франции и украшая стены работами старых мастеров, дом все равно напоминал резиденцию дорогой шлюхи, «которой, — как с тоской и отвращением думал Гарри, — Магда, в сущности, и была».

В конце концов, он решил вернуться в Сан-Франциско. Хотя Гарри было всего двадцать восемь лет, выглядел он на десять лет старше. Тяжелыми мешками под глазами и помятым лицом Гарри напоминал сильно пьющего, усталого человека, который возвращается домой после мытарств и унижений. Однако и дома его ожидал неприятный сюрприз. Когда по пути с вокзала Гарри проезжал в машине по Калифорния-стрит, он с удивлением обнаружил, что всего в одном квартале от его собственного дома выросло новое, большое и красивое здание.

— Быстро построили, — лениво произнес Гарри, обращаясь к водителю. — Ты, случайно, не знаешь, чей это дом?

Шофер тактично не стал напоминать хозяину, что того не было в городе почти пять лет. Он отрицательно покачал головой и сказал:

— Не имею ни малейшего представления, сэр.

Но водитель лгал — ему просто не хотелось первым сообщать дурные новости. На самом деле он прекрасно знал, что дом построила скандально известная сестра мистера Хэррисона, там она и живет сейчас со своим сыном — шаловливым светловолосым мальчуганом. Кроме них, в доме поселились также мальчик китайского происхождения и китайский миллионер, которого называют Мандарином. К ним никто никогда не приходил с визитами — казалось, они живут в абсолютной изоляции. Да и сплетничали о них в городе мало, возможно, потому, что вся прислуга в доме состояла из китайцев. Тем не менее, мисс Хэррисон выглядела весьма элегантно и всегда доброжелательно улыбалась шоферу Гарри, если они встречались случайно на улице.

Водитель ухмыльнулся, лихо подкатывая к подъезду семейного владения Хэррисонов. Он отворил перед хозяином дверцу бордового «де кормона» и помог ему выйти. Навстречу Гарри уже спешил вниз по ступеням важный дворецкий, приветствуя его возвращение под родной кров. Шофер убрал машину от подъезда и с прежней ухмылкой поехал по направлению к гаражам, думая про себя, что хозяин лопнет от злости, когда узнает о том, кто его новые соседи.

Гостиная Фрэнси располагалась на первом этаже и окнами выходила на Калифорния-стрит. Она была не слишком велика и оттого казалась уютной, но и не очень мала, так что Фрэнси удалось без труда разместить в ней все необходимые для жизни и работы вещи: книги, письменный стол, удобные диваны и кресла. Однако они поселились тут совсем недавно, и поэтому гостиная выглядела пока слишком новой и необжитой.

Весь дом целиком нес на себе печать изящества и простоты. Он был построен из бежевого известняка в английском георгианском стиле и отличался простым, без колонн и орнамента, фасадом, в нижней части которого располагались четырехстворчатые деревянные двери, окрашенные в черный цвет. Над входом в массивном плафоне молочного стекла был установлен фонарь. Мрамор можно было обнаружить Лишь на ступенях лестницы и в кухне, где из него изготовили массивный стол для разделки мяса и рыбы. Полы в доме застелили паркетом из вяза и отполировали до нежно-розового оттенка, деревом же обшили стены в библиотеке, где требовалось поддерживать постоянные температуру и влажность. Изящная, но прочная «летящая» лестница без видимых опор Позволяла подняться из холла на второй этаж, в полукруглую галерею. Огромные окна наполняли весь дом светом. Английский архитектор, руководивший строительством, объяснил Фрэнси, что ее дом выдержан в духе самых современных течений в архитектуре, и его аналоги уже украшают респектабельнейший район Лондона «Мейфеар». Фрэнси была довольна, что ее особняк выгодно отличался элегантностью и простотой от чудовищного помпезного дворца, возведенного ее отцом и перестроенного братом, от этого памятника ее несчастьям, который она каждый день видела в окон своей гостиной.

Когда выяснилось, что Эдвард Стрэттон покинул ее, Фрэнси не стала плакать. Она даже не опустилась до унизительной жалости к самой себе, а тот факт, что Эдвард отказался на ней жениться, приняла как данность — ведь мог же он, в самом деле, передумать. Она бы сама рассказала ему правду, если бы Гарри дал ей такую возможность. Но он распорядился ее судьбой по собственному усмотрению, и оттого ее печаль превратилась в злость по отношению к брату, а затем обрела черты непреклонной решимости бороться с ним и победить, несмотря ни на что.

По мере того как поднимались стены дома, росла и ее уверенность в себе. «Л. Ц. Фрэнсис и компания» стала именоваться корпорацией Лаи Цина, и ее флот, бороздивший нынче просторы морей и океанов, вырос до семнадцати вымпелов. Суда корпорации перевозили товары, добираясь до Ливерпуля и Лос-Анджелеса, Бомбея и Сингапура, Стамбула и Гамбурга, а их названия значились в корабельных лоциях, ежегодно публикуемых в печати.

Лаи Цин обладал бесценным даром оказываться вовремя в нужном месте, и хотя у него по-прежнему не было друзей среди деловых людей Сан-Франциско и Гонконга, презрительное отношение к нему европейских и американских партнеров отошло в прошлое. Он никогда не носил европейского платья, и его длинные синие одежды придавали ему то спокойное достоинство, с которым нельзя было не считаться. К тому же вряд ли нашелся бы человек, который мог утверждать, что Лаи Цин плохо ведет дела или совершает противозаконные операции.

Из окна Фрэнси видела, как бордовый «де кормон» Гарри проехал мимо ее дома. Она даже различила за стеклом лицо брата, с любопытством рассматривавшего новое здание на Ноб-Хилле. Итак, Гарри вернулся. Прошло пять лет с того дня, как он походя разрушил ее жизнь, но, заглянув в себя, Фрэнси с удивлением обнаружила, что не испытывает по отношению к брату ничего, кроме равнодушия. Она наблюдала, как шофер распахнул перед Гарри дверцу автомобиля. Навстречу ему по ступеням заскользил дворецкий, а лакей принялся выгружать из «де кормона» багаж — Гарри в жизни и шага не ступил без прислуги, и Фрэнси иногда задавалась вопросом: сам ли он чистит зубы и бреется, или за него эти операции совершает кто-то другой. С припухшими глазами и заметно обозначившимся брюшком Гарри выглядел лет на десять старше своих лет.

Фрэнси пожала плечами и отвернулась от окна, думая о том, как он поведет себя, когда узнает, кому принадлежит дом по соседству, хотя по большому счету это не слишком ее волновало. Нет, теперь уж Гарри ничего не сможет с ней поделать. Возможно, ее личное состояние еще не сравнялось с фамильным, Хэррисоновским, но, если верить слухам, богатство Гарри постепенно таяло, в то время как ее собственное набирало силу. В газетах в разделе светской хроники немало сплетничали о том, что Хэррисону-младшему пришлось продать свою долю акций железнодорожной компании, чтобы откупиться от второй жены, а тираж его газеты продолжал катастрофически падать. Более того, Гарри уволил директоров, работавших еще на его отца, и с тех пор убытки стали нести и прочие семейные предприятия Хэррисонов.

Внизу, в холле, послышались возбужденные восклицания, и Фрэнси на время выбросила из головы и брата и его тающие миллионы. В гостиную ворвался тринадцатилетний Олли, который дома проявлял куда большую прыть, чем на уроках.

— Мам, можно мне пойти на склад с Филиппом? — нетерпеливо спросил он, дружески толкнув Фрэнси в бок.

Она вздохнула:

— А ты уже сделал домашнее задание?

— Ах, мамочка, ну, я сделаю его, только позже. — Сын улыбнулся ей своей самой обезоруживающей улыбкой и, как всегда в подобных случаях, напомнил Фрэнси о Джоше.

— Мам, я тебе обещаю — все будет в порядке. До скорого! Филипп Чен ждал его в холле.

— Он вернется часам к шести, старшая сестрица, — сказал Филипп, сопроводив свои слова вежливым поклоном.

Проводив мальчиков, Фрэнси остановилась на пороге, глядя им вслед.

Олли был высок и резв, словно жеребенок, а его роскошные светлые волосы непокорной копной спускались ему на глаза, серые, как у отца. Он почти бежал по улице, неосознанно наслаждаясь бурлившей в нем энергией, в то время как походка Чена была подчеркнуто спокойной.

Восемнадцатилетний Филипп Чен считался китайцем американского происхождения. Он получил западное воспитание и образование, коротко подстригал свои черные блестящие волосы и одевался на европейский манер, появляясь на китайских национальных праздниках в пиджаке и брюках. Мандарин предвидел, что с Филиппом должна была произойти подобная метаморфоза. По желанию Лаи Цина Филипп большую часть жизни прожил в китайской семье, изъявившей желание приютить сироту, и посещал китайскую школу, но при этом к нему каждый день приходил учитель и обучал его американской и европейской истории и основам западной культуры. В шестнадцать лет Филипп оставил школу и начал работать бок о бок с Лаи Цином, которого уважительно именовал «достопочтенный отец». С удивительным для его возраста тщанием он изучал все аспекты бизнеса, которым занимался Мандарин, часто сопровождал его в путешествиях на Восток, и Лаи Цин относился к нему как к собственному сыну. Между ними всегда существовали тесная привязанность и взаимопонимание.

Олли с обожанием смотрел на серьезное лицо Филиппа, пока они торопливо шли вниз по улице, чтобы сесть в трамвай, направлявшийся на Маркет-стрит. Филипп Чен был его идолом. Олли нравилась даже его внешность, хотя тот был невелик ростом и чересчур бледен. Продолговатые восточные глаза молодого китайца излучали особый свет, свойственный лишь представителям этой древнейшей нации. Он называл Олли «младший братец» и был загадочен и молчалив. Олли никогда не мог догадаться, о чем думает его старший приятель в ту или другую минуту. Скорее всего, полагал он, Филипп занят важными размышлениями, поскольку тот никогда не проявлял видимого интереса к бейсболу, не коллекционировал пустых пачек из-под сигарет и не испытывал желания прокатиться лишний раз верхом, когда они все вместе выбирались отдохнуть на ранчо. А Филиппу было о чем размышлять — например, о курсе валюты в Гонконге по отношению к американскому доллару или о тоннаже нового корабля, пополнившего флот Лаи Цина. Отчасти по этой причине Олли всегда с большим удовольствием сопровождал Филиппа в офис Мандарина — ему очень хотелось получше узнать, какими делами заворачивают Филипп и Лаи Цин. Он бредил морскими путешествиями, и ему безумно хотелось отправиться вместе с матерью, Мандарином и Филиппом куда-нибудь в Гонконг или Сингапур и понаблюдать, как разгружают большие морские суда. Впрочем, он готов был в любое время отплыть в любое другое место, при условии, разумеется, что его друзья и мать будут рядом.

Вообще-то Филипп был его единственным другом. Конечно, деньги сыграли свою роль, и Олли посещал одну из самых привилегированных школ в Сан-Франциско, но, в сущности, так и не пришелся там ко двору. И дело было не в том, что он не ладил с товарищами, отношения с мальчиками у него сложились прекрасные — они играли вместе в футбол и по-дружески болтали на переменах. Просто никто из них не приглашал его в гости. Олли догадывался, что его семья чем-то отличалась от прочих, и, хотя он гордился своими домочадцами, иногда ему становилось не по себе. И тогда он чувствовал себя одиноким, однако старался смотреть на вещи философски и внушал себе, что волноваться по этому поводу не стоит, тем более что на следующий год мать намеревалась отправить его в школу следующей ступени на Восточное побережье Штатов. Поэтому, когда китайский юноша по имени Филипп Чен перебрался к ним жить, Олли впервые обрел друга.

Влажный туман наползал на город с залива, и Олли глубоко втянул в себя влажный солоноватый воздух, словно моряк, ожидающий, когда задует ветер.

— Знаешь что Филипп, — заявил он приятелю, когда они подошли к деревянным дверям склада, — однажды я стану капитаном корабля. Это будет флагманский корабль нашего флота, и мы назовем его «Мандарин».

Филипп кивнул:

— Если таково твое желание, младший братец, я лично буду присутствовать в этот день в Гонконге и прослежу, чтобы твой корабль побыстрее загрузили.

— Когда я был совсем маленьким, — продолжал Олли, — я хотел быть морским пиратом, но Мандарин сказал, что это не слишком достойная профессия. Конечно, я и сам об этом догадывался, но уж больно все это здорово звучало.

Склад, около которого они находились, Лаи Цин купил много лет назад. Тогда это был небольшой сарай. Теперь же на его месте образовался целый городок из конторских и складских помещений, которые, правда, выглядели не слишком презентабельно — так, скопление деревянных строений под цинковыми крышами. Никто бы и не догадался, что тут располагается штаб-квартира могущественной компании, вполне успешно конкурировавшей с другими за обладание мировыми торговыми путями.

Как обычно, Лаи Цин находился в офисе. Он был одет в длинный просторный темно-синий халат, который обыкновенно носил в будни, а его кабинет являл собой образец простоты и аккуратности. На тиковом столе лежали его любимые деревянные счеты и стояла китайская чернильница. Рядом — стаканчик с перьевыми ручками, кисточками для туши. Прямо перед Мандарином лежали пачка деловых бумаг и большой гроссбух в красном кожаном переплете. Когда молодые люди постучали, он поднял голову от документов и пригласил их войти.

Филипп поклонился на восточный манер, и Олли последовал его примеру. Он не мог припомнить, чтобы Мандарин хотя бы один раз обнял и поцеловал его, даже когда Олли был совсем малышом. Мандарин придерживался китайской системы вежливости, которая сплошь состояла из всевозможных ритуалов и поклонов. Тем не менее, всякий раз, когда мандарин видел Олли, его глаза загорались, и Олли знал, что Лаи Цин рад его видеть.

— Добро пожаловать, Олли, — произнес он по-китайски. — Надеюсь, что та радость, которую ты доставляешь мне своим присутствием, не скажется на приготовлении домашнего задания?

Олли рассмеялся. Отбросив непокорную прядь светлых волос от глаз, он ответил тоже по-китайски:

— Нет, господин. Я обещал маме, что сделаю его позже. Мандарин кивнул:

— Если уж ты пришел, придется дать тебе работенку. Он протянул мальчику счеты и, пододвинув к нему конторскую книгу, предложил уточнить цифры на последней странице. Олли с удовольствием согласился. Цифры и слова были написаны по-китайски, и он знал, что Мандарин хочет проверить, насколько твердо он усвоил письменный китайский язык. Олли изучал китайский с пяти лет и почти так же хорошо говорил на диалектах «кантонский» и «мандарин», как и по-английски, но иероглифы знал не в пример хуже. Сунув толстенную книгу под мышку, он последовал за Филиппом в его крошечный кабинетик, чтобы там приступить к выполнению задания.

Через полчаса над окутанным туманом заливом проревел гудок парохода, входившего в порт. Олли инстинктивно поднял глаза к окну и неожиданно увидел человеческое лицо, прижавшееся к оконному стеклу с противоположной стороны. Бросив карандаш, мальчик выбежал на улицу, но никого не обнаружил.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил Филипп, когда Олли вернулся.

— Так, ничего. Мне просто показалось, что за окном кто-то стоит и пытается заглянуть в комнату, но, возможно, я ошибся.

Филипп вернулся к прерванной работе, Олли тоже продолжил свои занятия и через некоторое время вернулся с конторской книгой в кабинет Мандарина. Тот опытным взглядом пробежал колонки цифр и слов, написанных по-китайски, и указал на одну небольшую ошибку.

— Ты делаешь успехи, Олли, — в устах Лаи Цина было наивысшей похвалой. — Но твоя мать уже, наверное, заждалась тебя, а свое слово надо держать.

Олли попрощался с Мандарином и вышел из кабинета. К выходу нужно было идти через складское помещение, и мальчик с удовольствием вдыхал запах свежих кофейных зерен, упакованных в джутовые мешки. Впрочем, аромат чая ощущался еще сильнее — он проникал даже сквозь крышки деревянных контейнеров, в которых чай хранился. А еще на складе вкусно пахло красным перцем и циннамоном, корицей и мускатным орехом, и Олли опять размечтался о будущих путешествиях в дальние экзотические страны, откуда прибыли все эти товары, где расцветают лотосы и за каждым углом поджидают приключения. Он не сомневался, что когда-нибудь обязательно поплывет туда на большом белом корабле во главе целой эскадры. Стоило ему закрыть глаза, и он уже слышал шум моря и крики чаек, летящих над водой.

Когда Олли вышел наконец на улицу, то обнаружил, что здорово похолодало. Густой туман в мгновение ока заставил его выбросить из головы мечты о путешествиях в жаркие страны и южные моря. Олли ускорил шаги, надеясь, что это поможет ему согреться. Он знал дорогу до остановки трамвая как свои пять пальцев, поэтому уверенно шел вперед, несмотря на то, что не видно было ни зги. Туман слегка приглушил все звуки, и поначалу Олли слышал только свои собственные шаги, но вот через некоторое время, ему стало казаться, что за ним кто-то крадется. Вспомнив лицо в окне, Олли с испугом оглянулся через плечо, но, насколько позволял видеть туман, улица за его спиной выглядела мирной и спокойной. Тем не менее, он побежал и успокоенно вздохнул, только когда увидел, как к остановке подходит освещенный изнутри трамвай. Олли вскочил на подножку, трамвай покатил в сторону дома.

Глава 31

Лица людей, собравшихся за большим столом в палате заседаний концерна Хэррисонов, приняли серьезное выражение, как только Гарри занял место председателя. Он по обыкновению, мрачно воззрился на присутствующих, отметив про себя, что все они пришли с кипами счетов, финансовых отчетов и прочих деловых бумаг. Некоторое время Гарри барабанил пальцами по гладкой поверхности стола, оттягивая начало заседания, затем попросил секретаря приготовить ему крепкий кофе и тяжело вздохнул.

— Что же, господа, давайте приступать. Первый встал главный бухгалтер:

— Мистер Хэррисон, сегодня необходимо обсудить множество вопросов, пользуясь тем, что вы снова вместе с нами. Мы подготовили полный отчет по каждой из компаний, входящих в концерн. Нужно прийти к какому-то решению — как вы знаете, некоторые из них, включая и «Хэррисон хералд», несут значительные убытки, причем постоянно. — Как велики убытки? — недовольно спросил Гарри, откидываясь на спинку кресла и потягивая кофе.

— Газета, в сущности, оказалась убыточной с момента ее основания, мистер Хэррисон. Всего же убытки за время существования «Хералд» достигли суммы в тридцать миллионов долларов.

Гарри не верил своим ушам.

— Тридцать миллионов? Как могло случиться такое?

— Вас не было в Сан-Франциско на протяжении пяти лет, сэр. Согласно вашим же инструкциям, от нас требовалось поддерживать газету на плаву любой ценой, не считаясь с расходами. К тому же в соответствии с вашими указаниями мы продали вашу долю акций железной дороги «Пасифик Юнион». Деньги ушли на выплату компенсации миссис Хэррисон, баронессе, при разводе, сэр. Гарри с сожалением вздохнул.

— Проклятая корыстолюбивая шлюшонка, — пробурчал он себе под нос.

Дальше он уже вполуха слушал патетический рассказ сотрудников о бедах, постигших предприятия Хэррисонов: новые нефтяные скважины, на которые извели уйму средств, оставались до неприличия сухими; сталеплавильные предприятия стояли, намертво пораженные забастовками рабочих; сахарные плантации на Гавайских островах были сожжены сельскохозяйственными рабочими, поскольку жалованье они получали по милости Гарри ничтожное, и, несмотря на все их требования, прибавку им давать никто не торопился. Списку убытков и потерь концерна, казалось, не будет конца. Наконец Гарри, которому эти причитания порядком надоели, сурово вопросил, отчего не были приняты решительные меры, чтобы остановить бессмысленное бурение, заставить рабочих-металлистов приступить к работе и разрешить проблему плантаций на Гавайях.

— Как вы знаете, сэр, — сокрушенно покачал головой главный бухгалтер, мы добросовестно информировали вас о положении дел, но после того, как от нас ушли господа Фрэнк и Бэллис, ни одного стоящего менеджера в концерне не осталось. Пусть мистер Хэррисон меня извинит, — тут бухгалтер тяжело вздохнул и с опаской покосился на хозяина, — но для нашего концерна, который имеет интересы в разных сферах деловой жизни страны, требуется сильный руководитель на самом верху. В противном случае… — бухгалтер выразительно пожал плечами и разгладил рукой лист бумаги, испещренный колонками цифр, написанных красными чернилами.

Некоторое время Гарри хранил молчание, разглядывая эту бумагу, в которой были подсчитаны потери семейного предприятия Хэррисонов.

— Ну а банк, — наконец выдавил он, — как обстоят дела с банком?

— Рад доложить, сэр, что в банке дела идут хорошо, — тут бухгалтер впервые улыбнулся. — Люди по-прежнему верят в Торговый и сберегательный банк Хэррисонов.

Гарри удовлетворенно кивнул головой.

— Хорошо, — произнес он, складывая на груди руки. Каково же реальное положение дел в общих чертах?

— В общих чертах, сэр, — сказал главный бухгалтер, глядя на Хэррисона поверх очков. — Концерн за последние четыре года лишился ста восьмидесяти миллионов долларов. Таким образом, в настоящий момент его капиталы можно оценить приблизительно в сто двадцать миллионов.

— Черт возьми, — пробурчал Гарри, — это не так уж плохо, правда? Я думал, признаться, что речь идет о полном разорении. — И он, с облегчением вздохнув, стал надевать пиджак, висевший на спинке кресла.

— Как я уже имел честь заявить вам, сэр, — не унимался бухгалтер, видя, что хозяин собрался уходить, — некоторые из наших компаний пребывают в глубоком упадке. Хотя цифра, которую я назвал, и свидетельствует все еще о некоторой прибыли, общая стоимость капиталов и имущества нынче в два раза меньше, чем была при жизни вашего отца.

— Неужели? — Гарри потоптался около двери, а затем принудил себя вернуться к столу заседаний. — А сколько же в таком случае стоит мое персональное состояние?

— В целом, сэр, ваши личные дела обстоят неплохо. Хотя, разумеется, ваши браки, покупка яхты, домов и автомобилей, а также очень высокие расходы вообще значительно снизили общую цифру вашего капитала. — Бухгалтеру с трудом удавалось выдерживать буравящий, пристальный взгляд Гарри.

— Назовите сумму.

Резкий голос хозяина едва не заставил бухгалтера подпрыгнуть на месте, и он торопливо ответил:

— Шестьдесят миллионов, сэр, — меньше половины того, что было пять лет назад.

Гарри с удивлением рассматривал маленького человечка в очках с тонкой золотой оправой. Как такое могло статься за какие-нибудь пять лет? Тем не менее, если принять во внимание покупки, обошедшиеся в копеечку женитьбы и, как сказал бухгалтер, непомерные личные расходы, это звучало вполне правдоподобно. Гарри задумался о своих переживающих трудные времена компаниях и решил, что снова настало время взять бразды правления в свои руки.

— Хорошо, джентльмены, — заявил он, отодвигая от себя ребром ладони груды бумаг и финансовых отчетов. — Вот что мы сделаем — прежде всего, закроем «Хэррисон хералд», и не позже завтрашнего дня.

— Может быть, в пятницу, сэр? — взволнованно вмешался главный бухгалтер. — Очередной номер газеты уже готовится к выходу, а, кроме того, концерну Хэррисонов не к лицу с такой непозволительной скоростью закрывать одно из своих предприятий. По городу поползут различные слухи, знаете ли, сэр.

— Ладно, пусть будет в пятницу. — Гарри взял со стола следующую бумагу. — Что же касается сахарных плантаций, то мы их просто продадим. Эти чертовы китайцы доставляют больше хлопот, чем стоят сами вместе со своим скарбом!

— Сейчас не самое лучшее время продавать, сэр, — опять возразил бухгалтер. — С сельскохозяйственными рабочими можно договориться, и тогда…

— Продавайте, — резко оборвал его Гарри. Он принялся просматривать отчет за отчетом, указывая, что продавать, а что нет. — Отныне мы займемся исключительно предметами потребления, хотя и сохраним, отчасти, наши интересы в сферах, связанных с производством стали, кофе, какао и каучука. Я собираюсь открыть контору на Уолл-стрит и перенести все основные операции туда.

На Гарри со всех сторон смотрели удивленные и обескураженные лица, но у него в личном пользовании находилось более девяноста пяти процентов акций семейного предприятия, и сотрудникам нечего было возразить. Слово Хэррисона по-прежнему оставалось законом в концерне Хэррисонов.

В пятницу вышел последний номер «Хэррисон хералд», который был почти целиком посвящен возвращению Гарри Хэррисона к родным пенатам. Гарри сидел за завтраком, поедая с удовольствием яичницу с беконом и зажаренные на угольях колбаски — уж чем-чем, а отсутствием аппетита он не страдал ни при каких обстоятельствах, — и просматривал прощальный номер своей газеты. Неожиданно его внимание привлек напечатанный крупным шрифтом заголовок одной из статей.

Заголовок гласил: «Корпорация Лаи Цина покупает новейший и самый скоростной торговый корабль в мире». Ниже красовалась фотография, на которой Франческа с сыном были запечатлены на борту вышеупомянутого судна. Смертельно побледневший Гарри, позабыв и про яичницу и про колбаски, пожирал глазами статью. После восторженного описания успехов «Л. Ц. Фрэнсис и компании» в конце статьи говорилось: «Партнерами указанной корпорации являются китаец Ки Лаи Цин, широко известный под прозвищем „Мандарин“, и мисс Франческа Хэррисон, сестра владельца газеты „Хэррисон хералд“ Гарри Хэррисона и дочь покойного Гормена Хэррисона. Насколько нам известно, мисс Хэррисон и Мандарин проживают под одной крышей в новом доме на Ноб-Хилле всего в одном квартале от дома брата мисс Хэррисон, хотя также широко известно, что брат и сестра не обмолвились и словом за многие годы. Мистер Хэррисон не выразил своего мнения по поводу процветания корпорации Лаи Цина, совладельцем которой является его сестра, но, по слухам, его собственная корпорация клонится к упадку, о чем свидетельствует хотя бы внезапное закрытие данного печатного органа».

Гарри швырнул проклятую газетенку на пол и разразился дикими ругательствами. Потом бросился к телефону, набрал номер редакции и прорычал в трубку:

— Немедленно увольте писаку, который накропал этот гнусный материал о китайце и моей сестре.

На том конце провода послышался смешок и чей-то голос, давясь от хохота, произнес:

— Разве мистер Хэррисон забыл, что он только что уволил всех сотрудников?

Гарри выругался и кинул трубку на рычаг, чуть не разбив телефон. Это переполнило чашу его терпения. Он доберется до Франчески и ее китайского любовника и проследит за тем, чтобы они оба как можно скорее оказались в аду…

Сэмми прочитал злополучную статью, которая привела Гарри в такую ярость, в салуне на набережной. Он был одет в потертый пиджак и потрепанные брюки, а голубая рубашка без воротничка, тоже изрядно поношенная, завершала его наряд. Эту экипировку он получил бесплатно благодаря деятельности Христианской армии спасения в Ливерпуле, на своей родине в Англии, куда Сэмми занесло прошлой зимой. Именно в Англии Сэмми сделал очередную остановку в своем длинном, выматывающем душу путешествии к далекому Сан-Франциско. У него не было даже лишнего шестипенсовика, чтобы купить древнее, буквально рассыпавшееся по швам пальто, пока он искал возможность устроиться на корабль, отправляющийся в Штаты. Он даже одно время думал, что погибнет от холода, но крепился изо всех сил и не сдавался. Время его испытаний еще не кончилось, и он просто не имел права поддаваться слабости.

В ту трудную зиму Сэмми несколько раз хотел съездить в Йоркшир и повидать свою мать, но не знал, жива ли она. Кроме того, он был уверен, что стоит ему появиться дома, как им тут же займется полиция. Но, по правде говоря, главная причина того, почему он так и не собрался в родные места, заключалась в другом: он не мог себе позволить предстать перед собственной матерью в столь жалком виде — полным ничтожеством. Ведь он, ко всему прочему, давно уже перестал быть мужчиной — после ужасной хирургической операции, которую проделали над ним наемные убийцы из китайского квартала.

Сэмми пересчитал свои скудные запасы серебряных и медных монет и заказал новую порцию дешевого виски, чтобы обдумать дальнейшие шаги. Получить информацию о Фрэнси и ее близких не составляло труда — с недавних пор она стала весьма заметной особой в Сан-Франциско и проживала, ни от кого не прячась, со своим любимым китаезой на знаменитом Ноб-Хилле в недавно построенном большом и комфортабельном доме. Говорили, что у нее есть сын, — так оно и было, он видел мальчика собственными глазами, хотя и на солидном расстоянии. Как раз тогда Сэмми и начал обдумывать окончательный план мести. Он следил за подъездом нового дома в течение нескольких недель и знал, куда и зачем она выходит, в частности, ему удалось выяснить, что по четвергам она покидает свое жилище ближе к вечеру и регулярно отсутствует несколько часов. Именно в этот день и в это время Сэмми решил нанести удар.

Бармен налил Сэмми порцию дешевого пойла и с любопытством оглядел нового клиента своего заведения. Даже в этих местах, не отличавшихся особой утонченностью нравов, Сэмми выглядел диковато и устрашающе. Особенно запоминались его желтоватая кожа и воспаленные голодные глаза, горевшие мрачным огнем. Казалось, такой человек готов прирезать без зазрения совести своего ближнего из-за каких-нибудь двух центов. Бармен незаметно удалился в закуток рядом со стойкой, где находился телефонный аппарат, и, позвонив в ближайший полицейский участок, сообщил представителям власти, что в его заведении ошивается весьма подозрительный тип. Вернувшись за стойку, он снова взглянул на Сэмми, и тот перехватил его взгляд. Бармен отвернулся и принялся насвистывать какую-то мелодию, пытаясь скрыть свое замешательство. Однако интуиция Сэмми, натренированная за годы скитаний и попыток избежать нежелательных контактов с представителями власти, немедленно послала сигнал тревоги в его воспаленный мозг. Он допил виски, с нескрываемой угрозой посмотрел на бармена и торопливо вышел из заведения.

В полицейском участке весьма серьезно отнеслись к звонку из бара на набережной, которая считалась криминогенной зоной, и поспешили прислать туда наряд вооруженных полицейских. Но к тому времени, как полиция появилась в баре, Сэмми уже давно покинул опасное место и укрылся в очередной зловонной дыре, которых так много в любом портовом городе. Так или иначе, у него снова было убежище, и он затаился в нем, готовясь провести без сна очередную холодную ночь в Сан-Франциско.

Глава 32

Лаи Цин продолжал упорно работать. Он часто совершал вояжи в Гонконг, не забывая каждый раз посещать родную деревеньку на берегу Великой реки и следить за строительством храма, возводимого в честь его матери и младшего брата. Потом, когда храм был уже закончен, Мандарин приезжал, чтобы поклониться праху умерших и неторопливо поразмышлять о жизни в тишине его стен.

Старший брат Лаи Цина, который отвечал за строительство и поддержание храма в должном порядке, располнел и держался весьма важно перед жителями деревушки, благодаря ежемесячной дотации, получаемой от Лаи Цина. Это нимало не волновало последнего, зато он с удовлетворением отметил, что жена и ребенок старшего брата зажили вольготнее, и в их глазах уже не было выражения постоянного страха и униженности.

Небольшой, но чрезвычайно изящный и богато украшенный искусной резьбой храм был возведен на холме, в удачном месте, которое, по мнению Лаи Цина, облюбовали для себя добрые духи, приносящие Удачу. Храм выходил фасадом на медленно текущие волны Янцзы, а с другой стороны его окружали поля и зеленые холмы, так что храму было обеспечено отличное «чи» — открытое общение с космосом. За недавно построенным храмом безукоризненно ухаживали, хотя, как полагал Лаи Цин, в этом была заслуга не столько старшего брата, сколько его трудолюбивой жены, и, приезжая, он постоянно норовил всыпать горсть монет ей в ладонь, чем заработал непреходящую благодарность женщины.

Храм, посвященный Лилин и ее предкам, был выкрашен в глубокий пламенеющий алый цвет, и резко выделялся на фоне серо-зеленого ландшафта. Когда вечернее солнце освещало храм от верхушки изогнутой зеленой крыши до подножия, редкий путник не останавливался, чтобы полюбоваться на его красоту и вознести молитву за упокой душ матери Лаи Цина и ее маленького сына.

Как-то раз, вернувшись из Гонконга в Сан-Франциско, Лаи Цин пригласил к себе в офис девятнадцатилетнего Филиппа Чена и на диалекте «мандарина», на котором они имели обыкновение изъясняться дома, заявил ему:

— За два года я научил тебя всему, что сам знаю о деле, которым занимаюсь. Мне кажется, настало время тебе отправляться в Гонконг. Теперь мы, наконец, достаточно могущественны, чтобы продемонстрировать большим хонгам нашу силу, показать, что мы устраиваемся рядом с ними всерьез и надолго и не нуждаемся более в объедках с их стола. — Лаи Цин выложил на стол перед Филиппом драгоценный документ, подтверждавший его права на владение участком земли в центре Гонконга, где располагались главные конторы банков и крупнейших пароходных компаний, и со скрытой гордостью в голосе сказал: — Теперь мы в состоянии построить штаб-квартиру нашей корпорации из белого гранита не хуже, чем у прочих, и золотыми буквами заявить о себе всему Гонконгу. На следующей неделе ты отплываешь на корабле, который будет назван в твою честь «Филипп Чен», в Гонконг, имея при себе все документы, оформленные соответствующим образом, из которых каждому станет ясно, что ты являешься полномочным представителем корпорации Лаи Цина в этом городе. — Мандарин ласково посмотрел на «сыночка» и улыбнулся. — Ты будешь самым молодым бизнесменом такого ранга в Гонконге. По этой причине многие будут стараться обвести тебя вокруг пальца или подкупить, но я знаю, что моя вера в твои силы и возможности, так же как и в твою преданность, не будет обманута.

Голос Филиппа задрожал от волнения, когда он понял, каким доверием награждает его Лаи Цин. Он поблагодарил его от всего сердца и сказал:

— Достопочтенный отец, та честь, которой ты удостоил своего приемного сына, огромна. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы оправдать твое доверие и продемонстрировать всему миру возможности нашей корпорации. Кроме того, я обязуюсь всячески оберегать доверенное мне дело и охранять его от враждебных посягательств больших хонгов и прочих конкурентов. Я добьюсь того, чтобы богиня удачи не покинула нас, и буду работать не покладая рук, чтобы стать достойным той высокой чести, которую ты мне оказал.

Лаи Цин удовлетворенно кивнул в ответ на эти слова.

— Тогда нам следует навестить твою достопочтенную вторую мать, — предложил он, имея в виду добрейшую китаянку, в семье которой Филипп жил и воспитывался долгое время. — Мы поведаем ей о том, каких больших успехов ты достиг.

Неприметный черный автомобиль Лаи Цина с шофером-китайцем за рулем ждал на улице. Филипп Чен предупредительно открыл перед Мандарином дверцу, они уселись в машину и отправились в китайский квартал города. Сэмми Моррис дождался, когда сигнальные огни автомобиля погасли вдали, добрался до ближайшего бара и позвонил в резиденцию Мандарина на Ноб-Хилле.

Китаец-слуга поднял телефонную трубку, выслушал сообщение и отправился с известием к Олли: Мандарин просит, чтобы Олли немедленно прибыл в его офис, поскольку он желает продемонстрировать ему нечто чрезвычайно важное.

Олли с удовольствием отложил в сторону домашнее задание, над которым корпел. Он, разумеется, знал, что следовало предупредить мать, прежде чем уйти из дому, но та еще не вернулась от Энни, а у Олли времени в запасе не оставалось — ведь Лаи Цин сказал «немедленно». Натягивая на ходу пальто, мальчик помчался к выходу.

Было шесть часов холодного февральского вечера. Темнело рано, и в небе уже можно было различить луну и звезды, тем более что дул пронзительный ветер, разогнавший тучи и очистивший небосвод. Олли торопливо спустился вниз по склону, сел в трамвай, доехал до нужной остановки, а последние несколько кварталов до порта прошел пешком. Он лишь остановился на минутку, чтобы полюбоваться силуэтами торговых судов, теснившихся на рейде, после чего свернул на узкую улочку, ведущую к конторам и складским помещениям. Подойдя к конторе Лаи Цина, он с удивлением обнаружил, что все огни в здании были погашены и даже окошко в кабинете Лаи Цина на этот раз оказалось темным. Он подергал ручку двери, но понял, что двери заперты тоже, тогда Олли неуверенно двинулся назад, время от времени оборачиваясь и с сожалением думая, что он, скорее всего, опоздал.

…Сэмми умел ходить неслышно, как кошка. Точно так же умели передвигаться все босоногие кули в Гонконге. Он неожиданно появился за спиной у Олли и зажал ему рот и нос платком, обильно пропитанным эфиром. Через несколько секунд мальчик перестал чувствовать что-либо.

Новый отель, принадлежавший Энни, был невелик, но отличался чрезвычайной роскошью и изысканностью. В нем было двенадцать прекрасно обставленных и отделанных номеров, состоявших в общей сложности из семидесяти комнат. В отеле царила атмосфера старомодного английского помещичьего дома, но уют и комфорт обеспечивались последними достижениями техники в этой области, включая центральное паровое отопление, усовершенствованные ванные комнаты с душем, электрические лифты и стеклянные плафоны, излучавшие электрический свет. По обыкновению, славилась знаменитая кухня Энни Эйсгарт, великой мастерицы в области кулинарного искусства.

Самой же Энни нынешняя деятельность представлялась детской забавой — ведь она занималась этим всю свою жизнь, только раньше ей приходилось работать куда больше. Правда, и теперь она весь день сновала как белка в колесе, стараясь всюду поспеть и лично проследить, как идут дела. Зато вечерами, нарядная и оживленная, она спускалась вниз, чтобы поприветствовать своих гостей и постояльцев, поболтать с ними, а с наиболее приятными клиентами даже выпить по бокалу шампанского. При этом Энни следила, чтобы все ее гости находились в хорошем расположении духа, сама помогала им занять места за обеденным столом и затем удалялась, порекомендовав то или иное блюдо из отличного меню, которое составляла лично.

Отель «Эйсгарт» всегда был заполнен не меньше, чем на девяносто процентов, а ресторан сделался одним из самых известных и процветающих в городе. Словом, у Энни были все основания считать себя весьма удачливым бизнесменом — ее личный доход постоянно увеличивался, постояльцы наперебой превозносили достоинства ее гостиницы и стремились вернуться туда снова, а обслуживающий персонал, умело подобранный и хорошо оплачиваемый, выглядел довольным и счастливым. Однако Энни не собиралась останавливаться на достигнутом и уже имела с Лаи Цином беседу по поводу открытия двух новых отелей — в Нью-Йорке и Гонконге.

Но в настоящий момент Энни думала не о делах, а о своей подруге, сидевшей напротив нее за столиком, сервированным для чая. Она думала, что для женщины, чья жизнь изобиловала столькими превратностями, Фрэнси на удивление хорошо выглядит. Более того, она превратилась в одну из самых элегантных дам Сан-Франциско. Взять хотя бы драгоценности. Их у Фрэнси было немного, но все они были на диво подобраны и отличались превосходным исполнением. К примеру, всеобщее восхищение вызывали ожерелье из крупных жемчужин, с которым Фрэнси не расставалась, и изящное золотое кольцо с крупным бирманским рубином, украшавшее ее средний палец.

«Женщина со вкусом» — так коротко могла бы охарактеризовать Энни свою подругу, и все благодаря ее врожденному чувству прекрасного. Энни знала, что все свободное время Фрэнси отдавала сыну, хотя превосходно разбиралась в делах корпорации Лаи Цина и принимала в них деятельное участие. Фрэнси была преданным другом и превосходной матерью и мало заботилась о собственной персоне. Но после рокового разрыва с Эдвардом Стрэттоном минуло более пяти лет, и, по мнению Энни, подруге следовало бы чаще бывать на людях. Однако Фрэнси мгновенно раскусила ее.

— Ты хочешь, чтобы я знакомилась с мужчинами? Уж не бредишь ли ты? — И Фрэнси грустно усмехнулась. — Ты что, забыла, какое на мне клеймо? Какой уважающий себя человек станет встречаться с женщиной, стяжавшей себе такую скандальную известность?

— Я до сих пор не уверена, что ты поступила мудро, поселившись под одной крышей с Мандарином. Это лишь дает пищу для сплетен.

— По крайней мере, людям хоть есть о чем поболтать вечером у камина, — беспечно отмахнулась Фрэнси. — Вот только не понимаю, что их больше распаляет — то, что он китаец, или то, что он мужчина?

Энни разлила по чашкам чай и сказала с улыбкой:

— Боюсь, что и то и другое. Фрэнси пожала плечами:

— Как бы то ни было, мне пора домой, чтобы выяснить, сделал ли Олли домашнее задание. — Говоря о сыне, Фрэнси мгновенно преображалась, и Энни, глядя на подругу, вздохнула — похоже, та была совершенно не способна серьезно подумать о себе. — Ты же знаешь, он готов воспользоваться любым предлогом, чтобы увильнуть от уроков.

Фрэнси поцеловала Энни на прощание и уже на пороге спросила:

— Надеюсь, ты присоединишься к нам в конце недели? Мы собрались на ранчо немного отдохнуть от дел. И имей в виду — отказы не принимаются. Ты и так уделяешь своему отелю слишком много времени.

— Мне это нравится, ты же знаешь, — твердо сказала Энни. — Что же касается поездки на ранчо, то я обещаю подумать — отель переполнен, к тому же у нас собираются устроить собрание представители республиканской партии, а ты прекрасно знаешь, что они вечно ко всему придираются.

— Что ж, по крайней мере, им не откажешь в хорошем вкусе. Полагаю, что отель «Эйсгарт» — один из самых комфортабельных и уютных в городе.

Энни довольно улыбнулась.

— Да, у нас совсем неплохо. Такая гостиница, как у меня, есть разве что в Париже, но готова биться об заклад, и там вряд ли готовят лучше.

Домой Фрэнси отправилась пешком. Она не любила вызывать автомобиль и беспокоить шофера, чтобы проехать всего несколько кварталов. И ко всему прочему, Фрэнси нравились пешие прогулки — временами ей казалось, что она слишком мало двигается.

Когда она вернулась домой в семь пятнадцать вечера, слуга-китаец, отвесив ей глубокий поклон, сообщил, что молодой хозяин отправился на встречу с Мандарином, о которой тот попросил его заблаговременно. Фрэнси, не скрывая удивления, позвонила по телефону в офис Лаи Цина и, конечно же, никого там не обнаружила. Тогда она решила, что они едут домой и вот-вот будут. Немного успокоившись, она отправилась в столовую и распорядилась, чтобы подавали обед.

Через пятнадцать минут она вернулась в маленькую гостиную, с удовольствием вдыхая аппетитные ароматы, доносившиеся из кухни. Повар-китаец боготворил Олли и регулярно готовил его любимые кушанья.

Зазвонил телефон. Фрэнси подняла трубку и нетерпеливо спросила:

— Олли, это ты?

На том конце провода кто-то зловеще рассмеялся и сообщил:

— Олли тут, со мной, Фрэнси. В пакгаузе Лаи Цина.

— Кто это? — Фрэнси почувствовала, как по ее спине пробежал холодок ужаса.

— Ты не узнаешь меня? Не помнишь? В конце концов, это вполне извинительно — ведь ты думала, что разделалась со мной давным-давно. Но я здесь, Фрэнси. Я, если хочешь, вышел из могилы и вот теперь очень хочу с тобой повидаться.

Лицо Фрэнси покрылось мертвенной бледностью. Она узнала этот голос. Сжав телефонную трубку с такой силой, что побелели костяшки пальцев, она шепотом спросила:

— Вы — Сэмми Моррис?

— Он самый. И мы вместе с Олли ждем тебя здесь с нетерпением. Почему бы тебе не заехать и не забрать его? Только на этот раз не вздумай привести с собой своих китайских наемников или полицию. Не то твоему сыну будет очень плохо.

Раздались гудки, и Фрэнси некоторое время остановившимися глазами смотрела на трубку. Затем, словно очнувшись, бросилась к двери, на ходу надевая пальто. Олли, ее Олли, грозила смертельная опасность. Сэмми Моррис не остановится ни перед чем, а в порту в это время не бывает ни души. Неожиданно она повернулась и взбежала по ступенькам на второй этаж, в спальню. Там она вытащила из ящика тумбочки, стоявшей у изголовья ее кровати, небольшой пистолет. Когда-то Мандарин подарил ей это оружие, и вот теперь оно действительно могло ей пригодиться.

Узкая улочка была абсолютно темной и безлюдной. Сэмми положил мальчика, находившегося в бессознательном состоянии, на землю, выбил окно и проник в помещение. Добравшись до кабинета Лаи Цина, он включил свет, предварительно задернув шторы, и позвонил Фрэнси. Сэмми был так возбужден, что когда он услышал голос Фрэнси на другом конце провода, то поначалу не мог выдавить из себя ни слова. Но потом он почувствовал, как радость осуществляющейся мести стала овладевать всем его существом. Он понял, насколько испугана Фрэнси. Правильно говорят, что сердце женщины принадлежит, прежде всего, ее ребенку. А Сэмми хотелось добраться до сердца Фрэнси, чтобы разрезать его на кусочки. Прежде чем умереть, она увидит смерть собственного сына и тогда поймет, что чувствовал он, Сэмми Моррис, когда лишился по ее милости Джоша.

В темноте Сэмми удалось обнаружить боковую дверь. Он нащупал задвижку, открыл ее и выбрался наружу. Оступившись в темноте и выругавшись, он поднял мальчика на руки и, перекинув его через плечо, внес в комнату, где располагался офис Лаи Цина. Затем положил бесчувственное тело на первое попавшееся кресло и отступил на шаг, чтобы как следует разглядеть наконец сына столь ненавидимой им женщины.

Доза эфира оказалась великовата для такого юного существа и, похоже, парень еще не скоро придет в себя. Его голова запрокинулась назад, светлые волосы растрепались, а серые глаза были полузакрыты. По мере того как Сэмми разглядывал своего пленника, его лицо все больше и больше бледнело. Перед ним была точная копия Джоша в детстве. Рассудок твердил Сэмми, что этот мальчик никак не может быть Джошем, но сходство оказалось таким разительным, что он не мог поверить в очевидное. Воспоминания детства нахлынули на него. Вот они сидят на пороге его дома вместе с Джошем и с любопытством глазеют на прохожих. Тогда он готов был ради Джоша на все, впрочем, как и Джош для него. Кровь жаркой волной прилила к лицу Сэмми, сосуды бешено запульсировали, и боль от старой травмы головы как молния пронизала его мозг — казалось, что черепная коробка вот-вот лопнет. Сэмми покачнулся и неожиданно рухнул в обморок, рядом с бесчувственным телом своей жертвы.

Резкий запах керосина привел его в чувство. Казалось, что поблизости внезапно забила керосиновая скважина, настолько едкой и удушливой была вонь. Задыхаясь и кашляя, Сэмми приподнялся на локте и первым делом нащупал рукой тело мальчика. Почему-то в комнате стояла полнейшая тьма, но Сэмми радовался, что мальчишка рядом с ним, — Джош снова вернулся к своему другу! Однако звериным чутьем он почувствовал опасность. И вдруг Сэмми ослепила вспышка белого пламени, затем послышался взрыв, и через секунду весь пакгауз оказался охваченным оранжевыми языками огня. Склад горел весь, целиком, и огонь все ближе и ближе подбирался к Сэмми и распростертому на кресле мальчику. Тогда Сэмми понял, что Джоша надо спасать.

Он взвалил его не слишком тяжелое тело на плечи и двинулся по направлению к выходу. Стены уже занялись и пылали, как один огромный костер, черный удушливый дым проникал в легкие, вынуждая Сэмми задерживать дыхание, чтобы не глотать эту отраву. Ему оставалось пройти всего несколько шагов до выхода, всего несколько шагов отделяли Сэмми от спасения и свежего воздуха. Но с каждым шагом ноша его становилась все тяжелее, словно наливалась свинцом, колени у Сэмми подгибались, он не мог даже вздохнуть. Наконец черный дым до краев заполнил его истерзанные легкие, сознание Сэмми затуманилось, и он как подкошенный рухнул на землю, не выпуская из рук свой драгоценный груз.

Гарри готовился к отъезду. Его камердинер паковал вещи и укладывал чемоданы для длительного путешествия за границу. Шофер в бордовом «де кормоне» ждал на улице, недалеко от парадных дверей, чтобы отвезти хозяина на станцию. До отправления поезда оставалось не так уж много времени, тем не менее, Гарри безостановочно ходил туда-сюда по просторному холлу, каждые пять минут поглядывая на циферблат золотых карманных часов. Это был последний из тех весьма дорогостоящих подарков, которые он так любил сам себе преподносить. Однако не изумительная работа швейцарских часовщиков заставляла его жадно следить за стрелками. Гарри с нетерпением ждал, когда зазвонит телефон, стоявший в холле на мраморном столике. Он все еще был вне себя от ярости после злосчастной статьи о Фрэнси и теперь не мог уехать, не получив подтверждения того, что первый акт запланированной им мести удался.

Гарри в который раз перебирал в уме все детали придуманного им плана и убеждался в том, насколько умно он поступил, решив использовать для мести Мандарину его же соотечественников. Нанятые им китайские громилы уже должны были выполнить порученное им дело, но пока никто из них не звонил, и Гарри волновался, что, возможно, не все прошло так гладко, как ожидалось. Не могло же в самом деле случиться так, что эти люди, взяв деньги, оставили его с носом!

Истекли еще десять минут, и камердинер, ожидавший у дверей, со всей почтительностью напомнил хозяину, что до отхода поезда осталось не более тридцати минут.

— Я помню, черт возьми! — прорычал тот, и в этот момент телефон зазвонил. Гарри бросился к аппарату и схватил трубку. Через минуту довольная ухмылка пробежала по его губам. Все прошло без сучка и задоринки.

Продолжая улыбаться, он неторопливо опустил трубку и направился к выходу. Недаром говорят, что самая сладостная вещь на свете — месть.

Направляясь на кебе в порт, Фрэнси еще издали увидела зловещий алый отсвет бушевавшего там пожара. Затем она услышала пронзительный вой сирены, а мимо промчались несколько пожарных автомобилей и машины, набитые полицейскими. Все они также двигались в район порта.

— Похоже, в порту что-то случилось, леди, — покачал головой кебмен, нахлестывая лошадь.

Фрэнси ощутила, как страх железной рукой вновь сжал ее сердце. «Побыстрее, пожалуйста, побыстрее», — молила она возницу. В двух кварталах от пакгауза кеб остановил полицейский. Фрэнси выбралась из экипажа и что есть духу побежала к видневшемуся впереди зареву. Полисмен догнал ее и схватил за руку, уговаривая вернуться, но Фрэнси вырвалась и снова кинулась к складу, рыдая и крича:

— Отпустите меня! Вы не имеете права. Там мой сын… Я должна его найти!

По мере того как она приближалась к горящему зданию, жар становился нестерпимым. Наконец она остановилась как вкопанная. Весь комплекс зданий, принадлежащих корпорации Лаи Цина, был охвачен огнем. Языки пламени выбивались из окон, цинковые крыши плавились, как воск, а в некоторых местах уже рухнули перекрытия.

Лаи Цин, приехавший раньше Фрэнси, увидел ее и бросился к ней навстречу. Обняв ее за плечи, он попытался увести ее подальше от горящих домов. Тогда она, заикаясь от ужаса, рассказала ему о телефонном звонке Сэмми Морриса.

Лаи Цин недоверчиво покачал головой и попытался посадить ее в автомобиль, чтобы отвезти домой, но она вырвалась и кричала, что останется там, где находится ее сын. Наконец, он уговорил ее сесть в машину, и она подчинилась, неожиданно став тихой и послушной, как дитя. Она снова впала в состояние шока, и это напомнило Лаи Цину день, когда он впервые встретился с Фрэнси. Он подумал, сопровождая ее на Ноб-Хилл, что если все, рассказанное Фрэнси правда, значит, трагедия разразилась над головой несчастной женщины во второй раз.

Нежно обняв Фрэнси за талию, Лаи Цин помог ей добраться до спальни. Он распорядился, чтобы служанки уложили Фрэнси в постель, и вызвал врача, чтобы тот сделал ей укол морфия.

— Что мне теперь делать? — без конца спрашивала она Мандарина, который присел рядом с ее кроватью в ожидании, когда подействует наркотик. Глаза Фрэнси были расширены от ужаса, а лицо приобрело пепельно-серый цвет. Лаи Цин опустил, голову на грудь, не зная, что ответить несчастной матери.

— Доверься мне, Фрэнси, — наконец прошептал он. — Я найду твоего сына.

Морфий подействовал, и Фрэнси закрыла глаза. Лаи Цин сидел рядом, держа ее за руку, чувствуя, как впервые за долгое время в его сердце закрадывается страх.

Огонь был настолько силен, что в течение часа полностью уничтожил все строения и склады, принадлежавшие Лаи Цину, пожарникам удалось только спасти прилегающие к складам здания. В полночь все было кончено. Позже, когда пожарище остыло, полицейские обнаружили убедительное доказательство поджога — все строения были обильно политы керосином и вспыхнули одновременно.

На следующее утро пришло подтверждение из полиции, что на месте пожара были обнаружены два почти полностью сгоревших трупа. Один — взрослого мужчины, а второй — мальчика-подростка.

Сердце Лаи Цина было переполнено скорбью, когда он поднимался в спальню к Фрэнси, чтобы сообщить ей о результатах расследования. Ей стоило лишь взглянуть на него, чтобы понять, какую ужасную весть он принес. Он попытался прикоснуться к ее плечу, но Фрэнси отбросила его руку. Она металась по постели, заламывая в отчаянии руки и без устали повторяя одно: «Это сделал Гарри. Я в этом абсолютно уверена. Он убил Олли — он, а не Сэмми Моррис. То, что они оказались на складе в момент пожара — простое совпадение. Но поджег склад Гарри — и никто иной!»

Когда силы совершенно оставили ее и она могла только смотреть на Лаи Цина распухшими от обильных слез глазами, он, впервые за все время их дружбы, крепко обнял несчастную женщину и прижал к себе, такую хрупкую и беззащитную. У него не было слов, которые помогли бы умерить тяжесть ее утраты, и тогда он тоже, незаметно для себя, заплакал, и по его щекам потекли слезы, смешиваясь со слезами Фрэнси. Лаи Цин знал, что в смерти Олли была и его вина, поскольку если бы наемные убийцы довели дело до конца и прирезали Сэмми Морриса, тот больше никогда не вернулся бы в Сан-Франциско и Олли остался жив.

Прочитав в поезде сообщение о трагедии, происшедшей в порту, Гарри перестал улыбаться. В его намерения не входило убивать ребенка. Откуда, черт возьми, мог он знать, что мальчишка окажется на территории пакгауза? Ведь ему сообщили, что Мандарин уехал, а все помещения заперты на ночь.

С неприятным чувством он снова перечитал заметку о пожаре. Затем, поправив галстук, отправился в вагон-ресторан, но есть ему почему-то совершенно расхотелось. Он вернулся в свое купе и велел принести себе бутылку бурбона и тоник. Через несколько часов Гарри вызвал камердинера и объявил ему, что останавливаться в Нью-Йорке на неделю, как собирался раньше, он не станет. Вместо этого он потребовал заказать билеты на первый же пароход, направлявшийся в Европу, просто в Европу — неважно куда. Ему хотелось, пока не затихнут сплетни и пересуды по поводу случившегося, оказаться как можно дальше от Сан-Франциско.

Часть

IV БАК

Глава 33

1927

Бак Вингейт сидел в своей адвокатской конторе на Уолл-стрит и поджидал Гарри. С момента их последней встречи минуло девять лет. Девять лет назад Бак отказался представлять интересы Гарри в суде, когда Хэррисон хотел вчинить иск о клевете своей сестре Франческе после нашумевшего случая с пожаром, при котором погиб ее сын. Все газеты тогда изощрялись в догадках по поводу странного телефонного звонка, который выманил мальчика из дома и заставил отправиться на склад на ночь глядя. Тем более, как установила полиция, поджог был тщательно продуман и организован. Но явные улики отыскать не удалось, поэтому доказать причастность Гарри к пожару оказалось невозможно. Газеты, однако, на все лады повторяли слова Франчески Хэррисон, прямо обвинявшей брата в смерти своего сына. Находясь на безопасном расстоянии от театра боевых действий, Гарри, поселившийся на время в Монте-Карло, где он приобрел себе очередную виллу, выступил в печати с соболезнованиями по поводу случившегося и заявил, что в ночь, когда бушевал пожар, он находился в вагоне поезда, следовавшего в Нью-Йорк, и узнал о разыгравшейся трагедии только из утренних газет.

События трагической ночи в течение недели были в центре внимания прессы и общественности. Во всех ведущих американских изданиях появились фотографии мисс Хэррисон и ее «близкого друга и делового партнера» Мандарина в момент похорон. Лицо Фрэнси закрывала длинная Черная вуаль. Несчастную мать поддерживала под руку ее ближайшая подруга Энни Эйсгарт, которая — это было видно даже на фотографии — сама была близка к обмороку.

Еще тогда Бак решил ни словом, ни делом не участвовать в задуманном Гарри иске о диффамации. Когда тот появился в его конторе, чтобы обсудить иск во всех деталях, Бак заявил ему следующее:

— Как только ты передашь свой иск в суд, там начнут копать все с самого начала, и боюсь, что потоки грязи обрушатся не только на твою сестру, но и на тебя. Твое прошлое тоже нельзя назвать безупречным. Поэтому мой тебе совет — не пытайся будить спящую собаку.

— Почему это мое прошлое нельзя назвать безупречным? — вспылил Гарри. — Мне нечего стыдиться. — Однако его рассерженный взгляд напоролся на спокойные и проницательные глаза Бака, и он почувствовал замешательство. — Я хочу сказать, что не имею никакого отношения к пожару, — добавил он уже куда более смиренным тоном.

— Оставь это дело, Гарри, — ровным голосом произнес Бак.

— Черт возьми, я-то считал тебя своим другом, — пробурчал Хэррисон, отодвигая резким движением стул и поднимаясь, чтобы уйти. — Пожалуй, мне стоит поискать себе другого адвоката.

— Пожалуй, Гарри, — холодно ответил Бак, — поскольку я ни под каким видом не собираюсь принимать участие в твоей авантюре.

И вот через девять лет Гарри неожиданно позвонил ему и предложил встретиться. Он заявил, что у него есть к Баку несколько вопросов относительно некоторых распоряжений покойного Гормена Хэррисона, оговоренных в завещании и затрагивающих интересы его наследника.

«Адвокатская контора Вингейт и Вингейт» существовала давно и успела создать себе в деловом мире весьма устойчивую репутацию. Дедушка Бака, бедный иммигрант из Ирландии, положил основание семейному капиталу Вингейтов, торгуя мехами на Аляске, когда ему едва исполнилось двадцать лет. Затем, устав от вечного холода, он переключился на строительство железных дорог и торговлю зерном. Значительно позднее, когда он уже заработал достаточно, чтобы жить, ни в чем себе не отказывая, ему стало скучно, и он неожиданно решил засесть за парту. Дедушка Бака был сиротой и не сумел получить сколько-нибудь систематического образования. И вот, будучи уже зрелым мужем, он поступил в небольшой колледж на Среднем Западе, в котором имелась неплохая библиотека. Впоследствии она значительно расширилась благодаря усилиям и деньгам тридцатидвухлетнего студента, а он сам уже через два года вышел из стен заведения, во многом обязанного ему, дипломированным специалистом. После этого дедушка Вингейт подал документы в Гарвардский университет на факультет правоведения.

Закончив университет со степенью доктора права, он отошел от коммерции и посвятил себя исключительно вновь обретенной специальности. Он женился на дочери богатого спекулянта недвижимостью в надежде на то, что жена подарит ему достаточное количество сыновей, чтобы он в будущем смог укомплектовать созданную им адвокатскую контору. Миссис Вингейт, однако, родила ему трех дочерей, и лишь четвертый ребенок оказался мальчиком, которому дали имя Джейсон. Сын уродился в отца и, повзрослев, сумел расширить дело, открыв филиалы конторы «Вингейт и Вингейт» в Сакраменто, Сан-Франциско и Нью-Йорке. Единственный сын Джейсона — Бакленд Олдрич Вингейт унаследовал семейный бизнес. Тем не менее, единственной и всепоглощающей страстью Бака оказалась политика, а не правоведение. Постепенно большая часть его адвокатской практики перешла в руки компаньонов, сам же Бак сделался сенатором от штата Калифорния и занимал ряд высоких должностей в различных сенатских комиссиях. Особенно он преуспел в комиссии Сената по торговле, которую знал великолепно.

Джейсон Вингейт скончался несколько лет назад, но его дух неизменно присутствовал в конторе «Вингейт и Вингейт», стоило только посмотреть на монументальный портрет Джейсона в полный рост, украшавший одну из стен в офисе Бака в Нью-Йорке. Поглядывая на портрет отца, Бак вспоминал, как тот в самых резких выражениях осуждал поведение Гарри Хэррисона, и знал, что старик был совершенно прав. Тем не менее, Вингейты традиционно вели дела семейства Хэррисонов, и Бак считал своим долгом не нарушать традицию.

Как всегда, Гарри запаздывал. Когда же он наконец ввалился в кабинет, Бак невольно отметил по себя, что Гарри здорово обрюзг, хотя по-прежнему выглядел достаточно импозантно в прекрасно сшитом костюме, сидевшем на нем без единой морщинки. Лицо его было покрыто бронзовым загаром, а светлые, уже начавшие редеть волосы, по обыкновению, зачесаны назад. Впрочем, за внешностью и одеждой Гарри следил всегда хорошо вымуштрованный камердинер, а не он сам. Даже подошвы его туфель сверкали от умело нанесенного средства для ухода за обувью, и, вне всякого сомнения, подобная операция осуществлялась ежедневно. Бак усмехнулся — он знал истинное лицо человека, скрывавшееся за безупречной внешностью настоящего джентльмена.

— Привет, Бак, — весело сказал Гарри, протягивая руку и широко улыбаясь, словно между ними не было никакой размолвки и они только вчера расстались. — Извини, что не попал к тебе на свадьбу, но в то время я был в Монте-Карло. Или в Лондоне? — Гарри пожал плечами. — Забыл, знаешь ли. Но все равно, как поживает твоя жена?

— С Марианной все в порядке, спасибо.

Бак наблюдал, как глаза Гарри, рассеянно поблуждав по его столу, остановились на фотографии, заключенной в серебряную рамку, и он с удивлением приподнял брови.

— Я слышал, что твоя жена — очаровательная женщина, а теперь, черт возьми, убедился в этом. Ты должен ею гордиться, Бак. Как тебе удалось подцепить такое сокровище — красива, богата и родом из старинного аристократического семейства? Смею заметить — редчайшая в наши дни комбинация.

— Неужели? А как твои материальные планы?

Бак был достаточно наслышан об интрижках Гарри с начинающими киноактрисами и певичками кабаре, но надеялся, что тот уже не даст себя втянуть в очередной дорогостоящий мезальянс. Сегодня Гарри не мог себе это позволить, хотя бы по финансовым соображениям.

— К черту всех женщин, — с брезгливой миной произнес Хэррисон. — Я пришел к тебе, потому что нуждаюсь в твоей помощи. У меня небольшие денежные затруднения, и мне бы хотелось получить определенную сумму из «чрезвычайного фонда», оставленного мне отцом. Ты же знаешь, что творится сейчас на рынке, — быстро добавил он. — Мы понесли значительные убытки по части поставок какао и решили создать своего рода резервный фонд, чтобы иметь возможность в случае непредвиденных обстоятельств нести дополнительные расходы, не опасаясь банкротства. — Тут Гарри вновь продемонстрировал свою неотразимую улыбку. — Ведь ты знаешь, в бизнесе всякое случается.

— Насколько я знаю, деньги из «чрезвычайного фонда», завещанного тебе отцом, могут быть выплачены только по достижении тобой сорокалетнего возраста, а до этого, — Бак развел руками, — как ты понимаешь, тебе остается прожить еще года четыре.

Гарри театрально вздохнул. Затем он закурил сигарету и в расслабленной позе откинулся на спинку кресла.

— Но ты же не захочешь, чтобы я влезал в долги? Да и какой смысл ждать четыре года, чтобы получить свои же собственные деньги, когда они нужны мне прямо сейчас? А ведь они действительно мне нужны, Бак.

— Деньги фонда связаны волей завещавшего их, то есть твоего отца, Гарри. Таково было его желание. Боюсь, что я ничем не смогу тебе помочь, Гарри, пока тебе не исполнится сорок.

Гарри снова вздохнул, пристально разглядывая кончик тлеющей египетской сигареты.

— Что ж, примерно на такой ответ я и рассчитывал, — сказал он, взглянув на Бака. — Но ведь ты не можешь запретить мне сделать заем, не так ли?

— Заем сейчас можно получить только под очень высокие проценты.

Гарри глубоко затянулся и выпустил к потолку чрезвычайно красивое голубое колечко дыма.

— Уверен, что банк Хэррисона с радостью предложит мне заем в несколько миллионов под весьма скромные проценты.

Бак всем телом подался вперед, сложив на столе руки.

— Послушай, Гарри, банковские операции осуществляется по определенным правилам. Поскольку ты являешься владельцем Торгового и сберегательного банка Хэррисонов, я вовсе не уверен в законности подобной финансовой махинации. Прошу тебя очень внимательно следить за каждым своим шагом в этой области.

Гарри рассмеялся, правда, на этот раз без особого веселья.

— Что ж, большое спасибо за совет, парень, Точно такие же советы я уже успел получить от всех адвокатов, связанных с нашим семейным бизнесом. Но все-таки, почему бы нам не решить этот вопрос полюбовно, как старым друзьям?

В конце концов, мы знаем друг друга с детства. А помнишь Париж? Кажется, с тех пор минула целая вечность, но все равно — это была чудная поездка, разве нет? Помнишь этих ужасно сексуальных француженок в знаменитых борделях?

— Более всего я запомнил твои парижские эскапады, Гарри. Гарри поднялся и направился к выходу, но у дверей задержался, словно вдруг вспомнил о чем-то.

— Слушай, — небрежно спросил он, — а что это за разговоры ходят по поводу твоей персоны как возможного кандидата в президенты от республиканской партии? В принципе, звучит неплохо. Ты можешь рассчитывать на успех.

Прошлое у тебя безупречное — школа, привилегированный колледж, университет. Жена из семьи, в которой все только и делали, что занимались политикой… Короче говоря, уважаемый человек и прекрасный семьянин. Если дело выгорит, я первый приду тебя поздравить… — Тут Гарри помолчал немного, улыбаясь своим мыслям, и добавил: — Жаль, что мы не договорились сегодня, Бак. Может быть, в другой раз, а? Почему бы тебе не пригласить меня в гости на ближайший уик-энд?

Гарри помахал Баку рукой и ушел, оставив дверь открытой. Бак вздохнул. Гарри Хэррисон совершенно не изменился.

Марианна Вингейт использовала свой дом в Вашингтоне только для ответственных приемов с участием важных государственных деятелей, крупных чиновников и политиков. Местом же своего повседневного обитания она избрала Нью-Йорк — там жили ее друзья, там ее дети ходили в школу. Именно в Нью-Йорке она спасалась от скуки, когда «провинциализм» Вашингтона начинал действовать ей на нервы — а такое обычно происходило в течение четырех дней в неделю.

Квартира Вингейтов на Парк-авеню занимала три этажа роскошного дома. Правда, однажды Марианна решила принести второй этаж в жертву и устроила в его центральной части огромный холл, как в английских средневековых замках, в который с нижнего зала вела огромная мраморная лестница. Стены были выложены плитами французского известняка и украшены портретами аристократических предков Марианны в дорогих рамах и массивными серебряными подсвечниками. Кроме того, ей нравилось, чтобы огонь в двадцатифутовом мраморном камине горел постоянно — с первого прохладного дня осени до первого теплого дуновения весны. Недалеко от камина всегда можно было обнаружить двух-трех породистых английских спаниелей, нежившихся в исходившем от него тепле. Марианна со смехом говорила гостям, что в душе она — простая деревенская девчонка, и уж коли ей пришлось остаться в городе, чтобы помогать мужу в его многотрудной деятельности, то она, по крайней мере, может позволить себе роскошь и перестроить квартиру таким образом, чтобы она хоть отчасти напоминала деревенский дом, где прошло ее детство. Оставалось только сожалеть, что она не в силах перевезти из поместья и разместить на Парк-авеню столь любимых ею лошадей.

От дворецкого Марианна отказалась. Она говорила, что дворецких в доме имеют или слишком старомодные люди, или нувориши. Хорошенькая горничная в белом переднике и наколке приняла из рук Бака пальто и сообщила, что «мадам скоро будет».

Три собачки, лежавшие у камина, подняли мордочки и лениво завиляли хвостами, когда Бак проходил мимо, но не бросились приветствовать его звонким лаем, как делали всякий раз, завидев Марианну, — собаки принадлежали только ей, и никому больше, и отлично об этом знали.

За огромным холлом скрывались роскошно убранная парадная гостиная и библиотека, хранившая бесценную коллекцию старинных фолиантов и древних географических карт, следом располагалась кухня. На первом этаже находились личные апартаменты Марианны и Бака с отдельными ванными комнатами, а далее по коридору можно было пройти в небольшую уютную гостиную Марианны и в кабинет Бака.

Бак, словно школьник, прыгая через две ступени, легко взбежал на третий этаж, где находилась детская. Шестилетняя Грейс Джульетта Маргарет Брэттл Вингейт, которую домашние звали просто Миффи, услышав шаги отца, без улыбки взглянула на него и произнесла обычное:

— Здравствуй, папочка.

В ее голосе прозвучали знакомые Баку нотки недовольства, позаимствованные у матери, и он, улыбнувшись, сказал:

— Здравствуй, Миффи. Так-то ты, значит, приветствуешь своего бедного старого отца!

Раскинув широко руки, он направился к ней, и девочка после некоторого колебания позволила отцу обнять себя и поцеловать.

— Уж слишком ты шумный, папочка, — укоризненно проговорила Миффи, снова повторив слова и интонацию Марианны. Бак не выдержал и расхохотался:

— А ты такая же зануда, как твоя мамочка. Ну, говори, что случилось и отчего ты такая сердитая?

Девочка исподлобья посмотрела на отца, и тот на мгновение залюбовался ею. У Миффи были такие же, как у матери, прямые темно-русые волосы, такой же, как у Марианны, довольно большой рот и зеленые, оттененные длинными темными ресницами глаза. Она была довольно высокой для своего возраста, длинноногой и в течение одной секунды умела превращаться из злючки в полное очарования существо, если ей, по какой-то причине, хотелось настоять на своем. Но сейчас Миффи было не до того — она принялась жаловаться Баку на мать, которая потребовала, чтобы она сегодня вечером оделась как следует и вышла поздороваться с гостями, которых родители ждали к обеду вечером.

— А я не хочу, — капризно растягивая рот, хныкала девочка, — потому что все они — чертовски скучные тети и дяди.

— Подумать только, какому изысканному английскому языку тебя обучают в чрезвычайно дорогом и модном детском садике, мисс Билли! — с иронией в голосе произнес Бак.

— А я все равно не хочу, — упрямо повторила Миффи. Бак нахмурился. Он прекрасно понимал, что Марианне пришло на ум похвастаться своей крохотной дочерью перед гостями. Подобная участь постигла бы и пятилетнего Джейми, но Джеймсон Александр Бакленд заболел совершенно не аристократической болезнью — свинкой и был отправлен в сопровождении няньки в загородное поместье Вингейтов в Нью-Джерси. Ничего не поделаешь — детям тоже приходилось участвовать в избирательной кампании своего отца. Сегодня, например, требовалось вкусно накормить и развлечь несколько влиятельных политиков и деловых людей, дабы они после сытного обеда могли высказаться в пользу Бака как кандидата от республиканской партии и объявить с своей лояльности к его особе в большом и торжественном зале библиотеки.

Во время последних президентских выборов Баку пришлось основательно потрудиться, участвуя в избирательной кампании на стороне республиканцев. Не меньше его трудилась во время выборов и Марианна, разыгрывая перед широкими слоями общественности роль истинной помощницы и друга многообещающего политического деятеля. В каком-то смысле Марианна и на самом деле была безупречной женой для политика — в ее прошлом не было ни одного сомнительного пятна, и ее жизнь, впрочем, как и жизнь любого из Брэттлов, являла собой для окружающих открытую книгу, где все страницы были исписаны четким и красивым почерком и не содержали ничего тайного и неприглядного — читать эту книгу можно было с любой главы. К тому же Брэттлы всегда занимали высокие должности в Конгрессе и Сенате Соединенных Штатов, и теперь их известное в политическом мире имя работало на Бака. Более того, все родственники жены соединили свои усилия, чтобы помочь Баку переместиться из сенаторского кресла на пост кандидата в президенты от республиканской партии.

Бак постарался убедить свою хорошенькую избалованную дочку, что для нее не составит большого труда переодеться в очень милое платьице, которое недавно купила ей мать, и поприветствовать его гостей.

— А что ты мне дашь, если я все-таки выйду к этим противным дядям и тетям и скажу им «здравствуйте, господа»?

— Что я тебе дам? Хочешь, я подарю тебе луну и звезды?

— Знаешь, папочка, я предпочла бы маленькую, но настоящую лодочку, которая ходит под парусом!

Бак вздохнул.

— Нет в твоей душе романтики, дочь моя, — грустно произнес он, покидая детскую, и в который раз подумал о том, что Миффи — копия матери.

Спустившись на первый этаж, он заглянул в комнату Марианны, чтобы узнать, вернулась она домой или еще нет. С тех пор как родился первый ребенок Вингейтов, муж и жена жили отдельно. Инициатива исходила от Марианны: «В конце концов, мы ведь будем приходить друг к другу, ведь так?» — спросила она тогда с очаровательной улыбкой. Точно такая же улыбка стала все чаще появляться на губах дочери, когда ей было что-нибудь нужно. В комнате Марианны горел свет и суетилась горничная, подбирая с пола и аккуратно укладывая на свои места предметы дамского туалета — жена имела обыкновение, направляясь в ванную комнату, срывать с себя на ходу одежду и разбрасывать ее где попало. Дверь в ванную комнату была приоткрыта, и оттуда доносился аромат экзотических благовоний. Кивнув горничной, Бак подошел к двери ванной и, постучавшись, спросил:

— Мне можно войти?

— Стоит ли, Бак? Боюсь, ты не успеешь переодеться к обеду. Они будут здесь через сорок минут.

Однако Бак не послушался и вошел. Марианна, словно Афродита, лежала в мраморном бассейне, окутанная облаком душистой пены. Она всегда пользовалась только самыми дорогими ароматическими веществами для купания, которые специально для нее составляли по особому рецепту французские парфюмеры в Грасе.

— Не понимаю причины твоего вторжения, Бак, — строго сказала она. — Ты же видишь, времени до прихода гостей осталось совсем мало, а мне еще предстоит переделать уйму всяких дел. — Приподнявшись и протянув в его сторону руку, с которой на мраморный пол стекали вода и пена, Марианна попросила; — Будь любезен, передай мне полотенце.

Бак, не говоря ни слова, исполнил ее просьбу, думая о том, что обнаженное тело Марианны явилось для него одним из самых больших разочарований в жизни. Она относилась к тому редкому типу женщин, которые великолепно выглядят в дорогих нарядах, зато избавившись от них, кажутся самыми что ни есть ординарными и даже вульгарными. Марианна была на редкость плоскогруда и мускулиста, словно какая-нибудь фермерша с Дикого Запада. Впрочем, она обладала способностью блистать в любом обществе, всегда одевалась с большим вкусом и умела направлять беседу в нужное ей русло без всяких видимых усилий. В определенном смысле она оказалась неплохой матерью, хотя и держалась несколько отстранение от своих детей. Время от времени они с Баком были близки в постели, но любви к ней он не чувствовал уже очень давно, хотя поначалу испытывал сильную страсть. Он был в восторге от ее манер и внешности и догадывался, что за безупречной оболочкой светской дамы скрывается сильная личность. Пожалуй, даже слишком сильная. Многие за глаза называли ее деспотичной. Но тогда ему нравилось, что Марианна уверенно ездит верхом и входит в любой дом с таким видом, словно это ее собственность. Несколько поколений предков, воспитанных в лучших аристократических традициях, без сомнения, давали о себе знать.

Внимательно разглядывая жену, которая, не обращая на него ни малейшего внимания, тщательно вытирала полотенцем свое холеное тело, Бак решил, что принял за любовь то чувство восхищения и уважения, которое общество питало к Марианне и которое отчасти передалось и ему. Впрочем, ему не за что было себя винить. В течение семи лет он хранил жене абсолютную верность и знал, что она отвечает ему тем же. Марианна не унизилась бы до интимной близости с малознакомым человеком, более того, даже в самом начале их совместной жизни она не проявила особого интереса к сексуальной стороне супружества. Зато все свои таланты, знания и энергию она направила на то, чтобы помочь мужу в достижении заветной цели — в один прекрасный день, если, конечно, на то будет Божья воля, перебраться из квартиры на Парк-авеню в Белый дом в качестве его полноправного хозяина.

— Мне кажется, тебе давно пора одеваться, — прервала Марианна размышления Бака. Сама она уже надевала белое шелковое платье с широкими рукавами. — Думаю, сегодня не стоит подавать к столу что-нибудь уж слишком изысканное. Ты ведь знаешь политиканов, все, что им надо — это хороший кусок мяса. Иногда я думаю, что только одни наши политики своей неумеренной тягой к бифштексам в состоянии обеспечить постоянной работой знаменитые чикагские бойни. Что же касается вина, то я решила подать «Шато Леовиль Лас Касас», неплохой кларет, этим господам он понравится. Да и запас портвейна 1870 года у нас иссяк… Боже мой, ты только взгляни на часы! Бак, тебе давно пора принять ванну и переодеваться…

— Сегодня ко мне приходил Гарри Хэррисон, — перебил ее Бак.

Она быстро вскинула на него глаза:

— Что-нибудь случилось?

— С тех пор как умер его отец, Гарри превратился в полное ничтожество, но, я думаю, он и раньше был таким. Он хотел наложить лапу на «чрезвычайный фонд», который завещал ему отец, но мне пришлось ему отказать.

— Разумно, — кивнула Марианна. — То, что я читала о нем в газетах, говорит далеко не в его пользу. Похоже, он спускает деньги на весьма сомнительных женщин.

Тут Бак отправился переодеваться, оставив жену в весьма ответственный момент, когда ей предстояло решить, какое ювелирное украшение будет наиболее уместно сегодня вечером — бриллиантовое ожерелье или просто нитка дорогого жемчуга. Бак же, направляясь в свои апартаменты, лениво размышлял о том, стоит ли вообще так суетиться ради благосклонного взгляда какого-нибудь дурака.

Тем не менее, ровно в семь тридцать он был готов к приему гостей, камин в гостиной пылал, а многочисленные спаниели живописно расположились вокруг него. Марианна выглядела как принцесса крови, затянутая в шелковое платье с треугольным вырезом на груди, который предоставлял всем желающим возможность полюбоваться на родовые бриллианты Брэттлов.

— Я решила напомнить этим господам, с кем они имеют дело, — прошептала она на ухо мужу, поправляя черный галстук, украшавший его крахмальную манишку. — Слушай, а ведь мы очень привлекательная пара, — добавила она с удовольствием.

На обеде присутствовало около дюжины весьма важных господ с женами, последним приехал спикер Палаты представителей с супругой. Целуя Марианну в щеку, он добродушно объявил:

— Я привез вам приветствия из Белого дома. Президент Кулидж сообщил, что его дедушка хорошо знал вашего.

— Это действительно так, — с готовностью согласилась Марианна. — Насколько я помню, они вместе учились в школе.

Затем Марианна проследила, чтобы каждый гость мужского пола получил добрую порцию виски, хотя в глубине души она не одобряла выпивку до обеда. Дамам было предложено шампанское. Тогда же состоялся торжественный выход Миффи, которую представили присутствующим. Девочка с притворной стеснительностью присела в реверансе перед каждым из гостей, а потом, инстинктивно выбрав самого важного из приглашенных, забралась к нему на колени, улыбаясь самой очаровательной улыбкой, позаимствованной из арсенала матери. Бак даже подумал, что Миффи избрала почтенного спикера своей жертвой по настоянию Марианны, но потом отогнал от себя эту мысль.

В меню обеда Марианна превосходно реализовала свою идею о простой и сытной пище. На стол подали суп, рыбу, говядину, шоколадный десерт и сыр. Все блюда были безупречно приготовлены и сервированы и сопровождались лучшими французскими винами. Как только с угощением было покончено, Марианна увела дам в парадную гостиную, где они, привольно раскинувшись в удобных креслах, принялись всласть болтать о детях, своих загородных виллах и яхтах, а также о карьере мужей. Бак же в сопровождении мужчин проследовал в библиотеку, где джентльмены, расположившись на кожаных диванах перед жарко натопленным камином и потягивая действительно великолепный кларет, предались рассуждениям о политике и перспективах республиканской партии на будущих выборах. Ближе к одиннадцати часам некоторые из крупных промышленников уже высказывали свое согласие поддержать республиканцев имеющимися в их распоряжении средствами, а сенатор Бакленд Олдрич Вингейт-третий предложил, в обмен на финансовую поддержку, защищать их интересы в Сенате. Про себя же Бак думал, что настанет такой день, когда они окажут ему помощь в борьбе за президентское кресло. Для этого, разумеется, придется затратить еще много усилий, но первый раунд так или иначе выигран. Они с Марианной добились того, что хотели. По крайней мере, сегодня.

Глава 34

Маленький спортивный «паккард» Энни мчался по дороге, ведущей через долину Сонома к ранчо Де Сото. Год за годом Фрэнси прикупала земли, окружавшие ее поначалу небольшие владения в сорок акров, и теперь ее земельные угодья тянулись до самого горизонта, насколько хватало глаз. Всего же за ранчо Де Сото числилось не менее четырехсот тридцати акров первосортного чернозема. Кое-где в долине росли небольшие, но тенистые дубки, а чаще попадались серебристые пирамидальные тополя. Охраняемые мексиканскими ковбоями, на тучных пастбищах набирали вес и хорошели золотистые породистые коровы, завезенные из штата Нью-Джерси. По обе стороны от усадьбы в строгом геометрическом порядке были высажены виноградники, которые чередовались с посадками розовых кустов. В это время года розы находились во всей красе второго цветения. Высаживая цветы, Фрэнси, помимо эстетических, преследовала и практические цели. Насекомые, приносившие виноградникам ощутимый ущерб, прежде всего нападали на розовые кусты, и Фрэнси, регулярно инспектируя посадки, всегда это вовремя замечала и успевала принять меры, чтобы сохранить драгоценную виноградную лозу. Впрочем, Энни считала, что Фрэнси посадила розы просто из-за своей страстной любви к цветам, и насекомые здесь были ни при чем. Рядом с усадьбой красовались новые постройки — коттеджи Зокко и экономки, общежития для рабочих и небольшая винодельня.

С тех пор как погиб Олли, Фрэнси жила очень уединенно, но эти годы прошли не без пользы — в этом Энни имела возможность убедиться лично. Она с ужасом возвращалась мыслями к первым месяцам после постигшей их всех трагедии. Казалось, что, потеряв сына, Фрэнси погрузилась в непреходящую мрачную задумчивость и напоминала маленькое затравленное животное, которое ищет место, чтобы спокойно умереть. Она непрестанно думала и говорила только о событиях трагической ночи, так что близкие уже стали опасаться за ее рассудок.

И тогда их стараниями Фрэнси переехала жить на ранчо, в то самое место, куда она обыкновенно удалялась, чтобы залечить душевные раны. Там она прожила два года, ни разу никуда не отлучаясь и не видя ни одного нового лица. Зокко и его жена ухаживали за ней, хотя и с ними она разговаривала только от случая к случаю. Сердце Энни тоже было разбито смертью племянника, но, в конце концов, ей стало невмоготу наблюдать то добровольное одиночное заключение, которому подвергала себя ее лучшая подруга, и однажды она примчалась на ранчо Де Сото, чтобы расшевелить Фрэнси. Та сидела в кресле-качалке у кухонной плиты, а у ее ног лежали любимые собаки Олли. Когда Энни ворвалась, словно буря, на кухню, Фрэнси лишь равнодушно подняла глаза, чтобы осведомиться, кто пришел, и не выразила ни радости, ни малейшего удивления при виде Энни.

Однако Энни не имела намерений отступать. Она сорвала со стены охотничье ружье и с грохотом швырнула его на стол.

— Вот, — сказала она, задыхаясь от нахлынувших эмоций, — почему бы тебе не нажать на курок и не покончить разом с этой медленной агонией, на которую ты сама себя обрекла. Я лично устала от всего этого. Мне надоело созерцать твое вечное мрачное лицо. Ты думаешь, мы любили Олли меньше тебя? Нет! Но пора уже понять, что Олли больше нет на свете, а ты еще молода и здорова, к тому же богата, очень богата. В одном только нашем городе существуют десятки — да что я говорю — сотни, может быть, тысячи бедных, больных, лишенных любви и ласки детей, которые нуждаются в таком человеке, как ты. Но если ты предпочитаешь умереть, а не стать им помощницей — тогда лучше сделай это сейчас, а не заставляй нас с Лаи Цином переживать твою медленную смерть день за днем!

При этих словах Энни топнула ногой и разрыдалась.

— Господи! Что я такое говорю… как можно быть такой жестокой. Это все неправда, Фрэнси, я хотела сказать совсем не то… Я не могу и помыслить о том, чтобы ты умерла, только очень тебя прошу — возвращайся к нам.

Фрэнси медленно поднялась и направилась к столу, на котором, зловеще поблескивая, лежало ружье. Энни широко открытыми от ужаса глазами следила за тем, как она взяла в руки смертоносное оружие, которое Зокко использовал для охоты на дроздов. Замерев от страха, не проронив ни слова, Энни наблюдала, как Фрэнси, откинув затвор, разломила ружье пополам и заглянула в зловещие дырочки стволов, затем, глядя Энни прямо в глаза, с громком щелчком захлопнула ружье и направила его себе в грудь. Секунда шла за секундой. Но вот Фрэнси отбросила ружье и спокойно сказала:

— Испугалась, Энни? Зря. Сразу видно, что ты ничего не смыслишь в охоте, — ружье не заряжено.

Энни бросилась подруге на шею.

— Боже, спасибо тебе, Боже, — она едва могла говорить от волнения. — Я этого не хотела, честное слово, Фрэнси, не хотела. Я просто не знала, что делать.

Фрэнси выглянула из окна и некоторое время молча смотрела, как заходящее солнце расцвечивает крышу конюшни золотисто-алыми красками уходящего дня. Потом, взяв Энни за руку, она ровным голосом произнесла:

— Пойдем-ка прогуляемся к стойлам и посмотрим, как поживает лошадка Олли. Мне кажется, за последнее время о бедняжке совсем забыли.

Энни с бьющимся сердцем наблюдала, как Фрэнси с нежностью оглаживала крутую шею серой лошади, которую так любил ее сын. Неожиданный поступок Энни до определенной степени растопил лед того отчаяния, в котором пребывала Фрэнси последнее время. Было похоже на то, что она, в конце концов, ступила на длинную и трудную дорогу, которая вела к выздоровлению.

В тот же год Фрэнси и Мандарин организовали детский фонд памяти Оливера Хэррисона и стали помогать немощным и одиноким детям. Впрочем, всю основную работу в фонде взяла на себя Фрэнси. Она каждую неделю ездила в новое здание, которое пристроили к детскому госпиталю Сан-Франциско, и привозила с собой игрушки и настольные игры, а главное — книги, которые читала вслух маленьким пациентам. Она могла часами сидеть у изголовья тяжелобольного ребенка и при этом находила в себе силы, чтобы утешать расстроенных родителей. Именно Фрэнси помогла самым бедным китайским семьям перебраться в новые, благоустроенные жилища, она также приложила все возможные усилия, чтобы спасти маленьких китайцев от тяжелого, изматывающего труда в прачечных и на фабриках. Она снабжала школы для бедных учебниками и установила ряд стипендий, которые позволяли талантливым детям беднейших эмигрантов получить образование в колледжах. Она неустанно трудилась на поприще добра и милосердия, стараясь при этом оставаться в тени, и ее имя редко появлялось в газетах. Когда же она выматывалась и уставала так, что едва могла шевельнуть рукой или ногой, то на некоторое время вновь удалялась на ранчо Де Сото.

Виноградники сделались новым увлечением Фрэнси. Она с присущим ей тщанием занялась проблемами виноделия, и, хотя ранчо давало от силы три тысячи бутылок в год, следовало признать, что мягкое красное вино получилось по-настоящему хорошим.

«Хорошее — да не очень», — сетовала Фрэнси, когда они с Энни прогуливались среди виноградных лоз. Она нагнулась и зачерпнула пригоршню черной жирной почвы.

— Взгляни, — сказала она, требовательно дернув Энни за рукав. — Разве во Франции земля более плодородная? У нас такое же яркое солнце, такие же теплые дожди, да и побеги мы прививаем и подвязываем точно так же. Почему же мне не удается создать вино не хуже, чем французское бургундское?

Глаза Фрэнси сверкнули прежним молодым задором, и Энни рассмеялась:

— Вот и спрашивай французов, а не меня.

— И спрошу. Вот поеду и спрошу.

Энни знала, что это шутка, поскольку Фрэнси уже несколько лет никуда и ни к кому не ходила и не ездила, но на всякий случай сказала:

— Тогда, прежде чем отправиться в дальние края, ты, может быть, придешь на маленький вечер, который я устраиваю на следующей неделе? — Взгляд Фрэнси уже блуждал где-то далеко, однако Энни вдруг решила проявить настойчивость: — Мне кажется, настало время немного развлечься самой и доставить радость тем, кто тебя любит, — например, мне. Работа работой, Фрэнси Хэррисон, но надо уметь и отдыхать. Да и познакомиться с новыми людьми тебе отнюдь не помешает.

Фрэнси задумчиво взглянула на подругу. Вот кто по-настоящему не имел свободной минуты, зато вокруг нее постоянно кружилась целая куча знакомых. Энни являлась некоронованной королевой в загадочном и блестящем мире гостиничного бизнеса, и очень многие искали с ней встречи. Фрэнси неожиданно почувствовала себя ужасно одинокой и позавидовала Энни. Быстро, словно боясь передумать, она ответила:

— Что ж, очень хорошо. Я обязательно к тебе приду. Энни настолько удивило это внезапное согласие, что, глядя на выражение ее лица, Фрэнси не могла удержаться от смеха. Но позже, упаковывая вещи, чтобы отправиться в город, она была уже не столь легкомысленна. В самом деле, последние годы она вела чрезвычайно уединенную жизнь и сама себе стала казаться похожей на монашенку. Сан-Франциско рос как на дрожжах и превратился из небольшого городишки, каким он был в дни ее молодости, в оживленный и быстро развивающийся город. Иногда, пообедав вместе с Энни в ее отеле и возвращаясь домой, Фрэнси с завистью смотрела через стекло автомобиля на шумные людские толпы, заполнявшие просторные тротуары и торопившиеся по разным интересным делам. Люди стояли или прогуливались рядом с расцвеченными огнями подъездами театров и ярко освещенными витринами магазинов и кафе, и Фрэнси тогда вновь чувствовала себя маленькой девочкой, которая, прижавшись лицом к окну, с тоской следила за тем, как интересная и красочная жизнь со скоростью локомотива проносится мимо.

На этой неделе президент давал роскошный бал в Сан-Франциско, чтобы отблагодарить калифорнийцев, поддержавших на выборах республиканскую партию. Город был буквально наводнен приезжими, и свободная комната в гостинице приравнивалась к дару небес. Многие годы Энни привечала под крышей своего отеля известных вашингтонских политиков, и прежде чем отправиться на бал, она решила устроить свой собственный прием с шампанским для избранного круга гостей. Впрочем, в тот вечер подобные частные приемы устраивались в городе во множестве.

— Это мой собственный прием по поводу присуждения самой себе неофициального звания королевы гостиничного бизнеса, — возбужденно твердила Энни подруге, когда они вдвоем дожидались прихода гостей в персональной гостиной хозяйки отеля «Эйсгарт». Она с любовью огладила на себе платье из золотистых кружев и с лукавой улыбкой обратилась к Фрэнси:

— Ну как, похожа я на первую леди всех отелей и гостиниц?

— Ты выглядишь прекрасно, — уверила ее Фрэнси, да это и в самом деле было так. Каштановые волосы Энни, падая крупными локонами на плечи, блестели, и их блеск соперничал с сиянием карих глаз хозяйки. Золотистые кружева платья прекрасно гармонировали с нежным цветом ее лица, а большой прямоугольный вырез на груди подчеркивал соблазнительный бюст. Шею Энни украшало ожерелье из пяти ниток небольших, но чистой воды изумрудов, а в ушах сверкали изумрудные серьги подстать ожерелью. На указательный палец Энни надела кольцо с крупным золотистым топазом.

— Я не собираюсь соревноваться с великосветскими дамами в количестве и качестве бриллиантов. Как ни крути, а я всего лишь обслуга, ведь правда? — И Энни весело рассмеялась, вспомнив, вероятно, каких денег стоило обслуживание в ее отеле.

Но уж за эти деньги постояльцы и гости получали все только самое лучшее. Вот и сегодняшний прием не должен был явиться исключением. В серебряных ведерках охлаждались бутылки со знаменитым «Редедором» — этот сорт шампанского в свое время предпочитал всем прочим российский император; в хрустальных вазочках переливались жемчужным блеском лучшая зернистая черная икра, привезенная из Ирана, отборный лосось из горных рек Шотландии был приготовлен по рецепту, который знала одна только Энни, а на больших блюдах громоздились только что отваренные со специями гигантские розовые омары.

— Даже в Белом доме нас не обслужили бы лучше, дорогая мисс Эйсгарт, — торжественно провозгласил президент, чрезвычайно довольный приемом. Гостиная Энни в тот вечер могла похвастаться множеством блестящих женщин, но хозяйка неизменно оказывалась в центре внимания. Энни успевала повсюду, ее йоркширский акцент и щедрый грудной смех слышался то из одного, то из другого угла гостиной. Вечер, как всегда, удался на славу.

Фрэнси стояла у самых дверей, нервно зажав в руке бокал с шампанским, и вежливо улыбалась, когда Энни представляла ее входящим. В глубине души она уже сожалела, что согласилась прийти, до этого ей не приходилось бывать в таком избранном обществе, и она чувствовала себя словно выброшенная на берег рыба.

Марианна Вингейт сразу обратила на нее внимание, отметила, что они не знакомы, и тут же отправилась на поиски более ценной дичи. Но глаза Бака задержались на Фрэнси чуть дольше, чем того требовало простое приличие. Он подумал, что эта молодая женщина чрезвычайно красива, но выглядит странным образом обособленно и скованно себя ведет. Казалось, она воздвигла между собой и прочими гостями невидимую преграду, на которой начертано: «Держитесь от меня подальше, уважаемые господа». Ее воздушное шифоновое серое платье, изящное, но неброское, подчеркивало желание дамы остаться по возможности незамеченной, и в то же время скромная нитка первоклассного жемчуга, украшавшая ее шею, по молниеносному подсчету Бака, стоила целого состояния. Он направился к незнакомке и шутливым тоном произнес:

— Похоже на то, мадам, что вы только и ждете момента, чтобы улизнуть. Неужели вечер так уж плох?

Она озадаченно посмотрела на него:

— Нет, что вы. Наоборот, по-моему, все хорошо. Он слегка наклонил голову и представился:

— Меня зовут Бак Вингейт.

Она протянула руку. Ее прикосновение было столь мимолетным и легким, что он его едва ощутил.

— Франческа Хэррисон.

Настала очередь Бака прийти в изумление — да и было от чего.

— Я хорошо знаю вашего брата, — воскликнул он.

Фрэнси замерла, ее взгляд мгновенно сделался отстраненным, а губы сами собой сложились в тонкую горькую щель. Она промолчала.

— Мой отец был адвокатом вашего, — продолжал Бак, видя, однако, по ее реакции, что каждое сказанное им слово, отдаляет их друг от друга. — Я хотел только сказать, что это единственная причина нашего знакомства с Гарри. Просто моя фирма ведет дела Хэррисонов.

— Я вас понимаю, — ответила наконец Фрэнси ледяным тоном и кивнула в подтверждение своих слов.

— Мисс Хэррисон, — произнес Бак, удивляясь про себя, отчего он так старается загладить инцидент с этой странной женщиной, — ни ее брат, ни она, собственно, ничего для него не значили. — Дело в том, что я не выбирал вашего брата в качестве клиента, я его, так сказать, унаследовал от отца. Знаете ли, грехи наших родителей…

Он улыбнулся ей, стараясь вызвать ответную улыбку, и добился того, чего хотел. Она тоже вежливо улыбнулась и сказала:

— Не стоит извиняться, мистер Вингейт. В конце концов, не повезло вам, а не мне.

Бак кивнул и постарался переменить тему разговора, но, как профессиональный юрист, попытался тут же мысленно собрать воедино всю информацию, какая была ему известна о Франческе Хэррисон. Кажется, ее имя обычно связывали с любовником-китайцем и солидной корпорацией, которой они владели на паях? И еще. Несомненно, что именно сын Франчески Хэррисон погиб во время печально известного пожара в порту. Он решил, что у его новой знакомой отнюдь не безупречное прошлое, хотя ее внешность никоим образом не могла служить тому подтверждением.

— Что заставило вас прийти на вечер, который целиком посвящен политике, мисс Хэррисон? — спросил он.

— Энни Эйсгарт — моя старинная подруга. Ей захотелось познакомить меня со своими гостями.

— Что ж, это в ее стиле. Кто-то должен всегда хвалить ее знаменитые йоркширские пудинги.

Фрэнси засмеялась:

— Ее пудинги не нуждаются в моих похвалах. Они, без сомнения, самые вкусные по эту сторону Атлантики. Нет, с Энни нас связывает нечто более возвышенное.

— Я не сомневаюсь. Дело в том, что я знаю вашу подругу уже более десяти лет. Тем более удивительно, что мы не встречались с вами раньше.

— А вы не догадывались почему? — Фрэнси с лукавым удивлением вскинула на него глаза. — Ведь я одна из самых загадочных женщин в Сан-Франциско. Дочь известнейшего гражданина этого города, живущая во грехе со своим любовником-китайцем в доме на Ноб-Хилле, как раз напротив обожаемого всеми моего младшего брата. Обо мне, мистер Вингейт, судачат только за моей спиной, со мной же лично порядочные люди не разговаривают.

— Как дела, Бак? — К сенатору неслышно приблизилась Марианна и взяла его под руку. Тот быстро повернулся к жене.

— Познакомься, Марианна, — это мисс Хэррисон. Марианна кивнула.

— Неужели? — произнесла она холодно, не подавая руки. — Как поживаете, мисс Хэррисон? — Затем, не дожидаясь ответа, сказала, обращаясь к мужу: — Бак, думаю, нам пора уходить, а то мы можем опоздать на бал. — И Марианна Вингейт проследовала к выходу, не удостоив Фрэнси даже прощальным взглядом.

Сенатор сердито посмотрел вслед жене.

— Прошу вас извинить миссис Вингейт, — сказал он с горечью, — но иногда ее манеры значительно хуже, чем у нашей шестилетней дочери.

Фрэнси пожала плечами и, придав лицу равнодушное выражение, отвернулась.

— Пожалуйста, не обременяйте себя излишними извинениями, мистер Вингейт.

Бак смотрел ей вслед, когда Франческа грациозно шла через весь зал, чтобы присоединиться к Энни. Ее воздушное платье развевалось при ходьбе, подчеркивая изящные линии стройного тела, яркий свет электрических лампионов на мгновение волшебно отразился в волосах Франчески и блеснул на ее удивительных жемчугах. И тогда сенатор подумал, что в жизни не встречал более очаровательной женщины.

Фрэнси уже больше ничего не хотелось — как только представилась возможность, она подошла к Энни и, сославшись на головную боль, попрощалась.

Энни со скептической улыбкой на устах наблюдала за отъездом подруги. «По крайней мере, дебют в свете состоялся, — думала она про себя. — Лиха беда начало. Надеюсь, теперь ее образ жизни изменится».

Энни была чрезвычайно удивлена, когда на следующий день ей позвонил сенатор Вингейт и начал расспрашивать о Фрэнси.

Энни знала Бака уже довольно давно. Резиденция сенатора находилась в Сакраменто, но он предпочитал останавливаться в отеле «Эйсгарт» всякий раз, когда приезжал в Сан-Франциско, что обычно случалось несколько раз в год. Поначалу она отнеслась к нему настороженно, поскольку не слишком доверяла красивым и обаятельным мужчинам, — вечно жди от них какого-нибудь подвоха. Но Бак Вингейт не заигрывал с женщинами, хотя его жена и напоминала свежемороженую рыбу. В течение многих лет он занимался исключительно политикой, стал одним из самых молодых сенаторов в стране, и ему прочили большое будущее. С чего это ему пришло на ум звонить ей и интересоваться Фрэнси?

— Марианна уехала в Нью-Йорк, — объяснил он причину своего звонка, — а мне придется задержаться здесь еще на некоторое время, дела, знаете ли. Впереди долгий, скучный вечер, а поскольку вы единственная женщина в этом городе, кто относится ко мне по-доброму, то я подумал, почему бы нам с вами не пообедать вместе? Кстати, я приглашаю и вашу подругу, мисс Хэррисон, — несколько поспешно добавил Бак.

— Вы же знаете, мистер Вингейт, я — чрезвычайно занятая женщина, — ответила Энни, — но я постараюсь что-нибудь придумать.

Положив трубку и торопливо натянув пальто, она отправилась к Фрэнси. Когда та отворила дверь, Энни прямо с порога огорошила ее вопросом:

— Итак, что ты вчера такого сказала Баку Вингейту, что поразило его в самое сердце?

— Поразило в сердце? — переспросила Фрэнси и вспыхнула, как в былые времена, когда при ней упоминали имя Эдварда Стрэттона. — Должно быть, тебе показалось. Просто он сказал, что знаком с Гарри, и я после этого обошлась с ним не очень любезно. Затем он представил меня своей жене, и она, в свою очередь, нагрубила мне.

— Марианна Вингейт груба со всеми, кто не в состоянии принести ей хоть какую-нибудь пользу в практическом смысле, — без обиняков высказалась Энни. — Тем не менее, дорогая, груба она или нет — сейчас это не имеет значения. Бак Вингейт приглашает нас с тобой на обед — и жены с ним не будет. Думаю, что его не слишком огорчит, если и меня не будет тоже.

— Тогда ты можешь с чистой совестью сообщить господину Вингейту, что я не могу принять его приглашение. Ах, Энни, разве у меня мало забот и без мужа Марианны Вингейт?

— Возможно, ты и права, — согласилась Энни. — Просто мне захотелось тебе напомнить, что жизнь продолжается. Если Бак Вингейт заинтересовался тобой, то почему бы и другим мужчинам не предоставить такую возможность.

Но Фрэнси в ответ лишь покачала головой. Она была не слишком похожа на прочих женщин и знала это. Замужество и тихое семейное счастье не для нее. Тем не менее, возвращаясь к себе на ранчо, она всю дорогу вспоминала о Баке Вингейте.

Образ одинокой женщины в воздушном сером платье долгое время преследовал сенатора Вингейта. Он был занятой человек и не умел делать дела наполовину. Он целиком посвятил себя работе в Сенате и старательно избегал развлечений, которые ему постоянно старалась навязать Марианна — «для твоей же пользы, дорогой». Он рано вошел в мир политики и поначалу хранил верность идеалам юности, которые, правда, со временем стали тускнеть в силу разных обстоятельств. Тем не менее, он всегда оставался «человеком из народа, и живущим ради народа», как выразился о нем один журналист. Бак от души ненавидел приемы и вечера, которые устраивала Марианна, хотя, по необходимости, и принимал в них участие.

Дом Вингейтов на Кей-стрйт в Джорджтауне постоянно навещали дамы из общества, занимавшиеся благотворительностью, крупные бизнесмены, влиятельные политики. Для них Марианна придумала ставшие уже знаменитыми «интимные» обеды, проходившие при свечах. «Ты не поверишь, дорогой, — говорила она со смехом Баку, — но люди буквально посходили с ума — они в прямом смысле предлагают моим друзьям деньги, чтобы быть представленными нам и разжиться впоследствии приглашением на один из наших обедов. Разве это не чудо?»

Бак наблюдал за женой, сидящей во главе стола — полированного чуда из палисандрового дерева в георгианском стиле, накрытого белоснежной крахмальной скатертью и уставленного столовым серебром восемнадцатого века, фарфоровыми тарелками и хрустальными бокалами, и понимал, что она с самого рождения была предназначена для роли хозяйки светского салона. И Баку нравилось, как она справляется с этой ролью. Плохо другое — за обедом не было ни одного человека, которого он мог бы назвать своим другом. Неожиданно Бак почувствовал себя на удивление одиноким, и ему снова вспомнилась очаровательная женщина в воздушном жемчужно-сером платье.

— Слушай, давай пригласим как-нибудь в Бродлендз друзей. Скажем, на Рождество, — неожиданно для самого себя сказал Бак, когда гости ушли. Они сидели в спальне Марианны и устало следили за плавными движениями служанки, развешивающей наряды хозяйки. Марианна в нежно-розовом пеньюаре пристально разглядывала свое ухоженное лицо в туалетном зеркале и легкими движениями пальцев наносила на щеки вечерний крем. Услышав слова Бака, она оживилась. Единственное место под небом Америки, которое Марианна любила более всего на свете, — было подаренное дедушкой деревенское поместье, в котором прошло ее детство.

— Прекрасная идея, дорогой, — с энтузиазмом воскликнула она. — Что может быть лучше рождественского праздника на природе в компании друзей, да и дети будут рады. Завтра же я набросаю список приглашенных и дам задание экономке продумать все как следует.

— А может, нам следует просто-напросто встретить Рождество вдвоем и с детьми? В последнее время я так редко их вижу.

Марианна вздохнула.

— Это верно, дорогой, но в нашем крохотном домишке просто не хватает места для всех, поэтому я полагаю, что им куда удобнее находиться в своих пансионах под постоянным присмотром. Ведь мы с тобой всегда так заняты… — Она снова вздохнула и с наслаждением потянулась, закинув руки за голову. — Каждый вечер я чувствую себя уставшей, как собака, и не понимаю, откуда берутся силы, чтобы жить дальше.

Бак взглянул на жену и столкнулся с ее пустым, равнодушным взглядом, отразившимся в зеркале. «Что произошло с нашим браком?» — с грустью подумал он. Так случилось, что с самого начала их жизнь была подчинена единственной цели — любой ценой добиться того, чтобы Бак все выше и выше продвигался по служебной лестнице. При этом главным для Марианны было удовлетворение собственного тщеславия. Если бы не дети и не эта чертова карьера, он давно бы развелся с женой, но при нынешнем положении вещей он был слишком крепко к ней прикован.

— Доброй ночи, Марианна, — тихо сказал Бак и вышел, осторожно притворив за собой дверь.

Бак Вингейт чрезвычайно любил Нью-Йорк и предпраздничные рождественские дни. Ему доставляло большое удовольствие наблюдать за разряженными Санта-Клаусами, которые звонили в серебряные колокольчики, заманивая покупателей в большие магазины, и вдыхать запах жареных каштанов, доносившийся из небольших закусочных, обычно располагавшихся на оживленных уличных перекрестках. Морозный воздух бодрил сенатора, и он невольно возвращался памятью в добрый мир детства — к катанию на коньках по замерзшей поверхности пруда, к лихим спускам с ледяной горки на днище старого жестяного подноса. Добрый старый дом, который выстроил дедушка в Новой Англии! Там всегда было тепло и уютно, а как весело справляли там Рождество! Бак с грустной улыбкой рассматривал выставленные в витрине заводные игрушечные паровозики и веселых мохнатых зверушек из плюша, выстроившихся на полке за стеклом, и вспоминал, как в камине празднично гудело пламя, за окном падал белый пушистый снег, а загадочные подарки, принесенные Санта-Клаусом ночью, дожидались, чтобы их распаковали быстрые детские пальцы. Вспоминался веселый смех домочадцев и дразнящие ароматы, доносившиеся из приоткрытых дверей кухни. Баку вдруг до боли захотелось, чтобы детство повторилось и можно было начать жизнь сначала.

Фрэнси совершенно не рассчитывала встретить Бака Вингейта на улице рядом с витриной игрушечного магазина. Она остановилась на мгновение, раздумывая, окликнуть его или нет. Потом решила, что лучше не стоит, и уже собралась идти своей дорогой, когда Бак оглянулся и посмотрел на нее.

— Вы меня помните? — застенчиво спросила она. — Я — Франческа Хэррисон, мы познакомились с вами на приеме у Энни Эйсгарт в Сан-Франциско. — Она протянула ему руку и с улыбкой добавила: — Вы были похожи на маленького мальчика, во все глаза рассматривающего сокровища.

Сенатор смотрел на Фрэнси и думал, что этот подарок ему преподнесла сама судьба. Франческа казалась такой свежей и красивой в облегающем бежевом пальто из драпа с лисьим воротником, отчасти, скрывавшим ее разрумянившиеся от мороза щеки. И снова Бака поразили ее глаза — глубокие, небесно-голубые и блестящие. Он смущенно улыбнулся.

— Неужели это было так заметно? Я просто вспомнил, как мы в детстве встречали Рождество. — Он все еще держал ее руку в своей, ощущая тепло ее кожи сквозь замшевую перчатку. — Конечно, я вас помню, Франческа.

Бак не отважился произнести: «Как же я мог вас забыть?» — но его глаза говорили красноречивее слов.

— А что вы, собственно, делаете в Нью-Йорке, мисс Хэррисон? — спросил он, словно очнувшись и отпуская, наконец, руку Фрэнси.

Она ответила, что приехала в город по делам корпорации Лаи Цина и решила заодно сделать кое-какие покупки к Рождеству.

Он посмотрел на красиво упакованные свертки, которые она держала в руках, и пробормотал вполголоса:

— Похоже на то, что вы куда удачливее меня. Я так ничего и не выбрал в подарок Марианне — моей жене.

Фрэнси представила себе холодную и уверенную в себе Марианну.

— Может быть, какие-нибудь украшения? — неуверенно предположила она.

Бак отрицательно покачал головой и ухмыльнулся:

— Еще одна пара серег, и ее начнут принимать за разукрашенную рождественскую елку.

Фрэнси рассмеялась. Бак подумал, насколько улыбка и хорошее настроение красят женщину.

— Если бы я имела честь быть вашей женой, мистер Вингейт, — с лукавой улыбкой произнесла она, — то я бы попросила вас подарить мне одну вещь, которую я только что увидела в магазинчике, торгующем произведениями искусства, и сразу в нее влюбилась.

— А почему бы вам не показать ее мне? — предложил Вингейт, которому совершенно не хотелось расставаться с Франческой.

Фрэнси согласилась, и они, дружески болтая, двинулись по Пятой авеню, завернули за угол и сразу же наткнулись на маленький магазинчик. В витрине был выставлен портрет светловолосой девочки кисти Моризо. Ребенок смотрел на мир широко открытыми от удивления, не по-детски серьезными глазами. Фрэнси вздохнула.

— Мне кажется, — сказала она, — что художнику удалось запечатлеть на этой картине истинный образ детства.

Баку вспомнились его собственные мысли о детстве, буквально за полчаса до встречи с Фрэнси, посетившие его, и он не мог с ней не согласиться.

— Однако боюсь, это не совсем то, что в состоянии оценить Марианна. Куплю-ка я ей, пожалуй, нитку серого жемчуга.

Сенатор произнес эти слова и посмотрел вверх — в воздухе медленно кружились и плавно опускались на землю первые в этом году снежинки. Было только четыре часа, но небо уже потемнело по-ночному.

— По крайней мере, позвольте предложить вам чашку чая, — с волнением проговорил Бак, — ведь должен я хоть как-то отблагодарить вас за хлопоты.

Фрэнси сдвинула брови на переносице, размышляя.

— Мне, честно говоря, не хотелось бы задерживаться. У меня еще столько дел впереди…

Бак был готов спорить, что никаких спешных дел в четыре часа вечером в Сочельник у Фрэнси не было, да и быть не могло. Тогда он решил взять инициативу в свои руки и, крепко подхватив Фрэнси под локоток, с авторитетным видом произнес:

— Слово «нет» в качестве ответа рассматриваться не будет. Захваченной в плен Франческе ничего не оставалось, как подчиниться, и они поспешили через дорогу к призывно горящим огням у входа в новый отель «Шерри-Нидерланд».

Кафе в отеле было переполнено роскошно одетыми дамами и господами, отдыхавшими после похода по магазинам. Громкие голоса посетителей причудливо смешивались со звуками настраивавшего свои скрипки оркестра, звяканьем серебряных ложечек в фарфоровых чашках и возбужденными криками детей, которых мамы и папы угощали содовой водой и шоколадными пирожными.

Фрэнси с дрожью вспомнила Олли. Сочельник и Рождество после смерти сына стали для нее самыми нелюбимыми днями в году. Отчасти и по этой причине она оказалась сегодня в Нью-Йорке. Ей хотелось отвлечься от гнетущих воспоминаний, впрочем, это далеко не всегда получалось. Фрэнси с грустью подумала о том, что Олли был бы теперь молодым человеком и, возможно, пригласил бы ее на чай вместо Бака, сидевшего напротив.

— Мне кажется, вы тоже чувствуете себя одиноко в рождественские праздники, — услышала она голос Вингейта. Она подняла на него глаза, в глубине которых затаилась печаль, и Баку захотелось привлечь ее к себе и прошептать на ушко что-нибудь успокаивающее, что-нибудь вроде «все будет хорошо». Но, конечно же, он не мог себе этого позволить. Да и вряд ли такую женщину, как Фрэнси, можно утешить стандартной фразой. Разве может хоть что-нибудь утешить мать, потерявшую сына?

— Детям здесь так весело, — улыбнулась Фрэнси. — Вы только посмотрите с какой страстью они предаются праздничным излишествам.

— А каким же праздничным излишествам предадимся мы с вами? — весело откликнулся Бак. — Не хотите ли отведать сказочных шоколадных пирожных? Или вы предпочитаете мороженое с клубникой и сливками? А может быть, закажем по куску вишневого торта? Господи, ну что я говорю. Вдруг вы относитесь к тому типу женщин, которые всем лакомствам предпочитают бутерброд с огурцом?

Фрэнси засмеялась, щемящее чувство утраты постепенно отпускало ее.

— Уж если вы хотите знать правду, то больше всего я люблю хорошенько поджаренные тосты.

— Прекрасно, тогда закажем тосты. — Бак подозвал официанта и отдал соответствующую команду. — Вот видите, мисс Хэррисон, сколько полезной информации о вас я получил за такое короткое время! Я узнал, что вы приехали в Нью-Йорк по делам своей корпорации. Уж не собираетесь ли вы приобрести в собственность добрую часть Манхэттена? Еще я знаю, какой подарок вы бы хотели получить к Рождеству и что вы большой гурман, — берегитесь, а не то я постепенно выведаю все ваши секреты!

— У меня нет секретов, — серьезно сказала Фрэнси. — Моя жизнь открыта перед всеми.

Сенатор покачал головой:

— Боюсь, что это не так. Готов биться об заклад, что всего несколько человек на свете знают, какова Франческа Хэррисон на самом деле.

Фрэнси быстро взглянула на Бака. Его проницательность удивила и даже напугала ее. Незаметно для нее самой и против ее воли этот человек ухитрился чересчур глубоко заглянуть в ее душу. Она видела, как щурились от сдерживаемой улыбки его глаза — спокойные и умные, как слегка вились на висках темные волосы, уже тронутые сединой. Ведь предупреждала ее Энни, что Бак Вингейт слишком привлекателен, а для мужчины — это весьма опасное качество.

Когда официант принес серебряный чайник и истекающие разогретым маслом горячие тосты, Бак переменил тему разговора и заговорил о себе. Он рассказал Фрэнси, что с детства интересовался политической жизнью и борьбой партий в стране, а с тех пор как он вошел в Сенат от штата Калифорния, у него и вовсе не осталось времени, чтобы задумываться о чем-либо, кроме работы.

Он и детей теперь видит лишь от случая к случаю. Хотелось бы встретить рождественские праздники вместе с ними, но он опасается, что они будут относиться к нему как к малознакомому человеку.

— А где вы собираетесь встречать Рождество? — обратился он к Фрэнси, когда с тостами и чаем было покончено.

— Думаю, я проведу эти дни на ранчо вместе с Энни и Лаи Цином. — Внезапно их глаза встретились, и Фрэнси впервые в жизни почувствовала, что ей необходимо хоть как-то объяснить свои отношения с Мандарином. — Лаи Цин — мой друг, — добавила она.

— Завидую вашей дружбе, — просто сказал Бак.

Фрэнси не позволила ему проводить ее до отеля «Риц Тауэр», где она остановилась, и Вингейту пришлось во второй раз наблюдать, как она удаляется от него, протискиваясь сквозь толпы людей, заполнивших празднично разукрашенные улицы. Скоро она затерялась среда них, а Бак подумал, что, возможно, он еще более одинок, чем Франческа Хэррисон.

За несколько часов до Рождества на адрес миссис Хэррисон на Ноб-Хилле была доставлена красиво упакованная посылка. Фрэнси в нетерпении стала разворачивать сверток, как ребенок, рассерженно топая ногой, когда узел из красных лент, которыми был перевязан подарок, никак не хотел развязываться. Наконец она справилась с лентами и с бумагой. Внутри оказалась та самая картина, которой она совсем недавно восхищалась в Нью-Йорке. К посылке прилагалась карточка, на которой рукой Бака Вингейта было написано: «Эта вещица была предназначена только для вас с самого начала. В рождественскую ночь обещаю вспоминать о Франческе Хэррисон».

Фрэнси погладила кончиком пальцев резную деревянную раму. Затем отошла от картины на несколько шагов и снова посмотрела на нее. Портрет был удивительно хорош. Ей представилось, как Бак идет в магазин и покупает полюбившуюся ей вещь, а потом пишет записку и вкладывает ее в посылку. «Обещаю вспоминать о Франческе Хэррисон…» Задумчиво созерцая подарок, Фрэнси подумала, что Бак, пожалуй, слишком щедр, ему не стоило этого делать ради малознакомой женщины. Да и вряд ли он будет вспоминать о ней в рождественскую ночь, Сейчас он вместе с семьей и друзьями готовится к встрече Рождества в своем роскошном загородном доме, на расстоянии трех тысяч миль от Сан-Франциско, и ему наверняка не до нее.

Фрэнси вернулась в свою маленькую гостиную и, присев к столу, набросала ответную записку, в которой благодарила сенатора на столь неординарный и со вкусом подобранный подарок и обещала взамен передать от его имени ящики с игрушками и рождественские пожелания нескольким приютам, в которых живут дети-сироты. Она надеется, говорилось далее, что та радость, которую испытывают обездоленные дети в праздник Рождества, послужит достойной наградой сенатору Вингейту за его щедрое внимание к ее скромной особе.

Запечатав письмо и отправив слугу на почту, Фрэнси поставила подарок Бака на изящный столик рядом с изголовьем своей кровати. С тех пор портрет стал последней вещью, на которую она обращала свой взор, перед тем как заснуть.

Праздник Рождества в загородном имении Вингейтов — Бродлензе являлся событием вполне традиционным, но обставлялся не менее элегантно, чем знаменитые приемы Марианны. Холл украшала огромная елка, увешенная игрушками и настоящими шишками, завернутыми в золоченую бумагу. В ветвях укрывались многочисленные крохотные свечки из красного воска, а под елкой и в комнатах для гостей громоздились кучи всевозможных рождественских подарков. В каждой комнате также были затоплены небольшие индивидуальные камины. Марианна пригласила на праздник своего брата с женой и детьми, а также нескольких важных деятелей республиканской партии с женами. «Не могу тебе выразить то удовольствие, с которым они все приняли приглашение, — с радостной улыбкой говорила она мужу. — Тебе в голову пришла по-настоящему дельная мысль, дорогой».

Тем не менее, встреча Рождества в компании политиканов не совсем соответствовала представлению Бака о тихом семейном торжестве в окружении самых близких друзей. В рождественское утро он с мрачным видом принял подарок жены — дорогие, со вкусом выполненные запонки и прочие подобные безделушки. Дети весело хлопотали у коробок с игрушками. Бак опустил руку в карман и потрогал конверт с письмом от Фрэнси Хэррисон, которое он уже выучил наизусть. Бак подумал о детишках, которые получили подарки, отосланные Фрэнси, но от его имени, и улыбнулся. А потом представил себе Фрэнси Хэррисон, сидящую за праздничным столом в окружении друзей, и мысленно пожелал ей счастливого Рождества — то есть сделал то, что обещал Фрэнси в своем послании.

Глава 35

Штаб-квартира в Гонконге «Корпорации Лаи Цина» горделиво вознеслась в небо на высоту пятнадцати этажей. В начале строительства лучшие предсказатели будущего тщательно изучили место застройки и представили свои рекомендации. В результате белокаменное гранитное здание со множеством колонн расположилось несколько под углом по отношению к проезжей части улицы, точно так же как главный вход был несколько смещен по отношению к центру здания. Все это было сделано для того, чтобы добрые духи не покинули дом. Восемь широких мраморных ступеней — восемь, как известно, счастливое число — вели к массивным дверям, окрашенным красным лаком, которые охраняли два свирепых бронзовых льва. Великолепный холл был выложен разноцветными мраморными плитами и украшен малахитовыми колоннами, изысканными мозаиками, статуями и тонкой резьбой. Офис Лаи Цина располагался не на последнем этаже, а, наоборот, на первом, в стороне от великолепного холла. Таким образом, всякий желающий повидать владельца корпорации получал к нему легкий доступ. Да и сам офис был прост и аскетичен, как и старый, сгоревший в порту Сан-Франциско.

Увы, деревянные панели не покрывали стен, отштукатуренных и окрашенных в любимый Лаи Цином темно-сливовый цвет. Стол из тика заменили на стол из черного дерева, и в углу больше не стоял старомодный железный несгораемый шкаф. Вместо него в стену был вмурован сейф новейшей конструкции — просторный и надежный. Но зато, как и прежде, на столе в идеальном порядке располагались принадлежности для письма — европейской и китайской работы. В центре же стола, по обыкновению, лежала толстая папка с деловыми бумагами.

Прошло уже более десяти лет с тех пор, как Фрэнси была в последний раз в Гонконге. На этот раз она остановилась не в отеле, а на белой вилле Мандарина, из окон которой был виден залив Рипалс. Внутри дома, построенного в неоклассическом стиле, сохранилось традиционное китайское убранство: вышитые драконами ширмы, старинная мебель из черного дерева и целая коллекция предметов старины — образчики каллиграфии, фарфор и картины. Стараниями Фрэнси был воздвигнут дом на Ноб-Хилле в Сан-Франциско, здесь же находились владения Лаи Цина.

Мандарин сосредоточенно изучал за обедом лицо Фрэнси. Она уже пробыла в Гонконге неделю, и ему удалось ей все показать — великолепное здание штаб-квартиры корпорации и целую флотилию кораблей, не древних ржавых пароходов, купленных по дешевке, но новых скоростных судов, недавно сошедших со стапелей в Японии. Он также показал ей свою виллу и все собранные в ней сокровища, а потом несколько застенчиво произнес:

— Все, что ты здесь видишь, Фрэнси, по справедливости принадлежит тебе. Без тебя я остался бы навсегда ничтожеством, ничем.

Она в изумлении посмотрела на Мандарина.

— Мне кажется, что уж кому-кому, а тебе не следует говорить об этом.

Лаи Цин хранил молчание, пока слуги убирали со стола и вносили в гостиную чай в чудесных фарфоровых кувшинчиках.

— Завтра мы отправляемся в Шанхай, — наконец произнес он, — а затем поплывем дальше вверх по реке, пока не доберемся до моей родной деревни.

Фрэнси пришлось удивляться снова — за все время их знакомства Мандарин ни разу не предлагал ей совершить подобное путешествие. Лаи Цин продолжал:

— Я хочу показать тебе место, где я родился и где прошло мое детство, а также храм предков, посвященный моей матери Лилин. Я езжу туда дважды в год, чтобы напомнить себе о своем прошлом — мне не следует забывать, что роскошь, которая меня окружает нынче, явление временное. Я езжу туда, чтобы очистить сердце от суеты и освежить душу. — Он сделал паузу и добавил: — Мне чрезвычайно важно, чтобы ты поехала со мной.

Сказав это, Лаи Цин опустил глаза, словно изо всех сил старался что-то рассмотреть в кувшинчике с ароматным чаем. Озадаченная Фрэнси не могла скрыть своего удивления — видно, сегодня был какой-то особенный день. Ей еще не приходилось видеть Лаи Цина в таком состоянии. Казалось, он не мог избавиться от несвойственной ему неуверенности в себе.

— Разумеется, я поеду с тобой, — сказала Фрэнси. — Для меня большая честь, что ты решил мне показать родные места.

На следующее утро они отплыли в Шанхай, а прибыв туда, пересели на сверкающий белый пароходик, принадлежавший Лаи Цину, — назывался он «Мандарин». Пока они плыли по реке, Фрэнси почти не покидала палубу, громко восхищаясь открывающимися каждую минуту все новыми и новыми великолепными видами, но мандарин в течение всего путешествия хранил странное молчание.

В Нанкине Лаи Цин и Фрэнси сошли на берег, и Мандарин провел молодую женщину по улицам и переулкам, по которым они с сестрой когда-то вместе бежали, скрываясь от работорговца. Фрэнси явственно слышала скорбные нотки в его голосе, когда он говорил о Мей-Линг, и догадалась, что всякий раз, совершая паломничество к родным местам, Мандарин высаживался в Нанкине и бродил по улицам в надежде разыскать сестру, хотя в глубине души был уверен, что это бесполезно.

Великая река величаво несла свои воды. Временами взорам путешественников открывались крутые и высокие берега, и тогда их пароходик казался совсем крохотным, как ореховая скорлупа, временами же берег становился настолько плоским и ровным, что только по зарослям можно было определить, где кончается вода и начинается суша.

Когда они наконец стали подплывать к крохотной пристани, за которой скрывалась деревня Лаи Цина, он спустился в каюту и надел синие вышитые одежды и парадную шляпу с пуговицей из редкого белого жада, закрепленной на верхушке. Красивый белый пароход осторожно приблизился к причалу, и матросы высыпали на палубу, помогая вахтенным пришвартоваться.

На пристани тем временем начала собираться толпа. Затем с борта спустили сходни, и Лаи Цин вместе с Фрэнси сошли на берег. Люди на берегу стояли ошеломленные, молча наблюдая за странной иностранкой в варварском облачении, которая приехала вместе с их знаменитым земляком. Особенно их поразили ее светлые волосы и глаза, сверкавшие холодным синим огнем. Некоторые в страхе отворачивались от нее, потому что никогда до этого не видели белую женщину, некоторые падали ниц перед путешественниками, когда те проходили мимо и Лаи. Цин щедрой рукой раздавал монеты из висевшего у него на поясе кожаного кошелька. Наконец они вышли на тропинку и направились по ней к деревушке, в которой родился Мандарин.

По пути Лаи Цин указывал на некоторые места и предметы, известные Фрэнси до сих пор только по его рассказам. Так, он продемонстрировал ей знаменитый пруд, в котором разводили белых уток и который в этот день напоминал стальную пластину, отражая в своих водах серое пасмурное небо. Увидела она и бесконечные серо-зеленые рисовые поля и детей, работавших на них; место, куда принесли тело младшего брата Лаи Цина, маленького Йена, на растерзание собакам и птицам. И вот, наконец, в отдалении запылал яркими красками и позолотой храм Лилин, где ее душа и душа ее маленького сына наслаждались покоем и общением с душами предков.

От желтой глиняной стены, когда-то опоясывавшей деревню, остались только жалкие кучки камней и мусора, а многие домики наполовину разрушились и выглядели покинутыми. Один только дом старшего брата Лаи Цина на их фоне казался настоящим дворцом — на окнах красовалась натянутая на рамы по зимнему времени прочная рисовая бумага, а из трубы вилась узкая струйка дыма, вертикально уходившая в холодное неприветливое небо. Молодая жена старшего брата, издалека завидев знатных гостей, успела подмести двор и теперь стояла, застенчиво выглядывая из-за спины мужа, ожидавшего младшего брата в дверях — Лаи Цин после первой встречи больше ни разу не переступил порог их дома. Ее глаза расширились от удивления, когда она увидела, что рядом с Мандарином идет женщина с варварским обличьем, а старший брат пробурчал себе под нос: «Когда же, о боги, сын наложницы перестанет наносить ущерб славному имени Ки Чанг Фен? Он додумался до того, что притащил белую девку в дом своих родителей!» Впрочем, эта тирада, естественно, не предназначалась для ушей Лаи Цина — ведь лишь благодаря его деньгам они могли есть каждый день рис до отвала, да еще и наполнять флягу рисовой водкой, что старший брат делал, правда, несколько чаще, чем следовало.

Молодая жена старшего брата тем временем выбежала из-за мужниной спины и преклонила колени перед Мандарином и белой женщиной. Коснувшись земли лбом, она произнесла:

— Добро пожаловать, достопочтенный младший брат Ки Лаи Цин, добро пожаловать, достопочтенная гостья.

Мандарин по-доброму улыбнулся женщине и помог ей подняться с колен. Потом он вежливо поблагодарил жену старшего брата за теплые приветствия. Старший брат также низко кланялся Мандарину, стараясь при этом не смотреть на иностранку, но та странным образом притягивала его взор. Ему еще не приходилось видеть белой женщины, и он решил, что она — уродливейшее существо в мире, а ее голубые глаза, излучавшие непривычный свет летнего неба, могли принадлежать только дьяволу в человеческом облике. Судя же по светлым, почти белым волосам, ей можно было, на его взгляд, дать, по меньшей мере, сто лет.

— Добро пожаловать, младший брат, — проговорил хозяин дома, обращаясь исключительно к Лаи Цину и как бы не замечая Фрэнси. — Ты увидишь, что храм предков Лилин тщательно подметен и содержится в чистоте. К сожалению, позолоту местами сорвало из-за сильных зимних ветров, и мне пришлось потратить определенные средства, чтобы ее заменить. Каждую неделю моя жена ходит в храм твоих предков и в молитве отдает им дань уважения. Сходи, и ты увидишь все собственными глазами.

— Спасибо за сообщение, старший брат, — ответил Лаи Цин. Затем он повернулся к Фрэнси и сказал по-английски: — Это второй сын Ки Чанг Фена от первой жены. Другие уже давно разбрелись по городам в поисках работы, но этот — слишком ленив, да и пьет много. Его молодая жена — добрая женщина, и ей жилось бы гораздо лучше без него, но она — китаянка и, согласно традициям, будет подчиняться своему мужу и никогда не осмелится его бросить, хотя он бьет ее и относится к ней хуже, чем к любой служанке. Такова судьба женщины в Китае.

Фрэнси дружелюбно улыбнулась женщине, и та стыдливо юркнула за спину мужа. Лаи Цин протянул старшему брату небольшой кожаный кошелек, и тот опять принялся низко кланяться и благодарить, а хищное, выжидающее выражение на его лице сменилось масленой льстивой улыбкой.

Жители деревни давно уже собрались и тихо стояли в почтительном отдалении, наблюдая за встречей братьев, но стоило Мандарину и Фрэнси направиться к ним, как они стали отворачиваться и прятать лица, опасаясь, что женщина, которую привел с собой Мандарин, является самым настоящим дьяволом.

По дороге к храму Лаи Цин и Фрэнси повстречали кучку веселых ребятишек, которые, в отличие от взрослых, не испугались «белой дьяволицы», поскольку с ней вместе был Лаи Цин, а он всегда раздавал им монетки и маленькие подарки, доставая их из необъятных карманов широкого синего халата.

Так они добрались до храма Лилин, расположенного, на холме. Увидев его вблизи, Фрэнси едва не вскрикнула от восторга. Алые стены храма блестели, словно обитые атласом, — такой эффект достигался тем, что каждый слой краски после просушки полировали мелкой наждачной бумагой, затем наносили новый слой краски, на него — слой лака, и операция повторялась вновь. Декоративная сквозная резьба по дереву отличалась особенной изысканностью, а загнутые к небу острые законцовки крыши были окрашены в зеленый цвет. Изнутри стены храма украшали мраморные плиты с вырезанными на них иероглифами, обозначавшими имена Лилин и ее двух погибших детей. Иероглифы были покрыты толстым слоем позолоты, которую время от времени подновляли.

Лаи Цин зажег ароматические палочки и, вложив их в небольшие бронзовые держатели, многократно простерся ниц, а затем сказал, обращаясь к Фрэнси:

— Я привел тебя сюда, потому что не могу более жить, отягощая свое сознание грехами. Прошу тебя с терпением и вниманием выслушать мой рассказ. Я поведаю тебе о двух истинах, а после — предоставлю тебе право судить меня по своему усмотрению. — Он глубоко вздохнул и добавил: — Давай присядем в доме моей матери, и я поведаю тебе секреты своей души.

Фрэнси взглянула на мраморную плиту с отливающими золотом иероглифами — все, что осталось от Лилин и ее детей, — потом перевела взгляд на доброе лицо Мандарина и проговорила:

— Мой добрый друг, чтобы ни хранилось в твоей душе, знай, что ты можешь поделиться этим со мной. Не опасайся моего суда, поскольку кто я такая, чтобы судить других? И помни — нет ничего под небом, что могло бы разрушить нашу дружбу и ту любовь, которую я питаю к тебе.

— Посмотрим, — тихо сказал Мандарин.

Рассказ Лаи Цина оказался длинным, и, когда он закончил, в глазах Фрэнси стояли слезы. Ее сердце было переполнено сочувствием к другу. Она раскинула руки и приняла Лаи Цина в свои любящие объятия.

— Спасибо тебе, — прошептала она. — Все, что ты когда-либо совершил, имело своей целью одно только добро. Для меня большая честь иметь такого друга, как ты.

Они покинули храм и начали медленно спускаться вниз по крутой извилистой тропке. Так они и шли вместе — гордый темноволосый китаец в торжественных развевающихся одеждах и светловолосая женщина в простой широкой голубой юбке. Они вернулись к ожидавшему их белоснежному пароходу, который был готов в любой момент отправиться в плавание по маршруту, по которому много лет назад двинулись Лаи Цин и его сестра Мей-Линг, и который Мандарину, после его паломничества в храм предков Лилин с Фрэнси, уже не суждено было никогда повторить.

Глава 36

Фрэнси отплыла из Гонконга в Европу через неделю после путешествия на родину Лаи Цина: Она должна была встретиться в Париже с Энни, а затем они собирались вместе отправиться на поиски стоящей виноградной лозы для прививки своему калифорнийскому винограду. Британский корабль, на котором плыла Фрэнси, был переполнен семьями колониальных чиновников, возвращавшимися в Англию на время отпуска, суровыми пьющими мужчинами, работавшими на каучуковых плантациях в джунглях Малайи, и загорелыми плантаторами с Цейлона, которые занимались выращиванием чайного куста на этой благословенной земле. Кроме того, как обычно, на борту корабля находилась кучка иностранных дипломатов и бизнесменов.

Как тайпан одного из богатейших хонгов, Фрэнси восседала за одним столом с капитаном в окружении наиболее значительных по своему социальному положению пассажиров и вполне справлялась с ролью очень богатой и деловой женщины. Каждый вечер она появлялась в кают-компании одетая скромно, но очень дорого в один из своих парижских туалетов. Волосы она собирала в высокую прическу, куда вкалывала драгоценные булавки из жада, а на шею надевала нитку превосходного жемчуга. И как всегда, ей сопутствовал запах жасминовых духов. Она улыбалась людям, сидевшим с ней за одним столом, и охотно поддерживала беседу, если с ней заговаривали, но никогда не поощряла тех восхищенных взглядов, которыми ее одаривали мужчины, и не задерживалась после обеда ни на минуту. Стоило ей выйти из-за стола и направиться в свою каюту, как оставшиеся тут же начинали судачить о ней и ее богатстве. Впрочем, никто из джентльменов не позволял себе открыто выказывать Фрэнси знаки своего внимания — все знали, что Франческа Хэррисон является наложницей великого тайпана Мандарина Лаи Цина. Фрэнси догадывалась о содержании застольных бесед, но это ее совершенно не волновало — главное, чтобы попутчики не пытались нарушить ее покой.

Корабль тем временем пересек Индийский океан и ненадолго останавливался в Бомбее и Порт-Саиде по пути в Средиземное море. Настроение Фрэнси стало поправляться, как только она увидела заросшие соснами берега Южной Франция. Она пожалела, что у нее не хватит времени, чтобы провести недельку на чудесном курорте в Ницце, где ей предстояло сойти на берег. Но у нее был уже заказан номер в отеле «Риц» в Париже, а Париж во все времена являлся для Фрэнси землей обетованной, куда она стремилась с того самого момента, как начала изучать французский язык с гувернанткой.

Менеджер отеля лично проводил Фрэнси в ее номер, выходивший окнами на рю Карбон, — он был великолепно осведомлен о богатстве и высоком положении в обществе своей новой гостьи. В номере стояли вазы с алыми розами на высоких стеблях, хрустальные блюда со свежими фруктами и бутылка с охлажденным шампанским — дар отеля высокопоставленной посетительнице. Фрэнси тщательно обследовала комнаты, памятуя о наставлениях Энни, и лично убедилась, что пружинная кровать и белье великолепны, а ванная — безупречно чиста. Потом она наконец осознала, что не только номер в гостинице, но и весь Париж в ее полном распоряжении. Поэтому, не желая терять ни секунды, Фрэнси прихватила с собой путеводитель и отправилась исследовать чудеса, которые открывает перед благодарным путешественником столица Франции.

Бак ехал в американское посольство, направляясь прямо из Елисейского дворца, где он, как глава американской торговой миссии, только что имел важную беседу с президентом Французской республики. Бак находился уже три дня в любимом им городе, но ему так и не удалось выкроить ни одной свободной минуты, чтобы насладиться общением с Парижем. Багаж уже был упакован, и через час ему следовало быть на вокзале и отправиться в Шербур, а там пересесть на трансконтинентальный лайнер «Нормандия», который отплывал в Нью-Йорк вечером того же дня.

Бак с волнением смотрел на парижские улицы, буквально припав к оконному стеклу роскошного лимузина. В последний раз он был в Париже вместе с Марианной, но ее интересовали только светские рауты и встречи с крупными политическими деятелями. Баку же хотелось просто побродить по городу, постоять на каждом из великолепных мостов, переброшенных через Сену, медленно вбирая в себя прелесть Парижа. Он мечтал посидеть на лавочке в парке среди каштанов, прогуляться по знаменитым бульварам и насладиться сокровищами Лувра. Он хотел не спеша попивать красное вино в одном из многочисленных ресторанчиков, наблюдая за праздно гуляющими нарядными французами и в особенности, конечно, француженками. И, черт возьми, почему бы и в самом деле все это не осуществить!

В посольстве Бак, неожиданно для себя самого, быстро отменил намеченный рейс в Нью-Йорк, попрощался с послом, вернул багаж в отель «Крильон», из которого уже выписался, и, выйдя за чугунную ограду, окружавшую посольство, неторопливо направился через пляс Де-Ля-Конкорд. Присев за столик в уличном кафе и заказав рюмку «перно», он решил наслаждаться свободой. Он был один и впервые за долгое время мог распоряжаться временем по своему усмотрению. Бак скользнул взглядом по даме, сидевшей за столиком справа от него, и вдруг его сердце екнуло. Она сидела спиной к нему и с глубоким вниманием изучала путеводитель, чуть ли не зарывшись в него лицом, но он узнал бы ее где и когда угодно. Прошел почти год с тех пор, как они с Фрэнси пили вместе чай в Нью-Йорке, а он все еще носил в бумажнике письмецо, которое она прислала ему с благодарностью за подаренную картину. За этот год он побывал в Сан-Франциско несколько раз — чаще, чем это было нужно для дела, — в надежде повстречать Франческу, но Энни Эйсгарт хранила молчание, подобно сфинксу, когда Бак расспрашивал ее о Фрэнси, или отвечала, что та уехала к себе на ранчо. И вот теперь, за шесть тысяч миль от Америки, в Париже, судьба вновь посылает ему встречу с этой женщиной.

Фрэнси, как всегда, выглядела великолепно, и ей очень шел Сиреневый шерстяной жакет, обшитый черным кантом. Короткая юбка открывала стройные ноги, затянутые в черный капрон, а светлые волосы были завязаны на затылке черным шелковым бантом.

Почувствовав, что на нее смотрят, Фрэнси обернулась и увидела Бака.

— Господи, — только и могла сказать она и в смущении уронила путеводитель на землю. — Бак Вингейт. Вот это сюрприз.

Она прикусила губу и раскраснелась, как маленькая. Чтобы скрыть свое замешательство, она наклонилась за книгой, но Бак опередил ее и, передавая путеводитель, задержал ее руку в своей и поднес к губам, чтобы поцеловать, как это принято у французов.

— Тоже не могу себе представить большего сюрприза, — произнес Бак, улыбаясь и глядя ей прямо в глаза. — Вам сейчас не дашь и двадцати, и вы выглядите здесь даже лучше, чем в Нью-Йорке.

Фрэнси от души рассмеялась:

— Тут носится в воздухе нечто особенное, что позволяет женщине вновь почувствовать себя девятнадцатилетней. Это или Париж, или, в крайнем случае, «перно». Но что, собственно, здесь делаете вы?

— Да так, приехал по делам. — Он усмехнулся. — В сущности, я ведь сжульничал. Но идее сейчас я должен был находиться на борту «Нормандии», плывущей в Нью-Йорк, но внезапно мне пришло в голову все изменить, словно по мановению волшебной палочки. Я пробыл в Париже три дня и не успел даже забежать ни в одно из своих любимых бистро. Поэтому я решил отложить отплытие, вновь вселился в «Крильон» и, наконец, встретил вас. Вот и скажите мне теперь, Франческа Хэррисон, что это, если не судьба?

Пока Бак говорил, Фрэнси заметила, глядя на него, что, когда он улыбается, в уголках его глаз собираются крохотные морщинки. Еще она заметила, что седины у него на висках прибавилось, но он по-прежнему энергичен, строен и удивительно привлекателен. Она улыбнулась и сказала:

— Что ж, если это судьба, то почему она сводит нас исключительно на уличных перекрестках?

— Ну, это только потому, что встретить вас в каком-нибудь другом месте просто невозможно. Я, признаться, пытался, но Энни Эйсгарт сделала все, чтобы этого не допустить.

Фрэнси почувствовала, как при этих словах у нее радостно забилось сердце. Между ними с самой первой встречи образовалось своего рода взаимное притяжение. Она знала, что самым разумным было бы распрощаться с Баком и не видеться с ним больше, но с тех пор, как они расстались с Эдвардом, ее ни к кому не тянуло так властно, как к Вингейту. Кроме того, она была в Париже совершенно одна, а ведь этот город — самый прекрасный и романтичный на свете.

Она задорно взглянула на Бака и произнесла конспиративным шепотом:

— До приезда Энни осталось еще четыре дня, — и оба рассмеялись.

— Может быть, дама нуждается в гиде? — шутливо осведомился Бак. — Я к вашим услугам. Мы можем начать осмотр достопримечательностей прямо сейчас.

Он подхватил ее под руку, и Фрэнси больше не сопротивлялась — она почувствовала себя маленькой девочкой, которой ничего не остается, кроме как последовать за более старшим и опытным. Она позволила Баку усадить себя в такси, и они отправились в Лувр, а потом в собор Парижской Богоматери, где слушали хоровое пение в сопровождении органа, а мягкий свет струился внутрь через высокие готические окна и чудесные витражи на стеклах. Они бродили по лавочкам букинистов, жавшихся на набережной Сены, и лишь изредка останавливались, чтобы немного передохнуть и выпить густой крепкий кофе, который подавали в маленьких чашечках из толстого белого фаянса. Когда же он спросил у нее, где бы она хотела пообедать, то Фрэнси, уже ни в чем не сомневаясь, радостно выпалила: «У „Максима“», на что он ответил: «У „Максима“ так у „Максима“. Решено».

Сомнения пришли позже, когда она стояла у раскрытого гардероба и обдумывала, какое платье надеть по такому знаменательному случаю. Она вынимала их одно за другим и, глядя в зеркало, прикладывала к себе, а затем отшвыривала прочь на кровать. Наконец она остановилась на платье из крепдешина цвета морской волны, доходившем ей до щиколоток и свободно струившемся вокруг тела, с длинными узкими рукавами и глубоким прямоугольным вырезом на груди. По углам выреза она вколола две алмазные булавки в форме листиков, а прическу, по обыкновению, украсила гребнями из драгоценного жада. Потом, немного подумав, вынула гребни и распустила волосы. Нет, лучше она просто зачешет их назад и перетянет сзади бантом — как было днем, когда они с Баком встретились. Бросив на себя последний, так сказать, завершающий взгляд в зеркало, Фрэнси решила, что она довольна собой.

Тем не менее, она подумала, что будет неплохо заставить Бака подождать минут десять, и некоторое время прогуливалась по своему просторному номеру, поглядывая на часы, — пусть сенатор не думает, что ей не терпится броситься к нему на шею. Выждав, таким образом, четверть часа, она спустилась в холл, где была назначена встреча. Бак действительно уже ждал Фрэнси, и она, направляясь к нему, снова подумала, что Бак, несомненно, самый красивый мужчина из всех, кого она когда-либо встречала. Сенатор, в свою очередь, встретил ее столь выразительным взглядом, что Фрэнси почувствовала себя тоже самой привлекательной женщиной в мире.

Метрдотель в ресторане «Максим» узнавал влюбленные парочки с первого взгляда, поэтому, увидев Фрэнси и Бака, он сразу же повел их к столику, расположенному в уютной нише, откуда можно было видеть все происходящее вокруг, не опасаясь при этом проявлений излишнего любопытства по отношению к себе. Как только они устроились, метрдотель незамедлительно предложил им шампанского.

Довольная и счастливая Фрэнси с любопытством разглядывала знаменитый ресторан. Если бы не Бак, ей пришлось бы обедать в одиночестве у себя в гостинице.

— Я до сих пор не могу поверить, что мы встретились именно в Париже, а теперь вместе находимся здесь, у «Максима», — воскликнула Фрэнси, не в силах справиться с переполнявшими ее эмоциями. Бак встретил взгляд ее сияющих глаз и тихо, но отчетливо произнес:

— Я тоже, мисс Хэррисон.

И в то же мгновение между ними, из глаз в глаза, пробежала вольтова дуга страсти, настолько отчетливая, что оба отвели взгляд.

Первый тост они подняли за Париж, а затем отведали крошечных белонских устриц, поданных на серебряном блюде и обложенных мелконаколотым льдом. Бак рассказал Фрэнси о своей торговой миссии, а она — о путешествии в Гонконг, сохранив, правда, про себя тайны Мандарина, да и свои собственные. Зато они попробовали мусс из белого шоколада, причем у Фрэнси даже глаза округлились от удовольствия, так что Бак не выдержал и рассмеялся. Фрэнси чувствовала, что превращается в раскованную и легкомысленную особу, и все благодаря шампанскому. Она старалась и не могла припомнить, когда вела себя подобным образом, и то и дело смеялась. Такой она не была даже с Эдвардом.

Фрэнси обвела взглядом переполненный зал ресторана. В нем не было ни единого человека, который мог бы ее узнать. И тогда она обратилась к Баку с ехидным вопросом, иронически выгнув бровь:

— Интересно, что сказали бы люди, если бы вдруг узнали, что сенатор от штата Калифорния обедает у «Максима» с печально знаменитой Франческой Хэррисон.

Бак протянул через стол руку и нежно сжал запястье Фрэнси:

— Они бы сказали, что мне очень повезло.

— А что сказала бы Марианна?

Бак задумался, а потом ответил серьезно и решительно:

— Мы с Марианной не любим друг друга, и я сомневаюсь, что вообще когда-нибудь любили. Я уже неоднократно подумывал о разводе. И знаете что? В последний раз эта мысль пришла мне в голову в рождественское утро. Помните? Я ведь обещал, что буду вспоминать вас. — Фрэнси утвердительно кивнула, а Бак продолжал: — Да, именно в рождественское утро. На первый взгляд на нашем празднике присутствовали все атрибуты Рождества — украшенная елка, огонь в камине, многочисленные подарки, от души веселившиеся дети и наши с Марианной так называемые друзья. Но, как и в нашей семейной жизни, в этом празднике, кроме дорогого фасада, ничего не было, а главное — в нем не было души. Бесконечно любимое мной в детстве Рождество превратилось в очередную показуху, и мне захотелось оказаться как можно дальше от этого домашнего спектакля. — Голубые глаза Фрэнси встретились с его глазами, и он произнес нежно и с оттенком грусти: — Мне захотелось оказаться рядом с вами. Фрэнси молча слушала Бака, и тогда он вынул из кармана бумажник и достал ее письмо. Лист истрепался по краям и линиям сгиба, но не узнать его было невозможно. Бак протянул ей письмо.

— Помните это? Ваше письмо теперь всегда со мной — с того самого дня, как я его получил. И поверьте, я не раз задавался вопросом: отчего я ношу его с собой? Но только сейчас, мне кажется, я нашел ответ.

Он положил потрепанный листок на стол между ними и тихо сказал:

— Фрэнси Хэррисон, возможно, мои слова покажутся вам бредом, но должен вам сообщить, что я, по-видимому, в вас влюблен.

Их глаза снова встретились. Фрэнси ощутила в душе одновременно и спокойствие, и сильнейшую радость, буквально захлестнувшую ее. Могла ли она подумать, повстречав Бака в Нью-Йорке, что когда-нибудь наступит этот чудесный день. Однако жизнь научила Фрэнси во всем сомневаться, и она, не отрывая от Бака глаз, недоверчиво покачала головой:

— Но разве такое возможно? Мы ведь едва знакомы.

— Время не имеет к любви ни малейшего отношения.

— Ну, тогда, возможно, волшебство Парижа…

— Я мог бы сказать вам то же самое и в Детройте, — возразил Бак и поцеловал ее руку.

— Но как же распознать, что это действительно любовь? Он снова поцеловал ее пальцы, и Фрэнси ощутила, как по ее спине сверху вниз пробежали крохотные искорки возбуждения.

— Судьбе не задают вопросов, а берут с благодарностью то, что она предлагает.

Она испуганно взглянула на него и пробормотала:

— Мне пора уходить…

Вингейт подозвал официанта и попросил счет. Потом они вышли из ресторана, погруженные в свои переживания и не замечая устремленных на них любопытных взглядов.

Фрэнси хранила молчание и в такси. Она была растеряна — в своей жизни она знала только двух мужчин, но было ли то чувство, которое она испытывала по отношению к ним, любовью?.. «Судьбе не задают вопросов…» — сказал Бак, и когда они подошли к позолоченной клетке лифта, Фрэнси решилась.

— Как вы думаете, что скажут окружающие, если я приглашу сенатора к себе в номер выпить кофе?

Он счастливо улыбнулся и притянул ее к себе.

— Пусть говорят все, что им заблагорассудится.

Лампы, затененные шелковыми абажурами, по-прежнему горели, а бутылка шампанского дожидалась своего часа в серебряном ведерке со льдом. Бак открыл шампанское и разлил его по бокалам, затем поднял свой и сказал:

— У меня есть новый тост, Фрэнси, — за любовь!

Она выпила свой бокал до дна, затем поставила его на стол, взяла Бака за руку и повела в спальню. Тяжелые вышитые шторы были задернуты, и мягкий свет позолотил лицо Фрэнси.

— Я не знаю, что делать, — беспомощно прошептала она.

— А тебе ничего и не надо знать, — так же тихо сказал Бак и заключил ее в объятия.

Ему показалось, что раздевать Фрэнси — то же самое, что открывать суть цветка, отгибая лепесток за лепестком. Он снимал с нее один шелковый покров за другим, пока она, наконец, не предстала перед ним обнаженной, тронув его сердце своей стыдливостью и красотой. Бак нежно прижал ее к себе и стал гладить бархатистую кожу, чувствуя, как она, подобно цветку, раскрывается для его объятий. Ему нравилось ощущать теплую наготу ее тела, а потом, после нежных и страстных ласк, он медленно вошел в нее и столь же медленно и нежно проделал весь путь до обжигающего пронзительного конца.

— Не могу себе представить, что мне придется уехать от тебя именно в тот момент, когда я тебя обрел, — сказал он ей тихо, когда восторги любви сменились приятной, обволакивающей усталостью. — Мне кажется, что именно тебя я искал всю мою жизнь, — он взял ее лицо в руки и долго в него всматривался. — Пожалуйста, не пропадай больше никогда.

— Тс-с, — Фрэнси прижала указательный палец к губам, — так говорить нельзя. — Она выбралась из его объятий и села на постели, отбросив рукой волосы со лба. — Давай хоть некоторое время постараемся ни о чем не думать, а будем наслаждаться тем, что есть.

Она продолжала сидеть, обхватив руками колени, а ее прекрасные золотистые волосы струились по плечам и груди. Бак смотрел на нее во все глаза и думал, как мало в ней самоуверенности и самолюбования, столь свойственных Марианне, — казалось, Фрэнси даже не подозревает о своей красоте, она была естественна с головы до пят.

— Как скажешь, — произнес он, вновь обнимая ее, — кроме тебя, мне никто не нужен.

В его руках она чувствовала себя любимой и защищенной от мира, хотя знала, что долго это не продлится и, следуя логике, этого ни в коем случае не следовало допускать. Но ей было так хорошо, что не хотелось двигаться — ни выбираться из кольца его рук, ни вылезать из кровати, а уж тем более — уезжать из Парижа… Холодная и суровая реальность была позабыта на время, загнана в глубины подсознания. Пусть счастье окажется мимолетным, но пусть все же оно осенит ее своим крылом.

— Это сейчас, Бак, — прошептала она, лучась от нежности к нему. — На каких-нибудь три дня.

— Навсегда, — уверенно пообещал он, покрывая ее лицо поцелуями. — Я тебя больше от себя не отпущу.

И они снова предались любви, и Фрэнси подумала, изнемогая от наслаждения, что, может быть, хотя бы отчасти, его слова окажутся правдой.

Они не могли друг от друга оторваться. Вингейт выписался из «Крильона» и снял номер в отеле «Риц» на том же этаже, где жила Фрэнси. Таким образом, комната Фрэнси и ее роскошная постель превратилась в центр их маленькой вселенной. Время от времени они покидали свое убежище и вырывались на простор парижских улиц. Они сидели в кафе на левом берегу Сены, бродили по лабиринту узеньких улочек старого города, спорили о достоинствах той или иной картины в художественных галереях и обедали в крохотных уютных бистро, где хозяин являлся поваром, а его жена — официанткой и где никому не было до них никакого дела. Они могли сколь угодно долго сидеть, прижавшись друг к другу и сцепив под столом руки, перед графином красного вина и не думать о будущем.

В эти длинные вечера она рассказала Баку о своей жизни, не утаив ничего, и ждала от него осуждения или оправдания. Но он только посмотрел на нее с любовью и сказал:

— Бедняжка Фрэнси, тебе пришлось столько пережить, но именно тяжесть пережитого сделала тебя сильной. Надеюсь, что в будущем тебя не ждут новые тяжелые испытания.

В последнюю ночь, которую они провели вдвоем, Бак наблюдал, как Фрэнси расчесывала волосы. Они блестели, словно дорогой атлас, и он, любовно поглаживая золотистые пряди, попросил:

— Обещай мне, что никогда не обрежешь их. Они похожи на струящийся золотой дождь.

Сапфировые глаза Фрэнси затуманились, и она, печально взглянув на Бака, промолвила:

— Я обещаю.

Бак должен был уехать в шесть утра, чтобы успеть на шербурский поезд. Но и он, и Фрэнси знали, что отъезд Бака — это больше, чем просто возвращение на родину, — это возвращение к действительности. Они провели ночь без сна, не выпуская друг друга из объятий, боясь потерять хотя бы мгновение из отпущенного им ничтожного отрезка времени. И хотя пока они были еще вместе, расставание уже распростерло над ними свои печальные мягкие крылья, и Фрэнси обреченно подумала, что это, должно быть, навсегда.

— Я не могу покинуть тебя, — без конца повторял Бак. — Разве ты не понимаешь, Фрэнси? Моя жизнь с Марианной насквозь лжива — ей наплевать на меня, а мне — на нее. У меня не было ничего подобного с другими женщинами. До сих пор я просто не знал, что такое счастье. Пожалуйста, скажи, что ты останешься со мной. Я получу развод, и мы поженимся — только скажи мне «да». Мы купим дом в Вашингтоне, и я буду заботиться о тебе и любить тебя до конца своих дней.

Все ее существо стремилось навстречу ему. Ей так хотелось верить во все, что он говорил. Она была уже готова представить себе всю прелесть их совместной жизни. Если и в самом деле его брак с Марианной давно исчерпал себя, то почему она не может надеяться?.. Но она вдруг вспомнила, что Бак был крупной величиной в мире политики — он был человеком, который стремился занять самый высокий пост в стране, и развод мог погубить его карьеру. Тем более что ее все считали женщиной с предосудительным прошлым.

Она попыталась закрыть его рот поцелуями и не слушать, что он говорит, а сама про себя считала последние минуты перед расставанием. И вот время отъезда неумолимо приблизилось. Фрэнси лежала обнаженная на кровати и наблюдала, как он собирает вещи. Ей хотелось только одного — не разрыдаться в самый последний момент, да еще она внушала себе, что должна не ругать судьбу, а, наоборот, быть ей благодарной за испытанное — пусть и краткое — счастье.

Вещи Бака уже снесли в холл, и Фрэнси слышала через неплотно закрытую дверь, как он что-то говорил в коридоре носильщику. Потом послышались шаги, и он снова появился в дверях. Он был таким же, как в первый день их знакомства, — красивым, хорошо одетым, уверенным в себе — человеком с большим будущим. У Фрэнси на глаза навернулись слезы.

Она приподнялась на постели и встала на колени среди разбросанных простыней, прикрывая наготу одной из них. Она ждала прощания, — и вот он шагнул к ней и, обмотав руки ее золотистыми волосами, словно цепями, которые приковывали его к ней все это время в Париже, приблизил ее лицо к своему.

— Не думай, что это конец, Фрэнси, — пообещал он, пронизывая ее взглядом. Потом, отпустив ее и повернувшись на каблуках, быстро вышел из комнаты.

Энни с подозрением разглядывала подругу. На щеках Фрэнси — обычно бледных — играл лихорадочный румянец, да и вся ее нынешняя нервическая манера разительно отличалась от привычной — спокойной и несколько отрешенной. Она буквально замучила Энни походами по дорогим парикмахерским и модным магазинам. На этот раз они сидели в ателье мод мадам Вийон и смотрели на манекенщиц, демонстрировавших новейшие модели года. Впрочем, ничего, подходящего для полненькой Энни подобрать не удалось. Мадам Вийон была знаменита своими изысканными нарядами из тончайшего, прилегающего к телу крепдешина и сверкающего атласа, которые изумительно выглядели на высоких и стройных женщинах, подобных Фрэнси. Энни только головой качала от удивления, глядя, как ее подруга один за другим покупала приглянувшиеся ей наряды всевозможных фасонов и расцветок.

— Где ты, скажи на милость, собираешься все это носить, а главное, когда? — вопрошала она подругу. — Ты раз в несколько лет ездишь в Гонконг, а когда возвращаешься в Сан-Франциско, то работаешь как проклятая в одной из своих благотворительных организаций или сидишь взаперти на ранчо. Вот, к примеру, это лиловое шелковое платье ты наденешь, чтобы копаться в земле на твоих обожаемых виноградниках?

Фрэнси пожала плечами и одарила подругу одной из своих самых ослепительных улыбок.

— Трудно сказать, — проговорила она, — но они такие красивые.

Фрэнси, конечно же, лукавила. Она-то прекрасно знала, что покупает все это ради Бака. Она уже не могла думать о себе, не связывая свою судьбу с судьбой Бака. Каждый день она получала от него телеграммы, удивительно однообразные по содержанию: «Я люблю тебя». Время от времени ее посещала тревожная мысль, что это — игра с огнем, но была уверена, что, если Бак за ней вернется, она отправится за ним хоть на край света.

— Надеюсь, ты не завела здесь интрижку, пока я спешила к тебе навстречу? — с подозрением глядя на Фрэнси, продолжала допытываться королева гостиничного бизнеса. Фрэнси вспыхнула, а Энни залилась довольным смехом: — Ну вот, я верно угадала. Что же ты ничего не рассказываешь о нем?

Фрэнси прикусила губу и в смущении стала вертеть колечко на пальце.

— Я не могу, — выдавила она наконец из себя.

— Это значит, что он, по-видимому, женат, — вздохнула Энни. — О Господи, Фрэнси, в какую же переделку ты попала на этот раз?

— Энни, его зовут Бак Вингейт, — вырвалось у Фрэнси. — Это было подобно волшебству. Я хочу сказать, что любовь — волшебное чувство, разве нет? У нас все произошло совсем не так, как было с Эдвардом. Тогда я влюблялась в него постепенно, как бы не торопясь. Но с Баком все иначе — я уверена, что действительно люблю его, Энни.

Последние слова она почти выкрикнула, — и все присутствующие на показе мод в ателье мадам Вийон, включая и манекенщиц, словно по команде повернули головы и посмотрели на нее: слово «любовь» люди понимают на любом языке. Фрэнси опомнилась и, понизив голос до шепота, рассказала Энни о своем молниеносном романе.

— И ты позволила ему уехать? — спросила удивленная Энни.

— И я позволила ему уехать, — повторила Фрэнси, растерянно глядя на подругу.

— Тогда к чему эти новые туалеты? Ты надеешься, что он вернется…

— Пожалуй, да… вернее, нет… О Господи, Энни, я ничего еще не знаю. Если он вдруг вернется… что мне тогда делать?

Их беседу прервала помощница мадам Вийон, которая принесла Фрэнси чек на подпись. После этого подруги вышли из салона и медленно двинулись по улице.

— Бак в тебя влюбился, как только познакомился с тобой у меня на приеме, — сказала Энни. — Я знала об этом с самого начала. Но ведь ты понимаешь, что все в мире против нас. И не только Марианна, знаешь ли. Я говорю о его политической карьере. Надеюсь, ты отдаешь себе отчет, что ему придется с ней распрощаться, если он на тебе женится?

Фрэнси опустила голову. Она надеялась, что Энни пощадит ее и не станет открыто говорить об этих щекотливых обстоятельствах.

— Я знаю об этом, — печально проговорила Фрэнси. — Именно поэтому я позволила ему уехать. Но что делать, Энни, если он за мной вернется?

Энни сочувственно посмотрела на подругу:

— Давай подождем, дорогая, и все выяснится само собой, хорошо?

Следующие несколько дней они провели, путешествуя по парижским гостиницам разного уровня, и Энни решила, что в обслуживании постояльцев и гостей французы, безусловно, выработали свой неповторимый стиль и конкурировать с ними вряд ли удастся. Потом подруги сели на поезд и отправились в Бордо, а там посетили не менее десятка мест и местечек, где выращивали виноград и производили высококачественное вино. Фрэнси купила несколько подходящих сортов виноградной лозы для своего ранчо, но, даже занимаясь делами, она не могла избавиться от воспоминаний и невольно поторапливала Энни поскорее отправиться в Шербур, чтобы отплыть на родину. Таким образом, они вернулись в Нью-Йорк на неделю раньше, чем было запланировано.

В Сан-Франциско Фрэнси развесила все французские платья на вешалки и села ждать звонка от Бака. Прошла неделя, затем другая, но сенатор Вингейт явно не торопился объявляться. Фрэнси уверяла себя, что ей первой звонить не следует, и она не звонила. Когда же минуло три недели, она сказала себе, что между ней и Баком все кончено, и с болью в сердце уехала на ранчо.

Там было ветрено и холодно, но небо оставалось по-весеннему ярким. Фрэнси надевала бриджи для верховой езды и фланелевую ковбойку и завязывала узлом на груди рукава старого шерстяного свитера. Она регулярно седлала Аппалузу — свою любимую лошадку — и мчалась по холмам, так что только ветер свистел у нее в ушах. Она загоняла Аппалузу, но ей никак не удавалось загнать душевную боль и вновь овладевшее ею чувство одиночества.

Однажды медленным шагом она возвращалась на ранчо верхом на усталой лошади, думая, как всегда, о том, что лучше бы ей было никогда не встречаться с Баком Вингейтом, как вдруг, въехав во двор, обнаружила его самого.

В одно мгновение Фрэнси соскользнула с седла прямо в его объятия.

— Тебе не нужно было приезжать сюда, — сдавленным шепотом проговорила она, изо всех сил прижимаясь лицом к его плечу.

— Ты не права, — ласково ответил он, вглядываясь в любимое лицо. — Здесь и только здесь мое место. Ты же не прогонишь меня, правда?

Она отрицательно покачала головой.

— Я просто не в силах. Но я никогда не смогу отобрать тебя у жены и у твоей карьеры. Просто я всегда буду ждать тебя.

Вновь испытывая невероятное счастье в его сильных руках, она в который раз подумала, что плохо усвоила уроки Мандарина, и, видимо, навсегда останется слабой женщиной, когда дело касается любви.

Глава 37

1930

Марианна Вингейт была чрезвычайно занятой женщиной, испорченной деньгами и вниманием окружающих до мозга костей. Но хотя она смотрела на жизнь весьма своеобразно и относилась к людям свысока, дурой она не была. Она догадалась, что у Бака завелась женщина на стороне, но поначалу хранила молчание в надежде, что любовница быстро надоест мужу, как это почти всегда бывает. В сущности, беспокоиться было не о чем — она прекрасно знала, что мужчины время от времени нуждаются во внимании подобных особ, с которыми расплачиваются за оказанные услуги не слишком дорогими подарками или чаще всего просто наличными. Она ничуть не сомневалась, что ни один мужчина, принадлежавший к высшему обществу, никогда не женится на подобной женщине. Таким образом, Марианна ни в коем случае не считала, что ее позиции как законной жены хоть в малейшей степени подорваны. Но проходил месяц за месяцем, отлучки мужа становились все более частыми, а дверь, разделявшая их спальни, оставалась запертой с его стороны. И вот тогда Марианной овладел страх — случайная связь ничего не значила, но длительная привязанность могла обернуться настоящим бедствием для всей семьи.

Марианна припомнила все те усилия, которые пришлось затратить на то, чтобы карьера Бака развивалась как было задумано, и решила докопаться до сути происходящего. Она договорилась с чрезвычайно респектабельным детективным агентством, где умели хранить секреты клиентов, и приставила к мужу детектива, которому вменялось в обязанность следить за каждым шагом Бака. Она была просто поражена той скоростью, с какой получила ответ от агентства, — оказалось, что Бак не особенно стремился заметать следы. Но еще больший шок она испытала, когда узнала имя соперницы.

На несколько дней Марианна была совершенно выбита из привычной колеи — она лишь ходила кругами по своей роскошной гостиной, словно разъяренная тигрица, и обдумывала планы дальнейших действий. Бака опять не было дома — он уехал на ранчо к этой девке и, по подсчетам Марианны, ездил туда уже больше года. Благодарение Богу, что ранчо находилось на отшибе и они пока еще не дошли до того, чтобы афишировать свои отношения перед всем Сан-Франциско. Марианна вспомнила, что как-то раз видела Франческу Хэррисон на приеме в отеле «Эйсгарт», и должна была признать, что та красива, а ее репутация могла лишь сыграть ей на руку в глазах Бака. Марианна чувствовала себя оскорбленной в лучших чувствах. Она работала не меньше его, чтобы он смог в будущем баллотироваться в президенты, а теперь, значит, все должно пойти прахом? Ну нет, решила она, необходимо что-нибудь предпринять.

Субботу и воскресенье Фрэнси с Баком проводили на ранчо. Этот небольшой непритязательный домик сделался для них родным, а комната Фрэнси стала их общей комнатой — его одежда висела у нее в гардеробе, а его сапоги для верховой езды стояли в коридоре рядом с сапогами Фрэнси. Черный нервный жеребец Бака по кличке Аристократ делил конюшни с любимицей Фрэнси Аппалузой, книги Бака теперь красовались на книжных полках Фрэнси, его бумагами был завален ее письменный стол, а бритвенные принадлежности занимали место на туалетной полочке в ванной. Прошло ровно два года со дня их встречи в Париже, а Фрэнси была по-прежнему без ума от Бака, и вся ее жизнь зависела от тех украденных у работы и семьи часов, которые он проводил с ней. Она свято соблюдала данное самой себе слово не требовать от судьбы большего, но со временем обстоятельства переменились. Она слишком привязалась к Баку.

Был вечер пятницы, и он скоро должен был приехать из Сан-Франциско. Фрэнси поджидала его, прогуливаясь под навесом у порога, и поглядывала на дорогу. Неожиданно лицо ее озарила улыбка, потому что она вдруг представила себе, сколько у нее разных поводов для того, чтобы быть счастливой, — например, это ранчо со всеми прилегающими к нему угодьями, на которых паслись отборные коровы и вызревал драгоценный виноград из Франции; затем у нее был прекрасный дом в Сан-Франциско и работа в благотворительных учреждениях, облегчавшая жизнь обездоленным детям; она была богата и имела двух близких друзей, готовых ради нее на все, — Энни и Мандарина, и, наконец, самое главное — у нее был любимый человек, который отвечал ей взаимностью, и вот теперь она вынашивала под сердцем его ребенка.

На секунду ее глаза затуманились, потому что ей вспомнился красивый и такой любимый Олли, — она с радостью отдала бы все, чем владела, если бы это могло вернуть мальчика к жизни. Обстоятельства его смерти оказались настолько ужасны, что любое воспоминание о гибели сына надолго выбивало ее из колеи и доставляло непереносимую боль. Она запретила себе думать о той страшной ночи, но сын всегда находился в ее сердце, и они с Энни часто разговаривали о нем. Она хорошо помнила, как он родился. Это случилось здесь же, на ранчо, и тогда у ее изголовья были друзья — Энни и Мандарин, но не было отца ребенка. И вот теперь она снова беременна, и вновь у ее ребенка, когда он родится, не будет отца.

Радостное настроение, с которым она ожидала приезда Бака, улетучилось под воздействием неумолимых фактов. Ей никогда не хватит характера настоять на разводе Бака с женой, а ведь предстоит еще подумать о будущем ребенка. Фрэнси тяжело опустилась на ступени лестницы, закрыла глаза и почувствовала, как к ней подступает такое знакомое, но позабытое в последнее время одиночество.

Бак увидел Фрэнси, как только вырулил на своем маленьком «форде» из-за поворота, и нажал на клаксон, чтобы поприветствовать ее. Пронзительный звук вспугнул рассевшихся на деревьях птиц, которые тучей поднялись с ветвей, и заставил зайтись от лая всех окрестных собак. «Форд» завернул во двор и, скрипнув тормозами, остановился. Бак выскочил из машины и бросился к лестнице, где на самой верхней ступеньке в расслабленной и какой-то слегка обиженной позе сидела Фрэнси. Сердце Бака привычно екнуло, и он в который раз подивился этому факту — ведь с момента их сближения в Париже минуло ровно два года. Они крепко обнялись и прижались друг к другу.

— Слишком долго без тебя, — тихо проговорил он, зарывшись лицом в мягкие пушистые волосы, — уже месяц, как мы с тобой не виделись.

Взявшись за руки, они вошли внутрь, и он сразу же почувствовал себя дома. Здесь, как всегда, все оставалось по-прежнему. Конечно, какие-то перемены время от времени совершались — то к дому пристраивали новую комнату, то на стене появлялась новая картина, а на окнах — непривычные из-за новизны шторы. Но душа дома, его скрытая сущность, изменений не претерпевала. Натертые воском полы сверкали, оконные стекла были настолько чисты, что казалось, их не было вовсе, в многочисленных ярких вазах тут и там стояли большие букеты полевых цветов, а весь дом благоухал жимолостью, лавандой и пирогом с вишней, над которым в кухне колдовала Хэтти.

— До чего же мне нравится это место, — блаженно потянулся Бак. — Всякий раз, как я сюда приезжаю, я спрашиваю себя, отчего же мне приходится уезжать?

Он просунул голову на кухню и осведомился у кухарки, что она готовит на обед.

— Здравствуйте, мистер Вингейт, — приветствовала кухарка и экономка Хэтти. — Ничего особенного, разве только жареные цыплята по-кентуккийски и печеные бананы — именно такие, какие вы любите, вот, пожалуй, и все.

При этих словах темная физиономия Хэтти буквально расплылась в широчайшей улыбке, а Бак, улыбнувшись в ответ, произнес:

— Вот почему вы мне по сердцу, Хэтти. Вы совершенно точно знаете, чем можно завоевать сердце мужчины.

— Не всякого мужчины, уверяю вас, мистер Бак, — отпарировала Хэтти, возвращаясь к плите, но продолжая улыбаться. Она весьма одобряла мистера Вингейта и частенько говаривала Фрэнси: «Выходите за него, мисс Фрэнси. Он ваше самое лучшее приобретение».

— Но ведь он женат, — без особого воодушевления протестовала Фрэнси, на что ее экономка пренебрежительно поджимала губы и резонно возражала:

— Разве мужчина уже и развестись не может? Да вы и сейчас, словно муж и жена, только свидетель тому — один Господь Бог.

— Ты права, Хэтти, — обыкновенно отвечала ей хозяйка. — Мы действительно муж и жена перед Богом.

Потом, ворочаясь в постели без сна, она так и эдак примеривала к себе эту мысль, особенно когда Бак подолгу отсутствовал и она знала, что он находится у себя в доме в Вашингтоне вместе с Марианной.

Бак разделся и направился в душ, что-то напевая высоким голосом и безбожно перевирая мотив. Фрэнси снова развеселилась.

— Знаешь что? — позвал он ее из ванной.

— Что?

— У меня кое-что для тебя есть. Лежит в моей дорожной сумке.

У Фрэнси заблестели глаза:

— Ты привез мне подарок?

— Да, и притом совершенно особенный. — Бак появился в спальне с полотенцем, обвязанным вокруг бедер. — Надеюсь, тебе понравится.

Фрэнси открыла сумку, увидела небольшую золотую коробочку и вопросительно посмотрела на Бака.

— Открывай, не бойся, — ободрил он ее, а сам стал пристально наблюдать за лицом Фрэнси в момент, когда она открывала крышку. В коробочке оказался на диво выполненный миниатюрный портрет Олли, поражавший своим сходством с оригиналом. Фрэнси прижала к груди коробочку с портретами, не выдержав, разрыдалась.

— О Господи, Фрэнси, — бросился к ней Бак, — извини, если я тебя невольно огорчил. — Он присел рядом на кровать и виновато заглянул ей в глаза. — Портрет скопирован с фотографии, которая хранится у тебя в спальне. У Энни тоже есть такая фотография, и она ненадолго одолжила ее. Мне кажется, художник удивительно точно уловил выражение его лица. Но, Фрэнси, милая, я ни в коем случае не хотел тебя опечалить.

В глазах Фрэнси все еще стояли слезы.

— Да, это Олли. Очень похож — оттого я и плачу. Это на самом деле самый лучший, самый чудесный подарок.

Так случилось, что повода заговорить о своей беременности Фрэнси не представилось. На следующее утро она с тоской наблюдала, как Бак садился в машину, торопясь в Сан-Франциско. Она знала, что он остановится в отеле «Эйсгарт», и, помахав рукой ему на прощание, позавидовала Энни, что та может себе позволить свободно общаться с ним и даже пообедать где-нибудь в ресторане, не опасаясь скандала и пересудов. После отъезда Бака на ранчо стало как-то особенно пусто, и, повинуясь внезапному импульсу, она тоже решила вернуться в Сан-Франциско.

Гарри Хэррисон видел, как машина его сестры подкатила к подъезду дома, который она нагло выстроила по соседству. Гарри как раз собирался уходить, но задержался у дверей, наблюдая за тем, как сестричка выбралась из машины и быстро прошла в дом, не удостоив его даже взглядом. На ней были довольно простенькие юбка и жакет, да и ее скромный «фордик» в подметки не годился его роскошному «де кормону», но между тем, он вынужден был это признать, от нее исходила спокойная уверенность очень богатого человека, которым она, черт ее возьми, с полным основанием могла теперь считаться.

Продолжая молча негодовать по поводу Фрэнси, Гарри направился в клуб «Пасифик Юнион». Он размышлял также о корпорации Лаи Цина и о том, каким таким образом этому Мандарину удалось отделаться лишь небольшими убытками во время не столь давнего крушения рынка ценных бумаг, в то время как он сам чудом избежал полного разорения. Конечно, думал Гарри, большинство людей по-прежнему считают его богатым, но они не знают, что ему удалось сберечь только жалкие крохи своих миллионов, да и то разрабатывал стратегию и руководил спасательными операциями, к сожалению, не он. Торговый и сберегательный банк Хэррисонов уцелел, но Гарри утратил свои руководящие позиции и уже не считался председателем совета директоров. Поэтому нынче он не слишком хорошо представлял себе, что делается в банке, и не имел доступа к его авуарам; что же касается рынка товаров и услуг, а также импорта каучука и плодов какао, то тут Гарри понес огромные убытки, и в связи с разразившейся паникой на бирже его вложения таяли, как весенний снег.

Он, правда, получил те деньги, которые причитались ему из «чрезвычайного фонда», но основной капитал Гарри, вложенный в фосфатные шахты в Латинской Америке, прибыли пока не приносил. Гарри нисколько не сомневался, что со временем деньги потекут, а пока надо было просто продержаться. Сейчас всем приходится несладко — крупнейшие банки и целые отрасли промышленности терпят крах. Ничего, настанет день, и все богатство Хэррисонов вернется сторицей. И вот тогда он будет, подобно дедушке, покупать надежнейшие на свете золотые слитки и прятать их в сейфе. Но как бы то ни было, сегодня его несчастный отец переворачивается в могиле, глядя на преуспевание дочери-шлюхи, которым она обязана исключительно своей скандальной связи с этим поганым китайцем.

Клуб был переполнен, но цепкие глаза Гарри Хэррисона быстро разыскали в толпе Бака Вингейта, который беседовал с двумя известными в Сан-Франциско бизнесменами. Гарри сразу же направился к нему и по-приятельски хлопнул по плечу.

— Добрый вечер, Бак, — приветствовал он Вингейта вполне дружелюбным тоном, отвешивая общий поклон окружающим. — Насколько я понимаю, ты занят сейчас, но я был бы не прочь перемолвиться с тобой словом, когда ты освободишься, идет?

Меньше всего Баку хотелось видеть Гарри Хэррисона, а тем более разговаривать с ним, но у него не было выбора — часть «чрезвычайного фонда» Хэррисона по-прежнему находилась под опекой его адвокатской конторы.

— Я вернусь в отель «Эйсгарт» часам к пяти, — холодно проговорил он. — Почему бы тебе не зайти в это время?

Гарри кивнул. Он уловил раздражение в голосе Бака, и это его рассердило. Отвернувшись и подзывая официанта, чтобы заказать порцию бурбона, он задал себе вопрос: с какой это стати Бак столь высокомерен по отношению к нему? Ведь, в конце концов, он клиент Бака, а не наоборот. Вингейты заработали себе целое состояние, в течение многих лет занимаясь делами Хэррисонов, и им не следует об этом забывать. Гарри уселся в кресло со стаканом в руках и подумал, что день нынче выдался какой-то неудачный — сначала сестрица даже не взглянула на него, потом Бак начал задирать нос, — можно подумать, что они вдруг превратились в черт знает каких важных особ!

Бак приехал в Сан-Франциско один, и Энни чрезвычайно удивилась, когда увидела, как в холл вошла Марианна Вингейт и обратилась с каким-то вопросом к клерку. Энни прекрасно знала, что визит Марианны вызван какими-то чрезвычайными причинами, поскольку когда они приезжали в Сан-Франциско вместе, то всегда заблаговременно заказывали так называемый Королевский номер. Энни отметила про себя, что Марианна, даже только что сойдя с поезда, выглядела безупречно и поражала своей холодной красотой, которую только подчеркивали алое пальто с огромным воротником из черно-бурой лисицы и шляпка, подходившая к пальто по цвету.

— Миссис Вингейт, какая приятная неожиданность, — поспешила она навстречу гостье. — А мы не ждали вас в этом месяце.

Марианна смерила Энни холодным взглядом. Она догадывалась, что эта Эйсгарт — подруга Франчески Хэррисон и, возможно, знает об ее связи с Баком. Тем не менее, Марианна постаралась, чтобы ее голос звучал как можно невиннее.

— Я решила сделать мужу сюрприз, — улыбнулась она. — Бедняга все время проводит в разъездах, и я знаю, как ему меня не хватает. Мужчина, который тратит все свои силы на работу, нуждается в поддержке жены, разве не так?

Энни утвердительно кивнула, но вдруг почувствовала в словах и во всем облике Марианны скрытую угрозу, и в голове ее прозвучал неслышный для посторонних сигнал тревоги.

— Совершенно справедливо, миссис Вингейт, — пробормотала она, — просто мне было бы легче, если бы вы предупредили меня о своем визите заранее — я постаралась бы освободить для вас с мистером Вингейтом ваш любимый номер. Боюсь, что он сейчас занят. Но, может быть, вам подойдет номер под названием «Кнезборо»? Он, разумеется, не столь велик, но из его окон открывается вид на сад и площадь.

— Какой скажете, — Марианна сразу же согласилась, что было для нее нехарактерно. — Прошу вас, распорядитесь, чтобы вещи мужа перенесли туда вместе с моими.

Провожая нежданную гостью к лифту, Энни лихорадочно соображала, что бы это все могло значить. Наверняка Марианна готовит какой-то неприятный сюрприз им всем. В противном случае она не согласилась бы занять номер, меньший по размерам, чем Королевский. И потом, она слишком старалась казаться естественной и милой, что уж совсем никак с ней не вязалось.

Войдя в номер, Марианна вновь наградила Энни холодной, но любезной улыбкой.

— Я, с вашего разрешения, отдохну, мисс Эйсгарт. Хотела бы попросить вас, чтобы меня не беспокоили. Горничная поможет распаковать мне вещи несколько позже. И я буду чрезвычайно рам благодарна, если вы распорядитесь, чтобы мне принесли в номер чаю.

Как только Энни закрыла за собой дверь, Марианна скинула красное пальто и шляпу и, открыв сумочку из крокодиловой кожи, вынула оттуда ключи от своего дорожного кожаного чемодана. Из чемодана она извлекла простое черное пальто, а из шляпной коробки достала широкополую черную шляпу.

Затем она поспешила в ванную комнату, где с помощью пудры, румян и яркой помады изменила собственное лицо почти до неузнаваемости, а волосы убрала под шляпу. Раздался стук в дверь, и она настороженно замерла, но это оказалась всего-навсего горничная, которая принесла заказанный чай, и Марианна через дверь ванной комнаты громко велела оставить поднос на столе. Услышав, что горничная вышла и дверь за ней захлопнулась, Марианна вышла из ванной и надела приготовленное черное пальто. Затем взглянула на себя в зеркало и осталась довольна результатом — узнать ее было теперь довольно трудно. Подхватив сумочку, она направилась к выходу.

В коридоре она оглянулась и, никого не заметив, побежала к запасному выходу, предназначавшемуся для спасения людей на случай пожара. Рывком распахнув дверь, она помчалась вниз по узкой бетонной лестнице. Добравшись до первого этажа, снова оглянулась и вышла через черный ход, впервые в жизни покидая дом через дверь, предназначенную для слуг и пожарников. Оказавшись на улице, она натянула шляпу поглубже на лоб и, моля Бога, чтобы ее никто не увидел и не узнал, свернула на Тейлор-стрит и двинулась по направлению к Ноб-Хиллу. Подъем оказался крутоват, и она часто дышала, пока шла по Калифорния-стрит, рассчитывая без особого труда разыскать дом Фрэнси. Увидев его, наконец, Марианна некоторое время постояла, собираясь с духом, а затем решительно направилась к двери и позвонила.

В это время Гарри как раз возвращался из клуба и с удивлением обнаружил незнакомую женщину, которая стояла у дверей дома его сестры и звонила. В резиденции Лаи Цина посетители были редки, к тому же Гарри показалось, что он где-то уже видел эту женщину в черном. Укрывшись в тени на другой стороне улицы, он увидел, как дверь распахнулась и женщина в черном что-то сказала китайскому слуге. Китаец отворил дверь пошире, пропуская гостью, а та, прежде чем войти, быстро посмотрела налево и направо. И тут Гарри наконец узнал ее и присвистнул. Какого черта, спрашивается, Марианна Вингейт нагрянула в гости к его печально знаменитой сестрице? Какова бы ни была причина, ничего хорошего тут крыться не могло. Марианна не относилась к тому типу женщин, которые ходят в гости к кому попало. К тому же она, по-видимому, очень не хотела, чтобы ее узнали — даже подняла воротник пальто и надвинула на лицо шляпу.

Гарри, заинтригованный до чрезвычайности, поспешил к себе. Войдя в дом, он занял позицию у окна в холле, из которого был виден подъезд соседнего дома. А что, если он ошибся и женщина в черном пальто и шляпе не Марианна? Гарри решил подождать, пока она выйдет, и окончательно удостовериться, так это или нет.

Фрэнси находилась в маленькой гостиной, когда слуга доложил, что ее внизу дожидается миссис Вингейт. Услышав это, она до такой степени растерялась, что переспросила: «Миссис Вингейт?» — в надежде, что слуга допустил ошибку.

Тот утвердительно кивнул:

— Миссис Вингейт, мадам. Она ожидает вас в холле.

Фрэнси медленно поднялась на ноги с дивана, на котором сидела с книгой. Она знала, что визиту Марианны может быть только одно объяснение. Она оглядела свою короткую синюю шерстяную юбку и простую белую блузку и задумалась, стоит ли переодеваться перед тем, как принять соперницу. Затем, пожав плечами, сказала, обращаясь к китайцу:

— Проводи миссис Вингейт в мой кабинет, возьми у нее пальто и передай, что я через минуту буду.

Она уселась перед туалетным столиком и, вся дрожа, принялась сосредоточенно рассматривать свое испуганное лицо. Потом несколькими движениями расчесала длинные прямые волосы и перевязала их на затылке бархатной лентой. Слегка коснувшись надушенным пальцем мочек ушей, она всей грудью вздохнула и направилась к двери. У лестницы Фрэнси помедлила, опустив ладони на живот, где, все еще невидимый для окружающих, уже жил и развивался ребенок Бака, но потом переборола себя и медленно стала спускаться вниз по резной лестнице.

Ао Фонг, слуга-китаец, распахнул перед ней двери кабинета. Марианна Вингейт стояла у окна, глядя на оживленную Калифорния-стрит, по которой текли людские ручейки, смешиваясь с другими у подножия Ноб-Хилла в полноводный поток. Услышав, как отворилась дверь, она повернулась на каблуках и сразу же скрестила свой взгляд со взглядом Фрэнси. Некоторое время женщины молча смотрели друг на друга, словно стараясь оценить силы друг друга.

— Здравствуйте, миссис Вингейт, — вежливо сказала Фрэнси, но, однако, не протянула руки, впрочем, Марианна ни в коем случае на это и не рассчитывала.

— Я перейду прямо к делу, мисс Хэррисон, — проговорила она. — Надеюсь, вы догадываетесь, по какой причине я здесь.

Фрэнси ничего не ответила. Марианна подошла к камину и, опершись на него, медленно обвела глазами роскошно убранную комнату, восточные ковры, покрывавшие пол, картины, которые украшали стены. — У вас красивый дом, мисс Хэррисон, — холодно отметила она, — и, поскольку вы очень богатая женщина, я, разумеется, не стану задавать вам банальный вопрос — не деньги ли моего мужа прельстили вас и не его ли усилиями приобретена вся эта роскошь?

Подбородок Фрэнси слегка дрогнул, но она снова промолчала.

— Хорошо известно, — продолжала Марианна ровным, спокойным голосом, — что мужчины, достигшие определенного возраста, к которым относится и мой муж, время от времени нуждаются в… — тут она заколебалась, подыскивая нужное слово, — так сказать, смене обстановки. Они настолько заняты работой, семьей и столь часто подвергаются воздействию сильнейших стрессов, что им необходимо расслабляться. Интимные отношения с привлекательной сексуальной партнершей, знаете ли, мисс Хэррисон, благотворно сказываются на их характере. К тому же они весьма тщеславны и им нравится считать себя покорителями женских сердец. Иногда я даже думаю, что они куда тщеславнее женщин. — Марианна улыбнулась, и ее улыбка была чуть ли не заговорщической — словно она считает Фрэнси не соперницей, а соратницей в вечной борьбе слабого пола с мужчинами. — Так вот, я хочу сказать, что в этом смысле они весьма напоминают непослушных детей. — Взгляд ее опять стал жестким, и она в упор посмотрела на Фрэнси. — Я должна признать, что вы совсем не такая женщина, которую я представляла себе в качестве любовницы Бака. На этом месте мне казалось более уместной какая-нибудь роскошная экзотическая дама, возможно, с именем, известным в определенных, кинематографических или театральных, кругах… — Марианна отвернулась и вновь направилась к окну.

Фрэнси тем временем изучала жену Бака — она была красива, в этом сомневаться не приходилось, как ни приходилось сомневаться в холодности, бесстрастности ее натуры. В безупречно сшитом платье из серой шерстяной ткани она выглядела настоящей леди, дамой из высшего общества.

— Так что же вы все-таки хотите мне сказать? — спросила Фрэнси, сама удивляясь тому, насколько спокойно прозвучал ее голос, хотя внутри у нее все сжималось от страха.

Марианна резко повернулась.

— Я пришла сюда, мисс Хэррисон, чтобы взывать к вашему разуму. Я не знаю, да и не хочу знать детали ваших взаимоотношений с моим мужем, но есть вещи, которые вам следует о нем знать. То есть, я хочу сказать, вы должны знать. Для его же пользы. Скажите мне, пожалуйста, вы когда-нибудь принимали в расчет его детей?

Сердце Фрэнси трепыхнулось, как пойманная птица. Марианна не могла знать о ее беременности, даже Бак еще не знал…

— Они еще слишком малы, мисс Хэррисон, и у них есть право на то, чтобы рядом с ними был отец, особенно когда они станут взрослеть. Они нуждаются в его помощи и руководстве, — тут ее глаза пронизали Фрэнси насквозь. — Как вы думаете, пойдет ли им на пользу скандал, связанный с именем их отца? — Марианна замолчала, словно хотела, чтобы ее слова как можно глубже проникли в сознание Фрэнси. — Разумеется, я не стану говорить о том, как будет больно лично мне, я только скажу, что и Баку от нашего разрыва будет мало пользы. — Она присела на краешек стула, сложив руки на коленях и глядя на Фрэнси, как неподкупная классная дама. — Он когда-нибудь говорил с вами о своей работе? Конечно же, нет. Полагаю, у вас были другие темы для разговоров. Тогда скажу я. Дело в том, что для Бака работа — это все. Он человек, преданный политике, и политик до мозга костей. Ради этого он только и живет. Вы знакомы с ним не так давно, поэтому вам простительно не знать о Баке некоторых вещей. Но я знаю его почти всю свою жизнь, поскольку еще его отец приводил Бака с собой, когда бывал с визитами или по делам у моих родителей. Тогда Бак был еще совсем мальчиком, но редко играл со мной или с моим братом. Наша семья, видите Ли, всегда интересовалась политикой и имела к ней, надо сказать, самое непосредственное отношение. Так вот, он вечно бродил возле библиотеки, где собирались взрослые, и пытался услышать, о чем они говорят. Мои родители поощряли его интерес. А когда он вырос, они первые отметили, что его ждут большие успехи на этом поприще. Отобрать у Бака возможность заниматься политикой — все равно, что вонзить ему в спину нож. — Марианна снова замолкла, чтобы дать Франческе Хэррисон возможность осознать сказанное ею. Фрэнси тоже молчала, словно загипнотизированная.

— Скандал, связанный с адюльтером, — тут Марианна театрально воздела к потолку руки, — полностью уничтожит его как политического деятеля.

Фрэнси продолжала молчать, делая вид, что внимательно изучает узор на ковре у себя под ногами. Наконец, когда молчание стало уже неприличным, она позволила себе тихо произнести только одну фразу:

— Я все понимаю, миссис Вингейт. Марианна вздохнула.

— Надеюсь, что так, мисс Хэррисон. По крайней мере, я на это надеюсь. Не ради себя, а ради Бака. — Она сделала многозначительную паузу, и ее глаза осветились скрытым триумфом. — Перед Баком открывается перспектива самой блестящей политической карьеры. Мир политики — та самая устрица, которую он хочет высосать до дна. И будет просто несправедливо, если кто-либо из нас лишит его этого.

Сердце у Фрэнси упало. Она подумала о своем будущем ребенке и одновременно о том, насколько глубока пропасть между ее жизнью и жизнью Бака. Их встречи на ранчо были своего рода антрактами между актами политической пьесы, где Бак выступал в главной роли. Перед ним лежали заманчивые перспективы, он был женат на достойной женщине, которая подарила ему детей и уже поэтому имела право носить его имя. Она взглянула на Марианну Вингейт, такую уверенную в правоте собственных слов, уверенную в своем праве на мужа, и поняла, что ни за что на свете не сможет попросить Бака оставить все это ради нее одной. Кто угодно, но только не она способна «вонзить нож в его спину» и лишить его будущего, для достижения которого он трудился с полной самоотдачей всю свою жизнь.

В ее глазах застыла печаль, но голос оставался спокойным, когда она сказала:

— Благодарю вас за визит, миссис Вингейт. Я догадываюсь, какого труда вам стоило прийти сюда. Разумеется, я скажу Баку, что не хочу его более видеть.

Марианна, уже не скрывая ликования, поднялась, собираясь уходить, и проговорила на прощание:

— И, конечно же, я полагаюсь на вашу скромность. Не стоит рассказывать Баку о нашем разговоре. Вы ведь понимаете, как это для него важно.

— Естественно.

Фрэнси спустилась вместе с Марианной в холл. Она молча наблюдала, как ее соперница надевала пальто и шляпу, а потом тихо сказала:

— Ао Фонг проводит вас, — поднялась к себе в спальню и долго лежала на кровати, глядя в потолок сухими глазами.

Она слышала, как внизу открылась, а потом закрылась дверь, и представила себе, как миссис Вингейт спускается по ступеням, потом торопливо идет вниз по Калифорния-стрит в отель «Эйсгарт», назад к своему мужу и блестящему будущему, которое ожидает их впереди. Наконец, из глаз Фрэнси потоком полились слезы и в перерывах между рыданиями она вновь и вновь спрашивала себя: отчего судьба уже в который раз поступает с ней так жестоко. Она вновь почувствовала себя маленькой девочкой, над которой нависал грозный отец с плеткой в руках. Еще тогда, много лет назад, она поняла, что этот мир создан для мужчин, а она всего-навсего женщина.

Глава 38

Энни с удивлением обнаружила, что миссис Вингейт, вместо того чтобы отдыхать у себя в номере, как она и обещала, неожиданно вошла в гостиницу со стороны улицы, торопливо пробежала по коридору к лифту и, едва дождавшись его, проскользнула в кабинку и захлопнула за собой дверь. При этом она оглядывалась вокруг, словно опасаясь, что ее могут увидеть. Марианна часто останавливалась в отеле «Эйсгарт», но никогда Энни не приходилось видеть жену сенатора в столь странном виде. Ее пальто и шляпа, пожалуй, больше подошли бы служанке, чем такой безупречной даме, какой по праву считалась миссис Вингейт. Марианна напоминала провинившуюся жену мелкого торговца. Что-то здесь было не так.

Энни предчувствовала беду с того самого момента, как миссис Вингейт появилась в отеле, но еще не догадывалась, откуда дует ветер.

Пятнадцать минут спустя в гостиницу вошел Гарри Хэррисон. Он направился к столику портье, сказал, что его ожидает мистер Вингейт, и поинтересовался, в каком номере тот остановился. Энни с подозрением наблюдала за тем, как Гарри проследовал к лифту. Озадаченная Энни прошла в уютную гостиную неподалеку от входа, уселась в кресло и решила не вставать с него, пока не обнаружит разгадку удивительного происшествия. С ее места было видно все, что происходит в отеле, и она, заказав чаю, принялась наблюдать.

Марианна только что вышла из душа, когда в дверь номера позвонили. Она решила, что это горничная принесла кофе, и крикнула «входите». Кофе был ей сейчас просто необходим. Марианна полагала, что, хотя миссия ей досталась не слишком приятная, она достойно вышла из тяжелого положения. «Оставьте кофе на столе», — вновь прокричала Марианна через дверь ванной, вытираясь огромным махровым полотенцем с ворсом толщиной в целый дюйм. Она всегда отдавала должное Энни Эйсгарт, хотя и не была уверена, что та происходит из порядочной семьи. Хозяйка отеля «Эйсгарт» очень хорошо разбиралась в том, что значит «лучшее», и ее клиенты получали все только по высшему разряду, включая и полотенца. Напевая под нос какой-то модный мотивчик, Марианна накинула на обнаженные плечи синий бархатный халат и обула свои узкие аристократические ножки в бархатные тапочки, на которых красовалась вышитая шелком семейная монограмма Брэттлов. Все еще продолжая напевать, что служило для нее признаком хорошего настроения, она, наконец, вышла из ванной, но только для того, чтобы нос к носу столкнуться с Гарри Хэррисоном.

— Господи, — воскликнула она, — как вы здесь оказались?

— Я позвонил, вы сказали «входите», ну, я и вошел. Извините, что побеспокоил вас, Марианна, но Бак сам предложил мне встретиться с ним в гостинице где-то в районе пяти часов. Сейчас, правда, я понимаю, что пришел раньше, чем следует.

Марианна вздохнула. Она даже не пыталась притворяться, что визит Гарри доставил ей удовольствие. Честно говоря, она не слишком его любила. В сущности, от Гарри никогда не было никакого проку, кроме излишних беспокойств, и она постоянно удивлялась, отчего это муж с ним нянчится. В дверь снова позвонили, но на этот раз и в самом деле появилась служанка с подносом, на котором стояли кофейник и чашки. Она поставила поднос на стол и сразу же вышла.

Марианна разглядывала Гарри с плохо скрываемым неудовольствием. Ей хотелось побыть с Баком наедине и удивить его своим неожиданно открывшимся сексуальным талантом. С недавнего времени Марианна решила в их отношениях культивировать сексуальность — для его же, разумеется, пользы. Разливая кофе, она думала с некоторой долей самодовольства, что иногда нелишне бывает потренировать собственное «эго» в той или иной экстремальной ситуации, такой, например, как сегодня: шутка ли сказать — прийти, в дом к любовнице мужа и предъявить свои права на него! Может быть, через это надо было пройти, чтобы ощутить удовлетворение, которое чувствует каждый нормальный человек от хорошо выполненной работы.

— Хотите кофе? — вдруг вспомнив об обязанностях хозяйки, вежливо обратилась она к гостю.

— Благодарю, Марианна, — ответил тот, расположившись в кресле напротив и пожирая ее глазами, на что Марианна отвечала высокомерным взглядом.

— Что вам, собственно, нужно от Бака? — осведомилась она.

Гарри маленькими глотками пил горячий кофе, раздумывая, с чего начать. Так ничего и не придумав, он заявил:

— Я отвечу вам, но не раньше, чем вы расскажете мне, что вы сегодня делали в доме моей сестры.

Марианна почувствовала, что бледнеет. Слова Гарри прозвучали словно гром среди ясного неба. Она дрожащей рукой поставила полную чашку на стол, боясь расплескать кофе.

— Вы, должно быть, ошибаетесь, — сказала она наконец, собравшись с силами. — Я вовсе не знаю вашу сестру. О, нет, извините, — Марианна поднесла руку ко лбу, словно неожиданно вспомнив. — Я действительно встретилась с ней однажды, на вечере у Энни Эйсгарт. Кажется, нас кто-то представил друг другу. — Тут Марианна даже равнодушно пожала плечиками, стараясь подчеркнуть тем самым, что встреча с Фрэнси не имела для нее ни малейшего значения.

Гарри от души наслаждался происходящим.

— Увы, Марианна, вас видел и мой дворецкий и управляющий, — соврал он. — Вас узнали даже в этом маскарадном наряде, — Гарри небрежным кивком указал на лежавшие поперек кровати черное пальто и шляпу с полями. — И я начал думать, что, возможно, у вашего любящего, преданного и такого правильного Бака завязалась легкая интрижка с моей печально знаменитой сестрой.

Заметив, как изменилось лицо Марианны при этих словах, он рассмеялся прямо ей в лицо.

— Видно, я попал в яблочко, Марианна. И все обстоит именно так. — Гарри удовлетворенно откинулся на спинку стула и поставил на стол опустевшую чашку.

— Вы говорите совершеннейшую чепуху, Гарри, как, впрочем, и всегда, — холодно произнесла Марианна в ответ, но ее голос дрогнул, и это не укрылось от внимания собеседника.

— Нет, дорогая моя, это не чепуха. По крайней мере, подобную точку зрения разделяют и сыщики.

— Какие сыщики? — С Марианны мигом слетел весь светский лоск. Она побелела как мел.

Гарри похлопал себя по карману и снова ослепительно улыбнулся.

— Дверь следует запирать на ключ, Марианна, и никого не приглашать в комнату, не удостоверившись сначала, что это тот человек, который вам нужен. Ваша сумочка лежала на стуле и была открыта, так что в ожидании вашего появления я, грешный, не удержался и…

Марианна взглянула на свою сумочку, потом перевела взгляд на Гарри и все поняла. Закрыв глаза и сжав губы, она едва слышно пробормотала:

— Какой же вы подонок, Гарри…

— Ну, зачем же так, — непринужденно сказал тот. — Я не собираюсь никоим образом вам вредить. Просто мне нужна маленькая помощь — от вас и от Бака. Замолвите при случае словечко в мою пользу вашему отцу или кому-нибудь из банкиров — вы ведь знаете сильных мира сего. У меня, видите ли, есть шахты в Латинской Америке по добыче фосфатов, и мне нужна небольшая финансовая поддержка. Смотрите на это дело как на вложение капитала, Марианна. Всего-навсего. Потому что в один прекрасный день мои шахты смогут снабжать фосфатами половину мира и вы заработаете на этом крупные деньги.

— Я достаточно богата и без ваших фосфатов, — ледяным тоном сказала Марианна.

Гарри пожал плечами и встал, собираясь уходить.

— Я хотел сам поговорить с Баком об этом деле, но теперь думаю, что вы справитесь и без меня. — Направляясь к двери, он добавил: — Уверен, что вам лучше известно, как убедить его поддержать столь перспективное начинание. Целиком полагаюсь на вас, Марианна.

С плохо скрытой угрозой во взгляде она наблюдала за тем, как он уходил, и Гарри со значением похлопал себя по карману, куда уже успел перекочевать доклад сыщиков, безответственно оставленный Марианной в открытой сумочке. Она даже услышала, как он смеялся, вышагивая по коридору к лифту, — жизнь всегда была для Гарри одной непрекращающейся шуткой. Только сегодня, как оказалось, он подшутил над ней.

Бак стоял в коридоре, поджидая лифт.

— Гарри? — воскликнул он, как только двери лифта распахнулись и перед ним предстал Гарри Хэррисон собственной персоной.

— Извини, что не дождался тебя, Бак, — небрежно кивнул ему Гарри, направляясь к выходу. — Дело в том, что я сегодня чрезвычайно занят. Но я поговорил с Марианной, и она передаст тебе мою просьбу.

Бак еще больше удивился, и на его лице появилось озадаченное выражение.

— Марианна? — только и успел сказать он, но Хэррисон уже скрылся за дверью-вертушкой.

Навстречу Баку уже спешила Энни.

— О, Бак, очень жаль, что мистер Хэррисон испортил тот маленький сюрприз, который приготовила вам миссис Вингейт. Она решила, что порадует вас, если неожиданно приедет в Сан-Франциско. Я велела перенести ее и ваши вещи в номер «Кнезборо» на том же самом этаже.

Некоторое время они смотрели друг на друга. Энни часто встречала Бака у Фрэнси на ранчо. Она догадывалась об их отношениях и не слишком одобряла их. Тем не менее, Бак как человек ей нравился, и он платил ей тем же, хотя они никогда не разговаривали на столь щекотливые темы.

Бак кивнул и вошел в кабину лифта.

— Спасибо, Энни, — устало проговорил он. У него был трудный день и сил, чтобы раздумывать над тем, отчего его жене вдруг взбрело в голову навестить его, не оставалось. Не хотелось думать и о просьбе Гарри Хэррисона.

Но Энни многое подозревала. Вот почему она ни чуточки не удивилась, когда Ао Фонг, слуга Фрэнси, неожиданно появился в отеле «Эйсгарт» с письмом на имя сенатора Вингейта. На конверте значилось «в собственные руки».

Энни взяла письмо из рук слуги и, позвонив Баку по телефону в номер, попросила его на несколько минут спуститься в холл. Бак совершенно не представлял себе, зачем он мог понадобиться Энни в конце дня, но зато Марианна прекрасно поняла. Бак вышел и отсутствовал несколько часов, когда же он вернулся, его поведение напоминало поведение душевнобольного человека.

Марианна мрачно следила за тем, как он ходил из комнаты в комнату, глядя перед собой невидящими глазами, и утешалась тем, что успела разрушить связь мужа с Фрэнси буквально в последнюю минуту. Если бы только это мерзавец Гарри не заметил ее, план Марианны осуществился бы как по писаному. Но как бы то ни было, кроме денег Гарри ничего не требовал, а ее отец располагал возможностями поддержать предприятие Хэррисона. Таким образом, Бак вполне мог остаться в неведении относительно случившегося. Но Марианна не была спокойна. Ее настораживало то победное выражение, которое появилось на самодовольном лице Гарри, когда он уходил. К тому же Бак вел себя словно помешанный, и Марианне оставалось одно — сидеть в номере и следить, чтобы ее муж не выкинул еще какую-нибудь глупость, например, не отправился выяснять отношения с Франческой Хэррисон.

Бак смотрел в окно. Со стороны залива на Сан-Франциско наползал вечерний молочный туман, но он едва ли видел, что происходит вокруг него. Он только чувствовал саднящую боль в груди. Когда Бак прочитал письмо, которое передала ему Энни, он был в состоянии сказать только одну банальную фразу: «Этого не может быть». Но потом, взглянув на помрачневшее лицо Энни, понял, что дела обстоят именно так. Он снова и снова перечитывал письмо Фрэнси. «Я больше не могу жить, как прежде, — писала она, — и любить тебя от случая к случаю. Я никогда не умела делать что-либо наполовину. Кроме того, я поняла, что уводить тебя из привычного мира, лишать детей и любимой работы — более чем несправедливо. У меня есть право принимать такого рода решения, Бак. Я его приняла, и оно окончательное. Предупреждаю, что я не хочу с твоей стороны никаких вопросов. Не предпринимай также попыток увидеть меня. Единственное, чего я по-настоящему хочу — это побыть в одиночестве, прийти в себя и попытаться начать собственную жизнь сначала. Я любила тебя и была с тобой счастлива, но теперь все кончено…»

Бак не выдержал и кинулся вон из отеля. За считанные минуты он добежал до дома Фрэнси на Ноб-Хилле и барабанил кулаками в дверь, пока слуга-китаец не отворил ему. Баку еще не приходилось бывать в доме Фрэнси, поэтому, войдя в холл, он принялся ходить из комнаты в комнату, выкрикивая ее имя и время от времени спрашивая слугу: «Где она? Я должен ее увидеть». Испуганный китаец ходил за ним как привязанный, повторяя на одной ноте: «Мисс Фрэнси здесь нет, сэр… Она уехала… Нет, не на ранчо. Куда-то уехала… далеко и надолго…» Он повторял бы эти слова и дальше, пока Бак не вгляделся получше в его растерянное лицо и не понял, что слуга говорит сущую правду. Фрэнси навсегда вычеркнула его из своей жизни.

Бак отвернулся от окна и впервые за все это время посмотрел на жену.

— С какой стати ты приехала сюда, Марианна?

— Чтобы увидеть тебя, дорогой! — Бак подступал к ней ближе и ближе, его глаза горели, и Марианна испугалась, но постаралась скрыть свой страх. — Что-нибудь случилось? — спросила она со всем простодушием, на какое только была способна.

Теперь Бак находился от нее совсем близко, он сжал кулаки, и Марианна видела, какого труда ему стоит сдерживать себя. Он трясся всем телом и даже начал заикаться, когда ему наконец удалось выговорить:

— Это сделала ты, Марианна. Ведь правда? Ты была у нее дома…

Марианна отвернулась из опасения встретиться с ним глазами.

— Я не имею представления, о чем ты говоришь…

— Нет, милая, ты все прекрасно знаешь…

— Тебе надо больше думать о детях, Бак, — поспешно сказала она, — а также о работе и о будущем, ради которого ты не жалел сил.

— Ты заботишься о моем будущем, Марианна? Или о своем? — Он с силой взял ее за подбородок, заставив смотреть ему прямо в глаза. Некоторое время он внимательно изучал ее лицо, как будто видел впервые, а затем очень тихо и очень отчетливо произнес:

— Я тебе этого не забуду, Марианна.

Она увидела в его глазах боль огромной утраты и поняла, что победила.

— Это для твоей пользы, Бак. Только для твоей пользы. Я все время думаю о тебе. В конце концов, ведь я твоя жена.

Бак отпустил Марианну. Его брак рухнул, Фрэнси покинула его. И хотя перед ним по-прежнему сияли радужные перспективы, ему стало на них наплевать.

Марианна сидела перед ним, красивая и элегантная, в облегающем синем бархатном халате. Она его жена и мать его детей. Ее можно понять — ведь она защищала свою собственность. Но расстояние, которое всегда существовало между ними, отныне превратилось в глубочайшую пропасть, на дне которой лежала, свернувшись кольцами, смертоносная коварная змея.

— Послушай, Бак… — начала было она, но он, не говоря ни слова, прошел к себе в комнату и запер дверь на ключ.

Марианна откинулась на спинку дивана, понемногу начиная успокаиваться. Самое страшное было позади. Она вспомнила его потемневшие от боли глаза и решила, что на самом деле все обстоит не так плохо. Завтра боль уляжется, и ему станет лучше — разве не так бывает с мальчишками, когда они до крови поранят себе колено? А потом, постепенно, из осколков можно снова склеить целое, причем, если постараться, никто ничего не заметит.

Лизандра родилась на рассвете чудесного весеннего утра на старой резной кровати на ранчо Де Сото. У изголовья Фрэнси сидела Энни, и тут же присутствовал Мандарин, желая разделить общую радость.

Он принял на руки ребенка, завернутого в белоснежные батистовые простыни, и его черные глаза лучились счастьем, потому что теперь у Фрэнси снова был ребенок, которому она могла отдать свою любовь.

— Красивая маленькая девочка, — воскликнула Энни, — Фрэнси, дорогая, старое ранчо снова сделается приютом радости.

— Так оно и будет, мисс Фрэнси, — подтвердила Хэтти, с любопытством разглядывая крохотное личико новорожденной. — Она словно розовый бутон поутру, прежде чем солнце заставит цветок распуститься. Фрэнси улыбнулась.

— Боюсь, что букет таких роз мне уже не суждено собрать, Хэтти. — Потом она печально взглянула на Мандарина. — Мне бы хотелось, чтобы Бак хоть одним глазком посмотрел, на нее. Как было бы хорошо, если бы она могла носить его имя.

Лаи Цин осторожно вернул сверток с ребенком матери. Он поклонился и сказал:

— Я старый человек. Я не могу заменить ей отца, но я буду охранять ее, как если бы это было мое собственное дитя. Я обучу ее всему, что знаю сам, и разделю твою радость, вместе с тобой наблюдая, как девочка растет.

Фрэнси с благодарностью взглянула на своего друга — он и в самом деле сильно постарел за последнее время, хотя даже сам Лаи Цин не смог бы с точностью сказать, сколько ему лет. Однако, несмотря на то, что теперь он казался ниже ростом и его плечи стали еще более сутулыми, лицо Мандарина дышало присущей ему в молодости и в зрелости силой, глаза по-прежнему светились умом и энергией и весь его облик источал удивительное достоинство. Фрэнси ничего не забыла из того, что он сделал для нее в течение долгих лет их дружбы. Все самое лучшее в ее жизни исходило от Лаи Цина. Он был ее добрым гением и вот теперь, она уверена, станет добрым гением ее ребенка.

— Я бы хотела, чтобы Лизандра получила твое имя. Оно очень почтенное, и если ты согласишься, мое сердце исполнится радости.

Глаза Мандарина расширились — сначала от удивления, а затем от гордости и удовольствия. Он осторожно взял крохотную ручку ребенка в свои сильные ладони и поцеловал ее.

— Дорогая Фрэнси, — сказал он голосом, не скрывая переполнявших его душу эмоций, — ты наградила своего старого недостойного друга самой большой честью, на которую он когда-либо мог рассчитывать. Я был ничтожнейшим крестьянином, у меня не было ни гроша за душой, не было ни семьи, ни близких. Меня никогда не окружали дружеская привязанность и любовь. Теперь же все это у меня есть. У меня есть имя, которым можно гордиться, и внучка, которой я могу его передать. Сейчас я стал счастливейшим из смертных.

Мандарин превратился в любящего дедушку Лизандры и был им в течение семи лет. И все это время Фрэнси оставалась верна своему обещанию не видеться с Баком, хотя и вспоминала его каждую ночь и по газетам следила за развитием его карьеры. Она не видела его до самой смерти Мандарина, которая последовала в 1937 году.

Часть V

ФРЭНСИ

Глава 39

1937

Среда, 4 октября

Лизандра Цин выбралась из кровати, когда часы показывали ровно шесть тридцать утра. Хотя только вчера прах Мандарина был развеян над водами залива Сан-Франциско, и она не переставала скорбеть о дедушке, Лизандра в силу характера не могла себе позволить упустить хотя бы минуту начинающегося дня. Она просыпалась каждый день с ощущением счастья, и судьба обычно ее не подводила, одаряя всевозможными радостями — будь то пятерка по математике, или ночь, проведенная в семье ее подруги Дороти, или просто кусок любимого шоколадного торта, который она получала после ужина. Лизандра от души наслаждалась жизнью и не могла себе представить, что ее можно чем-нибудь омрачить.

Оттого-то смерть дедушки стала для нее сильнейшим ударом. Лаи Цин и Лизандра были чрезвычайно близки, и ей в голову не приходило, что близкие и любимые ею люди могут когда-нибудь умереть.

Но сегодня с утра начался новый день. Ярко светило солнце, и она вновь почувствовала прилив сил и оптимизма. Забежав в ванную комнату, она быстро вымыла лицо и причесала светлые волосы, затем, решив поэкспериментировать, попыталась заплести себе косичку на китайский манер и критически взглянула на свое отражение в зеркале. Увы, лицо осталось тем же, что и всегда: щеки круглые и глаза тоже круглые — в мать. Вздохнув, Лизандра сказала себе, что вряд ли превратится за одну ночь в зрелую красавицу. Со стуком захлопнув дверь и насвистывая, она вприпрыжку побежала по просторному коридору в комнату матери.

Она постучала в дверь, ожидая привычного: «Входи, деточка». С самого нежного возраста, едва научившись ходить, Лизандра, едва проснувшись, убегала от китайской няньки и мчалась в комнату Фрэнси. Там она забиралась к ней в кровать, и они вместе пили чай, заедая его тостами. Фрэнси обходилась тостами с маслом, но Лизандра обыкновенно накладывала сверху половинки консервированных персиков, которые искусно готовила Хэтти и присылала целыми ящиками с ранчо. Потом Фрэнси с Лизандрой, взявшись за руки, шли в отель «Фаирмонт», поплавать в бассейне. Они совершали этот ритуал каждый день, и Фрэнси считала, что бассейн — единственное преимущество «Фаирмонта» перед отелем «Эйсгарт Армз», но Лизандра предпочитала коктейль-бар, декорированный полированным металлом и отделанный зелеными панелями, в гостинице у тети Энни.

Сегодня, однако, ответа из спальни не последовало, и Лизандра была вынуждена войти без приглашения. Тревога ее еще более возросла, когда она увидела, что огромная кровать Фрэнси не разобрана, а синие шитые шторы ещё не поднимали. В спальне матери горела лампа, несмотря на яркое солнечное утро, и небольшой портрет девочки на мольберте, стоявший на ночном столике у кровати, сиял в электрическом свете тусклой позолотой. Лизандра огляделась и снова, позвала мать, но та не отвечала. Тогда она отправилась по комнатам матери с инспекционной проверкой, заходя попеременно то в гардеробную, где в многочисленных шкафах висели платья самых разных фасонов и цветов, то в ванную, заставленную баночками и коробочками с пудрой, лосьонами и кремами. Но Фрэнси нигде не было, и девочка почувствовала страх — вчера она потеряла любимого дедушку, а вот сегодня куда-то делась мама.

Лизандра вышла из материнских апартаментов в галерею и направилась по ней на половину Мандарина. Потоптавшись у двери, она, наконец, решилась и вошла.

Покои Лаи Цина были декорированы и обставлены в китайском духе, и Фрэнси, которая научилась отлично разбираться в этих делах, лично проследила за их отделкой и украшением. Первая комната — кабинет. Стены и потолок здесь были окрашены в алый цвет и покрыты лаком. Две стены от потолка до пола занимали стеллажи с тяжелыми, переплетенными в кожу конторскими книгами, а у стены, которая находилась ближе к двери, располагался небольшой алтарь из резного черного дерева. На подоконнике стояли горшки с любимыми Мандарином белыми азалиями, а в центре стола красовался кованый железный светильник филигранной работы. Сам же стол был окружен стульями из полированного скользкого дерева с деревянными квадратными спинками, про которые Лизандра Постоянно жаловалась деду, что они не очень удобные.

Лизандра добежала до спальни и заглянула туда, но сверкающая белая комната выглядела пусто и торжественно. В ней стояла низкая китайская кровать со стеганым матрасом, а в камине находилась маленькая китайская жаровня из железа — непременная принадлежность всякого китайского дома. Высокие окна были затянуты плотной рисовой бумагой. Никаких других предметов и украшений в комнате не было.

Девочка побежала назад по галерее, затем спустилась вниз и помчалась через холл, скользя ногами по натертому воском паркету. Распахнув дверь, она ворвалась в гостиную Фрэнси и перевела дух, увидев, что мама спит, свернувшись клубочком в глубоком кресле.

— Ах, — воскликнула Лизандра с облегчением, — наконец-то я тебя нашла.

Фрэнси открыла глаза и с недоумением посмотрела на дочь. Потом обвела затуманенным от сна взором свою маленькую гостиную, заметила потухшие дрова в камине, горящую лампу, забытую на столе, задернутые шторы. Казалось, она впервые за долгое время видит все это, будто вернулась из длительного путешествия. Фрэнси устало помотала головой, освобождаясь от ночных кошмаров. Она вспомнила, что заснула прямо в гостиной, даже не выключив свет, но сны, которые она видела — печальные и иногда страшные, — настолько измучили ее, что она проснулась разбитой и совершенно не отдохнувшей.

— Уже давно пробило шесть, — сообщила ей Лизандра, — а ты все еще спишь и даже не переоделась. Ты что, даже и в спальню не заходила?

Фрэнси обняла дочь и прижала ее к себе. Лизандра все еще оставалась сущим ребенком, особенно когда заплетала себе китайские косички и надевала свитер наизнанку, как, например, сейчас. Девочка постоянно куда-то спешила, и у нее редко хватало терпения привести себя в порядок и одеться как следует.

— А ты зубы чистила? — механически, как всегда она делала утром, спросила Фрэнси дочь, и та сокрушенно покачала головой.

— Я забыла. Я обязательно почищу их после завтрака. — Она кинулась к Фрэнси и по-дружески толкнула ее в бок. — Я не могла найти тебя. Я подумала, что ты, может быть, уехала вместе с дедушкой — далеко-далеко.

Фрэнси похлопала ее по спине.

— Прежде чем уехать, я обязательно тебе об этом скажу. А знаешь, у меня возникла прекрасная мысль. Почему бы нам с тобой не съездить на ранчо? Сегодня ночью я увидела ранчо во сне. Я уже давно мечтала о том, чтобы покататься верхом, мне хотелось поработать на виноградниках и испечь лепешки собственными руками. Мне кажется, что мы можем позволить себе маленький праздник, к тому же Куки и Мауси будут ужасно рады нашему приезду. Если мы выедем прямо сейчас, то часа через два будем на месте.

Лизандра вся засветилась от радости, представив себе своих друзей — собаку, кошку и маленького пони. Она захлопала в ладоши и затанцевала по комнате.

— Я знала, знала, что сегодня произойдет что-то замечательное! — счастливо кричала она.

Наблюдая за радостью девочки, Фрэнси и сама заулыбалась. Лизандра еще совсем ребенок, оттого ее легко сделать счастливой. Но затем она подумала с волнением о будущем дочери — кто знает, что может произойти, когда Лизандра вырастет и осознает, что ее зовут Лизандра Лаи Цин и она является наследницей огромного состояния — целой империи с тысячами рабочих и служащих и многомиллионным счетом в банках. Фрэнси вздохнула — подобную перемену в жизни пережить будет нелегко. Тем более что Лизандра была крайне непоседливой и от души наслаждалась жизнью. Фрэнси, как ни старалась, не могла представить дочь в кресле председателя совета директоров. Однако выбор Мандарина пал именно на Лизандру, а он никогда не ошибался в главном.

Ранчо Де Сото ныне разительно отличалось от того маленького полуразрушенного домика, каким оно было во времена юности Франчески Хэррисон. Старый деревянный дом починили и расширили за счет пристройки двух новых крыльев, которые образовали почти полностью закрытый двор. Неподалеку построили три больших хранилища и красивое, в мавританском стиле, здание винодельни. За ними находились общежития сезонных рабочих и рабочая столовая. Справа от дома расположились новые конюшни, а на небольшом удалении от них — чистенькие, аккуратные коттеджи, где жил со своей женой Зокко, получивший пост управляющего имением, и домоправительница Хэтти. Зокко уже перевалило за семьдесят, и он был такой же коричневый и заскорузлый, как старый дуб. Его дети давно выросли и обзавелись собственными семьями, но он все еще работал от зари до зари, задавая жару нерадивым работникам. Каждый день он по периметру объезжал территорию усадьбы, собственноручно менял подгнившие жерди в заборе и иногда, не успев до ночи вернуться домой, ночевал в чистом поле под открытым небом, как, бывало, делал, когда был молод и силен. Его изуродованные артритом руки по-прежнему крепко сжимали поводья. Жена Зокко, Эсмеральда, готовила еду для работников, трудившихся на винодельне, а в сезон урожая кормила обедом и сезонных рабочих-эмигрантов, большинство из которых составляли мексиканцы.

Хэтти Джереми, кухарка и домоправительница Фрэнси, была большая и красивая негритянка с кожей цвета черного винограда. Энергичная и трудолюбивая, она вечно была занята работой по дому или на кухне, глаза ее при этом смотрели на мир прямо и уверенно — всякий, едва взглянув на нее, мог вполне справедливо утверждать, что женщина она серьезная, но, приглядевшись внимательно и заметив лукавую улыбку, изредка появлявшуюся на ее полных, вишневого цвета губах, имел возможность изменить свое мнение и решить, что она не прочь позубоскалить и повеселиться.

Она-то и поджидала Фрэнси с дочерью, стоя на пороге дома и глядя на приближавшийся автомобиль.

— Наконец-то вы добрались сюда, — приветствовала она хозяйку, сложив руки на монументальной груди. — А я уж думала, что вы про нас и вовсе забыли.

Лизандра выпрыгнула из автомобиля, едва он остановился, и бросилась вверх по ступенькам прямо в широкие объятия Хэтти, за что получила от нее нежный поцелуй.

— Знаешь что, — радостно выпалила девочка, высвобождаясь из рук дородной кухарки, — мама разрешила мне не ходить в школу целых три недели!

— Неужели правда? — только и успела крикнуть Хэтти ей вслед, поскольку Лизандра столь же резво сбежала по ступеням вниз и уже мчалась по направлению к конюшням. — Тогда, юная леди, — прокричала Хэтти ей вдогонку, — ты как раз успела вовремя, чтобы помочь нам убирать виноград и научиться кое-что делать по дому!

Затем она взглянула на Фрэнси и без слов поняла, что стряслось в Сан-Франциско.

— Мне искренне жаль, мисс Фрэнси, что вам пришлось это пережить, — проговорила она, и слезы заструились по ее полным щекам. — Этого следовало ждать, но от того, что вы знаете о скорой смерти близкого вам человека, перенести ее не легче. Я никогда не была прежде знакома с китайцами, но Мандарин всегда вызывал у меня чувство огромного уважения и восхищения. — Она вытерла фартуком слезы и добавила: — И еще, я любила его ко всему прочему, потому что в жизни не встречала более доброго и почтенного человека, чем он. — Она обняла Фрэнси за плечи, притянула к себе поближе и прошептала: — Дело не в том, что на свете нет больше почтенных людей, кроме Мандарина. Просто те мужчины, которые попадались мне, все до одного оказались мелкой швалью.

Фрэнси не удержалась от улыбки.

— Иногда я тоже так думаю, Хэтти, — согласилась она. Дело в том, что Хэтти, устроившись работать на ранчо, через некоторое время исчезла и вернулась только через год с новорожденным ребенком на руках. С тех пор она смотрела на мужчин довольно скептически и в отношении них иллюзий не строила.

— Я поступила дурно, мисс Фрэнси, — сказала она тогда прямо. — Теперь я похожа на вас — у меня есть ребенок, но нет мужа. Мне хотелось бы получить ту работу, которую я исполняла раньше, если это, конечно, возможно. Обещаю вам, что мой ребенок не доставит вам хлопот. Он будет вести себя тихо, как мышка.

Лаи Цин оказался рядом и выслушал исповедь негритянки вместе с Фрэнси. Потом он сказал Хэтти, что дети — это не беспокойство, а благословление, и велел построить для нее отдельный коттедж, где бы она могла спокойно воспитывать свое дитя. Мальчик со временем закончил местную начальную школу, затем школу высшей ступени, а теперь сын Хэтти — а звали его Джефферсон, в память о президенте Томасе Джефферсоне, — был первокурсником Калифорнийского университета Беркли. Он хотел избрать своей будущей специальностью медицину, и Хэтти восторженно твердила, что в их семье он первый из всех закончил школу высшей ступени, не говоря уже о колледже. Большинство родственников Хэтти не умели даже читать и писать, и вот теперь ее сын учился в университете и собирался стать врачом. И по этой причине она была готова на все ради Фрэнси и Мандарина. Чего бы они от нее ни потребовали.

— Мисс Энни звонила около часа назад, — сообщила она хозяйке, как только они вошли в дом. Их с чемоданами в руках сопровождал мальчик-слуга Фонг Джо и китайская нянька Лизандры Ао Синг в черной курточке и брючках. Она несла спальный матрас, стеганое одеяло, свой личный чайник и ароматические палочки. Китаянка имела обыкновение зажигать их во славу бога кухни, изображение которого она прикрепляла к печи, хотя Хэтти и ворчала на нее за это.

— Мисс Энни сказала, что вы не сообщили ей о своем отъезде, но она догадалась об этом сама и просила вас перезвонить ей, как только вы приедете.

Маленькая рыжая кошечка Мауси лежала в холле, греясь на солнце, которое попадало на нее из окна, и лениво завиляла хвостом, приветствуя Фрэнси, когда та проходила мимо. Из кухни доносился аппетитный запах.

— На обед мы готовим то, что больше всего любит Лизандра, — кивнула Хэтти в сторону кухонной двери, — запеченную в тесте фасоль, жареного цыпленка и шоколадный торт.

Фрэнси засмеялась и прошла в глубь дома. Она вернулась на ранчо и уже по этой причине чувствовала себя куда лучше, чем в Сан-Франциско. Дверь в ее комнату была гостеприимно открыта, окна — широко распахнуты. Здесь пахло лавандой, полированным деревом и было много тепла, солнца и свежего воздуха. Старенький гардероб, стоявший в углу, хранил в своем пузатом чреве комплект одежды, которую Фрэнси носила, когда приезжала сюда: бриджи для верховой езды, фланелевые ковбойки, несколько теплых свитеров, теплую ковбойскую куртку из толстого сукна и длинные широкие одежды из шелка в китайском стиле, которые она надевала летними вечерами.

Кроме гардероба, обстановку составляли сосновый туалетный столик, удобный старинный стул, а на полу лежал выцветший синий ковер. Старинная кровать из резного дуба, на которой еще спала в свое время мать Фрэнси, была старательно реставрирована усилиями жены Зокко двадцать пять лет назад. Когда-то эта комната принадлежала ее матери, здесь родились ее сын и дочь, поэтому всякий раз возвращаясь на ранчо и приходя сюда, Фрэнси отдавалась во власть воспоминаний. Некоторые из них были прекрасны, некоторые — ужасны. Но именно из таких воспоминаний складывалась ее жизнь.

После вечера у Гарри Бак проснулся поздно и с раздражением посмотрел на часы. Было уже десять тридцать, а он едва ли спал более четырех часов. Всю ночь он вертелся, крутился на постели, поминутно смотрел на часы и только где-то после пяти задремал. Он думал о Фрэнси, которую не видел уже семь лет. Но вчера, проезжая мимо ее дома, он заметил свет в окнах, к тому же газеты взахлеб сообщали о смерти Мандарина. Бак знал, как она относилась к нему, и представлял себе, что теперь она сидит у окна, одинокая и всеми забытая. Эта мысль и не давала ему покоя.

Итак, прошло семь долгих лет с момента их последней встречи. Фрэнси все это время вела очень скрытую, уединенную жизнь, а он, наоборот, — чрезвычайно бурную и насыщенную событиями. Истина заключалась в том, что у него просто не стало своей, личной жизни. Они с Марианной продолжали изображать перед всеми счастливую пару «ради счастья детей», как сказала она ему однажды. Но дети своей холодностью и сдержанностью напоминали Брэттлов и пошли целиком в мать. Они ходили в «хорошую» школу и заводили знакомства с детьми из «порядочных семей». Они посещали «приличные» вечеринки и любили своего папу на расстоянии.

Он продолжал удивляться, с какой это стати Марианна настояла на том, чтобы они отправились на прием, который устраивал Гарри Хэррисон. «Его имя до сих пор кое-что значит среди состоятельных людей в Сан-Франциско, — так ответила она на его вопрос вчера вечером. — Он все еще может быть тебе полезен, Бак».

— Не представляю, чем мне может быть полезен Гарри, — бросил он сухо.

Марианна поправила свои безупречно уложенные локоны и сказала:

— Постарайся доверять мне, Бак. Разве я хоть когда-нибудь тебя подводила? — И она улыбнулась фамильной улыбкой Брэттлов, которая всегда так раздражала Бака.

Разбитый и утомленный бессонной ночью, Бак выбрался из постели и позвонил, вызывая прислугу. Когда вошел лакей, он потребовал, чтобы ему принесли кофе и утренние газеты, а сам направился в ванную и встал под ледяной душ. Холодная вода прогнала остатки сна и смыла утомление. Затем он докрасна растерся махровым полотенцем и, набросив на плечи шелковый халат, прошел в гостиную, где его уже поджидал кофе. Бак налил себе чашечку и принялся листать свежий номер «Экзаминер». Его взгляд сразу же натолкнулся на набранный крупным шрифтом заголовок, который гласил: «Самая богатая девочка в мире». Под заголовком были помещены фотография девчушки в цветастом летнем платьице и следующий комментарий:

«Семилетняя Лизандра Лаи Цин наследует многомиллионную финансово-торговую империю после смерти человека, которого она называла своим дедушкой, Мандарина Лаи Цина. Ее матерью является, разумеется, знаменитая Франческа Хэррисон, на которую девочка чрезвычайно похожа».

Далее еще много говорилось о Мандарине и Фрэнси и их прошлом, но Бак не стал читать продолжение. Он смотрел на фотографию Лизандры и думал о Фрэнси, о семи годах, прошедших со дня их разлуки, и знал, что в эту минуту рассматривает потрет своей дочери.

На столе остывал забытый кофе. Бак обхватил голову руками и громко застонал: «Ах, Фрэнси, Фрэнси, почему ты не сказала мне об этом? Ну почему?» Затем он начал размышлять о том, через какие трудности пришлось пройти Фрэнси, не говоря уже о скандале, который вызвало в обществе рождение незаконного ребенка. Потом мысли его переключились на Марианну, спавшую за стеной сном праведницы. Воистину нет справедливости под небом. Он поднял телефонную трубку и попросил его соединить его с Энни Эйсгарт.

Она ответила почти незамедлительно:

— Бак? Что-нибудь случилось? У тебя есть жалобы?

— Я только что просмотрел утренние газеты, — коротко сообщил он.

— Значит, и мне придется это сделать, дружок. До сих пор у меня не было свободной минуты. А что там такого особенно важного?

— Фотография семилетней Лизандры Лаи Цин.

В трубке некоторое время молчали, потом голос Энни тихо произнес:

— Понятно…

Ему казалось, что он в буквальном смысле слова слышит, как его собеседница лихорадочно размышляет. Наконец она сказала:

— Дайте мне собраться с мыслями, а минут через пять приходите в мою мансарду, и мы вместе позавтракаем.

Энни находилась на ногах с шести часов утра, она уже давно приняла ванну, оделась, совершила обход своих владений и разобрала утреннюю почту. И вот теперь она пудрила нос перед зеркалом в серебряной раме, которое принадлежало жене какого-то аристократа восемнадцатого века. Обыкновенно Энни доставляло большое удовольствие размышлять о том, что она, Энни Эйсгарт с Монтгомери-стрит, владеет такой дорогой и изящной вещью, но сейчас ее мысли заняты другим — она напряженно думала, что сказать Баку о Фрэнси и ее ребенке.

В дверь позвонили, и Энни, набрав в грудь побольше воздуха, отправилась открывать. Впустив Бака в свои апартаменты, она решила, что Вингейт, как старый портвейн, с годами становится все более привлекательным. Но она заметила, что за прошедшие годы он похудел, а его густые темные волосы слегка поредели и в них явственно проступила седина. На красивом, породистом лице можно было с легкостью различить приметы ставшего уже привычным утомления, а в спокойных карих глазах поселилась грусть.

Бак поцеловал Энни в щеку, и она шутливо сказала ему:

— Похоже на то, что хороший завтрак не повредит, Бак Вингейт. Разве ваша женушка больше вас не кормит?

Бак неопределенно пожал плечами, уселся в кресло около тяжелого стола со стеклянной крышкой и стал наблюдать, как хозяйка разливает в стаканы апельсиновый сок из большого хрустального кувшина.

— Лизандра Лаи Цин — моя дочь, не так ли? — вдруг спросил он. Энни внимательно посмотрела на него.

— Вы ставите меня в чрезвычайно неудобное положение, Бак…

— Хорошо, можете не отвечать. Я знаю, что это правда. Только прошу вас сказать мне: почему Фрэнси не хотела, чтобы я об этом узнал. Я бы стал заботиться о них, помогать… Знаете, ведь Фрэнси для меня — это все. — Он посмотрел ей в глаза и добавил тихо: — До сих пор.

Энни снова взглянула на сенатора и поняла, что перед ней глубоко несчастный человек. Она представила себе Фрэнси и Лизандру, с одной стороны, и Марианну Вингейт — с другой. Какая чаша весов перевесит? Энни была женщиной, которая предпочитала говорить все, что думает, поэтому она больше не колебалась. Она рассказала Баку о том, как Марианна пришла к Фрэнси с визитом, после которого Фрэнси решила, что не стоит портить ему карьеру и говорить о своей беременности, поскольку это могло быть воспринято как шантаж.

— Фрэнси честная женщина, — с сердцем произнесла Энни, — и не хотела вас ни к чему принуждать. — Она едва не добавила — «не то, что Марианна», но вовремя сдержалась.

— Она предоставила вам свободу, — просто сказала Энни, — без веревок и пут на ногах. Чтобы вы могли спокойно двигаться к вершинам своего политического Олимпа.

Она налила кофе и села, с сочувствием глядя на Вингейта. Она догадывалась, какие эмоции и чувства разбудила в его душе своим рассказом, и совершенно не удивилась, когда услышала:

— Мне необходимо с ней увидеться, Энни.

— Она поехала на ранчо с Лизандрой. Уехали они рано, так что, по-видимому, уже добрались до места. — Энни допила залпом кофе и поднялась. — На столе — телефон. А я пойду посмотрю, как мои служащие управляются со своими обязанностями. — У двери она обернулась и ободряюще улыбнулась Баку: — Что касается меня, то я обозвала мисс Хэррисон круглой идиоткой, когда узнала, что она изволила вас прогнать. — После этих слов Энни торопливо вышла из комнаты, оставив Бака в одиночестве.

Номер телефона ранчо Де Сото отпечатался у Бака в мозгу. Он набрал его, услышал гудок и представил себе, как Фрэнси торопится к аппарату, едва ли не бегом пересекая пространство от своей спальни до холла, где стоял телефон.

— Алло, — голос на той стороне провода был юным и певучим и принадлежал явно не Фрэнси.

— Алло, — осторожно ответил Бак. — Прошу прощения, мисс Франческа Хэррисон уже приехала?

— Да, конечно. Я сейчас ее позову…

В трубке послышался щелчок — по-видимому, ее положили на стол, и Бак услышал, как тот же певучий голос прокричал: «Мама, тебя просят к телефону», — а отдаленный голос, который он узнал бы из тысячи других, спросил: «Кто это меня спрашивает?» — «Какой-то мужчина», — ответил певучий голос. Бак понял, что он принадлежит Лизандре, его дочери, и улыбнулся. И в самом деле, ситуация получилась забавная. Его собственная дочь называла его «какой-то мужчина». Впрочем, как раз Лизандра была виновата в этом меньше всех.

— Слушаю вас, — отчетливо прозвучал в трубке голос Фрэнси.

У Бака екнуло сердце, как всегда, когда он видел ее или слышал ее голос.

— Фрэнси, это Бак, — тихо сказал он.

Фрэнси оперлась рукой о столешницу, чтобы не упасть, — неожиданно у нее закружилась голова. Мгновенно она перенеслась на семь лет назад, и вся вселенная съежилась до размеров телефонной трубки, откуда доносился любимый голос.

— Ты мог бы и не называть своего имени, — заметила она, — я бы узнала тебя и так.

— Столько времени прошло…

Фрэнси опустилась на маленький стульчик, стоявший рядом с телефонным столиком.

— Почему ты решил мне позвонить, Бак? Помнится, мы договаривались о другом…

— Это ты поставила мне условия. Не я. Я лично не имел возможности договориться с тобой о чем-либо.

Фрэнси промолчала. И Бак, воспользовавшись паузой, быстро сказал:

— Я разговаривал с Энни, и она посоветовала позвонить сюда. Я сейчас нахожусь у нее в квартире. Сегодня утром я увидел фотографию Лизандры в «Экзаминер». Я знаю, что это фотография моей дочери.

Фрэнси вздохнула:

— О Лизандре тебе сообщила Энни?

— Ей не пришлось. Я догадался сам.

— Она чудесная девочка, Бак, — сказала Фрэнси, прижимая руку к груди, чтобы успокоить разбушевавшееся сердце. — Она ничего не знает о тебе, и мне бы не хотелось, чтобы она узнала.

Бак понял, что Фрэнси не изменила своего решения, но не хотел сдаваться:

— Фрэнси, прошу тебя, не торопись с выводами. Мы должны поговорить. Пожалуйста! Нам есть что обсудить. Нам просто необходимо увидеться.

Фрэнси подумала о прошедших годах, о Лизандре, которую она любила больше жизни, о том, что по-прежнему любит Бака и не сможет говорить с ним спокойно, хотя он имеет на это полное право. Особенно сейчас, когда он узнал о существовании дочери.

— Фрэнси, я должен уезжать завтра утром. Весь день у меня сегодня различные заседания и собрания, но я отменю их и приеду на ранчо…

— Нет, — Фрэнси не хотела, чтобы Бак видел Лизандру. Для нее было бы слишком больно смотреть на них с Баком вдвоем. — Я не хочу, чтобы ты отменял что-либо ради меня. Я сама буду в Сан-Франциско сегодня вечером. Где мы встретимся?

Бак быстро все обдумал.

— Приходи в «Эйсгарт», в мансарду Энни в восемь часов. — И еще, Фрэнси, — спасибо тебе…

Она положила трубку дрожащей рукой. Лизандра с любопытством разглядывала мать. Она еще не видела ее такой взволнованной.

— Кто это был, мамочка? Кто-нибудь гадкий, да? Ты стала такая печальная.

Фрэнси озадаченно посмотрела на дочь, потом отрицательно покачала головой и улыбнулась.

— Нет, доченька. Он вовсе не гадкий. Просто… просто старый друг — вот и все.

— Старый друг? А почему же я его не знаю?

Лизандра наклонила голову слегка набок и вопросительно взирала на мать в ожидании ответа. Точно так же всегда поступала и сама Фрэнси. Она поняла, что Лизандра ее бессознательно копирует, и расхохоталась.

— Потому что, дорогая, тебе только семь лет, а старые друзья твоей мамы гораздо старше.

Неожиданно для себя самой Фрэнси обхватила Лизандру за плечи и закружилась с ней по комнате, совсем как маленькая. Однако, быстро опомнившись, она отпустила дочь, взяла корзину с цветами и, отнеся ее на кухню, стала вынимать цветок за цветком, подрезать и ставить в вазу — как будто ничего не случилось. Но все это время она ощущала трепет в груди от предстоящего свидания с Баком.

Гарри проснулся поздно, все еще продолжая злиться на Марианну. Усевшись за стол и приступив к привычно обильному завтраку, он сердито спрашивал себя о причинах ее подчеркнуто высокомерного отношения к нему. Интересно, за кого она себя принимает? Подумаешь, первая леди Америки! А как она кривлялась, закатывала глаза и морщила носик, когда он завел разговор об инвестициях в его нефтяные скважины. Ей, видите ли, необходимо точно знать, когда она сможет вернуть свои денежки. А откуда он, черт побери, может это знать? Ведь он же не Господь Бог!

Впрочем, принявшись за жареные почки и яичницу, он на время позабыл о делах, придя к выводу, что его отношения с Марианной с самого начала строились на неверной основе. Он позволил ей захватить первенство, как будто она — босс, а он всего-навсего наемный служащий. Богиня из рода Брэттлов смотрела на него как на прах под колесами ее золоченой колесницы. Настала пора преподать Марианне хороший урок.

Он позвонил ей сразу после завтрака. Было полдвенадцатого, а Марианна все еще зевала и потягивалась, и голос ее звучал недовольно.

— С чего это вы решили позвонить, Гарри? Мы ведь виделись с вами несколько часов назад на вашем скучнейшем приеме. Какие-то киношники… Мне стоило большого труда объяснить Баку, с какой стати мы вообще к вам приехали.

Гарри выругался про себя и решил не вступать с ней в ненужные пререкания. От четы Вингейтов требовалось одно только присутствие, чтобы Гарри, беседуя с Зевом Абрамсом, мог при случае намекнуть, что сам Бак Вингейт с женой уже кое-что вложили в бурение. И никто бы в этом не усомнился — ведь сенатор только что сидел со всеми за одним столом и любезно разговаривал с Гарри и его гостями.

— Нам нужно поговорить, Марианна, — бархатным голосом заявил Гарри.

Марианна откинулась на подушки и даже застонала от его назойливости.

— Боже мой, Гарри, о чем нам с вами разговаривать? Учтите, у меня мало времени — я чрезвычайно занята.

— Но, надеюсь, не настолько, чтобы отказаться от встречи со мной?

Марианна отодвинула трубку от уха и несколько секунд с брезгливым выражением на лице разглядывала ее как назойливое насекомое. Однако когда она снова заговорила, в голосе ее звучала искренняя благожелательность.

— А вы не могли бы мне рассказать все по телефону?

— Нет. Я должен встретиться с вами лично. Сегодня вечером в восемь часов у меня дома, — Гарри начал терять терпение.

— Нет, я никак не могу. Что я скажу Баку?

— Ну, скажете, что вас пригласил на обед старый школьный приятель или, еще лучше, подруга. По своему богатому опыту я знаю, что это срабатывает лучше всего.

— Неужели? — поинтересовалась Марианна с издевкой в голосе, которой Гарри не заметил.

— Итак, запомните, в восемь часов, — отрезал он и повесил трубку.

Марианна откинулась на подушки, недоумевая и размышляя, что ей следует предпринять. Гарри с его настырностью превращался в проблему, а каждую нежелательную проблему следует решать — и побыстрей. Впрочем, Марианна еще не представляла себе, как решить эту. Она глубоко вздохнула — в данный момент делать было больше нечего.

Глава 40

Марианна вздохнула с облегчением, когда Бак сообщил ей, что будет занят вечером. По крайней мере, ей не придется искать предлог, чтобы отлучиться на некоторое время из гостиницы.

— Не беспокойся обо мне, дорогой, — сказала она мужу. — Я попрошу, чтобы мне принесли обед в номер. В последнее время я чувствую себя несколько усталой, — и Марианна притворно зевнула.

Бак пристально посмотрел на жену, удивленный, что она не спрашивает, куда он собирается вечером, но, с другой стороны, общение между ними давно свелось к деловым разговорам или обсуждению домашних дел. Марианна спокойно пудрила нос, разглядывая себя в зеркальце на крышке золотой пудреницы от Картье, на которой рубинами были выложены ее инициалы, — подарок, который Бак преподнес ей на Рождество много лет назад. Да, что и говорить — он женился на холодной, себялюбивой и тщеславной женщине, которая была готова на все, только бы стать первой леди Америки. Бак пожал плечами — пусть ее, с некоторых пор он не испытывал к ней ничего, кроме равнодушия. Его сердце согревала мысль о Лизандре — своей неожиданно обретенной дочери, и о Фрэнси, которую он надеялся увидеть через несколько минут.

Марианна, облаченная в атласное персикового цвета платье, полулежа на диване, наблюдала за тем, как Бак надевает пальто и собирается уходить.

— До свидания, дорогой, — пропела она, посылая ему воздушный поцелуй. Приторно-ласковое выражение на ее лице сразу же сменилось злым, когда Бак, даже не повернув головы, холодно попрощался с ней и вышел, плотно прикрыв дверь.

Она взглянула на часы. Чтобы успеть к Гарри и вернуться до прихода мужа, ей следовало торопиться. Неожиданно Марианне пришло на ум, что она даже не знает, когда, собственно, вернется Бак и куда он только что ушел, но на размышления времени не оставалось. Она быстро переоделась в черное шерстяное платье, надела черные замшевые туфли и изумрудного цвета плащ с капюшоном из кашемира, подбитый мехом норки. Марианна в свое время решила, что для нее уместнее будет носить пальто с норковой подбивкой, нежели манто или шубу из норки. Бака называли в газетах и на публике «человеком из народа», и поэтому не следовало лишний раз демонстрировать людям свое богатство и роскошные наряды. Она взяла со стола сумочку, положила в нее ключи, губную помаду, записную книжку в переплете из крокодиловой кожи, белоснежный носовой платок и золотую пудреницу — подарок Бака. Снарядившись таким образом, она вышла из номера и поспешила к лифту. Холл внизу был переполнен. Марианна быстро огляделась вокруг и незаметно проскользнула сквозь вертящиеся двери отеля на улицу.

Энни находилась в одной из гостиных, здороваясь с друзьями из числа посетителей и гостей, перед тем как пойти в обеденный зал и лично проконтролировать священный ритуал подготовки к обеду. Впрочем, сегодня вечером эта важная церемония занимала ее мысли лишь отчасти. Она уже отвела Бака в свой кабинет в мансарде и оставила там, а сама, попутно занимаясь делами, с нетерпением ожидала прихода Фрэнси. Наконец, она заметила, как та торопливо пробирается сквозь толпу в фойе. Энни проследила за тем, как Фрэнси достала из сумочки ключи и вошла в двери ее личного лифта. Как только бронзовые с позолотой дверцы захлопнулись и лифт повлек Франческу Хэррисон вверх, Энни мысленно пожелала ей удачи. Она полагала, что устроила все совершенно правильно.

Фрэнси закрыла глаза в ожидании, когда лифт доставит ее на двадцатый этаж. Лифт остановился, двери распахнулись, Фрэнси открыла глаза и сразу же увидела Бака, который поджидал ее прямо у лифта.

— Фрэнси, — произнес он и не поверил сам себе — словно и не было разделявших их долгих семи лет.

— Бак! — Фрэнси вышла из кабинки и протянула ему руку. — Ты совсем не изменился, разве что постарел чуточку.

— Ровно на семь лет, — напомнил ей Бак. Позже он вспоминал и не мог вспомнить, во что была одета Фрэнси, только заметил, что наряд подчеркивал цвет ее глаз, а волосы свободно лежали на плечах длинными прядями, в то время как женщины давно предпочитали короткую стрижку или завивку.

— Ты так и не остригла волосы, — заметил он, невольно напоминая Фрэнси о ее обещании, и она утвердительно кивнула.

— Хорошо. Иначе мне бы не понравилось, — сказал он. — Я всегда вспоминал тебя именно такой.

Взгляды их встретились, и Фрэнси вновь ощутила старое, но незабытое чувство к этому мужчине, отцу ее ребенка. Если она раньше и сомневалась, что будет любить его до своего смертного часа, то теперь была в этом уверена. Но он был мужем другой женщины и звездой первой величины на политическом небосклоне.

— Мне не следовало приезжать сюда, — нервно сказала она. — Мне кажется, нам нечего сказать друг другу.

— Нет, ты говоришь неправду, — Бак взял ее руку и прижал ее к своей щеке, а затем принялся нежно целовать ее пальцы, — Похоже на то, что все эти семь лет я находился в спячке, а вот теперь проснулся. И мы снова вместе, словно и не разлучались. Жизнь не столь уж сложна, если я буду любить тебя, а ты — меня.

Фрэнси освободила руку.

— Но ведь это не так! Жизнь не стоит на месте и никогда не бывает простой. Я решила жить для себя. У меня есть работа, я занимаюсь благотворительностью, а главное — у меня растет дочь. Мне надоело лгать и скрываться и хочется одного лишь покоя.

Она направилась к длинному белому дивану у окна и села, потому что ноги отказывались ее держать, сердце в груди бешено колотилось, и единственное, чего она хотела на самом деле — это броситься в его объятия. Но она не могла себе этого позволить. Прежде всего ей надо было думать о Лизандре. Фрэнси обхватила колени руками и, подавшись вперед, пристально разглядывала Бака, как будто видела его впервые.

— Марианна приходила к тебе с визитом, как я понимаю? — спросил он.

Фрэнси пожала плечами.

— А если даже и так? Как бы то ни было — она оказалась права.

— Почему же ты не позвонила мне, не поговорила со мной?..

Он произнес эти слова с таким отчаянием, что ей захотелось взять его за руку и сказать ему — по-прежнему любимому и дорогому, — что все хорошо, что в ее отношении к нему ничего не изменилось.

— Я была беременна, а ты — женат. У тебя есть свои собственные дети, о которых ты должен заботиться. Ну и разумеется, твоя карьера. Мне было просто необходимо принять решение.

— Но это твое решение, Фрэнси. Я в этом не участвовал, хотя всегда считал, что нас двое. Согласись, я имел право принять участие в обсуждении, и на моей стороне должна была оказаться как минимум половина голосов.

Бак требовательно смотрел на Фрэнси, и она вздохнула.

— Я пришла сюда не для того, чтобы обсуждать наши с тобой отношения. Я приехала из-за Лизандры. Она не подозревает о том, что ты ее отец, и я, со своей стороны, не хочу, чтобы она об этом знала. Я сказала ей, что с ее отцом мы расстались еще до ее рождения, и она приняла это как данность. Ей только семь лет, но она начинает задавать мне вопросы, и я рассказываю ей, каким был ее отец, говорю, что он любил бы ее, если бы знал о ее рождении. Естественно, пока она еще мала, но, быть может, когда Лизандра вырастет и сама станет женщиной, она меня поймет.

Бак подумал о собственных детях, которые были настолько погружены в свои дела, что крайне редко уделяли внимание отцу, подумал о вновь обретенной дочери, которую ему не хотели показывать, и воскликнул:

— Где, где же я ошибся? Моя жизнь пуста, у меня нет ничего своего!..

— О, Бак, не говори так, пожалуйста, прошу тебя, не говори! — потрясенная его словами, в свою очередь, воскликнула Фрэнси.

— Но это правда, — произнес он с горечью. — Когда мы встретились в тобой в Париже, я сказал себе, что моя так называемая личная жизнь — не более чем декорация. Один фасад — и больше ничего. С тех пор мало что изменилось.

— Но у тебя есть любимая работа, — возразила Фрэнси, — и тебя ожидает блестящее будущее, по крайней мере, все так считают.

Бак промолчал, и тогда она поднялась с дивана и подошла к нему, а он принял ее в свои объятия. Их губы слились, и Фрэнси слышала, как под ее рукой бешено колотится его сердце, а ее волосы слегка колышутся от его теплого дыхания. Казалось, ворота рая приоткрылись и впустили ее внутрь, правда, лишь на несколько минут.

— Фрэнси, возвращайся ко мне, — нежно уговаривал ее Бак. — Давай начнем все сначала — ведь я люблю тебя.

Фрэнси всей душой хотелось сказать «да». Но она высвободилась из его объятий и проговорила:

— Скажи мне одну вещь, Бак. Если бы тогда, семь лет назад, я попросила бы тебя все бросить и жениться на мне, ты бы это сделал?

Бак заколебался.

— Не могу тебе лгать, дорогая, — сказал он тихо. — Честно говоря, не знаю.

Фрэнси печально кивнула — именно такого ответа она и ждала.

Она подняла с дивана пальто и накинула его на плечи.

— Прошу тебя, не пытайся увидеть Лизандру. Это будет несправедливо по отношению к ней. И ко мне тоже. В равной степени. — С трудом ей удалось изобразить бледную улыбку на губах. — Да, пожалуй, и по отношению к тебе, — добавила она.

— Фрэнси, — Бак попытался удержать ее за плечи, — пожалуйста, не уходи. Я просто не знаю, что буду без тебя делать.

— Не волнуйся, Бак, все будет нормально. Мы будем продолжать жить точно так же, как жили все эти годы.

Она вырвалась из рук Бака и побежала к лифту. Металлическая позолоченная дверца захлопнулась с сухим щелчком, вновь разделив Фрэнси и Бака Вингейта. Когда кабинка тронулась вниз, они успели в последний раз обменяться взглядами, после чего лифт скрылся в темном провале шахты.

Гарри Хэррисон предоставил слугам свободный вечер — ему хотелось, чтобы им с Марианной никто не мешал. В библиотеке ярко горел камин, а на освещенной поверхности стола тысячами граней переливались искусной работы хрустальный графин с дорогим французским коньяком и тончайшие хрустальные бокалы. Когда раздался звонок в дверь, Гарри лично отправился ее открывать, чему Марианна немало удивилась.

— А где же ваш дворецкий? — спросила она, озираясь в просторном холле.

— Бедняга отпросился навестить больного приятеля, — привычно соврал Гарри, — и я дал ему отпуск до завтрашнего утра.

Он сам принял от Марианны подбитый мехом плащ и перекинул его через спинку резного дубового стула, относившегося к эпохе Стюартов. Марианна подозрительно взглянула на него:

— А где твой ливрейный лакей, Гарри? Или хотя бы горничная?

— Вы же понимаете, что в эти тяжелые времена, «когда воспоминания о Великой Депрессии еще свежи в наших сердцах», — тут он процитировал собственные слова Марианны, — я решил, что содержать лакея — излишняя роскошь. Теперь я просто нанимаю обслуживающий персонал на тот срок, который мне нужен, — как, например, для вчерашнего приема. Горничные же обыкновенно приходят днем. Сегодня им пришлось изрядно потрудиться, чтобы привести в порядок дом после празднества, поэтому я и отпустил их пораньше.

Глаза Марианны недоверчиво сузились.

— С каких это пор, Гарри, вы сделались таким добреньким? На Хэррисоне был модный бархатный смокинг, на губах блуждала довольная улыбка, и Марианна ни капельки ему не доверяла. Она последовала за ним в библиотеку и сразу отметила, что Гарри готовился к ее приходу — был затоплен камин, мягкий свет струили свечи в канделябрах и настольная лампа, а люстра, наоборот, была потушена. На столе блестела дорогая посуда и янтарно искрился в графине французский коньяк.

— Садитесь сюда, Марианна, рядом со мной, — Гарри похлопал ладонью по кожаному сиденью дивана, к которому был придвинут стол.

Не обращая на него ни малейшего внимания, Марианна проследовала к большому креслу с подлокотниками, находившемуся у камина, и расположилась в нем.

— Может быть, коньяку? — предложил ей Гарри и начал разливать ароматный напиток по рюмкам.

Марианна заколебалась — вообще-то пила она крайне редко, но сейчас чувствовала, что немного выпить необходимо, чтобы успокоить нервы. Гарри к чему-то готовился, но она никак не могла взять в толк, к чему.

— Спасибо, — кивнула она и приняла пузатую рюмку из рук хозяина. Гарри расположился со своим бокалом у камина так, чтобы видеть лицо Марианны.

— Рад нашей встрече, Марианна, — сказал он. — Нам не часто удается побыть наедине.

Какая-то новая интонация, проскользнувшая в его голосе, заставила Марианну вопросительно изогнуть брови, а по ее спине пробежал холодок страха.

— По правде говоря; — быстро проговорила она, — до сих пор мы с вами наедине не встречались, Гарри. И, признаюсь вам, я пока так и не могу взять в толк, зачем я сюда пришла. — Марианна посмотрела на крохотные свои часы-браслет, усыпанные бриллиантами. — Будьте так любезны, объясните побыстрее, зачем вы пригласили меня к себе. Бак, возможно, уже вернулся и ждет меня в отеле.

Гарри ухмыльнулся и отхлебнул глоток превосходного коньяка, смакуя ароматный напиток.

— Расслабьтесь, — жизнерадостно посоветовал он Марианне, — и вы, и я прекрасно знаем, что особой необходимости в спешке нет. Вряд ли Бак станет умирать от тоски и скуки, не застав вас в номере.

— Что вы хотите этим сказать? — Она поставила рюмку на стол и с беспокойством впилась глазами в его лицо.

— Марианна, ведь мы друзья и между нами нет секретов, правда? Должен признаться, что не понимаю Бака, который отвергает такую красавицу. Но он, в конце концов, всегда был слишком занят карьерой — разумеется, мы не станем принимать во внимание его интрижку с моей сестрицей. Ведь это же совершенно очевидно, не правда ли, Марианна? Кстати, должен от всего сердца поблагодарить вас за помощь.

— Вам опять нужны деньги? — равнодушно осведомилась Марианна.

Гарри утвердительно кивнул.

— Да, помимо всего прочего. — Он поставил бокал на стол, подошел к ней вплотную и взял за руку. — Я всегда восхищался вами, Марианна. Вы очень красивая женщина, но свою красоту вы принесли в жертву человеку недостойному. Я имею в виду Бака. Вам нужен мужчина, который мог бы стать вашим учителем на тернистом жизненном пути. Своими ласками он растопил бы лед, заморозивший ваше сердце, и открыл источники живительных соков, которые…

— Прекратите изображать из себя кретина, Гарри, — оборвала его Марианна. Ее лицо горело от отвращения. Она встала и хотела пройти мимо него, но он схватил ее за руку и грубо притянул к себе. Когда же он попытался ее поцеловать, она просто пришла в ужас и стала вырываться. Но Гарри одной рукой крепко прижимал ее к себе, а другой гладил по шее, по спине, по ягодицам.

Впервые в жизни Марианна почувствовала, что не в состоянии контролировать ситуацию, и испугалась по-настоящему. С усилием освободив губы от липких поцелуев Гарри, она закричала:

— Ты, подонок, отпусти меня! Я добьюсь, чтобы тебя арестовали и посадили в тюрьму.

— Ничего вы не сделаете, Марианна, — с иронией в голосе произнес Гарри. — Подумайте только, какой скандал может разразиться. Представляете себе заголовки в газетах, если это выйдет наружу?

Он схватил женщину в охапку и потащил к дивану, несмотря на ее сопротивление.

— Только посмейте дотронуться до меня, Гарри Хэррисон, — и я закричу, — хриплым шепотом предупредила Марианна, когда Гарри опустил свой ценный груз на кожаную поверхность дивана.

— Кричите сколько хотите, — самоуверенно сказал он, — никто вас здесь не услышит. К тому же ваши крики только подбросят дров в огонь моей страсти. А может быть, именно это вам по вкусу, Марианна? Может быть, вы хотите, чтобы вас немножко побили? — Неожиданно он ударил ее по лицу, и у нее перехватило дыхание. В полуобморочном состоянии она следила за его рукой, которая жадно шарила по ее телу, и ей казалось, что рука Гарри напоминает мерзкое насекомое с шевелящимися от кровожадного вожделения щупальцами. Когда же он начал расстегивать крохотные, обтянутые атласом пуговки у нее на груди, она содрогнулась от омерзения и прошептала, жарко дыша ему в ухо:

— Не трогайте меня. Ради всего святого, не трогайте меня. Я дам вам столько денег, сколько вы потребуете…

— Разумеется, вы дадите, — пробормотал он, раскрывая платье на ее груди и извлекая на свет небольшие, обтянутые шелковым бельем груди. Затем Гарри опустил голову и припал к ним ртом.

Марианна поняла, что спасения нет и Гарри такой же сумасшедший, как и его сестра. В отчаянии она оглядывалась вокруг в поисках хоть какого-нибудь оружия. Тяжелый хрустальный графин с коньяком стоял на столе, возвышаясь прямо над ее головой, прижатой к подушкам дивана. Ей удалось высвободить руку и ухватить графин за горлышко, и, когда Гарри оторвал лицо от растерзанного белья у нее на груди, чтобы перевести дух, она размахнулась и изо всех сил ударила его графином по макушке.

Графин оказался прочнее, чем голова Гарри, и не разбился от удара. Зато Хэррисон застонал и, покачиваясь, поднялся на ноги, обхватив голову руками. Кровь обильно текла из глубокой раны, а Гарри остановившимся, бессмысленным взглядом в упор смотрел на Марианну. Она отпрянула назад, но от страха ее ноги ослабли, и подняться с дивана она была не в силах. Шатаясь, Гарри направился к камину, попытался ухватиться за каминную полку, не отводя обезумевшего взгляда от женщины и по-прежнему не произнося ни слова, потом его колени подогнулись, и он тяжело рухнул на каменный пол.

Марианна подождала несколько минут. Часы в длинном футляре, висевшие на стене, громко тикали, дрова в камине потрескивали и шипели, но Гарри лежал и не шевелился. Она быстро застегнула платье, поморщилась от сильного запаха коньяка, потом медленно встала и осторожно подошла к распростертому на полу телу. Гарри лежал на боку, а из его разбитой головы сочилась кровь, и в ране были видны осколки костей, сверкавшие, как кусочки льда среди кровяных сгустков. Марианна увидела это, и ее едва не стошнило. Набравшись смелости, она потрогала пульс на его руке и вздохнула с облегчением — сердце Гарри билось в ненормальном частом ритме, но он был жив.

— Господи, — прошептала она, — необходимо вызвать «скорую помощь».

Внезапно она подумала о Баке, о неизбежном скандале и представила себе, как вся ее жизнь рушится у нее на глазах. Ну, нет — Марианна отрицательно покачала головой, — она не может вынести всю эту мерзость на всеобщее обозрение, просто не имеет права! В это мгновение часы пробили девять, и Марианна в панике вздрогнула и оглянулась. Девять часов! А вдруг Гарри соврал, как обычно, и скоро нагрянут его слуги? В отчаянии она лихорадочно соображала, что предпринять.

Горевшие в камине дрова были сложены пирамидой, но вот они прогорели и пирамида рассыпалась, выбрасывая снопы ярких искр. Одна из головешек при этом откатилась к самому краю каминной решетки и теперь лежала в непосредственной близости от тела Гарри и зловеще вспыхивала то синим, то алым пламенем. Марианна, словно загипнотизированная, во все глаза смотрела на этот кусочек обугленного дерева. И вдруг, откуда-то из глубины ее сознания, пораженного страхом, неожиданно всплыла холодная трезвая мысль. Воздух в комнате буквально был напитан запахом коньяка… Все очень просто — Гарри выпил больше обычного, упал и ударился головой…

От Марианны требовалось лишь слегка подтолкнуть тлеющий кусок дерева носком замшевой туфельки так, чтобы тот откатился за пределы вымощенного каменными плитками пола перед камином и коснулся дорогого французского ковра, устилавшего библиотеку. Некоторое время деревяшка тлела на ворсе ковра, но затем стала окрашиваться в малиновый цвет, а уже буквально через минуту занялся и сам ковер, и по нему поползли крохотные оранжевые язычки пламени.

Тут самообладание изменило Марианне, она с криком вылетела из комнаты, захлопнула за собой дверь и бросилась бежать по отделанному мрамором холлу, но вдруг остановилась и побежала назад, вспомнив, что позабыла в библиотеке свой плащ. Вывернув плащ наизнанку, она накинула его на плечи мехом наружу, в надежде, что темный мех поможет ей остаться незамеченной в темноте вечера. Добравшись до дверей, она осторожно приоткрыла их и выскользнула на улицу.

Осмотревшись, она не заметила ничего подозрительного. На Калифорния-стрит было темно и холодно, и она казалась пустынной. Марианна сбежала вниз по ступеням и торопливо завернула за угол, стараясь как можно скорей оказаться подальше от этого страшного дома. Спотыкаясь на высоких каблуках, она побежала по направлению к отелю «Эйсгарт Армз», а свернув на Юнион-сквер, пошла медленнее, стараясь привести волосы в порядок и отчаянно жалея, что нет возможности напудрить нос и подкрасить губы. Только тут она поняла, что оставила сумочку у Гарри в доме…

Однако Марианна вспомнила, что сумочка лежала на кресле рядом с камином, и постаралась убедить себя, что она, должно быть, уже давно сгорела. Надвинув капюшон на лицо, она вошла в гостиницу и торопливо проследовала к лифту, моля Бога, чтобы кабинка оказалась пустой и стояла на первом этаже. Ей повезло. Не обратив внимания на мальчика-лифтера, который приветливо поздоровался с ней, и, прижавшись к стене кабины, с силой нажала на кнопку. Лифт пополз вверх.

По-прежнему закрывая лицо, она вышла из лифта и побежала по коридору к своему номеру. Оказавшись у двери, она вспомнила, что ключи тоже остались в сумочке. У Марианны сжалось сердце — ей предстояло снова спуститься вниз и объяснить портье, что она выходила на прогулку и потеряла ключи. Но тут в дальнем конце коридора с шумом остановился лифт, которым пользовался обслуживающий персонал, и из него вышел официант с подносом в руках. Она вздохнула с облегчением и поспешила к нему навстречу — у официантов и горничных есть дополнительные ключи, она попросит его открыть дверь и тогда, наконец, о Господи, окажется в безопасности.

Через несколько минут она действительно была уже у себя и принимала горячую ванну, в которую высыпала целый флакон дорогостоящих французских ароматических солей. Перед этим она стянула с себя порванное Гарри платье и, морщась от резкого коньячного запаха, которым благоухал ее наряд, свернула его в узел и сунула в корзину для грязного белья. В ту же корзину следом за платьем последовали шелковое белье и чулки. Потом Марианна забралась в горячую воду и некоторое время лежала без движения, наслаждаясь долгожданным покоем.

Она все еще находилась в ванной, когда спустя полчаса в номер вошел Бак.

— Это ты, дорогой? — осведомилась она в своей обычной спокойной манере.

— Да.

Бак стоял в дверях и смотрел на нее. Марианна одарила мужа своим самым благодарным взглядом — он выглядел сильным и привлекательным, точь-в-точь как на многочисленных фотографиях в газетах. Он по-прежнему был ее мужем, и вот теперь ни ему, ни ей ничего не угрожало. Она, Марианна, снова отвела от них беду. Вдруг откуда-то издалека, с улицы, в комнату ворвались сирены пожарных автомобилей.

— Который час, дорогой? — спросила она.

— Девять пятнадцать.

— Похоже, где-то пожар. — Марианна лениво улыбнулась и снова легла в ванну на спину, закрыв глаза. Прошло довольно времени, наверное, дом Гарри пылает уже в полную силу, а он сам, должно быть, превратился в пепел и прах.

Глава 41

Фрэнси лежала без сна у себя в спальне, когда услышала вой пожарных сирен и шум моторов пожарных машин, поднимавшихся по Калифорния-стрит, к Ноб-Хиллу. Ее мысли все еще занимали подробности встречи с Баком в отеле «Эйсгарт Армз». Она вспомнила морщины на его лице — следствие переутомления и постоянного недовольства собой, и ощутила, как любовь к нему вновь разрастается в ней, принося с собой слабость, которой подвержены все влюбленные, слабость, которая проявляется в отношении к любимому человеку. Ей захотелось никогда не разлучаться с ним, познакомить его с Лизандрой, вернуть в лоно их маленькой семьи, которая, конечно же, без Бака была осиротевшей, несмотря на все ее усилия. Тем не менее, когда Фрэнси позвонила Энни, чтобы рассказать, как прошла встреча, она опять была полна решимости больше не видеть его. С этим пора покончить — раз и навсегда, сказала она. Хотя бы для того, чтобы не испытывать постоянный соблазн.

Пожарные автомобили под вой сирен и скрип тормозов промчались мимо ее дома и остановились неподалеку. Фрэнси подошла к окну, приподняла шторы и выглянула на улицу, чтобы выяснить, где горит. Оказалось, что горит дом ее брата. Яркие оранжевые языки пламени вырывались сквозь пустые глазницы окон и жадно подбирались к крыше. Фрэнси прикрыла глаза — может быть, это ей только снится? Но нет, горел дом Гарри — в этом не могло быть никаких сомнений. Этот памятник могуществу семейства Хэррисонов был объят пламенем. Уже второй раз при ее жизни.

Снова Фрэнси вернулась мыслями к прошлому. На этот раз она перенеслась на тридцать лет назад, в дни землетрясения, когда она, притаившись в тени, наблюдала за тем, как горит дом ее отца вместе со всей Калифорния-стрит. Фрэнси опустила штору, чтобы отогнать наваждение.

Потом с привычной болью в сердце она припомнила ночь, когда погиб Олли — и тоже в огне. Она всегда подозревала, что к этому в той или иной степени приложил руку Гарри, — и вот, пусть в малой степени, она отомщена. Но она не желала мести, ей вообще не хотелось больше думать о Гарри — отныне и во веки веков.

Фрэнси прижалась лицом к подушке, чтобы не слышать, как рядом в темноте ночи люди тушили пожар. Но от шума оказалось невозможно избавиться. Тогда Фрэнси поднялась с кровати, накинула халат и спустилась в кухню, чтобы приготовить себе чай.

Ао Фонг стоял в холле у открытых дверей дома и как завороженный смотрел на яркое зарево.

— Горит дом мистера Хэррисона, мисс Фрэнси, — возбужденно заявил он, показывая на полыхающее здание. Фрэнси подошла к двери и встала рядом с ним. Улицу перегородили пожарные машины, рядом с ними суетились пожарные, поливая огонь из многочисленных брандспойтов, топорники лезли на крышу по выдвижной лестнице, круша топорами перегоревшие балки.

— Все ли успели покинуть дом? — взволнованно спросила она, беспокоясь о слугах.

Ао Фонг пожал плечами:

— Говорят, что в доме никого не было.

Фрэнси заварила чай и захватила чайник с чашкой с собой в спальню, но так и не сделала ни глотка. Она лежала на спине, снова вспоминая опаленные огнем ночи во время землетрясения. И еще она вспомнила Джоша и секрет Мандарина, о котором он поведал ей в храме Лилин. Она знала, что ей необходимо рассказать об этом Энни. Как только взошло солнце, Фрэнси с трудом поднялась и раздвинула шторы. Дом Хэррисонов представлял собой груду дымящихся развалин. Она ожидала от себя хоть какой-нибудь реакции на это зрелище, но ее не последовало — Фрэнси не ощутила ни печали, ни радости. Просто-напросто все это перестало иметь для нее какое-либо значение.

Первой ей позвонила Энни.

— Говорят, что дом Хэррисона сгорел дотла. Так ли это? — первым делом спросила она.

— Именно так. Сейчас он выглядит точно так же, как после землетрясения.

— Значит, судьба отомстила ему снова через тридцать лет.

— Ты занята сегодня? — неожиданно спросила Фрэнси. Энни подумала о тысяче больших и малых дел, которые ожидали ее внимания, и ответила:

— Да, хотя мне и не следовало занимать сегодняшний день делами. Впрочем, ради тебя я готова о них забыть.

— Мне необходимо тебя увидеть.

Наступило долгое молчание, потом голос Энни произнес:

— Разумеется, я приеду. Буду у тебя через час. Фрэнси ожидала подругу в холле.

— Можешь не снимать пальто, нам необходимо кое-куда съездить.

— Предстоит встреча с Баком? — поинтересовалась Энни, когда они усаживались в маленький черный «фордик».

— Я же просила тебя не говорить мне о нем, — резко ответила Фрэнси. — Мы не сможем быть вместе. Слишком разные дороги мы с ним избрали в жизни. — Энни промолчала, а Фрэнси устало добавила: — Я снова буду жить сама по себе, как это было до встречи с Баком. Но я не о том. Этой ночью, глядя на пылающий дом Гарри Хэррисона, я вспоминала Джоша.

Ты помнишь ночь после похорон Мандарина? — Фрэнси заговорила снова, когда они спускались на автомобиле с Ноб-Хилла. — Когда я сказала тебе, что даже ты не знаешь всей правды? Так вот, сегодня я расскажу тебе всю правду. Раньше я не могла, потому что, видишь ли, это был секрет Мандарина. Но для начала я хочу тебе напомнить, что все, что когда-либо делал Мандарин, он делал из самых добрых побуждений. Мы с тобой едем взглянуть на одно место, после чего можешь требовать любых объяснений.

Выехав из города, они направились на юг и скоро добрались до маленького ухоженного кладбища, где Фрэнси показала подруге небольшое надгробие из белого камня, на котором значилось имя Джоша. Она рассказала Энни, как Мандарин вырвал Джоша из рук Сэмми и старался, чем мог, помочь ему, но, к сожалению, Джошу тогда помочь уже никто не был в силах. Фрэнси также объяснила, почему Мандарин не позволил им повидаться с Джошем перед тем, как тот умер.

Лицо у Энни было печально, но спокойно.

— Я рада, — просто сказала она. — Честно говоря, я не перенесла бы вида изуродованного брата. Как всегда, Мандарин оказался прав. Мы оплакали Джоша и должны были продолжать жить дальше.

Они сидели у надгробия, греясь в теплых лучах заходящего солнца, вспоминали дорогого их сердцу покойного и, собираясь уходить, решили, что Мандарин не мог найти лучшего места, чтобы похоронить Джоша.

— Ему здесь тоже очень понравилось бы, — добавила Энни.

Газета «Экстра» — дополнение к знаменитому «Экзаминеру» — продавалась на каждом углу под крики мальчишек-разносчиков, когда Фрэнси и Энни возвращались домой, пробираясь по запруженным транспортом улицам Сан-Франциско.

— Интересно, что они там кричат, — Энни опустила стекло в автомобиле и прислушалась. Фрэнси не обращала на крики газетчиков ни малейшего внимания. Был час «пик», и она целиком сосредоточилась на том, чтобы лавировать в плотном потоке машин.

— Гарри Хэррисон погиб в огне! — выкрикивал один из мальчиков, бежавший по тротуару параллельно движению транспорта. Когда «форд» остановился на одном из перекрестков, он успел сунуть газету через открытое окно в руку Энни, а та высыпала ему в ладонь горстку мелочи. Фрэнси притормозила на повороте и взглянула сначала на заголовок, а потом в глаза Энни.

— Неужели это правда?

— Тут так написано.

Фрэнси заглушила мотор, и они, склонив головы друг к другу, принялись изучать статью, рассказывавшую о том, что Гарри Хэррисон погиб в огне во время пожара в собственном доме прошлой ночью.

Фрэнси покачала головой.

— Не могу поверить, — задумчиво произнесла она. — Вот и Олли умер так же. Должно быть, Господь отомстил за него.

— Да, если Гарри действительно имел отношение к его смерти, — согласилась Энни и с удивлением посмотрела на подругу. Та выглядела бледной и странно спокойной. — Ты в порядке, дорогая?

Фрэнси глубоко вздохнула. Она похлопала Энни по руке и сказала:

— С тех пор как умер Олли, мне все время хотелось убить Гарри Хэррисона — и вот он погиб. Сгорел вместе со своим домом-символом. Все это похоже на дар судьбы, но такие подарки обыкновенно счастья не приносят.

Фрэнси завезла Энни в отель, а сама поехала к себе. По дороге она не удержалась и посмотрела на останки проклятого дома, который стал могилой для Гарри. Руины были огорожены полицейскими кордонами, сдерживавшими толпу зевак и журналистов. Увидев ее машину и, очевидно, узнав, они, словно по команде повернули головы и посмотрели ей вслед. Фрэнси отметила это про себя и решила воспользоваться черным ходом вместо парадного.

Она поздоровалась с Ао Фонгом и китайской кухаркой, войдя через черный ход прямо на кухню, и они сообщили ей, что около дома, поджидая ее, целый день ошивались репортеры и фотографы. Фрэнси выслушала их и прошла в гостиную, где, отодвинув шторы, принялась бездумно смотреть в окно. Смерть Гарри не принесла ей успокоения. Она вымоталась — вот и все.

Наконец она уселась в кресло и сбросила туфли. Ее внимание привлекла газета, лежавшая на журнальном столике. Фрэнси прочитала: «Вскрытие тела показало, что найденный труп, без всякого сомнения, принадлежит мистеру Гарри Хэррисону».

Она отшвырнула газету на пол и, откинувшись на спинку кресла, закрыла глаза. Гарри умер, Бак вернулся к своим делам и заботам. Настала пора и ей заняться своими. Завтра они вместе с Лизандрой объедут виноградники и полюбуются, как наливаются соком гроздья, а потом она будет болтать с Хэтти и делать вид, что ничего не случилось. Именно так она будет жить с сегодняшнего дня.

Всю ночь Фрэнси металась и ворочалась в постели и никак не могла заснуть — слишком многое свалилось на нее за последние дни. Смерть Мандарина, встреча с Баком и гибель Гарри не выходили у нее из головы. В семь утра она была уже на ногах и утомленной походкой проследовала на первый этаж в столовую, где горничная уже накрыла к завтраку. Одна-одинешенька Фрэнси сидела за столом, потягивая горячий кофе и читая утреннюю газету. По-прежнему все заголовки были посвящены трагедии на Ноб-Хилле. Однако на этот раз они гласили: «Гарри Хэррисон — убит».

Чувствуя неприятный холодок на спине, она продолжала читать: «Хотя тело мистера Хэррисона было почти полностью уничтожено огнем, стало возможным установить, что господин Хэррисон погиб не от огня. Он умер еще до того, как занялось пламя. Его череп был проломлен, а останки располагались лицом вниз. Полицейские подтвердили, что подобная травма не могла быть получена при падении, а лишь при ударе тяжелым тупым предметом. Никто из подозреваемых пока не назван».

Фрэнси отложила газету и позвонила Энни.

— Пишут, что кто-то убил Гарри, — пролепетала она испуганно. — Боже мой, Энни, кто же это мог сделать?

— Да каждый второй из сотни, я полагаю, — резко ответила Энни. — У меня самой не однажды появлялось подобное желание. Я думаю, он прижал слишком сильно какого-нибудь бедолагу и получил свое. Не могу сказать, что очень уж сильно осуждаю этого человека.

Неожиданно для себя Фрэнси успокоилась и рассмеялась:

— Да, Энни, что в тебе есть хорошего — так это умение широко взглянуть на вещи.

— Спасибо за вчерашнюю поездку, Фрэнси. Я чувствую себя гораздо лучше после того, как узнала, где похоронен Джош и каким образом он провел последние дни жизни. Мне тоже есть за что быть благодарной Мандарину.

Фрэнси улыбнулась.

— Извини, Энни, в дверь звонят. Надеюсь, это не репортеры. Пожалуй, мне придется спуститься и выяснить, кто пришел.

В холле раздавались голоса. Она услышала мужской голос, потом голос Ао Фонга, а затем он сам, донельзя испуганный, появился в столовой.

— Мисс Фрэнси, это полиция. Их трое, мисс Фрэнси. Они говорят, что должны вас видеть. Они говорят — сейчас же…

— Что ж, очень хорошо, — ответила Фрэнси несколько озадаченная приходом полиции. — Проводи их в мою гостиную.

Фрэнси предположила, что, по всей вероятности, люди из полиции хотят задать ей несколько вопросов о Гарри, поскольку она оставалась его единственной родственницей. Она привела в порядок волосы, кинула взгляд в зеркало и направилась в гостиную, минуя холл.

Три джентльмена уже поджидали ее. Один из них — офицер — был в форме, двое других — в штатском. Они представились как детектив-инспектор Уолтер Синклер, детектив-сержант Чарли Маллой и офицер Стиглиц из полицейского управления Сан-Франциско.

Фрэнси предложила полицейским сесть, и те, что были в штатском, устроились в креслах, но Стиглиц из управления Сан-Франциско остался стоять у двери, и это ее несколько удивило. Она присела напротив посетителей и спросила:

— Вы пришли по поводу моего брата Гарри, как я догадалась? Чем могу служить, джентльмены?

Инспектор Синклер вынул из кармана небольшую записную книжку.

— Скажите, ваше настоящее имя Франческа Хэррисон? И вы в действительности являетесь сестрой убитого Гормена Ллойда Хэррисона-младшего, известного как Гарри Хэррисон?

— Совершенно верно, — с удивлением ответила Фрэнси. — А разве это вызывает какие-нибудь сомнения?

— Это просто формальность, мисс, — быстро произнес детектив Маллой.

— Мисс Хэррисон, не будете ли вы столь любезны рассказать нам об отношениях, которые существовали между вами и братом?

Фрэнси мрачно посмотрела на говорившего.

— Я ненавидела моего брата, и об этом знают все. А он ненавидел меня. Наша взаимная ненависть чрезвычайно подробно запротоколирована во всех газетах штата.

— Есть люди, — как бы между прочим, сообщил инспектор, глядя Фрэнси прямо в глаза, — которые утверждают, что вы обвиняли мистера Хэррисона в смерти своего сына Оливера и в поджоге складских помещений, принадлежавших Ки Лаи Цину.

— Мое личное мнение и моя частная жизнь никого не касаются, — довольно резко ответила она. — И в конце концов, потрудитесь объяснить, с какой целью вы задаете все эти вопросы.

Инспектор Синклер откашлялся, заглянул еще раз в свои записи, а затем перевел взгляд на хозяйку дома.

— Есть также свидетели, подтверждающие, что в свое время вы угрожали убить Гарри Хэррисона в отместку за смерть вашего сына.

Фрэнси посмотрела на мясистое красное лицо полицейского и неожиданно поняла, к чему он клонит.

— Неужели вы можете подумать, что я имею хотя бы малейшее отношение к смерти моего брата? — воскликнула она.

Инспектор откашлялся еще раз и, переглянувшись с сержантом Маллоем, задал очередной вопрос:

— Прошу вас, мисс Хэррисон, рассказать нам, где вы находились между восемью и девятью часами вечера, когда случился пожар.

Фрэнси задумалась. Полицейские спрашивали ее об алиби — точно так же, как они это делали во всех детективных и гангстерских боевиках. В среду, в тот самый день, когда вспыхнул пожар в доме Гарри, она находилась с Баком Вингейтом в апартаментах Энни, но сказать им об этом она просто не имела права. Однако если она скажет, что весь вечер провела у себя дома в полном одиночестве, они и в самом деле могут заподозрить ее в преступлении.

Поэтому она подняла голову и быстро проговорила:

— Я была в отеле «Эйсгарт Армз» в гостях у своей подруги Энни Эйсгарт.

Детективы обменялись многозначительными взглядами, и Маллой сказал:

— Я уже опросил персонал, находившийся на дежурстве в гостинице. Среди них нашлись люди, которые показали, что мисс Эйсгарт находилась среди постояльцев большую часть вечера — сначала в гостиных, а затем в обеденном зале. Мисс Эйсгарт освободилась очень поздно и обедала, по заявлению слуг, в полном одиночестве. Еще позже ее видели в холле — она разговаривала с гостями.

Маллой смерил Фрэнси ледяным взглядом, потом поднялся во весь рост и негромко сказал:

— Боюсь, мадам, что мне придется исполнить свой долг и арестовать вас по подозрению в убийстве вашего брата Гор-мена Ллойда Хэррисона-младшего.

Фрэнси показалось, что она участвует в каком-то чудовищном спектакле.

— Это ложь, — прошептала она побелевшими губами. — Я не убивала Гарри. Я сказала вам неправду, что была в отеле «Эйсгарт», но я боялась, что вы не поверите мне, если я скажу, что весь вечер провела дома. Тем не менее я утверждаю, что ваше обвинение абсурдно.

— Прошу вас, мадам, надеть пальто и проследовать за нами в полицейский участок, где мы сможем побеседовать обо всем подробнее. — Инспектор дал знак Стиглицу. — Отведите мисс Хэррисон наверх — пусть она захватит необходимые вещи.

Очень медленно Фрэнси поднялась в спальню, совершенно выбитая происшедшим из колеи. Она надела темно-синее пальто и шляпку, опустила на лицо маленькую вуалетку и направилась обратно к двери. За ней неотступно следовал Стиглиц, который провел ее через холл мимо испуганных горничных и кухарки. Ао Фонг заметил слезы, стоявшие в глазах Фрэнси, и прокричал ей вслед:

— Я расскажу обо всем мисс Эйсгарт, госпожа. Я сейчас же ей позвоню. Она всегда знает, что делать.

Детектив-сержант Маллой отворил входную дверь, и Фрэнси вышла из дома прямо под слепящие вспышки фотоаппаратов — у подъезда уже в большом количестве толклись репортеры и фотографы. Невидящими глазами она смотрела вокруг себя, не зная, что делать дальше. Подоспевшие детективы, придерживая Фрэнси под руки, помогли ей забраться в полицейский автомобиль, который повез ее в неизвестность.

Глава 42

Пятница, 6 октября

Бак выехал из отеля в четверг ранним утром. Он находился в Стэндфордском университете, где проводил очередную встречу со студентами и избирателями, когда до него дошло известие о пожаре в доме Гарри Хэррисона. Новость о смерти Гарри нагнала его в Сакраменто. Несколько позже поступили сведения о том, что Гарри Хэррисон убит.

Поздно вечером в пятницу Вингейт вернулся в Сан-Франциско. В субботу, как можно раньше, он собирался обратно в Вашингтон — никаких причин задерживать свой отъезд он не видел — работа была сделана. Он провел чрезвычайно трудный день, выступая в больших и маленьких городах с речами. Он пожал сотни рук представителям городских властей и «простым людям». За время поездки он почти ничего не ел и теперь был страшно голоден, но когда он поднялся к себе в номер в отеле «Эйсгарт», есть ему расхотелось. Он слишком устал и жаждал одного — принять душ и лечь спать.

— Это ты, дорогой? — послышался голос Марианны, и Бак привычно задал себе вопрос, кто же, черт возьми, это мог быть, кроме него? Наконец, появилась и Марианна собственной персоной, одетая в элегантное темно-зеленое платье, облегавшее ее как перчатка. Она была тщательно причесана и накрашена и улыбалась мужу ослепительной улыбкой.

— Бедняжка, — сочувственно пропела она, — уверена, что ты с ног валишься от усталости. Позволь, я налью тебе виски.

Она подошла к столу, налила виски в широкий стакан с толстым дном и бросила в него один кубик льда — как он любил. Пока жена готовила напиток, Бак устало опустился в кресло, Марианна же, вручив ему стакан, уселась на диван напротив и, соблазнительно выставив красивые ноги, снова улыбнулась.

— Я думаю, следует заказать ужин в номер, — сказала она, — что-нибудь легкое. Я же вижу, что ты устал и вряд ли согласишься спуститься в ресторан.

— Как тебе будет угодно, — равнодушно произнес Бак, машинально следя за ногой жены, которой она покачивала взад-вперед. — Послушай, а что это приключилось с твоей туфелькой? Похоже, что она сильно потерлась на носке.

Марианна взглянула на свои замшевые черные туфли, и ее лицо порозовело. Вернувшись домой в ту злополучную ночь, она сразу же скинула их и засунула в шкаф, а вот сегодня надела, даже не посмотрев.

— Вот досада, — сказала она, вставая и направляясь в спальню, чтобы переодеться, — туфли, кажется, совсем запылились, да? Придется задать взбучку прислуге…

— Что случилось с Гарри? — спросил он.

— Ты уже знаешь? Вот ужас, правда? Бедняга сгорел в собственном доме, а эти дураки полагают, что его убили.

Марианна колебалась, она понимала, что муж еще не знает об аресте Фрэнси, и раздумывала, рассказать ему об этом или нет. Потом Марианна решила, что рассказывать не стоит. Прежде всего, они должны были уехать на следующее утро, а Бак слишком устал, чтобы включать радио и дожидаться последних новостей. Если она будет вести себя с умом и постарается спрятать от него газеты, то, возможно, удача улыбнется ей и он узнает об этом не раньше, чем они приедут в Вашингтон.

— Мне думается, — устало проговорил Бак, вертя в руках стакан, — что Гарри был тем человеком, которого многие были бы не прочь увидеть мертвым.

— Да уж, на похороны мы не останемся, — коротко бросила Марианна. — Мне, разумеется, жаль Гарри, но пора возвращаться к детям — мы слишком долго их не видели.

Бак удивленно взглянул на жену — Марианна никогда не беспокоилась о детях и не скучала по ним. Бак допил виски и отправился в ванную, а когда вышел, официант уже вкатывал в номер столик на колесиках, заставленный тарелками. Марианна при виде официанта торопливо ретировалась в свою комнату, торопливо бросив: «Позаботься об ужине, Бак, пожалуйста».

— Рад видеть вас, господин сенатор, — сказал официант, переставляя тарелки с кушаньями на стол и улыбаясь. — Хотя, я думаю, вы весьма расстроены смертью вашего друга мистера Хэррисона.

— Что и говорить, печальная новость, — согласился Бак, подписывая счет.

— Надеюсь, что миссис Вингейт нашла наконец ключи, сэр, — с сочувствием в голосе продолжал словоохотливый официант. — Клянусь, я обшарил весь коридор и осмотрел дюйм за дюймом полы в лифте в ту ночь, но так их и не нашел — словно они сквозь землю провалились.

— Какие ключи?

— Да ключи миссис Вингейт. В среду поздно вечером, когда она вернулась, она обратилась ко мне и сказала, что потеряла ключи от номера. Но вы, пожалуйста, скажите ей, чтобы она не волновалась. У мисс Эйсгарт полно запасных — ведь такие вещи случаются довольно часто, правда?

— Да, да, разумеется, — ответил Бак, думая про себя, куда это ходила Марианна поздно вечером в среду.

Он дал официанту щедрые чаевые, распрощался с ним и, налив себе новую порцию виски, принялся мрачно смотреть в окно, размышляя о том, дома Фрэнси или нет и что она думает о гибели брата. Бак знал, какие чувства питают они друг к другу. Он уже начал подумывать о том, чтобы позвонить Энни и расспросить ее обо всем, но тут в комнату вошла Марианна, и он передумал. К тому же Фрэнси запретила каким-либо образом вмешиваться в ее жизнь.

— Консоме, — отметила Марианна, одну за другой поднимая крышки судков и кастрюлек. — Жареная перепелка для тебя и салат из омаров — мне. Ты ужасно выглядишь, дорогой. Рекомендую тебе немного поесть. Понюхай, как пахнет!

Бак опять оказался лицом к лицу с женой и был вынужден наблюдать, как она расправляется с салатом из омаров, а также слушать вполуха ее болтовню — Марианна излагала свои ближайшие планы: какие званые вечера они должны будут посетить в Вашингтоне и какой роскошный обед она думает устроить в честь посла Великобритании. Внезапно зазвонил телефон, и Марианна замолкла на полуслове.

— Я подойду, — предупредил Бак движение Марианны и поднял трубку.

— Извините, что беспокою вас, сенатор Вингейт, — вежливо произнес голос в трубке. — Говорит детектив-сержант Маллой, сэр. Уверен, что вы уже наслышаны о пожаре в доме мистера Хэррисона. Очень сожалею, сенатор, поскольку знаю, что он был другом вашей семьи. Именно это, в сущности, заставило меня к вам обратиться. В нашу работу, знаете ли, входит поиск всевозможных доказательств и улик. В данном случае мы обыскали руины с целью определить, что явилось причиной пожара, а также по возможности спасти какие-нибудь ценности. Так вот, на этот рад нам повезло, и мы нашли ценную вещь, которую дворецкий мистера Хэррисона опознал и сообщил, что она принадлежит вашей жене. Это небольшая пудреница с зеркалом, на которой поставлены ее инициалы. Слуги показали, что вы и ваша жена обедали у мистера Хэррисона во вторник вечером, и я полагаю, что она тогда же забыла ее в доме.

— Спасибо, — сказал Бак автоматически.

— Мы немного почистили вещицу, сэр, — продолжал детектив Маллой, — так что сейчас она выглядит вполне привлекательно. Внутри даже сохранилась пудра. Удивительно, но некоторые вещи сравнительно безболезненно пережили пожар, а другие — нет. Вы бы удивились, узнав, что мы нашли на пепелище: туфли, игрушки, наручные часы… Весьма странный набор предметов.

— Совершенно верно, — согласился Бак.

— Сам я нахожусь внизу, но мне неудобно вас беспокоить. Я передам вещицу рассыльному, и он занесет ее вам в номер. Только не забудьте, пожалуйста, расписаться в получении. Заранее вас благодарю.

— Не беспокойтесь, — сказал Бак. — Я сам спущусь за ней.

Направляясь к двери, сенатор чувствовал, что Марианна пристально смотрит ему в спину, поэтому повернулся к ней и сообщил:

— В холле меня ждет некий господин…

— Но твой ужин, Бак…

Дверь захлопнулась, и Марианна сердито поджала губы, недоумевая, какое важное дело оторвало Бака от ужина.

Бак забрал у полицейского пудреницу и расписался в получении, затем, сунув ее в карман, вышел на улицу; ему было необходимо побыть наедине со своими мыслями. Он быстро перешел площадь и направился по Калифорния-стрит вверх к Ноб-Хиллу. Толпа по-прежнему с любопытством взирала на руины дома Хэррисонов, и он остановился тоже, чтобы взглянуть на жалкие остатки здания. Ему волей-неволей пришлось вспомнить, что только четыре дня назад он обедал в этом доме; сунув руки в карманы, он нащупал пудреницу в одном из них и пальцем провел по гладкой поверхности. Вот пальцы добрались до рубиновых инициалов, которыми Марианна любила украшать свои безделушки, и тут Бак задумался. Перед его глазами всплыл образ Марианны, сидевшей у зеркала и пудрившей нос. Да, именно так и было. В среду вечером, в ту самую среду, когда сгорел дом Хэррисона, а его владелец был убит и когда он сам, Бак Вингейт, готовился к встрече с Фрэнси, пудреница определенно еще была у Марианны.

Бак с силой сжал в кармане хрупкую вещицу, так что ее крышка жалобно скрипнула. На этот раз ему вспомнилось озабоченное лицо официанта, спрашивавшего, нашла ли миссис Вингейт ключи. Официант, по его словам, открыл дверь номера запасными и впустил его жену, которая куда-то выходила во время его, Бака, отсутствия вечером в среду…

— Господин сенатор Вингейт, если не ошибаюсь? — раздался прямо над ухом Бака голос, принадлежавший полицейскому офицеру. — Могу ли я чем-нибудь помочь вам?

Бак пожал плечами:

— Спасибо. Вряд ли здесь требуется помощь. Просто я был знаком с человеком, которого уже нет…

— Понимаю, сэр, и сочувствую. Впрочем, возможно, вы почувствуете себя лучше, когда узнаете, что по подозрению в убийстве арестована женщина. Между нами говоря, в полиции абсолютно уверены, что это сделала она.

Бак вдруг успокоился и уже не сжимал злосчастную пудреницу с такой силой. В самом деле, чего только не выдумает человек? Конечно же, Гарри укокошила женщина, одна из многих, подобранных им от нечего делать, а потом отброшенная в сторону, как ненужная вещь…

— Все знают, как они с сестрой ненавидели друг друга, — продолжал между тем рассуждать полицейский. — Семейная распря Хэррисонов тянется уже более тридцати лет. Она не уставала повторять, что брат виновен в смерти ее сына, и я полагаю, все эти годы она лишь ожидала подходящего момента, чтобы отомстить.

Бак уставился на полицейского, не веря своим ушам.

— Что вы такое говорите? Как зовут женщину, которую арестовали по подозрению в убийстве?

— Это его сестра, кто же еще, сэр? — Тут настала очередь полицейского удивляться, поскольку сенатор, не дослушав его, молча повернулся на каблуках и неверными шагами побежал прочь.

Марианна по-прежнему сидела на диванчике, облаченная в персикового цвета домашнее платье, которое было на ней в среду вечером. Она подняла глаза на мужа, оторвавшись от книги, которую читала, и проговорила, улыбаясь:

— Дорогой, я так за тебя волновалась. Ради Бога, скажи мне, где ты был?

Бак достал из кармана пудреницу с рубиновым инициалами Марианны — МБВ — на ней, протянул жене и произнес, с трудом сдерживая гнев:

— Я выходил, чтобы принести тебе вот это. Марианна посмотрела на пудреницу, а затем на мужа.

Голос у нее задрожал:

— Господи! А я ее искала. Наверное, я уронила ее где-нибудь, а теперь ее нашли, да?

— Ты оставила ее в доме у Гарри, — ровным голосом сказал Бак. — В среду вечером.

— В среду вечером? Что ты такое говоришь? Ведь мы были у Гарри во вторник, а не в среду.

— Да, мы были у Гарри во вторник. Но ты побывала у него и в среду. Именно в среду ты потеряла ключи, и официанту пришлось тебе помочь войти в номер, используя запасные. Ты вспоминаешь, Марианна, не так ли?

Она провела рукой по идеально причесанным волосам.

— В среду? Но ты ошибаешься. Разве я не оставалась в тот вечер дома, дожидаясь твоего возвращения?

— Что произошло между тобой и Гарри? — резко спросил Бак, не обращая внимания на ее поднятую в протестующем жесте руку. — Только не пытайся мне лгать. Я желаю знать, что ты делала у него в среду?

Марианна безвольно пожала красивыми плечами — она поняла, что проиграла и притворяться бессмысленно.

— Гарри меня шантажировал. Он знал о твоей связи со своей проклятой сестрой и годами тянул из меня средства — конечно же, я платила ему не из собственного кошелька, а помогая проворачивать различные сомнительные сделки, пользуясь влиянием и связями моей семьи, да и твоими, Бак, тоже, хотя ты и не подозревал об этом. — Блестящими от ярости глазами она в упор смотрела на мужа. — И все это из-за тебя, Бак. Если бы ты не влез по уши в эту глупейшую историю с Франческой Хэррисон, ничего не случилось бы. Она годами угрожала Гарри смертью — он сам мне сказал. И вот теперь ее арестовали по подозрению в убийстве. Но если бы она не убила его, то в один прекрасный день Гарри бы, без сомнения, добрался до нее. Они с ним были одной крови — и оба сумасшедшие.

— Фрэнси не убивала Гарри, — сказал Бак, грубо хватая ее за плечи.

На губах Марианны появилась улыбка, в которой сквозила сама невинность.

— Нет, Бак. Именно Фрэнси убила его. Ты просто отказываешься верить в очевидное. Гарри сам говорил мне, что она считала его виновником ужасной смерти своего сына. Разве поджог дома — не самый лучший способ отомстить? Огнем за огонь. В этом даже есть нечто библейское…

— Ты лжешь, ты, ничтожная интриганка! — воскликнул Бак, пораженный наглостью жены.

Марианна подумала, что давно не видела Бака в таком состоянии — руки дрожат, в глазах сверкают молнии. Пора кончать этот спектакль.

— Все кончилось, Бак, — произнесла она успокаивающе. — Твоя связь оборвалась — и забудем об этом. В конце концов, от Гарри больше всех пострадала я, — Марианна содрогнулась от отвращения. — Он оказался таким… таким негодяем…

— Не я порвал с Фрэнси, — упрямо сказал Бак. — Ты сделала это за меня. Точно так же, как ты старалась навязывать мне свою волю все годы нашего брака. Я не хотел расставаться с ней — я ее любил…

Даже теперь, в этой критической ситуации, Марианна не преминула отметить про себя, что муж употребил глагол «любить» в прошедшем времени, и ухватилась за это.

— Вот видишь, ты сказал «любил». Пусть ты любил ее, теперь — не любишь. Твоя Фрэнси замешана в убийстве. Мне очень жаль, Бак, но мы не можем себе позволить оказаться в этом деле вместе с ней — слишком высоки нынче ставки.

Бак засунул руки в карманы и, раскачиваясь на каблуках, наблюдал за женой. Для нее ставки и в самом деле были высоки. Господи, что делает здесь, рядом с ним, эта холодная безжалостная женщина? Сколько лет жизни потеряно зря. Она часто говорит о детях, но они пошли в мать — и почти так же далеки от него, как и Марианна. Она постоянно напоминает ему о его карьере, но, несмотря на весь свой ум, Марианна не видит, что при сложившихся обстоятельствах карьера для него — пустой звук. Его жена всегда оставляла после себя руины и пепел, точно так же, как она, не моргнув глазом, подожгла дом Гарри. В том, что это сделала Марианна, он не сомневался.

Бак повернулся и снял с вешалки пальто.

— Куда ты идешь? — спросила Марианна со страхом в голосе, дрожащими руками стягивая у горла воротник платья.

— Я хочу повидаться с Фрэнси. Я знаю, что она невиновна. Кстати, я забыл тебе сказать, что у нее есть отличное алиби. В то время как ты находилась у Гарри в доме, она встречалась с сенатором Вингейтом.

— Нет, нет, это ложь! Я не верю тебе!

Бак направился к двери, и Марианна бросилась за ним, пытаясь остановить.

— Ты всегда добивалась того, чего хотела, — сказал Бак, — но на этот раз у тебя ничего не выйдет, Марианна.

— Я сделала это ради тебя, Бак, — закричала она, цепляясь за его рукав. — Запомни, Бак, для тебя!.. Для нас!

— Все, что ты когда-либо делала в жизни, ты делала только для себя, — с горечью произнес Бак. — Но на этот раз тебе придется расплачиваться за содеянное.

Марианна остановившимися глазами смотрела, как Бак выходил из номера. Она издала болезненный стон и обхватила голову руками. Через некоторое время, однако, она превозмогла свою слабость и прошла в спальню. Усевшись за туалетный столик, Марианна принялась рассматривать свое лицо в зеркале. Все висит на волоске исключительно по глупости Бака. Она долго раздумывала над тем, что сможет предпринять Бак. И в конце концов, успокоилась. Тот факт, что пудреница была у нее с собой в ночь убийства, доказать трудно. Только Бак мог подтвердить это, а его нельзя считать полноправным свидетелем, поскольку Марианна — его жена. Так что она в безопасности. Зато, когда он вернется, она ему устроит… Он заплатит за все, что ей пришлось пережить за эти несколько дней.

Марианна тщательно причесалась, припудрилась и сменила персиковый наряд на темно-синее панбархатное платье. Затем, расположившись на софе, стала ожидать возвращения мужа.

Дежурный сержант едва не подпрыгнул на месте, когда сенатор Вингейт вошел в помещение департамента полиции города Сан-Франциско и потребовал к себе начальника.

— Разумеется, сэр… господин сенатор, я хочу сказать. Полагаю, что он дома, сенатор. Я позвоню ему прямо сейчас, сэр.

Бак ждал пятнадцать минут в неуютном офисе, где стены были выкрашены мрачной коричневой краской, лампа под зеленым абажуром придавала людям и предметам какой-то призрачный зеленоватый оттенок, а на столах и полках громоздились кучи бумаг и груды папок различной толщины. Помимо канцелярских столов, в комнате дежурного находилось всего два стула, выкрашенных коричневой краской, которая уже начала облезать.

— Сенатор Вингейт? Рад вас видеть, сэр. Чем могу помочь? — Начальник полиции Ролинс был плотным мужчиной с умным лицом, которое слегка раскраснелось от быстрой ходьбы.

Бак уселся на один из стульев и, смерив полицейского твердым взглядом, заявил:

— Я пришел к вам по поводу Франчески Хэррисон.

— Вы по делу Хэррисона?

— Именно. Я пришел к вам, чтобы сообщить, что мисс Хэррисон не совершала того, в чем ее обвиняют, мистер Ролинс. Она бы не смогла. Видите ли, в тот вечер она была со мной.

Ролинс со свистом втянул в себя воздух — за время своей службы ему пришлось наслушаться и навидаться всякого, в том числе и всевозможных скандалов, но то, что сказал сенатор Вингейт, грозило перерасти в скандал просто грандиозный по своим масштабам. Полицейский вздохнул — воистину эти амуры в состоянии выбить из седла даже такого государственного мужа, как сенатор Вингейт. В сущности, чему же удивляться, этому греху подвержены все — от юнца до сенатора. Однако тут случай был все же особенный — сенатор, кандидат в президенты, а уж его жена вообще чуть ли не королевского происхождения, если, разумеется, подобное сравнение уместно в такой демократической стране, как Америка…

— Вы уверены, что хотели сказать именно это, сэр? — очень осторожно и очень деликатно спросил сенатора Ролинс, оставляя своему высокому гостю путь к отступлению.

— Именно так. Мисс Хэррисон невиновна, и я готов подписать любое заявление, где будет сказано, что в среду вечером она находилась со мной. Если возникнет необходимость, я готов пойти в суд и выступить в качестве свидетеля.

Ролинс отрицательно затряс головой:

— Что вы, сенатор, этого не понадобится. Я готов выпустить мисс Хэррисон под ваше поручительство. Никакой необходимости делать публичные заявления нет. Всем прочим знать об этом необязательно. — Полицейский взглянул на сенатора и многозначительно улыбнулся. Эти господа, подумал он, вроде нашего сенатора, вынуждены есть сладкое втихомолку.

Бак, однако, не собирался воспользоваться предложенной любезностью.

— Я хочу сделать подобное заявление, Ролинс. Кроме того, я собираюсь его обнародовать через печать. Я хочу, чтобы все знали, что мисс Хэррисон не имеет ни малейшего отношения к убийству, а не просто отпущена под залог или поручительство. Я не хочу оставлять средствам массовой информации ни малейшей зацепки, которую они могли бы использовать, чтобы раздуть очередной скандал по ее поводу.

Начальник полиции забеспокоился:

— Дело в том, сенатор, что при сложившихся обстоятельствах для вас было бы выгоднее держаться в тени.

Бак пожал плечами:

— Я уже обдумал все возможные последствия моего поступка, Ролинс.

— В таком случае вам остается лишь записать ваши показания, сэр, а я их засвидетельствую. Потом я отправлю сержанта за мисс Хэррисон. Она в кабинете следователя дальше по коридору.

Образ несчастной Фрэнси преследовал Бака. Он вынул авторучку и быстро написал заявление, потом твердой рукой подписал его, а полицейский поставил на документе свою подпись — как свидетель.

В дверь постучали, и молоденький сержант ввел в комнату Фрэнси. Выглядела она неважно — голова безвольно опущена к плечу, в глазах застыло испуганное выражение. Было похоже, что она все еще находилась в шоке от случившегося. Фрэнси затравленно посмотрела сначала на него, затем на шефа полиции, но не издала ни одного звука, и тогда Бак понял, что, даже оказавшись в отчаянном положении, она по-прежнему готова защищать честь его и его семьи, а также его злополучную политическую карьеру. Ту самую карьеру, ради которой он принес в жертву их счастье.

Он улыбнулся ей, и его лицо озарилось любовью к этой женщине, которая столько выстрадала за свою не такую уж длинную жизнь.

— Все нормально, Фрэнси, — сказал он. — Мистер Ролинс уже знает, что в ночь, когда погиб Гарри, мы были вместе. Теперь ты свободна.

Фрэнси взглянула на него и неожиданно гордо вскинула голову.

— Свободна? — переспросила она, и Бак понял, что она имела в виду.

— Да, — твердо ответил он. Он взял Фрэнси за руку, и они покинули мрачное учреждение, двигаясь почти шаг в шаг. Когда они оказались на улице, Бак широко улыбнулся и сказал:

— На этот раз мы свободны оба.

Марианна прочитала сенсационную статью об освобождении Фрэнси Хэррисон в газете «Экзаминер» утром следующего дня. Кроме того, в газете была напечатана фотография ее мужа, а также заметка, в которой подтверждались слухи об его отставке.

Побелев от гнева, Марианна швырнула газету на пол. Потом позвала горничную и велела ей упаковывать чемоданы, а сама пошла одеваться. Она надела серебристо-серое шерстяное платье, подбитый норкой плащ с капюшоном и шляпку, а на губы положила более толстый слой помады, чем обычно. Затем спустилась в холл и вышла на улицу. Перед парадными дверями отеля ее уже давно караулили многочисленные корреспонденты. Увидев Марианну, журналисты бросились к ней, отталкивая друг друга.

— Миссис Вингейт! — кричали они наперебой, пока она спускалась по ступеням к ожидавшему ее лимузину. — Миссис Вингейт, что вы можете сказать об отношениях между вашим мужем и мисс Хэррисон? А как относиться к слухам, которые ходят об отставке мистера Вингейта?

Марианна поставила ногу на подножку автомобиля, после чего, мило улыбнувшись, обратилась к жаждущим сенсации репортерам.

— Господа, благодарю вас за внимание и терпеливое ожидание, но хочу сразу предупредить, что это дело сугубо личное, а мы, Брэттлы, никогда не говорим о том, что касается нас лично, вне стен нашего дома.

Еще раз улыбнувшись и помахав собравшимся рукой, она захлопнула дверцу автомобиля и велела везти себя в аэропорт, где купила билет на рейс до Нью-Йорка. В Нью-Йорке жил ее адвокат, с которым она собиралась проконсультироваться по поводу развода.

Энни Эйсгарт наблюдала из холла за последним спектаклем, который давала Марианна в качестве жены сенатора Вингейта. Когда ее автомобиль скрылся за поворотом, она вздохнула с облегчением. В сущности, между покойным Гарри Хэррисоном и ныне здравствующей Марианной Вингейт можно было обнаружить много общего. Они оба превращали в руины жизни людей, которые в той или иной степени имели несчастье связать с ними свою жизнь. Они оба были эгоистичны и безжалостны, привыкли брать, ничего не давая взамен, и ни перед чем не останавливались для достижения своих целей. Даже перед убийством. И вот Гарри уже не было в живых, а Марианна потерпела крушение всех своих планов, что для нее было страшнее всякого ада.

Когда представители прессы разошлись, чтобы приступить к осмысливанию драматического отъезда Марианны, Энни неторопливо вышла из дверей, спустилась по ступеням вниз и, повернувшись на каблуках, принялась рассматривать свой собственный отель, будто видела его впервые. Она создала это здание собственными руками, как, впрочем, уже и несколько ему подобных. Она не жалела сил и нервов, зато «Эйсгарт Армз» сделался для нее самым дорогим и любимым местом на свете, ее миром, ее землей обетованной. А ведь была еще Фрэнси, были ее дети, о которых Энни с радостью заботилась, как в свое время она заботилась о Джоше, когда он был маленьким. Хотя у Энни никогда не было своей семьи, ее жизнь, тем не менее, являлась осмысленной и наполненной. Еще раз окинув довольным взглядом «Эйсгарт Армз», она легко побежала по ступенькам обратно в свой мир. Несмотря ни на что, она смело могла сказать, что судьба все-таки улыбнулась ей, и она ощущала себя счастливой женщиной.

Фрэнси и Бак жили на ранчо. Им нужно было столько рассказать друг другу. Впрочем, сейчас уже торопиться было некуда. Самое главное они сказали, когда вышли на улицу из Полицейского департамента.

Бак не сразу удалился от дел после разразившегося скандала, «Если я уйду прямо сейчас, то люди обязательно подумают, что кто-нибудь из нас виноват, — внушал он Фрэнси. — Ты увидишь, что через неделю-другую о нас подзабудут, а газетчики начнут смаковать подробности новой сенсации. Кроме того, руководители партии должны решить, кого они назначат на мое место, — я ведь не могу бросить всех тех людей, которые на меня работали или поддерживали меня».

Без сомнения, Бак был прав. В Вашингтоне его любили, и, когда он месяц спустя все-таки подал прошение об отставке, все политические обозреватели крупнейших газет разразились панегириками в его честь. «Мир политики лишился своего верного рыцаря, — писал один из авторитетных журналистов. — Но он сделал это по доброй воле, а не по причине давления на него некоторых ханжески настроенных господ, которые окопались в нашем правительстве. Вероятно, он думает, что ему предстоит возможность наслаждаться прелестями свободной жизни, но, как нам кажется, республиканцы допустят большую глупость, если позволят такому общепризнанному эксперту в вопросах политики навсегда уйти с политической арены. Существует точка зрения, что мистер Вингейт, скорее всего, останется работать в аппарате партии в качестве одного из советников; при этом его роль при огромных заслугах и опыте трудно переоценить».

Когда Бак наконец познакомился с Лизандрой, он поднял ее на руки, поцеловал и сказал, что он старый друг ее мамы, с которым она как-то разговаривала по телефону. Потом присел на корточки, чтобы девочке не надо было задирать голову, и посмотрел ей прямо в глаза. Лизандра тоже долго смотрела на него, а потом сказала:

— Ты, наверное, тот самый… Ты мой папа, да? Фрэнси замерла от волнения, не зная, что девочка скажет в следующий момент, но Бак нежно улыбнулся ребенку и произнес:

— Да, Лизандра, это правда. Надеюсь, ты простишь, что меня не было рядом с тобой первые семь лет твоей жизни, но я, видишь ли, просто не подозревал о твоем существовании.

— А ты больше от меня не уйдешь? — серьезно спросила девочка, слегка склонив голову набок.

— Нет, если твоя мама позволит мне остаться, — ответил Бак и выразительно посмотрел на Фрэнси.

Тогда Лизандра вложила свою ладошку в его ладонь и сказала с полной уверенностью в правоте своих слов:

— Позволит, уж ты мне поверь! Она ведь тебя любит — я точно знаю.

С этого момента Лизандра с Баком стали не разлей вода, и Фрэнси часто наблюдала, как они вместе гуляли вдоль виноградных посадок. Бак низко наклонялся к дочери, а она ему что-то объясняла и показывала — должно быть, как укутывать лозу от морозов зимой, — Лизандра всегда знала ответы на бесчисленное количество вопросов.

Бак почувствовал на себе взгляд Фрэнси и поднял глаза.

— Она учит меня, как правильно растить виноград, — крикнул он. — Разве я тебе никогда не говорил, что в свое время мечтал давить собственное вино?

Фрэнси вспомнила, что Бак и в самом деле говорил что-то подобное много лет назад. Она рассмеялась и так, смеясь, присоединилась к нему и дочери. Одного ей только недоставало — Мандарина, который радовался бы вместе с ними.

Часть VI

ЛИЗАНДРА

Глава 43

1963

Гонконг

Лизандра Лаи Цин превзошла самые смелые ожидания Мандарина. Она стала президентом корпорации «Лаи Цин Интернешенл», а мужчины находили ее чрезвычайно красивой женщиной, хотя сама Лизандра была достаточно умна, чтобы не эксплуатировать это качество. Наоборот, она носила подчеркнуто строгие костюмы, которые можно было даже назвать официальными, — зимой из шерсти темных тонов, а летом — из плотного немнущегося шелка, туфли предпочитала на низком, устойчивом каблуке, хотя могла похвастаться красивыми стройными ногами. Свои светлые волосы Лизандра собирала у висков и закалывала старинными гребнями из белого жада. У нее была белая и нежная кожа, а от матери ей достались глаза изумительного сапфирового цвета. Косметику Лизандра почти не употребляла, за исключением помады карминно-алого цвета — скромная уступка требованиям женственности. Впрочем, даже недоброжелатели Лизандры, не говоря уже о друзьях, считали, что косметика ей и в самом деле ни к чему — особенно при ее красоте, богатстве и реальной власти, которыми она обладала в полной мере. Всякий, оказавшись с ней рядом, неминуемо попадал под обаяние ее пронзительных голубых глаз и тонкого, почти неуловимого аромата, свойственного лишь ей одной. Этот аромат заставлял вспомнить утренний летний сад с нежнейшим запахом только что распустившихся лилий.

Лизандра сидела в одиночестве на верхнем этаже тридцатиэтажного небоскреба, принадлежавшего корпорации «Лаи Цин Интернэшнл» и находившегося на пересечении улиц Конно и Де Во, хотя официальным адресом корпорации по-прежнему считался адрес старинной набережной, где все еще стоял древний склад, с покупки которого Мандарин начал здесь свою деятельность. Когда небоскреб заменил старое здание корпорации, Лизандра настояла на том, чтобы часть прежнего декора и внутреннего убранства была сохранена и перенесена в новое помещение. Малахитовые колонны, столь любимые Мандарином, резьба и мозаики были искусно и весьма органично вкраплены в оформление огромного холла самого современного небоскреба Гонконга. И по-прежнему главный вход в здание корпорации охраняли бронзовые львы, не впускавшие злых духов внутрь помещения.

Было семь тридцать вечера. Солнце медленно опускалось в залив Виктории, окрашивая последними лучами закатное небо в оранжевый, золотой и пурпурный цвета. Серо-голубые воды залива вечером приобретали нарядный розоватый оттенок. Как обычно, Лизандра пришла в офис ровно в семь тридцать утра, но теперь в здании стояла полная тишина, нарушаемая лишь тиканьем маятника больших настенных часов да приглушенными звуками, доносившимися с улицы внизу. Лизандра редко выходила из офиса в течение рабочего дня — большей частью люди сами шли к ней; в случае же непредвиденного делового обеда или банкета гости поднимались на тридцатый этаж в огромную столовую, при которой имелась кухня, не уступавшая по качеству и разнообразию блюд самым лучшим ресторанам города. Сама же Лизандра в деловых кругах имела устойчивую репутацию весьма хваткого и умного предпринимателя.

«Старик знал, что делал, когда избрал эту женщину в качестве своей преемницы, — говорили местные тайпаны, не скрывая уважения к Лизандре. — Ее просто невозможно обойти ни с какой стороны. У нее врожденный талант заключать выгодные сделки. Это нечто сверхъестественное — или же ей сопутствует удача».

Поговаривали, что Лизандра начала деловую карьеру в возрасте десяти лет от роду.

В ноябре 1941 года она отправилась с ежегодным визитом вежливости к дядюшке Филиппу Чену и его семье. Бак потом корил себя за отсутствие предвидения, но, в сущности, винить его было не за что — хотя в Европе и полыхала война, в Гонконге деловая жизнь продолжалась, как обычно: гавань была забита торговыми судами, и гигантские летающие лодки компании «Пан-Америкэн» осуществляли регулярные рейсы между Гонконгом и Атлантическим побережьем Соединенных Штатов.

Бака по-прежнему весьма почитали в Вашингтоне, хотя он и ушел в отставку, и нет-нет, да и вызывали в столицу на различные совещания или для консультаций.

Совершенно неожиданно министерство обороны предложило ему съездить в Гонконг с весьма щекотливой миссией в качестве представителя торговой делегации. Тогда еще не было видимых причин ожидать непосредственной угрозы со стороны империи Восходящего солнца, и японцы вели себя вполне мирно по отношению к британским владениям в континентальном Китае. Лизандра умоляла отца взять ее с собой, преданно заглядывая ему в глаза своими голубыми глазами, в которых дрожали слезы. «В конце концов, — рассудительно доказывала она матери, — Гонконг моя вторая родина, и рано или поздно мне придется туда поехать, чтобы выполнить желание дедушки Лаи Цина».

Именно эти слова сломили сопротивление Фрэнси — она слишком хорошо помнила последнюю волю Мандарина. Фрэнси взглянула на Бака и вздохнула. «Да, что верно, то верно. Мандарин и в самом деле очень хотел, чтобы ты приезжала в Гонконг как можно чаще».

Лизандра издала победный крик и повисла на шее у матери. «Вот видишь, мамочка, я права! — нежно мурлыкала она на ухо Фрэнси. — Пожалуйста, разреши мне поехать. Ведь я буду с Баком, а уж он обо мне позаботится, правда, Бак?»

Таким образом, Лизандра отбыла вместе с отцом в Китай, но Бак через три дня после приезда в Гонконг подцепил тиф, провел две недели в госпитале и был на носилках доставлен на борт корабля, отплывавшего в Америку. Тем не менее, было решено, что Лизандра побудет в Гонконге еще некоторое время в семье Филиппа Чена и его жены Айрини, а затем вместе с ними вернется в Штаты. Бак согласился, что это куда лучше для девочки, нежели сопровождать больного отца, находившегося на постельном режиме. А потом события стали разворачиваться с такой поспешностью, что никто не успел должным образом на них отреагировать.

Седьмого декабря японцы атаковали американскую военно-морскую базу на Гавайях и одновременно перешли границу между Китаем и Гонконгом. Аэропорт Каи Так подвергся тяжелой бомбардировке, и взлетно-посадочные полосы в нем были почти сразу же выведены из строя. Меньше чем через неделю, в день Рождества, гарнизон Гонконга капитулировал. Филипп Чен мгновенно изъял наиболее важные документы из сейфов в главном здании корпорации, включая и персональный сейф Лаи Цина, и спрятал их под половицами на кухне у себя дома. Это, разумеется, было не самое надежное место в мире, но выбирать не приходилось.

Фрэнси с ума сходила от страха за судьбу дочери и семейства Чен. Бледный и худой, Бак, едва оправившийся от болезни, нежно гладил ее по плечам и уговаривал успокоиться, в то время как она ругала себя на чем свет стоит за то, что отпустила девочку в такую даль.

— Это моя вина, — упорно твердил Бак сухими, потрескавшимися от жара губами. Он, как и Фрэнси, ужасно переживал за дочь и только усилием воли сдерживал эмоции. — Я взял ее с собой и должен был привезти обратно в целости и сохранности. И я вырву ее из лап японцев, чего бы мне это ни стоило.

На следующий же день Бак вылетел в Вашингтон.

Впервые в жизни пребывание на ранчо Де Сото стало для Фрэнси тягостным. Старый дом был наполнен Лизандрой — ее фотографиями, развешанными на стенах, ее одеждой, наконец, ее книгами, которыми были уставлены полки. Любимые собаки Лизандры как приклеенные ходили за Фрэнси. Все детство девочки прошло в этих стенах и на этих просторах. Здесь она родилась и росла, радуя мать и домочадцев… И вот все это могло оборваться по мановению руки какого-нибудь японского самурая… Не выдержав одиночества, Фрэнси вернулась в Сан-Франциско, а оттуда вылетела вслед за Баком в Вашингтон. Его имя все еще кое-что значило в этом городе, а сам Бак знал все мало-мальски выдающихся деятелей. Если для спасения Лизандры необходимо подергать за невидимые глазу ниточки и нажать на кое-какие кнопки, можно было не сомневаться, что Бак отыщет именно то, что нужно.

Филипп Чен следил за тем, как японцы конвоировали захваченных британских солдат в лагерь военнопленных в Каулуне. Вместе с множеством других китайцев он бежал параллельно колонне, торопливо раздавая англичанам лепешки, рисовые колобки, мелкие монетки. Потом он взял у молодого измученного солдатика тяжелый ранец и нес его до тех пор, пока рассвирепевший конвоир не принялся бить его, а заодно и пленного прикладом винтовки. Филипп потерял сознание и с минуту лежал на пыльной дороге без движения. Наконец ему удалось подняться, и он, пошатываясь, побрел назад, время от времени оглядываясь на несчастных парней, многим из которых, видно, так и не суждено было добраться до лагеря. После этого Филипп больше не сомневался в жестокости японцев и понял, что от них можно ожидать самого худшего.

Через несколько дней после водворения японцев в Гонконге стали появляться объявления, обязывавшие всех иностранных подданных явиться в военную комендатуру города, дабы их могли отправить в лагеря для перемещенных лиц на побережье неподалеку от порта Стенли, Только граждане китайской национальности получили разрешение остаться. Филипп и его жена Айрини после спешного совета решили спрятать единственную наследницу Мандарина в каком-нибудь укромном месте. Они любили девочку как собственную дочь и чувствовали себя ответственными за ее безопасность. Ао Синг, китайская нянька Лизандры, также принимала самое активное участие в судьбе своей маленькой воспитанницы, которую обожала.

Наконец Филиппа вызвали в японский штаб. Человек, который его допрашивал, пользуясь услугами переводчика, оказался весьма напыщенным и высокомерным. Для начала он, оскорбленный независимым видом Филиппа, приказал одному из солдат ударить его дубинкой по голове, чтобы тот кланялся пониже столь важному лицу. После этой процедуры, доставившей ему немалое удовольствие, японец приступил к главному.

— Завтра, — грозно сказал он, — ровно в одиннадцать часов дня императорская армия примет под свою охрану главное здание корпорации Лаи Цина со всеми содержащимися в нем документами, ценностями и авуарами. Необходимо, чтобы к этому времени вы явились в здание корпорации в сопровождении вашего тайпана, который своей подписью должен скрепить акт о передаче в собственность императорского японского правительства всех прав на владение корпорацией.

В глазах Филиппа вспыхнул гнев, но он усилием воли сдержал его, догадываясь, что японцы мало что знают о корпорации Лаи Цина, за исключением того, что она чрезвычайно богата и влиятельна в деловом мире. Они хотели наложить лапу на финансы и корабли, ей принадлежавшие, хотя, надо признать, многие суда уже лежали на дне залива Рипалс, потопленные в результате жестокой бомбежки города и гавани. Скорее всего, японцы ничего не знали о Лизандре.

— Тайпан был в Сан-Франциско к моменту вашего вторжения, — важно заявил Филипп. — Таким образом, он не сможет прийти и подписать подобные документы.

Японец пристально посмотрел на Филиппа.

— У нас по этому поводу имеется другая прямо противоположная информация. — Тут его голос сорвался на крик. — Наш информатор заслуживает доверия. Он — китаец. Мы знаем, что тайпан Лаи Цин здесь, в Гонконге, и надеемся, что он явится в здание корпорации к одиннадцати часам. В противном случае вы, мистер Чен и члены вашей семьи будете подвергнуты суровым репрессиям.

Домой Филипп вернулся в весьма возбужденном состоянии. Несмотря на небольшой срок оккупации, японская тайная полиция — Кемпейтай — уже успела снискать себе печальную славу в городе и своей жестокостью не уступала фашистскому гестапо. Филипп знал, что расправа с ним его домочадцами будет короткой. Он слыл богатым и влиятельным человеком в Гонконге и жил в великолепном доме в аристократическом районе города. Для японцев Филипп представлял собой ценную добычу, поскольку с его помощью они надеялись прибрать к рукам всю собственность корпорации.

— Ребенка необходимо переправить через китайскую границу и спрятать в какой-нибудь отдаленной деревне, — сказал он обеспокоенной жене, но та сразу решила, что это невозможно.

— Лизандра блондинка, да к тому же у нее голубые глаза, поэтому выдать ее за китаянку не получится, даже если мы пошлем вместе с ней Роберта. — Нежное и доброе лицо Айрини помрачнело от свалившихся на семью забот. Она с грустью смотрела на десятилетнюю Лизандру и четырнадцатилетнего Роберта, которые напряженно прислушивались к разговору взрослых.

— Без Лизандры я не поеду, — упрямо твердил Роберт. Он превратился в долговязого нескладного подростка, носил очки с толстыми стеклами, и Лизандра всегда подозревала, что он не слишком хорошо к ней относится, поэтому она очень удивилась, когда Роберт неожиданно сказал:

— Я остаюсь в Гонконге и буду оберегать Лизандру. Филипп отрицательно покачал головой:

— Нам необходимо уходить всем вместе, прежде чем японцы нагрянут сюда.

Лизандра быстро переводила взгляд с Филиппа на Айрини и обратно. Она давно смекнула, что из-за нее семье ее друзей угрожает страшная опасность.

— А что хотят от меня японцы? — спросила она с недоумением.

— Они требуют, чтобы тайпан явился завтра в главное здание и в присутствии японского генерала как представителя императорского правительства подписал документы об отказе от владения корпорацией и всеми ее материальными и финансовыми ресурсами в пользу Японии.

— А если я не подпишу, что тогда? Филипп пожал плечами:

— Тогда последуют репрессии.

Лизандра прекрасно понимала значение этих слов. Она замолчала и стала напряженно думать, как всегда делала в трудных ситуациях ее мать.

— Что ж, — сказала она наконец. — Все очень просто. Завтра я пойду в наше главное здание и как тайпан корпорации Лаи Цина подпишу необходимые документы. А когда мы выиграем войну, то заберем у них наше достояние назад.

Филипп улыбнулся, услышав эти слова, — Лизандра была всего-навсего школьницей, а собиралась тягаться с японскими генералами.

— Ты, может быть, и тайпан, — с добродушной усмешкой сказал он своей названной племяннице, — но пока тебе не исполнится восемнадцать лет, делами заведует твоя мама. Даже если ты и подпишешь бумаги, они не будут иметь никакой юридической силы.

— Но ведь так даже лучше, правда? Японцы решат, что добились того, чего хотели, и оставят нас в покое.

— Я не могу на это согласиться — слишком велика опасность. Ты не представляешь себе, детка, насколько эти люди безжалостны. У них нет ни чести, ни совести.

Лизандра снова взвесила все «за» и «против». Она отлично сознавала, что японцы не помилуют дядю Чена и тетушку Айрини, если она не явится на переговоры с японским генералом.

— Как тайпан корпорации Лаи Цина, — с достоинством обратилась она к Филиппу, пристально глядя ему в глаза, — я издаю свой первый приказ. Завтра, ровно в одиннадцать часов, вы будете сопровождать меня на встречу с японцами, во время которой я подпишу все необходимые документы, которые они от нас потребуют.

Филипп Чен очень любил своего достопочтенного отца Лаи Цина и свою любовь и преданность к нему перенес на его достопочтенную внучку Лизандру. Он подумал о Фрэнси и Баке, которые, конечно же, не одобрили бы подобный риск.

— Они полагают, что придет мужчина, — сказал Филипп, торопливо размышляя, как вывернуться из создавшегося положения. — Мы найдем кого-нибудь, кто пойдет на встречу с генералом под твоим именем.

— Ни за что! — крикнула девочка, и в ее голосе зазвенели повелительные нотки. — Дедушка оставил корпорацию мне, а значит, я отвечаю и за людей, которые в ней работают. Именно я подпишу бумаги, которые требуются японцам. — Внезапно ее личико исказилось от недетского страдания, и вся ее бравада мгновенно исчезла. Она подбежала к дядюшке Чену, обняла его слабыми ручками и, плача, воскликнула: — Разве вы не понимаете, что это наш единственный шанс на спасение? Вы — члены моей семьи, я люблю вас и не позволю, чтобы с вами обращались дурно.

— Когда японцы увидят, что Лизандра Лаи Цин — совсем еще дитя, они оставят ее в покое, — успокаивающе сказала Айрини. Но няня Ао Синг недоверчиво покачала головой и ушла от всех на кухню, где воскурила ароматические палочки в честь добрых богов и помолилась, чтобы слова Айрини оказались правдой.

На следующее утро Лизандра поднялась чуть свет и помчалась в комнату Роберта, которая находилась на том же этаже. Когда она вошла к нему, он поднял голову и стал сонно шарить рукой по тумбочке у кровати в поисках очков.

— Что случилось? — встревоженно спросил он девочку. — Неужели японцы пришли нас арестовать?

— Нет, не волнуйся. Просто мне надо у тебя кое-что спросить. — Она с заговорщическим видом приблизила губы к его уху. — Я подумала, что, когда стану достаточно взрослой, чтобы управлять корпорацией, твой папа, пожалуй, уже уйдет на пенсию. Роберт, прошу тебя, стань моим управляющим в Гонконге, когда вырастешь!

Роберт нашарил очки и не без торжественности водрузил их на нос.

— Вообще-то я собирался стать нейрохирургом. Боюсь, что в качестве управляющего от меня будет мало толку.

Лизандра не смогла сдержать вздох разочарования.

— Ну тогда, по крайней мере, пообещай мне, что подумаешь над этим как следует, — кротко попросила она. — Мандарин всегда говорил, что хорошие друзья — незаменимые в коммерции люди.

Филипп не хотел рисковать, поэтому сразу после завтрака Роберт с матерью должны были отправиться в Каулун к друзьям. Там они собирались переодеться в крестьянскую одежду и пробираться в глубь Китая, где в небольшой деревеньке жили их родственники. Когда Роберт и Айрини прощались с Лизандрой, та не выдержала, заревела и бросилась их целовать. Потом мать с сыном ушли, а Лизандра с волнением прилипла к окну. Сначала на улице появился Филипп и стал оглядываться, проверяя, нет ли за домом слежки. Затем он махнул рукой, и Айрини с Робертом вышли наружу через черный ход. Лизандра провожала их глазами, покуда они не скрылись, затерявшись в аллее, которая вела в многолюдные жилые кварталы города, где ютилась беднота.

По мере того как приближалось назначенное время, Лизандра и Филипп стали собираться. Ао Синг помогла девочке надеть лучшее платье из голубого хлопка, белоснежные носки и черные кожаные ботинки. Хотя погода стояла жаркая, Лизандра надела поверх легкого платья роскошный халат из тяжелого темно-синего шелка, вышитый золотыми и алыми шелковыми нитями. Поскольку японцы реквизировали для нужд армии все частные легковые автомобили в городе, она в сопровождении Филиппа и верной Ао Синг уселась в колясочку рикши и отправилась в здание корпорации.

Служащие компании, предупрежденные о визите японской военной администрации, собрались в огромном нижнем холле с колоннами и, тихо переговариваясь, нервно ожидали прибытия незваных гостей. Поэтому они были чрезвычайно удивлены и обрадованы, когда вместо чванливых японцев в холле появились управляющий корпорацией Филипп Чен и малютка Лизандра в роскошном одеянии Мандарина. Служащие мгновенно выстроились в стройную линию и почтительно склонились перед важными особами, когда те проходили мимо. Лизандра, не растерявшись, также вежливо поклонилась каждому из служащих и произнесла несколько слов приветствия.

Офис Мандарина, расположенный в дальнем конце холла на первом этаже, полностью сохранил свой прежний вид — все в нем осталось точно так же, как было при Лаи Цине. Никому не разрешалось пользоваться кабинетом, и его навещали лишь уборщики, которые поддерживали здесь идеальный прядок. Китайская чернильница Лаи Цина на серебряной подставке, кисточки для письма и старинные деревянные счеты были аккуратно расставлены на столешнице из черного дерева в таком порядке, что ими можно было в любой момент пользоваться. Лизандра с благоговением взирала на большой портрет Мандарина, висевший на стене, — она даже попыталась робко улыбнуться дедушке, одетому на портрете так же, как и она, в шитые золотом и шелком темно-синие одежды. Лицо Лаи Цина излучало доброту и мудрость, которые были ему присущи при жизни и о которых Лизандра знала не понаслышке. Чувствуя, как у нее от страха подгибаются ноги и потеют ладони, девочка тем не менее забралась на высокий троноподобный старинный стул из черного дерева, который стоял рядом с большим столом.

Умирая от ужаса в ожидании страшного японского генерала, Лизандра подумала, как было бы хорошо, если бы рядом с ней оказались мамочка и папа. Желая набраться мужества для предстоящего свидания, она снова и снова обращалась взглядом к портрету Мандарина, вспоминая те счастливые дни, когда он впервые взял ее с собой в Гонконг. Она знала, что в дни испытаний дедушка потребовал бы от нее выдержки и отваги, как требовал их всегда в первую очередь от самого себя.

Филипп Чен стоял за спинкой стула Лизандры, а с десяток служащих — директоров отделов — выстроились вдоль стены. Одна лишь Ао Синг затаилась на корточках в углу, ощупывая подушечкой большого пальца лезвие острого, как бритва, кухонного ножа, спрятанного под черным китайским одеянием. Ао Синг готова была убить всякого, кто только попытался бы причинить ее любимой воспитаннице малейший вред.

Ровно в одиннадцать часов послышались голоса, отдававшие команды на чужом языке, и по мраморным плитам в холле раздался топот многочисленных ног, обутых в подкованные металлом тяжелые военные ботинки. Дверь в кабинет Лаи Цина с грохотом распахнулась, и в ее проеме показался генерал, который внимательно осмотрел всех присутствующих пронзительными глазами-щелочками.

Лизандра сразу обратила внимание, что японец был чрезвычайно мал ростом — не выше ее самой, строен и носил под носом аккуратно подстриженные усы щеточкой. В отличие от бесформенных френчей солдат форма генерала отличалась великолепным покроем, золотые пуговицы и высокие черные сапоги ослепительно сверкали, а на хлипкие плечи была накинута длинная шинель, отороченная красным кантом. За его спиной виднелись силуэты пехотинцев, вооруженных винтовками, а рядом с генералом стоял молоденький лейтенант, по-видимому, переводчик.

Осмотревшись, генерал вошел в кабинет, небрежно похлопывая себя по ладони офицерским стеком, и начал сверлить глазами Филиппа Чена и высокопоставленных чиновников компании, которые, как один, стали низко кланяться. Потом генерал перевел взгляд на портрет Мандарина и несколько минут с любопытством его разглядывал. Затем японец заметил голубоглазого золотоволосого ребенка, сидевшего на месте тайпана одной из крупнейших торговых и судовладельческих корпораций мира. Глаза генерала налились яростью. Лизандра при виде генеральского гнева ужасно испугалась и зажмурилась, чтобы не видеть его искаженного гримасой лица.

Покраснев как рак, маленький японец пролаял что-то громким высоким голосом переводчику, который, явно нервничая, перевел его слова на безупречный английский, изученный лейтенантом, видимо, в бытность его студентом Стэнфордского университета в Калифорнии.

— Господин генерал спрашивает, по какому праву вы позволяете себе рискованные шутки в адрес эмиссара его императорского величества, выставляя какого-то ребенка в качестве тайпана корпорации Лаи Цина? Он требует представить ему настоящего тайпана, в противном случае репрессии последуют незамедлительно.

Лизандра встала и даже вытянулась на цыпочках, чтобы казаться выше ростом, подняла вверх подбородок, как это делала ее мать, когда сердилась, и звенящим голосом крикнула:

— Скажите генералу, что я и есть главный тайпан хонга Лаи Цина. Именно я буду читать документы, которые он принес мне на подпись, и решать, стоит ли их вообще подписывать.

Узкие глаза генерала буравили девочку, пока она говорила, а переводчик доводил смысл ее слов до сведения своего начальника, но на этот раз Лизандра не отвела взгляд и не закрыла глаза. Она с удовлетворением отметила, что генерал еще больше покраснел, поскольку никак не мог решить — пытаются ли хитрые китайцы одурачить его или говорят правду, утверждая, что эта маленькая девочка и есть главный тайпан хонга Лаи Цина.

Наконец японец с угрозой посмотрел на Филиппа Чена и, повернувшись к переводчику, пролаял очередной вопрос.

— Генерал спрашивает имя девочки и желает знать, почему во главе могущественного хонга стоит ребенок?

Лизандра важно кивнула:

— Скажите генералу, что я Лизандра Лаи Цин. В своем завещании мой достопочтенный дедушка Мандарин Лаи Цин назначил меня единственной наследницей своей империи. Вы уже знакомы с моим полномочным представителем в Гонконге господином Ченом, а теперь познакомились с директорами и менеджерами корпорации. Перелайте генералу, что я единственный человек на свете, который обладает правом подписать или не подписать те бумаги, которые он принес с собой. Кроме того, на мне лежит ответственность за все виды собственности, которая принадлежит корпорации, а также за судьбу ее сотрудников.

Генерал внимательно выслушал переводчика. Его гнев сменился неуверенностью. Он понимал, что если все происходящее — тщательно разыгрываемый спектакль, то скоро об этом узнает весь Гонконг и над ним будут откровенно насмехаться, что, в свою очередь, заставит его «потерять лицо», а «потеря лица», согласно самурайскому кодексу чести, смывается только кровью.

— Спросите девочку, где находится Большая печать Мандарина? — потребовал он.

Лизандра достала из ящика стола небольшую коробочку из розового сандалового дерева с золотой инкрустацией и извлекла из нее большую круглую печать из жада.

— Вот она. А теперь скажите генералу, что мне хотелось бы, наконец, ознакомиться с документами, которые он принес мне на подпись.

Трон из черного дерева, на котором сидел главный тайпан, оказался чрезвычайно скользким, и Лизандра стала потихоньку съезжать вперед, моля Бога о том, чтобы противный японец не заметил, что ноги у нее не достают до пола. Генерал продолжал сверлить девочку взглядом и приказал переводчику спросить, кто ее мать и где она проживает. Выслушав ответы Лизандры, генерал, наконец, окончательно уверился в том, что она и в самом деле наследница Мандарина.

Испытывая унижение от того, что ему предстоит согнуться в поклоне перед девчонкой, генерал, тем не менее, щелкнул каблуками и склонил голову, передавая Лизандре необходимые бумаги. В это время переводчик объяснял «главному тайпану», что, подписав документы, она тем самым передаст собственность корпорации во владение его императорского величества в лице его полноправных эмиссаров. Ей необходимо поставить на документах свою подпись, а потом приложить Большую печать, после чего бумаги должны быть подписаны ее управляющим, господином Ченом и всеми директорами отделов. Собственность корпорации, включая главное здание и корабли, стоящие на якоре в гавани, с этого момента переходит во владение японской империи.

Лизандра повернулась, чтобы мысленно посоветоваться с портретом дедушки Лаи Цина, затем перевела взгляд на высокомерного японского военачальника, а затем на дядюшку Филиппа Чена и замерших в печальном молчании сотрудников и поняла, что у нее нет выбора.

Взяв одну из старинных дедушкиных кисточек, она написала свое имя китайскими иероглифами, как ее учил Мандарин, и приложила к документу Большую печать хонга, после чего так называемый акт передачи собственности компании был завершен.

Аккуратно вернув печать в футляр, она с негодованием смерила взглядом стоявших перед ней японцев. Затем отодвинула стул и поднялась на ноги.

— Передайте генералу, — заявила она, — что он добился, чего хотел, — теперь это здание и все отделения корпорации принадлежат ему. Что же касается нас — то мы уходим.

Она выразительно посмотрела на Филиппа Чена и двинулась по направлению к выходу в сопровождении всех своих сотрудников, не сказав более ни единого слова. Генерал молча наблюдал за их уходом и успел заметить черные кожаные ботинки и белые носочки девочки, выглядывавшие при ходьбе из-под подола ее роскошного темно-синего шелкового халата. К груди она с силой прижимала коробку с Большой печатью хонга Лаи Цина.

В первый раз за долгие годы службы генерал не нашелся что ответить дерзкой девчонке — даже переводчик смотрел в сторону, не желая быть свидетелем унижения своего патрона.

— Она так просто от нас не отделается, — зловеще прошипел генерал, складывая в портфель документы, которые Лизандра оставила на столе. Его голос зазвенел от злости; набирая силу, и он мстительно повторил, но уже значительно громче: — Она так просто от нас не отделается!

Через некоторое время после инцидента Филипп Чен и весь директорат были арестованы тайной полицией Кемпейтай и доставлены в здание Верховного суда, где их пытали и допрашивали, а спустя несколько недель направили на каторжные работы, в частности, им пришлось ремонтировать взлетные полосы в аэропорту Каи Так. Лизандра Лаи Цин была также задержана японской военной полицией и отправлена в Маньчжурию, где находилась в заключении в специальном лагере совместно с другими важными пленниками. Спустя несколько месяцев ее вызволили из плена китайские патриоты, и после длительного и изматывающего путешествия через всю Россию она наконец прибыла в нейтральную Швецию. Первый человек, которого она встретила на шведской земле, не успев сойти с маленького неуклюжего самолета, был не кто иной, как Бак Вингейт, и Лизандра бросилась в его объятия, заливаясь слезами.

— Бак, милый Бак, — только и могла выговорить она в перерывах между рыданиями. Отец крепко прижимал девочку к себе и тоже плакал, гладя ее непокрытую растрепанную головку.

— Все хорошо, малышка, — нежно шептал он ей на ушко. — Ты теперь в полной безопасности! Скоро мы поедем домой к маме. — Бак благодарил Бога, что ему удалось сдержать обещание, данное Фрэнси, и доставить наконец Лизандру в Штаты целой и невредимой.

Они тут же вылетели в Лондон, а оттуда в Нью-Йорк, где маленькая странница воссоединилась с матерью. Приключения Лизандры хранились в тайне от всех, дабы не навлечь дополнительных репрессий на Филиппа Чена и его семью, до самого конца войны, когда Филиппа освободили из лагеря и он вновь встретился со своими близкими.

С внешней стороны жизнь Лизандры вернулась в привычное русло. Она снова стала ходить в школу, но пережитое оставило след в ее душе и сделало непохожей на сверстников. Фрэнси пыталась разговорить дочь, но та была не в силах рассказывать о своей жизни в лагере и вообще старалась вспоминать о ней как можно реже.

Первой удалось преодолеть этот барьер в душе Лизандры тетушке Энни. После школы Лизандра частенько захаживала к ней в отель выпить чаю и съесть парочку вкуснейших пирожных, которые выпекались у Энни на кухне. Более двух пирожных есть не разрешалось. «Как раз достаточно для девочки, которая не хочет растолстеть», — говаривала Энни, хотя сама с каждым годом набирала дополнительный вес. Вообще Энни с годами приобрела уверенность в себе. Ее волосы поседели, но карие глаза по-прежнему сохранили проницательное выражение, и в них светился недюжинный ум.

Разливая чай в большие синие чашки китайского фарфора, Энни как-то сказала:

— Твоя мама очень волнуется по твоему поводу, знаешь? Лизандра с удивлением взглянула на тетушку:

— Мама волнуется? С чего бы? Что я такого сделала?

— Это из-за того, что ты не сделала. Ты ведь так и не рассказала ей о лагере и о своих приключениях там.

— Мне не хочется вспоминать об этом, — воскликнула девочка, не отрывая глаз от шоколадного эклера, лежавшего перед ней на тарелке. Теперь пирожное уже не казалось ей столь аппетитным, как минуту назад.

— Знаешь, дорогуша, — мягко сказала Энни, — иногда для того, чтобы избавиться от дурных воспоминаний, необходимо рассказать о них, не побояться вновь воскресить то, что стараешься забыть. Только после этого можно сказать: ну вот, теперь я все припомнила и больше вспоминать о дурном не буду.

Лизандра всегда внимательно прислушивалась к словам Энни. Она была ее крестной матерью, но, кроме того, еще и преданным другом. Энни учила Лизандру говорить то, что думаешь, и не скрывать правды, какой бы она ни была. Энни умела войти в положение другого человека и никогда не пыталась судить людей, зато могла, как никто иной, рассмотреть любую проблему со всех сторон и указать собеседнику на те ее стороны, которых он раньше не замечал. Она не предлагала готовых решений, но всегда была готова подсказать, как найти правильный ответ. Вот и сейчас Лизандра поняла, что тетушка Энни говорит сущую правду.

Она посмотрела на Энни испуганными голубыми глазами.

— Мне просто не хотелось еще больше огорчать маму и Бака. Они и так достаточно натерпелись из-за меня, — взволнованно сказала девочка. — Я ведь знаю, они продолжают корить себя за то, что позволили мне поехать в Гонконг. А потом, сама не желая того, я поставила под угрозу жизнь многих людей — Чена и его родных, да и самого Бака.

— И свою собственную, — мягко напомнила Энни. Нагнувшись, она взяла в свои прохладные ладони горячие, напряженные руки девочки и успокаивающе погладила их. И неожиданно для самой себя Лизандра начала говорить. Она рассказала, насколько была испугана в тот день, когда ей пришлось подписать документы о передаче имущества корпорации японцам, какой ужас она пережила, когда Айрини и Роберт исчезли из дома, чтобы не угодить в руки тайной полиции, и она даже не знала, свидится ли с ними еще. Лизандра поведала Энни и о чувстве глубочайшей изоляции, которое настигло ее в японском лагере, о горестных размышлениях по поводу дальнейшей судьбы дядюшки Филиппа Чена. А когда за ней пришли китайские патриоты, она приняла их за японцев, явившихся, чтобы предать ее мучительной казни.

— Все думают, что я ужас какая храбрая, — говорила она, — захлебываясь слезами, — но это неправда, Энни. Я самая настоящая трусиха и тряслась, как заяц.

— Разумеется, тебе было страшно, милая, — успокаивающе проговорила Энни. — Только глупец не испугался бы в подобных обстоятельствах.

Энни сама немало пережила в жизни, но ее сердце было тронуто испытаниями, выпавшими на долю этого несчастного ребенка.

— И все это время я не переставала думать о мамочке, — продолжала Лизандра. — Я догадывалась, какие страдания ей пришлось пережить. Каждую ночь я вспоминала о ней, о Баке, о тебе, Энни, и засыпала в слезах. Иногда я пыталась представить себе, что нахожусь на ранчо Де Сото и под моей кроватью возятся мои любимые собачки. Вой ветра за стеной барака напоминал мне о другом, теплом и приятном, ветерке, который овевал наш домик и приносил с собой запахи полей и виноградников. Часто мне чудилось ржание моего пони в стойле. В такие моменты я хотя бы на время забывала о своем тяжелом положении и засыпала под утро, переносясь в мечтах в родные места.

— Но теперь ты дома, дорогая, на самом деле, а не только в мечтах. Некоторые воспоминания, от которых ты хочешь избавиться, в сущности, могут оказаться полезными для тебя в будущем. По крайней мере, одно можно сказать с уверенностью — и ты и твои близкие достаточно настрадались за последнее время, но худшее теперь позади, и тебе следует собраться и вернуться к привычной жизни. Твоей маме не раз приходилось так поступать. И позволь мне сказать тебе одну вещь: если ты испытываешь страх — это еще не значит, что ты трусиха. Даже самые лучшие солдаты боятся, поднимаясь в атаку или участвуя в сражении. Так что ты проявила не меньше храбрости, чем самые испытанные воины.

— Вы и в самом деле так думаете, крестная? — спросила Лизандра дрожащим голосом.

— Именно так я и думаю, черт возьми! — твердо ответила Энни, и на ее губах появилась улыбка, не менее очаровательная, чем в юности. — А теперь не будем больше говорить о грустном… Давай лучше пить чай и болтать о чем-нибудь забавном, хорошо?

Эта беседа принесла свои добрые плоды, и к Лизандре вновь вернулась ее прежняя уверенность в себе. Когда в Гонконг приезжал новичок в деловом мире, его со смехом предупреждали: «Берегитесь Лизандры Лаи Цин — помимо империи, она унаследовала в полном объеме и мужественность своего деда». После чего вновь прибывшему рассказывали с преувеличениями и шутками о том, как Лизандра, будучи школьницей, дала отпор генералу японской армии и заставила его «потерять лицо».

Энни сама немало пережила в жизни, но ее сердце было тронуто испытаниями, выпавшими на долю этого несчастного ребенка.

— И все это время я не переставала думать о мамочке, — продолжала Лизандра. — Я догадывалась, какие страдания ей пришлось пережить. Каждую ночь я вспоминала о ней, о Баке, о тебе, Энни, и засыпала в слезах. Иногда я пыталась представить себе, что нахожусь на ранчо Де Сото и под моей кроватью возятся мои любимые собачки. Вой ветра за стеной барака напоминал мне о другом, теплом и приятном, ветерке, который овевал наш домик и приносил с собой запахи полей и виноградников. Часто мне чудилось ржание моего пони в стойле. В такие моменты я хотя бы на время забывала о своем тяжелом положении и засыпала под утро, переносясь в мечтах в родные места.

— Но теперь ты дома, дорогая, на самом деле, а не только в мечтах. Некоторые воспоминания, от которых ты хочешь избавиться, в сущности, могут оказаться полезными для тебя в будущем. По крайней мере, одно можно сказать с уверенностью — и ты и твои близкие достаточно настрадались за последнее время, но худшее теперь позади, и тебе следует собраться и вернуться к привычной жизни. Твоей маме не раз приходилось так поступать. И позволь мне сказать тебе одну вещь: если ты испытываешь страх — это еще не значит, что ты трусиха. Даже самые лучшие солдаты боятся, поднимаясь в атаку или участвуя в сражении. Так что ты проявила не меньше храбрости, чем самые испытанные воины.

— Вы и в самом деле так думаете, крестная? — спросила Лизандра дрожащим голосом.

— Именно так я и думаю, черт возьми! — твердо ответила Энни, и на ее губах появилась улыбка, не менее очаровательная, чем в юности. — А теперь не будем больше говорить о грустном… Давай лучше пить чай и болтать о чем-нибудь забавном, хорошо?

Эта беседа принесла свои добрые плоды, и к Лизандре вновь вернулась ее прежняя уверенность в себе. Когда в Гонконг приезжал новичок в деловом мире, его со смехом предупреждали: «Берегитесь Лизандры Лаи Цин — помимо империи, она унаследовала в полном объеме и мужественность своего деда». После чего вновь прибывшему рассказывали с преувеличениями и шутками о том, как Лизандра, будучи школьницей, дала отпор генералу японской армии и заставила его «потерять лицо».

Прошло четыре года, и корабли корпорации Лаи Цина снова принялись бороздить моря и океаны, а могущественная компания вернула себе богатство и влияние в деловом мире. Эти четыре года Лизандра провела в закрытой аристократической школе в Вассаре, хотя сама мечтала только о возвращении в Гонконг. Она знала, что ее судьба отличается от судеб других девочек из богатых калифорнийских семей. Разумеется, она одевалась и вела себя так же, как прочие, но все эти богатенькие малышки мечтали только об одном — встретить красивого и обеспеченного джентльмена и выйти за него замуж, обзавестись детьми и собственным домом. Она же родилась Лизандрой Лаи Цин, тайпаном одной из крупнейших компаний в мире, и с нетерпением ожидала того момента, когда она сможет приступить к своим обязанностям, став полноправной владелицей основного капитала корпорации. «В тебе есть что-то от мистера Рокфеллера», — пошутила одна из подруг Лизандры, когда та наконец уезжала из Вассара в Гонконг.

Фрэнси и Бак отправились вместе с ней, а в аэропорту Каи Так их встречал Филипп Чен со всем своим семейством.

— Ты совершенно не изменился, Филипп, — сказала Фрэнси, обнимая «братца Чена». — Такой же серьезный очкастый молодой человек, каким был, когда помогал делать домашние задания моему Олли.

— Жаль, что боги не сохранили жизнь Олли и его нет с нами, — мягко проговорил Филипп, — но зато ты, Фрэнси, такая же красавица, как была.

Фрэнси улыбнулась ему, но в ее улыбке сквозила печаль.

— Даже я не в силах не замечать проступающую седину, Филипп.

— Мудрость приходит, с сединой и украшает человека.

— Ловко, — рассмеялся Бак. — Боюсь, что с Филиппом по части комплиментов мне конкурировать не под силу.

— Но это правда! — вмешалась Лизандра, с восхищением глядя на мать. Фрэнси оставалась такой же стройной и привлекательной, как и двадцать лет назад. Шелковая кремовая блузка и элегантный пиджак темно-синего цвета подчеркивали ее тонкую талию, а соломенная шляпа с широкими полями и шелковой искусственной гарденией, приколотой к тулье, придавала ей задорный, почти девичий вид. — Мама с годами только хорошеет.

— Так же, как и Айрини, — заявила, в свою очередь, Фрэнси, ласково кивнув головой в сторону жены Филиппа Чена — красивой и изящной женщины, одетой в алое шелковое платье с новомодной пышной юбкой. — И никаких седых волос! — добавила Фрэнси с восхищением, заключив в объятия прекрасную китаянку.

Роберт, сын Филиппа и Айрини, скромно стоял позади родителей, предоставив старшему поколению сколько угодно целоваться и обмениваться комплиментами. Лизандра обратила внимание, что он стал совсем взрослым.

— Роберт, — проговорила она, решительно протискиваясь к нему и с чувством пожимая ему руку, — ты прекрасно выглядишь…

Тут она замолчала, подыскивая нужные слова и внимательно разглядывая Роберта, который улыбался, глядя на Лизандру сверху вниз. Он был высок ростом и широкоплеч, как всегда, носил очки с толстыми стеклами в роговой оправе, скрывавшие его небольшие синие глаза. Густые черные волосы Роберта были тщательно причесаны и разделены на пробор. Но самое главное — в нем чувствовались достоинство и уверенность в себе. Казалось, что он прекрасно знает, как распорядиться своей жизнью. Впрочем, помнится, он этого никогда и не скрывал.

— Ты выглядишь очень достойно, — сообщила она наконец свое мнение и улыбнулась. — Как… как выдающийся нейрохирург!

Роберт засмеялся.

— А ты все такая же, только стала совсем тощая.

— Неправда! — с негодованием воскликнула Лизандра. — Я не худая, а по-модному стройная. — Теперь уже они смеялись вдвоем. — Черт, ты отлично знаешь, как меня поддеть. — Она чуточку неуклюже, но оттого не менее трогательно обняла Роберта. — Надеюсь, мы все еще друзья?

— Несомненно, — ответил тот. — Ты всегда можешь на меня положиться.

Тайпан корпорации Лаи Цина прибыла в Гонконг, чтобы вступить в законное владение дедовским наследством, в связи с чем в холле главного здания корпорации должен был состояться грандиозный прием. После длинного официального обеда Лизандра поднялась со стула, чтобы обратиться к собравшимся с речью. Фрэнси с гордостью наблюдала за дочерью. В парадных темно-синих одеждах, шитых золотом и шелком, она выглядела совсем ребенком, но говорила на безупречном «мандарине», а в своей речи обещала, что будет руководить компанией так же уверенно и твердо, как делал это в свое время ее дедушка Мандарин. Кроме того, она заявила, что будет молить Бога о ниспослании ей мудрости, которой обладал ее дед, а пока она очень рассчитывает на помощь сотрудников, дабы хонг Лаи Цина продолжал, как и раньше, славиться безупречно поставленным делом и абсолютной честностью в проведении сделок.

— Слушай, Бак, — прошептала Фрэнси на ухо мужу, с силой сжимая его ладонь своими тонкими пальцами. — Надеюсь, Мандарин не ошибся, назначив Лизандру своей преемницей. Она все-таки еще слишком молода — может быть, ей больше пристало ходить на свидания, на танцы, в общем, веселиться, как делают девушки в ее возрасте?

— Она отличается от девушек ее возраста, — также шепотом ответил Бак. — Мандарин начал ее создавать, когда она была еще совсем ребенком. Кроме того, ей достались от тебя собранность и целеустремленность — необходимые качества для руководителя. Поверь мне, если она решит, что ей надоели ее высокая должность, да и сама корпорация, она точно так же целеустремлённо пошлет все к черту.

— Надеюсь, что ты прав, — задумчиво проговорила Фрэнси. Через неделю они с Баком вернулись в Калифорнию.

— Я буду по тебе скучать, — сказала Фрэнси Лизандре перед отлетом.

— Но не так сильно, как я, — ответила дочь, прижимаясь к ней всем телом. На глазах Лизандры выступили слезы, когда она наблюдала, как Фрэнси и Бак поднимаются по трапу самолета. Перед тем как войти в салон, они одновременно повернулись и помахали ей на прощание, а Лизандра с комком в горле подумала о том, насколько хорошо они выглядят вдвоем — сразу видно, что их водой не разольешь, — и про себя в который раз тихо порадовалась счастью родителей. Но как только самолет скрылся в облаках, она решила, что ее жизнь будет разительно отличаться от жизни матери. Судьба предназначила ей быть тайпаном крупнейшего хон-га, а не домохозяйкой.

Целый год она проработала бок о бок с Филиппом Ченом, впитывая как губка все знания, накопленные управляющим за долгое время. Она брала с собой домой конторские книги и ночами внимательно их изучала, раздражаясь, когда ее слишком усердно приглашали на приемы и вечеринки. Она считала, что коктейли и танцы с бесчисленными молодыми людьми, которые казались ей глуповатыми, — бессмысленная трата времени. За очаровательным обликом юной блондинки скрывалась серьезная молодая женщина с твердыми правилами и убеждениями, готовая на все, чтобы соответствовать своему высокому предназначению. Но вот, когда ей исполнилось двадцать два года, она познакомилась с Пьером Д'Аранкортом.

Ему было сорок, и выглядел он чрезвычайно значительно — черные волосы с серебряной сединой, дерзко выдающийся вперед нос и чувственные губы. Он был высок и строен и совершенно не походил на всех тех мужчин, которых Лизандра знала. Впервые она увидела его на ипподроме «Хэппи Вэли», на скачках, в которых он принимал непосредственное участие.

— Кто это? — спросила Лизандра, с любопытством глядя на интересного жокея. Она только что поставила на него пятьдесят долларов.

— Принц Пьер, — ответил кто-то из присутствующих. — Время от времени он появляется в Гонконге, когда ему надоедают Париж, Нью-Йорк или Буэнос-Айрес. По национальности он француз и происходит из очень древней фамилии, но воспитывался большей частью в Аргентине — полагаю, именно поэтому он так хорошо ездит верхом.

— Я тоже так думаю, — прошептала Лизандра, поднимая к глазам бинокль, чтобы полюбоваться наездником-аристократом, который в этот момент уверенно мчался стрелой к финишу.

В следующий раз она встретила его на балу, который губернатор давал в своем дворце. Заметив, что он наблюдает за ней, Лизандра застенчиво отвела глаза. Ни разу за свои двадцать два года она не была влюблена. Она, разумеется, неоднократно ходила на свидания, но, как говорится, сердце ее оставалось спокойным. Фрэнси очень волновалась по этому поводу, но Энни считала, что просто время Лизандры еще не пришло. Ей приходилось чрезмерно много работать и совсем некогда было заглянуть в свою душу. В сущности, несмотря на сдержанность и хладнокровие, Лизандра оставалась совсем еще юной, неопытной девушкой, совершенно несведущей в любви.

Когда Пьер пригласил ее на танец, она растерялась. Он показался ей красивее самого Бака, и она, словно зачарованная, слушала его рассказы о сногсшибательной вилле в Аргентине, роскошной квартире на авеню Фош в Париже и фамильном замке на берегу Луары. По сравнению с ее полузатворническим существованием жизнь Пьера казалась нескончаемым праздником, ярким калейдоскопом занимательных событий, связанных с известнейшими именами из мира кино, театра и французской аристократии.

— А чем же вы занимаетесь в таком удаленном от цивилизации месте, как Гонконг? — спросил ее, в свою очередь, Пьер. Когда же она поведала ему, что стремится досконально изучить все нюансы финансовых и торговых операций, чтобы возглавить впоследствии корпорацию, которая досталась ей по наследству от дедушки, он искренне рассмеялся.

— Не пора ли, дорогая мисс, что-нибудь предпринять, чтобы изменить все это? Вы слишком красивы, чтобы похоронить молодость среди пыльных конторских книг.

Никто еще не называл ее красивой до этого человека, и Лизандра совершенно потеряла твердую почву под ногами. Она лишь улыбалась, будучи не в силах произнести что-нибудь подходящее в ответ. Ей пришлось приложить немалые усилия, чтобы принудить себя оторваться наконец от этого все повидавшего и пережившего человека и вернуться за свой столик, где уже остывал ужин, но еще не один раз за вечер она ловила на себе его взгляды.

На следующее утро она обнаружила на своем столе в офисе очаровательный букет, составленный из крошечных бутонов роз желтого цвета, и записку, в которой Пьер выражал желание увидеться с нею вновь. Лизандра поставила цветы в воду и с некоторым смущением припомнила, каким проникновенным взглядом смотрел на нее во время танца Пьер. А какой приятный и глубокий у него голос — особенно когда он говорит комплименты. Целый день при воспоминании о нем у нее слегка кружилась голова и замирало в груди. Она ждала, что он позвонит, но этого не случилось, и в шесть тридцать вечера ора, затаив в душе глубокое разочарование, поехала в свою скромную квартирку в районе, где жили люди со средним достатком. Как всегда, дверь ей открыла Ао Синг, но сегодня она радовалась возвращению хозяйки больше обычного и время от времени прыскала в ладошку. Лизандра вошла в квартиру и остолбенела — комнаты были буквально завалены цветами: орхидеями и розами, жасмином, пионами и нежными кремовыми гардениями. Запах стоял одуряющий, а новая записка ясно давала понять, что принц Пьер весьма увлечен и рассчитывает на продолжение знакомства.

Зазвонил телефон, и Лизандра сразу поняла, что это месье Д'Аранкорт.

— Огромное вам спасибо за цветы, — замирающим от волнения голосом поблагодарила она. — Должно быть, вы опустошили все цветочные магазины в Гонконге…

Он засмеялся и предложил поужинать вместе в отеле «Полуостров». Лизандра вызвала настоящий фурор среди тамошней публики, состоявшей по преимуществу из чиновников колониальной администрации. На ней было богато украшенное вышивкой платье в национальном китайском духе, а волосы, собранные в высокую прическу, украшали драгоценные гребни из жада. «Они не знают, что у меня есть китайские корни», — с гордостью сообщила она Пьеру. Одну из подаренных принцем гардений она приколола к платью у плеча и Пьер сказал ей, что всякий раз, вдыхая аромат этого чудесного цветка, он будет вспоминать о ней. «Гардении созданы словно специально для вас», — говорил он ей, а она радостно улыбалась, чувствуя приятное возбуждение оттого, что находится рядом с самым привлекательным в Гонконге мужчиной. Проводив ее домой и поцеловав у дверей на прощание руку, Пьер вернулся к автомобилю, который ждал его на улице. Она видела, как он, отворив дверцу, обернулся и помахал рукой. Лизандра сохранила эту картину в памяти и ночью, ворочаясь без сна в постели, неоднократно возвращалась к ней.

Когда на следующий вечер она вернулась из офиса, то обнаружила, что ее дожидается маленькая посылка, запакованная в алую бумагу и перевязанная сверкающими ленточками. Лизандра прочитала на бумаге свое имя и адрес, написанные его рукой, и стала в волнении перекладывать сверток из одной руки в другую, размышляя, что бы такое могло в нем быть. Распаковав наконец сверток, она обнаружила маленький изящный веер из жада, отличавшийся такой тонкой резьбой, что можно было подумать, будто он сплетен из кружев. Но открытка, вложенная в посылку, очаровала ее еще больше. Пьер писал: «Я нашел эту вещицу на Голливуд-роуд. Я вспомнил вас и ваше платье в китайском стиле и понял, что веер должен принадлежать только вам».

Она тут же набрала его номер.

— Ваш подарок чрезвычайно экстравагантен, и я просто не в силах от него отказаться. Придется мне что-нибудь подарить вам взамен, — быстро проговорила она, стараясь скрыть свое волнение.

— Я не принимаю подарков от женщин, — ответил он неожиданно резко.

— О, я не имела в виду ничего дурного, — извиняющимся тоном пролепетала Лизандра. — Просто я… просто я хотела, чтобы вы тоже порадовались так же, как радуюсь я…

— Одного вашего признания для меня вполне достаточно, — галантно произнес он. — Впрочем, я все же кое-что попрошу у вас, и, пожалуйста, не вздумайте отказываться. Мне хочется, чтобы вы поужинали со мной сегодня вечером.

Лизандра вспомнила про обед, на который уже была приглашена, и решила, что любой ценой постарается от него отвертеться. Пьер повез ее в китайский ресторан в Каулуне. На ней было светло-голубое платье из простого льна, а в ладони она сжимала его подарок — веер. Пьер развлекал ее рассказами из истории своего рода, уходившего корнями в глубокую древность и известного задолго до начала царствования Людовика Четырнадцатого, «Короля Солнце» — единственного французского монарха, о котором у Лизандры имелись кое-какие сведения.

Она обедала с Пьером на следующий день и на следующий, а ее аккуратная небольшая квартирка теперь постоянно напоминала ботанический сад. Каждый вечер он дарил ей разные подарки: то гребни из жада, выложенные жемчугами и желтыми алмазами — «цвета ваших волос, мисс», то шелковые, вышитые золотом туфли с загнутыми кверху носами, которые в свое время принадлежали императрице Ци Си, но, по мнению Пьера, куда больше подходили ей. Последний подарок, поскольку она категорически запретила на нее тратиться, представлял собой дивной работы яйцо из перламутра, украшенное драгоценными камнями и золотой с серебром отделкой. Автором этого чуда, по слухам, был знаменитый Фаберже, и Пьер верил в это, потому что купил изделие у старого русского эмигранта.

Филипп и Айрини скоро узнали о новом воздыхателе Лизандры, однако то, что они узнали о нем, отнюдь не свидетельствовало в его пользу. «С его стороны это не более чем флирт, — обеспокоенно вздыхала Айрини. — А Лизандра такая молодая и неопытная. Надеюсь, она не позволит себе ничего лишнего». Жене Филиппа хотелось, чтобы рядом с Лизандрой был Роберт, который мог бы ей помочь дружеским советом, если возникнет необходимость. Но Роберт, к сожалению, находился в Джорджтауне, где учился в интернатуре.

Однажды Лизандра пригласила Пьера посмотреть на старый дом дедушки Мандарина на берегу залива Рипалс, который, согласно воле Лаи Цина, превратился в роскошный музей. Она также показала ему небоскреб корпорации и торговые корабли в гавани, которые принадлежали ей. Когда же Пьер заключил ее в объятия и принялся шептать слова страстных признаний, она с воодушевлением согласилась вступить с ним в брак.

— Давай пока не будем афишировать нашу помолвку, — предложил он. — Настоящий праздник мы устроим попозже, когда приедем в Париж и я познакомлю тебя со своими друзьями.

Лизандра чувствовала себя виноватой перед родителями, которые, конечно же, с огромной радостью приняли бы участие в помолвке и бракосочетании своей дочери, но Пьеру удалось рассеять все ее сомнения. Она слишком любила его, чтобы в чем-либо ему противоречить. На следующий день Пьер зафрахтовал яхту, и они отплыли в Макао, где Лизандра Лаи Цин в мгновение ока превратилась в супругу принца Пьера Д'Аранкорта после короткой и весьма скромной церемонии в очаровательной старинной португальской церквушке. Лизандра стояла у алтаря в платье из алых кружев (красный — цвет свадебных торжеств у китайцев) и держала в руках букет алых роз. Любовь абсолютно заслонила собой и бизнес, и корпорацию Лаи Цина. Единственное, чего она хотела, — это стать женой Пьера.

Сразу же после бракосочетания она послала телеграмму Фрэнси и Баку в Сан-Франциско, подписав ее «принцесса Д'Аранкорт». Те мгновенно отправили ответную телеграмму, в которой выражали недоумение по поводу столь скоропалительного решения дочери и требовали, чтобы она привезла мужа в Нью-Йорк, дабы они могли убедиться в его достоинствах. Пьер, однако, хотел сначала навестить старушку Европу и побывать в Париже. И вот, заказав лучшие каюты на французском пассажирском лайнере, они отправились в Марсель.

Нельзя сказать, что Пьер был особенно нежным и пылким любовником, но Лизандре не с кем было сравнивать, и она считала, что так и надо. Она и представить себе не могла, что муж рассматривает ее неопытность как досадную преграду для любовных утех, а ее преданность и обожание вызывали у него приступ зевоты. Любовь лишила ее наблюдательности, она видела только привлекательные стороны Пьера и с ревнивым чувством наблюдала за тем, как преображались другие женщины на корабле в его присутствии. Они так и норовили стрельнуть глазами в его сторону или начинали призывно вздыхать, когда он появлялся рядом.

Пьер не изменял Лизандре до самого Парижа. Когда же они поселились там в отеле «Король Георг», он стал часами просиживать у телефона, беседуя со знакомыми обоего пола. Роскошную квартиру мужа на авеню Фош она так и не увидела — Пьер заявил, что квартиру ремонтируют, поскольку он решил продать ее, чтобы купить новую, побольше. Затем он отослал Лизандру за покупками, сказав тоном, не терпящим возражений: «Не можешь ведь ты в Париже носить эти ужасные китайские халаты». Лизандра с обидой посмотрела на мужа — еще совсем недавно ее наряды ему нравились. Она не знала, где он бывает в дневное время, и ей стало казаться, что Пьер начал заказывать обед в номер для того, чтобы поскорее уйти из гостиницы. Предлоги для этого находились всегда: то он говорил Лизандре, что хочет навестить больную бабушку, то отправлялся играть в карты с друзьями, то ему срочно требовалось съездить в Дювиль, где он якобы вел переговоры о продаже пони, выращенных на его землях в Аргентине.

Они прожили в «Короле Георге» уже два месяца, когда Лизандра вдруг обнаружила в кармане его пиджака любовное послание. Хотя оно было написано по-французски, она достаточно знала язык, чтобы понять, что письмо написано не случайной знакомой Пьера, а женщиной, с которой он был знаком очень давно. Неожиданно она увидела, что в письме упоминается и ее имя, и вздрогнула от унижения и стыда: «Эта богатая китайская наложница, которая помогает содержать тебя на том достойном уровне, к которому ты привык…»

Любовные шоры упали с ее глаз, и перед ней во всей своей неприглядности открылась правда. Она вспомнила о матери, которую тоже называли «наложницей Мандарина». Лизандра не забыла, что эти истории больно ее ранили — ей было ужасно обидно за мать. В ее голубых глазах вспыхнули искорки гнева, и они приобрели стальной оттенок.

Послышался робкий стук в дверь, и когда она воскликнула: «Войдите!», к ее удивлению, в номер вошел управляющий.

— Принцесса, прошу меня извинить за вторжение, — сказал он с чрезвычайно смущенной миной, — но у меня есть определенные инструкции. Думаю, что это легкое недоразумение. Так сказать, небрежность со стороны принца. Вот счет, мадам, мы несколько раз представляли его вашему мужу к оплате, и он уверял, что заплатит, но до сих пор, — управляющий пожал плечами, — счет так и не оплачен. Я специально принес его вам, мадам, в надежде, что вы лично разрешите это недоразумение, ко всеобщему удовольствию.

Некоторое время Лизандра молча смотрела на управляющего — ей все стало ясно, и от этой ясности болезненно сжалось сердце. Она подумала о том, как легко удалось Пьеру прокрасться в ее сердце, пользуясь нежными словами и подарками. Потом вспомнила слова Мандарина, которые он произнес много лет назад в Гонконге, когда ей было семь лет от роду и его сотрудники надарили ей целую кучу подарков.

«Помни, — сказал он ей тогда, — подарки тебе дарят не потому, что люди уж очень тебя любят, а потому, что ты — Лаи Цин».

Пьер женился на ней не потому, что любил ее. В сущности, он и женился-то вовсе не на ней. Он женился на состоянии Лаи Цина.

Она выписала чек, и управляющий, низко кланяясь, удалился, вежливо закрыв за собой дверь. Через пять минут в номер была доставлена бутылка лучшего шампанского с извинениями по поводу вынужденно причиненного беспокойства.

Лизандра не стала терять времени — она вызвала горничную и приказала ей упаковать вещи, затем взяла ножницы и, открыв шкаф Пьера, принялась резать на полосы очень дорогие и прекрасно сшитые костюмы и пиджаки. Когда шкаф опустел, а на полу образовалась гора обрезков, она надела новое синее платье от Диора, откупорила бутылку шампанского и произнесла тост в честь Мандарина, своего любимого дедушки, чьи мудрые слова отныне должны были стать путеводными звездами в ее жизни. Отныне и во веки веков! Оставшимся в бутылке шампанским она облила шелковые галстуки Пьера и вышла в коридор, велев отнести багаж в холл. Затем она направилась на такси в аэропорт и купила билет на ближайший рейс «Париж — Нью-Йорк», а из Нью-Йорка уже вылетела в Сан-Франциско, чтобы выплакаться на материнском плече.

Великосветские сплетни не заставили себя долго ждать, и по Парижу распространились душераздирающие слухи о том, как принц Пьер, вернувшись в номер, обнаружил, что вся его одежда порезана на куски и валяется на полу. Говорили, что Лизандра скрылась в неизвестном направлении, оставив принца без гроша в кармане. Эта новость достигла Гонконга раньше, чем туда добралась виновница скандала. Слухи и сплетни немало способствовали созданию романтического ореола вокруг имени Лизандры Лаи Цин, которая окончательно сформировалась к тому времени, когда познакомилась с Мэттом Джерардом, то есть тринадцать лет спустя.

Солнце завершило свой путь по небосклону и медленно опустилось в воды Южно-Китайского моря. Лизандра со вздохом отошла от широкого окна офиса — Пьер был теперь не более чем неприятным воспоминанием. Она очень быстро развелась с ним, а ее адвокаты сокрушили все его попытки отсудить себе часть состояния жены. Все дело закончилось девятидневной истерикой в газетах, но оставило, тем не менее, в душе Лизандры болезненный след.

Роберт Чен вернулся в Гонконг и начал работать в муниципальном госпитале. Теперь он возглавлял неврологическое отделение больницы, основанное на щедрые дотации Мандарина. Роберт был ближайшим другом и доверенным лицом Лизандры. Так же как и она, он был, так сказать, женат на своей работе, и они с Лизандрой отлично понимали друг друга. Все свои силы и время она отдавала корпорации и встречалась с мужчинами исключительно по делу. После брака с Пьером влюбляться она себе больше не позволяла. До знакомства с Мэттом.

Было уже поздно. Лизандра взяла со стола свою сумочку и быстрыми шагами направилась к двери. Кивнув на прощание секретарше, она пошла к лифту, а вышколенная китаянка, подняв телефонную трубку, предупредила шофера, что мадам спускается вниз.

Лизандра уселась в поджидавший ее темно-зеленый «роллс-ройс» и велела везти ее домой. Автомобиль помчался по ярко освещенным улицам к просторной, роскошно отделанной белой вилле, едва видной снаружи из-за густых зарослей олеандров. Вилла располагалась на фешенебельной По Шан-роуд, и в ней Лизандра провела единственный и такой короткий год с Мэттом, совершенно не заботясь о том, что скажут об этом тайпаны Гонконга, да и вообще кто угодно.

Мэтт был прирожденным авантюристом, искателем приключений — она догадалась об этом с самой первой встречи. Этот симпатичный и легкий на подъем парень, художник, исколесил полмира с единственным потертым кожаным чемоданом, в котором хранились несколько рубашек, запасная пара джинсов и его главное богатство — краски и кисти.

Лизандра познакомилась с ним на выставке его работ в небольшой частной галерее на Натан-роуд. Она, впрочем, как и все присутствующие дамы, явилась на вернисаж в вечернем платье из шифона, мужчины были в смокингах и черных галстуках. Один только художник щеголял в потертых джинсах и плохо сшитой белой рубашке без воротника. Он был высок ростом, рыжеват и обладал поразительными серо-зелеными глазами, которые, казалось, пронизывали вас насквозь, и улыбался одними краешками большого, хорошо очерченного рта. Улыбка художника сделалась более выразительной, когда он заметил, что его деликатно, но внимательно разглядывают.

— Заранее приношу извинения за рубашку, — весело сказал он. — Как только я осознал, до чего шикарная у вас здесь галерея, и увидел на пригласительном билете «шампанское и канапе», я кинулся к местному портному, который проживает за углом, и в течение часа перемерил целую дюжину. — Тут его глаза радостно засветились. — Дело в том, что я весь последний год жил в хижине на пляже в Бали, и боюсь, что порядком подзабыл все правила хорошего тона.

— В любом случае вы не похожи на человека, который слишком заботится о соблюдении каких бы то ни было правил, — заметила Лизандра.

Минуту или две они без слов смотрели друг на друга. Потом он сказал:

— Полагаю, что у вас есть основания это утверждать.

Лизандра дольше, чем того требовали приличия, задержалась на вернисаже, и по мере того как количество гостей уменьшалось, они все чаще и чаще встречались глазами с художником. Наконец он протиснулся к ней и предложил, как будто они были сто лет знакомы:

— Оставайтесь. Давайте поужинаем вместе. Лизандра почувствовала, как ее сердце забилось, — она впервые встречала такого свободного человека, жившего по своим собственным законам.

Она отвезла его к себе на виллу, где накормила позднего гостя яйцами всмятку и напоила шампанским. Она ничуть не удивилась, когда он дотронулся рукой до ее щеки, а потом поцеловал, но поняла, что ее ощущения отличаются от всех испытанных раньше. Мэтт принялся расспрашивать Лизандру о ее жизни, и она рассказала ему о своей семье и заодно о Пьере.

— Я еще не встречала человека, который, стоило ему познакомиться со мной, не начинал сразу же думать о моих деньгах, — бросила она, с вызовом посмотрев на него.

Ответом ей был холодный, спокойный взгляд.

— Что ж, сейчас вы встретили именно такого человека, госпожа Денежный Мешок. Я думал о том, что ваша кожа по тону сопоставима лишь со свежайшими сливками, а цвет глаз в течение вечера менялся от аквамаринового до сапфирового. Кстати, ваши волосы должны свободно лежать на плечах и волной спускаться по спине. Их необходимо освободить от плена ваших гребней, усыпанных драгоценностями. Вы — дама из эпохи прерафаэлитов, и мне не нужны ваши деньги — мне нужно написать ваш портрет.

Лизандра с удивлением взглянула на художника:

— Вы не хотите со мной спать?

Мэтт ухмыльнулся и взял ее лицо в свои ладони.

— Одно другому не мешает.

Все это произошло ровно год назад. За плечами остался год страстной любви и не менее страстных стычек между любовниками. Лизандра хотела любой ценой следовать заветам Мандарина и продолжала заниматься делами корпорации. Она строго придерживалась установленного ею же самой для себя жесткого распорядка — выходила из дома в семь тридцать утра и не возвращалась раньше восьми или девяти вечера. Мэтт оставался на вилле и ждал ее возвращения, расположившись в кресле на веранде со стаканом виски в руке. Лизандру же ожидала бутылка с шампанским в серебряном ведерке со льдом — единственный алкогольный напиток, который она позволяла себе время от времени употреблять. Она не раз говорила себе, что ни один мужчина никогда не заставит ее пренебречь собственной личностью, выпестованной за долгие и трудные годы. Кто бы ни был ее спутник, она останется тем, кем она стала за последние годы жизни. К сожалению, по этой причине пропасть между двумя такими яркими личностями, какими были Лизандра и Мэтт, стала все больше и больше углубляться.

— Плюнь ты на все, — как-то ночью сказал ей Мэтт. — Пусть дела крутятся, как и раньше, но без твоего участия. В конце концов, корпорация не требует от тебя ежедневного многочасового присутствия. Парни, которые на тебя работают, в состоянии решить любые проблемы, даже стоя на голове. Поживи для себя ради разнообразия, побудь женщиной. — Он взглянул на нее спокойными серо-зелеными глазами и добавил: — Выходи за меня замуж, Лизандра.

Но Лизандра с негодованием отвергла его предложение, особенно ее рассердило то, что Мэтт имел смелость предположить, будто корпорация может обойтись без нее — главного тайпана! Мэтт ждал ответа, но она молчала.

Он покинул ее с такой же легкостью, с какой появился в ее жизни.

— Куда ты направляешься? — спросила она, озадаченно наблюдая за тем, как он складывал свои пожитки в видавший виды кожаный чемодан.

— К черту, — тихо ответил он.

— К черту?

— Да, к черту. Подальше от тебя, любимая, — ответил он с нежной улыбкой на губах.

Потом он перекинул дорожную сумку через плечо, взял в руку чемодан и, скользнув по растерянной Лизандре спокойными серо-зелеными глазами, повернулся и вышел из спальни, которую они делили последний год. Она видела, как он покидал ее красивый белый дом, респектабельную По Шан-роуд, чтобы исчезнуть из ее жизни навсегда.

… «Роллс-ройс» выехал на песчаную дорожку, которая вела к подъезду виллы, и остановился. Лизандра быстро выбралась из автомобиля и вошла в дом. По сложившейся за год привычке она машинально обвела взглядом веранду, но его, конечно же, там не было. Тогда Лизандра направилась прямо в спальню — «их комнату», как она стала ее называть с тех пор, как Мэтт уехал. Но теперь, без тюбиков с красками, которые он разбрасывал везде — они лежали даже на туалетной полочке в ванной, без дешевеньких часов, которые он купил за несколько долларов у странствующего торговца и которые обыкновенно тикали на низком столике у кровати, без его книг, занимавших одну из ее полок, без свитеров Мэтта, небрежно брошенных на спинку кресла и на кровать, — комната была похожа на пустую часовню, которую возводят над могилой. Она никого не ждала, поэтому быстро приняла душ и надела мягкое домашнее платье из кашемира.

Ао Синг, которая уже была в солидном возрасте и не могла ухаживать за Лизандрой как следует, сохранила, тем не менее, привилегированное положение среди слуг. Узнав по шуму мотора, что ее любимая «дочь» вернулась, она не заставила себя ждать и бесшумно появилась в спальне. Личико Ао Синг сморщилось, словно печеное яблоко, волосы стали совсем седыми, но она по-прежнему продолжала носить традиционное одеяние няньки — черную куртку из бумажной материи и такие же брюки.

— Оно пришло, молодая хозяйка, — сказала Ао Синг по-китайски, похлопывая по объемистому карману куртки. — Разве твоя старая мамушка не говорила тебе, что оно придет?

Лизандра озадаченно посмотрела на старушку:

— Что пришло, няня?

— Да письмо, которое ты ждала долгие месяцы. — Ао Синг достала из кармана почтовый конверт и протянула ей. — Вот, смотри. Ведь это от него, да?

Лизандра взяла конверт дрожащей рукой. Судя по штемпелю, послание прибыло из Австралии, с побережья недалеко от местечка Грейт Барьер Риф. В конверте лежала открытка, на которой были изображены небольшая хижина, полоска желтого песка и сверкающая, словно глыба сахара, скала на фоне небесно-синего моря. «Единственно, чего мне здесь не хватает, так это тебя», — прочитала Лизандра на обратной стороне.

Сердце ее учащенно забилось — точно так же, как при первой встрече с Мэттом, и она почувствовала, как ослабли колени.

— Вряд ли он предполагал, Ао Синг, что я все брошу и буду с ним жить на каком-то там пляже или на необитаемом острове. Сейчас, возможно, он живет там, а через месяц, глядишь, переберется куда-нибудь в Катманду, Новую Гвинею или Венесуэлу.

Ао Синг положила сморщенную руку ей на плечо и тихо сказала:

— Я, конечно, не столь мудра, чтобы давать тебе советы. Но я знаю одно — моя доченька несчастлива. А если даже такие огромные деньги не в состоянии сделать человека счастливым, значит, что-то не так в нем самом.

Китаянка ушла, а Лизандра еще некоторое время раздумывала над словами старой няньки. В руках она продолжала машинально вертеть открытку от Мэтта, а один раз даже ее поцеловала. Потом вышла на веранду и стала расхаживать по ней, глядя на яркие огни города. Она подумала о матери и Баке и о том, насколько они счастливы вдвоем до сих пор. Они познакомились с Мэттом, когда Лизандра приехала с ним в Сан-Франциско шесть месяцев назад.

— Он весьма отличается от прочих, — заметила тогда с улыбкой Фрэнси.

— Пожалуй, даже слишком, — ответила Лизандра. Мэтт прекрасно поладил с ее матерью, и даже Бак, который после первого скоропалительного замужества дочери весьма предвзято взирал на ее потенциальных женихов, заявил:

— Это честный человек, Лизандра, редкость по нашему времени.

«Пожалуй, даже слишком честный», — подумала тогда Лизандра. Она сознавала, что находится на распутье, однако не слишком хорошо понимала, какую дорогу ей следует избрать. Как обычно бывало в трудную минуту, ее мысли вернулись к дедушке Мандарину и к тому времени, когда она в первый раз оказалась с ним в Гонконге. Тогда он уже был глубоким стариком, а она — еще совсем ребенком. И неожиданно Лизандра вспомнила, как он говорил о некой «истине».

«Я не смогу, к сожалению, проследить, как ты, Лизандра, начнешь свое путешествие по бурным водам реки, имя которой — взрослая жизнь. Увы, я не увижу также, как распустится нежный цветок твоей женственности, — сказал он ей тогда. — Я оставляю тебе все, что нужно человеку для жизни на земле — богатство, власть и возможность преуспевания, и надеюсь, что твое существование будет осенено крылами счастья. До сих пор я всегда говорил тебе правду и рассказывал обо всем, за исключением одной Истины. Эта Истина — моя тайна. Знание о ней занесено на бумагу и хранится в сейфе в моем офисе в Гонконге. Однако заклинаю тебя, не пытайся узнать мою тайну до того момента, пока глубокое отчаяние не охватит тебя, а жизнь станет невыносимой. И если такой день придет, внученька, я молю тебя заранее извинить своего деда, а, кроме того, надеюсь, что моя тайна поможет тебе выбрать верную дорогу к счастью».

Лизандра бросилась обратно в спальню и торопливо надела джинсы, белую хлопковую майку и короткие ковбойские сапожки. Затем прихватила ключи от машины и бегом бросилась к гаражу, где ее всегда ждал голубой «мерседес» со сдвижным брезентовым верхом. Она вскочила в маленькую спортивную машину и поехала в сторону центра — второй раз за этот день.

Ночной охранник у главного здания корпорации сразу же узнал ее и немедленно пропустил внутрь. Оказавшись в своем офисе на тридцатом этаже, она сняла со стены древний китайский свиток с иероглифами, закрывавший ее маленький личный сейф, быстро набрала необходимую комбинацию из цифр и, открыв дверцу, вынула толстый конверт из плотной коричневой бумаги, который в свое время она забрала из старого несгораемого шкафа, принадлежавшего Мандарину лично. Дрожащими руками она вскрыла конверт и извлекла письмо, которое, согласно воле Мандарина, ей не следовало читать без крайней нужды. Присев за широкий письменный стол, она развернула послание Мандарина.

«Моей внучке Лизандре, моим будущим правнукам и внукам их внуков — всем, кого я люблю, но кого никогда не увижу. Это письмо дойдет до вас, когда я уже давно буду лежать в могиле, поскольку в тот момент, когда я пишу эти строки, дни мои сочтены. Самым горячим моим желанием было, чтобы это послание никогда не увидело света, но коль скоро судьба распорядилась так, пусть так и будет.

Я расскажу тебе, Лизандра, историю Мей-Линг. Но прежде чем открыть тебе истину, я должен открыть и ложь. Позволь мне объяснить все подробнее.

Мей-Линг было тринадцать лет, а Лаи Цину — девять, когда они были проданы в рабство их собственным отцом. Торговля женщинами чрезвычайно процветала в китайских провинциях. Торговцы составляли себе целые состояния, продавая и перепродавая молоденьких девушек. Несмотря на трудную жизнь и жестокое обращение отца, Мей-Линг была красивой, веселой и жизнерадостной девушкой, с блестящими темными глазами. У нее были гладкие черные волосы, достававшие до талии, которые она заплетала в косички, как большинство китайских девочек. Иногда она пыталась себе представить, как она будет выглядеть, когда станет взрослой женщиной, — и тогда она делала себе высокую прическу и закалывала волосы гребнями у висков или же собирала их в пучок на макушке и скрепляла длинной соломинкой, которая, на ее взгляд, вполне могла заменить золотую булавку. Иногда она делала вид, что на ней красивый шелковый халат, тогда она закутывалась в рогожку и ходила, покачивая бедрами, представляясь знатной дамой, например, женой важного и доброго человека, который приставил к ней множество слуг, чтобы они заботились о ней и ее детях. К сожалению, это был только прекрасный сон.

Когда торговец живым товаром оторвал Мей-Линг от ее младшего брата и увел с собой в каюту джонки, вся ее жизнь изменилась. В каюте он принялся хватать девочку за интимные места, и она так сильно кричала, что он ударил ее по лицу. Но она все равно продолжала кричать. Тогда он схватил ее руками за горло и едва не задушил от ярости, но вовремя вспомнил, сколько денег ему пришлось выложить за эту малютку, и жадность остановила его. И в самом деле, он мог „осчастливить“ сотню других девушек без всякого сопротивления с их стороны. Кроме того, продав девственницу, он мог получить значительно большую сумму.

Ударив ее еще несколько раз по голове, чтобы проучить, он швырнул ей кусок мешковины, чтобы она могла прикрыть свою наготу, а потом вынес ее — маленькую и дрожащую, словно больная собачонка, — на берег и швырнул в повозку.

В ушах у Мей-Линг все еще звенело от ударов, голова раскалывалась от боли, и она лежала на дне повозки почти без движения, в то время как та пробиралась по бурлящим от людского потока улицам Шанхая. Девочка молила богов о помощи, но помощь не приходила. Наконец повозка остановилась, и работорговец выволок ее в темный переулок. Схватив девочку за волосы, он втащил ее в темное здание, выходившее в переулок, и повлек за собой по плохо освещенным коридорам. В самом конце коридора открылась дверь, и Мей-Линг ввели в комнату. Там за длинным столом восседал важный старец. Его лицо покрывали морщины, а глаза были столь узки, что девочка недоумевала, как он мог разглядеть ими хоть что-нибудь, но, тем не менее, ощущала на себе его изучающий взгляд.

Торговец дернул Мей-Линг за волосы, чтобы она встала прямо. Он тыкал пальцем ей в грудь и бедра, на все лады расхваливая ее достоинства и особенно упирая на то, что она девственница. Мей-Линг покраснела от стыда, вынужденная выслушивать все это.

Старик, сидевший за столом, назвал свою цену, но работорговец в ответ разразился ругательствами и обозвал его собакой и жуликом. Потом, накричавшись и наругавшись досыта, торговец и старик ударили по рукам, сделка была заключена, и торговец ушел, оставив ее со стариком один на один.

Мей-Линг прижалась спиной к стене, но старик не стал ее трогать. Вместо этого он приказал ей следовать за ним, она же была слишком напугана, чтобы не подчиниться. Он отвел ее в погреб и оставил там, заперев двери на замок. Мимо в темноте прошуршала крыса, девочка закричала от страха и вскочила на ноги, но никто не пришел на ее крик и не помог отогнать мерзкое животное. Она подумала о младшем брате и поняла, что никогда больше не увидит его. Когда дверца погреба наконец распахнулась снова, Мей-Линг была слишком утомлена и напугана и не могла ни кричать, ни сопротивляться. Покорно она пошла вслед за стариком и уселась в тележку, запряженную мулом. Старик связал ей ноги и руки и забросал сверху соломой. Потом тележка медленно двинулась вперед, направляясь прочь из города.

Мей-Линг не знала, сколько часов они провели в пути, но вот повозка остановилась, старик извлек ее из-под соломы и распаковал, точно какой-нибудь сверток. Она стала разминать затекшие руки и ноги, потом приподнялась и обнаружила, что они находятся на окраине большой деревни. Старикашка завел ее в деревянную хижину, втолкнул внутрь и запер двери. Услышав какие-то звуки, она стала всматриваться в темноту. Когда глаза понемногу привыкли к сумраку, она заметила, что на нее смотрят несколько пар глаз. Мей-Линг в ужасе подалась назад и издала сдавленный стон, но нежный девичий голос успокоил ее:

— Не бойся, сестричка, мы все здесь его пленницы.

Какая-то девушка приблизилась к ней и взяла Мей-Линг за руку.

— Но ты совсем юная — ты еще носишь на голове хвостик, — воскликнула она.

— Мне тринадцать лет, — прошептала Мей-Линг, прижимаясь к шершавой руке своей новой знакомой.

Она услышала, как та тяжело вздохнула.

— Мне самой пятнадцать, — тоже шепотом сообщила она Мей-Линг. — Я была похищена из родной деревни, как и другие девушки. Некоторых из них, правда, соблазнили обещаниями хорошей работы — им говорили, что они будут работать в богатых домах в городе служанками или экономками. Других продали их же собственные отцы, поскольку не хотели давать за ними приданое и оплачивать расходы на свадебное торжество. Все мы теперь не знаем, что с нами будет дальше.

Девушка предложила Мей-Линг присесть с ней рядом и угостила рисом из маленькой мисочки. Несмотря на отчаяние и головную боль, Мей-Линг была очень голодна и поначалу набросилась на еду, но, поняв, что миска риса — все достояние ее новой подруги, взяла себе всего одну горсть. Затем и другие девушки предложили ей свои мисочки, и Мей-Линг тоже взяла из них по горсточке, поблагодарив всех от души. Потом, совершенно обессиленная, она положила голову на колени своей новой знакомой и крепко заснула.

На рассвете их подняли пинками неизвестные люди и приказали выйти наружу. Мей-Линг последовала за остальными. Наступил вечер. На небосводе тускло проступал лунный серп, и деревья отбрасывали на землю почти черные тени. Рядом тихо катила свои воды река — темная и глубокая. Мужчины потребовали от девушек скинуть халаты, но те стыдливо смотрели в землю и не торопились раздеваться. Надсмотрщики пустили в дело плетки, и тогда пленницы с плачем подчинились. Люди с плетками выстроили несчастных в одну линию и помирали со смеху, глядя, как девушки пытались руками прикрыть наготу. Потом они крепко связали им руки за спиной. Веревки грубо врезались в нежную кожу, так что малейшая попытка освободиться вызывала чудовищную боль. Затем явился старик и повесил на шею каждой из девушек небольшой плакатик с указанием цены. Подгоняя пленниц кнутами, надсмотрщики во главе со старцем погнали девушек в селение.

Мей-Линг шла последней в цепочке, низко склонив голову. Слезы душили ее, и она была благодарна сумраку, который хотя бы отчасти скрывал ее наготу. Но когда они подошли к деревне, оказалось, что и дорога, и улицы были ярко освещены бумажными фонариками. Поблизости от того места, где надсмотрщики заставили девушек остановиться, находился прилавок, за которым стоял торговец, продававший всем желающим рисовую водку. Тут же ошивались группками мужчины, многие из которых были уже пьяны. Они с вожделением оглядывали стройные гибкие тела и ухмылялись, обсуждая достоинства девушек. Старец потребовал от своих жертв, чтобы те подошли к покупателям поближе. Несчастные колебались и испуганно жались друг к другу, но удары плеток быстро заставили их подчиниться. Мужчины, желавшие приобрести живой товар, с энтузиазмом начали хватать и щупать девушек, грубо мять их груди. Опасаясь новых ударов, пленницы стояли смирно, позволяя покупателям делать с ними все, что заблагорассудится.

Мей-Линг хотелось спрятаться и убежать, как и всем остальным, но, подобно животному на бойне, она от страха не могла сделать и шага. Мужчины проходили мимо нее, разглядывая ее юные прелести и посмеиваясь. Они щипали ее за ягодицы, трогали ее маленькую грудь грязными лапами и, поплевывая в пыль под ногами, торговались со стариком о цене. Мей-Линг все ниже и ниже клонила головку — ей было так стыдно, что хотелось умереть. Одинокая слеза выкатилась из ее глаз. Она проползла по щеке и достигла краешка губ — слеза оказалась столь же горька, как и ее ужасная судьба. Грязный пятидесятилетний крестьянин торговался из-за нее как бешеный и беззубо ухмыльнулся, когда они со стариком ударили по рукам.

Мей-Линг на секунду задержала взгляд на своей новой подруге, но уже через мгновение новый хозяин поволок ее за собой. Та проводила ее глазами, потемневшими от обиды, печали и безнадежности — ведь женщин в Китае веками унижали, мучили и относились к ним хуже, чем к вьючному скоту, по крайней мере, продавали точно так же, как скот. Она покачала головой и одними губами прошептала слова прощания. Крестьянин швырнул Мей-Линг, по-прежнему обнаженную, в свою повозку, запряженную буйволом, и прикрыл рабыню гнилой соломой. Потом он повез ее в свой домишко на рисовых полях.

Хакка — так звали крестьянина — был жестоким и невежественным человеком. От него воняло, а во рту вместо зубов чернели какие-то корешки. Он овладел ею, словно дикое животное, а насытив свою похоть, ушел, оставив ее полуживой от ужаса и боли и покрытой собственной кровью и блевотиной.

На следующий день он снова загнал ее в повозку и отвез в соседнюю деревню, где продал другому крестьянину с прибылью для себя. Этот новый хозяин Мей-Линг был моложе, но не менее жесток и уродлив. Поначалу он тоже хотел воспользоваться ею в течение одной ночи, а затем продать, но ему приглянулась „девочка-жена“ — понравились ее черные блестящие косы, маленькие груди, похожие на нераспустившиеся бутоны, а кроме того, его чрезвычайно возбуждали крики, которые она испускала всякий раз, когда он овладевал ею. Он собирался поехать в Шанхай, а оттуда на корабле переправиться в Америку на поиски обетованной Золотой горы, и решил, что его малютка поедет вместе с ним. Когда она ему надоест, он сможет продать ее. В Америке было мало китаянок, и крестьянин надеялся получить за Мей-Линг хорошие деньги. Он собственноручно выбрил ей лоб и заплел волосы в одну толстую косу, так что она почти совершенно не отличалась от какого-нибудь шанхайского мальчишки, обрядил ее в черные полотняные брюки и куртку и заявил, что, если она хоть слово скажет кому-нибудь, кто она, он убьет ее на месте. Потом они поехали в порт и вступили на борт корабля.

Путешествие до Штатов заняло четыре месяца и оказалось чрезвычайно тяжелым и изматывающим. Всю дорогу Мей-Линг сидела бок о бок со своим хозяином, не отваживаясь раскрыть рта. Она была единственной женщиной на борту парохода и догадывалась, что может произойти, если мужчины об этом прознают. Еще хуже было бы, если бы крестьянин решился продать ее кому-нибудь из них. Она стала подумывать о самоубийстве и часто подолгу смотрела в угрюмые свинцовые воды, но ее хозяин не упускал ее из виду до тех пор, пока капитан не назначил ее своим боем — с этого момента ей пришлось выносить пьяную болтовню и ругательства грубого моряка.

Когда разразился тайфун, она стала молить богов, чтобы корабль развалился и все они утонули, но судьба не принесла ей желанного освобождения, а когда шторм успокоился, в районе Мендочино матросы выбросили китайцев в воду, и она поплыла вместе со всеми, надеясь обрести свободу и смерть в волнах океана. Но как только она стала захлебываться в ледяной воде, вековечный инстинкт самосохранения взял свое, и она неожиданно для себя начала бороться за жизнь. Беспорядочно колотя по воде руками и ногами, она выплыла на поверхность и ухватилась за кусок дерева, проплывавший мимо. Неожиданно рядом с ней вынырнула голова крестьянина, купившего ее. Он уцепился за дерево скрюченными пальцами и начал отталкивать девушку. „Ты не стоишь и гроша, — вопил он, отдирая ее руки от спасительного дерева. — Ты всего лишь баба. Твоя жизнь ничего не стоит“. Тут она услышала громоподобный рев гигантской волны, которая настигала их и через мгновение накрыла с головой. Мей-Линг снова погрузилась в темно-зеленую ледяную воду, заполнившую ее легкие. Девушка стала задыхаться и поняла, что гибнет. Волна сильно ударила ее о прибрежные камни, но, тем не менее, вынесла на берег у подножия крутой скалы и отхлынула прочь в океан. Раздался крик ярости и страха — она с трудом повернула голову и увидела крестьянина, который изо всех сил боролся за жизнь, но новая волна накрыла его с головой и утащила за собой.

Мей-Линг поднялась на ноги и, раскачиваясь на ветру, как тростинка, побежала к скале, хватаясь за камни и выступавшие из земли корни. Ее ноги скользили, а руки кровоточили от многочисленных порезов. Неожиданно она услышала за своей спиной неровные спотыкающиеся шаги. Она оглянулась и, к своему ужасу, снова увидела крестьянина, который с безумным видом следовал за ней — по-видимому, ему удалось зацепиться за пучки водорослей и, когда волна отхлынула, посчастливилось выкарабкаться на берег, где минутой раньше оказалась и Мей-Линг. Тогда девушка подумала, что как только хозяин догонит ее, так сразу же и убьет. Уж лучше бы ей утонуть, решила она, и от страха у нее на глазах выступили слезы. Океан зловеще шумел совсем рядом от Скалы. Было похоже, что тайфун стал опять набирать силу. Крестьянин оглянулся, испуганный шумом начинавшей снова свирепеть воды, и застыл в изумлении. Океан отступил от берега, обнажив широкую полосу каменистого, поросшего водорослями дна, но в отдалении уже собиралась, накапливая чудовищную силу, новая гигантская волна. Неожиданно превратившись в огромных размеров водяной столп, она ринулась на берег, с каждой секундой ускоряя свой разрушительный бег. В мощном порыве волна достигла скалы, на которую успела взобраться Мей-Линг, и с головой накрыла крестьянина.

Мей-Линг, прижавшись к шершавой поверхности скалы, с ужасом смотрела на бушевавшие внизу волны, но так и не смогла разглядеть ни одного живого существа. Ее хозяин тоже погиб вместе с прочими — из всех китайцев, находившихся на корабле, выжила только она.

Слишком испуганная и обессиленная, чтобы двигаться куда бы то ни было, Мей-Линг припала всем телом к жалким клочкам мха, покрывавшего вершину скалы, и стала ждать, когда рассвирепевший океан вернется и заберет ее с собой, но буря затихла так же неожиданно, как и началась.

Мей-Линг немного отдохнула, а затем стала подниматься вверх по крутому склону. Выйдя на сравнительно ровное пространство, она пустилась в путь, сама не зная, куда идет. Питалась она дикими плодами и ягодами, а также тем, что была в состоянии украсть или поймать собственными руками. Ночи в это время года стояли холодные, и когда она случайно наткнулась на маленькую деревянную часовенку, то вошла в нее, свернулась калачиком на лавке и заснула. Пастор, который обнаружил ее там, был краснолиц, поблескивал маленькими хитрыми глазками и постоянно говорил непонятные слова о Боге. Он отвел девушку в дом, где он жил, возглавляя общину тусклых людей с напряженными глазами, и объявил своей пастве, что решил спасти юную язычницу тем, что возьмет ее жить к себе, в „дом Бога“. Вечером он заставил ее встать на колени и долго гнусавым голосом распевал молитвы, потягивая виски. Потом он совершил над ней то же самое, что и все остальные мужчины до него.

Ее одели, как мальчика, в иностранную грубую одежду и держали взаперти. В отчаянии она спустилась из окна по водосточной трубе и убежала. Позже, к ее большому удивлению, она натолкнулась на группу китайцев, которые работали в поле. Спрятавшись за деревьями, она долго наблюдала за ними. Все китайцы были мужчинами, и Мей-Линг испугалась. Тем не менее, ее желудок сводило от голода, силы были на пределе, и она поняла, что дальше идти не сможет. Конечно, она могла бы найти тихое местечко в лесу, улечься под деревом и ждать наступления смерти. Но, с другой стороны, если это случится, она не увидит больше своего братишку, а ей так хотелось на него взглянуть перед смертью… Оставался только один выход.

Она тщательно обдумала родившуюся у нее мысль. На ней была мужская одежда, правда, не китайская, а иностранная. Она была все еще юной и неоформившейся девушкой-подростком и могла легко сойти за парнишку. Крестьянин выбрил ей лоб и заплел косу, то есть сделал привычную для китайцев мужскую прическу. Другими словами, она мало отличалась от тех мужчин, которые работали перед ее глазами в поле. Мей-Линг глубоко вздохнула. Она поняла, что для того, чтобы выжить, ей необходимо превратиться в мужчину. Она должна стать Лаи Цином.

Итак, любимая внученька, в течение двух лет Мей-Линг работала вместе с мужчинами из Той-Шаня. Каждый день превращался для нее в испытание, поскольку в любой момент ее могли разоблачить. Она была молодой и стройной и выглядела, как мальчик. Она также была весьма осторожна и тщательно прикрывала свое тело, но каждый месяц, когда у нее начинались менструации, ей приходилось скрывать свое женское естество с особой тщательностью. Работа оказалась очень тяжелой, но Мей-Линг не жаловалась, вместо этого она присматривалась к мужчинам. Она училась разговаривать, как мужчина, действовать, как мужчина, и думать аналогичным образом. Она жила мужской жизнью и через некоторое время уже ничем не напоминала ту юную девушку, какой была от рождения. Со временем она и сама стала забывать о том, что значит быть женщиной, и помнила только о тех страданиях, которые перенесла от мужчин.

Когда работа подошла к концу, она вместе со всеми двинулась в странствия по Калифорнии. Китайцы кочевали от города Санта-Клара до Сан-Жоакино, от Ойехо до Салинаса, собирая вишни и миндаль, лимоны, апельсины и салат, когда же сельскохозяйственный сезон завершился, большинство направилось в Сан-Франциско. Мей-Линг перебивалась случайными заработками, но большей частью она платила за пищу и кров теми деньгами, которые зарабатывала игрой во всевозможные азартные игры.

Сан-Франциско оказался большим и пугающим городом, но настроение Мей-Линг поднялось, когда она оказалась в китайском квартале. Улицы выглядели привычно, там можно было встретить храмы, похожие на китайские — с изогнутыми крышами и декоративным орнаментом в виде позолоченных драконов. Отовсюду доносились знакомые высокие голоса разносчиков товаров, мелькали привычные вывески лавочек и магазинов с яркими полотнищами, обещавшими процветание и здоровье покупателям и владельцам заведения. В воздухе ощущался запах ароматических палочек, на узких улочках на каждом шагу попадались детишки с хвостиками и косами на головах, важно шествовали предсказатели будущего, а прямо на тротуарах дымились жаровни и грелись чайники с жасминовым чаем.

С завистью Мей-Линг созерцала молодых нарядных китаянок, очаровательных в шелковых халатах всех цветов радуги и стеганых безрукавках, расшитых цветами. Она грустно окинула взглядом собственную поношенную одежду, посмотрела на потемневшие от загара и огрубевшие от ежедневной тяжелой работы руки. Ноги тоже были не лучше — разве можно было сравнить ее размашистый шаг в грубых пыльных ботинках с крохотными изящными шажками девушек, которые не шли, а раскачивались на крохотных изящных ступнях. Их голоса также разительно отличались мелодичностью и нежностью от ее собственного — грубоватого и низкого по тембру, истинно мужского. Мей-Линг до боли в сердце снова захотелось превратиться в девушку и носить головные гребни, изящные туфельки и непринужденно болтать с подругами о всяких пустяках.

Повинуясь этому порыву, она даже зашла в магазин, где торговали национальной китайской одеждой, и потратила с трудом заработанные деньги на яркую шелковую курточку и такие же брюки, объяснив продавцу, что покупает все это для своей сестры. Помимо брюк и курточки, она также купила туфельки и гребни для волос. Потом все эти сокровища она отнесла в крохотную каморку, которую снимала в подвальном этаже мучного склада. Там она сорвала с себя мужскую одежду и взглянула на себя, обнаженную, в обломок старого зеркала. Сейчас ей было почти шестнадцать лет, и ее тело не потеряло женственной красоты и изящества. Маленькие упругие грудки, тонкая талия и стройные бедра были по-прежнему хороши и соблазнительны. Мей-Линг наполнила ведро холодной водой и тщательно вымылась. После этого она натянула на себя приятные на ощупь вещицы из тонкого шелка и надела на ноги изящные матерчатые туфли. Распустив волосы, она тщательно расчесала их, уложила в высокую прическу и заколола булавками и гребнями.

Снова взглянув в зеркало, она была поражена совершившейся переменой. Вместо крестьянского паренька Лаи Цина на нее смотрело юное очаровательное существо. Она попробовала походить вокруг стола новой, женской, походкой, покачивая бедрами. Ноги в легких туфельках испытывали странную незащищенность и облегчение после тяжелых ботинок на толстой резиновой подошве. Набравшись храбрости, она выскользнула из каморки, каждую минуту ожидая, что ее поднимут на смех. Гладя под ноги, она медленно пошла в сторону маленького магазинчика, расположенного на близлежащей аллее, где щелкал огромным раздвижным аппаратом фотограф, запечатлевая нарядных китайцев, желавших отослать домой свои снимки. Фотограф, не говоря ни слова, сунул ей в руки бумажный веер и велел сидеть не двигаясь. Это была единственная фотография Мей-Линг.

Вернувшись в свою каморку, она сняла женский наряд, тщательно сложила его и убрала подальше — она уже настолько привыкла к роли Лаи Цина, что без грубой одежды сельскохозяйственного рабочего чувствовала себя неуютно.

Позже она нашла себе работенку в одном из игорных домов средней руки, где разносила напитки, убирала со столов и мыла полы. Короче говоря, вся грязная работа лежала на ней. В конце недели, получив за труды несколько жалких долларов, она проводила ночь за игорным столом и играла с переменным успехом — иногда выигрывая, а иногда — нет. Здешние игроки были куда пронырливее и опытнее, чем крестьяне, у которых она выучилась азам маджонга. Каждое воскресенье она посещала занятия по английскому языку в воскресной баптистской школе. У нее была крыша над головой, миска риса утром и вечером, и о большем ей мечтать не приходилось.

Ву Фенг, китаец, который арендовал игорный дом, платил деньги одному белому парню, который еженедельно приходил за своей лептой. Он был молод, высок и голубоглаз и носил курчавую бородку. Мей-Линг приходилось частенько обслуживать его и подавать рисовую водку. Мужчина говорил с ней мягким проникновенным голосом, и его глаза часто ощупывали ее фигурку, но Мей-Линг его не боялась — ведь она стала Лаи Цином и, стало быть, таким же мужчиной, как и он сам.

Однажды он не пришел за арендной платой, но прислал записку, в которой просил Ву Фенга отослать ему деньги на дом с посыльным Лаи Цином. Далее в записке был указан адрес.

Мей-Линг очень боялась выходить за пределы китайского квартала, поэтому она торопливо пробиралась по улицам, потупив глаза, чтобы не видеть по возможности лиц „иноземных дьяволов“. Дом бородатого мужчины оказался велик и очень красив. К дверям, выкрашенным черной эмалью, вели белые ступени, и Мей-Линг со страхом следила за тем, как бы ее грубые башмаки не повредили шлифованным мраморным плитам. Со страхом в сердце она дернула за шнурок звонка.

Дверь отворил мальчик-слуга — тоже китаец, одетый в белую куртку и белые нитяные перчатки. Хитро улыбнувшись „Лаи Цину“, он сказал: „Хозяин ждет тебя наверху“, и указал рукой в сторону широкой лестницы, покрытой алым дорогим ковром.

Мей-Линг стала неуверенно подниматься по ступенькам, но, когда она оглянулась, чтобы взглянуть на провожатого, то обнаружила, что тот уже ушел. Затрепетав от испуга, она поднялась еще на один пролет вверх и дрожащим голосом позвала белого человека по имени. Это имя было хорошо известно в Сан-Франциско, а теперь ей довелось воочию убедиться, насколько он богат и могуществен. Мей-Линг не думала, что на свете могут жить такие богачи. Она смотрела на дорогие вещи, выставленные в доме для всеобщего обозрения — на все эти сокровища белых людей, которыми они привыкли гордиться: шелковые ковры, огромные темные картины, серебряные и хрустальные вазы, — смотрела, и не знала, что делать дальше.

Вдруг она услышала, как мужской голос крикнул: „Войдите“, и двинулась по коридору на звук. Дверь в кабинет оказалась слегка приоткрытой, и она вошла. Хозяин дома сидел за широким столом, развалясь в кресле. Она поклонилась, и тогда он встал с места, подошел к двери и запер ее на ключ. Мей-Линг было снова испугалась, но потом вспомнила, что ее миссия связана с передачей значительной суммы денег и успокоилась, хозяин, очевидно, не хотел, чтобы прислуга проведала об этом.

Она достала сверток с деньгами из „секретного“ кармана и положила его на стол.

— Вот арендная плата, которую вам посылает Ву Фенг, достопочтенный сэр, — почтительно сказала она.

Хозяин дома некоторое время стоял, опершись на стол, и пристально разглядывая ее, а потом засмеялся.

— Спасибо тебе, Лаи Цин, — проговорил он, продолжая улыбаться. — А хотелось бы тебе заполучить эти денежки назад? На этот раз в свое безраздельное пользование? И снова положить их в „секретный“ карман?

При этих словах у нее перехватило горло, а глаза округлились от изумления, но она, тем не менее, спросила:

— Чем же может бедный Лаи Цин отплатить за такой подарок?

— Ты и в самом деле не знаешь? — последовал вопрос. Она почувствовала, как в голосе белого появились новые интонации и легкая хрипотца. Резко выбросив вперед руку, он схватил ее за плечо. Мей-Линг вздрогнула. Ей уже приходилось слышать подобные интонации в голосе мужчин, чувствовать на своем теле стальной капкан вожделеющих рук. Но ведь этот человек был уверен, что перед ним мальчик…

— Нет, сэр, нет… Вы не понимаете! — крикнула она. Но тот продолжал криво усмехаться:

— Что же это я не понимаю, малыш? Ты думаешь, я не понял смысла тех взглядов, которые ты бросал на меня, стоило мне появиться у Ву Фенга? Ты думаешь, я не в состоянии разгадать язык твоего тела, многозначительное выражение глаз и вкрадчивые движения твоих рук и ягодиц? Конечно же, я понял. Мы ведь отлично понимаем друг друга, мой маленький Лаи Цин? Я хочу получить от тебя то, что ты в состоянии мне дать, а ты хочешь получить то, что могу дать тебе я. — Он взял сверток с деньгами и протянул Мей-Линг. — Возьми. Я всегда щедр с теми, кто готов мне угодить.

Мей-Линг вывернулась из его рук и бросилась к двери. Белолицый господин рассмеялся — ведь дверь была заперта. Тогда Мей-Линг медленно повернулась и посмотрела прямо ему в лицо.

— Вы не понимаете, — снова сказала она на своем плохом английском языке. — Я не Лаи Цин. Я — Мей-Линг. Я — девушка.

Белолицый господин снова расхохотался.

— Неплохо, — с трудом проговорил он — его прямо-таки распирало от веселья. — Волк в овечьей шкуре.

Он грубо притянул Мей-Линг к себе и сунул руку ей между бедер. В изумлении он некоторое время рассматривал ее, как редкое животное, а затем, чуть не задохнувшись от смеха, потребовал, чтобы она сняла с себя одежду. Мей-Линг, дрожа от страха и унижения, отрицательно покачала головой, давая понять этому могущественному человеку, что скорее умрет, чем согласится выполнить его приказание. Но было уже поздно. Ее маскарад несказанно возбудил его похоть — для него она воплощала теперь соединение мужского и женского начал, — поэтому, буквально сотрясаясь от неудержимого желания, он бросился на девушку и повалил ее на пол. Задрав ей курточку до подмышек и спустив с нее черные скромные брюки, могучий краснолицый мужчина утвердился на ней и, не обращая внимания на ее стоны и крики, грубо овладел ею. Чтобы удовлетворить свою животную страсть, ему понадобилось всего несколько секунд, после чего он поднялся и спокойно застегнул брюки. Затем, усевшись вновь за письменный стол и поправив галстук, он холодно бросил:

— Можешь идти. И не появляйся больше в заведении Ву Фенга. Я не желаю более видеть тебя там.

Мей-Линг с трудом поднялась на ноги. Ее тело стало липким от излившейся в нее семенной жидкости, и ее трясло от отвращения и негодования. Ничего не ответив белокожему, она быстро привела в порядок свой нехитрый туалет и направилась к двери. Тогда он швырнул ей ключ от двери и пробурчал:

— Не знаю уж, какую игру ты затеяла, но предупреждаю, что она опасна и может кончиться для тебя плохо. Большинство мужчин куда злее меня и просто тебя убьют, узнав об обмане.

Мей-Линг тихо затворила дверь кабинета. Очень медленно она спустилась по роскошной лестнице и прошла через помпезный мраморный холл. Краем глаза она увидела, как в холле, словно чертик из коробочки, неслышно появился слуга-китаец, который полчаса назад открыл ей двери. Он подбежал к ней, взял за плечо и, хитро улыбнувшись, произнес:

— Мистер Хэррисон очень щедрый господин. Дай мне половину того, что ты положил в свой „секретный“ карман, и никто ничего не узнает.

Мей-Линг пустыми глазами взглянула на китайчонка и механически повторила вслед за ним: „Мистер Хэррисон“.

— Ну да, мистер Хэррисон, — нетерпеливо сказал слуга. — Гормен Хэррисон, мой хозяин, банкир. Он самый могущественный господин в Сан-Франциско.

— Я не взял у него никаких денег, — сказала Мей-Линг и, оттолкнув от себя мальчишку, побежала к выходу. Тогда имя „Хэррисон“ ничего для нее не значило.

Мей-Линг позже с трудом могла припомнить, как она добралась до Китайского квартала и до своей темной норы-жилища. Там она содрала с себя испоганенную одежду и долго мылась в холодной воде, намыливаясь с таким остервенением, что даже засаднило кожу. После мытья она надела женскую одежду и легла на матрас, раздумывая, как быть дальше. Всей душой она любила мать и брата, но точно так же ненавидела всех мужчин на свете. Когда все следы были выплаканы, она пришла к выводу, что не в состоянии ничего придумать. Ей придется и впредь всех обманывать. Главное, не допустить, чтобы впредь к ней прикасались мужчины, — если кто-нибудь из этих грязных скотов попробует к ней приставать, она, не моргнув глазом, убьет такого человека.

На следующий день Мей-Линг нашла себе другую работу — носить на рынок овощи и живых кур в двух больших плетеных корзинах на длинном бамбуковом шесте, а по ночам она работала в другом игорном доме — куда более бедном и загаженном. Этот дом находился на попечении тонгов — бандитов, которые, помимо игорных столов, снабжали своих завсегдатаев опиумом. Покой заведения охраняли рослые молодцы с острыми, как бритва, ножами за поясом. Впрочем, Мей-Линг было на них наплевать — за годы странствий она ко многому привыкла, а головорезы тоже не обращали на худенького мальчишку никакого внимания. Единственное, что хотела Мей-Линг — это заработать побольше долларов, поэтому она трудилась в поте лица. Однако спустя несколько месяцев она обнаружила, что беременна.

Мей-Линг плохо разбиралась в том, что происходит в организме женщины, и когда она поняла, что в ее утробе растет дитя ненавистного ей Гормена Хэррисона, что-либо предпринимать было уже поздно. Она работала до тех пор, пока увеличившееся чрево не стало для нее постоянным источником угрозы разоблачения, и тогда юноша Лаи Цин снова превратился в девушку. Она сменила квартиру и стала носить женскую одежду. Старая китаянка, имевшая опыт в такого рода делах, помогла ей разродиться, но потребовала слишком высокую плату за услуги, поскольку в китайской общине считалось зазорным рожать без мужа. Боль при родах была ужасная, и Мей-Линг считала, что умрет, но благополучно разрешилась от бремени и произвела на свет маленького белокожего мальчика.

Довольно скоро старуха ушла от Мей-Линг и оставила ее на произвол судьбы. Молодая мать лежала на спальном матрасике и поглядывала на младенца, завернутого в тряпки. Несмотря на белую кожу, у него были черные волосы и узкие глаза и он ничем не напоминал белокожего дьявола, изнасиловавшего Мей-Линг. Это был такой же китаец, как и она сама, и выглядел таким же беспомощным и напуганным жизнью в этом мире, как и его мать. Ее сердце прониклось любовью и жалостью к крохотному комочку плоти, она взяла его на руки, поднесла к груди и стала кормить.

Когда мальчику исполнилось два месяца, Мей-Линг поняла, что ей снова предстоит взяться за работу. Но было необходимо как-то пристроить ребенка. В многодетных китайских семьях существовал обычай отдавать детей бездетным родителям — при этом многодетная семья избавлялась от лишних ртов, а бездетные приобретали близкое существо и могли рассчитывать на уход в старости. Мей-Линг удалось найти такую семью — пару средних лет, оставившую всякую надежду обзавестись собственными малышами. Мей-Линг отдала этим немолодым людям своего мальчика и пообещала каждый месяц посылать деньги на его содержание. Потом она отвернулась, чтобы они не увидели ее слез, и быстро ушла. Так Мей-Линг снова превратилась в Лаи Цина.

Она вновь примкнула к группе сельскохозяйственных рабочих, но не забывала и об игре. Жизнь она вела одинокую и замкнутую, друзей в ее положении иметь было опасно, и она ограничила свое общение с внешним миром лишь зеленым столом игорного дома. Да еще она каждый месяц посылала деньги для своего сына, хотя ни разу в течение многих лет не отважилась приехать и посмотреть на него.

Год шел за годом, и вот однажды приемные родители прислали ей письмо, где говорилось, что мальчику исполнилось восемнадцать лет и он собирается вступить в брак. Мей-Линг незамедлительно отослала им все деньги, которые у нее имелись на тот момент, чтобы оплатить его свадьбу, но ее на торжество не пригласили. На следующий год ее поставили в известность, что у ее сына тоже родился сын, и она радовалась вместе со всеми. Так она стала бабушкой, хотя ей не могло быть более тридцати четырех лет. Она продолжала работать и играть по вечерам, если сезонные работы проходили неподалеку от города. А ночами ее ожидало абсолютное, сокрушительное одиночество. Одиночество на фоне Китайского квартала.

В день великого землетрясения Мей-Линг рано утром возвращалась в свою комнатушку на Керни-стрит. До самого рассвета она беспрерывно играла, и когда под ее ногами разверзлась земля, единственной ее мыслью было, что боги решили наказать ее за многочисленные грехи. Она заползла в первый попавшийся подъезд, в то время как весь мир рушился вокруг нее. Когда земля наконец перестала дрожать она открыла глаза, и перед ней предстали ужасные картины разрушения. Она тут же подумала о своем сыне и внуке, и ее сердце тоже задрожало, подобно тому, как недавно сотрясалась земля. О боги, ведь с ними могло произойти самое худшее!

Она вскочила и побежала по обезображенным улицам к дому, где жили единственные близкие ей существа. Но дома на месте не оказалось. В его руинах копались какие-то люди, растаскивая камни и деревянные перекрытия голыми руками, а неподалеку на потрескавшемся тротуаре одиноко сидел мальчик и безучастно наблюдал за происходившей вокруг него суетой. Мей-Линг бросилась к нему и взяла его за руку. Тот крепко ухватился за нее своей ручонкой и доверчиво посмотрел в глаза. Кто-то из толпы крикнул, что и старики, и молодая пара — родители мальчика, были мгновенно убиты, когда в доме рухнула крыша и прямо в комнаты взрослых обрушилась массивная кирпичная труба, но кроватка малыша находилась в дальнем конце домика, и он не пострадал.

Мей-Линг направилась к руинам, чтобы в последний раз взглянуть на своего мертвого сына. Она увидела его как бы впервые после долгих лет разлуки, и ее сердце разрывалось от печали — ведь он был молод, красив и мог добиться многого в жизни. Потом она сказала соседям, что забирает мальчика с собой и будет о нем заботиться. Те быстро выкопали из руин кое-какую детскую одежонку, и Мей-Линг, бросив прощальный взгляд на тело мертвого сына и развалины дома, в котором он жил со своей семьей, пошла прочь, держа малыша за ручку.

Теперь ты видишь, любимая внученька, что история Мей-Линг — это одновременно и история Лаи Цина. Когда Лаи Цин встретил Фрэнси Хэррисон на Ноб-Хилле, он сказал ей, что мальчик — сирота, которого он спас из-под развалин, но, как ты теперь знаешь, это была только часть правды. Мальчик, Филипп Чен, был родным внуком Лаи Цина и одновременно внуком Гормена Хэррисона. Сердце мое терзает печаль оттого, что я так и не смогла открыто признать кровное родство с Филиппом Ченом. Слишком сложными были обстоятельства его появления на свет, к тому же я укрывалась под личиной Лаи Цина, но в душе он всегда был для меня любимым сыном, поскольку своего сына я так и не узнала.

А сейчас я хочу сказать тебе самое главное, Лизандра. Ты — женщина, и, как женщине, тебе причиняют страдания чаще всего не другие люди, а твои собственные поступки и мысли. В силу обстоятельств я вынуждена была отказаться от своей женской сущности для того, чтобы выжить. Однако все мои последующие успехи, обретенное богатство и могущество так и не смогли восполнить эту потерю.

Ты будешь читать эти строки только в случае крайней нужды, поэтому хочу напомнить тебе, что ты, дорогая внученька, прежде всего — женщина. Не забывай об этом, когда будешь искать свою дорогу в жизни. Будь сильной и не избегай приключений. Ищи свою судьбу сама и не слушай непрошеных советчиков. Твоя судьба — быть женщиной. Отнесись к судьбе с мудростью и любовью».

Слезы струились из глаз Лизандры, когда она закончила чтение и положила бумаги Мандарина обратно в конверт. Ее сердце переполняли нежность и жалость к Мей-Линг. Если бы только она могла перевести часы жизни назад, чтобы маленькая китайская девочка прожила новую, счастливую жизнь.

Она долго думала о той печали, которую всю жизнь носила в душе Мей-Линг, и о жертвах, которые она принесла для того, чтобы выжить в этом жестоком мире. Как было сказано в ее письме? «Будь сильной…»

Лизандра захватила коричневый конверт с собой и поехала домой. В «их» с Мэттом «комнате» она подошла к зеркалу и долго рассматривала себя. Да, тридцать два года — это тридцать два года. Она все еще красива, но у глаз уже залегли крохотные морщинки, а другие — более глубокие и резкие — у губ. Лизандра представила себе унылую череду одиноких, лишенных любви и радости лет, которые ей еще предстояло прожить, и решила, что Мэтт говорил правду — корпорация Лаи Цина вполне способна обойтись и без ее мудрого руководства. Но вот она сама без Мэтта жить не сможет — теперь это ясно как день.

Лизандра тихонько помолилась, возблагодарив Творца за письмо, которое дошло до нее из прошлого и указало дорогу к счастью. Затем она достала небольшой чемодан, в который уложила вещи, необходимые, по ее мнению, для жизни на необитаемом острове. Их оказалось не так много. Подумав, она положила в чемодан большой флакон любимых духов с запахом гардении. Достав из сумочки письмо Мандарина, она подошла к камину и бросила его в огонь. Через мгновение бумага пожелтела и сморщилась, а потом рассыпалась мельчайшими частицами пепла, унося с собой тайну Мей-Линг. В этот момент Лизандра ощутила удивительную близость к Мандарину.

Она позвонила Филиппу Чену, сообщила ему о своем решении и попросила о помощи.

— Я всегда подозревал, что этим кончится, — задумчиво промолвил тот. Он знал Мэтта и любил его, поэтому порадовался за молодых людей и пожелал Лизандре счастья. Лизандре снова вспомнилось письмо Лаи Цина, и она сказала:

— Филипп… — Да?

Лизандра заколебалась, изо всех сил прижимая трубку к уху.

— Нет, ничего. Просто хотела спросить, знаешь ли ты, как сильно тебя любил Лаи Цин?

— Он любил меня, как собственного сына. Я знаю об этом.

Голос Филиппа был спокоен, а слова правдивы и не заключали в себе никакого скрытого смысла. И тогда Лизандра сказала:

— И еще я хочу сказать тебе, Филипп, что я тоже люблю тебя всей душой. И хочу поблагодарить… за все.

— Желаю удачи, малышка, — тихо проговорил он. — Мы будем вспоминать о тебе. Я же со своей стороны постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы корпорация не понесла убытков, пока ты не подыщешь достойного управляющего или председателя совета директоров.

Повесив трубку, она еще некоторое время размышляла о судьбах Филиппа Чена, Лаи Цина и Гормена Хэррисона, глядя остановившимися глазами прямо перед собой. Потом, встряхнув волосами, она снова вернулась к действительности и сделала несколько важных звонков деловым партнерам. После всех она позвонила Роберту.

Когда Лизандра поведала ему о своем решении, он расхохотался.

— Я ведь говорил, что тебе следовало с ним уехать, как только он об этом попросил.

— Ох, Роберт, может, теперь и вправду слишком поздно? Вдруг он меня уже разлюбил?

— И не надейся. Когда мужчина влюбляется в тебя — это пожизненно.

— Будем надеяться, что ты прав.

В трубке помолчали, потом Роберт коротко сообщил:

— Мне, знаешь ли, надо идти. Я должен был прийти в госпиталь уже пятнадцать минут назад. Желаю счастья, Лизандра.

— Буду тебе звонить, — ответила Лизандра и повесила трубку, ощущая ясно, как никогда, что именно в эту минуту закончилась определенная часть ее жизни.

Она взглянула на часы и заказала телефонный разговор с Калифорнией, дав телефонистке номер ранчо Де Сото. В Калифорнии было три часа пополудни. Трубку поднял Бак, и она почувствовала комок в горле, услышав его знакомый веселый голос.

— Как поживаешь, детка? Надеюсь, у тебя все нормально?

— Знаешь, Бак, я влюблена.

— Надеюсь, в этот раз тебе плакать не придется.

— Нет, Бак. Я просто счастлива — вот и все.

— Это все тот же Мэтт? — Да.

— Поздравляю, дружок. Он прекрасный парень. Личность. С таким человеком, как Мэтт, скучать тебе не придется.

— Значит, ты не возражаешь?

— Разумеется, если хочешь узнать мое мнение. Только обещай в этот раз пригласить нас с мамой на свадьбу, — со смехом закончил он.

Лизандра почувствовала, что ее щеки вспыхнули.

— В первый раз, когда он мне сделал предложение, я отказалась… Так что теперь потребуется его согласие.

Бак снова громко расхохотался:

— Мне кажется, дорогая, что ты относишься к тому типу женщин, которые умеют добиваться желаемого. Желаю удачи, и помни — твое счастье в твоих руках.

Тут трубку перехватила Фрэнси, и Лизандра сообщила ей о своем решении:

— Мне теперь кажется, что я всю жизнь неосознанно стремилась к тому счастью, которое ты обрела с Баком, мама. Думаю, на этот раз мое время пришло. Я, наконец, поняла, что любовь требует от человека полной самоотдачи.

Слушая взволнованный голос дочери, Фрэнси рассеянно наблюдала через окно, как во внутреннем дворике гарцевали две породистые лошадки. Из сада доносился аромат роз, посаженных между стройными рядами винограда. Насколько ее жизнь была беспокойной и полной трудностей в начале, настолько она стала безмятежной и счастливой сейчас. Фрэнси старалась не вспоминать о неудачном браке дочери с Пьером. Мэтт, по счастью, оказался совершенно другим человеком, и Фрэнси об этом знала. Несмотря на некоторую экстравагантность, в нем чувствовалась мужская основательность и надежность, ведь у него хватило силы воли покинуть Лизандру, когда ему показалось, что она хочет им верховодить. Это стоило ему больших усилий, поскольку Фрэнси знала, как Мэтт любил ее дочь.

Тем не менее, она спросила:

— Ты уверена, что не ошибаешься?

— Ах, мама, что ты говоришь? — В голосе Лизандры послышалось искреннее удивление. — Какие же гарантии могут быть в любви? Разве ты, встречаясь с Баком, имела какие-нибудь гарантии? Пьеру удалось убедить меня, что он от меня без ума. Но Мэтт любит меня на самом деле — я это знаю. Будущее же — в руках Бога… — Она помолчала. — Знаешь, мама, я прочитала письмо Мандарина. Ты догадываешься, что в нем было?

— Да, я знаю содержание письма, — ответила Фрэнси со вздохом. — Он рассказал мне обо всем, когда мы приехали в его родную деревню и посетили храм его матери — Лилин. Но я дала ему слово, что никому не открою его тайну. Даже тебе.

— Ох, мама, он был таким храбрым. И стольким в жизни пожертвовал. И столько сделал для нас всех. Поэтому я решила последовать его совету. Мне следует поторапливаться, мамочка, а то я опоздаю на самолет. Пожелай мне удачи, ладно?

— От всего сердца, дорогая. Удачи тебе и счастья. Фрэнси улыбнулась и повесила трубку. Так, с улыбкой на губах, она вышла на порог, где сидел Бак, поджидая ее. Она присела рядом с ним и взяла его за руку.

— Она говорит, что желает себе такого же счастья, как у нас, — произнесла Фрэнси, глядя Баку в глаза. — Как ты думаешь, она права?

Бак посмотрел на нее и подумал, что Фрэнси по-прежнему так же красива, как и в день их первой встречи.

— Провалиться мне на этом месте, если это не так, — ответил он с улыбкой.

На следующее утро Лизандра села в самолет и вылетела в Австралию, где ее ждал Мэтт.

Эпилог

Много лет спустя, когда коммунистический Китай вновь открыл двери для иностранцев, Лизандра и ее муж Мэтт сели в древнюю джонку под черным парусом, отплыли из Шанхая вверх по реке, минуя Нанкин и Вуху, и, вырвавшись на просторы Желтой реки, понеслись по ее волнам среди живописных берегов, которые то превращались в высокие кручи, то снижались почти до уровня воды. Лизандра решила пройти путем Мандарина. Пока они плыли, она во всех подробностях рассказала Мэтту историю Мей-Линг и ее младшего брата Лаи Цина, поведала ему о маленьком братце Чене и о прекрасной наложнице Лилин. Но главный секрет Мандарина она не раскрыла даже Мэтту, человеку, которого она любила, и отцу троих ее детей, составивших счастье всей ее жизни.

Они вместе стояли на палубе, глядя, как их утлое суденышко приближается к покосившейся старой пристани, где уже суетились грузчики в синих, застегнутых под горло френчах, введенных в Китае председателем Мао ко всеобщему употреблению. Желтая потрескавшаяся земля тянулась до горизонта, а над ней неприветливо хмурилось низкое серое небо. Дорога, которая некогда вела к деревушке Лаи Цина, представляла собой теперь едва заметную тропинку.

Держась за руку Мэтта, Лизандра пустилась в путь по жалкой тропке, с любопытством осматриваясь кругом и надеясь обнаружить памятные места, известные ей по многочисленным рассказам матери и Мандарина. Но старый пруд, в котором раньше плескались утки, пересох, рисовые поля превратились в болота, а место, куда принесли трупик маленького Чена, дабы отдать его на съедение одичавшим псам и хищным птицам, напоминало о себе лишь жалкими высохшими остовами пышных когда-то деревьев. Стена из утрамбованной глины, опоясывавшей деревню, разрушилась полностью, многочисленные собаки куда-то подевались, а на месте домиков крестьян красовались кучки желтоватых камней.

Лизандра невольно содрогнулась, глядя на это запустение, — ничто вокруг не напоминало ей о Мандарине, и печально повернулась, чтобы идти назад, втайне уже начиная сожалеть, что вообще сюда приехала.

И неожиданно она увидела холм, на котором алел на фоне стального неба прекрасный и яркий храм.

Лизандра и Мэтт торопливо зашагали к холму и стали подниматься по узкой обрывистой тропинке. Оказавшись на вершине холма и переведя дух, они молча застыли, созерцая прекрасное строение, которое сохранило свою красоту, несмотря на то, что алый лак отчасти выцвел и потрескался, а позолота давно облетела.

Потом они вошли внутрь и увидели, что на полу, скрестив ноги, сидит старый-престарый отшельник. Он был настолько дряхл, что, казалось, его кости с трудом поддерживали морщинистую высохшую плоть. Лицо старика напоминало обтянутый кожей череп, обрамленный узкой седой бородкой, но глаза на этом лице жили и источали мудрость и добро. Повинуясь внезапному порыву, Лизандра низко поклонилась отшельнику. Она подсела к нему и заговорила на китайском языке.

— Достопочтенный старец, извините нас за то, что мы нарушаем ваши благочестивые размышления своим грубым вторжением, но я пришла сюда, чтобы засвидетельствовать уважение своим достопочтенным предкам.

Глаза старца внимательно изучали ее лицо, и, похоже, он не усомнился в словах чужестранки.

— Души твоих предков будут рады твоему приходу, — ответил он тонким дребезжащим голосом.

— Скажи мне, святой человек, почему ты здесь? Ведь жизнь из этих мест ушла.

— Достопочтенная дочь, — мягко ответил отшельник, — я наткнулся на этот храм во время своих странствий много лет назад, и всякий раз, когда я снова бываю здесь, меня привлекают мир и красота, которые исходят от него. В каждый свой приход я провожу здесь несколько часов, а может быть, и дней. Я настолько стар, что разучился чувствовать течение времени.

— Тогда, значит, вы помните эту деревушку, достопочтенный старец? — с надеждой спросила Лизандра. — Что же с ней произошло?

Старик задумался.

— Когда я впервые оказался здесь, деревня была бедной, а местный помещик — жестоким и жадным. Засуха следовала за засухой в этих местах, и вот рисовые поля пришли в запустение, а пруд пересох. Молодые люди, доведенные помещиком до отчаяния, бежали отсюда в города в поисках лучшей доли. Потом в нашей стране начались великие события, и тогда деревня совершенно опустела. Домики поломались и превратились в пыль, и ветры унесли эту пыль с собой. Однажды Великая река вышла из берегов и затопила местность, а когда ее воды схлынули, снова пришла засуха. Каждую зиму вода снова заливала это место и оставалась все дольше и дольше, и скоро округа совершенно опустела, уцелел лишь храм на холме, посвященный Лилин и ее детям.

Лизандра поблагодарила старика за рассказ и зажгла благовонные палочки, которые принесла с собой. Потом она преклонила колени и долго молилась, поминая души дорогих усопших.

Затем она попрощалась со святым человеком и положила в его миску немного риса с пряностями, который захватила на случай, если они с Мэттом проголодаются. Прохладный свежий ветер обдувал ее лицо, когда она вышла наружу. Повернувшись, она бросила долгий прощальный взгляд на храм, который воздвигла Мей-Линг для своих близких. Он стоял, подобно яркому алому маяку на вершине холма, и Лизандра удовлетворенно улыбнулась.

— Она знает, — сказала Лизандра, прижавшись к плечу мужа, — Она знает, что я пришла к ней, чтобы высказать свою глубокую благодарность.

Ветер наполнил черные паруса джонки, когда она отошла от пристани, развернулась и приготовилась пуститься в обратный путь. Этот холодный ветер с севера поднимал клубы пыли и уносил с каждым порывом частичку земли с этого печального места, где скоро исчезнут всякие следы человеческой жизни, кроме алого храма на вершине холма.

Content

Элизабет Адлер
Удача — это женщина

ПРОЛОГ 1937

Часть I ФРЭНСИ И ЭННИ

Глава I 1937

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5 1895

Глава 6 1895

Глава 7

Глава 8 1905

Глава 9

Глава 10

Глава 11 1906

Часть II МАНДАРИН

Глава 12 1906

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21 ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ

Глава 22

Часть III ГАРРИ 1911–1918

Глава 23 1911

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30 1912–1917

Глава 31

Глава 32

Часть IV БАК

Глава 33 1927

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37 1930

Глава 38

Часть V ФРЭНСИ

Глава 39 1937

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Часть VI ЛИЗАНДРА

Глава 43 1963

Эпилог