Демченко Сергей Александрович

Люди из ниоткуда. Книга 1. Возлюбить себя

Демченко Сергей (Сергей Заграба)

Люди из ниоткуда

Книга первая: Возлюбить себя

Моим неведомым друзьям, — сурвайверам и «постапокалиптикам», — исподволь, и даже не зная о том, вдохновившим меня на создание этой скромной книги. В которой я всё же рискнул несколько упорядочить их мнения и фантазии. И по-своему живописать настоящие реалии хотя бы одной из видов возможных мировых катастроф, вполне способных свалиться на головы незадачливых землян…

Автор.

«Земля — слишком маленькая и хрупкая корзина, чтобы человечество складывало в неё все яйца»…

Роберт А. Хайнлайн

…До того, как вспыхнуло Солнце, как образовались планеты, был Хаос. И были кометы. Заполняющий межзвёздное пространство Хаос начал где-то сгущаться. Масса Хаоса была достаточно велика, чтобы он не рассеиваться в пространстве, и сгущение продолжалось. Образовывались бурлящие водоворотами клубы. Частицы космической пыли и межзвёздного газа сближались, касались друг друга, слипались. Сформировывались хлопья, а затем и состоящие из замёрзших газов комки. Шли века. Образовалось нечто вроде водоворота, имеющего пять световых лет в поперечнике. Отдельные местные сгущения, с бешенной скоростью вращающиеся вокруг центра, начали разрушаться; формировались планеты.

Вдали от оси водоворота сформировалось Это. Оно представляло собой бесформенное снежное облако. Частицы льда и снега постепенно соединялись воедино. Соединялись медленно, очень медленно, каждый раз — лишь по нескольку молекул метана, аммиака, двуокиси углерода. Время от времени облако сталкивалось с более плотными образованиями и включало их в себя. Таким образом, теперь в его состав входили и камни, и железо. Это было уже отдельно существующее, вполне устойчивое скопление. Формировались всё новые льдинки, образовывались химические соединения, которые могут быть устойчивыми лишь в холоде межзвёздного пространства.

Скопление достигало четырёх миль в поперечнике, когда пришла беда.

Катастрофа наступила внезапно. Она продолжалась не более пятидесяти лет, — ничтожное мгновение, если сопоставить со временем жизни скопления. Центр водоворота обрушился внутрь себя. Яростным пламенем вспыхнуло новое Солнце.

Мириады комет испарились в этом адском огне. Планеты лишились атмосфер. Сильнейший солнечный ветер вымел из центральных областей системы весь свободный газ и всю пыль, и унёс их к звёздам.

Но для скопления изменение оказалось почти незаметным. Оно находилось в двести раз дальше от Солнца, чем недавно образовавшаяся планета Нептун. Новое Солнце было для скопления не более чем необычайно яркой, постепенно тускнеющей звездой.

Во внутренних областях гигантского водоворота царила яростная активность. Кипели выделяемые камнями газы. В морях третьей планеты образовались сложные химические соединения. Газовые гиганты вскипали от пересекающих их вдоль и поперёк нескончаемых ураганов.

Внутренним мирам неизвестно спокойствие.

Подлинное спокойствие существует лишь там, где начинается межзвёздное пространство, — в той внешней оболочке, где плавают миллионы разделённых огромными расстояниями комет. И от каждой кометы до её ближайшей сестры — как от Земли до Марса.

Кометы плывут сквозь холодный чёрный вакуум.

Здесь, в оболочке, их бесконечная дрёма может длиться миллионы лет… но не вечно.

Ничто не бывает вечным…

(Примечание Автора: Здесь и далее — предположительно Джузеппе Орио, «Основы смертных начал». 1465 г., в современной обработке названий, имён и терминов Л. Нивена и Дж. Пурнель, «Молот Люцифера.»)

Часть первая: «Горнило»

ПРОЛОГ

— В который уже раз хочу для всех повторить, что это совершенно не опасно! В 1932 году астероид Аполлон прошёл от нашего общего космического дома на расстоянии двух миллионов миль. Это очень близко, господа, — по космическим масштабам просто в притирку. Ещё и ещё раз скажу, — для человечества нет никакой опасности.

Заглянем в прошлое. 1936 год. Астероид Адонис пролетел от Земли в одном миллионе миль. И что из того?

Помните панику 1968 года? Люди, особенно жители Калифорнии, искали спасения в горах. А потом и думать об этом забыли, за исключением тех, кто потратился на спасательное снаряжение. И которое никому так и не понадобилось.

Девяностые годы принесли нам радость общения с кометой Галлея. Мы все видели это чудо невооружённым глазом. Астероиды 2004 и 2006 годов, правда, оказались для нас до поры до времени невидимы. И обнаружить их удалось лишь после того, когда они направились уже к выходу из Солнечной системы.

Но ни их размеры, ни их траектории так и не сказали нам о том, что «небесных гостей» следовало, в конечном итоге, опасаться. Соотношение вероятности столкновения к вероятности прохождения на расстоянии составляла примерно один к трёстам тысячам. Это очень ничтожная доля вероятности, смею всех заверить!

Нынешнее небесное тело представляет нам, астронома и астрофизикам, великолепную возможность узнать много нового о внеземных объектах, их природе и происхождении. Ибо оно пройдёт в сравнительной (я снова подчёркиваю, — в сравнительной!) близости от нашей планеты.

Его внушительный диаметр и скорость полёта вдохновляют нас на изучение природы таких явлений. Над изучением которых усиленно трудятся сотни учёных, лучших умов мира.

Напомню нашим слушателям, что астероиды — это, скорее всего, обломки далёких, давно погибших планет. Современная наука склоняется к мысли, что это могут быть даже обломки легендарной погибшей десятой планеты нашей системы, — Фаэтона. Существует мнение, что ранее она могла быть даже обитаема. Однако мнение это пока не нашло достаточного подтверждения в серьёзных научных кругах.

На рубеже становления самой природы и микроорганизмов Земли она, скорее всего, уже билась в предсмертной агонии. И теперь её весьма вероятные останки служат нам напоминанием о том, чтобы мы как можно тщательнее хранили собственную маленькую планету.

И это всё, что можно сказать о таком рядовом событии, как прохождение вблизи Земли астероида номер 1349. Пожалуй, наши страхи и опасения, не имеющие под собою никаких научных баз, пусты и необоснованны…

— Благодарю Вас, доктор Трис. Вы прослушали выступление доктора Генри Триса из Топографо-геологического управления Соединённых Штатов. А теперь продолжаем нашу обычную программу….

* * *

Одно обстоятельство может послужить утешением для значительной части выживших: Проблемы, с которыми они столкнутся, по крайней мере, будут отличаться от тех, которые казались им подлинной мукой в минувшее время. Проблемы высокоцивилизованного общества сменятся проблемами, присущими примитивным цивилизациям. Вероятно, большинство выживших окажется обществом, состоящим из людей, заранее в определённой мере подготовленных к быстрому переходу, — от сложного и достаточно утончённого образа жизни, — к примитивному типу существования.

Роберто Вакка. «Наступление тёмной эры».

…На самом деле ЭТО оказалось страшным! При этом неизвестно, для кого более, — для тех ли, кто погиб в аду эпицентра сразу; кто исчез ли с лица планеты в течение последующих часов и дней. Или же для того, кто столкнулся со всем размахом и кошмаром последствий, которые будут давать о себе знать ещё не одному поколению выживших…

Однако же, смею утверждать, всё оказалось абсолютно не похоже ни на что из того, о чём мы иногда читали в глупых, но красочных книжках о катастрофах на уровне сельского округа или почти Вселенского масштаба. В коих повествовалось о пафосном и мучительном, но в конечном итоге счастливом и поучительном, выживании не знающих ни черта по жизни, но невесть с чего вдруг дьявольски о чём в ушлых, грамотных, и чертовски хорошо приспособленных к жизни в дикости, людей «богемы».

В них же, как правило, рассказывалось почему-то не о тех, кто реально смог бы противостоять возникшим в связи с мировым тарарамом вселенским проблемам. А велась отчего-то речь о кучке всезнающих и знойных служанок, деловитых кухарок-феминисток, едва образованных нуворишах и их шумоголовых секретаршах. Чьи «гений» и «способности» оказывались вдруг просто незаменимыми в сообществах, намеревавшихся выжить…

Об отставных плэйбоях и политиках, якобы за уши вытягивающих всхлипывающее и размазывающее сопли по лицу человечество из трясины жужжащего прибитой мухой мира. Об их подлинном триумфе после гибели Земли, щедро дарившей им ранее «буббле гумы», кокаин, платиновые кредитки и сияющие «Ламборджини».

А ныне — раздираемой катаклизмом планеты, дающей всем без исключения по морде вставшим на дыбы асфальтом…

Если верить тому «героическому эпосу», среди обломков крякнувшего пьяной уткой порядка именно эта категория лиц успешно справлялась с любыми трудностями. Благодаря столь редким, как вы понимаете, в буржуазном обществе профессиям юриста, артиста и бухгалтера, — дающих, видимо, просто неоценимые всеобщие естественные познания, -

в дыму пожарищ, в схватках ли с ружжом наперевес, с раскрашенной тональным кремом в боевую полоску ухоженной мордочкой, — они запросто и непринуждённо отстаивали идеалы человеколюбия. А никчёмные и изнеженные фермеры, технари, практики и рабочие, — те гибли просто склеенными вместе пачками.

Подобные книжки, наряду с однообразными и возмутительными в своей пошлости и лицемерии телевизионными сериалами о «честных милиционерах» и киноэпопеях, заполненных любовными соплями и «коммерческими» бреднями о состояниях, убийствах на их почве и горестных слезах по этому поводу, — охотно раскупались и смотрелись почему-то именно зажиточным классом.

Непохоже это было и на то, что видели все год за годом на ТВ. Или о чём слышали ранее на волнах всезнающего бесшабашного радио.

Где-то, если верить эфирным клятвам, ежечасно происходили форменные чудеса: кучка дипломированных полудурков от экстрасенсорики запросто двигала взглядом тяжеленные составы с бетоном, прогуливалась по Марсу и беседовала там с мёртвыми. Дерзко крутила дули инопланетянам, отыскивала для милиции по отпечатку козюли на обоях пропавших без вести, и останавливала гневно поднятым тапком торнадо.

До «Того дня», казалось, мир глотал и усваивал всю эту питательную информационную «лапшу» с похвальным гастрономическим интересом оголодавшей акулы, приглашённой на беспредельно щедрый банкет в городскую мэрию. И при этом каждый индивидуум явно испытывал истинное наслаждение от созерцания чужих горя, мучения и страданий.

Хихикающие дикторы, с наслаждением щиплющие друг друга за ляжки под столом в студии, со странным восторгом вещали о состоянии «полной задницы» на Таити… И сдабривали всё это новомодной шуткой.

Народ взвизгивал от счастья, что где-то и кому-то ещё хуже, чем им здесь. Большинство «оракулов эфира» не верили сами себе, с притворной скорбью развлекая опитых пивом дегенератов жуткими байками о подробностях землетрясений где-то на запятках нашего континента… Массы делали «х-хоооо!» и падали на спину, тихо млея и коротко поссыкивая при мысли, что «наконец-то проклятых узкоплёночных поубавилось».

Рыхлые, картавые заики-репортёры? О-оо, это и вовсе отдельное звено мокриц в пищевой цепи пожирателей скабрезностей!

В трогательно коротеньких пиджачках, тусящие среди обломков горящих домов и офисов, изысканно лавирующие меж визжащих от ожогов клерков. Они, распихивающие ногами пожарных и парамедиков, дабы взять потрясающее по своей силе интервью у самого изломанного свежего трупа…

Вороньё, кружащееся над внушающей им поистине священный трепет кучей из смеси венценосного дерьма, преступной сущности, страданий или пресыщенности упивающегося собственным ничтожеством человечества.

Вся эта могучая кожистокрылая стая не смогла, не сумела бы и при едином, совместном старании, живописать и доли всей той страшной картинки.

Ибо невозможно, почти нереально передать словами всю перспективу Большого Каюка; не найти кисти, способной нарисовать прыжки и зигзаги синюшного пузыря окровавленного «шарика», словно чьей-то жилистой ногой точно отправленного в плазменные печи Апокалипсиса…

…Трясущимися руками кутаясь в пледы, пенсионеры половины планеты при этом мечтательно цедила: «Вот так бы всем и гикнуться, — скопом и сразу, чтобы старости да болезней не видеть»…

Душевные люди планеты Земля…

Они счастливы, они просто рады утащить с собой в беду или на тот свет, просто за компанию, и близких им личностей, чтобы там, под сенью амброзии и верблюжьей колючки, им было кому почесать перед сном конопатую прыщавую спинку и поставить на лоб горчичник в минуты душевной слабости…

Человеку, — ничтожному микробу на ягодице Мира, — были отведены считанные мгновения и самые неудобные места в этом Театре Страстей. Истинные актёры и шоумены сего вызывающего содрогания спектакля лишь мелькнули стремительным росчерком, огненными смертоносными каплями разодрав пополам ветхий и пыльный занавес синеющего вечернего небосвода…

— Господин Президент, что Вы можете сказать о грядущем событии? Что предпринимает Правительство в этом отношении для подготовки к ликвидации последствий возможного трагического развития событий?

— Мне абсолютно ничего не известно о том, что астероид столкнётся с Землёй. — Снисходительная улыбка.

— Кому, как не Правительству, дано в полной мере знать о том, что может реально произойти? Последние доклады мирового научного сообщества говорят о том, что ни одной из стран не следует принимать в расчёт надуманных опасностей, возможность которых усиленно муссируется далёкими от настоящей науки кругами…

Поэтому мы не считаем нужным и необходимым устраивать в стране ещё что-либо более того, что уже предусмотрено и имеется для чрезвычайных ситуаций…

Ну, и далее везде всё в таком же духе. Словно по одному листу зачитано.

…Никто не успел толком оценить, посмаковать и обслюнявить в курилке масштаб, грандиозность и размах задумки постановщика премьеры.

Всё было кончено быстро и с садистской любовью к кровавым эффектам. Сомнительно, чтобы кто-то успевал хотя бы принять за это время пилюлю слабительного.

Сокрушительный «хук» в мягкое подбрюшье планета получила именно в час, когда она сомлела от перспективы прохлады в наступающей на той половине полушария ночи.

С кофе наперевес, с сигарами в натруженных подсчётом купюр пальцах, она уютно обустраивалась после лёгкого раннего ужина на балконах и лоджиях. Приобняв пышные зады продажных подружек и с биноклями в руках.

Когда самые закалённые в ничегонеделании и утончённые в праздности бездельники, любители ночной жизни, развязно и неспешно стягивались на площади и в летние кафешки городов. Чтобы в грядущем вечернем мареве первого сентябрьского вечера насладиться феерией космического действа…

…Словно перегретый Царь-колокол, брошенный в пучину, треснул и оскалился обуглившимися дёснами мир. Вспыхнув и блеснув ослепительным огнём космических «шутих», планета, как домовитая хозяйка, тут же понесла свои воды в ушате всеуничтожающей «стирки». Чтобы пенными обмылками океанов залить безумное пиршество человечества на заляпанной жиром Кухне Времён.

Точно так, как наиболее страдающие любознательностью по утрам похмельные индивиды, ради садистского опыта, заливают водой грязных маленьких насекомых в немытом с ночи стакане…

Ибо у Госпожи Величия не бывает детей — тараканов…

Не было в трагедии ни красоты, ни смысла, ни патетики книжной.

А было всё «прозаичнее в происшествии, и ужаснее в последствиях своих».

I

«Из всех важнейших достижений цивилизации наиболее значительным следует считать, пожалуй, лишь чистое, вовремя заштопанное бельё».

С. Заграба

На Земле разразилась беда. Через три миллиарда лет после того, как сформировалась планета, начал развиваться ядовитый мутант. Это была форма жизни, напрямую использующая солнечный свет. Использование более эффективного источника энергии давало мутанту огромное преимущество. Он был сверхактивен, силён, смертоносен. Распространяясь всё дальше, завоёвывая весь мир, он изливал потоки отравляющего атмосферу газа, он сжёг им ткани прежде доминирующих на Земле форм жизни, и теперь она стала лишь удобрением для мутанта…

В то же самое время беда настигла и комету. Её путь впервые пересёкся с дорогой чёрного гиганта.

Планета источала страшный жар. Через миллиард лет поток этого жара достигнет звёзд. Входившие в состав кометы водород и гелий вскипели от инфракрасного излучения. Затем пути гиганта и кометы разошлись. Но направление движения и скорость кометы изменились, — сгорающий газ её «покрывала», подобно ракетным двигателям, придал ей ускорения.

Вновь вернулось спокойствие. Комета, залечивая раны, нанесённые неожиданной встречей, плыла сквозь ледяную и безмолвную черноту, несколько уменьшившись в размерах.

Шло время…

Мириадами оборотов позже, когда по Земле, зажатой мёртвой хваткой ледникового периода, начали распространяться люди, чёрная планета появилась вновь. Климат на Марсе, завершая свой долгий путь, зашёл в тупик. Марс потерял свою воду.

Сотни, миллионы лет, — что они значат в кометном гало? Но сейчас пробил час и этой кометы.

Орбита её немного, но изменилась. Чёрный гигант сбил её с пути…

У кометы был шанс спастись. Гравитационные поля Сатурна и Юпитера могли отправить её обратно, — вытолкнуть назад, в холод и тьму. Но для этого Сатурн и Юпитер должны были занимать другое положение. И комета продолжала своё падение к центру сектора, где постепенно старело Солнце, ускоряла его, вскипала…

Вскипала! Скопления летучих соединений били струёй из тела кометы, выбрасывая клубы ледяных кристаллов и пыли, и оголяя понемногу прочнейшую внутреннюю «начинку»…

Жар с поверхности кометы просачивался внутрь её головы, вырывая из тела всё новые скопления газа. Словно на реактивных двигателях, комета разгонялась по своему новому пути, окружённая светящимся облаком. Голову кометы бросало то туда, то сюда. Умирающая, пронеслась она мимо Марса. Теперь она снова была почти прежним астероидом, растеряв элементы и соединения сопровождения, — свой «хвост». Её нельзя уже было разглядеть внутри облака пыли и остатков ледяного крошева. И облако было размерами примерно с сам Марс.

Телескоп с Земли нащупал её. Она походила на мерцающую точку — поблизости от того места, где виден Нептун.

До столкновения оставались какие-то месяцы…

Джузеппе Орио, «Основы смертных начал». 1465 г., в обработке Л. Нивена и Дж. Пурнель, «Молот Люцифера».

…Чёрт, ну как же тяжела она, налипшая толстым слоем на ботинках, эта чёртова грязь! Эта протухшая и раскисшая в безобразное месиво «земля»…

Так, кажется, любовно называли мы ещё вчера свою, такую «отрадную обитель и колыбель»? Интересно, какого дьявола её вообще назвали Землёй?!

География — ярко выраженная тётушка Дура, которой с какого-то переляку показалось, что она давным-давно хорошо знает все свои грязные комнатушки в огородной тыкве Мира.

И ничего для неё нет страшного, что три четверти этой дурно пахнущей, заваленной непобедимыми отходами конуры залито водой. Ибо её это ничуть не смущает. Земля, — и точка! Основа всего.

Сама-то она в калошах, несмотря на ревматизм. Да так и стоит, в раскоряку, на этих островках мало-мальски сухого пола, громко называемого нами «континентами».

И теперь эти «континенты» в большинстве своём лежат в полном, пузырящемся гниением и сероводородом, дерьме. Куда ни кинь взгляд — царство смерти, хаоса и разрушения. Воды и грязи. Вони, сырости и тлена…

Сколь прекрасна была планета ранее, столь омерзительно, отталкивающе она выглядела ныне.

…Навещая из какого-то тоскливого чувства ностальгии по нежданно ушедшему жалкие остатки частных строений в покинутых кварталах, что пониже «моего» района, более или менее уцелевшие после катастрофы, мы всячески старались не сосредотачиваться на мыслях о практически полном упадке этого идиотского мира. О судьбе и ужасе положения ранее населявших их людей. Которым не повезло. Или повезло недостаточно.

Ибо покосившиеся и осевшие на почву хибары, как и то, что осталось от некогда величественных «Тадж-Махалов» ранее зажиточного класса, как нельзя лучше живописали нынешнее общее, — плачевное и безнадёжное, — состояние нашей донельзя хвалёной «техногенной цивилизации».

* * *

…Гигантский водоворот делался невыносимо тесным. Космические тела всевозможных размеров вращались вокруг друг друга, искривляя пространство, и топология его бесконечно менялась. Планеты и спутники их были изборождены шрамами. Планеты же, обладающие атмосферой, — такие, как Венера и Земля, — усеяны кратерами.

Каждый день она менялась. Из покрывавшей поверхность головы кометы пыли начал выделяться аммиак, — водород давным-давно улетучился. Масса кометы делалась меньше, а плотность её значительно увеличилась.

Скоро от кометы ничего не останется, кроме каменной пыли, намертво сцементированной водяным льдом. И голова её вновь станет монолитом величиной с гору.

С каждым часом всё больше разогревались газовые включения, и газ пробивал дорогу наружу. И разрывал голову кометы. Огромные каменные глыбы, кувыркаясь, медленно отделялись друг от друга, чтобы лететь рядом с Хозяином. Ещё немного, и комета, напрягая последние силы, агонизируя и нестерпимо сияя, вырвется из плена солнечной системы. Она уже почти прошла наиболее опасные участки действия планетарных сил, когда что-то жёстко и неожиданно преградило ей путь…

Джузеппе Орио, «Основы смертных начал». 1465 г., в обработке Л. Нивена и Дж. Пурнель, «Молот Люцифера».

…Облупленные, ржавые, выдутые ветрами покорёженные кровли и перекошенные, отошедшие от фундаментов пороги домов; мёртвый оскал оконных и дверных проёмов, из которых уже давно выворотили на дрова деревянные рамы и скособоченные тела выцветших от сырости и ветра дверей. Груды битого стекла из окон усеивали пока ещё не везде содранные на эти же цели полы, да буйную траву под стенами, возросшую обильно благодаря появлению вездесущей влаги.

Горы принесённого водою и ветром отовсюду мусора, и молниеносно ветшающие без присмотра дворы и хозяйственные постройки.

Отслоившиеся пласты стенной штукатурки, словно лохмотья растрескавшейся на трупе кожи; словно листы ватмана, на котором невидимыми чернилами была записана история последних часов поверженного в прах человечества…

Странным было то, что лишь трижды мы замечали там стремительные тени, тут же трусливо исчезающие при нашем появлении. Как мы понимали, немногие обитатели шарили по руинам в поисках всего того, что хоть мало-мальски поможет им существовать.

Гоняться за ними с гиканьем и с целью пристрелить или позвать для общения мы не собирались, так же как и они не горели особым желанием выскочить с приветственными криками и распростёртыми объятиями нам навстречу. Возможно, так оно было и лучше. Для обеих сторон. Похоже, им доставало ума понимать, что мы можем быть настроены не столь миролюбиво, как им хотелось бы. И что от одетых в камуфляж людей можно схлопотать сперва пулю, пущенную из предосторожности. А уж потом затеять с ними хоть мало-мальски продуктивный разговор. А нам доставало ума не совать нос не в своё дело, раз уж это не сулило нам никаких особых «барышей» или неприятностей.

Может, дело и обстояло бы иначе, имей они на это ресурсы, — большие, чем они сейчас располагали? И они попробовали бы на зуб кучку полудурков, шастающих по их «вотчине»? И рискнули бы посмотреть на наши потроха, упрятанные в более приемлемую для нынешних времён внешнюю упаковку? Что и произошло однажды, буквально в самые первые наши появления здесь. Впрочем, мы были практически готовы к любому раскладу при таких «прогулках».

Именно поэтому четверо отчаявшихся аборигенов, вылетевших с торжествующим рёвом на нас из-за угла, оказались нашпигованными свинцом куда ранее, чем они успели даже толком прицелиться. Визг пуль взрезал примолкшие навеки окрестности похлеще ударов кнута-арапника.

Излив на нападавших крохотный, экономный водопад хлёстких выстрелов, прозвучавших, как гром среди ясного неба в этой тишине, мы одновременно бросились врассыпную, присматривая попутно мало-мальски подходящие для обороны укрытия, и ожидая прибытия остальной враждебно настроенной массы в виде подкрепления атакующим.

Заняв более-менее приемлемые позиции, мы перезарядились и напряжённо замерли, зорко всматриваясь в темнеющие контуры почти неузнаваемых мною ныне переулков. Лишь единственный раз мне удалось приметить ещё одну, ошалелым зайцем скакнувшую за изгородь сутулую фигуру. И в то же время прозвучало краткое «буфф». Фигура споткнулась, будто с размаху налетев на невидимую преграду, на мгновение замерла, выгнувшись назад и слабо раскинув в стороны длинные руки, а затем пропала в каком-то палисаднике, куда канула, как в прорубь. Мой добрый друг Упырь был, как всегда, точен.

В результате ещё два десятка секунд ожидания, и пришедшее вслед за тем понимание, что «беседовать» более оказалось не с кем. Как и выяснить цель столь бездарного и поспешного нападения не представилось, в связи с этим, возможным.

Мы поднялись почти разочарованными. Ещё бы! Столько шуму, а поговорить теперь как следует не с кем. И чего, спрашивается, от нас было нужно?

А впрочем, и так всё было яснее ясного, чего уж там. Какие вам ещё нужны поводы для подобного безумства?

Вряд ли кто-либо в подобных условиях вываливается вам навстречу с оружием наперевес, радостно осклабясь и имея дружеской целью пригласить вас с семейством на пикник. Разве что желая приобрести у вас, пошарив жадными руками в карманах, какую-нибудь крайне полезную игрушку-безделушку, предварительно превратив вас в качественное решето или рваные картечью лохмотья. Весь вопрос при этом состоит лишь в разнице калибра, точности и скорости стрельбы. У кого они выше, тот и становится несравненно «богаче». Или живее. Это в зависимости от ваших навыков, совести и пристрастий. Или степени глада, терзающего ваше слабое, бренное существо…

Мы по-быстренькому осмотрели бесхозные теперь «трофеи» в виде видавших куда лучшие времена дробовиков и странного на вид сооружения, отдалённо напоминающего «Узи» грубой поделки. Наверняка «самопал». Под патрон «Калаша», но на пару магазинов, не больше. После чего «аппарат» попросту развалится или у него треснет ствол. И здесь народ проявлял чудеса выдумки и сноровки, изготавливая такие вот «шедевры» для обороны живота своего. Ну, или для другого применения. Того же грабежа.

Что поделать, — такова жизнь. Когда хлеб насущный перестают продавать за бумажки денежные и медь монетную, в ход идут свинцовые средства взаиморасчёта…

…Закинув никчёмные ружья в развалины, Упырь разломал печальный прототип «автомата» голыми руками на куски, после чего ещё старательно сплющил и без того изуродованную конструкцию ногами. Кто знает, — может, в борьбе за существование охотничье оружие обретёт нового, более здравого и более мирного владельца. А вот оставлять местным пусть и несовершенную, но опасную для нас «игрушку», неразумно. Так что уж пусть нас простят и скажут спасибо хотя бы за то, что мы не стали в этот раз злиться и устраивать здесь основательную «чистку»…

Идя в подобные места, знающий боец должен оценивать всё окружающее прежде всего с точки зрения поиска места возможной засады, из которой можно подвергнуться риску нападения. Грубо говоря, искать глазами и безошибочно определять тот угол, откуда можно получить кованным сапожищем под зад. И уж только потом — по содержимому и «жирности» общих «стратегических запасов» местности.

Лишь убедившись пусть в относительной, но безопасности собственной шкуры, можно позволить одному, ну двум нагнуться, дабы что-нибудь подобрать, эдакую полезную в хозяйстве бяку.

Ну, а если ему стараются подрезать ноги, солдат просто обязан сперва позаботиться о выживании, а затем — «навести порядок» в негостеприимном к нему районе.

Только так, и не иначе, можно быть уверенным в том, что «тропа на водопой» будет в дальнейшем более или менее безопасной.

Однако мы не стали никого здесь казнить, а попросту двинулись дальше, лишь усилив бдительность. Ни к чему было совершенно негативно настраивать против себя население клоаки. Трусость — отнюдь не меньший повод для отчаянного нападения, чем наглость, нужда или жадность.

Временами, когда мы проходили по этим местам, нас не оставляло ощущение, что за нами неотступно следят чьи-то зоркие и нетерпеливые глаза. И не одни. То мне, то моим спутникам время от времени словно жгло спину завистливыми или прощупывающими взглядами.

Казалось, что эти взгляды могли испепелить, имей они достаточно силы. Однако на нас по-прежнему никто более не нападал, и в районе стояла почти вечная тишина, лишь изредка нарушаемая шорохами, шелестом, шёпотом и скрипом. То есть, обычными звуками странных мест, в которых кто-то или что-то существует, но старается не попадаться на глаза любопытному исследователю. Но, тем не менее, никто не нарушал негласно установившегося «перемирия». Жители словно оценили нашу незлопамятность, и старались более не попадаться у нас на пути? А может, просто видя наше вооружение, экипировку и зримую мощь, уровень огневого и тактического превосходства, сочли неразумным становиться у нас на дороге с увесистым дубьём?

Не знаю, но тем не менее, они явно всегда видели наше приближение заранее, и тщательно скрывали собственное присутствие. Их поведение так и оставалось для нас загадкой. Какие-то чересчур уж тихие и пугливые здесь прозябают. Не чета другим, «буйным» районам города. Уж зайди кто ко мне на горку по-хозяйски, я сделал бы всё, чтобы вышибить незваных гостей далеко за порог. А здесь мы чувствовали себя неким «транзитом», который приходит и уходит, не нарушая особо устоявшегося порядка вещей.

Хотя мы и сами не могли бы толком сказать, зачем нам было нужно, подвергая себя опасностям, лазить по этим практически необитаемым руинам, где и поживиться-то было абсолютно нечем. И в которых прятались и вели беспримерно жалкое существование лишь мизерные остатки местного населения.

Видимо, подсознательно мы всё-таки жаждали именно для себя убедиться, что не весь ещё род людской почил в бозе. Такова, что поделать, природа человека, — он животное общественное.

Мы как-то совершенно добровольно взяли на себя обязанности эдакого регулярного «патруля» этих и иных мест, словно призванного вести наблюдение и ответственного невесть перед кем за «порядком» во вверенном ему квадрате. Своего рода хобби, развлечение, не дающее закиснуть навыкам и потерять бдительность. В смеси с несомненною пользой. Мы ведь в силу этого постоянно были в курсе происходящего вокруг нашего Дома. Это уже давало определённое преимущество во многом.

И пускай даже те, кто сегодня тихо обитает и испуганно шуршит обрывками газет ночами по соседству, завтра наверняка станут твои кровным врагом, — на данный момент человеку бывает главнее,

важнее знать, что хоть где-то коптит небо ещё чьё-нибудь дыхание. И что его хозяин при этом делает и задумывает. Против тебя же, разумеется…

Что и говорить, — даже встреть здесь мы кого, настроенного весьма дружелюбно, вряд ли чем-нибудь смогли бы мы им помочь. Превратиться в «Красный крест» мы были в то время не в состоянии. Вернее, не имели жгучего желания задарма прикармливать чужаков.

Что поделать, настали времена, когда еда, топливо, патроны и одежда стали самым популярным, дорогим и дефицитным товаром. А здешним «теням» предложить к обмену было нечего. Абсолютно.

Потому и шарились мы впустую по этим дичающим развалинам, стараясь особо не нарываться пока на неприятности и при этом не доставлять их тем, кто отчаянно цеплялся за последние искры угасающей надежды, копаясь в различном хламе.

Мы просто наблюдали.

По некоторым, обнаруженным нами оставленным следам, мы видели, что в основном люди обустроились здесь исключительно в подвалах наиболее крепких строений, которые неплохо ещё держали обретшие непоколебимую уверенность почвенные воды. Кои настойчиво и равнодушно точили всё, к чему прикасались. Думаю, именно там и грудились, ютились группки перепуганного и растерянного народа. Иногда в нас закрадывалось подозрение, что здесь начала формироваться некая секта, религиозная или иного плана, чей целью и нормой становился аскетизм и неприметность для мира. Даже уединённость, отрешённость и изоляция, если хотите…

В некоторых местах нам стали попадаться непонятные знаки, напоминающие символ Апокалипсиса, — планета, перечёркнутая красным крестом в ореоле дымного облака, вписанного в жирную паутину. Напротив таких мест, как правило, были сложены в небольшой, приземистый штабель какие-то камни. Напоминая собою аналой. Кажется, это был серый гранит. И, как правило, в этих местах было как-то чище, словно там мели и прибирались. И…свежее, что ли?

Торжественнее, это точно! Очевидно, как раз эти места местные могли почитать за святыню, и нарваться там на скандал нам почему-то не хотелось. Пусть балуются, чем хотят, пусть молятся хоть беременным паукам, лишь бы на Гору не лезли…

Мы старательно обходили места возможного их пребывания и шли дальше. Они тоже не рвались ко встрече и, за исключением того единичного случая, более нам ничем не докучали.

Возможно, та бестолковая атака как раз и была организована именно приверженцами новоявленного культа? И призвана была отвадить нас от новоявленных «святынь», к которым мы приблизились, наверное, как они посчитали, слишком уж близко? История знает немало примеров подобного оголтелого фанатизма, граничащего с глупостью. Как известна ей масса самых немыслимых и диковатых религий. От современников поклонения самым кровавым идолам, подношений и поклонов какой-нибудь сиволапой жабе, жертвенных костров господину Прогрессу — и до забубённых молитв на кастрюльки и кадки, окна, тряпки, половики и табуретки дорогого, приснопамятного прадедушки…

…Потерпев первое сокрушительное поражение и поняв, что мы ну никак не покушаемся на их «церкви при грядках», неизвестные пришли, видимо, к логичному выводу, что мы для них не опаснее летнего дождика. Если не слишком задевать низко летящие облака. Нейтралитет изо всех сил сохраняли здесь и мы. Поэтому и ходили через прилепившуюся к склонам «бугра» «Тихую Обитель» пока беспрепятственно.

…Повсюду царящие подавленность, ощущение беспредельного одиночества и потерянности составляли ныне основу бытия.

И ветер… Всюду властвующий среди нереальной тишины и запустения ветер, — хлопающий ставнями и скрипящий наполовину оторванными уцелевшими дверями, висящими на одной проржавленной петле… Ветер, шевелящий уцелевший ковыль подворий и редкие волосы куклы, невесть кем забытой на осветлённой водою и эрозией скамейке…

Опостылевший, затирающий последние черты уже Несуществующего Ветер, разносящий по свету тоскливую песнь Прощания…

* * *

…От астероида остались лишь жалкие крохи в виде роя мелких сопровождавших его обломков. Часть из них пролилась на Землю в виде метеоритного дождя. Несколько обломков больших, обломков поменьше, осколки смёрзшийся в лёд грязи, — следы от бесконечно давно произошедшего накопления «булыжником» кометного хвоста. Поменяв главного «владыку», эти неприкаянные «ошмётки» небесной материи с готовностью устремились за новым фаворитом, — куском какого-то другого небесного тела, оказавшегося поблизости. Они стали его спутниками, услужливо плетясь в хвосте его «фарватера»… Гравитационное поле Солнечной системы разбросало их по небу. Возможно, они когда-нибудь и вернутся в своё прежнее гало, но никогда уже им не суждено обрести былую мощь их прежнего «владельца».

На поверхности Земли возникали десятки, сотни маленьких кратеров. Когда обломок ударял в водоёмы, вспышка была столь же яркой, как и при соударении с сушей. Но рана, нанесённая океану, выглядела с высоты менее болезненной и значительной. Вокруг вырастали волны-стены, словно окаймляя рану, «врачуя» её…

Вода в океане вокруг кратера взметнулась на две с лишним мили в высоту. Ещё не достигнув наивысшей точки подъёма, она уже кипела. Давление расширяющегося перегретого пара вытолкнуло из кратера воду, подняв на поверхности океана гигантскую волну.

Раскалённый пар поднялся вверх почти прозрачной, словно слегка матовое стекло, колонной. Достигнув края атмосферы, мегатонны пара стали остывать, конденсируя влагу и рождая перезрелые влагою тучи. Они начали ронять из себя мелкие капли перемешанной с грязью воды. Падая, капли сливались в тугие, ещё горячие солёные струи…

Джузеппе Орио, «Основы смертных начал». 1465 г., в обработке Л. Нивена и Дж. Пурнель, «Молот Люцифера».

…Самым противным в последние недели после состоявшегося «хэппи-энда» называлось и оказывалось именно водой.

Словно в насмешку, наш некогда считавшийся чуть ли не Эдемом край, — с его постоянным водным дефицитом и одуряющей, липкой летней жарой, — теперь наконец-то клацал от холода зубами, булькал, тонул и барахтался в маслянистой, дурно пахнущей гниением жиже, щедро поливаемый сверху чуть лучшей по составу мутноватой, солёной консистенцией.

Создавалось такое впечатление, что мало нашлось бы на свете дряни, которой не было бы растворено в этих водах.

Нитраты и щелочи, сера и купорос, метиленхлорид, тетраэтиленхлорид, полиэтиленгликоли, селитра, хлор, фосфор, азотная и соляная кислоты, цинк и свинец, синтетические смолы, альдегиды и формальдегиды. Магний, нефтепродукты, уксус… Да мало ли ещё какой гадости «подарил» нам на прощание родимый порт?! Теперь всё это «богатство» было замешано в крепкий бульон и принадлежало уже всем, а не только кучке дельцов.

Пей — не хочу!

Ещё не столь давно всё вокруг было покрыто всяческим колышущимся на ряби воды хламом, — просоленными яблоками, разбухшим зерном, позеленевшими от водорослей и ила мешками, побелевшим от «химии» пластиком, мутными полиэтиленовыми бутылками, твердеющим целлофаном, преющим тряпьём, гниющими досками, ржавеющими бочками и свёрнутым в комки мазутом. Повсюду виднелись то затонувшие, то полувсплывшие остовы машин.

В машинах были люди, — мёртвые люди.

В разгар любого дня, в свете едва сочащегося с тускло-серого неба света, можно было видеть, что вокруг — море, по волнам которого нескончаемо плыли различные предметы и трупы. Плыли безобразно раздутые тушки собак, зайцев, коров, мелких лесных животных и кур. Бесчисленное множество человеческих тел, — изуродованных, избитых, опухших, изогнутых. Голыми и в треснувшей, пошедшей бахромой на опухших телах, одежде.

Плыло дерево во всех его видах и формах: стволы, мебель, части домов.

И над всем этим «великолепием» неустанно кружились разных сортов и размеров, счастливые до умопомрачения и жирные до безобразия, мухи. Наконец-то они получили долгожданное право ползать кому угодно по носу и безнаказанно угощаться желанными экскрементами. Уже некому было согнать их, пристукнуть газеткой или поймать на липкую ленту…

«Затопленная грязью Пятница».

И теперь, спустя всё это гадкое, потрясающе неприятное время, помноженная на впитывающую и удерживающую способность скального глинозёма, вода всё ещё оставалась основой главной бедой и составляющей всего сущего. Почти всего, что уцелело и ныне виделось вокруг.

Она была не просто всюду, — окружающее, казалось, было растворено в ней конкретно, надолго и всерьёз. Хочу вам откровенно сказать, что вода просто припеваючи живёт среди начинающих плесневеть у вас в мешке оставшихся сухарях, в ружейных стволах, в слипающихся от грязи и пота волосах под головным убором. Рождая липкие же и скользкие на ощупь колтуны, и так похожую на мокреющий псориаз розовато — жёлтую «лепь». Эта разновидность мощного, не знающего поражения от антибиотиков грибка, если не дай Бог привьётся, будет радовать вас своим присутствием на головешке не один год…

Вода нагло возлежит в ваших карманах и лениво ковыряет ледяным носом у вас в ушах. Уверенно и надёжно заседает в каждой ложбине, отверстии, дырочке, выемке и ямке. Вода трусливо прячется от наступающего братца-холода в ваших штанах, теребя уставшее тело и заставляя его отчаянно отбиваться шрапнелью прелой вони. Вони несколько дней немытого толком тела. При всём при этом вода ещё задорно перекатывалась, как на качелях, внутри ботинок, и старательной носухой рыла себе нору за шиворот, деловито разгребая липкими холодными лапками натёртую невысыхающим воротником шею. Вода сгущалась из паров на лице, тусила и миндальничала в носу, частенько выбегая подышать влажным же воздухом, и, спьяну не удержавшись, с размаху летела с весёлым гиканьем на и без того замызганную разгрузку.

Странно, почему во всех книжонках про «Это» о подобном, как правило, не говорится почти ни слова?! Ни о грязи тебе телесной, ни о запахе носковом…

Все герои там — словно только из Сандунских бань, и даже сексом по ходу развития сюжета, не моясь по неделе или две, умудряются заниматься, — без боязни поймать как минимум молочницу, да без содрогания от взаимного букета гадких запахов…

И как ухитряются?! По всей видимости, причёски у девушек там, по определению, держатся годами, не растрёпываясь.

А макияж им наносится навеки. Прокладки, — те просто вечные, под роспись выдаются. Попросту одна, раз — и на всю жизнь…

Лично я, просто не умывшись с утра, всегда чувствую отвращение к себе и к миру за окном в целом. Даже осквернять чашку кофе нечищеным щёткой ртом по мне — просто кощунство!

Так что в ЭТОЙ реальности мы, как и полагается нормальным мужикам посреди всеобщего погодного дурдома, идём и воняем дальше, чем в состоянии услышать. Как и все люди в таких ситуациях, прошу заметить!

И не надо тут нас дурить всякими там россказнями о том, что после пяти суток без душа, после высокобелкового питания «в сухую», курения дешёвых, ядрёных сигарет и тяжёлого марша под непрерывной гадкой моросью можно лезть в постель с красоткой. И с претензией на страстную взаимность целоваться взасос с королевой…

…Привычным и до смерти надоевшим жестом подбрасываю на спине вещмешок, пытаясь переместить его с коченеющей спины повыше к плечам. Тот злорадно треснул по загривку сместившейся в грузе банкой тушенки. Я помянул её гадким словом. Она отметила сие радостное событие тем, что подпрыгнула в мешке, ухнула затем вниз и предательски затарахтела по армейскому термосу на поясе…

Кс-ц-с- с!!! Глухой, царапнувший нервы звук разносится далеко, и в окружающей нас тишине звучит чуть ли не раскатисто. В крепких руках идущих мгновенно оживает движением холод влажной, настороженной воронёной стали…

— Не тарахти ж ты так, падла, — мрачно бурчу я в ноздри, досадуя столь неосторожному собственному поведению. Усталость давно даёт о себе знать некоторой потерей осторожности и столь необходимой в этих реалиях выверенной точности в движениях. Быстренько выбираю оружейный ремень и вытягиваю на ощупь пару снаряжённых магазинов.

Поскольку в леске слева в ответ на мою дурацкую неловкость тут же угрожающе треснуло, нехорошо засопело, ну и вроде как даже предвкушающе зачавкало.

Нет, не стоит думать, что в лесу сидит и ждёт путников неимоверный мутант или чудовище с иной планеты.

Почему-то многие уверены, что в условиях резкого сокращения человеческого поголовья планету тут же заселят некие уроды, — зубастые и ядовитые, неуязвимые для пули, штыка и снаряда.

Чепуха!

Крокодилы, если не передохнут, так и останутся крокодилами. Не переродятся они ни в каких там «челюстей» сверх уже у них имеющихся. А из безобидной лесной, тростниковой или лиманной черепахи за год или даже пятьдесят — ну никак не выведется стрраш-ш-ш-ная «кракозябо» вроде многотонного «сумчатого танко-тигра»! Как бы ни била по башке её радиация или какие-нибудь там «мутагены». Даже если представить, что у этой твари ВДРУГ появится достаточная кормовая база. Иначе сдохнуть ей суждено раньше, чем она вылезет на улицу и поймает свою первую сиволапую «добычу». Кого? Ну, скажем, льва? Или шакала…

Ну, вырастет у неё даже, допустим, пятая нога, да прибавит она в весе пару тонн и в скорости ещё метр-два в секунду.

И что она? Вытопчет и без того не существующие нивы? Выкорчует леса? Скорее, сдохнет она на первой же пробежке за трёхкрылой мухой, которая тоже прибавит в весе и разгоне…

Но отчего-то особо впечатлительным и нервным натурам с неуёмной фантазией кажется, что мир просто обязан в таких случаях выродить эдакого полоумного Годзиллу, разгуливающего по улицам поверженных городов. И кушающего пробивающиеся сквозь разрушающиеся строения лютики. Иначе что ж ему ещё жрать среди всеобщего запустения?!

— Упырь, проверь-ка там…, нах…, полянку эту. Что там ещё за… шастают? Зомби уже народились, что ли?! Не сидится кому-то там, видите ли, тихо! — я раздражен очередной непредвиденной задержкой, усталостью и всем миром, и теперь готов злобно стрелять во всё, что только увижу. Ну не верю я в колдовство и перерождение мира в полнолуние. Точно так же, как не верю в то, что, даже переселившись из раздолбанных хат в пещеры, люди смогут переспать с летучей мышью, отрастить острые иглы клыков или превратиться в говорящую крысу. Живущую к тому же в канализации и мастерски владеющую приёмами ву-шу.

А вот вырасти Негодяюшкой чей-нибудь жестокий с детства ребёночек очень даже в состоянии. И, внезапно захотев изысканно откушать или поиметь немного вашего добра, превратится в идеального и реального монстра, смотрящего с интересом сквозь изящные очки на привлекательной физиономии на цвет ваших кишок. Вид этаких «интеллигентус живодёрус». Которые в детстве запоем читали «Русалочку» и плакали над умирающим в соляной кислоте головастиком.

На таких мы тоже охотимся здесь изредка. В последнее время их тут что-то расплодилось, будто полёвок в неубранном вечно пьяными селянами поле.

Но они имеют две руки, две ноги. Арбуз головы. И так же покорно, снопом, падают от выстрела, как и в былые годы.

Так что здесь — лес как лес. Да, с некоторых пор он стал довольно неприветлив и хранит в себе некоторые потенциальные, и даже смертельные, опасности. Но они пока вполне суть земного происхождения.

…Крупная фигура на удивление легко и тихо, словно вообразив себя мышью на незаконном празднике в зерновом чулане, юркнула за кучу щебня, на ходу снимая предохранитель карабина. Под прикрытием тонких, почти уже голых ветвей, сиганула лихой обезьяной в овражек и скрылась из виду за гребнем осыпей балки.

Мы подтянули снаряжение и бегом рассредоточились по наиболее удобным огневым точкам. Хотя какой там «рассредоточились»?! Точнее, раскорячились, раздулись, расставили пошире иглы и распушили перья, стараясь малым числом прикрыть огромное пространство. Нас с Вурдалаком всего трое…

Нервов на переживания не тратили. Не совсем правда, что в ожидании засады человек прямо-таки весь исходит изжогой, подбирается, как утробный плод, усиленно глотая до кишок, до ануса собственный кадык. И готовясь достойно если не умереть, то хотя бы обгадиться. Или поставить очередной рекорд по забегу при первых же признаках опасности.

Ну, первые пять-семь дней, конечно, почти так оно и бывает у некоторых, что уж там греха в штанах таить… Особо когда вокруг шныряет голодное и жуткое в своей ненасытности людское сообщество, готовое разорвать самого Люцифера за лежалую карамельку. Затем…

А затем распущенность, изнеженность и неосторожность разлетевшейся фанерой цивилизации внезапно с вас слетают, как груши от удара загулявшего в селе «Запорожца» по бедному дереву. Те, «Кто Пережил», через неделю мух уже не ловили. Мушиная братия сама уже явно старалась от них держаться и «жюжжять» подальше в силу потенциального недружелюбия постоянно голодных человеков. Сама природа сделала нас в подсознании такими изначально, а пришедший «гросс бабах» подрубал, где ещё было надо, топориком обстоятельств.

Нет, — особенно кровожадными и тупо жестокими беспредельщиками, животными в кепках мы не были до этого, не стали и теперь. Мы просто осознали, что условия игры в новых реалиях обрели для всех несколько непривычный, но чёткий и не двузначный смысл. Что пришло всё-таки внезапно то, к чему мы были практически готовы, чего фактически ждали. И что право «стрелять и беречь» всучено нам в руки отныне и надолго вместо права «бежать и терять».

Это было из некоторых, немногих приятностей, принудительно принесённых в этот мир куском неведомых земной науке камешков и сплавов. Грубо говоря, время молчаливого зубовного скрежета и «тихих пуков» по подворотням прошло.

Слишком многое, если не сказать всё, было оставлено, безвозвратно потеряно нами в прежнем, «нормальном», «цивилизованном» существованиижизнивилизованнойвилизованной», о только увижу.

В ЭТОЙ жизни, что казалась нам теперь уже привычной и, на удивление, почти правильной, у нас больше, — уж простите великодушно! — не было ничего ЛИШНЕГО.

Что там говорить, — я никому и ни за что не отдал бы теперь и огрызка от червивого яблока. Как и засохшего стебелька порченного долгоносиком риса, будь это всё у меня этим или даже позаследующим летом!.

Жаден ли я так стал, или всё-таки вынуждено умён? Разберусь на досуге со своим порочным и недостойным поведением. Как доберёмся на Базу. Так поначалу полушутя мы называли наше на совесть заглублённое жилище. Позже «имечко» прижилось.

Конечно, до Базы в полном смысле снабжения и повальной затаренности на государственном уровне ей далековато. Но зато теперь у нас там было, кроме совсем уж лишнего, пожалуй, всё самое необходимое. Всё, что я, и такие сумасброды, как я, смогли стащить в нору и сохранить. И о чём мог бы, да не смел теперь даже и мечтать, какой-нибудь нынешний полоумный лишенец, пробирающийся с оглядкой по какой-нибудь загаженной, опасной для здоровья — во всех смыслах — территории, и прижимающий к груди заветный грязный пакетик со случайно выловленной у берега полутухлой рыбкой.

У нас же был своего рода последний бастион, оплот, крепость. Наследный «Терем опрокинутой навзничь эпохи», чтоб я был здоров, пока никто рядом не болен!

… Уж неведомо, кто там, наверху, в Отделе кадров, тиснул при рождении нам в метрики «не забыть бы чего надоумить», но дело своё этот тип знал железно. Те, чьи тяжёлые, заработанные на ниве безостановочной машины бизнеса рога, инсульты, любовь к излишней крутизне и удобствам не давали покоя в прошлой жизни, — все они так и попёрли с дорогими кожаными чемоданами, при постах и регалиях, в Небытие.

«Спец по рекруту» явно всучил им в руки горящую, в прямом смысле этого слова, «путёвку», и пустил вплавь устраивать себе прибыльный бизнес и вертикаль власти где-нибудь в последующих жизнях.

Остальных, нас, — орущих, обоссаных и мокрых, — он собрал ещё в родильных домах и долгие годы вкраплял им в голову, — с покрытых первородным пушком родничков и до первых седин, — некие невообразимые и дикие, на первый взгляд, идеи.

Взрослея, мы привыкали к пальцу у виска, старательно «заводящему» мозги у собеседников, но бредней своих не оставляли, стараясь при этом выглядеть «как все».

И тихо, терпеливо, — в стороне и без поднятия маршевой пыли и трубных звуков, — мы «лопатили» то, что сделало нас сегодня Живыми.

Это невозможно назвать страхом, «манечкой» или одержимостью «идеей Фикс».

Нет, — просто мы откуда-то твёрдо знали, что ЭТО рано или поздно случится. Что созвездие Небесной Лопаты обязательно примерится на замах к темечку Земли. И что к этому неплохо было бы подготовиться, что ли? Делай, что должно, и будь, что будет. Так, кажется?…

…Камешек ударился в рыхлую верхушку глиняной насыпи и скакнул в сторону, давая понять, что можно безопасно высунуть грязное, опухшее от сырости рыло, и встать в полный рост. Хотя к чему спешить? Стоит только присесть, как наваливается лень…

— Чё это вы там притихли? Обделались совсем? Вылазь, тут всё путём. — Голос нашего «ударного кулака» задирист и насмешлив.

— Ого! Герой, что ли, выискался?! Иди, попугай ещё, чего там бродит. Вон ты у нас какой большой!

— Ты там это, посмотри в лесу получше. Там точно что-то есть, — злое и страшное! Ты тоже. Вот и посоревнуйтесь! Нее, не вылезем пока, и не проси! — стараемся не остаться в долгу.

Пусть там вот и повыпендривается, шутник. По окрестностям побегает. «В спецназ» поиграет. Одна морда вон кошмарная чего стоит… Увидь такое — и сердечный приступ тут как тут. Вот уж уродилось-то…

Вурдалак, и всё тут! Иначе и не подумаешь, храни Господи…

Не знай я его так хорошо, при случайной встрече с ним тут же нажал бы несколько раз на курок, клянусь! Для верности. Даже держи он смиренно в руках просвирку и Библию. И ещё вполне натурально считал бы, что совершил для мира исключительно благое дело…

Так что пусть там потопчется и посопит сердито, умник. А мы посидим тут с Шуром, отдохнём пока, покурим спокойненько…

Экий красавец, однако! Впрочем, на самом деле любим его, как брата.

Хихикая потихоньку, действительно закуриваем, пуская дым в небо… Лишний привал перед последним броском. Думаю, он не повредит. Потому как ноги гудят, — сил нет!

…Огромный, как медведь, торчащий там пень пнём Упырь кажется глыбой на фоне рыдающего последнею бурою листвой леса. Я и сам не малыш, и похвастать оставшейся «статию дубовой» и по сей день ещё могу, но этот Монблан приплюснутый всё же покрупнее меня будет.

Стоит расслабленно. И не сердится, ну надо же! Улыбается, рожа, будто сотенную долларов ещё при той жизни нашёл.

Это я отмечаю сразу. Значит, всё в порядке, и есть ещё время перевести дух.

Поэтому ненадолго прикрываем воспалённые глаза, и устало курим.

Раз наш лысый «панцирный броненосец» спокоен, значит, и мы передохнём, пока он там от нас всякую опасность своим страшным обликом отпугивает. Значит, сзади в него не смотрит из лесу ничей прицел.

И что в этот момент он не гадит отважно в штаны, стоя на самодельной мине или подобной пакости, на которые внезапно, как выяснилось недавно, тоже оказались горазды некие, пока ещё неизвестные нам лица.

По правде говоря, не ожидал, что искусством окончательно и бесповоротно портить венец природы, доводя его до состояния воздушного фуа-гра, в этом районе будет всерьёз владеть ещё кто-то, кроме меня, любимого и одарённого.

По предварительным моим сведениям, все жалкие остатки коренного населения и случайно уцелевшего дачного перелётного сообщества в этом деле были подкованы хуже каменотёса, танцующего по поручению профсоюза медиков вальс бабочки.

Тем более по силам было украсть, объегорить, оскорбить, дать спьяну соседу по башке корявой тупой тяпкой. По крайней мере, в этом районе и на ближайшую зиму таких «способных» не должно было быть точно. Что ж, видимо, уже дополз к нам кто-то уцелевший из городского гарнизона. Эти ещё что-то могут. Десантники и прочее там… баловство. Азы науки да на все руки. Со всякой скуки. Нахватавшиеся верхушек вчерашние прыщеносые рэперы.

Пара непонятно как, но доживших до светлого «сегодня» ублюдков из городского наркоэскадрона уже оставила нам здесь «на вечное хранение» свои лапти и прочие трудноносимые «запчасти». Прямо на наших глазах.

Собирали мы их потом долго в лукошко, как грибы, — по кусочку, по лесочку. Не люблю я вонищи буквально под окнами фазенды, да и заразу прикармливать не хочется, потому иногда в таких случаях прибираться жизненно необходимо. Видимо, с парой консервных ножиков и «запасным указующим» пальчиком шли к нам, — погрозить, попросить, наверное…

Не знаю точно. Тротилом их и взбудоражило, судя по взрывным остаткам. Сдуру ли, или с какого перепугу, но картечную мину килограмма под два какие-то хлопцы всё-таки как-то сварганили и на тропке прикопали. Явно погорячились наши пока неизвестные одарённые «друзья». Таким зарядом можно и днище среднего танка, при желании, на зуб попробовать.

Хотя их вполне можно в чём-то понять. Когда ели в последний раз с недельку, да на копейку, с голоду да отчаяния и ядерный боезапас на неуловимую ящерицу выставишь. Видимо, вконец взопревшие в сырости и голодухе ребятки всерьёз рассчитывали поживиться чем-то у этих полуходящих Вертеров. Сигаретки там ли, рюкзачок с картошечкой ли…

Но при такой мощности заряда покурить можно было б только табачную пыль. Да распылённою анашу. И то, — лишь летая за ней, оседающей, непосредственно вдогонку по воздуху.

А может, на какой транспорт проходящий рассчитывали? А транспорт именно здесь может пройти именно мой. И вряд ли ещё чей-то. Но за это время я его пока ни разу не выгонял. И вряд ли им было знать, что он вообще у меня имеется.

И вот что ещё странно. С патронами напряг у минёров, что ли? Картошки после верного выстрела из-за куста куда как больше накопать можно. Да просто передушить носками этих доходяг, — куда уж проще? В принципе, я уже так и собирался сделать, наблюдая в бинокль за крайне неровным передвижением тех зомбиков по пересечённой раскисшей местности.

Судя по царящему в их рядах веселью, парни «приняли дозу» заблаговременно. И теперь старательно и с хохотом пересчитывали собою попадающиеся на их пути деревья. Это ж надо, а? Мир катится куском испражнения по наклонной, а эти и в такое скорбное время под завязку «обдутые» какой-то бодягою ходят! А может, на нас ту игрушку и ставили? А может, один минёр был, да ослаб совсем, чтоб кулаками — то махать? Или мина — это всё, что этот кудесник, любимец богов, сумел достать или приготовить?

Ладно, это неважно. Пока. Хотя всё это может предстать для Семьи неожиданной и почти досадной проблемой. Главное, мы будем считать, что предупреждены. А кто предупреждён, тот, как известно, стреляет чаще. И дальше.

II

Из точки соударения в сторону Мексиканского залива с бешенной скоростью понеслась, всё расширяясь, огромная волна. Её скорость составляла не менее 700 миль в час. Когда волна достигла мелководья у побережья Техаса и Луизианы, её нижние слои замедлили бег, немного изменив направление и скорость своего движения. Сзади напирали громадные массы воды. Им не терпелось подтолкнуть «товарку», и волна, словно нехотя, возросла ещё выше, выше…, и — чудовищная стена около полукилометра высотой со всей яростью и зверской мощью обрушилась на побережье…

Под несущей смерть водою в одночасье исчезли Техас и Галвестон. Затопляя на своём пути всё, волна мчалась всё дальше на запад Штатов. К Хаустону.

По широкой дуге, — от Техаса до Флориды, — волна сметала всё. По руслам рек, по горным ущельям и впадинам, по низменностям и холмам, — вода выискивала себе всякую дорогу в глубь американского материка. Словно спасаясь бегством от огненного ада, пылающего на дне океана…

Пройдясь поперёк побережья, вода уносила с собою несметное количество песка. Там, где прошёл этот каток смерти, появились глубокие нерукотворные каналы, — великое множество каналов и русел, соединивших Мексиканский залив с Атлантикой. В грядущих веках Гольфстрим окажется куда холоднее и слабее, чем раньше…

Л. Нивен и Дж. Пурнель, «Молот Люцифера».

…Упырь и остальные — это моя «находка». И в какой-то мере мы все друг для друга — «страховка» от разного рода вредных для жизни случайностей. Вроде непредвиденно большого количества набегающих из леса чудом уцелевших, ополоумевших в отсутствие элементарного и вусмерть голодных амбалов. Не знаю уж, откуда бы им тут ещё можно взяться в ближайшие три — пять месяцев, откуда набрести?

Вот когда бабахнуло, тогда окрестности моего района наводнили тысячи. Самая высокая точка района, что скажешь… Мой дом здесь, как на ладони. Сполохи молний рассекали небо, и их было столько, что на них уже мало кто обращал внимания. Зарядивший из грязно-свинцового неба нескончаемый дождь щедро поливал собравшийся, как на прогулку, «свет». Тех, кто даже будучи разбуженным среди ночи, оделся отнюдь не по-походному.

Скорее всего, основная часть примотала сюда с каких-то развлекательных мероприятий, куда и выряжалась соответственно. Но всё-таки были и те, кто выглядел куда как скромнее. Население ближайших улиц и нескольких многоэтажек. Их в первые же часы подмыло прибывающей водой, и они торжественно осели, проехав какое-то количество метров по быстро раскисающему грунту.

Масса жалких, промокших до костей и никчёмных, в прошлом довольно праздных и изнеженных, лиц. Сотни и тысячи архитекторов, начальников, клерков, полуграмотных врачей и шарлатанов-лекарей, директоров посреднических фирм и терминалов; репортёров и секретарш, менеджеров, проституток и риелтеров, избалованных жён и детей бизнесменов.

Валютчики и торгаши, дилеры и банковские работники. И превеликое множество пенсионеров и лиц без определённого рода занятий. Любители дорогой жизни и сытого «завтра». Ботинки без подошвы, — дорогие, но бесполезные. Люди, потерявшие даже эти профессии, и ни к чему более в жизни не пригодные. «Жратва и состояние — это ль не достояние?!».

ТЕПЕРЬ это перестало звучать актуально. Осталось лишь «жратва». Всё остальное на свете надолго, если не на века, потеряло всяческий смысл. Дети асфальта, горшковые цветы тонконогой цивилизации, опрокинутой в сточную канаву Забвения… Вся эта «прелесть» прежнего нашего существования, к счастью, исчезла вместе с вечно перегруженными клубами фитнесса и салонами красоты. Так что пудрить носы теперь некому. Да и некогда, коли жить охота…

Все они, ранее суетливо заполнявшие собою жизненное пространство городов, уцелев только упущением отвернувшегося ненадолго Провидения, и столь непривычными для тела стараниями обутых в лакированные туфли и босоножки ног, явились сюда в надежде пересидеть «неприятность» в виде временного, как они считали, явления. На их памяти Город уже не раз заливало, хотя и не столь пугающе. Не столь масштабно.

В первое время они были, шастали и обнаруживались повсюду. Большей частью — растерянные и разозлённые столь «нагло» прерванным «кайфом их жизни». И некоторой частью — сохранившими присущую им самоуверенность, горластость, наглость, изворотливость, приспособленчество и хитрожопость. И все они, как один, нетерпеливыми крысами ждали спада воды и «восстановительных работ», которые ну просто обязаны уже, по их прикидкам, начать, наконец-таки, власти.

Однако, прождав пару дней и не заметив что-то гремящих и чадящих на ходу походных кухонь, спотыкающейся на бегу к ним армии и озабоченных чиновников с папками в сопровождении группы лебезящих инженерных работников, они оторопели. Не наблюдая штата дворников с мётлами и огромными лопатами, черпающими от их ног воду ковшиками, все как-то потухли и приуныли. До них пока не доходило, что никто и не собирается их, драгоценнейших, «спасать». Никто не явится и не возьмёт их, бедненьких, на закорки, как это ранее бывало. Когда их, не желающих замочить ножки после прошедшего смерча, перетаскивали на горбу через бурлящую мутными потоками улицу работники МЧС…

Разбившись на группы явно по симпатиям и бывшему социальному положению, они стали нерадивым и неряшливым Мамаем левее нашей точки метров на восемьсот. Обдирая в хлам окрестный лесок, они лепили, как могли, подобие шалашиков, абсолютно не защищающих от дождя. Эдакие бобровые хатки в исполнении однолапого гриззли.

Это неприспособленное к жизни без удобств стадо перемесило в тесто вокруг всё, до чего смогло дотянуться. Орда, не умеющая оставаться чистой без груды прибамбасов. Не умеющая толком ни напиться без крана, ни пообедать без холодильника. Ни даже, простите, навалить кучку, не замарав при этом задницы по самую шею. Стон и плач в хлам и вдрызг поверженных со зла похмельным Зевсом Помпей стоял по окрестностям.

С известными предосторожностями выбираясь попарно ночью наружу, мы слушали всю ту какофонию стенаний, плача, проклятий и мата по адресу нерасторопности властей, по адресу друг друга, как и всю ту нескончаемую хулу на Бога и небеса. Словом, всё, что так охотно списывают на «немилосердность обстоятельств».

Общий смысл хора с оркестром сводился к «что ж я маленьким не сдох?!».

Сделавшись по первах подобием разлюлисто-малинистого пионерского лагеря, ожидающего обещанных по путёвке кашки, ухода и купания, эти идиоты не додумались ни до чего лучшего, как тут же назначить передел имеющегося у некоторых жалкого имущества. Сильные попробовали на зуб слабых. Пытаясь заставить вновь быть у себя на побегушках. Трудовой класс сражался с классом «начальственным» за всё сразу — и ни за что конкретно. И при этом сам весьма неумело и по-глупому воровал потихоньку у ранее имущего.

Тряпки, кепки, чистые платки, целые и непахнущие носки…

Всяческие побрякушки в виде перочинных ножиков и слипшихся конфеты не раз перекочевали по разным ртам и карманам. И в считанные дни некогда благополучная и модная людская тусовка превратилась в сборище бомжей. Что по внешнему виду, что по повадкам и психологии.

А затем начались окончательные брожение и раскол. Даже в такой ситуации плелись интриги и облапошивались ближние. Всё это, будучи обнаруженным, порождало новые скандалы и кровавые разборки. Ор и вопли пылающих «благородным гневом», привыкших к поклонению и восхищению их сомнительными обвислостями дам, потрясали при этом окрестности.

Именно они, — эти ранее весьма состоятельные, а ныне оборванные и грязнющие, но всё ещё не понимающие ещё своей нынешней повальной нищеты, привыкшие к унижению других фурии, — становились причинами многих драм, науськивая мужчин друг на друга за сущую ерунду. Через некоторое время новые «выбывшие из игры» пополнили количество жертв наводнения, будучи сброшенными в овраги и балки. Время от времени поляну охватывала массовая истерика. Словно в корчах, в ней билась в основном женская половина, очевидно, представившая себе, во что превратится подаренный мамой французский пеньюар, оставленный по недосмотру в затопленной ванной…

Горячие пальцы рвали на себе волосы, лица окружающих и нервно тискали воротники блузок. Которые с каждым часом грели что-то всё меньше и меньше. Вся эта свалка человеческого мусора орала и дралась, гадила и выла, била с остервенением своих и чужих детей, едва те подавали голос на «хотения» и ударялись в жалобы.

Рвала из рук и изо рта соседей торопливо запихивающиеся туда куски, если таковые вдруг обнаруживались. Хвалёное «достоинство» и напускное «величие» человеческой расы не продержались и трёх суток.

«Люди» превратились в массу дикарей. Первобытных и кровожадных.

…- Критерии моральных ценностей, присущих цивилизованному обществу, выработаны в течение тысячелетий, когда постепенно, но верно и надёжно, в человеке умирали и отживали своё примитивные, низменные инстинкты, свойственные первобытному сообществу…

— То есть, Виктор Семёнович, настоящее, современное нам сообщество представляет собою эдакую коллекцию, сонм собранных по крупицам добродетелей, с готовностью принимаемых индивидуумом табу, условностей, этических норм и концепций, результатом культивирования которых призвано стать преображение человечества в высоко духовное сообщество, могущее и готовое совершить качественно новый скачок в будущее, где нет места жестокости, преступным наклонностям и примитивизму того же неандертальца?

— Абсолютно верно, абсолютно. Именно к такому сочетанию моральных качеств и зрелости мышления пришла на сегодняшний день общепланетная человеческая семья. Особенно на этом фоне, со своими давними традициями человеколюбия, доброты, самопожертвования и бескорыстия, добросердечия и жертвенности, выделяется наша страна. Моё мнение, что те немногие исключения из правил, говорящие о наличии в обществе отдельных преступных элементов, представляют собою не более чем некоторые издержки, болезни бурного роста, которые вполне искоренимы государством и другими институтами в недалёком будущем. Можно с полной уверенностью сказать о том, что общество заметно, коренным образом «очеловечилось»…

…Не могу без горького смеха вспоминать, с каким вожделением и торжеством они ловили и распинали затем над костром несчастного одинокого ёжика, имевшего несусветную глупость и несчастье среди ночи перебегать по своим делам полянку у них перед самым носом. Джордано Бруно испытал, я думаю, гораздо меньше мучений…

Сожрав, наконец, последнее, что удалось найти или что совершенно случайно завалялось в карманах, народец совсем сбрендил и схватил друг друга и немногочисленных окрестных жителей за глотку.

Резня по округе началась уже буквально спустя пару дней после наводнения. Нося характер от тихой поначалу до всё нарастающей. Пока не превратилась в постоянное увлекательное занятие для масс.

Вылакав из бассейнов аборигенов всю привозную воду, перебив и кое-как разорвав меж собой не успевшую спрятаться домашнюю живность, благодарные «гости» бросили свои навесы «под пальмами», построенные вначале из побуждений типа благородных, и попросту выгнали на улицу, а то и «завалили», многих окрестных хозяев, не имевших оружия. И не оказавшего организованного противостояния.

Вся эта дружная кагала с подходящими случаю торжеством и помпой поселились в их домишках. Без зазрения совести убив чужих детей и уложив в их ещё не остывшие постельки собственных.

При этом некая активная группа на короткое время заняла и мой, стоящий прямо сверху убежища, дом. Благородство и человеколюбие кончилось в одночасье одним прекрасным утром по совету бурчащего не на шутку желудка. Не ведающий жалости и пощады солитёр звал хозяев на «подвиги».

Многих же местных сгубило наивное «человеколюбие».

Даже имеющие стволы, не все пустили их по прямому, — желательному и настойчиво рекомендуемому в таких случаях, — назначению. Что было абсолютно равносильно самоубийству. Уж лучше бы они предварительно сами пустили себе и домочадцам пулю в лоб. Одержимые столь неуместным в такое время сочувствием, они и не представляли себе, что нужно не призывно открывать ворота, а именно стрелять в ближнего.

Стрелять точно, часто и густо, не дрогнув рукой. Стрелять до тех пор, пока перед забором не будет свободного места, куда мог бы упасть очередной труп. Чтобы они так и стояли, — мёртвыми, ровными рядами. Взявшись для эстетики и красоты линий за руки. Закончив патроны, рвать их зубами, но не допускать близко ни одного, — ни к своим детям, ни к своим родным озверелую толпу. А не кормить их и, уж тем более, не приводить их самому в свой дом.

Ибо, как только на пороге объявляются незваные гости, дом обречён…

Они не могли себе и помыслить, неразумные, что уже к вечеру они сами, их дети и родные, окажутся, в лучшем случае, на той же улице. И в тех же условиях, из которых они приняли «несчастных». «Если ты пьёшь с ворами — опасайся за свой кошелёк»…

Можно принять к себе двух, ну трёх обездоленных. И то, — лишь при условии, что ты сам не доешь завтра последнее. И что за воротами их ещё не толпится несколько сотен, тысяч. Иначе остальные через полчаса преисполнятся злой решимости, толкнут ногой калитку, войдут и вселятся уже сами. И хорошо ещё, если вслед вам выкинут хоть тощую котомку.

Так уж устроено подавляющее большинство «гомо хапиенс». Пусти лису на порог — с печи её уже не сгонишь. В этом люди сродни медведям, разоряющим чужие пасеки. Если поддаться на вопли «зелёных», и не насовать сходу этому разбойнику полну пазуху свинца, то вскоре и пасечник определённо рискует стать свежим медвежьим помётом.

…Не стоит думать, что я асоциальный, не знающий жалости и не ведающий сочувствия, тип. Я просто чётко за свою горькую жизнь усвоил, что даже жалость и сочувствие следует весьма порционно проявлять лишь к адекватным, лучшим и достойным. То есть, — к единицам. Остальные же забудут о вашем «благородстве» через пару часов, а спустя сутки они уже положат сушить свои потные ноги вам на вашу же столь опрометчиво добрую шею. «Не верь, не бойся, не проси».

Прожив в дни благоденствия Стрекозами, — сытно и энергично, не обременяя себя думами о том, что рядом кто-то обездолен, — в случае беды такая личность уже сама ищет сочувствия в лице того дурного Муравья, что её «до вешних только дней». По-настоящему, человеческая раса имеет «встроенный и нескончаемый ресурс» жестокости и безнравственности.

Если кто-то считает, что ему есть мне что возразить по этому поводу, пусть вспомнит революцию, голод в Поволжье, на Украине, в Ленинграде. Уж не собственных ли детей ели граждане?! Не соседских ли малолеток поджидали с вожделением в тесноте тёмных переулков, алчно облизывая острие топора и громыхая приготовленной кастрюлькой?

Ни одна, даже самая жестокая и репрессивная система, не в состоянии обеспечить порядок и сохранение человечности в условиях военного истребления или физической гибели расы.

А уж говорить о полном безвластии и подавно не приходится. Когда знаешь, что войска уже не войдут, а милиции не дозваться даже и в мирное время, ты сам себе уже солдат и защитник.

Да и то сказать, — разве усмиряющей голодные бунты армии когда-либо удавалось подавить заодно буйство свихнувшегося без хлеба и мяса разума?!

Сидя под землёй на глубине почти четырёх метров практически в полной темноте, чтобы не сжигать невеликие запасы кислорода, и держа мощные стальные двери на всякий случай под массированным прицелом, мы страдали от духоты, тесноты и недостатка света. Но терпеливо ждали. И представляли себе, как взбесились бы массы, узнай они, что прямо у них под ногами находится набитая под завязку «кладовая харчевого счастья»…

В этом случае, нам пришлось бы устроить второе Ледовое побоище. И смею заверить, я сделал бы это тогда на совесть, с готовностью и на славу…

Без оглядки на столь ныне и ранее модные «гуманные» книжки и неугомонные крики о человеколюбии. Их пишут и издают, как правило, именно те, кому палец-то в рот и не клади.

…- Господа и дамы, наш долг — забота об обездоленных. Наш Фонд создан в основном на пожертвования простых, рядовых граждан, которые смогли поделиться плодами своего труда в виде денежных переводов и наличных взносов. Ими были собраны несколько миллиардов долларов пожертвований, из которых львиная доля…

— Скажите, уважаемый господин Председатель, а кого из богатых людей мира можно было бы уже отметить в качестве наиболее активных членов Фонда?

— Видите ли…, я очень надеюсь на то, что не сумевшие, — в силу своей, очевидно, занятости, — принять участие в нашей миссии известные личности, чьи состояния могли бы очень нам помочь, найдут таки возможность… — ропот зала и недоумённые переглядывания…

…Да простит меня Всевышний, — не будучи в состоянии накормить двумя хлебами, вам следует научиться угощать «гостей» кулаками, камнями, палкой и пулями, если не хотите сами стать потехой или обедом толпы.

По удачному стечению обстоятельств, но более всего — по моему собственному тщательному предварительному расчёту, вся система моего убежища была выстроена довольно хитро. Так что, лишь зная, ЧТО и ГДЕ следует искать, можно было рассчитывать хотя бы догадаться, что за хитрой системой фальшивых стен и перегородок, прямо под домом, находится не банальный, пусть и аккуратненький, подвал. А нечто куда более ценное в их теперешнем положении.

Оставленный в «предбаннике» «фальшивого» подвала для отвода глаз минимальный запас обычных продовольственных ресурсов любой семьи, — вроде пяти килограммов картофеля, пары морковин и десятка старых банок с домашними компотами, — сработал, как надо. Принятый с восторженным рёвом за несказанную добычу, он был вынесен и распотрошён в перья за секунды. Всё нужное и полезное было заблаговременно перенесено нами под землю. Как из дома, так и со двора.

Всё самое ценное, что могло пригодиться, — накормить, согреть, укрыть, защитить. Ещё раз в наш подвал как-то заглянули уже другие претенденты на поживу.

Не найдя более ничего съестного, в сердцах сломали на дрова маленький стеллаж, захлопнули двери и двинулись дальше.

После чего подвал и вовсе оставили в покое. Что можно искать в пыльном и пустом помещении, которое до вас уже обнесли? Если б эти товарищи были несколько поумнее, они могли бы спуститься к центру Города и поискать в полосе прибоя некоторые продукты, притаскиваемые к берегу из порта услужливыми волнами. Одних только апельсинов, я думаю, там могло бы быть под сотню тонн. А так же десятки тонн всяческих других продуктов и даже вещей.

Склады и таможенные терминалы порта были всегда забиты доверху всевозможными товарами. Отчего-то мне кажется, что наиболее предприимчивые жители-одиночки с другой стороны бухты втихую так и поступали, плавая среди трупов и обломков, без брезгливого кривлянья носом выбирая в воде, — в сетки и мешки, — всё, что могло помочь им прожить хоть некоторое время. Но это можно было делать только по «свежаку».

Проплавав в перенасыщенной телами воде, всё это богатство, не успевшее быть погруженным на пароходы, довольно быстро пропитывалось солью, сероводородом и мерзостной гнилью. Да попросту разбухало, раскисало и тонуло. И готов поспорить на блок такого дефицита, как хорошее курево, что даже абсолютное большинство местных жителей понадеялось на те же привычные большинству горожан «восстановительные работы».

Само по себе всегда меня удивляло то обстоятельство, насколько железно жива вера человека в то, что беда, пришедшая к нему в дом, ну никоим образом не может затронуть «главную мощь» района, края, штата, области, страны…

И что вот-вот найдутся, деловито соберутся и под пастушью дудку с металлофоном впечатляюще явятся «великие силы великой страны». Призванные, созданные и сформированные в могучие отряды, чтобы быть направленными именно к их грязному порогу.

А время уходит. Как уходило попусту оно и в те дни. Просидев на крышах домов среди уползающих в горы переулков, простой народ так же отвалил челюсть и прозрел. Но было уже слишком поздно. Всегосударственный продовольственный и промышленный рынок закрылся ох, как надолго…

…Загадив мой дом на славу, компания попытавшихся обжиться в нём молодых ублюдков покинула его в четыре дня, напоследок попытавшись сжечь. Льющий постоянно с небес, как из брандспойта, дождь не позволил пожару натворить особых дел. В поисках «лёгкой» еды народ обшарил, казалось бы, всё и вся. Перевернул каждый камень и заглянул в каждую трещинку.

То из окружающей флоры и фауны, что умному и знающему человеку удалось бы приспособить в пищу, этим стадом было бездарно и быстро затоптано, загажено и распугано. Или оно попросту бесполезно погибло после перемены погоды, не будучи распознано бездарной массовкой. Те же массами объявившиеся лягушки и лесные жабы, в которых они первые дни кидались камнями, и которых угодливые «джентльмены» нещадно молотили палками, потому что они, как заявляли брезгливо их «принцессы», «противные»!

Так вот, — те же жабы через три дня после последнего съеденного сухарика всем без исключения уже стали казаться венцом красоты и привлекательности. Особенно в жареном виде и на прутике. Но, поскольку значительная часть их, перевернувшись вверх белым брюхом, уже тухла и пухла в воде, а остальная, не найдя полусолёную мутную воду особо привлекательной, передохла или куда-то смылась, «охотникам за трофеями» достались лишь несколько десятков самых дурных или попросту недобитых представительниц земноводных.

Даже имея некоторый запас в виде домашнего скота и даров почвы несчастных владельцев частного сектора, привыкшая к полуфабрикатам и не знающая экономии толпа не растянула этот неожиданный спасительный резерв на какой-то период, готовя из него жидкие блюда в виде супов и бульонов. А тупо сожрала всё в несколько приёмов. Потребила с удовольствием в виде сочного жаркого и шашлыка, приготовленных над собранным на скорую руку костром. Пир во время чумы удался на славу.

А дальше… Дальше и пошли ж, — поинтересоваться здоровьем этих самых жаб…

Местные богатеи, смекнув, что сопротивлением против такого столпотворения не выжить, оскалились было в радушной улыбке и выборочно набили пришлым, как им показалось, «солидняком», свои дворцы под завязку. Но это не помогло и им. В порыве отчаяния грызущиеся массы уничтожали друг друга за здорово живёшь, наивно подозревая соседа по поляне в укрывательстве продуктов и чистой воды. Обвинения в краже приводили к десяткам поножовщин. За неосторожно брошенное слово головы нервно разбивались, как орехи. Особенно «борзые» граждане вооружились ещё и возможностью «поквитаться» с теми, кому завидовали ещё при спокойных временах.

Поэтому собственные сады и штыри оград зажиточные «хлебосолы» так же прилежно украсили своими телепающимися на ветвях телами и даже несколькими насаженными на заострённую арматуру заборов головами. Они так и торчали там некоторое время, вспухая и сочась тухлой сукровицей, пока мы не сняли их и не прикопали сочувственно.

Едва кто-то «особо умный» числом до сотни организовался и сунулся на «Радийку» в обход, а не через затопленную балку, как оттуда им оказали весьма неожиданный для раздухарившихся деляг «тёплый» приём из пары десятков охотничьих стволов. Вот там, вопреки ожиданиям раззадоренных безнаказанностью в первом месте «захватчиков», добра своего отдавать упрямо не пожелали. И огрызнулись.

Да так, что сразу отстрелили у наглецов всяческую охоту «подвинуть» правообладателей с «продовольственной скамьи». Горохом с матюгами и криками посыпавшись вниз по склонам редколесья, оставляя на них убитых и орущих раненых, перепуганная, «прополотая» картечью «пехота» враз оставила подобные попытки нарыть морковки в тех огородах. И зареклась ходить в ту сторону даже «по-маленькому».

Когда же мучения одуревшей от голода, грязи, сырости и холода толпы достигли апогея, она кинулась совершать опрометчивые поступки один за другим. Часть наиболее рационально мыслящего молодняка, числом около сорока, предложила идти за перевал.

Однако подавляющее большинство, даже из числа родившихся и выросших в этом городе, в жизни своей никогда там и не были. Потому крайне слабо представляли себе, что же полезного там их ждёт. И уж тем более они не лазали по горным замерзающим кручам в босоножках на шпильках. Потому данное предложение гордые и изнеженные индивиды, имеющие грудь спереди, а ум и честь снизу и несколько сзади, негодующе отмели сходу. Набычившись и заявив, «что они ещё не выжили из ума настолько, чтобы скакать, подобно козам, по кручам». Сопровождающим их подкаблучникам осталось лишь тупо кивнуть лысыми чурбаками голов и согласиться.

Всё, что «цивилизованному» человеку приносит неудобства, заставляет его поработать ногами или руками, с готовностью признаётся им как «бредятина и ахинея». Предложивших этот вариант «послали». Те переглянулись, пожали плечами, потоптались немного, и всё-таки выдвинулись самостоятельно к перевалу. Видимо, именно в этом указанном им направлении. Отчего они считали, что вековая кормилица всяких бездельников и проходимцев, многострадальная Кубань непременно уцелеет, я судить не берусь. И не знаю уж, как им удалось бы произвести заплыв через наново родившуюся и бурлящую тихими водоворотами бухту, но больше мы о них не слышали. Искренне рассчитываю, что их там всё-таки какие-нибудь бяки съели.

Другая же, наиболее грандиозная оставшаяся часть, выбрав себе в течение трёх суток драк и споров самого мудаковатого предводителя из числа возможных (по-моему, преподавателя какого-то местного отделения московского Филькиного университета), заглянула ему в нечищеный почти неделю рот.

И узрела там мысль, что им всем всё же стоит попробовать себя в пешем переходе по вершинам скал, но лучше в сторону Анапы и Тамани. Для чего необходимо хорошо запастись водой в дорогу. Как-то меня не удосужило выйти и рассказать этим идиотам, что на их пути будут куда более чистые родники и ручьи. Особенно в такой дождь. Потому народ в последний раз ограбил население, растащив всё, — от тапок и туфель до калош и прабабушкиных башмачков. Напялив всё это на непривычные к тяготам ножки, «козье племя» скривилось и охромело буквально через пару минут.

Переход беременного Суворова через Альпы, честное слово!

С первым энтузиазмом, растащив за секунды кухонный и садовый инвентарь дачников, толпа тут же, булькая канистрами, пластиковыми бутылками и бачками, кастрюлями и бидонами, наполнила их водой через платочки, — по совету опять всё того же «бывалого индейца», — где? Правильно, — в ближайшей канаве. Где не так давно опустились на дно многочисленные, полужидкие уже трупы. И в которую точно такие же трупы вместе с прочей дрянью натащило ещё ранее штурмующим морем из города. Затем бодро напилась впрок и двинулась колонной, — со стонами и проклятиями, — за новоявленным Данко.

В колонне членов клуба «Безразмерное здоровье», идущих к светлому «завтра», попались даже несколько машин, под крышу забитых абсолютно бесполезным в нынешней их жизни барахлом. И немногими счастливцами, с презрением взирающими на пешую часть арьергарда. Подозреваю, что, пройдя с десяток — другой километров в ту сторону, можно начать натыкаться вначале на брошенные застрявшие машины. А чуть далее — и на умиравших десятками, а затем и сотнями в дороге от тифа, холеры и прочей радости свежезаложенного мирового кладбища. На голодный желудок эта «радость» валит ослабевших без пищи в несколько раз быстрее.

Думаю, если до пригородов Анапы добралась хотя бы десятая часть ушедших, сил на обратный переход у неё уже не было. К тому же вполне естественно, что либо на пути туда, либо на обратном пути, эта странная горячечная «свадьба» в поисках пристанища и пищи пыталась заглядывать в тамошние посёлки, населённые народом неуравновешенным и скорым на расправу. Не чета тем, которых выбросили на помойку в моём районе.

Продавцы наркоты, самогонщики и браконьеры, где оружие, как минимум, через одного, не сильно радуются, когда к ним заходят на огонёк. И уж тем более, при таких стеснённых и для них самих обстоятельствах.

III

Всё увеличивающаяся стена воды мчалась на восток…

В южной части Атлантического океана левый край волны попросту перехлестнул Мыс Доброй Надежды, опустошая земли, которыми владели, сменяя друг друга, готтентоты, голландцы, англичане и африканеры.

Своим правым крылом волна с истинно вселенским задором ударила в Антарктиду. На протяжении десятков миль в длину и не менее трёх миль в ширину все льды оказались разбитыми вдребезги. Прихватив их в качестве «наполнителя» с собой, волна пронеслась между Африкой и Антарктидой. К тому времени, когда она «вырулила» на оконечность африканского континента и совершила затяжной поворот, ею было утеряно более половины её первоначальной силы. Но со скоростью более 300 миль она всё ещё заходила на «боевой разворот» по направлению к Индии, Австралии и островам Индонезии…

Когда она прокатилась по низменностям Южной Индии, её стиснули узкие берега Бенгальского залива…и вода обрела — почти полностью — свою прежнюю мощь. И выросла чуть не до прежней высоты.

Сметая всё, до чего оно могло дотянуться, цунами обрушилось на обширные болота Бангладеш. Наконец, задержав свой безумный бег у подножия Гималаев, вода встретилась здесь с частью потока, прокатившегося через основную часть Евразии, и несущегося теперь из долины Ганга. Удар грудь в грудь был страшен. Когда схватившиеся между собою воды отхлынули, весь священный Ганг был до отказа забит трупами…

Л. Нивен и Дж. Пурнель, «Молот Люцифера».

…В общей сложности, бедлам под нашим носом продолжался почти десять суток. И лишь через день после отхода Золотой Орды, когда мы уже окончательно распечатали толстенные двери и заняли круговую оборону, на нас выползла та начальственно — властная стая рыл в сорок. Где уж они отсиживались всё это время, ума не приложу. Скорее всего, в некоторых домах элитного райончика, расположенного ниже и правее нас. Но было вполне очевидно, что им до поры до времени оказалось не с руки показываться перед «простолюдинами» на дорогих джипах и при параде. Видимо, боялись быть беззастенчиво битыми и ограбленными. Не видно заметно, чтобы эти особо пухли от недостатка чего-то или же, наоборот, созрели до того, чтобы мешками что-то раздавать.

По всей видимости, ситуацию они поняли тоже практически заранее. И кое-что смогли для этого приготовить. Все в хорошей походной одежде и обуви. С оружием, семьями и даже с сопровождением!

Именно это кодло и попыталось доставить нам первые серьёзные проблемы, упёршись рогом в мой забор и обнаружив над ним мою озадаченную столь грандиозным шествием физиономию.

Они решили «разрулить» проблему по-своему, привычно, а именно предъявив свои «права» на собственное выживание за наш счёт. Типа в обмен на осуществление «грамотного и профессионального» «общего руководства» нами, дикарями глупыми.

Я офигел, надо признаться. Меня даже слегка перекосило от подобной наглости. Но, набравшись терпения и не желая пока пускать в дело своих притаившихся стрелков, счёл нужным им пояснить, что ну никак не предусматривал наличия в своём доме ещё и властных структур, и не имею потому целью оберегание для потомков «институтов законности».

И что тщательно и обстоятельно изучил в детстве труды, известные миру как «Сказка про то, как один мужик двух генералов прокормил». Затем подробно рассказал, куда и коим образом им следует двигаться всем своим бодрым наличным составом, буде пока они при памяти…

Их простодушному удивлению и «праведному гневу» не было границ, и кто-то из них даже неосмотрительно выстрелил. Если я правильно понял, это оказался нервный и юркий зелёный милиционерчик, которого, видимо, возмутила моя «неуважительность» и «непочтительность» к его подопечным.

Видимо, он нашёл отвратительным и недостойным, просто кощунственным моё наглое свободомыслие…

В конечном итоге мы даже устали их, недоумков, убивать, обороняясь и нападая; отправлять к праотцам всеми возможными способами.

Так что тем, — из первой волны, — кто благоразумно уполз за Маркотх на костлявых коленках, можно сказать, в конечном итоге со смертью ещё повезло.

Хотя, кто может сказать, — а вдруг дуракам действительно повезло?! И даже больше, чем нам. Перевалы сейчас, конечно, уж месяц тому как надёжно перекрыты крайне ранним снегом, и если их почти голые задницы не примёрзли к скалам, то за ними реально жив и пока здоров снежный, девственно чистый и навечно полудикий Кавказ. Вот только ждали ли их там с хлебами? Там хватает и своих, кому по душе их спокойное существование в чистоте, тепле и почти сытости.

Правда и то, что там по весне тоже могут начаться некоторые проблемы с чумой, малярией, вшами. Но вот вода у них там только пресная, чего не скажешь пока о нас. И кристально — чистая, горная. Без полезных примесей в виде трупного яда и растворённых в ней нечистот и всяческих химикалий. И электричество имеется. Даже частные электростанции, говорят. И что это я не родился где — нибудь в Архызе или Дербенте?! Верите, — я всю жизнь ненавидел баранину! Шашлык — только свиной! А теперь вот…

Хотя Америку вот немного жаль.

Утонули — то и там больше хорошие ребята — фермеры. Шашель вроде бизнес-элиты могла бы стать неплохим удобрением для их ранчо. Лишь в Скалистых горах кто-нибудь ещё будет пасти с индейцами в их резервациях скот. В стороне же от нас, по моим расчётам высот и рельефов, — ну прямо не нарадуешься: живая и трудолюбивая Турция, её соседи Иран, Сирия…

А в Европе — австрияки, румыны, болгары, итальянцы, чехи, словаки, албанцы, испанцы, греки. Вот где окопались и угнездились счастливцы! Не думаю, что у них будет слишком много поводов для дележа и драки. Там практически у всех есть либо тучные почвы, либо горные пастбища. Практически вся инфраструктура у каждого своя. И фактически нетронута. Даже горнолыжные трассы, того и гляди, заработают… Албанцам и курдам в отсутствие «добродетелей» — Штатов и ООН — быстренько подстригут ногти по самую голову и загонят на рудники.

Греки наедятся до изжоги своих апельсинов и всё-таки решатся в кои-то веки поработать на полях Болгарии.

Румыния тоже вроде, — не одними цыганами и торговлей костями Дракулы жила. Тоже знает, как картошка родится. Все будут сыты, больных и чокнутых сожгут в топках паровозов, введут «дойче орднунг», и всё устаканится. Уж эти-то патронов и бурого угля на всех накопают. В течение максимум пары лет договорятся с Азербайджаном, и качнут туда себе по новым трубам газ и нефть. И пока там своих проблем, оливок и свежего мяса хватает, им будет не до нас.

К ним теперь не доорёшься и не домашешься. Скорее всего, там вообще прочно угнездилась мысль, что побережье России также стёрто и затоплено, как и центр страны. Оно отчасти так и есть.

Когда добрых размеров налетевшим метеоритом каменная глыба диаметром около километра брезгливо и подозрительно легко была расколота надвое, та изменила орбиту. И обратила, наконец-таки, своё величавое внимание на крохотную голубую крупинку в космосе. Всю полноценную радость двух состоявшихся ударов, как наиболее гостеприимные хозяева, приняли на себя, судя по крикам в эфире, предгорья Аппалачей и острова Зелёного Мыса.

Как ни смешно это звучит, но многим в нашей стране из-за такого расклада ещё крупно повезло. После удара маленьким «мячиком» со стороны Антарктиды, вдребезги разнеся Нью-Йорк и Вашингтон, приготовивших сытные хлеба, разгорячённый залётный гость, после столь восторженного приёма на суше, решил освежиться своей второй, и основной половиной, в Атлантике. Ещё издали, очевидно, заприметив разряженную цветами стайку радужно настроенных туземцев, он благодарно и устало ухнул прямо перед их носом, подняв при этом живописный фонтан колоссальных «брызг». Счастью и восторгу заворожённого столь необычным зрелищем мира не было предела.

Ласково разбудив океан и подняв с его глубин миллионы тонн крайне полезного населению планеты донного хлама, гость по-шустрому организовал ещё и тёпленькую купель в виде эксклюзивного цунами. Трудно сказать точнее, но метров до 250 высотой язычок воды он, видимо, прилежно поднял. Желая развеселить и позабавить сёрферов, волна столь заботливо изготовленного кошмара послушно и старательно, с чувством ответственности и порученного долга, зашагала в сторону сиятельной Европы транзитом через Западную часть густонаселённого Африканского микрорайона.

Прорвавшись через Сахель в центральную часть Африки и, подустав в пути, она с гордостью за сделанную работу немного отдохнула и двинулась назад, в родные пенаты океана. В это время атмосфера планеты уже вовсю трудилась над покрывалом плотной облачности, созданием дождей и ураганов из грязи, копоти и соли.

Приласкав «носиком» Лиссабон и сдавленная крутыми отрогами Атласа, волна, подумав, решила чуть-чуть удивить ещё Англию и Голландию. Как добропорядочные соседи, к ним с готовностью присоединились Дублин и Брюссель. Не желая совсем уж обижать матушку Россию, волна оторвала от себя рукав и через Гибралтар швырнула сей первый свой подарок в Средиземноморье…

Другая же, — основная её часть, — мерно и целенаправленно двинулась на Балтику. Это и дало шанс в виде дополнительного отрезка времени кое — кому с Урала, Старорусской и Приволжской возвышенностей пошвырять в корзинки заветренную колбасу, пачку «Примы» и панталоны. Да благоразумно рвануть к тёщам, — в деревни на этой местности.

Если б камешек хряснулся где-либо в Норвежском море, Россия умерла бы куда как раньше и вернее. Но большинство населения Центральной России погубило не само наводнение, а пресловутое русское разгильдяйство. Что равносильно тупости. Все надеялись на какое-то чудо и живо интересовались, — что же скажет районный Собес по этому вопросу, и как оно дальше-то будет? А вдруг водка и газ в связи с этим резко подорожают?

Вместо того, чтобы орать, бегать в панике и немедленно переместить себя хотя бы на ближайшие холмы, одни жители Средней полосы мчались глянуть, как там их бизнес. Другие площадно матерились и кормили кур. И до конца ждали, — чем порадуют синоптики? Когда до Черноморских курортов нашего края часов через шесть дошёл-таки практически полуночный отзвук всеобщей вакханалии, он выглядел сперва как просто очень, очень высокой скорости прилив. Большинство отдыхающих, кто не слушает в отпуске радио и не смотрит телевизор, с падением жары и после ужина вновь заполонили набережные и пляжи. Чтобы по вечерней прохладе окунуться и найти пару на ночь. Они с интересом наблюдали поначалу за столь редкостным зрелищем. Тем паче, что о смерчах в море наслышаны были все, а вот полюбоваться воочию на тревожное и величественное не доводилось… Благо, что спектакль и впрямь разыгрывался редкостной зрительной силы. Полыхающее зарницами и грозами небо, готовя затяжную дождливую премьеру, дивно подсвечивало бурлящее такими милыми водоворотиками море… К тому же так неожиданно и быстро начался сильнейший отлив. Дно моря обнажалось, являя народу своё исподнее…

Грубо говоря, идиоты целыми стаями толкались на берегу, пили вино в кафе и ждали выкидывания морем «ракушек». Когда же как-то так же подозрительно быстро и уже по самую задницу в воде оказались сидящие на берегу зачарованные дети, народ наконец-то спохватился. И тогда из зачарованной темноты плавной и могучей стеной выступило Нечто.

В темноте, в прибывающей с гулом воде, в сутолоке, автомобильных пробках и в лихо прокатившейся по всему этому сверху волне, гибли тысячами. То, что не досталось морю на берегу, оно прихватило и слизнуло с дорог и в самих населённых пунктах.

Весь развесёлый Геленджик, сонная Анапа, деловитый центр Новороссийска и все другие от Азова до Каспия, куда рвались спасающиеся, отмерили для себя над головою от 30 до 60 метров, приказали долго жить, и без ласт нырнули навеки. Стоявшие на рейдах корабли пытались, я думаю, сняться с якоря и удрать. Но, как видимо, большинству из них не удалось побороть приливную волну. Уверен, что через время мы ещё увидим их торчащие над водой мачты или плавающими вверх килем. Поскольку некоторые из них опрокинулись и затонули именно на не слишком глубоких участках. Если удастся, в дальнейшем мы собираемся по-быстрому взглянуть на содержимое их трюмов…

Шумная и не слишком многочисленная ватага полусонных, полуодетых местных жителей, как наиболее опытных в деле виденных стихий, или попросту вставших по малой нужде с постелей, при известии о шустром приближении воды, рванула было с ором налегке из прибрежной полосы в гору. Слегка разбавленная при этом прислушивающимся к мнению местных отдыхающим людом. Но долго ли там пробегаешь без телеги харчей и запасов рубашек на каждое рыло? Кто сдулся сам, кому-то «помогли» «верховые» местные Маркотха. Легко представить себе ту мясорубку.

А тут ещё и жуткие ливни, попросту смывающие всё и всех со склонов; внезапное похолодание, а народ в одних очках и шортах… Думаю, этим районам суждено навеки украсить себя и свои горные склоны тысячами выбеленных костяков. Джубга, Туапсе, Сочи?… Да, там уж тоже поначалу было, где повыше спрятаться.

Но опять же, — стоящие на кручах Большого Сочи хатки не резиновые, а исконные хозяева — не распорядители гостеприимного рая. Тоже крови, небось, пролилось за соленья и кроликов тётушки Дарьи, зипун дяди Ашота, немало. Да и дорога к Сочи, после подъёма воды и безудержных ливней, попросту сползла в море. Вместе с массой спешащих по ней людей и автомобилей…

Так что сценарий был всюду примерно одинаков. По всему периметру с той стороны, как ни крути, мы пока практически окружены водной гладью, кишащей расползающейся человеческой плотью и жрущей всю эту гадость рыбой чёрт — те каких теперь уже пород! Моря и океаны смешались в общий бульон. Особо теплолюбивая и пресноводная, как и принесённая водой из более южных морей рыбёха в основном подохла. Или была съедена своими новыми взаимоконкурентами.

С недавних пор мы даже при наличии у нас жгучего желания и потребности в воду стараемся особо не соваться. Кто его знает, — чего там у нас в ней поназаводилось? Да и болячек нахватать в этом рассоле не хочется. Там сейчас столько растворено удобрений, химикатов и прочего, что ею можно бальзамировать мёртвых. До конца весны минимум весь этот коктейль будет крайне неприятен и опасен для здоровья. По расчётам знаю, где вода будет почище, — туда и пойдём на моторке на днях. Уж больно интересны мне нетронутое топливо заправочных станций и кое-какое оборудование.

Да и рыбки половить там можно почти без боязни хапнуть дизентерии и тифа. А посему, с учётом всех факторов, мы сейчас более-менее закрыты от вторжения огромных масс голодного и озверевшего люда. Да попросту и некому уже особо-то на протяжении сотен километров с трёх сторон к нам «вторгаться». Матушка Кубань, Ростов, Воронеж, Поволжье, Москва, Питер…

Далее — от Уральских чахлых гор до Казахских степей, до Алтая и Саян, до Монголии и Тибета на карте нашей страны — лишь островки горных цепей и отдельные торчащие из воды холмики, покрытые вопящими от горя и гнева людьми. И далеко не на каждом их них есть магазин и телефонная будка с номером морга. Всё это теперь владения новотворённого всемирного Океана.

Лишь на границе Ставрополья и Черкессии в городках, станицах и аулах остаётся довольно много населения. Там высоты от шестисот метров начинались. Это я знаю точно, — пошагал пешком и поездил там я немало. Пастбища и поля там есть довольно тучные, кое — какая промышленность, энергетика опять своя, пищепром. Кизилом, земляникою и грибами лес, поди, тоже ж балует. А леса там есть! И ох, добротные, — лет двести — триста валить, — не перевалить. И бук там, и дуб, и граб, и орех…

От дров и паркета до гробов и заборов! Им сюда пока всерьёз не добраться, как и нам до них. Да и не нужен им наш Берег Скелетов. Китаю и Африке повезло больше. Да, некоторые районы Китая тоже на время превратятся в большой Дворец Водного спорта. Но если китайцы через пять лет любой ценой, пусть и на наполненных гелием трусах, полетят в космос, то за Африку, как и за нас, я что-то беспокоюсь. Это раньше там, в Африке, были бананы и жара, а по пятницам — раздача гуманитарной похлёбки в перерывах между племенными танцами. А теперь там прочно и основательно поселился вопрос: кто злее и питательнее, — львы или негры? Судя по численности последних, какого-нибудь великого народа «буато-да-бота-да-с-бодуна-то», исторически и с завидным постоянством проявляющего недюжинные способности к поеданию скоромного… Я лично рекомендовал бы львам научиться далеко и грамотно плавать, уделив «особое внимание работе над дыханием»…

Так что по всему, мы, сидящие тут на пологих горках, на высоте в среднем около семидесяти метров от нынешнего уровня моря, пока рискуем максимум подвергнуться набегу не слишком многочисленных жителей ближайших горных хуторов и соседних пригорков. Там хватает пока еды в подсобных хозяйствах, но, правда, хватает и лихого люда. Я видел это по лицам, как говорят. Как достаточно его и в моём районе из тех, кто выжил, чудом находясь по дачным и собственным домам, и из числа прихлынувших в день Купели из города. Это ещё тысячи полторы — две. Но главная беда не в этом. Этих мы пока сдерживаем не без успеха, хоть и с известным напряжением. Не так уж и весело, конечно, время от времени отстреливать лезущих через заграждения и заборы земляков. Тем более, что не так и много из них по-настоящему боевитых.

Правда, на моей памяти, на протяжении всей своей жизни я никогда и не наблюдал за своими вечно завидующими и грызущимися меж собой соседями особой теплоты к своей персоне. Потому и плачу сейчас им той же, но уже крупнокалиберной, монетой, и со спокойной совестью.

Беспокоит меня другое.

Есть здесь некий перешеек. Извилистой грядой, раскинув щупальца, петляет он среди горных вершин и воды, уходя через неширокие, образованные морем протоки, своими ответвлениями в перевал. Пока он под неглубокой, но водой. По нему не пройти.

Но как только вода отступит…

И там, где ранее в горах были курортные зоны и природные заповедники, проживают и неплохо себя чувствуют горцы. На высоте до трёх тысяч метров спокойно существуют Адыгея, Кабардино — Балкария, Карачаево — Черкессия, Дагестан, Чечня…

За Азербайджан и Грузию я особо и не думаю, — далековато. Турция и прочий оставшийся в добром уме и здравии мир — для них куда ближе и приятней нашего вонючего затона. Не резон им плыть или идти в нашу-то сторону. Ослиными тропами по горам они будут за бугром быстрее. Но там другой кальвадос, — Армения окажется между молотом и наковальней. Спор за Карабах и давняя неприязнь с турками дадут о себе знать сразу же.

Грузины сцепятся до крови с абхазами и осетинами. Чечня и Дагестан? Тоже невелик шанс. Те больше на ту же Турцию и Иран смотрят. И тоже им есть, что «решать».

Чеченцы вновь обратят внимание на ингушей, а прижатым к разлившемуся Каспию дагестанцам придётся несладко от обеих дерущихся в клочья сторон.

Короче говоря, полномасштабная война на Кавказе обеспечена в любом случае. И всё-таки некоторые ближайшие из этого вышеперечисленного «содружества» ещё вполне могут и здесь заявить о себе. Кто сможет знать, — что им тут может вдруг понадобиться?

Народ горячий. Фантазии и амбиции на высоте. А вдруг как выход в море, да на эту сторону, народу срочно потребуется? Тоже — для дружественных визитов в уцелевший мир, да коротким путём? Бухты — то, — наша да Геленджикская, — удобны, но при этом для нас так неприятно рядышком…

Хорошо, коль двинут до Туапсе через Горячий Ключ, или на Адлер, и там на джонки свои мирно и сядут? А как сюда вынесет? Россия уж как государство более не существует, как ни крути. А они — это сохранившаяся государственная, политическая и военная машина. Опять же, — ресурсы и резервы для подобных и иных авантюр у них ещё явно имеются. Не только кизяки и ослики.

Наибольшую опасность для нас в данном случае всё же будут представлять уцелевшая часть Адыгеи, которая вполне может скооперироваться для совместных целей с довольно инфантильными до поры в политике карачаевцами и черкесами. Поневоле вспоминаешь собственную песенку о том, что «этим миром снова будут править те, кто ближе к Богу на горе высокой жил»… История с Араратом повторяется? Пока сам Бог миловал от подобных территориальных претензий и визитов. Но чем кот не шутит, когда пёс подох? А сколько просто банд, бездельников, мародёров будет гулять по окрестностям и спускаться из-за перевала со временем? То, что города утонули, ещё не значит, что утонул весь люд.

Потому и с некоторой опаской посматриваю в сторону Маркотха. И утешаюсь тем, что для моих родных и близких мне людей лучше быть живым орденоносцем осторожного позора, чем исключительным олицетворением доблести мёртвых среди подводных коряг где-нибудь в лесной балке…

Плюйте в чай тому, кто думает или проповедует иначе! Потому и забрался и спрятался я в своё время по возможности подальше и поглубже от «торговых и караванных» путей.

IV

Небесный молот нанёс массу мелких ударов по суше. Возникли жуткой силы ветры: воздух из наружных слоёв атмосферы перемешался с нижними, рванувшись словно в воронку и моментально заполняя образовавшуюся, — после прохождения астероидом атмосферы, — пустоту.

Словно пылесосом, через многочисленные прорехи небесного одеяла планета жадно всасывала в себя леденящий холод космоса… Она вращалась, и направление возникших внезапно ветров стало искривляться — против часовой стрелки. Завихрения быстро превращались в дрожащие спирали — это зарождались невиданные ураганы…

Влажный перегретый воздух могучими толчками уходил вверх, планета быстро остывала. Образовывались и уносились в своё разрушительное путешествие торнадо. Когда погодные фронты начали своё неспешное движение по планете, они стали изрыгать сотни, тысячи этих торнадо. И те дико отплясывали свой безумный танец над руинами поверженных городов. Дождевые тучи окутали всю Землю…

Джузеппе Орио, «Основы смертных начал». 1465 г., в обработке Л. Нивена и Дж. Пурнель, «Молот Люцифера».

…Вот сейчас…, - только докурим… и пойдём. Да, точно. Пойдём… Встанем, понимаешь, всё тут бросим… И пойдём, чтоб ему… Ещё минутку, пожалуйста. Ещё минутку…

В опасной для Семьи ситуации Дракула может напоминать бегемота, у которого на рассвете жаркого дня отняли любимую лужу… А так — над его добротой в быту даже тараканы безнаказанно смеются.

Иногда приятно иметь за спиной полностью снаряжённый для карательного похода тяжёлый танк.

Скоро мы пойдём с ним и другими парнями за перевал. Как я знаю, там, в селениях, полно баб, ещё с прежней жизни одуревших от пьянства мужей, бесконечных их похорон от белой горячки, переходящих в пляску гостей с баянами. От следующего за ними затем по пятам одиночества. Нужно «наболтать» там остальным нашим парням вдовушек. Негоже молодому без бабы…

Хотя какие там «молодые», нафиг! Мы с ушастым — клыкастым моим дружком почти ровесники, а ведь мне через четыре года пятьдесят. А остальные приближаются к тридцатнику, или уже перевалили его.

Что-то мне подсказывает, что если мы бы это «сватовство» затеяли, то от прочих не устроенных таким образом, невостребованных претенденток, придётся отстреливаться уже на ходу…

Не, лучше дубьём да камнем. И обойтись бы без гранат. Не по-хозяйски как-то на бабу гранату переводить…

В такое — то трудное для мира время. Да и патроны, увы, нынче в кулинарии уже не купишь…

Решено! Мотовству — бой!

Шучу я. Во-первых, у этого, вечно чавкающего с наслаждением бульдога, есть супруга, — рыжая бестия стервозных повадок и хамской наружности, но на деле неплохой человек и толковая во многих смыслах персона. Вот уж пара, — Упырь и Ведьма!

У меня тоже своя. Родная и любимая.

Так что бабы — это другим членам мужской половины Семьи. Идти, видимо, действительно придётся. У нас ещё по-любому двое бойцов «на выданье».

Кстати…

Упырь, Вампир, Кровосос, Вурдалак, Дракула и прочее он — только для меня. Внешность — ну вылитый кровопийца, выкарабкавшийся накануне Святок из склепа! Особенно как повадился брить башку наголо. Отсюда и повелась за ним кличка. Оно и понятно, вшей он теперь не боится, а добрым людям кошмары снятся…

Вообще-то он Славик. Вячеслав, значится. Этот примат несуразной, бычьей крепости и ужасной наружности, со слегка гундосым голосом. Просто имечко, что называется, в тему, да к тому же так утомительно долго проговаривать его настоящее имя…

Пусть лучше Упырь. Быстро и весело.

И это чудовище — давний мой друг. Просто невероятно, что именно этим летом их, попробовавших однажды давно воды и сервис заграницы, внезапно затянуло к нам в гости на захудалое и непомерно дорогое российское Черноморье.

Соскучился по истинно русскому хлебу, натуральным арбузам без пестицидов и азовской тарани, а, Славик? Или тоже что-то учуял подспудно?

Как бы там ни было, на мои настойчивые приглашения посетить меня в «бархатный сезон» накануне Большого Тарарама они откликнулись…

По — любому, судьба. Слава Богу, что в этот раз карты за тем столом сдавал я…

— Босс! Шур! Ну вы чё там, уснули?!

Это про меня.

Ещё одна препоганейшая черта «Большого кровожадного Джонни» — это его незатухающая с годами способность отвлекать людей от гениальных мысленных рассуждений и приятного времяпрепровождения…

Я разочарованно вздохнул и откликнулся:

— Чего тебе надобно, чудовище?

…Ладно, сколько ни сиди, всё ж моложе и богаче не станешь. Пора двигать.

Я встаю из-за камня и уныло машу рукою начинающему уже мёрзнуть, а оттого втихомолку злиться и пыхтеть в воротник, Упырю… Типа, не суди нас строго, трусов, и всё такое… Доверяем тебе наши никчёмные жизни, но живём, презренные, с опаскою. Так что уж не обессудь!

Вячеслав перекинул «Вепря» на локоть и решительным носорогом попёр к нам. Я и племянник вышли, но оружия пока не опускали, — неприкрытая спина Дракулы и лесок с его звуками всё ещё не обещали райских танцев и призового за них коктейля.

— Если я ещё не оглох и не ослеп, то в лесу — собаки. Три-четыре единицы. Что-то жрут. Наверное, труп откопали. Ничего нового. А вот на «Радийке» уже интереснее, — там либо кто-то тоже «ищет корм», либо хоронят кого. — Славик задумчиво почесал за ухом и глубокомысленно изрёк очередную глупость:

— Разговаривают как-то больно много и громко. Не как обычно.

Я делаю кислое лицо:

— Так то ж раньше на похоронах громко плакали, а теперь всё больше радуются, как на свадьбе… Мода, — она ж не стоит на месте, дурень!

Шур сердито бурчит:

— Вот уж, гад, в натуре, — дожили…

Это было уже отчасти правдой. Когда кто-то «уходил», мало приспособленные к пиршествам сообщества тихо вздыхали и тайком крестились с облегчением, — «пайка» теперь вакантна!

В аккурат при моих мыслях о пайке Вурдалак полез в мешок и выкопал оттуда обёрнутую фольгою галету. Снова собирается подкрепиться, обжора…

Пусть его ест. Всё равно мне нужно немного подумать.

…«Радийка». Бывшая радиостанция рыбного порта среди дачного сухостоя гористой местности. Нереализованная извечная мечта «совдепа» об оазисе. Тамошние дачи — место временного летнего обитания рыхлых туристов-ротозеев и склочных местных домохозяек, поднятых своими, помешанными на усеянных тлёю огурцах и изъеденной проволочником морковке мужьями, святым субботним утром из квартирных постелей…

С каждым выходным, с приходом весны, отъезды на дачу в пожарном прядке становились всё более «необходимыми».

Выдрав с клочьями кожи из кроватей жутких заспанных созданий в виде тёщ, детей и сопящих рядом «бигуди», они первым делом бережно доставали, словно знамя полка, вожделённую лопату из чулана.

Торопливо запихиваясь на ходу варёной яичной скорлупой вперемежку с кислым и столь ненавистным самими, но так любимым их тёщей, ржаным хлебом, первыми гремели засовами гаражей, пустыми вёдрами и тазами по крышам древних таратаек именно они, — обладатели чуланного типа хибар на трёх вырванных у города сотках. Загрузившись до убийства рессор, вся эта чадяще-гремящая кавалькада руин отечественного автомобилестроения, с гордостью обречённых к позору грешников, натужно и хрипло карабкалась вверх по матюгающейся вслед из окон улице. Словно всем назло, именно в предопределённое Кораном время. Называемое «признаком отличия белой нитки от чёрной».

Выползая первыми лучами из-за гор, южное кислотное солнце громогласно обещало отважно согнутым над грядками спинам вселенские муки, радостно потирало протуберанцы и, довольное, накаливало себе на ранний завтрак сковороду…

С каждым днём вылазки на истерически спасаемые пересохшие увалы, на ссохшиеся неодолимыми по крепости комьями и покрытые трещинами в руку шириной, почвенные наделы, становились всё более ранними. Словно личное доморощенное чистилище под гордым стягом «дача» убегало с каждым утром всё дальше от измученного мартышкиным трудом хозяина.

Одуревшие от ночной духоты птицы сипло и злобно орали, нагло и отчаянно требуя от выжженной лесистой полупустыни обещанных в стихах Тютчевым и Фетом «прохлады и неги».

Деловито протирая засахаренные рыла, с готовностью просыпались и готовились к непрерывному штурму кислой и потной человеческой кожи разжиревшие на дармовом фруктовом и навозном изобилии мухи да назойливые оводы.

И всё это раннее великолепие венчали стоящие, будто всю ночь у калиток, высохшие от задолженности перед Хароном старухи. Что бдительно взирали на распределение человеческих усилий на нечеловеческие потуги создать оазис на камнях посреди огненного солнцетворного ада…

Зато на каменистых склонах, ровными и тучными рядами, насмешкой и издёвкой вольготно набухал соками чёрный, сладкий до умопомрачения виноград, просто весною мимоходом всунутый когда-то в кучу камней полупьяным виноградарем из «винного посёлка» на Мысу.

Этих не стало первыми. Честные, мозолистые, но пустые и наивные руки — неважный инструмент в деле спасения шкуры, которая охотно лопалась от усердия на солнцепёке, но за которую голова не думала дальше графика подачи из крана трёх ковшиков мутной, горячей от зноя воды. Либо о чулках для хранения лука, которые отдаст жена из старых запасов на следующей неделе. Не все из них остались в городе или погибли здесь позже.

Но, не будучи по природе ни продуманными, ни воинственными, из всего вооружения эти люди знали лишь топор и вилы, а из дачных и квартирных запасов — полукислый компот да пару кило серых макарон. При этом семьи их, как ни странно, оказывались весьма многочисленными и не в меру прожорливыми.

Как и весь простецкий люд, свято и слепо верящий в заботу и обязательства государства перед своими гражданами.

Глядя на них, я уже понимал, отчего их главы семейств так никогда и не купили себе ничего, кроме «Москвича» или трижды убитой в гордом бою с бездорожьем «Тойоты» 70-х. Из уцелевших и отчаявшихся затем спешно сколачивались «банды», о скромных и стыдливых подвигах которых, вроде мелкого воровства и трусливо отнятых у бабулек простыней, я уже слыхал.

Пока им доставало ума не беспокоить свой район, — действовали в других. Время от времени в гористых частях уцелевшего города слышались выстрелы. С каждым днём всё чаще.

…После того, как солнце переваливало далеко за полдень, на больших лакированных джипах и дорогих седанах подкатывали на свои «дачки» состоятельные, упитанные кабаны с малолетней любовницей, или такой же освиневшей и не в меру наглой супругой.

Эти с недовольством и грустным взором из-под насупленных бровей осматривали своих «вынужденных» соседей, вздыхая и искренне сокрушаясь о невозможности строительства персонального Освенцима для остальной, — «неблатной», — части населения. И топтыгами направлялись в свои дворцы, где расторопный смотрящий мужичонка уже с раннего часа включил сплит, приготовил баньку и замариновал шашлычок для хозяина и грядущих к вечеру его хамоватых гостей.

У этих было всё.

От удобств, забитых жратвой холодильников, до дорогого снаряжения и оружия на стенах и в сейфах. Охотники из них в основном были никудышные, как из скрипача сварщик, но причиндалов и понтов у этой братии, наряду с нахальными громкими голосами, привыкшими повелевать, было в переизбытке. Именно они доставляли и ещё доставят нам массу хлопот.

Не знаю, отчего, но такие гиены охотнее и смелее сбиваются в дерзкие стаи, одержимые странной идеей, что, невзирая на любые обстоятельства, мир по-прежнему создан и сохраняется именно для них. Нет, разумеется, — их и рядом не было в тот памятный день, когда мы крепко умыли и обстоятельно причесали ту нахрапистую волну «властителей небесных сфер». Как и во все остальные опасные для здоровья деньки.

Эти люди не терпят ствола, направленного в их великолепное лощёное брюхо. Его вид приводит их к состоянию непроизвольного опорожнения кишечника. Всё, что пролетает мимо них и не имеет вида денежного эквивалента, наводит на них жути. Так что, при любом раскладе, они мужественно отсиживались с позабытым уже, было, молитвенником под кроватью, пока мы устраивали для них незабываемое зрелище, со всей тщательностью и кровавым упорством вписывая в историю нового мира то роскошное побоище.

Зато уж их смелость и напор не знают границ в том случае, когда их не менее пяти с карабинами в руках супротив запуганного и полуголодного обывателя, у которого мерилом обороноспособности служит скалка жены. Они весьма охотно рулят там, где есть чем поживиться без риска для сала щёк. Эти продержались дольше, и пока ещё живы в большинстве своём.

Но что-то мне говорит о том, что вскоре подкрадывающийся голод и отчаяние начнут их перековку в мародёров. Эти не станут утруждать себя долгими походами за добычей через лес и по склонам затопленных балок.

Через время мне придётся принимать решение: или вырезать их первому, или каждую неделю держать оборону по ночам, пока они не передохнут от наших «рубленых» пуль и голода… Пули у меня не оставляют живых. И закончатся, надеюсь, значительно позже, чем они как класс.

Господи, куда мы все катимся…

— Что делаем, Босс? Двигаем домой или же проверим эти ясельки? — голос жующего Упыря вывел меня из размышлений.

Чего доброго, я так и до пацифизма сам на сам дорасту…

А он, как я смотрю, наконец-то начал, по-видимому, привыкать к слову «дом» в его теперешнем, — местном, — значении. У них с Рыжей в Москве остались родные…

Чёртов булыжник…

Я прикидывающее поднял глаза к серому небу.

До Базы? С одной стороны, да, — ужасно хочется сухого и тёплого угла, мыла на грязную задницу, горячего чая да лохань воды с веничком. Желательно банным, не путать с дворовым! Да чтоб тапки под чистые ноги…

А с другой… С другой — нет, мы не можем позволить себе оставлять за спиной и практически по соседству с Базой непонятную и нерешённую ситуацию. Что там, правда? Поминки, праздничная драка, делёж сорока крупинок сахара или простая семейная ссора?

Или всё-таки реальная ходячая угроза?

Хотелось быть уверенным, что после трёх-пяти суток изматывающей «прогулки» вдали от очага нам не придётся вскакивать среди ночи для отражения чьего-то неуместного в это время суток желания сытно отужинать за наш счёт и заодно провести холодную ночь у прогретой печи.

Мы никого не ждём. Ложки любого формата и размера попрошу оставлять при входе.

И я не ставлю для неприглашённых гостей на ночь чайник.

Ох, как же мне не хочется туда переться!

— Ладно, хрен с ним! Туда, так туда… Шур, твой левый фланг. По прокопу давай двигай. Медленно… Держи от нас метров сорок. Если там есть ретивцы, — две обоймы перемешай с двумя световыми и шрапнельной. Период одну через одну. Иди.

Грязный той самой, «шахтёрской» грязью, весь «украшенный» на висках и скулах разводами и потёками пота Шур улыбнулся хищно одним углом рта. Это сухощавый мини-дракон вырос на моих руках, под небольшим, но весьма суровым патронажем. Вредный, гадёныш. И грубоват иногда. Но на него я могу положиться, как на себя. Да, он груб. И это в один день сделало его именно таким, каким он и был здесь нужен. Нужен и крайне полезен. Сволочь он редкостная, но он мой племянник.

Умён и практичен, как гусеница на дереве. Немногословный и кажущийся вечно чем-то недовольным. При этом до ужаса любит мои смертоносные «игрушки». Часами мог находиться в арсенале, перебирая, перетирая и бесконечно перекладывая боезапас.

После его рук фабричные изделия смерти супротив моей явной кустарщины выглядели бледно и не опасней мухобойки. Патроны — хоть на ёлку вешай. Так блестят. А уж гранаты и самодельные мои мортиры — просто яйца Фаберже…

Вот и сейчас, — у него ну просто чесались руки применить оружие. Причём этак аккуратненько, с садистским вкусом и расстановкой. Не завидую я тем, у кого хватит ума поднять на него сейчас ствол или визгливый голос…

Шур не спеша и тихо, словно хомячок среди обрывков прошлогодних газет, зарылся в остатки пожухлой листвы, что ещё робко дрожали на ветках высоких кустов. За трапезничающих в лесу собак я пока не беспокоился, — те вряд ли они оторвутся от обильной жратвы при виде наведённого на них ствола, уже учёные. Просто не хотелось, чтобы своим гавканьем эти твари вынудили выдать сейчас себя. Или выстрелами, если дурные уже совсем и броситься всё-таки надумают.

Видеть нас из посёлка пока не могут, ведь мы не пересекли ещё водораздела балки. А вот мы сейчас очень даже в плюсе. Нас наглухо закрывает собой старая громада насосной бывшего резервуарного парка.

Поскольку резать заваренные когда-то мною толстыми листами окна и двери многим теперь нечем, она так и стоит, пока необитаема и не посещаема никем. Ждать огня и засады оттуда не приходится. На здание у меня есть планы. Генератор и болгарка в хозяйстве найдётся. В паре километров отсюда наш патруль недавно наткнулся на одно «семейство». Вчистую семь бойцов. Кто бы думал, что ребята вообще выживут?! Знаком с одним из них почти с детства. Крепкие и вроде неглупые мужики.

Не имея особых знаний и не проводя никакой подготовки, эти парни со своими жёнами и роднёй умудрились выжить, и при этом даже разжиться за неделю пусть немногим, но достаточным для начала существования в новых условиях. Одно это можно было поставить им в заслугу, поскольку это уже была перспектива…

Каким-то образом им удалось, чуть ли не за час до полного затопления нижней части города, наткнуться на опрокинутый и брошенный в панике ЗИЛ — «Бычок». Тот вёз кое-какие продукты с торговой продовольственной базы на верхние улочки, в магазины. Видимо, водила в панике бежал, куда глаза глядят. А может, он бросил к едрени фене застрявший в пробке автомобиль и поспешил на своих двоих спасать семью? Кто знает…

Но в любом случае в его полуразбитом фургоне они и раздобыли некоторое количество провизии. Сдуру заявившиеся к ним через неделю трое повес с ружьями и битым жизнью «Макаровым», с претензиями на крутизну и халявный обед, нашли там свой вечный покой.

Против тесной толчеи с такими бугаями, да ещё в маленьком вагончике среди кучи тряпья, не выстоял бы, наверное, и увешанный стволами бегемот. Короче говоря, братцы-кролики быстро расстались и с ружьями, и с патронами, и с головами. Собственные потери, как я их называю, «лесовиков», составили одно человеческое тело.

А вообще эти товарищи, по-видимому, большие везунчики, поскольку спустя ещё пять дней жутко голодные, но тоже украшенные оружием, словно собрались на маскарад, а заодно и штурм Зимнего пограничники, — в количестве трёх душ, — вывалились из лесу, да прямо под их прицелы.

Лесовики собирались там свалить пару деревьев для обогрева жилищ, а тут явился такой подарок! Потерявшиеся от голодухи и слабости вояки попросту пёрли по лесу напропалую в поисках хоть каких-то подножных харчей. И тут им в зубы вместо пирожных вдруг упёрлись стволы…

Стрелять в тот день никто не стал. Обе стороны по здравому размышлению нашли друг в друге недостающее звено. Поскольку в сложившихся реалиях каждый, пусть и жрущий и гадящий, но боец, на счету. А вот мне не мешало бы иметь на границе участка своего рода погранзаставу на подходе. В случае нападения на насосную, я тоже буду готов. Толстенные стены и маленькие окна здания задержат по нынешним временам кого угодно, а мортира для поддержки обороняющихся достанет картечью с моего участка и туда. При условии хорошей видимости и прямой наводки.

Своего рода они будут «колокольчиками тревоги» на моих рубежах. Когда-то по такому принципу держали во дворах мерзких сявок-«звоночков». Злобные и кусачие, эти вонючие и месяцами не чёсаные твари при любом ночном случайном пуке хозяина заливали окрестности истерическим лаем, будя всех и вся. Миска небольшая, кучка дерьма невелика, будка с горшок, а польза, как говорили, «явная». Я не проверял, не знаю.

Моих незваных гостей обычно культурно и тихо встречали с салфеткой и вилкою разожравшиеся, мощные кобели.

Так и здесь. Мне нужны вполне реальные люди на реальном месте. А не откормленные звонари при декоративной келье в Кижах. Я помогу новому отряду с переездом, кое-каким обустройством и выделю кое-что из своих запасов. Не могу сказать, что я запасся на все немыслимые и мыслимые случаи и в десятикратном размере, но кое-что найдём. Для них это место просто идеально.

Убогие, наспех сколоченные «вагончики», продуваемые насквозь нашими ветрами, — и монолитный дорогостоящий памятник архитектурного безумия прошлого. Разве это сравнение?!

Да, это по-своему найм, не спорю. Но найм с умом, потому что верно подобранный «наёмник по своей воле» куда полезней и надёжней, чем обязательственный, но не видящий выгоды рекрут. А жрут они и воняют одинаково. Тем более что я уже коротко разговаривал с ними и получил их дружное одобрение…

…Выстрелы, — короткой цепочкой, — заставили нас с Вампиром резко пригнуться и ускориться. Озираясь в поисках разрыва световой гранаты для ориентирования своей стрельбы, с ходу прыгаем в овражек. Карабкаемся и сопим, обдирая и без того куцые ногти.

Гранаты почему-то не пошли.

Свесив языки, резво бежим по леску. Проклятые ветки молотят по лицу и норовят выдрать глаза. Кто ж, мать его так, сказал, что южный лес «прекрасен»?! Весь бы этот лес ему в…! Кроной вперёд!

Почти все местные деревца — с жёсткими колючими ветвями, низко висящими над землёй. Всегда норовят вырвать хоть клочок на память. Такими темпами мы начнём латать дыры и шить новое обмундирование уже через пару месяцев подобных «прогулок».

…Слева от меня мелькает огромная тень в сине-сером. Стараясь не треснуться на бегу лбом, разворачиваю карабин. Тип забирает правее, мне наперерез. Отважно, но глупо. Один! Два! Пули уходят в вязкое дерево.

А ты быстр, парень… Ничего. Мы не ковбои, конечно, но и не в таких голубей попадали!

Бушлат на широкой спине моржом ныряет в густые кусты, и уже оттуда мне навстречу летит рассерженно гудящий рой сразу из двух стволов.

Картечь, твою кашель! Плохо… И далеко от него мне плохо, и близко не шибко-то хорошо. Многослойный кевлар, думаю, удержит, но что-то мне не улыбается быть несчастным обладателем переломанных рёбер или развороченной вдрызг шеи.

Ноги мои, ноги! Что вы делали?! Выносили тебя, старый хрыч, из дерьма!!! Ох, молодцы, ходилки!

Руки мои, руки, а что вы делали?

Ща мы тебе треснем, придурок, чтобы ты не гавкал да дело делать не мешал!

Прыгаю вверх и вперёд, и как раз вовремя. Успел-таки, гнида, перезарядиться! Но и я не дуралей, видимо… С шелестом доброй косы заряд обстригает кустики прямо подо мною. Запоздало вспоминаю о возможности остаться без детородной составляющей и мысленно обещаю стрелку все муки Преисподней.

Уже падая, дважды прицельно нажимаю спуск. Скорее, на слух, чем реально вижу этого козла.

На такую тушу для верности не менее двух рвущих на тряпки «пропилок»…

Отчего-то всё это звучит прямо-таки пулемётной очередью. В кустах — просто лосиная просека, танку на загляденье. В левом локте и боку обнаруживается боль. Так, мне что, — следует обмочиться от страха и боли, как раненому, и заорать? Осматриваю местность. Есть! Кусты драным лыком размётаны в виде неровного овала, открывая нечто бесформенное в своих недрах. Гадость-то какая! На всё про всё уходит менее секунды, и всё же нужно быстрее, быстрее…

Похоже, я всё-таки так и не стану сторонником мира во всём мире. То, что возлежит в кустах, даже лопатой собрать будет трудно. Что-то в трёх шагах справа от меня!.

Аха… Ща я его…

Ещё один, — долговязый, в залитой напрочь кровью «Аляске» и с жалкими остатками нижней части башки, нахально выставившей на обозрение окровавленные пеньки нижней челюсти, — уже готов…

Он вольготно и смирно полулежит у деревца. Этот явно мог «пришить» мне вещмешок прямо к хребту. Мог. Хитёр, гад! Просто присел и ждал, когда ж это я пробегу мимо. Хорошо, дружище мой скачет медленнее. Он-то его приметил и «приголубил».

«АК» — пятидесятых годов, не иначе. Приклад отпилен.

Вот это номер! Что ещё за Лавка древностей?

Секундный осмотр себя, дорогого. Ф-фуу, прям новее и целее нового. Просто жрать вам надо меньше, молодой человек! Чтоб падать было легче, — без ушибов и гематом. Всё-таки добрый центнер весите…

Сзади восторженным зубром пыхтит сияющий довольством Славик. Точно, — стрелял в «алясочника» и сразу же вместе со мною — по разлёгшемуся в кустах «фуфайкиному дяде», именно он. Успел, везде успел… Что и говорить.

Ну, теперь гордости мы не оберёмся, мил человек? Ждём похвалы и пряников?

Только из его «дубины» можно так разобрать человека, превратив в обгрызенную дауном погремушку. Ну, по жопе и подгузник. Тьфу ты, — по слонику и патрончик. Сколько раз говорил ему, идиоту, чтобы не пересыпал лишку пороха в заряд!

Быстро меняем позиции. Присели пониже — и ждём…

Стволы смотрят в разные стороны, — один туда, откуда мы так бодро прискакали, и один — куда так неразумно спешили. Две минуты, пять, семь. Всё, тихо вроде. Даже черви в земле притихли и жевать глину перестали. Гостей больше не будет. Теперь можно и о главном:

— Упырь, твою м-м-мать! Я думаю, мне сейчас ещё крупно повезло? И я должен ещё считать за благо, что, упокоив того ублюдка, пороховые газы из твоего «слонобоя» не прожгли в моей заднице дыру размеров в паровозный тоннель?! Так хорошо, что всё рядом со мною прошло! В аккурат бы мне сраку на ремни порвало!

Лыбится он, сволочь!!! Видели бы вы при этом эту жуткую рожу! Пожалуй, пупырчатая жаба выглядит гораздо умильнее, даже когда хохочет и скалится на свет всеми четырьмя зубами через один…

Я не выдерживаю, и мы оба взрываемся смехом, представив на миг описанную мною только что картину. Отпускает….

Только сейчас пронзает мысль: Шур! Я подпрыгиваю, хватаюсь за карабин. Куда бежать-то?!

«Где ж те следы, ведущие в пустыню»?!

— Идёт, слышишь? Не скачи, кузнечика раздавишь.

Верно. Производить столько шума при столь малом весе и жилистой худобе может только он. Значит, идёт, не скрываясь. И у него всё путём.

Первым на полянку из зарослей можжевельника кулём выпадает тело.

Камуфляж, средняя разгрузка и берцы. Всё это практически без ноги и с вдребезги развороченной грудью. Ух-х, как я люблю свою команду!!! Стаффы и пит-були просто невинные слезящиеся старухи перед их трогательным и бережным отношением к противнику! Следом выползает раскрасневшийся Шур. Рожа трескается и аж трещит от улыбки. Держу пари, — не иначе, в арсенале врага было что-то из ряда вон. Ну да. «Всего лишь» «Каштан».

Хорошо, конечно. Бога-аато… На зависть, что называется. Но вот стрелять из него ты будешь шишками, парень. Которые тебе твои знакомые белки насобирают. В моём арсенале нет таких «слив», уж извините!

Ёжкин куст, откуда явились эти засранцы?! Откуда такая дикая смесь архаичности и современности вооружения? Есть масса вопросов и на всё это имеется только один ответ. Из воинского арсенала.

Снова вспоминаю корабельный мат и долго, долго строю весьма куртуазные выражения. Похоже, изысканностью оборотов мне на этот раз удалось их даже слегка удивить.

По крайней мере, Вячеслав очень озадачен…

— С кем же это таким милым наша дорожка сегодня пересеклась? Гюльчатай, давай, доставай своё запасное личико… — Славик приседает возле своего, неузнаваемого даже папой-чёртом, «протеже», и сдёргивает с его тела в два приёма всё надетое, словно это ветхое, истлевшее за века могильное тряпьё, а не крепкая толстая ветровка, под которой виден ещё тельник и очень плотный, вдобавок сырой свитер.

Боже, он Рыжую первый раз в постели так же ободрал и попросту вытряхнул из трусиков?!

— ВДВ, Босс. Их татушка. По возрасту и рукам если судить — контрактники.

Вот так! Ребята попросту переоценивали себя и недооценили нас. Шли, как за опарышем на рыбалку, что ли? Пришли уверенно — ушли потерянно…

Кровь и дерьмо в одном флаконе разложено посреди жухлой травы на поляне погибшего мира… Правда, будь их хотя бы пятеро…

И не нашухари они так в том квартале… Мог бы тогда вопрос встать немного для нас немного иначе? Не думаю. Хотя, кто знает…

Интересно, а как мы бы смотрелись на их месте? Также засрато? Или потрясающе героически? Ну, это ещё мы бы посмотрели. Они-то уже попробовали.

Я не выгляжу ни озадаченным, ни обеспокоенным. Напротив, я почти спокоен. Теперь я точно знаю имя очередной проблемы. Всё стало на свои места.

И странный разлёт наркоманов по чарующему листопадом лесу приобретает почти логическое объяснение. Только от этих дуболомов в тельниках можно было ожидать подобных «шуток». Ради удовольствия тупо поржать и погреться они могли б и Лувр мимоходом запалить. Чего уж говорить о каком-то тротиле на козлиной лесной тропе?

Этого можно было и стоило в конечном итоге ожидать. Армия ведь тоже состоит из людей. И в дни лишений столь же быстро, как и гражданские, она превращается в толпу мародёров и убийц. Даже гораздо быстрее.

Чем «круче» и престижнее часть, тем меньше моральных мучений.

Доступ к спецтехнике, ресурсам и крутому оружию всегда порождает у «погонников» желание сунуть прикладом, дать пинка, пристрелить за робкое мнение. Одним словом, — быстро взять и жёстко править. Даже в сытое время. Что уж говорить о настоящей гадостной ситуации? Когда желание жрать выступает в роли самого ускоряющего решение фактора в мире. И у полковника, и у безвестной морской свинки, имеющей в арсенале полномочий хотя бы удостоверение и милицейский свисток.

Интересно, — а остались ли у них командиры? Удрали? Утонули? Или они пустили себе, как и полагается настоящим офицерам, пулю в висок? Я бы в этом их даже понял. Не будь их разбредшиеся солдаты в войне со мной, отдал бы им честь.

А эти… Эти рано или поздно они снова придут, сколько их здесь не убей. Не из города, так из-за перевала. Там точно сохранились части, базы, полигоны… Добраться сюда на технике у них практически не выйдет, — никогда особо горючки не наблюдалось. Кроме как на учениях перед приездом начальства из округа. А уж сейчас — и подавно. Да из тех мест и сделать это крайне трудно. Там нет прямых шоссе в эту сторону.

Но если там останутся те, кто не разбежался с оружием в руках и не помер в голодных корчах, по лету они точно пешком заявятся сюда вполне организованной оравой. И устроят нам здесь нехилый экзамен…

Где-то я об этом уже читал. Орды людоедов в солдатской форме… И всё такое. История повторяется, но уже наяву? Храни нас всех, Господи!

— Шур, ты чего не дёрнул шнур? — эти неожиданные Славиковы «вирши» явно посвящены поводу отсутствующих разрывов гранат.

— Он прямо на меня вылетел. Не до гранат уж было. — Шур не то, чтобы оправдывался. Но понимал, что мы- ждали…

Бугай скривил нос и завыпендривался:

— Мог бы его разоружить, ты же крутяка! Попросить подождать… Запихнуть гранату в жоп… — и к нам навстречу с поднятыми руками пнуть. Пусть бы осветил дорогу!

— Не пролезла бы в него граната, мал ещё, — с улыбкою отбрехался Шур.

— А ты бы попросил тогда его самому расстараться. Он — скромно, по-девичьи, в кустики, а ты бы в сторонке подождал… — гогочущий Дракула приобнял ближайшее деревце.

— Ладно, шутники. Твои выстрелы их и так нам выдали. По-любому красавца, Шурик, всё сделал нормально. Народ, подняли грязные носы и прянули внимающе ушами. У нас есть десять минут на лёгкую прикопку трупов, после чего мы бодренько движемся в сторону посёлка. Там, я думаю, заждались уж. Если собаки захотят свежего десерта — разберутся с ними и без нас. Отроют ведь всё равно, твари. Потому обелисков никому не ставим и почестей ушанками не отдаём. Идём в посёлок. Я желаю знать, чем может грозить визит туда этих демонов. Грозить именно нам.

Я знаю, о чём говорю. Меня и то — мало кто из «радистов» знает в лицо, хотя я прожил в этих краях всю свою жизнь. Моих людей не знают здесь тем более. И то, что мы расположены с краю от всех, может сыграть нам не на руку, а с точностью до наоборот.

Эти уродцы вполне могли натворить там таких дел, что доведённые до ярости и отчаяния, разобиженные, наши соседи начнут лихорадочно искать виноватых. А кто всегда был на Руси виноват?

Правильно, — тот, кто живёт не рядом, а где?

С КРАЮ. Крайний.

Мне сейчас абсолютно не нужны лишние проблемы с фактически соседями. До поры худой мир лучше доброй ссоры. Не хочу, чтобы моих людей подкарауливали не только чужаки, но и те, с кем мы пока ещё держим подобие нейтралитета. Напихать им полные штаны аммонала или другой дряни мы ещё будем иметь возможность. А пока «побазарим»…

Шур по дороге как-то странно почёсывает репку и молчит. Когда тебе только едва-едва за тридцать, трудно расстаться с иллюзиями и мишурой прошлого. Правда, Шурик?

…Честь мундира. Доблесть и мужество. Присяга…и дезертиры. Война за идеалы и государственность России. И вдруг — армия и потрошители?!

Не самая перспективная и воспринимаемая сходу аналогия, согласен. Тебе будет, что под одеялом жинке рассказать. Ничего, Шур. К весеннему таянию льдов твоя душа окончательно и бесповоротно замёрзнет…

V

Ценность обнаруженной или уже имеющейся в пользовании вещи зачастую определяется вдруг не её номинальной стоимостью в денежном или обменном измерении, а реальной или нечаянной пользой, которую можно извлечь из этой вещи

…В карманах зачуханных курток и бушлатов «разбойничков» неожиданно отыскалась новенькая Ф-1, коробка с патронами к «ТТ» и полтора магазина к «Калашникову». Что ж, это уже весьма, весьма ценное приобретение.

Правда, самого «ТТ» в наличии отчего-то не оказалось, зато в сумке того, теперь «навечно кустового жителя», оказалось ещё две коробки для АК, небольшой моток детонационного шнура, пара штык-ножей и сотни полторы «ос» к «Каштану».

Ну, Шур, ну, морда… — а ведь ты везуч! Ну, вот ты, мой дорогой, и попрёшь все эти «звёздные» трофеи, чтобы так много не улыбался…

Никто у нас тут больше не шастает, у кого есть хотя бы «Печенег» с мешком лент? А то Пумба вон ещё налегке. Подходите, мы с радостью обслужим.

В просвет деревьев видны уже дома «Радийки». Среди её заборов торчат настороженными ушастыми поплавками головы, а вдоль улочки стоят даже трое рыхлых «выползков» с ружьями. Герои проснулись?!

Удивительно, но факт, — когда минула опасность, «жировики» повыползали и даже выстроились в охранение. Типа, — «мы тут, бок о бок с народом». Понимают, козлы, что, пока есть из «простых» кому дать им по зубам, быковато вести себя не стоит. И не будут, уж я — то их породу скунсью знаю. Вот и ждут «крутые» своего часа… Ничего, о многократно возлюбленные мои братья! Если не останется никого, в роли общественного стоматолога выступлю я.

— Шур, дай им белую.

«Сигналка» взмывает вверх. Нет тут никакого условного сигнала, есть простой расчёт на то, что когда в тебя не с ходу шмаляют из автомата, а привлекают твоё внимание и выдают себя ракетой, заставляя задрать немытую «чушку» к небу, у тебя вдруг просыпается нормальное желание посмотреть на то, что же за этим последует.

— Эй!!! Стоять там! — в посёлке всё-таки остались не израсходовавшие силы истерики. — Чего надо?!

Два ружейных в воздух гулко бьют нас по ушам.

— Не блажите там, как бабки на рынке…здешние мы. Поговорить пришли.

— У нас тут что, — переговорный пункт? — не унимается наиболее крупный «жировик», отчаянно играя на публику. Мол, смотрите, — я тут вовсю хиппую, и при этом не трясусь.

— А что?! Если сумеешь соединить меня с Господом, тут же подарю тебе ночной горшок и годные к употреблению полцарства! — в ответ издевается Славик.

— Я б соединил, да аппарат без диска, вчера сломали, — пробует умничать кто-то справа.

— Ничего, я могу разом набрать испорченный номер и гранатой.

Я ставлю этим точку.

Ну, вот и всё. Горлопан поперхнулся своей наигранной злобой, народ в кишках немного расслабился. Теперь никто вроде не пальнёт сдуру. Иногда к месту выданная то ли шутка, то ли реальная угроза срабатывают не хуже залпа «Града».

А уж угроза личной встречи с пресловутой гранатой вполне подогревает желание немедленно вступить в переговоры даже у самых безбашенных.

Выходим из-за деревьев. Раз пришли говорить, то не стоит орать из лесу.

В опущенных руках людей почти нет угрозы. Нас видят, и мы выражаем всем своим видом насыщенное кровью миролюбие поужинавшего комара. Проходя не спеша мимо своих, возможно скорых, смертельных врагов, ловим направленные на нас и заинтересованные, и ещё слегка удивлённые, и уже несколько завистливые взгляды. Оно и понятно.

В отличие от них, одетых кто во что, уставших и уже неплохо похудевших для дальнейших занятий спортом, мы — почти идеальный образец для зависти любого. Что тут скажешь…

Именно для этих проклятых дней почти дешёвого «торжества» всё и затевалось. Все «те» годы. И теперь, именно благодаря приступам моей запасливой жадности и периодов прозорливого неуёмного хапужничества, мы представляем собой ныне кривое отражение всех тех, мимо кого мы шествуем с видом почти космических пришельцев. Прекрасно одетые и экипированные, довольно упитанные и не осунувшиеся от недоедания.

Вон, — Упырь аж светится янтарно! Прямо тарань перед нерестом. Я тоже в кормленной форме. Мечта каннибала!

Два набитых желудями под завязку кабана и чокнутый жилистый доберман сопровождения.

Форма на нас тоже ж, — просто чудо. Сшита на мой заказ и заложена в своё время на хранение. Сам её вид внушает трепет и уважение, граничащее с почти суеверным ужасом. Настолько необычно, устрашающе и красиво, чего уж там, она выглядит. Приложил я в своё время фантазии…

Расчёт на психологический фактор, знаете ли…

Поверх — «многослойка» из кевларовой ткани. С тройной проложкой из проклеенного особым образом стекловолокна и стальной мягкой «плетёнки».

Не мешковатый «броник», конечно, но в нынешних условиях и на тридцати-сорока метрах практически ему не уступает. И несравненно легче и изящней.

Оружие у всех разное, но содержится в идеале и снаряжено. Поди выясни, что именно оно в себе таит. Уж больно похож для не особо сведущего раскрашенный под «защитку» «Тигр» на «Калаша»…

Каска, чёрная маска, налокотники и наколенники, перчатки, — всё крепкое, с жуткого вида шипами. Разгрузка по полной… Да и ходим отнюдь не в сланцах.

Смесь диковата, да, но поди и тут, разберись, — какого мы рода войск?! Словно из легенды о некоей тайной организации, вышедшей на свет Божий после Катаклизма для раздачи населению сухарей и инструкций к туалетной бумаге…

В-общем, прошли, что надо!

Не хватало только, как в кино 70-х, истошного крика разодранного в хлам барабана и оравы босоногих ребятишек, бегущих следом по посёлку за идущим в баню строем. Прям вот я — ну просто «капитан гвардии по пятам».

То, что мы немного грязноваты, — ну, так а где сейчас кого в вечернем платье увидишь? Всё, что в комплексе предстаёт перед глазами народа, обречено на жуткий психологический эффект. Народ почти робеет.

Однако вы бы смеялись, зная, сколько всё это стоило приобрести или самому изготовить в То время. Буквально копейки. Здесь же и сейчас вся эта кажущейся почти бесценной, нереальной, мишура порождает оторопь. И даже что-то похожее на раболепие, — поведение некоторых это очень напоминает.

Ненависть и неприязнь к такой парадности вспыхнут гораздо позже, после нашего короткого задуманного мною спича и ухода. Так безопасней для них самих.

Пока мы будем хотя бы на расстоянии броска камня, наши спины будут молча сверлить взглядами, прощупывать кожей оружие, досадливо кряхтеть и завистливо сопеть. Но стоит нам оказаться на безопасном расстоянии, особенно вне зоны нашей слышимости, народ обязательно загомонит и замитингует весь разом. Среди них ну обязательно найдётся самый трусливый, что помалкивал во всё время нашего спокойного присутствия. Лишь только тогда, когда наши силуэты растворятся в густом тумане, он запальчиво и с замысловатым финтом пальцами выдаст:

— Да кончать их надо было, и дело с концом! Чего, спрашивается, дали такой уйме добра уйти? Пришли тут нам, морды лоснящиеся, указывать!

Лишь самый осмотрительный и спокойный, которого на деле не так просто напугать, покачает нехотя головою и заметит негромко:

— Ты их вообще хорошо рассмотрел, слепой идиот? Или ты таки и не понял, что если из леса после такой стрельбы спокойно выходят ВСЕ ТРОЕ, им лучше баньку бы истопить да чарку с хлебом-салом поперёк её преподнести, а не палец по-китайски в нос наставлять. Нет уж, пусть идут с миром. Себе же связываться выйдет дороже…

Так и будет. Потом.

А пока мы спокойно и уверенно двигаемся по направлению к ним. Краем глаза отмечаю ситуацию. Дома уже носят следы начала упадка, страха и перестрелок. Итальянский кирпич и старые доски — не лучший материал для стен при обороне живота своего. Мой бут на заборе просто идеален, как ни крути…

Хм, а вот мусора на улицах уже почти нет, — катастрофы быстро учат бережливости даже безалаберных обезьян. Сейчас даже фантик от завалящей конфеты уже не выкинут. Вылижут, обнюхают… и припрячут. Весьма скоро выкидывать будет и вовсе нечего, потому как каждая мало-мальски имеющаяся и вроде бы бесполезная вещь найдёт даже у дураков своё второе и неожиданное применение.

Эту истину я с первого дня жёстко вдолбил всем своим. Даже фильтр сигаретный можно использовать в качестве пыжа или при латании дыр в теле или в обуви. Как и ненавидимый всеми ранее старый полиэтилен. Сигаретный пепел у нас отныне идёт в банку как ранозаживляющее средство на случай окончания лекарственных препаратов. Консервная или кофейная банка в умелых и опытных руках станут гранатой, миной, термосом, сигнальным бубенцом, антенной, кистенём, кастрюлькой, мини-печкой, светильником, поплавком для рыбацкой сети или кружкой…

Да чем угодно! Я могу описать вам сотни способов применения любого предмета.

Та же судьба постигает и разного рода пузырьки, флакончики-баллончики.

Например? Бумага газетная, допустим. Тоже, — может служить как для гигиены, так и для курения, и для отравляюще-дымовой завесы, если её быстренько обработать селитрой и пересыпать красным перцем. Главное, период, место и очерёдность применения и назначение при этом не перепутать!

Пластик, пенопласт, опять-таки…

Отработанное и вечно выставленное мотористами и разгильдяями — трактористами в канистрах на свалках машинное масло…

Они в совокупности приготовленных смесей превратятся в ужасающей силы напалм.

Вы знаете, сколько преполезнейших вещей можно делать из ненужных, казалось бы, отходов?!

Мы собственными силами соберём и вынесем остатки ваших газовых баллонов или огнетушителей.

Найдём и выкопаем из кучи вашей дворовой рухляди обрывки кислородных, поливочных, автомобильных и прочих шлангов, прихватим по собственной инициативе ненужный вам велосипедный насос и весьма задрипанный велосипедный же ниппель. А к утру порадуем вас демонстрацией свежей конструкции ранцевого огнемёта.

Ржавые, купленные когда-то вашим безалаберным тестем на развес, и забытые им же в вашем огороде под дождём гайки, шурупы, болты, всякого шпильки и гвозди — они охотно пойдут у нас на шрапнель, когда будет подходить к концу ранее заготовленный мною подобный «боезапас».

У вас завален двор старыми гнилыми трубами? Так отдайте без жадности, — и вы избавитесь от головной боли, а мы сможем их оживить для весьма изощрённого убийства.

Вам стало некуда сдавать старые алюминиевые кастрюли и прочий подобный лом? Принесите его нам, и мы, вооружившись на ночь напильниками и найдя на соседнем подворье годами слежавшуюся аммиачную селитру или прадедушкин свинцовый сурик, сжегши на ходу пару веток, — мы вернём его вам завтра на рассвете в виде подарочного фугаса в окно.

Завалялась засохшая краска? По старым мешкам вы натрусили пригоршню сахара? Бог с вами, приходите завтра, и мы через час продадим вам уже готовую, замечательную бомбу! Проклинаемой дворниками пластиковой и стеклянной бутылкам при нынешней жизни вообще цены нет!

Любая мелочь, любая полезная в хозяйстве дрянь будут приняты нами с вожделением и благодарными поклонами, а уже назавтра они выйдут из моих рук шедевром выживания или разрушения.

Первым делом, вы не поверите, я в первые же после «биг прихлёба» дни бросил практически всех своих людей на ревизии уцелевших лесных и районных свалок. Потому мы успешно свою начали новую жизнь со знакомства с менталитетом и основами выживания бомжа. Увы, — в новой жизни не приходилось брезгливо зажимать носы. И потому со старанием и почти с удовольствием рыли и копали все…

Надо сказать, что несмотря на отсутствие у большинства из нас должного опыта копания в слежавшемся за годы хламе, мы в первый же заход просто «озолотились»! Я сумею использовать всё найденное в любых, самых немыслимых вариациях.

То, что ранее всем казалось мёртвым презренным мусором, теперь даст новую жизнь живым.

Эту истину уцелевшие пока постигают с трудом. В их домах почти всегда было чисто. И это замечательно. У меня тоже. Но любой уважающий себя хозяин просто обязан иметь в своей неприкосновенной собственности особой святости чулан (сарай, подпол, гараж, шкафчик), где вдали от жадных глаз поборников чистоплотности и противников «лишнего в доме», должен десятилетиями храниться в плотно подогнанном (спрессованном, притоптанном, концентрированном) состоянии весь крайне необходимый в хозяйстве хлам!

Сколько раз, потеряв терпение, я сам ранее выбрасывал на помойку годами валявшуюся без абсолютной надобности и странную на вид железку или вещь! И по закону подлости, максимум через неделю наступает момент, когда будет нужна именно ОНА!!! С тех пор я дал себе зарок создать культ демона — старьёвщика. Мало кто из стоящих здесь и уже лежащих ТАМ знал или просто думал о том, что человечество должно лелеять и беречь свой чудесный, ненаглядный, благословенный мусор. Просто мегатоннами заготавливать его впрок! Я же знал это давно. Именно поэтому никому из них нас не взять.

Подсознательно они это чувствуют. И потому мы сегодня стоим здесь почти почётными гостями. Вот только им угостить нас нечем, да и не собираются. Жадины. Ну и ладно, ну и ничего, — мы и не претендуем, не гордые. Однако с нашей стороны противника следует окончательно добить. Мы с полным равнодушием лезем в карманы…и закуриваем. Вроде как завалявшуюся в кармане хлебную крошку вперемежку с табаком жадно в рот бросили.

Можно бить человека ногами в голову и вставлять ему в разные места паяльник. Требовать от него отдать последнюю рубаху на благо африканской церкви. Заставить отказаться от веры, футбола и секса.

Но никто из агрессивных курильщиков, коими являются добрые три четверти мужчин и большая половина женщин, не в силах спокойно созерцать, как вспыхивает в чужих пальцах огонёк сигареты, которой ты не видел уж не ясно даже, сколько времени…

Ничья рука не отдёрнулась уж точно, когда Шур протянул по кругу пачку. Такое впечатление, что на индульгенции за вечным спасением давка была бы меньше. Сегодня мы стали разом беднее на 16 сигарет.

Нам повезло ещё, что ветхость и язвы прошлого не располагают к добитию здоровья, иначе даже всех наличествующих у нас «табачных палочек» не хватило б тому числу согбенных старух и «довесков» разных возрастов, что галдели и толпились теперь на своих загаженных подворьях, завидев нас.

Практически поравнявшись с ними всеми, прямо посреди кольца толпы я демонстративно присаживаюсь на край огромного, крашенного в триколор колёсного ската, когда-то победно изображавшего задрипанную клумбу, и устанавливаю карабин между ног.

Стволом именно вверх. Это важно. Пока все глаза видят именно меня. И видят именно расслабленным. Что заставляет подзабыть о моих сатрапах. Однако они бдят, как кот при поедании неосторожно оставленной хозяйкой на время сериала сметаны. Ненавязчиво и невзначай стволы, как бы низом, но проходят за спинами собравшихся. А в карманах уже насторожены фитилями вверх гранаты.

Я просто сижу. Я не опасен, не зол. Я просто перегруженная заботами старая мышка. Попросту уставший путник, забредший на ваш огонёк. Ля-ля-ля…

И я вроде старшего у этих странных «визитёров». Все ждут моего трёпа. Но я при этом смотрю в землю, сознательно бычусь и молчу.

И до них, наконец, дошло, что мы пришли не на беседу с чаем и баранками, а «поговорить». Сугубо по происшествию и только по делу. Как «сурьёзные кабаны». Поэтому и ждём, пока они раскроют рот первыми. Это идеальный ход, если хочешь услышать о намерениях народа почти правду. И сохранить свой загадочный вид и максимально целым зад.

Пока ты загадка, ты кажешься опасным. Пока ты опасен, ты жив. Пока ты жив, ты всё ещё опасен. Только б они не загалдели разом…

— Э…как вас там? Спасибо за сигареты, конечно, но… это…мы ведь не звали вас. Что вам здесь нужно? — видавшие виды очки явно не для его последнего зрения. Кургузого вида курточка и ботинки «а-ля коммунистическая грядка». Всё ясно. Бывший работник нефизического и весьма доходного труда.

Говорит медленно и почти культурно. Без «мать». Адаптировался с трудом, больше по подхалимажу. Один из немногих, кто не курил здесь.

— Мы ведь могли начать стрелять в вас…

— Бросьте. Вам не убить на таком расстоянии и лежащего в «пополаме» слона. — Сигарета, даже отсыревшая, всё-таки за счастье…

— Значит, им действительно здесь что-то нужно! — убеждённо заверил сам себя и собрание Очкастый.

— Смотри на меня, «прохвессор»… И на себя взгляни попутно. Что может быть МНЕ от тебя НУЖНО? — вмешавшийся тут же возмущённый Упырь старается не хамить, но речь звучит грубовато. Ну да ладно, проглотят. — От ТЕБЯ и ЗДЕСЬ, чтоб я помер не завтра и не навсегда?!

Несчастные жители и так вздрагивают невольно, глядя на эту смесь ящера и агути, а тут оно ещё и голос повышает…

Стоящие невдалеке «довески» тог и гляди, — закрестятся…

Здесь мне нужно вмешаться. Нужно, нужно казаться олицетворением ледяного спокойствия и великого индейского миролюбия. И остановить разошедшегося Вампирушку. А не то он тут же половиной собрания и отобедает. Во всяком случае, некоторые после его рыка в этом почти уверены.

С важностью вождя поднимаю руку:

— Я пришёл сказать, что ни я, ни мои люди не имеют отношения к тому, что произошло здесь сегодня меньше часа назад.

Толпа переглянулась. Это сон или бред? Мы оправдываемся? Эти увешанные оружием терминаторы пришли объясниться за кого-то?! Это им снится? Или здесь что-то не так…

Уж не с «ними» ли они заодно? Глухо заворчав, толпа качнулась. «Профессор» поправил оправу и затараторил, словно боясь, что его тотчас же перебьют. Видимо, его тут особо некому, дурака, слушать, а потребность выговориться и попить крови во многих умирает куда позже надежды:

— Ну, та пара старух у нас не в счёт. Одно плохо, — бандиты унесли коз. Нам нечем будет заменить детям молоко. Правда, ещё Муха погиб, Дмитрий Иваныч. Жена его, Клава. Тасаловы тоже, — точно, к ночи «уйдут». Рогуева убили и зажгли в доме с дочерью… — всё перечислял бесконечный список невезучих наш добровольный информатор.

— Мы опоздали? — резко перебиваю опись потерь местной артели керосинщиков. Видит Бог, — стараюсь, чтобы вопрос не выглядел желанием полезть за них, сердешных, в драку. Иначе этого диктора будет уже не переслушать.

Вслед за этим пойдут многочисленные стоны остальных за жизнь и просьбы взять с собой на войну и на довольствие сыном полка или любовницей генерала.

— Не знаю, кто вы и что, чего там можете…но тех было с десяток. Могли б они и вас…заодно. Основная часть ушла в сторону Мыса, а остальные… — мужчина смотрел на меня с какой-то надеждой и вопросом в глазах и разводил руками.

— Трое. Там, ниже, — я слегка махнул рукой в ту сторону, где под непрерывной мелкой моросью уже начала проседать над телами рыхлая глина.

— Эй, да нам не нужны тут ни наёмники, ни «крыша»! — ни к селу, ни к городу выкрикнул петушком осмелевший «жировик», до этого скромно молчавший. Он повернулся к толпе:

— Знаю я такие штучки! Как прошёл налёт, «добродетели» тут как тут! Сперва «по сигаретке», а потом — «кто за старшего», и — «с вас доля за порядок»… Нам нечем платить вам за охрану, парни, и мы не просим вас ни о чём! А ты, Буряк, не лезь там с разговорами! Мы тут сами разберёмся, — что да как.

Славик нехорошо прищурился и тихо выдал:

— Нечем платить? Это ИМ нечем платить, сало! — Он ткнул пальцем в сторону сгрудившегося у заборчиков остального невзрачно — молчаливого стада. — У тебя я бы нашёл, если б хотел, что щедро поделить! А вот в остальном ты путаешь, братан. Я не твой «бык», чтобы испытывать жаркую потребность прийти и прикрывать собой твою задницу! Ты мне нужен не более, чем зайцу зимой лыжи… — Того и гляди, с зубов друга начнёт, шипя, капать кровавая смола. Набычился и ощетинился так, что и лев бы призадумался. Экий он сегодня заведённый!

Усатый крепыш в коротком пуховике и с дробовиком на плече, прислушивающийся до этого с равнодушным видом к разговору, но ничем пока себя не выдававший, примиряющее поднял ладони перед собой:

— Хлопцы, остыньте. Фёдор просто хотел сказать вашему другу, что пока мы справляемся сами. Худо-бедно, но сами. Нам действительно не нужны ни охрана, ни пастухи. И нам действительно нечем поделиться за заступничество. Самим жрать нечего. Наши люди пошли вдогонку за теми ублюдками, и постараются подстеречь и подстрелить хоть парочку. Они охотники со стажем, лес знают.

— Пошли такие, как этот? — я кивнул на «жировика» Фёдора. — Тогда готовьте лихих пони и крепкие сани. И не одни, — сегодня вам всю ночь предстоит вывозить и омывать трупы вашей «цирковой карательной группы». Хотя вам их тоже, ради смеха, могут подбросить по частям. Так что хоть далеко ходить и тяжело таскать не придётся. Это десантники. Почти все профессионалы. Убивать они обучены не только сусликов.

Фёдор что-то, возмущаясь, тихо буркнул, но задорно и боевито встопорщенная на здоровенном затылке Упыря кожа, как и услышанная от меня мрачная перспектива, заставили его мигом заткнуться и не разжигать костра скандала посреди порохового склада карликов.

— Ну, может, им повезёт? И хоть ненадолго, но тех отвадят… — Гришин выглядел несколько смущённым, но взял себя в руки: — Я тоже не знаю, наступит ли такое время, когда мы пойдём на поклон к чужакам, или мы закончимся раньше. Но сегодня мы просто пытаемся выжить.

Шур, продолжающий, как бы ненароком, осторожным хорьком следить за окрестностями, о чём недалёкие аборигены абсолютно забыли в процессе рыночных разборок, затянувшись сигаретой, быстро повернул хищный профиль к усатому:

— Это надолго не затянется, дядя. Поверь.

И снова целиком ушёл в созерцание.

Усач понуро наклонил голову, в которой ранняя седина оставила среди былой угольной черноты широкие просеки, как-то тоскливо помолчал, затем решительно поднял блестящие глаза:

— Я Гришин. Иван Гришин. Председатель этого кооператива. Ну, бывший, в смысле. Здесь у меня семья, — дочь, жена и за душою ни хрена, что называется. Так, отголоски бывших заслуг. Но я знаю, что меня нигде не ждут. И я отчего-то уверен, что умру я не от голода. Так какая тогда разница, где подыхать? Лишь бы не как собака. Хотя бы в бою.

В воздухе повисла та особенно пронзительная тишина, выдавшая разом все их настоящие страхи и ужас перед грядущей безнадёжностью. Бравада этого непризнанного «вождя команчей» не впечатляла, и он это понимал. Не то время.

Право слово, — пламенная речь таракана на осклизлом бревне посреди бескрайних вод, с жуткими и леденящими кровь проклятиями в адрес всего человечества, из всего услышанного единственно вызывала бы уважение.

Однако им нужно же как-то поддерживать собственный дух? Вот и бросаются тут перед нами громкими речами. Смыслили бы вы что в смерти, олухи…

Выбросив окурок, уже обжигавший мне пальцы, я набрал в грудь воздуха, чтобы поставить точку и попрощаться с этой гнетущей тишиной…

— Сынок, у тебя нет немного хлеба? Вам, военным, ведь выдают…

…Всегда не мог спокойно смотреть, когда старухи у прилавков и витрин со всякими вкусностями медленно и стыдливо перебирают на ладонях мелочь, словно вот сейчас, сейчас…,- они просто наберут нужную сумму и… Я всегда знал, что в тощей её котомке уже давно лежит то, что она смогла позволить себе купить на ближайший месяц. И что несчастная украдкой, и опасаясь, что её поведение неверно растолкуют, бросает растерянные, быстрые и просто жалкие взгляды на мясо — молочное и кондитерское изобилие, в душе молясь о том, чтобы никто не увидел в её глазах отблеска обычной обделённой, недоедающей человеческой жадности…

Пусть грешно говорить о подвигах собственной надувшейся от гордости добродетели, но всегда старался купить что-нибудь для таких вкусное и полезное. Тут же и на свои, разумеется….

В пяти шагах справа от нас в проёме калитки скромно стоит та, чьи негромкие слова кнутом стеганули по моим, уснувшим было, нервам и совести. Она точно не присутствовала на этом коротком импровизированном «общем собрании частников». Я бы заметил её в любом случае.

Если рассудить по её возрасту и нынешнему состоянию, ей уже стоило немалых трудов даже подняться с постели, где она, видимо, лежала, экономя силы, и дойти до калитки. Ей, словно замшелой глупой черепахе, нет дела больше до человеческих страстей, претензий и условий, выставляемых друг другу вымирающим человечеством, до последнего мига пытающегося «качать» несуществующие уже права.

Она просто хочет ещё хоть немного прожить. Чтобы встретить хоть ещё один рассвет, стоя на горе отходящего в Унылые Дали мира. Её вопрос был единственным, который реально, денно и нощно мучил здесь всех, и лишь уже неосознаваемая, скромная и наивная непосредственность старости, в которой нет места понтам и условностям молодого мира, позволила именно ей озвучить за всех их общую и единую мысль…

Её святая вера в чью-то волшебную мощь, что придёт, не оставит, вынесет из огня и не даст страдать в одиночестве, — в армию, в медицинскую сестричку, в начальника ЖЭКа, — оказалась выше моих сил. Весь мой внутренний сарказм сжался и забился больным испуганным ёжиком под покрывало.

Спаси Господи… Когда-то она и подобные ей бабы долго вынашивали и в муках рожали, воспитывали и холили детей, которые давно выросли в чудовищ, и которых я теперь так быстро и хладнокровно убиваю…

Я поднялся молча. Мне впервые за много лет было нечего сказать. Ни ей, ни людям, ни Богу…

Я просто подошёл к её калитке и, отчего-то стыдясь поднять глаза, развязал перед нею вещмешок. Не глядя, я сыпал на землю то из взятых с собою запасов, что ещё возвращалось со мною домой неиспользованным. Я вывалил перед ней главное богатство нынешнего мира, — Жизнь.

Жизнь в виде пары килограммов пищи, которая поможет ей протянуть ещё пару недель, не более.

Глядя на это, ещё несколько престарелых баб и стариков тихо и хищно подошли к своим заборам и, молчаливо поджав губы, обиженно вытянув тощие шеи, ревниво наблюдали, как летит в грязь самое ценное, что мог дать сегодня человек своему слабому и зависимому телу для утешения.

…Я скорее понял, чем увидел, как лихорадочно тянет узел на своём мешке Кровосос. И второй раз за эту минуту кривую улочку окропил непозволительными в это время щедротами Рог Изобилия…

Это было всё, что мы располагали на данный момент. Не станет же Шур оделять старух боезапасом для ускорения кончины?! А именно им и был полон его жёсткий ранец.

Ни одна душа не издавала при этом ни звука. Словно то, что мы делали, вызывало шок и ужас у наблюдателей. Будто в щебёночное полотно дороги летело нечто непотребное, и на глазах у десятков свидетелей мы творили что-то омерзительное, скабрезное и достойное молчаливого порицания.

Плевать! Мне плевать на то, что наши дары не дойдут лично до этих старух. Плевать на то, что, даже будучи положенными в общий котёл (что почему-то сомнительно), эти крохи лишь оттянут всеобщую агонию на ещё меньший срок, чем это удалось бы трём — пяти из счастливцев. Я был почти уверен, что сегодняшний ужин поделят между собой в основном молодые и здоровые косолапые обуры. Я не Иисус, и не в моей власти накормить всех страждущих этой пустыни, — все шесть — восемь сотен жителей одного только этого посёлка.

Но мы были уверены, что сделали в тот миг именно то, для чего, видимо, и пришли туда, — вне зависимости от имевшейся ранее важной и намеченной цели.

Все мы отдавали себе отчёт, что для нас все эти наши благородно-идиотские поступки не решали проблемы, и не служили поводом для чьей-то слёзной благодарности.

Ведь из истории бед человеческих мы знали, что тот, кто сегодня ПРОСИТ, завтра явится ТРЕБОВАТЬ. Позови одного — устанешь открывать на стук двери. Накорми супом — отберут и праздничный пирог. Посади за стол на минуту — через две из-под тебя уже выдернут твою собственную табуретку.

Такова уж людская природа.

И потому я сам отчётливо осознавал, что, приди завтра эти люди ко мне с подобною же просьбой настойчиво стучать палкой по забору, я на всякий случай и уже со спокойной совестью передёрнул бы затвор и активировал мины…

…Мы покидали посёлок молча. Нас никто не останавливал и не задавал вопросов. Немая сцена так и осталась бы не завершённой.

Но дело, по которому ты пришёл, нужно всегда доводить до конца, какие бы обстоятельства не возникали по ходу.

Пропустив вперёд ребят, я, замедлив шаг, остановился на крайней точке излома перед спуском в лощину:

— Председатель!

— Да. — Усач подошёл почти вплотную.

Повернувшись, я уже вполне привычным и спокойным своим взглядом вцепляюсь ему в глаза:

— Моя База на Голове. Я не хочу никому здесь зла, но скажи всем, — если кто-то из ваших будет шастать по моим окрестностям без моего личного «приглашения на созревающий баштан», и с гадкими мыслями о шалостях, — в этот день село ляжет спать половинным составом. Кто это будет, — мне далеко и прочно начхать. А когда я сам заявлюсь затем сюда, спать здесь больше будет и вовсе некому…

— Я выражаюсь достаточно ясно?

Мой голос звучит чётко и должен был быть слышим всеми. Говоря, я продолжаю смотреть только на Гришина. Тот честно ответно смотрел мне в лицо, ничем не выражая ни удивления, ни испуга. Словно само собой разумелось, что я в своём праве решать его судьбу.

— У тебя не будет проблем со мной, чужак. Во всяком случае, пока я здесь хоть что-то вешу.

Он понял, что именно я хотел ему сказать. Значит, я в нём очень даже не ошибся…

Это именно тот Рассудительный и Спокойный, что мне был нужен.

Я понизил голос:

— Хорошо. Послезавтра мимо вас пойдут мои. Не дурите. Ты с семьёй по-тихому будьте у насосной сегодня в полночь.

VI

Море отхлынуло от Англии. Унося с собою обломки, вода, разрушившая Лондон, теперь лениво и устало возвращалась в Ла-Манш. Перенасыщенная мёртвыми телами и обломками, остовами сгоревших и разбитых автомашин, камнями с морского дна, принесёнными за тысячу километров, вода текла обратно. Уволакивая с собою миллиарды тонн грязи, поднятой со дна морей и созданной из смытого плодородного слоя почв.

Отныне и навсегда: теперь никто не сможет точно указать место, где стоял отель «Савой»…

Джузеппе Орио, «Основы смертных начал». 1465 г., в обработке Л. Нивена и Дж. Пурнель, «Молот Люцифера».

…Так вот, — снова Упырь. О нём, значит, снова. И не только.

Колобком это недоразумение природы, это «тело», наводящее ужас на чужаков одним своим только потрясным видом, сейчас катится сзади. Но даже не пыхтит. Здоровья у него — дай Боже. Пока прибьёшь такого «задохлика» — семь потов сойдёт. Точно, — Упырь.

Кажется, имечко это он принимает уже давно без задиристого напряжения нюхательных рецепторов и нервных комочков, не производя при этом гортанных звуков разъярённого бабуина.

И правильно делает, скажу я вам. Несмотря на свои устрашающие размеры и вид, мне он не угроза.

Сам я тоже со здоровым аппетитом и бываю весьма опасен. До визга и адреналиновой трясучки взбешённой щуки. Редко, но на меня иногда находит. И тогда я прошу некоторых держаться от меня подальше, и при этом делать это как можно дольше. Так вот Упырь это уже знает…

Господи, иногда я с горькой усмешкою думаю, — как же взвыли бы и просто градом посыпались бы со своих насиженных и загаженных обезьяньих веток в «то» время некие «лица в погонах», узнав, ЧТО именно я знаю, чем как-то незаметно для всех владею и чему научился в своё время, прикрываясь покладистой и терпеливой лоховатостью вида…

Надо думать, что если б они могли тогда порыться в моей сумасбродной голове, то просто разом упали б во впечатлительный девичий обморок.

И либо я уже вынужден был бы сушить их «звёздные» шкуры над преющим силосом, либо Макар надолго получил бы на меня ордер в подсобники с целью выгула своих телят где-нибудь в оазисах Магаданского халифата…

Не стоит думать, — никому не советую, — что я их боялся. Нет и ещё раз нет.

Их защищал от меня и моих мерзопакостных «талантов» всё тот же пресловутый Закон, который топтал нас, простых смертных, не позволяя закапывать в навоз некоторых его «слуг», где им бы самое место; и который, в конечном счёте, как ни странно, оказал нам этим услугу.

Погрязшие в чувстве собственной неуязвимости и безнаказанности, уверовав в «светлое будущее» этой страны и безопасность «своего» мира, захмелев от достатка и покровительства Власти, вся эта клоака не могла, не имела шансов и права выжить. Ну, безусловно, — кому по долгу и закону пакости нужно было уцелеть из наших Верховных Мучителей, — те по графику и не спеша прошагали из самолётов в бункер где-то на Алтае, задраили люки, и любовались и аплодировали шоу, не прячась от него, через спутник. Пусть их!

…Государева бахромистая подзадничная подушка, Центробанк и скипетр в грязных лапах орла, как символы мощи и государственности, в этом мире уже не играют никакой роли.

Всё это уже никчемные бирюльки Ушедшего. Они скучно сидят там под охраной, — хуже зеков, — и в ожидании наступления полного расцвета надо-о-олго вымерших садов и загаженных нив уныло стучат костяшками домино на щелканы и поджопники. И ждут, — когда же «их» народ снова кроликами народится для их же блага?

Да, икра, балык, коньяк и сервелат там, безусловно, имеются. Но проблема запоров, загруженности сортиров и вони в замкнутом помещении там, наверное, стоит куда острее.

А мы родились в этой жизни свободными. И мы уже «гуляем» по простору и воздуху, и у нас тоже есть чем порадовать себя за обедом.

Нас таких немного, мы рассеяны по странам и городам, и в былом все мы — «сумасшедшие», «постапокалиптики». Те, на чьи двери не раз плевали «оптимисты всеприродного счастья».

А поначалу мы просто тихо рылись в своём «огороде», и в какой-то момент очень удачно уподобились запасливым и прозорливым бурундукам. Мы сидели ночами в дурацких сайтах и обсуждали бредовые, казалось бы, идеи.

Тратили втихаря на Сеть заработанные деньги, слушали выговоры жён за наши бессонные ночи у компов. И следили за новостями и сплетнями, находя друг друга среди помех и флуда хреновой Сети.

Чу! Где-то в мерзлоте Гренландии заложили на вечное хранение семена… Да по телику тут же всё это на весь мир растрепали. Чтоб, значится, знали потомки, где искать клубни и злаки капустных початков! Ага, доберись-ка туда сейчас… Вот удружили, нечего сказать!

Оп-пля! Кто-то, опять же при правительственном пригляде, спешно копает «для государственных нужд» очередной глубоченный бункер, — как сказали, для сокровищницы научной информационной базы. Как забавно… К чему бы это?

А тут вот, тут! Ты гляди, — мимо нашего космического шалашика, оказывается, на днях лениво и величаво, на расстоянии прыжка престарелой черепахи, проплыло НЕЧТО. Да такое огромное!

А увидели-то его, оказывается, уже со стороны ягодиц, когда оно игриво и беззлобно помахало нам на прощание раздвоенным копытцем… Мол, живите покуда. И фильмы, — эти тоже да туда же, ребята! Один страшнее другого, и почти все на тему «Долго ли нам так мучиться и когда ж мы, наконец, все сдохнем?»

А вот ещё фантик: «стайка идиотов под патронажем святого Мошенника настырно зарылась в ожидании «Большого Бабахая» в нору из глины где-то под Псковом»… Что бы это значило?! Массовая шиза или попытка угадать? И хотя их оттуда с завидным упорством и, как всегда, «при активной позиции властей», всё-таки вытравили дустом, лежащих без сил, мы задумались.

Пока их выбивали клиньями, — в раскоряку стоящих, — и выковыривали последних погаными палками с вантузом на конце, — мы что-то взгрустнули в осознании чего-то неизбежного, но потом деловито нахмурились и не по-детски озадачились… Так что же, всё — таки, происходит, хлопцы?! Что за маета? И куда тикать, ежели шо?

И тут уже просто неутихающей чесоткой на теле планеты зашелушилась интересная дата, — «2024»… Ва-ау, как сказали бы по этому поводу ныне все поголовно раса подводников, — англичане… Атланты современности, пионеры пучин, чтоб вам море пухом…

Мы осторожно напряглись, переглянулись. Мы раздолбали Интернет, но — таки разыскали и прочли подобные абсурдные статьи, — от Софоклов сохи и до целых громко — научных предостережений учёных, пугающих друг друга и массы шутками о близком «ауте». И при этом мы старательно делали для всех вид, что просто играем в эту игру, что всё это не всерьёз…

А кто бы попробовал громогласно заявить о своих подобных мыслях, планах и приготовлениях у ворот горисполкома или, скажем, московской больницы Кащенко? Да так, чтобы с размахом, с чертежами, планами и выкладками подмышкой? То-то же.

И мы не стали посвящать всех подряд в нашу маленькую тайну, ибо знали, что после «дня Х» каждый пятачок открытой суши, каждая норка в сухой земле и неучтённая корка плесневелого хлебушка станут поводами для жестокой драки уцелевших умалишённых.

Образно говоря, мы были обречены уподобиться робким мышам. И неизвестно, — выживем ли ныне? Но ещё ранее «выживания» нас надёжно и надолго «подлечат». Для нашего же «блага».

Зато каждую свободную клеточку мозга мы подсознательно напитывали нашими абстрактными и практическими знаниями. А в свободное время мчались на выбранную намётанным глазом весьма удалённую деляночку и бормотали: «Только бы, храни Господь королеву, успеть»…

Излишне грамотным, любознательным и глазастым, пряча глаза, торопливо и на бегу объясняли, что, дескать, все шесть месяцев картошку сажать с лопатой ходили… А вот для уборки свеклы — ну просто позарез понадобились экскаватор и средних размеров бригада рабочих. Урожай, дескать, просто жуть. И без уборки просто погибает.

И что бетон по сотне кубов зараз зарыть в землю — есть наипрекраснейшее средство от вредителей почвы и перхотноголового червя…

Когда запахло жареным и среди более — менее разумных масс пусть редко, но стали раздаваться вопли об опасной близости «небесных самоцветов», мы были почти готовы.

Как ни странно, мы успели. И хотя посылка со вставшим нашей цивилизации поперёк горла «небесным ломом» то ли спьяну, то ли по недосмотру стрелочника привалила к порогу планетарной орбиты куда раньше заявленного, мы успели наполнить кузовки картошкой, набить защёчные пазухи просом, заправить вечный бабушкин примус и укусить с нужной нам стороны пирог снабжения. Когда деньги были ещё деньгами, а не фантиками для растопки печей…

И пока весь мир с задумчивостью жирафа жевал бутерброд, с любопытством и покровительственным видом коронованного дятла глядел на усыпанное звёздами небо, где величаво и красиво плыла навстречу нашим наивным земным мордам под завязку набитая кирпичом «карета безумия», — мы тратили, вновь зарабатывали и тратили всё, что могли, на то, чтобы ОСТАТЬСЯ.

Наши жёны и родные о чём-то догадывались, но списывали на чудачество стареющих полудурков.

И к тому времени, когда порох между размякших ягодиц мира полыхнул нешуточно, и все бесновато подпрыгнули, мы вычеркнули себя из всеобщего реестра, силою и пинками затолкали упирающихся жён и родственников под землю, закрутили болты на стальных дверях и плюнули в сторону пока ещё посмеивающегося истеблишмента.

Зверьку из норы сделать это куда как проще, чем депутату или обременённому кредитами успешному булочнику. Мы напоследок обменялись координатами встреч, точными данными связи с единомышленниками…и нырнули в отнорочек на самых максимально высоких точках своих регионов. И истово перекрестились.

«Холодная вода…Большие города, пришедшие, увы, в упадок навсегда»…

Удар по всему, что не упрятало жирное тело в нору, был поистине ГРОМКИМ…

…Когда старушка Земля отплясалась и оттрясла ветхой грудью землетрясений на похоронах и поминках человечества, когда воды морей и океанов умыли и «причесали» её, уставшую, — пришло время нам высунуть носы.

Тогда мы узнали, что повезло даже не всем из нас.

Связь отсутствовала напрочь. Но тот, кто уцелел, «вышел из-под камня, щурясь на белый свет», другим человеком, — упрямым, решительным и беспощадным. И вот именно тогда, в «эти» дни, мы свели счёты. Мы уже не отдали того, что предусмотрительно создали.

Не отдали и не уступили даже озверевшим, безумным остаткам «порядка», пришедшим самим и в сопровождении свиты в виде ментов и солдатни. Толпе, имеющей на руках табельное оружие, призрак Закона за плечами, и рвущейся к спасению за чужой счёт. На всём готовом, — в водовороте конкретно состоявшейся и объявленной гибели мира.

Они попутно заявились к нам и радостно всхрюкнули в полной уверенности, что мы вот просто так возьмём, да и откроем перед ними створки раковин, накроем им на стол, а сами тихо, гуськом удалимся умирать в пустыню. И уже там, в нашей болотной Сахаре, они вновь приведут нас под растрёпанную тряпку «законной власти».

Мы оказались упорнее, бешенее и злее. Они удивлённо захлебнулись как в нашей застарелой, но расчётливой и продуманной годами злобе, так и в наших прелестно возросших именно в ЭТОМ мире «возможностях».

Я смутно помню те дни среди боевого негодования. Однако мы вместе с теми, кто оказался в моём «гостевом списке», с превеликой охотой выставили им для предсмертного обозрения то, что я предусмотрительно «настрогал» за те последние 10 лет.

Они все, до единого нашего «гостя», остались в этих новых солёных озёрах, в пучинах нового моря, поглотившего со всех сторон Город и плескавшегося в опасной близости от наших ног.

Мы стали в тот день массовыми убийцами, преступниками государственного масштаба, грешниками перед человечеством и Богом. Все поголовно. Но мы не отдали ни грамма из того, что я с таким трудом собирал чуть не половину своей жизни.

Стоя почти по колено в воде, в их кишках и крови во время недолгого, жадного боя, мы потом ещё несколько суток закапывали и жгли на островках суши их презренные тела. А когда на это не осталось больше сил и лишнего топлива, мы просто бросили их на дожде и порывистом ледяном ветру.

Удравшие заранее в горы собаки до сих пор ещё благодарно кланяются нам за то, что были сыты их порченым мясом…

Собаки, собаки… Ну да. Скоро они тоже напомнят о себе. Вероятно, через десять — двадцать дней мы должны иметь массу причин не стрелять в их оскаленные, пока ещё не слишком сведённые голодом морды. Те же менты, только в шерстяных «мундирах». Пока сыты, при хозяйском жёстком кнуте и при будке — не тронут. Но даже самый охлаждённый труп когда-то без мороза превращается в смердящую и текущую лужу яда. А собачки уже откушали нас, нежных. Много отведали, очень много. Хозяева многих стали кормом для их же товарок…

Распробовали они нас, нежных, сверх всякой меры. Выше грани привыкания. И теперь мы для них не «кнут» и не «бич Божий», не страх, не «вожак», — «Альфа-зверь», — и не уважение к сильному. Теперь мы просто добыча. Мясо на прилавке оскудевшей харчами местности. Живое и тёплое. Когда-то мы считали, что собака — лучший друг, и всё такое.

Дураки! Санитар. Лучший патологоанатом. Вот кто эта тварь, оставшаяся на воле без корма, конуры, крепкой палки. И при этом без пули в дурной башке.

Своего пса я вполне гуманно пристрелил ровно за час до того, как закрыл за собою двери…

А помоек ведь больше не будет, братцы! Этих палочек — выручалочек беспечного человечества. Когда ошалевшая от предчувствия Беды свора незадолго до «того» дня рвалась каждая за свои двери, заборы, калитки, душилась в ошейниках на цепях, добрые хозяева молотили по их спинам черенками лопат и изумлённо матерились, усмиряя своих будущих палачей. Никто и не догадывался, что не они станут нашим «вынужденным пищевым резервом», а мы — их.

Мы — «Чаппи» в калошах, твою мать! М-да, невесёлые мысли что-то бродят в последние дни в моей головушке… А ведь я без юмора никуда не выхожу. Так проще жить.

Лучше думать о весёлом, легче думать о простом…

VII

Безусловно, в грядущей тёмной эре для свободного общества настанут нелёгкие времена. Быстрый возврат ко всеобщей равной нищете будет сопровождаться взрывом насилия. Человечество ждут такого рода жестокости, о которых в настоящее время уже забыли. Мощь закона окажется резко ограниченной, либо вовсе исчезнет. Это произойдёт либо вследствие уничтожения (или исчезновения) всего государственного механизма, либо вследствие тех трудностей, которые возникнут в сфере коммуникаций, снабжения и транспорта. Окажется возможным лишь передать функции руководства и управления сильным личностям и общинным коллективам здравомыслящих и знающих людей на местах, которые смогут поддерживать порядок исключительно путём насилия…

Роберто Вакка. «Наступление тёмной эры»

…Масштаб предварительного пиара катастрофы впечатлял. От футболок, пакетов и жевательной резинки до разрисованных бортов авто и плакатов на небоскрёбах с изображением пламенеющего от важности астероида.

Пожалуй, ни одна Олимпиада не собирала столько болельщиков и не окупала так саму себя.

Ни одно, самое гениальное, человеческое достижение не собирало столь признательного зрителя. И никогда ещё столь торжественно, с таким всеобщим ликованием и с такой коммерческой жилкой, с таким размахом и такой помпой человечество не готовилось встретить свой очередной «потенциальный капут». Газеты наперебой пестрели «точными» данными астрономических расчётов.

И все, — от Жучки в заблёванной подворотне и до страдающего астмой «негра преклонных годов», — знали абсолютно достоверно, что уж эти-то 60 000 «безопасных» километров от Странника, незабываемое космическое зрелище, и ещё сотню — другую тысяч лет жизни на этом шарике нам гарантированы и почти обеспечены. Вон ведь как аккуратненько «оно» летит, — просто душка! И Луна сегодня — ну просто умница! — прилежно купается в другой стороне небосвода, не мешая грандиозному дефиле младшего собрата…

Племя бандерлогов, собравшееся в амфитеатре Лесного Города поглазеть на анатомию Маугли, ей-богу!

И уж никак, ну ни с какой стороны теории вероятности, не можно было ожидать, что какой-то сверх меры приличий обнаглевший пузатенький торопыга — метеор вдруг посмеет так невежливо, так по — холопски, перебежать дорогу и столь грубо, бесцеремонно ткнуть в бок такого весомого гостя, исполнителя главной роли сегодняшнего шоу…

Нет, ну была, честно говоря, и кучка параноиков от науки, что-то вякнувших накануне о каком-то карликового вида бешеном скитальце со стороны Лебедя. И верещанье о какой-то там угрозе чему-то… Было, а как же! Но умные и уважаемые головы в Штатах якобы что-то быстро клацнули для всего благодарного человечества на счётах, выдали бравурный результат и сказали: «Ноу проблем, сэры и сэруньи! Спать и грешить можно спокойно!»

Российские учёные, вечно занятые проблемами разработок средств массового уничтожения наряду с усовершенствованием уже имеющихся, на секунду подняли к небу лысины в очках и рассеянно изрекли: «Доверяем американским братьям. Йес!!! Сие зело лепо! Дайте денег на разработку марсианских месторождений зелёного мыла!». И снова занялись своими вечно недоработанными проводками и чипами.

На возмутителей спокойствия негодующе прикрикнули, сунули под нос выкладками некоего Зимбурийского университета, и те сконфуженно замолкли. К чему, собственно, бегать с криками вокруг сортира, когда там и так есть, кому за вас тщательно потужиться?! Вот и всё, собственно, — и весь набат.

Астрономы — любители и их скулёж были на фоне глобального идиотизма попросту не в счёт. Строго говоря, ничто более не омрачало радостного часа эпохи всеобщего предсмертного ликования.

Пожалуй, только мы, да ещё некоторая наиболее трезвая в те последние недели, предшествующие карнавалу ряженых костей, масса представителей «гомо сапиенс», как-то криво улыбаясь, всё же заприметили и прочувствовали Нечто. А именно то, что самые известные и обычно столь же неугомонные правящие и царствующие физиономии, что-то совсем уж без соответствующих такому торжественному случаю комментариев и по тихому, уж с неделю тому, как исчезли с экранов. Не проявляя отчего-то привычного рвения к призывам, поздравлениям и громким «заявлениям по поводу».

Ведь обычно, что ни случись, эта «группа товарищей» тут же вешала себе на грудь медали в заслугу, вплоть до за зажжение Сверхновой. Или с рыданиями стукалась принародно лбом о Стену Позора с обещаниями «наказать», кого попало, и «строго спросить» с того, где не следует.

Ясно ведь было, что правительства, предельно тактично и с максимальной присущей им в лихие годины вежливостью, не хотят создавать своим присутствием стеснения, помех и ненужной паники в рядах граждан, пирующих на праздничном благоустройстве собственных могилок. Но лишь немногие поняли, что скоро на планете одним пиком Коммунизма станет принудительно больше…

Теперь часто вспоминаю реплику героя Валерия Приёмыхова в «Холодном лете 53-го»: «Не, не сдохну. Пока в реке есть рыба. У кого рыба, тот и хозяин». Чертовски правильное выражение! Оно навеки застряло у меня в мозгу. Оно оказалось мне понятней и ближе вдвойне, потому как моим покойным дедом я с раннего детства был словно предусмотрительно превращён в заядлого и опытного рыболова. Уже при словах «рыбалка», «лиман», «клёв» меня начинало лихорадить. Я готов был ловить рыбу всегда и всюду, в любую погоду и при любых условиях.

В результате я мог поймать рыбу даже там, где об её присутствии и не догадывались. Практически в луже. И часто повторял про себя, как шутливое заклинание: «У кого рыба, тот и хозяин»…

Рыба у меня была. Точнее, есть собственный глубокий прудик небольших размеров, который я задолго до «кирдыка» создал при доме скорее для красоты, и который оставался теперь при базе. В своё время я не поленился для собственного умиротворения и в целях эстетики заполнить его завезёнными с рыбалок «золотым» карасём, линём и краснопёркой.

Стоило всё это немалых усилий, рыбы злорадно дохли по жаре и воняли в машине, но потом это себя оправдывало. Так случилось и ныне. Мои рыбные запасы сейчас были весьма значительны, а мои прудовые «тяжеловесы» были сыты, медлительны и жирны. Проклинаемое ранее моей женой на все лады хобби теперь впервые за много лет заставило её буквально боготворить науку удочки и червя.

Поскольку наряду с хранимыми на базе запасами рыба приносила на наш стол пусть не частую, но весьма полезную и, что главное, свежую прибавку к рациону.

Прежде, чем спадёт вода и сюда вернутся хоть какие-то животные и дичь, нам придётся конкурировать за их мясо с голодной собачьей сворой. Однако до этого времени смерть от голода и полного отсутствия витаминов, аминокислот и жиров нам не грозит.

Перед самым Днём Большого Камня я выловил всю эту чешуйчатую братию, засадил в подземный бассейн и включил им воздушный компрессор. Пока было электричество, он работал от сети. А потом я посадил за педали молодняк. И самодельный «бульбулятор» несколько дней исправно качал им воздух. Ноги потом отваливались от задницы вместе с мозолями у всех, но холоднокровных мы, вопреки всем опасениям, сохранили.

Что и говорить, — в То время я работал, как вол, и творил, как туземный божок. Благо, настоящий Господь дал мне на некоторое время очень даже хорошие заработки. И взирал, наверное, с превеликим любопытством на мою возню. Было на что развернуться.

Интересно, а на небе делают на нас ставки? Моим скромным гением и силами на территории моего «владения» было создано хорошо заглублённое сооружение, которому благодаря толщине стен и конструкции не страшны практически никакие внешние факторы.

Безусловно, это не атомный бункер, и создать его мне, — гражданскому лицу, да без абсолютного нарушения конспирации, — не удалось бы ни за какие деньги. Думаю, ФСБ тут же записало б меня в террористы.

Туда проще всего записывать именно невиновных. Они легче ловятся. Однако то, что я делал в то время, вполне вписывалось в рамки непритязательного и огромного подвала на территории чудака — землевладельца.

Никто особо не знал, — что и для чего я строил, поскольку, создав «базу», я возвёл на ней обычный дом с обычным спуском в подвал, который изнутри очень искусно скрывал свои истинные размеры и назначение. Должен сказать, что по специальности я — строитель. Инженер.

Некоторые считали меня одним из лучших. Некоторые из конкурентов — идиотом. И те, и другие, — завидовали. Зависть не имеет границ. Скорее всего, будь я просто бизнесменом или рабочим, мне не удалось бы сделать и на десять процентов всё так хорошо, как было оно мною выполнено на деле.

Не следует, конечно, думать, что даже самый «продвинутый» компьютерный «ботан», или простой слесарь-землекоп, способны создать то, что реально сможет помочь им выжить, а не станет для них в ближайшие часы после начала пользования просто огромной братской могилой.

Работу инженера и его мысль трудно, а иногда практически невозможно заменить знаниями другого рода.

Должен сказать также, что и некоторыми другими познаниями, столь необходимыми для успешной реализации моей тогдашней цели, я обладал с ранних пор. Возможно, я принадлежу к тому крайне немногочисленному чокнутому сообществу, очень серьёзно отнёсшемуся с самого детства к пожеланию приснопамятного дедушки Ленина, настойчиво рекомендовавшего непослушным детям «учиться, учиться и ещё раз учиться».

И однажды вняв всерьёз его советам, я ударился со всем пылом в познание теорий и пучину практик. Не желая вдаваться в многочисленные и утомительные подробности, скажу лишь, что спустя годы, оторвавшись от книг и занятий, я с приятным удивлением обнаружил, что знаю сущность вещей и окружающего меня мира куда как лучше некоторых. И что при необходимости я вполне смогу с этим миром договориться полюбовно. Либо походя поджарить ему лысину.

Отныне я знал, кто и с какими задатками мне может быть нужен, как что создать или разрушить, а так же то, как сделать так, чтобы при этом самому не стать частью материи, используемой для достижения некоторых моих целей. И если я со своей командой не способен построить АЭС, запустить в космос корабль или отремонтировать мир, то это может значить только то, что у нас нет на это ни достаточных мощностей, ни государственных материальных ресурсов.

Скоро настанет момент, когда мы перестанем на время держать уши торчком день и ночь, и приоткроем на короткое время для некоторых ворота. А пока же, затыкая рот совести и человечности, я отправляю восвояси или отстреливаю голову любому агрессивно настроенному, набредшим на мой форпост, — одиночке или группе. Понятливые уходят дальше своими ногами. Упёртые закладываются на компост. У меня и так достаточно своих людей и проблем. Хватает тех, кого я должен кормить, беречь и о ком заботиться.

Принимай я всех, и через пару недель мы и сами пойдём по миру.

Вспоминаю гориллообразного угрюмого гиганта, занимавшего высокий пост где-то в порту. Его следовало гнать в шею, а он ругался, не переставая, пока Шур не истратил патрон, прострелив его башку и оставив в ней круглую, аккуратную дырку. А мужик в лохмотьях, которые некогда были хорошим костюмом? Он, напротив, — был вежлив и спокоен. Он оказался работником какой-то там «администрации». Он вылез из своей машины и наставил на торчащего над забором Хохла пистолет, спрятанный им ранее в рукаве.

— Поднимите руки.

— Вы хорошо подумали над тем, что делаете, уважаемый? — Хохол любил на досуге пофилософствовать.

— Да. Вы меня впустите.

— Хорошо. — Хохол поднял руки. И выстрел оставил господина среди истоптанной грязи за воротами. Потому что Юрий, сидящий невидимым на другом краю забора, плавно нажал на взведённый курок. Согласно ранее полученным инструкциям.

Большинство пришельцев достойны лишь того, чтобы их отсылали обратно. Но они будто прослышали о том, что здесь можно найти пристанище. Все беглецы выглядят одинаково: промокшие до нитки и чуть не умирающие с голоду. И с каждым днём вид их становился всё хуже.

В тот день выглядели они просто ужасно. Именно таким явились под мои ворота Хохол и Юрий в сопровождении ещё нескольких попрошаек. Скулящая и стонущая масса бездельников породила во мне острое желание надавать им пинков и поколотить палкой, не изводя патронов.

Но эти двое держались молодцом. И гордо предложили нам их пустить или пристрелить, чтобы окончить их мучения. Мужики оказались бывшими водолазами и механиками. Именно это и решило их судьбу. Остальная свора злобно взвыла и повисла на плечах «избранных», царапая им глаза и молотя по голове костлявыми кулаками. Нам пришлось пострелять в воздух для острастки.

Стоит вашему ближнему повезти — и вы уже готовы убить его, чтобы госпожа удача, не видя больше счастливых кандидатов, растерянно улыбалась в пустоту.

Так что вопросы морали передо мной не стояли, — я не мог позволить себе роскошь дать своим умереть с голоду и от холода.

Время «открытых дверей» снова настанет, и кому-то ещё повезёт. Только пусть не опоздают, — отбор будет строгим, и запись будет ограничена. И предупреждаю: истории с ледяной-лубяной избушкой не будет. Зайцы и лисы сдохли.

… Перед тем, как войти на Базу, мы издалека подаём условленный знак. Это значило, что мы одни и за нами не катят Троянского коня. Что за нами нет опасного для Базы «хвоста» и можно просто дать нам пройти и обнять, не предпринимая оговоренных заранее превентивных мер.

Скажу честно, меня такой расклад жутко радует, так как под видом «особых» условий у оставшихся на Базе есть мой прямой приказ: уничтожить нас вместе с вероятным противником или без него. Также, — по особому сигналу, который я подам, когда ситуация будет для нас безысходной. Главное, чтоб выжила База и те, кто находится в ней. Не хочется под прицелом принести домой нежданный «подарок» в виде фугаса за пазухой или заразной, быстро убивающей болезни.

Я постарался предусмотреть всё. В том числе и донёс до всех своих, что ввиду не каждой церкви принято размашисто осенять себя крестным знамением…

В этом мире у меня осталось две большие любви, — моя Семья и моя «конура», под завязку забитая разным полезным барахлом. За это всё я готов был остаться навеки лежащим в грязи за собственными же стенами.

Всё, что пленяло меня раньше и что красило мою жизнь прежде, теперь лежало теперь чуть сзади под толщей мутной рыжей воды и ила.

…Грохот наших башмаков по лестнице поднимает на уши всех, не находящихся на посту. Встреча такая, будто мы прошли через горнило межзвёздной войны и, как минимум, спасли от марсиан человечество. «Господи, какое же счастье быть чистым», — глядя на эти умытые физиономии, думаю я.

Перед нами тут же возникает и мелькает туда-сюда кто-то с из ниоткуда и одновременно взявшейся горячей водой, полотенцами, сменами одежды, мисками с кашей и стаканами с компотом, что ли… У рта уже дымится сухая (!) зажженная сигарета…

И это значит, что в обход распоряжения здесь снова втихую тратили лишнее топливо, чтобы держать воду горячей в любой момент.

Но я знаю, что не буду упрекать здесь никого, потому что сам в следующий раз, если выйду наружу вдруг не я, буду метаться среди этих стен, выглядывать беспрерывно в бойницу, переживая и подкидывая веточку — другую в топку над баком с водой. Для тех, кого жду живыми и невредимыми… Спасибо вам, родные…

Теперь сил уже нет. Последнее, на что реально хватает усилия победно квакнувшего на прощание мозга — взять в зубы сигарету, затянуться…

И всё. Счастливо заржав, разум, цокотя копытами, смотался за уходящим напряжением порезвиться на лужок. Хочется сидеть, вот так же тупо и отрешённо глядя в пол и дурацки улыбаясь всем вокруг. Усилием воли встаём и позволяем буквально уволочь себя в баню. Боже ж ты мой!!! Только ради этого стоило родиться на свет…

Когда нас, распаренных и полумёртвых, ни хрена не понимающих и глупо хихикающих, помещали каждого в ледяную купель, вместе с рвущимися на волю зубами торопливо появлялся в наших глазах разум. Громко стуча челюстью и вытаращив глаза, из бочки мы выпрыгивали уже сами.

В лучшие годы я гонял чаи исключительно по редкой своей прихоти. Теперь же за кружкой с этой травкой я ловил себя на мысли, что если кончится эта дешёвая, но по-своему приятная заварка, я погоню всех без исключения отрывать ножки пойманным тараканам для пополнения сих бесценных запасов.

Мысли понуро вернулись с виноватым видом, теперь послушно занимая каждая своё место в моей голове согласно ранее купленным билетам.

Вячеслав меж тем балаболил, радостно скалясь:

— Перевал пока перекрыт. Мы снова проверили глубину у последней отметки, — уровень воды упал за неделю почти на тридцать сантиметров. Начало вроде положено. К середине весны вода большей частью уйдёт.

Сабир согласно кивнул, но тут же, обернувшись ко мне, счёл нужным вставить:

— Плохо то, ака, что почти всё под слоем грязи и ила. Там тоньше, там больше. Но всё равно плохо. Пока высохнет-то всё это…

— Согласен, без вопросов. Значит, будем ждать, пока всё подсохнет и верить, что часть дряни вода подымет и утащит со штормами.

— Дядька, может, до самого-самого ждать нет смысла? Пока есть вода, двигаться и поднимать легче. Чё сидеть-то? — неугомонный Шур, как всегда, умеет думать. Что же, — в его словах есть божья искра.

— Хм-м-м-м…, попробуем. Дождёмся, пока ещё будет вода, и пока ещё сможет ходить лодка. Да чтоб не слишком глубина была, чтоб увидеть хоть нужное. И съездим на прощупывание ситуации. Генератор на лодке, в принципе, становится спокойно. Правда, придётся в дальнейшем мастырить плот.

— Иначе как доставлять топливо и прочее добро? Попрём на буксире плотик, заставим ёмкостями. А что, годится…,- пока я мыслил, мне подливали чаю.

Поднимаю голову. Мой взрослеющий сын. Моя надежда в прошлой жизни, моя патологическая любовь и моя бесконечная обеспокоенность. Храни Господи кого угодно причинить ему без моего ведома и согласия хоть царапину.

Улыбаемся друг другу понимающе. И снова с грустью понимаю, что думаю о нём всё ещё как о маленьком и беспомощном… Между тем мой сын уже, спаси Господи, научился хладнокровно убивать, познал женщину, доказал своё право на некоторое равенство. Я могу практически спокойно оставить на него дом, доверившихся его уму и бдительности людей….

Мой сын вырос и быстро утратил юношеские грёзы.

Я всегда был добр и почти всегда справедлив к нему. Именно поэтому наша взаимная теплота сохраняется по сей день.

Но… Ты всё-таки прости меня, мой сын, за не мною отнятые у тебя молодые радости несостоявшейся нормальной жизни…

…- их человек восемьсот. Потенциально боеспособных от пяти десятков до сотни. Насовать бы им по самое не хочу, чтоб заранее! А то скоро начнут от голода наш забор на кашу растаскивать…, канальи.

Славик, делая страшные рожи и округляя для пущей убедительности глаза, негромко пересказывал нашим молодым, — Сабиру и Юрию, — историю разговора с жителями «Радийки». Те слушали сосредоточенно, нахмурив умно лбы и иногда кивая головою в знак понимания и мрачной решимости «насовать», коли придётся и если нужно.

Наши женщины тихо, словно новорожденные мышки, полусидят на полатях, укрывшись пледами, и с круглыми глазками внимают нашим кровожадным планам. Их честная и необходимая нам работа сделана. Стол накрыт, всё сияет чистотой, и мужчинам следует подумать.

Значит, лучше им не мешать.

Единственно хорошим, говорю, что принёс на Землю падающий кусок скалы, оказалось, что феминизм и всякие там «за права женщин и равноправие с мужчинами» не продержались и пяти секунд. Мне кажется, что спустя час после начла бардака бабёнки снова и по-настоящему, не на шутку, поняли: их единственная и самая естественная роль в этой жизни — роль преданной и послушной самки. Стоящей смирно за спиной защитника и кормильца. То бишь мужчины.

Равноправие может быть вскормлено лишь в условиях наличия ревнителей этих самых бесполезных ныне прав. На ближайшие минимум пять — восемь тысяч километров таковых мы, к счастью, не наблюдали. Разве что безобразно распухшими в окружающей нас со всех сторон воде.

Потому-то в нашем сообществе воду баламутить и некому.

Наши женщины — это всего лишь наши женщины!

И именно за это мы любим их более всего.

Сабир отвлёкся, кивнул с улыбкой молодухе Веронике. Та аж подпрыгнула и помчалась к ведру с водой. Через пару секунд перед нами уже стояла большая кружка с холодным питьём.

Веронику мы подобрали больше месяца назад, среди развалин базы отдыха в горах у моря, во время рейда. Предшествующая ему ночь была испорчена отчаянной и скоротечной атакой немалой толпы каких-то оборванцев, решивших палками и камнями уведомить нас о своём шутовском намерении укрепиться среди нас на царствование.

Разворошив их лесное гнездо, мы решили отогнать это дезорганизованное, но дикое стадо чуть дальше. Девчушка и её мать, бывшие работницы туристической базы на Скале, три с половиной месяца жили в пищеблоке на начавших уже преть скромных запасах круп и бульонных кубиков. Истинно чудо, что им как-то удавалось прятаться всё это время от разных шастающих по окрестностям групп и личностей.

Натолкнулись мы на них при довольно смешных обстоятельствах, — девушка отошла, так сказать, по малой нужде, а мать, ещё красивая и довольно молодая женщина, стояла с отломленной корягой «на страже». Где и была застигнута нами врасплох.

Пробовала защищаться даже, чем вызвала, кроме нашего гогота, и зачатки уважения. Наш бедный дагестанец Сабир залечивал синяк и шишку от камня недели две.

Что-то в еле — еле успокоенном, полуголодном яростном женском существе и семнадцатилетнем, насмерть перепуганном создании на четвереньках, показалось мне приемлемым. Поэтому, направляясь дальше, я лениво махнул рукой в свою сторону. Нужно же обеспечивать своим парням женскую ласку и заботу?

Когда мужику есть, что защищать, он неудержим.

Политика своего рода, во! И здесь политика, будь она трижды неладна…

На базу обеих наших «дамочек» мы притащили почти волоком. Испуг и недоверие вылетели уже через пару часов, и теперь, как я вижу, Сабир для Вероники предмет немого обожания и почти жених. Что ж, это почти закономерно. Среди сынов гор я знавал прекрасных людей. Сабир — один из них.

Уважительный, разумный, образованный, почти культурный и не подлый. Слово держит. Своих прикроет, чужих сожрёт.

Мужик, одним словом. Потому не вижу ничего странного, что Веронике он пришёлся очень даже по душе. Хоть и не русак. Видно, что как только Веркина пиписка дозреет, — будет прям семья.

Вообще-то, если честно, странно в это время воспринимается слово «семья»… Уже нет ЗАГСов, института брака, всей прочей «пропаспортной», «штамповой» чешуи… Но по-другому сказать — язык не поворачивается! Вот ведь какая штука-то!

Лишь Ольга, как звали мать Вероники, пока не отдала предпочтения вроде никому, хотя все три наших «холостых», — и Дмитрий, и Юрий, и Иен, — пытаются оказывать ей неловкие знаки внимания. Женщина, надо сказать, вполне хороша. Уважительна, хозяйственна и приветлива. Потому и облизываются.

Именно им, да и вообще «про запас», я и собирался пленить несколько «рабынь» из-за перевала. Ну, видимо, свежа ещё пока в Ольге память о покойном муже-водителе, оказавшемся в Тот день в далёком рейсе.

Ничего, — через три-четыре месяца её боль поутихнет, и дело у кого-то из них пойдёт на лад. Время лечит, а жизнь идёт, беря своё. Гормоны же тоже не дремлют. Тем временем я своим ребятам значительно расширю «выбор»…

Залив фляжки горячим травяным настоем и поделив на двоих полпачки «Примы», Сабир и Юрий поднимаются на улицу.

— Сменим Хохла и Лондона.

На правах феодала и его оруженосца, мы с Упырём имеем право сидеть сегодня в тепле. Шутливо набычившись, изрекаю:

— Идите и исполните свой долг, мои янычары! И без пачки «Мальборо» для папы из магазина не возвращайтесь!

Улыбаясь шутке, ребята поднимаются наверх. Где б сейчас этот магазин найти?! Из очереди, наверное, не вылезали б…

Пока нас не было, они жили в тепле и сухости. В то время как мы не могли даже толком костра разжечь.

Они понимают, что сейчас, после почти семи суток ночёвок на влажной земле и открытом воздухе, нас можно вынести наверх только на кровати. И только с целью сладко проспать на посту всю смену под тремя ватными одеялами. То, что я оставил их здесь, пока мы, почти старики, сами мотались по окрестностям, их стесняет и тяготит.

Они моложе и горячее. Они и рвались. Однако так было нужно. Прекрасно осознают и это. Но чтобы хоть как-то угодить, теперь будут таскать нам чебуреки в масле прямо в постель и мух отгонять. Нет мух?! Так заведут!

Ничего, пацаны, — вы ещё своё набегаете. То ли время ещё будет… Отдохните пока, пока старый ваш «папа» завершает нечто гадкое, им недавно задуманное. За нашими присмотрите. А там и за вами дело не встанет. Лишь бы шкура ваша выдержала…

Оглядываю стол. Блин, столько времени мы тут болтали, а каша до сих пор горячая… И миска тоже. Славик уже почти принялся за еду. То ещё зрелище, — не для слабонервных…

Пищевой монстр. Как бы невзначай трогаю и его миску.

Понятно. Подогрели по второму кругу.

Нахожу глазами свою благоверную. Спасибо, родная… Храни нас с тобою Бог!

Это ты, — незаметно и тихо, — не даёшь остыть ни моей пище, ни моему очагу, ни нашим сердцам. Всё будет хорошо, ты же знаешь?!

После молниеносного ужина, почти саранчового жора, бороться со сном почти нет сил.

VIII

Цунами продолжало начатое им. По берегам всего Атлантического океана не осталось и следа от жизнедеятельности человека. Очертания береговых линий сильно изменились. Мексиканский залив сделался втрое больше, чем прежде. Флорида превратилась в цепь островов. Бразилия, Аргентина и большая часть России стали сплошным болотом. Западное побережье Африки покрылось зазубринами глубоко вдающихся в сушу бухт и заливов. Кратеры — в тех местах, где ударили осколки, — более не светились. По крайней мере, их нельзя было различить невооружённым глазом. Но они продолжали своё воздействие на погоду. Вулканы извергали лаву и дым. Ураганы ревели, терзая и без того израненную поверхность планеты. Повсюду шёл ливень. Астероид ещё не закончил свою разрушительную деятельность.

Джузеппе Орио, «Основы смертных начал». 1465 г., в обработке Л. Нивена и Дж. Пурнель, «Молот Люцифера».

…Мой тяжёлый сон прервал осторожный шорох. Вошедшие Лондон и Хохол, стараясь не разбудить спящих, аккуратно сняли снаряжение и подсели к столу. Перед тем, как зайти в помещение, они добросовестно притащили с собой дров и угля. На улице здорово подмораживает. Понимаю, что поспать толком пока не удастся, сажусь, зевая к столу и закуриваю.

— Снег вон пошёл, Пан, да крупный, — сроду такого не видел! — Видя, что я проснулся, восторженно пояснил Хохол, зябко передёргивая плечами и растирая руками белеющие щёки.

— Снег хорошо. Я любить снег… Красиво, как мери Христмас, — мечтательно тянет Иен, «Лондон» наш. Капризом судьбы уцелевший в России англичанин. Как бы не единственный в своём роде!

Этот сухощавый и подтянутый парадокс выжил только потому, что за три дня «До» прилетел по приглашению российской стороны на побережье с целью определения размеров инвестирования в реконструируемые российские курорты. Здесь его и застал «день Х». Хренов день, кто не понял…

Первые дни, узнав от нас о гибели своей страны, он отказывался в это верить и всё ждал, что эфир проснётся. Ждал, когда Родина позовёт его на помощь. «Я много нужно делать моя Британия», — гордо повторял он. Грустное и трогательное зрелище представлял он в те дни.

Застигнутый бедой, он, как рассказал впоследствии, практически четверо суток провёл на новом «берегу» моря, отказываясь уходить и почти беспрерывно вглядываясь вдаль в ожидании появления каких-то одному ведомых ему спасательных или военных кораблей. При этом он выказывал редкостное терпение, не бегал, как Робинзон, в отчаянии по новому «берегу», не рвал на себе волосы и ни о чём никого из нас не просил. Хотя мы злорадно этого ждали…

Наблюдая за ним немного издали, мы тихо дурели, ржали и давали ему советы мотать отсюда подальше, и убеждали, как могли, в бесплодности его надежд. Наблюдали, как он бродит чуть не по горло в воде, собирая прибиваемые приливом водоросли. Как копает в леске луковицы черемши и обдирает преющий под дождём боярышник, чтобы питаться всем этим. Он умудрился наковырять даже несколько грибов, как только они появились по сырости.

Из какой-то уважительной жалости к его молчаливой стойкости, проходя мимо, подкидывали ему сухарь или галету, принимали его молчаливый, благодарно-удивлённый взгляд… Махали приветственно, как старому знакомому, рукой. И шли дальше, по своим делам. На третьи сутки, вновь придя на это место и обнаружив его там же, я сделал вывод, что парень за всё это, прошедшее с катастрофы время, уже попросту тронулся. Похоже, он становился местной достопримечательностью. И теперь в лесу, на высокой скале, появился наш, местный, собственный Ассоль в мужском обличье… Лишь только алых парусов что-то видно не было! Мы переглянулись и присвистнули озадаченно.

Теперь это чудо в перьях будет бродить по лесу, пугая нас стонами и душераздирающими вздохами над ухом, а потом при встрече рассказывать нам в тысячный раз сказку о том, что вот-вот из-за горизонта, наполненные свежим ветром, появятся… Ну, и так далее. Хорошо, если не станет буйным. Жаль будет пристрелить….

Но, поскольку на данный момент его помешательство внешне носило вроде бы вполне тихий характер, Хохол, сопровождаемый нашими смешками и подколками, решился на «подвиг». То есть спустился к нему и даже выкурил с ним пару сигарет. По крайней мере, пуп ему по самые уши не отгрызли, а спокойно выслушали.

Хохол полоскал англичанину мозги полчаса. Тот слушал внимательно, лишь изредка кивая стриженною ёжиком башкою и уныло глядя в морскую даль…

Эдакий диалог на «эсперантос мова». Уж не знаю, как что-то там на одних пальцах объясняющий украинец смог найти слова для неважно говорящего по-русски британца, но через полчаса тот, прошатавшийся между лесом и берегом две с лишним недели, заросший и грязный, как оборванец, подхватил свой пропитанный влагой саквояж и, как был, — в галстуке, в помятом и грязном уже костюме, — решительно зашагал в нашу сторону.

— Сэр! Меня зовут Иен. Я быть молодой, и долго быть солдат Морской Сил её Величество Королева Грит Бритайн. Я может делать много польза. Моя страна больше нет. Вы может дать мне еда и дом. Я служу вам, как солдат, и делаю себе честь.

Должен сказать, у меня глаза полезли на лоб. Я ожидал от него всего, чего угодно: слёз, истерики, просьб спасти маму, Англию. Срочно нанять ему электричку до Бостона…

То, что выдал он со спокойным лицом и решительным видом, сказало мне о его железной выдержке, полном умственном здравии, и потому не оставило мне шанса отказать такому бравому, просто железному вояке. Ибо в тот момент я видел в его глазах выражение мрачной решимости.

И, признаваясь самому себе, скажу: никогда и ни на минуту я не пожалел о том моменте, когда молча и почти потрясённо пожал его протянутую руку…

— Снег — это просто здорово, Иен, — согласился я с самым благодушным видом. — Только в этом году его будет столько, что мы рискуем утонуть в нём по уши. И слава деве Марии, пехота, что у меня для тебя припасена пара тёплых трусов с мехом ушана, пехота! Потому как русский мороз, убивший Гитлера и Наполеона, ты теперь можешь умножить на два, боярин!

— О, ту мороз! Это весело, — Гитлер и Наполеон два раза холодно! Мне нужно хороший саэпка, Сэр!

— Шапка тебе будет, и валенки. Шур, возьми ключи от склада.

— Ты видел валенки «Прада», Иен? Со стразами! — прикорнувший было Шур при появлении нашего доброго друга из Англии мигом приободрился, и, предвкушая безобидную ржачку над наивным и легковерным англичанином, заранее осклабился.

— «Прада»?! — казалось, Лондон сейчас получит инсульт.

— Хорош дурить, Шур, экипируй денди по-людски. А то завтра сам попрёшь у меня по морозу в онучах от Диора и в котелке Холмса. Выдай ему и Хохлу «финки» охотничьи. Валенки ещё рано. Побережём.

Сворачиваясь в клубок от смеха, сволочь Шур кое-как сполз с полатей и призывно махнул Иену, — мол, дуй за мной!

…Прибарахлённый, как для похода в Арктику Иен, — с круглыми глазами и поменявший штатный боекомплект на менее громоздкий походный, — неуверенно прошёл к двери, чтобы позвать выскочившего на минутку во двор Хохла. Но остановился в некоторой нерешительности и, потоптавшись в мучительном раздумье, вернулся ко мне:

— Сэр, вы мне показать эти валенки?! Александр сказать, что только Вы мочь дать ему право показать мне эти большой редкость вещи. Это, может, есть неизвестно раритет, неизвестен труд большой автор!

Когда Иен почти бегом сконфуженно покидал помещение, оно дрожало от раскатов гомерического хохота…

IX

— Фамилия Гришин. Иван. По идее, должен быть с семьёй. Если будет их человека четыре, подойдёшь один. Англичанина уложи на крышу насосной. Объясни, чтоб стрелял сразу, как только ты дашь знак или как обнаружит признаки опасности. Пусть кто-нибудь в прокопе заляжет. Там есть канава, её под трубу копали когда-то. Что-то вроде окопа получилось. Старайтесь до окончания снегопада рассредоточиться. Пусть снежок следы-то прикроет. Если придёт один, даже не выходите на встречу и ни во что не ввязывайтесь. Просто дождитесь развития событий. Хохла, если что пойдёт не так, сразу с сообщением сюда. Сами откатывайтесь через лог, домой вернётесь с тыла. Если что — оттуда нас огнём и поддержите, если кто-то не в меру нахрапистый в обход в гости пожалует. Понял? И смотри, — в двадцати метрах от вас, слева в овраге, вам для поддержки будут «лесники». Их трое. Не перешибите сдуру. — Я ненадолго задумался, а потом всё-таки добавил:

— Знаешь… Если Гришин будет явно нервничать, хоть и будет один, уходя, просто тихо привалите. Глушитель дай Иену. Может, не по-людски это, но уж лучше один его хладный труп, чем десяток наших. В остальном — знаешь. Всё. Выступайте. У вас ещё почти три часа. — Я давал последний инструктаж Сабиру.

Три тени растворились в тихой и странной снежной пелене. Отчего — то в последний момент я решил слегка переиграть ситуацию с господином председателем товарищества «Репа и мотыга». Его сборы могут заметить. Мрачные сомнения и переживания не давали покоя с самого момента, как мы сели за стол после возвращения.

Главнокомандующий не имеет права спать перед наступлением.

Чтобы прогнать сон, бреду в склад. О-о-о, мой склад…

Это главный орган моего организма выживания. Его «здоровью» я уделил столько времени и тщания, сколько вся нация не проявила ранее при строительстве социализма.

Здесь по максимуму собрано, продумано и предусмотрено по минимуму необходимого то, без чего человек, хоть раз в жизни надевавший вместо пальмовых листьев панталоны и отведавший бритву, уже не сможет существовать. Не злясь на себя за растущее сходство с обезьяной.

Того, что здесь набито, с лихвой хватит на десять лет. На то количество людей, которое я смогу прокормить. Одеть, обуть и обогреть. Не больше, не меньше. Именно за это время нам предстоит почесаться тщательно и воссоздать в миниатюре тот мирок, который был нам привычен до этого.

Объединив наши знания и опыт, мы в состоянии построить дом, сварить мыло и принять роды. Вырастить злаки, картошку с луком и развести скот. Да, будут трудности с одеждой и техникой, но у меня на этот счёт есть идеи. Да и тканей припасено немало. Голышом бегать совсем уж не будем.

Всё остальное почти под руками. Знающей голове особых чудес не требуется. Иногда достижения в умении восстанавливать не менее важны возможностей в производстве.

К тому же всегда есть места, где лежит то, что никому вроде и не нужно. Шлёпая мимо ржавеющего железа с одной-единственной мыслью о немедленной еде, никто не торопится из последних сил взять попутно на буксир сеялку и трактор. Мы же это сделаем. Через пару лет нам принесут, приволокут, притащат и прикатят за продукты всё то, что мы закажем. При этом всё это будет сиять, словно вылизанное всеми уцелевшими жителями Африки, — до полированного состояния и блеска. Примитивная меновая торговля неспокойных времён — прекрасная вещь. Ты вправе выбирать. И не платишь налогов!

Прохожу вдоль тесно заставленных рядов заготовленных и законсервированных по моему личному способу продуктов и предметов, испытываю нечто вроде ревнивой гордости белки, ревизирующей ангар с чужими неучтёнными орехами.

Правда, орешки мои. Здесь всё куда чётче и строже, чем на любом складе. И советская экономика с её лимитами на ресурсы просто отдыхают в сравнении с установленными и рассчитанными мною нормами расхода и отпуска. До грамма выдачи и дня использования.

Потому и жить мы будем хо-ро-шо.

Сам себя хвалю за предусмотрительность и тут же ругаю за недостаточную жадность. Тогда казалось, что дефицит будет. И будет он жёстким.

Но только в реалии стало ясно и очевидно, НАСКОЛЬКО дефицит стал основополагающим, повальным явлением свалившейся с неба эпохи. И теперь, стоя перед собранным в собственной норе богатством, мышь внутри меня скрежещет о бетон зубами при мысли, что зажал, сэкономил, не потратился по полной, пока была возможность…

Мудрец же бьёт мухобойкой по усатому носу и поднимает испачканный чернилами палец: «Рот прикрой. Всего не сохранишь и не упрячешь. Довольствуйся и развивай».

Вздыхаю тяжко и даю пинка Плюшкину. Пусть катится, к чертям собачьим…

Что есть, то есть. А чего нет — нечего и на сало пытаться намазывать.

Закрывая тяжёлые, тщательно смазанные стальные двери склада, со злорадством думаю о том, что прежде чем кому-то, кроме нас, удастся воспользоваться здешними щедротами, поляжет немало любителей дармового «хлебца»…

Я надёжно прикрыл и обезопасил свой погребок. Сторонников халявы ждёт немало сюрпризов, — от арбалетных болтов и мин-ловушек до хлорного газа. Эти вещи очень неплохо охлаждают аппетит. Так что, пока нас попытаются пограбить, мы благоразумно постоим и покурим на улице…

Шлёпаю обратно выклянчить у девок чашечку кофе. Безусловно, хозяин «точки» я, но не грех и подсластить девочкам, как формальным хозяйкам «столовой»…

Мне ничего не стоит просто ВЗЯТЬ всё, что хочется или надобно. Но я предпочитаю сохранять игру в «ведение домашнего хозяйства», когда ненажорливый муж вправе перетаскивать с места на место собственные железки, как ему заблагорассудится, но не суёт нос в святая святых женщины. То есть в припасы и кастрюли. А жалобно канючит, выклянчивая «лишний», как считает его половина, кусочек колбаски и стаканчик молочка, — после крайне сытного, на взгляд супруги, вегетарианского ужина…

Хихикая при мысли о том, как прикольно всё это выглядит со стороны, заглядываю в оружейку. И остолбеваю.

Всё перерыто, перевёрнуто вверх дном… «Прибью!!! Вот выдал, так выдал!» — думаю я про Шура, наклоняясь и заглядывая под стеллажи. Самодельные гранаты и заряды, патроны и фугасы перемешаны на полу. Немало раздавленного и рассыпанного… Наверное, нет такой кары и муки, которым я не подвергну засранца…

Раздавшийся сзади подозрительный, агрессивный шорох заставляет меня резко упасть и откатиться в сторону. Рву на себя попутно со стойки «Вепря» и навожу на дверь. Молниеносно передёргиваю затвор.

Никого.

Озадаченно подымаюсь и, всё ещё держа пространство перед собой на прицеле и готовясь начать стрелять по всему, что покажется мне не своим и враждебным, иду осторожно к жилому отсеку. Тело и разум полны нехороших, страшных предчувствий…

Рывком вывожу себя из помещения складского тамбура, окидываю глазами вокруг, готовясь крушить выстрелами всё и вся… и ноги мои подгибаются…

Весь жилой отсек до краёв полон смерти. Раскинув руки, в окровавленном тряпье на лежаках покоятся тела тех, кто пять минут назад был жив и дорог. Шур, отброшенный выстрелом к обеденному стволу, закрывает собой мёртвого пасынка…

Ольга, пришитая очередью к стене и осевшая на пол у плиты, изумлённо смотрит застывшими зрачками перед собой. Её руки сжимают край передника, в котором она обычно готовит нам свои разносолы.

Здесь не все…

Кровь в замесе с начинающим «плакать» снегом и распотрошённые пакеты с продуктами покрывают истоптанный множеством ног пол…

Вне себя от ярости и переживаний, на бегу перекидываю карабин в правую руку и одним движением, пригнувшись, выхватываю из «накладки» на ноге огромный тесак, с которым не расстаюсь даже ночью. Выскакиваю в так и оставшуюся распахнутой настежь дверь, готовый стрелять, резать, бить и рвать. В проём двери с силой врываются в помещение обжигающий ветер и порывы снежной пурги. Господи, да я же вас всех, всех сейчас порву!!!

Вылетаю в густую пелену и попросту слепну. С силой швыряя в лицо хлопья пляшущего в агонии снега, ветер надрывно воет в проёмах оставшихся неприкрытыми бойниц.

Никого. Ни своих, ни чужих. Лишь только глупая, бессердечная пурга остервенело хохочет и разудало танцует над остекленевшим в мёртвом безмолвии миром…

Как, как я мог ЭТО проворонить?! Как же вышло, что я так ничего и не услышал?!

Кто эти подонки, где их искать?! Где все? Если нет живых, то где тогда трупы?!

До меня начинает доходить смысл того, что в этом мире отныне я один. Без друзей и родных. Без цели, смысла, тепла дорогих сердец. Более никогда мне не услышать их доброго стука…

Закрываю глаза и гневно, отчаянно кричу. Почти вою. Долго, безумно и безутешно, бросая к замерзающему навеки небу всю силу своей дикой, раздирающей грудь вселенской боли….

— Пап, папа, да проснись же! — лёгкое похлопывание по плечу заставляет меня вскочить. При этом пребольно трескаюсь макушкой о что-то твёрдое. Башка взрывается поющими джаз пьяными коноплянками. На пару секунд вырубаюсь. Когда глаза из кучи принимают осмысленное и надлежащее положение, фокусирую их перед собой, и мозг услужливо подсказывает, гнида: «Это твой сын, а это ты, идиот… Прекрати паясничать и прими достойное мужика положение».

Наконец осознаю смысл показанного «кино». Передо мною действительно стоит сын, а за ним, раскрыв рты, застывшая в испуге половина женского населения с вёдрами с водой для бани, или со шваброй наперевес. Именно в такой немой пантомиме и застало их что-то.

Рычит и недоумённо всхрюкивает спросонок Славик. Впрочем, чтобы разбудить его, когда Дому не угрожает опасность, потребуется что-нибудь посерьёзнее моего голоса.

С трудом вспоминаю, что это ж я орал, как резаный. Видимо, это «слегка» и насторожило всех остальных.

Стыдно ли мне?!

Гм-м, щас соображу….

Господи, да мне же всё это приснилось! И орал я во сне.

Позор какой, — уснуть фактически на троне посреди усирающегося в схватке Ватерлоо, и при этом во сне ещё и разораться, словно муравей при родах колобка…

Голове досталось… А-а-а-а, это ж верхний ярус лежаков…

Чтоб ему…

На совесть я их сколотил, нечего и сказать… Головою уж лучше не проверять. Сердце бешено колотится в груди, и кажется, что вот-вот его вкус я почувствую на зубах. Тем временем прерванное движение возобновляется по прежнему графику. Вода — в баню. Тряпкой — по полу. Славик — очередную руладу хавроньего храпа…

Прежний порядок восстановлен.

Я озадаченно трогаю саднящую макушку. Чуть бы сильнее — в каске пришлось бы резать дыру для распухающей на темени шишки… Иначе не надеть.

Слава тебе Господи, что это только сон. И что при этом я ещё при уме и памяти от пережитого!

Но что-то не нравятся мне такие вот сны… Есть в них что-то предупреждающее…

Опускаю глаза — передо мною дымится явно только что поставленная чашка ароматного кофе. И значится, я, прежде чем обгадиться с перепугу, попросил его приготовить, а потом по-свински клюнул носом?

Сколько ж я был в отключке? Не более получаса, явно.

Сколько спал-то, а ерунды-то увидел…

Бормоча и всё ещё недоумевая по поводу собственного неуместного поведения, машинально беру и проглатываю напиток, не замечая даже его вкуса.

Остального уже не помню до того периода, пока меня снова осторожненько не растолкали.

Вернулась ушедшая недавно группа.

X

В годы грядущей тёмной эры люди будут страдать от лишений, и большую часть своего времени им придётся тяжко трудиться, чтобы удовлетворить свои самые примитивные нужды. Некоторые, но очень немногие, окажутся в привилегированном положении. Их деятельность не будет заключаться в возделывании почвы или строительстве укрытий собственными руками. Она будет состоять из заговоров и интриг, более грязных и жестоких, чем всё, что нам известно сегодня, — для того, чтобы сохранить за собою свои личные привилегии…

Роберто Вакка. «Наступление тёмной эры».

— Самое интересное, что никто из этих болванов даже и не подумал, что мы можем их ждать! — Хохол посмеивался, словно призывая всех в свидетели глупости противника. — Пришли, как селяне на праздник урожая!

Покрытый весь тающим снегом, в тамбуре отряхивался и раздевался Сабир. Нос синий, морда красная. Но довольная.

Интересная игра кровеносной системы. Словно дедушка Мороз, проведший не одну ночь в сугробе после гостеприимства русских семей в новогодние праздники. Уставший и ухмыляющийся каким-то своим мыслям.

Живы все. Чего ещё мне желать от этой минуты?

В углу полулежит Евгений, по кличке Нос. Это наш союзник. Долговязый «дрын» из того семейства, — «лесовик». Они прикрывали этой ночью наш фланг.

Ранен, сказали, картечью в плечо, но ни звука. Вроде корчиться и капризничать должен, а он непринуждённо и с завидным аппетитом трескает кашу, словно битюг на содержании Буденного.

Притащив его к нам, «лесники» вволю на халяву накурились, выжрали чайник кипятка с конфетой и бурно поделились впечатлениями от скоротечной драки. При этом едва не разбили всей посуды на полках, размахивая буйно руками, ногами и шапками, — короче, старательно восстанавливая все подробности недавнего боя. Затем притихли, получив от рассерженной толчеёй и неорганизованностью «воителей» Вероники пенделей, спохватились, тепло попрощались и ушли в свою сторону.

Лечить Носа у них особо нечем, а наша помощь теперь почти божественна и почётна. Они на нас теперь молиться при каждом случае будут.

Ничего, — моя жёнушка его подремонтирует.

Нос парень молодой, не пройдёт и недели, как дрова пойдёт колоть. Завтра за ним, может быть, зайдут, заодно и более пристально глянем на «насоску». Место им понравилось однозначно, — это видно по их заинтересованности во взглядах. На носу суровая зима, и не последняя. А со временем разместим там и производство, и переработку.

Так что не удивлюсь, если они с ночи и пойдут очередь на заселение занимать, подпрыгивая от нетерпения.

Гришин, потерянный и мрачный, сидел на стуле рядом.

— Сэр Гришен был очень отважный, — голос Иена почти тонул в кружке с мятным чаем. Змэрз, альбиоша?

— Он убивал три врага. Один просто ударил приклад и убивал. — Кажется, Иен сказал это лишь для того, чтобы хоть как-то начать разговор с Гришиным.

Я киваю. Это не та информация, которую я жду и которой можно меня удивить. Кто б попробовал отнять у меня жену и ребёнка, — видел бы, КАК я убиваю…

Подсаживаюсь к нему. Землистое и обветренное, лицо его полно невысказанной муки. Рукав по локоть в крови.

— Как это случилось? — стараюсь, чтобы тон мой был сочувствующим, но не до той степени, когда мужчина может разрыдаться. Похоже, он как раз на этой грани, — между истерическим безумием гнева и бессилием крупных, «конских» слёз.

— Мы… Я сказал….своим. — Гришин взмок. — Всё было тихо, никто вроде не видел этих… Сборов. Дочь выходила на улицу, смотрела специально. Снег пошёл, густой…и мы хотели выйти. Далеко не ушли. Прямо на краю посёлка. Ждали там нас уже. И Буряк с ними. Сосед он мой…

Торопливо и жадно глотнул воды из кружки, словно яростными глотками старался перебороть свою ненависть и клокочущее в нём отчаяние безнадёжности.

— Привела их именно эта гнида. Жена, кажется, выскакивала на минутку на двор переодетой. То ли за вещами в сарай, то ли ещё куда. Не углядел я, а он усёк, видимо.

— Сколько их там было? — спросил я, скорее, для того, чтобы не дать ему углубиться в самоосуждение и отвлечься от сути.

— Человек тридцать. Все наши блатные точно. Мужичьё с края от виноградника, видимо, тоже, — я их редко раньше видел. И пара каких-то странных. Не наши, точно говорю. Не понятно, — кто и как, русские вроде бы. Но то ли чернявые, то ли с рыжиной. Не разобрать толком было.

— Сколько с тобой пошло, вспоминай.

— Дык половина и двинулась. Даже больше. Крутизна их на подвиги-то и двинула, а сама в кусты. Меня вперёд погнали, а как дошли, так и залечь попытались. Счастье, что тут ваши были.

«Эх, дядя-дядя, истину ты для себя открыл?» — горько усмехаюсь про себя.

— А жену, тёщу и дочь к Буряку повели. Сказали, — как дело сделаем, так и выпустят. Теперь не знаю, что и думать. Как они, что?! Убьют их, суки, убьют!

— Успокойся. Возьми себя в руки. Для всех оттуда ты уже мёртв. Пока они поймут, как и что, откуда на их головы посыпались гранаты и пули, пока утихнет в яйцах трясучка и залижут раны те немногие, что смогли удрать, — твои могут быть и в безопасности. По крайней мере, до обеда.

— Как ты догадался, что они будут следить за мной, и что придут тоже со мною?

— «Ты сер, а я, приятель, сед»… Басню помнишь? Опыт и логика, батенька… Пока ты мирно ковырял свою грядку, я познавал мир. А если быть откровенным, то всё элементарно. Какое чувство ты испытал, глядя на то, как из наших мешков сыплется Ниагарой жратва?

Гришин честно посмотрел мне в глаза:

— Ей — богу, обрадовался, было. Ну, подумал, что вы чуть ли не из Красного Креста. Думал, дождались.

— Вот. Ты просто наивный криворукий землепашец, Ваня. Наивный неандерталец, на глазах которого внезапно зажгли спичку. А другие, — другие узрели в этом единственную и верную для них возможность взять на халяву то, что не им брать положено. Типа взять — и поделить. Как в октябре семнадцатого. Чего, мол, там церемониться? Прищучим Гришонка, он выманит улитку из панциря, а там и под прицелом в погребок заветный приведут… Да только, как видишь, вышло? Не всё, что подсунут пескарю под нос, следует тупо хапать ртом. Иногда подсекут так, что и мозги на крючке оставишь…

— Точно…, - Гришин вновь старался нырнуть поглубже в себя. Нужно дать ему цель.

Внимательно провожу взглядом по своим. Привычка иметь всех на виду живыми и здоровыми выработалась быстро. Мои все при деле.

Девчата кто шьёт, кто вяжет, кто на завтра обед уже варганит. Дочурка Упырищи, на удивление прелестная малышка, старательно и увлечённо драит ваксой всю нашу просушенную обувь. Даже носик в чёрных пятнах. Однако ж моему балбесу она нравится. Правда, мелковата она ещё для шашней.

Вон снова Нос, — он уже покончил с ведёрком каши и теперь суетился возле Шура, помогая тому сложить дрова для сушки в углу. Я не заметил даже, как и когда он выперся за Шуром на улицу.

— Нос, а может, тебе просто поставить жгучий пластырь на веко, прибить к спине для профилактики подключённую капельницу, да и отправить с мешком картошки домой? — моё изумление способностями и живучестью парня росло.

— А что, и запросто! И потопал бы! — улыбающемуся «леснику» искренне нравились и мы, и наш быт. Слава Богу, есть на свете ещё прямые, открытые и порядочные люди, как он.

— Я ж говорил Яну, что не фиг мне тут околачиваться, не впервой раненым — то ходить. Тем более навылет. Так нет, — заставил, прикрикнул. Мол, там ещё загноишься. Пусть, мол, заштопают да обработают чем… Так что…хоть дров помогу натаскать…за еду и ночлег, хозяин! — Нос дурашливо развёл руками с извиняющимся видом и отвесил полупоклон.

— Ну тогда дерзай. Увижу, что дрова по карманам тыришь — на них домой и поедешь. В связанном виде. — Нос снова счастливо и заливисто заржал.

Славик храпел в углу, прикрывшись спальником. Вот чьим нервам я всегда завидовал… Типа «разбудите, хлопцы, когда появится серьёзная возможность поесть или понадобится кого-нибудь всенепременно убить».

Пусть спит. Тяжёлое таранное орудие, обладающее к тому же столь устрашающим внешним фактором, требуется держать, конечно, заряженным, но лучше в состоянии горизонтального покоя и на складе.

Ольга наедине с собой и своими мыслями моет и перетирает посуду. Ленка вон затеялась с тестом, что ли? Все при деле, прямо маленькая армия на зимних квартирах.

— … И когда пред моим носом жахнуло, я ослеп совсем. Думал, всё, конец мне. А тут вокруг гранаты ещё как посыпались! — Гришин словно разговаривал сам с собой.

— Перед тобой бросили световую гранату, Ваня. Хохол позаботился. А потом и в их сторону пару световых и одну шрапнельную. Потому и видели они, как ты упал. Скоро восстанешь, как из «киндер-сюрприза». С холёной мордой и стволом, среди нормальных людей. Пусть возьмут, попробуют. Не бзди.

Я встал и оделся. Наговорить утешительных речей всегда легче лёгкого, а вот исполнить… Выйдя на морозец, вдохнул полной грудью.

Рассеивая белесый, довольно яркий свет, горели в самодельных фонарях за стеклом по периметру Базы масляные фитили. И чадили красно-жёлтым обрезки автопокрышек. Не прожектора, конечно. Но расставлены они Дракулой так, что практически обеспечивали нужный сектор наблюдения и обстрела. ПНВ в такую порошу, можно сказать, бесполезны. Потому и жжём отработку и резанную резину, собранные на помойках и накопленные ещё задолго До.

Голова прояснилась, глаза постепенно обретали способность видеть в ночной мгле. Кабы не состояние, в которое погружена планета, ночь можно было б с чистой душой назвать прелестной.

Набив карманы семечками, хорошо бродить такой ночью с подружкой по околице, читая ей дурацкие стихи доморощенных авторов из соседних подворотен. И будто ненароком залазить ей под юбку, щупая молодые жаркие ягодицы.

Там, внизу, у нас в жилье, горели керосиновые лампы. И углы помещения частично погружены в мягкий полумрак. Но полумрак уютный и успокаивающий. Здесь же сумрак настораживал, таил угрозу.

Замечаю на постах сына, Юрия и пасынка Шура. Пару секунд ствол Юрия смотрел в мою голову. Затем, признав своего, утёк в сторону. Снега уже гораздо выше щиколотки. Скоро начнёт светать. Приятно прогуляться по первой снежной целине. Снизу отворяется дверь, и руки Вероники просовывают в щель крохотную чашечку кофе. Придётся за ним спускаться.

Беру, и осторожно снова поднимаюсь по ступеням. Направляюсь дохлой черепахой к Юрию. Как у хорошего командира, у меня в кармане куртки припасена фляжечка с пинтой коньяка. Но будет здорово, коли я не донесу этот горячий напиток до часового, растянусь посреди двора. Ф-фуу, справился.

Ставлю чашечку на парапет, прямо в снег, и капаю туда из фляжки буквально десять граммов коньячку… Лепота! Юрок благодарно скалится и прямо-таки подбирается на глазах. Пару минут, затянувшись, просто молча курим.

— Босс, мы будем жить? — тихий, но отчётливый голос бойца равнодушен, но из глубин души поднимается волна надежды на хороший, НУЖНЫЙ ответ.

— Юрий, я мог бы тебе по-быстрому соврать, что мы будем и жрать, и жить, и по морю под парусом плыть. Но я знаю, я чувствую, что это действительно может быть так. Всё, что я прошу и требую от вас, — это полностью соблюдать те установки, что я даю вам каждый день, — в работе или в бою…. Я никого не могу уберечь от шальной пули, но я в состоянии уберечь вас от многих ситуаций, когда нужна не героика, а плотный шквальный огонь. Или разумное бегство. Когда мне нужны не победы, а дистанция с врагом. Я не могу предусмотреть всё, но логически расставить по местам некоторые факты и события я вполне могу. Ты будешь жить, Юрий, как и все мы. Да, как все! Так правильно. Ибо мы друг без друга просто ничто. У нас ЕСТЬ будущее. Помни об этом всегда. Да и нам просто некуда деваться и нечем больше заняться, как жить! — я вовремя перевёл назревающий было пафос в шутку.

— Босс, я всегда помнил и буду помнить, поверь! — голос Юрка дрогнул. Он не клюнул на мою иронию и воспринимает всё именно так, как ему близко, — серьёзно, ответственно, по торжественности слов и момента. Что бы ни случилось, этот нас не предаст.

Слишком жива в нём память того, как ему достались эти столь ревниво охраняемые им с тех самых пор кров и Семья. Когда его подобрали буквально у порога вечности. Он умрёт, напрочь закрывая собою заветную дверь, будучи уже даже трижды мёртвым…

— Я верю в тебя. Всегда верил. Знай.

Лёгкий дымок сигарет безжалостно разбивался о настырные волны ставшего мелким и частым снега. Снег словно вдыхал терпкий дым, наслаждаясь халявным куревом. Докурив и с удовольствием постояв ещё немного в снежной тиши, я дружески и с расположением хлопаю его по плечу. В ответ — короткий, полный смущённого тепла и благодарности взгляд.

— Спасибо за кофе, Босс…

Босс… Шеф… Патрон, чтоб его! Никого и никогда я не заставлял называть себя Боссом, Акой или Сэром, но с лёгкой руки Юрия и Лондона это прочно вошло в обиход в Семье. Причём как Юрий, так и Иен, и Сабир наотрез отказывались называть меня иначе.

Глядя на них, даже разгильдяй Хохол сориентировался туда же. Я для него теперь всё чаще Пан. Сдуреть можно…

Не имею ввиду, что ищу или искал с ними «своячества» и панибратства, просто у меня есть ещё и имя-отчество. Могли б и так величать. Но… Даже моя жена и та заразилась «акаканьем» в мою сторону. Шутя, правда, но тем не менее…

Ну и ладно. Раз им так приятно, то и мне грех жаловаться. Буду Сэром Акаевичем Боссом. Королём Барбадоса. Мне они обязаны жизнью, тут что верно, то верно. Так же верно, что и не самой худшей из её возможных нынче вариантов. И предпочитают хотя бы таким образом выразить свою мужскую, ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ признательность и преданность?

Так почему бы, чёрт побери, и нет?! Не козлом же кличут…

— Пацаны, по одному вниз. Не отмораживайтесь тут. Больницы закрыты на переучёт костылей. Час здесь вместе, — двадцать минут в тепле по очереди.

Шуров малой что-то сказал моему сыну, тот кивнул и пошёл в сторону лестницы.

Помахав вяло остальным, я спустился вниз. Глаза слипались уже прямо на ходу.

Начальству, даже самому могучему и гениальному, тоже полагается некоторый отдых.

XI

Сухое щёлканье затворов, треск вгоняемых в магазины патронов… Шорох перекладываемого снаряжения и натягиваемого обмундирования стали на это позднее утро основными звуками. Мы не разговаривали, ибо всё было уже давно оговорено. Видимо, я растерял ещё не всё человеколюбие и подобие глупой жалости, что ли? Потому как я вёл своих людей ради кого-то, возможно, на смерть. И чувствовал себя при этом препогано. Никак не удавалось мне освободиться от мысли, что я возглавлял набег команчей на подушкину фабрику…

Ивану каким-то непостижимым образом удалось уговорить меня на эту, абсолютно ненужную мне ранее, атаку. И хотя посёлок не принадлежал к числу особо боеспособных единиц, их всё-таки было много. Чертовски много. Для нашей совсем маленькой армии.

Я, Гришин, Сабир, Хохол, Кровосос и Иен. Вот и всё наше воинство, которое я в состоянии на сегодня выставить, не слишком оголяя собственных рубежей. Шур с Юрием сегодня днём отвечают за Базу. С ними лучшее вооружение, весь наш молодняк и женщины. Я не поведу наших детей на подобную бойню. Сейчас как на трассе.

Мало ли, — ты куда-то, а кто-то держит путь как раз в твою сторону…

Безусловно, стрелять и держать оборону мы учим и наших женщин. Но, слава Богу, перед нами вроде бы пока не стоит ребром вопрос угрозы гибели Семьи, когда можно бросить в бой и этот, самый последний, резерв.

Не скажу, что я в восторге от собственного принятого решения. Это напоминает мне приготовления на избиение младенцев. Гришин, нервно кусая и без того уже лохмотьями торчащие губы, нетерпеливо переминается в углу, не поднимая глаз. Он давно одет и собран. Ждёт лишь нас.

И хотя подлатанный женою Нос, уходя в свою сторону, практически на этом настаивал, подключать к нашему «походу злобных гномов на колонию фруктоедящих макак» помогавших нам вчера и без того много «лесников» я не стал. Это наша драка. Нами задуманная, и моими уже почти желаемая.

И нельзя каждый раз, крича «караул», рассчитывать, что только что глотавшие порох и пролетающие пули люди снова прибегут тебе на помощь. По первой твоей прихоти или при твоих новых планах на захватничество.

Потому Нос, неодобрительно и с сомнением покачивая головой, направился к своим, помогать со сборами. Нападение, угроза соседу — другое дело. Тут бы — всем, да горой. А своё желание помакать кого-то пушистой мордой в чан со смолой ты должен оплачивать сам, дружище…

…За ночь лес и обширные пустоши между группами деревьев дивным, прелестным образом покрылись сверкающим белизной и искристыми алмазами покрывалом, отдающим ледяным дыханием стужи. Мороз выжимает из глаз первые слёзы, изо рта валит пар. Свежо! Капризные остатки сна вылетают уже на пятистах метрах. Не хотелось мне покидать тёплый подвал, но ради такого дела не грех и прогуляться по холодку…

Маскировочные халаты давали нам на этом участке преимущество, а точнее, некоторый шанс остаться незамеченными как можно дольше.

Наблюдатель с биноклем, конечно, увидит нас и предупредит испуганными воплями своих. Да вот что толку видеть противника, когда твоё оружие до него не достанет? Остаётся лишь ждать удобного случая, чтобы стрелять наверняка.

А в том, что нас там ждут, я ни на минуту не сомневался. Дрожа ли от страха или рыча от жажды кроваво отомстить, — кто знает? Набедокурить все мастера, это верно, а вот как доходит до расплаты…

Думаю, они подготовились, как могли, и рассчитывают, что мы, зная об их коварстве, тоже будем осторожничать? Во всяком случае, я уверен, что именно на это они и рассчитывают. Ждут, вероятно, что мы попробуем вести «обычную» тактику «терпеливого» и осторожного нападения. Если решимся.

Такая тактика бы их устраивала. Поскольку устроить ничего особо не дающую перестрелку — значит, почти выстоять.

Но то, что мы нагло прём среди бела дня на раздачу обещанных накануне жителям посёлка пенделей, уже должно говорить им, наверное, о том, что мы неисправимые придурки. Либо же о том, что мы просто и обыденно идём попить пивка и попутно накостылять по шее тем, кто обидел с утра Васю у пивной.

И раз мы так безоблачно отважны, значит, подобное для нас не более, чем повседневно удающаяся нам, привычная данность. А карательную акцию, по-любому, стоит проводить нагло, решительно, беспощадно и жестоко. В назидание всем, в особенности — пока ещё живущим. Пусть репу потом сто раз почешут да подумают, — кому песок в буксы собрались сыпать.

Пока им оттуда до нас даже через оптику не попасть. Идём мы весьма быстро и умело. Да и лесок помогает, прикрывая наши тела стволами деревьев. В мельтешащую фигуру попасть труднее.

А как в лощинку мы спустимся — считай, не достать им нас. Мы тем временем там сюрпризец кое-какой подготовим.

…На крыше насосной я в своё время закрепил пару занимательных железяк… Болтики нужные там…да ключик гаечный для них у меня сейчас как раз в кармане. Как доберёмся до места — шуму-то радостного будет…

В мешке у неотлучно бегущего со мною рядом Сабира лежит себе спокойненько тройка интересных матовых цилиндров. Главное — вовремя зайти «в гости».

А там уж мы посмотрим, чьи штаны на задних швах прошиты крепче!

«Ночных» трупов на месте уже не было. По всей видимости, местные и уволокли их, — отдать последние «почести» своим бесславно павшим «героям». Снег же услужливо скрыл и все следы крови, и царившего здесь столпотворения.

Тишь да гладь, гляди-ка! Прямо девственный лес в Альпах…

Припорошенный изрядно снежком поселок выглядел отсюда в бинокль мирной усадьбой дремлющего колхоза. А может, он выглядел маленьким, хоть и вымершим, Брюсселем?

Прямо лубочная картинка, — снег, лес, аккуратные домики. Лишь полная тишина и царящее с виду запустение не сходятся с мирной идиллией.

Неужели никого?!

Ан нет, — вон, в нескольких домах над трубами курится дымок. Зря они так любят тепло и столь беспечны при маскировке! Теперь мы знаем, где греются в ожидании нас горе-вояки. А уж мы не оплошаем. Прямо так и написали бы на транспаранте, что ли? Дескать, здесь мы. «Пли, пожалуйста!»

Или их там настолько уж до хрена собралось, что к ним и черти с испуганным стуком входят?! Ну, тогда и мы проведём сверку резервов и возможностей.

Хохол и Иен — бывшие морпехи. Сабир — просто из шумоголовых, страдающий манией вечной войны горец. Те живучи и подвижны, как кошки. Им невероятно везёт в бою. Гришин же, как выяснилось, разведчиком ходил в Чечне. А я и Вурдалак мой? Ну, мы просто с головой не дружим давно и настолько, что сами удивляемся, как мы вдвоём ещё не всех врагов колотушкой поубивали.

Негусто нас числом, но крайне действенно по составу. А, мать его так! Где наша не пропадала! Не поворачивать же назад? Не пропадать же такому тщательно подготовленному кровопролитию?!

Так что пёрли мы и не оглядывались. Как на параде.

Я попутно пытаюсь утешить совесть мыслью о том, что ОНИ шли к нам тоже не о видах на урожай беседовать. Они ведь шли нас УБИВАТЬ, верно?! Так пусть и обрящет, кто искал…

— Хохол, а ну-ка давай со мной на крышу! Сабир-джан, отдай ему свой мешочек! — я отчего-то преисполнен нынче энтузиазма. Ещё бы, — дома сегодня долгожданный борщ! Упаси бог кого-то помешать нам вернуться, чтобы его отведать! И пусть сварен он на основе сушёных овощей, пролежавших под углекислотой почти десяток лет, — вкус его ну никак не назвать пресным. Жаль только, что бывает сие лишь раз в две недели по мною же утверждённому графику питания.

Пр-роклятая экономность пингвина на собственном рыбном складе!

— Народ, со стороны трансформаторной двое, и за вон тот сарай двое. Хохол, как только я тут налажусь, шуруй к бывшей будке правления посёлка. Она почти у входа, угадаешь там сам. И оттуда методично по во-он тем отапливаемым хаткам. Вперёд пока не лезь. Будет душновато. Всё, разбежались. Сабир, из вас никто не стреляет, пока я не дам второй залп. Понял?

Сабир кивает и уводит Вячеслава за сараюшку, в которой когда-то благополучно гнил чей-нибудь прибитый пылью «Восход» с коляской. Даю сто процентов, что основным его пассажиром была какая-нибудь кошка, мирно спящая в дырявой, захламленной и пыльной люльке.

Кидаю на крышу свою «кошку», дёргаю шнур, проверяя на крепость… И — оп! Неудобно, конечно, тащить себя в толстой одежде наверх, но ничего. Влезли.

Торопливо сбрасываю с плеча вещмешок, пытаюсь выровнять дыхание и одновременно достаю пару железок и начинаю колдовать. Времени мало. Нужно сохранить элемент внезапности по максимуму.

…Так, стойки поднять…ну, градусов на семьдесят. Примерная траектория будет в аккурат нужной. Дую на коченеющие пальцы и шиплю от колющей боли в ногтях. Мороз с рассветом крепчает.

…Два болта сюда, на «ноги», два в станину. За прошедшее с последней чистки время стойки слегка покрылись бурым налётом, и не больше. Целы — целёхоньки.

И ни одному чёрту или гению не догадаться было, что это не крепление для антенны или прожектора, а станина для миномётного огня. Причём поворотная. «Миномётного», конечно, сказано излишне громко, но тоже очень даже неплохо работает. Когда станина встала на место, Хохол благоговейно и торжественно достаёт из другого мешка продолговатые цилиндры около семи сантиметров в диаметре. Моя персональная гордость и разработка. Сернистый газ и замечательный по плотности дымовой состав.

Установив в течение нескольких минут все три заряда, киваю Хохлу. Тот потихоньку отползает от меня и скатывается по верёвке вниз. Бежит, пригнувшись, по овражку, к назначенному месту. Точно по сценарию, молодец. Хохол должен изображать из себя эдакого бравого полудурка, задорно палящего в белый свет, как в копеечку. Что должно приободрить защитников и заставить высунуть носы наружу. Мне их присутствие на свежем воздухе желательно. Вот и пусть подумают, будто с меткостью и организацией у нас полный бардак.

Однако, зная способность Хохла к попаданию в эту самую «копеечку», свою одежду, идя в атаку, я советую до трусов благоразумно оставлять дома, — дырок через пару секунд на ней будет больше, чем на хламиде Пьеро пуговиц.

Вот теперь порядок, братцы тунеядцы! Гляжу на разлёгшегося на снегу Хохла в бинокль. Тот пялится в свой на меня. Дотопал и развалился почти напротив центральных ворот дач за кустиками. Место выбрал — что надо! Сказываются толковые мозги парня.

Опускаю палец резко вниз. Кивает, что понял, и тут же припадает к ложу карабина.

…Секунду спустя сонную с виду тишину посёлка разрезает истерический визг разбуженных ради такого развесёлого дела пуль. Со стен летит щепа, из окон разбегаются стёкла. Распиленные головки вырывают из стен куски размером с мою голову. Весело-то как мы начинаем! Аплодируем артистам активнее!

В ответ на наше «вступление» с нескольких сторон по Хохлу ударяют выстрелы. Нервы у сидящих в засаде явственно сдали. Пока палят практически наугад.

Рано, рано…

Я жду главного действа. Скоро отстреливающиеся придурки от отчаяния осмелеют и высыплют на улицу. Тем более, что их к этому активно побуждает сам Хохол, монотонно и размеренно вгоняющий пулю за пулей в дощатые домики. Пару раз улица уже оглашалась чьими-то болезненными криками. Значит, скоро они там сообразят, что просто так в сортире весь акт не высидеть. Что прибить стрелка можно, если только реально навалиться и растоптать гадёныша численно. Причём с расстояния верного выстрела.

Потому жду, наметив примерные точки накрывания. Стреляя, Хохол начинает залихватски орать матерные песни. Вполне натурально — дурак, явившийся с рельсом наперевес в сельпо с твёрдой целью до нитки ограбить Всемирный Банк.

Для вида и для активации мыслительного процесса «дачников» из положения «лёжа» пускаю со своей крыши совсем короткую очередь в сторону наиболее огрызающейся ружейным огнём хижинки. Там торопливо выбивают окно с противоположной стороны и, судя по суматохе, ломятся скопом наружу.

Ну, я думаю! «Каштан» — это вам не рогатка из бабушкиных чулок. Ага, а вот и первые желающие лечь достойно…

С перекошенными от смеси ужаса и злости лицами по наиболее глухой стороне улицы прямо в направлении трансформаторной скрытно, как им кажется, бежит первая «группа нетрезвого здоровья». Со стоящим оружием лишь чуть больше половины, но от этого они не стали менее враждебными. Туда вам и дорога, братцы…

С крыши снимаю пару наиболее нетерпеливых. Короткий крик, и из приземистого капитального домика высыпает на улицу следующая дружная стайка вооружённых дебилов. Сейчас я сам себе напоминаю бойца элитного спецназа, посланного навести кровавый порядок в соседнем курятнике. Но что поделаешь, — завтра может быть поздно.

Первые людоеды из сошедших с ума в соседнем районе, говорят, свежевали жертв чуть не голыми руками…

Не ждать же мне их всех, озверевших, у собственного порога? И так каждую неделю приходят всякие. Правда, уже гораздо меньше, чем в первые дни и недели, но всё же…

Приникаю к станине. Тэ-э-экс, а вот и мы, парад-алле… Пора!

Запал фитиля вспыхивает мгновенно. Всё-таки «карамелька» — это вещь! На неё не жаль потраченных драгоценных ныне селитры и сахара.

С хлёстким шипением и хлопком заряд вырывается из мобильного ствола и несётся в сторону раззявивших рот при виде инверсионного следа хуторян.

Джяга-джяга, курносые!!!

Собравшаяся было для расправы над тушкой Хохла бравая бригада подпрыгивает, разворачивается на месте и бросается куда-то вглубь райончика.

Поздно, гуси-лебеди! Прилетели! Снаряд ударяется в землю аккурат впереди бегущих и начинает крутиться шальным волчком, разбрасывая быструю струю густого дыма на хорошее расстояние. При этом создавая круг всё расширяющегося облака.

Следующая «свечка» растягивает резиновое небо уже через пять секунд после первой. И землю повторно накрывает нехорошей смесью удушливой вони и облаков плотного бело-жёлтого смога.

В яблочко! Как вам нравится эта «обработка полей и садов», моль капустная?!

Обратные стороны улицы взрываются стакатто выстрелов. Тающая было на глазах толпа вновь начала пополняться вылетающими из домов любителями полазить по чужим кастрюлям, не уведомляя хозяина. Крики, шум, суматоха! Счастливая музыка хаоса!

Благодаря лёгкому ветерку, мгновенно подхватившему и растащившему по улице дым, третьего выстрела я делать не стал. И так его столько, что в нём можно растворить дивизию. Поэтому оставляю мешок наверху и хватаюсь за верёвку, тут же болезненно резанувшую мне ладони.

Быстренько спустившись, я рванул, что было духу, в сторону распахнутых ворот «Радийки». В самый разгар веселья о стены трёх срединных домов с огненным росчерком разбиваются бутылки с жидкостью под красивым, поэтичным названием «Прометей».

Воистину велик бог, дарящий людям Большой Огонь!

Трубно взревев, пламя негодующе вспучилось и пожрало ещё несколько соседних хибар, — вприкуску с несколькими зазевавшимися в них огородниками, и «приобнял» всех находящихся рядом с горящими постройками туземцев. Жирные столбы чёрного дыма замечательно дополнили картину всеобщей пляски Витта.

Истошные визги взрезали уши почище немазаной бензопилы, и спустя несколько секунд смолкли. Не давая никому опомниться, из — за пламени полетели в толпу световые и картечные гранаты, дополнительно сдабриваемые дымовыми шашками с перцем. С трёх сторон по мечущимся среди всего этого бедлама жертвам ударили нечастые, но точные струи смертоносного дождя.

И словно ангелы мщения, из дыма и стены огня походным шагом царской пехоты, выступили мои янычары в противогазах….

Гришин опередил всех. Похоже, в этом столь молниеносно построенном нами аду надежду на сопротивление и спасение потеряли все. Металось, кашляло, рвало кровью, материлось, стонало и орало всё, что только могло.

Редкие ответные выстрелы поселковых быстро и безжалостно гасились огнём Хохла, подтянувшегося ближе. Всё это я видел уже на бегу, отстреливая пытавшихся спуститься в лощину в поисках спасения обезумевших, побросавших оружие, яростно трущих глаза и надсадно кашляющих горе — ополченцев.

…Однако среди них нашлись четверо-пятеро незадетых, пытавшихся таким же образом не спеша обойти моих ребят с тыла. Именно эту задачу я и поставил для себя изначально, — не допустить удара своим в спину. Хотя, скорее всего, я переоценил их смелость. Может, парубки просто решили свалить по-тихому, не привлекая внимания стрельбой. Как известно, идущий тихо уходит вернее…

Пришлось потратить ещё пару-тройку минут и несколько патронов на усмирение этих «активистов». В конце концов, билеты на этот спектакль были заранее проданы им всем. О чём их честно предупредили. Па-а-апрашу теперь участвовать!

…Тела их, глухо шлёпаясь по склонам, скатились на дно овражка. Где и замерли послушно. Лишь один ещё конвульсивно дергал ногами и простреленною башкой, словно пытаясь привстать со спины, на которую и упал после моего выстрела. Насколько я мог видеть отсюда, — Фёдор. «Жировик». Последний танец глупой и никчёмной жизни. А жаль, — мог бы стать неплохим человеком. Пусть даже и мёртвым, — меньше вызывал бы презрения даже после смерти…

Когда я вбежал в посёлок, воевать там было не с кем. Улицу и пространство между домами густо и в беспорядке покрывали простреленные, изуродованные и обгоревшие трупы. Робко шевелились и постанывали поражённые газами и раненые пулями.

Увиденное весьма впечатляло, однако. Эдакий импровизированный наш «блицкриг» вполне удался. Даже немного не ожидал такого «повального» в плане жертв результата…

Небольшая кучка уцелевших архаровцев, пинками согнанная моими к управе посёлка, представляла собой крайне невесёлое зрелище.

Выпученные от страха глаза и перекошенные рты на грязных, дёргающихся физиономиях к длительному разглядыванию и изучению не располагали. Постыдное, жалкое и мерзкое зрелище, должен отметить. Кто видел хотя бы одного самостоятельно сдавшегося побеждённого, то видел их всех.

Аксиома, мать её!

Гришина почему-то нигде не было видно. Я никому не собирался устраивать здесь нравоучительный митинг с раздачей цветных карандашей и альбомов от Красного Креста, однако пару вопросов задать им явно не помешает.

К тому же, — вот это чмо я вроде бы знаю. Нет, ну надо же! Бывший надзиратель СИЗО. Выжил, гнида, и здесь! Ну что за порода?!

— Где ваши бабы, где дети? Или вы, уроды, их при себе в хатах держали?! Мне не хотелось бы услышать, что я убивал невинных…

— Пошёл ты…. — Злости на его слова во мне нет. Просто мне нужен хоть кто-то, с кем я могу «побеседовать». Пусть этим «кем-то» будет именно он, так уж мне сегодня хочется…

Спокойно и быстро бью сжатым в фаланге средним пальцем в известную точку на голове. Кратковременное исчезновение зрения и резкая, раздирающая голову, боль. Туша закатывает страдальчески белки, распахивает потешно и горестно рот, затем медленно падает мордою вниз и начинает сучить коротенькими ножками. Она содрогается в позывах к рвоте. Так вам недолго и захлебнуться, пациент! А ну-ка, воскресни, шалопай!

Рывком поднимаю его за шиворот и силою заставляю вновь принять сидячее положение.

Рот и нос гада блестящи и мокры. За ворот течёт обильная, тягучая нитка мутно-серой слюны.

Нет, это вам не кровь. Слюна и сопли — совсем не геройские выделения. Они являются проявлением боли. Боли и страха. Как он при этом не обоссался — сам не ведаю. Видимо, не пил ничего с утра…

Отморгавшись и вдоволь помотав одуревшей башкой, хрыч враз становится гораздо говорливее. Он с натужным хрипом начинает вещать:

— На том краю посёлка они. В здании радийки. Увели мы их туда вчера ночью. — Угодливо и торопливо тянет заскорузлый, трясущийся и грязнущий палец куда-то мне за спину. При этом старательно изображает полную лояльность и преданно заглядывает мне в глаза. И куда девается мужество у таких уродов, когда их начинают бить?! Мне он уже не интересен. Тухлятина. Вонючая, липкая слизь на девственном покрывале Вселенной…

Отворачиваюсь от судорожно размазывающего сопли по немытой моське «вертухая» и оглядываюсь в поисках Ивана.

Тот явно кинулся искать своих. Неровен час, из-за угла топором приголубят. И поминай, как звали. Или на входе в хату пристрелят с порога где-нибудь. От ужаса и отчаяния.

— Сабир, Славик, отыщите Гришина. И помогите ему своих найти.

Те кивнули и споро двинулись в глубь посёлка.

— Не найдёт он, сдаётся, никого. А как убил Ермай их, видимо, с дружками-то. Сразу по возвращении тех, кто вчера за Гришиным следком ходил. Как ожглись они, так Ермай прям с ума сбрендил. В крови, грит, утоплю его выродков… Он шибко на жратву и добро ваше рассчитывал…

Заискивающий голос Грохаля (я вдруг вспомнил эту известную в городе, но такую гадкую фамилию) вновь привлёк моё внимание. Поворачиваюсь.

Тот стоит на четвереньках и тянет ко мне лапу, словно прося поднять его. А может, умоляя этим жестом не бить его больше?

Тяжёлый запах разлитой вокруг крови тяжело давит на обоняние. Смотрю на него несколько мгновений в раздумьях. Убить мразь или пощадить? Сдался ты мне, животина. Живи, пока можешь…

Мне на минуту снова становится интересно:

— И что ж у вас тут за Ермай такой страшный? А, говорун?

— Беспредельщик местный. Наркоман. Срок за изнасилование, срок за грабёж старух отмотал. Сам его когда-то не раз стерёг. А теперь, вишь, — и наши многие к нему прислушиваются. Как нас на оборону-то подвигнул, так куда-то и ушёл вчера тихо со своим кодлом. С дружками — наркошами, да со «знатью» местной. А нам — то куда? Вот и решили встренуть вас. Да на авось. И усралися, как вижу… Как поняли, что Ермай со своими нам не поможет… А обещал, паскуда! — «пленный» зло сплюнул желудочным соком.

— Так что? Выходит, что наркоман снюхался с бывшими крутыми, да и рванул с ними же подальше от беды? А вас на амбразуру, выходит? И что ж мне с вами, олухами, теперь делать? Полей и плантаций у меня нету, в плен вас брать мне не резон. Кормить нечем. «Расходников» из вас делать — так и патронов жаль…. А может, сами передохнете? Как думаешь, родная душа? Не придёте на десерт ко мне?

— Спаси Господи! Наелись уж… — В его поросячьих глазёнках застыл великий, почти вселенский Ужас.

Я тоже так думаю. У меня несварение гарантировано.

Что-то вдруг дурно запахло, мощно перебив все остальные запахи…

Этого ещё не хватало, милейший!

В конце улицы возникает какое-то движение. Отступив от едва дышащего в страхе надсмотрщика, делаю шаг в том направлении и всматриваюсь.

Практически рассеявшийся дым, подрастеряв уже свои первоначальные адские свойства, давал возможность разглядеть происходящее. Потеряв окончательно и бесповоротно интерес к куче обосранного вдрызг человеческого материала, поворачиваюсь в ту сторону в поисках новых «впечатлений».

Там, окружённый притихшими местными бабами и моими «головорезами», тяжело и медленно шагал Гришин. Его руки бережно прижимали к себе что-то подростковое, нескладное. Бабы единодушно указали на сжавшихся у моих ног мужчин.

Изломанное и безвольное тело ребёнка. Семьи Гришина действительно более не существовало. Его мир растворился в ацетоне.

Я не стал вмешиваться, когда Иван превращал оставшихся в кровавый фарш. С остервенелым молчанием, с побелевшими и застывшими от ярости и отчаяния глазами. Одной лопатой. Одному дьяволу известно, где он её раскопал в этом бедламе.

…Когда мы уходили, среди искорёженной кучи тряпья и рвано рубленого мяса уже трудно было признать человеческие тела. Моё обещание нежданно сбылось, — этой ночью, в данной части посёлка, ночевать более, действительно, было некому.

Мужская часть населения легла здесь вся. А остальные, из других секторов дачного массива, ни за какие коврижки теперь не согласятся жить в этом районе.

«Плясала жаба польку на могиле мудреца»…

Гришин, застывший и потерянный, остался недвижно стоять посреди улицы. Его руки так и сжимали залитый тяжёлыми сгустками крови, облепленный кусками кожи и обрывками спутанных волос, черенок. Мы не стали его ни звать, ни пытаться привести в себя. Как не стали даже и пытаться увести. Он был весь там.

В таком состоянии человек не слышит ничего, даже грохота и боли собственного сердца… Вы можете зарезать, застрелить его, но ещё долго, не замечая ран и не оседая, он будет стоять таким вот изваянием.

XII

… Под днищем лодки кипела и маслянисто перекатывалась буро-зелёная водная жижа. Вода в этих районах уже «зацвела». Смотря на отравленную и неприглядную стихию, с тоской думаю: «Отец наш небесный, почему ты допустил ЭТО? Почему это море стало нашим врагом?» Я любил море, и в той жизни часто с удовольствием плескался в его волнах. Оно кормило людей в дни последней войны. Рыба и раковины, крабы и креветки, водоросли и водоплавающие птицы. Нет спору, — скоро и мы сможем от пуза питаться всем этим, если станет совсем уж нечем. Но всё же, — Господи, ну зачем?!

…За прошедшую неделю океан настырно звал, тащил назад и возвращал свои загостившиеся блудные воды в родную обитель. И вода, забредшая в наш край, тоже стремительно шла на убыль, что сделало возможным эту поездку. Она была скорее разведкой, чем чем-то иным. Нам следовало знать общую обстановку, и для этого пришлось впервые, но запланировано жертвовать бензином. Мы мчались по тем местам, что когда — то было деловым и промышленным пригородом, и мрачно глазели на окружающее.

Мёртвый город понемногу вырастал перед нами из-под воды, словно пеньки гнилых зубов, — покрытых жирным илом, словно мерзкой слизью разложения. Зрелище представало мрачное и нереальное. Жутко и странно было видеть, проплывая в отдалении, верхние этажи немногочисленных высоток, из окон которых торчала и вываливалась наружу всяческая дрянь. От топляка деревьев, кусков пластика и мусора, до покрытых зелёными, тинообразными водорослями застрявших в проёмах кроватей, словно «застеленных» всё тем же илом…

Цвет фасадов имел теперь единый серо-зелёный, утратив всяческую индивидуальность. Остовы предприятий и промышленных зон тоскливыми ржавыми костями конструкций создавали причудливый и зловещий новоявленный технологический «лес», замысловато переплетённый в своём нынешнем безумии. И всё это сопровождалось непреходящим, обволакивающим разум, зловонием. Зажатая в тупиках между горными отрогами, вода стала малотекучей. Прежнее течение, омывавшее бухту, замерло.

На некоторых обнажившихся участках земли, в природных углублениях, образовались озёра различной глубины, размеров и степени загрязнённости. Иногда в них что-то непотребно бурчало и всплёскивало. Гладь воды в них временами вспучивалась и шла рябью, под водой что-то будто ворочалось, разгоняя по воде мелкие круги. Будто это, как некогда, рыба тёрлась на нересте о дно и камыш. Какие неведомые существа поселились и оставались на зиму в них?

Кто бы они ни были, они обречены. Уже сейчас, по прошествии времени, многие из озёр начинали превращаться в солёные, зловонные болота. Местами со дна поднимались пузырьки воздуха, как первые свидетельства того, что в донных илистых отложениях начались процессы газоотделения.

Сероводород, вечный бич Чёрного моря, теперь плотно приживался и на Земле. Да и грядущие морозы, теперь не в пример тогдашним, проморозят эти лужи почти до основания. Казалось теперь просто нереальным, что всё, предстающее теперь перед нами, когда-то имело право и возможность жить.

Нам казалось, — всё, что мы видим, является плодом нашего больного воображения, словно привидевшееся в горячечном бреду. И над этим всем флегматично и равнодушно нависает сумрачное голодное небо. Какие-то марсианские хроники, честное слово! Как диковатые пейзажи далёких планет…

Похоже, в этой части страны нам придётся пересматривать свои представления о красоте и практичности, об эстетике и степени зрительного восприятия мира… Нам придётся привыкать к чёрным скелетам деревьев без листвы и к серой растрескавшейся корке почвы. Всё это будет вокруг нас ещё долгие годы. Придётся ли?

— Господи боже! Смотрите! Да это ведь… это ведь каланы! — Подпрыгивающий от нетерпения Упырь, раскачивая катер, надрывался громким воплем, указывая пальцем куда-то в сторону открывающейся новой панорамы.

Берег новосотворённого водоёма был покрыт грязными снежными проплешинами и кишел тёмными, лоснящимися телами продолговатой формы. Удивлённые усатые морды глазели на нас без испуга, практически не делая попыток скрыться.

Когда-то я предполагал, что со сменой общей картины мира миграции подвергнется не только вода и население, но и переживший катастрофу животный мир. Двигаясь вслед за разбегающейся кормовой базой и от похолодания. Поскольку, по всей видимости, в местах их обитания климат предельно посуровел, им ничего не осталось, как следовать своему чутью и инстинктам.

На их прошлой родине сейчас лютая зима. Вода согнала их с насиженных мест. Вот они и идут туда, где для них есть приемлемые условия. Раз они есть здесь, значит, шастают и по остальному побережью. Ищут места, где смогут осесть.

На свете много несбыточных чудес, но уж этого-то или подобного я почти ждал… И Бог послал нам его.

Мясо, — живое и тёплое, вожделённое и столь желанное мясо!

И пока ещё недоступное вездесущим собакам, чьи отощавшие фигуры мы разглядывали издали меж деревьев, — на склонах поросших сосной и лиственным лесом гор параллельно нашему курсу. До сего дня одичавшие и озлобленные голодные хищники были отделены от потенциальной добычи почти трёхкилометровой полосой ещё не отошедшей в родные «пенаты» холодной океанической воды. Они не могли чётко видеть нас, но мы-то в бинокль видели, что они явно забеспокоились, заслышав звук нашего мотора. Что ни говори, а современный городской зверь хорошо знаком со звуками двигателей и прочими признаками технологии…

Готов поклясться, что на их мордах промелькнуло нечто вроде робкой и ехидной плотоядной радости…

Меня слегка передёрнуло.

— Давай к островку! — вся лодка оживлённо и дружно заклацала затворами, задвигалась.

— Да им деваться-то особо некуда! Боже, ну просто подарок! Босс, сегодня у нас будут шашлык, будут пельмени!!! А если и в банки закатать…, - Шур просто не унимался, мечтательно закатывая глаза и причмокивая.

Лодка ходко шла на полоску обнажившегося и покрытого подмёрзшей серой слизью холма, за которым когда-то и находилось раньше природное озеро, ставшее нынче значительно шире, глубже и солонее.

Упырь и Лондон почти приготовились было спрыгнуть, однако мой окрик остановил их:

— Куда, олухи?! В ил по пояс хотите?

Словно спохватившись, отпрянули от бортов. Но руки уже дрожат в предвкушении добычи, глаза блестят в ожидании горячей, живой крови. Лихорадочно разбирались приготовленные доски и сделанные из них «грязеходы», — нечто уродливое с лямками, похожее на снегоступы.

Я искренне надеялся, что слегка подмороженная сверху, толща ила и положенные на неё дощатые «дорожки» выдержат наш вес. Мы не рассчитывали сегодня на охоту, однако, кто знает, когда это изобилие целиком падёт под клыками хищников или уйдёт после этого по сужающейся протоке в море? Потому следует подсуетиться… Главное — подойти к ним, не спеша, и поближе…поближе.

— Бить только молодняк!

Это значит, тех, что поменьше и потемнее. И поглупее…

… Когда смолк последний лихорадочный выстрел, мы стали радостными обладателями сорока трёх тушек. И последующей проблемы, — переправкой их на лодку. Более всех нежданно обрадовался добыче Лондон. Таким я его ещё не видел. Деловито суетясь, обычно невозмутимый англичанин буквально пускал слюни и счастливо лопотал что-то по-своему, пытаясь поднять и взвалить на свои плечи двойную ношу.

— Иен, неужели Вам так надоела овсянка, сэр? — Славик тоже заметил суету Иена и не упустил случая подколоть его жадность. Казалось, Лондон не заметил иронии.

— О да, Слайвик, я хотеть кушать мясо животный! Тушёнка — это вкусный еда, сухой мясо — вкусный еда. Соя я уже тоже привыкнуть, но я хотеть стейк, бифштекс с кровь! Я любил хороший ресторан. Я ходить ресторан «биф» в Рим, Йорк, Вена, Пари, другие город. Я есть мясо! О-о-о, это чьюдо, — мясо теперь есть! Ты много можешь мне дать нести, Слайвик!

Подпрыгивая с двумя тушками на месте, Иен попытался разогнуться и поднять их на плечи. Не удержавшись, он поскользнулся, попытался сохранить равновесие, но, выронив одного из котиков, нелепо взмахнул руками и плюхнулся на спину прямо в грязь.

Пока под общий хохот вытаскивали его из липко держащей массы, бывшей когда-то травянистым лужком.

Пока осторожно и не спеша переносили тушки в лодку, стараясь не ступать дважды в проседающий ил, наступил вечер. Практически стемнело.

Не рискнувшая больше выбраться на берег, уцелевшая стая колыхалась на почтительном удалении от бережка на волнах замерзающего по краям озера, провожая нас уже озадаченными и настороженными взглядами. Перетащить катер вслед за ними, чтобы погоняться, нам было не под силу. Поэтому подавляющее большинство удрало, и теперь его не заманить обратно ещё долго.

Пора домой, раз такое дело…

Идя назад уже практически в темноте, с ликованием включаем фонари на борту. Внезапно вновь пошедший снег ухудшает видимость. И трижды мы просто чудом не налетаем на разного рода возникающие из воды препятствия. Когда я ж, наконец, начинаю узнавать очертания силуэтов и дорогу к базе, Лондон внезапно прислушивается и поднимает руку:

— Сэр, прошу тихо!

Глушу мотор. В плеске тормозящей лодки пытаюсь вслушиваться. Все навострили уши, но пока недоумённо переглядываются. Да ничего…

— Иен, ты уверен, что что-то слышал?

— О да, Шюр. Это был выстрел. Я знать точно!

В уже наступившей тишине отчётливо различаем отдалённые, резкие и частые, хлопки.

Вурдалак морщит лоб:

— Там не Сабир с Юркой у машины отбивают кого?

— Машина в той стороне, а выстрелы от гор, — Шур тщательно прислушивается, наклонив голову в сторону идущих звуков. — Точно, с хребта.

— Кто-то прётся прямочки через собачек. Вот дурень-то! — Славик сокрушённо качает головой. А затем добавляет: — Ну, пока собаки там, в некоторой степени и нам спокойней. Кого скушали, так мы ни при чём. Интересно, — давно они сожрали тех, на той стороне?

В воду неподалёку что-то странно и знакомо булькает. Лондон оборачивается и поднимает на меня брови:

— Сэр, это стрелять в нас. В лодка, сэр!

Тут и до меня доходит, что это странное бульканье — звук входящей в воду на излёте пули!

— А ну-ка, мужики….давайте-ка как можно скорее отсюда чухать…

Если стрелок раньше нас дойдёт к узкому перешейку, куда мы направлялись, достанут и до нас!

— Бьют ведь на свет! — догадываюсь, наконец. — Вырубать свет нельзя, напоремся махом. Потому ну-ка, нажимай на педали, Славик!

Мотор надсадно взревел. Проклиная громогласно уродов, испортивших такой «уловистый» вечер, рвём на всех 150 «лошадях» прочь из зоны обстрела. Так и хочется садануть во тьму из пары стволов, но не стоит давать врагу огневые ориентиры, кто бы он ни был. Значит, секли нас! Значит, видели, как мы там в охоту играли! Вот подлюки, — ведь явно ждали, пока обратно пойдём. Да ранняя темнота нам помогла, — мы поздненько для прицельного огня попёрлись обратно…

Вот и спасало нас именно такое случайное обстоятельство. А то, что были б, как минимум, раненные, ясно, как день. Открыты же, как на ладони. Садят, скорее всего, из снайперки. Из другого оружия сюда не больно-то доплюнешь. Какое счастье, что «ночь темна, и сдохли фонари»! Кого же там принесло на нашу голову? Или это стреляет выживший и засевший на склоне сумасшедший, — от бессильной злости на мир и нашу удачу? Кто ж его знает, кто ж знает…

Не переставая приглядываться, пристаём, наконец, к своему берегу. Из-за развалившихся от наводнения «мазанок» выходят на наш свет и звук Сабир с Юрием.

— Удачно? Что-то мы тут засиделись. Уж беспокоиться начали.

— Удачно. Вот только из чужого сада дядя соли нам за штаны чуть не насыпал. — Славик, сопя и чертыхаясь, потянул из лодки тушки.

— Кто это там посмел? — искренне удивился Юрий. Но, увидев, ЧТО вытянул из катера за огузок Славик, выпучил глаза и забыл про всё на свете.

XIII

Последующие три недели на Базе царила суета во дворе и суматоха на кухне. Женщины падали с ног, чтобы как можно быстрее обработать и заготовить мясо и жир забитых животных, хранящихся пока в выложенных льдом и снегом, вырытых в углу двора ямах. Дракулу было не оторвать от них. Исходя слюной, он нарезал круги в ожидании разделки и, само собой, жарки мяса…

Он «охранял», видите ли, как он мне заявил. Хотя да, — мало ли какая пакость животная их попортит… Я прибью здесь Славика гвоздями за ботинки! Чтоб не оставлял «мясной пост». Сабир, как самый большой знаток обработки шкур, занимался их снятием и натягивал на прутья для дальнейшей выделки. Остальные свободные от других дел мужики разделывали туши прямо на снегу.

Мясо, жир и шкуры, да ещё столь питательные и ценные! Ещё одна, ну две таких охоты — и дополнительных несколько лет мы смогли бы держать наши щёки в сыто — надтреснутом состоянии. Но, как говорится, и на том спасибо, если больше не выгорит… Не думаю, что каланы настолько уж дураки, чтобы дожидаться, — когда же мы соизволим съездить за новыми, сухими патронами…

Кстати, появилась другая новость, — стали возвращаться понемногу голуби. Теперь скоро можно будут приманивать их несколькими зёрнами и бить из пневматических винтовок. Или ставить силки. Почти курица. Вот только предварительно придётся их вымачивать сперва в известковой воде, а затем — в слабом растворе марганца. И жарить до хруста. Чтобы наверняка избавиться от паразитов и некоторых болезней, переносимых птицами.

Шкуры же — это просто бесценные приобретения. Такая обувь и куртки практически не промокают и не промерзают. Климат же еженедельно сходил с ума и капризничал хуже помирающей старухи-миллионерши. Чередуясь с внезапными оттепелями, оскорблённая зима вновь налетала на коне ветров и наказывала нас морозами и обильными снегопадами.

Уже иногда целыми сутками за пеленою падающего снега мы не видели окрестностей и гор, а по утрам то надрывались за разгребанием завалов, то по уши утопали в талой воде и скользили по вновь подмерзающей к вечеру грязи. Наш родной климат боролся, как мог, за право существовать и властвовать, но не удержался, получил под дых и сдал позиции трескучим морозам.

Глядя на градусник, мы озадаченно крякали и украдкой крестились при мысли, что Бог не оставил нас в тапочках на земляничной поляне строить себе из цветочков иглу. По ночам морозы нередко достигали в середине февраля минус тридцати. В то время, как ранее в этих краях среднемесячная температура этого самого холодного месяца составляла плюс один, два градуса по Цельсию.

Благо, что по таким погодам даже голожопые недруги, будь такие в пределах досягаемости, сидят по норам, у кого уж какая есть. Поэтому База получила небольшую передышку. Можно сказать, отпуск. Хотя часовые по ночам до рези в глазах всматривались в завесу пороши, изо всех сил стараясь не расслабляться и не успокаивать себя отсутствием посягательств. Иногда нам казалось, что далеко-далеко сухо потрескивают выстрелы. Тогда мы гадали, — кто кого там добивает за суровым снежным саваном?

Снег старательно глушил звуки и путал нам их направления. И всё чаще я подумывал о том, — не промёрзли ли языки воды между нами и хребтом настолько, что смогут пропустить в последнюю для кого-то атаку лёгкие, стремительные тела? Последний раз бухта замерзала более полувека назад. Было такое чудо. Храни нас, грешных, Господи….

За этот период мы не спеша и очень удачно переселили наших соседей в насосную, снабдили необходимыми средствами связи, и договорились обо всех нюансах сосуществования.

В эти же дни на нас свалился и нежданный «подарок». Как только разразилась катастрофа, после собак почти тут же исчезли и кошки. Их попросту, как видимо, съели. Оставшаяся часть, не будь дурой, сдриснула, задрав хвосты, куда-то в неизвестном направлении. Говорят, иногда в лесах некоторое время ещё слышали их вой и драчливое мяуканье. Но потом и оно как-то стихло.

Голод наступал и на людей, и на животных. Первые манили и караулили вторых; вторые от голода, плюнув на гордость и опаску, выходили на зов или к засаде, и становились весьма нелёгкой, но добычей.

Ранним утром мы проснулись от стука входной двери и пронзившего помещение истошного мяуканья, больше похожего на вой. Лондон притащил в ободранных руках молодого кота, почти котёнка.

Ошалев от запахов крови и готовящегося впрок мяса, несчастный забрёл на двор и полтора часа играл в прятки и догонялки с часовыми. Упрев и вдоволь наматерившись, мужики загнали хитрюгу под поленницу и «повязали». Слегка одичав без жилья, кот вначале устроил форменную истерику, но затем как-то обмяк и жалобно замяукал, жалуясь на худобу и несладкую волю. Оно и понятно, — крысы живут там, где безопасно. Но при этом их стало так до чёрта, что они, видимо, иногда закусывали и неосторожными котами. Благодаря моим мерам у нас в помещениях их не было. А тех, что бегали по двору и округе, мы ради пользы и развлечения поручали отстреливать детворе и женщинам из воздушных ружей. И тренировка, и охрана своей спокойной жизни и запасов.

Потому на кота я вначале глянул критически… Шкура у паршивца никуда, а с голодухи не пухнем. Но, рассудив, понял, что просто прибить его не смогу, — жалко, а добром эта гадина теперь попросту не уйдёт. И махнул рукой.

Рыжая сволочь, словно застоявшийся без работы бульдозер, ломанулась на брошенные ему кем-то кишки и требуху котика, при этом пожирало всё подряд нещадно и в диких количествах, урча и воя, прижав уши к дурной башке. И издавая при этом ещё массу диких утробных звуков, словно пирующий Минотавр.

Услышь такое в ночи — недолго и штаны не успеть снять. Я потрясённо покачал головой и подкинул Гадюкину ещё. Что-то в его морде и поведении напоминало мне мультик про шпиона Гадюкина. Так и буду звать рыжего шалопая с порванными вдрызг ушами.

— И попробуйте только мне закормить «кису»…, - буркнул я, закуривая.

Сожрав и проглотив с полведра, кот вывалился на подгибающихся ногах на улицу, шагнул пару шагов…и попросту рухнул на бок под навесом, где и отрубился обморочным сном.

— Ишь ты, плесень, — потрясённо протянул Юрий. — Жрать же ты горазд…

— Будет воровать — прибью, — Шур даже не обернулся на клоунаду «хвостатого полосатого».

В этот момент раздался свисток. Справа подавал условный сигнал Лондон. Рядом с ним уже пристраивал «Тигра» сын.

— Человек. Идёт, не скрываясь. — Голос моего пострела слегка напряжён, но в нём нет страха. Молодец.

Кого ж ты, котяра, ещё к нам в гости в этот день с собой привёл?! Вроде и умыться сил у тебя не оставалось. Всматриваюсь вперёд. Действительно, что-то вроде движется. Поднимаем на всякий случай стволы. Из помещения выскакивают остальные, — одеты, вооружены, готовы.

Вампирище, как всегда, «довооружён» ещё и куском чего-то съестного во рту. Броневик на дозаправке, ни дать, ни взять!

Из белесой мглы выступила и окончательно сформировалась фигура. Лицо почти целиком закрыто тряпьём. Ноги — в подобии тканевых онучей. На человеке намотано и одето столько, сколько в состоянии натянуть пара человеческих рук без посторонней помощи. Оружие тянет за ствол по снегу. Человек явно один. И знает это место преотлично. Метров за двадцать до забора, пошатываясь, он останавливается.

Роняет в снег оружие. Поднимает голову кверху и просто измученно кричит:

— Босс! Боо-о-осс!!!

Точнее, не кричит. Донельзя хриплый, осипший рёв раненого зверя трудно назвать криком человека.

Человек хронически, насмерть простужен. И полностью лишён сил. Падает на колени; не удержавшись, он опускается уже на четвереньки. Чёрные, растрескавшиеся от мороза, руки с трудом сжимаются в кулаки, ломая и загребая непослушными пальцами всё прирастающий морозной крепостью наст.

— Босс… — он раскачивается и мотает головой, словно медведь.

Спускаюсь со стены, мимоходом бросив:

— Гришин. Откройте ворота и затащите его.

… Супруга тихо притворила за собой дверь. Зябко передёрнув плечиками, повыше натянула наброшенную на плечи куртку. На секунду от неё пахнуло медикаментами, как в старые, добрые времена её тогдашней работы. Мороз тут же украл эти непривычные ему запахи, брезгливо подкинул и развеял по тихому воздуху.

Я стою под мелким, «крупяным» снежком с сигаретой. Он молотит по носу. Едва видимый сизый дым растворяется торопливо и легко. Кавалькада мыслей носится в моей голове. Хорошо.

— Как он?

Помолчав, жена удивлённо мотает головой:

— Поражаюсь, как он жил. Чем жил? В его организме нет почти ни одного не простуженного или не отмороженного органа. Ухо оторвано или отрезано. На спине резаная рана, ноги в гематомах. На ранах корки приподнялись, гной просто рвётся… Лицо чёрное и всё в трещинах. Сукровица постоянная. И вдобавок он, очевидно, не в себе. Только в таком душевном состоянии можно протянуть, живя лишь на износ.

Молчу, обдумывая сказанное.

— Будет жить? Или…?

— Если переживет ночь, то кажется, что встанет уже чуть не завтра. У него какой-то внутренний жар. Всего трясёт, бредит. Мечется. Ужас какой-то… Как зомби.

— Привяжите. До прихода в себя. — хочу говорить твёрдо.

— Ты понимаешь, что ты говоришь?! У человека всё тело — сплошная рана, а ты…

— Я сказал. Снотворное. И привязать его. Покрепче.

Уходя, я чувствовал, что она осуждающе смотрит мне вслед. И я её не виню. Просто так надо. Огонь «боевого» безумия пожирает человека не только изнутри…

Эту ночь нам всё-таки пришлось просыпаться, когда Гришин бессознательно мычал и старался сорвать бинты.

Хорошо ещё, что у горстки выжившего человечества пока есть сильное обезболивающее…

XIV

— Босс, мне не следовало приходить, — голос глух, но довольно внятен. — Я понимаю, вы все считаете меня чудовищем.

После того, что я сделал тогда… Когда пришёл в себя, понял, что я один. Вокруг ни души. Плохо помню, как всё произошло. Понял только, что ЭТО сделал с ними именно я. И что теперь я изгой. И там, и здесь. Помню, что этой же лопатой я хоронил жену и дочь. Всё, как в тумане. Теперь…теперь даже не найду сам, где я их… — голос сорвался на беззвучные рыдания. Несколько секунд молча курю и жду, пока вернутся к нему силы и решимость говорить.

Гришин берёт себя в руки:

— Я ушёл, я спрятался в лесу. У меня словно всё оторвалось внутри от души, от сердца… Прямо комком оторвалось, кровяным мешком, Босс…

Он не находит дальнейших слов. Глаза бегают взволнованно по потолку. Это всё, что видно сейчас из бинтов на его чёрном лице. Более трети его тела покрыты бинтами и белой тканью.

Он более всего похож на болтающую мумию, чем на живого человека. Мумию, которая к тому же, недавно просила покурить. Зрелище ещё то!

— Я приходил к ним по ночам. Пока не понял, что у меня от голода больше нет сил. Я позабыл в те дни, что такое есть, — было ощущение, что я мёртв, а мёртвым еда ни к чему. Но когда я стал падать от слабости, я сообразил, что не ел уже очень давно. Тогда я подстерёг и убил какую-то бродившую за мной старую собаку. Я съел её. Меня тошнило и рвало при мысли, что до этого тварь обжиралась трупами. Но я съел её всю за несколько дней, без остатка. До косточки. Потому что в моём мозгу засела какая-то дьявольская мысль: нужно выжить, перебить всех. И что для этого я должен жить и питаться хоть пропитанной ядом трупной землёй. Мясо я хранил на деревьях. Снова и снова приходил в посёлок. Когда они выставляли охрану, я часами, затаясь, лежал в снегу. Торчал на крышах. В сараях. Скрывался, где мог. Использовал и вспоминал всё, чему научили в армии. Но никогда я не уходил, не убив кого-нибудь. Я собственными руками отрезал себе ухо и положил его на труп Ермая как знак того, что я вижу их и слышу. И что им не избежать меня. Не пойму, как кровью не истёк тогда. А Буряку «написал» ножом на лбу свою фамилию. Благо, в ней все буквы с прямыми линиями… Легко писать было…

Они с отчаяния устраивали засады, облавы. Несколько раз в меня почти попали, но я ускользал, Босс. Им ни разу не удалось меня серьёзно прижать. Я убивал их голыми руками и ножом, пробивал рёбра колами. Отстреливал головы и разбивал их камнями. Двоих повесил, предварительно выпотрошив, отрезав языки и пальцы. И я чувствовал, что становлюсь попросту животным, одержимым идеей извести их всех. Что становлюсь монстром. Они жили в постоянном страхе, Босс. Но никто из них и не подумал на вас. Они знали, КТО ходит за ними по пятам. Я устроил им тот же ад, в котором жил сам. Некоторые просто застрелились. Теперь вспоминаю, что убивал я уже так легко, словно выпивал воду…просто походя. Это странное ощущение тайного могущества…

— Мне оно хорошо знакомо, Иван. Продолжай, — я подал ему воды с растворённым в ней анальгетиком. Некоторое время слышалось лишь торопливое захлёбывающееся бульканье. Затем он сбивчиво заговорил вновь:

— Да, Босс… Спасибо, Босс… Вы не поверите, — я даже не помню, скольких из них я убил. Много. Очень. Я не убивал столько даже в Чечне. Но видит Бог, я не тронул ни женщину, ни старика, ни ребёнка…. Мне не в чем каяться и не о чем просить Бога. Если я сдохну, я сдохну с чувством удовлетворения, Босс. Я отработал всех своих. Сполна.

— Иван, мы ни в чём не виним тебя. Ты сделал то, что приказало тебе сердце. Храни нас Бог, но я сам не знаю, ЧТО бы сделал я сам, приведись мне такое…

— Спасибо, Босс… спасибо… Теперь там почти не осталось никого, кто был бы мне или вам опасен. И почти не осталось оружия. То, что я им устроил, усилило их тягу к смерти, Босс. У них нет ни еды, ни всего другого. А тут ещё и я их достал конкретно. Они теперь молятся о том, чтобы скорее отмучиться. И действительно, — мрут они, как мухи. Жаль, что у меня не было Ваших гранат, Босс… Я прибрался бы там куда тщательнее!

Снова отпив из кружки и тяжко, с глотанием, переведя дух, Иван обессилено откинулся на подушки.

— Я не прошу ни о чём. И ни о чём не жалею. Я уйду, как только смогу, если Вы прикажете. Если Вы позволите мне вообще даже долечиться. Но я уже не боюсь умереть. Только дадите с десяток патронов, чтобы умереть не под кустом. Я пришёл к вам даже не затем, чтобы вы потчевали и утешали меня. Прежде, чем отдать концы, я шёл отдать Вам, Босс, дань уважения и благодарности…за всё, что Вы успели для меня сделать. Ведь именно я виновен в том, что уговорил Вас на ту безумную резню…

Слушаю его внимательно и стараюсь не перебивать. Действительно, ему никто не гарантирует, что он выживет при таком его состоянии. В любой момент может начаться гангрена или сепсис.

Поэтому ему просто необходимо выговориться, а мне следует просто выслушать человека. Умирать, облегчив душу, не страшно. И не принято не выслушать.

— Босс, я шёл сказать Вам, что протоки перемерзают потихоньку. Что видел тогда вашу лодку. И что не далее, как позавчера, я сам смотрел, как псы предприняли попытку перебраться по льду на эту сторону. Но лёд был ещё слишком тонок. Они проваливались. Самых отчаянных двух я пристрелил. Но мне сдаётся, что не сегодня — завтра твари будут здесь… Это главное, Босс, зачем я смог — таки дойти сюда. Теперь мне больше нечего желать и ждать. Я не зову Смерть, Босс…но уже и не откажусь пройтись с ней, коли придётся, по прежним цветущим садам…

Он умолк. Известия подобного рода я ждал. Но тем не менее оно почти стало для меня обухом, попробовавшим мою голову на прочность.

Трудно смириться с тем, что пришло то, чего ты опасался и что, как ты втайне надеялся, вдруг да пройдёт мимо.

Самое бы время напиться, да заснуть мертвецким сном. А наутро бы, встав с больной башкой, обнаружить, что всё это — просто дурной сон. И прошлёпать под впечатлением к холодильнику с пивом. Взять бутылку да треснуть её всю, из горла, да одним махом!

Но нет. Нет ни сна, ни волшебника, который взмахом какой-то там драной палочки всё изменит в обратном порядке. Отмотает плёнку, так сказать. Как нет и желания пить, по-настоящему. Ещё в молодости бросил эту гадость, и больше не прикасался. Решил, что глупо болеть по утрам за свои же деньги. А уж ныне и тем более, — не было б глупее поступка.

Прикуриваю очередную сигарету и подаю её Ивану в обмотанную культю. Пока мы говорили, в подсобку, приспособленную на время под палату, по моему распоряжению, никто не заглядывал. Иван, погружённый в собственные мысли, неловко курит.

Я стучу в дверь. На пороге моментально возникает Ольга.

— Всем во двор. Скажи Шуру, пусть готовят щиты и пики. Из оружейной — патроны, остальное. Мужики знают. Псы на свободе.

Ольга испуганно зажимает рот рукой и вылетает из комнаты.

Решительно и бодро встаю, насколько это позволяют затрещавшие суставы и уставшие от трудов и переменчивой погодки мышцы. Пусть Иван уже и не вписывается даже в эти, пока ещё не окончательно деформированные и извращённые, моральные устои старого мира, я не стану ему судьёй.

Человеку всегда нужно дать шанс выправить то, что он в себе сдуру или по случаю согнул.

— Иван! — остановившись уже перед самой дверью, я смотрю не на него, а перед собой, на дверную ручку, которую готов нажать. Но я чувствую напряжение его колючих глаз… И сокрытое в них уверенное спокойствие того, кто готов ко всему, ибо сам ждал этого…

— Да, Босс?

— Если ты не поправишься через две недели, я лично спущусь тебя пристрелить. Мне нужны здесь бойцы, а не клуб инвалидов по интересам. Поправляйся уж лучше.

— Стараюсь, Босс…

Выходя, спиной чувствую, как блаженно и облегчённо он улыбается воображаемому небу, заменённому в подвале беленым потолком. В этом мире прощение человека, к сожалению, пока ещё важнее последнего покаяния пред Богом…

Поднимаюсь. Суматохи нигде среди моих нет. Хм, — разделка свежего мяса на этом же дворе вызывала и то значительно большую бурю эмоций…

Однако до всех просто ещё не дошёл весь смысл сказанного. Пройдёт около получаса, наверняка, — прежде чем в процессе обсуждения новости вспыхнет подобие страха. Нет, не страха. Опасений и брезгливости. Отвращения и омерзения. Мы не трусы, но любому хотелось бы сохранить свои тела для погребения в неразорванном виде. И желательно с целой глоткой.

Как говорится, — «а коль придётся в землю лечь»? Да уж, — это только раз, но чтоб не по запчастям! Иначе протестую! Кому ж понравиться быть сожранным мерзким животным с гадкой вонючей пастью?! Брр! Не по-христиански это как-то…

Во двор выскакивает наш молодняк, чистивший внутренний питьевой колодец. Если бы не эта мера предосторожности, принятая мною ещё при самом начале строительства, от жажды или болезней мы перемёрли б в первые же дни. Время от времени мы ревизируем его, и в любое время мы надёжно обеспечены необходимым минимумом питьевой воды.

Остальные нужды мы удовлетворяем при помощи опреснителя, фильтров, кварцевания воды и применения обеззараживающих таблеток. Водоносами работают все наши бедные женщины и пацаны. Нелегко наполнить вёдрами первичную четырёхкубовую ёмкость, понимаю. Но мыться и стирать тоже необходимо. Фильтруем и перекачиваем уже всем «камбузом» по очереди и тоже вручную.

Сейчас каждый знает, что делать. Спустя менее, чем неделю после потрясения, именно на этот случай мы подготовили и сложили в штабель десятки щитов, усеянных разного рода штырями, гвоздями и кольями. Настрогали пик из молодых деревьев. Проверили состояние металлических стоек, к которым крепятся под углом внутрь щиты. Грубо говоря, установив всё это хозяйство поверх забора, мы ощетиниваемся наподобие средневековой крепости.

Не берусь пророчествовать, но я жду именно первой их волны. Она и последующая за ней вторая станут наиболее упорными, мощными. И злыми.

Оголодавшие стаи по ходу частично отпируют разрозненными кучками ещё не вымершего населения ниже и правее, где они ещё существуют и где собак явно не ждут, и с новыми силами и неудовлетворённым голодом двинутся сюда. Как они узнают, где гнездится человек, — одним им и известно.

А по большому счёту, больше им пока двигаться будет и некуда! Хотя собаки — не волки, они отчётливо понимают, что десятки километров по заснеженному перевалу с сомнительной перспективой отобедать в конце пути им не по зубам до самой весны. Там снега — нам по пояс и выше сейчас лежат.

Возможно, наиболее нетерпеливые животины, я думаю, всё-таки туда и рванули. Надеюсь, там их встретили достойно. Потому нам будет труднее.

Оставшиеся, — старые и сильные, — опытны и хитры, и к тому же приобрели зачаточное коварство дикого зверя. К которому они постепенно всё ближе. При хорошем знании человека и его слабостей.

Остаётся рассчитывать, что их не более двух-трёх сотен. Иначе по нам можно заказать панихиду. Против такого «клубка» нам может и не повезти. Не каждая усеянная зубами пасть менее надёжна, чем «маузер». Все эти мысли я пока лучше оставлю при себе.

Когда на место встал последний тяжеленный щит и в отверстиях лязгнули последние болты, ежи в окрестных лесах грустно наложили на себя лапки от зависти. Оглядывая сооружение, которое я на досуге придумал, но никогда ранее сам полностью в сборе и не видел, я был поражён не менее дикого папуаса, в одно прекрасное утро проснувшегося посреди автоматизированного литейного цеха. Озадаченно обойдя всё это грандиозное и антигуманное сооружение, я растерянно подумал, что этим, пожалуй, можно остановить и атакующих тираннозавров…

Однако, не желая впадать в эйфорию раньше времени, вспоминаю, что в истории человечества наблюдались случаи, когда животные куда меньшего размера, чем дворняга, выживали человека из его собственных нор. «Насосных» мы предупредили по рации, чтоб не высовывались пока. Да, и такое чудо есть в моём распоряжении. Как есть и многое чего другое.

— Патроны в этот раз будем беречь. Этих гадов, наверное, столько, что лучше уж их накрывать целыми группами, малыми стаями. Выносите масло, соляру и скипидар. Бензина шесть-семь литров, больше не надо. Юрий, огнемёты тащи! — Метнулись быстро.

— Дротиковые давай сюда, Шур! Штук восемь. На станину. И картечные заряды давай, — пару, на вторую. Можешь пару «горчичников» тоже захватить. Всё.

Через три минуты я бадяжу жаркую смесь. Если смешать отработанное масло, скипидар, соляру, прилить слегка бензином, перемешать палочкой…

А после просто скромно набрать эту нехитрую смесь перед факелом даже в обычный садовый распылитель, воткнув в его край лучинку… То можно подносить к факелу, зажигать эту лучинку, направлять, куда понравится и….давить на рукоятку с любой желаемой скоростью….

Чудо-эффект! Поражаемый сектор — от трёх до восьми метров. В зависимости от вашего старания и силы рук. Загорается всё, чего коснётся язык такого пламени. Вплоть до камней. Температура — лучше не бывает. До 1500 градусов по Цельсию.

А когда всё вокруг уже горит, можно просто добавлять смеси в костерок время от времени, и через двадцать минут идти за совочком, — прибрать горку пепла…

Море, нет, — океан огня. Жестоко, безнравственно, согласен. Но чертовски действенно. Алхимики и маги, любители «файерволлов», икают от зависти. Практически напалм. А ранцевым самодельным огнемётом можно короткими струями в морду практически гарантированно остановить противника, прорывающегося по самому верху заграждений. Хотя такого на моей памяти ещё не бывало.

Кто знает, — может, никогда такого и не увижу, даст Бог?

XV

…Разлёт выстреливаемых из стволов мортиры чётко отмеренных и уложенных в заряд отрезков электродов просто шикарный. Накрывает такой пучок самопальных «дротиков» почище любой крупной дроби, при этом часть обрубков в полёте изящно и коварно вращается. Сечёт, рвёт и пронзает всё, с чем столкнётся. Либо пришивает к земле или стенам.

Моя разработка. Ничем не хуже шрапнели, хотя и такого добра у меня хватает. А в чём-то и пострашнее. Самодельная пятиствольная и многоцелевая «установка залпового огня», которую я и называю мортирой, позволяет крайне эффективно расстреливать противника как в упор, так и на дальних подступах. У меня таких целых две. «Урожай» снова обещает стать богатым.

А тех, кто прорвётся, ждёт, на самый крайний случай, угощение из смеси соляной кислоты и хлорной извести. Главное, чтобы «ветер с моря дул, ветер с моря дул», да не в нашу сторону. Хотя противогазы и будут под рукой, не хочется нагадить на своей территории опадающими осадками частиц хлорного газа. Потому в этот раз, видимо, обойдёмся «лёгким» вооружением, — смесью содово-горчичных фугасов. Это адская для слизистой и дыхания вещь, но после конечного оседания не представляет той опасности, что хлор. Каустик смывается дождём, и все дела. Попенится малость, пошипит, подымит. Попугает, короче. И всё.

Что-то отвлекает мой взгляд.

Это подгоревший слегка остов дома-сруба, что бесстыже щерится выбитыми напрочь окнами. Нужно раскатать его по бревну и сложить в штабель. Ни к чему привлекать внимание издалека коньком причудливой крыши. Будет когда-либо возможность — соберу обратно. Лиственница практически не гниёт. А нет — пущу, на хрен, на дрова, коли так прижмёт, при дефиците топлива.

Слава ангелам — хранителям, дефицита пока нет. И уголь в наличии имеется. Двор по весне нужно расчистить, опять же. Листва, щепа от пиленых деревьев. Всё руки не доходят. Огород вот, — по весне тоже попробуем посад…

— Ака, там кто-то есть. — В голосе Сабира, пристраивавшего поудобнее смоляной факел на парапете, обычная деловитая информативность.

Мысли сворачиваются потревоженной змеёй и, шипя, убираются поглубже.

— Там целый мир, Сабирушка, — грустно замечаю я. — И живой пока, и уже подыхающий. Кто ж именно из его части?

— Мне кажется, человеческая сущность.

Беру бинокль. Местность подо мной весьма неровная, но без излишних деревьев. В бело-сером полупрозрачном снежном мареве разгорающегося дня примерно в паре километров от нас бегом движутся несколько фигур. Что-то прямо спешат. В одинаковом камуфляже. «Один, два, пять, восемь…одиннадцать…четырнадцать. Нет, двенадцать, — этих шустрых я уже считал!», — пересчитываю старательно, стараясь не упустить никого.

Число могил, которых придётся рыть, нужно знать и заказывать экскаваторщику крайне точно.

Венки профсоюз выдаёт только строго по числу представленных председателю справок…

— Шур, Упырь!

Не оставляя бинокля, распоряжаюсь:

— Десяток ПМП прикопайте-ка на левом склоне и за камнями. Там лежал вроде как ствол поваленный. За ним тоже пару заложите. Кто-нибудь из них там обязательно заляжет, дурень. Да натопчите побольше, чтоб не заметили. На прикопах припорошите свежим снегом и поставьте вроде следы. Пусть чапают, — типа, по хоженому, идиоты. Юрий, прикроешь их! Кто-нибудь, возьмите немного щепы, опилок, поленце и мелких веток, раскидайте. Поставьте там старые козлы для дров. Пусть думают, что там дрова пилить выходили. Снег слегка прикроет — никто не скажет, что свежаком наследили. Быстрее.

И для всех уже заявляю:

— Десантники. Видимо, из тех, что потрошили «Радийку». Окрысимся же, господа! Научим этих «профи» «неправильной» войне.

Народ подхватывает козлики, Шуров пасынок мигом наскребает в какую-то тряпку опилочной срани из-под того места, где они стояли. Хватает из поленницы чурбачок с довольно свежим спилом и бежит за отпирающими ворота мужиками. Сын с Сабиром уже выбираются из помещения с горстью пехотных мин-патронов. Замечательная вещь!

Собранная из короткого дюбеля, крышки от пластиковой бутылки, пары тонких дощечек и ружейного пулевого патрона 16-го калибра, является средством варварским и подлым. Наступивший на такую штучку солдатик простреливает себе ногу. Разбитые кости стопы. Грязь, с кусками подошвы попавшая в рану. Зачастую пробитые живот или подмышка.

Вот далеко не весь список «приятностей», предлагаемый на выбор противнику. Тому же, кто бухнется на неё, занимая естественное укрытие при обстреле, тоже везёт немного. Хорошо, если убьёт сразу. Потому как пропиленная и покрытая солями едкого натра и марганца, а то и трупным ядом, такая пуля причиняет невыносимые страдания, и лишь после них — смерть от сепсиса. Таких калек проще пристрелить или бросить, ибо своим состоянием они крайне затруднят ваше передвижение. Да и выжить после того, как даже попадут к врачу, шанс невелик.

Ну, а если вы прёте вперёд, не считаясь с потерями, ваш орущий и визжащий, как недорезанная свинья, товарищ, не добавит вам ни решимости, ни мужества. Всё у меня просто и эффективно. Ухмыляюсь и иду к сараю. Там, среди всякого хлама, который ни к чему несведущему в этом человеку, стоят в творческом беспорядке пара ящиков, наполненных ещё одним моим изобретением, — сваренными «ежом» гвоздями размером от «сотки» до «стопятидесятых».

Несколько таких заострённых донельзя вещиц на дороге наступающих, укрытые в траве или разбросанные по глубокому снежку, приятно разнообразят времяпрепровождение последних, не давая им заскучать…

Достаю пару десятков и методично забрасываю их в снег на наиболее вероятные места прохождения или залегания противника. Вот и всё. Теперь мы свистнем Даму Терпение, и будем ждать наших героев на День Самоделкина. Все наши «сюрпризы» и коварные «прелести» расположены вне зоны броска их гранаты, буде у них таковая имеется. Миномёта я у них что-то не заметил. Ну, вот и славно. Там-то они и застрянут навеки.

Возвращаются мои. Лондон отпирает с Юрком ворота, берёт своего «Тигра» с оптикой и лезет на крышу. Ай, молодца! Знает, куда для верняка забраться…

Оттуда его, как рапана, не выковырять. Крыша и труба расположены друг относительно друга так, что, кроме как прямым попаданием АГС, стрелка не снести. А ему — все карты в руки.

Ближе ста, ста пятидесяти метров безнаказанно не сунется никто. Если свистопляска затянется, у него с собой припасён ПНВ. Это чтобы ночью нападающие тихо и безобидно спали, уткнувшись мордами в снег, а не шастали, как попало, в поиске лазейки. А уж через окно мансарды горячего чая и патронов мы ему всегда сладим. Ещё пару таких приборов мы при острой нужде достанем из моего «арсенала». Так что милости просим. Мы не знаем ещё ваших талантов, парни, но мне кажется, что таким количеством и простым нахрапом на мой «бункер» — это почти оскорбление. Без тяжёлой техники вам будет трудно.

Вваливаются довольные своими проделками хлопцы. Ворота вновь намертво становятся на свои места. На моих часах 11–30. Самое время к курантам гайдамаки и поспеют. Хотя, по мне, так на ночь умирать легче. Вроде как заснул — и баиньки. Беру бинокль.

Они уже метрах в шестистах, в нижней части леса. Остаётся перемахнуть перемёрзшую лощину — и мы узреем их потные рожи. Ну, хоть бегать вас, да научили. Честно говоря, вашей скоростью я неприятно поражён. Похвальные скорость и рвение. Вовремя успел Славик там управиться. Ну, ничего. Скоро посмотрим, — в какую из сторон вы всё-таки бегаете быстрее…

— Наверху, приготовились!

Сегодня я просто свадебный генерал на стрельбищах. Нет, ну, правда, — сейчас наша линия обороны напоминает ощетинившийся примитивными, но действенными и до сих пор средствами обороны. Прямо замок феодала, приготовившегося отражать набег своего более нищего собрата. Только кольчуг и лат не хватает. И лучников, сгрудившихся на помосте с натянутыми в ожидании залпа тетивами.

Хотя и у меня в запасе тоже есть лук. Спортивный. И немного стрел. Приобрёл по случаю. Мало ли, кого по-тихому прикрепить придётся на сукно… Так что ща, — возьму его и полезу на вышку геройствовать по старинке…

Снег на время почти прекратился, и приближающегося врага угадываем ещё за несколько мгновений до того, как их головы показались из-за перелома холма. Бегущий зимой в гору человек выделяет такое бешеное количество тепла, да если в такой же «тёплой», с точки зрения температуры, компании, что над ним стоит такое струящееся марево, словно там материализуется призрак Оперы.

…Как только показались первые «льющиеся» вверх струи пара, мы взяли оружие наизготовку. Мне показалось странным, что наступающие так спешили. При этом рвали на нас практически без рассредоточения. По хорошему, им следовало бы рассыпаться на две, на три стороны, проявить осторожность, что ли?! Так уверены в себе? Или попросту дезинформированы? Непонятно мне такое глупое рвение по-быстрому и качественно умереть…

Первые фигуры словно вынырнули рваными прыжками из-за линии перепада. Бегут три, десять, двадцать секунд… Всё, ребятки, — стоять! Чуть больше сотни метров. Вот там вам и лежать, погань. Я даю резкий, короткий свисток. Поднять паруса на калоше! Свистать всех, ибо нех..! Не будем подпускать ближе. Пусть на расстоянии да на морозе помаются.

Тишина взрывается пятью лающими, сливающимися практически в один, выстрелами. Взмахнув руками, в полуразвороте падают на истоптанный снег двое. Неплохое начало, учитывая расстояние… Остывающий было грохот подогревается резким хлопком и истошным вскриком, переходящим в жалобное подвывание. Подорвавшегося мне уже не видно, он упал за бугорком. Но я прямо-таки чувствую, как он елозит ногой по снегу в болевых корчах. Вот и ещё две искорки помчались к Петру занять очередь перед воротами и похлопотать о третьем, что на подходе… Поскольку не уверен, что его почётным трофеем понесут назад. Реакция остальных вполне предсказуема, но то, как быстро они это делают, заставляет испытать нечто уважения. Хотя, если поразмыслить, такую же отменную реакцию, почище выучки, лишь на уровне инстинкта, проявляют и люди, ужасно чего-то долго опасающегося. Эдакая «реакция гнойника».

Как бы там ни было, остальные сразу шустрыми хорьками метнулись за деревья и попадали, кто куда. Снова, тут же, — глухой удар, уже правее, — и похожий на бульканье звук. Кто-то не там прилёг… Се ля ви. Ага, — они всё-таки слегка разошлись при приближении в стороны. Мины исправно работают всюду. В этот момент по стенам в ответ дробно и рассеянно застучали пули. О, ребята, да мы и так знаем, что вы с «Калашами».

Однако, пока вы нас воочию не видите, вы можете поливать всю громаду этого забора по всей его немалой длине до тех пор, пока не защёлкает впустую боёк. Совой ухает с крыши ствол Иена. Справа кто-то из противника теперь явно ранен. Резкие отрывистые крики и подобие паники.

Кто-то из них коротким броском пытается преодолеть расстояние между раненым и собственным укрытием. Разом щёлкают вслед за этим два наших ствола. Мимо, чёрт!!! Со стороны залегших вновь коротко и сухо каркают автоматы. Но как-то бестолково, не прицельно. И чересчур экономно.

Уж не палками ли они тут нас побить явились?!

Стреляю для подогревания интереса в сторону самого активного. Жужжа рассерженными осами, ответные пули находят брешь между установленными щитами и разносят вдребезги раму на верхнем этаже дома. Солдаты что-то там кричат, однако на таком расстоянии и из-за ответной стрельбы слов мне не разобрать. То ли команды, то ли отборный мат. Крик сопровождается новой очередью наугад, но уже в моём направлении.

Ещё бы немного, и…

Снова распрямляюсь и приникаю к бойнице. Вот шельма!!! Я к праотцам не спешу, учти!

— Сабир, приготовь-ка нашу старушку! — меня охватывает непонятная злость.

Тот скатывается с помоста и бежит к установке. Нападающие как-то странно подпрыгивают на месте, словно укушенные; начинают нервно крутиться, суетиться, и пытаются переместиться поближе к нашей позиции.

Что там за чесотка на них напала?! Сейчас пошлём вам успокаивающей мази, вдосталь намажетесь…

Снова и снова рявкают наши карабины, все вновь исправно залегают на место, и снова нам что-то изо всех сил орут в ответ, и вроде как даже уже приветственно взмахивают руками. Что ещё такое?! Что за пантомима? Патроны кончились? И что, — ты предлагаешь продать тебе пару штук? Из-за пригорка немного приподнимается автомат и даёт две очереди. В воздух. В воздух?! Да что же там, чёрт возьми, происходит?!

— Не стрелять! — кричу я своим, ещё не понимая толком происходящего, но какое-то странное предчувствие сжимает мне сердце….

До рези в ушах вслушиваюсь:

…- не стреляйте!!! Ради Бога! — я не верю сам себе. Это уловка, или нам действительно стоит их выслушать? Ничего не понимаю… В чём, собственно…

…Нарастающий странный шум, похожий на далёкий прибой, резко «простреливается» кашляющими отрывистыми звуками… Новая волна воды? Здесь?! По спине бегут мурашки. Вдруг внезапная догадка бьёт кнутом.

Вот оно! Ну, джунгли, держитесь… Табаки идёт с родичами…

Осматриваюсь почти растерянно вокруг и вижу напряжённые, слегка побелевшие лица. Взгляды устремлены на меня, в глазах светится первое осознание происходящего. И вопрос: что делать?

Муки этого же выбора разрывают мою голову. Открыть ворота или оставить всё, как есть? Открыть или…

…или…?! Бросаю взор на огромную поляну перед забором. Забыв об обстреле и плюнув на возможность уже гарантированно получить по пуле, в нашу сторону, торопливо поднимаясь с земли, изо всех сил бегут маленькие фигурки. Бегут отчаянно, постоянно оборачиваясь. Оружие смотрит назад, — в ту сторону, откуда сами же и пришли.

Внезапно один подпрыгивает на месте, вскрикивает, на мгновение хватается за стопу, но уже через пару секунд снова, прихрамывая, старается догнать остальных… «Ежи»! Бабах-ххх!!! Словно натолкнувшись с размаху на стену, как вкопанный, останавливается ещё один. Выронив оружие и ухватившись руками за пах, человек начинается заваливаться вперёд и падает, словно правильно подрубленный кедр. Во, твою мать!!! И яйца от мины не застрахованы!

Шум становится шелестящим гулом, и в нём явственно слышится заливистый, злобный лай…

Что-то мелькает среди деревьев уже в нижнем лесу…. Вскидываю бинокль и лихорадочно направляю на нижние склоны.

Бегущим остаётся ещё почти половина пути, а я с ужасом вижу, как по их ранним следам катится разноцветная, живая волна шерсти и оскаленных клыков. Ма-а-ама, не горюй… Тварей не менее четырёх сотен. Жопа…

Их и беглецов разделяет уже не более пятисот метров. Так вот отчего так спешили вояки, и почему «напали» так бездарно… Наступивший на «ежа» начинает проигрывать забег…

Решение приходит внезапно и подсознательно. На всё про всё и у нас, и у них не более полутора минут! На уровне наития. Будь что будет! Я должен сделать это. Не может быть, чтобы я сделал неправильно!!! Моя интуиция, ведь ты знаешь, — я всегда верил тебе?! Так не подведи же меня сейчас, зар-р-раза!!!

— Открыть ворота!!! — я ору во всю силу лёгких и уже сам бегу к ним, увязая в снегу и спотыкаясь.

— Как так, Босс?!

— Установку на выход, вашу мать!!! Все к воротам, черти, все-е-е-е!!!

Почти падая, вцепляюсь в промёрзшие и заледенелые засовы. Рву пальцы в усилии. Одному никак! Чьи-то руки подрывают рядом перекладину мощным ударом снизу. Дракула. Господи, как же я его люблю!

Створки уже раздвигаются, на них навалились неплохо, и их уже разгоняют. И в открытый проём я вижу, что ни мы, ни десантники катастрофически не успеваем.

«Назад, назад!!!» — трусливо колотит корявой палкой в мозг обезумевшая от ужаса первобытная обезьяна, разнося вдребезги всю решимость момента. «Сами пропадёте, и им не помочь!».

Первые ряды, высунувшие языки и прижавшие на бегу уши, уже перевалили раздел…

Но руки мои уже подняли оружие, а дурное горло моё приняло решение вместо тупящего разума:

— Стрелять всем!!! Вы!!! Отходите и стреляйте!!! Разойдитесь в стороны! Да раздайтесь же, идиоты!!! — я хочу быть услышанным насмерть перепуганными десантниками. Со стен ещё и ещё, снова и снова, ударили слитные залпы. Взвихрив снег, мгновенно вильнули в стороны одни и покатились кубарем другие шерстяные комки. Визжащие и кувыркающиеся, они оказались в момент похоронены несущейся массой.

В этой суматохе мельком вижу, что установка уже стоит между полуоткрытых створок ворот, и склонившиеся над ней Сабир и Хохол колдуют над фитилями… Я ору, ору…, - я вот-вот сорву голос, но молотящее изнутри кувалдой сердце выталкивает команды мощнее парового молота и громче собственной стрельбы:

— Сабир, картечью оба! Два дротика плюс!!! Стреляйте все! Да стреляйте же, сучьи дети!!! — Мой голос почти тонет в какофонии поднятой стрельбы и истошного визга умирающих животных. Двести пятьдесят метров… Двести… Сто пятьдесят…

Гулкие парные удары чугунным тараном бьют в незащищённые барабанные перепонки и в приоткрытые в крике рты…. Словно в замедленной съёмке вижу, как наша мортира, ухнув, сметает первые пёстрые ряды и прорубает широкую просеку в остальной массе.

Сто, семьдесят метров!!!

С ужасом вижу, как вперёд выходит сын и на пределе рвущейся из плеча руки бросает что-то вперёд. Там вырастает облако огня и давящая на глаза вспышка. Кричу в страхе, не соображая ничего и не слыша собственного голоса… Тяну руки к сыну…

Его буквально за шиворот врывают назад, в пятящееся поспешно людское месиво, и волоком прут назад.

Вновь короткое замешательство живого ковра, шарахнувшегося инстинктивно от стены огня, дарящего нам драгоценные секунды. Пятящиеся назад солдаты не выпускают из рук изрыгающие смерть автоматы…

Клубком разновременно подпрыгивающих пятнистых мячиков свора на миг сыпанула в сторону, как испуганный косяк ставриды, дабы вновь моментально сомкнуться ещё теснее. При этом, несколько сбавив скорость, будто старается перегруппироваться.

Я больше совсем не слышу звуков…

На мгновение над массой разноцветной грязной шерсти и хвостов взлетает и вновь опадает одетое в камуфляж тело с отчаянно поднятыми руками. Короткий вскрик…

Сорок метров…

Мы трусливым шаром задницами вперёд вкатываемся в ворота. Меня тут же отпихивают в сторону. Падаю неловко на спину. Только бы встать… Трудно как-то мне…

В проём закрывающихся створок гневно рокочут три автомата… На ворота кидаются сразу пятеро. Держать, держать!!!

Хочу крикнуть, но сил на это почему-то совсем нет.

Обрывая кожу на руках, люди почти в момент вбивают брус за изгибы держащих засов скоб…

… Волна врезается в сталь спустя пару секунд. Глухие удары живой плоти о равнодушную промёрзшую сталь… Истерические нотки обманутых надежд в голодных глотках, жуткая грызня и свара сотрясают воздух… С трудом поднимаюсь.

— Наверх, ребята…, - хриплю и жестикулирую.

С превеликим трудом взбираюсь на свой «насест». Содом и Гоморра, открывающиеся перед нами, полны бурления, беготни и диких прыжков на стены. Горящих бешенством глаз, лая и брызжущей в стороны слюны.

Тут и там снег взлетает комьями под беспорядочными движениями сотен бьющих по нему лап… На шипах повисли уже первые корчащиеся в судорогах, визжащие и хрипящие жертвы. Из пробитых тел, из рваных ран на снег и в морды мечущихся под стенами псов фонтанирует парящая на морозе кровь.

Расширенные в приступе ярости глаза начинают наливаться жаждой резни, кровавого и бессмысленного убийства… Воздух наполнен ораторией животного безумия. Передние уже высоко, на пределе сил, подпрыгивают, впиваясь распахнутыми до отказа пастями в повреждённые участки тел висящих на щитах соплеменников, виснут на них, отчаянными рывками стараясь оторвать куски ещё горячей плоти, невзирая на истошные, душераздирающие предсмертные крики несчастных. И в припадке пароксизма они тянут в себя отрываемую вместе с шерстью плоть и глотают, глотают струящиеся и застывающие белковой субстанцией длинные кровяные нити…

Рядом появляется хмурый, чёрный лицом Иен. Достаёт не спеша зажигалку и злорадно ухмыляется. Перевожу взгляд на канистры со смесью и факелы…

— Не оставляйте в живых никого из этих тварей! Приберитесь здесь, как следует, ребята…

Грудь вдруг взрывается изнутри пламенной гранатой.

Кажется, меня, уже падающего кулём с помоста, успел поймать за шкирку Юрий….

XVI

«Ранним солнечным днём я пошёл за конём. Я коня себе взял — будь здоров! Но вернулся домой первым конь сивый мой; я ж за ним, да со жменькой зубов…».

«Тики-таки, тики-таки, две болячки есть на сраке. То не след от сапога, — то коняшкина нога»…

Дурацкая песенка…. Какой идиот её выдумал?! Эй, так это ж я в ранней молодости писал такое убожество! Не сметь гнать на автора!!! Никак не заглохнет теперь в мозгах. Какого чёрта?!

Открываю с трудом один глаз и мучительно соображаю, — спал я это так неудобно, или живым лежу в гробу? Потому как в раю, сказано, нет ни боли, ни тяжести в груди. И репа на плечах не трещит так жутко. Мозги взбрыкивают, и словно кто-то нервно щёлкает там тумблером. Туда — сюда. Туда, сюда… Рядом какое-то движение. С трудом поворачиваю трещащую, как старикан Буратино, шею. Шайтан, танцуй ярдын на горке! Как же тяжко голове…

Это ещё что справа за мумия хренова?! Замечаю, что сам себе глупо хихикаю.

Меня что, — с почётом к Тутанхамону определили? За какие такие заслуги? Я ж вроде не пирамиды раньше строил… Точно, — я же строитель! Так, уже лучше. «Ой, цветёт калина в поле у ручья… По походам к девкам у меня ничья! Ой, цветёт калина, жизнь свою кляня… Не возбуждаю девок я, а они — меня!»

Уже пою в голос, блина-а-а!!! Опять! Да что со мной?! Та-ак, а настоящий-то Тутанхамон, опять же, — он вроде «солдатиком» на спинке в гробике лежал, а этот — опершись на локоть левой руки и размахивая перед моим носом другой. И из него вроде столько ваты не торчало клоками. Хотя…да что я там толком знаю, как их, проклятых, хоронили?

Может, это вата от посмертного пальто? Мумия скалится мне в лицо и шевелит сухими губами. Бред какой-то…

— …, Босс! С пробуждением! Вы меня так напугали!

Скашиваю осторожно глаз вниз, на себя. Чего он там мелет?! Охренел, поц?! Тоже мне, — нашёл «страшного»! Трусы там у меня, да ноги. Правда, ноги я что-то не очень узнаю. Худые какие-то и кривые слишком. Смешные ноги какие-то, доложусь я вам…

Не, это не мои ноги, брешете! Мои были прям богатырские… Страусы безудержно мечтали о таких сильных лапах. Ну, да пока и эти сойдут тапочки носить. Дальше что там? Дальше пальцы. Пальцы стопудово мои. Даже ногти острижены. Красиво так острижены, чуть ли не с рюшечками на краях.

Что ж я тут вообще несу?! О! Тут вот ещё что-то белое на груди. Манишка, видимо… Ну и что, моп твою ять?! Съел? На себя посмотри, пупс в пелёнках…

— Чего тебе надо, урод?! Изыди, а то щас как закатаю в лоб… уткой! — вместо голоса — сиплый шёпот. — Где медсестра? Как стоишь на параде перед офицером, каналья?! Я тебя на передовой сгною в сержантах, олух!

Похоже, этот анатомический экспонат древности ржёт уже до уссыку… Ну, пинцетник, погоди! Оскорблённый в лучших чувствах, сжимаю слабые кулаки и подрываюсь на кровати… Прямой «укол в грудь зонтиком» швыряет меня обратно на подушки.

Выпучив глаза, рыбой глотаю воздух… Ого — огогошеньки! Кто это меня так? И вообще, что тут творится?! Где весь персонал? Я не позволю позорить русское оружие! Где мои янычары?!

— Ты, папье-маше! Где мы находимся? Отвечай, как положено!

Мумия вытирает пробивающиеся слёзы, мне же к тому времени удаётся открыть второй закисший глаз.

Пытаюсь его лягнуть:

— Если ты не прекратишь ржать, свинья германская, я доползу до тебя на карачках и загрызу. Я был уже учителем танцев, когда наши выиграли кубок Стэнли…в этом…в Уругвае. Учти! Я с детства ненавижу болеть в жару!

Судя по всему, голос мой крепнет. От гнева, наверное? Да кто он такой, холоп?! Да я его…стулом!

Этот ходячий хлопчатобумажный комбинат затыкается и начинает говорить со мной, как с душевнобольным:

— Босс, Вы меня не узнаёте? Вспомните… Я — Гришин. Иван… Гри-шин… Не помните меня?

Минуту лежу, обдумываю услышанное:

— А какой конторы я теперь босс? — осторожность, так сказать, в этих вопросах не помешает. А то вдруг я в дурдоме?! И меня за глаза назначили тут Наполеоном?! Или это я сам себя провозгласил?! Господи, помилуй мя… Лучше б я умер…

Хотя нет… Чего это я вдруг выдумал? «Помер»… Прям! Ща, ага! Размечтались, белогвардейцы проклятые! Я хочу быть председателем Третейского Суда! Да, а ещё мне нельзя, никак нельзя с Железняком в Кронштадт, — там моя явка провалена. Нельзя нигде, никому выдавать себя, а то не видать мне грамоты верительной от матушки Екатерины… Я же статский советник, а не шалопай с Привоза!

…А казанцы снова на рать подымаются… Беда, правители мои щедрые!!!

Где это я, дурко?! Что буровлю, Господи?!

Ух ты, как же эта пакля прелая на меня зыркает! Не хватало ещё, чтобы эта ходячая вешалка для полотенец оказалась врачом. Гришин он, видите ли! Гришин — это я! И я не такой дурак, как ты думаешь, провокатор! То есть, тьфу! — я совсем не дурак, это я точно помню! Хотя-аааа… Кто может даже себе что-то гарантировать в наше-то время?

СТОП!!!

Что это я там про «время»?! Где мои часы, подарок графа Орлова?! Спёрли, явно спёрли, падло!!! И какая-то «палата» странная. Ах, ну да! Окон — ни одного… Точно! «Сижу за решёткой в темнице сырой»… Я тут, как княжна Тараканова, как герой, и скоро в камеру дадут до потолка воду!

Для верности зажмуриваюсь, мотаю головой. Открываю глаза. Нет, камера на месте, урод не исчез. И к нему ещё добавился даже ещё один, — с левой стороны! Только тот полностью под простынёй и вроде как спит. Что-то прям попускает меня. Да что ж это такое?! Зажмуриваюсь снова….

Торкает меня, я вам доложу, не по-детски…

— Слышь, а мы это…не в морге? Быстро посмотри, — у меня в чемоданах деньги. Много денег. Это золото партии. Когда я тебя придушу, то набью твою шкуру монетами и назначу визирем. Или колбасником. Ты хочешь быть колбасником, перец? Только купи себе золотые шаровары, понял?

На этот раз уже громовой хохот раздаётся откуда-то спереди.

И не прекращается долго. В дверях стоят смутно знакомые рожи… А-аа, это вы… Убийцы и антихристы! На костёр всех!

— Да здравствует революционное аутодафе! Долой политический произвол сибирских цирюльников!

Где это я видел этих мерзавцев? На ангелов они никак не тянут. На санитаров тоже. Тех я бы узнал, — они всегда в белых этих…как их? Халатах. Страшная догадка пронзает мой воспалённый мозг: да это ж дураки из соседних палат пришли на меня полюбоваться!!! Точно, — Березановка!!! И я, — целостная и бесценная для государства личность, — окружён дураками, как мышь капканами…

…Тихо холодею и испытываю жгучее желание забиться под кровать. Мама… Какие же у них гадкие физиономии, особенно у того, здорового! А губы, — так вылитый негр! Уж не канибалл ли? А может, он просто Нерон?

— Только подойдите, дебилы! — рычу я, приподнимаясь на постели. Етить твою-ууу, — я ещё и привязан!!! Выходит, я ещё и буйный. Одно легче, — не мне их, а им меня бояться стоит. После этого открытия я начинаю командовать:

— Эй, вы! Где сестра, где врач? А ну, зовите! А то встану, на лоскутки порву! Кто тут чистит шляпы? Ты, жирный каплун, принеси мне мою винтовку!

А сам замираю в ожидании, — а ну как не поверят в меня, страшного психа, и набросятся скопом?!

Похоже, они сейчас просто попадают не от страха, а от смеха, на пол. Один из дебилов поворачивается, наконец, к двери, и сквозь похохатывания кричит:

— Малой, иди сюда! Твой папа уже тут шутить изволит.

Через три секунды в «палату» влетает… Господи, своего сына я узнаю всегда!

— Сынок!!!

— Папа, дорогой, ты очнулся! — сын бросается мне на шею, словно мы не виделись лет десять. А может, так оно и есть?

— Сынок, что всё это значит? Что за столпотворение? Кто все эти люди? Подай папе быстренько выходной костюм, мы идём гулять в парк. Где это я?! Ой, найди папины тапочки, мы лучше домой сейчас пойдём, правда? Я заболел или уже умер? Что это за крокозяба справа, вся в бинтах? А я кушать хочу, знаешь? Ты бы папе хоть печенья какого принёс, дармоед! Куда вы меня вообще засунули? Развяжи меня, мой хороший… — вопросы и просьбы летят из меня почище пыли из-под мукомольной машины.

— Папа, не волнуйся. Ты просто после наркоза. Сейчас ты поспишь, и всё пройдёт. У тебя «отходняк», папуль…

— Отходняк?! — я снова покрываюсь холодным потом. — Так я что, — подыхаю? И склеивать ласты ты поместил меня в психушку?! Спасибо, мой родной, побаловал папу! — шиза вновь приударила за мной галопом. Остатки сознания начали нашёптывать, что я несу полную ахинею. Что всё не так уж плохо.

Но я не мог остановиться. Меня несло, и мне дико хотелось буйствовать:

— Развяжите полотенцы, иноверы-изуверцы! Нам бермуторно на сердце и бермудно на душе!!! — моей фантазии не было предела. Вылупив глаза, далёкий — далёкий мой разум на неведомой мне планете тихо шалел, глядя на мои выкрутасы. Мне кажется, он всерьёз обдумывал саму необходимость возвращаться на прежние позиции.

Сын гладил меня по голове, улыбался, утешал и чуть не плакал. Это я видел как бы со стороны. А эта, словно чужая половина, вопила, прыгала на топчане и материлась площадно, силясь вырваться на свободу:

— Ну, гнидозы, твари!!! Я всё равно развяжусь, знайте, и всех тут щас же поубиваю!!!

Рыча, напрягаю внезапно окрепшие мышцы. Вязка начинает страшно трещать. Психи у двери переглядываются опасливо и косятся на выход. Ага, собрались удрать от справедливого возмездия, трусливые твари?!

И тут в палате раздаётся спокойно — повелительное «А ну лёг, дорогой. Тебе нельзя волноваться»… Я подпрыгнул, озираясь: жена! Её голос. Точно, — входит сюда, в дорогих мне руках та-акой огромный шприц…

Боже, да я же в нём целиком помещаюсь! Вместе с лыжами. Чувствуя, что со страху вот-вот вырублюсь, начинаю ныть и канючить, внутренне краснея от стыда и ужасаясь собственных глупостей:

— Милая, они…это. Я не хочу укола. Ты же знаешь, как я боюсь этих уколов… Сделай сперва им, чтобы я видел, что это не больно… А они и часы мои украли…, а когда тот вон помер, он свет в ванной не выключил. Ну, пожалуйста… Купи мне марки, я повезу их к бабушке. «На прививку, первый класс! — Вы слыхали? Это нас!» — Пока я юродствовал, тонкая игла молниеносно вошла мне в руку. Вскрикнув, я услышал ласковое:

— Вот и не больно, правда? Ты поспи, дорогой, и всё будет хорошо.

Я покладисто киваю головой, изображая пряничного паиньку, а внутренне строю кровавые планы самого коварного в мире побега. Им меня не обмануть, я гений, просто почему-то у меня немножко заболел живот, поэтому доктор запретил мне ходить в цирк.

Я вылечусь и убегу отсюда, потому что нельзя мне долго спать без пижамы. Потом вдруг вспоминаю, что на улице дождь, а я без калош… Твёрдо решив эти самые калоши украсть у врача, и прихватить у него пенсне, — я ведь так долго не ходил в кино, а в кино без пенсне не пускают, — я вдруг чувствую, что мне так хочется прилечь на эту подушечку, закрыть глазки…

— Эй, ты, моток ниток! Я тут посплю немного… Разбуди, когда будут жрать носить… ты это…мне…тоже возьми…

Уже засыпая, я твёрдо решил, что проснувшись, обязательно убью Мумию, а по его вонючим бинтам спущусь из Башни Страданий на землю, накопаю червей и убегу с этой красивой медсестричкой- укольшей на рыбалку…

XVII

… Судя по ощущениям разбитого в хлам организма, раннее утро. Минуты три лежу с закрытыми глазами. Свет двенадцативольтовых ламп не слишком ярок, но как-то непривычен. Значит, аккумуляторы заряжают исправно. Интересно, сколько уже сожрал генератор драгоценнейшей солярки?!

Грудь как-то странно давит с лёгким налётом болезненности. Как-то тоже ж странно не хватает воздуха. Ранен?! Да откуда? Что-то не припомню я удара в себя пуль…

Справа какой-то шёпот. Гришин и…кто? Слегка размыкаю веки. Видимо, тот солдат с простреленной стопой.

— Иван…

— Да, Босс!

Я открываю глаза. Тот уже без повязок, лицо в розовой, слегка сморщенной коже.

— Ну и рожа у тебя, Шарапов, — смотреть тошно…

— Да, масса Босс! Как скажете, масса Босс! — Гришин дурачится и смеётся как-то облегчённо.

— А скажи мне по секрету, Гришин, — я вчера чудил? — червячок стыда подозрительно нервно крутится в груди, словно у него жутко свербит в маленькой заднице…

— Да уж, было, Босс…знаете ли…, - Иван улыбается как-то смущённо.

— И что, все видели? Меня ведь вроде даже привязывали, как щенка? Впрочем, и тебя тоже, Терминатор…, так что особо тут мне не зубоскаль!

— Ну…видели почти все, Босс. Вы были неудержимы. Вот Вас и примотали мал-мала… А что до меня, так меня ещё б и приглушить надо было. Сам не свой я был, эт верно…

— Ото ж. И как, порадовал я вас клоунадой?

— Мы зааплодировали Вас, Босс, уж простите великодушно…

— Негодяи…, - беззлобно ворчу я. — Вот оставлю сегодня весь личный состав, кроме жены и сына, без похлёбки, тогда и посмеёмся все вместе.

— Как прикажете, масса Босс! Ради Вас, если партия скажет «контакт!», мы скажем «есть контакт!». А если Вы прикажете «Есть контакт!», — все будут есть контакт! — Мы уже хохочем с ним в голос.

— Шельма ты, Ивашка… Как твоё бренное чучело себя чувствует?

— Босс, завтра Николаевна меня уже под жопу мешалкой отсюда, дай ей Бог здоровья! Не чаял, что и выкарабкаюсь. Так что вручите мне, Ваш Высокоблагородие, праздничный сухарь, треух и берданку. Я по периметру хоть пробегусь! Хоть чаек постреляю, чтоб на позиции не срали. Заботу да уход отрабатывать уже треба, да и залежался!

— Да ты не геройствуй пока, Стрелок! Пока ещё тут, в обозе да «на лёгком труде», пошуруешь. А то на улице, знаете ли, мороз. Кожа у тебя новая, не одёванная. Жопа ещё с лицом смёрзнутся заново — не расклеим… Тут тоже работы невпроворот. На складе вон, — все перебрать, пересортировать. Бабы сами не поднимут бочки, да и коробки на стеллажах тяжеленные. Дам вон тебе в помощники мальков наших. Им трудотерапия не помешает, мускулы нарастить. Проведёшь там ревизию. Как я понимаю, нашего полку теперь прибыло?

— Да, Босс. Прибыло, и немало. Если б не Вы, только б ботинки до нас ихние и дотопали. Правда, Вы ж помните, — не все. Вот и паренёк из них, из выживших. Хороший, вроде, парень. Молодой ещё, но эт и хорошо, — не испорчен, понимаете, салом и махоркой.

Сидевший до этого тихо, как мышь, высокий, здоровый да розовощёкий детина лет двадцати двух — двадцати четырёх, когда я обратил на него, наконец, внимание, подскочил на кровати и вытянулся, балансируя перевязанной ногой и не сводя с меня немного испуганных глаз. И ещё больше краснея от смущения.

— Болит, солдат? — его открытое лицо мне нравилось. Таких лиц и в прежние-то времена было, — по пальцам перечесть. А уж нынче… — Тебя как величать-то, Аника-воин?

— Младший сержант Луцкий Леонид Георгиевич, товарищ Босс! Никак нет, почти не болит! Разве что совсем немного, товарищ Босс! — «отрапортовал» тот бодро.

— Не кричи ты так… — я морщусь. Голова трещит почище хвороста. — Ты уж прости меня, солдат… Порядки у меня тут такие, строгие немного… Чужих я тут часто встречаю завёрнутым в газету кирпичом и сталью… А уж потом говорю. Не серчай, что так вышло. Рад, что вы выжили. — Я позволил себе ободряюще ему улыбнуться. Надеюсь, в моём состоянии улыбка не вышла гримасой людоеда.

Лёва не знал, куда ему деть себя и свои большие руки:

— Товарищ Босс, ну что Вы! Мы сами… как дураки… Думали, что всё уже, каюк. Собаки нас километров пять гнали. Игорь и Виктор, покойники, нам как-то рассказали про Ваше место. Они местные, отсюда. Ну, мы с ребятами посоветовались и решили сюда идти. А потом собаки… Так пришлось и вообще, — бежать. А так — куда?! Кругом всё либо ветхие домишки, либо есть дома, — заборы — да, здоровые, крепкие. Да только как потом-то? Сдохли бы просто в осаде. И всё тут. А здесь, у Вас… — Солдатик замолчал, не зная, как и продолжить.

— А что, Лёв, когда в мою сторону бежали, были планы нас перебить? Да самим на царство утвердиться? — я смотрел на Лёвку, пряча улыбку, однако тот лихорадочно искал взглядом…ну, пистолет, что ли, чтобы застрелиться от стыда?

— Товарищ Босс! — бедный парень мучительно просил глазами его пощадить, но я был непреклонен.

— Так были планы, спрашиваю? Отвечай, солдат! — рявкнул я неожиданно.

Лёвка испуганно подскочил и затараторил:

— Так точно, товарищ…Босс! Были, — давно, в начале операции по уходу из части, — у старшины Салаватко и лейтенанта Ефимова! В процессе продвижения группы лейтенант Ефимов «случайно» разбился в горах, а старшину Салаватко застрелил старший лейтенант Круглов!

Я вытаращил глаза:

— За что застрелил-то?!

— В процессе выяснения «дальнейшего плана действий», товарищ Босс! Старший лейтенант Круглов предлагал идти к Вам с переговорами, а старшина Салаватко побуждал группу к захвату Вашей базы! Старшина Салаватко достал пистолет и направил его на старшего лейтенанта. Защищаясь, старший лейтенант Круглов выбил оружие и застрелил старшину Салаватко.

— А с чего вы вдруг решили сюда идти, а, солдат? У меня разве приглашающие рекламные плакаты в горах развешаны?

— Так это…товарищ Босс, — в расположении нашей части случился этот…ну, можно сказать, переворот. Часть теперь раздроблена на несколько подразделений, в которой имеется собственный командир. Старший лейтенант Круглов разъяснил нам, что в ближайшее время часть перестанет существовать как данность, «превратившись в средоточие анархизма и своеволия». И что скоро всё кончится взаимной бойней. Потому, по его рекомендации, мы решили ночью оставить часть с оружием и боеприпасами, и на бронетехнике добраться в Ваш район, товарищ Босс. Нам удалось незаметно сесть в боевую машину пехоты и покинуть расположение части. После пересечения Маркотхского хребта в БМП закончилась соляра, и мы приняли решение идти по льду пешком. Пройдя спокойно и без происшествий несколько километров, обнаружили в оптические приборы, что за нами устремились животные. Ну… мы и побежали сюда со всех ног. Пока не попали под огонь Ваших сил. Дальше Вы, товарищ Босс, знаете…

— Та-ак…это вы вроде дезертиров… Поня-а-атненько… Ну, а куда делся ныне сам старлей Круглов?

— В настоящее время старший лейтенант Круглов вместе с сержантом Бузиной находятся на внешнем боевом дежурстве во вверенном Вам, товарищ Босс…э…на вверенной Вам базе! Вместе с Вашими бойцами, товарищ Босс. Производят патрулирование местности на предмет изучения общей обстановки.

— А остальные? Пристают к моим женщинам, играют в кости на моё имущество и с наслаждением обжирают мой склад? В бане хоть все были?

— Никак нет, товарищ Босс, не пристают и не играют! Обед строго по Вашему расписанию. Так точно, товарищ Босс! Помывку и стирку отделение прошло в полном объёме. В настоящее время по распоряжению товарища Вячеслава остальные бойцы приводят в порядок жилой дом на внутреннем дворе для дальнейшего расселения. И осуществляют заготовку топлива для обогрева здания.

— Ух ты, бли-и-ин…, - восхитился я. — У меня теперь, как ты хотел сказать, имеется в подчинении собственный небольшой гарнизон? И каким числом боевых единиц? С вашей стороны?

— В количестве пяти единиц личного состава, товарищ Босс! Включая меня! Все бойцы, согласно характеристик командования, морально устойчивы, надёжны и тактически грамотны.

— Ну, от скромности вы не умрёте, это ясно. Погоди, погоди-ка, я — то помню, что вас ещё шестеро оставалось! Где ж ещё один подевался?

— Умер он. От ран. — Гришин мягко вмешался. Пять дней тому как. Его нашпиговали тогда хорошо. Как к воротам он добежал — не поймут. Видимо, в горячке, да парня к тому же Бог здоровьем, видимо, не обидел. Да только всё равно отошёл. Всё просил молока…

— Ему хоть дали молока?! — я не знаю, отчего мой голос вдруг сделался резким и глухим…

— Как не дать? Дали. Развели порошковые сливки, и дали. Испил, перекрестился хлопец, и умер, сердешный… — Гришин вздохнул.

— Господи прости…как же глупо всё вышло…, - начал было я, но Гришин меня перебил, поменяв тему разговора:

— А что, герр Босс? Вы — то сами как? Вижу, что отходите, о нас спрашиваете, но про себя всё ни слова…

Я повернул голову к нему:

— Вообще-то я рассчитывал это услышать от тебя, Домовой медсанбата! Ты думаешь, я знаю, что со мной?! — потянулся я к стакану с водой на полке.

Гришин кивнул на Лёву:

— А вон, — у него и спросите. Он же Вас и чинил… А буквально за минуту до того, как за Вас взяться, разрезал прямо тут, при мне, свою ногу. И железки на живую из себя клещами рвал. Прям из кости, представляете? Кое-как на скорую руку обкололся и рвал. Как не вырубился от боли, не ведаю. Меня и то чуть не вырвало. Ему этот ёжик тремя концами да на всю длину-то и вошёл. Одним концом прямо в пятку. Брр! Ему Вероника прямо во время операции над Вами раны промывала да перебинтовывала… А он уже Вас резал. На одной ноге, считай, стоял. Торопился. Вы, говорят, «уходили». — Мне показалось, что в голосе Гришина сквозит нечто… Осуждение?

Я поперхнулся водой и закашлялся. Как же так? Пацан этот? Меня?! Вот так фокусы! Парень, — зелёный совсем, да вдобавок сам, еле прыгающий на пробитой «ежом» ноге, — доставал меня из Тоннеля Вечности?! МОИМ ежом, моим ЛИЧНЫМ изделием… Я готовился его убить, пустить на корм атакующим Базу псам…

Как же ты мучился, Человек, спасая мою жизнь и страдая сам, истекая кровью и не думая ни о заражении, ни о собственной боли, ни о своей шкуре… Сам не заботясь о себе, выдирал меня из лап смерти…

Гришин тем временем продолжал:

— …Тут Николаевна Ваша совсем зашивалась уже и со мною, а тут и Вы, и тот парень, и сам Лёвка на одном курчонке прискакал, чуть не падая… У Вас, Босс, две пули немного выше сердца прошли. Три дня на волосок, можно сказать, были. Тоже, говорят, хороши, — сперва атаку собак отбили, роздали приказания, а потом уж и рухнуть с мостков отважно попытались… А теперь вот, — смеётесь! Солдатам нагоняй устраиваете прямо в палате! А Лёвка ещё не скоро ходить толком будет. Кости все раздолбаны в хлам, — и в пятке, и в стопе. Сам себя калечил и латал, бедняга… Вам и ему ребята все свою кровь давали. Так что Вы с ним ноне вампиры…

Но я уже почти не слышал его, бубнящего себе под нос и покачивающего удивлённо головой. Я не отрываясь смотрел в эти синие, как озёра, и ещё по-детски наивные глаза, и не мог оторвать души от их искренней чистоты:

— Бля-аа…как же так? — Странный, незнакомый спазм не давал мне договорить. Мучительно хотелось кричать и просить прощения у этой молодости, у этого большого сердца…

Лёва развёл смущённо руками и снова по-девичьи покраснел:

— Так это…товарищ Босс… Я до армии на нейрохирурга учился. Едва закончил, как забрали. Меньше года служу. Так что почти всё помню, так выходит…

Я потрясённо молчал. Воистину неисповедимы пути твои, Господи… Ты сохранил его, сохранил для того, чтобы именно он не дал мне встретиться с Тобою раньше срока… Ты, о Господи, заставил меня тогда открыть ему эти треклятые ворота… А ведь я так старательно стремился его уничтожить… Я буквально с восторгом видел его в перекрестье своего прицела. Так тщательно я всё выстроил и спланировал… Как всегда, буднично и чётко.

«В руках твоих судьбы и жизни никчёмные наши, Всевышний… Отец мой небесный, как же жить нам без греха такого, когда люди — псы. Нелюди. И псы — тоже не люди… Как среди сияния тысяч пустых, никчёмных стекляшек различить единственно истинную Звезду? Прости же, прости всех нас, грешных, Господи»!!!

Я отвернулся к стене. Меня отчего-то мутило и хотелось немного побыть одному. Поняв это, Иван сделал знак Лёве, и они тихо устроились на топчане у Гришина, что-то почти неслышно обсуждая.

Через несколько секунд я непроизвольно поймал себя на том, что про себя читаю слегка подзабытый уже «Отче наш»…

XVIII

За прошедшую неделю с лишним меня просто задолбали всяким щедрым кормом и визитами. От первогои кормом и визитами. От первой я раздобрел, а от вторых устал.

В конце концов я стал взашей гнать всех. Исключения составляли визиты по делу.

Из них я узнал, что теперь в нашем строю находится пятнадцать мужиков. Правда, трое из нас пока были воинами на костылях, но остальные вполне справлялись и без нашей валерьяновой хромоты. Я уж даже подумывал, — а не стать ли мне просто главой клана и дорогостоящим теоретиком практицизма выживания?

Что-то мне говорило, что скоро так и будет. Во-первых, по здоровью, а во-вторых… — ну, где мне ещё там толкаться с молодыми? Практически все из них ведь не просто крестьяне.

Поэтому, выползая парализованной каракатицей на поверхность, я обнаружил наверху практически полноценный военный лагерь, отремонтированный дом и курящийся над ним дымок из сварганенной кем-то в доме простейшей печи. Там уже расположились новоприбывшие, а также «караулка» для стоящих на часах. Размах начатой Вячеславом деятельности впечатлял.

«Лишние» руки никогда не бывают бесполезными. Значительно прибавилось и топлива. Собираемый топляк и прочее дерево исправно тащилось и пилилось, сушилось, рубилось и укладывалось в поленницы. Снег не успевал покрывать вылизываемый до блеска двор. Посреди двора на специально подготовленной площадке горел аккуратный костерок, над которым постоянно подогревался в котелке талый снег.

Ставка в Филях, что сказать?!

На улице вращались здоровые, а в недрах убежища вовсю бушевал выкатанный из бинтов и ваты псевдо-фараон Гришин, наводящий просто жуткий кавардак на складе. Как оказалось, у Тутанхамона, — я так его теперь и зову, — обнаружился недюжинный талант к наведению «порядка».

Судя по всему, наведение этого порядка в вещах помогают человеку привести в это состояние попутно душу и мысли.

Гришин в этом сейчас явно отчаянно нуждался. И именно поэтому я счёл нужным не тащить его на приготовления к уничтожению себе подобных, а занять самыми мирными делами, — хлопотами по хозяйству…

…Курю, дышу, развалившись на вытащенном мне стареньком кресле. Наблюдаю за обстановкой и молча дожидаюсь, пока из патруля вернутся остальные.

Вскоре отпирают ворота. Выслушиваю подошедшего тут же ко мне Сабира.

После Хатыни, устроенной нами своре, та своими жалкими остатками рассосалась по окрестностям. Некоторое время спустя со сторону Радийки слышались нечастая стрельба, крики и визг раненых животных. Спустя час с лишним какофония прекратилась. И лишь изредка будоражащие тишину выстрелы и сковчанье подстреленной бестии нарушали покой горных склонов. Как мне рассказали, зажаренных и дымящихся тварей всех пород числом около двух с половиной сотен пока попросту отволокли подальше в лес и побросали в самый глубокий овраг. Чтобы закопать такую прорву останков, потребовался бы бульдозер.

Займёмся ими тогда, когда подтает как следует земелька. Сын гор просветил меня, что жертв среди собак могло быть куда меньше. Но разогнавшаяся голодная стая словно обезумела, и задние, напирая, не давали вырваться из-под губительного пламени и стрельбы передним.

Нос же со своими людьми тоже некоторое время провёл в осаде, не открывая дверей и время от времени стреляя для развлечения в наглеющие голодные пасти, кружащие с рычанием вокруг насосной и клацающие клыками под надёжной дверью. Позавчерашний неожиданный рейд из наших семи бойцов на джипе, вооружённых двумя огнемётами, картечными гранатами и поддержанный тут же вылетевшими из насосной стреляющими часто и точно «лесниками», разметал обложившее строение кольцо. Собаки, зализывающие раны ещё от первого поражения, не выдержали.

Кинувшись на прорыв, уходящие от пуль псы порвали напоследок ногу «леснику» Степанову, трусливо поджали хвосты и откатились, — уже за самые дальние сопки.

И теперь оттуда, нет-нет, но слышался одиночный или парный вой жалующейся на худую жизнь глотки…

— Нужно их совсем выметать, ака. Их не так много осталось, Шариков этих. Устроить полную облаву…

— Сабир, я не намерен тратить патроны и терять людей, воюя с глупыми комками шерсти. У нас и так хватит других забот, чем гоняться всю зиму за сворой по бурелому, тратя силы и ресурсы. Да мы и не лоси, поэтому нам их в лесу, по снегу, практически не догнать. Будем уничтожать их по мере необходимости, выходя по делам. Меньше троих, кстати, никуда чтоб пока не выходить. Они теперь учёные. Как увидели — пристрелили для острастки пару — и всё. Им этого вполне для усиру хватит. Думаю, что более, чем на двоих, они уже не нападут. Скоро они и сами сожрут друг друга. А до этого по ночам сами и почистят нам ту «жаренную яму». Бросьте туда крысиного яду. Больше толку будет. — Я не стал вдаваться в более пространные объяснения. — Соберите всех. Хочу познакомиться с новыми людьми.

Во время нашего разговора наши новые «жители», стоявшие поодаль и пока ещё не слишком принимаемые нами в записные свои, старались особо не разбегаться по двору. Видимо, и они ждали, что я захочу с ними «погуторить».

По неписанному правилу, заведённому Славиком, они после возвращения на Базу сдавали пока оружие под замок. Вроде как так и надо. На всякий, так сказать, пожарный… И, словно невзначай, — при их появлении в любой точке двора, или при возвращении из совместных с моими патрулей, — всё внимание моих людей «дарилось» им всюду и в полной мере.

Они всегда были под постоянным присмотром и прицелом, чего уж там…

Интересно, что никто из них не выражал при этом никакого возмущения. Видимо, в части ко всему привыкли. Их никто не звал, но их приняли. А раз у хозяев для гостей такие порядки, — отчего ж возражать?

Должен сказать, что они так и не побывали внизу и ничего не знали о состоянии наших возможностей. Исключение составил лишь Лёва, да и то, — допущенный не далее помещения, в котором был спешно оборудован своего рода «госпиталь». Никто из наших не сболтнул бы чужаку, как утроен наш быт и чем мы располагаем. Даже среди всех нас право прямого доступа в сами наши закрома имеем лишь я, Упырь и Шур. Ну, иногда туда может заглянуть Сабир. Да Юрий с Хохлом, но только в сопровождении кого-то из нас, идущих вроде бы по делам сзади…

И на это, слава Богу, никто пока не обижался. Понимают, — время неспокойное. Сейчас все новички, кроме Лёвы, до сих пор прыгающего на одной куриной лапке среди женщин внизу, — все скромно толкались в уголочке. И явно выражали желание поговорить, расставить акценты и уяснить позиции.

Да, пока они здесь. Они сыты и в безопасности. Их обстирали и обогрели. Как добросовестно и от души, вежливо и тактично принятых гостей. Однако, несмотря на проявленное усердие на новом месте, они пока были чужими. Гостями. Трудолюбивыми, не слишком назойливыми, полезными, но гостями. Сегодняшний разговор должен определить их дальнейший статус. И степень возможной доверительности и теплоты взаимоотношений.

Между нами и ими, как новыми членами Семьи. Или же соседями? Что меня не совсем устраивало. На своём собственном дворе я не был намерен терпеть чьего-то стороннего авторитета. Пусть даже в их собственной кучке.

Если что — вручим обратно оружие, по паре сухарей на дорогу — …и мы снова по разные стороны. С правом прибить их, когда нам вздумается.

Отчего-то я уверен, что ребята это ох, как понимают…

Я, кряхтя от не отпускающей пока слабости, колорадским жуком забираюсь на помост вдоль забора.

— Круглов, будьте любезны, подойдите с людьми. — Я намеренно не говорю ему «со своими людьми». Всё, что здесь живёт, вошкается, сопит, жрёт, крутится и бегает по нужде, принадлежит мне. Даже гости. Даже их вонючие носки и драные тельники. К этому им придётся привыкать.

Все четверо разом поворачиваются и бодренько трусят ко мне. По ходу, понимание этого нюанса хлопцы обрели давно. И, как по команде, в спины бегущих синхронно развернулись стволы Вурдалака и Хохла. Вроде как из любопытства.

— Здравия желаем, товарищ Босс! — Круглов, высокий плотный парень лет двадцати восьми, полон серьёзности момента. Мне стоит некоторого труда не прыснуть.

— Здравствуйте, бойцы. Сразу доведу до сведения ваших нервных военных импульсов, что армейская субординация в её строе-парадном варианте здесь абсолютно неуместна. У меня нет ни привычных вам плаца, ни тумбочки дневального с флажком наперевес. Нет и придурковатого генералитета. Нету фуражек и соответствующих погон, как видите. Нет тупых смотров войск и изнуряющих парадов «по случаю». Здесь нет каждодневной идиотской муштры и общения на «так точно» и «никак нет». Здесь не обивают стены дурными плакатами и не красят травы. Вместо этого здесь много обычной работы. Тяжёлой и нужной. Зато здесь приветствуется искренняя дружба, взаимовыручка, преданность и дисциплина. И ещё один важный момент попрошу обязательно учесть. Босс — это не фамилия и не звание. Я не директор Мунглимской мыльной компании и не начальник деревенского ЖЭКа. Это скорее Положение. В связи с этим, прежде чем предложить вам стать равными среди нас я, как «босс», сперва предложу вам нечто другое. Я не стану рассыпаться перед вами в длинных речах и прочей ерунде, но по существу предложу вам абсолютно небольшой и деловой выбор. Или вы, — все и всё из вас, здесь присутствующих, включая ваших накормленных вшей и мешками висящие на вас латанные тряпки, — даёте клятву подчиняться только мне, признав меня своей высшей и единственной нынешней властью. И при этом признаёте моё исключительное право распоряжаться вашими судьбами. А если потребуется, то и жизнями, на общее благо Семьи. Как дали изначально мне это право те, кто уже окружает меня. Если вы становитесь членами семьи, о чём я сейчас и подумаю, эти же блага, как и право на защиту, станут распространяться и на всех вас. Либо в течение трёх минут вы, по одному, и празднично подняв, как на рок-фестивале, руки, выходите за ворота и тихо ложитесь лицом в снег. На расстоянии не менее пятидесяти шагов от ворот. Вслед за вами мы спускаем вам в мешке со стен ваше разряженное оружие и по половине магазина патронов на лицо. Один из вас подходит и забирает всё это. И после этого вы вольны идти, скакать, плыть или лететь синицей в любую нужную вам сторону. Предупреждаю: ваше решение не должно быть продиктовано отсутствием у вас альтернативы, а быть предельно искренним. Ибо я чувствую фальшь даже в скрипе открываемой двери…

Ни словом, ни жестом мой монолог не был прерван. На лицах не дрогнул ни единый мускул. И это тоже сказало мне о многом. Когда человек выслушивает собственный приговор с каменным выражением сопатки, это может значить только одно, — он не трус и достоин уважения…

— И ещё, — любая попытка выражения недовольства хоть здесь, хоть за воротами, или угроза вашего нападения, будут служить нам сигналом к вашему немедленному и полному физическому уничтожению. Других предложений или каких-то «взаимоприемлемых», как модно говорить, компромиссов и торгов, здесь не будет. Ни сейчас, ни в дальнейшем. Я сказал всё. У вас осталась минута. Выбирайте.

Ещё секунды две-три этот маленький строй, застывший, как школьники перед директором школы, старательно не выдавал ничем своих эмоций. Затем вперёд решительно выступил всё тот же Круглов:

— Босс, мы принимаем эти условия. От начала и до конца. Даём слово чести. Это не громкие слова, а скорее, понимание ситуации. Все здесь присутствующие из нас — кадровые офицеры и служащие. За исключением младшего сержанта Луцкого. Я знаю, что могу говорить от имени их всех. Мы служили той стране. И, смею вас заверить, служили честно. Пусть теперь наши тела и наши руки принадлежат вам. Это будет как-то…правильно, наверное…

Что ж, ответ прямой, грамотный. Как я вижу по речи, ребята здесь собраны с башкой, в которой приятно булькает высшее образование. Это тоже может здорово нам помочь в наших дальнейших делах и планах.

— Я принимаю ваши слова на веру, старлей. Будем считать, что вы всегда были членами этой Семьи, и лишь недавно вновь вернулись в неё из дальнего похода. Пусть так и будет. Верно?

— Так точно, товарищ Босс! — рявкает строй.

Я вздыхаю, — вколоченная армией привычка орать и шуметь по утрам по-военному долго ещё будет сказываться. Не купить ли мне им пару барабанов и горн для устройства ежедневной «Пионерской зорьки»?

…Мороз стоял трескучий и злой, однако настроение в наших рядах сегодня было бодрое.

Как странно устроен человек…

С готовностью вонзая зубы в горло отдельно взятого противника, ненавидя человечество в общем и целом, в минуты отчаяния он рад и счастлив, когда рядом с ним возникает и приживается некая новая общность, делающая его не одиноким перед лицом ужаса. Делающая его сильнее. Когда рядом лишь несколько стиснувших зубы соратников, на сердце его неспокойно.

Но стоит только расширить круг прикрывающих его спину единомышленников, он ликует, чувствуя себя в куда большей безопасности. И уже безмерно рад тому, что в этом мире нашёлся ещё кто-то, кто разделит с ним добровольно его нелёгкую ношу. Подставит крепкое и надёжное плечо.

Как я вас всех понимаю, ребята…

Теперь в наших рядах, не считая «лесовиков», пятнадцать достойных бойцов. К ним приложены шестеро рукастых женщин. Если бы со временем присовокупить к нам тех же «лесовиков», имеющих в своих рядах несколько больше женщин и по сути своей сейчас являющихся нашей дальней заставой, мы наберём без одного сорок человек. Сегодняшнее «рождение пополнения» словно сняло некий камень с души моих прежних и новых «семейных». Словно сломало стену отчуждённости.

Ловлю себя на мысли, что сам почти рад этому обстоятельству. Да, это дополнительная трата некоторых наших ресурсов, но это и дополнительные стволы, сердца, сильные руки. Кажется, что нет теперь работы, которой не смогла бы выполнить наша очень разросшаяся община. Но это дело будущего, пусть и не столь отдалённого. А пока не будем строить далеко идущих планов. Кто знает, кто из нас завтра не вернётся из какого боя…

— Круглов, Анатолий!

— Да, Босс! — тот возникает рядом.

— Твои все с высшим?

— Да, Босс. Все. Я и Бузина учились в Камышинском военном строительном командном училище. Чекун — биолог. До призыва четыре года аспирантуры. Загремел под призыв уже «на излёте» призывного возраста. Да так и остался на контракт. Карпенко — вроде как электромеханик. И разбирается в разной аппаратуре. Ну, а Луцкой… вы уже знаете, наверное? И волочет в компьютерах и радио.

— Оба — на! — выдыхаю я. — Эт что, — если мы поднатужим ягодицы и двинем решительно плечами, у нас и команда энергетиков заимеется? Сможем мы электроснабжение и связь наладить, а, Круглов?

— Сей же час узнаем, Босс. — Круглов обернулся к стайке своих, растворившейся среди остального народа. — Карпенко!

Невысокий крепыш отделился от группы курящих и бегом направился в нашу сторону. Кстати, — очень неплохая привычка, — на твой вызов не волокут ноги, а передвигаются бегом, старательно придерживая пилоточку… Нужно будет не отучать их совсем уж от этого…

— Украинец, Карпенко?

Русое лицо с поблекшими на зиму веснушками расплылось в улыбке:

— Точно, товарищ Босс. Батька мой родом оттуда. Да и мама…

— А скажи-ка ты теперь нам, батька Карпэнко, шо мы по электричеству можем накуролесить в ближайшие месяцы? Ежли надыбаем необходимое оборудование? Сбацаете нам с Луцким Лёвой нечто вроде электростанции? Ну, навроде гидро?

Карпенко наморщил лоб, сдвинул на бритый затылок парящую на морозе вязанку и слегка почесал темя:

— А что ж нет-то? Ежли найдём, так чего ж нет? Сбацаем, стало быть, товарищ Босс… Я, правда, больше по простому железу. Эт вон Луцкой, — тот вон в тонких проводках. Но вдвоём — сбацаем обязательно.

— А мыло сварить или корову вылечить? Или пристрелить её, худющую? А может, мыло из неё именно и сварить? Тебе было б слабо?

Карпенко было воссиял и радостно залопотал, потрясённо прикрывая глаза, покрывающиеся мечтательной поволокой:

— А есть и корова у вас, товарищ Босс?! Ой, Божечки ж ты мий!!! Вот так дела! Я б сейчас заделал творожку Вам, маслица детишкам…

Затем, узрев прыскающего товарища, слегка испуганно посмотрел на меня, потом тоскливо перекинулся глазами на смеющегося Круглова, и выдавил:

— Ну…я это…попасти её, корову-то, смогу… Родит она коли там, на зиму корма — то если надо… Это я могу. С детства могу, товарищ босс! А вот лечить её, подлюку, та ещё и мыло щоб… Ну, увольте… ну, не можу я… — Карпенко, разволновавшись, перешёл на привычное ему «балаканье», разом позабыв «армейскую культуру речи». — Это Вы лучше вона к Чекуну. От вин вам и мыло, и брагу зварэ… И пристрелит ей, коли шо… — Карпенко перешёл почти на шёпот. Душа истинно крестьянского ребёнка тихо, но категорично протестовала против убийства столь ценного, столь полезного животного.

Я хохочу уже открыто. Недоумение на лице Карпенко сменяется несмелым выражением понимания шутки. Через минуту мы все, держась за животы, детально вспоминаем Карпенко его отчаяние при моей просьбе сварить мыло из несчастной коровы… Которой у нас ещё, к тому же, и нету.

…Этим вечером мы внепланово ели борщ. Со свежим мясом. Раздобрившись, я даже достал из заначки бутылку красного вина, при виде которого у новопринятых глаза полезли из орбит.

Балагур Чекун и немногословный Бузина клятвенно обещали привести к лету за рога пару коров из-за перевала, если с ними пойдут ещё пара человек поддержки.

Надо сказать, что у Карпенко сильный, певучий и берущий за душу тенор…

XIX

Первая осторожная и недолгая оттепель пришлась на мартовскую ночь. В воздухе словно что-то разлилось, и мы обнаружили, что снег под прорезиненными валенками вдруг стал будто ноздреватым и перестал скрипеть. На пару часов радостно напряглись и затрепетали сугробы и сосульки, готовясь пустить первые жалобные сопли. Природа притихла в ожидании чуда. Но, разочарованно вздохнув, вновь улеглась ждать укрепления позиций.

Налетевший, — сперва несмело, а затем всё решительнее, — норд-ост разметал несбыточные надежды на наступление весны по ранее утверждённому графику. В эту ночь несли караул я, Луцкий, Чекун и Пумба.

Честно говоря, меня усердно отговаривали. Предлагали отдохнуть. Стрескать лишнюю миску плова. Но мне просто захотелось провести эту ночь на свежем воздухе. Что-то ностальгическое скребло с вечера душу, и я испытывал какую-то потребность побыть одному, наедине с мыслями и воспоминаниями, смотря на мокрый, тихо падающий снег в дрожащем свете горящих костров.

Кружась и красуясь, крупные снежинки молча и героически погибали в огне, но не сдавались. Как будто задались целью победить, одолеть костёр, завалив его собственными слабыми телами…

С недавних пор мы не стеснялись жечь костры по ночам. Не то, чтобы мы открыто рекламировали своё безбедное существование, но какое-то невысказанное желание бросить вызов миру и усиленное новыми бойцами спокойствие заставило нас проявить себя чуть смелее обычного. Что само по себе было нам необходимо, потому как жить дрищущими от страха в собственных норках пугливыми сусликами что-то стало тяжеловато…

… Нельзя, наверное, сказать, что мир вокруг нас абсолютно вымер. Что лишь за нашим забором внутри продолжалась кипучая жизнь, что периметр моего двора станет новым центром мироздания, «откуда возрождённая цивилизация начнёт своё победное шествие», — разодетая в кукличное тряпьё и обутая в подвязанные проволокою сланцы.

Меня не оставляло ощущение, что не столь далеко всё же притаилась ещё чужая кровь, чужие сердца. Сердца, бьющиеся вразнобой с нашими, живущие другими ценностями. Живущие так потому, что у них всё сложилось иначе, чем у нас. Не так удачно. Или, наоборот, — у которых всё изначально было не так уж и плохо. Где-то в ночи ещё дышали и чутко вздрагивали человеческие существа.

…Несколько дней назад наши «командиры» (как прозвали мы Круглова с компанией) вместе с моими орлами, выдвинувшись на моём выкопанном ранее из герметичной бетонной «могилы», — схрона во дворе, — «УРАЛе», привели с превеликим трудом брошенный ими на границе разлива БМП.

Вывозившись отчаянно в грязи и вдоволь накопавшись лопатами, они сумели выволочь на свет божий и просевший агрегат, и нашу увязающую новёхонькую технику, на которой и прибыли выручать монстра. Не могу сказать, что «обновке» я жутко обрадовался, ибо жрёт оно покруче слона, но в его чреве обнаружился небольшой запас «стратегических» медикаментов, не задохнувшийся в пыли веков двигатель и вполне сносная броня. По крайней мере, кое-какое укрытие для мобильной группы от огнестрельного оружия мы приобрели. Будет на чём иногда наводить жути на каких-нибудь заезжих «команчей».

На этом достоинства «пожирателя соляры» заканчивались. Однако Чекун, словно нервная квочка, ходил вокруг него с тряпкой кругами, и разве только не порывался затащить его с собой в постель, как детвора плюшевого мишку. У каждого свои представления о жизненных ценностях… Видно было, что парень попросту сходит с ума по технике. А поскольку свои джип и грузовик мы потчевали в основном сами, он отдал себя служению бронированному идолу. А! Пусть его тешится! Зато это чудовище ни разу за время своего пребывания во дворе не покрывалось пылью и не требовало чьего-нибудь ещё ухода. Признав хозяином Чекуна, оно чуть ли не виляло хвостом при его появлении.

Думаю, дай Чекуну волю, он бы просто вдохновенно поил из тазика соляркой и поливал бы эту гадину ею каждые полчаса.

Теперь эта груда холодеющего металла жирно сияла крутыми боками в свете фонарей, глупо пучась глазами-фарами на происходящее.

…Вспоминаю раз за разом всё, что прочёл, о столь масштабно и в разных вариациях расписанных событиях подобного рода. И неужели я чувствую некую ревность, что ли, от того, что у нас всё происходило не так картинно?! Не столь напыщенно и пафосно. У нас не было ни горящих небоскрёбов, ни героических усилий спасти ближнего или культурные ценности страны. Ни миндальных неубранных рощ. Ни подвигов почтальонов и сенаторов, объединивших остатки нации для воссоздания всё той же вечно непобедимой Америки… Ни уцелевших тебе Москвы и Колорадо-Спрингс… Ну, не было у нас ничего такого, о чём можно в веках сложить сагу для ложек с оркестром или спеть под балалайку с органом героическую песню!

Всё было почти обыденно, почти затрапезно. Бахнуло где-то, полыхнуло, затрясло… Кто-то ринулся кому-то на помощь. Где-то пошла настоящая война за будущее человечества. А мы… Мы же здесь все просто тонули и убегали, как крысы.

Хм… А было ли иначе?! Хоть где-то?

Не так ли, — как у нас и не по-книжному, — было всюду, куда докатилась хоть одна худая горошина этого страшного «урожая»? И было ли хоть где-нибудь именно так, о чём стоило бы дёргать струны или портить ещё долго не восстановимую в производстве бумагу?!

Если реально разобраться, человек везде одинаков. В любой точке земного шара.

Вроде бы всё у нас пока хорошо. Куда лучше, чем могло бы реально оказаться. Но что-то кувыркается в душе, не даёт мне никак покоя. Кто тут скажет, — что ждёт нас, например, завтра? На сколько, на какое ведомое лишь ей самой время, старуха Смерть дала нам отсрочку до прибытия своего задержавшегося рейса?…

…Тихо подошедший Вячеслав пристроил локти и ствол на парапете. Я смотрю на него и впервые, кажется, замечаю, как осунулся и постарел мой давний друг. Что его лицо, как и моё собственное, также покрывает сеть морщин, а русые волосы — уже лишь слабый фон для седого покрывала.

Две куриные, сморщенные от возраста и мороза задницы, стоящие на страже в холодной и промозглой ночи…

Чаще всего мы смотримся в зеркало именно на себя. И именно в себе с жалостью замечаем малейшие перемены.

Когда вы привыкаете к человеку, в течение долгих лет он кажется вам единицей постоянной, этакой константой, на которой замерло его собственно Я.

Тот же, кто весел, кто балагур и весельчак, кажется вам чуть ли не вечным.

Именно он воспринимается нами как не имеющая ни души, ни боли, ни переживаний кукла, всегда готовая быть рядом, услужливо повеселить вас и подурачиться. Поднять ваше царственное настроение весёлыми ужимками и прыжками…

И как же велико бывает наше изумление, когда мы вдруг обнаруживаем, что его внезапно, незаметно и как-то тихо не стало, что мы никогда более не будем подтрунивать над ним или не услышим его заразительного смеха…

В последнее время среди суеты, дел и переживаний мы как-то подутратили ту незримую нить, столь надёжно связывающую меня с этим человеком. Он стал для меня в некоторой степени частью механизма выживания, ещё одним безликим солдатом на поле войны. Этого не должно произойти ни в коем случае. Прости, старый товарищ. Я постараюсь исправить эту досадную оплошность.

О чём же грустишь ты, мой развесёлый друг?

— Привет, дружище… Как давно мы не беседовали с тобою вот так, — наедине и по душам…

— Не говори… Иногда кажется, что мы едва знакомы. — Славик хмыкнул. — Я ж понимаю, столько геморроя свалилось…

— Тем не менее, так не должно быть. Скажу тебе честно, старый придурок, — я рад, что ты жив, и всегда рядом! — Мы немного посмеялись, пихая друг друга в бока.

— Так что, командир, — долго мы ещё будем, как кроты, под землёй обитать?

— А тебе что, там уже неуютно? Заодно привыкаем к земле-то… — пытаюсь отшутиться. — Ежли что, ежли не сдюжим, решим вопрос по-умному и быстро: снова заболтим двери, уляжемся спать в нашем бункере, и тихо-тихо пустим углекислоту и газ. У нас же газ так пока и не использовался?

— Ну да, все двенадцать баллонов ещё стоят на «консерве». Пока обходимся дровами да углём.

— Ну, вот видишь. Так что устроим перед этим гонки на санках со снежной горки на приз, кому занимать при этом самый уютный лежак… И фамильный склеп у нас уже готов. Найдут нас лет эдак через триста. Мумиями. Твоя так и будет самой пышной. Нарядимся, как на карнавал. Тебе тоже что повеселее подберём, с бубенчиками…,- представить это так легко, что мы не удерживаемся и снова хохочем негромко.

Далёкий звук, похожий на морозный треск ветки, на некоторое время отвлекает нас и остальных.

— Шастает кто, что ли? — негромкий баритон Чекуна даёт нам понять, что солдаты тоже не дремлют.

— Либо ветка, либо… — впервые полноценно выползший на улицу и тут же напросившийся в караул Луцкий старательно прислушивался. — Блин, опять…

Звук выходил какой-то рассеянный, словно тягуче растворяемый в патоке снежного марева. И словно сорвавшийся с верхушек снег обламывает сухие ветки.

Часто — часто, словно прищёлкивание далёких кастаньет…

И тут Славиков нагрудный карман разразился треском атмосферных помех и обрывками криков:

— …мать! База…база…их…мать!…ведут по нам огонь!…пробуем….их…нап. дение!

Словно распрямлённая пружина, перемахивает через перила помоста и спрыгивает на землю Чекун:

— Босс, поднимать народ?! — раньше, чем я открыл было рот, завопил он.

— Давай! — выхватываю рацию и кричу в эфир: — Кордон! Кордон! Ответьте Базе!

— …лышу вас, аза! У нас гост…

— Мы выдвигаемся в вашу сторону. С какой стороны вас атакуют?

Сквозь треск и скрежет слышны крики и выстрелы. Что-то вдохновенно бахает дважды кряду.

Рация удивлённо свистит и смолкает. Разъярённый Упырь уже у ворот и тянет на себя засовы. Дом вспыхивает освещённым проёмом двери, и на снег выкатываются гуськом Круглов, Бузина и Карпенко. Из подвала уже высыпаются и прямо у выхода торопливо трут лица снегом Шур, Хохол с Лондоном. Сзади их подпихивают с лестницы Сабир, Юрий и пацаны. Остальные орут на них, требуя поторапливаться, ещё из подвала, не имея возможности толком подняться по лестнице.

Суета сует!

Старательно пропихивая вдоль стены своё тощее тело, прёт носорогом Тутанхамон Иванович Гришин. Очевидно, поднятая Славиком суматоха выгнала на улицу даже наших женщин. Дракула раздражённо знаками показывает им спрятать свои перепуганные носы обратно, — мол, нафиг, не до вас!

— А ты ещё куда собрался, Фредди Крюгер?! — орёт на Гришина Славик. — Морда не зажила ещё! Ещё своим видом распугаешь там всех наших врагов! Ты, Шур, молодняк и хромая сороконожка Луцкий — здесь остаться!

Что-то возмущённо доказывающего Гришина Вячеслав чуть не ногами под зад заталкивает обратно в проём лестницы. Среди «командиров» нет суеты. Деловито поправляя амуницию, хлопцы выстраиваются у ворот и прикрывают приоткрытые уже створки, пока остальные распределяют снаряжение.

Всё верно. Это теперь их часть работы. Организовать заслон и ждать команды, пока остальные в панике налаживают всеобщее снабжение.

А не попробовать ли нам эту лупатую бочку в действии?!

— Славка, давайте-ка все на броню! Не хрен церемониться да красться! Ща подъедем с комфортом… Чекун, а ну заводи свой всебожественный трактор!

Просиявший лейтенант распахнул люк и кузнечиком скакнул внутрь. Бузина и остальные одним махом оказались на корпусе и древесными жабами уцепились за любые выступы. Мои деловито шмыгнули в предусмотрительно приоткрытую Чекуном дверцу. Мотор оглушительно взревел. Сизо-чёрный выхлоп дохнул нам в морды.

Вылетев за ворота, «Бэшка» притормозила юзом, взвихрив снежную тучу. Мы с Вячеславом тяжёлыми гусями догнали машину, убедившись напоследок, что створки ворот тотчас двинулись на закрывание вслед нашим убегающим спинам. Тут же на парапете защёлкали затворы…

…Снежная пыль в предрассветной полумгле летела к нахмуренным небесам столбом, временами даже опережая саму рвущуюся к цели злобную стальную каракатицу. Похоже, даже почти не тающий на лицах снег нимало не смущал словно приклеенных к броне солдат.

Шустро скатившись, почти соскользнув с горки, и вызвав таким лихим финтом целую волну восторга у всех присутствующих, Чекун рванул дальше по редколесью. Машина подпрыгивала на выступающем из лесной почвы камне — «трескуне» и ныряла в пролежни небольших оврагов.

Стиснув оружие, все готовы были вырваться из БМП в любой момент. На полном ходу мы врезались в чью-то позицию, разметав и раздавив не менее трёх разлёгшихся неудачников. Понятное дело, нас слышали, но вот откуда мы изволим заявиться, верно определить не смогли. В такой снег, да когда вокруг тебя идёт вялая, но перестрелка, нелегко бывает определить направление звука. Вот и не повезло парням, когда прямо на них, к их безмерному удивлению, вылетело из-за бурелома и прямо из белого воздуха многотонное чудовище. Думаю, они не успели даже как следует испугаться.

…С сухим кашлем заработали автоматы стрелков на броне. Полыхнула шипящим хвостом фитиля и ушла по кривой дуге в заросли кизила двукомпозиционная граната. Раздавшийся глухой удар и яркая вспышка магния осветила место сражения. Мимолётно замеченные во вспышке и подрастерявшиеся человеческие фигуры замерли на месте, заметались бестолково, и тут же поплатились жизнью. В небо стараниями Вурдалака несколько запоздало взмыла осветительная ракета…

Круто развернув машину, Чекун взметнул вверх и в стороны сотни килограммов снежного покрова. Рационально посылая пули, мы высыпаемся из резко остановившегося в этой снежной пыли транспорта, и под её густым прикрытием быстро рассеиваемся по широкой дуге. Чуть впереди — зарницы выстрелов. Правее горит что-то прогорклое и жутко чадящее. Видимо, лесники подожгли и выбросили на улицу пару тряпок, пропитанных старым жиром и маслом. Хоть какая-то видимость для более-менее прицельной стрельбы по наседающим мародёрам.

А их здесь немало, да чтоб я прозрел!!! Тут и там мечутся смутные фигуры. Проклятый снег не прекращается ни на минуту, осложняя нам и без того нелёгкую задачу. Так же, как и им. Потому как, чтобы выстрелить наверняка, нужно найти в прицеле противника в пределах практически прямой видимости. А для этого просто необходимо подойти к нему поближе. Вот только откуда его тут выковыривать?!

Подлесок, оказывается, на самом деле полон ими, как матрас нищего клопами. Пока мы для них менее видны, чем они для нас. Будем всё-таки осторожны и терпеливы… Станем удавами на тропе…

Из бойниц насосной кто-то напропалую кроет матом и парно огрызается редким огнём. Лесники развлекаются, как могут. Похоже, ребята решили продать свои жизни подороже, и теперь не стесняются. В итоге слышится ещё один вскрик левее. Ничего, дикий народ дикого леса, мы уже с вами…

Круглов молча даёт пальцем направление. Пусть поработают бойцы, они дело знают. Старость отдыхает. Я сегодня не статист, конечно, мне тоже работёнки хватит. Но это уже и ИХ работа, как ни крути…

Чекун, Бузина и Хохол, пригнувшись, растворяются в надрывающемся от усердия снегопаде.

Спустя какую-то минуту с той стороны, куда утопали эти душегубы, раздаются быстрые «одиночки» и душераздирающие, холодящие душу вопли. Похоже, что кого-то режут там тупыми ножами по едва зажившим ранам и рвут ещё дымящуюся горячей кровью шкуру наживую…

Ну, что я могу на это сказать? Не ходите босиком, детушки, по стёклам. И, тем паче, ни за что не попадайтесь под утро навстречу некоторым сердитым гражданам…

Ёлы-палы, от мороза мне сводит судорогою челюсти! Как эти мерзавцы тут так долго ошиваются на таком колотуне? Правда, есть захочешь — и не такое перетерпишь…

Внезапно в паре десятков метров от меня мелькает тень. Интуитивно чувствую, — не мои. Руки в этот момент сами проделывают свою работу. Бах! — и ещё одного засранца сложило пополам среди осыпанных густой, инистой бахромою кустов. Не удастся мне тут отсидеться в покое и сытости…

Впереди вновь несколько раз что-то глухо бухает в ворота. Секущие звуки стебанули меня по ушам буквально рядом. И вслед за этим сзади внезапно слышится гулкий выстрел, а через пару секунд тягучий, полный муки крик. Приподняв вражину на сгибе локтя перед собою за горло, Сабир увлечённо ковыряется в его почках чем-то очень острым и наверняка вредным для здоровья…

От ч-чёрт!!!

Мне спасают шкуру со стороны собственного же зада…

Это, конечно же, весьма приятно, но можно было б и мне самому быть повнимательней. Чай, не в райские кущи за яблочками явился!

Поднимаю благодарно Сабиру большой палец в перчатке. Мол, — сочтёмся.

Тот радостно скалится, озорно кивает и словно проваливается в белесую пелену пороши, отступив быстро назад. Распотрошённый им труп падает со скрипом и шуршанием на снег уже без его присутствия.

Рассекая кроны, лихорадочно стучат и кувыркаются по веткам пули. Два, снова два. Парные выстрелы злобно секут морозный воздух. Тупой удар и чей-то скулёж вдалеке…

Прямо из ниоткуда справа от меня вырастает целая гора. Гора с оскаленной рожей и замахивающаяся на меня прикладом! М-мать твою… Ух ты ж, как тебя раззадорило, мил человек…

Прежде чем я, цепляясь попутно рукавами за колючие ветки, успеваю развернуть ствол в этом направлении, тело само принимает решение. Бросаю бесполезный карабин наземь, иначе не успеваю…

Просто падаю этой туше под ноги и бью от души кулаком сбоку по коленной чашечке. Это должно охладить его пыл. Как бы здоров, как накачан ни был бы мужик, его колени всегда представляют собою комок неразрешимых проблем для обладателя. Они так же охотно трещат и ломаются от ударов, как и от старческого ревматизма…

Вы когда-нибудь видели, как падает подпиленный или срубленный кряжистый дуб?

Раскинув могучие ветви-руки, с предсмертным тоскливым скрежетом и хрустом ломаемых ветвей. Именно с таким же криком перебитых суставов и горловым горестным рёвом рухнул этот нерукотворный Эверест, неловко перевернувшись для пущего зрительного эффекта через голову.

Разбросав конечности, это могучее недоразумение природы обессилевшей медузой возлежит на снегу, словно отдыхающий на спине пловец.

Э-э-э, братик… Такой кульбит явно оказался не полезен даже твое дубовой шейке… Ещё он и не приземлился, как следует, ещё не перестала содрогаться его необъятная туша, как я уже перекатываюсь, вскакиваю на ноги и прыгаю в его в сторону. Настигаю поверженного исполина в прыжке, приземляюсь озверевшей куницей на широченную грудь, широко замахиваюсь…и распрямлённой до отказа рукой резко врезаю внутренней стороной открытой ладони в его прыщавую, рыхлую рожу. Аккурат в потрясающий размерами картофельный нос. Ещё один жалобный хряск, и носовая кость этого гамадрила с сердечным приветом до упора входит в его глупую голову…

Парень в ответ на мой, такой неприкрытый садизм, даже не дёрнулся. Похоже, что готов был и так. Привстаю на полусогнутых и осторожно осматриваюсь. Похвастаться собственной удалью некому. Ну и фиг с ним, — всем и так дел полно, чтобы ещё и аплодировать тут мне, — гордому муравью, нечаянно одолевшему в схватке матёрого медведя.

Вокруг уже завязались отдельные огневые дуэли. Свистят пули, ругаются автоматы и сердито прикрикивают на них карабины. В кустах справа снова кого-то негромко, но весьма болезненно бьют. Точнее, вываливают побоями требуху. Экономят патроны. По характерным движениям рук и ног понимаю, что там слаженно орудуют вечно крайне озабоченные качественным кровавым результатом спецы, — Бузина и Иен.

Рассредоточившись, мои понемногу продвигаются вперёд, выдавливая неприятеля из укрытий. Поднимаю карабин и решаю переместиться немного влево.

Внезапно гвалт и шум схваток разрезает быстрое уханье пьяного филина, разудало веселящегося на поминках тёщиного семейства. Автоматически влипаю вспотевшей рожей в сугроб. В грудь резко, подло и больно бьёт прячущийся под настом пенёк. Больно, однако… Сцуко!!!

А вот это уже, я понимаю, номер! Этот до невозможности знакомый, памятный «баритон»… Эта хрипотца глухого выговора…

Не иначе «Корда» эти монголы, сыны марсианских степей, сюда, да на хребте, притащили?! Папа, придержи мне штанишки, — я тут подраться собираюсь по-маленькому…

XX

«Неправда, что герои умирают. Они лишь меняют свою

фотокарточку — с бумажной на более крепкую, бронзовую»

С. Заграба

— Чтоб тебе чирей сел, сволочь! — Подползший слева, весь запорошенный инеем и хвоей, Упырь бесится. Ещё бы, — наша так здорово начавшаяся атака почти захлебнулась. В другой обстановке я обязательно бы расхохотался, ведь Упырь в каске — зрелище ещё то! Несмотря на мороз, Вурдалак взмок. Ещё бы! Пропахать столько на пузе в моём направлении…

Народ залёг. И мои, и чужие. Сейчас даже снег у морды — что-то вроде защиты. Оно и понятно, — те берегут задницы от собственного стрелка. Мои же тоже не из чугуна пока.

Присматриваются осторожно, пытаясь определить, — откуда ж эта сука лупит?! И стараются не осыпать снега с ветвей, чтобы не выдать собственного присутствия.

В туманной пелене своего от чужого вообще-то особо не отличишь. А получить назад свою задницу, нашпигованную своим же напарником крупными кусками свинца, мало кому улыбается.

Даже прочая стрельба мгновенно притихает. А ну, как жахнет, зараза, на выстрел?!

Лишь насосная всё так же бодренько поддерживает нас из-за стен рассеянным по окрестностям огнём, не давая особо высунуться нападающим. Им плевать, — стены толстенные, не возьмёт.

Как-то они там поняли, откуда именно мы атакуем, и не особо попадают на нашу сторону. И по мере сил давят огнём банду. Не дают спуску тем, кто ещё пытается хоть как-то шевельнуться, перегруппироваться. Так что неожиданно запрыгнувшая нам на макушку дурная мощь пулемёта этим пока не особый помощник. Патронов у них не хватит всех нас нащупать. А вот мы сейчас почудим малость…

Тихо и доходчиво объясняю Упырю, откуда начать новую атаку, если задуманное мною удастся. Тот быстро кивает и снова уползает на брюхе, уже в указанную мною сторону, где засели Чекун, Юрий и Сабир.

Сквозь обсыпанные морозными хлопьями кусты вижу каску Карпенко. Психует, психует парнишка.

А то, — чуть не срезало его, едва успел припасть мордою в снег! Тот дурень садит редко, короткими. Но приятней от этого никому не делается.

Тихонько шикаю в сторону скрипящего зубами и матерящегося вполголоса Игорька, пытаясь изобразить ему вспышку световой гранаты. Он приподнимает белесые брови и смотрит на мои ужимки слегка недоумённо. Наконец, до него, вроде бы, доходит. Радостно кивает маленькой ушастой башкой и осторожно отползает чуть дальше, оставаясь в пределах видимости со мною.

В самую верхушку каски мне что-то звонко щёлкает, голова конвульсивно откидывается назад, в ушах издевается переливчатый звон пасхальных колокольчиков. Чтоб ты захлебнулся, гнида!

Проморгавшись и едва придя в себя, тут же осторожно вынимаю из разгрузки пару малых «фонариков». Слева Игорь тоже лихорадочно роется в подсумке, не забывая пригибаться от возможного выстрела.

К световым, подумав, добавляю разрывных и киваю Карпенко, — готов, у меня всё в порядке. Тот складывает пальцы колечком, — мол, понял, у меня тот же набор, — и мы разом поджигаем охотничьи спички, торчащие из пластиковых «груш» и служащие фитилями. В это же время где-то прячущийся, но не сводящий с нас глаз Юрий, проинструктированный Славкой, выбрасывает на поляну каску с прикреплённой к ней какой-то тряпкой. Видимо, подраздел уже кого-то из мёртвых «гостей». Ни дать, ни взять — солдат, выскакивающий из укрытия. «Отбиваем» в воздухе пальцами «раз-два», и тут же бросаем «подарки» в разные стороны. Сами при этом тоже кидаемся, кто куда. Ещё — раз, два…

И в этот момент срабатывают наши первые гранаты.

Ба-бахххх!!!…Ба-ба-баххх, ба-ба-ба-бах!!! — одновременно с ними же со всхлипом отзывается на вылетевший из марева странный предмет пулемёт. Тряпка с каской вдребезги разлетаются по снежному покрывалу. Да уж, стреляет эта скотина отменно. Да и реакция у него, надо сказать… Как у трусливого зайца, — на каждый шорох аж вскидывается!

Но теперь он будет садить явно, явно вслепую. И неэкономно. Съел, свинья?!

Трудно сказать, сколько радужных порхливых «мэтэлыков» поймал или гоняет сейчас вокруг себя злосчастный пулемётчик, но то, что сидел мальчонка с расширенными от ужаса глазами и зыркал ими без остановки, не моргая, — эт точно! Как же, как же… Не пропустить бы шевеления кустов и вдарить, куда надо…. Вот и хапнул малыш полные зенки бликов.

Он палит наугад, истерически, что видно по хаотичной траектории сшибаемого с веток снега. Берёт значительно выше необходимого. Теперь уже он стремится больше защитить самого себя, нежели преследует ещё хоть какую-то другую осмысленную цель. Это даёт шанс. Айболит, тыкающий вслепую шприцем, аки шпагой, скорее убийца, чем Парацельс. Может «нарезать» ломтиками и своих.

Снова дожидаемся, пока на пару секунд стихнет крупнокалиберная оратория. За это время по истеричной суете, поднятой напуганным и ослеплённым воякой, мы вычислили его. И взмывшие немного вверх и вперёд уже снаряжённые самой Смертью гранаты накрывают его, как надо. Похоже, именно моя взрывается чуть выше, над ним.

Карпенко же бросил ниже и прямо перед мордой того «ворошиловца». Но именно по столь удачному стечению обстоятельств мы мгновенно превращаем того в хрипящий, кровоточащий изо всех новых отверстий и пор, фарш.

Визжа и пронзительно воя, осколки прорубают нехилую просеку в лесу, и тут же в место разрыва ударили стволы. С той стороны, кажется, именно Упырь, Хохол и Лондон. Попутно попадают ещё в кого-то. Крики, шум, счастливая суматоха! А в ответ, что говорится, это… тишина…

Только бы не нашёлся новый Матросов, не кинулся к замолчавшему пулемёту!

Я как накаркал… Со стороны наметённого снегом пригорка подрываются и что есть духу летят в сторону развороченного «гнезда» две стремительные серые тени.

Хлёстким бичом трещат два одиночных выстрела, и смерть нагло обрывает бег этих «последних героев». Так чётко и спокойно может сработать только Хохол. Хорошо всё-таки, пожалуй, что он на нашей стороне…

Тут же из сугробов начинают суетливо выбираться и разворачиваться в противоположном направлении остатки нападавших. Да их ещё десятка два, не меньше! Вот так собрались повечерять хлопцы, нечего сказать! Навались бы они сразу всем скопом…

Однако они сами, судя по всему, придерживаются иного мнения.

Отстреливаясь, бандиты пытаются задать отчаянного дёру по глубокому снегу. Я не удивлён, потому как не каждый выдержит грамотный натиск хорошо подготовленного ударного «кулака».

— Мне нужен хоть один живой! — страшно и зычно кричу я своим, что подстёгивает убегающих почище любого кнута. Мало радости слышать в спину, что тебя хотят ободрать живьём…

Отступление теперь превращается в неорганизованное бегство. Ударившие с четырёх стволов автоматы скашивают нескольких наиболее медленных, увязавших в непроторенных и не хоженых сугробах. Остальные куда прытче, и перепуганными куропатками летят над сугробами между окутанным изморозью можжевельником.

Ныряя за редкие деревья, некоторые наугад даже выпускают очередь — другую в сторону пробирающихся к ним моих. Кто-то там взмахивает руками и падает. На таком расстоянии мне не разглядеть, в кого именно они, падла, попали!

Стиснув от злости кулаки, встаю в рост, расстреливаю в лохмотья одну из удаляющихся спин. И перевожу ствол дальше.

…Ушло человек пять. Преследовать я строго запретил.

Отбежав, отступающие могли залечь и устроить преследователям форменную мясорубку. Жертва превратилась бы в охотника.

Когда выскочившие из насосной лесники по-шустрому организовали костёр, к нему мы и стали стаскивать своих…

На руках принесли и бережно положили около огня Юрия. Он мелко дрожал и изо всех сил цеплялся за остатки сознания, но все мы видели, что парень более не жилец. Хохол с потерянным видом сидел около него, словно изваяние. Окликнуть его в этот момент не представлялось возможным. Гриша полностью ушёл в себя.

Через десять минут отыскали в снегу раненого в бедро и руку Сабира. Он всё же не понял моего приказа и ломанулся вдогонку за уходящей бандой.

Когда на него наткнулись, он был без сознания. В нескольких метрах от него лежали ещё двое, — выпотрошенных в хлам и в десантном камуфляже. Нож одного из них так и торчал из предплечья дагестанца. Тесак же самого Сабира плотно засел в кадыке, под подбородком другого, успевшего всё-таки всадить Сабиру в бедро две, — по счастью, сквозные, — пули.

А ещё через минуту на поляну перед насосной мрачный, как туча, Чекун принёс на плече и коченеющего Бузину. Явно простреленная грудь, сломанная то ли нет, рука… Внимательно осматриваю его.

— Славик, дай быстро спирта! Разотрите его. Да сильнее, сильнее! Мужики, нагрейте воды и опустите ему ноги и кисти в горячую воду! Думаю, он выживет.

Живых среди подстреленных самыми последними «боевиков» не оказалось. При приближении моих уцелевший раненый попытался вяло отстреливаться, а затем в панике выстрелил себе прямо в лицо. Камикадзе хренов!

— Босс, там у лесников чуть не полдома трупов. — Круглов, чью всю правую половину лица украшала нехорошая рваная рана, присел рядом. Вынув фляжку, жадно глотает ледяную воду.

— Как так?! — я нахожу в себе силы ещё чему-то удивляться. По затылку медленно расползается неприятный холод и ноющая боль. Старые болячки напоминают о себе так некстати.

— Гранату кинули, видимо, в бойницу.

Это ж надо… Так изловчиться, и так близко подойти… Черти… Впрочем, неудивительно. В насосной окна-бойницы высоко, и мёртвая зона под ними вполне достаточна для смельчака. Что же, следует признать, что не только мы родились или стали такими смельчаками…

Смелость врага вызывает уважение? Да, бесспорно. Но, ей-богу, это актуально лишь когда при этом не гибнут свои…

Будьте вы прокляты, твари!

— Скольких побило?

— Живые у них Нос, Терехов и Переверзя. Кажется, так они назвались. Из баб двое ранены. Одна не доживёт и до обеда. Желудок по улице прямо гуляет. Мужики там сейчас колдуют над ними, как могут.

Итого: их — пятеро, а то и шестеро ушедших, если не выживет вторая дамочка.

И один точно — мой. Многовато для одного дня. Чёрт! Как же многовато!!!

Я встаю и иду в сторону здания. На ходу бросаю:

— Соберите сюда, в кучу, всех, кто валяется по лесу из этих подонков. Соберите всё пригодное оружие. «Корда», раненых — в машину. Попробуем отремонтировать и тех, и других…

Как бы ни кощунственно это всё ни звучало, и как бы мне ни хотелось поднять наших мёртвых, мы ещё легко отделались. Это нужно признать.

Уцелевшие «лесники» пребывают в нехорошем унынии. Только начали обживаться, почувствовали вкус… Здесь нужен напор:

— Нос, я понимаю ваши проблемы и горе. Но я не советую вам горевать дольше, чем это положено для решения других неотложных задач! — Я говорю резко, словно генерал, что крайне недоволен происходящим на поле брани. Нос виновато шмыгает носом:

— У Терёхова жену ранило. Кравчуки — всей семьёй…

— Да, я знаю, знаю! Ты давай мне, встрепенись, мужик! Узнаёте кого-нибудь из той мерзкой кучи?

Оставшиеся в живых весьма неохотно и брезгливо вглядываются в землистые лица мертвяков и отрицательно качают головами:

— Никого. Даже близко.

Подошедший Лондон пристально всматривается, затем спокойно показывает простреленной и перевязанной кистью на одного:

— Сэр, этот человек жить в сад. Я видел его, когда мы ходили туда стрелять.

Гм-м, это совсем уже интересно. Значит, часть «дачников», удравшая перед нашим налётом, пришла с подкреплением?

Настырный и бесконечный, снег на глазах превращал свалку тел в сугроб. «Такого снегопада, такого снегопада давно не помнят здешние места»… Я сплёвываю прогорклой от пороха и солярки слюною на груду мёртвого человеческого материала:

— Жаль, что мы не пришли к этим скотам ещё той ночью…

— Да, Сэр. Быть бы очень хорошо. Но уже поздно говорить об этот факт.

Да, говорить поздно. Но это было бы так хорошо, так вовремя! Вот если бы ещё точно знать тогда, что в пылу сражения мы не выкосим заодно их немногочисленных детей и беззубых старух. Не так много чести быть убийцами беззащитности.

Юрий у костра уже даже не дрожит. Лежит он покорно и тихо, лишь изредка слабо моргает устремлёнными в небо блекнущими глазами. Он пришёл в себя в последний раз. Я это вижу и знаю. На его ресницах, во впадинах холодеющих глазниц уже начинают гнездиться вездесущие и равнодушные к людским бедам снежные мухи…

— Босс… — он словно ждал меня.

Опускаюсь рядом с ним на колени, беру его непослушную, почти мёрзлую ладонь в свою:

— Прости меня, Юрий…прости меня за всё, брат… Мы сейчас тебя вынесем отсюда, потерпи!

Я ведь ему столько обещал!!!

— Ах, бросьте это, Босс… Поздно мне пить «Боржоми»… — не верю глазам, — он усмехается и шутит! — Вы же не Господь Бог, чтобы гарантировать что-то и кому-то… И потом исполнить, как обещали. Вы тогда своими словами придали мне сил жить. А я ведь…не хотел. Я же… Я грешник, Босс. Я много и часто грешил. Наверное, поэтому и поплатился. Но.. — Юрий с трудом сглотнул обильно выступающую ртом кровь. — …но я думаю, я уверен…что я сполна всё оплатил. И меня уже ТАМ ждут. Чувствую, — меня ждут. Теперь…теперь мне туда…можно… Я ухожу, Босс… Это ты прости меня, если что было не так. — Он впервые был со мною не на «Вы».

— Юрий, о чём ты…

— Погоди, Босс… не перебивай. — Он мягко и как-то виновато мне улыбается. — Мне теперь всё можно. Даже ты сейчас не имеешь права не дать мне слово…заткнуть рот… — внезапно он захлёбывается рванувшейся из ноздрей кровью. — Как больно, падла… — Он досадливо морщится и прикрывает глаза, буквально усилием воли пытаясь удержаться в сознании.

— Босс, сбереги хотя бы остальных. И… и посади мне на могиле вишню. Пожалуйста. Дай Бог, чтобы мы как можно дольше…не встретились… Там… Не приходи, слышишь?

Его начинает мучить сухой свистящий кашель. Опасный признак. Это начинают спадаться лёгкие… Я пытаюсь утереть ему рот, поднять голову повыше, хочу крикнуть помощи, но он внезапно с последней, собранной воедино силой хватает меня за запястье:

— Оставь, Босс… Не мешай. Прошу, не трогайте меня. Не трогайте…Я отхожу. Не продлевай…моих мук. Прочти потом за меня…молитву, что ли…я не помню…уже…слов… — сглатывая кровь и кипящую уже на подбородке пену, Юрий говорит торопливо, словно стремясь закончить.

Он с огромным трудом приподнимает вторую руку ко мне, словно силясь сказать мне ещё что-то последнее, наиболее важное…

И, внезапно шумно и судорожно глубоко вдохнув, он вытянулся и замер. Рука мягко и бессильно упала вдоль тела на примятый многочисленными ногами снег…

«Господи, упокой и прими душу его»…

Я встаю, снимаю каску и шапку. Стою молча, а затем поворачиваюсь к подошедшему молча Упырю:

— Никогда не хотел думать об этом, Славик, но похоже, что сегодня нам придётся официально заложить наше собственное кладбище… Благо, на той поляне и так уже покоятся семеро… — Тот мрачно кивает и в сердцах пинает чью-то торчащую из заметаемой снегом кучи ногу.

Нарождающийся робкий день встречает нас картиной окровавленного снежного полотна и запахом воцарившейся смерти.

XXI

…Тусклый свет свечи разгоняет полумрак помещения крайне неохотно… На душе противно и пусто. Мне впервые стало казаться, что всё, что я делаю, напрасно. Что, продлевая агонию, мы лишь жалко торгуемся со Смертью. И та, смеясь, снова прячет в складках накидки медяки, приготовленные ею в уплату за жалкие и мелкие наши жизни, машет снисходительно рукой, — мол, завтра зайду, несчастные… Ждите и трепещите.

И самое страшное в том, что людскому роду абсолютно нечего предложить ей взамен. Сколько бы ни изобрёл человек чудес и не произвёл вещей, не накопил богатств и не заботился о своей шкуре, ему нечем откупиться от Старухи. Для неё все наши ценности — ничто.

Её основное мерило — непреходящая вечность. Её главный капитал — воздушные шарики с последними выдохами всего человечества, парящие в неведомых небесах на ниточках оборванных или отжитых судеб. И среди их разноцветной толчеи всегда и всенепременно ею найдётся местечко для вашего, каким бы ни казался забитым ими под завязку незнакомый небосвод. Изыщет просвет и обязательно втиснет, похохатывая.

Эдакое «резиновое» небо, увенчанное тонкими уродливыми пузырями, как памятниками прежних людских никчёмных тщет. Видимо, чтобы увеличить собственную ценность в глазницах Косой, следует до крайности, до немыслимого предела возлюбить, духовно и физически вознести себя.

Чтобы в её дырявых карманах ещё долго не набиралось нужных для покупки лестницы к вашей вершине копеек…

…Сейчас конец марта. Время, когда в прошлой жизни эти места накрывали щедрый стол для идущей по заросшим травой и цветами лугам Весны. Теперь же на дворе всё так же снежно и чуть менее морозно. Пелена туч, не покидающая небо, лишь дважды на краткие минуты бывала подсвечена тускло-жёлтым светом бессильного солнца. Благословенный Юг превратился на несколько лет в «отбеливатель» для кожи. В рай для пингвинов, которые, того и гляди, поселятся здесь. И праздных лыжников, которых мы теперь увидим ох, как не скоро….

Наметённые торосы в замёрзшей бухте вызывали удивление своими размерами. Несчастные деревья трещали под напором ветра и мороза. Лишь на пару часов в день становились видны горы с противоположной стороны бухты. Белые и промёрзшие настолько, что давно перестали быть видны без бинокля покрывающие их невысокие леса и приземистые, скрытые по трубы снегом, домики.

Белые, крутые и безмолвные горы. Холодные и с виду совершенно мёртвые.

Впрочем, наша сторона выглядит оттуда немногим лучше. Вот только осталось ли там кому любоваться и сравнивать?

Наши женщины, штопая нашу выстиранную, уже всё чаще простреленную одежду, днём бодрятся и иногда поют нам милые песни прошлого. А ночью тихо плачут от страха грядущего в и без того сырую подушку.

Похоронив своих, мы некоторое время пребывали, словно в ступоре. Звуки заступа и лома о мёрзлую почву не навевают оптимистичных настроений. И именно поэтому сегодня я решил слегка «взбодрить» приунывший народ. Через силу, но нам нужно отдыхать морально. Сбрасывать груз накопившихся эмоций и негатива.

Иначе дело дрянь. Не вывезем. Сбрендим, взвоем, повесимся…

На этот вечер мною втихую запланированы баня, шашлык и пара, другая бутылок столь тщательно сберегаемой мною водки. А женщинам я выставлю золотистого вина. Ради такого случая я даже внепланово погоняю пару-тройку часов генератор и напомню уставшим и выдохшимся людям о том, что есть у нас и другая музыка, кроме визга пуль.

Напиться в хлам не получится, но стресс снять отчасти можно. Тем более, что с некоторых пор неким лицам пора б и объясниться в чувствах, если это ещё можно так назвать в свете нынешних реалий. А под «шафе» это куда как проще сделать. Так что пусть хоть что-нибудь слегка оживит напряжённую обстановку.

Решено, — «сегодня в нашем мрачном клубе будут танцы». Пойду, объявлю «выход»…

XXII

… Вот уж не думал, что наши наивные «гулянья», «дискотека» на утоптанном снегу и горстка мяса, смоченная кое-как спиртным, способны так разогнать кровь и согреть душу.

Как оказалось, мои предположения и подозрения оправдали себя почти полностью. Народ позабыл о многом, едва «приняв на грудь». Так что на конец апреля-мая, в зависимости от состояния дел и погоды, в тот вечер было назначено три «бракосочетания». Конечно, сказано громко, но, как говорится, «жизнью смерть поправ»? То-то и оно…

Само собой, — Сабир и Верка, а вот Ольга меня удивила. Кто бы знал, что наша тихоня и скромница так неравнодушна к Иену?!

Да и подраненная девица «лесников» подзапала, как видимо, на очухавшегося на Базе и ходко шедшего на поправку Бузину. Тоже мне, — пара лежащих по полатям инвалидов, а туда же! То и дело ползают друг к другу «поболтать», а на самом деле потискать друг друга по мере прибывающих сил.

А может, уболтать ещё и сына, да и оженить его на маленькой заразе Славика?! Чтоб рыжая тёща одновременно радовалась и мучилась? Тогда вечеринку закатим на четыре пары… Ладно, никаких пока ещё «свадеб», — пусть все сперва залижут раны. «Огород» свой пусть сперва отсеют.

Мои припасённые семена уже тайком достали из коробки и засунули в набранную и отогретую в жилье землю. Прямо нетерпячка напала на народ. Жажда деятельности и свежих овощей привела к тому, что мне пришлось чуть не палкой убеждать и отговаривать некоторых не бросать семена пригоршнями прямо в снег. И удалось отстоять запас столь дефицитных ныне удобрений от неумелого закапывания целыми вёдрами в землю.

Теперь подвал был похож скорее на оранжерею, чем на бункер, — все проходящие каждый час суют нос в поливаемые всеми ящики, коими заставлено всё и вся, и с нетерпением ждут всходов. Отряд Мичурина, нечего сказать! Стахановцы мотыги. Сырость и грязь от их «стараний» стоят невыносимая. Но я пока терплю…

Все эти «постпраздничные» дни отряд из семи человек, включая Носа и Переверзю, увлечённо выжигал из земли мороз, разведя сдуру по отмеренному периметру пал до небес. А затем, словно саранча, накинулся на работу. За пару дней ими был вырыт и обит выловленными ранее из затонов досками квадрат под устройство заглублённых теплиц.

Набив за доски для тепла всякого хлама, народ сколотил кое-какую обрешётку, и приготовился к рысканью по долине в поисках автомобильных или витринных стёкол. Но ввиду пока ещё перемёрзших городских затопленных районов пришлось сие полезное занятие отложить. Хотя Хохол во всеуслышание грозился раздеться и нырять в полынью. Как за шлемом Македонского.

И лишь известие о том, что лёд местами достигает толщины порядка восьмидесяти сантиметров, а вода около нуля по Цельсию, охладило его пыл.

— Нет, ну надо же, — ворчал он озадаченно. — Пяточкой-то не пробьёшь…

Особо рвались к «хозяйству» Карпенко, Переверзя, Хохол и, — что меня просто как громом поразило, — Иен. Складывалось впечатление, что за первый свежий кабачок или пучок задрипанной петрушки эта братия вырежет половину Азии.

Интересно, сможем ли мы раздобыть хоть какой домашней живности? Заламывающий трагически руки Карпенко чуть не каждый день полоскал мозги Чекуну, некогда имевшему несчастье (или глупость) вместе с Бузиной наобещать ему под вино поставить на наш двор пару коров.

Но поскольку возлежащий на матраце в нашем «госпитале» Бузина счастливо избегал нытья хозяйственного сверх всякой меры Карпенко благодаря женщинам, гнавшим вечно перепачканного землёю бойца из подвала взашей, то все муки отбрехивания доставались пройдохе и шутнику Чекуну.

Как только последний видел Карпенко или слышал его звонкий голос, великаном овладевало жгучее желание забраться куда-нибудь в махонькую щелку до утра. Карпенко умудрился достать лейтенанта до такой степени, что однажды я застал в их исполнении такую картину: стоя на коленях, Чекун, приставив вытянутые указательные пальцы к вискам, давал присягу раздражённому и красному Карпенко привести ему «вот ну точно такую же корову, гляди!».

— А заодно и козла бородатого! — трубно взревев, Чекун заставил Карпенко аж попятиться.

При этом лейтенант бодливо качал головой и старательно мычал, «наступая» на коротышку. Мужики, наблюдавшие за этой пантомимой во время перекура, уже не могли хохотать, а лишь тоненько подвывали, приседая и корчась у забора.

Завидев меня, Карпенко, позабыв об «атакующем быке», вытянулся во фрунт. Увлёкшийся Чекун ткнулся головой в его колени, ещё немного попаясничал, а затем так и замер с прижатыми к ушам пальцами.

— Товарищ Босс, вот провожу для крайних диких народов крайнего Севера урок биологии! Тема: «Российские козлы и коровы, их виды и методы обнаружения»! — вскакивая с коленок и отряхиваясь, «доложился» ранее столь прилежно и дурашливо мычавший детина.

— Вольно, выкрутился, — мне и самому удалось слегка поржать. — Выписываю вам в качестве премии два мешка пшеницы, которую вы должны вместе с вашим пастухом просеять и перебрать к севу. Как просили. Получите, распишитесь и исполняйте.

Ни хрена мы в этом году не посеем и не соберём, ребята…

Мне искренне жаль вас обманывать. И чертовски жаль вашего, уже впустую положенного труда. Пока окончательно не вернутся на круги своя погодные условия, нам не вытянуть за уши из земли даже занюханного зелёного хвостика…

Кроме усиленно отапливаемых теплиц, в которых, может быть, и вырастет получахлая зелень, ничто другое не даст в этом году урожай с открытого грунта. Просто не успеет.

Весна поздняя, «лето» будет коротким и холодным. Дождливым и ветреным. Мы попросту погубим напрасно семена.

Поэтому будем ещё долго, долго питаться тем, что есть. Экономя и растягивая, в надежде на те дни, когда в мир вернётся «мать Изобилие». И терпеливо ждать, когда планета оклемается, наконец, от поднятых столкновением тайфунов, смерчей, непрерывных движений чокнувшихся атмосферных масс и фронтов.

Запасённые мною семена хранятся в основной своей массе под углекислотой, в герметично запаянных контейнерах. Поэтому свободно протерпят ещё несколько десятков лет.

А пшеница и без углекислого газа сохраняет всхожесть по 15–20 лет.

Однако народу нужно же чем-то заниматься, потому и приходится мне уподобиться злой мачехе из «Золушки». Пусть уж перебирают, пересеивают и перетаскивают. Хотя… — а вдруг и высеем немного? Чем чёрт, как говорится?!

…Зыркнув на ни живого, ни мёртвого с перепугу Карпенко, Чекун вырвал у того лопату и, несильно треснув черенком друга по лбу, буркнул:

— Пойдём уже, Макар хренов! Надевай своё седло, Пастух небесный…

И они, ворча и беззлобно переругиваясь, утопали по направлению к дому, в который мы накануне подняли кое-какой выделенный мною для «развлечения» масс посевной материал и инструменты.

Направленная к насосной, «ломовая бригада», приведя в порядок здание после последних военных действий, занималась уже обустройством ограды. Щедро отступив по семьдесят метров от стен по периметру, люди чуть не с улюлюканьем кинулись на вкапывание брёвен. После чего занялись налаживанием дополнительных заградительных сооружений. Найденная и снятая с мёртвых опор линий электропередач разнокалиберная проволока на месте превращалась в «путанку», и щедро распределялась между устанавливаемыми в шахматном порядке столбами.

Для пущего разнообразия и устрашения между рядов проволоки насовали колючих плетей ежевики и веток тёрна.

Бензопила визжала весь день. Я невольно болезненно морщился, прикидывая, сколько бензина уходит на создание сего непролазного великолепия, но утешался тем, что на подобные нужды он, в принципе, и был предусмотрен и просчитан заранее. Насовав под нос кукишей собственной жадности, я тоже, — не пёрся пешком, а садился в потрёпанный джип, и катил на «осмотр и корректировку» работ.

Было видно, что люди устали убивать и уничтожать. Любой мужик, даже ленивый и безалаберный, рано или поздно, но становится вдруг обуреваем тягой к созиданию. Сказать честно, — когда я задумывал столь грандиозные «бастионы», я был уверен, что мне удастся занять делом людей надолго. Что горстке народу на это понадобится не один месяц. И что при этом коллектив будет хоть немного отвлекаться от грустных мыслей о вечном.

Когда есть общность людей, созданная проблемой или собранная воедино горем, следует постоянно подогревать её активность в нужном русле, чтобы не дать энергии масс перерасти во что-то опасное для самой себя…

Однако я явно не учёл, насколько изголодавшийся по мирному труду мужик способен наворотить за неполный месяц. Примерно ко второй трети апреля, перед таянием снега, новая «линия Мажино» будет мне сдана, ей-богу!

Вампир, словно бульдозер, носился между работающими и поражал дурною силою, обнимая и вбивая в ещё мёрзлую почву столбы чуть ли не с размаха. Жутко при этом хэкая и ухая. Перепутано и переплетено всё было настолько, что даже змея, остановившись перед этим пугающим нагромождением, сто раз бы подумала, — а не удавится ли она, пытаясь проползти между плодами рук человеческими?

Урок кажущейся непоколебимой защищённости всем пошёл впрок. Как только спадёт снег, мы заминируем по максимуму все подходы к нашему району. Правда, для этого нам придётся зарядить пулями не менее тысячи, а то и полутора тысяч гильз охотничьих патронов.

Ума не приложу, где мне взять потом для них столько потенциальных жертв…

Надо сказать, что мы вместе с Кругловым и Чекуном не забывали посматривать в сторону перевала, памятуя о том, что за ним осталась по-прежнему весьма боеспособная часть. Но нас, по всей видимости, на время оставили в покое. Не исключено, что на время зимы гарнизоны расквартировались где-нибудь в пещерах Лаго-Наки. И до схода снегов вряд ли куда-либо двинутся.

По рассказам Круглова, часть располагала неплохими шансами выжить, потому как незадолго до столкновения с астероидом её почти неплохо снабдили. А так же потому, что в той местности якобы где-то располагается государственное Резервное хранилище.

— Где оно точно, по-видимому, не знают и командиры.

— Не по рангу им, Вася, эти знания. Оно ж как, — рассчитывали, скорее всего, чтобы всеми этими знаниями располагал высший командный состав округа, как минимум.

— Но если вдруг рассеются и по весне найдут, — часть точно не сдохнет. — Чекун говорил это с какой-то затаённой злостью. Ожидал ли он тоже в гости эту уже полудикую ораву?

— Мне кажется, они по весне именно этим только и будут заняты. Там же сотни, тысячи, десятки тысяч тонн продуктов, Вася… Так что будут, видимо, искать. Только это. Всеми силами. А, наткнувшись на конкурентов, будут сражаться. Это ведь сама жизнь. Иначе они скоро станут очень, очень мёртвыми солдатами — Мне так же очень, очень хотелось, чтоб так всё оно и оказалось. И чтобы в битве за кусок там полегли практически все. И защищающие харчи, и желающие их…

Грех так думать, грех. Но, когда отвечать тебе приходится не только за себя, и не о таком взмолишься…

Тепло навалилось неожиданно. Нельзя сказать, что это было то настоящее весеннее тепло, которое обычно сопутствует приходу Красы.

Так, — нечто среднее между мягкой прохладой и отошедшей стужей. Наметённые за зиму снежные барханы теперь вызывали не меньшее наше беспокойство, чем ранее дожди.

Такое таяние могло вновь поднять уровень упавшей было за зиму воды. Подо льдом образовались пустоты. Уходя, вода оставила лёд в состоянии «на весу». И теперь тишина часто взрывалась далёким треском и хлопком проваливаемой рыхлеющей ледяной корки. Ноздреватый снег исторгал из себя холодные ручьи, сливавшиеся в лесную балку.

На некоторое время вода там действительно поднялась, удерживаемая ледяным панцирем. Затем лёд рухнул в провал, увлекая за собой сотни кубометров воды и не стаявшего снега. Мощный поток практически без остатка смыл накопившиеся за долгую зиму гниющие и преющие в балке останки и отходы. К осени там может возродиться прежний ручей. Если только он не изменил своего подземного русла.

Через пятнадцать дней земля оказалась полностью свободной от снега. Точнее, не земля, а сама составляющая основу местной почвы, — размокшая, и всё ещё прочно держащая в себе ТУ воду, глина.

Чтобы хоть как-то обеспечить наши «нивы» этой самой «почвой», нам придётся изрядно перелопатить окрестный лес, сантиметр за сантиметром снимая с камней и пустой земной породы плодородный тонкий слой и перетаскивая его на собственные грядки. Уж такая «земля» в этих краях.

Дать бы, как следует, по шее тем, кто ранее утверждал, что «на Юге палку воткни, и она прорастёт»… Разве что воткнуть её этим идиотам прямо в кочан, заменяющий голову.

В нашу «почву» с трудом можно воткнуть даже отточенный лом, господа. И охотно она растит нам только корявый можжевельник, терн, мох да проклятущие камни. Вот в таких «благословенных» условиях нам и придётся кормить себя все последующие годы.

Сегодняшний скрытый рейд на «Радийку» принёс нам своего рода «открытие». Наблюдение за посёлком показало, что тот практически пуст. Редкие дымящиеся трубы, разобранные на топливо заборы и крыши покинутых жилищ. Разорение и запустение. И почти никого на улицах. Куда подевались жители?

Собаки? Но их видно не было. Впрочем, их мы тоже почти не видели и около своего района. Пара десятков промелькнувших за эти недели скелетов с облезлой шкурой не в счёт. Двое подстреленных «образцов» показали, что псы на редкость истощены и слабы. Непонятно, как они вообще таскают лапы.

И что характерно, — среди убитых нами при осаде не было ни одного молодого пса или щенка. Только матёрые суки и кобели. Съедают своё потомство? И это помогает им хоть как-то выжить? Питаются при случае крысами? Возможно.

Но факт есть факт, — теперь даже три-четыре таких уродца не справятся уже с любым из нас, — полных сил и энергии.

Что ни говори, а прекрасное сбалансированное питание определяет и обеспечивает выживание вида.

Мы всем этим располагали. И пусть наша пища была в основном из сушёных продуктов, некоторое количество припасённых витаминов делало её очень даже прелестной. Особо в таких условиях.

Намечая план мероприятий на текущий период, даже железный Дракула падал с ног, стараясь везде, к тому же, лично поучаствовать. Сказать честно, в те дни он переплюнул в усердии и полезности даже меня. Найти и перевезти на Базу автостёкла. Достроить укрепления на насосной. Организовать «добычу» и доставку на огород почвы. Заминировать периметр. Проследить за использованием ресурсов. Дать нагоняй нерачительным. И многое, многое другое.

Я же был занят исключительно разработкой глобальных планов на будущее. Поправившийся полностью Гришин был для Упыря попросту незаменимым пони. «Иван, туда!» «Иван, сюда!» «Иван, а ну-ка!» Но Гришин не жаловался. Как не стонали и остальные, по утрам кряхтя и потрескивая, с трудом разгибаясь для завтрака и последующей работы.

Поросшие вусмерть ботвой «командиры», в свободное от дежурств время увлечённо ковыряли землю, в то время как мои, словно жуки, облепили насосную и «одолели» её в один прекрасный день. И замахнулись на большее, — в тот же вечер, ужиная на воздухе под сколоченным навесом, эта «дикая трудовая дивизия» всерьёз вознамерилась обнести подобным же частоколом и нашу Базу.

Слушая их похвальбу, я вспоминал перепуганного человеческой стопой на песке Робинзона, обуреваемого такой же настоятельной потребностью. Не желая гасить трудовой порыв, я поднял стакан с восстановленным из порошка соком «за успех сего безнадёжного предприятия»…

Тем временем мои планы стали требовать дальнейшего логического развития и претворения в жизнь. Перевал понемногу освобождался от снега. Теплело не то, чтобы стремительно, но ощутимо. И только сами вершины, да ложбины между склонами, ещё находились в вороватой власти притаившегося упорного холода. Меж тем талая вода, на время вздувшаяся над поднявшимся из пучины городом, тоже резко пошла на убыль.

Вчера мы впервые увидели, как облачность на пару секунд истончилась, и сквозь разрывы перистых облаков нас пытается увидеть небо. Нужно было спешить, чтобы пройти «по улицам и районам» ещё на лодке.

Если упустим момент, придётся невесть сколько ждать, пока подсохнет до состояния прочной корки намётанный ил. Да и подсохнет ли? Никто не исключал, что это лето, и тем более осень, будут также дождливыми.

И тогда не видать нам «сладкого варенья», как пузатому дяде носков собственных ботинок…

Поэтому я отдал все необходимые распоряжения Шуру.

XXIII

«Мародёр по всем понятиям — не преступник. Он лишь прибирает за ещё живыми

то, что может в дальнейшем помешать им с удобствами лежать мёртвыми»

С. Заграба

Наш «караван» представлял собою несколько уродливое, но «капитальное» в своей основательности зрелище. Моторный катер, тянущий на буксире подобие аляповатой баржи с наращенными бортами, «сколоченной» прямо у кромки воды… И на ней, на этой «барже», установлен трофейный «Корд».

Трое в катере, — вместе с генератором и канистрами, — с запасными бензином и дизелькой. И четверо на этом импровизированном понтоне. Мы идём «тариться», как радостно выражаются члены моего отряда. Наравне с оружием, мы изрядно припаслись всяческим инструментом, который может нам понадобиться в нашем «деле», на которое мы идём.

Грубо говоря, мы целенаправленно идём мародёрничать… Ещё точнее — грабить почившую цивилизацию.

Срывать ничьи уже «плоды» с ранее частных «деревьев».

На месте нашего спуска на воду нас будет ждать наш же грузовой транспорт. Надеюсь, нам хоть будет, что на нём туда увезти…

Иначе, если всё и вся вокруг безнадёжно испорчено, данная «экспедиция» превращается в пустую трату, пусть и запланированную, времени, сил и ресурсов. Чёрт его там знает, что, где и в каком состоянии нам повезёт найти…

Может, всё изобилие уместится в безразмерной панаме Вурдалака? И он потребит это всё сам и прямо на месте…

— Шур, давай-ка жми на воинскую часть… — Именно там и в паре ближайших складов и супермаркетов стоит порыться тщательнее.

В холодной воде и илу предметы и консервированная пища, которые я надеюсь отыскать, сохраняются лучше, чем в тёплом рассоле. А поскольку в деле поддержания постоянных довольно низких температур нам благоволит сама природа… Я рассчитываю на сохранившиеся боеприпасы и на то, что выпускалось в плотной герметичной упаковке.

…Тихо скользим по одной из главных улиц Города. Странное ощущение нереальности, недостоверности происходящего не оставляет никого равнодушным. Над нами висит тягостное молчание, нарушаемое лишь натужным рокотом двигателя катера.

Погибшие деревья, ранее окружавшие эти оживлённые шоссе, торчат чёрными щупальцами и мёртвыми палками без большинства своих ветвей. Им будто отсекли заражённые проказою руки…

Многие выглядят, словно посаженные корнями вверх. Оголённая древесина, без коры и мелких отростков, маслянисто блестит чёрным аспидом, разлохмаченностью начинающих уже гнить и разбитых тяжёлыми предметами волокон…

Деревья мертвы. Они будто олицетворяют собою, своим состоянием, весь ужас царящего вокруг упадка. Им никогда более не суждено радовать нас своим цветением, зеленью молодой весенней листвы…

Тряхнув головою, отгоняю нахлынувшую тоску и невесёлые мысли. Пожалуй, стоит следить за тем, что происходит вокруг, из других соображений. Из тех, с которыми мы сюда и собрались, собственно.

…Вот и вынырнувшие на три четверти из пучин казармы и склады. На «барже» моими начинаются предписанные приготовления.

Как и остальным простым жителям, из части мало кому удалось спастись. Да и тем, кто бежал и спасался, было не до обвешивания себя железом, которое лишь только помогает утонуть. Разве что лёгкое стрелковое оружие, которое захватили вдруг самые продуманные и смекалистые. Поэтому я всерьёз рассчитывал, что нам будет здесь чем разжиться.

Когда-то мною из списанного с судов имущества были приобретены по дешёвке два комплекта превосходных спасательных костюмов. Ну, а уж простейшие маски для любителей полюбоваться рыбками продавались всюду и везде. Горка талька — и ваши маски хранятся долго. Автомобильный компрессор для подкачки шин, кусок кислородного шланга, для большей безопасности просунутый в тонкий металлический рукав от электропроводки. И крепящийся к затылку, наподобие хирургической маски, загубник, грамотно приделанный к двухпроходному водопроводному обратному клапану. Вот и все хитрости, позволяющие умному русскому мужику безболезненно погрузить своё бренное тело на глубину до семи метров. А при желании и умении — и чуть больше.

В некоторых книгах «про ЭТО» продвинутые, но недалёкие американцы искали непременно гидрокостюм, огромный компрессор и акваланг, чтобы таскать подобные «каштаны» из огня погибших городов. Кино насмотришься, как чистенькие мальчики в блатных гидрокостюмах шагают по улицам затонувших городов. Бред чистой воды, уж прости Господи!

Вот что значит неумение думать головой и работать руками. Изнеженность и привычка к благам и удобствам. Нету у тебя акваланга — ходи голодный. Не нашёл иголку — ходи без штанов.

А у нас — как в мультике: один меха гармошки раздувает, другой по дну в шлеме шагает. А поскольку Хохол у нас нырок ещё тот, то три метра над его головой — это ему всё равно, что только нос под плёнку воды засунуть. С ним пойдёт по очереди Сабир. Очухался он за этот месяц просто махом. Теперь рвётся под воду.

Да за ради Бога!

Как оказалось, раньше плаванием сын гор занимался. Вот пусть она и плавает, наша ондатра.

…В казармы мы не полезли сознательно. Честно сказать, нам совсем не светило ступать там по хрустящим в воде костям, даже направляясь к оружейной. Сорвав с её окна решётку, мы убедились, что составленное в стойках оружие практически непригодно.

Прихватив лишь несколько автоматов, выглядящих более-менее сохранившимися, мы вскрыли сейф и выбрали оттуда немного патронов и пару пистолетов «ТТ». На этом наши притязания на «братскую могилу» исчерпали себя. По зрелому размышлению, я счёл, что вот в складах на момент прибывания воды вряд ли кто-нибудь задержался и погиб. Да и хранилось там в основном всё в смазке да на консервации. Поэтому мы двинулись к ним.

В результате более чем пятичасового бульканья и поднятия мути на территории части, мы стали обладателями поистине бесценных вещей и предметов. Рычащий от счастья Хохол, вынырнув, указал перчаткой направление, куда стоит передвинуть лодку и где пробить шифер в крыше склада. «Доехал» туда с нами, держась за край катера, затем хапнул с кормы плавучей платформы верёвочный конец, приказал знаками спустить его через пролом, и снова скрылся во всё ещё тошнотворно пахнущей жиже. Через пять минут верёвка задёргалась.

Влезшие на крышу Дракула, Шур, Чекун и Лондон, напрягая жилы, начали подъём…

Устройство «человека разумного», особенно его мужских особей, таково, что более всего его радует блеск личного авто, вид поверженного соперника и блеск оружия. Ничто другое, так старательно культивируемое цивилизацией, не представляет для него такой ценности. Особенно в дни хаоса и вседозволенности.

Когда на «барже» спустя ещё четыре часа угнездились одиннадцать «цинков» с «пятёркой», два полусгнивших ящика с Ф-1, нашему счастью не было конца. Надо видеть, как распрямлялись плечи, проникались уверенностью в непобедимости лица… Уж теперь-то мы — о-го-го!

Мне кажется, что забей даже одиночке склад оружием и боеприпасами, он не побоится сдуру объявить войну всем китайцам и ещё половине Африки. И главный вопросом, который будет его заботить при этом, — где ж он всё это поверженное множество хоронить-то будет?!

Потому на остальное добываемое имущество смотрели уже без горящих глаз и весьма снисходительно. Всю прелесть этих вещей, чаще находящихся в ходу и дарящих больше пользы, они осознают позже.

В то время, пока патроны пылятся на складе, всетопливные аляповатые солдатские «примусы» и «лампы», с фитилём из тканевого ремня, служат и для освещения, и для обогрева, и для приготовления пищи. «Берцы» и простые ботинки когда-то изнашиваются, а из пустых гильз подошвы к ним не сделаешь.

Пусть не вся поднятая нами обувь годится в носку, но несколько пар всегда сохранятся, а оторванные неповреждённые новые подошвы мы всегда приладим к старой основе. Запас же брезента для пошива обуви у меня имеется.

Нательное бельё и полотенца становятся таким же дефицитом, а с голой жопой на морозе не шибко-то постреляешь себе в удовольствие. Однако массы понимают это лишь тогда, когда «клюнет». Поэтому приказываю брать все нужное мне, не вдаваясь в объяснения.

Только вид сорока двух небольших раскисших ящиков с тушенкой и кашей, долго перебираемых Сабиром в илу на дне и перекладываемых в мешки, вызвал у народа повышенный интерес. Ну, здесь и я с ними целиком единодушен.

Одиннадцать парашютных ранцев с надлежаще уложенным содержимым были восприняты мною, и только, с воодушевлением и ликованием. Единственным естественным врагом сей добротной ткани является огонь. Лежание же в илу и воде не слишком отражается на её свойствах несколько лет кряду.

И лишь возникшая из серо-сизой мути пара «Печенегов» поначалу почти заставила народ пасть ниц… Однако, присмотревшись, все увидели, что металл их активно коррозирует. И что над ними ещё придётся здорово повозиться. Дай Бог, чтобы из двух удалось собрать полноценного одного. Взяли на всякий случай. Правда, патронов к ним нашлось только не более трёхсот штук. Россыпью. Над приведением их в порядок тоже придётся попотеть. Может, в другой раз, когда придём, сможем порыться в илу, подобно ленточным червям, куда тщательнее? Если сможем ещё сюда потом добраться, — без воды, по слою ила и грязи почти в метр толщиной…

В силу всех этих обстоятельств появление на божий свет РГ-6 со ржавыми стволами, забитыми к тому же наглухо глиноземом и всяческим мусором, встретили уже более сдержанно.

Сделанные из менее качественного металла, этот плагиат на американские либо бундесверовские «погремушки» не выдержал испытания солью, водой и временем. Потому и полетел за борт без сожаления.

Тоскующие глаза Чекуна призывно «улетали» к торчащим неподалёку ангарам бронетехники, однако я не собирался и пытаться, подобно муравьям, вытягивать танки и БТРы на верёвочках. Подобное чудище не вывезет себя и само, будучи плотно «засосанным» в густую и вязкую субстанцию. Да и нет у меня на эти дела ни топлива, ни ремонтной базы. Ни времени. Эти танки мне не нужны и уже не опасны.

— Товарищ Босс, ну они же даже плавают… — попытался «подлещить» Чекун.

— Дерьмо тоже, Василий, плавает. Вот как они всплывут — и мы тут, как тут… Возьмём за ствол — и в народное хозяйство. Нежно так, бережно поведём по волнам. А пока… Пока не обессудь, старик… На хрен!

Василий скис. Перспективность «чудесного всплытия» самих по себе многотонных машин удручала даже его, свято верящего в почти всемогущество военной техники.

Поскольку провозились мы допоздна, решили заночевать на плавсредствах здесь же. На этот случай ждущие у машин были предупреждены. Охотничьи рации на таком расстоянии не брали.

Едва рассвело, мы тяжело двинулись к нашей следующей точке, решив по пути сбросить на транспорт наши трофеи. От нечего делать половина ждущего у машин охранения с ходу занялась первичной чисткой и приведением в порядок добытого. Немного посовещавшись, на сегодня решили ограничиться набегом на продовольственную базу и супермаркет. Поскольку были уверены, что не так уж и много там могло уцелеть. Скорее, почти всё могло быть унесено наступающей водою.

Как же мы ошибались…

Да, испорченного и разбитого, проржавевшего и раздавленного, раскисшего и безнадёжно утраченного там хватало. Всё это создавало в стоящей выше груди воде парящее облако бумажно — полиэтиленовой взвеси. И повсюду обнаруживались следы поспешного бегства немногочисленных людей, — сторожей, грузчиков, водителей. Брошенные «кары», опрокинутые столы и стулья конторок, перевёрнутые факсы и мёртвые компьютеры.

Многие углы помещений, в местах расположения распределительных щитов, носили следы короткого замыкания и начавшихся было мини-пожаров, быстро потушенных прибывающей водой. Слава Господу, здесь не было трупов. На ночь помещение покидало большинство работников. Очевидно, в разгар рабочего дня их утонуло бы очень большое количество.

Здесь повсюду царило лишь запустение и разорение. Но в некоторых углах очень неплохо сохранилось достаточно много неповреждённого.

Будучи закрытыми помещениями, склады в разных местах ещё были полны ледяной шуги. Местами путь преграждали завалы из крупногабаритных предметов, — гладильных досок, холодильников, ранее стоявших в коробках компьютерной и бытовой техники.

Пропавшего, сгнившего и попросту угробленного водой, грязью, снегом и морозами было на многие, многие миллионы. Десятки и сотни миллионов. Было грустно бродить по верхним этажам, свободным от воды, и созерцать олицетворение технологического упадка…

Тут и там попадались тушки полусгнивших рыбешек, не сумевших вырваться с отходом воды через узкие пробоины окон, а в одном из залов мы обнаружили зажатого техникой метрового катрана. Видимо, акула охотилась в этих дебрях за стайками рыб. Всё найденное было нам ни к чему. Это ни оживить, ни приспособить. Слишком уж чувствительные и нежные устройства. Слишком тонкий и слабый металл.

Но мы продолжали свои поиски, перепрыгивая через горы электронных обломков и бредя по пояс в воде в нижних залах. Как казалось, здесь уже кто-то побывал. И нам ничего постарались не оставить. Во всяком случае, складывалось впечатление, что склады обнесли начисто и со знанием дела.

Может, так оно и было в первые дни после катаклизма. И то, что оказалось в пределах досягаемости, некоторое время ещё кормило даже тех, кто не так давно стрелял в нас.

Как бы там ни было, на одном из верхних этажей, пройдя отчего-то пустой торговый зал, заполненный только опрокинутыми заиленными стеллажами и холодильными витринами, который я уже собирался дать команду покинуть, Шур наткнулся на небольшие, непримечательные запертые воротца. Не бросающиеся сразу в глаза, и заваленные сплывшимся в эту сторону зала строительным хламом, — пластиком, мешками и реечной щепой. Рядом с воротцами находился почему-то грузовой лифт. Именно это и привлекло Шура.

Что-то прикинув, Шур свистнул остальных. Быстренько раскидав мусор, отстрелив один и второй замок, хлопцы навалились на створки…и были буквально засыпаны алюминиевыми банками, пластиковыми мешками и прочим добром.

— Твою меть… Вот это мы удачно зашли… — потрясённый Шур, любитель «Пепси», потирал набитую банками голову и взирал на россыпи перемешанных с полиэтиленовой обтяжкой банок. «Пепси», «Севен Ап»… Горы! Слегка покрытая вездесущим илом, сквозь который всё ещё проглядывали радостные краски.

Он нагнулся, подобрал разбухшую от удара банку, вскрыл… С характерным щелчком и «пшиком» банка услужливо приоткрыла свои газированные недра…

— Да она ж как вчерашняя! Как только с завода! — Отпивший глоток Шур ошалело уставился на банку. — В таком холоде ей же ж ни хрена!!!

По опыту знаю, что хранится эта консервированная дрянь годами, несмотря на указанные сроки годности. Ну, с приятным питьём тоже жить неплохо. А будучи опустошённой, банка станет корпусом фугаса, нашлёпочкой, хомутом, кусочком нужного податливого металла… Поэтому, поразмыслив, даю команду: загружать. Если б я в тот день позволил, Шур пустил бы всеми своими банками нас ко дну. Я уже собирался прикрикнуть, что воды среди воды и так довольно.

Однако, на наше всеобщее счастье, складское помещение оказалось забито не только этими «шедеврами».

Уж не знаю, — специально ли неведомый хозяин подбирал для нас ассортимент, — но только в этой комнате, да и в четырёх последующих, всё было устроено, как для везучей Настеньки на острове Чудища Заморского. Лишь не рос Аленький цветочек. В результате мы долго и без устали благодарили безвестного барыгу за заботу и ассортимент…

Наша радость была несколько омрачена неожиданной находкой другого плана. Разбирая завал банок, мы наткнулись на вымытый и изъеденный солёной водой скелет. Кое-какие тряпки, болтавшиеся на нём, и ещё узнаваемая съёжившаяся пустая кобура на поясе, позволили нам предположить, что это был охранник. Пистолета же мы так и не нашли.

Судя по всему, владелец помещений готовился к скорому открытию демонстрационного оптового склада. Завёз товар, нанял охранника, запер его снаружи на ночь, дабы не вытаскал сам чего…и отбыл до утра домой или к любовнице. Не хочется думать, что испытал этот бедняга, захлёбываясь одним из последних на верхнем этаже и проклиная «предусмотрительного» нанимателя. Решётки на окнах не позволили ему выбраться наружу. Он, как Кощей, так и остался при хозяйском «злате».

— Вот будешь дурить, Чекун, — этот тип к тебе во сне являться будет. Счёт за выпитое и сожранное выписывать всякий раз. — Поганец Упырь и здесь не оставил случая поглумиться.

— А нехай, авось не застрянет кусок! — Нашего Громозеку было не так легко смутить.

Протиснувшись, наконец, за гору напитков, среди которых попадались и минеральная вода, и пиво, уже перебродившее, мы вырвались к другим богатствам. Подобравший было бутылку с «Хейнекен», Дракула смачно выплюнул всё это на пол. Вознамерившиеся также тяпнуть пивка Шур и Чекун отчего-то передумали, и тоже, — отставили поднятые уже, было, бутылочки в сторону.

Перед нами находился настоящий Клондайк. Эльдорадо, Пещера Сокровищ, Злато Скифов.

Неразработанные, не перебранные, не рассортированные, но могучие ЗАЛЕЖИ. Уходящие вдаль разделённые кирпичными перегородками тупиковые помещения звали на грабёж.

И уже отсюда нам было видно, что здесь за день не управиться. И что пятерым растерянным от изобилия и жадности мужикам здесь делать просто нечего. Без мощных и цепких ко всяческому добру женских рук.

— Шур, Славик, давайте мухами на Базу. Везите всех, кто свободен. И баб. Есть баба-а-альшая работа! — То, что ЭТО стоило любого, затраченного сверх лимита бензина, я ни капли сейчас не сомневался. Годы жизни лежали перед нами в скорбной бесхозности. Годы сытой и довольной жизни, от которой хочется ослабить ремешок и выпить пачку «Мезима»…

Став на этом благословенном месте ненасытным лагерем, мы почти на неделю уподобились запасливым грызунам. Вся остальная работа была на это время практически заброшена. Лишь менялись караульные на Базе и в насосной, да торопливо и кое-как готовилась им и нам пища.

С горящими глазами наши женщины деловито и быстренько «отделили зёрна от плевел», то бишь склянки, мусор и негодное от того, что предстояло перевезти и сохранить. И когда наступил конец этой работы, я понял, почему «глядя на высоких людей и высокие предметы, нужно придерживать кепку за козырёк»…

Это ж какие деньжищи были ввалены так и пожелавшим остаться неизвестным нуворишем в такой «бизнес»?! Даже сохранившихся двадцати процентов добра хватало, чтобы колония из полусотни человек ещё и приглашала каждую неделю гостей. В другое время мы чувствовали бы себя ворами, татями. Но не теперь.

Мы никого не убили и не ограбили за это. Всё это досталось нам уже ПОСЛЕ самого страшного, когда, казалось, не уцелело ничто. Но теперь, взирая на размеры «добычи», я с мучительным стыдом признавал, что размер хибарки, в которую мы должны были её притащить, втрое меньше самой тащимой нами «тушки»… Не жарить же и не есть же всё это, самим живя на улице?! Единственно возможный вариант всплыл сам собой: насосная! Только эта громада, да ещё и при том, что часть заполнит дом и мой склад, способна достойно принять в своё чрево сей «улов». Благо, мы только что превратили её в крепость.

Думаю, никто и никогда ещё не строил Форт Нокс для кабачковой икры, горошка и ставриды в масле. С ТАКИМ запасом мы бы пережили и Палеозойскую эру…

При условии, что всё-таки будем рачительны.

Я обошёл ряды и стопки. Срочно следует искать ещё солидол, тавот, литол… Для смазки банок и крышек. Здесь «рейсов» на пятнадцать на нашей «барже», как не на двадцать. Мой старенький «Урал» не увезёт всё это и за пять-шесть заходов. Предстоял нелёгкий, но приятный труд.

Благодаря Шурову носу, мы стали владельцами несметного количества всё той же тушёнки, разных паштетов и каш, зелёного горошка. Рыбных консервов самых разных видов и наименований. Овощные консервированные продукты, соки в стекле. Фрукты разных мастей, — от ананасов и манго, до груш и абрикос, — в собственном соку и в прочных, крепких банках. Сосиски и ветчина, кофе и детское молочное питание. Всё в пищевой жести. Уксус и дрожжи, специи в плотном пластиковом контейнере, некоторое количество конфет в жестяных банках. Чай прелестных сортов, вино, коньяки и прочее, даже элитное, спиртное.

Впрочем, я ни от кого не скрывал, что всякий, кто посмеет напиться или просто взять понюхать сей продукт без моего ведома, окажется за воротами, а то и с пулей в башке. Надо сказать, народ и сам уже понимал, что пьянство в такое время — прямой путь к предкам.

Поэтому к моим словам все отнеслись серьёзно. И заявили, что головной боли и тошноте предпочтут маслины и сгущёнку, коих мы также собрали изрядно.

По прибытии на Базу, прежде чем заложить всё это добро на хранение, моим придётся попотеть, сортируя, зачищая и смазывая начавшие уже ржаветь банки и крышки. Но, слава тебе, Господи, мы успели!

Успели до того, когда вся эта бесценная еда стала пищей вод. А самое главное, и большинство бы со мною согласилось, мы стали до неприличия состоятельны на курево. Две тысячи триста блоков сигарет, — от «Лаки страйк» до «Салем» и «Данхилл». Мы просто онемели. Да что там! Мы просто были раздавлены впечатлениями и радостью от подобной находки…

Неведомым чудом эти сигареты оказались сложенными на поддоны и наглухо перетянутыми. Сверху киппер-лентой, и в несколько слоёв плёнкой в разных направлениях. Каждая коробка. И залита некой субстанцией, напоминающей расплавленный пластик.

Такое было ощущение, что их специально готовили к подобным испытаниям. Скорее всего, их готовили к перевозке в сырых трюмах либо в балластных водах судна. Поскольку на всех пачках отсутствовала российская акцизная марка и русские надписи, это могло быть только контрабандой, не обнаруженной нашей зажравшейся и обленившейся на взятках таможней. Точно такое же зрелище представляли собой турецкие макароны, и без того фасованные в полиэтиленовые мешки, да вдобавок столь «усиленные». Не менее трёх тонн качественных, абсолютно пригодных в пищу спагетти.

Точно так же были упакованы некоторые продукты и спиртное.

Если нам удастся обеспечить чему-то дальнейшее приемлемое хранение, чему-то тепловую переработку и повторное перетаривание, на несколько лет вперёд мы можем не беспокоиться о хлебе насущном. Когда же мы сможем вырастить достаточный урожай пшеницы и овса, мы сможем не экономить более на тающих на глазах запасах сухарей и галет. Хотя макароны вкусны и без хлеба, а их мелко перемолотая «крупка» после замешивания с водой и дрожжами позволяет печь отличные «пышки»! А дрожжи я благоразумно припас…

«Ищите — и обрящете. Толцыте — и отверзется». Смысл сказанного раскрывался передо мною с новой, вполне применимой к ситуации, силой.

А впереди нас ждало ещё немало «точек». Заблаговременно составив маршрут, я отправил на ближайшие из них разведку с прикрытием.

XXIV

Крестьянин есть существо вечное и независимое от всех культур, к которым он принадлежит. Вера настоящего крестьянина древнее христианства. Его боги — древнее любых богов более развитых религий.

Освальд Шпенглер. «Закат Европы»

Если смотреть на наши края с высоты разброса птичьего помёта, даже самый зачуханный хутор или аул в этой перспективе кажется райским уголком. Грязь и убогость особенно бросаются в глаза, когда индивид лежит в них посреди улицы. Всё остальное можно проигнорировать, либо воспринять как «некоторые недостатки» человеческого существования.

Хотя всё становится относительным, если сравнивать то, что окружало нас ВНИЗУ, с тем, что виделось здесь. Царящее на побережье грязевое и руинное безобразие выглядело форменным свинством на фоне кажущегося идеальным состояния этих абсолютно не тронутых бедствием посёлков.

То, что раньше считалось убогостью относительно растущих удобств и блеска городов, нынче вызывало чуть не священный трепет.

Появление нашей вооружённой группы на околице вызвало форменный переполох. Вечно шныряющие на окраинах детишки подняли ор, развернулись в сторону строений и задали стрекача. Мне пришлось стащить с головы каску и подшлемник. Здесь жили люди, которые меня знали ещё по мирной жизни. И было бы неплохо, чтобы меня снова узнали…

Рассредоточившись, мои на всякий случай тут же заняли очень удачные позиции на случай непредвиденного развития событий. Я же, видный издалека, словно спелый огурец на грядке, остался стоять на месте. Высоко держа оружие над головой и отчаянно надеясь, что уже бегущая ко мне толпа вооружённых жителей за зиму не окосела настолько, чтобы не увидеть моих самых миролюбивых намерений.

Хочу признаться, что стоять столбом на простреливаемом насквозь пространстве, когда на тебя надвигается клубок гремучих змей, удовольствие не из приятных…

Так и тянуло «нырнуть» в сторону и вскинуть карабин…

Привычка — страшная штука. Особо, когда она выработана среди каждодневной опасности и напряжения.

На счастье, пыхтящая изо всех своих неспортивных сил в мою сторону, людская лавина стала притормаживать, очевидно, уже решив, что здесь что-то не так…

И что надо бы всё-таки для начала присмотреться к этой странности. Перейдя на настороженный шаг, ощетинившаяся стволами и корявым дрекольем масса замерла в нескольких шагах от меня, инстинктивно сохраняя собою форму круга, при желании который можно было выложить в уличную брусчатку за пару секунд. Очевидно, в плотном строю они черпали свою храбрость. Этот приём хорош против круговой атаки мечников где-нибудь в двенадцатом веке.

Однако, когда страшно, даже обученные солдаты имеют дурацкое свойство сбиваться в тугой комок шевелящихся и вздрагивающих от собственного иканья тел. От своих я всегда добивался «рассыпанного» горохом строя. Чтобы подобный испуганный «шарик» не стал в одночасье квадратиком гробика.

Когда «слегка рассеялась поднятая пыль», а на самом деле перестала чавкать топчимая ногами грязь, самые глазастые узрели и полностью убедились, что пришелец, то бишь я, один. И что он не собирается превращать их в рубленное мясо, своими собственными ногами прибежавшее на бойню.

А чуть позже из толпы раздался крик, полный радостного облегчения:

— Да это же Шатун, чтоб меня разорвало! Во, блин, кого уж не ждали, так не ждали! Мужики, это свой…

Ожидавшая лютого побоища толпа как-то сразу радостно сдулась в размерах. По рядам прошёлся вздох недоумённого, но всё-таки облегчения, — мол, сегодня не срок умирать, — что позволило мне начать говорить.

Боюсь, что в самый «пиковый» момент, открой я даже просто рот, это послужило бы сигналом к панической стрельбе.

Агрессивно и вместе с тем слегка трусливо настроенная толпа всегда находится перед лицом неведомой опасности на той грани отважной истерики, когда любое действие, явление или резкий звук заставит какого-нибудь местного невротика невзначай спустить курок, на котором трясся до этого его побелевший от еле сдерживаемого усилия палец…

— Теперь я могу опустить руки, о мудрое племя охотников за головами? — Стараюсь, чтобы мой голос не выдавал едва прикрытую издёвку над людишками, прибежавшими с мухобойкой на стадо бизонов…

Ну не могу я, даже в подобной ситуации, побороть в себе свойственное мне ироничное отношение к недалёкому и трусоватому обывателю! Хотя, как я думаю, эти несчастные за время моего с ними знакомства уже смирились с моей манерой высокопарного и слегка выспреннего словесного издевательства над ними. Как мне казалось, кое-кому из местных даунов подобная манера «гуторить» ранее даже льстила.

Представляю себе, что воображали о себе эти полудурки, коих я с почти серьёзным жаром величал то эрлами перестройки, то божественной дланью разнарядки…

Зато при моём появлении здесь, в мирное время моей молодости, они трусили мне навстречу, подобно преданным псам, и готовы были загрызть даже самого председателя, а до кучи и участкового, удумай они вдруг общаться со мною непочтительно или на повышенных тонах.

Та же история была актуальна и в некоторых других посёлках, потому моё появление здесь было воспринято если не с фанфарами, то как весьма дружественного лица, со стороны которого не стоит ожидать каких-то пакостей. Что мне и нужно было. Честно говоря, я был бы крайне удивлён и удручён, будь оно не так. Мне бы не хотелось делать посёлок безлюдной пустыней. Либо присматривать самому себе приличный холмик…

— Шатун, ты можешь даже пожать своими лапами наши! — Из кучи тел выбрался Эльдар, мой старый знакомец. Когда-то, в дни моей разбитной юности, мы умудрились не сделаться врагами, несмотря на некоторые обстоятельства.

— Вот ведь старый хрыч, я уж и не чаял тебя увидеть!!! — С силой обнявшись, мы несколько секунд мяли друг друга в объятьях. Бывший борец, Эльдар погрузнел, слегка обрюзг, но сила волосатых рук до сих пор внушала доброе мужское уважение и какое-то чувство добродушной надёжности. Остальные теперь уже не наставляли на меня ружей и невесть откуда взявшихся пары АК, уж не зная, как им теперь себя и вести.

Нет, оружие не растворилось в воздухе, но теперь оно смотрело не на меня, а куда угодно, вплоть до глаза стоящего за спиной соседа. Храни Бог толчеи…

Теперь эта остывшая «архангельская конница» напоминала скорее хуторян, которые невесть зачем случайно взяли в руки оружие.

— Шатун, а ведь ты пришёл явно не один! — Хитро улыбаясь, Эльдар смотрел на меня, так изменившегося за эти многие годы, пролетевшие с дня нашей последней встречи.

— Ты прав, старый пожиратель айрана… — теперь я могу свистнуть своих.

За мою неуёмную тягу к приключениям и одинокому увлечённому скитанию по местным красотам я и был как-то прозван некоторыми острыми на язык гражданами Шатуном. Не думал, что ещё хоть где-то, кроме как здесь, меня помнят именно под этим прозвищем. Прозвищем, накрепко прилипшим ко мне на некоторое время моей, весьма наполненной впечатлениями, молодости.

…Когда тесная окраинная улочка стала быстро заполняться выходящими из разных, неожиданных мест бойцами, население нервно сглотнуло запоздалое понимание того, что могло тут произойти, если б хоть кто-нибудь нажал ухом на курок.

Парад «мундиров и пистолетов» быстро поставил коллективный разум на ноги, чтобы последний жалко и вразнобой заблеял в приветствии в наш адрес. Наше «пополнение» в лице Круглова со товарищи тоже уже было переодето в нашу «понтовитую» форму, поэтому и здесь наше воинство было встречено восторженными хлопками клацающих челюстей.

Девять полноценно экипированных «живодёров» — это не пастухи свиноматок с одной нагайкой на всех.

Когда же первое впечатление о нас было должным образом составлено, десятки глаз вцепились в несколько объёмистых мешков, которые попарно тащили через перевал наши ребята. Похоже, за право заглянуть в их недра село было готово устроить борцовский турнир.

— Если верить глазам, то ты и твои люди пришли не милостыню просить, — вон какие все кормленные! — Эд не переставал довольно посмеиваться. И даже пытался потирать предвкушающе ладони. Уж кто-кто, а он знал, что в свои редкие визиты я никогда не приходил с пустыми руками.

Так что Эльдар был доволен втройне. Раз выгляжу хорошо, значит, хорошо и живу! Значит, и сейчас я явился не стонать и клянчить, что очень не нравится людям в дни, когда и самим тошно до невозможности…

— Ну, Бульдог! У тебя нюх всё тот же! — я тоже честно не скрывал своей радости по поводу того, что сегодня здесь будет не бой, а маленький и нежданный, но приятно неожиданный пикничок.

Я кивнул головой Бузине, и тот подтащил к Эльдару свою ношу.

— Погоди, дорогой, пожалуйста… Не мне, не мне надо дары подносить, ты уж прости!

— Мурат — ака! Гости наши тут хотят от души угостить наших людей. Примите, пожалуйста!

Вперёд выступил довольно крепкий немолодой мужчина. Очевидно, из уважаемых. Он почтительно и с достоинством принял из рук Бузины мешок и сделал приглашающий жест в сторону домов:

— Будьте нашими гостями, уважаемые!

Остальные разом загомонили и задвигались, предвкушая приятное времяпрепровождение, и на лицах заиграли уже вполне доброжелательные улыбки. Народ здесь жил самый разный, и замес наций была просто потрясающим.

Вопреки пророчествам многих, эти люди перед лицом беды не вырезали друг друга из застарелой ненависти, а сплотились.

Прожив немало лет бок о бок, они, безусловно, и конфликтовали, и не понимали друг друга, дрались, бранились и мирились. Одним словом, нормальная соседская жизнь. Но в лихолетье обиды и распри были забыты, поскольку внезапно пришло осознание, что только вместе им удастся выстоять и выжить.

Здесь жило немало русских, татар, адыгейцев, встречались аджарцы, черкесы и турки — месхетинцы. Даже пара друзей степей, — калмыков, — затесалась сюда каким-то неведомым Господу Богу образом.

И сейчас это был единый, слаженный организм, исторгнувший из себя споры гнилостных личностей, или поставивший их силой на должное место. При прежних условиях это было весьма затруднительно, поскольку самосуд и «поучающий» холодный ствол под носовой перегородкой охотно и быстро карались «Законом». Однако лихое время, кроме массы неприятностей, приносит в мир и такие небольшие радости, как заслуженную и необходимую возможность крепко пнуть, выгнать навстречу голодной смерти, или даже попросту тихо и быстренько повесить за пригорком разнузданную и неуправляемую когда-то местную «блатную знаменитость» и прочую асоциальную братию.

По всей видимости, так оно произошло и здесь, поскольку ни среди здесь присутствующих, ни в дальнейшем, я не обнаружил в посёлке некоторых личностей, с которыми в те времена неоднократно имел несчастье вести грустные рукоприкладные беседы о прекрасности вежливости к гостям и к инакомыслящим в целом. Видимо, произведённая чистка была быстрой и эффективной.

Представляю, с какой охотой вспомнились тут некоторым давние обиды и невысказанные претензии…

Ну, туда им, видимо, и дорога. Не мне тут судить да рядить, что нужно или удобно местному населению. Главное, чтобы «пыли» всякой и дармоедов в любом сообществе было поменьше. Цель-то, — она всегда оправдывает те или иные применяемые средства.

…Накрытый в бывшем громадном совхозном складе стол представлял собой комплекс сборных усилий коренного населения и проявления наших щедрот. В качестве подарка на столы мы принесли с собою несколько бутылок коньяка, водки и доброго вина. Даже пару бутылок джина выставили. Не считая кое-каких деликатесных по этому времени, но обычных ранее, продуктов. Их появление из мешка было всякий раз встречаемо восторженным рёвом.

Здесь не умирали с голоду, но даже овечий сыр, картошка и свекла, которые варили сами или успели собрать чуть ли не в последний момент, тоже слегка приедаются. За стенами вновь занялся, притихший было на время, дождь, перешедший в добрый ливень.

Если не считать грохота капель по цинку крыши, капели из некоторых прохудившихся её углов, то в целом «в главном зале консерватории» было почти «сухо и комфортно». Как в надетом поверх парашюта памперсе.

Основную же атмосферу уюта составляли собой люди, как главные предметы «праздничной обстановки». Они ж и «озвучивали» собой вечеринку. Электричества здесь, к сожалению, не было. Поэтому преподнесённый мною в разгар веселья некий прибор Тесла, к которому крепились несколько двадцативольтовых лампочек на проводах, был принят с тихим благоговением. Уж не знаю, где это чудо электромагнитной индукции будет здесь применимо, но оно им точно пригодится.

Этот предмет, вкупе с парой десятков банок консервированных фруктов, овощей и прочих вкусностей вконец растопил лёд наших отношений. Подносящий подобное в это время подобен Деду Морозу, в которого все опрометчиво перестали верить с детства.

Остальные же (и основные на этом празднике) мешки, пока остающиеся неоткрытыми и стоящие в углу, так и приковывали бесконечно любопытные и заинтересованные взгляды. Держу пари, что все без исключения пытались угадать, — что же кроется за острыми выступами и мягкими выпуклостями этой набитой до отказа слегка перепачканной мешковины.

XXV

«Всякий скандальный и громко заявленный аукцион начинается с того,

что так и не распродали по дешёвке своим»

С. Заграба

Меня несколько веселило то, что люди просто разрывались между непреодолимым желанием кинуть мимолётный взгляд на загадочные «залежи», сваленные в углу здания, и между просматриваемой боязнью остаться без кусочка при дележке угощений. Всем хотелось попробовать всего и сразу, поэтому миски были полны всем понемногу, представляя собой дикое и несовместимое по признакам вкусовой совместимости ассорти.

Однако вся эта мешанина поглощалась быстро и жадно, — без претензий и кручения носом. Словно это был пирог из небесного крема и вожделённой веками манны. Право слово, я чувствовал себя почти Кетцакоаттлем, с кукурузой в руках посетившим Америку, и ослепившим своим сиянием растерянных индейцев.

То и дело звучали позабытые тосты, на которые так горазды жители населённых, хотя бы отчасти кавказцами, сёл. Создавалось впечатление, что мы присутствуем чуть ли не среди шумной свадьбы.

Нужно отметить, что ради почётных гостей был зарезан даже несчастный барашек. Это следовало расценивать как наивысший знак доверия и расположенности. Вырванный из общего котла, он наносил чувствительный удар по «продуктовой корзине сообщества». Нам полагалось это ценить, что мы и делали изо всех своих подхалимских сил.

Если я могу судить правильно, здесь также существовало нечто вроде коммуны, когда всё имеющееся имущество каждого, — в одночасье и по решению большинства, — стало всеобщим достоянием. Взамен отданного добра каждый человек получал право на защиту обществом и помощь в любой ситуации.

И это было архиправильно. Так легче выжить. Единолично пожирающий под одеялом свою припрятанную картошку прижимистый индивид на окраине был бы обречён.

Чекун, с блаженной рожей, с набитым ртом и огромной кружкой выпрошенного у Эльдара молока, тихонько толкает меня под столом ногой и жарким шепотом выдаёт:

— Блин, Босс, мы прямо как испанцы, — поящие огненной водой наивных «пчёл майя», чтобы те отдали им своё чугунное золото…

— Солдат, здесь такого не будет. Учти, — эти люди, по крайней мере некоторые из них, мне не чужие. Поэтому и думать забудь. Мы пришли не грабить и дурить, а решать нормальные вопросы за нормальную цену. Я понятно выражаюсь, Василий?

Видимо, мой голос прозвучал почти угрожающе. Тот даже слегка отшатнулся:

— Что вы, Босс! Бог с Вами! Я пошутил! Я ж понимаю… Государственная политика, дружба народов, идеи насчёт повального столбового равенства, и всё такое… — глаза Васьки-чёрта смеются и прямо-таки искрят.

— Вот поэтому, в знак дружбы с аборигенами, ты сегодня и будешь главным купцом. Назначаю. И только попробуй мне продешевить. Будешь таскать все не выменянные у этих, как ты выразился, «индейцев» бусы до скончания своего шелудивого века.

Чекун хитро осклабился и, прикрыв мечтательно глаза, с пугающей готовностью покивал неспешно головой.

Мне тут же привиделось, что сегодня туземцы попросту лягут спать нагишом, будучи беззастенчиво ограбленными. И при этом ещё испытывая чувство глубокого удовлетворения.

— Только не вздумай, едрить тебя в печёнку, унести всё, что мы доставили, обратно домой, и даже не распечатанным… Купец Феофил, тоже мне! Будешь мне тут, что называется, матрёшек по одной продавать! Я уже прямо вижу, что ты для помощи и Хохла подтянуть вознамерился, этого шкуродёра потомственного. Ты да Хохол — та ещё пара жуликов! Чтоб всё мне было по уму, негодяи!

— Босс, не извольте беспокоиться, — «усё буде зроблэно у наикрайщем виде»!

— Я потом гляну на это «зроблэно»… Два украинца в отряде — это уже перебор даже для гильдии еврейских менял!

На деле же я доволен свом выбором. Уж эти-то не продешевят, это точно. Эх, да не по той дорожке пошёл в своё время Чекун. Быть бы ему хозяйственником. Уж больно скопидом. Ну, в нашем случае этот дар просто бесценен. Разумная жадность и прижимистая щедрость — одно из главных достоинств хорошего негоцианта…

А уж теперь-то…

— Дорогой Старший среди наших гостей! — пребывающий уже изрядно навеселе Мурат поднялся с места. Окружающие на время притихли. — Мы все рады вам, как своим родным и близким. Чем богаты нынче, уж простите, тем и встретили вас, уважаемые. И благодарим вас за щедрые дары, так приятно порадовавшие нас, наших женщин и детей…

Это правда. За то немногое время, что мы здесь пробыли, посёлок усеялся конфетными фантиками и косточками от китайских компотов с вишней.

Женщины же не вылезали на улицу, перебирая и пробуя на всех местах преподнесённую им найденную нами на том же складе косметику. Наиболее нетерпеливые уже мыли голову подаренным нами «Эльсевом».

Что ни говори, а даже на развалинах планеты женщина продолжает оставаться женщиной. Возможно, сегодня мужья увидят их какими-то особо опрятными и приятно пахнущими. Потому как несколько флакончиков с духами тоже вошли в «рекламный подарочный набор».

Должен признаться, все эти чудеса и роскошь прежнего изобилия были преподнесены мною в довольно небольшом количестве. В виде своего рода «пробников». Сделано это было мною с дальним, хотя и жестоким, прицелом. Страшно себе представить, что вечером устроят своим мужьям, отцам и братьям их женщины, увидев, сколько этого хлама у нас ещё имеется. Готов поклясться, они душу из них вытрясут, лишь бы из наших «кладовых» всё это перекочевало на их ванные полочки…

У кого они ещё остались. Но уж тумбочки в прихожей они ими заставят точно.

Мне заранее стыдно, но мужскому излишне самоуверенному воинству сегодня предстоит нелёгкая ночь препозорнейшей капитуляции. Ночь, полная выклянчивания, нытья, криков, гнева, уговоров и внутренней борьбы.

Насколько я знаю женщин, лишь полный истукан или монстр способен в период всеобъемлющего повального дефицита, без потерь для умственного и нервного здоровья, вынести подобную лобовую атаку ни на секунду не смолкающей крупнокалиберной пилорамы…

А посему я внутренне радостно потирал руки в предвкушении того, что мы всё-таки получим необходимое…

Меж тем я снова прислушался к радостному пьяненькому лопотанию дядюшки Мурата:

— … и мы всегда будем рады видеть вас в наших краях! Однако не соблаговолит ли наш дорогой гость Шатун всё-таки пояснить нам, — что же таится в этих загадочных мешках, и не для того ли они предназначены, чтобы предложить нам нечто из их содержимого на обмен?

Прям как «не будет ли любезный джин»…

Будет, будет…

Ну, вот я и дождался. Нужные слова ими сказаны. Теперь они всецело в нашей имущественной власти. Нет, ну для порядка они, конечно, немного покочевряжатся да поторгуются. Такова уж их натура. Кавказец без торга — что чурек без тандыра.

Им важна не цена, а процесс. Затем эти люди платят, сколько ты просишь. Особенно, если вещь представляет для них крайний интерес. А наиболее экспрессивные, — те могут вещь и за так отдать, если раньше сами что-то продавали. Престижа и имени ради. Как сказано, — «хороший понт дороже денег».

Я неторопливо и с достоинством встаю. Здесь это за основу. Торопыга всегда рискует потерять в глазах «солидных людей» лицо и уважение. Будь взвешен в словах и весом в поступках, — вот золотое правило.

— Да, уважаемый Мурат. Я и мои люди прибыли к вам именно для этих целей. Нам необходимы некоторые, полезные в нашем трудном деле вещи и предметы. И именно об этом мои специально мною уполномоченные на это люди будут везти с вами разговор. Я прошу всех здесь присутствующих взвесить некоторые свои возможности и найти способы удовлетворить наши потребности. Взамен обещаю выгоду и качество нашего товара.

Оставшаяся часть «банкета» была несколько скомкана, поскольку превратилась в торопливое пожирание остатков и заливания в горло жидкостей. Уж больно не терпелось всем поглядеть на содержимое вожделённого «Сим-Сима».

Я дал знак Чекуну и отошёл вроде как поболтать «за жизнь» с Эльдаром.

XXVI

Когда отгремело торжище, растянувшееся беспросветным кошмаром почти на двое суток, половина мужчин посёлка нервно дёргало глазом и с мрачным видом ходило с мешками под глазами…

Я был прав. Бессонную ночь «пришедший караван» им устроил просто на славу. Когда герольдом выглядящий Хохол вынимал из мешка очередной предмет, провозглашал и рекламировал его с подсказок Чекуна, вокруг мужиков всё сильнее сгущались тучи. И в воздухе пахло грозой и потрескивало. Чёртовы хохляки устроили форменный аукцион, ни много, ни мало!

Презрев все мои установки, эти двое гениев Сотбис довели селение до истерики и падучей. И если нас всё ещё не перестреляли, это могло означать лишь одно, — потратив нервы на сражение с матронами, уже тихо ненавидящая нас колония «мачо» абсолютно не имела к утру для этого сил.

Безвольно глядя в пустоту перед собой, Ильясы, Фёдоры, Кирсаны и Диляверы открыто мучились с похмелья и недосыпа.

Таким образом, за полтора дня и полтора, пусть и больших, мешка душистого жидкого мыла, шампуней, ватных палочек для ушей, порошка, кремов, мазей, всяческих паст и мазюкал для век, носов, щёк, рук и губ мы стали обладателями двух баранов разных полов, полутора десятков кур, четырёх кроликов и двух нутрий.

Всё это венчали сваленные пока в сарае около сотни килограммов картофеля, сорок литров подсолнечного масла и пара небольших пакетов с семенами. Живыми семенами из отборных овощей.

Картофель, пусть и совсем вяловатый в конце мая, был покрыт крупными и толстыми ростками. Мы порежем его на кусочки с ростком, а затем высадим в полупесчаную смесь в углу насосной, — там есть отдельный отсек, в котором ранее находилась щитовая. Составленные ярусами, ящики с такой рассадой будут вести болезненное, но всё-таки приемлемое существование. Чтобы примерно к концу октября выдать нам мелкие, но вполне способные перенести зиму и дождаться посадки клубни. В пищу они не годятся, так как уж больно плотные и безвкусные, да и будет их даже меньше по весу, чем высаженных вначале.

Однако этот наполовину паслён будет более лёжким и жизнестойким, чем полновесный картофель. Высаженный в следующем году в почву, он даст слегка видоизменённые по вкусовым качествам и виду, но вполне приемлемые плоды. И лишь ещё на следующий год, когда ДНК растений выровняется, преодолев уродство случайных изменений, наш картофель приобретёт и свойственный ему вкус, и присущий ему вид.

Что поделать, — иными путями мы пока не имеем возможности реанимировать эту капризную и недолговечную культуру. Разве что мы бы случайно набрели на пережившее все катаклизмы вольное картофельное поле. Но, поскольку сия «овоща» не обладает ни морозостойкостью, ни повышенным самовоспроизводством, в ближайшие минимум лет триста нам её иначе и не отведать.

Поразительно, что битое жизнью население крестьянского посёлка не знало толком, как сохранить для посадки клубни к следующему сезону. Высказывались самые разные предположения, вплоть до закапывания в общую яму. Поэтому мой совет выслушали с вниманием. Дай Бог, у кого-то из нас получится, как надо.

Как я убедился, практически все уповали на сев в этом году. Разочаровав их выкладками по грядущей погоде и видами на подобный «урожай», что целиком и полностью достанется земле, жукам и морозу, я и подвиг их, в какой-то мере, к нашей торговле. Что по результатам превзошла любые, даже самые смелые, мои ожидания.

За право быть чистыми, красивыми, здоровыми, ухоженными и желанными женская часть общины попросту устроенным мужикам взрывом долго сдерживаемых эмоций «вскрыла» мозги и всеобщие закрома. Мурат не уставал крякать и расстроено тереть лысину, но стоически молчал, потому как знал, что «если женщина хочет, в драку лучше не встревать». И я его понимал.

То, что взяли дамы, в ряде случаев было им всем жизненно необходимо. Еда и питьё — вещь прелестная, но если тебя кушают блошки и понемногу обнаруживающиеся вши, аппетит портится. Плюс к тому прочий букет неприятностей и вызванных отсутствием привычной гигиены болезней, сопровождающий немытые тела и некоторые органы. Особенно женские.

Поэтому, в качестве утешения, я добавил к куче приобретённого добра немного «утешительных призов», — некоторое количество лекарств и продуктов. Благо, что барахольщик Чекун как-то «запамятовал» приобщить их к цене за уже собранное. Хохол тужился от огорчения в открытую, но я в трёх словах пояснил ему, что здесь находится тот колодец, в который нам плевать совсем не стоит. И он расслабился, не испачкав себе при этом от огорчения штанов. В общем и целом, после подобной демонстрации моей либеральности, данную часть торгов все сочли практически правильной и взаимовыгодной. Одарив к тому же мужское население такими, совсем уж, казалось, простыми вещами, как новые трусы, майки и носки, мы снова вернули к себе полное расположение. Как ни крути, а без подверженных износу трусов и прочих привычных мелочей тоже нельзя, — чувство раздетости не радует.

Не последнюю роль в этом сыграли и мы, — женщины «уважительным» пальчиком показывали на нас, — чистых и почти лощёных, — и пренебрежительно тыкали в липкую робу своих неотёсков, зачастую принародно стуча костяшками пальцев по их толоконным лбам. Мол, смотри, чудище гороховое, на людей! У них, небось, одежду золой не стирают!

Мурат в этом оказался мудрее многих. Чувствовалось, что человек он практичный. И поэтому, едва раздались несмелые выкрики кое-каких недовольных, он, словно потеряв терпение, заорал, собрал их чуть не пинками в кучку и отвёл в сторону. Что уж он там им говорил и доказывал, я не знаю, но как только они, буквально через пару минут, показались обратно, — все молча и почти с готовностью побежали за своими бабами, дабы вести их «за покупками». Половина тёток, девчушек и девок шла к «развалам» зарёванной, но зато другая шествовала важно, как тяжёлые корабли, таранящие воду и уверенные в неотвратимости победы своего оружия. За ними послушно трусили поникшие главы семейств. Сдаётся мне, что бедный Мурат был сегодня ими всеми разбужен и тщательно «обработан» жалобами и доводами куда раньше их нерасторопных мужей и отцов.

Поле боя осталось за тётками и молодками. Кстати, среди них попадались очень даже привлекательные особы… Что и неудивительно, — в селе было более полутора сотен жителей, и уж несколько-то красивых самочек тут просто обязано было народиться. Благо, что веяния цивилизации, рождающей в последние десятилетия красивый генофонд, сказывались уже всюду. И теперь без слёз можно смотреть даже и на население глухих деревень.

После того, как утихли бабские страсти, и сияющая начищенной кастрюлей шумная дамская кавалькада удалилась играть в свои многочисленные бирюльки, пришёл черёд сильного пола разрываться на куски. Тараща глаза на руки Чекуна, словно на руки фокусника в цирке, и сжимая кулаки, сопящее сообщество мужественно боролось под непрекращающейся моросью между желанием обладать и необходимостью сэкономить.

На фоне шумно затеянной бабами в сторонке стирки грязнющего белья росла «гора мужского искушения». В конце концов, вырвав последний мучительный стон из коммуны, Хохол провозгласил торги закрытыми. За два видавших виды АК, две сотни патронов к ним, шесть гранат и несколько бутылок с напалмовой смесью он сторговал корову! И не просто корову, а стельную, чёрт побери! А его подельник, проявив чудеса облапошивания и достав припрятанные даже от меня три блока «Винстона», вырвал у Мурата и его зятя клятвенное обещание выделить тут же полный воз сена. Выпив напоследок с ними, Хохол умудрился договориться с разомлевшим Эльдаром ещё за рожок патронов — в рассрочку, разумеется! — чтобы нас со всем добром проводили «носильщики», прямо до нашего «Урала», ждущего нас за пару километров отсюда.

Я не знал, — плакать мне или плясать, орать на них или жать им благодарно руки, моим новоявленным спекулянтам…

Когда же, согласно традициям, мы обмывали сделку уже из последних моих, оставленных именно на этот случай, припасов, я и задал Мурату и Эльдару вопрос, что называется, в лоб:

— А скажите мне, о достойные, не желает ли вольный горный народ благоустроить своих прелестных дочерей в прекрасном тереме изобилия, которым мудро и прозорливо руковожу я, — великий и могучий Гудвин?

Эльдар поперхнулся жареной картошкой и уставился на дядю. Мурат, как оказалось, был ему именно дядей.

Тот слегка ошарашено почесал под кепкой, но я-то видел, что старый лис ждал, ждал и ЭТОГО вопроса!

А, следовательно, он был исподволь готов к разговору. Что они при этом выигрывали? Да элементарно.

Как любого родителя или заботливого родственника, их не могла не беспокоить судьба своих подросших детей. И в первую очередь, дочерей и одиноких родственниц. Как правило, в их родах таких набиралось немало. Либо полная хата пацанов, либо целая неустроенная в жизни свора обезьяноподобных девок по полкам. И раньше-то не все выскакивали замуж, тем более удачно. А куда их всех девать теперь, при нынешней-то ситуации? Отдать в руки полуголодного скитальца? А как же лелеянные в мечтах внуки?!

Даже по этой жизни ничто человеческое не было чуждо людям. Все надеялись выжить, дожить до лучших времён и ещё обнаружить себя и детей счастливыми…

Как и я, как и миллионы тех, кому повезло выкарабкаться и пристроиться.

Кроме того, выращенная и сбережённая в своей целомудренности молодая, здоровая и привлекательная женщина всегда есть товар. Правда, сейчас это товар, едящий и требующий затрат на его поддержание в полном порядке. Как и скотину, женщину не предлагают костями навыверт. Тут уж либо товар, либо ходячее кладбище! А ведь её нужно прокормить да уберечь от смерти и болезней и в дальнейшем!

Так что, расставаясь с дочерьми, важно следующее: не продешевить и вовремя освободиться от лишних ртов, получив при этом взамен нечто полезное в хозяйстве.

Хотя, видимо, и Мурат, и Эльдар, и другие понимали: наиболее ценное, что могут предложить сейчас их детям, это еда, кров и защита. Всё остальное уже давно просто дым, пшик.

И что может быть сегодня ценнее того, чем уверенность в том, что хотя бы твои дети живут сытно, чисто, безопасно?! Правда, во всём этом есть и ещё одна приятная сторона, о которой Мурат сейчас и откроет рот…

— То есть, Шатун, Вы практически предлагаете нам породниться с твоим Домом? — Я ждал этого вопроса.

— Да, Мурат. Правда, должен сказать, что не все из моего дома приходятся мне роднёй по крови, но то, что я лично отвечаю за надёжность и порядочность этих мужчин, — это факт. К тому же вы вправе будете рассчитывать на наше покровительство, военную и иную помощь…

Было видно, что ответ Мурату очень понравился. Да и достаточно было одного взгляда на моих ребят, чтобы понять, что люди здесь собраны вполне достойные. Я вполне намеренно привёл в их село всех, кого представлял в качестве потенциальных женихов.

— Значит, у нас товар… — ещё пару секунд Мурат изображал тяжкое раздумье, а затем залихватски хлопнул ладонью по столу:

— А почему бы и нет, шайтан возьми?! Сиськи да сраки у них уже выросли — будь здоров! Прямо хоть завтра детей рожать. Вот только не всем из них ещё возраста хватает для замужества. Кому семнадцать, кому только будет двадцать… Может, немного подождём? Ну, годик какой… Ну, полгода, что ли?! Как раз подготовим их морально. Не скот же какой…

— Мурат, римский мальчик в четырнадцать лет получал щит и меч и вступал в легион. Закон мог признать его главой семьи. А женщина репродуктивного возраста, да в подобных условиях, стареет без ухода и мужика быстрее, чем при прежних, нам уже недоступных, условиях. Уж не собрался ли ты всучить нам в качестве отступного весь свой батальон согбенных старух, Мурат? Чтобы нам провести их на кладбище через перевал, а тебе — избавиться от заботы о них на старость лет? И ты представляешь себе, что такое «полгода-год» для молодых, здоровых мужиков?! Это всё равно, что вечность! А по поводу «морали», — да ты сам, небось, видел, с каким чисто уже женским интересом ваши дивчины рассматривали моих парней?! Да им только рукой махни! Видел же, а, Мурат? И скажи мне честно, — где сейчас те институты, которые придут и накажут за принуждение к сожительству?

Тот заливисто и заразительно захохотал, запрокидывая голову и аж всхлипывая. Вытирая ладонью выступающие слёзы, он помотал головой и вроде как будто «сдался»:

— Ну, Шатун, — на всё у Вас есть ответ. Хоть и моложе Вы меня несколько, да только в разуме и логике Вам не откажешь. Ох, не откажешь… Не удивляюсь, что именно Вы и выжили там, внизу… — было не понять, осуждает ли он меня за это или нахваливает.

— Быть посему. Показывай уж тогда и ты селянкам своих джигитов. Пусть только выстроятся там. Хоть мы и продаём наших девок, как ягнят, но пусть уж тогда увидят, кто женишки! Душу хоть этим пусть потешат себе. А за то, что смирные будут девки да справные, я ручаюсь. На моих глазах выросли ведь все. Поганок не предложим. Коли придутся по душе парни твои — так и быть, — запрягайте, да пусть тянут свою шлею женскую! Вам каких согнать-то, а?

— Давайте всех желающих «замуж» до тридцать пяти.

— Да уж есть и такие. Пара уж побывала. Не заартачатся хлопцы-то за «порченный» товар?

— Ну, если товар пригляден да ладен, — думаю, ещё и рады будут!

— Эй, Мухтар! — сын Мурата возник в дверях. — Давайте там, созовите наших потенциальных «тёщ». Да скажи этим каргам, пусть будут мне поласковей! Пусть своих кукол наряжают, чтоб не срамно было настоящему мужчине показаться. И смотри, чтоб только бездетные на глаза явились. Сам Шатун отбор смотреть будет! — И, продолжая посмеиваться, мы вышли покурить на улицу. Дождик ненадолго утих, и надо было видеть, какая поднялась уже через пять минут суматоха…

XXVII

…Всё это «сватовство» закончилось далеко за полночь. Вкратце описав будущим «военным подругам» наше житьё-бытьё, и вызвав бурю вопросов, восхищённых охов и ахов, я разогнал публику «собирать приданое». Мне было неловко от мысли, что наряду с прелестями нашего существования, девушкам придётся столкнуться и с многочисленными трудностями. Хотя и здесь они явно не на тёплом шоколаде спали. Нужно заметить, что пары сложились за считанные часы, пока по этому случаю шло подобие положенного чаепития. Чай я припас самый лучший. Перепало его, наряду с мелкими подарками, и девушкам. Удивил меня тот факт, что обе побывавшие замужем женщины нашли себе пару. Чекун и, опять же, Хохол, вцепились в них чуть ли не сразу. И, в отличие от более молодых и застенчивых пар, эти уже пожирали друг друга глазами. Я был почти уверен, что ночевать сегодня эти два гадёныша будут в особом «тепле»…

Пока ещё несмелые, но знаки симпатии молодёжью друг другу оказывались. Порешив заехать «на белом лимузине» за невестами через пару недель, мы отпустили их всех с миром. До середине ночи в домах царил переполох и, видимо, сборы.

Благоустроив, таким образом, дела Хохла, Карпенко, Носа, Чекуна, Луцкого и Круглова, я дал всем им самое жёсткое напутствие «не допускать в ближайшее время беременностей и родов». Грубо говоря, я дожил ещё и до того, что теперь буду регулировать рождаемость… Ну, сам напросился, что говорить.

К моей радости, предмет моих переживаний, по всей видимости, также не входил в планы моих бойцов. Знай об этом их избранницы, не миновать бы нам всем мордобоя. Ибо, — какая ж женщина идёт замуж, не мечтая родить себе для вящей радости ребятёнка? Оставалось надеяться, что приобретённая нами на этом «невольничьем рынке» женская половина проникнется пониманием, а уж наши дорогие девочки нам в этом помогут. Как и помогут новоприбывшим освоиться.

Этим «контингентом» я собирался заселить полупустующую Заставу, как окрестили мы про себя отремонтированную насосную. Снабдив на первое время эту новую общину. К следующему году, или даже ранее, мне потребуются рабочие руки, да и мужики, имеющие, кого и что защищать, всегда дерутся ожесточеннее. Таким образом, я дальновидно убивал трёх зайцев: заселял наново свежей кровью Семью, давал людям полноценное существование, лишая самой возможности раздоров из-за женщин, и к тому же обретал себе дополнительного союзника в лице жителей посёлка. Почти кровное родство, оно, знаете ли, обязывает.

И я был уверен, что, случись у нас что-нибудь, храни Боже, нам окажут поддержку и помощь. По «закону гор», как говорится…

После того, как разбежались возбуждённые девчата и ушли все лишние ротозеи и «зрители», мы с Муратом вновь уселись за стол переговоров. Уставший, но отчего-то жутко довольный, тот, казалось, готов был не спать ещё три ночи, лишь бы с максимальной пользой для коммуны обтяпать множество дел разом.

Перед тем, как уйти утром, я обсудил с ним возможности и способы взаимодействия в случае взаимной угрозы. Я поделился с Муратом нашими опасениями по поводу ситуации с воинской частью, находящейся к западу от них. Мурат был слегка растерян, однако вскоре взял себя в руки и выслушал все мои предложения и просьбы. Со всеми из них он полностью согласился.

Будучи человеком сугубо мирным, он и представить себе не мог, как ему следовало бы поступить в том или ином случае. Поэтому всё высказанное мною он не раз ещё переспросил, уточнил и постарался запомнить.

…Уходя, мы представляли собою целый караван. Навьюченные, подобно верблюдам, сами, мы ещё вели в поводу несчастных животных. Чтобы дотащить всё наше достояние, Эльдар выделил нам в сопровождающие чуть не половину населения посёлка. С нами в пелену шелестящего дождя уходили ещё пятеро русских взрослых вооружённых мужчин с семьями.

Это число было как раз тем, которое я мог и намеревался принять в качестве постоянных жителей и бойцов у себя, располагая новыми открывшимися возможностями.

XXVIII

Нашего транспорта на месте не оказалось. Вместо него из-за нагромождения мергеля выступили Лондон и Сабир.

— Босс, мы здесь провели небольшую корректировку. — Дагестанец указал на видневшиеся за осыпью полуразвалившиеся башмаки. — Вчера мы тут немного постреляли. Потому машины решили убрать от греха подальше.

— Они заявились где-то часа через три, как ушёл посланный Вами человек из посёлка. Я действительно посылал от Мурата человека передать своим немного пищи, инструкции, и вообще узнать, как у них тут обстоят дела. Вернувшись, парень доложил, что всё тихо и спокойно. А тут вон оно, как оказалось…

Как выяснилось, после наступления ночи на наш заградительный отряд из темноты, прямо нос к носу, вывалилось пятеро оборванцев с оружием. В завязавшейся перестрелке чуть не пострадали машины и Шур. Под непрерывным огнём он вывел «Урал» из-под обстрела и укрыл его в леске неподалёку. Прорвавшись обратно, туда же отогнал и джип. Благо, тот изначально не был виден противнику из-за скального выступа. Лондон, с ходу срубив одного, нырнул в укрытие. Сабир, уже находившийся за пригорком по части «пи-пи», принял бой с расстегнутой ширинкой.

Говоря это, Лондон смеялся, словно его абсолютно не смутило ночное столкновение. По всей видимости, так оно и было. Морской пехотинец, явно принимавший участие не в одной военной операции НАТО, ничего об этом не рассказывал. Но по тому, как вёл себя обычно Иен в схватке, чувствовалось, что этот человек убил людей больше, чем я съел за всю жизнь яблок.

Подавив сопротивление, отряд уничтожил противника целиком, не дав уйти никому. Как можно было видеть по обноскам одежды, это были всё те же остатки полувоенной группы, расстрелявшей Юрия и причинившей столько проблем насосной и её обитателям. Мне хотелось верить, что теперь хотя бы эти молодцы не доставят нам больше хлопот своими «посещениями».

«Сколько ж ещё нам предстоит потерять и отправить на тот свет, чтобы чувствовать себя, наконец, в безопасности?» — моё хорошее настроение улетучилось. Мы вновь были ДОМА. Краткий праздник беззаботности кончился. Уж не знаю, сколько ещё таких же безопасных дней осталось Мурату с земляками. Прибывшие с нами селяне с ужасом разглядывали посиневшие на дожде и землистые от лежания на воздухе трупы, слушая спокойный рассказ ребят о том, как здесь загуляла и нашла своих приверженцев Смерть. Казалось, они напрочь забыли, за чем ещё они пришли сюда. И готовы были дать дёру назад по первому же сигналу. Но наше спокойствие помалу передалось и им.

Они простые крестьяне. Но если они собираются выжить, им придётся ко многому привыкать. И привыкать быстро. Куда быстрее, чем они это делали в своей неспешной и тихой пока жизни.

Казалось забавным, что «горцы» были озабочены состоянием транспорта не меньше нашего, а пожалуй, и даже более нас самих. Они первым делом побежали убедиться, что пара попавших в машины пуль не раскурочила их до негодного состояния. Все их собственные авто перестали существовать как транспортное средство сразу же после столкновения с астероидом. Единственная ведущая в долину по ту сторону перевала дорога ныне упиралась прямо в новорождённое море. Отбывшие накануне катастрофы в райцентр односельчане назад так и не вернулись. Поэтому машины всё ещё стояли в гаражах или на улице, приходя постепенно в непригодное состояние. Последний выжатый из них бензин хранился в виде неприкосновенного запаса у Эльдара дома, под замком.

В процессе разговора с Эльдаром же я узнал, что во время нашей охоты на каланов стреляли по нам, скорее всего, именно люди из их деревни. То есть те, кого совет изгнал за прежние или вновь творимые грешки.

Уходя, они прихватили каким-то образом часть, причём лучшую, оружия, которого народ достал из загашников после того, как осознал истинные масштабы событий. Преследовать их никто не решился, дабы не заполучить пулю в брюхо.

Потому как ушли ребятки со снайперской винтовкой 60-х годов, но находящейся в хорошем состоянии. И с парой румынских автоматов периода Великой Отечественной, найденных пацанами давным-давно в горах на месте боёв, и припрятанных ими же когда-то от родителей. Пацаны выросли, а оружие так и лежало до поры, до времени. И никто так и не прознал, где оно находилось. К ним очень даже подходили некоторое современные наши патроны. Какие — Эльдар не сказал. Но, думаю, калибра 7,62.

Хотелось надеяться, что подонки стали закуской для собачьей своры. Поскольку ни до, ни после этого нам не попадалось никакого трофейного оружия, даже мало-мальски похожего на описываемое. То, что лежало сейчас перед нами, было привычно и не ново. Пара АК и три гладкоствольных карабина. Один ПМ с полной обоймой. Ну, что же, — по закону родства — добыча пополам.

Уж не знаю, как они понесут теперь домой уже СВОЁ оружие, но лучше патроны из него на время достать. «А то храни бог войны»… Перестреляют сами себя. Впрочем, пара осмысленных лиц среди них всё-таки было. Вот они и присмотрят за остальными олухами. А пока — вперёд, База ждёт!

Преодолевая осыпавшиеся под ногами склоны, мы, не забывая «посматривать» стволами по сторонам, потащились вниз, где среди сосен притаились наши «транспорты».

…Закончив все вызванные нашим прибытием хлопоты и возглавив набег на очередную цепь магазинов и складов, мы подготовили наших новых соратников в обратную дорогу. В отличие от предыдущей нашей удачи, урожай был куда ниже среднего.

Однако новых впечатлений то погибшего города и побережья, приключений и увозимого с собой новым «родственникам» хватало с избытком. Большинство магазинов и складов, на которые мы забирались за эти две недели, были долгое время скрыты под водой и полны ила. И практически всё, что в них когда-то было, оказалось полностью негодным. Мы обшарили почти все доступные нам районы, которые пострадали менее всего. Соваться дальше, — в центр или в сторону Мыса, — смысла не имело. Во-первых, именно оттуда вода прибывала активнее всего в самом начале. Всё, что могла, вода тащила именно к нашим «берегам».

Именно там менее всего сохранилось ценного, чего бы у нас уже не было из некоторых предметов, а искать там продукты смысла не было вовсе. Близость бухты и моря обусловливали наиболее агрессивные условия для материальных ценностей. Частые штормы, приливы, огромное количество подводных обитателей и неисчислимые массы таскаемых туда-сюда водой, превращающихся в тряпьё трупов, сводили возможность поживиться там на «нет».

И к тому же, где-то в районе Мыса ещё оставались жители. Которым тоже приходилось искать что-то поесть. В связи с этим риск нарваться на нешуточную перестрелку вырастал многократно. Когда ведёшь боевые действия под собственными стенами да на суше, — это одно. А находиться на виду, когда любой придурок откроет по тебе с берега или с крыши высотки огонь — совсем другой коленкор.

Да и не хотелось уж совсем, если честно, лишать умирающих последнего. Город и так был чересчур уж наводнён мёртвыми, чтобы прибавлять работы рыбам.

Потому, тщательно и по-всякому перерыв до самого дна все пришедшие мне пока на ум «кладовые», мы решили на этом остановиться. Пока, к несчастью, мы не могли позволить себе сверхдальних походов. Как с точки зрения человеческих ресурсов, так и с точки зрения ресурсов материальных.

Мы до сих пор не можем добраться до запасов бензина и дизельного топлива, лежащего на глубине под слоем грязи. И подобраться к ним под водою пока не удаётся. А потому не можем и «барствовать», раскатывая всюду на авто и катере. Как мы будем доставать в дальнейшем всё это, стоя по темечко в грязи, я пока себе не представляю. Авось, что и придумаем. Я же гений…

Но, к вящему удовольствию гостей, мы всё-таки нарыли именно им полторы сотни банок различных консервов, кое-что из гигиенических причиндалов, — зубные паста и щётки, опять же мыло, порошки и немного шампуни.

В практически последний момент, благодаря неуёмному любопытству и настойчивым просьбам одного из селян, мы причалили, ругаясь в зубы, к торчащей из воды приземистой хибарке. И каково же было наше удивление, когда мы обнаружили в ней пристройку к садоводческо — хозяйственному магазину!

Ранее, неоднократно проезжая на машине мимо этой трёхэтажки, я и думать даже не мог, что эта присунутая сбоку покосившаяся «хатёнка» играет роль не подсобки с мётлами, вёдрами и тряпками, а является ходом из магазина в подвал здания.

Когда мы уже в третий раз проплывали мимо этого магазина, чьё чрево было услужливо наполнено негодными более к употреблению вещами, наш настырный «пассажир» заставил нас пристать. Когда мы были здесь в последний раз, пристройка была скрыта под водой, и я забыл о её существовании, как о некоей не существенной детали. В тот раз мы с грехом пополам достали из магазина несколько лопат без черенков, некоторое количество пластмассовых изделий, тазиков и бачков разного водоизмещения, а в довесок с полкуба перекрученных «вертолётом» и перемокших напрочь реек и «вагонки».

Всё прочее не годилось даже в качестве вторсырья. Настолько всё было испорчено. Теперь же, всеобщими усилиями сдвинув ломами и голыми пальцами отставшую от стен бетонную рыхлую плиту, покрытую почти отвалившимся слоем рубероида и служащую крышей этому тамбуру, мы были просто поражены.

А наш удачливый «докука»-калмык вопил и плясал от радости, колотя себя кулаками по голове. Всё, — и сам «тамбур», и подвал под ним, — были полны почти не замутнённой воды, но не она составляло их главное богатство. Сквозь почти прозрачную воду мы увидели то, что наполнило наши сердца аплодисментами радости. Банки и бутылки, канистры и бачки, бочата, пузырьки и пузырёчки…

Керосин и бензин «Калоша», масло веретённое и краски. Алюминиевая пудра и сурик. Известь и клеи, — синтетические и древесные. Мастика и грунтовки. Преобразователи ржавчины и средства для обработки дерева. Удобрения, садовая сера и пластиковые панели. Садовая же плёнка и прищепки. Стеариновые свечи и баллончики для портативных газовых плит. Нержавеющая и алюминиевая посуда. Пластиковые бочки и садовый инвентарь…

И кругом — снова: керосин, бензин, скипидар, растворители, снова керосин…

Практически половина дома была занята подвалом, а сам подвал был почти под завязку набит подобного рода добром. В идеальном состоянии — и ничейным. Аллилуйя!!!

Теперь мы были просто богачами. Что не пойдёт на мирные цели — превратится в мощное оружие.

XXIX

— Босс, нам чертовски везёт. Просто нереально везёт! Такое везение не может продолжаться долго, Босс… — Бузина говорил мне это негромко, но отчётливо, наклонившись к самому моему уху.

— Заткнись, солдат! Прошу тебя, заткнись. Не смей так говорить! Всё в руках Божьих! — Я понимал, что в словах Бузины — ох, какая доля правды…

Сам я почти непрерывно думал о том же, и всячески гнал, гнал от себя подобные мысли. Я предполагал, что рано или поздно за всё приходится заплатить сполна. И за такое везение — тоже.

Но я не мог, не имел права поддаваться суеверной панике. На мне люди. И моё состояние постоянно передаётся им. Выходило, что я обречён теперь по жизни источать уверенность и браваду, даже когда мне на самом деле тошно до невозможности. Даже когда я буду лежать разбитым вдребезги, я должен буду весело отбивать такт растрескавшейся окровавленной пяткой и задорно улыбаться мертвеющими губами. Я сам выбрал свою судьбу. И теперь мне не простят слабости. Ибо моя слабость грозит обернуться слабостью и страхом многих. Смертью многих. Я не лучше многих из них. Я просто грамотнее, мудрее, знаю несравненно больше. И почти несгибаем.

Я часто повторял для самого себя и для окружающих это. И теперь, когда в это поверили все, я просто обязан оставаться в таком «вертикальном» положении, будто проглоченный мною в детстве «супержелезный лом» вместе со мною растёт и крепнет…

И не дай Бог, начну зевать, — он выскользнет…

Выуживание и перевозка добытого заняли два полных дня. Теперь на некоторое, отнюдь не маленькое, время и мы, и коммуна были обеспечены топливом для освещения и некоторых других мелких нужд. То, что просто молниеносно гниёт, ржавеет и преет в ныне сыром до крайности климате, теперь мы сможем хоть немного защитить, спасти, — красками, грунтовками, пропитками. А плёнка и удобрения — просто крайне полезные вещи. Во всех смыслах и областях использования. От аммонала и игданита до грядок.

И если первые убивают, то вторые кормят.

Когда мы собрали в дорогу наших горных визави, они выглядели почти счастливыми. Во-первых, там, среди гор, не так ощущается весь ужас упадка. А во-вторых, несомый ими груз намного облегчит их и без того примитивное существование.

Мы разумно и честно поделились с ними добытым, проявив известную экономность на правах хозяев территории, на которую они без нас не посмели бы даже и сунуться. Что верно, то верно, — дабы жить здесь, нужно быть такими же чокнутыми, и в чём-то жестокими, как и сама окружающая нас среда. Перепуганной насмерть куропатке нечего делать во владениях Демона Нечистот.

Именно таким царством выглядел сейчас с трудом приподнявший мёртвую, сочащуюся сукровицей уходящих вод, слепую и залипшую илом голову Город. Именно так, и даже гораздо хуже, выглядят нынче другие города и сёла Побережья. И куда страшнее судьба остальной части края и соседних областей.

Думаю, из своих гор по собственной воле теперь не вылезут ещё пара их поколений. А там и мы посмотрим, — кто из нас будет лучше себя чувствовать. Может статься, что ещё и мы приползём туда, словно побитые собаки.

Угостив напоследок их самым ценным для мужчины, — сигаретами и спичками, — чем просто убили их морально, «горожане» доставили «бедных родственников» до максимально возможной точки подъёма колёсного транспорта. Откуда они начали своё тяжёлое, но приятное восхождение.

Глядя на них, горные козлы позеленели б от зависти, — с такой ловкостью и таким упорством тащили люди свою бесценную ношу…

Полностью поправившийся Гришин, провожая их из-за баранки взглядом, положив на неё нос, вздохнул: «И пошли они, ветром гонимы, солнцем палимы»… И уже более прозаично и несколько злорадно заметил:

— И запас наш золотой в гору попёрли, байбаки чёртовы!

— Делай добро, Ваня. Делай, и бросай его в воду.

— Ага, а в воде оно раскиснет. — Поднять настроение прижимистому Гришину уже не могло ничто.

— Иной раз, значит, придёшь хоть киселя напиться. — Я всё-таки попытался.

— Эт точно. Вот только б запором потом не маяться, от дарового киселька-то…

И он сердито дёрнул рычаг передачи. Умаявшаяся от работы машина медленно тронулась в обратный путь по долгому, затяжному спуску.

С уходом горцев будни побежали ещё быстрее. Наиболее заражённые «плюшкинизмом» день и ночь ковырялись с добытым, сортируя, перекладывая, складируя, перебирая. И, добившись почти идеала, разбирали сложенное и начинали всё по новой.

Большинство выживших рано или поздно начинает страдать этой болезнью. Прикасаясь к вещам, кидая на них взгляды и ощущая основу своего выживания, люди постоянно поддерживали в себе уверенность, что всё это и есть их гарантия безопасности, гарантия продолжения жизни.

Я не осуждал их. Поскольку и сам, в какой-то мере, заразился этим ещё тогда, да и сейчас частенько испытывал схожие чувства. Если б не эта «болячка», никто б сейчас не был здесь. Не жил, не дышал.

Иногда, когда я уверен, что меня никто не слышит, я говорил тихо, поднимая голову к небу:

— Я везучий сукин сын! Сукин сын, который выжил! И все мы тут — везучие стервецы…

И, быть может, нам повезло даже больше, чем мы того порой в прошлом заслуживали. Стараясь в данном вопросе не углубляться особо в теософию и теологию, я поверхностно позволял себе надеяться, что всё это мне дано было неспроста. Что за давние мои страдания и лишения Отец небесный позволил мне и моим близким жить. Трудно и опасно, но жить. И для этого он склонил меня однажды к тому, чтобы я выполнил, — им ли, другими ли светлыми силами, задуманное…

И теперь я с истой благодарностью к Нему думаю о том, что Он из сотни миллионов выбрал именно меня.

Не устаю удивляться и благодарить Небо. Большинство из населявших планету ничтожных существ лишь в последние свои часы и дни, — кому сколько досталось, — внезапно осознали, как сильно, как отчаянно, до боли в чёрством сердце, они хотят именно ЖИТЬ!

Не копить, не возвышаться, не подавлять, не сиять и не царствовать. Просто быть и дышать.

Уверен, что в свои последние мгновения даже «каста неприкасаемых» была согласна на простое зябкое сидение у пещеры в одних застиранных панталонах и с горсткой прелых орехов на клочке газетки перед собой.

Когда большее Зло разом перебило хребет меньшему, регалии, счета и суммы перестали играть роль. Какую бы то ни было роль.

У того, кто запасал впрок не доллары, а газеты; не золото, а сухари, шансов к дальнейшему сидению у Костра Существования было непомерно больше. Поскольку, в отличие от эфемерных и виртуальных стоп банкнот на счету, пожелтевшая «Российская Газета» или «Комсомолка» в условиях полного «бамбуччи» имеют более реальную шероховатость и зрительность сложенного в углу штабеля. И пользу, несравненно большую.

Одним словом, — большинство тех, кто всю свою никчёмную жизнь стремились и мечтали оказаться выше, вдруг оказались вместо Олимпа на «прокрустовом ложе» Великой Ревизии. И получили свою «меру».

Жадность, склонность к накоплению тоже имеет разные мотивы, причины и следствия. Я действовал исключительно в целях Дальнейшего.

Приобретая вместо «Гуччи» и «Прада» про запас камуфляж, аккумуляторы, керосин, зубной порошок, генераторы, носки и рабочие ботинки. Вместо «Мерседеса» — прибитый жизнью джип восьмидесятых, но рамный и полноприводный. Покупая не икру и омаров, а перловку, кукурузу и пшено. Не летая по Ниццам, а суша зелень, хлеб, фрукты, овощи и мясо сутками напролёт в конвекционной печи, как проклятый.

Потому как присутствующая на столе миска горохового супа и каши с тушенкой, пусть она даже будет из хрящей вечномёрзлого мамонта, оказываются на поверку куда вкуснее и полезнее несуществующих ныне лобстеров.

Правда, раков, и довольно здоровых, и у нас скоро будет очень много. Эта гадина неплохо переносит смесь солёной и пресной воды. Поэтому в районе Азовского побережья мы скоро наловим их полные кузова. Если сможем потом найти в себе силы их хотя бы сварить, не то чтобы съесть.

Когда утонул «Нахимов», население Побережья несколько лет толком не ело и не покупало местной морской рыбы. Мы никак не могли преодолеть в себе предубеждения в том, что вся без исключения, она питалась размытыми останками тел, которые так и не смогли достать из затонувшего теплохода.

Честно говоря, — и из этих побуждений тоже, — я, как чокнутый, боролся за выживание и своих доморощенных карасей. Знаю я несколько мест, где рыба так и не попробовала трупов, но в целях экономии топлива мы в ближайшее время поедем туда лишь раз-другой, на нерест. Когда рыбка будет ловиться в таких количествах, которые позволят нам и запастись, и пополнить собственные угодья ею, — живой и готовой к икромёту. Через полгода в моём пруду им уже будет негде и повернуться. Поэтому с той недели половина населения Базы будет копать рядом большой второй, — выростной, и третий, — нагульный. Потому как площадь зеркала моего водоёма уже крайне мала.

До того, как всё дерьмо мира нежданно рухнуло нам на голову, наличие воды при доме доставляло некоторое неудобство. Туда начинались стягиваться и пытаться счастливо обживаться нахальные комары, москиты и прочая кровососущая тварь. И только вмешательство какого-то немецкого препарата позволяло выселять их с позором надолго. В этом хотя бы году, надеюсь, этой дряни к нам не налетит. Хочу верить, что вымерзло практическое большинство.

Иначе просто не знаю, чего нам среди этих новорощенных болот и ждать…

…Как только Маришка, — корова Мурата, — переступила ворота Базы, и без того счастливый ранее Карпенко уже просто обезумел. Пораспихав, куда пришлось, кудлатых баранов и кур, посадив вместе нутрий и кроликов, Карпенко кинулся к вожделённой яловой, и уже ничего вокруг более не видел.

Куры душились в каком-то ящике, нутрии яростно задавали перцу кроликам, из загона летел пух, а он всё таскал и таскал за рога несчастную беременную корову из одного конца двора в другой, всё не зная толком, куда б её получше пристроить. И хотя баз для неё давно был уже готов, Карпенко трижды уже громогласно и во всеуслышание требовал ото всех его разобрать и перенести на другое место. Дескать, корове там то будет грустно, то оттуда плохой вид, и доиться она от этого будет плохо.

В результате за ним бегало по пятам ещё несколько человек, исправляя его хозяйские огрехи, царили гам и суматоха, а он умудрялся мешать всем и сразу, отвлекая и толкаясь с этим чудовищем на сносях всюду.

В конце концов, распоясавшегося не по-детски Карпенко явился урезонивать сам Чекун. Было странно и забавно видеть, что Чекун, будучи самым близким другом маленького кацапа, наводил на него какого-то суеверного ужаса. Вот и сейчас, — едва Чекун, оторванный по моей просьбе Шуром от какой-то работы, вошёл во двор, у Карпухи сразу появилась настоятельная потребность куда-то далеко и срочно бежать. Разом позабыв о корове, которая с облегчением уселась с размаху на задницу прямо в грязь, шумно вздохнула и протестующе заголосила. Карпенко же «резанул» по широкому замысловатому кругу. Уж по каким таким своим «срочным делам» он собирался, нам выяснить так и не удалось, потому, как суетясь безбожно и спотыкаясь часто, он всё-таки умудрился налететь, — и в этот раз, как и всегда, — прямо на спокойно дожидающегося его посреди двора Василия. Уперев руки в боки, Громозека стоял, с молчаливым интересом и неподдельным вниманием наблюдая, как ошалевший от избытка нервных мыслей Андрюша бегает по двору, падает, толкает и роняет всё на свете, старательно избегая смотреть на Василия, и будто не замечая его. Пробежав мимо Чекуна уже трижды и продолжая что-то бормотать, Карпенко собрался зачем-то метнуться в сторону входа в подвал, однако по неведомой и непонятной ему самому траектории ноги его сами собой описали некий полукруг. И, выделывая жутко замысловатые кренделя и дикие па, привели аккурат под пудовую ладошку Чекуна. Коей, выставленной вперёд растопыренной пятернёй, Андрейко и был ласково остановлен за серединку темени.

— Ой, Васятко…ты?! — Карпёнок вскинул на Ваську изумлённые глазки. Казалось, «пантомима невинности» Карпенко могло б обмануть кого угодно. Но только не Громозеку.

— Ага, родненький, цэ ж я! А то ж хто? Шо это ты туточки такось развовнувавси? Хлопци гуторят, шо ты тута прямо из шкирки изошов, так мени звав… В голос звав, казали… Так и кажуть, — шукав шибко тоби, мов…Та я ж это… и явився… Шо туточки у тоби за волнення, манэньки мий братику? — В то время, когда мы уже сползали на пол, не смеясь, а уже вскрикивая тонко, на «озабоченном» и «братском любящем» лице Чекуна не дрогнул ни один мускул.

Вот уж играет, с-с-собака!!! Ржать больше не было сил, а Чекун едва только начал.

Всё время монолога он любовно держал Карпенко за щёки, сжимая их таким образом, что губы кацапа вытягивались «дудочкой», искательно и преданно заглядывая тому в глаза. Ну, ни дать, ни взять, — старший брат, прибежавший на ор обосравшегося в ежевике мальца.

— Э-эээ…я не…это… Васёк, та я ж тут… просто я тут по хозяйству…немного… — на еле ворочавшего языком Андрейку было нелегко смотреть.

— А-а-а, братику, так ты з коровкою тута чудишь?! — воссиял Чекун, от души прижимая полузадохшегося коротышку к могучей костистой груди. — Та мий маненький, вин з коровкою тут гукав…

— Так да ж! — просипел полузадохшийся Карпенко, ещё не понимая, куда клонит Чекун.

— Так шо ж я не пойняв сразу-то, братику?! Ты ж женився на ей, я ж забув!

— Ты чего, Вася… — Карпенко, поправляя сползшую шапку, оторопело смотрел на Громозеку, выпучив глаза.

— Так вот, братик. Раз женился ты на корове, положено невесту сразу — и прямо в дом! Негоже ей тута, во дворе-то, вдовствовать… Шо люди кажут?!

— Вась, ты што?!

— Слышь, идиёт, я что-то не пойму, — мы там для тебя девку сосватали или корову, что тут ты с нею всем башку задурил?! — взорвался Василий. — Ещё услышу про твою драную корову, про твои дурные «движения» здесь, клянусь, — спать тебе с нею рядом! За воротами, в поле! Прямо при корме чтоб были оба, да при выгуле! Ради этого я в колени Боссу упаду, а настою на своём!!! — орал, краснея шеей, Василь.

И, резко развернувшись, ушёл с психом крупным шагом со двора. Проходя через ворота, притормозил было, но, не оборачиваясь, обречённо отмахнулся назад рукой, да и двинулся дальше.

Уставшая за день, набегавшаяся подбитым воробьём по двору корова, спала нынче без задних ног. В позе кающегося грешника, — на четвереньках и уткнув морду в пол. И лишь изредка по её вздувшимся брюхатым бокам пробегала судорога. Тогда корова подрывалась и испуганно всхрапывала.

Ей до сих пор грезилось, как она на рысях третьи сутки никак не выберет себе с Карпенко брачное ложе…

Пугающиеся её «подпрыгов» овцы дружно шарахались по стойлам.

Тогда на вышках оживали и вновь от души гоготали дозорные…

XXX

В суете и хлопотах незаметно пролетали дни. На краткий миг мы почти забыли, среди чего мы живём. Эйфория успеха и немалая доля удачи в значительной мере способствовала и нашему «трудовому подъёму».

За пару спокойных недель мы наворотили столько, сколько даже за щедрую плату не делают и профессиональные рабочие. И напряжение, охватывавшее нас, стало понемногу ослабевать.

Глядя на дело рук своих, мы всё чаще говорили сами себе, что выживем. Выживем обязательно.

В этих мыслях как-то не находилось места тому, что все трудности только начинались. Впереди нас ждали годы, если не десятилетия, каждодневной маеты, лишений и борьбы за каждый миллиметр, грамм, минуту.

Годы непогод и холода, неурожая и неудач. Но в эти, наполненные суматохой и радостным созиданием дни, никто не хотел даже и думать об этом.

Отчего-то все стали воспринимать себя, словно на залитой солнцем лужайке собственного благословенного острова, куда мы сбежали от мирской суеты. Твёрдо решив остаток дней провести в счастливой и добровольной изоляции.

Но я и Вячеслав, да ещё Шур и Лондон, пожалуй, продолжали настороженно и несколько предубеждённо оценивать ситуацию. Кто-то в стае просто обязан всё время ждать удара. И держать нос по ветру даже во время ленивого пиршества после крупной охоты.

Погоняв и поразубеждав напрасно некоторое время своих увлёкшихся «сельским козявством» людей, я всё-таки позволил им высадить часть семян в приготовленные для этого теплицы. Объяснив реалии и выделив им при этом, для удовлетворения их амбиций и на спор, разумный минимум посевного материала.

«Приросший» к нашему хозяйству и ставший уже частью ландшафта Гришин клялся и божился, что по осени мы будем есть самые настоящие огурцы, кабачки, редьку и лук, патиссоны и помидоры, не считая разной зелени. И его уверенный тон заставил меня, обычно терпимого к спорам, побиться с ним об заклад, что даже к концу грядущего августа на их грядках так и останутся задохликами несмелые и тощие ростки. Чекун, Гришин и Карпенко вызов приняли.

Скрепя сердце и матерясь про себя отчаянно, я всё же ссыпал Чекуну в безразмерные ладони зачатки жизни…

Сомнения в правильности поступка терзали душу. Возможно, мне следовало занять их мысли чем-нибудь более техническим, дабы не закисали мозги. Но ради спора…

Хотя — вдруг что и вырастет?!

Временами я ловил себя на мысли, что если б нас полностью оставили в покое, со временем Семья целиком и полностью превратилась бы в примитивную, но сытую сельскую общину, с удовольствием ковыряющую заострённой палкой землю среди тишины треснувших и просевших надгробий.

И забывшую, с какой стороны у ружья вылетает пуля. Как выглядит телевизор и компьютер. Наши подрастающие, вечно грязные и сопливые дети лепили бы из глины куличики, гоняли мотыгами крыс и, как при Ильиче, пучили бы восхищённые глаза на тарахтящие в поле руины последнего на Земле трактора…

…Отчего-то такая перспектива не казалась мне особенно удачной. Мне хотелось куда большего. И лучшего.

Я знаю, что человек может весьма прекрасно и с некоторым удовольствием прожить неделю — другую без принадлежностей цивилизации, которые мы привыкли не замечать, а иногда и ругать. Без электричества, водопровода, без связи и коммуникаций. От всего этого можно отдохнуть, сознательно и на время погрузившись в «преданья старины глубокой», тренькая у костра в лесу на гитаре, или млея под шансон у печи в лесной избушке. Играя в ретро, одним словом. И зная, что ты вот-вот вернёшься ко всем благам отдохнувшим и обретшим способность вновь ощущать и ценить вокруг себя удобства. Но прожить вот так, босяком и авантюристом, у костра и на драном мешке, всю жизнь трудно.

Поэтому мои мысли были беспрестанно заняты тем, что я изыскивал способы хоть как-то приблизить в будущем наш быт к тому подобию устройства общества, от которого мы откатывались всё дальше. И не находил решения, на сто процентов удовлетворяющего ненасытные желания человека, скучающего по удобствам захлебнувшейся в собственных испражнениях цивилизации…

Можно, конечно, было затаиться и ждать, когда ж нас «найдут» остальные страны, — одичавшими и опустившимися до неузнаваемости дикарями, с костяным гарпуном в руке, с бородами до пупа и в рыбьей шкуре. Но это не было выходом, не было!

Меж тем Сабиром были выделаны и заложены на длительное хранение отличные шкуры каланов. На несколько из них я уже «положил глаз». К следующим холодам мне пообещали «сшить из них Боссу прекрасную во всех отношениях куртку»… Ну-ну… Если её усилить синтепоном и ватином, который притаился где-то в моём складе, она позволит гулять по морозу неделями.

Надеюсь, что наши девочки всё-таки умеют шить так же, как и хорохориться. И что она не будет похожа на знаменитую первую уродливую куртку всё того же Робинзона. Иначе точно буду — ну вылитый неандерталец на завалинке…

Отелившаяся корова несколько дней назад принесла крепкого и здорового бычка. Тихой слёзной радости Карпенко и некоторых других, к моему удивлению, не было предела. Первые дни и ночи они просто не вылазили из яслей, нервируя мамашу и пуская вместо неё липкие слюни радости до земли.

Всё чаще я замечал там Круглова, Луцкого и прибегающего к нам погостить и потрепаться Носа. И хоть молока сами теперь попробуем не скоро, мы готовы были терпеливо ждать своей очереди после телёнка, лишь бы наше стадо прирастало.

В середине «лета», если летом можно было назвать средневесеннюю температуру воздуха, перемежающуюся ливнями и градом, кролики накидают нам полные клетки потомства. И если мы будем усердны в обдирании окрестного леса на ветки и мох, которыми их можно будет пичкать вместо жиденькой травки, которая то ли вырастет, то ли нет, то вполне имеем шанс наплодить их просто чёртову тучу. Нутрии, более сдержанные в размножении и привередливые в еде, могут и «забастовать». Но мы постараемся хотя бы сохранить их самих без потерь до следующего года, когда урожай овощей и зерна, так любимых грызунами, станет реальностью.

«Если! Да если выживем сами», — добавлял я всякий раз про себя…

Спустя не пару, а три недели, мы встречали и наше, человеческое, «пополнение». Нагруженные, словно при великом переселении, «невесты» в сопровождении родни и знакомых подошли к границе перевала, где их встречали наши ребята. Еле-еле разместив барахло и женщин в кузове, остальные частью уцепились за борта и выступы. И в таком виде приползли в расположение Базы. Прибывшие до этого с нами несколько мужчин с семьями уже наново обживали в сообществе с остатками лесников осиротевшую было насосную. Их Мурат отрекомендовал мне лично.

Как я и убедился, — люди надёжные, простые и деловитые. Не смущаясь происшедшей на этом месте трагедией, они буквально за пару дней приспособились и почти вжились. Теперь моя «граница» снова была прикрыта. Те, кто ушёл туда жить, заведомо и безо всякого обмана с нашей стороны знали о своей миссии «буфера». Но ни словом не дали понять, что их это хоть в какой-то мере не устраивает. Они сделали свой выбор сами. Желая для себя другого будущего, чем прозябание в горах, они были готовы за него побороться. И рискнуть.

Тем более, что почти все из них были ребята с опытом. Глянув на новое место, они тут же кое-что добавили, подправили, сделав жилище ещё более «трудно берущимся» с точки зрения обороноспособности.

Поэтому я в значительной степени был спокоен и за них, и за себя. За нашу Базу. Решив не рисковать судьбою удалённых запасов, мы всё же не стали оставлять их в насосной. А перевезли всё под радостное ликование моих жадюг обратно на Базу, и постарались «устроить» в подвалах, доме и наново вырытых погребах, тщательно укрытых и засыпанных. Все приобретённые нами богатства.

При этом дав наказ «пограничникам» приходить за своими «пайками» по утверждённому графику. А в случае совсем уж превосходящих сил противника — отступать за наши стены, захватив всё ценное, что смогут унести. На будущее мы намеревались обеспечить их техникой, собрав из останков валявшихся всюду автомобилей что-нибудь мало-мальски пригодное для передвижения. Как мне показалось, и Гришин с некоторой тоской поглядывал в сторону Границы.

Здесь, среди такой массы народа, ему было несколько неуютно. Да и хотелось ему «наладить» некоторые свои мысли и идеи на новом месте. Здесь же его неуёмная тяга к экспериментам и созидательству подавлялась насмешливым большинством. И, глядя на его метания, я однажды пригласил его для беседы в дальний уголок Базы. Наш разговор занял не двадцать минут, как я изначально планировал, а почти три часа. Иван приятно поразил меня своими продуманными и взвешенными выкладками. Когда он уходил, его глаза сияли. Он получил от меня практически полный карт-бланш.

Кто знает, — может, он и прав окажется, утверждая, что нельзя складывать яйца в одну корзину и пытаться вырасти до размеров «города-крепости», брать который станет тем проще, чем больше в нём будет набито народу, ежедневно нуждающемуся в пище, воде, топливе и прочих вещах.

Обложи такой «городок», запасись терпением да обстреливай время от времени, — и каюк его защитникам через некоторое время… Съедят сами себя. Либо сгорят, как зайцы в луговом пале.

Видимо, как и прав он будет в том, что округу, постепенно зачищая и сортируя от «гнили», придётся, да и необходимо, заселять заново. Теми выжившими, которые рано или поздно ещё проявятся. Небольшими, хорошо «укомплектованными» людьми и оружием, посёлками, способными как выстоять самостоятельно, так и оказать обязательную помощь соседу. Удар с тыла всегда неприятен любому наступающему.

Прав, что следует пытаться выращивать тех же животных и растения не в одном месте, а в нескольких. Чтобы иметь «стратегический запас» на случай, если в одном вдруг случится падёж или прочие неприятности. И ещё много доводов привёл мне в тот день Гришин.

Откровенно говоря, я был рад, что ещё кто-то, кроме меня, проникся этой идеей и понял её. Сам-то я давно это обдумывал. Но, признаться, не знал, как всё это преподнести людям. Тот, кто прошёл через ад, с остервенением цепляется за островок безопасности, на который он выполз.

Трудно убедить людей расстаться и стать разрозненными, пусть даже и находясь на расстоянии нескольких километров от «гнезда». Те, кто обрёл себя и своё чувство защищённости в одном месте, предан ему до конца. И оторваться от этого привычного места человеку крайне трудно. Он страшится этого. Страшится мира, находящегося за такими привычными и безопасными стенами.

А тут — просто подарок. Гришин сам завёл об этом разговор. И я был уверен, что там, на Границе, наши общие идеи и мысли приживутся куда быстрее. Народ там нынче весь новый, не успевший закоснеть. Но самое удивительное, что желание идти с ним высказали Чекун и Луцкий. Со своими «жёнами». Если первые шли осознанно, то эти глупышки попросту не ведали ничего. Куда «мужья», — туда и они. Естественно!

Поэтому, собрав на следующий день всех, в том числе и «насосников», я донёс до них наши с Иваном размышления и моё решение. Отныне Граница становилась нашей «колонией», но обладающей полной свободой эксперимента.

На правах «старшего брата» я выделяю им крайне небольшие запасы, и на некоторое время ещё оставляю их на нашем продовольственном «ремешке». Старшим на Границу шёл Чекун. Иван Гришин был вроде его «зама». В плане боевого опыта их совместные знания были просто незаменимыми.

В остальном, что не касалось обще-дисциплинарных порядков, Гришин имел своё право. На его усмотрении, и на его совести, находилась часть деятельности, отвечающая за выживание колонии в целом. Формирование новой «административной единицы» я поручил лично ему. Что было приятно, «пограничники» моё решение одобрили. Видимо, уже уверовали, что все мои решения взвешены и продуманны. И что Верховный Вождь мудр и в решениях безгрешен. Знали бы вы, чего мне всё это каждый день стоило…

Таким образом, отныне мы обзавелись и «соседним селом». Граница называется. Звучит очень даже воинственно. И поэтично, между прочим…

Провожали мы их с помпой. Кто-то даже всплакнул из женщин. Хотя в общем и целом все были рады, что мы «расширяемся на север». Массами овладел странный задор. Вслед мужикам кричали, чтобы они приготовили дорогим гостям сани, когда «те приедут на Севера покататься на олешках».

Уходя, Гришин напоследок громогласно грозился тоже выклянчить у горцев для себя «персональную пограничную корову» «на сэкономленные заставой средства». И я отчего-то был уверен, что такому шельмецу это вскоре удастся! Ради такого дела они сами обедать и курить не будут, но «калым» Мурату соберут. Правда, тому и так придётся, и ещё далеко не раз, раскошеливаться. Почти задарма. Ведь теперь и там, на Границе, будут жить их новоявленные «родственнички». К которым он нет-нет, а будет «наезжать в гости». А то и прибежит под защиту…. Во всяком случае, дать придётся много ещё чего. Так что, Мурат со товарищи, — готовьте «родственную дань»! И уж не плачьте от скаредности, — счастье дочерей стоит куда дороже любого стада глупых коров! «С милым рай и в шалаше»….

XXXI

Эти трое оборванцев явились на рассвете. Двое мужчин и женщина. В руках они с трудом тащили палку, на которой болталась сероватая тряпка, долженствующая символизировать собой «белый флаг». Весь их нехитрый скарб свободно умещался в двух повидавших виды спортивных объёмистых сумках. Они совершенно спокойно и без суеты расположились, как на пикник, среди лесной едва-едва пробившейся зелёной поросли. Сперва мне, увидевшую столь умильную картинку, захотелось дать разгон постовым, подпустившим практически к воротам незнакомцев. Однако, глянув на них, понял, что на этих пугал не стоило б тратить и патронов. Они чуть не падали сами. Оказалось, окрик часовых заставил их тормознуть и назваться. После чего Круглов и Хохол повелели им оставаться там, куда они уже дотопали, если не хотят схлопотать по пуле в рёбра. Послушно, безбоязненно и неторопливо усевшись неподалёку, за «запрещающей» надписью, предупреждающей о том, что наша хата заминирована, они стали терпеливо дожидаться, когда же их соизволят «опросить». И лишь когда я проснулся, умылся и выдул уже пару чашек благословенного кофе, в подвал скатился Сабир и доложился о визитёрах. Я поднялся наверх.

Утро кипело отчаянной суетой и работой. Каждодневной и нудной, но столь необходимой и жизненно важной.

Словно наследный хан, я уселся на притащенный мне молодняком стул, принял от наших услужливых горянок очередную чашку кофе и попросил «привести под мои ясны очи».

…Им хватило ума не умереть. Следовательно, им одно это уже можно поставить в заслугу. И они не требовали, не стенали и не жаловались, а лишь Христа ради попросили, чтобы их накормили.

— Мы понимаем, что наша просьба выглядит дерзко, ибо мы ещё не сошли с ума, чтобы делать это в такое время и в таком месте. Но мы смиренно просим, чтобы нам позволили остаться в безопасности у стен до утра, и накормили, если чем только сможете. — Худой и высокий немолодой уже мужчина старался держаться достойно, однако в его глазах уже давно поселился тщательно скрываемые им боль и страх. Страх и униженность. Перед жизнью, поставившей всех на колени. Перед людьми, которые причиняют боль и дарят смерть по собственному желанию.

Удивительно, но у них практически не было оружия. Не верилось, но это было так. Кроме палок-посохов, на которые они опирались, потрёпанной двустволки на плече худого, и простого кухонного ножа. Всё это они предъявили нам, объяснив, что не станут причинять нам беспокойства, и что к ружью практически не осталось патронов. Когда же я разглядел второго мужчину, я понял, почему они не увешаны стреляющим и убивающим металлом. Священник, если только он искренне верует, сам никогда не прикоснётся к убивающему куску железа. Его оружие — молитва и светлая вера.

На вид чуть больше шестидесяти, но ещё крепок. Роста небольшого, слегка сутул.

И хотя на нём не было рясы, и он молча стоял в сторонке, пока первый вёл диалог, я нутром почуял, что этот невысокий, с залысинами и весь будто светящийся внутренней силой человек в перевязанных грязной изолентой очках и рваном пальто, принадлежит к Церкви. Этот человек не возьмёт в руки оружие сам, не позволит убить за просто так и не будет рядом с теми, кто оружие применяет бездумно.

Я счёл нужным встать и сделать приглашающий жест в сторону навеса со столом:

— Приветствую, святой отец. Что привело Вас с вашими попутчиками в наши места? — Казалось, священник даже не удивился, что я увидел, кто он есть из себя. Под его свитером и давно не стираной рубахой на груди и в самом деле висел большой крест, коим обычно благословляют в церквах.

Вежливо кивнув головой, он приятным и поставленным голосом произнёс:

— Благословляю Вас, сын мой, и благодарю за хороший приём. За всё это время Вы лишь вторые, кто принимает нас с душой и с добрым словом. Пусть Господь пребудет с вами во все времена, будет вашей опорой, надеждой и защитой во все ваши начинания.

Он не спеша достал крест, перекрестил им меня и двор с находящимися в нём людьми. Осенив знамением и себя, стал представлять своих путников:

— Это брат Григорий, послушник. Мой помощник и товарищ. В былом — моряк. С сожалением замечу, что в последнее время он стал всё чаще впадать в отчаяние, что есть грех. Я всячески борюсь с его душевным недугом и уповаю на то, что испытания Божьи укрепят нас и не оставят без Его заступничества.

Я киваю головой и называюсь. Перед нами появляются кружки с дымящимся чаем и горка ссохшихся до изнеможения баранок. Все благодарно кивнули. Священник тем временем продолжал:

— Лариса, мирянка. Из ваших краёв. В час испытания Господня она находилась в храме. Моя редкая прихожанка. Приезжая к матери, всегда наведывалась ко мне на вечернюю службу. Мы с Григорием жили там трудом и молитвой уже несколько лет, возделывая маленький огород и содержа некоторую живность. Я знавал её матушку, и не смог оставить Ларису в беде, потому мы отныне вместе. Так уж случилось, что в тот вечер она приехала на перевал позже обычного, и не смогла завести машину в обратную дорогу. Заночевала в сторожке. Я надеялся отправить её обратно с попутной машиной кого-либо из верующих, прибывшим на утреннюю службу. По утру же, как Вы понимаете, всё изменилось… Видимо, сам Господь спас ей этим жизнь. К сожалению, казачья станица в долине, где жила её мать, теперь затоплена… и…ещё какие-то люди с детьми на трёх машинах выгнали нас в тот же день из храма. Мне кажется, это были то ли туристы, то ли ещё кто. Но они имели с собою оружие. И машины их, грязные и наполненные каким-то скарбом, были джипами. Убивать они нас не стали, просто дали пять минут собрать кое-какие вещи, которые позволили взять с собой. Правда, предварительно проверили, что и сколько мы взяли. Забрали кое-что, показавшееся им для нас лишним. И выставили за дверь. Мне удалось взять с собою пару образов и молитвослов. Люди они всё-таки порядочные и не преступники, просто то помещение и наше подворье им теперь, не имеющим крова над головой и пищи, нужнее, чем нам. Ведь у них дети… Во всяком случае, мне они так и заявили… — Он понизил голос: — Лариса, видимо, от переживаний и горя слегка занемогла. Часто молчит и уходит в себя.

Священник едва вздохнул и добавил:

— Господь да будет им опорой.

В этот момент всё время молчавшая женщина, не удержавшись, прошептала:

— Господи Боже, чай… Настоящий… — и бережно отпила из кружки.

Как я понял из дальнейшего общения, отец Афанасий был настоятелем небольшой горной православной церквушки на границе с Черкессией.

Когда всё случилось, он и его двое уцелевших спутников спустя четыре дня тронулись в свой Путь.

— Мне тогда с горя подумалось, — может быть, Отец небесный возжелал оставить меня в живых для того, чтобы нести в отчаявшиеся и потерявшие всяческие духовные ценности массы веру и сострадание? Ибо преисполнилась сегодня Земля грехом и смертью. Потому я без сожаления оставил домик и храм, и теперь хожу от жилья до жилья, неся людям, в меру своих слабых сил и способностей, слово Божие и утешение. Хочется верить, что я не возомнил себя пророком иль посланцем Божьим, и что в деяниях моих нет ни корысти, ни гордыни. Мы уже видели много богопротивного, богомерзкого, опасного и страшного, и лишь длань Господня защитила нас в пути. Мы не просим у Вас ничего ценного, ибо имеющий Бога в душе имеет всё для тела и духа своего.

— Святой отец, я предлагаю Вам провести некоторое время у нас. Здесь безопасно и почти сытно, насколько это возможно в нынешних условиях. Если Вам здесь понравится, Вы и ваши товарищи по вере могут остаться. — Мне вдруг подумалось, что собственный духовник среди грязи и ужасов мира нам не помешает. И понимал, что разлучить их будет трудно. То есть, отдать предпочтение одному, выставив за дверь остальных, не вариант. И тут же в этом убедился:

— Сын мой, нам крайне приятны речи Ваши. Если мои уставшие товарищи сочтут нужным, и если Вам будет угодно оставить их за этими стенами хотя бы до той поры, пока они не окрепнут немного, я не стану звать их с собою дальше. Но я продолжу свой путь в любом случае, уж простите, — сказав это, он вопросительно обернулся к Григорию и женщине. Те, спокойно посмотрев в его глаза, отрицательно помотали головами.

— Мы с Вами, отец настоятель. — Голос Григория был глух, но твёрд. Лариса просто коротко кивнула в подтверждение его слов, не поднимая глаз от стола и увлёкшись чаем.

— Сын мой, Ваши трудности и так велики, чтобы рассеивать Ваши заботы ещё и на недостойных слуг Божьих. Наше решение твердо, и я рад, что мои братья по вере не отступились от намерений своих быть вместе до конца. Мы будем нести изо всех наших слабых сил веру и молитву страждущим, ибо немало ещё, я думаю, мест, где человек уподобился зверю…

— Но ведь и Вас, отец Афанасий, и Ваших спутников, могут убить. Вы можете погибнуть от голода и болезней. Или можете стать добычей собак или, спаси Господи, людоедов. Их немало должно было развестись с того дня! Там, где нет пищи, могут действительно ещё быть новоявленные канибаллы. — Я был очень удивлён, что человек, чья жизнь и судьба зависят от прихоти чужака с винтовкой, отказывается от столь щедрого предложения.

Настоятель мягко улыбнулся:

— Сын мой, благодарю Вас за Вашу заботу о нас, неприкаянных, но не столь давно мы уже прошли именно через места, где люди попробовали сей мерзкий грех. И их не так уж мало, поверьте. И в районе Красной Поляны, и под Горячим Ключом. Разных национальностей и из разных мест, откуда их согнала вода. И, уверяю Вас, первое, что они вознамерились сделать со мною и Ларочкой, было именно съедение. Григорий отчего-то показался им больным, поэтому к нему отнеслись с предубеждением и хотели попросту лишить жизни. Но, как видите, Господь хранит нас!

Признаться, я был поражён. Как тем, что эти ублюдки всё-таки существуют, так и тем, что они отпустили с миром этих людей. А как же… Очевидно, мои мысли были написаны на моём лице. Поэтому священник негромко рассмеялся и сказал с лёгким упрёком:

— Ну, как Вы могли подумать такое? Нет, им особо нечем было нас угостить…в этом плане, кроме одной банки полутухлой фасоли, но зато они помогли нам пройти через свою территорию, занятую псами. Не причинив нам никакого вреда. Мы беседовали с ними о многом. Должен сказать, что эти несчастные, падшие перед лицом Бога и людей, не едят человечину каждый день. Основу их пищи составляют как раз те бродячие собаки и другая живность, которую они в состоянии добыть или украсть в соседних сёлах. Их человек более ста, в основном мужчины, но часть из них уже больна. И их каждый старается убить. Это уже их настигает кара Господня. Они ели людей, да. Но, кроме этого, они, храни Господи, ели и оказывавшихся к тому же больными, — людей и собак. Нельзя сказать, что они излишне воинственны, но, боюсь, скоро голод погонит их и в вашу сторону. Мне удалось зародить в их душах сомнения в правильности их пути, но человек слаб, и его плоть зачастую довлеет над разумом. Я молился за их прощение, как мог усердно. Если мне доведётся идти через их владения снова, я вновь обращусь к Господу с молитвой о них. И постараюсь облегчить их душевные муки. «Да пребудут с Отцом заблудшие овцы его».

XXXIII

…Пока мы разговаривали, на стол принесли кашу, сваренную с сушёной говядиной, галеты и разведённое кипятком сгущенное молоко. Пожелав им приятного аппетита, встаю и ухожу, чтобы не смущать «заглядыванием в рот».

Перекрестившись и прочтя застольную молитву, все трое приступили к трапезе. Ели же неспешно и с каким-то почтением к пище, что ли. Совсем не так, как набросились бы на еду многие другие, не удовлетворяющие толком голод по нескольку дней. Прислушивающиеся к разговору и присматривающиеся к пришельцам, мои люди были полны сочувствия и понимания. Пожалуй, впервые к чужакам было проявлено ТАКОЕ внимание с их стороны. Во взглядах «семейных» читался неподдельный интерес, уважение, и даже лёгкое замешательство. Не каждый день видишь людей, движимых по-настоящему человечной целью. И не растерявших своего морального облика среди кровавого бедлама.

Хочу сказать, я и сам был немало потрясён этой решимостью и верой. Трудно сказать, что больше взволновало меня. То ли, что эти человеческие существа не побоялись подобного путешествия, то ли то, что на этой земле ещё оставались те, кто бескорыстно и с риском для себя не искал благ, а нёс обет очищения и символ Веры…

Не стоит и говорить, что подобное по плечу далеко не каждому. Мне осталось признаться себе, что вряд ли я был способен на такое. Как и все из моих людей.

Когда мои гости, коими я их стал считать, отобедали, я подошёл к столу:

— Святой отец, я всё же настаиваю, чтобы эти Вы и Ваши люди остались моими гостями хотя бы на три дня. После этого Вы вольны идти, куда Вам вздумается. Здесь неподалёку есть ещё посёлки, в которых проживают люди. Это справа от нас. А дальше, в сторону Анапы и Тамани, тоже есть станицы и хутора. Даже побольше, чем здесь. Туда и пойдёте. А сейчас вам всем нужен отдых. Здесь есть пища и горячая вода, которой вы все омоете свои тела. Здесь вам починят и выстирают одежду. Здесь есть кров и постель, в которой всем вам просто необходимо отдохнуть. Здесь вы в полной безопасности. Мне будет приятно, если вы ненадолго останетесь.

Видя, что священник смущён и слегка растерян, я счёл нужным добавить:

— И я бы просил, чтобы Вы, когда отдохнули, устроили маленькую службу. У нас много живых, нуждающихся в слове Божьем, и есть уже те, о ком мы скорбим. И кто лёг за нас в землю без отпевания. Прошу Вас, отец Афанасий…

— Сын мой, как бы я ни устал, я всё равно отслужил бы службу для Вашего дома. Но буду честен, — я и мои товарищи будем Вам премного благодарны за возможность перевести дух и на время преклонить здесь голову. Храни Вас Господь, дети мои. И пусть он воздаст вам за человеколюбие ваше…

Откровенно говоря, было больно смотреть на состояние их ног. Растёртые разваливающейся обувью, в язвах и грибке от сырости и грязи, у Григория они были поражены ещё и признаками активизированного до крайности диабета. Неведомо, сколько он ещё протянет без инсулина. Поэтому мы выделили ему некоторый запас его вместе с разовыми шприцами. Предыдущие поездки по «злачным местам» мы чередовали по ходу дела и с визитами в затопленные аптеки, извлекая из них всё, что могло пригодиться. Кроме того, изрядный запас медикаментов я сделал ещё заблаговременно. Так что от чиха и кашля мы пока не умирали.

Поэтому я от чистого сердца выделил им по паре целых ботинок и по целых два метра портяночной ткани, по непромокаемой куртке, брюкам и по плотной майке. Выспавшиеся, отдохнувшие и чистые, в освежённой и приведённой в порядок одежде, они не знали, куда от смущения и робкой благодарности прятать глаза. Пожалуй, впервые за прошедшие годы жизни я считал своё гостеприимство истинно чего-то стоящим. И не испытывал ни капли сожаления — ни по поводу того, что эти люди съели какое-то количество нашей драгоценной пищи, ни по поводу того, что мы снабдили их в дорогу действительно на совесть. Все эти дни их, не переставая, потчевали мои «медики». И, насколько смогли, привели их тела в надлежащий вид.

…Уверен, что никто из моих людей, ранее тоже изредка ходящих в воскресение в церковь, не испытывал ни до, ни после подобных ощущений. Никогда до этого их молитва и искренность её не были столь страстными, столь одухотворёнными. Находясь на краю пропасти, люди по-новому и в полной мере, пожалуй, ощутили истинность своих мыслей, величие веры и чувств, проявившихся лишь в дни хаоса.

Отец Афанасий проводил службу так, что казалось, будто это последняя служба в его жизни. Ирина и Григорий в качестве певчих поразили нас чистыми голосами и их проникновенностью. И большинству моих не показалось постыдным и зазорным тихо и облегчённо ронять слёзы. Каждый при этом, думая о чём-то своём, становился чище и спокойнее, увереннее в себе и товарищах. Мы молились каждый за своё, за всех нас. Заочно отпели и помянули погибших.

В день ухода, когда я со всеми тремя, — поздоровевшими и приободрившимися, — сидел за прощальным столом, Григорий сказал мне негромко:

— Не воспримите нашу информацию, как плату за Ваше гостеприимство, но Лариса рассказала мне кое-что, что поможет вам всем в некоторой степени в вашем нелёгком деле. То есть поможет вам выжить и дальше, причём с некоторыми удобствами. То, что она рассказала, передам Вам я, потому как она сейчас испытывает некоторый стыд за мирское прошлое, в котором она вынуждена была принимать участие. Потому пощадим её и обсудим всё сами, если Вы не возражаете.

Притихшая и слегка покрасневшая Лариса тихонько сидела на краю стола, не говоря ни слова.

Я кивнул.

— В миру Лара была бухгалтером очень крупной фирмы в Вашем городе. Руководил всем какой-то большой человек. И, в силу специфики работы, знала она обо всех, мягко говоря, нечестных делах своего шефа. Тот вёл широкую деятельность, тщательно скрывая с компаньонами свои делишки от налогов и органов. Где попросту нагло утаивая, где прикармливая кого, чтоб не мешали.

«Понятно», — думаю. «Дело-то знакомое»…

— Так вот, — в то время, когда по документам значилось, что арендуемый им парк вагонов постоянно, то есть почти ежедневно, перевозил «жидкое стекло», силикат, а то и «жидкое удобрения».

А на деле всё было несколько иначе. Перед самой катастрофой в промышленном районе города, на железнодорожной петле, были, как всегда, загнаны в тупик прибывшие цистерны. Одиннадцать штук. Они полны не очень качественного бензина из Чечни. И дизельного топлива. Дизеля там восемь вагонов. Он куда чище и лучше бензина. Правда, и на нём — машины тоже очень даже ездили. И все считали, что заправляются хорошим топливом. Идя сюда, мы видели их. Лариса как специально посмотрела. Сверху видно, если знаешь, куда смотреть… Они так и стоят на том месте, в низине, — целы и невредимы. На глубине от крышек люков уже менее метра. Скоро вода спадёт ещё, и Вы с вашими людьми сможете до них добраться. Ах, да — на дворе старой котельной стоят полтора вагона с углем. Удивительно, что ещё никто не растащил. Всё это теперь ваше. Не знаю, удастся ли вам быстро добраться до заглублённых хранилищ заправок. А это всё почти на виду и доступно. По крайней мере, мало кто, я думаю, полезет в вагон с надписью «силикат», «ядохимикаты» и не похожий на бензовоз, в поисках топлива. По всему пути, где мы проходили, все уцелевшие в горной местности заправки тщательно и ревниво охраняются местными. Это же происходит со складами, предприятиями пищевой промышленности, стадами и фермами. Птичниками и тепличными хозяйствами. Правда, в нескольких местах мы набрели на целые выжженные деревни. Больше десятка. То, что в них было ценного, либо сгорело дотла, либо разграблено кем-то. Жителей нет совсем. А в остальных сёлах народ сильно нервничает, не зная, откуда идёт угроза. Канонаду слышат, но оттуда, как правило, никто больше не появляется. Так что они готовы стрелять в каждого, кто появляется на горизонте. — Подняв голову, Григорий мог видеть, как мои глаза медленно, но верно выкатывались на лоб. Вот это подарки нам на прощание, нечего сказать… Щедрые. Крайне щедрые, чего уж там мелочиться!

Да за такие знания, да в это-то время — вполне можно требовать себе не то, что приюта и пищи, но и попытаться выторговать себе местечко потеплее…

— Дальше. Если у вас получится добраться до Крымского района, вы обнаружите вот в этом месте (тут Григорий принялся рисовать карандашом на клочке бумаги схему) новую, готовую к работе небольшую гидроэлектростанцию на 15 киловатт. Она работает на энергии падения струи.

Я снова напряжённо киваю в знак того, что понимаю, о чём идёт речь. Я действительно видел не раз подобное устройство. И знал, как им с толком распорядиться. Благо, у меня самого работала голова, а в Семье были спецы нужного направления. Да мы бы!!! Если нам удастся его найти и запустить…

Вот так дела-а-а! Вот тебе и тихоня Ларушка… Просто кладезь информации!

— Самим нам вся эта роскошь ни к чему. Как Вы поняли, у нас, слава Богу, другие цели и задачи в этом мире. А вам — ой, как всё пригодится. Дело Вы делаете важное, — спасаете людей. Пусть немногих, но всё же детей Господних. И, даст Бог, всё это поможет вам спасти ещё хоть несколько жизней… — настоятель говорил это тихо, но в его голосе слышалась настоящая мольба и надежда на то, что мы именно так и поступим.

— Отец Афанасий, я обещаю Вам это.

— Вот и слава Господу, — священник перекрестился.

— А ещё там же одежда… ткани…, - мы еле расслышали чуть хрипловатый полушепот Лары. — Одежда…рабочая. Покойный Роман Константинович, мир его праху, имел и цех по пошиву рабочей спецодежды. У него на хуторе вся родня была, — дядья, братья. Там очень много было всего. Куртки тёплые и демисезонные, брюки, свитера, рубашки, комбинезоны, халаты. Даже обувь. Контейнеры обуви. А ещё там было много всякого другого добра. Даже станки стояли какие-то маленькие, линии. Пластавтомат, по-моему, тоже… Даже запас гранул был для него. Может, это всё ещё цело… Там, правда, замки очень хитрые… Я никому-никому не говорила. Правда! — Лариса как-то извиняющееся посмотрела на меня. — Вы к нам очень, очень хорошо отнеслись. И я подумала, что…что вам это поможет… Даст Бог… — Женщина замолкла, как-то нервно теребя край платка, подаренного моими девчатами.

Быстро глянув на рисунок, я сразу понял, где это. И тихо присвистнул про себя. Вот где умудрялись «окапываться» бизоны теневого бизнеса! Место можно было смело назвать «три двора, две хаты».

Глухой отдалённый хутор; округа, изрезанная рисовыми каналами. Поля, камыш, безработное население. И десятка полтора километров гравийки от второстепенного, к тому же, шоссе. Оно и понятно, — за три тысячи — четыре тысячи рублей в месяц деляга имел там и рабочую силу, не вякающую языком, и был почти бароном тех мест. По сути — царём и благодетелем. Так что возможность творить тёмные делишки при пригляде своих, и не быть особо на виду — налицо. Там, при желании, можно и «Першинги» спрятать. И весьма была тогда высока вероятность, что, сунувши туда длинный нос с расспросами, в камышах навеки и останешься…

— Ларочка, спасибо тебе огромное! Это действительно может нам здорово помочь, ты даже себе представить не можешь, — как! Если это никто не растащил… Хотя там кругом сейчас до сих пор стоит вода. Повыше, чем здесь. А замки — ну, мы с ними что-нибудь обязательно придумаем. Может, взорвём. — Мне было даже немного не по себе от осознания перспективы, которая станет для нас основой для последующей тщательной разработки.

Ирина при слове «взорвём» тоже истово перекрестилась:

— Страсть какая!

…Сабир и Круглов вынесли приготовленные для них сумки с небольшим запасом еды в консервах. Для Григория я выделил двадцать патронов для ружья. Хохол, было, по доброте душевной и наивности, вознамерился запихнуть в сумку послушника пару гранат, но Григорий протестующе замахал руками, замотал головой, и не взял. Большего из продуктов и боеприпасов отец Афанасий тоже брать наотрез отказался.

— Не стоит обременять себя излишне материальным грузом, дабы не иметь соблазна отвлекаться от Высшего. Да и не убивать мы идём, чтобы нести с собой столь страшный арсенал. Уж спасибо небу и Вам, и на том, что имеем! Нам хватит надолго!

Благословив нас напоследок, зашагал в сопровождении своих единоверцев к воротам, крепко пожав мне на прощание руку.

…Мы смотрели им вслед, — этим чуточку странным, но таким сильным духом и бескорыстным людям, пока они окончательно не скрылись в лесу. Никогда больше ни я, ни кто-то другой их не видели. По крайней мере, как я узнал впоследствии, из наших районов и с Мыса они ушли абсолютно невредимыми. И мимо нас обратно они прошли незамеченными. Я не понимал, отчего они на обратном пути не завернули к нам вновь, несмотря на мои настойчивые приглашения. По всей видимости, будучи людьми скромными и по-настоящему верующими, они сочли невозможным злоупотреблять моим гостеприимством ещё раз. С их уходом будто ушёл от нас некий мягкий, незлобивый свет. Может, где-то даже нашлась церквушка, в которой они и пригодились? Я утешал себя этой мыслью всегда. Мне искренне хотелось думать, что они обрели, наконец, своё постоянное пристанище, а не пали жертвой чьей-то тупой кровожадности или испуга, приказывающего мозгу сперва стрелять, а потом спрашивать о цели визита…

XXXIV

…Григорий сообщил нам ещё массу ценных сведений о состоянии в крае и за его пределами. Теперь мы более-менее точно знали, что, где и как. Например, чем заняты выжившие в той или иной части региона.

Пока, если верить сведениям почти трёхмесячной давности, все сидели по местам, латая постоянно возникающие прорехи и прилагая неимоверные усилия к сохранению того, что осталось.

Пока ещё никто, вроде бы, не бросал нервно наземь шапку, и не хватался за прадедушкин обрез, чтобы пойти последней весёлой войной куда-нибудь, имея намерением развлечься или пополнить собственные запасы за счёт соседа.

Мелкие стычки, конечно, происходили повсюду. Но пока это не носило признаков масштабности и махновского размаха. А носило локальный, междеревенский характер, что нас вполне устраивало.

Сведения, повторяю, были староваты, но ничем более свежим и точным мы не располагали. Самим шастать по тем местам, само собой, мы не намеревались. Как и не горели желанием приглашать ещё кого-то осведомлённого для бесед по этому поводу. Но нос по ветру старались держать.

Каждую неделю я отправлял к нашим горцам пару человек с целью выяснить ситуацию за перевалом. Однако же, поскольку хутор располагался значительно в стороне от прежних главных артерий высокогорья, в этот медвежий угол пока не прилетали мухи тревоги. Как и не было никакой особой информации, — негативной или позитивной.

Как известно, в подобных случаях отрицательный результат — самый желанный результат.

Поэтому мы, несколько успокоившись, стали разрабатывать дальнейшие планы набегов на вновь открытые и уже известные нам залежи сокровищ умирающей цивилизации. Для чего мы намеревались собрать в единый кулак все имеющиеся в моём распоряжении людские и технические ресурсы.

С этой целью мы вытянули за бороды и уши из-за Маркотха всех, кто в состоянии был таскать, грузить, брать и перекидывать. Процессия, спустившаяся к нам, так же получала свою законную долю будущей добычи. Но у них задача тоже не из лёгких, — перетащить восемь тонн дизельки на перевал — это вам не тряпкой мух гонять…

На несколько недель мы должны были уподобиться своей структурой старательному муравейнику, делясь на «солдат» и «рабочих». С переменой местами между этими «должностями». Одни увлечённо и вдохновенно грабят закрома, другие стоят «на стрёме», гневно поводя по сторонам наточенными жвалами. Потом наоборот. В результате мы согнали сами себя в толпу числом в восемьдесят четыре единицы. Жадных, вооружённых, и беспрестанно снующих туда-сюда в ожидании сигнала к началу «операции по безудержному обогащению».

Первым делом мы почти вприпрыжку ринулись в сторону вожделённого топлива. Именно оно было необходимо всем нам прежде всего. Прежде, чем о нём пронюхает кто-то ещё.

Наша злобная решимость найти, взять и отстоять нужное распространилась по всем и каждому подобно гриппу. Я читал на всех лицах мрачную уверенность в том, что никто не сможет покуситься на добро, которое мы уже считали собственностью, безнаказанно.

Честно говоря, рисовавшиеся в воображении народа цифры в виде десятков, сотен тонн и тысяч штук чего-то там ещё, никого поначалу особо не пугали. Всем казалось, что раз настоящие насекомые перетаскивают на себе такие непомерные грузы, то человек тоже докажет, что и он чего-то стоит в деле стяжательства благ. Иногда и меня самого почти убеждала их уверенность в собственном всесилии. Хотя я-то понимал, что задача предстоит не из лёгких.

Поэтому подготовка была серьёзной, а сборы — долгими и мучительными. Мало найти, откопать и раскрыть. Необходимо к тому же перетащить и сохранить. Именно для некоторых подобных целей я присмотрел и приготовил ещё при благоденствии планеты кое-какие вещи. Например, некое подобие резервуарного парка. Как вы думаете, сколько того же топлива может принять для собственных нужд и сохранить одна человеческая крупинка? Тонну, две, десять?

Ошибаетесь. Если задаться целью, подумать головой, восхититься собственной наглостью, то окажется, что сколько бы вы не сочли разумным количеством, его окажется всё равно мало. Мало на год, на пять, на десять. Вам захочется обладать стольким, что, заимев всё-таки это, в один прекрасный день вы ужаснётесь собственной глупости и подумаете, — а куда теперь мне всё это тратить?! Не торговать же на промышленном уровне? Однако в то время я как-то не во всём задумывался о разумных пределах и размерах чего бы то ни было, если оно касалось слова «жить». Всё казалось важным, приоритетным и необходимым. Абсолютно всё! От иголок до запчастей к ракетному двигателю. Чёрт уж его знает, понадобилось ли бы всё это когда-либо, кроме как раз в жизни, но иметь… Иметь это тогда не просто хотелось. А хотелось адски.

Поэтому, приобретя грузовик, я приспособил для него и ту восьмитонную «бочку», которая простым и чудесным образом крепится вместо снимаемой с рамы «Урала» «будки». Кто покусится на пустую, неприметную, крашенную в серый цвет и стоящую во дворе на высоких опорах пустую ёмкость? Пусть даже и оснащаемую при необходимости импортным насосом для заливки агрессивных и взрывоопасных жидкостей? Особенно, если из неё не льётся ни капли, как ни припадай к кранику? Разве что дурак. То-то же. А она — о чудо! — охотно крепится на подъезжающий прямо под неё «Урал», — и в добрый час! «За картошкой мы с Антошкой катим в поле по дорожке»…

И кто знает, что бывшие пищевые двадцатичетырёхкубовые цистерны, глубоко закопанные по всему периметру двора, — и тоже до поры, до времени пустующие, — будут служить в будущем накопителями таких столь полезных миру жидкостей, как бензин и дизельное топливо?! Это не считая примыкающей к убежищу восьмитонной «канистры» с другого бензовоза, для уже хранимой в её недрах дизельки.

Приобретя почти даром, за три бутылки дрянного коньяка, на разбираемой по трассе старинной ещё «совдеповской» АЗС три специальных насоса для раздаточных колонок, я грамотно приспособил их к этому делу. Кто-то построил там же новую АЗС, и выпятил грудь колесом, считая барыши, а я стал счастливым обладателем работающего старья, более надёжного, пожалуй, чем вся их новизна и крутизна.

И теперь, намереваясь заполнять это хозяйство, я твёрдо решил закачать все сто семьдесят кубометров пространства «энергией прогресса». Больше мне принять и разместить не удастся, как это ни грустно.

Однако я постоянно лихорадочно думаю, как бы хапнуть сейчас разом, да по максимуму, и при этом чтобы жестоко не надорваться.

…Операция «Халявная горючка» началась уже дней десять тому назад, и длилась почти круглосуточно. Люди насквозь провоняли соляркой и бензином, падали от усталости, а ей всё ещё не было видно конца и края. Как и не было видно конца бездонности наших «бочек». По моим расчётам, мы залили уже не менее ста тридцати тонн. Мне уже хотелось «поднять правую руку, резко опустить её вниз» и сказать: «А пошло б оно всё на..!».

Но, как только я намекнул об этом массам, поднялся такой шум и птичий гвалт, что я чуть не оглох. За видимой усталостью никак не могла насытиться и уснуть прозорливая скаредность тех, кто понимал, что от сегодняшних «урожайных» дней зависит дальнейшее. И я сдался. Боясь, что дизелькой будут заполнены даже все наличные тазы и кружки, я всё считал и считал привозимые «Уралом» кубы и тонны.

Бензина в его чистом виде мы взяли лишь двадцать четыре тонны. Именно столько вмещала одна из ёмкостей, закопанная абсолютно отдельно и с предусмотренными именно для неё мерами предосторожности. Всё оборудование я подбирал в основном на дизельном топливе, потому как оно наиболее безопасно в применении и хранении, а также не так активно теряет свои свойства при хранении, как бензин. Исключение составлял лодочный двигатель. Именно для него, прожорливого и мощного, запасался этот бензин. Да резервный генератор, который до сего дня не бывал в работе, тоже пил именно его. И теперь мы ломали голову и рвали себе душу, гадая, куда и как пристроить оставшееся. Не отдавать же «ужин врагу»?!

А потом примчался Сабир и заявил, что «в порту ведь одно время стояла какая-то то ли баржа, то ли плавкран», и тут меня осенило. Кроме этих плавсредств, в порту были и прочие маломерные суда, которые в момент гибели плавсостава могли стоять на стапелях доков, или вообще, — бездарно ржаветь, будучи приготовленными на металлолом, на берегу. К тому же были и заправщики судов, и прогулочные катера. Не могло же смыть абсолютно всё?!

Я кинулся за биноклем. Минут тридцать с разных точек всматривался в акваторию порта. Кажется, что там, в мешанине мёртвых поверженных кранов, полураскрытых ангаров и искорёженного металла строений что-то есть. И я не выдержал:

— Хохол! Лондон! Шур! Сабир! Джипа — в упряжку. Давай, ямщик, погоняй лошадей!

Мы прыгнули впятером в кабину и понеслись, насколько это было возможно по бездорожью, по направлению к кромке воды, уже еле видимой за строениями центра.

— Только бы хватало глубины! Да?! — возбуждённо орал на ходу Сабир Шуру. Тот, кивал, вцепившись в ручку двери, поминутно стукался на ухабах о крышу и постоянно ругался сквозь зубы.

— Там, где сейчас вагоны, — воды, Сабир, до чёрта. А вот ближе к нам… — я лихорадочно прикинул, — куда и что… Решение пришло внезапно, и я стал вести машину уже спокойнее.

У нас есть аммонал. Это решит проблему. Целиком и полностью. Главное — подогнать потом всё это как можно ближе к предполагаемому мною нужному месту…

Бросив машину в конечной точке возле своих, вымученно копошившихся по уши в грязи у бензовоза, мы отогнали от катера часть ничего не понимающих людей, вынимающих из него канистры и всевозможные ёмкости и баки, наполненные топливом, сливаемым в цистерну грузовика. Затем крикнули к себе ещё двоих из горцев с оружием, и направили катер в сторону портовых сооружений.

По пути прикидываю, что можно выкачать из порта ещё. Интересно, — сопрело ли зерно в элеваторе?

Порт встретил нас гиблым молчанием, зловонием водорослей, преющих на тут и там торчащих из отступающей воды скелетов агрегатов и гор мусора, да несколькими жирными чайками, с тоскливыми криками оторвавшими толстые зады от остовов каких-то конструкций, торчащих из воды. Мне не очень понравилась и показалась какой-то странной общая картина, но после некоторых колебаний я махнул рукою на собственную подозрительность. Мы пришли по делу, вот им и нужно заниматься. Всё остальное — по ходу пьесы.

Подогнав катер к выступающему из воды маяку, беру бинокль и осматриваю территорию. Есть! Среди нагромождений так и не вывезенного в Турцию металлолома проглядывают несколько судёнышек, покосившихся набок, но вроде бы живых. Подплываем ближе. Да ужжж…

Из пяти лишь двое выглядят реально чего-то стоящими. Трое либо притоплены ниже борта, либо застряли намертво между кучами металла и остатков какого-то груза, — по всей видимости, застывшего прямо на причале цемента в полуторатонных мешках. «Средний черноморский сейнер», явившийся сюда для ремонта, схвачен доком за пузатенькое брюшко. И потому никуда не смог вырваться, лишь чуть-чуть развернувшись относительно оси стапеля. С него свисают остатки каких-то кабелей, говорящих о том, что ремонт практически не был закончен. Относительно свежая после наводнения краска так и выглядит куда новее других ржавых бортов. Вода почти достигает поручней.

Безусловно, она в нём была долго, поэтому он полон в брюхе, словно кит креветками. Но это всё равно именно то, что нам так нужно!

Чтобы подобраться к нему, нам предстоит немало пошастать по поганой смеси из ила, водорослей, металла и самой разномастной гниющей массы продуктов цивилизации, перемешанных с уходом воды между собою в такой дикий коктейль, что того и смотри, как бы не переломать в нём ноги, или не быть насквозь проткнутым каким-нибудь притопленным, коварно затаившимся в склизком мочале из морской травы, тряпок и до сих пор ещё сырой грязи, штырём…

Однако ОН нам нужен, и мы пойдём к нему, даже если придётся лететь, прыгать кузнечиком; даже если по пути придётся тыкать палкой в каждый миллиметр проходимой нами поверхности, проверяя её на топкость и скрытые пустоты!

Да я вытащу его отсюда на горбу и зубами за верёвку, если понадобится!!!

XXXV

…Закон подлости есть, закон подлости ест, и он крайне успешно после этого действует. На сытый-то желудок!

Путь к вожделённой посудине лежал через целые груды, залежи… нет, — месторождения различного хлама! Хлама, который безобразно, по-хамски громоздился на неприкаянных и ненужных ныне никому причалах. Продираться по нему было значительно труднее, чем по снежной «целине». Ноги то и дело увязали в гадостной чёрно-серой жиже, выступающей из этого подобия «гидропонной почвы» и моментально заполняющей все места, куда ступала наша нога, продавливающая эти «навозные поля». Умаялись и взопрели мы знатно, извозились — просто страх!

Вполне «здраво» рассудив, что незачем переться в обход за пару лишних километров, мы бодрой трусцой ломанулись по ближайшему бездорожью к заветному «куску». И это нас едва не сгубило…

На пути так некстати встала едва торчащая из бардака некая бетонная громада без окон, практически по самую крышу заваленная отходами планетарной деятельности во всех их выражениях, — от человека до природных «выделений». В своё время её видно из города особо не было. Поэтому её появление на дороге явилось неким сюрпризом. Высота здания была приличной, не менее десяти — двенадцати метров. Но, взобравшись на него, мы существенно облегчали бы себе задачу. Дальше по толстенным трубам, чьи жирно поблескивающие бока и лохмотья полусгнившей изоляции представляли собою более-менее прямую «трассу», по которой можно попасть практически к месту. По ним я и запланировал пройти некоторый отрезок пути, не утопая по пояс в рыхлой консистенции окружающего нас печального ландшафта.

А потому, добравшись до серо-бурого куба непонятного строения, мы упрямо пошли на штурм её верхней части, чтобы взобраться на плоскую поверхность с виду неповреждённой крыши, которую венчали два толстых и высоких раструба из ржавого металла. Весьма похожие на вентиляционные шахты. А там кто его знает, что это такое? Впрочем, и крыша оказалась покрыта достаточно толстым слоем вездесущих водорослей. В этом районе их почему-то скопилось огромное, несметное количество. Всё это гнило и жутко воняло, невзирая на отсутствие солнца и прохладу.

Я тогда вспомнил о том, что до потопа бухту омывало круговое течение. Что выносило накопленное на дне и в водах «богатство» в открытое море, мимо Мыса. Скорее всего, в результате наводнения оно, бедное, было намертво задавлено массами воды, рельеф дна изменился, будто русло полноводной реки, и течение прекратило свою нескончаемую работу.

Как результат, бухта оказалась занесена хламом и «травою морскою» по самое не хочу. Извечный трудяга-дворник внезапно ушёл на пенсию, и улицы утонули в собственном дерьме… Как всегда бывает в жизни.

…Когда подо мною и идущим рядом Лондоном внезапно просела вроде бы уже проверенная «тыком» и лёгким «притопом» поверхность, и мы тяжёлыми, донельзя изумлёнными камнями нырнули вниз ногами, мне на миг показалось, что подо мною разверзлась сама мусорная пропасть Преисподней. Таким зловонием и затхлостью пахнуло на нас из неожиданно разверстого под нами отверстия. Сверху вслед нам запоздало донёсся удивлённый вскрик потерявших нас из виду напарников…

Как оказалось, мы с жителем почившего в бозе Альбиона, как в бобслее, дружно скользили по почти отвесной поверхности, почти правильно круглой формы, около трёх метров в поперечнике, при этом состоящей из липкого, омерзительного при прикосновении материала, напоминающего покрытый толстым слоем слизи старый полиэтилен. А вот его форма… Форма «тоннеля» была так же странной. Нечто вроде дутой, мягкой кишки. Такая же волнистая, тёплая и упругая на ощупь…

Скользя и бессмысленно царапая руками по её противной поверхности, и безуспешно пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь, мы, словно две проглоченные великаном крохотные тефтельки, летели по его пищеводу в полную темноту. Надо думать, видок у меня был презабавным… Перепуганный до икоты вождь краснокожих, катающийся впервые в жизни на чёртовом колесе…

Правда, я успел краем глаза увидеть, что точно таким же обалдевшим сазаном, с выпученными глазами, рядом со мною падал во тьму и в странное, идущее снизу тепло, наш англичанин.

Больно треснувшись о какой-то совершенно неуместный здесь выступ, моё тело изменило скольжение на боковое смещение, я амортизировал в соседнюю стенку, и спустя секунду сочно шмякнулся животом и подбородком о довольно-таки твёрдую поверхность. По сути, пол. Бетонный и пустой. В глазах обрадовано запорхали светлячки, и макушка отозвалась сочным «донн-н-нн!»

Тут же рядом, за компанию со мною, ляпнулся и мой «попутчик». Раздалось злобное шипение и вполне русский мат с лёгким акцентом. Наша школа!

Кряхтя и наперебой охая, мы попытались вначале сесть на задницы, для чего пришлось сперва встать на четвереньки, а потом перевернуть избитое тело на пятую точку. Практически свободное падение в течение четырёх секунд с высоты в добрых полтора десятка метров не добавляет здоровья даже Минотавру. И если бы не эта наклонная «трахея», по которой мы влетели сюда, как по спасательному трапу, не собрать бы нам уже своих бренных костей…

Каково же было наше удивление, когда мы вдруг обнаружили, что пол, на который мы так удачно спикировали, был практически сухим! Точнее, на ощупь руки, с которой мы сняли извазганные рыжеватой слизью перчатки, он был слегка всё же влажным, но его шероховатая поверхность отличалась от всего, что было наверху, так же, как грудное молоко от виски! То есть, он не был ХРОНИЧЕСКИ мокрым. Он был сырым, и не более!

Кроме того, пол поражал…чистотой! Создавалось ощущение, что его не далее, как недели две-три назад, тщательно и заботливо подметали…

Я тут же вполголоса поделился этими соображениями с Иеном. Тот понимающе хмыкнул и указал на сереющий вверху просвет:

— Сэр, мы вообще лететь сюда по синтетический канал…

Я с трудом узрел в кромешной темени его поднятый к месту нашего изначального «отбытия» палец. Но зрение начинало приспосабливаться к скудости освещения, и я задрал голову в том направлении, куда тыкал Лондон. Обалдеть! Воистину странное место…

Кажущийся на фоне окружающей нас черноты почти белым, овал «входа» в эту «прямую кишку» уже был перечёркнут по светлым краям какими-то линиями, словно перекрестье оптического прицела.

— Наши… — хриплый голос Лондона позволил мне понять, что это свешивались над краем и напряжённо вглядывались в темноту мои ребята.

— Босс! Иен! — Хохол тревожно ёрзал и жестикулировал на самом краю провала.

— Не ори, здесь мы… И не суетись ты там, а то так и пойдёшь сюда вниз башкой! — я предупреждающе свистнул. Свистун из меня, как из хомяка фотограф, но это шипение, похоже, отпугнуло практически свесившегося над краем бойца. Он вроде бы даже слегка отодвинулся.

— Босс, м-мыы сейчас к вам туд-да слезем! — Сабир аж заикается от волнения и хищного желания пошкериться там же, куда так лихо скатился на начальственной жопе его «шеф».

Я осторожно вдохнул полной грудью, проверяя, не сломаны ли рёбра, потёр ноющую грудину и слегка подвигал шеей и руками. Вроде бы всё в порядке, хотя и болят мои отбитые бока нещадно.

— Какого хрена тебе тут делать, дубина?! Ты что думаешь, тут для тебя приготовлен склад конфет? Будьте там пока. Мы немного здесь осмотримся, а потом кинете нам верёвку… — столь длинная речь, да ещё зычным криком, — она тут же вышла для меня боком. Я судорожно закашливаюсь и долго будоражу густую тишину сиплым рёвом больного туберкулёзом осла. Лёгкие и грудина горят огнём, словно я вдохнул подожжённого скипидара…

А затем мы зажгли аккумуляторные фонари и стали это…осматриваться.

Огромное, кое-где заставленное по периметру ржавеющими двадцатифутовыми контейнерами, помещение выглядело угрожающе и мрачно. В ширину оно было никак не меньше пятидесяти метров. А о его длине судить было вообще трудно. Ибо большая часть пространства была полна стальных колонн разного сечения, поддерживающих свод перекрытия. Они скрадывали расстояние и не давали достаточного пространства для обзора.

Направив вверх луч фонаря, Лондон потрясённо присвистнул. У него это выходило куда правдивее, но в данном случае взволновало меня не это. Весь, с позволения сказать, «потолок» покрывала сеть переплетённых правильными квадратами тёмно-красных, явно медных проволочных проводов. Концы которых, обвив периметр перекрытия, соединялись какими-то чёрными, почти антрацитовыми, блоками в местах пересечения, а затем, петляя кружевами изгибов и спиралей, возвращались в какую-то известную им одним исходную точку, где и терялись в сумраке дальних стен…

— Сэр, это очень похож на огромную антенна обширный приём… — мне на миг показалось, что Иен растерян. Редко мне доводилось видеть его в смятенном состоянии души, но, похоже, сегодня это был именно тот случай.

Свет узкого луча выхватывает из пространства только отдельные фрагменты, но и по ним становится ясно, что мы попали в оч-чень интересное местечко…

Мощные силовые кабели, схваченные за бронированные оплётки жёстким хомутовым захватом, выходят из-под пола, поднимаются по стене и убегают в ту же сторону, что и «антенные» плети меди.

Я начинаю нервничать.

— Хохол! Эй, там, на горке! — по всей видимости, здание имеет хорошую естественную «систему» шумопоглощения, потому мой как голос бессильно вязнет во мраке. Эдакое вяканье сверчка в амфитеатре Вечного города.

Однако наверху нас всё же слышат:

— Да, Босс?

— Давай-ка, двигай сюда. И прихвати там что-нибудь поувесистей из арсенала… Я не говорю, что здесь сидит армия голодных циклопов, но так, на всякий пожарный, знаешь…

— Понял, Босс…. Сделаем…

Слышится слабая возня, отдалённые голоса, сверху с мягким шелестом падает, раскручивая ранее сложенные кольца, верёвка. И спустя несколько мгновений по ней на одной руке практически бесшумно соскальзывает на пол настороженный Хохол. Он держит во рту маленький «аварийный» фонарик, причём левая рука его держит автомат. Наведённый прямо на нас автомат!

— Поосторожней там со своей игрушкой, Гриша… А то отстрелишь себе чего ненароком… Или нам…

Хохол торопливо опускает ствол и снимает со спины тяжело гружённый вещмешок. Если принять во внимание его основательность, там, по меньшей мере, сложено всё необходимое для наглого нападения на танковый корпус…

Тем временем Иен, до этого напряжённо всматривавшийся в темноту, делает мне предостерегающий знак рукой:

— Тихо, сэр, прошу Вас… Там есть какой-то проход…

Ого! Он нюхает тут всё, что ли?!

— И куда он ведёт, как ты думаешь? — Хохол тут же включается в увлекательную игру, — в «находилки». Насколько я могу судить, парень тоже искренне верит, что мы и тут набрели на очередной, пусть и не совсем обычный, амбар; на доверху набитую полезным барахлом и колбасами кладовку тёти Полли.

Но что-то лицо Лондона не говорит ничего столь многообещающего. И отчего-то я ему верю…

У мужика потрясающий нюх на неприятности.

Если Иен беззаботен и улыбчив, — можете спокойно разгуливать перед осиным гнездом нагишом, нахально ширяя туда время от времени палкой. Но стоит ему сдвинуть брови и подозрительно прищурить глаза, то уж лучше бы вам тут же оказаться где-нибудь в воде, — и желательно с головою, — куда не сунется рассерженный вашими куражистыми выходками рой…

Не успел я об этом подумать, как на мою голову тут же упало подтверждение моих мыслей! Точнее, упала сеть, банальная рыболовная сеть, коих немало валялось в своё время на складах рыбного порта… Свистнув в воздухе, она, раскрученная чьей-то не слишком умелою рукою, попыталась накрыть меня целиком. Однако ей изначально не было придано должной скорости вращения в полёте, а потому она не раскрылась полностью, а стеганула меня своим жгутом по лицу, едва не выбив мне глаза, и смогла лишь прикрыть мне левое плечо, слегка опутав на одном захлёсте ноги.

В ту же секунду в том направлении, откуда прилетело это орудие ловли, ударил автомат Лондона. Там вскрикнули и с грохотом покатились по какому-то металлическому настилу.

Хохол, проворно и резко сдёрнув с меня так и не раскрывшуюся сеть, так же сильно толкнул меня в сторону, падая одновременно сам и в развороте открывая огонь в сторону нагромождения каких-то полусопревших ящиков, сложенных в дальнем левом углу, откуда можно было, казалось, менее всего ожидать нападения.

Я, перевернувшись на живот, вскочил на карачки и как-то совсем не эстетично, шустрой каракатицей, так и заторопился, как был, — на четвереньках, — за ближайшую колонну. Мало того, что я здорово припечатался при падении в начале «пути», так ещё и чёртов Гришонок малость перестарался, и я вновь превосходно треснулся уже нестерпимо болящими боками и головою о бетонный пол. Башка тут же мстительно взвыла и замолотила в виски пудовыми кулачищами.

Полуоглохший и практически ослепший от боли и шума в черепушке, я представлял сейчас собою превосходную мишень даже для тупого и косоглазого стрелка. В то время, как сам я был не в состоянии даже плюнуть толком в сторону атакующих. Рванув буквально наугад, я, тем не менее, умудрился укрыться за столбом из бетона и арматурной стали, и очень, скажу я вам, даже вовремя. Потому как немного правее неожиданно и зло зарокотал прямо нам в лоб тяжёлый пулемёт…

Мать честная, да тут вполне реальная засада!

Лихорадочно рву с плеча карабин, хотя ещё совсем туго соображаю, куда же именно мне начать палить, потому как не вижу почти ни черта!

Выпускать патроны в белый свет, как в копеечку, глупо. И к тому же этим тут же выдам место своей норки. Она пока безопасна, мне это в моём положении только и нужно. Но парни?!

…Мне ни в коем случае нельзя думать о гадком. Как только в моей голове начинают бродить мысли о всякой ерунде, как она тут же с готовностью бежит на запах моих мыслей и настойчиво дёргать меня за подол: мол, нате вам, я уже тута!

С глухим стуком в бедро моей ноги врубается с наружной её стороны что-то крепкое и тяжёлое. И рядом, в пол, — второй удар, звяканье, и — кусочки выбитого ударом бетона по одежде…

Я матерно взвыл и шарахнул трижды наугад, посылая пули веером, по диагонали, примерно в том же направлении, откуда теоретически и прилетело ЭТО дерьмо. Булькающий всхлип, и вслед за этим, — звук мешком валящегося с высоты тела. Твою мать, я попал в него!

Сзади меня воздух сотрясают своими истошными криками ошалелые гоблины… С влажным цокотом отлетает от стен сырая штукатурка, взвизгивают на рикошете от стоек контейнеров пули… Самый настоящий бой, едрить твою! В этом каменном мокром гробу звук, многократно усиленный эхом и реверберацией, стремится выдрать вам с корнями барабанные перепонки. Чувствую, как моя голова мелко вибрирует от слабости и звуковых колебаний. На своё счастье, я и так почти глух на данный момент, как тетерев. Иначе не миновать бы мне ещё и резких болей в ушах с привкусом солёной крови во рту…

По ходу, наши наверху должны бы что-то предпринять, пора бы уж…, однако и спускаться в этот ад было бы верхом неразумности. Перещёлкают их ещё на верёвке, как куропаток… Только бы они пока сюда не сунулись!

Усиленно моргая, пытаюсь навести на зенки хоть подобие резкости, а то как бы не прилетело ещё что-либо в меня, дабы окончательно пришпилить к бетону, как вонючего клопа. Слух возвращается медленно, но верно, и я почти в состоянии различать отдельные ноты в общей какофонии сражения… Ещё немного, и я, пожалуй, смогу поучаствовать… Ещё пару минуток отдыха, ну пожалуйста…

А, была не была!!! Высовываюсь по пояс из-за колонны, падаю обессилено на левый локоть, вскидываю карабин и наугад густо покрываю пространство перед собою паутиною огня. Магазин, наконец, сухо щёлкает впустую и хитро замолкает. Что, типа, дядя, далее?! Впервые я пожалел, что вооружён не автоматом. В замкнутом пространстве, да в моём состоянии оно самое бы то! Хохол и Иен красавчики, что не изменяют своим привычкам таскаться повсюду с АК! Вот где пригодилась бы их заливистая, сухая песнь…

Однако бессмысленный грохот моих умолкших выстрелов мне и моим напряжённым до предела нервам с лихвой компенсирует нечто липкое и влажное, тяжело наваливающееся на меня сверху. Заорав от неожиданности так, что на секунду испуганно смолкла даже та, основная перестрелка, я отдёргиваю тело назад, волоча ЭТО на себе, и только тут начинаю соображать, что это труп. Но, Господи, до чего же он вялый, рыхлый, холодный и противный!!! Вдобавок к прелестям этого слепого маскарада мне в бок настырно упирается что-то длинное и явно острое. Кевлар вежливо, но упрямо не пускает предмет к телу, однако я и так тумкаю, что это нож. Огромный, тяжёлый….и он тихо, бесшумно шёл босиком по мою голову… И подобрался же его хозяин практически вплотную, гнида!!! Как хорошо, что я высунулся, Господи!

По спине пробегает ледяной озноб. Блин, нелегко же, оказывается, быть слепым героем!

Эта дохлая, провонявшая то ли кислым потом, то ли блевотиной скотина слегка сползает с меня, затем неудержимо кренится и окончательно заваливается на бок. При этом грузно надавливая на штырь, так и торчащий из моей уже немеющей ноги. Тот с ликованием выворачивается куда-то в сторону, отчего у меня глаза собственными усилиями карабкаются высоко на лоб, обдирая острыми коготками брови…

Собрав воедино все оставшиеся силы, здоровой ногой и обеими руками приподнимаю слегка эту падаль и насколько хватает сил далеко, отшвыриваю от себя. С последним толчком выходящего из мёртвых лёгких воздуха, тело отлетает, обдав меня напоследок липкою слюной и зловонием так и не состоявшегося при жизни выдоха…

Штанина набрякла от крови. Нужно перевязать? Или продолжать тупо таращиться незряче в темноту, откуда, того и гляди, выпрыгнет на меня смерть? А пошло оно всё! Двум смертям не бывать, — не подыхать же мне, в конце концов, от банальной кровопотери?! Так… нужно вырвать из ноги этот треклятый болт. В том, что стреляли из арбалета или его подобия, я почему-то не сомневаюсь.

Несколько раз быстро-быстро вентилирую лёгкие, закусываю край воротника до хруста зубов, и без подготовки и раздумий, резким движением рву из раны торчащее древко… На прощуп и по температуре — стальное.

Мир на несколько мгновений меркнет… Разум, ожесточённо подпрыгивая, пытается ухватиться лапами за края взорвавшейся осколками головы и выкарабкаться наружу из развороченного черепа… Из осипшего и моментально пересохшего, как сапог, горла летит то ли рык, то ли жалобный скулёж… — и наконец, повсеместно бьющая по мускулам и нервам лихорадка приводит меня в относительное сознание. Трясущимися от слабости и боли руками долго тяну из разгрузки пакет, а затем торопливо, на ощупь, пытаюсь перетянуть рану. Не забывая прислушиваться к происходящему вокруг. В качестве рычага и фиксатора для закручиваемого выше раны жгута идёт именно та железяка, — ничего другого под руками нет…

Сил тоже нет. Совсем. Я, наверное, сейчас очень напоминаю шкодливого кота, торопливо пожирающего на столе курятину и настороженно поводящего ушами, — не раздадутся ли гневные шаги озверевшей хозяйки? Часто и мелко дыша, затравленным зверьком постоянно озираюсь вокруг. При этом всего меня колотит о бетон так, что зубы непроизвольно выводят барабанную дробь гвардейского построения, а всё здание просто обязано содрогаться и ходить ходуном, будто в нём марширует батальон тяжёлых бульдозеров…

Скорее всего, болт был старательно вымазан какой-то гадостью. От сулемы до трупного яда. Или человеческого кала… Иначе с чего же меня так колбасит?!

В голову неожиданно вползает и удобно в ней устраивается весьма «утешающая» мысль: старею я, стареюу-у-уу…

Похоже, с дуру я ещё и зачистил ребятам тылы, размазав по стенкам этих двоих… Или троих? Мне в какой-то момент показалось было, что тупых ударов пуль было три… Но это неважно, — обидно сознавать, что своим я сейчас не подмога. Скорее, обуза. Так что тем, кто бьётся сейчас там, в том числе и за мою жизнь….- дай Бог им выжить, выжить…

Сквозь временами ускользающее сознание пытаюсь оценивать обстановку.

…Перестрелка и отборный мат позади меня не прекращаются. Они лишь стали гораздо реже. Обе стороны явно начали экономить боеприпасы, когда поняли, что молниеносного убийства и взаимного скальпирования противника не получится. Сквозь шум довольно редкой стрельбы я различаю, как Хохол что-то орёт Лондону, оружие того на некоторое время смолкает…

И в этот самый момент сверху, шипя и потрескивая, к нам в гости летит что-то увесистое. Остаётся надеяться, что мужики ещё не забыли этого коварного звука…

Поперхнулся и затих в изумлении вражеский пулемёт. Скорее всего, там попытались прикинуть степень опасности, которую может таить в себе нежданный «подарок небес»…

Несколько томительных секунд, показавшихся мне просто вечностью, ничего не происходило…, а потом дважды, с задержкой где-то в секунду, оглушительно бабахнуло, помещение осветила невыносимая для глаз и тела высокотемпературная вспышка немалого заряда смеси магния, «сухого» напалма и сурика. Я начинаю истерически смеяться, меня просто захлёстывает волна счастливого, безудержного веселья, приподнимающего меня над всепоглощающей болью…

Вот Упырь, вот же сукин ты сын! Так точно ты отмерил длину шнуров, рассчитанную на первоначальный испуг противника, а затем — на его собственное гибельное любопытство! И они ведь купились, паршивцы!!! Когда им уже показалось, что заряд «просрал», сдулся… и они, торжествующе ухмыляясь, высунули грязные носы… — вот тут оно им прямо в морды всё и разрядилось!

Лондон теперь орал ликующе, ему в унисон испуганно кто-то вторил с куда более ощутимыми интонациями причинённой муки… Ну, что ж… Это и кожный ожог, и ожог роговицы бедных глазок…

За моей спиною полыхает зарево небольшого рукотворного пожара, отбрасывающего ломанные, изогнутые тени на стены…

Теперь напрашивалось, ну просто должно было последовать продолжение, и оно пришло…

Визги и истошные вопли неизвестных уродов, поражённых разлётом брызг горящего порошка из серы и пластика, обрывают два хлёстких, оглушительны хлопка и яростный вой раздирающей в щепки эти жалкие «баррикады» крупной шрапнели. Что-то шумно будоражит воздух возле моего лица, обо что-то шлёпается, мою физиономию обдают мелкие-мелкие, тошнотворно пахнущие сладким, брызги… Вслед за чем в помещении вновь воцаряется окончательно провонявшая вывороченными внутренностями и гарью тишина. Лишь слышно, как потрескивают и, шурша, осыпаются с развороченной груды бывших «ящиков» мелкие щепки и всякая прочая мёртвая труха…

Щедрый на проделки Хохол «врубил» сразу две трубки, начинённые до отказа смертоносным металлом и «чёрным» порохом. Он попросту снёс, к чертям собачьим, всё угловое нагромождение, за которым и укрывался пулемётчик со товарищи, но как ему самому при этом не оторвало башку, ума не приложу…

То ли от прихода новой боли, то ли по положенному сроку, прошедшему с момента наступления первой, но я начинаю слабо различать контуры предметов. И едва прозрев, цепенею…

…Невероятным образом зацепившись содранным с плеча и части груди широченным лоскутом бледно-жёлтой кожи с кусками бело-розовых крупинок мышц за острые завитки оборванного взрывом кабеля, прямо передо мною раскачивается кверху ртом и ещё капает кровью на пол лысая, ушастая голова…

Подёрнутые одутловатостью смерти веки, блеклые зрачки, пробитые насквозь и вырванные с другой стороны щёки и жирная, блестящая копоть на обожжённом до перламутровой кости темени…

А ещё мне сразу не понравился цвет его кожи… Кожа существа, практически отвыкшего от дневного света. И эти глаза… В них не было тех цветов, тех красок, присущих радужной оболочке и зрачку здорового, цветущего человека. А ведь ему не более сорока… От существа несло болезненностью и нездоровьем. И от него воняло…формалином, что ли?! Словно от заспиртованного в пробирке экземпляра генетических отклонений… Наверное, я преувеличил со страху, и все эти факторы — плод моего разыгравшегося воображения. Но даже первый взгляд, брошенный на НЕГО, заставил моё тело содрогнуться от омерзения…

Вот уж действительно, — ур-род…

…Когда почти рассеялась поднятая выстрелами «туманность», меня привели в чувство силами спустившихся таки Вурдалака и Шура, в чьих ранцах оказались насильно навязанные женою бесчисленные препараты. По крайней мере, накачанный до бровей обезболивающими и противошоковыми, я смог даже подняться и, опираясь на притащенную кем-то доску, проковылять вместе со всеми в тот самый дальний конец помещения…

Там, в углу, после ведущего вниз ряда невысоких истёртых ступеней, в неровном свете подсаженных фонарей, бурела облупившейся краской громада мощной металлической двери…

Едва взглянув на неё, я дал команду отходить… Немедленно…

Если нас встретили в предбаннике таким отпором, то неизвестно, что будет ждать нас за этими огромными клинкетами. А в том, что за герметично закрытыми дверьми притаились в ожидании нашего вторжения живые существа, я ни на миг не усомнился…

Петли, штурвал-засов…, и даже уплотнительная резина вокруг обвода двери, — все они были тщательнейшим образом густо смазаны абсолютно свежим, не изъеденным солёною водою тавотом…

Перед нами оживала и вставала в полный рост самая большая тайна, почти легенда бухты и города, — элитное убежище, построенное для высшего командного состава флота и армии в шестидесятых. О нём ходила масса разночтимых сплетен и слухов, — от самых наивных до самых правдоподобных, но никто из простых людей, как выяснялось, так и не увидел его при жизни в глаза…

…Раздухарившегося было на проникновение Шура я осадил резким окриком и тут же, на месте, доходчиво втолковал всем, что если даже нам удастся удачно заложить заряды и взорвать толстенный металл, внутри мы точно ляжем все…

Даже если мы явимся сюда всем своим наличным и заёмным составом, притянув всех, даже «горцев», то в тесноте коридоров, которые явно охраняются не дураками и тяжёлым оружием, у нас не будет ни малейшего шанса.

Подобные убежища строились с таким расчётом, что простой лобовою атакой их не взять. Чрезвычайная узость тамбуров, переходов и коридоров, многочисленные «схроны» и ниши, в которых надёжно укрываются бойцы; запутанная система поворотов, спусков и подъёмов; нескончаемые отсеки, перекрывающиеся обильными дверями… И полное, абсолютно полное отсутствие естественных укрытий для наступающего противника. Голый, до идеальности пустой и простреливаемый бронебойными и крупнокалиберными пулями длинный коридор…

Всё это как не позволяло затащить туда более-менее тяжёлое штурмовое вооружение, так и действовать развёрнутым строем. А завалить проходы собственными телами… Нет, как-то не улыбается…

Именно поэтому сунуться туда было равносильно тому, чтобы лечь спать, положив голову в пасть крокодилу.

Раз уж неизвестные господа, обитающие за этими могучими стенами, пережили ТАКУЮ катастрофу и удосужились даже выставить постоянный блокпост, которым столь легко пожертвовали, то легко себе представить, какими возможностями в СВОЁМ доме они располагают…

И соваться к ним, — к тем, кто до сих пор сам не изъявил желания высунуться, — было б верхом безумия.

Возможно, они и покидали убежище временами, иначе как объяснить наличие форпоста и столь видимого порядка на «прилегающей территории»? Однако нежелание якшаться с нами, и уж тем более отсутствие особого стремления дать нам, хамам, по шее, сильно настораживало…

Сам факт того, что за пятидесятисемимиллиметровой сталью и претолстенным, гидронепроницаемым бетоном, построенном для куда более страшных разрушений, чем банальный и не вечный потоп, спокойно и незыблемо находятся НЕКТО, словно засевший в берлоге дракон, нас пугал. Чего уж тут скрывать?!

Так что мои, вняв разуму, отходили от двери, не спуская с неё перепуганных глаз и не опуская оружия…

…Как только её зловещие, хищные контуры входа скрылись в тут же сгустившемся за нами мраке, мы заметно ускорились. И уже не пятились раком, а почти бежали назад, к висевшим наготове верёвкам.

Каждый из нас невольно оглядывался назад в страхе, что вот-вот заскрипят тяжеленные рукояти, оглушительно звякнут огромные засовы, и на свет Божий выпрыгнет… Никто, слава Богу, так нам во след и не выпрыгнул, даже не чихнул на прощание, и парни безнаказанно вскарабкались наверх, подгоняемые каждый собственными кошмариками…

…Едва меня втянули назад, обвязав подмышками, я приказал отойти от отверстия, которое явно служило своего рода аварийным выходом и предварительным вентиляционным коробом одновременно, и занять круговую оборону. Сабира я послал за подмогой.

Она прилетела мухою в лице Чекуна, Бузины и Круглова. Мы посоветовались, и решили не посвящать в неё пока никого сверх необходимого, а лишь своих «семейников» из числа мужиков, а затем попросту обложили «ход» со всех сторон. Мы заминировали все мыслимые подходы, как смогли, а потом отошли на пару сотен метров и засели среди грязи и сырости «мусорных островов». Мы нервно курили и мрачно ждали полтора дня. Из прохода так никто и не показался. Никто не выскочил с клёкотом из дыры, расправляя чёрные крылья… Из него даже не доносилось ни единого звука, говорящего о какой-либо активности или агрессии в наш адрес со стороны жителей подземелья. Даже прибраться после устроенного нами погрома явно не торопились. И тогда я отдал приказ начинать работы, ради которых мы сюда, собственно, и явились. Война войной, а зима ждать окончания наших развлечений и игр в «партизан» точно не будет…

…Ровно шестеро суток понадобилось целой бригаде из восемнадцати человек на то, чтобы выковырять сейнер из прочно захватившего его дока. Шестеро суток беспрерывного мата и злобных стонов от рабочей боли…

Не передать, как мы намаялись, освобождая его из плена заржавленных устройств…

Всё это время «перетаривание» из вагонов не стояло на месте, и буквально за сутки до окончания возни с судном было победно закончено. И все освободившиеся силы мы бросили сюда, на источенные ржавчиной и солью стапели.

Где-то что-то разрезая, где-то разжимая, попросту ломая, круша и отвинчивая, мы смогли вытолкнуть чёртову посудину на поверхность воды. Он взлетел, словно поплавок, и закачался на волнах, ворочая носом и кормой, словно вознамерившийся удрать селезень, прихваченный охотником сонным в камышах.

И всё это время мы не забывали оглядываться на темнеющую вдалеке громаду загадочного строения…

Когда мы впервые взошли на его палубу, меня и других едва не хватил удар: вопреки русским традициям разгильдяйства, на этой посудине был, видимо, сварливый и злобный капитан-дракон. Всё, — вы не поверите, — всё! — было на совесть задраено, заперто и закрыто. Это послужило как поводом для дикой радости, так и для безумного раздражения.

Попробуйте открыть задраенные судовые люки, пробывшие под водой и подвергнувшиеся хоть некоторому давлению водяного столба!

Однако нам попутно удалось сделать и это. Когда натужно заскрипел отрываемый чуть не с мясом от проёма люк в машинное отделение, мы затаили дыхание. Щедро поливая петли тормозной жидкостью, нам удалось, в конце концов, открыть это металлическое окошко в новый мир.

Пару секунд мы боялись заглянуть внутрь. Однако, вопреки страхам, на нас пахнуло не тиной и, словно перегретою мочою, застоявшейся морской водой, а благословенным машинным маслом.

Мы туда буквально запрыгнули вниз головой…

Если не считать некоторого количества налёта ржавой плёнки из-за конденсата, в машинном отделении царила та атмосфера, тот дух механизмов и приборов, за которыми мы, можно сказать, уже соскучились. Забытая мелодия для флейты машинерии…

…Как бы там ни было, машины сейнера были частично разобраны. И уйти отсюда своим ходом мы не могли как по этой причине, так и по другой тоже. Мы бы собрали всё это, не такой уж и непреодолимый вопрос, но на это уйдёт пару недель, которых у нас, возможно, не было. Вода уходила медленно, но неуклонно. А вслед за ней можно было ждать и других, уже приходящих своими ногами, неприятностей.

По этой причине мы очень торопились, знаете ли… Нас ждало богатство другого рода. Рулевая рубка и трюм закрывались герметично, но стёкла рубки либо не выдержали давления воды, либо были разбиты какими-то твёрдыми предметами, которые принесли с собой волны. Впрочем, рубка была забита ими основательно. Поди там, разбери, — каким из них что здесь садануло. Поэтому управлять судном обычным способом мы бы не смогли. А так бы хотелось, чёрт его возьми, хоть минимизировать наши физические нагрузки!

И поэтому, тяжело вздохнув, я, восседающий, словно Карл под Полтавой, — с перевязанной ногою, посреди рабочей суеты на сыром колченогом стуле, невесть где раздобытом для меня вездесущим Карпенко, — приказал «свистать всех наверх»…

…Вы когда-нибудь видели стальную неуклюжую галеру? Советую при случае полюбоваться. Впечатляющее зрелище… Вооружив народ обычными досками с обмотанными тряпьём концами в качестве вёсел, и кое-как приладив к поручням временные «уключины», на изготовление и того, и другого потратив почти полтора дня, мы с некоторым трудом всё же «выдвинулись».

Сначала из дока. Что не было особо трудно, потому как сдвинуть с места вагон и даже некоторые суда можно на деле довольно легко. Вода даёт возможность делать это куда как легче, чем металл рельсов. Поэтому, орудуя досками, как рычагами, и при помощи надрывающего пупок катера, вы выдрали этот комок мёртвого железа под хриплые крики «ура» и измождённое улюлюканье.

Подумать только, сколько может поместиться в трюмах этого чапающего по бухте со скоростью жука чудища! Пожалуй, всё то, что оставалось в цистернах. И ещё осталось бы место. А поскольку осадка у подобного судна невелика, мы имели все шансы реализовать задуманное.

Трюк с вёслами я вспомнил из «Водного мира». Конечно, глупо было бы надеяться сдвинуть с места именно такую громаду, как в том фильме, но это корыто вполне двигалось, влекомое вдобавок ко всему двигателем катера.

Мало того, — мы даже умудрились пройти мимо элеватора, попутно наскребя на самых сухих верхних этажах несколько мешков начинающих отдавать прогорклостью муки и с полтонны пшеницы, которая начала уже прорастать. Высушив её, мы и наделаем из неё подобия муки. Пусть хреновой, но всё-таки! Забить корыто зерном до отказа не получилось. Намокшая от нижних своих слоев пшеница, словно губка, прогнала воду через себя. И «сгорела». Превратившись в перепутанную волокнами каких-то сорняков зеленовато-чёрную пыльную плесень. Этой уплотнённой субстанцией были полны все силоса доверху.

Лишь под самой крышей, где работал ленточный транспортёр, гонящий пшеницу на погрузку в порт, мы смогли намести с пыльного и полусырого пола с три мешка зерна.

…Покидая порт, я, почти забывший о ранении благодаря неустанным заботам наших «врачей», стоял на палубе нашего «фрегата Уныния» с доскою подмышкой и похмельным Флинтом сумрачно взирал на растворяющийся в утренней дымке абрис опасного здания. Сигарета давно жгла мне пальцы, а я всё никак не мог отвязаться от ощущения, что в нашей судьбе эта неожиданная, страшная своей загадочностью находка сыграет свою роль, и что мы с нею ещё встретимся. Мы ещё ой, как встретимся…

…Спустя томительные восемь часов, измученные и совсем сдуревшие от бесконечного лавирования между всякими препятствиями, когда приходилось устраивать целые представления, чтобы повернуть судно, мы прибыли на место. И уже не успокоились, пока не слили в его чрево всё, что смогли. Затопив этим трюм сейнера выше половины, почти на две трети.

После этого ещё почти полтора суток мы потратили на то, чтобы заполнить все возможные отсеки углём, о котором нам сказал Григорий. Для чего пришлось «прогенералить» судно, выкидывая и выгребая, словно роющие нору барсуки, весь заботливо накопленный водою хлам и мусор. Но всё равно мы не смогли забрать всего. По ходу дела мы непрерывно промеряли глубину фарватера, по которому следовало тащиться этому «парому». И остановили погрузку как раз вовремя, потому как судно осело до того предела, который позволял протиснуться по нужной для него глубине.

Не стану описывать полностью всех наших мучений и того многоэтажного мата, которому за эти дни основательно выучилось всё население нашей «колонии», но итоговой точкой нашего «похода за Руном» стало русло старой лесной балки, в которое мы после долгих часов чрезмерных усилий смогли буквально «вколотить» несчастное судёнышко на его последний, вечный прикол.

Перевезя покрывающий даже палубу уголь во двор Базы и засыпав его в вырытые заранее глубоченные ямы, мы упали на задницы и свесили языки, проклиная и цивилизацию, которой надо было угодить, и собственную жадность, подвигнувшую нас во имя её на это трудовое безумие.

Если бы наши «старания» видели строители БАМа, они бы позеленели от зависти. Столько «ударников неизвестно какого труда» у нас тут выявилось. Если б знали мы с самого начала, что нас при этом ждёт, я бы запалил эти цистерны к чёртовой матери! Вместе с остатками топлива.

Но, ввязавшись в драку, во время которой нам всё казалось, что «ещё немного, ещё чуть-чуть», нам уже не хватило ни ума, ни мудрости отступить. Человеческий фактор, чтоб ему чирей сел!!!

По-моему, горцы дико пожалели, что вообще выползли к нам под нашу бурную затею. Но тем не менее они ещё помогли нам снять, разобрать буквально по винтику и перетащить на Базу корабельную электроустановку. Если повезёт, мы сможем запустить её уже по осени. И тогда у нас на некоторое время будет собственное электричество! Таким образом, мы сразу убили трёх зайцев. Запаслись энергоносителем, обрели хранилище и массу прочих полезных вещей с ободранного, как липка, судна.

Спустя почти восемь дней непрерывного раскурочивания и перетаскивания с борта всего, что нам только пришло на ум выдрать и открутить, в районе стоянки судна раздались три мощных взрыва. Первым из них мы создали своеобразную «дамбу» позади кормы, чтобы по максимуму прекратить доступ воды к кораблику, «посадив» его таким образом на киль. Похоронив его затем обрушенными глинянно-скальными массами, мы превратили его в своеобразное хранилище с резервом топлива, которого хватит на очень долгое время. Сделав тщательные замеры, мы специальным образом отметили, где находится горловина люка, через который можно будет качать топливо. И который мы всеми придуманными нами способами постарались защитить от коррозии и повреждений.

Судно оказалось замурованным под двухметровым слоем грунта. По мере освобождения цистерн Базы мы вскроем его. А пока мы будем его тщательно лелеять и охранять. Пустим патрули, заминируем подходы и устроим практически круглосуточное наблюдение. Три километра по прямой — не такое уж большое расстояние до нашего НЗ. А от Границы — всего один с хвостиком.

Когда совсем уйдёт вода, мы сможем подъезжать к нему по уже твёрдой, надеюсь, почве со всех сторон. Поскольку к тому времени, когда оно может реально понадобиться, пройдёт лет семь, а то и десять. Не меньше.

И пока мы сможем быть независимыми от многих внешних факторов, мы будем заниматься своими делами и ждать каких-нибудь разумных действий от наших «царей». Буде такие найдутся, чтобы начать поднимать лежащую мордой в дерьме страну.

Ну, а ежели нет — мы как-нибудь уж тут разберёмся и сами.

XXXVI

После нескольких дней «отдыха», наполненных треском натруженных суставов и мышц, которые сопровождались охами и ахами, лежанием вповалку, где кто упал, мы начали с трудом собирать себя и свои организмы в кучу. Кучу, которой предстояло переделать ещё массу важных дел.

Господи, мы так старались обеспечить себя необходимым, что у нас вся промежность постоянно была в мыле. Мы так старались, словно от этого зависело возрождение всего человечества. И ухайдакали мы при этом собственные организмы так, что только природная живучесть помогала нам рассчитывать, что те, кто так «пахал» на благо наций, не помрут к началу праздника Возрождения.

Первыми осмысленными словами, которые я смог членораздельно произносить за это время, были «одежда», «обувь», «достать». Я чирикал их, как заведённый. И как только приходящий в себя народ прислушался к моему непрестанному курлыканью, он опешил от перспективы того, что ему снова нужно напяливать на руки рукавицы. Раздалось первое недовольное ворчание по углам…

Мне пришлось даже немного поорать и потребовать.

Решив, что уж теперь-то мы приобрели почти всё, что нам может пригодиться, люди попробовали мне робко возразить. Мол, зачем нам какие-то спецовки?! К тому же столь далеко отсюда и такие мокрые? И тут мне впервые удалось показать себя в гневе:

— Мои хорошие, я никогда не повышал голоса ни на кого из вас… — я начал вкрадчиво и издалека. — Всё, что вы делали, вы делали хорошо. Много и тяжело трудились. Недосыпали. Сражались. И заслужили отдых, может быть, даже более, чем я, который всё это время подгонял вас, мучил и третировал…

— Однако я хочу вам сказать одну нелепую, но столь необходимую для вашего понимания вещь: любого из того, кто скоро придёт за стол в заношенных трусах и драной рубахе, я выкину из-за стола вон!!! — От моего внезапного рёва размякшая от похвал толпа слегка окосела и подалась назад. — Если кому-то нравится через пару лет, — а это максимум при нынешних условиях, — щеголять на морозе, дожде и ветре голыми ягодицами, то тем я предлагаю уже сейчас создать клуб любителей нудизма. Им я обещаю выделить и застолбить лучшие участки зимнего пляжа! Потому как сэкономленную на их жопах одежду я напялю поверх своей, а так же раздам тем, кто предпочитает иметь крепкие куртки, туфли да штаны, а не закалённые морозами звенящие новогодними бубенцами яйца!!!

В воздухе повисла гнетущая тишина. Даже Славик перестал жевать и чавкать. Все, очевидно, решили, что от усталости и недосыпа я слегка спятил.

То, что он и все мои «старички» будут со мной заодно, я ни на секунду не сомневался. Я так и заявил собравшимся.

— Но остальные, — все вы, и вы, — я не спеша обвёл собрание обвиняющим пальцем, под которым некоторые цепенели, — вы или не могли, или от усталости своей не захотели понять то, что с каждым днём всё, что нам ещё доступно, что ещё не сгнило и не проржавело, всё больше рискует оказаться наглухо отрезанным от нас непролазными топями, к которым потом, может, и в течение нескольких лет, не подступиться и на танке. Чернозём имеет свойство засасывать технику куда охотнее глины с камнями. И для многих из вас это ведь далеко не секрет. И если только мы не поторопимся, не оторвёмся от стульев ещё и ещё раз, то вода, которая при этой глубине является нашим союзником, как ни парадоксально это звучит, скоро уйдёт. И тогда попасть туда, где ещё можно достать и привести в порядок хоть что-то, можно будет только на вертолёте. В любое окружающее нас место даже в ближайших районах. Не говоря уже о том, чтобы проехаться налегке по остальной части края. Но что-то я не вижу, чтобы хоть у кого-то из здесь присутствующих начали на темени расти лопасти! Или среди нас есть уже Карлссоны, да только я об этом почему-то не знаю?! Тогда прошу этих самых господ в штанишках с моторчиками: господа, сделайте милость, — пройдите регистрацию и станьте на учёт, чтобы и я, наконец, узнал, кого именно мне стоит в дальнейшем гонять в небе, как голубей, палкою, и посылать за дефицитом!!!

Видимо, мои слова озадачили толпу. Во всяком случае, меня перестали, по всей видимости, считать полудурком, а с лиц исчезла та блаженность обеспеченности, которая погубила и куда более продуманных и подготовленных даже на государственных уровнях в массе других ситуаций, — от северных экспедиций и подводных лодок, до космических аппаратов и атомных станций. Экспедиции пропадали, лодки тонули, космические станции разгерметизировались, спускаемые аппараты сжигали заживо пилотов, а атомные станции задавали жару населению.

Все понимали, что мои слова есть не что иное, как продиктованная обстоятельствами необходимость. А мой тон — тон уверенного в своей правоте человека, который знает, что говорит и делает. Что ни говори, а однажды завоёванный авторитет, который к тому же помог большому числу из них почувствовать себя людьми даже среди этого кошмара, действует всегда безотказно. Они отчётливо понимали и видели, что я прав. Прав на все сто, нет, — на все двести процентов. И более не смели ничего возражать, даже робко.

Теперь я видел перед собою лишь усталых людей. Уставших до изнеможения, до полусмерти, которым очень, ну очень не хочется снова столько и так тяжко трудиться.

И когда присутствующие поняли, что я вижу их мысли и читаю ощущения, среди них поселилась неловкость. Словно их уличили в лени и нахлебничестве. И чтобы загладить ситуацию, помочь каждому сохранить лицо, я говорю:

— Мы все заслужили это право, — право отменно вкалывающего человека на стакан холодного мартини и циновку возле нагретого бассейна. Но я требую, — именно требую от всех, слышите? — отложить негу и неуместную пока расслабуху до тех времён, когда над нами перестанет висеть дамоклов меч угроз остаться голодными, холодными и босыми. Первые две задачи мы практически решили. Однако с завтрашнего дня часть людей всё равно пойдёт по склонам этих проклятых гор, собирая на дрова валежник, сухостой, щепки и прибитые морем доски, брёвна и коряги. После этого мы снова пройдём по этому многострадальному лесу. И грамотно, а не всё подряд, выполним порубку некоторых деревьев, а другие умельцы попилят их на дрова и замечательно ловко уложат в поленницы. Только некоторых, повторяю, — наиболее старых и повреждённых насекомыми деревьев. Потому как я не оставляю надежды, что эти леса ещё послужат нам верой и правдой. И в качестве кормовой базы для птиц и животных, которые всё-таки вернутся, если мы пока не станем их здесь бездумно пугать охотой, и в качестве других источников пищи и материалов. Ягод, грибов, лечебных трав, орехов, съедобных растений. Лес вылечит нас, обогреет и накормит, если мы сможем его рационально использовать и сберечь. И в нём нам пригодится всё, вплоть до желудей, чёрт меня дери! Потому как из них, к вашему сведению, знающий человек в состоянии сделать для себя муку и кашу, если он не тупая свинья, жрущая их за так. Лес будет для нас источником дров, воды, почвы, досок, а в недалёком будущем — и позабытого всеми меда. Как только «опомнится» климат, пчёлы здесь будут. И будут в изобилии. Лес проснётся и даст нам то, что мы совсем не сможем найти более нигде. И с завтрашнего же дня по этому же лесу, учтите, пойдут наши же патрули. Из вас, мои дорогие люди. И вы будете следить не только за тем, чтобы по этому лесу не шастали чужаки, но и за тем, чтобы никто, ни одна зараза не смела зазря вырубать, ломать и топтать то, чему предстоит завтра разнообразить нашу пищу, дать нам витамины, тепло и кров. И чтобы ни одна падаль не зажгла его даже, храни Господи! Потому как, если этот лес выгорит, мы все здесь будем жить, как в пустыне, а растапливать печку вы будете собственными волосами, — сперва с головы, а потом с лобка, — прежде чем сможете бросить в неё тот столь усердно собираемый вами накануне уголь! Я выражаюсь вполне ясно, други мои?

— Да, да, конечно… — серьёзно и уже совсем вдумчиво загудело сообщество.

— Продолжайте, Босс! Это правильно, как пить дать, правильно говорите! Ей-богу, я завтра же иду с этим отрядом! И в патруль, и куда угодно, только скажите! — кажется, это Женька Писарев, горец. Этот пойдёт, уж точно. Куда угодно, хоть в одиночку выдрать глаз и прямую кишку циклопу. Лишь бы накормили сытно. И куревом снабдили.

— Да, и патруль, и лес. И всё те же глупые, но столь важные для нас дрова, как мне ни жаль этих молодых деревьев. Всё это важно, нужно, хотя об этом мало кто из вас сейчас по-настоящему задумывается. Куда более важно, чем сохранить какие-нибудь полезные железяки. Железо пригодится неизвестно, когда. Это факт. Патроны и боеприпасы, которых мы нашли и натащили в закрома немало, тоже не пропадут. Много лет. А вот остальное… Я не хочу вам более тут указывать на то, что вы и так все должны понимать. Не хочу я никого уговаривать и тратить свои собственные силы на то, чтобы тянуть упрямо мычащее стадо за рога к его собственному благополучию. Но разве мне нужно говорить ещё и о том, что факт того, если у нас есть сотня иголок и две сотни катушек со старыми нитками на всех, сам по себе ещё недостаточен для того, чтобы через год-другой ходить не в лохмотьях, пусть даже и чистых, а в добротной одежде? Хорошо, — сегодня мы откажемся от новых штанов, рубашек, носков. Завтра поленимся бриться, и сочтём лезвия ненужной роскошью. После этого плюнем с презрением на стиральные порошки, мыло и зубную щётку. А затем и сами перестанем хотеть быть чистыми? И будем жить по принципу «моется тот, кому лень чесаться»? А дальше? Дальше мы приходим к жизни бомжей. К той жизни, в которой, простите, многие начинают подтирать зад пальцем, вычищая палец летом — лопухом, а зимою — комком снега?! Это ещё в лучшем случае. В других же случаях — попросту о дверной косяк собственных сортиров. После этого нам останется только одно: клопы, вши, чесотка, половые и прочие инфекции, болезни, мор. Вы этого добиваетесь? Учтите, — другого такого шанса в ближайшие годы у нас просто может и не быть! Поэтому мы должны, обязаны искать и находить, находить и брать, брать и сохранять ещё долгие годы то, что пока ещё нам доступно. Всё, понимаете ли вы?! Что пока ещё не разложилось в слизь, не превратилось в пыль, труху и ржавчину. У вас разве есть, что надеть через год, два, три, и есть при этом в избытке? А вам не кажется, дорогие мои, что при таком климате, отсутствии мастерских по починке нашего тряпья, магазинов новой одежды, таком темпе и условиях тех же работ по дому ваша собственная одежда через полгода — год превратится в ветошь, от которой можно будет на ходу рвать хлипкие лоскуты? Или кто-то из здесь присутствующих искренне и всерьёз надеется, что из-за горизонта уже вот-вот выедет конный разъезд небесного Патруля, направленный спасать именно нас, в первую очередь? И что за ним тащится тяжело груженый обоз, до верху набитый лохмотами, печеньем и удобствами?! — казалось, пролетающая муха должна была оглохнуть от собственного жужжанья, такая стояла тишина.

— И последнее, — выдержав несколько секунд, я решил выдвинуть последний козырь, чтобы окончательно «убить» им всех и поставить жирную, весомую точку в разговоре, — многие из вас находятся сейчас именно в том возрасте, когда следует рожать и растить детей. Или мы теперь будем потихоньку стареть, дряхлеть и умирать, не оставляя потомства? А всё оттого, что у нас запасено и сделано только для нас самих, и даже нам самим этого и так окажется мало?! А когда подрастут наши немногочисленные сейчас малыши и спросят, — почему у них нет сестрёнок и братишек, почему мы такие старые, противные и неопрятные сами, что мы им ответим? Что мы не удосужились нарожать собственных детей потому, что собрали только на себя, а для них — испугались или поленились? И что нам потом уже стало стыдно стоять перед их люльками с неприкрытым срамом? Что у нас в определённый момент кончились вдруг силы, желания, то есть порох и запал. И нам не хватило ни сил, ни желания умываться самим и научить этому наших детей, под чьими ногтями тоже поселились черви? Что мы скоро собираемся рыть землянку, а назавтра все идём на болото собирать камыш, потому что наши хаты развалились, а нам самим уже нечем прикрыть задницу? Во всяком случае, мне нечего больше вам сказать. Как только я выпью утренний кофе, я требую от своих построиться во дворе готовыми к выходу в направлении, о котором я вам всем говорил. Всё!

— Товарищ Босс, да что тут можно ещё и говорить… Правы Вы, ой, как правы… — Круглов встал со скамьи и повернулся к потрясённо молчавшим собравшимся: — Никого не хочу неволить, поэтому пойдут только те, кто вызовется сам. Но работа должна быть сделана. Вы, — развернулся он к горцам, мужчинам и женщинам, — можете идти домой. Работали вы на славу, что и говорить. У вас дома дела ждут, семьи. А у нас тут много работы, вы уж простите. Мы уж как-нибудь сами управимся. Обид не будет ни за кого. — Круглов сел на место. Сидящие рядом Бузина и Хохол одобряюще захлопали его по плечам, словно поддерживая сказанное.

— Да какой там, — все пойдём, да сделаем, что надо и как надо, — густой бас мощного Переверзи паровым молотом ударил в перепонки. Его приходилось слышать нечасто, — парень был на редкость молчуном. — Я лично намерен иметь сына, и даже не одного, если получится. И не намерен я стоять перед ним, — голодным и неустроенным, — с голой немытой жопой, ясно всем?! И для этого я пойду хоть к чёрту на рога. А кто не пойдёт — я тому руки в жизнь не подам! Пусть сначала он её вымоет.

Как говорят, «народ стыдливо безмолвствовал»… Отчего-то мне казалось, что никогда более среди этих людей не будет подобных «сидячих забастовок хиппи». И что завтра у них будет столько энергии — хоть мир за рукоять вращай. Усталость проходит, а проблемы остаются. И их приходится бесконечно решать, решать, решать…

Тенденция, понимаешь… Дурная, тяжкая тенденция.

XXXVII

Скажу прямо, — я не раз пожалел их всех. Жалел даже о том, что вдохновил коллектив выдохшихся личностей на этот, казавшийся чуть ли не последним, рывок к благополучию.

На пределе сил, по уши в воде и грязи, они делали эту проклятую работу. Столь нужную всем нам работу. И среди них кряхтел и пыжился я сам. Несмотря на боли в спине и в ногах, невзирая на бьющую в мозги одуряющую усталость, мы выковыривали и выковыривали из этих оказавшихся поистине полных недр то, чего хватило бы нам на несколько поколений.

Господи прости, барахла были тонны…

Одних рабочих рукавиц мы достали и погрузили на наши деревянные «баржи», сколоченные из чего попало, тысячи. Намокшая и пропитанная илом и мутью ткань была почти неподъёмной. Наши глаза чуть не вылезали из орбит, когда мы вытягивали из этого болота мешки, тюки и огромные синтетические сумки с уложенными в них вещами. Каждая куртка, напитанная водой, поднималась нами, словно огромный сом, упорно не желающий покидать привычную глубину.

Во время коротких «перекуров» все молчали, потому как говорить сил не оставалось. И когда мы вырвали из пасти этого железобетонного «бункера» последний «чувал», оставалось лишь одно желание, — лечь и умереть. Но нужно было ждать возвращения разгруженного у дороги на перевал катера. Порой это затягивалось на четыре, а то и все пять часов. Внезапно налетающий ветер, поднимающий болтанку на этом «внутреннем кубанском море», сильно задерживал движение нашей «шаланды». И всё это время мы, грудясь на едва выступающей над водою крыше обнаруженного цеха, клацали зубами от прохлады и про себя материли весь белый свет, так некстати разлетевшийся на обломки. Курили и ждали, грузили и мёрзли.

Само собой, я знал, на что я гнал людей. И понимал, что именно по этой причине они вначале не горели желанием снова «купаться кроликами» в вонючей воде «не в купальный сезон».

Но иначе я не мог. И слава небу, они это понимали. Никто не издал ни слова жалобы или проклятия в мой или чей-то адрес. Как бы ни хотелось всем отдохнуть или избежать этого адского занятия, все прониклись, наконец-таки, мыслью, что отныне по-другому просто не будет и быть не может. Возможно, никогда…

С самого первого дня нам, выжившим и уцелевшим, были предписаны, разнесены и вручены уведомления о том, что «с сей минуты все блага считать лишь мучением сплошным и достающимися». В чём нам и пришлось расписаться. Кому-то сразу, а кому-то позже.

Теперь даже все горцы, которые поначалу недооценивали то, что мы на блюдечке доставили им в селение, прониклись к нам искренним уважением и сочувствием.

— Вот так, блин, трофеи… — сутулый турок, кореш Мурата, мелко дрожал, сидя на корточках и сложив на коленях раскрасневшиеся от воды руки. — Врагу не позавидуешь. Помню, мы ещё нос воротили, когда вы торговать пришли. Чес-слово, почти никто и не ведал ведь из нас, каким Макаром всё это достаётся. Говно из-под коровы убирать — одно удовольствие в сравнении с этой каторгой! Сюда ссылать за провинности надо! — и он засмеялся хрипло и устало, выставив напоказ из-под синюшных губ мелкие прокуренные зубы.

Вслед за ним захохотали и некоторые другие.

То, что свой хлеб и свои блага эти люди отрабатывают у Рока сполна, делало их в собственных глазах высокими. При этом в своих мыслях каждый чувствовал себя нужным, необходимым и важным для всей общности.

Честные руки и удачно сидящая на своём месте столь хорошо приработанная деталь отчаянно и на пределе сил работающего Механизма выживания. Вот чем они были друг для друга. Колесо и ось, голова и шея, рука и меч, как её продолжение. Эти вещи так же неразлучны и дополняют друг друга, как и эти замёрзшие и усталые люди, сидящие сейчас абсолютно, насквозь мокрыми на промозглом ветру наступающей ранней «осени»…

За десятилетия, прожитые бок о бок соседями, они не узнали о своих земляках и сотой доли того, что выставил напоказ нелепый и бесформенный кусок каменной глыбы, недавно стукнувшей планету по изнеженной пуховой макушке.

Я так и заявил им об этом. Дружно загудев, все тут же согласились. Немедля завязались разговоры, обсуждения темы, пошли воспоминания. Грянул даже смех. Это помогло скоротать время. Я подмигнул Фархаду, — тому турку, чья шутка так вовремя подогрела остывающий кисель энтузиазма. Тот понимающе осклабился и кивнул, — мол, нет проблем, чего там!

Когда наша переполненная людьми и тряпьём калоша подползала к месту, где мы выгружали на торчащий из воды асфальт вещи, откуда их на заправленных привезённым в горы бензином легковушках таскали в село люди Мурата, уже было темно. Прямо на остатках шоссе горели несколько сооружённых наспех костров, служащих ориентирами для нас и средством для обогрева прибывающих.

До самого следующего вечера мы, как прокажённые, перетряхивали, распределяли и делили эти горы вещей, перетаскивали их на себе и на спинах скота к перевалу, где грузили всё это на подошедший транспорт. БМП и грузовик сделали в посёлок с «долей» селян по ходке каждый.

Когда же нас, спящих вповалку сном умерших под пытками праведников, везли обратно на Базу, мне снился тревожный, прямо-таки дурной какой-то, сон. Я находился один, почти без патронов и будучи много раз раненым, в полосе беспрерывного, крайне плотного огня. Всё, что могло стрелять и убивать, было направлено именно в мою сторону. Наступающая лавина неприятельских солдат меня отлично видела, в то время как я был лишён даже самого жалкого укрытия. Кругом меня было нечто вроде идеально ровного ледяного катка.

Вокруг меня, носившегося и скакавшего, как заяц по чистому полю, рвались снаряды, визжали пули, попадая в меня десятками. Истекая кровью, я, тем не менее, упрямо жил, отстреливался, кого-то убивал и ни в какую не собирался пока падать замертво на землю. Наоборот, — чем интенсивнее и ужаснее был огонь, тем активнее и несуразнее были мои дикие прыжки и ужимки. Причём я ещё всячески старался вертеться так, чтобы ни одна пуля не попала в находящуюся вдалеке Базу.

А уж если чувствовал, что таковая вот-вот возьмёт курс на наши укрепления, я бросался вперёд и «ловил», принимал её на себя. Если верить моим сонным размышлениям, мне пока неплохо удавалось защищать собою свой дом. Откуда довольно редко огрызались огнём какие-то люди, которых я почти не знал, и мои «семейники».

Я напоминал уже себе столетнюю, исколотую насквозь подушечку для булавок. Кровь тонкими тугими струями била из меня, как из решета. А я всё уводил и уводил неизвестных врагов, словно какая-то сумасшедшая птица змею от гнезда, и чувствовал, что где-то там, куда я обязательно должен дойти, должна будет обязательно кончиться и моя жизнь. Но там меня уже ждут. Кто-то бесконечно терпеливый и добрый, из чьих рук я приму и перед последним вздохом с наслаждением съем кисть огненно-сладкого винограда… Мне будет там, наконец, совсем легко и не больно. И я знал, что уж куда-куда, а в то, строго назначенное мне внутренним голосом место, я обязательно доберусь. Любой ценой. Доберусь. Пусть даже встав по-звериному на карачки…

…Машину подбросило на ухабе. Я открываю глаза и вижу сидящих рядом Хохла и Носа. Они смотрят на меня с каким-то сожалением и тревогой. Голова трещит перезрелым арбузом.

— Вы…Вы метались и это…Вы стонали во сне, Босс, — тон Хохла был сочувственным и каким-то… извиняющимся, что ли? Вроде неловкости за то, что человека, которого все привыкли видеть в ореоле решительности и направленного действия, нечаянно застали в минуту его телесной немощи и слабости.

На секунду смежив веки, я вновь открываю их и фыркаю на ребят с насупившимся взором:

— Разве вы не поняли, идиоты, что я не «спал», как это делаете вы, презренные, а глобально мыслил? И что я не «стонал и дёргался», дурные ваши головы, а плясал и от души пел?!

Никогда не думал, что Нос умеет буквально визжать от смеха, перебудив и перепугав при этом до полусмерти наш упрямо ползущий в ночь Троллейбус Вечности…

XXXVIII

Это вроде ничем не примечательное, серое раннее утро. Разве что несколько «подкрашенное» густым туманом и зябким холодком. Густая, тяжёлая роса, дрожащими каплями сбегающая по всему, к чему она приклеилась переночевать. Набухшими от сока, тяжёлыми перезрелыми сливами по небу тащатся злые на весь мир облака. Чтобы где-то излить свои беспричинные раздражёние и гнев. Уже несколько суток мы не видим дождя. Зарождаясь над морем, тучи величественно и неторопливо уползают куда-то за перевал, чтобы там, в одиночестве и печали, вдоволь нарыдаться, и громовыми раскатами побить посуду в лавке неведомого небесного торговца. Обычно ранее так и происходило у нас порой, называемой в календаре «летом».

Неужели всё начинает становиться на круги своя? Хотя нет, вряд ли. Небольшая, ничем не объяснимая передышка, которую взяли вконец умаявшиеся от издевательств над планетою циклоны. Вот такое было у нас тут хреновое лето, скажу я вам…

Природа тужится и рвёт живот на части, стараясь получить положенное, — по времени и генетической памяти тысячелетий. И тут же скисает, разочарованно кусая губы в тщете собственных усилий. Вместе с ней наёмными плакальщиками страдаем мы, люди, словно горестный вой слаженного хорового коллектива жителей поколоченной пьяным космосом планеты в силах разжалобить и поколебать изуверскую решимость господина Случая. И отчего-то я уверен, что не сегодня, так завтра может сорваться снежок…

Снег в июле — немыслимое, редчайшее для этих мест событие, сейчас не воспринимается как из ряда вон выходящее нечто.

Кофе сегодня не приносит того особенного удовольствия, которое должно сопровождать утро нового дня.

Словно в чашку нарочно налито и круто замешано безбрежное море гнетущего беспокойства. И с каждым следующим глотком оно лишь растёт.

Если бы это происходило другим утром, я бы сильно удивился. Однако сегодня, сейчас, я не просто понимаю причину моего настроения. Я ЗНАЮ её.

Сегодняшней ночью я проснулся от предчувствия. И оно не обмануло. Весь остаток ночи мы молча любовались далёкими беззвучными сполохами, едва окрашивающими непроницаемую стену туч над слабо угадываемыми горами в оттенки розового света.

Ничто хорошее в этом мире не вечно. Как не вечны жизнь, доброта, красота и молодость. Как не всегда горят и величаво сверкают горделивые звёзды. Всему на свете есть свой предел, всему существует закономерный конец.

Но, по закону всемирного свинства, первыми заканчиваются именно приятное и хорошее. Светлое и доброе. Чудесное и прекрасное. Первыми всегда исчезают и гаснут не тьма и прожорливые пожары, а мягкий свет и ласковый очаг.

Поставив кружку на парапет, я достаю из кармана куртки патрон. Узкий, длинный, блестящий и хищный. Отполированный до зеркальности нашими, часто державшими его тельце, руками. Нашими тёплыми и живыми руками. Его, — по-своему прекрасного и исключительно смертоносного.

— Будь ты трижды проклят, — ты, созданное чьим-то гением заносчивое ничтожество… Ты и твои одноликие собратья, отнимающие жизнь одних и «дарящие» её этим самым другим, — вопреки всем законам логики и основам существования. Кого же ты выберешь в этот раз, жадная тварь? Какому неведомому демону понесёшь ты в этот раз наши и чужие души?

Он равнодушно молчит, беспристрастно нацелив в небеса своё заострённое рыло. Его можно назвать Символом. В зависимости от того, куда ты повернёшь его в своих руках, туда он и будет смотреть. Туда может и полететь этот кусочек безмозглого, но жестокого металла, несущего в себе крохотную злобную искру, призванную решить собой, — разорвать или же нет своим коротким замыкание слабую цепь под названием Жизнь.

Я поднимаю глаза к сокрытому низкой облачностью и туманом перевалу. У меня нет с собою бинокля, но я и так, будто внутренним зрением, вижу, как по мокрым от холодной утренней росы и мокрого снега склонам идут тяжело нагруженные жалким скарбом люди, торопливо спускающиеся в просыпающуюся и поёживающуюся от приживающегося там холода долину. Ещё среди ночи я послал туда своих. И теперь в нашу сторону движется не менее сотни человек.

Не хочется об этом думать, но нельзя исключать, что по их следам так же движется сокрушительная, враждебная нам волна куда, и куда большим числом, чем мы сами…

Вот и начал ты сбываться, мой давешний глупый сон…

Вздыхаю и набираю полную грудь воздуха. Сейчас бы закричать зычно и раскатисто, отдавая умные приказы и грамотные распоряжения. Но не хочется. Да этого не требуется. Всё, что можно и необходимо, нами уже давно сделано. И я явственно ощущаю то напряжение сердец и тел, свойственное лишь одному на свете чувству и явлению, — ожиданию неминуемой, неизбежной и скорой смерти…

…Я хорошо знаю, что нужно, непременно нужно что-то сказать. Что-то вроде бы важное, звучащее значительно, громко и выспренно. Но я не стану влезать на трибуну и пугать глупыми речами воздух.

Вместо того, чтобы будоражить криками и суетой и без того ненадолго ещё остающуюся у нас в гостях Тишину, я спокойно закуриваю, отпиваю глоток остывшего кофе, чтобы затем с расстановкой и негромко сказать парням:

— Разместите и вооружите прибывающих. Постарайтесь быть среди них, поддерживать, подбадривать. Многие, даже почти все их них, никогда в жизни не стреляли в людей. Покажите им, что страха в нас нет… Думаю, у нас будет в запасе ещё некоторое время. После чего нас с вами ждёт много мужской работы. Сделаем же её хорошо, джентльмены…

И уже совсем буднично добавляю:

— Сегодня, мужики, если придётся, мы убьём столько, сколько только сможем, для собственного удовольствия. Поэтому есть предложение: возлюбить себя. Не врага, не ближнего. Себя. И возлюбить настолько, чтобы умудриться выжить. И убить столько, чтобы хватило на неделю рассказов перед печкой. Как вам нравится такой план?

— Сэр, а если мы не смочь убить столько враг? — ухмыляющийся и вечно уверенный в себе Иен расслабленно курит, привалившись спиной к парапету забора.

— Тогда, Иен, мы сделаем лучше. Давайте тогда сделаем по-моему.

— Это как, сэр?

— Для начала мы тогда возлюбим, возвеличим себя до крайности, до безобразия, до немыслимого предела.

— А потом, когда мы стать этим почти подобен Бог?

В сырой мороси разгоняющего очередную колесницу и торопливо покидающего нас утра деловито и решительно защёлкали затворы.

Боже, как же свеж и тягуч этот воздух…

— Убьём их всех…

Часть 2 «Наше дело — жить»

I

Господи, ты не слышишь меня…

А полковник кричит: «Вставай!»

Но давит нас ураган огня,

И я встаю, жизнь свою кляня,

И дальше иду…в рай…

«Раздавленное буги», запрещённая солдатская песня

…Через ворота молчаливо вливались измотанные дорогой и внезапно навалившимися на них тревогами люди. Испуганные и растерянные. Женщины. Нахмуренные и озабоченные. Мужчины. Почти все — с оружием, и все — и узлами. С аляповатыми тележками и волокушами, нагруженными всяческим нехитрым скарбом. С клетями, полными шевелящейся животной массой, почувствовавшей жильё и ознаменовавшей это событие единодушным хором в виде рвущей уши торжественной оратории по случаю прибытия. Гружёные сумками и мешками. На плечах или волоком. Гонящие впереди себя массами, вперемежку, грязный скот и чумазых, до смерти уставших, детей. Не до порядка им сейчас было. Не до того, чтобы разбирать и сортировать эту смесь по «отрядам». На месте и распределим. На месте и распутаем.

Однако здесь не все. Далеко не все из тех, кого я знаю и помню…

— Они остались там, Шатун, — в горах. Прикрывать, если смогут задержать опасность хоть на несколько часов. Не знаю, — увидим ли мы их ещё. Вы сказали тогда — я слушал. Вы велели мне — я сделал. Всё, как должен был. И вот мы все, до одного, — здесь. Перед Вами. Чужие и безродные. Без дома и без надежды. — Мурат стоит рядом, почерневший и угрюмый. Ружьё в его руках кажется чуждым, нелепым материалом, словно как если б к изящному роботу-садовнику, на котором растут благоухающие розы, прицепили сзади уродливую толстопузую пушку.

Он из тех великанов, чьи добрые, большие руки легче представляешь держащими мастерок, собирающими снопы или гладящими по голове внуков под сенью благоухающей плодами яблони. Но уж так распоряжается сегодня проклятая «ситуация». И может быть, этим рукам придётся скоро душить и давить…

Не нам это выбирать.

— Там остались Эльдар и Мухтар. Всего шестнадцать человек с лучшим оружием из того, что у нас нашлось. Всё, как Вы велели. — Слышно, как в голосе старосты поселилась затаённая, но тщательно скрываемая боль и тревога.

— Лишь людей я выбирал для этого сам. — Мурат смотрит мне прямо в глаза.

В них нет осуждения. Лишь бездонная, горестная чернота и усталость. И постепенно затухающая пульсирующая боль однажды состоявшегося выбора. Это был выбор человека, который никого потом за него винить не будет. Это огромная редкость, подобное качество. Как правило, большинство потом воет, стонет и обвиняет, перекладывая ответственность за свои мысли, желания и поступки на другого. И уж если, храни Господи, что-то при этом идёт ещё и не так, вам попросту выпивают кровь, высасывая её через глаза!

Я не могу не проникнуться уважением к этому мужчине. Он сделал именно то, что должен был сделать как человек, за которым идут его люди. Которому они верили долгие годы и верят теперь. Несмотря на трудности и непопулярность некоторых принимаемых им решений.

Он мог бы, что и говорить, выставить там, на пути, заслон из тех, кто не приходится ему роднёй. Мог бы увести своих в безопасную пока долину. К нам. Но он знает, что не вправе сделать так. Что тот, кто держит штурвал, не просто руководящая эгоистичная плесень.

А тот, чьи поступки, слова и жертвы в подобные моменты должны быть самыми значительными. Самыми откровенными. Только тогда лидер останется лидером. Вождём. Почти богом. Вождь имеет некоторое право оставить в стане последнего, младшего, сына. Но не имеет права прятать всю родню и себя дома под кроватью в то время, когда его род истекает на улице кровью. Мурат понимал это. И поэтому сделал именно то, что должен был сделать.

Зная Эльдара, я был уверен, что и он остался на тропе именно по этой причине. Самой главной и единственной. И без каких-либо вопросов и обсуждений. Просто молча взял оружие и вышел из колонны. Как и его двоюродный брат. Уверен, что и попрощался с ними Мурат лишь тем, что ненадолго обернулся вслед. Не взмахивая рукой и не кидаясь на грудь.

Лишь немые голоса сдержанных глаз и внутреннее зрение. Читающее на заснеженном поле оторванной с корнем души горящие кровью буквы не высказанных последних важных слов…

Так уж принято у них, у этих народов. Авторитет старшего значит куда больше, чем собственные размышления и желания. Именно эта черта всегда вызывала во мне искреннее уважение. Хотя, с другой стороны, нужно признать, что и дураков среди их старейшин и уважаемых людей у них не наблюдалось. Потому и исполнялись их указания без споров. Как не вызывающие сомнений в правильности, взвешенности и обдуманности принятых ими решений.

Сегодня Мурат оставил в горах тех, кем счёл возможным и нужным пожертвовать. И навеки оставил там своё сердце. Если ребята не вернутся, он никогда уже не будет прежним Муратом, — задорным, веселым, уверенным и спокойным. Но он верит мне. Верит безоговорочно. Ибо дал мне тогда слово. Дал — и привёл всех, как и обещал. Веря мне. И он ТОЧНО видит, что я разделяю его боль. Разделяю искренне, всем своим сердцем и без глупых лишних слов. И лишь сила и доверительность нашего рукопожатия говорит нам всё за нас. Этого так мало и так достаточно для понимающих друг друга мужчин…

— Всё, что не смогли унести, припрятали по возможности. Может, и не найдут. — Фархад задвигал желваками. — Недолго ж мы в покое прожили…

Тот турок, который шутил тогда со мною на печальной выборке «спецовок подводников», после которых лично я лежал в жаре почти неделю, сегодня не дрожал, не улыбался и не шутил. Сегодня он зло и с угрозой горизонту хмурился.

— Бузина, собери мне шесть человек. Из арсенала у Шура возьмёте вот это, — я протянул ему клочок бумаги, на котором нацарапал свои «размышления». — И поставьте людей делать то, что нарисовано ниже, под этой чертой. С соблюдением всех размеров. Приведи сюда человека четыре баб. Ваш сбор через час.

Царящая во дворе первоначальная давка была быстро «распределена» по-деловому на потоки, а затем и на секторы. Началось нечто похожее на упорядочение людского материала. Детей младше четырнадцати под пригляд нескольких женщин увели в Границу, чтобы не толкались под ногами. Часть делаемых работ перенесли за ворота, где был простор для «творчества».

Глядя на всё это сверху, я только теперь понимал, что двадцать моих диких соток реально уже тесноваты. И что практически половине прибывших пока придётся жить на улице. Под навесом, или просто, — где придётся. То бишь мужчинам и подросткам. Погибать или побеждать которым сподручнее на открытом воздухе. В то время как женщинам и детям помладше повезло укрыться под кровлей, но которым придётся помогать нам в полную меру своих сил.

По мере того, как мы ввяжемся в драку, места с каждым днём заочно, возможно, будет всё больше. И те немногие вернувшиеся вполне могут разместиться с «шиком и комфортом»…

Когда-то я смотрел «Планету обезьян». Таким же диким лагерем грудились в джунглях остатки ополоумевшего человечества, угнетаемые краснозадыми макаками, вымахавшими невесть на каких таких харчах до размеров среднего диплодока. И силищей обладающей такой же.

Как бы в действительности в скором времени не начать нам поглядывать на заросли и деревья… Вот только чтобы жить на них, не помешали б растущие на них бананы. В этом-то климате. Засесть в ветвях и дожидаться, когда же и в самом деле придут эти самые мартышки…

Смешно и страшно думать об этом. Стараюсь отогнать эти мысли. Я внутренне горько усмехнулся. Теперь мы действительно до крайности напоминаем то ли становище кроманьонцев, то ли средневековую крепость, в которую при появлении кочевников сбежался из-за наружных стен под защиту своего герцога мастеровой люд. Не хватало лишь стоящей во внутреннем дворе цитадели…

Мурата я отослал наводить порядок среди своих, дав наказ через час вновь подойти.

— Сколько у нас есть времени, Фархад? Как думаешь? Успеем ведь?

Тот на пару секунд задумался:

— Думаю, часов двенадцать. А может, и сутки. А может, и вечность. Хрен его знает, дорогой брат Шатун. Вы же ведь понимаете, что мы в этом деле уж точно полные крестьяне. Полные, совершенные и законченные невежества. Без каких-либо «но» и «если». Вам виднее. Вот, например, я. Что «я»? Всю жизнь думал о том, что и все прочие люди. Делал то же, что и все. И как-то даже не задумывался о том, что такое может случиться. Ну, смерч видел, ну куда ни шло. А чтоб ТАКОЕ… Вы если вот мне скажете: «Фархад, дубина ты эдакая, возьми вот покрепче ружьё и пойди-ка во-он туда, и там, пожалуйста, и сдохни», так я и пойду. И сдохну. Потому как жить — умел, а вот выживать… А раз так — что остаётся простому крестьянину? Работать умею; барашка, козу пасти умею. А в остальном… Ни черта ведь не понимаю, за что и хвататься — не знаю… Знаю только, что как-то выжить нужно, своих уберечь… А как?! Как с головой, не понимающей толком ни в русском языке, ни в математике? Не я, ни жена. Хорошо, дети сами умно учились. Помочь решить задачку не просили. А то папа б им такого нарешал… Вот потому я и с Вами, и рад, что не в стороне.

— Да не спеши ты так помирать — то, человек! Ты мне и живым ещё очень пригодишься. Люди с юмором мне нужны.

— Спасибо, конечно, дорогой Шатун. Было б хорошо. Не хочется быть сильно уж мёртвым Фархадом. Трое детей у меня. Маленькие ещё. Кормить бы…

— М-да…Есть среди вас те, кто плетёт корзины? Ну, хотя бы основу корзин. Обод.

— Ну, а как же?! Считай, несколько человек ими на базарах торговали, этим и кормились. Сами и делали. Как так нету, есть!

— А плотники?

— Ну, так, почитай, половина умеет. Не из задницы же руки на селе, дорогой Шатун!

— Давай их всех сюда. Всех. Если что — и без них там, в общем бедламе, обойдутся.

Фархад шустро спустился с помоста и двинулся в сторону ещё пока бурлящего человеческого моря, и растворился в нём, кого-то касаясь рукой по ходу и выкрикивая имена.

Из разговоров с Фархадом я понял, что два дня назад пацаны из села Мурата, собиравшие по склонам скудную траву и прочую поросль на корм полуголодному скоту, видели в горах нескольких бегущих по тропам со стороны Адыгеи человек в военной форме. Практически без вещей, без головных уборов, но с оружием. Один сильно от них отставал. Пару раз упав, он уже не смог больше подняться. Остальные, не сбавляя темпа, продолжали свой быстрый бег, даже не обернувшись и не поинтересовавшись судьбой товарища.

Благоразумно пересидев некоторое время за камушками, четырнадцатилетние дети пропустили беглецов, стараясь не попадаться им на глаза. Когда те скрылись из виду, пацанята отослали одного в село предупредить своих. Затем, посовещавшись, решились всё-таки проверить раненого. Подобравшись поближе, крикнули ему, чтобы не вздумал сдуру начать палить. Мол, мирные мы жители. Получив ответ, что солдат их понял, осторожно подошли.

Кое-как, с помощью подоспевших через час двух взрослых, перенесли его в селение. Боец был совсем плох. Потеряв много крови, он таял прямо на глазах. Но успел рассказать, что часть, о которой упоминал Круглов, и из которой они сами и удрали так вовремя, всё-таки раскололась окончательно. И не далее, как позавчера эти разрозненные группировки сцепились. Две из трёх. О том, из-за чего и почему, солдат особо не знал. Напали на них неожиданно, ночью. Но было заведомо ясно, что они разбиты. И когда от сорока человек, защищавших одну из высот, их осталось только пятеро, они отступили. Точнее, побежали. Куда конкретно они направлялись, уходя с поля боя, он не понимал. Что сталось с другими, он не знает. Но думает, что такая же судьба постигла и остальных.

Три с половиной неполных сотни против восьмисот с лишним, да на плато, не имеющим практически никаких заранее подготовленных укрытий и рубежей, почти заведомо обречены. Боеприпасы уходили. Раненых было столько, что они не могли ничем помочь им. Третья группировка вроде не вмешивалась в конфликт. Но, если верить опасения командира, знавшего ситуацию и погибшего спустя два часа после начала атаки, она могла б внезапно ударить в спину нападавшим тогда, когда атаковавшая их сторона увлечётся добиванием оставшихся ещё в живых из их группы.

Так, видимо и произошло, потому что, отступая, они часов через шесть услыхали редкую отдалённую канонаду с той стороны, где и оставалась в своё время «третья колонна». Самая многочисленная и организованная. Лучше всех снабжённая. И во главе которой стоял целый полковник. Вместе с парой верных ему целиком майоров и капитаном. И которая явно собиралась под шумок устроить собственные делишки, перебив дерущихся обеих сторон.

— Мы сперва подумали, что полковник этим наводит порядок, «наказывая» отщепенцев. Но умирающий сказал, что «командующий» и в мирное время был каким-то чокнутым. А после того, как часть осталась предоставленной самой себе, и совсем сдурел. Не слыша три недели в эфире ни хрена, — ни позывных Генштаба, ни передач Округа, он вообразил себя чуть ли не Александром Македонским. Собрал личный состав и объявил о том, что часть ныне переходит на особое положение, то есть принимает статус вольного войскового соединения под его командованием. Несогласным предложил валить на все четыре стороны. Остальным обещал содействие в «решении ряда личных вопросов». Видимо, давал «добро» на грабежи и насилие. Лично перед строем застрелил двоих офицеров, знавших головную «болячку» шефа, и сразу пытавшихся его образумить. В принципе, из-за этого всего и раскололась часть.

Раздрай между командующим составом и офицерами, ранние конфликты одних с другими, собственные амбиции и желание удовлетворить их и сыграли с личным составом ту страшную и нелепую шутку, когда вчерашние сослуживцы стали стрелять друг в друга.

Так и пошли бы, наверное, грабить да убивать, да тут зима налетела. Вот и стали некоторые думать о том, что не стоит совсем уж превращаться в бандитов. Другие были не прочь заняться этим самым «устройством делишек», но самостоятельно. Без «колпака» полковника над головой. И стали разбирать часть на «запчасти», формируя те три самых группы.

Впрочем, всё это умело подогревалось дружками полковника ещё и тем макаром, что полковник, используя в своих целях извечную тихую ненависть между старослужащими и «салапетами», отобрал себе при «дележе» именно «старичков». Лучше подготовленных и познавших вкус унижения молодняка. А как только раздались первые выстрелы и появились убитые, неприязнь переросла в ненависть. И жгучее желание мстить.

Часть мигом разбежалась в три стороны и выжидающе ощерилась каждая в своём углу горной местности. До этого времени расходились мирно, даже прихватив по мизеру кое-что из имущества в процессе дележа и «приватизации». Полковник особо не преследовал. Но ком нарастал. И удержать его не представлялось уже возможным. У тех и других сторон погибли друзья. А гибель друга — это повод. Извечный и беспроигрышный… На котором можно умело играть, если захочется. И если найдётся такой желающий.

Они, желающие, были. Именно поэтому в горах четвёртый день шёл бой. По данным осторожной «разведки» Мурата, вцепившиеся друг другу горло группы пока в нём и завязли. Не удавалось бесноватому полковнику смести «вторых» сходу. Те неожиданно окрысились и крепкими пауками зацепились за свой плацдарм. Поражение «вторых» могло быть лишь делом времени, если принимать в расчёт опыт и желание полковника править балом.

Ресурсы для этого у него есть. И тыл обеспечен. Ибо он, по сравнению с остальными гордецами, сумел остаться именно в части, «позволив» бунтарям уйти. И увести за собой тех, кто этого захотел. Оставив наиболее преданных себе рядом. И теперь у него оставалась в распоряжении много чего полезного: отапливаемые казармы, склады, госпиталь, средства связи, коммуникации, снабжение.

Технику в боях практически не использовали. Подогнав её с немалыми трудностями и как можно ближе к рубежам, полковник провёл небольшую «артподготовку», далёкие сполохи которой мы и видели, и на этом ограничился. Особенно после того, как пару танков и одну БМП «вторые» всё-таки вывели из строя из гранатомётов и вручную, что называется.

Как показывает мировая практика, танк или БТР в условиях горных круч и ущелий живёт меньше, чем сера на спичечной головке. А таскать по козьим тропам и густым лесам, где стреляет каждое дерево и камень, ещё и орудия — сущее безумие. Поэтому, в силу того, что подойти на нужное расстояние полковник не смог или не осмелился, обстрел не дал тех результатов, на которыё он был рассчитан.

Наспех попугав стрельбой рассыпавшихся по скалам солдат противника, он торопливо отвёл свою и так не слишком многочисленную «моторизованную колонну» обратно в расположение части, так как мог предположить, что в недалёком будущем она ой, как пригодится при обороне собственных позиций. Вот именно этот фактор мне и нравился более всего при обдумывании некоторых моих планов. Я не собирался уничтожать всю ту армию. Не собирался устраивать фронтальную атаку и бежать с криками «ура» в штыковую. То есть, я не стану действовать по принципу «выходи-ка, Билли, чтоб тебя убили».

Мне вряд ли хватит на полноценную осаду ресурсов и людей. Но накостылять им по шее массой других способов мы пока в состоянии. Чтобы заставить надолго забыть дорогу в эту сторону. Или же склонить к «торговле» за установление «границ влияния». Не стоит недооценивать того, кому нечего терять. А уж того, у кого есть что защищать, и подавно.

Поэтому меня как нельзя лучше устраивало то, что два циклопа сцепились там меж гор. Авось, катаясь там с рычанием по камням, выдерут друг другу побольше мяса. А то и глаза. Главное — правильно выбрать время, место, расставить людей и применить нужные средства. Неожиданные и неординарные. Вот и пусть они пока там развлекаются.

А мы к тому времени малость подготовимся. Напечём им «пирожков» послаще.

II

— Круглов, а ну-ка дуй сюда!

Бросив перетаскивание в БМП и «Урал» коробок и ящиков, Круглов быстренько прискакал под мои светлы очи.

— А побай мне, старлей, вот что. Как вообще тебе «вторая» группировка «горно-козловых войск»? Та, что сейчас колотит палкой этот Данила Всемогущий. Что они там из себя?

— Ну, вообще-то мы из неё и ушли, товарищ Босс. Не потому, что нас не устраивал капитан Стебелев, но стрелять в своих — это не по нам было… Это чересчур.

— Олег, я не спрашиваю тебя о моральной стороне ваших детских поступков. Меня интересует — что это вообще за люди? «С какой стороны», что называется, «у них кнопка»? Про Электроника в детстве смотрел, небось?

— Так точно, товарищ Босс! Честно сказать, — ребята они вроде были неплохие. Служить было можно. Новобранцы, как правило, через пару месяцев проявляют себя полностью. Кто дурак, кто гений, по ком тюрьма плачет. А кто просто пофигист. Скажешь копать — копают. Скажешь — спи, так потом месяц не поднимешь. Но всегда есть те, с кем можно работать. Почти солдаты, можно так сказать. Этот призыв вообще был вроде почти весь вменяемый. Редкостью это не назовёшь, но крови офицерам особо не пили. Жалко, опыта у пацанов маловато.

— Как сам Стебелев из себя? Сильно полководистый пудель?

— Вообще-то он из тех, кто выживает. Вот просто потому, что везуч. Не боевит шибко, больше из тыловых. Хотя в «горячих точках» несколько месяцев, говорят, в командировках побывал. А так — довольно-таки с головой мужик всегда был, с мозгами дружит. Контактен. Вроде был нормальный всегда. Спокойный. С душой, можно даже сказать. В армии, сами знаете, это редкость. А этот… Никогда солдата не унижал, хотя и звание капитана имел. Он, в принципе, ребят от истребления увёл, когда делёжка с полковником началась. Сам, как я думаю, он от всех этих «политик» далёк был. Еле выпустили нас тогда, был один момент. Могли б и перебить к чёрту. Не знаю, как уж Стебелеву удалось уговорить Данилова, но выпустили. И даже с оружием. А мы прямо накануне их ухода и дёрнули.

— Может, ваш Полкан рассчитывал, что сами скоро прибежите, как только жрать захотите?

— Так они и харчей часть взяли. Не знаю, честно, что на него тогда напала за доброта,

но ушли мы…

— Великодушие царское, значит, проявил? Во как! Ну, хорошо. А «старички»?

— Те посложнее. Многие прошли горячие точки. Кто псих, кому на твои указания почти по херу.

— И много таких?

— Да, почитай, человек четыреста. И вот что я скажу, — эти, именно в ЭТОТ раз, вперёд не полезут. Их сам Долдон в пожарище не пустит. Сохраняет для всяких случаев лучший состав. Ну, полковник. Его в части Долдоном кличут. У него вроде и с головой что-то не так. Иногда часть просто терроризировал. Как найдёт. А кому там пожалуешься? Проверяющие пару раз в год наезжали, правда, да и то, — водки попить, баб из Майкопа или Краснодара им привезти. А уж встречать и угощать этих пузанов Долдон умел. Пить с ними умел. К нему и замечаний не имели поэтому. Ни разу не было, чтоб ему на вид хоть что-то поставили. Мы даже толком и не красили часть. Как другие. В часть просто и не заезжали. Сразу на базу какую-нибудь «гусарить» ехали. Или сюда, к вам, даже мотались. На море, значит.

— Известное дело. Дипломат, значит, хороший?

— Скорее, просто знает, где и с кем себя как вести.

— То есть, убить его контрактников нам предстоит последними?

— Ну, товарищ Босс, как бы Вам сказать… Они-то могут нам и не по зубам оказаться. Не в обиду уж Вам, простите…

— А ты не извиняйся, солдат. Говори, как есть. Генералом здесь ведь я, верно?

— Так точно!

— Ну, вот я и буду думать. А вы — исполнять, и при этом много и по делу бегать. — Мы сошли с парапета и подошли к столику под навесом, на котором для меня персонально ребята, зная мою страсть к кофе, поставили горячий чайник и банку растворимого. Времени варить напиток не было. — И запомни, солдат: вон, те же вооружённые по последнему слову техники англичане, — они столько лет возились с полудикими бурами, что в результате нажили на заднице такую поляну чирей, что хотели уже совсем плюнуть на это дело. Мистер Иен!

— Я, сэр! — волокущий брёвно от домовой пристройки Лондон тормознул и прислушался.

— Сколько буры вам крови попили? — Англичанин, не поворачивая головы, вытянулся, приложил с лёгкой улыбкой пятерню к голове, словно отдавая честь, и бахнул:

— О, сэр! Это был долго позор Англия и её оружие! — и уже попёр свою ношу дальше, к навесу, где несколько мужиков Мурата исполняли начертанное на бумаге в тесном сотрудничестве с моими людьми. Мурат мелькал везде и всюду. Видимо, кипучая деятельность помогала ему отвлекаться от грустных мыслей и переживаний. Глянув на разбуженный человеческий муравейник, я стал ещё увереннее в том, что у нас кое-что получится.

— Понял? Так что и ты знай, современный Терминатор, воспитанный в уверенности относительно собственной неуязвимости, — зулусы просто так не сдаются. Пока им подвозят копья и ассегаи. И могут в этих горах постоять за себя. Даже перед танками. Не так ли?

— Так точно, товарищ Босс!

— Вот и славненько. Вы по-своему кулаками машете. А мы по-своему. С нами трудно, мы ведь подлые, — мы воюем не по правилам. Ты ведь уже убедился?

— А то! — Олег хохотнул. — Вы с Вашими «сюрпризами» и крепостной стеной из натурального бута нас тогда весьма озадачили. Как Вашу стену увидели — попутали. Думали, что вообще назад во времени попали. Было дело, чего уж там…

— То ли ещё будет тем, к кому мы теперь сами в гости наведаемся. Преподнесём им «народных средств от кашля». Кликни мне там Шура и Хохла.

— Сделаем, товарищ Босс! Разрешите идти?

— Ну двигай. Да, вот ещё что, — ты бы со своими смог узнать ещё тех, кто пока живой, из бывших товарищей и солдатни? Кто с тобой был в нормальных отношениях? Уважал там, слушался…

— Думаю, да.

— Вот и чудненько. Готовь своих. Пойдёте разведкой. Гришин у вас будет за твоего помощника. Он нынче многое, что вспомнил. Что положено б забыть… Идите, — вздыхаю я.

— Понял, сделаем! — Круглов убежал собирать своих «однополчан».

Я вновь посмотрел на перевал, прослеживая направление до Геленджика и дальше. Однако там, насколько хватало глаз, по-прежнему было пусто. И тихо. Пока никто не затевал никакой суеты на этой стороне склонов. Никто не маршировал жуткой колонной. И я снова уверился, что в запасе у нас даже более суток. Как бы не втрое, пятеро больше.

Во-первых, пока добьют последних сопротивляющихся. Если вообще добьют. Это ещё тот вопрос! Просто так там никто не даст закопать себя. Поэтому, думаю, пару, а то и тройку дней они там ещё продержатся, поупираются. Насколько я знаю те районы, там хватит точек, устроившись за которыми, можно уподобиться упрямой, скользкой, с крепким до возмущения панцирем устрице, которая далеко не каждому наивному ножу даст быстро раскрыть свои створки. И если у вас в руках не будет хорошего, увесистого молотка, быстро вам не отобедать этим проклятым упёртым моллюском. А поскольку у этого Долдона нет тяжёлой техники, продвигаться его солдаты будут с превеликим трудом, тая потихоньку числом и обливаясь кровью. Для этого у Стебелева есть неплохие возможности. Он засел на склонах на выходе из долины. Не буду судить о нём по словам Круглова, но работает парень грамотно. В горах всегда куда труднее наступать, чем обороняться. Это однозначно. А кидаться гранатами в горку страшно неудобно. Для этого зачастую, в зависимости от крутизны склона, приходится, господа мои хорошие, привстать. И при этом можно схлопотать пулю.

А, если верить умершему безвестному бойцу, «герр полковник» пёр в атаку именно в гору. А защищающиеся были на склонах. Вот тебе и задача.

И если их командир не полный идиот, он всегда в состоянии устроить наступающим полноценную кровавую баню, часто обходя манёврами карабкающуюся вверх пехоту и вырубая её потихоньку под корень с разных сторон. И, применяя такую тактику противоразвёртывания, может даже заставить нападающих откатиться и взять тайм-аут. Поскольку, корячась в гору, поливаемые со всех сторон огнём, и в результате нечеловеческих усилий не найдя на месте противника, до которого ты полз, стиснув зубы, ты добиваешься нулевого результата. А тут тебе ещё и начинают вдруг стрелять в спину. И ты неожиданно для себя умираешь…

Даже непрофессиональные солдаты могут оказаться крепким орешком, если у них командир не совсем дурак. Я бы так и поступал на его месте. Судя по отзывам, Стебелев совсем дураком тоже не был. А вот применить ещё раз орудия танков и БТР без риска накрыть заодно и своих полковник не может. Так что — раз.

Во-вторых.

Чтобы двигаться дальше и снова попытать счастья, нормальной вышедшей из боя части следует вначале вернуться в собственное расположение, привести себя в порядок, зализать раны, перегруппироваться, пополнить запасы вооружения. Заняться оружием. Уложить на койки раненых. Подсчитать потери. Рассмотреть ошибки и пересмотреть тактику. Дать малость отдохнуть людям, наконец. Всё-таки не нависает над страной угроза какая, чтобы бросать в бой часть прямо из предыдущей мясорубки.

Время привести людей и мысли в порядок у полковника будет. Будет оно и у нас. Ему пока торопиться особенно некуда. Он последнее не доедает. А мчаться сломя голову, чтобы вырезать после «вторых» заодно и какой-нибудь посёлок свинопасов, ему пока особо незачем. Марш в сто с гаком километров по горам — это вам не поход в Луна-парк. Да и не очень-то известен был малюсенький посёлок Мурата, не представляя собою особой стратегической ценности.

Если верить Круглову и остальным — часть от голода пока не умирала, а гнать войска ради свидания солдат с бабами — это даже для придурковатого Полкана перебор. Нам же торопиться тоже не с руки. Но и прохлаждаться я тоже не буду. Так что — два.

Поэтому, взвесив все эти факты, я определил для себя средний срок для свидания с полковником, его продиктованной огромным самомнением и количеством людей в его распоряжении храбростью, как в шесть дней.

До встречи с первыми, передовыми группами противника. Которые могут спокойно ждать нас, подобно ощетинившемуся бронированному строю тяжёлых латников и копейщиков. Или которых нам придётся практически вытащить за хвост из норы. Для чего как следует их раззадорив. Пока тащишь гадюку за хвост, делая это быстро и аккуратно, она не опасна. А к тому времени, пока она обдирает брюхо о щебень, тихо шалеет и бесится от подобной наглости, можно такого наворотить, что у многих наверняка пропадёт желание ходить под барабанный бой за нашими яблоками.

Мурат несколько поторопился, уходя оттуда. Но я его понимаю. На его ответственности и его шее — масса людей и ни одного толкового укрепления. Да и здесь он нужнее в подобных обстоятельствах. Защищать там ему, кроме пары сараев с навозом, особо нечего. Хатки? Да кому он из солдат самого полковника особо нужны? Если солдат заходит в пустую деревню, в которой ему некого убить, он не жжёт и мазанок с амбарами. Жить они там точно не останутся. Незачем пока.

Поэтому, памятуя о моих указаниях, Мурат просто «организованно отступил». Дабы успеть сюда и не потерять своих, и так небольших, предметов собственности. Вообще, всё он правильно сделал.

Цельная, не потрепанная и не напуганная численным перевесом противника доморощенная армия, которая вступает в бой подготовленной и правильно организованной, — это всё же лучший материал для обороны. Чем разрозненные, истекающие кровью, уже «закошмаренные» огнём и натиском противника, остатки мирного народа. Так и не успевшего даже толком осознать необходимость драться, а не постоянно отступать, спасая свои и так обречённые жизни. Особенно, если ему даже некому указать, как это правильно делается, кроме как беспорядочным бегством, рассеиваясь по окрестным кустам и погибая под злорадными пулями.

Всё верно. Лучше сразу грамотно отступить туда, где тебя поддержат силой, ресурсами и активами, перемешают с опытными бойцами, усиливая твои ряды, чем глупо умереть практически безоружным там, откуда тебя потом и крюками не достанут, чтобы похоронить с почестями.

Не стоит слишком уж верить тому, что кучка храбрых не по роду занятий фермеров с одними дробовиками в руках в состоянии самостоятельно, без самого примитивного командования и организации, задать перцу кому бы то ни было крупнее шайки хулиганов. И что при этом она действительно будет сражаться хорошо и до последней капли мужества, до последней капли крови. Не всегда и не везде это действительно работает. Даже при всём при том, что эти люди вынуждены драться, защищая свои дома и родных.

Это просто не их умение. Это умение тех, для кого война работа или хобби. Хотя именно о таких «подвигах» часто писали в книжках, которые я иногда покупал ради спортивного интереса. В них вчерашние продавцы игрушек и земледельцы до блеска чистили рога истинным монстрам.

Однако на деле нечего особо рассчитывать на то, что простые мирные жители в состоянии остановить хорошо подготовленную к агрессии лавину, не имея к этому абсолютно ничего, что может сыграть для противника роль «ошеломителя», роль заставляющего отступить фактора.

Мало бесславно погибнуть всем до последнего, что глупее уж просто некуда. Главное — настучать по соплям агрессору, и при этом ещё б неплохо и выжить тому, кому следовало бы затем праздновать по этому поводу.

А если при этом ещё и удастся прикопать значительную часть татей в саду, чтобы время от времени собирать с них опарыш для рыбалки, — это как раз тот результат, к которому нужно стремиться. Ради которого и стоит затеваться.

Поэтому начнём мы отсюда, и начнём по уму.

III

— Босс, звали? — подбежавший Шур прервал мои мысленные рассуждения, в ходе которых я сам себя старался лишний раз убеждать себя в правильности и оправданности своих действий.

— Да. Поставь баб катать шары из сена, соломы, всякого мусора. Сантиметров по сорок диаметром. И перевязывайте их послойно корой и лозой с ив. Спускайтесь к ивняку в балке. Находите в лесу молодые кусты. Кизил, осина, даже колючий боярышник пойдёт. Рубите всё целиком и поднимайте сюда. Всё, что плетётся и вяжется, что тоньше запястья и не толще двух пальцев — вон на ту площадку, к Фархаду. Готовьте банки из-под «Пепси». Сургуч. Соду. Горчицу. Хлорку. И остальное. Всё это в конечном виде — тоже туда. Ну, ты знаешь, — для чего там и как. Давай.

Через пару минут прискакал Бузина с какими-то селянками во главе с Вероникой. Его корешки уже занимались порученным и готовы были выступить минут через двадцать. Ждали только окончания некоторых подготовительных работ и последних штрихов к прелюдии.

Я повернулся к бабам:

— Дочери почившей России, от вашего рвения, терпения и скорости работы зависят жизни ваших отцов, мужей и братьев. Поэтому нужно будет пошевеливаться. У вас есть несколько часов. И всё. А посему хватайте бегом то, что принесёт вам во-он тот дядька в тельняшке и тот бравый солдатик со своими людьми. Расстилайте за воротами в сторонке брезент — и перемешивайте как можно тщательнее. Выберите себе местечко посуше и почище. Всё остальное скажем потом. Да, и не стоит при этом курить, ибо летать после этого придётся высоко. Вопросы есть?

Тётки вразнобой рявкнули «нет!» и гурьбой отправились вслед за Веркой к Сабиру, который уже вытаскивал на улицу удобрения, сахар и кое-какие другие нехитрые вещи.

Стук молотков и визг пил. Шуршание и чавканье месимой глины. Треск костра, разжигаемого в наспех сложенном огромном, шахтного вида «колодце» из кирпича и камней. Бульканье и журчание жидкостей и крики людей, волокущих, тащащих и прущих что-то и куда-то. Запах растапливаемой смолы. И над всем этим висит крик животных, — мычание блеяние, кудахтанье и мемеканье.

Ни дать ни взять — крепость в осаде. Варварское, подзабытое оружие, сделанное по старинным проверенным рецептам из современных ингредиентов. Как вам это понравится?! Да, оно архаичное. Безусловно. И всё-таки это настолько действенно, чертовски действенно, что лично я предпочёл бы оказаться от него в период срабатывания подальше. Пули и снаряды — это хорошо. Спору нет. Но не стоит скидывать со счетов и испытанное столетиями «ретро»…

Вплоть до копий, дротиков и стрел. Даже самодельное «озеро смерти» глотает предложенные ему жертвы не хуже, чем архисовременное средство убийства. Уверяю вас…

Его первобытная сила зачастую ужасающе проста и практична. И порой, применённая в действии, превосходит некоторые современные средства уничтожения как по «валовому» эффекту, так и по впечатлению, оставляемому одним видом своего начального и конечного действия. Безусловно, я не беру в расчёт атомное, водородное и бактериологическое оружие.

Всё же остальное, поверьте, можно вполне продублировать даже в его совсем уж примитивном исполнении.

Ну, легче ли вам станет, если вас, количеством одного боевого расчёта у пулемёта, так расточительно накрывает не прилетевшей за пятьдесят километров ракетой, пущенной трусливо с безопасного для воюющих расстояния. А если экономно и не менее действенно шибанёт в лоб «штучкой» размером с пол-литровой термос, выпрыгнувшей кузнечиком из-за соседних кустов, куда коварно подобрался отважный абрек?! Или сожжёт заживо рукотворным костерком? Умрёте ли вы от этого менее качественно? Или если вас порвёт на тряпки не фабричной «лимонкой», а разорвёт на три добрых куска мяса, и к тому же вдоволь нашпигует толстыми шайбами или гайками с резаными гвоздями, этим чудом вооружения из ржавой консервной банки или обрезка пластиковой трубы? Баллончика от сифона? Стеклянной банки, наконец, перемотанной скотчем?! Мне кажется, вот так всё это даже страшнее и мучительнее, не так ли?

Поэтому, господа военные, не стоит шиковать тут перед нами тротилом, пластитом, гексагеном и прочими трусливыми изобретениями, призванными облегчить вам жизнь и не допустить гибели столь опекаемого командования. Самопальный азид свинца не менее страшен, чем противотанковая мина из Китая.

Само собой, куда удобнее накрыть противника прямо из дома, не выпуская из рук рюмки коньяка, чтобы не высовывать из окопа даже палки с надетою на неё каски. Я не говорю о тех солдатах и полевых командирах, кто сходится с противником практически грудь в грудь. Эти люди, встречающие смерть лично в глаза, вызывали и вызывают у меня уважение, если они не заняты избиением младенцев и старух. Вот только что вы будете делать, коли у вас весь этот боезапас на складе закончится, а? И подвезти его некому и неоткуда, собственно?

А мы вот очень даже знаем…

Мы не на соседнюю планету идём войной. И не свою собрались полностью опрокинуть на спину, вгоняя ей осиновый кол в сердце. Как это всегда готовы сделать дяди в «сильных погонах». Мы пойдём немного сломать шею тем, кому сильно там, за перевалом, неймётся. И мы вполне сможем, при желании и при нужде, при довольно плотном соприкосновении, преуспеть и навести жути и урона любому противнику не меньше, чем с нынешним современным оружием. Как в живой силе, так и в технике. А зачастую и больше. Как?

А приходите поучаствовать, и я продемонстрирую. И дам попробовать. Именно в ту сторону, куда нам надо. Да не сочтёт меня никто противником прогресса и ретроградом, ибо я знаю, о чём говорю.

Храни Бог кого испытать мои примитивные знания и умения на себе в недружественных мне обстоятельствах… Если индивиду впихнуть в подмышку немного простейшего до безобразия в изготовлении и уже горящего порошка, какая вам разница, от чего у вас намокнут штаны? От вида «Томагавка» или копеечного игданита? От атомной подлодки или самодельного термита? Вот и вся тема. Как известно, за знания пока ещё не судят. И голову для музея Воинской Славы не отпиливают. Но они, эти знания, иногда вас выручают.

А посему мы уверенно, который уже час, делали и делали то, что просто должны были делать в этой ситуации. Точнее, производили всё другие люди, потому как рабочих рук у нас было в переизбытке, только работу давай. А я рук почти не прикладывал. Поскольку за мною в этот период было только одно — грамотно указывать и направлять, подсказывать и руководить. Объяснять и учить. И успевать всюду.

Что я и делал, надрывая горло с помоста и ноги в беготне. И понемногу, по нарастающей, люди поняли, чего и как я от них требую.

Вымарав немного руки, я научил лепить из глины. Пролив жидкость в сапоги, показал точные нормы заливки. А вдоволь начихавшись без повязки и рассопливившись, добился того, чтобы смеси засыпались правильно, в нужных пропорциях и количествах.

— Босс, мы ставим всё это в обжиг! — Нос, перемазанный глиной и сажей, преуспел на ниве подготовки «снарядов».

— Тросики и проволоку хорошо крепите, чтобы намертво прикипали, не вырывало их потом в самое неподходящее время! Сквозь пропускайте, овальным кольцом! Чтоб с двух сторон. Хохол, чтоб тебе! Ну, покажи тут людям! Знаешь же уже ведь, как!

— Сделаем, Босс!

Бегу снова к пересыпаемым и перемешиваемым слоям порошкам. Трое мужиков без продыху орудуют лопатами, а шесть женщин беспрерывно «заправляют» ими алюминиевые банки и, закрыв их отверстия сухим мхом или «пятачком» из газет, заливают сургучом. Другие заливают в такие же банки и разные бутылки зловещего вида жидкость и увязывают их по три штуки в связку. Тут же в нетерпении толкаются несколько пацанов, которые выхватывают собранные заряды прямо из рук и несутся с ними туда, где озадаченные коровы пучат глаза на то, как люди почему-то таскают у них из хлева навоз и солому, чтобы всё это распределить, высушить на листах металла. И использовать в своих странных устройствах. И к тому же грабят стог их свежего сена, чтобы закатать из них какие-то там шары, перетянутые лозой и похожие на мяч в сетке. И тоже пересыпают всё это высушенным навозом и смолой, чокнутые…

«Местные» флегматичные нутрии и активные кролики, передравшись не раз с новичками и начав кое-где уже с ними спариваться, наблюдали, как человек зачем-то жжёт дерево, делая его вначале огнём для обжига некоего подобия кувшинов, а потом выгребает уголья, чтобы через время засыпать его в эти же кувшины вместе с другой, скверно пахнущей жёлто-сизой дрянью.

Другие двуногие режут трубы и засовывают в них бутылки. По две. В одной порошок, в другой какая-то жидкость.

— Делайте три…нет, четыре желоба!

— Не вопрос. Доски нужны.

— Разбирайте сарай! Доски там добрые.

Словом, люди суетились, что-то готовили, делали и нервничали. Немного. Но тем не менее эта суета людей передавалась животным. И они орали и метались. С этим уж ничего не поделаешь. Наше дело — суета разумная. Их — бестолковая. В том и разница меж нами и ими.

В результате шума хватало.

— Товарищ Шатун, у нас сера кончилась… И газеты тоже.

— Шуррр!!! А ну-ка, — что там у тебя со снабжением, чёрт?!

— Слав, ну какого там народ просиживает?! Давайте ему пустую «посуду», давайте!

— Сэр, нужен арама…армету…

— Арматура?

— Йес!

— Иен, ты маленький, что ли?! Вся резаная арматура в сарае!

— О, сэр, сори… — топот по направлению к сараю. — Лондон, среднюю бери! «Медиум, плиз», или как там ещё сказать, чёрт?! Вероника, переведи это нашему лорду, чтоб он не кашлял!

Грохот падающих вёдер и матюги справа. Кто-то сейчас не попьёт ожидаемой воды и не замесит глину. Мокрый до пят молодой водонос уныло прётся назад. Облитые бабы бурчат и отряхиваются. По затылку его вслед несильно шлёпает мокрая тряпка.

— Славик, ну не тридцать же градусов «корзину» крепи, а около сорока по оси! И не в сторону неба, а к раме наклон делайте!!! Где угломер?!

— Тю ты, блин… Переделывай, Юсуф! — молоток в сердцах летит наземь. Упырь рычит и плюётся. Перепуганный собственной непонятливостью, Юсуф краснеет, как рак, и бросается снимать с доски склёпанную из жести «корзину»…

— Босс, мы готовы. Чекун просит выдать продукты и сигарет на дорогу.

— Нафиг, к невропатологу! Вон там Шур бегает. Это к нему. Да, и скажи заодно, чтобы он приготовил мне всё на «радугу». Сорок литров.

Убегает.

— Твою м-мать, я дождусь в этом доме нормального кофе?! Ольга!!! Ну, блин, хромые там, что ли, все?!

Кофе жжёт руки, проливаясь из переполненной чашки. Сигареты тоже кончились. Кого б, блин, зарядить в подвал?!

— Сыно-о-о-ок!!! Папа тут подыхает, а ты что там делаешь, бездельник?!

Тот бросает мешок и чешет в подвал.

— Обед, народ!!! — в бочку тарахтят половником.

Торопливое пожирание того, что как-то умудрились приготовить на такую ораву наши бабы в соавторстве с горянками. Лишь слышно чавканье и прихлёбывание. И опять:

— Где болты?

— Рыбалко, принеси ещё банок! Какого хрена их всё не хватает?

— Босс, электроды можно?

Трещит генератор, сверкает сварка. Новые «котлы» на треногах для масс скоро будут готовы, и в них затеется каша. Содранные с судна кухонные причиндалы пригодились.

— Дорогие, давайте-ка нам сюда чаю? Мы тут на карту посмотрим с командирами…

Новый ор справа, и я уже там. Пумба сколачивает раму и снова ругается с бабами, которые втихаря опять тащат от них такое нужное мужикам бревно, намереваясь на него присесть для удобства собственной работы.

— Сабир, пойди-ка ты уже, друг мой, на хрен! Тебя только за смертью посылать! — я уверен, что Дракула сегодня охрипнет.

— А ты думаешь, я одним вам тут бегаю, как лошадь по ипподрому?! Там такое в складе — не пролезешь!

— Тащи обратно, на фиг, нашли уже! Давай лучше фольгу! У Вероники спроси.

Некормленый с раннего утра скот поднимает жуткий хай и рёв. Его терпение иссякло. Туда устремляются частично освободившиеся женщины. Скотину надо кормить, доить, поить, как ни крути. Наши беды и суета её занимают столь же мало, как и нас — её мечты, чувства и возвышенные мысли. Кормить тварей божьих придётся, даже если за стенами враг уже построится в шеренги. Это часть жизни. И она продолжается, эта жизнь. Население готовится к битвам. Крепость, как бы хлипка и мала она ни была, упрямо готовится к обороне. Кипятит масло, точит секиры и куёт наконечники для стрел. Атака на стены с неё спросит.

И, глядя на все эти приготовления, мною затеянные и направленные на приближение чьей-то мучительной смерти, я временами с тоской и грустью взираю на небо, где за закрывающими солнце тучами укоризненно в мой адрес качает головой вконец ошалевший Всевышний. И думаю о том, что за всё это, невзирая на все мои покаянные и «извиняющиеся» молитвы, сидеть мне в аду, в горячем дерьме, по уши…

IV

Маленькая колонна, гружённая самым необходимым, как бедненький афганский ослик, уходит следом за транспортами в ждущую их у порога довольно светлую ночь. В это наиболее приемлемое для скрытного передвижения время. Ни к чему любой из находящихся в горах воюющих сторон знать или видеть наших «гуляний» по местности, наших торопливых приготовлений.

Я не думаю, что мы совсем останемся ими незамеченными. Они ведь тоже там не дураки, собравшиеся в бане на партию в гольф. Но, по крайней мере, какое-то время нам удастся перемещаться почти скрытно. По-другому нельзя. Даже никак нельзя! Если полностью пропадёт эффект внезапности, на который делается немалая ставка в наших расчётах, всё будет реализовать значительно труднее. Время, когда в открытом поле сходились шеренги и шагали, не скрываясь, навстречу друг другу, стреляя криво по очереди, прошло. Тогда по-другому и не умели. И не знали, как можно-то. А мы знаем. И будем использовать свои маленькие шансы все, — от первого до последнего.

Поэтому в задачи двадцати шести человек из числа мужчин, идущих за перевал, входит как разведка, так и прикрытие тех, кто выдвинется за ними следом. Часть груза колонна несёт с собой. Остальное, самое второстепенное и самое громоздкое, понесут уже те, кто пойдёт за ними, спустя почти двое суток.

Если дорога свободна, мы не будем застигнуты совсем уж врасплох. И нам не придётся принимать бой сходу, — не подготовленными, как следует, и в присутствии не должных мелькать там лишних лиц, — женщин и детей от четырнадцати до семнадцати, которым тоже предстоит тащить много чего вслед за нами. От семнадцати юноши идут уже в качестве солдат.

Которые, если мы полностью проиграем, будут точно так же мертвы, как если б просто отсиживались здесь или в другом месте под одеялом. Их или убьют пришедшие, или они все, — с матерями и сёстрами, — попросту умрут с голоду, если вынуждены будут спасаться вместе с ними бегством по окрестностям. Они это понимают, поэтому на их лицах почти нет страха. Лишь некоторое подобие неуверенности. Которая пройдёт, как только они убьют первого в своей жизни человека. Нет, не человека, — врага.

От которого им вряд ли стоит ждать пощады.

Рядом с ними их отцы, дядьки и братья, смотря на которых, они напитываются понемногу своим первым взрослым мужеством. Им кажется, что взрослые смелы и отважны с рождения. Но и те, в свою очередь, черпают уверенность в себе, глядя на родных и соседей, на опытных бойцов и настоящих мужчин, которых они знают по жизни или видят здесь впервые. И им тоже становится спокойней. Да и не могут они показать своей слабости собственным детям.

Я уверен, что они не побегут. Потому как здесь остаются те, кто на них очень рассчитывает. И они знают о том, что будет с ними в дальнейшей их жизни в случае повального бегства с поля боя. Обычная бесславная смерть под мокрым кустом, где уже нет благословенных пищи, тепла и прочего доступного им сегодня добра. Гибель разрозненных, оборванных и грязных кучек проигравших сражение беглецов, слишком рано оставивших свою последнюю надежду и бросивших оружие, которого так же опасается враг.

Выжить по-другому, кроме как защищая сам источник нашей жизни, нам не удастся. Они знают, что ждать пощады или милости от врага им также не следует. Он придёт забрать то, что есть у них сейчас. И будет невероятно зол, столкнувшись с сопротивлением. И может не пощадить никого, даже сдающихся. Зачастую робкого, трусливого врага казнят быстрее, чем мужественного, — того убивают, но без мук и унижения. Они сами понимают, что вместо бегства мы сможем хотя бы правильно и без потерь организованно отступить, если к тому будет смысл и мои указания.

И где-нибудь обязательно будем цепляться до тех пор, пока или не остановим врага, или не умрём.

Сейчас мы только лишь подготовились к тому, что, если навстречу нам будет двигаться противник, каким-то образом прозорливо или волей случая обманувший наши надежды, мы заранее будем знать об этом. И, по крайней мере, уж несколько часов «на всё про всё» у нас всё же будет. И у нас в активе будут хотя бы те, сделанные по минимуму, приготовления на нашем пути, которые заранее и попутно произведут те, кто идут сегодня. И те, кто ждёт их в горах. Эльдар со своими. Хотя на эту возможность отступления я не советовал им всем сильно рассчитывать. Ибо мы идём драться. А значит, побеждать или умирать. Иного не предусмотрено…

Мы получили свои пять так необходимых нам дней. За это время никто из оставленных на разных участках бойцов Мурата не прибежал к нам и не принёс вести о том, что к нашей пасеке рвутся гости, предпочитающие мёд каменной каше. Не прибежал никто и сегодняшним утром. И мы подготовились даже к последней, надо думать, обороне в своём районе. Значит, мой план имеет шансы сработать, как надо. Или мы все ляжем недалеко от своих стен очень-очень мёртвыми. Навеки.

Потому как никто не сдастся. Это я знаю точно. Перспектива тягостная, и она не очень меня утешает. Несмотря на внешнюю героику. Мне не жаль ни себя, ни стариков. Мы уже видели эту жизнь. И, честно сказать, уже не ждём от неё подарков и чего-то сладкого. А вот наши молодые дети… Именно ради них, ради их хотя бы спокойного, пусть и не блестящего, будущего, мы идём туда, где нас будут убивать. Идём именно для того, чтобы не пустить всех тех сюда, — не позволить им ЗДЕСЬ убивать наших детей.

«Вей, вей, проруха Судьба, разбуди слов рябиновый слог»…

Я не питаю иллюзий относительно того, что «господин Долдон» по собственной воле и буквально на днях оставит нас в покое. Выскочив коварным аспидом для удара по своим же, он уже показал свои изначальные намерения. Показал, что он не собирается все века сидеть в этих горах. И делить свою будущую устроенность с кем-либо. Особенно с отщепенцами.

Или он сломает им хребет, или снова вольёт в собственные ряды их, покорённых, чтобы стать ещё сильнее. Он не захочет прозябать на границе ледников и глубоких снегов с ветшающими на ягодицах шароварами. «Автономия» такого рода для него — не выход. Пережив одну суровую зиму, он показал, что более там оставаться и мёрзнуть не собирается.

Показал, что ждал момента, когда очухавшиеся от катастрофы и зимы, — из тех, кто не вымер, — хоть как-то наладят быт и напрягут жилы. А он придёт уже на результат. Думаю, разведка у него работала всё это время. Работала, что надо. И мимо них не прошло то, чем занимались те же мы всё это время. Он видел и знал, что выжившее население выпускает от усердия кишки через задний проход, чтобы обеспечить себя, достать что-то и сохранить. Раз мы ищем что-то и пытаемся приспособить из вещей, а не только пищи, значит у нас уже есть, что жевать и обгладывать. И решил, что теперь-то пришло и время зайти на ревизию всего «пойманного».

Прямо как государство это делало ранее по отношению к тем, кто только-только ещё робко начинал своё дело на неворованные в казне деньги. Курочка ещё была в гнезде, яичко в её заднице, а оно уже сковороду разогревало. Это чтоб не опоздать, значится. Быть первым и единственным в очереди. Так и здесь, — поспеть к накопленному, чтоб не вздумали начать тратить. Всё верно и точно им просчитано. И быть бы уже ему здесь, кабы не раскол части да не драка всяких там «третьих и вторых» под окнами самого Первого.

Но уж кому, как не ему, знать, что, имея армию, нужно время от времени пускать её в «дело», иначе она просто-напросто перестанет существовать. «Забродит», как упущенное в уходе вино. Распоясается. И при этом разбредётся по округе.

Даже если с ним останутся наиболее преданные сатрапы, им так же, как сейчас нам, скоро придётся самим отражать неисчислимые набеги дичающего наличного состава и уцелевшего населения. И уже их жизнь превратится в ад, среди которого им придётся, наряду со своей жизнью, каждую ночь в свете бешено мечущихся прожекторов и воя сирен защищать свою оставшуюся разлюбезную тушенку.

Вместо того, чтобы, пока ты владеешь силой единого и боеспособного сжатого кулака, по-шустрому организовать этакий «совхоз», и воссесть в нём за гросс-председателя.

Этого момента пропустить он позволить себе не может. Значит, скоро начнёт спешить. Тем более, что тут просматривается вполне естественный расчёт на то, что СВОЙ народ примет СВОЮ же армию с распростёртыми объятьями и в слезах благодарности. И возьмёт на прокорм для начала.

Вполне может быть, что Данилов уповает на это не меньше, чем просто на грубую силу. Мол, войдём, пока народ ничего не знает о нашем истинном намерении и лице. А бойню на перевалах, если вдруг начнут задавать вопросы, всегда можно вполне «правдиво» объяснить «усмирением коварных дезертиров и преступников против законной власти, шедших перерезать вам ваши такие рабочие глотки». Но тут, горя праведным гневом, вмешалась Власть…

Имя и олицетворение которой, естественно, он сам! Единственный из уцелевших для этого и призванный. И не позволила, не допустила, защитила, уберегла и тэ дэ и тэ пэ. Так, именно так, и рождаются мифы и «легенды» многочисленных ловкачей. И не преступник он по сути вовсе. А непримиримый борец, искоренитель зла, не иначе. Прокурор вселенской совести. Не меньше.

А там… Ну, не понравится народу версия — передёрнем затвор. Тоже выход, верно? Ну, а вдруг тут ещё и правительство вскоре проявит себя? Так это вообще ему резон огромный. Тогда вполне официально встаёшь, прикладываешь руку к груди, Библии, Конституции (к портмонету, к мошонке, к заднице любовницы, на худой конец) и заявляешь: так, мол, и так, господин Президент, (Премьер, Спикер, Председатель Правительства, Член Палаты Представителей) — всё это трудное и тревожное время и со всей горячей своею совестью…, с помощью принципов человеколюбия и силами вверенной мне, в мои честные руки, группировки, поддерживал конституционный строй! Не допуская беспорядков и поддерживая целостность России, упреждая и уничтожая коварного врага, претендующего на господство на этих высотах. Пресекая разгул «преступности» среди масс и охраняя всеми слабыми силами своими «правопорядок»!

Вот так. Типа, герой, каких мало. И полетят ему на грудь и в актив награды, блага и посты. Вот так из преступников и негодяев люди становятся героями нации, обласканными в верхах, и при этом абсолютно ненаказуемыми за свои настоящие мерзкие дела. И попробуй его потом «копни», героя этого… Попробуй прийти, стать обличающее и крикнуть, указывая пальцем. Самого закопают так, что только уши твои на «полочке памяти» у потомков останутся.

Даже тех, кто был всё это время рядом, кто знал истинное лицо этих «отличившихся», их реальные делишки и намерения, — уж тех точно зароют. Причём в первую же очередь. Не дожидаясь, когда у них прорежется голос и взрастёт возмущение.

Поэтому таких «нужных стране» и «полезно-принадлежных» личностей нужно казнить сразу, не сходя с места. И не дожидаясь, когда эта гнида первой добежит до трона и оближет его ножки, пересказав Царю свою версию случившегося. Потом можно ничего уже не доказать. И не обосновать. Поздно будет. Скинуть негодяя бывает труднее, чем воссадить на кресло.

Думаю, он всё это тоже очень, очень хорошо понимает, этот полковник, желающий стать генералом, как минимум. Ибо «плох тот солдат, который не». Другое дело, что ход его мыслей и планов знаком мне. Это уже многое значит. Я знаю, чего от него ждать. И чего ждёт он от мира. То есть, от жалких его останков в нашем потном от трудов лице.

А он — нет. Не знает и не подозревает пока, каналья. Да вот только я не рвусь ему пока об этом «просветить и напомнить». Вместо этого я готовлюсь его высечь. Предпринимая эту безумную экспедицию. А то, что он многое задумал и исполняет потихоньку задуманное, это так же верно, что я уже старый и больной Босс.

«Босс и Полкан». Дворняга с печальным опытом и дородный барбос, кормленный целой страною. Которому разрешено рвать того, на кого надет намордник. Ничего так компашка, а? Но вот только есть нюанс.

Мои «регалии» и «звание» — это лимит доверия. Отягощённый ответственностью. Заслуженный знаниями, заработанный кровью. Где-то потом и прозорливостью. И не более. А его «звёзды» — это реально пока ещё звучащая угроза от Власти. Даденной свыше. Просто так. Буквально подаренной на халяву и отпущенной в долг. В кредит, если можно так выразиться. Без процентов при спросе за возврат. Власти, к которой пока ещё слишком сильна тяга многих пресмыкающихся перед её могуществом, и перед которой столь велик и могуч ещё мистер Страх. А ну, как придут да повяжут за противление разбойнику в погонах?! На этом также держится расчёт Данилова. И весьма серьёзный расчёт, скажу я вам…Весьма.

А располагая оружием, призраком Государственности, то есть вседозволенности, и нереализованной мощью, он ведь не займётся лично или силами солдат простым мирным сельским хозяйством и скотоводством. Не попросит предоставить ему местечко мальчика в обувной мастерской. И не станет тачать валенки народу.

По крайней мере, до тех пор, пока вокруг будут живы те, кого можно заставить это делать за себя. При этом назначит он себя губернатором, как пить дать. Не меньше. Выше заскочить, пожалуй, пока побоится. Пока будет уверен, что где-то есть ещё Великие Силы… Которые, вдруг, да сами выскочат горячим быком на арену?!

Но весь парадокс для него состоит в том, что мы-то этого как раз и не желаем. На хрена нам здесь нужен одуревший от пьянок, чувства собственной безнаказанности и свихнувшийся на этой почве предводитель команчей? Даже под соусом «великой цели для великой страны». Который будет пинать нас под зад и при желании ставить к стенке? Своего рода хунта.

Питаясь армейским рационом, которому тоже есть предел, он поневоле склоняется к мысли, что где-то, кто-то, и даже сейчас, живёт куда питательнее и разнообразнее его. И кому-то лучше перепоручить свои грязные рубашки. И уже свободно заниматься любимым делом, — бой, строй, марши, парады… Казни и раздача автографов. И ещё затеет сдуру «поднимать страну из руин» силами одной пастушьей когорты.

Также он явно мыслит, что неплохо бы ему и верным солдатикам разнообразить свой строгий армейский досуг. Наличием женщин, хотя бы. Пока ещё в мире нет других доступных развлечений, чем порка провинившихся, расстрел недовольных и насилование этих самых женщин.

Да и нет, если разобраться, у него другого выхода. Скоро, по-любому, у них начнётся нехватка продуктов. Болезни. Тоже вариант, разве нет? От нехватки медикаментов.

Опять же, — как скоро у них выйдет горючка и остановятся генераторы? И как долго потом они захотят жить при свечах? Ещё и поэтому, я просто уверен, полковник не шастает по остаткам мира в котелке, фраке и исключительно на персональном танке, поколачивая жителей тростью по макушкам. Экономит, сволочь.

А раз экономит — значит, всё-таки вылезет на последний бой уже скоро, но не завтра. Ибо ломанулся бы уже вперёд, к власти желанной, бабам, «хлебу и зрелищам» по принципу «пан или пропал», гремя гусеницами и сверкая сталью. Потому, значит, чего-то выжидает? Вестимо, чего. Пока не выбьет до последнего свидетелей своего позора и корысти. То есть «вторых». Видимо, пока держатся ребята. Хотя мне от этого не легче. Не воевать же на две стороны! Бывает, дерущиеся объединяются, дабы вместе поколотить того, кто пришёл их разнять или даже помочь кому-то из них. Такие вот дела!

Ассимилироваться полковнику с жителями по-тихому, без шума? Хоть со своими, хоть из соседних республик? Да Боже храни его это делать! Сомнительно. Он ведь не настолько идиот, чтобы не понимать, что если им это и удастся, то только при том условии, что солдаты и он лично сменят камуфляж на робу. И станут доить полуживых коров и чистить нужники. Тут и там ведь своих «генералов и маршалов» хватает, девать некуда.

То есть, ему придётся делать то, выполнять те роли, что им самим предназначены исключительно для нас, простых клопов. А он — не привык. Никак. Он привык устраивать разносы, выволочки, отдавать приказы, посылать на смерть.

И стрелять. Чужими руками.

Могут на это «принимающие стороны» и не пойти. А то и попросту перестреляют. Так, на всякий пожарный. Чтоб не разводить и не культивировать внутри собственного стана потенциального врага. Уже сам факт их существования под носом у не терпящих чужаков национальных меньшинств, копящих, видимо, силы для собственного рывка вперед, для них — красная тряпка быку. Ходит полковник там буквально по лезвию ножа. И то, что их до сих пор не смяли, говорит лишь о том, что тому же кавказскому народу они пока недосуг. Есть дела поважнее, наверное.

Потому не пойдёт он на поклон ни к кому, как и топать войной на эти новые «государства» у него тоже штаны порвутся. Не одолеть столь малыми силами. Не жить же им простыми грабежами пограничных территорий?

Типа, — «наскочил-украл-смылся». В один день там тоже соберутся, да накостыляют так, что из жоп обитателей части ещё долго будут сиять перламутровыми отблесками собственные погоны. И при любом раскладе тогда для тех из них, кто уцелеет или сдастся — рабство. Столь естественное всегда в тех краях. Свекольно-помидорные плантации, каменоломни, сортиры, коровы, навоз… Всё на кругах своя.

И не убежать им от этого тогда.

Значит, выход только один: душить и давить своих. Двигаясь сюда, в «родные» края. Всё просто и понятно. Ничего нового он не изобрёл. Всё, как всегда: «бей своих, чтоб чужие боялись». Только тут добавлен нюанс, — чтобы свои ещё и кормили, к тому же, проникаясь под дулом «любовью и уважением». Преданно заглядывали при этом в глаза, вертя заискивающе хвостиком…

И кланялись ниже. Потому и побеждали мы в своей истории всё чаще своих же. А не внешних врагов. Своих, опять-таки, всё ж безопаснее. А внешние… — ну, те ведь могут и кредитов не дать, и от ЕЭС отлучить. И в довесок надавать по загривку.

Опять же, — Америка всегда на нас за нашу внутреннюю и внешнюю политику в СНГ так сильно ругалась… А в стране ведь много людей, у которых вдруг много миллиардов долларов завелось. Не выкидывать же им их? А жить им потом как, олигархам нашим? Да деткам ихним? На рубли поганые, что ль?! Да на зарплату, подобную нашей? Низзя, они ведь наше «живое национальное достояние»! Вместо разворованного материального. Вот и давайте лучше «своим», то есть простым, как следует, насуём?! Не армией, так репрессиями да тюрьмами. Чтоб не гавкали. Их ведь у нас много! Перебьём, сколь сил хватит, так ещё столько же останется, да ещё народятся…

Возможно, кто-то скажет, — и с чего бы это нам, дуракам, было лезть первыми в логово такого дракона, будить лихо? А ну, как выскочит, да пойдут клочки…

Во всяком случае, подобные доводы я слышал и среди народа. И до того, как «камень пал из рук небес», и после. И среди своих, и среди новоприбывших, — теперь уже МОИХ, — людей. Как-то, как само собой разумеющееся, Мурат «перепоручил» заботу и делегировал ответственность за своих мне. Понимая, что в моём дворе командовать ему не уместно. И при этом подчинялся наравне с остальными. Словно так всегда и было. И своих в порядке строгом держал.

По поводу предстоящей нам войны звучали разные предположения и сомнения. Включая те, что солдаты сами разбредутся, или что часть их потом как-нибудь точно прихлопнут чужаки из горных «стран». Для того, чтобы исключить недопонимание нашей «миссии», мне пришлось произнести очередную речь. Где я и привёл все эти доводы.

Мурат со своими «кунаками» меня полностью принародно поддержал. Можно отметить, не в последнюю очередь именно его мнение, мнение человека, будучи самому мудрым, слушающего и уважающего другого «мудрого», помогло мне склонить на свою сторону всех. Должен сказать, народу очень, даже чересчур, не понравилась идея о рабстве у разнузданного вояки. Поэтому у меня более не было проблем. Более того, люди прониклись идеей независимости, что иногда почти так же ценно, как желание быть ежедневно сытым. Ибо выбор у нас был невелик.

Никто не станет кормить раба, да ещё и досыта. Поэтому его пристреливают, чтоб не разъедался шибко…

Когда массы это осознали, они взревели так, что мне на миг показалось, что услышавший это полковник точно рухнул у себя в кабинете со стула. Я понял, что пока будет жив хоть один из этих солдат, в гневе воздевший оружие к небу, и пока сможет рожать и воспитывать мужчин каждая из присутствующих здесь женщина, нас никому не взять.

Нет, не взять!

Это не они, а мы пойдём к ним с огнём и мечом, невзирая на мудрость старой пословицы. И будем сражаться до тех пор, пока полностью не станет на свете одной из сторон. Я вновь, в который уже раз, отправлял кого-то на смерть. В этот раз — всех. Но лишь сегодня я чувствовал, что веду туда людей, почти желающих её, — в случае провала, — не меньше, чем свободы. За которую они были готовы заплатить свою страшную Цену. Великую цену за право БЫТЬ.

За право возлюбить себя, за право возлюбить ближнего. Возлюбить так, чтобы не дать никому такого права: умереть в оковах. «Нас ждёт огонь смертельный, и всё ж бессилен он. Сомненья прочь, — уходит в ночь отдельный десятый наш десантный батальон»…

Косая, ну-ка, вспомни: тебе не слышалось этих слов, никогда? Э-э, да тебе и не снились такие расценки… Ты слышишь?!

V

Свет под потолком мигал и вспыхивал от тусклого к нестерпимо яркому, моментами непереносимому. Генераторы, прожорливые и шумные, давно и настойчиво требовали остановки и полного ремонта. Их изношенные за этот год двигатели и электрические детали наотрез отказывались выдавать и поддерживать на должном уровне прежнюю расчётную мощность, несмотря на постоянные усилия бригады полуживых механиков. Уже сейчас они, — и генераторы, и их обслуга, — напоминали команду общества инвалидов, из последних сил делающих хозяину требуемую работу. Ещё месяц, от силы два, — и они замолчат, умрут. Уже навсегда.

Потому как их нечем будет оживить ни в этом, ни, возможно, в следующем годах. И, что даже более вероятно, в этом мире — уже никогда. Ибо, где взять нужное для замены узлов, теперь никто себе не представлял. Всё, что имелось для этого когда-то на складах, было использовано ранее и в других, более приятных, целях. А именно — было кем-то украдено и с выгодой продано состоятельному населению региона. Скорее всего, владельцам бывших государственных, а затем и частных горных баз, на которых тоже стояли «наследные» отечественные генераторы.

Это случилось ещё до того, как это, как его называли, «барахло», стало действительно нужным. Ещё когда было электричество, прибегающее в часть по упорно молчащим теперь покосившимся или упавшим в расщелины и водные потоки столбам, казалось абсурдным, что когда-то придётся долго жить, не видя удовлетворения заявок.

Потолок в углу медленно, но неуклонно протекал, и теперь его прежде белоснежное покрывало окраски поросло щедрой рыжеватой бахромой наступающей на здания плесени. Под капающую сверху воду недавно поставили ржавое ведро, снабдив его куском косо спущенного ко дну пластика. Сделали это после того, как хозяина кабинета стало выводить из себя настойчивое бульканье падающих капель.

Теперь звук, падая на пластмасс, превратился в глухое шлёпанье босых детских ног по деревянному полу. Эти тупые, однообразные звуки в напряжённой тишине тоже нельзя было назвать естественными и приятными, но с ними ещё можно было хоть как-то мириться.

Седой, высокий человек, облачённый в слегка мятый китель, но не утративший стати и выправки, сидящий за огромным, начинающем разбухать от сырости столом, рассматривая что-то в этом рваном свете.

Остывающий «силосный» чай без сахара и в «железнодорожном» стакане.

Пачка вонючих, отсыревших сигарет и тупоносый пистолетик.

Вот и все предметы обстановки, кроме стула, на котором человек сидел, и разложенного перед ним листа карты местности. Всю мебель часть давно пустила на дрова и дополнительное обустройство тех двух небольших казарм, в которые с наступлением холодов плотно сгрудились постоянно мёрзнущие люди.

Оставив в кабинетах лишь самое необходимое, они разодрали предметы обшивки ранее занимаемых помещений, для питания прожорливых, но малоэффективных самодельных печей. Остальные казармы, отключённые от общей системы снабжения, безнадёжно пустовали. Их покинутые недра уже тронуло губительное разрушение. В целях экономии в них с наступлением Первой Зимы больше не было ни света, ни тепла.

Лишь иногда часть запасалась влажными дровами, валя окрестный лес, однако отсутствие мощных пил не позволяло заготовить много дров. Да и хорошо протопить и высушить заливаемые почти непрерывным дождём казармы, заполняемые такими же промокшими солдатами, удавалось редко. Воздух казарм был всегда спёртым и влажным.

Опасаясь вспышек туберкулёза, солдаты с особым рвением налегали на поначалу немалые запасы собачатины.

Чай пока ещё был. Сделанный на отстоянной талой воде гор, куда ежедневно поднималась за чистым льдом хозбригада, он почему-то отдавал прелым сеном. «Словно в санатории, где меня жена когда-то буквально заставляла пить воду с этих долбанных ледников. Тогда её подавали прямо из крана. Хорошо, что я с ней развёлся, с этой сумасбродной дурой. Теперь я и сам могу открыть здесь санаторий. Если удастся поднять из тлена тех, кем его можно будет по сезону набить», — мрачно думал человек, делая какие-то пометки карандашом на сыроватой бумаге.

Та местами слегка прорывалась, когда оточенный карандаш бежал по ней слишком уж резво. Тогда человек негромко и зло чертыхался, нарушая висящую жирной каплей тишину, и, проводя отросшим грязноватым ногтем, пытался пригладить морщинистый «задир» на бумаге.

От самого человека слегка разило спиртным и какой-то технической жидкостью. Что объяснялось не тем, что человек и её употреблял внутрь, а чисто тривиальными причинами. Однажды промокшую и отсыревающую даже в помещениях одежду сушить было особо негде.

«Если так пойдёт и дальше, одежда сгниёт прямо на нас», — думал человек, невольно оглядывая самого себя. Сделанный в восьмидесятых из куда более толстого и качественного сырья, чем простой и тонкий современный камуфляж, китель, как и брюки, оказался более устойчив к тем условиям, в которых жили теперь люди. Но и этот, и три других комплекта формы старого образца, имевшиеся у седого гиганта, при хранении покрывались белесым налётом всё той же тонкой, вездесущей грибковой плесени.

Тогда какой-либо солдат, вооружившись мягкой тканью и ацетоном, пытался вывести эти разводы, но спустя несколько дней одежда вновь приобретала свой привычный «снежковый» фасон. Покрываясь, к тому же, множественными пятнами и разводами.

И только тогда, скрипя сердце, угрюмый владелец отдавал приказ постирать слабеющую ткань. Сушка затягивалась надолго, поскольку первый комплект, высушенный непосредственно над печкой, высох, но при этом сел до неприлично малых размеров школьного костюмчика.

Гигант был тогда взбешён…

Через несколько метров отсюда, в конце коридора, томились трое неизвестно зачем выставленных постовых. Не решаясь разговаривать, они маялись от безделья, желания сбегать отлить, и объяснялись больше знаками. Им ещё до смерти хотелось есть и курить, но сигарет уже пару дней у них как не было, а скромный ужин, после которого хочется ещё и разорвать и съесть собственную сырую подушку, будет только перед самым «сном».

Месяц назад офицеры перестали выдавать личному составу положенную табачную пайку полностью, урезав её просто до смешного. И теперь наиболее сильно «дымящие» солдаты зорко и ревностно следили за теми, кто выкуривал полученное экономно и не спеша. Именно от них им иногда и перепадало за счастье сделать несколько затяжек перед тем, как начинали гореть пальцы.

С пищей же дела обстояли вообще иначе. Приходилось привыкать ко всё уменьшаемому рациону. Когда однажды, — по недосмотру бойца, назначенного в тот день поваром, — сгорел котёл каши (из которого парень, кстати, выжрал почти всё жалкое остающееся в части собачье мясо), взбешённая толпа выволокла несчастного на мороз и забила до смерти.

После этого все старались сдерживать эмоции, однако выклянчить кусочек ни у повара, ни у кого-то другого, никому более не приходило в голову.

Человек в кабинете предавался крайне невесёлым мыслям. Вся эта ранее показавшаяся было столь увлекательной игра в умирающий мир и героев-военных осточертела уже до крайности.

Вопреки ожиданиям многих идиотов, насмотревшихся кино и начитавшихся книг, она затягивалась на более долгий срок, чем был расписан в этих сраных эпопеях. Там счёт до возрождения и всеобщего ликования шёл чуть ли не на недели. Даже если от Земли и её населения оставалось неполных два тазика, набитых простреленными мозгами и уже порчеными кишками человечества.

Там ужасающей силы торнадо и морозы сменялись кадрами того, как в до дебильности огромном здании, — бок о бок с невесть как заплывшим, протиснувшимся на улицу танкером под окном, — масса не жравшего с месяц народу бодро трещит о вечном и чудом обогревается книжками. Камин у них при этом реально впятеро меньше того, который в состоянии обогреть эту вокзальную конуру.

Но книги горят, а толпа ждёт пару таких же придурков, мчавшихся с края Земли на пяти литрах топлива спасти их, а заодно и весь протухший мир. И ведь спасли ж, ёк-макарёк!!! И там же, — в этих сказках, — после победы над природой или некими злодеями, всегда сразу выглядывало спасительное солнце. Планета распрямляла плечи и начинала безудержно, прямо на глазах, плодоносить, благодарная и счастливая. Все обнимались, плакали и братались, а через неделю в результате этого рожали здоровых, горластых детей. Будущее цивилизации.

В реалии всё оказалось хуже. Гораздо хуже. Мир сошёл с ума. И голодным, разъярённым неискренней молитвой демоном пожрал всех, кто ненароком перебегал дорогу у него на пути в минуту его недовольства.

Пожрал, когтистыми лапами разметав жалкие остатки недобитых по задворкам континентов. Прозревшее и ошеломлённое, разбитое и жалкое, человечество буквально нагишом ползало в грязи на четвереньках, жадно слизывая выступающие на теле вспухшей Земли случайные росинки её чудом сохранившегося живительного сока.

И то, что происходило сейчас под носом у седого растерянного человека, было так не похоже на то, что поначалу живописалось в воображении. Этой зимой их буквально спасло от холодной смерти то, что прорванная плацента облаков, обрушившая на землю сотни, тысячи тонн воды в виде ливней, вскоре исторгла из себя белое покрывало снега, завалившее их за несколько суток по самые крыши и даже более. В аккурат успело перед тем, как ударили трескучие морозы и задули нешуточные ветра. В те дни морозы в горах достигали отметки в пятьдесят градусов.

Именно снежный «плед» не позволил промёрзнуть насквозь хлипким стенам, не предназначенным для таких испытаний, выступив в роле теплоизолянта. Еле-еле сохраняя зябкое тепло, люди, жестоко экономя топливо, пережили этот кошмар. А на дворе погода вновь готовила удар. Четыре месяца торопливой смеси «весны-лета-осени», на время которой дожди слегка притихали. И вновь на порог почти застучалась зима. И сидящий в ещё нетопленном кабинете человек делал горькие выводы, что голубая мечта становится серой явью.

Выжить с достоинством, вопреки первым радостным порывам и ощущениям личной свободы, не получалось. Править миром и существовать царями, если не объявятся истинные владельцы неприбранной теперь норы по имени Россия, — не получалось. Даже простой военной мимолётной победы в масштабе этих попросту смешных, «внутритуалетных» сражений, — не получалось.

Злые и измождённые, солдаты противника, тем не менее, упрямо не желали подыхать или сдаваться. Словно решив сыграть эту странную партию до конца, каким бы он ни был. Не помогали им в деле смерти и капитуляции ни посылаемые в них пули, ни бросаемые гранаты, ни испытываемая ими жажда. Они постоянно ощущали недостаток продуктов. Но их решимости не смущало и не подрывало даже то огромное количество имевшихся у них раненых, давно переставших кричать и стонать. И тихо отошедших в мир иной за камнями и деревьями проклятого перевала. Живые продолжали сопротивляться, сидя зачастую рядом с уже начавшимися разлагаться трупами товарищей. И жуя в минуты затишья свой скудный рацион там же. Не испытывая уже ни отвращения, ни брезгливости.

Что же, чёрт возьми, происходит?! Откуда у зелёных юнцов, зажатых его более опытными людьми в суровых ныне южных горах, взялось столько обречённой злости? Полковник сломал в сердцах карандаш, зажав его между крупными узловатыми пальцами. Он чувствовал себя так, словно его отмутузила и изваляла в песочнице стайка детсадовских малолеток.

Они должны были бежать, рыдать и всхлипывать, прося на коленях пощады, эти вчерашние маменькины сынки!!! Так откуда же в них всё-таки взялось ЭТО? Рыжеусый, угловатый капитанишка, которому следовало бы всё-таки, по совету младших офицеров, воткнуть тогда кол в его грязную тыловую сраку, а не отпускать с ним людей с оружием, — неужели ему удалось сплотить всю эту вялую поросль? Сделать то, что не удалось сделать ему, боевому офицеру?

Сплотить, спаять воедино этих едва поросших пухом юнцов и несколько бывалых вояк, не делавших, впрочем, особой погоды? Запечь этот «пирог» из неокрепших душ и тел, — да так, словно намертво спёкшуюся в лаве каменную крошку…

И при этом еще заставив её осмелиться противостоять мощи и силе опытного, бывалого противника так, что тому теперь здесь не хватает коек укладывать раненых. И ям, чтобы зарывать убитых?!

Данилову не верилось в то, что это возможно. С начала атаки он потерял уже около двухсот человек, а продвинуться удалось лишь едва ли метров на триста. Новички и тупица-капитан железно держали позиции.

Это казалось невозможным. Более того, уже случалось, что его люди отказывались идти вперёд под меткие пули кажущихся неуязвимыми «чайников». Те посылали их экономно, не тратя впустую, как следовало бы ожидать от перепуганного «детского воинства».

Но именно такие редкие выстрелы всегда точнее, чем выпущенные из прыгающего в руках автомата, раскалённого долгими очередями. Пули валили людей полковника и делали их инвалидами. А откуда-то сверху непрерывно издевался и юродствовал противным голосом проклятый капитан, насмешливо кричавший наступающим, приглашая их на «скорые собственные похороны», и призывая «поторопиться под предновогоднюю раздачу».

Солдаты его восторженно ревели всякий раз особенно удачной шутке своего командира, словно напитываясь некой внутренней силой от его слов. Словно его «представление» помогало бойцам настроиться на уничтожение врага в ещё больших количествах и с большим остервенением.

И что самое неприятное, именно так и случалось каждый раз, как только взбешённые, озверевшие от оскорбительных выкриков, десантники Данилова поднимались и рвались вперёд.

Умываясь кровью, они так же всякий раз откатываясь назад, оставляя за собой убитых и раненых. Проклиная и капитана, и его цветастый «балаган». А вслед им нёсся дружный хохот несгибаемых, довольных собой и всё ещё живых «стеблевцев»! Это казалось немыслимым. Продолжавший изгаляться гнида-капитан милостиво давал им «минуту на уборку раненых», крича, «чтобы не оставляли никого, а то последующим как-то нехорошо перекрывать эту единственную оставшуюся на Земле прямую дорогу к Господу, к которому к тому же нельзя, просто грешно идти, спотыкаясь и падая о ещё живых недотёп».

У некоторых из бойцов полковника сдавали нервы. Истошно вопя, они вставали во весь рост и истерически, с ненавистью расстреливали неприступные скалы, чтобы затем тупо упасть с простреленной грудью или головой. У Стебелева в группе оказалось, как назло, несколько таких «снайперов». Просто очень метко стреляющих салаг. И хотя у них не было винтовок с оптикой, однако эти гадёныши умудрялись чётко валить несчастных одиночными и из «Калашникова», благо что расстояния, разделявшие противостоящие стороны, зачастую были невелики.

И солдаты Данилова исходили на говно, скрежеща зубами в бессильной ярости. Несколько человек из них уже дезертировали. Разгромившие, в перья порвавшие «третьих» солдаты Стебелева уверовали, видимо, в свои силы и свою непобедимость. «Эдакая вера бронированного хорька в победу над тигром», — думал поначалу про себя полковник.

Но группировка полковника до сих пор крошила об их скальные укрытия зубы и ломала бесполезные ногти. Это было невыносимо, просто мучительно, сознавать…

Грохот «быстрых» сапог нарушил склепную тишину кабинета. Торопившийся солдат был покрыт пылью и пропах пороховой копотью.

— Господин полковник, разрешите доложить!

— Давай, — буркнул Данилов. В последнее дни его изводило и раздражало всё, даже принятые уставные отношения и обращения. Вся эта мишура теперь не стоила и дырявого напёрстка, поскольку быстро и, похоже, окончательно, таяли в воздухе причиндалы отключённого от мировой кормушки истеблишмента.

А что самое страшное, — таяли и планы Данилова на утверждение в новых сложившихся реалиях. И если в ближайшее время ничего не предпринять решительного, авторитет его круто пошатнётся. В любой момент те, кто умирал за его амбиции в горах, могли бросить оружие. Или, что ещё неприятнее, двинуться за разъяснениями и принятием мер сюда.

Полковнику было, чем и кем их встретить, однако этот бой мог стать последним для его планов и даже жизни. Ему это очень не нравилось. Не могло не нравиться.

— Господин полковник, отделению Лешего удалось взять высоту. Однако в ходе этого мы потеряли двадцать семь человек убитыми. И четырнадцать ранеными.

— Немного же вы добились… За полтора дня. И что капитан?

— Капитан Стебелев с его людьми, потеряв убитыми девять человек, отошли на следующий рубеж… — сержант словно не знал, куда деться под пристальным взором полковника.

— Вашу мать…это что ещё за выгодный размен такой, — почти пятерых наших к одному?! — Данилов сильно побагровел. На мощной его шее вздулись вены, словно грозя разорвать ему горло. — Выгодная торговля с папуасами, нечего сказать… И это всё за драную кучку мергеля, которую вы столь доблестно «отвоевали»?! У меня начинает складываться впечатление, что вам просто оставляют в виде одолжения эти якобы «захватываемые» вами рубежи, на которых им попросту становится уже негде хоронить своих убитых и больше негде садиться срать! В расчёте на то, что мы сами сделаем это, — придём и приберёмся за стебелевскими!!! Ай да капитан, ай да умница! Он нашёл тупых лохов-могильщиков и ассенизаторов, уборщиков подкаменного дерьма, в лице моих солдат! Загадив укрытия, он просто отходит на свеженькое место! Вот кто умеет воевать и при этом посмеиваться, наблюдая, как вы, зажав носы, «обустраиваетесь» на «отвоёванных» высотах, деловито и сноровисто прикапывая палочками их черствеющее говно!!! Нечего сказать, — это Ваше известие стоит немало громких аплодисментов в адрес неопытного толстожопого капитана, сумевшего таки столь блистательно и с выгодой наладить свой боевой быт! Вот кто солдат, командир, вояка, а не вы, — беспомощные куры, жадно клюющие трофейное дерьмо!!! — Хватая ртом воздух, полковник хотел было ещё сыпануть дальнейшими оскорблениями, однако, с усилием глотнув, выдержал паузу и просипел через силу, глядя в пол:

— Отходить… Отдайте приказ отходить в расположение части. Я и здесь найду для вас немало дерьма, раз я зря тратил на вас последнюю в этом грёбаном мире казенную кашу… — Данилов с силой рванул на себе ворот кителя, усыпая пол скачущими по нему пуговицами.

— Простите, господин полковник, я что-то не понял… — не ожидавший подобного разговора невысокий, жилистый сержант-контрактник, — прошедший огонь и воду, и у которого уже полегло в треклятой лощине немало друзей, — принял вызывающую позу и возвысил тон, явно намереваясь если не горлом, то кулаками, выяснить с полковником некоторые аспекты их ранней договорённости… Словно сама собой, его рука нащупала крышку кобуры.

— Я сказал отступать, сержант!!! Вы не ослышались, сержант, не ослышались! Отступать — значит отходить, откатываться, уходить, уползать, драпать, наконец!!! Гордо подняв голову и прикрывая от пули свою бравую задницу листом фанеры!

— Но позвольте, господин полковник… — начал грозно цедить через зубы боец, глаза которого опасно сузились. — Поясните-ка мне…После того, как мои люди…

— Молчать, сержант!!! Молчать!!! — рёв Данилова потряс стены. — Ваши люди, говорите?! Если вам лично и вашим людям угодно там просто бесславно сдохнуть, — извольте! Я разрываю наши отношения, договорённости, и даю вам всем полную свободу действий на том проклятом перевале! Остальные нужны мне здесь живыми! Жи-вы-ми, слышите? Вот и доставьте их мне сюда! А Вы… Вы можете идти победить, или сдохнуть там, как герои, разгребая задними лапами навозные кучи капитана Стебелева! Это как Вам больше нравится, сержант. И не забудьте прихватить туда всех своих пока ещё живых товарищей! С ведёрками и совочками для сбора полагающегося вам в виде «боевых» и сверхлимитного гонорара говна.

— Господин полковник!!! — сержант почти верещал от злости, тиская клапан кобуры…

— А если..- постепенно повысил опять голос Данилов, — если Вы, сержант Орлов, намерены всё-таки, невзирая на этот, кажущийся позорным шаг, жить и дальше, согласно вашим же неуёмным желаниям… и жить хорошо, — я, именно я, — приказываю Вам, — он ткнул пальцем в направлении узкой груди Орлова, — слышите, — приказываю! — Вам и вашим людям отойти. Или Вы предпочитаете остаться жить там, — в веках и в песнях?!

Стискивающий кулаки сержант мелко трясся и порывался что-то возразить. Проклятый, траханный Долдон!!! В тот день он фактически нанял их, заставив посулами и описаниями ждущих их повальных беспредельных «благостей» поверить в приемлемое даже сейчас будущее, а для этого вроде бы оказалось необходимым сперва схватить за глотку собственных однополчан-офицеров. Чтобы те, как он выразился, «не мутили им воду своей неуёмной и неуместной в новом мире сомнительной порядочностью».

Однако, поскольку те оказались плотно окружёнными бойцами, их пришлось уничтожать всех. Но уже в прямом бою. Всё это время полковник умело подогревал аппетиты примкнувших к нему людей. Он взахлёб им описывал, что они теперь-де будут, — ну просто нарасхват.

Что, стоит им только появиться хоть где-нибудь, в любом месте, их примут с распростёртыми объятьями, и будут холить и беречь. Словно идолов-спасителей. А вышло…

На деле вышло так, что как только они появлялись вблизи каких-либо населённых пунктов, их либо просили уйти, либо встречали огнём. Чтобы приобрести что-то из еды или необходимых вещей, им приходилось это отнимать, беря практически каждое селение штурмом. Потому что однообразное питание и отсутствие некоторых вещей, привычных в обиходе, заставляло их всё это где-то искать.

Однако самим ковыряться в мутных волнах, подобно тем, рассекающим на катере дурным толпам, что они не раз видели в бинокль со стороны затопленной Кубани, они не собирались.

Армия, активно копающаяся в отбросах, хуже самих находимых ею отбросов. Она подобна худым, юрким свиньям, торопливо и с возмущёнными криками отталкивающим рылом собратьев от вожделённого, гниющего в чане картофеля. Так им говорил полковник. Так они все, подражая ему самому, и считали.

Для этого существовало некое гражданское рыло. Чьим уделом и было обрабатывание воинства. По крайней мере, так было всегда при том долбанном государстве, которое так не вовремя решило нырнуть и пускать пузыри! Бросив их посреди хаоса.

Вот только теперь почему-то граждане холопы ни в какую не соглашались никого кормить сверх имеющихся собственных ртов. И начинали лихорадочно палить в солдат, едва те только появлялись в пределах видимости. Словно понимая, с чем те к ним идут.

И никто вовсе не хотел видеть у себя их «в гостях», словно они были какими-то нелюдями, прокажёнными. Разъярённые всем этим, они вынуждены были убивать всех, стирая посёлки и хутора с лица земли. Сжигая дотла и потроша их, словно сова неосторожного зайца. Раз им не нужна армия, то и они армии ни к чему!

Уже с осени по местности гуляли страшные байки о неизвестных якобы «бандах», устроивших не один «Маутхаузен». А им приходилось, просто приходилось, делать это! Убивать мирных жителей ради собственного благополучия, чёрт бы всё это побрал!!! Или части было не выжить. Часть превратилась бы невесть во что! Без жратвы и самого необходимого нет и не может быть дисциплины. Без мыла охотнее чешутся, чем маршируют.

Однако полковник уверял, что знает, как решить эти проблемы. Поэтому, когда в самом начале их, нескольких наиболее опытных бойцов и офицеров, пригласил вдруг для «беседы» за стаканчиком коньяка Данилов, они вышли от него в полной уверенности, что сегодня ими был сделан абсолютно правильный, единственно сейчас возможный, выбор. Возможно, и единственный правильный выбор за всю их не столь долгую предшествующую жизнь.

Они превратились в наёмников.

Внутри собственной страны. И в преступников, превращающих в мёртвое мясо мирное население. В солдат, нарушивших присягу, в грабителей, убийц не хуже тех, от кого они давали клятву защищать эту угробленную небом страну…

И теперь эта крыса шелудивая, сделавшая их изгоями, приказывает им «отойти»?! «Приказывает»?! И при этом держит, как бы невзначай, руку у пистолета на столе? У снятого с предохранителя пистолета!

Несколько секунд они молча сверлили друг друга взглядами, думая каждый о своём. Затем, очевидно признав логичность слов Данилова и вспомнив, видимо, всё ещё имевшую вид заманчивости, сохранявшуюся возможность некоторых перспектив, боец выдохнул, отнял руку от портупеи и поправил несвежий воротничок.

— Чёрт с Вами, полковник… Мы отойдём. Мне нелегко будет объяснить всю эту бредь Жарову, Крестцову и Мажене, но я попытаюсь. Однако я искренне рассчитываю, что Вы же подробно затем и объяснитесь нам всем, что конкретно Вы сейчас задумали, и за что мы положили там бездарно и без цели столько людей…

— Безусловно, сержант… Бе-зу-слов-но… — Данилов казался уже олицетворением радушия, твёрдости, уверенности и решимости. Он хлопнул несильно ладонью по крышке стола, словно давая этим понять, что разговор он считает закрытым. — Идите, сержант, идите и выполняйте. — Данилов невозмутимо поднял стакан с уже совсем холодным чаем, приподнял его, салютуя, перед Орловым, и не спеша, словно смакуя, выпил до дна. Словно подчеркнув этим жестом, что последнее слово осталось за ним.

Притихшие в коридоре посыльные замерли, когда мимо них ошпаренным чёртом пролетел, словно весь покрытый кипящий маслом, сержант Орлов.

Спустя два с половиной часа группировка, вяло отстреливаясь и пятясь, начала понемногу оставлять позиции и по частям скрываться за гребнем недавно, с таким трудом занятой ею, скалы.

На ущелье опустилась тишина, нарушаемая лишь всхлипами раненых и умирающих, шумом падающей с высоты воды да бормотанием торопливого ручья, убегающего вниз в своём вечном и равнодушном стремлении к морю. Он радовался одному обстоятельству.

В его воде больше не было крови.

VI

— Сидим, сидим пока, не высовываемся….не высовываемся, ребятки….ждём… — тяжело дыша, похудевший и осунувшийся за эти, бесконечно долгие для себя дни, Стебелев решил не спешить с выводами и не попасться на возможную уловку противника. Кажущееся несколько несуразным отступление могло таить в себе угрозу. Кто его знает, что там ещё удумали такие крученые рыбы, как Орлов и Жаров… Да и эта тварь, — Маженя, — тоже… На выдумку горазд.

Затаившись и держа наготове оружие, все ждали. Потихоньку дозаряжали полупустые магазины автоматов. Допивали последние крохи воды, которую смогли насобирать во время ночного затишья. Смачивали ею тряпки на стволах, меняли осторожно положение тел и присматривались к ландшафту до рези в сетчатке, силясь в наползающей в ущелье туманной дымке уловить какое-то подозрительное движение.

Однако прошло некоторое время, а ничего необычного и опасного не происходило. Посланные назад, в тыл, бойцы донесли, что в темнеющих горах не происходит ничего такого, что могло бы указывать на печальные для «вторых» движения или приготовления «даниловцев».

По склону сверху зашуршал осыпающийся крохотный щебень. Стебелев вскинул автомат даже раньше головы, однако это к нему скатывался на задней точке молодой «разведчик».

— Никого, товарищ капитан! Ни за нами, ни сбоку, ни впереди. Как в воду канули, доложу я Вам. Не иначе, и взаправду ушли? — радостно-удивлённый шепот рядового ещё некоторое время не убеждал, не заставлял поверить капитана. Рядовой словно не верил в то, что выжил.

— Не спешите, родные. Ой, как бы это не затишье перед очередной их гадостью. — Капитан не верил в благородство войны. Особенно такой, когда свои решились убивать своих.

Однако прошли полчаса, почти час, на горы пали бледно-фиолетовые туманные сумерки, но никаких движений со стороны позиций противника не было. Стебелев устало привалился спиной к камню и вытянул затекшие до ужаса и онемевшие ноги. Вот такая «война на карачках», когда иначе и не спрячешься за выступающими из склонов валунами, утомляла его грузное и короткое тело в последние дни больше всего.

Кажется, всё кончено…

— Ну, вроде бы «избиение младенцев» на сегодня действительно прекратилось..- пробормотал он устало. И дал команду бойцам покинуть позиции.

Господи, а ведь и не верится…

Что после всего, что пришлось перенести ему, впервые в жизни взявшему в руки оружие и стрелявшего во врага офицеру, и его тоже не обстрелянным ранее ребятам, большинство из них осталось жить. Пока осталось. Ибо что будет с ними дальше, капитан абсолютно себе не представлял. Как и не мог думать об этом во время отражения атак. Были задачи — они их решали. А всё остальное — потом, потом. Когда для этого будет время.

Если будет.

Теперь это «потом» услужливым чёртом из табакерки снова выскочило и ехидно напомнило о себе. Стебелев вздохнул. Как ни странно, война «спасает» простого солдата, решающего головоломку «выжить-победить», от необходимости думать о повседневном и мелком, предоставляя решать это таким, как он…

Когда «делили» часть, ему не нужны были ни посты, ни «бойцы» в полном понимании этого слова. Чего ему хотелось более всего, так это чтобы о нём как можно меньше упоминали в происходящих в то время страшных разговорах о переделе и властвовании.

Он всегда умел быть незаметным для начальства и других, хорошо делая свою скучную работу. И был по-своему ценен и нужен. Какое начальство не мечтает о тихом и покладистом заме, не дерущем глотку при раздаче регалий, но тянущем всю такую нудную волокиту всяческих мелких проблем?!

Он решал их, как казалось начальству, легко и непринуждённо. И втайне рассчитывал, что и в это время его талантам и умению держать часть на плаву найдутся применение и место. Что, как само собой разумеющееся, он станет придатком, её неотъемлемой частью, как и всегда до этого. Какие бы неприятности, нововведения и потрясения не переживала армия и части, в которых он служил, он всегда оставался на месте.

Сокращаемые офицеры, недоумённо крутя головой, уходили, — из голодающей в перестройку и в последующие за нею годы развала армии, — на голодные же гражданские хлеба. Видя, что капитан Стебелев незыблем, снова недоумённо и завистливо мотали головой, а он ходил на службу совершенно спокойно. Поскольку знал, что для начальства он — незаменим.

Он не лез в его сомнительные «дела», подписывал, где надо и исполнял, как сказано. За то и ценили его тихое, невзрачное существо, не болтающее языком, где и кому попало. С высшим составом он никогда не пил, был вроде бы верен тихой, забитой жене и молча ковырялся по работе, не задавая страдающим с похмелья шефам лишних вопросов.

За что, в отличие от других, всегда втихаря получал пусть и скромное, но довольствие и оклад. В отличие от остальных своих не в меру «боевитых» товарищей. Он относился к числу тех работников, которые с готовностью брались за любую рутину, так ненавистную высоко парящим над мелочностью бытия шефам. И когда офигевший от спущенных сверху поручений и наказов начальник обводил тоскующим взглядом кабинет, ища пистолет, чтобы застрелиться, на глаза ему всегда попадался в такой момент Стебелев, вроде как зашедший по какому-то делу.

— А-а-а, Стебелев!!! — веселел взор начальства. — Как же ты вовремя, родной! У меня вот тут для тебя кое-что имеется…, - и начальство выкладывало на стол и в разговоре тот ворох дел и поручений, которое обычно так отравляет ему, вечно занятому, жизнь.

С этого момента шеф облегчённо вздыхал, утирал со лба испарину испуга и, пока капитан тщательно трудился над исполнением приказа, шло по своим «очень важным» делам. То бишь в сауну или в другое «трудное» место. Ну, или ещё куда дальше. В полной уверенности, что «уж Стебелев-то, морда, не подведёт».

Будучи до глубины души мирным типом, капитана всяческий раз словно окатывало ледяной водой, когда в часть приходила разнарядка на командировки в «горячие точки». Это известие вызывало у него безудержное урчание в животе и жуткие позывы «на низ». Однако начальство всякий раз отмазывало его, ссылаясь на его исключительную незаменимость для части.

И лишь однажды, когда тот же Данилов находился в отпуске, он каким-то непостижимым для самого себя образом распоряжением сверху «залетел» в Чечню. Данилов, стреляющий в это время лося где-то в Беларуси, «отреагировать» и спасти Стебелева не успел. Но, как и маленький посёлок, армия зачастую полна слухами, как кухня тараканами. И о его «способностях» был весьма наслышан начальник материальной части одного из расквартированных в республике рода войск. Который, созвонившись всё-таки с Даниловым, по его совету и вырвал столь ценного «кадра» на всё время командировки под своё крыло.

По натуре являясь пьяницей и прирождённым, одарённым лентяем, он так же испытывал и «некоторые затруднения» в плане исполнения собственных, не слишком опасных для здоровья и жизни, обязанностей. Что и заставило его принять к себе на время командировки Стебелева, избавив себя от хлопот и нагоняев от собственного начальства.

Это помогло Стебелеву получить в свой послужной список пометку «участник военных действий», а вечно пьяненькому майору «Пришибееву» дало редкую возможность благополучно похмеляться по утрам, не терзаясь необходимостью спешить с раннего утра на постылую службу. Как бы там ни было, характером капитан Стебелев отличался мягким и незлобивым. И в день «раздирания» части собрался тихо отсидеться в уголке.

Когда встал вопрос о том, что каждый из тех, кто хотел выбрать себе «боевой скот», уже набрал нужный контингент, ему показалось, что в воздухе жарко повис вопрос о том, что же делать с теми людьми, которые вдруг да оказались «лишними»… Ртами, которых нечем кормить, хоть убей, и обузой.

Он знал, что эти люди в какой-то мере ему никто. Но он понимал, что кому-то нужно было «принять» на себя этот ставший почему-то ненужным ни одной, ни другой стороне, человеческий материал. И когда Стебелев почувствовал каким-то образом, что вот-вот нешуточно встанет вопрос об их именно физическом уничтожении, он неожиданно для самого себя вскочил и выпалил, торопея от собственной, как ему показалось, тупости:

— Господин полковник (а эта собака потребовала называть его именно так), разрешите обратиться!

— Да-а-а… — хитро прищурился на него Долдон. Уж кому-кому, а ему доподлинно было известно, что из себя натурально представляет в качестве «командира» капитан Стебелев. Который всегда занимался в части исключительно хозяйственными и прочими организационными вопросами.

Поэтому, почти предчувствуя просьбу или, если хотите, заявление «рыхляка» Стебелева, он заранее внутренне посмеивался тому, что этот бездарь и кладовой червь снимет с него ещё и эту дурацкую проблему, — лишние люди, которых поставить к стенке хлопотно и вроде пока незачем, но кормить уже не выгодно.

На его взгляд, после «просеивания» остались именно те, кто был уже не нужен: лопухи-офицеры да старики, — почти пенсионеры, хоть и ветераны. Да молодняк, весь почти полностью. Весь новый, «не пристрелянный», призыв.

Да и сам Стебелев, можно сказать, стал ему теперь не особо нужен. Поскольку не обладал теми, столь необходимыми воину, качествами. То бишь, не умел толком даже и выстрелить. А о каком «учёте» и «хозяйстве» уже могла идти речь, если считать и учитывать, хранить и выдавать хоть что-то с исчезновением снабжения стало нечего?! Единственно, что видел Долдон из этой затеи, — это возможность до упаду похохотать над ситуацией, когда пускающий животом газы от слова «пуля» капитан станет мамкой для отряда «желторотиков», которых, к тому же, он не в состоянии даже накормить, как положено…

И тут Данилов решил, смеху ради, даже проявить великодушие. Он распорядился некоторым образом снабдить уходящих из части. Это вызвало активное возражение среди его единомышленников Орлова, Мажени и Жарова, но полковник и ухом не повёл, поскольку он и в самом страшном своём сне предположить не мог, как глубоко окажутся способны заколотить ему «звезду» в глотку эти вчерашние «салабоны»…

Так Стебелеву «повезло» стать командиром изгнанников. Правда, сие обстоятельство он тщательно скрывал от подчинённых. А у тех вроде как и выбора в вопросе подчиненности особого не оставалось. Тем более, что «выбрал» их именно Стебелев. Всё-таки Стебелев — капитан, хоть и номинальный…

…Боекомплект, с которым они умудрились вырваться тогда из части, почти ополовинен. Пристанища нет, пищи и тепла к холодам не предвидится. Смены белья и зимней одежды нет. По сути, их выпустили из части умирать. Ибо патроны без еды и одежды ничто. А напасть на часть с целью отбить себе хоть что-то… — да не безумцы же они?! Из прежнего состава и так погибло сто восемнадцать человек. Шестьдесят восемь ранены. Из них три четверти обречены. Нет больше лекарств, нет ни врачей, ни коек. Не корчи, так гангрена. Всё едино…

До утра не доживут.

Капитан принялся перезаряжать второй магазин автомата. Не стоит верить этой тишине…

Стебелев не раз вспоминал о тех, кто так лихо «ушёл» из части накануне их окончательного разделения. Чекун, Круглов, этот добрый рохля Луцкий… Кто там ещё? А-а, Карпенко… Тот ещё фруктик. Воспоминания о кацапе на миг осветили пересохшие и растресканные губы Стебелева.

Напиться бы ледяной воды…

Как они там, интересно? Вряд ли им удалось добраться хоть куда-то. Горы этого района с трех сторон окружены водой, и сверху казалось, что замерзшая бухта не имеет той, достаточной толщины льда, чтобы пронести на себе довольно тяжёлую технику, поскольку вода огромными пятнами отливала из-подо льда такой близкой голубизной. Если только не переть или скакать по нему, как сумасшедшему. Впрочем, Чекун именно такой сумасшедший, у которого техника «служит» на задних лапках за тощую корочку, обрезанную с сала…

Хотя вряд ли они только куда прорвались. Говорят, там ещё и собаки долгое время лютовали, а потом вообще невесть куда подевались. Наверное, пожрали их. Когда они заявились на склоны, где стояла часть, Данилов дал приказ на их полное уничтожение.

Четыре дня гонялись за ними солдаты по снегу и морозу. Куда потом их сложили сотнями, неизвестно. Но только, спустя время, им всем на выбор было поначалу предложено, — собачатина или тушёнка. Тот, кому это было не в диковинку, и кому осточертела эта столетняя «резина» без соли и без этикеток на намертво прилипшей к банкам смазке, пролежавшая действительно с полсотни лет в неизвестном месте, — те с радостью накинулись на это мясо. Пока эти собаки не были сильно худыми, они выглядели и были почти аппетитными. Можно и так сказать.

Как утверждал Маженя, зато теперь никто из них не рискует заболеть «тубиком». Затем к пожиранию непривычного поначалу блюда присоединились все. А что делать? Свежего мяса в ближайшее время не предвиделось. Как и прочих, пусть скудных, но разносолов. Всё понемногу заканчивалось. Страна, от которой они зависели во всём, умерла. А вместе с ней канули в небытие снабжение и довольствие. Что же прикажете делать теперь?

Ладно, нужно собраться с мыслями. Авось, что и придумаем. Пока перезимовали, много воды утекло… Правда, судя по всему, она снова уж не за горами. Климат свихнулся. А на теле — лишь тельники да тонкие полусинтетические камуфляжные «осенники». Греют они хуже рыбьей чешуи, хотя летом в них от жары легко свихнуться. Одноразовое обмундирование для одноразового бойца. Всё для человека делали, чтобы не жил долго…

Стебелев выругался.

Солдаты внизу уже вовсю набирали воды, будто на поляну из леса вывалился терзаемый жаждой детский туристический лагерь. Однако часовые, настороженно поводящие стволами, присутствовали почти всюду. Прошедшая неделя научила солдат осторожности, стряхнув с них остатки мирной расквашенности.

Теперь все из них, несмотря на то, что только-только привыкли к явлению по имени «война» и слову «бой», могли считаться себя вполне состоявшимися солдатами. Прошедшими «боевое крещение». У которых на руках только-только начала остывать чужая кровь. Когда ахнуло, у некоторых оставались дома жёны, дети, семьи. Почти у всех — родные.

Каждый пережил кошмар потери по-своему. Но надо отдать должное Долдону, часть он поначалу удержал. Жёсткой рукой. Именно от того сумасшествия, которое следует за осознанием всеобщего конца и за пониманием гибели родных. Правда, несколько слабаков повесились, некоторых особо невменяемых даже пришлось застрелить. Просто и быстро. Лечить расстройство психики среди бедлама никто из военных никогда не умел. Да и не собирался.

Ночь, спустившаяся над полуголодными и измученными людьми, на вид не обещала быть тревожной. Чёрт, почему так неожиданно отступили и убрались даниловские ублюдки? Что они там задумали? На манёвр обхода не было похоже, — у капитана в горах были разбросаны несколько своих постов. Они бы подали знак. Да и манёвр можно было б совершить свежими силами, пока они были зажаты здесь. Оставь их в напряжении боя — и обходи себе в удовольствие.

Правда, за спиной — труднопроходимые ущелья, стены которых почти отвесны, а пики остры. Тяжеловато. За пару суток не обернёшься. Тогда что? Решили, что мы и сами передохнем? Не лишено оснований на это надеяться, надо сказать… Поставят заслоны — и шастай по округе, пока ноги не откажут и не подкосятся от слабости и холода. А он не за горами, что говорится. Да отстреливай нас время от времени помалу, — из засад да сверху.

И всё-таки капитан, не особо собою бравируя, понимал, что они, вопреки ожиданиям полковника и прочих, несмотря на то, что основную массу «вторых» составляли салаги, стали полковнику и его «воеводам» костью в горле именно по причине собственной нежданной упёртости и правильного настроя. Настроя выстоять. Потому как понимали, что с ними пришли кончать. Вряд ли они были нужны Данилову в качестве пленных.

С тем, кого хотят склонить к переговорам и заставить сложить оружие, ведут переговоры. Потом нянчатся, кормят, лечат, спаточки укладывают…

Вместо этого им подло и просто ударили в спину. Именно в тот момент, когда они уже заканчивали добивать «первых». Селезнёв, который командовал «первыми», оказался попросту бездарным трусом. И поступил просто. Сразу из части двинулся грабить. Когда его наличный состав, разорив какой-то ближайший хутор, вывалился из леса, он нос к носу столкнулся с передовым охранением Стебелева. И у ставших мародёрами бойцов старлея сдали нервы. Они расстреляли дозор. И началось. Правда, свинья он сам порядочная, но людей его всё-таки жаль. Вместо того, чтобы уничтожать друг друга, могли бы и объединиться. И насовать Данилову хорошо при случае. И не сидеть теперь среди остывающих на ночь скал, подкладывая на ночь под голову камень вместо подушки и палец в рот вместо хлеба.

Хотя…

Зря они, селезнёвцы, тогда это затеяли, с жителями-то. А с другой стороны, — вроде и чем же ещё питаться солдатам, выставленным из части практически на голодный желудок? Вот ведь вопрос! Лишь немногие из них что-то понимают и смыслят в том же сельском хозяйстве. Да и тот фактор, что плодородная земля ныне целиком под водою, не облегчает им задачи, даже если таковой поставить себе создание некоей общины, самоотверженно ковыряющей лопатой землю.

Они бы и стали ковырять, не вопрос. Но где взять землю — это одна сторона проблемы. За её жалкие плодородные остатки нынче драка будет такая же, как и за топливо, одежду, еду, нору… Как за всё! Вон, горцы, — те сажали на склонах гор, на каждом пятачке. Забрасывали с рогаток семена на кручи. И молились о дождях. А тут дожди такие, что и там землю всю посмывало к чертям собачьим!

Низины все затоплены. Но куда сложнее вопрос другого плана. Что в неё садить?! Не приклад же втыкать в надежде на то, что вырастет хлебное дерево?! А то, что они смогли бы даже собрать из пищи, вряд ли бы смогли додержать до сева. Например, собрали они чудом картофель. Да и тот уже пропадал бы. До «весны» не дотягивал. Которая началась только в июне. С холодами и нескончаемым дождём. Так бы и сгнил в земле…

А с остальным и подавно туго. Не будешь же совать обратно в землю целую найденную или отобранную у селян морковину или свеклу? Не даст она урожая, — даже Стебелев знал, что многие растения размножаются именно из семян. И лишь некоторые, как лук, чеснок и картофель, — непосредственно из самих этих продуктов. Да, морковь и та же свекла, будь они неладны, прорастут и дадут. Те же семена!!! Которые нужно будет сберечь аж до следующего года! Те же горох, фасоль, бобы, тот же лук с семян бы выполз… О зерне даже и не думали. Где оно?! Так даже высади — и жди месяцы. А до этого — есть собственные ногти? Или снова, значит, идти грабить…

Капитан вздохнул. Проклятье… Что им всем теперь делать? Что делать?!

«Работать я бы работал, ей-богу! И всех остальных заставил бы! После этих боёв они для меня чёрта с Луны достанут, ибо я выжить им, дуракам молодым, помог. Сам того не ведая и не ожидая от самого себя, — ведь я не полевой командир».

… И ведь все в части это знали. И все были уверены, что ушедшие с ним и погибшим уже лейтенантом Соловьём обречены в первые же дни. Что сможет противопоставить он, капитан Стебелев, тыловая крыса, прожжённым и закалённым в боях контрактникам и опыту самого полковника?!

Ан нет, — вон как оно, — получилось ведь! Да вот только что толку с того, что мы выжили именно сейчас? Через неделю мы превратимся в еле таскающих ноги голодранцев. Больных, слабых и голодных. Неужели…снова только одно, — грабить?! Вот только кого?! Не столь и много в горах селений, в которых можно много чем поживиться. Они тоже жили во многом тем, что привозили из города. А скот будут охранять хорошо, — не подступишься…

А у него в наличии — чуть больше ста семидесяти человек. Для прокорма это слишком много, а для конкурирования с Даниловым и ему подобными — катастрофически мало. Мы рискуем каждую неделю вот так же быть обложенными и умирающими. То даниловцами, то пастухами. И драться, драться…

Пока другие будут решать какие-то полезные для жизни вопросы, они будут погрязать в боях и гибнуть каждый день. На кой они все в это-то время — солдаты?! Почему не пахари?! Чёрт, чёрт!!!

Стебелев оглянулся. Группа в поисках топлива для костра и ночлега разбрелась по округе. Он один, — так и сидит на возвышении, наблюдая теперь за лагерем сверху. Бойцы, словно не желая мешать тяжким дума командира, оставили его в одиночестве. Кто это там внизу ближе всех лазит?

— Пастырнин, это…дай воды? — Стебелев с трудом ворочал распухшим, как и его мысли, языком. Подбежавший солдат еле понял, чего от него хочет вымотанный капитан. Вода, проваливаясь, словно в пересохший колодец, не сразу смогла смочить его прокопченное пороховой гарью и пылью горло. Напоив капитана, боец снова сбежал вниз наполнить водой враз опустевшую флягу.

Стебелев вернулся к прерванным размышлениям.

Скольких же он убил лично? Думаю, человек пять. Не больше. Или даже меньше. Тех, кто вчера жил с ним рядом. Испытывает ли он чувство угрызения или мучения совести? Трудно сказать. Скорее, он рад, что сам сейчас жив. И всё. Остальное — как в тумане.

Это уже неважно. Важно другое. Куда идти и что делать дальше? Может, двинуть в сторону Горячего Ключа? А что там? Одно и то же, что и везде. Базы, полные умалишённых туристов, застигнутых катастрофой? Драка за каждый ещё годный в пищу кусок? А есть ли там уже вообще, за что драться? И кому. Там теперь все либо людоеды, либо скелеты.

Хорошо, допустим, что боезапаса у нас осталось ещё на пару таких схваток, как эта, а дальше? Охотой жить? Много ль осталось в тех лесах дичи? Собаки? Эти твари теперь жрут трупы. И, отведав такой пищи, можно самим сдохнуть. Да и как есть уже такую мерзость?!

Отдельно стоящие фермы? Да там сами местные, небось, давно всё захапали и укрыли так, что их только базукой вышибать. Значит, снова — чтобы прокормиться, — убийство, и именно мирного населения? Господи, так есть ли выход?!

Капитан застонал и обхватил голову руками. Никогда ранее в неё не приходила мысль о том, что как же, всё-таки, это тяжко, — быть руководителем, не превратившись при этом в бандита, командующего преступниками в форме. Этакого атамана шайки «лесного братства», то есть уже «УРКОводителя». Проводника и вождя ослеплённых голодом и ненавистью ко всему миру убийц…

У которых на руках выданное страной оружие. Не может же быть, что теперь только один путь… «Путь».

VII

Что-то холодное и до предела острое коснулось его шеи, сзади голову придержали несильно, но с намёком, за лоб, а в левом ухе негромко прозвучало что-то до боли знакомое:

— Привет, дядя капитан! Как жив-здоров, рыжий герой?

— Привет… Да жив, как видишь, — одними губами отозвался Стебелев, мучительно гадая, — нападение или неудачная шутка? Обычно при атаке не здороваются с целью узнать о «здоровье». Ножом в горло — и дело с концом. Всё «здоровье».

Стебелев не был героем, но вот и умирать сегодня уже вроде как и не собирался. Хотя откуда человеку знать, — когда и как он «отлетит»…

— Ну и — что? — спросил он, словно подталкивая неизвестного к какому-то конкретному решению.

— Ну и то, ну и сё! Жрать, грю, хочешь, Стебелев? — Капитана аж подбросило:

— Чекун, ирод, ты?!

— Гы-ы-ы… — Нож исчез. Вместо него под носом оторопевшего капитана появился кусок чего-то забытого, пахнущего…пахнущего…ну так да, — молоком!

— Сыр, Стеблуша! Свежий и настоящий! Овечка одна тут тебе передала. Отняла у пробегавшего зайчика, да нам и поручила тебе доставить. Мы отдали честь и исполнили. А то ты думаешь, видно, — чё эт мы тут делаем, да? Сырка мы тебе специально принесли, прямо из Эдема. Мы там кажен день такое хряпаем. А опосля — блинами с икрой, прикинь, давимся… Там, капитошка, бананы прямо из стен растут, как грибы. Да ты кушай, чё ты прямо как в штаны наложил-то? Ну, мы. Ну, живые да здоровые. Не призраки, не ссы. Не ждал, что ли?! Ешь на здоровье, милой, ешь, не смотри ты на него так… — Чекун, осклабясь и сидя на корточках, наблюдал, как Стебелев, действительно тупо глядевший на кусок у него в руках, очнулся, откусил и сперва несмело, а потом всё уверенней, задвигал челюстями.

— Откуда ты, амбал, сюда вообще свалился?! — Глаза у Стебелева росли пропорционально убыванию куска в руках. Он сперва жевал чисто машинально, пока не стал, наконец, ощущать позабытого уже вкуса. Тогда он с возрастающим интересом воззрился на это, по нынешним временам, немыслимое сокровище. Которое он ел. Просто ел, — не жмурясь от удовольствия и не смакуя. Без подобающего торжественности момента почтения, что ли? «Пошло и обыденно как-то я ем такую ценность», — отчего-то подумалось вдруг ему. «Дожили».

— Так нас тут — у-у-у… Много тут нас, миста каптэйн. Как блох. Мы ж повсюду, и у нас длинные руки… — Сзади и правее кто-то над его ухом сухо щёлкнул пальцами. Капитан резко обернулся. Рядом, за его спиной и сбоку, тихо и как будто застыв и не дыша, сидели ещё трое. Антон Степанович поперхнулся:

— Черти, заикой оставите! — И начал приглядываться:

— Господи… — Круглов! Бузина!! Карпенко!!! Ну ни хрена ж себе… — Стебелев даже жевать перестал.

— Ну, эт ты загнул. Нас там ДО хрена, друг Стебелев. Говорю ж тебе. Очень даже. На вас хватит, не переживай. Ты жить хочешь? — проникновенный шепот Чекуна будил в капитане что-то предательски дрожащее на самых границах страха. Но Стебелев виду не подавал:

— Тю на тебя, идиот неразумный! Шо ты меня всё до инфаркта доводишь?! Вечно твои дурацкие шутки эти… — Стебелев, дожевав сыр, вытер пальцы о камуфляж и протянул руку Чекуну:

— Ну, здорово, бродяга! То кормит, то спрашивает о вечном. Ты меня что, — перед смертью откормить малость решил?

— А знаешь, капитан, а ты молодца, — не усрался. Я думал, ты сейчас орать начнёшь, брыкаться. Уважаю… Теперь понятно, почему вы лосям даниловским головы в панталоны калачом завернули. Героем ты оказался… — Василий в ответ очень крепко, по-товарищески, пожал руку Антона. То же сделали по очереди и остальные.

— Откуда знаешь? — покосился на него подозрительно Антон.

— Дык… Мы тут неподалёку заседали, коз пасли, чай с вареньем пили, да на вас на досуге зырили.

— А-а-а. А я вот тут теперь с ума схожу, весь в мыслях. Что теперь нам делать-то, Вася?! Ума не приложу. Ну, отбились. Ну, выжили, А что теперь? Куда, а? Кому мы, на хрен, нужны?!

— Я тебя ж спросил только что: ты жить хочешь?

— Жить? Хм… А как теперь надо жить, Васька? Людей жрать? Дерьмо по склонам собирать? Или попрошайничать? Или же в монахи податься самому, в Афон, плюнув на всех? Или паломником в Турцию вон двинуть?

— Ждут тебя там, как же…

— Вот и я о том же, Чекун. Ни-ко-му мы не нуж-ны. Точка. Только сами себе. А сами мы себе теперь не то, чтобы похлёбки сварить… Мы скоро от такой жизни сами себе штаны, чтобы поссать, без посторонней помощи уже не снимем, понимаешь? И посему скажу сейчас именно: пока я ещё жить хочу, да. А вот что скажу, допустим, через неделю — сам того не ведаю.

— А хорошо жить хочешь? Чтобы штаны туда-сюда бодро, полным сил, таскать?

— Это как же ж? — Стебелев снова скосил глаза, но уже в сторону ранее молчавшего Бузины. — Начать, как Селезнёв или Долдон, палить сёла? Вы этим занимаетесь, что ли? Мародёрами, козлы, заделались?!

— Да ты чё мелешь-то, Стебель? Мы свой хлеб знаешь, как отрабатываем? Ого! У нас аж лопатки раскаляются! Зато вот, — не пухнем с голоду-то, — Бузина провёл себе ребром ладони по поясу.

— Да уж вижу… А где ж вы так, негодяи, пристроились? Нанялись президента Австралии охранять? И он вам за это всех кенгуру в буше скормил?

— Не, мы больше по Африке спецы. Так, — дружим по мелочи с монархом одним чёрным. У него там подданных — просто завались! Вот и жрём, кого попало… — хихикая, Карпенко тоже подал голос.

— Так вот, Аттила, собирай своих голодных гусениц. Да объяви важно, что говорить будем. А то начнут тут нервничать.

…- Собрание плодосовхоза «имени Гусеницы», — так и обратился к собравшимся бойцам Чекун, — прошу считать открытым…

Всё проходило поначалу тяжеловато. Усталость измотанных сражениями людей не давала им сосредоточиться на том, что со свойственной ему повсюду иронией попытался донести до них Василий. Многие узнали и его, и остальных, и сначала все думали, что пышный спич его посвящён трогательному моменту встречи. Их почти радостно поприветствовали, пару раз устало засмеялись шуткам Васьки, да и засобирались было на боковую, но Чекун малость повысил голос и вновь привлёк слабеющее внимание.

Правда, после того, как Васька стал намекать на необходимость «намылить холку» Долдону, присутствующие заворчали. Было ясно, — только что выдержавшие свой самый страшный бой в жизни и выжившие в нём люди не понимали, — во имя чего им, с таким трудом выстоявшим против превосходящих сил полковника, вновь чуть ли не сейчас бросаться в драку? Чтобы попросту всем до одного погибнуть? Чего он тут развёл, этот рыжеватый детина с откормленной мордой? Ему хочется свести счёты с Даниловым? В добрый час! Аминь!

А они…

— А мы пока вот спать ляжем, Васёк! — категорично заявил один из немногих в группе Стебелева, уже возрастной сержант-контрактник. — Как победишь там свирепого Горыныча — толкни, выпьем, коли чего принесёшь, по такому случаю.

И он действительно начал мостить себе на камнях, из жалких тряпок, подобие ложа.

Чекун растерялся. Да они что же, кроты мохнорылые, совсем не понимают ничего?!

И только когда, отстранив его в сторону, заговорил вдумчивый и серьёзный Бузина, народ по-настоящему проникся и прислушался. И лишь только тогда до них стали доходить смысл и суть сказанного. Пройдя сквозь весь спектр впечатлений и методов их выражения, люди осознали и задумались.

Да, много чего соблазнительного и удивительного услышали они сегодня. И во многих взглядах читалось, что это, возможно, их единственный шанс. Но основное мнение за всех высказал всё тот же огромный, как глыба, контрактник, не расстающийся с повешенным через бычью шею пулемётом. Всё это время, пока Бузина негромко и спокойно вещал, он ворочался и вздыхал, прислушиваясь к разговору с закрытыми глазами. А потом решительно перевернулся на живот и испытующе воззрился на товарища. Затем, словно решившись, на что-то, хмыкнул.

И, привстав на локте, пробасил:

— А не надуют там нас, а, корешок? Положим мы, допустим, головушки, а в результате — вся халва ваша? — самое смешное, что и кличка у него была такая же, как и вид: Глыба.

— Всё, что я вам рассказал, мужики, истинная правда. Лишь одно условие, повторяюсь: полное подчинение впоследствии, да и работают все. Без исключения. Никакого деления на «армию» и «пахарей». Мы там все сами себе — и армия, и ботаники, и пекари, и механики.

— Ну, ты нас работой-то, Василь, не пугай, мы не её боимся. Всё зачастую лучше, чем убивать и быть убитым. Верно, братва? — Глыба гудел трансформатором и оборачивался вокруг себя, ища в рядах заинтересованного люда поддержки.

Всюду раздавались возгласы одобрения.

— Ты ж не думай, корешок, — мы тебя-то самого все здесь знаем, да просто лишний раз хотим убедиться, что нас снова мордою в парашу не макнут. Как Долдон хренов, да как прочие. Оно ведь как всегда выходило, помнишь же? Мы в крови, а капитаны в лентах. Это я не про Вас, товарищ капитан, простите! — поправился извиняющимся тоном великан. Стебелев поёжился, а Глыба продолжал: — Нам — костыли, а генералам — дачи. Им — барыши, а нам копейку сдачи. Потому и спрашиваем. Так как, говоришь, он? Босс? Видать, мужик серьёзный. Или просто начальником в своё время где был? Нахапал, прикупился — и затаился?

— Да ну уж нет, Глыба. Я ж брехать не буду, ты меня знаешь. Я за базары всегда отвечал. — Круглов придвинулся ближе к слушающим. — Так ведь, Жорик?

Великан развёл обезоруживающе руками, — что, мол, тут скажешь? Уж что есть, то есть, не брехло, точно.

И Круглов продолжал:

— Реально серьёзный мужик. Не в плане того, что прямо Рембо, и всё такое. С головой он. Хотя и пристрелить, когда надо, сможет быстрее, чем некоторые чихают. Но он на звание крутого вояки и не претендует вовсе. Там и так много таких, кому палец в рот не клади. Только «фас» дай. Тут дело в другом. Он мыслит куда глобальнее нас с вами, недоучек. У него образование и опыт. А также фантазии — не обойти!

— Так Долдон, гад, он ведь тоже вон, — с головой! И не семь классов имел! Фантазёр ещё тот, пидор… А теперь что? Где мы — и где он, собака?! — выкрики из рядов не могли смутить упрямо стоявшего на своём Круглова:

— Голова от головы отличается так же, как книга от книги. По смыслу и содержанию, барашек! — Вокруг засмеялись. Кучерявый салага спрятал мордочку за спины.

— Если бы не они, нам бы крышка тогда б была. А у него есть многое. То, что делает он, не делает здесь и дальше никто. По крайней мере, мы не встречали. У них там не армия. Там…там как-то лучше, мужики. Там всё проще и в чём-то сложнее, но там ЖИЗНЬ. Да и вообще, — куда вам теперь? Мы не на рынке труда. Кому ещё сейчас нужна ваша сотня? Куда вы все пойдёте?

— А что, как прямо туда все и пойдём? К мужику этому? И пощупаем его по заначкам? — задорный голос откуда-то с «галёрки» резко оборвался глухой затрещиной. Кто-то здоровый, как бочонок, заткнул таким образом пасть дурному шутнику, не к месту ляпнувшему в такой серьёзной обстановке эдакую глупость.

Круглов оглядел всех посуровевшим взглядом:

— Кто этот балагур?

— Да я что, я ж ничего, — просто пошутил! — виновник, — молодой боец, — тёр, страдальчески оскалившись, гудящую колоколом шею.

— Так вот, дорогой ты наш Хазанов, по поводу твоих шуток я скажу. Во-первых, «в гости» к нему ты пойдёшь только через наши трупы. А во-вторых, даже если и дотопаешь, что сомнительно, то там и рискуешь остаться.

— Шо, так прямо всё «сурьёзно»? — усомнился кто-то. Победа уже возвысила в собственных глазах многих.

— Я тебе честно говорю. Мы узнали это на собственных шкурах. Нас было на подходе к его Базе двенадцать человек. Двоим не повезло ещё в горах. Если вы помните…

— Да уж помним! Селезень тогда рвал и метал, — его Долдон за «Бэху» ту так дрючил! — народ зашумел и задвигался, вспоминая побег Круглова из части.

— Так вот. Буквально менее, чем за полминуты, нас осталось только пятеро, и один из них был ранен. При этом мы даже не успели толком выстрелить. Это поясняет хоть что-нибудь?

— Ох, ну ни хрена ж себе! Это как же так? Их там что — самих сотня? — треснувший «барашка» крепкий парень лет тридцати двух покрутил головой.

— К тому моменту их было всего семеро. Причём стреляли только трое. Из карабинов. За полтораста метров… И мин повсюду очень так удачно наставили. Грамотно. Мы сразу оценили. Царствие небесное теперь Гороху, Кирюхе и Додику. А уж как потом они собак рвали… Зажарили, ну как в гриле. Это просто загляденье. А вообще это всё на нас сперва готовили. Господи меня прости, если я даже в армии видел что-нибудь подобное…

— Вот это сопельки! — кто-то присвистнул. — Значит, вас могли раз пять похоронить там? Так он кто вообще?!

— А кто его знает, мужики… Скажу вам честно — толком сам не пойму. Говорит, что инженер. Об остальном — ни гу-гу. Не любит о себе он чегой-то баять. Вроде простой совсем, как кадка с водою, да только не скажу, что он прост. Что-то такое у него за душой есть, о чём молчать предпочитает. Сам себе на уме. Но без подлянок. Мы его уважаем. Это я сразу скажу. И такого он там понаворотил, что я видел только в кино. Оружие какое-то странное у него было. Это уж потом мы разобрались, что да почём. Но и сейчас то, что он делал сюда, меня просто удивляло. Столько знать… И при всё при том — делать смертоносные игрушки из такого хлама, что мама, не горюй! Даже почти все из вас, по отдельности или вместе, не в состоянии столько накуролесить, как это сможет он. И чес-слово, — я бы лично предпочёл от многой его гадости, когда начнётся тут, держаться подальше. Как-то современное — оно привычнее. Так что чёрт его знает, — кто он, что, да откуда всё это…

Все странно задвигались, тайком озираясь. Как-то неуютно было осознавать, что вокруг тебя где-то засела Смерть, не мигая смотрящая жадными глазницами на собравшихся в одном месте людишек.

— Так, говоришь, вы всё это сюда припёрли? И где же оно? В рюкзачке? — Глыба недоверчиво покосился на Круглова.

Тот развёл руками:

— По сути, оно вокруг вас.

— И как же это понимать? — солдаты снова закрутились на местах, всматриваясь зачем-то в темноту, словно силясь в ней разглядеть некие ориентиры и метки, по которым можно определить спрятанное нечто страшное и смертоносное.

— Не стоит напрягаться. Оно не на этой поляне, братва. Чуть дальше. Ещё, я думаю, у вас будет возможность его увидеть в действии на противнике.

— Да уж лишь бы не на себе! Выходит, могли и по нам бы жахнуть, если б шо?!

— Ну, мы особо на это не рассчитывали. Вот если б вы побежали, тогда б те, кто ломанулся бы за вами вслед, в морду б пыли и получили. Но вы были храбры, гвардейцы, и всё пока осталось, как есть… — Круглов развёл руками и извиняющееся улыбнулся.

— А, так не на нас приготовили? — кто-то расслабленно выдохнул носом.

— Это б по обстоятельствам. А вообще — Долдону пирог со «свечами» анальными готовили.

— Погодь, погодь… Так ты хочешь сказать, что, пока мы тут раком упирались, вы за нашими спинами что-то там варганили?! — Стебелев аж привстал. — И мы подыхали тут, как щенки в бочке с водой, а твой босс, понимаешь, сидел и ждал? Ну, в смысле, вы сидели там жопами на тёплом камушке? И сыр, значится, с яблоками кушали?!

— А что ты имеешь против, Антон? — Бузина нехорошо прищурился. Сильного и стремительного, как гадюка, его побаивались в части. Хорошо владеющего ножом и руками.

— Так я это..- оторопел и заелозил Стебелев, — ну, а почему бы вам было нам, собственно, не помочь?!

— А кто ж ты Шатуну, байбак, чтобы он кинулся тебе сходу помогать? Покажись. — Я выхожу из-за деревьев. Не так давно нагнав своих и проверив сделанное, счёл интересным заглянуть на эту сходку бедняков Поволжья.

— Шатун? — один из бойцов выше среднего возраста, с прополотой сединою головой, привстаёт. — Ты на Михайловском бывал? Эльбурган?

— А так же в Дербенте, а так же Кызыл-Кала, Гюрюльдеук, Малый Эмрукай, Эльтаркач, Джегута… Здорово, Кисель!

— Твою маковку… Шатун!!! — наши руки с громким хлопком находят друг друга.

— Ты его знаешь, Кисель? Кто это? — Глыба, тяжело встав, подходит ближе.

— Глыба, мы с ним столько прошагали по молодости, да цистерну водки под гитару выпили… — м-мм… — Кисель мечтательно жмурится, не отпуская моей руки.

— Так это ты «Босс»? — Кажется, Киселю всё равно, — босс я или дворник по жизни. Мы были с ним когда-то почти друзьями.

— Вроде того.

— Эй, массы! Если он — тот самый Босс, о котором нам прожужжал тут все уши Бузина, тогда я точно пошёл. Мне тут будет совсем рядом! Товарищ Шатун, позвольте, я гармошечку захвачу? — Кисель дурашливо мечется, изображая сборы.

— Да сядь ты, Серёга, — смеюсь я. — У меня дома три баяна сохнут. Можешь порвать все. Для тебя и берёг. А пока я речь толкну. По делу.

Переглянувшись, расслабившиеся было солдаты снова присели рядами на земельку. Снова лекция? Когда ж эти лекторы закончатся?! А как же спать?

— Мужики, слушаем сюда. Сейчас вы немного перекусите, поскольку у вас ни черта с собою нет, насколько я понимаю. — В это время мои вытаскивали на поляну пару небольших мешков с холодными кукурузными лепёшками, печёным картофелем и рыбными консервами. — А пока вы будете жевать, я сдобрю вашу пищу парой разумных предложений.

— Вот это, я понимаю, начало продуктивного разговора! — Глыба, прижимающий к себе уже ухваченную долю, довольно склабился. — Прямо как в Риме, — хлеб тут тебе, и зрелище!

— Жуй, солдатик. Ты большой. Твой могучий торс нам пригодится на повалке леса и расчистке завалов, ибо бульдозера у меня в хозяйстве пока нету.

Глыба как-то неловко заплясал на месте, засмущался, не нашёлся, что ответить и, продолжая слегка растерянно улыбаться, присел по-турецки на свою «постель» и достал из вещмешка нож, примеряясь к банке.

Видимо, этим поступком он для себя всегда разрешал все непривычные вопросы.

— Все при хлебе? — Как грамотный полководец, я знаю, что именно сытый или на грани того солдат сильнее всего влюблён в своего Генералиссимуса.

Дружный рёв довольных голосов оглашает окрестности. Думаю, если нас слышала дальняя разведка Долдона, она решила, что ребята нашли в этом Богом забытом леске Священный Грааль, исторгающий Манну Небесную. Не меньше.

— Так вот, любезные вояки, прошу обратить внимание. То, что сегодня вы все едите, — результат совместных усилий трёх групп людей, которые нашли в себе силы противостоять обстоятельствам. Однако это угощение вас пока ни к чему не обязывает. Это угощение. Однако, прежде, чем оно станет для некоторых тенденцией, вам придётся пораскинуть мозгами и сказать слово. Я пришёл сюда со своей целью. И в крайнем случае обойдусь собственными силами. Но предлагаю и вам присоединиться ко мне для совместного решения массы насущных вопросов существующей современности. Мои люди, я думаю, довели до вас некоторые аспекты нашей жизни и условия сотрудничества? — Жующая толпа согласно закивала и забурчала. — А посему мне остаётся от себя только добавить главное. Мне для реализации своих планов, и вообще для дальнейшей жизни Семьи, нужны далеко не все из вас. — При этих словах солдаты ошеломлённо и почти огорчённо притихли и даже перестали жевать. Было интересно наблюдать за их разочарованно вытянутыми физиономиями. Я продолжал ровно, словно зачитывал инструкцию к лекарству:

— Однако я считаю возможным расширить сегодня свои границы настолько, чтобы они вместили многих. Тех, кто на это готов. Остальных прошу уйти, как только сочтут нужным. Остающиеся посыпают голову пеплом в знак покорности и приносят своего рода присягу. Буду ещё конкретнее: тот, кто желает самостоятельно сдохнуть в этих горах, тот пусть и здесь и подохнет. От голода и прочих неприятностей нынешнего уютного мира. Широкого тендера не будет. То есть тот, кому нужно по своим делам, пусть топают сразу. Ибо мне не нужны те, кто придёт на время перекантоваться за мой забор. Они тоже получат в дорогу немного пищи и совет: встречая меня и моих, приподнимите, как знак, повыше головной убор. И уйдёте живыми.

— Ого… Вот это сказано уже серьёзно! Не то, что пацаны тут разводили Птичкину лирику! — Глыба выглядел задумчиво.

— Я сказал всё. Приятного всем аппетита.

Закончивший уничтожать еду Глыба, вытирая рукавом рот, внезапно решительно поднялся и перехватил свою бандуру:

— Босс, а Вы мужик! Стопудово, я решил! Я с Вами. Ну его всё на хрен, — и эту войну, и Долдона, и армию. И этот метеорит драный! Мне сорок три почти, а я, окромя полевой палатки, сухого пайка да грязи, ни черта не видел. Кто там ещё со мною, братаны?

…К тому времени, когда лагерь, вдоволь нагорланившись, провёл перекличку, оттащил до утра за камни умерших, определил на попечение моих ещё подтянувшихся людей своих раненых, произвёл ревизию боеприпасов и намерений, минуло далеко за полночь.

Итогом сей бурной деятельности изнемогающих от усталости людей стал тот, что из наличествующего состава в сто шестьдесят восемь человек, из которых шестнадцать оставались подававшими надежды на благополучный исход ранеными, отколовшимися стали двадцать восемь человек. Здоровых и совсем молодых. Из последнего призыва. Которые, извинившись перед остальными, заявили о своём желании двинуться в сторону их родины, — кто куда-то к Уралу, кто к Сибири.

По крайней мере, именно эти ребята уходили честно. И с высоко поднятой головою. Не оставив своих в бою, они выполнили свой мужской долг до конца. И просто шли домой. Имели на то полное право. И я тоже, — честно и не жадничая, — выделил им несколько больший запас продуктов. А так же тихо посоветовал, каких троп им лучше при этом держаться.

Лишь только Бузина был мрачен. Он досадовал и переживал за уменьшение отряда на каждого бойца, словно «зелёные» за популяцию амурских тигров. А посему он, подойдя к собиравшимся в дорогу бойцам, сказал одному из них грустно и не слишком громко, но так, чтобы все слышали:

— Лоб, мне жаль. Но вам уже никогда не придётся снова быть чистыми…

Высокий ушастый парень с длинными руками при этих словах вздрогнул и напрягся, однако потом совладал с собой и поднял на Бузину глаза:

— Бузя, прости. У меня там остались больная мать и сёстры. Хозяйство было. Мужик, я им просто нужен… Я больше пригожусь там, чем здесь, убивая своих братков.

Я был ошеломлён их верой в то, что им всё ещё есть куда идти. Но не подал и виду. И не стал говорить парням, ЧТО я думал об их перспективе увидеть Свердловск и Магнитогорск, Нижний Тагил и Пермь, Курган и Оренбург, Новосибирск и Иркутск… Разве что покрытыми снегами метров на восемь поверх толстой ледяной корки, сковавшей воду. Там сейчас морозы уже под пятьдесят стоят. Какие уж там «мамки-хозяйства»…

…Бузина коротко кивнул и, хлопнув Лба по плечу, грустно отошёл.

— Не поминайте нас лихом, братья! — оборачиваясь на ходу, они дружно махали нам, пока перестали быть видимыми в отсветах костров.

Я стал обладателем слегка потрёпанной, маленькой, но армии. Завтра дежурному придётся готовить не шикарный завтрак да чай ещё на сто двадцать четыре глотки. Продукты на подобный случай были приготовлены загодя. Переживём и этот удар по моей кладовой.

VIII

Рассвет…

Красное пятно едва угадываемого за по-прежнему плотной облачностью солнца поднимается над горами. Порывами дует пока ещё не сильный, но уже несущий отголоски грядущих скорых холодов ветер. Туман нехотя отползает в ущелья и в лощины, чтобы там дожидаться вечера.

Иногда он нервно вздрагивает и резко растекается, словно бросаясь в стороны от кого-то агрессивного, пробирающегося украдкой в его теле и огрызающегося на его жирные, плотные бока. В такую погоду хорошо ловить на спиннинг щуку, бросая на слух в сторону плеснувшей стремительной туши блесну.

Просыпавшиеся с трудом, закоченевшие за ночь солдаты, толком и не отдохнувшие после напряжения последних дней, шли кучками к ручью умываться. Это было им ново, поскольку со дня начала стрельбы им так и не довелось как следует смывать с рук и лиц пыль и гарь, перемешанные с потом. Ледяная вода быстро приводила в чувство.

Фыркая и вскрикивая, когда наполненные водой пригоршни ладоней касались лица, воинство приводило себя в порядок. И тут по почти чистым лицам становилось видно, насколько молоды оказывались абсолютное большинство из них.

Меня это нисколько не смущало. Они доказали свою состоятельность, как воины, надавав сочных пинков Данилову. К тому же их всё равно не станет, останься они здесь, бродить по негостеприимным скалам. Рано или поздно они растают в тумане и снегах целиком. До единого. А так… Так они обретали шанс. По крайней мере, те из них, кто доживёт до завтра…

Наспех проглотив завтрак, уже согревшаяся кипятком с растворённым в нём настоящим чаем, довольная таким утром колонна выдвинулась в указанном мною направлении.

Переход был крайне утомительным, поскольку двигались в тех местах, где мы имели минимальный шанс засветиться перед разведкой и дозорами Долдона.

Оставленная мною активная группа, состоящая из моих, в это время по рассчитанному мною графику неспешно «брела» по направлению к берлоге Данилова. Где собиралась, пошурудив как следует палкой, разозлить его и выманить на поверхность. С тем, чтобы, изображая желание подраться напропалую, заставить старую козлину броситься, хрипя и кашляя от гнева, вслед за наглецами, дерзнувшими подёргать его за грязную бороду.

Удирая не слишком быстро и огрызаясь огнём, группа должна была раззадорить противника и выманить на свободу и в погоню за собой основные силы засевшего в части полковника. Приведя его под наши светлы очи.

…Несколько томительных часов, прошедших после того, как наличный состав был размещён по разработанным мною местам, снабжён и проинструктирован, мы посвятили последним приготовлениям. Ныли и болели руки, ноги, спины, но делать всё необходимое делали. Все понимали, что потом времени может и не быть. Прущий носорогом враг не оставит нам его для утирания пота и наливания чая в чашки. К приёму гостей «напиток» должен всё ещё иметь ту температуру, что ошпарит наиболее ретивых. Но не остыть слишком сильно.

Наблюдая за реакцией своих «новобранцев», я тихо посмеивался. Возможно, некоторые их них видели фильмы о временах рыцарства и первобытности, когда дрались сперва камнями и палками, и лишь потом изобрели металл, нанося урон противнику исключительно за счёт природных свойств материалов и грубой силы. Поэтому во взглядах основной массы читалось смешанное с ужасом сожаление о том, что ох, их и угораздило же связаться с сумасшедшим, подобно волокущему камень Сизифу припёршим в горы допотопщину, и собравшимся с её помощью поколотить тысячную группировку профессиональных убийц.

Им казалось, наверное, что все эти брёвна и прочие предметы я, подобно охотнику на мамонтов, заставлю их сбрасывать сверху на головы противников. По-моему, некоторые уже обречённо поглядывали по сторонам, примечая, где лежат ещё и кучки камней побольше.

Нет, у нас и у них было стрелковое оружие, однако ничего другого и особенного они в наших руках не увидели. Вроде пузатеньких стальных корпусов ракет или хвостатых бомб, украденных или купленных по случаю у пьяного вдрыбадан лётчика.

Вместо этого им пришлось таскать наверх и на месте собирать странные сооружения, внешне напоминающие неотёсанные и несуразные с виду двойные качели, на которых можно, сойдя тут от горя и безнадёжности с ума, раскачаться и прыгнуть с воплями вниз, в кажущийся бездонным из-за притаившегося там тумана колодец ущелья. Или скатиться, как с детской горки, с каких-то желобов туда же.

Это чтобы сразу покончить с собой, подобно членам секты Аум Сенрикё, чтобы не мучиться под пытками «долдоновцев». Впрочем, своего удивления на грани шока они старались не высказывать, крепя и устанавливая моих «чудищ» именно там, где было указано.

И совсем уж грустно спускаясь вниз за новыми.

Лишь один из солдат, словно внезапно что-то вспомнив или осознав, остановился как вкопанный, затем, что-то про себя удивлённо бормоча, кинулся по склону обратно вверх. Взбежав, он снова подскочив к начинающим собираться рамам и, приглядевшись, заорал остальным вниз:

— Мужики, да это же катапульты!!!

Да, это были катапульты. Точнее, их подобие, принцип метания которых основывался не на силе разгибаемой суппортом штанги, а на системе активных противовесов, разгоняющих непосредственно мечущую снаряды вторую, внутреннюю, раму. Весьма эффективное и мощное устройство, скажу я вам, придуманное и собранное мною по принципу маховика.

Осознав услышанное, весть тут же распространили по своим. Люди стали уже заинтересованно и с некоторой долей надежды посматривать на необычного вида катапульты, имеющие крайне малые для привычных им форм размеры и другой принцип действия.

Карфагенские женщины жертвовали на катапульты свои волосы. Я обходился набирающим скорость вращением рамы после раскручивания рукояти. Моя система позволяла как разгонять снаряд до любой из возможной по максимуму скорости, так и успешно и почти точно метать его на довольно большие расстояния.

Когда собралась любопытная толпа, бросившая работу, мне сперва пришлось дать кое-какие пояснения относительно возможностей нашего оружия, а затем наорать на всех. За самовольно взятый перерыв.

После этого, нагрузив находившихся под впечатлением от увиденного доморощенных Кулибиных и вовсе непонятными устройствами, я заставил разместить их на определённых точках на склонах, после чего битых полтора часа они были вынуждены учиться ловить их, видимых со своих мест, в прицел. Всякий раз всё быстрее, по команде. Пока не довели это движение до автоматизма.

Возле сооружённых «недоразумений» моей оборонной техники стояли только мои, обученные всем премудростям по ходу производства, люди. Эльдар, поначалу так же тупо уставившийся на наши габаритные пожитки, теперь расхаживал на точке с видом предвкушения незабываемого зрелища.

Часть своих людей, перемешав их новичками и снабдив соответствующими инструкциями, я отправил в долину, по обеим сторонам которой рос на ползущих вверх довольно пологих склонах изрезанный оврагами лес. Загрузившись всякой дрянью подобно мулам, они потащились в чащу выбирать позиции.

Это место я знал давно, и именно сюда я собирался вытянуть за ноздри самонадеянное животное по имени Долдон. Внешне оно не сильно отличалось от остальных подобных мест, исключая некоторые особенности, о которых я почти никогда и никому не распространялся.

Кроме того, оно было хорошо проветриваемо и снабжено водой в виде трёх стекавшихся в конце долины вместе ручьёв. В прежние времена я несколько раз успешно ловил в их водах шуструю, осторожную некрупную форель, зажарив которую на костре, можно было приятно провести время в единении с природой и с нависшими над головой неприступными звёздами.

Словно в снабжённом вентиляторами коробе, постоянно, на протяжении миллиардов лет, нисходящие с вершин воздушные потоки исправно циркулировали в этом месте. Если вы разводили огонь костра, они подхватывали, плотно прибивали к земле любой дым, расстилая и распространяя его по всему ущелью и не давая подняться вверх. Нагреваемые за день камни, соперничая с воздухом вершин, всё же не могли вытолкнуть наверх дымовых остатков. И мстительно гнали его ниже по ущелью. Именно в том направлении, откуда я ждал атаки.

Знающие такие нюансы гор альпинисты и бывалые туристы всегда разводят костры выше на склоне, на каком-нибудь маленьком плато. Чтобы спокойно, не слезясь и не задыхаясь, любоваться окрестными видами. В то время, когда мощная и безотказная естественная «вентиляция» облегчает им жизнь, душа в ущелье несчастных комаров и отгоняя от отдыхающих людей продукты горения. Красота!

Ниже и левее по течению реки, убегающей вдоль ущелья, среди величественных вершин, открывалась потрясающая панорама. Если преодолеть осторожно полосу облачности, нависающей между соседних гор над кажущейся горизонтально ровной грядой годами, метров через сто можно было подобраться туда, где отвесные скалы резко и внезапно обрывались краем впечатляющей пропасти глубиной эдак метров четыреста.

Говорят, в этих краях кануло в неизвестность немало туристов-одиночек, любителей фотографии и попросту заблудившихся дебилов, сунувшихся в горы в погоне за столь модными среди всякого сброда яркими впечатлениями. На великолепном горном солнце туманная полоса всегда сияла жемчужно-радужным блеском и манила в себя источающей благодать прохладой.

Зимою же те, кто имел несчастья забрести сюда, был поражён красотами промерзающего от водяных паров и снега леса. На изнуряющей жаре туда скакали за долгожданной влажностью и холодком, поскольку солнце сквозь слои паров не пробивалось, а зимой — увидеть почти неземные пейзажи заснеженного причудливо края. Зачарованные, они заползали во влажный непроглядный туман, где брели практически на ощупь. Всех их потом находили именно там, внизу. Точнее, то, что оставалось от тел, разлетающихся брызгами по камням и смываемых текущей по дну ущелья мощной рекой…

В первый свой приход сюда мы именно с Киселём чуть не сверзились вниз сами, каким-то чудом удержавшись на краю перед самым последним шагом… Вдоволь насрав с перепугу и в провал, и в штаны, мы ещё несколько часов потом не могли прийти в себя. После этого моё уважение к горам ещё более возросло.

Жаль, что в последние двадцать пять лет мне так и не удалось здесь побывать при более приятных и спокойных обстоятельствах…

IX

«…Мысль эта записана красными чернилами на всех полях сражений от Австралии до Токио: ПОБЕДУ НИЧЕМ НЕ ЗАМЕНИШЬ».

Генерал армии Дуглас Мак Артур

Что и говорить, я выбрал для Данилова и его рати самое достойное, поэтичное и впечатляющее место гибели. Лермонтов для своей последней дуэли прибежал бы именно сюда, знай он о подобном, царящем здесь великолепии. И мы бы стали обладателями ещё одного, посмертного, творения поэта. Поэтому я считал, что полковник просто будет обязан мне за столь тонкий вкус…

Ожидание растянулось на полные двадцать шесть часов. Лишь после этого мы услышали отдалённое бабаханье и стакатто. Словно кто-то одинокий брёл по горам, отбивая неровный такт гигантскими кастаньетами. К нему торопливо примешивались набитые крупным горохом маракасы, сбивая и без того рваный ритм.

Бузина грамотно вёл их за поводок в нашу сторону.

Не удаляясь особо и не позволяя слишком опасно приблизиться, он изображал там с двумя десятками бойцов отчаянную атаку обнаглевших канареек на гнездо орла. Щипая и поклёвывая, он умудрился навлечь на себя нешуточный гнев обладателя стальных когтей. И теперь, как я понимаю, раздражённый нахальством невесть что возомнивших о себе «победителей» того ристалища, тот решил до конца показать им, осмелившимся беспокоить льва в лежбище, полную и окончательную «кузькину мать».

На этом и строился мой расчёт.

Когда Долдон дал приказ отойти, он сделал своего рода широкий жест. Мол, живите, покуда сможете. И он никак не думал, что на его собственный дом осмелятся напасть те, кто почти вдесятеро слабее числом.

Прямая атака на часть и в самом деле являлась бы сущим безумием. Обычным стремлением гордо покинуть бренную Землю. Однако, когда в ворота его собственного «дома» защёлкали пули, а во двор полетели метко брошенные щедрые гранаты и зажигательные фугасы, сея вокруг панику и разрушения, Полкан не на шутку рассвирепел.

Решив раз и навсегда покончить с наглецом Стеблевым и его не оценившими милости малолетними зазнайками, решившими, что они поломали хребет военщине, Данилов погнал на мнимого врага почти все имевшиеся у него силы, твёрдо приказав раз и навсегда «заткнуть рот сявкам», стерев их с лица местности. Для чего был отдан приказ «преследовать, обнаружить, окружить и уничтожить».

Слыша по звуку, что атакуют неполными силами, полковник сделал «правильный» вывод, что основная часть заседает где-то, наивно ожидая, что нападающие притащат с собою что-то из украденного в суматохе боя. Отступая, мои бойцы сменяли друг друга.

Оставив на переднем рубеже половину людей, другая бежала чуть дальше, залегала там и, дождавшись, пока первая «волна», прекратив стрелять и огрызаться, пробежит, хихикая, мимо, открывала не слишком плотный огонь по преследователям. Поскольку дело шло к тому, что враг начал растягиваться среди сужающихся между гор троп и лощин, делать свою работу ребятам становилось всё легче. Но так как им был отдан приказ не устраивать там форменную мясорубку, упрямо вгрызаясь в свои позиции, а наоборот, — не слишком уничтожать противника, создавая лишь видимость обороны и овладевший ими якобы страх, — дело у них спорилось. Убеждённые, что струсивший враг, отступая, приведёт их к основной группе, Жаров и Маженя гнали своих вперёд, твёрдо следуя указаниям полковника.

Когда же они, видя, что удирающие «стебелевцы» идут не в том направлении, где было последнее сражение, они, было, притормозили. Нашим пришлось добавить угля им в топки, убив нескольких. Тогда, посовещавшись и, видимо, решив, что это направление куда удобнее и не так опасно, чем то, где их так долго истребляли несколькими днями ранее, они подорвали отряд на ноги и снова погнали его вперёд. На верную конечную смерть.

В конце концов, особого выбора у них не было. Или выполнить приказ Долдона и растереть в мелкую крошку досадливых «мошек» любым способом, или каждые день-два бегать по части, туша возникающие пожары и тупо хороня убитых. Ни один вояка не согласится на подобное безнаказанное унижение. В этом и кроется постоянная константа, — ошибка командования, не признающего иных методов ведения боя, кроме обороны до усиру или атаки до могилы.

Не обладая естественными навыками голи, что на выдумку хитра, командиры предпочитают игру в величину мускулатуры и крепость зубов. В этом они постоянно напоминают мне старорусскую игру-«забаву» под названием «я ударю — ты выдержи». Когда двое пришибленных на голову с детства амбалов, но с бычьим здоровьем, придурковато ухмыляясь редким частоколом насквозь выбитых зубов, поочередно изо всех сил молотят друг друга пудовыми кулачищами. Выбивая из башки и без того скромные остатки мозгов. Это они умеют, спору нет…

А вот против чего они бессильны — так это против маленького обмана, небольшой хитрости, в которых они ровным счётом что отягощённый боевыми рогами баран супротив вёрткой мухи-овода, что безнаказанно грызёт его за лытки, пока он во всём своём могучем бешенстве бесполезно роет ямы и канавы. В этом стоило бы поучиться у индейцев. Эти практически непревзойдённые мастера битвы из укрытий с численно превышающим их врагом. Если бы ниндзя оказались их учениками, я б нисколько не удивился.

Облаяв и брызгав гневной слюною своих подчинённых, сержанты указали грязными пальцами направление. И те рванули напролом. Первые и наиболее рьяные даже опередили остальных, активно поливая тут и там копошащиеся людьми склоны свинцом.

…Они вбежали в ущелье с такой скоростью, словно за ним гнался по пятам разъярённый постоянной бескормицей горный дэв. Меня всегда удивляет активность и напор тех, кто, с выпученными от собственной отваги глазами, со всем усердием приближает час собственной никчёмной и бесславной гибели. И мне ничего не оставалось делать, кроме как подарить им её…

X

Я всегда уважаю чьи-то желания. Даже те, которые являются физически невыполнимыми согласно непреложности действия законов этой самой физики и материи мироздания. Даже если они наносят при этом вред окружающим. Право хотеть не означает права получить желаемое, но именно в этом случае мои и их цели совпадали. И я, и они страстно хотели с кем-то раз и навсегда покончить. Как и я, они изнемогали от стремления оказаться лицом к лицу в этой долине. И так же, как часто бывает между людьми, обе стороны испытывали жгучую потребность спустить курок…

Что же, мои желания я привык исполнять чуть раньше, чем этого могли ожидать некоторые.

И я выпустил беснующегося в тесной банке злобного джинна.

Первыми, привлекая этот гневно жужжащий рой к месту предполагаемой драки, ударило стрелковое оружие. Словно специально, стреляющие мазали, выпуская пули редко и неумело. Прибавив этим уверенности возликовавшему воинству, некоторые стали вроде даже пятиться, отступая за следующие рубежи. Чем окончательно втянули противника в замыкающееся вокруг них кольцо.

Радостно взвыв, видящие бессилие и трусость обороняющихся, задние напёрли на передних, и ведомое закалёнными дуболомами стадо увлечённо кинулось на свой последний решительный штурм…

…Когда неожиданно стихли ответные выстрелы, атакующие на миг даже замерли в удивлении. Однако, влекомое желанием добить всех, расправиться и растоптать, человеческое стадо злорадно взвыло и стало рассредоточиваться именно так, как мне и требовалось. С таким трудом заваленные моими людьми камнями проходы рассекали атакующих точно по сторонам, поближе к точкам, на которые уже навели стволы мои люди. И залпы ударили по невидимым снизу местам, в которых оказались хорошо укрытые некие предметы, на наиболее уязвимых местах которых были жирно намалёваны красные круги.

Услышавшие выстрелы десантники Данилова на время припали к земле, что опять же дало мне столь нужное для точного попадания в цели время. И когда это сработало, не было ни слышно, ни пока видно никаких особенно страшных результатов. Поскольку из залегших никто не был убит, а на склонах в шести местах просто закурился лёгкий белесый дымок, который нападающие сочли за следы поднимаемой укрытыми там стрелками пыли, они для успокоения нервов шарахнули по тем местам из нескольких АК, а затем снова принялись обрабатывать другие предполагаемые укрытия противника, продолжая передвигаться вглубь ущелья короткими перебежками и окончательно втягиваясь в него.

Время от времени за камнями артистически вскрикивали спрятавшиеся бойцы, изображая убитых и раненых. Давясь от смеха, они стенали и завывали, словно привидения, изображая поистине нечеловеческие муки. Всё это вновь было нами сдобрено неорганизованным ответным огнём. Редкие погибшие начали покрывать ущелье. Но основная масса перешла на крик вроде «ура» и усилила «натиск».

Тоже убив для порядка пару наступающих, я дал вверх красную ракету. И когда немногие из заметивших это десантников задрали к небу озадаченные морды, они увидели, что сверху в них, отделяясь от верхушек скал и плавно разгоняясь, взмыли и устремились гудящие, словно шмель на взлёте, полыхающие оранжевым шары…

Тем временем химическая реакция дала свои плоды, и полнокровно заработали смеси, разбуженные попаданиями пуль, разбивших контейнеры с содержимым. И тем самым соединившим в единую смесь активные вещества…

Ущелье стало быстренько заполняться стелющимся по его дну белым и плотным туманом. Приникая к воде, облака частью уплывали вслед за потоком. Попутно хорошо смешиваясь с водой, становясь её неотъемлемой частью.

Немногочисленные рыбы, прячущиеся под камнями, вдруг порскнули из своих укрытий, резко заметались и, всплыв кверху брюхом, уплыли по течению. А из примыкающих к нему лесистых островков, куда вот-вот были готовы заскочить для манёвра скрытого деревьями подхода к нашим позициям солдаты противника, неожиданно полетели разные непонятные по форме и назначению предметы, оставляющие за собою слабый дымный след.

Атакующие слегка оторопели и тормознули. Некоторые, думая, что это что-то взрывчатое, попадали наземь. И когда перед их мордами разорвался и вырос заключённый в предметах океан огня, а сверху в этот же момент тоже упали и расплескались жирные огненные капли, накрывая всё и вся, солдаты в панике заорали так, что небеса испуганно вздрогнули и проснулись, недоумённо почёсываясь…

Осознание, — запоздалое и уже бесполезное, — близкого конца подняло с земли воинов сильнее ветра, взвихряющего опавшие листья. Рванув было назад, несчастные, — горящие и бегающие среди них пока не задетые, — люди попадали под бесконечный ураганный огонь шрапнели, изрыгаемой несколькими многозарядными самодельными установками. Круша всё вокруг, ударили гранаты и пулемёты. А выход из ущелья уже совсем перекрыл страшный, ставший почти жёлтым, ядовитый газ…

Плотоядно накрыв первых отступающих с головой, он наполнился истошным криком и визгом. Солдаты бросали оружие, падали и судорожно бились, пытаясь куда-то ползти, закрывая сочащимися кровью глаза трясущимися руками, и жадно хватая широко раскрытыми ртами отравленный воздух…

А сверху в эту гибельную пелену начали неторопливо и методично падать такие же огненные шары, разгонявшиеся по установленным на самых вершинам лоткам, спрятанным до поры и выдвинутым по мере надобности. Шары, вылетающие с хорошей скоростью после броска рукой, как в боулинге, подобно мячику и разлетающиеся при ударе о землю на мелкую пылающую труху. Пролетая горящие лотки, политые подожжённым бензином, шар превращался в маленькие огненные кометы, падающие на головы и швыряющие в мечущихся людей мелкие огненные брызги и водянистую горящую пыль самодельного напалма, скрытого в их недрах и взрывающегося при прожигании оболочки…

И словно в виде последнего аккорда, над ущельем стали «расцветать» вспышки разрывов глиняных шаров с наполнителем из сухого сыпучего вещества, попадая на горящую землю который превращал её в сплошной горящий ковёр. Пламя ревело и вздымалось на несколько метров вверх. «Радуга», моё персональное изобретение, заработало…

Меж протуберанцев искусственного солнца, пылающего на земле, начали лопаться и выкидывать вверх горячие пыльные струи такие же глиняные шары, но помеченные жёлтой краской. Осыпая погибающих в довершение всего едкой смесью горчицы и каустической соды. Усиленные температурой, они стремительными стрижами наполняли лёгкие врага консистенцией, выворачивающей их наизнанку вместе со сгустками крови.

Метающие глиняные обожжённые подобия горшков солдаты, улюлюкая и крича от восторга, раскручивали над головой за шнур, наподобие пращи, снаряды с «Радугой» и кидали их со склонов в воздух над океаном смерти, где они и разрывались, шипя горящими фитилями. Последними в месиво из человеческого мяса, камней и пламени снова ударили неторопливые, но методичные «мортиры», сноровисто довершая начатое избиение…

…Газ неспешно и с равнодушием далёких звёзд добивал немногих последних умирающих. Ущелье превратилось в почерневшее и местами побуревшее отверстие, воспалённым зевом жалко смотрящим в притихшие в ужасе небеса. Пройдёт немало времени, пока растительность снова освоит эти отравленные хлором склоны.

Оторопевшие от всего увиденного в действии новобранцы тихо и испуганно крестились и пучили глаза на содеянное за компанию ими и моим «первобытным» оружием. Контрактники потрясённо крякали и мотали головой, оглядывая сверху поле битвы.

Готов держать пари, они и в самых смелых своих мечтах не смели надеяться на то, что за десять минут мы оставим в этом ущелье все основные силы полковника. Всех до единого. За полосу смерти не прорвался никто.

Трудно сказать точно, сколько мы уничтожили, ибо многие превратились лишь в кучки пепла, перемешанные с недогоревшими и просто убитыми газом, картечью и пулями. Температура в полторы тысячи градусов мало что оставляет в качестве свидетельства существования живого организма. Ужасное дело. И самое поганое, что я знал, куда шли эти бедолаги. И моя рука не дрогнула, готовя им такую участь. Господи, прости меня, что ли? Я больше не буду…

— Товарищ Босс, я не пошёл бы к Вам в гости, клянусь… — Глыба сидел, тяжело привалившись к собрату-валуну, и оторопело смотрел на меня, как на обнаруженное в собственной постели прожорливое, сплошь усеянное зубами, чудовище.

— Зато кофе званым гостям я делаю хороший, Глыба. Так что не переживай, заходи. Если что.

XI

Царившее всеобщее ликование наполняло ущелье. Горы давно не слышали подобной вакханалии. Стреляло и орало всё, что находилось в нём. Я, усталый и опустошённый, сидел в сторонке и предавался своим невесёлым беседам с совестью, которая торопливо и сбивчиво тараторила, оправдываясь пред Всеблагим и Всевышним нашим. Ко мне кто-то подходил, пытался тормошить, пару раз порывались начать качать…

Однако я молчал, отделывался только виноватой улыбкой, и со стороны «знающий» психиатр сумел бы убедить вас, что я — скучающий по жизни депрессивный, инфантильный тип, у которого отсутствует не только юмор, но и сильны суицидальные наклонности. И что меня, во избежание криза, следует на некоторое, а желательно — и на очень долгое, — время изолировать от общества, поскольку в любой момент моя сущность может стать опасной для социума.

Впрочем, довольно скоро от меня отстали. В их глазах я был магом, факиром, волшебником. Почти Мерлином. А волшебники вольны поступать, как им вздумается. Хочет веселиться — пусть будет весел. Хочет грустить — так пусть грустит! Человеческое счастье зачастую эгоистично. Но я не винил их.

Они только сейчас в полной мере осознали, какое это счастье, — жить. Впитывая прохладный воздух и наблюдая собственный розовенький нос. Видеть зарождающееся зарево пока ещё вечно хмурых рассветов. Пройти по скрипучему белоснежному покрывалу, загребая и портя его целомудренность новым и крепким ботинком. Счастье пить горячий кофе после морозной ночи, проведённой с пользой для своих. Ласкать женщину и любить своих детей. И слышать собственный радостный крик, разрезающий атмосферу…

Нам не удалось обойтись совсем без потерь. Сыпавшиеся градом пули собрали-таки с нас некоторую жатву. Мы нашли и вынули из-за камней тридцать четыре молодых тела наших новых товарищей. Ещё трое раненых умерли несколько позже. Среди них — брат Фархада, плотный лысый мужчина невысокого роста. Он долго тихо бредил, умирая, пока посеревший лицом турок читал над ним молитву Аллаху. Трое юнцов из села Мурата остались здесь. Мне будет крайне трудно утешить их матерей.

Ранен, но не сильно, мой сын. Мне втайне приятно, что он показал себя мужчиной и остался жив. Только сейчас я начал осознавать, что было бы со мною, погибни он здесь…

Я вспоминаю беднягу Гришина, стоявшего на противоположной от меня стороне, и раскручивающего над головою снаряд с «Радугой». Он раскручивал его уже ровно столько, что вот-вот был готов метнуть прямо в орду карабкающихся к нему по склону вражеских десантников, когда в снаряд попала случайная пуля. Гришин вспыхнул и зашатался. Объятый пламенем, он непостижимо как схватил в охапку свой рюкзак и прыгнул с уступа прямо в гущу орущих врагов, палящих в сторону главных установок, — катапульт.

Из-за плотного огня противника их обслуга некоторое время не могла заряжать установку, и возникла краткая, но угроза прорыва. И тогда Гришин влетел в их ряды бомбой, взрыв которой разметал в клочья группу из примерно тридцати человек. В его рюкзаке были выданные ему в личное применение нашего изготовления гранаты и фугасы…

Возможно, ему просто хотелось, просто требовалось именно так погибнуть. Исчерпав силы оставшейся коптить небо не нужной даже самому себе души, он погиб с готовностью, унеся с собою столько врагов, сколько смог. Ушёл мужик красиво и с пользой. Уверен, что он погибал с мыслями о своих.

Перед глазами всплывает картина, когда в бок Киселя тупо ударило, оторвав огромный клок тела. И обнажив переломанные рёбра с зияющей пустотой брюшины, из которой крупнокалиберной пулей «вырезало» все внутренности. Зажав бок обеими руками, Кисель обернулся, и в этот момент наши глаза встретились. Он из последних сил грустно улыбнулся мне.

А потом долго падал, раскинув руки и закрыв блаженно глаза, в ядовитый туман внизу, пылающий рукотворным адом…

Карпенко, пропавший в ревущем пламени, когда на одном из лотков, замешкавшись с броском, молодой боец из селения был ранен в горло. Выронив из рук шар, он запнулся о камень и пал лицом вниз. Прокатившись немного по жёлобу, шар без разгона ухнул вниз, прямо на уступ, за которым вёл огонь Карпенко.

А этот, незнакомый мне толком мужчина из первого, пришедшего со мною от Мурата отряда? По-моему, сам бывший десантник…

Он всё стрелял и стрелял, как заведённый, убив уже немало солдат противника, пока уже шестая и седьмая из попавших в него пуль, сотрясая его тело, практически перерубили его пополам. Лишь только тогда смолк его автомат. Думаю, в тот момент у него уже просто кончились патроны. Но последним усилием он с криком отчаяния смог ещё метнуть в пылающую лощину гранату. После чего повис на камне с так и вытянутой вперёд рукой…

Мы потеряли убитыми сорок одного человека. В основном это были молодые ребята. Израненный, но живой Глыба сидел и победно похохатывал перед мёртвой грудой останков наступавших в его сторону, — искорёженных и дымящихся тел бывших однополчан, которых он остановил. Он тянул в их сторону с силой сжатый кукиш. В его лентах не оставалось больше патронов. А кулаки оказались окровавленными. Двоих он убил уже ножом.

Мы оставались жить. Просто оставались, не смотря ни на что. Ни на чьи желания.

Когда через три дня прокопчённая «группа захвата», посланная мною «на приём» к Долдону, приволокла его, связанного и угрюмого, ко мне в палатку, все были собраны и готовы покинуть эти негостеприимные горы. Со дня на день должен был пойти снег, и первые его предвестники уже напоминали о себе. Там, у нас, ещё будут две-три недели «тёплых» дней. После чего «белые мухи» долетят и до нас.

Стоящая передо мною кучка пленных около сорока человек молча рассматривали свои полусгнившие ботинки.

Разглядывая человека, из-за амбиций которого погибали его люди, я мучительно думал о том, как же мне поступить. Наконец я решился:

— Те из вас, исключая полковника и Орлова (при этих словах сержант вскинул голову) имеют редкую для вас возможность сдаться. Вы не участвовали в этой скотобойне, но уверен, что вы не в восторге от созерцания того, что видите. — Я обвёл широким жестом оплавленное ущелье. Солдаты не смели смотреть по сторонам. На их лицах отчётливо читалась смесь тщательно скрываемых ужаса и отвращения, вызываемого не выветривающимся запахом жжёных костей. — Я не желаю вам такой судьбы. Как и не хочу, чтобы голодными шакалами шастали по окрестностям, а через месяц бесславно сложили головы, отнимая кусок у гражданских. Часть будет уничтожена. Всё оружие и боеприпасы станут нашей собственностью. Вы тоже станете собственностью, но уже принадлежащей мне Семьи. Если у вас есть желание, вы пойдёте со мной.

Не верящие в такой исход солдаты переглянулись и нервно сглотнули. За них я не беспокоюсь. Они простые солдаты и научены выполнять приказы. Причём, чем твёрже командир, тем твёрже их решение стоять насмерть.

А вот что делать с этими двумя? Положение спас Бузина. Услышав мои сомнения, он двинулся в мою сторону, по пути протягивая руки к стоящим неподалёку бойцам. В его раскрытые ладони ложились штык-ножи. Он подошёл ко мне и спросил:

— Босс, позвольте, я решу эти вопросы по-нашему? Они мужики, надеюсь…

Я устало кивнул. Знаю, что значат эти слова и следующие за ними события.

Подойдя к Орлову и Данилову, он одним движением на каждого разрезал стягивающие их руки верёвки. Вручив каждому из них на их выбор по ножу, он сел невдалеке на валун и дал им время размять затёкшие руки.

После чего спросил, готовы ли они решить спор чести? Те кивнули. Взяв себе два оставшихся ножа, Бузина вышел в круг, образованный стоящими людьми.

Оба сосредоточенных и отнюдь не выглядевших растерянными его противника стали в стойку. Как ни были они умелы и быстры, опытны и пластичны, им это не помогло. Всё действо заняло не больше двадцати секунд. Поигрывая ножами и качая телами, Данилов и Орлов начали свой неспешный танец вокруг спокойно поворачивающегося им вслед Бузины. Внезапно, как показалось остальным, Орлов, мимолётно переглянувшись с полковником, рванул прямо на ждущего его шага Бузину, а Долдон переместился правее и попытался заскочить с тыла. Поднырнув под идущую на разворот атакующую руку Орлова, Бузина, словно кошка, крутанулся на полуприсяде прямо перед грудью и под руками сержанта, и вонзил тому нож прямо под подбородок.

Обратным поворотом он, оставив оружие в Орлове, который осел, словно сложившийся раздвижной стаканчик, уже встречал полковника. Бузина привстал, «увёл» нож Данилова в сторону. Полковник «провалился».

Тогда, пружинно разворачивая тело с прижатыми к груди руками, Бузина, словно в фигурном катании, мигом провернулся на каблуках и нанёс Данилову картинный, но потрясающей силы удар тульей сапога в основание носа. Тхеквон — до, безусловно, просто потрясающая вещь. Вне всякого сомнения, тот падал уже оглушённым, но Бузина «поймал» его на излёте и, схватив того за шиворот, придержал перед собой. Данилов, полузакрыв глаза и покачиваясь, телепал гудящей от удара головой. Нож давно выпал из его расслабленных рук.

Ничего уже не соображая, он был почти при смерти, потому как я слышал, как вместе с носом дробно хрястнули кости лобной доли.

— Открой глаза, полковник? Смотри на собственную смерть, Долдон, как смотрел в свой время на нашу. Ты же мужчина… — Бузина держал противника за воротник и разглядывал лицо Данилова, словно видел его впервые.

Тот с трудом приподнял голову и раскрыл мутнеющие глаза. На краткий миг мне показалось, что в их блекнущей поволоке промелькнуло острое сожаление о чём-то, сменившееся в тот же момент волной испепеляющей ненависти.

Отступив на шаг, Бузина отпустил ворот Долдона и с короткого замаха всадил тому клинок прямо в темя…

Полковник не упал сразу. Припечатавшись на колени, он секунду постоял на них, безвольно свесив уже мёртвые руки и голову. Затем грузно рухнул синеющим лицом в горелый щебень. Очень правильно упал. Пожалуй, только героям дано право умирать, обратив лицо в синеющее небо.

…Мы уходили. Уставшие и в молчании. Суета и радость улеглась, и мы знали, что нас ждёт много работы. Пожалуй, нас ждут не менее трёх лет подобных мучений, после которых станет уже легче. Земля начнёт родить. Если выживут ближайшие страны-соседи, что-нибудь, может, и начнёт меняться к лучшему. Кого мы отнесём на погост завтра — об этом лучше не думать и не знать. Наше дело — жить. Не мудрствуя и не лукавя.

Пожалуй, наступающая эра принесла на эту землю лишь одно, но главное, положительное явление, — чтобы жрать, теперь здесь все будут работать. Как и должно быть. Без исключения. В первый раз для подобного восстановления справедливости и равенства случилась кровавая революция. Но прошло пять лет, и на её теле снова взросли, уже другие, паразиты. На этот раз Бог шандарахнул Россию куда сильнее. Глянул, что не подействовал тот «дуст» одна тысяча девятьсот семнадцатого года. И, вознегодовав, присмотрел в небе булыжник. Видимо, теперь их не будет несколько дольше.

Само собой, эта каста насекомых практически неистребима. И скоро они снова отложат яйца в тело человечества. Думаю, лет через семь, десять они уже наплодятся и сперва несмело, а потом всё наглее, возьмутся «направлять деятельность и руководить процессом». Ну, хоть немного ж мы всё-таки от них отдохнём… Ведь отдохнём же, верно?!

За спиной далеко в небо поднимался жирный столб чёрного дыма. Так горят танки. Не нужные нам танки. На наших собственных руках мы уносили тех, кто не может вернуться своими ногами.

Тех же, кто более никогда не сможет ни ходить, ни видеть мир, мы оставили среди скал, вырыв им самые крепкие в мире могилы. Их было много. Слишком много, чтобы мы смогли пронести их с собой весь такой долгий и скорбный путь. Здесь, под сенью и охраной молчаливых гор, их покой не посмеет потревожить никто. Их имена, выбитые нами на плоских стенах скал, ещё долгие и долгие десятилетия будут говорить за себя.

Мы будем приходить к вам всем, потому что мы с вами — Семья.

Мы оставляли в этих горах вас, наши «семейники», и свой, ещё один, вчерашний день. Оставляли ещё одну, изначально нам не нужную, но преодоленную трудность и решённую огромной ценой проблему. Но мы уже не вспоминали о том, что здесь было и чего нам это стоило. Для чего жить прошлым, когда у тебя впереди столько будущих проблем? У нас были и другие, более важные задачи.

Мы просто шли. Постепенно некоторые, особенно новички, уже на ходу, разговорились вновь.

Уже расспрашивали, заранее что-то там планировали, — что и как будем делать, когда отоспимся, отъедимся и как следует помоемся.

Глупые люди… Ну неужели они не понимают, дураки, что думать и планировать можно и стоит тогда, когда ты сидишь в тепле, за чашечкой кофе и с сигареткой?!

Меня догнали Сабир и Чекун:

— Босс! Мы вот тут с ребятами поговорили. Как Вы думаете….

Я резко остановился и посмотрел на них таким взглядом, что у них отпала всякая охота продолжать свои домыслы. Какое там мне сейчас, — старому и убитому, — «думать»?!

Долго спать, много есть, целиком стираться, — вот для меня сейчас истинные жизненные ценности…

И не обязательно всё именно в этой последовательности…

Домой!

*****

Астероид был порождён крутившимся в пустоте космоса чудовищным водоворотом. Неправильной формы железно-никелевая глыба с каменными вкраплениями. Длина наибольшей оси астероида составляла три мили. Невидимый человеческому глазу, он оказался выбитым со своей орбиты мощным полем тяготения Юпитера и выброшен в межзвёздное пространство.

Это случилось на втором витке длинной, почти эллиптической орбиты вращения астероида. Его железная поверхность покрылась странными, неизвестными на Земле льдами. Астероид прошёл верхнюю точку кривой и начал своё возвращение обратно к Солнцу.

На его пути оказалась гигантская чёрная планета. Кольцо планеты, состоящее из снеговых кометных комьев, сияло в свете звёзд. Кольцо было широким, оно сверкало и искрилось, оно было прекрасным. Инфракрасный свет пронизывал волнующуюся, словно раздёргиваемую штормами, поверхность кольца, его струи и сгущения.

Здесь, в межзвёздном пространстве, единственным небесным телом, обладающим значительной массой, была лишь чёрная планета. Астероид нехотя изменил направление полёта на сближение с ней.

Льды, покрывающие железную поверхность астероида, вскипая, начали интенсивно таять. Украшенная кольцом планета приближалась, росла. Делалась всё огромнее.

Со скоростью в пятьдесят семь километров в секунду небесный странник пропорол плоскость кольца. От столкновений с кристаллами льдов его поверхность покрылась вмятинами. Даже не вмятинами, а светящимися кратерами. Собственное, пусть и небольшое, гравитационное поле астероида притянуло к нему осколки ледяного вещества кольца. Эти осколки астероид уносил с собою. Они были словно свита, они летели как впереди астероида, так и вслед ему… Они, эти осколки, выстроились в определённом порядке — нечто вроде изогнутых рукавов спиральной галактики. Камень перестал быть просто КАМНЕМ. Он стал понемногу превращаться в комету. Пройдут сотни тысяч, миллионы лет, и его «окружение» прибавит и в весе, и в объёме.

Астероид в сопровождении осколков кометного вещества вырвался из поля тяготения чёрного гиганта.

И началось его долгое падение в глубь водоворота Солнечной системы…

Джузеппе Орио, «Основы смертных начал». 1465 г., в обработке Л. Нивена и Дж. Пурнель, «Молот Люцифера».

Content

Демченко Сергей Александрович Люди из ниоткуда. Книга 1. Возлюбить себя

Демченко Сергей (Сергей Заграба) Люди из ниоткуда

Книга первая: Возлюбить себя

Часть первая: «Горнило»

ПРОЛОГ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

Часть 2 «Наше дело — жить»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI