Окамото Кидо

Оноэ и Идахати

Действующие лица

ХАРАДА ИДАХАТИ – самурай, 25 лет.

САКАЯ ОНОЭ – куртизанка, 21 года, затем – пария О-Сае.

ХАРАДА ГОСИТИРО – самурай, младший брат Идахати.

О-МИНО – служанка в веселом доме.

КИСАКУ – шут в веселом доме.

МАНСКЭ – продавец детских игрушек.

О-МАСА – горожанка.

О-ТОМЭ – нянька.

О-КИКУ, О-КУМЭ – девушки из чайного домика.

О-ТОКУ – тетка О-Кумэ.

УСИДЗО, КАНДЗИ, КУСКЭ, ТЕТА, ТОРАМАЦУ, ДЭНХАТИ, ГЭНКИТИ – парии.[1]

О-КУМА, О-ТАЦУ, О-ТОРА – женщины-парии.

ДЗЭНСИТИ – глава парий.

РОКУДЗО – слуга Харада Госитиро.

ХЭЙКИТИ, ТОДЗИ – гуляки.

СЛУГИ САМУРАЕВ, ПАРИИ.

Действие происходит в середине XVIII века.

Действие первое

Картина первая

Снежный вечер. Одна из улиц Ёсивары. Помещение на втором, этаже веселого дома.[2] Справа – плотно закрытые двери; прямо – токонома, раздвижные перегородки, за ними – галерея, выходящая на улицу. Слева – лестница вниз. Жаровня, столик с едой и напитками. Харада Идахати и Оноэ сидят у столика и наливают друг другу вино. Удар колокола.

Снизу доносится пение:

Зимний день настал…

Вот и год идет к концу!

У порога он…

И любовь к концу пришла…

Радости – конец!

Не утеха – горький плач!

Кончилося все…

Сам себя я погубил

Средь пучин любви!

Идахати. Совсем не слышно было, как снег пошел. Вероятно, уже много навалило.

Оноэ. И день стемнел. На улице – совсем тихо.

Снова слышится пение с первого этажа:

Колокола звук глухой,

Сумерки – темней…

Всюду по ветру летит,

Носится везде,

Засыпает мой рукав

Белый, белый снег.

Чуть растает он – слеза…

Льдинки слез – не снег.

Удар колокола. Оноэ встает и раздвигает перегородки в глубине. Открывается вид на заснеженную улицу. Идахати подходит к ней. Оба смотрят наружу. Видно, как идет снег.

Оноэ. К завтрашнему утру так занесет, что гостям трудно будет возвращаться отсюда.

Идахати. А мы с тобой если бы и захотели уйти – уже не уйдем. Если и отправимся куда-нибудь, то только в тот далекий, иной мир.

Оноэ. И пойдем мы туда… рука об руку, вдвоем… Как это грустно, Идахати!

Идахати. Да… Самурай из древнего рода… и вдруг – смерть, и где? В Ёсиваре!.. Конечно, я готов к тому, что надо мною будут насмехаться, но все-таки тяжело у меня на сердце.

Оноэ. Меня семи лет от роду продали в веселый дом. Я не знаю, живы ли мои родители, братья, сестры… Мне некого и нечего оставлять на этом свете, но у тебя на родине младший брат. Как будет он горевать, когда до него дойдет такая весть!

Идахати. Брат мой, может, порадуется, может, пожалеет. Только вот уж три года, как я растрачиваю наше состояние. Дома у нас – хуже и хуже. И ясно, что все это хорошо для меня не кончится.

Оноэ. Тем более что ты здесь тайком: тебе нельзя открыто приходить ко мне.

Идахати. Да… Нам с тобой ничего не остается, как сегодня же вечером…

Оноэ. Я рада, Идахати!

Идахати. Рада?

Доносится пение:

Без молитвы на устах

К буддам и богам,

Друг лишь в друге находя

Помощь верную,

Вот бредут они во мрак…

К мраку, a смерть идут!..

Оба смотрят друг на друга в невыразимой печали. На лестнице слышны шаги. Входит служанка О-Мино со светильником в руках. Идахати смущенно отворачивается.

О-Мино. Уже стемнело… Скоро тебе идти зазывать гостей…

Оноэ. Хорошо, хорошо.

О-Мино. У тебя гость? (Вглядывается.) А! Идахати-сан?

Идахати. Да, это я. Повязавшись платком, чтоб не узнали, я пробрался к ней. Пожалей нас!

Оноэ. Молю, О-Мино. Не говори никому.

Идахати. Никому…

Оноэ. Прошу тебя!

Оба умоляюще смотрят на служанку.

О-Мино, Жалко мне вас. Ладно, так и быть уж…

Оноэ. Значит, он может еще немного побыть?

О-Мино. Хорошо… Там, внизу, я что-нибудь скажу…

Оноэ. Прошу тебя, О-Мино.

О-Мино. Ладно, ладно! (Спускается по лестнице.)

Оноэ (к Идахати). Ну, уж если мы решили, то пора – пока не помешали.

Идахати. Надо оставить хоть записку, почему мы умираем…

Оноэ (показывая на двери направо). Если хочешь писать, то иди туда.

Идахати. Сердце говорит: скорей, спеши! Но для этого мира все же надо оставить… (Берет письменные принадлежности и направляется в другую комнату.)

Оноэ. А огонь?

Идахати. Нет! Не нужно. От снега еще светло. Я сейчас! (Уходит.)

Оноэ (глядит ему вслед и плачет). Если бы не я, ему не пришлось бы так кончать свои дни![3]

Доносится пение:

Дни бывают: вороны

Не кричат совсем.

Не было же дней таких,

Чтоб не виделись.

Часты были встречи их…

Шла молва кругом…

Знала, что бранят ее,

Знала хорошо

И любила… Вот судьбы  —

И последний миг…

(Встает, осматривается, потом подходит к дверям, за которыми скрылся Идахати, и заглядывает в щелку.) Когда одна, еще хуже, еще тяжелее становится на сердце. Да… Да… Последняя ночь… Сегодня… Прости, прости меня!

Доносится пение:

Плачет, стонет соловей…

Все трепещет он.

Ведь такой холодный день,

Холод всех сковал.

И не ждет весны другой!

Знать, судьба пришла,

Ослабели крылышки,

Птички в клетке, у тебя…

(Плачет.) Входит Кисаку.

Кисаку. О, Оноэ-сама!

Оноэ. Ты, Кисаку? Вот не вовремя!

Кисаку. Ждешь кого-нибудь, что ли?

Оноэ. Жду или не жду – дело не твое. Разве можно так, без спроса врываться к людям только потому, что шутам все позволено? Я всегда тебе рада, но сегодня не желаю видеть. Ступай, ступай скорей! (Отворачивается от него.)

Кисаку. Вот так приветствие, нечего сказать. Ну что ж. Чтоб тебя умилостивить, может быть, поболтать с тобою об

Идахати?

Оноэ. Отстань!

Кисаку. Вот горе-то! Ты лучше послушай. Что я сегодня видел в Нихонбаси,[4] если бы ты знала! Было у меня, понимаешь ли, там дело, и сегодня, несмотря на снег, пришлось туда идти. И вот смотрю – у позорного столба… двое![5] Покушались на любовное самоубийство…

Оноэ поворачивает голову.

Протолкался я вперед, гляжу… Он – парень с обритой головой[6]… Бонза… говорят, пересолил в кутежах, вот и выставили его. Жалко стало… Смотрю, а он бормочет: «Наму Амида бухту, Наму Амида буцу!» Ну, брат, думаю, в таком положении и сам Амида вряд ли тебе поможет! Ха, ха, ха!

Оноэ. Да… Вместо такого позора лучше сразу умереть.

Кисаку. Это уме от судьбы зависит: хочешь умереть, да не умрешь. У нас в Ёсиваре каждый год поди три-четыре любовных самоубийства бывает, и только половина из них кончается смертью. Другая же половина выживает. Выставят их, голубчиков, к позорному столбу в Нихонбаси, а потом к париям переправят.[7] Ни с кем знаться не дозволят. Говорят, живут себе… ничего…

Оноэ. Какой ужас! (Вздрагивает.) Замолчи!

Кисаку. Опять впросак попал! И это тебе не нравится?

Оноэ отворачивается от него.

Ну, Оноэ! Будет тебе! Не сердись. Слышишь?

Оноэ. Надоел!

Кисаку (поет).

Рассердилась! Нет, постой!

Слушай смирно гостя,

Ведь для гостя ты живешь,

Что кукушка – ночью…

Тебе надобно это хорошо знать.

Оноэ. Довольно! Довольно! (Затыкает уши.) Ступай отсюда!

Кисаку. Вот не терпится…

Оноэ. Скорей, скорей!

Кисаку. А что это за звук, а? (Хочет заглянуть в другую комнату.)

Оноэ (удерживает его). Вот привязался…

Кисаку. Там кто-нибудь есть, а?

Оноэ. Есть, есть… Пристал!

Кисаку несколько раз порывается проникнуть в комнату, но Оноэ не пускает его. Наконец он с ворчанием удаляется.

В другое время он всегда позабавит, но сейчас – одна пытка! (Раздвигает перегородки, проходит в комнату, подсаживается к Идахати, пишущему письмо, и что-то шепчет ему. Он утвердительно кивает. Оноэ берет его кинжал и возвращается.) Пора…

Снаружи слышится возглас: «Эй, огня!» Оноэ прячет кинжал и оглядывается.

Темнеет. Сцена поворачивается.

Картина вторая

Чайный домик[8] в Асакуса. С карнизов его кровли свешиваются занавески; у входа – фонарь с надписью «Миятогава»; перед домиком – две скамьи со столиками для посетителей. Посередине сцены – огромное развесистое дерево гинко. Направо – другое дерево. Вдали виднеются постройки храма богини Каннон.[9]

Пять лет спустя. Утро в конце марта. Пария Идахати и лежит под деревом направо и спит. На скамье отдыхает и пьет чай горожанка О-Маса. Около нее нянька О-Томэ с младенцем за плечами; в руках у нее игрушка-вертушка. Левее сидит уличный продавец игрушек Манскэ. Девушка из чайного домика О – Кику стоит поблизости.

О-Маса (глядя на небо). Погодку бы хорошую…

Манскэ. Да! Нужно, что и говорить. Особенно нам: нет погоды – нет и торговли.

О-Кику. Не только вам. И нам тоже… В дождь – у нас хоть шаром покати. Ни одного гостя. Как утро – так каждый раз просим милосердную Каннон: погодку бы…

Манскэ. Вам что! Там, где красотки вроде О-Кумэ да О-Кику, гости всегда будут.

О-Maса. Это он правду говорит. Когда к вам ни приди – всегда полно.

О-Кику. Милосердием Каннон-самы да вашими милостями

кое-как существуем. Манскэ. «Кое-как»! А у самих поди денег и не пересчитать.

Кстати, где же О-Кумэ?

О-Кику. Пошла помолиться.

О-Maса. Надо и мне идти! Зайду на обратном пути еще в храм

Авасима. (Кладет плату за чай.) О-Кику. Покорно благодарим! Манскэ. Я тоже пойду! Послушай, нянюшка! Если будешь так вертеть свою вертушку, до дому не донесешь.

О-Томэ. Вот еще!

О-Маса. Прощайте.

О-Кику. Счастливо.

О-Маса и О-Томэ замечают спящего Идахати.

О-Томэ. Тут кто-то спит.

О-Маса. Правда! Смотри-ка… Ну и молодец!.. В таком людном месте и так сладко спит. Манскэ. Таких здесь сколько хочешь.

О-Томэ. Подойти, что ли?

О-Маса. Не говори глупости! Идем! Скорей!

Скрываются направо. Появляется О-Кумэ, красивая девушка лет семнадцати. Бросает взгляд на Идахати и подходит к дому.

О-Кумэ. Задержалась немного. Поздно уж, да? А, Манскэ-сан! Наторговал сегодня что-нибудь?

Манскэ. Продал одну только игрушку отдыхавшей здесь няньке.

О-Кумэ. Ну, дай бог! Слушай, О-Кику, – он все спит?

О-Кику (кивает головой). Еще не открывали, как уже разлегся. Что с ним? (Смотрит на Идахати.)

Манскэ. Бросьте! Очухается сам.

О-Кику. Как же так? Пред самым носом – торговать мешает. Манскэ. Из шайки этого Дзэнсити, видно. (Оглядывает спящего.)

О-Кумэ. В последнее время каждый день здесь бродит. Смотрит на всех исподлобья. Даже страшно становится.

Манскэ. Ну, ладно! Я его разбужу. (Подходит к Идахати.) Эй, любезный! Не пора ль подниматься, а? Сны, что ль, видишь, раз так крепко спишь? (Трясет его.)

Идахати делает движение, будто хочет встать, потом опять падает на землю.

Послушай! Эй, ты! (Тормошит Идахати.)

Тот наконец приходит в себя и садится. У него совсем иной вид, чем в предыдущей картине: наружность преступника. На шее большой шрам.

Идахати (протирает глаза). Только было заснул – и разбудили… Принесла нелегкая!

Манскэ. Что ж тебе приснилось? Интересное что-нибудь?

Идахати. Вовсе и не интересное. Я видел прежнюю свою жизнь. Кажется, все забыл, – так нет же, то и дело во сне опять всплывает. Удивительная штука! (Горько смеется.)

Манскэ. А что ж ты видел… в этом сне-то?

Идахати. Тебе все равно не понять. Видел то время, когда меня любила одна женщина.

Манскэ. Тебя?… женщина?

Идахати. А что бы ты думал? Когда-то я тоже был… мужчиной. (Встает.) Не чета… вам… что вертушками торгуете. Вам во второй раз родиться[10] нужно для этого.

Манскэ. Ну… сколько ни рождаться, а уж в твоей братии родиться – покорно благодарю!

Идахати. Что ты там брешешь? Я тебе! (Грозит ему.) Эй, девки, вина мне! (Садится на скамейку.)

О-Кику. Ах, ах! Садиться нельзя.

Идахати. Что? Садиться нельзя? Впрочем, да! – я и забыл. Ошибся. Париям не полагается сидеть на ваших лавках. Ладно уж. Так и быть. (Опускается на землю, скрестив ноги.)

Обе девушки растерянно смотрят то на него, то на Манскэ.

Манскэ. Эй, эй, любезный! Торговать мешаешь.

Идахати. Я же не скандалю, я просто хочу выпить. Эй, О-Кумэ! Дай, прошу тебя, мне вина. Вот тебе и деньги за это. (Вынимает из-за пазухи деньги и кладет на столик.)

Манскэ (удивленно). Смотрите, две монеты!

Идахати. Две монеты за одну чарку – разве это плохой посетитель? Вчера вечером здорово выпил и спьяну не мог найти домой дорогу. Свалился здесь под деревом и не заметил, как ночь прошла. Проснулся – в горле и пересохло. Эй, О-Кумэ! Дай, ради бога, вина. Мало денег – прибавлю. (Вытаскивает из-за пазухи еще монеты.)

Манскэ (удивленно). Откуда столько? Посмотреть на тебя – никак не подумаешь.

Идахати. Денег сколько угодно! О-Кумэ! Что ж ты?

О-Кумэ. Я…

Манскэ. А ты уйдешь, если тебе поднесут?

Идахати. Я же сказал вам.

О-Кику (шепчет О-Кумэ). Ничего не поделаешь. Налей ему!

О-Кумэ. Да как же так, О-Кику?

О-Кику. Если не дать – он не сдвинется с места до скончания века.

О-Кумэ. Я боюсь! Противно…

Идахати. О-Кумэ! Чего ты боишься? По тебе пария – разве не такой же человек? Неужели ему нельзя и вина дать?

Я ведь плачу. (Вынимает еще деньги и кладет на столик.)

Присутствующие изумлены.

Манскэ. Нет! Это прямо удивительно. Уж не ограбил ли?…

Идахати. Что?!

Манскэ. Нет, я… того… Ну и деньжищи! (Делает знак женщинам, чтоб скорей подали вина.)

О-Кику уговаривает О-Кумэ. Наконец та нехотя входит в дом. Появляется Xарада Госитиро, красивый молодой самурай, в большой тростниковой шляпе, скрывающей его лицо. С ним слуга – Рокудзо. При виде Идахати Госитиро останавливается и наблюдает за ним из-за дерева. Тем временем О-Кумэ выносит поднос с вином.

Идахати. Чего ты так руку вытягиваешь? Подойди поближе! Я не бешеная собака, не кусаюсь.

О-Кумэ боязливо приближается к нему и ставит поднос. Идахати, не притрагиваясь к вину, пристально смотрит на нее. О-Кумэ отворачивается. Наконец он берет чарку и с удовольствием ее выпивает. О-Кумэ поспешно отходит от него.

Идахати. Бога ради! Еще.

О-Кумэ. Еще?

Манскэ. Ну… так конца не будет. Выпил и ступай себе! (Хочет поднять его насильно.)

Идахати. Не трудись, пожалуйста. (Отталкивает его.)

Манскэ падает. О-Кумэ и О-Кику в смятении.

Госитиро. Эй! Не дадите ли мне чаю?

О-Кику. Пожалуйте!

О-Кумэ. Прошу присесть!

Госитиро садится на скамейку.

О-Кумэ. Сию минуту, господин.

Идахати. А мне?

Госитиро. Если хочешь, я угощу…

Идахати. Что?

Госитиро снимает шляпу.

(Поражен.) Ты?!

Госитиро. Давно не виделись! Как живешь?

Идахати. А что мне сделается?

Госитиро (обращаясь к окружающим). У меня небольшой разговор с этим человеком. Не обессудьте… оставьте нас одних!

Манскэ. С нашим удовольствием! А то я ввязался в эту историю и сам не знаю, как быть. Доброго здоровьица, господин. (К О-Кумэ и О-Кику.) Теперь уж беспокоиться нечего.

О-Кумэ. Спасибо тебе, Манскэ.

Манскэ быстро уходит.

Госитиро (слуге). Рокудзо! Ты тоже пройди куда-нибудь.

Рокудзо кланяется и уходит.

О-Кумэ (подает чай). Прошу покорно, господин.

Госитиро берет чашку и слегка задумывается.

О-Кумэ (обменивается взглядами с О-Кику; к Госитиро). Мы пройдем в дом.

О-Кику. Если что-нибудь понадобится, позовите, пожалуйста.

Скрываются в домике. Госитиро предлагает Идахати сесть на скамейку. Идахати, стряхнув пыль с одежды, садится.

Госитиро. Брат! Ну и изменился же ты!

Идахати. Как же не измениться? Уж пять лет, как я, увы, более не самурай. (Другим тоном.) С каких пор ты в Эдо?

Госитиро. С осени прошлого года. Обо всем случившемся я услышал там, у нас на родине, и мы очень горевали. А теперь, когда вижу тебя в таком виде, – еще горше становится.

Идахати. Оставь это! Ты, вероятно, все уже знаешь… Сошелся я с одной женщиной из Ёсивары. Спустил поместье. Она тоже задолжала хозяину – пикнуть не могла. Стало невмочь, и в конце концов решили умереть оба, вдвоем. (Показывает на горло.) Видишь? Эти шрамы… Понимаешь, не удалось. Не вышло до конца… И началось… Три дня стояли у позорного столба в Нихонбаси. А потом, как полагается со всеми, кто покушается на такое самоубийство, были отданы к париям. Женщина – к Мацуэмону в Синагаве, я – к Курума Дзэнсити в Асакусе.

Госитиро. Мне писал об этом наш слуга при доме в Эдо. Первое время я – уж слишком стыдно было перед людьми – заперся у себя, потом, по особому приказу нашего повелителя, был поставлен наследником всех наших владений, и вот теперь – на службе при дворе.

Идахати. Вот как! Значит, ты в нашем здешнем доме уже с прошлого года?

Госитиро. Да!

Идахати. Я этого и не подозревал. (Задумывается.)

Госитиро. Недавно произошло у нас одно серьезное событие, и вот я целыми днями хожу по Эдо и ищу.

Идахати. Ищешь? Кого?

Госитиро. Грабителей!

Идахати. У тебя что-нибудь украли?

Госитиро. Восьмого числа прошлого месяца у нас похитили тысячу золотых. Ночной сторож видел воров издали. Говорит, их было двое… Похожи на парий.

Идахати. Что? Парии? Болван твой сторож!

Госитиро. Если у тебя, брат, на кого-нибудь из ваших возникнет подозрение, прошу, помоги мне…

Идахати. Конечно! Если кого-нибудь заподозрю, обязательно дам тебе знать.

Госитиро. Прошу тебя.

Идахати. Хорошо! Хорошо! У меня есть кое-какие дела. Ну, будь здоров! (Встает.)

Госитиро. И ты тоже… будь здоров!

Идахати. Ты скоро в свет вступишь. Старайся, служи! У меня тоже в свое время были разные планы. Но так лучше. Так свободней.

Госитиро. Я не нахожу службу самурая стеснительной.

Идахати. Да, уж конечно! Иначе ведь двух мечей носить не позволят.[11] Нет, мне свободней. Хе-хе-хе! (Хочет идти.)

В этот момент вбегает Кандзи.

Кандзи (заикаясь). Старшина! Старшина! Я уж давно тебя ищу.

Идахати. Вчера вечером здорово выпил – тут и свалился.

Кандзи. Скорей! Скорей! Не поспеем. Уже пора везти к эшафоту.[12]

Идахати. Ничего не понимаю… Это твое заикание. Говоришь, пора к эшафоту везти? Так пойдем!

Кандзи. Да, да… Скорей! Скорей!

Поспешно уходит вместе с Идахати.

Госитиро (провожает их взглядом). И он был когда-то моим старшим братом! Совсем другой человек! С кем поведешься, от того и наберешься! Несчастный…

Пауза. Входит Рокудзо.

Рокудзо. Господин! Уже кончили ваше дело?

Госитиро. Ты не болтай никому, что я здесь разговаривал с парией! Выпей чаю!

Рокудзо. Хэй! Хэй![13] (В сторону домика.) Эй, девицы! Дайте-ка чаю!

Появляются О-Кумэ и О-Кику.

О-Кумэ. Сейчас принесу горяченького.

О-Кику. Простите за недосмотр. (Наливает чай.)

Госитиро и Рокудзо пьют. Снова приходит Манскэ.

Манскэ. А где тот пария? Ушел? А… Деньги-то оставил.

О-Кику. Откуда бы ему взять столько денег?

Госитиро. У него много денег?

Появляется Оноэ – теперь пария О-Сае. На ней большая тростниковая шляпа. В руках сямисэн. Она скрывается в тень дерева и слушает разговор.

О-Кумэ. Странно!

Манскэ. Наверняка ограбил кого-нибудь.

Госитиро. Ограбил?

О-Сае невольно делает шаг вперед.

Манскэ. Да что ж! С него станется.

Госитиро. Ну и времена! (Задумчиво глядит s ту сторону, куда скрылся Идахати.)

О-Сае смотрит туда же; Манскэ пересчитывает деньги, оставленные Идахати. О-Кумэ и О-Кику выносят из дома соль и посыпают место, где сидел Идахати.[14] В храме Асакуса звонит колокол.

Занавес

Действие второе

Жилище парий в районе Асакуса. Бедный домик с деревянной крышей. Бамбуковая галерея. Направо – стенной шкаф и полки; за ними – раздвижные перегородки с прорванной бумагой. Направо в глубине – кухня. Налево возле дома – изгородь. За нею – ивовые деревья. Под вечер того же дня, что и в предыдущей картине. У жаровни заика Кандзи подогревает сакэ в металлической бутылке и пьет прямо из горлышка. Бывший бонза, ныне пария Кускэ раздувает в кухне очаг. Кваканье лягушек.

Кандзи. Славно так выпить. (Смотрит на небо.) Что это с погодой? Дождь собирается?

Слева появляется пария Усидзо, в руках у него вяленый осьминог.

Усидзо. Эй, Кандзи! Старшина еще не возвращался?

Кандзи. Скоро, наверное, будет. Уж пора. Э… да у тебя осьминог!

Усидзо (усаживаясь на галерее). Сегодня, говорят, день рождения старшины… Вот тебе и закуска – когда чокнемся. Плохо, что ли?

Кандзи. Все сойдет. Ну-ка, глотни. Как раз хорошо подогрелось. (Протягивает ему сакэ.)

Усидзо (пьет). Что это у вас? Страшный дым. Кто-нибудь в кухне?

Кандзи. Да этот мерзавец бонза. Рис варит.

Усидзо (кричит в сторону кухни). Эй, ты! Будет тебе дымить. Тут крыс нету.

Кускэ (из кухни). И каких еще два здоровых крысака.

Усидзо. Это ты кого так обзываешь?

Кандзи. Смотри, живо ноги переломаю.

Кускэ. Как бы тебе самому башку не свернули.

Кандзи. Ах ты, бонзишка проклятый! Еще разговаривать! Отдавай деньги, что взял на днях, а не то… Выкладывай сейчас же.

Кускэ. Дудки… А за молитвы по тебе, когда издохнешь, кто мне заплатит? Наму Амида буцу…

Кандзи. Ну, хоть ты и бонза, я тебе сейчас покажу! (Хватает бутылку и встает.)

Кускэ. Драться? Это, братец, я всегда готов.

Усидзо. Эй вы, черти!., будет вам. Бросьте! (Хочет их остановить.)

Кандзи и Кускэ дерутся. Усидзо старается их разнять. Во время свалки он замечает приближающегося Идахamи.

Усидзо. Старшина!

Кускэ. Старшина? Тогда, пожалуй, хватит. Ай, ой! Запахло… Рис подгорел. Ай-яй-яй! Наму Амида буцу. (Бежит в кухню.)

Кандзи. Я тебе покажу!

Усидзо. Убирай скорей.

Кандзи. Да. (Поспешно уносит в кухню бутылки и посуду.)

Усидзо с осьминогом в руках следует за ним. Входит Идахати. В руках у него копье. За ним – четверо парий, его помощников по обязанностям палача: Tema, Тор амацу, Дэнхати, Гэнкити.

Идахати (помощникам). Спасибо, ребята. Заходите, поднесу по чарке.

Тета (к товарищам). Раз старшина приглашает, что ж? Давайте угостимся.

Все рассаживаются на галерее. Из кухни выходят Усидзо и Кандзи.

Усидзо. А, старшина. Здравствуй.

Идахати. Здорово, Кандзи. Когда я уходил, то заказывал тебе сакэ. Готово?

Кандзи. Готово и переготово.

Идахати. Эге… ты уж хватил.

Кандзи. Малую толику… Всего только попробовал, в самый ли раз.

Идахати. Врешь. Язык у тебя – как у полчеловека, а глотка – как у двоих. Ха-ха-ха!

Усидзо. Кого сегодня казнили?

Идахати. Женщину… Славная баба.

Кандзи. Я видел, когда ее возили по городу. Лет двадцати пяти… Ладная бабенка.

Из кухни выходит Кускэ с перевязанной рукой.

Кускэ. Старшина… (Приветствует его.) Я тоже ее видел. Немного смугловата, но женщина хоть куда.

Кандзи. Что она там натворила – не знаю, но все же… колоть ее копьями жалко, что и говорить.

Кускэ. Будь я судья, сослал бы ее куда-нибудь подальше или еще что-нибудь. А то распинать – это чересчур.[15]

Идахати. Услыхали, что баба, – все и повылезли смотреть. Ха-ха-ха! Она жена какого-то торговца из Рёгоку. Сошлась с приказчиком и хотела было мужа убить… Смертная казнь за это положена. Так ей и надо. Мы сегодня работали вместе с Ситибэем. Привязали к столбу, как полагается… показываем ей копья. И что ж бы вы думали? Она смеется.

Кандзи (переглядываясь с Кускэ). Ну и баба.

Кускэ. Прямо жуть берет.

Идахати. Не боится. Забавно. Гляжу я в ее смеющееся лицо и копьем под правую грудь как ткну. Ситибэй – под левую. А она все улыбается.

Усидзо. Да, выносливая.

Идахати. Тут мы и начали ее с двух сторон – поочередно. Я – в правый бок, он – в левый. Обыкновенно после семнадцатого-восемнадцатого раза из женщины и дух вон, а эта шевелилась и тогда, когда я ей засветил двадцать пятое копье! Упрямая баба оказалась.

Кандзи и Кускэ (вместе). Брр…

Идахати. Что рожи корчите? Выйдете в люди – сами будете этим делом заниматься.

Кускэ. Нет… От этого уж – увольте! Наму Амида буцу.

Идахати. Ты опять за свою старую песню? Брось! Лучше вот вытри кровь с копья и положи его туда. (Передает оружие Кандзи.) Я пойду переменю платье. А у вас чтоб было все готово.

Кускэ. Ладно, ладно.

Идахати снимает гэта и входит в дом.

Усидзо (пришедшим). Ребята, помогите-ка перетащить сюда сакэ и закуску.

Парии выносят из кухни сакэ и закуску; для Идахати ставят маленький столик.

Кандзи. Ну прямо пир. Поглядите-ка на эту рыбу… Как покромсал-то. Видали, как Кандзи работает ножом? А?

Тета. Да. Знатно нарезана.

Усидзо. Сегодня старшина угощает. Пейте сколько влезет.

Из внутренних помещений входит Идахати в другой одежде.

Идахати. Веселитесь, ребята! Зачем мне отдельно поставили? Будем пить вкруговую.

Все усаживаются и начинают пить.

Тета. Я слышал, старшина… Сегодня как будто день твоего рождения.

Идахати. Пожалуй, да… Собственно, день моего перерождения. Как раз ровно пять лет назад я неудачно покушался на самоубийство в Есиваре и попал за это к нашему Дзэнсити в парии.

Усидзо. Уже пять лет? Ну и летит же время. Ты тогда был красивый, благородный самурай. Мы все потихоньку даже жалели, что такого славного парня и вдруг – в парии. Ну что ж? Ты и рода знатного, грамоту знаешь, в воинском искусстве смыслишь – быть тебе у нас старшиной. Теперь ты самый распрекрасный старшина.

Кускэ. Я появился здесь чуть раньше тебя. А как был бонзой, так и остался.

Идахати. Да… тебя тоже у столба в Нихонбаси выставили.

Кускэ. Ведь я самую главную статую Будды в храме и ту заложил. И все из-за чего?… Из-за того, что ходил в веселые местечки… Наму Амида буцу…

Идахати (пьет). Какая у тебя скверная привычка осталась… это твое «Наму Амида буцу». В первое время, когда я сразу из самураев перелетел в парии, то все дни охал и ахал… «Как же так? Какая злая судьба!» А потом здешний дух пропитал и меня… И опять стало интересно жить. Во-первых – свободно. Никакой тебе обузы вроде этой самурайской службы. И как только я ее переносил так долго?

Усидзо. Правильно. Чем служить всяким князьям – так куда свободнее.

Идахати. В тот день, когда я сюда явился, самурай Идахати исчез… И в мире народился новый человек – пария Идахати. Поэтому я и решил, что этот день будет днем моего рожденья. Буду праздновать его каждый год.

Тета. Вот оно в чем дело. Теперь понял. Значит, бабенка, что приходит сюда из Синагавы, и есть та самая из Ёсивары?

Кандзи. Она. Теперь тоже в париях, а раньше была куртизанкой… Красотка, скажу я вам.

Идахати. Которая лучше? Она или сегодняшняя, что везли казнить?

Кускэ. Можно ли сравнить… Твоя в десять раз лучше: все при ней… И красива, и статна…

Идахати. Скоро я тебе покажу еще получше. (Смеется.)

Усидзо (обращает внимание на помощников Идахати). Эй, чего не пьете?

Торамацу. А разве мы зеваем? Когда можно выпить, маху не даем.

Дэнхати. Пока вы тут говорили – мы под тихую… Видишь тарелки – пустота.

Усидзо. Да…

Гэнкити. Нет ли еще чего-нибудь поесть? (Смотрит направо.) А! Вот тебе и закуска… славная… (Подходит к краю галереи.) Собачка, собачка… Пойди сюда!

В сад забегает собака.

Торамацу. Заблудилась, видно, из какого-нибудь дома…

Идахати. А нам что за дело? Зарежем ее и съедим.

Дэнхати гоняется за собакой. Та убегает.

Дэнхати. Проклятое животное! Убежала.

Тета. Ступай в поле… Там змеи и жабы… Уж появились, верно.

Торамацу. Да… Я на днях видел… ползла этакая громадина.

Гэнкити. Ну вот. Сходи и поймай штуки две-три.

Идахати. Теперь уж не к чему. Ладно. Как-нибудь обойдетесь… одним сакэ.

Дэнхати и Гэнкити (вместе). Ну так и быть. (Присоединяются к остальным.)

Идахати. Да… кстати. Разговор о закуске мне напомнил… Усидзо! Что моя «закусочка» – цела?

Усидзо. Не беспокойся. На полочку положена… Жена глаз не спускает. Будет цела, хоть меня и дома нет… Ни шагу не сможет сделать.

Кандзи. Загадки какие-то, а не разговор. Что это еще за «закусочка»?

Усидзо. Скоро поймешь. Помалкивай.

Тета. Уж не змея.

Кускэ. По-моему, речь идет о женщине.

Идахати. У тебя хороший нюх. Дело вот в чем: сегодня я женюсь.

Все. Хэй!?[16]

Тета. Это что ж – на той, из Синагавы?

Идахати. Чего мелешь! С той старой бабой все кончено. Сегодня сюда придет молоденькая и хорошенькая.

Кандзи. Сегодня и день рождения и свадьба… Выходит, два праздника разом.

Кускэ. А что? Разве плохо? Откуда же невеста явится?

Усидзо. Я сказал тебе – помалкивай. (К Идахати.) Приниматься за дело-то?

Идахати. Ну, ребята, не знаю, вдоволь ли вы выпили или еще нет, только сегодня уж давайте на этом кончим.

Тета. Чего там… Хватит с нас. Я пришел в самое распрекрасное настроение.

Торамацу. Хорошее сакэ так редко приходится пить, что все черви в животе переполошились… Так и ходят по кишкам… Ха-ха-ха!

Дэнхати. Значит, старшина… счастливо!

Все четверо. Спасибо за угощенье.

Кандзи. Смотрите по дороге не свалитесь где-нибудь спьяну.

Все четверо скрываются налево.

Кускэ (переглянувшись с Кандзи). Что ж? И мы, что ль, место очистим, а?

Кандзи. «Место очистим». Ишь какие он слова знает.

Идахати. Это не годится. Все сразу разойдетесь. Бонза, прибери здесь. А ты, Кандзи, сходи и купи закуску пожирнее. (Дает ему деньги.)

Кандзи. Ладно.

Усидзо. А мне, значит, вести ее сюда? Или подождать?

Идахати. Нет-нет. Я беспокоюсь… такая дорогая «закусочка» – и под твоим присмотром… Тащи ее скорей сюда.

Усидзо. Ну, кто больше беспокоится – еще вопрос.

Кандзи. Так я пойду!

Усидзо. Подожди, пойдем вместе.

Кваканье лягушек.

Усидзо. С погодой что-то твориться начинает.

Кандзи. Сегодня вечером будет ливень.

Усидзо. Весной полагается.

Кандзи и Усидзо уходят.

Кускэ. Оно и верно, вечером будет дождь.

Идахати. Лягушки обязательно накличут. В такой день, как сегодня, теплый, пасмурный, когда слышишь кваканье лягушек, сон так и одолевает. (Растягивается на полу.)

Кускэ (убирая посуду). Ты еще выпьешь?

Идахати. Оставь мою бутылку.

Кускэ уносит посуду в кухню. Через некоторое время появляется О-Сае. На ней тростниковая шляпа, в руках сямисэн. Она торопливым шагом входит в сад.

Кускэ (замечая ее). А, О-Сае!

О-Сае. Уже накрапывает.

Кускэ. Влезай сюда! Старшина! О-Сае пришла…

Идахати слегка приподнимается, смотрит на О-Сае, делает недовольную мину и опять ложится.

Кускэ. Старшина! Не встает… О-Сае пришла… Он сегодня выпил маленечко – вот и свалился.

О-Сae. Все пьет по-прежнему! (Снимает шляпу и входит в дом.)

Кускэ. Тебя что-то в последнее время не видно.

О-Сае. Каждый год, как похолодает, ужасно болит рана. (Потирает горло.) Нынче целых два месяца сидела дома. Наконец потеплело, и вот уж дня три как работаю… (Оглядываясь вокруг.) А у вас что такое? Гости были?

Кускэ. Сегодня день рождения старшины. Вот и собрались… Выпили, только что разошлись.

О-Сае. Да, сегодня день нашего перерождения. (Задумчиво.) Как летит время.

Кускэ. Нужно же его поднять. Эй, старшина! Старшина! Совсем заснул.

О-Сае. Ладно, оставь его… Я сама разбужу. Идахати… Слушай. (Тормошит его.) Ну и спит! Идахати! (Пробует приподнять его – он валится на пол.)

Кускэ. Не стоит будить… так хорошо заснул, а тут мешают. Лучше подожди немного. Я сейчас чайку приготовлю. Посиди пока. (Выходит в кухню.)

О-Сае. Подождать немного…

Громко квакают лягушки. Накрапывает дождь.

Я думала, что тут веселей, чем у нас в Синагаве, но здесь даже днем как-то уныло. А дождь все сильнее. Весной больших дождей не бывает, но если завтра опять пойдет – день работы пропал. За последнее время – оттого, что долго никуда не выходила? – перезабыла все песни.

Вполголоса поет, аккомпанируя себе на сямисэне.

В красном уборе стояли,

Теперь же в зеленом наряде стоят

Чащи деревьев повсюду…

Как будто опять к нам все тот же вернулся,

Явился весенний рассвет.

Идахати приподнимается и слушает.

Кускэ (из кухни). А у тебя все тот же прекрасный голос, О-Сае. Что это за песня?

О-Сае. Песня о Такао.[17]

Кускэ. А! Это о той Такао, которую убил князь Сэндайский?

О-Сае (продолжая петь).

Как будто курю я из трубочки малой,

Курю – и дымок не идет.

В грудь не проходит… и вот захлебнулась,

Совсем захлебнулась я им.

В слезах захлебнулась я ночью сегодня,

Всю ночь провела я в слезах…

Кускэ (выносит чайные принадлежности; замечает, что Идахати не спит). А! Старшина! Проснулся? А я думал, что ты уже до утра завалился.

О-Сае. Проснулся?

Идахати снова закрывает глаза.

Кускэ (подходя к нему). О-Сае уже давно здесь. Вставай. (Расталкивает его.)

Идахати. Пошел прочь!

О-Сае. Идахати! Милый…

Идахати. Ну, чего тебе?

О-Сае. Ты все пьешь?

Кускэ. Каждый день.

Идахати. Тебе чего? Скройся.

Кускэ. Ладно, ладно. (Уходит в кухню.)

О-Сае. Ты бы немного попридержался. С сакэ-то.

Идахати. «Попридержался»… Что ж, по-твоему, от этого в князья произведут? Ха-ха-ха! Нет, любезная, – с волками жить, по-волчьи выть. Что было, то прошло, живешь среди падали, ну и пей – единственный способ забыться.

О-Сае. Да ты не только пьешь. Ходит молва, что ты в кости играть начал, скандалишь. Смотри – дойдет до вашего главного. Уж слишком ты переменился! Прямо плакать хочется.

Идахати. Все по твоей милости. Если благородный, родовитый самурай стал таким, то только потому, что ты живешь на этом свете.

О-Сае. Конечно, все дело во мне. (Плачет.) Я и прошу тебя простить меня, но только в каком бы низком положении человек ни был, если он честен, если сердце у него правое, – боги и будды…[18]

Идахати. Что «боги и будды»?… До них мне дела нет. Оставь свои проповеди. (Хватает бутылку и пьет прямо из горлышка.)

О-Сае (пытаясь удержать его). Опять…

Идахати. Пусти! Тебе какое дело? Эй, бонза! Принеси погорячее.

Кускэ (выглядывает из кухни). Как же, старшина… Ведь О-Сае так просит…

Идахати. Ты в нее втюрился, что ли? Не разглагольствуй, а скорей неси.

Кускэ. Сейчас. (Скрывается.)

О-Сае. В Ёсиваре ты столько не пил. Неужели человек так меняется? (Плачет.)

Идахати. Все одно и то же. Когда ты под боком, и сакэ не веселит. Нечего тебе здесь делать… Ступай! Слышишь?

О-Сае. Идахати, я о тебе же тревожусь.

Идахати. Напрасно. (Толкает ее.)

О-Сае. Если ты меня гонишь, я уйду, но прошу тебя, Идахати, попридержись немного.

Идахати. Опять за свое? Если ты сейчас же не уберешься, я тебе покажу. (Хватает бутылку и угрожающе встает.) Вон, вон отсюда!

Кускэ (выбегая из кухни). Старшина! Старшина! Нельзя рукам волю давать. Еще изувечишь ее. Стой, подожди! (К О-Сае.) А ты бы ушла отсюда. Старшина выпил…

Идахати. Вон! Сейчас же вон!

О-Сае. Я ухожу…

Идахати. То-то же… Здесь тебе делать нечего.

О-Сае. Все-таки… ты… (Хочет приблизиться к нему.)

Кускэ (не пуская ее). Уходи, уходи… Видишь, он рассвирепел, еще прибьет…

Идахати. Бонза, выпроводи эту чертовку!

Кускэ. Хорошо, хорошо. (То удерживая Идахати, то утешая О-Сае, выходит вместе с ней в сад.) Как раз и дождь перестал. До Синагавы – не близко… Поспеши, может быть, успеешь до дождя.

О-Сае. Да… До свиданья, Кускэ. Спасибо тебе. (Утирает слезы

и надевает шляпу.)

В этот момент появляется Усидзо, ведя за собою О-Кумэ.

Кускэ (замечая их). А, Усидзо, ты? (При виде О-Кумэ.) Эге! Вот так красотка! Это и есть сегодняшняя невеста?

Усидзо. Она. (Делает ему знак, чтобы молчал.)

О-Кумэ. Я… (Пытается вырваться.)

Усидзо (держит ее). Сейчас мы тебе все объясним… Не ломайся! Иди… (Тащит ее за собой в комнату.)

О-Сае в недоумении следит за этой сценой. Потом тихо отступает в тень и наблюдает за происходящим, оставаясь незамеченной.

Усидзо. Входи, входи. Теперь это твой дом.

О-Кумэ. Что?…

Усидзо. Э… чего ломаешься! (Втаскивает ее насильно в дом.)

Идахати (к Усидзо). Спасибо, братец, спасибо. Эй ты, О-Кумэ! Здорово! (К Кускэ.) Ты чего стоишь, уши развесил? Готовь сакэ.

Кускэ. Сейчас. (Уходит в кухню.)

О-Кумэ в сильном волнении.

Идахати. Чего ты оробела? Знать, судьба, чтоб красотка О-Кумэ из чайного домика в Асакусе стала хозяйкой у парии. Пойми это – и успокойся. Здесь по крайней мере сакэ вдоволь. Что ж? Не будем терять время… ты мне нальешь, а? (Кричит в кухню.) Где сакэ?

Кускэ (из кухни). Сейчас, сейчас. Вот спешка-то. (Выносит бутылку и ставит перед Идахати; к О-Кумэ.) А ты, красотка, наливай.

Усидзо. Ладно, ладно… Иди-ка лучше туда (показывает за дом) и посторожи.

Кускэ. Нечего сказать, должность хорошая…

Идахати. Чего ты там?

Кускэ. Ничего… (Уходит в кухню.)

Усидзо. Ну, старшина, начнем, что ли?

Идахати. Конечно. (Берет бутылку.) Эй, О-Кумэ, налей-ка!

Давеча я заплатил тебе немало.

О-Кумэ в замешательстве.

Идахати. Вино сегодня утром было отличное.

О-Кумэ молчит.

(Резко.) Ты не хочешь?…

О-Кумэ. Сейчас. (С отвращением берет бутылку и наливает сакэ.)

Усидзо. Когда эти девчонки наливают – вкусно! (Смеется.)

Идахати. Это все твоя работа.

О-Кумэ. Усидзо… отведи меня, как ты и говорил, домой.

Усидзо. О чем толкуешь, не понимаю…

О-Кумэ. Это я не понимаю. Прибежал давеча к нам, наговорил, будто тетка моя внезапно заболела и просит сейчас же к ней прийти… Я помчалась, и вдруг на дороге меня схватил и силой затащил в ваши селения.

Усидзо. Что ты болтаешь? Как же так: «Силой затащил!» Это средь бела дня-то? Ведь ты не ребенок… Если б не захотела, тебя бы здесь не было! Разве не по доброй воле ты пришла?

О-Кумэ. Нет, нет! Ты меня тащил, угрожая, что, если я закричу, – убьешь.

Идахати. Будет вам… Что теперь об этом толковать. (К Усидзо.) Кандзи должен что-нибудь купить на закуску.

Усидзо (берет бутылку). Эй ты, О-Кумэ, не нальешь ли и мне, а?

О-Кумэ не двигается с места. Усидзо наливает сам и пьет.

О-Кумэ. Пока еще не стемнело, отпустите меня домой. Там, вероятно, уже хватились…

Усидзо. Ладно, я тебя отпущу, только эту ночку ты переночуй у нас.

О-Кумэ. Нет, нет.

Усидзо. Вот упрямица. (Бросает взгляд на Идахати.)

Идахати (кивает головой, встает и берет копье). Эй, ты!.. Что скажешь, если я тебя сейчас пощекочу этим копьем?

О-Кумэ. Что?…

Идахати. Я сегодня уже колол одну женщину, там, в Кодзукаппаре. (Смеется.) Видишь, все в крови. (Показывает.)

О-Кумэ. О… (Дрожит от страха.)

Усидзо. Эта штука больно колется.

Идахати. Если ее вогнать под девятое ребро…

О-Кумэ. О…

Идахати. Кто угодно заорет. Ха-ха-ха!

О-Кумэ. Нет… больше здесь… (Вскакивает и пытается соскочить с галереи в сад.)

Идахати (удерживает ее древком копья). Стой, не упирайся! Я давно тебя заприметил в Асакусе, но знал, что. так просто дело не выгорит… я ведь из парий. Вот и доверился сообразительности Усидзо. Он и приволок тебя. Теперь хочешь не хочешь – ты моя. Побудешь пока у меня в женах… А там, как надоешь, отпущу в Кавасаки или подальше: в Каногаву, Фудзисаву – куда хочешь, в любую из пятидесяти трех станций.[19] Эй, Усидзо! Уговори ее… Ведь я с тобой поделюсь.

Усидзо. Спасибо. О-Кумэ! (Подходит к девушке, хватает ее за руки и опять втаскивает в комнату.) Хватит! Подумаешь, какая недотрога. Ну что ж?… Раньше – с вашими беспутными бонзами и храмовыми служками, а теперь с нами… Лучше не рыпайся. Вот эту штуку… (показывает копье) видишь? Ею старшина людей убивает. Понимаешь? Тем и живет.

О-Кумэ. Боже! (Дрожит.)

Идахати. Что ж, согласна? Отвечай прямо.

О-Кумэ падает и рыдает. О-Сае, наблюдавшая всю эту сцену, делает движение, как будто хочет выйти из своего укрытия. Появляется Кандзи. На голове у него – полотенце, в руках – мешок. За ним следом бежит О-Току – тетка О-Кумэ.

О-Току. Послушай, ты… Кандзи.

Кандзи. Отстань!

При виде их О-Сае снова отходит в тень.

О-Току. Мне сказали, что она, наверное, здесь.

Кандзи. Ничего я не знаю.

Оба входят в сад. О-Току замечает О-Кумэ.

О-Току. Ах, О-Кумэ! Значит, ты все-таки тут?

О-Кумэ. Тетя!

О-Току. Я вышла из дому за покупками, слышу, говорят, что О-Кумэ и Усидзо ушли к париям. Что бы это значило, подумала я, – и вот пришла разузнать. (К Усидзо.) Зачем ты сюда ее привел?

Усидзо. Просила – вот и привел.

О-Кумэ. Нет, нет… и не думала просить. Он насильно…

Идахати. Замолчи! (К О-Току.) Если ты на самом деле ее тетка, тогда слушай: я беру О-Кумэ в жены.

О-Кумэ. Что?…

Кандзи. Вот именно. Чем не невеста?

О-Току. Что вы говорите? Отдали мы ее в чайный дом,[20] потому что обстоятельства вынудили… Мужа для нее к себе в дом возьмем.

Идахати. Ну что ж. Тогда я пойду зятем. Сколько приданого

принесу!

Усидзо. Где там… Раз она побывала у парий – это прилипло к ней навсегда. К людям уйти уже нельзя. Придется примириться, делать ведь нечего, а?

О-Току. Нет, нет!

Идахати. Значит, ты не согласна?

О-Току. Еще что… Затащили девушку обманом… То в зятья хочет идти, то в жены ее взять… Безобразие! Я этого так не оставлю.

Идахати. Что? Затащили обманом? Что ты такое говоришь? Кандзи, поддай-ка ей слегка!

О-Кумэ. Что? Что такое?

Усидзо. Ты сиди и молчи.

Идахати. Эй, бонза! Неси сюда полено.

Кускэ. Что еще? (Скрывается в кухню и возвращается с поленом.)

Кандзи. Теперь поколоти-ка ее немножко.

О-Току. Это уж слишком. (Хочет бежать, но Кандзи хватает ее за шиворот.)

Кускэ. Слушай, ведь она старуха… Не годится ее колотить.

Кандзи. Э, баба ты! Давай сюда! (Замахивается поленом на О-Току.) Я эти шутки люблю!

О-Кумэ. Стой, подожди!

Усидзо. Значит, согласна? Да?

О-Кумэ колеблется.

Идахати. Бей!

Кандзи. Ну, бабка, соглашайся скорей. (Ударяет ее.) Ну, как? (Бьет.)

О-Кумэ. О, пощади!

Усидзо держит ее. Идахати со смехом пьет сакэ.

О-Сае (выбегая из своего укрытия). Разве так можно?

Кандзи. Это еще кто? (Оборачиваясь.) О-Сае? Ты? Не мешай, пусти.

О-Сае. Нет. Идахати! Разве можно похищать девушек?

Идахати. А ты здесь вертелась? Чего вмешиваешься не в свое дело? Убирайся!

О-Сае. Нет, не уйду. Нельзя так, Идахати…

Идахати. Вот пристала. Кандзи! Дай и ей хорошенько.

Кандзи. Как? (Слегка колеблется.)

Идахати. Бонза! Помоги ему.

Кускэ. Нет. Этого нельзя. (Отступает.) Меня уж уволь. Наму Амида буцу.

Идахати. Ах, трусишки.

О-Сае (к О-Току). Не бойся… я здесь.

О-Току. Помоги нам.

О-Сае. Предоставь это мне.

О-Току. Прошу тебя. Дай нам обеим уйти отсюда целыми и невредимыми.

Идахати. Такиуйдете. О-Сае! Ты отстанешь?… (Поднимается с угрожающим видом.)

Вбегает Tema.

Тета (к Идахати). Главный зовет. Зачем, не знаю, но чтоб сейчас же шел…

Усидзо. Что это ему понадобилось?

Идахати. Вот уж не вовремя… ну ладно, пойду покажусь и сейчас же обратно. Надоели.

Кускэ выносит из кухни гэта и зонт. Идахати надевает гэта.

Смотрите! Следите хорошенько, чтоб не убежали!

О-Сае. Послушай, Идахати… (Бросается к нему.)

Идахати (отталкивает ее ногой; раскрывает зонт). Тета! Ты со мной. (Уходит налево.)

О-Сае с горестным видом смотрит им вслед. Легкий шум дождя. Крик лягушек.

Занавес

Действие третье

Картина первая

Задняя сторона жилища Идахати. Налево – полуобвалившийся колодец; около него – группа ивовых деревьев, возле которых протянуты бамбуковые жерди для просушки белья. На них развешано разное тряпье. Вечер того же дня. Накрапывает небольшой дождь. Вдали – звук барабана.

Справа выходит женщина из парий – О-Тацу; она повязана платком.

О-Тацу. Ах, ах… Кажется, сегодня польет по-настоящему. Уже вечер, а я забыла убрать белье. (Начинает снимать белье.)

Слева входит О-Тора с корытом в руках.

О-Тора. Чтоб ей, этой погоде! (Замечает О-Тацу.) Э…Э… Стой, стой!

О-Тацу. Чего тебе еще?

О-Тора. Стой, голубушка! (Подходит к ней.) Ты чью это

рубашку держишь, а?

О-Тацу. Моего мальчонки.

О-Тора. Нет, вы только послушайте! Я вывесила сушить… А она – «моего мальчонки»! Будет врать-то! Давай сюда.

О-Тацу. Что это ты городишь?

О-Тора. Вот это рубашка моего сына. Давай сюда, без разговора.

О-Тацу. Таких рубашек на свете сколько хочешь. Я, голубушка, чужого сроду не брала. Оставь свои шуточки. (Хочет уйти.)

О-Тора (бросаясь за ней). Ах так? Давай сюда, говорят тебе!

О-Тацу. Никак, ты меня за воровку принимаешь?

О-Тора. Раз стащила, значит – стащила. Что тут говорить? Выходит – воровка.

О-Тацу. А кто хотел стянуть гэта у Кандзи? Кого поймали и отдули метлой?

О-Тора. А ты уже забыла, как украла у Дэнхати ведро, а?

О-Тацу. Что?… Ах ты воровка проклятая!

О-Тора. Сама воровка!

О-Тацу. Я тебе сейчас…

О-Тора. Подожди же, каналья.

Дерутся. Справа выглядывает Кускэ и бросается их разнимать.

Кускэ. Стойте! Нельзя подымать шум. Слава богу, напоил и уложил, а вы тут…

О-Тацу. Идахати спит?

Кускэ. Старшины нет дома. Усидзо и Кандзи… Проснутся – опять скандал будет. Потише вы.

О-Тора. Да как же… мои собственные рубашки вот эта воровка…

О-Тацу. Ты опять за свое?

О-Тора. Всегда скажу…

Опять хотят затеять свалку, но Кускэ их останавливает.

Кускэ. Да бросьте вы… говорят вам. Ступайте туда, где никого нет, и хоть загрызите, хоть убейте друг друга – дело ваше. Пошли, пошли! Уходите отсюда, прошу.

О-Тацу. Подожди, Кускэ… ведь эта скотина…

Кускэ. Ладно, ладно. Ступай, ступай. Ну! (Выталкивает их.) Бабье проклятое. Едва-едва уложил… Проснутся, не дай бог! (Оглядывается по сторонам.)

Справа крадучись появляется О-Сае, за нею – О-Кумэ и О-Току.

О-Сае (к Кускэ). Что, можно?

Кускэ. Можно, можно. Темно, и дождь идет. Самый раз!

О-Сае. Усидзо и Кандзи – совершенно пьяны… и спят… Надо надеяться, ничего не услышат.

О-Кумэ. Подумать только. Сначала сказал, будто тетушка больна, потом сюда притащил. Ведь это же прямо ужас какой-то. Если бы не вы – не знаю, что было бы… Как нам отблагодарить вас, и не представляю.

О-Току. Еще бы! Тетка да племянница – всего только и есть на земле… Случись что-нибудь с нею, что я отвечу ее матери на том свете? Если все сойдет благополучно, все по милости милосердной Каннон! А ваше благодеяние никогда не забудем.

О-Кумэ. Сегодня уж не до того, простите, но потом обязательно поблагодарим вас как следует.

О-Сае. Я живу далеко, в Синагаве, и приходить благодарить меня незачем. А вот пока мы разговариваем, как бы нас не заметили…

Кускэ. Верно. Пока будете лясы точить, еще вернется старшина. То-то будет дело.

О-Сае. Идите, идите! Кускэ! Пойди с ними…

Кускэ. Я провожу до самого выхода.

О-Току (кланяясь). Уж и не знаю…

О-Кумэ и О-Току (вместе). Как благодарить вас.

О-Сае. Идите! Смотрите будьте осторожны.

О-Кумэ и О-Току направляются к выходу, Кускэ показывает им дорогу.

Ну, слава богу. Пока его нет дома, им удалось бежать… Что-то теперь будет? (Погружается в раздумье.)

Звук барабана. Справа появляется Кандзи, сильно пьяный. В руках у него копье.

Кандзи. Эй вы, черти! Беда, беда! Бабы пропали! (Оглядывает все закоулки.)

О-Сае. Кандзи! Я здесь.

Кандзи. А, О-Сае!

О-Сае. Ты едва на ногах стоишь. Ступай-ка лучше в дом. Покойней будет.

Кандзи. Беда случилась. Пьян? Где там пьян!.. (Мечется по сцене.) О-Сае, где девки?

О-Сае. Не знаю.

Кандзи. Не знаешь? Вот так штука. (Раздумывает.)

Входит Идахати с зонтиком в руках.

Идахати. Черт бы побрал этот дождь! (Присматривается к О-Сае и Кандзи.) Эй, кто тут торчит в темноте?

Кандзи. Старшина! Обе женщины убежали.

Идахати. Как? Ах, негодяй! Где О-Сае?

Кандзи. Она здесь.

Идахати (присматривается). Это О-Сае там стоит?

О-Сае. Да…

Идахати. Я все понял. (Хватает ее за руку.) Это ты выпустила их? Признавайся, ну?

О-Сае. Да… это я их выпустила.

Кандзи. Ты… ты… Вот так штука.

Идахати (в ярости). Я так и думал. Услышала, что я хочу ее взять в жены, и взревновала.

О-Сае. Я тебе уже сказала… Можно ли так человеку перемениться? Как мы уговорились? Пусть будем в разных концах, ты – в Асакусе, я – в Синагаве, но сердца наши будут неразлучны… И вдруг ты берешь себе в жены другую женщину. Пусть хоть на три дня. Где же твой долг по отношению ко мне?

Идахати. У меня нет никакого долга.

О-Сае. Как!

Идахати. Пять лет тому назад я сошелся с тобой и хотел даже жизнью своей пожертвовать. Молодой был, не думал о будущем. А теперь вижу – просто дурак!

О-Сае. Забыл… забыл все… как вместе хотели умереть.(Плачет.) Ты забыл эту рану. (Берется за шею.)

Идахати (проводит рукой по своей шее; саркастически смеется). Что было, то было. А теперь – иначе. Если уж ты мне так предана, то зачем позволила им убежать?

О-Сае. Они были как птички в объятьях змеи. Мне стало жаль эту О-Кумэ, и я ей помогла.

Идахати. Я столько времени приглядывался к этой девчонке, наконец добыл ее, а ты выпускаешь. Нет, этого я тебе не прощу. (Бьет ее.)

О-Сае (падает). Идахати… что ты!

Идахати. Сейчас узнаешь. (Бьет ее зонтом.)

О-Сае. Бей, топчи меня ногами. Сколько хочешь. Бей, бей!

Идахати. Нет, этого мало. Я тебя убью. Эй, Кандзи, давай палку, что у тебя в руках.

Кандзи. Это… копье…

Идахати. Все равно. Давай сюда! (Вырывает у него копье.)

Кандзи (удерживает его). Нельзя, нельзя! Старшина! (К О-Сае.) Беги, беги скорей.

Идахати. Попробуй только.

О-Сае. Неужели ты хочешь меня убить?

Кандзи. Старшина, старшина! Нельзя так.

Идахати. Пусти.

Кандзи загораживает собою О-Сае; Идахати борется с ним; О-Сае бежит к колодцу; Идахати устремляется за ней, ткнув Кандзи копьем. Кандзи падает. О-Сае спотыкается и хватается за дерево. Идахати протыкает ее копьем. О-Сае остается стоять пригвожденной к дереву.

Идахати. Ага! Видела? Совсем как на казни. Значит, суждено мне было убить тебя своей рукой – ту самую, с которой я пять лет назад хотел вместе умереть. За сегодняшний день двоих прикончил вот этим копьем.

Со стороны Ёсивары доносится шум.

Слышно, как поют в Ёсиваре… Будто бы рядом… И я любил эту мерзавку… когда хаживал в Ёсивару. (Горько усмехается.)

Появляется Усидзо.

Усидзо. Смотрю я тут на вас, думаю: что такое со старшиной? Глядь, а он убил О-Сае. Что это ты наделал?

Идахати. Так уж вышло. Вот что, Усидзо, нам с тобою надо отсюда мотать. Больше медлить нельзя.

Усидзо. Что такое?

Идахати. Да всё то дело… с ограблением.

Усидзо. А-а, это когда ты уволок из своего прежнего дома тысячу золотых, а я тебе помогал? Иль открылось?

Идахати. Заметили, что грабители были парии. Начали дознание. Сейчас меня позвал наш главный. Выспрашивал и так и сяк. Ничего не знаю, говорю. Отпустил, да только вижу я, что он как будто немножко подозревает. Вот и решил: подхвачу О-Кумэ и улепетну куда-нибудь. Прихожу, и на тебе – нет девки. Уж очень забрало меня за живое. Ну и… (Показывает пальцем на тело О-Сае.) Дура!

Усидзо. Вот оно что. Это и меня касается. Зевать нельзя.

Идахати. Я сегодня же ночью отсюда уйду… Попробую скрыться на время где-нибудь в Дзесю… А ты убери ее (указывая на О-Сае), да и ноги в руки. Там валяется Кандзи – подыми его, и пусть он тебе поможет.

Усидзо. Как? И Кандзи?…

Идахати. Он без сознания – только и всего. Сейчас придет в себя. Значит, ладно, Усидзо? (Хочет идти.)

О-Сае (открывает глаза). Идахати!

Идахати. Чего тебе? (Останавливается.)

О-Сае. Исправься… Стань как прежде… (Слабеет.) Воды, воды…

Усидзо. Воды просит.

Идахати. Предсмертная жажда. Дай ей.

Звон колокола.

Что? Уже десять часов? Ну и короткие же вечера теперь стали.

Колокол мерно звонит. Усидзо набирает из колодца воду в оставленное О-Торой ведро и зачерпывает оттуда бамбуковым ковшом.

Усидзо (подходя к О-Сае). На… вот тебе воды. (Подносит к ее губам ковш.) Да, старшина…

Идахати. Чего еще?

Усидзо. Ведь это – та самая, которую ты так любил, что готов был вместе с нею умереть. Да… человека не поймешь.

Идахати. Верно: человек, брат, штука непонятная.

Усидзо. Непонятная… (Невольно выпускает О-Сае из рук.)

Она со стоном падает на землю и умирает. Из Ёсивары. доносится шум.

Сегодня они что-то уж очень веселятся. (Смотрит на О-Сае.) Ну, из нее уже дух вон. Простись с ней, что ли, ведь не чужая.

Идахати. Не терплю я этого. (Уходит направо.)

Усидзо. Да… Вышло здорово нехорошо. Как же быть-то? Ведь я один с ней не справлюсь. (Подходит к Кандзи.) Эй, Кандзи, Кандзи! Вставай! Ну, Кандзи. Вставай! (Дает ему воды.)

Кандзи (немного приходя в себя). Мы… Нельзя… Нельзя…

(Как будто в бреду.)

Усидзо. Чего тут «нельзя». О-Сае уже на том свете.

Кандзи (окончательно приходя в себя). Что?…

Усидзо. Помоги мне. Давай уберем тело.

Кандзи. Вот так штука.

Появляется Кускэ.

Кускэ. Что здесь у вас такое? (Останавливается в изумлении.)

Усидзо. Тише ты. Старшина убил О-Сае.

Кускэ. Что он наделал! Ох, ох!.. Бедняжечка. Наму Амида буцу. (Кланяется телу О-Сае.)

Усидзо. Вот твое «Наму Амида буцу» и пригодилось в первый раз за все время. (Смеется.)

Кандзи. Даже я… и то сам не свой. Наму Амида буцу.

Усидзо. Ну, и ты туда же! Нечего тут мешкать. Давай скорей уберем ее.

Уносят тело О-Сае налево. Звук барабана.

Кускэ. Был бы я здесь, он и меня бы прикончил, пожалуй. Ах, ах, ах… Наму Амида буцу.

Появляется Xарада Госитиро; впереди – Рокудзо с фонарем в руках. За ними – несколько слуг.

Госитиро (к Кускэ). Эй! Здесь живет пария Идахати?

Кускэ (перепуганный). Хэй! Здесь, здесь.

Госитиро (слугам). Я войду и переговорю с ним, а вы окружите дом – и никого не выпускайте.

Слуги. Ха!

Кускэ. Я больше не нужен?

Госитиро. Нет! Ступай, ступай.

Кускэ. Ха! Наму Амида буцу. (Быстро убегает налево.)

Госитиро. Рокудзо! Ты тоже подожди меня здесь.

Рокудзо. Ха! (Становится на страже с фонарем в руках.)

Госитиро скрывается направо. Шум дождя. Сцена поворачивается.

Картина вторая

Декорация второго акта. Внутреннее помещение в доме Идахати. Тускло горит светильник. Идахати, с повязкой на голове, с мечом за поясом, вырывает спрятанные в земле под полом золотые монеты.

Идахати. Что там медлит этот негодяй?

Усидзо! Мне одному не донести. (Вытирает пот.)

Появляется Госитиро.

Госитиро. Кто-нибудь тут есть?

Идахати (встревоженно). Кто там?

Госитиро. Идахати дома?

Идахати. Чего тебе? (Торопливо хватается за копье и садится на монеты.)

Госитиро. Не волнуйся. Я – Госитиро.

Идахати. Брат! (Успокаиваясь, бросает оружие.) Зачем ты здесь в такой час?

Госитиро. Я хочу спросить тебя кое о чем.

Идахати. Не знаю, что тебе нужно, но входи.

Госитиро. Извини. (Поднимается в комнату.) Прости меня за суровый разговор с тобой сегодня утром.

Идахати (встревоженно). Это не важно. Говори скорей, зачем ты пришел. Ну?

Госитиро. Откуда у тебя эти монеты?

Идахати. Это… это…

Госитиро. Как я тебе говорил, у нас в городском доме украли тысячу монет. Говорят, что грабители были парии.

Идахати. Я уже это слышал. Ну и что?

Госитиро. Больше ничего. Явился сюда вот с этим. (Вынимает из-за пазухи ручные кандалы и веревку.)

Идахати. Что такое?… Ты полагаешь, что этот вор – я? А где доказательства? Где доказательства? Ну-ка, выкладывай их сюда. Хоть мы с тобой теперь в разном положении, но ты мой младший брат. Как ты смеешь говорить такое мне – своему старшему брату!

Госитиро. Так ты не знаешь?

Идахати. Конечно. Откуда нее мне знать?

Госитиро. Зачем же тебя призывал к себе ваш главный старшина Курама Дзэнсити?

Идахати. Он говорил то же, что и ты. Но я ему так и отрезал:

«Не знаю».

Госитиро. Пред Дзэнсити – как хочешь, но предо мной скрываться нечего. Откуда у тебя, парии, могло оказаться столько золотых монет?

Идахати. Что?

Госитиро. Хочешь, я докажу? Посмотри на их чеканку.

Идахати. Что?…

Госитиро. Брат! Хоть ты и пария, но все-таки самурайская кровь. Убей себя! Сделай харакири.[21]

Идахати. Живот резать? Какие глупости! И не собираюсь. Госитиро. Ты не согласен?

Идахати. Нет! Нет.

Госитиро. Но другого выхода нет. (Подходит к нему.) Дом окружен со всех сторон.

Идахати. Что? Окружен? Это уж, брат, не годится. (Встает.)

Госитиро. Не будь трусом! (Хватает его за рукав.)

Идахати. Что ты делаешь? (Ударом ноги разбивает фонарь и бежит к выходу.)

Госитиро в темноте спотыкается о монеты и падает. Идахати преграждает путь один из слуг Госитиро. Он сбивает слугу с ног и скрывается. Госитиро встает и смотрит, ему вслед. Шум дождя.

Сцена поворачивается.

Картина третья

Пустырь за Ёсиварой. На сцене кое-где ивовые деревья. Прямо в глубине – река, за нею – насыпь; видны постройки Ёсивары – все в огоньках и фонарях. Доносятся взрывы веселья и песни. Двое молодых гуляк – Хэйкити и Тодзи – под зонтом.

Хэйкити. То льет, то нет. И что это за погода, право.

Тодзи. Все дни так. Пожалуй, еще нас застанет. Нужно идти.

Хэйкити. К девочкам? Знаю, брат, куда ты клонишь. Ха-ха-ха! Что ж, пошли, разок можно…

Тодзи. А кто каждый вечер оттуда не вылезает? Идем, пока не полил сильнее.

Уходят направо. Слева появляется Усидзо с топором в руках; за ним – его жена О-Кума, в камышовой шляпе и с узелком.

Усидзо. Эй, ты!.. Нельзя ли поскорей? Языком болтаешь невесть как, а когда нужно – рохля рохлей.

О-Кума. Это уж дело муженька – устраиваться.

Усидзо. Обыкновенно знать не желаешь мужа, а как приспичит – за него держишься. Слышишь? Будешь плестись, возьму и брошу здесь. (Идет вперед.)

О-Кума (удерживает его). Что? Старшина свою прикончил, так ты хочешь от него не отстать? Ах ты, бессердечный! Берегись! Отомщу после смерти.[22]

Усидзо. Отстань! Иди! Иди скорей!

Бегут направо. Сзади появляются парии Tema и Торамацу в сопровождении еще двух парий – все с палками в руках.

Тета. Эй, Усидзо! Подожди-ка!

Усидзо. Чего вам еще?

Торамацу. Главный сказал – дело есть. Придется тебе вернуться.

Усидзо. Я знаю, что за дело… Уж, пожалуйста, пустите… Скажите, что не нашли.

Тета. Ничего, брат, не попишешь. Приказ главного.

О-Кума. Я вас прошу, братцы, а?

Торамацу. Нет, нельзя. Поворачивайте обратно.

Тета. Вас – двое, нас тут – четверо. Значит, поворачивай назад подобру-поздорову.

Усидзо. Влопались…

Тета. Ты не идешь?

Усидзо. Кто тебе сказал, что не иду? Пристал…

Все четверо окружают Усидзо с женой и направляются с ними налево. В этот момент им навстречу выходят Дэнхати, Гэнкити в сопровождении парий.

Дэнхати. Это ты, Тета? Нашел Усидзо?

Тета. Вот они, собственной персоной – с супругой.

Гэнкити. Говорят, Идахати тоже бежал в эту сторону. Его надо разыскать.

Торамацу. Он ведь бывший самурай. Глядите в оба.

Дэнхати. Ну, теперь наш черед. Что поделать, братцы… Хоть он и старшина, но раз старик приказал…

Гэнкити. Хватайте и вяжите его.

Парии расходятся в разные стороны и прячутся в тени деревьев. Шум дождя. Появляется Идахати. Он в большой шляпе, за поясом меч.

Идахати. Опять этот проклятый дождь. Здесь нельзя оставаться. До рассвета необходимо добраться хоть до Итабаси. (Направляется направо.)

Из-за дерева выступают Дэнхати и Гэнкити.

Дэнхати. Эй, старшина! Подожди-ка!

Идахати продолжает путь.

Гэнкити. Нечего притворяться, что не слышишь. Подожди-ка! (Хватает его за шляпу.) Слушай, старик приказал!

Идахати. Какое мне дело! Кто бы ни приказал. (Вырывается и хочет пройти.)

Дэнхати. Тогда стой. Эй, вы!

По сигналу Дэнхати со всех сторон выбегают парии и окружают Идахати. Свалка. Парии отступают, остаются только Дэнхати и Гэнкити. Они бросаются на Идахати с палками. Идахати выхватывает свой меч и пронзает их обоих.

Идахати. Ах мерзавцы. Ну и народ. То старшиной величают, пресмыкаются… А теперь на попятный. Видно, Усидзо и Кандзи тоже попались. (Поднимает шляпу, надевает ее и хочет идти дальше.)

Появляется Госитиро.

Госитиро. Брат, ты здесь?

Идахати. Опять ты. Пусти меня!

Госитиро. Нет. Это мой долг.

Идахати. Тогда держись! (Бросается на него с мечом.)

Госитиро обороняется, наконец обезоруживает Идахати и надевает на него кандалы.

Госитиро. Прими смерть от своей руки!

Идахати. Если бы я не выдохся в предыдущей драке, ты бы меня не одолел. Пусти! Говорят тебе!

Госитиро. Неужели тебя нужно связать?

Идахати. А? Что? Ах ты, щенок! (Вырывается.)

Вбегают слуги Госитиро; среди них – Рокудзо. Они хватают Идахати. Тот сопротивляется.

Госитиро. Вяжите его! Больше ничего не остается.

Слуги связывают Идахати. Слева выходит с фонарем в руках Дзэнсити. За ним – толпа парий.

Госитиро. А! Дзэнсити!..

Дзэнсити. Прости, господин: мой подручный и такой злобный оказался… Это мой недосмотр. Мы сами теперь с ним покончим.

Госитиро. Преступника поймали благодаря и твоему содействию, старик. Спасибо.

Дзэнсити. Помилуйте, господин!

Идахати. Госитиро! Неужели ты допустишь, чтобы твоего брата повели связанным?[23]

Госитиро (со вздохом). Другого выхода нет. (Слугам.) Ведите его!

Идахати. Делайте что хотите!

Слуги уводят его.

Занавес

1915

Примечания

1

Парии. – С древних времен в Японии существовала каста париев, «неприкасаемых», контакта с которыми избегало остальное население. Хотя в этническом отношении парии ничем не отличались от других японцев, они занимали нижнюю ступень социальной лестницы общества. «Неприкасаемые» выполняли самые грязные работы, в том числе забой скота, обработку кожевенных изделий и обязанности палачей, которых назначали только из числа париев. После буржуазной революции закон формально уравнял париев в правах с остальными гражданами, однако фактически сегрегация потомков бывших париев сохраняется вплоть до настоящего времени, являясь одной из острых социальных проблем современной Японии.

2

В Эдо квартал Ёсивара, обнесенный глубоким рвом, был центром легализованной проституции и насчитывал множество публичных домов. Ликвидирован только после капитуляции Японии во второй мировой войне. Однако парадоксальной особенностью Есивары являлось то, что вокруг него сосредоточилась культурная жизнь феодальной Японии, процветало искусство – живопись, литература и музыка, а наиболее известные обитательницы этого квартала были знамениты на всю страну не только благодаря своей красоте, но и разнообразным талантам.

3

Оноэ имеет в виду, что, влюбившись в нее, самурай Идахати разорился, так как при всей кажущейся свободе наиболее привилегированных куртизанок Есивары они все-таки являлись собственностью владельцев того или иного «веселого дома», и каждое посещение куртизанки стоило тем дороже, чем знаменитее она была.

4

Нихонбаси – один из центральных районов Эдо.

5

Самоубийство любовников запрещалось феодальным законом, и если они после попытки лишить себя жизни случайно оставались в живых, обоих «виновных» выставляли у позорного столба в центре города.

6

Буддийские монахи и монахини, а также, разумеется, священники (бонзы) брили голову наголо в знак отречения от мирской суеты.

7

По приговору суда преступник мог быть лишен прежнего гражданского состояния и причислен к париям.

8

Чайные домики – заведения, где посетителям предлагали часто не только чай, но и разные закуски; отнюдь не являлись публичными домами, но часто служили местом свиданий. Туда можно было также пригласить гейш, то есть певиц и танцовщиц.

9

Богиня Каннон – богиня, олицетворяющая милосердие, своего рода буддийская «дева Мария».

10

Согласно буддийской религии, человек после смерти перерождается до девяти раз

11

Ношение двух мечей – длинного и короткого – было привилегией самурайского сословия.

12

Речь идет о том, что париям предстоит выполнить обязанности палачей.

13

Хэй! Хэй! – Это восклицание может выражать разный смысл. В данном случае оно соответствует нашему «Слушаюсь! Слушаюсь!»

14

Считалось, что соль обладает магическим действием очищения от всякой скверны. Поскольку Идахати являлся парией, то место, где он сидел, тем самым уже было осквернено.

15

Казнь через распятие распространилась в Японии начиная с XVII в., после массовых гонений на японских христиан. Считалась наиболее позорной.

16

Хэй!? – здесь – возглас удивления.

17

Такао – имя известной куртизанки из Есивары. По японской традиции имя это наследовали одиннадцать «первых красавиц» Есивары. Наиболее знаменита Такао Вторая. Князь Датэ, владелец замка Сэндай, подослал к ней убийцу за то, что она отвергла его притязания. Как и многие другие драматические и романтические события в мире Есивары, история Такао Второй послужила темой для баллады.

18

Имеются в виду «исконные» японские боги, которым поклонялись японцы до распространения буддизма (VI–VII вв.), а также будды, по происхождению – индийские божества.

19

Имеются в виду пятьдесят три станции на тракте Токайдо, соединявшем древнюю столицу Японии Киото с городом Эдо, фактическим центром страны в XVII, XVIII и в первой половине XIX в. Пятьдесят три станции тракта Токайдо, бывшего оживленной транспортной артерией феодальной Японии, увековечены в знаменитом цикле гравюр художника Хиросигэ «Пятьдесят три станции Токайдо».

20

То есть продали в услужение в один из чайных домов, где нравы отнюдь не отличались строгостью.

21

Смерть через вспарывание живота считалась единственно подобающим способом самоубийства для дворянина.

22

Вера в то, что душа, оскорбленная несправедливым поступком, а тем более незаслуженной казнью, может причинить после смерти вред обидчику, была широко распространенным суеверием в средневековой Японии.

23

В средневековой Японии веревками вязали только преступников из простонародья. Для дворянина это считалось позорным.

Content

Окамото Кидо
Оноэ и Идахати

Действующие лица

Действие первое

Картина первая

Картина вторая

Действие второе

Действие третье

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Примечания