Мао Дунь

Суровая зима

1

Северо-западный ветер дул не переставая. Деревья стояли голые. Золотисто-желтая трава на берегу речки засохла и побурела. Мальчишки-озорники выжигали ее, и везде под ногами чернели огромные пятна. В погожий день на току еще можно было увидеть тощую собачонку да двух-трех крестьян в рваной зимней одежонке, которые сидели на корточках, греясь в лучах солнца, и ловили на себе насекомых. Но в ненастье, когда деревья стонали от ветра, а тучи, словно быстрые кони, неслись по небу, на току не было ни души. Деревня словно вымерла. Куда ни кинь взгляд – голая, бурая земля. Зато родовое кладбище богача Чжана к северу от селения утопало в зелени. Огромные сосны[1] вокруг кладбища были для сельчан истинным бедствием: по требованию Чжана, жившего неподалеку в городке, они платили за каждое дерево, срубленное крестьянами из соседних деревень.

В тот день солнце скупо светило, завывал ветер, однако на току было людно. Хэ-хуа, носившая обидное прозвище Звезда Белого Тигра, усиленно жестикулируя, кричала:

– Я только что оттуда! Сама видела! Щепки совсем еще свежие. Наверняка воры нынче утром срубили. Вон какое огромное!

Она показала, каким большим было дерево, потом почесала нос.

Люди вздыхали и хмурились.

– Надо сообщить хозяину Чжану! – тихо заметил кто-то, но в ответ раздались возмущенные голоса:

– Думаешь, этот старый живодер нас пожалеет? Как бы не так!

– Нечего торопиться, пусть сам узнает, а там поглядим, что будет, – после некоторого молчания проговорил Ли Гэнь-шэн, муж Хэ-хуа.

– Чего глядеть-то? – возразила Хэ-хуа. – Деньги у нас не заведутся, чтобы возместить убыток! А и завелись бы, все одно мы платить не обязаны. Кормит нас, что ли, этот кровопийца! Или мы у него взаймы взяли? Нет нам дела до его сосен!

– Станет Чжан разбираться, кто прав, кто виноват! – вмешался в разговор А-сы. – Помните, в прошлом году Ли Тигр с ним поругался? Так Чжан сразу в полицию кинулся, хотел Ли в тюрьму упрятать.

– Паршивец! – чуть не плача, крикнула Сы данян, разделявшая опасения мужа.

Тут все стали проклинать воров, давая выход накопившемуся гневу. И думать нечего – это крестьяне из соседних деревень срубили, они тут неподалеку пустоши обрабатывают. Только «чужаки» и могли такое сделать. Натерпелись от Чжана и решили отомстить. А расплачиваться другие должны.

Кто-то предложил обыскать крытые камышом лачуги «чужаков». Но тут возмутился А-до, за все время не проронивший ни слова:

– Этого еще не хватало! Ты что, сын этому кровопийце или внук? Чего ради перед ним выслуживаться?

– Не суй нос не в свое дело! Ишь расшумелся! Не ты срубил сосну, так и помалкивай! – вмешался Чжао А-да, – он тоже считал, что надо обыскать лачуги.

Ли Гэнь-шэн дернул А-до за рукав.

– Отвели душу – и ладно, – примирительно сказал он. – Зря спорите! Кто пойдет шарить по лачугам?

– Не про то речь. Ну, срубили сосну, но ведь не для того, чтобы навредить нам. Так что незачем пятки лизать этому живодеру, искать виновных! Да будь он проклят! Эти люди мне не родня, а все же… – сказал А-до, послушавшись наконец брата и направляясь домой.

– Будь проклят кровопийца Чжан! – с ненавистью твердили крестьяне.

Все разошлись, и на току остались только Хэ-хуа и Сы, молча глядевшие на зеленеющее кладбище. Вдруг стало светлее, будто кто-то приподнял полог, скрывавший небо; выглянуло солнце, ветер стих. Женщины облегченно вздохнули и, словно сговорившись, сели на землю, наслаждаясь теплыми, ласковыми лучами.

Одно время Хэ-хуа жила в городе, в служанках, и вдоволь наслышалась о Чжане.

– Он сам вор, этот кровопийца, и знается с ворами, награбленное с ними делит, – вполголоса сообщила она Сы данян.

– Неужто?

– Правду тебе говорю. С контрабандистами дело имеет. Теми, что солью да опиумом торгуют. Помнишь, в прошлом году объявилась у нас шайка? Воры уводили коров у переселенцев и в город угоняли, на мельницу. Так это Чжан их и покрывал.

– И власти ничего не знают?

– Кто? Начальник полиции? Да он тоже заодно с грабителями. – Хэ-хуа прищурилась и презрительно хмыкнула.

За последнее время она так отощала, что на бледном лице проступила синева.

Сы покачала головой, вздохнула и, резко поднявшись с земли, сказала в сердцах:

– Верно говорит А-до: честному человеку нет житья на земле!

– Да, скоро, видать, конец света наступит!

– Дед моего Сяо-бао все твердил, что «длинноволосые» придут! Среди них будто и женщины есть. Знаешь, у нас дома хранится сабля «длинноволосого»… А вот мой отец считает, что настоящий император еще не родился.

– Выдумал тоже! Откуда ему знать, родился или не родился? Может, Юйхуан дади[2] ему сообщил? В том месяце на западном краю неба появилась яркая восьмиконечная звезда. Большая, как пиала для вина. Это – звезда настоящего императора. Потому она и восьмиугольная, что вот уже восемь лет, как император спустился на землю. А ты говоришь, не родился.

– Отец сказал, что это не император, а бунтарь и что он против императора! Да что ты смыслишь в этом, Звезда Белого Тигра?!

Хэ-хуа вскочила.

– Ну ты, полегче! – Сощурившись, она злобно уставилась на обидчицу.

Женщины с ненавистью смотрели друг на друга. Вспыхнула давняя вражда. Сы данян всегда относилась к Хэ-хуа с презрением. Как только она ее не обзывала! И паршивой служанкой, и потаскухой, и гнилым товаром. Хэ-хуа в долгу не оставалась, а нынешней весной даже хотела «сглазить» шелкопрядов семьи Тун-бао. С тех пор женщины не здоровались, хотя жили рядом. Смерть старого Тун-бао, свекра Сы, примирила их, они стали жить как добрые соседи. И вдруг сейчас, из-за какого-то пустяка, опять поссорились!

Сы данян решила, что толковать больше не о чем, сплюнула и пошла прочь. Но не такой была Хэ-хуа, чтобы стерпеть это «вежливое» оскорбление. Она кинулась к Сы и, загородив ей дорогу, взвизгнула:

– Обругала – и в кусты? Стерва!

– Сама стерва! Звезда Белого Тигра! – отпарировала Сы и направилась к речушке.

Вот досада! Хэ-хуа не могла успокоиться. Сы даже из себя не вышла! Ссориться чуть не до драки было для Хэ-хуа самым большим удовольствием. Поколотят – ну и пусть! Зато все на тебя смотрят, ты в центре внимания! Если Хэ-хуа не считали «человеком», она приходила в ярость. Хозяин в бытность ее служанкой смотрел на нее как на вещь, с собакой и то лучше обращался, а Хэ-хуа хорошо знала, что душа у нее ничуть не хуже, чем у хозяина. Глубокая обида на пего переросла в ненависть. Замужество Хэ-хуа считала избавлением – в деревне, думала она, к ней будут относиться уважительно. Но через две недели после женитьбы Гэнь-шэн тяжело заболел. А потом начался падеж баранов и кур. Тогда-то Хэ-хуа и наградили обидным прозвищем Звезда Белого Тигра. Но в деревне не так уж трудно постоять за себя, и Хэ-хуа никогда не упускала случая затеять ссору с соседками, полюбезничать с неженатым мужчиной, защищая таким образом свое человеческое достоинство. Весной, когда крестьян постигла неудача с шелкопрядами и, чтобы не умереть с голода, они были вынуждены отбирать рис у богачей и хозяев рисовых лавок, отношение к Хэ-хуа изменилось. Давно уже никто не обзывал ее ненавистным прозвищем. Хэ-хуа притихла. И вдруг сегодня Сы разбередила старую рану, да еще не пожелала с ней разговаривать.

Глядя вслед Сы, Хэ-хуа скрежетала зубами от злости – уж лучше бы ее побили! Даже в завывании ветра, который стал крепчать, ей чудилось: «Ху-у-у».[3] Вдруг Сы остановилась, поглядела на Хэ-хуа и снова плюнула. Это подлило масла в огонь. Хэ-хуа с бранью кинулась догонять Сы, но споткнулась и упала. В глазах у нее потемнело, она лишь слышала, как Сы хохочет и кричит:

– Звезда Белого Тигра!

Как назло, в это самое время на том берегу появилась женщина; она бежала к воде, хлопая в ладоши и покатываясь со смеху. Это была Лю-бао.

– Эй-эй! Испугалась? Удираешь? – нарочно кричала Хэ-хуа вслед Сы.

Она села и, неистово бранясь, перевела дух. От ушиба поясницу жгло, как огнем, но Хэ-хуа ничего не чувствовала, она думала лишь о том, как бы сцепиться с женщинами и отвести душу. Обе они – ее враги. Поругаться бы с ними хорошенько! Но на язык Лю-бао лучше не попадаться. Это все знают. Может, подраться? Однако их двое…

Хэ-хуа стала нерешительно подниматься на ноги. Вдруг вдали показался человек. Хэ-хуа узнала его и сразу отказалась от своей затеи.

2

Это был Хуан по прозвищу Даос. После смерти Тун-бао ему не с кем было поговорить по душам. Молодые относились к нему пренебрежительно, считали чудаком. В год «Цзяцзы»,[4] когда на полях только высаживали рис, его забрали в армию и заставили таскать снаряды. А отпустили к концу года. Он надеялся поспеть домой к празднику, вкусно поесть. Но за это время жена его умерла. С тех пор он жил один. Не задумываясь, продал свои два му земли, оставив лишь небольшой клочок, на котором выращивал овощи для продажи. Шли годы. Случалось, что Даос по несколько дней пропадал. Возвращаясь из города, сельчане рассказывали, что видели старика пьяным. Днем он сидел возле храма Вэнь-чана[5] вместе со сказителями, слушал «новости» почтенного Цзяна, а на ночь устраивался под жертвенным столом в храме Духа восточной вершины.[6] Так и прослыл чудаком.

Иногда вдруг он начинал бормотать что-то непонятное – не то читал сутры,[7] не то еще что-то. Только никто не хотел его слушать. В последнее время денег, вырученных от продажи овощей, не хватало даже на еду, не то что на вино. И Хуан оставался теперь в городке только до полудня. Возвратившись в деревню, он шел к речке и, опустившись на корточки под деревом, устремлял взгляд куда-то вдаль. Заметив сельчанина, буквально впивался в него глазами, вскакивал и хватал за полу одежды.

– Грядут великие перемены! – кричал старик. – На северо-востоке… на северо-востоке появился истинный император.

Тут он начинал сыпать такими мудреными словами, что крестьянин, с досады плюнув, уходил прочь. Но как только задул северо-западный ветер, старик не появлялся больше на берегу, укрывшись в своей лачуге. Что он там делал целыми днями – никто не знал, лишь из-за двери доносилось его бормотанье. Сквозь дверную щель видно было, как старик отбивает поклоны перед тремя соломенными фигурками. Молодые в один голос уверяли, что Хуан поклоняется злым духам. Людей разбирало любопытство. Старухи, ребятишки, молодые женщины – все пробовали выпытать у Даоса, что это за фигурки, но он уклонялся от ответа, а щель в дверях заклеил бумагой. Вообще же старик был словоохотлив. Это от него услыхала Хэ-хуа о красной восьмиконечной звезде…

Вот кто поможет ей расправиться с ее врагами, подумала Хэ-хуа и поднялась ему навстречу.

– Эй, Даос, послушай! Сы говорит, что красная звезда – вовсе не звезда истинного императора. Совсем рехнулась! – Она окинула женщин победоносным взглядом и как безумная захохотала, но тут же обеими руками схватилась за поясницу, поморщившись от боли.

Широко раскрытыми глазами Хуан поглядел на женщин, потом на Хэ-хуа, покачал головой и произнес словно заклинание:

– О, Небесный владыка Ли, держащий пагоду, о, третий принц Ночжа, о, святой Эрлан,[8] внук Юй Хуана дади!.. Истинный император пришел в мир! Ou высоко в небе, совсем близко, рядом! О! Возле Нанкина есть гора, у подножья живет старец, продавец соевого сыра. Каждое утро в пятую стражу он мелет бобы. И каждое утро в его лавку кто-то стучится и спрашивает: «Уже рассвело?» Ха-ха-ха! А ведь еще совсем темно. И старик отвечает: «Нет, не рассвело!» Ему и в голову не приходит, что это истинный император…

– А если бы ответил: «Рассвело», – что тогда? – перебила Хуана подошедшая Лю-бао.

– Если бы ответил: «Рассвело»? Тогда… – Брови Хуана сошлись на переносице. Прищурившись, он поглядел на небо и, бормоча «тогда, тогда», многозначительно покачал головой.

– Тогда для всех бедняков настала бы новая жизнь, – нетерпеливо бросила Хэ-хуа прямо в лицо Лю-бао, забыв о боли в пояснице.

– Верно! Стало бы легче! Может, целых три года с нас не брали бы за аренду, – вздохнул Хуан, исполненный благодарности к Хэ-хуа за ее поддержку.

Однако Лю-бао не удовлетворил такой ответ; ей непременно надо было знать, что произошло бы, если бы старик ответил: «Рассвело», – и, пропустив мимо ушей слова Хэ-хуа, она не унималась, приставая к старику с расспросами.

Сы, стоявшая неподалеку, задумчиво произнесла:

– Хоть бы скорее тот старик ответил: «Рассвело». Вот было бы здорово!

– Что ты! Разве можно?! Не волен он против силы небесной идти, тайны неба разглашать!.. Так вот знай, Лю-бао. Если б он ответил: «Рассвело», – все небесное воинство спустилось бы на землю и помогло истинному императору навести порядок в Поднебесной.

Лю-бао не очень-то верила старику, но спрашивать больше не стала, надув лишь губы, с сомнением покачала головой.

Глядя на девушку, Хэ-хуа расхохоталась. И решила придумать для нее какое-нибудь прозвище посмешнее. Но тут она услыхала тихий голос Сы данян:

– А старик из лавки – тоже дух звезды, спустившейся на землю? Эх! Даос, да почем ты знаешь, что это настоящий император стучится в лавку? Ты что, его видел?

Хуан, казалось, потерял терпение.

– Почем знаю? – усмехнулся он. – Раз говорю – значит знаю! А лавочник – тоже человек необыкновенный! Ведь стучатся в его лавку, а не в другую! Понимаешь? И каждый раз об одном и том же спрашивают: «Уже рассвело?» Кто спрашивает – лица не видно. Да он бы и не осмелился взглянуть! Нарушишь волю Неба – гром поразит! А стучится истинный император. Это уж точно.

При этих словах лицо у Хуана стало деревянным, глаза закатились – страшно было смотреть. Почудилось женщинам «тук-тук-тук» – и от страха волосы у них зашевелились. Все четверо стояли на ветру, дрожа от холода.

– А твои соломенные человечки? Они кто такие? – вдруг вспомнила Лю-бао.

– Великий смысл заключен в них, да, великий смысл, – вновь закатив глаза, гордо ответил Хуан и, подняв руку, несколько раз указал пальцем на север.

Женщины невольно посмотрели в ту сторону, куда указывал старик. Сы показалось, будто темным костлявым пальцем Хуан кого-то пронзил, даже сердце у нее запрыгало от страха.

– Оттуда грядет истинный император, – грозно изрек Хуан, в упор глядя на женщин. – И вспыхнет багряный свет! Поняли? Багряный свет!

Он так страшно завращал белками, что женщины не на шутку перепугались. Они не знали, что такое «багряный свет», но суровый тон Хуана заставил их трепетать. «Погибло много людей и еще много погибнет, – вдруг осенило Сы. – Рождение истинного императора не может обойтись без крови». Хуан снова поднял руку и трижды указал на север, и каждый раз сердце Сы сжималось. Неожиданно старик ткнул пальцем в собственный нос и уныло сказал:

– Здесь, здесь тоже багряный свет! Через полгода-год все погибнете от меча, и великое пламя сожжет деревню.

Он опустил голову, губы его шевелились: не то дрожали, не то шептали молитву. Женщины вздохнули, Хэ-хуа покосилась на Лю-бао: «Интересно, кто раньше умрет – ты или я?» Но Лю-бао не заметила ее взгляда. Она все еще с сомнением смотрела на Хуана.

– Как же так? Неужели нет спасенья? – с отчаянием в голосе едва слышно спросила Сы.

– Кто говорит, что нет, – рассердился Хуан. – Мои божества могут предотвратить все несчастья. Семь недель – сорок девять дней! Еще есть несколько дней в запасе. Напиши на бумаге, в каком году, месяце, в какой день и час ты родилась, да приложи пятьсот монет, и мои божества возьмут на себя все твои беды. Ясно? Еще есть несколько дней.

Превозмогая боль в пояснице, Хэ-хуа спросила:

– Когда же он придет, истинный император?

Хуан молчал, глядя перед собой немигающим взглядом, словно не слышал вопроса. Шумели сосны на кладбище. От резкого ветра слезились глаза.

Хуан смахнул слезинку, и лицо его снова стало непроницаемым.

– Когда придет? Когда исчезнут все сосны с кладбища Чжана.

– Все сосны! – в один голос воскликнули женщины.

Страх на их лицах сменился надеждой. Они хорошо знали, что за каждое срубленное дерево приходится держать ответ перед кровопийцей Чжаном, и все же готовы были поверить бредням Хуана.

3

В последнее время перед Сы встал вопрос, который она никак не могла решить. Отец звал ее в город. Устроишься, говорил, служанкой, и ртом в семье станет меньше, и деньги прибавятся. Отец прав. Но как быть с мужем, который и слышать не хочет о городе? Оно и понятно, мужчине найти в городе работу труднее, чем женщине. Если же он останется в деревне, ему не обойтись в хозяйстве без женских рук.

У А-до было на этот счет свое мнение.

– Опять арендовать землю? – зло говорил он. – Все равно семью не прокормишь, как ни гни спину. В самый урожайный год больше трех даней риса с участка в один му не соберешь, с пяти му – пятнадцать даней! Шесть даней пять доу отдашь арендатору, глядишь – самому ничего не останется. А проценты за долги! А расходы на удобрение? Из кожи вон лезешь, и даже на похлебку не хватает.

А-сы угрюмо молчал. Он и сам понимал, что в аренде – проку мало. Пусть лучше жена пойдет в служанки: хоть немного заработает, а сам он наймется на сезонную работу – как-нибудь прокормится! И все же на душе у него было неспокойно: не дело это – так поступать. А-сы выжидающе смотрел на жену.

– Нечего раздумывать, – уговаривал А-до. – Ведь землю всю до последнего вершка продали, а все равно в долгах. Развалюха, в которой живем, и то не наша. Ничто нас здесь не держит. Идите оба в город, найметесь на работу, а об отцовских долгах нечего думать. Ну их…

– А как же Сяо-бао? Придется ему жить у деда… – растерянно произнесла Сы. «Семьи у отца нет, – думала она, – живет у чужих людей. И так хозяин сыном его попрекает. А если он еще внука приведет, наверняка выгонит. В городе не хотят брать с детьми. Да, работать на чужих не так-то легко!»

– У меня это тоже из головы нейдет, – чуть не плача, сказал муж. – Выходит, мальчонке деваться некуда?

– Ай-ай-ай! Ну что вы за люди! Всего боитесь! – потеряв терпение, произнес А-до. – Да я за Сяо-бао буду присматривать. Кормить его, одевать. Мальчишке двенадцать лет. Не грудной ребенок. – А-до готов был поссориться с братом, но тот лишь печально качал головой.

Сы данян тоже воспротивилась:

– Нет, нет! Нельзя! Я тогда покоя себе не найду, коли мы разбредемся, кто куда. Так и семья развалится! Не допущу!

– Нашли о чем думать: «Семья развалится!» Это сейчас, когда тысячи людей мрут с голода?! – в сердцах произнес А-до. – «Семья развалится!» Тут люди мрут, как мухи, а вы – «семья»…

А-до, кажется, съел бы этих трусливых людей, так был на них зол. Суровый его тон и справедливые слова возымели действие. А-сы и его жена виновато молчали. Не хотелось А-сы расставаться с деревней, но не батрачить же всю жизнь на чужом поле! А в городе что его ждет? А-сы не знал, на что решиться. Хорошо, думал он, что его брат наконец понял, почему они не хотят идти в город па заработки, – боятся семью разрушить. У них всегда была земля, которую они обрабатывали, и семья. Семья – это главное, так считали А-сы и его жена. Если семья распадется, ни предки, ни сын их, Сяо-бао, никогда им этого не простят. Семья – святыня; пусть они лишились земли, пусть потеряли имущество, почитать святыню они никогда не перестанут. Слова А-до, словно острый нож, вонзились им в сердце, задели самое сокровенное. «Нашли о чем думать: «Семья развалится!» Тут люди мрут, как мухи, а вы «семья». Думы, одна другой печальней, тяжестью легли женщине па душу. Она не выдержала и заплакала. «Когда же, наконец, придет истинный император? Ждать ли спасения от соломенных божков Даоса?» Сы казалось, будто сквозь слезы она уже видит багряный свет.

4

С каждым днем холодало, выпал снег. Многие овощи вымерзли, и крестьянам снова нечего было менять на рис. Торговля с городом надолго прекратилась. Наступил голод. Кто-то случайно обнаружил, что корни тутового дерева по вкусу напоминают батат, и все принялись откапывать тутовник. Сы ненавидела тутовые деревья, они были ее врагами – из-за них семья разорилась, когда выкармливала шелкопрядов, а земля, на которой эти деревья росли, попала в лапы кредиторов. Но когда-то Сы верила, что шелкопряды принесут им счастье. Друг за Другом уходили в город девушки и парни: А-до, Лу Фу-цин, Ли Тигр, схватившийся в прошлом году с живодером Чжаном, – ушли неожиданно, неизвестно куда. Но их судьба односельчан не тревожила. Одна была у всех печаль – все чаще исчезали кладбищенские сосны богача Чжана. Даже снег не остановил любопытных, они хотели посмотреть, сколько деревьев еще осталось. «Пророчества» Хуана облетели всю деревню, и многие им верили. Соломенные божки были буквально увешаны бумажными полосками с указанием года и дня рождения. Значился тут и Сяо-бао, Сы из кожи вон лезла, чтобы скопить еще пятьсот монет – ведь надо было спасать и мужа. Среди женщин одна Лю-бао не очень-то верила болтовне Хуана и не украсила божков Даоса заветной бумажкой. Кстати, в деревне ее не было. Одни говорили, будто она уехала в Шанхай и там устроилась на завод, другие уверяли, что она в соседнем городке.

Приближался дунчжи,[9] когда по деревне поползли слухи, будто истинный император уже появился в местечке Цицзябан, совсем рядом. Чжао А-да на рисовом току рассказывал, что видел императора собственными глазами.

– Годков ему от силы одиннадцать – двенадцать. Ростом с нашего Сяо-бао, ну, может, чуть повыше. Сопли тоже за версту видно.

Кто-то громко засмеялся. Чжао А-да побагровел.

– Не веришь? Сам пойди погляди! Думаешь, не появился? Нет, появился! Погоди-ка, дай вспомню, как это было. Так вот, нынешним летом мальчик, истинный император то есть, тяжело заболел; три дня и три ночи без памяти был. А как очнулся, оказалось – он волшебное слово знает. Толком ничего не известно. Говорят, в середине восьмого месяца пошел он с людьми батат выкапывать. Лежит поперек борозды камень. Здоровенный такой! А мальчик возьми да и скажи камню: «Откатись!» Камень и вправду откатился. Вот, значит, какое оно было, «волшебное слово»!

Односельчане во все глаза глядели на Чжао А-да, потом невольно перевели взгляд на худенького Сяо-бао, прятавшегося за материнскую спину.

– Вообще-то давно ему пора явиться, истинному императору, – сказал кто-то тихо, будто выдохнул.

– А еще что-нибудь говорил мальчик «золотые уста»? – допытывался А-сы.

Чжао А-да выпучил глаза, открыл было рот, но не прибавил ни слова – лгать он не умел.

– В каждой деревне толкуют, будто это у них появился император, – взволнованно сообщил он. – Годов ему одиннадцать – двенадцать, а сопли точь-в-точь, как у Сяо-бао.

– Ай! Всего двенадцать? – воскликнула Сы данян. – Да пока он сядет на трон, мои кости давно в земле сгниют. – Сы зябко поежилась.

Хэ-хуа, конечно, не упустила случая с ней сцепиться.

– Вот еще! Это только кажется, что долго. А время быстро бежит! Помогут ему духи звезд,[10] которые военным да гражданским чинам покровительствуют, так он и в двенадцать лет императором станет. А покуда твои кости в земле сгниют, до тех пор никого в живых не останется.

– Может, и ты волшебное слово знаешь, бесстыжая! – огрызнулась Сы, хотя слова Хэ-хуа пришлись ей по душе; уж очень ей хотелось, чтобы император поскорее появился. Но уступать этой твари, да еще при народе!

Ссора, казалось, была неминуема, но тут вмешался в разговор все время молчавший Хуан.

– Не надо ругаться, мы все здесь свои, – стал успокаивать он женщин и обратился к А-да: – Цицзябан ведь недалеко отсюда? Не дальше одной девятки? Значит, и наша деревня попала в полосу «багряного света». Несколько дней назад в храме, у моста, Бодисатва лил слезы, и вода в реке покраснела. Да! Уже скоро! Через полгода-год! Запомните это хорошенько!

Последние слова старика прозвучали пророчески, будто совиный крик. Людей пробрала дрожь. Надежду сменил страх. Все невольно подумали о трех соломенных божках, увешанных бумажными полосками. И те, кто уже выложил пятьсот монет, почтительно взглянули на Хуана.

– Недавно еще три сосны срубили, – пробормотала Хэ-хуа, оглянувшись на кладбище.

Люди понимающе закивали. Кто-то с облегчением вздохнул.

Чжао А-да не ожидал, что его новость будет воспринята так серьезно, и не на шутку встревожился. Он еще не повесил на соломенных божков бумажку и даже с женой из-за этого поссорился, но сейчас был не прочь раскошелиться. Пятьсот монет сумма, конечно, не малая, но Чжао А-да нашел выход. Вот уже месяц, как он не платил налог на содержание «отряда самообороны»[11] (ему полагалось платить один цзяо). Может, еще месяц удастся не платить.

Так делали многие, чтобы сэкономить на покупку жертвенной бумаги для божков Даоса. На отряды каждый месяц платить один, а то и два цзяо, – рассуждали они, а тут отдашь пятьсот монет, и все. К тому же никто не верил в могущество трех винтовок, которыми располагал так называемый объединенный отряд, квартировавший в храме Бога земли, в трех ли от деревни. На весь отряд – три винтовки! Ясное дело, божества Хуана куда надежнее – вот уж кто убережет крестьян от всяких бед. Вообще неизвестно, кому нужны эти отряды. Ведь винтовки получены были в июле, когда из-за голода вспыхивали рисовые бунты. А какие ценности у голодных крестьян, чтобы их охранять?! Но у этого отряда было немало «дел», и три человека, из которых он состоял: командир, офицер и солдат, всегда находили себе работу. Из-за холода трое вояк целые дни сидели в храме, и вдруг они услыхали, что в Цицзябане появился «истинный император», что в хижине Хуана спрятаны какие-то соломенные человечки и что Чжан А-да рассказывал сельчанам, будто собственными глазами видел «истинного императора». Им было также известно, что крестьяне перестали платить налог на содержание отряда, а вместо этого ублажают соломенных божков Даоса.

И вот, спустя несколько дней, вояки из «объединенного отряда» схватили в Цицзябане мальчишку с соплями под носом и приволокли его в храм. Это было после полудня; небо почернело, моросил дождь, временами переходящий в мокрый снег. В храме стало темно. Вояки изрядно устали от трудов праведных. Командир велел привязать пленника к ноге глиняного божка, стоявшего на алтаре. Офицера назначил дежурным, а солдата поставил у дверей – в карауле. Завтра они обо всем доложат в штаб и получат дальнейшие указания. «Истинный император», сидя у ног божка, тихо всхлипывал, шмыгая носом.

Командир вытащил из кармана помятую сигарету, осторожно расправил ее, закурил и обратился к офицеру.

– Как по-твоему, сколько мы получим, если раскроем это дело?

– Говорят, еще нет указа о зимнем обмундировании, где уж: тут о награде мечтать… – уныло ответил офицер.

Командир нахмурил брови и с жадностью затянулся. Совсем стемнело. Офицер зажег керосиновую лампу и пошел сменить караульного, чтобы тот мог приготовить ужин. Вдруг командир резко поднялся. Осветив лицо «истинного императора», он несколько секунд сосредоточенно его разглядывал, потом крикнул зычным голосом:

– В императоры захотел? Да за такое дело тебе голову отрубят. Голову! Понял?

Мальчик молчал. От страха он даже перестал плакать.

– Кто был с тобой? Признавайся. Ну! – прикрикнул стоявший рядом офицер.

Мальчик покачал головой. Тут командир рассвирепел. Он поставил лампу, схватил пленника за волосы и, грозно глядя на поднятое кверху худенькое грязное личико, гаркнул:

– Ты что, оглох? Кто сообщник? Отвечай, не то прибью!

– Дяденька, я ничего не знаю! – пролепетал мальчуган. – Я хворост собирал. Люди про меня говорят, а что – я знать не знаю.

– Прибью тебя, паршивца! – еще громче заорал командир. И несколько раз стукнул мальчика головой о глиняного божка. «Истинный император» заревел, как поросенок, которого режут. На голову ему посыпалась глина. Офицер, заложив руки за спину и склонив голову набок, тупо глядел на полусгнившую белую бороду божества. Он догадывался о намерениях командира, далеко не бескорыстных, но чего добьешься от глупого мальчишки?! Когда командир успокоился, офицер тронул его за рукав и что-то зашептал на ухо. Они отошли в сторону и стали тихо совещаться.

На голове у «императора» вскочила здоровенная шишка. Он больше не плакал и сидел молча, словно окаменел.

– Завтра же возьмем Даоса, и делу конец, – сказал офицер.

Командир кивнул и ухмыльнулся, затем подошел к мальчугану и теперь уже ласково проговорил:

– Зря тебя обидели, малыш! Завтра пойдешь домой! Только скажи, у кого в вашей деревне денег много? Не скажешь – опять буду бить!

И командир изо всех сил пнул ребенка. Мальчик задрожал, но снова покачал головой и заплакал.

Топнув ногой, командир заорал:

– Ты у меня заговоришь, сукин сын!

Офицер уже держал наготове палку и только ждал приказа. Вдруг за воротами раздался истошный крик. Командир и офицер быстро обернулись. Схватившись руками за голову, к ним бежал караульный, а за спиной у него мелькали какие-то таинственные тени. Офицер бросил палку и выбежал в маленькую дверь возле алтаря. Командир, храбрясь, что-то крикнул и ринулся вперед. Но едва он схватил висевшую на глиняном божестве винтовку, как почувствовал сильный удар по голове и, даже не вскрикнув, испустил дух.

Лу Фу-цин бросился к караульному и снял с него патронташ.

– Один сбежал, – крикнул А-до, вытирая щеку. Когда он стукнул командира мотыгой по голове, кровь забрызгала ему лицо и одежду.

– Винтовки все здесь. И патроны целы! – сказал Ли Тигр. – Один, правда, успел сбежать. Простим его, а?

Все рассмеялись.

А-до отвязал «истинного императора» от ноги божества и осветил лампой его лицо. Мальчуган от страха совсем обезумел, он смотрел на А-до широко раскрытыми, испуганными глазами, зубы у него стучали. Лу Фу-цин с Ли подняли его, похлопали по плечу, ласково погладили по голове. Наконец мальчик пришел в себя и заплакал навзрыд.

А-до опустил лампу и рассмеялся:

– Вот так император! Ну-ка марш домой!

Порыв ветра принес с улицы кружившиеся снежинки.

1933

Примечания

1

Обычно китайцы сажали на кладбищах сосны, тополи или кипарисы.

2

Юйхуан дади, или Юйхуан шанди – Нефритовый император; его культ возник в эпоху Тан. Позже, в начале XI в., специальным императорским указом он был включен в состав государственного пантеона. Юйхуан дади, считалось, восседает на самом высоком небе во дворце из нефрита; он – верховный повелитель всех богов и духов, по положению своему равный императору на земле.

3

X у – по-китайски тигр.

4

В год «Цзяцзы» – то есть 1864 год. В старом Китае летосчисление велось не только по девизам правления императоров, но и при помощи циклических знаков.

5

Вэнь-чан – божество, покровитель всех образованных и чиновников. В честь Вэнь-чана и двух его помощников, Чжу И и Гуй Сина, призванных покровительствовать соискателям ученой степени, почти во всех городах Китая были сооружены храмы.

6

Имеется в виду восточная вершина Тайшани – одной из гор, почитавшихся в Китае священными

7

Сутра – буддийское религиозное сочинение.

8

Небесный владыка Ли (Ли тяньван) – божество китайской народной религии, первый министр небес даосского и буддийского пантеона. Обычно изображается с пагодой в руках, символизирующей его силу; третий принц Ночжа (Ночжа сань тайцзы) – сын Небесного владыки Ли, прославившийся героическими подвигами; святой Эрлан (Эрлан-шэнь) – по преданию, второй сын Ли Вина (Эрлан и означает «второй сын»), вместе с отцом боролся с наводнениями и заковал в цепи злого дракона.

9

Дунчжи (зимнее солнцестояние) – двадцать второй из двадцати четырех сезонов сельскохозяйственного года; начинается с 11 числа одиннадцатого месяца по лунному календарю.

10

По верованиям древних китайцев, все небесные светила – солнце, луна, планеты и созвездия – заселены небесными духами.

11

Отряды, организованные в деревнях помещиками якобы для поддержания порядка.

Content

Мао Дунь
Суровая зима

1

2

3

4

Примечания