Дмитрий Самохин

И однажды они исчезнут

1

Калядов выглянул в окно и обомлел. Он мог поклясться, что еще пять минут назад дом напротив состоял из шести этажей, но теперь их было всего пять. Калядин зажмурился, помотал головой, пытаясь избавиться от навязчивых галлюцинаций, и вновь взглянул. Точно пять. Но ведь шесть было. Еще несколько минут назад. Он как раз оторвался от статьи, которую готовил для журнала «Невский подиум», и собрался заварить себе кофе. За сегодняшний день эта кружка должна была стать шестой. Когда Калядов работал, он всегда пил кофе литрами, словно воду, а за сегодняшний день ему предстояло разобраться со всеми накопившимися долгами. После трехчасового забега и четырех написанных статей, кофе на рабочем столе закончилось, и пришлось прерываться. По пути на кухню, Калядов выглянул в окно. Так походя, как бы, между прочим. Отметил, что июльское солнце сегодня особенно в ударе, и лучше на улице не показываться. Калядов не любил лето, и в частности солнце. Летом он вечно потел, мучался от жажды и страдал бессонницей. При чем последнее явление явно носило сезонный характер. Заварив кофе и вернувшись за рабочий стол, Калядов непроизвольно выглянул в окно и обомлел. Что-то в привычном, набившем оскомину заоконном пейзаже изменилось, на за долгие годы проживания в этой квартире Калядин настолько привык к виду из окна, что не сразу определил, в чем соль. Когда же разглядел, пришел в изумление.

ЗДАНИЕ НАПРОТИВ УКОРОТИЛОСЬ НА ОДИН ЭТАЖ!!!

«Что за чертовщина творится?» – подумал Калядин, распахивая окно.

Его дом, как и дом напротив всегда стояли вровень. Шестиэтажки. Типовые. Сталинские. Теперь же против его окон виднелась …

… а что же там виднелось то? Даже не крыша, а бетонные плиты, словно дом забыли достроить, или кто-то срезал верхний этаж, как кусок масла.

Но ведь этого не может быть, просто потому что быть не может. Бред какой-то, дьявольщина и происки врагов. ЭТИХ!!! Которые полгода назад пытались расселить их дом и снести его, а на месте выстроить гостиничный комплекс, или что там у них значилось в проекте. Жильцы дома тогда собирали подписи и коллективно подавали в суд. Суд до вынесения решения по исковому заявлению жильцов дома № 18 по Трубному переулку приостановил утвержденный городской администрацией план реконструкции района. Теперь ВСЕ жили как на иголках, ожидая, что произойдет в скором будущем. Как говорится, либо пан – в своей квартире и в спокойствии; либо пропал – куда еще государство перевезет расселенных, в какие-нибудь трущобы за черту города, или в аварийный разваливающийся на глазах дом из числа свежеиспеченных.

Все возникшие варианты Калядин отмел как бредовые. Если и было происходящему объяснение, то более рациональное. Может, конечно, жители соседнего дома согласились на переезд и верхний этаж уже спокойно распаковывает чемоданы на новом месте, но кто же дом поэтажно сносит? Это что новая технология?

Калядин выглянул из окна и окинул внимательным взглядом подозрительный дом. Ничего особенного. Дом как дом. Обычный такой. Стандартный. Ничем не примечательный. Но исчезающий!!!

Он взглянул вниз. Июльская улица, распаренный асфальт, веселые прохожие, художник на углу с мольбертом, дамочки с колясками, поток машин на проезжей части, спящие днем вывески магазином и кафе – все как обычно. Ничего такого из ряда вон выходящего.

Калядин решил не забивать себе голову разной чушью. Хватит с него и бредовых статей, что ему предстояло написать за остаток дня и вечер, не хватало еще вообразить из себя охотника за привидениями и броситься на поиски причин исчезновения целого этажа в соседнем здании. Но когда за окном творится такое вопиющее безобразие, о работе думается меньше всего.

Калядин развернул прикрытый документ с начатой статьей, попытался вчитаться, но текст рассыпался на отдельные слова, не имеющие смысла. Мысли крутились вокруг исчезнувшего этажа.

Куда он мог подеваться? Что за сюрреализм в начале двадцать первого века? Мистика какая-то!

У Калядина даже мысль мелькнула, что он сходит с ума, но тут же растаяла. Такая трактовка событий его устраивала меньше всего. Кто же добровольно согласиться признать себя сумасшедшим. Разве такое возможно.

Калядин бился над статьей минут двадцать, но так ничего и не вымучил. Ни строчки. Проблема «курения в общественных местах» отчего-то теперь его волновала мало. А еще утром он так горел ею, но откладывал, что называется, на сладкое.

Калядин достал из смятой пачки сигарету, подошел к окну, вертя в руке зажигалку, и выглянул. В ту же секунду он забыл о сигарете, а желание покурить испарилось. Дом напротив похудел еще на один этаж. И теперь в нем было всего лишь три этажа. Четвертый, словно срезали, как шляпку гриба.

Калядин стоял перед окном с отпавшей челюстью несколько минут. Он тер глаза, крестился, плевал через левое плечо, подумывал сходить в церковь, исповедоваться и причаститься, а также напиться, ведь одно другому не мешает, но решил поступить иначе. Схватил трубку со стола и набрал номер. Ждать ответа пришлось долго, но Калядин никуда не спешил. Пока он ждал, третий этаж дома напротив начал просвечивать.

– Привет, Жень!!! – раздался сонный усталый голос Козырева.

– Привет, Козырь!!!

Калядин никогда не звал друга по имени, только старым детским прозвищем, оставшимся еще со школы.

– Ты знаешь, несколько не вовремя. Я как раз спать завалился. – признался Козырев.

– Ничего. Проснешься. – жестко ответил Калядин. – Тут у меня такое происходит, что закачаешься. Не до сна будет.

– Говори. – потребовал Козырев.

И в его голосе уже не осталось и следов сна.

Сергей Козырев служил по ведомству Государственной Безопасности. Чем он там занимался, какие дела ворочал, Козырь не говорил, а Калядин не спрашивал. Но когда у него возникали неразрешимые вопросы, связанные с силовыми структурами и сферой правосудия, всегда обращался к Козыреву. По старой дружбе тот никогда ему не отказывал.

– Понимаешь, я чувствую, что это попахивает бредом, но у меня тут дом напротив тает как мороженное. – сказал Калядин и поразился, насколько глупо звучат его слова.

– Это, в каком смысле? – осторожно спросил Козырев.

– В прямом. За полчаса последние потерял два этажа. Из шестиэтажного в четерхэтажку превратился. Если не поторопишься, то вообще его уже не увидишь. Он тут вознамерился еще один этаж потерять.

– Ты вообще лечиться пробовал?

– Кончай, Козырь, мне не до смеха!!! Если бы ты это видел, я бы на тебя посмотрел, какими ты словами заговорил бы!!!

– Хорошо. Сиди на месте. Скоро буду. Смотри, чтобы твой дом внезапно не пропал. – посоветовал Козырев и повесил трубку.

2

Сергей Козырев появился на пороге Калядина спустя полчаса. Разделся в прихожей, прошел в большую комнату и с ходу заявил:

– Показывай свою аномалию, Галилей хренов!!!

– Почему Галилей? – удивился Калядин.

– Ну, он же всем доказывал, что земля круглая, когда остальные были уверены в обратном.

Калядин так и не понял глубокомысленного сравнения друга. Он подвел его к окну и показал на соседний дом, ставший короче еще на один этаж, пока Козырь до него добирался.

– И чего тебя здесь удивляет? Трехэтажный дом. Как дом. Что за бред с таяньем?

– Да ты на его крышу посмотри, Шерлок Холмс, хренов. Где ты видел, чтобы крышу крыли бетонной плитой, и больше ничего.

– Да плита. Бетонная. Ни гудрона. Ни шифера. Ни металла. Странно даже. Ну может ремонт там ведется. Вот и поснимали все на фиг.

– Ага. Вместе с тремя этажами, которые были еще утром. – ярился Калядин.

– Ты хочешь сказать, что это была шестиэтажка?

– Именно. – хлопнул от восторга в ладоши Калядин. – Гениально, Ватсон.

– Хорошо. – с невозмутимым видом сказал Козырев. – И позволь тогда полюбопытствовать, куда ты дел еще три этажа.

– Съел. – ляпнул первое что пришло в голову Калядин.

– Логично. – согласился Козырев и сел на табурет.

Сергей Козырев высокий сухопарый мужчина, тонкие черты лица, густые «брежневские» брови, пышная шевелюра и нос с заметной горбинкой, являл полную противоположность Евгения Калядина, который отличался круглым лицом, коротким ежиком волос, заметным пивным брюшком и носом картошкой.

– Как считаешь, если здание стало исчезать, оно на этом остановится? – спросил Козырев.

– Судя по тенденции, оно исчезнет полностью. – сказал Калядин.

– Тогда пойдем эмпирическим путем и понаблюдаем. Время еще есть. Никуда не торопимся. Чаем не угостишь?

– Может, чего крепче? – предложил Калядин.

– Если крепче и здание исчезнет, мы убедим друг друга, что это последствия белой горячки.

– Резонно. – согласился Калядин и отправился на кухню заваривать чай.

К вечеру здание полностью исчезло.

3

– Вот ты мне скажи, разве такое возможно?!!! – горячился Калядин, стуча пустым стаканом по столу.

– Не скажу. – твердо шел в отказ Козырев.

– Почему?

– Рассудим философски. Все что произошло в реальности, то возможно. А раз это возможно, то и отрицать это нельзя.

– Налей. – потребовал Калядин.

Козырев тут же исполнил его просьбу.

Выпили.

За вином они сходили после того, как последний этаж дома исчез у них на глазах. Поскольку вместе с домом исчез и винно-водочный магазин на первом этаже, пришлось идти на соседнюю улицу. Решение выпить и снять стресс, пришло к обоим одновременно. Когда же они оказались на улице, по лицам замерших на тротуарах людей, поняли, что если не поторопятся, спиртного в округе полукилометра не останется и в помине. Стресс не только у них одних.

– Так что мы с тобой видели? – спрашивал в сотый раз Калядин.

– Знал бы с тобой бы сейчас не пил. – честно в сотый раз признавался Козырев. – Давай рассуждать логически, у нас на глазах исчезло здание. Помимо нас это видела тьма народу. Конечно, дело передадут в ФСБ, то есть нам, мне. Всех найдем, поймаем, допросим. Если вот так каждый день дома пропадать станут, то где будут жить наши граждане.

– Логично. – согласился Калядин.

– Еще бы. – фыркнул Козырев. – Но думаю, что ни один допрос ничего нового не даст. Вряд ли кто-то видел больше, чем мы. Отсюда вопрос, что мы видели.

– Здание исчезло. – запутавшись в хитросплетении мыслей Козырева попытался упростить формулу Калядов.

– Точно. Здание исчезло. А было ли здание?

– То есть. – все больше терялся в рассуждениях друга Калядов.

– Ты вот, сколько это здание помнишь?

– Как в квартиру въехал, так и помню.

– Это сколько лет назад?

– Десять приблизительно.

– Мда. – глубокомысленно изрек Козырев и задумался.

– Это ты к чему вел? – нарушил его молчание Калядов, устав от разглядывания собственного стакана.

– Я предположил, что это здание подобно миражу в пустыне. Нарушение флуктуации, или чего там, не в курсе. Короче, лучи света преломляются, как-то искривляются и образовывается вот этот дом.

– А пропал он почему?

– Логично.

Калядов и Козырев сидели до ночи, обсуждали различные теории исчезновения здания, но так ни к чему и не пришли. С какой стороны не подходили, но не поддавалась загадка, никак не хотела разрешаться. Все вино выпили, выкурили весь сигаретный запас Калядина, а ни на дюйм не продвинулись. Хотя последние пару часов разговор друзей из научного диспута перешел в ракурс «ты меня уважаешь, ик».

В час ночи Козырев встрепенулся, оторвался от стола, где уже успел прикорнуть и заторопился домой. Калядин, проснувшийся от лихорадочного шатания друга по квартире, пытался его остановить, предлагал переночевать у него, давил на мозоль «куда ты в такую темень попрешься», взывал к здравому смыслу, но Козырев был непреклонен.

В дверях Козырев обернулся, посмотрел внимательно на Калядина и сказал:

– Кажется, у этой истории будет продолжение.

И оказался прав.

Провидец ФСБешный.

4

Калядин и думать забыл об этом чрезвычайном происшествии, только когда вечером подъезжал к дому на новеньком «Пежо» вспоминал, что на пустыре под его окнами раньше стоял жилой дом, но дальше этого воспоминания мысль не шла.

Проблемы.

Работа.

Дом.

Быт.

Женщины.

Все в одном клубке.

В квартире после первых июльских гроз случилась протечка. Крыша не выдержала наплыва воды и дала трещину, которая незамедлительно сказалась на состоянии его потолка в спальне. Побелка сошла лоскутами, словно с обгоревшего на солнце человека слезает кожа. По центру потолка набухло большое мокрое пятно, с которого постоянно капала вода. Калядин отправился в крестовый поход по ЖЭКам, с целью выбить починку кровли.

Одновременно с потолочными протечками на работе наметился аврал. Хозяин издательства задумался о запуске нового проекта – журнала для профессиональных фотографов и увлекающихся фотографией под лозунгом «ВСЕ О ЦИФРЕ», проект навесили на Калядина. Создавать же новый журнал с пустого места, это не почивать на лаврах раскрученного проекта, тут все с чистого листа, а головная боль становится привычным состоянием организма. К тому же Калядин разбирался в цифровой фотографии, точно так же как в гинекологии. На уровне «пользователя».

На второй день после протечки, проверяя утром почтовый ящик, Калядин обнаружил повестку из суда. Его вызывали на бракоразводный процесс. Ничего серьезного. Прийти, засвидетельствовать свое присутствие, ответить на все вопросы сухо: «да, ваша честь», «согласен, ваша честь», «я – свинья, ваша честь», подписать необходимые документы и почувствовать себя свободным человеком. Развод с Валей давно превратился для него в факт истории. Она так долго к этому шла и угрожала ему, что он уже устал от шантажа и однажды с легкостью согласился на очередное предложение развестись. К тому же алиментные вопросы не сдерживали.

Утром в день суда на квартиру к Калядину заявилась Света. Он не видел ее вот уже несколько месяцев и уже приучил себя думать, что между ними все закончилась. Она ушла после их последней встречи, словно ничего и не произошло. Все как обычно. Но на его телефонные звонки никто не отвечал. Дома она не появлялась, а на работе ответили однозначно: «Вышла замуж» – и повесили трубку. И вот Света на пороге с двумя чемоданами в руках, загорелая, счастливая и беззаботная, будто ничего и не произошло.

За этими разборками Калядин совсем забыл об исчезнувшем доме, хотя прошла всего неделя. Но окончательно стереть из памяти это происшествие, ему не дал Козырев. Он позвонил на мобильный к исходу вторника и застал Калядина в подавленном состоянии духа. Света обживала новую территорию, словно кошка обнюхивала каждый угол и ставила везде свою метку – какую-нибудь безделушку в виде нэцкэ или лакированной морской раковины с памятной надписью «АНАПА-2005».

– Привет тебе, первооткрыватель. – без лишних расшаркиваний сказал Козырев.

– Это почему я первооткрыватель? И чего я такое позвольте спросить открыл?

– Дом растаявший помнишь?

– Ну?

– Ты мне не нукай. Ты его помнишь, или уже нет?

– Помню! – буркнул Калядин, раздражаясь.

– Вот и отлично. У нас тут нечто похожее происходит.

От этих слов Калядин встрепенулся. Вся усталость и дурное настроение мигом исчезло.

– Если тебе интересно, подъезжай. Я с руководством договорился. Тебя пропустят. – предложил Козырев.

– Диктуй адрес! – немедленно все для себя решил Калядин, вскакивая с дивана.

Света увидела ищущего документы и ключи от машины Калядина и насторожилась.

– Ты куда? – с подозрением спросила она.

– На работу вызывали. – отмахнулся он.

Света не поверила, но промолчала.

Адрес, продиктованный Козыревым, находился во Фрунзенском районе. В этой части города Калядин разбирался плохо. Раза два раньше доводилось бывать. Сначала он заблудился в каких-то трущобах, но вскоре выехал на верную дорогу и был остановлен оцеплением. Проезжую часть заслоняли препятствия с ремонтной разметкой и знаком «кирпич». Двое сотрудников в штатском незамедлительно подошли к остановившейся машине Калядина.

– Дальше проезда нет. – сказал первый.

– Дорога закрыта на ремонт. – сообщил второй.

– Меня ждут. – возразил Калядин.

– Ничего не знаем. – помотал головой первый.

– Нам не доложили. – отрицал второй.

Калядин набрал номер Козырева, не отрывая взгляда от подозрительных ремонтников и доложил о разногласиях. Конфликт разрешился в считанные секунды. Взгляды штатских остекленели, после чего они разрешили следовать Калядову дальше, и убрали заграждение с дороги. Только тут он увидел пуговки раций в ушных раковинах ремонтников в деловых костюмах.

Проехав метров триста по извилистой улице мимо серых унылых фасадов индустриальных зданий, Калядов увидел скопление машин и кучку людей, в которой тут же вычленил Козырева. Подъехав поближе, Калядов остановил машину, выключил мотор и вылез из салона.

Козырев заметил его издалека и замахал рукой.

– Позвольте представить, вот этот мужик первым обнаружил подобное явление. – представил он Калядова коллегам.

Ему неспешно пожали руку. Он не сомневался, что здоровкается с ГэБистами, но его это не смущало.

– Что тут у вас? – строго спросил Калядов, украденной из второсортного боевика фразой.

– Развалюха. – указал Козырев на здание возле которого они стояли. – Заброшенное. В аварийном состоянии. Несколько лет назад здесь находился рыбоконсервный завод, но потом переехал. Работать в здании невозможно. Оно того и гляди развалится. Здание так и осталось стоять. Администрация района решила его не трогать. Зачем сносить, само развалится. А оно, падла, не пожелало дохнуть. А сегодня утром заметили, как истаял первый этаж. Все в точности как мы с тобой видели. Позвонили в милицию. Там понятно, как отреагировали, обещали во всем разобраться, но на сигнал внимания не обратили. Психов по городу много бродит, если на каждого реагировать, сил не хватит. Хорошо не советское время, позвонили бы в дурку и вызвали бы санитаров по адресу заявителя. А когда звонки зашкалили, и не только в районные отделения, но и в главное управление, менты все-таки пошевелились и выехали на место происшествия, а там уж и нас вызвали. К тому же прошлое исчезновение дома мы взяли на карандаш.

Перед Калядиным возвышалось трехэтажное здание с нечетким последним этажом, будто размытым туманом. Уцелевшая часть здания находилась в плачевном состоянии. Выбитые стекла, выщербленный красный кирпич, кое-где провалившиеся перекрытия. Такое здание не жалко, но ведь главное не ущерб, а понимание. Сегодня пропало никому никчемное здание, а завтра Эрмитаж. А это уже другой коленкор. Памятник архитектуры, охраняется ЮНЕСКО, как никак.

– Самое интересное не в этом, дорогой мой друг. – насмешливо сказал Козырев. – Стоило нам оцепить район, наглухо его закрыть и выгнать всех, как здание перестало пропадать. Словно это шоу какое-то, рассчитанное на публику.

– Занимательно. – смог только сказать Калядин.

К друзьям подошел низенький плотный мужик с простым лицом деревенского работяги, запакованный наглухо в костюм, и, наклонившись к Козыреву, зашептал, так что Калядин слышал каждое слово.

– Ты, какого черта, на закрытую территорию штатских таскаешь? С каких пор дело Государственной Безопасности стало достоянием гласности?

– Не кипятись, Вась. – попросил Козырев и по-простому похлопал его по плечу. – Женька первый это явление открыл и с нами поделился наблюдением.

– И что из этого? Ньютон физику открыл, а вся слава Эйнштейну досталась. – возразил «деревенский особист».

– Вась, у меня все с руководством согласовано. И добро на участие Евгения Калядина в дальнейших оперативных мероприятиях по этому направлению получено. Так что отвянь, Вась. Займись лучше делом. – посоветовал Козырев, показывая, что разговор окончен.

Василий поморщился, но смолчал и отошел в сторону.

– ЗАЕЛА СЕКРЕТНОСТЬ!!! – с чувством заявил Козырев.

– Козырь, а зачем я нужен? – удивился Калядин. – С каких пор это ФСБ задействует в своих расследованиях штатских, а я вообще журналист.

– Ты подсобный рабочий, а не журналист. – резко сказал Козырев. – А ФСБ может задействовать кого угодно в своих целях, хоть самого дьявола. Ты нам сейчас нужен.

– Зачем?

– Не знаю. Пока. Но нужен.

Калядин хмыкнул.

– И что теперь намерены делать? – спросил он через несколько минут.

– Честно говоря, даже не знаю. – признался Козырев. – До вечера продержим оцепление, но если ничего не произойдет, снимем. Не можем же мы вечно пасти этот квадрат. Я честно говоря не могу понять, почему здания исчезают, а теперь не могу понять, почему они не исчезают. Должна же быть какая-то причина. Я вижу ее только в том, что мы оцепили район. И что? Оно испугалось?

– Версии какие-то есть? – спросил Калядин.

– Какие версии. У нас бы весь Питер не растаял как мираж на глазах. НОЛЬ в версиях. НОЛЬ в догадках. Ничего разумного на голову не идет. Сейчас там с домом ученые работают. Вон видишь.

Он указал раскрытой ладонью. Калядин вгляделся в направление и впрямь различил в оконных проемах второго этажа медленно двигающиеся спины в защитных костюмах.

– И что-нибудь есть?

– Пусто. Они только что докладывали. Дом как дом. Никаких аномальных отклонений. Ни тебе «симферопольского скольжения», ни «тамбовского …» – Козырев осекся и умолк.

– Чего? Чего? – вытаращился на него Калядин.

– Тебе это знать не обязательно. Секретная информация.

– Типа «Х-файлов»?

– Очень похоже.

– Ни черта себе.

– То ли еще будет. В этом доме даже радиация в норме.

Козырев крякнул от досады.

– А они не бояться исчезнуть вместе с домом? Вдруг он снова активируется.

– Кто? Научники то? Прожженные щуки!! Ни черт не боятся.

– Жители же дома напротив меня исчезли вместе с квартирами. Как были у себя в бетонных коробках, так и пропали. – напомнил Калядин.

– Ага. – согласился Козырев.

– Даже странно, что об этом молчат. Тут на глазах прямо-таки сенсация происходит, а ни сном не духом. Где телевидение, где газеты, радио и гости из зарубежа?

– Информация строго засекречена.

– Вот, дерьмо, куда не плюнь, везде секреты.

– Ты бы знал, каких трудов это стоило.

– А если я об этом статью напишу? – закралась крамольная мыслишка.

– Кто тебе поверит? – усмехнулся Козырев.

– Ну, да. – согласился Калядин.

Никто.

– А потом твою статью ни одно издание не возьмет. Вот и все дела. Тут тебе и гласность и бюрократия, и свобода слова и демократия и права женщин в одном флаконе.

Они ждали до самого вечера изменений. Просидели в оцеплении, тупо пялясь на дом, но он не желал исчезать. Стоял полурастворенный и не пропадал.

Калядин уехал в начале первого ночи. Больше он ждать не мог. Хотя любопытство разбирало.

Света по возвращении закатила сцену. Он подумал, что недурственно ее было бы выставить за дверь. А то пришла неизвестно откуда и зачем, и распоряжается, как хозяйка, но сил не осталось. Калядин завалился спать.

Утром позвонил Козырев. Разбудил. Сообщил.

– Развалюха исчезла.

5

Под окнами на месте исчезнувшего дома утром шумел грузовик. Калядин, завтракая в одиночестве, выглянул в окно и обнаружил на пустыре кипучую деятельность. Рабочие сооружали в «аномальной зоне» детскую площадку. Врывали в землю горку с качелями и лазалками. Засыпали песочницу песком. Устанавливали ограду по периметру. Засеивали газон. Скоро ничто не будет напоминать жителям района о некогда стоящем здесь доме. А через несколько лет сам дом отойдет в разряд городских легенд. О нем будут рассказывать на скамейках, судачить на кухнях, строить версии и предположения, куда он мог подеваться, поводить плечами и на следующий день забывать о нем до другого случая.

Такова жизнь.

Калядин закончил завтракать, поставил грязную посуду в мойку и пошел собирать документы. Его ждали в издательстве «Звездный Город». Накануне звонил коллега, сообщил, что шеф рвет и мечет, требует к концу недели разобраться с накопившимися делами по новому фото-проекту и запустить журнал. Задача, мягко говоря, непосильная, если не сказать иначе – неподъемная. Но делать все равно нечего. Если он не оправдает надежд босса, на его место тут же найдутся другие, который вывернутся наизнанку, но ублажать хозяина по полной программе.

С прошлой встречи с Козыревым прошло два дня. Ух, и закатила Света ему скандал, когда он вернулся в районе часа ночи от друга. Она ожидала его на пороге. В домашнем халате с тюрбаном полотенца на вымытой голове.

– Где ты был? – спросила она.

– И тебе добрый вечер. – сказал Калядин, снимая ботинки и направляясь в ванную.

– Я, кажется, с тобой разговариваю!

– Ты не разговариваешь, а качаешь права. А у меня нет настроения с тобой разбираться.

– Какая же ты, Жека, свинья. – вывела Света.

– Очень занимательный вывод. – оценил Калядин, включая горячую воду.

Колонка вспыхнула синим газовым огнем, из крана захлестал кипяток.

– Напомни мне об этом. Обещаю утром подумать.

– Ты срываешься с места после звонка, уносишься неизвестно куда, весь вечер не звонишь. Я волнуюсь. Черти что думаю. А ты заявляешься в дом, как ни в чем не бывало. И еще хамишь мне. – срывающимся от возмущения голосом, запричитала Света.

– Поразительные выводы. – сказал Калядин, выходя из ванной и вытирая руки. – Можно тебя спросить, дорогуша. А ты кто такая?

От этого заявления Света, казалось, потеряла дар речи. Она побледнела. На фоне блондинистых волос это выглядело ужасно. Глаза расширились в предвкушении приступа ярости.

Калядин не дал ей опомниться и тут же перешел в наступление.

– Ты говоришь, что я свинья. Отлично. А на себя смотреть пробовала. Зеркало принести. Память давно проверяла. Кажется, ты страдаешь амнезией. Кто пару месяцев назад просто смылся от меня и ни слова не сказал. Я тебя искал. А ты ставила меня в игнор. Чего ты теперь от меня хочешь? Я же не спрашиваю, где ты была все это время.

– Я ездила …

– Меня это не интересует!!! – отрезал он. – Ты пришла ко мне. Плакалась, что тебе больше некуда идти. Что ты начала новую жизнь. Я впустил тебя. Но это не дает тебе повода распоряжаться в МОЕЙ жизни на правах ХОЗЯЙКИ!!! Я сам себе хозяин. Когда хочу, тогда и прихожу домой. А теперь дай отдохнуть. У меня был напряженный рабочий вечер.

Света плакала.

Калядин прошел мимо нее в спальню. Обнять её и утешить сейчас самая большая из возможных ошибок. Она только этого и ждала. Быть может, его слова заставят ее задуматься, хотя лично он в этом очень сильно сомневался.

Утром следующего дня Свету словно подменили. Во-первых, она больше с ним не разговаривала. Игнорировала полностью, словно два соседа по коммуналке, поссорившихся восемь лет назад из-за газовой плиты. Во-вторых, она по долгу куда-то исчезала, благо у нее были собственные ключи. Калядин вопросов не задавал, вызвать на разговор не пытался. Не хочет говорить, не надо. У него и своих дел по горло. Наконец-то состоялся развод с женой. Их развели по разные углы ринга. В паспорте стоял жирный штамп, свидетельствующий о досрочном освобождении.

Калядин вышел из квартиры, запер за собой. Света уехала в неизвестном ему направлении получасом ранее. В любом случае он ей оставлял комплект ключей. Не потеряется, если вернется раньше его. Хотя сегодня Калядин не собирался задерживаться долго на работе.

Он сбежал по ступенькам вниз, открыл дверь парадной и обомлел.

Вот уж кого точно он не ожидал увидеть этим утром, так это Козырева. Он стоял возле белой помятой девятки и курил, нервно поглядывая на строящуюся детскую площадку.

– Смотри, как они оперативно развернулись. – заметил он.

– Ты откуда здесь? – спросил Калядин.

– Приехал. За тобой. Надо торопиться. Срочно. Срочнее не бывает. Очень важно.

– Козырь, только не сейчас. Я на работу. Шеф вызывает. Уволят же к чертовой матери. – понимая, что если Козырев за ним приехал, отвертеться от поездки не получится.

– И черт. С ними. Едешь? Очень надо.

Козырев уронил окурок на асфальт и затоптал.

– Давай торопиться. Можем и опоздать.

Калядин, понурив голову, сел в машину. Когда Госбезопасность предлагает проследовать за ней, отказываться себе дороже.

– Ты не боись, Жень, я лично попрошу твоего босса, чтобы он тебя сегодня с работы отпустил. Вот сейчас подошлю к нему двух ребят. Он как миленький и отпустит. Когда такое было, чтобы ФСБ попросило, а кто-то не сделал.

Козырев уселся за руль и включил зажигание.

– Ты не боись тут недалеко. – сказал он, выруливая из двора. – Надо к «Парку Победы» подъехать. Там домик один занимательный.

– Что?!!! Опять?!!! – вскричал Калядин.

– А ты что думал. – спокойно произнес Козырев. – Конечно, опять. Мы если не проявим чудеса логического оперативного мышления, у нас половина города исчезнет. Дай Бог останется где жить, а представляешь все исчезнет, и одна асфальтовая пустыня останется. Ведь сплошной кошмар, если вдуматься.

– Лучше не стоит.

– Что?

– Вдумываться.

– Ах, ты об этом. Точно. Не стоит.

– Скажи, зачем я тебе нужен? С каких пор федералы по заданиям штатских таскают? – озвучил давно вертевшийся на языке вопрос Калядин.

– Чувствую. Надо. Таскаю. Почувствую. Зря. Отпущу. – лаконично ответил Козырев.

– Гениально. – разочарованно произнес Калядин. – Что за здание то на этот раз?

Девятка вылетела на проспект Славы и уверенно нацелилась в сторону Московского.

– Ты кстати, может и знаешь. На Парке домик знаменитый стоит. Этажей десять. Там какое-то проектное бюро раньше было. А четыре года назад, где-то так, верхние шесть этажей выгорели дотла. Остались одни стены. С тех пор дом и стоит заброшенным.

– Рядом с поликлиникой что ли? – уточнил Калядин, зная уже о чем идет речь.

– Точно. Сегодня утром нам позвонили. Сообщили, что первый этаж пропал. Поблагодарили за оперативность. Есть у нас один псих. Он чуть ли не каждый понедельник приходит в Большой Дом, жалуется. То на одно, то на другое. А месяц назад он нам жалобу принес, как раз об этом здании. Мол, стоит, вид засоряет. Да что же это такое. Почему не ремонтируют. Что за разгильдяйство. И так далее, и тому подобное. А тут домик исчезать начал, вот он нам и позвонил. И благодарит за чудеса оперативности. Я бригаду по адресу отправил. Наказал все снять на видео. Будем потом фильму смотреть. Радоваться. На этот раз никакого оцепления. Все абсолютно демократически. Доступ к телу отрыт. А вот собственно мы и приехали.

Козырев свернул налево и въехал во двор. Пришлось сигналить, чтобы люди расступились. Со всех сторон дом плотным кольцом окружали зеваки. Их пытались разогнать сотрудники милиции, но все усилия оборачивались впустую. Разве можно человека оторвать от занимательного зрелища. И нет ничего более занимательного для человеческого существа, нежели чем техногенная катастрофа, или чужое горе. Сколько людей оборачивается на звук автомобильной аварии, а потом забывают напрочь о своих делах и спешат к обочине, чтобы видеть все воочию. Как подъезжает «скорая помощь», эвакуаторы и «ДПС», как вывозят тела погибших и извлекают уцелевших, как опрашивают свидетелей. Все это становится грандиозным шоу для прохожих и служит пищей для размышлений и разговоров на долгие дни.

– Сколько людей. – поразился Калядин.

– А то. Ты еще не видел, сколько в прошлый раз было. На силу разогнали всех. Теперь эксперимент. Прошлое здание не исчезло. Это тает.

Здание и впрямь таяло. Половина этажей уже исчезла. Третий и четвертый этаж призрачно мерцал, грозя того и гляди растворится в воздухе.

Калядин выбрался из машины.

Сзади хлопнула дверца, выпуская Козырева.

Толпа зевак. Мамашы с колясками. Позади дома находилась детская площадка, всегда заполненная родителями, выгуливающими своих чад. Бабульки, торопившиеся домой из «Пятерочки» с авоськами продуктов и забывшие о том, куда шли. Подвыпившие мужики, продолжающие хлебать пиво, захваченные зрелищем. Милиция, пытающаяся унять толпу. Художник с походным мольбертом, рисующий последние минуты дома на бренной земле. Детвора школьного возраста, велосипеды побросаны в сторону, наблюдают, хихикают и толкаются. Даже кучка бомжей, совершающая регламентированный моцион по соседним помойкам, кучковалась в стороне, наблюдая.

СТОП!!!

От нахлынувшего возбуждения Калядин даже вспотел. Пальцы похолодели. В глазах поплыло.

Так. Так. Так. Разгадка близка. Успокоится. Взять себя в руки. Память. Срочно. Отмотать назад. В тот день, когда он писал статью, и выглянул в окно, проходя на кухню, чтобы заварить себе кофе, что он видел … там … за окном …

… что? …

Июльская улица, распаренный асфальт, веселые прохожие, художник на углу с мольбертом, дамочки с колясками, поток машин на проезжей части, спящие днем вывески магазином и кафе – все как обычно.

ВОТ ОНО!!!

ХУДОЖНИК.

Он был при исчезновении первого здания, и он вновь здесь.

Совпадение?

Таких совпадений не бывает.

– Козырь, – зашипел Калядин, – Козырь.

– Что?

Козырев подошел.

– Нам нужен художник. Задержите художника. Срочно! Арестуйте его! Быстро!

Козырев не задавал лишних вопросов. По рации отдал приказ.

Через минуту художника взяли под руки милиционеры и препроводили к особистам, стоящим в парке неподалеку. Туда подошли и Калядин с Козыревым.

С задержанием художника здание перестало таять.

6

Кабинет Козырева напоминал выездной филиал городской свалки. Кипы бумаг, разложенные в подчас неожиданных местах. Два одиноких засохших кактуса на подоконнике. Пизанская башня из пухлых регистраторов венчалась грязной пепельницей, заваленной окурками. Слепой экран компьютера в углу стола. Два старых потертых стула возле стены. Вертящееся кресло за рабочим столом, куда тот час сел Козырев, предлагая Калядину расположиться напротив.

– У тебя, наверное, много вопросов ко мне? – спросил Козырев, хитро прищурив глаз.

– Почему у меня должны быть к тебе вопросы? – удивился Калядин.

– Кхм, ты уже спрашивал, почему я тебя с собой таскаю. Что я тебе ответил?

– Что интуиция, и так далее. Тебе кажется, я могу помочь.

– И ты думаешь, всесильная госбезопасность не в силах сама справиться со своими проблемами? – насмешливо спросил Козырев.

Калядин смутился. Он и не знал, что сказать в ответ.

Видя замешательство друга, Козырев продолжил.

– Конечно, отрицать не буду. Твоя помощь оказалась неоценима. Никто из допрашиваемых очевидцев первого исчезновения дома, и второго не вспомнил художника. Его даже никто и не заметил. Да и ты до этого ни разу о нем не упоминал. Поэтому я оказался прав, что взял тебя. Но дело в другом. Я не совсем работаю на Безопасность.

– В смысле? – растерялся Калядин.

– Я работаю на специальный отдел ФСБ, занимающийся, как бы тебе это сказать понятнее, аномальными явлениями, и подчиняющийся непосредственно президенту РФ.

– Не понял. – ошарашено взглянул на друга Калядин. – Это ты мне сказать пытаешься, что ты типа Х-файл долбанный. Секретные материалы. Типа того?

– Именно. Типа того. – усмехнулся Козырев. – У нас маленький отдел. Вернее всего два в Москве и Питере. Но мы держим всю страну под наблюдением. Так что художник как раз по нашему ведомству проходит.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – насторожился Калядин, предчувствуя вербовку.

– Курить будешь?

– Нет.

– А я с твоего позволения.

Козырев разгреб бумаги на столе и отыскал пачку сигарет. Выбил целую, засунул в рот и прикурил от дешевой китайской зажигалки.

– Я понимаю, каким бредом звучат мои слова, но ты сам все видел. Дома у тебя на глазах таяли.

Козырев затянулся, закашлялся и задышал едким табачным дымом.

– Аномалии? Что ты имеешь в виду? – уточнил Калядин.

– Пришельцы, призраки, всякая нечисть, да мало ли. Поверь, все это существует, а мы разгребаем. Но дело то не в этом, я хочу предложить тебе работу.

Предложение прозвучало.

– Зачем я тебе? Мы вернулись к этому вопросу. Я не чувствую себя такой глобальной персоной, чтобы само ФСБ, а тем более секретный отдел делал мне предложения подобного рода. Кстати, Козырь, а это как предложение, от которого невозможно отказаться?

Козырев усмехнулся и закрыл глаза.

– А что если я скажу тебе, что ты притягиваешь к себе аномалии? Ты не боишься их и воспринимаешь, как должное.

– Чушь!

– Однако! Это так. Мы давно присматриваемся к тебе. Я идею отделу подбросил. Давно заметил за тобой особенность. Ты все время оказываешься в нужное время в нужном месте. Почему первый дом исчез у тебя на глазах?

– Совпадение. – твердо сказал Калядин.

– Ха. Такие совпадения исключены. Ну, допустим, а 98? 99? 2000 года?

Калядин поморщился. Он понимал, о чем говорит Козырев, но отказывался в это верить, да и вспоминать не хотел.

– И что теперь?

– Я предложил тебе работу.

– У меня уже есть работа.

– Это значит, нет?

– Это значит, мне нужно время. Подумать. Кстати, и в качестве кого я буду работать в ФСБ? – усмехнулся Калядин.

– Скажем так полевого аналитика. – ответил Козырев.

В кабинет постучали. Дверь открылась и заглянула лохматая голова.

– Задержанный готов для допроса.

– Пойдем, что ли послушаем? – спросил Козырев.

7

В комнате для допросов стоял стол, типичный, словно взятый из числа декораций к штатному голливудскому боевику, голые стены зеленого цвета, дверь с решетками и решетки на окнах, на подоконники два горшка с землей, цветов не наблюдалось. За столом с одной стороны сидел задержанный художник – высокий нескладный человек неопределенного возраста, седые длинные волосы, стянутые в косу, и молодое незапоминающееся лицо – обыденное, блеклое. Тусклые глаза, усталое выражение, сложенные замком на коленях покорно руки. Напротив него двое энергичных молодых людей в штатском изучали рисунки, оказавшиеся у художника в этюднике при задержании.

Когда Козырев и Калядин вошли в комнату, молодые поднялись и вытянулись по струнке.

– Ребят, оставьте нас, мы сами поговорим с живописцем. – попросил Козырев.

Молодые помялись в нерешительности, но ослушаться просьбы не посмели.

Козырев занял один стул. Калядин сел рядом и взял в руки рисунки.

Несколько листов плотной бумаги, на которых продолжали жить исчезнувшие из реальной жизни дома. В одном из них Калядин узнал шестиэтажку, соседствовавшую некогда с его домом. Художник написал дом с такой достоверностью, что Калядин с трудом удержал себя от крестного знамени. Ему показалось, что дом на бумаге живой. Светились окна, в квартирах ходили люди, слышались голоса, смех, на четвертом этаже приоткрылась форточка, высунулся мужик и раскурил сигарету. Калядин зажмурился и потер ладонями лицо, чтобы избавиться от наваждения.

– Что с тобой? – участливо спросил Козырев.

– Нет. Ничего. Все. В порядке. – отмахнулся Калядин.

Остальные рисунки его заинтересовали мало. Числом их было порядка дюжины. В основном загородные дома – чьи-то дачи, деревенские избушки, просевшие в землю пятистенки. Мало примечательное зрелище. Таких пейзажей по всей средне-русской полосе и не счесть. Целые районы мертвых деревень стоят – иди и рисуй, никто и не вспомнит.

– Так, – протяжно сказал Козырев, беря в руки протоколы допроса. – Афанасий Артемьевич Шубин, правильно да?

Художник кивнул, не поднимая глаз.

– Расскажите нам, Афанасий Артемьевич, как же вы до такой жизни то дошли. Ведь никогда в биографии ничего чужого не брали. Послужной список чист. А тут хищение в особо крупных размерах. Давно такого я не видел. И ведь всю сумму вами похищенного сейчас целый бухгалтерский отдел пытается вывести. Это ведь почитайте целый жилой дом! Стоимость по сегодняшним ценам высокая, прямо скажу, заоблачная. К нему квартиры с содержимым прилагаются. Вот тут конечно вам везет. Выяснить ущерб личному имуществу жильцов не представляется возможным, за отсутствием последних. Но у нас есть двести двенадцать заявлений от родственников жильцов, проживавших в исчезнувшем доме. Они требуют найти пропавших. А это уже что? Похищение людей, насильное ограничение свободы, да и возможно убийство. В доме проживало одна тысяча восемьсот тридцать два человека. Все исчезли. Возможно, мертвы. Получается, одна тысяча восемьсот тридцать два умышленных убийства. У вас тут на тысячу пожизненных сроков тянет. Я, наверное, не ошибусь, если назову вас одним из самых кровавых серийных убийств в истории человечества. Конечно, по сравнению с Гитлером да Сталиным, вы просто младенец, но кто знает, до чего бы доросли, если бы мы вас вовремя не поймали.

Калядин во время проникновенной речи друга продолжал вертеть в руках рисунки задержанного Шубина. На последнем он увидел сгоревший дом возле Парка Победы. Рисунок начинался сверху.

«Странная манера рисовать, с последнего этажа. – подумал Калядин, – Значит, он знал, что происходит с его моделями»

– Это мой ДАР, и мое ПРОКЛЯТИЕ, – произнес неожиданно Шубин, не поднимая головы.

Хриплый надсадный голос «a la Макаферти» не вязался с внешностью художника.

– Все что я пишу, все, что я вижу и могу написать, исчезает. Я не знаю куда, не знаю почему, не понимаю, как с этим бороться, но так получается. Раньше такого не было никогда. Я работал, мои рисунки и картины приносили мне деньги. Никто никогда не жаловался. Я неплохо жил. У меня все было. Дома, машина, квартира, своя мастерская. Я кутил, радовался жизни. Картины неплохо продавались. Ничто не предвещало несчастья. Но однажды я нарисовал портрет человека, а через несколько часов после этого он пропал.

– Имя, фамилия. – резкий вопрос Козырева.

– Не помню. Это очень давно случилось. – рассеянно ответил Шубин, – Я не придал этому значения, мало ли почему человек исчез. Он был из числа новых русских, а их дела бизнеса могли в такие дали загнать, что и не приснится. Правда, семья его искала. Ко мне приезжали братки, подробно расспрашивали, но что я им мог сказать. Клиент ушел от меня своими ногами, и после этого не появлялся. Он даже картину не забирал. Потом я пробовал писать пейзажи, но после меня оставалась голая выжженная пустыня. И вот тут я задумался, почему после того как я напишу пейзаж, картинка из реального мира исчезает, словно кто-то за мной идет и старательно уничтожает то, что я рисую, делая таким образом мои картины эксклюзивными.

– Стоп, Афанасий Артемьевич, – потребовал Калядин, – подождите. Вы хотите сказать, что сначала пейзаж, люди не сразу пропадали, после того как вы заканчивали картину?

– Да не сразу. Я потому и не связывал исчезновения с своим творчеством. – согласился Шубин. – Мало кто куда пропадает. Это нормальное течение жизни. Но как-то однажды я вздумал отыскать старый сквер … меня всегда привлекали урбанистические пейзажи, но более всего я любил писать маленькие города. Это было в Угличе. Я написал маленький уютный скверик и два домика бревенчатых, очень старых, дореволюционных. Когда через несколько лет я попытался отыскать этот скверик его не существовало. Не знаю, что меня дернуло искать старые рисунки, наброски, картины, но этот скверик потребовался мне для большого полотна. Он идеально вписывался в придуманную концепцию. Надо ли говорить, что я ничего не нашел. В городке не существовало этого скверика. На том месте, где он ранее находился, цвел пустырь. Я пораспрашивал местных, и они мне рассказали, что скверик просто исчез. Его никто не сносил. Никто не перепланировал. Через несколько дней после моего отъезда сквер растворился в воздухе. Вот тут я и сопоставил предыдущие исчезновения. Я попробовал проверить старые свои рисунки, и выяснилось ужасное – ничего из того, что я писал ранее на Земле больше не существовало. Это привело меня в УЖАС. Я до сих пор не могу понять, как мне дальше жить. Картины были, есть и останутся для меня смыслом жизни. Но я не мог больше их писать. А это единственное, что я умел. Мое призвание, моя работа. Я зарабатывал картинами на жизнь и больше ничего. Все отрезало. Раз. И все. Я зарекся, что никогда в жизни не возьму в руки кисточки, карандаши, даже шариковую ручку. Но …

Шубин поднял голову и посмотрел на Козырева. Калядин увидел его безумные глаза и дрожащие губы.

– … это невыносимая мука. Я не работал, пил. Я пропал машину, дом, разменял четырехкомнатную на Петроградке на комнату в коммуналке на улице Чехова. У меня ничего не осталось. Я нищий. И я не могу заработать себе иначе, чем вкалывая грузчиком на рынке. И все это время, я испытывал дикую, неподвластную разуму ЖАЖДУ. Картины – мой ДАР. Я должен был писать. Я не мог жить без этого. И я начал постепенно сходить с ума. О! Это невыносимая мука. Когда я оказался над пропастью, был близок к отчаянью, родилась спасительная мысль, я отправился искать заброшенные деревни. Кто будет искать полусгнившие дома, мертвые поселения? Никто. Я их писал. Они пропадали. А картины неожиданно нашли спрос, как у иностранцев, так и у наших. Я вновь поднялся. Но тут эти дома. Зуд был слишком силен. Я не мог удержаться. И нарисовал то первое здание. Оно захватило меня. Огромный жилой дом, живущий по своим законам, внутренней жизнью. Потом мне встретилось на пути заброшенное здание, и я решил, что подобных домов в городе много, и я могу написать каждый. Я могу … И никто от этого не пострадает …

Шубин посмотрел на Козырева с надеждой. Он искал у него поддержки.

– Не считая жителей первого дома и государства, потерявшего свою госсобственность, но Бог с ней с собственностью этой. – оживился Козырев.

Калядин видел, что Козырев что-то задумал, но не понимал, что.

– Пожалуй, Афанасий Артемьевич, у меня есть к вам интересное предложение. Я могу помочь вашей проблеме. Вы сможете рисовать …

– Писать. – поправил его Шубин, но Козырев не обратил на это внимания.

– … получать за это деньги и никто от этого страдать не будет. Почти никто. Скажите, Афанасий Артемьевич, а вам доводилось рисовать по фотографии. Что при этом происходит с отображенным на ней человеком?

8

Когда они вернулись с допроса в кабинет Козырева, Калядин тот час накинулся на друга с мучившими его вопросами:

– Что ты задумал?

– Ты все слышал.

– Козырь, какие фотографии, какие портреты, какая работа? У тебя, что сегодня день открытых дверей? Как можно использовать такой опасный ДАР?

– Мы не можем отпустить его. Мы не можем посадить его, потому что предъявить нечего. Мы не можем сделать историю его жизни достоянием общественности. Мы можем лишь засекретить его и завербовать, заставить работать на себя.

Козырев говорил тихо безэмоционально, но за каждым его словом чувствовалась огромная сила.

– Меня интересует одно. Что будет если он скопирует изображение с фотографии. Пропадет оно со снимка, или исчезнет прототип в реальности. Если только со снимка, то дело конечно сложнее, но все же реально.

– Зачем? – продолжал не понимать Калядин.

Козырев ухмыльнулся.

– Ты так до сих пор ничего и не понял? Шубин может рисовать то, что нам нужно. Того, кто представляет опасность для нашей страны и всего мирового сообщества. Мало ли таких? Бен Ладен, чеченские боевики, арабские террористы, главы преступных синдикатов. Мы можем сделать этот мир лучше!!! И главное никаких человеческих жертв. Нас будут бояться. Но сначала мы попробуем достать Абрамыча. Он слишком много увез в Лондон. С завтрашнего дня мы приступим к экспериментам. И тогда однажды они исчезнут!!!

– Козырь, а ты не подумал. Его ДАР опасен. Что будет, если кто-то заставит нашего художника рисовать другое. Если он попадет в руки тем же самым бен ладанам и хуссейнам? Тогда он будет рисовать наших президентов.

– Заставить можно, только если знать. – изрек сакраментальную фразу Козырев. – А с этого момента такого человека как Афанасий Артемьевич Шубин на планете не существует, и никогда не существовало. Мы его СОТРЕМ! Он растворится, словно здания, которые писал.

Козырев раскурил сигарету.

Content

Дмитрий Самохин
И однажды они исчезнут