Дмитрий Самохин

КРЫШНИК

1

Лето выдалось на редкость жарким для Петербурга. Ртутный столбик вот уже три недели не опускался ниже отметки плюс сорок градусов. Солнце каталось в небе над городом и напоминало сковороду, на которой жарилась яичница. Фонтаны, извергающие потоки воды, собирали перед собой толпы народа, будто популярный ансамбль, навязший на ушах непрерывными хитами, льющимися круглые сутки с экранов телевизоров, с радиостанций, с рыночных палаток и в помещениях магазинов и офисов. Извечные летние голуби, беда причесок бронзовых памятников и шляп прохожих, топорщили перья и не вылезали из луж, которых в городе становилось все меньше и меньше. Они оставались только у фонтанов, отключаемых в связи с экономией водных ресурсов и у аварий, как называли места стихийного прорыва водопровода, который в это лето рвался, будто перекаченные воздушные шары китайского производства.

Лето выдалось не только жарким, но и дымным. Дожди огибали стороной Россию, и вот уже четыре недели, как ни одна капля не выпала на сухую землю, и на вязкий, будто плавленый шоколад, асфальт городов.

Москву затянуло пожарами. Над городом навис смог. Полыхали торфяники, которые никто не мог потушить. Не миновала эта участь и Петербург. Под Выборгом горели торфяные осушенные болота, и дымом, как саваном, затянуло город, так что в двух метрах от себя ничего кроме серого молока, заполнившего все пространство вокруг, не было видно.

Инга Львовна в это лето пережила несколько потерь и чувствовала себя разбитой, словно старый комод, рассохшийся и разваливающийся на щепки. Во-первых, от нее ушел муж. Ей давно говорил отец, профессор востоковед Лев Леопольдович Рыбаков, что он ей не пара. Это складывалось из нескольких составляющих: уровень воспитания (интеллигентная семья с ее стороны и выходцы из рязанской деревни с его), уровень развития и культуры (за свои сорок два года она прочитала более тысячи томов и могла наизусть читать Пушкина, Блока, Гумилева, Ахматову, а он пролистал лишь одну книгу «Как выложить печку своими руками» и к литературе и искусству относился с нескрываемым пренебрежением), уровень образования (высшее филологическое с ее стороны и техникум по классу монтажник электрооборудования с его). Через два дня после ухода мужа померла любимая собака, которой уже было двенадцать лет, и последние полгода ее выносили для прогулки на улицу на руках. Умирала она долго и тяжело, скуля и плача. И Инга Львовна вздохнула с облегчением, когда все закончилось.

И ко всем бедам, которые выпали на ее голову в это засушливое, длинное, как нить Ариадны, лето добавилось еще и удушье, которое Инга Львовна испытывала от дыма. Инга Львовна страдала бронхиальной астмой, и торфяная наволочка смога, окутавшая город и ее квартиру пробуждала в ней клокочущее извержение кашля, от которого все внутри переворачивалось.

Инга Львовна глотала таблетки со скоростью спринтера и никогда не выключала кондиционер, который приобрела по совету подруги. Двери и окна были плотно закупорены, чтобы дым не проник в квартиру, которая теперь напоминала холодильник. На улице плюс сорок, а в квартире двадцать градусов.

С работы в этот день шестого августа Инга Львовна вернулась пораньше. Отпросилась у директора издательства и в пять вечера уже была дома. Отворила входную дверь, шмыгнула внутрь, плотно захлопнула ее с поспешностью кикбоксера, проводящего после блокированного удара противника ответный удар, и стала закладывать щели мокрыми тряпками, которые препятствовали прониканию дыма в квартиру. Обложив дверь, Инга Львовна разделась и прошлепала босиком в большую комнату, включая по ходу всю иллюминацию.

Инга Львовна мечтала провести вечер перед телевизором. Посмотреть парочку фильмов, выпить бокал сухого вина, может быть, позвонить сыну в Германию, где ее Игнат жил уже третий месяц. Голова ее была полна тревог и усталости, и оттого-то Инга Львовна думала лишь о спокойствии и тихом отдыхе перед мерцающим в темноте экраном, но всем ее мечтам не было суждено воплотиться. Они были слишком далеки от реальности, поджидавшей ее дома.

2

Квартира была наполнена шумом льющейся воды. Словно бы в соседней комнате кто-то принимал душ. Инга Львовна удивилась и подумала, что кто-то забрался к ней. Испуга не было. После десяти лет супружеской жизни с мужем она уже ничего не боялась. Но в ванной комнате было пусто, темно и все краны были завинчены.

Вооружившись пакетом, в котором лежала рукопись начинающего автора-фантаста, отданного ей на редактуру, Инга Львовна вернулась в гостиную и мягко, стараясь не производить скрипящими половицами паркета излишний шум, подкралась к двери в спальню, из-за которой доносился шум льющейся воды. Рванув ручку двери на себя, она, почему-то зажмурившись, ворвалась в комнату, подобная тайфуну, размахивающему увесистой папкой, наполненной драконами, магией, колдунами и рыцарями с мечами и арбалетами.

Набравшись храбрости, Инга Львовна открыла глаза и увидела дырку в потолке размером с сиди-плеер. Квартира ее располагалась в пятиэтажном хрущевском доме на последнем этаже и постоянно страдала протечками в спальне, там, где когда-то висела люстра. Удивительное было в другом. Сквозь дырку в потолке хлестал дождь, и посверкивала молниями темнота, раскатываемая громом. Но на улице, как помнила только что вернувшаяся домой Инга Львовна, никакого дождя не было.

На кровати лежали куски потолка, напоминавшие булыжники, и от них весело отпрыгивали капли.

От удивления Инга Львовна выронила папку с рукописью. Ей даже показалось, как вскрикнули от боли падения маги и драконы. И опустилась на журнальный столик, который стоял у окна.

Из дырки в потолке хлестал дождь. Кровать превратилась в озеро с размокшими островами подушек и подводными рифами одеял и простынь. Набухшая кровать, купленная полгода назад, обратилась последним ковчегом.

Инга Львовна подскочила, пронзенная жалостью к кровати, и понеслась в ванную за тазиком. Когда тазик опустился в расхлябанную простынь, похожую на расплывшийся кусок ватмана, Инга Львовна устало опустилась на столик, растерянно осматривая следы вторгшейся в квартиру стихии. Она не знала, что ей сделать: расплакаться или дико расхохотаться. Все свалившиеся на нее этим летом беды увенчались обвалившимся потолком. Если бы на ее месте была старшая сестра Анна, родившаяся лишь на два года раньше Инги, то она бы непременно разревелась, но Инга не любила слез.

«А дождь-то откуда?» – скользнула мысль, и Инга выглянула на улицу, но окно облепил смог, словно снаружи стекло затянуло серой тканью, и не было видно, что там творится. Инга в нерешительности потопталась перед окном, переводя взгляд с дождевых потоков, низвергающихся с потолка, на смог и обратно и рванула окно на себя, впуская в тщательно охраняемую берлогу дым и жару, граничащую с безумием. В носу неприятно защипало. Глаза стали слезиться. Из груди наружу рвался кашель. Но Инга определила, что за окном никакого дождя не было.

Захлопнув окно и тщательно заперев его на все замки, Инга раскашлялась. Когда унялся кашель, и Инга Львовна смогла дышать свободно без резких спазматических вздохов, она смогла задуматься и сопоставить два несопоставимых факта.

На одной чаше весов лежала дырка в потолке и дождь, который хлестал внутри квартиры.

На другой чаше отсутствие дождя снаружи квартиры.

«И откуда тогда дождь этот взялся?» – подумала Инга Львовна и потеряла сознание от испуга, увидев сквозь дождь светящийся глаз, заглянувший в дырку в потолке.

3

Когда Инга Львовна обрела сознание, то первое, что она увидела, была лохматая рыжая голова со сморщенной кожей лица, беззубой улыбкой и волосатым картофелеобразным носом. Голова торчала из дырки в потолке и безумно вращала глазами.

– Чего выставилась-то? Крышника, что ли, не видела ни разу? – вопросила голова и скрылась в дырке.

Инга Львовна закрыла глаза и попыталась представить, что она спит, и дырка в потолке не более чем антураж сна, но у нее ничего не получалось. К тому же кто-то настойчиво тряс ее за плечо.

– Ей! Ты чего?

Инга Львовна открыла глаза и увидела рыжую голову подле себя. Рыжая голова находилась на толстой волосатой шее, увенчанной изумрудными бусами, туловище-бочонке с длинными мускулистыми руками, затянутыми в синюю блестящую рубашку, и короткими ногами, обутыми в башмаки с загнутыми носами, на которых звенели при ходьбе колокольчики.

– Вы гном? – предположила Инга Львовна слабым голосом.

Она вспомнила книгу Профессора и почему-то подумала, что лохматое существо карликового роста в броской одежде непременно сошло со страниц «Властелина …».

– Какой я тебе гном! Проспись, женщина. Крышник я. Обычный крышник!

Существо взгромоздилось на кровать, закинуло ногу на ногу, скорчило хитрую рожу и, склонившись к лицу Инги Львовны, так что она почувствовала, что от него пахнет тмином, поинтересовалось ехидно:

– А ты, часом, у себя там, на работе, не поддала?

– В смысле? – слабым дрожащим голосом спросила Инга Львовна.

– Да. Ладно. Забудь, – махнул рукой Крышник, и, дернув себя за мочку уха, извлек из кармана куртки изогнутую трубку, выполненную в виде головы черта, и, набив ее табаком, раскурил. – А ты что, правда, никогда про Крышника не слыхала?

– Вы не могли бы при мне не курить, – попросила Инга Львовна.

– Нет. Ну, вообще обнаглели. Что значит – не курить? Как это – Крышник, да и не курить. Подумайте, прежде чем предложить такое. Как у вас язык то повернулся.

Крышник надулся обиженно и задымил, словно паровоз, выпуская дым в лицо Инги Львовны.

Инга Львовна почувствовала, как вскипает в душе маленький воздушный шарик, наполненный гневом, и запылила:

– Да что вы вообразили о себе, коротышка! Забрались ко мне в квартиру и еще и хамите мне! Убирайтесь вон! Немедленно! А не то я милицию вам вызову!

Она вскочила, но под его скептическим ледяным взглядом осела на пол, словно передержанное тесто.

– Все, – холодным голосом заметил Крышник, вынимая изо рта трубку. – Обкрадывать я вас не буду. Хотел. Но не буду. Пеняйте, значится, на себя.

Инга Львовна проглотила изумление, как косточку в вишневом пироге, где совсем не было вишни.

– Что значит – обкрадывать, и почему, простите, я еще пенять на себя должна? – дрожащим голосом спросила она.

– Можешь меня не уговаривать. Я же сказал, что обкрадывать не буду. Так что теперь уговоры не помогут, – Крышник выпустил клуб дыма в лицо Инги Львовны. Клуб завис перед глазами женщины и приобрел форму кукиша, именуемого также иногда фигой.

– Ах, да я же забыл, что ты еще не знаешь, кто такой Крышник, – хлопнул себя по бокам рыже-лохматый коротышка и испустил дым из носа. – Ты хотела бы узнать, кто такой Крышник?

Инга Львовна, потеряв от напора лохматого рыжего существа дар речи, кивнула согласно.

– Мы Крышники. Профессия у нас такая. Вор-Крышник, это почти то же самое, что вор-домушник, в некоторых мирах называется еще Домовым, но это неверное, неточное название …

4

Они сидели на кухне. Пили чай из маленьких фарфоровых кружек и разглядывали друг друга.

Инга Львовна никак не могла понять, как ей относится к пришельцу. Ведь он пришел ее обокрасть. А Крышник беззаботно раскачивался на стуле и рассыпал пепел из трубки по полу кухни.

– Тебя как зовут-то, болезная? – вдруг вопросил Крышник и зачавкал пряником.

– Инга … Львовна.

– Инга значит, – проигнорировав отчество, хмыкнул Крышник и торжественно поклонился. – А меня Федор Федорович Фамусов.

– Как Грибоедова? – удивилась она.

– Что значит – как Грибоедова? Грибоедова – Грибоедовым звали. А меня Фамусов, – возмутился Крышник и помешал трубкой чай в чашке. – А вы что, Сашку знаете?

– Какого Сашку? – изумилась Инга Львовна, окончательно потерявшая нить разговора.

– Ну, Грибоедова. Этого. Писателешику. Он, видите ли, комедию решил написать. Про Чачкого, или Чацкого. Советовался со мной много.

– Кто советовался?

– Грибоедов. Кто-кто. Я читал в чернове пьеску. Так себе. Если выкинуть из пьески все цитаты из меня, то в ней же ничего не останется, – с важным видом литературного критика говорил Крышник. – Пока Сашка пьеску писал, я с ним жил, на правах домового. Вот и подсказывал ему, что, где и как писать. А он записывал. Я ему несколько своих афоризмов подарил. Можете, кстати, и вы ими воспользоваться. Например: шел в комнату, попал в другую. Это же про меня. Я вот к тебе, утомленная, тоже по ошибке попал. Я ведь совсем в другую квартиру намеревался заглянуть. А к тебе попал. Так что, считай, тебе повезло. Или такое вот выраженьице: счастливые часов не …

– Я знаю его, – устало сказала Инга Львовна и поправила вулкан волос на голове.

– Что знаешь? – хитро с прищуром уставился на Ингу Львовну Крышник и пустил к ее лицу дымный знак вопроса.

– Выраженье это про счастливых и часы знаю.

– Откуда? – недоверчиво спросил Крышник и упал с расшатанного от качания стула.

– Я комедию Грибоедова «Горе от ума» читала.

– Как ты ее могла читать, если она только в прошлом месяце написана была, а Сашка еще набело переписать ее собрался? – забираясь обратно на стул, спросил Крышник.

– Ваш прошлый месяц был почти двести лет назад, – с усталым видом объяснила Инга Львовна.

– Ах! Да! – хлопнув себя по лбу, завопил Крышник. – Все время забываю, что для меня время по-другому течет. У тебя чего-нибудь посерьезней пряников есть? Пожрать там что-нибудь?

– А-а. Бутерброды можно сделать, – вялым безжизненным голосом произнесла Инга Львовна и вдруг взорвалась, словно старый перележалый во мху болота боевой снаряд. – Бутерброды тебе, изверг! Крышу мне разрушил и еще бутерброды ему подавай! Ты пришел ко мне воровать, так воруй и убирайся!

– Чего ты разнервничалась, волнительная, – примирительно вытянул перед собой руки Крышник, не выпуская трубку из зубов, которая торчала подзорной трубой вперед.

– Да пошел ты! Бери то, за чем пришел. И уматывайся отсюда. Только учти. У меня и брать то почти нечего! – вскочила Инга Львовна.

– Ты разве не страдаешь? Тогда я правда пришел не по адресу, – сползая со стула, простонал Крышник.

5

– Причем тут мои страдания? – изумилась Инга Львовна.

– Ну, я же за страданиями пришел, – топнул недовольно ногой Крышник.

– За какими страданиями?

– За твоими.

– Ты же воровать пришел? – ничего не понимала Инга Львовна.

– Воровать, – подтвердил Крышник, и рыжие джунгли волос на голове встопорщились. – Страдания твои воровать.

– А зачем тебе, прости, мои страдания? – спросила Инга, хмурясь в страшном желании вычислить, в чем тут подвох.

– А тебе-то какая разница? Пришел я воровать страдания. Ну, и будь счастлива. Чего ерепенишься? Строишь из себя невесть что? – распереживался Крышник, вгрызаясь в трубку зубами.

– А вдруг ты меня надуть хочешь. Объегорить, – предположила Инга Львовна. – Сам мои страдания заберешь, а я с чем останусь?

Крышник надул щеки и переключил взгляд с женщины на желтые кухонные занавески в красных бабочках. Запыхтев, он втянул ноздрями воздух, так что они слиплись и стали похожи на спаренные коктейльные трубочки, и, раззявив пасть, слизнул длинным, точно пожарный шланг, языком трех бабочек с занавески.

– Ты чего делаешь?! – возмутилась Инга Львовна, хватая занавеску и прижимая ее к груди.

– А тебе чего, жалко, жадобная? – заканючил Крышник, облизываясь и поглядывая с аппетитом на красных бабочек.

– На бабочек мы не договаривались! – пряча за спину занавески, заявила Инга Львовна.

– А мы оказывается, на что-то договаривались? – удивленно хмыкнул Крышник и тяжело вздохнул. – Видать, мне до самого дома предстоит голодать.

– Может, ты все-таки скажешь, зачем тебе мои страдания? А я тебе, так уж и быть, дам… – Инга Львовна скептически осмотрела бабочек, – … слопать трех …

– … пятерых …

– … четверых бабочек.

– По рукам, – обрадовался Крышник, облизываясь. – Две бабочки сейчас, иначе я буду нем, как крыша.

Инга Львовна вздохнула и протянула ему конец занавески, на котором болтались две потертые бабочки.

– Что-то эти бабочки выглядят старовато, – капризно заявил Крышник и мигом слизнул их.

Довольно потерев животик, Крышник забрался на стол, скинув две чашки, и, растянувшись на скатерти, томно взглянул в потолок, раскуривая потухшую трубку.

– Ну, рассказывай! – заторопила Инга Львовна.

– Ах, да! Страданья! Понимаешь, предприимчивая, в моем мире страданий уже давно нет, и все мы живем счастливо.

– И зачем… – в который раз за этот вечер потеряв дар речи, недоговорила вопрос Инга.

– А затем, непонятливая, что без страданий счастья не существует. Когда нет страданий, любое счастье оборачивается пустотой, серостью. Поэтому в нашем мире самая почетная профессия Вор – Крышник. Мы, Воры – Крышники, воруем по разным мирам страдания и продаем в своем мире по высокой цене. Те семьи, которые могут позволить себе купить страдания, могут понять и насладиться счастьем. Такой вот мой бизнес!

Инга Львовна вытаращилась на Крышника, как на зеленую кошку, и отчего-то перекрестилась.

– Ну, давай, страдания твои воровать буду!

6

Крышник ушел, прихватив под мышку страдания.

Дыра в потолке на глазах обомлевшей Инги Львовны затянулась, словно и не было ее никогда, а за окном на месте исчезнувшего невесть куда смога расцветало солнце.

В прихожей затрезвонил звонок входной двери, и телефон отозвался на призыв истошными трелями.

Инга Львовна бросила последний взгляд на потолок и, к чему-то перекрестившись, отправилась открывать дверь, прихватив телефонную трубку, не смея и думать, что ждет ее за порогом.

«Наверное, обещанное счастье ….»

22 сентября 2002 г.

Content

Дмитрий Самохин
КРЫШНИК