Владимир Козлов

CCCР: Дневник пацана с окраины

Я шел за родителями вдоль вагонов, старался не отстать в толпе пассажиров. Папа нес чемодан, мама – сумку, я – пакет с остатками еды, которую брали в поезд. Ночь была теплой. Пахло каким-то южным цветком или деревом – у нас такие не росли.

В конце перрона рельсы кончились. Перед каждым путем стояла бетонная тумба с цветами. Над вокзалом светилась надпись «Город-герой Одесса». До нашей электрички оставалось три часа.

По обеим сторонам улицы росли каштаны с толстыми стволами. Неярко светили фонари, закрытые листьями. В мусорных баках копошились коты. Некоторые балконы были завешены одеялами – от жары.

Мы подошли к длинной лестнице – она вела вниз, к морю и к зданию с буквами «Морской вокзал». По обе стороны морского вокзала, у причалов стояли пароходы. Из-за облака выплыло красное солнце. Я расстегнул черный кожаный чехол «Смены-8м», вынул аппарат, установил расстояние «бесконечность» и выдержку «солнце». В кадр попал кусок неба с солнцем и половина причала. Я нажал на рычажок спуска.

* * *

Я и мама ждали у двери с табличкой «Администрация». Над дверью было написано через трафарет: «До Минска 1136 км». В покрашенных белой краской покрышках от «МАЗа» росли желтые цветы. У забора тарахтел снятый с колес холодильник-рефрижератор. Рядом стоял деревянный барак с надписью «Столовая», за ним – еще такие же бараки. К воротам была прибита белая вывеска с красными буквами «База отдыха “ЛИДА”». Папа говорил, что база называлась так не в честь какой-то девушки, а из-за города Лида. В этом городе есть завод электроизделий, и он построил эту базу отдыха.

Дверь «Администрации» открылась, вышел папа.

– Значится так… Придется нам жить с соседом…

– Как – с соседом? – спросила мама.

– Здесь нет трехместных номеров, одни четырехместные.

– Так что, нам кого-то подселят?

– Уже подселили.

На кровати в углу сидел невысокий парень в шортах и майке с короной «adidas». Он встал, посмотрел на нас, улыбнулся.

– Вы извините, что так получилось, ладно? Мне и самому неудобно – вот так вот подселяться к семье…

– Да ладно, ничего, как-нибудь проживем эти двенадцать дней, – сказала мама. – Раз уж у них здесь такие порядки – комнаты только на четверых. – Она повернулась к папе. – Тебе в профкоме про это сказали?

– Ничего они не сказали. И в путевке ничего не говорится про это…

– Вообще, здесь не только четырехместные, – сказал парень. – Есть и двухместные. Но туда – только по блату. Не для простых смертных, вроде нас с вами…

– А чем вы вообще занимаетесь? Учитесь? – спросила мама.

– Отучился уже. В этом году закончил гродненский университет, филфак. Сам я из города Мосты. Может, слышали? В Гродненской области… К себе и распределился. Практику проходил в своей бывшей школе… – Он улыбнулся. – Натворил там дел – медалистам «четверок» понаставил. Думал – выгонят и практику не зачтут… Но потом все нормально получилось…

– Вот ведь какое совпадение, – сказала мама. – Мы коллеги с вами. Я веду русский язык. В Могилеве…

– Надо же, действительно совпадение… А вы, наверно, тоже учитель?

– Нет, я технолог, – сказал папа. – Работаю в техотделе на лифтовом.

– Да, прошу прощения, я не представился. Саша. Но некоторые зовут меня Шурик, и я не обижаюсь… Люблю «Операцию “Ы”». Хорошее кино, веселое…

* * *

На деревянном дельфине с облупившейся краской и надписью «Каролино-Бугаз-1984» сидела толстая тетка в черном купальнике. Фотограф присел перед ней на корточки, крутил объектив.

Рядом с нами загорала семья из пятнадцатой комнаты – родители и пацан, коротко стриженный, со свежим шрамом от царапины на щеке. По возрасту вроде такой, как я. Он листал журнал с картинками: пароходы, самолеты, машины.

– Это – «Моделист-конструктор». – Пацан пододвинул журнал ко мне. – Посмотри, если хочешь.

На странице была фотография военного самолета и его чертеж. Я спросил:

– Его можно сделать самому?

– Да, только не дома, а в кружке. Я хожу в авиамодельный. У себя, в Минске. И собираю модели самолетов.

Я кивнул. Он сказал:

– Меня зовут Руслан. А тебя?

– Игорь.

– А откуда ты?

– Из Могилева. У меня тоже есть самолеты, но мало. В основном – модели машин.

– А самолеты какие?

– «Тридент»…

– «Трайдент».

– …сверхзвуковой истребитель-перехватчик…

– Знаю такой, это на самом деле – «МиГ-21». Просто на коробке не написали. Названия военных самолетов писать нельзя…

– Почему нельзя?

– Чтобы враг, если увидит модель, не знал, что есть такой настоящий самолет. Чтобы думал, что это просто так, игрушка…

– Какой враг?

– Например, агент ЦРУ. Знаешь, что такое ЦРУ?

– Знаю. А что, их разве много?

– Кого?

– Агентов ЦРУ?

– Вряд ли. У вас в Могилеве, может, нет ни одного. Но в Минске точно есть. Минск – столица республики.

* * *

Мама намазывала мне спину кефиром – я сегодня сгорел. Дверь комнаты была приоткрыта. Папа курил и разговаривал с дядькой из соседнего номера.

– Папробавау я ихния шпроты, – говорил дядька. – У том магазине – если идти тудэма. – Он показал рукой. – И что-то не дужа и укусныя. Думау, что мора близка, далжны быть харошые.

Папа кивнул, выбросил окурок и вернулся в комнату.

– Он что, из деревни? – спросил я. – Почему он так говорит по-колхозному?

– Тише ты! – сказала мама. – Вдруг услышит…

Папа захлопнул дверь.

– Да, из деревни. Директор совхоза… В нашей области притом, в Могилевской… В Шкловском районе.

– Зато живет с женой в двухместной комнате… – сказала мама.

– Я сразу не понял, про что это он говорит, про какие шпроты, – сказал папа. – Мы ж в тот магазин три раза заходили, и нет там никаких шпротов. А потом понял, что у него любые консервы в масле – это шпроты.

Мы все трое засмеялись.

Я спросил:

– А ты, папа, мог бы быть директором совхоза?

– Что значит – мог бы? Зачем?

– Ну, вообще… Нам тогда бы дали двухместный номер, а мне – третью кровать…

– Дело не в этом. Я к совхозам отношения не имею. Я – инженер…

– Ну а директором завода?

– Теоретически мог бы…

– Неужели? – спросила мама. – И когда это может произойти? Сколько нам еще ждать?..

– Спроси что полегче.

* * *

Я и Руслан шли вдоль моря, мимо деревянных бараков – баз отдыха. Впереди был мост и стояли портовые краны.

Что-то засвистело, зашумело, над пляжем пронеслись три военных самолета.

– Здесь граница недалеко, – сказал Руслан. – Поэтому и летают.

– С кем граница?

– С Турцией. Ты что, географию в школе не учил?

– Учил.

– А знаешь, какая страна, с которой СССР граничит, – самая опасная?

– Не знаю. Китай?

– Почему – Китай?

– Ну, я помню, когда Китай напал на Вьетнам, Брежнев сказал, что мы их сотрем с лица земли, если они не уйдут…

– Нет, я про это не знаю. А самый опасный сосед – Норвегия. Потому что она входит в НАТО. Знаешь, что такое НАТО?

– Знаю. А кто тебе сказал, что они самые опасные?

– Географ в школе.

– Ты что, любишь географию?

– Так, более или менее…

– А у меня дядя – учитель географии… Ты хорошо учишься?

– Да, в основном – на «пятерки», только по русскому и белорусскому «четверки». А ты?

– У меня пополам примерно – половина «пятерок», половина «четверок».

– А в Минске ты был?

– Один раз. Папа ездил от завода на хоккей болеть за минское «Динамо» и брал меня с собой.

– Не, хоккеем я не увлекаюсь, и футболом тоже.

– И я не увлекаюсь. Мы и не пошли тогда на хоккей. Другие дядьки с завода пошли, а мы ходили в музей истории войны, а потом – по магазинам. Колбасу покупали, конфеты…

– У вас что, нет колбасы?

– Бывает, но редко.

– И конфет тоже нет?

– Нет, конфеты есть – карамель всякая, ирис, «Золотистые», «Дюшес», шоколадные тоже – «Осенние», «Лимонные», «Черемушки»… А в Минске мы покупали большие, «Столичные». Знаешь? И еще – «Трюфели». Таких у нас нет. А раньше, давно – я еще в сад ходил – папа привозил из Минска шоколадные бутылочки с ликером. Коробка такая, как обычные конфеты, а в ней – маленькие бутылочки в фольге… Ты ел такие когда-нибудь?

– Да.

– И сейчас они есть в магазинах?

– Бывают, но я давно не видел.

Базы отдыха кончились. Мы подошли к мосту через пролив между морем и лиманом. Перед мостом в будке стоял солдат с автоматом. Рядом был грузовой порт с тремя кранами «Ganz». Краны не работали.

– Через сколько поднимут мост? – спросил Руслан у солдата.

– Минут через пять. Сигареты есть?

Руслан покрутил головой.

– А у тебя? – Солдат посмотрел на меня.

– Нет.

По лиману плыл к мосту буксир. Он тянул за собой большущую баржу с песком.

– А пепси-кола у вас продается? – спросил Руслан.

– Не-а. Бывает, но редко. А где ты в Минске живешь, в каком районе?

– Ты что, знаешь в Минске районы?

– Нет, просто интересно.

– В Серебрянке.

– А я – на Рабочем поселке.

– Что, так и называется?

– Вообще, правильно – поселок Куйбышева, но все зовут «Рабочий поселок» или просто «Рабочий».

Средняя часть моста поехала вверх на сваях. Я ни разу не видел таких мостов. Видел в кино, как разводят мосты в Ленинграде, но там совсем по-другому: мост разламывался пополам, и половинки задирались вверх.

* * *

Папа и Шурик сидели на кровати, между ними стояла доска с маленькими магнитными шахматами. Я сидел на стуле и наблюдал за игрой. Папа выигрывал – у него оставался ферзь, а у Саши – только ладья.

Папа взял с тумбочки бутылку вина, налил по полстакана себе и Саше. Они чокнулись, выпили, поставили стаканы на тумбочку.

– Шах, – сказал папа.

Дверь отрылась, зашла мама.

– Ну, как Кишинев? – спросил папа.

– Галопом по Европам. Экскурсия по городу – два часа, потом два часа на магазины – и назад. А вы все пьянствуете?

– Не пьянствуем, а культурно развлекаемся. В шахматы играем…

– Можно подумать, я не вижу, как вы играете…

– Коньяк купила?

– Да.

Мама достала из сумки бутылку коньяка «Белый аист», показала и спрятала обратно.

– Сегодня вы его пить не будете, достаточно и вина. Тем более смешивать не надо, получится «ерш»…

– А что это ты решаешь за нас? Может, мы хотим попробовать молдавский коньяк? Что скажешь, Шурик?

Шурик поднял глаза от доски.

– Ну, вообще… В принципе, я не пью… Ну, пью мало, скажем так. Но если в хорошей компании, например… То, почему бы и нет… Или как? – Он улыбнулся.

– Коньяк с вином смешивать можно, – сказал папа. – Я в журнале одном читал. Это один тип спиртов – виноградные. Вот вино и водку смешивать нельзя…

– Ты сейчас что угодно придумаешь…

– Коньяк – напиток особый, – сказал папа. – С ним никакая водка не сравнится. И никакое вино. Я, значится, в семьдесят пятом году отдыхал в Гагре… И жил со мной в номере такой Леня из Минска, начальник отдела снабжения на заводе имени Козлова. Он в коньяках разбирался прекрасно. Пришли мы с ним в первый день в ресторан «Гагрипш» – отметить, так сказать, наш приезд – и заказали бутылку коньяка. Приносит официант бутылку, наливает в рюмки, Леня попробовал и говорит: «Слушай, дорогой, мы гости из братской Белоруссии, хотели выпить хорошего грузинского коньяка, а ты что нам такое принес?» Он тогда сразу бутылку забрал и тут же принес хороший…

– Ой, чуть не забыла, – сказала мама. – Есть кое-что и для тебя, Игорь… – Она достала из сумки картонную коробочку, дала мне. Я раскрыл ее. Внутри была «молдавская пирамидка» – как кубик Рубика, только из треугольников.

– Спасибо. Я давно ее хотел…

– Интересные все это штуки, – сказал Шурик. – Но и сложные… У нас у одного в общежитии был кубик Рубика… Я раз взял, крутил-крутил, крутил-крутил… Может, минут пятнадцать. И так ничего не собрал…

– А его так просто не соберешь, – сказал я. – Нужно знать схему. Мама брала в библиотеке журнал «Наука и жизнь», там была схема…

– Смотри-ка ты, – сказал Шурик. – Схема…

* * *

Электричка ехала вдоль моря. Еще не было восьми утра. На пустом пляже стояли две палатки и зеленая «шестерка». Парень в плавках разводил костер. Еще двое купались. Море было спокойным, почти без волн – светлое у берега и темное у горизонта. На горизонте, далеко-далеко, плыл пароход.

Напротив нас сидели папа с дочкой, загорелые, с вещами – видно, тоже ехали с отдыха. Дочке было, наверно, столько лет, сколько мне. Она была в «настоящих» вытертых джинсах и темно-синей майке. Я поглядел на нее. Она отвернулась и стала смотреть в окно.

– Устала я что-то от этого отдыха, – сказала мама. – Хочется скорее домой…

– А я бы остался еще недельки так на две… – Папа улыбнулся. – Солнце, море, что еще надо? А тебе, Люба, жаловаться вроде бы не на что: готовить не надо, убирать не надо…

– Только что готовить не надо. А в одной комнате с чужим человеком – это хорошо? А помыться нормально нельзя, душа с горячей водой нет – это хорошо? Нет, не надо мне это море, лучше куда-нибудь недалеко поехать, но чтобы нормальные условия…

– А ты, Игорь, что скажешь? Остался бы еще на море?

– Да, конечно, остался бы.

* * *

На ванне лежал лист фанеры, накрытый клеенкой. На нем я расставил увеличитель УПА, красный фонарь, ванночки с проявителем, водой и фиксажем.

Еще одна ванночка, для окончательной промывки, стояла в раковине.

Фотографировать я начал в школе, в фотокружке. Его вел Владилен, учитель труда. Я ходил туда целый год, весь пятый класс. Нам выдали «Смены-8м» и по одной пленке «Свема-65» на месяц. В конце месяца мы проявляли пленки и печатали фотографии в туалете на третьем этаже – Владилен переделал его в лабораторию. К окончанию пятого класса родители подарили мне такую же «Смену» и увеличитель.

Я положил фотобумагу в рамку под увеличителем, отодвинул красное стекло, отсчитал три секунды, задвинул стекло обратно и опустил фотобумагу в проявитель. Начало проявляться изображение – я и мама на фоне одесского оперного театра.

Я отрывал фотографии от блестящих пластин глянцевателя и давал Наташе. Она рассматривала их и клала на стол.

– Завидую вам, – сказала она. – Море… Не то что этот дурацкий лагерь труда и отдыха. Месяц копаться в земле, полоть свеклу. Ф-е-е…

– Может, на будущий год поедем все вместе…

– На будущий год мне надо поступать…

– Ну, потом, когда поступишь. В августе…

– Если поступлю.

– Поступишь, куда ты денешься? В «машинке» на некоторых факультеты недоборы…

– Откуда ты знаешь?

– Дядя Жора раз говорил…

– А он откуда знает? Он что, там работает?

– Вроде друг его работает…

– Насколько я знаю, никаких недоборов там нет. Все хотят высшее образование. Хоть это ничего и не дает. Учитель или инженер получает меньше, чем любой рабочий.

– А почему так?

– Не знаю. Может, потому что у нас – диктатура пролетариата.

* * *

Я, Наташа и папа вышли из «Культтоваров» рядом с «Родиной». Я нес картонную коробку с магнитофоном «Беларусь-301». На «Родине» висела афиша фильма «Танцор диско». Он шел уже третью неделю.

Папа спросил:

– Ну что, довольна?

Наташа кивнула.

– Смотри мне, чтоб десятый класс закончила на «пятерки».

– Постараюсь. Не все от меня зависит.

– А от кого еще?

– От учителей.

– Не надо мне только зубы заговаривать, ладно? Если знаешь урок, ни один учитель не сможет придраться…

– Ага, не сможет, – сказал я. – Некоторые знаешь, как любят засаживать?

– А тебя пока вообще не спрашивали… Так, ну, вы – домой, а мне еще надо сходить по одному делу…

– Хорошо, – сказала Наташа.

Папа повернул к Пионерской. Мы прошли мимо похоронного бюро и Дома быта, вышли на Первомайскую.

Я спросил:

– Что ты будешь записывать?

– Сначала – Адриано Челентано и группу «Рикки э повери». У Ленки есть пластинки…

– А кассеты где возьмешь?

– Куплю.

– Кассеты – дефицит.

– Не такой уж и большой. Помнишь, зимой даже в «стеклянном» продавались… «Тэдэка» по восемь рублей…

– То было зимой…

– Ну и что? Может, еще где-то будут. В крайнем случае папу попрошу, чтобы привез из командировки.

* * *

Я открыл калитку бабушкиного двора, вывел велосипед. Его купили мне три года назад – зеленый «взрослик» минского завода. Смотрелся он еще как новый. Вместо переднего катафота я поставил пластмассового солдата-снайпера. Кроме того, у меня было по четыре желтых катафота на спицах каждого колеса и еще один катафот – на заднем брызговике. Брызговик я вырезал сам из куска резины – нашел его у забора автобазы.

Сашка, внук бабушкиной соседки, мыл у колонки свою старую «раскладушку». Он посмотрел на мой велик.

– Ну, хули ты красуешься? – сказал он. – Все равно у тебя катафоты снимут.

Сашка был младше меня на год – перешел в пятый класс в двадцать восьмой школе. Классе в первом или во втором у меня был «Орленок», а у Сашки уже его «раскладушка», и мы соревновались, кто быстрее. Колеса у «Орленка» были больше, и я всегда обгонял его, но Сашка мухлевал: проедет на три метра дальше, чем договорились, и кричит, что победил. Один раз я за это его отлупил. Сашка заложил своей бабушке, она прибежала к моей и долго кричала. Бабушка меня отругала, а я перестал соревноваться с Сашкой и вообще с ним говорить. В начале этого лета к нему пришли друзья – пацаны из двадцать восьмой, из шестого или седьмого класса. Они стояли у колонки и смотрели, как я накачиваю колеса. Когда я ехал мимо, один швырнул мне палку в спицы. Не попал.

Улица кончилась. Дорога справа вела к ремзаводу и переезду. Я повернул налево, разогнался, въехал на насыпь. Рядом с путями шла тропинка. На другой стороне путей лежали на покрывалах две тетки. Вокруг них бегали дети.

Я съехал с насыпи, долго катился вперед, не крутя педали, повернул налево в березняк. Раньше, когда еще ходил в детский сад, мы с папой приезжали сюда на его старом велике, я сидел на багажнике или на раме. У домов за станцией Буйничи папа говорил мне покараулить велик, а сам куда-то уходил. Его не было минут сорок или час, потом он приходил, и мы ехали в деревню Голынец – попить воды из колодца. Вода была холодная и вкусная.

Я выехал на дорогу к нефтебазе. На поле шевелились от ветра желтые колосья. К переезду подъезжал товарный состав: много одинаковых коричневых вагонов и цистерны – желтые и черные.

* * *

Зазвенел дверной звонок.

– Откроешь, ладно? – спросила Наташа.

Она сидела у стола и листала учебники за десятый – сегодня сходила за ними в школу. Я встал с дивана, прошел через комнату. Звонок зазвенел еще раз. Я споткнулся о чьи-то туфли в прихожей, схватился за стену, подошел к глазку. На площадке стоял дядя Жора.

– Кто там? – спросил я на всякий случай.

– Свои.

Дядя Жора сел на диван, открыл дипломат, достал два шоколадных батончика «Спартак».

– Держите, молодежь, это вам. Шоколад способствует умственной работе. Доказанный наукой факт.

– Спасибо, – сказала Наташа.

– Спасибо. Как раз такой, как я люблю – с помадно-сливочной начинкой.

– А с шоколадной что, не любишь? – спросила Наташа. – В следующий раз, когда мама купит, я у тебя заберу.

– А я не отдам. С шоколадной я тоже люблю, только немного меньше.

Я сорвал с батончика бумажку, развернул фольгу и откусил. Дядя Жора подошел к столу, взял учебник географии с цифрами 10 на обложке.

– Через два дня я по такому вот точно учебнику стану учить таких же, как вы… бездельников.

– Мы не бездельники, – сказал я.

– Знаю. Что, шуток не понимаешь?

– Понимаю.

– Как магнитофон – пока еще работает? – спросил дядя Жора.

– Ну да, – ответил я. – А что, он должен сломаться?

– Не доверяю я отечественной технике. А тем более сделанной в нашем городе. Хорошие магнитофоны – только японские. Наши – одно название.

– Вы это маме с папой скажите, – Наташа улыбнулась. – Хорошо, что хоть такой купили.

– Мне им это говорить не надо, сами знают. Но исходят из реальных возможностей – что, в принципе, правильно. Но ты, Наталия, уже через два года сможешь при желании купить себе приличный аппарат. Поедешь в стройотряд после первого курса…

– Ой, дядя Жора, давайте не будем загадывать… Надо сначала поступить.

– Поступишь, не волнуйся. И что ты уже записала себе?

– Так, пока еще мало. Тото Кутуньо, Челентано, «Рикки э повери»…

– Сплошные итальянцы, что ли?

– Ну да, а что такого?

– Есть столько хорошей музыки… «Битлз», «Дип Перпл», «Лед Зеппелин», а она слушает итальянцев…

– Все их сейчас слушают…

– И ты слушаешь, потому что все? Или тебе нравится?

– Нравится, в общем.

Я подошел к окну, отодвинул тюль, посмотрел на улицу. Со стороны Зеленого Луга ехал трактор-бульдозер с ковшом, весь в катафотах.

– Во сколько мама придет? – спросил дядя Жора.

– Она сегодня в районо на конференции, – сказала Наташа. – Поэтому, может быть, поздно.

– Ладно, тогда я, наверно, пойду. Передавайте привет ей и папе. И с наступающим Днем знаний. Знаете же, что первое сентября – теперь праздник, День знаний?

– И что это значит? – спросила Наташа. – Что первого в школу не надо?

– Надо, Наталия, надо… С какой это стати правительство вдруг устроит нам всем выходной?

– А зачем тогда такой праздник?

– Ну, есть у нас День металлурга, День танкиста, день еще кого-то… – дядя Жора хмыкнул. – Пусть будет еще и День знаний.

* * *

С разных сторон к школе шли пацаны и девки. Почти все малые несли цветы. Я отвернулся от окна. Наташа вышла из ванной – в белом кружевном переднике, с такими же кружевным воротничком и манжетами. Она взяла из трехлитровой банки букет гладиолусов: всем десятиклассникам сказали принести цветы.

– Комсомольский значок не забыла? – спросил я.

– Забыла. Хорошо, что напомнил. Остался на черном переднике.

– Завяжешь мне галстук?

– Ну ты даешь. Третий год пионер, а галстук завязывать не умеешь…

– Умею. Просто за лето забыл…

Я взял «дипломат» и вышел из квартиры. Наташа ушла минут десять назад. «Дипломат» мне купили еще в мае, но мама сказала не носить до осени, до шестого класса. Он черный, с простыми замками из блестящего металла, без украшений, кроме окантовки. Зато внутри – большой карман на замке, три маленьких кармана и кармашки для ручек. Края я обклеил черной изолентой – как другие пацаны. Если не обклеить, дерматин протрется, и выторкнется деревяшка.

Пацаны лепили на «дипломаты» наклейки с машинками или «бабами», но я не стал, чтобы не содрали. Свою наклейку-«бабу» я прилепил внутри. «Бабы» стоили дороже, чем машинки и всякие другие. Их привозили пацаны, которые служили в армии в Германии. Я купил свою у Гурона из двадцать восьмой за рубль пятьдесят, а ему привез его двоюродный брат.

Коля ждал меня между домами. Его «дипломат» был попроще, без окантовки, но с такими же замками. На обеих сторонах, во всех четырех углах, он налепил наклейки – гоночные машины.

* * *

На Колином балконе сушилось белье – пододеяльники, простыни, наволочки, чьи-то штаны и майка.

Я негромко свистнул. Коля подошел к окну, помахал мне рукой. Я зашел в подъезд, пробежал два пролета. Коля стоял в дверях.

– Заходи. Серый приехал.

Я сбросил туфли. Мы прошли через зал в угловую комнату – «детскую». Серый, Колин брат, сидел на кровати в голубой майке с надписью «футбол». Летом он поступил в минский РТИ. Мы поздоровались за руку.

– На выходные приехал? – спросил я.

Серый кивнул.

– И как Минск?

– Нормально. Ты уже ездил, когда метро открыли?

– Нет.

– И вообще в метро не был?

– Не-а.

– Тогда тем более советую съездить. Мне сразу непривычно было. Смотрю, ищу, где компостер – талончик пробить. Потом вспоминаю, что не надо, что уже заплатил…

– А как учеба?

– Лучше и не спрашивай. Школа по сравнению с этим – первый класс. Неделю только проучились, а столько всего назадавали – и по физике, и по «вышке»…

– Что за «вышка»? – спросил Коля.

– Высшая математика… И по «вышке», и по истории КПСС… Только сиди и учись…

– А в общаге сколько вас в комнате?

– Трое. Не, общага – нормальная, новая, можно сказать. Недавно построили. И от института недалеко.

Коля взял со стола колоду карт.

– Распишем «тысячу»?

Серый кивнул.

* * *

Я прошел под аркой «китайской стены» – так звали длинный дом на Первомайской, рядом с Домом быта, – поднялся по ступенькам шестнадцатой школы. На двери в коридоре висела табличка «Городская станция юных техников. Автомодельный кружок». Я постучал.

Кто-то крикнул:

– Заходи.

Я открыл дверь. Полкомнаты занимала трасса – как в игре «Мототрек», только раз в десять больше. У стен стояли столы, верстак и токарный станок. За столом в углу сидел усатый лысый дядька. Волосы с боков были зачесаны на лысину. Он посмотрел на меня и сказал:

– Ты что, в сарай зашел?

– Нет.

– А раз нет, то что надо сделать? Наверно, поздороваться, да?

– Здрасьте.

– Ну вот, другое дело. Что ты хочешь?

– Автомодельный кружок здесь?

– Да.

– Хочу записаться…

– Зачем?

– Так. Интересно. Модели машин собираю…

– Модели – это одно, а здесь совсем другое. Здесь – спорт. Как футбол или хоккей, только главное – не сила или скорость, а техника. Голова должна быть на плечах, и чтобы руки не под кое-что заточены. Ты понял?

– Понял.

– А если понял, то решай, надо тебе это или нет. Мне такие не нужны, которые запишутся, придут два раза – и с концами. Здесь должна быть дисциплина, строго три раза в неделю – понедельник, среда, пятница. И работать: делать машины – паять, детали вытачивать на станке. В каком ты классе?

– В шестом.

– Учишься как?

– Хорошо.

– Хорошо – это как? Сколько «троек»?

– Нисколько.

– Что, серьезно?

– Могу принести дневник.

– Ладно, верю. Но это – не самое главное. Ты можешь быть хоть отличником, но если руки – как у девочки, здесь тебе делать нечего. Ну что, записывать тебя?

– Да.

Он выдвинул ящик стола, вынул книгу учета с замасленной обложкой, открыл.

– Меня зовут Роговец Александр Григорьевич. Я – кандидат в мастера спорта СССР, тренер автомодельного кружка. А тебя как зовут?

– Игорь.

– А фамилия?

– Разов.

– Ну, смотри. Записался – надо работать. Мне здесь ротозеи не нужны. Это спорт, одна разница, что технический. Как минимум два раз в год – соревнования. Сначала – трассовые модели. В январе. – Он кивнул на трассу. – Но это так, детские игрушки. А потом, в апреле – «область» по кордовым моделям. В Бобруйске. В мае – «республика» в Минске. Туда едет команда, которая выиграет «область». Выиграем мы – едем мы, выиграет Бобруйск – едет Бобруйск.

* * *

В дверь позвонили. Я открыл глаза. Было еще темно. Звонок зазвонил еще раз, потом еще и еще.

– Кто это может быть? – сказала мама папе. – Подойди, мало ли что?

Заскрипела кровать, мелькнула в темноте белая папина майка. Позвонили еще раз.

– Кто там? – спросил папа в прихожей.

Щелкнул замок.

– Папа пьяный, бьет маму… – Я узнал голос Ольки Якимович с четвертого этажа. Она училась на год младше меня.

– Не бойся, зайди, – сказал папа Ольке.

Скрипнула входная дверь. Мама встала, прошла в прихожую в своей длинной розовой ночнушке.

– Не плачь, Оленька, все будет хорошо. Пошли на кухню… Дать тебе воды?

Зажегся свет в зале, скрипнула дверь.

– Что такое? – спросила Наташа.

– Ничего. Ложись, – ответила мама.

Захлопнулась входная дверь – вернулся папа.

– Пусть, может, Оля пока останется пока у нас? – спросила мама.

– Не, я хочу домой, – захныкала Олька.

– Пусть идет, – сказал папа. – Там вроде все уже спокойно.

Олька вышла. Зашлепали по ступенькам ее тапки.

Мама и папа вернулись в комнату. Я притворился, что сплю.

– И что там у них было? – шепотом спросила мама.

– Как обычно. Пришел поздно, пьяный. Она начала ему вычитывать…

– Наверно, не вычитывать, а просто спросила…

– А какая разница?

– Никакой. Давай спать.

* * *

– Малые, дайте проехать на велике! – крикнул нам с Колей пацан. Он с двумя другими шел от училища, СПТУ-1. Все трое были в серых одинаковых костюмах – такие выдают в училищах. Мы поехали быстрее, пацаны не побежали.

У клуба на постаментах стояли два трактора, колесный «Беларусь» и гусеничный «ДТ». В СПТУ-1 учились на трактористов и комбайнеров.

Мы объехали лозунг «Продовольственную программу – в жизнь», слезли с велосипедов. За красным деревянным каркасом с фанерными белыми буквами стоял дзот. Он наполовину зарос травой. Отсюда, с холма, был виден весь город: центр с «китайской стеной» и домами на Первомайской, завод Куйбышева, районы Заднепровья, речной порт с кранами и две баржи с песком у берега, деревянные дома Гребенева. Дальше, на горизонте, дымили трубы «Химволокно».

Коля сощурился.

– Ты что, и в очках плохо видишь? – спросил я.

– Да, они уже слабые. Надо заказывать новые.

– Хочешь пойти со мной в автомодельный?

Он помотал головой.

– Не. Знаешь, мне это не особо интересно…

– Там тоже паять надо уметь…

– Я и так умею. Я лучше сделаю радио, например. Зачем мне машины?

– А если радиоуправляемую?

– А что, такие тоже там есть?

– Не знаю, может, и есть.

– Ладно, посмотрим.

– Это наш дзот или немецкий?

– Немецкий. Наши оттуда наступали, из-за Днепра. А дзотов таких было много, один возле ремзавода, но его снесли, когда строили дом возле «стеклянного»…

– Битва на Буйническом поле?

– Не, это раньше было, в сорок первом. Когда немцы наступали. Там, где памятник стоит и камень Симонова…

– Да, про Симонова я знаю, дядя Жора говорил. Симонов там воевал тогда, а потом он стал писателем в Москве. Дядя сказал, что у него был даже свой самолет… И он потом хотел, чтобы когда умрет, его сожгли, а пепел рассыпали на Буйническом поле…

– И так сделали?

– Не знаю, наверно. Раз памятник поставили…

– Ладно, может, поехали домой? – Коля посмотрел на часы. Ему недавно купили «Электронику-5» в черном пластмассовом корпусе. – А то скоро кино. «Вечный зов», пятая серия…

* * *

До конца политинформации оставалось пять минут. Я рисовал ручкой машину на полях «Пионерской правды». Лозовская читала по тетрадке доклад:

– …За те деньги, в которые обходится строительство одной подводной лодки, можно построить целый современный химический комбинат, а за один самолет-истребитель – целый город для ста тысяч человек.

– Молодец, Наташа, – сказала классная. – Очень хорошо подготовилась, все должны брать пример… Вот видите, что происходит в мире? Об этом нельзя забывать ни на минуту. Угроза ядерной войны – самая большая угроза, с которой сегодня сталкивается человечество…

Я поднял глаза от газеты, глянул в окно. По асфальту двора бегали дети из продленки. У мачты для флага стояли две их воспитательницы. Учитель труда Владилен грузил доски в багажник своего «москвича». В кабинете медсестры сидел, разинув рот до ушей, Шестаков из «А» класса – с этой недели в школе лечили зубы. Нашему классу сказали, что будут лечить в четверг.

Наташа и мама сидели за большим столом в зале. Наташа делала уроки, мама проверяла тетради. У мамы был методический день, она не ходила в свою школу.

Я спросил:

– А что, на самом деле может быть ядерная война?

Мама подняла голову, посмотрела на меня.

– Наверно, может…

– И что, мы все погибнем?

– Ну… Не надо так говорить. Люди ведь борются за мир, против гонки вооружений…

– Но погибнуть все равно можем, – сказала Наташа.

– И ты не боишься? – спросил я.

– Я про это как-то не думаю…

– А ты, мам, боишься?

– Не знаю. Если все-все погибнут, то не страшно. Ладно, хватит про это. Иди лучше мой руки и обедай. Я только что щи разогрела.

Я снял с плиты зеленую кастрюлю, взял половник и налил себе полмиски, бросил назад в кастрюлю куски картошки. Открыл холодильник, вынул литровую банку сметаны, снял с нее крышку, положил в щи ложку сметаны, еще одну. В сметане остался желтый отпечаток от ложки.

В зале мама говорила Наташе:

– Всегда должна быть какая-то гибкость. Это же школа, а не армия. Да, я дежурный учитель, но я не могу уследить за каждым. Кто-то может и пробежать, это же первоклассники. Только что из детского сада пришли… Их нельзя заставить все время ходить по струнке – они еще не привыкли, не понимают. Зачем же сразу отчитывать…

– Мам, ты не переживай так все это серьезно, – сказала Наташа. – Не принимай близко к сердцу. Из-за всяких мелочей расстраиваться…

– Ну разве это мелочь? Меня директор перед всей школой отчитывает, а для тебя это мелочь?

– Ну а что тогда надо сделать? Уволиться, перейти в другую школу?

– А что, в другой школе будет не то же самое?

– Вот, я и говорю…

* * *

Я сидел на кушетке в кабинете медсестры, ждал очереди лечить зубы. Врачиха – толстая старая тетка – сверлила зуб Кутепову. Он дрыгался в кресле и пищал. Врачиха выключила бормашину, заорала на него:

– Ты что, дурной? Что ты дергаешься? Хочешь, чтобы я тебе что-нибудь во рту порезала?

Я сел в кресло, сжал руками подлокотники. Сердце забилось быстрей. В плевательнице лежали куски окровавленной ваты.

– Шире рот открывай, что я так у тебя тут увижу? – гаркнула на меня врачиха.

Я разинул рот так широко, как мог. Она начала ковырять в зубах железкой.

– Так… Тут у тебя дырка, надо пломбу поставить…

– Все, больше не будете сверлить? – спросил я.

– Сколько надо, столько и буду. Не спрашивай, понял?

Врачиха нажала ногой на педаль, бормашина завертелась. Я вжался в кресло. Она сунула сверло мне в рот, я еле успел отдернуть язык. Сразу стало больно. Я сильнее сжал поручни кресла…

– Все, с тобой разобрались. Два часа не есть. Следующий.

Я слез с кресла, вышел в коридор. У зеркала рядом с гардеробом причесывалась десятиклассница. Я часто видел ее на Рабочем. Она гуляла с Рыжим – он в том году закончил школу.

– Что, зубы лечили? – спросила она.

– Да.

– Было больно?

Я кивнул.

– А я не пойду лечить зубы, я их ненавижу лечить. Ненавижу зубных врачей. И ненавижу гинекологов.

* * *

Физкультура была последним уроком. Мы по очереди прыгали через «козла», приземляясь на брезентовые старые маты. На длинной деревянной лавке сидели освобожденные от урока – Корсунова, Тарасевич и Лозовская. Тимур Николаевич в черном спортивном костюме стоял напротив «козла».

Мы прыгнули по последнему разу.

– Все, теперь оттащили «козла» и маты – и баскетбол. Сначала – девочки, потом – мальчики.

– А почему сначала они? – крикнул Кравцов.

Тимур не ответил, зашел в свою комнату, вынес баскетбольный мяч.

– Стройся! На первый-второй рассчитайсь! – крикнул он девкам.

Пацаны расселись на лавках.

Игра закончилась. Мы зашли в раздевалку – все мокрые от пота. Команда, в которой был я, выиграла двадцать один – шестнадцать.

Кузьменок стащил с себя синюю майку с рукавами, сел на лавку. Рядом переодевался Кириллов. Он уже застегивал рубашку. Кузьменок поднялся, схватил Кириллова за воротник у самого горла.

– Хули ты меня локтем стукнул?

– Когда?

– Под кольцом, когда я Толику пасанул…

– Не бил я тебя.

– Что-то ты борзый стал. Может, выскочим с тобой, а?

Кириллов молча смотрел на Кузьменка. Он был выше и толще, но боялся. Почти все пацаны боялись Кузьменка.

– Ну что, выскочим или сосцал?

Кузьменок резко дал Кириллову в «солнышко», в нос кулаком, два раза ногой. Кириллов присел на лавку, заплакал. Кузьменок снял с крючка голубую рубашку. Воротник на сгибе потемнел от грязи.

* * *

Я собирался в кружок – снял домашние штаны и надел джинсы «Милтонс», бывшие Наташины. Когда ей летом купили «Rifle» за сто рублей в ГУМе, она отдала мне «Милтонс». Мы с мамой пошли к ее знакомой швее, в новый дом рядом со «стеклянным» магазином.

Квартира была однокомнатная, в комнате стояла швейная машина и повсюду валялись куски ткани. Мама и швея отвернулись, я снял свои штаны и надел «Милтонс». Швея взяла кусок мела и сделала несколько меток. Из кухни выполз малый – год или меньше. Он взял на полу кусок ткани, сунул в рот и начал лизать.

Перешитые джинсы получились в самый раз, только пропал задний шов между карманами.

Троллейбус подошел почти сразу – старый, с двумя дверями: спереди и сзади. Он был почти пустой. Я сел у окна.

Троллейбус ехал мимо школы. Пятый «а» – они учились во вторую – убирал улицу. Пацаны лопатами сгребали мусор на краю дороги, девки мели тротуар. Их классная – наша математица – что-то кричала. Троллейбус проехал еще метров сто и тормознул, не доезжая остановки. Впереди стояли машины, толпились люди. Водитель открыл двери.

Я вышел, протиснулся между людьми. «Иж-каблучок» врезался в «ЗИЛ». Перед «каблучка» был сплющен, фары и лобовое стекло разбиты. В луже крови валялись осколки стекла. Хлопнула задняя дверь «рафика» скорой помощи. Машина отъехала, включила сирену.

Весной у остановки на Рабочем машина сбила малого из первого класса. Он на перемене побежал домой, в дом 170-а, переходил Челюскинцев на красный свет и попал под «КамАЗ». Это тоже была пятница – мы убирали улицу после уроков. Когда увидели «скорую» и толпу людей, все побросали лопаты и метлы и побежали к остановке. Классная кричала, чтобы мы вернулись, но ее никто не слушал.

Когда мы прибежали, малого уже увезли на «скорой», хоть он был и мертвый. Завьялова сказала, что на асфальте остался его глаз. Мы хотели пролезть и посмотреть, но нас не пропустили. Пришла классная и погнала нас обратно к школе. Потом она поставила всем поведение «неуд» за неделю.

Пацан в синей куртке – я его помнил, он раньше учился в семнадцатой – нагнулся и поднял с асфальта зеркало от «каблучка». Оно не разбилось, только треснуло.

– Поставлю себе на «Яву», – сказал пацан.

* * *

На заднем крыльце школы, у забитой двери, меня ждал Гурон. Он пришел не в школьной форме, а в джинсах «Texas» – с замками на задних карманах.

– Принес? – спросил Гурон.

– Да.

– Сколько штук?

– Не помню. Сейчас сам увидишь.

Я открыл дипломат и стал расставлять на крыльце пластмассовых солдат, ковбоев и индейцев. Я собирал их два года – выменивал или покупал: маленьких по пятьдесят копеек, больших – по рублю или рубль пятьдесят. В том году Тарасевич из нашего класса сказал, что индейцы есть в ГУМе. Я поехал, но их уже разобрали. Они стоили рубль двадцать за целый набор – десять штук.

Гурон брал каждого солдатика, рассматривал.

– Хороших мало, – сказал он. – Только с двумя пистолетами, с плеткой и который «руки вверх». Остальные – говно. А индейцев сейчас вообще никому не нужно. Их давали недавно в ГУМе, и все, кто хотел, купили. Короче, за всех могу дать две машинки.

Гурон расстегнул свою сумку, вынул две модели машин в синих коробках с вырезом. На коробках было написано «Matchbox».

– Почему такие маленькие? – спросил я. – Это не масштаб «один – сорок три»…

– Что значит – маленькие? А какие ты хотел – такие во? – Гурон развел руки в стороны. – Я тебя не заставляю. Хочешь – бери, не хочешь – не бери. Засунь своих индейцев в жопу.

Я взял модели в руки, чтобы рассмотреть. Одна была «Audi Quattro», вторая – старый «Citroen» с наружными крыльями. Бок красной «Audi» был поцарапан.

– Смотри, поцарапано, – сказал я.

– Все. Давай сюда машины и забирай свое говно. Я их продам Ковалеву с седьмого «А» по червонцу. Понял? У него знаешь, сколько бабок? Его батька работает на «Химволокно», во вредном цеху, получает рублей пятьсот или больше. Он Ковалеву каждый день дает рубль, а иногда – три.

– Ладно, я беру.

– Давно бы так. Обязательно надо повые…ся? Я тебя когда-нибудь отхерачу.

Гурон несильно стукнул мне в плечо, стал собирать солдатиков в сумку.

– А если еще будут такие – за деньги возьмешь? – спросил он.

– По сколько?

– По червонцу, я ж сказал.

– «Чайка» стоит девять сорок. Самая дорогая модель.

– Ну и что? Эти лучше. Эти – импортные.

– Ни фига они не лучше.

* * *

Я проснулся. Было темно. Скрипела кровать родителей. Слышался шум. Я тихонько приподнялся на локтях. Моя и родительская кровати стояли голова к голове. Папа лежал сверху на маме и двигался. Оба были под одеялом. Я понял, что они делают. Я тихонько повернулся к стене. Скрип кровати прекратился. Папа что-то сказал маме шепотом – я не расслышал.

На улице завыл ветер. На балконе ударились друг о друга прищепки на веревках.

* * *

– Сегодня мы посвятим классный час обсуждению фильма, который вы все должны были посмотреть, – сказала классная. – Что это за фильм, кто скажет?

– «Чучело»! – крикнула Неведомцева.

– А фамилию режиссера кто-нибудь помнит?

– Баранов! Нет, Бычков!

– Быков, а не Бычков, – поправила классная. – Ролан Быков, известный советский режиссер детского кино. Итак, поднимите руки все, кто посмотрел этот фильм.

Не подняли только Косаченко и Кузьменок.

– А вы почему не выполнили задание? – спросила классная.

Оба пацана промолчали.

Мы с Колей ходили на фильм в понедельник, в «Чырвоную зорку». Мне он не очень понравился: фильм как фильм, я не понял, зачем его надо смотреть всему классу и потом обсуждать на классном часу.

– …Это фильм из тех, о которых спорят, которые вызывают в нашем обществе дискуссии, – говорила классная. – Мы в нашем педагогическом коллективе тоже обсуждали его, и мнения высказывались самые различные. Но я предлагаю вам обратить внимание на один момент – ключевой, насколько я понимаю, – на взаимоотношения коллектива и отдельного человека. Главная героиня…

– А правда, что она – дочка Пугачевой? – спросила Завьялова.

– Во-первых, перебивать говорящего нехорошо, – строго сказала классная. – Но чтобы больше не возвращаться к этой теме… Да, Кристина Орбакайте – дочь нашей известной певицы Аллы Пугачевой…

– А почему у нее тогда такая фамилия? У нее папа – нерусский, да?

– …Но, повторяю, мы здесь сегодня говорим не об актерах, которые играли в фильме, а о морально-этических проблемах, которые в нем поднимаются. И как я уже вам начала говорить, пока меня не перебили, одна из важнейших проблем – это взаимоотношение коллектива и человека. Главная героиня не смогла вписаться в новый школьный коллектив, и это во многом ее собственная вина, потому что она не осознала значимости коллектива, не осознала приоритета коллектива над отдельным его членом, и в этом – ее настоящая трагедия и беда…

– А правда, что из собачьего сала делают мыло? – спросила Завьялова. – В кино говорили…

* * *

Трактор медленно тянул по полю картофельный комбайн. Мы шли за ним с ведрами, подбирали картошины. Когда набиралось ведро, несли его к другому трактору, с прицепом. На прицепе стоял дядька в кепке, курил «Беломор». Он наклонялся, брал ведро и высыпал в прицеп.

– Пойдешь с Кирилловым по разам? – спросил у меня Кузьменок.

– Зачем?

– Так… Он на тебя обзывался. – Кузьменок улыбнулся. Я понял, что он врет. – Давай сейчас отойдем в сторонку, чтобы классная не видела…

– Не буду я с ним…

– Что, сосцал?

– Ничего я не сосцал. Просто не хочу.

– Сейчас скажешь, что голова болит или еще что-нибудь, да?

– Ничего у меня не болит…

– Тогда чо ты сцышь?

– Сказал я, что не сцу…

– Значит, будешь?

Кириллов ударил первый – несильно, но в нос. Пошла кровь. Я ударил ногой. Хотел прямо в яйца, но промазал – самому стало больно. Я закричал. Кириллов отступил. Я ударил еще раз – кулаком под глаз и в ухо. Кириллов отвернулся, схватился за лицо.

– Все, хватит, – сказал Кузьменок.

Автобус ехал мимо серых полей. Болел большой палец на правой ноге – это ей я ударил Кириллова. Кириллов сидел у окна, рядом с ним – Кузьменок. Кузьменок содрал с него шапку, высунул ее в окно – типа, собирался выбросить. Кириллов подпрыгивал на сиденье, тянул руки за шапкой.

– Что у вас там такое? – крикнула классная. – Ну-ка быстро прекратили баловаться.

За окном мелькнули белые буквы «Могилев».

Я присел на лавку в прихожей, стащил резиновый сапог и носок. Палец распух. Я попробовал сделать шаг – и не смог. Пришлось прыгать на одной ноге.

– Что случилось? – спросила Наташа.

Она сидела в зале за столом, делала уроки. Выпускные классы – восьмые и десятый – в колхоз не ездили.

– Хотел выбить картошину из земли…

– Только мне не рассказывай эти сказки, хорошо? С кем ты уже там подрался?

– С Кирилловым.

– Нашел, с кем драться… Тебе не стыдно? Его же и так все бьют…

– Он первый полез. Маме с папой не говори…

– А что ты им скажешь?

– Что играл в футбол.

– Картошиной?

– Ну да.

* * *

Хлопнула входная дверь – папа ушел на работу. Я уже не спал, но вставать не хотелось.

На кухне завтракали мама и Наташа.

– Зачем было ерундой заниматься? – говорила мама. – Играть картошиной в футбол… Надо же было додуматься… Теперь пусть сидит дома со сломанным пальцем, школу пропускает…

– Ничего страшного, если несколько дней и пропустит. Что там хорошего – в школе?

– И это ты говоришь, старшая сестра? Ты должна пример показывать…

– А я и показываю. Во всем, – Наташа засмеялась. – Ну, почти во всем.

Я встал с кровати, с трудом натянул спортивные штаны на лангет, надел зеленую рубашку в клетку.

На плите, в сковороде, накрытой крышкой, стоял мой завтрак – две котлеты. Я поставил сковороду на стол, взял вилку, насадил на нее котлету. Она уже начала остывать. Я открыл холодильник, вынул начатую бутылку кефира, налил себе в стакан.

На четвертом канале шло «Время». Я переключил на «семерку». «Утро республики». За окном, через улицу, светились окна школы: «химия» на третьем этаже, два «русских», «белорусский», «история», две «математики». От остановки бежала «немка» Семина. Она у нас не вела, но все знали, что она – шизанутая. В том году я вышел на уроке в туалет и слышал, как она ругалась с Одинцовым из восьмого «а». Он заглянул к ней на урок, попросил позвать Крылова. Семина замахала руками и бросила в него куском мела. Мел вымазал пиджак Одинцова, упал на пол и раскололся. Одинцов сказал:

– Тебе лечиться надо, дура.

– Ну-ка пойдем к директору! – заорала Семина. – Ты как с учительницей разговариваешь?

– А не надо кидать в меня мелом. Пошли к директору, я ему расскажу. Что, сосцала?

* * *

Троллейбус подкатился к светофору. В центре площади Орджоникидзе стояла скульптура: мужик и баба. Их руки были задраны вверх, они держали модель спутника.

Загорелся зеленый. Троллейбус переехал Пионерскую, остановился. Я вышел, повернул на Ленинскую. Лангет сняли только вчера, палец еще немного болел.

Я зашел в «Игрушки». Там не было ничего интересного. Раньше мне в нем много что купили: и амфибию, которая плавала в ванне, и железную дорогу «Pico Modelbahn» – правда, она скоро сломалась, и паровоз перестал ездить по рельсам. А еще мне здесь покупали оружие: пластмассовый автомат с красной лампочкой в стволе, черный железный маузер, маленький коричневый пистолет на пистонах. В четвертом классе и в начале пятого я играл с пацанами в войну в детском саду за столовой. Там была «вышка» – двухэтажный сарай с лестницей на второй этаж. Чтобы победить, надо было «взять вышку».

В комиссионном стояли японские «маги» по тысяче рублей и больше – «Sharp», «Toshiba» и «Sony». На всех них были яркие наклейки – «25 W» или «Hi-Fi». Возле них всегда стояло много пацанов и дядек.

На двери магазина висела бумажка, на ней было написано от руки:

«Список имеющихся в продаже автомобилей:

ЗАЗ-965 – 600 руб.

ЗАЗ-965А – 650 руб.

ЗАЗ-968 – 2200 руб.».

Я закрыл за собой дверь и сказал:

– Здрасьте.

Пацаны за столами кивнули. Роговец глянул на меня.

– И где это ты был, мой хороший?

– Я палец сломал…

– Двадцать первый! – крикнул Потапов.

– …на ноге. Справку могу принести.

– Справка мне твоя не нужна. Здесь тебе не школа, здесь все добровольно. Раз сказал, что сломал, значит, верю. Раздевайся – и за работу.

Я снял куртку, повесил на вешалку рядом с другими. Над вешалкой были прилеплены кнопками фотографии с прошлогодней «области»: пацаны с лентами «Юный чемпион». Были там и Пика с Додиком – они сейчас сидели за столами и паяли машины.

Я подошел к столу и включил паяльник.

Открылась дверь. Зашел Куцый, посмотрел по сторонам. Он был старше меня на два года, но учился в седьмом – сидел два года в первом классе.

– И где это ты был? – спросил Роговец. – Тоже палец сломал?

– Не, я «двойку» исправлял…

– По чему?

– По немецкому…

– Немецкий – это хорошо. Я в техникуме немецкий учил. Два года. У меня даже было по нему «четыре» за два года…

– В общей сумме, – шепнул Пика.

Мы все засмеялись.

– …Только ничего уже не помню. Только «ви хайст ду» и «колохозбауэр». А в школе учил английский. Помню, как будет велосипед. «Байсикл».

Куцый стоял у стола Роговца, держал в руке свою машину – «Metallex MTX». Он спаял только половину кузова.

Роговец выдвинул ящик стола, достал пачку «Астры», взял сигарету.

– Сходи-ка подкури мне от спирали.

Куцый взял сигарету, подошел к обогревателю. Я помазал кислотой бок машины, сунул паяльник в жестянку с оловом, приложил к машине.

Запахло табаком. Куцый понес сигарету Роговцу.

– Не, ну ты вообще – колхозбауэр. Я тебя попросил подкурить, а не полсигареты спалить. Придурок… Байсикл-колхоз, вот ты кто.

* * *

Папа храпел на кровати в спальне. Он пришел полчаса назад, пьяный, разделся и лег на покрывало – в красных «семейных» трусах и салатовой майке. Голова вдавилась в верхнюю из двух подушек – мама, когда заправляла кровать, всегда клала подушки в углу, одна на одну.

Я сидел за столом, заканчивал алгебру. Мама зашла в комнату, тронула папу за плечо.

– Петя, вставай. Пора уже стелиться…

Папа что-то пробурчал, повернулся, продолжал храпеть. Мама опять тронула его плечо, в этот раз – сильнее. Папа заворочался, открыл глаза.

– Встань, – сказала мама. – Надо разобрать постель…

Папа посмотрел на полированную дверь шкафа.

– Ну, сколько тебя ждать? Уже одиннадцатый час, пора стелиться. Игорь скоро будет ложиться…

– Я еще не ложусь, – сказал я.

– А пора. Уже пятнадцать одиннадцатого…

Папа сел на кровати.

– Ты что, русского языка не понимаешь? – спросила мама. – Долго тебя ждать?

– Недолго. Вообще меня ждать не надо. Сейчас уйду – и все.

– Куда ты уйдешь? Что ты такое городишь?

– Отойди, не мешай.

Папа спустил с кровати ноги, посмотрел на меня, встал, шатнулся, схватился за спинку кровати. Мама начала снимать с кровати покрывало. Папа взял со стула свои брюки. Пряжка ремня звякнула, ударилась о спинку.

– Куда ты собрался? – сказала мама. – Ложись. Я сейчас постелю – и ляжешь.

– Все, все, все… Хватит. Ухожу. Идите вы все на х… Все, все, все…

Папа застегнул ширинку, конец ремня болтался. Он просунул руки в рукава рубашки.

– Что такое, Петя? Что случилось? Ты ложись, поспи…

Дверь открылась, заглянула Наташа.

– Что у вас тут такое?

– Иди отсюда, не мешай. – Папа пытался застегнуть рукава рубашки. – Все идите на х… Ухожу. Больше не могу. Сами все решайте… Больше я за вас не буду думать… Ничего, поймете. Все поймете, только будет поздно… Хватит с меня, хватит.

Наташа отскочила в сторону. Папа вышел в прихожую, нашарил выключатель, включил свет.

– Сделай что-нибудь. – Наташа посмотрела на маму. – Он собрался уходить куда-то…

– Петя, успокойся… – начала мама. – Ложись, поспи.

– Не говори мне больше это. И пятьсот рублей своих можешь забрать. Мне больше не надо. Мне уже ничего не надо. Поняли? Все. Ничего больше не надо. Или вы еще не поняли? Хватит, я сказал… Ухожу к е…ни матери. Ухожу. Потом поймете… Будет поздно…

Папа сунул ноги без носков в ботинки, стал завязывать шнурки.

– Папа, перестань, – сказала Наташа. – Что с тобой такое? – Она повернулась к маме. – О чем он говорит? Какие пятьсот рублей?

– Думаешь, я знаю?

– А где он был сегодня, с кем выпивал?

– Он мне не отчитывается, ты прекрасно знаешь…

Папа встал, его шатнуло. Он сдернул свою куртку с вешалки.

– Быстро раздевайся и ложись! – закричала мама. – Что ты здесь концерты нам устраиваешь? Кому сказала? Быстро раздевайся и ложись! А то сейчас не знаю, что тебе сделаю!

Я испугался, что папа ударит маму. Он сел на лавку в прихожей, стал стягивать с ног ботинки.

– Давно бы так, – сказала мама. – А то устраиваешь непонятно что при детях. Тебе что, вообще на них наплевать? Ты не понимаешь, как ты их травмируешь такими вот концертами?

Папа пошел в спальню, на ходу пытаясь снять рубашку. Мама подошла к нему, помогла, выключила свет. Горела только настольная лампа. Мне осталось решить одно последнее уравнение.

* * *

За окном шел снег. Мы работали в слесарной мастерской – опиливали заготовки гаечных ключей. Это был заказ троллейбусного парка. Владилен сидел у себя в кабинете. Он всегда давал задание и уходил в свой кабинет – сидел там и читал «Советский спорт».

Прозвенел звонок – начался перерыв между «трудами».

– Погнали в снежки! – крикнул Кузьменок.

Дверь на улицу была напротив мастерской. Кузьменок открыл ее и выскочил на снег, за ним – все остальные: как были, в тапках и черных фартуках поверх пиджаков. Все начали лепить снежки и кидать друг в друга.

Владилен выглянул из дверей.

– Дальше отойдите! – крикнул он. – Чтобы в окна не попасть! Не дай бог, разобьете – сами будете стеклить. Что, неясно?

Мы столпились вокруг стола Владилена со своими ключами. Только Кириллов еще стоял за верстаком и водил по ключу напильником.

– Кириллов! – крикнул Владилен. – Быстро закругляйся. Все тебя ждут.

Кириллов отжал тиски, вынул ключ. Все посмотрели на него и заржали. Ключ был кривой, как чертеж от руки.

– Ну, Кира, тебе «два» обеспечено, – сказал Кузьменок.

– Какое там «два»? «Кол». – Стрельченко выхватил ключ у Кириллова. – Можешь сразу его выкинуть в мусорку.

– Отдай ему ключ, – сказал Владилен. – Здесь я решаю, что кому ставить. Быстро отдай ему ключ.

Кириллов забрал ключ у Стрельченко. Владилен поманил его пальцем, взял ключ, подержал в толстых пальцах со шрамами.

– И что это такое, по-твоему? Ключ? Если ты следующий раз не доделаешь его по-человечески, я тебе «единицу» поставлю.

Он взял ручку и вывел в засаленном журнале «тройку с минусом». Минус был длиной почти сантиметр.

* * *

Я повесил пакет с тапками и куртку на вешалку, взял номерок – сто девяносто девять. С таким номером хорошо сыграть с кем-нибудь на щелбаны, но сейчас уже никто не играет, надоело. Играли в том году, когда в гардеробе только поставили новые вешалки с номерками. Первое время в гардероб никого не пускали, а номерки выдавали дежурные классы.

Техничка Семеновна водила шваброй по плиткам пола. Рядом стояло ведро с водой. В ведре плавал мусор. У дверей на лестницу стояла толпа. На второй и третий этажи до первого звонка не пускали.

На углу лавки сидел Кузьменок. Он сказал:

– Привет.

Я кивнул.

Кузьменок открыл дипломат, вынул свою тетрадь в клетку – он всегда в ней рисовал на уроках.

– Смотри, Разов, какого я солдата нарисовал. Нормальный солдат, да?

Он не умел рисовать вообще, и все его солдаты были похожи на роботов.

Я сказал:

– Да, нормальный.

– А этот как – нормальный?

– Ага.

– А какого бы ты выбрал – этого или этого?

– Этого.

– Смотри, вон тот пацан ограбил буфет. – Кузьменок показал на Щукина из десятого «А». Я знал про этот случай – Наташа рассказала. Месяц назад, в воскресенье Щукин и Горшков из его класса выломали дверь буфета и забрали деньги – двадцать пять рублей и сорок шесть копеек. Но их сразу поймала буфетчица Лиля Петровна – она случайно зашла в школу в выходной. Дело потом замяли, потому что папаша Щукина – председатель профкома на регенератном заводе, а завод – наши шефы.

Прозвенел звонок. Дежурные пацаны из седьмого «Б» открыли дверь на этажи. Толпа рванула вверх.

– Ну-ка шагом, не бегом! – орала Софья Эдуардовна, классная седьмого «Б», маленькая и седая.

Радио над дверью захрипело:

– Внимание, начинаем утреннюю гимнастику. Первое упражнение: поставьте ноги на ширину плеч, разведите руки в стороны…

Историца сидела за столом, листала журнал и лизала дужку очков.

– …Делаем наклоны. На раз – наклонились, на два – выпрямились. Раз-два, раз-два…

Историца подняла на нас глаза.

– Ну-ка, все, руки из карманов, делаем зарядку, а не притворяемся, что делаем. Это надо вам, а не мне – чтобы не сидели на уроке как сонные мухи.

* * *

Шел снег. Я стоял у перехода на Челюскинцев и ждал, пока проедут машины. На дороге снег был светло-коричневый – от грязи на колесах машин. Проехал троллейбус – в нем сидела учительница из «нулевки».

Я снял ботинки и куртку, стряхнул с куртки снег, повесил на вешалку, зашел в кухню.

Наташа ела суп.

– Открой холодильник, посмотри, что папа принес в обед.

Я взялся за ручку, открыл дверь, заглянул. На полке лежал прозрачный пакет с мандаринами.

– Возьми мне и себе по два, – сказала Наташа. – Но сначала супу поешь, хорошо?

– Хорошо.

На каждом мандарине был налеплен черный ромбик «Maroc». В том году мама покупала апельсины с такими наклейками.

– Мандарины – из Марокко, – сказала Наташа.

– Я знаю. А почему их всегда привозят в декабре?

К стеклу налипали хлопья снега, и двора почти уже не было видно.

– Наверно, потому что там сейчас урожай.

– Урожай там должен быть круглый год. Марокко – почти у экватора.

– Тогда не знаю. А какая разница? Летом есть яблоки, например… Или груши…

По радио кончился перерыв, передавали сигналы точного времени:

– …в Чите – девятнадцать, во Владивостоке – двадцать один, в Магадане – двадцать три часа, в Петропавловске-Камчатском – полночь.

* * *

– Встань на стул и приклей снежинку вон там. Ты выше, – попросила меня Зенькович.

Она сидела за столом классной и вырезала из тетрадной бумаги снежинки, мазала их куском хозяйственного мыла и лепила на окна. Зенькович была в черной кофте и джинсах – тоже «Милтонс», как у меня, только новых.

Другие мыли парты и стены или стояли на партах и вешали «дождик» на абажуры ламп. На уборку в первый день каникул пришли не все. Не было Кутепова, Кузьменка и еще некоторых.

Я пододвинул стул поближе к окну, встал на него. Зенькович подала мне снежинку. Я спросил:

– Здесь или выше?

– Можно чуть выше.

Я прилепил снежинку к стеклу, прижал пальцами, разгладил.

Классная стояла у двери, молча смотрела на нас.

– А что будет тем, кто не пришел сегодня? – спросила Лозовская.

– Им будет снижено поведение, – ответила классная.

– Но оценки за четверть уже выставлены…

– Ну и что? Всем будет снижено поведение за первую неделю третьей четверти.

– Вы только так говорите каждый раз, но ничего не снижаете. Следующий раз и я не приду…

Зенькович подала мне еще одну снежинку. Я прилепил ее и посмотрел в окно. По улице Горького ехала синяя «Нива». Дядька вез на санках малого. Из труб деревянных домов шел дым. Под кофтой Зенькович выделялись груди. Она заметила, куда я смотрю. Я покраснел.

* * *

В комнате пахло хвоей. Папа обрубал внизу ствол елки, чтоб он влез в подставку. Я, Наташа и мама распаковывали игрушки – с прошлого Нового года они лежали в кладовке, в коробке от старого пылесоса. Игрушек было много – большие разноцветные шары, прозрачные и блестящие, шары поменьше, с разными узорами, домики, рыбки, машинки, «дождик».

Папа закрепил елку в подставке, задвинул ее в угол – между телевизором и столом, – собрал мусор в совок.

– Все, можете начинать украшать.

– Да, пора, – сказала мама. – А то ведь надо еще готовить…

– Ну, все, надо включить, – сказала мама. – Посмотреть, как оно выглядит.

Я подключил к батарейке звезду – красную, как на кремлевских башнях, – мама купила ее в ГУМе в том году. Наташа вставила в розетку вилку от фонариков. Елка засветилась.

– Замечательно, – сказала мама. – Просто красавица. – Она повернулась к Наташе. – Ты во сколько уходишь?

– Часов в семь.

– А зачем так рано?

– Надо все подготовить…

– Ну, смотрите, чтобы все там было нормально. Вы – люди взрослые, выпускной класс…

– Не волнуйся. Конечно, все будет нормально.

Я и папа сидели у телевизора. Папа пил пиво из большого бокала – в такие летом наливают квас. Шел фильм «Два гусара». Мама возилась на кухне – оттуда пахло жареной курицей. Из спальни вышла Наташа – в джинсах «Rifle» и темно-красном свитере, с накрашенными глазами и губами.

– Ну, я пошла. Всем пока. С Новым годом, с новым счастьем!

– А подарок когда ей подарим? – спросил я.

– Подарок свой она завтра получит! – крикнула из кухни мама. – Неинтересно заранее.

Мы сидели за столом вчетвером: я, мама, папа и бабушка. На экране читал новогоднее поздравление Черненко.

– Такое впечатление, что он это все записал, не приходя в сознание, – сказал папа.

– Ты только нигде такое не говори, мало ли что… – Бабушка глянула на папу.

– Не бойтесь, не бойтесь, я только при своих могу…

– С наступающим Новым годом, дорогие товарищи! – проговорил Черненко.

Вместо него на экране появился циферблат часов на Спасской башне. Начали бить куранты. Папа взял бутылку шампанского, раскрутил и снял проволоку, медленно вытащил пластмассовую пробку. Хлопка почти не было слышно. Он налил шампанское в бокалы – всем по полному, а мне чуть-чуть. В телевизоре начался салют, появились цифры 1985.

* * *

Я открыл глаза. Надо мной стоял папа.

– Вставай. Тебе в школу. Каникулы кончились.

Папа подошел к стене, щелкнул выключателем – зажглась одна лампа из двух. Их с мамой кровать уже была застелена. В ванной лилась вода. На кухне работало радио.

Я встал с кровати, взял со стула спортивные штаны и рубашку, надел, сунул ноги в тапки с придавленными задниками. Из зала вышла Наташа в школьном платье и белом переднике, с красной повязкой на руке. Их класс дежурил по школе, и она уходила на полчаса раньше.

– Мам, я не успела убрать постель, ладно? – сказала она.

Я подошел к окну в зале. Светились окна в школе, в сто восемьдесят первом доме, в своих домах на улице Горького и в переулках. А выше, далеко-далеко, светились совсем маленькие, еле заметные огоньки – дома в Заднепровье.

В кухне стояла тарелка с яичницей-глазуньей для меня. Остальные уже поели. Я не любил, когда глазунья получалась слишком жидкая, а сегодня была как раз такая. Я взял кусок серого хлеба, открыл масленку, намазал хлеб маслом.

– Ну, мы пошли! – крикнула из прихожей мама. – Хорошо закрой дверь.

– Ладно.

Я стянул домашние спортивные штаны, надел другие, тоже синие, только поновей, заправил штрипки в носки. Некоторые пацаны носили штрипки поверх носков, но мне так не нравилось.

Школьный костюм – вместе с рубашкой – висел на плечиках в прихожей. Мама его вчера погладила. Я надел рубашку, брюки, застегнул пуговицы, подошел к зеркалу в спальне, завязал галстук. Пионерский значок на пиджаке был поцарапан – я носил его с самого начала, как только приняли в пионеры. Седьмым классам уже выдали новые – «старший пионер».

* * *

До начала алгебры оставалось пять минут. Кузьменок подошел сзади к Коле, дал ему «пиявку».

– Отвали, – сказал Коля.

– Это ты мне?

– Да, тебе. Отвали.

– Что, борзый нашелся?

Кузьменок стукнул Колю в плечо. Коля встал, оттолкнул Кузьменка. Кузьменок дал ему в челюсть, тут же – в нос и в очки. Что-то треснуло. Оправа слетела с носа. Кузьменок ударил еще и еще.

В класс зашла математица.

– Что такое? Ну-ка прекратите! – крикнула она.

Кузьменок молча сел за последнюю парту. Коля держал оправу в руках. Одно стекло было разбито. Из порезанной щеки текла кровь.

– Кузьменок, ты вообще одурел? – крикнула математица. – А если б ты ему глаз выбил? Климов, быстро к медсестре.

– Ты скажешь Серому, когда он приедет? – спросил я у Коли. Мы шли домой. Его щека была заклеена пластырем.

– Даже если не скажу, все равно родители узнают.

– Ты что – не хочешь, чтобы он с ним разобрался?

– Он и так разберется.

– Поедешь со мной сегодня на лыжах?

– Не, неохота. Настроения нет.

* * *

Лыжи скользили по утоптанному снегу тротуара. У последнего дома на Моторной, возле самой железной дороги, стояли два пацана и девка. Всем им было лет по двадцать.

– Э, пацан, можно тебя попросить? – крикнул один и загородил мне дорогу. Девка засмеялась. Я не знал ни ее, ни пацанов.

– Слушай, тут дело на сто рублей. – Пацан улыбнулся. На щеках у него были прыщи с гнойниками. – Можешь зайти в этот дом и позвать Олю?

– Сам бы зашел и позвал, – сказала девка. – Можешь ехать дальше, мальчик…

– Не слушай ее. Будь пацаном. Позови ее, а?

Второй пацан обнял девку за плечи, они стали целоваться.

– Э, вы что? – крикнул прыщавый. – Такой секс при малом пацане устроили…

Все трое заржали.

– Ну что, зайдешь, а?

Я наклонился, расстегнул крепления, снял лыжи, открыл калитку и зашел во двор. У сарая стояла старая «Ява» без колес. Я постучал в окно.

– Кто там? – ответил мужской голос.

– А Олю можно?

– Нет ее дома. Где-то таскается, падла. А ты кто такой? Еще один ее е…рь?

* * *

Вдоль трех стен спортзала выстроились классы с шестого по десятый, мы – между шестым «Б» и пятым «А». У четвертой стены стояли директор, завуч и военрук.

Директор – физик Василий Семенович, невысокий, курносый, в очках – поднял руку. Классная дернула за пиджак Кузьменка – он наклонился вперед и что-то показывал Соколу из «А» класса.

– Дорогие ребята, – сказал директор. – Мы сегодня собрались здесь, чтобы провести митинг против планов администрации США по созданию системы «Звездные войны», которая также называется «Стратегическая оборонная инициатива», или СОИ. Несмотря на то что в названии присутствует слово «оборонная», эти планы – не что иное, как новый виток гонки вооружений, и мы, вместе со всей прогрессивной общественностью всего земного шара, должны высказать наше категорическое несогласие с эскалацией напряженности и наращиванием вооружений…

Я стоял во втором ряду, впереди меня – Николаев, справа – Кутепов. Его синий пиджак был обсыпан перхотью, царапина на щеке – смазана зеленкой. Кутепов глянул на меня и начал падать. Сзади стоял Кузьменок, он шагнул в сторону – думал, Кутепов балуется. Кутепов упал, стукнулся о доски пола.

– Что такое, Кутепов? – Классная наклонилась над ним, тронула за плечо, хлопнула по щеке. Никто из наших не слушал директора, все смотрели на Кутепова. Шестой «Б» и пятый «А» тоже повернулись и смотрели.

Кутепов приоткрыл глаза.

– Тебе плохо? – спросила классная. – Что болит?

– Голова…

– Быстро иди к медсестре. И пусть староста идет с тобой. Пройдите осторожно сзади всех…

Кутепов медленно поднялся.

– Можешь идти? – спросила классная.

– Могу.

Кутепов и Коваленко пошли по лавкам вдоль стен к выходу. Пацаны из восьмого «Б» хватали их за пиджаки. Их классная, Анна Сергеевна, шикнула на них и затрясла кулаком.

– А теперь слово предоставляется председателю комитета комсомола школы, ученику десятого «А» класса Осиповичу Николаю, – сказал директор.

Десятые классы стояли рядом с брусьями. Осипович – высокий, прыщавый, с черным узким дерматиновым галстуком, в кедах – подошел и стал рядом с директором.

– От имени всех учеников нашей школы… От имени комитета комсомола хочу выразить протест против планов правительства США по созданию «Звездных войн». Мы хотим мира во всем мире, а «Звездные войны» увеличивают вероятность новой войны и развивают гонку вооружений…

* * *

Я сидел в спальне, делал домашку по алгебре. На кухне разговаривали мама и папа.

– И что он теперь будет делать? – спросил папа. – Где будет жить?

– В общежитии. Он не хочет у мамы – сказал, что любит независимость…

– Именно – независимость. И с Леной все это только из-за его независимости. Думал только о себе. Пластинки по сто рублей покупал, ты можешь себе это представить?

– Во-первых, не по сто, а по семьдесят пять. А во-вторых, он не за зарплату их покупал – каждое лето ездил в экспедицию в Узбекистан. И, в-третьих, не забывай, что у нее он – второй муж. А первый был какой-то начальник большой. Она – избалованная, привыкла к роскоши…

– О чем ты говоришь, какая роскошь? Она – нормальная женщина, хорошая хозяйка. Могли бы жить, завести детей… Жора во всем виноват. Пить надо было меньше…

– Уж чья бы корова мычала, а твоя бы молчала. «Пить надо меньше!» Вспомни, какой сам позавчера пришел?

– Мы отмечали отпуск Семенова…

– А что, если отмечали, то можно прийти домой на рогах?

– Ладно, закрыли эту тему.

Я встал, зашел в зал. Наташа сидела на диване. На экране телевизора каталась пара фигуристов. Я закрыл за собой дверь.

– Слушай, о чем это они говорят?

– Дядя Жора разводится с тетей Леной и уходит жить в общежитие…

– Из-за чего разводится?

Наташа пожала плечами.

– Сам у него спроси, если хочешь…

– А тебе что, трудно сказать?

– Я точно не знаю. Был у них какой-то конфликт. Кроме того, он пил…

– Слушай, а почему у них нет детей?

– Нет, ну ты задаешь такие вопросы… глупые. Про это не спрашивают, понимаешь? Это их личное дело.

– А они точно разведутся? Или, может, еще помирятся?

– Не знаю. Похоже, что точно.

На экране фигуристы начали кланяться. Показали судей с оценками. Все поставили десятки, кроме одного.

* * *

Я, Коля и Серый сидели на кровати в их комнате и играли в «тысячу». Серый отрастил длинные волосы – он стал слушать «металл». На майке у него под трафарет были набиты буквы «HMR» – «heavy metal rock».

– Ты говоришь, он ко всем пристает? – сказал Серый. – Он что, этот Кузьменок, самый высокий в классе? Или самый сильный?

– Не, не самый, – сказал я. – Игнатович – самый сильный. Он занимается дзюдо. На Игнатовича Кузьменок не лезет. Знает, что получит.

– Значит, он хитрый. И еще – наглый. Полез сначала на кого-то одного – и он не ответил. А другие стояли и смотрели. И он понял, что можно лезть и на других. Это все – простая психология… Не люблю таких личностей…

– Скажешь тоже – личность, – перебил Коля. – Урод он, а не личность.

– Ты что, шуток вообще не понимаешь?

– Тут не до шуток. А если б он ему глаз выбил? – сказал я. – Он прямо по очкам его бил…

– По очкам бить нельзя. За это он получит по башке. Где, говорите, его можно найти?

– Да хер его знает, – сказал Коля. – Тем более сейчас холодно…

– Может, на карьере в хоккей играет? – Я посмотрел на Серого.

– А почему на карьере? – спросил Серый. – В школе что, каток не залит?

– Залит, но некоторые пацаны на карьере играют.

– Короче, добьем «тысячу» и пойдем прогуляемся. Поищем этого идиота…Значит, я пас. Ты?

– Пять, – сказал я.

Коля глянул в свои карты.

– Десять.

– Играй.

Карьер начинался за автобазой. Летом пацаны иногда в нем купались, и я тоже, раза два в том году. Кусок льда был освещен прожектором с автобазы. Играли шесть человек, три на три. Все были без коньков, а вратари и без клюшек. Вместо ворот на льду лежали куски кирпича, а шайбой была сплющенная консервная банка. Я знал почти всех пацанов – они в том году закончили восемь классов и ушли в разные училища. Кузьменка не было.

Мы прошли мимо белого кирпичного забора автобазы и вышли на Челюскинцев. Справа, у диспетчерской «Зеленый Луг», стояли три троллейбуса. Мы повернули к пятиэтажкам, прошли магазин «Хлеб-Молоко» в доме 170-а.

– Можно еще на остановке посмотреть… – сказал Коля. – Или возле дома сто восемьдесят один бэ, сразу за книжным…

– Посмотрим везде, – сказал Серый. – Раз вышли на охоту, значит, будем искать. – Он вынул пачку «Астры», щелкнул зажигалкой, затянулся. – Уроды должны быть наказаны. «Килл зем олл» – «убей их всех», как поет группа «Айрон Мэйден».

Кузьменок сидел на остановке с Косаченкой и его малым – он учился классе в третьем.

– Вот он, – сказал Коля.

– А остальные, я так понял, не при делах? – спросил Серый. Коля кивнул. – Тогда, парни, мы с вами прощаемся.

Косаченко с малым поднялись и ушли. Серый схватил Кузьменка за куртку.

– А с тобой мы сейчас поговорим.

– Я его не трогал первый… Он сам начал. И очки я не хотел разбивать. Нечаянно получилось…

Серый резко дал Кузьменку в нос.

– Смотри, тоже нечаянно получилось…

– …Не, я, правда, не хотел. Слово пацана…

– Какой ты пацан? Чмо ты, а не пацан. Понял? Лезешь только на тех, кто сдачи не даст. Разве нет? А на меня чего не полезешь? Ударь меня, а? Может, я тебе сдачи не дам? Может, прощу, если докажешь, что ты не сцуль, а? Ударь меня. Можешь несильно… Просто попробуй… Докажи, что не сосцал…

Кузьменок опустил голову, смотрел на свои ботинки.

– Ну, а раз сосцал, то получай.

Серый подошел к Кузьменку совсем близко, резко дал коленом в яйца. Кузьменок присел, Серый дал ему в нос кулаком, потом в челюсть и снова в нос.

– Надеюсь, ты понял, что нельзя бить тех, кто слабей? – спросил Серый.

Кузьменок кивнул.

– Если понял, это хорошо. А если нет – хуже для тебя.

* * *

Низко на небе светило неяркое солнце. Была оттепель. Уроки закончились, мы убирали улицу – сгребали деревянными лопатами снег с тротуара и кидали на дорогу.

Кузьменок швырнул снег в колеса «КамАЗа». Синяки его пожелтели и почти прошли. Мы с Колей ничего не рассказали в классе, а сам Кузьменок сказал, что по морде ему дали пацаны с Менжинки.

– Что ты делаешь? – крикнула классная. – Я что, неясно вам объяснила, что надо ждать, пока проедут машины?

– Я больше не буду, – сказал Кузьменок.

К классной подошла математица. Они заговорили. Классная отвернулась. Кузьменок бросил снег в колеса сто тридцатого «ЗИЛа», потом – в «газон». Стали кидать снег в машины и другие. Я набрал полную лопату и швырнул в «Урал».

Заскрипели тормоза, остановился «Иж-комби». Из машины выскочил водитель – дядька в сером свитере и пиджаке. Заднее стекло было все засыпано снегом. Водитель кинулся к Кузьменку.

– Ты что, пацан, по рылу хочешь?

Кузьменок бросил лопату и побежал, водитель – за ним. Классная и математица повернулись.

– Что такое, что случилось? – спросила классная.

– Смотрела бы лучше за своими придурками.

Мужик остановился. Кузьменок был уже далеко.

– Вы, мужчина, выбирайте выражения…

– А ты мне не командуй, ясно? Стоишь здесь, чешешь языком, а они по машинам снегом фигачат…

Он повернулся и пошел к «Ижу».

– Грубиян, хам невоспитанный, – сказала математица.

* * *

У входа в магазин «Изумруд» стояли два пацана лет по шестнадцать.

– Э, слушай, иди-ка сюда, – сказал один, худой и высокий. – Поговорить надо.

– С какого района, а? – спросил второй.

– С Центрального.

– Что значит – с Центрального?

– В городе три района: Центральный, Ленинский и Октябрьский…

– Не, он какой-то тормоз… Ладно, где живешь, на какой улице?

– На Челюскинцев.

– А где – на Челюскинцев?

– Дом сто сорок восемь. А зачем вам?

– Какой это район? – спросил худой у второго.

– Не знаю, или Рабочий, или Менжинка. Менжинка – за нас… – Он повернулся ко мне. – А какая там школа?

– Семнадцатая.

– Все ясно, это – Рабочий.

Пацаны схватили меня, потащили в арку. Я пытался вырваться. Худой дал мне в нос кулаком. Потекла кровь, капнула на куртку. Дядька в высокой зимней шапке гулял по двору с собакой. Он посмотрел на нас и повернул в другую сторону.

– Короче, все деньги, что есть, – сюда, – сказал худой. – Если сами найдем, будет хуже. Ты понял?

Я вынул из кармана сложенную пополам десятку – бабушка дала на двадцать третье февраля.

– Нормально, да? – Худой заулыбался.

– А больше точно ничего? – спросил второй. – А то вдруг у него там еще и сотня…

Пацаны заржали. Я помотал головой, наклонился, набрал в руку снега, вытер нос. Пацаны пошли вглубь двора.

– Да, настоящее безобразие, – сказала мама. Она и папа сидели на кухне и ели картошку. – В центре города, среди бела дня ограбить подростка. И куда, интересно мне знать, милиция смотрит? А просто люди? Или никого поблизости не было?

– Был какой-то дядька, с собакой, но сразу отошел…

– Если бы с его ребенком так случилось, он бы по-другому среагировал, – сказала мама.

– Вообще, ты и сам не прав. – Папа посмотрел на меня. – Надо было быстро соображать. Ты что, думал, они у тебя спросят, как пройти в библиотеку? Видишь – опасность, сам не справляешься, значит, надо бежать…

– Сейчас ты научишь его, – сказала мама. – Не хватало еще, чтобы он побежал и попал под машину.

Теперь так скользко на дорогах, тормозной путь у машин намного длиннее…

– Ну, ты мне про тормозной путь не рассказывай. Это я и без тебя знаю. А защищаться, стоять за себя надо уметь. Или, если что, хотя бы убежать. Я знаю, что это такое. В институте на первом курсе с кастетом в кармане ходил. Потому что время было такое – без кастета нельзя было. Из-за каждого куста могли выскочить и напасть…

– Ладно, хватит, не могу про это больше слушать, – сказал мама. Она махнула рукой с картошиной на вилке. Картошина упала на стол, развалилась. – Нет, чтобы хорошему чему-то учить… Вместо это всякую чушь городишь…

Мама собирала со стола куски картошки. Я встал, подошел к окну. В двух детских садах на другой стороне двора – пятьдесят первом и пятьдесят пятом – светились почти все окна. Через двор, крест-накрест, к детским садам вели две дорожки. В обе стороны шли люди.

* * *

Я отряхнул с лыж снег, поставил их в коридоре, зашел в комнату. Было жарко натоплено. Бабушка сидела в кресле у окна. В соседней комнате работало радио. Шла передача «Жадаю вам»:

– …А зараз – виншаванни нашым васьмидесяти-гадовым юбилярам.

– Ну, как покатался? – спросила бабушка.

– Нормально, как обычно.

– Посидишь немного?

– Да. Чего ты такая красная? Ты что, плакала? Из-за чего? Из-за дяди Жоры?

– Не, не из-за него. Вообще, жизнь такая… Не было жизни толком. Я в четвертый класс ходила, когда отца моего, твоего прадеда, сослали в Сибирь. Коллективизация… И мы с мамой с ним поехали, семь лет там прожили…

– Он что, был кулак?

– Какой там кулак? Просто работал он, а другие пили и ничего не делали. Пить, ничего не делать – это хорошо, а работать – плохо. Да, были у него работники, ну и что с того? Что, за это надо сразу в Сибирь? И доучиться толком не пришлось, потом на рабфак три раза подавала – не хотели брать, раз кулацкая дочка. Взяли только потом, когда из Сибири вернулись, почти перед самой войной. Хорошо, что хоть так – рабфак, потом техникум… А то ведь…

– Ладно, бабушка, не плачь, успокойся…

– Да я не плачу. Просто жизнь такая… С Васей, дедом твоим, познакомились. Он – сирота, я – кулацкая дочка… Поженились, начали жить – и на тебе: война. Деда твоего сразу на фронт, ранили, потом контузили… Потому и умер так рано. Поглядишь – пьяницы все, алкоголики и лентяи живут, а его уже нет…

Дедушка умер пять лет назад. Я его помнил плохо. Он часто болел, много лежал в больницах. От осколочных ранений у него на левой руке остались глубокие шрамы. Бабушка потом рассказала мне, что дедушке хотели ампутировать руку, но он не дался. Из-за болезней дедушка был очень нервный, часто ругался, кричал на меня.

* * *

Я припаивал к своему «Феррари» крылья. За соседним столом Пика возился с «БМВ», с другой стороны Куцый ковырялся с «металлэксом». Роговца не было – к нему пришел дядька в пальто, с дипломатом, и они вместе вышли.

– Почему никто не делает новые кордовые машины? – спросил я у Пики.

– А зачем? Знаешь, сколько наделали за все годы? Машин навалом, на соревнования есть с чем ездить.

А Григоричу все равно выдают металл, деньги на моторы там и прочие части. И он это все забирает себе. Хитрый он жук, хоть так сразу не скажешь… Работает как минимум на трех работах.

– А где еще?

– Знаю точно, что в ремонте обуви…

– И что он там делает?

– Как что? Ботинки ремонтирует – клеит, набойки набивает… Что он может там делать?

Дверь открылась, зашел Роговец – раскрасневшийся, с улыбкой. Он подошел к столам, остановился у меня за спиной.

– Э, скорей бы на пенсию! – сказал он и дыхнул на меня водкой. – Знаете, что я буду делать на пенсии? Говно носить.

– Это как? – спросил Пика.

– Ты мне под придурка не играй, понял? Ты что, не видел ни разу машину, которая мусор возит? И мужик там еще с шуфлем – вот он говно носит. Я у него раз спросил: сколько ты получаешь? И он мне говорит: сотню – домой и еще две сотни для себя. Так что на пенсии – только говно носить. Если только такие, как вы, раньше времени в гроб не загонят. Ладно, шучу. Выиграем «область» в этом году?

– Выиграем, ясный пень, – сказал Пика.

* * *

Я и мама сидели на диване, смотрели «Праздничный концерт». В спальне храпел папа. Щелкнул замок. Наташа заглянула в зал, посмотрела на нас как-то странно.

– Ты входную дверь замкнула? – спросила мама.

– А, да, точно, сейчас…

Наташа вернулась в прихожую.

– И на второй замок закрой, хорошо?

– Да, хорошо… хорошо. Сейчас.

Наташа повозилась с замком, зашла в комнату, села в кресло, широко улыбнулась.

Мама спросила:

– Ты что, там пила?

– Ну да, а что здесь такого? Если мы собираемся классом… праздновать Восьмое марта… я что, не могу выпить рюмку вина?

– Что, всего одну рюмку?

– Ну, две… А какая, собственно, разница – одна или две?

– Очень большая. Тебе еще только шестнадцать…

– Через месяц уже будет семнадцать.

– …тебе еще только шестнадцать, и ты девушка. По-твоему, это – нормально? Пить алкоголь, приходить домой навеселе… Разве так должна себя вести молоденькая девушка?

– А что здесь такого? Я не понимаю, почему все говорят, типа, алкоголь – это плохо? Ты, потом в школе учителя, по телевизору всякие дядьки…

– То есть ты хочешь сказать, что алкоголь – это хорошо? Что это нормально – девушке в шестнадцать лет приходить домой пьяной? Что, по-твоему, быть алкоголиком – это нормально?

– Не все, кто выпивает, алкоголики. Папа тоже выпивает и пьяный приходит… но он же не алкоголик, да? Или, по-твоему, и он – алкоголик?

– Ты себя с ним не сравнивай. Он – мужчина. Мужчины многие выпивают…

– Мужчинам – можно, а женщинам – нельзя, да? И это называется равноправие…

– Ладно, прекращаем эти разговоры. Иди умойся и ложись. Тебе завтра в школу. И подумай над своим поведением. Какой пример ты показываешь брату? – Мама посмотрела на меня. Я отвернулся.

– Можно подумать, он ничего не замечает. Ты что, не видишь, сколько вокруг алкоголиков всяких… Каждый день у пивбара стоят. Он что, по-твоему, их не видит?

Мама махнула рукой и повернулась к телевизору. Наташа встала, вышла из зала, захлопнула дверь. На экране на сцену вышел Валерий Леонтьев в синем наряде с блестками.

* * *

– …Советский народ постигла тяжелая утрата, – говорил диктор радио. – На семьдесят пятом году жизни скончался генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Константин Устинович Черненко.

– Мрут как мухи, – сказал папа.

Мама глянула на него.

– Не говори так. А то еще…

– Что еще? Что ты всегда всего боишься? Точно как твоя мама. Ну, ее еще можно понять – она видела другие времена. И тем более я не сказал ничего плохого. Все так и есть. Уже третий генеральный секретарь за два с половиной года, даже меньше. В чем я неправ?

Мама не ответила.

Я отставил тарелку, встал из-за стола.

– Спасибо.

– На здоровье, – сказала мама.

– Уроки уже сделал? – спросил папа.

Я кивнул.

– Что это ты вдруг? – Мама посмотрела на папу. – Никогда же не интересуешься…

Папа пожал плечами. По радио заиграла нудная музыка.

На первый урок – на алгебру – зашла классная. Математица встала, отошла к окну.

– Вы все, конечно, слышали о том, что вчера произошло, – сказала классная. – Это очень большая потеря, и весь советский народ находится в трауре. Но при этом мы не должны расслабляться, потому что враги не дремлют и рады будут использовать эту возможность для всяческих провокаций, а то и агрессии против нашей страны. Завтра, в день похорон Константина Устиновича, занятий в школе не будет…

– Ура! Выходной! – крикнул Кузьменок.

– Сергей, ну-ка прекрати. Во-первых, никакой не выходной, а просто неучебный день. А во-вторых, кощунственно радоваться, когда у всего народа такое большое горе. Я хочу, чтобы ты это осознал. Итак, завтра занятий не будет, но я советую, чтобы все оставались дома, никуда не уезжали и не уходили, потому что, как я уже сказала, в случае провокаций со стороны врага возможна эвакуация…

– А что это? – спросила Неведомцева.

– Это значит, что в случае возникновения опасности часть населения – прежде всего дети и пожилые люди – могут быть вывезены из города специальными поездами…

– И куда мы поедем? – спросила Неведомцева.

– Ты, Лена, сначала дослушай, а потом задавай вопросы, хорошо? Я пытаюсь вам объяснить, что эвакуация теоретически возможна, но это не значит, что она состоится. Просто надо, чтобы вы про это знали и были готовы. Чтобы эвакуация не застала вас врасплох. А теперь мне нужно взять четырех мальчиков и четырех девочек для почетного караула на траурном митинге. Так, у кого рубашки почище?

У той стены спортзала, на которой нарисованы ворота, стоял на стуле портрет Черненко. Один его угол был перевязан черной лентой. Слева от портрета стоял я, справа – Лозовская. Мы оба держали пионерский салют. У трех остальных стен стояли классы с пятого по десятый. В середине зала директор говорил речь:

– Ваши действия в эти тяжелые для всего советского народа дни должны состоять в том, чтобы еще лучше учиться, овладевать знаниями, потому что знания – это сила. И эта самая сила поможет вам защитить нашу Родину от врагов и достигнуть наивысших успехов в борьбе за нашу главную цель – построение коммунистического общества…

Правая рука затекла, я еле держал ее на весу. Сколько времени оставалось до смены караула, я не знал. Я начал медленно двигать рукой вправо, потом – влево. Так было немного легче.

Митинг закончился. Ученики, толкаясь, выходили из спортзала. Кто-то громко хохотнул. Ко мне подбежала классная.

– Ты что, хочешь меня перед всей школой опозорить? Как ты салют держал? Зачем рукой во все стороны водил?

– Рука заболела… Не мог больше держать, а смены долго не было…

– Последний раз ты у меня выполнял такое поручение.

* * *

Стол был выдвинут в центр комнаты, накрыт «праздничной» желтой скатертью, а сверху – прозрачной клеенкой с красными цветками. За столом сидели я, Наташа, Коля, мама, папа, бабушка и дядя Жора. Папа налил себе и дяде Жоре водки, Наташе, маме и бабушке – вина, Коле и мне – лимонада.

– Ну что, опять за Игоря? – сказала бабушка. – Пусть у тебя, внучек, всё буде хорошо.

Все повернулись, посмотрели на меня. Я сказал:

– Подождите, давайте все сфотографируемся.

На журнальном столике, рядом с тарелкой нарезанного хлеба – она не поместилась на столе, – лежала моя «Смена» и вспышка «Чайка» – подарок от родителей ко дню рождения.

Я приладил вспышку к фотоаппарату, нашел по таблице диафрагму, установил на объективе, глянул в видоискатель.

– Внимание… Снимаю!

Затвор щелкнул, блеснула вспышка.

– А теперь давай я щелкну – чтобы ты был в кадре, – сказал папа.

Он поставил граненую рюмку из толстого стекла на стол, взял у меня фотоаппарат. Я сел на его место – между Колей и дядей Жорой.

– Все готовы? Сейчас отсюда вылетит птичка…

Я зажмурился при вспышке и, наверно, моргнул.

– Предлагаю выпить этот третий тост не только за именинника, но и за его родителей, – сказал дядя Жора.

Все чокнулись друг с другом. Чокаясь со мной, дядя Жора пролил немного водки в тарелку с салатом оливье.

Я сделал глоток лимонада, поставил рюмку, положил себе из салатницы огурцов со сметаной. Это были первые в этом году огурцы.

– …А я, когда объявили про Черненко, разговаривал с Ушаковым из отдела труда и зарплаты, – говорил папа. – И он сказал: есть в политбюро один, которому пятьдесят четыре года, но его ни за что не поставят. А тут: бабах – и Горбачев. Нет, я считаю, что это хорошо, потому что если бы опять поставили деда…

– Это роли не играет. Кого ни поставь, будет все то же, – сказал дядя Жора.

– Почему? – Наташа серьезно глянула на него.

– Потому, Наталия, что в стране слишком много проблем, потому что нужны серьезные изменения, нужны реформы…

– Вроде школьной реформы? – спросила Наташа. – Я, честно говоря, на себе ее никак не ощутила…

– А я ощутил, – сказал дядя Жора. – Мне стали доплачивать за классное руководство.

– А мне – еще и за тетради, – сказала мама. – Тридцать рублей в месяц. Ты вообще говорил про проблемы, и я с тобой согласна. Проблем действительно много. Но как их решать? Как ты, например, будешь бороться с пьянством?

– Пьянство – не самая большая проблема. – Дядя Жора говорил, обгладывая куриную ногу. – Нас ждет еще более серьезная проблема – наркомания. Но никто про это не говорит, хотя уже пора. Я три года подряд ездил в экспедицию в Среднюю Азию. И видел там маковые поля. И видел людей, которые приезжают туда за маковой соломкой… На «Волгах», в костюмах, с золотыми зубами…

– Что, мак – это наркотик? – спросил я. – И такой, как на бублике, тоже?

– Нет, не такой, – сказал дядя Жора. – На бублике – маковые зерна, а из маковой соломки производится…

– Ладно, хватит детям голову забивать своей соломкой, – сказал папа. – Рано им про это еще знать…

– А ты думаешь, оттого, что они знать не будут, им это не будет угрожать?

– Ничего я не думаю.

– Или, может, наркомании в Союзе вообще не существует, а только на Западе?

– Берите сельдь под шубой, кто еще не брал, – сказала мама.

– Пойдем в другую комнату, посидим до сладкого стола, а? – шепнул я Коле.

В спальне на моем столе стояла в коробке черная «Чайка ГАЗ-13» – ее подарил мне дядя Жора. Я аккуратно открыл коробку, вынул модель, поставил на стол, открыл двери и багажник.

– А почему капот не открывается? – спросил Коля.

– Не знаю.

– А я, кажется, знаю. Смотри, здесь не по-русски написано: «коллекцион модель». Значит, их продают за границу, на экспорт, а мотор в «Чайке» – секретный, и нельзя, чтобы иностранцы знали, какой он и как расположен.

– Может быть…

– Какую модель ты хочешь теперь?

– «Ниву».

В зале голоса дяди Жоры и папы стали громче.

– …Могли бы сбросить на Кубу две бомбы – и все, – говорил дядя Жора. – Но американцы решили, что смысла в этом нет. Нате, кормите ее – эту Кубу.

– Если бы сбросили, началась бы война, – сказал папа.

– Ничего бы не началось.

– А я говорю, что началась бы.

– Ты не разбираешься в этих вопросах. Сидишь в своем «кабэ» и дальше собственного носа ничего не видишь…

– А ты много видишь в своей школе. Нашелся мне герой…

– Надоело мне тебя слушать… – По ковровой дорожке зашуршали ножки стула. – Все, хватит с меня…

– Успокойся, Жора, – сказала бабушка.

– Пусть уходит! – крикнул папа. – Мне его тоже надоело слушать. Целый вечер только и ждет, к чему прицепиться…

– Сам ты ждешь, понял? И знаешь ты кто? Ограниченный обыватель, вот ты кто!

Дверь зала открылась, дядя вышел в прихожую.

– Иди и верни его, – сказала мама. – Не надо портить ребенку праздник…

– Ребенок здесь ни при чем, – сказал папа. – А он пусть уходит. Видеть его больше не хочу.

* * *

Я позвонил. Коля открыл сам.

– Привет, – сказал я. – Пойдешь со мной в кино, в «Родину»?

– А что за кино?

– «Чингачгук – Большой Змей». Про индейцев…

– Не, наверно, не пойду. По телику нормальное кино. Называется «Гостья из будущего». Вчера была первая серия. Ты не смотрел?

– Не, не смотрел. А ты что, так и будешь сидеть дома все каникулы?

– Кто тебе сказал, что я все время дома? Кино просто посмотрю. Заходи вечером, ладно?

– Хорошо. Пока.

Я вышел из подъезда. Снег во дворе почти растаял. Только за деревянным забором палисадника у дома лежали грязные, почерневшие кучи снега.

На остановке на Рабочем стояли два пацана из десятого. Я знал их клички – Барон и Адольф. Адольф был в почти новых джинсах, только чуть-чуть вытертых спереди, Барон – в обычных серых штанах. Оба курили.

Подошел троллейбус. Я зашел. Адольф и Барон остались на остановке. Я сел на высокое сиденье над колесом.

На Моторном зашли две молодых учительницы из семнадцатой, сели через одно сидение впереди. Одна вела математику, вторая – русский язык, но не у меня, а в других классах. Математица говорила:

– …И она так на меня посмотрела, как на дуру. А потом начала: ставить слишком много «двоек» нельзя, а то что скажет районо? Школа и так на плохом счету, район неблагополучный, а соревноваться надо с хорошими школами… И я ей тогда говорю: то есть получается, что у нас не пятибалльная система, а трехбалльная, так, что ли? Она немного помолчала – и опять за свое…

– Нет, меня это больше всего раздражает. Есть же нормы выставления оценок – я недавно сама их перечитывала. «Двойка» ставится за неправильный ответ, а если ответ отсутствует, то ставится единица…

– Если бы все эти нормы соблюдались, половина учеников в нашей школе были бы двоечники.

– Ну, не половина, а четверть – так точно. Я так понимаю: если у человека нет способностей учиться в нормальной школе, то пусть его отправляют в шестнадцатую или в спецшколу, и не надо рвать нервы учителям и мешать другим ученикам учиться. А если способности есть, но учиться не хочет, то пусть получает свои «двойки» за четверть и остается на второй год. Может быть, это чему-то его научит.

– Да, не говори. Так надоело все это очковтирательство – липовые троечники, и отличники тоже липовые. Отличникам знаний только на то и хватает, чтобы поступить в «машинку», в лучшем случае – в «пед»…

– Но для этого и отличником быть не надо. У меня двоюродный брат – в двадцать четвертой школе учился. Причем учился кое-как, «три»-«четыре», а поступил в прошлом году в «машинку», причем на АСУ – очень хорошую специальность…

Троллейбус остановился у ДК завода Куйбышева. Здесь кончался Рабочий и начиналась Менжинка.

За ДК был стадион завода, семидесятое училище и общага, а ближе к Рабочему – развилка улиц Челюскинцев и Космонавтов. В третьем классе я смотрел в ДК кино «Вожди Атлантиды». Набрался почти полный зал, в основном – пацанов с Рабочего и Менжинки. Я тогда еще не знал, что Менжинка и Рабочий – враги. Все сидели вместе и никто ни к кому не лез, тем более что кино было страшное. А страшнее всего было, когда в батискаф без дна просунул голову какой-то змей. Ему потом всунули в рот электропровода, и он сдох.

* * *

«Пазик» проехал мимо овощного с промтоварным, нашего дома и сто пятидесятого. Я просил Роговца, чтобы меня подобрали возле дома, но он сказал:

– А что, если ты опоздаешь? Мне тебя потом бегай, ищи? Это соревнования, а не что-нибудь. Приходишь, как все, к трем часам в шестнадцатую, и оттуда поедем.

В автобусе сидели Роговец, шесть пацанов из кружка, включая меня, дядька из районо и журналист «Магiлеускай правды» с фотографом.

– А почему вы соревнуетесь не в Могилеве, а в Бобруйске? – спросил журналист у Роговца.

– В Могилеве нет кордодрома.

– А в Бобруйске что, есть?

– Есть. У Бобгуйске усё есть. – Роговец ухмыльнулся. – Вообще-то, никакой там не кордодром, а танцплощадка в парке, но ее приспособили, и уже пятый год соревнуемся. Только не говорите мне, мужики, что вам западло с нами съездить в Бобруйск. Зарплата капает, командировочные, да еще и талоны на питание…

– Вообще, ты, конечно, прав.

– А ночевать будем где? – спросил фотограф.

– По высшему разряду, в гостинице «Бобруйск».

– Видел я такой высший разряд знаешь где? Просто там нет ничего лучше…

– Вообще-то, – сказал Роговец, – нас селят там только потому, что с нами вы поехали. А то в том году ночевали в какой-то спортшколе, все в одной комнате – и тренеры, и пацаны.

– Значит, с тебя пол-литра. – Журналист подмигнул Роговцу.

Он расстегнул и снял куртку, остался в сером жилете с черной короной «Адидас» и с красным шарфом на шее.

Город кончился. Автобус катился по серому асфальту. За окнами мелькали коричневые поля и черные голые деревья. Изредка навстречу проезжали машины. Небо было серое, затянутое тучами.

* * *

Гостиница «Бобруйск» была в самом центре, рядом с площадью Ленина. Меня поселили в одном номере с Пикой. Роговец, дядька из районо и журналист с фотографом заняли соседние, тоже двухместные номера. Остальные пацаны всей толпой заселились в пятиместный на втором этаже. Я вышел на балкон, глянул вниз на улицу, на машины и троллейбусы, потом на окна большого серого дома напротив. Окна были непривычно близко. Тетка в синем халате что-то доставала из холодильника. Пацан в спортивных штанах и майке смотрел телевизор.

Я вернулся в номер. В нем стояли две кровати, две тумбочки, журнальный столик с телевизором «Рекорд» и два кресла – точно такие были раньше у нас: темно-зеленые, с деревянными ножками и подлокотниками. В том году родители купили новый мягкий гарнитур «Аир», а старые кресла, диван и столик забрал по дешевке себе на дачу дядька из папиного «кабэ».

Пика включил телевизор. Работала одна программа, но плохо и почти без звука. Пика покрутил комнатную антенну – все осталось, как было. Он выключил телевизор.

– А почему в каждом городе гостиница называется так же, как сам город? – спросил я. – В Могилеве – гостиница «Могилев», в Минске – гостиница «Минск», здесь – гостиница «Бобруйск»?

– Это чтоб ты не забыл, в какой ты город приехал. Ладно, короче, я пошел. У меня здесь друзья. Ключ пусть будет у тебя. Я приду – постучу. Чтоб мне открыл, понял? Не дай бог, не откроешь… Все, давай.

Пика надел куртку и вышел. Я подошел к окну. Пацан все еще смотрел телевизор, а тетки на кухне уже не было. В другой квартире у окна стоял седой дед с бородой и длинными волосами.

Я постучал в номер к пацанам, вошел.

– Подушку принес? – спросил Гусь. – А то у нас лишних нет.

– Зачем подушку?

– Как зачем? Сейчас будем подушками махаться. Давай быстро в свой номер.

– Ну, короче, поехали! – крикнул Гусь.

Он стукнул подушкой Додика – попал по плечу. Кто-то дал мне по голове, в глазах потемнело, я чуть не упал, схватился за спинку кровати. Гусь, прыгая по кровати, сверху мочил подушкой Додика, не давал ему тоже вскочить на кровать. Куцый махался с Зеленым. Я подбежал сзади к Куцему, размахнулся, дал ему по голове. Куцый рухнул на кровать. Зеленый стукнул его раза два, кинулся на меня. Куцый поднялся, стал ему помогать.

Пацаны лежали на своих кроватях, я сидел на стуле рядом с умывальником. На полу валялись перья из подушек. Из крана капала вода.

– Как я тебя загасил, Куцый? – спросил Зеленый. – Как в кино. Фильм «Трюкач». Кто смотрел в том году?

– Я смотрел, – сказал Додик. – Там еще бабы голые были…

– Ну да, были, но видно плохо. Издалека…

– Вообще, голых баб знаете, где можно смотреть? – сказал Куцый. – В бассейне.

Пацаны засмеялись.

– Они ж в купальниках там… – сказал я.

– Правильно, малый, – сказал Зеленый. – Тебе еще рано на баб смотреть. Тебе и Куцему – только в купальниках…

– Дурные вы, – сказал Куцый. – Конечно, в купальниках. Но пацаны знаете, что делают? Когда тренер выходит – они выбирают одну бабу и защемляют в угол. Купальник снимают и щупают цыцки. И все видно. Только трусы они не снимают, боятся.

– Ага, ты это малому можешь рассказать, понял? – сказал Додик. – Я был в том бассейне сто раз и ничего такого не видел. Ты, Куцый, слишком много дрочишь, поэтому тебе везде голые бабы мерещатся.

– Сам ты дрочишь.

– Не, я не понял, пацаны. Я у него конкретно спросил, а он не хочет признаться. Дрочишь или нет, а? Вот малый, может, еще и не дрочит, я ему поверю, потому что он еще малый, а ты точно дрочишь.

– Ладно ты, хорош дое…ть… – сказал Зеленый. – Может, Куцый кому уже засадил свой могучий… Сколько у тебя, три сантиметра?

Куцый отвернулся к стене, накрыл голову подушкой.

Я поднялся.

– Ну, короче, я пойду.

– Идешь подрочить? – спросил Додик. Пацаны захохотали. – С кем поведешься, от того и наберешься. – Он кивнул на Куцего. – Давай дрочи, только чтоб завтра был в форме, соревнования все-таки…

* * *

– Продолжаем соревнования в классе электромобилей! – объявил в микрофон главный судья. – На старт вызывается Игорь Разов, город Могилев, городская станция юных техников.

Я взял свою машину, «ГАЗ-51», и пошел к открытой калитке в сетке – танцплощадка была огорожена металлической сеткой. Судьи сидели у стола перед сеткой.

Я привязал «газон» к корду, включил тумблер. Машина поехала. Я поднял руку вверх – чтобы судьи начинали считать время. Фотограф подошел к открытой калитке, навел на меня объектив.

* * *

«Пазик» проехал указатель с перечеркнутым словом «Бобруйск».

– Короче, пацаны, я в первый раз за весь год не буду на вас бочки катить, – сказал Роговец. – Потому что вы сегодня были молодцы!

Из шестерых четверо, в том числе я, заняли первые места в своих категориях. Обосрался только Куцый. Он не смог толкнуть свою машину, «гонку» класса «два с половиной сантиметра». Чтобы завести машину с бензиновым мотором, ее надо было толкать лыжной палкой со специальным креплением. А Гусю просто не повезло – у его «гонки» было что-то с мотором. Всем, кто занял первое место, выдали красные ленты «Юный чемпион области», грамоты и ценные призы – фотоаппараты «Смена-8м». Я не знал, что буду делать со второй «Сменой».

– Шеф, давай останови! – крикнул Роговец шоферу. «Пазик» съехал на обочину. – А теперь, пацаны, выйдите, сходите в туалет, хорошо? Дорога еще длинная, больше останавливаться не будем.

Пацаны вышли из автобуса. Я остался сидеть.

– А ты? – спросил Роговец.

– А я не хочу…

– Что значит – не хочу? Ты мне здесь под придурка не играй. Давай выйди, воздухом подыши… – Он подтолкнул меня к выходу.

– Ты что, малый, вообще не просекаешь? – сказал мне Пика. Он прикурил, спрятал в карман пачку «Столичных» и спички. – Мужикам надо бухнуть, а они ж при тебе не будут…

Мы обошли автобус. Куцый выводил пальцем на его грязной заднице: «ГорСЮТ – чемпион». Остальные сцали в придорожных кустах.

– Ты на халяву занял первое место, – сказал Куцый. – У тебя машина была самая простая. Роговец ее знаешь как называл? «Ваня-дурачок, щелкни тумблер»…

Я со всей силы дал Куцему в нос кулаком. Он зашатался, отступил к автобусу. Я ударил еще раз – ногой по яйцам. Куцый согнулся, заплакал.

– Секаните, малый Куцему дал! – Пика сунул мне руку. – Держи пять!

Куцый выпрямился, вытер сопли рукавом. По шоссе проехал новый «МАЗ» с полуприцепом «Совтрансавто». За ним – милицейская «Волга» и черная «Чайка».

– Слюньков, что ли, приехал из Минска? – сказал Пика. – Вот пидарас.

* * *

Мы подошли к кладбищу. Забора вокруг него не было. За деревьями торчали железные ограды и кресты.

– Вон тот дом когда-то был наш. – Бабушка показала на крайний деревни. До нее было метров пятьсот. – Мы в нем жили, пока папу не раскулачили…

– А кто сейчас там живет? – спросила Наташа.

– Не знаю. Люди какие-то. Мне нет до этого дела.

– И ты не пыталась ничего сделать? Ну, чтобы вернуть?

– А зачем? Мы свой дом построили после войны… Деду как участнику войны дали сруб…

Бабушка три раза покатала по могиле красное яйцо с пасхи. Она сама красила яйца луковой кожурой. Почти на каждой могиле сидели люди – сегодня была Радуница.

– Спи спокойно, Васенька, пусть земля тебе будет пухом, – сказала бабушка и заплакала. Мама обняла ее за плечи.

Я, мама, папа и Наташа присели на корточки вокруг дедушкиной могилы. Бабушка постелила на могилу газету и стала выкладывать еду на тарелки. Папа открыл бутылку водки и лимонад.

– Ну, помянем, – сказала бабушка.

Мы выпили: папа и бабушка – водку, остальные – лимонад. Я взял кусок толстого блина с маслом, начал жевать.

К ограде подошел пьяный дядька, посмотрел на бабушку.

– Здрасьте, Ивановна!

– Здравствуйте, – ответила бабушка и отвернулась.

Дядька постоял и отошел.

– Пьяница местный, – сказала бабушка. – Хотел, чтобы рюмку налили.

За оградой соседней могилы стоял стол, за ним сидели человек двадцать. Какой-то дядька запел:

Летят утки И два гуся…

– Ты что, Семен, охерел – на могиле петь? – перебил его кто-то. Дядька замолчал.

* * *

– Все, приготовились! – закричал военрук. – Сейчас колонна тронется.

Впереди зашевелились колонны других школ. Наш военрук подошел к военруку двадцать восьмой – тоже майору, но не танковых войск, а артиллерии. Они что-то сказали друг другу, наш военрук вернулся.

– Отставить! – крикнул он. – Выступаем через десять минут. Торжественный митинг еще не кончился.

Мы стояли рядом с площадью Ленина, напротив магазина «Дары природы» – пацаны из шестых и седьмых классов всех школ района. Мы три раза приезжали сюда перед Девятым мая репетировать. Сначала военрук говорил, что нам выдадут специальную форму и флажки «40 лет Победы», но потом про это больше не вспоминали. Сказали прийти в школьных костюмах, белых рубашках и черных ботинках – любых, но обязательно черных.

Кузьменок повернулся спиной к Кириллову, почти к нему прислонился, стукнул его локтем в живот. Кириллов присел, заплакал, выбежал из колонны.

– Что это такое? – крикнул военрук. – В чем дело? Куда его черт понес? Ну-ка быстро догнать! Только не все, нет, три человека достаточно…

Кузьменок, Николаев и Стрельченко догнали Кириллова у входа в «Дары природы», схватили его за пиджак. Он сопротивлялся, Кузьменок пару раз несильно дал ему в живот. Пацаны из разных школ повернулись и смотрели.

– Ведите его сюда! – крикнул военрук.

Кириллова подвели. От плача лицо его покраснело.

– Что случилось? Ты можешь мне объяснить, что случилось? – спросил военрук и поправил очки на носу.

Кириллов молчал.

– Ну-ка быстро в строй, и еще раз случится подобное – получишь «неуд» по поведению за год. Ты понял?

Кириллов кивнул. Кузьменок ткнул его в бок кулаком.

Впереди кто-то крикнул:

– Все, готовьтесь!

– Все быстро построились! – сказал военрук. – Приготовились! – Колонна двадцать восьмой уже двинулась вперед. – Шагом марш!

Мы вышли на площадь. По обе стороны стояли, взявшись за руки, девки из нашей и других школ – в белых передниках, с цветами. На трибуне были ветераны – в военном и штатском, с орденами и медалями. Чей-то голос говорил в микрофон:

– Сегодня, в этот особенный день для всего нашего народа – в сороковую годовщину Победы в Великой Отечественной войне, – мы можем с уверенностью сказать ветеранам: у вас есть надежная смена. Мы видим колонну учащихся школ Центрального района, которые пришли сегодня сюда, чтобы отдать дань памяти всем погибшим на войне и поприветствовать ветеранов. Они говорят спасибо всем, кто своим героизмом на фронте и напряженной работой в тылу приблизил этот день – День Победы!

Колонна повернула на Первомайскую и остановилась.

– Все, ваше задание выполнено, – сказал военрук. – Можете отправляться домой, но не спеша, соблюдая дисциплину…

Его уже никто не слушал. Пацаны из колонн разбегались кто куда. Мелькали синие костюмы, белые рубашки и красные галстуки.

* * *

Ласточки визжали, летая над двором. За окном кухни шевелились ветки каштана со свежими зелеными листьями. По дорожке вдоль дома ехала «инвалидка» Сергеева из второго подъезда. На войне ему отняли ногу, и он ходил на протезе, опираясь на трость. Каждый год Девятого мая он надевал военную форму с медалями и орденом Красной Звезды.

Я достал из холодильника бутылку сливок, продавил большим пальцем желтую фольгу, снял ее, налил сливок в стакан. Открыл буфет, вынул начатую пачку печенья «К чаю» и банку клубничного варенья – мама сварила его в том году из ягод с бабушкиного огорода.

В прихожей щелкнул замок. Наташа сказала кому-то:

– Заходи. Родителей дома нет, только брат.

Она выглянула из прихожей.

– Привет.

– Привет, – ответил я, жуя печенье.

С Наташей был пацан. Я знал его наглядно. Он тоже учился в семнадцатой – закончил год или два назад.

Он кивнул мне.

– Привет. Меня зовут Леша.

– Игорь.

Он кивнул опять. Я взял еще одно печенье из пачки. Наташа и Леша прошли в зал, закрыли за собой дверь. В двери вместо стекла стоял белый непрозрачный плексиглас. Стекло выбил я, когда мне было года четыре. Я бежал из спальни в зал, а дверь была закрыта изнутри – Наташа делала уроки и не хотела, чтобы я мешал. Я с разбегу ударил в дверь кулаками. Стекло разлетелось. Осколки порезали мне руки. Родителей не было дома, и руки мне бинтовала Наташа. Я плакал, и она отдала мне свое сливочное мороженое, которое лежало в морозилке.

* * *

Входная дверь закрылась, щелкнул замок. Наташа вышла из прихожей. Я встал из-за стола, спросил: – Ты давно с ним ходишь? – Неделю. – А как вы познакомились?

– Мы давно друг друга знали, он тоже в семнадцатой учился…

– Я его помню…

– …я в восьмом была, он – в десятом. А недавно ехали вместе в троллейбусе – я с УПК, он – из института. Он в «машинке» учится… Что, он тебе не понравился?

– Да нет, нормальный вроде пацан…

– Скажешь тоже – пацан. Это ты – пацан, а он уже взрослый, самостоятельный…

– Родителям про него можно говорить?

– Как хочешь. Я взрослый человек, могу встречаться с кем хочу.

Я вернулся к столу, глянул в окно. Низовцова с пятого этажа вешала белье на веревки у газовых баллонов – большущие женские трусы-«репетузы», голубые и розовые.

* * *

– Шах, – сказал Кузьменок.

Я подвинул короля на клетку вправо. Доска с фигурами стояла на полу на площадке между третьим и вторым. Наш класс дежурил по школе, и Кузьменок попросился дежурить со мной. Мамаша подарила ему на день рожденья шахматы, а и из всего класса умели играть только он и я. Меня года два назад научил дядя Жора. Где научился Кузьменок, я не знал.

– Опять шах. – Кузьменок передвинул слона. – Э, малый, хули ты бежишь? Ну-ка, назад и пройди!

Малый повернулся, спустился на пролет, поднялся медленно. Кузьменок дал ему ногой под зад – несильно, «для профилактики». Я сбил его слона своим конем.

– Подожди, я не заметил… – сказал Кузьменок. – Давай назад, ладно?

– Хорошо, давай назад. Ходи.

Из буфета вышел с коржиком в руке Андрон из седьмого «Б», самый здоровый в своем классе «по драке».

– Что, Кузя, нехеровый шахматист, да?

– Ну а хули?

– Не, я не понял? Это ты мне говоришь?

– А что я такого сказал?

– Что, совсем прибурел?

– Иди отсюда, не мешай играть. – Кузьменок взял слона, передвинул на две клетки по диагонали.

Андрон ногой толкнул доску. Фигуры разлетелись по площадке. Андрон заржал, откусил от коржика. Кузьменок ударил его в нос. Кусок коржика упал на пол, раскрошился. Я вжался в угол рядом с батареей.

Андрон ударил ногой и кулаком одновременно. Кузьменок съехал вниз по лестнице. Звякнули стекла в двери коридора. Кузьменок потрогал сзади голову, посмотрел на пальцы. На пальцах была кровь. Андрон спустился, подошел к Кузьменку, замахнулся. Кузьменок дернулся. Андрон заулыбался.

– Восемь копеек. За коржик.

Кузьменок сунул руку в карман, вынул мелочь, начал считать. Андрон забрал все.

Мы начали новую партию. Голова Кузьменка была забинтована.

– …Ты думаешь, я ему не отомщу? – говорил Кузьменок. – Я ему отомщу. Только так. Я ему летом отомщу. Он будет у меня на коленях прощения просить. Ты что, мне не веришь? Я тебя тоже приведу, чтобы он у меня при тебе прощения просил, понял?

– Понял. Твой ход.

– Но ты видел? Он сильнее меня, а я не сосцал на него залупнуться. Ясно? Шах.

Прозвенели три звонка, включился радиоузел. Директор сказал:

– Внимание! Все учителя приглашаются на совещание!

– Зэ! Алгебры не будет, да? – сказал Кузьменок.

– Почему не будет? Это, может, только десять минут или пять…

– Я тебе говорю, что полчаса, а может, весь урок. Короче, доиграем, и я – домой.

На первом этаже по коридору носились малые. Я вышел на крыльцо. Там курили пацаны из девятых и десятого.

В саду цвели яблони. Трава была засыпана белыми лепестками. За деревом базарили о чем-то пацан и баба из десятого. Она хохотала.

В школе кто-то орал:

– Не выкидывайте портфель! Вы что, совсем одурели?

Из окна на третьем этаже вниз упал коричневый портфель, шлепнулся у турников, раскрылся. Из него посыпались тетрадки.

* * *

Поезд ехал мимо холма. На нем пацаны жгли костер. Рядом лежали их велики. Кроме нас в купе ехал дядька, по виду папин ровесник. Четвертое место было свободно.

Дядька вынул из сумки бутылку «Жигулевского», подцепил пробку открывалкой под столом, открыл.

– Пиво будете? – спросил он у папы. – Можно взять стакан у проводника…

– Нет, спасибо.

– А я вот люблю выпить пивка… Вообще, в Могилеве хорошее пиво. И не только бутылочное, но и разливное. Я раньше не ценил его, а потом, когда попробовал в других городах – ездил в командировки… Да, меня зовут Юра. А вас?

– Петя. А это – мой младший, Игорь.

– Что, к родственникам?

– Нет, я – в командировку, а его с собой взял – показать Москву…

– А я вот к сыну. Он у меня в армии служит, в Калуге. Отличный парень, очень хороший. Тяжелой атлетикой занимался, потом, правда, бросил – в техникум поступил. Технологический. Холодильные установки и оборудование. Закончил – и в армию. И все у него там в порядке. Что значит парень спортивный. Здоровье хорошее, только зрение немного попортил себе – под одеялом читал с фонариком… – Дядька сделал большой глоток пива. – Я, вообще, хотел вам сказать, что… В общем, я храплю иногда по ночам. Вы мне тогда скажите:

«Юра, не храпи». И за плечо еще можно потрогать, хорошо?

Папа кивнул.

* * *

Эскалатор полз вниз. Я держался за пластмассовые перила и смотрел на пассажиров на соседнем эскалаторе. Они ехали вверх. Мелькали лампы с белыми колпаками. Я спросил:

– До какой нам станции?

– До Полежаевской. Сначала едем до Горьковской, а там перейдем на Пушкинскую…

– И долго ты будешь в своем НИИ?

– Я сказал уже – постараюсь все сделать быстро…

– А может, отпустишь меня одного на Красную площадь?

– Нет, об этом не может быть и речи. Посидишь, подождешь внизу. Книгу свою почитаешь. Хорошо?

– Хорошо.

На стенах вестибюля был выложен узор из металлических трубок. В застекленной будке с окном сидела тетка-вахтерша. К будке подошел дядька с бородой и дипломатом, в вытертых джинсах, что-то сказал. Она посмотрела на него. Дядька прошел через вертушку к лифтам. Я открыл книгу Гайдара «Школа» – из списка по литературе на лето.

Начали бить куранты на башне.

– Так странно, – сказал я папе. – Даже не верится, что я на Красной площади. Столько раз ее видел по телевизору…

– Что, настоящая выглядит по-другому?

– Нет, просто как-то странно… А тебе – нет?

– Я ее видел уже много раз…

К воротам в Спасской башне подъехала черная «Волга», остановилась. Ворота открылись, машина проехала внутрь.

– Кто это может быть? – спросил я.

– Не знаю, может, какой-нибудь министр. Или замминистра.

– А Горбачев тоже здесь ездит?

– Наверно.

Я вынул «Смену», щелкнул Спасскую башню, Мавзолей, кусок зубчатой стены, церковь на краю площади.

Мы подошли поближе к церкви. Папа встал на фоне у памятника, я щелкнул его. На памятнике было написано: «Гражданину Минину и князю Пожарскому благодарная Россiя» и год: «1818».

* * *

Столики кафе стояли прямо на улице. В углу, возле кухни, было дымно – жарился шашлык. К нам подошел грузин-официант – толстый, с седыми усами и висками.

– Две порции шашлыка, бокал пива, сто пятьдесят водки и бутылку фанты, – сказал папа.

Официант отошел.

– Он здесь, наверно, за день зарабатывает столько, сколько я за месяц.

– Откуда ты знаешь?

– Пиво и шашлыки – это всегда самое выгодное. На этом больше всего зарабатывают. Да и ВДНХ – место такое… Ладно, ерунда, дело не в этом. Главное, что я тебя сюда привез, что ты посмотришь на столицу. Если б Наташке не экзамены сдавать, взял бы и ее. Она тоже в Москве ведь еще не была…

Я взял бутылку фанты, налил в стакан. Папа поднял свою рюмку с водкой.

– Ну, давай за Москву, за нашу с тобой столицу… За самый лучший город… «Песня плывет, сердце поет, эти слова – о тебе, Москва-а-а», – напел он.

Мы чокнулись. Папа выпил водку одним глотком, запил пивом, взял вилкой кусок шашлыка.

Папа прожевал шашлык и сказал:

– Ты, Игорек, не смотри на меня так, что я водку пью. У каждого есть своя норма, которую он должен выпить за целую жизнь… Говорят, что когда человек рождается, на небе появляется звезда. А на ней, на этой звезде, стоит бочонок – это то, что он должен выпить за свою жизнь. У кого-то бочонок большой – и он пьет много. У кого-то маленький, и тогда наоборот. Но дело не в этом. Просто от судьбы не уйдешь, и сколько тебе суждено, столько ты выпьешь. Не больше, не меньше, а именно столько. Сколько бы ты там ни старался пить мало или, наоборот, много…

– А что в том бочонке?

– Как что?

– Ну, водка там, пиво или вино? Или, может, шампанское? Или смесь всего?

– Хороший вопрос. Скорее всего там знаешь что? Чистый спирт. Ведь в каждом алкогольном напитке есть свое содержание спирта: четыре процента в пиве, сорок процентов в водке, семнадцать процентов в портвейне. И от бочонка зависит не то, сколько ты выпьешь какого напитка – это было бы чересчур, так даже Госплан не умеет планировать – а содержание спирта во всех этих напитках. Вот это было бы правильно. Ты согласен?

Я кивнул.

– Так, значится, завтра с утра в НИИ подъемно-транспортной техники, а потом еще будет два часа на магазины. Надо купить колбасы обязательно – докторской… И зефир в шоколаде… И шоколадок пару штук, Наташе и маме. Здесь есть такие шоколадки… Как это они называются? «Очарование» вроде… Нет, «Вдохновение»…

* * *

Наш номер был в блоке с еще одним – одноместным. В комнате кроме двух кроватей и тумбочки стояло кресло с раскоряченными ножками, письменный стол и телевизор «Горизонт» на полированной тумбе. Я подошел к телевизору, нажал на красную кнопку. Он нагрелся, захрипел, на экране замелькали серые и черные полоски. Я пощелкал переключателем. Ни один канал не работал.

– Ты, значится, располагайся, – сказал папа. – А я пока умоюсь, потом – ты. И ложимся, потому что завтра еще много дел.

Папа вышел из комнаты. Я снял трубку зеленого кнопочного аппарата «VEF», набрал наугад шесть цифр. В трубке было тихо. Я набрал еще одну цифру – семерку. Послышался гудок, еще один. Что-то щелкнуло, трубку сняли.

– Аллё! – сказал взрослый женский голос. – Аллё, я вас слушаю… Не хотите разговаривать – ваше дело…

В трубке щелкнуло. Пошли короткие гудки. Я нажал на рычажок, опять набрал цифры наугад. Трубку сняла девка – может, такая, как я, по возрасту.

– Алло, – негромко сказала она. – Опять это ты, Тиша? И сколько ты будешь еще дышать в трубку? Пятый раз уже сегодня звонишь.

Я положил трубку.

* * *

Я спустился на площадку между первым и вторым этажами, отомкнул почтовый ящик, вынул «Комсомолку» и «Магiлеускую прауду».

Снизу поднимался Якимович. Он был в расстегнутом пиджаке, с большим толстым портфелем и как всегда пьяный.

– Здрасьте.

– Здравствуй, здравствуй. – Голос у него был некрасивый – тонкий, бабский. – А что это твоих мамы и папы не видно?

– Они отдыхать уехали. На Нарочь.

– Отдыхать – это хорошо. Мне тоже путевку обещали. В профкоме техникума. На август… А куда исчезли ведра?

– Какие ведра?

– Помнишь, стояли здесь ведра такие… На каждой площадке. Для отходов.

– Так их давно уже нет. Года два или три.

– Да? А я и не заметил. Я никогда в них отходы не выбрасывал. Потому что не верил, что эти отходы помогут выполнить продовольственную программу… А твои мама и папа выбрасывали?

– Не помню.

Года три или четыре назад на каждой площадке стояло железное ведро с крышкой и надписью «Для пищевых отходов», а возле сто сорок шестого дома – будка с баками для отходов. На будке была нарисована морда свиньи и написано «Продовольственную программу – в жизнь».

Якимович стал колупаться со своим почтовым ящиком. Я поднялся в квартиру, сбросил тапки, швырнул газеты на столик в прихожей, заглянул в зал. Наташа сидела за столом с учебниками. Леша на диване настраивал гитару. Я спросил:

– Когда ты меня поучишь играть?

– Хоть сейчас. Только пошли в ту комнату, чтоб Наташке не мешать.

Мы перешли в спальню. За окном дрожали от ветра зеленые листья. Ветер гнал по небу над детскими садами облака.

Леша сел на мою кровать. Он был в джинсах «Super Perry’s» с замками на задних карманах и черной рубашке с маленькой биркой «Москва».

– Короче, смотри. Самый легкий аккорд – ми-минор. Прижимаешь две струны: на этом ладу – пятая и шестая. Попробуй.

Я поставил на гриф два пальца. Леша провел по струнам. Они зазвучали глухо.

– Сильнее прижми. Так будет чище. Слышишь, как сейчас лучше? Теперь еще раз попробуй.

– А ты сам учился играть или кто-то учил тебя?

– И так, и так. Сначала ходил к одному чуваку в нашем доме… Не, вру. Еще раньше мне папаша привез самоучитель. Он и сейчас где-то дома валяется – «Самоучитель игры на шестиструнной гитаре». Но я с ним толком не разобрался, там все по нотам, а мне это на фиг не надо. Но играть хотел и пошел тогда к этому чуваку, Родиону. Он показал основные аккорды, а дальше я уже сам… Потом, в десятом классе, школа купила инструменты, и мы сделали ансамбль…

– И где вы играли?

– На вечерах несколько раз, потом – на регенератном заводе. Это был пик нашей карьеры, можно сказать. – Леша усмехнулся. Он достал из кармана рубашки пачку «Космоса» и спички, вынул сигарету, прикурил.

– А что за песни?

– Всякие разные. Итальянцев тогда еще не было – говна этого. «Землян» играли – «Поверь в мечту», «Прости, Земля», «Каскадеры». «Земляне», в общем, тоже говно, но тогда клевой музыки вообще никто не слушал. Это потом уже, в институте… Да, «Машину времени» играли – «За тех, кто в море», «Поворот», «Птицу»… «Машина» – это уже более-менее… Хотя «Динамик» все равно лучше. – Леша затянулся, стряхнул пепел в вазон с фиалкой. – Короче, смотри. Вот еще один аккорд – соль-мажор. Он сложнее, здесь надо пальцы растопырить, но ты попробуй… Может, получится… Да, вот так. Пробуй еще – и все будет нормально… Да, вот это – лучше…

– А ты хорошо умел играть, когда играл в ансамбле?

– Да не, не очень. Тем более поначалу. Там один только Ник хорошо умел играть – Коля Евсеенко. Сейчас учится в пединституте и играет в ансамбле. В ресторане «Днепр». У нас он на соло-гитаре играл и пел. Я – на ритм-гитаре, Шмырь – на басу, а Плескачев – на барабанах. А что, сейчас в школе ансамбля нет?

– Ничего такого не слышал.

– Наверно, нет, а то Наташка знала бы точно. Но инструменты должны быть точно. Мы их до ручки добить не успели, и списать их так быстро не могли… А может, и списали и кому-то продали по блату.

Леша открыл дверь балкона, выкинул бычок.

– Вот выучишь четыре аккорда – сможешь играть такую песню.

Леша взял у меня гитару, подстроил первую струну и запел:

Лица стерты, краски тусклы —

То ли люди, то ли куклы,

Взгляд похож на взгляд,

A день на день.

Я устал и, отдыхая,

В балаган вас приглашаю,

Где куклы так похожи на людей.

Леша положил гитару на кровать.

– Что это за песня? – спросил я.

– Ну, ты меня удивляешь. Стыдно не знать «Машину времени». Как-то у вас с этим туго – и у тебя, и у Наташки. Я ей хочу записать кое-чего, а то слушает всякое говно – и ты вместе с ней. Группа номер один – это «Динамик». Потом – «Машина времени». Потом… Ну, «Примус» еще ничего… «Девочка сегодня в баре, девочке пятнадцать лет, рядом – худосочный парень, на двоих один билет…»

– А ты Сергея Новоселова знаешь? Он в сто пятидесятом доме живет, в том году школу закончил. Сейчас учится в Минске, в РТИ. Он «металл» всякий слушает…

– «Металл» – говно. Что «металл», что итальянцы – одно говно. А тебе что, «металл» нравится?

– Да нет, не очень.

Леша глянул на часы.

– Пусть бы Наташка что-нибудь пожрать приготовила. Что там есть в холодильнике, не знаешь?

* * *

Я не мог заснуть из-за жары – валялся на кровати, может, час или больше. Леша остался ночевать у нас. Свет в зале погас уже давно, но музыку они не выключали. Наверно, для того, чтоб я не слышал, что они делают. Как будто я и так не знал, зачем он оставался.

Я тихонько встал с кровати, подошел к двери, приоткрыл ее. В зале скрипнул диван, зашуршал ковер. Дверь открылась. Вышла Наташа – без ничего. Мелькнули черные волосы между ног. Дверь зала осталась открытой. Леша сидел на разложенном диване, прислонившись к ковру на стене. В ванной зажегся свет, скрипнула дверь. Леша взял из пачки сигарету, чиркнул спичкой, затянулся. В ванной полилась вода.

* * *

Я и Леша подошли к остановке на Рабочем. На лавке сидели пацаны из «А» класса – Волкович и Юрчик. Я кивнул им. Они не ответили, но посмотрели на Лешу.

– Не понимаю я любителей заграничного рока, – сказал Леша. – Прикинь – платят за пластинки по семьдесят пять рублей, а если двойник, то все сто. Причем слов вообще не понимают, там все не на русском. Я лучше в звукозаписи запишу новый «Динамик» или «Машину», и всего за пятерку. И музыка клевая, и слова все понятные. Для меня слова – это главное. Если я не понимаю, про что поют, то нет смысла слушать.

Я кивнул.

– Ты играл сегодня, пока меня не было? – спросил Леша. Он теперь оставлял гитару у нас, чтобы я мог тренироваться.

– Да, немного. Пальцы болели.

– И будут болеть. Знаешь, сколько кожи с пальцев слезет, пока толком играть научишься? Но оно того стоит. И для себя, и девушкам нравится. – Леша чмокнул губами.

Подошел троллейбус. Мы с Лешей зашли, встали на задней площадке.

– Вообще, катушечные магнитофоны ни в какое сравнение не годятся с кассетными, – сказал Леша. – Кассетники самые лучшие – второй класс, а у катушечных наоборот – самые худшие второго класса. А в основном – первый и высший…

– А наш какого класса?

– Третьего, какого еще? Это по модели понятно. Если «Беларусь-301», значит, третий класс, а если, например, «Олимп-003» – то это высший. Я говорю Наташке – пусть тебе родители купят катушечный, а кассетник отдай малому…

– Не купят. Я слышал, они говорили, что денег у них сейчас нет.

– Это плохо. А то и ей бы был клевый аппарат, и у тебя свой – на первое время, а потом тоже перейдешь на катушки.

– А у тебя какой дома?

– «Ростов-102», плюс усилитель «Корвет» и колонки «АС-50». Довольно хорошее качество. Высший класс был бы лучше, но и так пока тоже неплохо, а там будет видно.

Мы вышли на Орджоникидзе, повернули на Ленинскую, прошли мимо «Игрушек». Я не захотел заходить при Леше – чтоб он не думал, что мне это интересно, как какому-нибудь малому.

– Зайдем потом в пивбар возле «дуньки», – спросил Леша.

– Возле чего?

– «ДК Швейников». Его так называют: «дунькин клуб» или просто «дунька». Там пиво обычно свежее… Ты пиво еще не пьешь или пьешь уже?

– Нет, не пью пока.

– Ну, ничего, скоро начнешь. Всему свое время, как говорили древние греки.

Мы подошли к деревянной будке звукозаписи – на углу Ленинской и Пожарного переулка. К стенам будки были приколоты кнопками списки альбомов на запись – все от руки: «Машина времени-82, 83-I, II, 84, 85», «Динамик-83, 84, 85».

Леша достал из кармана Наташину кассету «Sony». Папа привез ей три штуки таких из Ленинграда.

Рыжий кучерявый пацан в будке взял ручку и обрывок бумажки, глянул на нас.

– Что будем писать?

* * *

Я отомкнул квартиру, зашел и громко хлопнул дверью – так, на всякий случай. Дверь в зал была приоткрыта. Играла музыка, концерт «Динамика» – тот, который мы с Лешей записали в звукозаписи:

Мне надоели прелести скитаний, Я думал о Москве, И кадры с разноцветными мечтами Крутились в голове. Солнечный луч, улыбаясь, Вел меня в родные дали, Вместе со мной возвращаясь, Туда, где любили меня и ждали.

Из зала выглянула Наташа – раскрасневшаяся, веселая.

– Можешь меня поздравить! Я поступила!

Она подошла и чмокнула меня в щеку. Леша тоже выглянул, кивнул.

– А кому ты должна сказать спасибо? Мне и твоему бразеру. За то, что поддерживали тебя морально в это трудное для тебя время…

– А я и говорю спасибо.

Наташа еще раз чмокнула меня, надолго присосалась к Лешиным губам. Он погладил ее спину под белой майкой.

– Короче, мы празднуем, и ты тоже мой руки и присоединяйся, – сказала Наташа.

На журнальном столике стояла бутылка портвейна «Агдам» – в ней оставалась примерно половина. В коробке лежали остатки торта «Гвоздика». Леша достал из пачки «Космоса» две сигареты, посмотрел на меня.

– Ты точно курить не будешь?

– Буду.

– Сегодня можно, – сказала Наташа. – Сегодня – такой день, что все можно. И выпей за меня. Чисто символически.

Она взяла рюмку из тонкого стекла, с узором на боку – такие на семейных праздниках ставили ей и маме, остальные пили из граненых, – налила до половины.

– Вот, держи.

Я взял рюмку, попробовал, сморщился.

– Все еще впереди, – сказал Леша. – Помяни мое слово. Пройдет два года – и будешь искать, где бы выпить, а сделать это будет все сложнее и сложнее. Слышал, наверно, про эту бодягу – «борьба с пьянством и алкоголизмом»? За водкой сейчас знаешь сколько надо в очереди стоять? И продавать начинают только в два… Так что пей, пока наливают…

Я одним махом выпил портвейн, поставил стакан на стол, прикурил сигарету, сделал затяжку. Наташа налила себе и Леше. Они чокнулись, выпили, стали целоваться. Их сигареты дымились в пепельнице. Играла песню «Спортлото». «Номер первый – Металлист-Харьков», – крикнул Кузьмин. Зрители заорали и захлопали.

– Видно, концерт в Харькове, – сказал Леша.

Он наклонился, поднял с пола листок – он выпал из журнального столика.

– Это сочинения маминых учеников, – сказала Наташа.

– «Сочинение на тему “Моя любимая игрушка”», – прочитал Леша. – «У меня есть кукла. Ее зовут Даша. Я ее люблю, но у нее кривые ноги. Но я не обижаюсь, что у нее кривые ноги».

Он захохотал, я и Наташа тоже.

– В сентябре опять пойдешь в свой кружок? – спросила Наташа.

– Не знаю. Может, пойду, а может, и нет.

– А ты сам хочешь?

– Пока еще не думал.

– Лажа это, а не кружок, – сказал Леша. – Мне Наташка рассказала про этого твоего тренера. Если все это правда, то его скоро выгонят за пьянку. Раньше могло еще прокатить, а сейчас уже нет. Я тебе говорил – надо делать в школе ансамбль. Вот это – да, это клево, а модельки с мотором пускать – это детство…

– В кружок и по семнадцать лет ходят пацаны…

– Пусть ходят, это их дело. А я говорю про тебя.

Леша открыл окно, высунулся, глянул вниз. Я пристроился рядом с ним. По дорожке шли два пьяных мужика.

– Борьба с пьянством ничего не даст. – Леша хмыкнул. – Как пили, так и пьют, только теперь не «чернило», а «Секунду» и мозольную жидкость…

– Ты эти сказки другим рассказывай, – Наташа улыбнулась. – Мозольную жидкость точно не пьют.

– Если я говорю, значит, знаю, – сказал Леша. – У меня сосед, дядя Гриша – он уже лет десять бухает каждый день. А как стали очереди, водка подорожала – он сразу перешел на мозольную жидкость. Хочешь – я тебя к нему отведу…

– Не надо меня к нему отводить… Ладно, поверю… Но не представляю, как такое можно пить…

– А я читал в журнале «За безопасность движения» про дядьку, который съел автомобиль, – сказал я. – Где-то в Англии или во Франции. Каждый день отпиливал от своего «Моррис-мини» по куску, мелко дробил и проглатывал. И там еще было написано:

«Удивительно, что он сам протянул еще несколько лет после этого».

* * *

Я вывел велосипед за калитку, вынул из «кобуры» тряпку, протер крылья и раму. Этим летом ничего нового я к велику не добавил, только наклейку на «кобуру», «ВАЗ-2106» – привез из Москвы.

У колонки стояли два дядьки и что-то пили из бутылочек с желтыми наклейками. Такие бутылочки постоянно бросали в бабушкин огород – ее забор был рядом с колонкой. На наклейках было написано «Настойка календулы».

– Что, выезжаешь в рейс? – спросил один.

Я не ответил, оттолкнулся от асфальта, перекинул ногу через раму, сел, крутнул педали.

– Э, стоять! – крикнул пацан в желтой майке и облезлых спортивных штанах. Он и еще два стояли у магазина в Тишовке – деревне сразу за переездом. Я уже проехал магазин, и догнать они меня не могли. Я показал им фигу.

Я ехал быстро – по левой обочине, навстречу машинам – мимо памятника Неизвестному солдату футбольного поля, одноэтажной деревянной школы. Деревня кончилась. Дорога теперь шла мимо желтых полей. Впереди было Тишовское кладбище и переезд через дорогу на Минск.

Я привстал на педалях, чтоб не стукнуться задницей, и переехал пути. На развилке из трех дорог выбрал среднюю, съехал с асфальта. Метров за сто от дороги стоял высокий стог сена. Я прислонил к нему велосипед, встал на багажник, потом на сиденье, залез на самый верх. Было видно далеко: дома на Рабочем – сто семьдесят «а» и сто семьдесят «б», – автобаза, деревянные дома на Успенского и Ивана Франко, громоотвод и силосная башня в Тишовке. Нашего дома не было видно из-за деревьев. Я лег на спину. Небо было синим и без облаков.

Я разогнался, чтоб побыстрей проскочить магазин: вдруг пацаны еще там.

– Стой! Дяржы яго!

Я повернулся. С теми пацанами был еще один – на мопеде. Он поехал за мной, остальные бежали следом. Справа начиналось кукурузное поле.

– Ну-ка, стой! Щас буду таранить! – орал пацан на мопеде.

До поворота к Рабочему осталось метров пятьсот. Пацан на мопеде уже меня догнал и ехал рядом.

– Тормози! – крикнул он и толкнул меня.

Я упал вместе с великом в кукурузу. Пацан остановился, слез с мопеда, подошел.

– Можаш у…бывать. Тольки велик астау нам. – Он захохотал.

Подбежали остальные.

– Э, хуля ты утякау?

Пацан в желтой майке стукнул мне кулаком в живот.

– А велик – ничога, да? – Другой пацан потрогал брызговик с катафотами. – Аткуда столька катафотау? У каго попер?

– В «Спорттоварах» продавались…

– Не гони.

– Карочэ, снимай усе катафоты и брызгавик – и можаш ехать. Паняу? – Пацан в желтой майке схватил меня за рубашку, тряхнул, отпустил. Я расстегнул «кобуру», вынул универсальный ключ.

* * *

Леша и Наташа, обнявшись, сидели на диване и смотрели телевизор. Шел фильм с субтитрами – «Здравствуйте, я ваша тетя».

– Чего ты такой грустный? – спросила Наташа.

– «Кресты» в Тишовке катафоты поснимали. И брызговик.

– Я тебе говорила – не езди туда один…

– Леха, пошли, со мной сходим – найдем их…

Леша глянул на экран, потом – на меня.

– Кого – их?

– Ну, «крестов» этих. Здесь недалеко – пятнадцать минут пешком. Или можем поехать на велике – ты на седле, а я на багажнике или на раме…

– Знаешь, Игорь, что я тебе скажу? Такие проблемы надо решать самому. Да, я могу с тобой пойти, а что это даст? Ну, вернем мы, допустим, твои катафоты – если, конечно, вернем. Может, они их уже сбыли. А если и нет – вряд ли они там сидят и ждут, когда мы придем. Надо научиться за себя стоять. Если поставишь себя так, что можешь защититься, то никто и никогда тебя не тронет…

– Тебе легко говорить, – перебила его Наташа. – Ты дзюдо занимался пять лет. Конечно, ты мог за себя постоять…

– Да, занимался, но это – не главное. Если проигрываешь в силе, надо головой работать. Сила – не только в руках, но и здесь. – Он потрогал пальцем лоб. – Найти такие слова для этих «крестов», чтобы они тебя не тронули. Понял?

Я кивнул.

– И нечего расстраиваться из-за всяких катафотов. Говно это все, выпендроны.

– Иди поешь чего-нибудь, – сказала Наташа.

Я зашел в ванную.

В зале Наташа негромко сказала:

– Ты это ему специально наплел, потому что не хотел с ним пойти? Скажи мне честно, я тебя пойму…

– Нет, я действительно так думаю. Пусть учится стоять за себя. Думаешь, меня никогда не обували? Всякое бывало…

* * *

– У нас в школе создадут общество трезвости, – сказала мама. – Приказ пришел из районо: в каждой школе должно быть общество трезвости…

Мы втроем сидели на диване – я, мама и Наташа. По телевизору шло «Время».

– …прямо на педсовете завели разговор – чтобы выбрать председателя. Селецкая предложила военрука – Семена Сергеевича, а он – ни в какую. Говорит: я употребляю.

– Что, алкоголик? – спросила Наташа.

– Ну, не алкоголик, конечно. Если бы был алкоголик, то в школе его бы никто не держал. Так, выпивает, наверно… Раз сам говорит.

– И кого потом выбрали? – спросил я.

– Ты что, всех учителей в маминой школе знаешь? – Наташа засмеялась.

– Нет, просто интересно…

– Выбрали физкультурника Гомонкова.

– Он что, не пьет вообще? – спросила Наташа.

– Не знаю. Может, и пьет. Но не отказался же…

– И что, всех учителей заставят вступить?

– Этого еще точно не знают. Как районо распорядится…

Щелкнул замок. В прихожей послышался шум. Папа заглянул в зал, оперся рукой о косяк двери.

– Ну, куда ты в ботинках? – сказала мама.

– Ладно… Спокойно… Все будет как надо…

* * *

В окно бабушкиной кухни был виден двор соседей, Боголюбовых. Юлька – она училась в третьем классе – подбрасывала вверх котенка и ловила. Боголюбовы держали двух котов и кошку. Раньше был еще третий, но его какие-то малые повесили на дереве у забора ремзавода.

Бабушка положила мне толстый блин, намазанный маслом, разрезала на четыре части. Я взял один кусок, стал жевать.

Стукнула дверь в прихожей, зашел дядя Жора в старых вытертых джинсах, внизу подшитых кожей, чтоб не протирались, и черном штроксовом пиджаке, с «дипломатом». Он поставил «дипломат» на пол, пожал мне руку.

– Ну, как дела? – спросил он и придвинул стул к столу.

– Какие у нас могут быть дела? – сказала бабушка. – Ты сам знаешь: с утра до вечера в огороде. Ты ж не придешь, не поможешь…

– Ты все прекрасно понимаешь, мама. Я давно сказал, что заниматься огородом надо в меру сил и интереса. Парник накрыть, картошку выкопать – это я всегда готов помочь. А в земле копаться – это не мое… А молодое поколение как поживает? – Он подмигнул мне.

– Учеба началась…

– Что-то ты без радости об этом говоришь…

– А какая может быть радость?

– Что, совсем все неинтересно? Ни один предмет не нравится?

– Не-а.

– Это плохо. Хотя и от учителей зависит. В основном от них.

Бабушка поставила дяде Жоре тарелку, положила блин – такой же, как мне.

– А у меня кое-что есть к блину. – Дядя Жора встал, наклонился к «дипломату», вынул две бутылки «Жигулевского» с желтыми наклейками. – Пиво будешь? – спросил он у меня.

– Ты что, рано ему еще пиво, – сказала бабушка. – Тем более сейчас… Воюют же, чтоб не пили…

– Немного можно, – сказал дядя Жора. – Давай два стакана.

Бабушка поставила стаканы на стол. Дядя открыл бутылку, налил мне половину, себе – полный. Мы чокнулись. Я отпил. Мне не особо нравился горький вкус пива, но раз все его пьют, значит, что-то в нем есть такое.

– Что у тебя слышно с квартирой? – спросила бабушка.

– Пока ничего. Ты же знаешь нашу систему – пока лет десять не простоишь на очереди, ничего не будет. Это как минимум – десять. Особенно, если эта очередь в районо…

– И что, так и будешь все время в общежитии? А почему ко мне не хочешь перейти? Комната свободна все равно, места хватит…

– Ты же знаешь прекрасно – я люблю независимость. А для тебя я всегда буду маленьким мальчиком, будешь стараться меня контролировать. Каждый мой шаг…

– Жениться тебе надо, Жора…

– Нет, мама, даже и не говори про это. Кто раз обжегся на молоке, тот теперь и на воду дует. Пословица глуповатая, но правильная.

* * *

Я писал задачу по химии в полуобщую тетрадь – «московскую», с гладкой бумагой. Мы с папой летом привезли десять штук: половину – мне, половину – Наташе. За окном мотались ветки с желтыми листьями. В зале, за закрытой дверью, говорили Леша и Наташа. Дверь спальни была тоже закрыта, и я ничего не слышал. Я отодвинул стул, подошел к двери, приоткрыл.

– …Ну и что я тебе скажу? – говорил Леша. – «Жди меня, и я вернусь», да? Два года – это долго, и я не хочу всей этой тупости: письма, слезы, обещания. Это… Ну, я не знаю, на уровне каких-нибудь колхозников…

– Я даже не задумывалась никогда, что тебе скоро в армию…

– И хорошо, что не задумывалась. Так лучше – без всяких мыслей про то, что будет завтра. Просто жить сегодняшним днем…

– Я не хочу, чтобы ты уходил…

– Как будто я хочу… Надо сказать спасибо Андропову – или кто тогда был, когда решили брать студентов? До этого же не брали, «военка» – и все…

– Ты переводишь разговор на другое. Тебе все равно… Уходишь ты, не уходишь, потому что тебе на меня наплевать…

– Это неправда, и ты это знаешь. Но я не хочу, чтобы мы себя как-то привязывали друг к другу на целых два года, ты понимаешь? Это тупо…

– Ты козел! – закричала Наташа. – Тебе на меня насрать! Ты – мудак! Пошел вон! Пошел на х…!

Я ни разу не слышал, чтоб Наташа ругалась матом. Я захлопнул дверь спальни. Резко открылась дверь зала. Леша прошел в прихожую.

* * *

Я и Коля обогнули аптеку, перешли улицу. На сто пятидесятом доме уже зажглись буквы «Слава КПСС». Года два назад «л» упала вниз – хорошо, что никого не убила. Новую поставили в этом году, к Первому мая. Днем было видно, что она немного меньше, а ночью, с лампочками, все буквы казались одинаковыми.

От кулинарии пахло сладким – наверно, пекли пирожки. Двухэтажный дом рядом со столовой был огорожен деревянным забором – его ремонтировали.

– Я тебе говорил, что в этом доме раньше жила моя бабушка? – спросил я. – Еще до войны…

– Что, такой старый дом? – спросил Коля.

– Да. В тридцать седьмом году его построили или в тридцать восьмом… А когда дедушка пришел с войны, они переехали в свой дом на Моторной. А знаешь, кто потом жил в той самой квартире, где бабушка?

– Нет. Откуда я знаю?

– Меленков, он у нас до четвертого класса учился. Помнишь?

– Конечно, помню. Мы с ним в один сад ходили. В пятьдесят первый…

– И ты был у него дома?

– Нет.

– А я был один раз. Там такая большущая комната, и в ней печка. И нет горячей воды, только холодная, а туалет – на улице. Потом его родокам дали квартиру на Шмидта, и они переехали…

На пустыре между автобазой и сто семидесятым «б» пацаны играли в футбол. Было темно, но поле освещал прожектор с автобазы.

– Пойдем, посмотрим, как играют? – спросил я.

– Ай, неохота.

– Ладно.

Мы перешли улицу.

– Ты в кружок свой еще будешь ходить? – спросил Коля.

– Нет.

– Почему?

– Не хочу. Надоело. В жопе я его видел…

– Еще одну «Смену» бы выиграл…

– И что я буду с ними делать? Солить? И так уже две. Могу тебе одну отдать…

– Не надо. Я все равно фотографировать не буду.

– Давай с тобой запишемся в велоспорт, а?

– Куда?

– Не знаю… Туда, где есть. Может, во Дворце пионеров. Или на «Спартаке»…

– Тебе что, нравится велоспорт?

– Ну да, а что, тебе – нет?

– Не, не очень. Сидишь на спортивном велике, как дурак – жопу вверх задрал…

– Ни фига не как дурак…

– Не, не хочу. И времени нет – сейчас буду делать приемник…

– Какой?

– Обычный радиоприемник.

– И что на нем можно будет слушать?

– В смысле, какие волны?

– Да.

– Разные. Длинные, средние…

У Зеленого Луга стояли два троллейбуса. Мы прошли мимо ремонтной ямы. На дне была вода с масляным пятном. Навстречу по асфальтовой дорожке шла Оксана из Колиного дома под руку с каким-то дядькой.

– Что ты с ней не поздоровался? – спросил я.

– А я с ней никогда не здороваюсь. Она, когда я был малый, всегда смеялась надо мной и подкалывала.

– А сейчас?

– Давно уже перестала.

– Сколько ей лет?

– Не знаю. Девятнадцать или двадцать. На третьем курсе учится в «машинке». Видел, какой у нее е…рь – лет тридцать пять или больше.

– Откуда ты знаешь? Может, они просто гуляют. Или он ее жених…

– Старый дядька просто так гулять не будет. Ни за что. А твоя Наташка е…тся со своим пацаном? Как его, Леха, да?

– Откуда я знаю? И вообще, это тебя не касается…

– Я и не говорю, что касается. Просто спрашиваю.

– А я тебе отвечаю, что не знаю. Все, закрыли эту тему.

– Ладно, как хочешь. Просто что тут такого?

– Ничего. Может, пойдем домой?

– Ладно, пошли.

Мы развернулись, пошли обратно. Возле желтой квадратной будки ГАИ сегодня не было никого. Окна были закрыты ставнями. Обычно здесь всегда стоял гаишник с палкой и останавливал машины.

* * *

Из кухни шел странный запах – как будто газ. Я стащил с ног туфли, не развязывая шнурки, повесил куртку. Дверь зала открылась, вышел папа.

– Почему ты дома?

– Отпросился. Надо было съездить в одно место…

– А почему воняет газом?

– Наташа не выключила. По ошибке…

– А где она?

– Дома. Не волнуйся. Все в порядке… Возьми что-нибудь поешь.

– Я пока не хочу.

Я вынул из «дипломата» журнал «Modelar». Его мне дал Гурон – думал, может, я куплю, но я покупать не собирался, только посмотреть. Я сел за стол с журналом. Открылась и захлопнулась входная дверь. Застучали каблуки маминых сапог. Скрипнули петли двери в зал.

– Что случилось? – закричала мама. – Вы мне можете объяснить?

– Тихо! – сказал папа. – Игорь дома. Зайди и закрой дверь.

Я встал, подошел к двери спальни, приоткрыл.

– Это еще хорошо, что так все вышло. Можно сказать, повезло, что я отпросился с работы. А то представляете, что бы было? Хорошо, что она его еще только включила…

Мама заорала:

– Где была твоя голова? На три недели оставили вас одних, думали – будете дети как дети… И на тебе – полезла к парню в постель…

– Вас это не касается, я взрослый человек, – сказала Наташа.

– Посмотри-ка ты на нее – взрослый человек! Ты нас в гроб загонишь своими выбрыками! Взрослый человек…

– Ладно, давайте спокойно все обсудим, – сказал папа. – Надо что-то делать, что-то решать…

– А что ты-то решишь? – выкрикнула мама. – Тебе всегда на все плевать, ты ее никогда не воспитывал…

– А ты что, воспитывала?

– А у меня что, было время? Я с утра до вечера в школе, а потом тетради проверяю до ночи… Если бы у меня было время…

– А если бы у меня…

– Молчи! Хватит, наслушались уже тебя.

Я подошел к столу. Журнал был открыт на странице с чертежом самолета «Messer-Schmidt».

* * *

Наташа ходила по комнате, брала что-то в отделениях «стенки» и бросала в старую сумку «Олимпиада-80». Я сидел на диване и смотрел на нее. Магнитофон играл на малой громкости:

Все отболит, и мудрый говорит: Каждый костер когда-то догорит, Ветер золу развеет без следа.

– Я приду к тебе в больницу, – сказал я. – Не надо. Договорились? Не надо. – Это всего на несколько дней…

– Ладно.

– Леша ушел уже в армию?

Наташа не ответила, вышла из комнаты. Я подошел к телевизору, взял «Знамя юности» с программой. Сегодня ничего не было отмечено.

Наташа вернулась с зубной щеткой и тюбиком пасты «Мятная».

Макаревич пел:

Тот был не прав, кто все спалил за час, И через час большой огонь угас, Но в этот час стало всем теплей.

Я подошел к окну. По улице проехала свадьба – серая «Волга» и две «шестерки», синяя и красная. Все машины были украшены лентами. К капоту «Волги» была привязана кукла.

* * *

На стенах дядиной комнаты висели цветные картинки из немецких журналов «Melodie und Rhytmus» – всякие иностранные рок-группы. На электроплитке грелся чайник. Играл магнитофон «Toshiba» – нерусский рок. Дядя купил магнитофон в комиссионке, когда вернулся в конце лета из экспедиции.

– Дядя Жора… – начал я. – Я насчет того, что у Наташи и Леши…

– Многого я тебе не скажу. По-моему, причина того, что случилось – их моральная инфантильность… Знаешь это слово?

– Нет.

– Ну, можно сказать, недоразвитость, но недоразвитость – это слишком грубо звучит. Я не хотел бы их оскорблять, потому что они – ребята хорошие. Лешка мне, в общем, понравился. Я, правда, видел его всего один раз… Понимаешь, главная проблема в том, что в этом возрасте что-то им говорить, объяснять – бесполезно.

Дядя встал со стула, нагнулся, взял чайник, налил кипятка в заварник на столе. Рядом стояли две пиалы – он привез их из Узбекистана и пил чай только из них, никогда не из чашек.

– Ты еще можешь меня послушать. Пока. Но они – уже нет. Учатся всему методом проб и ошибок. И за ошибки иногда приходится платить очень дорого… Но тут ничего не поделаешь.

Магнитофон щелкнул, кассета кончилась. Включился автореверс, кассета закрутилась в другую сторону.

– А главное, что я могу сказать насчет всего этого: жизнь продолжается. Что бы ни случилось, жизнь продолжается. Я это и Наташе уже сказал…

– Он вернется к ней?

– Леша? Вряд ли. Два года – слишком долгий срок. Кроме того, в одну реку нельзя войти дважды. Он вернется не тем человеком, каким ушел. Армия меняет людей в любом случае. И вообще, я не верю в то, что нужно два года ждать друг друга, что это – какая-то проверка чувств и тому подобное. Ерунда все это…

– И вы ей это так и сказали?

– Примерно так. Но это роли не играет, она же все равно не послушает…

* * *

Я и мама сидели на диване, Наташа – в кресле. По телевизору шел фильм «Огненные дороги». Свет в зале был тусклый – одна лампочка в люстре давно перегорела, а папа забывал заменить, и мне тоже было лень.

Щелкнула входная дверь, открылась. Зашел папа, захлопнул дверь, закрыл на ключ. Он с шумом стащил с себя куртку, сбросил ботинки. Наташа, не отрываясь, смотрела на экран.

Папа подошел и встал в дверях, взялся за косяк.

– Что, опять набрался? – спросила мама. – И что вы сегодня отмечали? Допрыгаешься, поймают в троллейбусе – и заберут в вытрезвитель, а потом на завод напишут… Особенно теперь, когда с этим строго…

– Тише! Мы, кажется, смотрим фильм! – крикнула Наташа.

Папа пошел в спальню, закрыл за собой дверь.

– А ты могла бы это и спокойнее сказать. – Мама повернулась к Наташе. – Ничего там в кино такого важного не было…

– Мне просто противно это слушать. Хочешь выяснять с ним отношения – иди в ту комнату.

– У тебя не спрошу, что делать.

– Ладно, успокойтесь вы, – сказал я.

– А ты вообще сиди и молчи, когда с тобой не разговаривают.

Из спальни послышался папин храп.

* * *

Пацаны столпились вокруг парты Кузьменка. Я подошел, влез между Стрельченко и Кравцовым. Кузьменок раскладывал на парте карты с голыми бабами – не настоящие, а перефотографированные.

– У кого ты купил, у Цыгана? – спросил Кравцов.

– Не твое дело, у кого я купил… Эта ничего, да?

На карте была баба с длинными волосами, сфотографированная сзади. Она стояла на коленях.

– Зае…сь фото, – сказал Кравцов. – Он хмыкнул. – Сейчас бы ей засадить, да?

Кузьменок глянул на него.

– Что засадить?

– Как что? Ты что, сам не понял?

– Не, а ты скажи. Может, я тупой, а?

– Ладно, что ты, как это самое?

– Что это самое? Ты что, что-нибудь знаешь про это? Ты знаешь, что такое малофья? Ты знаешь, как е…утся? Видел когда-нибудь? Нет? А хули ты тогда – «засадить»?

– А ты, типа, видел… – сказал Кравцов. – Или, может, уже сам, а? Ты только видел, как твоя мамаша е…тся с мужиками. Все знают, что она водит мужиков…

Кузьменок дал Кравцову в челюсть. Кравцов слетел с парты, проехал на жопе по проходу, стукнулся головой о стол. Он встал, вышел из класса. Зазвенел звонок. Кузьменок сгреб карты в портфель.

Прошло пять минут истории. Историца листала журнал и ковыряла в ухе дужкой очков. Дверь класса открылась, зашла завуч.

– Извините, Людмила Николаевна. Здесь чэпэ, можно сказать. – Завуч закрыла за собой дверь. – Ребята, у меня к вам очень серьезный вопрос… Мне стало известно, что у одного из вас есть картинки неприличного содержания. Очень неприличного содержания, я бы сказала. Думаю, что вы все понимаете, что такие картинки смотреть нельзя и тем более нельзя приносить их с собой в школу… Мы, конечно, постараемся разобраться, как и откуда они появились… Но сейчас мне гораздо важнее, чтобы тот, кто принес их сегодня в школу, сам в этом признался. Честно и откровенно, по-пионерски. Это не значит, что его сразу простят, потому что проступок действительно очень серьезный, но раскаяние смягчает наказание, как вы знаете из детективных фильмов… Итак, кто принес неприличные картинки в школу?

Коля повернулся ко мне и шепнул:

– Как ты думаешь, кто заложил? Кравцов?

– Вряд ли. Кузьменок бы его потом вообще убил.

Голова Кравцова была заклеена сзади пластырем. Пониже пластыря в волосах засохла кровь.

– А кто тогда?

– Не знаю. Мало в классе шестерок, что ли?

– Ребята, – сказала завуч. – Я не хочу вас расстраивать, но если виновный не признается сам, то может так получиться, что наказаны будут все. Я жду еще ровно одну минуту…

Кузьменок поднялся.

– Пойдем со мной, – сказала завуч. – И сумку свою возьми…

Кузьменок прошел по проходу, шаркая шлепанцами. Завуч открыла дверь. Кузьменок вышел, завуч – за ним.

– Что ему будет? – спросила Неведомцева. – Выгонят из школы, да?

Историца надела очки.

– Нет, из школы, может, и не выгонят, но разговор будет серьезный. Это ж надо – до такого докатиться…

* * *

В зале загорелся свет. На экране шли титры. Люди вываливали из кино, их было много, хоть фильм и говно – «Битва за Москву». Я смотрел уже, может, штук сто разных фильмов про войну, но нормальных было мало, только «Семнадцать мгновений весны». Спешить было некуда – уроки я сделал еще днем. Я повернул от «Родины» на Ленинскую.

По другой стороне, мне навстречу, шел папа с какой-то теткой в длинном черном пальто. Она держала его под руку и что-то говорила. Меня они не видели.

Я остановился, подождал, пошел за ними. Они повернули во двор третьей школы, прошли через него, вышли на Пионерскую. Что-то хлопнуло. Я дернулся. У подъезда трехэтажного дома стоял малый – лет десять, – держал в одной руке хлопушку, в другой – нитку от нее. На утоптанном снегу валялись конфетти.

– Что, сосцал? – спросил пацан.

– Сейчас я тебе сосцу…

Пацан убежал.

Папа и тетка перешли Пионерскую напротив магазина «Техника в быту», повернули в переулок возле магазина «Овощи и фрукты» и вошли в подъезд пятиэтажки. Над дверью висела табличка «Наш дом борется за звание дома образцовой культуры и порядка».

Двор был узкий, за ним начинались деревянные одноэтажные дома. Во дворе стояла беседка, рядом – качели с оборванной цепью. Я зашел в беседку, сел на лавку.

Из подъезда вышел пацан в черной куртке, расклешенных штанах и больших рукавицах, может года на два старше меня. Он посмотрел на меня. Я спросил:

– У тебя курить есть?

– Нет. А у тебя?

– Зачем бы я тогда спрашивал?

– Х… тебя знает.

Пацан повернул за угол.

Ноги в ботинках замерзли, хоть было, может, всего два или три градуса мороза. Я встал, стал ходить по беседке – не помогло. Дверь подъезда открылась. Вышел папа. Я присел, спрятался за бортик беседки. Он был один.

Я дождался, пока он свернет за угол, и обежал дом с другой стороны, чтобы раньше него дойти до остановки. Я глянул на часы – старый папин «Восток». Было без пятнадцати десять.

Я сидел на кухне, жрал хлеб с колбасой – вчера на заводе папе дали «пакет», и в нем была «докторская» колбаса. Наташа и мама сидели в зале. Щелкнула входная дверь, зашел папа. Он снял ботинки и куртку, заглянул в зал.

– Привет.

– Привет, – ответила мама. – Где ты ходишь так поздно?

– У Никанорова был день рождения. На работе сейчас нельзя, так мы зашли домой…

– Что-то ты слишком трезвый для дня рождения…

– Н у, «указ» все-таки…

Папа зашел на кухню.

– Привет, как дела?

– Нормально.

Мама с папой уже легли. Я тихонько прикрыл дверь зала. Наташа сидела в кресле, читала «Ровесник». Я подошел, сел на стул.

– Я сегодня видел папу с какой-то теткой. Потом он пошел к ней домой…

– Высокая такая, в черном пальто? – Наташа положила журнал на столик.

– Да.

– Я его тоже с ней видела…

– Он уйдет от нас?

– Нет.

– Откуда ты знаешь?

– Он с ней давно… Она замужем…

– А когда ты узнала?

– Около года назад.

– А мне почему не сказала?

– Ты что, смеешься? Тебе про такое говорить? Сам увидел – и ладно. Только не вздумай у него что-то спрашивать… Или у мамы…

– А мама знает?

Наташа взяла журнал, перевернула страницу.

* * *

Мама сидела на диване с журналом «Работница», я – рядом с ней, Наташа – в кресле, поджав ноги к подбородку. По телевизору шла последняя серия «Приключений Электроника».

Папа доставал из коробки части искусственной елки. Он купил ее два месяца назад в ГУМе и сразу засунул в кладовку: никто не захотел попробовать собрать. Папа вставил в трехногую подставку металлический штырь, на который должны надеваться «ветки». Штырь стоял криво. Он покрутил его в разные стороны – не помогло.

Мама глянула, наморщила лоб.

– И что, такая будет елка?

– Может, с ветками смотреться будет лучше… – ответил папа.

– С ветками, без веток – роли не играет. Кривая есть кривая. И какой завод таких уродцев выпускает?

– Брестский завод пластмассовых изделий…

– А почему ты сразу не посмотрел, когда купил, что она – кривая?

– А ты почему сама не посмотрела? Одна голова – хорошо, а две – лучше…

– Особенно, когда в одной – нехватка мозгов…

– Успокойтесь, – сказала Наташа. – Хоть в Новый год не надо ругаться, а?

– Собирать ее дальше или нет? – спросил папа. – Можем и без елки. Дети вроде уже выросли. Зачем нам елка?

– Нет, давай соберем, – попросила Наташа. – Пусть хоть какая, а будет. Что это за Новый год без елки? И ты, мама, не расстраивайся, что кривая. Черт с ней, главное – что елка…

– А мне искусственные вообще не нравятся, – сказал я. – Если бы настоящую… Настоящая пахнет елкой, а эта – пластмассой…

* * *

По лестнице поднимался мужик. В одной руке он держал бутылку шампанского, в другой – картонную коробку с тортом. Я его узнал – это он гулял у Зеленого Луга с Оксаной из Колиного дома.

Я вышел из подъезда. Пацан невысокого роста нес магнитофон «Соната». Другой тащил большую черную сумку. Небо было черное, все в звездах.

Дверь открыл Коля. Он был в старых джинсах Серого и синей фланелевой рубашке. Джинсы были ему велики, держались на одном ремне. Над карманами топорщились складки. Я снял куртку и остался в новом пуловере – темно-синем, с тремя серыми ромбиками спереди. Мама недавно купила его в ГУМе.

В проходной комнате был накрыт стол. На стульях сидели Колины родоки, на диване – его дядя с тетей и их дочка Светка. Они жили в районе Шмидта. Светка училась в девятом в четырнадцатой школе. Я видел ее раньше раза два. Сегодня она была в зеленом платье, волосы начесаны и залиты лаком.

Коля щелкнул шпингалетом, открыл окно. Светка достала пачку «Космоса», взяла сигарету, протянула пачку нам с Колей. Мы вытащили по одной.

– А они не засекут? – Я кивнул на занавеску между Колиной комнатой и залом.

Коля помотал головой.

– Не-а. Они сами будут курить – прямо за столом.

Светка села на подоконник. Из-под платья показались коленки, обтянутые черными колготками. Она сделала затяжку, выдула дым в окно.

Я отодвинул паяльник на подставке и спичечные коробки со всяким радиоговном, сел на письменный стол. Коля остался на кровати. Он клевал носом. Может, шампанское дало по башке. Он, я и Светка выпили поровну – по бокалу, но ему, может, мало надо.

– А вы классом что, не собираетесь? – спросил я Светку.

– Классом – нет. Но я могла бы пойти в одно место. – Она затянулась, хотела выдуть из дыма кольцо – не вышло. – Меня приглашали…

– А чего тогда не пошла?

– Родоки не пустили. Пришлось переться с ними сюда… Ну, здесь все-таки лучше, чем дома…

– А чего они тебя не отпустили?

– Долго рассказывать. – Светка сделала затяжку, бросила бычок в окно, слезла с подоконника. В разрезе платья мелькнула выемка между грудями.

Светка села на кровать, расправила платье на коленях. Ткань платья потерлась о колготки, зашелестела. Раньше я ненавидел этот звук – такой, как если потереть обложки для книг друг о друга. Сейчас мне даже понравилось.

Я выбросил сигарету, глянул в окно. По дорожке у дома шли два пацана. Я знал их наглядно. Один держал в руке хлопушку. Он прицелился – типа в меня и дернул за нитку. Хлопнуло. Конфетти посыпались на снег.

– С Новым годом, малый! – крикнул пацан.

Я отвернулся.

– Закрой окно, а то холодно, – сказала Светка.

Я встал, защелкнул шпингалет. Коля дернулся, открыл глаза – он уже успел отрубиться.

– Как ты думаешь, там шампанское еще осталось? – спросила Светка.

Коля помотал головой.

– Откуда ты знаешь?

– Видел. Когда мы уходили, во второй бутылке было на дне.

– Это плохо. Нечем заняться.

– Давайте анекдоты рассказывать, – предложил я.

– Нет, анекдоты – ну их на фиг. Анекдоты – последнее дело. Лучше расскажи что-нибудь интересное…

– Ну, я не знаю, что рассказать…

– А давайте в карты поиграем… – сказал Коля.

– На раздевание, – добавил я.

– Вы это серьезно? – Светка посмотрела на меня, на Колю.

– Ну да… – сказал я. – А ты что, стесняешься?

– Да нет, чего мне стесняться? Только нечестно получается: у вас у каждого и рубашка, и джинсы, и майка, и пуловер, и ремень вон у тебя… – Она кивнула на Колю. – А у меня только платье. Ну, еще колготки…

– Ну, наверное, что-то еще есть… – сказал я.

– Есть, конечно. Но разве мы и белье собирались снимать?

Я пожал плечами.

– В общем, следующий раз на раздевание, – сказала Светка. – А пока давайте просто в дурака.

* * *

В палисаднике у дома валялась облезлая елка с остатками «дождика». Кто-то, наверно, выкинул из окна. Нашу папа разобрал, сложил в коробку и засунул в кладовку. Мама хотела выкинуть, но он уперся, пообещал, что к следующему году отремонтирует.

Я снял рукавицу, потрогал снег. Он был липкий. Я слепил снежок, бросил в дверь четвертого подъезда. Он разбился. На двери остался белый отпечаток.

Я поднялся по лестнице, позвонил. Коля открыл сам.

– Ты один?

Он кивнул.

Я снял ботинки и куртку, прошел в его комнату. По столу были разбросаны радиодетали. Дымился паяльник.

– Тебе не скучно все время сидеть и паять? – спросил я. – Даже музыку никакую не включишь…

– Не-а, не скучно. А музыку я иногда включаю – проигрыватель в радиоле.

– Что, есть нормальные пластинки?

– Нет. Так, чтобы что-то играло… Челентано, например…

– Ты что, слушаешь Челентано? Этого придурка?

– Иногда.

– А Серый тебе маг не отдаст? Он же говорил, что хочет себе взять бобинник…

– Это только осенью, после «строяка». Я к тому времени уже сделаю свой. Надо только купить в «Сделай сам» лентопротяжный механизм… Пока у них нет.

– А не знаешь, Светка с кем-нибудь ходит сейчас?

– Ты что, хочешь к ней подколоться?

– Да нет, просто вообще…

– Ходила с одним пацаном из десятого, но он ее бросил. Или она его. Точно не знаю. Но у тебя шансов нет никаких. Она даже со своими ровесниками не ходит, а ты младше на два года – вообще для нее еще малый…

– Я тебе говорю – не собирался я к ней подкалываться, просто спросил… Пойдешь со мной погулять?

– Не-а. Неохота сегодня никуда идти. Лучше еще посижу попаяю.

– Ладно, а я пройдусь по Рабочему.

Под крышей остановки сидел Кузьменок. Он заметил меня, помахал рукой. Я подошел. Он снял рукавицу, сунул руку. Мы поздоровались.

– Бабки есть? – спросил Кузьменок.

– Нет.

– Это плохо. А то можно было бы пива…

– В пивбаре?

– Ты что, дурак? В магазине, а не в пивбаре. В пивбаре не продадут.

– А в магазине?

– В магазине можно сказать, что для батьки.

– И поверят?

– Много раз покупал так.

– Ладно, я пошел.

– Ну, давай.

У двери магазина стояли три пацана из восьмого, трясли копейки. Я прошел мимо почты и опорного пункта. Напротив дома сто семьдесят «а» улицу переходили Дорофеева и Батуро из «А» класса, обе накрашенные, как обезьяны.

* * *

На среднем ряду, рядом с Завьяловой, сидела новенькая – малого роста, с короткими темными волосами. Перед ней лежала тетрадь в красной обложке с нерусскими надписями и прозрачная шариковая ручка.

– Она из Германии, – шепнул мне Коля. – Будет с нами учиться два месяца. Пока ее папаша здесь в отпуске. Он военный, служит там…

– Откуда ты знаешь?

– Она рассказала сама – только зашла и сразу все рассказала. Зовут Света. Света Соловьева.

Я еще раз глянул на нее. Обыкновенное платье, как у всех наших, обыкновенный черный передник, даже не кружевной. Только тетрадка и ручка не наши.

Соловьева открыла тетрадь на последней странице. Там лежала цветная фотография из журнала. Я встал за партой, глянул. На фотографии были два пацана – темный и светлый. Оба – с длинными волосами, но у темного длиннее. Сверху было написано «Modern Talking». Кузьменок встал со своей парты, подошел.

– Это твой пацан, да? – спросил он и показал на темного.

– Нет, конечно. Это же Томас Андерс из группы «Модерн токинг». Это очень популярная сейчас группа. А у вас ее что, не слушают?

Зазвенел звонок. Кузьменок вернулся к своей парте. Соловьева закрыла тетрадь. В класс зашла математица.

* * *

Во дворе играла похоронная музыка. Я побежал в прихожую, накинул куртку, вышел на балкон. У подъезда стоял «ГАЗ-53» с открытыми бортами. Кузов был застелен старым красным ковром. На ковре стоял закрытый серый гроб – цинковый. К кабине были привязаны две елки. Я понял, что хоронили Саню Маненка с пятого этажа. Он недавно погиб в Афгане.

Дядьки из оркестра стояли на бетонной плите – она осталась от ремонта теплотрассы – и дудели в свои трубы. Вокруг толпились люди из нашего дома и соседних, больше всего – стариков и малых. Эти во все сунут нос.

Мамаша Маненка голосила, пыталась залезть на машину. Ей помогла какая-то тетка. Мамаша Маненка встала на колени, легла на гроб, продолжала голосить.

Я нагнулся, набрал с плиток балкона грязного снега. Второй день была оттепель. Я слепил снежок и кинул вверх, чтобы попасть на балкон четвертого этажа. Не вышло. Снежок упал вниз.

Маненок учился в двадцать восьмой – невысокий пацан с черными волосами. Класса до десятого он ездил на старой «раскладушке» с синей рамой. Иногда я видел, как он идет из школы с Людкой из четвертого подъезда. Они, наверно, учились в одном классе. Один раз они сели на лавку возле нашего подъезда, она открыла сумку и достала журнал. Они сидели и листали его, потом он что-то ей сказал, и она стукнула его кулаком в живот – несильно, в шутку, – потом еще и еще раз. Он не защищался, а сидел и хохотал. Людка встала и ушла.

* * *

Прошло пятнадцать минут урока. Зоологицы не было. Я подошел к Коле.

– Что, может, пойдем погуляем? Или давай ко мне?

– Что-то мне лень. И надо еще географию поучить. Он меня давно не вызывал…

– Да ну, на фиг, учить географию. Что-нибудь ответишь…

– Не, я лучше поучу…

– Ну, как хочешь. «Дипломат» мой возьмешь тогда, если я не приду до звонка? Хорошо?

– Ладно.

Кабинет биологии был на первом, рядом с лестницей в буфет и столовую. Дальше по коридору были двери в канцелярию, пионерскую комнату и кабинет директора, а напротив – гардероб и выход.

Техничка в облезлом халате мыла пол, водила мокрой тряпкой на швабре по плиткам. В ведре с водой плавал мусор. Я вышел на улицу. На крыльце стоял Кузьменок – его на зоологии не было вообще. Он спросил:

– Сигареты есть?

– Нету.

– Пошли в спортзал. Вдруг там урока нет – возьмем мяч, поиграем.

– Пошли.

Кузьменок подергал дверь спортзала – закрыта. Он наклонился, глянул в замочную скважину.

– Вроде никого.

– Может, пошли на лыжах…

– А зачем замыкать спортзал?

Я пожал плечами. В женской раздевалке послышался шум. Кузьменок открыл дверь, заглянул. На лавке сидели Воронкова и Шатуро из восьмого «Б». Раздевалка была узкой, и они уперли ноги в стену. Их платья задрались, но трусов видно не было, только ляжки в черных колготках. Обе сразу спустили ноги на пол.

– Ну, заходите, раз пришли, – сказала Шатуро.

Они обе засмеялись. Кузьменок зашел в раздевалку.

– А тебе что, особое приглашение надо? – спросила Шатуро. – Или ты, может, стесняешься, что женская раздевалка?

– Не стесняйся, здесь ничего нет. Такого… – Воронкова засмеялась. – Одни портфели. Никто не переодевается, когда на лыжах…

Я зашел.

– А дверь? – сказала Шатуро.

Я закрыл дверь, сел на лавку рядом с Кузьменком. Он спросил:

– А вы чего не пошли на лыжах?

– Нам нельзя, – ответила Шатро.

– А почему нельзя? – спросил я.

Они обе засмеялись.

– Маленький ты еще. – Воронкова опять засмеялась. – Подрастешь – поймешь.

– Э, вы пацана не под…вайте, – сказал Кузьменок. – А то я могу и не понять…

Он в шутку замахнулся на Шатуру.

– А я тоже могу и не понять. – Шатура тряхнула кулаком перед мордой Кузьменка.

– У вас кто физику ведет – директор или Минин? – спросила Воронкова.

– Минин, – ответил Кузьменок. – Гондон сраный…

– У нас тоже он, – сказала Воронкова. – А знаете, что он развелся и женился на Павловской, математичке? Не знаете? Ну, вы вообще как с дуба упали. Вся школа про это трындит. Его жена прибегала, они с Павловской бились, за волосы тягали друг друга…

– А ты что, видела? – спросил Кузьменок.

– Не видела, но мне рассказали. Это было прямо на уроке – у пятого «Б» класса, там, где моя малая. И эта, зацените, прибежала на урок и затеяла драку…

– Нормально, – сказал Кузьменок. – И что потом?

– Ничего. Потягали друг друга за волосы и разошлись. Она пошла потом в райком. Минина должны из партии выгнать…

– А с работы? – спросил Кузьменок. – Пусть бы его, пидараса, выгнали на х… из школы, а то надоел уже… Это самое, а может, у вас есть курить?

– А если есть, что нам за это будет? – спросила Воронкова.

– А что вы хотите?

– Ну, мы много чего хотим. Ты говори конкретно, что ты можешь предложить…

– Коржик из буфета – пойдет?

– Ты хочешь сказать – один на двоих? – Воронкова надула губы.

– Ладно, уговорила. Два коржика по семь копеек. А какие у вас сигареты?

– «Космос». Мы говна не держим, ты разве не знал?

– Ну, пошлите тогда на улицу…

Кузьменок затянулся, выпустил дым, спросил у баб:

– Вам не холодно? А то могу дать пиджак…

– Ладно, как-нибудь обойдемся, – сказала Воронкова. – А то застудишь почки или что-нибудь еще – отвечай потом за тебя…

Кузьменок отдал мне сигарету, расстегнул пиджак, снял и дал Воронковой. Я дал свой Шатуре.

– Ну, какие мы джентльмены, я и не знала… – сказала она.

– «Джентльмены удачи». – Воронкова засмеялась.

По улице Горького проехал «рафик» скорой помощи. От остановки шла старуха в телогрейке, с сеткой. В сетке лежали красно-синие пакеты молока и круглый черный хлеб. Прозвенел звонок с урока.

* * *

Идти в школу в воскресенье было непривычно. Людей на улице почти не было, одни только школьники, но и то меньше, чем всегда. В пятницу классная сказала, что до конца февраля мы будем учиться по воскресеньям, а выходной будет в четверг – для экономии электроэнергии. Какая от этого экономия, она не объяснила – может, и сама не понимала.

Вчера все пацаны в классе сговорились прийти не в пионерских галстуках, а в обычных, но со значками старших пионеров и так ходить, пока не примут в комсомол, а то пионерские уже всем надоели. Я долго копался в папиных галстуках. У него их штук десять, но все – говняные, старые, лет по двадцать или больше, а один вообще старинный: ярко-синий, и на нем – три ласточки сидят на проводах. Я выбрал самый простой: синий, с черными полосками.

Классная посмотрела на нас.

– Ну и что за цирк вы устроили? Не знаете, что такое школьная форма?

– А что тут такого? – сказал Кравцов. – Мы уже старшие пионеры. Почему нам нельзя ходить с галстуками, как нормальные люди?

– Во-первых, находитесь еще и с галстуками. А во-вторых, правила существуют для всех. Пионеры должны носить красные галстуки. Уже шестьдесят лет все пионеры их носят. И я носила – до войны еще. Тогда, правда, галстуки были немного другие, с замочком спереди… В общем, ребята, хотите быть взрослыми – надо и действовать по-взрослому. Чтоб завтра же пришли с нормальными галстуками… Если не придете – разговор будет серьезный. Очень серьезный…

Звонок на географию прозвенел минут пять назад.

– Кто-нибудь географа видел? – спросил Николаев.

Никто не ответил.

– Может, он вообще не пришел? Пошлите тогда гулять…

– Не, лучше к кому-нибудь домой. Кто близко живет? – Он посмотрел на меня. – У тебя дома кто-нибудь есть? – Я кивнул. – А у тебя? – Кузьменок повернулся к Коле.

– Нет никого, – сказал Коля.

– Тогда пошлите, чего мы тут сидим? «Утреннюю почту» посмотрим…

– «Утренняя почта» – в одиннадцать.

– Ну и что? Посмотрим и придем. – Кузьменок накинул сумку на плечо, подошел к двери. – Только не все сразу, а по одному. Встречаемся на переходе… А то еще заловят…

– А если он придет? – спросила Зенькович.

– Кто – он?

– Географ.

– Не придет, не сцы. Если хочешь – оставайся.

Все поднялись и столпились у доски – между партами, столом и дверью. Одна Соловьева осталась за партой.

– А ты что – не с нами? – спросил у нее Николаев.

Она покачала головой.

– Смотри, нехорошо от коллектива откалываться, – сказал Коваленко.

Соловьева отвернулась, глянула в окно.

– Ладно, короче, как договорились, – сказал Кузьменок и вышел.

Я выглянул из двери. В коридоре было пусто, дверь учительской – закрыта.

Кузьменок подал мне пачку «Астры».

– Будешь?

Я взял сигарету. Он вынул коробок, чиркнул спичкой – не зажглась. Он достал вторую, прикурил себе и мне. Мы сидели на диване, рядом с нами – Зенькович и Завьялова.

– А вы будете? – спросил у них Кузьменок.

Бабы помотали головами, отвернулись к телевизору. Там шла программа «Служу Советскому Союзу».

– Интересно, если географ пришел, он с одной Соловьевой проводит урок? – сказал я.

– А тебе не все равно? Пусть он что хочет там делает, хоть палку ей ставит…

Зенькович и Завьялова хихикнули.

– Она думает, что если у нее лифчик германский и трусы, то может ставить себя выше консервной банки… – продолжал Кузьменок.

– А откуда ты знаешь, какой у нее лифчик? – спросила Зенькович. – Ты что, видел?

– У такой крысы, как она, мне и смотреть ничего не надо. Может валить назад в свою Германию… Пусть ей там фрицы смотрят…Чтоб она, падла, умерла, не пое…шись!

Я встал, заглянул в Колину комнату. Там Коля, Стрельченко и Николаев играли в «тысячу». Я вернулся в зал, вышел на балкон. Между домами шла мама. Ее школа была в Ленинском районе, и там в воскресенье не учились. Я присел, чтобы она меня не заметила.

На кухне сидели Кузьменок и Ленка Корсунова. Они курили. Сигареты были с фильтром – не «Астра» Кузьменка. Я подошел к раковине, включил кран, налил в чашку воды. Кузьменок положил руку Ленке на плечо. Она ее сбросила.

– А че такое? Я вроде ничего не делал…

Я выпил воду, поставил чашку на стол. На плите стоял большой зеленый чайник, такой же, как у нас. Холодильник тоже был такой, как наш: «Ока-III».

Кузьменок опять обнял Ленку за плечо. Она хотела встать, но он не отпускал. Я вышел из кухни.

«Утренняя почта» еще не началась. По экрану ехали танки.

* * *

– «“Мы должны уделить большое внимание ускорению научно-технического прогресса”, – сказал Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Горбачев в своей речи на открытии двадцать шестого съезда», – прочитала Соловьева по газете «Правда».

– Очень хорошо, Света, молодец, – сказала классная. – Видно, что ты добросовестно подготовилась к политинформации. А вы, ребята, что скажете? – Она посмотрела на нас с Кузьменком. – И почему это вы сели вместе? Я разве вас так посадила?

Я смотрел на парту. На ней что-то намарали шариковой ручкой, а потом размазали, и прочитать было нельзя. Кузьменок отвернулся к окну.

– Я вообще не пойму, что у вас общего, – продолжала классная. – Тебе, Разов, об учебе надо думать. Ничем ты в этой четверти не блещешь, а если подпадешь под влияние Кузьменка, то вообще на «тройки» скатишься… Ладно, не будем терять на вас время. Еще раз придете неподготовленные – получите «неуд» по поведению, ясно? Кто еще нам о чем-нибудь расскажет?

Поднялся Николаев, уставился в газету, забубнил себе под нос:

– «Ученые всего мира с интересом наблюдают приближение к Земле кометы Галлея»…

Кузьменок открыл тетрадь по геометрии, стал рисовать на последней странице голую бабу. У него получалось непохоже.

Кузьменок ткнул ручкой в спину Корсуновой. Она повернулась. Он повернул к ней тетрадь и сказал:

– Смотри, это – ты.

– А ты что меня видел? Или кого-нибудь еще? Никого ты не видел, понял? Так что засунь это знаешь куда?

Корсунова отвернулась.

– Я с тобой еще поговорю, – сказал Кузьменок.

– Ну и что ты мне сделаешь, а? Не надо меня только пугать, ясно?

– Ну-ка тихо там! – крикнула классная. – Мало того что неподготовленные пришли, так еще и другим мешаете слушать.

* * *

Контрольная по алгебре закончилась. Математица собрала тетради. Я вышел, Кузьменок – за мной. Он специально сел на последнюю парту, чтобы писать тот же вариант, что и я. Я написал ему на бумажке и передал три задания из пяти.

– Те задания точно правильно? – спросил он.

– Откуда я знаю, правильно или нет? Как себе писал, так и тебе. А ты что, больше ни одного не сделал?

– Не-а. Ты на географию идешь?

– Да.

– А я – нет. Пойду домой. Пожру… Если хочешь – пошли со мной.

– Неохота.

– А сигареты есть?

– Есть.

Мы вышли на крыльцо, зашли за угол, остановились у забитой боковой двери. Я вынул пачку «Столичных» – потратил на нее все деньги, что были. Осталась одна копейка. Мы взяли по сигарете, я чиркнул спичкой, прикурил обоим.

– Дай мне еще одну, ладно? Когда у меня будут, я тебе дам…

– «Астру»?

– Ну, а что, если «Астру»? Все пацаны ее курят, у кого денег мало…

– Типа у меня их много. Ладно, бери.

Кузьменок вытащил сигарету, спрятал в карман.

– Ладно, давай.

Он сунул мне руку, я пожал ее. Он пошел к дырке в заборе. С крыши капало. На дорожке было мокро. Мои шлепанцы и ноги уже намокли.

По первому этажу бежал малый – класса из первого или второго. Я поймал его за воротник пиджака.

– Слушай, ты… Дай-ка копеек, а? Мне на коржик не хватает.

– У меня нет, – сказал малый.

– А если найду, что с тобой сделать?

– У меня нет…

Я тряхнул его. Он вырвался. Из пиджака вырвалась пуговица, покатилась по полу. Он побежал, врезался в ноги директора. Директор схватил его за ухо.

– Ты что, не знаешь, что по школе надо шагом ходить?

– А он за мной гнался…

Малый показал пальцем на меня. Я спрятался за колонну, но директор меня уже видел.

– Ну-ка, иди сюда.

Я подошел.

– Это он за тобой гнался? – Он посмотрел на малого.

– Да.

– Почему это ты за ним гнался? Что ты хотел от него?

– Он хотел забрать копейки… – сказал малый.

– Он врет, – сказал я. – Ничего я не хотел забрать…

– Я не вру. Он хотел забрать копейки…

– Ладно, иди, – сказал директор малому. – Но смотри мне, чтоб больше по школе не бегал. А с тобой у нас будет отдельный разговор.

Он схватил меня за пиджак и повел к своему кабинету.

Мы вошли внутрь. Директор закрыл дверь, остановился. На облезло-голубой стене висела деревянная коробка, в ней – ключи от разных кабинетов.

– Ну что, как с такими, как ты, разговаривать? Зачем ты требовал у первоклассника деньги? Это знаешь как зовется? Вымогательство. Ему родители дали деньги на булочку, а ты хочешь их отобрать? Тебе что, дома денег не дают?

– Дают.

Он принюхался.

– Мне сейчас понятно, на что ты их тратишь… Значит, как мне с тобой разговаривать?

– Никак.

– Ты мне здесь не остри. Остроумие твое я знаешь где видел?

– Где? – Я ухмыльнулся.

Он ударил кулаком, я увернулся. Кулак директора попал в коробку с ключами. Она упала, ключи посыпались на пол. Директор поднес кулак ко рту, слизал кровь, замахнулся на меня.

– Из-за таких, как ты, одни проблемы… В общем, так. Сейчас идешь к Сергею Алексеевичу, берешь какие надо инструменты и прибиваешь это барахло на место. И если плохо сделаешь, пеняй на себя. Ты понял?

– Понял.

Он больно схватил меня за плечо.

– Нормально мне ответь. Ты понял?

– Да.

– Все, теперь иди.

* * *

Коля сунул паяльник в коробок с канифолью. Канифоль задымилась, завоняла на всю комнату. Коля взял паяльником кусок припоя, поднес к конденсатору на плате.

– И что потом сказал директор? – спросил он.

– Ничего. Его уже не было – ушел домой. Я сказал техничке, чтоб замкнула кабинет, отнес инструменты в подвал, к Алексеичу – и все.

Коля взял жестяную коробку от кофе, высыпал детали на стол. Я поерзал на кровати, сел удобнее. За окном сыпалась снежная крупа.

Коля отодвинул коробку, вздохнул.

– Что, найти не можешь что-то?

– Да, кондера нет, который нужен…

– Гулять пойдешь?

– У тебя вроде есть сейчас с кем гулять…

– Ты про Кузьменка говоришь?

– А про кого еще?

– Ну и что такого, что я с ним гуляю иногда?

– Ничего. Просто не пойму, что у тебя с ним общего…

– А зачем что-то общее? Так, обычный пацан. Чем он тебе не нравится? Тем, что разбил тогда очки? Так малые тогда были, дурные…

– Как будто он сейчас стал умный…

– Ну и не такой тупой, как Косаченко…

– Может быть… Думаешь, что с ним ты бабу снимешь, да?

– Ничего я не думаю.

– А я тебе скажу, что никого ты с ним не снимешь. Он только понтуется, а сам – такой же мальчик, как и ты…

– А ты что – не мальчик?

– Ну, мальчик, и что с того?

– Ничего.

* * *

Ножки шкафа заскрипели по полу, на краске остались царапины.

– Приподнимай ты хоть немного! – крикнул папа.

Я приподнял свою сторону шкафа, насколько смог, и мы поволокли его к стене.

– Вообще не понимаю, зачем тебе это надо, – сказала мама. – Отгораживаться шкафом…

– Хочу, чтобы была своя комната…

– Ну и какая это комната? Шкаф окно загородил, теперь в этой половине темно…

– А зачем тебе, чтобы было светло? – вступился папа. – Захочешь – включишь бра, а то висит без дела, пылью покрывается.

Я зашел в свою «комнату». Кровать теперь стояла у окна, рядом с батареей, за ней – шкаф, задом к кровати. Напротив – письменный стол.

Я взял плакаты из журналов «Melodie und Rhythmus» – их отдал мне дядя Жора – и стал крепить их кнопками к фанерной спине шкафа.

* * *

Посреди спортзала стоял ринг – настоящий, с натянутыми канатами. В другом конце зала занимались футболисты – команда пединститута. На ринге тренировался их вратарь. Он положил с двух сторон по мячу и отрабатывал броски – то в одну сторону, то в другую.

– Поздновато вы, конечно, пришли, – сказал тренер и посмотрел на нас с Кузьменком. – Пацаны уже полгода занимаются… Но попробовать можно. Покажу вам стойку, а там все будет от вас зависеть – сможете догнать их или нет.

Тренер вообще не похож был на боксера – низкий, сухой, в очках.

– Так, а вы все начинаете разминаться, – сказал он остальным пацанам. Они стояли у стены по росту. – Литвиненко, ты сегодня проведешь разминку…

Высокий пацан в красной майке вышел из строя. Мы с Кузьменком пошли за тренером в угол. Он снял очки, сложил дужки, зацепил за горло майки.

– Итак, вот основная боксерская стойка. Сначала смотрите, как правильно ставятся ноги. Правильная постановка ног важнее, чем рук…

* * *

Я и Кузьменок поднялись на крыльцо и зашли в двадцать восьмую школу. Зоологица послала нас со своего урока принести какие-то цветки. Мы прошли по коридору до двери с табличкой «Биология». Я постучал. Открыла молодая, высокого роста училка.

– Вы из семнадцатой, от Татьяны Ивановны, да? Хорошо, сейчас сходим с вами в теплицу. Тихо! Не шуметь! – крикнула она своему классу.

В теплице было грязно – видно, недавно поливали. Училка сняла туфли, всунула ноги в резиновые сапоги, глянула на нашу обувь. Кузьменок был в старых поношенных туфлях, а я – в новых чешских кроссовках ярко-синего цвета. Мама купила их в «Октябрьском» универмаге за сорок четыре рубля.

– Ты, может, не иди в теплицу, – сказала мне училка. – Пусть он один со мной сходит. – Она кивнула на Кузьменка. – А то измазюкаешь свои нарядные…

– Ничего страшного, – сказал я и пошел за ней, Кузьменок – следом.

Мы перешли улицу, свернули во дворы двухэтажных домов напротив двадцать восьмой. Оба несли по завернутому в газету цветку. И туфли Кузьменка, и мои кроссовки были засраны жидкой черной грязью. Мы вытерли их о сухую траву, но много грязи еще осталось.

– Пошли зайдем в «стеклянный», – сказал Кузьменок.

– На фига?

– Так просто. Посмотрим.

– А цветы?

– Что цветы? Они ж там не продаются…

У дома, где «стеклянный», стоял «ГАЗ-53» – серый фургон с надписью «Хлеб». Два красномордых алкаша носили в подсобку деревянные лотки с черным квадратным хлебом.

Мы зашли в магазин. Справа, в мясном отделе, лежали в застекленных прилавках куски сала, ливерная и кровяная колбаса. Дальше начинался молочный отдел.

– Давай сп…дим пару сырков, – сказал Кузьменок.

– Ты что, хочешь жрать?

– Да не, так просто…

Кузьменок взял мокрый сырок в бело-зеленой упаковке, положил в карман куртки.

– А ты что – сцышь? – спросил он.

– Он мокрый.

– Ну так хули, что мокрый?

Я тоже взял сырок, положил в карман. Кузьменок взял еще один.

– А этот – типа купим. У тебя копейки есть?

– Одни желтые.

– Ничего, наберем.

Мы пошли к кассе.

* * *

На сцену вышла Васковская из девятого «Б». Она была в школьной парадной форме – платье с белым передником, манжетами и воротничками. Наверно, ей так сказали одеться, раз она ведущая вечера. Остальные пришли в нешкольных шмотках.

– Продолжаем наш вечер интернациональной дружбы. Сейчас студент из Чада Дидье Брагда исполнит новый танец брейк-данс.

Я и Кузьменок сидели в углу, у стены. В школу мы пролезли через окно в туалете на первом: на вечера пускали только с восьмого класса.

Включилась музыка, на сцену вышел невысокий негр с короткой стрижкой. Он был в широких черных джинсах и красной кофте. Включилась музыка.

Я видел брейк-данс по телевизору, в программе «До шестнадцати и старше». Негр танцевал похоже, только не крутился на спине. Кроме него на вечер пригласили человек пятнадцать иностранцев из «технарей» и «учил» – негров, арабов и вьетнамцев. Перед этим два вьетнамца и вьетнамка пели песню, а два араба танцевали свой народный танец.

Дядя Жора в том году рассказал нам с Наташей, что у вьетнамцев любимое блюдо – жареная собака, и он его пробовал, когда ходил к другу в общагу четвертого училища. Сказал, что вкусно, похоже на курицу. Наташа скривилась и сказала, что никогда б не стала есть собаку, даже если б умирала от голода. Дядя Жора ответил, что она бы никогда не догадалась по вкусу, что это – собака.

Ряды стульев сдвинули к стенам. Началась дискотека. Иностранцы танцевали своим кругом, сбоку. Я и Кузьменок пристроились к пацанам из восьмого «А». Кузьменок ходил с ними в первый класс, но остался на второй год и попал к нам.

Был медленный танец. Вьетнамец танцевал с вьетнамкой, один негр пригласил Васковскую. Она уже переоделась в джинсы и сиреневую кофту. Он что-то говорил ей, она слушала и лыбилась.

В коридоре заорали. Я и Кузьменок вышли из зала. Директор и Тимур держали негра – того, который танцевал брейк-данс. Вокруг толпилось человек пятнадцать. Гурлович из десятого поднялся с пола. Из носа у него шла кровь. Он вытер ее смятым носовым платком.

– Он сам полэз, – сказал с акцентом негр. – Он сам полэз на мэнья. Я нэ выноват.

– Пошли, пошли. Раз не умеешь себя вести на дискотеке, то иди домой. – Директор подтолкнул негра к лестнице. – А с тобой… – он повернулся к Гурловичу. – Отдельный будет разговор. Чтоб в понедельник пришел ко мне в кабинет.

Математица громко зашептала в ухо «немке» Долгобродовой:

– В них что-то есть такое неприятное, не знаю даже что. Вот не могу себе представить, как наша девочка с таким вот может лечь в постель… А ведь рожают от таких, рожают. И что потом ждет такого ребенка в садике, в школе?

* * *

В глазке было лицо Кузьменка. Я открыл.

– Ты один? – спросил он.

– Нет.

– Пошли погуляем.

– Надо домашку писать по геометрии…

– Какая еще геометрия? Завтра спишешь на перемене.

– У кого?

– У кого-нибудь. Кто-то сделает обязательно. Бабы сделают.

– Ладно, пойдем.

– Ну, я на улице подожду. Сигареты есть? Если есть, возьми…

– Тихо ты!

Я прошел мимо почтовых ящиков, спустился на первый. Из-за двери кто-то выпрыгнул. Я дернулся.

– Что, сосцал? – Кузьменок заржал.

Мы вышли из подъезда. Небо над детскими садами было розовым. Солнце только что зашло. Кузьменок повернул к сто пятидесятому. Заревела сирена пожарной машины. Между домами мелькнули два красных «ЗИЛа» с мигалками. Я глянул на окна Колиной квартиры.

– А где твой этот «Шурик»? – спросил Кузьменок.

– Откуда я знаю? Может, дома, может, нет…

– И насрать. Все очкарики – сцули. Что, неправда?

– Он не сцуль.

– Конечно, сцуль. Я знаю…

На остановке стоял Андрон, курил сигарету с фильтром.

– Попроси у него сигарету, – сказал Кузьменок.

– Не даст.

– Попроси. Что, сцышь?

– Сам попроси.

– Я не хочу курить.

– И я не хочу.

С Зеленого Луга ехал троллейбус.

– Поехали в город, погуляем, – сказал Кузьменок.

– Что там делать?

– Увидишь.

– А у тебя талоны есть?

– Нету. Какие талоны? Ты что, боишься контролера?

Мы зашли в троллейбус. Андрон остался на остановке. Он глянул на нас, бросил бычок на тротуар, растоптал ботинком.

– Выходим, – сказал Кузьменок.

– И куда потом?

– На Советскую. Туда, где трест.

– Какой трест?

Кузьменок не ответил. Троллейбус остановился у Быховского базара. Мы выскочили, перебежали улицу и пошли вдоль ограды парка Горького. Раньше там были карусели и «Чертово колесо», но потом все убрали, а в том году сделали новый парк, на другой стороне Днепра, у ДК «Химволокно». В старом парке остался летний театр.

– Знаешь, куда мы пойдем? Там туалет есть с дырками. Когда бабы ходят в туалет с дискотеки в тресте – там все видно…

– Не в тресте, а в клубе девятого стройтреста…

– Все пацаны зовут его «трест». Что, пойдем или сосцал?

– Кто сосцал? Я не сосцал.

– Главное, чтобы сегодня была дискотека.

Мы поднялись по каменной лестнице – ее построили два года назад, вместе с памятником на Советской, к сорокалетию освобождения Белоруссии.

Окна клуба не светились, и музыки не было слышно. Дрожало пламя вечного огня под скульптурой бабы с крыльями.

– Нет дискотеки сегодня, – сказал Кузьменок. – Это плохо. Не подглядим за бабами. А ты знаешь, как работает вечный огонь? Почему он все время горит и не тухнет?

– Там труба, и подается газ. Как в газовой плите.

– Много, наверно, газа надо, да?

– Наверно.

– Ладно, пошли в ГУМ, раз приехали в город. А вообще, в тресте по субботам на постоянке дискотеки. В другие дни бывают тоже, но в основном в субботу. Здесь банды собираются со всех районов, п…тся. Рабочий тоже ездит. И я поеду за район – с восьмого класса. Мне уже сейчас предлагали пацаны, но я сказал им, что с восьмого класса.

* * *

– А где твой друг? – спросил тренер.

Я пожал плечами.

– Ладно, не страшно. Главное, чтобы тренировок не пропускал, а день рождения можно и пропустить.

Мы сидели в квартире тренера – человек десять пацанов: одни на креслах, другие на диване и на стульях. Вчера был день рождения Волкова, и тренер предложил собраться у него, чтобы отметить. Сказал, что в его группах так делают всегда.

По средам тренировок не было. Тренер встретил нас на остановке у «Товаров для мужчин». Мы зашли в «Космос», купили в кафетерии два торта и две трехлитровые банки апельсинового сока.

Тренер жил на втором этаже точно такого дома, как наш, тоже в двухкомнатной, только одна комната была проходная. Он сказал, что отправил жену и малого к соседке – «чтоб не мешали».

Я сидел на стуле у окна, под открытой форточкой. Во дворе пищали дети, лазили по турникам, валялись на сухой прошлогодней траве.

– Вообще, бокс – это интересно, потому что зрелищно, – говорил тренер. – В спорте все как в жизни. Если штангист, то как он к штанге подходит… – Тренер встал, опустил плечи, расслабил руки, сделал два шага. – Так и в жизни все делает: в магазин ходит и все другое. А боксер – наоборот, всегда подвижный, я бы даже сказал, грациозный. Знаете такое слово? Понимаете, что оно значит?

Некоторые закивали. Я взял с тарелки свой кусок торта, откусил, отпил сока из белой чашки с волком и зайцем из «Ну погоди!».

– Я помню, был однажды на соревнованиях, – продолжал тренер. – Первенство Белоруссии среди студентов. Многие нормальные боксеры учатся во всяких институтах, но были там и просто пацаны-студенты. Эти толком не тренировались никогда. И выставили одного за наш пединститут. Он из деревни парень, сам большой, здоровый. Весовая категория – восемьдесят пять килограммов. Ну и, в общем, вышел он на ринг – ни стойки не знает, ничего. А соперник вокруг него двигается, бегает, готовится ударить. И пацан колхозный этот вдруг берет, отводит свой кулак – ну, как в деревенской драке – и со всего маху ему бьет. Этот – в нокауте. Зрители тогда просто сцали со смеха. Хотя бывает и несмешно. Я знаю боксера, Вову Криптовича, – он на ринге человека убил…

– И его посадили? – спросил Литвиненко.

– Нет, а за что? Он же ничего не нарушал, все делал по правилам. А у соперника оказалось слабое сердце… Вообще, бокс – да и любой, в общем, спорт – всегда поможет в жизни. Я не говорю про всякие простые вещи, типа драки там, за девушку вступиться… – Тренер посмотрел на нас. – Это все само собой. Я сейчас про другое говорю. Например, мне в армии намного было проще. Я закончил наш пединститут, исторический факультет. Кафедры военной не было, и меня потом забрали в армию, уже после диплома. И прямо в «печи», под Борисов. Слышали вы, что такое «печи»? Это – самое херовое для службы место. Да и вообще… Режим, само собой, все прочее. В шесть часов – подъем. А я учился во вторую смену все пять лет, у меня подъем был в десять. Так что можете себе представить…

– А почему в спортроту не попали? – спросил Костин, невысокий плотный пацан со второго микрорайона.

– А я и не знал, как в них попадают… – Тренер взял стакан, отпил сока. – Но я в конце концов устроился не хуже. Еще когда в «учебке» был, узнали, что боксер. Мне сразу командир сказал: давай вперед, готовься, тренируйся. Ну, я тренировался, выиграл первенство полка, потом и первенство дивизии. На округе – второе: тоже ничего. И все, потом до самого дембеля не только автомат в руках не держал, но и на строевую не ходил. Только тренировки, соревнования… Домой отпускали часто. Командир только заказы дает: купи мне это в Могилеве, купи мне то. А я и не стараюсь искать – куплю в ГУМе какого-нибудь говна…

– А слышали про эту малую, которая в Америку ездила? – спросил Костин. – Ну, которая типа письмо Рейгану написала… Одна из Америки сюда приезжала, а теперь эта ездила туда…

– Катя Лычева? – спросил я.

– Какая мне разница – Лычева она там или Горбачева, но в Америку я бы тоже поехал…

– В Америку, наверно, никто б не отказался, – сказал тренер. – Америка есть Америка…

* * *

До тренировки оставалось полчаса. Зал был еще закрыт, раздевалки тоже.

– Пошли полазим по институту, – предложил Кузьменок.

Мы поднялись на второй этаж, зашли в первую дверь, оказались на балконе над спортзалом. Спортзал был больше раза в два, чем тот, в котором были тренировки. Под баскетбольными кольцами стояли настоящие гандбольные ворота с сетками.

По спортзалу бегали студентки – у них шла физкультура.

– Прикинь, здесь, наверно, физкультура по отдельности у баб и пацанов, – сказал Кузьменок.

– Да, я знаю. Мне Наташка говорила. У них тоже по отдельности…

Физкультуру вел высокий лысый дядька. Студентки были все в спортивных штанах и майках – разных цветов и фасонов. Груди под майками тряслись на бегу.

– Вон та ничего, видишь? – Кузьменок показал на одну, с большими грудями и жопой. – Ты бы ее е…л?

– Да. А ты?

– Тоже. А еще какую?

– Вон ту. И ту. И, наверно, вон ту.

Физрук скомандовал бабам остановиться. Студентки повернулись к нам спиной, начали делать наклоны. На жопах стали видны контуры трусов.

– А сейчас поработаем в спарринге, – сказал тренер. – Ты, Кузьменок, будешь с… Фроловым.

– Готовься смотреть нокаут, – шепнул мне Кузьменок. – Я его – как щенка…

Фролов был малого роста, плотный, почти толстый. Я не знал, в каком районе он живет, – он почти всегда молчал, на тренировки приходил один и уходил один, почти что самым первым. На дне рождения Волкова он тоже не был.

Кузьменок и Фролов поднялись на ринг, пролезли под канатами.

– Сначала – приветствие, – сказал тренер. – Пусть будет все по-настоящему, а не как в уличной драке.

Кузьменок и Фролов ударили друг друга по перчаткам, разошлись по углам ринга, снова сблизились. Кузьменок ударил правой. Фролов нырнул, ударил боковым по челюсти, прямым в живот и еще серию прямых. Кузьменок отбежал в свой угол, попрыгал на месте, снова кинулся к Фролову, замахнулся правой – обманул, ударил левой, еще раз. Фролов отбил и дал прямой в живот. Кузьменок скорчился, остановился. Фролов ударил со всей силы в челюсть. Кузьменок рухнул на клеенку ринга.

– Нокаут! – закричали пацаны.

Фролов слез с ринга. Кто-то его хлопнул по спине. Фролов не улыбался. Он вытер потный лоб перчаткой, содрал прыщик, размазал кровь. Кузьменок встал, слез с ринга с другой стороны.

– Можно сказать, за явным преимуществом… – Тренер глянул на Фролова, на Кузьменка. – Не рассчитал я, думал – равные примерно будут силы… Ладно, следующая пара у нас будет…

Я и Кузьменок шли к остановке. Он был еще весь красный. Одна щека опухла.

– Все это на халяву. Придурок тренер зря сказал, что хватит. Я б его загасил…

– Он тебе дал…

– Что? Ни черта он мне не дал, ты понял? Он просто на халяву… А ты что, скажешь, дал Скворцову?

– Я и не говорю, что дал. У нас ничья с ним. – И у нас ничья… – Ага, ничья…

– Ну, ладно, пускай он мне дал. Ты только в школе никому не говори про это, ладно?

* * *

Мама и папа сидели на кухне, ели котлеты. Наташи не было дома.

– Давно тренировка закончилась? – спросила мама.

– Минут сорок назад. Пока доехал…

– Хорошо, что хоть сразу домой. А то вечно где-то шляешься… И результат – налицо. В дневнике. «Тройки», поведение «неуд» за неделю. В бокс этот записался непонятно зачем…

– Бокс – это хорошо, – сказал папа. – Парень должен уметь за себя постоять. Здесь я его поддерживаю…

– Все хорошо, что не в ущерб учебе. А то какой-то месяц остается до конца года, а столько «троек» надо исправлять…

– Исправлю, вы не бойтесь насчет этого…

– А нам нечего бояться. Бояться должен ты, что за год будут «тройки»…

– И наплевать…

– Нет, слушай, что ты говоришь такое? Тебе что, на оценки наплевать?

– Оценки – ерунда. У Наташи в школе было три «четверки», да? А сессию сдала на «тройки»…

– Сейчас разговор не о ней, а о тебе…

– Тише, слушайте, что говорят! – Папа встал, сделал радио громче.

– …авария на Чернобыльской атомной электростанции, – говорил диктор. – В результате взрыва на втором энергоблоке есть двое погибших, и произошло некоторое выделение радиационного фона.

* * *

Колонна школы прошла по проспекту Мира, мимо «Школьника», магазина «Колбасы» и книжного «Светоч», перешла перекрытую Первомайскую и вышла на площадь Ленина.

На Доме советов на уровне шестого этажа висели портреты: Маркс, Энгельс и Ленин. Голова Энгельса была самой маленькой, а Ленина – самой большой. По бокам портретов, начиная с предпоследнего этажа, на окна был натянут красный материал. Внизу, с двух сторон от памятника Ленину и трибуны, висели еще портреты. Первый справа был Горбачев, остальных я не знал.

Когда я был малый, папа брал меня с собой на демонстрацию, но мы не стояли с колонной завода, а просто ходили. Один раз видели, как по Первомайской шел женский духовой оркестр ГУМа – все в желтых шляпах с черной полоской, белых рубашках, синих юбках и желтых сапогах на каблуке. Только прически у всех были разные: у кого – хвост, у кого – просто длинные, а у некоторых – стрижки.

Долгобродова говорила Тимуру:

– Я сестре в Днепропетровск звонила – говорит, там паника уже из-за аварии на АЭС. Якобы погибли там не два человека, а несколько десятков, и ядерное загрязнение сильное…

– Я по «Голосу Америки» слушал – там сказали, что радиоактивное облако движется на Европу, то есть нас, может быть, уже накрыло…

– И что это значит?

– Что нельзя было вообще ни на какую демонстрацию сегодня выходить, тем более школьников выводить… Но у нас всегда все делается так. Одни лишь разговоры – перестройка, демократия…

– Ладно, не надо только про это кричать. Тем более при учениках…

– А они, думаешь, ничего не понимают? Взрослые уже…

* * *

Я проснулся. В трусах было склизко и мокро. У меня стоял. Только что приснилось, что я сижу в раздевалке с Шатурой и Воронковой и трогаю Воронкову за груди.

За окном было пасмурно. Ночью, наверно, шел дождь. Перила балкона были мокрые. На трубках антенны висели капли. Далеко, за домами, ехал поезд. На кухне играло радио:

Этот День Победы

Порохом пропах,

Это праздник

С сединою на висках.

Это радость

Со слезами на глазах.

День Победы!

День Победы!

День Победы!* * *

Пахло сиренью. Кусты росли рядом с мастерскими. Малые рвали ветки с цветами, приносили в школу, и они валялись в коридорах на полу.

Я и Кузьменок сидели на заднем крыльце. Мы симуляли геометрию.

Я сказал:

– Сегодня тренировка. Ты пойдешь?

– Не пойду. Ну его, этот бокс. Говно. Есть пацаны – ни в какой бокс не ходят, а машутся лучше всех. А ты пойдешь?

– Не знаю.

– Будешь в «чу»?

Я кивнул, положил на крыльцо «дипломат».

– Я трясу, – сказал он, собрал свои и мои копейки в ладонь, накрыл другой ладонью и несколько раз тряхнул.

Я сказал:

– Чу!

Кузьменок разжал ладони. Копейки посыпались на «дипломат». Он забрал монетки, которые упали орлами кверху, взял пятак, ударил по пятнарику, перевернул.

– Ты мухлюешь, – сказал я. – Я все видел, ты помог себе пальцем.

– Не-а. Я его не трогал пальцем, он сам перевернулся.

– Ни хера не сам. Ты помог пальцем. Ты и тот раз тоже мухлевал.

– Сам ты мухлевал. Иди ты на… понял?

– И ты иди на… Не буду с тобой больше играть.

– Типа я с тобой буду. Забирай свои копейки.

– А те, которые ты взял?

– Те – уже все. Я их выиграл. Может, скажешь, я и там мухлевал?

– Подожди, как это ты выиграл? Ты берешь те, которые были сразу твои, а я – свои. Разве нет?

– Ясный пень, что нет. Раз уже сыграли, то сыграли. Это уже все мое. Если хочешь, забирай свое из этих.

– Ладно.

Я забрал свои пятнадцать и две двушки.

Кузьменок положил в карман все остальное и пошел к воротам.

Я подошел к турникам, снял пиджак, повесил на брусья, залез на большой турник, стал подтягиваться. Раз, два, три… Десять, одиннадцать, двенадцать… Все. Я спрыгнул с турника.

* * *

Я вынул из ящика «Комсомольскую правду» и «Рабочую смену» – ее выписывала Наташа. Снизу поднималась Кондратьевна со второго этажа. Мама говорила, что она раньше, до пенсии, работала в нашей школе, вела биологию, но я ее уже там не видел.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Здравствуй, Игорек. Как дела у вас? Как будущие родственники?

– Какие будущие родственники?

– Как какие? Ты что, не знаешь ничего? Не знаешь, что Наташа ваша выходит замуж?

– Нет, не знаю…

* * *

– Они точно придут? – спросил я Кузьменка. Мы сидели под навесом остановки на Рабочем, лузгали черные семечки, плевали шелуху под ноги.

– Придут. Раз я сказал, значит придут.

– Во сколько?

– В семь.

– Они что, к экзаменам не готовятся? Их же специально вчера отпустили – восьмые и десятые классы, – чтобы начинали готовиться…

– Какие там экзамены? Никто там не готовится, даже отличники. Все гуляют…

– И что мы с ними будем делать?

– Как что? Походим по Рабочему, потом пойдем к кому-нибудь домой е…ся. У тебя свободная хата?

– Нет.

– Это плохо. И у меня мамаша дома. Может, у них у кого-нибудь…

– Ничего не будет. Они не пустят к себе прямо так, с первого раза. Мы их толком не знаем…

– Думаешь, они такие примерные?

– Ничего я не думаю.

– Ну и все.

Я глянул на часы – полвосьмого. Шатуры с Воронковой не было. Пока мы сидели, ушли три троллейбуса «двойки» и два автобуса: шестьдесят четвертый – «Могилев – Селец» и единица – «Зеленый Луг – Залуцкого».

– Не придут они, – сказал я. – Раз до сих пор не пришли, значит, вообще не придут.

– Знаю сам, без тебя!

– А чего ты психуешь? Это я, что ли, с ними базарил? Это мне они обещали?

– Какая разница, кому обещали? Я с ними, суками, поговорю…

– Ну и что ты им сделаешь?

– Потом увидишь.

– Ладно, что сейчас будем делать?

– Поехали в город.

– И что там?

– Не знаю… Погуляем, может, кого-нибудь снимем.

– Ты это каждый раз говоришь, но никого еще не сняли. Ты всегда сцышь подойти…

– Сам ты сцышь, понял? За такое я и въе…ть могу.

– Короче, едь, куда хочешь, один. Хоть в город, хоть в Буйничи…

Я встал с лавки и пошел в сторону школы.

Напротив перехода меня догнал троллейбус. Кузьменок сидел на переднем сиденье. Он не смотрел в мою сторону. Я повернул к школе, заметил напротив промтоварного Шатуру с Воронковой, помахал им рукой. Они остановились. Я подошел, сказал:

– Привет.

– Привет, привет.

– Чего вы не пришли?

– Куда?

– Кузьменок говорил, что…

Они посмотрели друг на друга, заржали.

– Зачем нам этот твой Кузьменок? – сказала Воронкова. – Он урод и недоделок.

– И вообще… – Шатура сморщилась. – Поменьше ты с ним шарься, с этим идиотом. Нет, дело, конечно, твое, но если там знакомиться…

– То лучше ходить с кем угодно, но только не с ним, – сказала Воронкова.

– А вы что, гуляете?

– Как видишь. Что мы еще делаем? – Шатура улыбалась. – У тебя есть курить?

– Две сигареты.

– И ты, конечно, угостишь нас?

– Может быть.

– Тогда пошли куда-нибудь… Хоть в детский сад?

– В пятьдесят первый? – спросил я.

– Нет, в тот, который возле магазина на Рабочем.

Мы сидели на детской карусели. Я отталкивался от земли ногой, и карусель крутилась, но небыстро. Шатура сделала затяжку, отдала мне сигарету.

– Что будешь делать летом? – спросила она у меня.

– Еще не знаю. Вроде ничего такого… А вы?

– Я еду к тетке в Кривой Рог, – сказала Воронкова. – Это совсем недалеко от моря. Они на море ездят каждый год – на «Москвиче» своем. И в этом году тоже, и я с ними.

– А ты? – Я повернулся, глянул на Шатуру.

Она пожала плечами.

По улице проехал старый четыреста первый «Москвич». Загавкала, побежала за ним дворняга. Я перестал отталкиваться. Карусель остановилась.

* * *

Шел дождь. Гремело. Капли растекались по стеклу. Наташа за столом переписывала конспект. Я сидел в кресле, листал «Рабочую смену». На кухне играло радио, Кузьмин и Пугачева пели песню «Две звезды»:

Две звезды, две светлых повести В моей любви, как в невесомости.

– Это правда, что ты выходишь замуж? – спросил я.

– Кто тебе сказал? Мама?

– Нет, Кондратьевна. А что, мама тоже знает?

– А что ты думал – что Кондратьевна знает, а мама нет?

– Нет, ну вы вообще, как не знаю кто… Ничего мне не говорите… Думаете – я малый, ничего ни в чем не понимаю…

– Никто так не думает, по крайней мере я. Я собиралась сказать, когда все будет известно…

– А кто он?

– Из моей группы. Женя Луцевич. Один из «армейцев»…

– Что значит – «армейцев»?

– Поступил после армии…

– А почему он никогда не приходит к нам? Леха сидел у тебя постоянно…

– …служил на Дальнем Востоке, живет с родителями на КСИ.

Над школой блеснула молния.

* * *

Я открыл последнюю страницу дневника – с оценками за четверти и за год. За год у меня было три «пятерки» – по зоологии, труду и физике, а остальные все «четверки». Кузьменок сразу спрятал свой дневник, не показал. Но я знал и так, что у него одни «трояки», кроме физкультуры и труда, а за третью четверть была «двойка» – по алгебре.

Кузьменок вынул пачку «Астры», мы с ним закурили. На траве под яблоней валялись осыпавшиеся лепестки.

– Я завтра еду в деревню, – сказал Кузьменок.

– Надолго?

– На все лето. Погуляем вечером?

– Неохота.

– А что ты будешь делать?

– Футбол смотреть. Чемпионат мира.

– Он же не сегодня, а завтра. Да?

– По-моему, сегодня.

По асфальтовой площадке носились малые – группа продленного дня. Или, может, у них уже начался школьный лагерь. Рядом базарили две их воспитательницы – молодая и старая. Молодая – с большой круглой жопой – была в розовых штанах-«бананах».

* * *

Из прихожей я услышал незнакомые голоса. Я снял кеды, заглянул в зал. На диване сидели дядька, тетка и пацан. Наташа сидела на стуле, мама – на краешке кресла. По телевизору уже начался футбол, СССР—Франция.

– Познакомьтесь, это – наш младший, Игорь, – сказала мама. – А это – Женя, Наташин жених, и его родители – Ольга Сергеевна и Анатолий Сергеевич.

Я сказал:

– Здрасьте.

Женя отвернулся от экрана, кивнул и снова стал смотреть футбол. Его родоки заулыбались.

– Здравствуй, здравствуй, – сказала тетка. Дядька кивнул.

На щеках у Жени были шрамы от прыщей, в жирных волосах блестела перхоть. Он был в обычных серых штанах и белой майке с надписью «Спорт».

Я сел в свободное кресло, спросил:

– Какой счет?

– Ноль-ноль, – ответил Женя.

– Мне так нравится Платини, – сказала его мамаша. – Все вот говорят: Марадона, Марадона. А он пока что-то ничем не блеснул… Вот Платини – он да…

– Нечего хвалить его, – перебил папаша. Голос у него был громкий и грубый. – Наши выиграют обязательно, и ты мне этого патлатого француза не хвали…

– Ладно, сменим тему, – сказала Женина мамаша. – У вас, я вижу, тоже «стенка», как у нас, – «Ипуть». Только у нас – полированная… А вы правильно, кстати, сделали, что взяли неполированную. Я вот сейчас гляжу – неполированная смотрится лучше. Правда, Толик? А наша – мало что полированная, так еще и светлая… Смотрится как будто выгорела…

– Ладно, что ты заладила? – Женин папаша перебил ее. – «Стенка» тебе сейчас эта приспичила. Надо дело обсуждать – где свадьбу делать и когда, а она все про «стенку»…

– Мы не хотим свадьбу делать, – сказала Наташа.

Женина мамаша подняла брови.

– Как это – свадьбу не делать? Я что-то не пойму…

– Нам не нравится, как обычно делают свадьбы…

– Не, я что-то не пойму… Вы что, вообще одурели – свадьбу не делать… А что люди скажут – об этом вы подумали? Женя у нас один… Что соседи скажут, родственники? Если женится – и без свадьбы?

– Гол! – крикнул Женя, хлопнул ладонями по коленям.

– Так сраным французам и надо, – сказал его папаша, улыбнулся. – Кто им впердолил?

– Рац.

– Что вы про футбол да про футбол? – сказала Женина мамаша. – Тут не до футбола… Свадьбу не делать…

– Меньше ты слушай, что они тебе скажут, – сказал Женин папаша. – Как мы решим, так и будет. Правда, сватья? – Он посмотрел на маму. – Сделаем все как надо, чтобы было не стыдно людей. Сто человек нам не надо, конечно, но пятьдесят – обязательно. Скорее всего, в «Днепре». У меня там знакомый работает…

– А может, пусть они все-таки сами решают – молодые? – спросила мама.

– Что решают? Насчет свадьбы? Свадьбу делают родители – то есть мы. Значит, мы и решаем. А им еще хватит, что решать.

В дверь позвонили.

– Ну вот, наверно, и наш сват… – сказала Женина мамаша.

Я встал, прошел в прихожую, открыл, не глядя в глазок. На пороге стоял дядя Жора. Он совсем недавно помирился с папой, а до этого не был у нас больше года.

– Привет.

– Привет.

– А у нас гости, – шепнул я.

– Гости? А кто?

– Родители Жени, Наташкиного жениха.

– Значит, я, получается, не вовремя?

– Да нет, все нормально…

Дядя Жора сбросил кроссовки, прошел в зал.

– Это мой брат Георгий, – сказала мама.

– А мы уже думали – муж ваш… – Женина мамаша отвернулась к телевизору.

На экране обнимались французы.

– Какая там ситуация на футболе? – спросил дядя Жора?

– Один-один, – сказал я. – Только что французы сравняли.

– Ну, так и должно, в общем, быть, – сказал дядя Жора. – Французы, в принципе, сильнее, чем мы. Нашей сборной не хватает профессионального отношения. Категорически не хватает. Сборная играет на кураже, на настроении…

– Что ты такое говоришь? – сказал Женин папаша. – Ты что, не смотрел игру с венграми? Как наши их там давили? Как щенков…

– Но и Венгрия, согласитесь, не команда. Вообще, у меня прогноз пессимистичный: не пройдут наши дальше «восьмерки». Не пройдут.

– Увидим, увидим.

Все, кроме Наташи, смотрели на экран. Наташа рассматривала ногти на руках. Они были покрашены красным лаком, и лак уже начал стираться.

– Ну, так что будем делать насчет свадьбы? – спросила Женина мамаша.

* * *

Ковальчук из седьмого «Б» встал на ворота, попрыгал на месте.

– Я – Пумпидо!

– Ты – Пум-пидар, – сказал Гурон.

Остальные пацаны заржали. На школьном дворе собралось человек десять пацанов из нашей школы и Гурон с Немцем из двадцать восьмой.

– Ну что, побьем пенальти? – предложил Гурон. – Пусть он остается на воротах, раз хочет, а мы по очереди бьем ему. С трех раз. Кто не забивает ни одного – сразу вылетает, остальные выходят в полуфинал, потом – в финал, типа…

– И каждый придумывает страну, – сказал Щерба. – Я буду за Бразилию.

– Раскатал губу, конечно. – Гурон ухмыльнулся, поглядел на Щербу. – Я тоже хочу за Бразилию…

– Поздно. Кто не успел, тот опоздал…

– Ладно, я за Аргентину… Кто еще за кого?

Я взял в руки мяч, подошел к «точке», прочерченной камнем на земле. Все поле было вытоптано, только за воротами остался кусок зеленой травы.

– Какая страна? – крикнул Гурон.

– Испания…

– Вылетела уже твоя Испания… Или нет? Херня, сейчас точно вылетит…

Я отошел подальше, разбежался, ударил – получилось прямо под мяч и несильно. Мяч прошел по дуге и прилетел прямо в руки Ковальчуку. Он схватил его и запрыгал от радости, как будто снял сильный удар.

Гурон сидел за воротами, листал общую тетрадь в серой обложке, ухмылялся. Я подошел, спросил:

– Что у тебя там?

– Тебе еще рано такое читать. «Кроме детей до шестнадцати лет»… – Он заржал.

– Ладно, дай малому – путь своего лысого погоняет… – Немец висел на турнике, во рту дымилась сигарета.

– А может, у него уже не лысый? Откуда ты знаешь? – сказал Гурон. – Ладно, все это херня. Что оставишь в залог?

– Ты сначала скажи, что там такое. А то, может, мне и не надо…

– Надо, малый. Это всем надо. Почитаешь, подрочишь, потом будешь за девками бегать, просить чтобы дали засадить… А они тебя на хер пошлют… И к пацанам вроде нас…

Немец и Гурон заржали.

– Могу часы оставить. – Я расстегнул браслет, снял с руки свой «Восток».

– Часы, конечно, говно, – сказал Гурон. – Зато браслет – ничего… Ладно, дам тебе на два дня – мне ее Немец только что притаранил. Сам еще толком не читал…

Я отдал Гурону часы, взял тетрадку.

– Ну что, будем сегодня в футбол? – крикнул он. – Давайте тогда делиться…

* * *

Над дверью горела запыленная лампочка. В трубах шумела вода. Кто-то – вверху или внизу по нашему стояку – громко кашлял. Я сидел на унитазе читал рассказ из тетрадки Гурона:

«Он вышел из нее. Струйка малофьи брызнула на простыню».

Я спустил трусы и синие спортивные штаны, потрогал, сжал. Я ни разу не видел, как дрочат, но сразу понял, как надо. После нескольких движений стало приятно. Я задвигал рукой быстрее. Вытекло несколько капель чего-то мутного, белого. Я продолжал дрочить. Резко ударил кайф, в глазах потемнело. Сопля малофьи протекла по двери, крашенной белой краской. Двигать рукой стало больно. Я оторвал от рулона туалетной бумаги, вытерся, бросил бумажку в унитаз, смыл. Вверху или внизу кто-то снова кашлянул. Я встал ногами на унитаз, положил тетрадку на бачок и вышел из туалета.

– Что ты сидел там так долго? У тебя что, живот болит? – крикнула из спальни мама.

– Нет, все нормально.

Я зашел в ванную, открыл кран холодной воды. Горячей не было уже три недели – во дворе раскопали теплотрассу.

* * *

Наташа вышла из зала в белом платье с красными цветами. В руке она держала сумку с портретом Пугачевой.

– Уходишь? – спросил я.

– Да, собрались с Женей на пляж.

– На Святое?

– Нет, на Днепр.

– На Святом лучше, наверно. Там течения нет.

– На Днепре тоже нормально.

– Вы будете жить у нас или у них?

– У них.

– А сколько там комнат?

– Тоже две. Но ближе к институту. Я бы, конечно, лучше у нас… Знаешь, я их не перевариваю – его родителей. Не знаю, почему… Ничего не могу с собой поделать… Понимаешь?

– А он – маму с папой?

– В смысле?

– Ну, ты не перевариваешь их, а Женя – наших маму с папой?

– Не знаю. У него вроде нет причин. Они виделись всего один раз. Вернее, с папой он вообще практически не виделся, он же тогда поздно пришел. Хорошо, хоть трезвый…

– Почти трезвый…

– Ну да.

– А если переубедить, чтобы вы жили здесь…

– Наверно, это невозможно. А тебе это должно быть только на руку: у тебя теперь практически будет своя комната…

– В общем, да, но все равно…

– Ладно, я пошла. А то Женя в половину должен ждать на Орджоникидзе.

* * *

Дядя Жора взял бутылку «Жигулевского», налил в мой и свой стаканы пива. Мы сидели на складных табуретках на балконе общаги. Балкон был общий на весь этаж и выходил на площадь Космонавтов. Над площадью торчал башенный кран – на другой стороне строили дом, было закончено уже три этажа.

Дядя сделал долгий глоток – сразу полстакана. Я отпил, поставил свой стакан на каменный пол балкона.

– Как у сестры дела? – спросил дядя.

– Нормально. Сессию сдала без «троек»…

– А что она думает насчет предстоящего события? Готовится?

– А как надо готовиться? Не знаю. Сегодня с Женей на Днепр пошли…

– Брак – это всегда дело сложное. Только поначалу кажется, что все легко и красиво. А потом начинается весь этот клубок отношений – свекор-свекровь, теща-тесть и тому подобное. Я вот честно скажу, из своего опыта. Не встречал я еще такого, чтобы свекор и свекровь любили невестку. Это уже на подсознательном уровне, здесь ничего нельзя сделать. Зятя еще могут – ну, не любить, но, по крайней мере, уважать. А невестку…

– Значит, Наташу уже заранее…

– Знаешь, во-первых, надо надеяться на лучшее, потому что из всех правил бывают исключения. А во-вторых, есть просто объективная реальность, в которой мы живем. Ну, например, мы с тобой живем в стране под названием СССР, и эта страна, объективно, хуже, чем страна под названием США или страна под названием ФРГ. Даже правители наши и то это постепенно начинают признавать. Значит, что мы имеем? Два пути, собственно говоря. Или попытаться из СССР уехать в США или ФРГ – но вероятность этого мала, практически нулевая, – или жить здесь и подстраиваться под существующие обстоятельства. Или не подстраиваться, а действовать наперекор обстоятельствам, то есть все равно иметь их в виду. Ну, и жизнь в браке – примерно то же самое, только более частный, конкретный случай… Смотри, «москвич» новый поехал, «двадцать один – сорок один». Только в этом году начали выпускать. Первую партию собрали к съезду партии. Только «Москвич» – он и есть «Москвич». Можно говно покрыть лаком, покрасить красиво, но все равно будет вонять…

Я взял свой стакан, сделал глоток. Дядя достал пачку «Орбиты», вынул сигарету, щелкнул зажигалкой.

– Мне недавно анекдот рассказали… – Дядя сделал затяжку, выпустил дым, выпил пива. – Очень жизненный, ко многим моим ученикам подходит. И в твоем классе таких, я думаю, тоже немало. Значит, решили устроить соревнование между двоечником из советской школы и обезьяной. Сначала обезьяну подвели к дереву, на котором висят бананы. Она посмотрела, ухватилась за ветку, начала трясти – а бананы не падают. Ей тогда говорят: думай! Обезьяна подумала, взяла палку и палкой сбила бананы. Потом то же самое задание дают двоечнику. Он трясет ветку, бананы не падают, и ему тоже говорят: думай! А двоечник отвечает: что тут думать? Трясти надо!

* * *

Из беседки был виден весь двор и наш дом. У нас на балконе висели простыни. На четвертом курил Якимович. У подъезда стоял желтый «Москвич».

Немец взял бутылку портвейна «Агдам», раскладным ножом сорвал пластмассовую пробку. Пробка покатилась под лавку. Я спросил:

– А нас не попрут из детского сада?

– Кто нас попрет? – Гурон посмотрел на меня, как на придурка.

– Ну, сторож какой-нибудь.

– Сторож – Кузьмич, свой человек. Если что – дадим ему тридцать капель.

– Ну, давай, малый, ты – первый. – Немец дал мне бутылку. – Но не дай бог – много…

Я сделал глоток. Вино было невкусное, горькое, но я не подал вида. Гурон забрал у меня бутылку.

– Ну что, дрочил? – Немец кивнул на тетрадку. Я только что вернул ее Гурону.

Я помотал головой.

– Не верю. Все пацаны дрочат, когда такое читают. Признайся, дрочил или нет?

Гурон, отпив хороший глоток, отдал бутылку Немцу.

– Счас насуем ему за обман. Правда, Немец?

Оба заржали.

– Ладно, живи. Не хочешь сказать правду – не надо. – Немец отпил из бутылки и поставил ее на заплеванный пол беседки. – Если б сказал правду, взяли бы тебя с собой к бабам. А так не возьмем.

– Не базарь, Немец, и так бы не взяли, – сказал Гурон. – Еще сделает что-то неправильно, и бабы над нами будут ржать. Типа, что за малого такого привели, что за лоха? И нам самим больше не дадут, да, Немец?

– Ладно тебе пацана обсерать. Он сейчас заплачет…

– Не п…ди! Еще посмотрим, кто заплачет!

– Ну, малый, ты даешь стране угля, – сказал Гурон. – Немец, дай ему пузырь!

Немец сделал глоток, дал мне бутылку. В ней было уже меньше половины. Я закинул голову, глотнул, чуть не выплюнул.

Гурон отфутболил пустую бутылку. Она покатилась по дощатому полу.

– Малый, как ты думаешь, если я тебе е…ну, ты встанешь или нет? – спросил Немец.

– А если я тебе е…ну, ты, может, тоже не встанешь…

Гурон заржал. Немец замахнулся на меня, Гурон схватил его за руку.

– Не трогай ты малого. Ты что, не видишь, что он бухой? Ему много не надо – пробку понюхать, и готов…

– Это ты, может, готов… А я вообще… это… в норме.

Немец и Гурон ржали.

– Пошли вы в жопу. Хули вы лахаете?

Они продолжали ржать.

– Все, идите на х… я ухожу…

Гурон схватил меня за шею, сильно сжал.

– Никогда не посылай пацанов на х… ты понял? Если в п…ду – еще ладно, но никогда не на х… ты понял? А то не посмотрят, что пьяный. Ладно, давай иди… У нас с Немцем свои разговоры. Э, куда? Тетрадку оставь.

Я положил тетрадь на лавку.

– Что, понравилось, да? – Немец хохотал. – Когда еще на бабу залезешь? Лет через десять, да? А тут – дрочи каждый день, лови кайф!

Дома была только мама. Она сидела в зале на диване. Я сказал:

– Привет.

– Привет. Ты что – пил?

– А что?

– Как это – а что? Сколько тебе лет? Всего четырнадцать. У тебя – растущий организм… Где ты пил, с кем и что?

– Не твое дело!

– Как ты со мной разговариваешь? Как это – не твое дело?

– Пил, не пил – тебя не касается…

– Как это – не касается? Я твоя мать все-таки или нет? Я не потерплю, чтоб ты с такого возраста начал пить…

– Не надо меня только лечить, ты поняла? Все вы говорите – пить плохо, пить плохо… А что здесь плохого? Папа пьет, дядя Жора пьет…

– Папа выпивает иногда. И дядя Жора тоже. И ни один, ни другой – не алкоголики. А в твоем возрасте они еще не выпивали…

– А откуда ты знаешь? Может, они с первого класса бухают… – Я засмеялся.

– Иди ложись. С тобой сегодня нет смысла разговаривать. Завтра поговорим.

Мама отвернулась к телевизору. На большой сцене стояли два ведущих, тетка и дядька.

– Говорит и показывает Юрмала! – сказала тетка и заулыбалась.

– Добрый вечер, дорогие друзья! – сказал дядька. – Начинаем наш конкурс эстрадных исполнителей.

* * *

Я вынул из-под жестяного карниза на балконе заначенную «космосину», чиркнул спичкой, подкурил, затянулся. Темнело. Небо над пятьдесят первым детским садом было еще светлое. Листья на деревьях закрывали полдвора. Возле третьего подъезда, у разрытой теплотрассы, лежала куча накопанной земли. Я задрал голову, глянул вверх. С балкона на четвертом торчала голова Ольки Якимович.

– Смотри, там Маненок девчонку в подъезд не пускает, – сказала Олька.

Я повернулся, чтобы видеть из-за вазона с анютиными глазками. На крыльце подъезда, под лампочкой, стоял Сергей Маненок, Санин младший брат, а рядом с ним – какая-то баба, я ее не знал. Он держал дверь подъезда и заслонял ей проход. На ней были джинсы – невытертые, почти новые – и белая майка. На спине, под майкой, выделялась застежка лифчика.

– Ты не ставь себя слишком высоко, ты поняла? – сказал Маненок. – Я тебе ничего плохого не делаю, просто хотел поговорить.

– Мне с тобой не о чем разговаривать.

– А чего это тебе нечего со мной разговаривать, а? Кто ты такая? Ты мне скажи, кто ты такая?

Она сделала шаг назад, остановилась. Маненок тупо смотрел на нее.

– Ну что, так и будем стоять? – спросил он.

Она молчала.

Я сделал последнюю затяжку, бросил бычок в Маненка и тут же присел, чтоб он меня не заметил.

– Е…ный в рот! – заорал Маненок. – Вы что, вообще? Бычками кидаться… Чуть мне тенниску не прожег. Узнаю кто – попишу!

Хлопнула дверь подъезда. Послышались шаги. Потом дверь хлопнула еще раз. Я осторожно выглянул. Маненок стоял у подъезда. Ее уже не было. Он вынул из кармана пачку «Астры», закурил, пошел к сто пятидесятому. На втором этаже в окне кухни под нами зажегся свет. Это была она.

Она открыла холодильник, достала бутылку сливок, продавила пальцем крышку, отпила. Наверно, родственница тети Светы. Тетя Света жила вдвоем с сыном Витей. Он закончил двадцать восьмую, поступил в «машинку», а в том году ушел в армию.

Двор осветили фары машины. От сто сорок шестого ехала «Волга»-«скорая». Она остановилась у четвертого подъезда.

* * *

Я стоял на балконе и ждал, что она тоже выйдет на балкон. Над домом взад и вперед носились ласточки. В детских садах пищали малые. Ревели двигатели на ремонтном заводе. Солнце еще не перешло на эту сторону, и половина двора была в тени от дома.

Утром я видел ее в окне кухни. Она достала из холодильника масленку, намазала масло на батон, поставила чайник.

По дорожке шел Коля – наверно, из «стеклянного»: в сетке нес трехлитровую банку кваса, две бутылки молока и квадратный хлеб. Мы не виделись с начала каникул. Я свистнул. Коля глянул вверх.

– Привет, – сказал я.

– Привет.

– Как дела?

– Как обычно. Только скучно на каникулах…

– Как твой Серый?

– Служит. В Афгане.

– Ну, ладно, давай.

– Пока.

Она вышла на балкон. Я дернулся. Внутри как будто что-то лопнуло. Она была в той же самой белой майке, что вчера, и в красных спортивных штанах. Она взялась руками за перила балкона, глянула по сторонам, задрала голову. Я не успел спрятаться.

– Привет. Меня зовут Ира. А тебя?

– Игорь…

– Очень приятно.

– Мне тоже… Ты родственница тети Светы?

– Да, ее племянница.

– А давно приехала?

– Третий день.

– А откуда, если не секрет?

– Не секрет. Из Ленинграда. Слушай, а у тебя есть, на чем слушать кассеты? А то я привезла с собой несколько штук, а магнитофон Вити – тети Светиного сына, ты его, наверно, знаешь – не работает. Так что не на чем слушать…

– Да, у нас есть кассетник.

– Тогда я поднимусь к тебе, если ты не возражаешь?

– Нет, конечно, не возражаю.

Я ни разу не слышал эту песню, но она мне понравилась:

Возьми меня к реке, Положи меня в воду, Учи меня искусству быть смирным.

– Группа называется «Аквариум», – сказала Ира. – Она наша, ленинградская. Ее сейчас много слушают…

– А почему ты раньше не приезжала к своей тете?

– Родители разошлись, когда мне было шесть, папа уехал на Север, и мы с ним практически не общались. А тетя Света – его сестра. И только, может, полгода назад он вернулся в Ленинград, и мы с ним начали общаться… Ну, и он предложил мне поехать к тете Свете на месяц. Мама сначала не хотела меня отпускать, но у нас родственников нигде больше нет вообще. Мама – единственный ребенок в семье. Дедушка, ее папа, недавно умер, а бабушка тоже живет в Ленинграде… Я ни разу из города, можно сказать, не выезжала. Ну, только если с классом на экскурсию, а чтобы к родственникам – никогда.

– Тебе здесь нравится?

– Трудно сказать… Если честно, то не очень. Много всяких уродов вокруг. У нас таких знаешь как называют? Гопники. А у вас тоже?

– Ни разу не слышал это слово.

– Ну, все равно, ты понимаешь, о ком я говорю, о каких людях… – Она глянула на свои маленькие электронные часы. – Ой, ты знаешь, мне надо идти. Я обещала тете обед приготовить – она как раз должна скоро прийти на обед. Но я кассету оставлю, если хочешь…

– Да, оставь, конечно.

В прихожей хлопнула дверь. Зашли Наташа и Женя. Я выглянул из зала. В руках они держали коробки и бумажный пакет – ходили сегодня в «Салон для новобрачных». Им в загсе выдали талоны, чтобы можно было что-то там купить еще до свадьбы.

– Ну, что вы купили? – спросил я.

– Мне – босоножки, Жене – туфли, и ему еще рубашку и галстук, – сказала Наташа.

Сбросив обувь, они зашли в зал, бросили коробки и пакет на диван.

– А вы знаете такую рок-группу – «Аквариум»? – спросил я.

– Название я где-то слышала, – ответила Наташа.

– Это запрещенная группа, антисоветская, – сказал Женя. – Нам еще в первом семестре показывали список запрещенных групп, которые слушать не рекомендуется…

– Что, комсоргам всех групп показывали? – спросила Наташа.

– Ну да… Я вспоминаю, там названия такие… «Отряд имени Валерия Чкалова», «Отряд имени Павлика Морозова», «Отстойная яма»…

– Ну, «Аквариум» – нормальное название по сравнению с этими, – сказала Наташа.

– Какая разница, какое название, если группа – антисоветская…

* * *

– Привет! – сказала Ира и помахала мне рукой. Она стояла на своем балконе, я – на своем. Сегодня на ней были другие, старые, вытертые джинсы и красная майка.

– Привет! – ответил я.

– Чем занимаешься?

– В общем, ничем…

– Пошли, может быть, погуляем? Покажешь мне свой район, а то я уже неделю, как здесь, а еще по нему не гуляла.

– Хорошо, пойдем.

– Я буду ждать у подъезда. Через пять минут, хорошо?

Мы обошли дом со стороны овощного.

– Вон, через улицу, моя школа, – сказал я.

– И ты всегда в ней учишься, с первого класса?

– Да.

– А я с седьмого учусь в новой. В старой мне не очень нравилось, и у меня там был конфликт с одним учителем… В общем, мама перевела меня в другую.

Мы перешли улицу, к школе не пошли, повернули к остановке, прошли трехэтажный старый дом, в котором книжный магазин «Маяк».

– А вон то – продовольственный магазин, он сгорел года три или четыре назад, – сказал я.

– И что, до сих пор не отремонтировали?

Около хлебного стояла желтая бочка с квасом. Его продавала тетка из нашего подъезда, с первого этажа.

– Кваса попьем? – спросил я.

– Нет, не хочу.

Какая-то баба тащила к остановке худого мужика в очках, пьяного в жопу. Я узнал своего тренера по боксу, но Ире ничего не сказал.

Слева остались почта и опорный пункт, справа – пивбар, столовая и кулинария. За опорным пунктом шли одноэтажные деревянные дома.

– У нас здесь как в деревне, да? – спросил я.

Ира пожала плечами.

– В Ленинграде тоже есть всякие районы. Просто мы живем в новом, недалеко от метро «Балтийская». Там Финский залив совсем рядом…

– Классно…

– Если честно, ничего классного. С залива всегда дует ветер, и холодно почти всегда…

– А вообще, большая разница между Могилевом и Ленинградом?

– В общем, да. Люди другие, по-другому одеты, по-другому разговаривают – с акцентом таким белорусским.

– И я?

– И ты тоже. У тебя он слабей, но все равно заметно. Ну, и вообще люди какие-то одинаковые, а у нас – более разные.

– Как понимать – разные?

– Ну, с виду – одеты более разнообразно… Но не только это. Я не знаю, как объяснить…

Мы подошли к Зеленому Лугу. Один троллейбус стоял на яме, другой – у диспетчерской.

– Что, пойдем обратно? – спросила Ира.

Я кивнул.

– Ты что, обиделся?

– Нет, конечно. С чего ты взяла?

Мы зашли в подъезд, поднялись на площадку между третьим и вторым. Сверху спускался Маненок. Он сказал:

– Ирка, привет.

Она не ответила. Он протянул мне руку, я подал свою. Он сильно сжал ее, не отпускал. Ира повернулась, глянула на нас. Я вырвал руку. Маненок спустился вниз.

– Кто он? – спросила Ира.

– Сосед, с пятого этажа.

– Вы общаетесь?

– Нет. Он старше меня на три года. Я не знаю, почему он сегодня поздоровался сам…

– Ну, спасибо за прогулку. Мне было интересно.

– Правда?

– Да.

– Ну, пока.

– Пока.

* * *

– Буду п…дить каждый день, – сказал Маненок. – Ты понял?

Мы стояли в подъезде, у почтовых ящиков. Окно выходило на козырек над подъездом. Он зарос зеленым мхом, в нем валялись осколки бутылки и смятая пачка от «Примы». Стекло было грязным, между рамами висела паутина.

– Буду п…дить каждый день, – повторил Маненок. – Пока не перестанешь к ней лезть.

– Это ты к ней лезешь…

Он ударил меня в нос и сразу ногой в живот. Я скорчился, присел, прислонился к стене под ящиками. Маненок спустился вниз. Я встал, снова присел, встал – много раз слышал, что надо присесть, если дали в живот или в яйца. Живот отпустил. Я провел ладонью под носом. Крови не было.

* * *

Я стоял на балконе, ждал, когда вернутся Ира и тетя Света. Ира сказала, что они ушли в гости к подруге тети Светы.

В спальне было темно. Мама с Наташей смотрели в зале телевизор. Папа еще не пришел. Дрочить не хотелось. Я подрочил дома после того, как мы с Ирой гуляли по Рабочему, и было как-то противно.

Тетя Света и Ира вышли из-за угла, со стороны овощного. Наверно, они ехали на троллейбусе до Моторного. Ира была в синей майке и джинсах. Тетя Света говорила:

– …и поэтому сейчас из Киева уезжают, все боятся радиации. Раньше прописаться было невозможно – город с ограниченной пропиской. А теперь – пожалуйста, потому что уезжают, меняются на другие города…

Они вошли в подъезд. Хлопнула дверь.

* * *

– Игорь, сходи за почтой, – сказала мама.

Идти мне не хотелось, потому что мог в подъезде наткнуться на Маненка. Мне сразу захотелось срать, хоть я и срал всего какой-то час назад.

– Ну что, долго тебя просить?

Я взял ключ с крючка над зеркалом, сунул ноги в тапки, открутил замок, вышел на площадку, спустился на второй. Наверху щелкнул замок. В животе что-то дернулось. Я отомкнул ящик, вынул «Правду». В понедельник больше ничего не приходило, только иногда журналы. Сверху спустился Маненок.

– Привет, малый. Ты, наверно, думал, что я это просто так сказал? Ты не понял, да? Я сказал: буду п…дить, пока от нее не отстанешь.

Он был в кроссовках – может, специально их обул, чтоб удобней было бить ногой. Я положил газету на подоконник. Он замахнулся, не ударил. Я дернулся.

– Что, сцышь? Да, вижу, сцышь. Отпустить тебя, может? Не, не отпущу.

Он ударил ногой. Я прикрыл рукой яйца, попало по пальцам. Больно, но все же не так.

– Хули ты закрываешься, а? Ну-ка руки убрал…

Щелкнула дверь тридцать девятой. Выглянула Ира.

– Что ты от него хочешь? – спокойно спросила она. – Оставь его в покое, а то…

– А то что будет, а? Ты, малая, думай, с кем базаришь, ладно? И меня в своем подъезде, на своем районе, пугать не надо, ладно?

Он замахнулся ногой, я отскочил.

– Ладно, следующий раз…

Маненок пошел вниз.

– Зайди, если хочешь, ко мне, – сказала Ира. – Тетя на работе…

Квартира была хоть и такая, как наша, но обставлена совсем по-другому. Зал был там, где у нас спальня, и наоборот. В зале в углу на полу стоял футляр аккордеона. Я кивнул на него.

– Это кто играет?

– Витя раньше играл, но недолго. Ему не нравилась музыкальная, он бросил… Сказал, что не хочет – и все. А я так не смогла, пришлось закончить. По классу скрипки. Зато теперь видеть эту скрипку не могу. Одно хорошо – благодаря музыкальной стала слушать классическую музыку. А тебе нравится что-нибудь из классики?

– Да я ее мало слушал. Только в школе на пении, но там неинтересно было…

– Мне тоже в школе не нравилось. Потом только, в музыкальной…

– Ну, я, наверно, пойду… Мама вообще-то за почтой послала… А давай вечером съездим в город, погуляем…

– Нет, сегодня я не могу. Сегодня приходит тети Светина коллега по работе, с дочкой. Давай завтра.

– Хорошо, завтра… Правда, завтра моя сестра выходит замуж… Но это днем, а в ресторан я не иду. Туда не пускают до двадцати одного года…

* * *

Женя надевал кольцо Наташе на палец. У него не получалось, и она помогла ему другой рукой, потом надела кольцо ему. Тетка из загса, с красной лентой через плечо, улыбнулась до ушей. Наташа и Женя поцеловались. Фотограф – пузатый и лысый, с «Киевом-4» – щелкнул, блеснула вспышка. Мне фотографировать не дали: Женины родоки уперлись, сказали, что у них есть свой знакомый фотограф. Сначала я расстроился, а потом подумал, что так еще и лучше: если фотографии выйдут плохие, не я буду виноват.

Мы вышли на улицу: Женя, Наташа, родоки – наши и его, – фотограф и свидетели, пацан и баба из их группы. Больше в загс никого не позвали. Даже дядю Жору, но он и сам не хотел, сказал, что в ресторан придет, а загсы все вообще ненавидит. Машин было две, «шестерка» и «тройка», и украшены только лентами – без колец и куклы на капоте.

По Первомайской проехал в сторону Орджоникидзе троллейбус. Люди в окнах повернули головы, вылупились на нас. Папаша Жени схватил его за руку, начал трясти, поздравлять.

Мама сказала мне:

– Ты, если хочешь, можешь с ними поехать. Место в машине есть. А мы сейчас пойдем в ресторан – смотреть, как они там все делают…

Женя и Наташа стояли на фоне памятника в Салтановке. Белую каменную будку здесь поставили, потому что на этом месте был какой-то бой в восемьсот двенадцатом году. За Салтановкой начинался опасный кусок дороги с крутыми поворотами – его называли «Тещин язык».

– Ребята, на эту сторону перейдите, пожалуйста, – скомандовал фотограф. – Здесь солнце лучше.

Я стоял, прислонившись к крылу «шестерки», рядом с водителем – двоюродным братом Жени. Мы курили его «Космос».

* * *

На другом берегу, за деревьями, виден был ДК «Химволокно». Давно-давно, когда его еще не построили, я видел макет в краеведческом музее. Мы туда ходили с бабушкой. Скоро после этого музей закрыли на ремонт и до сих пор еще не открыли.

– А где твой дом, там? – спросила Ира и кивнула на трубы завода Куйбышева.

– Да, в той стороне, только дальше. Отсюда не видно.

Мы стояли на площадке у памятника Горькому, в углу парка. С холма, на котором был парк, было видно далеко: Заднепровье, Менжинка, Быховский базар, церковь, много деревянных домов.

Мы были одни на площадке. Дальше, на лавках вдоль дорожек, сидели компании.

По дорожке прошел пацан в новых джинсах.

Я сказал:

– Хочу себе джинсы. Мама обещала, что купят. Скорей всего, «F.U.S.». В «Товарах для мужчин» иногда бывают…

– А у нас уже постоянно продаются. И даже реклама висит в «Гостином дворе»: «Удобно, красиво, надежно – джинсы».

По Днепру проплыла моторка. К берегам стали расходиться волны.

– Ты меня поцелуешь, или будешь ждать еще не знаю сколько? – негромко сказала Ира.

Я наклонился, взялся руками за железные перила, дотронулся губами до ее губ.

Внизу проехал троллейбус, заколыхались провода.

Content

Владимир Козлов
CCCР: Дневник пацана с окраины