ЭВОЛЮЦИОННАЯ ТЕОРИЯ ПОЗНАНИЯ

Введение

Проблемы теории познания

Целью философии, утверждал Бертран Рассел, является познание.

Очевидно, что не одна только философия преследует эту цель. Логика и математика, естественные и гуманитарные науки, медицина и теология, а также многие другие дисциплины устремлены к познанию. Тысячелетиями поэтому пытались философы раскрыть особый характер философии (и философского познания). Она определялась как универсальная наука (Древняя Греция), как учение о правильном образе жизни (Стоя), как служанка богословия (Средневековье), как учение об общем (Лейбниц), как наука самого себя постигающего разума (Гегель), как мировоззрение (системы нового времени), как критика познания (Рассел), как анализ языка (Витгенштейн) и иначе. Естествено, трактовки философии изменялись, потому что менялась сама философия. Существенно новую ориентацию приобрела она особенно в Новое время.

Прежде всего, была сужена её область: вследствие отделения математики и естествознания, вследствие развития психологии, математической логики и лингвистики, вследствие неверной оценки метафизики и онтологии как языковых недоразумений, наконец вследствие конкуренции с исследованиями поведения, социологией и исследованиями проблемы мира. В основе этой субстанциальной потери лежат, по крайней мере, пять факторов:

a. Формализация и символизация в математике и логике ведут к большей точности, к "исчисляющей логике", как надеялся Лейбниц.

b. Наблюдение, проверка и эксперимент создают базис для наук о действительности, который может отдвигать эксплицитную отнесённость к философским принципам.

c. Образование и проверка гипотез и теорий позволяют давать согласованное описание, объяснение и предсказание.

d. Выдвижение эмпирических критериев смысла и границ даёт повод оценивать многие философские системы как бессодержательные спекуляции, языковые заблуждения или как "плохую метафизику".

e. Науки находят решения философских проблем.

Кажется, что для философии, наряду со спорными "дефисными дисциплинами", которые занимаются государством и правом, природой и культурой, религией и историей, экономикой и техникой, остались только этика и эстетика, теория познания и интерпретация философских систем и исторических текстов.

Частично это объясняется тем обстоятельством, что предмет больше не относится к философии, как только о нём становится возможным точное познание; тогда, как правило, образуется новая и самостоятельная научная дисциплина.(Russel, 1967, 136).

Рассматриваемая таким образом, философия была бы лишь источником нерешённых проблем, который течёт всё слабее и слабее, пока, наконец, не иссякнет в нескольких принципиально неразрешимых вопросах.

Однако область философской деятельности также расширилась. Именно эмансипация и дифференциация наук выдвинули новые проблемы, важная роль в решении которых принадлежит философии. Она рефлектирует и критикует цели, методы и результаты наук и стала благодаря этому метадисциплиной. Поэтому она широко вошла во многие ветви человеческих познавательных устремлений, прежде всего в анализ языка и критику идеологии, аксиоматику, исследования оснований и междисциплинарного взаимодействия наук. Важнейшими «новообразованиями» философии стали теория и философия науки.

Ни одна из названных областей не принадлежит философии целиком. Поэтому сегодня гораздо сложнее, чем раньше, отграничить и определить философию. Связь между философией и наукой — после 150 лет вынужденного разделения — опять стала теснее.

Относится ли это к теории познания? Разве не остались теми же её проблемы? Хотя термин "теория познания" возникает лишь в 19 столетии, разве не видел уже Локк свою задачу в том, чтобы исследовать источник, надёжность и границы человеческого познания? Разве не полагал также Кант, что философ должен уметь определить источник человеческих знаний, охват и границы разума? Представляется, что и сегодня проблемы теории познания можно очертить с помощью своеобразного каталога вопросов:

Что такое познание?

Экспликация понятий

Как мы познаём?

Пути и формы

Что мы познаём?

Предмет

Насколько широко познание?

Охват и границы

Почему мы познаём именно так и именно это?

Объяснение

Насколько надёжно наше познание?

Значение

На чём основана надёжность?

Обоснование

В этой книге речь идёт прежде всего о последних трёх вопросах, в ней показано, что современная наука внесла важный вклад в проблематику теории познания. Новыми в теории познания являются не столько её проблемы, сколько её исходный пункт, её методы и ответы. На неё распространяется то, что написал Рейхенбах в 1931 г. о "Целях и путях современой философии природы":

Её цель состоит в решении ряда фундаментальных теоретико-познавательных вопросов, которые частью играли роль в старой философии, частью стали заметны лишь в наши дни. Её путь принципиально иной, чем путь традиционной философии. Ибо она хочет решить теоретико-познавательные проблемы не посредством абстрактных спекуляций, не посредством погружения в чистое мышление, не посредством анализа разума, как это было свойственно всем прежним философам — она полагает скорее, что сможет решить свои проблемы только в тесной взаимосвязи с естественнонаучными и математическими исследованиями.

Наши размышления, таким образом, не могут быть "чисто философскими" — чтобы это ни означало — , в существенной степени они являются междисциплинарными. На вопросы, которые поставлены философией, опять отвечает наука. Такие ответы покоятся на результатах физиолологии, теории эволюции и исследованиях поведения, психологии, антропологии и языкознания, а также многих других исследовательских направлений. Они также должны быть соразмерны критериям современной теории науки. Из этого, однако, не следует, что теория познания должна отделиться от философии. Философия именно как метадисциплина берёт на себя совершенно новые задачи. Прежде всего, теория познания превращается в метатеорию par exellence, так как она исследует не мир, а наше знание о мире.

С учётом этого междисциплинарного характера, мы попытаемся здесь обосновать теоретико-познавательную позицию, которая взаимосогласована с наукой и позволяет дать современый ответ на теоретико-познавательные вопросы: гипотетический реализм (В). Анализ познавательного процесса, прежде всего восприятия, ведёт к центральному вопросу об основах и степени согласования познавательных и реальных категорий. Индуктивно вводя эволюционно ориентированный ответ, мы покажем, что эволюционная мысль продуктивна не только в биологии, но имеет универсальную значимость (С). Гипотетический реализм, эволюционная теория и современнные физиологические и психологические исследования делают возможным, наконец, решение главного вопроса посредством эволюционной теории познания (Д).

Хотя эта теория также не доказуема (как все теории!) она может оцениваться по естественнонаучным критериям, в особенности, могут проверяться её следствия. Такие следствия исследуются в последних главах теории познания, где дан анализ языка и философии науки.

Центральное место в B и F занимают теоретико-познавательные вопросы, в С и D — биолого-психологические, в E и H — теоретико-научные, в G — философско- языковые.

Лишь вводная глава А посвящена историко-философскому и историко- научному рассмотрению.

А СПЕКТР ОТВЕТОВ

Один из методов, которые может избрать философ, состоит в том, чтобы попытаться выяснить, что думали и говорили другие по поводу исследуемых проблем.

(по Попперу, 1971, ХУ)

Прежде всего, составим ответы так, как они давались в ходе развития философской и научной мысли. Мы ограничимся четырьмя вопросами, которые станут главными проблемами последующего рассмотрения.

Откуда мы знаем что-либо о мире?

Этой проблемой занимались философы, прежде всего теоретики познания, в течении тысячелетий. Даже если отвлечься от экстремальных точек зрения, таких как агностицизм (Дюбуа-Реймон), абсолютный скептицизм (Горгий) и солипсизм, то и тогда спектр ответов всё ещё простирается от чистого эмпиризма (всё познание происходит из опыта) до строгого рационализма (мы получаем познание только посредством мышления).

Учение о врождённых идеях есть исторически исходный пункт многих дискуссий (Платон, схоластика, Декарт, Локк, Лейбниц, Юм, Кант, Хомкий; понятие встречается уже у Цицерона). Однако далеко не все, кто его употребляют понимают под ним тоже самое; например, Декарт, Лейбниц или Хомский подразумевают под этим весьма различное. Спорно уже то, представляют ли собой сами идеи уже познание или же они лишь содействуют познанию. Неясность существует по поводу значения термина «врождённый». Под ним понимают " внедрённый Богом от рождения", но иногда также "унаследованный, инстинктивный, необходимо истинный". То обстоятельство, что теория наследственности, эволюционная теория и психология дают этому понятию сегодня научное содержание, ведёт к новой проблеме:

Имеют ли структуры познания биологическое значение?

Как бы ни различались обозначенные философские позици в этом вопросе, всем им присущ следующий общий аргумент: слабоумные люди или примитивные животные получают мало или совсем не имеют знаний. Познание мира предполагает, таким образом, определённые познавательные спосбности (и не только органы чувстсв). Эти способности — врождённые или приобретённые — имеют определённую структуру, которая описывается "категориями познания". Категории познания должны каким-либо образом соответствовать объекту познания. Познание оказывается возможным потому, что категории познания и категории реальности соответствуют друг другу. Отсюда вытекает основной вопрос:

Как получилось, что категории познания и реальности соответствуют друг другу?

При обзоре ответов на этот вопрос мы стремились к репрезентативности, а не к полноте."Репрезентативность" следует понимать здесь в двояком смысле: c одной стороны, как срез спектра возможных ответов, с другой стороны, как хронологический срез. Исторический материал рассматривается при этом не критически, а только интерпретативно. Для введения мы пернимаем схему, предложенную Кантом: "Аристотель может рассматривавться как глава эмпириков, Платон как глава ноологистов (= рационалистов)". (Kant, 1781, А 854). Сам Кант полагал найти опосредованное разрешение спора между рационализмом и эмпиризмом. Мы не разделяем этого убеждения и причисляем его к рационалистам.

Английский эмпиризм

Одним из первых, начала критической оценки разумного познания, развил Френсис Бэкон (1561 — 1626) в своём "Новом органоне", который он сознательно противопоставил «Органону» Аристотеля. Для него человеческий дух полон вредных предрассудков (идолов, призраков).

Они пришли к нам либо извне, либо являются врождёнными. Пришедшие извне попали либо из учений и сект философов, либо от искажённых правил доказательства в духе человека. Врождённые же свойственны природе самого духа, который более склонен к заблуждению, чем чувства… Если два первых вида идолов искоренить трудно, то последние два и вовсе невозможно. Остаётся только указать на них, чтобы постичь это коварное свойство разума и с ним бороться.

(из афоризмов Бэкона).

Над нами довлеют четыре вида таких идолов; идолы рода (человеческого рода), пещеры (точки зрения, индивидуальной перспективы), рынка (общества, языка) и театра (философских учений).

Идолы рода свойственны самой человеческой природе, коренятся в самом роде человеческом… Все восприятия чувств и усмотрения духа соразмерны природе человека, а не универсума. Человеческий разум подобен такому зеркалу, которое отражает вещи не ровной поверхностью, а соответственно своей природе, оно искажает и оскверняет.

(Erstes Buch, 41)

Например, мы полагаем в вещах больше порядка и закономерности, чем есть в действительности (45), факт, который в гештальт-психологии XX столетия обозначался термином «Pragnanztendenz» (ср. стр.53). Если мы однажды сформировали мнение, то регистрируем прежде подтверждающие, а не опровергающие случаи. Этим питаются все суеверия, но от этого страдают также филоосфия и наука (46).

Таким образом, также и у Бэкона имеются врождённые структуры. Но они приводят — в отличие от Платона — не столько к познанию, сколько к заблуждению и должны корректироваться. Поэтому для Бэкона лучшим доказательством является опыт (70).

Английский эмпиризм (Локк, Беркли, Юм, Милль) развил критические начала Ф. Бэкона в критику познания. В своём "Опыте о человеческом разуме" (1690) обращается Джон Локк (1632 — 1704) прежде всего против учения о врождённых идеях. Для него душа при рождении "чистый лист бумаги, без всяких знаков, свободная от всяких идей", tabula rasa, на которой чувственные впечатления отпечатываются как в воске.

Локк не придумал этот образ. Его применял уже Платон, стремясь показать, что познание может состоять не только в восприятии. Также стоики характеризовали душу при рождении как ещё неисписанный лист; Гоббс и Гассенди говорили о tabula rasa. Заслуга Локка не в том, что он отклонял врождённые идеи. Он первым предпринял серьёзную попытку исследовать прежде всего средства и возможности самого мышления. Поэтому он по праву считается отцом современной критики познания.

Представлять, что Локк лишь отрицает "ideae innatae", значит упрощать его. Правда, фактически он утверждает о необходимости указать только путь, на котороом мы получаем знание, чтобы показать, что оно не является врождённым (1.1. § 1) и описание этого пути занимает большую часть его произведения. Но Локк собирает таже другие аргументы, которые говорят против или только по видимости за врождённые идеи:

Общее согласие не доказывает врождённости; Многие мнимо врождённые принципы не были предметом всобщего согласия; они, например, не известны детям или идиотам; даже если утверждение принимается, поскольку оно понято, ещё ничего не доказывает; иначе все аналитические суждения были бы врождёнными; специальные утверждения признаются прежде общих; ещё менее ясности в отношении практических принципов.

Против локковского эмпиризма с его максимой, нет ничего в разуме, чего первоначально не было бы в чувствах, позднее выступил Лейбниц с его знаменитым утверждением "nisi intellectus ipse" (кроме самого разума; ср. стр. 9).

В анализе компелексных идей и законов их ассоциаций Давид Юм (1711 — 1776) систематичнее, чем Локк. В своём "Трактате о человеческой природе" (1748) он писал:

Простые представления в своём взаимодействии подчиняются некоторым универсальным принципам, которые одинаково значимы для всего человечества… На мой взгляд, имеются только три таких принципа связи представлений, а именно сходство (resemblance), пространствено-временная смежность (contiguiti) и причина или действие (cause of effekt). (111)

В то время как предложения математики обладают интуитивной или демонстративной определённостью, "независимо от того существует ли нечто где-либо в космосе" факты не так достоверны, а все суждения разума о фактах основываются на связи причины и следствия… Я отваживаюсь выдвинуть утверждение, не терпящее исключений, что знание этих связей никоим образом не может быть получено посредством мыслительного акта a priori, но происходит исключительно из опыта (1У.1)

Но какова основа всех заключений из опыта? Это не тот разум, который позволяет людям ожидать сходства между прошлым и будущим или одинаковых следствий из одинаковых причин. Имеется другой принцип, который побуждает разум к подобным заключениям: привычка (У.1). Привычка, правда, естественный принцип, который ни приобретён, ни выведен путём медленной и обманчивой дедукции разумом.

Она больше соответствует обычной мудрости природы, необходимый духовный акт, обеспечиваемый инстинктом или механической тенденцией… Она представляет собой инстинкт, который внедрён в нас, и побуждает наше мышление идти в направлении, соответствующем господствующим отношениям внешних вещей… Здесь имеет место род предустановленной гармонии между естественнм ходом событий и последовательностью наших представлений. (V.2)

Ещё более последователен Юм в разделе "О разуме животных".

Хотя животные большую часть своих знаний добывают посредством наблюдений, имеется, однако, их другая значительная часть, которая воспринимается первоначально непосредственно из рук природы и значительно превосходит обычные способности, в которых посредством обучения и опыта они добиваются незначительного прогресса или совсем его не добиваются. Мы называем это инстинктом и изумляемся этому как чему-то чрезвычайному, неподвластному исследованиям человеческого разума. Однако наше удивление будет быть может снято, если мы подумаем, что следование опыту (experimental reasoning), которое обединяет нас с животными…. само есть не что иное как вид инстинкта или механической веры, действующая в нас независимо от нас самих. (IX.)

Континентальный рационализм

Континентальная европейская философия избирает иной путь, нежели английская. Прежде всего она испытывает решающее воздействие со стороны декартовского учения. Ренэ Декарт (1596 — 1650) также ставил вопрос о том, как мы познаём.

Мы обладаем только четырьмя способностями, которые можем при этом использовать, а именно разумом, воображением, чувствами и памятью. Правда один только разум способен постичь истину…

(Правила для руководства ума, 1629, правило 12)

Здесь должны быть рассмотрены все действия нашего интеллекта, которые позволяют без боязни заблуждений достичь познания вещей, а именно: интуиция и дедукция. Под интуицией я понимаю… такое простое и инстинктивное понятие ясного и внимательного ума, какое не допускает никаких сомнений в познанном… Так, например, всякий может постичь умом, что он существует, что он мыслит, что треугольник ограничивается только тремя линиями, что шар имеет только одну поверхность и подобное… Под дедукцией мы понимаем всё то, что что необходимо выводится из чего-либо достоверно известного…

(правило 3)

Среди идей, которые мы находим в своём сознании, одни являются врождёнными, другие получены извне, третьи произведены нами самими. Так, для Декарта идея Бога является врождённой.

Ибо я почерпнул её не из чувств, она не пришла ко мне помимо моих ожиданий… Но также неверно будто я её выдумал…Остаётся тольк одно, что она мне врождена, так же как мне врождена идея меня самого.

(Meditationes de prima philosophia, 1641, 3, Meditation 41)

Врождёнными являются, далее, высшие логические и математические идеи. Сторонники и последователи Декарта (Гейлинкс, Мальбранш, философы Порт-Рояля) также и другие идеи причисляли к врождённым, например, понятие долга и принцип причинности. Именно против картезианского учения выступал Локк.

Локковские исследования в свою очередь побудили Готфрида Вильгельма Лейбница (1646 — 1716) написать "Новые опыты о человеческом разумении" (1704). В заглавии, структуре и введении он опирается поэтому на "знаменитого англичанина".

Правда, я часто придерживаюсь совершенно иных взглядов нежели он…Его система ближе к Аристотелю, а моя — к Платону… Речь идёт о том, действительно ли душа сама по себе совершенно чиста, подобно доске, на которой ещё ничего не написали (tabula rasa), как это думали Аристотель и (Локк) и действительно ли всё то, что начертано на ней, происходит исключительно из чувств и опыта или же душа содержит изначально принципы различных понятий и теорий, для побуждения которых внешние предметы являются только поводом, как это думаю я вместе с Платоном, а также со схоластами… (1Х.)

Это приводит к другому вопросу, а именно к вопросу о том, все ли истины зависят от опыта, т. е. от индукции и от примеров, или же имеются истины, покоящиеся на другой основе… (Х1.)

Необходимые истины — вроде тех, которые встречаются в чистой математике, и в особенности в арифметике и геометрии, — должны покоиться на принципах, доказательство которых не зависит от примеров, а следовательно, и от свидетельства чувств, хотя, не будь чувств, на никогда не пришло бы в голову задумываться над ними. Эти вещи нужно тщательно отличать друг от друга. (Х111.)

Можно ли отрицать, что в нашем духе имеется много врождённого, мы, так сказать, врождены самим себе, и что в нас имеются бытие, единство, субстанция, длительность, изменение, деятельность, восприятие, удовольствие и тысячи других предметов наших интеллектуальных идей? Так как эти предметы непосредственно и всегда имеются в нашем разуме…, то нечего удивляться, если мы говорим, что все эти идеи вместе со всем тем, что зависит от них, врождены нам.

Имеются также практические врождённые принципы, например, "необходимо искать радости и избегать печали". Эта максима, однако, добыта не разумом, а, так сказать, посредством инстинкта. Это врождённый принцип, но он не представляет собой естественного света разума, так как не может быть постигнут вполне отчётливо. (S. 51)

Итак, также и для Лейбница врождённые принципы образуют важную составную часть нашего познания. То, что они хорошо соответствуют действительности объясняется Лейбницем предустановлетной гармонией, которую он разъясняет на знаменитом примере с часами. (Пример идёт, собственно, от Декарта и использовался Гейлинксом). Нет ли для этого примечательного согласования рационального объяснения?

Для Иммануила Канта (1724 — 1804) метод познания должен быть научным в противоположность «естественному» методу, которым здоровый человеческий рассудок владеет сам по себе. Научный метод не преследует ни догматических (Вольф), ни скептических целей. "Один критический путь остаётся открытым". (1781, А 855 f.) Этот путь есть максима, согласно которой ничего не следует принимать за истину, кроме как только после полной проверки принципов. ((Reflexionen zur Metaphysik, XV111, 293). Кант также исходит из вопроса: как получилось, что категории познания и реальности соответствуют друг другу?

Это согласование принципов возможного опыта с законами возможности природы может иметь место только по двум причинам: либо эти законы получены от самой природы посредством опыта, либо наоборот, природа подчиняется законам возможного опыта.

(Каnt, 1783,§ 36)

Доныне полагали, что всё наше познание должно соответствовать предметам… Быть может стоит поэтому попытатья, не выполним ли мы задачу метафизики лучше, если предположим, что предметы должны соответствовать нашему познанию

(Kant, 1787, B XV1)

Из этого нового способа рассмотрения следует, что мы в вещах познаём априори лишь только то, что сами в них вложили (1787, В XV111). Эти структуры, с помощью которых мы упорядочиваем хаос ощущений, "чтобы быть в состоянии читать их как опыт" (Kant, 1783, 30) являются не только априорными, т. е. данными до и независимо от любого опыта, но лишь и делают возможным сам опыт, являются конститутивными для опыта. В качестве таких априорных структур Кант рассматривает формы созерцания пространство и время и двенадцать категорий.

Эти структуры значимы для всех видов опыта, для всех людей и во все времена; они делают возможным сам опыт, но опытом не корректируются. Они являются предпосылками для синтетических суждений априори, наличие которых Кант обнаруживает в чистой математике и чистом естествознании.

Каково происхождение априорных форм созерцания и категорий?

Иногда утверждают, что кантовская система не допускает этого вопроса, так как уже предполагает категории. Можно было бы понять его в этом смысле, когда он говорит:

Но как эти особые свойства оказались присущими самой наше чувственности или нашему рассудку и особенно необходимо лежащей в основе всего мышления апперцепции, — это не следует далее исследовать и отвечать на этот вопрос, так как они необходимы для любых ответов и для любого мышления.

(Kant, 1783, § 36)

Однако Кант этот вопрос сам поставил и внимательно исследовал, чтобы дать на него ответ. Он, таким образом, не считал (или не всегда считал) это недопустимым или бессмысленным. В своей диссертации он писал:

Наконец, поднимается словно сам собой вопрос: являются ли оба понятия (пространство и время) врождёнными или приобретёнными… Между тем оба понятия несомнено приобретены, правдда абстрагированы не из восприятия предметов, а из самой деятельности души. которая упорядочивает свои восприятия в соответствии с вечными законами, как неизменная форма, познаваемая поэтому на пути созерцания. Ибо восприятие пробуждает эту деятельность духа, но не оказывает влияния на созерцание и врождённм здесь является только закон души, в соответствии с которым строится восприятие.

(Каnt, Uber die Formen und Prinzipien der sinnlichen und intelligiblen Welt, 1770, § 15)

Аналогичным образом выражается Кант в посткритический период:

Но имеются также изначальные завоевания… Равным образом, как утверждает критика, во-первых, формы вещей в пространстве и во времени, во-вторых, синтетическое единство многообразия в понятии…Однако необходима ведь основа в субъекте, которая делает возможным, что мыслимые представления возникают так, а не иначе, а также представляются объекты которые ещё не даны, и эта основа является по меньшей мере врождённой.

(Kant, 1790, Uber die Entdeckung, nach der alle neue Kritik der reinen Vernunft durch eine altere entberlich gemacht werden soll; 1. Abs. C)

Кантовские произведения отличаются отказом от обсуждения вопроса о сущности познания и попыткой решить вопрос о том, как возможно познание. Его идеи и после 200-летнего периода соответствуют теоретико-познававтельному дискурсу… Вместе с результатами эмпиризма они образуют фундамент современной теории познания и теории науки.

Математика и физика

Более современные теории связаны с новыми и по-новому понимаемыми науками, что выражается в том, что познание ограничивается научным познанием, что методы науки могут применяться в теории познания, или что результаты науки выступают как ответ на теоретико-познавательные вопроосы. Поэтому с 1900 г. теория познания едва ли отделима от теории науки.

Мы сталкиваемся с примечательным фактом, что в течение последнего столетия точные теории познания развивались не философами, а учёными и что при осуществлении специальных научных исследований возникло больше теоретико-познавательных концепций, нежели в ходе философских спекуляций. Проблемы, которые при этом решались были действительно теоретико-познавательными проблемами.

(Reichenbach, 1928, Einleitung)

Математика

Толчок к критическому изменению традиционных убеждений даёт прежде всего математика. Открытие не-эвклидовых геометрий Гауссом, Больяи (1823 / 1832), Лобачевским (1826/1829) и Риманом (1854) показало, что математическое понятие пространства может быть расширено без противоречий не только в сторону более высоких размеров, но также и в направлении не-эвклидовой метрики. Отсюда возникает вопрос, какова структура окружающего нас физического пространства. Мыслимо — если даже не представимо — что оно имеет не-эвклидову метрику, что позднее фактически утверждала теория относительности.

Карл Фридрих Гаусс (1777 — 1855) уже в 1830 г обозначает такую возможность в письме к Бесселю:

По моему глубокому убеждению, учение о пространстве в нашем априорном знании занимаент совершенно иное место, чем учение о числе; оно не соответствует тому совершенно полному убеждению его необходимого характера (абсолютной истинности), которое характерно для последнего; мы должны скромно признать, что… пространство также вне нашего духа имеет реальность, которой мы априори не можем полностью предписывать законы.

(Gaub, Werke V111, 201)

Исходя из возможности не-эвклидовой структуры физического пространства, он даже пытался точно измерить большой географический треугольник, но оказалось, что сумма углов треугольника с учётом ошибок измерения равна 180, как и требует эвклидова геометрия. (С 1919 года мы знаем, что отклонения становятся измеримыми лишь у астрономического треугольника.)

В 1870 году Герман фон Гельмгольц (1821 — 1894) указывает на "теоретико-познавательный интерес геометрии" (1968, 4). Математические, психологические и теоретико-познавательные исследовавния привели его к заключению, что предположение о том, что знание геометрических аксиом проистекает из трансцедентального созерцания, является недоказуемой, ненужной и совершенно неплодотворной гипотезой (1968, 80). Для него также — как для Гаусса — геометрия является не только формой нашего созерцания, но определяется реальными отношениями. Требуется эмпирическая проверка, чтобы установить соответствие форм созерцания реальному миру.

Если действительно, врождённая нам и неискоренимая форма созерцания, пространства имела бы характер аксиомы, то её объективное научное применение к опытному миру было бы оправдано лишь тогда, когда посредством наблюдения и опыта было установлено, что структура трансцедентального созерцания соответствует физической. Это условие совпадает с требованием Римана, чтобы искривление пространства, в котором мы живём, необходимо определялось эмпирически посредством измерений.

(v. Helmholz, 1968, 75 f)

Согласно Гельмгольцу, нам могли бы быть даны априори определённые пространственные представления, но не касающиеся их метрики. Правда, ввиду биологических причин, а именно из-за нашей телесной организации, абсолютно невозможно для нас представить наглядно четвёртое измерение (1968, 28). Трёхмерность нашего пространственного созерцания является врождённой.

На основе математических и теоретико-познавательных данных мы делаем сегодня различия между реальным физическим пространством, пространством созерцания (в кантовском смысле), психологическими пространствами и абстрактными математическими пространствами. Это различие, правда, введено в философский оборот лишь в 20 столетии благодаря Шлику, Кассиреру, Карнапу(1).

Открытие неэвклидовых геометрий оживило также аксиоматический метод. Эвклидовская аксиоматическая система во все времена служила образцом, несмотря на это в течение 2000 лет не возникло ни одной другой такой системы. И тем плодотворнее дйствует аксиоматический метод в нашем столетии в математических и логических фундаментальных исследованиях. Новые дисциплины возникают и становятся аксиоматическими, среди них теория множеств, теория групп, топология, теория категорий. Становится ясным, что логика нуждается и способна к улучшениям (Больцано, Буль, Фреге). Связь логики и математики создаёт дальнейшие самостоятельные исследовательские области: математическую логику (Гильберт, Рассел, Уайтхед), теорию доказательства, математическую семантику (теорию моделей).

Исследования, в которых говорится о математических теориях называют метаматематикой. Также и метаматематика породила определённые теоретико-познавательные взгляды(2). Гёделевские результаты о полноте и неполноте формальных логических систем обозначили важные границы. Пост говорит поэтому о границах человеческих способностей математизирования, а Шольц (1969, 289, 367) называет гёделевские положения даже второй критикой чистого разума.

Новая постановка вопросов ведёт, наконец, к новой интерпретации характера математических теорий. Последние понимаются теперь как формальные системы, которые хотя и применимы к действительности, ничего о ней не говорят, они независимы от опыта и не могут быть поэтому доказаны или опровергнуты посредством опыта. От таких формальных систем не требуется, чтобы они были наглядными или интуитивно истинными, а только то, чтобы они были свободны от противоречий (Гильберт). Наглядность не есть критерий правильности математических теорий. Таким образом, математика не есть больше наука о пространстве и числе, а наука, описывающая формальные структуры посредством аксиоматических систем. "Логика и математика есть алфавит книги природы, но не сама книга " (Рассел). Математика во всяком случае не есть естествознание. Поэтому её можно характеризовать сегодня как науку о структурах(3).

Физика

Физика является наукой с далеко идущими притязаниями описать интерсубъективную действительность. Поэтому неудивительно, что теория науки важнейшие аргументы для нового осмысления получает от физических наук (как экспериментальных, так и теоретических).

Долгое время ньютоновская механика была недостижимым образцом для любой физической дисциплины. даже для любой естественной науки. Она определила первую «современную» физическую картину мира. С возникновением понятия поля во второй половине 19 столетия благодаря Фарадею, Максвеллу, Герцу исчезает, однако, надежда на возможность механического объяснения всех явлений. Однако подлинно глубокие новации происходят лишь в 20 столетии.

a. Открытие атомарной структуры материи имело значительные последствия для традиционного понятия субстанции.

b. Имеется не только мельчайшая составная чсть материи, атом, но также элементарный заряд (электрический элементарный квант).

c. Введение кванта действия (Планк 1900). обусловило дискретный характер процессов излучения и даже во всех переносах энергии. Также и энергия приобрела, таким образом «корпускулярную» структуру.

Специальная теория относительности (Эйнштейн)

d. Сигналы могут передаваться не быстрее скорости света. Каузальная связь двух событий возможна поэтому только тогда, когда может быть связана посредством светового сигнала. Дальнодействия нет.

e. Классические представления о пространстве, времени, одновременности были опрокинуты. Эти понятия релятивны соответствующей системе отсчёта.

f. Масса и энергия эквивалентны. Материя может превращаться в энергию и наоборот. Принцип сохранения энергии и массы по отдельности не действует. а только в сумме обеих.

g. Понятие субстанции поэтому должно быть вновь подвергнуто критике (ср. а).

h. Пространство и время превращаются в четырёхмерный пространственно-временной-континуум (Минковский 1908). Физические законы едины по отношению к этим четырём величинам.

Общая теория относительности и космология (Эйнштейн 1915)

i. Для описания физических процессов все системы отсчёта равноправны. Абсолютного пространства не существует.

j. Инерция, метрика и гравитация связаны друг с другом. Вблизи больших масс пространство неэвклидово.

k. Ньютоновская механика и его теория гравитации являются граничными случаями общей теории относительности.

l. Космология превращается в науку.

m. Представляется, что законы, которые подтвержаются нашим окружением, действуют также по отношению ко всему космосу, т. е. являются универсальными.

n. Космос имеет историю, возможно, начало и конец, во всяком случае, он подлежит развитию.

Квантовая теория (1926)

o. Дуализм волна- частица окончательно показал, что наглядность не является критерием правильности физических теорий.

p. Этот дуализм вновь разбивает понятие субстаннции (ср. а, g)

q. Принцип неопределённости устанавливает принципиальные границы применимости классических физических понятий.

r. Влияние процесса измерения (наблюдения) на микрособытие ставит под вопрос объетивность эмпирических результатов.

s. Микрособытие (например, радиоактивный распад) осуществляется без познаваемых причин. Понятие каузальности подлежит дальнейшей радикальной критике (ср. d).

t. По отношению к микрособытиям действуют вероятностные законы.

u. Для адекватного описания квантовомеханических процессов возможно требуется "квантовая логика", отличающаяся от классической

Обобщающее

v. Для описания многих физических законов служат принципы симметрии.

w. Классическая физика годится очевидно только для нашего мира средних размеров. Она отказывает в мире атома и в мире спиралевидных туманностей.

x. Наука далеко выходит за пределы антропоморфных структур (наглядности, повседневных понятий, повседневного опыта)

y. От опытных фактов нет логико-дедуктивного перехода к теориям. Также и в физике нет очевидности (ср. S 13), имеется только гипотетическое знание.

Многочисленные физики и не-физики дискутировали с теоретико-познавательными следсвиями этих открытий(4). Мы рассмотрим идеи только некоторых из них, тех, которые развили особые теоретико-познавательные и теоретико-научные позиции.

Эрнст Мах (1838–1916), физик и гносеолог одновременно, благодаря своей критике понятий абсолютного пространства, абсолютного времени и абсолютного движения подготовил почву для идей теории относительности, хотя эта теория и не во всех пунктах подтвердила его воззрения. Будучи сторонником феноменализма, он оказал сильное воздействие на Венский кружок и логический позитивизм(5).

Мотивом создания теории, по Маху, является не надежда получить знания о действительности, стоящей позади явлений, а лишь только возможность представить эти явления в простой и элегантной взаимосвязи (экономизм). Для естествоиспытателя не остаётся ничего иного, кроме исследования взаимозависимости явлений. Этот принцип экономии мышления Мах формулирует в статье, направленной против Планка:

В самом кратком выражении, задачей научного познания можно считать: приспособление мыслей к фактам и приспособление мыслей друг к другу… Все полезные познавательные процессы являются специальными случаями или элементами биологически благоприятных процессов… В познаветельном процессе можно заметить различные свойства; мы его характеризуем прежде всего как биологический и экономический.

(Мach, 1910,600)

Математик, физик и теоретик познания Анри Пуанкаре (1853 — 1912) известен как основатель конвенционализма(6). Согласно этому пониманию, предпосылки теории — не вопрос правильности, а вопрос конвенции. Пуанкаре многократно дискутирует это утверждение на примере геометрии.

Геометрические аксиомы — не синтетические суждения априори и не экспериментальные факты; они являются установлениями, покоящимися на соглашении.

(Poincare, 1914, 51)

Геометрия, таким образом, не является естественной наукой; но мы руководствуемся опытом при выдвижении аксиом; он не позволяет нам узнать, какая геометрия явояется истинной, но позволяет установить, какая более удобна (1914, 73). Наиболее простой и удобной геометрией, согласно Пуанкаре, является эвклидова и он предсказывает, что только она всегда будет применяться для описания естественных процессов. Это утверждение, правда, уже через несколько лет было опровергнуто теорией относительности.

Конвенциональный характер научных теорий простирается не только на геометрию пространства, в котором осуществляются прирордные процессы в соответствии с физическими законами, но и на сами эти естественные законы. Пуанкаре идёт, правда, не так далеко, как некоторые из его последователей, которые объявляли все естественные законы простой конвенцией, он оставляет за экспериментом контролирующую функцию: помочь осуществить выбор между различными логически возможными конвенциями.

Примечательным является селективный субъективизм астрофизика Артура С.Эддингтона(1882 — 1944). Он сильно приближается к кантовскому априоризму, но признаёт объектитвные элементы в физическом знании (1949, 41). Для разъяснения теоретико-познавательной ситуации физика, он использует следующее сравнение:

Представим, что специалист должен исследовать жизь в океане. Он забрасывает сеть и вытаскивает некоторое число живых существ. Он проверяет свою находку и… приходит к двум обобщениям:

1. Нет морских существ менее пяти сантиметров в длину.

2. Все морские существа имеют жабры…

Находка соответствует системе знаний физика, сеть есть познавательное снаряжение, инструмент, который мы используем, чтобы что-то уловить. Забрасываение сети означает наблюдение.

(Eddington, 1949, 28)

Очевидно, что улов, т. е. физическое познание содержит субъективные (1) и объективные (2) черты. Наше познание, хотя и не полностью, но всё же в существенной степени определяется структурами наших чувственных органов и познавательных способностей.

В соответствии с этим пониманием, Эддингтон пытался, прежде всего в свои поздние годы, вывести основные мировые константы и законы природы априори, без опоры на опыт.

Достаточно распространённую новую ориентацию в исследованиях оснований мышления представляет собой операционализм. В Германии уже с 1910 г. Хьюго Динглер (1881 — 1954) развивал " философию методов", согласно которой методы изолирования измеряемых объектов и методы измерения должны иметь решающее влияние на результаты измерения и на формулы теории.

Независимо от Динглера, американский физик Перси У. Бриджмен (1882 — 1861) несколько позднее пришёл к аналогичным воззрениям. Он рассматривается зачастую как подлинный основатель операционализма. Согласно Бриджмену, понятия имеют фактическое значение лишь постольку, поскольку они относятся к возможным человеческим действиям. Физические «объекты» могут поэтому определяться через указание на способ их изготовления или измерения. Подробно Бриджмен занимается понятием длины.

Мы знаем что такое «длина» тогда, когда мы можем указать, какова длина какого-либо объекта…Чтобы найти длину предмета мы должны осуществить определённые физические операции. Поэтому понятие длины определено, если определены операции, посредством которых измерялась длина; это значит, понятие длины включает не больше и не меньше, чем ряд операций; или, выражаясь иначе: понятие равнозначно ряду соответствующих ему операций.

(Bridgman, 1932, 4 f)

В соответствии с этим пониманием, понятие «длины» имеет различное содержание в зависимости от экспериментального опыта, посредством которого оно определяется.

Мы должны принять во внимание, что с изменением операций в действительности изменяется само понятие и применение одинакового имени для этих различных понятий диктуется лишь соображениями целесообразности.

(Bridgman, 1932, 16 f)

Бриджмен в своих исследованиях опирается прежде всего на Эйнштейна и специальную теорию относительности. Но операционалистскаая точка зрения характерна не только для физики.

Оперативный путь релевантен для многих других областей, а не только для физических феноменов, к которым я его применяю в своей книге. Фактически, он позволяент ожидать прояснения во всех тех ситуациях, в которых мы должны бороться с неясностью значений, а какая ситуация не имеет такого привкуса?

(Bridgman,1950,v)

Бриджмен стремился описать опыт физики; он хотел прояснения, а не норм. "Общая позиция вообще не содержит ничего нормативного" (1950, 163).

Оперативная точка зрения нашла важное применение в исследованиях оснований логики. Лоренцен пытался обосновать аксиомы логики посредством находящегося в распоряжении опыта для доказательства утверждений, т. е. "посредством рефлексии условий возможности доказательства высказываний". Таким образом, также и в конструктивной или диалогической логике имеется методическое априори(7). Правда, посредством соответствующего выбора правил для диалоговой игры возможно обосновать (симулировать) либо классическую, либо интуиционистскую логику. Решение в пользу специальной логики может также не нравится. Это методическое априори под названием «протофизика» опять получило проникновение в физику (Лоренцен, Янич).

Биология и психология

Биология

В биологических науках решающий стимул дали прежде всего нейропсихология, генетика, теория эволюции, исследование поведения, учение о познании. В 1826 г. Йоган Мюллер (1801 — 1850) открыл закон специфических энергий органов чувств.

Он гласил: качество ощущения зависит исключительно от того, какому нерву передаётся раздражение. Например, возбуждение зрительного нерва всегда пробуждает световые ощущения, порожедены ли они светом ("адекватное" раздражение), электрическим импульсом, давлением на глазное яблоко, натяжением невных путей. Соответствующее ощущение есть ощущение света и долгое время верили в действительное образование света в глазе, " с тем, чтобы внутренний свет противостоял внешнему"

(Гёте).

Исходя из этого закона, Гельмгольц развил теорию иероглифов и критиковал одновременно как кантовский идеализм, так и современный ему материализм с его теорией отражения(8).

Если бы мы стремились к полноте, мы бы должны были подробно остановиться на Эрнсте Геккеле и его так называемом биогенетическом основном законе: Онтогенез (т. е. развитие индивида) есть сокращённое повторение филогенеза (эволюции вида), правило, которое должно действовать для мышления и познания. Мы ограничимся, однако, одной важнейшей проблемой (каузальность) и одним важным автором (Конрад Лоренц)

Хотя доныне в общенаучном сознании распространена (ср. стр.13), лишь критика понятия каузальности с позиций современной физики, биология также начинает оказывает на эту дискуссию всё более сильное влияние. Биологические системы подчиняются чувствительным условиям равновесности, которые нуждаются в сложнейших механизмах регуляции (ср. стр. 62). Адекватное описание такой обратной связи дали лишь кибернетика и теория систем. Кибернетика иногда опрелеляется именно как теория обратной связи

Для обратной связи уже не годится простая схема причина-следствие. Элемент должен быть как причиной, так и следствием и, соответственно, должен таковым описываться. Пиаже говорит поэтому о циклической или обратной каузальности (1974, 133) и о ревизии понятия каузальности в кибернетическом направлении.

Другой важный пункт в дискуссиях о каузальности есть мнимая противоположность каузальности и финальности. В биологии 20 столетия, как в физике 19 столетия, происходит отказ от телеологического мышления. Финальность, предположение о целенаправлености созидающего конструктора, долгое время было единственным очевидным объяснением целесообразности органических структур. Эта целесообразность, сохраняющая вид, полностью признаётся также и сегодня под имененм телеономия.

Этот термин, предложенный в 1958 г. Питтендраем, должен был освободить понятие целесообразности от метафизическо-телеологического толкования, согласно которому эволюция как целое имеет предустановленную цель. Органическая структура целесообразна только в тот временной промежуток, в котором живёт, но она не руководствуется каким-либо сверхзаданным планом или каким-либо будущим временем. Но эту форму целесообразности следует изучать объективно и научно как пригодность, приспособленность. Таким образом, телеономия относится к телеологии примерно так, как астрономия к астрологии или химия к алхимии.

Понятие финальной причины, которое развил Аристотель, напротив, заменяется понятием обратной каузальности. В то время как финальные объяснения должны, кажется, остаться для дальнейших исследований, в связи с низвержением финальности возникает совершенно новая проблема. Важнейшей областью применения этой кибернетико-каузальной постановки вопросов является возникновение самой жизни. Представляется, что мнимо непреодолимые границы между неживыми и живыми системами разрушаются именно в наши дни.

Той биологической дисциплиной, которая вносит сегодня важнейший вклад в теорию познания является, пожалуй, исследование поведения. Её основатель Конрад Лоренц (1903–1989) уже с 1940 года исследовал "врождённые формы опыта" с биологических позиций. Для него понимание мира не первичная необходимость самого мышления, а достижение особого и совершенно естественного аппарата, центральной нервной системы (Lorenz,1943,240). На вопрос, почему согласуются (частично) категории познания и реальности, Лоренц отвечает:

По тем же причинам, по которым копыто лошади приспособлено к степной почве, а плавники рыбы приспособлены к воде…

Между формами мышления и созерцания и между формами самой реальности существует точно такое же отношение, какое имееет место между между органом и внешним миром, между глазами и солнцем, между копытом и степной почвой, между плавниками и водой…, такое же отношение, как между образом и отображаемым предметом, между упрощающей моделью и действительным положением дел, отношение более или менее широкой аналогии.

(Lorenz,1943, 352 f)

Наши познавательные способности, таким образом, есть достижение врождённого аппарата отражения, который был развит в ходе родовой истории человека и даёт возможность фактического приближения к внесубъективной действительности. Степень этого соответствия принципиально доступна для исследования, по меньшей мере, методом сравнения.

Ясно, что все биологические дисциплины должны над этим совместно работать. Ведущая роль отводится исследованию поведения потому, что оно "сидит между двумя стульями", а именно, между зоологией, психологией и антропологией. Это проявилось ещё отчётливее, когда старое название "психология животных" в 1950 г. было вытеснено международным названием «этология».

Психология

Если уже признано, что логики и математики, физики и биологи дискутируют вопросы и ответы теории познания, то неудивительно, что также психология проявляет значительный интерес к этим дискуссиям. Новые взгляды принесли гештальтпсихология (Вертгеймер, Кёлер), психология детей и развития (Карл и Шарлотта Бюлер), но прежде всего работы Жана Пиаже (1896 — 1980), который, будучи биологом и философом, интересовался проблемами человеческого познания и, в результате пятидесятилетних исследований восприятия и мышления у детей, оказал новаторское воздействие на психологию развития.

Вопрос о том, как осуществляется познание, для Пиаже есть прежде всего психологическая проблема. Но он настаивает на том, что этот вопрос доступен для экспериментального исследования. Так, совершенно эмпирическими вопросами являютя:

выводятся ли логические операции преимущественно из языка или из общих координаций поведения…

возникают ли эти координации независимо от всякого чувственного опыта, или постепенно конструируются в ходе взаимодействия субъекта и объекта…

чётко ли разграничимы аналитические и синтетические суждения на всех этапах развития или между ними есть переходы…

(Piaget in Furth, 1972,12)

При этом Пиаже не хочет оставаться в стороне. Он убеждён, что соответствующее понимание когнитивной функции и её развития необходимо требует учёта биологических условий.

Фактически, любая реакция есть также биологическая реакция и современная биология показывает, что реакция не может быть детерминирована исключительно внешними факторами, но зависит от "норм реакции", которые характерны для каждого генотипа или каждого генетического пула…Развитие никогда нельзя редуцировать к простым эмпирическим приобретениям.

(Piaget in Furth,1972, 10 f)

Нормы реакции являются врождёнными границами развития, внутри которых организм может реагировать на окружающие условия. Пиаже (1974, 90) характеризует их поэтому как совокупность фенотипов, которые в состоянии порождать генотип. Такие нормы реакции имеются у всех видов в большом количестве. Также и в когнитивной области некоторые структуры могут характеризоваться как врождённые. По меньшей мере, на уровне восприятия предположение о врождённом познании полностью осмысленно. Так, уже первые оптические впечатления младенца обусловлены структурами чувственных органов (например, дву- или даже трёхмерность), что делает очертания соразмерными опыту (1974, 276 ff). Поэтому для Пиаже, так же как для Лоренца, теория эволюции является стимулом, побуждающим рассматривать человека во взаимосвязи с его биологическими корнями (Furth,1972, 22).

Третьим главным интересом Пиаже является теория познания. Он последовательно пытался рассматривать и развивать её как научную дисциплину. Хотя теоретико-познавательные вопросы влекли его с самого начала, эта сторона его трудов менее известна. Но теория познания для него не чисто философская дисциплина.

Когда спрашивают о природе познания, не только полезно, но и необходимо учитывать психологические данные. Фактически все теоретики познания в своём анализе опираются на психологические факторы, но их представления о психологии в большинстве случаев спекулятивны и не основаны на психологических исследованиях. Я убеждён, что любая теория познания должна также иметь дело с проблемами фактов, как и с формальными проблемами.

(Piaget, 1973,14)

Эту научную теорию познания Пиаже хочет наконец интегрировать в общую взаимосвязь наук.

Я никогда не мог себе представить психологических исследований, того, как они могут осуществляться без постоянных, осознанных междисциплинарных связей, которые должны устанавливать все естественные науки… В случае психологии развития и когнитивных функций, с одной стороны, существует связь с биологией, с другой стороны… с теорией познания и имманентной для неё связью с историей науки и логики.

(Piaget in Furth, 1972, 9f)

Глубинная психология

То, что не все процессы, раздражения и реакции нашего тела, нервной системы и мозга осознаются, сегодня звучит как банальность. Но вопросы о том, как неосознаваемые элементы центральной нервной системы, духовной или «душевной» жизни связаны с сознанием, возможно ли структурировать и исследовать «бессознательное», а если да, то каким образом, — это вопросы к которым обратилась прежде всего глубинная психология (Фрейд, Адлер, Юнг) и ответ на котороые получен лишь в новейшее время с помощью физиологии и этологии.

Попытка выявить и проанализировать эти "корни бессознательного" содержится, например, в теории архетипов Карла Гюстава Юнга (1875 — 1961) и его учении о коллективном бессознательном(9). Хотя бессознательное испытывает сильное воздействие со стороны индивидуальных переживавний, согласно Юнгу, оно содержит также элементы, которые являются общими для всех людей.

Коллективное бессознательное есть совокупность того, что в мире душевного значимо не только для единиц, но для многих и в глубочайшем слое даже для всех…

(Seifert,1965,40)

Коллективное бессознательное представляет собой объемлющую, сверхрациональную структуру, независимую от человеческого сознания. Элементами этой структуры являются, по Юнгу, "элементарные образы" или «архетипы».

(Seifert,1965,42)

Открыть архетипы, сделать их сознательными, возможно только непрямым путём, так как сознание преобразует их в процессе выявления. "Я должен признать, что не могу представиь себе ни одного прямого пути для решения этой задачи " (Jung, 1954,559).

Принадлежат ли архетипы к естественным основам человека или они априори духовного порядка, сопоставимые с трансцедентальными предпосылками нашего познания, как это утверждал Кант в своей первой критике разума? Ответ гласит: архетипы связаны с обеими сторонами, естественной и духовной. Их естественный аспект проявляется в том, что их можно расматривать по аналогии с инстинктами.

(Seifert,1956,47)

Принимая во внимание структуру тела, было бы удивительно, если бы психическое было единственным биологическим феноменом, не проявляющим очётливых следов предшествующей истории развития и что эти признаки весьма вероятно находятся в ближайшей связи с инстинктивной основой.

(Jung, 1954,558)

Аналогично тому, как в этологии выявляются специфические для вида врождённые образцы поведения (инстинкты, импульсы), в соответствии с которыми действуют или реагируют животные определённого вида, Юнг видит в архетипах интерсубъективные (коллективные) образцы переживания, архаические образы, которые определяют переживание (Jung,1954, 557–580).

Инстинкты и архетипы не есть нечто, приобретаемое посредством личного опыта, не есть нечто выученное и выучиваемое. Они предшествуют любому опыту, они являются изначальными предпосылками для всего, что может делаться или переживаться.

(Seifert,1965,47)

Учение об архетипах имело, правда, определённую эвристическую ценность для диагноза и терапии нарушений психики; но его научное значение очень спорно. Прежде всего это вызвано его непроверяемостью. Так, сам Юнг писал:

Кроме того, любое восприятие архетипа уже сознательно и поэтому в необозримой мере отличается от того, что послужило поводом для восприятия. Поэтому для психологии становятся невозможными любые высказываения о бессознательных состояниях, т. е. нет никакой надежды, что можно будет доказать значимость каких-либо высказываний о бессознательных состояниях или процессах.

(Jung, 1954, 577)

Антропология и языкознание

Когда антрополог берётся сравнивать культуру австралийского аборигена с культурой эскимоса или англичанина, он прежде всего сталкивается с различиями. Но так как все культуры являются продуктами человеческого духа, под внешней поверхностью должны быть найдены родственные им всем черты.

(Leach, 1971,29)

Старейшее поколение антропологов (А.Бастиан, Дж. Фрэзер) исходили из того, что ввиду принадлежности всех людей к одному виду, должна иметься общность, которая проявляется в форме сходных обычаев у разных народов. Согласно взглядам Клода Леви-Строса (р. 1908), эту общность, однако, следует искать не на уровне фактов, а на уровне структур.

Такие структуры могут проявляться в системах родства и супружества, в мифах и религиях, символах (тотемизме) и ритуалах, в искусстве и языке. Ввиду многосторонности, даже универсальности, методы структурализма в течение нескольких лет во многих конкретных науках привели к удивительным изменениям и породили новые взгляды(10). Например, согласно предположению Леви-Строса имеется структурное сходство или равенство форм родства или супружества, что вытекает из действия общих, но скрытых законов (Levi-Strauss, 1971,46). Аналогично он работал и в других социальных областях, в соответствии с гипотезой о том,

что различные формы социальной жизни, в принципе, имеют одинаковую природу: системы поведения, которые на уровне сознательного и общественного мышления представляют собой проекции общих законов, управляющих бессознательной деятельностью духа.

(Levi-Strauss,1971,71f)

В качестве примера такой структуры Леви-Строс набрасывает "кулинарный треугольник", в котором он упорядочивает кулинарные привычки различных народов(11). В языкознании он приходит к аналогичным результатам:

Языковые категории представляют собой механизм, который позволяет превращать универсальные структурные свойства человеческого мозга в универсальные структурные свойства человеческой культуры. И если имеются эти общие понятия, они должны на более глубоком уровне рассматриваться как врождённые. В этом случае можно предположить, что есть образец, который (в ходе человеческой эволюции)… отчеканил человеческую психику.

(Leach, 1971,41f)

Леви-Строс, однако, не идеалист берклеевского типа.

Природа для него, скорее, подлинная действительность "там во вне", она подчиняется естественным законам, которые, по меньшей мере, частично доступны опыту, однако наша способность познавать сущность природы ограничена сущностью того аппарата, с помощью которого мы её постигаем.

(Leach, 1971, 28)

Уже у Леви-Строса обозначается ещё одна область, которая в указанное время (с 1900) поставляет стимулы для развития теории познания: языкознание. Философия языка имелась, правда, уже в античности (Гераклит, Стоя, неоплатонизм), в средневековье, в грамматике Пор-Рояля (Арно, Ланцелот), у Локка, Лейбница и Руссо, у Гамана и Гердера, у Шлейермахера и В.ф. Гумбольдта. Однако значение языка для познания, после начинаний Д.Э.Мура и Б.Рассела, было особенно обстоятельно раскрыто Людвигом Витгенштейном (1889–1951).

Если в основе традиционной теории познания лежала схема субъект-объект, то, начиная с Витгенштейна, между субъетом и объектом помещается язык как медиум понятийно-логической репрезентации мира.

(Leinfellner,1965, 160)

Последовательным образом Витгенштейн утверждал в "Логико-философском трактате": вся философия есть критика языка. Язык имеет ту же самую структуру, что и познаваемая действительность; язык и мир изоморфны (см. также Stenius, 1969, 121 ff). Отсюда следует:

Границы моего языка означают границы моего мира…

То, что мир есть мой мир, проявляется в том, что границы языка (языка, который понимаю только я) означают границы моего мира.

(Wittgenstein,1921,5.6,5.62)

Это значит, что границы познания совпадают с границами языка. Такую позицию Стениус назвал трансцедентально-лингвистической. Витгенштейн отклоняет, однако, кантовский синтетический априоризм. Правда, речь идёт — как у Канта — об "условиях возможности опыта", но трансцедентальная проблематика переносится с уровня разума на уровень языка (Stegmuller, 1969b, 555).

Вопросы о том, насколько язык делает возможным познание, определяет, ограничивает или затрудняет его обсуждаются с этого времени философами и антропологами, логиками и лингвистами. (Роли языка в познании посвящена также глава G).

В Германии такие вопросы, опираясь на В.ф. Гумбольдта, обстоятельно исследовал Лео Вайсгербер (р. 1899). Он видит в языке главным образом средство не только мировоззрения, но и мироформирования. Различные языки ведут поэтому к различным картинам мира(12).

С этой трактовкой родственна гипотеза Сепира-Уорфа (ср. стр.143). Бенжамин Ли Уорф (1897–1941) выступает против распространённой точки зрения — он называет её установкой естественной логики (Whorf,1963,8) — ,

процесс мышления осуществляется у всех людй в принципе одинаково, он подчиняется законам общей логики, а различные языки служат лишь средством выражения независимого от них содержания.

(Gipper, 1972,9)

Из факта структурного различия языков вытекает то, что я называл "принципом лингвистической относительности".Он утверждает, грубо говоря, следующее: люди, использующие языки с очень сильно различной грамматикой, приходят, как правило, вследствие этой грамматики, к различным наблюдениям и оценкам внешне сходных явлений. Поэтому как наблюдатели они не тождественны, а приходят к различным представлениям о мире.

(Whof, 1963, 20)

Языковые различия ведут, таким образом, не только к различиям в описании, но различиям в картине мира. Индейцы хопи Северной Америки имеют совершенно иной язык по сравнению с европейцами и образуют иную, "индейскую модель универсума" (Whorf,1963,102). Им неизвестны наши понятия пространства-времени. Если бы они создали науку, она была бы существенно отличной от нашей.

Наконец, Ноам Хомский (р.1928) открыл в этой дискуссии новое измерение. В своей языковой теории возвращается он — по крайней мере терминологически — обратно к декартовским "врождённым идеям". Языковая компетентность — те языковые знания, которыми располагает каждый нормальный говорящий — покоится на врождённых структурах, генетически обусловленных языковых способностях, своего рода универсальной грамматике, лежащей в основе любого человеческого языка. Такими общими правилами являются, например, условия элизии, принцип циклического использования, принцип А-через-А(13). Языковая способность конститутивна для познавательной способности.

Весьма вероятно, что общие признаки языковых структур отражаются не в ходе индивидуального опыта, а, скорее, в общем характере способностей добывать знания — т. е., в традиционном понимании, во врождённых идеях и принципах.

(Chomsky, 1969,83)

Исследования универсальной грамматики есть, в таком понимании, исследование человеческих интеллектуальных способностей (Chomsky,1970,50). Во всяком случае, Хомский убеждён, что существует возможность естественнонаучного объяснения этого феномена (1970, 159). В следующих главах мы и попытаемся дать такое объяснение.

В ПОЗНАНИЕ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

Если мы желаем сомневаться во всём, так как не имеем возможности постичь всё это с надлежащей определёностью, то это подобно поведению человека, который не хочет использовать свои собственные ноги, а сидит сиднем и гибнет, потому что у него отсутствуют крылья для полёта.

(Локк, 1690, книга 1., Введение)

Доказательность

Познание является целью всех наук и философии. Восприятие и наблюдение, эксперимент и научное исследование, мышление и логическое заключение, медитация, интуиция и откровение должны вести к познанию. Но как обстоит дело с надёжностью нашего познания? Можно ли доказать всё или, по меньшей мере, что-либо из наших познаний?

Постулат обоснования, согласно которому все утверждения должны быть доказаны, ведёт к троякому тупику, который Г.Альберт удачно назвал трилеммой Мюнхаузена. При этом имется только «выбор» между

a. бесконечным регрессом, идущем всё дальше и дальше в поисках основ,

b. логическим кругом, при котором возвращаются к высказываниям, которые уже выступали в качестве условий обоснования,

c. прекращением процесса обоснования в определённом произвольном пункте(14).

Бесконечный регресс практически не осуществим, круг — логически ошибочен; остаётся, таким образом, прекращение процесса обоснования. Имеются ли абсолютно надёжные (но не тавтологичные) высказывания? Имеются ли констатации о действительности, которые несут своё оправдание "в самих себе"?

Тысячелетиями были убеждены, что таковые имеются. Геометрия и физика, казалось, в изобилии поставляют такие утверждения. Уже Аристотель хотел строить науку на таких принципах, которые непосредственно очевидны и поэтому не нуждаются в доказательстве (Scholz,1969,29). Также Паскаль считал возможным основывать геометрические доказательства на самоочевидных, а потому истинных аксиомах.

Геометрия предлагает только такие вещи, которые в соответствии с естественным взором являются ясными и надёжными, а потому полностью истинными.

(Pascal, Vom Geiste der Geometrie)

Одновременно метафизика и религиозное откровение также обещали надёжное знание. После возражений, выдвинутых эмпириками против этого убеждения, Кант разрушил сначала надежду на доказательные метафизические истины. Но всё же он полагал найти в синтетических суждениях априори неопровержимо истинные высказывания, по меньшей мере, для действительности, данной в опыте. Однако ни его примеры, ни его критерии, ни его обоснование не выдержали проверки наукой и теорией науки.

Научные гипотезы и теории недоказуемы беспредпосылочно. Возможно только, исходя из недоказанных посылок, проверять, что из них следует, в соответствии с определёнными правилами вывода. Эти недоказанные посылки в математике называют аксиомами, а также постулатами, принципами, максимами, в английском primitive propositions. Аксиома тем самым (также и в математике) не недоказуемое или даже самоочевидное положение, но такое положение, от доказательства которого отказываются, потому что с чего-то нужно начинать. Аксиоматическая система представляет cобой, правда, собой архимедову точку теории, но не для познания действительности.

Сходная проблема (особенно трилемма Мюнхаузена) существует также для введения понятий. В любой теории некоторые понятия должны оставаться неопределимыми Их называют основными или собственными понятиями, в английском primitives или basik concepts. Также и они не являются ни принципиально неопределимыми, ни интуитивно ясными — как этого требовал Паскаль для геометрии — но такими, от дефиниции которых отказываются, чтобы с чего-то начать.

Этот своеобразный параллелизм между аксиоматикой и теорией дефиниций был обнаружен Паскалем.

(См. Scholz, 1967,117.)

То, что математика или естествознание могут поставлять совершенно надёжное знание о мире, является заблуждением. Эйнштейн выразился очень кратко:

Понятия и принципы, лежащие в основе теории… являются свободными изобретениями человеческого духа, они не могут быть обоснованы ни ссылками на природу человеческого духа, ни каким-либо априорным способом… В той степени, в какой предложения математики относятся к действительности, они не надёжны, в той степени, в какой они надёжны, они не относятся к действительности.

(Einstein,1972,115,119)

Другая попытка получить несомненные высказывания идёт от частных восприятий, которые находят своё выражение в чистых опытных предложениях, так называемых протокольных предложениях (Нейрат), элементарных предложениях (Витгенштейн), констатациях (Шлик), предложениях наблюдения (Карнап) или базисных предложениях (Поппер). Такие предложения должны были образовывать фундамент познания и служить либо исходным материалом для индуктивной логики (Карнап), либо выступать последней инстанцией при проверке теорий (Поппер). Весь этот комплекс вопросов называют базисной проблемой опытно-научного познания.

Хотя базисная проблема может быть сформулирована достаточно просто, а её обсуждение не требует сложного технического аппарата, мнения здесь всё ещё сильно расходятся (Stegmuller, 1969b, 449). Постоянно обнаруживается, что базисная проблема не имеет абсолютной определённости. Также и она имеет либо частный, либо конвенциональный, либо гипотетический харктер, она не является несомненной или очевидной (Stegmuller,1969a, 345–373).

Пытаются также реализовать (спасти) постулат обоснования посредством обращения к повседневному языку, на котором мы «уже» говорим и использовать его для построения научного языка и науки. Начинают при этом с распространённого «предпонимания» слов и предложений. Это направление в логике и математике называют конструктивизмом, в гуманитарных науках герменевтикой.

Спорно, однако, является ли этот путь научным методом или имеет только эвристическую ценность(15). Серьёзнейшим возражением во всяком случае является тот факт, что наука достигшая гипотетико-дедуктивной стадии, исходит не из повседневных понятий или познаний, а из таких, которые имеют мало общего с повседневным опытом, например, гильбертово пространство (квантовая механика), идеальная популяция (генетика популяций), нервный импульс (нейрофизиология), отличительный признак (фонология). Не стоит и надеяться «вывести» аксиоматическую квантовую теорию поля из какого-либо опыта. Скорее все науки харектеризуются тем, что выдвигают гипотезы и стремятся проверить их на опыте. Именно при интерпретациях текста и дополнениях (догадках), примерах герменевтики это становится особенно отчётливым.

Для нас этот путь не годится уже потому, что мы рассматриваем познавательные способности генетически, хотим исследовать их филогенетическое развитие. Мы не можем поэтому исходить из какого-либо подобного предпонимания (если даже в изложении действуем без сомнений).

Итак, остаётся только абсолютный скептицизм?

Если мы займём позицию полного скептицизма, позицию, находящуюся вне любого познания и потребуем, посредством какого бы то ни было принуждения, вернуться отсюда обратно в круг знания, мы потребуем невозможного и наш скептицизм никогда не будет опровергнут. Ибо любое опровержение должно начинаться с какого-либо элемента знаний, который разделяют спорящие стороны. Поэтому философская критика познания не должна быть подобным образом деструктивной, если она желает придти к каким — либо результатам.

(Russel, 1967,132f)

Хотя нет в абсолютном смысле доказуемых положений, имеется всё же относительная доказательность; т. е. иногда допустимо показать, что высказывание В является правильным, если действительно высказывание А. При этом для доказательства В делаются определённые предпосылки, которые со своей стороны не доказываются, а вводятся как предположения, как гипотезы. Эти недоказанные предпосылки (аксиомы и правила вывода) необходимо строго отличать от того, что получается в качестве следствия на основе логико-дедуктивного вывода. Последние могут быть также только относительно, но не абсолютно доказанными, так как гипотетический характер посылок передаётся также и следствиям. В этом смысле всё наше знание, в особенности всё научное знание гипотетично.

Гипотетическая предпосылка, что определённые вещи являются просто истинными, является необходимой частью человеческих познавательных устремлений.

(Lorenz, 1973a, 88)

Я называю такие принципы постулатами, потому что рассматриваю их в качестве истинных и необходимых для научного исследования, хотя и не могу их доказать.

(Rosenblueth, 1970, 65)

Генрих Шольц указывает на то, что в философии такие постулаты имеют характер признаний (1969,20, 313). Вместо предпосылок и следствий можно было бы подразделять философские высказывания на признания и знанние. Какие принципы (аксиомы, постулаты, максимы, предпосылки, исходные тезисы) выбрать — вопрос личного решения. Это, однако, не означает, что в выборе принципов существует полная свобода. Например, они должны быть совместимы друг с другом; их собственные следствия не должны противоречить им самим.

Естественно, невозможно указать чётких основ для того, чтобы считать предполагаемый постулат ложным. В особенности он должен сам себя подтверждать, а не опровергать; т. е. заключения, на которые опирается этот постулат, должны вести к результатам, которые с ним совместимы.

(Russel, 1952,430)

Прежде всего они должны быть оправданы в качестве гипотез.

Для того, чтобы защищаемую точку зрения и способ аргументации последующего исследования сделать более ясными и облегчить дискуссию, мы укажем принципы, из которых исходим. Эти принципы имеют онтологическую, теоретико-познавательную и методологическую природу. Быть может, даже в ослабленной форме они будут достаточны для указания аргументативных связей. Мы не будем по отношению к каждому постулату подчёркивать, что он не является ни очевидным, ни доказуемым. Но это не добытые из воздуха утверждения, имеются аргументы, которые делают их, по меньшей мере, защитимыми. Но, в конечном счёте, оправдать их может только успех их использования.

Постулаты научного познания

1. Постулат реальности: имеется реальный мир, независимый от восприятия и сознания.

Этот постулат исключает теоретико-познавательный идеализм, обращён особенно против концепций Беркли, Фихте, Шеллинга или Гегеля, против фикционализма Файхингера или монизма ощущений Маха. Возможно такая позиция будет объявлена наивной. При этом могут быть приведены факты, которые не оспариваются также и здесь, например,

что возможны оптические и иные ошибки восприятия;

что мир не независимо от языка резделяется на факты или только возможное положение дел;

что имеются галлюцинации, бред и безумие;

что наши ощущения, восприятия, представления, знания частично обусловлены субъетом через наш язык и структуры нашего познавательного аппарата.

На основе такой критики заключают, что всё познание якобы субъективно и речи об объективной действительности и объективном познании якобы наивная фикция. По этому поводу нужно сказать,

что также и для субъективности всех высказываний нет доказательств;

что предположение о существовании внешнего мира является гипотезой, которая имеет выдающееся подтверждение;

что имеются аргументы, делающие такую гипотезу очевидной (они приведены на стр. 35 и далее);

что такая позиция совсем не идентична с позицией наивного реализма, так как о структуре и познаваемости этой "объективной реальности" ещё ничего не говорится.

2. Постулат структурности: реальный мир структурирован.

Априори ведь следовало бы ожидать хаотического мира, который мышлением никоим образом не постигаем. Можно было бы ожидать, что мир только постольку является закономерным, поскольку мы его упорядочиваем. Это был бы порядок, сходный с алфавитным. Однако тот порядок, который создан, например, в ньютоновской теории гравитации имеет совершенно другой характер. Даже если аксиомы теории созданы людьми, успех таких начал предполагает высокий уровень порядка объективного мира.

(Einstein in Wickert,1972,119f)

В качестве структур рассматриваются: симметрии, инвариантности, топологические и метрические структуры, взаимодействия, естественные законы, вещи, индивиды, системы. "Так, например, я верю что универсум подчиняется никогда не разрушаемому единству не противоречащих друг другу естественных законов(19). Это убеждение, которое для меня лично имеет аксиоматический характер, исключает сверхъестественные события" (Lorenz,1973a, 87). Сами упорядочивающие принципы (структуры) являются реальными, объективными, действительными. Также и мы, с нашими чувственными органами и когнитивными функциями принадлежим реальному миру и имеем определённую структуру. Лишь для рассмотрения познавательного процесса мы различаем внешний мир и сознание (см. стр.42).

3. Постулат непрерывности: между всеми областями действительности существует непрерывная связь.

Если иметь ввиду кванты действия, элементарные частицы, мутационные скачки, революции и фульгурации (см. стр. 52), то, быть может, более подходящим названием будет квази-непрерывность. Во всяком случае, нет непроходимой пропасти между мёртвой материей и живыми организмами, между растениями и животными, между животными и человеком, между материей и духом.

Некоторые гуманитарии настаивают на резком противопоставлении; они говорят: человека мы понимаем, а неживую природу — нет. Не нужно спорить о словах; но важно не забывать о непрерывной связи, которая существует в действительности между резко различными граничными случаями.

(v. Weizsacker,1970,17)

История науки показывает, как плодотворна была аксиома непрерывности. Ньютоновская теория гравитации (1666/ 87) показала, что «подлунные» и «надлунные» законы одинаковы. Посредством синтеза мочевины Вёлер в 1831 г. доказал возможнность получения органических субстанций из неорганических. Шлейден и Шванн в 1838 г. установили, что все организмы состоят из клеток. Также и генетический код, согласно исследованиям последних лет, является универсальным. Лишь делом времени является создание биологически активных организмов из нейтрального материала. Уже в 1967 г. удалось синтезировать вирус, который размножается и поражает бактерии. Остаётся, правда, вопрос, можно ли рассматривать вирусы как живые существа, так как у них нет обмена веществ и они существуют только в живых субстанциях(16).

4. Постулат о чужом сознании. Также и другие индивиды (люди и животные) имеют чувственные впечатления и сознание.

Этот постулат находится в соответствии с предположениями большинства биологов, физиологов и психологов. Его отрицание ведёт к стерильному солипсизму, который исчерпывается в самовопрошании. То, что мы «верим» в субъективные переживания также и у животных, свидетельствуют законы и объединения защиты животных (см. стр. 71 и далее: Заключение о другом сознании).

Моё знание о субъективных переживаниях окружающих меня людей и моё убеждение, что также высшие животные, например, собака имеют переживания, родственны друг с другом…

Большой заслугой моего уважаемого, недавно умершего учителя, Карла Бюлера, является неопровержимая демонстация того, что предположение о другом переживающем человеческом субъекте есть неизбежных мыслительный ход, в подлинном смысле априорная необходимость мышления и созерцания, такая же очевидная, как какая-либо аксиома. Бюлер говорил поэтому о «ты-очевидности»

(Lorenz, 1963, 360)

Альтернативой была бы позиция бихевиоризма, согласно которой исследование должно ограничиваться анализом и описанием поведения и избегать психологических терминов. Бихевиоризм есть разновидность психологического позитивизма. Правда, он (позитивизм) содействовал элиминации из науки ложного антропоморфизма; однако последовательное отрицание психологических понятий не нужно и невозможно. Это является ненужным, потому, что все науки гипотетичны и содержат теоретические понятия. Розенблют (1970, 67) остроумно выразил это следующим образом: "Когда я не согласен с бихевиоризмом, я не согласен не со способом его выражения, не с его синтаксисом или выбором слов, а с его идеями и суждениями". Но отрицание также совершенно невозможно, "потому что сложные психические процессы ещё совершенно недостаточно или совсем не объясняются соответствующими физиологическими процессами" (Rensch,1968,191).

5. Постулат взаимодействия: наши чувствственные органы аффицируются реальным миром

Это значит, что внешняя поверхность нашего тела обменивается энергией с окружением. Некоторые из изменений в чувствительных клетках обрабатываются как сигналы и направляются далее. Некоторые из этих возбуждений подвергаются специальной обработке в нервной системе и в мозге. Они становятся воспринимаемыми, интерпретируются как информация о внешнем мире и осознаются. С этой каузальной теорией восприяти (causl theorie of perception) работает в принципе любой психолог. Уже восприятие состоит в бессознательной интерпретации чувственных данных и в реконструкции гипотетически предполагаемого внешнего мира (подробнее мы обратимся к этому на стр.42).

6. Постулат функции мозга: мышление и сознание являются функциями мозга, естественного органа. (17)

Результаты исследований мозга, например электроэнцефалография (запись волн мозга), фармакологии и экспериментальной психологии, например, исследований сна, подтверждают гипотезу, что все явления сознания связаны с физиологическими процессами. Эта гипотеза называется иногда психологической аксиомой. Насколько далеко распространятся такая связь, — вопрос, на который можно дать эмпирический ответ, — обсуждается в главе "Сознание и мозг" (стр.86 и далее).

Очень распространённой сегодня является точка зрения, которая исходит из представлений о параллелизме и учитывает тождество души и тела; согласно ей, одно состояние воспринимается внешним и внутренним воспириятием различным образом, как бы двумя различными органами. Аналогично тому, как одно и то же яблоко дано нам как нечто такое, что можно попробовать и одновременно как оптический образ, согласно теории тождества, состояние мозга познаваемо в двояком аспекте, с одной стороны, по меньшей мере принципиально через посредство физико-химических структур, с другой — как переживания сознания.

Согласно этой теории, сознание есть эпифеномен живого, последний и высший орган, которые развили живые существа и который предоставляет им дополнительную подробную информацию об их собственных внутренних состояниях и их возможностях.

(Sachsse,1968,229)

7. Постулат объктивности: научные высказывания должны быть объктивными.

Объективность означает здесь отнесённость к действительности. Научные высказывания относятся (кроме как, быть может, в психологии) не к состояниям сознания наблюдателя, а к (гипотетически постулируемой) реальнности. Эта интерпретация покоится, следовательно, на постулате реальности. Постулаты 1 и 7 вместе утверждают, что объективные высказывания в принципе возможны. (7-ой только их требует.)(18)

Для объективности высказываний следует указать различные критерии, которые необходимы, но лишь в их конъюнкции могут быть достаточными.

a. Интерсубъективная понятность: наука не частное предприятие. Научные высказывания должны передаваться другим, а потому должны быть сформулированы на общем языке.

b. Независимость от системы отнесения: не только независимость от личности наблюдателя, но также его местоположения, состояния его сознания, его «перспективы» (см. Инвариантность, стр.39).

c. Интерсубъективная проверяемость: каждое высказывание должно контролироваться, т. е. должна иметься возможность проверки его правильности посредством соответствующих мероприятий.

d. Независимость от метода: правильность высказывания не должна зависеть от метода, который используется для его проверки. Согласно этому критерию, утверждение "электрон есть частица" не объективно (и потому в научном отношении является ложным).

e. Неконвенциональность: правильность высказывания не должна основываться на произвольном акте (решении, конвенции).

8. Постулат эвристичности: рабочие гипотезы должны содействовать исследованию, а не затруднять его.

Это методологический постулат. Он ничего не говорит о мире или о нашем познании; скорее он принцип нашей исследовательской стратегии. Он не ведёт конструктивно к новым предположениям, но помогает выбрать между равноценными, но противоречащими друг другу гипотезами. Эвристично осмысленной является та гипотеза, которая рассматривает объект как наличный и наблюдаемый, свойство как измеримое, факт как объясняемый.

Ещё большую значимость имеют высказывания, которые доказательно ограничивают или отрицают наблюдаемость событий, измеримость величин, доказуемость утверждений, например, принцип эквивалентности теории относительности (Эйнштейн), соотношение неопределённостей квантовой механики (Гейзенберг) или неполнота и неразрешимость в логике (Гёдель).

Напротив, было бы не эвристично постулировать принципиальную границу между неживыми и живыми системами, потому что пришлось бы отрицать (очень успешные) исследования в этой области. Эвристически неплодотворным является также строгий позитивизм, который считает действительными только явления и тем самым без нужды утяжеляет путь к микрофизике или к космологии. (Мах не верил в существование атомов!)

Постулат эвристичности противоречит тем самым бехивиоризму, который запрещает использование психологических терминов. таких как сознание, внимательность, мотивация.

Запрет заниматься сознанием является в первую очередь проявлением того «позитивистского» духа, который многие учёные иногда отождествляют с «позитивным» или научным и который исчерпывается установлением границ или препятствий для экспериментальных исследований, с тем единственным результатом, что методологические предсказания с замечательной регулярностью опровергались в ходе исследовательской работы.

(Piaget, 1974, 49)

9. Постулат объяснимости: факты опытной действительности могут анализироваться, описываться и объясняться посредством "естественных законов".

Этот постулат следует, собственно, из постулата об эвристичности. Рассматривать процесс или факт в качестве принципиально необъяснимых не только не эвристично, но означает во многих случаях безответственное отрицание знаний. Постулат объяснимости представляет собой отказ от любых форм иррационализма, телеологии или витализма. Такие теории, например, утверждают, что эволюция, прежде всего биологическая эволюция якобы необъяснима и дают этой необъяснимости различные имена:

Демиургический интеллект (Беннет); жизненный порыв (Бергсон); сознание клетки (Буис); энтелехия (Дриш); ортогенез (Эймер); жизненная сила (Мюллер); целефинальность (де Ной); аристогенез (Осборн); витальная фантазия (Палагий, Бойтендик); самоизображение организма (Потртман); точка Омега, эволюционное тяготение, натиск сознания (Тейяр де Шарден) — список можно было бы продолжить.

Однако жизненный порыв объясняет эволюцию не лучше, чем порыв локомотива объясняет работу паровой машины (Дж. Гексли).

Выступления виталистов, финалистов и холистов, к сожалению, показывают, что только для процессов, которые ещё не проанализированы каузально, конструируется «принцип», относительно которого нет никаких позитивных указаний… Все эти гипотезы существуют до тех пор, пока не проанализированы многочисленные жизненные явления… Представление о принципиальной возможности каузального истолкования всех биологических процессов, во всяком случае, без всяких исключений действует как эвристический принцип.

(Rench,1968,227)

Постулат объяснимости не есть постулат познаваемости. Возможно ли, как и почему объектитвное познание (реального мира), — этот вопрос мы должны будем ещё обсудить.

10. Постулат экономии мышления: следует избегать ненужных гипотез.

Это есть методологическое правило, а не онтологический принцип; оно может служить только для выбора, а не для формирования гипотез. Вильгельм фон Оккам также рассматривал свой принцип экономии: entia non sunt multiplicanda praeter necessitatem ("бритва Оккама") в качестве методологического правила для исследования. Мах, напротив, толковал принцип экономии мышления как сущность законов природы, даже как цель науки вообще (см. стр. 15)(20). Против этого утверждения Макс Борн выдвинул оправданные возражения:

Наилучший путь сделать мышление экономичным, это совсем его прекратить. Как хорошо знает любой математик, такой принцип-минимум имеет смысл только тогда, когда подчинён ограничивающим условиям. Мы должны быть едины в том, что наша задача состоит не только в наведении порядка в необозримой области накопленного опыта, но и в его бесперстанном расширении посредством исследований; к этому следует добавить, что без внешних достижений была бы утеряна и ясность в мышлении.

(Born,1964,207)

Постулат экономии требует, следовательно, минимума объяснений: что из теоретических понятий и предпосылок, как минимум, необходимо, чтобы наблюдаемые явления были объяснены полностью и непротиворечиво. Он, правда, не гарантирует однозначности объяснения, но значительно ограничивает произвол толкований.

Ненужной, например, с позиций этого постулата, является гипотеза эфира, т. е. прдположения, что электромагнитные волны рапространяются в определённой среде. Понятие эфира из физики поэтому исчезло.

Приведённые постулаты не независмы друг от друга, Так, постулат объяснимости выполняет требование аксиомы эвристичности и постулат непрерывности может быть выведен из 8 и 10. Они приведены по отдельности для достижения большей эксплицитности.

Гипотетический реализм

Теоретико-познавательную позицию, характеризуемую пунктами 1–7 мы обобщающе называем гипотетическим реализммом(21). Его главные тезисы таковы:

Гипотетический характер всего познания; наличие независимого от сознания (1), закономерно структурированного(2) и взаимосвязанного мира (3); частичная познаваемость и понимаемость этого мира посредством восприятия (5), мышления (6) и интерсубъективной науки (7).

Характеристика "гипотетический реализм" затрагивает только важнейшие компоненты этой позиции. Его гипотетический характер отражает теоретико-научный взгляд, согласно которому мы не можем получить надёжного знания о мире. Реалистическую черту эта позиция разделяет со многими другими. В принципе, любой реализм делает утверждения как о существовании, так и познаваемости (независимого от сознания) внешнего мира, т. е. представляет собой одновременно онтологическую и теоретико познаваетельную позицию. С этой точки зрения, допустимо представить различные виды реализма следующим образом:

Наивный реализм

Имеется реальный мир; он таков, каким мы его воспринимаем.

Критический реализм

Имеется реальный мир; но он не во всех чертах таков, каким он нам представляется

Строго критический реализм

Имеется реальный мир; однако ни одна из его структур не является таковой, какой она представляется.

Гипотетический реализм

Мы предполагаем, что имеется реальный мир, что он имеет определённые структуры, что эти структуры частично познаваемы, и проверяем, насколько состоятельна эта гипотеза.

Наивный реализм с полным основанием считается опровергнутым. Однако, эта позиция сослужила хорошую службу, содействуя своим наивным оптимизмом исследованию данностей, хотя результаты этих исследований доводили её до абсурда (см. цитату Рассела на стр.109).

Критический реализм, начиная с учения Демокрита о субъективности восприятий (цвета, теплоты, звука, вкуса), всегда находил сторонников. К нему принадлежит, например, Локк с его различением первичных и вторичных качеств, марксистская теория познания (теория отражения).

Согласно строго критическому реализму, ни об одном свойстве мы не можем утверждать, что оно идентично с тем, которое существует независимо от всякого чувственного опыта. Эта позиция проводит строгое различие между прямым опытом и существующим независимо от него.

Гипотетический реализм в отношении значимости своих высказываний о существующем и структуре мира слабее, чем прочие виды реализма. Он полагает, что все высказывания о мире имеют гипотетический характер.

Однако эта скромность только логическая. Позиция, согласно которой существование мира "там во вне" не доказуемо, не препятствует логикам и теоретикам науки в это верить.

Предположение, что вся жизнь есть сон, в котором мы сами себе создаём предметы, логически не невозможна. Но ничего не говорит в пользу того, что это предположение является истинным.

(Russel, 1967, 22)

Напротив, постулат реальности (гипотеза о реальности) опирается на многочисленные аргументы.

a. Психологическая очевидность,

которая нас, наивно переживающих и действующих, непрестанно убеждает в фактическом наличии такого мира. Рассел (1967, 24) называет её "инстинктивной убеждённостью". Она вызывается прежде всего переживаниями сопротивления или боли, а также тем, что другие люди с той же самой самоочевидностью говорят о вещах в мире, как и мы.

b. Реализм языка

Человеческий язык в существенной степени является дескриптивным и эти описания постоянно реалистичны: он описывает нечто — положение дел, которое может быть действительным или недействителдьным… Рациональность, язык, описание, аргумент — все говорят о действительности и обращаются к публике. Всё это предполагает реализм. Логически этот аргумент за реализм, естественно, не является принудительным, как некоторые другие; я мог бы просто грезить, что использую дескриптивный язык и аргументы; однако этот аргумент является сильным и рациональным. Он также силён, как сам разум.

(Popper, 1973, 53f)

c. Простота этой гипотезы

Она объясняет факты нашей повседневной жизни много проще, чем предположение, что мир состоит только из мыслей, чувств, восприятий. У Рассела есть пример:

Если кошка сущеcтвует независимо от того вижу я её или нет, я могу на собственном опыте почувствовать, как она становится снова голодной между двумя приёмами пищи; но если она не существует, когда я её не вижу, тогда представляется странным, что её апппетит растёт во время несуществования точно также, как во время существования.

(Russel,1967,23)

d. Эвристическая ценность

Тезис о реальности сочетается также с постулатом эвристичности. Естественно, необходимо, чтобы наше исследование вообще имело смысл, предполагать реальное существование того, что мы собираемся исследовать (Lorenz,1973,9). Без этой предпосылки исследователь отказался бы от поисков новых явлений и законов, " так как, то, что ищется. должно предполагаться как существующее" (Planck, 1970, 373). Были построены ускорители и развиты физические теории потому, что мы хотели больше знать о мире элементарных частиц. а не только о нашем сознании.

e. Успех этой гипотезы

Вера воспринимающего субъекта в наличие независимого внешнего мира лежит в основе всего естествознания (Einstein, 1972,159). И нельзя оспорить, что эта вера по многих случаях привела учёных к успеху. Тезис реальности «оправдан» в попперовском смыле, он подтверждается успехом применения.

f. Функциональная конвергенция познаваетльного аппарата

Совершено различные структуры служат организму для успешного взаимодействия с объективными данностями окружающего мира. Так, различные чувственные органы позволяют воспринимать свет, т. е. электромагнитные волны определённой длины (Табл.1)(22)

Здесь можно говорить об "интерсубъективной проверке", которая является важнейшим критерием объективности (см. стр.32).

Табл. 1. Различные фоторецепторы в мире животных

Вид глаз

у

зрение от

Светочувствительные клетки(Вакуоли)

дождевой червь

свет

Бокаловидные пигментные клетки

ланцетник

свет

Простые глаза

улитка

направление, неточно

Бокаловидные глаза

медуза

движение

Пузыревидные глаза

щетинковые черви

образ, примитивный

Сложные глаза (фасеточные глаза)

раки, насекомые

образ, поляризованный свет

Линзовые глаза

головоногие, позвоночные, человек

образ

Камерные глаза (растровые глаза)

Copilia (вид рака)

образ

Различные подобные приспособления к одной и той же закономерности укрепляют нашу веру в её реальность с той же оправданностью, с какой укрепляется вера судьи в положении дел, благодаря тому, что различные, не зависимые друг от друга свидетели дают о нём, хотя не одинаковые, но хорошо соответствующие показания.

(Lorenz,1941,114)

g. Константность восприятия

Поток данных, который достигает наших органов чувств является много хаотичнее, нежели картина мира, которая поставляется нам восприятием или наукой. В восприятии действуют так называемые механизмы константности, которые обеспечивают инвариантность образа. К ним принадлежат прежде всего предметная константа (узнаваемость предмета несмотря на различное удаление и перспективу; она включает константу величины и константу формы); константа направления (сдвиги образа на сетчатке вследствие движения глаз интерпретируются не как движение нашего окружения); наконец, константа цвета (предмет для нас всегда одинакового цвета, независимо от освещённости обстановки).

Ввиду того, что наши восприятия, вопреки меняющимся окружающим условиям, поставляют нечто константное, говорит об "объективирующих достижениях" механизмов константности или об их "объективирующей тенденции". Та же самая тенденция имется также в восприятии образов, благодаря которой из потока переживаний извлекаются не только пространственные, но также временные и пространственно-временные образы. Формирование образов есть, несомненно, необходимая предпосылка научного познания.

h. Конвергенция методов измерения

Многие величины, особенно фундаментальные константы природы могут быть установлены полностью различными, друг от друга независимыми способами. Так, например, число Лошмидта — число молекул в 1 моле любого газа — выводится из кинетической теории газов, броуновского молекулярного движения, поверхностного натяжения слабого раствора, законов распространения излучений в пустоте, электрического заряда масляных капелек, рассеяния света в атмосфере, величины элементарного кубика кристаллов, из радиоактивных процессов и из тонкой структуры спектральных линий(23). Как бы ни были различны эти физические методы, все они дают одинаковую величину, L = 6-10^23 молекул/ моль.

Ни один непредубеждённо мыслящий физик ввиду данного обстоятельства не сможет не признать правильности своего непосредственного чувства, что это согласование проистекает не от субъективных методов, а от самого объекта, который един и поэтому также, само собой разумеется, имеется только одно значение константы, с какой бы стороны к ней ни приближаться. Эта предпосылка существования истины является основной предпосылкой любого исследования вообще.

(Bavink, 1949, 266)

i. Конвергенция измеряемых величин

Все результаты измерений для определённых измеряемых величин, кажется, приближаются к «истинному» значению; коррекция осуществляется на всё более высоких порядках. Лучше, чем слова, в этом убеждает схема 1. которая предаёт ход измерений механического эквивалента теплоты.

Рис. 1. Определения механического эквивалетнта теплоты (в кгм/ккал. Nach Bavink, 1949, 265)

Здесь можно видеть конвергенцию даже в математическом значении. В этом смысле прав был также Лихтенберг со своим замечанием, что истина является асимптотой исследования.

j. Конвергенция теорий

"Конвергенция исследований"(24), обсуждённая нами в h) и i) распространяется не только на измеряемые величины, но также на целые системы нашего теоретического познания. В новых исследовательских областях, кажется, должна существовать прежде всего определённая свобода в выборе понятий и гипотез. Но именно этот кажущийся произвол всё больше и больше сужается в ходе дальнейштх исследований. "Развитие показывает, что из всех мыслимых конструкций, единственная демонстрирует необходимое превосходство над другими" (Einstein, 1972, 109).

Если бы конвенционализм был прав, имелось бы много эмпирически эквивалентных систем. (Теории называются эмпирически эквивалентными, если они имлицитно предполагают одни и те же высказывания наблюдения.) Пока же даже доказательство только двух физик остаётся более чем спорным. Научное познание направлено, как скорее представляется, на внесубъективную действительность, к которой оно всё более приближаентся.

k. Инвариантность в науке

Образование инвариантов в науке превосходит то, что образуется в восприятии (см. g). Также и здесь влияние способа рассмотрения элиминируется посредством обнаружения инвариантов. Поиск законов, в которые не включён наблюдатель, можно считать главной задачей науки. Успешность этих поисков говорит о наличии независимой от наблюдателя реальности. Математически выражаясь: в пользу объективности говорит инвариантность по отношению к координатным системам трансформации. В этом смысле эйнштейновская общая теория относительности есть одновременно теория абсолютности, которая работает с величинами, независимыми от координатных систем, инвариантными по отношению к очень общим трансформациям.

l. Опровержение теорий

Если бы наши восприятия были исключительно продуктами нашего духа, было бы непонятно, почему мы получаем опыт, который полностью противоречит нашим теориям. Однако снова и снова теории разоблачаются как ложные (флогистон, наследование благоприобретённых признаков и др.), ожидания разбиваются в эксперименте (на фактах). Так, не удались все попытки создания вечного двигателя, эксперимент Майкельсона по доказательству эфирного ветра принёс противоположные результаты.

m. Деантропоморфизация нашй картины мира (см. стр.165 и д.)

Если предполагать существование реального мира, то можно говорить о постепенной объктивизации нашей картины мира. Она проявляется, например, в переходе от птолемеевской (геоцентрической) к коперниканской (гелиоцентрической) системе; она проявляется также в том, что классическое разделение физики в соответствии с чувственным опытом (движение, свет, звук, теплота) утратило своё значение; оно проявляется в том факте, что в современной науке наглядность теории перестала быть масштабом её правильности.

Эти аргументы должны показать, что предпосылку о независимом от сознания, структурирорваном мире следует рассматривать как хорошо подтверждённую гипотезу(25). Даже если этот мир трансцендентен по отношению к восприятию (находится по ту сторону восприятия), он ведь не находится по ту сторону всего познания! Аустеда характеризует предположение о внешнем мире как установление, как постулат, а не как гипотезу, потому что она эмпирически неопровержима(26). Однако, далеко не все научные гипотезы допускают принципиальное опровержение, например, высказывания о существовании. Имеются даже гипотезы, которые не верифицируемы, не фальсифицируемы, но тем не менее необходимы для науки. К ним относится постулат реальности.

Я утверждаю, что реализм не доказуем и не опровержим… (Это свойство он разделяет со многими философскими или «метафизическими» теориями, особенно с идеализмом.)… Но его можно аргументировать и аргументы говорят в его пользу.

(Popper,1973,50)

Вопрос о том, каким образом осуществляется познание, с позиций защищаемого здесь гипотетического реализма, рассматриввается в следующей главе. Вопрос о том, на чём основаны его притязания быть познанием действительности (что, по Канту, невозможно), будет обсуждаться позже.

Процесс познания

В истории философии имелось немало попыток определить понятие «познание». Однако все они были неудовлетворительными. Так, Локк (1690,4.1. § 2) считал: "Познание представляется мне ничем иным как восприятием (перцепцией) взаимосвязей и согласованием или несогласованием, столкновением между какими- либо из наших идей." Однако, уже в 1704 г. Лейбниц критиковал это определение как не общезначимое.

Также и современные ответы предлагают не определения, а описания, синонимы (напр., знание), характеристики, примеры; они разъясняют предпосылки, основы, путь, цель, структуру и границы познания.

Установление того, в чём состоит познание в соответствии со своим понятием, само не является познанием; оно не может быть найдено на пути познания, ни индуктивного, посредством обобщения того, что считается или считалось познанием, ни посредством логического анализа понятия такого познания, ни посредством других познавательных методов. Уточнение понятия познания предполагает выбор из того, что выступает как познание и состоит в установлении дефиниции того, что должно быть познанием. Это есть установление нормы для познания.

(Кraft, 1960, 34)

Уточнение понятия познания содержит, следовательно, всегда конвенциональную компоненту. Поэтому целесообразно ввести его в теорию познания в качестве основного понятия. (По проблеме основных понятий см. стр.26) Тем не менее, мы хотели бы дать предварительную, хотя и неполную характеристику познания. Но лишь в следующей главе (и в F) обозначенная познавательная схема приобретёт свои чёткие очертания.

a. В познании выделяются как процесс, так и результат (знание). Познание-процесс разворачивается между познающим субъектом и познаваемым объектом. Структура познания может быть поэтому обусловлена как объектом, так и субъектом, основываться на структурах внешнего мира или на структурах нашего познавательного аппарата. Субъект сам может становиться объектом; тогда говорят о самопознании.

Понятие познания как результата, также имеет, по меньшей мере, два смысла. Имеются отдельные знания, познания, к которым применимо множественное число и есть «познание» как абстрактное понятие, в смысле "человеческого познания", которое не имеет множестенного числа.

b. Мы различаем три вида познания: восприятие, донаучное познание и научное познание(27).

1. Многообразие ощущений (напр., "я сейчас имею ощущение красного") ещё не является познанием. Оно не является ни достаточно структурированным, ни эмпирически проверяемым. Познание состоит не в пассивном отражении мира в сознании и не в простом переживании, а осуществляется посредством духовной обработки (структурирования) воспринимаемого содержания. Но уже восприятия (напр., "я вижу красный кубик") основаны на обработке и синтезе такого содержания. Эти синтезы являются активным, хотя и не всегда осознаваемым вкладом субъекта.

2. Донаучный опыт, или так называемое "обыденное познание", опирается уже на (часто некритическое) употребление языковых средств, обобщений и индуктивных заключений (напр., этот человек женат, так как он носит кольцо) и поэтому занимает более высокую ступень, нежели восприятие.

3. Высшей ступенью является научное познание (напр., "Е = mc^2"). Оно опирается на наблюдение и эксперимент, абстракции и образование понятий, "обработку данных" и логические заключения, выдвижение и проверку гипотез. В своих теориях наука далеко выходит за пределы опыта.

Взаимосвязи этих ступеней могут быть упрощённо представлены в диаграмме (рис. 2. Развитие диаграммы находится на стр. 120).

Рис. 2. Три ступени познания

c. Познание есть не двухчленное, а трёхчленое отношение между субъектом S, объектом О и тем, что познаётся как объект. Можно, правда, сказать, "S видит O, S воспринимает О, но не "S познаёт О", а только, "S познаёт О как А". (Stegmuller, 1969b, 283, 364)

d. Абсолютного (беспредпосылочного) познания не существует. Всё познание гипотетично. Это релятивизирующее утверждение действительно не только по отношению к научному познанию, но также по отношению к донаучному опыту и восприятию. Наоборот неверно: не любая гипотеза может считаться познанием. Нужно доказать, что она может быть познанием; для этого она должна быть формулируемой, передаваемой и проверяемой.

e. Познание, правда, не связано жёстко с языком; но если оно доказывается как таковое, а именно, как передаваемое и интерсубъективно проверяемое, оно должно быть сформулировано в языке (необязательно словесно). Язык играет поэтому выдающуюся роль для познания. К этому мы ещё вернёмся в G.

f. При анализе познаватльного процесса мы приняли временное разделение мира на познаваемую действительность и познающее сознание. Но, так как также и ощущения, восприятия и другие явления сознания могут стать объектами исследования, проведение этой границы — только эвристическое средство: в конечном счёте, чувственные органы, центральная нервная система и мозг со всеми его состояниями, также принадлежат действительности, как и мир "там во вне". Тем самым оказывается несостоятельным упрёк в удвоении мира, в котором иногда упрекают реализм.

Но как осуществляется познание действительности?

Согласно постулату взаимодействия (стр. 31), все наши органы чувств наполняются сигналами внешнего мира. Только некоторые из этих сигналов подвергаются специфической обработке (см. стр.17). При этом, передаваемая информация многократно кодируется по новому; например, информация о вспышке света, т. е. оптическом сигнале, ограниченном в пространстве и во времени «переводится» в разницу потенциалов, ионный сдвиг, химические реакции, поляризацию мембран, электрический нервнынй импульс и т. д.

При этих многократных процессах кодирования и декодирования, информация из внешнего мира может сильно изменяться, искажаться и даже уничтожаться. То, что «попадает» в мозг (или даже в сознание) не есть световая вспышка, а сигнал, который в благоприятном случае может быть прочитан (воспринят или познан) как световая вспышка. Во всяком случае, далеко не все сигналы попадают на уровень сознания(28). Намного больше отфильтровывается, некоторые сигналы изменяются, некоторые «дополняются» (см. цитату Ф.Бэкона на стр.5).

На основе этих данных наш познаватльный аппарат конструирует, а точнее осуществляет гипотетическую реконструкцию реального мира. Эта реконструкция в восприятии осуществляется в основном бессознательно, в науке полностью сознательно. В формирорвании опыта и научного познания участвуют логические заключения; Гельмгольц полагал поэтому, что обработка данных в восприятии также основана на (бессознательных) заключениях. Такая связь, правда, напрашивается и оправдана постольку, поскольку духовная обработка сигналов, идущих из органов чувств, осуществляется на основе прочных принципов, но она вуалирует гипотетический характер познания на уровне восприятия. Также и в восприятии выдвигаются гипотезы о внешнем мире, которые могут находиться в большем или меньшем соответствии с внешними структурами.

Каков характер этого соответствия? Поставляют восприятия, опыт и наука точные отображения действительности, существует только частичная изоморфия (структурное равенство) или структуры нашей "картины мира" не имеют ничего общего с действительностью?

Прежде чем дать обоснованный ответ на эти вопросы, необходимо разъяснить, в каких формах субъект вообще может воздействовать на познание. Этот субъективный вклад может быть перспективным(29), селективным и конструктивным. Он является

перспективным, когда положение, движение, состояние сознания субъекта включаются в познавательный процесс. (Например: параллельные рельсы кажутся вдали сходящимися.)

селективным, когда познанию доступна только часть из объективно имеющихся возможностей. (Например: видимый свет образует только малую часть электромагнитного спектра.)

конструктивным, когда позитивно соопределяет познание или делает его возможным. (Например: различающиеся только количественно, длиной волны, части видимого спектра, в восприятии становятся качествено различными цветами.)

Эти возможности естественно не исключают друг друга, но могут присутствовать все одновременно.

К перспективе, в обозначенном здесь смысле, приводят прежде всего геометрическо-физические условия познающего субъекта. Примерами таких явлений, зависящих от местоположения, являются линия горизонта, видимая часть звёздного неба, положение радуги, значение релятивистских скоростей для одновременности, пространственных и временных промежутков (специальная теория относительности) и др. Но также и физиологические условия, которым мы подчиняемся, влияют на структуру нашего восприятия. Особым образом воспринимается мир дальтоником; не каждый имеет то же чувство боли от объективно одинаковых условий. Внимательность или различные препараты могут «перспективно» (и селективно) повлиять на форму и содержание восприятия, а также прежний опыт, эстетическое воспитание, ожидание, эмоциональные и культурные факторы.

Так, вид и способ, каким мы воспринимаем рост и облик других людей, в существенной степени зависит от нашего личного отношения к ним. Аналогично, в изобразительном искусстве расходятся в понимании того, что должно называться «реалистичным»: европейцы считают реалистичными фотографически точные изображения, японские или китайские рисовальщики, напротив, изображения без перспективы или без теней. Имперссионизм и экспрессионизм могли бы обострить эту дискуссию. С другой стороны искусство, конечно, влияет на наш способ восприятия мира(30).

Селективную роль нашего познавательного аппарата чётко и убедительно показал Икскюль в своём учении об окружающих мирах(31). Согласно ему, каждый организм выделяет (селектирует, отфильтровывает) из реального мира определённую область, которая выступает для него в качестве "окружающего мира". У одноклеточной инфузории туфелька, например, имеется только одна реакция, с помощью которой она отвечает на все возможные стимулы (химические, термические, световые или тактильные раздражения), а именно, бегство. Пространство, время, предметы, животные совершенно не существуют для этого существа (см. стр. 119). Для морского огурца нет различий, закрывается ли солнце облаком, кораблём или действительным врагом. Он сжимается от любой темноты. Окружение морского огурца может быть многообразным; его собственный "окружающий мир" содержит только один признак: наступление темноты.

Глаз лягушки сообщает только об изменениях освещения и движении, и одновременно об изогнутых границах объекта. Всё остальное не учитывается и никогда не поступает в мозг. Видимый мир лягушки ограничен поэтому движущимися объектами.

(Gregory, 1972, 94)

Окружающий мир собаки есть прежде всего мир запахов, летучей мыши — мир звуков, человека — видимый мир и т. д. Мнения о весе субъективного вклада вообще и о конструктивной и селективной функции далеко расходятся. Так, рационализм расценивает субъектитвный вклад как очень значительный. По мнению рационализма, чтобы было возможным независимое от опыта познание, его структуры должны быть субъективно обусловленными. Для трнсцедентальной философии, внешний мир (вещь-в-себе) привносит в опыт только содержание, в то время как его форма зависит от субъекта. Согласно Канту (1781, А 20), " материя любого опыта дана нам, правда, апостериори, но его форма, по отношению ко всей совокупности, должна находится в душе априори". Поэтому структуры познания не только независимы от всякого опыта (априорны), но они вообще лишь и делают опыт возможным, они составляют условия возможности опыта, являются конститутивными для опыта.

С другой стороны, строгий эмпиризм настаивает на том, что субъекту свойственна, в лучшем случае, «перспективная» функция; умеренный эмпиризм признаёт ещё селективную роль. Впрочем, также и для него структуры познания определяются только внешним миром. Независимые от опыта высказывания не являются ни самоочевидными, ни врождёнными, они тавтологичны, т. е. пусты.

Из взаимной критики рационализма и эмпиризма, как философских направлений, можно многому научиться. Но также и конкретные науки (прежде всего логика, психология, этология, психология восприятия, языкознание), и теория науки пролили новый свет на вопрос о структурах познания. В следующей главе мы представим несколько репрезентативных фактов, которые указывают на селективно-конститутивную компоненту структур восприятия и познания. При этом мы, по многим основаниям, ограничимся восприятиями цвета, пространства, образа:

a. Восприятие, наряду с опытом и логическим мышлением, образует основополагающую часть познания вообще и содержит все типичные признаки познания: оно селективно, конститутивно и гипотетично. Восприятие осуществляет ся, правда, в основном бессознательно; поэтому оно может быть заменено научным познанием и только условно корректироваться.

b. По поводу структур, достижений и границ восприятия скорее возможно интерсубъективное понимание, нежели по поводу более высоких ступеней, таких как абстракция, дедуктивное или даже индуктитвное заключение. (Поэтому примеры "перспективности, селективности, конструктивности" на стр. 43, взяты из области восприятия.)

c. Восприятие не только поставляет знания о реальности, но находится в тесной связи с высшими достижениями мозга: восприятие пространства с мышлением как "оперированием в пространстве представления", восприятие образа с абстракцией и образованием понятий и т. д. (стр.104).

d. Для названных форм восприятия могут быть указаны нейрофизиологические корреляты (рецепторы цвета, стр. 49, нейроны направления, стр. 88). Такие соответствия исследуются уже у детей в их онтогенетическом развитии, т. е. в их врождённом состоянии (стр.93). Наконец, по поводу их биологического происхождения имеются некоторые очевидные гипотезы (стр.104).

Структуры восприятия

a. Восприятие цвета

Как уже вытекает из примеров на стр. 43, восприятие цвета является репрезентативным примером селективной и конструктивной функции нашего аппарата восприятия. Прежде всего, расположение цветов в (физическом) спектре и психологическом цветовом круге показывает, что структуры восприятия могут значительно отклоняться от реальных структур.

Физически, видимый свет для нас — только относительно небольшая часть широкого электромагнитного спектра, который простирается от коротких волн и гамма-излучений до длинных радиоволн (см. рис. 3). Глаза восприимчивы только в диапазоне от 380 до 760 нм. Для восприятия цвета значима даже только область между 400 (фиолетовый) и 700 нм (красный). К фиолетовому концу примыкают ультрафиолетовое и рентгеновское излучения, которые человеческими глазами правда не воспринимаются, но иногда демонстрируют очень ощутимое воздействие: загар, слепота от снега, ожог или мутации. Красный конец переходит в инфракрасное излучение (которое ощутимо для кожи), микро- волны и т. д.

Рис. 3. Электромагнитный спектр

Наше восприятие цвета, таким образом, очень «выборочно». Оно отфильтровывает из сигналов внешнего мира совершенно определённую информацию. Мы имеем, так сказать, только узкое «окно» в мир. Точно также мы имеем "аккустическое окно" между 16 и 16000 герц (колебаний в секунду), окно вкуса, окно запаха и т. д. Если сравнивать с десятью октавами, которые охватывает наше аккустическое окно и широким спектром электромагнитных волн, из которого мы выделяем менее, чем одну октаву, можно сказать, что мы "почти слепы".

В видимой области чувствительность, правда, высока (даже почти оптимальна, см. стр.100). Однако она не одинакова для всех длин волл, а достигает максимума лишь для некоторых.

Кроме того, видим мы не длины волн, а цвета. Это говорит о конструктивных достижях восприятия цвета. Мы различаем различные длины волн потому, что они вызывают различные ощущения. Правда для того, чтобы мы их воспринимали, видели как различные цвета, они должны различаться на определённую величину. В оптимальных условиях мы различаем около 160 тонов цвета (если в качестве параметров добавить ещё светлоту и насыщенность, то мы различаем до 10000 оттенков цвета). Также и эти различения цвета, "разрешающая способность глаза" не одинаковы для всего спектра и максимальны в жёлтом и зелёно-голубом.

Давно замечено, что цвета спектра, вместе с пурпурным, образуют, в соответствии с их воспринимаемой значимстью, замкнутую фигуру (рис. 4). В этом цветовом круге находятся цветовые тона, которые хорошо различаются, удалённые друг от друга дальше, нежели цвета соседствующие в восприятии.

Рис. 4. Цветовой круг (Длина волн в нм)

Цвета, такие как красный и зелёный, которые воспринимаются как полярные (обоюдно исключающие) находятся в диаметрально противоположных позициях. Будучи смешанными в равных пропорциях, они дают нейтральный серый цвет и поэтому называются также «компенсативными» или — мененее точно — «дополнительными». Смешение неполярных цветов даёт даёт новый тон, который находится примерно посередине, во всяком случае, «между» обоими. Последовательность спектра цветов в цветовом круге от фиолетового к красному соответствует последовательности возрастания длин их волн(32).

Восприятие цветов на предметах (пигментные пятна, краски художника) много сложнее. Ощущение «красный», например, может быть вызвано не только определённой длиной волны, но и смешением волн, например, солнечным светом из которого отфильтрована зелёная компонента.

Особенно интересен в этой связи эксперимент Ланда, в котором посредством суперпозиции двух длин волн или одной длины с белым светом достигалось удивительное богатство цвета(33).

Цвета зависят не только от раздражения волнами определённой длины и от интенсивности, но также и от того, признаётся ли образец в качестве изображаемого предмета. Но это требует сложных мозговых процессов, которые очень трудно исследовать. Ясно, что работа Ланда подчеркнула сложный вклад мозга в сенсорную информацию при интеграции ощущений в восприятие предметов.

(Gregory,1972,125)

На примере восприятия цвета можно увидеть не только селективные, но также конструктивные достижения субъективных структур восприятия: во-первых, физические раздражения (длины волн) воспринимаются в новом качестве (цвета). Во-вторых, цветовой круг, как это соответствует названию, топологически замкнут; спектр цветовой радуги, напротив, линеен и открыт с двух сторон. В-третьих, цвета спектра можно, правда, создать посредством отдельных длин волн, хотя и не белый и не пурпурный, которые возникают только посредством смешения цветов. Но вся цветовая радуга может быть получена также посредством смешения цветов. В-четвёртых, при «смешении» двух длин волн возникает третий цвет. Обе длины волны остаются, напротив, независимыми и могут быть — ,например, посредством призмы — снова разделены. Глаз, таким образом, не осуществляет спектрального разложения света (в то время как ухо осуществляет такое разложение звука в соответствии с длинами волн).

Аппарат восприятия пчёл конструирует из чувственных данностей совершенно иной мир цвета. Их "оптическое окно" сдвинуто по отношению к нашему. Они восприимчивы по отношению к длинм волн между 300 и 650 нм, не видят красного цвета, но зато воспринимают ультафиолет. Поэтому для пчёл цветущий луг или даже отдельный цветок предстают в совершенно иной цветовой гамме, чем для нас (v. Frisch, 1969, 62ff.; Burkhardt, 1972, 92ff.). При сопоставлении объктивных и субъективных черт света становится особенно отчётливым субъективный вклад в вовсприятие цвета (Табл. 2).

Табл. 2. Объективные и субъективные свойства видимого света

Объективные

Субъективные

электромагнитные волны

аппарат восприятия света

различные длины волн

различные цвета

суперпозиция различных длин волн

смешение цветов, но также психологически чистые цвета!

обычный солнечный свет (из многих длин волн)

нейтральный цвет (бесцветный)

спектральное разложение

--------

интенсивность света

светлота (согласно закону Вебера-Фехнера)

поляризация

--------

последовательность спектра цветов

последовательность в цветовом круге

порядок линейный, открытый

цветовой круг замкнут

-------

полярность цвета (напр. красный/зелёный)

непрерывность

не непрерывность

Это сравнение чётко показывает, почему при исследовании восприятия света необходимо делать сторогое различение между физической и психологической постановками вопросов. Оно объясняет, почему слепой никогда не сможет представит себе, что такое «цвет», даже если он очень хорошо понимает, что такое электромагнитные волны. Неоправданная полемика гётевского учения о цветах против Ньютона связана частично с тем, что такое различение не проводилось. Ньютон — как вслед за ним Гюйгенс, Френель, Максвелл, Эйнштейн — исследовал физическую природу света; Гёте, Оствальд, Херинг выдвигали прежде всего гипотезы о психологической стороне восприятия цвета(34).

Психологические исследования цветового зрения — после теорий Янга, Гельмгольца, Оствальда и первых экспериментов Студница — оказались успешными лишь в последние десятилетия. Многие психологические особенности цветового зрения и его аномалии (напр., красно-зелёная слепота) хорошо объясняются структурой сетчатки.

Ретина, наряду с чёрно-белыми чувствительными палочками содержит три вида колбочек, которые в различных областях видимого света абсорбируют свет посредством фотохимического процесса. В соответствии со спектральными связями света, эти рецепторы раздражаются по-разному; их возбуждённое состояние ведёт к нервному импульсу, который передаётся в зрительный центр. Уже в ретине, но также по пути и прежде всего в мозге, эти сигналы подвергаются обработке, возможные структуры которых мы начинаем понимать лишь сегодня, благодаря кибернетическим методам.

b. Восприятие пространства

Мы полагаем, что живём в трёхмерном пространстве. Для ориентации нам служат прежде всего зрение, слух, осязание. Каждое из этих чувств вносит вклад в создание пространственной модели. Психология поэтому различает зрительное пространство, слуховое пространство, пространство осязания и др. Все эти пространства опять трёхмерны и должны переплавляться в единое пространство представления. Далее мы займёмся зрительным пространством.

Изображение трёхмерного объекта на сетчатке только двумерно. Из него можно прямо заключать только о направлении расположния, но не об удалённости объектов. Вопреки этому мы видим вещи трёхмерными. Наша система восприятия должна построить этот трёхмерный мир из информации, которая в сущности двумерна. Эта реконструкция трёхмерных объектов в восприятии является достижением обработки данных центральной нервной системой, конструктивным вкладом субъекта в в восприятие пространства. Она основывается на на определённых глубинных критериях, в соответствии с котороми можно заключать об удалённости и пространственном упорядочении объектов. Такими критериями являются (Lorenz,1943, 345):

Конвергенция: угол между линиями зрения обоих глаз, направленных на одну и ту же цель;

Угловое несоответствие: мельчайшие различия изображения на сетчатке, так как каждое воспринимаеетси в несколько ином пространственном направлении;

Параллакс: видимое движение различно удалённых по отношению друг к другу предметов при боковом движении глаз;

Увеличение и уменьшение изображения сетчатки при приближении и удалении;

Аккомодация: различные по силе сокращения цилиарной мышцы при концентрации на ближних или дальних целях;

Величина изображения: известный большой предмет, который кажется маленьким, должен быть расположен дальше;

Перспектива и персечения контуров;

Чёткость изображения и структурная плотность;

Светлота и цветовой тон;

Образование тени при боковом освещении.

Не все критерии имеют одинаковое значение. Важнейшим является стереоскопическое зрение посредством конвергенции и угловое несоответствие. Однако каждый критерий при изолированном воздействии также вызыывает глубинное восприятие (Lorenz, 1943, 346f). Только два первых основаны на двуглазости и они применимы только по отношению к относительно близким объектам. "При удалении больше 6 м. мы эффективно воспринимаем одним глазом" (Gregory, 1972, 53). Неверно, следовательно, что трёхмерность зрения невозможна одним глазом. Также и в распоряжении художника находятся монокулярные признаки для передачи удаления.

"Бинокулярное зрение, посредством конвергенции и несоответствия, для него запрещено также, как параллакс движения. Эти признаки работали бы против него. Картины обладают поэтому обычно принудительной пространственностью при монокулярном рассмотрении и покоящейся голове.

(Gregory,1972,169)

Так, способность мозга интерпретировать как трёхмерные двумерные изображения на сетчатке оказывается полезной прежде всего в изобразительном искусстве. Мы обязаны той же способности в том, что фигуру на рис. 5 интерпретируем как куб, а не как два квадрата сдвинутых друг в отношении друга на уровне бумаги. В качестве глубинного критерия здесь выступают косые линии.

Рис. 5. Поддразнивающий кубик

Эта способность приводит к ошибкам при восприятии треугольника на рис. 6, который относится к невозможным фигурам. Их можно правда начертить, но они не могут существовать как пространственные предметы и как таковые недоступны восприятию(35). Здесь глазам передаётся несовместимая информация из третьего измерения, для которой нет чёткой интерпретации. Если сосредоточиваться на

Рис. 6. Невозможный треугольник.

рёбрах (или только на углах), то сложностей не возникает. Каким образом человеческий мозг преобразует варианты изображения в пространственное восприятие остаётся неизвестным. Во всяком случае, это осуществляется без сознательного содействия. Однако опыт при этом играет, несомненно, важную роль. Об этом говорит, например, то, что некоторые не-западные народы плохо или даже совсем не могут узнавать объекты по рисункам или фотографиям.

Людьми, которые живут в особом, явно выраженным а-перспективном мире, являются зулусы. Их мир был описан как "круговая культура" — их хижины круглые и имеют круглые двери; они вспахивают свою землю не по прямым бороздам, а по кривым, и мало из того, чем они обладают, имеет углы и прямые границы.

(Gregory,1972,162)

Хотя они видят свой мир трёхмерным, они не научились использовать перспективистсие признаки изображения как глубинные критерии. Они поэтому менее подвержены перспективистским заблуждениям.

c. Восприятие образа

Быть может наиболее удивительная особенность человеческого восприятия состоит в склонности образовывать целостности и образцы, в которых оно дополняет неполноту контуров, интегрирует различного рода ключевые раздражения и оценивает вклад различных стимулов таким образом, как будто хотело достичь "хорошего образа".

(Shimony,1971,579)

Рис. 7. Бокал или два лица?

Образом в созерцательной области является выделенное из окружения, транспонированное содержание восприятия. Речь идёт при этом не только о пространственных образцах, но также о временных (напр., музыкальный мотив), пространственно-временных (напр., движение) или абстрактных (напр., информационная) структурах, которые воспринимаются как единые, хотя при точном анализе оказываются сложносоставными. Способность упорядочивать многообразие впечатлений в пространственном и временном аспектах и распознавать целостные структуры называют восприятием образа (гештальта). В информационно-теоретическом контексте оно соответствует отказу от субъективно избыточной информации, т. е. образованию «супер-знаков» (Frank, 1970, 31, 254).

Если в темноте катится колесо (не просто крутится) на окружности которого укреплены светящиеся точки, то каждая такая точка описывает (объективно) циклоиду. Если точек от одной до четырёх, то циклоиду можно видеть фактически, при шести точках это больше невозможно; тогда можно видеть катящийся круг. Светящиеся точки перплавились в единый образ. Если освещена ось, кажется даже, что единственная точка движется на круге(36).

Известными примерами пространственного восприятия образов являются двузначные фигуры, простейшая из которых — "поддразнивающий кубик"(рис. 5). Чертёж не вводит в заблуждение относительно того, какой из квадратов образует переднюю, соответственно, заднюю стенку кубика. Для того, чтобы изображение было однозначным, должны учитываться законы перспективы или другие критерии. Преобразования могут даже осуществляться сознательно, однако решает всегда наш познавательный аппарат в пользу одной интерпретации, а именно в пользу пространственной.

Также двузначна временами фигура-отношений-заднего-плана, такая, как изображённая на рис. 7, которая представляется либо как бокал, либо как два профиля; либо поворот направления образования тени. Также и здесь наша неосознанная обработка раздражений предпочитает двузначности решение, которое, по меньшей мере, на 50 % является правильным. Говорят о «прегнантности» (чёткости, завершённости), которая выступает конструктивной компонентой восприятия образа и имеет осмысленно дополняющую, но также и искажающую функцию(37).

Конструктивное достижение восприятия образов проявляется прежде всего в таких гештальтах, которых в действительности нет в наличии. Даже там, где не следует искать порядка, в гряде скал или чернильных пятнах, наша образующая сила находит структуры: мы находим человека в луне или лица в огне. Очень долго верили, что на Марсе открыли огромные каналы (Schiaparelli), из чего заключали о существовании разумных марсиан. Лишь с помощью современных инструментов наблюдения выяснилось, что эти каналы являются беспорядочными структурами.

Известна также иллюзия движения, которая используется в фильмах, телевидении, световой рекламе. Это конструктивное достижение не может быть исключено даже с помощью лучшего знания.

Восприятие образа может зависеть от информации о воспринимаемом гештальте и от тренировки. Потерянный предмет мы находим на земле быстрее, когда знаем, как он выглядит, т. е. связываем его форму и цвет с более высокими ожиданиями. "Эффектом коктейльного приёма" называют тот факт, что из шума мы можем выделить определённый голос, а из звуков оркестра специальный инструмент. Также и музыкальное восприятие состоит ведь не в слушании простой последовательности звуков, мы связываем звуки в аккорды, ритмы, мелодии, мотивы и темы, которые узнаём как целое.

Предположим, что препарированная ткань изучается под микроскопом… Там, где для дилетанта имеется только хаос форм и оттенков, гистолог видит различные компоненты, различные признаки злокачественного роста. Это зависит ещё даже от его интереса и его образования.

(v.Bertalanffy, 1955, 253)

На эти и другие эмпирические факты уже давно указывали гештальтпсихологи (Эренфельс, Коффка, В.Кёлер, Вертгеймер, Левин). В качестве существенного признака гештальта они рассматривали его сверх-суммативность (целое больше, чем сумма его частей) и его транспонируемость (гештальт остаётся узнаваемым также и в транспонируемой форме). Кроме того, они давали также свою трактовку и объяснение особенностям восприятия гештальта (интенциональность, примат целостности, гештальт-законы, поле феноменов), в подробности которых мы здесь не входим. Способность воспринимать образ, выделять более или менее сложные структуры из потока событий или формировать его самостоятельно, действует не только в повседневном опыте, но также и в науке. На роль "восприятия образа как источника научного познания" в наше время указал прежде всего Конрад Лоренц:

Я прихожу к заключению, что восприятие сложных образов есть совершенно неотъемлемая частная функция в целостной системе всех достижений, на основе которых строится наша постоянно несовершенная картина внесубъективной действительности. Поэтому она является таким же законнным источником научного познания, как и любая другая из этой системы достижений. Она имеется даже в любом ряду шагов, которые ведут к познанию, является началом и концом, альфой и омегой только в совершенно буквальном смысле, ибо между этими обоими буквами лежит целый алфавит других, «априорных» форм нашего мышления и нашего созерцания, в чьих шифрах записаны феномены, которые мы должны быть в состоянии прочитать как опыт.

(Lorenz, 1959,299f)

Пригодность структур познания

Независимо от собранных, наконец, результатов физиологических и психологических исследований, теория познания всегда пыталась определить соотношение опытной действительности и субъективного познания. При этом она, естественно, не ограничивалась восприятием, но включала также в сферу своего рассмотрения повседневное и научное познание. Также и там обнаружила она структуры познания (напр., "категории"), которые конститутивны для познания и одновременно субъективны. Для большинства гносеологических теорий главной была проблема строгого объяснения того, почему наши познавательные структуры вообще подходят к действительности.

Хотя понятия субъективный и объективный, действительность и опыт, созерцание и познание в разных теориях определялись совершенно по разному — достаточно подумать только, что означает «объективный» для Канта сравнительно, например, с определением на стр. 31 — ; однако основной вопрос повсюду фомулировался так:

Как получилось, что структуры познания и структуры реальности (частично) согласуются?

Как уже отмечалось в главе А, на этот вопрос в ходе истории философии давались принципиально различные ответы. В целях их наглядного обобщения, осуществим двучленное разделение в соответствии с теоретико-познавательной позицией (в метафизическом аспекте они были бы применимы только условно).

Теоретико-монистическая позиция покоится на следущем заключении: природа и дух, в конечном счёте, идентичны, а именно, они есть проявления абсолютного бытия; следовательно (?) категории познания и реальности одни и те же (принципы бытия). Так, например, аргумент Пирса гласит:

Человек снабжён определёнными естественными убеждениями, которые являются истинными, потому что определённые регулярности господствуют в самом универсуме и разумный дух сам есть продукт этого универсума. Эти самые законы поэтому с логической необходимостью инкорпорированы в саму его сущность.

(цитир. по Chomsky, 1970,158)

Ответ на выше поставленный вопрос в этой системе тривиален. Поэтому такие голоса (Спиноза, Фихте, Шеллинг, Гегель, Пирс, Н.Гартман, диамат) в главе А мы не приводили.

К познавательно-дуалистической позиции относятся не только дуалистические, но также такие философские концепции, которые из принципиальной однородности природы и духа не заключают о равенстве соответствующих законов (принципов, категорий). Основной вопрос стоит здесь в тесной связи с психофизическим вопросом (проблема душа-тело) и, соответственно, многообразны предлагаемые решения:

Пример: Почему мир(физическое пространство)трёхмерен?

а) окказионалистское (Гейлинкс, Мальбранш): Бог заботится о согласовании, когда он, используя при случае (occasio) мою волю, движет моей рукой или когда мимо пролетает птица, пробуждает во мне соответствующее представление.

Всякий раз, когда я рассматриваю нечто трёхмерное, Бог пробуждает во мне трёхмерное представление.

b) предустановленость (Лейбниц): Бог с самого начала каждую из двух субстанций (тело-дух, тело-душа) создал так, что они во все времена остаются взаимосогласованными, как-будто находятся во взаимодействии (сравнение с часами).

Предметы и созерцание уже всегда трёхмерны.

с) эмпиристский (Локк, Юм): Категории реальности формируют и определяют категории познания у каждого индивида вновь.

Пространство созерцания трёхмерно, потому что оно есть мир вокруг нас.

d) априористский (Кант, Эддингтон): познавательные структуры (формы созерцания и категории) определяют формы опыта и тем самым категории реальности.

Опытный мир трёхмерен, потому что трёхмерна наша априорная форма созерцания пространства.

e) трансцедентально-лингвистический (Витгенштейн, Уорф): структуры мира идентичны со структурой языка. Формы опыта устанавливаются посредством языка.

Опытный мир трёхмерен, потому что язык предписывает ему эту трёхмерность.

f) конвенционалистский (Пуанкаре): Какими законами мы описываем мир, соотв., наш опыт — вопрос произвольного выбора.

Мир трёхмерен, потому что мы договорились его так описывать.

g) экономический (Спенсер, Мах):Объективной истины нет, есть только целесообразное описание феноменов.

Опытный мир описывается как трёхмерный, потому что это описание является наиболее экономичным.

h) эволюционистский (Лоренц): Некоторые категории познания были развиты в ходе приспособления к реальности, являются филогенетическим завоеванием. Для индивидума, т. е. онтогенетически они являются врождёнными.

Опытный мир трёхмерен, потому что наше созерцание пространства было развито филогенетически в ходе приспособления к трёхмерному миру

Многообразие голосов показывает, что обозначенная проблема волновала многих мыслителей. Однако дифференциация точек зрения также доказывает, что решение нетривиально. Каждая такая позиция отражается в высказываниях о реальности и познаваемости мира, о структуре и границах познания, о характере и значении науки. Во всяком случае, она должна быть в состоянии ответить на следующие вопросы:

Если имеются субъективные структуры восприятия, опыта, познания, то откуда они пришли, почему они одинаковые у всех людей, откуда мы знаем, что они подходят к миру и почему? Насколько широко согласование?

Если всё познание гипотетично, на что опирается наша уверенность, что имеется реальный мир, на чём основывается надёжность научных высказываний?

Почему видимая часть спектра находится именно между 380 и 760 нм? Почему мы не можем представить наглядно четырёхмерные образования? И почему аппарат восприятия в двумерных фигурах выбирает всегда только одну интерпретацию?

Рассматривая уже упомянутые и те научные результаты, которые ещё должны быть представлены, как "граничные условия", которым должна удовлетворять современная теория познания, то, кажется, оправданным может быть только эволюционистский ответ. В нём не только орган "человеческий мозг", но — в соответствии с постулатом функции мозга — также его функции (сознание, мышление, образование понятий и т. д.) рассматриваются как результаты филогенетического развития.

Мы не можем продвигать наше знание об аппарате, который воспринимает нашу картину мира и проецирует в наши переживания, без одновременного развития наших знания об «отражаемых» данностях внесубъективной действительности, с которой он находится во взаимодействии. Естественно, это положение можно сформулировать и наоборот. Поэтому развивать теорию познания для гипотетического реалиста значит исследовать отражающий аппарат человека в его функциях и как органическую систему.

(Lorenz,1954,258; 1973,12)

На теоретико-познавательные вопросы здесь даётся ответ с помощью естественнонаучных (биолого-антропологических) теорий, прежде всего с помощью теории эволюции. Принципиально важно иметь ввиду, что теория эволюции релевантна таким вопросам. Мы, однако, покажем — так сказать индуктивно — что эволюционные мысли, вследствие своей универсальной значимости в научных исследованиях, буквально навязываются теории познания.

C УНИВЕРСАЛЬНАЯ ЭВОЛЮЦИЯ

Недостаток исторического чувства — наследственная ошибка всех философов… Но всё находится в становлении; нет вечных фактов: как нет абсолютных истин. — Историческое философствование отныне поэтому необходимо и с ним добродетель скромности.

(Nietzsche, 1978, § 2)

Существуют научные дисциплины, которые включают время в сферу своего рассмотрения как нечто само собой разумеещееся: исторические науки. Так, историческое описание и историческая наука уже свыше 2000 лет занимаются событиями, которые переживали люди. Сходным образом палеонтология, археология или этимология с самого начала относятся к неповторяемым событиям и тем самым ко времени как к главному измерению их исследований.

Не так в других науках. Математика, физика и химия, а также психология и социология стремятся ведь формулировать свои положения именно так, чтобы они действовали повсюду и в любое время. Они находят законы, константы природы, инварианты, принципы сохранения. Биологическая систематика (Линней) видела свою цель в полном описании и упорядочении всех находимых растений и животных. Задача грамматики состояла в том, чтобы собрать и упорядочить все одновременно (синхронно) действующие правила языка.

Включение времени в контекст этих исследовательских областей, значительно расширяет их горизонт, силу их утверждений и когерентность. Кант и Лаплас в астрономии, Бюффон и Лайель в геологии создали первые значимые гипотезы о развитии планетной системы, соответственно, Земли. В биологии эволюционная мысль, благодаря Ламарку и Дарвину, привела к теории эволюции. Открытие закона звука (собственно, закона изменения звука, Раск 1818, Я.Гримм 1822) и историко-сравнительного метода открыло языкознанию, вместе с диахроническим способом рассмотрения, новое измерение.

Эволюционное мышление привело в большинстве случаев к новым взглядам. Для Линнеевской "Системы прирорды", из-за принятой константности видов, предикаты «похожий» и "родственный"(экстенсионал) были равнозначнывми. Сегодня они строго разделяются: родственые животные фактически имеют общего предка. Похожие животные — необязательно должны быть родственныи, а родственные необязательно похожими. Точно также в строении тела и поведении различают аналогичные и гомологичные признаки. Аналогичные структуры, случайно или в ходе приспособления к реальности, конвергировали (напр., глаза, стр.37); гомологичные структуры, напротив, сводятся к общему родоисторическому происхождению, являются родственными (напр., плавник, крыло, лапа, рука). Это различие действует также по отношению к культурным элементам, таким как письмо, символы. Также и языки бывают не только сходными, но родственными в генеалогическом смысле — они имеют даже целое "древо родства", разветвляютя и отмирают.

Фазы, которые проходят многие науки, по аналогии с физикой можно назвать статической, кинематической, динамической. Статика исследует законы, которые действуют в покоящихся системах, кинематика — поведение, зависимое от времени, динамика изучает силы, которые действуют в системах. Динамическая является последней и труднейшей стадией теории.

Так, заслуга Дарвина, вопреки распространённому мнению, состоит не в том, что он утверждал о развитии видов; до него это уже делали Эмпедокл, Бюффон, Ламарк, Е. Геоффрой Сент-Хилари и другие; в начале своего главного произведения "Происхождение видов", Дарвин перечисляет своих предшественников в "историческом обзоре о развитии воззрений на происхождение видов". То, чем мы обязаны Дарвину, есть открытие причин эволюции. Он первым выдвинул значимую и в сущности правильную теорию о факторах эволюции и обоснновал её с помощью огромного материала. Таким образом, он перевёл биологию из статической в динамическую стадию.

Эволюция в космосе

Переход из статической стадии в кинематическую или даже динамическую стадию многие науки осуществили лишь в последние два столетия. Космология даже лишь в нашем столетии стала наукой. Правильные мысли о строении мира высказывались, правда, уже в древности. Так, Эратосфен (290–215) высчитал охват Земли, а Аристарх Самосский (310–230) набросал даже гелиоцентрическую систему мира. Однако опытный базис, на который могла бы опираться эта гениальная система, отсутствовал.

Лишь с началом Нового времени, благодаря Копернику, Тихо, Кеплеру, Галилею и Ньютону, теории и наблюдения были объеденены в удовлетворительную картину. Знания астрономов распространялись постепенно на всё большие расстояния, на другие солнца, млечнный путь, спиралевидные туманности, скопления галлактик… Самые далёкие из открытых объектов (квазары), в соответствии с критерием красного смещения, удалены более, чем на десять миллиардов световых лет.

Возможность создавать теории о мега-мире появилась прежде всего благодаря Эйнштейновской общей теории относительности (1916) и открытию разбегания туманностей Хабблом (1924/1929). С тех пор не только философы, но также учёные дискутируют о конечности и бесконечности мира, о распределении материи в пространстве, о возрасте космоса(38).

Тем самым развивалась также космогония, относительно вопросов возникновения и истории мира. Мы можем сегодня предположить, "что основные черты универсума, который нам известен, есть результат эволюционного развития, который должен был начаться несколько миллиардов лет назад" (Gamow,1970,18). Тем самым время включается в сферу рассмотрения. Космогония есть кинематическое развитие космологиии. Она рассматривает образ космоса как фунцию времени, в то время как космология описывает мир только в одном временном пункте. Поэтому в космогонии имеется большое пространство для спекуляций. Об этом свидетельствует впечатляющее многообразие мифов в различных культурах. Также и в научных попытках объяснения работают с различными гипотезами. (Например, Дирак, Джордан, Дике полагали, что гравитационная «константа» зависит от времени и постепенно уменьшается).

Трудности в таких теориях очевидны.

Во-первых, мы не можем ставить эксперименты в космологии.

Во-вторых, у нас нет многих миров для сравнения, а только один, наш мир.

В-третьих, временное пространство, которое мы схватываем в нашем наблюдении, изчезающе мало по сравнению с миллиардами лет, которые предположительно составляют возраст космоса; мы обладаем, так сказать, только моментальным восприятием космоса.

Правда, мы видим каждый астрономический объект таким, каким он был ко времени эмиссии света, так как свету из-за его конечной скорости приходится преодолевать разное пространство, соответственно удалённости звезды или галактики, пока он достигнет Земли. Это значит, что "моментальное восприятие" каждого объекта оказывается в другом моменте. Этим способом мы можем вглядываться в прошлое универсума.

Две таких трудности существуют для нас также в астрофизике, науке о строении галактик и звёзд. Но здесь мы имеем, по меньшей мере, не один экземпляр, а много и напрашивается мысль, что эти экземпляры представляют собой различные стадии развития галактики или звезды. Имеются гипотезы о развитии галактик (Baade 1944/1960; Burbidge et al. 1957) и, начиная с работ Эддингтона 1926 г о внутреннем строении звёзд, теория их развития(39).

Сообразно с ней, неподвижные звёзды вовсе не так неизменны, как можно заключить из их названия. Имеются молодые звёзды (белые гиганты) и старые звёзды (красные гиганты); мы сопереживаем даже рождение звёзд и находим «мёртвые» звёзды (белые карлики, нейтронные звёзды, планеты). Правда, развитие таких звёзд происходит так медленно, что от момента образования звезды фактически невозможно наблюдать, как она развивается.

Ход развития звезды связан с историей её спутников, небесных тел, которые её сопровождают Можно предположить, что большинство неподвижных звёзд имеют такие спутники. Но так как они расположены далеко от нас, не излучают сами, мы едва ли можем их наблюдать.

Также и планетные системы несомненно претерпевают развитие. Самые ранние серьёзные попытки охарактеризовать это развитие принадлежат Бюффону 1749, Канту 1755 и Лапласу 1796. Однако убедительная теория была создана лишь Вайцзекером в 1943 и после него Тер Хааром, Кхандразекхаром и Куипером. Теория Вайцзекера объясняет не только возникновение планетной системы из газового образования, но также величину, плотность и взаимосвязь планет и их расстояние от солнца. Известно, что образование планетной системы занимает около десяти миллионов лет. Магнитогидродинамика (физика плазмы) и теория образования звёзд внесли существенный вклад в эту дискуссию. Согласно этим теориям, нет сомнений, что идея развития распространяется также на на планетные системы.

Это относится к нашей Земле и её спутнику — Луне. Для исследования истории Земли в нашем распоряжении находятся данные, которых мы, например, не имеем по отношению к спиралевидным туманностям и звёздам (см. стр. 59, третья трудность космогонии). Нам известно не только теперешнее состояние нашей планеты, геология находит свидетельства и данные, дошедшие до нас из предшествующих миллионов лет. Так, например, возраст Земли, горных пород, морей или системы Земля-Луна определяются с помощью многих, независимых друг от друга методов (табл. 3).

Табл. 3 Геологические и астрономические методы определения возраста

Объект

Метод

Возраст в млрд. лет

горные породы

распад урана 238

больше, чем 3

океаны

содержание соли

больше, чем 2

атмосфера

распад калия-аргона

4,6

система Земля-Луна

возрастающее расстояние

4,5

метеориты

радиоактивный распад

больше, чем 5

химические элементы

относительное множество

7 -15

Для сравнения:

Солнце, звёзды млечного пути

расход энергии

5

Млечный путь

распределение энергии

больше, чем 5

Галактики

старейшие звёзды

10-15

Космос

разбегание туманностей

10-15

Но не только возраст, можно реконструировать также историю Земли, по меньшей мере, земной поверхности (коры) или атмосферной оболочки. Так, сегодня доказано, что континенты образовывали первоначально всаимосвязанный блок, который распался вследствие расширения Земли, извержения масс лавы или вследствие каких-либо других сил(40). Можно охарактеризовать также происхождение, развитие и взаимодействие горных пород, морей и атмосферы.

Эти проблемы теснно взаимосвязаны с проблемой происхождения жизни(41). Из палеонтологических исследований вытекает, что живые организмы существуют на Земле, по меньшей мере, три миллиарда лет. Относительно быстро после образования земной коры, 4,5 млрд. лет назад должны были возникать предступени жизни. Тогда господствовали совершенно иные тепловые, атмосферные и геологические связи, нежели сегодня. Относительно взаимосвязей пра-атмосферы и пра-моря и о об энергетических источниках этого времени мы имеем теперь хорошую информацию.

Эти условия можно имитировать экспериментально. Удивительным образом затем довольно легко оказалось изготовить важнейшие биохимические составляющие (аминокислоты, сахар и др) и синтезировать их в белок и нуклеиновые кислоты. Эти эксперименты опирались на ту предпосылку, что абиотический синтез важнейших органических связей в условиях пра-атмосферы должен осуществляться с необходимостью. Такие макромолекулы, растворённые в "первичном бульоне", могли затем составлять различные комбинации друг с другом и «запустить» процесс биологической эволюции. Биологической эволюции посвящена особая глава.

Эволюция живого

а) Занимает ли биология особое место?

В последней главе мы рассмотрели прежде всего космос как целое. Затем мы увеличили оптику и обсудили галактики, неподвижные звёзды, планетные системы и Землю в их развитии. Эти процессы описываются физическими, в немногих случаях также химическими законами. Космология, астрономия, астрофизика, геология, — всё это физические дисциплины

В развитии органического мы сталкиваемся с новым классом законов, биохимическими и биологическими. Это отнюдь не означает, что физические законы утрачивают здесь свою значимость; они сформулированы так, что значимы для всех систем, в том числе биологических. Так, также и организмы не могут противоречить закону сохранения энергии; мышца, которая осущетсвляет работу, должна откуда-либо получать энергию (напр., из питания), точно также, как и нейрон в мозге, который посылает нервный импульс. Но физические законы должны дополняться биологическими и биохимическими законами.

Своеобразие биологии как науки основано не на том, что живые системы содержат какие-либо метафизические, недоступные науке компоненты, но исключительно на том, что живые системы настолько сложны, что для образования теорий в биологии требуются такие понятия, которых нет в теориях физики, например в квантовой механике… Совершенствование теорий в современной биологии идёт рука об руку с элиминированием таких специфически биологических понятий; однако представляется сомнительным, являются ли вообще целесообразными попытки вывести теории о живых системах огромной сложности из теорий об атоме.

(Mohr, 1967, 24f.)

К специфическим биологическим законам принадлежат следующие (Mohr, 1967,30f., Rensch,1968, Kap.3):

Жизнь есть системное свойство (см. стр.82). Для понимания явлений жизни поэтому недостаточно исследовать элементы организма, существенной является именно их связь друг с другом, структура системы.

Живые системы имеют высокий уровень структурированности. Они проявляют целесообразность, физиологически объясняемы посредством их регулятивных способностей.

Биохимические процессы регулируются энзимами (биокатализаторами). Регулирование осуществляется посредством гомеостаза, который поддерживает биологическое равновесие. Живые системы не находятся в состоянии термодинамического равновесия (= смерти); для этого они нуждаются в постоянном притоке свободной энергии. При их исследованиии поэтому должно учитываться их взаимодействие с окружающим миром.

Они — подходя кибернетически — являются открытыми системами в так называемом "текучем равновесии" (Берталанфи), несмотря на постоянный обмен веществом и энергией с окружающим миром они сохраняют квазистационарное (не статическое) состояние.

Живые системы характеризуются наследственностью. Этот принцип относится к любому делению клеток, а потому также к потомству.

Они находятся в постоянном развитии. Онтогенез ограничен во времени (т. е. все индивиды должны умереть).

Эти особенности биологических законов были постоянной опорой виталистических спекуляций, согласно которым, жизнь есть нечто сверхъестественное и недоступное разуму. Хотя этот метафизический витализм вымер в среде учёных, вопросы о своеобразии и значении биологического продхода продолжают остро дискутироваться. Как? и почему? являются типичными вопросами в физикалистских дисциплинах. Они ставятся, и на них, если это возможно, отвечают, естественно, также и в биологии. Однако тут играют роль также функциия и родосохраняющая ценность наблюдаемых свойств, структур и принципов, т. е. вопросы — для чего полезны? и как возникли?.

Типичными вопросами исследования всего органического являются вопросы — для чего, откуда и почему, другими словами: во-первых, вопрос о родосохраняющем смысле, во-вторых, вопрос о родоисторическом возникновении и в-третьих, вопрос о естественных причинах явления. (Lorenz,1941,98)

Таким образом, биологические дисциплины включают ценность выживания и филогенетическое происхождение в сферу своих объяснений. Такие объяснения содержат далее историческую (эволюционистскую компоненту).

На аналогичное различение способов объяснения нацелены пары понятий

функциональный — эволюционный

(Майр)

каузальный — системный

(Ренш)

механический — организмический

(Нагель, Эльзассер)

редукционистский — композиционистский

(Симпсон)

картезианский — дарвинистский

(Добжанский)

атомистический — целостный

(Якоб)

Это противопоставление характеризует только суть дела, оно не предполагает принципиальных различий. Различные способы объяснения не исключают, а дополняют друг друга. Прежде всего, в эволюцинистских объяснениях не принимаются телеологические аргументы.

При рассмотрении живого необходима, правда, понятийная дифференциация. Она связана с тем, что высшие живые существа (организмы) имеют конечную продолжительность жизни. Поэтому эволюционная мысль применяется двояко: для онтогенеза организма и для филогенеза вида. Для различия в особых случах мы будем в первом случае говорить о развитии (dewelopment), во втором — об эволюции (evolution). Так, в этой книге обсуждается эволюция человеческих познавательных способностей, а не их развитие у отдельных существ, что, особенно у детей, исследовал, например, Пиаже. Между онтогенезом и филогенезом существуют, естественно, важные связи, например, биогенетический закон (стр.18).

b) Факторы эволюции.(43)

Задача теории эволюции состоит в объяснении существования, изменения и возникновения биологических видов (естественных, непрерывно размножающихся сообществ). О том, что возможны новые формы, было известно благодаря выращивавнию полезных растений и разведению домашних животных ещё в 19 столетии. Причину этого легко также можно было увидеть в "искусственном отборе". Но представления о естественном возникновении новых видов долго находились в центре острых научных и мировоззренческих дискуссий. Более старые теории монистичны; они подчёркивали преимущественно или даже исключительно один единственный фактор эволюции, например,

Ламарк, ранний (1744 — 1829)

активное приспособление организма посредством собственной воли

Е.Геоффрой Сант-Хилари (1772 — 1844)

структурные изменения посредсвом воздействия окружающих условий

Кувье (1769 — 1832)

уничножение посредством природных катастроф и сложные новообразования

Вагнер (1813–1887)

пространственная изоляция

де Фриз (1848 — 1935)

Скачкообразные наследственные изменения

Последующие трактовки комбинировали факторы в плюралистические теории эволюции:

Ламарк

индивидуальное приспособление (использование и неиспользование), воля, финальность

современный ламаркизм

индивидуальное приспособление, селекция, мутационные ограничения, воля

Дарвин (1809 — 1882)

перепроизводство, селекция, индивидуальное приспособление

ранний дарвинизм

перепроизводство, мутации, селекция

современный дарвинизм

перепроизводство, мутации, селекция, изоляция

C 1942 г. наиболее обоснованной считается синтетическая теория, согласно Джулиану Гексли, дополненная современной генетикой. В соответствии с ней, факторами эволюции являются:

Мутабельность: вследствие ненаправленных изменений наследственности возникает тенденция неравномерности внутривидового состояния генов (генетического пула), мутационное давление. Мутации составляют мотор развития. Они вызываются температурным шоком, химическими субстанциями (мутагенами), ультрафиолетом и ионизирующим излучением. Недавно полагали, что что мутации могут вызываться также вирусами, которые тащат за собой целый ген другого вида и переносят в клетку.

Популяционные волны: Число индивидов в популяции и его колебания оказывают влияние на темп эволюции. В малых популяциях вымирают легче; они изменяются поэтому быстрее, чем большие. Мутации и популяционные колебания являются случайностными факторами эволюции.

Экологические ниши (Annidation): некоторые мутанты претендуют на другие условия существования (жилище, питание) и используют их, в области распространения, как главные. Даже соседние варианты могут таким образом выживать и при изменнении окружающих условий оказываться в благоприятной обстановке.

Изоляция: Вследствие пространственного отделения размножающееся сообщество переходит в новое качество. Наличная полнота вида сводится преимущественно к данной форме дифференциации. Экологическая, генетическая изоляция, изоляция в размножении ведут к образованию рас и видов.

Селекция: Естественный отбор носителей различной наследственности играет решающую роль как фактор эволюции. На отбор могут воздействовать климатические условия, враги, паразиты, конкуренция и половой «выбор». Этот отбор затрагивает прежде всего фенотип (индивида), но посредством выживанния и размножения приспособленных, он воздействует также и на генотип.

с) Эволюционные законы

С помощью этих факторов можно формулировать законы эволюции. Мутационное и селекционное давление являются силами, уточняемыми математически. Вместе с числом возможных комбинаций скрещивания и величиной потомства, они определяют эволюционное давление, которое также устанавливается математически. Селекционное давление вытесняет непригодных мутантов и благоприятствует выживанию тех генотипов, которые лучше всего приспособлены к окружающим условиям (survival of the fittest).

Однако нет идеально приспособленной популяции, так как окружающие условия постоянно изменяются и прежде всего потому, что селекционному давлению постоянно противодействует мутационное давление. Эволюцонное приспособление, таким образом, никогда не идеально.

Законы популяционной генетики, например, второй и третий Менделевские законы (1865), закон Харди- Вайнберга (1908) о генной частоте в идеальных популяциях и законы эволюции, например, биогенетический основной закон, нормы размножения, скорость эволюции и т. д. имеют статистическую природу. Филогенетические (родоисторические) высказывания относятся к средним изменениям, к эффекту-"over all" органической структуры. Они не отображают поведения индивида; последнее может быть предсказано только с определённой вероятностью, Напротив, поведение достаточно больших популяций можно прогнозировать с большой точностью.

Все эти эволюционные законы относятся не только к возникновению новых вариантов, рас и видов (инфраспецифическая эволюция), но также к родоисторическому развитию (трансспецифическая эволюция). Если до середины нашего столетия ещё полагали, что появление новых органов и структур, новых семейств, отрядов, классов и т. д. возможно только посредством эволюционных прыжков или посредством автономных, целенаправленно действующих сил (телеология, ортогенез, см. стр.33), то синтетическая теория видит в них только действие указанных выше факторов. Особое значение имеет здесь взаимодействие мутации и селекции (dtv — Biologie, 1967,487):

Случайность мутаций обусловливает ненаправленность, которая, выражается прежде всего в том, что испытываются все биологически приемлемые направления. Только благодаря этой ненаправленности становится понятным многообразие форм.

С другой сторны, организмы, вследствие селекции, подвергаются родоисторическому принуждению в развитии. Если одиниковые окружающие условия действуют на многие поколения, то кажется, что развитиие устремлено к определённой цели, так как отбор действует направленно.

Каждая система, получающаяся в результате мутации и селекции, в своей индивидуальной структуре является неопределённой, в то время как результирующий процесс эволюции принудителен — закон… Процесс эволюции, тем самым, неизбежен, однако выбор индивидуального пути не детерминирован.

(Eigen,1971,521)

Это смешение случайности и не-случайности придаёт эволюции одновременно большую гибкость и кажущуюся целеустремлённость. Селекционное давление даже у полностью различных видов может вести к сходным или даже одинаковым условиям (конвергенция). Так, глаза-линзы развиваются у кольчатых червей, иглокожих, улиток, каракатиц и у позвоночных животных (см. стр.37).

Дальнейшими принципами трасспецифической эволюции (Rensch, 1968, 111 — 114, насчитывает их 58!) являются принципы родового разветвления (разделение форм, специализация) и высшего развития (дифференциация, разделение труда, централизация). Насколько действенны эти законы можно увидеть из того, что в течение трёх миллиардов лет родовой истории вымерло больше видов животных, нежели живёт сегодня на Земле.

Хотя потребуется ещё много соответствующих исследований, чтобы точнее оценивать процессы, становится всё очевиднее, что эволюция является принудительным процессом, т, е. включается в непрерывную каузальную связь, господствующую в истории нашей планеты и известного нам универсума.

(Rensch,1968,115)

d) Возражения против теории эволюции

Теория эволюции является сегодня такоей же научной теорией, как генетика или этология. Однако до своего признания она — как многие другие теории — должна была преодолеть многочисленные препятствия. Возражения имели как предметную, так и мировоззренческую природу(44).

Наивный опыт свидетельствует о константности видов: из подсолнечника вырастает снова подсолнечник, из куриных яичек вылупляются цыплята. Тория эволюции должна была сломать границы естественного опыта. Насколько это тяжело, свидетельствует, например, противостояние представлениям о шарообразности Земли или коперниканской картине мира. Изменение видов — не тот опыт, который доступен немногому числу поколений.

Каждая молодая наука страдает прежде всего от неполноты мозаики знаний. Например, вариация видов должна была принимать необъясняемый факт до тех пор, пока генетика не объяснила возможность мутаций. Многие факты и проблемы должны были разрешаться лишь в союзе с традиционными интерпретациями. Так, целесообразность многих структур служила прежде всего аргументом в пользу телеологического фактора и, наследование благоприобретённых признаков, казалось, лучше всего объясняет длинную шею жирафа.

Наконец, имеются факты, которые, хотя и не противоречат теории эволюции, но которые она до сих пор не может объяснить. К ним относятся: вымирание различных видов и существование так называемых "живых ископаемых" (реликтовой фауны), сегодня живущих видов, которые почти в идентичной форме существовали в далёкие времена (гинкго, наутилус). С другой сторны, имеются зачастую преобразования органов, несмотря на константность функций и константность окружающих условий. Основания для остановки эволюции и изменений, указанных в конце, не известны, так же как и быстрая редукция глаз у кишечнополостных или утрата способности к регенерации у высших животных.

Одно из существенных предметных возражений состояло в том, что скорость эволюции слишком мала, чтобы могло возникнуть существующее многообразие видов вследствие случайных мутаций (которые к тому же ещё в существенной степени рецессивны!). Эти возражения сегодня несостоятельны. Во-первых, Земля много старше, нежели считали ещё сотню лет назад (см. стр.60). Значительно уменьшилось, далее, число необходимых поколений (для осуществления рецессивных, но полезных мутаций), если мутационное и селективное давление действуют равнозначно. Учитывая также другие эволюционные факторы, скорость эволюции повышается ещё значительнее.

Прямых доказательств недоставало. Экспериментальной генетики ещё не было. Даже законы, открытые Менделем в 1865 г. оказались забытыми и были переоткрыты заново лишь в 1900 г. (Корренс, Чермак, де Фриз). Попытки выведения новых видов осуществлялись, правда, уже в 18 веке; но они не могли трактоваться прямо как «естественный» отбор. К тому же пресказательная сила теории эволюции очень ограничена.

Против теории эволюции выдвигались религиозные и идеологические возражения. Библейские сообщения о генезисе противостоят теории эволюции, "хотя некоторые естествоиспытатели изумлялись тому, как ленивцы с горы Арарат попали в южную Америку и почему ни один из них не остался по пути". (Russel,1952,42).

Насколько мощным может быть идеологическое влияние, с ужасающей отчётливостью показала история советской генетики между 1934 и 1964 гг. Целое поколение учёных должно было капитулировать перед шарлатаном, пользовавшимся политическим покровительством (Лысенко)(45).

Философские взгляды теории преформизма, которая индивидуальное развитие понимала прежде всего как развёртывание внутреннего плана, была также распространена на проблемы родовой истории. В соответствии с ней, эволюция не создаёт подлинных изменений, а состоит только в вызревающем завершении внутренних потенций. (Это понимание защищал также Лейбниц). Используемые понятия, «эволюция» и «развитие», к сожалению, дают повод для таких трактовок.

Дальнейшим препятствием философского порядка является типологическое мышление, в основе которого лежат платоновское учение об идеях и аристотелевское учение о типах. Распространённое ещё и в 19 в. представление о том, что идеи, лежащие в основе видимых вариаций, реальны и неизменны, вело к отрицанию любой непрерывной связи между двумя типами и было необъединимо с эволюционным мышлением.

Эволюционое мышление, при последовательном распространении, включает также и человека в учение о происхождении видов (см. стр. 77). Связанное с этим отрицание преимущественного положения человека встечает эмоциональное противостояние, которое ещё не преодолено и сегодня. Именно это распространение теории эволюции на человека не может стать экспериментальной дисциплиной. Почти любой эксперимент на индивидууме или человеческом населении с самого начала запрещается по этическим соображениям.

е) Защита теории эволюции

Эволюция имеет неизбежные последствия, в случае: 1. потомство похоже на своих родителей, 2. изменения окружающего мира подчиняются каким-либо законам и 3. индивидуальные различия действуют с той вероятностью, к какой отдельный индивидуум подходит к размножению. При этих обстоятельствах неизбежен даже адаптивный процесс, т. е. приспособленние живых существ к условиям окружающего их мира.

(Wickler, 1970,180)

Прямые доказательства дают только попытки выведения новых пород и экспериментальная генетика, но даже и они делают это только в области микроэволюции, т. е. между породами одного и того же вида или между близко родственными видами. Однако непрямые доказательства поставляются частными биологическими дисциплинами в большом количестве(46). Здесь очень плодотворной становится способность теории эволюции к ретросказаниям (не к прогнозам).

Палеонтология находит примеры изменений форм организмов, иногда непрерывные ряды предков (например, лошадей) и особенно "ископаемые переходные формы животных", которые объединяют в своих признаках резко различные сегодня группы (пра-птица имела, например, признаки рептилий и птиц).

Эмбриология указывает на эмбриональные структуры, которые излишни для современных видов и могут быть поняты только как родоисторические остатки. Они подтверждают Геккелевский основной биогенетический закон о эмбриональном повторении филогенетических стадий развития.

Мощную поддержку дают морфология и сравнительная анатомия, указывая на ранее образованные структуры, ставшие функционально непригодными. Вследствие изменения окружающих условий, селекционное давление на какие-либо жизненно важные конструкции ослабевало и они хирели. Так, кит, как морское млекопитающее имеет остатки тазового пояса, хотя больше не имеет задних ног.

Биохимия указывает не только на общее происхождение всего живого (универсальность клеточной структуры. правосторонность ДНК, генетический код); сравнение органического материала позволяет заключать об уровне биологического родства. Пример находится на стр. 78 (таксономия протеина). Серьёзным пробным камнем учения Дарвина стало открытое Бейтсом в 1862 г явление подражания у животных и растений: мимикрия и маскировка (см. Wickler,1973). В обоих случаях система, воспринимающая сигнал, обменивается посредством ложного сигнала, который имеет для неё определённое (отпугивающее или притягательное) значение. Исследования мимикрии являются идеальным полем проверки эволюционной теории, потому что здесь просто можно показать, куда идёт эволюция (так как известен образец имитации) и как работает селекция (что она, например, в определённых обстоятельствах благоприятствует даже" более глупым" животным с меньшими разрешающими возможностями).

Важные доказательства дают также систематика, сведения о паразитах, исследование крови, психология (см. стр. 77) и биогеография.

Распространение многих форм инстинктивного поведения также можно понять только родоисторически. Сходство в поведении — как структурное сходство- пропорционально (с определёнными ограничениями) филогенетическому родству. Эти наблюдения приобретают особое значение в качестве критерия биологической систематики и во многих случаях являются решающими, когда другие доказательства являются двузначными или противоречивыми. (Roe/Simpson,1969,237). Этой проблеме посвящены особенно с 1930 г. сравнительные исследования поведения или этология. О них и пойдёт речь в следующей главе.

Эволюция поведения и высших способностей животных

Если друга животных спросить, в чём он усматривает родство различных пород и видов, то он назовёт прежде всего морфологические признаки. Однако для биолога не менее убедительными являются критерии из других частных дисциплин. Как было уже сказано, к этим дисциплинам принадлежит и этология(47).

Мы можем сегодня предположить, что формы поведения развивались по тем же филогенетическим правилам, что и морфологические признаки и что они имеют такую же системную значимость как эти последние. Поэтому с эволюционной точки зрения они могут быть подведены под широкое понятие структуры.

(Wickler, 1970,18)

Поведение, таким образом, не вторичное, поверхностное явление, которое однозначно определяется морфологическиеми и физиологическими структурами. Его значение состоит в том, что оно представляет собой фактическое средство взаимодействия между физической организацией и окружающим миром (Roe/Simpson, 1969, 232). Поэтому отбор через окружающие условия воздействует на поведение точно также как на соматические структуры. Имеется много примеров, в которых вариации в поведении (например, новый способ поедания) влекут за собой изменения физических структур. "Довольно часто телесная эволюция протекает на буксирном канате поведения" (Wickler,1970,167) Точно также, как морфологические структуры могут приобретать новые функции (передние конечности млекопитающих служат как лапа, рука, крыло, плавник), врождённые образцы поведения могут также, согласно исследованиям школы Тинбергена, приобретать в ходе эволюции новые функции, даже без изменения формы. Лоренц характеризует их поэтому как "скелет поведения".

Морфология, физиология и поведение в своих функциях и эволюции так тесно связаны, что большинство концепций и принципов эволюции применимо ко всем трём областям. Это было замечено уже Дарвиным.

Я не вижу трудностей в том, что естественный отбор сохраняет и постоянно умножает также варианты инстинктов, поскольку это может быть полезным. Я полагаю, что таким образом возникли все сложнейшие и удивительные инстинкты.

(Darwin, 1859,339)

Особенно значимо для поведения различие между генетически обусловленными и индивидуально приобретёнными компонентами.

а) Врождённые и приобретённые структуры поведения

Поведение индивидуума или всех представителей популяции может быть совершенно стереотипным. Так, имеются ночные бабочки, которые обладают слуховым органом, воспринимающим ультразвук, они не взлетают, когда пеленгуют летучую мышь. С ними можно действенно боротся, длительно препятствуя полёту с помощью ультразвука.

Но поведение может быть также очень вариабельным. Согласно кибернетике, обучающиеся системы с приобретаемыми структурами, являются превосходящими. Их поведение целесообразно и они часто проще: прежде всего они способнее к развитию и приспособлению. Гибкость сама служит приспособлению и поэтому поощряется селекцией. Она имеется только у высших видов животных, прежде всего у млекопитающих.

Случается, что инстинктивное и выучиваемое конкурируют друг с другом в управлении поведением.

Приручённой птице служитель показывает лакомые кусочки с противоположной стороны открытой двери клетки. Птица безуспешно пытается достать корм прямо через сеть клетки. Но если служитель относит пищу на большое расстояние, то при определённом удалении птица вдруг поворачивается, летит через отрытую дверь к служителю, где получает своё лакомство.

Эту игру можно повторять сколь угодно часто. Она особенно впечатляюще показывает конкуренцию между инстинктом и поведением, обусловленным опытом, потому что оба способа поведения имеют одинаковую цель, а именно, питание. Но лишь ослабление инстинкта даёт возможность животным «свободу» использовать свой опыт.(48)

(Wickler, 1970,18)

В большинстве случаев имеется сложное взаимодействие генетической детерминированности и индивидуальных приспособительных способностей (ограничение инстинкт- дрессура).

Тезис, что генетическая конституция прямо и исключительно определяет какое — либо поведение, является определённо ложным…, ложно также и то, что какое-либо поведение якобы совершенно независимо от генетических границ (т. е. любой генетической детерминации)… Тезис, что поведение якобы либо врождённое, либо приобретённое, может быть таким же бессмысленным, какими часто бывают костатации или-или; во всяком случае здесь наверняка играют роль оба фактора. Ни один не исключает другого, но они различаются способом и мерой своего влияния на данное поведение. (Roe/Simpson,1969,243 ff)

(Wickler, 1970,18)

Этология с большим успехом пытается разделять врождённые и приобретённые аспекты поведения. Для этого используются многие методы, наиболее важные из которых следует упомянуть.

В изолирующем эксперименте созревающим организмам не дают возможности получать информацию об определённых условиях окружающего мира посредством обучения. Такая "попытка лишения опыта" (Lorenz, 1965, 342) может непосредственно служить тому, чтобы совершено точно установить, что является врождённым и не нуждается в выучивании; ибо, естественно, экстремальные условия опыта (выращивание в темноте, без движения или без социальных контактов) могут препятствовать созреванию генетически закрепляемых образцов поведения. Но так как именно понятие врождённости не только ранее, но и теперь подвергается острейшей критике, изолирующий эксперимент представляет собой один из важнейших методов.

Такими же плодотворными для отграничения врождённых компонентов поведения являются опыты скрещивания родственных видов с различными образцами поведения. Talapia zilli — рыбы с толстыми губами, которые в игре используются для покусывания(49). Если их срестить с ближайшими родственниками, которые не имеют губного валика и не используют покусывания, то возникают существа, которые используют покусывание, но не имеют утолщённых губ. Эти гибриды, у которых строение тела и врождённое поведение не согласуются, кусаются в игре до смерти.

В качестве ловушки животным демонстрируют простые эрзац-объекты, немногими признаками которых легко можно варьировать. Так можно выявить, на какие раздражения или комбинации раздражений индивид особенно хорошо реагирует. При этом действует правило Фауста: если животное реагирует на простые ловушки, то речь идёт о действии врождённых механизмов. При этом вызывает удивление, как мало сходства для человеческого восприятия имеет «оптимальная» ловушка с естественным объектом реакции. С помощью таких ловушек можно хорошо изучать особые свойства врождённых механизмов: разложимость, правило суммирования раздражений, преувеличение, пороги понижения, неисправимость и др.

b) Заключение о чужом сознании

Взаимодействие между врождёнными и приобретёнными структурами, между филогенетической информацией и онтогенетическим обучением является особенно тесным в высших способностях животных, в явлениях сознания.

"Высшими" способностями можно считать:

ощущение, восприятие, представление и внимание; память, обучение на опыте, понимание, предвидение; абстракция, генераплизация, невербальное образование понятий; чувство Я, самосознание, возможность выбора, коммуникация.

(Wickler, 1970,18)

Это такое широкое поле со многими (и оспариваемыми) исследовательскими результатами(50), что мы должны ограничиться лишь немногими. Представляется, что нельзя дать обоснованного критерия, в соответствии с которым можно было бы заключать о наличии прооцессов сознания у других живых существ. Целесообразности поведения для этого во всяком случае недостаточно; ибо целесообразные функции и структуры демонстрирует любое живое существо и естественный отбор даёт этому каузальное объяснение. Далее, такие способности как память, возможность выбора, логические заключения или действие на основе предвидения могли бы симулироваться компьютером или автоматом, у которых мы отрицаем наличие сознания. Также и критерии поставляемые морфологией, физиологией и этологией дают только заключения по аналогии.

Тем самым не утверждается, что заключения по аналогии лишены важной значимости. Физиолого-психологический параллелизм или «изоморфия» процессов, которые я набюдаю объективно или субъективно на себе самом, оправдывают заключение, что другой человек, чьи физиологические функции аналогичны моим, при одинаковых физиологических событиях, переживает то же, что и я. Распространение заключений по аналогии на животных уже менее оправдано. Чем несходнее структура чувственных органов и нервной системы с моей собственной, тем несходнее их функция и, переживавание с ними связанное, может быть для меня полностью закрыто; в таком случае, остаётся только приписывать моей собаке какое-либо похожее переживание(51).

(Lorenz, 1963, 360f)

По поводу процессов сознания имеется, таким образом, — как в науке в целом — только гипотетическое знание (см. постулат о чужом сознании, стр. 30). С этой теоретической оговоркой рассмотрим некоторые факты.

с) Ощущения, представления, внимание

Ощущения имеют, пожалуй, все животные с чувственными органами и чувственнми реакциями.

Сравнительно-анатомические, сравнительно-эмбриологические и родоисторические состояния делают очень вероятным, что различные по качеству и модальности ощущения были постепенно выработаны вместе с соответствующими чувственными органами посредством мутаций и естественного отбора. Чувственные реакции были выработаны по отношению к таким раздражениям, которые имели биологическую значимость. (Rensch, 1968, 154)

(Rensch, 1968, 154)

Естественно, чёткое отделение друг от друга чувственных качеств, опосредованных чувственными органами, давало преимущества; ибо световое раздражение, которое приходит от удалённого объекта, имеет ведь совершенно другое значение для животного, нежели осязание или ощущение вкуса. С другой стороны, в отношении раздражений, на которые реагируют сходным образом, было развито небольшое отличие ощущений. Так, у человека глубоко переплелись вкус, обоняние и осязание по отношению к еде (Rensch,1968,155). Различия ощущений и восприятий соответствуют, следовательно, данностям окружающего мира и потребностям организма.

К представлениям отросятся прежде всего представления пространства и времени. Нет сомнений, что обезъяны и много других высших позвоночных животных имеют единое представление пространства.

Обезьяна, пробегая через кроны деревьев, почти никогда не смотрит на ту часть ветки, за которую хватается своими четырьмя лапами. Глазами она просматривает путь и оценивает только прыжки на достижимые ветки. Эта совместная работа глаз и осязательных органов четырёх лап была бы невозможной, если бы из зрительного и осязательного пространства, не образовывалось единого пространства…

Прогресс в родовой истории животных вероятно принёс с собой возрастающее приспособление нервных структур и их параллельно упорядоченных психических компонентов к физическому «объективному» пространству и «объективному» времени. (Rensch,1965,103f)

(Rensch,1965,103f)

Внимание характеризуют как активо-волевую или принудительно-пассивную направленность сознания на специальные ощущения, восприятия, представления. Оно отличается выдвижением или фиксацией отдельных феноменов. Оно связано с "сужением сознания". Этим образным понятием фиксируют тот факт, что ясно осознаваться может всегда только одно содержание переживания (Rohracher,1953,91). Этот факт был уже известен Аристотелю. Сегодня мы знаем, что от потока сигналов, идущих от чувствительных клеток, в нашем сознании возникал бы необозримый хаос, если бы часть мозга (formatio reticularis) не действовала как фильтр, который допускает к коре только часть раздражений.

Вероятно, подобные структуры… возникли в ходе эволюции высших животных посредством естественного отбора. Без подобных механизмов фильтрации высшие позвоночные животные вообще были бы неспособны функционировать. Для низших животных достаточно, видимо, силы отдельного возбуждения и с ним связанного (позитивно или негативно) чувства, чтобы осмысленно управлять центральным процессом возбуждений.

(Rensch,1968,167 f)

Информационная психология в состоянии даже объяснить сужение сознания теоретико-информационно (Frank,1970, 248).

d) Память, обучение, понимание, невербальное мышление

О памяти мы говорим тогда, когда центральная нервная система в состоянии накапливать информацию. Можно измерять объём и продолжительность памяти. Животных, с хорошо развитыми глазами, приучают парой оптических образцов (например, круглый — угловатый) один признак (например, круглый) при этом связывать с пищей. Каракатица (беспозвоночное) обучается овладевать одновременно тремя парами признаков. Маленькие рыбки — четырьмя, форели и мыши — шестью парами. Крысы выучивают восемь, осёл — четырнадцать, лошади и слоны — двадцать пар. €мкость памяти в существенной мере зависит от абсолютной величины мозга.

Аналогично варьирует также длительность хранения. Опыты с каракатицей показывают, что она может хранить в своей памяти приобретённое в течение 27 дней. У форели память свыше 5 месяцев, у крысы — свыше 15, у карпа — даже свыше 20 месяцев(52).

Память является предпосылкой способности обучения на основе опыта. Теперь различают много процессов обучения. Спорно, однако, являются ли эти различия количественной или качественной природы, основана ли их эволюция на простом повышении ёмкости, темпа, продолжительности обучения или они представляют собой "подлинные достижения" эволюции. Представляется, однако, что противоположность количественный-качественный не представляет собой подлинной альтернативы (см. стр.81). Можно наблюдать следующие процессы обучения:(53)

Обучение посредством образования условных рефлексов (Павлов): оно служит класическим условием и оспаривается только у одноклеточных.

Инструментальная подготовка (Скиннер): животное, в искусственно созданом окружении (напр., ящик Скиннера), само осуществляет действия, за которые вознаграждается или наказывается (reinforcement).

Обучение посредством упражнения и привычки, например, совершенствование возможностей полёта (парение, подъём против ветра)

Обучение посредством проб и ошибок (trial and error) является, вероятно, важнейшим модусом обучения у высших животных и у людей.

Обучение посредством подражания является очень редким. Оно встречается у некоторых птиц (обучение родовому пению), у высокоразвитых млекопитающих и у человека.

Обучение через понимание встречается фактически только у человека.

В вопросе о содержания обучения необходимо различать между тем, чему животные научаются от себя самих и тем, что им может привноситься. Наблюдение за свободным поведением и дрессура всегда дают повод для удивлений. У животных имеются выраженные фазы способности к обучению. Ориентировочно-исследовательское поведение ограничено молодыми годами; взрослые животные обучаются под давлением особых обстоятельств (например, угроза врага). У людей, напротив, любопытство сохраняется до глубокой старости.

Понимание представляет собой постижение логических и каузальных связей и выражается иногда во внезапной адаптивной реорганизации способов поведения. Понимающее поведение животных было предметом многих наблюдений; Но ещё не известно, какие процессы в мозге лежат в его основе. В качестве понимающих фигурируют, например, следующие достижения (без дрессуры):

Обезьяна вставляет две палки друг в друга или громоздит ящики друг на друга, чтобы достичь банана (изготовление и использование орудий). Собака обходит пространственное препятствие, например, забор (достижение обхода). Обезьяны открывают двери, закрытые сложной системой задвижек. Живя на свободе, они очищают ветки от листьев, засовывают их в термитник, а затем поедают прикрепившихся к ветке насекомых. Операции с представлениями, понятиями и суждениями, которые основаны на созерцании, но не имеют имени, потому что осутствует словесный язык, Отто Кёлер называет бессловесным мышлением. Это достижение допонятийной абстракции. Этим он объясняет следующее наблюдение: мышь научается пробегать без ошибок лабиринт, который на двадцати Т-образных разветвлениях требует правильных решений. Затем лабиринт предлагается ей в новой, «транспонированной» форме, а именно линейно удвоенный, искажённый, т. е. с косыми, а не с прямыми углами, криволинейный и, наконец, зеркально отображённый. В новом лабиринте мышь делает без дрессуры почти столь же мало ошибок, что и в старом.

Голуби научаются отличать четыре зёрнышка от пяти или выклёвывать из кучки только пять зёрен, а остальное не трогать. Следовательно они могут численно воспринимать и оперировать. Они обладают симультантными и сериальными возможностями для неназываемых чисел. У галок они распространяются до шести, у ворона, попугая, сороки, белки — до семи, у серого попугая — даже до восьми. Если человеку мешать употреблять соответствующие слова счёта, то он достигает не большего, чем эти животные. Шимпанзе обучается передавать бинарным числом информацию о меняющемся от 0 до 7 количестве фигур, например, треугольников, а именно посредством трёх ламп, упорядоченных в одном направлении(54).

e) Коммуникация

Исследование коммуникативных систем животных и характера их развития (зоосемиотика) относятся к этологии. То, наколько они сложны и многообразны проявилось лишь в последние десятилетия. Особенно впечатляющи исследования на пчёлах, делифинах и обезьянах. Изумительные наблюдения и эксперименты Карла фон Фриша доказали, что танец пчелиной королевы содержит точную информацию о плодородности, виде, положении и удалении источника пищи(55).

Язык пчёл является доказательством того, что в животном царстве, способность сообщать сложные обстоятельства, образовывалась по меньшей мере дважды в совершенно различных местах. Правда, от человеческого языка отличается язык пчёл весьма основательно: он наследуется со всеми его подробностями, в то время как человеком наследуются только условия овладения речью, сам же язык приобретается посредством научения. (Franke,1967,233)

(Franke,1967,233)

Биологи будут, естественно, искать в языке насекомых предварительные ступени. Фактически, тропические родственники наших пчёл могут демонстрировать подобные примитивные методы понимания. Некоторые (лишённые жала) виды, когда обнаруживают место нахождения пищи, взволнованно кружат вокруг улья, другие оставляют след запаха, третьи дают грубые указания удалённости частотой жужжания. Только индийские пчёлы оказываются в состоянии, как наша пчелиная королева, переводить угол к солнцу в угол тяготения, так что они даже в тёмном улье на отвесных сотах могут указывать направление к источнику пищи.

Дельфины уже в древности (напр., у Аристотеля) считались разумными. В 1956 г. было открыто, что они ориентируются акустически (посредством эхолота); позднее, посредством подводных микрофонов, было установлено, что они располагают ещё обширным словарём для внутривидового понимания. Этот язык дельфинов является языком свиста. В свисте можно различать различные типы звуков: поиск ("есть там кто-нибудь?"), знакомство ("здесь говорит…"), наконец две дальнейшие группы с постоянно меняющейся последовательностью звуков. Они ещё не расшифрованы, но, по-видимому, служат для обмена между соседями.

Сенсационные исследования Лили в аспекте межвидового понимания показали, что дельфины научались произносить и правильно применять человеческие звуки и слова(56).

Также и обезьяны обладают выраженной коммуникативной системой, которая основана на мимике, жестах и звуках. Они однако не способны в своей вокализации добиться нужных звуковых образцов. Поэтому с ними пытаются работать на основе знакового языка.

Шимпанзе Уэшо, в опытах с супружеской парой психологов Гарднер до 1970 г., выучила свыше ста простейших элементов американского знакового языка (ASL), который используется для глухих. При этом комбинировала их также по собственному усмотрению.

Совершенно удивительных результатов достигла шимпазе Сара у супружеской пары Примак к 1972 г. Примерно 130 слов символизировались посредством пластиковых кусочков, которые ни в цвете, ни в форме не соответствовали ни представляемым предметам (Мэри, банан, тарелка), ни представляемым свойствам (красный, круглый, различный). Сара образует и понимает новые предложения, отвечает на вопросы, осуществляя при этом переход от объекта к символу. На вопрос о цвете яблока, она отвечает правильно «красное», хотя ни одного яблока нет поблизости и сам пластиковый значок для яблока не является красным. Возможно даже вводить новые знаки посредством дефиниций(57).

Так как во всех случаях речь идёт о первых попытках, дальнейшие эксперименты с улучшеной методикой могут принести ещё более удивительным результатам. Они будут способствовать тому, чтобы исследовать человеческий язык не как изолированный феномен. а в его филогенетических и психологических взаимосвязях.

То, что мы знаем, основано не на прямых заключениях и не надёжно. Эти непрямые наблюдения, правда, показывают, что зияние между животным и человеком не так велико, как полагали ранее. Человекоподобные свойства животных удивительны, от примитивного использования орудий, до способности образовывать простые абстракции. От переоценки сознания предохраняет также тот факт, что у человека имеются процессы, которые можно охарактеризовать только как "бессознательное мышление".

(Schaefer/Novak,1972,33f)

Эволюция человека

а) Свидетельства о происхождении человека

Главный тезис учения о происхождении видов гласит: растения, животные и люди развились из преобразованных пра-форм. Сходство между организмами есть результат их родства, чаще всего, даже мера для их тесной или дальней взаимопринадлежности. Биология и антропология применяют теорию эволюции также к человеку. Наука не имеет поводов считать, что человек может как-либо находиться вне биологических законов.

В 1956 г. в Неандертале, недалеко от Дюссельдорфа были найдены части скелета, которые трактуют как останки пра-человека. В своём главном произведении "Происхождение видов", в 1859 г., Дарвин высказался о применении своего учения к человеку всего лишь в одной фразе: много света будет пролито на проблему происхождения человека и его историю. Т.Г.Гексли, для которого место человека в природе было вопросом всех вопросов, собрал в 1863 "Свидетельства о месте человека в природе". В 1871 г опубликовал Дарвин "Происхождение человека", а в 1874 г. Геккель выпустил свою «Антропологию»

Но лишь в 1900 палеоантропология стала методически надёжной наукой. Между тем было сделано много других важных находок, которые позволили описать "естественнонаучную историю человечества(58)". Взгляды Гексли, Дарвина и Геккеля оказались модифицированными, но в сущности были подтверждены.

Правда, ранее разрабатывались многообразные гипотезы, согласно которым человеко-обезьяна, ранний человек, древний человек, теперешний человек образуют отдельные ступени на пути развития к современному человеку. Сегодня отдают предпочтение радиационной гипотезе, которая рассматривает эти «ступени» как ветви родового древа.

В соответствии с ней, линии обезьяны и человека отделяются друг от друга уже тридцать (согласно одной гипотезе) или, по меньшей мере, двенадцать (согласно другой гипотезе) миллионов лет назад. Переходное поле животное-человек находится в районе 6 000000 лет, в плиоцене; ранний человек и древний человек — затухающие ветви гоминид (после 3 000000 лет, плейстоцен).

Согласно новейшим находкам в Африке (1960), уже австралопитеки 2–3 миллиона лет назад могли изготавливать и использовать костяные орудия. В соответствии с этим, не только неандерталец (около 100 000 лет назад), но и австралопитек достоин имени "первобытный человек". Человек в его современной форме (homo sapiens) существует примерно 30 000 лет.

Но не только одна антропология поставляет свидетельства о происхождении человека. Важные аргументы идут от других биологических дисциплин, например, этологии, физиологии, биохимии, эмбриологии, сравнительной морфологии (dtv- Biologie; Dobzhansky,1965, kap. 7).

Физиология: почти полное согласование функций органов, ткани, клеток свидетельствует о том, что человек является частью эволюционного союза высших организмов. С прочими приматами разделяет он, например, способность к пространственному и цветовому зрению, редукцию обоняния, неподвижность ушей, лицо вместо морды, менструальный цикл, отсутствие особого времени спаривания.

Морфология: Человеческое тело сконструировано по плану, который соответствует позвоночными животным, приматам, человекообразным обезьянам. Совершенно особых структур у человека не обнаруживается. Даже Броковская извилина (речевой центр) имеется в мозге некоторых обезъян.

Таксономия протеина: Особенно значимы исследования состава протеина(59). Например, у всех животных определённый фермент состоит из сотни различных амминокислот и белка. Чем больше согласуется эта составная часть у различных животных, тем в большей степени они являются родственными. Отличие млекопитающих от птиц касается 10–15 аминокислот, от рыб — 20. от дрожжей — 43–49. Между человеком и обезьяной резус различие равно 1.

Речь не идёт о том, чтобы показать животного в человеке или наоборот: но следует посмотреть, какое место указывает наука человеку. При такой постановке вопросов с самого начала отпадают недоказуемые критерии, такие как близость к богу, способность к греху, конечная цель эволюции.

До тех пор, пока одно существо эталонируется с помощью другого, ошибки неизбежны… Монистическая теория происхождения (позволяет человеку) быть прежде всего быть животным, у которого, именно благодаря развитию, появляется ещё нечто, а именно, разум… Как человек, рассмотренный со стороны животного, является просто несовершенным животным, точно также животное, рассмотренное со стороны человека, является просто несовершенным человеком, которое лишено тех преимуществ, которыми он обладает.

(Landmann in Heberer, 1965, 429f)

b) По поводу особого места человека

Несмотря на поразительную и неопровержимую непрерывность, объединяющую человека с животным миром, особенно с прочими приматами, имеются характеристики, которые отделяют человека от животных, в том числе, от обезьян. Это побуждало некоторых мыслителей выделять какой-либо особый признак и рассматривать его как типичный для человека. Так, в истории встречаемся мы с такими характеристиками как:

homo erectus, homo sapiens (биология, Линней);

homo faber (антропология, Макс Фриш);

homo politicus (Аристотель), homo sociolologicus (Дарендорф);

homo metaphysicus (Шопенгауер), homo religiosus (теология);

homo loquens (философия языка), homo grammaticus (Пальмер);

homo ludens (Хейзинга), homo symbolicus (Кассирер), homo excentricus (Плесснер).

Только многообразие признаков, провозглашаемых решающими, показывает, что ни один из них не может быть достаточным. Ни один из них не является также совершено точным.

Как бы ни пытались выразить своеобразие человека в одном единственном свойстве, всегда находились исключения. Линнеевский homo sapiens не подходил в случаях слабоумных или здоровых младенцев. Для homo faber, использующего орудия, начинаются предварительные ступени уже у насекомых… Ещё менее однозначен homo ludens… Нельзя наглядеться на игры молодых собак, лисят, хомячков, кошечек. Играет даже пожилой шимпанзе, если ему предлагает это его потомство. Познавательное любопытство есть подлинная предварительная ступень исследования природы. (Koehler in Altner,1973,239 ff)

Ни разу не удалось обнаружить типично человеческую болезнь, с помощью которой можно было бы определить медицински обоснованное различие между человеком и животным. Если животные находятся в соответствующих окружающих условиях, то они страдают вполне «человеческими» заболеваниями, например, артеросклерозом или, под воздействием психического стресса, язвой желудка (Schaefer/Novak,1972,51).

Дарвин и др. считали, что человека отличает наличие совести.

Однако «совесть» является поведенческим образцом, который приобретается воспитанием и который может отсутствовать у человека и внешним образом наличествовать у животных. Моральное поведение проявляет такую же амбивалентность. У животных обнаруживают формы "поведенения, аналогичные моральному", такие как супружеская верность, чувство общности, жертвенность, мужество, храбрость, уход за потомством, любовь к детям и верность хозяевам… Ни совесть, ни «мораль» не ограничиваются человеком.

(Shaefer/Novak,1972,51f.)

Также искажающей является и геленовская трактовка человека как недостаточного существа, как "рискующего существа с конститутивными возможностями несчастья"(60). Гелен просматривает, например, тот факт, что мозг человека является органом, который наилучшим образом приспособлен к решению задач, возникающих в человеческой жизни. (Lorenz,1973,232). Правильным, однако, является геленовское понимание того, что человек мененее специализирован и благодаря этому более многосторонен, нежели другие виды.

Если бы человек захотел вызвать весь класс млекопитающих на спортивные соревнования, которые направлены на разностороность и состояли бы из таких, например, задач, как пройти 30 км., проплыть 15 м. в длину и 5 м. в глубину под водой, достать при этом пару предметов и в заключение подняться на несколько метров по канату, что может делать средний мужчина, то не нашлось бы ни одного млекопитающего, которое было бы в состоянии сделать эти три вещи.

(Lorenz, 1973, 200)

Эта многосторонность, связанная с ориентировочным любопытством на протяжении всей жизни, позволила человеку распространиться по всей Земле, сделала его космополитом. "Специализация на неспециализированности" является одной из предпосылок, которая необходима для того, чтобы мог возникнуть человек.

с) Предпосылки становления человека

Не случайно, что именно этология оказалась столь успешной в поисках предпосылок становления человека. Особенно благодаря своему месту, занимаемому между физиологией и психологией, она может внести существенный вклад в эту область антропологии. Анализ некоторых из этих факторов осуществлён Конрадом Лоренцом (1943,362 ff.;1965,224–246; dtv-Biologie,1967,501).

Пространственное представление и хватающая рука: как все современные обезьяны с хватающими конечностями, а также и предки гоминид должны были обладать способностью определять направление, удаление и точное местоположение. Эта центральная репрезентация пространства позволяла приматам не только самим двигаться в пространстве представления, но перемещать в нём также объекты окружающего мира. Вместо того, чтобы искать решения путём проб и ошибок, они, экономя энергию и не подвергаясь риску, осуществляли пробы в своём представлении. Благодаря этому закладывались уже основы для мышления и планомерного изготовления орудий. В ходе человеческого становления, такие достижения как изготовление орудий, пластичность руки, мыслительные возможности, прямохождение, содействовали друг другу.

Сексуальность и интеграция семьи: Не-гоминидные предки человека имели, вероятно, социальную организацию, сходную с присущей современным человекообразным обезьянам. Но при полигамных связях, энергия наиболее активных и высокоранжированных представителей мужского пола расходуется на дистанцирование от соперников и врагов. Эта организация была уместна только в тропическом лесу с изобилием пищи, и при переходе к мясоедению в лесистых местностях и степях, была заменена на другое разделение труда. Лишь постоянная женская сексуальная готовность (ограничиваемая людьми) делала возможной моногамную семейную жизнь и тем самым освобождала самца от постоянной необходимости бороться с соперниками. Он мог сосредотачиваться на деятельности вне жилища. Совместная работа содействовала обмену между соседями и побуждала к развитию языка.

Родительская забота и самоприручение: Высокая смертность молодых животных ограничивается благодяря родительской заботе. Эта забота, кажется, должна быть причинно связана с эволюцией мозга: с растущей величиной мозга уменьшается скорость развития ребёнка, который нуждается в длительном уходе; это опять повышает селективную ценность родительской заботы и тем самым отбора в направлении развития мозга. В качестве следствия торможения развития ребёнка находят устойчивость юношеских признаков (неотения). Человек сохраняет открытое миру любопытство почти на протяжении всей своей жизни.

Редукция инстинктов и свобода действия: В связи с приручением были также в значительной степени фиксированные и поэтому застывшие формы поведения вытеснены пластичными, адаптивными и индивидуальными реакциями. Вместе с редукцией инстинктов повышалась степень свободы действия. Отбор благоприятствовал способности накапливать перенятый или личный опыт, связывать его и переносить на новые случаи.

Наконец, человек развил на основе большого мозга познавательный аппарат, который позволял ему формировать теорию реального мира и тем самым овладевать миром посредством целенаправленой деятельности.

Эти предпосылки становления человека в переходном поле животное-человек возникли, естественно, не скачком и не независимо друг от друга, взаимодействуя они содействовали друг другу. Результатом непрерывного развития является современный homo sapiens. В нижеследующей таблице сделана попытка распределить важнейшие признаки по группам(61).

Длительный эмбриональный период, большой вес при рождении, длительная фаза детства и позднее половое созревание, продолжительная старость, длительное любопытствующее и игровое поведение;

слабое оволосение тела ("голая обезьяна"), длинные ноги, широкий таз, свобода рук для ношения и изготовления инструментов;

лучшая опора головы под центром её тяжести, благодаря чему возможен относительно большой чреп, большой мозг с сильной дифференциацией, увеличением ганглиевых клеток;

высокая ёмкость памяти, повышение способности к выбору действия на основе опыта, редукции инстинктов, способность к обучению;

образование моторной речевой области, развитие языка и абстрактных понятий, генерализации, планирование и понимание, логическое и каузальное мышление;

общность, традиции и культура, изменение окружающего мира, этические и религиозные нормы, наука и искусство.

d) Количественное или качественное развитие?

Биологи, антропологи и этологи постоянно подчёркивают, что многие названные признаки представляют собой только количественные отличия от достижений животных и что гипотеза о таком развитии (в соответствии с постулатом непрерывности стр.29) применима ко всем областям.

С другой стороны, многие мыслители по поводу некоторых из этих признаков говорят о подлинных скачках в развитии, которые привели к качественно новым феноменам. Например, Хомский (1970,117) видит качественный скачок в появлении языка Такие трактовки легко одеваются в философские одежды, например, учение о слоях бытия Н.Гартмана или философия целостности Уайтхеда.

Выходом из этой дилеммы был бы подход диалектического материализма, согласно которому количественные изменения при достаточном накоплении ведут к качественым скачкам. Хотя этот диалектический закон психологически является правильным — сильные количественные различия кажутся нам зачастую качественными(62) — однако в предметном плане он ложен; ибо о преобразованиях можно говорить лишь в немногих случаях.

Правильное решение находится, пожалуй, в другом месте. Для физиков, химиков, кибернетиков, системщиков и гештальт-психологов появление совершено новых системных свойств, в результате объединения подсистем, есть нечто соврершенно естественное.

Электрон и позитрон являются заряженными элементарными частицами; вместе они образуют нейтральный атом (водород). Газы кислород и водород, объединясь образуют жидкость, воду. Углерод и азот являются безвредными веществами, циан C2N2 является высоко ядовитым. Цепь тока с катушкой и конденсатором производит переменный ток (Lorenz, 1973, 49). Правила футбольной игры также следует применять не к отдельному человеку, а только к нескольким игрокам (Рассел).

Свойства системы могут, таким образом, существенно (качественно) отличаться от свойств составляющих её частей. Этот факт применим для объяснения некоторых, активно обсуждаемых сегодня проблем: возникновения жизни, проблемы редукционизма (сводимости биологии к физике и химии), для гештальтпсихологии (целое больше, чем сумма его частей), для эволюции сознания и психофизической проблемы. Жизнь, сознание, познавательные способности являются системными свойствами и только как таковые могут быть поняты.

Также и для объяснения развития человека совершенно не нужно постулировать радикальные качественные скачки или сверхъестественное воздействие. Как уже упомянуто на стр.67, обычные понятия эволюция или развитие не вполне соответствуют такому пониманию. Часто употребляемое слово эмерджентность пробуждает ассоциацию, будто нечто уже имеющееся становится вдруг очевидным. Лоренц (1973, 48) применяет поэтому для обозначения проценсса появления новых системных свойств схоластическое понятие фульгурация (молния, зарница). Оно должно напомнить о том, что новое появляется как при вспышке молнии, как при коротком замыкании; молниеносно образуются новые связи, которых не было ранее даже в намёках.

Объяснение развития посредством процесса фульгурации избавляет нас от панпсихизма, в том виде, в каком его отстаивал, например, Ренш. Панпсихизм приписывает протопсихические свойства не только всем живым существам, но также и неживой природе, молекулам, атомам, элементарным частицам, чтобы избежать якобы немотивированного огромного прыжка от физиологической области к явлениям сознания. Он, однако, не может объяснить, что следует понимать под протопсихическими свойствами и именно главный аргумент в пользу панпсихизма (Rensch, 1968, 238) опровергается посредством кибернетико-системной трактовки новых свойств (качеств).

Что же, собственно, остаётся от типично человеческих признаков?

Если бы гипотетическое будущее живое существо нашло ископаемые останки человека, оно поставило бы его в один ряд с обезьянами. Наряду с прямохождением, которое также встречается довольно часто, ему бросился бы в глаза значительно увеличенный череп, но вряд ли бы пришла на ум мысль, что это существо, как ни одно другое за миллиарды лет жизни, преобразовало мир.

(nach Remane in Gadamer/Vogler,1972,319)

Фактически, большинство признаков человека основываются на необычных достижениях его мозга(63). Они и представляют, собственно, человеческое в человеке. К высшим достижениям мозга и обратимся мы в следующей главе.

D ЭВОЛЮЦИОННАЯ ТЕОРИЯ ПОЗНАНИЯ

Науки о человеческом духе, прежде всего теория познания, начинают также становиться биологическим дисциплинами.

(Lorenz, 1973a, 100)

Биологическая и культурная эволюция

Анализ, осуществлённый в главе C, отчётливо показал, что принцип эволюции является универсальным. Он применим к космосу как целому, к спиралевидным туманностям, звёздам с их планетами, к земной мантии, растениям, животным и людям, к поведению и высшим способностям животных; он применим также к языку и историческим формам человеческой жизни и деятельности, к обществам и культурам, к системам веры и науки.

Естественно, факторы и законы эволюции на отдельных уровнях очень различны. Так, для развития звёзд значимы исключительно физические законы; в биологических системах добавляются ещё иные принципы (но без отмены действия физических законов, см. стр. 61). Говорить о мутации и селекции или приспособлении можно лишь по отношению к организмам, которые размножаются и обладают определённой вариабельностью. По отношению к другим системам, эти понятия могут служить аналогиями, или должны быть определены совершенно иначе(64).

С полным основанием поэтому делают различия между биологической, социальной и культурной эволюцией человека и, соответственно, между биологической, социальной и культурной антропологией. Однако при этом биолгические законы никогда не отменяются, а только дополняются другими факторами.

Уже в историческое время — несколько тысячелетий назад — существенно изменяется вид эволюции. Генетическая эволюция гоминид, которая в ходе большого промежутка времени привела, наконец, к Homo sapiens, была предположительно подчинена исключительно "естественной селекции". Естественная селекция имеет место тогда, когда члены популяции, с соответствующей комбинацией генов, демонстрируют высокую норму репродукции. Однако несколько тысячелетий назад всё более действенной в человеческой популяции становится "искусственная селекция".

(Mohr, 1967, 56)

Изменение принципов отбора характеризуется следующими новшествами:

a) Человек познаёт и лечит болезни, которые в естественных обстоятельствах вели бы к смерти, соответственно, сокращению или уничтожению потомства. Благодаря успехам медицины, дефектные гены часто больше не элиминируются из человеческой популяции.

b) В естественной эволюции норма размножения контролируется не индивидами. Однако, уже знание о связи между зачатием и рождением может оказывать влияние на количество потомства. (Имелись примитивные племена, которые не знали этой связи.) Активный контроль рождаемости ещё более сильно изменяет условия отбора.

d) Человек в состоянии активно и по плану изменять свой окружающий мир. При этом изменяется характер соотношения организма и среды. Не гены должны изменяться в соответствии с внешними условиями, а человек приспосабливает окружающий мир к своей генетической конституции.

e) Благодаря способности изобретать и употреблять символы (язык), человек получает возможность собирать и передавать знания. Это даёт ему средство внутривидовой передачи информации, которое вступает в конкуренцию с биолого-генетическими изменениями и запускает культурную эволюцию.

f) Культурные новшества приобретаются путём научения и опосредуются обучением и традицией. Они могут передаваться не только потомству, а «любому». Обмен этой приобретённой информацией осуществляется поэтому существенно быстрее и эфффективнее.

g) Любой культурный прогресс опять повышает необходимость приспосабливаться к культурному окружению и его использовать. Таким способом культура оказывает сильное селекционное давление на генетическую эволюцию человека. Также и культурные способности являются инструментом, который содействует приспособлению к окружающему миру и овладению им.

Из этого списка следует, что биологическая эволюция не заканчивается там, где начинается культурная эволюция. В эволюции человека биологические и культурные факторы скорее взаимодействуют(65).

Человеческая эволюция не может быть понята ни как чисто биологический процесс, ни адекватно описана как история культуры. Она состоит во взаимодействии биологии и культуры. Между биологическими и культурными процессами существует обратная связь.

(Dobzhansky, 1965, 34)

Особенно поучительным примером этого взаимодействия является человеческий язык. Очевидно, что такая высокосимволическая коммуникационная система давала большое преимущество в отборе социальным и охотящимся гоминидам. Поэтому индивидам с лучшими языковыми способностями посредством селекции оказывалось предпочтение и такие индивиды совершенствовали и использовали эту коммуникационную систему.

Развитие, таким образом, следует рассматривать как биолого-культурное единство. Во всяком случае, законы биологической эволюции сохраняют свою значимость также и здесь. Также, как закон сохранения энергии «физики» действует по отношению к живой клетке, точно также законы эволюции действуют применительно к человеку, его морфологическим, физиологическим и поведенческим структурам, его органам, их функциям и их достижениям, даже если этих законов недостаточно, чтобы «объяснить» или понять человека в его психических, когнитивных, социальных и культурных аспектах.

Мышление и сознание являются функциями мозга, естественного органа. Как и все другие органы и их функции, они обеспечивают взаимодействие индивида с окружающим миром и должны оправдываться в ходе этого взаимодействия. Поэтому можно и нужно рассмотреть также оформирование мозга и его функций в биологическом аспекте. Это мы попытаемся осуществить в следующей главе.

Прежде всего мы обратимся к нейропсихологическим основам сознания. Они показывают, что связи между между физическими и психическими компонентами намного теснее, нежели полагают сторонники картезианаского дуализма тела и души.

Сознание и мозг

Вопрос о том, насколько психические явления следует подчинять физиологическому корреляту, тесно связан с проблемой соотношения тела и души, которой занимались поколения философов. Первым, кто открыл мозг в качестве центрального органа восприятия и материальной основы мышления, был Алкмеон из Кротона (около 500 лет до н. э.).

Кровью ли мы думаем, воздухом ли, или огнём? Или ни одним из перечисленных, а скорее мозгом, который обеспечивает деятельность зрения, слуха, обоняния? И отсюда возникает затем память и мнение, а из памяти и мнения… знание… До тех пор, пока мозг невредим, человек имеет разум… Поэтому я утверждаю, что мозг есть то, что позволяет говорить разуму. (Alkmaion)

(Alkmaion(66))

Нейропсихология, экспериментальная психология, кибернетика и исследование автоматов дают особенно важные результаты для понимания связей между сознанием и мозгом.

a) Чем выше в филогенетической эволюции находится вид животных, тем больше относительная масса и физиологическая сложность мозга. Сознательное поведение появляется лишь у видов с высокоразвитой и сильно дифференнцированной нервной системой. В целом, многообразие сознательного поведения соответствует также высокому уровню организации центральной нервной системы.

Также и во время онтогенеза животного организма, развитие мозга и сознательное поведение соответствуют друг другу. По сравнению с корой мозга взрослого, кора младенца структурирована весьма слабо (мало дендритов и нейронных связей). Особенна сильна эта параллельность у индивидов, имеющих различные нарушения:

Все уродства, анатомические отклонения от нормы в коре мозга и высших центрах ведут к значительным ошибкам. Наоборот, при всех врождённых дефектах, слобоумии или задержках в развитии можно доказать также наличие мозговых аномалий. Эти аномалии основаны часто на генетически обусловленных повреждениях в центральной нервной системе.

(Rosenbluet,1970,27)

Уже лёгкие отклонения от физиологического равновесия вызывают значительные нарушения психических процессов. Бессознательное состояние наступает, например, уже при лёгком и преходящем недостатке кислорода или сахара, при падении температуры тела. Именно из-за их большого значения для выживания, эти явления сопровождаются сильным субъективным «психологическим» компонентом — чувством удушья, голода, холода (vgl. Lorenz, 1963, 363).

Большое влияние на душевные процессы оказывает также состояние гормновов; эмоциональные и личностные изменения в период половой зрелости и климакса связаны со значительными преобразованиями функций желёз. Ещё радикальнее действуют различные препараты: анестезия; алкалоиды, такие как морфий, героин, кокаин; алкоголь, успокаивающие и снотворные средства, галлюциногены.

c) Методы центральной локализации показали, что центральная нервная система, особенно кора мозга функционально расчленена, т. е. различные части мозга подчинены выполнению совершенно различных задач (67) (что отнюдь не исключает таких обширных процессов как обучение и память). Так, имеется моторный языковой центр, с полями для образования звуков, образования мелодий, произнесения слов, произнесения предложений и т. д. Поэтому поражения коры мозга или локальная инъекция стрихнина могут вести к совершенно специфическим явлениям, например, неспособности узнавания при очень незначительных нарушениях способности восприятия (душевная слепота).

d) Активность нейронов и нервных соединений сопровождается электрическими импульсами, которые могут регистрироваться и анализироваться. Наоборот, электрическое раздражение определённых частей мозга, вызывает ментальные процессы., например цветовые и звуковые восприятия, воспоминания или галлюцинации, даже чувства желания или агрессии.

e) Удивительнейшим и наиболее очётливым признаком активности мозга являются мозговые волны, открытые у человека в 1924 г. Бергером. Их запись (электро-энцефалограмма) очень помогает при диагнозе эпилепсии и душевных заболеваний, определении местонахождения опухолей и других нарушений. В зависимости от частоты различаются альфа-, бета-, дельта-, и тета-волны. Каждый из этих ритмов связан с определёнными физиологическими процессами(68).

Дельта-ритм (частота 0,5–3,5 Гц = циклов в секунду) встречается прежде всего у детей (уже перед рождением); он связан с глубоким сном, болезнью и дегенерацией, с мобилизацией для организованной обороны.

Тета-ритм (4–7 Гц) проявляется прежде всего у двух-пятилетних при поисках приятного, удовлетворении, удовольствии или неудовольствии.

Альфа-ритм (8-13 Гц) у всех людей различен и у четырнадцатилетних достигает своей окончательной формы. Он является врождёным и, предположительно, наследственным. Очевидно он соответствует механизму ощупывания, поиску образцов; визуальные представления и альфа-ритм исключают друг друга.

Бета-ритм (14–30 Гц) проявляется в состояних напряжения и страха.

Эти факты привели В.Г.Вальтера, пионера в области физиологии мозга к выводу о том, что "ни одно представление о духе не будет не будет надёжным. если не будут приниматься в расчёт вскрытые физиологией законы функций головного мозга, как это делает медицинская практика по отношению к телесным функциям" (Walter,1961,275).

f) Некоторые открытия в области исследований мозга позволяют надеяться на физиологическое объяснение гештальт-восприятия (см. стр. 51):

В функциональном разделении мозга, центр зрения находится на противоположной стороне коры.

Выражение "центральльная проекционная область" для этого центра вводит в заблуждение, так как пробуждает представление, что изображение, запечатлённое на сетчатке, «проецируется» на эту часть мозга и рассматривается чем-то вроде внутреннего глаза. Эта "изоморфная теория" некоторых гештальт-психологов опровергнута. Точно также как звуки, запахи, цвета представлены в мозге только зашифрованными, должны быть и образные впечатления закодированны в активности нервных клеток. Электрофизиология начинает расшифровывать этот код.

Хюбель и Визель регистрировали активность клеток мозга, отвечающих за зрение, у кошек, предъявляя им простейшие образы в форме световых палочек на экране. Некоторые клетки отвечали на длинную серию импульсов, если световые палочки проецировались на определённом месте и под совершено определённым углом. Раздражение, необходимое для активизации, менялось от клетки к клетке Некоторые клетки реагировали только на движение, возможно только такое, которое шло в определённом направлении. Другие реагировали на светлые палочки на тёмном фоне

Имеются, однако, не только клетки, связанные с определённым местом сетчатки, но также сложные клетки, которые соответствуют определённым раздражениям, независимо от их положения. Такие сложные клетки получают сигналы от большого числа простых клеток, ответственных за различные места сетчатки, но за одно направление. Подобные сложные клетки возбуждаются при рассмотрении прямой линии, даже если она движется сбоку, становится больше или меньше(69).

Эти открытия показали, что в мозге действуют анализаторы, которые реагируют только на совершенно определённые свойства объекта. Они имеют поэтому большое значение, по крайней мере, для пространственного восприятия. Они могут объяснить, почему наше восприятие с такоq готовностью формирует образцы, почему оно дополняет неполный квадрат и т. д.

g) В то время как о достижениях памяти известно уже удивительно много (см. стр. 73), о её нейрофизиологии знаем мы очень мало. С одной стороны, память остаётся невредимой, несмотря на распространённые поражения мозга (раны, абсцесс, опухоль, оперативное удаление). Её, следовательно, нельзя понимать как библиотеку, где любая информация находится на определённом месте.

С другой стороны, крыс, например, тренировали в лабиринте, а затем замораживали в очень низкой температуре, так что все жизненные проявления, такие как биение сердца и мозговая активность, прекращались. После оттаивания, крысы сразу же правильно ориентировались в лабиринте. То обстоятельство, что память является большим, чем непрерывная нервная активность отчётливо показывают опыты с тренированными и скормленыыми затем червями или тренированными крысами, инъкцию из мозга которых делали другим грызунам, после чего последние «спонтанно» овладевали уроком.

Очевидно, что при образовании энграм (следов памяти) участвуют как локально-химические факторы (образование специальных молекул рибонуклеиновой кислоты), так и интегративные процессы (электрохимическое возбуждение). Возможно, различия между долгосрочной и краткосрочной памятью основаны именно на этих различных методах хранения(70).

h) Во многих случаях удалось создать компьютерную программу или сконструировать автоматы, которы симулируют интеллектуальные достижения. Здесь мы не можем останавливаться на вопросах о том, насколько точно искусственный интеллект соответствует естественному, идёт ли речь о функциональной или структурной изоморфии между человеком и машиной, «думает» ли компьютер, имеет ли сознание, проявит ли однажды креативность. Но, по меньшей мере, о феноменологической равнозначности речь может идти применительно к следующим достижениям, которые сегодня демонстрирует компьютер:(71)

Память (у компьютера сегодня до 109 бит, у мозга 1012 бит);

логические заключения, правильность выбора;

обучение через накопление, условный рефлекс, пробы и ошибки или обобщения;

распознаваение цифр, слов, перевод;

решение проблем, постановка целей, планирование;

самовосстановление, саморепродукция.

Психофизические открытия подводят к предположению, что каждому состоянию сознания однозначно соответствует определённое состояние мозга или что вообще имеется только одно состояние, которое воспринимается различным образом, а именно, психологически и физиологически.

С точки зрения естественонаучного подхода, эта такая гипотеза, которая ещё очень далека от её верификации… Но всё-таки нет доныне также и решаюшающего контраргумента. Многократно утверждалось, что пространственно структурированное многообразие мозга якобы слишком мало, чтобы соответствовать тому многообразию, которое ощущается и мыслится. Но здесь структурное многобразие нашего мозга колоссально недооценивается, оно, напротив, много больше всего того многобразия, которое мы можем себе представить. Также и тот факт, что состояния мозга предстают различным образом естественннонаучному познанию и переживающему сознанию, не может служить логическим возражением против теории тождества. В этом смысле, хватательные и оптические впечатления от яблока несоизмеримы, но тем не менее мы приписываем их одному объекту. Теория тождества в естественнонаучном плане возможна и доныне логически не опровергнута.

(Sachsse,1968,229 f)

Кроме того, эта гипотеза является плодотворным эвристическим принципом — в сочетании с постулатом эвристичности (стр. 32). Ибо только веря в подобную корреляцию психических и физических процесов можно осуществлять соответствующие поиски. Тем не менее к теории тождества нельзя предъвлять чрезмерные требования. "Правда, всё, что отражается в нашем переживании имеет свой коррелят в нейрофизиологических процессах, однако далеко не всё, что происходит в нашей нервной системе, имеет отражение в нашем субъективном переживании" (Lorenz,1963,362). Это ни в коем разе не сложные, протекающие на высшем интеграционном уровне нервные процессы, которые вспыхивают в сознании.

Имеются очень простые нервные процессы, которые отражаясь в вегетативной нервной системе, сопутствуют интенсивным переживаниям. (например, морская болезнь, наслаждение, боль)… На другой стороне имеются высокосложные достижения, аналогичные по своим функциям труднейшим логическим и математическим операциям, которые протекают не только полностью бессознательно, но даже при величайших усилиях принципиально недоступны самонаблюдению. (Lorenz, 1963, 362)

(Sachsse,1968,229 f)

Врождённые структуры

Является ли человеческий дух изначально действительно tabula rasa в смысле строгого эмпиризма? Или уже с рождения он обладает определёнными структурами? В столкновении между этими альтернативами, начиная с Демокрита и Платона до Юма и Канта, "врождённые идеи" играли ключевую роль. В главе А, посвящённой историческому рассмотрению, этому вопросу уделено особое внимание. Ответы зависели прежде всего от того, что понималось под врождёнными идеями. Это могли быть представления или понятия, категории, суждения и предрассудки, истины, привычки, логические, моральные или естественные законы, инстинкты, формы созерцания, образцы переживаний (архетипы) или познавательные структуры. Так, в качестве врождённых выступали у

Стр.

Примеры

Платона

все абстрактные идеи

благо; равенство

Аристотеля

аксиомы логики

принцип противоречия

Ф.Бэкона

5

идолы рода

"восприятие образа"

Юма

7

инстинкты, правила заключений

вывод из опыта

Декарта

8

первые принципы

следствия из опыта собственного существования

Лейбница

9

все необходимые истины, многие интеллектуальные идеи, некоторые практические принципы

математика и логика, единство, субстанция, стремление к удовольствию, избег. несчастий

Канта

10

"основы" форм созерцания и категорий

возможность созерцания

Гельмгольца

12

созерцание пространства

трёхмерность

Лоренца

19

образцы поведения, формы созерцания, категории

токование, созерцание простран., причинность

Пиаже

20

нормы реакции, когнитивные структуры

восприятие

Юнга

21

архетипы

анима, дуальность

Леви-Строса

23

структуры

кулинарный треугольник

Хомский

24

универсальная грамматика

принцип А-через-А

Кроме Локка, все мылители, из тех, которые вообще обсуждали эту проблему, рассматривали некоторые структуры в качестве врождённых. Несмотря на это, не было уточнено, что же, собственно, следует понимать под врождённым. Так, понятия врождённого и инстинктивного приобрели дурную славу, потому что оба служили больше в качестве уловки или обозначения чего-то необъяснимого, исключительно мистического.

Было время, когда «врождённое» стояло в списке запрещённых понятий. Между тем в официальной цензуре понятие менялось, но всегда находились учёные, которые предположение о чём-то врождённом рассмаривали как ловкий трюк, которым фокусник отвлекает от "действительно научных" исследований.

(Lennenberg, 1972, 479)

Так, в 19 и 20 столетии, вопрос о врождённых идеях рассматривался как преодолённый, как вопрос на который невозможно ответить или на который дан негативный ответ, или как псевдопроблема. Однако, в последние десятилетия ситуация принципиально изменилась. Благодаря биологии, прежде всего генетике и этологии, мы сегодня лучше знаем, что означает врождённый. Так, инстинкты признаются как наследственные координации, как врождённые, родоспецифические схемы поведения, образцы поведения, нормы реакции, которые доступны эмпирическим исследованиям. "Открытие и описание врождённых механизмов — совершено эмпирическое предприятие и интегральная часть современных научных исследований" (Lenneberg,1972,479).

Строго говоря, понятия понятия врождённый и унаследованный нужаются в различении. Признак является врождённым, если он с рождения имеется в наличии; он является унаследованным, если развит на основе наследственных механизмов. Имеются уродства, которые вызваны ранениями или медикаментами во внутриутробной фазе развития. Они являются врождёнными, но не наследственными. Наоборот, шизофрения ялвляется наследственно обусловленной, но не врождённой в строгом смысле, так как возникает обычно после периода детства. Так как, однако, большинство врождённых свойств является также наследственным и, наоборот, наследственные свойства можно рассматривать как "врождённые в латентном состоянии", данное различие не может быть очень строгим. Поэтому мы будем говорить в общем о врождённых структурах и только в сомнительных случаях о врождёных в строгом смысле.

Вопрос о наследственных, генетически обусловленных структурах поднимается, причём всё чаще, в этической, социальной или эстетической областях. Так, в этической области многие этологи (Лоренц, Ардри, Моррис) и психоаналитики (Фрейд, Адлер, Митчерлих) защищают тезис что имеется врождённая агрессивность, инстинкт агрессивности, который существенно влияет на поведение; но другие это оспаривают(72). Сюда относятся также вопросы о морально-аналогичном поведении у животных, "биология десяти заповедей" (Виклер). В социальной области обсуждают групповые связи, инстинкт ухода за потомством, импонирующее поведение, естественное право и др. В эстетике — вопросы золотого сечения, симметрии, информационной психологии и информационной эстетики; сопоставляются способности к рисованию у обезьян и маленьких детей.

Некоторые темы психологии животных принадлежат принципиально к этому кругу проблем, например, учение Юнга об архетипах (см. стр.21). Их, правда, труднее упорядочить.

Таким образом, в принципе во всех областях духовной активности можно ставить вопрос о врождённых структурах. Мы ограничимся, однако, когнитивнорй областью, познаваательными способностями. Имеются ли врождённые структуры познания? Применительно к животным, ответ прост и однозначен.

Цыплята, высиженные в темноте и не имевшие ещё опыта обращения с пищей, в десять раз чаще клюют шарообразную, нежели пирамидальную пищу; шарик они предпочитают плоской шайбе. Они имеют, таким образом, врождённую способность воспринимать трёхмерность, образ и величину(73). Свежевылупившийся фазанёнок «понимает» призыв ведущей матери своего вида и отвечает на него (и только на него) интенсивными движениями. Кряква, которая выращена изолированно от себе подобных, реагирует на взгляд селезня (и только на него) токованием. Молодой чёрный стриж, который не мог иметь пространственного опыта, глубинных критериев и т. д., так как вырос в тесном гнезде, где невозможно расправить крылья, попадая в воздушное пространство, оказывается полностью готовым оценивать расстояния, понимать запутанные пространственные структуры и находить путь между антенной и дымовой трубой. (Lorenz, 1943, 239; 1965, 315)

Имеется бессознательная, устанавливаемая посредством задатков, органов восприятия классификация окружающего мира на основе значимости его общих признаков для индивида…Большая часть этой класиификации является врождённой для животных, она является частью мозговых структур, с которыми, как с другими органами, входят они в окружающий мир.

(Sachsse,1967,32/30)

Как обстоит дело у людей? На стр. 41 было подчёркнуто, что уже любое восприятие богаче простых ощущений. Оно поставляет не только бесструктурную мозаику, но даёт уже интерпретацию находящихся в распоряжении данных. Эта интерпретация является достижением, конститутивным для познания. Восприятие является показательным для всех познающих существ.

Примечательно, что это конститутивное достижение познавательного аппарата одинаково у всех людей (за исключением цветовой слепоты), т. е., хотя и субъективно, но в определённом смысле также и интерсубъективно. Это было бы объяснимо, если бы все субъективные структуры отображали только объективные структуры. Такого эмпирического факта у нас нет. Правда, конструктивный вклад субъекта может состоять в реконструкции внесбъективных структур, например, построении трёхмерных предметов; но он может также производить свои собственные, не соответствующие реальности структуры, такие как цветовой круг, невозможные фигуры, иллюзия движения в кино.

Откуда происходят эти "подлинно субъективные" структуры и почему они одинаковы у всех людей? Ссылка на то, что некоторые из этих структур имеются уже у ребёнка, у новорожденного, не только даёт ответ на этот вопрос, но и ведёт к окончательному опровержению строгого эмпиризма. Если эмпиризм прав, то оптический мир младенца представляет собой ужасный двумерный хаос, в котором практически ничего нет константного, в котором величины, образы, контуры, цвета постоянно изменяются. Результаты психологии доказывают обратное.

В состоянии ли младенцы различать цвета можно проверить, передвигая цветовой пятно на фоне другого цвета одинаковой освещённости, например, красное на зелёном, жёлтое на голубом и т. д. Даже 15-ти дневные младенцы следят глазами за цветовым пятном и, следовательно, могут различать цвета. (Этот эксперимент одновременно показывает, что дети могут воспринимать движение.) 3-х месячные дети рассматривают цветную бумагу дольше, нежели обычный светлый лист бумаги.

Как обстоит дело с пространственным восприятием? Опыты с «канавой» показали, что дети в ползунковом возрасте способны оценивать глубину. Также и по глубинному восприятию маленьких детей (6–8 недель) имеются эксперименты, которые основаны на скиннеровских методах инструментальных условий. Эти дети различали предметы, которые вызывали одинаковый образ на сетчатке, посредством их удаления. В качестве глубинных критериев им служил прежде всего параллакс и, кроме того, бинокулярные критерии (см. стр.49).

Врождённые структуры гештальтвосприятия для оптических образцов также легко проверить, так как экспериментатору, как в случае цветового зрения, движение глаз может служить критерием интереса. Новорожденные с первых дней реагируют на карты с рисунком сильнее, нежели на одноцветные. Дети в возрасте между одной и пятнадцатью неделями больше внимания уделяют сложнм образцам, нежели простым. Они рассматривают лица дольше, чем другие картины и т. д. Представляется, что лицо для них является наиболее значительным объектом до всякого обучения.

Эксперименты ясно показывают, что определённые способности, например, восприятие движения, цвета, глубины, образа в строгом смысле являются врождёнными(74).

Эти современные открытия тем самым в определённом новом смысле оправдывают Декарта и Канта перед радикальным эмпиризмом, который в течение последних двухсот лет имел в науке почти непререкаемое господство и выдвигал подозрение в ненаучности по отношению к любой гипотезе, которая использовала категорию «врождённости» как категорию познания.

(Monod,1971,186)

Это, однако, ни в коем разе не означает, что физизиологический рост и обучение на основе опыта не играют никакой роли. Скорее, уже в восприятии имется, без сомнения, сложное взаимодействие врождённых способностей, созревания и обучения. Также и эти фаты должны учитываться в теории познания, которая должна сочетаться с результатами науки.

Наследование когнитивных способностей

Господствующим является мнение, согласно которому такие способности как память, абстрагирование, разумность, способность к языку, музыкальные способности и т. д. имеют духовную природу, не только потому, что они коренятся где-то "наверху в голове", но также и потому, что они мало связаны с чем-то вещественным, таким как мышцы, питание и т. д.

С другой стороны, генетика является чисто биологической наукой, которая исследует физико-химические основы и законы наследования. То обстоятельство, что в 1953 г. удалось идентифицировать ДНК в качестве биохимического носителя наследственной информации, однозначно подтверждает это мнение.

Вопрос о том, могут ли наследоваться «духовные» способности, относится поэтому к особенно важной области психо-физического скрещивания. Сегодня на этот вопрос можно ответить однозначно утвердительно.

Правда, в области психически нормального не известно ни одного свойства, которое бы определялось одним единственным геном; но такие признаки вообще очень редки (поэтому также менделевские законы о константных числовых соотношений при наследовании признаков, долгое время не могли быть открыты и признаны). Нормальным случаем является полигения: многочисленные гены с малой специфической действенностью при образовании признаков действуют аддитивно или дополняюще. Это ознчает, что именно сложные и интегративные способности, такие как разумность или способность к языку, обусловлены многими генами.

Напротив, а-нормальные явления могут вызываться отсутствием или мутацией одного единственного гена, например слабоумие как следствие болезни обмена веществ, а также, согласно новейшим исследованиям, шизофрении и маниакально-депрессивного психоза. О наследовании психических болезней известно поэтому больше, нежели о наследовании нормальных способностей.

Опыты с животными нельзя однозначно переносить на человека; однако они дают важные указания. Так, крысы в экспериментах поиска пищи, показывают значительный наследственный разброс способностей к обучению: если на протяжении многих поколений «умнейшие» скрещиваются с себе подобными и аналогично скрещиваются «глупейшие», то средние показатели в обоих группах всё больше расходятся (Schwidetzky, 1959,36).

На людях такие опыты, естественно, невозможны. Мы не можем делать экспериментов по выращиванию, ни достигать тотального контроля над окружающей средой. Неколебимый сторонник теории окружающей среды, всегда может поэтому, различия в поведении двух индивидов свести к к особо тонким, нелоступным наблюдателю различиям в общении.

Важнейшими методами при этом являются анализ семьи, исследование близнецов (с 1875 г) и (с 1961) исследования хромосом. Естественно, недостаточно в одной семье зарегистрировать много музыкальных дарований; ибо музыкальность, вопреки генетической нейтральности, могла бы быть приобретена за счёт привычки (домашняя музыка, ранние занятия). Всегда нужны нейтральные случаи для сравнения (контрольные группы) и опора на статистический анализ целой серии опытов.

Исследования вопроса о наследственности языковых способностей обобщил Ленненберг.

Если предпосылка о наследственности языковых способностей основывалась бы только на одном виде статистики, вряд ли следовало бы ожидать обнаружения сильных доказательств. К счастью, однако, все виды статистики, которые обычно используют для наслесдственности человека, подкрепляют одновременно тезис, что для нашей способности говорить значимую роль играет генетическое наследование.

(Lennenberg,1972,304)

Как значительная речевая искусность, так и значительная речевая слабость могут объясняться наследственными факторами. Многие языковые затруднения обычно выступают группами, например, дизлексия (затруднения при обучении чтению), заикание, глухота к словам. Благодаря родословным древам хорошо документированы врождённые языковые недостатки со следующими симптомами:

отчётливое замедление начала речи (при прочих нормальных ступенях развития), плохая артикуляция часто до периода полового созревания, слабо выраженное предпочтение одной руки или явная леворукость, заметные трудности с чтением, полная неспособность или большие трудности в изучении второго языка после половой зрелости; обычно без нарушений разумности.

(Nach Lennenberg, 1972,305)

Врождённые языковые недостатки являются, по-видимому, доминантным и связанным с родовым признаком.

Двуяйцовые близнецы (ZZ, различное наследование) демонстрируют более сильные различия в языковом развитии, нежели однояйцовые (EZ, идентичное наследование). У 25 % ZZ начало речи (возраст произнесения первых слов) находится в различных пунктах, в то время как EZ развиваются синхронно. Также и дальнейшее развитие происходит одинаково только у 40 % ZZ, но у 90 % EZ. Таким образом, языковые способности, по крайней мере, частично генетически обусловлены.

Для интеллекта следующие факты подтверждают наследственность(75):

a) Однояйцовые близнецы более сходны, чем двуяйцовые. Количественные ссылки на наблюдаемое согласование и наследственность даёт таблица 4. Сравниваются, таким образом, не родители и дети, а дети друг с другом. Сравнение обоих EZ-столбцов показывает воздействие окружающей среды, сравнение EZ-столбца и ZZ- столбца показывает роль наследственности.

Табл. 4. Наследственность некоторых интелллектуальных факторов. Числа представляют собой кооффициенты корреляции: +1 означает полное согласование; при нуле доказуемая связь отсутствует.

Признак Окруж. мир:

EZ одинаков

EZ различен

ZZ одинаков

Наледственность

Рост

0,93

0,97

0,64

0,81

Интеллект Бине: духовная зрелость

0,86

0,64

0,60

0,65

Бине IQ

0,88

0,67

0,63

0,68

Отис IQ

0,92

0,73

0,62

0,80

Понимание слов

0,96

-

0,56

0,68

Счёт

0,73

-

0,64

0,12

Правописание

0,87

-

0,73

0,53

b) Сходство в показаниях тестов тем ближе, чем теснее родство.

c) Приёмные дети имеют меньше сходства с родителями, которые за ними ухаживают, по сравнению с их собствеными детьми, растущими в тех же условиях.

d) Внебрачные дети, воспитанные в сиротских домах, по своему интеллекту похожи на своих естественных отцов, с которыми никогда не встечались.

Во всех этих исследованиях принципиально важно обратить внимание на то, что наследственность, естественно, никогда не детерминирует индивида полностью, а задаёт только определённые рамки реакций, внутри которых развитие определяется внешними обстоятельствами (см. стр 20). Так, кооффициент интеллектуальности человека не является от рождения неизменной величиной, благодаря соответствующему воспитанию он может модифицироваться внутри определённых рамок (повышаться или понижаться).

Установление того обстоятельства, что интеллект частично наследственно обусловлен, не означает, что что одни люди рождаются умными, другие ограниченными. Это только означает, что некоторым людям удастся добиться более высокого уровня IQ по сравнению с другими, если они окажутся в соответствующих услоиях… Наблюдаемые вариации в интеллекте имеют как генетическую компоненту, так и компоненту, обусловленную окружением.

(Dobzhansky,1965,38)

Тот факт, что когнитивные способности могут наследоваться, особенно важен для ответа на главный вопрос (стр 54). Во-первых, он даёт дальнейшие доказательства физиологической ("материальной") обусловленности наших психических структур. Во-вторых, эти заключения допускают принципиально эмпирическую проверку (см. стр. 115). В-третьих, наследственность духовных способностей объясняет также то, почему они частично проявляются уже у маленьких детей, т. е. в строгом смысле являются врождёнными. В-четвёртых, наследуемая, генетически фиксируемая информация принципиально подлежит эволюции, т. е. должна иметься также эволюция познавательных способностей. В-пятых, эволюционно возникающие структуры должны быть приспособлены к окружающему миру.

Приспособительный характер структур восприятия исследуется в следующей главе.

Приспособительный характер структур восприятия

Человеческая способность восприятия является таким же результатом естественного отбора, как и любой другой признак организма. При этом селекция благоприятствовала в общем лучшему познанию объетивных черт того окружающего мира, в котором жили наши дочеловеческие предки.

(Shimony,1971,571)

Если наш познаваетельный аппарат был развит в эволюциооном приспособлении к окружающему миру, тогда этот факт должен обнаруживаться в определённых приспособлениях. Это обстоятельство особенно отчётливо видно на примере оптического восприятия. Распределение интенсивности солнечного света по различным длинам волн подчиняется планковскому закону (рис. 8, кривая 1). При температуре солнечной поверхности 5800 К, максимум распределения находится на уровне 510 нм.

Рис. 8. Максимум интенсивности солнечного излучения находится в области видимого света (в зелёном).

Для этого излучения атмосфера проницаема только относительно. Так, рентгеновское и ультрафиолетовое излучение абсорбируется уже в высших, а инфракрасное в более близких к земле слоях атмосферы. Только для излучения между 400 и 800 нм (и для радиоволн) имеет атмосфера «окно» (рис. 8, кривая 2). Это окно практически совпадает с "оптическим окном" нашего восприятия (380 — 760 нм, см. стр. 46). Наш глаз восприимчив именно в том диапазоне, в котором электромагнитный спектр имет максимум. Согласно цветовому кругу на стр. 47 этот максимум находится в светлозелёном, примерно в центре цветового спектра.

Дело обстоит не так, что "как раз" видимый диапазон солнечного спектра проникает через нашу атмосферу. Наоборот, именно потому, что сравнительно небольшая часть широкого спектра солнечного излучения случайно оказалась в состоянии проникать через земную атмосферу, стала она для нас видимой областью этого спектра, «светом».

(v.Ditfurth, 1972,100)

Счастливой случайностью яявляется то, что оптическая прозрачность и механическая проницаемость практически совпадают (Cambell,1974,414). Твёрдые тела не прозрачны и не проницаемы, воздух и вода, напротив, прозрачны и проницаемы. Это согласование не действует при других длинах волн и, следовательно, представляет собой дополнительный селекционный фактор. Стекло и туман обладают в этом плане парадоксальными свойствами: стекло твёрдоё, но прозрачное, туман — наоборот. Однако стекло для эволюции не играло никакой роли, а туман только подчинённую роль.

Глаз, во всяком случае, настроен на оптимальное использование дневного света. До человеческой культуры солнце было ведь единственным действенным в селекции источником света; огонь, свет луны и звёзд имели малое значение. Также и у животных "оптическое окно" находится в этой же области. Оно может быть немного сдвинуто, как у пчёл (стр.48); но всегда используется благоприятная волновая область дневного света.

Эту констатацию не изменяет тот факт, что питон и гремучая змея, наряду с обычными глазами, имеют ещё и «инфракрасные», с помощью которых они «чувствуют» тепловое излучение идущее от теплокровных жертв; ибо эти глаза служат ведь не для видения дневного света(76).

Только это приспособление остаётся от старых представлений о том, что глаз, якобы, солнце-подобен, как у Плотина, метафизиков света или Гёте: был бы глаз не солнцеподобен, он не мог бы никогда взглянуть на солнце (Goethe: Zahme Xenien 3, und Einleitung zur Farbenlehre).

Не потому, что глаз изначально солнцеподобен, может он взглянуть на солнце, но потому что он сформировался в ходе миллиардов лет развития в мире, в котором реальное солнце уже вечно распространяет свои лучи перед глазами.

(Lorenz, 1943, 236)

Известно, что многие насекомые (пчёлы, стрекозы), некоторые рыбы, рептилии, птицы, обезъяны и люди могут различать цвета. По поводу эволюции цветового круга Шрёдингер уже в 1924 г высказал важное предположение(77):

Прежде всего воспринимался свет вообще, без всякой цветовой дифференциации.

Новая ступень развития была достигнута тогда, когда зрительный орган начал качественно различно реагировать на различные длины волн. Эта ступень двуцветности, по Шрёдингеру, соответствует жёлто-голубой дифференциации ощущений, как она проявляется также при частичной цветовой слепоте и у животных (насекомых). Переходным пунктом этой первой полярной дифференциации было ощущение белого цвета, который остаётся примитивнейшим признаком восприятия низшей ступени. К трёхцветности должет был вести дальнейший шаг, аналогичный полярному расколу белого на жёлтый и голубой. На этой третьей ступени жёлтый полярно распадается на ощущения красного и зелёного, точно так же, как на второй ступени белый распадается на жёлтый и голубой… Корни соразмерной восприятию простоты белого и жёлтого, а также наличие цветовой полярности, по Шрёдингеру, находятся в филогенезе зрительного органа. "Белый и жёлтый являются подлинными основными ощущениями, одно из одноцветной, другое из двуцветной стадии".

Это также объясняет, почему распространённым нарушением нормального цветовосприятия является красно-зелёная слепота, она соответствует атавизму дневного аппарата "первого рода". Полная цветовая идиферентность — атавизм "второго рода" — , правда, имеет место, но встречается реже, чем частая красно-зелёная слепота. Наиболее редким является выпадение восприятия голубого.

(Honl, 1954, 523f.)

То обстоятельство, что смешение всех цветов радуги кажется нам «белым» светом, точнее бесцветным, свидетельствует о приспособительном характере нашего цветовосприятия. Для аппарата восприятия было особенно биологически осмысленно интерпретировать нормальное освещение земной поверхности как нейтральное в цветовом отношении и только отклонения от нормальной освещённости осознавать как цвет.

Эволюционистские объяснения имеются также для спектральнорй восприимчивости светочувствительных клеток (волны различной днины, несмотря на одинаковую интенсивность раздражения, воспринимаются различно) и для цветоразрешающих способностей глаза.

Нижний порог восприимчивости фоторецептора в ретине находится в пределах единственного светового кванта. Но нервная система только тогда сообщает о световом ощущении, когда в течение короткого промежутка времени раздражаются многие соседние клетки. Это есть защитное средство против неизбежных помех и статистических колебаний, которые всегда проявляются в высокочувствительных приборах вследствие квантомеханической природы света. Если бы регистрировался каждый квант, то мы бы имели непрерывные бессистемные световые впечатления при отсутствии информационного содержания. Эти не имеющие значения сигналы отсекаются цензурой нервной системы.

Аналогично «фильтр» у ушей препятствует интерпретации как шорохов ударов молекул по барабанной перепонке, вследствие броуновского движения. Это очень напоминает утверждение Цицерона в "Somnium Scipionis" (De re publica) о том, что мы не можем воспринимать гармонию сфер, так как наши уши к ней слишком привыкли!

Прекрасным примером является временная разрешающая способность нашего сознания. Временной промежуток, который должен иметься между двумя событиями, чтобы они не воспринимались как одновременные, называют субъективным квантом времени (SZQ). У людей SZQ — около 1/16 секунды. Если друг за другом следует более 16 световых сигналов в секунду, наш глаз оказывается неспособным воспринимать их раздельно, они образуют впечатление светового потока. Этот факт используют в кино и телевидении, чтобы создавать непрерывные сцены и движение. Периодические звуковые раздражения, которые следуют со скоростью более 16 в секунду, воспринимаются как непрерывный звук. Аналогичное действует для касаний.

Информационная психология трактует SZQ как интервал, в который информационная единица (один бит) входит в краткосрочную память (Frank, 1970, 245).

У различных видов животных SZQ различно. Например, рыба-драчун нападает на собственное зеркальное отражение, если оно, с помощью особого устройства, демонстрируется более 30 раз в секунду; ниже этой частоты изображение не воспринимается как противник, у неё «рябит». Она обрабатывает, следовательно, большее число оптических сигналов в секунду. Таких животных образно называют "лупами времени". SCQ пчёл ещё существенно короче. Имели бы пчёлы кино, проектор у них должен был бы работать очень быстро.

Пчёлам нужно предъявлять более 200 изображений в секунду, чтобы у них не «рябило». Глаз пчёл может перерабатывать в одно время в 10 раз больше отдельных впечатлений, чем наш. Поэтому он блестяще приспособлен для восприятия движения, обработки быстро меняющихся впечатлений, хотя покоящиеся вещи в полёте проходят мимо.

(v. Frisch, 1969,83)

С другой стороны, SZQ улитки длиннее, чем 1/4 секунды. Палка, которая приближается к ней c такой скоростью, кажется ей покоящейся и она пытается её устранить. Она является, следовательно, "пожирателем времени".

Сенсорные системы животных приспособлены таким образом, чтобы получать такую информацию, которая важна для образа жизни их владельцев.

(Gregory,1972,229)

Этот приспособительный характер чувственного восприятия становится особенно отчёливым в ошибках и заблуждениях, которые проявляются в чуждом окружении. Лягушка умирает с голоду посреди дохлых мух, так как они не движутся (по поводу оптического восприятия лягушек см. стр. 44). В воде мы видим всё искажённо, так как наш глаз приспособлен к закону преломления в воздухе. Чтобы восстановить «нормальный» переход глаза-воздух мы должны использовать особые очки.

Аналогичным образом, барабанная перепонка настроена на большие амплитуды колебаний воздуха. В воде, где звуковые колебания имеют намного меньшую амплитуду, слышим мы поэтому много тише. Отсюда возникло ложное предположение, что рыбы якобы немые. В действительности, едва ли найдётся рыба, которая не издаёт звуков. Ввиду того, что дыхательный воздух водолаза под водой сильно концентрирован, его голос звучит гнусаво и сдавленно, как сообщают исследователи моря (напр., Cousteau). Но не только к плотности, но также к составу воздуха оказались приспособленными уши и голос.

Как известно, голос человека, говорящего в кислородно-гелиумной атмосфере, совершенно непроизвольно приобретает дребезжащее «мики-маусовское» звучание. В такой атмосфере, в которой гелий заменяет азот, прежде всего изменяется скорость звука. Тем самым изменяются резонансные свойства воздуха, которые при говорении в гортани преобразуются в колебания. Но структура нашей гортани приспособлена именно к свойствам нормальной атмосферы (v. Ditfurth, 1972, 373)

Приспособительный характер нашего трёхмерного пространственного восприятия, проявляется прежде всего в открытиях этологии, в том, что некоторые животные обладают худшим пространственным восприятием, чем мы.

Организмы из мало структурированных жизненных пространств нуждаются в менее точном и дифференцированном ориентировочном поведении, нежли те, которые на каждом шагу должны сталкиваться со сложными пространственными данностями. Наиболее гомогенным из всех жизненных пространств является океан, в котором имеются также отдельные свободно передвигающиеся существа, которые полностью лишены собственных ориентирующих реакций (напр., медузы.)

Если океан трёхмерен, то степь в определёенной степени двумерна. Среди степных птиц и млекопитающих имеются такие, которые не понимают вертикальных препятствий и не научаются их преодолевать.

(Lorenz,1954, 225f.)

Жители деревьев являются теми животными, которые в повседневной жизни овладевают сложнейшими пространственными структурами, и именно те из них, которые используют не когти, а хватающёю лапу. У них уже до прыжка в центральной нервной системе совершенно точно должно быть представлено не только направление, но также удаление, положение и форма цели. Ибо хватающая лапа должна сработать в правильном пространственном направлении и в точно определённый момент времени(78). Люди обладают относительно хорошим пространственным восприятием благодаря своим предкам, которые, живя на деревьях и используя хватающую лапу, приобрели хорошую центральную репрезентацию своего трёхмерно-структурированного окружения. Но этот факт ведёт непосредственно к дальнейшему предположению, которое в следующей главе формулируется как гипотеза.

Эволюция познавательных способностей

В главе B мы видели, что достижения субъекта в получении знаний состоят в конструировании или реконструировании (гипотетически постулируемого) реального мира. То, что это реконструирующее достижение следует понимать как функцию мозга, особенно ясным делают многочисленные данные психофизического соответствия, которые мы находим в нейрофизиологии и психологии. Об этом говорит далее то, что животные демонстрируют предварительные ступени типично человеческих «духовных» достижений, что многие структуры восприятия содержат врождённые компоненты и что когнитивные способности в определённой степени наследуются. Наконец, расширение области нашего опыта с помощью приборов не только показывает, что наши структуры восприятия очень ограничены, но также и то, что они особенно хорошо приспособлены к нашему биологическому окружающему миру.

Тем самым вновь возникает главный вопрос, как получилось, что субъективные структуры восприятия, опыта и (возможно) научного познания, по меньшей мере частично, согласуются с реальными структурами, вообще соответствуют миру. После того, как мы подробно рассмотрели эволюционную мысль и эволюционную теорию, мы можем ответить на этот вопрос:

Наш познавательный аппарат является результатом эволюции. Субъективные познавательные структуры соответствуют миру, так как они сформировались в ходе приспособления к этому реальному миру. Они согласуются (частично) с реальными структурами, потому что такое согласование делает возможным выживание.

Здесь на теоретико-познавательный вопрос даётся ответ с помощью естественнонаучной теории, а именно с помощью теории эволюции. Мы называем эту позицию биологической терией познания или (не вполне корректно в языком плане, но выразительно) эволюционной теорией познания(79). Она объединима, однако, не только с биологическими фактами и теориями, но также с новейшими результатами психологии восприятия и познания. Кроме того, она принимает в расчёт постулаты гипотетического реализма: она предполагает существование реального мира (в котором и по отношению к которому осуществляется приспособление) и понимается как гипотеза, которая доказуема только относительно. Если эволюционная теория права и имеются врождённые и наследуемые познавательные структуры, тогда они подчиняются "обоим конструкторам происхождения видов: мутации и селекции" (Lorenz), именно как морфологические, психологические и поведенческие структуры.

Так как все органы развивались во взаимодействии с окружающим миром и приспосабливаясь к нему, то воспринимающий и познающий орган был развит в соответствии с совершено определёными свойствами окружающего мира; это соответствует факту, что вопреки вечному течению и становлению классификационные признаки остаются константными, Познавательные возможности являются коррелятом констант в окружающем мире.

(Sachsse, 1967, 32)

Зачатки образования ложных гипотез об окружающем мире в ходе эволюции быстро элиминировались.

Тот, кто на основе ложных познавательных категорий образовывал ложную теорию мира, тот погибал в "борьбе за существование" — во всяком случае, к тому времени, когда шла эволюция рода Homo.

(Mohr,1967,21)

Выражаясь грубо, но образно: обезъяна, которая не имела реалистического представления о ветви, на которую она прыгала, была бы вскоре мёртвой обезьяной — и не принадлежала бы поэтому к числу наших предков.

(Simpson, 1963,84)

Напротив, формирование мыслительных способностей, которые позволяют схватывать структуры реального мира, открывает необозримые селекционные преимущества. При этом для сохранения и успеха вида, по причинам естественной экономии, однозначно лучше учитывать основополагающие и константные окружающие условия уже на генетическом уровне, передав задачу приспособления и интернализации инвариантных структур каждому индивиду отдельно.

Сегодня нет больше оснований серьёзно придерживаться представления, которое сложные человеческие достижения приписывает нескольким месяцам (в лучшем случае годам) индивидуального опыта, а не миллионам лет эволюции или принципам нервной организации, которые, возможно, ещё глубже укоренены в физических законах.

(Chomsky, 1969,82)

Приспособительный характер распространяется не только на физические, но также на логические структуры мира (если такие существуют).

Уже во время родоисторического развития животного мира имелось постоянное приспособление к логическим закономерностям, ибо все наследственные реакции, которые с ними не согласуются, из-за связанных с этим недостатков, были уничтожены в ходе конкурентной борьбы.

(Rensch,1968,232)

Законы эволюции свидетельствуют, что выживает только тот, кто достаточно приспособлен. Просто из того, что мы ещё живём, мы можем, следовательно, заключить, что мы "достаточно приспособлены", т. е. наши познавательные структуры достаточно «реалистичны». С эволюционной точки зрения следует ожидать, что, связанные с нашим мозгом "познавательные способности", развитые в ходе эволюции, способны постигать структуры реального мира, по меньшей мере, "адекватно выживанию".

Взгляд, согласно которому формы опыта представляют собой возникший в ходе приспособления аппарат, оправдавший себя в ходе миллионов лет борьбы за существование, констатирует, что между «явлением» и «реальностью» существует достаточное соответствие. Уже тот факт, что животные и человеческие существа ещё существуют, доказывает, что формы их опыта соразмерны реальности.

(v. Bertalanffy,1955, 257)

Открытие этологии, что некоторые животные обладают только неполным пространственным и образным восприятием, не только свидетельствует о приспособительном характере наших структур восприятия (стр. 97), но указывает также на родоисторические предварительные ступени и ведёт к эволюционному объяснению высших способностей, например, мышления и абстрагирования. Ибо центральный аппарат, который у дочеловеческих приматов делает возможным точное пространственное восприятие, достигает ещё большего.

Интенция к действию могла быть отделена от её непосредственного перевода в моторику и это обстоятельство…освободило в самом мозге модель внешнего пространства, с которой отныне стало возможным «заниматься», "осуществлять операции" в наглядном представлении… Животное могло думать, прежде чем действовать! Биологическое значение этой способности, испытывать различные возможности решения в представлении, видны отчётливо. Животное могло «познавать» различные способы действия, избегая негативных последствий.

(Lorenz,1943,343)

Оперирование в пространстве представления есть, несомненно, первоначальная форма мышления. Уже на стр. 74 мы указали примеры такого продуманного поведения у животных. Эта ранняя форма мышления независима от словесного языка. Но также и язык отражает эту связь: мы имеем не только понимание, но и понятие и предвидение, мы схватываем или понимаем взаимосвязь и важнейший путь получения знаний есть метод (= обходной путь). "Мне не удалось найти какую-либо форму мышления, которая была бы независима от центральной пространственной модели" (Lorenz, 1954, 230). Так, высшие достижения теоретического мышления у людей проявляют своё происхождение из способностей пространственного оперирования особей, передвигающихся с помощью хватания.

Ввиду тесной связи нашей формы восприятия пространства с до-человеческими формами пространственного ориентирования и, особенно, принимая во внимание почти непрерывную цепь, которая ведёт от простейших рефлексов до высших достижений человека, нам представляется совершенно неоправданным постулировать какие-либо вне-естественные способы возникновения важнейших и принципиальных пра-форм нашего рационального мышления.

(Lorenz, 1943,344)

Другим случаем, в котором постепенное развитие определённой функции мозга вело к качествено новому достижению, является восприятие образа. (Пространственное) восприятие образа интегрирует различные константные достижения нашей системы восприятия (см. стр. 37) и позволяет нам узнавать предметы вопреки меняющемуся удалению, перспективе, освещению. Оно отвлекается от случайных или несущественных обстоятельств и обеспечивает константность вещей окружающего мира. Это достижение, состоящее в отчленении, позволяет также отвлекаться от других признаков предмета как несущественных и продвигаться к более общим «образам». Но этот процесс есть не что иное как допонятийное абстрагирование.

Нейтральный аппарат восприятия, который создаёт конкретный индивидуальный предмет в нашем мире явлений и тем самым образует основу всех высших достижений объективирования, создаёт этим в нашем внутреннем мире основу для образования абстрактных, сверх-индивидуальных родовых понятий… Никто не захочет отрицать тесную связь, которая существует между обсуждаемыми достижениями образного восприятия и подлинным образованием понятий.

(Lorenz, 1943, 322)

Правда, достижения абстрагирования в восприятии образа имеют до-языковую природу. Пример этому — способность искуствоведа, на основе неизвестного ему произведения, узнать композитора, художника или поэта, или "системное чувство" биолога, который относит не виденное им ранее животное к правильному роду или семейству. Оба, даже при внимательном самонаблюдении, не могут указать признаки, по которым проводили классификацию. Это «абстрагирующее» достижение в восприятии образа всегда предшествует образованию понятий. Также и в родовой истории между восприятием образа и образованием понятий существует сходное соотношение (Lorenz, 1943, 324).

Третьим примером возникновения качественно нового достижения посредством усиления спобности, имеющейся в царстве животных, может служить переход от любопытствующего, ориентировочного поведения к самопознанию и самосознанию (vgl. Lorenz, 1973, 201 ff.). В этом решающий шаг сделали также антропоиды. Они располагали не только хорошим восприятием пространства и свободой движения, но их рука продолжительно действовала в поле их зрения. Этого нет у большинства млекопитающих и многих обезьян.

Уже простое понимание факта, что собственое тело или собственная рука также является «вещью» во внешнем мире и имеет такие же константные, характерные свойства, должно было иметь глубочайшее, в подлинном смысле эпохальное значение… В тот момент, когда наш предок первый раз осознал одновременно свою собственную, хватающую руку и хватаемый ею предмет как вещи реального внешнего мира и увидел взаимодействие между обоими, сложилось его понимание процесса хватания, его знание существенных свойств вещей.

(Lorenz, 1973, 203)

Наконец, эволюционная теория познания отвечает на вопрос, также поставленный на стр. 56, почему наша система восприятия двусмысленных фигур решает всегда в пользу одной интерпретации и не даёт сообщения о «неопределённости» (см. стр 52): восприятие, кроме ориентировки служит также тому, чтобы предоставлять возможность немедленной реакции на окружающие обстоятельства. Поэтому биологически целесообразнее немедленно решиться с 50 % вероятностью успеха на принятие специальной интерпретации, чем заниматься долгосрочной статистикой или пытаться найти бессмысленные компромисные решения. То, что при этом восприятие может произвольно преобразовываться, есть, быть может, определённый компромисс принципиальной неисправимости восприятия гештальта.

Решение дилеммы передаётся, так сказать, высшим центрам.

С помощью эвоюционной теории познания, таким образом, даётся ответ на многие важные вопросы. Во-первых, мы знаем откуда происходят субъективные структуры познания (они продукт эволюции). Во-вторых, мы знаем, почему они почти у всех людей одинаковы (потому что они генетически обусловлены, наследуются и, по меньшей мере, в качестве основы являются врождёнными). В-третьих, мы знаем, что и почему они, по меньшей мере частично, согласуются со структурами внешнего мира (потому что мы бы не выжили в эволюции).

Ответ на главный вопрос, вытекающий из приспособительного характера нашего познавательного аппарата, есть непринуждённое и и непосредственное следование тезису о эволюции познавательных способностей. Было бы не плохо, хотя и бессмысленно трудно, дать здесь точное определение и исследование системы познавательных структур и тем самым заполнить рамки, обозначенные эволюционной теорией познания. Это не является целью настоящих исследований. Наша задача, скорее показать, что эволюционный подход фактически релевантен для теории познания, так как он ведёт к осмысленным ответам на старые и новые вопросы. Однако не наша задача давать ответ на все эти вопросы.

E ОЦЕНКА ТЕОРИЙ

Указание алгоритма (системы правил), с помощью которого находились бы осмысленные или даже истинные новые гипотезы, является нерешённой и, пожалуй, неразрешимой задачей. (Образование гипотез принадлежит потому к такому виду деятельности, в которой человеческий дух не скоро будет заменён машиной). Совсем другая проблема — проверка правильности уже существующих гипотез (или теорий). Для этого имеются различные — более или менее серьёзные — возможности, при которых для обоснования привлекаются другие «инстанции»:

1. a) Высказывание характеризуют как самоочевидное, непосредственно ясное, наглядное. (интуиция)

b) Кого-нибудь цитируют, кто говорит то же самое. (Авторитет)

c) Призывают ко всеобщему согласию в данном вопросе. (Большинство)

d) Утверждение повторяют так часто, пока в него не поверят.(Привычка)

2. a) "Что ещё?" (Конкурирующие теории должны быть предварительно опровергнуты.)

b) "Ничего не говорит против" (Возражения должны быть предварительно отведены.) (Предварительность)

c) Показывают, что конкурирующие теории сложнее (напр., нуждаются в больших гипотезах). (Простота)

3. Осуществляют дедуктивное доказательство. (Логика).

4. Другие критерии (см. стр. 108.) (Индукция, подтверждение…)

Как ясно из нашей группировки, не все эти возможности равнозначны. Аргументы (1) не основательны, так как обходят требование обоснования; аргументы (2) в лучшем случае могут показать, что теории не являются явно ложными или не худшими, чем другие. Из «легитимных» методов идеальным было бы дедуктивное доказательство. Как мы, однако, видели, нет абсолютной, а только относительная доказательность, при которой должны приниматься определённые предпосылки, так что проблема обоснования только отодвигается.

Консистентность и другие критерии

Хотя теории и не доказуемы (абсолютно), имеются, однако, другие критерии, в соответствии с которыми они могут проверяться и оцениваться(80). Для формальных теорий, напр., в математике, необходимым условием является внутренняя консистентность (внутренняя непротиворечивость). Правда, независимость и полнота аксиом, точность и объём (сила) теорий также рассматриваются как существенные.

В области наук о действительности к формальным критериям добавляются многие другие. В качестве необходимых мы рассматриваем внешнюю консистентность, проверяемость и объясняющую ценность. Но полезными свойствами являются также открытость по отношению к новым знаниям, понятийное и системное единство, экономичность фундаментальных понятий и аксиом, формализуемость, эвристическая и прогностическая сила, простота и плодотворность. Мы рассматриваем их при оценке теорий как желательные, но не как необходимые. Условия, которые рассматриваются нами в качестве необходимых, мы рассмотрим несколько подробнее.

a) Внутренняя консистентность

Теория, которая в своих предпосылках или следствиях противоречива, является определённо ложной. Противоречивые теории могут вести к любым следствиям. "Ex contradictione quodlibert" — гласит классическое положение логики (Albert von Sachsen). Непротиворечивость является поэтому первым и важнейшим критерием правильности теорий. Её можно опровергнуть, ввиду того, что она имет противоречие.

К противоречию ведёт, например, правило: нет правил без исключений. Ибо, если бы оно было правильным, то должно было бы действовать по отношению к самому себе, т. е. допускать исключения. Тогда имелось бы по меньшей мере одно правило без исключений и это правило было бы ложным.

Противоречивая теория может приниматься в высшей степени условно. Но противоречие побуждает исследовать, искать лучшую теорию. Антиномии и парадоксы всегда действовали очень стимулирующе.

Примерами являются:

парадоксы Зенона в математике и физике,

бертрановский парадокс в теории вероятностей,

ольберский парадокс в космологии,

парадокс близнецов и часов в теории относительности,

парадокс Эйнштейна-Подольского-Розена в квантовой теории(81).

Большинстов парадоксов вели к новым теориям. Антиномия канторовской теории множеств привела, например, к расселовской теории типов и к теории не-элементов Куайна, антиномия лжеца — к семантике Тарского, боровская модель атома — к квантовой механике. Противоречивые теории, несмотря на свою ложность, могут быть очень ценными.

Иногда противоречивость может быть локализована и устранена. Прежде всего это имеет место тогда, когда из системы предпосылок (аксиом) следует высказывание, которое противоречит одной предпосылке (напр., А). В таком случае аксиому А пробуют устранить из системы аксиом. Если оставшаяся система непротиворечива, то аксиома А опровергнута и её окончательно отбрасывают(82). Этот благоприятный случай локализуемого противоречия имеет место в гипотезе наивного реализма.

Подходя исторически, физики исходят из наивного реализма, т. е. из веры, что внешние предметы таковы, какими они являются. На этой основе они развили теории, которые превращают материю в нечто такое, что совершенно не сходно с тем, что мы воспринимаем. Тем самым их следствия противоречат их посылке, хотя никто, кроме пары философов этого не заметил.

(Russel, 1952,197)

Такие противоречия могут устраняться и, с точки зрения техники доказательства, совершенно законно вводить подобные «ложные» вспомогательные предпосылки. (Доказательство непротиворечивости является особым случаем этого принципа.)

Особенно при применении постулата объяснимости (стр.33) мы можем использовать этот "принцип локализации", в случае, если будет установлено, что объяснимы не все факты опытной действительности.

b) Внешняя консистентность

Теория должна быть совместима с общепринятыми результатами науки. Она не должна им противоречить, а их учитывать и, в случае их релевантности, обрабатывать. Внешняя консистентность только относительно может быть проверена на основе базисного знания, которое в данный момент не подвергается сомнению. К нему принадлежат соответствующие базисные науки, каковой является, например, физика для химии или этология для психологии.

В случае новых или очень «революционных» теорий в большинстве случаев трудно решить, какая часть «установленного» знания должна сохраняться и должна привлекаться в качестве базисного знания.

Так, внешняя консистентность была важнейшим аргументом против гелиоцентрической системы, которая выдвигалась уже Аристархом Самосским задолго до Коперника. Учитывалось, правда, утверждение Аристотеля, что небесные тела должны двигаться по «естественным», а имено по круговым траекториям; но ожидалось, что звёзды, с различных точек земной траектории, должны являться под разными углами (параллакс) и что облака должны оставаться позади движения Земли. То, что последнее не происходит, не мог объяснить и Коперник, это сделал лишь Ньютон с помощью своей механики и теории гравитации. Параллакс звёзд мог быть измерен лишь в 19 столетии; однако из-за поистине «астрономического» удаления в космосе он так мал, что не может наблюдаться без точных измерительных инструментов. Таким образом, гелиоцентрическая система, ни у Аристарха, ни у Коперника не обладала внешней консистентностью. Для того, чтобы она была принята, была нужна научная революция (коперниканский переворот).

c) Проверяемость (testability)

Проверяемой считается теория (или гипотеза), если она сама или её следствия могут быть подтверждены или опровергнуты опытом. При этом теория (или гипотеза) должна быть релевантна для соответствующих следствий, т. е. последние не должны быть выводимы без теории. О проверяемости мы говорим также тогда, если она существует только в принципе, а измерительная точность и технические средства ещё недостаточны, чтобы действительно измерить предполагаемый эффект.

Логический эмпиризм применял проверяемость как критерий смысла; непроверяемые высказывания объявлялись бессмысленными. При этом «проверяемость» отождествлялась с «верифицируемостью», позднее трактовалась как совместимая с последней. Все эти трактовки доказаны как несостоятельные(83). Поппер хотел применить потенциальную опровержимость (refutability), по меньшей мере, как критерий разграничения научных и метафизических высказываний. Достижима ли эта цель, также спорно(84). Несмотря на это, проверяемость представляет собой важный масштаб оценки теорий и гипотез.

Проверка происходит также принципиально относительно на основе принятого базисного знания (см. b).

d) Объясняющая сила (explanatory power)

Теория должна решать поставленные проблемы, объяснять наблюдаемые факты и делать правильные предсказания. Объясняющая сила теории измеряется её следствиями. По плодам её, должна быть распознана она! Сами следствия могут быть при этом давно известными или тривиальными; важно не их содержание, а сам факт, что теория их объясняет. Если следствия правильные или разумны в указанном смсле, то теория считается подтверждённой, плодотворной, гипотетически верной. Объясняющая сила теории — отвлекаясь от логического критерия непротиворечивости — является её важнейшим свойством. Дедуктивно полученные следствия должны до определённой степени заменять доказательство теории. По отношению к объяснению также, как по отношению к проверяемости, действует требование релевантности.

Используемое здесь общее понятие объясняющей силы (как и других критериев) можно анализировать и далее(85). Например, логическая структура объяснения такая же, как у предсказания: из общих законов в сочетании со специальными единичными высказываниями выводятся следствия. Несмотря на это, объяснение известных фактов при оценке теорий имеет не одинаковый вес с предсказанием ещё не наблюдаемых фактов. Предсказательной силой отличается, например, общая теория относительности по отношению к конкурирующим теориям, которые были выдвинуты (напр., Уайтхедом, Биркхоффом, Белинфантом) после подтверждения обще-релятивистских эффектов. То, что, однако, прогностическая сила не является необходимым критерием, показывает теория эволюции, которая, будучи признанной научной теорией, почти не даёт предсказаний.

Другие критерии, которые названы в начале этой главы (стр.108), важны, правда, при оценке теории, но в большинстве случаев используются только тогда, когда две теории эквивалентны перд лицом необходимых критериев. Особенно это относится к простоте, которая часто неоправданно характеризуется как существенная для оценки теорий(86).

Обсуждаемые здесь критерии предъявляются прежде всего к естественнонаучным теориям просто потому, что гипотетический характер нашего знания здесь виден отчётливо, так что критерии оценки искались прежде всего для таких теорий. Но по каким критериям должны оцениваться философские теории? Можно ли логические и теоретико-научные критерии вообще применять к теоретико-познавательным гипотезам? В следующей главе мы попытаемся показать, почему на этот ответ нужно отвечать утвердительно.

Теория познания как метадисциплина

Какое место занимает теория познания внутри совокупности научных и философских познавательных усилий? В главе А мы привели многочисленные позиции по поводу теоретико-познавательных вопросов, которые затем сравнили в разных аспектах, но не проверили их на предмет консистентности или позназнавательной силы. Уже поверхностный озор позиций показывает их происхождение из различных научных дисциплин. Отличительной чертой современных теорий познания является их связь с результатами науки.

Было бы, однако, поспешно на этом основании харакетеризовать теорию познания как смежную область. Она не является дополняющим звеном линейной или разветвлённой цепи конкретных наук. Такой промежуточной областью является, например, микробиология, которая работает в области между химией и биологией, которая тридцать лет назад была «открыта» и пятнадцать лет назад освоена. Еще большее пространстство, а именно между биологией и психологией, занимает этология, которая снимает традиционое разделение между естественными и гуманитарными науками, делает его невозможным.(87)

Теория познания не может подобным образом быть поставлена между отдельными науками о действиетльности, а, в лучшем случае, до или после них. Имеется много дисциплин, которые не входят в такую цепь наук. Например, куда отнести теорию систем, кибернетику, теорию информации? Также и они являются интердисциплинарными, но в широком смысле.

Так, Норберт Винер в 1948 г. основал кибернетику как учение о "передаче информации и управлении в живом существе и машине". Она находит общие или аналогичные структуры в физических, физиологических или социологических системах. Поэтому Штайнбух определяет кибернетику как "науку об информационных структурах", фон Кубе — как "исследование, математическое представление и применение структур (функций, теорий), которые реализуются в различных областях реальности". Также и здесь, как в случае математики (см. стр. 13) предлагается характеристика науки о структурах.

Является ли теория познания наукой о структурах? Также и такое понимание было бы слишком узким. Теория познания занимается вопросами возникновения, значения, границ знаний, в том числе вопросами его структур, например, в математике, физике или психологии мозга. Но она рассматривает меньше мир и человека, нежели его знание о мире. Таким образом, она ялвляется прежде всего метатеорией. Метадисциплинарный характер имет также теория науки. Философия охватывает сегодня эти метатеории и естественно другие (например, историческую и нормативную) области. Отсюда вытекает разделение важнейших наук на науки о действительности, структурные науки и метадисциплины (табл. 5). Английское понятие «science» охватывало бы здесь точно два первых столбца.

Табл. 5. Теории познания и науки суть метадисциплины.

Науки о действительности(о фактах)

Науки о структурах(о формальных системах)

Метатеории(о познании и теориях)

Физика ЕН физхимия

Логика

Химия биофизика

Математика

Биохимия бионика

Информатика

Биология

Теория автоматов

Этология

Теория систем

Теория науки

Антропология

Математика

Психология

Теория игр

Языкознание

Теория формальных языков

Семиотика

Социология ГН

При этом не учтены:

нормативные науки

(право; этика, эстетика)

исторические науки

(история, археология; интерпретация философских текстов)

прикладные науки

(медицина, техника, психиатрия, педагогика).

Традиционное разделение на естественные и гуманитарные науки (или науки о природе и науки о культуре) здесь лишь обозначено (ЕН, ГН). Цель предложенных различений состоит не в том, чтобы дать схему всей совокупности наук — это задача для библиотекаря — , а в том, чтобы более точно указать место теории познания и теории науки. Метатеоретическая позиция основана только на объектах этих дисциплин. По своим методам, напротив, они стоят рядом с конкретными науками и могут сами или совместно с ними включаться в их исследования, не впадая в логический круг.

Соотношение теории и теории науки не содержит принципиальных сложностей. Ибо методы, которые применяет теоретик науки, являются всегда логическими методами. Обоснование логики, правда, сложное предприятие. Впрочем, теоретико-научное исследование сходно с конкретно-научным в том, что оно может осуществлять лишь попытки реконструкции, которые могут быть принципиально пересмотрены.

(Stegmuller(88))

Если признать такую характеристику, становится ясным, почему теория познания и теория науки не могут оставаться независимыми ни от конкретных наук, ни друг от друга.

Взаимосвязь теории познания и науки является примечательной. Они зависят друг от друга. Теория познания без контактов с наукой становится пустой схемой. Наука без теории познания — насколько это вообще возможно — становится примитивной и путанной.

(Einstein,1955,507)

Теория познания должна включать теорию науки в свои исследования, так как теория науки также получает знания — о науках. С другой стороны, теория познания также выступает с претензией на научный харктер, так как она относится к определённому объекту — человеческому познанию, выдвигает о нём гипотезы и теории, стремится их обосновать. Тем самым, теория познания, как теоретическая дисциплина, также принадлежит к области научных исследований, как и конкретные науки, и может оцениваться в соответствии с теоретико-научными критериями. Правда, Рассел заметил:

Ещё никому не удалось изобрести философию, которая была бы одновременно правдоподобной и консистентной. Локк трудился над правдоподобностью и достиг её ценой консистентности. Большинство крупных философов поступали наоборот. Неконсистентная теория не может быть полностью правильной, но консистентная философия очень может быть полностью ложной.

(Russel,1961,592)

То, что с теоретико-научными критериями в теории познания не только возможно, но и рационально работать, мы покажем на примере кантовского учения о познании. Оно обладает внешней консистентностью: соответствует математике своего времени и ньтоновской механике, единственным тогда существовавшим замкнутым теориям. Оно обладает объясняющей силой; ибо делает понятным, как мы познаём; оно объясняет, почему мы приписываем некоторым нашим знаниям необходимость и всеобщность, хотя наш опыт случаен и ограничен.

Кантовская теория познания не является непротиворечивой. Вещь-в-себе аффицирует наши чувства, является, следовательно, причиной, хотя категории многобразия и причинности совершенно не применимы к вещам в себе, а только к миру явлений. На эту неконстистентность указывали уже современники Канта (Якоби, Шульце, Маймон, Бек); логический эмпиризм снова воспроизвёл это возражение.

По мнению Канта, его теория неопровержима. Он утверждал, что знание, которое ей противоречит, вообще невозможно. Сегодня мы знаем, что он заблуждался, что его теория в действительности была опровергнута. Имеются явления (например, распад элементарных частиц), которые в соответствии с сегодняшними знаниями квантовой физики не имеют причин (несмотря на это они не хаотичны!). Внешняя консистентность кантовского учения только относительна и действует по отношению к существовавшему тогда знанию.

Кант неоднократно подчёркивал константность, общезначимость и полноту своей системы.

То, чему меня учит опыт в определённых обстоятельствах, он должен учить меня и каждого всегда и значимость этого не ограничивается субъектом или его тогдашним состоянием.

(Kant, 1783, § 19)

Действительно, то систематическое, что необходимо для формы науки, здесь имеется полностью, так как сверх указанных формальных условий вообще, стало быть всех логических правил вообще, невозможны никакие другие, и составляют они логическую систему. (Kant, 1783, § 23)

(Kant, 1783, § 23)

Кантовская теория познания, следовательно, не способна к расширению. Неокантианцы, правда, перепрыгнули это ограничение и создали другую категориальную систему. Они переняли трасцедентальное понимание познания, но оставили кантовскую категориальную систему.

Применение к эволюционной теории познания

Последняя глава показала, что теоеретико-научные критерии оценки оценки теорий могут применяться к теории познания. В случае эволюционной теории познания это очень важно, потому что здесь на теоретико-научные вопросы даётся ответ с помощью естествознания, прежде всего теории эволюции. Аналогичное в философских проблемах происходит постоянно. Мы перешагиваем границы философии, чтобы найти ответ на философские проблемы. Перешагивание в другие области оправдано тогда, когда там можно найти решение. Такие решения должны измеряться, естествено, с помощью теоретико-научных критериев

Этот взгляд образует логическую основу настоящих исследований. Мы не можем доказать теорий об эволюции или о познавательных способностях. Но мы можем исследовать, являются ли они консистентными и проверяемыми и какой объясняющей силой они обладают.

Доказательство непротиворечивости со всей строгостью можно осуществить только в полностью формализованных системах. Так как мы не выдвигаем притязаний и не в состоянии дать формализованную теорию познания, требование консистентности не следует понимать в этом технико-доказательном смысле. Однако мы можем попытаться сделать очевидной консистентность в отношении эволюционного характера.

Можно ли для эволюционной теории познания сконструировать противоречие, в котором она или её следствия применяли его к себе? Из эволюции человеческих познавательных способностей следует, естественно, также развитие человеческого познания. Всё познание имеет свою историю, своё прошлое. Также и философское познание, особенно теоретико-научное должно иметь свю историю. Поэтому также и эволюционная теория познания подлежит эволюции. Это фактически имет место; можно даже написать такую историю. Она, правда, коротка, так как охватывает только около 100 лет. Следствия этой теории, таким образом, объединимы с её утверждениями. Они самоприменимы.

Сходная проблема консистентности выступает для гипотетического реализма. Если всё наше знание о мире (его существовании и структуре) гипотетично, тогда также должны быть гипотетичны и высказывания о его познаваемости. Но этот факт в гипотетическом реализме принимается в расчёт ввиду того, что познаваемость мира вводится как предпосылка. "Если реализм истинен, тогда очевидна основа его недоказуемости" (Popper,1973, 54). При этом не возникает протворечия.

Если, таким образом, эволюционная теория познания в этом отношении не имеет внутренних противоречий, быть может она имеет внешние противоречия с релевантными высказваниями науки? Её внешняя консистентность будет очевидной тогда, когда она непринуждённо, хотя быть может не полно, будет вписана в сеть фактов и теорий, представленных в главах B-D. Эта сеть получает свою связующую силу, с одной стороны, (диахронически) из эволюционной мысли, с другой стороны, (синхронически) из конвергенции многих научных дисциплин (этологии, антропологии, физиологии, генетики, психологии) в их высказываниях о познавательных способностях животных и людей. Поэтому было необходимым напомнить результаты и ответы конкретных наук.

Эволюционная терия познания — не изолированная теория, она находится в связи с результатами многих наук (см. стр. 180–183). Эта связь с релевантным базисным знанием является важнейшим аргументом в пользу этой теории.

Далее, эволюционная теория познания — как уже указано на стр. 97 — проверяема: она имеет следствия, которые могут быть эмпирически верифицированы или фальсифицированы. Если познавательные способности сформировались в ходе эволюции, то должны иметься генетически обусловленные, врождённые структуры познания. По этому поводу Моно писал:

Если поведение содержит элементы, которые приобретены опытным путём, то они прибретенны в соответствии с программой, которая является врождённой, т. е. генетически обусловленной… Нет оснований предполагать, что с основными категориями познания у человека дело обстоит иначе, а может быть и со многими другими, мененее основополагающими, но очень существенными для человека и общества элементами человеческого поведения. Подобные проблемы принципиально доступны для эксперимента. Этологи осуществляют такие эксперименты ежедневно.

(Monod, 1971, 186f)

Врождённость является, следовательно, эмпирически фиксируемым понятием. Следует ожидать, что также и врождённые идеи, в форме врождённых познавательных структур, могут получить эмпирическое обоснование.

Ответ на вопрос об объясняющей силе мы должны немного отодвинуть. Правда, мы пытались сделать эволюционную теорию познания индуктивно очевидной, однако, её следствия, отвлекаясь от намёков, мы не рассматривали, так как сначала нужно было объяснить её системную ценность.

Следующую главу можно рассматривать как ряд следствий, которые имеются в разных областях. Естественно, это не означает, что эволюционная теория познания все эти следствия логически подразумевает. Скорее она помогает понять факты этих дисциплин или увидеть их в новой перспективе. В частности она отвечает на вопросы, которые поставлены в самой этой науке. Благодаря этому она сама получает определённое подтверждение; она подтверждает себя. Поэтому можно говорить о двусторонней связи.

Прежде всего эволюционная теория познания представляет собой введение в вопросы происхождения, значения, охвата и границ нашего познания. Так, эволюционная точка зрения ведёт к теоретико-познавательной позиции, которую мы называем "проективной теорией познания". Она объясняет, в частности, в каком смысле возможно объективное познание мира. По поводу многих философских вопросов она не даёт, правда, однозначных решений, — такие надежды были бы обманчивы(89) и противоречили бы основной позиции гипотетического реализма — , но она даёт установку и соломоново суждение. Это относится к вопросу о синтетическом априори, к спору между эмпиризмом и рационализмом, к проблеме о границах познания. Это относится также к языковедческим, антропологическим, теоретико-научным проблемам.

Ценность врождённых познавательных структур для выживания объясняет, почему они полностью приспособлены к области повседневного опыта, применимы для макрокосмоса до- и ранне-научного опыта, для "мира средних размеров" и почему они могут отказывать.

Это приспособление действует не только применительно к достиижениям чувственных органов и восприятия, но также применительно к общим структурам познания, формам нашего созерцания, принципам заключения и к языку.

Мы можем только кратко обозначить некоторые из этих проблем. Обстоятельная дискуссия потребовала бы самостоятельного исследования. Задача, однако, состоит не в том, чтобы решить как можно большее число проблем, а в том, чтобы показать радиус действия эволюционой точки зрения и увидеть с этих позиций много вопросов. То, что среди них имеется много философских проблем, однозначно опровергает утверждение, что теория познания не должна иметь ничего общего с науками о действительности. Эмпирико-научная теория, которая даёт ответ на теоретико-познавательные вопросы, прямо соответствует теории познания!

F ПОЗНАВАЕМОСТЬ МИРА

Согласование между природой и разумом имеет место не потому, что природа разумна, а потому, что разум природен.

(Klumbies,1956, 765)

Важнейший закон теории эволюции состоит в том, что приспособление вида к своему окружению никогда не бывает идеальным (стр.45). Отсюда вытекает, как общепризнанный факт, то, что наш (биологически обусловленный) познавательный аппарат несовершенен, а также его объяснение в качестве непосредственного следствия эволюционной теории познания. Наш познавательный аппарат оправдан в тех условиях, в которых был развит. Он «приспособлен» к миру средних размеров, но при необычных явлениях может привести к ошибкам. Это легко показать по отношению к восприятию и уже давно известно благодаря оптическим заблуждениям (см. стр. 50, 101). Но современная наука — прежде всего физика нашего столетия — показала, что это относится и к другим структурам опыта.

Применимость классической трактовки пространства и времени получает отчётливые границы в теории относительности. Были сняты не только эвклидов характер пространства, но также взаимная независимость пространства и времени и их абсолютный характер. Наглядность не является больше критерием правильности теории. Такие категории как субстанция и каузальность получили в квантовой теории глубочайшую критику. Распад частицы осуществляется, правда, в соответствии со (стохастическими) законами, но почему он осуществляется именно в данный момент, квантовая теория не может ни предскаать, ни объяснить. Как повседневный язык, так и язык науки, особенно понятийная структура классической физики, ведут к неконсистентности, которая может быть устранена только посредством принципиальной ревизии. Даже применимость классической логики иногда ставится под сомнение.

Из этих немногочисленных примеров становится ясным, что структуры нашего опыта отказывают в непривычных измерениях: в микрокосмосе (атомы и элементарные частицы, квантовая теория), в мегакосмосе (общая теория относительности), в случае высоких скоростей (специальная теория относительности), высокосложных структур (круговороты, организмы) и т. д.

Отсюда вытекает очень пессимистичный взгляд относительно достоверности наших познавательных структур. Уже Демокрит и Локк определяли как субъективные и отбрасывали цвет, звук, вкус и т. д., т. е." вторичные качества". Однако также и "первичные качества", масса, непроницаемость, протяжённость, в современном естествознании, особенно в теории поля, не могут считаться «объективными». Наконец, даже эвклидово пространство и ньтоновское время утратили свой абсолютный характер.

Что же остаётся от объективного? Мы хотели исследовать мир и не находим ничего кроме субъективности. Не уходим ли мы только дальше от цели? Не окажемся ли мы наконец на кантовской позиции, согласно которой мы сами привносим все структуры познания. Эти скептические вопросы получают ответ в рамках эволюционной теории познания.

Возможность объективного познания

Приспособительный характер познавательного аппарата позволяет объяснить не только его ограниченность, но и его достижения. Главное из них состоит в том, что он способен схватывать объективные структуры "адекватно выживанию". Но это возможно только благодаря тому, что он учитывает константные и принципиальные параметры окружающих условий. Во всяком случае, он не может быть совершенно неадекватным; структуры восприятия, опыта, умозаключений, научного познания не могут быть полностью произвольными, случайными или совершенно ложными, а должны в определённой степени соответствовать реальности. Это соответствие не нуждается в иденнтичности.

Не следует ожидать, что категории опыта полностью соответствуют реальному миру и ещё менее, что они его воспроизводят. Им не нужно отражать связь действительных событий, но они должны быть — с определённым допуском — ему изоморфны.

(v. Bertalanffy,1955,257)

Частичную изоморфию (структурное равенство) можно исследовать посредством сравнения различных аппаратов, отображающих реальность. В принципе она существует уже у инфузории туфелька. Если такое одноклеточное после столкновения с препятствием меняет направление, то, хотя оно и не имеет точного представления о своём окружении, но всё же «право» в том, что имеется нечто, которое нужно обойти.

В его окружающем мире, правда, намного меньше данностей, чем в нашем, но те немногие, которые имеются, также истинны, как соответствующие видимым в нашей картине мира.

(Lorenz, 1943, 356; ahnlich 1973, 16)

Когда мы смотрим на предмет, имеющий два цвета, то, хотя восприятие цвета субъективно, оно основано на объективных различиях спектрального состава цвета. Лучшая аппаратура отображения реальности обычно не дезавуируетет соответствующие примитивные сообщения как ложные, но обрабатывает большее число аспектов.

Любой познавательный аппарат поставляет, следовательно, информацию об объективной действительности. Чем большее число аспектов он обрабатывает и чем большее число раздражений он может отличать друг от друга, тем больше его "разрешающая возможность" и тем ближе подходит он к вне-субъективной реальности. То, что эволюционная теория познания в союзе с гипотетическим реализмом утверждает и обосновывает возможность объективного познания, без сомнения является её важнейшим следствием. В определённой степени она оправдывает тем самым наше интуитивное убеждение в существовании реального мира и его познаваемости. Мы можем опираться на наши чувственные впечатления, восприятия, опытные данные, научное познание, не забывая о гипотетическом характере всего познания.

Теоретико-познавательную схему на стр.41 мы можем теперь дополнить связью познания с субъектом и реальным миром (рис. 9).

Рис. 9. Теоретико-познавательная схема согласно эволюционной теории познания

Селективное действие чувственных органов, способности восприятия и т. д. обозначено как «фильтр» <, который, естественно, также имеет субъективную природу. Конструктивный вклад субъекта обозначен жирными стрелами. Единственная прямая (эмпирическая) связь реального мира и познания протекает через чувственные органы и восприятия. Непрямая связь (пунктиром) ведёт также от реального мира через субъект к познанию: эволюционное приспособление субъективных познавательных структур!

В кантовской схеме эта связь отсутствовала и поэтому там не было ключа к вещи в себе. Желание объективного познания тогда не выполнимо. Поэтому в кантовской системе человеческое познание ограничено опытом. Также и научное познание там конституируется всегда только посредством субъективных познавательных структур (форм созерцания, категорий, принципов) и относится к структурированному опытному миру. Сверх этого никакое познание невозможно.

Согласно эволюционной теории познания, можно согласиться с тем, что наш опыт соопределяется нашими структурами восприятия (например, у нас нет возможности естественного восприятия магнитных полей, мы не можем наглядно представить четырёхмерное пространство).

Истинное ядро кантовского априоризма состоит в том…. что человек сегодня подходит к явлениям с определёнными формами созерцания и мышления, с помощью которых упорядочивает эти явления.

(Bavink,1949,237)

Наше познание не остаётся, однако ограниченнным опытом. Мы получаем также познание о реальном мире (вещи-в-себе). Кантовская критика справедлива, правда, в том отношении, что это знание не является надёжным, однако оно возможно и более того, проверяемо.

Здесь встаёт вопрос, как биологически возникает познавательное стремление, цели которого выходят за пределы биологических потребностей окружающего мира. Если человек получил стремление к познанию из природы, может ли оно быть направлено не только на биологически полезные результаты?

Это возражение частично опровергается себя само. Независимое от объекта любопытство детей, примитивных людей и высших животных (!) доказывает, что здесь имеет место биологически целесообразное поведение. То, что любопытство у людей сохраняется до старости, в то время как у животных в большинстве случаев проявляется только в молодости, связано с неотенией человека, с сохранением юношеских признаков, что относится к предпосылкам становления человека (см. стр. 80).

Сложнее, чем вопрос объяснения возникновения стремления к абстрактному познанию, является вопрос о том, как и почему могла возникнуть в ходе эволюции способность к такому абстрактному познанию.

В действительности, достаточно удивительно, что мы в состоянии вообще проникать в такие области природы, которые нас как биологических организмов до определённой степени вообще не «касаются».

(v. Ditfurth,1973,165)

Однако, на примере пространственного и образного восприятия мы видели, что количественное развитие биологически важной функции мозга может вести к новым, качественно более высоким достижениям: к пра-формам мышления и абстракции. Различные функции мозга взаимодействуют и именно благодаря этому становится возможным переход на более высокую интеграционную ступень (см. стр. 81).

То, что развил человек, было не "математическое мышление", а общие способности абстрагирования и генерализации, которые давали огромное селективное преимущество. Это преимущество играло свою роль не только в биологической, но также и в культурной эволюции. То, что способность к абстрагированию и правильным умозаключениям привела вместе с собой — так сказать, побочным образом — к математическим способностям, было «открыто» и использовано лишь в ходе культурного развития. Также и высадка на Луне есть следствие биологически ценного любопытства и способностей, развитых во взаимодействии с данностями биологического и культурного окружения.

По-видимому, в наших теориях мы можем испробовать все логически возможные структурные предпосылки (геометрии, системы аксиом и т. д.) и исследовать их на предмет применимости. Фактически, современная физика использует эту возможность и выходит за пределы трёхмерного пространства, эвклидовой геометрии, принципа каузальности. Насколько далеко от конститутирующих опыт структур (напр., от наглядности) исследователь отваживается или способен отклониться в своей теории, является психологическим вопросом. Оправдана ли после этого его теория, есть, правда, опять научный или теоретико-научный вопрос. Гениальность проявляется, очевидно, в том, чтобы воздать должное обоим требованиям.

Если эволюционная теория познания показывает принципиальную возможность объективного познания, то ведь удивительным (так сказать эмпирическим) фактом является то, что наука нового времени фактически и с успехом выходит далеко за пределы человеческого опыта. Очевидно, что высоко развитая познавательная способность только одно из многих условий, которые были необходимы для возникновения такой науки. Другими предпосылками были разделение труда в культуре, развитие достижений математики и вообще того предположения, что явления объясняемы. Также и сторгое различение между «посвящёнными» и «профанами», которое осуществляет христианство в противоположность другим религиям, могло быть предпосылкой для научного мышления: не провозглашать и верить, а сомневаться и исследовать.

Проективная теория познания

Соотношение реальности и познания можно представить на модели графической проекции. Структура образа, возникающего в результате проекции зависит от:

структуры предмета,

напр., куб, шар;

вида проекции

напр., параллельная, центральная проекция;

структуры принимающего экрана

напр., цветная или черно-белая плёнка.

Если известны эти три элемента, то образ можно определять (конструировать). Образ при этом согласуется с оригиналом не во всех аспектах. Однако всегда сохраняется определённая частичная изоморфия. Если известен только образ, то можно попытаться «наоборот», объяснить его на основе предположений (гипотез!) о самом предмете, проекционном механизме, и экране. Таким способом оказывается возможным получить из образа гипотетическую (!) информацию о проецируемом объекте (рис. 10).

Рис. 10. Проекция реального мира на наш познавательный аппарат

Путь получения познания полностью аналогичен этому процессу. При этом проецируемый предмет соответствует действительности (реальный мир, объекты, вещь в себе); проекционному механизму соответствуют сигналы (электромагнитые или механические колебания, молекулы), которые достигают наших органов чувств; воспринимающий экран соответствует нашему субъективному познавательному аппарату (о котором из эволюционной теории познания мы знаем, что он воспринимает и обрабатывает сигналы внешнего мира, по меньшей мере, "адекватно выживанию"); наконец, образу соответствует восприятие или простой опыт.

Так, уже в донаучном опыте в каждом восприятии (см. стр.42), каждом обобщении, каждом предсказании, мы пытаемся реконструировать реальный мир. Естественно, наука выходит за пределы этого "повседневного опыта". Она дополняет органы чувств высокочувствительными приборами, фиксирующими сигналы, которые мы не можем воспринимать прямо органами чувств. В эксперименте она получает целенаправленную информацию (данные) об образе проекции и для объяснения этих данных формирует модели и теории, следствия которых она опять проверяет. Таким образом, она предпринимает реконструкции, которые много ближе к действителности (чем опыт), потому что она владеет большей опытной областью, имеет больше информации и более точные данные.

Такое понимание мы называем проективной теорией познания. Ааналогия с геометрической прроекцией показывывает, в каком соотношении находятся действительность и опытный мир, как и почему возможно познание действительности.

Аналогия с проекцией отражает также гипотетический характер принципиально всего познания. Нет дедуктивного заключения от образа к условиям, в которых оно осуществляется, а только наоборот. Нельзя дедуктивным образом «заключать» о проецируемом предмете, тезис, теоретико-познавательная аналогия которого является также результатом современной теории науки.

Гипотетический характер относится не только к научному познанию, где он был открыт (например, Пуанкаре), но также распространяется на восприятие и опытное познание. Уже интерпретация чувственных данных в восприятии представляет собой (естественно неосознанную) гипотезу о том, что имеет место "там во вне" и вызывает чувственные впечатления.

В действительности, воспринимаемый предмет есть гипотеза, которая выдвигается и проверяется на основе сенсорных данных… Восприятие превращается в дело формирования и проверки гипотез. Процесс проверки гипотез наиболее отчётлив в случае двузначных фигур, забавного кубика (см. стр.50). Здесь сенсорная информация константна и теме не менее восприятие меняется от мгновения к мгновению, предлагая для проверки одну из гипотез. Каждая попеременно восстанавливается, но ни одна не может окончательно осуществиться, так как ни одна не лучше другой.

(Gregory, 1972,12,223)

Также и в науке мы выдвигаем гипотезы о мире, проверяем их на предмет применимости и обманываемся ложными гипотезами. В плане своего гипотетического характера, восприятие показательно для всех видов познания. Грегори даже характеризует науку как кооперативное восприятие. Аналогия восприятия, донаучного опыта и научного познания дополнительно оправдывыает применение прежде всего структур восприятия как примера субъективных структур познания. С другой стороны, из опыта и науки нам известны ограниченность, биологическая обусловленность и приспособительный характер восприятия. Но все эти свойства распространяются в принципе на все другие виды познания.

В ином плане имеются, правда, существенные различия: реконструкция реального мира в вовсприятии осуществляется неосознанно, в донаучном опыте сознательно, но некритически и лишь в науке сознательно и критически. Некритической позицией является прежде всего наивный реализм, для которого мир таков, каким он нам является. Гипотезы восприятия познаваемы, правда, как таковые, но ввиду того, что они врождённы и неосознаваемы, их нельзя корректировать. Научные гипотезы, напротив, принципиально корректируемы, хотя и с большим психологическим сопротивлением.

Проекционную аналогию можно распространить и далее. Она показывает, что уже различие между свойствами проецируемого предмета и проекционным экраном возможно только опытным путём. Но поэтому оно не невозможно; посредством систематических вариаций параметров (замена объектов при одинаковом экране, другое освещение, предположение о том же самом объекте с разными экранами) можно приходить к гипотетическим заключениям.

Тот же самый опыт должен вести к различению «объективных» и «субъективных» аспектов познания.

Замену объектов мы осуществляем беспрестанно — в повседневном опыте и в науке. Особенно примечательны случаи, в которых объект так необычен, что приводит наш познавательный аппарат к заблуждениям (оптические иллюзии, большие скорости, экстремальные расстояния). На таких заблуждениях, психология восприятия и теория познания могут особенно многому научиться.

Вариации субъектов более трудны, так как привлекать других людей для сравнения недостаточно. Успех в этом случае будет не большим, аналогично тому, как если менять лупы, вместо того, чтобы взять микроскоп. Здесь следует привлечь критерии объективности, которые обсуждались выше (стр. 31): независимость суждения от личности, язык, доступный для сообщения, система отсчёта, метод, конвенция. Некоторые аргументы существования реального мира (стр.35) основаны на этих критериях и могут служить для объективной проверки: конвергенция различных аппаратов познания (f), конвергенция исследований (h, i, j), константность восприятия (g), инвариантность в науке (k) и опровержение теорий (l).

В соответствии с этими критериями мы можем попытаться разделить субъективные и объективные элементы в нашем познании. То, что при этом мы должны «открыть» как субъективные, так и объективные структуры, не означает, что мы были свободны в выборе каких-либо из этих компонентов: Гипотезы должны снова выполнять требования, о которых говорится на стр. 108 и далее (см. рис. 11):

Рис. 11. Взаимодействие объективных и субъективных структур при восприятии.

a) они должны согласовываться друг с другом (внутренняя консистентность);

b) они должны иметь приспособительный характер; ибо субъективные структуры должны были возникать (внешняя, здесь «эволютивная» консистентность);

c) они должны объяснять совместно со структурами нашего восприятия и нашего опыта (олбъясняющая сила);

d) должна иметься возможность верификации или фальсификации этих гипотез (проверяемость).

Проективная теория познания обсуждалась здесь, правда, в связи с эволюционой теорией познания; но в в принципе она предполагает гипотетический реализм и независима от рассмотрения филогенеза познавательных способностей, потому что соотношение реальности и познания можно рассматривать совершенно статично, что и осуществлялось доныне, но также динамично, но в чисто онтогенетическом аспекте, как это сделал Пиаже в своей "генетической теории познания"(90). Также и здесь открываются важные аспекты познавательно-конститутивных достижений субъекта. Однако трудно увидеть, как осмысленно можно ответить на главный вопрос о пригодности познавательных структур и основе их согласосвания с реальными структурами.

Врождённые структуры и кантовское априори

В философии есть проблемы, которые можно назвать классическими, потому что они постоянно дискутируются, но никогда не разрешаются: проблема соотношения души и тела, проблема индукции, проблема врождённых идей или спор между рационализмом и эмпиризмом. Одной из нерешённых и важных, но попавших последне время в забвение проблемой является вопрос о том, имеются ли синтетические высказывания (суждения, утверждения, предложения) априори.

Высказывание является аналитическим именно тогда, когда оно или его отрицание логически следуют только из определений, входящих в него понятий. Высказывание является синтетическим именно тогда, когда оно не является аналитическим. Высказывание является эмпирическим (или апостериорным) именно тогда, если для его обоснования нужны наблюдения.

Высказывание является априорным именно тогда, когда оно не является эмпирическим(91).

Все аналитические высказывания априорны; все эмпирические высказывания являются синтетическими. Имеются ли высказывания, которые одновременно и синтетичны, и априорны?

Вопрос о том, имеются ли синтетические суждения априори является в определённом отношении решающим для философии. Если нет, то все осмысленные научные высказывания чисто логически распадаются на две группы (аналитические или контрадикторные) предложения и высказывания о фактах (эмпирические предложения). У первых отсутствует любое эмпирическое содержание, последние определяются иключительно отдельными эмпирическими науками.

(Stegmuller,1954,535)

Заслуга открытия и формулировки этой проблемы принадлежит Канту. С тех пор существование синтетических суждений априори одними мыслителями утверждается, другими отрицается(92). Как показал Штегмюллер с помощью современной логики, ответ на этот спорный вопрос зависит от уточнения дефиниции синтетического априори относительно определённого языка. (В нашем определении мы избежали отнесённости к определённому языку или наличной ситуации). Что такое синтетическое суждение априори, после этого можно, правда, определить; но нет критерия по которому предложение можно распознать как синтитическое априорное. Этим, частично, объясняется отсутствие единства среди философов. Другой и более важной основой является соответствующая — логически в большинстве случаев неопровержимая — философская позиция. Эмпиризм можно определить как теоретико-познавательное направление, которое отрицает наличие синтетических априори.

Сам Кант синтетические суждения априори точно не определил и не дал точных критериев и хороших примеров. Он был так убеждён в их существовании в чистой математике и чистом естествознании, что менее печалилсся о том есть ли они, а более о том, как они возможны. Согласно Канту, они основаны на априорных формах созерцания пространства и времени и априорных понятиях, категориях. Последние не только независимы от любого опыта (априорны), а вообще лишь и делают опыт возможным, они конститутивны для опыта, составляют "условия возможности опыта".

Откуда происходят априорные формы созерцания и понятия? Как мы видели на стр. 10, Кант пытался отвечать на этот вопрос осторожно, но не вышел за пределы намёков. Однако ответ можно дать прямо следуя эволюционной теории познания!

Согласно ей имеются структуры человеческих познавательных способностей, которые учитывают основополагающие окружающие условия (например, трёхмерность). Эти структуры являются продуктом эволюции, принадлежат к генетическому оснащению, когнитивному «инвентарю» индивида, они являются унаследованными и врождёнными в широком смысле. Они поэтому не только независимы от всякого (индивидуального!) опыта, но имеются до опыта и делают вообще опыт возможным. Они являются конститутивными для опыта.

В этом смысле имется синтетическое суждение априори!

Оно определяет, правда, наше восприятие и опыт, но не наше познание (см. стр. 121). Ибо, как наше сознательное опытное познание может распознать ошибки восприятия, так и гипотетически полученные научные теории могут корректировать опытное познание (не опыт!). Итак, это синтетическое априори может быть опровергнуто теоретическим познанием! В этом смысле имеется опровержение опыта посредством теории, а не только опровержение теории посредством опыта, как это описывал Поппер.

Очевидно, Кант думал об этой возможности. Он, правда, многократно подчёркивал, что "имеется только два пути, на которых возможно необходимое согласие опыта с понятиями о его предметах: или опыт делает эти понятия возможными, или эти понятия делают опыт возможным" (Kant, 1787, B 166); но в трансцедентальной дедукции чистых понятий рассудка издания B, он упоминает ещё и третью возможность для категорий:

Быть может, кто-либо предложит средний путь между двумя указанными единственно возможными путями, именно допустить, что категории не суть созданные нами самими первые априорные принципы нашего знания и не заимствованы из опыта, но представляют собой субъективные, внедрённые в нас вместе с нашим существованием задатки мышления, устроенные нашим Творцом так, что применение их точно согласуется с законами природы, с которыми имеет дело опыт (это своего рода система преформации чистого разума). Однако допущение этого среднего пути (не говоря уже о том, что при этой гипотезе не видно, до какого предела следует доводить допущение предопределённых задатков будущих суждений) решительно опровергается тем, что в таком случае категории не отличались бы необходимостью, которая существенно присуща их понятию… В таком случае я не мог бы сказать: действие связано с причиной в объекте (т. е. необходимо), но принуждён был бы выражаться лишь следующим образом: я так устроен, что могу мыслить это представление не иначе, как связанным так-то.

(Kant, 1787, B 167/168)

Однако, в соответствии с результатами глав B и D, мы, кажется, фактически "так устроены" и имеем "внедрённные в нас вместе с нашим существованием задатки мышления". В соответствии с данной цитатой, Кант выдвигает против этого предположения два возражения:

Во-первых, мы не знаем, как велика субъективная ("внедрённая") часть в наших суждениях и познаниях и, во-вторых, категории лишились бы своей необходимости. Однако оба возражения опровергаются в рамках эволюционной теории познания.

Прежде всего, первое возражение не является ни логическим. ни теоретико-познавательным, оно только указывает на нежелательные последствия "среднего пути": мы не может разделить субъективные и объективные составные элементы познания так ясно, как это делает кантовская стстема. Но какой аргумент (кроме горячего желания уметь это делать) гарантирует нам, что такое разделение вообще возможно? Такого аргумента Кант, очевидно, дать не может. (Не исключено, что именно поэтому он помещает даннный аргумент только в скобки.)

Но также и последствия, на которые указывает здесь Кант, частично снимаются эволюционной теорией познания. Ответ на вопроос, какие структуры при избрании среднего пути могут считаться субъективными звучит достаточно просто: именно те структуры, в которых нуждается человек, чтобы осуществиться в ходе эволюции. Найти эти структуры трудно, но не невозможно. Естественно, при этом сохраняется тезис о гипотетическом характере всего знания.

В основе второго возражения, которое Кант, очевидно, воспринимал серьёзнее, лежит следующий ход мысли: Имеются синтетические суждения априори. Они обладают необходимостью и всеобщностью. Их необходимость объясняется только тем, что формы созерцания и категории имеют необходимый характер, Так, в соответствии с цитатой, категория причинности обладает необходимостью. Для "внедрённых задатков", напротив, нет логического основания для их согласования с законами природы, а в лучшем случае предустановленная гармония между естественными законами и организацией духа, в худшем случае, "обманчивые принципы", так как "никогда с уверенностью невозможно узнать, воздействует ли дух истины, или отец лжи" (Kant, 1783, § 36). Такая система преформации не могла бы гарантировать абсолютного значения (необходимости) категориям. Кант исключил поэтому третий путь.

Однако понятие необходимости у Канта является в высшей степени неясным(93). Прежде всего, оно двузначно, так как может означать "необходимо истинный" и "необходимый для опыта". Как вытекает из цитаты Канта на стр. 128, речь здесь идёт о первом значении. Но когда предложение является необходимо истинным? Если оно логически истинно, то оно аналитично (см. определение на стр. 126) и не является синтетическим априори. Но если оно необходимо, так как подпадает под естественнй закон, то его необходимость он извлекает из категорий, которые априори предписывают природе её законы. Но тем самым мы попадаем в круг: категории являются необходимыми, так как имеются (необходимые) синтетические суждения априори, которые сами свой необходимый характер получают лишь через категории. Необходимость является несостоятельной не только как критерий априорности, но и как свойство синтетических высказываний вообще.

Но тем самым становится несостоятельной вся кантовская аргументация. Ни синтетические суждения априори, ни категории не имеют необходимого характера. Необходимых истин о мире нет вообще. Для гипотетического реализма все высказывания о мире имеют скорее гипотетический характер. От Сциллы метафизически предустановленной гармонии и Харибды шатких принципов предохраняет нас только эволюционная теория познания. Когда Кант спрашивает:

Если бы кто-нибудь стал сомневаться в том, что пространство и время суть определения, присущие вовсе не вещам самим самим по себе, а только их отношению к чувственности, то я бы спросил: как это считают возможным знать a priori и, следовательно, до всякого знакомства с вещами, т. е. прежде, чем они нам даны, каково будет их созерцание?

(Kant,1783, § 11)

то ответ прост: формы созерцания и категории, соответствуют миру как субъективные, внедрённые в нас задатки, и "их использование точно согласуется с законами действительности" просто потому, что они сформированы эволюционно в ходе приспособления к этому миру и его законам. Врождённые структуры делают понятным то, что мы можем делать соответствующие и одновремено независимые от опыта высказывания.

Наши формы созерцания и категории, устанавливаемые до всякого индивидуального опыта, приспособлены к внешнему миру по тем же самым причинам, по которым копыто лошади ещё до её рождения приспособлено к степной почве, а плавники рыбы приспособлены к воде ещё до того, как она вылупится из икринки. Любой разумный человек по поводу таких органов никогда не подумает, что их форма «предписывает» объекту его свойства, но каждый считает само собой разумеющимся, что вода обладает своими свойствами совершенно независомо от того, взаимодействуют ли с ней плавники рыбы или нет… Однако именно относительно структуры и функций собственного мозга предполагает трансцедентальный философ нечто принципиально иное.

(Lorenz,1941, 99; см. стр. 19)

То, что наши формы созерцания и категории в нас «внедрены» и делают возможным опыт, объясняет, почему мы не можем представить себе иного опыта, т. е. они создают психологическую необходимость. И эта психологическая необходимость объясняет, наконец, то, почему Кант считал нужным приписывать им абсолютную необходимость. Но они не являются необходимыми ни по логическим основаниям, ни в силу естественного закона, так что мы независимо от них можем разрабатывать теории, которые выходят за их пределы.

Кант был прав, что наш рассудок предписывает природе законы — только он не обратил внимания на то, как часто наш рассудок терпит крушение: закономерности, которые бы мы хотели предписывать являются априорными психологически, но нет ни малейшего основания считаь их априорно действительными, как думал Кант. Потребность предписыывать такие закономерности нашему окружающему миру является врождённой, основанной на стремлениях или инстинктах.

(Popper,1973,36)

Попытка Канта свести воедино структуры опыта и структуры познания и обосновать отсюда законы опытного мира потерпела неудачу. Но он оставил нам исследование двух важных задач: во-первых, найти субъективные структуры, которые соопределяют наш опыт и делают вообще его возможным. В осуществление этой программы сам Кант внёс существенный вклад, хотя его система категорий нуждается в ревизии, а их трасцедентальная «дедукция» непригодна. Во всяком случае, синтетических суждений априори в кантовском смысле не имеется. Использовать ли в новом исследовании термины «врождённый» и "синтетический априори" как синонимы является поэтому больше вопросом терминологии. По историческим причинам было бы целесообразнее говорить о эволюционной трактовке или интерпретации кантовского синтетического априори, как это делал, например, Кэмпбелл (1959, 160).

С другой стороны, должны разрабатываться объективные структуры, которые характерны для нашего мира. Это является задачей (экспериментальных и теоретических) наук о действительности. Фактически, кантовскую систему можно трактовать как попытку выявить предпосылки современной ему науки, в основном ньютоновской механики. Он хотел дать анализ разума, дал же анализ естествознания своего времени (Reichenbach,1933,626).

Глубокая связь этих обеих задач осуществляется посредством эволюционной трактовки наших познавательных способностей. Надежды Канта, соответственно неокантианцев, найти систему категорий для всякого возможного опыта и научного познания не оправдались; но уже поиск предпосылок существующего познания, как задача, достаточен.

Рационализм и эмпиризм

Рационализи и эмпиризм занимают различные позиции относительно вопроса об источнике познания. Для эмпирика всё познание происходит из опыта; наблюдение, измерение и эксперимент являются его важнейшими методами. Для рационалиста всё (или, по меньшей мере, некоторое познание о мире происходит из чистого мышления (разума); важнейшими вспомогательными средствами являются интуиция, логика и математика. Спор между этими теоретико-познавательными позициями мы охарактеризовали (на стр. 126) как классическую проблему философии.

По-видимому, причина неразрешимости проблемы состоит в том, что обе позиции в определённом смысле являются правильными, но также и ложными. Рационализм не корректен; ибо ни одно высказывание о мире не может быть доказано как познание независимо от всякого опыта. Но строгий эмпиризм также опровержим:

a) Опыт не даёт нам гарантии, что естественный закон останется неизменным и не будет однажды изменён.

b) Он не является достаточным гарантом правильности опытных высказываний, так как мы в своих суждениях об опыте можем обманываться, находиться в состоянии опьянения, просто заблуждаться.

c) Ни одно предложение, которое относится к бесконечному числу индивидов или событий, не может быть доказано посредством перечисления частных предложений, являющихся только примерами(94).

В этом смысле следует добавить, что эмпиризм как теория познания несостоятелен. Быть может, тогда прав рационализм?

Альтернативы соблазнительны, но редко корректны. Часто правильное решение состоит в критическом синтезе обеих возможностей (Lorenz, 1973,63). Это относится, например, к противоречию врождённый-приобретённый (см. стр. 70); локализация-интеграция в памяти (см. стр. 89); биологическая-культурная эволюция (см. стр. 84). Это относится также к альтернативе рационализм-эмпиризм. Эволюционная теория познания не может, правда, разрешить этот спор, но она предлагает в определённом смысле "соломоново суждение". Обе позиции, рационализм и эмпиризм, имеют своё оправдание, но на различных ступенях.

В предшествующих исследованиях рационалистическая компонента в большей степени относилась к языку. Прежде всего нужно показать, что наше познание фактически содержит не-эмпирические элементы. Это возможно уже для различных форм восприятия. Биологические и психологические исследования кроме того доказывают, что эти не-эмпирические элементы частично генетически детерминированы, так что (по меньшей мере, по отношению к восприятию и опытному познанию) можно говорить о врождённых познавательных структурах. Только внутри и с помощью этих структур отдельное существо (животное или человек) может осуществлять опыт. Они образуют сеть (Эддингтон, см. стр. 16), сито (Джинс), очки (Рейхенбах), литейную форму (Бутру), коробку (Лоренц), фильтр (см. стр.120), с помощью которых опыт становится возможным и которые частично (у Канта полностью) определяют его структуру. Затем эти структуры, которые мы сами встраиваем в опыт, критический анализ опять в нём открывает и, возможно, «разоблачает» как субъективные. Любой познавательный прогресс означает снятие очков (Лоренц).

Вторую рационалистическую компоненту нашего познания образует логика и математика. Обе применяются, правда, при описании мира, но ничего о нём не говорят. Из бесконечно многих геометрий, которые создала математика, может самое большее одна геометрия соответствовать нашему физическому пространству; но геометрия не говорит нам какая. (Быть может, правильная ещё и не создана). Логические и математические теории являются формальными системами, которые не могут быть ни подтверждены, ни опровергнуты посредством опыта. Их предложения являются априорными, потому что для их обоснования не требуется наблюдений (см. определение на стр. 126). Но они также аналитичны (тавтологичны), так как их правильность следует только из определений, входящих в них понятий.

Третья рационалистическая черта нашего познания состоит в гипотетико-дедуктивном методе, посредством которого мы получаем теоретическое познание, далеко выходящее за пределы чисто опытного познания. Гипотезы не «извлекаются» из опыта, а в лучшем случае стимулируются им. Они, как говорил Эйнштейн, являются свободными творениями человеческого духа. Также для их проверки привлекаются логические методы. Так, нужно доказать, что система гипотез непротиворечива и является синтетической (относится к возможным мирам). Для выведения следствий также нужна логика.

Но как мы видели на стр. 108, этого недостаточно, чтобы доказать некоторое высказываение в качестве познания о мире. И здесь эмпирист прав; ибо дальнейшие требования к теоретической системе высказываний о мире относятся к опыту.

Система должна представлять не только логически возможный мир, а мир возможного опыта, должна быть развита так, чтобы быть проверяемой,т. е. должна иметь проверяемые следствия. И, наконец, система должна быть правильной, т. е. должна отличаться от других систем тем, что описывает наш опытный мир(95). Как математик предоставляет нам множество геометрий, среди которых мы должны эмпирически определить «физическую» геометрию, также и логик открывает предметы теоретически возможного мира, среди которых мы должны найти относящиеся к нашему миру. Какие гипотезы, какие теории, какие системы аксиом правильно описывают наш мир, можно решить поэтому только с помощью опыта. Эмпирия играет незаменимую роль для научного познания. Правда, можно представить себе ситуацию, когда две теории будут эмпирически эквивалентными, так что с помошью опыта нельзя будет осуществить выбор. Тогда для выбора вновь должны привлекаться рационалистические или прагматические критерии (vgl. Stegmuller,1970,152f.)

Эволюционная теория познания показывает, что имеется другой важный путь, на котором опыт определяет наше познание: через врождённые структуры познания. Это, на первый взгляд, парадоксальное утверждение объясняется тем, что врождённые структуры приобретены ведь филогенетически (см. теоретико-познавательную схему на стр. 120). Они, правда, независимы от всякого опыта индивида, соотетственно онтогенетически априорны, но не независимы от всякого опыта, а дожны были в ходе эволюции проверяться на опыте и являются филогенетически апостериорными(96).

Совершенно верно, что у живого существа всё происходит из опыта, также и наследственно врождённое, будь это стереотипное поведение пчёл, будь это врождённые рамки человеческого познания. Но происходит это не из актуального опыта, который каждый в своём поколении делает снова, а из опыта, накопленного в ходе эволюции всеми поколениями.

(Monod, 1971, 188)

Склонность интерпретировать все события в понятиях трёхмерного пространства была бы тем самым онтогенетическим a priori, но не филогенетическим a priori… Аналогичное относится к причинности: Юм и Кант расходились, так сказать, по поводу психологического вопроса, приобретается ли тенденция воспринимать причинно-следственные отношения в ходе жизни индивида или является продуктом родоисторического «обучения».

(Campbell, 1959, 160)

На вопрос, кто прав рационалист или эмпирист, в этих некритичных формулировках не даётся ответа. Они должны быть дополнены указаниями о том, какое познание, какие критерии и какой опыт вообще допустимы.

Логика и математика предлагают познание, независимое от опыта, но оно ничего не говорит о мире. С другой стороны, только опыт может обоновать знание о действительности. Если, наконец, спросить, имеется ли познание, которое, с одной стороны, независимо от опыта (т. е. априорное), с другой стороны, относится к миру (т. е. синтетическое), то это вновь ведёт к вопросу о существовании синтетических априорных суждений. Ответ гласит:

Рационализм прав (имеется синтетическое априори) для человека как отдельного существа; эмпиризм прав (нет синтетического априори) для человека как биологического вида (Табл. 6).

Поэтому было бы неверным противопоставлять обе позиции и спрашивать, какая теперь права или более права. Но психологически понятно, почему этот спор возник и долго длился. Ранним мыслителям противостояние рационализм-эмпиризм представлялось подлинной альтернативой, так как они не различали между познанием вообще и познанием мира, во-вторых, между познанием и обоснованным познанием, в третьих, между человеком и человеческим родом, следовательно, между онтогенетическим и филогенетическим опытом, что не казалось необходимым до появления эволюционной теории. Но полагалось, что, если в этой якобы полной альтернативе одна позиция будет опровергнута, то

Табл. 6. Имеется ли независимое от опыта познание?

Имеется независимое от опыта познание для человека как

индивида

вида

вообще?

да(напр., логика)

да(математика)

о мире?

да

нет

обоснованно о мире

нет

нет

другая должна быть верной. Так как обе позиции были ложными, всегда имелся основательный аргумент против другой.

Если с этой точки зрения рассмотреть произведения крупных эмпириков и рационалистов 17 и 18 столетий, то обнаруживаются совеншенно новые, более острые и более нейтральные возможности. Больше речь не идёт о том, кто прав, а, в каком отношении и в каких границах он прав.

Уже во введении мы выдвинули требование, что современная теория познания должна согласовываться с наукой. Гипотетический реализм, эволюционная и проективная теории познания удовлетворяют этому требованию. Но они являются плюралистическими позициями, так что "систематическому теоретику познания они должны представляться как род беззастенчивого оппортунизма" (Einstein, 1955, 684):

Реалистический означает предположение о независимом от сознания, закономерно структурированном и частично познаваемом мире.

Рационалистический есть утверждение о том, что математика и логика независимы от опыта; что индивид имеет врождённые познавательные структуры, которые независимы от его личного опыта, но соопределяют этот опыт; и что гипотезы и теории являются "свободными творениями человеческого духа".

Эмпирический означает тезис, что всё познание может быть только гипотетическим, что опыт в большинстве случаев стимул, но всегда пробный камень синтетического познания и что гипотетический характер, а также эмпирические критерии значения относятся как к индивидуальному, так и биологическому (родоисторическому) опыту.

Границы познания

Имеются ли в природе вещи и события, о которых мы никогда ничего не узнаем, так как они недоступны нашему мозгу? Или быть может логическое мышление, вытекающее из структуры человеческого мозга, даёт только одну возможность духовно постигать действительность? Представимы ли такие структуры мозга, которые сделали бы возможной другую, более плодотворную логику? Быть может законы нашего мышления, как результат предшествующего развития мозга, не являются окончательными, может дальнейше развитие приведёт к формированию новых структур, с помощью которых будущий человек будет познавать неизмеримо больше, чем мы?

(Rohracher, 1953, 8)

В вопросе о границах человеческого познания не может, естественно, подразумеваться современное состояние знаний человека или даже человечества. Повседневность и наука полны нерешённых проблем и каждый, кто выдвинул бы предположение, что наше настоящее познание безгранично, был бы опровергнут. Только вопрос о принципиальных границах познания является осмысленнным.

Также и в этом вопросе мы должны предварительно обсудить тривиальные ограничения, на которые обратил внимание Штегмюллер. Мог бы, правда, иметься язык, в котором допустима формулировка любого познания; с другой стороны, всё познание не может быть сформулировано, так как имеется бесконечное множество фактов. (Описания фактов также являются фактами).

Поэтому невозможно всё познать и как познанное выразить в одном предложении. Но из этого ни в коем разе не следует, что есть нечто, что не может быть познано, и поэтому нет границы между "сферой познаваемого" и "сферой непознаваемого". Указанная граница не фиксируема; она не отделяет одни предметы или факты от других, а предоставляет нам выбор.

(Stegmuller, 169a, 127)

Итак, вопрос гласит: имеются ли принципиальные границы познавательных способностей? На этот вопрос отвечают различным образом. Большинство указывает, правда, на границы познавательных способностей.

Как ни далеко человеческое знание от универсального или совершенного постижения всего существующего, оно всё-таки обеспечивает наиболее существенные интересы человека, так что у него достаточно света, чтобы прийти к познанию своего творца и пониманию своих обязанностей.

(Locke, 1690, Einleitung)

Хотя, на первый взгяд, кажется, что наше мышление обладает этой неограниченной свободой, при ближайшем рассмотрении обнаруживается, что в действительности оно заключено в очень тесных границах и что эта вся творческая сила духа состоит только в возможности связывать, переносить, умножать или уменьшать материал, данный посредством чувств и опыта.

(Hume, 1748, 33)

Схематизм нашего рассудка… есть сокрытое в глубинах человеческой души искусство, настоящие приёмы которого нам едва ли когда-либо удастся проследить и сделать явными.

(Kant, 1787, B 180f.)

Ошеломляющая нас сила логики и математики, так же как и их применимость, обусловлены ограниченностью нашего разума. Существо с неограниченным разумом не имело бы интереса к логике и математике, оно было бы в состоянии познавать всё с первого взгляда и, следовательно, никогда не могло бы узнать из логического вывода нечто такое, что уже не было бы полностью осознано. Но наш разум не обладает подобным качеством.

(Ayer, 1970, 112)

Зависимость от мозга ставит человеческому мышлению непреодолимые границы; он не может достичь большего, чем это возможно посредством процесса возбуждения нервных клеток.

(Rohracher, 1953, 8)

Эти врождённые принципы духа, которые дают возможность приобретать знания и верования, могут также и научному познанияю устанавливать границы, которые исключают постижение сверх приобретённого или используемого, хотя такое понимание могло бы быть доступно для организмов с другой или высшей организацией.

(Chomsky,1973,18)

В большинстве случаев конечность познания утверждается, но не обосновывается. Но в эволюционной теории познания имеется обоснованный ответ.

Для ответа на вопрос «правы» ли были рационализм или эмпиризм нужно (стр.133) различать между познанием и обоснованным познанием. Независимое от опыта, обоснованное познание о мире отсутствует. Эта дифференциация необходима также для вопроса по поводу границ познания. Если необоснованные высказывания допустимы как познание, тогда границы познания совпадают с границами образования гипотез.

Образование гипотез представляется прежде всего полностью свободным. Оно не должно придерживаться определённого языка; ибо выбор языка, в котором формулируются гипотезы, является произвольным.

Но какой-либо язык и какая-либа логика должны быть избраны. И на этом могут основываться границы образования гипотез. Возможно, что мы, ввиду нашей биологической или психологической конституции, при построении языка или логики окажемся не так свободны, как ожидали. Если это так, то это можно понять на основе приспособительного характера познавательного аппарата.

Мы не можем сказать, существуют ли границы образования гипотез. Вопрос о границах необоснованных высказываний также неразрешим. Поэтому бессмысленно спекулировать о втром мире «рядом» с нашим. Но мы в качестве познания допускаем только обоснованные высказывания.

Однако обоснованные высказывания также являются гипотезами; возможные ограничения для гипотез являются поэтому возможными ограничениями для подлинного познани

Сверх этого, эволюцонная теория познания раскрывает большую вероятность того, что наши познавательные способности ограничены. Как бы мы ни были свободны в в образовании гипотез, познание должно формулироваться и обосновываться. Но для обоснования нам служит (помимо логики) только опыт. И здесь могут быть большие ограничения. Познавательный аппарат, который прежде всего адекватен только для выживания, позволяет, правда, получать (и обосновывать!) научное познание; но нет оснований предполагать, что он идеально подходит для познания всего мира.

То, что он не должен быть идеальным, показывет сравнение с животными, которые выживают, хотя их познавательный аппарат работает далеко не так хорошо, или сравнение между людьми, которые обладают разными познавательными способностями. Мы можем радоваться, что в ходе эволюции вообще дошли до теоретического познания.

Когда мы видим, что восприятие корректируется опытом, опыт корректируется научным познанием, тогда напрашивается предположение, что аналогичное корректирование имеется и для научного познания.

Все эти аргументы делают, правда, очевидными границы человеческих познавательных способностей, однако не доказывают их. Можно предположить, что познавательный аппарат будет эволюционировать дальше и благодаря целенаправленным мутациям достигнет совершенства. Если это возможно, то нельзя опровергнуть предположения, что он уже теперь находится на этой идеальной стадии. И здесь обнаруживается окончательно принципиальня граница наших познавательных способностей:

Даже если они теперь или в будущем должны быть идеальными, то всё равно они не смогут удовлетворить наше желание обладать абсолютно надёжным знанием о мире, о нас самих и о нашем знании о мире. Познания такого идеального познавательного аппарата, особенно отностельно степени его собственного совершенства также являются гипотетичными. Насколько хорошо наше познание «постигает» действительность, в гипотетическом реализме и эволюционной теории познания никогда нельзя совершенно точно и доказательно указать. Степень согласования между миром, реконструируемом в теоретическом познании и действительным миром всегда остаётся нам неизвестной, причём даже тогда, когда оно совершенно.

Никогда не было и не будет человека, который бы постиг истину о богах и обо всём на Земле. Ибо даже постигнув нечто совершенно точно, он никогда не узнает об этом. Только догадки (=гипотетическое знание) нам суждены.

(Xenophanes(97))

G ЯЗЫК И КАРТИНА МИРА

Язык является домашним изобретением и мы не должны ожидать, что он далеко выходит за пределы повседневного опыта.

(Wilkinson,1963,127)

Язык, без сомнения, является одним из важнейших признаков человека. Он является основопологающим средством коммуникации, очень сложным и относительно мало исследованным. В ходе исследования мы неоднократно подчёркивали, что он играет важнйшую роль в получении познания (познание должно быть сообщаемым!), но пока ещё эту роль не исследовали. Это составляет задачу настоящей главы. Для этого мы прежде всего укажем характерные свойства языка.

Признаки и функции языка

Вопрос о том, какие формы коммуникации можно характеризовать в качестве языка является вопросом терминологии. Можно определить его так узко, что под эту характеристику будет подходить только человеческий язык. Языка пчёл тогда не будет, языка у обезьян также. Мы избегаем таких чисто терминологических и предметно неплодотворыных дискуссий благодаря тому, что мы говорим прежде всего о коммуникации и рассматритваем каждый перенос информации между представителями вида. Под это, естественно, подходит также человеческий язык.

В нижеследующей таблице содержатся его важнейшие признаки(98). Некоторые настолько самоочевидны, что их можно заметить, если сравнивать друг с другом несколько информационных систем.

Звуковой характер: использование "акустического канала", пожалуй, наиболее отчётливый признак. Он находится в оппозиции к оптическим сигналам (дымовые знаки, алфавит флажков, шрифт, жесты, движения в период токования), к хватательным (шрифт для слепых) и химическим сигналам (приманка у бабочек, пометка участка запахом). У приматов тело остаётся для другой активности, не так как у кузнечиков.

Линейность: Мы не можем выговорить два звука или два слова одновременно. Язык является в существенной степени линейным (серийным) потоком речевых актов, который часто характеризуют как речевой континуум. Главным измерением языка является, следовательно, время.

Ненаправленность: В соответствии с законами акустики, звук распространяется по всем направлениям, так что каждый, находящийся в зоне слышимости, может воспринимать сигнал. Правда. слушающий имеет возможность локализовать говорящего, так как сигнал поступает к ушам с определённой дифференциацией, которая зависит от положения головы и воспринимающий аппарат, напротив, действует направленно.

Краткосрочность: Языковые сигналы, в противоположность следам и меткам животных, имеют моментальный характер. Способность фиксировать их на камне, дереве, бумаге, плёнке и т. д. является продуктом культурной эволюции.

Взаимозаменимость: Говорящий может всё, что он понимает как слушатель, также и сказать. К животным это относится не всегда: стрекочут в большинстве случаев кузнечики мужского пола; токование у рыб и птиц в большинстве случаев различно у разных полов.

Обратная связь: Говорящий слышит и контролирует, что он говорит. Напротив, самец колюшки не воспринимает свои собственные сигналы. Обратная связь делает возможной так называемую интернализацию коммуникативного поведения, которая составляет важнейшую предпосылку мышления.

Специализация: Звуки языка служат исключительно задачам переноса информации, но не другим фукциям одновременно, как почёсывание у собаки способствует её охлаждению.

Семантичность(значимость): Элементы языка (слова и предложения) относятся к структурам окружающего мира; они нечто означают и дожны нечто означать.

Интенциональность: Языковые звуки выражаются сознательно и намеренно (умышленно) и отбираются в соответствии с их значением. Эта произвольность отсутствует, например, при чихании, которое мы не в силах сдержать или принудить к нему.

Всякость: Значение информационного носителя (слово, морфема, монема) не выводимо ни из его составных частей, ни из их образа, а представляет собой продукт конвенции. «Кит» — короткое слово для большого объекта, «микроорганизм» — наоборот. Образ или образный шрифт (идеографическая система), напротив, ориентированы на представляемый предмет. Также и пчёлы танцуют быстрее, если вблизи находится источник мёда.

Символический характер: Речевой акт может охватывать вещи и факты, которые удалены во временном и пространственном плане. Этого в общем не имеет места в звуках животных. Правда, язык пчёл представляет собой высоксимволизированную коммуникационную систему. Обезьяны в состоянии выучить подобную символическую систему (см. стр.76).

Дискретность: Слова "борт" и «порт» различаются фонетически: /б/ — звонкая, /п/ — глухая. Психологически имеется непрерывный переход, при котором колебания голоса изменяются больше и больше. Информационное содержание, значение, не может располагаться "между «борт» и «порт». Иначе обстоит дело при изменении интонации и силы голоса.

Креативность: Как говорящий, так и слушатель могут создавать, соответственно, понимать никогда не встречавшиеся ранее связи, (новые предложения). Язык представляет собой бесконечное использование конечных средств (W.v.Humbold). Коммуникативные системы животных, напротив, являются замкнутыми; также и обезьяны имеют ограниченный репертуар звуков и значений.

Ненаследуемость: Языки выучиваются. Правда, языковые способности и быть может некоторые языковые структуры обусловлены генетически; но отдельные языки — объект научения и выучивания, передачи через традицию. Языки животных, напротив, в большинстве случаев являются наследственными.

Двойная структура (Мартин: double articulation, Хокетт: duality of patterning): Единицами языка, несущими значение, являются слова. Они образуют фразы, предложения, речь(99). Сами слова состоят из звуков (фонем), не имеющих значения; в любом языке их насчитывается только около 30–40. Эта дуальность образца представляется характерной для человеческого языка.

Калькулирующий характер: Язык не является сетью, которая в виде неизменного порядка набрасывается на опытную действительность, чтобы её расчленить. Язык есть исчисление, схема указаний для классификации впечатлений, идущих от окружающего мира, которым можно следовать механически, но допустимо корректировать в критическом использовании и посредством метаязыковой рефлексии.

Эти признаки не независимы друг от друга, Так, линейность, ненаправленность и краткосрочность — следствия звукового характера языка. Подобным же образом связана дискретность с двояким членением языка. Как показывают примеры, «языки» животных также имеют многие из указанных признаков. Исключительно для человеческого языка характерны только дискретность, креативность, ненаследуемость, двойная структура и калькулирующий характер. Прочие признаки находят также у высших млекопитающих и у некоторых насекомых (Hockett,1973,140). Согласно новейшим экспериментам с дельфинами и обезьянами, о которых сообщалось на стр. 75, животных также можно научить языку, так что в сравнении с возможностями животных остаются только дискретность, двойная структура и калькулирующий характер.

В функциях языка также находят предварительные ступени в мире животных.

Из различных функций человеческого языка выразительная функция отчётливей всего присуща также звукам животных… Функция призыва также представлена в царстве животных, хотя в значительно меньшем объёме: предостережение… взывание о помощи. Также и изобразительная функция свойственна не только человеческому языку. Примечательно, что имеются насекомые, которые достигают этой высшей человеческой ступени…

(Schwidetzky, 1959, 199f)

Информационная функция вытекает из изобразительной функции человеческого языка и образует его важнейшую фунцию. Мартин (1968, 18) называет ещё эстетическую функцию языка, которая, правда, тесно связана с информационной и выразительной функцией, так что её сложно анализировать.

Наконец, язык служит в качестве опоры мышления и теоретического познания. Эта роль не оставляет сомнений в том, что ни одна из коммуникативных систем животных не может сравниться с человеческим языком по дифференцированности и уровню достижений, хотя исследования последних лет показали, что «разрыв» между языковыми возможностями животных и людей не так необозримо велик, как думали ещё десяток лет назад.

Функция языка как опоры мышления представляется настолько важной, что возникает вопрос, заслуживает ли названия «мышление» духовная деятельность, протекающая вне рамкок языка. Связь языка и мышления обсуждается в следующей главе.

Действительность, язык, мышление

Значение языка для познания следует из того, что познание должно быть формулируемым и сообщаемым; ибо только тогда оно может быть понято и проверено. Соотношение познания и действительности не может быть, следовательно, непосредственным; уже при получении, но в прежде всего при формулировке познания начинает играть свою роль язык как «медиум» и более или менее влияет на связь между познанием и действительностьью.

Это влияние может быть — как познавательного аппарата в целом (см. стр. 43) перспективным, селективным и конструктивным (конститутивным). Можно причислить язык просто к познавательному аппарату и предшествующие рассуждения понимать в широком смысле. Поэтому возможно также основные теоретико-познавательные мысли, изложенные в В, D и F, формулировать без эксплицитного отнесения к языку. В теоретико-познавательной схеме на стр. 120, влияние субъекта на познание (жирная стрелка) соопределяется через структуру языка.

Но теперь язык играет самостоятельную роль и должен быть понят в этом аспекте. Он располагается в определённой степени между миром и познанием; поэтому говорят о "языковом между-мире" (Weisgerber) или по меньшей мере об "опосредующем характере языка" (Gipper). В схеметическом разложении связи между реальным миром и познанием, можно поэтому исследовать соотношение языка и действительности, с одной сторонны (a), и языка и познания или языка и мышления, с другой стороны (b, c).

a) По поводу соотношения языка и действительности имеются различные позиции, экстремальные точки которых в теории познания соответствуют наивному реализму и трансцедентальному идеализму. Наивная позиция, которую ниже характеризует Штегмюллер, принимает ральный мир как данный и структурированный, причём язык, согласно этой позиции, играет только пассивную и дескриптивную роль.

Реальность обуловливает инвентарь любого языка, который состоит частично из фактов, частично из возможных, но не реализованных ситуаций. Этот мир образует исследовательский предмет эмпирических наук. Если в этих науках выдвигаются утверждения, которые корреспонидируют с фактами, то утверждения являются истинными. Напротив, если формулируются предложения, которые соответствуют просто возможным, но не действительным ситуациям, то эти предложения являются ложными. Соответственно, предложения, не соответствующие возможным ситуациям, являются логически ложными…

Если мы представим идеал универсальной науки, которая, во-первых, обладала бы абсолютно точным языком и, во-вторых, утверждала бы все и только истинные предложения, то отнтологическим коррелятом этой универсальной науки был бы мир как совокупность фактов.

(Stegmuller,1970,15)

Если здесь структура реальности обусловливает язык и однозначно определяет, что истинно и что ложно, в трансцедентальном лингвиализме, напротив, язык определяет структуру мира. Для него вообще в мире познано может быть лишь только то, что может быть сформулировано в языке. Язык здесь не отображает мир, а вообще лишь и образует его, делает его возможным.

(Для трансцедентального лингвиализма) форма опыта «субъективна» в трансцедентальномм смысле, причём метафизический субъект есть тот «субъект», который употребляет и понимает язык и который должен отличаться от эмпирического субъекта…

(Stenius,1969, 288)

Обе обозначенные экстремальные позиции едва ли сегодня защищаются. Истина, представляется (см. стр 131), находится посередине. С одной стороны, наши понятия определяются структурами реального мира:

Факт, что имеется реальное структурное членение мира, неоспорим. Обезьяны являются обезьянами, слоны — слонами, и, в противоположность классификационному своеобразию рода, переходные явления отступают на задний план. Классификационные признаки, например, пятипальцевость земноводных, рептилий, птиц и млекопитающих, не человеческие конструкции, а объекты присущие природе. И животным известны такие классы, они узнают по ним друзей, врагов и добычу.

(Sachsse, 1967, 67f)

Определённые классификации мы находим также фактически. Здесь можно говорить о естественных понятиях

С другой стороны, язык значительно влияет на способ нашего видения и описания мира, (хотя и не определяет его полностью). Фактически, любой язык соответствует особой организации того, что дано в опыте (Martinet, 1968, 20). При этом совершенно не нужно обращаться к известным «непереводимым» выражениям в определённых языках, таким как английское gentelman, немецкое gemutlich, русское ничево, французское chic.

Мы можем рассматривать различие между текущей или стоячей водой как естественное. Однако, кто не замечал долю произвольности различения внутри этих обеих категорий в океане, море, озере, пруду, ручье и т. д…?

(Martinet, 1968, 19)

В цветовом спектре, немец, как почти все западные народы, различает фиолетовое, голубое, зелёное, жёлтое, оранжевое… В бретонском и валисском применяется одно единственное слово, glas, для обозначения той части спектра, которая соответствует примерно зоне голубой-зелёный в немецком. Зачастую, в том, что мы называем зелёным, находят две части, одна покрывает то, что мы обычно относим к голубому, другая в значительной степени соответствует нашему жёлтому. Некоторые языки довольствуются двумя основными цветами, которые, в общем, соответствуют двум частям спектра.

(Martinet,1968,20)

В этом смысле, имеются также искусственные понятия, такие, как принципы расчленения сознательно воспринимаемого и исследуемого мира. Их значение необходимо подчеркнуть особо.

Одна часть понятия нам дана, за другую мы сами несём ответственность. Человек создаёт поле напряжения между данными и созданными понятиями.

(Sachsse,1967, 69)

b) Очень близко к трансцедентально-лингвистической позиции стоит гипотеза Сепира-Уорфа, о которй упомянуто на стр.24:

Люди, которые используют языки с очень разными грамматиками, вследствие этих грамматик приходят к типически различным наблюдениям и оценкам внешне сходных наблюдений. Поэтому, как наблюдатели, они не эквивалентны друг другу, а приходят к различным взгядам на мир.

(Whorf, 1963, 20)

Гипотеза Сепира-Уорфа, по аналогии с физическим принципом относительности, может быть названа лингвистическим принципом относительности. В соответствии с ним, каждый язык содержит определлённый взгляд на мир, который не только влияет на наблюдения говорящего, но определяет его познавательные возможности вообще, например, структуру его науки(101).

Такие идеи иногда в более мягкой форме обсуждались уже до Сепира и Уорфа, например Николаем Кузанским, Ф.Бэконом, Локком, Вико, Гаманом и Гердером. Однако, лишь В. фон Гумбольдт окончательно сформулировал миро-образующие мысли и ввёл их в языкознание. В этом аспекте он был мало замечен, пока Вайсгербер его воспринял вновь и развил в учение о фомировании мира посредством языка (Gipper, 1972, 5).

Гипотеза Сепира-Уорфа, правда, не так радикальна как трансцедентально-лингвистическая позиция; языковое мирообразование прежде всего опредляется не трансцедентальными, а культурными факторами. Такую зависимость — если она имеется — кажется можно преодолеть через изучение иностранных языков и прийти к "интер-лингвистической" картине мира, которая была бы независимой от культуры.

Принцип лингвистической относительности мог бы, однако, быть опровергнутым, по меньшей мере для языка индейцев Хопи, при изучении которого он открыл этот принци и хотел обосновать. Эту задачу убедительно решил Хельмут Гиппер, проявив большое терпение. Уорф был, по-видимому, введён в заблуждение своими ожиданиями, рассматривать соотношения как слишком контрастные. Просто неверно, что Хопи не имеют понятия времени. Даже между индоевропейскими языками, которые Уорф обобщил как Standart Average European (SAE), имеются значительные различия. Уорф представляет язык Хопи более редким и необычным, а состояние индоевропейских языков более единым, чем это есть на самом деле. (Gipper, 1972, 12).

c) На стр. 141 мы подчеркнули, что язык служит опорой мышления и теоретического познания. Это поистине шаткая формулировка; ибо из неё не следует, например, поддерживает ли язык мышление только иногда, либо он представляет собой необходимую предпосылку для любого вида мышления. То, что между языком и мышлением существует тесная связь, не подлежит сомнению. Большинство авторов приходят даже к выводу, "что язык соучаствует во всех высших достижениях мышления" (H.Gipper) или "что все сколько-нибудь объёмные мысли нуждаются в словах" (B.Russel). "Язык и мышление так тесно зависят друг от друга, что при попытке их разделения можно добиться лишь их разрушения!" (S.J.Schmidt) " Мышление, если оно имеет определённую степень сложности, невозможно отделить от языка" (W.V.O.Quine). По поводу взаимной зависимости языка и мышления имеется, таким образом, единство взглядов. По поводу же того, имеется ли язык без мышления или, прежде всего, мышление без языка, напротив, ведутся споры. Расхождения частично связаны с тем, что центральные понятия «язык» и «мышление» очень различны, определены нечётко.

То, что мышление определить ещё сложнее, связано не в последнюю очередь с тем, что легко и точно, независимо от медицинских и биологических исследований, можно зарегистрировать, когда и что говорит человек, но, независимо от медицинских и биологических исследований, нельзя точно набюдать, когда, что и как он думает.

(Gipper, 1971, 8)

Здесь имеются языковедческие, психологические, нейрофизиологические и антропологические аспекты, которые нельзя отделить от теории познания. С позиций эволюционной теории познания, мы рассмотрим некоторые аргументы, которые говорят о том, что имеется познание без языка(102).

a) Животные демонстрируют достижения, которые можно охарактеризовать как неназываемое мышление или авербальное образование понятий (см. стр. 74).

b) Не владеющий языком младенец, предпринимает, очевидно, с первых дней классификацию окружающих впечатлений (см. стр 93), которые только постепенно и только частично переходят в понятийное членение.

Врождённо ли, или как результат доязыкового обучения, ребёнок должен иметь большую склонность ассоциировать красный мяч с красным мячём, нежели с жёлтым; большую склонность ассоциировать красный мяч с красной лентой, нежели с голубой; и большую склонность отделять мяч от окружения, нежели части окружения друг от друга….

Действенное понимание вида "естественных классов", во всяком случае, тенденция реагировать на разные различия в различной степени, должно иметься в наличии, прежде, чем будет выучено слово «красный». С самого начала употребления языка слова выучиваются в связи с такими сходствами и отличиями, которые были земечены без помощи слов.

(Quine, 1957, 4)

c) Когнитивные достижения глухих и плохоговорящих детей не проявляют существенных отличий по отношению к контрольной группе нормально слышащих детей(103).

Гиппер (1971, 35) попытался объсянить b и c тем, что маленькие дети и глухонемые овладели языком, так как нечто выучили. Но это, кажется, petitio principii; ибо тем самым когнитивные достижения оцениваются как достаточный критерий овладения языком.

d) Уже на стр. 104 защищался взгляд, согласно которому, мышление в его начальной форме, как деятельность в пространстве представления, принципиально независит от наличия вербального языка. Наше мышление в словах, правда, есть говорение, отделённое от моторики речи.

Было бы совершенно ложным полагать, что эти языковые процессы яляются предпосылкой любого мышления, отделённого от действия. Более оправданным является обратное утверждение, что чисто созерцательная деятельность в пространстве представления составляет неотъемлемую основу любого словесного языка.

(Lorenz, 1943, 343)(104)

e) Сходным образом, восприятие образа основано на достижениях абстрагирования нашей системы восприятия, которые являются предварительной ступенью образования понятий (см. стр.105) и должны рассматриваться как доязыковое познавательное достижение.

В итоге нельзя утверждать, что от языка исходит единственное или даже только первичное влияние… что изучение языка как такового достаточно, чтобы обеспечивать общий характер мышления тех, кто его применяет, что существует принудительное влияние языка на мышление и что язык делает невозможными все кроме определённых видов восприятия и организации выражения.

(Henle in Henle, 1969, 30)

Но можно исходить из того, "что язык является одним из факторов, который оказывает влияние на восприятие и общую организацию опыта. Это влияние не следует представлять ни как первичное или исключительное, или принудительное, но также и не как ничтожное" (Henle in Henle, 1969, 32).

Если эта сдержанная констатация точна, если язык воздействует на познаниие, тогда теоретики познания неизбежно должны обращаться также к языкознанию и философии языка.

Хомский и врождённые идеи

В то время как роль биологических, особенно генетически обусловленных познавательных способностей, структура которых образовалась в ходе эволюции когнитивного овладения реальным миром, обсуждалась ещё мало, в последние десятилетия в лигвистике и философии языка возникла острая дискуссия вокруг параллельного тезиса, который выдвинул исследователь языка Ноэм Хомский (см. стр. 24). Согласно этому тезису, человек генетически снабжён специальными языковыми способностями (language faculty), которые определяют базовые структуры всех человеческих языков. Хомский обозначил этот тезис в предисловии к своей книге "Aspekte der Syntaxtheorie" (1969) и позднее в "Sprache und Geist" (1970, здесь наиболее ясно), в "Cartesianische Linguistik" (1971) и подробно изложил в "Uber Erkenntnis und Freiheit" (1973) (105).

Он исходит из того, что каждый человек должен иметь «приспособление» для усвоения языка, которое позволяет, прежде всего ребёнку, из языкового материала, предлагаемого окружающим миром, реконструировать правила повседневного языка (его "грамматику") и самому их правильно применять. Этот аппарат обучения языку (language-acquisition-device) не может сам осуществиться эмпирическим способом, а должен быть родоспецифической способностью, врождённая компонента которой занимает преобладающее место. В пользу этого тезиса Хомский выдвигает следующие факты(106):

a) Языковая способность является родоспецифической. Хотя обезяны обладают интеллектом и способностью к обучению, они не могут овладеть человеческим языком.

b) Овлладение повседневным языком соответствует усвоению сложных теорий. Несмотря на это, интеллектуальные различия почти не влияют на степень овладения языком.

с) Данные, доступные ребёнку, образуют только малую часть лингвистического материала, которым он овладевает в короткое время.

d) Даже эти даннные в большей или меньшей степени являются дефектными. Ребёнок слышит неполные предложения и такие, которые далеко отклоняются от правил грамматики.

e) Согласно многочисленным наблюдениям, для овладения языком не нужно ни какого подкрепления в обучающе-психологическом смысле (reinforsement). Некоторые дети выучивают язык не говоря.

f) Овладение языком детьми осуществляется без эксплицитных занятий и существенно легче, нежели у взрослых.

g) Ребёнок овладевает языком в возрасте, в котором интллектуальные способности сравнительно не развиты и тем не менее показывает результаты, которые недоступны самым интеллектуальнейшим человекообразным обезьянам.

h) Тезис о врождённой предрасположенности к овладению языком объясняет креативные достижения ребёнка при использовании языка, его способность понимать и образовывать новые предложения.

i) Он объясняет, наконец, тот факт, что имеются языковые универсалии, структурные признаки, которые являются общими для всех человеческих языков.

j) Напротив, чисто эмпирические предположения не дают возможности описания и объяснения языковой компетентности.

Согласно тезису Хомского, человеческий мозг запрограммирован на определённыые грамматические структуры естественных языков. Только языком таких структур человек может овладеть как первым языком. Естествено, эти врождённые структуры не могут полностью детерминировать конкретные языки. Какие ещё возможные языки внутри пред-данных структур выучит индивидуум, определяется случайным окружением, в котором он рождается. Важнейшая, но частично негативная роль опыта состоит в том, чтобы из структурно возможных грамматик элиминировать те, которые не соответствуют эмпирическим данным(107).

Предположим, что мы приписываем духу врождённое свойство общей теории языка, названную нами "универсальной грамматикой". Эта теория охватывает рассмотренные выше принципы, специфицирующие опреределённую субсистему правил… с которой должна согласовываться любая специальная грамматика. Предположим кроме этого, что мы можем применять эту схему достаточно ограниченно, так что очень мало возможных грамматик…согласуются со скудными и искажёнными данными, которые фактически находятся в распоряжении тех, кто овладевает языком… На основе этих предположений, те, кто овладевает языком, сталкиваются не с неразрешимой задачей, на основе искажённых данных развить высоко-абстрактную и сложно-структурированную теорию, а со вполне выполнимой задачей определения, принадлежат эти данные к одному или другому языку внутри ограниченного множества потенциальных языков.

(Chomsky,1970,144f)

Также и опыт играет в усвоении языка важную, неоспоримую роль. Но Хомский подчёркивает, что ни одна чисто эмпирическая теория усвоения языка не может оправдать вышеперечисленные факты, это может сделать лишь теория, учитывающая взаимодействие эмпирических и врождённых факторов.

По поводу объёма врождённой компоненты, Джеральд Кац предположил, что механизм усвоения языка содержит в качестве врождённой структуры каждый из принципов, представленных в теории языка, т. е. он содержит

a) языковые универсалии, которые определяют форму языкового описания,

b) форму фонологической, синтаксической и семантической компоненты языкового описания,

c) формальный характер правил в каждой этой компоненте,

d) множество универсальных фонологических, синтаксических и семантических конструктов, на основе которых формулируются конкретные правила в конкретных операциях.

e) методологию выбора оптимальных языковых описаний.

(Katz, 1971, 243)

Тем самым Хомский — исходя из своих чисто языковедческих иссследований генеративной трансформационной грамматики, компетентно-перформационной модели, глубинных и поверхностных структур — пришёл к философско-языковедческой позиции, которую он сам охарактеризовал как рационалистическую. Он охотно и подробно сравнивает своё понимание с ходами мысли философии языка 17 столетия, особенно идеями Декарта, Лейбница и других рационалистов(108).

Мне представляется оправданным рассматривать как опровергнутые эмпирические теории усвоения языка, поскольку они получили ясное выражение… С другой стороны, рационалистический путь оказался плодотворным.

(Chomsky,1969,77)

Хомский при этом не боится говорить о врождённых идеях (innate ideas). Как и рационалисты он рассматривает это понятие в широком плане как философско-языковедческое: принципы, которые он принимает для своей универсальной грамматики, так всеобщи, что они нуждаются не только в лингвистической, но также психологической и теоретико-познавательной интерпретации.

Если рассматривать классическую проблему психологии, а именно, объяснение человеческого знания, то нельзя не поразиться, я полагаю, огромному расхождению между знанием и опытом. В случае языка, аналагичное характерно для расхождения между генеративной грамматикой, которая выражает языковую компетентность говорящего и скудными и искажёнными данными, на основе которых он конструирует эту грамматику.

(Chomsky, 1970,129)

Связь между философией языка и теорией познания состоит не только в аналогии. Для Хомского, языковая способность человека есть интегральная составная часть человеческих познавательных способностей вообще. Если лигнвист на уровне универсальной грамматики находит врождённые структуры, то они одновременно являются универсальными свойствами человеческого интеллекта. Поэтому Хомский охотно перенимает характеристику языка как "зеркала духа" (1973, 51f., 54).

Следовательно, весьма возможно, что универсальные признаки языковых структур отражают не столько ход индивидуального опыта, а скорее общий характер способности приобретать знания — т. е. врождённые идеи и принципы в традиционном понимании.

(Chomsky, 1969, 83)

В соответствии с этой характеристикой, лингвистика является просто частью психологии (1970, 51).

Естественно, следует ожидать тесной связи врождённых свойств духа и признаков языковых структур; ибо язык не имеет собственного существования, независимого от его ментальной репрезентации. Какими бы ни были эти свойства, они должны быть такими, которые получены посредством ментальных процессов организма, которые он открыл и которые вновь открываются каждым следующим поколением.

(Chomsky, 1970, 155)

Врождённые структуры языка не только сравнимы, но и частично идентичны с врождёнными структурами познания.

Представляется, что ввиду данного обстоятельства, язык может служить зондом, с помощью которого могут быть получены ясные представления при исследовании организации ментальных процессов.

(Chomsky, 1970, 1955)

Хотя Хомский присоединяется к рационалистическому пониманию, следует отметить, что его "гипотеза врождённости" во многих аспектах отличается от трактовок классических рационалистов. Хотя Гудман и Штегмюллер говорят о «воскресении» учения о врождённых идеях, это оправдано только в определённых границах.

Во-первых, врождённые идеи для него не готовые истины, а вид системы правил, ограничительная схема, с которой должна находится в созвучии любая специальная грамматика:

Эта врождённая ограниченность есть, в кантовском смысле, предварительное условие для языкового опыта и она должно быть решающим фактором в определении хода и результата обучения языку.

(Chomsky, 1970, 149)

Этот факт предполагает, во-вторых, что врождённые языковые структуры требуют дополнения эмпирическими данными, если они должны вести к овладению специальной грамматикой и определённым языком.

В-третьих, Хомский не даёт обоснования априорий, как это пытались сделать Декарт или Лейбниц. Тезис о врождённой универсальной грамматике есть эмпирическая гипотеза, которая фальсифицируема фактическим материалом (1973,31, 50, 54):

Центральная проблема в этой области есть эмпирическая проблема… Мы должны постулировать врождённые структуры, которые достаточны для объяснения дивергенции между опытом и знанием… Одновременно необходимо, чтобы эти постулируемые врождённые ментальные структуры были не настолько ограничены, чтобы исключать известные языки… Мне, однако, представляется несомненным, что это есть эмпирическая проблема.

(Chomsky, 1970,131f.)

В-четвёртых, Хомский, очевидно, не хочет останавливаться на понятии врождённости, но подчёркивает, что также и происхождение универсальной грамматики нуждается в объяснении.

Как получилось, что человеческий дух мог приобрести врождённые структуры, которые мы должны ему приписывать?… Представляется, что не заблуждаются те, которые приписывают это развитие "естественной селекции".

(Chomsky,1970, 158)

Языковед идёт, таким образом, от постановки вопроса лингвистики и философии языка, к вопросу, который ставят также гносеолог, этолог и психолог, а именно к вопросу о происхождении врождённых структур у человека. В этом пункте дискуссия вливается непосредственно в область представлений эволюционной теории познания. Поэтому целесообразно поставить вопрос об эволюции языка.

Эволюция языка

Вопрос об овладения языком детьми имеет большую важность для биологии, психологии, антропологии и философии языка. Языковеды, особенно Хомский, подчёркивают, что любой ребёнок обладает генетически обусловленными языковыми способностями, которых нет у попугая, хотя речевые органы последнего достаточны для артикуляции. Несмотря на это, также и речевые способности полежат определённому процессу созревания, который ограничивается ступенями развития психического созревания. Это ограничение сохраняется также тогда, когда общий ход созревания сильно замедляется и они не могут быть сняты посредством интенсивных занятий.

Мы можем поэтому говорить о критическом периоде для усвоения языка. Его начало ограничено недостаточной степенью созревания. Его конец, кажется, связан с утратой способности приспособления и способности к новообразованиям в мозге…

(Lenneberg, 1972, 220 f)

Это ограничение периода овладения языком, вероятно, основано на функциональной специализации мозга (см. стр. 87), которая завершается примерно у четырнадцатилетних. Обычно языковые способности локализуются в левой половине головного мозга. Однако при поражении этой сферы, также и правая половина в состоянии их перенять, но только до периода половой зрелости; после этого такие перестановки более не возможны.

Этот факт является примером сильной биологической обусловленности языковых способностей(109). Эта проблема каксается прежде всего (онтогенетического) развития языка. Но также и язык как целое, как человеческая способность (де Соссюр: langage) не безвременный, вечный или неизменный. Он также возник не внезапно, но имеет исторический характер и должен был развиваться из примитивных ступеней коммуникации. Именно этот диахронический аспект мы рассматриваем здесь как эволюцию языка.

По поводу достижений коммуникативных систем у животных мы привели на стр.75 некоторые результаты зоосемиотики. В частности показано, что для языка пчёл можно указать уровень развития слуха. К сожалению, для человеческого языка не представляется возможным эмпирически указать такие ступени(110). Ещё сто лет назад можно было предположить, что где-то в отдалённых областях могут быть найдены полу-люди или человекообразые обезьяны, которые могли бы представлять собой "живые ископаемые" ранних стадий человеческой эволюции. Язык (или квази-язык) этих людей (или квази-людей) демонстрировал бы тогда также соответствующие ранние стадии эволюции языка. Однако все эти поиски оказались напрасными; нигде не удалось найти языка, который действительно мог бы быть охарактеризован как «примитивный».

(Hockett, 1973, 135)

Поэтому уже к началу этого столетия стали думать о возможности обнаружения такого живого языка, который мог бы отражать какие-либо ранние стадии человеческого языка(111).

Историко-сравнительное языкознание указало другой путь подхода к ранним стадиям языка. У нас имеется хорошая информация об истории отдельных языков и диалектов. У многих языков имеются также письменные документы достаточно обильной хроники. На основе таких источников, например, могут быть выведены законы звуковых изменений, которые не только дескриптивны, но могут иметь и определённую предсказательную ценность. Естественно, изменяются не только звуки, но также запас слов, их значения, грамматические формы и целые грамматические категории.

Правда, хотя мы можем констатировать, что все языки постепенно изменяются, причины языковых изменений и языкового развития ещё далеко не ясны. Подходы к объяснению предлагает субстратная теория Г.И.Асколи (1886), согласно которой языковые привычки побеждённых народов в долгосрочном плане переносятся на языки победителей, или Мартиновская теория экономии языка, в которую входит теоретико-информационная точка зрения(112). Напротив, ошибочными в научном отношении считаются утверждения, что тип языка может необходимо определяться климатом и ландшафтом (Макс Мюллер) или состоянием общества (Николай Марр).

Всё же изменения языка можно также констатировать и описывать полностью независимо от оснований и силы (от динамики, см. стр.58) языковых изменений. Можно ли надеяться, путём анализа всех языков мира, реконструировать раннее примитивное состояние?

Хотя оно могло бы быть не таким древним, как исходное начало языка, но позволило бы обнаружить определённые примитивные признаки и благодаря этому сделать определённые экстраполяции в направлении первоначала. Также и этим надеждам не суждено было исполниться. Ранние реконструируемые стадии любой языковой группы демонстрируют уже всю сложность и гибкость сегодняшних языков.

(Hockett,1973,138)

Систематические (типологические) классификации языков, например, на изолирующие, агглютинирующие, флектирующие и полисинтетические (Шлегель, В.ф. Гумбольд) не дали ключа для уровня развития языка.

Эти факты разочаровывают, но не должны удивлять, если вспомнить о том, насколько далеко от нас отстоят имеющиеся или рекоструируемые языковые свидетельства. Изобретение письменности (Шумеры, Египет, Китай) относят ко времени примерно 3000 лет до н. э. По индоевропейски говорили — если такое вообще было — примерно 5000 лет до н. э. Смелейшие гипотезы об общем пра-языке для индоевропейских, семитских, уральских, тюркских и других языковых фамилий, так называемый борейский(113), относят к каменному веку, т. е. примерно 10000 лет до н. э. Но что такое 10000 лет по сравнению с миллионом, в течение которого возникал человек (см. стр. 77) и должен был развиваться язык?

Терпит крушение идея изучения первоистоков языка на примере овладения языком детьми. Первый закон Геккеля о повторении филогенеза в онтогенезе (см. стр 18) не однозначен и, во-вторых, ребёнок с самого начала изучает высоко-дифференцированный язык, а не пра-язык, причём уже в его возрасте высокоорганизованным мозгом (так что биогенетический закон был бы здесь совершенно не применим).

Также и изучение речевого аппарата или полушарий мозга может дать в высшей степени необходимые, но недостаточные критерии для овладения языком. "Не определённое количество мозга, а специфическое свойство мозга детерминирует способность к языку. Эту качественную предпосылку вероятно невозможно определить с помощью ископаемых." (Simpson, 1972, 153)

Тем не менее, нет никаких сомнений в том, что язык, точнее человеческие языковые способности являются результатом биологической эволюции и путь их исследований вырисовывается достаточно ясно: функциональная анатомия, психология, генетика и психология человеческого мозга, языковые аномалии, сравнение с мозгом бессловесных животных, изучение неязыковых коммуникаций. В итоге мы можем — как в астрономии (см. стр. 59) — лишь надеяться, что из синхронно данных фактов получить «заключение» о диахронии(114).

Являются ли уже теперь состоятельными такие попытки реконструкции, нами здесь не исследуется. Мы обратимся к другой проблеме, а именно к следствиям эволюционной теории познания по вопросу употребимости языка.

Для чего пригоден язык?

На стр. 141 было упомянуто, что язык служит не только для выражения, призыва, изображения и сообщения, но выступает как опора мышления. То, что эта связь между языком и мышлением является очень тесной, также вытекает из размышлений на стр.141. Насколько хорошо выполняет язык эту функцию?

Приспособленность индивида (соответственно, вида) к своему (их) окружению можно интерпретировать как итог информации, которую индивид (вид) смог усвоить и активно переработать.

Уже в слове «приспособление» имплицитно содержится предпосылка, что благодаря этому процессу устанавливается соответствие, между приспосабливающимся и тем, к чему он приспосабливается. То, что таким способом живая система узнаёт о внешней реальности, что она в себе «зепечатлевает», есть информация о соответствующих данностях внешнего мира. Информация дословно означает отпечаток!

(Lorenz, 1973,36f)

Этот информационно-теоретический характер наследования становится особенно отчётливым в современной генетике, прежде всего в генетическом коде. Каждая мутация является, так сказать, гипотезой о структуре внешнего мира. Большинство из этих гипотез, правда, ложны (т. е. большинство мутаций приносят неудачу); но имеются, очевидно, также правильные или, по меньшей мере, применимые гипотезы, как показывает история видов.

Приспособительный характер относится, естественно, только к фактическому или непосредственному опытному миру индивидуума. Этим объясняются ограничения и достижения познавательных способностей (стр. 118 и далее).

Для эволюционной теории познания языковая способность людей также является результатом эволюции. Хотя различные стадии эволюции языка не найдены в качестве «ископаемых» и не могут быть реконструированы из современного состояния языка, нет никаких сомнений в том, что язык образовался постепенно и подчинялся при этом принципам естестественного отбора. (Естественно, на способ селекции оказывала влияние также эволюция культуры; см. стр. 84.)

Таким образом, языковая способность является важным средством приспособления в ходе естественного отбора. Также и она содержит информацию об окружающем мире и применимость этой информации постепенно проверялась. Но также и эта проверка происходила исключительно в контексте непосредственных потребностей человеческих индивидов и человеческого сообщества. Обыденный язык описывает мир так, как он нам является в повседневной жизни. Ещё и сегодня мы говорим "солнце всходит" (хотя движется Земля), "я брошу взгляд на это" (хотя, наоборот, свет падает на наши глаза).

Можем ли мы вообще ожидать, что язык применим также для описания действительности, которая «познаётся» или переживается не непосредственно? Согласно эволюционной теории познания, такое предположение было бы переоценкой возможностей и гибкости языка (или единой структуры действительнсти).

Язык является фактически прежде всего только "изобретением для домашнего хозяйства" (см. цитату на стр. 138), и вопрос о том, адекватен ли он для других целей, всякий раз должен специально обсуждаться. Нам следует ожидать, что для целей, не связанных с повседневными потребностями, особенно для описания реального мира, наш язык придётся корректировать, расширять или заменять искусственными языками. Это как раз то, что мы наблюдаем!

Выражение "искусственный язык" подразумевает здесь не так называемые запланированные языки (как эсперанто), которым свыше ста лет. Также и такие искусственные языки должны преодолевать недостатки естественных языков: последние не интерсубъективны, трудно выучиваются и часто отягощены национальными интересами. Но построение идеального языка должно преодолеть другие недостатки.

Понятие может быть неопреденным, многозначным, шатким, предложение бессмысленным, неполным, непонятным, многозначным, ограниченным в своей значимости. Кроме того, возможно, что понятие или предложение не реализует намерение, которое связано с их примененнием; тогда они неадекватны. Для каждого из этих случаев нетрудно привести примеры. Здесь же речь идёт лишь о том, чтобы показать, что имеются мотивы искать более эффективные средства выражения и описания.

Понятия идеального языка должны быть определимыми, однозначными и точными, его предложения должны быть осмысленными, полными, понятными, однозначными и точными. Кроме того, должна иметься возможность давать истинностную оценку (истина или ложь) и язык как целое должен быть взаимосвязанным и как можно более широким. Нужно признать, что такого языка сегодня не существует. Однако было не мало попыток создать такой язык: достижения Фреге, Рассела, раннего Витгенштейна, Тарского, Карнапа, Куайна, Гемпеля и других — значительные шаги на таком пути(115).

Но нет сомнений в том, что сами науки демонстрируют прогресс в конструировании и применении языков, в которых нет указанных недостатков. Можно лишь сожалеть о том, что каждая наука развивает при этом свой собственый специальный язык; но этот процесс является неизбежным, так как объекты различных дисциплин различны. Кроме того, каждый может — по меньшей мере принципиально — изучить язык определённой науки.

Искусственные языки необязательно идентичны с формализованными языками: естественные языки принципиально не могут быть формализованы; с другой стороны, искусственные языки не нуждаются в формализации. Правда, использование искусственных языков осуществляется одновременно с формализмом и оба дополняют друг друга. Формальные методы используются особенно при создании эффективных — т. е. достаточно точных и богатых — языков. В последующем мы будем поэтому под искусственными языками понимать одновременно формализованные языки.

Имеется много возражений против использования искусственных языков.

Во-первых, искусственные языки якобы представляют собой смирительную рубашку, "испанский сапог", окостеневший инструмент, тюрьму духа. При этом термин «формальный» становится уничижительным словечком в смысле буквализма, педантичности, бесчеловечности, искусственности, неестественности. Аналогичное проявляется также при занятиях с "такой абстрактной" математикой или с «сухими» законами. Этот аргумент антипатии невозможно опровергнуть, но его можно смягчить указанием на несомненные преимущества искусственных языков. Только тот, кто овладел символами и исчислениями может почувствовать и оценить их точность и элегантность.

Во вторых, искусственные языки, якобы, слишком трудно выучиваются. Психологические трудности при овладении и употреблении формальных систем несомненно существуют. Они влекут за собой то, что математики и теоретические физики могут (по крайней мере полагают) принимать участие в в обсуждении проблем биологов, психологов или социологов, но не наоборот. Они являются также причиной того, что математическая или символическая логика как учебная или исследовательская область представлена почти исключительно на математических, а не на философских факультетах. Математики привыкают к обращению с формальными системами «сызмальства». В аргументе выучиваемости следует таким образом принимать во внимание не факты, а их значение.

В-третьих, символы, понятия и правила искусственных языков, якобы немотивированы и полностью произвольны. Это утверждение ошибочно. При разработке искусственных языков мы обладаем, правда, большой свободой; но эта свобода ограничена критериями, согласно которым определяется употребимость таких языков. Некоторые из этих требований были перечислены выше (на стр. 154). Также и искусственные языки различным образом пригодны для различных целей. Они подлежат поэтому строгому отбору, который руководствуется практической точкой зрения. Аргумент произвольности на этой ступени более не состоятелен.

В-четвёртых, искусственные языки, якобы, бедны в сравнении со сложностью фактических отношений и поэтому неспособны выдержать конкуренцию с богатыми и красочными естественными языками. Но именно эта ограниченность языковых средств есть цена за непротиворечивость, когерентность, проверяемость и точность наших теорий. Она принуждает нас к концентрации на релевантных высказываниях и затрудняет принятие в наши теории неконтролируемых понятий, предположений или правил вывода. Только таким образом можно получать точные высказывания, теории и объективное познание. Аргумент бедности верен как констатация, но в своей оценке не справедлив.

В-пятых, искусственные языки якобы чужды действительности, они якобы нереалистичны и поэтому неупотребимы для описания нашего мира. В рамках гипотетического реализма и эволюционной теории познания это утверждение является ложным. Лишь искусственные (теоретические) понятия дают нам возможность постижения не только нашего опыта, но также и объективных структур. В то время как весь человеческий опыт опыт необходимо антропоморфен, теоретические понятия являются результатом многотрудного процесса редукции, в ходе которого наша картиа мира становится менее антропоморфной и тем самым более объективной (см. стр. 165 и далее).

Обозначенная роль теоретических понятий и их отношения к области опыта, наблюдения, эксперимента, измерения являются сегодня предметом теоретико-научных дискуссий.

Чем дальше теория в своих объектах и познаниях удалена от повседневного опыта, тем отчётливей становится, что употребляемые в ней понятия не могут быть определены через измерительные предписания или указания действия. Поэтому точка зрения операционализма (см. стр. 16) опровержима в рамках эволюционной теории познания, во всяком случае для дисциплин, которые не только описывают (например, как география), а выдвигают гипотезы и теории.

Также и неопозитивистская трактовка, что значение предложения состоит методе его верификации (Шлик) или что предлоджение только тогда имеет значение, если оно проверячемо, не объединима с гипотетическим реализмом и эволюционной теорией познания. Понятия получают своё значение посредством имплицитной или эксплицитного определения и через взаимосвязь предложений, в которые они входят и в которых, естественно, также возможны измерительные предписания. Правда, семантика наук о действительности ещё развита так мало — в противоположность математической семантике, теории моделирования — , что здесь ещё невозможны окнчательные высказывания. Также и возможность аксиоматического метода для естествознания далеко ещё не исчерпана. Но именно он в математике ХХ столетия привёл к важнейшим результатам.

Наряду с теорией относительности, прежде всего квантовая механика показала ограниченность понятий классической механики. Вплоть до начала нашего столетия никто не сомневался, что понятия места и импульса могут применяться к физическим объектам без ограничений. Однако, эта предпосылка привела к противоречиям с опытом, которых можно было избежать лишь признав ограниченность в использовании этих понятий.

Также и предпосылка, что физический объект должен быть либо частицей, либо волной была заменена гипотезой, что имеются физические объекты, например, фотоны, электроны и т. д., которые ни то и ни другое. В этой связи часто утверждают, что дуализм волна-частица означает, что элементарные частицы якобы и частица и волна в смысле классической физики. Это представление является ложным; ибо классические частицы локализованы, классические волны бесконечно распространяются; обе картины необъединимы чисто логически. Правильно то, что квантовые объекты — не волны и не частицы, а объекты со специфической структурой, которые описываются уравнениями квантовой механики. Когда эти объекты наблюдают, то демонстрируют они, в зависимости от экспериментальной постановки вопросов, свойства волны или частицы. Тем не менее мы настаиваем на том, что понимать квантовомеханический объект «электрон» как частицу можно только в рамках соотношения неопределённостей: понятия места и импульса, которые характерны для классических макроскопических отношений, не безграничны в своём применении к действительности.

Это отношение можно разъяснить на примере односторонне отражаемого стекла, которое используют в магазинах или шпионских фильмах. Для наблюдателя на одной стороне стекло — прозрачно, с другой стороны оно — непрозрачное зеркало. Является ли оно теперь прозрачным или непрозрачным? Было бы логическим противоречием утверждать, что оно является и тем и другим; оно не является ни тем, ни другим, но в зависимости от позиции наблюдателя оно демонстрирует различные свойства. В «действительности» стекло есть физическое образование с определёнными объективными свойствами, такими как атомарная структура, содержание серебра и т. д. В этих свойствах существует определённая ассиметрия, которая — в зависимости от позиции наблюдатьеля — может склонять его к различным суждениям.

Таким образом, в квантовой физике мы имеет дело с воздействием экспериментатора на ход эксперимента; однако также и это воздействие закономерно, не произвольно. Различные экспериментаторы не принуждены получать различные результаты в одинаковых экспериментах.

Мы натолкнулись здесь на вопросы, которые связаны не только с языком, а с общими проблемами объективируемости. Некоторые мысли по этому поводу содержатся в следующей главе.

H НАУКА И ОБЪЕКТИВИРОВАНИЕ

Проблема индукции

С каждым новым философским открытием и с каждым последующим философским обсуждением, кажется, всё более подтверждается утверждение философа С.Д.Брода: индукция есть триумф естествознания и позор философии.

(Stegmuller, 1971, 13)

В статье, которая открывается приведённой цитататой, Штегмюллер даёт ясную и сжатую формулировку проблемы индукции или "юмовской проблемы", как назвал её К. Поппер.

Имеются ли сохраняющие истинность, расширяющие заключения?

Имеются ли, другими словами, заключения, в которых истинность посылок переносится на вывод, причём вывод имеет большее содержание, чем посылки? Юмовский отрицательный ответ является ясным отрицанием любой формы индуктивизма и он доныне не опровергнут. Все попытки доказать или даже опровергнуть какой-либо принцип индукции, ведут к кругу; ибо для доказательства нужно использовать этот (или другой) принцип индукции.

Грубоватым, но показательным примером индуктивного заключения является принцип пара-индукции(116). Будущая встреча события тем вероятнее, чем реже оно доныне встречалось, и тем невероятнее, чем оно встречалось чаще.

Хотя все эти правила отбрасываются как абсурдные, было бы нелегко опровергнуть позицию пара-индуктивиста. Его правило является точным, его можно даже квантифицировать. Оно может быть сформулировано как правило для указаний и, в долгосрочной перспективе, для последующих отдельных случаев. Оно логически неопровержимо. Также и аргумент успешности ничего не определяет: правда, в соответствии с орто-индукцией, правило, если оно доныне не было успешным, не будет успешным также и в будущем; но пара-индуктивист именно на основе этой неудачи заключает, что его шансы на успех в будущем возрастают, правило пара-индукции демострирует здесь определённую самосогласованность(117). Пара-индуктивист даже учится на основе опыта; ведь он постоянно изменяет свои ожидания в соответствии с прочным правилом. Нормальный способ аргументации здесь отказывает; ибо то, что другие правила заключения оказываются неприменимыми или неразумными, для пара-индуктивиста, естественно, не доказательство того, что он сам иррационален. Принцип пара-индукции, правда. также нельзя доказать. Он представляет собой расширяющее заключение; ибо от (конечно многих) наблюдений он ведёт к высказыванию о чём-то не наблюдаемом. Но невозможно показать, что оно сохраняет истину. И это, согласно аргументации Юма, действует для всех принципов индукции: сохраняющие истину, расширяющие заключения отсутствуют; индукция есть иллюзия.

Значение и мощь юмовской аргументации постоянно недооценивалась и продолжает недооцениваться также и сегодня. Юмовские размышления, например, часто неверно трактуются в том смысле, будто он только показал невозможность доказательства того, что любое индуктивное заключение с истинными посылками имеет истинный вывод.

(Stegmuller, 1971,18)

Юм утверждал скорее, что мы не сможем это доказать ни для какого индуктивного заключения, причём независимо от того, как выглядит индуктивное правило. Правда, как показал Штегмюллер (1971), имеются две производные проблемы от проблемы индукции, теоретическая и практическая: Каковы критерии (или нормы) оценки гипотез (Поппер)? Каковы аргументы для обоснования практических норм (Карнап)? И здесь речь идёт не об этой производной проблеме, а о второй, психологической части юмовской проблемы:(118) Если на основе (повторяющихся) отдельных случаев неоправдано заключать об общих законах или по меньшей мере о других случаях, ещё не имеющихся в наличии, почему вопреки этому, все разумные люди ожидают и верят, что будущий опыт будет соответствовать прошлому? Является ли это ожидание полностью иррациональным? Поппер (1973, 17) фактически полагает, что, начиная с Юма, многие заблуждающиеся индуктивисты стали иррационалистами.

Рациональный ответ вытекает из эволюционной теории познания. Согласно ей мы имеем врождённую склонность воспринимать закономерности в нашем окружающем мире и устанавливать сходства. Мы сохранили эту склонность потому, что она была испытана в ходе естественного отбора.

Наши масштабы сходства частично приобретены, однако мы должны также иметь определённые врождённые критерии, иначе мы никогда не могли бы начать образовывать привычки и постигать вещи. Естественный отбор мог бы объяснить, почему врождённые критерии сходства для нас и других животных оказались лучше, чем ненаправленные попытки угадать ход естественных событий. Для меня этот мыслительный ход уже устраняет частично неловкость, связанную с шаткостью индукции.

(Quine, 1968,102)

Юм называет эту склонность ещё инстинктом (см. стр.7); сегодня говорят прежде всего о диспозиции. Обозначения конвенциональны; важным в этой связи является то, что также диспозиции такого рода имеют гипотетический характер, они не могут быть ни доказаны посредством общих законов, ни сами использованы для доказательства закономерностей мира. То обстоятельство, что способность диспозиции гипотетически «заключать» на основании прошлого о будущем, на основании отдельного опыта о закономерностях, подтверждена в ходе естественного отбора, не даёт гарантии того, что она сохранится и в будущем (хотя мы — на основе именно этой диспозиции — в этом не сомневаемся).

Врождённая склонность к обобщениям и экстаполяциям является, правда, самосогласованной, будучи применённой к самой себе (см. стр.108); но также и эти факты ничего не доказывает о её истинности, они не доказывают её применимость к будущему. Вместо того, чтобы естественные законы формулировать как общие высказывания, например, "Для всех времён и во всех местах действует А" мы должны сказать так: "Во всех встречавшихся доныне случаях действует А, и ничего не говорит против того, что это сохранится и в будущем".

Ко многим индуктивным заключениям, считавшимися чем-то само собой разумеющимся, были найдены исключения, например:

a) Все лебеди белые. (В Австралии обнаружили фактически чёрных лебедей).

b) Солнце движется (в среднем) все 24 часа. (Это действительно не на всей Земле, а именно по ту сторону полярного круга. Phifeas von Marseille (350–300), который описал полуночное солнце и "замёрзшее небо" в течение столетий считался мастером лжи.) (119)

c) Все живые существа смертны. (Одноклеточные не являются смертными; они делятся.)

Мы можем даже придумать мир, в котором наши индуктивные ожидания были бы бесполезны или даже вредны. Мир мог бы (в рамках физических законов) быть настолько неупорядоченным, что обучение посредством проб и ошибок было бы бессмысленным или совершенно не могло бы установиться. Солнце могло бы взорваться как Новая, нам могла бы встретиться комета, подземная водородная бомба могла бы привести к цепной реакции запасов урана, смертельный яд или сильное радиоактивное излучение могли бы истребить человечество и т. д.

Несмотря на это эволюционная точка зрения имеет важные преимущества: во-первых она даёт объяснение существования наших врождённых, орто-индуктивных диспозиций. Мир, в котором мы живём, доныне не был настолько хаотичным, каким бы он мог быть, а является относительно константным и упорядоченным. Ожидание закономерности, способность обучаться посредством проб и ошибок, склонность на основании прошлого «заключать» о будущем, сохранили поэтому доныне диспозицию к индуктивным заключениям. Живые существа, которые бы этим не обладали, например, параиндуктивисты или существа без условных рефлексов были бы подавлены в естественом отборе и вымерли.

Ибо если наши предпосылки ложны, то наши стремления остаются неудовлетворёнными, и если такое случалось бы часто, мы бы вскоре погибли. Поэтому нет ничего особенно примечательного в нашей способности делать правильные предсказания о закономерностях нашего мира. Если бы мы этого не могли делать, мы бы здесь не находились, чтобы заметить наши ошибки.

(Pepper, 1958,106)

Во-вторых, эволюционный подход даёт прагматическое оправдание нашим диспозициям.

Уже в том, что мы существуем и можем себя спрашивать, насколько оправданы самой природой наши заключения о закономерностях, заключаются основы нашей веры в это. Это не логическое а (много лучше) фактическое обоснование индуктивного скачка…

На этот вопрос, которым занимались Юм и Кант… даётся ответ: мы имеем врождённые диспозиции предполагать закономерности и, если бы наш окружающий мир этими закономерностями не обладал, мы не находились бы здесь и не ставили такие вопросы.

(Pepper,1958,106 f)

Если бы сегодня родился параиндуктивист (что, впрочем, предполагает мощнейшую мутацию!), то он бы не знал, что он должен делать; ибо его принцип говорит ему только то, что не должно случиться (все естественные законы для него не значимы); но отсюда не вытекает ещё отчётливых предпосылок, которые могли бы руководить его действиями.

Так пара-индуктивист, ожидая, что солнце завтра не взойдёт, вынужден ориентироваться на то, что будет светло; он не смог бы ничего видеть (глаза отрицаются в их обычной службе), однако, он должен был бы опираться на ясновидение.

Пара-индуктивист полностью неспособен к действию. То же самое относится к анти-индуктивисту, который из-за факта, что мы не имеем логических оснований ожидать закономерностей на завтра, вообще ничего не ожидает(см. стр. 105 и д.). Конституционный индуктивист, напротив, руководствуется — т. е., как он привык — гипотетически постулированными закономерностями и действует в соответствии с ними (vgl. Popper, 1973, 34 f.) Это было ловким ходом эволюции — снабдить человека такими ожиданиями, чтобы даже строгий логик не утратил волю к действию.

Мир средних размеров ("Мезокосмос")

На стр. 41 мы сделали различения между восприятием, донаучным опытом и научным познанием. В основе теоретико-познавательной схемы на стр.120 также находится это различение. Всегда, когда искуственная, дискретная схема должна разлагать континуум, находятся граничные случаи, которые не поддаются однозначной классификации: при разложении видимого спектра цветов, на границе между неорганической и органической субстанциями (напр., СО2), между мёртвой материей и живыми организмами (напр., вирусами), между растениями и животными (напр., евглена), между ребёнком и взрослым и т. д.

Также и ступени познания не отделяются резко друг от друга. Несмотря на это имеется грубая характеристика, которую мы использовали на стр. 124: реконструкция реального мира в восприятии осуществляется неосознанно, в донаучном опыте осознано, но ещё некритично, в науке осознанно осознанно и критически.

Научное познание отличается, тем самым, от опытного познания среди прочего тем, что оно критично, что оно осознаёт гипотетический характер своих предложений и законов (по меньшей мере в нашем столетии) и что, благодаря своим улучшающимся методам (наблюдения, эксперимента, вывода), обладает намного большим индуктивным базисом для своих теорий. Как можно объяснить эти различные достижения различных познавательных методов?

Наш ответ опирается на эволюционную теорию познания. Наука является результатом последних столетий, самое большее — тысячелетия. Научное мышление покоится, правда, частично на биологически обусловленных свойствах человеческого мозга (см. стр.121), но не была сама определяющим фактором эволюции. Напротив, донаучный опыт и повседневный рассудок принадлежат к действенным компоненнтам эволюционного приспособления. Мы можем поэтому предположить, что субъективные структуры донаучного познания, к которым принадлежит также и восприятие, приспособлены к тому миру, в котором они развивались. Однако не следует ожидать, что эти структуры соответствуют всем реальным структурам или годятся для правильного понимания всех этих структур.

Окружающий мир, в котором должны испытываться наши познавательные структуры, распространяется от миллиметров до километров, от секунд до годов, от нулевой скорости до нескольких метров в секунду (км/час), от равномерного движения до земного ускорения (? 10 м/с2, также ускорение спринтера), от грамма до тонн. Для этих размеров наши формы восприятия и мышления, так сказать, "достаточно хороши".

Они возникли именно в ходе длительного взаимодействия человека с природой, которое он, чтобы выжить, должен был осуществлять прежде всего с чисто биологическиих позиций. Следовательно, допустимо полагать, что они преимущественно приспособлены к миру его повседневного опыта и что это в действительности имеет место. Нет никакого сомнения, что эвклидова геометрия является естественно данным инструментом для изображения пространственного опыта в нашем повседневном мире. При этом ни в коем случае не говорится, что она применима, когда мы выходим из мира нашего повседневного опыта на просторы космоса, которые нам открывает современная астрономия…

(Также категории субстанции и причинности), без сомнения, являются формами, с которыми человек, с тех пор как он появился, входит в мир опыта; в этом смысле Кант прав. Но они, как и геометрия, возникли на основе доступного нашему повседневному опыту материала и остаются, по меньшей мере подозрительными, в отношении их достаточности, когда мы выходим в области, где все привычные формы восприятия отказывают и помощь могут оказать только абстрактные конструкции мысли.

(Bavink, 1949, 237)

С одной стороны, также и внутри эволюционной теории познания дедуктивно выводится утверждение, что наши структуры восприятия и опыта применимы в областях нашего непосредственного окружающего мира и что в других областях, мире непривычных размеров, они могут отказывать.

С другой стороны, эта констатация не является новой для современной науки, скорее даже — по меньшей мере, с возникновения теории относительности и квантовой механики — тривиальностью.

Общие формы созерцания и категории, такие как пространство, время, материя и причинность, сослужили хорошую службу в мире "средних размеров", к которому человечество приспособлено биологически. Здесь вполне удовлетворительны ньютоновская механика и классическая физика, которые основываются на этих категориях. Они, однако, отказывают, когда мы вступаем в миры, к которым человеческий организм не приспособлен.

Это имеет место, с одной стороны, в атомарном, с другой — в космическом измерении. (v.Bertalanffy, 1955, 257)

(v.Bertalanffy, 1955, 257)

Поэтому классическую или, по меньшей мере, ньютоновскую физику можно охарактеризовать как "физику средних размеров". Она приобретает свою значимость благодаря тому, что исходит из осуществляемого почти без трения движения луны и планет и, полученные таким образом законы (уравнения движения и закон гравитации), переносит на земные проблемы (свободное падение и др. как гравитационные силы). Она объединяет, тем самым, механические законы «подлунного» и "надлунного мира" (см. стр.30) и охватывает благодаря этому широкую область наблюдаемого мира таким образом, что нужно большое повышение измерительной точности, чтобы вообще можно было установить несогласованность. Если бы не было планет и луны, траектории которых можно было измерять на протяжении столетий, а имелись бы только кометы, или небо было бы покрыто облаками, то закон гравитации и, возможно, также уравнения движения были бы установлены значительно позднее. Но, так как ньютоновская физика описывает именно наш опытный мир с удивительной точностью и предсказательной мощью, потребовалось свыше 200 лет, чтобы она была не только дополнена, а скорректирована.

Кантовскую трансцедентальную философию также можно рассматривать как "теорию познания среднних размеров".

Фактически Кант ведь рассматривается зачастую как философ ньютоновской физики. Такая трактовка только усоловно правильна, так как, во-первых, Ньютон имел свою собственную философию, которая существенно отличалаь от кантовской и, во-вторых, пространству и времени в ньютоновской механике приписывается объективный (даже абсолютнывй) характер, который Кантом как раз отрицался.

Во всяком случае Кант показал, что мы встраиваем в опыт инструменты (алфавит, сеть) так что наше опытное познание содержит эти познавательные структуры.

То, что полученное при этом понятие познания так хорошо согласуется с естественнонаучным понятием познания кантовской эпохи, может показаться нам подозрительным; но — и это является удивительным — от самого Канта и его сторонииков через много поколений данный факт рассматривался как большой успех кантовской философии. Кант полагал, что ему удалось показать, что понятие познания математического естествознания обосновано сущностью разума; он не видел, что он анализировал именно только тот разум, который был развит вместе с математическим естествознанием и что также эта ступень познания ещё не означает его завершения.

(Reichenbach, 1933,604)

Он не видел также, что научное познание может выходить за пределы опытного. (Тогда ещё не было теорий, которые бы подталкивали к пониманию такой возможности.) И, наконец, он не мог видеть, что наши субъективные структуры познания сами представляют собой приспособление к реальному миру. (Это предполагает наличие генетики и теории эволюции, которых тогда ещё не было.)

Также, как глаза выделяют из электромагнитного спектра определённый участок, который значим для выживания, (потому что атмосфера для этого участка спектра проницаема и солнечное излучение достигает там максимума (см. стр. 97), точно также наши формы созерцания и категории приспособлены к миру повседневного опыта; опыту, который могли иметь уже пещерные люди и гоминиды миллион лет назад.

В рамках эволюционной теории познания было бы поэтому рискованным антропоморфизмом предполагать. что мир во всех областях должен быть структурирован так, как мы его познаём и конструируем в среднем измерении. Перенос этого опыта на большие или меньшие размеры, времена, массы и т. д., экстраполяция на непривычные измерения, может быть рабочей гипотезой, опровержения которой можно ожидать в любое время. Физика 20 столетия многократно поставляла такие коррекции наших мнимо априорных (т. е. независимых от опыта) структур познания (см. стр 13.).

Куда бы ни проникала физизическая картина мира, вплоть до атома, везде обнаруживается неточность в согласовании между априорно-"необходимым" и эмпирически действительным, будто "мера всех вещей" для этих областей тонкого измерения была слишком грубой и приблизительной, и только в общем и вероятностно-статистически согласовывалась с тем, что должно постигаться в вещах в себе.

(Lorenz,1941,113)

Недопустимой экстраполяцией является, например, утверждение, что материя должна быть бесконечно делимой, только потому, что в нашем макроскопическом мире нет границ делимости или, что структуры физического пространства должны быть повсюду эвклидовыми, потому что на Земле мы не можем обнаружить отклонений от эвклидовости. (Обоснование, согласно которому "потому что мы не можем представить не-эвклидовых пространств", было бы к тому же чистым антропоморфизмом.)

В определённой степени счастливой случайностью является то, что мир средних размеров, с которым мы взаимодействуем, относительно стабилен.

Отношения на земной поверхности навязывают представление, которые оказываются неточными, хотя нам они предствляются как мысленно-необходимые. Суть данного обстоятельства состоит в том, что большинство предметов на земной поверхности, исходя из земной точки зрения, существуют длительное время и почти стабильны в пространстве.

(Russel, 1972, 11 f)

Рассел разъясняет это с помощью следующего образа: Если бы мы были размером с электрон, мир вокруг нас состоял бы из крохотных частиц, кружащихся в невообразимо быстром танце. Были бы мы величиной с солнце и имели бы, соответственно, замедленные возможности восприятия (напр., субъективный временной квант в районе нескольких дней или лет, см. стр. 100 и далее), то универсум представлялся бы нам как ужасающее скопище галлактик, звёзд и планет.

Идея относительно большой стабильности, которая принадлежит нашему нормальному миру восприятия, покоится на факте, что мы обладаем той величиной, которой обладаем, и живём на такой планете, поверхность которой не очень горяча. Если бы этого не было, физика времён до открытия теории относительности не удовлетворяла бы наш разум. Мы бы никогда не создали таких теорий. Мы должны были бы одним прыжком перейти к физике относительности или же иначе мы бы никогда не не смогли обнаружить естественнонаучных законов. Нам повезло, что мы не были посталены перед этой альтернативой, так как почти невообразимо, что один человек мог бы создать произведения Евклида, Галилея, Ньютона и Энштейна.

(Russel, 1972,13)

Если наш познавательный аппарат в экстремальных условиях выдвигает ложные гипотезы об окружающем мире (см. стр 50, 123), то из этих ошибок мы многое можем узнать о самом аппарате. Аналогично именно из сбоев нашего "аппарата отражения" мы узнаём о его структуре (категориях, принципах заключений и т. д.). Возможность таких сбоев повседневного рассудка во времена Канта не была так ясна, как сегодня, так что психологически понятно, когда Кант полагал возможным вообще исключить такие сбои.

Деантропоморфизация нашей картины мира

Целью науки является знание. (Неоспоримо, правда, что мотивы учёных, зачастую, другие.) Мы хотим знать, как устроен мир, каковы его свойства и структуры. Мы стремимся прежде всего к объективному познанию мира. Мы интересуемся, следовательно, не только тем, что нам отвечает мир, когда мы его спрашиваем, как он нам является, когда мы наблюдаем, экспериментируем, делаем измерения, но также его объективными структурами, которые имеются в наличии тогда, когда их никто не наблюдает. Поэтому мы не застываем на «данном»; мы выдвигаем гипотезы и теории, с помощью которых мы стремимся ухватить определённые черты мира-в-себе (см. постулат объективности на стр. 31).

Наука, тем самым, осуществляет (согласно интенции) объективирование нашей картины мира. "Картиной мира" мы называем знание, которое мы имеем о мире, человеке и месте человека в этом мире. (В понятии «мировоззрение», напротив, скрываются также религиозные, идеологические или философские компоненты, которые мы здесь сознательно исключаем.) Правда, науку развивает человек; но также наоборот, именно наука даёт человеку ясное понимание его места в мире.

Человек всегда склонен к тому, чтобы маленькую область, в которой он живёт, рассматривать как центр мира и делать свою специальную частную жизнь масштабом универсума. Это тщеславное притязание, этот довольно провинциальный способ мыслить и судить, он должен оставить.

(Cassirer, 1970,16)

Если следовать истории научной картины мира, то можно констатировать две тенденции, которые тесно взаимосвязаны друг с другом:

a) Место человека всё больше и больше сдвигается от центра мира к его «краю».

b) Научные понятия и теории всё больше отдаляются от повседневного языка и повседневного знания.

c)

Из науки проистекают глубокие сдвиги в понимании места человека в космосе. В средневековье Земля была центром видимого мира и всё имело цели, соразмерные человеку. В Ньютоновском мире Земля стала маленькой планетой, вращающейся вокруг незначительной звезды; астрономические расстояния были настолько большими, что Земля в сравнении с ними представлялась булавочной головкой. Представлялось невероятным, что это огромное сооружение было выдумано только только для блага немногих творений на этой булавочной головке.

(Russel, 1961,523)

Первоначальная картина мира была антропоцентристской и антропоморфной. Антропоцентристской была геоцентристская система мира, что уже неоднократно обсуждалось и не нуждается здесь в дальнейших разъяснениях. Антропоцентристскими были также средневековые метафизика и теология.

Обе эти доктрины- основывались — как бы не различались они в своих методах и целях — на общем принципе: обе представляли универсум как иерархический порядок, в котором человек занимает высшее место. В философии стоицизма и в христианской теологии человек описывался как ключевое звено универсума.

(Cassirer,1970,15)

Рай для человека здесь, потоп направлен против человека; кометы, землетрясения, извержения вулканов — знаки бога или боги для человека; они означают ожидания, угрозы, обещания. Также и астрология является чистым антропоцентризмом. То, что звёзды могут оказывать влияние на человеческую жизнь и что мы можем предсказать это влияние, относится к числу древнейших человеческих верований. Именно потому, что оно соответствует антропоцентристской картине мира, оно очень трудно искоренимо. Учение, которое отводит человеку почётное место, будет признано им скорее, нежели то, которое не предоставляет ему никаких привилегий. О том, что Земля не занимает привилегированного, в физическом смысле, места во Вселенной, свидетельствует не только переход от геоцентристской системы к гелиоцентристской, но фактически любое другое знание из области астрономии и космологии: луна является охлаждённой материей (Анаксагор), звёзды — раскалённые шары (Джордано Бруно); существует много солнц, много планетных систем, много млечных путей (Кант); распределение химических элементов во Вселенной примерно постоянно; физические законы действуют во всём универсуме…

Дальнейший аргумент против антропоцентристской картины мира даёт учение о происхождении видов. Человек рассматривается как звено в непрерывной цепи развития и тем самым лишается привилегированного места также и в биологическом плане. Отсюда, во многом, проистекает — как уже упоминалось на стр. 67 — эмоциональное сопротивление эволюционной теории.

Естественным образом приводят наши интересы (и поэтому также школьные занятия) к человеко-центированному знанию. Так, мы охотно принимаем, что растения служат как источник кислорода для животных и человека. Но биологически кислород является побочным продуктом растительного фотосинтеза. В действительности, многие растения развиваются существенно лучше в искусственной атмосфере с пониженным содержанием кислорода, нежели в «нормальном» окружении.

Подходя естественно-исторически, было бы весьма уместным сказать, что животные и люди, с точки зрения растений, представляют собой в высшей степени полезные жизненные формы, так как они взяли на себя решение задачи "устранения отходов", другим способом для растений неразрешимую, что рано или поздно привело бы к гибели растений от ими самими производимого кислорода.

(v.Ditfurth, 1973,55)

Аналогично тому, как курица, согласно изображению дарвиновского критика Самуэля Бутлера, представляет собой лишь трюк яйца в целях производства нового яйца, можно утверждать, что животные и люди служат растениям в качестве уборщиков отходов.

Также, как в кислородном цикле, человек во многих других случаях выступает только как элемент круговорота веществ, который включает человека, но никак его не выделяет.

Прогресс науки можно рассматривать как изменение перспективы, в результате чего человек всё дальше отодвигается от центра. Человек — ни творец мира, ни его цель. Здесь имеются, естественно, антропологические следствия, которых мы не касаемся.

Ещё важнее, чем изгнание человека из центра Вселенной, была деантропоморфизация нашей картины мира. При этом черты, которые основывались на специфичеком человеческом опыте, неуклонно элиминировались наукой.

Этой цели служили, например, измерительные инструменты. Они не только функционально заменяли наблюдатели и были надёжнее, быстрее и точнее его, они расширяли исследовательскую область по многим направлениям. Например, они чувствитеельнее и обрабатывают сигналы, которые так слабы, что наши органы чувств на них не реагируют. Они имеют большие разрешающие способности, т. е. два раздражения, которые для нас не различимы, могут регистрироваться ими как различные. Далее, они выходят за пределы доступных нам областей восприятия. Спектр видимого света расширяется до включения электромагнитного спектра; мы производим и воспринимаем ультрафиолет, мы используем приборы для определения наличия электрических и магнитных полей, мы шлифуем линзы, изготавливаем микроскопы и ускорители, чтобы сделать структуру микромира видимой или познаваемой как-либо иначе; мы конструируем подзорные трубы и радиотелескопы, чтобы принимать сигналы из космоса. Мы расширяем, следовательно, область наблюдаемых величин.

Деантропоморфизация основывается не только на использовании высокочувствительных приборов и расширении соответствующих областей. Наука выдвигает гипотезы и теории о мире, которые хотя и должны объяснять наш опыт, но которые во многих отношениях отличаются от гипотез повседневного опыта. Также и здесь мы пытаемся выходить за пределы чувственно воспринимаемого, правда, в совершенно ином направлении нежели измерительные приборы:

Во-первых, мы констатируем, что разделение мира или явлений и классификация самих наук становятся всё менее антропоморфными. Алхимия разделяла химические вещества по запаху, вкусу и цвету и по их специфическим реакциям. Сегодня для классификации элементов мы используем периодическую систему, для классификации химических связей — структурные формулы. Физика начинала с чувственного опыта глаз, ушей, чувства тепла и т. д. и образовала такие ветви как оптика, акустика, учение отеплоте. Но сегодня акустика относится к механике, учение о теплоте к термодинамике, явления оптики, электричества и магнетизма объединены в максвелловской теории электромагнетизма.

Развитие идёт в направлении разделения мира и научных дисциплин по объективным критериям, например, по возрастающей сложности их объектов: поля, элементарные частицы, ядра, атомы, молекулы, макромолекулы, микроскопические тела, организмы, популяции…

Во-вторых, для формулировки наших теорий мы используем сконструированный для этих целей нами самими научный язык (см. стр.154). Мы знаем (например, из эволюционной теории познания), что наш естественный язык, хотя и годится для повседневного взаимодействия человека с человеком и для описания черт окружающего мира, которые лежат в области "средних размеров", но этот язык не достаточен для точного и критичного познания мира. Некоторые понятия, которые уже в повседневном языке имеют шаткое значение, такие как сила, энергия, воздействие, уточняются и применяются только после этого уточнения. Другие понятия, такие как пульсар, протон, спин, энтропия, ген создаются наукой полностью, так как в повседневном языке совершенно нет слов для обозначения соответствующих структур: то, что не было предметом повседневного опыта, не получало также отражения и в языке. Развитие научного языка идёт зачастую настолько далеко, что не специалист совершенно больше не понимает предложений учёного.

В-третьих, во всё возростающей степени для фолрмулирования наших теорий, для проверки их непротиворечивости и выведения следствий мы используем абстрактные методы, особенно методы математики и формальной логики. Было бы заблуждением полагать, что математика применима только к количественным величинам. Математика есть наука о формальных структурах. Там, где наука имеет дело со структурами, мы можем попытаться описать их с помощью математики. Математические методы работают частично как самостоятельные алгоритмы, которым мы можем доверить проблему, потому что они развиты независимо от неё и их корректность может быть проверена.

Особенно важным средством формализации научных высказываний является аксиоматический метод. В течение тысячелетий восхищавший в математике, он постепенно находит применение в физике и других естественных науках.

В-четвёртых, применение абстрактных методов и моделей во многих случаях исключает созерцательную наглядность рассматриваемых структур. Современная наука (особенно физика нашего столетия) установила, что наглядность не является критерием правильности теории (см. стр. 14, 118). Она может играть большую практическую роль для развития и проверки теории; но она ничего не говорит об истинности её содержания. Ибо наша способность наглядного представления развита на структурах нормального окружения, на соотношениях средних размеров.

Это ещё вопрос, можем ли мы требовать, чтобы бог создал свой мир так, чтобы он был познаваем наивным способом с помощью понятийных структур, основывающихся на нашем созерцании.

(Bavink, 1949, 134)

Наглядной могла бы считаться ещё классическапя механика (хотя уже здесь должны быть введены сильные ограничения: в чём состоит, например, наглядное значение принципа Гамильтона?). Так, долгое время верили, что вся физика должна быть редуцирована к механике. Введение и признание понятия поля благодаря теории электромагнетизма полностью разрушило эту мехзанистическую надежду. Но не-нгаглядными в подлинном смысле являтются принципы и математические структуры теории относительности и квантовой теории, например, четырёхмерное пространство или принцип Паули.

В-пятых, вследствие результатов совремнной физики мы даже вынуждены корректировать категории опыта. Эта новация — которую Кант не включал в число возможных — быть может важнейшая в контексте деантропоморфизации нашей картины мира. Также, как в случае с наглядностью, не следует ожидать, что наши структуры опыта, созданные в и для макроскопического мира, будут применимы ко всей действительности. Это, правда, не означает, что это ожидание непременно должно вести к противоречиям; но, в соответствии с эволюционной теорией познания, мы должны считаться с тем, что фактически они снова и снова ведут к противоречиям, которые могут быть разрешены только благодаря тому, что отказываются от предпосылок о структуре мира, считавшихся само собой разумеющимися. На стр. 13 мы привели целый ряд таких принципиальных новаций.

В-шестых, мы наблюдаем явный отход от теолеогического мышления. Тот факт, что люди действуют целенаправленно и животные демонстрируют целесоразмерные структуры, недостаточен для заключения о том, что в природе господствует аналогичная воля или цель. Телеологической мышление, внедрённое в европейскую мысль благодаря Аристотелю, исчезло из физики относительно рано, но в биологии господствовало ещё в 19. и частично даже в 20. столетии. Фактически оно служило скорее сокрытию нашего незнания, чем какому-либо прояснению (см. стр.13).

Следует выявлять другие антропоморфные структуры, которые противоречат идеалу объективности науки и поэтому должны устраняться. Таким образом, прогресс познания состоит не только в повороте перспективы, при котором человек сдвигается с центрального места (стр. 157), но также в трудоёмком, но непрерывном объективировании. Сама эволюционная теория познания представляет собой шаг в этом направлении. Этот факт получает разъяснение в следующей главе.

Подлинный коперниканский переворот

Коперник, без сомнения, внёс в астронимию колоссальный вклад. Он, правда, не первым (см. стр.109) защищал гелиоцентрическую систему, но сделал это в решающий момент и наиболее убедительно. Новая модель упрощала объяснение движения планет существенным образом. Уже поэтому историки вправе говорить о "коперниканском перевороте".

Хотя Коперник решал совершенно прагматическую задачу, а именно, упорядочение данных наблюдения в непротиворечивой системе, он может одновременно считаться основоположником новой картины мира. Ибо представление о человеке и его месте в космосе изменяется в связи со знанием, которое мы имеем о мире. В коперниканской системе ни Земля, ни человек никак не выделялись. Поэтому, по меньшей мере в физико-астрономическом плане, нет оснований вывдвигать человека на особое место. Учитывая также и это изменение в картине мира, можно говорить о "коперниканском перевороте".

Аналогичным новатором для науки и для нашей картины мира был Дарвин со своей теорией происхождения видов.

Историю исследования природы в новое время отличают два важных события, колторые оказали решающее воздействие на самопонимание человека. В 1543 г. появляется произведение Коперника о движении небесных тел и по прошествии более 300 лет книга Дарвина о происхождении человека. Оба этих события в глазах историка связаны друг с другом; они представляют собой рубежные знаки на пути прогрессирующего осознания относительности человеческого существования.

(Peters in Gadamer/Vogler 1, 1972,326)

Эволюционное мышление имело для биологии такое же упрощающее и объясняющее значение, какое коперниканская система имела для астрономии. Но также и Дарвин как исследователь не интересовался ниспровежением человека с трона, а имел чисто прагматические мотивы: если его принципы общезначимы, то он должен с самого начала включать человека в свою теорию. Однако, благодаря этому человек биологически был поставлен в один ряд со всеми другими живыми существами. Также и здесь он утратил особое положение, которое приписал сам себе. Воззрения Дарвина можно интерпретировать как "коперниканский переворот" в биологии.

В связи с кантовским учением также часто говорят о коперниканском перевороте. Хотя он сам никогда не использовал это выражение, но высказывался точно в этом смысле.

Здесь повторяется нечто подобное мысли Коперника: когда оказалось, что гипотеза вращения всех небесных светил вокруг наблюдателя недостаточно хорошо объясняет небесные движения, то он попробовал, не удастся ли достигнуть лучших результатов, если предположить, что наблюдатель движется, а звёзды находятся в покое. И в метафизике можно сделать такое же предположение, что касается наглядных представлений предметов.

(Kant, 1787, B XV1 f.; аналогично B XX11)

Оправдано ли представление о кантовском коперниканском перевороте? Внёс ли Кант в теорию познания столь же значительный вклад, какой до него Коперник внёс в астрономию, а Дарвин — в биологию (и в нашу картину мира)?

Кант осуществил всё же в теории познания изменение позиции. Он ввёл новый метод мышления, согласно которому всё познание должно строиться не в соответствии с предметами, скорее предметы должны строиться в соответствии с нашими познавательными способностями (см. цитату на стр. 9). Это изменение перспективы упрощает проблему о том, как мы можем располагать априорным знанием о предметах опыта(см. стр. 9). В этом плане кантовское достижение также эпохально.

Но его изменение позиции собственно говоря противоположно коперниканскому. Обоим свойственен новаторский эффект. Однако их структура противоположна. Как заметил Рассел (1952,9), правильнее было бы утверждать, что Кант совершил птоломеевскую контрреволюцию; ибо он вновь поставил человека в центр, из которого его изгнал Коперник(120). Правда, человек был поставлен в центр мира не в астрономическом, а в теоретико-познавательном плане: разум здесь не был лишён трона, как Земля в коперниканской системе, напротив, был поставлен на центральное место.

Теория познания почти всё время является антропоцентристской. Ввиду того, что она делает мышление и человека своими главными объектами, она легко рассматривает их и как главные объекты природы. Представление, что мы с помощью чистого мышления можем нечто узнать о мире (рационализм) также мало оправдано, как и утверждение, что основной субстанцией является дух (спиритуализм). Также и кантовская трансцедентальная философия эксплицитно предоставляет разуму особое место и определяет для человека преимущественное положение.

Зачастую природа (или мир) истолковываются исходя из её «приспособленности» к человеку. Исходя из этой приспособленности — будь это удивительная сложность нашего организма, изумительная согласованность достижений чувственных органов с требованиями окружающего мира или «необъяснимая» гармония между миром и нашим познавательным аппаратом — философ делал вывод о честном Боге (Декарт), предустановленной гармонии (Лейбниц), априорных формах познания (Кант), примате духа (Гегель) и т. д.

Эволюционнная теория познания, напротив, рассматривает познавательные способности человека (как этологи его поведение) в их приспособлении к миру. Лишь эволюционная теория познания осуществляет тем самым в философии подлинный коперниканский переворот. Ибо здесь человек является не центральным пунктом или законодателем мира, а незначительным наблюдателем космических событий, который в большинстве случаев сильно переоценивал свою роль. Только постепенно мы поняли, что это только побочная роль, что Вселенная не вращается вокруг нас, что солнце только одна из множества звёзд, Земля только точечка в космосе, человек только один из двух миллионов биологических видов и т. д. К этой скромности нас призывают не только учения Коперника и Дарвина, но и результаты других наук, например этологии.

Сама эволюционная теория познания представляет собой шаг в этом направлении. Она не только констатирует, что познавательный прогресс делает нашу картину мира менее антропоцентристской и менее антропоморфной — факт, который можно считать общепризнанным — , она также объясняет, почему такой прогресс является возможным и необходимым и прежде всего потому, что она вносит определённый вклад в процесс объективирования. В этом смысле (и только в этом!) мы можем утверждать: то, что гелиоцентристская система дала для физики, теория происхождения видов — для биологии и сравнительная этология — для психологии, эволюционная теория познания даёт для философии.

Эволюция знания

Если предположить, как это делает эволюционная терия познания, что человеческие познавательные способности сформировались в ходе эволюции, то из этого вытекают дальнейшие научно теоретические и теоретико-познавательные следствия.

Во-первых, должно иметься не только филогенетическое, но и онтогенетическое развитие познавательных способностей. Это следствие эволюционной теории познания является само собой разумеющимся фактом для психологов. Развитите разума (в общем смысле) у детей является правда предметом интенсивных психологических исследований и противоречащих гипотез — об этом свидетельствуют, например, споры в психологии обучения — ; однако, несомненно, что любой ребёнок проходит процесс интеллектуального созревания или, по меньшей мере, процесс духовного развития в соответствии с определёнными, генетически детерминированными диспозициями. Работы Жана Пиаже (см. стр. 19) указывают именно в данном направлении.

Во-вторых, в соответствии с эволюционной теорией познания должно иметься не только родоспецифическое и индивидуальное развитие познавательных способностей, но и развитие человеческого познания. Этот факт отчётливо выражается в том, что мы знаем историю понятий, идей, науки. История познания, правда, связана с эволюцией познавательных способностей, однако их законы могут не совпадать.

В-третьих, между этими тремя областями (эволюцией познавательных способностей, онтогенетическим развитием, историей науки) имеются интересные взаимосвязи, которые мы представили простенькой диаграммой (рис 12). Причиной того, что эти связи так слабо исследованы является, несомненно, их междисциплинарный характер, предполагающий знание эволюционной теории, психологии, истории и теории науки.

Рис. 12. Развитие познания

В связи с эволюцией науки, особой проблемой является смена теорий. При этом речь идёт не о том, что должна быть теоретически освоена неизведанная доныне область, а об улучшении уже существующей теории или ограничении области её значения. Такие случаи в науке, правда, не повседневны; нормальным является наблюдение новых явлений (эффектов) и их прогнозирование или объяснение с помощью существующей теории, которая не вступает в противоречие с этими наблюдениями. Однако, замена старой теории на новую является особенно примечательным процессом и многие авторы склонны говорить о «ниспровержении», "научной революции"(121). Такие сильные характеристики возможно оправданны, учитывая понятийную систему, особенно основополагающие понятия теории. Но оно является неадекватными, поскольку опыт и наблюдения, которые также необходимым образом принадлежат науке (см. стр. 132), не отбрасываются, а лишь иначе интерпретируются.

По поводу критериев, на основе которых осуществляется выбор или оценка теории, мы уже немного высказывались (см. стр. 108). Мы различали при этом необходимые и полезные критерии. Может случиться так, что новая теория описывает те же эмпирические данные, что и старая; тогда обе теории называются эмпирически эквивалентными. (см. стр. 108). В таких случаях для выбора теории привлекаются полезные критерии (напр., простота). Но от случая к случаю они могут иметь различный вес. Так, например, волновая и матричная механика эмпирически эквивалентны; несмотря на это для практических расчётов в большинстве случаев используют шрёдингеровкое волновое уравнение, а для решения принципиальных вопросов обращаются к гейзенберговскому матричному подходу.

Однако, эмпирическая эквивалентность является скорее исключительным случаем. Поэтому практические критерии играют только подчинённую роль. Также и принятие новой теории, объяснеющей меньшее число наблюдений, происходит весьма редко. В нормальных случаях, новая теория принимается именно потому, что она обладает более высокой объясняющей ценностью, нежели её предшественица. Развитие науки идёт по пути расширения области применимости, переходу к более широким теориям, общим законам, единому описанию. Насколько далеко она может пойти по этому пути — предмет пессимистичческих и оптимистических спекуляций(122). Однако нет сомнений в том, что в связи с огромным успехом ньтоновской механики и гравитационной теории в уравнивании «земной» и «небесной» физики, особенно за последнее столетие, мы приблизились к такому объединению, причём не только в физике, но также в биологии (см. примеры к постулату непрерывности на стр. 30).

В особенности важно учитывать, что классическая механика не была дополнена квантовой механикой. Представление о том, что классическая механика описывает макромир, а квантовая механика — микромир, возникает ввиду того, что классическую механику не могут применить в физике элементарных частиц, атомов и молекул, в то время как квантовую механику не хотят применять к микроскопическим феноменам. Точно говоря, классическая механика всюду ложна, в то время как квантовая механика, напротив, (гипотетически!) правильна; однако отклонения классической механики от квантовой в макроскопической области так малы, что они в современности находятся за пределами измерительной точности. Но соотношение неопредлённостей, корпускулярно-волновой дуализм, квантование энергии и т. д. действуют также и в макромире! Таким образом, квантовая механика превосходит классическую механику.

Совершенно аналогично, общая теория относительности не просто механика сильных гравитационных полей; специальная теория относительности действует не только для высоких скоростей. Общая теория отностельности скорее содержит специальную и классическую теорию гравитации, релятивистская физика охватывает классическую; но отклонения в области наших чувственных органов, в сфере «человеческих» отношений (слабые гравитационные поля, малые скорости), так малы, что они длительное время вообще не были заметны.

Здесь вновь проявляетя тенденция к объективированию и деантропоморфизации: современные научные теории, включая область «земных» отношений, особенно область повседневного опыта, выходят далеко за его пределы. Законы фундаментальных теорий действуют универсально, законы классических теорий — только приблизительно и только в условиях нашего "окружающего мира" (см. стр. 44).

Также и формальные соотношения классических и современных утверждений нельзя некритично характеризовать как граничные случаи, как это часто делалось физиками. Классическая физика не следует просто из квантовой механики, когда планковский квант действия обращается в ноль или становится "большим квантовым числом", она не следует также из теории относительности, когда скорость света считается бесконечной. Такие граничные случаи возможны отнюдь не для всех формул квантовой теории и теории относительности; они могут быть многозначными или давать неклассические результаты.

Соотношение между теориями соответствует представлению, согласно которому, новая теория в состоянии (или должна быть), после того, как она принята, симулировать старую. Должна иметься также возможность, определять понятия и законы старой теории в новой, если они оказываются осмысленными при объяснении эмпирических результатов.

В этом смысле, например, возможно с помощью дарвиновской теории симулировать ламарковскую эволюционную теорию, особенно наследование благоприобретённых признаков ("эффект Болдуина").

Нельзя не увидеть, что ламаркизм является родом приближения к дарвинизму и что результаты отбора поэтому часто выглядят как результаты ламаркистского приспособления, обучения посредством повторения: дарвинизм в определённой степени симулирует ламаркизм.

(Popper, 1973, 169; аналогично 272, 296)

Аналогичным образом индукция симулирует метод проб и устранения ошибок. Это служит основанием для их взаимной замены. (Popper, 1973, 299).

Также возможно ввести понятие силы в общую теорию относительности и получить "нечто вроде" ньютоновского закона гравитации, так что общая теория относительности будет симулировать классическую теорию гравитации.

Посредством статистических законов становится возможным (для больших совокупностей) симулировать детерминистские феномены. Это действует как для термодинамики, так и для квантовой механики.

Эволюционная теория познания также в состоянии «симулировать» другие теории познания, поскольку она объясняет опытные факты. Например, она заменяет априорные формы созерцания и категории Канта врождёнными структурами познания. Также и они являются в полном смысле конститутивными для опыта в трансцедентальном философском смысле, но не независимы от всякого, а только от индивидуального опыта. Их логическая или трансцедентальная необходимость отрицается. Но то, что Кант правильно увидел, он ложно интерпретировал, а именно абсолютизировал до трансцедентального априори психологическую необходимость. Но последняя признаётся и объясняется в эволюционной теории познания.

Было бы интересным и полезным проверить симуляционные способности эволюционной теории познания на других фактах и теоретико-познавательных теориях. Такое сравнение могло бы послужить также её отграничению от других позиций и уточнению. Данная задача здесь не ставится. Мы обратимся в заключение к некоторым иным размышлениям по поводу эволюционной теории познания, которые мы обозначили как «метаразмышления».

I МЕТАРАЗМЫШЛЕНИЯ

Эволюция эволюционной теории позания

Эволюционное понимание — как любое познание — также является историей. Насколько далеко распространяется эта история? Принципиально возможно считать такую позицию естественной уже всегда; ибо теория познания имеет ведь гипотетический характер и в выборе наших гипотез мы относительно свободны (стр. 122).

Однако для обоснования должны быть выполнены дальнейшие условия, особенно возможность объединения с базисным знанием, проверяемость и объясняющая сила. В.Р. Гамильтон, который развил гамильтоновскую форму классической механики, хотя и располагал математическими средствами для установления шрёдингеровского уравнения и волновой механики, не имел эмпирических полномочий для такого шага; тогда (1834), не было свидетельств о волновых свойствах материи. Точно также Аристарх не имел опытных оправданий для своей гениальной интуиции (см. стр.109).

Так, гипотезы об эволюции человеческих познавательных способностей могли быть поставлены осмысленно лишь после того, как идея развития в 19-м столетии была представлена в форме эволюционной теории (причём спекуляциям Эмпедокла или Абу — Гасана аль Масуды (*956) нельзя отказать в оригинальности).

В главе А мы видели, что проблема врождённых идей в истории теории познания играла ключевую роль. Но вопрос о том, имеют ли врождённые структуры познания биологическое значение мог осмысленно дискутироваться лишь тогда, когда биологическая наука стала не только описывающей, как у Аристотеля и Линнея, но также и объясняющей. Поэтому ответы на такие вопросы можно найти лишь позднее (после 1900) и даже тогда относительно редко.

Биологическая обусловленность субъективных структур познания утверждалась

философами:

Ницше, Зимммель, Спенсер, Пирс, Болдуин, Ф.К.С. Шиллер, Рассел, Куайн, Поппер;

физиками:

Гельмгольц, Пуанкаре, Мах;

биологами:

Геккель, ф. Берталанфи, Ренч, Лоренц, Мор, Моно;

психологами:

Циен, Пиаже, Рорахер, Кэмпбелл, Фурт, Леннеберг;

антропологами:

Леви-Стросс, Швидетций;

языковедами:

Хомский, Катц.

В вопросе об эволюции познавательных способностей, естествоиспытатели, представленные прежде всего психологами, генетиками, теоретиками эволюции и этологами, ограничивались в большинстве случаев некоторыми общими замечаниями, не отваживаясь слишком глубоко входить в чужую дисциплину — теорию познания.

С другой стороны, теоретики познания и другие философы учитывали эволюционную позицию весьма редко и поверхностно. "То, что изучение восприятия с эволюционных позиций не было воспринято большинством теоретиков познания является одним из многих симптомов длительного отделения философии от естествознания" (Shimony, 1971, 571).

Сопоставив несколько цитат, мы заметим, из какой области исследований «происходит» автор. По отношению к каждому можно было бы добавить"… и натурфилософ"(123).

Посредством естественного отбора наш дух приспособился к условим внешнего мира, он воспринял ту геометрию, которая давала преимущества для рода; другими словами: наиболее удобную.

(Poincare, физик,1914)

Подлинным ядром кантовского априоризма является…то, что человек сегодня фактически наделён определёнными формами созерцания и мышления, с помощью которых он подходит к явлениям и упорядочивает их. Но эти формы должны сами… быть образованы на основе опыта, они возникли именно в ходе длительного взаимодействия человека с природой.

(Bavink, естествоиспытатель, 1949,237)

Категории опыта возникли в ходе биологического развития и должны были подтверждаться в борьбе за существование. Если бы они не соответствовали реальности, то были бы невозможны соразмерныые реакции и такие организмы были бы элиминированы в ходе естественного отбора.

(v. Bertalanffy,биолог 1955, 256)

Был период, когда возможности мозга, благодаря биололгическим изменениям, существенно возросли и соответственно ворзос генетический потенциал. Это было примерно 500 000 лет тому назад. С тех пор врождённый разум изменился — если вообще изменился — только незначительно. С тех пор человеческий прогресс зависит от приобретённых способностей, которые передаются далее посредством традиции и обучения. (Russel, философ, 1963, 7)

(Bavink, естествоиспытатель, 1949,237)

Если справедлив взгляд, согласно которому мышление основано на процессе субъективной симуляции, тогда следует предположить, что высокое развитие этой способности у человека является результатом эволюционного процесса., в ходе которого достижения этого органа и его ценность для выживания были испытаны посредством отбора в конкретном действии.

(Monod, биолог, 1971, 191)

То, что называется инстинктивным или, строже, врождённым познанием, восходит опять к обучению, которое осуществлялось тысячелетиями в биологической эволюции в отличие от индивидуального обучения, обычно связываемого с этмим понятием. В этой эволюционной перспективе выражения «инстинктивный» и «врождённый» получают научное значение и утрачивают негативную роль, в которой они представали как покрывало незнания.

(Furth, психолог, 1972, 257)

Мысль об эволюции познавательных способностей, таким образом, многократно высказывалась. Несмотря на это, связь теории эволюции и теории познания подробно не исследовалась. Приятным и важным исключением были различные работы Конрада Лоренца (см. стр. 19). Благодаря его теоретико-познавательным интересам и кёнигсбергскому сотрудничеству с Эдуардом Баумгартеном в рамках взаимодействия между гуманитарной наукой и сравнительной психологией появились две работы (1941, 1943), в которых была осуществлена обозначенная связь. Также и в последующих публикациях, Лоренц (1954, 1953) отчётливо указал на исследовательское поле эволюционной теории познания. При этом он остаётся кантианцем, поскольку принимает кантовскую категориальную систему и только после этого ставит вопрос о её происхождении(124).

Открытие априорного является тем достижением, которым мы обязазаны Канту и с нашей стороны наверное не будет заносчивостью предпринять критику интерпретации открытия, которую мы осуществляем в отношении происхождения кантовских форм созерцания и мышления.

(Lorenz, 1941,125)

Мы видели, однако, что представления эволюционной теории познания независимы от специальной системы категорий и специальных априорных познавательных структур. Предположение о наличии таких структур показывет, как могут быть объяснены их возникновение и возможности. Постулируемая при этом эволюционная взаимосвязь между реальными и субъективными структурами познания может служить в качестве поддержки исследования обоих компонентов (см. стр. 125, 130). Она подчёркивает, например, значение инвариантных образований в восприятии и науке для получения объективного познания, эмпирический характер гипотезы о врождённых структурах или эвристическую ценность ошибок нашего познавательного аппарата.

Эволюционная теория познания даёт возможность лучшего понимания эволюции как теории познания, поскольку она совпадает с научным методом.

(Popper, 1973, 85)

Несмотря на это, только немногие авторы (среди которых много биологов) обращаются к этой проблеме и лишь к концу 60-х годов действительно созрела идея эволюции познавательных способностей:

1955 v. Bertalanffy

An essay on the relativiti of kategories;

1959 Campbell Methodological

Methodological suggestions from a comparative psychology of knowledge processes;

1967 Piaget

Mohr

Biologie et connaissanse (deutsch 1974);

Wissenschaft und menschliche Existenz;

1968 Rensch

Chomsky

Biophilosophie;

Language and mind (deutsch 1970);

1969 Furth

Piaget and knowledge;

1970 Monod

Shimony

Le hasard et la necessite;Perception from an evolutionary point of view;

1972 Popper

Objective knowledge (deutsch 1973)

1973 Lorenz

Die Ruckseite des Spiegels;

1974 Campbell

Evolutionary epistemology.

Таким образом, можно утверждать, что проблемы эволюционной теории познания начали обсуждаться лишь в настоящее время. Если бы Поппер не подхватил эти мысли (от Кэмпбелла), то можно было бы даже констатировать, что инициатива полностью принадлежит конкретным наукам. Однако возможно, что баланс будет складываться в пользу теории познания и теории науки, чему может содействовать данная книга.

Междисциплинарный контекст

Центральным пунктом эволюционной теории познания является тезис, согласно которому человеческие познавательные способности сформировались в ходе взаимодействия с окружающим миром и в процессе приспособления к нему. Этот тезис в настоящем исследовании служит прежде всего основанием для ответа на главный вопрос, почему субъективные структуры познания соответствуют объективным структурам. Таким образом он развивается здесь в теоретико-познавательных целях.

Однако на основании осуществлённого выше исследования стало уже ясным, что эволюционная теория познания в качестве своего индуктивного базиса использует не только теорию познания. Скорее она находится во взаимосвязи с вопросами различных дисциплин, аналогичных узлам огромной сети. Эта сеть связана из эластичных нитей. Если её структура изменяется в одном месте, то это оказывает воздействие не только на соседние места, но на всю сеть. Сходным образом, проблематика и выводы эволюционной теории познания распространяются за пределы теоретико-познавательной сферы. Эта связь станет особенно отчётливой, если мы посмотрим, в каких научных проблемах намечается подход к эволюционной теории познания.

Логика: Обоснование логики является труднейшей проблемой. Вопрос о том, являются ли логически аксиомы в смысле логических "мировых закономерностей" необходимыми, или же они обладают только психологической необходимостью, или они основаны только на конвенции, этот вопрос нельзя считать решённым. Но во всех случаях можно исходить из гипотетического характера устанавливаемых и используемых человеком логических законов. Отсюда возникает вопрос, как мы пришли именно к данным аксиомам. Как для ответа на данный вопрос, так и для обоснования логики представляется релевантным факт, что наши познавательные способности сформировались в ходе эволюции.

Трансцедентальная философии: Если даже принять кантовскую (и неокантианскую) трактовку, что всё, что касается структуры в мире нашего опыта, является вкладом познающего субъекта и что наши априорные формы созерцания и мышления (пространство, время, категории, принципы) делают возможным опыт и одновременно ограничивают его, то и тогда остаётся нерешённым вопрос о том, откуда взялись эти априорные структуры и почему они одинаковы у всех людей. Мы видели (см. стр 10), что Кант считал эти вопросы осмысленными. Ответ на них даётся эволюционной теорией познания.

Теория познания: Одна из серьёзнейших загадок человеческого познания состоит в отчётливом несоответствии между надёжностью наших знаний и непрочностью нашего опыта. Как преодолевается этот разрыв?

Как получилось, что человеческое существо, чьё отношение к миру так кратко, личностно, оказалось в состоянии так много знать?

(Russell,1952, 5)

Это становится понятным лишь в том случае, если допустить, что мозг уже заранее снабжён значительным комплексом «предзнания» для осуществления работы по упорядочению и объяснению чувственных впечатлений. Это предзнание, согласно эволюционой теории познания, приобретено и проверно в ходе длительной эволюции человека.

Этология: Работы этологов дают сегодня теоретически обоснованные и эмпирически значимые интерпретации понятиям «инстинкт» и «врождённый» (см. стр. 91). Мы знаем, что генетически обусловлены не только органы, анатомические и психологические структуры, но также наследуются и поведенческие образцы. Высшие способности животных также наследуются. Они могут быть поняты как функция мозга. Высшие способности также следует рассматривать как функции его мозга. Но эта биолого-психологическая обусловленность также ведёт к вопросу о естественном объяснении этих достижений. Этолог К.Лоренц ответил на этот вопрос полностью в духе эволюционной теории познания.

Теория эволюции: Эволюционное мышление универсально. Вопрос о возникновении объекта не только всегда осмыслен, но ведёт часто к совершенно новой точке зрения. В главе C это было показано применительно ко многим областям. Космос, галактики, звёзды, Земля, растения, животные и люди претерпевали эволюцию. Поэтому скорее нужно обоснование того, почему принцип эволюции не должен распространяться на человеческие познавательные способности, нежели наоборот. Эволюционная теория познания является таким образом прямым продолжением учения о развитии.

Нейрорпсихология: Неропсихология и психология восприятия указывает на связь между строением и функцией центральной нервной системы и элементарными структурами познания. Так, можно задаться вопросом, является ли закон нейрораздражений «всё-или-ничего» ответственным за двузначность нашего мышления (закон исключённого третьего). Константность восприятия (стр. 37) кажется должна быть конститутивной для понятия объекта. Наше созерцание пространства становится возможным, по мньшей мере частично, благодаря глубинным критериям оптического восприятия (стр. 49) и благодаря трёхмерному лабиринту (орган равновесия во внутреннем ухе), форма созерцания времени — благодаря так называемым внутренним часам, биологическому механизму, который ещё не объяснён, но без сомнения определяет наши переживания времени.

Лингвистика и философия языка: Современная лингвистика обсуждает вопрос о том, имеется ли универсальная грамматика, т. е. имеются ли фундаментальные структуры, которые общи всем языкам и обусловлены ли генетически эти структуры. Хомкий, который утвердительно отвечает на оба вопроса (см. стр. 146) подчёркивает также что эти языковые структуры тесно связаны с общими структурами познания. и даже идентичны с ними. Но тем самым возникает вопрос о происхождении этих структур.

Психология: Пиаже и его школа очень точно исследовали когнитивные стадии, которые проходит ребёнок в своём развитии. Эти стадии не должны, правда, соответствовать стадиям эволюции человечества: тезис о том, что, что онтогенез повторяет филогенез (основной биогенетический закон Геккеля) является лишь эвристическим принципом. Но вопрос о программе, которой следуют эти стадии, неизбежно ведёт к генетике, к эволюционной теории и тем самым к эволюционной теории познания.

Я не понимаю, как можно принимать его (Пиаже) модель интеллекта, не трактуя интеллект как продолжение органического развития. Без биологического базиса пиажевская формально-логическая модель становится тем, чем она многим фактически представляется: холодной, искусственной системой заключений, не имеющей значения для реальной чувственной жизни.

(Furth,1972,19)

Антропология: Если ранее антропология и этнология исследовали больше особенности ("курьёзы") различных племён и народов, в современной антропологии речь идёт о также об общих чертах, присущих всем культурам. Также и здесь, как в лингвистике и других областях, можно говорить об универсальных структурах. Леви-Стросс полагает, что эти общности основаны на общих, но скрытых законах, которые входят в структуры языка, системы родства, мифы и религии, обычаи и искусство (см. стр. 22). Эти структуры должны быть врождёнными и должны запечатлеться в эволюции человеческой психики. Вопрос о том, распространяется ли этот структурализм также и на общие структуры познания, также ведёт к эволюционной теории познания.

Теория науки: Классическая философия утверждала возможность надёжного знания, современная теория науки это отрицает. Все науки являются гипотетическими! Но, если фактически нет надёжного знания о мире, почему же тогда наши теории (медицина, электронная техника, автомобилестроение) так «успешны»? Потому что в природе определённые условия остаются константными (инвариантными), к которым приближается научное описание и потому что в науке, в противоположность философии, выживают только те теории, которые подтверждены в опыте. Если осуществлять перенос этой констатации на опытное познание, что осмысленно, но некритично, то можно получить, очевидно, другой механизм отбора правильного познания. Но это ведёт к естественной селекции и тем самым опять к эволюционной теории познания.

Учитывая большое число подходов, пожалуй едва ли возможно другоее решение всех этих проблем. То, что эволюционная теория познания может дать такое решение свидетельствует о её внутренней согласованности и может служить доказательством её объясняющей ценности.

Открытые проблемы

В нашем экскурсе в проблему оценки научных теорий (глава Е) мы охарактеризовали объясняющую силу как существенный признак. Из теории, обладающей объясняющей силой, можно логико-дедуктивным способом получить высказывания, которые признаются правильными. Если факты, которые предсказала теория, нашли подтверждение, то тем лучше для теории. Прогностическая сила является правда не необходимым, но важнейшим критерием оценки.

Аналогично, плодотворность и эвристическая сила не яляются необходимыми, но очень важными признаками. Теория может (и должна) ставить новые вопросы и побуждать к новым исследованиям и экспериментам. Иногда соответствующая постановка вопросов становится тем важнее, чем позже даётся правильный ответ. Новые идеи и вопросы могут касаться как одинаковых научных областей, так и совершенно различных. Даже ложные теории могут быть плодотворными и иногда в значительной степени (см. стр. 108), так как внутренняя несогласованность и противоречивость становятся заметными на конкретных проболемах и стимулируют научное любопытство и интеллектуальное честолюбие.

В ходе нашего исследования мы столкнулись со многими открытыми вопросами. Это свидетельствует о том, что эволюционная теория познания, совершенно независимо от её истинности, является плодотворным подходом (и тем самым соответствует постулату эвристичности, стр. 32). В заключение, эти и другие проблемы ещё раз должны быть представлены уже независимо от контекста. Их группировка означает не границы, а главные направления исследований, Не все проблемы имеют одинаковое значение, но каждая из них представляет интерес для исследования.

Основные направления в истории науки

a) История эволюционной мысли и её воздействие на философию и науку: речь идёт при этом не только об эволюционной мысли в биологии, но об "открытии времени" как исследовательском измерении вообще(125) (см. стр. 57).

b) История априорных и врождённых идей: историко- философская часть главы А могла дать только обозначение данной проблематики. Сюда относится история биологических интерпретаций априорного, особенно кантовских синтетических суждений априори(126).

c) Деантропоморфизация нашей картины мира: нами было подчёркнуто, особенно в связи с Коперником и Дарвиным, что познавательный прогресс состоит в объективировании и деантропоморфизации нашей картины мира. Этот факт был уточнён и объяснён с помощью эволюционноё теории познания. История науки должна быть систематически исследована под этим углом зрения.

Основные направления в психологии

d) Конструктивные достижения наших познавательных структур: на примере цветового круга, глубинного и образного восприятия мы видели, что субъективным структурам восприятия присуще конститутивное познавательное значение.(см. стр. 45 Оно должно быть исследовано применительно к другим формам восприятия и другим способам познания. При этом должна быть уточнена каузальная теория восприятия (см. постулат взаимодействия, стр. 31)(127).

e) Психологические корреляты: глава "Сознание и мозг" (стр. 86–90) даёт краткий обзор таких связей. К этому принадлежит также обозначенная на стр. 182 проблема пространственно-временных представлений. Уже теперь об этом известно много больше. Но более полная предметная информация является необходимой предпосылкой для любых подходов к проблеме тело-душа. — Соответственно, постулат функции мозга (стр. 31) поддерживается эволюционой теорией познания не только как психологическая аксиома, но даже как тезис о тождестве(128).

f) Врождённые структуры познания: наличие таких структур продемонстрировано применительно к восприятию цвета, пространства. образов (см. стр.93). Но эволюционная теория познания утверждает, что не только восприятие, но также и общие структуры познаания могут быть врождёнными(129). здесь находится важнейшее поле эмпирической проверки (см. стр. 115).

g) Роль восприятия и интуиции в научном познании: хотя наглядность не является критерием правильности теории, она играет неоспоримую роль в открытиях или предположениях о взаимосвязях. Здесь следует ожидать ещё плодотворных подходов особенно от гештальтпсихологии.(130)

Основные направления в теории познания

h) Геометрия и опыт или проблема пространства: различение между реальным пространством, пространством созерцания, психологическими и абстрактными математическими пространствами (см. стр.12) благодаря эволюционной теории познания получает глубокую интерпретацию и обоснование: мы обладаем врождённым, приспособленным к реальным отношениям аппаратом. Этот аппарат делает возможным и одновременно ограничивает наши пространственные представления; он определяет то, что может быть наглядным. В микро- и мега- областях пространственные структуры мира могут отклоняться от наглядных представлений о пространстве(131).

i) Взаимодействие познания и теории познания: оно должно быть исследовано не только исторически, но и систематически(132). С одной стороны, мы охарактеризовали теорию познания как метадисциплину (стр.112), с другой стороны подчеркнули (стр. 2, 114), что также конкретнонаучное познание может вносить существенныё вклад в теорию познания. Но главное, познание и теория познания должны согласолвываться. Это взаимодействие может быть описано как род прямой связи.

j) Развитие эволюционной теории познания в полноценную теорию: Наша работа предлагает обзор основных идей, главных аргументов и важнейших приложений эволюционной теории познания. Установленные рамки должны быть восполнены точными теориями(133). Прежде всего это относится к разработке обоснованной биологически и психологически категориальной системы человеческого опыта (стр. 130), разделению объективных и субъективных структур познания (стр. 125), уточнению понятия "частичная изоморфия" (стр. 119), формулировке эмпирически проверяемой гипотезы о врождённых структурах познания (стр. 115) и гипотезы о их филогенетическом развитии.

k) Проективная теория познания: на стр. 122–126 мы дали очерк проективной теории познания, которая основана на гипотетическом реализме и согласуется с результатами современной физики. Такая теория подходит также для науки в качестве теоретического понятия(134) (стр. 155). Так как соотношение познания и действительности она описывает в статике, она принципиально независима от эволюционной теории познания; однако благодаря последней она хорошо обосновывается.

Проективная теория познания при этом должна определить своё отношение к операционализму и конвенционализму (см. стр. 16, 156).

l) Эволюционная теория познания и трансцедентальная философия(135). Для представителей эволюционной теории познания позиция трансцедентальной философии основана на некритичной идентификации опыта и теоретического познания. (см. стр. 41, 121, 130). Напротив, трансцедентальный философ пытается критиковать эволюционную теорию познания как недостаточно радикальную, противоречивую, циркулярную. Обе позиции должны быть уточнены в плане их соотношения. При этом разъяснение в h) является существенной предпосылкой и поддержкой гипотетико-реалистической и эволюционной точки зрения.

Основные направление в теории науки

m) Предпосылки научного познания: постулаты, приведённые на стр. 28–34 являются попыткой сформулировать такие прдпосылки эксплицитно. Они должны уточняться далее и проверяться на предмет согласованности и общезначимости(136).

n) Семантика эмпирических наук: вопросы значения научных понятий (вне математики) объяснены ещё недостаточно. Сюда относится также связь математического формализма с эмпирией или вопрос о том, почему математика вообще соответствует реальному миру(137).

o) Связь между эволюцией познавательных способностей, когнитивным развитием индивида и эволюцией науки: на эту связь было указано на стр. 173. Некоторые возможные вопросы таковы:(138)

Насколько далеко можно проводить аналогию между восприятием и процессом научного исследования мира. Аналогом являются, например, ошибки восприятия и ошибки теории; имеется аналогия между константностью восприятия и инвариантностью (поиски абсолютов) в науке.

Как относится индивидуальное обучение к научному процессу? В обоих областях большую роль играет человеческое любопытство; но различие состоит в том, что получение информации в науке кумулятивно, в то время как каждый индивидуум должен начинать «сначала».

Можно ли сравнивать эволюцию науки с биологической эволюцией? Имеются ли, например, «мутации» и «селекция» в научных гипотезах и теориях? Каким образом ложные гипотезы заменяются другими? Осуществляется ли это посредством переубеждения или посредством вымирания их сторонников?

Какие струкруры являются общими для трёх указанных методов получения информации? Речь может идти, например, о гипотетическом характере знания, тенденции к объективированию или обучении посредством проб и ошибок.

p) Предпосылки возникновения современной науки: эта проблема является предметом многих отличных исследований; она относится, так сказать, к репертуару любого историка культуры (см. стр122). Но она должна быть освещена с точки зрения эволюционной теории познания: какие биологические и психологические факторы обусловили возникновение и рост научного познания?

Основные направления в лингвистике и философии языка:

q) Проблема языковых универсалий: при этом должен быть разъяснен не только вопрос о наличии структур, общих всем языкам, но и вопрос об обусловленности этих структур врождённым языковым механизмом, как это утверждает Хомский (стр. 146). Желательным было бы сопоставление аргументов за и против "врождённых идей" в философии языка. Одновременно эти гипотезы должны быть существенно уточнены.

r) Эволюция языка и языковых способностей: эту проблему легко сформулировать, однако не очень ясно как конкретно подойти к её решению (см. главу "Эволюция языка", стр. 150–152). Возникающие здесь вопросы аналогичны вопросам об эволюции познавательных способностей (j) и возможно только совместно с ними могут обсуждаться.

s) Лингвистика и семиотика: если различные системы коммуникации (напр., язык пчёл, речь, азбуку Морзе) расположить друг подле друга, то выяснится, что может (или должна) иметься дисциплина, которая исследует такие системы путём сравнения, чтобы придти к общим представлениям о возможных языковых структурах и о психологических и социальных проблемах употребления знаков. Этой метанаукой о различных знаковых системах является семиотика (с частными дисциплинами синтактика, семантика, прагматика). Связь между лингвистикой, семиотикой и теорией познания должна быть исследована более обстоятеольно(139).

t) Конститутивные для познания достижения языка: то, что язык является тем компонентом, который оказывает влияние на познание, является общепризнанным (см. стр. 144, 146). Но вопрос о том, каков его вес, является дискуссионным. Также и здесь семиотика могла бы быть связующей нитью между лингвистикой и теорией познания.

Большинство этих вопросов в существенной мере интердисциплинарны. Это делает их, правда, особенно интересными, но усложняет возможность их разрешения. Было бы приятно, если бы настоящая книга побудила некоторых исследователей, возможно в союзе с другими, заняться этими проблемами — и ещё лучше — решить их.

Резюме

Основная проблема теории познания — познаваемость мира. Причём исследованию подлежит не только то, как мы его познанаём, но прежде всего, как мы его можем познавать. Обычный ответ "потому что категории реальности и категории познания согласуются (по меньшей мере частично)" является плодотворным, но не полным, так как именно для этого согласования мы ищем обоснование.

Решение проблемы можно получить, если принять определённые исходные положения, которые, как представляется, являются основными постулатами научного познания вообще: гипотетический характер всех знаний о действительности; существование независимого от сознания, структурированного и взаимосвязанного мира; частичная познаваемость и объясняемость этого реального мира посредством восприятия, мышления и интерсубъективной науки (гипотетический реализм). Эти постулаты нельзя доказать; но имею тся аргументы, которые делают их очевидными. Если принимать, далее, теорию эволюции и её применимость к человеку, то отсюда следует:

Органы и поведение любого живого существа служат для его взаимодействия с реальным миром. Мозг может рассматриваться как орган обработки раздражений и регулирования физиологическими и психическими процессами, прежде всего познавательным процессом. Его структуры подлежат — поскольку они генетически обуловлены — биологической эволюции. Мутации и селекция ведут к приспособлению познавательных структур к реальным структурам. Возникающая при этом частичная изоморфия распространяется прежде всего на основополагающие и константные условия окружающего мира, если они важны для выживания. Приспособление совершенно не обязательно должно быть идеальным. Этим объясняются достижения и ограниченность нашего познавательного аппарата.

Тезис об эволюции познавательных способностей ("эволюционная теория познания") опирается на многочисленные результаты современных научных исследований. Это не только теория эволюции, но также генетика и молекулярная биология, физиология, этология и психология, лингвистика и антропология теория познания и теория науки.

С другой стороны, он стимулирует постановку многих философских вопросов в новой перспективе. Он ведёт к важной теоретико-познавательной позиции, согласно которой мы можем знать нечто не только о нас самих, но также и о мире (вещи-в-себе), так что объективное познание является возможным.

Этот тезис содействует решению вопроса об априорных синтетических суждениях. Человеческий дух уже в момент рождения не представляет собой неструктурированную tabula rasa. Определённые познавательные структуры являются врождёнными и поэтотому априорными и конститутивными для опыта; но филогенетически они являются приобретёнными и и в конечном счёте апостериорными. Рационализм и эмпиризм не образуют абсолютной противоположности, как они часто изображаются. В этих вопросах эволюционная теория познання превосходит Канта и делает возможной ревизию трансцедентальной философии.

Языковые способности также являются результатом эволюции, чем объясняются достоинства и границы языка. Язык не является ни простым инструментом передачи информации ни "домом бытия"; язык и познание находятся во взаимодействии, в котором они взаимообусловливают друг друга и модифицируются.

Наконец, эволюционная теория познания указывает на то, что наши познавательные способности приспособлены только к "миру средних размеров", к которому они приспосабливались в ходе эволюции. Этот факт делает осмысленной и необходимой критику познания и проясняет роль науки, которая расширяет познание. Объекты научного познания частично находятся вне макромира и мы не можем ожидать, что структуры и понятия нашего обыденного опыта будут там применимы.

Эволюционная теория познания в прооцессе подлинного коперниканского переворота сдвигает человека с его центральных позиций и делает его наблюдателем космических событитй, которые включают и его самого. Как наблюдатель он, конечно, не нейтрален, а наполнен "конструктивными диспозициями", т. е. врождёнными познавательными структурами. Наука, устремлённая к объективности в познании, ведёт одновременно к деантропоморфизации.

Сама эволюционная теория познания представляет собой шаг на этом пути.

Примечания

Примечания, наряду с дополнениями к тексту, содержат ссылки на вводную или специальную литературу. При этом год издания оригинала (прежде всего по отношению к переводной литературе) помещён в скобках.

Сокращения:

BI = Bibliographisches Institut. Mannheim

dtv = Deutscher Taschenbuch- Verlag. Munchen

rde = Rowohlts Deutche Enzyklopadie. Rowohlt. Reinbek bei Hamburg

TB = Taschenbuch

UP = University Press

WB = Wissenschaftliche Buchgesellschaft. Darmstadt

1 См. Schlick, M.: Raum und Zeit in der gegenwartigen Physik. Berlin 1917.- Cassirer, E.: Zur Einsteinischen Relativitatstheorie, erkenntnistheoretische Betrachtungen. Berlin 1921.- Carnap, R.: Der Raum. Kantstudien 27 (1922), Erganzunsgheft.- I проблеме пространства см. далее Poincare, 1914, часть 11. - Reichenbach, 1928.- Jammer, M.: Das Problem des Raumes. WB 1960 (1954).- Grunbaum, A.: Philosophical problems of space and time.- 2 издание. Reidel. Dordrecht 1973 (1963).

2 О метаматематике см. Lorenzen, P.: Metamathematik. BI 1962.- Stegmuller, W.: Unvollstandigkeit und Unentscheidbarkeit. Springer. Wien, New York. 3 издание 1973 (1959).- Der Begriff «Metamathematik» встречается уже в 1878 г. у Helmholtz (1968, 61).

3 Термин "наука о структурах" встречается уже у v.Weizsacker, 1971, 22.- Kraft называет математику наукой о порядках, Piaget (1974,50) — импликативной наукой. Обращение к изменениям понятия математики может дать представление о важнейших этапах её истории.

4 Литература о философских проблемах современной физики необозрима. Из числа важнейших немецких источников можно назвать:

Bavink, 1949.- Bohr, N.: Atomphysik und menschliche Erkenntnis. Vieweg. Braunschweig 1 1958, 11 1966.- Born, M.: Physik im Wandel meiner Zeit. Vieweg. Braunschweig 1966 (1957).- Bridgman,1932.- Buchel, W.: Philosophishe Probleme der Physik. Herder. Freiburg 1965.

Carnap, 1969.- Cassirer, E.: Zur modernen Physik. WB 1972 (= Zur Einsteinischen Relativitatstheorie, 1921. + Determinismus und Indeterminismus in der modernen Physik, 1936).

Duhem, P.: Zeit und Struktur der physikalischen Theorien. Meiner. Hamburg 1978 (La theorie physique: son objekt, sa structure, 1905).

Eddington, A. S.: Das Weltbild der Physik. Vieweg. Braunschweig 1931. Ders.: 1949.

George, V.: Philosophie und Physik. Duncker & Humblot. Berlin 1960

Heisenberg, W.: Das Naturbild der heutigen Physik. rde 1955.- ders.: Physik und Philosophie. Hirzel. Stuttgart 1974 (1959).

Jeans, J.: Physik und Philosophie. Rascher. Zurich 1944 (1943).- Juhos, B.: Die erkenntnislogischen Grundlagen der mod. Physik. Duncker & Humblot. Berlin 1967.

March, A.: Die physikalische Erkenntnis und ihre Grenzen. Viewig. Braunschweig 1964.- Ders.: Das neue Denken der modernen Physik, rde 1957.- Mittelstaedt, P.: Die Sprache der Physik. BI 1972.- Ders.: Philosophische Probleme der modernen Physik. BI 1972 (1963).

Pauli, W.: Aufsatze und Vortrage uber Physik und Erkenntnistheorie. Vieweg. Braunschweig 1961.- Planck,1970.

Reichenbach, 1928.- Ders.: Der Aufstieg der wissenschaftlichen Philosophie. Vieweg. Braunschweig 1968 (1951).

Schrodinger, E.: Was ist ein Naturgesetz? Oldenbourg. Munchen, Wien 1962.

Weizsacker,C.F. v.: Zum Weltbild der Physik. Hirzel. Stuttgart 1970 (1943).- Ders.: 1971.- Weyl, H.: Philosophie der mathematik und Naturwissenschaft. Oldenbourg. Munchen 1966 (1928).

5 К важнейшим произведениям Маха относятся: Die Geschichte und die Wurzel des Satzes von der Erhaltung der Arbeit. Calve Prag 1872.- Mach 1073.- Die Prinzipien der Warmelehre historisch-kritisch entwickelt. Bahrt. Leipzig 1896.- Erkenntnis und Irrtum — Skizzen zur Psychologie der Forschung. WB 1968 (1905).

О Махе см.:Heller, K.D.: Ernst Mach — Wegbereiter der modernen Physik. Springer 1964.- Bradley, J.: Machs Philosophie der Naturwisseschaft. Hirzel. Stuttgart 1974 (Machs philosophy of science,1971). — Критика имеется, напр., у Bunge, V.: Machs Beitrag zur Grundlegung der Mechanik. Pilosophia Naturalis 11 (1969) 189–203.- Cohen,R.S./Seeger.R.J. (Hrsg.): Ernst Mach, physizist and philosopher. Boston Stadies in the Philosophy of Science. Reidel. Dordrecht 1970.

6 Главными теоретико-научными произведениями Пуанкаре являются следующие: Poincare, 1914.- Der Wert der Wissenschaft. Teubner. Leipzig 1906 (1905).- Wisseschaft und Methode.- WB 1973 (1908).- Letzte Gedanken,1913 (1912).

7 О конструктивной логике см. Lorenzen, P.: Methodisches Denken. Suhrkamp. Frakfurt 1974 (1969).- Kamlah, W./ Lorenzen,P.: Logische Propadeutik. BI 1967. - Lorenzen, P./ Schwemmer, O: Konstruktive Logik, Ethik und Wissenschaftstheorie. BI 1973.- Lorenzen, P. (Hrsg.): Dialogische Logik. WB 1975.

8 Прежде всего Helmholtz, H.v.: Die Tatsachen in der Wahrnehmung. WB 1969 (1878). — Оценка теории иероглифов Гельмгольца с точки зрения диалектического материализма содержится в сборнике Horz, H./Wollgast, S. (Hrsg.): Helmholtz — philosophische Vortrage und Aufsatze. Akademie-Verlag. Berlin 1971.

9 Напр., Jung,C.G.: Instinkt und Unbewustes. In: Uber die Energetik der Seele.1928,185–199.- Seifert,1965. — Критический анализ предлагает Balmer, H.H.: Die Archetypentheorie von C.G.Jung. Springer. Berlin,Heidelberg,New York 1972.

10 О структурализме см., напр., Schiwy,G.: Der franzosische Strukturalismus. rde 1969 (со списком литературы)ю- Ders.: Neue Aspekte des Strukturalismus. dtv 1973.- Jaeggi,U.: Ordnung und Chaos. Frankfurt 1968.

11 См. Levi-Stross,C.: Le triangle culinarie. In: L' Are 26 (1965) 19–29. Также 1971, 100 и далее. — Хотя аргументация Леви-Стросса не всегда убедительна, кулинарный треугольник не только академическая шутка. Фактически он показал, что распределение и приготовление пищи повсюду заботливо структурируется. См. также Leach, 1971,30–38.

12 См. Weisgerber, L.: Die Zusammenhange zwischen Muttersprache, Denken und Handeln. Z. f.dt. Bildung 6(1930).- Ders.- Vom Weltbild der deutschen Sprache (два тома). Schwann. Dusseldorf 1953/1954.- Ders.- Grundformen sprachlicher Weltgestaltung. Koln, Opladen 1963.- Ders.: Die sprachliche Gestaltung der Welt. Schwann. Dusseldorf 1962.

13 См.: Chomsky, 1970, 58, 76 и далее, 87 и далее, 96. Принцип А-через-А гласит: если трансформационное правило относится к звену предложения типа А и если цепь элементов, к которым применяется правило, содержит два таких звена, из которых одно включено в другое, тогда правило работает только по отношению к большему из звеньев. (Nach Lyons, 1971, 127)

14 По Albert, H.: Traktat uber kritische Vernunft. Mohr. Tubingen 1968, 13.

15 Критический анализ предлагает Stegmuller, W.: Der sogenannte Zirkel des Verstehens. WB 1974.- Ders.: 1969, 360–375.

16 См. Boschke, 1972, 127 и далее, 150.- Rensch,1968,116 и далее.- Wieland/Pfleider, 1967, 225–236.- Bogen, 1972, 92-104.

17 Аналогично пишет Lorenz, 1943, 237: Достижения высших человеческих духовных сил человека также допустимо… понимать как достижения органа, который делает возможным успешное взаимодействие субъекта (человека) со внесубъективной действитльностью.

О проблеме душа-тело см. напр., Feigl, H.: The «mental» and the «phisical». In Feigl, H./Scriven, M.,/ Maxwell, G.: Minnesota studies in the philosophy of science. Vol. 11. Minnesota 1958.- Bertalanffy,L.v.: The mind-body problem: A new view. Psychosomatic Medicine 24 (1964).- Ders.: mind and body re-examind. J.Humanistic Psychology (1966).- Del-Negro, W.v.: Konvergenzen in der Gegenwartsphilosophie und die moderne Physik. Dunker & Humblot. Berlin 1970, 145–150.

18 О постулате объективности см. Sachsse, 1967, 52 ff.- Stegmuller 1969a 31f. - Monod (1971,30): Grundpfeiler der wissenschaftlicher Methode ist das Postulat der objektivitat der Natur.- Piaget- (1974, 65f) обращает внимание на то, что объективность, хотя и является идеалом любой науки, связана с тремя условиями: Во-первых, объективность процесс, а не состояние. Объективность представляет собой цепь следующих друг за другом, но быть может никогда не завершаемых апроксимаций. Во-вторых, эти приближения к объекту не просто аддитивны, но связаны с важным процессом децентрации, а именно, с освобождением от субъективного поведения и пред-понятий. В-третьих, оъективность состоит не только в том, что предмет схватывается в чистом или «обнажённом» состоянии, но в том, что он объясняется или по меньшей мере описывается в логико-математических рамках.

19 Аналогично Шрёдингер выдвигает гипотезу понятности, М.Гартман — предпосылку понятности природы.

20 Об экономии мышления см.: Mach,1910; 457–471. — Принцип "экономного объяснения" формулирует уже Morgan,L.: Introduction to comparative psycholology. London 1894. — О минимальном объяснении говорит также Holzkamp, K.: Sinnliche Erkenntnis. Fischer-Athenaum, Frankfurt 1973,65. — Из соображенией экономии мышления Фейгл выступает против гипотезы, что подлинная реальность остаётся нами непознанной.

21 Выражение гипотетический реализм встречается у Campbell, 1959, 156, и у Lorenz, 1959,258; 1973,18.

22 О различных типах глаз см. dtv-Biologie,1967,344f.- Simpson, G.G.: The Meaning of evolution. Bantam Books.Toronto,New York, London 1971 (1949), 153f.- Gregory, 1972, 24–33. — О глазах-телевизорах — Wells,V.: Wunder primitiven Lebens.- Fischer- TV 1973, 132–135.

23 Это сопоставление имеется у Hollemann,A.F./Wiberg,E. Lehrbuch der anorganischen Chemie. de Gruyter. Berlin 1960,29f. Виберг полагает к тому же, что подобное согласование исследовательских результатов было бы немыслимым, если бы этими методами не схватывалась объективная реальность.

24 О конвергенции исследований см. Bavink,1949,264ff.- v.Bertalanffy, 1955, 258.- Sachse, 1967, 171f.- Hartmann,M.: Die philosophischen Grundlagen der Naturwissenschaften.G Fischer. Stuttgart 1959 (1948), Kap.29.

25 Поппер предлагает даже, что реализм следует принять как единственную разумную гипотезу. Отрицание реализма равносильно величайшей глупости (1973, 540).

26 Austeda,F.: Axiomatische Philosophie. Duncker& Humblot, Berlin,1962, 55

27 Иную классификацию видов познания даёт Пиаже (1974, 101); Он различает познание связанное с наследственными механизмами (врождённое), познание, полученное из опыта (приобретённое) и познание, скоструированное посредством операций (логико-математическое). Он таким оразом классифицирует познание по его происхождению; наша классификация — логико-систематическая и соответстует ступеням познавательной иерархии. Обе эти схемы не противоречат, но дополняют друг друга.

28 О количественном аспекте обработки раздражений у людей см. Steinbuch, 1971. 193–198.- Marfeld, 1973,327.- Lorenz, 1963, 367f.

29 Слово перспективный должно означать, что речь идёт не только о геометрических эффектах, а об общем виде перспективы, относящейся также к состояниям сознаия субъекта.

30 О влиянии личностных отношений на восприятие см. Wittrech,W.J.: Visual perception and personality. Sci.American.April 1959. — О влиянии искусства на нашу "картину мира" — Foss, F.: Art as cognitive: Beyong scientific realism. Philosophy of Science 38 (1971) 234–250.- Zur Kulturabhangigkeit der Wahrnehmung Deregowski,J.B.: Pictorial perception and culture. Sci. American. Nov. 1972.

31 Uexkull, J.v.: Umwelt und Innenwelt der Tiere. Springer. Berlin 1920.- Uexkull,J. v./ Kriszat,G.: Streifzuge durch die Umwelten von Tieren und Menschen/ Bedeutungslehre. S. Fischer, Frankfurt 1970 (1934). — Здесь внимание привлекают уже знаки, которые показывают, как один и тот же фрагмент реальности воспринимается разными животными. См. также характеристику "селективного субективизма", который был избран Эддингтоном для характеристики собственной теоретико- познавательной позиции (s.16).

32 Этот фат не относится к дуализму волна-частица: Мы характеризуем, правда, здесь части спектра посредством длины их волны l, но в равной степени можем использовать энергию фотонов E = hc/ l.

33 Land, E.: Experiments on color vision. Sci. American. Mai 1959.- Gregory,1972,123–125.

34 Сравнительный анализ древних теорий цвета предлагает Honl,1954.

35 Gregory, R.L.: Vissual Illusions.Sci.American. Nov. 1968.- Ders.: 1972,227,235.- Schober,H./Rentschler,J.: Das Bild als Schein der Wirklichkeit. Moos-Verlag. Munchen 1972..- очень интересен Lanners, E.: Illusionen. Bucher. Luzern, Frankfurt 1973. — Примечательны также рисунки Escher, M.C.: Grafik und Zeichnungen. Moos-Verlag. Munchen 1971, 74–76.- о других заблуждениях нашего восриятия рассказывает Ittelson, W.H./Kilpatrick, F.P.: Experiments in perception. Sci. American. Aug.1951.

36 Rubin,E.: Psychologie 103 (1927) 388ff.- Wallach, H.: The perzeption of motion. Sci. American. Juli 1959. — Другие примеры и общие заметки о гештальтпсихологии предлагает хорошо читающийся текст Kohler. W.: Die Aufgabe der Geschtaltpsychologie. de Gruyter. Berlin, New York 1971 (1969).

37 Проблемой двойного толкования фигур занимаются Attreave, F.: Multistability in perzeption. Sci.American. Dez. 1971.- Gregory,1972,11f. — По поводу фона фигур см. также Eibl- Eibesfeld, 1973,57f. — Критическое обсуждение прегнантности имеется у Лоренца, 1959, 286–289.

38 Введение в космологию предлагает Unsold, 1967.- Schatzman, E.L.: Die Grenzen der Unendlichkeit. Ficher-TV 1972. — В космогонии: Ducrocq, A.: Roman der Materie. Ullstein. Frankfurt 1965.- Alfven, H.: Kosmologie und Antimaterie. Umschau-Verlag. Frankfurt 1967.- Gamow, 1970. — История космологии: Schmeidler, F.: Alte und moderne kosmologie. Dunker & Humblot. Berlin 1962.- Sticker.: Bau und Bildung des Weltalls. Herder. Freiburg 1967.- Toulmin, S/ Goodfield, J.: Modelle des Kosmos. Goldmann. Munchen 1970.

39 О развитии галактик см. Arp, H.C.: The evolution of galaxies. Sci. American, Jan. 1963.- Harber, H.: Der offene Himmel. Rowohlt-TB 1971,115–132. О развитии звёзд — Unsold, 1967,250 — 269.- Gamow,G.: A star colled the sun. Bantam 1970 (Vicking 1964. Немецкое здание: Geburt und Tod der Sonne. Birkhauser. Basel 1947 (1940) является устаревшим.) О развитии непланетных систем — Unsold, 1967, 316–321.- Gamow,G.: Erde — unser Planet. Ehrenwirth.Munchen 1969 (1963). Kap.3.

40 О развитии Земли очень наглядно пишет Haber, H.: Unser blauer Planet. Rowohlt-TB 1967 (1965). — О гипотезе экспансии см. Jordan,P.: Schwerkraft und Weltfll. Vieweg. Braunscweig. 2 Auflage 1955, 34.- Ders.: Die Expansion der Erde. Vieweg. Braunschweig 1966.- новые данные о дрейфе континентов обсуждаются в статье из Sci. American, April 1968, Okt. 1970, Nov. 1972, April 1974 и сборнике Wilson, J.T. (Hrsg.): Continents adrift. Freeman. San Francisco 1972.

41 О возникновении жизни см. Rensch, 1968, 116–120.- Lobsack, T.: Die Biologie und der liebe Gott. dtv. 1968, 53–64.- eigen, 1971.- Bogen, 1972.- Remane u. a., 1973,201–217.- Rahman, H.: Entstehung des Lebens. G. Fischer. Stuttgart 1972.

42 Обсуждение этой пары понятий см. Mayr, E.: Cause and effect in biolodgy. Science 134 (1961) 1501–1506.- Rench, B.: Die Evolution der Organismen in naturphilosophischen Sicht. Philosophia naturalis 6 (1961) 288–236, 294.- Nagel, E.: The structure of science. Routledge & Kegan Paul. London 1961, 428.- Simpson, 1963, 87; 1972,29.- Dobzhansky, T.: On cartesian and darwinian aspects of biology. In Morgenbeser, S./ Suppes, P./ White, M.: Philosophy, science, and method. New York 1969, 165.- Jacob, F.: Die Logik des Lebenden. S. Fischer. Frankfurt 1972, 14–15. — Обстоятельную критику "методологического витализма" осуществляет Бунге, 1973, 44–66.

43 Nach dtv-Biologie, 1967, 461–463.- Remane u.a., 1973, 138–149.- Sachse,1968, 206.

44 Возражения против теории эволюции обсуждает dtv-Biologie, 1967, 457.- Remane in Gadamer/ Vogler 1, 1972, 301–306.- Die Geschwindigkeit der Evolution diskutieren Mayr, F.: Grundgedanken der Evolutionsbiologie. Die Naturwissenschaften 56 (1969) 392–397, 395f. - Lorenz, K.: Uber die Entstehung von Mannigfaltigkeit. Die Naturwissenschaften 52 (1965) 319–329, 323.- Sachse,1968, 212–218.- Remane u.a. 1973, 83–85.

45 Аутентичную информацию предлагает Medwedjew, S.A.: Der Fall Lysenko. dtv 1974 (1969).

46 О прямых доказательствах микроэволюции s.Kap.V11 (эволюционный эксперимент) von Eigen, 1971, 511–515. — О не прямых доказательствах — Lorenz, K.: Darwin hat recht gesehen. Neske. Pfullingen 1965, 55–63.- dtv-Biologie, 1967, 470–477.- Remane u.a. 1973, 18–71.

47 Сравнительная этология неразрыввно связана с исследованими эволюции. См. Roe/Simpson,1969, особенно в полном оригинальном издании статьи 3,7,8,15,16,18,23.-Lorenz,K.:The evolution of behavior. Sci. American. Dez.1958.

48 Nach Hassenstein, B.: Aspekte der "Freicheit" im Verhalten von Tieren, Universitas 1969, 1327.

49 Eibl-Eibesfeld,I.: Grundriss der vergleichenden Verhaltensvorschung. Piper. Munchen,3 Auflage 1972 (1967),362.

5 °Cм. Rensch,1962; 1965.- Ders.: Die hochsten Hirnleistungen der Tiere. Naturw. Rundschau 18 (1965) 91-101.

51 Аналогично пишет Макс Гартман: пожалуй, нельзя отрицать, "что высшие животные обладают чем-то сходным с нашим сознанием, каким бы отличным оно не было" (N.Hartman). Один факт происхождения не позволяет пренебрегать этим предположением. Та же аналогия, на основе которой мы заключаем о наличии сознания у людей, применима и по отношению к животным. Ибо проявления этого предполагаемого сознания отличаются не качественно, а лишь по степени. (Hartmann,M.: Gesammelte Vortrage und Aufsatze 11.G.Fischer.Stuttgart 1956,51).

52 Об этих достижениях см. Rensch,1962, 15.- Bezzel, E.: Verhaltensforschung. Kindler. Munchen 1967,115.- Hass, H.: Wir Menschen. Goldmann-TB 1969, 56.

53 О различных процессах обучения см. dtv-Biologie,1967, 401.- Tembrock, G.: Grundlagen der Tierpsychologie. Rowohlt-TB 1974 (1962),15 — 201.- Lorenz, 1973, Kap.V.,V1. — Подробное обсуждение вопроса предлагает Foppa, K.: Lernen, Gedachnis,Verhalten. Kiepenheuer & Witsch. Koln, Berlin 1965.

54 О невербальном мышлении см.: Koehler in Fridrich, H. (Hrsg.): Mensch und Tier. dtv 1968, 118ff.- Ders. in Altner, 1973, 253ff.- Gleitman,H.: Place-Learning. Sci.American. Okt.1963. — О языке пчёл, Rensch,1968,160f.- dtv-Biologie, 1967,410f.

55 О языке пчёл см. очень понятную и отлично выполненную работу Frisch,1969.

56 Легенды о дельфинах и исследования дельфинов обобщены Alpers, A.: Delfine — Wunderkinder des Meeres.dtv 1966. — О языке дельфинов: Droscher, V.B.: Die freundliche Bestie. Rowohlt-TB 1974 (1968), 30–41. — О исследования Лилли — Lilly, J.C. - Ein Delphin lernt Englisch. Rowohlt-TB 1971 (1967).

57 О попытках обучить шимпанзе языку знаков сообщает Ploog, 1972, 158ff.- Koehler in Altner, 1973, 259.- Gardner, R.A. und B.T.: Teaching sign language a chimpanzee. Science 1965 (1969) 664–672.- Premacck, A.J. und D.: Teaching language to an ape. Sci. American. Okt. 1972.- Premack, D.: Sprache beim Schimpansen? in Schwidezky, 1973, 91-131.

58 Подзаголовок книги Heberer, G.: Moderne Anthropologie. Rowhlt-TB 1973 (= Homo-unsere Ab- und Zukunft, 1968). — Живое изложение "открытия человека" предлагает Wendt, H.: Ich suche Adam. Rowohlt-TB 1965 (1953).- Heberer является также автором книги: Der Ursprung des Menschen.G.Fischer. Stuttgart 1968; и короткой информативной статьи: Die Evolution des Menschen, in Altner,1973, 35–59.- Standartwerke sind Heberer, 1965. - Dobzhansky,T.: Die Entwicklung zum Menschen.Parey.Berlin, Hamburg 1958. — О новых находках в Африке сообщает также Rench, 1965. - Ardrey, R.: Adam kam aus Afrika. dtv 1969.- Querner,H.: Stammesgeschichte des Menschen. Urban-TB 1968.

59 Выражение "протеиновая таксономия" принадлежит Крику, одному из дешифровщиков генетического кода. См. также: Ein molekularbiologischer Kalender der Evolution? In Wieland/Pfleiderer,1967, 139–156.- v. Ditfurth, 1972, 167–178.- Remane u.a., 1973, 62–71.- Heberer in Altner, 1973, 35f.

60 Gehlen, A.: Der Mensch — seine Natur und seine Stellung in der Welt. Athenaum. Bonn 1955(1940), 35, 89.- Ders.: Anthropologische Forschung. rde 1961, 46. — Гелен перенимает это толкование (человек как существо состоящее из недостатков) от Herder,J.G.: Abhandlung uber den Ursprung der Sprache. Reclam.Stuttgart 1969 (1772).

61 Cм. Dobzhansky, 1965, Kap.8.- Rensch, 1968, 59.- Simpson, 1972,114ff.- Schaefer/Novak, 1972, 28f. - Wezler in Gadamer/Vogler 2, 1972, 335–382.

62 Vgl. Schaefer/Novak, 1972,49: Прежде всего, количественная дифференциация больших объёмов представляется нам в виде качественных прыжков. Так аргументируют в рамках биофизики диалектический материализм. Тому, кто рассматривает процесс обучения, протекающий на 1–2 десятых процента быстрее, чем другой, будет понятно, если объяснить это «существенной» дифференциацией в разуме обоих мозгов.

63 Monod (1971,161) также характеризует развитие центральной нервной системы как его сильный анатомический отличительный признак. Schaefer/Novak (1972, 52) полагают: несомненное превосходство человека над всеми животными основано на его разуме.

64 О культурной эволюции см. Rensch, 1965,117–118 и Lorenz,1973, Kap. 1X.

65 О взаимодействии между биологией и культурой см. Dobzhansky, 1965, Kap.1- Montagu, A.: The Human Revolution. Bantam Books 1967 (1965), 81 — Alland, A.: Evolutions und menschliche Verhalten.- Fischer. Frankfurt 1970 (1967), Kap. 8 und 9.- Altner,1973, Teil 1.- Jorgensen, J.G. (Hrsg.): Biology and culture in modern perspective. Freeman. San Francisco 1972.- Osche, G.: Biologische und kulturelle Evolution — die zweifache Geschichte des Menschen und seine Sondersellung. Verh. Ges. dt. Naturforscher und Arzte 1972, 62–73.

66 О самом Алкмеоне до нас практически ничего не дошло. Цитированные предложения приписаны ему Платоном и Гиппократом. См. Capelle,W.: Die Vorsokratiker. Kroner. Stuttgart 1963, 111.

67 Gray, G.W.: The great ravelld knot. Sci. American. Okt.1948.- Luria, A.R.: The functional organisation of the brain. Sci. American. Marz 1970.- Wezler in Gadamer/Vogler 2, 1972, 53f.- Marfeld, 1973, 152 f.- Studynka, 1974, 38 ff.

68 О волнах мозга Walter, 1961.- Brazier, M.A.B.: The analysis of brain waves. Sci. American. Juni 1962.- Marfeld, 1973, 92-105.- Studynka 1974, Kap.3.

69 Hubel, D.H./Wiesel,T.N.: J. Physiology 148 (1959) 574–581.- Hubel, D.H.: The Visual cortex of the brain. Sci. American. Juni 1962. - Michael, C.R.: Retinal prozessing of visual images. Sci. American. Mai 1969.- Gregory,1972, 69–72.

70 Об экспериментах см. Schneider, F/: Naturw. Rundschau 18 (1965) 404.- Gerard, R.W.: What is memory? Sci. American. Sept.1953.- Zur Engrammbildung Bogen, 1972, Kap. 5.- Agranoff B.W.: Memory and protein synthesis. Sci.American. Juni 1967.- Pribram, K.H.: The neurophysiology of remembering. Sci. American. Jan.1969.- Marfeld,1973,127ff., 337f.- Studynka, 1974, Kap. 5.

71 Подробный анализ большинства этих тем с указанием литературы дают Frank, 1970.- Steinbuch, 1971. - Jungk,R./Mundt, H.J.: Maschinen wie Menschen. Fischer-TB 1973 (1968). — О распознавании знаков Steinbuch, K.: Maschinelle Intelligenz und Zeichenerkennung. Die Naturwissenschaften 58(1971) 210–217. — О решении проблем Nilson,N.: Problem-solving methods in artificial intelligence. McGraw-Hill. New York 1971. — О постановке целей Minsky, M.L.: Artificial intelligence. Sci. American. Sept. 1966. — Критический анализ предлагает Taube, M.: Der mythos der Denkmaschine. rde 1966.

72 Наличие инстинкта агрессии предполагает этолог Lorenz, K.: Das sogenante Bose. dtv 1974(1963).- Ardrey, R.: Adam und sein Revier.dtv. 1972 (1966).- Eibl-Eibesfeld, I.: Liebe und Hass. Piper, Munchen 1970.- Ders.1973.- Morris, D.: Der nackte Affe. Knaur-TB 1970 (1967).- Thorpe, W.H.: Der Mensch in der Evolution. Nymphenburger Verlagshandlung. Munchen 1969 (1965).- Carthy, J.D./Ebling, F. J.: The natural history of aggression. Academie press. London, New York 1964.

Критику этого тезиса даёт Plack, A.: Die Gesellschaft und das Bose. List. Munchen 1967 — Ders. (Hrsg.): Der Mythos vom Agressionstrieb. List. Munchen 1974. - Montagu A. (Hrsg.): Man und Agression. Oxford UP 1968.- Rattner, J.: Agression und menschliche Natur. Fischer-TB 1972 (с подробным списком литературы).- Schmidbauer, W.: Die sogenante Agression. Hoffmann und Campe. Hamburg 1972.- Ders.: Biologie und Ideologie — Kritik der Humanethologie. Hoffmann und Campe. Hamburg 1973. - Hacker, F.: Agression. Rowohlt-TB 1973 (1971).- Alland, A.: Agression und Kultur. S. Fischer. Frankfurt 1974 (1972).- Roth, G. (Hrsg.): Kritik der Verhaltensforschung — Konrad Lorenz und seine Schule. Beck. Munchen 1974 (большой список литературы).

Краткий обзор даёт Michaelis, W.: Der Agressions- «Trieb» im Streit der Zoologie und Psychologie. Naturw. Rundschau 27 (1974) 253–266. — Подробнее — Dencker, R.: Aufklarung uber Agression. KohlHammer. Stuttgart 1971.

73 Rensch, B.: Asthetische Grundprincipien bei Menschen und Tieren. In Altner, 1973, 265–286.- Fantz, R.L.: The Origins of form perception. Sci. American. Mai 1961.- Hess, E. H.: Space perception in the chick. Sci American. Juli 1956.

74 О восприятии света Vernon, M.D.: The psycholodgy of perzeption. Penguin. 1962,99. — О глубинном восприятии Gibson, E.J./Walk, R.D.: The visual cliff. Sci. American. April 1960. - Gregory, 1972, 188,203. — О восприятии пространства Bower, T.G.R.: The visual world of infants. Sci. American. Dez. 1966.- Fantz, R.L.: The origin of form perzeption. Sci. American. Mai 1961.- Gregory, 1972,200–203. — Другие интересные результаты предлагает Lorenz, K.: Das angeborene Erkennen. Natur und Volk 84 (1954) 285–295.- Eibl-Eibesfeld, 1973,46–64.

75 Vgl. Rensch, 1968,182; Mohr, 1967,52–55; и особенно Dobzhansky, 1965, Kap.4, где исследуется и подтверждается наследственность других интеллектуальных признаков. — Солидное исследование наследственной одарённости предлагает Juda, A.: Hochstbegabung. Urban & Schwarzenberg. Munchen, Berlin 1953. — Таблица составлена по Dobzhansky,1965,109 und dtv-Biologie, 1967, 431, пункты b, c, d по Schwidezky, 1959, 36.

76 Vgl. Burkhard u.a. 1972, 26–30.- Droscher, V.B.: Magie der Sinne im Tierreich. List. Munchen 1968 (1966), 72–74.- Gamow, R.I. /Harris, J.F.: The infrared reception of snakes. Sci. American. Mai 1973.

77 Schrodinger, E.: Uber den Ursprung der Empfindlichkeitskurven des Auges. Die Naturwissenschaften 45 (1924) 925–929.

78 Lorenz, 1954,226f.; 1973, 172f.- Rensch, 1965, 102–104.

79 Это выражение принадлежит Campbell, 1974 (Evolutionary epistemology).- его цитируют Shimony, 1971,571; Popper, 1973, 81; Lorenz, 1973, 18, 30,39.

80 Критерии научности обсуждаются почти во всех книгах, посвящённых теории науки, особенно Bunge, 1961,129–137; 1967 11, 352–354; Sachse, 1967,45–57; Wohlgenannt, R.: Was ist Wissenschaft? Vieweg. Braunschweig 1969, Kap.5 und 6; Stegmuller, 1970, 373.

81 О парадоксах, упомянутых в тексте см. Colerus, E.:Von Pythagoras bis Hilbert. Rohwohlt-TB 1969 (1935), 30ff. (Zenon).- Meschkowski, H.: Wahrscheinlichkeitsrechnung. BI 1968, 28f. (Bertrand).- Herrmann, J.: dtv-Atlas zur Astronomie 1973, 204f., und Fuchs,W.R.: Denkspiele vom Reissbrett. Knaur. Munchen, Zurich 1972, 86-100 (Olbers).- Born, M.: Die Relativitatstheorie Einsteins. Springer. Berlin.Gottingen. Heidelberg 1964 (1920), 220–225,305f. (Zwilling).- Ballentine, L.E.: The statistical interpretation of quantum mechanics. Rev. Mod. Physics 42 (1970) 358–380, und Mittelstaedt, P.: Uber das Einstein-Podolski-Rosen-Paradoxion. Z.Naturforschung 29a (1974) 539–548 (EPR-Paradoxon); fur Physiker).- Fuchs, W.R.: Knaurs Buch der modernen Mathematik. Knaur-TB 1971 (1965), 155ff. (Russel).- Stegmuller, W.: Das Wahrheitsproblem und die Idee der Semantik. Springer. Wien 1957 (Lugner).

82 Легко можно доказать, что А затем разлагается так, что справедливо не только А, А1…… Аn (r) Ш А, но также A1… An (r) Ш A. - Hierzu Maxwell in Colodny, 1970, 23.

83 Первое понимание защищал Schlick, M.: Gesammelte Aufsatze. Gerold. Wien 1938, 150: Значение предложения состоит в методе его верификации. См. также статью "Meaning and verification" в том же томе. — Терпимее Carnap, R.: Testability and meaning. New Haven 1950.- Ayer,1970,48. — Дискуссионный материал см. у Stegmuller, 1970, 293–374.

84 Popper,1973,15: Научная теоретическая система должна быть опровержимой в опыте. — Критику принципа фальсификации см. Ayer,1970,47.- Bunge, 1967 11, 324.- Lay, R.: Grundzuge einer komplexen Wissenschaftstheorie 1. Knecht, Frankfurt 1971.

85 Vgl. Bunge, 1961, 132f.; 1967 11, Kap.9 (объяснение) и 10 (предсказание). — О понятии научного объяснения — Stegmuller, 1969, 72-153 (с обширной литературой)

86 По этому вопросу обстоятелен Bunge,1961.- Ders.: The myth of simplizity. Prentice Hall, Englewood Cliffs (N.J.) 1963.- Hempel, C.G.: Philosophie der Naturwissenschaften. dtv 1974 (1966), 60ff. -Stegmuller, 1970, 152 ff.

87 Об этом пишет Tinbergen, N.: Instinktlehre. Parey. Berlin, Hamburg 1972 (1952), 196: До тех пор, пока нейрофизиологи направляли своё внимание только на низшие ступени, дистанция между областями интересов физиологии и психологии была так велика, что существование граничных рубежей где-либо на ничейной земле нельзя было ни опровергнуть, ни доказать… Этология вступила в эту пограничную область: свои глубочайшие уровни она обсуждает совместно с психологами, на высших этажах она сталкивается с психологами. И первым результатом такого проникновения является познание того, что межевые столбы вообще отсутствуют.

Аналогично Koenig in Altner,1973,105: Так, сравнительная этология фактически занимает подлинную связующую позицию и побуждает исследователей, работающих в этой области, к определённой многосторонности, ибо серьёзная деятельность здесь невозможна без понимания зоологической систематики, психологии, физиологии и социологии. Вскоре появятся также интенсивные контакты с экологией.

88 W. Stegmuller, частное сообщение. Дальнейшие замечания о соотношении теории познания и теории науки с конкретными науками предлагает Stegmuller, 173, 1-28.

89 Vgl. Kant, 1781, A X111: Я осмелюсь сказать, что нет ни одной метафизической задачи, которая не была бы здесь разрешена, или для разрешения которой не был бы дан здесь по крайней мере ключ.

Wittgenstein, 1921, Vorwort: Напротив, истинность сообщаемых здесь истин представляется мне неприкосновенной и окончательной. Таким образом, я придерживаюсь мнения, что проблемы в принципе решены окончательно.

Aeyr, 1970, Vorwort: Я утверждаю, что в природе философии нет ничего такого, что оправдывало бы наличие противоречащих друг другу философских «школ». Я пытаюсь подвердить это тем, что даю окончательное решение проблем, которые были главным источником споров среди философов.

90 Принадлежащее Пиаже выражение генетическая теория познания, вводит, правда, в заблуждение так как эта теория имеет дело не с генетикой, а только с генезисом, становлением познания у индивида, т. е. с онтогенетическим развитием. Её распространение на на филогененический аспект, опираясь на Лоренца, предпринимает лишь Furth (cм. цитату на стр. 182).

91 О понятии аналитические высказывания Ayer, 1970,102.- Pap, A.: Analitische Erkenntnistheorie. Springer. Wien 1955, 194.- Scholz, 169, 200, 420. — Контрадикторные (логически ложные) предложения не являются, правда, ни аналитическими, ни синтетическими предложениями. Однако, для того, чтобы пара аналитические-синтетические образовывала полную дизъюнкцию, контадикторные предложения причисляют к аналитическим. — О понятии эмпирические высказывания. — Scholz, 1969, 198.

92 Наличие синтетических априорных суждений суждений утверждалось, например, Russell, 1967, 73; Scholz, 1969, 201; Delius, H.: Untersuchungen zur Problematik der sogenannten synthetischen Satze a priori. Gottingen 1963. — Они оспаривались, например, Ayer, 1970, Kap.1Y; Reichenbach, 1933, 624; Carnap, 1969, 183.

93 Scholz (1969, 198) полагает даже: кантовская "необходимость" есть нечто настолько неопределённое, что будучи применимой, она вообще не допускает никакой конкуренции.

94 Nach T.Settle in Bunge,M. (Hrsg.): Problems in the foundations of physics. Springer. Berlin. Heidelberg. New York 1971, 153.

95 См. три требования, которые Поппер предъявляет эмпирическим теориям: Они дожны быть синтетическими (представлять непротиворечивые, «возможные» миры); они должны удовлетворять граничным критериям, не быть метафизическими (представлять возможный "эмпирический мир"); и должны иметь какие-либо преимущества по сравнению с другими подобными теориями (представляющими "наш опытный мир"). (Popper,K.R.: Logik der Forschung. Mohr. Tubingen 1971 (1934), 13.)

96 Аналогично Hoffding обощает точку зрения Спенсера: То, что априорно для индивида, не является таковым для вида. Ибо условия и формы познания и ощущения, изначальные для индивида и не основывающиеся на его собственном опыте, выработаны предшествующими поколениями. (Hoffding, H.: A history of modern philosophy 11. Dover. New York 1955 (1900), 475.)

97 Capelle, W.: Die Vorsokratiker. Kroner.Stuttgart 1963, 125 (fr.34).

98 Nach Saussurre, F.de: Grunfragen der allgemeinen Sprachwissenschaft. de Gruyter. Berlin 1967 (1916).- Martinet, 1968, Kap.1.- Hockett, 1973,139–143. — Наша таблица содержит прежде всего логические признаки. Список психологических и физиологических факторов даёт Koehler, O.: Vorbedingungen und Vorstufen unserer Sprache bei Tieren. Verh. dt. Zool. Ges. in Tubingen, 1954, 327–341.

99 Они, правда, не являются мельчайшими семантическими образованиями. Лингвист различает в "(er) liebt" ещё lieb- и — t, как последние носители значения (Martinet, 1968,24) или последние грамматические образования (Crystal, Palmer, Lyons).

Также и звуки не являются последними образованиями; они могут быть разложены на так называемые дистинктивные признаки: согласный, губной, звонкий. "В принципе мы можем сказать: фонема является пучком дистинктивных признаков." (Szemerenyi, O.; Einfuhrung in der vergleichende Sprachwissenschaft. WB 1970, 24.)

100 Пожалуй, показательным примером двузначности является то, что обе позиции приписываются Трактату Витгенштейна: наивная точка зрения Штегмюллером (1970,15), трансцедентальная Стениусом (1969,287ff). Всё же обе интерпретации едины в том, что для Витгенштейна мир и язык совпадают в их логических структурах и в их границах; но трактовки радикально различаются в том, какая инстанция определяет другую. Эта дивергенция объясняется философски очень своеобразным (и потому неясным) способом выражения Витгенштейна. Правда, в других местах Штегмюллер выражается в духе Стениуса.

101 Vgl. Whorf, 1963,21; Henle,1969; v. Weizsacker, 1971, 84–92 (О языковом релятивизме); Penn, J.M.: Lingvistic relativity versus innate ideas. Mouton. The Hague, Paris 1972; Gipper, 1972 (Имеется ли языковой принцип относительности?); Albrecht, E.: Bestimmt die Sprache unser Weltbild? Marxistische Blatter. Frankfurt/M.!972.

102 То, что, наооборот, возможен язык без мышления утверждает A. Hoppe in Steinbuch, K./Moser, S.: Philosophie und Kybernetik. Nymphenburger Verlagshandlund, Munchen 1970, 57–78.

103 О когнитивных достижениях глухих детей подробно сообщает Lennenberg, 1972, 436–443 (много литературы)

104 К сходным результатам приходят Пиаже и его сотрудники. См. Furth, 1972, 157–190, с переводом доклада Пиаже "Le langage et les operations intellectuelles".

105 Общее введение в теорию языка Хомского предлагает Lyons, 1971. Изложение егофилософских идей предлагает Stegmuller, 1969b, 697–771.- Katz, 1971, 217–254.

106 Vgl. Stegmuller,1969b, 720f. — Аргументы Хомского оспариваются лингвистами и философами, среди них N.Goodman и H.Putman в статьях к "Simposium on innate ideas'. Они опубликованы в Synthese 17 (1967) 2-28; in Cohen/Wrtofsky (Hrsg.): Boston Studies in the Philosophy of Science 111. Humanites Press. New York 1968, 18, 81-107; und in Searle, J.R.: The philosophy of language. Oxford UP 1971, 120–144. — Критика содержится также Campbell/Walles in Lyons, 1970, 242–260.- Lenders in Wunderlich,D. (Hrsg.): Probleme und Fortschritte der Transformations grammatik. Hueber. Munchen 1969.- Kutchera, F. v.: Sprachphilosophie. Fink. Munchen 1971, 113–116. — Некоторые из этих возражений, правда, поверхностны и Хомский на них убедительно ответил (in 1970,133–144). несмотря на это его тезисы и аргументы нуждаются ещё в обстоятельной проверке.

107 Такой процеесс негативного отбора имеется у птиц (Lorenz, 1973, 206f). Многие виды птиц обладают врождённым "акустическим шаблоном", согласно которому они, из многообразия предлагаемых им звуков, отбирают соответствующие элементы и посредством подражания и «самоподражания» развивают пение, соответствующее для данного вида. Если они растут в чужеродном окружении, то выбирается пение, которое в наибольшей степени соотвтствует врождённому шаблону.

108 Hierzu vgl. Titel und Text von Chomsky,1971.- Ferner Chomsky, 1969, 69–75; 1970, 17–38. — Хомский подробно рассматривает также эмпирические данные других авторов: Рецензия книги B.F.Skinner "Verbal behavior" in Language 35 (1959) 26–58;. Критику книги W.V.O.Quine "Word and objekt" (1960) он предпринимает в: Quines empirical assumption. Synthese 18 (1968) 53–68.

109 Целый компендиум таких связей предлагает Lenneberg, 1972.

110 Трудности обсуждают Marschall in Lyons, 1970, 229–241; Simpson, 1972,121–124; Lenneberg, 1972, 311–325.

111 Парижские лингвисты тогда даже решили не принимать работ о происхождении языка. Это, конечно, не аргумент. Другая французская академия приняла решение не принимать сообщений о звёздах, которые якобы падают с неба. То, что позднее было признано как падение метеоритов, учёные посчитали проявлением суеверия. (Nach Wickert, 1972,124)

112 О субстратной теории см. Porzig, W.: Das Wunder der Sprache. Francke. Munchen 1971 (1950), 298–302.- Wendt, H.F. (Hrsg.) Sprachen. Fischer Lexikon 1961,180.- об экономии мышления см. Martinet, 1968, Kap.6.11.

113 Интересное введение даёт Dolgopolski, A.: Boreisch — Ursprache Eurasiens. Ideen des exsakten Wissens, Jan. 1973, 19–30.- Bild der Wissenschaft, Okt. 1973, 1140–1146.

114 Обзор таких попыток даёт Rosenkranz, B.: Der Ursprung der Sprache. Winter. Heidelberg 1961 (с литературой). — Другие исследования: Collinder, B.: Die Entstehung der Sprache. Ural-altaische Jahrbucher 26 (1956) 116–127.- Revesz, G.: Ursprung und Urgeschichte der Sprache. Bern 1946.- Buyssen, E.; Development of speach in mankind (in Kaiser, L: Manual of phonems 1957).- Hopp, G.: Evolutions der Sprache und Vernunft. Springer. Berlin, Heidelberg, New York 1970.

115 Vgl. Sinnreich, J.(Hrsg.) Zur Philosophie der idealen Sprache. dtv 1972 (с литературой). — Философию идеального языка не следует путать с философией обычного языка (ordinary language approach), которая была представлена, например, философией позднего Виттгенштейна. См., напр., Savigny, E. v. (Hrsg.): Die Philosophie der normalen Sprache. Suhrkamp-TB. Frankfurt 1974.

116 Nach Black, M.: Problems of analysis. Ithaca (N.Y) 1954, 171–173.- Salmon, W. C. Regular Rules of induction. Philosophical Review 65 (1956) 385–388. — И прежде всего Stegmuller, 1971,19. — Выражение Штегмюллера "анти-индукционистское правило", правда, — как он сам заметил — может ввести в заблуждение, так как каждый, кто защищает это правило (напр., Юм) не отрицает индукцию, но применяет лишь способ заключения, который противостоит «обычной» индукции.

117 Правда, только в том смысле, что она применима к себе самой. Но она демонстрирует другую несогласованность, ведёт, например, к ожиданиям, которые противоположны вероятности большей, нежели единица. См. Salmon.

118 По поводу различения логической и психологической части юмовской постановки вопроса см. Popper, 1973, 15ff.

119 Примеры b и c взяты у Поппера, 1973, 22f., 113. Zu Pytheas von Marseille vgl. Hermann, P.: Sieben vorbei und acht verweht. Rowohlt-TB 1969 (1952), 129ff.

120 В этом смысле выражается также Friedell, E.: Kulturgeschichte der Neuzeit. Beck. Munchen 1969 (127-1931), 775.- Reichenbach, H.: Die Philosophische Bedeutung der modernen Physik. Erkenntnis 1 (1930), 57.- Scholz, 1969,205.- Strombach, W.: Natur und Ordnung. Beck-TB. Munchen 1968,185.- Shimoni in Colodny, 1970, 79, 161.- Popper, K.R.: Die offene Gesellschaft und ihre Feinde, 1. Francke. Bern, Munchen 1973 (1944), 17; jetzt UTB 1975.

121 См., напр., Zimmer, E.: Umsturz im Weltbild der Physik, dtv 1964 (1934).- Kuhn, T.S.: Die Struktur wissenschaftlicher Revolutionen. Suhrkamp. Frankfurt 1973 (1962).

122 Vgl. Mercier, A./Schaer, J.: Die Idee einer einheitlichen Theorie. Duncker & Humblot, Berlin 1964. - v. Weizsacker, 1971, Kap. 11 (Die Einheit der Physik).- Planck, 1970, 28–51 (Die Eincheit des physikalischen Weltbildes).- Stegmuller, 1969b, 392–397.- Heisenberg, 1973, 107–128 (Die Einheit des naturwissenschaftlichen Weltbildes, Vortrag 1941).

123 Дальнейшие аналогичные замечания и ссылки находятся на стр. 103f (Sachse, Mohr, Simpson, Chomsky, Rensch, v. Bertalanffy), S.133 (Monod, Campbell). S. 159ff. (Quine, Pepper, Bavink, v. Bertalanffy).

Далее в: Barr, H.J.: The epistemology of causality from the point of view of evolutionary biology. Philosophy of Science 31 (1964) 286–288.- v. Ditfurth, 1973, 1965.- Pfeiffer, A.: Streitgesprach uber Grundfragen der Naturwissenschaften und Phylosophie.VEB Dt. Verlag der Wissenschaften. Berlin 1961, 4. Dialog.- Piaget, 1974, 276ff.- Popper, 1973,81f. - Schwidezky, 1959,36, 168.- Shimony in Golodny, 1970, 81ff.- Ders., 1971, 571.- Simmel, G.: Uber eine Beziehung der Selectionslehre zur Erkenntnistheorie. Archiv fur systematische Philosophie 1 (1895) 34–45. - Toulmin, S.: Human understanding. Princeton UP 1972, Kap. 7.2. Capek, M.: Ernst Mach's biological theorie knowledge. Synthese 18 (1968) 171–191, сопоставляет с биологических позиций подходы Гельмгольца, Спенсера, Маха и Пуанкаре- Полновесный обзор таких голосов даёт несомненно Campbell, 1974.

124 Несмотря на это было бы ошибочным характеризовать Лоренца как "убеждённого кантианца" (Piaget, 1974, 54) и затем упрекать его, что он якобы незаметно переходит от априоризма к конвенционализму, когда рассматривает априорные познавательные структуры как "наследственные рабочие гипотезы", хотя и как врождённые, но не необходимые (Piaget,1974,119). Лоренц в отношении необходимости категорий с самого начала не кантианец.

125 Время как измерение исследования обсуждает Toulmin, S./ Goodfield, J.: Entdeckung der Zeit. Goldmann. Munchen 1970 (1965).- Stegmuller, W.: Hauptstromungen der Gegenwartsphilosophie. Band II. Kroner. Stuttgart 1975.

126 По поводу биологических интерпретаций кантовского априори в приложении 1У von Cambell, 1974 имеется подробный литературный указатель.

127 О каузальных теориях восприятия см. Gibson, J.J.: Neue Grunde fur den Realismus. Philosophia Naturalis 13 (1972) 474–490 (englisch: New reasons for realism. Synthese 17 (19670162-172.- Rosenblueth, 1970, 54.- Shimony,1971,572ff.

128 О психологических связях см. литературу, указанную в примечаниях 67–70. Кроме того Rosenblueth, 1970, 25–35.- Thompson, R.F. (Hrsg.): Physiological psychology. Freeman. San Francisco 1972.- Studynka, 1974.

О биологических часах см. Goudsmith, S.A./Claiborne, R.: Die Zeit. Rowohlt-Leif-TB 1970, Kap. 2.- Ward, R.R.: Die biologische Uhren. Rohwolt. Hamburg 1973 (1971).- Sollberger, A.: Biologische Rhytmusforschung. In Gadamer/Vogler 1, 1972, 108–151 (с литературой).

129 Lorenz, 1943; 1973.

130 Lorenz, 1959.- Kohler, W.: Die Aufgabe der Gestaltpsychologie. de Gruyter. Berlin. New York 1971(1969).

131 О проблеме пространства (геометрия и опыт) Helmholtz, 1968.- Bavink, 1949, 119–126.- Reichenbach, H.: Der Aufstieg der wissenschaftlichen Philosophie. Vieweg. Braunschweig 1968 (1951), 151–154.- Einstein, A./ Infeld, L.: Die Evolution der Physik. rde 1956, 149–157.- Einstein, 1972, 119–127.- Carnap,1969, Teil III.- Stegmuller, 1970, 138–177.- Vgl. auch Anm. I.

132 Vgl. Shimony in Colodny, 1970.

133 Здесь можно назвать фактически только Лоренца, 1973. Ценное, хотя и не систематическое исследование предлагает Campbell, 1974.

134 О проективном характере физического опыта см. Born, M.: Physik in Wandel meiner Zeit. Vieweg. Braunschweig 1966 (1957),151f.- Zum Problem der theoretischen Begriffe vgl. Stegmuller, 1970, Kap. IY bis YII.- Carnap, 1969, Teil Y. -Tuomela, R.: Theoretical concepts. Springer. Berlin, Heidelberg, New York 1973.- Hesse in Colodny, 1970, 35–77.

135 Hierzu Lorenz, 1941.

136 Попытки сформулировать основные постулаты научного познания — хотя и, частично, с другими целями — имеютя у Russel, 1952, 475–483.- Campbell,1959,156–158.- Feiblemann, J.K.: The scientific philosophy. Phylosophy of Science 28 (1961) 238–259, 246ff.- Rosenblueth, 1970, 65–81.- Bunge,1973, 169–173.

137 О семантике наук о действительности vgl. Schleichter, H.: Elemente der physicalischen Semantik. Oldenbourg. Wien, Munchen 1966.- v. Weizsacker, 1971, 61–83.- Mittelstaedt, P.: Die Sprache der Physik. BI 1972, 84-115.- Bunge, M. (Hrsg.): Exact philosophy. Reidel. Dordrecht 1973, 51–64.- Ders.: Treatise on basic philosophy, I,II Reidel Dordrecht 1974.

138 О связях между различными видами получения информации Lorenz, 1959.- Bohm, D.: Special theorie of relativity. Benjamin. New York 1965 (Anhang; Physics and perception).- Pringle, J.W.S.: On the parallel between learning and evolution. Behavior 3 (1951) 175–215.- Toulmin, S.: Voraussicht und Verstehen. Suhrkamp, Frankfurt 1968, 131–137. — Список литературы см. приложения I и II Campbell, 1974.

139 Vgl. Eco, U.: Einfuhrung in die Semiotik. Fink. Munchen 1972.- Klaus, G.: Semiotik und Erkenntnistheorie. VEB Dt. Verlag der Wissenschaften. Berlin 1969 (1963).

Литература

Здесь приведены только те работы, которые цитировались неоднократно. Если приведено только одно иностранное издание, то соответствующая цитата для этой книги переведена специально. По поводу сокращений см. стр. 190.

Altner, G. (Hrsg.): Kreatur Mensch, dtv 1973.

Bertalanffy, L. v.: An essay on the relativity of categories. Philosophy of Science 22

(1955) 243–263.

Bogen, H. J.: Knaurs Buch der modernen Biologie, Knaaur-TB 1972 (1967).

Born, M.: Natural philosophy of cause and chance. Dover. New York 1964 (1949).

Boschke, F.L.: Die Herkunft des Lebens. Fischer-TB 1972 (1970).

Bridgman, P. W.: Die Logik der heutigen Physik. Hueber. Munchen 1932 (The logic

of moder physics, 1972).

Reflections of a physicist. Philosophical Library. New York 1950.

Bunge, M.: The weight of simplicity in the construction and assaying of scientific

theories. Philosophy of Science 28 (1961) 120–149.

Scientific research. Springer. New York 1967:

I The search for system. II The search for truth.

Method, model and matter. Reidel. Dordrecht 1973.

Burghardt, D. u.a. (Hrsg.): Signale in der Tierwelt. Dtv 1972.

Campbell, D.T.: Methodological suggestens from a comparatiive psychology of

Knowledge processes. Inquiry 2 (1959) 152–182.

Evolutionary epistemology. In Schilpp, P.A. (Hrsg.): The philosophy of K.R.

Popper. Open Court. La Salle 1974, 413–463.

Carnap, R.: Einfuhrung in die Philosophie der Naturwissenschaft. Nymphenburger

Verlagshandlung. Munchen 1969 (2. Auflage 1974; Philosophical foundations of

physics, 1966).

Cassirer, E.: An essay on man. Bentam Books. Toronto, New York, London 1970

(1944).

Chomsky, N.: Aspekte der Syntaxtheorie. Suhrkamp. Frankfurt 1969

(Aspects of the theory of syntax, 1965).

Sprache und Geist. Suhrkamp. Frankfurt 1970 (Language and mind, 1968).

Cartesianische Linguistik. Niemeyer. Tubingen 1971 (Cartesian linguistics, 1966).

Uber Erkenntnis und Freicheit. Suhrkamp-TB 1973

(Problems of knowledge and freedom, 1971).

Colodny, R.G. (Hrsg.): The nature and function of scientific theories. Pittsburg UP

1970.

Darwin, Ch.: Die Entstehung der Arten, 1859. (Zitiert nach der Ausgabe bei Reclam.

Stuttgart 1963.)

Ditfurth, H. v.: Im Anfang war der Wasserstoff. Hoffmann und Campe. Hamburg

1972.

Kinder des Weltalls. Knaur-TB 1973 (1970).

Dobchansky, Th.: Dynamik der menschlichen Evolutions. S. Fischer. Frankfurt 1965

(Mankind evolving, 1962).

dtv-Biologie: dtv-Atlas zur Biologie. Dtv 1967 (zwei Bande, Neuauflage in drei Banden).

Eddington, A.: Philosophie der Naturwissenschaft. Francke. Bern 1949

(The philosophy of physical science, 1939).

Eibl-Eibesfeld, I.: Der vorprogrammiierte Mensch. Molden. Wien, Munchen, Zurich

1973 (auch dtv).

Eigen, M.: Selforganization of matter and the evolution of biological macromolecules.

Die Naturwissenschaften 58 (1971) 465–523.

Einstein, A.: Bemercungen. In Schilpp, P.A. (Hrsg.): Albert Einstein als Philosoph

und Naturforscher. Kohlhammer. Stuttgart 1955 (Albert Einstein: Philosopher-

Scientist, 1949).

Mein Weltbild. Ullstein-TB 1972 (1934).

Engels, E.-M.: Erkenntnis als Anpassung? Eine Studie zur Evolutionaren Erkenntnis-

theorie. Suhrkamp. Frankfurt 1989.

Frank, H.: (Hrsg.): Kybernetik — Brucke zwischen den Wissenschaften. Umschau-

Verlag. Frankfurt. 7. Auflage 1970 (1962).

Franke, H.W.: Der Mensch stammt doch vom Affen ab. Heine. Munchen 1967.

Frisch, K. v.: Aus dem Leben der Bienen. Springer-TB

Furth, H.G.: Intelligenz und Erkennen. Suhrkamp. Frankfurt 1972

(Piaget and knowledge, 1969).

Gadamer, H.G./ Vogler, P. (Hrsg.): Neue Anthropologie. dtv 1972. Bande 1 und 2:

Biologische Anthropologie.

Gamow, G.: The creation of the universe. Bantam Books. Toronto, New York,

London 1970 (1952).

Gipper, H.: Denken ohne Sprache? Schwann. Dusseldorf 1971.

Gibt es ein sprachliches Relativitatsprinzip? S. Fischer. Frankfurt 1972.

Gregory, R.L.: Auge und Gehirn. Fischer-TB 1972 (1966).

Heberer, G. (Hrsg..): Menschliche Abstammungslehre. G. Fischer. Stuttgart 1965.

Heisenberg, W.: Wandlungen in den Grundlagen der Naturwissenschaft. Hirzel. Sutt-

gart. 10. Auflage 1973.

Helmholtz, H.v.: Uber Geometrie. WB 1968.

Henle, P. (Hrsg.): Sprache, Denken, Kultur. Suhrkamp. Frankfurt 1969

(Language, thought, culture, 1958).

Hockett, Ch. Der Ursprung der Sprache. In Schwidetzky, 1973, 135–150

(The origin of speech. Sci. American Sept. 1960).

Honl, H.: Die Ostwaldsche Systematik der Pigmentfarben in ihrem Verhaltnis zur

Young-Helmholtzschen Dreikomponenten-Theorie. Die Naturwissenschaften 41

(1954) 487–494 und 520–524.

Hume, D.: Eine Untersuchung uber den menschlichen Verstand, 1748. (Zitiert nach

der Ausgabe bei Reclam. Stuttgart 1967.)

Jung. C.G.: Von den Wurzeln des Bewusstseins. Rascher. Zurich 1954

Kant, I.: Kritik der reinen Vernunft. A = 1. Auflage, 1781. B = 2. Auflage, 1787.

(Zitiert nach der Ausgabe bei Meiner. Hamburg.)

Prolegomena zu einer Jeden kunftigen Metaphysik, die als Wissenschaft wird auf-

treten konnen, 1783. (Zitiert nach der Ausgabe bei Meiner. Hamburg.)

Katz, J.J.: Philosophie der Sprache. Suhrkamp. Frankfurt 1971

(The philosophy of language, 1966).

Klumbies, G.: Kausalitat oder Finalitat? Arztliche Wochenschrift 11 (1956) 765–769.

Kraft, V.: Erkenntnislehre. Springer. Wien 1960.

Leibniz, G. W.: Neue Abhandlungen uber den menschlichen Verstand, 1704. (Zitiert

nach der Ausgabe im Insel-Verlag 1961.)

Leinfellner, W.: Einleitung in die Erkenntnis- und Wissenschaftstheorie. BI 1965.

Lenneberg, E.: Biologische Gundlagen der Sprache. Suhrkamp. Frankfurt 1972

(Biological foundations of language, 1967).

Levi-Strauss, C.: Structurale Anthropologie. Suhrkamp-TB 1971

(Anthropologie structurale, 1958).

Locke, J.: Versuch uber den menschlichen Verstand, 1690. (Zitiert nach der Ausgabe

bei Meiner. Hamburg 1968.)

Lorenz, K.: Kants Lehre vom Apriorischen im Lichte gegenwartigen Biologie. Blatter

fur deutsche Philosophie 15 (1941) 94-125 (mehrfach nachgedruckt).

Die angeborenen Formen moglicher Erfahrung. Z. Tierpsychologie 5 (1943)

235-409.

Psychologie und Stammesgeschichte. 1954, in 1965.

Gestaltwahrnehmung als Quelle wissenschaftlicher Erkenntnis. 1959, in 1965.

Haben Tiere ein subjectives Erleben? 1963, in 1965.

Uber tierisches und menschlichen Verhalten II. Piper. Munchen 1965.

Die Ruckseite des Spiegels. Piper. Munchen 1973 (auch dtv).

Die acht Todsunden der zivilisierten Menschheit. Piper. Munchen 1973a.

Luke, U.: Evolutionare Erkenntnistheorie und Theologie. Eine kritische Auseinander-

setzung aus fundamentaltheologischer Perspective. Hirzel. Stuttgart 1990.

Lyons, J. (Hrsg..): New Horizons in linguistics. Penguin Books 1970.

Mach, E.: die Leitgedanken meiner naturwissenschaftlichen Erkenntnislehre und

ihre Aufnahme durch die Zeitgenossen. Physik. Z. 11 (1910) 599–606.

Die Mechanik in ihrer Entwicklung historisch-kritisch dargestellt. WB 1973 (= 9.

Auflage 1933) (1883).

Marfeld, A.F.: Kybernetik des Gehirns. Rohwohlt-TB 1973 (1970).

Martinet, A.: Grundzuge der allgemeinen Sprachwissenschaft. Urban-TB 1968

(Elements de linguistique generale, 1960).

Mohr, H.: Wissenschaft und menschliche Existenz. Rombach. Freiburg 1967.

Monod, J.: Zufall und Notwendigkeit. Piper. Munchen 1971 (auch dtv)

(Le hasard et la necessite, 1970).

Nietzsche, F.: Menschliches, Allzumenschliches. 1878.

Pepper, S. C.: The sources of value. California UP. Berkeley, Los Angeles 1958.

Piaget, J.: Einfuhrung in die genetische Erkenntnistheorie. Suhrkamp-TB 1973

(Genetic epistemology, 1970).

Biologie und Erkenntnis. S. Fischer. Frankfurt 1974 (Biologie et connaissance.

1967).

Planck, M, Vortrage und Erinnerungen. WB 1970.

Ploog, D.: Kommunikation in Affengesellschaften und deren Bedeutung fur die

Verstandigungsweisen des Menschen. In Gadamer/Vogler 2, 1972, 98-178.

Poincare, H.: Wissenschaft und Hypothese. Teubner. Leipzig 1914 (auch WB 1974)

(La science et l'hypothese. 1902).

Popper, K.R.: Logik der Forschung (1934). Mohr. Tubingen 1971.

Objektive Erkenntnis. Hoffmann und Campe. Hamburg 1973

(Objective knowledge, 1972, 1972).

Quine, W. V. O.: The scope and language of science. Brit. J. Philosophy of Science 8

(1957) 1-17.

Epistemology naturalized. Akten des 14. Int. Kongresses fur Philosophie. Wien 1968.

Band IY, 87-103. Mehrfach abgeduckt, so in: Ontological Relativity and other es-

sayes. Columbia UP. New York, London 1969, 69–90. Deutsch in: Ontologische Rela-

tivitat und andere Schriften. Reclam. Stuttgart 1975, 97-126.

Reichenbach, H.: Die Philosophie der Raum-Zeit-Lehre. de Gruyter. Leipzig 1928.

Kant und die Naturwissenschaft. Die Naturwissenschaften 21 (1933) 601–606,

624-626.

Remane, A./Storch, V./Welsch, U.: Evolution — Tatsachen und Probleme der Abstam-

mungslehre. dtv 1973 (1989 nur von Storch/Welsch).

Rensch, B.: Gedachtnis, Abstraktion und Generalisation bei Tieren. Vestdeutscher

Verlag. Koln, Opladen 1962.

Homo sapiens. Vandenhoeck & Ruprecht. Gottingen 1965.

Biophilisophie. G. Fischer. Stuttgart 1968.

Roe, A./Simpson, G.G. (Hrsg.): Evolution und Verhalten. Suhrkamp. Frankfurt 1969

(Auswahl aus Behavior and evolution. Yale UP. New Haven 1958).

Rohracher, H.: Die Arbeitswise des Gehirns und die psychischen Vorgange. Barth.

Munchen 1953.

Rosenblueth, A.: Meind and brain. MIT Press. Cambridge (Mass.) 1970.

Russel, B.: Das menschliche Wissen. Holle. Darmstadt 1952

(Human knowledge, 1948).

History of western philosophy. Allen & Unwin. London 1961 (1946)

(Philosophie des Abendlandes. Holle, Frankfurt 1950. Europa, Zurich 1950).

Hat der Mensch noch eine Zukunft? Kindler. Munchen 1963 (Has a man a future?

1961).

Probleme der Philosophie. Suhrkamp-TB 1967 (The problems of philosophy, 1912).

Das ABC der Relativitatstheorie. Rohwohlt 1972 (The ABC of relativity, 1925).

Sachse, H.: Naturerkenntnis und Wirklichkeit. Vieweg. Braunschweig 1968.

Schaefer, H./Novak, P.: Anthropologie und Biophysik. In Gadamer/Vogler 1, 1972.

22-58.

Scholz, H.: Mathesis universalis. WB 1969.

Schwidetzky, I.: Das Menschlenbild der Biologie. G. Fischer. Stuttgart 1959.

(Hrsg.): Uber die Evolution der Sprache. S. Fischer. Frankfurt 1973.

Seifert, F./Seifert-Helwig, R.: Bilder und Urbilder. Reinhardt. Munchen, Braun-

schweig 1965.

Schimony, A.: Perception from an evolutionary point of view. J. Philosiphy 68 (1971)

571-583.

Simpson, G.G.: Biology and the nature of science. Science 139 (1963) 81–88.

Biologie und Mensch. Suhrkamp-TB 1972 (Biology and man, 1969).

Stegmuller, W.: Der Begriff des synthetishen Urteils a priori und die moderne Logik.

Z. philosoph. Forschung 8 (1954) 535–563.

Propleme und Resultate der Wissenschaftstheorie und analitischen Philosophie.

Springer. Berlin, Heidelberg, New York:

I Wissenschaftliche Erklarung und Begrundung, 1969.

II Theorie und Erfahrung, 1970.

III Personelle und statische Wahrscheinlichkeit, 1973.

Metaphysik, Skepsis, Wissenschaft, Springer, Berlin, Heidelberg, New York 1969a.

Hauptstromungen der Gegenwrtsphilosophie. Kroner. Stuttgart 1969b.

Das Problem der Induktion: Humes Herausforderung und moderne Antworten. In

Lenk, H. (Hrsg.): Neue Aspekte der Wissenschaftstheorie. Vieweg. Braunschweig

1971, 13–74.

Steinbuch, K.: Automat und Mensch. Springer. Berlin, Heidelberg, New York 1971

(1961).

Stenius. E.: Wittgensteins Traktat. Suhrkamp. Frankfurt 1969

(Wittgenstein's Tractatus, 1960).

Studynka, G.: Hirnforschung. Fischer-TB 1974.

Unsold, A.: Der neue Kosmos, Springer-TB 1967 (2. Auflage 1974).

Vollmer, G.: Grundlagen einer proejektiven Erkenntnistheorie. In Hejl, P.M./Kock,

W.K./Roth, G. (Hrsg.): Wahrnehmung und Kommunikation. Lang. Frankfurt

1978 a, 79–97.

Evolutionare Erkenntnistheorie und Wissenschaft. In Sandkuhler, H.J. (Hrsg.)

Die Wissenschat der Erkenntnis und die Erkenntnis der Wissenschaft. Metzler.

Stuttgart 1978 b, 64–79.

Objektivitat und Invarianz. Akten des 6. Int. Kongresses fur Logik; Methodologie

und Philosophie der Wissenschaft. Hannover 1979. Sektion 8, 196–200.

Evolutionare Erkenntnistheorie und Leib-Seele Problem. In Bohme, W. (Hrsg.):

Wie ensteht der Geist? Herrenabler Texte 23 (1980) 11–40. Karlsruhe.

Ein neuer dogmatischer Schlummer? Kausalitat trotz Hume und Kant. Akten d. 5.

Int. Kant-Kongresses. Mainz 1981, 1125–1138.

Probleme der Anschaulichkeit. Philosophia Naturalis 19 (1982) 277 — 314.

Was konnen wir wissen? Band I: Die Natur der Erkenntnis. Beitrage zur Evolutiona-

ren Erkenntnistheorie. Hirzel. Stuttgart 1985, 1988.

Was konnen wir wissen? Band 2: Die Erkenntnis der Natur. Beitrage zur modernen

Naturphilosophie. Hirzel. Stuttgart 1986a, 1988.

Uber die Chancen einner Evolutionaren Ethik. Conceptus XX (1986), No. 49,

51-68.

Uber die Chancen einer Evolutionaren Ethik. Oder: Wie man Turen zuschlag.

Conceptus XXI (1987a), № 52, 87–94.

Was Evolutionare Erkenntnistheorie. Bedingungen, Losungen, Kontroversen. Parey.

Berlin, Hamburg 1987b 140–155.

Walter, W. G.: Das lebende Gehirn. Kiepenheuer & Witsch. Koln, Berlin 1961.

Weizsacker, C.F.v.: Geschichte der Natur. Vandenhoeck & Ruprecht. Gottingen

1970.

Die Einheit der Natur. Hanser. Munchen 1971 (dtv 1974).

Whorf, B.L.: Sprache, Denken, Wirklichkeit. Rde 1963

(Language, thought and reality, 1956).

Wickert, J.: Albert Einstein. Rohwolt-TB 1972.

Wickler, W.: Antworten der Verhaltensforschung. Kosel. Munchen 1970 (Kindler-TB

1974).

Mimikry. Fischer-TB 1973 (1968).

Wieland, T./Pfeiderer, G. (Hrsg.): Molekularbiologie. Umschau-Verlag. Frankfurt

1967.

Wilkinson, D.H.: Zu neuen Begriffsbildungen.- Die Elementarteilchen. In ter Haar,

D./Crombie, A.C. (Hrsg.): Wendepunkte in der Physik. Vieweg, Braunschweig

1963, 127–155.

Wittgenstein, L.: Tractatus logico-philosophicus. Suhrkamp-TB 1963 (1921). ->

Послесловие к 5. Изданию 1990 г

КАК ЖЕ МЫ МОЖЕМ ПОЗНАВАТЬ МИР?

Как же мы можем, собственно говоря, познавать мир? Тот, кто так спрашивает, уже нечто предполагает. Он (или она) предполагает, что фактически имеется нечто, называемое миром. Предполагается также, что имеется только один такой мир, т. е., что объект нашего познания единственен и однозначно определяем.

Наш вопрос предполагает также, что мы можем познавать этот мир — быть может неполно, быть может не с какой угодно точностью, быть может не без заблуждений, но именно до некоторой степени. Ибо, если бы этого мира не было вообще или если мы вообще не можем его познавать, в случае его наличия, тогда не было бы смысла ставить вопросы «почему» и «как»: то, что не существует, не нуждается также и в объяснении.

В нашем вопросе подразумевается, далее, определённая общность в нашем познании, определённая степень интерсубъективности. Если бы наши взгляды и наши воззрения на мир были бы так личностны, так индивидуальны, так субъективны и потому также так различны, как, например, наши сны, то едва ли мы могли отважиться говорить о познании. Поскольку, однако, такая общность имеется — причём охват её поддаётся измерению — , также и она нуждается в объяснении и содержится в центральном вопросе.

Наконец, всерьёз поставленный вопрос предполагает, что ответ не может быть ни тривиальным, ни очевидным. То, каким образом мы можем познавать мир, не знает ещё ни дитя, ни человек с улицы, человек повседневности. Однако, этот вопрос не относится к числу принципиально неразрешимых, к числу вечных тайн, он не мировая загадка, во всяком случае не является таковой в первом приближении.

Ни одна из этих предпосылок, с философской точки зрения, не может быть отнесена к непроблематичным. Идеалисты сомневались или даже полностью оспаривали существование реального (т. е, особенно, материально-энергетического и независимого от сознания мира), скептики и агностики сомневались или даже оспаривали его познаваемость, а релятивисты — требуемую степень интерсубъективности (а радикальные конструктивисты должны были бы, если бы были последовательными, делать всё это). Эволюционная теория познания, в этих вопросах, занимает, однако, позицию, которая стремится соответствовать здравому человеческому рассудку, естественнонаучному подходу и философской критике. Эта позиция называется в настоящей книге "гипотетическим реализмом". В рамках этой позиции, во всяком случае, вопрос о том, как мы можем познавать мир, является осмысленным и оправданным.

В объяснении нуждаются не только достижения нашего познавательного аппарата, но и его ошибки. Если мы не можем познавать мир полно, как угодно точно, без ошибок, абсолютно надёжно, — в чём же тогда состоит познание? Также и этот аспект нашего общего вопроса является оправданным в рамках гипотетического реализма и обладает большой актуальностью.

Если признать, что наш исходный вопрос, с его различными аспектами, является осмысленным, то эволюционная теория познания даёт на него разумный, а с моей точки зрения, единственно адекватный ответ: наши познавательные способности являются продуктом эволюции. Поэтому мы говорим об эволюционной теории познания. Прилагательное «эволюционная» при этом не означает, что отныне все теоретико-познавательные проблемы могут или должны решаться посредством ссылок на эволюцию космоса, организмов или самого знания. Правда, оно отражает то обстоятельство, что эволюционное происхождение наших познавательных способностей не может быть незначительным для теории познания.

Если Людвиг Витгенштейн в своём Трактате (1921, 4. 1122) полагал, что "дарвиновская теория не более связана с философией, чем другие гипотезы естествознания", то с этим утверждением мы не согласны полностью. Правда, это несогласие нужно обосновать с помощью аргументов и лучше всего это сделать показав насколько эволюция релевантна философии. Может оказаться, что она решает старые философские проблемы, что она выдвигает новые проблемы (и, быть может, также решает) или может осветить проблемы в новом свете.

Традиционная теория познания в качестве свое предмета рассматривала «познание» взрослого, культурного человека, в большинстве случаев даже только взрослого европейца. При этом она, однако, пренебрегала многими аспектами:

— различиями людей внутри популяции, гениями, дебилами, душевнобольными как экстремальными случаями

(сегодня это преимущественно предмет психологии интеллекта и обучения);

— различиями человеческих рас

(из-за недостатка независимых от культурного контекста тестов это исследовано слабо);

— развитием познания у подрастающих детей

(т. е. онтогенетическим аспектом, который является сегодня предметом психологии развития, особенно "генетической эпистемологии" Пиаже, см. стр. 19, 173);

— эволюцией познавательных способностей у животных и человека

(т. е. филогенетическим аспектом, составляющим предмет эволюционной теории познания).

Эти ограничения были бы мудрыми, если бы осуществлялись сознательно, чтобы временно ограничить предмет исследования. Так, естествоиспытатель удерживает по возможности константными свойства, «параметры» своего исследовательского объекта, проводит свой эксперимент в определённых условиях: он выбирает константные температуры, фарадеевские клетки, контрольные группы, эксперименты с плацебо, «слепые» опыты и посредством вариаций строже устанавливает взаимные зависимости величин.

Классики теории познания осуществляли, однако, ограничения, в целом, не осознанно, обосновывая их тем, что речь у них идёт не об эмпирических деталях, а о познании как познании, о сущности познания, о познании в себе, о познании в философском смысле, о предпосылках всякого познания и т. д. Посредством таких ограничений теоретик познания всё больше и больше удалялся ("освобождался") от фактов, особенно от всех физиологических и психологических новейших открытий, так что в конечном итоге полагал возможным вообще отвергать фактуальное знание.

Главным аргументом для такой элитарной или «чистой» теории познания было (и есть) утверждение, что теоретико-познавательный анализ и рефлексия якобы принципиально главенствуют над конкретно-научным познанием; конкретное познание должно получить предварительное теоретико-познавательное оправдание и поэтому не может быть корректирующим и тем более конститутивным для теории познания; в противном случае возникает круг в обосновании.

Но этого круга совершенно не существует. Также и теория познания не может окончательно обосновать свои высказывания; также и она является гипотетико-дедуктивной; своего собственного философского способа познания с высшими или даже абсолютными притязаниями на истинность не существует. Конкретно-научные факты также не могут доказать или обосновать ни одной теории познания. Правда, они могут выявить ложность теоретико-познавательных утверждений. Так, например, строгий эмпиризм, согласно которому всё знание о мире происходит из индивидуального опыта, эмпирически опровергнут.

Поэтому было бы интересным показать, как история познания и теория познания взаимообусловливают друг друга (см. стр.185). Непременное требование к современной теории познания — её совместимость с соответствующими эмпирическими фактами. Эволюционная теория познания представляет собой попытку соответствовать также и этому требованию.

Идеи этой книги вырабатывались в период с 1968 по 1973 гг. Сама рукопись была оформлена и представлена в качестве диссертации в 1973. Тогда эволюционная теория познания, во всяком случае в Германии, не была известна и даже ещё не получила своего названия. Осенью того года появились, правда, "Оборотная сторона зеркала" Конрада Лоренца и "Объективное знание" Карла Поппера. Они оба ссылались на статью Дональда Кэмпбелла "Эволюционная эпистемология", которая была опубликована лишь в 1974 г. и оба перевели это заглавие как "эволюционная теория познания". Благодаря всем трём авторам отпечатанный текст моей работы мог бы получить больший успех. Почему бы и моей книге было не дать это подходящее название?

Лишь позднее я увидел, к каким недоразумениям может привести вербальная конвергенция между Лоренцем и Поппером. Оба, как выглядит на поверхности, хотели бы решать одни и те же проблемы ("человеческое познание") посредством одной идеи ("эволюция"). В действительности же, они обсуждали прежде всего совершенно различные проблемы: Лоренц — эволюцию человеческих познавательных способностей, Поппер — эволюцию научного познания. Их конвергенция возникает лишь благодаря тому, что оба решения проблем основаны на общей эволюционной идее и подчинены универсальной эволюции. При этом, однако, эволюция когнитивных, т. е. способных к реальному познанию систем и эволюция науки представляют собой совершенно различные фазы и ступени эволюции. Поэтому было бы вполне осмысленным обеим этим фазам, и соответствующим дисциплинам дать различные названия, например, у Лоренца говорить об эволюционной теории познания, а у Поппера — об эволюционной теории науки.

Ввиду универсальности эволюционной мысли напрашивается, правда, вопрос о возможном наличии понятий и закономерностей, которые применимы и, соответственно, действенны для многих фаз эволюции. В частности, эволюция когнитивных систем и эволюция знания, которые естественным образом друг друга дополняют, могли бы демонстрировать общие признаки. Вокруг этих закономерностей вращается Кэмпбелл в своей статье, в остальном ориентированной преимущественно «антикварно». Лоренц и Поппер, напротив, имеют, прежде всего, позиции совершенно различной направленности: «вперёд» (Лоренц идёт от биологии к теории науки), соответственно «назад» (Поппер). И именно потому, что поиски закономерностей были так успешны, у сторонников, как и у критиков, было утрачено внимание к очень значительным различиям. Так, у многих создалось впечатление, что Лоренц и Поппер развивают одну тему. (См. Vollmer, 1987).

Во всяком случае, эволюционная теория познания, которая развита в этой книге, ориентирована преимущественно биологически, в ней обсуждается прежде всего эволюция человеческих познавательных способностей. Она связана, в противоположность, например, к Попперу, с явно выраженной натуралистической позицией.

С 1975 г. к таким позициям присоединились многие другие авторы. Так, главу "Эволюция эволюционной теории познания" (стр. 177 и далее) следовало бы продолжить. Наряду с уже там упоминавшимися именами, самое видное место должны были занять такие авторы, как Шуриг, фон Дитфурт, Бенеш, Бреш, Ридль, Ойзер, Вукетич, Кликс, Дельбрюк, Энгельс. Но также и инициированная Куайном и широко обсуждавшаяся в английском языковом пространстве "натуралистическая эпистемология" (Quine, 1968) принадлежит к этому же направлению мысли; допустимо даже утверждать, эволюционная теория познания частично выполняет куайновскую «программу».

Здесь следовало бы немного сказать и о том, в каком направлении я сам далее развил начала эволюционной теории познания. Особенно плодотворной представляется мне идея проективной теории познания (стр. 122–126). Проективная теория познания представляет собой попытку, различные конкретно- и метанаучные идеи, собрать в гармоничную теоретико-познавательную мозаику, где эволюция человеческих познавательных способностей занимала бы центральное место. По этому вопросу см. работы 1978а и 1979. Значение эволюционной теории познания для проблемы наглядности обсуждается в работах 1978b и1982. Понятие «мезокосмос» (стр.161) позволяет уточнить понятие «наглядность» и дать убедительное толкование наших когнитивных достижений и ошибок. — Отношение эволюционной теории познания к проблеме тело-душа освещает работа 1980 г. При этом, натуралистско-эволюционно ориентированная точка зрения, как уже упомянуто на стр. 185 ведёт к теоретико-системно ориентированному пониманию тождества.

Наконец, эволюционная теория познания бросает новый свет на проблему каузальности. Согласно Канту, каузальность есть понятие рассудка, с помощью которого упорядочивается мир явлений и становится возможным структурирование опыта. Даже если допустить, что необходимость этой категории можно обосновать трансцедентально-философски (на что претендовал Кант), то всё равно оссмысленно спросить, каким образом эту и другие категории, которые необходимы для познания, мы получаем фактически. Эволюционная теория познания даёт на этот вопрос биологический ответ: она трактует категорию каузальности как «врождённую» и говорит о врождённых ожиданиях каузальности и каузальной интерпретации мира. Если эти каузальные ожидания человека обусловлены фактически генетически, тогда эволюционно-теоретические основания дают возможность полагать, что эти каузальные ожидания соответствуют чему-то реальному в мире. В природе должно иметься онтологическое различие между регулярной временной последовательностью (post hoc) и каузальной связью (propter hoc). Это предположение находится, правда, в противоречии как с эмпирической позицией Юма, так и с трансцедентально-философской трактовкой Канта; но она вытекает из эволюционной теории познания. Правда, в чём состоит это онтологически и эмпирически (именно в селекции) значимое различие, эволюционная теория познания указать не может. Вслед за Конрадом Лоренцем я вижу это онтологическое различие в переносе энергии, которое всегда имеет место в каузальном отношении и отсутствует при чисто временном следовании. По этому вопросу см. 1981.

Многократно я высказывался также по поводу этических последствий, по поводу морально-философской "взрывной силы" эволюционной теории познания. Необходимо совершенно отчётливо сказать, что эволюционная теория познания, не имеет непосредственных этических следствий. Она исследует когнитивные способности живых существ. Поэтому её важнейшие следствия находятся в теоретико-познавательной, а не в этической плоскости. Она одна, самостоятельно не может, например, выступать основанием прагматического, т. е. ориентированного на успех, понимания этики. Также и здесь мы должны предостеречься от "ошибочного натуралистического заключения" от бытия к должному, от фактов к нормам.

Правда, в науке, прежде всего в философии все вопросы как-либо взаимосвязаны. В особенности, эволюционную точку зрения с успехом можно применять к иным, а не только к когнитивным аспектам (см. стр.92). Так, Макджи исследует даже онтогенетическое развитие и эволюционное происхождение юмора; в соответствии с ожиданиями, он открыл связь с определёнными познавательными способностями. Кроме того, как было уже подчёркнуто в заключительной главе, междисциплинарное взаимодействие эволюционной теории познания, вследствие её включённости в конкретно-научное познание, является особенно плодотворным. Так, могут быть показаны также многочисленные непрямые связи с этическими проблемами и поэтому можно говорить, по меньшей мере, об этической релевантности эволюционной теории познания. Кроме того, она разделяет с эволюционной этикой, по меньшей мере, натуралистическую позицию. Эволюционная этика представляется мне возможной многообещающей (1986b, 1987a); она, правда, ещё лишь разрабатывается и не является предметом данной книги.

В том, что касается эмпирической стороны, эволюционная теория познания испытывает особые трудности. Человеческий мозг (у всех рас) хорошо развит. Между высшими животными и человеком существует разрыв, который, хотя и меньше, чем полагалось раньше, всё же так значителен, что предполагаемую непрерывность в развитии нельзя увидеть непосредственно. (Этот разрыв ведёт иногда к спекуляциям, согласно которым общие предки обезьяны и человека были умнее, нежели сегодняшние обезьяны; в последующем и обезьяна и человек взаимно удалялись друг от друга.) Надежды, что где-нибудь удастся обнаружить получеловека, «примитивного», не сбылись; живые представители переходного поля между животным и человеком отсутствуют (см. 151). Но также и в случае не прямых свидетельств, ситуация остаётся сложной. Восприятие и интеллект проявляются не в строении костей, а только в действии; но "поведение не застывает в ископаемых останках" (Ernst Mayr). Наконец, также и геккелевское основное биогенетическое правило не общезначимо и здесь не применимо, так как ребёнок вырастает сегодня в совершенно других условиях, нежели его ранние предки.

Несмотря на это, конкретно-научные доказательства эволюции человеческих познавательных способностей умножаются. Здесь следует назвать прежде всего пограничные области, такие как нейрокибернетика, физиологическая психология, этология, нейролингвистика и психофизика. Эти доказательства получены правда в совершенно ином проблемном контексте и с другими намерениями; они не могут быть ещё представлены в виде взаимосвязанной, целостной мозаики. Эволюционная теория познания поэтому ещё по-прежнему исследовательская программа, теоретико-познавательные рамки, которые ещё должны быть развиты в полноценную теорию.

С другой стороны, имелось, конечно, большое количество критики. В двух больших работах (Vollmer, 1985, 217–267 и 268–327), я пытался рассмотреть такую критику (как она была сформулирована к 1984 г). Между тем появились и иные многочисленные статьи и книги. В особенности я хотел бы указать на две работы, которые выполнили свою критическую роль с большой тщательностью: Engels, 1989 и Luke, 1990.

Я сам многому научился из этой критики. Если бы я сегодня писал свою книгу, то многое сформулировал бы иначе. Во многих случаях мне не приходило в голову, что можно столь многими способами неверно понимать казалось бы ясные формулировки. В других случаях, познавательный уровень — в науках и, надеюсь, мой собственный — изменился, расширился, улучшился.

Теперь появляется 5-ое издание томика (причём, не считая перепечатки 3-го издания 1984 г.). Я благодарен моим читателям и издательству за сохраняющийся интерес к моему первому произведению. Нужно ли воспользоваться возможностью осуществить полную переработку книги? Вывести книгу на новый уровень? Сделать новую книгу? Имеются три аргумента против.

Во-первых, для такой переработки я сейчас не располагаю временем. Во-вторых, я не хотел бы существенно изменять книгу. Конечно, она стала бы актуальнее, во многих местах точнее, основательнее, осторожнее; но, определённо, утратила бы свой вводный характер. А ведь именно это содействовало её успеху. В третьих, прогресса в рассмотренных здесь вопросах следует ожидать прежде всего от эмпирических исследований: мы должны больше знать об эволюции, о нашем мозге, о нейронных сетях, о познающих системах, о когнитивных достижениях и ошибках. К настоящему времени здесь многое находится в движении; и о каком-либо стабильном окончательном или метастабильном промежуточном состоянии, с позиций, так сказать научно-динамического плато, речи вообще идти не может.

Но я не исключаю, что однажды всё же напишу новую книгу об эволюционной теории познания. (Это не следует воспринимать ни как обещание, ни как угрозу.) В настоящее же время издательство попросило меня написать новое послесловие. Что я и сделал.

Содержание

Введение

Проблемы теории познания

A Спектр ответов

Английский эмпиризм (Бэкон, Локк, Юм)

Континентальный рационализм (Декарт, Лейбниц, Кант)

Математика и физика (математика, общая физика, Мах, Пуанкаре, Эддингтон, Бриджмен)

Биология и психология (телеономия, Лоренц, Пиаже, Юнг)

Антропология и лингвистика (Леви-Стросс, Витгенштейн, Уорф, Хомский)

B Познание и действительность

Доказательность (все науки гипотетичны)

Постулаты научного познания (реальность, структура, непрерывность, чужое сознание, взамодействие, функция мозга, объективность, эвристика, объясняемость, экономия мышления)

Гипотетический реализм

Процесс познания

Структуры восприятия (цвета, пространства, образа)

Приобретение структур познания (главный вопрос)

C Универсальная эволюция

Эволюция в космосе (универсум, галактики, звёзды, планетные системы, Земля)

Эволюция живого (Занимает ли биология особое место? Факторы эволюции, законы эволюции, опровержения и доказательства)

Эволюция поведения и высшие достижения животных (Врождённые и приобретённые структуры поведения. Заключение о чужом сознании. Ощущения, представления, внимание, память, обучение, понимание, невербальное мышление, общение)

Эволюция человека (Данные о происхождении человека. Об особом месте человека. Предпосылки становления человека. Количественное или качественное развитие?)

D Эволюционная теория познания

Биологическая и культурная эволюция

Сознание и мозг

Врождённые структуры

Наследование когнитивных способностей

Приспособительный характер структур восприятия

Эволюция познавательных способностей (Главный тезис)

E Экскурс: Оценка теорий

Консистентность и другие критерии

Теория познания как метадисциплина

Применение к эволюционной теории познания

F Познаваемость мира

Возможность объективного познания

Проективная теория познания

Врождённые структуры и кантовское априори

Рационализм и эмпиризм

Границы познания

G Язык и картина мира

Свойства и функции языка

Действительность, язык, мышление (язык и действительность, гипотеза Сепира-Уорфа, язык и мышление)

Хомский и врождённые идеи

Эволюция языка

Для чего пригоден язык?

H Наука и объективирование

Проблема индукции

Мир средних размеров (Мезокосмос)

Деантропоморфизация нашей картины мира

Подлинный коперниканский переворот

Эволюция знания

I Метаанализ

Эволюция эволюционной теории познания

Междисциплинарный контекст

Открытые проблемы

Резюме

Примечания

Литература

Послесловие к пятому изданию: "Как же мы можем познавать мир?"

Content

ЭВОЛЮЦИОННАЯ ТЕОРИЯ ПОЗНАНИЯ

Введение Проблемы теории познания

А СПЕКТР ОТВЕТОВ

Английский эмпиризм

Континентальный рационализм

Математика и физика

Биология и психология

Антропология и языкознание

В ПОЗНАНИЕ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

Доказательность

Постулаты научного познания

Гипотетический реализм

Процесс познания

Структуры восприятия

Пригодность структур познания

C УНИВЕРСАЛЬНАЯ ЭВОЛЮЦИЯ

Эволюция в космосе

Эволюция живого

Эволюция поведения и высших способностей животных

Эволюция человека

D ЭВОЛЮЦИОННАЯ ТЕОРИЯ ПОЗНАНИЯ

Биологическая и культурная эволюция

Сознание и мозг

Врождённые структуры

Наследование когнитивных способностей

Приспособительный характер структур восприятия

Эволюция познавательных способностей

E ОЦЕНКА ТЕОРИЙ

Консистентность и другие критерии

Теория познания как метадисциплина

Применение к эволюционной теории познания

F ПОЗНАВАЕМОСТЬ МИРА

Возможность объективного познания

Проективная теория познания

Врождённые структуры и кантовское априори

Рационализм и эмпиризм

Границы познания

G ЯЗЫК И КАРТИНА МИРА

Признаки и функции языка

Действительность, язык, мышление

Хомский и врождённые идеи

Эволюция языка

Для чего пригоден язык?

H НАУКА И ОБЪЕКТИВИРОВАНИЕ

Проблема индукции

Мир средних размеров ("Мезокосмос")

Деантропоморфизация нашей картины мира

Подлинный коперниканский переворот

Эволюция знания

I МЕТАРАЗМЫШЛЕНИЯ

Эволюция эволюционной теории позания

Междисциплинарный контекст

Открытые проблемы

Резюме

Примечания

Литература

Послесловие к 5. Изданию 1990 г КАК ЖЕ МЫ МОЖЕМ ПОЗНАВАТЬ МИР?

Содержание