Дмитрий Щеглов

Абрек из Мюнхена

История-буффонада

Глава 1

Полковник Фридрих Манштайн, руководитель суперсекретного отдела С-31 в разведке Германии уже минут двадцать как ждал, постукивая пальцами по столу от нетерпения, свою самую перспективную сотрудницу – Лону Штерн. В отделе была жесткая дисциплина. Опоздания, нарушения жестко пресекались, да их, по сути, и не было. Манштайн с немецкой педантичностью приучил подчиненных к порядку.

Чихали лишь во время перекуров и только в курительных комнатах. А в кабинетах ни, ни! Стояла мертвая тишина. Кофе и то только мысленно выпивали.

– Как тебе это удалось внедрить? – как-то поинтересовался его коллега из окружения канцлера, слышавший краем уха об уникальной дисциплине в хозяйстве Манштайна.

– О…о…о! – похвастался полковник в ответ более молодому и пронырливому коллеге, который по слухам испытывал некоторые затруднения интимного характера при встречах с прекрасным полом и сильно из-за этого переживал.

– Ты насчет чиха или другого? – с явной насмешкой спросил Манштайн. – Условный рефлекс выработал. Долгими тренировками. Представляешь, у моих парней повышается жизненный тонус на все, что только шевелиться.

Да, было такое дело, за глаза, отдел Манштайна так и прозвали, супер-секс отдел. Бравые парни могли любую старуху заставить прыгать молодой козочкой. Ну, а сотрудницы… правда, их было всего две, но что это были за сотрудницы! Мировая секс-индустрия рядом не стояла. Все эти мисс Европы, мисс Мира были обычными замухрышками рядом с его двумя подчиненными. Одна Лона Штерн чего стоила. Эта вам не худенькая моделька, изгибающаяся тростником и переставляющая заплетающиеся длинные ножки на очередном подиуме. Нет, Лона Штерн была эталоном немецкой, да и не только немецкой красоты. Она была эталоном мужской красоты. Врут модные журналы, что мужчины любят худосочных дам. Ничего подобного в жизни на самом деле нет. Мужчинам навязывают свой вкус средства массовой информации.

Кто заказывает музыку в модных журналах? Модельеры, модельные агентства. Кто платит, тот и танцует девушку. Модельерам выгоднее и легче пошить одежду на вешалку, на швабру, чем на женщину, имеющую красивые формы. А тут еще и узкозадые гомики примешались. Свою лепту вносят в эталон, в образчик красоты. Как же свобода… Тьфу! Манштайн мысленно сплюнул.

Всех этих извращенцев полковник за ноги бы всех перевешал, в назидание потомкам.

Однако, вслух, предпочитал не распространяться на эту скользкую тему. Слишком много по нынешним временам скрытых и открытых доброжелателей в разных коридорах власти у этих женоподобных особей мужского пола.

Вот и этот коллега из правительства комплектует и завидует ему. И готов выслушать от него, от полковника Манштайна любой совет.

– Элементарно это достигается, – серьезно сказал Манштайн, внутренне посмеиваясь над доверчивым коллегой. – Месяц тренировки по моей методике и затем у тебя будет такая потенция, что ты сможешь, дерево изнасиловать, если вдруг его начнет ветер качать.

Реклама – двигатель прогресса. Коллега клюнул на его шутку и предложил вместе отобедать. После второй кружки пива, он возобновил разговор на больную для себя тему.

– Готовы ли вы полковник поделиться секретом со своим товарищем? Естественно, если методика не засекречена.

Полковник согласно кивнул головой.

– Засекречена! Но для вас…, в порядке исключения. Мои орлы, когда учатся в нашей школе, практику выживания проходят в пустыне Сахара, а практику секс-шопинга в домах для престарелых. Представьте себе, ты красивый, здоровый, накачанный, тебе по молодости лет все время хочется женщину, а вокруг тебя одни старухи со сморщенной как у крокодила кожей. И эти старые грымзы, с вожделением посматривают на тебя. У моих бойцов невидимого фронта приказом сняты все моральные ограничения. Они обязаны в совершенстве владеть любым орудием, хоть штыком, хоть пяткой, но это самое совершенное оружие, которое когда-либо создавала природа. Оно изнутри, если достает, то проникает в душу, развязывает кошельки, языки. Хорошо вспаханная почва столь необычным оружием дает удивительные для нашей профессии всходы, но, к сожалению, иногда случаются и срывы, как и в любом производстве. У нас свои издержки.

– В старух влюбляются?

Фридрих Манштайн поморщился.

– Нет! Человек на ровном месте глупеет, и выбалтывает лишнее.

– То есть уважаемый полковник, – решил уточнить его коллега, – если я достойно справлюсь с древней старухой, то вы утверждаете, я смогу и супружеские, и прочие обязанности на юношеском уровне выполнять?

– Гарантирую. Сможете! И корень женьшеня вам не понадобится! Моя методика – забытая методика Древней Греции. Юноши Спарты так воспитывали в себе настоящих мужчин. Колготки патрицианок не выдерживали молодецкого напора.

Полковник Манштайн думал, что его собеседник воспримет его совет как шутку. Куда там. Больной, прошедший круги Дантова ада, готов поверить любому знахарю обещающему исцеление и вечную молодость. Его в таких случаях питает не сомнение, а надежда.

Через три месяца в бундесвере разгорелся скандал. Особо, старалась желтая пресса. У нее испокон веку были претензии к защитникам отечества. На подполковника из окружения канцлера подали заявления сразу три восьмидесятилетние старухи, обвиняя его в попытке изнасилования. Адвокат у подзащитного умный попался. Он привел первый неотразимый аргумент:

– Там, такие молоденькие медсестры в коротеньких юбочках, на колясках вас возили, неужели же бравый служака, гренадер, от них отказался, и на вас, старые кошелки, польстился?

Громкий был процесс. У подсудимого среди обитательниц дома престарелых, вдруг нашлись еще более древние, чем заявительницы, четыре рьяные защитницы, которые стали опровергать, показания первых трех.

Подполковника естественно оправдали. Адвокат на суде привел второй неотразимый довод в его защиту. Заявительницы были клиентками дома престарелых, с некоторыми отклонениями от нормальной психики.

– Кому верить? – патетически взывал адвокат в защитительной речи к чувству разума присяжных заседателей, – старшему офицеру, беспорочно отслужившему отечеству тридцать лет, или выжившим из ума старухам? В свой законный отпуск, он милосердие им собрался оказать. А они недовольны. О какой бред мы обсуждаем…Мы то с вами господа, еще не выжили с ума?!

Адвокат своим вопросом подковал сразу всех присяжных заседателей.

А четыре другие старые карги утверждали, что они премного благодарны и довольны. Суд превратился в фарс. Подполковника естественно оправдали, и тут же потихоньку отправили на заслуженный отдых.

Через полгода Манштайн случайно встретил своего бывшего сослуживца, ставшего неожиданно знаменитым. Тот долго тряс полковнику руку и горячо благодарил.

– Господин полковник! Вы просто гений. Я в долгу перед вами на всю оставшуюся жизнь.

– Чем теперь занимаешься? – спросил Манштайн.

– Старых мультимиллионерш в очередь ставлю. Запись на пол года вперед. Предлагаю отметить нашу встречу.

Манштайн под благовидным предлогом отказался. Подобное знакомство, ни с какого краю не могло принести дивиденды. Вежливо приподняв шляпы и раскланявшись, они разошлись в разные стороны.

Эта была официальная вывеска, фейс-лицо его отдела даже в своей родной спецслужбе. Ловит простаков на сексуальный крючок, бытовало мнение даже на самом верху. Отлично устроился старый чертяка.

Но никому, даже среди коллег по службе, было невдомек, что под вывеской супер-секс отдела живет и работает глубокая стратегическая разведка. А полковник Манштайн, и вовсе не полковник, а генерал-полковник по своим возможностям, знаниям, финансам и связям.

Манштайн, в отличие от других отделов и управлений, кроивших и лепивших планы в лучшем случае на год, мыслил десятилетиями, планировал на полстолетия вперед. Манштайн – тень Бисмарка в космический век.

Объектами его разработок были не простые смертные, а исключительно президенты и премьер-министры. На меньший уровень Майнштайн не опускался. Не барское дело вшей ловить и давить. Военным министрами пусть занимается военная разведка, председателями парламентов обычная спецслужба, а он будет парить как одинокий орел среди высокогорных пиков.

Манштайн нажал на кнопку звонка. Вошла его старая сослуживица, проверенная двадцатью годами совместной работы, полногрудая секретарша.

– Слушаю, господин полковник!

– Лона Штерн не звонила?

– Звонила, господин полковник!

Вышколенная секретарша, четко отвечала на вопросы. Она усвоила одно правило; влево от вопроса – расстрел, вправо – расстрел. Но сейчас меньше всего Манштайн устраивал пустой ответ.

– Что, значит, звонила? – с недовольством спросил он и внимательно посмотрел на секретаршу. Плотоядным взглядом он пробежался по ее фигуре. Элеонора начала грузнеть. Манштайн подумал о том, что его секретарша перестала посещать бассейн. Рано, рано для своих сорока двух лет, его помощница забросила спорт. Придется сделать ей замечание.

Про свой возраст Манштайн не хотел даже вспоминать. Обычно про таких как он, с насмешкой говорят, что до таких лет не живут. Однако любому молодому офицеру он мог еще дать фору. Дистанцию десять километров, на стадионе Манштайн пробегал по времени перворазрядника. Кто бы только знал, какая воля ему нужна была, чтобы в любую погоду; в дождь, в снег, в жару, вставать в шесть утра и нарезать на стадионе тридцать кругов. Если по независящим от него обстоятельствам он пропускал утреннюю тренировку, то в последующие дни добирал круги. Бегал не тридцать, а два дня по сорок пять.

Он как-то посчитал, и получилось, что уже больше десяти раз, он мог бы по экватору обогнуть земной шар. Он виртуально добежал до луны, и находился теперь на обратном пути. Соседи по нему могли часы проверять.

И вот он, почти вдвое старше своей секретарши, может держать себя в спортивной форме, а она молодая, красивая женщина, рядом с которой не один капитан почел бы пройтись за счастье, позволяет себе избыточный вес. Но жировая прослойка ничего-с!

Майншайн грозно смотрел на секретаршу. Взгляд его метром обмеривал ее фигуру, сравнивая мысленно с теми параметрами, которые он почитал за эталон. Итак, бедра. О..о..о, у Элеоноры здесь все было в порядке. Юбка немного потрескивала, но в этом есть даже особенный шарм, изыск. Пухлые коленки и широкие бедра приводили всю жизнь Манштайна в неописуемый восторг. И здесь у нее полный порядок. Манштайн исповедовал одну истину, в настоящей женщине должно быть много добра. Непроизвольно набежала слюна, и вроде даже что-то шевельнулось. Ах, жаль, всего лишь показалось!

– У тебя плебейский, крестьянский вкус! – как-то поддел его приятель по офицерскому корпусу. – Женщина должна быть бледна, стройна, воздушна. Она должна быть такой, чтобы ее на руки хотелось взять. За нею, в очередь мужчины, как кобели должны выстраиваться. Мой идеал – легкомысленная француженка. От нее должно пахнуть фиалками.

– Молоком от нее должно пахнуть! – не думая долго, брякнул в ответ Манштайн. В офицерской столовой грохнул дружный взрыв хохота. – Да…а! Да! Детей она должна рожать. И от нее должно пахнуть молоком. А на руках ее нужно доносить не далее, как до постели, иначе на голову сядет.

Послышались реплики.

– Пожалуй, Манштайн ты прав!

– Истина глаголет твоими устами, Манштайн.

– Манштайн, ты единственный сказал, что мы все думаем!

Смех смехом, а поклонник француженок со своими прогрессивными взглядами остался в гордом одиночестве. Он медленно вытер белоснежной салфеткой презрительно сжатые губы и небрежно бросил салфетку на стол.

– Женщина – это цветок, она создана для поклонения, – громко сказал он.

– Женщина – это сосуд, она создана для наполнения! – возразил ему Манштайн.

Приятель не согласился:

– Когда-то на месте нашей офицерской столовой жили древние арии, воины персидского царя Дания-I. Я, Курт, их прямой потомок. Курт, в переводе с персидского – волк.

В общем-то, никчемный получался спор. Каждый вправе иметь собственное мнение. В столовой ждали, что ответит Манштайн. Он не стал небрежным жестом бросать салфетку, а просто сказал:

– Когда-то на месте нашей офицерской столовой жили кельты. У костра сидели и головнями гоняли позорных волков! Прадед мне по наследству передал одну такую головню.

Их вовремя разняли.

Манштайн вернулся к действительности.

Элеонора походила на сосуд для наполнения. После талии фигура секретарши красиво закруглялась.

– Лона Штерн! – ответила секретарша, – просила передать, что специально для вас зашла в салон красоты. Прическа Клеопатра требует два часа времени.

Манштайн крякнул от удовольствия, а секретарша подумала, что от досады. Она спросила:

– Я свободна?

– Да, Элеонора, можете быть свободны.

Когда за секретаршей закрылась дверь, полковник стал вспоминать, как на практических занятиях по выживанию в пустынях Африки, пилот по ошибке выбросил Лону Штерн не в Аравийскую пустыню, где на расстоянии двухсот километров друг от друга находятся река Нил и Красное море, и где, идя по солнцу строго на запад, выйдешь на великую реку, и, наоборот, идя на восток, выйдешь на берег моря, а вывез ее чуть ли в центр Сахары, на край ливийской пустыни к границам Чада, Нигера, Алжира.

Все это выяснилось только на следующий день, когда Лона не вышла к месту встречи на окраине городка Кена.

У нее с собой был однодневный запас воды и еды. Этого ей с огромным запасом хватило бы не только для того чтобы дойти, но и доползти до ближайшего населенного пункта. Но с таким запасом оказаться посреди Сахары, в ливийской пустыне, это почти верная смерть. Даже не почти, а верная смерть.

В задачу Лоны на ее стокилометровом переходе до города Кены на берегу Нила, входило нетрудное задание, всего на всего, замаскироваться в пустыне при появлении легкомоторного самолета, не дать обнаружить себя. Своеобразная игра в кошки мышки.

Когда на второй день обнаружилось, куда ее выбросил пилот, у Манштайна и лысого руководителя курсов выживания волосы дыбом стали на голове. Три волоска образовали рощицу. Без воды в пустыне не смог бы продержаться несколько дней даже привыкший ко всему бедуин. А тут у их стажерки, ни карты, ни воды, ни транспорта, ни средств связи. Мобильный телефон, что висел у нее на поясе, работал только в том квадрате, куда ее по плану должны были десантировать, но только не в сердцевине Сахары. Там никто и не собирался ставить вышки для сотовой связи. Раз в году может быть здесь раньше и проходит караван верблюдов, но те года отошли далече.

У Лоны с собою был только нож, однодневный запас еды и воды, компас-стрелка на ручных часах и тысячи километров бескрайних песков в любые концы света. Выбирай по собственному желанию любое направление.

Манштайн тут же задействовал всю доступную ему авиацию. На второй день летчик по ошибке выбросивший не туда Лону сказал, что тут же ее найдет. В тот день он сделал два вылета. И затем еще в течение четырнадцати дней три самолетов бороздили центр Сахары. Лона, как сквозь песок провалилась.

Внимательно рассмотрели карту и обнаружили, что именно в месте выброски должны находиться зыбучие пески. Караваны еще в древности обходили это гибельное место стороной.

Полковник Манштайн старался дать своим сотрудникам знания и навыки на все случаи жизни. Лона Штерн была слишком красива, слишком своенравна, слишком много знала, умела и понимала из себя.

Ее практически учить ничему не надо было.

С детства она увлекалась восточными единоборствами, и в первом же показательном бою, на спаринг тренировке, перед комиссией, она три раза подряд уложила на татами инструктора. А это был не уличный хулиган, а сенсей, имеющий черный пояс. Оправдываясь, покрасневший инструктор встал, заправил за черный пояс выбившееся кимоно, оглянулся по сторонам, и бодрым голосом сказал:

– Боялся применять болевые приемы! Против женщин сейчас плохо работаю! Раньше пачками клал их под себя, а теперь боюсь.

Получалось, он своим замечанием свел на нет победу Лоны. Даже не одну, а три. Комиссия после его слов могла считать, что он специально подался ей. А это баллы в негласном соревновании с другими претендентами. Ничего другого Лоне Штерн не оставалось, как поставить на место зарвавшегося инструктора. Она мило улыбнулась комиссии сидящей за длинным столом, а затем повернулась к пришедшему в себя инструктору. Он стоял в пол оборота в стороне в красивой позе.

– А я слышала, – громко заявила она, – что и раньше, когда вы были похожи не на ощипанного гусака, а на молодого красивого орла, женщины все равно сидели наверху. Удел у вас по жизни такой.

Ее замечание, вызвало невольные улыбки. Оскобленный и униженный инструктор должен был дать достойный ответ. Он его и дал. Но прежде чем открывать рот, он обязан был подумать о том, каким образом три раза оказывался на полу. Ярость слепа. Плохой она советчик.

Сенсей вызвал ее на серьезный поединок.

– Бой без правил? – спросила Лона.

– Да, на деревянных ножах.

Гнущиеся пластмассовые лезвия были у этих деревянных ножей. Лишь рукоятки деревянные. Лона не испугалась, нет, в ее глазах появились колючие льдинки, губы вычертили жесткую, прямую линию. Весь ее вид говорил, что ж, если такой зуд у инструктора, почему ей его не унять. Манштайн нахмурился и хотел их остановить, но девочка закусила удила. Да и комиссии хотелось посмотреть на настоящий бой, а не на театрализованное представление с мягкими падениями на татами.

Манштайн дал отмашку.

Поклонились на все четыре стороны, друг другу, и затем встали в боевую стойку. Лона вся ушла в себя. Глядя на соперника пристальным взглядом, открытой ладонью она сделала у него перед лицом несколько пассов, как бы завораживая его плавными движениями. Удивительным образом голова инструктора, чуть-чуть запаздывая, стала повторять движения руки девушки. И вдруг в сотую долю секунды Лона оказалась за спиной у отпрянувшего в сторону инструктора, полоснула его ножом по горлу и подбила коленки. Инструктор слишком поздно закрылся от удара.

Это было что-то сверхъестественное, непостижимое.

– Как вы это сделали? – спросил ее Манштайн. – Что за техника у вас?

– Этот выпад называется удар молнии. – ответила Лона с поклоном, – Он безболезнен для противника. Душа сразу отправляется в рай или ад, в зависимости от того, что ей предначертано судьбой. А есть еще удар грома, голова взрывается как переспелый арбуз. Но для этого надо рубиться на деревянных мечах. Если уважаемый инструктор желает, мы продолжил наш поединок.

– Я подумаю! – послышался не очень уверенный ответ. А Лона продолжала добивать его словами.

– После удара грома я хотела бы еще показать удар ската. Человек, концентрирует свою собственную энергию, превращая ее в электрическую, и наносит неожиданный удар. Все зависит от концентрации. Разряд может быть высоковольтным, а может быть и слабым, но достаточным для отключения человека на несколько секунд.

Инструктор с непонятным почтением смотрел на свою укротительницу. Как спортсмен он вряд ли когда серьезно изучал естественные науки и поэтому поверил ей на слово. Но старого Манштайна тяжело было провести.

– И где у вас образуется ток? – с насмешкой спросил он Лону Штерн.

– Между двух пластин, как в лейденских банках! – не моргнув глазом, ответила она. – Между двух округлых пластин человеческого тела вызревает заряд.

Манштайн сам знал тысячи трюков, которые при желании можно было бы выдать за сверхъестественные чудеса. Он раскусил удар молнии Лоны Штерн. Левую ладонь она упорно прятала от комиссии, показывая ее постоянно тыльной стороной. И лишь когда у нее начался бой без правил с инструктором, она ее раскрыла. Именно в тот момент Манштайну и показалось, что ладонь покрыта амальгамой. Рука слепила противника, завораживала. То-то инструктор вслед за ее рукой водил головой, старясь освободиться от слепящего его луча. А ведь она выбрала невыгодную позицию, напротив солнца. Значит, поймала его лучи в ладонь и направила на противника, на мгновение ослепив его. А этого мгновения ей хватило, чтобы оказаться у него за спиной. Кажется, только инструктор ничего не понял. А первые три раза он действительно не хотел работать в полную силу. Жалел эту нахальную красотку.

Манштайн был несказанно доволен, своей новой сотрудницей. Он давно высмотрел ее, оценил, и теперь лишь устраивал показательные экзамены, заплывы, забеги. Пусть поволнуется девчонка. А она чертовка, оказалась ничуть не лучше карточного шулера. Везде старается передернуть в свою пользу.

– Я готов попробовать удар ската! – с легкой усмешкой сказал Манштайн. Лона Штерн невинным взглядом оббежала остальных членов комиссии. А в ней были заместитель Манштайна и начальник академии. Не заметив ни на чьем лице тени осуждения, она успокоилась. Ее трюк, с ладонью отражателем, кажется, успешно прошел и не вызвал подозрений.

– Мне надо с минуту времени для сосредоточения и подготовки! – скрывая охватившее ее напряжение, за кажущимся безмятежным лицом, спокойно сказала Лона Штерн.

– Пожалуйста! Пожалуйста! – сказал Манштайн. Мужчины отошли к окну покурить. И в это время, Манштайн стоявший в пол оборота к Лоне, заметил, как она нагнулась над спортивной сумкой, и у нее в рукаве исчез маленький предмет размером со спичечный коробок.

– «Ах лиса!» – восхитился Манштайн и спросил:

– Готова?

– Да!

После этого Лона на пару секунд присела на корточки имитируя медитацию, и затем в два прыжка достигла Манштайна. Она крепко схватила его за запястье руки, и как только она коснулась его, он почувствовал удар тока. Лона сразу отпрянула назад. Знакомый фокусник демонстрировал этот трюк Манштайну. По этому же принципу сделаны электрические дубины. Молодец Лона Штерн, он не ошибся в ней, когда запросил ее у начальника академии себе в отдел.

И еще он доглядел, что у нее было нарисовано на ладони. Это был не отражатель солнца, как сначала показалось, а голова кобры с раскрытым капюшоном. Она то и завораживала инструктора рукопашного боя, вызывая заложенный на генетическом уровне страх и, заставляла двигаться его в такт движению руки. Поэтому он первым и не напал. Ему было не до выпадов против Лоны. Нужно было постоянно держать в поле своего зрения змею.

Много чего пришлось потом Лоне Штерн делать и учить, но в такую ситуацию, как в пустыне Сахара она попала впервые.

Выбросившись с парашютом, она поняла, что это совершенно не то место, что ей показывали на карте. Там пустыня должна была быть каменистой, а здесь она была вся из желтого песка.

Выбрасывали ее ночью. Пока она собрала парашют, пока собралась с мыслями, заалел восток. Она видела, как самолет развернулся и ушел на север. В самолете, по компасу она отследила направление полета. За два часа со скоростью шестьсот километров, строго на юг ее должны были забросить в центр Сахары.

Слишком суровая школа выживания, подумала она. Перебарщивают инструкторы. Пройти по пустыне тысячу километров, имея дневной запас воды, невозможно. А ей дано еще задание прятаться от самолетов. Хотят проверить, ее умение маскироваться.

Страх, самый обычный панический страх вызвал непроизвольный озноб. Лона Штерн почувствовала себя маленькой песчинкой затерянной в огромном мироздании. Над головой у нее гасли последние звезды. Восток занимался пожаром. Необходимо было выбрать направление. Она мысленно восстановила в голове карту Африки, ее северной части. У нее было три реальных варианта; юг, север и восток.

Север она отбросила сразу. Это обратная дорога. Ее на ней и будут искать. Кроме того именно оттуда прилетят завтра самолеты и ей придется прятаться два раза, первый раз, когда они будут лететь в эту сторону, к месту ее выброски, и второй раз прятаться, когда самолеты будут возвращаться обратно.

Значит, осталось; юг и восток.

Идти на юг, значит, идти к центру Африки. А там мамбы, ужасные змеи Африки. Даже сами африканцы боятся мамбу так, как не боятся кобру и гадюку. Мамба самая быстрая змея на свете. Нет, к мамбе Лона Штерн не пойдет. Остается восток, там Нил, там цивилизация, там Красное море.

Лона отрезала от парашюта приличный кусок шелковой материи и пару парашютных строп. Пригодятся как веревки. Оставшуюся часть зарыла в песок. Теперь ее местопребывание на этом бархане выдавали лишь следы ее ног. Но их скоро занесет песком. Легкий ветерок сделает свое дело. Дай бог, если следы продержатся пару дней. Оторвав кусок материи, она соорудила у себя на голове тюрбан. Теперь этот искусственный термостат будет хранить ее голову от солнечного удара.

Ну, что ж пора в путь. Лона вскинула тяжеловатый рюкзак на плечи и, глянув на компас, направилась не на восток, туда где вставало солнце, а на запад. И лишь пройдя пару километров, и оставив четкие и ясные следы, она сделала приличный крюк и теперь шла строго на восток. Как только она повернулась в нужную ей сторону, за спиной у нее появился хвост из парашютной ткани. Как шлейф бального платья, он заметал следы. А ветерок доделает свое дело. Сверху, с самолета ничего не увидишь.

Через два часа уже ужасно хотелось пить. Она посчитала по шагам пройденные километры. Километров десять, в лучшем случае двенадцать. А по самым скромным подсчетам до ближайшего жилья тысячу километров. Без воды не дойти. Она никак не могла взять в толк логику руководителей этих курсов выживания. Что они предлагают использовать вместо воды в этой безводной, сплошь покрытой песками местности?

Должно быть какое-то решение. Иначе получается, что ее послали на верную смерть. А никто этого в мирное время не разрешит никакому воинскому начальнику, имей он даже погоны генералиссимуса. Думай Лона, думай.

Она прошла еще пять километров, и вот когда жажда стала совсем нетерпимой, ответ ей подвернулся сам собой. Навстречу ей ползла очковая змея – кобра, оставляя на песке волнистый след. Змея не видела Лону. У человека сильнее зрение. Лона первой увидела двухметровую черношейную змею. Вот пути их пересеклись. Наконец и ядовитая тварь увидела у себя на пути человека.

Кобра несказанно удивилась. Ей впервые приходилось встречаться с этим удивительным двуногим существом. Да еще к тому же и бесстрашным. Змея подняла голову на полметра от песка и неожиданно стрельнула двумя тонкими струйками яда, вылетевшими из ее зубов. Лона от неожиданности отпрянула назад. Но было поздно. Выстрел был снайперский. Плевок попал в медную пуговицу у Лоны на сорочке.

Змея приняла блестящий предмет за глаза человека. И тут же моментально последовал второй плевок. На этот раз змея попала в брючную пряжку. У Лоны в нагрудном кармане были темные очки, она их быстро одела. Вовремя. Змея выстрелила третий раз ядом и попала в стекло наручных часов.

Лона отступила на метр.

Она помнила, что эта тварь может из ядовитых желез, из своей многозарядной обоймы стрелять или вернее так метко плевать до тридцати раз подряд. Можно было бы конечно уступить змее дорогу, обойти ее по кругу и продолжить свой путь, но в таком случае Лона лишала себя пищи и питья, а значит и лишнего дня жизни.

Появившаяся перед ней кобра показала ей, что имели в виду организаторы курсов выживания, когда забрасывали ее в этот пустынный край. Жизнь Лоны теплилась в теле этого вида аспидовых. Мирно они никак не могли разойтись. Или, или… Кто-то один продолжит дальше путь.

Первой решила действовать Лона, потому что ее плюющая ядом ошейниковая подруга вдруг решила уползти в сторону. Не пойдет так. Лона закутала себя остатками парашюта, защелкнула поверху пояс. И оставив сверху небольшую прорезь для глаз защищенную очками стала медленно приближаться к змее. Кобра снова подняла голову и с расстояния трех метров, с удивительной точностью снова плюнула в пряжку ремня. Попадание было прямо по центру. А затем последовали очередь выстрелов. Змея, как из автомата, расстреливала Лону Штерн.

Восемь плевков один за другим попали прямо в ремень. Несколько капель яда стекло на горячий песок.

Кобра была большая, метра полтора в длину. Она была удивлена тем, что встреченное ею существо не ударилось в бегство, не парализовано ее ядом и готовится к атаке. Опустошив ядовитые железы, змея ничего хорошего для себя не ждала. И точно. В воздухе сверкнула холодная сталь, и тяжелый, широкий у основания нож срезал голову змеи.

Человек применил против царицы пустыни невиданное доселе смертельное оружие. Нож упал в метре за змеей разделенной на две половинки. Голова с ядовитыми зубами периодически разевала пасть, но уже ничего не могла сделать с противником, ни плюнуть, ни укусить, а туловище конвульсивно извивалось на песке.

Лона подошла к поверженной сопернице. Голова была срублена ровно, как бритвой. Впервые она мысленно согласилась, что занятия по боевой подготовке имеют смысл. А как она возмущалась, когда ее, молодую сотрудницу готовую блистать на дипломатических раутах заставили работать с колющими и режущими предметами.

В круг, размером с небольшой круглый щит, надо было с пяти метров воткнуть винтовочный штык. Она сначала возмутилась, а потом решила доказать, что для нее невыполнимых заданий, сколь бы они абсурдны не были, нет. Мы не только штык научимся кидать, но все остальное, что имеет острый, не зазубренный конец. Им, курсантам закрытых курсов, как раз месяц отдыха полагался. Лона уехала домой, в небольшой городок Кенген, раскинувшийся на берегу живописного озера, имеющий свою достопримечательность, древний рыцарский замок.

Но вместо того, чтобы проводить время в развлечениях, она поставила в саду, в дальнем углу крышку от погреба и целыми днями упражнялась в метании кухонных ножей. Через неделю, когда ножи, подрагивая стали впиваться в очерченный мелом центр крышки, к ним добавился небольшой топор. Затем Лона сходила в местный охотничий магазин, и купила североафриканский, обоюдоострый кинжал с асимметричным листовым клинком. К концу месяца с обеих рук она метко бросала кухонные, охотничьи ножи, топорик с десяти метров намертво впивался к крышку, а африканский клинок творил чудеса.

Лона с ним могла бы выступать в цирке. Клинок, прирос к ее руке. Она сходила в магазин и приобрела себе еще один такой же. Затем на сорочке, за спиной, были вшиты два кармана и тренировки с клинками вступили в заключительную фазу.

Изображая проснувшуюся диву, она, тянулась спросонья, зевала, тянула руки разминая кости, и вдруг подобно двум молниям из-за спины вылетали два клинка и, сверкнув в воздухе, впивались в измочаленную крышку от подвала. Лоне это упражнение приносило удовольствие.

Она научилась бросать клинки из-под ноги, с разворота, на бегу, в прыжке, и даже делая сальто-мортале. В доме не осталось ни одного заостренного предмета, который бы она не попробовала воткнуть в разбитую вдрызг деревянную крышку. Последнее, что она бросала, это был ее собственный, старый сапог, с заточенным напильником шпилькой-каблуком. Пролетев пять метров и три раза перевернувшись, сапог намертво прикипал к горизонтально стоящей крышке.

И вот сейчас эта, казалась бы никчемная наука пригодилась Лоне. Змея истекала кровью. Брезгливо поморщившись Лона взяла в руки подрагивающее, прохладное туловище и, закрыв глаза приложилась губами к порезу. Теплая кровь заполнила ей рот. Преодолевая отвращение, она постаралась представить, что пьет коктейль, кровавую Мери. Когда из змеи нельзя было уже больше ничего выдавить, Лона отрезала от нее кусок, сантиметров двадцать длиной и, завернув в салфетку, уложила на дно рюкзака. Это ее обед на сегодня. Остальную часть поддев ногой она отбросила подальше.

Солнце было уже почти в зените, когда она встретила на пути невесть каким образом выросший посреди пустыни куст колючего кустарника. Она срезала четыре тонких, но крепких и упругих стебля-ствола. А из остального древа разложила костер. Если бы сейчас кто-нибудь глянул бы на нее со стороны, он удивился бы. Белая женщина на пятидесятиградусной жаре греется у костра.

Через пять минут она ела жареное мясо. Лона пожалела, что не взяла всю змею, но возвращаться было поздно. На будущее урок, подумала она. Еще через час идти стало невозможно. Пятидесятиградусная жара гнала потоки обжигающего, горячего воздуха прямо в лицо. Пот застилал глаза. Лона решила устроить привал. На вершине песчаного кургана она устроила себе укрытие от солнца. Воткнув в песок четыре палки, натянула полог из парашюта.

Ей вспомнилась картинка по телевизору, о том, как сегодня потомки разбогатевших бедуинов, кочевников из Саудовской Аравии выезжают на два дня на природу, за город, и вот так же ставят палатки, или натягивают полог и кайфуют до понедельника. Жарковато вот только.

Она не заметила, как уснула. Ей снилось море, прохладное море, в котором она купается, заплыв далеко, далеко. Затем море сменилось водопадом в прохладном ущелье, она докупалась в ледяной воде до того, что ее тело покрылось ознобом и пупырышками, а зубы стали выстукивать барабанную дробь. На солнце надо, на солнце, греться. И в этот момент она проснулась. Действительность превзошла все ожидания. Грейся, не хочу.

Хороший сон, подумала Лона. Он дал ей возможность отдохнуть и собраться с новыми силами. Она уложила в рюкзак парашютную ткань, туда же воткнула четыре палки-растопырки, напялила на голову тюрбан, обвязала на восточный манер лицо платком, на глаза надвинула солнцезащитные очки и, сверившись на всякий случай с компасом, тронулась на восток. Из запаса воды, шестилитрового галлона, она випила уже треть, и все равно ей пить хотелось.

Как бы в гарем к какому-нибудь забытому богом посреди пустыни бедуину не попасть, подумала она. Восток, восточное направление сама ведь выбрала.

Затем ее мысли переключились в другое направление. Она представила себя на месте руководителя курсов выживания. Что он хотел этим сказать, выбрасывая ее посреди пустыни? Что она на второй же день, как только появится поисковый самолет, зажжет дымовую шашку, маша руками, заберите меня, я сдаюсь. Да в рюкзаке у Лоны было две дымовые шашки и две ракеты. Завтра должен появиться самолет, и завтра она может их зажечь.

Но стоит ли это делать? А не попробовать ли доказать, что она не слабая духом и телом? У нее как-то невзначай вкралась мысль, что ее по ошибке выбросили здесь, посреди бескрайнего моря песков, от которого до цивилизации топать и топать тысячу километров. Но с другой стороны, как мог ошибиться пилот? Полетное задание заранее расписывается и утверждается начальством. Значит, здесь нет ошибки, значит, проверяют ее волю. Волю к победе. Хотят знать, до какой черты она пойдет, и на какой день запросит помощи. Лоне даже показалось, что на дальнем бархане блеснули стекла окуляров бинокля. Ха…ха! Да за ней наблюдают мужики. А она как-то присела и именно в их сторону. Вот, наглецы. Наверно обхохотались. Ну, что ж, решила она. Видели, наверно по следам, как я расправилась со змеей. Держись теперь, мое негласное наблюдение и защита.

Вскинув рюкзак на плечи, она до самой темноты не сбавляла шагу. И только когда диск солнца, последним усилием царапнул край горизонта, она оглянулась. И снова ей померещилось на далеком бархане чье-то присутствие. Была черная точка и пропала. С каким же удовольствием она устраивалась на ночь. Как приятно ощущать, что ты под крепкой, мужской защитой. Меньше, чем двое бравых командос, там не может быть. И еще вдвойне приятнее, что они о твоем знании не догадываются. Сейчас Лоне стало понятно, почему ей не выдали бинокль. Чтобы не засекла группу негласной поддержки.

Утром она проснулась свежая и бодрая. Начинался второй день ее похода. Экономя силы, беря пример с верблюда, большую часть дня Лона шла размеренной и ровной походкой и лишь самую жару, переждала под парашютным пологом.

Воля у нее была стальная.

Мотор самолета впервые зажужжал к концу дня. Лона быстро закуталась в парашютную ткань, и постаралась зарыться в песок. Самолет, не заметив ее, пролетел мимо. Обратно он прошел чуть левее. Ну, что же с нею начали игру в кошки-мышки. Надеюсь, будут играть по правилам, подумала она.

Вечер снова накрыл сыпучие барханы. Смертельно уставшая, Лона доела остатки змеи. Мясо на этот раз ей показалось вкусным, по вкусу оно напоминало куриную грудку. Что ж, когда она попадет в китайский ресторан, то обязательно для своих друзей закажет, кобру, сколько бы она ни стоила.

Лона запила мясо водой, сделав несколько глотков. Удивительно, но пить совсем не хотелось, или она притерпелась или так действует выпитая змеиная кровь. Тянуло в сон. Она прикинула, что при том темпе, что она выдерживала в пути за двое суток, позади нее осталось не менее ста– ста двадцати километров. Ну-с, господа учителя выживания в пустыне, что скажете? Я может быть еще один день, нет, даже два дня, запросто выдержу – уже засыпая, гордо подумала она. А завтра вам мои дорогие преследователи я устрою Марафон. Держитесь. Завернувшись в парашютную ткань, она провалилась в глубокий сон.

Утром у нее ломило кости, болели ноги, спина, вставать не хотелось, и лишь огромным усилием воли она заставила себя подняться.

Много она уже прошла, километров сто. А может быть, она вчера оторвалась и от группы негласной поддержки? Отстала та наверно. Пустынны с утра далекие барханы. Нигде не блеснет зайчик на стеклах бинокля. Ну, что ж, догоняйте парни.

Самолеты появились прямо с самого раннего утра. Но звук их моторов был слышен где-то далеко за спиной. Лишь один пролетел невдалеке от нее. Ищут. И правильно делают, ищут за спиной. Она, по нормальным человеческим возможностям, если не сказать на их пределе, за два дня должна была находиться в круге радиусом семьдесят километров. Остальные тридцать, это ее воля, кураж. Хотелось этим умникам с курсов утереть нос.

Похоже, она так его утерла, что они не знают где ее искать. Лона обтерлась влажной салфеткой, без аппетита пожевала неприкосновенный запас, набор десантника, выпила теплой безвкусной воды и вскинула на спину рюкзак. Темь только собралась исчезать. Лучше по холодку идти, чем по жаре, решила Лона.

А пустыня оказывается, не мертва. Она видела скорпионов, ящериц, жуков.

У Лоны осталось еды и воды ровно на один обед или ужин. Если она их сегодня, на третий день, израсходует, то, уже завтра придется демаскировать себя, и показывать где ты находишься.

Тебе с неба сразу сбросят бочку воды и еды, а часа через три за тобой прилетит вертолет. Гордость ее распирала, что она так далеко ушла. Вряд ли такое расстояние от места выброса планировали организаторы курсов. Что ж, она, Лона Штерн, им уже утерла нос.

Через час после того, как встало солнце, появились два самолета. Они барражировали далеко за ее спиной. Она спряталась за откосом бархана. Когда самолеты улетели, Лона вскинула на спину рюкзак. Хотя в нем почти не осталось еды и воды, ей показалось, что рюкзак потяжелел.

Часа через два Лоне попался уж. В отличие от змеи у него ясный и четкий отличительный признак: на голове, ближе к шее, имеется два пятна, оранжевых либо желтых, или грязно-белых, наконец. Змеи таких опознавательных знаков не имеют. Уж попробовал уползти, а когда это ему не удалось, он свернулся кольцом и начал весьма активно защищаться. Сначала он выбросил голову вперед, словно хотел Лону укусить, но когда она одним из прутов на конце которого была рогатулька, прижала его голову к земле, уж решил ее испачкать. Он отрыгнул съеденное, и выпустил вонючую жидкость, по запаху похожую на смесь чеснока и мышиного помета.

Лона ловко увернулась от этой атаки. Хитрец уж, видя, что его ухищрения ни к чему не приводят, начал новое представление, он прикинулся мертвым. Сразу обмяк в ее руках, повис безжизненной веревкой, закатил глаза, пасть судорожно раскрылась, вывалился маленький язык. Артист, да и только.

Но как только, Лона отхватила ножом ему голову, уж моментально ожил. Обезглавленное тело билось в последних конвульсиях. Вовремя попался ей навстречу безобидный обитатель пустыни. Он продлевал игру Лоны с руководством курсов выживания еще на сутки.

Кусок мяса в виде обескровленного ужа, целиком попал в рюкзак.

К обеду, пока были силы, Лона прошла еще километров тридцать. Итого от точки приземления она удалилась километров на сто пятьдесят. Столько по шагам получалось. На этот раз от радужного, боевого настроения не осталось и следа. Она устроила привал на пять часов. Снова натянула тент и легла отдыхать под ним. Подсчет жизненных средств оказался неутешительным. У нее остался литр воды. Этой воды хватит один раз напиться. Дров, для того чтобы поджарить ужа не было. Она не очень из-за этого расстроилась. Китайская походная кухня с пустынными деликатесами начинала ей надоедать. Есть ей совсем не хотелось, Лона подумала о том, что уже почти в два раза перевыполнила намеченный план учений и, пожалуй, не будет зазорно подать сигнал о бедствии, о месте своего пребывания. Три дня в пустыне многовато.

Что ж, пусть ей бросят в лицо упрек в том, что не смогла дольше продержаться. Это их право – руководителей курсов и полковника Манштайна. А с Лоны достаточно.

Она приняла окончательное решение. При новом появлении самолета, она зажигает дымовую шашку, и пусть ее отсюда забирают. Нечего на пустом месте строить из себя героя. Она не шахидка, чтобы умирать за идею.

О…о…о! Последняя мысль ей несказанно понравилась. Действительно всего должно быть в меру, в том числе и героизма. Итак, при следующем появлении самолета она пускает сигнальную ракету. Пилот засекает ее местонахождение, передает на базу, и пока не прилетит вертолет, сбрасывает ей пищу и воду.

Значит, если я приняла окончательное решение, подумала Лона, то не обязана экономить каждую капельку воды, а могу спокойно утолить жажду.

Она достала из рюкзака пластиковую бутылку с водой, и с огромнейшим наслаждением за один присест выпила ее. Вода была теплой на вкус и отдавала полиэтиленом. Лону моментально прошиб обильный пот, на лбу выступила испарина. К ее удивлению жажда не пропала, а наоборот захотелось еще сильнее пить.

Однако пластиковая бутылка была пуста. Последние капли Лона слизнула языком. Теперь бутылка ей была не нужна. Она хотела выбросить ее подальше, а потом раздумала. С немецкой, врожденной аккуратностью она посчитала, что не имеет права засорять Африку, и в частности пустыню Сахара, и сунула бутылку в рюкзак.

Двигаться дальше она больше не хотела, и решила дожидаться на месте самолета.

Он появился через час, вдалеке, за ее спиной, темной точкой, там, где она была ранним утром. Лона поняла, что переборщила с темпом движения. Ушла слишком далеко вперед. А ее, рассчитав среднюю скорость пешехода, и очертив на карте круг, ищут значительно ближе от места выброски. Это и так 13200 квадратных километров. Нечего было нестись со скоростью антилопы. Теперь, чтобы попасть под разверстанную площадь поисков, придется, возвращаться, обратно, с раздражением подумала она и вместо того, чтобы встать осталась лежать.

Однако самолет до вечера так и не появился. Лона не сдвинулась с места. Ее жгла обида. Почему ее ищут не там где надо? Неужели, там, в штабе, не могут мысленно встать на ее место и спрогнозировать ее действия и направление движения? Правильно говорят, поспешишь, людей насмешишь.

Ночь наступила слишком быстро. Ей ужасно хотелось пить, но воды не было ни грамма. Поторопилась она выпить все до последней капли. Лучше бы дотерпела до темна, и сейчас по глотку пробовала этот царственный, божественный напиток.

С водой, с обычной водой, с прохладной водой из колодца, с ведром кристально чистой и холодной воды ничто не может сравниться на этом свете. Истинную цену жизненных благ определяют только экстремальные условия. В пустыне нужны не изысканный коктейль и два пуда неподъемного золота, а живительная влага и сушеная лепешка хлеба.

Во рту стала появляться клейкая слюна, и с каждым разом проглотить ее становилось все трудней и трудней.

Паники не было. Но была необъяснимая обида на далекие звезды, загоревшиеся на небе. Неужели в этом огромной и бесконечной вселенной человек создан только для страданий и лишений? Господь, взываю к тебе, пролей мне на голову ливень.

Лона знала о тщетности подобной просьбы. В центре пустыни Сахара дожди выпадали раз в несколько лет. Ночь прошла беспокойно. Она несколько раз за ночь просыпалась, услышав сквозь сон чьи-то тяжелые и размеренные шаги. Оказывается, ее чуткое ухо ловило удары пульса на собственной руке.

И лишь к утру Лона забилась тревожным, но крепким сном. Восход солнца она проспала. Видимо, принятое решение дожидаться на месте самолета, не завело биологический будильник. А так, Лона могла проснуться в любое назначенное время. Через час, значит через час, через два, значит через два.

Влажные салфетки еще оставались, одной из них она вытерла лицо и губы, а второй постаралась протереть тело.

В ее положении ничего другого не оставалась, как только сидеть и ждать, или попробовать вернуться обратно, попав в круг наиболее интенсивных поисков. Но возврат скостит в меньшую сторону те километры, что она прошла, а значит и ее победа не будет столь внушительна. Нет уж, подожду здесь, решила Лона. Не найдя меня там, вы все равно вынуждены будете расширить круг поисков. Будем считать в таком случае, что эти лишние километры, пройденные вчера, я прошла сегодня.

От одной только мысли, что ее найдут лишь на четвертый день в ста пятидесяти– ста семидесяти километрах от места выброса, наполняло сердце гордостью. Лона взобралась на вершину бархана и окинула взглядом горизонт. Слева тянулось высохшее русло реки. А не попробовать ли мне, подумала Лона, пока прилетит первый самолет, докопаться до воды. В местах поворота рек, бушмены обычно вырывают ямку в руку глубиной и ждут, пока на дне не появится вода. Я не бушменка, а вдруг повезет. Она вскинула рюкзак на плечи и через десять минут шла по древнему руслу. Вот и изгиб реки, здесь под обрывом надо попробовать. Лона собралась уже опустится на колени, когда увидела выступающий их под песка, край мотоциклетной шины.

Откуда здесь может быть мусор, подумала Лона. Она рукой стала отгребать в сторону песок, с опаской поглядывая на нависающую над ней громаду слежавшегося песка. Как только она добралась до сидения, то поняла, что является свидетелем давней катастрофы. Из песка появился высушенный до состояния воблы мотоциклист и его спортивный мотоцикл. Искали его может, да видно недавно песок сдуло с заднего колеса.

Лона оттащила высушенную мумию в сторону и стала осматривать мотоцикл. Он должен быть исправен. Она заглянула в бак с бензином. Он почти полон. А вдруг заведется? Тогда она влегкую доедет до первого жилья и воды. А координаты этого француза она отправит по почте, во французское посольство. Ему уже все равно ничем не поможешь. Только бы мотоцикл завелся. На нем ведь можно проехать километров четыреста. Если не больше. И вода у него есть в двух галлонах. Целых десять литров.

Первым делом Лона напилась. Вот теперь она на коне, может еще денек, а то и два не подавать, признаков жизни, а может совершить ускоренный марш бросок. Что выбрать? Молодость выбирает экстрим. Она надавила на педаль, и движок чихнул. Она еще раз попробовала, и он ровно заработал.

Забросив рюкзак на заднее сиденье, Лона одела ненужный теперь мотоциклисту шлем, опустила забрало и выжала сцепление. На мотоцикле был встроенный компас. Выдерживая направление строго не восток и выбирая дорогу со сравнительно твердым основанием, в первый же час Лона проехала сто километров. А ведь нет еще семи часов часов утра. Если не перегружать двигатель, то на нем можно одолеть и все пятьсот километров. Проехав триста километров она впервые запаниковала. Бензина хватит еще километров на сто, а дальше что делать? Впереди были только безлюдные бескрайние пески. Где же люди?

И вдруг на далеком бархане Лона увидела силуэты верблюдов. А не мираж ли это? Нет, двигаются. Слава богу, теперь она спасена. Небольшой караван. Но это ее спасение, это ее будущий триумф.

Разглядев хорошо направление движения каравана, Лона дала огромный крюк, и сделала остановку в точке предполагаемого пересечения. Мотоцикл она засыпала песком.

Только через час на далеком бархане, она увидела большую черную точку. Точка через несколько минут чуть-чуть увеличилась в объеме. Марево, перекипающий жарой воздух не давали возможности хорошо рассмотреть далекий предмет.

Лона раскинула над головой полог из парашюта и стала ждать. Караван шел точно на нее.

Для пущего эффекта она повернулась к ним спиной и приняла неподвижную позу лотоса, пусть думают, что она занимается медитацией. Картина, конечно, должна быть впечатляющей. Посреди пустыни неподвижным Буддой сидит безмолвная Афродита. Получилось именно так, как она и предполагала. Полчаса прошло, прежде чем у нее за спиной заскрипел песок и послышалась тяжелая мерная поступь и хриплое дыхание. Послышался гортанный, грубый мужской возглас.

– Чощщ!

Рядом с нею остановился верблюд. Боковым зрением Лона увидела, что это был небольшой караван, четыре двугорбых корабля пустыни. На трех верблюдах сидели люди, закутанные в белые одежды, а на четвертом размешалась их поклажа. Неимоверное удивление, если не сказать шок, было нарисовано на их лицах.

Седоки скороговоркой залопотали на непонятном ей языке. Слышалось лишь одно слово, которое она знала: – Кыз, кыз! – что в переводе на немецкий язык означало – девушка.

Лона, величественно повернула голову в сторону невольных нарушителей ее спокойствия и спокойно спросила:

– Шпрехен зи дойч?

Два молодых мужчины в белых чалмах спрыгнули со своих пустынных кораблей и подскочили к третьему, ехавшему в середине каравана. Они почтительно помогли сойти ему на землю. Перед Лоной стоял молодой, судя по бородке, неделю не брившийся, красивый парень арабского происхождения. Он и задал вопрос:

– Фройлян, что вы делаете здесь?

С первого взгляда Лона правильно определила, кто перед ней. Это был представитель золотой молодежи Востока знакомый с Лас-Вегасом, с самыми роскошными отелями мира, имеющий приличное европейское образование, и по всей вероятности, совершающий экстрим путешествие. Приелась цивилизация, захотелось экзотики. И хотя Лона считалась роскошной дивой, но этот молодой мужчина, можно быть уверенным на все сто процентов, покупал себе еще и не таких, как она красоток.

Лона испугалась. Как бы ее случайно не приняли за подсадную утку, ловца богатых женихов. А что? Узнала их маршрут и высалилась с вертолета на их пути. Элементарно. Во взгляде главного седока этого небольшого каравана непроизвольно читалось именно такое предположение. Два других спутника погрубее лицом, и мощнее телом видимо исполняли одновременно функции охраны и прислуги. Они неприязненно смотрели на Лону. Тогда она решила их немного осадить и иронично заявила:

– Джентльмены, о себе такого высокого мнения… Думают, на них устроили охоту… Вернее на их кошелек. Успокойтесь господа, умерьте собственные амбиции. Вы со своими счетами в Швейцарских банках мне не нужны, сколько бы там нулей ни было.

Она попала точно в цель. Молодой красавец с укоризной посмотрел на своих спутников. Были у них видно подобные предположения, и они их оживленно высказали вслух.

– Вы знаете, арабский язык? – спросил бородач.

Лона отрицательно покачала головой.

– Чтобы догадаться о чем вы думаете, не надо быть семи пядей во лбу. А вот другое мне в вас нравится, – сказала она, – То что вы чтите и не забываете традиции и обычаи предков, пропитываетесь их духом. (она чуть не сказала, верблюжьим запахом). Арабский язык я не знаю, но обязательно теперь изучу. Только смею вас заверить, не под вашим чутким руководством.

Отбрила она их с самого начала, и по полной программе. Лона решила сменить позу лотоса, и по естественной женской привычке показать всю красоту и мощь своего бесподобно привлекательного тела. Она встала, разминая ноги, повернулась в одну сторону, во вторую, сняла и перевязала платок, на несколько мгновений приоткрыв белое лицо. На плечи ей упали цвета спелой пшеницы золотистые кудри. Не было еще ни одного мужчины на свете, который увидев Лону, оказался бы равнодушен к ее красоте. Бородач, неделю видевший только верблюдов, да своих двух приятелей, видимо завис от восхищения в воздухе. Он собрался дать распоряжение, что они здесь останавливаются, когда двое других снова презрительно залопотали.

Лона разобрала слово «Мулен Руж». Все понятно, несмотря на ее ухищрения ее принимают за ту, за кого и она приняла бы себя на их месте. За слишком умную и опытную кокотку. Лона, внутренне глубоко оскорбилась. Да как вы только посмели так подумать о ней.

Она собиралась попросить у них воды, свою, она до их приближения выпила и даже не почувствовала, что пила. Почти полный галлон ушел в нее, как в песок.

Слышно было, как жидкость плескалась в новых бурдюках. Но после этого оскорбительного намека, планы у нее резко поменялись. Она равнодушно отвернулась в сторону, давая понять, что аудиенция на лоне природы посреди Африки окончена. Бородач, внимательно выслушавший своих советников-погонщиков, видимо тоже склонился к их мнению.

– Я чем-нибудь могу вам помочь мадам?

– Можете!

– Чем?

– Да, вы можете оказать мне неоценимую услугу. – глядя ему прямо в глаза, подтвердила Лона. Бородач вежливо предложил:

– Водой?… Верблюда вам и компас подарить?…Или вызвать спасателей?… Это я запросто могу сделать, у меня есть спутниковая связь. Через три часа здесь будет вертолет.

Лона насмешливо ответила:

– Верблюда не надо, он у вас дороже Мерседеса стоит. И вертолет вызывать не надо. Я, наоборот, хотела просить вас об одолжении, никому не рассказывать о нашей встрече. Особенно если, вас достанут каким-либо образом с самолета. А помочь вы мне можете…

Бородач предупредительно смотрел на Лону, в то время как его спутники, не очень скрывая, выказывали ей полное презрение.

– Обед мне не на чем разогреть! Костер не могу развести.

Бородач дал указание сопровождающим и один из них нехотя достал из переметной сумы небольшую, газовую плитку-горелку. Бородач сам ее передал Лоне.

– Пожалуйста.

– Спасибо!

Теперь мужчины с интересом смотрели на Лону. Что собственно будет на огне разогревать эта красотка? Перед нею валялся тощий, претощий рюкзак, и пустая пластиковая бутылка из-под воды. Ну, как после этого убедить господ путешествующих, что мадам не специально их поджидала на распутье. Нет у разума таких доводов. Все подстроено и примитивно, и по высшему классу. Мужчина не сможет не оказать женщине помощь и бросить ее посреди пустыни. Тем более если еще женщина такая красивая и имеет такие роскошные формы.

Лона видела, как бородач уже поплыл. Но, это же самое видели не хуже ее, и его спутники. Интересно, кто они? Нанятые проводники или бедные друзья-товарищи детства? Друзья-товарищи детства и юности более ревнивы, подумала она. Они ее могут посчитать претенденткой на тот кусок несметного приятельского добра, от которого и они хотят урвать свою небольшую часть. Кто его знает, сколько времени они уговаривали этого лоха в белом тюрбане, чтобы он согласился на путешествие через пустыню. А тут эта молодая мадам трясет перед ним роскошными, мраморными телесами.

– Я шейх Мансур! – представился бородач. Он явно, в отличие от своих спутников не хотел уходить от Лоны.

– А я баронесса Лона Штерн! – насмешливо ответила Лона.

Великосветский разговор не клеился посреди пустыни. Он, может быть и пошел бы в другом русле, не будь у Лоны двух тайных противников. Один из них, как поняла Лона, на замечание шейха, что не мешало бы подождать, пока девица изготовит свой обед, а потом забрать свое имущество, чай оно собственное, вытащил из переметной сумы еще одну точно такую же плитку-горелку.

– Мы держим путь дальше на Восток! – сказал шейх. – Можете к нам присоединиться!

По всем законам логики, и формальной и диалектической, Лона должна была начать набиваться им в спутники. Не оставаться же умирать от жажды посреди пустыни. Все трое мужчин отлично видели, что у нее нет воды. Воды то хоть она попросит? Не попросила она воды, из принципа.

– Пусть вам в пути в спину дует ветер удачи. Счастливый путь!

Оба погонщика стали поднимать улегшихся верблюдов. На второго подсадили шейха Мансура, покорителя Сахары, на двух других вскочили сами. Четвертый нагруженный поклажей, так и не ложился. Как только караван тронулся в путь, и все три головы повернулись в сторону Лоны, она зажгла газовую, походную плитку, достала из рюкзака умерщвленного ужа и, держа его за хвост, стала поджаривать на огне. Шейх Мансур чуть не упал с верблюда, да и двое других повывихивали шейные позвонки. Послышались гортанные выкрики. Один был соболезнующий, а два возмущенных.

Как же, ведь это были защитники природы, они громко предлагали шейху пришить обратно голову ужа, а вот немке ее отвинтить. Обратно послышалось «Мулен Руж», «Клеопатра», «секс-бомба».

Караван медленно удалялся.

Сволочи, воды не дали! – мысленно выругалась самозванная баронесса – Лона Штерн. Вся хитрость этих диких азиатов была видна невооруженным взглядом. За первым же бугром, в крайнем случае, за вторым они остановятся и станут за нею наблюдать. Так оно и оказалось. Через кромку далекого бархана, который выделялся горным кряжем, среди бескрайних песков, верблюды так и не перевалили.

Здесь они родимые, за ближними песками. В бинокль за мной наблюдают, со смехом подумала Лона. Испытывают мое терпение. Зря. У вас самих не хватит терпения, и вы первые придете просить меня украсить вашу унылую кампанию. То, что у горе туристов идет раздрай, можно было не сомневаться.

И в первом, и во втором случае ошиблась Лона. Никакого раздрая не было, просто шейх Мансур, позвонил в свою службу охраны высоких лиц, и узнал, что из немецкого посольства поступила просьба выделить несколько легких самолетов для поиска в пустыне некоей Лоны Штерн.

– Баронессы?

– Нет, не замужем!

– Нашли?

– Ищут! Говорят туристка! Три дня назад живая была!

– Почему была?

– Очень красивая, говорят. По форме как кувшин, как драгоценный сосуд. Такими алмазами шахские короны украшают.

– Повтори!

– Клад, говорю! Найдешь, бери!

– Да, на клад похожа!

Сопровождающие внимательно прислушивались к разговору своего заказчика. Они работали погонщиками верблюдов, в элитной туристической фирме организующей индивидуальные туры арабских нуворишей через пустыню Сахару. Шейх Мансур был солидный клиент. В пути они должны были оберегать его от разных неприятностей, в том числе и от назойливых жриц любви, которые уже освоили и караванные тропы в пустыне. Самед и Мамед, так звали сопровождающих шейха, услышав краем уха слово клад и драгоценный сосуд, многозначительно переглянулись.

Тысячи кладов было зарыто в пустыне, тысячи легенд ходило по побережью Красного моря. Как же они лопухнулись, не раскусили девицу? Жрет змею, даже воды не попросила, в попутчицы не набивалась. Значит, есть что охранять. Откопала! Клад! В кувшине клад! А сколько может быть этих кувшинов. У…у! Верблюдов не хватит увести. У…у! Скоро ее самолет найдет и тогда…

Самед и Мамед не сговариваясь, дали задний ход.

– Достопочтенный шейх Мансур, ад-Дин Аль-Халабуда! Твой взгляд объемлет Запад и Восток. Твой род богат, известен и высок. Позволь с тобою шейх нам согласиться, что надо за девчонкой воротиться.

Но теперь у шейха выросли рога. Он уперся ими в землю.

– Друзья мои, у вас наверно бред. Забыли моментально свой совет?

– Ах, шейх!

Последовал жесткий приказ:

– Сюда привесть! На эту вот стоянку!

В руке шейха появился увесистый кошель с золотом. Самед и Мамед дуэтом запели:

– Да, в ночь! Ее вам под бочок. Германку!

Кошель естественно перекочевал в руки Самеда и Мамеда. Верблюдов остановили. Сняли поклажу. Стали готовить обед. Раскинули шатер. Шейх Мансур послал Самеда в разведку.

– Сядь на верху и смотри, чтобы не исчезла. Головой отвечаешь.

Заработал портативный кондиционер. Оскорбленный шейх, чьим гостеприимством пренебрегли, лежал в желтом шатре и предвкушал ночную встречу. Днем, даже в пустыне он не осмеливался применить силу. Мало ли как может закончиться эта история? Если ее ищут, тем более с самолета, то могут и найти. А могут и вообще со спутника засечь. Например, его караван ведет спутник. И сверху все хорошо видно. Потом можно будет снимки заказать. А вот ночью, ночью он хозяин в пустыне.

Вдруг, шейх вздрогнул. Зазвонил его спутниковый телефон. Его, как он и предполагал, спрашивали, не подобрал ли он немку в пустыне? Спрашивали, из туристкой фирмы. А ведь у него с ними было заключено соглашение, что для полной имитации переходов древних караванов ему не будут звонить. Только он сам. И вот нарушено одно из важнейших условий. Он попробовал высказать возмущение:

– По какому праву?

Но его перебили.

– С вами желает говорить ваш старший брат. Мустафа ад-Дин Аль Халабуда.

– Брат! Приветствую тебя!

– Взаимно брат!

– Брат, тебе самолеты не испортили переход?

– Нет, брат!

– Ты там случайно, никого не встретил?

– Нет!

– Слава аллаху! Если встретишь немку, красивую, как гавайская гитара, мой совет, не трогай ее.

– Чего так?

– Она хуже мамбы!

– Спасибо брат!

Шейх Мансур почесал семидневную бороду и глянул в небольшое зеркало. Бред или мираж? Перегрелся на солнце? Закручивающиеся кудряшками волосы делали похожим его на древнего грека. Сбрить, что ли? Гмм, это потом. А пока, он серьезно воспринял совет старшего брата. Слово старшего брата, непререкаемый закон для младшего брата. Трогать немку он не будет. Пусть ее трогают и волокут к нему в шатер Самед и Мамед. За что им деньги платят?

– Мамед?!

В шатер просунулась смышленая и услужливая голова Мамеда.

– Слушаю, мой шейх!

– Что там эта красавица делает?

– Разделась до лифчика и в тени лежит, пупок греет. Ах, это не женщина, а рахат-лукум, халва бухарская! Какое тело, какой пупок!

Казалось, мамба укусила шейха. Ящерицей он заполз на вершину бархана. Самед, как пулеметчик к станковому пулемету, прилип к биноклю. С краешка открытого рта у него стекала похотливая струйка слюны. В пустыне и увидеть, такую картину. Шейх Мансур вырвал бинокль у Самеда.

– Как ты смеешь на нее смотреть?

– Гы…ы! – не понял погонщик верблюдов. Собственность пока вроде бы была ничья. Лона Штерн в белоснежном белье сидела в тени своего импровизированного полога из парашютного полотна. Она вычерчивала на песке план ночного налета на лагерь соседей. Ей нужна была вода. Только поэтому она и разделась. Пусть смотрят, ей не жалко, может ослепнут. Главное не снялись бы и не ушли. Нет, не снялись. Вон одна голова сменила другую. Стекла бинокля блестят на солнце. Я бы назвала эту картину, подумала Лона – «Слились архары с природой».

Глава 2

До вечера вдалеке пробаражировал небольшой одномоторный самолет и, не дотянув до них, скрылся. Дымовую шашку было бесполезно зажигать. Летчик все равно не увидел бы дыма. Оставалось ждать завтрашнего утра, а ночью надо было бы разжиться водой. Лона уже знала, как она это сделает. И как поступит дальше. Если эти путешественники бросят ее в пустыне, она еще километров сто сможет продержаться у них на хвосте, и может даже снова их обогнать на мотоцикле и сесть Афродитой впереди. Интересно будет посмотреть на их лица. А не сделать ли именно так? Ха. ха! Но сначала вода…

Как только стемнело она тихо, собрав вещи, снялась с места. От этих трех озабоченных можно всего ожидать. Могут в глаза чем-нибудь прыснуть, могут оглоушить нечаянно и восточные единоборства не помогут. Лона еще днем наметила план действий и теперь приводила его в исполнение.

По ее предположениям, если горе путешественники с утра разбили бивуак за ближним барханом, и не пошли дальше, значит, преследуют определенную цель. А какая цель, может быть у здоровых мужчин увидевших в пустыне красивую, молодую женщину?

Они ждали, что она пойдет по их следу? Не дождались. Она весь вечер демонстративно просидела под пологом.

Перспектива предстоящей ночи в соседстве с тремя оголодавшими мужчинами не сулила ничего хорошего. Лона решила использовать древнюю, как мир хитрость, насыпала в парашютное полотно песку, придала ему форму человеческого тела, и уложила на прежнем месте. Если, у арабов были черные мысли, то они должны с минуты на минуту появиться. Пусть думают, что она, завернувшись, спит. Зарывшись в пределах видимости в песок, сама она чутко прислушивалась к тому, что делается в пустыне.

Мелкие песчинки пересыпались через нее.

Она уже устала ждать, когда услышала тихие шаги. Кто-то крадучись приближался. И шли, как на зло, прямо на нее. Когда казалось, ночные тати уткнутся в нее, двое мужчин разделились. Оставленный ею манекен, они решили взять в клещи. Только это и спасло ее от тяжелой мужской ступни. Лона, мысленно похвалила свою предусмотрительность.

Что-то подобное она и предполагала. Только она подумала, что придут все трое, а за то время, что они будут красться к ней, а потом выяснять, куда она делась, и, рассматривая ведущие в обратную сторону ее следы, она успеет в ночной теми сбегать к оставленному без присмотра каравану и поживиться водой и едой.

Но теперь ей по ходу пришлось корректировать свои планы. При верблюдах остался один из них, а это вероятнее всего шейх, а он может быть вооружен. Ее появление среди ночи, после того, как она отказалась днем от помощи, может быть истолковано только в одну сторону. Она пришла экспроприировать чужое добро. На выстрел, незнакомого с классовой теорией потомка бедуинов, можно нарваться.

Поэтому Лона осталась лежать, стараясь не подавать признаков жизни. Две тени подкравшись к муляжу с двух сторон и одновременно кинулись на него. Крик разочарования разнесся над пустынной местностью.

– О, шайтан, немка!

Проводники стали изучать следы на песке и направились в ее сторону. Лона резко вскочила и отряхнулась от песка.

– Вы не меня ищете, джентльмены?

– Тебя! Тебя! – на ломанном немецком языке, ответил один из ночных грабителей и с угрозой сказал. – Пошли с нами, красавица. Хватит цирк ломать.

Лона подозревала, что спутники шейха притворяются, что не знают ее языка. Так оно и оказалось. Если этот тур организовывала приличная туристическая фирма, то ее сотрудники обязаны были владеть на разговорном уровне тремя, четырьмя языками основной массы туристов.

А немцы любят отдыхать на юге. Так что она не ошиблась.

– Куда пошли?

Арабы обходили ее с двух сторон. Они, эти два мужлана считали, что птичка в их руках, осталось только скрутить ей руки. Они так считали, но только не она. Один из них, тот, что был поменьше ростом, и на лицо казался более умнее, что-то видно заподозрил. Он решил с нею поторговаться.

– Клад отдай! И можешь быть свободна, милая! Мы скажем шейху, что не нашли тебя. А иначе…

Он мог не продолжать. Что будет в противном случае, Лона приблизительно себе представляла. Второй, высокий, оказался, более жадным. Он вообще не захотел оставлять ей никакого шанса.

– Ты шейху понравилась. Ты нам отдаешь клад, а мы тебя отдаем шейху. И клянусь, в твою сторону даже смотреть не будем. Мы не колхозники, кибуцники. Соглашайся, птичка, пока не поздно. У нас времени мало.

– А почему вы открыто не пришли ко мне? – с насмешкой спросила Лона. Она не выказывала перед двумя приближающимися к ней мужчинами никакого страха. Обоих, прямо на месте она могла бы уложить, двумя бросками кинжалов, разместившимися у нее за спиной, во вшитых, широких карманах. Но как потом объясняться с полицией? Где свидетели их черных намерений? Сама непростая ситуация давала двум паршивцам шансы на жизнь. А мерзавцы уже приближались к ней с боков.

Все произошло слишком быстро. В тот момент, когда они бросились на нее, она в шпагате, подбила им обоим ноги, а когда они споткнулись, подставив свои загорелые шеи, первым, отработанным до автоматизма ударом, она вырубила длинного, а потом и второго.

В воздухе молнией сверкнула девичья ладонь. Хек! Хек!

По предыдущему опыту Лона знала, что приходить в себя они начнут не ранее, чем через десять минут. Она раскрыла рюкзак и достала парашютные стропы. Кто бы только знал, для чего они пригодятся в пустыне. Заведя руки за спину обоим мерзавцам, она морским узлом поочередно связала им руки, а потом и ноги. Лона обшарила карманы обоих. У коротышки она нашла пистолет и конфисковала его. У длинного ничего из оружия не было, он видно надеялся на свою природную силу. Теперь надо было подождать, пока они очухаются. Первым пришел в себя коротышка. Он удивленно таращил глаза на Лону.

– Какой клад вы хотите получить от меня? – спросила его Лона.

– Тот, что ты нашла в пустыне!

– Кто тебе сказал про клад?

– Шейх! – заскулил коротышка.

– Дурак твой шейх!

– В корень зришь красавица!

– Тебе виднее! – пожала плечами Лона. Она пошевелила ногой второго. Тот со стоном открыл глаза.

– Где я?

– Не в раю! Не надейся!

Длинный, в отличие от своего приятеля, предпринял несколько безуспешных попыток освободиться от веревок, и с трудом самостоятельно сел. На него смотрело дуло пистолета.

– Без глупостей! – твердо сказала Лона. – Бери своего приятеля, заворачивай его вон в ту тряпку, на которую вы прыгали, – она показала на манекен, набитый песком, – и неси его к себе на стоянку. А я пойду сзади.

Наглец, набычившись, смотрел на Лону.

– Руки развяжи! Как я его заверну?

Резон в его словах был. Оба лежали связанные. Пришлось Лоне самой идти к муляжу, вытряхивать из него песок, и закатывать в него коротышку. Она поставила на колени длинного, положила ему на плечо коротышку, и лишь затем развязала у него на ногах парашютную стропу.

– Ты что с нами сделаешь? – спросил длинный, перед тем как встать на ноги.

– Будешь хорошо себя вести, ничего не сделаю. – пообещала Лона и залепила ему рот, скотчем, предназначавшимся ей. До наглеца, наконец, начала доходить двусмысленность его положения. Ничем хорошим, ни со стороны шейха, ни со стороны его туристической фирмы, такое положение не могло закончиться.

– Отнесешь своего приятеля шейху! А я пойду сзади! Сбросишь груз ему в ноги и отойдешь! Понял?

Длинный согласно кивнул головой.

Так и двигалась эта процессия в ночи. Впереди, Длинный нес на плече груз, своего приятеля закутанного в полотно, а сзади в нескольких десятках метров сопровождала его Лона. Отличить в темноте ее от коротышки невозможно было. На это она и рассчитывала. Ей интересна была реакция шейха. В зависимости от того, какой она будет, и собиралась Лона действовать дальше.

Шейх величественно ждал их у входа в шатер. К его ногам сбросил небрежно свою ношу Длинный. Как и приказала Лона, он отошел в сторону. Шейх бережно затащил тюк в шатер и застегнул изнутри молнию на входном проеме.

Итак, все было ясно, какая участь ее ожидала, если бы сбылось все именно так, как и запланировали эти ВИР путешественники. Лона спустилась вниз. Чуть в стороне от шатра, на песке была расселена скатерть, и на ней располагались кушанья. Должно быть здесь, отдельно от шейха должны были питаться его спутники. Лона села к импровизированному столу и первым делом напилась. Она покосилась в сторону Длинного. Он отошел к верблюдам и старался освободить руки от пут.

– Зря стараешься! – негромко сказала Лона. Она показала ему на место напротив себя. Но Длинный только яростнее стал крутить руками.

Не успела Лона положить кусок мяса в рот, как вновь вжикнула молния на входном проеме в шатре, и оттуда выскочил разъяренный шейх.

– Достопочтенный шейх Мансур! – с насмешкой сказала Лона, – прошу к столу! Присоединяйтесь! Вы уж меня извините, что я к вам без приглашения, но, если я правильно поняла ваши намерения, вы горели неодолимо-благородным желанием меня лицезреть. Я вся перед вами!

Из шатра вслед за шейхом кульком вывалился коротышка. Он мычал и умоляющими глазами смотрел на Лону. А Лона продолжала издеваться.

– У ребят маленькая ошибочка в потасовке вышла. Один другого, вместо меня закатал. Что сделаешь, ночи темные. С кем не бывает. А так приказание выполнено. Присоединяйтесь.

Шейх подошел и сел напротив Лоны, а в сторону своих спутников даже не повернул головы.

– Фройлян Штерн! Как говорят немцы, бес попутал. – Шейх заметил пистолет, заткнутый за поясом у Лоны. – Приношу свои извинения. Могу ли я чем-нибудь компенсировать это недоразумение?

Ничего себе недоразумение, подумала Лона. Сейчас бы ей, если бы не ее боевая выучка, выворачивали руки и зажимали рот.

– Можете! – коротко сказала, она. – Я бы хотела, без последующих, подобных этому, эксцессов доехать с вами до первого населенного пункта.

– Мои ишаки, к вашим услугам! – скала шейх.

– Верблюды? – переспросила Лона, думая, что шейх ошибся в названии двугорбых животных.

– Нет, двуногие ишаки! Я думаю, им можно руки развязать. Они у меня смирные! Делают только то, что я прикажу!

– Значит, это был ваш приказ, а не их инициатива?

Шейх развел в стороны руки.

– Еще старик Фрейд говорил, что миром движут не деньги, а похоть. На востоке есть более благозвучное для этого слово – сладострастие. Зря я поверил Фрейду.

Он еще и издевался над нею. Нет, этого Лона простить не могла. Она больно клюнула шейха:

– Фрейд о животных говорил!

Шейх хорошо держал удар. Ни минуты не задумываясь, он ответил:

– Да, да! Согласен с вами, но другой немецкий философ сказал, что человек становится человеком, только тогда, когда он осознает, что он животное.

– Ну, что же, – улыбнулась Лона, – я откровенна рада за вас. Вы глубоко, проникли в собственную сущность. Как называется учение, которому вы следуете, не мазохизм случайно?

– Нет, я так высоко еще не поднялся.

– Ну, ничего, не расстраивайтесь, вы на верном пути!

Молодым людям доставляло удовольствие обмениваться колкостями. По уровню образования, образу жизни, они были на одной ступени, и то, что произошло с Лоной в глухой пустыне, можно было списать на случайное стечение обстоятельств. Ничего другого ей в нынешнем ее положении не оставалось делать. Она махнула рукой длинному. Тот расторопно поспешил к ней, и остановился, напротив, в позе истукана.

– Повернись спиной, оболтус!

Длинный беспрекословно повернулся. Лона чиркнула ножом, и стропа связывающая руки соскользнула на песок. Краем глаза, Лона наблюдала за длинным. Что он предпримет? А он, сорвав с губ клейкий пластырь, спросил, можно ли и приятеля развязать?

– Можно!

Длинный, массируя затекшие руки, пошел развязывать своего подельника.

– Тебе кого в услужение отдать, Самеда или Мамеда? – спросить шейх.

– А они, не представились, когда ко мне в гости пожаловали! – рассмеялась Лона.

– Коротышка – Самед, длинный – Мамед! – представил своих спутников шейх.

– Я выбираю Самеда! – сказала Лона. После ее слов шейх встал с места и направился к шатру, возле которого развязывали коротышку. Подойдя к нему, он пнул его ногой, и громко воскликнул:

– Пойдешь в услужение даме, осел!

– О да, мой повелитель! – воскликнул Самед, и попробовал встать на ноги. Но у него ничего не получилось, тело затекло, и он упал к ногам шейха. Получилось естественно и красиво.

– Он и мне в ноги точно также будет падать? – с издевкой, спросила Лона.

– Буду! Буду! – не дожидаясь приказания, закричал Самед. Шейх подтвердил добровольно взятые обязательства проводника:

– За отдельную плату, он не только вам, красавица в ноги будет падать, но и вашему верблюду.

Мир и согласие были восстановлены. Сказка Шахрезады, продолжалась. Лоне для сна был отведен шатер, в котором она в одиночестве и переночевала. Молодые бедуины, как и их далекие предки, просидели всю ночь у костра, поглядывая на далекие звезды. Потом их головы начали сами собой крениться набок. Шейх Мансур по праву родовитости обязан был первым клюнуть носом в догорающий костер, что он с успехом и сделал.

Увидев, что часть бородки обгорела, он, как истый восточный мужчина, философски невозмутимо, заметил:

– Вот теперь я точно на древнего грека не похож!

– Да, да, вы рядом с древним греком и близко никогда не стояли! – льстиво заявил маленький Самед. Смеющиеся глаза он почтительно вперил в песок.

– Ты что имеешь в виду? – подозрительно покосился шейх. Самед попробовал объясниться.

– Греки были слишком изнежены. Спали на мягких кроватях. Где им было изведать сладость дыма костра?

Мамед пнул ногой слишком разговорчивого Самеда. Случайно, должно быть, это у него получилось.

– Хозяин! Пошли спать к верблюдам! – предложил он шейху.

– Нет! Нет! От меня благородно должно пахнуть! Отныне мы в обществе дамы.

– От вас уже к концу первого дня путешествия стало благородно пахнуть! У меня тонкое обоняние! – заявил Самед. – В своем благородстве и первородстве не пристало вам сомневаться!

Утром у шатра Самед долго кхекал, стараясь кашлем разбудить нежданно обретенную госпожу. Лона не торопилась вставать. И вдруг, за тканью шатра она услышала чистую русскую речь.

– Мамед! Наш придурок, кажется, втрескался в эту стервозную дамочку!

– А нам с тобой какое дело. Дни идут, долляр капает!

– Ты знаешь, когда придем на место, я пожалуй, возьму отпуск и поеду на родину, в Бухару. Два года дома не был!

– Тогда и я поеду, в Ашхабад! Туркмен и узбек как братья. Надоело этих арабов по пустыне возить. Сволочи, зажрались, экзотики им захотелось!

– Ладно, замолчи, вон, кажется наш шейх идет!

– Культурный, сволочь, за курган бегал!

– Не культурный, а жадный. Культурный с верблюда не мочится. А этот жлоб, на биотуалете сэкономил!

– Почему жлоб? Биотуалет раньше не нужен был!

– Потому жлоб, что мешочек с золотом обратно отобрал. Думает без нашей помощи телку обработает!

– Ну, тогда ему шиша, а не эту немку. Смотри, чтобы он не прижал ее, где в углу!

– Ничего, пока я здесь, эта жадюга замучается углы искать. Немку ему, как своих ушей не видать!

– Самед, а она не подставная шалява?

– Нет!

– А кто же тогда?

– Я у деда на кочевке был, видел! У нас в Каракумах, спецназ, элитные части, такую же подготовку проходили, змей чуть не вживую жрали!

– Ты, думаешь, и она оттуда?

– Да, не наш, это немецкий спецназ!

– Радуйся, что она нам бошки не поотрывала!

– А сука, шейх, купил нас подешевке!

– Вот и пусть сам будит ее!

– Ладно, сделай постную мину! Подходит.

– Не трусь. Далеко еще. У нас в Бухаре, в нашей математической школе, таких умников как он, даунами называли.

– Эх, и жизнь пошла Мамед, с высшим образованием приходится верблюдам хвосты крутить. Я бы этого Горбачева…

– Радуйся что еще так! Нормальные бабки получаем!

– Буди ее что ли!

– Фройлян Лона!.. Фройлян Лона! – послышалась немецкая речь.

Лона отщелкнула замок с полотняной двери. На лицах обоих спутников шейха застыла выжидательно-почтительная улыбка. Самед стоял перед нею, с тазиком для омовения лица и рук, и с кувшином воды. Лона забрала туалетные принадлежности и скрылась в шатре. Настроение у нее после услышанного разговора было радужным и счастливым. За свою будущую дорогу к жилью она могла не беспокоиться. Сам бог, если он есть, послал ей таких спутников.

Пусть курсы выживания и полковник Маштайн ищут ее по всей пустыне, она утрет всем нос.

Вышла из песков она на четырнадцатый день, когда ее уже отчаялись искать. До города Кена, к тому условленному месту, где ее должны были ждать, ее сопровождал Самед.

Чуть похудевшая, но веселая и бодрая, зашла она в бар гостиницы, у восточных ворот базара, и как ни в чем не бывало, сказала бармену условную фразу:

– Можно ли вас попросить нанять на целый день такси! Я хотела бы поездить по вашему городу, посмотреть достопримечательности.

Бармен от удивления даже забыл сказать заранее обусловленную фразу и сразу бросился куда-то звонить. Еще через полчаса вокруг Лоны суетился советник посольства и представитель курсов выживания.

– Поехали! Поехали! Фу!.. А мы уже думали…

Лона небрежно показала на рюкзак, который лежал на полу.

– Вещи мои не забудьте!

– Что там?

– Осторожнее! Кобры, там две! Живые! Мой ежедневный завтрак, обед и ужин!

Советника посольства передернуло от ужаса и отвращения. Обеих пресмыкающихся, по ее просьбе, на местном базаре приобрел Самед. Когда они прощались, он спросил ее, может ли он еще что-нибудь для нее сделать?

– Можешь! Купи, пожалуйста, кобру, для тех, кто потерял меня в пустыне!

Вручая ей рюкзак, он сказал:

– Я две купил, фройлян! Одной, этим подлецам будет мало!

Лона месяц восстанавливала силы на лучших курортах Германии, под присмотром лучших врачей. Никаких отклонений по здоровью у нее не нашлось, а психиатры вообще остались довольны ее моральным самочувствием и главное, духом.

Железная леди! – появился запись в ее личном деле.

Через пол года Лона Штерн присутствовала на переговорах, где был подписан серьезный контракт на поставку нефти в Германию. Договор подписывал шейх Мансур ад-Дин Аль Халабуда, вошедший в правительство. А она готовила документы, носила папки туда-сюда. Шейх больше смотрел не в документы, а на Лонины округ…

Не будем невольными завистниками, неважно куда смотрел, шейх.

Яркая звезда новой Мата Хари зажглась на небосклоне немецкой разведки.

Полковник Манштайн просверлил на мундире, висевшем в шкафу, новую дырочку.

Одна кобра досталась ему в подарок, а вторая – руководителю курсов выживания.

– Лона, а как ты их ела? – как-то спросили Лону.

– Вялила на солнце! Представляла, что это угри и ела!

– А шла?

– По холодку. По туннелю!

Лица вытягивались. Лона объясняла.

– Про Патриса Лумумбу слышали?

– Слышали!

– Ну, так вот, русские от Средиземного моря туннель прорыли под Сахарой. Революционеров раньше засылали по нему в глубинную Африку. По холодку то легче идти. И конспирация, как никак.

Однако провести старого волка Манштайна невозможно было.

– Надеюсь, вы в отчет про туннель писать не будете? – спросил он Лону.

– Конечно, не буду. Я же не перегрелась на солнце. Я же шла по туннелю!

Шутка имела успех.

Глава 3

И вот сейчас секретарша доложила полковнику Манштайну, что железная леди Лона Штерн, перед тем как появиться перед его ясные очи, делает модную прическу. Ну что же, раз так, то у полковника есть еще час времени, чтобы еще раз подумать, а лучше всего вздремнуть. Он приучил сотрудников своего отдела, не звонить и не беспокоить его с утра.

– Шеф, думает!

А шеф, по своим биологическим данным относился к племени сов, в эти утренние часы любил тихо вздремнуть. У него еще в далекой молодости, когда он работал в абвере, выработался правило спать с открытыми глазами.

Как конь мог спать полковник Манштайн, спать с открытыми глазами. Только конь спит стоя, а полковник спал сидя, вот и вся разница. Он любил этот момент, после утренней порции кофе, время медленного погружения в состояние пограничное с анабиозом, в обычный человеческий сон. Получаешь ни с чем не сравнимое удовольствие, когда знаешь и чувствуешь, что ты видишь сон, и одновременно осознаешь, что ты во сне понимаешь, что это сон. Он как-то на досуге пытался втолковать своему старому приятелю Курту всю прелесть столь высокого уровня самосознания, но тот лишь рассмеялся в ответ.

– Манштайн, не пудри мозги старому солдату. Скажи прямо, как раньше говорили, солдат спит – служба идет. Так и у тебя, бывшего писаря, выработался условный рефлекс спать с одним закрытым глазом и с ручкой в руке. Вдруг начальство войдет. Страх, электрической дугой во время сна коротит твои мозги, а не сверхъестественные способности.

Тяжело признавать чужую правоту. Полковник Манштайн даже себе не хотел признаться, насколько близок к истине Курт.

Нет, что ни говори, а у Манштайна есть сверхъестественные способности. Рано еще об этом говорить, но он полковник, а не бывший канцлер является объединителем Германии. Он должен был бы по праву быть увенчан лавровым венком, но принадлежность к органам контрразведки возглавляемой сначала адмиралом Канарисом, вошедшей затем в Главное управление имперской безопасности подчиненной рейхсфюреру Генриху Гимлеру не дает ему возможности гласно упоминать о своих заслугах. Работник невидимого фронта и умирает также тихо, как и живет.

Засыпая, Манштайн стал вспоминать свою молодость.

Где его жизнь сделала крутой поворот и определила всю его дальнейшую судьбу? Это было на Северном Кавказе в 1942 году. Немецкие войска к концу июля подошли к Дону и практически без паузы начали наступательную операцию «Эдельвейс» Выполнение плана операции возлагалось на группу армий «А», войсками которой командовал генерал-фельдмаршал В. Лист. В ее состав входили 1-я танковая армия (одиннадцать дивизий), 4-я танковая армия (три танковые дивизии), 17-я армия (пятнадцать дивизий, пехотная и кавалерийская бригады), 3-я румынская армия (семь дивизий).

На первом этапе операции намечалось захватить Северный Кавказ, а на втором – Закавказье, обойдя Главный Кавказский хребет с запада и востока и одновременно преодолевая его через перевалы.

Кавказ – важный экономический район. Это крупная топливно-энергетичекая база. На долю Северного Кавказа и Закавказья до войны приходилось восемьдесят шесть процентов общесоюзной добычи нефти, шестьдесят пять процентов природного газа, пятьдесят пять процентов марганцевой руды.

Помимо этого командование войск вермахта надеялось выходом своих войск в Закавказье принудить Турцию вступить в войну с Советским Союзом.

Манштайн еще мальчишкой помнил выступление Гитлера. «Ничто не удержит меня от того, чтобы напасть на Россию после того, как я достигну своих целей на Западе… Мы пойдем на эту борьбу. Она раскроет перед нами ворота к длительному господству над всем миром.» «Мы живем в век экономических империй, в которой стремление к захвату колоний порождается теми же причинами, что и завоевание земель в прошлом…Единственным выходом, представляющимся нам, быть может, мечтой, является приобретение обширного жизненного пространства… А всякое расширение пространства происходит только путем преодоления сопротивления, притом с риском, что доказано историей всех времен, в том числе Римской империи и Британской империи. Неизбежны также и неудачи. Ни раньше, ни сейчас не было, и нет территории без хозяина, нападающий всегда наталкивается на владельца…. Для разрешения германского вопроса существует только путь насилия, который никогда еще не обходился без риска».

Риск, дырка от бублика, выпал на долю Манштайна, а сладкий бублик обсыпанный сахарной пудрой, ели там, в Берлине, в дорогих ресторанах, где было много красивых женщин, выдержанного вина и кельнеров в белых перчатках.

Перед тем, как попасть на фронт, Манштайн несколько месяцев поработал с подносом в элитном ресторане. Зрячий – да увидит, умный – да поймет, и лишь глухой останется равнодушным к наболевшим вопросам жизни. Манштайн себя к таким не причислял.

На кону стояла его собственная жизнь. Его должны были скоро призвать в армию. Манштайн, насмотревшись на чужую богатую, красивую и безопасную жизнь, начал задавать себе непростые вопросы, а с какой стати он, молодой, умный, высокий, привлекающий взоры роскошных женщин, посещающих ресторан под руку со степенными господами, должен завтра замерзнуть на бескрайних просторах России?

Недавно виденный фильм о походе Наполеона на Москву буквально потряс его. Из шестисот семидесяти пяти тысяч человек отправившихся в поход вернулось живыми только восемнадцать тысяч. Причем половина из них были инвалидами. Цвет французской нации устлал костьми старую смоленскую дорогу. Ограбленные мужики, у которых при наступлении французы поели скот и реквизировали лошадей, дождавшись их на обратном пути, в знак благодарности покупали французских пленных у казаков, чтобы сварить их в котле или посадить на кол. Французский солдат стоил два рубля, офицер – десять. И этого полководца считают великим? Что он добавил к Франции? В чем его величие? А, правда, в чем оно? Пусть кто-нибудь мне внятно объяснит из этой публики, что сидит сейчас в ресторане!

Манштайн работал в вечер. Он высокомерно посмотрел по сторонам, презрительно улыбнулся и в это время поднос предательски соскользнул с его руки. Манштайн хотел его подхватить другой рукой, но только усугубил положение, придав ему ненормальную траекторию.

Война войной, а жизнь в столице кипела молодым вином. Кто его знает, что тебя завтра ждет? Может быть и надгробного памятника не достанется. Рестораны были переполнены офицерами и красивыми женщинами. Звучала бравурная музыка, только успевай, подавай.

Он шел к крайнему столику в углу зала, а казус случился с ним почти в центре. Здесь, на почетных местах прямо перед эстрадой, сидели; красивая дама лет тридцати с декольтированными плечами, седой господин в старомодном пенсне похожий на профессора и франтоватый старший офицер. Они недавно заняли кресла за столиком. Их проводил к месту сам хозяин ресторана. Манштайн видел, как затем два официанта суетились рядом с ними, приняли заказ и тут же исчезли. И надо ж было так случиться, что именно на эту, значительную в глазах его хозяина троицу, он опрокинул поднос. Да не просто опрокинул, а еще и превратил неловким движением другой руки, в летающую тарелку.

Поднос разбил пенсне профессора, куски мяса шлеп, шлеп, попали на открытую грудь дамы, а пряный соус из соусницы разлился по форменным брюкам старшего офицера.

Манштайн остолбенел. Никогда за время его работы ни с ним, ни с кем другим из официантов, такого не случалось. Полное фиаско. Разъяренный офицер моментально вскочил с места, но лучше бы он этого не делал. Соус потек у него по форменным брюкам. Он набросился на стоящего по стойке смирно Манштайна. А тот, забыл стереть с лица высокомерную улыбку.

– Ты о чем думаешь, скотина? – взревел офицер, глядя на продолжающего улыбаться официанта.

К ним уже бежал директор ресторана. Своим вопросом офицер вывел Манштайна из ступора. Он непроизвольно ответил:

– О Наполеоне, господин грюппенфюрер!

С дамой случилась истерика. Она начала смеяться и не могла никак остановиться. Седовласый профессор носовым платком вытирал переносицу, с которой стекала кровь. А офицер вдруг решил оказать внимание даме и стал отлеплять у нее с груди два поджаренных куска мяса.

– Позвольте, я помогу! – предложил Манштайн, и попробовал салфеткой прикоснуться к вздымающимся от смеха белоснежным, перемазанным свиным жиром, персям. Офицер уже снял с груди оба куска мяса и бросил их к себе на тарелку. В это время к ним подбежал толстяк, хозяин ресторана.

– Ничего страшного не случилось! Ничего страшного…, сейчас мы вас за другой столик посадим! – попробовал разрядить ситуацию перепуганный владелец питейно-танцевального заведения. – С кем не бывает!

– Значит, это у вас часто бывает? – грозно спросил офицер. Его пронизывающий взгляд ничего хорошего хозяину ресторана не обещал.

– Помилуйте, первый раз! – обомлел толстяк.

– Да вы знаете, что я могу с вами сделать?

На помощь хозяину подоспели два официанта. Разговор превратился в гвалт.

– У него кровь течет.

– Вам скорую помощь вызвать, профессор?

– Мадам! Выпейте воды!

– Вашу грудь мадам, мы можем…

– Ха…ха…ха! Облизать! – дама не терялась.

– Господин группенфюрер, позвольте вас проводить в туалет… с вас…

– Ха…ха…ха! Эрнст, что с тобой случилось, ты обмочился?…О…о! Эрнст, с тебя капает.

Подал голос профессор:

– Жозефина, как ты можешь!

– Ха…ха…ха! Дорогой, а с тебя песок сыплется!

Старший офицер взял инициативу в свои руки.

– Нет уж, сначала я провожу кой-куда этого молодца, который думает о Наполеоне и устраивает нам Ватерлоо.

– Мне в глаз, кажется, стекло попало! – скривил губы профессор. Дама, наконец, успокоилась и сказала группенфюреру.

– Эрнст! Спасибо за приглашение на сегодняшний вечер, но мы с мужем вынуждены покинуть тебя. Удачи тебе на фронте. Заходи к нам в любое время, мы будем только рады тебя увидеть. Адрес помнишь?

– Помню! Фридрихштрассе 18 квартира 2.

Манштайн отлично понимал, что ему больше не работать в этом ресторане и с олимпийским спокойствием готов был встретить удары судьбы. Приехала скорая помощь, до нее седовласого профессора с женой проводили хозяин ресторана и старший офицер. Затем группенфюрер вызвал машину и, Манштайна чуть ли не под ручки увели два дюжих молодца. Хозяин ресторана успел шепнуть на дорожку своему работнику:

– Дурак, если профессор ослепнет, тебя щенка расстреляют! Иди и падай в ноги его жене! Может, простят, тебя олуха и дальше передовой не пошлют!

– А он кто?

Хозяин ресторана не успел ответить. И знать не надо было кто этот профессор. Раз к нему так уважительно относится сам группенфюрер СС, значит птица высокого полета. Изобрел какую-нибудь дьявольскую штуку, вроде Фау. А Манштайн его может быть, в самый ответственный момент и ослепил.

Группенфюрер приехал в управление почти сразу. И следов соуса на брюках у него не было. Привели Манштайна. С него уже сняли показания, кто, что, откуда, чем увлекается. Стандартная биография, городского юноши. Офицер был зол за испорченный вечер. Этот сопливый юнец не дал ему перед отъездом на фронт встретиться с той, что всю жизнь была ему так близка. Пусть даже она и замужем. Это даже лучше, что она замужем за гражданским человеком, он, группенфюрер желает ей счастья. А было бы с ним счастье, еще вилами по воде писано.

– Ну-с, расскажи мне, Манштайн, так о ком ты думал?

Злость у группенфюрера куда-то улетучилась. Он спокойно смотрел на Манштайна. Тот не захотел юлить, и пока дожидался офицера, успел подумать о том, что хозяин ресторана перебарщивает. За испачканные брюки и капельку крови на переносице, не расстреливают. На пушку его брал, хозяин ресторана. Хотел сам отделаться легким испугом.

– О Наполеоне!

– О нашем фюрере надо бы тебе думать, а не о Наполеоне.

– Полностью с вами согласен, господин группенфюрер.

– Наш фюрер не менее великий человек, чем Наполеон.

– Полностью с вами согласен, господин группенфюрер.

Офицер поднял голову от стола. На лице доставленного к нему на допрос молодого официанта не было и тени тревоги. Он, отпустил бы его прямо сейчас обратно на службу, если бы увидел в его глазах панический страх, или хотя бы показное почтение. Но ни того, ни другого не было. Да, парень не виноват. Не нарочно же он уронил поднос. Группенфюрер видел, как все было на самом деле. Официант засмотрелся на голые груди его школьной подруги Жозефины и не вписался в поворот. Правильно сказал хозяин ресторана; с кем, не бывает. Задам для острастки еще два вопроса и отпущу его на все четыре стороны, подумал офицер.

– И что же ты думал о Наполеоне?

– Я думал, что он совсем не великий человек, раз сунулся в Россию, а оттуда еле ноги уволок, господин группенфюрер.

Подозрение вкралось в голову офицера, а не издеваются ли над ним самым форменным образом.

– Ты точно также думаешь о нашем фюрере?

Вопрос был с подвохом, именно такой, какой должны задавать в абвере, чтобы запутать клиента. Теперь сам ответ подскажет, что думает юноша, и насколько он скрытен, прост или умен. Три ответа могут быть.

Первый: Боже упаси! Нет, я так о великом фюрере не думаю! – ответ лицемерного хитреца.

Второй: да, он такой же великий человек! – ответ доверчивого простака. Офицер чуть ранее давал такую оценку официанту.

Третий: фюрер в отличие от Наполеона непобедим! – ответ клинического идиота.

Везде идет сравнительная оценка двух личностей. У неловкого официанта оказался нестандартный ум.

– Как я могу так думать о нашем фюрере, если он немец, а не француз!

Группенфюрер мысленно крякнул. Мальчишка выказывал признаки патриотизма в отличие от него, офицера абвера.

– А о чем это говорит?

– Это говорит о том, что он никогда не пойдет на поводу у дам. Через дам действуют всякие банкиры и шпионы на великих людей! Свой интерес проталкивают!

– Значит, Наполеон великий человек?

– Никак нет! Великий человек – фюрер!

И вдруг внезапная догадка подобно молнии осветила внутренность черепной коробки группенфюрера. Этот молодой официант патриот, отводил, спасал его, офицера, от красотки Жозефины. О…о, куда занесла его фантазия. Бредовость идеи понравилась ему самому. Он по фрейдистски посмотрел на себя со стороны. А что? Чем я не герой, которого надо оберегать от назойливо-ласковых женских рук. Чем я хуже! Наполеон точно также начинал, а потом стал императором.

Группенфюрер мысленно окружил себя неимоверно прекрасными красотками. Они тянут к нему руки, а этот молодой юноша помогает ему отбиваться от них подносом. Глушит их по головам.

– Значит, ты не нарочно это сделал?

Манштайн уловил фатально-меланхолическое настроение офицера отправляющегося на фронт и сказал:

– А вы позвоните в больницу, может быть, профессора оставят там до утра, а ваша дама захочет провести с вами остаток ночи!

Ах, какой красивый ход сделал Манштайн, кто бы только знал. Теперь его не только расстрелять, а награждать надо было. Группенфюрер пытливо посмотрел на виновника столь неудачно закончившегося для него вечера и вызвал конвоира:

– Проводите этого юнца на выход. – и сказал Манштайну. – Вы свободны!

Пока Манштайн следовал на выход, из управления имперской безопасности последовал звонок в больницу. Старший офицер наводил справки о поступившем пациенте.

– Глаз, сильно поранен?

– Нет, совершенно цел! Его совершенно не задело.

– То есть!

– Ложная тревога!

Ах, ты чертов ботаник, подумал группенфюрер, жену решил таким образом от меня, фронтового офицера увести. Он шил себе незаслуженные погоны, ни на каком фронте он еще не был. Старший офицер прорычал в трубку:

– Слушайте мой приказ. Оставить, на всякий случай, поступившего вам профессора до завтрашнего пополудни, до повторной консультации. Я лично проверю!

В военное время приказ – закон. Кто может не выполнить распоряжение абвера. Ботаника-профессора через десять минут переодели в пижаму и отвели наверх, в глазное отделение.

Вниз, в приемную спустился дежурный врач. Он объявил Жозефине, что ее мужа, оставляют до завтра, до обеда в больнице, по приказу группенфюрера. Жозефина была умная женщина, на крыльях любви она поспешила домой.

Ее мысли совпадали с мыслями Эрнста. Надо было бы более тепло проводить старого школьного товарища на фронт. Она решила быстро переодеться и позвонить ему. Сбросив прямо у порога, облитое жиром платье, она одела новое, украсила открытую, лебяжью шею ниткой янтарных бус и позвонила Эрнсту. На работе сказали, что он уехал. Тогда она позвонила ему домой. Но его и там не было. Такая ночь в одиночестве зря пропадала. А она его так осчастливит… И совесть ее перед мужем была бы чиста. Она провожала на войну солдата. Наверно догадался сам. Сюда едет.

Жозефина скинула платье, и все остальное и остановилась перед большим зеркалом в спальне. На нее смотрела полногрудая, широкобедрая, вся в соку, тридцатилетняя пышная, женщина. Ах, как давно у них с Эрнстом было в последний раз. Кажется, тысячу лет назад. Боже мой, как она проводит его на фронт… Он еще долго будет вспоминать о ней, об этой божественной ночи. Жозефина вспухла желанием. Где же он?

Она капризно надула губки, и тут внизу позвонили. Ни минуты не сомневаясь, что это Эрнст, она сломя голову помчалась вниз. Еще соседей любопытных не дай бог разбудит. Она успела только накинуть на плечи шелковый халатик. Над подъездом был небольшой козырек, свет в целях светомаскировки не горел. Выскочив наружу, в свете тускло, почти не видимой луны она увидела форменный мундир и подумала, что это Эрнст. Ей и в голову не могло прийти, что пред нею стоит официант, в своей форменной одежде. Жозефина распахнула халатик, прижалась к нему голым телом, едва доставая до подбородка, и тут же, схватив его за руку, быстро повела по лестнице на второй этаж. Темь в коридоре была еще большая. От нее прилично несло спиртным. И когда только успела?

– Тихо! – шепнула она. – У меня соседи, стукачи.

Чуть скрипнула квартирная дверь, закрываясь за ночной парочкой.

– Иди, раздевайся! Я сейчас, быстро, в ванную и обратно.

Манштайн. еще подумал, а не приняли ли его за кого-то другого, но не пошел в ванную уточнять. Дамочка была припадочная, это он еще в ресторане сообразил, но чтобы так сразу. В спальне горел ночник. Манштайн заслонил его свет спинкой высокого кресла и, раздевшись юркнул в разобранную постель.

Жозефина не заставила себя долго ждать.

– Свет совсем погаси! – приказала она от порога. Когда Манштайн потянулся ночнику и нажал на кнопку выключателя, она как кошка прыгнула ему на спину, а потом нырнула под одеяло.

Полчаса почти, как молодой олень в полной темноте сопел Манштайн. И вдруг, почти в самый ответственный момент, царапая ему спину, Жозефина сказала:

– Эрнст, у тебя грудь волосатее стала. И пахнешь ты не так! Извини, я сегодня немножко пьяна!

И лишь когда Манштайн обессиленный отвалился в сторону, он сказал, что она ошиблась, он не Эрнст, а молодой официант из ресторана. Манштайн специально подчеркнул возраст. В это время зазвонил звонок на входной двери. Жозефина отпрянула от него и зажгла свет. Большого удивления на ее лице Манштайн не заметил.

– Я таких наглых кельнеров, еще никогда не видела! – заявила она. – Мужа чуть не угробил. Любовника соусом облил и еще к чужой жене нахально в кровать залез. Что будем делать? Там Эрнст внизу стоит.

– Пойди, скажи, что ты выйдешь! Пусть подождет! Сходите в ресторан, а потом вернетесь. А я за это время уйду!

Благими намерениями вымощена наша жизнь. Пока Жозефина спускалась, Манштайн быстро оделся. Свет ему был больше не нужен, и он по глупости выключил ночник. Именно в то время, когда Жозефина открывала входную дверь, в окне второго этажа погас свет. Эрнст ловил каждый признак жизни в квартире профессора-ботаника, и когда, по совету Манштайна Жозефина предложила ему подождать на улице, он спросил, кто у нее в квартире?

– Никого, дорогой!

– А я говорю, у тебя там кто-то есть!

На этот раз он вел ее за руку. За время ее мужниных, профессорских экспедиций за бабочками на различные континенты, он давно сосчитал количество ступеней на ее мраморной лестнице и мог с закрытыми глазами пройти весь путь.

Манштайн, со всколоченной шевелюрой встретился ему в коридоре. Мундир кельнера с блестящими позументами чуть было не ввел в заблуждение группенфюрера. Отдавая честь Манштайн уже проскакивал мимо группенфюрера, когда не ко времени ботинок слетел с ноги.

– Ах, это наш маленький Наполеончик! Вон отсюда, мерзавец! – взревел офицер, забыв что он находится в чужой квартире. На лестничную площадку выглянули соседи. Манштайн схватив ботинок в левую руку, и вытянув правую руку в приветствии выскочил из дома Жозефины.

Утром, за ним пришли. С повесткой. И отправили скорым маршем на восточный фронт. Так он оказался в действующей армии, в разведроте, третьей танковой дивизии. Через месяц после принятия присяги, Кнаус Фердинант, командир роты как-то, растягивая в восхищении слова, ему сказал:

– Твоей персоной… та..а. а..кие… люди… из абвера интересуются. Чего скрытничал?

Манштайн благоразумно промолчал.

– Да, ладно! – похлопал его по плечу командир, – мы тоже не лыком шиты. У нас тоже кое-кто наверху есть. Не засидимся здесь.

– Согласен! – многозначительно сказал Манштайн, только чтобы что-то сказать.

Рота их попала на отдых и переформирование под Новочеркасск. Манштайн из-за своего роста, прежнего умения красиво подавать попал в ординарцы к командиру роты. А когда, тот узнал, что у его подчиненного такие высокие покровители на верху, он и вовсе посчитал его себе ровней.

Командир роты Кнаус Фердинант любил вкусно поесть, поспать и порассуждать на общие темы. Своих довольно-таки критически-независимых взглядов он не скрывал. Офицеры полка сторонились его, считая, что со своим языком, он ни до чего хорошего не доживет. А Фердинант обычно смеялся:

– Дальше восточного фронта не пошлют. Не бойтесь! Идите, расскажу, как я Париже в танк трех француженок на неделю поселил. Духами сиделки пропахли… На дуле, как вы думаете, что у меня сушилось?

История видимо была смешная, но для ушей Манштайна не предназначалась. С ним они поговорили о Наполеоне, Александре Македонском, Нельсоне. Видимо что-то в рассуждениях Манштайна понравилось Фердинанту и он избрал его на роль духовного пастыря-собеседника. Это потом Манштайн сообразил, Фердинанту не нужен был никакой собеседник.

Когда перед наступлением на Кавказ их направили на переформирование, командир роты, заняв отдельную избу поселил с собой только Манштайна.

– Нам с тобой надо друг дружке держаться! Ты чем до войны занимался?

– В ресторане отеля Риц официантом подрабатывал!

– Дам, наверно, повидал?

– Не то слово! Записки в карман мундира, так и совали. Поднимись в номер во столько-то… Помню раз…Так, что дам я повидал…

Фердинант готов был часами слушать подобные истории. Рябой, вечно улыбающийся, с кривыми, рахитичными ногами, он завидовал росту Манштайна, его чистому белому лицу, прямому взгляду.

– Вот бы тебя пустить в Париж. – со вздохом сказал он. – А у моего отца была небольшая колбасная фабрика. Жалко, что как в старые, добрые времена нет замещения по службе в армии, мой старик бы за меня заплатил.

– Страшновато?! – не то утверждая, не то спрашивая, сказал Манштайн.

– Какое к черту страшновато? Страшновато, не то слово. Нам с тобой давно пора с этого поезда соскочить. Глянь на меня, ну какой я борец за идею? Я с тобой откровенно говорю. Ты единственный, здесь понимаешь меня. Ты повидал красивую жизнь и знаешь, что настоящие хозяева остались там в Берлине, в банках и офисах сидят, жрут и пьют и наших баб по ночам к себе в постель кладут. А мы отвоевывай им жизненное пространство. Ты думаешь, когда отвоюешь, тебе что-нибудь достанется? Шиша два! Даже твоего Наполеона нотабли, как только он им стал не нужен, вышвырнули на остров Елена. Так что Манштайн, выводи на своего высокого покровителя в абвере, срочно нам надо становиться тыловыми крысами. А там, глядишь, и в Париж попадем обратно. У меня уже не тот возраст, чтобы свой лоб под пулю подставлять, романтиком быть. Согласен?

– Надо! – коротко ответил Манштайн.

А Кнаус Фердинант его не слушал. Страх мелкого буржуа, попавшего в жесточайшую мясорубку истории, заставлял искать хоть какой-то выход, чтобы спасти свою собственную шкуру. Он криво усмехнулся.

– Тут два мира сцепились, раздавят нас как вот эту вошку. – Он даванул гниду и зло сказал: – Русские молодцы, у них вшей нету, они в баньке отпарятся и ходят чистые, как новый пфенинг, а нам сунут порошок, натирайся им. Я ведь в свое время тоже по пивным таскался. Кое-что повидал, знаю. И тех и этих послушал.

– А из-за чего началась война? – спросил Манштайн.

– Ха, ха! Из-за чего? Из-за того, что Германия вечно опаздывает. Опоздали мы к разделу мира, еще до первой мировой войны. У французов колонии, у англичан колонии. Гитлер не придумал здесь ничего нового, не был он первооткрывателем.

Новые жизненные пространства освоили лучше всего англичане, французы и испанцы. В Америке, в момент прибытия Колумба жило 15 миллионов человек, индейцев. Сейчас, с учетом естественного прироста должно бы их быть сто миллионов, а осталось всего триста тысяч и то в резервациях. Остальные англичане. Во, расплодились. А мы? Покажи наш немецкий кусок земли в Америке? Нету его, одни англосаксы. Вот тебе пример освоения жизненного пространства. Пока англичане целый континент осваивали, мы только объединились. Опаздываем мы везде.

– А русские освоили Сибирь! – увел его от скользкой темы Манштайн. Фердинант стал горячится:

– Да, они освоили Сибирь, но не уничтожили, в отличие от англичан, ни один коренной народ, а дали абсолютно всем письменность, закрепили за ними территорию, дали равные права и теперь мы не можем сыграть на национальных чувствах. Чуешь?

– Угу!

– А нам, чтобы получить свой кусок пирога пришлось идти с ножом. Не получилось. У нас после первой мировой, Эльзас и Лотарингию отобрали. Десять лет там французы парадом командовали. Пока вернули обратно.

Вот, теперь вторая попытка у нас. Только обратно завернули нас не в ту сторону. Стравили нас наши заморские хозяева не с теми. Отвели удар от себя. На рабочих натравили. А я видел этих красных в деле, когда они с нами на баррикадах сражались. Они до последнего будут стоять, не то что эти лавочники из Парижа и Лондона. Нет! Нет! – спохватился Фердинант, косо глянув на Манштайна, спокойно сидевшего в углу, – ты не думай. Я патриот Германии. Только патриот тоже должен головой думать, а не таскать каштаны для чужого дяди. Я пока потолкался по этим митингам, считай, высшее политическое образование бесплатно получил. Ты думаешь, когда война закончится, кто останется в выигрыше?

– Кто?

– Америка! Вся Европа будет лежать в руинах, Россия будут лежать, а они будут доллары подсчитывать.

Манштайн вынужден был задать тот вопрос, который давно вертелся у него на языке.

– Так вы не верите в победу Германии?

– Фу! Ну, слава богу! – с облегчением вздохнул Фердинант. – Наконец, дошло до тебя. А еще Наполеоном увлекался. Пойми, мы уже проиграли войну. Мы проиграли ее в тот день, как пошли на Восток.

– Как?

– А так. Я у Гесса одно время в команде был. Он, как и Бисмарк считал, что нельзя на два фронта воевать. Пока мы сейчас идем на Россию, у нас сзади, за спиной Англия с тесаком стоит. И в тот момент, как только она посчитает, что ее время пришло, она этот нож нам и вонзит по самую рукоятку. А в основном будет шарить по нашим карманам. А еще Наполеоном увлекался. Я сам француженок люблю. Но между любовью, надо иногда подумать и о себе. Мы ведь были злы на одного соседа, а полезли драться с другим. Стравили нас, да еще с мужиком. Ты знаешь, как французы на дуэлях дрались? До первой крови, оцарапают друг друга шпагой и считают, что честь восстановлена. У них никогда смертельных исходов не было. А русские с шести шагов, считай в упор, наповал друг друга из пистолетов валили. Вот и вся разница. Считай, у нас и война с французами как на шпагах была в сороковом году. До первой крови. Один умирает, а другой в это время деньги считает. Ты, если хочешь работать в абвере, должен такие простые истины понимать.

– А с чего вы взяли, что я хочу?

– На тебя характеристику затребовали. Идти то иди, но имей в виду, что сам Канарис и вся его служба, вся верхушка разведки на англичан давно пашут. Ты не смотри, что я тут отираюсь, я кое-что знаю.

– Да! Да! Я слышал, от самого Гесса!

– И не только от него! – похвастался Фердинант. – А тебя я думаю, за твои профранцузские и проанглийские взгляды в абвер тянут. Но, когда туда попадешь, и меня не забудь. А вообще имей в виду, что настоящие хозяева сидят не в Англии, а за океаном. Гесс раньше Канариса это просек. Только у него ничего не склеилось. А может, наоборот, склеилось. Мы ведь с англичанами бомбим только мирное население друг у друга, а заводы не трогаем. Вроде петарды друг другу во двор кидаем. Ох, рвать надо Манштайн с фронта. Пуля ведь дура, она не спрашивает тебя, жаждешь ли ты с нею встречи. Мне плевать, на белых, красных и коричневых. Пусть кому-нибудь другому пудрят мозги.

– А вы не боитесь, что я могу о нашем разговоре доложить? – спросил Манштайн.

– Нет! Ты сам так думаешь! Только вслух не высказываешь мысли Вот и вся между нами разница. А насчет характеристики не беспокойся, я тебя таким арийцем в ней покажу, что тебя в Берлин обратно отзовут. Ты только насчет Наполеона и Нельсона не очень-то языком…

– Это я то языком?

– Ну, не я же!

Так благодаря случайной берлинской связи с Жозефиной и ни к чему не обязывающему запросу от ревнивого старшего офицера абвера, желающему узнать о своем молодом сопернике, в чужой брачной постели, Манштайн попал в полковую разведку на должность писаря.

Говоруна и мирового стратега Кнауса Фердинанта убили в первом бою, за Доном. А когда в1943 году Гитлер расстрелял своего руководителя разведки Канариса, Манштайн понял, что его бывший командир был прав и еще много чего бы ему рассказал, да не успел, хотя один дельный совет дал:

– Хочешь наверх пробиться, докладывай всегда масштабно, не мелочись. Доложил и забыл. Запомни, даже капрал мнит себя стратегом, а что уж тут про офицеров говорить. Глядишь, за умного человека сойдешь. Позовут на рюмку шнапса, послушать, что ты глаголешь. Лычку лишнюю, медальку, а то и крест дадут. Ты правильно начал, ниже Наполеона не опускайся в разговорах. Очерти себе круг: Рузвельт, Сталин, Черчилль, и молоти языком. – Кнаус Фердинат расхохотался. – Эх, жаль мой шеф Гесс улетел в Англию. Разве тут я был бы сейчас. Не на того поставил в свое время. Не везет мне, ни на баб, ни в казино. А ты Манштайн счастливчик, а ну соври мне очередную историю про свои похождения.

– Да, не врал я никогда.

– Ну, ладно будем считать, что тебя на дню двадцать раз звали в нумена, но ты все равно соври. Складно у тебя получается, особенно про Жозефину. Сколько раз, говоришь, ты у нее бывал?

– Раз двадцать!

– Правильно, добавляй каждый раз понемногу. Чувствовать меру, не каждому дано.

– Вы себя имеете в виду? – спросил Манштайн.

– Но! Но! Я был на Монмартре!

Первое время в абвере Манштайн занимался вообще несерьезным делом. В оккупированных станицах он собирал подписки, письменные обязательства со всей мужской половины старше одиннадцати лет об обязательстве сотрудничать с немецкой властью. Рутинное, в общем-то дело, вынесло его в конце двадцатого века на вершину мировой закулисной политики.

После капитуляции Германии ее военные архивы оказались большей частью в руках западных союзников и были подвергнуты тщательному изучению на предмет выявления в них документов, пригодных для шантажа и компрометации советских партийных и государственных кадров.

Американцы, в чьи руки после войны перешли архивы, решили в одиночку воспользоваться компроматом. Не удалось. Манштайн вовремя вспомнил, кем стал его первый подписант, и даже фамилию вспомнил.

Так, что не канцлер настоящий объединитель Германии, а он скромный служащий разведки. Ему честь и хвала.

А сколько еще нужных бумаг, было в том архиве, что были вывезены с оккупированной Европы. Да все население, у него сидит на крючке. Вон последний раз случился скандал, с каким большим руководителем, одной конфессии сидящей на сапоге. Тот в четырнадцать лет подмахнул обязательство трудиться на фюрера.

Маштайн улыбнулся. Повезло. А чтобы старый волк не проболтался, ему на старости лет, создали сверхсекретный отдел, выделили отдельное здание, хороший оклад и дали возможность поиграть на старости лет в великого разведчика.

Чем бы старое дитя, не тешилось, лишь бы не плакало, лишь бы рот не открывало. На стене у Манштайна висела огромная карта мира. Он на ней флажками с фотографиями тасовал фигуры президентов и премьер-министров. Итак, сейчас его задача Кавказ. И что у нас там… Сладкий сон сморил старика.

Глава 4

Секретарша постучала в дверь кабинета.

– Лона Штерн!

Манштайн, как будто и не спал, ответил бодрым голосом:

– Пусть проходит.

В кабинет легкой походкой вплыла красивая блондинка. Не каждому природа отваливает в такой мере от своих щедрот. Широкие бедра, высокая грудь, тонкий стан, идеальные линии ног. На Востоке, про таких, говорят – утренняя заря.

– Добрый день господин полковник!

– Проходите Лона. У нас нет времени. Сегодня в конце дня вы вылетаете в Москву, а далее, как повезет. Думаю на Кавказ.

На лице Лоны Штерн застыл немой вопрос. Она привыкла к парадоксальным решениям шефа, смысл которых трудно было сразу уловить и лишь по прошествии определенного времени выяснялась их гениальность. Шеф, Фридрих Манштайн никогда не мелочился. Он оправдывал имя своего великого предка, смотрел на века вперед, мерил расстояния не семимильными шагами, а градусами на глобусе, ход делал не пешкой, а ферзем. Лона знала, что если ее экстраординарно куда то посылают, то за этим будет стоять большая игра, большая политика. Она супер-агент мирового класса, находилась в золотом запасе, но вот и ее день настал. Как она проявит себя?

– Я готова выслушать ваш приказ, – коротко сказала Лона. Манштайн показал ей место, за столом переговоров, и сам сел напротив. Он связался с секретаршей по громкоговорящей связи и грозно спросил:

– Элеонора, где Конрад, почему мы должны его ждать? Где этот бездельник, черт бы его побрал?

Из приемной раздался голос заместителя.

– Я здесь!

– Он давно ждет вас.

– Пусть заходит! – смилостивился Манштайн.

В кабинет твердой, решительной походкой вошел заместитель по оперативной части, майор Конрад Ман.

Не обращая внимания на шефа, он стал раскладывать на столе бумаги.

– Итак, что нам известно… – Конрад поднял глаза на Манштайна, скептически смерил его с ног до головы, а затем с ехидцей спросил: – Господин полковник, надеюсь, в отличие от бездельника, вы рассказали Лоне Штерн, в чем будет заключаться ее задача?

– В общих чертах! В общих чертах! А теперь любезный, попрошу вас, наполните мои стратегические указания конкретикой. И не задавайте мне глупых вопросов.

Конрад Ман отбил выпад начальства.

– Это уточняющие вопросы. В виду дефицита времени, как вы изволили выразиться, мне…

Полковник Манштайн перебил его.

– К вашему сведению мой дорогой, я не выражаюсь, а всегда четко и ясно излагаю мысли. Конгениальные мысли. И не надо смотреть на меня такими несчастными глазами, не дождетесь Конрад… Докладывайте, что вы там накопали в развитие моей блестящей идеи.

Любой, кто бы посмотрел на них со стороны, подумал, что сотрудники заигрались. Ничего подобного. Шутливым обращением и пикировкой, они оба снимали излишнее напряжение, сопутствующее началу каждой операции. Собственная психологическая разработка Манштайна. Один полюс он – гений всех разведок мира, и другой полюс – его, не хватающий звезд с неба заместитель Конрад Тринадцатый. Так это несчастливое число тринадцать и приклеилось к его заместителю, после того как он на спор выпил тринадцать кружек пива. После этого надо было еще выдержать полчаса на месте.

И второе конспиративное имя получил Конрад после этого пари – Конрад Метеор. Он взял в руки один из разложенных на столе листков.

– Позвольте, сначала я нарисую общую картину, так сказать подам на блюде собаку, а потом можно будет задавать вопросы, искать на ней блох.

Манштайн сдвинул брови, что означало, снимающая стресс психологическая прелюдия к докладу окончена, ждем сам доклад. Иначе, если его заместителя не одернуть, он начнет демонстрировать, как хвост крутит собакой. За своей спиной Конрад Метеор с подачи шефа имел и третью кличку, собственный тотем – Хвост Собачий. Как-то, будучи в раздражении он воскликнул:

– Где этот хвост собачий?

Секретарша спросила:

– Кто?

– Мой заместитель Конрад!

Так и приклеилась намертво, с подачи шефа к Конраду кличка – Хвост Собачий. Хотя Конрад считал, что голова в отделе, только у него. Узнав, что ему отвели другую часть тела семейства псовых, он тяжело переживал. Разве можно с таким ярлыком сделать успешную карьеру в стенах родного учреждения? Нет, конечно! Вот если бы шеф назвал его: Соколиный Глаз, Мертвая Хватка, Стратег, Тактик, ну, в крайнем случае – Наполеон.

Но нет, кличка «Наполеон» была у самого шефа. Конрад просто приходил в ярость из-за несправедливости судьбы. За что Манштайна считают Наполеоном, за то, что он целый день крутит у себя в кабинете глобус? Как-то он осмелился и спросил шефа, что означает это ежедневное магическое верчение уменьшенной копии земного шара?

– Операции планирую!

Конрад осмелел и спросил:

– Как планируете?

– Методом тыка! Вот смотри! – Манштайн раскрутил глобус, а потом произвольно ткнул пальцем. Указательный палец попал в Египет. Манштайн пояснил своему заму: – Судьба, предначертания звезд на небе водят моей дланью. Через неделю я думаю, мы полетим в эту страну.

И, правда, дней через десять группа из пяти человек самолетом Люфтганза летела в Каир. Лона Штерн сидела рядом с шефом, а он рассказывал ей, что давно планировал эту поездку, и лишь хотел преподнести ее всем как приятный и неожиданный сюрприз.

– Никогда не показывай своих истинных планов и намерений, пусть окружающие думают, что у тебя это получилось спонтанно или по наитию. Человек, именуемый разумным, слишком примитивен и глуп, он недалеко ушел от своих предков спустившихся с деревьев. Посмотри на Конрада, он думает, что мы едем в Египет из-за того, что я ткнул в него пальцем на глобусе. А я целую неделю тренировался, мазоль на пальце набил, пока с первого раза стал попадать в эту страну. Одну разгадку хочу вам показать на месте.

Лона Штерн покосилась на заместителя Манштайна. Тот сидел, в параллельном ряду с таким видом, будто только что съел недозрелый лимон. На вопрошающий взгляд Лоны он развел по сторонам руками: ничего не могу поделать, шеф чудит. А шеф продолжал показывать свой самой перспективной ученице скрытую от людских глаз часть айсберга, разжевывая и раскладывая сложные истины на простых и понятных примерах.

– Вот смотри, Конрад! Это папуас! Ничем не отличается от дикаря, что развел огонь. Думает, что если знает, как пожарить кусок мяса, то притянул за бороду бога. Ничего подобного. Не надо быть обезьяной, что села руль автомобиля. Человек часто думает, что поступает в жизни по своей, собственной воле. Как же он заблуждается. Не может гомо сапиенс понять, что несет его в потоке чужих интересов. И чем выше в обществе находится человек, тем сильнее он зависим от общих интересов. Но как только он возомнит, что хвост может вертеть собакой, тут ему и каюк. Был такой великий император – Наполеон.

Манштайн про кумира всегда говорил восторженным и громким голосом. Конрад услышав имя полководца всех времен и народов, сочувствующим взглядом посмотрел на Лону Штерн. Взгляд его говорил: «что поделаешь, терпи»!

Лона как-то была в гостях у Конрада дома. Жена, когда они остались в саду вдвоем, пожаловалась ей.

– Мой муж почему-то так ненавидит французов. А я их обожаю! Особенно белье французское. Он, когда бывает во Франции, всегда привозит мне «недельку» на свой вкус, а себе Наполеона. Только раньше Наполеончики были маленькие, а на этот раз он привез гренадера и установил его в саду. Перед соседями стыдно, вдруг увидят.

Лона подумала, что Конрад подобно шефу, влюбился во французского полководца и собирает коллекцию его скульптур. Она сказала жене Конрада, Наполеон, как историческая личность признан во всем мире, пусть этот гренадер стоит в саду, никто не обвинит ее мужа в отсутствии патриотизма, что это нормальное явление.

– Какое, нормальное? Раньше кулаком бил по голове Наполеончиков. А сейчас установил в саду резинового и колотит его бейсбольными битами. Что соседи подумают?

Если честно сказать, подумала Лона, шеф, конечно, достал всех со своим кумиром.

– А где бита? – спросила Лона. Жена Конрада показала. Лона взяла в руки цивильное орудие мафиозных разборок и с необычным рвением стала вправлять мозги резиновому двойнику великого человека. Из сада неслись глухие удары; дум, дум, дум! Она не видела как к ней сзади подошел хозяин дома. Когда Лона отставила в сторону бейсбольную биту, стоявший за ее спиной Конрад спросил:

– Отвела немного душу? Японцы правильно делают, что в коридорах выставляют макеты резиновых боссов. Выйдут побьют их как боксерскую грушу, и по-новой за работу.

С того дня он считал ее своей скрытой союзницей.

А Манштайн продолжал в самолете гудеть у Лоны над ухом:

– Если кто думает, что Наполеон по собственной воле, устраивал походы в Европе, то глубоко заблуждается. Время буржуазного строя было на подъеме. Буржуазия во всем мире шла к власти, оттирая в сторону потомственную придворную и земельную аристократию. И Наполеон был главным маршалом и интернациональным выразителем ее интересов. Только забыл Наполеон, что главная добродетель буржуа – неблагодарность, а главный недостаток – трусость. В тот день, когда, обозначив собственные интересы, «Спаситель» дельцов и толстосумов перестал ловить для них мышей, и возомнил себя родоначальником династии правителей Европейского континента, объявив себя пожизненным императором, его сослали писать мемуары на остров Святой Елены.

Ха…ха! Наполеон попытался противопоставить начинавшим фрондировать «нотаблям» новое дворянство и своим вторым браком решил войти в семью европейских монархов. Шиш. Из этого ничего не вышло. Его безродного выскочку, не приняли в свою среду царственные дома. Место его было в передней. Да ты провозгласи себя хоть трижды императором, но как только перестаешь ловить мышей, и думаешь, что хвост вертит собакой… Не понимал он этой простой истины, как не понимает и мой заместитель Конрад. Интерес движет человечеством. Голый интерес. И надо его правильно угадать.

В Египте, чтобы поставить своего заместителя окончательно на место, Манштайн привел свою группу к пирамидам.

– Пожалуйста Конрад, вот тебе задача, пирамиды в которые уложено 150–200 миллионов тонн пильных известняков имеют блоки весом по пятьсот тонн. Как их можно было поднять на высоту сто, сто пятьдесят метров? И зачем?

– Это что, вопрос?

– Нда, вопрос! Ты у нас инженер строитель по образованию, вот и ответь мне.

Конрад, вспомнив все писанное, предположил, что плиты втаскивали наверх по песчаным насыпям.

Тогда Манштайн, заплатив взятку служителю, попросил Конрада подняться наверх на пирамиду Хеопса и отколоть кусочек блока с верхней части пирамиды. Когда кусок был доставлен вниз, Манштайн показал всем сколок, на котором четко был виден отпечаток папирусной циновки. Монолиты пирамид были изготовлены из бетона. И следы циновок видны хорошо на высоте пятьдесят метров. А внизу следов опалубки нет. Песчаные бури мелким песком обточили, сгладили поверхности нижних блоков.

– Теперь тебе понятно, почему экскурсии туда не водят, а показывают туристам нижнюю часть пирамид? Это было монолитное пирамидостроение. А варварская картина строительства египетских пирамид, нарисованная традиционной историей, туфта. Не было никаких десятков тысяч рабов, обливающихся потом и стенающих под бичами надсмотрщиков. Работали всего несколько бригад древнеегипетских бетонщиков. А самый главный довод в подтверждение моих слов – бетону требуется много воды! – вещал Манштайн. – Видишь, все пирамиды построены рядом с Нилом. Так что учись мой молодой зам, набирайся знаний пока, я живой. А теперь ответь мне Конрад на второй вопрос, зачем Хеопс возвел это циклопическое сооружение?

Легко загадывать шарады, когда ты знаешь на них ответ. Вот и теперь слушатели с открытыми ртами ждали, что начальник отдела приоткроет им какую-то тайну, ведомую только избранным.

– Он, хотел себя возвеличить в веках! – ответил Конрад Тринадцатый, он же Метеор, он же Собачий Хвост.

– Нет, мой дорогой заместитель. Он возвел эту пирамиду для того, чтобы я когда-нибудь привел тебя сюда и ткнул носом принародно. Не смей хвост поднимать на своего начальника.

– Когда я его поднимал? – втянул голову в плечи Конрад.

– Ну, вот, сам подтвердил что с хвостом, а в начальники метишь!

Конрад плакался потом Лоне в жилетку.

– Солдафон и шуточки у него солдафонские. О господи, чтобы он делал без меня?

А потом была эпопея с походом Лоны через пустыню.

И вот теперь этот Конрад докладывал.

– Это фотография Тимура. Двадцать лет. Холост. Вот его биометрические данные. Образование среднее. Работал строителем на стройке. Ни в чем предосудительном не был замечен. Живет в семье дяди и тети. Родители погибли в национальном конфликте, на Кавказе. Несколько раз выезжал за границу, на Восток.

Полиция совершенно случайно вышла на него, по ключевым словам. В результате профилактического прослушивания телефонных разговоров его родственников, выяснилось, что он стал действительным членом экстремистской вахабитской группы, обосновавшейся у нас в Германии. Змея у себя на груди пригрели! Вывелся из яйца Усамы…

– Конрад! Не отвлекайся! – одернул его Фридрих Манштайн. – У разведчика должно быть холодное сердце, стратегический ум и сноровка лиса.

– А русские говорят…

– Меня не интересует, что русские говорят!

– Так, вот, – продолжал Конрад Тринадцатый, – запрещенная литература, соответствующий круг знакомств и главное душевная травма, полученная им в детстве, когда погибли его родители, дала всходы, превратили его в шахида, в готового на все смертника. Тимур, этот абрек, оставил свою родню и сейчас находится на пути на Кавказ, для совершения акта возмездия, именуемого на Кавказе кровной местью.

Лона перебила докладчика.

– Я не улавливаю смысла, нашего переполоха. Это его личные дела. Не в Германии же будет готовиться теракт?

– Нет, не в Германии. Но есть одно существенное «но». Этот шахид собирается посчитаться не с кем-нибудь, а с самим президентом.

– Каким президентом?

– Президентом страны! Да не одной!

– О…о, крупная рыбка попалась нам в сети.

– Рыбка еще не попалась.

Инициативу в разговоре взял Манштайн. Пошли стратегические рассуждения, как и положено начальнику отдела глубокой стратегической разведки. Он веско ронял скупые слова:

– Лона! Предотвращение подобного теракта, даст нам в руки серьезные козыри по сравнению с другими странами Европы, для закрепления на Кавказе. Этот нефтегазоносный регион, лакомый кусочек для любого государства. У нас там тоже есть свои интересы. Но, есть одно но…

– Какое?

– Все, что мы смогли узнать, это то, что им готовится покушение на президента. Но именно какого президента, выяснить мы не смогли. А президентов на Кавказе, как любит выражаться наш уважаемый Конрад, там, как собак нерезаных. Ты отправляешься немедля в Москву, и действуешь по обстоятельствам. Тимур должен быть еще там. Он на три дня должен был задержаться.

– А с русскими не будем связываться? – спросила Лона. Манщтайн дал отрицательный ответ и собственную оценку коллег за бывшим железным занавесом.

– Смысла нет, иначе вся черновая работа будет проделана нами, а пенки снимут они. У русских основная специализация – политические анекдоты, а здесь серьезная разработка. Нам не важно, что он на кухне думает, главное, что он собирается делать!

Теперь, далее! – с насмешкой сказал Конрад. – Стратегия закончилась, начинается тактика. Ты летишь сегодня вечером в Москву пресс-секретарем нашего строительного барона Карла Мюллера. По-моему он заболел модной в двадцатом веке болезнью.

– Это чем же он там заболел, почему ты мне ничего раньше не доложил? – закипел Фридрих Манштайн.

– Успокойтесь босс! – Фридрих Тринадцатый брал реванш. – В вашем возрасте вредно так волноваться. Он заболел всего лишь нефтяной лихорадкой, а не тем чем вы подумали. Итак, Лона, – торжественно продолжал Конрад, – нами была предложена твоя кандидатура, и он, как говорил один великий американский мафиози, не смог отказаться от нашего предложения. Так что у тебя на подготовку осталось пять часов. Документы твои готовы.

– Можно мне еще раз посмотреть на этого мальчика-абрека? – спросила Лона Штерн.

Она взяла фотографию и внимательно в нее всмотрелась. Лицо чистое, про такие, говорят, без следов порока. Да и откуда у двадцатилетнего могут быть пороки? Взгляд прямой, открытый. Нос, с небольшой горбинкой. И отличительная, резко бросающаяся в глаза черта, небольшая родинка, под правым глазом. Подобные по размеру родинки рисуют индийские женщины у себя на лбу. Легко его будет узнать, по этой родинке, подумала Лона.

Тысячу вопросов встали сразу перед ней. Как она его найдет в Москве? Где он возьмет оружие? Какое оно будет? Как собирается доставлять его на Кавказ? На какой стадии необходимо подключать местные службы?

Хотя она и была специалистом по России и Востоку, и в совершенстве знала русский язык, но никак не предполагала, что ей придется когда-нибудь побывать на Кавказе.

– Мы попросили Карла Мюллера, – сказал Манштайн, – он тебе прочтет лекцию, по нефтедобыче, а политическую обстановку, расклад сил местных кланов ты узнаешь из местной прессы. Из его рассказа, ты сможешь понять, насколько этот район стратегически важен для любой сильной державы. Там идет сегодня такая заварушка, что обстановка меняется не по дням, а буквально по часам. Мы немцы, как всегда опаздываем. Соединенные Штаты вовсю подбирают под себя этот регион, так бездарно оставленный русскими. Я тебя ориентирую пока на три государства на постсоветском пространстве: Армения, Азербайджан и Грузия. И внутри них еще несколько автономных республик, добиваются независимости. Но, я думаю, тебе такие мелкие детали не понадобятся. Твоя работа исключительно высокого ранга, как и все что мы здесь делаем. Кто с кем и за что воюет, тебя не должно касаться. Понятно? – спросил Манштайн.

– Понятно!

– А раз понятно, то можешь собираться. В наши посольства во всех республиках на Кавказе и в Москве можешь обращаться в любой момент, тебе достаточно будет назвать только имя и пароль. Любая помощь, в любой момент. Вот только дипломатическую крышу мы тебе не сможем обеспечить.

– Я думаю, там, где ты будешь, среди диких горских народов, она тебе не понадобится! Абреки в посольства не ходят! – вставил свою реплику Конрад.

Лона его одернула.

– Некоторые из этих диких, как вы изволили выразиться народов, имели письменность еще в то время, когда у нас здесь по дубравам наши предки ходили в шкурах и только собирались идти на Рим. Не надо говорить о том, в чем плохо разбираетесь. Особенно об абреках! Они, конечно, сосиски на спор не едят, как некоторые…

– Все, совещание окончено! – одернул Лону Манштайн. – Фройлян Штерн не входите раньше времени в роль защитников малых народов. Мне этот спектакль ни к чему. И задержитесь!

Когда Конрад вышел, полковник, отечески посмотрев на Лону сказал:

– Учти, на первом месте должна стоять твоя безопасность, а потом все остальное. Не зарывайся девочка. А в Москве твоя первая задача будет войти в доверие к этому Тимуру. Он, насколько нам известно, оружие должен получить на границе трех республик. А вот в какую страну, затем он направит стопы, нам совершенно не известно. Не знают об этом и родственники. Но во всех трех ему и его родственникам причинили зло. Он когда улетал, пообещал тете и дяде. Я отомщу! Умру, но отомщу! Так, что ты не смотри, что с фотографии на тебя смотрит симпатичный юноша. У него приготовлен для своих врагов грозный кинжал. А Карла Мюллера можешь использовать ровно настолько, насколько он будет тебе полезен. Имей в виду, что переводчица в любой момент может обидеться на старика.

– А с него, что, песок сыплется?

– Это с меня песок сыплется! – с усмешкой сказал Фридрих Манштайн, а Карл Мюллер мужчина еще о…го…го! Кальсон не носит!

– Конрад о нем и такие подробности собрал?

– О..о! Конрад любит в чужом белье копаться. Да! Да! Лона! К сожалению, на этот раз он прав. Там не только сила, но и заманчиво-вожделенная тайна.

Глава 5

Лону подвезли к самолету, вылетающему из Мюнхена и представили Карлу Мюллеру, крупному бизнесмену. Провожали ее Фридрих Манштайн и Конрад. Один представился дедом, а другой родным братом. При этом Конрад одарил таким свирепым взглядом Карла Мюллера, что у того до самой посадки на самолет не нашлось двух ласковых слов для Лоны. И лишь когда они заняли места в бизнес-классе Карл Мюллер уважительно спросил ее о названном братце.

– Чем ваш брат занимается?

– Армреслингом!

– Понятно! Уважаю крепких мужчин.

Лона перевела разговор из скользкого русла на нейтральную тему. Должна она хоть немного знать о своем спутнике.

– Не могли бы вы мне немного рассказать о своем бизнесе. – вежливо она попросила Карла Мюллера. Тот сразу радостно откликнулся:

– Пожалуйста. Какие проблемы! С чего начнем?

– С чего хотите! – сказала Лона и поудобнее устроилась в кресле.

Карл Мюллер воровато стрельнул взглядом по ее коленкам, и неожиданно для себя заметил, что его неуклюжий, казалось бы неуловимый маневр, был замечен красивой соседкой. За последние десять лет ему впервые стало стыдно. «За кого интересно она меня принимает», с раздражением подумал Мюллер. И как себя с нею вести? Эта штучка видно знает себе цену. Но и Карл Мюллер с высоты своего возраста и житейского опыта успешного бизнесмена отлично знал, что любая женщина имеет свою цену.

Он тоже не пальцем делан. Даже если ее нельзя купить за деньги, есть тысячи других способов добиться расположения женщины. А эта молодая красотка, которая в последний момент заменила его постоянную переводчицу, приводила старого быка, старого тура в телячий восторг. Поэтому Карл Мюллер для начала решил применить старый как мир трюк всех ловеласов мира, показать открытость своей позиции. Нет у меня секретов от тебя милашка, должна была подчеркнуть его речь. Я прямой и честный человек, играю по старинным, добропорядочным правилам. Но учти и другое, я не железный, хоть сделан и не пальцем. Тьфу господи, что за вульгарное сравнение привязалось.

– Скрывать мне нечего! – двинув пешку своих целенаправленно-мужских интересов начал шахматную партию Карл Мюллер, – я еду в Россию чтобы протоптать дорожку к новым месторождениям нефти и газа. Получится хорошо, не получится, в накладе не останемся. Считайте, Лона прокатимся с вами в экзотические страны, которых еще пятнадцать лет на карте не существовало.

– Как Колумбы?

– Как Васко да Гама. Колумб открыл Америку, а мы с вами будем открывать Азию. Кавказ это Азия.

Лона промолчала, она почему-то думала, что абреки, это скитальцы-разбойники изгнанные из своего рода обитали на юге Кавказа, в подбрюшье Европы, значит в Европе. А оказывается Кавказ – Азия. Век живи, век учись, а так темным и помрешь.

– Ну, так вот, дорогая Лона! Вы позволите себя так называть? – Карл Мюллер продвинул свою пешку своих потаенных интересов еще на одно поле. Лона мысленно усмехнулась, наблюдая за наивными попытками старого Дон Жуана обаять ее. Не знал ее спутник, что в их шахматной партии, на его пешечные ходы Лона Штерн готова ответить движением тяжелых фигур, и если Карлом Мюллером движут вполне прозаические чувства и инстинкты, то у нее на карту поставлено кое-что посущественней, и Карл Мюллер, если ей понадобится в любой момент может оказаться разменной монетой. А сейчас он выполняет роль вьючного верблюда, доставляя ее за свой собственный счет, в нужную ей точку мира. Мужчины, все как один самовлюбленные и глупые фазаны, подумала она, и с улыбкой ответила:

– Если вам доставляет удовольствие называть так меня, пожалуйста, называйте! Отчасти вы в чем-то даже правы, называя «дорогой», – сказала Лона, – я действительно себя очень высоко ценю.

Если бы Карл Мюллер не сидел в самолете, а был всадником, он бы сейчас в избытке чувств ударом хлыста поднял коня на задние ноги и бросил в карьер. Его старого козла неожиданно поощрили за инициативу. Однако жизнь поменяла свои правила игры, рыцарские доспехи сменили смокинг и фрак. Поэтому Карл Мюллер в ответ отвесил всего лишь легкий поклон и раскрыл карты, интересные только ему самому, да может быть еще его конкурентам.

Лона оказалась права, Мюллер, имея в счет в банке с длинными нулями, несколько переоценивал собственную фигуру. Обычное явление для успешных бизнесменов. Они думают, что земля крутится исключительно потому, что они рыщут по ней в поисках новых источников дохода и придают ей своим бегом вращательное движение.

Карл Мюллер питая непонятные надежды на сегодняшний вечер, увлеченно стал рассказывать:

– В России, с которой я имею дело, разведанных запасов нефти хватит на – 35 лет, природного газа – на 80 лет, угля на – 180 лет, железной руды на – 42 года, золота на – 20 лет, свинца на – 21 год. Сейчас в России продается все, что только можно продать. Страна превратилась в сырьевой придаток Запада. Это объективный процесс вступления страны в мировой рынок сырья и промышленной продукции. Развитые индустриальные страны начинают испытывать беспокойство в связи с собственной энергетической безопасностью. И нефтегазовый фактор Каспийского бассейна, куда я собираюсь проехать, при сокращении мировых ресурсов не возобновляемого сырья начинает приобретать значительную роль в мировой экономике.

– А мы естественно развитая во всех отношениях страна! – сказала Лона. Карл Мюллер удовлетворенно кивнул головой.

– Да! Германия, имея в ограниченных количествах ряд полезных ископаемых имеет развитую индустрию. Мы, немцы, отлично работающий цех на мировой фабрике. Как воздух нам нужно иметь доступ к нескольким источникам энергии. Яйца не кладут в одну корзину.

Карл Мюллер многозначительно посмотрел на свою собеседницу. Он говорил ей сейчас такие вещи, которые обычно подразумеваются, но не произносятся вслух. А образная корзина с яйцами в его устах, привыкших к бесцветно-деловому разговору у себя на фирме, звучала как высокая философская истина.

– О…о…о! – воскликнула Лона, подыграв своему работодателю – у вас, как у орла необыкновенное зрение, вы так далеко видите!

Карл Мюллер непроизвольно покосился, проверяя, не разыгрывает ли его новая помощница, но Лона сохраняла невозмутимый вид. Клюнул бизнесмен на ее непритязательный комплимент и даже выпрямил спину. Мюллер веско заявил:

– Бизнес на черном золоте остается одним из самых прибыльных видов предпринимательства. Чтобы им заниматься, надо иметь волчью хватку. – Мюллер как старый волк скрипнул шейными позвонками. Он продолжал рассказывать, чувствуя, как с каждым словом добавляет себе весу в глазах спутницы.

– На международной арене в качестве основных авторов нефтяной политики выступают не только отдельные кампании, но и целые государства.

Синдром полковника Манштайна, подумала Лона, вслушиваясь в журчащий словесный поток бизнесмена, жаль перед ним нет глобуса.

– Так вот оценки потенциальных углеводородов в Каспийском регионе весьма разнятся, но все эксперты сходятся в одном, в двадцать первом веке Каспий будет занимать заметное место среди мировых экспортеров энерогоресурсов. А нам, немцам важно проникнуть в зону жизненных интересов России, и ее традиционного исторического присутствия, на Кавказе.

Мюллер покосился на Лону, проверяя, понимает ли она, какие глубокие вещи он сейчас освещает? Лона, похоже, понимала. Она внимательно его слушала. Удовлетворенный Мюллер как влюбленный тетерев на току зачастил дальше.

– Пока у власти находятся олигархи, ориентирующиеся на экспорт даром доставшихся им национальных богатств, нам надо спешно в этом регионе закрепиться. Вот наша первая задача. Сообща с нашими друзьями, мы уже двинули НАТО к границам России. Осталось придушить их в родной колыбели.

– Думаете, удастся? – скептически спросила Лона. Мюллер сбавил обороты.

– Ну, может не придушить, а заставить потесниться и выжать их окончательно оттуда. У нас есть скрытые возможности. Джокер в рукаве. Для таких стран, как Азербайджан, Казахстан, Туркмения залежи нефти и газа едва ли не единственный, реальный источник средств для выживания. Народ надо чем-то кормить. А кормить особо нечем, кроме как на выручку от нефти. Не имея реальных средств для освоения месторождений собственными силами эти государства взяли курс на сотрудничество с нами, с западными кампаниями. Это истина, которую не надо доказывать любому разумному человеку, к коим я отношу и вас Лона.

– Спасибо!

– Пожалуйста! И тут возникает вопрос о транспортировке нефти и газа. А вот тут у нас серьезные соперники, волки еще те: США, Великобритания, Франция, Турция, Иран – имеют одну цель, контроль над регионом. Постоянно идет невидимая подковерная борьба нефтяных бульдогов. Общие интересы, распадаются на собственные интересы. Каждый тянет одеяло на себя, дружба заканчивается, только успевай уворачиваться, чтобы лапу не отдавили, да венозную артерию не перекусили. Драка идет нешуточная.

– Представляю! – сказала Лона.

Карл Мюллер рассмеялся.

– До пятьдесят шестого года на мировой рынок поступала относительно дешевая нефть с Ближнего Востока, по три доллара за баррель. И вдруг года через два в начале пятьдесят восьмого года Советский Союз начал продавать нефть по демпинговым ценам, один доллар за баррель нефти. Считай, даром снабжал нас топливом. Для меня загадка до сих пор, зачем он это делал? И Япония и мы, поднялись на дешевой нефти. Вот оттуда, с этой дешевой энергии и наше, и японское экономическое чудо, десять– одиннадцать процентов роста в год.

Лона до этого в пол-уха слушавшая Мюллера непроизвольно спросила:

– А смысл в чем был так дешево нефть продавать?

Мюллер вконец разошелся перед красивой спутницей.

– Похоже, что тогдашний президент Египта Гамаль Адель Насер убедил советского лидера снижать мировые цены на нефть, чтобы разорить арабских эмиров, Саудовских королей, иранского шаха. Насер сам, хотел быть лидером Арабского Востока, а советские руководители были невеждами в экономике.

– Вы так думаете?

– Однозначно! Эти говоруны никогда не читали «Капитал» Маркса, а если и читали, то ничего в нем не поняли. А «Капитал» – это первейшее пособие для умного бизнесмена. Я до сих пор не пойму, что социалисты находят в этом добротном, экономическом труде? Там про будущий, социалистический строй с экономической точки зрения два слова не сказано.

– А за что же тогда одни поносят почем зря Маркса, а другие, наоборот, до небес, превозносят его?

Мюллер самодовольно покосился на Лону.

– За что? А за то, что Маркс вывернул наизнанку нашу систему, и показал то, о чем в приличном обществе предпочитают не говорить. Мы с вами люди цивилизованные и понимаем, что мир никогда не был, и в ближайшем будущем не будет справедливым. Кто бы ни находился у власти, в первую очередь будут блюстись собственные интересы, и лишь затем, тех, кто стоит у станка и выпекает хлеб.

– Так это и так всем давно известно!

– Да, известно! Но он раскрыл тот секрет, который мы работодатели тщательно скрываем…

– И что же это за секрет вы от меня скрываете? – с насмешкой спросила Лона. – Вы ведь тоже наняли меня.

Триумфатором, въезжающим на колеснице в Древний Рим, выглядел сейчас Карл Мюллер. Он сказал:

– А секрет этот такого рода. Мы хозяева, платим вам, наемной рабочей силе, ровно столько, сколько вам необходимо для поддержания себя в рабочем состоянии, и не более того. А всю прибыль я куда хочу, туда и трачу. Могу всю ее проиграть в Монте-Карло, а могу вложить в производство, и часть потратить на себя, на семью…

– И на любовницу! – быстро добавила Лона.

А..а!.. Что?

Карл Мюллер неожиданно покраснел. Его откровенность выходила ему боком. Это красотка, от которой у него захватывало дух, откровенно смеялась над ним. Или она набивает себе цену? Мюллер был невысокого мнения о прекрасной половине человечества. Производство и сантименты две разные категории. А он до этой поездки занимался исключительно производством, и вот под уклон съеживающихся как шагреневая кожа годков, потянуло его на спекуляции. Решил он вложить имеющиеся свободные средства в сверхприбыльное дело. Россия и постсоветские республики уже лет пятнадцать выглядят для рисковых людей, как Клондайк во времена золотой лихорадки.

Многие сделали на развале огромного государства приличные деньги. Даже сверх приличные. В России, в первые годы, так называемой перестройки, прибыль мерялась не какими-то жалкими пятью – десятью процентами, к которым на Западе привык Мюллер, а десятками тысяч процентов, на вложенный капитал. Осторожный Карл Мюллер решил сначала собственными глазами увидеть курочку, которая должна снести золотые яйца. Даже его отец, который оставил ему свое дело и из-за возраста отошел в сторону, сказал ему, что он Карл слишком основательный, долго примеряется, надо бы быть порасторопней.

Он не сказал сейчас собеседнице, что всего-навсего пока присматривается к нефтяному бизнесу, просчитал и выбрал самый перспективный с его точки зрения район, Каспий. Едет на разведку, а там как дело пойдет. Хватка у него есть. А нефть такой товар, который не залежится на складе. А тут еще такая красавица, попутчица. Одно к одному.

У Карла Мюллера в зобу сперло от ее реплики-подковырки. Как она сказала, можно потратить прибыль и на любовницу? А он ее Карлом Марксом стал пичкать. Кровь, как у водолаза, закипела у добропорядочного буржуа, у Карла Мюллера. Ах, жизнь подходит к концу, погуляю, хоть разок на славу в северной столице мира. «Оторвался на все сто», была присказка у его приятеля по гольф клубу Франца Палласа, когда он уединялся с очередной красоткой в номере Палас отеля. Так и Карл Мюллер решил оторваться на все сто, в том случае, конечно, если он правильно понял Лону Штерн.

После минутного замешательства он, забыв о чем говорил, продолжил свою лекцию:

– У государства обычно два пути обеспечить свои интересы – это стратегия, военная сила, и дипломатия. Первая, дух Клаузевица – продолжение политики насильственными средствами, а вторая, дипломатия – мирная борьба за власть, за национальный интерес, и в ней все средства хороши. Есть, конечно, международное право и мораль, но они действуют в мировой политике до тех пор, пока существует равновесие сил. Как только мир становится однополярным, иллюзорность международного права выступает наружу, мораль сильного превращается в его право первой ночи. Гармонии мировых интересов нет, и быть не может. Есть политический реализм. На земле не осталось незанятых мест и пространств. Мы не можем танками давить другие страны. Надо экономически их подчинять, а для этого все средства хороши, от подкупа до шантажа. На крючок надо президентов сажать. Мир далек от завершения политической перестройки, уверяю Лона, еще не одно государство возникнет на политической карте мира. На Кавказе особенно.

– Вы так думаете? – спросила Лона.

– Тут и думать нечего, я просчитал.

Мюллер на минуту прервался. Он подумал о том, что политика должна меньше всего интересовать Лону. Поэтому он оседлал своего любимого конька, экономику, где плавал как рыба в воде.

– Вот сейчас идет глобализация связей…

– Что это за мудреное слово, что за ним скрывается? – спросила Лона.

– Глобализация?.. Это распространение нашей системы, демократии на весь мир. С той стороны была «мировая революция» и коммунистический интернационал. Мы их задавали. Теперь вместо силы мы будем использовать экономические рычаги. Кто не понимает, тот должен уразуметь, что евро и доллар душит не хуже удавки. Танки и самолеты вчерашний день. За горло конкурента надо брать честно, в смертельной схватке и давить, давить его. К сожалению, наши партнеры по мировому сообществу иногда пренебрегают нашими интересами. США объявили Ближний Восток зоной своих жизненных интересов. Прибыльность нефтяного бизнеса всему виной. А где прибыль, там идеология и мораль отступают на второй план. Как говорил мой тезка, Карл Маркс…

– Вы случайно не коммунист? – перебила его Лона. Карл Мюллер внезапно смешался и посерьезнел.

Я предприниматель! И стою совершенно на других позициях, либерально-демократических. А все эти разговоры о социальной справедливости в пользу бедных, хороши только для оживляжа разговора. Можете Лона быть спокойны, я даже к сочувствующим не отношусь. Просто мне обидно, что такой огромный регион, как Каспийский, где шельф моря обещает быть самым перспективным в мире, не принадлежит полностью нам, немцам. Мы, как всегда опаздываем, это наша национальная черта. США опередили всех. Турция и та уже вступила в игру. А вспомните, чем турки занимаются у нас в стране? Но даже они нас обскакали. А ставки в этой игре очень высоки – это контроль над нефтяным потоком на Запад. Каспий может давать до 100 млн. тонн нефти в год. Район Каспийского моря выйдет по значимости на третье место после Ближнего Востока и Сибири. На запах нефти уже слетелись все основные мировые нефтяные бароны.

Мой прогноз, лет через десять на Каспии будут добывать нефть не российские, а исключительно западные кампании. И я Мюллер хочу омыть свои сапоги в Каспийской нефти, в моей нефти, которая по праву перейдет к моим детям и внукам. А на них будут работать местные туземцы. Так, что Лона никаким Карлом Марксом от меня не пахнет.

– Да уж…! – только и сказала Лона. А Мюллер продолжал лекцию, как и обещал полковнику Манштайну.

– Ключевая республика в Закавказье – Азербайджан. Это бывшие Дербентское, Кубинское и Бакинское ханства. В 1813 году они объединились с Россией, а в 1991 году разъединились.

Первая буровая стала давать нефть на Апшеронском полуострове в 1871 году. На заре века Каспий был основным нефтеносным районом мира. Во второй мировой войне Азербайджан давал 75 % нефти исключительные качества. Она пригодна для ракетного и авиационного бензина, специальных масел и присадок. В год сейчас добывается всего 10 млн тонн, а можно добычу увеличить в десять раз. Я лично, если у меня все сладится, буду готов вложить в нефтедобычу 65 миллионов евро.

Карл Мюллер покосился на Лону, изучая, действие магической суммы. Никак сумма не подействовала. Чужие деньги в чужом кармане еще никогда не грели чужую душу.

– Это будут инвестиции? – спросила Лона. Карл Мюллер замялся.

– Нет! У бакинской нефти высокая себестоимость. Она отпугивает потенциальных покупателей. Я читал, что часто структуры, которые согласно геофизическим данным вроде бы обладали гигантскими запасами, на деле оказывались владельцами мыльных пузырей.

Лона не поверила.

– Как такое могло получиться?

– Приписки. Обычное дело. В СССР платили премии от величины разведанных запасов. Вот и писали, что разведали несметные сокровища Али-Бабы.

Лона расхохоталась.

– В таком случае, можно заработать деньги и не вкладывая ни одного евро.

– Как? – не понял Мюллер.

Лона популярно объяснила.

– Купите подешевке один такой нефтяной, мыльный пузырь, проведите достаточно агрессивную рекламную кампанию. Когда цена акций резко поднимется, так же резко сбросьте их. И не надо будет вкладывать ваши 65 миллионов евро. Давайте лучше их прокутим в Москве. Я вам помогу.

– Нет! – Карл Мюллер серьезно отказался. – Это не мой путь. Так могут поступать только биржевые спекулянты, Сорос и прочие. У меня же есть другой путь. Он цивилизованный, и не грозит никакими уголовными преследованиями с обвинениями в мошенничестве и преднамеренном банкротстве, как Энрону.

– И какой же он? – скептически улыбнулась Лона.

Этот разговорчивый делец Карл Мюллер, казавшийся ей с самого начала таким крутым, вдруг резко разонравился ей. Он был соткан из сплошной неуверенности. Видно было, что он на Лоне проверяет свои мысли, а вероятнее всего несбыточные прожекты.

– Какой спрашиваете мой путь? Цивильный! Я все просчитал и навел справки. Итак, первые десять лет после заключения контракта, даже если месторождение мыльный пузырь, большая часть добываемой нефти вывозится мною, на следующих условиях: из полученных суммы выручки должны в первую очередь гаситься мои затраты, то есть те инвестиции, что я сделал в месторождение. А затем подойдет и черед хозяев, но в том случае если они изначально завысили прогнозируемый объем добычи, то есть подсунули мне мыльный пузырь, на их долю может ничего не остаться. Сливки с таких месторождений под видом окупаемости инвестиций, мы, западные кампании всегда возьмем. Вообще, как показывает опыт эксплуатации морских месторождений на Каспии, большую часть добываемой нефти без применения спецсредств реально можно получить только в первые десять лет. Дальше начинается морока. Вот это дорогая Лона тот реальный путь, который я собираюсь пройти. Я не столь наивен, чтобы ступать на тропу бредовых заблуждений, вводящих некоторых моих коллег в нездоровую эйфорию. Карла Мюллера не обманешь. Я на таких делах не одну собаку съел.

– В корейском ресторане! – подковырнула бахвальщика Лона.

– Что?

Стюардесса предложила обед. Лона отказалась, и попросила воды, а Карт Мюллер с удовольствием раздвинул перед собой столик.

У Лоны одна мысль крутилась в голове, как ей подступиться к Тимуру? Ее начальник Манштайн хоть и дал его адрес в Москве, но предложить ничего существенного не мог.

– Действуй по обстоятельствам!

И вот они эти обстоятельства через час во всей своей красе предстанут перед ней. Лона знала, что самый лучший способ под любым видом, втереться в доверие клиента, в роли личного парикмахера, домработницы, воспитательницы его детей, любовницы. Итак, детей у него нет, он холост. А может быть тут его поймать на крючок? Занятая, своими мыслями Лона слышала, как комаром гудит у нее над ухом ее сосед по креслу Карл Мюллер.

– Тут есть еще другая проблема, с которой не могут определиться пять стран: Россия, Азербайджан, Туркмения Казахстан и Иран, которые, как волки сидят на берегах Каспия. Ха. ха! Вопрос на засыпку, что такое Каспий – это море или озеро? Смех, да и только. Если море, то тогда территориальные воды (200 миль, будут перекрываться друг другом, наибольшая ширина Каспия – 435 км, а если признать озером, то за рамки своих границ не выйдешь).

И еще, Казахстану и Азербайджану кровь из носа, но надо развивать свою нефтяную промышленность. Это Россия и Иран могут подождать, у них есть альтернативные источники энергии.

Одно плохо. Себестоимость добычи нефти на Ближнем Востоке – 1 доллар за баррель, а на Каспии – 7 долларов.

А с трубопроводом с Каспия получилось еще смешнее. Сначала хотели его сделать Баку – Джейхан. Джейхан – это Турция на берегу Средиземного моря. В Джейхане, имеются мощные нефтеналивные сооружения и бездействующий нефтепровод, который тянется из Ирана через Ирак в Турцию. Тут американцы заупрямились. Ирак им поперек горла встал. Тогда предложили протянуть трубопровод с Каспия через Армению. На этот раз Азербайджан не согласен. Не урегулирован Карабахский конфликт, в стране миллион беженцев. Остался один путь, через Грузию. Так вот дорогая Лона, когда вы услышите, что в Грузии поют и пляшут под американскую дудку, имейте в виду, что через эту страну пройдет нефтепровод. Их элита от радости поет. Поэтому Грузии такое особое внимание, а остальное производное.

А вообще на Кавказе, конфликты так и зреют как гроздья винограда. Конфликт затронул не только титульные нации, но и всех проживающих в этом регионе. Лезгины оказались разделенными, часть в Азербайджане, часть в Дагестане. В Грузии – это Южная Осетия, Абхазия, Аджария, Ахметский район, где армяне выступают за создание новой административной единицы. Там еще Чечня, рядом Крымские татары. И в каждом ущелье по маленькому, но гордому народу. И каждый хочет независимости, парламента, посольств по всему миру и место в ООН. А ведь придется им всем идти навстречу. Это в наших интересах. Ставки в нефтяных и каспийских суперпроектах просто велики. Нам нельзя упускать свой шанс. Мы немцы должны помочь развалить все, что там осталось от Советского Союза, и построить новое демократическое общество, не в мифических целях большинства народа, а для его элиты.

Пусть она немного коррумпирована и ссучена, но зато это будет наш сукин сын. А Карл Маркс чем хорош, тем что дает нам, элите общества смотреть не зашоривая глаза, на причину краха экономик постсоветских республик. И делать из этого соответствующие выводы.

– И какие же выводы можно сделать из краха чужих республик?

– О…о…о! – обрадовался Карл Мюллер. Он начал было подозревать, что Лона его не слушает. – Какие спрашиваете? Ни для кого сегодня уже не секрет, что эти новоявленные государства обанкротились самым оглушительным образом. Из цветущего, гордого края превратились в мировых побирушек. Эксперимент по построению рыночного общества, для них закончился пшиком.

И вина тут, не тупость их народов, не сопротивление чиновников, не воровство и некомпетентность демократов. Воровство есть, но не она причина краха экономик.

Помните Лона, у нас в Германии все время шли споры, почему Западная Германия богата, а Восточная бедна? Отвечали, мол, не та производительность труда, у них социализм, работать разучились восточные немцы. На самом деле Восточная Германия была всегда беднее Западной. При любом режиме, хоть при Гитлере, хоть при Хонекере и Коле. Ее экономика изначально не была конкурентоспособна из-за более высоких издержек производства. Восточная Германия находится в более холодном климате, обуться, одеться потеплее, стены сделать толще, энергии потратить в два раза больше. Поэтому ни один дурак в Восточной Германии не будет строить новые производства. Это я вам, как капиталист, который умеет считать деньги, говорю.

А Россия, вообще самая северная страна. В Лондоне, хоть он северней России, не знают, что такое снег, а в России, наоборот, не знают, как от снега избавиться. Девять месяцев зима. Поэтому Железная Леди Маргарет Тетчер прагматически заявила, что на территории СССР оправдано проживание только 15 млн. человек. Остальных, на тачку и на свалку истории. И ничего людоедского в этом нет. У них и так сейчас идет убыль населения по миллиону в год. Но сколько это ждать?

Эти русские полные дебилы, дауны! Включение в мировой рынок, открытие границ, вступление в ВТО вызовет окончательную остановку и полный развал последних производств.

У них, еще как-то может теплиться добывающая промышленность. Просто смех меня берет, какие они тупые. Представьте Лона, даже нефть, которую надо просто выкачать из месторождения, ее себестоимость в России из-за климата – 14 долларов за баррель, а на Востоке – 1 доллар.

Им, финансовые вложения, как мертвому припарки, совершенно бесполезны. Предположим, я рассчитываю получить прибыль, а какая может быть прибыль, если себестоимость продукции выше, чем выручка за нее. Представьте, что у вас есть выбор, возможность построить завод в России, где надо топить 7–8 месяцев в году или в другом месте, где топить не надо. Где вы будете строить?

– В Малайзии!

– Правильно. – воскликнул Карл Мюллер, – А их дауны эту простую истину понять не хотят и сами суют голову в петлю мирового рынка, открывая свои границы.

Лона поморщилась.

– Зря вы так о них нехорошо отзываетесь. Те, кто сидит наверху, отлично понимают эту простую истину. Они просто в России не собираются жить. У них давно все капиталы переведены в швейцарские банки, а дети и внуки учатся по Оксфордам и Принстонам.

Наконец-то после ее эмоционального замечания, Карл Мюллер мог спокойно взять реванш. Он с сочувствием глянул на свою переводчицу.

– Дорогая Лона. Вы еще наивная девочка. Кто их ждет на Западе? Кому они будут нужны здесь с их наворованными миллиардами? Их новоявленные олигархи за свою жизнь гвоздя в стену не вбили, а стали в одночасье богаче арабских шейхов. Может быть одного, двух еще как-нибудь пустят сюда, а остальные нужны там, на месте. Кто за них будет с местным населением управляться? Вы поедете в Сибирь на рудник управляющей?

Лона утвердительно кивнула головой.

– Поеду, если мне будут хорошо платить и если…

– Вот именно, у вас будет много этих «если». А нам нужна колониальная администрация. И даже не колониальная, а оккупационная администрация. Она лучше знает, как с местными аборигенами управиться. И карательные органы нужны, местные. Когда остановятся последние заводы, а дело к этому идет, есть нечего будет, бунты начнутся. Мы бы свои войска ввели, но боюсь я, НАТО не успеет к тому времени полностью разоружить страну. Пилим мы их ракеты и забираем ядерные боеголовки, но очень медленно. Надо еще лет десять, чтобы от России ничего не осталось, и распалась она на куски. Процесс слишком медленно идет. Добить русских сразу не смогли, жаль.

С Лоны Штерн слетела последняя дремота. Она теперь с уважением смотрела на Карла Мюллера. Он уловил ее настроение и, как жестянщик-коллерист стал окончательно сгущать краски.

– Мой прогноз на ближайшие тридцать лет…

– И какой же он? – растерянно спросила Лона.

– России как государства не будет существовать. Чтобы остаться субъектом международного права Россия должна вводить у себя автаркию. А если она введет автаркию, то это будет авторитарное государство. А мы, западные государства допустить этого не можем. И их элита тоже допустить этого не может. Иначе придется ей отвечать на неприятные вопросы, как она смогла за пару лет переплюнуть Ротшильдов и Рокфеллеров? Адвокаты замучаются искать правдоподобные ответы. Но нам на русских наплевать. Пусть сами у себя разбираются.

Тут важней другое. Неисчерпаемых природных ресурсов в мире нет. Мы немцы не имеем ресурсов, и я думаю вправе поставить вопрос, а не пора ли поделиться ресуросодержащим государствам, с нами; с одной стороны – бедными, а с другой – богатыми. Слабеет с каждым годом пока только Россия. Если она добровольно не захочет делиться, то я думаю, всем мировым скопом мы их как-нибудь додавим. Японии отойдет Сахалин и Курильские острова, Китаю и Америке Сибирь, нам Украина и Урал.

– А русским? – спросила Лона. Карл Мюллер сжал в прямую линию губы, а в глазах появились жесткие льдинки.

– Тот, кто не умеет удержать свою территорию, пусть не ропщет на судьбу. Слабым, нет места в этом жестоком мире. А Россия – слабое звено. На тачку ее и на свалку истории. Железная леди Маргарет Тэтчер права. Русских должно остаться пятнадцать миллионов человек.

– Свиней! – ехидно сказала Лона.

– Я прагматик и реалист! – перебил ее Карл Мюллер. – Не надо иронии. Есть непреложные законы экономики, и кто их не выполняет, тот исчезает с шахматного поля истории. В России сейчас нет ни офицеров, ни других тяжелых фигур, которые могли бы сыграть партию хотя бы вничью с мировой элитой. Есть только пешки. Но их никто не пропустит в ферзи. Их удел, как только они лакеями Запада отработают свое, рекламировать чипсы и пиццу.

– Мне бы вашу уверенность! – сказала Лона. – Я не понимаю, зачем тогда вы едете в Москву и далее на Кавказ?

Карл Мюллер удовлетворенно откинулся в кресле.

– Не думаете же вы дорогая Лона, что я еду строить им социализм с равными для всех возможностями или капитализм с человеческим лицом? Или что я коммунист?

– Теперь уже не думаю! – твердо сказала Лона. – Извините, что сначала хорошо о вас подумала.

Карл Мюллер и не подумал обидеться. Он стал разговаривать с Лоной, как с маленькой, неразумной девочкой.

– Вот видите дорогая фройлян Штерн. Как только вы столкнулись с жестокой стороной жизни и увидели ее с неприглядной стороны, так я вам стал сразу неприятен, если не сказать больше. Я показал Россию такой, какой, как бизнесмен собираюсь ее встретить. У меня не должно быть совершенно никаких иллюзий ни на счет ее высшего слоя, ни на счет того, куда она катится, ни на счет того, как ей выходить из своего тупика. Согласен, политическая нестабильность, может качнуть маятник в любую сторону. Я дорогая Лона должен четко видеть перспективы страны, поскольку буду в отличие от вас рисковать своими деньгами.

– А я, – мысленно сказала Лона Штерн, – буду рисковать своей жизнью, чтобы такой как ты сноб, смог спокойно прокрутить свои миллионы. Шалишь, брат Мюллер, неравные у нас с тобой ставки и риски. И ты еще старый похотливец смеешь смотреть на мои коленки. И собираешься купить меня, как ты там сказал, за цену воспроизводства моей рабочей силы? Ну, что же Карл Мюллер, сыграем шахматную партию.

Вслух Лона Штерн сказала:

– Подлетаем герр Мюллер!

– Похоже! – сосед по креслу повернул голову к окошку.

– Орлы должно быть тоже с такой высоты смотрят на землю! – ехидно заметила Лона.

Герр Мюллер промолчал. Он и так слишком много наговорил сегодня. Высотобоязнь у него вылилась в словесный понос, о чем он очень быстро пожалел.

Когда самолет коснулся колесами земли, Карл Мюллер облегченно вздохнул и пробормотал под нос:

Первый и последний раз летаю самолетом. Удовольствие ниже среднего. Господи откуда во мне этот страх?

С самолета, их, бизнес класс, выпустили первыми.

– Однако, на орла вы мало похожи! – не преминула уколоть Карла Мюллера Лона когда они спускались по трапу к ожидающему их микроавтобусу.

Вещи их никто не стал досматривать. Таможню они прошли быстро, через ВИР зал. В толпе встречающих стоял человек с плакатом, на котором было написано – «Карл Мюллер». Лона и ее спутник подошли к нему. Он представился:

– Пауль Буксберг. Представитель фирмы «Элитные услуги». Мерседес ждет вас! Куда прикажете вас отвести? Для вас, как вы и заказывали, забронированы номера в Президент-отеле. Можно еще в Палас-отель вас отвести или Националь, там всегда есть свободные номера. А по комфорту, пожалуй, они не уступят Президент-отелю. Я, постоянно к вашим услугам.

Карл Мюллер отвел в сторону Пауля. Он деланно закашлялся и потом сказал:

– Любезный господин Буксберг я передумал останавливаться в Президент-отеле, а решил остановить свой выбор на отдельном коттедже, желательно, на берегу озера. С соответствующим обслуживанием; официантами, несколькими поварами, визажистами, массажистами. Можно это сделать?

Представитель встречающей фирмы многозначительно покосился на эффектную спутницу Карла Мюллера и небрежно сказал:

– В России сейчас все можно, были бы только деньги. Вы на обслуживающий персонал в каком количестве рассчитываете? Десять человек хватит?

Карл Мюллер при его доходах имел дома только мажордома, повариху и садовника. С немецкой скупостью он тут же подумал, во сколько это ему обойдется?

– А разве такое количество обслуживающего персонала заказывают?

Встречающий небрежно пожал плечами, просвещая гостя.

– Здесь любой мало-мальски успешный бизнесмен имеющий средний магазин торгующий залежалой селедкой, разъезжает с телохранителем, водителем, а если он вашего уровня, то у него штат только одной охраны взвод офицеров элитных спецслужб. Один олигарх вообще имел две тысячи человек, упраздненное управление. Берите больше обслуги, чтобы видно было, что вы гуляете!

– А что еще можно заказать?

– Все, что только душа пожелает, вплоть до битья зеркал в ресторане…

– И физиономии метрдотеля и сомелье! – к договаривающимся сторонам неслышно подошла Лона Штерн.

Карл Мюллер стал оправдываться.

– Вот Пауль Буксберг предлагает вместо Президент-отеля остановиться в загородном коттедже.

– Могу рекомендовать вам коттедж, похожий на испанский замок!

– Сколько комнат? – спросил Карл Мюллер.

– Сорок! – с легким презрением пояснила встречающая сторона.

– А нельзя ли что попроще? – потерянно сказал Карл Мюллер. В его смете расходов не были заложены подобные излишества, тем более он не знал, сколько с него запросят за такой отдых.

– Можно!

Пауль продемонстрировал возможности своей фирмы, начиная от спальных двухместных палаток и кончая загородной усадьбой бывших великих князей, находящейся под охраной государства.

– Нам бы что-то среднее, между тем и другим! – наконец решил Карл Мюллер. Отступать теперь ему было некуда, в присутствии дамы он озвучил свою просьбу.

Пауль удовлетворенно кивнул головой.

– Я вас понял!

Еще не дойдя до машины он сделал короткий звонок и когда они сели в Мерседес коротко приказал водителю.

– В Барвиху. На третью дачу.

Шестисотый Мерседес медленно выехал из аэропорта и покатил по запруженному транспортом Ленинградскому шоссе.

– Вы немец? – спросила Лона Штерн сидевшего на переднем сиденье Пауля Буксберга.

– Нет! Это мой рабочий псевдоним!

– То есть? – У Лоны и у Карла Мюллера непроизвольно вытянулись шеи.

Пауль пояснил.

– По паспорту я Вася Пупкин, а для гостей, для придания имиджа фирме, каждый сотрудник имеет несколько кличек-псевдонимов, в зависимости от того, сколькими иностранными языками владеет. Так легче вызвать доверие у клиента. Тут недавно наши братки одного авторитета с Майами по высшему разряду встречали, сказали, что он с Коза Нострой связан, так я вообще целый день распальцовку осваивал. Потом оказалась не нужна, мужик в смокинге приехал. Я по Европе и Америке работаю, а по Востоку другие. Если что надо вы не стесняйтесь, говорите сразу. Водитель будет круглые сутки в вашем распоряжении, через двадцать четыре часа сменится. На даче есть все удобства. Вы на сколько дней?

Карл Мюллер глянул на Лону.

– Дня на два-три, а потом поедем дальше в Сочи, Краснодар или Минеральные Воды. Куда-нибудь туда.

– Билеты вам заказать? – спросил Пауль Пупкин.

– Спасибо, пока не надо!

Через час езды свернули с московской кольцевой дороги на Рублево-Успенское шоссе и километров через десять въехали в поселок Барвиха. Свернули направо в одну из улочек по краям которой за высокими заборами высились красивые особняки.

– Раньше была деревня Оборвиха! – сказал добровольный гид Вася Пупкин. – Потом название привели в цивильный вид. Сейчас это второй по цене за сотку земли поселок в России. Триста тысяч долларов.

– Сколько? – спросил Карл Мюллер.

– Триста тысяч! – повторил представитель фирмы Вася Пупкин.

Мерседес уже ждали. Перед открытыми воротами на один из участков стоял молодой парень. Мерседес завернул на территорию дачи. Лона вышла сразу, не дожидаясь пока ей откроют дверцу.

Территория и сам двухэтажный коттедж ей понравились. Перед домом, как на Западе отливал голубым кафелем наполненный прозрачной водой бассейн. В глубине двора мужчина в белом халате разжигал мангал. Второй рядом с огромным ножом свежевал барана. А еще дальше в одноэтажном строении, оказавшейся небольшой конюшней, заржал конь. Где-то гавкнула собака.

Между тем вся территория дачи была словно срисована с рекламного проспекта современного дизайнера. Декоративные кусты со всего мира, искусственная горка, грот-фонтан, увитая плюшем беседка на берегу фигурного бассейна радовали глаз южной зеленью. Карл Мюллер еще раз отвел в сторону Пауля Буксберга и стал выяснять, сколько будет стоить ему все удовольствие? Представитель фирмы «Элитные услуги» вытащил калькулятор из кармана и периодически посматривая на Лону стал что-то высчитывать. Карл Мюллер в нетерпении топтался рядом заглядывая через плечо доморощенного бухгалтера.

– Сколько?

– Считаю!

– Разве у вас нет твердых расценок? – начал выходить из себя Карл Мюллер. Вася Пупкин показал на все, что окружало их, и сказал:

– То, что здесь: сауна, стол, верховая езда, автомобиль, обслуга из пяти человек, все это имеет твердые расценки – девять тысяч восемьсот евро в сутки, а вот если вы захотите, предположим поучаствовать на передаче в телевидении, или спалить эту дачу, то тогда цена будет совсем другая.

Карл Мюллер выпучил глаза.

– Зачем я ее буду поджигать?

– Хозяин барин! – развел руками в сторону Вася Пупкин. – Никто не знает, что вам к утру в голову взбредет.

– А разве дача не застрахована? – удивился Карл Мюллер.

– В том то и дело, пока не была застрахована, ни разу не горела, а как застраховали так три раза дотла сгорала. Боюсь, на четвертый раз страховку могут не выплатить. Проходите в дом. – предложил Пауль и тихо спросил Карла Мюллера: – Вам презервативы на вечер не нужны?… Или что-нибудь такое?

– Что такое? – не понял Карл Мюллер.

– Ваша спутница ведь немка? Я правильно понимаю?

– Правильно понимаете!

– Может, вам плетка нужна будет? Так кнут есть на конюшне!

– Мне билеты в Большой театр нужны, а не плетка! Я не мазохист! – сказал Карл Мюллер.

– Извините, не угадал! Но лучше сразу уточнить! А то таскай туда-сюда станок! Клиенты ведь разные бывают! Жеребца, вот держим!

– Для чего жеребца держите!

– Для клиентов!

Карл Мюллер шел и с опаской оглядывался.

Слава богу консенсус был достигнут. Дачные клиенты оказались непритязательными. Они не собирались обременять странных хозяев никакими дополнительными услугами. Как только Вася Пупкин убрал в карман калькулятор, перед Лоной Штерн и Карлом Мюллером как из-под земли вырос дюжий молодец в расшитой золотом и украшенной позументами ливрее.

– Прошу в покои!

Пауль Буксберг пропустив вперед гостей, и показал смотрителю, куда нести чемоданы. Лона не стала дожидаться, пока ей покажут дом, и сама его обошла. Наверху была три спальни, зимний сад, кинозал, две ванные, библиотека и обсерватория. Первый этаж был не так интересен: зал-столовая, бильярдная, еще каминный зал, кухня в дальнем крыле и застекленный переход в сауну и бассейн.

Лона заняла одну из спален и закрыла дверь на замок. Теперь ей необходимо было на время избавиться от Карла Мюллера. Основное ее задание было не здесь, а в Москве. Ей срочно надо было найти Тимура. Она знала уже, какие подходы ей надо совершить, чтобы между ними завязалась дружба.

Биографию Тимура, его привычки, место учебы, а затем и работы, друзей, тетушку и дядюшку, их образ жизни, все это подробно описал ей заместитель полковника Фридриха Маштайна Конрад Тринадцатый.

Сейчас Лона оставалось только найти в Москве Тимура. Остальное, было делом техники. Главное, надо застать его одного. А тут еще этот вдруг незнамо что возомнивший о себе Карл Мюллер. Коттедж, он видите ли снял. Считает, что если бы они с Лоной жили в отеле в разных номерах, у него, вдруг воспылавшего к ней страстью, ничего не вышло бы. А тут отдельный дом, рядом спальни, тишина, шансов на успех у старого козла больше. Странные существа мужчины, не понимают простой вещи, что большинство женщин блюдут себя. А покажите хоть одного мужчину, у которого была мораль близкая к женской? Не одну пару каблуков собьете, пока найдете такого.

И нечего устраивать Мюллру гон, тем более такой показной. Стыдно-то как перед Паулем. За кого он интересно ее принимает? А за кого хочет!

Лона вышла в коридор и спустилась вниз. Карл Мюллер вышел во двор. Его сопровождал официант, которому он приказывал накрыть стол на двоих в беседке увитой плюшем.

– Сейчас будем обедать. А потом отдохнем, и вечером в Большой театр. Я билеты заказал!

Именно это и хотела услышать Лона, то есть то, что Карл Мюллер никуда сейчас не собирается отлучаться. Она ему сказала, что у нее дела в Москве, что она не знала, о остановке за городом, что с его позволения она возьмет машину на пару часов и пожелала ему приятного аппетита.

– Во сколько у вас завтра переговоры? – уже садясь в Мерседес, спросила она своего нанимателя. Карлу Мюллеру поплохело. Он жалобно пискнул:

– Фройлян Лона, а вы часам к пяти, шести подъедете, а то мы в Большой театр не успеем на Лебединое озеро. Жалко будет, если билеты пропадут!

Лона слышала, как рядом буркнул отдававший последние распоряжения Вася Пупкин:

– Старый козел, допрыгаешься на старости лет…

Водитель, молчаливый молодой парень, спросил ее, куда ехать?

– На улицу Гарибальди. – и, она назвала номер дома. Условным сигналом, ей позвонили из отдела на мобильный телефон и сообщили, что Тимур один в квартире. Лона почувствовала поддержку далекого Фридриха Манштайна. Значит, не брошена она одна на произвол судьбы. Теплого хотят ей представить Тимура.

Глава 6

В подъезде дома консьержа не было. Лона Штерн поднялась на второй этаж и позвонила в двадцать пятую квартиру. За дверью раздались осторожные шаги, кто-то рассматривал ее в дверной глазок, затем скрипнули петли и на пороге квартиры Лона увидела незнакомого мужчину лет сорока. На Тимура с фотографии он совершенно не был похож.

А ведь ей передали условным сигналом, что объект в квартире один. Теперь ей срочно, на ходу надо было менять так хорошо разработанный план, вместо одного доказывать двум, что она появилась исключительно с благими намерениями и вообще она белая и пушистая. Мужчина вопросительно смотрел на Лону.

– Я вас слушаю! – сказал сердито он. В голосе его еще не остыли гневные нотки возмущения, следы недавнего разговора. Он продолжал кипеть и клокотать подобно вулкану. – Вы кто? – Незнакомый мужчина с раздражением рассматривал красивую молодую девушку.

– Я Лона Штерн! Я собственно не к вам, а к Тимуру.

Для хозяина квартиры открывшего дверь ее слова ничего не говорили, кроме того, что у него могут появиться новые заботы. По его взгляду Лона поняла, что ее могли принять за девицу определенного сорта и поведения и сейчас в сердцах захлопнут перед ней дверь. Поэтому она быстро добавила.

– Я из Германии.

У мужчины удивленно вытянулось лицо. Он пропустил ее в коридор и предложил зайти в комнату, а не на кухню, откуда доносились звуки льющейся из-под крана воды, и где предположительно мог находиться Тимур. Хозяин квартиры прикрыл за собой дверь и предложил Лоне сесть в потертое кресло.

Может быть это даже и к лучшему, подумала Лона, потому что ее подход к Тимуру строился на передаче ему от дяди и тети короткой записки, в которой она просили его все еще раз взвесить и подумать. Эту записку, как один из вариантов выхода на объект передал ей Конрад Тринадцатый, заместитель начальника ее суперсекретного отдела. Писали ее действительно тетя Тимура находясь в комиссариате. Записку Лона решила оставить на потом, а сейчас у нее вызвало обоснованное подозрение взволнованное состояние собеседника. Можно было не сомневаться, что он что-то знает о той смертельной миссии, которую возложил на себя Тимур.

Терновый венок мученика требует людского соучастия. Шахид хочет умереть смертью героя, а не никому не известной подзаборной собаки. Вполне возможно все закончится продолжительно-пустыми разговорами, но их надо еще пройти, надо убедить молодое, горячее сердце, что оно опрометчиво собирается поступить, готовясь отправить в рай себя со своими мнимыми или действительными врагами. Большим психологом не надо было быть, чтобы уяснить эту простую истину. Хозяин квартиры быстро представился.

– Я его дальний родственник! Мустафа Эйнулла оглы! Тимур у меня проездом!

Лона поняла, что своей догадкой попала в яблочко. Мустафа с первых слов дистанцируется от слишком беспокойного родственничка. Он, хозяин, взрослый мужчина, седина вон уже подбелила виски, и хорошо понимает, что если завтра что случится, то на него так или иначе выйдут, обязательно вытрясут всю душу и повесят всех растерзанных в округе собак. Жизнь дает кое-какой опыт. Скажут, знал и не предупредил, пройдемте господин хороший лес валить или варежки шить.

– А я… – Лона на секунду задумалась, не зная, что сказать. Если бы она была очно знакома с Тимуром, то ни минуты не задумываясь, выдала себя за его невесту. По нынешним временам лампа не нужна, чтобы подтвердить наличие определенных постельных отношений. Но как ты можешь упоминать про фату, если жених о тебе ни сном, ни духом не ведает? Поэтому Лона сделала другой, сильный, как говорят шахматисты, ход.

– А я от тети Севды кое-что узнала и вот…

– Ты знаешь Севду, его тетю? – несказанно обрадовался Мустафа Эманулла оглы сразу переходя на «ты». Он не догадался удивиться, почему это его гостья из Германии так свободно говорит по-русски? Откуда знает его адрес? И вот сейчас имя тети Севды открыло для него многое. Мустафа встал и плотнее прикрыл дверь в комнату.

– А вы Тимуру кто?

Лона Штерн скоромно потупила глаза.

– Как бы это точнее выразиться, если бы это от меня зависело, мы бы давно…, но, к сожалению, я девушка, и сама не могу…тем более Тимур немного восточного воспитания…, сами понимаете, мне трудно об этом говорить…

– И не надо об этом. – обрадовано перебил ее Мустафа Эйнулла оглы разводя руки в сторону. – И так мне все понятно. О…о…, молодой, глупый, шакал! Такая девушка. Такая красавица. – Мустафа в восхищении поцокал языком. – Немка. Прописка есть. Женись! Живи! Кушай свои сосиски. А он на мой бедный голова, из Германии свалился. Я его маленький знал, а теперь сто лет не хочу знать. Клянусь, этим хлебом…

И вдруг Мустафа стрельнул в сторону Лоны хитрыми глазами. Они вопрошали, что она знает? Лона ни перед кем, не собиралась открываться, тем более перед этим хитрым азиатом, должно быть торгующим на одном из московских рынков дешевым турецким товаром. Она сама со своей специфической выучкой трех хитрых азиатом могла обвести вокруг пальца. Поэтому, прояснив для себя нетерпимую обстановку, сложившуюся в гостеприимной квартире хозяина, она решила бросить Мустафе спасительный круг. Пусть сам думает, как ему поступать. Потупив глаза Лона стала рассказывать:

– Я работаю в хорошей фирме в Германии, гидом-переводчиком, русские группы встречаю-провожаю, по Мюнхену вожу, город показываю. В Россию никогда не ездила, а тут у одного богатого немца его переводчица заболела, и он обратился в нашу фирму за заменой. Если бы не Тимур, я бы никогда в жизни в Москву не поехала. Мне этот немец сто лет не нужен был. Мы только что на самолете прилетели.

Лона Штерн раскрыла дамскую сумочку и протянула Мустафе посадочный талон и билет на самолет. Затем она продолжила рассказ.

– Я думала, может быть, найду здесь Тимура. Он так внезапно уехал. Тетя Севда в расстроенных чувствах…

Мустафа весь превратился в слух. Сейчас его собеседница скажет, что она знает о намерениях его сумасбродного родственничка. Но Лона только как лиса вильнула хвостом и перевела разговор на другое:

– А этот богатый немец, вместо того чтобы поехать в гостиницу, в Президент-отель, снял шикарную дачу на Рублевке. У меня в гостинице должен был быть свой отдельный номер, а здесь на даче наши спальни рядом с ним. За кого он меня принимает? Я уехала, а сейчас там жарят шашлыки, на стол вино несут. Немец старый, от него землей на весь самолет пахло.

– Воняло! – поправил ее Мустафа Эйнулла оглы, большой знаток русского языка. Лона не переходила к конкретному предложению. Оно должно было прозвучать из уст самого хозяина дома. Она продолжала рассказывать:

– Мне заплатили только за работу переводчика, и меня не очень интересует, что может думать этот старый бизнесмен. Карл Мюллер.

– Старый козел! Обезьян! – кипел возмущением Мустафа, сам непроизвольно сглатывая слюну.

– Но я боюсь, Карл Мюллер может неправильно истолковать мое согласие поселиться на этой даче, на Рублевке. – Лона подняла глаза от поверхности стола. Глаза Мустафы горели таким мстительно-злым огнем, что она даже испугалась.

– Тебе защитник нужен! – коротко, как подметку на ходу отрезал, заявил Мустафа. Лона согласно кивнула головой и продолжила.

– Я ведь в Москву приехала из-за Тимура. Тетя Севда и дядя Аббас сказали, что он поехал на Кавказ искать себе невесту. Черкешенку.

– Вай! Вай! Вай! – Мустафа деланно схватился за голову и одновременно успел скользнуть восхищенно-похотливым взглядом по ладной фигуре Лоны Штерн. – Есть такая женщина. Есть, у него как у беженца, вид на жительство. Все есть! Слушай Мадлона, он совсем дурак. Отдает тебя старому развратнику, а сам сидит целый день языком как баба чешет. Герой камикадзе. Взял бы лучше кинжал и отрезал этому немцу…длинные руки. Забирай его отсюда. Прошу, тебя дорогая. Сделай мне освобождение. У него не все дома. Пусть он живет с тобой на даче. Скажи, этому миллионеру, что тебя абрек охраняет, что он твой брат. И спи спокойно. Подожди, я Тимура сейчас приведу.

Лоне показалось, что она сбросила с плеч Мустафы неимоверно тяжелый груз. Он повеселел и теперь любовно смотрел на свою гостью. Лона оставила порывавшегося встать хозяина дома. Она горестно заявила:

– А вдруг Тимур не пожелает? Меня тетя Севда хочет… Она мне не один раз говорила, что ей бы такую невестку как я… Тетя Севда мне как женщина очень нравится. И дядя Аббас.

– Слушай! – вскипел Мустафа, – они ему как родные отец и мать. Что значит? Хочу! Не хочу! Я его сейчас вышвырну из моего дома, пусть он не обижается на меня. Я так и собирался сделать, только не знал, куда? Теперь, знаю! Если скажут мне, что я его на улицу выбросил, я скажу, что я его на Рублевку выбросил. Кто бы меня на Рублевку выбросил. Ты Мадлона…

– Лона! – поправила хозяина Лона Штерн.

– Ты Лона не обижайся. – Я сейчас немного покричу на него и выброшу его вещи на улицу вместе с ним. Ты хочешь, на улице подожди его, а хочешь, вместе с ним уйди отсюда.

Ничего себе предоставил выбор, подумала Лона. И все это на полном серьезе. Лона Штерн отлично понимала, что выброшенный на улицу, оскорбленный, Тимур пойдет на вокзал, а не с нею, непонятно откуда взявшейся девицей. Поэтому, привыкшая быстро соображать она предложила Мустафе немного расцветить сценарий выноса тела из дома.

– Вы, уважаемый Мустафа Эйнулла оглы, когда будете выбрасывать Тимура, обмолвитесь ему, скажите, что вы тоже, как тетя Севда и дядя Аббас за меня согласные.

– Ах, немецкий персик, Аллах тебя послал на мою голову! – с воодушевлением воскликнул Мустафа Эйнулла оглы. – Я ему не только скажу, я ему дорогу на Запад покажу. Не волнуйся красавица. Мустафа Эйнулла оглы еще не такие рога в бараний рог крутил. Прыехал, меня идиот держит. Шакал вонючий. Я ашуг, а он меня позорит!

Хозяин дома вскочил со стула и пока внутри него горел запал неудержимой решимости носком массивного тапка выбил дверь.

– Ти…и…мур! – разнесся по квартире его львиный рык. – Пришла тебе пора мужчиной быть. Бросай посуду мыть. Обиды спрячь. Тебя я встретил как у нас в горах положено. Ты вкусно кушал, сладко спал, и мне на блюдо наплевал. Тебя я видеть больше не желаю. Бери свой толстый чемодан, и можешь быть свободен. А если мне позвонит Севда и Аббас, то я скажу, что на Рублевке ты живешь сейчас. А эта немка, самка Лона, тебе подходит сразу в жёна. Бери ее, и скройся с моих глаз.

Дальше разговор пошел на непонятном для Лоны языке, но тон разговора повышался и повышался, пока не перешел на крик и сплошные взаимные восхваления. Тимур рывком одевался, рывком открывал дверь, мельком глянул на Лону Штерн, пучил глаза, и, наконец, оказался в коридоре. Хозяин вежливо так, взял его словно вешалку от сорочки и, придав начальное ускорение, культурно, рукой-поршнем дотронулся до бритого затылка. Лона и Тимур одновременно оказались за дверью.

– Гы! Выгнал! – удивленно воскликнул Тимур. Он кое-как удержался на ногах после бурного расставания с гостеприимным хозяином. – Правильно, говорят, Восток дело тонкое. Не ожидал, не ожидал от дорогого родственничка такого теплого приема.

– Пойдемте отсюда! – Лона тянула подальше от двери возмущавшегося Тимура. Но тот, прежде чем уйти двинул ногой по обитой дерматином двери. Это хорошо, что они так плохо расстались, подумала Лона. Теперь, по крайней мере я буду знать, что Тимур не вернется обратно, и не узнает, о чем я разговаривала с Мустафой. Они вместе вышли на улицу. На втором этаже, на окошке колыхнулась занавеска. Мустафа внимательно наблюдал за действиями парочки. Лона демонстративно поправила на Тимуре воротничок, стряхнула несуществующую пыль и сказала:

– Поехали ко мне! Я вас представлю, как своего брата.

Лона махнула рукой, и к ним подъехал стоявший у обочины дороги шестисотый Мерседес. Водитель вышел и молча взял из рук Тимура его спортивную сумку. А Лона лично открыла перед Тимуром двери.

– Ничего себе! – только и сказал он, ныряя в прохладное нутро салона Мерседеса. – Вы кто мадам?

Глава 7

А в это время Карл Мюллер не находил себе места. Он ходил из угла в угол по этому большому, непонятно зачем, снятому им особняку. Сначала он раскрыл ноутбук и попробовал поработать с записями, до которых раньше руки не доходили. Затем сделал пару звонков на свою фирму, но она работала как швейцарские часы.

Наконец, Карл Мюллер сделал звонок собственной жене. Та сразу переполошилась и стала уточнять, что с ним случилось, ибо у Карла Мюллера не было раньше привычки названивать из командировки.

– Как ты перелет перенес?

– Нормально!

– А я так за тебя волновалась в салоне красоты. Представляешь четыре часа там провела. Лет на десять помолодела. Чем сейчас занимаешься мой дорогой?

– Ищу чем заняться!

– Попроси свою переводчицу, пусть тебя развлечет. Или пригласи ее в Большой театр. Быть в Москве, и не сходить в Большой… Карл…

– Да дорогая!

– А почему не поехала с тобой твоя обычная…

Карл Мюллер дал отбой, потому что открылись ворота, и во двор въехал черный, большой, представительский Мерседес. Настроение у Мюллера резко пошло вверх. Он чуть ли не сам побежал открывать дверцу автомобиля. Запала, слов нет, новая переводчица ему в душу. Он до этого распорядился, чтобы стол со свечами накрыли в гостиной, но потом передумал, решил посидеть с Лоной на бортике бассейна.

Прислуга была видимо достаточно хорошо вышколена, хотя она и не поняла его немецкой команды, но он все равно смог на пальцах объяснить, что он от нее хочет. Официанты потаскали обеденный стол по газону туда-сюда, пока Мюллер не показал, где хочет его видеть, у бровки бассейна.

Один официант ехидно другому заметил:

– Этот старый хрыч для своей писаной красавицы суетится и столы расставляет, а она едет сюда с молодым любовником!

– Хватит врать!

– Сам увидишь!

И действительно, не только у Карла Мюллера отвисла челюсть, но и у обслуги на даче. Много они перевидали разных гостей в бытность здесь в разных ипостасях: и хамоватовых, и жадных, и глупых, но никогда еще мадам того типа, который заказывает здесь музыку, не смела привозить своего кавалера.

В отсутствие хозяина, да. Тайком, можно! Но в наглую, на глазах у него – это перебор. Прислуга так и решила.

– Странные, ей богу эти немцы. Он, что, как наш этот демагог, известный политик собирается зрелищем наслаждаться?

– А может быть у него уже давно бобик сдох!

– Так мы и сами могли бы ему высший разряд показать. Немка то гламурная бабенка.

– Тише! Услышат!

– А здесь только она одна по-русски понимает.

– Ну, положим твою ухмылку, только дурак не поймет.

А действо только начинало принимать комический оборот. Лона подвела вылезшего из автомобиля, молодого человека к бизнесмену и представила его:

– Герр Мюллер, прошу познакомиться это мой брат. Тимур Склдыкович.

Герр Мюллер пробурчал нечто нечленораздельное, что на немецком языке означало «щенок» и протянул молодому человеку руку. Слух у молодого человека был великолепный, он отлично разобрал, что его отнесли к отряду псовых, однако тень возмущения не легла на гордое чело молодого шахида. Оно осталось таким же невозмутимым. Только глаза сверкнули недобрым огоньком.

– Тэмур!

– Карл Мюллер, из Мюнхена! Промышленник!

Карл Мюллер гостеприимно показал молодому человеку на место за накрытым уже столом рядом с которым навытяжку стояли два официанта, в белых перчатках.

– Благодарю!

К ним подошел водитель и, обращаясь одновременно к обоим, к Мюллеру и Лоне, спросил, куда отнести спортивную сумку молодого человека.

– В спальню, на втором этаже, в крайнюю слева, отнесите! – сказала Лона.

Карл Мюллер непонимающе смотрел на свою переводчицу. По какому праву она распоряжается в нанятом им коттедже? Он готов был уже отменить ее распоряжение, когда Лона обворожительно улыбнулась ему.

– Надеюсь Герр Мюллер ревновать не будет меня к моему брату?

Этим хитрым вопросом, она подала ему надежду на собственную благосклонность. Именно так истолковал Карл Мюллер ее просьбу. Он еще раз жестом руки пригласил молодого человека занять место за столом.

– Благодарю! Надеюсь, Бог еще воздаст вам за вашу милость! – на чистом немецком языке сказал двусмысленность Тимур. Прежде чем сесть за стол он демонстративно, долго споласкивал руки в бассейне и затем медленно поднявшись, с каменным выражением лица подошел к одному из официантов стоящих по бокам Карла Мюллера и вытер руки об его белоснежный сюртук.

– Ах, салфетка ведь есть! Извините, не заметил! – небрежно сказал Тимур. Карл Мюллер поморщился. В чей огород был сей камень он отлично понял. Это ответ на его гостеприимное замечание. Он решил сразу поставить на место нахального молодого человека и спросил:

– Надеюсь Тимур, вы не будете, как древние греки, во время еды вытирать руки об голову слуг?

– Я не древний грек! – коротко ответил гость.

Пришлось Лоне сделать вид, что ничего страшного не произошло. Она многозначительно посмотрела на своего временного босса, прося глазами не поднимать скандал. А Карл Мюллер уже тысячу пожалел, что не пригласил Лону в ресторан. Тем более, что Пауль Пупкин сказал, что недалеко есть отличный ресторан «Царская охота».

Но и здесь стол был красиво сервирован, стояли большие блюда с мясной и рыбной закуской, отдельно зелень, рядом разместился столик с напитками. От мангала к столу спешил повар, держа в каждой руке по два шампура, с истекающим соком румяным мясом. Из дома появился Пауль Пупкин. На нем тоже сейчас была форменная одежда обслуживающего персонала Он остановился около столика с винами.

– У нас есть для таких уважаемых гостей из далекой Германии мозельское выдержанное, – сказал распорядитель всего этого хозяйства, исполняющий сейчас обязанности сомелье. – Рекомендую вам его попробовать. А можно еще французское, бургунское 1991 года.

Карл Мюллер отрицательно покачал головой.

– Для вина пятнадцать лет, 1991 год, слишком много. Самая лучшая выдержка 10 лет. Дайте попробовать мозельского.

Сомелье Вася Пупкин откупорил бутылку бледно розового вина, и обернув бутылку белой салфеткой, неуловимым движением повернул ее вокруг своей оси. На дне бокала оказалось небольшая порция вина.

Карл Мюллер поднял бокал на уровень глаз, оценив нежно-розовый цвет вина, затем неспешно поднес бокал к лицу, вдохнул аромат и лишь затем сделал небольшой глоток.

– Хорошее вино!

Бутылка перекочевала в руки одного из официантов. Под строгим взглядом Пауля Пупкина он первой наполнил бокал Лоне Штерн. Затем наступил черед Карла Мюллера. Тимур свой бокал закрыл рукой.

Повар, прежде чем подать шампуры с мясом на стол показал их Карлу Мюллеру, ожидая его распоряжений. Мюллер вспомнил что-то такое из далеко читанного про монгольскую орду, что лакомые куски мяса хозяин сабантуя-поляны исходя из уважения к самым почетным гостям, сам подает им в порядке очередности. Неужели и здесь так? Он вопросительно посмотрел на распорядителя Пупкина. Тот истолковал его вопрос по-своему.

– С шампура будете есть или на тарелку мясо положить, повар спрашивает?

О, какие тонкости шампурного этикета существуют у новых русских, подумал Карл Мюллер. Век живи, век учись и дураком помрешь.

– Пожалуй, я уже вышел из того возраста, – сказал он, – когда урча от удовольствия, мясо у костра едят. Положите мне на тарелку. Я ножом и вилкой.

Лона тоже посчитала, что цивилизация ее стороной не обошла. И лишь Тимур взяв два шампура из рук повара, сказал:

– Принес-ка мне любезный тот маленький нож, что я у тебя в руках видал.

– Зачем он вам? – побледнел повар.

– Неси, тебе сказали!

Тимур встал и легким пинком под зад отправил повара исполнять свое распоряжение.

Немец Мюллер ничего не понял из грозного окрика Тимура, сказанного по-русски. До этого еще, он решил для себя, что если последует еще одна хамская выходка со стороны молодого человека, он выпрет его отсюда, с оплаченной им территории, в три шеи. И именно сейчас, кажется, такая возможность представилась.

– Тимур Склдыкович! – Карл Мюллер отложил в сторону нож и вилку, – Право, мне неудобно делать вам замечание, но ваше поведение за столом переходит всякие границы приличий. Я думаю, что мое терпение достигло той критической массы, за которой неизбежно следует взрыв. Я бы вам рекомендовал…

Тимур холодным, ровным голосом перебил кипящего возмущением бизнесмена-миллионера.

– В таком случае, чтобы критическая масса не зашкалила, вам срочно надо охладиться!

– Что вы имеете в виду? – не подозревая никакого подвоха, раздраженно спросил Мюллер.

– Искупаться в бассейне не желаете?

Тимур вперил спокойный взгляд в задохнувшегося от ярости Карла Мюллера. Случился явный перебор. Сидеть далее за одним столом с хамом никто не стал бы.

Казалось бы Лона добилась своей цели. Еще в машине она рассказала Тимуру душещипательную историю о том, как ее, несчастную девушку, наглым образом домогается старый развратник-миллионер, с которым Лона вынуждена была поехать в командировку. А поехала она исключительно из-за него Тимура. Его приемная мать, тетя Севда дала ей его адрес в Москве.

– Ты же меня не знаешь! – с недоверием смотрел на Лону Тимур.

– Твой участок, где ты каждое утро метешь улицу, находится прямо напротив моих окон. Я тебя еще в первый день увидела, как ты поступил на работу. Ты в пять часов начинаешь работу, и я впять часов просыпаюсь каждый день и сажусь у окошка, чтобы наблюдать за тобой.

– А ну останови машину! – приказал Тимур водителю. – Не верю я тебе! Ты подослана.

– Кем? Мой дурачок!

Лона Штерн выпрыгнула за ним из комфортабельного нутра машины. Тимур стоял на обочине дороги и ждал объяснений. Пришлось ей на ходу рассказывать правдоподобную историю.

– Не веришь мне, а зря. Я из-за тебя подвергаю себя такой опасности, можно сказать с сексуальным маньяком связалась, а ты не хочешь мне даже помочь. Моя квартира напротив дома номер пять, так вот я иногда, когда по тебе особенно соскучусь, сверну на двери напротив ручку или доводчик, а ты потом его пол дня ремонтируешь. А я любуюсь тобой.

– Так это ты делаешь?

– А ты думал кто?

– Не верю я.

Вот когда Лона Штерн была благодарна Конраду Тринадцатому за его дотошность. Много чего он узнал, про Тимура.

– Да, легко тебе смеяться надо мною. А ты знаешь, как я плакала, когда увидела тебя с Эммой. И что только ты в ней нашел, сухая как колбаса сервилат. Господи, как же ты прихорашивался, когда шел к ней на свидание. А помнишь, как ты один раз покрасился блондином, а потом наголо постригся. Я утром не узнала тебя, думала может быть, кто-то другой за тебя улицы убирает.

А потом, когда ты бросил Эмму, я устроила себе настоящий праздник, и даже купила букет цветов и воткнула их в ручку твоей двери. А ты их вынес и выбросил в мусорный бак. Правда, перед этим понюхал. А потом вернулся и забрал обратно, и пошел с ним на свидание к Эмме, мириться. Я все про тебя знаю. Мне твоя приемная мать, тетя Севда много чего рассказала.

– А откуда ты знаешь ее?

И тут Конрад Тринадцатый придумал правдоподобную легенду. Лона как по шпаргалке продолжала излагать ее.

– Она ведь у тебя на рынке торгует рыбой. Я быстро вычислила, и стала ее постоянной покупательницей. Честное слово, рыбу я не люблю, но что не сделаешь из-за… не буду говорить, из-за кого, догадайся сам с трех раз. Вымотал ты мне всю душу. Сколько раз я мимо тебя проходила, кошелек даже специально теряла. Думала ты мне его вернешь, а я тебя из благодарности приглашу в ресторан, так наша дружба и завяжется. А ты кошелек подобрал, а мне вернуть не удосужился.

– Слушай, я не знал, кому его возвращать! – стал оправдываться Тимур. Я его отнес в полицию.

Молодец Конрад Тринадцатый. Тимур уже забыл про свой баул, он внимательно слушал как эта красивая немка, чуть старше его по возрасту, объясняется ему на московских улицах в любви.

– А почему ты ко мне прямо не подошла?

– А чтобы ты обо мне подумал?

– Вообще бы, да, ничего хорошего не подумал? – согласился Тимур и снова спросил:

– А что тебе моя мать сказала? Почему ты как угорелая кошка помчалась за мной на край земли?

– Тимур! – Лона вложила в это имя все чувства, которые только может пробудить шиллеровская трагедия и патетически воскликнула.

– Тетя Севда была в такой панике, когда мне рассказала на следующий день, куда ты уехал?

– И что же она тебе рассказала?

– Это сначала я ей рассказала, про нас с тобой! – сказала Лона. – И тогда, она выслушав мою печальную историю, сказала мне, что ты едешь на Кавказ, искать себе невесту, непорочную, молодую черкешенку. Она сама мне сказала, что я буду глупой немецкой женщиной, если отдам тебя в чужие руки. Каждый сам, своими руками, кует свое счастье, сказала твоя приемная мама. Еще она сказала, что если Лона ты считаешь, что наш приемный сын Тимур достоин быть твоим суженным, плюнь на все предрассудки, и отправляйся за ним сейчас же в Москву, пока он не наделал глупостей.

– Я приехал сюда не за этим?

– Я знаю, ты следуешь на Кавказ.

– Да, я следую на Кавказ, но совсем не за тем, за чем ты думаешь!

Тимур пытливо смотрел на Лону Штерн, стараясь угадать по ее лицу, насколько интересно ей его заявление. Лона с облегчением вздохнула.

– Ну и слава богу. А то меня твоя мама насмерть перепугала. Я думала уже тебя никогда не увижу!

Тимур вновь встрепенулся.

– Почему никогда?

– Потому что для себя я решила, что если ты приедешь с молодой женой, я в тот же день уеду в далекую Австралию и буду жить в пустыне среди крокодилов.

– Среди кенгуру.

– Нет, я хотела бы жить среди крокодилов, чтобы они меня съели!

Тимур был удовлетворен разговором с Лоной. Он даже попробовал ей втолковать, что едет на Кавказ не за невестой, а едет за теми деньгами, что оставили ему его родители. Отец, а ему тогда было шесть лет, показал на камень в стене сарая, и сказал, что там зарыты их фамильные драгоценности. И один прадед у меня, и второй были абреками. Останавливали на дорогах купцов.

– Отец, когда нас так срочно выселяли, не мог ничего взять из дома, во дворе у нас остановились боевики. Какая сволочь их назвала боевиками и полевыми командирами не знаю, но это настоящие бандиты, а не бойцы за свой народ. Не мог отец на виду у них вытащить камень из стены. Так и осталось фамильное добро там, в стене.

Красивую сказку рассказал ей Тимур. Видимо серьезно готовился парень к этой поездке. И не подкопаешься, и не проверишь. Где этот сарай, где этот камень? А если даже найдешь сарай и разберешь его весь по камешку, скажет, боевики– бандиты нашли захоронку.

Ну что же одна правдоподобная история наложилась на другую. Даже если и были какие сомнения у Тимура в отношении Лоны, что она могла быть тайным агентом, то при виде Карла Мюллера они окончательно рассеялись.

Итак, ему села на хвост немецкая спецслужба. Но почему тогда она его выпустила из страны и не разобралась с ним на месте? А не разобрались с ним на месте потому, что собирались отследить его связи. А какие у него связи, он мститель одиночка. Сам себе шахид. Был у него один родственник в Москве, да и тот оказался трусом, когда узнал что задумал Тимур. Всю ночь не спал. Не знал, как от него избавиться, а как обрадовался, когда появилась эта Лона. У Тимура вновь шевельнулось нехорошее чувство. Его ведут. Только непонятно кто? Лона Штерн? А может быть этот Карл Мюллер? Нет, только не Карл? Этот хочет, готов от него избавиться хоть сей момент.

Тимур подумал, что он ничего не теряет. Если это его немецкий хвост, то он может сейчас встать, обрубить этот хвост. Уйти навсегда.

Тимур сидел за столом и почти не видел задохнувшегося в ярости Карла Мюллера.

Этот промышленник мешал думать, вернее не давал додумать до конца, как ему сейчас поступить.

По-хорошему, после того, как Тимур заявил, что Карлу Мюллеру не мешало бы охладить свой пыл в бассейне, не без его помощи, разумеется, делать ему, Тимуру за этим столом больше нечего. Береженого бог бережет. Тимур принял решение обрубить хвост. Навсегда избавится от этого подозрительного знакомства с Лоной Штерн. Уж слишком много она о нем знает, жила напротив, а он ее никогда не видел. Такую эффектную женщину он бы не оставил без внимания? А может быть она на автомобиле с затемненными стеклами выезжала каждый раз из дома? Точно видел он Фольксваген-пассат с затемненными стеклами. И эта красотка оттуда за ним наблюдала? Нет! Та была брюнеткой!

Лона каким-то верхним женским чутьем угадала, что Тимур не поверил ее рассказу, и хотя и взял ее под свою защиту, но оставаться в этом доме не намерен ни минуты. Сейчас разгорающийся скандал с Карлом Мюллером выльется в торжественные проводы ее названного братца и ей придется резко выбирать, уходить с Тимуром или оставаться с Карлом Мюллером. Остаться, это, значит, завалить операцию в самом начале, а если уйти с Тимуром, то куда? И не бросит ли он ее на первой же остановке, а сам скроется в огромном городе. Отыскать его следы станет практически невозможно, если только не подключить российские спецслужбы. А на это должно быть разрешение Фридриха Манштайна. Ей надо будет дезавуировать себя, и выйти на немецкое посольство с просьбой о помощи. Надо как-то срочно их обоих помирить? Но как? Решение созрело мгновенно.

– Я желаю искупаться! – воскликнула Лона и, выйдя из-за стола, стала раздеваться. Когда снимает с себя белье молоденькая свистушка на пляже, не много лиц мужского пола обращает на нее внимание. Пляж он и есть пляж, там кроме обнаженных, других тел нет. И дамы все в купальниках. А купальник это не нижнее женское белье. Один только вид белого, нежного, французского белья начинает кружить мужскую голову. Но если это белье одеть на божественное женское тело двадцатипятилетней женщины, имеющей не классические, худосочные 90-60-90, а 100-45-110, и придать им белизну и бархатистость кожи, божественность линий ног, гордый посад головы, то можно понять какими глазами смотрели мужчины, когда она сняла с себя платье и осталась в кипельно белом, французском, нижнем белье, на краю бортика бассейна. Если сказать, что в это мгновение Лона затмила собою солнце, и оно от стыда спряталось за тучку, то вообще ничего не сказать.

И именно в этот момент, когда Лона пробовала ногой воду, а больше показывала свои прелести мужчинам, повар поднес Тимуру огромный нож, которым до этого шинковал капусту.

Тимур взял его в руки и с насмешкой посмотрел на Карла Мюллера.

Карлу Мюллеру стало плохо. Он подумал, что если он сейчас вытурит этого молодого наглеца, то и сестренка может с ним запросто слинять, и лишь завтра появиться на переговорах. А он уже не мог без нее прожить ни минуты и готов был терпеть любые унижения, лишь добиться ее благосклонности. Но как у белой немки оказался худосочный брат азиат? О, вопрос достойный Сократа, подумал Карл Мюллер.

А его молодой соперник мучился своими проблемами. Уйти и оставить поле боя этому старому сладострастнику, только из-за того, что ты не веришь Лоне. Тимур не видел в своей жизни прекраснее женщины. Эти роскошные формы мгновенно свели его с ума.

Оказывается, он только теперь понял, каков его идеал красивой женщины. Это пышнотелая взрослая женщина. А чем он хуже? Высокий, стройный, худощавый, с двухдневной богемной щетиной. Тимур знал, как оборачивались на него женщины в его родном городе Мюнхене. Было даже две аварии. Так что ничего удивительного нет в том, что он мог не заметить еще одну слишком пристально разглядывающую его немку. Не знал же он, что она так божественно прекрасна.

Надо остаться или увести ее отсюда, решил Тимур.

И в это время повар подал ему огромный нож, которым, запросто можно было насквозь проткнуть двух телят. Тимур демонстративно подцепил кончиком убийцы-ножа с другой половины стола ломтик хлеба и скосил злой глаз на Мюллера. Что он там бормочет, этот промышленник?

Карл Мюллер замолчал. Слишком грозный вид был у братца Лоны, Такой пырнет ножом в брюхо и не задумается. И не поймешь, где он ему дорогу перешел, то ли это классовая ненависть, то ли ревность?

А может быть это и не брат вовсе? Черные подозрения удавкой сдавили Мюллеру горло. С хрипотцой в голосе, опасливо посматривая на нож, Карл дал задний ход и уже более миролюбиво, сказал:

– Вы, Тимур, почти без акцента говорите по-немецки! Я поражаюсь!

Тимур смерил презрительным взглядом собеседника предпочитающего смотреть не на него, а в бассейн с плавающей Лоной и спросил:

– А как я должен говорить, если я в Мюнхене живу!

– Гм…в моем родном городе? – это известие неприятно поразило Карла Мюллера. В мечтах он, если все у него хорошо сложится, собирался продолжить знакомство со своей переводчицей и после возвращения в Германию, на снятой для этих целей квартире. А может быть даже он разведется со своей женой и женится на Лоне. Но пока так далеко Карл Мюллер не заглядывал. Однако эта крамольная мысль заняла уже потаенный уголок в его голове. Без Лоны рядом с собою он уже не представлял себе ни одного дня. Карл Мюллер был практичный человек, он мысленно уже прикинул во сколько ему обойдется такая любовница. Тысяч пять евро хватит с гаком, если она будет сидеть дома и ждать только одного его. За десять лет он потратит всего полмиллиона денег, а сколько удовольствия. О мамма мия! Карл Мюллер глянул на подплывшую к бортику бассейна Лону Штерн и подумал, что за десять лет он готов потратить на нее миллион. Всего одну сотую часть собственного капитала. Все оставишь детям, а они и спасибо не скажут.

Решение было им принято. Теперь осталось только выяснить, что это за братец вдруг как гриб после дождя вырос на московской земле.

– И кем вы работаете в Мюнхене? – спросил Тимура Карл Мюллер.

– Уборщиком мусора! – осклабился Тимур.

Кусок мяса застрял в горле у немца-предпринимателя. Не мальчик же он, чтобы так запросто водить его за нос. Турка любовника привезла за собой Лона, или он ревнивец увязался за нею, подумал Карл Мюллер, но своего решения насчет миллиона не отменил. Единственно что подумал, так это то, что миллион будет ей многовато, а вот пол миллиона в самый раз. И такая благодать разлилась у него по телу, он ведь сумел сэкономить. Ведь для каждого уважающего себя бизнесмена любой пфенинг-сантим бальзам на душу.

Но сидеть за одним столом с любовником Лоны, каким-то мусорщиком, это уже слишком. Одно дело по-тихому с ним делить эту красивую женщину, другое кормить этого оголодавшего плейбоя. Нет, Карл Мюллер на любовника своей переводчицы не подписывался.

– Передайте солонку, пожалуйста! – попросил Тимур.

Карл Мюллер передал.

– Данке шон! – поблагодарил Тимур.

Через минуту Карл Мюллер не вытерпел и все-таки спросил, почему, он Тимур, ее брат – брюнет, а Лона Штерн – блондинка?

– Я сам все время думаю! – обескуражил Мюллера ответом названный братец. – Может быть я ей и не брат!

Карл Мюллер внимательно посмотрел на Тимура, старясь убедиться, что над ним не издеваются, и неожиданно для себя нашел много сходных черт.

– Брат вы! Брат! Вон и нос как у Лоны. Можете не сомневаться!

А Лона Штерн из воды видела, что беседа двух мужчин перешла в спокойное русло. Слава богу, Тимур остается пока с нею здесь, и ей не надо ломать голову над тем, что делать если он соберется уходить.

Она видела боковым зрением, как реагировали оба мужчины на ее божественное тело. Оба заглотнули живца, что называется вместе с поводком. Теперь надо только осторожно пользоваться этой благоприятной ситуацией. Одной умной женщине развести двух мужчин которым ты нравишься, ничего не стоит.

Лона вышла из воды. Две пары ревнивых мужских глаз следили друг за другом. Принести полотенце не догадался ни один из них. На низком крыльце дома показался Вася Пупкин. В руках он держал белый, пушистый, махровый халат. После препирательств за столом он не знал, кому теперь его передать, то ли Карлу Мюллеру, денежному мешку и спонсору этого действа или ревнивому братцу, так и продолжавшему демонстративно поигрывать ножом.

Лона сама взяла халат из его рук. Поздний обед был конечно скомкан, но мир за столом восстановлен.

– Зря вы не захотели герр Мюллер искупаться. Вода просто чудо!

Карл Мюллер пробурчал нечто невразумительное. Минут через двадцать сам герр напомнил, что они с Лоной едут сегодня в Большой театр.

– Вы не забыли? Можем опоздать!

– Да, в городе большие пробки! Везде надо выезжать с упреждением. – подтвердил опасения Мюллера Пауль Пупкин.

Но здесь, как всегда встало одно «но». Лона не хотела оставлять одного Тимура. Кто его знает, что ему может в голову ударить. Как можно поручиться за него, что он не сбежит за это время. Лона нашла простой выход из этой ситуации.

– Дорогой Карл! – легко и непринужденно заявила она, – пока я плавала в бассейне, мне пришла в голову отличная идея. Тимура, моего брата, мне кажется, вам необходимо взять себе в телохранители. Москва – криминальный город. В случае чего он вас защитит от нападения!

Карл Мюллер от подобного предложения вздрогнул.

– Чем защитит, метлой! – послышалось недовольное бормотание того, кто должен был в этом случае платить.

А Лона Штерн подумала, что если купивший ее на время ее новый босс-хозяин согласится, то тем самым она снимет половину своих проблем. Она была даже согласна, чтобы Мюллер платил ему из ее зарплаты, однако предпочла вслух не озвучивать эту идею. Пусть сначала выскажется ее командировочный шеф. Карл Мюллер, старый торгаш, поставил сразу одно существенное условие:

– Телохранитель! Уже только одно это слово предполагает, что он будет охранять чье-то тело. Надеюсь не ваше Лона тело, от меня?

– От тебя, от тебя, старый козел! – про себя мысленно подумала Лона, возмущаясь и посмеиваясь одновременно, а вслух сказала:

– Ну, что вы герр Мюллер. Он будет охранять исключительно вас, из нас двоих вы представляете непреходящую ценность. – И тут же повесила перед ним морковку. – Я еще надеюсь поужинать с вами при свечах.

– А может быть мы отправим его ночевать во флигель к обслуживающему персоналу? – спросил Карл Мюллер, который не хотел иметь в соседней спальне такого молодого соперника.

– Там посмотрим! – обнадежила его Лона. Она сказала Карлу Мюллеру, что будет готова через десять минут.

Глава 8

Большой театр был закрыт на ремонт, работала новая сцена. Карл Мюллер обходился в Германии без телохранителя, его устраивал один водитель. Но в фойе театра он ощутил разницу, между обычным человеком и охраняемым. Таких, как он охраняемых персон было с пару десятков, не больше. За ними, как шлейф за бальным платьем неотступно следовали один, два, три секьюрити. Телохранитель Карла Мюллера вызвал уважение.

Наглый, высокий, с пронизывающим взглядом, он ледоколом рассекал толпу впереди Мюллера и Лоны.

Мюллер шепнул Лоне, чтобы она одернула своего братца, телохранители ходят позади охраняемых ВИР-персон. Она только рассмеялась. Действительно получалось смешно. Уже пару раз, охраняемые нувориши со своими дамами, должны были уступить дорогу сначала Тимуру, а затем и Лоне и Мюллером. Чужая охрана идущая сзади и по бокам своих хозяев, не успевала среагировать должным образом на Тимура и почтительно, без споров, уступала дорогу. Карл Мюллер даже начал получать удовольствие от такого время провождения, пока не увидел, почему народ шарахается от них по сторонам.

Тимур держал правую руку на рукоятке того огромного ножа, что позаимствовал у повара. Сначала, он хотел предупредить.

– Слушай, скажи ему, нас полиция заберет. Нельзя с таким кинжалом на людях расхаживать.

– А может быть у нас разрешение есть! – ответила Лона.

Попали они на балет Лебединое озеро. В ложе кроме них сидело еще три человека. Тимур время от времени доставал свой нож-тесак и пробовал его лезвие на остроту. Соседи первый раз молча покосились, но когда он второй раз достал нож, их как ветром сдуло.

Лона с напряжением ждала, что через несколько минут войдет наряд милиции и заберет ее братца для выяснения личности, но ничего не случилось.

Балет досидели до второго отделения. Затем Карл Мюллер предложил съездить в «Пивнушку», которую посетили канцлер и президент России.

Лона Штерн отказалась. Впереди у них был целый вечер. Нетерпеливый Карл Мюллер предложил вернуться обратно. Боже мой, ничем хорошим сегодняшний вечер не кончится, почему-то подумала Лона и решила нейтрализовать до утра обеих мужчин. Когда они приехали обратно, и решили освежиться чаем и кофе, она всыпала обеим лошадиную дозу снотворного.

Будут думать друг на друга, со смехом подумала она. Минут через десять оба нескромно начали зевать. Первым ушел Тимур, сказав, что он ненадолго отлучается. Лона тоже встала и сказала Карлу Мюллеру, что она хочет зайти к нему и посмотреть, как он устроился. Мюллер чуть ли не бегом помчался наверх.

Минут через десять она зашла. Карл Мюллер лежал поперек большой арабской кровати. Она стащила с него туфли и накрыла его легким одеялом. Затем Лона зашла к Тимуру. Он спал уткнувшись носом в подушку. Закрыв дверь, Лона проверила его спортивную сумку. Ничего предосудительного, кроме одежды и белья в сумке не было. Тайник обнаружился в поясе. В нем были наличные деньги – тридцать тысяч евро и прайс-лист на оружие. Напротив ракеты земля-воздух, ценою 10 тысяч евро стояла галочка. По ценам черного рынка, на три ракеты хватит этих денег, определилась Лона.

Так, в этом вопросе наступила ясность. Значит, он готовит три теракта? Выходит он не смертник? Уже теплее. А то ишь, маску какую на себя натянул. Шахид! Да ты на абрека не тянешь. Кинжал на себя повесил. О господи, мальчишка.

Оставив, все в том состоянии, как было, Лона прикрыла за собою дверь в соседнюю спальню.

Утром оба мужчины косили друг на друга подозрительно глазом, и уперто молчали.

– Как спали? – невинно спросила обоих Лона.

– Нормально! – раздался бурк одного и второго.

– У вас сегодня герр Мюллер переговоры, не забыли?

– Нет!

Торгово-промышленная палата и союз промышленников и предпринимателей организовали Карлу Мюллеру переговоры на достаточно высоком уровне с представителями бизнеса и правительства. Первым встреча была с чиновником того министерства, которое сидит на нефтяной трубе.

Это был начальник одного из ключевых управлений сидевший в здании сталинской постройки. Он поздоровался с Карлом Мюллером и протянул ему свою визитку. Подали кофе. Чиновник с любопытством и одобрением глянул на Лону Штерн и стал менее спесив. Присматриваясь друг к другу начали с ничего не значащих вопросов. Затем Карл Мюллер попробовал обозначить сферу своих интересов, сказав, что готов при известных гарантиях вложить определенную сумму в нефтегазовую отрасль.

– В каких пределах? – вежливо спросил чиновник.

– Порядка ста миллионов евро.

Сумма чиновнику видимо очень понравилась. Он на мгновение задумался, прикидывая что-то в уме, и неожиданно прямо спросил:

– Вы сами отлично понимаете, господин Мюллер, что мы живем в рыночный век. Мне скрывать от вас абсолютно нечего. Я готов поспособствовать вам в вашем непростом бизнесе, потратить собственное время и деньги, но думаю, это никому не будет нужно, ни мне, ни вам. Не могу я государственный человек работать на чужую кампанию. Но вот предположим, если бы вы согласились те же самые вопросы порешать через одну известную мне фирму, тогда вопрос для вас стоял бы совершенно по-другому. Так сказать услуга за услугу, согласны ли вы оплатить маркетинговые услуги?

Выслушав неприкрытое предложение о даче взятки Карл Мюллер неожиданно налился краской. Так нагло у него еще никогда не вымогали.

– И на какой процент он претендует? – Карл попросил Лону задать вопрос чиновнику. Когда она перевела ему просьбу Мюллера, начальник управления неожиданно оживился и сказал:

– При тех прибылях, что ожидаются – один процент для вас не деньги.

– Один процент! Разумно! Один процент может быть предметом для разговора. – согласился Карл Мюллер, – но получить вы его сможете лишь с первой реальной выручки.

Чиновник моментально поскучнел и потерял всякий интерес к продолжению разговора. И сколько ни стремился Карл Мюллер его вновь оживить, у него ничего не получилось.

Вежливо распрощались. Чиновник на дорожку сказал, что Карл Мюллер хочет получить пятьсот процентов прибыли, ничем не рискуя, а так не бывает. Есть более сговорчивые клиенты. Чиновника просто обмануло, то, что Карл Мюллер остановился в Барвихе, напоследок заявил он.

– А откуда вы можете об этом знать? – удивился Карл Мюллер. Чиновник усмехнулся.

– Так я ваш сосед по даче!

Всю дорогу обратно, Карл Мюллер вздыхал.

– И стоило в такую даль ехать, если можно было на месте переговорить! Надо будет Пауля Пупкина спросить, что он может нам организовать.

Вторая встреча была организована с генеральным директором небольшой нефтяной кампании, торговавшей на экспорт.

В торгово-промышленной палате Карлу Мюллеру сказали, что таких кампаний только в одной Москве порядка ста, и ему организовали посиделки с серьезными людьми. Кампания на подъеме, один ее годовой оборот составляет порядка семи миллиардов. Кампания никогда не работала на немецкий рынок и согласна встретиться с перспективными партнерами.

Автомобиль доставил Карла Мюллера в центр на одну из тихих улочек к уютному четырехэтажному особняку.

Три пункта контроля пришлось пройти Мюллеру с Лоной прежде чем они попали в здание компании. Внутри и снаружи все было отделано в стиле модерн. Секретарша попросила их подождать, и связалась с генеральным директором.

– Он вас примет через пять минут. Чай, кофе?

– Спасибо.

– Тогда пройдите, пожалуйста, в переговорную.

Комната для переговоров была прямо напротив. Когда Лона и Карл Мюллер вошли в нее, им, поскольку они не определились с выбором пития, принесли, и чай, и кофе. Ровно через пять минут к ним заглянул молодой парень лет тридцати пяти, в рваных джинсах и хлопчатобумажной сорочке навыпуск.

– Чего ничего не пьете? – спросил он. – Может быть вам покрепче чего?

– Нет! Нет! Спасибо! – стал отнекиваться Карл Мюллер, – он готов был на этот раз долго и нудно обсуждать все проблемы. Между тем парень положил на коротко стриженную голову пятерную и пожаловался:

– Вчера в клубе перебрали. Голова трещит. Я, пожалуй, вискаря, немного выпью.

Он подошел к бару, налил сам себе в граненый, толстый стакан с пяток американских порций, так называемых «дринков» и добавил содовой. Затем все это опрокинул в рот, заел орешками и спросил:

– Ну, чего, поговорим? Выкладывайте с чем приехали! Можете ко мне обращаться просто – Вячеслав. А вы папаша Мюллер из конторы?

– Какой конторы?

– Торгово-промышленной! Или она у вас Ганзейский союз называется?

Карл Мюллер смотрел на этого коротышку оборванца. Неужели он и есть генеральный директор нефтяной кампании? А коротышка оценил Лону. Он мазнул ее пресыщенным взглядом и повернулся к Карлу Мюллеру. Наконец и до Мюллера дошло, что это именно тот Вячеслав, который в два раза богаче его, совладелец и одновременно генеральный директор фирмы. Лона перевела Мюллеру обращение в более мягкой форме, в нем даже появилось слово «уважаемый».

Как офицерский конь при звуке полковой трубы готов мчаться в атаку, так и Карл Мюллер был готов начать переговоры.

– Мы немецкая сторона. Я немецкий промышленник, который всю жизнь занимается промышленностью строительных материалов, хочу попробовать себя в новом бизнесе! – переводила Лона Карла Мюллера. Вячеслав засмеялся.

– А понятно. Большие проценты глаза застили. Захотелось, сразу и много. Ну, уж если немцы проснулись, значит, что-то в королевстве датчан не так идет. Тридцать процентов газа, что вы используете в Германии, идет из России, – сказал Вячеслав, – но к газовой трубе меня не подпускают. Я торгую только нефтью. Притом достаточно успешно. Ближайшие регионы и небольшая поставка за рубеж.

– Я бы хотел рассмотреть Каспийский регион! – сказал Карл Мюллер. Вячеслав понимающе кивнул головой.

– Перспективный район, ничего не скажу. Там уже толкутся и американцы, и англичане, и французы, и наши, и Иран с Турцией, все собираются оторвать свой кусок. Только нас с вами там не хватало. Не подумайте ничего плохого, я в порядке самокритики. Приветствую, я наоборот. Немец всегда был бесстрашен, он сунет голову туда, куда англичанин даже не подумает лезть.

– Но вы же только что сказали, что там англичане уже…

– А они везде! – Неожиданно Вячеслав перешел на «ты». – Нам с вами остались месторождения фифти-фифти. Есть там что или нет, бабушка надвое сказала, а вкладывать собственные денежки придется. Не боишься Мюллер?

– Не боюсь. Я знаю, как обойти подводные камни.

– А…а! – махнул рукой Вячеслав. – мы тоже знаем. Договор на десять лет и возмещение всех затрат сразу из выручки. Только на каждую хитрую ж…, пардон мадам, на каждый хитрый зад всегда найдется с резьбой адекватный ответ. Можно конечно попробовать собственное месторожденьице заиметь. Но кто же тебя допустит. Для этого надо иметь выход на первых лиц. А я по своему рождению могу выйти только на нашего бывшего председателя колхоза, да и то он меня особо не жалует.

– Вы понимаете, нефть, это завтра все! – сказал Карл Мюллер и тут же спросил Вячеслава:

– Почему ваша фирма так мало нефти продает на запад? Насколько я знаю, вы в основном торгуете на внутреннем рынке. Я бы со своими связями и влиянием в немецких кругах помог бы вам занять у нас твердую нишу, а это престиж, определенное влияние.

Вячеслав придя в бодрое состояние духа продолжал веселиться.

– Не все так просто, как тебе кажется Мюллер. Я много теряю, когда торгую с вами.

Карл Мюллер удивился.

– Немцы самые честные партнеры в мире.

– Может быть. Может быть! Всяк кулик свое болото хвалит. Но я когда торгую с вами, с западом, должен получить обратно налог на добавленную стоимость. А это для меня целая морока. Налоговая инспекция должна проверить каждую мою поставку и подтвердить ее, и только после этого я имею право писать письмо с просьбой на возмещение. А получить у нас обратно из бюджета свои кровные денежки ой как трудно. Семь шкур с тебя сдерут. К заявлению на возмещение ноги надо приделывать.

– Это как?

Вячеслав прошуршал пальцами.

– Иначе через год в лучшем случае вернут, а до этого мордой об стол повозят. С вами когда работаешь прозрачная должна быть бухгалтерия.

– А у вас разве она не такая?

– А у нас… – Вячеслав расхохотался. – У нас она на айсберг похожая. Видимая часть для отчета, невидимая для себя.

– Я плохо представляю!

Вячеслав окончательно развеселился.

– Мюллер! Плохо представляешь ситуацию, а собираешься на Каспий. А это Восток, это Азия. Там без взятки невозможно ни шагу ступить. Знаешь сколько чиновников ты должен подкормить, чтобы тебе приличное месторождение досталось? Ты ведь его хочешь по дешевке купить?

Карл Мюллер замялся. Он не стал отрицать очевидные факты.

– Любой бизнес на этом строится.

– Правильно. Иначе бы ты сюда не приехал. – согласился Вячеслав и напрямую спросил: – Так сколько денег из собственного капитала ты положил на взятки?

Карл Мюллер не ожидал такого откровенного разговора, он думал, что ему как дипломату придется разводить на переговорах политесы, а тут его напрямую, совершенно спокойно спрашивают о таких вещах, которые у себя если когда и приходилось делать, то исключительно за плотно закрытыми дверьми. Он вспомнил чиновника, с которым ему пришлось недавно общаться, размер вымогаемой им мзды он и озвучил:

– Я готов выделить один процент!

– Ну! – снова рассмеялся Вячеслав. – Те времена безвозвратно прошли, когда и у нас и в бывших республиках можно было за такие деньги купить заводы, целые отрасли и, огромные месторождения. Сейчас презентом Мерседесом не отделаешься. Придется платить сумму близкую к реальной, и еще дать массу взяток нужным людям. Восток – дело тонкое. В баню не хочешь сходить? – Неожиданно свернул разговор Вячеслав. – Там бы переговоры продолжили.

Карл Мюллер недоуменно посмотрел на Вячеслава. Про переговоры в бане, в России, он слышал. Другой вопрос его заинтересовал:

– А как мы поймем друг друга в бане, если там продолжить переговоры?

– Как всегда, с помощью переводчицы! – Вячеслав откровенно потешался над немцем. Он еще раз прошелся плотоядным взглядом по роскошной фигуре Лоны. – Каждый трудится на собственном поле, за это ей деньги платят.

Лона перевела Карлу Мюллеру последнее предложение и ждала, что он ответит. Карл Мюллер возмутился.

– Но не в бане же!

Вячеслав деланно удивился?

– А чем банный перевод плох? Я лично почти все крупные сделки, подписал в бане. У нас чиновники любят ходить в баньку. Зря отказываешься Мюллер. Если хочешь работать на постсоветском рынке, опыта тебе надо набираться. А ты хочешь и целомудренным остаться и золотого тельца родить. Выбирай уж одно что-нибудь. Надеюсь, вы не обижаетесь за мою откровенность? – спросил Вячеслав переводя взгляд с одного на другого.

– Нет! Нет! Какие могут быть разговоры. – постарался заверить его а своей лояльности Карл Мюллер. – Мы деловые люди. Обсуждению подлежат все вопросы, которые могут возникнуть в будущем, чтобы не потопить наш корабль.

– Титаник еще не вышел в плавание! – напомнил ему Вячеслав. – Мы пока обсуждаем только план его постройки.

– Но можем его построить! – неуверенно заявил Карл Мюллер. Весь его энтузиазм, с которым он ехал в Россию мало-помалу начал улетучиваться. Реальность как всегда была намного более прозаичной, чем казалась издали. Вячеслав с готовностью ответил:

– Да, можем построить. Но прежде чем начать строить нашу совместную деятельность, я бы посоветовал вам господин Мюллер, – Вячеслав снова перешел на официоз, – съездить на Восток и посмотреть на будущее поле деятельности своими собственными глазами. Я дам вам адрес человека в Пятигорске, он там сейчас на минеральных водах лечит поджелудочную железу. Это мой главный консультант. Я с ним созвонюсь, и он вас по всему Каспию провезет. А там дальше как повезет… Вот его координаты в Пятигорске.

Вячеслав развел руки в стороны.

– Чем мог, тем помог. Так в баньку с веничком, говорите, не хотите, а может быть, передумали?

– Не передумали! – ответила за Карла Мюллера Лона Штерн. Этого нувориша в рваных джинсах она в упор не хотела видеть.

А Вячеслав, прежде чем распрощаться с ними предложил Лоне Штерн перейти на работу к нему в фирму.

– Платить буду ровно в два раза больше.

– А кем прикажете работать? – с насмешкой спросила Лона. Когда они выходили из приемной, она резко обернулась. Вячеслав провожал ее откровенно-разочарованным и одновременно восхищенным взглядом Перед тем как закрылась за нею с Мюллером дверь Лона, громко воскликнула:

– А я бы с вами в баню с удовольствием сходила господин генеральный директор!

– Правда?

Симпатичная секретарша Вячеслава, до этого и так недружелюбно смотревшая на Лону, возмущенно передвинула у себя на столе органайзер. На пол просыпались скрепки и ручки. Паркера среди них не было.

Генеральный директор Вячеслав после заявления Лоны быстро догнал Карла Мюллера и сделал ему неожиданное предложение:

– Карл, я сегодня вечером приглашен на телевизионную передачу, не хотели бы вы также принять в ней участие?

Карл Мюллер остановился.

– А разве такое возможно? Разве передача за неделю до выхода не анонсирована и заранее не составлен список гостей?

Вячеслав, хотя и обращался к Мюллеру, но под локоток поддерживал Лону.

– Ничего страшного не случится, если ведущий приставит к столу еще один стул. Стол круглый.

– А когда передача?

– Сегодня вечером!

– Вы думаете, это возможно?

– А чего же невозможно! Он столько капусты с меня срубил! А вам будет бесплатная реклама.

– Я сам за себя способен заплатить! – опрометчиво заявил Карл Мюллер. Вячеслав несмотря на широту русской души неожиданно быстро согласился.

– Вот и отлично, будем считать что договорились! Я предлагаю в таком случае сейчас отобедать вместе.

– Но только не в бане! – повторил Карл Мюллер.

– Естественно!

Обедать их пригласил Вячеслав в уютный ресторан алмазной кампании в Казачьем переулке, который располагался в паре сотен метров от них. Это расстояние можно было бы пройти за несколько минут, но хозяин предпочел его проделать на автомобиле. Выезд Вячеслава был обставлен в лучших традициях канувших давно в лету парадных выездов больших вельмож. Карл Мюллер впервые видел такое.

Джип с охраной хозяина включив мигалку и сирену выехал за ворота фирмы на проезжую часть улицы и перегородил ее. Затем из автомобиля выскочил бравый вояка в камуфляжной форме, с автоматом через плечо, с жезлом в руках и перекрыл собой оставшийся небольшой промежуток между джипом и тротуаром, сквозь который старались проскользнуть недисциплинированные водители.

Когда движение на улице замерло, охранник дал отмашку водителю Карла Мюллера и водителю Вячеслава на проезд. Как только машина директора нефтяной кампании проехала вперед, охранник вскочил в джип, и он рванул с места.

– Как мафиози крупный ездит! – буркнул Карл Мюллер. Он был недалек от истины. Свои первые деньги Вячеслав сделал именно с помощью братков. Приватизации нефтяной промышленности как таковой не было в стране. Нефтяные месторождения и нефтяные кампании были розданы не на ваучеры, а в результате залоговых аукционов. Государство брало у частных банкиров кредит под залог нефтянки, и тут же зачисляло полученную ссуду на свои счета открытые в тех банках, где брались деньги. На таких райских условиях банк мог выдавать кредиты с утра до позднего вечера и с вечера до утра.

Вячеслав сунулся было тоже за жирным куском. Ему быстро указали на то место, которой ему положено было по его рангу. В число избранных допущенных к трубе он не попал. Пришлось начинать с банальных автозаправок, пока поднялся на ноги. Два раза он взлетал на воздух, три раза в него стреляли, бог пока миловал, не судьба видно была ему так рано покинуть эту грешную землю.

Вячеслав после первого покушения на себя нанял серьезную охрану из бывших спецструктур и ушел исключительно в легальный бизнес, стал не теневым серым кардиналом у себя на фирме, а ее фактическим генеральным директором. В последнее время стал подумывать о депутатской неприкосновенности и публичной деятельности. Он несколько раз уже выступал по телевизору, и видел разительные перемены, которые сопровождали его скромную пока известность.

Во-первых, в своем элитном клубе, в котором было много известных политиков он неожиданно обрел массу новых внимательных собеседников, кои ранее его воспринимали исключительно как нувориша, а теперь готовы были не только рассказать свежий анекдот и сыграть партию на бильярде или в большой теннис, но и поделиться собственными размышлениями и наблюдениями.

Не привык ни в чем себе отказывать Вячеслав. Наша жизнь так коротка, была его любимая присказка. Многим он перешел за свою жизнь дорогу. Никто точно не знает, сколько ему еще отмеряно дней и где тот кирпич, что собирается упасть ему на голову. А может быть при его зверином чутье на опасность он умрет в своей постели? Так что Вячеслав принял себе за правило жить каждый день, как последний Помпеи. Отправив, от греха подальше, жену с тремя детьми в Париж, он неожиданно нагрянул к ним на воскресенье. В неурочный час нагрянул. Сюрприз решил сделать жене. Да еще забастовка авиадиспетчеров сдвинула время прилета на глубокую ночь. Жена видно и подумала, что в начале рабочей недели его нечего ждать и решила немного расслабиться. В Париже она все-таки, а не в Москве. Расслабляться ей помогал араб суданского происхождения.

Это больше всего и возмутило Вячеслава. Он не понимал эстетический вкус-вывих собственной супруги.

– Как ты могла с негром лечь в одну постель? – вопил оскорбленный муж.

– Он не негр! Он араб!

– А если араб, то что тогда, он медом намазанный? Я тебя зачем сюда отправлял? Негров ублажать?

– Он араб! Физули! – не зная что сказать в свое оправдание, твердила одно и тоже блудница.

Зазвенели стекла, посыпались пощечины, пинки и белые зубы араба.

– На аптеку, сволочь, всю жизнь будешь работать! – орал Вячеслав мутузя своего нежданного заместителя. Наконец, устал. Араб, как ни в чем не бывало встал, и сказал на ломаном русском языке:

– Плати за ночка, двести евря! И за зубы три тисяча. Они у меня фарьфоровые.

– Ах, ты гад! Я тебе еще должен платить? Клавка, ты что, его за деньги наняла?

– А ты думал, у меня с ним любовь?

Через шесть месяцев развелся Вячеслав. Тяжелый был бракоразводный процесс. Отщипнула у него Клавка приличный кусок имущества. На суде доказывала, на детей, щипаю. Оказавшись свободным, Вячеслав, сам приличный кобель, любил стянуть кусок мяса с чужого стола. Вот и теперь он позавидовал Карлу Мюллеру. Переводчица его была слишком хороша. Из-за нее и пригласил Мюллера на телепередачу Вячеслав.

Однако если на переговорах, Лона с Карлом Мюллером были одни, то в ресторане их сопровождал молодой телохранитель Тимур. Вячеслав несколько раз уважительно покосился в его сторону. В течение обеда Тимур не проронил ни слова.

– Телохранитель? – полюбопытствовал Вячеслав. После того, как Карлу Мюллеру Лона перевела вопрос, он затряс несуществующей бородой.

– Йя! Йя!

Вячеслав сочувственно улыбнулся и попробовал уточнить:

– Нашел кого в охрану нанимать! Араба! Он кого охраняет?

Карл Мюллер наконец оценил по достоинству предложение Лоны представить ее брата охранником-телохранителем. Его угрюмое выражение лица, двухдневная щетина, молчаливость и рукоятка ножа-кинжала торчащая из-за пояса невольно бросались в глаза и производили неизгладимое выражение.

– Он меня охраняет! – сказала Лона. Вячеслав поморщился как от зубной боли и стал делать заказ.

– Мы днем еще работаем и как шведский стол! – напомнил гостям официант, принимающий заказ: – Можете сами выбрать часть блюд по собственному желанию.

Телохранитель Тимур, о котором, до этого шла речь молча встал и пошел к столу в углу зала уставленному явствами.

– Ваш араб по-русски понимает? – удивленно спросил Вячеслав.

– Он не араб! – ответила Лона.

– А кто же он?

– Он абрек!

– Предупреждать надо! – недовольно сказал Вячеслав. – Между абреком и арабом большая разница. Наш абрек – это гремучая смесь кровной мести, рыночных отношений и молодечества, им можно самого Бен-Ладана ночью напугать. А если на него смотрит прекрасная дама, абрек готов из штанов выпрыгнуть и сделать харакири любому косо глянувшему аборигену.

Лона рассматривала интерьер ресторана. Он был выдержан в строгих, темных тонах. Тяжелые колонны и двери отделаны дубом, карельской березой. Официанты вышколены. В пустом зале кроме них никого не было. За обедом выпили по бокалу испанского вина пятилетней выдержки. – Встречаемся перед Останкинской башней в шесть часов! – прощаясь, сказал Вячеслав и многозначительно пожал локоть Лоны.

– Надеюсь, мы еще сможем побеседовать на отвлеченные темы!

– У вас как у Карла, нет моченьки, дождаться ноченьки? – пошутила Лона. Она удовлетворенно подумала, что приобрела себе еще одного надежного союзника. Ох, Лона! Доиграешься ты с огнем, попробовала она себя предостеречь.

Глава 9

Карл Мюллер предложил съездить переодеться. Автомобиль медленно ехал по запруженным транспортом улицам. Рядом с водителем сидел Тимур, а сзади Карл Мюллер и Лона. Карл Мюллер уже пожалел, что согласился на участие с телепередаче, и на затраты по ней. Его мучила жаба, он не знал, сколько придется заплатить и главное кому. По приезде в Барвиху он первым делом именно это обстоятельство решил уточнить у Васи Пупкина.

– Пауль! – спросил он его! – Я опрометчиво дал согласие на участие в вашей телепередаче и согласился ее проспонсировать вместе с вашим нефтяным бароном. Как вы думаете, во сколько это мне может встать? Вы знаете расценки на рекламу?

– Знаю! От двадцати тысяч до пятидесяти! Рекламный ролик! – не моргнув глазом, ответил Вася Пупкин. Карл Мюллер полез искать валидол.

– Это будет не реклама, а просто участие в телепрограмме! – поправила Мюллера Лона. Вася Пупкин зачесал в затылке.

– Если вы ничего не заплатите и не пообещаете, вас повозят мордой об стол и вытрут о вас ноги. С политиков ничего не берут, а таких как вы доят хорошо. Выбирайте сами что желаете! Зря вы ко мне не обратились, я бы вам такое паблисити организовал, с кем хочешь. Хоть с голубыми, хоть с трансвеститами, хоть с демократами, хоть с либералами, хоть с патриотами. Эта почти одна тусовка. Наша фирма веников не вяжет и работает по умеренным ценам. А вы погнались за нефтяными олигархами. Их причуды сами арабские шейхи не могут переплюнуть. Так что я думаю, – Вася Пупкин застыл с серьезным выражением лица, – забудьте о немецкой скаредности и приготовьтесь взлохматить свою золотую или платиновую кредитную карточку. И желательно презент-подношение отдать борзыми щенками.

– Нет у меня борзых щенков! – ответил немец после перевода Лоны.

– Я имею в виду наличные! Тысяч десять я думаю, хватит ведущему! – сказал Вася Пупкин. – Я бы на его месте меньше не запросил.

Карл Мюллер прежде чем пойти переодеваться отдал распоряжение приобрести для них троих билеты до Пятигорска. И уточнил. Два – отдельное купе в международном вагоне для него и его переводчицы. И в соседнем вагоне для ее брата, обычное купе. Вася Пупкин молча выслушал указание. Он только попросил уточнить время отъезда.

– Завтра! Чем раньше тем лучше.

Пупкин решил показать весь ассортимент услуг которые может предложить его фирма:

– У нас есть отдельный бронированный царский спецвагон. Можем прицепить его к любому поезду. Можем вообще отдельный бронированный поезд пустить до Пятигорска. Охрана – элитный взвод. Ванна из шампанского. Можно в заповедник заехать, прямо из окна лосей пострелять. Любой оркестр можем заказать, начиная от духового и кончая симфоническим. Проводить, встретить, для нас не проблема. И даже почетный караул на месте можем организовать. Что пожелает клиент?

Клиент – Карл Мюллер от отдельного вагона, тем более бронированного поезда отказался, но пожелал иметь оркестр. Чтобы здесь проводил и там, на перроне встретил.

– Езжайте на свою передачу, а билеты и оркестр вам на завтра будут! – пообещал Вася Пупкин.

На телестудию находившуюся где-то в полуподвале, а не в Останкино Лона Штерн и Карл Мюллер прошли вместе с нефтяным бароном Вячеславом. У них проверили паспорта и выписали пропуска. У Мюллера шевельнулось подозрение, что эта телестудия была всего лишь ширмой, фейс-лицом подпольной фирмы на которой миллионными тиражами делали контрафактные копии видеофильмов. Он недалек был от истины, на этой видеостудии разливали еще и некачественную водку. Ведущий программы их уже ждал. Вячеслав представил Карла Мюллера и Лону Штерн.

Ведущий записал фамилию и имя Мюллера и сказал, что переводчица не понадобится. Он сам отлично знает немецкий язык и переведет, если нужно будет.

– Немец изъявил желание покрасоваться на экране! – подмигнул ведущему Вячеслав. – Он как на Западе, сам за себя хочет оплатить.

Ведущий удивленно посмотрел на Карла Мюллера и спросил на чистом немецком языке:

– Я правильно понял Вячеслава, что вы хотите спонсировать нашу программу?

Карлу Мюллеру стало дурновато. Он подумал, что его с обещанной разовой благодарности хотят подвинуть в область долговременного сотрудничества на ниве благотворительности. Карл Мюллер мгновенно вспотел и резко ответил:

– Мы немцы плохие спонсоры. А если спонсируем, то в основном женщин.

Кто же знал, или почему никто не подсказал Карлу Мюллеру, что ведущий программы может принять его замечание слишком адресно, ибо являлся большим поклонником Содома и Гоморры.

Фашист! Решил про себя рыцарь голубого экрана, глядя на Карла Мюллера и злорадно сжал тонкие, чуть накрашенные губы. Оттопчусь я на тебе собака, в станок поставлю, мысленно пообещал он Мюллеру и подозвал гримершу.

– Загримируйте и причешите, пожалуйста, сложного клиента!

На иносказательно-эзоповом языке работников его программы эта просьба означала: загримируйте этого клинического идиота соответствующим образом, чтобы неповадно было в следующий раз вводить в заблуждение честных людей. Гримерша блестяще знала свое дело. Брызнув на голову Карла Мюллера лаком она быстро стала делать ему укладку из его жидких волос. Затем прошлась по лицу пудрой и легким тонирующим кремом.

Стали подходить остальные участники передачи. Помимо Вячеслава и Карла Мюллера оказалось еще двое. Они поздоровались за руку с ведущим, перебросились шуткой с Вячеславом и, внимательно, с ног до головы, оглядели Карла Мюллера.

– Успешный бизнесмен! Карл Мюллер! – представил его остальным ведущий, когда они расселись за круглым столом. Каждому из приглашенных прикрепили к отвороту пиджака микрофон.

– Минутная готовность! – объявили в студии. Ведущий откашлялся и еще раз заглянул в листок лежащий перед ним. Он столько раз в былые, лучшие времена проводил подобные передачи, что ему не было смысла заранее расписывать сценарий передачи и учить наизусть текст. Когда прошла минута, он объявил что начинает очередную передачу и что у него сегодня в гостях русский мультимиллионер, успешный бизнесмен и меценат Вячеслав Туркин, крупный администратор и чиновник министерства Иванов, независимый, признанный во всем мире эксперт Петров, и гость из Германии – нефтяной спекулянт Карл Мюллер.

Ведущий сразу пошутил, что это не тот Мюллер, к которому мы привыкли по кинофильмам. Лона, сидевшая за спиной у Мюллера, со страхом подумала, что ее шеф сегодня приглашен сюда мальчиком для битья. У него, вдруг, непонятно откуда появилось отдаленное сходство со знаменитым фюрером. Так же зализан лоб, и также уложены волосы. Припудрено все лицо и лишь под носом оставлена нетронутой маленькая полоска. Под искусственным освещением эта узенькая полоска отдаленно походила на усики бесноватого вождя.

Ведущий с точки зрения Лоны, был влюбленный в себя нарцисс. Нервный, с надтреснутым, мозаичным внутренним миром, неуверенный в себе, остро переживающий свою неуверенность, он скрывал ее под маской крутого профессионала. Такие, в обычной жизни проявляют свою крутизну тем, что не в меру наглеют. И наглеют до тех пор, пока им позволяют наглеть.

Однако ведущий имел ни с чем неоспоримое другое достоинство, он достиг в своей профессиональной деятельности тех высот, откуда мог с легкостью фокусника манипулировать сознанием рядового Homo sapiensa. Это был тот талант, который и захочешь, да не пропьешь. Ведущий, для начала задал основную канву передачи, тему свободного выбора жизненного пути, штрихами наметил контуры, за которые не следовало выходить.

– Наш гость, Карл Мюллер, представитель западной, давно устоявшейся демократии, имеет возможность, со стороны свежим взглядом окинуть нашу сегодняшнюю действительность и провести параллели между жизнью там и тут. Нам будет очень интересна его оценка, тем более что господин Мюллер немец. А все немцы ученые. Получается, что если мы с вами просто демократы-медведи в северной берлоге, то он ученый демократ, он на двухколесном велосипеде по арене цирка умеет ездить. Прошу вас господин Мюллер, выступите для затравки в нашей дискуссии. Вам право первой ночи.

Аудитория за спиной участников шоу засмеялась, не заметив как с ловкостью шулера ведущий подменил одно понятие другим. Двумя шутками он сравнил Карла Мюллера со спекулянтом, и с ученым медведем который веселит публику, изначально дав установку аудитории не слишком серьезно принимать, то, что скажет немец.

Лона тихо перевела Мюллеру вступление ведущего. Как застоявшийся конь далекий гость стал бить копытам и часто-пречасто задышал. Сейчас ринется в атаку. И точно, Мюллер, пока не перехватили у него инициативу, моментально ответил:

– Благодарю, за честь открыть дискуссию. Господа не хочу выглядеть невежливым, но с правом первой ночи вы немного переборщили. Мой род не из феодалов, а из почтенных бюргеров Мюнхена. На моих предков, к счастью или несчастью, такая привилегия не распространялась. А то, что я сторонник демократии это вы точно угадали. На людях, при обмене мнениями я естественно сторонник демократии и плюрализма мнений, ибо абсолютная, ничем не сдерживаемая свобода превращается в обществе в анархию и в развал. А у себя на фирме я авторитарен. Мое слово – закон для подчиненных и подлежит немедленному исполнению. Так должно быть везде: в семье, на фирме, в государстве – дисциплина, прежде всего. У любой свободы два конца – анархия и тирания. А нас называют учеными демократами потому, что мы умеем выбрать между ними золотую середину.

– А мы значит не умеем?

Лона заметила, как ведущий, получив достойную отповедь, кисло улыбнулся. Карл Мюллер не собирался играть по тем правилам, что он задал изначала, да еще и начал взбрыкивать. Ведущий быстро его перевел и дал Мюллеру собственную оценку, мол, у того диктаторские замашки, хоть он и видно, из ученых немцев.

Аудитория снова засмеялась и даже захлопала. Лебон в свое время справедливо заметил, что у толпы лучше всего развит бизоний инстинкт. Затоптать слабого сородича, ноу проблем, только укажите его.

Если минуту назад еще можно было надеяться на мирную дискуссию, то теперь Карл Мюллер сообразил, что его и остальные участники передачи начнут клевать. Глаза у сидящих за столом радостно заблестели. Определен тот, кому приготовлено быть резиновой грушей.

Ведущий круто изменил тему. Тема демократии показалась ему слишком скользкой. На этой теме многими были сделаны неплохие деньги, многие слишком хорошо знают эту молодящуюся даму, и готовы долго и нудно обсуждать ее достоинства и недостатки. Нет, здесь дивидендов не урвешь. Ну ее к лешему. Лучше на мозоль ближнему наступить. Ведущий не дал вступить рвущимся в бой независимому эксперту, и работнику министерства. Эти два рьяных поборника демократии неприязненно смотрели на слишком откровенного немца. Они и без него знали, что порядок и дисциплина в производстве хорошо, но зачем мешать все в одну кучу.

Ведущий, не дал им высказаться, ни по существу, и ни просто так, а перевернул пластинку.

– Господа, демократия – демократией, а кушать всем хочется.

– И вкусно кушать! – обрадовался Вячеслав Туркин. Ведущий, словно бы не заметил его реплики и продолжил:

– Я предложил бы обсудить вот какой вопрос: кормим ли мы Европу или она кормит нас? Я лично считаю, что в советское время мы бесплатно кормили не только Европу, но еще и пол мира.

На дискуссионный стол была брошена кость. Первым ее схватил Вячеслав Туркин, успешный, отечественный бизнесмен. Всех своих конкурентов, и местных, и закордонных он задавил бы одной удавкой. Поэтому он буквально подпрыгнул на месте:

– Не те времена нынче, чтобы кого-то кормить бесплатно, рынок на дворе. Да вы и сами видите, подкармливать нашего гостя, Карла Мюллера нет смысла, он во всех отношениях справен.

Ведущий поморщился и одернул Вячеслава Туркина.

– Давайте не будем переходить на личности.

– Да! Да! – Вячеслав не понял чего от него хотят, Он был доволен собственной шпилькой. – Вы правы, мы с ним помидорами на базаре не торговали, но вполне возможно сольемся в нефтяном альянсе.

– А я бы посмотрел на эту проблему с другой стороны! – быстро сказал независимый эксперт Петров. – Кормление Европы, проблема самой Европы. Пусть у нее самой голова болит, где ей найти для своей промышленности сырье и топливо. Мы не нянька для государств выстроившихся к нам в очередь, в одной руке с ложкой, в другой с винтовкой. Поджали нас танками со всех сторон. НАТО голодным волком стоит на наших границах и братьев наших и сестер насильно туда тащит.

Поднялся невообразимый гвалт.

– О…о! Украина!

– О…о! Грузия!

– Никого мы насильно не тащим, вы сами, и бывшие ваши республики пихаясь в нашу структуру лезете! – огрызнулся Карл Мюллер.

– А Прибалты?

– Те давно уже у вас точат ножи!

– На кого они их точат?

Такой поворот дискуссии совершенно не понравился ведущему. Независимый эксперт Петров оказался настолько глуп и эмоционален, что буквально завел всю аудиторию и сидящих за столом. Ведущий предлагал куснуть конкретно немца, а они его потащили на гильотину, неожиданно став большими патриотами. Сидели бы уже, истинную цену вам ведущий хорошо знал.

Лишь чиновник из министерства Иванов, чья высокая должность обязывала вести себя солидно, медленно роняя слова, сказал:

– Мы сами являемся частью Европы. Вопрос поставлен таким образом, будто мы дикие азиаты.

Дискуссия разгорелась по новой.

– Да азиаты мы, с раскосыми глазами…

– А варвары откуда, что разрушили Рим? Разве не из Европы?

– Так кто кого кормит?

Ведущий с усмешкой смотрел на Карла Мюллера.

– Ответьте пожалуйста Карл, – с ехидцей сказал он, – вы к нам приехали с ложкой, или с винтовкой и ножом за голенищем? Или у вас в чулке скопились лишние денежки и вы не знаете, как ими распорядиться?

Ответ был подсказан и поэтому прогнозируем. Мюллер должен был ответить, что он приехал в Россию с инвестициями. Именно об этом говорил Вячеслав Туркин, когда представлял немца-гостя ведущему ток-шоу. Да и немец не мальчик и должен был знать правила игры на телевидении. Это тебе не кухня и не постель с женой, где можно пооткровенничать, говори сукин сын то, что от тебя ожидают. А Карл Мюллер был вообще удивлен, что его восприняли всерьез, и он стал центром передачи.

Он готов был уже подыграть ведущему и изобразить из себя белого и пушистого, но неожиданно передумал. Ему завтра вести серьезные переговоры. Пусть никто не думает, что он безобидный теленок, который пойдет туда, куда его поведут. И в первую очередь пусть так не думает этот нахальный Вячеслав Туркин. Если он купил всех здесь, то Лоны ему не видать как своих ушей. И до ведущего нет Мюллеру абсолютно никакого дела. Пусть лучше готовит передачи, а не устраивает дешевые экспромты и легковесные хохмочки. Карл Мюллер ответил, как отрубил:

– Да! Я Карл Мюллер – волк. По своей природе – волк! Иначе в этой жизни не выжить. И к вам приехал не наслаждаться, а работать. В мои планы…

В это время камера наехала на Лону Штерн и показала ее крупным планом, а ведущий, перебивая монолог Карла Мюллера не преминул его подковырнуть.

– Я бы тоже не против был, уехать куда-нибудь подальше от жены, с такой прекрасной помощницей. Как вашу переводчицу звать?

– Лона Штерн!

– Прекрасная дама! Прекрасная! Обычно говорят, что польки самые красивые, но я теперь начал сомневаться…

Карл Мюллер хотел закончить свою мысль, но ведущий объявил рекламную паузу. А после нее не дал сказать Карлу Мюллеру ни одного слова. Тот так и просидел за общим столом в качестве декорации, пока после завершения передачи помощники не сняли с него микрофон. К нему, отошедшему в сторонку, подошел Вячеслав Туркин:

– С тебя за рекламу собственного фейса дорогой пятьдесят тысяч!

– Сколько?

Карл Мюллер аж поперхнулся.

– Пятьдесят тысяч евро! Ты теперь не просто Мюллер, а Волк-Мюллер.

– Я подумаю!

– Поторгуйся! Поторгуйся! Как надумаешь отдать деньги, позвони мне. Телефон ты знаешь!

– Я платить не буду! – поразмыслив лишнюю секунду твердо заявил Мюллер. Сумма ему показалась, несоразмерно велика, рядом с оказанной услугой. Она заподозрил, что его просто разводят как обычного лоха.

– Я тебя за язык не тянул! – беззлобно ответил Вячеслав Туркин. – Не будешь платить ты, придется заплатить мне за тебя. С меня не убудет, я отдам эти деньги, а ты подпортишь свою биографию. Слух нехороший пойдет по земле. А земля круглая.

– Я честный бизнесмен! – сказал Карл Мюллер. Ему показалось, что он нашел неотразимый аргумент, отбивающий напрочь все притязания его московского коллеги.

– А мы, значит все здесь жулики! Интересно, Карл за какую сумму ты бы мне перерезал горло? – неожиданно засмеявшись спросил Вячеслав. Лоне, после того, как она перевела самой стало интересно, что ответит Мюллер. А тот неестественно улыбался. Провокационный вопрос застал его врасплох.

– Я на такое неспособен!

– Ой, ли! Волк, и неспособен! А хочешь я скажу за какую сумму ты готов пойти на это? – все, также ухмыляясь, сказал Вячеслав Туркин.

– Скажи!

– Ты готов повеситься от жадности за пятьдесят тысяч, а меня готов будешь отправить на тот свет за сумму в десять раз меньшую, всего за пять тысяч.

– Ну, почему! – неожиданно перебил разглагольствующего Вячеслава Туркина Карл Мюллер. – За тебя я дам значительно больше. Но всего в два раза. Десять тысяч дам за тебя.

– Ага! Значит мне красная цена в базарный день, десять тысяч.

– Не больше!

К ним подошли остальные участники дискуссии. Они пожали руку Карлу Мюллеру и поинтересовались его дальнейшими планами.

– Завтра еду на Кавказ.

А ведущий погрозил ему пальцем.

– Не по правилам играете. Не по правилам.

Карл Мюллер жестко ответил.

– Я играю по правилам. Это вы забыли свое место! У нас в Германии не принято так с крупным бизнесом разговаривать! Мне думаю, будет совсем не сложно переговорить с вашим реальным хозяином. И я в отличие от вас налоги плачу.

Ведущий несмотря на пудру покрывающую его лицо неожиданно побледнел. Он то лучше всех остальных присутствующих знал, кто на самом деле правит миром и чем для него может окончиться подобная жалоба. Еще и не такие известные, как он телеведущие вставшие на дороге сильных мира сего, исчезали в безвестности в одночасье. Смекалистый, телевизионный лис расплылся в широчайшей улыбке. Казалось, на него сошла божья благодать. Он нежнейшим образом взял под руку Карла Мюллера и жарко зашептал ему на ухо.

– Господин Мюллер, я думаю вам никакие защитники не нужны! Вы сами способны себя защитить.

– Благодарю!

Смекалистый телелис не зря заслужил свою кличку. Карл Мюллер мгновенно оттаял от такого неприкрытого комплимента. А телеведущий красиво, только он один так умел, польстил немцу, окончательно загладив предыдущий промах.

– Однако с переводчицей вы промахнулись.

– Что так?

– Слишком эффектная блондинка. Юпитеры затмевает. Тяжело наверно приходится с такою.

– Есть, такой факт! – окончательно оттаял Карл Мюллер.

Вмешался Вячеслав Туркин.

– В таком случае приглашаю вас пройтись по московским клубам и ресторанам! – сказал он.

– В каком, таком?

Карлу Мюллеру меньше всего хотелось сейчас тратить силы и энергию на всякие модные клубы. Он с удовольствием сейчас бы посидел с Лоной при свечах в своем загородном доме, но она, не спрашивая его, неожиданно согласилась на предложение московского нувориша.

– Едем! Едем! – обрадовался Вячеслав. У него радостно заблестели глаза. План по уводу от немца его переводчицы созрел в его голове. На улице, перед телецентром стали уточнять куда едем?

– Можно поехать в мой клуб. – стал приглашать Вячеслав. – Он за городом. Оторвемся по полной программе. Казино, рестораны. Полная конфиденциальность и уникальные возможности. Память на всю жизнь. Такую кухню и кувырки вам обеспечу.

Специфическая реклама в первую очередь и не устроила Карла Мюллера. От этих молодых и ранних, сделавших деньги из воздуха, можно чего хочешь ожидать, начиная от садомазохизма и кончая утонченностью наслаждений Древнего Рима. Кто его знает, на какой стадии разложения, то бишь приобщения к ценностям культуры толстосумов он находится.

Карла Мюллера раздражало в молодом собрате по денежному мешку его оторванность, бросающиеся в глаза сверхразвитые хватательные инстинкты. Торопится урвать у жизни все и сразу. Спешат потрогать, пощупать, пропустить через себя, сделать сальто-мортале от свалившегося неожиданно на тебя богатства.

А может быть так и надо? Это он, Карл Мюллер живя с детства в городе в престижном доме, а за городом в большом поместье, мог позволить себе любую прихоть. Уверенность в своих воображаемых и реальных возможностях рождала на уровне подсознания инстинктивную пресыщенность. Он мысленно перелистал несколько страниц своей прошлой жизни. Ну и что? Ни одного сумасбродного поступка, ни одного запоминающегося скандала, ни развода, ни бурного романа, ни потопа, ни пожара, – тихая жизнь добропорядочного богатого буржуа.

И ему сейчас предлагают бросится головой в омут! Похоже, в омут разврата. Уж очень подозрительно блестят глаза у Вячеслава Туркина. Напоят, разденут, подсунут несколько красоток, а Лону, молодую, необъезженную, уведут прямо из стойла. Ишь, как стервец молодой бьет нетерпеливым копытом. Наверно и сауна, и травка, и шикарные нумера, и девочки, и снотворное, для него, для Карла Мюлера давно готовы.

Мюллер разочаровал ответом Вячеслава Туркина.

– Я бы поехал, но не в модный клуб или казино где тусуется ваша псевдоэлита, а в какой-нибудь старый, престижный ресторан с добротной кухней и спокойной обстановкой.

Вячеслав Туркин моментально поскучнел. Все его авантюрные планы насчет чужой переводчицы на глазах рассыпались. Ему бы ее до своей машины как-нибудь довести, а там бы только ветер свистел, да покрышки шуршали, но и тут немец все предусмотрел, нанял бдительного абрека. Ах, как глаза недобро сверкают из-под кустистых бровей. Тимур, стоял у открытой двери Мерседеса и демонстративно тесал палочку огромным убийцей-ножом. Черные мысли сами собой таяли как весенний ледок под его пронзительным взглядом.

– Из старых хороших ресторанов можно поехать в Прагу, в Арагви, В Пекин, в Метрополь, или Националь.

– О…о! Националь! – будто застоявшийся боевой конь, Карл Мюллер, при названии «Националь» встрепенулся. – Националь! Националь!

Поехали в самый центр Москвы, в Националь.

Ресторан был действительно старый, кухня европейская. Официант принял заказ и неспешно удалился. Лона откровенно скучала, изучая меню и в пол-уха слушала, что ей говорил Вячеслав Туркин. Лучше бы поехали в модный клуб. Тимур, который определился на роль охранника на этот раз остался в автомобиле с водителем. Спокойная обстановка располагала к неспешному ужину и приятным разговорам. Когда вино было разлито по бокалам, Карл Мюллер решил сказать тост.

– «Покуда нам светит день, давайте держать голову высоко. И покуда еще можем творить, – давайте не сдаваться!» Так сказал на одном из приемов великий Гете, который служил премьер-министром в Веймарском герцогстве. Я повторяю его слова.

Тост нес в себе несколько подтекстов, он мог адресоваться Лоне, намекая на бойцовские качества Мюллера и его притязания, и быть одновременно камушком в огород Вячеслава Туркина. Почему-то Мюллер невысоко оценивал его общеобразовательный багаж. Вряд ли тот знаком с Гете. И получил ту же щелчок по носу. Вячеслав принял вызов быстро и с подковыркой ответил:

– А мне нравится другое, то, что Гете записал в альбом великому философу Артуру Шопенгауэру. «Чтоб быть достойным человеком, признай достоинства других». Просат.

Нахватался, сопляк, верхушек, подумал Карл Мюллер. Есть ли смысл рассыпать перед ним бисер? Он лениво процедил:

– Или не признавая чужих достоинств, отгородись от бренного мира, говаривал Шопенгауэр в пику Гегелю. Устрой себе огнеупорное убежище, ибо жизнь – есть ад. Глупец гонится за наслаждениями, а находит – разочарование. Мудрец беду обходит стороной, его тропа к счастью – самоограничение.

Вячеслав Туркин неплохо фехтовал:

– Да! Да! Я с вами согласен! Не только Шопенгауэр, но все неудачники проповедуют аскетизм и воздержание от страсти.

– Вы что имеете в виду? – рассмеялась Лона Штерн. Вячеслав шельмовато вильнул глазами и сказал:

– Шопенгауэр преподавал в том же Берлинском университете, что и Гегель, и в пику ему, назначил свои лекции на те же самые часы, что и метр. Но молоденькие студентки, предпочитали на лекции бегать к старику, а не к молодому Шопенгауэру. Ничто в этом подлунном мире не ново. Похоже, нашему с вами визави не зря пришлось вспомнить философию воздержания Шопенгауэра. – Вячеслав Туркин вместе с Лоной рассмеялись.

– Угадал?

– Угадал!

– Чему вы там радуетесь? – меланхолически спросил Карл Мюллер. Он успешно расправлялся с осетриной.

– Жизни!

Карл Мюллер иронически посмотрел на Вячеслава Туркина и сказал Лоне:

– Рассудок у женщины, говаривал Шопенгауэр, и у некоторых мужчин, на всю жизнь остается детским. Беспричинный смех тому доказательство!

– А мне нравится его непосредственность! – возразила Лона Мюллеру. Тот недовольно поморщился и спросил:

– Надеюсь, вы об этом ему не сказали?

– Надейтесь!

Лона блистала весь вечер. В «Национале» было еще с советских времен неплохое варьете. Когда на сцене девочки начали исполнять канкан, Лона оценила реакцию обоих мужчин. Карл Мюллер просто перестал есть и закурил сигару, а молодой Вячеслав отвесил ей пошлый комплимент.

– Вы Лона на любой сцене, стали бы примадонной.

– И на этой?

– А на этой, тем более!

Что возьмешь с нувориша? Два поколения, говорят, должно пройти, прежде чем аристократизм въестся в кровь и в плоть. Барин, джентльмен – это образ жизни и мышления. А тут за несколько лет из грязи, да в князи. Замашки их ничем не вытравишь, ни хлоркой, ни карболкой.

Любопытно было наблюдать, как мужчины рассчитывались за ужин. Карл Мюллер начал скрупулезно изучать счет, поданный официантом, а Вячеслав небрежно бросил:

– Сколько?

– Три тысячи сто!

Официант оставив счет повернулся, чтобы уйти.

– Постой! – остановил его Вячеслав Туркин. – Мне третья слева, в вашем кордебалете понравилась. Пусть сойдет ко мне в машину. А это тебе! – отсчитав со скоростью автомата сорок сотенных бумажек, он небрежно сунул их официанту.

Карл Мюллер ничего не понял. Он даже хотел сказать, что Вячеслав дал слишком большие чаевые, но, увидев, как твердо берет его под руку Лона, предпочел промолчать. Он тяготился обществом своего московского знакомого. Между тем простились на выходе из ресторана достаточно вежливо. Вячеслав напомнил, что позвонит своему финансовому директору в Пятигорск и он их там встретит.

Тимур, названный братец Лоны и по совместительству теперь телохранитель, уже профессионально открывал дверь автомобиля. Быстро, дав круг почета по ночной Москве вокруг Кремля, доехали до Барвихи. Обслуга их заждалась. В столовой был накрыт стол почему-то на две персоны. Горели свечи. Лона поднялась к себе. Вслед за Карлом Мюллером в дом вошел и Тимур. Карл не успел спросить Лону, спустится ли она к полуночному ужину, и задумчиво оглядывал обеденный стол. Он теперь пожалел, что несколько переусердствовал в Национале. Есть ему совсем не хотелось. Разве что выпить? А тут еще названный братец Лоны, глотая слюнки с издевкой спросил:

– Пища может быть отравленной! Не попробовать мне сначала?

И в это время сверху, со второго этажа, Лона Штерн объявила, что она идет спать.

– Пробуй! – разрешил Карл Мюллер и сел напротив молодого нахала. Тимур поманил пальцем официантов, стоящих в ожидании распоряжений в отдалении.

– Заждались ребята? Ну ничего! Мы сейчас быстро управимся.

Карл Мюллер заказал себе чашечку кофе и чашку чая. Выпив почти залпом и то и другое, он поспешно поднялся наверх. А молодой абрек начал с салата джонжоли. Затем перешел на салат из крабов, затем на комбинированный салат. А затем пошло и поехало хрустеть на молодых зубах: лососина отварная с луком, телятина заливная, язык с гарниром, рассольник московский с почками, плов с бараниной и овощами, блинчики с творогом, трюфели в мадере и многое другое. Насытив молодой, безразмерный желудок он отвалился от стола и рыгнул. Официант его спросил, что он будет пить?

– Ничего! Я не пью!

– Может чаю или кофе? Сливки взбитые?

– А пиво есть?

Пива почему то оказалось только самых дешевых сортов. Московское.

– А немецкого нет?

– Наши клиенты пиво не пьют! – гордо заявил Вася Пупкин. Он как из-под земли вырос за спиной Тимура.

– А я что, не ваш клиент? – неприязненно спросил Тимур. – Думаешь мне заплатить тебе нечем?

Вася Пупкин пожалел что открыл рот, потому что в руках Тимура вновь оказался нож-убийца. Тимур подозвал Васю Пупкина, на лезвие ножа вылил красный соус и затем вытер нож об полу его персикового цвета пиджака.

– Счет за пиджак выставишь Мюллеру, понял? Скажешь, я тебе его измазал. Специально измазал!

– Да ладно, чего там! Мы привыкли! У нас заранее все в счет включено.

– А это будет сверх счета, скажешь ему!

– Хорошо, скажу! – быстро согласился Вася Пупкин. Он не совсем уютно чувствовал себя рядом с гостем, у которого в руках был огромный тесак.

– Ты знаешь, я никого на этой земле не боюсь. – медленно произнес Тимур пробуя пальцем остроту лезвия.

– Знаю! – сказал Вася Пупкин.

Тимур показал на стул напротив себя.

– Садись!

Вася Пупкин с неприятным чувством, именуемым холодком, появившимся между лопаток, молча сел.

– А ты я смотрю, смерти боишься! – с презрением заявил Тимур. – Или не боишься?

Любопытные глаза, холодные как у удава глаза, глаза молодого двадцатилетнего парня неприязненно сверлили Васю Пупкина.

– Я, пожалуй, налью себе немного! – сказал Вася Пупкин и в пустой бокал плеснул себе коньяку Камю. Сделав большой глоток, и чуть-чуть прикрыв глаза, он стал думать о том, что будет если он сейчас опрокинет стол на Тимура. Можно ли будет того уломать вместе с двумя официантами, Лешей и Гошей, или они не полезут на тесак? Пожалуй, не полезут, а вырубать Тимура слезоточивым газом, пока нет причин. Не давал он повода на применение крайних мер. Мало ли что может клиент болтать, тем более, что он вообще не пьян. Да и нож, если спросят, чей? Их нож! Уволю завтра же этого Самеда. Почему он выполнил распоряжение Тимура? Что в нем такое есть, гипнотическое? А ведь правда есть! Абрек, натуральный абрек. Зарежет и не поморщиться! Что же делать?

– Правильно делаешь, что боишься меня! – с удовлетворением заявил Тимур. – Успокойся, никого здесь резать я не буду. Завтра мы уезжаем. Потерпи как-нибудь до завтра.

– Потерплю! – Вася Пупкин облизал пересохшие губы. Тимур понятливо улыбнулся и спросил:

– А теперь скажи мне Пауль, у тебя есть запасной ключ от той спальни, где скрылась моя сестренка?

Вася Пупкин утвердительно кивнул головой.

– Есть то, он есть! Только там изнутри тяжелый, дубовый засов. Захочет откроет, не захочет, ничем дверь не сломаешь. У нас все предусмотрено для безопасности гостей.

Полученным ответом Тимур видимо был удовлетворен.

– Ладно, можете убирать со стола. Оставьте только фрукты и воду. Я может быть спущусь ночью вниз.

– «Чтобы ты себе шею сломал, когда будешь спускаться», – со злостью подумал струхнувший Вася Пупкин и вслух сказал:

– Я и пару бутылок пива оставлю.

– Оставь! Оставь!

Тимур, наконец, встал из-за стола и тоже пошел на второй этаж. Из-под двери Карла Мюллера пробивался едва видимый огонек, а комната Лоны Штерн была погружена в тишину и мрак. Тимур тихо надавил плечом на ее дверь. Не врал Вася Пупкин. Дверь даже не скрипнула, и не подалась. Удовлетворенный Тимур вошел в свой номер. На постели лежала бледно-розовая пижама. Он отбросил ее в кресло и в башмаках улегся на огромную кровать. Можно было подумать о собственных делах, о том, что он тут делает.

Месть, ежедневно, ежесуточно изматывавшая его, не дававшая ни есть, ни спать, здесь, в чужой стране несколько поблекла.

Тимур понял, что подливало масла в огонь испепеляющий его душу – это его неустроенность в Германии, работа мусорщиком. Ощущать в себе огромные духовные силы и быть начальником метлы! Чем он Тимур хуже того же Карла Мюллера? Да ничем! Ему бы только попасть на хороший стартовый трамплин. Но именно этого он и был лишен. Языковой барьер – раз, низкий социальный статус его приемных родителей – два, и самое существенное – обнулявшийся каждый месяц подчистую банковский счет.

А Лона Штерн, эта красивая девушка, неужели действительно поехала в далекую Россию только из-за него? Тимур потряс головой. Наваждение спало. Не верю. Тимур прислушался. Ему показалось, что по коридору кто-то прошел, а затем рядом скрипнула дверь. Тимур осторожно выглянул. Никого. Из комнаты Лоны не доносилось ни звука, а вот в спальне Карла Мюллера до сих пор горел свет и неслись непонятные звуки, похожие на речь. Снедаемый ревностью Тимур подошел и прильнул ухом к двери. Неужели Лона сама пришла к этому старому пню? Тимур услышал голос Карла Мюллера речитативом растягивающего слова.

– О бледнолицая, о Лона Штерн… Нет бледнолицая не пойдет… Я ведь не индеец. И так начнем сначала… О бриллиант души моей, о Лона Штерн, ты кровь мою не пей, ее и так немного…желание мое тебе легко исполнить…дай мне собою сердца ковш наполнить…Стоп, стоп! Кому кого наполнить, мне ее ковш или наоборот? О господи…Не унижай меня, ты Лона Штерн, перед соперником моим, борзым абреком…Стоп…Запишем!

Тимур отошел от двери Карла Мюллера. Ему все стало понятно. Свихнувшийся от страсти бизнесмен заносил на бумагу удручающую пошлость, свидетельствующую лишь о напрасной ревности к нему. Никакой Лоны в его спальне не было. Успокоившийся Тимур собрался идти спать, как вдруг ему показалось, что из комнаты Лоны доносятся приглушенные голоса и смех.

Тимур от неожиданности вздрогнул. Кто, кроме него и Карла Мюллера в столь поздний час может посетить молодую женщину в ее спальне? Прислуга? Чушь! Но из комнаты явно, доносился смех. Тимур подумал, что у него нет абсолютно никаких причин ломиться в дверь. Никто не зовет на помощь, не слышны придушенные крики. Чем он объяснит свое вторжение? Жгучее любопытство и непонятный страх, погнали его в свою комнату. Тимур оставил дверь чуть приоткрытой. Минут через десять, он услышал легкие шаги в коридоре. Когда они удались Тимур выглянул в коридор. Дверь в спальню Лоны была закрыта, а по лестнице ведущей на первый этаж спускался давешний повар, что принес ему нож-тесак.

Мысли понеслись вскачь. Что общего у Лоны с обслугой этого дома? Неужели ему сели на хвост? Где он мог проколоться? А с другой стороны, Мюллер с Лоной только вчера прилетели из Германии. Не может быть чтобы две контртеррористические службы вели его. Тут что-то не так. Он не Бен Ладен.

Додумать он не успел. Снова в коридоре послышались шаги и легкий стук. Тимур подошел к двери и тихонько выглянул. Карл Мюллер стоял перед спальней Лоны.

– Лона!

– Кто там?

– Уважаемая Лона! Я вам хочу прочитать стихи!

– Я сплю! Прочитайте сначала их Тимуру, он большой любитель поэзии. – последовал ответ. Тимур резко распахнул дверь.

– Герр Мюллер, никак вы ошиблись дверью? – спросил он незадачливого воздыхателя. Карл Мюллер побагровел. Он исподлобья смотрел на ухмыляющегося соперника поигрывающего тесаком.

– Спать надо молодой человек в столь позднее время. – зло процедил Карл Мюллер. – А вы…а вы…

– У вас бессонница?

– Бессонница!

Карл Мюллер резко повернулся и направился к себе в спальню. Можно было быть уверенным, что до самого утра он больше не откроет свою дверь. Тимур немного постоял и тихо поскребся в дверь, за которой прятались земные радости.

– Лона!

– Кто там? – раздался сонный голос.

– Это я Тимур!

– Что-нибудь случилось?

– Нет, но…чаю не хотите?

– Спасибо. Мне только что приносил чай повар Самед.

В это время выглянул Карл Мюллер и злорадно заявил:

– Молодой человек. Я, пожалуй, выпью чаю. Принесите мне. И с лимоном, если модно.

– Лимоны закончились! – грубо ответил Тимур и направился к себе в спальню. Подозрения, минуту назад ввергшие его в панику, растаяли легкими облаками. Через пять минут, из его спальни послышалось ровное дыхание.

Холодные звезды, как и миллионы лет назад равнодушно смотрели на далекую Землю. Копошитесь люди – не объять еще вам своим приземленным разумом Вселенную. Мир вам и покой.

Лона еще долго не могла уснуть, вспоминая рассказ, старого знакомца по пустыне. Самед ей рассказал, как шейх сначала заплатил им с Мамедом мешочек с золотом за пленницу, а когда ничего у него не выгорело, отобрал его обратно. Рассчитался он из той турфирмы. И теперь обретается здесь, на даче у сбежавшего от московской прокуратуры олигарха.

– И он вам разрешил ее сдавать?

– Нет!

– А как же вы…?

– Это Васи Пупкина задумка. Только вы не выдавайте меня. Я по старой дружбе…Он оставался в доме сторожем. А что? Они с этим олигархом два сапога пара. Оба авантюристы. А Вася Пупкин так вообще, мне кажется умней. Хотя, если умный, то почему не богатый?

– О…хо…хо!

Вот этот смех и услышал Тимур. Самед продолжал рассказывать:

– И Мерседес шестисотый его! И Майбах в гараже стоит. Раньше в бассейне плавали стерляди, но мы их поели! Дай бог чтобы он никогда не вернулся! Так и живем!

– Круто вы развели нас.

– А что делать? Василий Иванович у нас голова! Могу, чем помочь фройлян Лона?

– Можешь! Если вдруг наш молодой спутник соберется уходить, сообщи сразу мне.

– Никуда он не соберется без вас.

– Почему ты так думаешь?

– Вижу!

– Ну ладно, иди!

Прежде чем открыть дверь, Самед дал один ценный совет:

– Вы уезжайте поскорее.

– А что может случиться?

– Вас могут принять за друзей опального олигарха. Приедут! То, да се. Пока разберутся… Ботинки…уж очень тяжелые!

Лона Штерн быстро уснула, и лишь Карл Мюллер до самого утра рифмовал слова: любовь-кровь, несравненная Лона – отдельное купе вагона. В мыслях красочная картина получалась, а вот на бумаге…Бррр. Но и он, в конце-концов отложил в сторону ручку.

Глава 10

Утром, мужчины поздно встали. Пока Лона плескалась в бассейне, под руководством Васи Пупкина, в беседке накрывался стол.

– Как спали? – невозмутимо спросила Лона вышедших, хмурых мужчин. Карл Мюллер сверкал синевой выбритых щек, а Тимур меланхолично ковырял в зубах зубочисткой.

– Если он едет с нами, то пусть платит сам за себя. – сказал Мюллер имея в виду названного братца Лоны.

– Естественно! – сказал Тимур и презрительно улыбнулся. Карл Мюллер еще не догадывался, что стоит за его словами и явной насмешкой. Тимур подал Лоне, выходящей из бассейна, руку. Повторилась вчерашняя картина. Мужчины не могли отвести глаз от ее умопомрачительной фигуры. Белый, шелковый купальник спорил с белизной ее тела. Тонкая, лебединая шея подчеркивала гордый посад головы. Самый лучший скульптор Древнего Рима не мог бы изваять ничего более прекрасного, чем смогла создать природа. Лона смотрелась богиней..

– Супер приз для настоящего мужчины! – негромко сказал один официантов другому. Тимур одобрительно хмыкнул.

– Золотые слова!

Пауль Пупкин показал Карлу Мюллеру бутылку вина, которую собирался ставить на стол:

– Шато Лафит – выдержанный вкус. Могу предложить коньяк – Луи Тринадцатый. У нас великолепный винный погреб.

Лона мысленно улыбнулась. Она совсем не удивилась бы, если бы ей вчера Самед сказал, что они в пустые бутылки заливают армянский коньяк и молдавское вино. А почему бы и нет, стерлядей поели, почему коньяк и вино не могли выпить?

Карл Мюллер благосклонно махнул рукой. Валяйте ребята. Он решил отступить от своей многолетней привычки, с утра ни грамма спиртного. Но сегодня, он ведь почти как Генрих Гейне всю ночь упражнялся в стихосложении. И теперь лишь страх быть осмеянным молодым оболтусом, сдерживал его от прочтения собственных виршей.

А Вася Пупкин был весь в движении. Поставив вино на стол, он взял в руки красную папку.

– Вас скоро отвезут на вокзал господин Мюллер. Вот билеты. Оркестр будет вас ждать на перроне. Я подготовил вам счета для бухгалтерии. Как будем рассчитываться? Наличными или… по пластиковой карте?

– По кредитной карте!

– Вот и отлично! У вас какая карта – Виза, Еврокард/Мастеркард?

– У меня золотая карта!

Правильный момент он выбрал. Не будет Карл Мюллер мелочиться при Лоне Штерн. Заплатит тот за все услуги, не скопидомничая.

– Мы можем прямо здесь авторизовать ваш перевод! – нахально заявил он Мюллеру. У того вытянулось лицо.

– Как?

– Банковский автомат стоит на первом этаже. Персональное отделение Траст-Баст-банка для наших ВИР клиентов. Супер услуги. Наша фирма веников не вяжет.

– Но я должен сначала посмотреть счета! – опешил от оперативности Пупкина Карл Мюллер.

– Естественно! Естественно!

Мюллер открыл поданную ему тяжеленную папку и удивленно поднял глаза. У него наверно в годовой отчет главный бухгалтер приносил меньше бумаг. Счета, спецификации, накладные, кассовые ордера, какие-то таблицы, все это было красиво отпечатано на компьютере и заверено печатью. А в конце папки красовались фотографии.

– У вас через четыре часа поезд. Поторопится надо, если не хотите опоздать! – дожимал Пупкин богатого клиента.

Карл Мюллер хотел отложить в сторону отчет, но фотографии его заинтересовали. На одной из них он воровато стучался в чужую спальню. На другой он был снят в тот момент, когда облизывал губы, а в это время Лона выходила из бассейна и ласково улыбалась ему. На третьей, а на третьей он в трусах, декламировал на кровати стихи.

Карл Мюллер задохнулся от возмущения.

– Щенок! Я тебя упеку в Сибирь.

Вася Пупкин невозмутимо парировал его выпад.

– Зачем обижаться. Это полный комплект наших услуг. Вы факсом своим подтвердили полный перечень. А факс сегодня признается за документ. – Пупкин постарался подсластить горькую пилюлю. – Мы никого не собираемся шантажировать или как-либо фотографии использовать. Вот вам все фотопленки, и аудио кассеты. На досуге я думаю, вы получите большое удовольствие, просмотрев и прослушав их.

– Можно глянуть? – протянул руку Тимур. Карл Мюллер спрятал папку за спину. Он оценил пудовый труд гостеприимных хозяев. Наверно не спали всю ночь, готовились к утру. Когда Лона вышла к завтраку, потный Карл Мюллер все еще торговался с Васей Пупкиным. Он напрочь забыл про завтрак. Зато Тимур уплетал за обе щеки. При приближении Лоны он вскочил и придвинул ей стул. Карл Мюллер даже не заметил этого.

– А это что за отдельный счет? – грозно вопрошал он Пупкина. Однако чувствовалось, давление пара в котлах уже не то.

– Это вам еда на дорогу!

– Там что, фаршированный нильский крокодил? Почему так дорого?

Вася Пупкин стал перечислять.

– Осетр фаршированный, фазаны жареные, поросенок, гусь в соусе с маринадом, сморчки в масле…

– Прекрати! – перебил говорливого хозяина Карл Мюллер. Со зла он хлопнул полный бокал коньяка и поморщился.

– Это Луи Тринадцатый?

– Так, на бутылке написано! – развел в сторону руками Вася Пупкин. – Вы не волнуйтесь, сами дегустировали.

Добил он, наконец, немца бизнесмена. Тот, со вздохом, спросил:

– Сколько в итоге?

– Вашей золотой карточки хватит. Надеюсь, у вас и другие есть! Я видел! Гулять, так гулять. Один раз живем.

Пока Лону обслуживал официант. Карл Мюллер с Васей Пупкиным удались в дом. Через минуту они вышли обратно. Карл Мюллер шел усталой походкой, а у Васи Пупкина выросли за спиной крылья. Он махнул рукой Самеду, возившемуся у мангалов.

– А это! – широко махнул рукой Вася подзывая шеф-повара, – персонально от меня в знак глубокого уважения к нашему дорогому гостю.

На большом подносе, который нес Самед, что-то было накрыто салфеткой. Карл Мюллер с тревогой ожидал очередного сюрприза. И облегченно вздохнул. Когда Самед сдернул салфетку на Карла Мюллера смотрела матрешка, до удивительности похожая на него. Лоне досталось ожерелье из янтаря. Тимуру ножны к тесаку.

Вася Пупкин чуть не насильно выпроваживал гостей.

– Поехали! Панораму Москвы посмотрим.

Пока гости укладывали наверху свои вещи, Самед носил и носил в Жигули, коробки, ящики со спиртным, глиняные поросятницы, кастрюльки, аккуратно упакованные свертки, пока не забил багажник и салон машины до самого верху. По всему было видно, что золотую карту Мюллера основательно пошерстили. Иначе откуда такая прыть.

Через час шестисотый Мерседес выехал за ворота. Вася Пупкин, изображая почетный эскорт, сопровождал его на десятке вишневого цвета. Он ехал с включенными фарами.

Неожиданности начались сразу на вокзале. Предусмотрительный Вася Пупкин выслал вперед одного из своих подчиненных. Рядом с тем наготове стояли четверо носильщиков со своими тележками. Как только из Мерседеса вышли Карл Мюллер, Лона и Тимур, на взмах Васиной руки заиграл квартет оркестрантов. Красиво заиграл. Над вокзальной площадью перекрывая шум и гомон разнесся марш Мендельсона. Сыгранный был видимо коллектив. Здесь были скрипка и труба, бубен и аккордеон. Народ стал оборачивать головы, интересуясь, кого это с такими почестями встречают?

– Зря вы для встречи в Пятигорске не заказали почетный эскорт! – с сожалением сказал Вася Пупкин, – Я бы вам по дешевке его организовал.

– Знаем мы твою дешевку! – выслушав перевод сердито пробурчал Карл Мюллер.

Но надо отдать должное фантазии Васи Пупкина, еще не один нувориш не додумался до этого. Нанятые заранее носильщики споро грузили на четыре тележки хозяйское добро, А Карл Мюллер взял под руку Лону Штерн. Он выступал во главе процессии. За ним с угрюмым видом отмороженного абрека шел небритый Тимур, а сзади пристроился оркестр. А дальше, под присмотром официанта в золоченой ливрее носильщики катили четыре полные тележки. Зрелище впечатляло, тем более что расторопный Вася Пупкин задействовал еще сержанта милиции, и тот разгонял народ впереди Карла Мюллера и Лоны.

Послышались возгласы!

– Свадьба наверно!

– Глянь, старый козел, какую молодую оторвал.

– Да, ты не туда смотри!

– А куда?

– Смотри, какой абрек сзади идет!

– Охрану, небось нанял!

– Ха, ха! Эта охрана ему горбоносых детей настрогает, и оглянуться старый пень не успеет!

– А молодая вся из себя!

– Продалась за деньги курва!

– Живут же люди!

Тимур, понимая злые реплики недобро косил глазами по сторонам постоянно хватаясь за ручку кинжала. А Карл Мюллер как великий Цезарь в Древнем Риме с триумфом вступал на ступени нового вокзала. Молодец Вася Пупкин. Великим организатором оказался. Он направо и налево раздавал сотенные бумажки. Шустрые бабки истово кланялись, крестились и забегали снова вперед. Неужели он и их нанял, подумала развеселившаяся Лона.

Однако сюрпризы на этом не закончились. Как только торжественная процессия под звуки музыки вступила в зал ожидания, через который был проход к поездам, им навстречу с огромным букетом роз двинулся Вячеслав Туркин. Первым делом он сунул букет Мюллеру и троекратно облобызал Лону, обслюнявив ей обе щеки и губы. Затем вытря свой собственный, мокрый, похотливый рот надушенным шейным платком, сказал:

– Плохо получилось! – и еще раз полез целоваться.

Тимур твердой рукой отвел его в сторону. Но Вячеслав и не думал на него обижаться. У каждого свои обязанности, философски подумал он. Взяв Лону под другую руку, Вячеслав восхищенно восклицал:

– Молодец коллега. Я, русский, и то не догадался до такого. Умеешь, немец, охмурять девиц. Возьму себе на вооружение. Пусть меня тоже из каждой загранпоездки встречают маршем.

Расторопный Вася Пупкин тут же всучил ему свою визитку.

– У нас есть собственный вагон, царский, а вам персонально мы можем организовать бронепоезд.

– Ты взял отдельный, царский вагон? – удивился Вячеслав Туркин. Карл Мюллер смешался и сказал:

– Отдельное купе!

– Эх! – разочарованно вскрикнул Вячеслав. – А я бы для такой женщины ничего не пожалел. Обмишурился ты немец, брат. В таких делах, деньги ничто – имидж все!

За Вячеславом Туркиным незаметно шли его три дюжих телохранителя. Похоже, это он нанял милиционера, чтобы тот освобождал перед процессией дорогу.

– Поберегись!

– Дорогу!

– В сторону! В сторону!

Марш играемый музыкантами придавал неестественную торжественность этой необычной процессии. Карлу Мюллеру даже начала нравиться такая цыганская посадка на поезд. Он шел с гордо поднятой головой венценосного монарха виртуального государства, слепленного на скорую руку Васей Пупкиным.

– Короны только тебе не хватает, Карл! Ты такой представительный! – пошутил Вячеслав Туркин.

– Короны? Мы это в миг! – заявил Вася Пупкин. Он тут же распотрошил одну из коробок с тележки носильщиков, и на свет божий появилась огромная матрешка с изображением немецкого бизнесмена. – Минуточку терпения! Сейчас все будет в лучшем виде. Эх, дома же была корона. Медная каска пожарного. Надраить ее с песком, чем тебе не корона? На будущее учтем. – воскликнул Вася и взяв матрешку на вытянутые руки устроился впереди триумфального шествия.

То, что минуту назад вызывало невольную завись у отъезжающей публики, мгновенно превратилось в пошлый фарс. Матрешка – это не корона. А разбитная физиономия Васи Пупкина никак не тянула на лицо царского церемониймейстера. Появились улыбки. Да видно еще Вася Пупкин подмигивал отъезжающему народу, благо идущим сзади не было видно его шельмоватых глаз.

Дошли до вагона. Оркестр устроил себе небольшую передышку. Народ разочарованно стал отворачиваться. Ла финита комедия.

И вот тут Карл Мюллер горько пожалел, что не из своего кармана оплатил билет Тимуру, названному братцу Лоны. Места их с Лоной были в международном, восьмом вагоне, а Тимур с оркестрантами ехал в соседнем, девятом, простом купированном. Выяснилось, что на четверых музыкантов было снято отдельное купе, и на Тимура еще одно. То есть ехать он должен был шахиншахом.

Карл Мюллер быстро просек этот скользкий момент. Еще не севши в поезд у него автоматически возникли проблемы. Как поведет себя Лона? Ведь Вася Пупкин дал команду, кроме личных вещей Лоны и Карла все коробки с провизией и спиртным грузить в свободное купе к Тимуру. Не будет ли она пропадать там всю дорогу?

Музыканты при виде сгружаемого богатства и исходящих от него умопомрачительных запахов жмурились, как коты на сметану. Один негромко сказал другому:

– А еще говорят немцы, жмоты!

– Этот, наверно, наш немец!

– Я его вчера по телевизору видал!

Второй, с толстым, виснущим над ремнем животом, негромко пошутил:

– Карл, дай сала откусю, я те сена накосю!

– Потерпи чудок, мы их сегодня раскрутим!

– А то!

– Ну, чего еще сбацаем?

– Давай марш «Славянки»!

– А может вступление к опере Вагнера «Лоэнгрин»?

– Спросить?

– Не надо!

– Наше дело сторона.

– Давай лучше нейтральное!

– Поехали! Еще раз марш Мендельсона. У немца от него рожа масляной становится.

Вновь зазвучала музыка. Вполне прилично играл квартет. Видимо давно спелись и спились ребята. Обе проводницы, завороженные представительным эскортом, и тем, как охрана Вячеслава Туркина дотошно, чуть ли с миноискателем быстро осмотрела оба вагона и оттерла проводниц от дверей вагона, забыли спросить у отъезжающих билеты. И так было видно собирается ехать, не шушера. Потом соберут билеты, пусть люди садятся. Носильщики замучились носить судки и коробки в купе к Тимуру. А Вячеслав Туркин прошел вместе с Лоной и Карлом Мюллером в их купе в восьмом вагоне. Сели. Лицо Туркина посерьезнело.

– Карл! – сказал он веско. – Я подумал над твоим предложением. Пожалуй, есть в нем рациональное зерно. Надо месторожденьице присматривать. Ты езжай пока в Пятигорск. Тебя там встретит мой финансовый директор. У него есть наработки в направлении Каспия. Вы перетрете все на месте. Определитесь А я через пару дней подскочу. Не люблю я поезд. Самолет предпочитаю.

– А я самолетом летел впервые в жизни! – сказал Мюллер, – и никогда больше не полечу. У меня самолетофобия.

– С крыши в молодости упал? – засмеялся Туркин. – Бывает! Я тоже в детстве с горшка упал, и после того, на него, ни-ни!

– Хорошо! – сказал Карл Мюллер! – Мне нравится твое предложение. – и, неожиданно спросил: – Ты только из-за этого приехал?

Вячеслав Туркин вильнул воровскими глазами в сторону и увел мгновенно разговор в сторону. Он крикнул в коридор одному из охранников:

– Сколько времени осталось до отхода?

– Пять минут! – отозвался телохранитель.

– Ну, можно по маленькой! – Туркин многозначительно посмотрел на Карла. – Тебе, друг, это совсем не помешает!

С выпивкой вышла заминка. Все коробки были в соседнем вагоне в купе у Тимура. Ходи теперь к нему на поклон. Карл Мюллер непроизвольно развел руками.

– Ладно! – ничуть не расстроился Вячеслав Туркин и, хотя они сидели, сказал. – Сядем на дорожку! Через десять секунд ухожу. Он в очередной раз плотоядно облизал губы. Целоваться на прощанье полезет, подумала Лона, и на всякий случай отодвинулась от него подальше. Но она ошиблась. Вдруг у Вячеслава удивленно круглились глаза.

– Гляньте! Первый раз вижу, два поезда идут в одно и тоже время, в одно и то же место, а вагоны пустые.

– Где? – подал голос телохранитель, стоявший за дверью и чутко прислушивавшийся к тому, что говорилось в купе.

– Да вон, напротив, поезд тоже на Пятигорск.

Возникло минутное замешательство. Телохранитель, в силу своей профессии, видимо быстрее соображал.

– Вы, господа, кажется не на тот поезд сели!

– Как?

– А этот куда?

– Сейчас уточним!

Охрана крикнула проводницу, а Вячеслав стал успокаивать Карла Мюллера и Лону:

– Ничего! Если ошибочка вышла, успеете пересесть.

Телохранитель вернулся моментально. Он подтвердил, что этот поезд идет в Хабаровск, надо срочно пересесть.

А на перроне, оркестранты решили играть до последней минуты. Они как раз собрались закругляться, когда увидели, как из восьмого вагона, как ошпаренные, волоча за собой чемоданы, выскакивают ВИР персоны.

– Э…э! Что случилось?

– Идиоты! – не выбирая выражений, Вячеслав Туркин послал их на дальний хутор. – Вы куда сели?

Квартет тоже умел быстро соображать. Через минуту посреди платформы таращил бестолковые глаза Тимур, а четыре представителя высоких муз заменили собой ушедших носильщиков. Став цепочкой на платформе, и открыв окна, музыканты передавали коробки в соседний состав. Одна из них упала и разбилась. Из коробки потекла янтарная жидкость распространяя вокруг себя божественный запах коньяка.

– Раззява!

– Откуда только у тебя руки растут?

– Оттуда же, откуда и у тебя.

– Такой нектар пролил.

– Ничего! Его там еще, на целый полк хватит!

– То на полк, а то на нас!

– Слушай, если они едут не в Хабаровск, куда они столько провизии набрали!

– Какая нам разница! У богатых свои причуды!

Проводницы тоже оживленно обсуждали курьезную ситуацию.

– А почему они сели именно на наш поезд?

– Да тот прохиндей, что впереди с оторванной головой шел, сюда приказал заносить.

– Ты думаешь, он специально это сделал?

– Судя, по его ухмыляющейся роже, специально.

Напарница недовольно поморщилась.

– Вечно ты плохо о людях думаешь!

– А с чего бы это вдруг мне об них хорошо думать? С виду все солидные господа, а подстаканники вечно пропадают. Не в небо же они испаряются.

Только вновь горе путешественники разместились, как поезд тронулся. Вячеслав Туркин на ходу соскочил с подножки вагона и, дождавшись, когда мимо проплывет знакомое окно послал Лоне воздушный поцелуй.

– Уведу! Как пить дать уведу ее у немца.

Он круто развернулся и жестко приказал своим телохранителям:

– Поехали. Время – деньги!

Так началось знаменательное передвижение немецкого коммерсанта Карла Мюллера на Юг России. В купе стояли живые цветы.

– Ах, букет с розами забыли! – с сожалением сказала Лона. Карл Мюллер промолчал. Он вытирал пот со лба.

– Красивый был букет! – еще раз напомнила о подарке Лона. Карл Мюллер раздраженно сказал:

– Этот Туркин тоже красивый! У них тут такое смешение кровей, что не поймешь, кто он по национальности. А букет правда был хорош. Забыть не можете?

Вопросик был с подтекстом. То ли Туркина она забыть не может, то ли букет. Лона приняла правила игры.

– Приятно, когда есть что вспомнить! Красота – вдохновляет!

– Красота без разума пуста!

– Наоборот, без красоты жизнь пуста.

Карл Мюллер все никак не мог успокоиться и продолжал вытирать носовым платком уже сухой лоб. Ему пришла в голову тоскливая мысль, что ничего у него не получится и на этот раз с Лоной. Не захочет, и ничего ты с ней не сделаешь. Он не такой нахальный, как этот Туркин, тот давным-давно бы уже сломал ее сопротивление и наслаждался уединенной поездкой. Наглец, ишь, как облизал ее. Аж два раза, и притом в губы, взасос. До сих пор не может фройлян Лона отойти. Какая она к черту недотрога, разозлился Карл Мюллер. Сейчас выпьем коньяку и… Он расправил плечи. И тут он некстати вспомнил, что их неимоверно большой съестной запас находится в соседнем вагоне.

А с утра он ничего толком не поел. Если сейчас предложить Лоне сходить в ресторан, она просто его не поймет. У них такие блюда… Карл Мюллер вспомнил поджаренного, с хрустящей корочкой поросенка, которого заворачивал в промасленную бумагу узбек повар и у него, как у захудалой дворняжки потекли обильные слюни.

– Переоденемся? – предложила Лона. – Я первая выйду!

Карл Мюллер выглянул в коридор. Редкие соседи стояли у окон кто в чем, кто в спортивных костюмах, кто в пижаме. Спортивного костюма с собой у Карла не было, он не признавал молодежную моду. Когда Лона вышла, Мюллер сначала хотел одеть хлопчатобумажный, светлый костюм и брюки, но потом раздумал. У него есть отличная пижама, легкая из шерсти ламы, расшитая индейскими узорами. Привезена из Лимы. Облачившись в нее, он уступил купе Лоне.

У той удивленно вздернулись брови. Как это понимать? Солнце еще в зените, а он готов уже лечь спать? Не рано ли герр Мюллер, вы собрались меня укладывать в свою постельку?

Как и любая женщина, особенно красивая женщина, Лона без подсказки знала, что на уме у ее спутника. Она мысленно рассмеялась. Если дело вдруг дойдет до принуждения, то она одна может запросто справиться с двумя такими, как Мюллер мужиками. Его то не учили драться в ограниченном пространстве, а вот она знает, как сделать эти поручни, дополнительной точкой опоры.

Иех! Вот захватом голой ноги она, как удав душит покусившегося на ее девичью честь спутника. Карл Мюллер задыхаясь и прося пощады, сползает на пол и целует ступни ее ног. Увиденная мысленно картина рассмешила ее. Сидел бы дома под теплым боком у жены и не рыпался. А раз так, то получай. У Лоны вдруг родилась гениальная идея, как довести до умопомрачения сгорающего от страсти работодателя и оставить его с носом. У Тимура ведь отдельное купе. Она вечером перейдет спать туда, а своего названного братца пришлет на свое место. А то, видишь ли, плати мальчик сам за свой билет.

Лона с удивлением подумала, что ласково обращается к Тимуру, к своему объекту разработки. Говорили им на занятиях, часто так бывает, что следователи влюбляются в подследственных. Она не верила. И вот… Лона стряхнула наваждение. Нет, она духом намного сильнее своего тела. С ней ничего такого не случится. А вот богатенького дядюшку Мюллера, почему не разыграть. Надо же чем-то скрасить неблизкую дорогу. И Тимур будет под приглядом. Оставлять его одного ни в коем случае нельзя.

Раздевшись до трусиков, она оглядела себя в зеркало. Да, есть от чего терять мужчинам голову. Бог одарил ее уникальной фигурой. Ага, значит так. Лона достала легкое платье из чемодана и, едва прикрывшись им, позвала своего спутника. Хмурый он стоял у окна, смотря на пробегающие мимо перелески.

– Герр Мюллер, как вы думаете, не жарко мне будет в нем?

Карл Мюллер ожидал всего, но такого…. У него в зобу дыханье сперло. Он смотрел не на платье, а на Лону. В белоснежных трусиках она была в тысячу раз прекраснее, чем в купальнике на бортике бассейна. Что делает с женщиной хорошее белье. А Лона водила из стороны в сторону платьем, прикрывая, то одну часть тела, то другую. По коридору прошел мужчина и из-за спины Карла Мюллера заглянул в купе.

Лона мгновенно прикрыла все тело и даже присела.

– Ой, закройте дверь!

Карл Мюллер от растерянности так ничего и не успевший сказать, хотел было ее прикрыть с другой стороны, но она его остановила.

– Да, зайдите вы, наконец! Что вы меня на всеобщее обозрение выставили?

Несчастный страдалец, восприявший духом, громко захлопнул дверь. Растерянность на лице сменилась пылкой надеждой. А Лона продолжала прикрываться платьем. Затем она отбросила его в сторону и взяла другое. Стыдливость у нее перемежалось с откровенной демонстрацией тела. То закроется, то на секунду забудется и предстанет перед Карлом Мюллером в трусиках и бюстгальтере.

– Вы так мне ничего и не сказали! – с укором сказала она ему.

– Лона! Вы так прекрасны! – только и смог произнести Карл Мюллер. Голос у него сел, а мысли путались, если то, что он испытывал в этот момент можно назвать мыслями. Он протянул к ней руку. Лона погрозила ему пальчиком.

– Что за спешка. Сейчас я вас не за этим звала. И вы забыли, что дверь не закрыта! – выговорила она. – Помогите мне надеть платье.

Она высоко подняла платье над головой и, одевая его через голову, повернулась к Мюллеру спиной, и так, с высоко поднятыми руками постояла немного времени, дав его взгляду напитаться ее божественным телом.

– Замок на нем заедает. – сказала она и со страхом подумала. «Как бы не впился зубами в филейную часть. Страсть еще не то делает с мужчинами».

Карл Мюллер прохрипел:

– Да я!.. Да я вам этих платьев! Миллионы накуплю!

Он кое-как справился с замком и якобы невзначай, оставил у нее на плече недолгий поцелуй. Лона медленно повернулась, обволокла его благодарным взглядом и сказала:

– Платье я сама люблю выбирать, а вот купить тончайшее, дорогое белье я, пожалуй, вам бы доверила. Надеюсь у вас хороший вкус?

Поглупевший на глазах Мюллер, готов был выпрыгнуть из окна и бежать обратно в Москву. – Ох, как я раньше не догадался об этом. В Москве можно было бы купить, не хуже чем в Париже.

В купе постучали. Открыв дверь Карл Мюллер мутными как у вола глазами смотрел на проводницу. Он никак не мог уразуметь, что она хочет.

– Ваши билеты.

– Билеты наши спрашивают! – подсказала Лона.

– Ах, билеты!

Проводница смотрела на разбросанные на диване вещи Лоны и хлопающего по карманам пижамы невменяемого Карла Мюллера. Не дождавшись, пока он сообразит, где они у него лежат, она прошла дальше, не преминув одарить их советом.

– Если молодожены, то дверь надо закрывать!

А когда пересеклась со своей напарницей, добавила.

– Одурел совсем, в третьем купе старый чертяка. Даже дверь забыл закрыть.

– Эта, где та красотка?

– Она.

– А тебя всегда приносит в неурочный час.

Карл Мюллер и Лона сами вынесли билеты, отдали их проводницам и снова зашли в купе.

– О…о! И снова не закрылись! – возмутилась первая.

– Да ладно, не железный он, чтобы сразу еще…

– Зато по молодой кобылке совсем не видно, что на ней пахали. Заездит она к утру этого старого борова.

– Заездишь их, как же. Я когда молодая была, мне такие солдатики попадались, резинка горела! Паленым пахло!

– А я люблю без резины.

Старшая проводница не слушала помощницу.

– Начальник поезда всегда говаривал, где-то у тебя Клава проводка подгорает.

– Да будя врать! Ты всего год как работаешь на линии.

– Ох, Валька и помечтать не дашь!

Глава 11

В ресторан, так они и не пошли, хотя Карл Мюллер заикнулся для приличия.

– Сходим, заберем себе что-нибудь поесть на вечер и на ночь! – сказала Лона.

– И выпить! – дополнил Карл Мюллер.

Он бы и сам на одной ноге смотался в соседний вагон за выпивкой и закуской, да захотелось выдержать марку. И так вел себя несолидно, здесь прокололся, там подставился, а ему перед Лоной хотелось выглядеть степенным, твердым, уважаемым мужем. Пусть знает, что он глыба, а не этот легковесный ее брательник, седьмая вода на киселе. А ведь она промолчала насчет степени родства. Брат и все. А брат может быть троюродный. За таких закон не запрещает и замуж выходить. Вон как щенок этот на Мюллера смотрит, будто он ему дорогу перешел, а не наоборот.

А Лона в это время думала прямо противоположное. Возвращаться обратно она и не собиралась. Поэтому легко согласилась с Мюллером.

– Да, выпить возьмем обязательно. Вино возьмем! Ночь вся впереди!

– И коньяк непременно!.. О…о! Лона! – застонал Мюллер, забыв о только что принятом решении быть предельно серьезным.

– Я попрактикуюсь немного в произношении! – на всякий случай сказала Лона. Она заранее приготовила эту отговорку, чтобы Карл сразу не завернул обратно, взяв все необходимое для ночи любви. А с другой стороны, подумала она, кто он такой, чтобы ею командовать? Посмотрел, облизнулся и будет. А то, что надежды питает, так это даже хорошо. Пусть и дальше питает. Скажу, ему в следующий раз, что разрешу самому примерить белье. Ха, ха! Только верхнюю часть. Все ближе будет к цели. А до этого ни-ни! И не надейся! Ну и легковерные ослы – эти мужчины. Хотелось бы увидеть, что купит этот седеющий дурак. Панталоны с резинками? На занятиях говорили, что большинству мужчин нравятся закрытые вещи. Тайны так больше, томления.

Когда Лона с Карлом Мюллером пришли в соседний вагон, там вовсю шло веселье. Часть продуктов перекочевала в купе с музыкантами, там сидел и Тимур. У любителей муз поблескивали глаза. Один Тимур сидел тверезый, как стеклышко. Увидев Мюллера с приближающейся Лоной, один из музыкантов, тот что был по габаритам самый крупный вскочил с места и побежал им навстречу.

– О…о, кто к нам идет? Индейский вождь к нам идет.

Пижама разукрашенная индейским орнаментом и сыграла с Карлом Мюллером злую шутку.

– С Луной, со своей скво, идет!

– С Лоной!

– Место! Место дорогим гостям.

– Туш в честь дорогих гостей.

– Виват! Виват!

Карл Мюллер поднял протестующе руки, но его никто и слушать не хотел. Толстяк, которого звали Сашей, освободил дорогим гостям целую скамью. Со столика была полностью сметена начатая еда в объемную корзину. Ее запихнули под скамью, а столик застелили чистой скатертью. Молодец, Вася Пупкин, пока оправдывал он свои деньги.

Прямо в коридоре другой музыкант, аккордеонист Семен, исполнил туш. Из соседних купе с любопытством выглянули, в честь кого такой почет? Пассажиры помнили, как с музыкальным сопровождением садились Карл и Лона. Теперь, вот они, собственной персоной.

– Ну, теперь до утра будут гулять!

– А чего им не гулять?

– Вишь, филармонию с собой везут.

– Деньги позволяют и везут!

Часть дверей закрылась, а другая часть пассажиров, наоборот хотела послушать музыку. Аккордеонист заиграл танго. Хорошо он играл, ничего не скажешь. Саша, видимо старший в этой небольшой капелле носил из соседнего купе еду.

– Здесь столько всего, что боюсь мы все и не попробуем!

Карл Мюллер попробовал еще раз встать, давая понять радушным хозяевам, что они с Лоной у себя поужинают, вы только им корзинку соберите, но Саша и слушать его не хотел.

– Что за спешка?

– По маленькой. Дринкь, дринкь! Потом в постельку!

– Ох, и упоим вусмерть индейского вождя!

– А я буду не против! – заявила во всеуслышанье Лона.

Поднялся невообразимый гвалт. Тимур ушел к себе в купе. Карл Мюллер, спросил, чему они радуются. Лона сказала ему на ухо:

– Спросили про помолвку. Я сказала, да! Или не надо было их обманывать?

– Нет! Нет! Вы Лона все правильно сделали!

– Тогда вам придется с ними немного выпить.

– Я согласен.

– Только целоваться при всех не будем.

– При всех не будем!

Карл Мюллер сунул руку под стол и стал стягивать с нее обручальное кольцо. Оно слетело и куда-то со стуком закатилось. Когда в руке у него оказался полный бокал с коньяком, на пальце белела только белая полоска. Он победно посмотрел по сторонам.

– К нам приехал, наш любимый, дорогой, наш Карла Мюллер.

– Пей до дна! Пей до дна! Пей до дна! – запели музыканты и заиграла скрипка.

Видно, что-то такое запомнил из кинофильмов Мюллер, потому что он осушил до дна бокал, и показал всем, что в нем ничего не осталось. Саша мгновенно, сунул гостю в зубы куриную ножку, и тут же освежил бокал, наполнив его вновь до краев.

– Нет! Нет! Нет! – замахал рукой немец. Но теперь величальная пелась, и бокал наполнялся для Лоны. Вместо ожидаемой приветственной песни, прозвучала задорно-звонкая частушка:

– Ой, дивчина, наша Лона,

Хоть и грозный Мюллер, зверь,

И похож он на бизона,

Не сорвать ему бутона,

А аккордеонист, прокричал из коридора:

И не выйти в эту дверь!

Раздался смех. Лона лишь пригубила свой бокал.

– Что они спели, чему смеются? – снова спросил Мюллер, услышав свою фамилию. Лона сказала, что услышав грозную фамилию, они спели, что не боятся его. Карл Мюллер удовлетворенно закивал головой. Тепло разлилось по его телу. Коньяк, показался Карлу хорошим; музыканты замечательными ребятами; закуска просто отменной; Лона, которая периодически прижималась к нему коленом, умопомрачительной. Он сам захотел выпить еще одну рюмку коньяка. Некуда было ему торопится. Народ гуляет, а чем он хуже. Вот какие веселые песни для него поют.

Карл Мюллер решил сказать тост. Лона сразу переводила.

– Господа! Комраде! Мне часто приходилось бывать на великосветских приемах. Богато сервированный стол, столовое серебро, у каждого прибора четыре рюмки. Подавали мадеру, херес, бордо, ликеры, шампанское лилось рекой. Случалось, что присутствовали иноземные король и королева, послы, посланники. Бывал, соблюден высокий этикет. Но, уверяю вас, мне не было никогда еще так хорошо и приятно, как сейчас, здесь с вами. – Карл Мюллер многозначительно посмотрел на Лону. – Я поднимаю этот бокал, и говорю вам, я помолодел на двадцать лет. Если человек дышит полной грудью и не может надышаться, значит, он вновь родился. Вы меня понимаете?

Вновь заиграл туш. Саша сидел за столом с Карлом Мюллером, а трио в коридоре ублажало весь вагон. Тимур закрылся у себя в купе. Лона до поры и времени решила его не трогать.

Мюллер по-гусарски выпил вновь до дна, а Лона чмокнула его в щеку. Для помолодевшего сердца бизнесмена расцвела весна. Музыканты сразу сыграли: «каким ты был, таким остался», «чубчик», намекая на лысоватого Мюллера, и затем пошли играть подряд самые известные застольные песни.

Молодец Вася Пупкин. Он дал в дорогу столько вина и коньяка, что Карл Мюллер не знал, что с ним завтра делать. Пол ящика разошлось по вагону. Веселье стало общим. После поросенка пошла в ход дичь, жареные фазаны. Карл Мюллер все удивлялся.

– Я ел их. Они намного жестче и меньше. Откуда в России такие большие фазаны и почему они такие нежные?

– В молоке, в молоке их вымачивали! – гудел Саша. – А большие потому, что расстояния у нас большие. Маленький фазан не перелетит Россию, даже поперек. А представь если вдоль ему лететь?

Аккордеонист Семен занял место напротив Карла Мюллера, он тоже хотел с ним выпить. Фазанов убрали со стола. Появился осетр. Слава богу, он был небольшой и порезан на куски. Съели половину, а вторую Карл велел убрать обратно, а не скидывать в корзину, освобождая место за столиком. Удивительное дело, Карл Мюллер забыл про Лону. Он что-то на пальцах пытался втолковать Семену, и кажется, ему это удавалось.

А Лона слушала Сашины байки и безудержно хохотала.

– А то вот, был я молодой, жил в музыкальном интернате, лет пятнадцать мне было, и попал я на конкурс скрипачей в Японию. Престижно было раньше занять почетное место на конкурсе, особенно за границей. Если ты там стал дипломантом, и будешь дальше вести себя прилично, для тебя на всю оставшуюся жизнь, все дороги открыты. Ну вот, а попал я туда случайно.

Вызвали меня к директору училища.

Директор с министерством разговаривает, а мне глазами показывает, садись, мол, на диван, сейчас вопрос насчет Японии решу, и до тебя, паршивец, доберусь.

А как дело было. Проштрафился я. Ну, выпили чудок с ребятами, ну случайно окошко выбил я, еще старшекурснику в рыло заехал. Окошко то я на следующий день вставил, а вот два зуба третьекурснику никак. Да хоть сбоку бы они были, а то спереди. Представляете артист без зубов? Это сейчас модно, рот щербатый, деньги большие платят. А раньше, или зубы выбитые вставляй, или вылетай из училища. А я что, дантистом по совместительству работаю?

В общем, прошло уже комсомольское собрание, меня оттуда исключили, осталось только приказ на руки получить. Вызвали меня к директору училища. А я только поступил. Мать, на Днепропетровщине, всем соседям обхвасталась, сын ее в Москве будет учиться.

А тут нате вам, здоровеньки булы, я через пол года домой должен заявиться. Господи, легче повеситься. Когда я зашел к директору, он с министерством разговаривал, утрясал, кого на конкурс в Японию посылать. Рукой мне показал на диван, садись, мол, сейчас закончу и до тебя очередь дойдет. Лететь должен был другой, он уже заканчивал музыкальное училище, его, почти без экзаменов брали в консерваторию. Это был протеже Александры Яковлевны, начальника управления в министерстве, с ней директор разговаривал.

Короче, трубку он положил и говорит мне, сегодня секретарши нет, отпросилась она, но заходи завтра, приказ об отчислении получишь на руки, сдай все в общежитии, и вперед, и с песнями.

Я его спрашиваю, а нельзя никак переиграть? Можно, он мне говорит, если ты Саше Щербатому зубы, точно также, как стекло оконное, вставишь. Юморист тоже мне нашелся. Я и так тому в рот утром заглядывал, нельзя ли как-нибудь беду поправить? Нельзя. Выбить можно, а вставить нельзя. Вышел я от директора. Думаю, как в училище остаться?

И додумался. Вспомнил я, как у нас соседка, по коммунальной квартире, голос поменяет, и рычит в трубку: с вами народный контроль говорит. Что за безобразия, у вас творятся? Народ жалуется. Там сразу: кто жалуется? Вот она, имярек, жалуется! Ее вопрос у нас на контроле.

И представляете, помогало. Кому охота на свой зад цеплять лишние приключения. Все равно недостатки устраняет, не начальник, а подчиненные.

Ну, вот вышел я от директора и думаю, а что если я позвоню в министерство этой Александре Яковлевне. Номер-то я запомнил, пока я у директора в кабинете сидел. Определителей тогда не было, но у него под рукой лежал министерский справочник, а там было подчеркнуто ее имя и отчество и напротив телефончик. У меня профессиональная память, я если раз глянул, считай, на всю жизнь запомнил. Номер то, предположим я знаю, а что я ей скажу? Что я белый, и пушистый, и с одного удара два зуба выбиваю?

Короче. Вспомнил нашу соседку по коммуналке и придумал. Она всегда говорила, сколько ни проси, а дадут вдвое меньше. Вот я и подумал, что будет, если предположим, серьезная инстанция, типа народного контроля или высокий начальник попросит отправить на конкурс в Японию меня? Скорее всего ничего не будет, не отправят. У министерства всегда найдется причина отказать, он, мол, хулиган, пьяный, два зуба выбил Щербатому. Мы, сделали все что могли, на конкурс не послали, но и не выгнали из училища. Фифти-фифти, как говорится. И волки сыты и овцы целы.

А я голоса классно имитирую, хотите послушать?

Саша захрюкал, засвистел соловьем, зашипел змеей, запел тонким детским голоском.

– Соседка всегда учила, главное напор и еще раз напор, и не давай собеседнику, вставить ни одного слова. Сказал и бросай сразу трубку. Сработает хорошо, а нет, так нет, на нет и суда нет.

Все равно меня выперли бы из училища. Так я и поступил. Зашел в автомат, вытащил две копейки и набрал номер, этой Александры Яковлевны. Когда она взяла трубку я ей и говорю таким строгим, грубым голосом:

– Александра Яковлевна?

– Да!

– Это помощник генерального секретаря. С вами будет сейчас разговаривать лично, сам он!

Саша рассмеялся и вытер влажные губы. Затем продолжил:

– Если вы наше кино видели, то знаете, помощник Сталина всегда представляется: с вами говорит помощник Сталина, Поскребышем. А откуда я мог знать фамилию помощника генерального секретаря? Ниоткуда. Но здесь главное бить на психологию. Вы обратили внимание, в конце короткого монолога, я акцентирую ее внимание, что будет с ней лично генеральный разговаривать. Какая бы дошлая баба ни была, даже если она подумает, что ее разыгрывают, ей нужно время, чтобы это осмыслить. А тут в трубку уже кашляет и шамкает сам генеральный секретарь.

Саша показал, как он это сделал.

– «Узнали? Гмм! Александра Яковлевна. Я давно хотел поинтересоваться, как идут дела у вас в министерстве? А тут представился удобный случай. Гмм. Мой земляк по Днепропетровску, я хорошо знаю его мать, учится здесь в Москве. Саша, говорит, гмм, что хорошо учится, а в Японию посылают другого. Я, конечно, в скрипке ничего не понимаю, но вот его мать, гмм…красивая была работница, висела у нас в городе на доске почета. Он тут заходил ко мне, ее сын, привет мне из моего города привез. Гмм. Вы разберитесь, пожалуйста». И положил я трубку.

Саша, как хороший рассказчик замолчал на самом интересном месте. Лона не вытерпела и попросила его досказать эту историю.

– Я все ей сказал, и про Японию, и про скрипку, и про Днепропетровск. А из Днепропетровска был я один в училище. Эта Александра Яковлевна хитрой оказалась бабенкой. Найти ей Сашу, два пальца… Она не побежала сразу докладывать своему министру, что ей генеральный секретарь звонил, а сама решила пенки снять. Серьезных музыкальных училищ в Москве было всего три. Она звонит трем директорам и говорит, где сейчас этот Саша, что играет на скрипке, и что из Днепропетровска? Это потом мне все ребята рассказали.

Ну, наш директор трусоват немного был, он подумал, что эта дурацкая история с выбитыми зубами уже до министерства дошла, его на ковер вызывают, он и рапортует бодро наверх этой Александре Яковлевне… Я мол, так и так, уже приказ об его отчислении подписал. И из общежития выселил. Нет его.

– Как нет? Как отчислил? Ну-ка быстро приказ сюда вези. Сколько тебе ехать? Пятнадцать минут? Вот чтобы через пятнадцать минут был у меня в кабинете.

Испугалась министерская крыса, мало ли что там учудит директор, вдруг и ей отвечать придется, и побежала быстренько к заместителю министра, посовещаться, а на самом деле ответственность поделить пополам.

Ждут пождут они директора училища пятнадцать минут, полчаса, час, а его все нет и нет. А что тому делать? Приказа то на руках у него нет, с чем он поедет в министерство, не отпечатан он еще. И тогда, ничего лучше этот умник не придумал, как взял с собой второго драчуна, беззубого, Щербатого, и поехал в министерство вместе с ним. Тоже мне нашел себе палочку выручалочку.

Заводит через три часа в кабинет к Александре Яковлевне и говорит:

– Вот полюбуйтесь, что с парнем сделали. Саша открой рот.

А этого придурка Щербатого, которому я дал в пятак тоже Сашей звали. Он открывает рот, а там двух передних зубов не хватает.

Александра Яковлевна хватается за сердце и спрашивает?

– Кто тебя так?

– Козел!

Директор его поправляет:

– Козлов другого драчуна фамилия. За то что Саша его козлом обозвал, Козел ему зубы выбил и еще сказал, что вот теперь ты Щербатый.

В это время заходит заместитель министра. Эта Александра Яковлевна показывает на пострадавшего и говорит. Вот полюбуйтесь, что у нас твориться в первом училище, Саше, бедному мальчику, выбили два зуба, поэтому он и не едет. Саша, ну-ка рот открой. Саша снова открывает рот, и снова там двух зубов не хватает. Заместитель министра грозно спрашивает, кто это сделал? И снова за кадром появляюсь я.

– Козлов, его ударил! – отвечает директор.

– Ты его уволил, этого Козлова? – грозно спрашивает заместитель министра.

Директор мнется.

– Да, вот! Да, я! Да мне некогда было! Но если вы настаиваете, то я сегодня же… Вернусь, и сразу сам напечатаю приказ, хоть и не умею.

– А что ты умеешь? – орет заместитель министра. – тебе детей доверили. А ты… ты мальчик откуда? – вдруг спрашивает заместитель министра. Он начинает подозревать, что не зря директор не увольняет этого Козлова. Козлов не из простых козлов.

Тот блеет:

– Я с Уралмаша!

– А ты на чем учишься играть в училище?

– На трубе!

– А этот бандит Козлов?

– Он на скрипке играет!

– А как звать Козлова?

– Саша!

– А откуда он родом?

– Из Днепропетровска.

– А ты, мальчик, значит его тезка?

– Ага!

Короче Сашу с Уралмаша, моего тезку выставляют за дверь, а директора начинают возить мордой по столу.

– Что ж ты прихлебатель чертов, зная, что у тебя учится хороший знакомый самого генерального…, и еще непонятно, кем он ему доводится, – они показывают пальцем наверх, – скрываешь это от своих начальников, и еще хочешь нас подставить? Значит, мы за тебя должны решить вопрос о его исключении, а ты будешь в стороне?

– Брови у него какие, у Козлова? А нет ли между ними портретного сходства? – вдруг спрашивает Александра Яковлевна у директора училища. Она хоть и с опозданием, но тоже прозрела, и пошла дальше, чем заместитель министра в своих подозрениях.

Затюканный директор спросил начальство с глупой улыбкой:

– Между кем и кем сходство?

Замминистра переглянулся со своей министерской подчиненной.

– Ты, глянь, он еще непонимающим прикидывается! – и затем видя, что директора бесполезно подпускать к высоким тайнам московского двора, сочувствуя, спросил:

– Так ты говоришь, два зуба Козлов выбил за то, что его этот трубач за дверью обозвал козлом?

– Да, именно так и было! – подтвердил директор.

– Я считаю, два мало! Надо было больше выбить. Короче, – говорит замминистра. – за границу мы должны отправлять тех, кто умеет постоять за свою честь. Он и за честь страны постоит. Готовьте документы, на его поездку. В эту, как его…?

– В Японию! – подсказала министерская дама.

– Именно, туда я и хотел его послать! Япона мать! – сказал замминистра и сказал директору училища: – Иди работай.

Лона, улыбаясь спросила.

– Значит удался вам трюк, оставили вас в училище?

– Гмм. Мало того, что оставили, свистопляска началась вокруг меня. Министерство, чуть ли не каждый день звонит, интересуется, как там Саша, что на завтрак кушал, через месяц у него поездка. В общем, когда я прилетел в Японию, меня опекал сам атташе по культуре, и в гостиницу поселял, и меню-рацион проверял, будто я должен не на скрипке играть, а в загородке с призовыми свиньями стоять.

Я, конечно, призовое место занял, но как оно мне досталось, если бы только кто знал? Японцы вынуждены были мне дать первое место, чтобы международного скандала избежать. Идет конкурс молодых исполнителей, по жребию мой выход, пятый. Волнуюсь, конечно, на меня такие надежды возлагают, за спиной мощная держава, а мой уровень подготовки не тот, поступил я в училище от балды. Места в общежитии были, вот и взяли меня с периферии. План по иногородним, выполнили.

Мне скоро выступать, а у меня живот скрутило. Ничего, что я такие подробности рассказываю? – спросил он Лону.

– А что здесь такого?

– В общем, спускаюсь я в туалет и в соответствии с условным, отечественным рефлексом, залезаю с ногами на толчок. Нет, я, конечно, вижу, что он чистый и так не надо делать, но привычка вторая натура, и к тому же я брезгливый. Мало ли что все сверкает чистотой, а вдруг буржуи, провокацию затеяли, невидимым клеем сидушку обмазали, я сяду и в момент прилипну, как муха на липучую ленту, а мне скоро выступать. Атташе по культуре все время предупреждал насчет бдительности. Накаркал – собака.

– Забыли воду слить и дверь не смогли открыть? – рассмеялась Лона.

– Намного хуже!

– Это сверхбдительнось меня и подвела. Только я, ремень расстегнул, взобрался на унитаз, и хотел принять гордую позу орла, как вдруг одна нога поехала, я потерял равновесие и свалился за унитаз. Как это получилось, я до сих пор не могу понять, только вижу я, что лежу между стенкой туалета и унитазом и шевельнуться не могу. Туда я проскользнул под давлением своей массы, а обратно, какое же давление? Никакого! Японцы, экономы чертовы, из всего выгоду хотят извлечь, и здесь на этом закутке сэкономили. Что делать? Время идет мне выступать, а я только дергаюсь. Короче стал я кричать, сначала робко, а потом все громче и громче.

Сначала один япошка заглянул, потом второй, потом третий. Заглянут, сделают испуганное лицо и смываются. А я как в капкане лежу, руками шевелю, ногами дрыгаю, а точки опоры не имею. Наконец, появились сразу двое, То-яма и То-канава, лопочут что-то по-своему, пальцем один другому на меня показывают. Эти двое, похрабрее оказались, попробовали они меня освободить из плена. Да куда там им, во-первых я тяжелый был, во-вторых у этого унитаза закругление, загогулина лотосом, выступает по краям наверху. Они меня тянут за руки и за ноги, а я им кричу, унитаз придурки отверните, он всего на двух шурупах у вас прикреплен. Полсекунды дела. Иначе, кричу им, мне кранты, не успею, ко времени на сцену, придется, повеситься или застрелиться. И показываю все это руками.

Лучше бы я лежал и не дергался, они бы меня как-нибудь вытащили, не вдвоем, так вчетвером. Туда-то я провалился, значит и обратно можно меня вытащить. А они видят, что не простой я иностранец, а в смокинге и с бабочкой, и показываю им петлю, побежали поднимать местную администрацию. А та ничуть не лучше нашей, такие же замшелые бюрократы. Прибежали.

– Русськи?

– Русский! Русский!

Стали их перестраховщики звонить в наше посольство, а наши говорят, ничего не трогать до нашего приезда. Япошки дисциплинированные – ждут пождут, конкурс идет, меня в программе назад отодвинули. Я японцев понимаю, они и так у себя недавно самолет наш сверхзвуковой приняли, и не вернули его нашим, а отдали американцам. Перелетел один наш предатель. Ну, отношения немного попортились. Не успел этот скандал рассосаться, как другой на носу. Но, я не истребитель. На фиг я ни японцам, ни американцам не нужен. Не будут они из-за меня отношения портить.

А по публике уже пошел слушок гулять, русского диссидента заперли в туалете и не пускают на свободу. В общем, как в той присказке, когда на вору шапка горит, то ли он украл, то ли у него украли, то ли его сманивают, золотые горы обещают, то ли руки ему уже скрутили и на Родину хотят отправить. Интрига, одним словом на ровном месте. Страсти разгораются. Народ в туалет тыркается, а на входе вежливо так, их полицейский, на запасный аэродром, на бельэтаж, отсылает. В другой туалет.

Короче еще не выступая, я уже стал героем дня. Жюри тоже заволновалось, там были всякие люди, и прогрессивные за мир и дружбу, и своих националистов, как и везде, хватало. Одни сочувствуют от всего сердца, другие губы злорадно поджимают, на Курилы меня собрались менять. Прогрессивных, в итоге больше оказалось. Короче, наши представители из посольства появились. Они сразу сообразили, как я мог в этот злосчастный промежуток между стенкой и унитазом попасть, и что провокацией тут и не пахнет.

– Поскользнулся?

– Угу!

– Сейчас тебя выручим! – говорит приехавший технический специалист, и вытаскивает из кармана перочинный нож. Я такой впервые в жизни видел. По-моему на этом ноже, был даже миниатюрный токарный станок. Раз-раз он открывалкой консервов выкручивает два шурупа и сдвигает унитаз в сторону. Я освобожден.

– Ты! – спрашивает, – сделал свое дело?

Я думаю, что он спрашивает, про выступление на конкурсе и отвечаю ему:

– Не успел!

Тогда, наш посольский работник закрывает дверцу кабинки и становится на страже.

– Не волнуйся. Делай свое дело. Я посторожу!

И держит дверцу. Другие два стали рядом с полицейским на входе. А мне расхотелось, пока я лежал. Живот в горизонтальном положении успокоился. Я смотрю на часы, и вижу, что по времени, сейчас пойдет выступать предпоследний участник, мне бежать надо за кулисы, если я хочу принять участие в конкурсе. А тут как назло, папараци откуда-то пронюхали про непонятный инцидент, слухи в таких случаях быстро расходятся, им то самый такой скандал нужен. Как сыпанули они в туалет, а тут их наши посольские работники не пускают, а один вообще рукой дверцу кабинки придерживает. А оттуда я наружу рвусь, выступать пора.

Защелкали фотоаппараты, застрекотали кинокамеры, я выхожу, ругаюсь. Журналисты думают, что я политического убежища прошу, а меня не пускают.

Пресса в раж вошла, я штаны застегиваю, а она мне микрофоны в нос сует, вопросы сыплет, а наши взяли меня в кольцо и ведут, никого стараются близко не подпускать. Какие-то люди ко мне руки тянут, будто я чемпион мира по боксу, и буду сейчас не на скрипке играть, а на ринге свой титул чемпионский защищать.

Короче когда я вышел на сцену, зал меня встретил такими овациями, что я подумал, а зачем мне вообще выступать? Блиц-вспышки, крики поддержки. Выступил я, одним словом. Так, средненько сыграл сонату для скрипки и фортепиано Дебюсси.

Когда закончил, шквал оваций. Я голову опустил, кланяюсь, а у самого слезы из глаз катятся. Успел, выступил! Ну, зрители слезы увидели, вообще ладони отбили себе. А я боюсь голову поднять, разогнуться. Вдруг, когда кланялся, доглядел, ширинка у меня расстегнута. В спешке забыл застегнуть. А тут еще каких-то два типа рванули на сцену. Это были американцы, группа поддержки своего, в буфете до этого пиво пили. Их соотечественник последним должен был выступать. Они с администратором договорились, что тот их предупредит перед последним выступлением. Они, посольская клака, услышав аплодисменты и бросятся своего поздравлять.

А я голову не поднимаю, им и не видно, кто там кланяется, свой, чужой, все ведь одинаково одеты, в черные смокинги. Выскочили американцы сбоку откуда-то, и хвать, его, то есть меня, под руки. Хотели видно в воздух подбросить. Подумали, что это их конкурсант такие овации сорвал.

А наши, смекнули другое. Сейчас уведут. Политическая провокация. Друг друга то посольские хорошо знают. Они тут же пресекли попытку американцев взять меня под руки. Тоже вскочили на сцену и тянут меня к себе, а американцев отпихивают в сторону. Отбили они меня. А американцы гордые, кто это на их свободу вдруг покушаются? Тык нашему одному в пятак. Тот раз и в оркестровую яму упал, на барабаны. Теперь два на два осталось. Шипят друг на друга, ноту протеста обещают прислать.

А я кланяюсь, кланяюсь, не перестаю кланяться. Ширинку прикрываю. Японцы подумали, что я вежливые манеры их так хорошо усвоил.

В зале рев восторга стоит. Зрителей я понимаю. Бесплатно такой концерт увидеть. Память на всю жизнь. То просто встал зритель и пошел, а то есть что рассказать и вспомнить. Американец один снова хвать меня за руку. А я за своего обиделся, какое право он имел его пинать, у нас тоже гордость своя должна быть, и как лягнул американца ботинком по голени. Тот моментально мою руку отпустил, скрючился, шею подставил. А наш не стал его добивать.

Тут, слава богу догадались, занавес опустили. Я голову поднял. Американцы смотрю, меня разглядели, стоят ошарашенные. Залопотали: Робертино! Рашен! Рашен! Я выговорю, сами вы без башен!

Короче, фурор я своим выступлением произвел. Жюри видит, исполнитель я посредственный, но моральное давление каково? Никого завтра не будут помнить, а я войду во все учебники, пусть как курьез, но войду в музыкальные анналы. То-то! Ломало жюри голову ломало, и присудило мне, какое вы думаете место?

– Первое?

Саша Козлов насчет места скромно промолчал.

– Ехать назад я должен был в ореоле славы. Да не тут то было. Мне низкопоклонство перед западом пришили! На ровном месте пришили. А как дело получилось? Газеты местные вышли. А там я во всей красе, то в туалете, то на сцене с расстегнутой ширинкой, то пятнадцать минут в поклонах прогинаюсь перед японцами. Вот мне низкопоклонство и пришили.

– Ты страну опозорил своим выступлением, глянь, что о нас в газетах местных написано!

Что там написано, не знаю, а вот расстегнутая ширинка на фотографии хорошо была видна. А меня продолжают честить в хвост и в гриву. Этот атташе по культуре, вшивый зам посла, гонит своего осла. Разборку устроил на ровном месте. Спрашивает:

– Ты активист наверно?

– Нет!

– Комсомольский вожак?

– Нет!

– За какие таланты тебя отправили сюда на конкурс? Играешь, как в колхозе!

Обидно мне стало. Я можно сказать первое с место занял, а меня, вместо того чтобы поощрить денежно, еще и хают. За что отправили сюда, за что отправили? Разозлился я, и говорю этому атташе:

– А вот за то и отправили сюда меня, что я одному такому, как ты умнику, два зуба выбил. Щербатого щербатым сделал. Других достоинств у меня не было!

Атташе смеется.

– За это не на конкурс отправляют, а на пятнадцать суток, а то и в тюрьму!

Спорим, говорю, ему, что у нас такие порядки, что все прогнило, ты дал в рыло, а тебя к наградке. Ну, тут еще несколько человек присутствовало. Кто возмущается мною, а кто атташе подначивает. Спорь товарищ Петров, ставь сто, против одного. Все равно выиграешь. Я быстро десять долларов вытащил. У меня больше не было, я бы и больше поставил. Звоните, говорю прямо сейчас. А то сам позвоню.

В Москве еще ночь была, послали они шифровку из посольства, предотвращаем, мол, провокацию, дайте срочный ответ. Вызывают утром моего директора в КГБ и спрашивают, за какие, такие заслуги он послал меня в Японию на конкурс? Ну, тот думает, что у меня крепкая спина, и смело отвечает, за то, что два зуба старшекурснику выбил. Полковник, который его пригласил, от его наглости и дурости чуть не …свалился со стула. А министерские, ушлые, тихо узнали, что я никто генеральному секретарю и молчат в тряпочку. Думают, что ж они натворили. А директору училища пока ни гу-гу.

А тут им звонок из КГБ. Александва Яковлевна, как этот Козлов в Японию попал? А если он башку кому оторвет, вы его на героя представите? Та отвечает, ошибочка вышла. Приедет, сразу исключим. Ей полковник советует, до приезда волну не нагонять. Та берет, под козырек. Поняла-с!

Короче ушла шифровка в Японию, что я по ошибке туда попал, хулиган я, два зуба выбил. Кабы чего не натворил. Ждите провокации. Теперь посольским деваться некуда. Их предупредили.

Отвечают в Москву. Провокация была. Предотвратили. А я, мол, отщепенец. Газеты только обо мне и пишут. И фотографии посылают в Москву, где прямо из кабинки туалетной, я интервью даю. Ну и героем все трое посольских работника выставили себя. А упавший в оркестровую яму вообще в лечении нуждается, в Швейцарии. И еще фотку приложили, как они посольские, меня от американцев отбивали, когда те меня под руки хотели увести.

Смотрю, на следующий день атташе, приносит мне тысячу баксов. Уезжай, говорит, быстрее отсюда. Нечего тебе тут, колхознику делать. В вестибюле гостиницы, купи себе сувенир в киоске, а я скоро за тобой заеду. И злорадно так заявляет: тебя, несмотря на победу в конкурсе, поверь мне, отчислят из училища. Жалко ему видно стало, своих тысячи долларов, так, видно, он решил отыграться на мне.

Ага, я думаю. Вместо того, чтобы у япошек технические секреты воровать, вы вон чем в посольстве занимаетесь, в чужом грязном белье копаетесь. Я вас из назьма вытащил, а вы мне свинью подкладывать. И нет, чтобы за меня словечко замолвить, вы еще топите меня как Муму. Что ж думаю делать? Как мне обелить себя при приезде?

– Спустился я в газетный киоск, и стал местную прессу просматривать. А там смотрю, есть снимок, как я американца ногой брыкаю. Думаю, вырежу и положу себе в загашник, вдруг пригодится. Так и сделал, купил газетку, потратился.

Короче. Провожает меня атташе. А я на его деньги накупил всякого барахла. Обвешался им. Фотоаппарат, кинокамера, транзистор, магнитола, складной велосипед. Завидки атташе берут. Ты как, говорит, на тысячу долларов сумел все это купить? А я ему ехидно, отвечаю: американские дипломаты, мне денег добавили. У него лицо вытянулось. Как? А вот так, говорю, забыл я про твои наставления про бдительность. Попросили меня те два американца на скрипке, на тротуаре поиграть, я и поиграл. А когда оглянулся, рядом бомж на скамеечке лежит. Откуда только он взялся, и мусорный бачок тут же за спиной. Не было мусорного бачка, я хорошо помню. И таким невинным голоском я перепуганному атташе объявляю: завтра наверно фотографии в американских газетах появятся, как музыкант мирового класса побирается.

Кое-как он меня посадил, и побежал наверно упреждать шифровкой свое начальство в Москве о завтрашней провокации.

Ну, вот. Прилетаю я в Шереметьево. Встречают меня в аэропорту директор училища, (его никто не предупредил, что я самозванец) и наши студенты активисты. Директор сразу ко мне с лестью:

– Молодец! Честь страны отстоял. Как было, расскажи?

– Склоняли меня! – отвечаю. – Только не говорю, что склоняли меня по всякому в нашем посольстве, вспомнив и мою родню, и тех, кто меня послал.

– О буржуйский мир загнивающий! Только на провокации он и способен. Правильно мы сделали, что тебя послали. Мы тебе, за то время, что ты за кордоном был, комнату отдельную в общежитии выделили. – говорит директор, а сам не может от техники, которой я обвешан глаза отвести.

Я снимаю с плеча кинокамеру и ему ее дарю. На, мол, не жалко. А сам думаю, если возьмет, значит, не выгонят из училища. Врет атташе. Представьте, взял. У меня на душе отлегло.

– Просьбы у тебя, – начальство мой училищное спрашивает, – есть?

– Есть! – говорю. – мне бы домой к матери съездить.

Отпустил директор без разговоров меня. Забираю я своих дружков, вот эту вот капеллу, они инструменты, садимся мы в поезд и едем к себе на Украину. Воскресенье было, подходим к дому мы с музыкой, я впереди, ребята сзади. Ну, думаю, мать сейчас выскочит, да как станет меня обнимать и целовать. И точно выскочила она, и половой тряпкой как стала нас всех охаживать. Что такое? А оказывается, не успел я доехать до дома, нашего директора вызывают в министерство, и поскольку я уже приехал, скандал за границей учинить не могу, с двух сторон, как насели на директора, и полковник, и Александра Яковлевна. Исключай этого козла и все. Он проходимец. За родственника генерального секретаря выдает себя.

А директор-то ничего этого не зная взял у меня кинокамеру. Ему-то, какого, приказ подписывать? Он и так, он и сяк, те стоят на своем, исключай. Выкрутили, одним словом ему руки. Клади приказ на стол и все. Когда приказ он принес, они вдогон мне его в Днепропетровск отправили.

А мать, соседи, ничего понять не могут. Как же так, вот она грамота, вот второе место на конкурсе, за что же меня отчислили? Прямо с самолета, за шкирман и за ворота училища. Значит, туда летел, пушистый был, а вернулся, измазался? Где, правда? Соседка, что народным контролем любила представляться, и говорит, рассказывай, все как есть. Ну, я и рассказал, про два выбитых зуба, про звонок Александре Яковлевне, про туалет в Японии, как барахтался за унитазом, про то, как двинул американца, документ вот, фотографию показываю, про пари с атташе по культуре в нашем посольстве.

А наша соседка прошла и Крым, и Рим, и десять лет отсидела в лагерях, успокаивает меня. У нее папа оказывается, работал в Лондоне в торговом представительстве, пока его не репрессировали, так что все эти посольские заморочки наша соседка отлично знает. И министерство пусть мозги не пудрит. Главный твой козырь, говорит мне наша соседка, что ты американца ногой пнул, и у тебя есть доказательство, вот эта вырезка из газеты. А эти посольские, я на сто процентов уверена, про твой подвиг ни слова в своих донесениях не написали. Себя выгораживали. Мы еще всем этим органам нос утрем. Злая она была на органы, но умная, ничего не скажешь.

Короче, написали мы письмо в ЦК. Разработали с соседкой стратегию. Ждем, пождем. Наконец, вызывают меня на ковер. А соседка мне говорит, ты свой джокер, свой козырный туз, эту вырезку из газеты держи до последнего, и бей им только в самый последний момент.

Ну, поехал я в Москву, думал нас какой цековский работник будет разбирать. Куда там? На самое Политбюро ведут. Карманы у меня обшмонали, спросили, не хочу ли в туалет сходить, а то надолго может эта процедура растянуться. Ну, уж нет думаю, в туалет вы меня теперь никакой силой не затащите. Дураков нету.

Короче. Захожу в кабинет, а там сидят: Брежнев, Суслов, Андропов, Громыко, еще кто-то из старых маразматиков.

Никто не встал, не приветствуют меня дипломанта. Ага, думаю, значит, ничего хорошего мне ожидать не приходится. А когда еще и сесть не предложили, тут я совсем струхнул.

– Кто доложит? – спросил Брежнев. Да, так похоже спросил, будто это я его передразниваю. Мне, аж смешно стало. Я улыбнулся. Смотрю, Андропов на меня из под очков удавом смотрит.

– Я говорит, доложу, дорогой Леонид Ильич!

И стал докладывать. Нет, честное слово я вам скажу, хорошо спецслужбы умеют копать. Что только он про меня не рассказал, и сколько раз за пол года я водку пил, и кому из девок под юбку лазил, и как сам позвонил в министерство и от имени дорого Леонида Ильича себе поездку устроил в Японию. Но самое главное, если бы наши бдительные спецслужбы хорошо не сработали в Японии, не миновать бы нам международного скандала и обострения межгосударственных отношений. Я такой сякой, немазаный, лил воду на мельницу буржуазной пропаганды, просил со скрипкой подаяния на улице, как будто бы нам не дают командировочных.

Потом хотел сбежать на запад, сначала дал согласие американцам, потом, слава богу одумался. Те уже хотели было увести меня под руки сразу после концерта, вот фотографии, но наши бдительные, доблестные спецслужбы, грудью встали на защиту Родины, и буквально с риском для жизни вырвали меня из лап американских провокаторов. Они достойны награды.

Тут министр иностранных дел Громыко добавил: один дипломат с ушибом головы лечится в Париже, второму орден дали, а третий послом назначен в Латинскую Америку.

Короче, после из заявлений, бери веревку и вешай меня на первом же суку. Я молчу.

– Гмм! – говорит Леонид Ильич. – А ты что скажешь товарищ гмм…Козлов, в свое оправдание?

Чувствую пришла пора доставать мне джокер. Встал я покрепче на ноги и говорю:

– Все что здесь было сказано до меня, надо выкрасить и выбросить, ни слова правды нет в обвинениях. Наврали вам члены ареопага, ваши подчиненные, одно место себе прикрывают. Ну, как я мог на скрипке играть на улице, если мне ее из посольства привез человек на конкурс, и сразу после конкурса увез. Скрипка та была Гварнери. Миллион долларов стоит. Я на ней практически один раз и играл. Так, что лукавит ваш атташе по культуре в шифровках. А наврал он вам в шифровках потому, что со мной пари заключил и проиграл. Дюже азартный он у вас. Об этом в шифровках он наверно промолчал.

Мне соседка, когда провожала, сказала, чтобы я особенно на шифровки упирал. Никто их в глаза не видел эти шифровки, были они или нет, и что в них там написано, но сразу вопрос возникнет, откуда ты о них знаешь? Что, идет утечка информации? Смотрю, Андропов с Громыко переглянулись, а Суслов так нехорошо на Андропова посмотрел. А я продолжаю свою защитительно обвинительную речь:

– Итак, – говорю, – отвергнув первую ложь, я хочу отвергнуть и вторую. Не наши дипломаты защитили меня от американцев, а наоборот, я их защитил от американцев. Когда американец, дал в пятак нашему дипломату, и он сковырнулся головой вниз в оркестровую яму, наши двое других струсили, и не дали сдачи. А я не вытерпел такого оскорбления, мне стало за державу обидно, и я как врезал американцу по голени ногой, он и с копыт долой.

И теперь получается, что за это же самое, за защиту, хотя это не они меня, а я их защитил, вы наших дипломатов награждаете, в должности повышаете, а меня из училища выгоняете. Где же справедливость!

– Гмм! – говорит Леонид Ильич! – Это не твоя мать, красивая такая женщина, на формовке в прессовочном цехе работала?

– Нет, дорогой Леонид Ильич! – встревает Андропов. – Эта была другая!

– Гмм! А ты откуда знаешь?

Андропов быстро переводит разговор на другое. Он предлагает, меня не сажать в тюрьму, а выселить за сто первый километр, если я такой умный.

Тогда Суслов, который до этого молчал, резко обрывает Андропова. Он в партии был вторым человеком и заведовал идеологией. Он говорит:

– С каких это пор КГБ выносит решения? У нас в стране правит партия. Этот Козлов занял второе место на всемирном конкурсе. Он самородок. Без репетиции как сыграл… А если бы ему создать условия?

Тут снова Леонид Ильич спрашивает, какого года я рождения. Я сказал.

– Гмм! Я тогда уже как три года уехал оттуда. Нет, значит, эта была это не она. Но ты все равно почему-то похож на меня. Что скажешь, Юра?

Андропов сидел, надутый как мышь на крупу. Тогда Суслов сказал Черненко, помощнику дорогого Леонида Ильича:

– Костя запиши решение, пусть оно будет закрытое. Оставить все как было. Все согласны?

Проголосовали единогласно.

Ну, я вышел оттуда, и чувствую себя дурак дураком, что значит, оставить все как было? То есть, я учусь в Москве, или не учусь? О…о, до этого была только присказка, сказка вся еще впереди. В ООН пришлось обращаться. Ну, вот…

Глава 12

В это время Карл Мюллер, успешно разучивавший русские песни, вспомнил, что пора и честь знать. Он благородно икнул, и сказал Лоне, что пора им возвращаться в свой номер. Он хочет ванную принять.

– Чтобы ванную принять, надо было заказывать царский вагон, а вы сэкономили! – напомнила ему Лона.

– Пауля Пупкина срочно сюда подать! – раскомандовался Карл Мюллер. – Пусть цепляет царский вагон. И ванну шампанского! Я плачу!

– Сейчас! Будет вам Пупкин. – Лона постучалась в соседнее купе, где лежа в одиночестве, угрюмо смотрел в потолок Тимур.

Она предложила ему проводить Карла Мюллра.

– Я буду ночевать одна здесь, на твоем месте, а ты на моем, в двухместном купе вместе с ним.

Тимур не мог поверить своим ушам. Она, его божественная Лона, не собирается оставаться вдвоем в замкнутом пространстве с этим старым развратником. А он, молодой ревнивец, весь вечер пролежал в одиночестве, рисуя мысленно одну за другой сцены мести. Лежал, голодный, злой, разжигая себя, пока другие пели песни и вкусно ели.

– Только, ты свой кинжал оставишь здесь! – сказала Лона. Тимур не сказал, что если надо он его и голыми руками задушит, и отстегнул ножны с пояса.

Тащить пьяного человека из вагона в вагон нелегкое занятие, тем более, когда твоя ноша весит не менее центнера. Но Тимур легко справился с этим заданием. Карла Мюллера он с удовольствием затащил бы на самую высокую горную вершину в мире, Джомолунгму, и оставил там просыхать, пусть потом попробует оттуда спуститься.

Лона тоже прошла вместе с ними в свое купе. Она забрала свой чемодан. Карл Мюллер, с трудом отрывая голову от подушки, бормотал:

– Лона, выгони своего названного братца… Я не верю, что он твой брат. Ты меня обманываешь… Он будет мешать нам заниматься… Ах, надо вспомнить, чем мы собирались заняться… И хотя ты считаешь, что он не посторонний, я придерживаюсь другого мнения… Их уже двое, твоих братьев? Пусть не маячат у меня перед глазами. Почему их двое? Я их не признаю как класс! Мы немцы… А между прочим, я знаю, как женщину, только одну женщину, свою жену. А на других я… Вот! Супружеская верность, это… Что это?…Ах, да – это нонсенс. Не нарушал раньше, а теперь буду нарушать…Свинья я!..И мир такой же…Чего от меня все хотят?…Дайте поспать!

Карл Мюллер захрапел.

– Надеюсь, он к утру проспится! – сказала Лона. – Ты выручишь меня?

– О…о! Лона! – У Тимура побежали слюнки. Молодой организм вспомнил, что с самого утра во рту не было ни росинки. Лона подумала иначе. Она погрозила ему пальцем.

– Но, прошу ко мне в купе не ломиться.

– Хорошо! А если я… – Тимур хотел напомнить про еду.

– Никаких если! Если отменяются, до лучших времен.

– А лучшие времена не за горами! – впервые за долгое время пошутил Тимур.

– Тимур, обещаю тебе! – клятвенно заверила Лона, – кроме тебя, мой единственный, ни на кого не смотреть. Без тебя я не мыслю ни дня жизни. Ты мое безмерное счастье и мое горькое горе. Я тебя никому и никогда не отдам. И не надейся. Ты мне веришь, мой ненаглядный и единственный?

– Верю! О…о! Лона!

Лона и на этот раз решила скрепить свое обещание демонстрацией собственных прелестей и нижнего белья. Ничто ей не мешало сделать это. Карл Мюллер храпел как боров, заполняя купе ароматом винных паров.

– Прикрой меня, я быстро переоденусь! – заявила она Тимуру и всучила ему в качестве шторки-занавески, свой коротенький шелковый халат. Она попросила помочь его разобраться с платьем, но если с Карлом Мюллером помощь выражалась, в одевании, то здесь, наоборот, требовалось раздевание. Между тем эффект в обоих случаях был одинаков. Помощники просто дурели на глазах. Тимур поцеловал ее в пупок, обхватив бедра сильными руками.

Он только забыл, что дверь была не закрыта. В нее постучали, и проводница открыла дверь.

– Чаю не хотите?

Какой там чай? Дама была в одних трусиках, а перед нею на коленях стоял молодой абрек с пылающим взором.

– Нэ хотым!

Проводница дверь захлопнула, и уже через десять секунд делилась впечатлениями со своей напарницей.

– Я так и знала, она ему будет изменять!

– Кто она?

– Да эта красотка из третьего купе! Представляешь, я вхожу, а молодой телохранитель на меня ноль внимания.

– Нужна была ты ему старая!

– Да, я не в этом плане!

– А хошь, в каком хочешь, ты ему глазки можешь не строить!

– Ты меня не поняла. Я говорю, они втроем в одном купе и…

Напарница равнодушно махнула рукой.

– Это на Западе принято. Свальный грех. Тут они передовые колхозники. Продвинутые дюже вперед. Нам до них шагать еще и шагать.

А в это время Лона пошла в соседний вагон. Тимур поприкасался к ее сладкому телу и даже места остались на животе от его горячих губ. Теперь он прочно сидит у нее на аркане. Глубоко заглотнул крючок, вместе с грузилом. Еще одно, два таких спецсладких усилия и мальчик сам расскажет, что он задумал. Лона решила выспаться перед завтрашним днем, она нутром чувствовала, что он будет тяжелым. Два обнадеженных и оставленных с носом мужчины будут постоянно находиться рядом с нею. Хорошую морковку ты повесила перед ними. Только нельзя будет вечно держать их в роли ослов. Терпению, когда-нибудь приходит конец. Она подумала о том, что надо будет не дать повода ни одному, ни второму вцепиться в горло друг другу.

Вертись Лона.

С уходом их в соседнем купе с музыкантами сабантуй разгорелся с новой силой. Мужики во все горло орали песни. А почему бы и не попеть, и не попить, и не поесть всласть? Дармовщина она в два раза слаще.

Только и неслись из-за стены возгласы:

– Васька Пупкин молодец. – вещал на высокой ноте Семен. – Знает, стервец, наши вкусы. Если не потрафит, нам, мы в следующий раз никуда не поедем.

– Не поедем!

– А я говорю, поедем! – слышался голос дипломанта Саши. – Он ни раз нас не обманул. И мы не должны его обманывать!

– А в чем мы его обманываем?

– Условия договора не выполняем!

– Какие условия?

– На каждой станции не играем.

– Ну, так эти заказчики не просят! – послышался голос Семена.

– А они не знают о нашей с Васей договоренности. А то бы попросили. И еще мне Вася сказал, зачем мы должны играть на каждой станции!

– Зачем?

– Чтобы быть как огурчики! Проветриваться надо, работнички музыкального фронта. Выпили и баста.

– А мы разве против?

– Ладно, на обратном пути доберем.

– А в эту сторону, по маленькой, по маленькой, по пол-стопца!

И вот, глубокой ночью, когда часовая стрелка подперла цифру четыре, Лона проснулась. Состав стоял на какой-то большой узловой станции. По перрону сновали редкие пассажиры и провожающие. И неслась величавая музыка. Оркестр играл «Дунайские волны». Проветривались ребята перед сном. Пред ними образовался небольшой живой круг. Вот, обтекая живой круг, показались двое мужчин. Один из них толкал впереди себя инвалидную коляску, в которой сидел третий мужчина с низко нахлобученной на голову фуражкой.

Инвалида везут, подумала Лона и задернула шторы. Музыканты перестали играть. Лона решила сходить в туалет. В коридоре, она увидела давешних двух мужчин и инвалида в коляске. Мужчины о чем-то упрашивали проводниц. Лона тихо проскользнула мимо них.

– Вы, что с ума сошли? – донесся до нее возглас старшей. – И не просите.

– Дорогая! Будь человеком!

Лона закрыла за собой дверь туалета. Вернулась она минут через десять. Вернулась и удивилась. На нижней скамейке сидело двое мужчин восточной наружности, инвалидная коляска была сложена, а сам инвалид лежал на второй полке спиной к ней.

– Это что такое? – с возмущением спросила Лона обоих мужчин и даже потрясла за плечо инвалида на второй полке. Она знала, что у Тимура есть билеты на все четыре места в купе.

– Дэвушка, нэ шумы! Пуст наш товарищ поспит, он очэн устал. Инвалид. А если вдруг, проснется и спросит, где мы, скажи в ресторан пошлы. Мы тэбя не будем беспокоит до самого конца.

Говорил все время один, тот, у кого был ярко выражен кавказский акцент. Второй не проронил ни слова. Они молча повернулись и ушли.

Лона опешила от такой наглости. Эти нахальные проводницы, зная, что все места в купе оплачены, все-таки подсадили ей попутчиков.

На занятиях по России Лоне рассказывали, что эта обычная практика на бывших постсоветских пространствах, и если случится с ней столкнуться, то не стоит сильно удивляться. Лона все равно решила покачать права. Как она будет одна в купе с тремя мужчинами? Она постучалась в купе к проводницам и с порога выкатила им свои претензии.

– Скажите, пожалуйста, на каком основании ко мне в купе подселили двух мужчин и инвалида?

Проводницы виновато отвели глаза в сторону. Младшая развела руками.

– Ну, а куда бы я их милая поселила? Только у тебя в купе сразу три места свободны. А везде только по два, по одному.

– Но они же оплачены! – Лоне показалось, что она привела железный довод, который крыть нечем.

– Да, я согласна, они оплачены. Но на них же никто не сидит, не едет! Ты ведь не можешь сразу четыре места занимать!

– Почему не могу, я их и занимаю!

– Знаешь, что дорогая. Давай мы с тобой так договоримся, когда какое место захочешь, ты только скажи, я приду и сама их выгоню с него. И инвалида тоже выгоню. Куда скажешь, туда и положим его. Ты только не стесняйся.

– Но…!

– Ладно, придут его друзья, я их поселю в другое купе. А инвалид пусть пока лежит у тебя. Что его зря беспокоить?

Инвалид и попутал Лону. Она, глупая согласилась с чужими доводами. Согласилась, а когда вернулась на свое место, то пожалела. Несчастный, лежал на самом краю полки. У Лоны сон улетучился. Она хотела сходить за Тимуром, а потом передумала. Этот сумасшедший придет и повыкидывает их всех, включая и инвалида, к чертовой матери, а то гляди и порежет их своим кинжалом. О господи, обрадовалась Лона, у нее же есть холодное оружие. Она сможет им всегда защитить себя, даже от трех мужчин, из которых один не ходячий инвалид.

Под стук колес, она стала подремывать, сжимая в руке рукоятку ножа-убийцы. Не хотела Лона пропустить тот момент, когда войдут эти два небритых незнакомца, хоть и обещали не возвращаться, и неожиданно для себя пропустила. Тихо войдя, оба мужчины навалились на нее, один схватил ее за ноги, а второй стал выворачивать руки и зажимать рот. Лона вдруг увидела, как третий, инвалид, в помощь первым двум, намерен спрыгнуть сверху на нее. Она извернулась и, когда он стал падать на нее, всадила ему нож в глазницу. Нож-убийца ударился о заднюю стенку черепа. А инвалид упал на придиванный коврик.

Лона вскрикнула и окончательно проснулась. Да, на полу лежал давешний инвалид и из глазницы у него торчал нож. Но никакими его двумя приятелями в купе совершенно не пахло. Лона с ужасом смотрела на дело рук своих. Она убила человека.

Ее состояние называлось, боевое бодрствование духа во время сна. Организм запрограммирован на опасность, он постоянно ее отслеживает, и если вдруг считает, что опасность смертельная, немедленно реагирует на нее, и лишь потом начинает анализировать. Неправильную установку она себе дала, подумала Лона. Да ее мозг и чуть приоткрытые веки все время фиксировали, как инвалид сползает на край верхней полки, и может упасть на нее. А когда положение его стало критическим, ей приснилось, что к нему присоединились два других его спутника.

Организм правильно среагировал. Он заставил ее почувствовать опасность.

То, что профессионально поставленный удар мог быть только смертельным, Лона об этом хорошо знала. Труп лежал на полу, а из глазницы торчал нож. Она выскочила из купе и побежала в туалет. Там ее стало выворачивать. Одно дело тренировочные занятия, а второе – реальная жизнь. Живой человек не манекен.

Господи, что же она наделала? Лона попробовала взять себя в руки. Надо вызвать на ближайшей станции полицию, и сказать, что он на нее напал. Была с его стороны попытка принудить ее… И кто ей поверит? Какой суд? Инвалид, который ходить не может, собирался ее изнасиловать? А если он был полностью парализован? Тогда все ее заявление будет выглядеть как сплошная ложь. И что ей тогда грозит? Тюрьма?

Ничего ей не грозит, успокоила она себя. Когда она взяла в руки этот нож-убийцу, то она в соответствии с профессиональной выучкой прежде обернула руку носовым платком. На ней не должно было остаться отпечатков ее пальцев. А вот пальчики Тимура, покажет первая же экспертиза. А может быть, придут друзья этого инвалида и захотят вытащить кинжал. Тогда на нем будут другие отпечатки, и пусть попробует прокурор докажет что это ее рук дело.

Поэтому ей лучше всего посидеть тут и дождаться, пока начнется переполох, а потом выйти и сказать, что она ничего не знает, ничего не ведает.

Лона так бы и поступила, но в это время кто-то подергал ручку туалета и спросил:

– Долго еще там? Ребенок просится.

Пришлось нажать на педаль слива и открыть дверь. Мамаша с девочкой ждали своей очереди. Лона со страхом подходила к своему купе. А вдруг ее с нетерпением ждут спутники инвалида? Что она им скажет, как это с ним случилось? Но когда она открыла дверь, на полу, как и раньше в неудобной позе лежал убиенный.

Нож так и торчал у него из глазницы. Лона в изнеможении закрыла глаза. Единственное ее оправдание, что она сделала это в невменяемом состоянии. Поза трупа и его спокойное лицо, говорила о том, что он всего лишь падал с верхней полки. Никакой борьбы не было. Самооборону даже за уши сюда не притянешь. И вдруг Лона со страхом поняла, что дело до суда может просто не дойти. Ее эти два бородача, просто этим же самым кинжалом прирежут здесь в купе, повернутся и уйдут. И никто их особо искать не будет. Это тебе почти уже Северный Кавказ. А здесь смерть последние пятнадцать лет ходит с косой и собирает обильные урожаи.

А может быть посоветоваться с Мюллером или с Тимуром? Нет. Один пьяный лежит, дай бог чтобы к утру сам был живой. И второй ничем ей не сможет помочь, а вот усугубить ее положение, это, пожалуйста. Что же делать?

Решение пришло само собой.

Два спутника инвалида, когда уходили, сказали, что если он проснется и спросит где они, то пусть она ответит, ушли в ресторан. Вот она им и скажет, он проснулся и пошел следом за вами. А сейчас, главное, вовремя от трупа избавиться. А там видно будет. Мало ли кого нашли вдоль железной дороги? Из какого поезда его сбросили, пойди попробуй, вычисли. За день их сотни проходит. А друзья могут и не броситься сразу его искать. Кто его знает, в какое купе зазвали бедного калеку. Главное сделать все быстро и незаметно.

Для начала она закрыла на секретный замок дверь. Затем открыла окно. Тщательно сотря с ножа-убийцы свои отпечатки, она обернула руку носовым платком, и резким движением выдернула его из глаза убитого. Нож – главная улика против нее полетел в окно. Вслед ему последовали ножны.

Теперь пришла пора освободиться от трупа. Лона попробовала поднять его. И ей это удалось сделать с достаточной легкостью. Труп успел окоченеть и почти не прогибался под своей тяжестью.

Лона смутно помнила, сколько времени уходит на его застывание. Мозг живет пять минут, работу сердца можно восстановить через полчаса, а вот коченеет…

Времени на посторонние думы у нее совершенно не было. Окоченел быстро, это даже лучше. Ей легче будет. Она встала ногами на столик и просунула труп ногами вперед. Даже если кто увидит это действо в ранний час, то подумает, самоубийца решил покончить счеты с жизнью. Когда половина туловища оказалось за окном, и центр тяжести сместился туда же, она сильно его толкнула, и он пролетев пол секунды по воздуху, дальше покатился по откосу.

Лона тут же взяла инвалидную коляску и выбросила ее вслед за своим хозяином. Затем быстро закрыла окно, и легла как ни в чем не бывало на свое место. Теперь ее никто не сможет обвинить в убийстве. С какой стати она должна убить несчастного? Первое что кладет в основу расследования дознаватель, это мотивы убийства. А у нее нет абсолютно никаких мотивов.

Лона с облегчением вздохнула и подумала, что надо еще раз все хорошо посмотреть, и если где остались следы крови, то затереть их, а тряпку или салфетку выбросить в окно. Самое тщательное обследование купе показало, что у нее здорово поставлен профессиональный удар. Следов крови нигде не было.

Лона обрадовалась. И тут по коридору прошла проводница и прокричала:

– Через час подъезжаем. Просыпайтесь.

Через несколько минут, когда в коридоре смолк голос проводницы, в купе постучали. Лона открыв дверь, притворилась только что проснувшейся. Вошли два бородача. Они удивленно посмотрели на пустую вторую полку.

– Слушай, дорогая. А гыде наш товарыщ? – снова стал коверкать слова сладкоголосый, восточный златоуст. Второй, имевший вдвое крючковатее нос, на чистейшем русском языке остановил его:

– Мы, кажется, не в то купе зашли!

– Как нэ в то?.. В то!.. Вот она тут ехал.

– А я тебе говорю не в то. Ты как тогда с коня головой упал, так на всю жизнь остался ушибленным.

– Кто ушибленный, я?.. Давай ее спросым? Дэвушка, где наш товарищ, ынвалид?

Лона Штерн давно заготовила ответ. Пусть теперь ходят по всему поезду и ищут своего друга. Она сказала:

– Он, проснулся и спросил, где вы? Я ему ответила, как вы велели – что вы в ресторан пошли. Тогда он сказал, что пойдет за вами. Спустился, сел на тележку и уехал.

Лица бородачей надо было видеть.

– Как уехал?

– Куда уехал?

Господи, как же они ругались, как обвиняли друг друга, как били себя по голове руками. Лона знала, что итальянцы любят жестикулировать, но их крики и мимика были ничто по сравнению с тем, что она увидела. Каждое слово сопровождалось выкалыванием глаз друг другу, призывами к богу. Второй, знаток русского языка, интеллигентно водил у первого рукой под носом, первый дикой, раздирал виртуально себе грудь и вытаскивал оттуда сердце. Красиво ругались, ничего не скажешь. Хорошо, что Лона ничего не понимала. Наконец, ненормативная лексика, у обоих видно иссякла, и тот, что поинтеллигентнее, хватаясь руками за голову сказал:

– Говорил я тебе Дикой, давай его в туалете посадим. Ты не захотел. В вагоне два туалета. Ничего бы не случилось с пассажирами, одним бы пользовались. И не было бы сейчас никаких проблем.

Дикой взорвался.

– А тут кому, он на второй полка мэшал? Лежал себэ и лэжал.

Лона поняла, что сказала какую-то глупость, но какую понять не могла. Может быть он был мало того, что не ходячий, но еще и в состоянии амнезии – не помнил ничего. И они теперь не знают, где его искать. Поезд большой. Правильно она рассчитала. Дикой угрюмо спросил:

– И как он сверху спустился?

Ага. Значит, он был парализован, быстро сообразила Лона и ответила:

– Я помогла ему спуститься!

Картина взаимных обвинений повторилась. Интеллигент и Дикой брызгали слюной друг на друга. Затем Дикой повернулся к Лоне и заорал на нее:

– Как ты помогла ему спуститься, если он был труп?

– Как труп? – холодная испарина покрыла лоб Лоны. Только теперь подспудные сомнения мучившие ее все это время, нашли разрешение. Она еще тогда, ночью, удивилась отсутствию крови и вскрика. Так вот оно в чем дело. Они покойника в инвалидной коляске перевозили. Она всю ночь в купе с покойником просидела.

Дикой стал объясняться.

– Хороныт, его на Родину везлы. Дэнэг лышных нэту. Фуражку на лоб одэлы. Вагон посадилы. Извыны нас.

– Девушка, где наш родственник? – миролюбиво спросил интеллигент. – Вы нам сказали, что помогли ему спуститься. Если я правильно понял, вы помогли ему спуститься на перрон на следующей станции, или через одну? Для нас это очень важно, девушка. У нас с милицией будут и так неприятности, но мы хотя бы должны знать, где его искать. При нашем кавказском менталитете, можете представить, что будет, если милиция позвонит к нам в село, и скажет, что мы труп бросили в инвалидной коляске на перроне, а сами в это время в ресторане на поезде укатили. Это будет позор не только на нашу голову, но и на весь наш род. Нас, просто проклянут.

– А сосед Гиви еще скажэт, эты пьяницы, покойнику рукой помахалы. Гиви такой сволоч. Где ты его высадыла? – спросил Дикой.

– Я его в окно выбросила. – жестко заявила Лона и пока мужчины в изумлении молчали, она быстро придумала новую версию случившегося.

– Я одевала туфли, когда поезд вошел в туннель. А тут он бросился на меня сверху и обхватил сзади двумя руками. Ребята не знаю, как это случилось, но я его ножиком в темноте ударила. Прямо в глаз попала. Я подумала, что его убила. Не знала, что он мертвый уже был.

Лона ожидала, что ее спутники осатанеют. А они довольно спокойно восприняли ее сообщение. Интеллигент взял на себя миссию провести с ней переговоры.

– Ничего. Бывает! Ошибка вышла! Он как герой погиб. Зато теперь никто на нас не подумает, что мы его бросили на перроне. Вернемся и заберем его. Ты покажешь, где его выбросила. Давно выбросила?

– Минут сорок назад. – сказала Лона.

– Это километров тридцать будет отсюда. – сказал интеллигент. – Ты, – он приказал Дикому, – посторожишь ее, чтобы не сбежала. А я машину возьму.

– Я не одна. Я со спутниками! – сказала Лона.

– Нычего! – успокоил ее Дикой, – Мы и твоых спутников забэром! Правылно я гавору Сократ?

– Правильно, правильно. Приглядывай, за ней, чтобы не слиняла!

Глава 13

Приближался перрон. Проводница уже второй раз прошла по вагону, будя пассажиров. В соседнем купе проснулись музыканты. Кто-то из них дунул в трубу. К Лоне в купе заглянул Тимур. Увидев двух незнакомых мужчин, он нахмурил брови.

– Это твой спутник? – спросил Дикой.

– Это мой брат!

– Послушай брат! – перехватил инициативу интеллигент, – твоя сестра нашего родственника по ошибке в окно выбросила. Вернемся, она покажет, где это случилось, и езжайте себе дальше.

Тимур смотрел непонимающими глазами на Лону.

– Он к тебе приставал? Что эти люди в твоем купе делают? Не бойся, ты только скажи, я их вслед за родственником в окошко выброшу.

Тимур потянул руку к поясу, но ножен с тесаком там со вчерашнего вечера не было. Дикой его остановил.

– Мы твоя сэстра, один буква плохой слова нэ сказалы. А она инвалид-покойник, как мусор в окно выбросыла. Потерпы, дорогой.

– А вы где были в это время?

Дикой замялся. Для него это был самый неприятный вопрос.

– В ресторане, мы всю ночь сидели. Горэ отмечали.

Тяжелей всего поднять было Карла Мюллера. В таком количестве, мешая вино, коньяк, водку он видимо никогда не пил. Голова была чугунной. А на перроне играл марши оркестр. К Мюллеру в купе зашел скрипач Саша.

– Ну, партайгеноссе, ты как? У плохой, какой! Похмелиться тебе срочно надо.

Карл Мюллер в ужасе затряс больной головой. Но Саша его не слушал. Он достав из нагрудного кармана небольшую плоскую фляжку, отвинтил с нее крышку и сунул ее в рот больному.

– Похмелись, любезный!

Карл Мюллер, который только что отказывался и смотреть не мог на спиртное, намертво присосался к фляжке. И лишь когда из нее нельзя было выжать больше ни одной капли, он оторвался от нее. Лицо его на глазах начало розоветь, появился осмысленный взгляд.

– Тебе бы сейчас еще закусить! – с сочувствием сказал Саша. – Мы это тебе организуем. Ты только выходи.

– Закусить! Закуска! – радостно подтвердил Карл. За вчерашний вечер он хорошо усвоил это вкусное слово. Когда выгрузились из обоих вагонов на перрон, вновь набралась целая тележка коробок. Рядом с коробками Саша с Карлом Мюллером прощались, обнимались, и соображали отходную.

– А на посошок? – спрашивал Саша. Карл Мюллер дико озирался, но от пластмассового стакана с жидкостью чайного цвета не отказался.

Ходивший как приклеенный за Лоной Штерн, Дикой, только завистливо смотрел на похмеляющегося Карла Мюллера. Играл оркестр, музыканты поочередно со всеми прощались. Народ обтекал эту теплую кампанию стороной. Саша, посчитав, что Карл Мюллер дозрел и предложил тому поделиться коробками.

– Ван мне, ван тебе! Согласен?

Карл Мюллер был крупным собственником, а те в таких пропорциях с наемной силой никогда не делятся.

– Нет, нет! – Отрицательно он закачал головой. – Вот вам, камрады! – И стал из каждой коробки доставать по бутылке.

– О, жмот! – похлопал его по плечу Саша.

– Да! Йя, йя, жмот! – обрадовался Карл Мюллер.

– Да, плюнь ты на него! – подошел к своему руководителю аккордеонист. – У нас две огромные корзины заначены со вчерашнего вечера.

Кое-как распрощались. Артисты потопали в здание вокзала, а наша компания на привокзальную площадь. Как только они миновали ворота, к их группе подошел Сократ.

– Вот наша машина! Целиком в нашем распоряжении! – он показал на маршрутное такси. Водитель маршрутки, помог погрузить вещи и они тронулись. Поправивший здоровье Карл Мюллер с интересом разглядывал курортный городишко. Он спросил Лону, куда они едут, и кто эти двое встречающие? Почему такая неказистая машина?

Лона ответила, что вышла небольшая накладка, придется вернуться. Удовлетворенный Карл Мюллер задремал, но с тем же вопросом обратился к пассажирам водитель Газели, уточняя причину возврата.

– Как у вас мог их окна выпасть чемодан, я не пойму? Надо очень постараться, чтобы он выпал. А не соседский ли чемодан выпал? Или в чемодане что было? А вы милиции испугались?

Дикой тревожно посмотрел на Сократа. Тот взглядом дал понять своему товарищу, что все объяснения он берет на себя.

– Моему знакомому операцию на аппендицит делали, и ножницы в животе оставили. – ответил Сократ. – Вот как врачи могли их забыть, объясни мне, пожалуйста, дорогой! А ты говоришь чемодан.

– Ножницы, что? – согласился водитель. – У нас тут один старый генерал приехал подлечиться, вышел в трико из санатория и забыл кто он. Вот это забыл, так забыл. И никто не кинулся его искать. Ни родные в Москве, ни врачи здесь, ни соседи. Он отдельный люкс занимал.

В салоне маршрутки, никто не поддержал разговор. А водителю не терпелось рассказать историю до конца.

– Ну, вот вышел он за город и пошел к горам. До Большого Кавказского хребта решил добраться, зачем не знаю. А до него отсюда почти сто километров. А там ущелья начинаются. Сколько пути человек за день может пройти? Если простой человек, то километров пятьдесят. Но это был не простой человек, это был генерал, он дошел за один день до гор. И приходит он в ущелье, где живут базары – народ такой. Откуда они появились, я вам сейчас объясню, чтобы понятно было.

Как раньше шло заселение Кавказского хребта, знаете? Не, знаете! Шло как в Голливуде, как в кино, по одному и тому же сценарию. На предгорных кубанских равнинах из степи появляется кочевой народ. Руку к глазам кочевник прикладывает, видит, а на равнине уже живут местные скотоводы, которые гостям совсем не рады. Ну, естественно слово за слово, повод всегда найдется, а можно и без повода, пришельцы с аборигенами начинают выяснять отношения. Хорошо выясняют. Кровь течет. И выясняют их до тех пор, пока один из народов не признает себя побежденным.

Если победили местные скотоводы, они после истребления незваных пришельцев остаются хозяевами на равнине, до появления новых пришельцев. Однако, это игра в рулетку. Иногда побеждают незваные гости. Тогда прежним хозяевам, не остается ничего другого как спрятаться в каком либо ущелье и зализывать там раны, а пришельцы из степей становятся новым хозяевами на равнине. Они едят, пьют, блаженствуют, пока на их голову не приходит новый завоеватель.

Проиграв сражение, она бегут в то же самое ущелье, и подпирают первых хозяев равнины. Тем деваться некуда, она поднимаются еще выше, где уже ничего не растет. И так без конца. Со временем ущелье начинает напоминать слоеный пирог, где разные племена живут друг над другом. На самом верху живут самые древние битые– и самые оскорбленные.

У них душа горит от обиды на всех живущих внизу. И горы начинают лепить их характер. Люди гор скудно кушают, мерзнут, становятся поджарыми аскетами. Детей много, а места и еды мало. Чем выше живет народ, тем он суровее и малочисленнее. Каждый, кто кайфует на равнине, думает, они там, в горах, совсем дикие, зарезать ни за что могут, лучше с ними не связываться. Абреки-горцы, одним словом. А горцы, те наоборот, низинные народы презирают, считают хитроумными и трусливыми, мужчин среди них совсем нет. Но их внизу так много расплодилось. Надо набеги на них устраивать. И устраивают. Иногда ущелья полностью освобождают, и тогда там остается только один народ, а не слоеный пирог. Одно ущелье – один народ.

Что здесь было до грузино-абхазского конфликта? В высокогорье жили сваны, а ниже, на равнине абхазы. Сван, это вроде и грузин, и не грузин. Он высокогорный грузин. Из всех грузин, только у сванов существует закон кровной мести, а остальные так, Тузик тряпку порвет, они молчат.

Было время, грузины поощряли заселение Абхазии грузинами. Сто лет назад тут только абхазы жили, потом она вошла в состав Грузии. С равнинной частью Абхазии все было нормально, грузинские колонисты быстро ее освоили, но забуксовали сталкиваясь с сопротивлением уже в самых нижних предгорьях Абхазии. Плохо шло заселение. Тогда в горную Абхазию стали переселяться сваны, для которых эти предгорья, слишком суровые для изнеженных грузин, казались райскими кущами по сравнению с обледеневшей Сванетией. Абхазцы же выглядевшие для торговцев грузин дикими и опасными горцами, сванам представлялись безопасной толпой с равнин.

Не так давно война тут была между грузинами и абхазами. Только благодаря сванам грузины не попали в плен.

Один раз грузины попали в окружение к абхазам и чтобы вырваться, они прикинулись сванами. Существует старая сванская традиция, идти в бой полуобнаженными. Ну вот, абхазцы увидев три грузовика полуголых, орущих благим матом людей, пропустили их от греха подальше, приняв их за сванов.

Сваны хорошо поживились на этой войне. К танкам, они троллейбусы с награбленным цепляли, и тянули их через Кодорское ущелье. А вообще через Большой Кавказский хребет мало перевалов: Крестовый перевал, Сурамский перевал, Глухорский пепевал, Бойтхский перевал, Мамисонский перевал, перевал Санчаро, Белореченский перевал и Кодорский перевал.

И еще есть наш перевал Базарский. Пришел к нам один раз с той стороны хребта сван. Как прошел не знаю. За архарами, говорит, гнался. А вышел к нам к базарам. Богатыми, говорит, будете. Скоро свое ущелье вы освободите, знак мне был. Прав он, оказался, мы даже более храбрые воины, чем сваны.

– Вот и отлычно, что ты такой храбрый! – сказал Дикой. – Нам как раз на другую сторону гор тыхо надо. Покажешь!

Водитель не придал особо значения его словам и продолжал рассказывать:

– Ну, вот рассказывают старики, приходит этот потерявшийся генерал, к нам в ущелье и идет на самую его вершину. А там, на чердаке гор мы, базары, живем. У нас, нашего рода нет такой услуги, которая могла бы унизить хозяина перед гостем, сколь ни было бы велико расстояние в их общественном положении. Наш князь уважил оборванного путника. Оказывается, все это время, что безмолвно шел сумасшедший старик никто его в дом к себе не пригласил. А наш думает, куда он идет, дай приглашу, дальше перевал, через который только архары ходят и один сван перешел. Короче подали умыть руки, принесли низенькие столики. Положили кушанья.

Старик знает наши обычаи, от первого приглашения садиться, отказался. Только на второй раз сел. Наш князь угощает по горскому обычаю этого генерала в кунацкой и только на следующий день наш князь спрашивает его, кто ты уважаемый, откуда? Старик отвечает:

– Я абрек-генерал!

Весть быстро разнеслась по селению. Мы на самом верху ущелья. Давят нас снизу: грузины, абхазы, шахгареи, бесленеевцы, кабардинцы, мордва, татарва, немцы последние были. Воины есть у нас – а головы нету. Уже дальше наверх лезть некуда – дальше бог, а они жмут на нас, выталкивают из жизни. Князь и говорит абреку-генералу: бери мое воинство и веди нас по всей стратегической науке на трусливых шакалов, что живут внизу. И повел абрек-генерал в штыковую атаку обходным маневром кавалерию. Как веником вымели мы остальные племена из нашего ущелья, остались только мы – базары.

– Давно это было? – спросили водителя.

– Двести лет назад.

Дикой аж присвистнул. Так красиво свой народ еще никто не прославлял.

– Может быть ваш народ хазары? – спросил Сократ.

– Нет! Нет! Мы когда на равнину спустились, мы начали торговать, открыли базары. Мы – базары.

– Ну. Что ж я не спорю.

Замолчали. Дорога шла вдоль железнодорожного полотна, Километров через двадцать пять Дикой стал проявлять беспокойство.

– Тише езжай!

– Чемодан, какого цвета был? – спросил водитель.

– Желтый!

– Кажется где-то здесь! – сказала Лона. И действительно, через километр они увидели инвалидную коляску. Сократ сходил за ней. Погрузив ее в газель, поехали дальше. Сократ в машину не стал садиться, а шел пешком вдоль полотна. Метров через пятьсот, он увидел в кустах скрюченный труп. Сократ вернулся и тихо сказал Дикому:

– Посмотри, за водителем, чтобы не рванул отсюда.

– Остановка! Остановка! – прокричал Дикой. Водитель посчитав неудобным вмешиваться в чужие дела деликатно ушел в дальние кусты.

За трупом сходили Сократ и Дикой. Они быстро занесли его в машину и посадили на заднее сиденье. Сократ натянул трупу на голову фуражку-аэродром.

– Я буду его одной рукой придерживать! – сказал Сократ, – а ты с остальными разберись.

Проснулся Карл Мюллер. Его ненароком толкнули. Он бестолково таращил глаза на противоположное сидение, на которое с таким трудом усаживали деревянного пассажира.

– Кто это? – удивленно спросил он Лону, сидящую впереди..

– Труп!

Водитель весело запрыгнул в машину. Видимо, Сократ ему пообещал хорошо заплатить, потому, что он готов был везти пассажиров хоть на края света. Но после того, как на вопрос Лоны, могут ли они быть теперь свободны, Дикой ответил, нет и вытащил пистолет, у водителя враз сел голос.

– Что случилось? – со страхом спросил он.

– Меньше будешь знать, – заявил Дикой, – дольше проживешь. Разворачивай обратно. И смотри у меня, без фокусов. И вы сидите, не рыпайтесь.

– Нас в заложники взяли? – придурковато спросил Карл Мюллер. – Что хотят эти террористы?

– Ничего не хотят! – ответила Лона. – они родственника везут домой, а денег, говорят у них нет на дорогу.

– Так, пусть скажут, я им дам денег! – дернулся Карл Мюллер.

– Вы лучше про деньги вообще не упоминайте. А то и правда из нас сделают заложников!

Лона подумала, что кроме нее и Тимура никто не поймет ее немецкий язык. Но Сократ неожиданно спросил ее:

– Этот жирный боров, бизнесмен?

– Да.

– А почему он по-немецки шпрехает?

– Он немец!

– И богатый немец?

– А что? – вопросом на вопрос ответила Лона.

– Да, так интересуюсь.

Он что-то быстро сказал Дикому на непонятном языке. Тот усмехнулся. А водитель, не собирался заводить двигатель. Он решил поторговаться со столь необычными заказчиками.

– И куда мне путь держать?

– На Крестовый пэрэвал. – коротко сказал Дикой и нехорошо улыбнулся.

– У нас там знакомые на границе. Помогут без документов перебраться на другую сторону. Проблем, я думаю не будет. – более миролюбиво заявил Сократ.

Однако водителя не так легко было уговорить. Он поднялся в салон, прошел к трупу и приподнял фуражку. На него глянуло обезображенное лицо. Вместо левого глаза зияла пустая глазница. Одежда на покойном была вываляна в пыли и разорвана в некоторых местах. На руках, как следствие падения с поезда, была содрана кожа. Водитель разочарованно покачал головой и сказал:

– До первой серьезной проверки на дороге доедем, нас остановят и будут три месяца потом допрашивать, где мы его убили и что с этого имеем. А имеем мы сейчас головную боль и больше ничего. Дайте на ваш документ посмотреть, от чего он умер.

– Нэт документа! – как отрезал, заявил Дикой. – Ехат надо! Он скоро вонят начнет.

А неживое, глинисто-податливое тело действительно начало источать уже специфический запах смерти и тлена.

– Отпустите нас! – еще раз попросила Лона. Сократ отрицательно покачал головой и сказал:

– Где гарантии, что вы не пойдете и сразу не заявите в милицию. Вы немцы законопослушные граждане. Я вас хорошо знаю. И поэтому пока не отпускаю. А вот ночь придет, тогда поговорим.

Между тем водитель гнул свою линию.

– Ребята. Без документов с трупом нельзя ездить. Его на нас повесят, быстро сознаешься, что это ты его оприходовал. Тем более у него видите, какая рана в глазу. А давайте, поедем ко мне в селение. У меня дядька родной председатель совета, он выпишет вам бумажку, что тот свергся с горы, чача крепкий был и он в пропасть упал, В гроб, его как человека положим, венок сверху. И тогда с этой бумажкой, можешь, хоть на край света ехать, никто к тебе не придерется. А то вы ей богу, что-то не то придумали. Тут езды всего сто километров. Нам главное, до гор без приключений дотянуть, а у нас в ущелье меня каждая собака знает. Базар я! Меня все знают. Да, и тут меня вряд ли остановят. А если остановят, номера у меня местные, деньги дадим, в салон не полезут проверять. Послушайтесь умного совета, не ищите себе на одно место приключений. А этих немцев, пока не отпускайте. Мы их оставим на одни сутки у моего дяди. А когда доедем до места, дядя их отпустит, и пусть тогда они идут и куда хотят жалуются. Им жаловаться не на что будет. Пусть пьют, кушают и …

Водитель не договорил, но так выразительно посмотрел на Тимура и Лону, что только глупый не понял бы, что он хотел сказать. Он надвинул поглубже фуражку на лоб покойнику, и задернул заднюю шторку.

– Вроде, от солнца!

Сократ с Диким стали совещаться. Видимо доводы у водителя были убедительные, потому что они приняли его предложение.

– Ладно, поедем к тебе дорогой, за справкой. Только, – Сократ обернулся к остальным, – на постах ГАИ, сидеть тихо, иначе получите пулю в живот. Мы и так уже потеряли свое лицо.

Водитель с облегчением вздохнул и завел двигатель.

– Куда мы теперь едем? – с беспокойством спросил Карл Мюллер. Хмель с него как рукой сняло. Он сидел бледный, и все время непроизвольно косился на покойника.

– Едем в горы, на труп документы оформлять! – сказала Лона, – а потом нас освободят, как только его похоронят.

– А почему нас сразу не хотят освободить?

– Не доверяют нам. – Лона впервые повысила на него голос. – Карл, сидите тихо, и вообще что бы ни произошло, не показывайте эмоций. Здесь Кавказ. Будьте, наконец, мужчиной. И не вздумайте мне что-нибудь шептать на ухо. Вас неправильно истолкуют.

Вовремя она предупредила своих спутников, потому что Тимур собирался поведать ей свой план их общего спасения.

Молчали. Водитель видимо знал все объездные дороги, потому что не въезжая в город он выскочил на трассу местного значения и взял путь на далекие горы. Лона прикинула расстояние до них. Среди черных отрогов вдалеке белели снежные шапки. Километров сто, может меньше. Часа через два доедем, подумала она. Она стала размышлять. Самым хорошим вариантом было бы, если бы вооруженный автоматами патруль положил их всех лицом на землю. Отписались бы как-нибудь. Может спровоцировать милицию на блок посту?

Нет, не надо никакого патруля. Придется писать, что это она его в окошко… Обещали ведь отпустить. И Сократ производит впечатление вменяемого человека. Похоже, действительно родственника везут, а денег нет.

Проехали пост ГАИ. Водитель еще издалека поднял руку в приветствии и даже посигналил. Дикой и Сократ сразу напряглись. А когда в ответ водителю гаишник помахал рукой, они окончательно уверились, что поступили правильно, доверившись ему.

– Если я Базар, – хвастался водитель, – сказал, что у вас все будет нормально, значит так и будет. Заедем ко мне, я барашка зарежу. Специально для немцев зарежу. Пусть шашлык-башлык кушают. Я хочу этому, который бизнесмен здесь, сделать подарок. Бизнесмен, как тебя звать?

– Его Карл Мюллер звать! – сказала Лона.

– А на чем он ездит?

– На чем вы ездите дома, спрашивают? – сказала Лона Мюллеру. Этот осел, не имея ни грана хитрости ответил:

– На Майбахе!

– Хорошая машина! Хорошая! Даже слишком хорошая. А скажите вы Карлу Мюллеру, – сказал Базар, – что я для него зарежу двух барашков. Овцу и барана. Овца у меня черная, а баран белый. И шкурки от них я ему подарю. Когда он на свой Майбах будет садиться в светлом костюме, пусть под зад подкладывает белую шкурку, а когда на прием соберется в черном смокинге, пусть пользуется черной шкуркой.

– Ты, ему лучше рога подари! – засмеялся Дикой. Водитель не оценил его шутки.

– А для вас, – он обратился к Сократу с Диким, – у меня есть деловое предложение. Просто гениальное предложение. Вы когда будете укладывать покойника в гроб, глаз ему новый поставьте. И на дороге вообще у вас тогда проблем не будет.

Дикой вскипел:

– Гдэ мы ему глаз возмем? Я что, свой выну?

– И…и! Зачем кричишь? – водитель неожиданно стал говорить с акцентом. – Я два барашка режу? Режу! Четыре глаз есть? Есть! Куда их девать? Умный, вещь тебе говорю.

Дикой обалдело крутил головой. Не смеются ли над ним? Никто даже не улыбался. Тогда он спросил Сократа:

– Сократ, что с глазом будэм дэлать? Может, правда, вставым? Культурно в гроб будет лежат!

Сократ, есть Сократ, сразу мыслителя видно. Он неспешно ответил:

– Подумай Дикой, если мы глаз бараний ему вставим, кого мы будем хоронить? Барана или нашего родственника? Или двоих? А вдруг кто узнает, что у него глаз бараний? Гиви, хотя бы, твой сосед!

Дикой вызверился на Базара.

– Ты, что нам, сволочь, предлагаешь?

Водитель обиделся.

– Я, ему что, хвост бараний, курдюк, предлагаю пришить? Глаз бараний предлагаю. У покойника все равно глаза закрыты, никто не увидит.

Минут через пять Дикой снова обратился к Сократу:

– Сократ! Чэловэк дэло прэдлагает! Сшытай он искуственный!

О Водитель минут пять молчал. Потом у него появилось новое предложение – рационализаторское предложение, с которым он обратился к Сократу.

– Сократ, ты извини меня, но есть другой, короткий путь, на другую сторону Кавказского хребта. Через наш перервал. Он знаешь, как устроен? С нашей стороны спокойно доходишь до вершины-седловины, а на вашей стороне крутой спуск. Восемьдесят градусов. Снежная стена. Но спуститься можно. Многие так и спускаются. Бегом и вперед. Через пятнадцать минут уже внизу. Однако, может сойти лавина. Риск, конечно, есть. Я предлагаю вам риск убрать.

– Как? – спросил Дикой. Базар победно на него посмотрел:

– Первым пустить инвалида вашего на коляске. Ему какая разница, он уже покойник. Если схода лавины не будет, можете совершенно спокойно вы тоже вдвоем спускаться. И никакой Кестовый перевал тогда вам не нужен, таможня не нужна, справка не нужна, я не нужен. И деньги платить никому не надо. Я вас так, задарма, до нашего перевала довезу.

– Ты и так нас задарма довезош! – сказал Дикой. Базар неприятно удивился, но промолчал.

Он заехал на заправку, залил полный бак бензина и позвал Дикого:

– Иди сюда, что скажу, безбашенный.

Дикой вышел из машины и они стали тихо шептаться. В машину Дикой вернулся задумчивый. Сократ его спросил, что за проблемы?

– Это пока не проблемы! Ты знаешь, что он предложил…

Дикой склонился к уху Сократа и жарко зашептал. Сократ молча выслушал и отрицательно покачал головой.

– Скажи, нет!

– А может…?

– Нет!

Уже перед самыми горами, им встретился передвижной пост ГАИ. Водитель притормозил рядом с ним и протянул сотенную бумажку.

– Сегодня плохой день. – сказал он и тут же поддал газу. Гаишник благодарно улыбнулся ему и не стал даже заглядывать в салон.

Перед горами дорога раздвоилась. Основная трасса пошла параллельно горам, а боковушка дорога свернула к ущелью. На нее и повернул Базар. Минут через десять водитель остановил машину невдалеке от небольшой рощицы, из которой вытекал ручей.

– Мочи нету! – сказал он, глуша двигатель.

– А зачем тогда остановил? – спросил Дикой.

– Ходить по одному! – приказал Сократ.

Вовремя пристал к обочине водитель. Давно всем хотелось в кусты. Первой сорвалась Лона. Она и так уже терпела из последних сил. Когда она возвращалась, ей навстречу пошел Тимур. Он тихо сказал:

– Надо уходить. Я видел, как водитель сунул за пояс пистолет.

Лона тоже это заметила, но думала, что кроме нее об этом никто не догадывается. Водитель незадолго до этого, остановившись на оживленной дороге полез под капот, повозился для виду с движком, и вытащил из под утеплителя капота пистолет и прятал оружие под выпущенной навыпуск безразмерной футболкой.

Теперь в машине было два вооруженных человека, воитель и Дикой.

Не хватало только, чтобы они друг в друга начали палить. То-то крови будет. Или водитель еще что задумал? Лона видела, как непрофессионально держит пистолет Дикой. Выбить его из его руки ничего не стоит. Только нельзя ей показывать отточенное мастерство бойца рукопашного боя. Она всего лишь навсего для Мюллера и в первую очередь для Тимура, хрупкая переводчица.

Когда вся мюнхенская троица сходив в кусты собралась вместе у маршрутки, с водителем в рощу пошел оружный Дикой. Он шел чуть позади Базара. А в машине, чтобы не разбежались немцы, остался Сократ.

Он еще раз попросил прощения.

– Не хотели, мы видит бог, чтобы так получилось. Отпустим вас. Клянусь.

Раз клянешься, значит, у тебя в мыслях был и другой вариант, подумала Лона. Она посмотрела. На ушедших вперед водителя и Дикого. Базар, что-то упорно доказывал пассажиру. Дикой раза два посмотрел в сторону машины и глубоко задумался. Ограбить и выкинуть их тела в ущелье, предлагает водитель невольному попутчику, подумала Лона. Базар принял Сократа и Дикого наверно, за поездных бандитов, у которых что-то не сварилось в этой поездке. Может за катал. Третьего, проигравшиеся зарезали, и выбросили из поезда. А дружки подобрали и везут на родину хоронить.

Лона с Тимуром многозначительно посмотрели друг на друга. На переднем сиденье вполоборота к ним сидел Сократ и курил сигарету. В замке зажигания торчали оставленные водителем ключи. Второго такого случая может просто не быть. Перед ними безоружный, интеллигентный бандит, а два других пока далеко. Лона показала Тимуру, чтобы он приготовился. Он понял ее с полуслова.

Она медленно встала и неторопливо направилась к выходу.

Сократ при ее приближении затянулся сигаретой, обозревая прекрасное женское тело. Лона поравнялась с ним и ткнула двумя пальцами в глаза. А подоспевший Тимур забил Сократу в рот горящую сигарету. Сократ отшатнулся и в это время на него навалился Тимур. Он вышвырнул из машины ослепшего бандита и переполз на водительское место. Сократ барахтался в кювете держась обеими руками за глаза.

– Покойника надо отдать им! – завопил Карл Мюллер.

– Заводи! Потом высадим покойника! – властно приказала Лона.

Тимур повернул ключ. Коленвал прокрутился, но мотор схватывать не стал.

– Секретку отключи! – приказала Лона. – она под панелью приборов!

Молодец все-таки она. Не зря во все глаза смотрела за соседями. Еще когда водитель выходил на заправке, она заметила, как он провел рукой под приборной доской, а когда садился обратно, снова провел в том же месте.

– Не найду!

Лона перегнулась вперед, и нащупала маленькую горошину. Она щелкнула тумблером, сместив его вниз.

– Заводи! – крикнула она. От рощицы бежали оба, и водитель, и Дикой. И у обоих были свирепые лица. Успели, сговорились, подумала Лона. Но и мы успели. А машина не заводилась.

– Постой, я еще раз попробую! – сказала Лона. Она нажала на пупочку тумблера. Кнопка, на его конце утопла и вновь пришла в прежнее положение. На этот раз движок взревел на повышенных оборотах. Тимур резко отпустил сцепление. Машина резко дернулась назад. Карл Мюллер тащивший к выходу покойника упал на него. Лона снова поблагодарила своих учителей в школе разведки. Мало того, что она знала этот тип двигателя, но еще и отследила за водителем очередность включения скоростей.

– Место уступи! – закричала она. Выскакивать из машины и оббегать ее не было времени. Она забросила ноги на водительское сидение. Юбка задралась, но Лона сейчас было не до нее. Тимур с точностью автомата выполнял ее команды. Он моментально отшатнулся в сторону уступая ей место.

Перегазовав, Лона включила первую скорость, и тут же вторую. Машину легко тронулась с места и побежала вперед. Слышно было, как Карл Мюллер вновь ударился головой. Вовремя они отъехали. Еще бы две секунды, и пришлось бы под дулами пистолетов поднимать руки. В зеркало заднего вида Лона увидела, как водитель, прицеливаясь, поднимает пистолет. То же самое сделал и Дикой. Она даже втянула голову в плечи. Но выстрелов не последовало. Сократ встал на ноги и подбил у обоих руки. Они его оттолкнули в сторону и стали грозить кулаками удаляющимся беглецам. Отъехав метров на сто, так чтобы быть в видимости бывших попутчиком, Лона остановила машину и приказала вынести и положить труп на дорогу.

Карл Мюллер и Тимур беспрекословно выполнили ее распоряжение.

– Куда класть? На дорогу или обочину? – спросили они ее.

– В коляску сажайте его. И вещи их не забудьте выставить. Пусть никто не думает, что его задавили.

Из вещей были только одна на двоих дорожная сумка Дикого. Ее и выбросили из машины. Пора было уезжать. Но куда? Единственная дорога на которой они стояли вела вверх по ущелью.

За руль села Лона. Она медленно тронулась вперед. Дорога змеей вползла в ущелье и сделала поворот. Дольше Лона не поехала, а остановила здесь машину. Она решила понаблюдать, что будет делать брошенная на дороге святая троица. А там видно разгорелся скандал. Водитель, похоже, забастовал, он вскидывал вверх руки, стучал себя по голове, грозил рукой в сторону уехавшей Газели. Наконец, он немного успокоился. Вся троица медленно двинулась в сторону оставленного на дороге покойника.

Лона лихорадочно думала, как вырваться им из этой мышеловки. Если она сейчас развернет машину и поедет обратно, то их могут со злости просто-напросто расстрелять. Проверять жизнью, ложность предположения не стоило. Но как запутать следы? Куда съехать с единственной дороги и как пропустить преследователей вперед. Не повезло им. А может быть, наоборот, повезло. Она отсюда, с высоты, увидела, как на дорогу, ведущую в ущелье, далеко-далеко на равнине, свернул колесный трактор с прицепом и медленно, как жук пополз вперед.

– Бежать надо скорее! Почему мы никуда не едем? – спросил у Лоны Карл Мюллер.

– Бежать некуда. – сказала Лона. – В ущелье одна дорога, если по ней ехать, то она когда-нибудь кончится, упрешься в хребет. И наши преследователи хорошо об этом знают, потому и не торопятся пускаться за нами в погоню. А стоим мы здесь, потому что я хочу узнать побольше об их намерениях. Предел опасности, которая нам грозит, я хочу выяснить. А уж потом, в зависимости от ее серьезности, предпринимать те или иные действия. Может так случится, что на карту будет поставлена наша жизнь.

– И что вы отсюда, издалека, из-за поворота, можете рассмотреть? Чужие мысли на расстоянии не прочтешь. – скептически заявил Карл Мюллер. Пришлось Лоне объяснять прописные истины, великовозрастному мужу, мнящему, что его ум равен его кошельку.

– Смотрите. – сказала Лона. – У них сейчас несколько вариантов действий.

Первый – бросить труп разлагаться на солнце, сесть на трактор и пуститься за нами в погоню. Тогда наши дела плохи. Они нацелились нас ограбить, взять в заложники, короче, вытрясти из нас все, что только возможно и даже убить. Если бросят покойника, значит, у них крыша поехала, им не до сантиментов.

Второй вариант – они грузят труп на лафет и едут с ним через селения, за справкой. Едут не таясь, значит, будет много свидетелей. У них нет дурных намерений. Нам особо опасаться нечего. Они сами по себе, мы сами по себе. Как-нибудь разойдемся. Ну, может быть, покричим немного друг на друга.

И третий вариант – они убирают с дороги труп, садятся подальше от глаз людских в рощице и ждут пока стемнеет. Если тракториста не отпустят, значит, оставили его с собой насильно или он дружок Базара. А это совсем плохо. Угадать, какую гнусь они задумали, будет тяжело. Но мы сможем их обмануть.

– Как? – удивился Карл Мюллер. Он проникался к своей переводчице все большим и большим почтением. Лона посмотрела на небо. До наступления ночи оставалось еще много времени. Она сказала:

– Я думаю, ущелье тянется километров на двадцать. На пути должно быть не менее трех, четырех селений. А селения здесь стоят таким образом, что дорога ведущая снизу, с равнины просматривается километров на пять. Базар, мог позвонить своей родне, у него ее тут в каждом селении, как собак нерезаных, и сказать, что у него угнали машину. Не видели ли они ее, не проезжала ли мимо них? Если ему скажет проезжала, значит искать нас надо выше этого селения. Если не проезжала, значит, мы где-то здесь внизу прячемся, выжидаем. Будем в ночь прорываться обратно на равнину. Ставь тогда капкан нам здесь, на выходе из ущелья. Вот они и будут в холодке выжидать до ночи.

Логика в словах Лоны была.

– И что же тогда нам делать? – недоуменно спросил Карл Мюллер.

– Подождем, пока стемнеет. А пока сделайте вид, для встречных машин, что мы остановились в лес сбегать.

Выглядывая из-за поворота, все трое стали наблюдать, какой вариант действий выберут их недавние попутчики. Те остановились на отдыхе в тенечке. Погрузив инвалидную коляску с трупом в лафет, завернули трактор в рощицу. Да, вариант, просматривался не самый приятный. Этот шустрый водитель Базар, с наглыми и плутоватыми глазами, командовал на дороге парадом.

Пока они сидят в рощице, он до того распалит воображение у своих товарищей, что те без особых угрызений совести бросятся их грабить. В крови у горца заложено представление о грабеже, как о молодечестве.

А в случае чего водитель всю вину свалит, на незадачливую родню покойника.

Время тянулось медленно. Мимо них в ту и другую сторону проехало достаточно легковых и грузовых автомобилей. Видя, что Газель стоит с открытыми дверьми, а люди выходят из леса оправляя платье, никому и в голову не пришло подумать, что-либо плохое. Лона ни на минуту не спускала глаз, с далекой рощицы. Она видела, что как только начинал спускаться в долину проехавший мимо них автомобиль, от рощицы к нему бежал человек преграждая дорогу.

Ближе к ночи она решила применить маленькую хитрость. Она развернула Газель носом к долине. Пусть думают внизу, что они скоро начнут прорываться.

Но как только, темь стала ложиться на дорогу, из рощицы выполз трактор с лафетом. Дорогу будут им перегораживать, решила Лона.

Теперь пора было осуществлять собственный план. Лона сама села за руль и одела темные очки. В ночи эти специальные очки повышали уровень зрения втрое. Сделанные на основе последних разработок, они давали сто очков вперед приборам ночного видения. В них она видела почти так же, как в сырую погоду.

Через три поворота впереди показалось село. Обычно свет фар и даже подфарников виден на несколько километров. А машину с потушенными огнями в южной ночи можно увидеть только с десяти метров, да разве еще услышать.

Первое село они проехали, никого не встретив на дороге. Повезло им просто. Крупно повезло. Дорога, нырнув вниз, вновь извиваясь змеей поползла вверх. За поворотом показались огни другого селенья, в беспорядке облепившего склон горы. Дорога разрезала его на две неравные части. Здесь, под колеса машины чуть не попала древняя старуха. Лона едва успела отвернуть от нее.

За вторым селением асфальт заканчивался, дорога заметно сузилась. Гравийная каменистая шоссе не давало возможности разогнаться.

Карл Мюллер притих сзади и со страхом смотрел, как его переводчица вслепую ночью ведет машину. Ведьма, а не баба.

Впереди показалось последнее, как выяснилось, селение. Огней в нем почти не было. Но машину всю дорогу сопровождали брешущие собаки. Своим бегом за машиной они четко показывали границы охраняемой ими территории.

А за последними домами дорога в настоящем понимании обрывалась. Не было уже столбиков по краям, выровненных бульдозером и присыпанных щебнем площадок. Дорога – превратилась в сплошные рытвины, а Газель – в корабль во время шторма.

– Куда мы едем? – со страхом спросил Карл Мюллер. Он все время боялся свалиться в пропасть.

– На самую, верхнюю стоянку едем. Там могут быть чабаны! – сказала Лона. Она не сказала, откуда знает об этом, но внимательно следила за столбами с электрическими проводами, периодически появлявшимися слева от дороги. Где электричество там и жизнь. А ее спутники, не замечая проводов и столбов, начали верить в ее сверхъестественные способности.

Пусть верят, хуже не будет, подумала Лона.

Наконец дорога вывела их на относительно ровную, большую площадку, на которой стоял небольшой дом, а за ним высилась скала. Здесь заканчивалась дорога для автомобиля. Впервые за всю дорогу Лона включила дальний свет и осветила небольшую человеческую постройку, выложенную из неотесанных камней.

В доме в маленьком оконце горел, свет. Его хозяева должны были услышать, что подъехала машина, и по восточному обычаю выйти встречать гостя. Между тем никто из дома не вышел.

Лона осторожно открыла дверь машины, она боялась собак. Если тут живут пастухи, то с ними должны быть их волкодавы, огромные овчарки. Одна такая овчарка может справиться с тремя волками. Но собаками не пахло. А пахло дымом и поздним ужином.

Лона знала, что здесь, до самого утра они будут в полной безопасности. Их преследователи, если они собрались их преследовать, только к утру сообразят, что зря прождали всю ночь, на выезде из ущелья. И пока выйдут на их след, в общем, раньше, чем завтрашний полдень или вечер ждать никого не надо.

Лона направилась к дому. Поднявшись на каменный приступок она постучала в дверь.

– Войдите! – раздался мужской голос изнутри. Толкнув скрипучую дверь, Лона переступила порог бедного дома. За большим дощатым столом сидело трое мужчин. На столе стоял самовар, в сахарнице лежал колотый сахар. Лона окинула быстрым взглядом помещение. Вдоль стен располагались лавки, в углу стояла книжная полка. А под книжной полкой пустая бутылка из-под водки. Мужчины пили чай. Один из них был стар и сед как лунь. Высокий, стройный старик, походил на сурового, мрачного отшельника. Он зарос густыми волосами и кого-то ей ужасно напоминал.

Второй, на вид лет сорока, лысый, живой как ртуть, при виде Лоны обрадовано вскочил, но под насмешливым взглядом старика, мгновенно остыл, и принял вальяжный, независимый вид.

А третий даже не повернул в ее сторону головы. Он продолжал сердито выговаривать, тому, лысому:

– Ты говоришь совесть – химера? Нет, любезный Егор. Совесть – одно из выражений нравственного самосознания личности. Совесть – есть мерило духовной глубины человека. Без чувства совести цивилизация обречена на медленное разложение. И личность должна взять на себя ответственность за моральную неустроенность мира.

– Да! Да! – перебил его лысый Егор, – упал, отжался. Вот все твои представления о морали Сундук.

Тот, кого назвали Сундуком, покраснел всей шеей.

– Я говорю, упал – поднялся! Нравственное падение может быть глубоким, но не бесконечным. Человек способен вновь подняться на сияющие выси духовного совершенства.

Лысый отмахнулся от Сундука.

– Ой…ой! Он из помойной ямы поднялся. Да кому нужен такой подъем, если от тебя нечистотами несет. Патриарх, скажи свое веское слово.

Патриарх, старик, похожий на Зевса, (вот на кого он похож, подумала Лона) разрешил своим более молодым собеседникам спуститься с заоблачных высот философского словотолчения на грешную землю.

– И долго вы господа, мудрогоры, будете юную деву на пороге держать?

– Я не одна! – сказала Лона. Из-за ее спины выглядывали Карл Мюллер и Тимур.

Лысый уже не слушал Сундука. А тот даже не повернул головы в сторону гостей, и продолжал бубнить:

– О силе нравственных потребностей неоспоримо свидетельствуют многочисленные факты того, как люди переносят страдания, идут на костер, голову несут на плаху и все во имя блага других людей, для всеобщего блага. Не щадить себя для ближнего, вот наивысшая мудрость на земле.

Лысый Егор снова его одернул:

– Ты не об общем благе, об абстрактном благе беспокойся, а подумай лучше, чем гостей наших угостить и куда их посадить. Ишь, благодетель всего человечества выискался. С амвона и я проповеди могу читать. Подай табурет.

Сундук, наконец, соизволил повернуть голову и посмотреть на тех, кто стоит у него за спиной.

– О дева юная, о двух мужах ты. Все равно, проходи.

А лысый Егор выскочил из-за стола и вел уже под руку Лону к столу. Рассадив остальных гостей, он стал представлять своих товарищей.

– Это! – он показал на седого старика, – Патриарх. Самый великий мыслитель на земле. Я! – он ткнул себя в грудь и провел рукой по лысой голове, – Егор, бог солнца! А третий наш товарищ, – он ткнул в выбритого мужчину, – Сундук. Итак, повторим: Патриарх – великий мыслитель, Егор – бог солнца и Сундук – простой гегемон, то есть Дундук. А вы кто?

– А мы приехали из Германии. Я Лона Штерн, переводчица. Это Карл Мюллер, он крупный бизнесмен, и это Тимур, он…он…тоже в некотором роде гегемон. – Лона как могла, представила своих спутников.

Сундук протянул через стол руку Тимуру и со смехом сказал:

– Дундук!

– Тимур!

– Сам подтвердил кто ты! – засмеявшись сказал Сундук и отвернулся от гостя. Он глазами выискивал своего оппонента, лысого Егора.

Хозяевам избы почему-то не захотелось ничего больше узнать о гостях. Они молча поставили перед гостями стаканы и налили в них чай. Пить надо было в прикуску.

Патриарх, среди минутного молчания многозначительно заявил:

– Удивительно видеть друзья! Представляете, откуда духовно окормляться приезжают к нам, из самой Германии, а ведь она когда-то считалась центром философской мысли.

Егор самодовольно покрутил головой.

– Даже не верится! Глянь Сундук, из самой Фатерляндии приехали люди, чтобы послушать, что ты тут гнусавишь. Ну, давай продолжай, что у тебя еще там заумного есть. Попинать, уж очень тебя хочется. На людях, как-то слаще это действо. Эх, мне бы в другое время жить. Подвесил бы я тебя Сундук на дыбу, послушал бы, как ты тогда о жизни соловушкой запел.

Сундук, видимо привык, к невоздержанности оппонента и философски спокойно заметил:

– Истинное искусство жизни состоит в том, чтобы с годами становиться моложе!

– Это, как же, как змея с себя шкуру снимать? – со смехом спросил Егор. Он, как застоявшийся в стойле конь, косил одним глазом на Лону. Сундук стал развивать спорный постулат:

– Я имею в виду, нравственное, духовное омоложение и очищение, источник движения вперед.

– Из помойной ямы! – зубоскалил Егор.

– Да, если тебе так нравится, то и из помойной ямы. Люди в последнее время сильно одичали, слышат только зов похлебки. Человек слаб, но не в силу иммунной системы, а в силу того, что ничтожное, мелкое, никчемное, второстепенное, отвлекает внимание и уводит человека в сторону от истинной цели.

– Выбраться из помойной ямы! – засмеялся Егор сверкая зубами и лысиной. – и это цель?

Сундук мощно ответил:

– А ты считаешь целью, изматывающую душу погоню за успехом? Походы в модные рестораны, костюмчик от Сен-Лорана, яхту, Мерседес, красивую секретаршу. Господь с тобой. Подумай, чего больше всего боятся богатые?

– Попасть в помойную яму! – продолжал зубоскалить Егор.

– Нет, не этого они боятся. А больше всего на свете они боятся смерти. Биологической смерти больше всего боятся, ибо другой жизни не представляют. Ты думаешь, эти немцы плохо у себя жили? Спроси этого жирного бизнесмена, чего ему не хватало, какой черт принес его эти горы? И ты поймешь, что ему надоело быть конформистом, ему надоело откровенное потребительство, комфорт. Душа его захотела жизни стоика, пустынного отшельника. Посмотри, с каким удовольствием он пьет голый чай. А молодой человек думаешь, зачем здесь? Этот еще молод, душа его требует подвига, а он каждый день ест сорок сортов колбасы. Колбаса ли ему нужна в его возрасте?

– Ой, ой! – снова, засмеялся Егор, – молодой я думаю здесь из-за того, что его подружка работает у старой обезьяны переводчицей, а старая обезьяна, зачем потащилась в такую даль, я не знаю. Давай спросим?

Они оба, и Сундук и Егор обернулись к Карлу Мюллеру.

– Колись, как на духу, – сказал Егор, – какой леший занес тебя в наши края? Неужели, про нас мудрогоров в Германии знают?

Лона перевела вопрос Карлу Мюллеру, она только смягчила формулировки, непосредственно касающиеся его персоны.

В ответ старый дурак выложил все, как на тайной исповеди.

– Я приехал делать в России и на Кавказе большой бизнес! – с апломбом заявил Карл Мюллер. Весь услышанный до этого перевод отвлеченного спора хозяев этого затерянного в горах домика, он посчитал бредом трех сумасшедших. Лона не захотела искажать или смягчать его слова. Мало ли, вдруг эти симпатичные ей спорщики знают немецкий язык.

Услышав высокомерный ответ, лица у Сундука и Егора вытянулись. Егор возмущенно завертел головой.

– Сундук, мы тут перед ними бисер рассыпаем, думаем, что они приехали к нам, мудрецам, мозги себе вправить, а они вишь крутые какие. Сами в назьме с утра до вечера роются, подличают, глотку ближнему за пфенинг рвут, а гонору-то, гонору. Сундук, я их в упор больше не вижу. Даже бутылку не поставили. Эй, скопидом. Тебе любезный, – Егор с желчью заявил Карлу Мюллеру, – до смысла жизни, как свинье до турника. Патриарх, скажи свое веское слово! – обратился Егор к старику.

Патриарх погладил роскошную бороду.

– Молодой я был. Работал помощником у пчеловода на совхозной пасеке. Выехали мы летом на кочевку, на альпийские луга. Только разгрузились, собрали свои щитовые домики, смотрим на следующий день идет кто-то к нам в гости. Старик местный пришел, аксакал, и пришел не с пустыми руками. А принес он нам картошки. Принес ее в огромном, прокопченном чайнике – картошка дно у чайника покрывала. Ну, мы его как положено встретили – белый хлеб, чай, полную миску с медом перед ним поставили, а когда он уходил, с благодарностью вернули ему пустой чайник.

Смотрим, на следующий день, он снова с чайником идет, только на этот раз чайник, до половины картошкой наполнен. А чайдан здоровый был, ведро чаю запросто в нем вскипятить можно было. Ну, мы вида не подаем, что нам все понятно, зачем он ходит, снова сажаем его за стол, снова угощаем, а когда подошло время ему уходить, благодарим за картошку и возвращаем пустой чайник.

На третий день картина повторилась. Тот же старик, с тем же чайником, только на этот раз наполненным до самого верху картошкой, является к нам в гости. Пасечник, дядя Митя на этот раз и говорит мне, картошку высыпь, чайник помой и наполни его до верху медом. Так я и сделал. Налил его под завязку свежим медом. Хотя и не стоила того вся картошка, что за три раза принес старик.

Только в отличие от тебя Егор, дядя Митя ни слово плохого не сказал гостю. А ты немца обозвал скопидомом. Сказал бы хоть прижимистый, а ты сразу скопидом.

Карл Мюллер, которому Лона все дословно перевела, кровно обиделся и гундя по-немецки схватил обиженного Егора за плечо:

– Почему я скопидом. Я не скопидом. Пойдем, к машине. Я покажу, какой я скопидом. Ты увидишь, что у меня там есть.

Егор нехотя встал из-за стола. С ними поднялся Тимур. Через несколько минут, Егор командовал парадом, заставляя стол яствами из вчерашних запасов. Еще раз запоздалые путники оценили предусмотрительность Васи Пупкина. Сухой лед положенный им в коробки с продуктами, только сейчас дотаивал. Продукты вчерашней свежести, выглядели съедобными. Заначенные Карлом полпоросенка и пол-осетра появились на столе, а потом пошли мясные, рыбные нарезки, куры, которых вчера выдали за фазанов, вино Шато Лафит, икра и прочая съестная дребедень.

Вид коньячных бутылок, резко уменьшившихся за время поездки в поезде, впечатлял.

– Давно, я такого не пил! – вертя оригинальную бутылку коньяка Луи тринадцатого, басил Патриарх. – Бокал такого коньяка долларов четыреста стоит. Хорошие гости у нас.

Между тем, несмотря на запоздалую щедрость, Карл Мюллер не смог заслужить любовь Егора. Тот оставил в покое Сундука и стал после второй рюмки клевать бизнесмена.

– Раскусил тебя господин Мюллер наш Патриарх с первого взгляда. Все твои намерения шиты белыми нитками. Ты приехал в Россию, и ведешь себя с нами, как испанцы Колумба с аборигенами Америки, с индейцами. Хочешь за стеклянную нитку бус получить пол России. Хотел бы я знать, на что ты нацелился? Вам мало того, что пятнистый олень, задарма сдал вам пол Европы. Чем вы его отблагодарили? Ничем. Назвали «лучшим немцем» года и сунули нобелевку. А ведь он, дурачок, старался для вас, каштаны таскал из огня. Кинули вы его немцы вместе со своими хозяевами из вашингтонского обкома. И не только его одного кинули. Пиццу, а то и презервативы вынужден мужик сейчас рекламировать. А ведь он такой же демократ, как и я. Преподнес вам Европу на блюдечке, преподнес вам Союз на блюдечке, всю систему задарма сдал, а вы…эх, вы!

В чем собственно заключаются претензии Егора, Карл Мюллер так и не понял. Если этот демократ думает, что достаточно объявить общность взглядов и тебя на Западе встретят с распростертыми объятиями, а затем нарежут до конца жизни жирный кусок, то он глубоко заблуждается. За кусок надо будет еще побороться, таких желающих слишком много. Работать надо на Западе, а не разглагольствовать. Мир жесток, только успевай, не зевай. А потом, чего он обижается? С ними поступили, как с отработанным материалом. Использовали – и на помойку.

Но ничего этого вслух Карл Мюллер не сказал. Хватит, и так зря брякнул лишнее, что приехал делать большой бизнес.

На подмогу Егору выступил Сундук. Если Егор обижался на Запад, то Сундук пылал к нему откровенной ненавистью.

– А ты знаешь, почему пятнистый олень сдал задарма Союз и Европу. Не знаешь? Вот и молчи. Предатель он. С детства еще предатель. Деваться ему некуда было. Он за чечевичную похлебку еще с детства продался. Я ведь сам из той же станицы, что и он. Мы под оккупацией немцев были. Недолго, но были. И вот что эта проклятая немчура придумала. Она с мужского населения, которое было старше двенадцати лет, расписки о сотрудничестве с их властью собирало. На этом попался даже Папа Римский. Не веришь, спроси немцев, они только что с Запада. Папе в то время, правда было четырнадцать лет. Старики говорят, что мальчишка абверовец, какой-то Манштайн, ходил по дворам и заставлял всех писать расписки. Другие к себе вызывали, а этот инициативу проявил. Ну, и наш пятнистый олень, видимо такую же подмахнул. А когда пробрался на самый верх в государстве, его на переговорах с Западом и прижали. Или ты сдавай социалистический лагерь или мы эту бумаженцию обнародуем. Представляешь, какой бы скандал был. Говорят, немцы с американцами из-за этой расписки передрались. Вот откуда ноги предательства растут. И ничего тут добровольного не было. Его просто склонили к сдаче.

– Бред полнейший.

– Сможешь, объясни лучше!

Лона Штерн, подумала о том, что нет таких тайн на свете, которые когда-нибудь не стали бы явными. Ходил такой слушок у них в отделе, что ее начальник Фридрих Манштайн выкатил претензии американцам, и они быстро заткнулись. А ведь похоже на правду. Не зря под Фридриха Манштайна выделили целый отдел-институт. Так вот у него какие заслуги. А мозги им всем пудрит, глобус крутит, стратегическая разведка, глубокая стратегическая разведка. Повезло просто один раз в жизни. В нужный момент, оказался в нужном месте, и главное не забыл потом об этом.

А за столом сцепились Егор и Сундук. Они уже забыли про Карла Мюллера и чуть ли не грудки таскали друг друга.

– И правильно он сделал, что сдал социализм. Это же идиотская система, была построенная на принуждении! – вопил Егор. – Чинодралы, номенклатура пристроилась наверху, и выдавала это за справедливое общество. Бррр… Нормальному человеку дыхнуть нельзя было, слово лишнее сказать. За анекдот в психушку тянули.

Сундук взорвался:

– А чем твой капитализм лучше? По помойкам пенсионеры лазают, это лучше? Молодежь на наркоиглу посадили, это лучше? Борделей понаоткрывали, заводы остановили, это по-твоему лучше? Все платным сделали…

– Да, это лучше! – жестко заявил Бра. – Умный и работящий всегда выбьется наверх. Мир вернулся на свои разумные начала. То, что вы создавали в течение семидесяти лет, было ошибкой истории. Правильно Карл? – обратился за поддержкой к Мюллеру Егор.

– Правильно! – подтвердил Карл Мюллер, когда Лона закончила переводить. – Демократия – вершина цивилизации.

Сундук взмолился:

– Откуда еще тут этот немец-динозавр появился? Ну, хоть ты Патриарх скажи им свое веское слово.

– Скажу!

– Нальем бокалы! – предложил Егор, который, посчитал что оттоптался на оппоненте.

Старик, похожий на Зевса встал. Затуманенным взглядом он медленно оглядел присутствующих, и остановился на Тимуре.

– С вами со всеми, я чувствую разговаривать бесполезно. – сказал он. – Вы все уже сложившиеся личности со своими достоинствами и недостатками и устойчивыми взглядами на жизнь. Но среди нас сидит молодой человек, который за весь вечер не произнес ни одного слова. Он в начале своего жизненного пути, он еще раздумывает, на чью сторону ему стать? И его, я вижу по его глазам, не устраивает, ни твоя Егор и уважаемый Карл Мюллер правда, и ни твоя сермяжная правда, Сундук. Он как потерявшийся кутенок будет тыкаться между вами, пока не наделает глупостей и так и не найдет правды. Вы уважаемые коллеги заблудились в трех соснах, а еще называете себя мудрогорами. Позвольте, я не высоким философским штилем, а простыми примерами, чтобы и нашим уважаемым гостям было понятно, объясню, в чем вы оба, Егор и Сундук, ошибаетесь.

– Да, да! Сделай одолжение! Просвети его! – высокомерно заявил Егор, показывая на Сундука.

Патриарх сделал вид, что не заметил пренебрежительный жест лысого. Он повернулся к Карлу Мюллеру.

– Скажи мне уважаемый Карл, на чем держится ваша, а сейчас и наша капиталистическая система?

Лона перевела. Карл недоуменно передернул плечами.

– На частной собственности!

– Правильно! А что является ее мотором? Какой закон двигает этой системой? Конечная цель?

– Прибыль, конечная цель! У нас одна цель – прибыль!

– Умница! – похвалил его Патриарх. – Ап! Лови конфетку! Карл, ты ее заслужил! – затем Патриарх повернулся к Сундуку. – Видите господа, мудрогоры, капиталист, отлично знает свои правила игры. Теперь тебя спросим Дундук, ты у нас гегемон, семьдесят лет была твоя власть, ты за нее сейчас в три горла ратуешь. Так вот, проверим тебя, знаешь ли ты, на чем зиждилась социалистическая система, что было ее фундаментом?

– Фундаментом была, государственная, общественная, колхозная собственность. Частной собственности не было.

– Гмм… Однако, чукча знает! – с улыбкой сказал Патриарх. – А какой же был ее основной закон? Что должно было быть мотором социалистической собственности. В чем цель общества, которое работает на одну копилку?

Дундук начал мямлить:

– Планомерное развитие… на благо всех…

– Чего ты гнусавишь! – перебил его Патриарх. – А вот свой закон, свой движок, который должен был автоматически двигать все ваше общество вперед, ты дорогой, и не знаешь. Вместо того, чтобы завести двигатель, вы как самокат, на голом энтузиазме, на призывах, на кнуте, толкали вперед тележку социализма. Перестали ее толкать и она перестала ехать. В общественной жизни тоже есть свой двигатель, закон, запустил его, и он у тебя работает целый день, год, столетие.

– И что же это за закон? – кривил в усмешке губы Сундук.

– Опля! – воскликнул Патриарх, – Есть такой закон – давно открыт. Закон экономии рабочего времени. Это движок социализма. Только его никто не использовал. Поймите, господа, главное богатство человека, не его толстый кошелек, а его – свобода. А что такое свобода, в переводе на обиходный язык? Это свободное время, сбереженное время! И…и, – Патриарх патетически поднял вверх руку и направил ее на Сундука, – Вы ведь утверждали, что смысл жизни в труде. А каким труд бывает? Труд бывает: простой, сложный и творческий. Простым трудом должны были бы заниматься – рабочие и крестьяне; сложным – инженеры, управленцы, учителя; а творческим – изобретатели, главные конструкторы, рационализаторы, селекционеры, и все те, кто сэкономит рабочее время. И платить за творческий труд надо было вам в разы больше, чем вы платили.

– Ну, хорошо! – угрюмо спросил Дундук, – а врач где может рабочее время сэкономить?

– Вместо операции пусть профилактикой занимается. Вот тебе будет и экономия рабочего времени. – ответил быстро Патриарх и продолжил клевать Сундука. – У вас ведь подсказка была. В девятнадцатом веке Маркс еще об этом писал, о сбережении рабочего времени.

– И что же наше ЦК не знало об этом основополагающем законе социалистического общества? – с кривой усмешкой спросил Сундук.

– Знало! Еще как знало! И засунуло его в дальний ящик. Вообще о нем молчало. Так что не надо вам винить одного «лучшего немца» всех времен и народов. Не он сдал социализм, а вы все вместе его сдали. Или вернее вся ваша верхушка свою власть проконвертировала, в денежки, в заводы, в магазины, в казино, в нефть. Вы коммунисты сами оказались в роли динозавров, не по Сеньке пришлась шапка Мономаха. Не вы оседлали ход истории, хоть и кричали об этом на всех углах, а наоборот, события вертели вами, как хвост собакой. Струсили вы.

Хорошо закрутил интригу Патриарх. За столом установилась мертвая тишина, даже Лона перестала нашептывать на ухо Карлу Мюллеру перевод. Все ждали, что скажет дальше Патриарх. И сильнее всего к нему тянулся Тимур.

– Так, вот! – Патриарх перевел дух. – Еще никогда ни в одной революции самый угнетенный класс, не брал надолго власть. И у нас он должен был уступить его новому классу; изобретателям, рационализаторам и прочим, тем, кто экономит рабочее время. Новый класс должен был осознать себя как класс и конституировать себя.

Патриарх свысока оглядел слушателей.

– Если кто думает, что может быть абсолютно справедливое общество, то глубоко заблуждается в этом. Я могу заглянуть на триста лет вперед, и говорю вам, что именно этот закон, закон экономии рабочего времени будет действовать завтра на земле. А «экономы времени» будут почитаться как национальное достояние. Неравенство, как было так и останется, только это будет неравенство более высокого порядка, внизу будут рабочие, а наверху – новая элита, новый класс, сберегающий общественное время. Вот и все. Вы рабочие, временно удерживали власть. Новый имущий класс должен был вырасти из недр социализма. А вы до этого даже не дотумкались. А раз должен был появиться новый класс, то партноменклатура должна была уступить ему место. Ну, а теперь, скажите мне уважаемые, кто добровольно готов расстаться с почти пожизненными привилегиями, у государственного корыта?

– Никто! – первым закричал Егор. – Как бы он ни назывался: хоть коммунист, хоть демократ, хоть либерал. У человека свинячье нутро.

– Да, к сожалению, пока им двигают меркантильные интересы! – согласился Патриарх. – Море крови прольется, пока человек запустит новый двигатель. Тяжело осознать себя как самоценную личность, но еще тяжелее, как новый класс. Идея, прежде чем вызреть и превратится в плод, должна пройти вегетативный период. Я все сказал, господа мудрогоры.

Он встал из-за стола и медленно пошел к выходу. Карл Мюллер поделился с Лоной впечатлениями от услышанного:

– Первый признак шизофрении – прожекты о социальном переустройстве. А на вид степенный старик. Пусть не питает иллюзий насчет переустройства мира на разумных началах. Новый класс. Где он? Никто ему добровольно власть не отдаст.

– Он именно об этом и говорил! – сказала Лона. Она видела, как за Патриархом в дверь вышел Тимур. Через некоторое время она тоже встала из-за стола. На камне спиной к дому сидели старик и юноша. Тимур. почтительно спросил старика:

– Я могу задать вам несколько вопросов?

– Хоть тысячу! Что знаю, отвечу, мне на тот свет их уносить нет смысла! Ты сам откуда, что так хорошо русский язык знаешь?

– Местный я, тоже с Кавказа. Мать у меня – армянка, а отец – азербайджанец.

– А как же ты в Германии оказался?

Тимур стал рассказывать.

– Мне тогда пять лет было. Мы с матерью остались в Баку, а отец уехал в Армению. Перестройка началась. Обезумевшие фанатики ворвались в наш многоквартирный дом и начали выбрасывать на улицу в чем родила. Снисхождения ни к кому не было – ни к старикам, ни к детям, ни к женщинам. Крики, душераздирающие стоны, плач, выстрелы. Преследуемые разъяренной толпой безоружные люди бросались с набережных и плыли в открытое море. И к нам во двор ворвались. Мать успела меня толкнуть в первую подворотню, а сама не захотела, чтобы ее чужие руки касались. В море ее могила.

Отца расстреляли в Армении. Он поехал туда к родителям моей матери. Кто, что, до сих пор неизвестно. Только три автоматные пули в его теле нашли. Мой дядя в Баку взял меня к себе, а поскольку на нас постоянно косо смотрели соседи, это семьсот тысяч беженцев из Армении, то он продал и нашу и свою квартиру и переехал в Тбилиси. Только у нас и там жизнь не получилась. В один день пришли местные бандиты и показали дяде бумагу от нотариуса, где было написано, что тот дом, которым он владеет, дважды продан, но сначала им. Пусть он едет куда-нибудь в другое место. Хорошо у дяди был документ, что он беженец. Дядя с тетей уехали в Германию и меня взяли с собой.

Я там мусорщиком последнее время работал. Друзья у меня появились. Съездил я в Иорданию, в Саудовскую Аравию, был в Стамбуле, в исламском университете Египта. Мои друзья смотрят на жизнь совсем по-другому. Вы говорите, что есть законы, которые мы можем открыть, по которым развивается жизнь и общество, а они утверждают, что все в этом мире заранее предопределено. И нечестив тот, кто не отомстит за кровь своих родных.

– Значит, ты приехал на Кавказ, чтобы рассчитаться со своими кровниками?

– Я этого не говорил!

– А это и говорить, не надо. Это по тебе и так видно!

– У меня нету кровников! Я их не знаю! Я хочу рассчитаться с теми, кто сидит наверху. Первое лицо отвечает за политику в государстве. У меня есть деньги, я их накопил. Я знаю, где на той стороне можно купить «иглу» или «стингер». Ни одна броня не спасет это трио. Почему я должен убирать за кем-то мусор, когда у меня был дом, отец и мать, и ничего теперь этого нет. Я не хочу так жить.

Старик молча слушал юношу. Пусть выговорится. Ручеек сомнений уже коснулся пылающей души молодого человека. Прежние, незыблемые истины, пошатнулись. Но предстоит еще долгая работа ума и сердца, прежде чем будет найдена единственно правильная дорога в этой непростой жизни. Что мог ответить на монолог мятущегося гостя, убеленный сединами, древний старик? Он поднял могучую голову к небу.

– Видишь, Тимур эти далекие звезды. Они светят сейчас, светили вчера, и после нас будут светить. В мои годы умирают, но я не боюсь своей смерти.

– И я не боюсь.

– Согласен! – сказал старик. – только мы с тобой не боимся ее по-разному. Ты не боишься смерти потому, что можешь приказать себе умереть, а я не боюсь, потому что знаю, что меня ждет непрерывность богатой органической жизни. Послушай меня, мои выводы более утешительны, чем обещания самых жизнерадостных религий.

Молодой человек дернулся, порываясь что-то сказать, но сумел взять себя в руки. Пусть говорит старый, бесплодный схоласт, он хорошо говорит.

– Я – чистейший материалист. Ничего не признаю, кроме материи. Для меня весь космос, бесконечный и сложный механизм. Сложность его так велика, что дает иллюзию свободной воли сознательных существ. Хотя на самом деле, все периодично, и ничто и никогда не повторяется. Все непрерывно и все едино.

В математическом смысле вся вселенная жива, всякий атом в ней чувствует сообразно окружающей обстановке. Попадая в высокоорганизованные существа он живет их жизнью, чувствуя и приятное и неприятное, а попадая в неорганический мир, атом спит, находится как бы в небытии. Любая материя всегда, при благоприятных условиях, может перейти в органическое состояние, то есть мы можем сказать, что даже неорганическая материя, в зачатке всегда жива.

Смерть – это переход органической материи в неорганическую. Мозг и душа смертны. Они разрушаются при конце. Но атомы или части их бессмертны и потому сгнившая материя опять восстанавливается и опять дает жизнь, по закону прогресса, еще более совершенную. Нет ни одного атома, который не принимал бы бесчисленное число раз участие в высшей животной жизни.

– Вы хотите сказать, что у атома может быть и вторая жизнь?

– Да и не одна. Когда говоришь об этом людям, они обязательно оказываются недовольны. Они непременно хотят, чтобы вторая жизнь была продолжением первой. Они хотят видеться с родственниками, друзьями, они хотят и пережитого. Неужели я никогда не увижу жены, сына, матери, отца, – горестно восклицают они, – тогда лучше не жить совсем. Одним словом, – говорят они, – ваша теория меня не утешает.

– И какой выход придумала в таком случае природа или как вы говорите, вселенная? – спросил Тимур.

– О…о! Это просто удивительно, как природа позаботилась о себе. Она не стала дожидаться когда неорганическая материя, атом, превратится в органическую, может быть это произойдет через миллионы лет, а создала запасный вариант. Он, этот запасной вариант в тысячу раз скорострельней основного варианта. Органическая материя сохраняет непрерывность, нет у нее разрыва в миллиарды лет. Атом из одной органической материи попадает в другую и так далее, сохраняется преемственность этого атома. Обдуманность космоса просто изумительна. Но человек может по собственной воле прервать эту цепочку, передачу атомов от одной органической материи к другой, и превратиться по собственной воле в неорганическую. В таком случае он выбирает смерть. Но я бы рекомендовал вам молодой человек, выбрать запасный вариант, с непрерывным сохранением органической материи.

– А как это сделать?

– Вы не знаете, как продолжить свой род?

Оба рассмеялись. Лона подошла сзади и положила Тимуру руки на плечи.

– Ты спать собираешься?

Тимур потянул ее за руку.

– Посмотри, какие звезды!

Патриарх встал. Он сказал, что молодым отведено место в пристройке, она рядом с домом, на сене. Чутким слухом старого человека он долго слышал возню за стеной и нарочито-сердитый шепот:

– Рука чтобы лежала на животе, понял? Ни выше, и ни ниже!

– Но как же обеспечить тогда непрерывность сохранения органической материи?

– На непрерывность сохранения материи у меня есть своя собственная теория, она ничуть не хуже той, что тебе поведал этот симпатичный старик… Я кому сказала!

– Но, Лона!

– Спи! Завтра у нас трудный день!

Глава 14

Раньше всех, с первыми лучами солнца, встал Патриарх. Он долго ходил вокруг маршрутного такси, заглядывал внутрь, и, наконец, кое-что разглядев, пошел будить своих коллег. Егор вышел с недовольным лицом. Патриарх обратился к нему:

– Слушай демократ, ты у нас в современной жизни хорошо разбираешься, как могло случиться, что наши гости приехали сами на машине Базара?

– Из-за чего переполох? – спросил не выспавшийся Егор.

– Фуражка, вся в крови валяется в салоне!

– Только этого нам не хватало. Тут и так милиция ни за что прошлый раз побила.

– Не распускал бы язык.

– Это не я. Это Сундук начал права качать!

– Гляди!

Патриарх указал рукой на дорогу. Внизу, километрах в трех, рядом с серебристой лентой речки, на повороте дороги, показался черный жук. Он медленно, прижимаясь к скале, полз вверх.

– Газон! К нам!

– Через час доползет сюда!

– Буди гостей.

Лона, Карл Мюллер и Тимур мгновенно согнали остатки сна. Тимур и Карл смотрели на Лону, безоговорочно отдав ей первенство в принятии решений, и ждали что она скажет. А, она еще ночью приняла решение, подняться повыше, перевалить за гору, и уже другим ущельем спуститься вниз. А пока желательно не светиться.

– Поднимемся, повыше. Береженого, бог бережет!

Лона протянула Тимуру рюкзак. Час назад она встала и отобрала в него самые необходимые вещи. Два спортивных костюма, себе и Тимуру. Пижаму Карлу Мюллеру. Переобулась в кроссовки. Взяла документы.

Лона подтолкнула спутников в спину, и по крутой тропинке они стали взбираться на скалу.

Поднялись метров на двести. Оттуда, как на ладони была видна площадка, с домом. Ждать пришлось недолго.

Урча от натуги мотором, на площадку перед домом выполз зеленый УАЗ. Из него выскочил Базар и с ним еще один молодой парень… У Базара через плечо висел автомат. И правда бандит, вовремя ушли, подумала Лона. Это было уже серьезно.

Базар пинком вышиб дверь в дом и выгнал всех мудрогоров на улицу. Он ходил от одного к другому и тыкал в нос им автоматом. Видно спрашивал, куда делись гости. Лона увидела, как Егор показал головой в ту сторону, куда они ушли. Хорошо, что у них была фора перед бандитами, пол часа. Но это слишком мало, для того чтобы оторваться от них. Тропинка круто уходила вверх. И свернуть с нее невозможно было ни вправо, ни влево. Оставалось пока только одна возможность, поднапрячь силы. Снизу раздался крик.

– Эй, Карл! Стой собака! Это, я, Базар говорю. Если не остановишься, я из тебя котлету отбивную сделаю. Выкуп отдай и иди по своим делам.

– Они нас могут убить? – придурковато спросил Карл Мюллер.

Лона глянула вниз. Парень приехавших с Базаром крутился около машины, исследуя содержимое брошенных чемоданов. Он начал сначала примерять на себя один костюм Мюллера, снял его, одел второй.

Базар ему что-то приказал зло, отпихнув чемодан в сторону. Беглецы увидели, как трое мудрогоров садятся в машину. Ну, слава богу, уезжают, подумала Лона. Но уехал только один автомобиль. Маршрутка газель с парнем водителем в Мюллеровском дорогом костюме увозила мудрогоров. Когда машина съехала по дороге достаточно далеко, и не стал слышен ее шум, Базар снова крикнул:

– Эй, немчура! Спускайтесь, поговорим. Иначе перестреляю. Я слов на ветер не бросаю. Я Базар, за свой базар отвечаю.

Лона дала команду:

– Уходим!.

– Куда уходим? Зачем уходим? – стал ныть Карл Мюллер. Не могла же ему сказать Лона, что это единственный шанс у них разоружить этого бандита. Она в своих суперсекретных очках, видела ночью как кошка, чего нельзя будет сказать о Базаре. А уж, отключить ему сознание, она сможет за пару секунд. Главное дал бы он ей подойти близко. А сделать это днем она не сможет. Значит, придется его поводить за собой до ночи.

– Быстрее! В зиндане не сидели?

Тимур был с нею абсолютно согласен. Против лома нет приема. С ножом на автомат не пойдешь. Уходить надо. Лона подтолкнула вперед своих спутников. Пока Базар преодолеет двести метров почти отвесной скалы, они за это время по относительно пологому подъему преодолеют, пол километра. Так оно и оказалось. Когда Базар выбрался на ту площадку, на которой они недавно находились, их уже и след простыл.

У них было еще одно преимущество перед ним, они могли идти вперед с наиболее возможной скоростью, а он должен был оглядывать по пути каждый подозрительный куст, чтобы не пропустить их. Часа два они шли торопким шагом. И тут Мюллер начал выбиваться из сил.

– Я больше не могу.

– Привал! – приказала Лона.

Тимур, замыкающий цепочку, выглянул из-за скалы на стелющуюся внизу дорогу.

– Он почти на два километра отстал! Сел, тоже отдыхает! – с удовлетворением заявил он.

А Лона со страхом смотрела вперед. Впереди белел снеговой хребет. Базар их и гонит на снег. Гонит как каменных куропаток. А там укрыться негде. Что ж! Пора применять то, чему ее учили в разведшколе. Надо услать вперед Тимура и Карла Мюллера, пусть отвлекают внимание, а самой устроить Базару засаду. А уж как замаскироваться за этой плитой она знает. Лона смела с каменной плиты листья. И вдруг камень обнажил красивую вязь букв русского алфавита. Кто-то прошелся по ним недавно серебрянкой. Лона прочитала потрясшую ее эпитафию.

Остановился жизни быстротечный бег,

Здесь под плитою каменной лежит абрек.

Без имени, без племени, без веры.

Он найден мною на краю пещеры.

Два слова было на его устах.

Прости грехи мои. Прости, монах.

Унес собой я жизни четверых.

Прости, меня монах. Прости, за них.

Чья это могила? – спросил Карл Мюллер. За его спиной стоял Тимур и по складам читал строки.

– Абрек, здесь похоронен! – сказала Лона.

Голова у нее работала со скоростью пентиума. Не будет монах тащить труп за тридевять земель. Монах нашел абрека рядом с жилищем. А может быть даже в самом жилище. И похоронил рядом.

– Ищите пещеру! – скомандовала она. – здесь должна быть пещера.

Дунул порыв ветра и вдруг где-то рядом с ними раздался скрип несмазанных петель. Все трое удивленно обернулись Справа была пропасть, а слева скала и неглубокая расселина. Что могло издать этот звук? Новый порыв ветра и новый скрип.

– Пещера там. – прошептала Лона.

Действительно, с первого взгляда и не сообразишь, что в расселине может быть вход в пещеру. Его искусно маскировала тяжелая дверь. Она походила на испещренный трещинами кусок скалы и находилась в стороне от тропы, поэтому трудно было ее заметить. Маскировка входа была просто замечательной. Ветер выдал вековую тайну. Все трое осторожно вошли внутрь и прикрыв дверь, затихли. Им надо было пропустить вперед Базара, чтобы вернуться назад. В этом было их спасение. Томительно потянулись минуты ожидания. Где-то через полчаса рядом раздались шаги преследователя с автоматом. Послышался его голос.

– Куда мог подеваться этот богатый Буратино. Кого я буду доить?

Не останавливаясь Базар ушел вперед. Теперь можно было спокойно передохнуть. Тонкий луч света пробивавшийся сквозь щель позволял рассмотреть внутренность жилища абрека. У одной стены была лежанка, в глубине пещеры, было нечто похожее на ясли.

Он вместе с конем здесь прятался и жил, догадалась Лона. Несчастный человек. Рядом с топчаном находился грубо сколоченный стол.

– Ищите золото! – сказал Карл Мюллер. Он обшаривал все углы пещеры. Тимур презрительно смотрел на мультимиллионера.

– Есть! – вскричал Мюллер. Их ниши в стене он достал кожаную сумку. Когда все трое склонились над нею, то оттуда была извлечена старинная кожаная тетрадь.

Лона открыла первую страницу и чиркнула зажигалкой. Пожелтевшие от времени страницы готовы были поведать ей чужую тайну. Она стала разбирать первую строку медленно складывая буквы в слова.

«Указом его Императорского Величества, я …еков Владимир поручик …кого полка был лишен дворянского звания и разжалован в солдаты».

И в это время за дверью раздался торжествующий возглас:

– Попались голубчики?

Базар все-таки нашел их. Пока Лона думала, что ей делать, Карл Мюллер разогнался и всей своей стокилограммовой массой ринулся на дверь. Вряд ли Базар ожидал такого мощного удара. Он не успел даже отпрыгнуть в сторону, как оказался лежащим на земле. Карл Мюллер отпихнул ногой в сторону вылетевший из рук Базара автомат, и торжествующе прыгнул на него.

– Хенде хох!

Снизу раздался истошный крик.

– Гитлер капут. Сдаюсь.

Но Мюллер прыгал и прыгал по Базару. Кое-как Лона и Тимур оттащили обезумевшего Карла Мюллера и освободили едва живого незадачливого преследователя. Базар горестно молил о пощаде.

– А я ему хотел барашка зарезать. Хотел шкурки, рога дарить!

От потрясения у него снова появился акцент. Лона буквально на мгновение потеряла контроль над ситуацией и теперь не знала что делать. Карл Мюллер захватил автомат. Он навел дуло на Базара и заорал нечеловеческим голосом.

– Проси шакал, жизнь или смерть? Лона переведи! – приказал Карл. Голос его неожиданно окреп. От былой неуверенности не осталось и следа. Что делает с человеком оружие? Только что был размазней, и вдруг превратился в льва. Базар нутром почувствовал перемену происшедшую со спокойным Мюллером. Он повалился на колени. Сцена приобретала трагикомический оттенок.

– Ну, что расстрелять тебя сукин сын? – спросил Мюллер. – Так и сдохнешь в этой пещере, ни одна собака тебя здесь не найдет.

Лона и это перевела. Базар почему-то стал хватать за ноги не Мюллера, а Лону. Он просил о пощаде.

– Кто моих баранов будет кормить? – завопил он.

– Лона переведи, что он там бормочет! – снова приказал Мюллер. Лона перевела.

– Каких баранов? – не понял Мюллер.

– Моих баранов. Моих баранов. Их у меня трое, один в техникуме учится, другой в институте, а третий пока в школе. Кто за них будет платить, кто их будет кормить?

Вопрос озадачил Мюллера, но и вернул его к реальной жизни. Да, детей надо кормить и давать им образование. Он опустил дуло автомата.

Базару не стали связывать руки. А только обыскали его. Слава богу, что у него не было больше оружия.

– Значит так, – стал командовать Мюллер. – В твое село обратно не пойдем, а пойдем через хребет, на другую сторону. И поведешь нас ты. И первый спустишься с ледника или с кручи, а мы посмотрим.

Когда Лона перевела Базару, что хочет от него Карл Мюллер, тот насупился и мгновенно стал серьезным. Угрозу с наведенным на него автоматом Базар видно воспринимал не так серьезно, как предстоящий спуск.

– Рыск большой. Если снежная лавина пойдет, никто из нас не спасется. Это игра в рулетку. Каждые год лавина сходит. Сойдет, а потом снова набирает силу. Не угадаешь, когда спускаться можно.

– Это твое дело. Угадывай. Вперед! – скомандовал Карл Мюллер.

– Палку надо взять!

– Какую еще палку?

– Вот эту палку, видишь? – Базар показал, на шест с заостренным металлическим концом, стоящий в углу пещеры, – В расселины, чтобы не попасть. Может быть снег, снег, а внизу пропасть. Палкой надо тыкать, когда идешь в горах по снегу.

Лона не смогла уговорить Мюллера переменить решение, тем более что на его сторону стал Тимур.

– Мне тоже в Грузию надо! – заявил он. – Я иду с ним. А на той стороне, путь Мюллер отваливает в сторону.

– А здесь, тот генерал-абрек жил, что я вам рассказывал. – сказал Базар. – Наконец я нашел его пещеру.

– Нет, здесь жил поручик!

– Старики говорили генерал!

Итак, они двинулись вперед. Скоро кончились последние, редкие кусты. Вот он край седых гор, дальше начинались снеговые хребты. Пришлось в снегу протаптывать тропинку. Сначала они двигались беззаботно, вдыхая горный воздух. Солнце поднялось высоко на чистом безоблачном небе, разливая повсюду солнечные лучи. Затем дорога стала даваться трудней и трудней.

Три раза делали привал.

Базар все время косил злым взглядом на своего «калаша», которого уверенно держал в руках Карл Мюллер.

Через шесть часов тяжелейшего пути, наконец, изморенные до последней степени, они взошли на главный снеговой хребет. Справа и слева виделись зубчатые вершины необыкновенной красоты. А дальше, впереди, в дымке горного прозрачного воздуха, засинело море далекою голубой полосой. К морю, в зеленых юбках лесов выходили длинноногие ущелья. Каждое ущелье упирающееся в главный Кавказкий Хребет имело свою белую, снеговую шапку. Вот по такой шапке и надо было им сейчас спуститься. Но как спуститься, крутизна была градусов восемьдесят.

– Ну, что передумали? – с усмешкой спросил Базар. Он увидел страх в глазах своих спутников. Только не знал он одной простой истины, в высокогорье с альпинистами случается то же, что и с водолазами. Реакция у них становится неадекватной. Человеку кажется, что он подобно орлу сможет парить над этой бескрайней бездной.

– Ха! Ха! Пошли назад! Хватит детей смешить! – повторил Базар.

Лона перевела. Зря он свой язык распускал. Мюллеру попала шлея под хвост. Он бравировал своей мужественностью перед Лоной.

– Покажи, как это делается! Герой! – подначил его Мюллер.

– Ах, так! – сказал Базар и неожиданно, сделав отчаянный прыжок, врезал Мюллеру по скуле, а затем попробовал выхватить у него автомат. Хотя Мюллер и растерялся, но оружие из рук не выпустил. К тому же он устоял на месте. Это и спасло остальных, иначе всем бы троим туристам из Германии, в этом высокогорье сейчас пришел конец.

Увидев, что первая атака сорвалась, Базар пнул Мюллера по ноге, да так что тот взвыл. Лона с Тимуром ничем помочь Карлу в этой ситуации не могли. Лона шла третьей и была метрах в десяти от драки. Замыкал шествие Тимур.

Казалось, еще немного и Базар одолеет Карла Мюллера, но тот неожиданно извернулся и двинул соперника прикладом в челюсть. Базар откатился к обрыву, а Мюллер стал передергивать затвор.

– О майн гот! Садисто-коммунисто!

Базар отлично уразумел, что ему грозит, и, не дожидаясь пока в него разрядят весь рожок, неожиданно громко крикнул:

– Иншалла бесмалла! – и прыгнул с карниза вниз на крутейший снеговой склон. Откинув назад тело, и пробивая пятками тонкую ледяную корку, покрывающую мягкий снег, большими прыжками он помчался вниз. Разъяренный Мюллер не подумав, что он делает, прихрамывая и завывая от боли бросился за ним следом.

– Он его убьет! – воскликнула Лона. – Господи. Я и не знала, что Мюллер так свиреп. Догоняй Тимур!

Она спрыгнула с карниза вслед за Мюллером. Пятки крошили тонкую ледяную корочку покрывающую искрящийся снег.

– Я иду за тобой любимая! – донесся сверху крик.

Лона бежала так быстро, что догоняла снежные глыбы, оторванные первыми беглецами. В несколько минут она преодолели такое расстояние, на которое в обратную сторону у нее ушло бы не мене двух часов. И в это время сзади раздались дальние раскаты, между тем как небо не показывало ни единого облачка. Бегущий впереди Базар дико вскрикнул и рванул влево. За ним свернул Карл Мюллер. Они резко забирали влево, хотя Лона знала чисто теоретически, этого нельзя было делать. Она знала, что лавина стронулась. Теперь по ущелью на них сзади несутся десятки тысяч тонн снега, и от них нет никакого спасения.

С левой стороны ложе ущелья закруглялось, и именно туда придется основной удар снежной массы. Бежать надо только вправо. Она подумала, что если Тимур еще видит ее, он тоже должен забрать вправо. Там их спасение И еще Лона отлично знала, что только круглый футбольный мяч, в этой нагнавшей ее круговерти может оказаться наверху.

Бьющий в спину снег, надо встречать лодочкой. Тогда есть еще процентов десять вероятности, есть шанс, что тебя вынесет на поверхность. Она почти выскочила на правый край ущелья, когда ее накрыла серебряная пыль, Лона обхватила двумя руками голову и свернулась полукалачиком. Удар страшной сила обрушился на нее сзади, но он не смял ее, а заставил два раза перевернуться вокруг своей оси и со страшной скоростью повлек за собой.

Казалось, ее уносит в ад скрежещущий, неведомой силы дракон. Еще один более мягкий удар пришелся ей в ноги, и Лона почувствовала себя на снежной спине великана. Он выдыхался. Вот сверху скатились на нее последние комья снега, и внезапно наступила жуткая тишина. Лона открыла глаза. Серебристый туман волнами наплывал на нее, но вот и он остановился в своем движении. Снежная пыль поднятая лавиной стала медленно оседать. Минут через пятнадцать проглянуло солнце и радуга. Лона посмотрела по сторонам. Она успела выбежать почти на самую кромку лавины, это ее и спасло, а вот в том месте, куда стремились Карл Мюллер и Базар, горы снега образовали стометровую, снежную горку.

Лона посмотрела назад, на теперь уже далекий хребет. Может быть на нем покажется человеческая фигурка?

– Тимур! – разнесся в горах тревожный девичий крик. Тишина и снеговое безмолвие были ей ответом. Лона прошлась по лавине вверх. На это ушло у нее больше двух часов. Лона отлично знала, что если человека не освободили из лавины в течение двадцати минут, то дальнейшие поиски практически бесполезны. Стали надвигаться сумерки. Оставаться на ночь на снегу ей нельзя было. Замерзнет. Она еще раз крикнула. Тишина. Пора было уходить. Почти трехчасовые поиски ничего не дали, да и дать не могли. Тысячи тонн спрессованного снега, многометровой толщей лежали у нее под ногами. Спуск вниз у нее занял намного меньше времени. Выйдя, наконец, на край лавины, на снеговую кромку, за которой чернела поросшая мхом земля, Лона обернулась назад.

– Простите меня, Карл Мюллер.

– Простите, Базар!

– Прости, Тимур!

Да, прав был Базар, они сыграли в рулетку. И только один из четверых смог выжить. Она только в эту минуту поняла, что спаслась. Она обернулась назад. Сумерки быстро сгущаются в горах. Край снежной лавины уперся в живую землю, поросшую зеленой травой. Лона еще долго кричала: Тимур! Карл! Базар!

Тишина.

В ночи где-то тявкнул шакал. Она подумала, что у безвестного абрека была хоть могила, а у ее спутников и этого нет.

– Мир праху вашему друзья! Пылинка все мы в этом мирозданье! Как странны судьбы людей, и как часто они бессмысленны.

Лона без страха шла по ночному ущелью. Где-то внизу должны быть люди. Там жизнь, там новая борьба. Через час земные мысли посетили ее. Конрад скажет, завалила задание. Неважно, отпишусь.

Суперсекретный агент Лона Штерн возвращалась в Германию через Москву. Как и всякий приличный агент, она работала не на одну, а на две разведки: немецкую и российскую. С Россией ее связывали древние корни, ее дворянский род был записан в Бархатной книге. Сам бог велел ей хоть чем-то отплатить Родине.

Это земля ее далеких предков. Лона уверенно шагала по Москве. На Лубянке она толкнула массивную дверь и испытала шок. Фридрих Манштайн, руководитель ее сверхсекретного отдела С-31 шел ей навстречу. В здании русской разведки встретить своего немецкого шефа? Что он здесь делает? Ни ее, ни его в этом здании, ни под каким видом не должно было быть. Захотелось мышкой юркнуть в ближайшую нору. Узнать его или пройти мимо? Взгляды их пересеклись. Фридрих Манштайн улыбнулся и, подойдя, на чистейшем русском языке сказал:

– Ну, вот ты наконец и встретилась со своим резидентом, а то все больше почтовыми открытками, да метками общались.

Лона не смогла скрыть удивления.

– Вы, все эти годы были моим резидентом?

Фридрих Манштайн обнял ее за плечи.

– Не забывай, и непосредственным начальником.

– Ну, я то посконно русская, а что вас связывает с Россией?

– Внуки. Поедем, посмотришь на них. А то у меня со временем напряженка, по Европе еще круг надо дать, следы попутать.

Однако поехали не к внукам, а на конспиративную дачу. Жарили шашлыки. Начальник европейского управления зачитал приказ о присвоении Лоне очередного звания и объявил благодарность. Манштайн убыл. На следующий день Лоне было предложено заменить резидента. «Старик уходит на заслуженный отдых». Естественно, подсластили пилюлю.

– Вы будете единственная в истории земной цивилизации женщина-резидент.

Лона адекватно ответила:

– Я всегда знала, что наша разведка самая сильная в мире.

Начальник управления спросил:

– Мы, что-нибудь можем для вас сделать Лона, пока вы на отдыхе?

– О, да! Можете! Но не сейчас, а летом, когда снега стают. В ущелье, где я чуть под лавину не попала, весной оттает тело молодого человека, Тимур его звать. Нельзя ли будет его похоронить по-человечески?

– Почему нельзя, похороним. Даже если живого найдем и то похороним.

– А вот живого не надо.

– Желание дамы для нас закон.

В конце недели Лона убыла в Германию. Встречал ее в аэропорту полковник Фридрих Манштайн.

Время летит незаметно. Прошло полгода. Лона в ипостаси преуспевающей дамы отправляется в командировку. Борт самолета Эйр-Франц. Бизнес-класс. Две загоревшие, новорусские москвички развешивают гирлянды отпускных впечатлений. Поневоле Лоне слышен их разговор.

– Ницца. Нет. Дорого и бестолково. И зачем только меня мой Вячеслав отправил туда на отдых?

– Вячеслав, это кто?

– Туркин Вячеслав, мой новый бой-френд. Лучше бы мне он у Пауля Пупкина заказала тур. Экстрим полнейший. По нему прошел его новый деловой партнер, Карл Мюллер, так он просто в полном восторге, хотя и потерял переводчицу в горах.

– И что же там такого особенного?

– Вообще-то ничего. Если не считать, что привозят тебя в горы, а там тебя ждут мудогоры.

– Мудрогоры!

– Точно, мудрогоры. Бывшие диссиденты. Народ философскими бреднями в горах развлекают. А выше поднимешься, там вообще, в пещере живет, абрек по имени Тимур. Он только иногда спускается к мудрогорам, а так целый день молится на безвестную красавицу. Он не пьет совсем. С ним интересно лежать всю ночь в пещере у костра и слушать его. Красивую легенду о любви удивительной красавицы к нему рассказывает он. А утром приходит инструктор, высотник из верхнего селения, по имени Базар и чтобы экстрим у тебя был полнейший, предлагает за десять тысяч сыграть в снежную рулетку. По склону снежному пробежать, и чтобы в лавину не сорваться.

– А что срывались? Засыпало кого-нибудь?

– Немку одну засыпало, Лону Штерн, а остальные трое мужиков спаслись. Один, молодой вообще не прыгнул, абрек, про которого я говорила, сейчас замаливает в пещере грехи. А двое других знали куда бежать. Влево там идет расселина наискосок, метров двести глубиной. Если пошла лавина, то надо в нее успеть, в расселину заскочить, это единственное спасение. Вот эти двое там и спрятались. Правда трое суток потом вырубали в снегу лестницу, пока выбрались наружу. Зато, какой экстрим. Памятник этой Лоне немец заказал известному грузинскому скульптору. Большой, говорят, будет.

– У него маленьких не бывает.

– Дать телефон Пупкина?

– Не надо!

– Почему?

– Это моя фирма.

– Да что ты говоришь?

– А правда у тебя такой экстрим?

– Фирма веников не вяжет.

– А абрек хоть симпатичный?

– Не целованный мальчик-херувимчик. Обет верности дал неизвестной красавице. Хоть одним глазом бы глянуть на эту счастливицу.

Лона медленно оборачивается к соседкам и тихо спрашивает:

– Вы не могли бы назвать телефон вашей фирмы?

– Извольте.

На колени Лоне легла визитка с телефонами и электронным адресом.

– Премного благодарна.

Content

Дмитрий Щеглов
Абрек из Мюнхена
История-буффонада

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14