Дмитрий Щеглов

Лапти болотного князя

Глава 1. Северские ирокезы

– У…у…топлец! – глаза Данилы округлились и вылезли из орбит, он тыкал пальцем мне за спину. – У…у…упырь!

– Г…г…где?

Я оглянулся. Жуткий, леденящий страх передался и мне, когда я увидел причину испуга своего приятеля. На нас из болота живыми глазами глядел утопленник. Ужас пригвоздил меня к месту и только заполошная мысль, как пойманная птица в силках, билась в замкнутом пространстве черепной коробки.

Идиоты! Все! Пропали! Нас ждет такой же конец.

Пол часа назад непонятно как поддавшись на уговоры Данилы, я полез вместе с ним через непроходимое болото. На другой его стороне, в лесной чащобе, должен был находиться древний скит. Последние сто лет, говорят, там никто не бывал. А нас понесла туда нелегкая. За Андреем Рублевым, или вернее за иконами его письма. Дуракам закон не писан. Два нежданно объявившихся ценителя старинной живописи куковали теперь посреди непролазного болота!

А утопленник, раскрыв в беззвучном крике рот, тянул в нашу сторону холодные, покрытый тиной руки. Иссиня-черная глубина бездонной прорвы за его спиной готова была принять и нас в свои смертельные объятия. Нашим спасением пока была кочка с чахлым кустом можжевельника. Уставшие, как собаки, добравшись до середины болота, на ней мы переводили дух.

Если отмотать кинопленку событий назад, то никакого болота и в помине еще вчера не просматривалось. Наоборот, розовыми фламинго на горизонте маячила всероссийская известность и лавры киноартистов.

А началось это приключение так.

Для начала моя бабушка чуть не получила от моего дружка инфаркт. Когда Данила, пару дней назад, пыхтя как паровоз, влетел к нам во двор, бабушка, закончившая утренние дела сидела на скамейке с восточной стороны дома и грелась на солнышке. Вздремнула, наверно старушка. Данила так потом и объяснял, смотрю, мол, на нее, а она щурится на солнце без очков, не узнает меня.

И вот этот придурок, вместо того, чтобы тихо разбудить ее, как сумасшедший подлетел к ней, наклонил голову и со змеиным шипением и придыхом, гаркнул:

– Где Макс…а?

Бабушка открыла глаза, увидела склоненное над нею лицо моего приятеля, ойкнула и тут же медленно сползла со скамейки. Глубокий обморок. Минут десять мы приводили ее в нормальное состояние.

– Ты че совсем? – покрутил я у виска пальцем.

– А я что, я только спросил! Кто же знал, что она вздремнула.

А бабушке после познавательной утренней телепередачи приснился сон, где она вместе со своим внуком, то есть со мной, попала в мезозойскую эру. Ящеры, птеродактили и прочая бегающая, ползающая и летающая тварь так и хотели вырвать меня из ее старческих рук. Уж как она защищала меня, как отбивалась от них, но один ящер – больше похожий на дракона, с костяным наростом на голове, был особенно настырен. И вот этот дракон, топоча неуклюжими ногами, нагнал ее и, выдохнув огненное пламя, которое почему-то отдавало зеленым луком, гаркнул:

– Где Макс…а!

Вместо – «где», бабушке померещилось – съем.

Вы можете себе представить состояние бабушки, когда она открыла глаза, на нее действительно смотрел черный дракон.

У Данилы на голове была прическа-гребень, сделанная под ирокеза, и еще на свою вечно улыбающуюся розовую рожицу, которая в форточку не влезала, он нанес углем и зубной пастой рисунок боевой маски африканского дикаря-людоеда. Тут кто хочешь, в обморок упадет.

А ведь мы с ним договаривались, что домой с такой прической, ни-ни, не поймут. Когда я приехал на летние каникулы к деду с бабкой в их захолустный городишко, в Москве уже отходила мода на ирокезов, а сюда оказывается, еще и не дошла. Я и приобщил своего дикаря приятеля к высокой моде. По приезде, на второй день я критически осмотрел его голову и безапелляционно заявил:

– С такой башкой, как у тебя только пудель получится. Не башка, а так – одно недоразумение.

Если бы мы были с ним одни, он бы еще стерпел, промолчал, или даже согласился, но рядом с токующими глухарями, то есть нами, была Настя, наша подружка. Она тут же поддакнула:

– Точно, голова как пловный котел у узбека на ВДНХ, рису и морковки много, а мяса, мозгов всего ничего, так, для блезиру, на тефтельку не наскребешь.

Данила кровно обиделся и засопел. Он даже не удосужился спросить, чего это меня вдруг заинтересовал его котелок, действительно непропорционально великоватый по сравнению с остальным телом, а сразу стал хвастать:

– Мой кумпол, не чета вашим, ему и каска не нужна, – заявил он. – Когда я весной мимо стройки проходил и мне на голову кирпич упал с пятого этажа, думаете, моя башка треснула? Ничего подобного, кирпич на мелкие части разлетелся. – И он взглядом победителя-триумфатора проехался по нашим головам. – Хотел бы я видеть ваши черепки после такого удара, небось полноценными дебилами вышли бы из больницы, если бы вообще вышли…

Аргумент он нашел, конечно, убийственно-неотразимый. Мы не стали обсуждать крепость наших черепов, стыдливо посчитав, что наши имеют другое предназначение, и сменили тему разговора. Но на следующий день, когда мы были одни, Данила сам вернулся к истокам нелицеприятной для него беседы.

– И чем тебе моя башка не понравилась?

– Прическу модную под ирокеза, тяжело будет делать.

– Ошибаешься!

Мой приятель оказался продвинутым малым. Он внес столько рационализаторских предложений в цирюльно-брадобрейное дело, что, некоторые из его идей, надо было бы перевести в другой, более высокий разряд и запатентовать на уровне изобретений. Во-первых, он сразу предложил отказаться от современной химии; лаков, клеев и прочее.

– Волосы и так будут ежиком стоять, если их мокрыми, хозяйственным мылом натереть и высушить.

Действительно, оказалось и дешево и сердито. Намылил, просушил и ходи весь день по городу как дракон. А когда домой идешь, чтобы не пугать родных деда с бабкой, окуни голову в речку или озеро и будь спок, ты уже не выделяющийся из толпы яркий индивид, дерзновенно-романтический герой, а заурядная личность. Но главное, как на нас восхищенно смотрела в первый день Настя, кто бы только видел. Ее отец, правда, ложкой дегтя разбавил бочку меда, во всеуслышание заявив:

– Иди, тебя там какие-то два папуаса уже с полчаса дожидаются.

Настя выглянула в окно. Мы постарались стать в профиль, чтобы лучше была видна суперприческа.

– Ну, я пошла!

– Смотри, чтобы перьев тебе для красоты не навтыкали куда-нибудь такие женихи, – напутствовал ее отец, – а то еще скажут тебе, что ты рядом с ними не смотришься.

В тот день на местной тусовке своими кавалерами Настя произвела фурор. Такого яркого оперения, как у нас, ни у одного местного фазана не было. Но время – безжалостно, оно даже камень превращает в песок, а такая субъективная категория, как новизна, блекнет намного быстрее. Еще пару дней наши сверстники смотрели на нас кто с завистью, кто с удивлением, некоторые вслед за нами даже ломанулись бараньими головами в новые ворота супермоды. Однако всему приходит конец. К концу недели мы с Данилой поняли, что нам необходимо подновить свой имидж, если мы хотим считаться изысканно-утонченными и модными натурами.

Это некоторые поп-звезды эстрады могут свою бородку заплести в косичку и повесить на ней колокольчик, у нас бороды пока не пробивались и поэтому мы пошли по проторенной другими звездами дорожке. Наш ирокезский гребень на голове начал менять окрас и, наконец, вчера вечером мой приятель мне объявил, что он раскрыл секрет не повторяемости самобытной личности. В руках он держал уголек, объясняя мне тайну изменчивой моды:

– Морда – визитная карточка человека. Завтра я ее, как вождь африканского племени разрисую. А смыть – раз плюнуть. Во…, снова у нас с тобой Макс, в отличие от этих тупых чурбанов, копирующих нас, будет свой, неповторимый фейс. Это я тебе, как стилист, говорю. Нарисовать, что хошь можно…

Я хмыкнул. Рафаэль в северской губернии нашелся, чуть мою бабушку до инфаркта не довел. А туда же. Когда мы вышли за ворота, я спросил стилиста:

– Чего прибежал в таком виде, мы же договорились, что дома будем как люди.

Но мой приятель, не обращая на мое замечание ни малейшего внимания, предложил и мне быстро одикобразиться, опустившись до африканско-племенного уровня.

– Быстрее, нету времени, – торопил он меня.

– Да что случилось?

– Кино, у нас в городе будут снимать. Сейчас режиссер с помощниками поехал вселяться в гостиницу. Через полчаса они будут у мэра. А потом будут массовку набирать. Ты артистом хочешь стать или нет?

– Конечно хочу. А при чем здесь наш вид? – удивленно спросил я Данилу.

Он возмущенно замахал на меня руками.

– Представь, что придешь ты или я, или какой-нибудь Вася. Ты глянь только на меня со стороны…

Я глянул. Ну и рожа. На лице у него, как у зебры чередовались черные – угольные, и белые – из зубной пасты полосы. На голове, колючками – гребень. Мефистофель рядом с ним – Давид работы Микеланджело в Пушкинском музее. В первый раз я трезво, с изрядной долей скепсиса глянул на себя как бы со стороны, и огорченно качнул головой. А Данила, приняв мой кивок за согласие, обрадовано закудахтал.

– Вот видишь, даже ты согласен, творческая личность сразу должна заявить о себе. До тебя я никогда не занимался своим прикидом, считал, что и так сойдет. Куда здесь пойдешь? А теперь, после того, как ты Макс приехал, я вместе с тобой поднялся на новый уровень, на московский. Мы с тобой ирокезы. Но…, – и тут он меня осчастливил, – но ирокезы наши, отечественные. Наш почерк, наш стиль свой, дедовский.

– Какой еще почерк? – перебил я его.

– Неважно. Главное, чтобы эти из кино поняли, что мы не такие как все и сразу в артисты взяли.

Я перебил его:

– Но ты же сказал, в массовку будут набирать?

Данила удивился.

– А разве это не одно и то же?

Пришлось ему популярно объяснить разницу между божьим даром и яичницей. Минут десять втолковывал и все бесполезно.

– Подумаешь!

– И оплата, сам понимаешь, у артиста одна, а у тебя будет другая, смешная по сравнению с артистом.

– Все с чего-то начинают, главное пробиться. Не вечно же ирокезом ходить. Дальше расти надо. Ты как Макс?

И хотя еще несколько минут назад я сам, без него решил навсегда покончить с этими штучками-дрючками, попсовыми вывихами, но последний его довод меня моментально переубедил. Целеустремленный у меня друг. Обязательно покорит какую-нибудь вершину. А потом еще теорию разведет, почему он туда залез. Вон куда он собрался, в артисты метит. А может быть просто у меня самого где-то глубоко внутри живота, захолонула и свила гнездо мучительно-сладкая, по человечески понятная, честолюбивая надежда стать великим трагиком. Роль паяца, клоуна мне претила. Ох, и далеко занесла меня фантазия.

Представляя себя уже признанным и известным мастером кино, разодетым в пух и прах, красивым как павлин, я, весь в тщеславных мыслях, естественно, гордо продефилировал мимо Насти. Эх, мечты, мечты!

Данила не дал мне насладиться сказочным триумфом, и вернул меня с подиума, где вручают Оскары, Ники и Орлы к реальной действительности. А в ней никто не встречал тебя с парадного подъезда, и надо было пробиваться со служебного входа.

– Представь, с первого раза с крашенным фейсом не понравимся им, из кино, мы не гордые, – успокоил он меня, – грязь смоем, придем еще раз, они нас и не узнают… Со второй попытки пройдем… Мажь рожу, удваивай шансы!

Убедил он меня. От души загримировался и я. Так в последний раз за это лето я стал ирокезом.

Глава 2. Красавица Катенька

Когда минут через двадцать, два дракона появились перед мэрией, главный режиссер еще вселялся. Мы ходили взад-вперед по площади, привлекая всеобщее внимание. Я постарался навести справки о приехавшей киногруппе у своего приятеля. Кто они, что будут снимать, как называется кинокартина, кто главный режиссер? Ничего он не знал, кроме того, что будут набирать массовку, и режиссер хочет встретиться с мэром нашего городка.

– А ты откуда об этом знаешь? – недоверчиво спросил я его.

– Сам он мне и сказал, когда дорогу спрашивал.

Зная врожденно-идиотскую привычку своего приятеля, которому ничего не стоило остановиться посреди дороги и затеять с посторонним человеком разговор часа на два, я удивился только одному, что он так мало выспросил.

– А они торопились, но пригласили сниматься в кино.

После моего предыдущего ликбеза о кино процессе, и различиях между пробой на роль и обычной массовкой, Данила не стал настаивать на том, что приглашение было на главную роль.

– А чего мы тут тогда ждем? – спросил я его.

– Но они же сейчас подъедут, как не понимаешь? Показаться надо… Произвести неизгадимое впечатление…

– Неизгладимое…

Понимаю! Отлично я его понимаю. На собак иногда нападает чесотка, и они тогда не знают, куда от нее деться. Помилуй нас бог от таких земных радостей, но Данила, как шелудивый пес покусанный блохами крутился на месте, так ему хотелось увидеть себя на киноэкране.

– Пошли наверх, в приемную, предупредим мэра, глядишь, словечко за нас замолвит перед режиссером, – предложил он.

В нашем городке в отличие от Москвы, где даже в общественном туалете стоит по охраннику амбалу, вход в здание администрации города был еще свободен. На второй этаж вела широкая лестница, устланная красной ковровой дорожкой. Редкие посетители удивленно оборачивались на нас. Не каждый день увидишь разрисованные рожицы с драконоподобными гребнями на голове.

– Может, хоть умоемся? – благоразумно предложил я своему приятелю.

– Эффект будет не тот!

Когда мы вошли в приемную мэра, электрический разряд одновременно пронзил меня и онемевшую секретаршу. Шок был обоюдным. Я прирос к полу, а она полу приоткрывши рот забыла его закрыть. Такой неземной красоты я нигде не видел, ни по телевизору, ни на глянцевых обложках рекламных журналов.

Я слышал про красавицу Катеньку в мэрии, на которую, говорят, специально собирались открыть туристический маршрут, но представить себе, что Настин праздный, пустопорожний треп, предстанет передо мною такою изумительно-прекрасной явью, никогда не мог.

Мне показалось, что бог в единственном и неповторимом экземпляре спустил с неба эталон женской красоты и посадил его в секретарское кресло. Пауза затягивалась. В открытую дверь кабинета, я увидел уборщицу. Значит мэра, заключил я, здесь нет. Данила взял инициативу в свои руки, и в своей обычной наступательной манере, заявил:

– Плохо встречаете.

Секретарша, наконец, обрела дар речи. Папуасы изъяснялись по-русски и были не из Новой Гвинеи.

– Вы кто?

Первый раунд мой дружок выиграл, нас не поперли, но и не пригласили сесть. Данила стал широко забрасывать сеть.

– Мы артисты! Наш режиссер должен скоро подъехать. Художественный фильм будем снимать.

Красавица Катенька сопоставив наш экстравагантный вид, с тем святым для всех красивых женщин, делом, по которому мы заявились, милостиво указала на стулья.

– Садитесь. – На ее лице появилась неподдельная заинтересованность. Тоже видимо, как и мой дружок, укушена кинематографической блохой. Данила вежливо улыбнулся, устраиваясь напротив, и настойчиво повторил:

– Вы бы мэра предупредили, из Москвы представительные люди приехали, снимать будут…

В это время из кабинета вышла уборщица, гремя пустыми бутылками. Она гневно сузила глаза.

– Снимать его надо было еще вчера. А сегодня его лечить надо, ишь когда спохватились, когда весь город пропил..

Красавица Катенька замахала на нее руками.

– Иди, иди баба Нюра. А то уволят тебя, за твои разговоры, на одну пенсию жить будешь.

– А я не боюсь никого. И раньше в горкоме никого не боялась.

Мы остались один на один с красавицей Катенькой. Я испугался за Данилу. Сейчас вопросы градом посыплются. А мы, не знаем сюжета фильма, какой он эпохи, детский, взрослый. Но двум неровно дышащим поклонникам кино, Даниле и секретарше, было не до моих тревог. Они влюблено смотрели друг на друга, мысленно прикидывая, какую пользу может извлечь один из другого. Их лица, как два блина в масленицу, так и светились слащавыми улыбками. У женщин только волос долог, но не терпение. Красавица Катенька признав среди нас двоих, нахала Данилу за старшего, первой к нему и обратилась:

– А как бы и мне мальчики….

Мой дружок, отъявленный прохиндей не дал ей договорить.

– А мы зачем зашли. Я специально пригласил главного режиссера, на это… как его… на ваши смотрины. – Данила видимо понял, что сморозил глупость и тут же поправился. – Не на смотрины, на просмотр.

– На пробу, – поправил я его.

– Ага! – поддакнул он мне и вдруг, приняв позу оратора и широко отведя руку, стал декламировать: – Без нас, миледи вас, хоть вы алмаз, ждет лишь отказ. Свиней всю жизнь чтобы я пас, у вас, что профиль, что анфас…

Закончить ему не дали. За его спиной стояли гости мэра и сам мэр. Один из них продолжил:

– Хорош твой вдохновенный сказ, мой юный друг …

И в это время, когда мы обернулись, показав свои раскрашенные рожи, мэр закончил:

– И дикобраз.

Каламбур получился великолепный. Смех повис в приемной. Данила неожиданно засуетился, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно. Он похлопал в ладоши.

– Вы уже познакомились, вот и отлично… Проходите… Катенька, чаю пожалуйста.

Московский кинематографический бомонд и не таких продвинутых как мы с Данилой видал, поэтому на приглашающий жест «Непонятно Кого» совершенно спокойно, прошел вперед. Однако я уловил, как бдительный мэр спросил глазами у секретарши, кто мы? Она повела своими бездонными сапфировыми глазами в сторону рассаживающихся артистов: одна, мол, кампания. Мэр удовлетворенно кивнул головой и, подпихивая нас в спину в открытую дверь своего кабинета, сгоряча дал завышенную оценку.

– Молодые таланты!

Можно было со стопроцентной уверенностью сказать, что киношникам, что-то надо было от мэра, с другими целями ведь не ходят к начальству. Соответственно, если просишь ты, то и у тебя заимообразно могут попросить. А какую просьбу может удовлетворить главный режиссер кинофильма? Вот то-то и оно.

Поэтому, посетители, посчитав нас за обычное протеже мэра, на всякий случай понизили планку наших артистических дарований.

– Хорошая смена растет, – нейтрально высказался, один из них, живой как ртуть, лысеющий мужчина.

Мы все расселись за столом заседаний. Кинематографистов было трое; дама и двое сопровождающих.

Статный красавец мужчина, высокого роста, с седеющей пышной шевелюрой и удивительно ухоженной бородой, помог даме сесть в кресло, затем картинно достал из кармана курительную трубку и стал ее набивать табаком. Исполненный королевского достоинства, он с любопытством оглядывал кабинет хозяина. «Главный герой», – решил я про себя.

Второй, живчик с залысинами, с явно обозначившимся брюшком, тяготился медлительностью хозяина кабинета. Он и был, мне показалось, главным режиссером. У него, как всегда была масса дел, а времени только двадцать четыре часа в сутки. Вот он, в зависимости от ситуации, то прессовал его, то растягивал как гармошку.

И последней, вернее первой в этой кампании была красивая актриса в возрасте, подпирающем третий десяток лет. Следуя нашему с Данилой примеру, она не жалела косметики. Хотя она и смотрела на нас с Данилой, и казалась спокойной, взгляд ее был озабочен, если не сказать растерян.

Один хозяин кабинета, открыв бар, напевал себе под нос веселую мелодию.

– Ну что господа, чай…, чаем. – сказал он. – А принять на грудь за успешное начало вашего дела не мешает… Виски?…Коньяк?

На его предложение откликнулся только красивый, высокий актер, с окладистой бородой.

– Не оскудела Русь матушка на радушных хозяев Петр Вельяминович. Мне виски, пожалуйста.

– Как скажете Князь! А вы Княгиня?

– Коньяк!

– А я не пью! Я не пью, – стал отнекиваться сразу главреж. – Я кофе, с молодой порослью. И то, только одну чашку, – и он подмигнул нам.

Я сидел и искренне радовался, что они познакомились где-то там, на входе в администрацию. Иначе нам с Данилой не миновать бы конфуза. А мэр молодец, чтобы не забивать себе голову чужими именами, называет их кличками-ролями. Видно исторический фильм будут снимать, раз есть Князь и Княгиня. Хоть что-то прояснилось.

Красавица Катенька внесла большой поднос с шестью бутербродами по числу присутствующих и, поставив его посредине стола, направилась к посудной горке за чайными чашками. Голова главрежа как флюгер стала поворачиваться вслед за нею. Тревога мнимой Княгини стала понятна. Вот действительно кому играть эту заглавную роль.

Секретарша Катенька с таким достоинством проплыла к буфету, что даже я, ловил каждое ее движение. Царица собственноручно сервирует стол, было написано на лицах присутствующих. В кабинете не было еще произнесено ни одного слова, но уже летучей мышью носилась навязчивая мысль – главный кинщик поторопился с выбором кандидатуры на роль княгини.

Когда на зубах присутствующих прохрустели бутерброды, мэр сказал:

– Я к вашим услугам, господа.

Главный режиссер сразу взял быка за рога.

– Петр Вельяминович, я человек деловой, сам себе режиссер, сам продюсер, сам снимаю, сам копейку считаю. Кино такое же производство, как и все остальное. Понимаете?

Мэр согласно кивнул головой.

– В общем-то да Михалыч!

– Ну так вот, чем мне сюда из Москвы вести актеров, лучше их на месте нанять. – Я видел, как напряглась Княгиня. А главреж, Михалыч продолжал, – за исключением некоторых. Но, – он поднял палец, – с массовкой все понятно, ее на Куликовскую битву можно здесь набрать, а вот с каскадерами плохо. Ныне их Голливуд так развратил, что ломят за свои дешевые трюки неимоверную цену.

– А чего ты хочешь от меня? – не понял мэр. – Откуда у нас кинотрюкачи?

Главный режиссер засуетился.

– Помоги. Отдай мне конную милицию, свой взвод на время съемок, на неделю всего. Пусть ребята то дружину княжескую, то монгол изображают. Я им, одного шайтан-урода, страшилу каскадера Андрея, все-таки привез с собой, он все, что надо покажет и расскажет… А тебя я не обижу… Все равно мне в десять раз дешевле станет…

– А как же…, – мэр что-то хотел сказать, но так и не смог вставить ни единого слова. Михалыч замахал руками.

– Не волнуйся, я твой интерес проведу по бухгалтерии нормально, на твоих хлопчиков спишем, – и Михалыч показал рукой на нас. – Носы у обоих, как у папы или нет…?

Вот и наступила для нас с Данилой, та долгожданная минута, которую потом вспоминают до конца жизни, хохоча и привирая. Главный режиссер принял нас за избалованных родственничков хозяина города. Однако сейчас нам было не до смеха. У мэра темная туча надвинулась на чело. Может быть, до этого он видал где-нибудь нас, местных ирокезов, и сейчас у него наступило просветление в голове, кто его знает, но так или иначе, собравшись гаркнуть на нас, он зло втянул воздух, и подавился хлебной крошкой. Молния полыхнула, а гром не грянул.

Мы с Данилой молча вылезали из-за стола. Мой приятель, молодец, никогда не теряется в нештатных ситуациях. Пока мэр, отвернувшись и побагровев, заходился в чахоточном кашле, Данила небрежно сказал остальным:

– Еще бутербродов принесу, – и, взяв в руки пустой поднос, предложил мне, – пошли поможешь.

– Сидите, сидите, а секретарша на что? – дернулся, было, главреж Михалыч, – но мы уже закрывали за собой дубовую дверь. Данила склонился к красавице Катеньке.

– Видала, вот ту мамзель?

– Ну?

– Княгиню по сценарию играет. Хочешь вместо нее быть?

– Еще спрашиваешь.

– Будешь, но услуга, за услугу. Согласна?

– Конечно… Что для этого надо сделать?

Данила склонился к ее уху.

– Когда все выйдут, и твой начальник вдруг спросит, кто мы, откуда? Скажешь, что мы твои племянники, поняла?

– Я то скажу, – не поверила ему красавица Катенька, – а вот как ты уберешь Княгиню. Она ведь, такая красивая?

Данила долго не задержался с ответом.

– Сивая, красивая!… А мы ее отравим!

– Ох!

– Не до конца, конечно.

Не задерживаясь ни одной лишней секунды, мы вымелись на улицу. Мой дружок одними глазами показал мне на мощный джип, за рулем которого восседал, куря сигарету, молодой парень лет тридцати. Ну и лицо было у него, скажу я вам. Ничего страшнее и свирепей, не придумаешь. Мы видели, как люди, проходящие мимо, когда поднимали глаза на водилу, непроизвольно отшатывались.

– Киношник тоже… Злодея видно играет. Везет же людям, – непонятно чему позавидовал мой приятель.

Данила предложил, сходить и узнать у него хотя бы название фильма. Знать бы мне дураку, что он отмочит, сроду не согласился бы. А так, я как глупый телок поплелся за ним. Но надо быть честным и справедливым, не Данила первый начал. Не успели мы открыть рот, как парень выплюнул сигарету, и осклабился веселой улыбкой:

– Опаздываете орлы!

– Куда? – не поняли мы.

– Как куда, за модой! Нынче в Москве другой расклад.

Данила, дурак развесил уши, загорелся и клюнул на такую глупую приманку. Неужели не надоело ему изображать из себя безмозглого ящера-олигофрена?

– А какой он московский расклад, расскажи, пожалуйста? – подобострастно спросил мой дружок. Киношники для него теперь – это особый мир, истина в последней инстанции.

Парень чуть-чуть улыбнулся.

– В Москве сейчас продвинутая молодежь ориентируется на Запад, но делает все в зеркальном отражении, на наш собственный российский манер.

– Это как же? – Данила аж засопел, так ему понравилось быть в центре общественного внимания. Интересно чьего?

– Про Гринпис слышали, про защитников животных? – издалека начал заходить водитель джипа.

Данила старался не пропустить ни единого слова.

– А как же! Телевизор смотрим, чай не лаптем щти хлебаем. Вон сколько раз показывали, как в Лондоне эти защитники обливали краской шубки из натурального меха, и срывали их.

– Во…, во, – поддакнул ему парень, – а у нас сейчас пошла мода делать все наоборот, в зеркальном отражении. Я смотрю вы модные ребята. Но не знаю, хватит ли у вас силы воли и духа на последний продвинутый прикид? Здесь ведь так не ходят.

Данила его успокоил:

– Не волнуйся, у меня хватит! Мы с моим друганом москвичом первыми ввели здесь моду на дикобраза.

Я чуть со зла не сплюнул на землю. То же мне, законодатель моды, объявился. Денди, местного розлива. Оказывается, нас за глаза называли не ирокезами, а дикобразами, что только что подтвердил мэр. А Данила, зная об этом, предательски молчал. Берег наверно мое болезненное самолюбие. А сейчас тянул одеяло на себя, пальму первенства хотел себе присвоить.

– Ну, так вот, – продолжал водила, – в зеркальном отображении, вы должны не сдирать с чужих плеч шубы, а одеть их на себя. Но…, – мне показалась в глазах парня, скакнули насмешники-скоморохи, – шуба нынче не в моде.

– А что же в моде? – заглотнул до конца крючок глупец Данила.

Парень выдержал приличествующую исторически незабываемому моменту паузу и произнес:

– В моде шкуры. И самая модная из них, как вы могли бы и сами догадаться, козли…и…ная. Усекаешь?

Но и это было еще не все. У парня язычок оказался кусючей змеиного. Он продолжил, обращаясь к Даниле:

– Она, шкура козлиная, соответствует тому количеству мозгов, что ты носишь дурачок под своим идиотским гребешком. А вот если теперь ты напялишь еще на себя эту шкуру, про которую я тебе рассказал, то точно выйдешь в лидеры. Козлоящером станешь, глядишь, ученые приедут, начнут объем твоей головы измерять, может даже мозги в ней какие найдут.

Честное слово, ничего плохого, мы ему не сделали, чтобы над нами так издеваться. А парень решил добить вконец моего дружка.

– Но и эта мода уже отходит, закатывается, а приближается эра новой, навозной моды, поэтому тебе надо поторопиться и немедленно…

Внезапно Данила перебил его. Я мысленно пожалел словоохотливого коммивояжера предлагающего образцы нового поветрия. Он не знал, с кем связался. Чтобы Данила проиграл словесный поединок и ушел битым с ристалища, больше похожего на базар, где вместо шпаги скрещиваются изворотливые умы и остро отточенные языки. Нет, такого еще не бывало.

Медлителен он бывал, это да. Но против породы и природы не попрешь, с рождения такой. А вот когда он обнажал свое наступательное оружие, то противнику доставался не блошиный укус шпаги или рапиры, а оглушающий удар по кумполу «гасилом», старинным русским ударным оружием, проще говоря, гирькой на кожаном ремне. Итак, Данила принял неожиданный вызов и двинулся к барьеру.

– Тебя Андреем кажется, зовут?

Водитель удивился.

– Да, а что?

– Да так, ничего. Рекламируешь свой товар здорово. Даже образец козлоящера предъявлять не надо. Ты сам, как я посмотрю, и швец, и жнец, и на дуде игрец.

Лицо Андрея покрылось бурыми пятнами. Мой дружок явно намекал на его обоженное и безобразное лицо, наверно побывавшее в катастрофе. Тот, кто начал первым, сообразил, что получил достойный отпор и посчитал постыдным для себя связываться с малявкой. Он только усмехнулся. А Данила его добил:

– Почем шкура продавец?

– Брысь отсюда! – начал свирепеть водитель джипа.

– О…о…, Юпитер злится. Значит, в точку попали, – хохотнул мой дружок.

Андрей открыл дверцу автомобиля, намереваясь, как воробьев, шугануть нас подальше. Не на тех напал. Мы даже не сдвинулись с места. Колотушка счастья еще только набирала центробежную силу. Во избежание эксцессов я решил прийти на помощь Даниле и перешел на высокопарный слог.

– Право, любезный друг Андрей, не знаю, как вас по батюшке величать, однако нам жителям глухих, посконно рассейских мест несказанно лестно, что вы в своем триедином лице – человека, ящера и козляти, возжаждали донести до нас благодать навозной эры. Не каждая божья тварь, как вы справедливо заметили, найдет в себе силу воли и духа на благостное дело. А вам, за обогащение нашей северской, бедной флоры и фауны обещанным козлоящером, таким реликтовым существом, как сам ясновельможный пан, нижайший поклон и признательность.

Кое-как доведя путаную мысль до логического конца, я перевел дух. Теперь клюнул по темечку Данила. Больно клюнул.

– Андрей, а чего это ты, с виду вроде не полный идиот, а согласился на полставки?

Мой приятель в денежных вопросах имел нюх не хуже иного банкира. Когда мы сидели в кабинете мэра, он запомнил реплику кинорежиссера Михалыча, что вместе с ним приехал только один каскадер – Андрей, который не вышел рылом для Голливуда.

А так как Михалыч был, похоже, приличным скупердяем, Мосфильм стоит, а кушать всем хочется, то безработный каскадер должен был согласиться на любые условия, в том числе и унизительные. Другие-то трюкачи не поехали. Я думал, что мой дружок угадал, Андрей сейчас вопьется в него испепеляюще-колючим взглядом и погонит нас куда подальше, но тот только рассмеялся:

– Пусть бы только он попробовал! Ха…ха.

– А и пробовать не надо, – блефанул Данила, – Михалыч только что «Великой Княгине» хвастался, как он на полставца в одном лице, нанял каскадера-живодера и одновременно телохранителя. От него, сказал, то есть от тебя, даже лошади шарахаются! Никакой охранник, говорит, ему теперь не нужен, кто хоть раз его рядом с Андреем увидит, за версту будет обходить.

– Прямо, ей, так и сказал?… Врешь! – не поверил наш собеседник.

Данила почувствовав, что переборщил, скорее, дал задний ход.

– Перед кем он там хвост распускал, то ли перед Княгиней, то ли перед мэром, я точно не знаю, но платят тебе ровно в четыре раза меньше того, что ты заслуживаешь. Смотри, не переусердствуй, горб наживешь.

– Ха…ха! Теперь уже в четыре?

– Это не мы, это уже Князь так Княгине сказал.

– Князь? Вот урод!

Андрей смотрел на нас испепеляющим взглядом, не зная верить нам или нет. А мой дружок потянул меня за руку. Когда мы отошли на безопасное расстояние, он стал громко считать:

– Не веришь?… Давай считать за что тебе платят… Водитель – раз, трюкач – два, охранник – три, козлоящер – четыре и дурак пять…

На счет пять Андрей завел двигатель. Как зайцы мы порскнули в чью-то калитку. Переведя дыхание на соседней улице, Данила заявил:

– Ну и развели мы лоха. Как ты думаешь, он обиделся?

– На что?

– Что я приплел сюда Княгиню!

– А при чем здесь она?

– Он, Андрей, к ней видал, неровно дышит, – пояснил Данила. – тяжело будет ее на красавицу Катеньку поменять, но ничего, мы, что-нибудь придумаем.

– А зачем это тебе надо? – удивился я.

Мой дружок ответил почти как философ:

– Форма должна соответствовать содержанию. Представляешь, как я рядом с нею буду на экране смотреться!.. Михалыч, если ей роль даст, то потом и нам, ее племянникам ни в чем не сможет отказать. Главное Катеньку красавицу правильно ему подсунуть. Я недавно книжку читал, про Мату Хари, так вот…

– Придурок! – перебил я его, – ты хоть в массовку попади!

– Это не вопрос, – самоуверенно заявил Данила, – главное давить на него сразу с нескольких направлений. Победа – нигде легко не дается.

Глава 3. Зеркальное отражение

Не смыв с лица маску дикаря, с драконовским гребенным наростом на голове мы влетели во двор, к нашей подружке Насте.

– Дрыхнешь соня, до обеда? – приветствовали мы ее.

Она обиделась и съязвила:

– Вы бы лучше в таком виде здесь больше не показывались!

– А что случилось?

– Соседи ребенка повезли от заикания лечить. Сначала думали икота, а потом про вас вспомнили.

– А не врешь?

– Только уехали.

Чем хорош прикид под ирокеза с Данилиными усовершенствованиями, так это своей универсальностью. Как только тень тревоги набежала на его сократовское чело, мой дружок пришпоренный дурными предчувствиями сунул голову в бочку с дождевой водой. Мыло, цементирующее гребешок, моментально растаяло, потекло и смыло со щек нарисованную углем и зубной пастой маску дикаря, и через минуту умытое розовое лицо моего дружка светилось счастливой улыбкой баловня фортуны.

– Мы теперь с Максом не ирокезы, – успокоил он нашу подружку, – мы теперь станем их зеркальным отображением.

Смывая модную дурь следом за своим приятелем, краем уха я прислушивался к бестолково-язвительному разговору Насти и Данилы.

– Дурак, он и в Польше дурак, его учить, что мертвого лечить. Что ты можешь в зеркале увидеть, какое отражение?

– Если я в зеркало посмотрю, – загудел Данила, – то увижу – умное лицо. А вот что ты в нем по полдня высматриваешь, мне непонятно? Прышики, что ли?

– Я любуюсь собой! – нахально, заявила Настя.

– Ну и любуйся, кому ты была нужна?

– А ты кому нужен?

– Я?…Я всем нужен. Ты знаешь, что кино приехало?…Между прочим, кинорежиссер Михалыч берет меня на заглавную роль. Вот! Не то некоторых…

Боже мой, в словах не передать какие только эмоции внезапным шквалом не пронеслись на побледневшем, страдальчески обиженном лице нашей подружки, когда я, подтверждая его глупый треп, кивнул головой.

– Есть такое дело! Дуракам, всю жизнь везет.

– А что…, а где…, а как?

Пришлось Даниле, напрячь фантазию. Я слушать не стал его брехню, а она поверила. Как блюда за праздничным столом, одно чувство у Насти, сменялось другим. Недоверчивость сменилась завистью, потом обидой на нас, и под конец проклюнулась честолюбивая надежда на свой собственный фарт.

Настя, не стесняясь нас, вела форменный допрос и одновременно рассматривала себя в зеркало, висевшее над рукомойником во дворе. Ее родители, приехавшие на обед, подтвердили сногсшибательную новость, что у нас за городом будут снимать отдельные эпизоды исторического фильма, и что завтра в девять утра будет набираться массовка.

– А Данила в нем князя будет играть, вот! – объявила им дочь.

Мой дружок скорее потянул меня за руку. Навешать лапшу на уши современным предкам нашей подружки будет тяжеловато, это не легковерная Настя.

– Куда же вы, а обедать?

Честно говоря, я бы тоже отведал тарелку украинского борща у Настиных родителей. Ее мать знала какой-то особенный секрет его приготовления. В любое время года капуста так и хрустела на зубах. Однако град вопросов, ответы на которые не знал Данила, прибил на корню, проклюнувшиеся было ростки моего аппетита.

– Как-нибудь потом, – сказал мой дружок.

– Ты чего? – зашипел я на него. – Приглашают же!

– Сначала дело.

У калитки нас догнала Настя. Она теперь полностью нам поверила. Раз мой дружок Данила отказался от обеда, значит дело, того стоило. Чревоугодие у него всегда стояло на первом месте. Оттащить его от стола, можно было только одним способом, сказать, что рядом ждет еще более богато сервированный стол. Настя с надеждой смотрела на пустобреха, как будто именно он, был главным режиссером.

– А как же я?

Вопрос предполагал ее участие в фильме. Мой дружок остановился.

– Но ты же не просишься никуда, даже в массовку.

– Как не прошусь, прошусь!

Так, как оглядел Данила Настю, только барышники оглядывают на ярмарке коня, с ног до головы. Он, только что не похлопал ее по крупу, и в рот пальцем не залез, оглядывая зубы.

– Ладно, на побирушку потянешь. Я с Михалычем поговорю. Жди нас…Одна не ешь…Через час вернемся… И деньги гони, сто пятьдесят рублей.

– У родителей сейчас спрошу! – обрадовалась, еще одна внезапно поглупевшая любительница кино.

Запыхавшаяся, она вернулась с тремя пятидесятирублевыми купюрами в руках.

– На взятку?

– Догадливая.

Я думал, что он меня потянет сейчас в гостиницу, где остановилась киногруппа. А у него созрел свой гениальный план внедрения в чужой фильм. Предвосхищая мой вопрос о наших ближайших намерениях, он заявил:

– Делать сейчас там нечего, у этих жалких…как их…

– Комедиантов?

– Дили…дили…

– Дилетантов?

– Ага!.. Видал ты Макс, чего им не хватает?

– Чего?

– Таких, как я и ты, талантов!

Торопливым шагом он летел впереди меня. Гостиница у нас была в другой стороне. Очередная идея фикс, или как в народе говорят, шлея под хвост, попала моему закадычному дружку. В артисты захотелось. Он поменялся буквально на глазах. Стал говорить в повелительном наклонении, его слова не допускали никакого истолкования. Он выражал твердую веру в свое предназначение повелевать в этой ситуации мною и предписывать мне правила поведения. Я с ужасом слушал план интеллектуальной авантюры моего приятеля.

– Вся беда наших кимедиантов состоит в том, что они берутся не за свое дело.

– Комедиантов!

– Я и говорю про них. У каждого самомнение, как будто любой из них, как минимум – Эйнштейн.

– Эйзенштейн!

– Им бы порнуху снимать, а они лезут на историю. Ты помнишь, мэр Князя спросил, что он будет пить? – Данила ехидно засмеялся, и удивительно похожим голосом скопировал приехавших артистов. – Вис…ски!..А Княгиня?…Конь…як!..Я думал, хоть главный режиссер будет человеком, но и он попросил себе…кофею! Тьфу! Бесовское отродие!.. Ну, ничего, мы им вправим вывихнутые мозги. Главное бы успеть!.. И Катьку на трон посадим! Вот посмотришь! На Катьку все клюют…Не зря ее ведь, Катенька красавица называют… А у нее на хвосте и мы, как родня, проскользнем, если по-другому не получится. Верь мне! Бабка говорит, я под счастливой звездой родился, как Суворов! Аж самому интересно, кем в конце жизни буду?

Он целенаправленно тащил меня на площадь. Ишь чего захотел, на чужом горбу въехать в рай. А понять моего дружка можно было. Наш городок, это тебе не Москва, где на каждом шагу университеты, музеи, театры, киностудии, банки, выставки, всякие прочее шоу и соблазны. Нахрапистому человеку пробиться в Москве ничего не стоит. Главное морду понаглей, имей. Другое дело наша «тьмутаракань». В кои годы приедет осколок цивилизации, и то собирается устроить кучу малу, чтобы набрать обычную массовку.

Данила не хуже меня и Насти знал, что завтра в девять часов начнется светопреставление перед гостиницей. Похоже, он когда-то имел драгоценный опыт с плачевным результатом, и вот что-то придумал, но пока молчит. Мы пересекли центральную площадь и нырнули в ворота вещевого рынка.

– Фу, слава богу, – с облегчением вздохнул мой приятель, – бабка на месте. А то когда надо, ее собаками не сыщешь.

Кого он имел в виду, я понял, когда мы подошли к древней старушке, которая торговала лаптями и берестяными туесками с корзинками.

– Здорово Меланья!

– Это ты Данилко, чего на спевки не ходишь? Без тебя скучно, нехдот никто не расскажет.

Мой дружок подозрительно оглянулся по сторонам, не слушает ли кто его разговор. Никому он не был нужен. Данила успокоился.

– Я что, вас старых клюшек развлекать нанимался? Как торговля идет?

– Стою, вот!

– И чё стоишь? Лежала бы себе на печи, грела старые кости!

– Милой, подожду до зимы. А сейчас я бы лучше в лес пошла, лыко драть!

– Ну и иди!

– А торговать кто будет? – в глазах у старушки появился живой интерес, вдруг компаньон в лице моего дружка объявился. Но Данила скучающе посмотрел на небо и неожиданно громко спросил:

– И много у тебя этой обутели?

– Целый короб. Еще корзинки и туески есть. С прошлого года остались. Корзинки еще хоть берут, а лапти не очень. Что делать с имя, не знаю?

– Щи хлебать!

– Чаво?

– Глухая тетеря! В Москве, говорю, вместо ложек в ресторанах лапти подают.

– Как же, слышала, Данилко! Ты нонче модный стал! В столице наверно был!

Я рассмеялся. Еще минут десять такого разговора глухого с немым, и мой дружок вместе с бабкой Меланьей стали лучшими друзьями на свете. В кармане у бабки в качестве аванса исчезли сто пятьдесят рублей взятых у Насти. Данила оптом взял всю партию ее товара, пообещав рассчитаться в конце недели по пятьдесят рублей за каждое изделие.

– А кочедыки[1] не возьмешь, у меня есть дома лишние, на любой размер! – у бабки Меланьи проснулась торговая жилка.

– Кочедыки оставь себе, еще пригодятся, а вот одну пару лаптей для меня, могла бы и кожей подшить, сделать эксклюзив.

– Ах, чтобы ты не скользив?

– Да, да старая глушня!

– Конечно толкотня, не для меня, – согласилась бабка Меланья. – А дам я тебе дитятко, когда за остальным придешь, дам я тебе – копытца[2]. Будешь…будешь как… Не на босу же ногу одевать лапти. Сама связала!

Смущаясь и немного стесняясь меня, Данила недовольно перебил старушку:

– Ладно, ладно! Только иди домой! Не маячь тут.

– А…? Что…? Не сглазить удачу?… Не сглажу! Не бойся, не сглажу!

Забрать остальной товар у бабки Меланьи мы уговорились попозже, в зависимости от того, как пойдет торговля. А сейчас, сложив ее лапти в безразмерную сумку челноков, и повесив через плечо корзинки, мы направились сначала домой к Даниле, а потом к Насте.

Весь оставшийся вечер ушел у нас на детальную проработку плана на завтрашний день. Данила и Настя, два стратега, просто горели, так хотелось попасть им в объектив кинокамеры. Мой дружок до самой глубокой ночи носился с холщовыми и дерюжными мешками, выбирая среди них поновее, а Настя что-то кроила, строчила, шпыняла нас, и не отходила от зеркала. Мы готовились покорять кино-Эверест.

Глава 4. Большие Кабаны

Случайные прохожие оказавшиеся ранним утром невдалеке от городской гостиницы, с удивлением оборачивали головы вслед трем подросткам одного возраста, двум мальчикам и девочке, испуганно озирающимся по сторонам. На всех троих были холщовые рубахи, на ногах лапти. Только у девочки рубаха была расшита цветными узорами. Через плечо самого упитанного подростка были переброшены плетенные из лозы корзинки. Второй подросток нес связку лаптей. И только девочка шла с пустыми руками. Дорогу они ни у кого не спрашивали и вышли уверенно к вестибюлю гостиницы. Охранник, куривший на ступенях подъезда, пренебрежительно показал, оробевшим гостям города, в обратную сторону:

– Городской рынок там, вы его проскочили… Откуда такие?

Однако его вопрос остался без ответа. Троица не удостоила его взглядом и попробовала молча прошмыгнуть мимо. Не тут-то было. Профессиональная честь или усердие заговорило в страже ворот, а может быть пренебрежение столь явно выказанное бедными пришельцами, но он споро, перегородил им дорогу.

– Сказано, вам назад, деревня – базар вы уже прошли.

Старший из мальчиков, медленно поставил корзинки на мраморный пол, и также медленно, растягивая слова, сказал:

– Сам ты деревня неумытая, мы артисты…Проводи.

Оскорбленный охранник, которого поставили на место, поняв, что допустил промах, лишь указал пальцем наверх:

– Киноначальство ваше, на втором этаже. В актовом зале – запись. Но ее может и не быть! – беря реванш за свой промах, он наводил тень на плетень. Не дослушав его, настырная троица двинулась наверх. Вы уже наверно догадались, что это были мы втроем; я, Настя и Данила.

Мы решили опередить остальных желающих сняться в кино. Кто рано встает, тому бог подает. На наше счастье, или несчастье, весь вчерашний киношный бомонд толокся уже в зале. Здесь были и кинорежиссер Михалыч, и Князь, и наш вчерашний обидчик – каскадер Андрей. Только вместо Княгини за письменным столом сидела незнакомая нам женщина пожилого возраста. Она нас и позвала.

– Вы на массовку пришли записываться?

Вперед выступил Данила.

Слух прошел, что вы будете древнюю историю в картинках ляпить, вот принесли вам на торг лычаки, может, сладимся? – Данила снял у меня с плеча связку вчерашних лаптей, взятых в кредит у бабки Меланьи. Молодец, он так здорово окал, что остальные; Михалыч, Князь и Андрей, до этого стоящие в дальнем конце залы повернули в нашу сторону головы.

– Так вы не на массовку? – еще раз переспросила нас миловидная женщина, остановив свой взгляд на Даниле.

– Нет, мы шли на торжище, но нам один горожанин сюда указал. Сказал, что мы обязательно сладимся.

– Вы ребятки ошиблись, – неожиданно низким голосом заявила дама, – я помощник главного режиссера, и вам ответственно заявляю, у нас с реквизитом все в порядке. Лапти ваши, нам не нужны, тем более корзинки. Мы не пахарей будем снимать, а князя и его дружину.

Я видел, какая растерянность появилась в глазах у Данилы. Ведь это была его инициатива изобразить из себя неумытую деревенщину появившуюся из глухих болот.

Сообщу для справки. Родина моего приятеля Данилы – глухая деревушка «Большие Кабаны», затерявшаяся среди бескрайних лесов и болот, раскинувшихся к северо-западу от нашего городишка. Последний житель, говорят, выехал из нее еще лет двадцать назад. Переселенцы, до сих пор поражаясь небывалому везению, крестятся. Успели в самый последний момент, на подступах к горе-перестройке ухватить кусок былого счастья, попасть в районный центр, в наш город. Государство еще заботилось о таких.

Среди них были и Данилина бабка с дочкой. И им вручили в закрывающемся поселковом совете, ордер на малогабаритную квартиру в городе. Но не хотела бабка жить в многоквартирном доме с отоплением и газом и быстренько разменялась с кем-то на покосившуюся деревянную избу с небольшим куском земли. Данилы тогда еще в проекте не было, но он до сих пор пилил ее за неразумное решение.

– Болотная кикимора, что она видела в своей жизни? Предлагали – центральное отопление, теплый туалет, – живи, не хочу. Нет, подавай ей избушку – на курьих ножках. Козу ей, видите ли, некуда девать! Без борова – она жить не может. Радуйся! Живи теперь с тараканами.

Ему осталось только брюзжать на собственную бабку, таская на кухню дрова или воду из колодца. Былое – не воротишь! Так и жили теперь они вдвоем с нею в покосившейся избенке. Мать – Данила не помнил. А бабку надули при размене. Но она не особенно печалилась. Как и раньше часто уходила в лес, собирала грибы, ягоды, сушила разные коренья, траву, цветы.

Данила, если конечно не врет, говорил, что они много раз вдвоем с бабкой доходили до богом и людьми забытой, их родной деревеньки – «Большие Кабаны». Казалось, ну что может тянуть человека в медвежий угол? Старушку – еще ладно, вся жизнь прошла там. А что тянет Данилу в Кабаны? Леший его разберет!

И вот его хитрая задумка насчет этой богом забытой и вымершей деревушки, поставила ее в центре нашего плана. Мы все трое, должны были быть родом оттуда. Данила вчера вскользь бросил:

– Пока, я у них там, около гостиницы крутился, главный режиссер Михалыч, спросил таксиста, сохранилась ли дорога в глухую деревню «Большие Кабаны»?

– А что тот ему ответил?

– Что первый раз слышит про такую!

Данила свысока поглядел на нас с Настей, а потом смилостивился и гордо выдохнул на нас благодать осенившего его озарения.

А бабка то моя откуда? Сечете!.. Они, столичные идиоты, как только узнают, что мы из глушни, из этих самых «Кабанов», так нам сразу роли дадут. Главное про «Кабанов», не в лоб, а невзначай, как-нибудь между делом сказать, – поучал нас Данила. Хитрым, как Одиссей хотел быть мой дружок, но пока все получалось наоборот. Помощник режиссера вообще не хотела разговаривать с бестолочью из медвежьего угла. Она нам снова повторила:

– Зря вы ребятки тащили и корзинки и лапти в такую даль. Никому они здесь не нужны, даже нам, людям кино. Прошу вас, освободите меня от вашего присутствия, сейчас вменяемые дети придут записываться на массовку.

Все вчерашние планы по завоеванию отечественного кинематографа летели псу под хвост. И в этот ответственный момент, образно говоря, выстрелило ружье, которое повесил на стену Данила, на помощника режиссера двинулся засадный полк в лице Настя.

– А белье вы, в чем носите стирать? – наша подружка совала под нос привередливой даме плетеную корзинку. – У нас в деревне «Большие Кабаны», мы носим на речку его в корзинках.

– Спасибо, вы свободны!

В это время к нам подошли остальные участники кинокартины. Похоже, что никто из них нас с Данилой не узнал, ни Михалыч, ни Князь, ни каскадер Андрей. Простодушная рожа Данилы понравилась главному режиссеру Михалычу.

– Лицо дебильное, настоящий холоп, и гримировать не надо, – во всеуслышание объявил он. – И этот глиста-глистой, – указал он на меня. – Служкой монастырской только так мог бы быть. Ишь глаза как красиво потупил, поверишь что скромный, а наверно уже курит… Куришь?

Я промолчал. Мне на выручку бросился Данила.

– Махру?… Пробовали мы с ним разок, не пондравилось.

Главный режиссер обратился к своей помощнице. Он уже весь снова был в деле.

– Наталья Сергеевна, а девчонка права, снимать будем четырнадцатый век, на берегу озера. Представь – женщины стирают белье, а куда его складывать, не в пластмассовые тазы же… Все… Все… детишки… Хорошо, корзинки берем, и до свиданья. Нам работать надо.

– А лапти?

– А лапти не нужны. У нас на всю массовку сапог хватит. Корзинки оставьте.

Данила поднял с пола проданную гору корзинок и, поставив их на стол перед Натальей Сергеевной, снова начал торговаться.

– Берите и лапти, дешево отдадим.

Я видел, как помощница, недовольно сморщила нос.

– Михалыч, видишь, какие упертые и бестолковые, у них корзинки купили, а они лапти в нагрузку навязывают.

– Ну, пока я здесь продюсер, мне ничего лишнего не навяжут. – Поставив на место помощницу, он неожиданно обернулся к нам: – гм…м…, из «Больших Кабанов» говорите?

– Ага. Из Больших…

– А вы историю про отшельника в скиту слышали?

– А кто ее не слышал? – не моргнув глазом, соврал Данила.

Главный режиссер внимательно посмотрел на моего дружка и перевел разговор на другое:

– А коня не боитесь?

– У нас кобыла, в этом годе, чуть волки ее не сожрали, – стал плести кружевную сеть Данила. – Конь инда когда будет, рублев пока нету. – и, обезоруживающе улыбнулся, – Конь!.. А чего ее, безрогую скотину бояться. Что конь – что кобыла! Подходи к коню спереди, а к корове сзади. Конь – не козел. Козла только тронь, от него такая вонь, а конь или кобыла, это – песня, это – сила! И назем конский хорош…

Наталья Сергеевна недовольно сдвинула корзинки в сторону. Данила повернулся к ней.

– От нас что, не так пахнет?

В стороне, молча, слушая наш разговор, Князь оглаживал свою роскошную бороду. Каскадер Андрей тоже не вступал в разговор. Один Михалыч, как вскипевший чайник, не мог успокоиться и свистел в свисток:

– «Большие Кабаны»… «Большие Кабаны»… Ассоциацию какую-то вызывает во мне это название, а вот в связи с чем, не вспомню. Простите, добры молодцы, говорите и скит древний, староверческий за вашей деревней есть?

Данила, по глазам я видал, сначала хотел сказать не один, а три, но потом передумал и ответил:

– Так он за болотом, туда не всякий дорогу найдет. Утопнуть можно! Там еще метеорит упал! Я искал, искал, так и не нашел! А скит целый – тунгус мимо пролетел!

Михалыч сощурил хитрые глаза, ухмыльнулся, одобрительно покачал головой, и неожиданно хлопнул по плечу стоящего рядом и внимательно слушающего каскадера Андрея:

– В том скиту Андрей, может быть твой тезка рублевый, вот что выплывает у меня со дна памяти.

И не давая никому толком осмыслить, что он сказал, главный режиссер снова увел разговор в сторону. Он проявил о нас заботу:

– А вы где остановились?

Данила его успокоил:

– У нас пол города родни.

– А вы не хотели бы в эпизоде поучаствовать? – Михалыч широко улыбнулся.

Непонятно почему, ситуация выкручивалась в нашу пользу. Мелькнувшее, неясное, какое-то смутное подозрение не успело отстояться и затвердеть, выкристаллизоваться в строгую и ясную мысль. Мелькнул хвостик мысли, шевельнулся и пропал. Правильно – истину, ответ ищут в спокойном состоянии, а мы сейчас жили эмоциями, неслись вскачь.

Великие стратеги, Настя и Данила, оказались правы. Главное нас принимали, а домысливать, за что, будем потом. Мы победно посмотрели на помощника главного режиссера. Она недовольно сжала губы гузкой и повернулась к Михалычу.

– Может быть, еще кого-нибудь посмотрим, на княжича и служку, не обязательно ведь первых брать, люди придут! И девочки у нас вроде бы по сценарию не было.

Наталья Сергеевна относилась к тому типу женщин, из которых вырастают садистски. Не сумев попасть в кино ни на первые, ни на вторые роли, она видимо удовлетворяла свое самолюбие тем, что в таких городках как наш, устраивала показательные порки будущим участникам массовых съемок. – своею властью их набирала. А сегодня главный режиссер не дал ей насладиться, хоть краткой и иллюзорной, но реальной властью. Михалыч сам взял в руки конкурсный хлыст.

– Нет, нет, отличная идея. Девочка, одна или несколько, там видно будет, прекращает стирку и с отжатым бельем в корзинке издалека смотрит на подношения даров. Берем всех троих, не раздумывая. Какой кадр будет…

Мы готовы были выпрыгнуть из штанов от радости, но стояли, совершенно безучастные к вершащемуся на наших глазах действу. По нашему вчерашнему плану внедрения в киногруппу, мы должны были быть неулыбчивыми истуканами, бестолочью поползшей из лесной глуши. Кажется, Данилина идея сработала.

– Ну, так мне что, Михалыч их записывать? – еще раз переспросила хозяина Наталья Сергеевна.

– Записывай, записывай, и не в массовку, а на эпизод. А хотя, заодно и в массовке поучаствуют… И никто больше не нужен… Отлично, просто отлично… А за корзинки, я с ними отдельно рассчитаюсь. Сколько штук принесли? Пять? По сто рублей устроит?

Михалыч отвел нас в сторонку и, вытаскивая портмоне, между делом сказал:

– А с онучами вы здорово придумали. За смекалку и беру на эпизод. Если смогли Наталью Сергеевну провести, значит, настоящие артисты из вас вырастут. Это ж надо придумать, они из «Больших Кабанов». Хвалю… Хвалю… И скит говорите до сих пор остался? И даже метеорит упал! Ха!.. Ха!.. Значит вы из «Больших Кабанов» говорите?

– Бе!

– Ме!

– Оттудова! – подвел итог Данила.

Помощник главного режиссера записала наши адреса, фамилии и имена, ознакомила с расценками и напутствовала на дорожку.

– Съемки начнутся завтра. Сбор в семь здесь, и не опаздывать. А пока свободны, артисты. Поздравляю вас.

Когда мы выходили из зала, я слышал, как Наталья Сергеевна спрашивала у главного режиссера:

– А что с остальными делать, объявление ведь давали, что набираем массовку. Сейчас сюда пол города их сверстников набежит?

Михалыч небрежно махнул рукой:

– Пропусти через себя для виду несколько человек, и баста. И объяви, что дополнительный набор будет через несколько дней, а к тому времени мы уедем.

Последнюю информацию нам бы лучше не слышать. Мир кино оказывается не такой уж красивый и честный, каким видится с экрана.

Глава 5. В очередь за лаптями

Когда мы выходили из гостиницы, настенные часы показывали еще только десять минут девятого. Счастью нашему не было предела. Настя бросилась на шею моему дружку и даже чмокнула его в щеку. Вовремя он вчера оказался в нужном месте.

– Что я говорил? – как заяц расхвастался наш дружок. Он уже усвоил разницу между массовыми сценами и эпизодом. – Если бы не моя идея насчет «Кабанов», так в безвестности, в массовке и сгинули, а теперь наши фамилии прозвучат на всю страну.

– Прозвучат в титрах, мелким шрифтом, а их никто не читает, – подковырнул я его. – Насте скажи спасибо.

– Мне скажите спасибо, – бил себя в грудь Данила, – подождите, чего еще будет?

– В Голливуд поедем? – мечтательно закатила глаза Настя.

– Что твой Голливуд, – Данила презрительно сжал губы, – мы переплюнем всех знаменитых артистов вместе взятых, за один раз!

– Как?

– О…о…о! Элементарно! – Настя собиралась услышать откровения нового пророка, и услышала их. Данила выдал на гора свою хрустальную мечту, то, чем он считал должен заканчиваться любой триумф. Облизав губы, он заявил: – Если у нас будет праздник или юбилей, то мы закажем на стол не жареных поросят, как эти знаменитые артисты, а…

Настя благодарно посмотрела на будущего кинотриумфатора. Первый раз он переборол плотские желания, поднял голову от корыта и зовет ее куда-то вдаль, в возвышенное. Обрадованная, она спросила:

– А что закажем, бальные платья?

– Дура! Мы закажем не маленьких, дохлых поросят, а больших, пребольших кабанов! Пусть жарят! Если праздник, так уж праздник!

Я рассмеялся. Помечтали, вслух, называется. Настя презрительно сжала губы и отвернулась от Данилы.

– Обжора! Когда ты только натрескаешься?

Спешить нам было некуда. Мы уселись на скамейку перед гостиницей. Интересно было посмотреть, как выгорит дело у остальных. Через пять минут начал подтягиваться припозднившийся народ.

– Глянь!

В окружении стайки мальчишек неторопливо вышагивал наш заклятый враг – Колька с параллельной улицы. Поравнявшись с нами, он скептически оглядел нас с ног до головы. Лапти, обвязанные веревками, особенно колоритно смотрелись на наших ногах. Данила, вообще, был похож на сбежавшего Иванушку-дурачка, то ли из народной сказки, то ли из дурдома.

– Вы чего это так вырядились?

– По сценарию положено! – ухмыльнулся мой дружок.

– А вы уже…?

– Ну тебя же дожидаться, пока выспишься.

– И вам эту одежду дали?

– Зачем? Своя! Надо же было показать, что ты умеешь?

– И что вы показывали?

Данила залаял, захрюкал свиньей, скорчил идиотскую рожу и в конце дурашливо замычал.

Никто Даниле особенно не поверил, но зависть, обыкновенная человеческая зависть, разлилась по напрягшемуся лицу Кольки. Мало того, что мы как всегда опередили остальных, но еще и придумали себе соответствующий имидж.

– Да врете вы все!

Именно этого торжественного момента мои друзья, Данила и Настя, ждали. Когда мы выходили, Наталья Сергеевна вручила каждому из нас жетон, на котором было написано название фильма «Тохтамыш» и стоял номер. Нам достались первые три номера. Откуда было Кольке знать, что это были всего лишь жетоны на завтрашний обед? Окружившая нас Колькина кампания молча сглатывала слюни.

– А вы не могли бы нам на время одежду уступить?

– Ты чё, – обиделся Данила, – мы ее за деньги покупали. Купи лапти вот, продадим! – и он снял связку лаптей с моего плеча.

– Мы как-нибудь так! – Колька подозрительно щурился, не веря прохиндею Даниле.

– А без лаптей там делать вообще нечего, – убеждал его Данила. – Фильм-то, исторический. Не верите?

Переиграл он, перестарался. Не удалось ему втюхать туфту заколебавшемуся было претенденту на крестьянское сословие. А остальных отговорил самый маленький шкет.

– Я знаю, где их продают. На рынке, – и чтобы хоть чем-нибудь досадить имениннику Даниле, воскликнул: – без тебя толстопузый, как-нибудь обойдемся.

– Посмотрим… Если что, я дома… Приходите… – ответил Данила и запел: – Лапти, да лапти, да лапти мои.

Мы с Данилой поспешили к бабе Меланье, а Настя улетела домой радовать родителей. Когда бабка Меланья, возившаяся в сарае, увидала, что мой дружок вытаскивает из кармана пятьсот рублей, у нее старенькой аж руки задрожали.

– Продал?… Все?

– Нет, только корзинки. Лапти не взяли.

– Вижу. Пойдем, чайком с медком угощу, – засуетилась обрадованная донельзя старушка.

Данила властным жестом остановил ее.

– Некогда, лапти остальные давай.

Бабка Меланья нырнула в сарай и вынесла огромную гору недавно сплетенных корзинок. Данила зашипел:

– Ты что плохо слышишь? Русским языком сказал, лапти неси.

Бабка непонимающе уставилась на него.

– Так ты чё продал?

– Корзинки!

Бабка с корзинками снова скрылась в сарае, но через минуту вышла с той же горой. Она виновато спросила Данилу:

– Али плохо слышу? Ты чё продал?

– Корзинки! – зарычал мой дружок.

– А лапти тебе зачем, если корзинки берут.

Я с интересом смотрел на Данилу. С формальной логикой у бабки было все в порядке, не придерешься, а вот что ответит он? Данила оказался диалектиком.

– У…у… бестолковая! То, что легко продать, я оставляю тебе, а что тяжело – забираю себе, поняла?

Бабка снова скрылась в сарае. Через несколько долгих минут оттуда послышался ее дребезжащий, старческий голосок:

– Данилко!

– Если сейчас с корзинками выйдет, убью, – пообещал мой дружок.

Но он ошибся. Бабка толкала к выходу большую телевизионную коробку с лаптями.

– В Москву поедешь торговать?

Данила осклабился в насмешливой улыбке.

– Нет. Мэр хочет быть ближе к народу, может столкуемся, обуем его администрацию.

– Тогда подожди, – предложила сердобольная старушка.

– За копытцами пошла, – пошутил Данила.

Не угадал он. Бабушка Меланья вынесла грушеобразное чудище – насаженное на деревянную рукоять железное навершие.

– Что это?

– Атаманская булава. Пусть достойно правит, как встарь.

Данила скукожился, как от зубной боли.

– Дождешься, придет он проверять рынок, а у тебя за место не заплачено. Он тебя на небо, ею и отправит, будешь знать тогда, мэр как правит.

Бабка перекрестилась.

– Возверни обратно.

Некогда нам было дальше разводить с нею тары, бары. Мы понесли коробку с лаптями Даниле домой.

– Всю Россию обуть в них можно, и куда столько наплела, кто их купит? – бухтел всю дорогу мой дружок.

Когда мы свернули на свою улицу, нам снова повстречался Колька со своей кампанией. По их лицам было видно, что им ничего не обломилось. Колька остановил нас и, не зная как продолжить давешний разговор, чтобы не уронить в присутствии своих дружков собственного достоинства, спросил:

– Что это вы несете?

– Да вот, на гонорар бабке телевизор справил, – небрежно ответил Данила, показывая на телевизионную коробку. – Ты если чего заходи, наш уговор в силе.

Большего унижения и обиды нанести своему врагу он не мог. Сколько же платят на фильме, если сразу телевизор? В глазах Колькиной свиты ревностно относящейся к нашей неразлучной троице, мы теперь выглядели не только, как самые продвинутые в области причесок, но и как гиганты мысли. А как картинно одеты? Дерюжная, длинная рубаха, лапти с ноговицами. Широкий пояс из свиной кожи. За поясом у Данилы атаманская булава. Мрак! Андеграунд! Полный отпад. Колькина ватага смотрела на нас с нескрываемой завистью.

То, что фильм был не про лапотников, и такая обувка никому не нужна, Кольке и остальным не положено было знать. Мы не собирались протирать им очки. Михалыч хоть и скупердяй, но одеть всю киногруппу старыми сапогами как-нибудь сможет. Пока та же мысль, не дай бог, случайно не пришла в голову Кольке с кампанией, я, обратившись к Даниле, оригинально попрощался с ними:

– А может, старый телевизор ребятам отдадим, пусть про нас кино смотрят.

Колька должен был не один раз пожалеть, что остановился с нами поболтать. Его ореол вожака значительно поблек за сегодняшний день. Но это было еще не все. Когда мы принесли коробку с лаптями домой к Даниле, минут через десять с тыльной стороны дома, с огорода раздался чей-то крик.

– Данила. Данила. Выйди на минутку.

За забором стоял лучший Колькин дружок – Вадька Дуст, сынок управляющего местным отделением коммерческого банка.

– Чего тебе? – неласково спросил его мой приятель. Если он Кольку еще как-то терпел, то этого сытого барчука, который как сыр в масле катался, вообще на дух не переносил.

– Почем свой прикид продашь?

– Смотря что?

– Все!

– На все у тебя денег не хватит.

– Хватит!

– Извини! Могу лапти и рубаху продать.

Данила промолчал о том, что его рубаха, вчера вечером была еще обычным дерюжным мешком. И только усилиями Насти проявившей недюжинные портновские способности, мешок превратился в подобие рубахи. Правда, сделано было все тяп-ляп. Но знать об этом Вадьке раньше времени не надо было. Покупатель, нацелившийся на всю справу, теперь стоял в раздумье.

– Берешь или нет, а то мне телевизор настраивать надо, – подпихнул его к принятию решения Данила.

– Беру!

– С тебя тысяча рублей.

Загнул, конечно, цену мой дружок. Такие суммы в нашем городке у многих взрослых мужиков в кармане редко встретишь. Он уже хотел, было ее ополовинить, когда Вадька Дуст удивился:

– Всего?

Я видел, как Данила расстроился из-за того, что продешевил, но птичка вылетела, не воротишь ее назад. Мой дружок стянул с себя лапти и рубаху, а Вадька взамен отдал ему две пятисотрублевые купюры. Когда Данила увидел, какую пачку денег приготовил богатенький Буратино, в его глазах появился нехороший блеск.

– Вадь, – вкрадчиво позвал он нового обладателя бесценной хламиды. – Одежда не самое главное. Нас не за это приняли.

Таким нахальством может обладать только мой дружок, Данила. Всучить покупателю за деньги товар, и тут же в лицо ему объявить, что он ничего не стоит, смелость надо иметь. Вернуть ведь могут. Однако у Вадьки была психология игрока на автоматах, одноруких бандитах. Он уже втянулся в игру под названием «великие артисты» и готов был спустить все наличные деньги.

– А за что вас приняли?

– Вадь, ты же понимаешь, – продолжал мягко стелить Данила, – любая информация стоит денег. А такая…

– Сколько?!

Данила пожевал губами, посмотрел на небо, изображая раздумье и открыл рот:

– Боюсь продешевить!

– Две тысячи хватит?

– Вадь…, – в голосе искусителя появились завораживающие, мурлыкающие нотки.

– Три! – Стал набавлять Вадька.

И в это время с другой стороны дома, в калитку раздался стук и послышался голос Кольки.

– Данила…а!

– Черт с тобой еще тыщу и по рукам.

Когда деньги перекочевали в карман к моему приятелю, он повесил развесистую клюкву на ушах Вадьки Дуста.

– Скажешь Наталье Сергеевне, что вы с нею родом из одного места… Ох, дай бог памяти откуда… Во, вспомнил, из «Больших жеребцов».

Больше таких дурных покупателей у нас с Данилой не было. Кольке достались лапти уже за сто рублей. К концу дня мой дружок сумел распродать почти всю коробку, а поток покупателей и не думал иссякать. Мы с ним никак не могли уяснить причину столь прибыльного для нас, лихорадочного ажиотажа. И только когда месяц зацепился острым рогом за трубу на крыше, прояснились невидимые глазу обстоятельства. Оказывается, весь день Настя не слезала с телефона, расписывая подружкам, в новых и новых тонах, и ярких красках, рутинную запись на рядовой эпизод.

Правильно гласит народная мудрость, медные трубы не каждому дано достойно пройти. То ли еще будет. Подумать о чем-либо другом у нас времени не было. Смутные подозрения, вызванные легкой записью на эпизод, никак не могли обрести четкие контуры. На бессознательном уровне, что-то меня беспокоило, а что, я понять не мог.

– Не засоряй мозги, – успокоил меня Данила, – у нас завтра трудный день, надо еще выспаться. Мнительный, ты какой-то стал!

Глава 6. Лижи сапог – посол

Без пяти минут семь, как штык, мы втроем; Настя, Данила и я, были у подъезда гостиницы и обеспокоено крутили по сторонам головами. Никого. Может быть, мы что-то перепутали? Настя с Данилой остались ждать, а я заглянул в вестибюль. Наши киношники обменивались репликами у стойки портье. Хмурые лица были у них. Какие-то неприятности точно случились. Я слышал, как Князь успокаивал главного режиссера – Михалыча.

– Ничего теперь не поделаешь. Надо было на охраняемую стоянку загонять, а не перед гостиницей ставить.

– Кто же знал, что тут такие умельцы? – рядом, оправдывался каскадер Андрей. – И сигнализация не сработала. Может быть, милиция найдет?

– Хорошо, что хоть застрахован, был, – сказал Князь. – Правда, когда еще ее страховку получишь.

Чужие проблемы, не проблемы. Я не вслушивался, и не понял, о чем идет разговор, своих забот – полон рот и вышел на улицу.

Ровно в семь, из вестибюля гостиницы появилась, помощник режиссера Наталья Сергеевна и похвалила нас троих за пунктуальность:

– Не волнуйтесь, мы скоро. Артисты, в отличие от вас, народ не собранный, всегда опаздывают. Вы хоть и не артисты, но молодцы! Сейчас подойдет автобус, садитесь в него. Реквизитная и операторская группа уже выехали.

– Выходит мы не артисты, а кто же мы? – задала вопрос Настя, когда Наталья Сергеевна покинула нас.

– Молодцы!

– Ты не тот вопрос задаешь! – перебил ее Данила.

– А какой надо?

– Почему нас только обедом будут кормить, а где завтрак и ужин? Зажилили! – возмутился он.

– Фи! – брезгливо отвернулось от него Настя, – Люди искусства, о жратве не упоминают, это моветон.

– Будет тебе сейчас моветон, – съехидничал Данила, – посадят тебя с кружкой на паперти милостыню собирать, посмотрю я, как ты запоешь, что будешь просить?

– Как просить?

– А так! – и он жалобным голоском заскулил, – «Подайте Христа ради, сиротинушке». А мы с Максом мимо тебя пройдем и кинем тебе… не думай не рубли и не гривенники, а остатки недоеденного пирога с…с…вязигой, а ты должна будешь нам низко кланяться, и пирог к груди прижимать, раз приперлась на съемки в одеянии побирушки. – Данила захохотал. – Нам скоро сапоги новые выдадут, вот, а ты в лаптях. О господи, сельпо-матушка!

Промолчал хитрец, мой дружок, что распродал дома все, что только мог, в том числе и какие-то допотопные порты доставшиеся ему от деда. Настя была во вчерашнем одеянии, а мы с Данилой как обычно, кроссовки, майка, шорты. К ночи мы распрощались абсолютно со всем, кроме булавы. Вот сейчас Данила и держал ее в руках. А в нашем, бредовом одеянии сегодня должна была щеголять Колькина кампания. Хотел бы я на них глянуть, когда они соберутся вместе – лаптежники. Коробку из-под телевизора, целую коробку лаптей мы вчера торганули.

Настя приняла на свой счет ухмылку Данилы и заявление насчет сельпо. Честное слово он бы с нею подрался, но в это время подъехал автобус с милиционерами. Из него вылез водитель и стал по сторонам крутить головой.

– Сказали, артисты нас ждут здесь, а никого нету.

– Мы тута, мы тута, – как петух тут же встрепенулся мой дружок и постучал по запястью с несуществующими часами. – Опаздываете, господа!

– Ах ты, какой строгий командир нашелся, – засмеялись в автобусе.

Однако Данила не поддержал их шутку и когда мы расселись на свободные сидения, серьезным тоном сказал:

– Не ожидал, не ожидал! Обещали мне охрану выделить, но чтобы такую большую… Это перебор.

В автобусе снова засмеялись. А мой дружок сохранял невозмутимый вид. – Дорогу знаете?

– Знаем! На дальний конец озера.

– Тогда поехали, чего ждете.

– Ты кто же будешь, чтобы тебя охранять? – белозубо улыбаясь, спросил веселый лейтенант.

Данила встал впереди, в проходе между сиденьями, повернувшись лицом к остальным, молодым и жизнерадостным блюстителям порядка.

– Я князь, а вот вы будете мои подданные. Счас приедем, кого куда захочу, того туда и определю. Кого, конюхом на конюшню, кого дружинником себе в охрану.

– А меня? – смеясь, спросил все тот же веселый лейтенант.

– А тебя в мужики, сено косить, разболтался много.

В автобусе снова засмеялись.

– А можно на поварню?

– Нельзя! Обед дело серьезное, а ты не ответственный человек, у тебя или подгорит, или пересолишь. – Раздался новый смех. Похоже было, что мой дружок Данила пришелся по душе молодому милицейскому коллективу. Он продолжал: – но если ты не хочешь косить сено, как приедем, я могу тебя испытать и повысить в звании, будешь старшим над всеми ними.

В автобусе не прерывался хохот.

– Ой, не надо!

– В генералы его сразу!

– В воеводы!

– А что для этого надо? – подмигнул ему лейтенант.

Данила обвел автобус долгим, плутоватым и одновременно заговорщическим взглядом.

– Совсем немного. Как приедем называй меня при всех «княже».

– Так я могу и здесь тебя начать называть.

– Тогда считай, что тебя повысили и ты старший над ними всеми.

В автобусе разнесся молодой, здоровый смех.

– Поздравляем Кольцов!

С шутками, прибаутками мы выехали на дальний конец озера, где сегодня по плану намечались съемки. Когда все вышли из автобуса, оператор спросил насчет остальных пассажиров, артистов и режиссера. Оказывается, они должны били ехать вместе с нами. Милиционеры непонимающе уставились на нас, а потом вытолкали вперед веселого лейтенанта.

– С ним разбирайтесь, он у нас, Кольцов, старший воевода.

Автобус вновь ушел в гостиницу. Через час приехали злые, как черти, уже загримированные и одетые Князь и Княгиня, сам Михалыч и его помощница Наталья Сергеевна.

– Почему нас не подождали?

– А вы не на джипе разве?

Вопрос повис в воздухе. Вон в чем дело, оказывается, у Михалыча ночью угнали новый джип. Данила, давший водителю указание ехать, благоразумно спрятался за спинами милиционеров, надеясь на их профессиональную взаимовыручку и спаянность. Он правильно рассчитал, никто его выдавать не собирался. Только веселый лейтенант пошутил:

– Не тебя ли спрашивают княже? Порка публичная предстоит.

– Я как князь, неприкасаемый, – вызывая смех, огрызнулся Данила. И шепнул мне: – Надо бы уластить чем-нибудь главного режиссера, а то еще выгонит чего доброго, желающих на наше место знаешь сколько?

Здесь он был прав. Мы видели, как начали подтягиваться обутые в лапти бабки Меланьи мальчишки и девчонки. Но дальше ленточного ограждения их никто не пускал. Молодец Михалыч, у него милиционеры тоже выступали в двух ипостасях, и стражами порядка и массовкой.

Данила вытащил из кармана записную книжку в кожаном, тисненом золотом переплете, подарок мой, на его день рождения и направил стопы к Михалычу.

– Дайте пожалуйста мне автограф, – подъехал он к нему с восторженно-подобострастной улыбкой. С той стороны он подъехал, именно там была натянута струна обычного человеческого тщеславия. По ней и вжикнул Данила.

– По наследству передам автограф, может быть мои дети или внуки, в ваш музей его передадут.

С музеем мой дружок, конечно, здорово придумал, от души что называется, не скупясь плеснул ведро лести на впечатлительное сердце кинорежиссера. Судя, по тому, какая самодовольная улыбка растеклась по лицу продюсера фильма, я понял, что мой приятель попал в цель.

Данилины внуки должны были бы отнести, как минимум, этот автограф не в местный краеведческий мужей, и даже не в музей кинематографии, а в персональный, в свой собственный музей кинорежиссера. Так или иначе, но, несмотря на утреннюю накладку, Данила мог теперь рассчитывать на непременную поддержку во многих вопросах главного человека на съемочной площадке.

Мой дружок развил кипучую деятельность, со всеми перезнакомился, все потрогал собственными руками, помогал устанавливать осветительную аппаратуру. А от главного героя – Князя вообще не отходил и вел с ним долгие беседы.

А нас всех прибывших, по указанию Натальи Сергеевны разделили на две части и стали одевать и гримировать. Одну часть под дружину князя, а вторую под свиту татаро-монгольского посла. Дружина князя еще оделась с горем пополам, а вот в одежду маленьких ростом степняков накачанные плечи милиционеров не хотели влезать.

Взор Натальи Сергеевны обратился в нашу сторону. По росту мы подходили. Нас быстро загримировали и приклеили нам усы, дали красивые шальвары и цветные рубашки. Так мы попали в сопровождающие дипломатического представителя монгольского хана. Данила был на седьмом небе. А Настя сама себе строила роль. Где-то там, на далеком заднем плане, у самой воды, стояла девчушка с корзинкой белья. За утренним туманом – дымом от шашек, ее практически не было видно. Она и бегала туда-сюда, стараясь попасть в разрывы тумана и объектив кинокамеры. Честное слово, мне кажется, что про нее просто забыли.

А выше, на берегу озера живописно раскинулась стоянка русского князя, один большой шатер. На всем экономил деньги Михалыч, дыма правда не жалел. По сценарию именно здесь, а не в Кремле, Великий Князь должен был принять татаро-монгольское посольство и дары хана. Играл посла наш вчерашний, злоязычный знакомец, каскадер Андрей. Везде сплошное совместительство.

Наталья Сергеевна пояснила нам нашу бессловесную роль в эпизоде – «подношение даров князю». Впереди, сразу за послом, два воина вели под уздцы красивого коня, а следом за ним с подарками двигались мы – остальная немногочисленная свита, я да Данила. Первым нес шкатулку с драгоценностями мой дружок, за ним шел с блестящей штукой материи я. Репетиция прошла удачно. Нас даже похвалили. Но когда началась съемка, и кинорежиссер крикнул; «мотор» и все пошли – по ходу движения Данила залез одной рукой в шкатулку. Сапфир крупный ему понравился.

– Стоп! Стоп! Стоп! – заорал даритель автографа, Михалыч, – кто этому идиоту дал нести шкатулку? Срочно поменять!

Пришлось срочно менять. Помощник режиссера, Наталья Сергеевна сунула в руки новоявленному, отечественному Бельмондо, моему приятелю Даниле, кусок материи, а мне отдала шкатулку. Мое лицо, в отличие от плутоватой рожицы Данилы ей показалось честным. Как бы не так. Мы вышли из доверия. Сам кинорежиссер вообще лишил нас соблазна, отобрал, и то и другое и заставила нас вести под уздцы коня.

Лучше бы он этого не делал. Когда вторично послышался крик; «мотор» и вся процессия во главе с послом двинулась, то на этот раз мы с Данилой вели под уздцы красавца коня, а сзади нас два монгола несли жидкие дары, шкатулку с каменьями и кусок материи. Застоявшийся красавец конь неожиданно взвился на дыбы. Данила повис на поводе и заставил коня снова стать на передние ноги. Мы услышали, как кинорежиссер похвалил нас в микрофон:

– Красиво! Замечательно!.. Пошли!.. Пошли!

Поторопился он хвалить. От излишнего усердия Данила решил совсем приструнить коня и стеганул его уздой по глазам.

– Ходи смирно, скотина!

На этот раз Данила героем не был. Конь оскалил зубы, взбрыкнулся и выбил у бедного монгола-милиционера идущего вслед за нами шкатулку с драгоценностями. В разные стороны брызнули перстни, кольца, бусы. Завидующая нам толпа мальчишек и девчонок до этого смирно стоявшая за ленточным ограждением, как сумасшедшая кинулась подбирать золото и алмазы – налетела, прямо, как стая воробьев на хлебную корку. Схватив добычу, каждый старался тут же упорхнуть.

– Стойте – это бижутерия! – лающим голосом кричала вслед исчезающей детворе помощник кинорежиссера.

Сам ханский посол, переодетый и загримированный каскадер Андрей, до этого торжественно вышагивающий впереди, перехватил повод у Данилы, успокаивая хрипящего коня.

– Тпру Орлик, стой, они шутят… Балбесы!

Съемку сцены отложили сначала на полчаса, пока не соберут драгоценности в шкатулку, потом еще на пол… А нас, вышедших из доверия, переодели так, как хотели с самого начала. Меня монастырским служкой, а Данилу молодым княжеским сынком.

В каждом деле бывают накладки. Что-то не заладилось на съемочной площадке. Я сходил к Насте, а Данила не отходил от главных героев и кинорежиссера. Вдруг мой дружок, прискакал, принес нам с Настей пакет с пирожками, мигнул мне, и ускакал к Князю. Я не придал этому никакого значения.

– Впитываю актерское мастерство. Слышал про систему Станиславского? – убегая, похвастался он.

– Слышал.

– Случайно, это не главный режиссер?

– Случайно, нет!

– Жаль! Я по его системе работаю!

Я поднялся на взгорок. Данила, увидев меня, снова мне многозначительно мигнул. О чем это он? Спрашивать я не захотел, глупость наверно очередная, тайны мадридского двора. В общем-то, как потом выяснилось, я был почти прав.

А на съемочной площадке шла дискуссия. Пока неизвестно куда пропал главный режиссер, Князь объяснял окружающей его дружине свое видение роли.

Он считал, что все посольство вместе с послом должно, как побитые собаки подползать к нему, а он их оттолкнет пыльным сапогом. Тут же рядом, посол, скрипел зубами и предлагал своей свите из четырех степняков блюсти элементарное человеческое достоинство, не шибко низко кланяться, держаться гордо, на коленях в пыли не валяться. Переодетые милиционеры сохраняли олимпийское спокойствие, никак не комментируя главных героев.

– Столкнулись две точки зрения на искусство, – прошептал мне Данила. – Ты только послушай их, как интересно.

Ханский посол, предлагая свой вариант «посольского обряда», втолковывал Князю.

– Неся дары, мы подходим к тебе Князь гордо, не опуская головы, а ты должен встать с трона и стоя приветствовать меня, а потом усадить рядом с собою, как равного. Русь под монголами была, а не наоборот, и другой ритуал здесь не уместен.

– А я считаю, – неожиданно вспылил Князь, – мне честь ронять нельзя. Вы, степные собаки, пардон, все по очереди, подползаете и сапог мне целуете! Тем самым, можете считать, вам будет оказана «великая честь».

На тот далекий век, о котором они спорили, определенного церемониала еще не существовало и каждый из актеров участвующих в картине, предлагал свой вариант дипломатического этикета. Андрей, играющий роль ханского посла в силу своей основной каскадерской профессии, наверно, часто видел не самые лучшие качества великих артистов и поэтому сейчас через губу разговаривал с главным героем. А Князь в пику ему, вообще развил целую теорию, встретив наконец-то в лице Данилы, хоть одного благодарного слушателя. Где только он набрался этих сведений? Он вещал:

– В основе дипломатического этикета, несомненно, лежат западноевропейские образцы, но наш, русский резко отличался и от восточного, и от византийского. Наши царские послы всегда заявляли, что они будут править посольством не так, как от них требуют, а «как в посольских обычаях ведетца», а «иных государств послы и посланники нам не образец». Мой молодой друг, знай и запоминай, в представлении московских дипломатов все государства делились на ранги в зависимости от их политического значения. Так, прежде чем вступить в дипломатические сношения с тем или иным государем, в Москве старались узнать, действительно ли он независимый правитель или «урядник» (вассал).

А тут вообще какое-то посольство, непонятно какого хана. Да он вполне может быть степным бродягой, волею случая, оказавшись во главе рода. Хан – шархан! Пусть сапог мне целуют, все без разбора.

– Да пусть целуют, – согласился Данила, которому теперь не грозило это унижение, поскольку он был отлучен от посольской свиты. А Князь вовсю разорялся, найдя благодарного слушателя.

– Мой молодой друг, – повторился он, обращаясь к Даниле, – запомните на всю жизнь, одно правило. Вне зависимости от ранга того или иного государства все сношения с иностранными державами всегда строились на принципе охранения государственной «чести». А «честь» в первую очередь именовалась в «именовании», то есть в титуле. Правда, – Князь состроил кислую мину и пригладил свою роскошную бороду. – настойчивость русских в этом вопросе часто раздражала иностранцев. Иностранный посол не должен был упустить ни одно название «малыя и белыя, и великыя…». Вот как, по-твоему, назывался великий государь Иоанн Грозный, муж непреклонный и властный?

– Да, как? – поддакнул Данила.

– В чем было его царское величие?

– Да, в чем?

– В имени! Мы великий государь, царь и великий князь всеа Русии, Владимерской, Московский, Ноугородцкий, царь Казанский и Царь Астороханский, государь Псковский и великий князь Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятцкий, Болгарский и иных, государь и великий князь Новагорода Низовские земли, Черниговский, Резанский, Полотцкий, Ростовский. Ярославский, Белозерский и государь отчинные и обладатель земли Лифлядския Неметцкого чину, Удорский, Обдорский, Кондинский и всея Сибирский земли и Северныя страны повелитель.

– Круто, – согласился Данила.

Князь продолжал:

– А следующим камнем преткновения всегда был вопрос о том, как будет спрашивать иностранный государь о царском здоровье и снимет ли шляпу при произнесении царского титула. А тут какой-то бритый посол не хочет кланяться мне, как Великому Князю. Бред какой-то.

– Сапог должен целовать, – снова поддакнул Данила.

– Правильно сапог…А ты видал, что мне за Княгиню подсунули. Она всегда была на вторых ролях даже у самых бесталанных режиссеров, а тут вдруг Великая Княгиня и рядом с кем, со мною. А если этот каскадеришка, который благодаря мне попал на эту роль, мне княжеский сапог не будет…

– Руби ему голову! – взорвался Данила.

Расположившаяся неподалеку княжеская дружина захохотала.

Так мой приятель входил в роль, вживался и вникал в сценарные недоработки.

Из-за этой разгоревшейся творческой дискуссии никто из артистов, приехавших из Москвы, ни Князь, ни Андрей каскадер, не желал на условиях противной стороны, участвовать в съемке эпизода с подношением даров. Ордынский посол обиделся и уперся рогом. Он объяснял своему посольству, возлежащему тут же неподалеку на траве.

– Это тут Князь хамит. А когда приедет в орду за ярлыком на княжение, сам будет хуже побитой собаки. Нет нам, подползать нельзя. Нам хан бачку отрубить, когдя узнаеть. – и вдруг, войдя в роль, тоже вспылил, и заорал, – Данилка, тонгуз оглы, гял бурда[3]!

Данила, покинув Князя, отошел к своему бывшему начальнику – послу монгольского хана.

– Чего тебе ханский пес, я у тебя больше не служу!

– Еще раз про сапог вякнешь, пожалеешь.

Каскадер Андрей, бледно смотрящийся на фоне исторического экскурса Князя, тоже решил показать свои знания переодетым милиционерам, картинно расположившимся вокруг него.

– Беспамятство и гордыня – страшный грех. Ею страдает Князь.

Глаза у него горели неистовым огнем, он, как пьяный размахивал руками и вещал:

– Мы степняки являемся прародителями всех цивилизаций на земле. Звезда Руси зажглась на Востоке, а не на Западе. Вы, здесь, все сидящие – кипчаки!

– Чего?

– Белены объелся?

– Ну, дает!

– Не похмелился, что ль?

– Орел!

Каскадер Андрей, как будто никого и не слышал. Изумленный Данила слушал его, открывши рот. Не в пример ему милиционеры перемигнулись между собою. По своей службе им еще и не такое видно приходилось слышать. А ордынский посол брал реванш у Князя, фантазия у него была побогаче. Он, как горохом сыпал непонятно где почерпнутыми сведениями.

– Если обратиться к родословной книге российского дворянства, по шутке Салтыкова-Щедрина, «Урус-Кугуш-Кильдыбаевых», то половина дворян – выходцы из степи.

– Ну, ты брешешь, почище нашего Князя, – сказал кто-то из княжеской дружины. А ханский посол, как и не слышал ехидной реплики. Он гнал своего ишака, по пыльным дорогам канувшего в лету кипчакского государства:

– А вера у них, у степняков была древлеправославная.

– У тебя винегрет какой-то получается, – прервал рассказ каскадера улыбчивый лейтенант Кольцов. – Ты еще себя воткни туда как-нибудь.

– Себя, пожалуйста! – Андрей видно провоцировал этот вопрос, потому что посмотрел по сторонам, и убедившись, что его слышит Князь, громко заявил, – А сам я славный продолжатель рода князей Куракиных.

– Ты? – захлопал глазами Данила.

– Да, я из рода настоящих князей Куракиных, которые появились на Руси при Иване III. А род наш идет от Ондрея Курака, который был отпрыском ордынского хана Булгака, признанного родоначальника великорусских князей Куракиных и Голициных, а также дворянской фамилии Булгаковых.

– Ты? Не может быть! – не поверил Данила. Андрею каскадеру, только это и надо было, чтобы кто-нибудь подбросил сучья в костер его рассказа.

– Еще как может. Вот, у дворян Ермоловых, предок – Арслан-Мурза-Ермола… Выходцы из орды, – начал он перечислять, – Дашковы, Сабуровы, Мансуровы, Тарбеевы. Годуновы (от мурзы Чета), Глинские (от Мамая), Талызины (от мурзы Кучюма Тагалдызина), Кочубеи, Азматовы, Бакаевы, Бердяевы, Тургеневы. Карамзины – все оттуда.

Потомок славного рода Куракиных, каскадер Андрей перевел дух и сказал:

– Так что если поскрести хорошенько любого русского, даже самозванного и в погонах, у него проглянет обязательно морда татарина.

Не проглянет! – заявил лейтенант Кольцов. – Ты переврал всю историю. Даже в степной части Золотой Орды две трети населения было русским народом. А управлял русскими княжествами, ставленник хана, свой русский – «дерюга». Да, было такое, никуда не денешься, приходится признать, что почти вся легкая конница в составе монгольских войск составляли «казачьи» войска, что они обслуживали почтовые линии с Ямами, через каждые 25 км, что лодочные и паромные переправы тоже держали они. Ну и что? Ты дорогой, не знаешь элементарной вещи, самой главной!

– Какой?

– В Золотой Орде все поселения были устроены по национальному признаку, и по существующим у монгол порядкам, общение между поселениями, различными по национальности было категорически запрещено. Так что у кого какое «мурло» было, такое оно и в истории сохранилось. А Русь, согласен, была обложена данью, «тагмою» по которой должна была платить дань крови, 1/10 часть своего населения. Ее уводили в степь. Вот поэтому и было в составе Золотой Орды 2/3 части русских по крови и языку. А вот когда Золотая Орда распалась, и никакого порядка там не стало, то все те ханы о которых ты упоминал, а их было не так уж и много, попросились на службу к русскому царю. Вот отсюда и некоторые татарские фамилии. Так что истории ты браток не знаешь, хоть и хорошо сидишь на коне.

Милиционеры рассмеялись. И их голос в этой дискуссии прозвучал. Один каскадер Андрей остался недоволен. Он проворчал:

– Все равно, какая-то однобокая история у вас получается, никто не хочет сознаться, что он кы…кы…кыпчак. – Он снова стал цепляться к Князю. – И вообще, все эти киноактеры, мнящие себя великими – скучные люди. Одно у них достоинство – смазливая внешность для обложки дамского журнала.

Андрей все задирался и задирался. Не сумев зацепить Князя с этой стороны, он совершил обходной маневр, и снова обратился к своей свите:

– Вы знаете, как на самом деле происходила передачи дани в Москве во времена Ивана Калиты?

– Как?

– А так. В назначенный день московский князь выходил встречать Великого хана – царя всея Руси! – приезжавшего за данью в Москву. Русский царь, стоя подле ханской лошади, на которой тот сидел, должен был кормить ее овсом из собственной шапки, и это происходило в самом Кремле Московском.

– Было такое? – милиционеры спросили лейтенанта Кольцова.

– И хуже было.

– Тьфу!

Довольный каскадер Андрей взъерошил волосы на голове у Данилы и спросил его:

– Вот и спрашивается теперь уважаемые, мне ли настоящему князю, целовать сапог самозванцу, или ему, получившему за взятки в Орде ярлык на княжение, кормить овсом из шапки моего коня? Где историческая правда? Кто рассудит? Вот Данила, у тебя, у молодого, разум не замутнен предрассудками, ответь нам пожалуйста, как снимать кино надо?

Все с интересом ждали ответа Данилы, который до этого вел себя, как затычка к каждой бочке.

Милиционеры, привыкшие общаться с примитивными пьяницами, отдыхали, откровенно наслаждаясь словесным поединком. Лейтенант Кольцов подмигнул моему дружку, не подкачай, мол. А Данила басовито прокашлялся и одновременно ободряюще посмотрел на Князя и каскадера Андрея.

– Что ж, вы правильно сделали, что обратились, ко мне, – снизошел он с ответом. – Здесь, только мы трое, высокопородные князья! Остальные, – он обвел вокруг рукой, – наши холопы!

– Высокородные!

– Во, дает самозванец!

– Молодец!

– Наглец!

– Кольцов, твое протеже!

– Яблоко – от яблоньки…

Княжеская дружина и сопровождение посла, четыре монгола весело рассмеялись. Данила первыми же словами поставил себя на один уровень с этими претендентами на княжеские привилегии и знаки отличия. Князь и каскадер молча ждали, что скажет дальше мой дружок. Он ведь пока не объявил, на чьей он стороне. И один, и второй кивком подтвердили его право на княжеский титул. А лейтенант Кольцов, дружинник, так тот вообще заявил:

– Не боись молодой княже, не допустым лыхо и враже!

Данилу не надо было поощрять. Он как кукушонок, расположившись в чужом гнезде, решал свои проблемы. Первым, благосклонно он посмотрел на Великого Князя и лучезарно улыбнулся.

– Так, вот! – заявил он, когда прекратился смех, и установилась тишина, – я по себе знаю, как тяжела шапка Мономаха и что не каждому она по плечу. У некоторых Князей от гордыни она виснет на ушах.

Каскадер Андрей расхохотался, а Князь удивленно смотрел на Данилу. Такого подлого удара копытом под дых он не ожидал. А зря! Это был пока пристрелочный удар. Данила – разминался! – Лягнув Князя, он продолжал:

– Я считаю, – теперь его стрелы были направлены на каскадера Андрея, – Русский князь не должен ударять лицом в грязь, он Великий Князь! А посол, собака, затевает драку!

– Правильно, – поспешил согласиться Князь. И как только, было получено опрометчивое согласие, Данила как кукушонок, стал выталкивать Князя из кинематографического гнезда.

Он заявил:

– Чтобы не ударить лицом в грязь, Великий Князь должен поставить посла на место. Осадить его маленько надо!

Теперь каскадер Андрей, из рода Куракиных, стал выходить из себя. Не разобравшись в хитрой тактике моего дружка, он позеленел от злости, ему видно снова представился пыльный сапог у своего носа. Но он не знал, с кем имеет дело. Данила блюл только собственные интересы и клевал их по очереди, вот что он дальше изрек:

– Великий Князь должен потесниться!.. Он, если не хочет ронять своей чести, должен мне, своему малолетнему сыну, княжичу, уступить право встречи посла. Меня должны в кино снимать, – и мой дружок продекламировал: – Я сам держать умею речи! Клянусь, послу, я так отвечу, что он, блистательный посол, смотреться будет, как осел.

Хохотали все. Получалось, что старый Князь теперь на съемках вообще не нужен, власть захватил его сынок, молодой княжич, он будет встречать посольство. А Данила, посчитав, что с одним уже справился, и сам из грязи попал в князи, искал глазами другого.

– Устраивает? – спросил, он ордынского посла.

– Устраивает!

– Подарки только не забудь мне вручить!

Андрей из рода Куракиных изображающий посла подкорректировал предложение Данилы:

– Вручу! Но когда выйдешь молодой княже, меня встречать, не забудь в шапку овса насыпать!

Мой приятель пожал плечами.

– Чего не насыпать! Раз просишь овса, насыплю овса. – Затем в голосе Данилы послышались трагические нотки, он воскликнул:

– Здесь прозвучало предложение некоторых, кормить овсом из княжеской шапки посольского коня.

Каскадер Андрей согласно кивнул головой, не догадываясь, что за этим последует. А мой дружок подмигнув княжеской дружине, неожиданно лягнул ордынца. Лягнул от души, с оттягом. Так только он один умеет. Когда все взоры обратились на него, и установилась необыкновенная тишина, в которой было слышно, как летает рядом шмель, а кони хрустят травой и бряцают удилами, Данила вышел в центр круга и заявил во всеуслышание:

– Ну так вот… А не стыдно ли будет мне, сыну Великого Князя, и самому княжичу, кормить из шапки посольского коня, когда сам ханский посол еще не кормлен? Спрашивается, кто на ком прибыл? – мой дружок повел головой по сторонам. – Посол – на коне прибыл, или конь – на после? Я кого должен встречать? – обратился он к посольской свите.

– Посла! – прокричали милиционеры одетые степняками.

– Встречать посла, а кормить коня? Так кто выше, конь или посол? Кого кормить?

Его выверт имел необыкновенный успех. Теперь хохотала княжеская дружина.

– Из шапки посла кормить!

– Овсом!

– Сахару дай кусок!

– Сала ему! Сала в шоколаде!

– В Думу его!

– Га…а!.. Га…а!..Гы!

Данила поднял руку, успокаивая развеселившихся милиционеров.

– Поэтому я предлагаю…

Ничего он предложить не смог, вернее не успел. Помощник режиссера, Наталья Сергеевна, подвела окончательный итог творческой дискуссии.

– Перерыв до вечера, до семи часов. На закате переснимем. Купайтесь!

Никто не понял в чем дело, но Данила больше не был центром внимания. Только я один догадывался, почему вдруг объявлен перерыв до семи вечера. Это Данила, незаметно для всех, начал продвигать Катеньку красавицу на кинематографический Олимп.

– Как ты это сделаешь? – еще вчера спросил я его.

– Элементарно! Старый способ, вырубает на целый день.

За сегодняшними треволнениями я и забыл поинтересоваться его обещанием. Я забыл, но не Данила. В отличие от меня он умел держать слово. Вспоминая, я прокрутил событийную ленту в обратную сторону. Некоторое время назад, часам к девяти, когда объявили перерыв, и я пошел к Насте усердно полощущей белье, к нам подкатил крытый автофургон и из него вышла женщина в белом халате и колпаке.

Мой дружок только что стоявший рядом с Князем, уже вертелся рядом с нею. Оказывается, привезли пирожки. Завтрак.

– Я сам пирожками всех обнесу, – предложил Данила поварихе. – Вы только накладывайте. – Ее такая помощь устроила. Данила схватил первый же пакет, и прежде чем отдать его кому-либо, на десяток секунд заскочил в автобус, где переодевался. Что он там с ним делал, какие манипуляции проводил, никто не видел. Но уже через минуту он протягивал бумажный пакет с пирожками стоящей в сторонке Княгине.

– Ваша порция, пжалте!

Именно тогда он мне многозначительно мигнул. А дальше он сделал ошибку. Замечательная лекция о дипломатическом этикете, прочитанная Князем, пошла ему не на пользу. Не в коня корм оказался. Вместо того, чтобы со следующим пакетом ему подъехать главному лицу, к Михалычу, он стал обносить княжескую дружину. Я видел, как Княгиня исправляя Данилину ошибку, направилась к главному режиссеру и стала угощать его пирожками.

Когда подхватившийся Данила подскочил к Михалычу, бумажный пакет Княгини был пуст. Это достойное внимания сцена, естественно войдет в анналы кинематографической истории своей неожиданной концовкой.

Вдруг, как-то странно, на полуслове прекратив, разговор с Княгиней, побледневший главный режиссер схватился за живот, закрутился юлой на месте и через минуту ракетой несся к недалекому лесу. Никто ничего понять не мог. Перерыв затягивался. Замша главного режиссера, Наталья Сергеевна, приняв какое-то указание по мобильному телефону, неожиданно для всех объявила сначала один перерыв, потом еще один, а потом и до семи вечера, до захода солнца. Данила буркнул себе под нос:

– Сегодня кина ваще не будет, уж я то точно знаю, кто пирожки съел. Жмот Михалыч, на чужую долю позарился. Артистов объедать начал! Теперь из лесу, из-под елки до вечера не вылезет.

– Это ты что ли, его вывел из строя? – я стал кое о чем догадываться, глядя на ухмыляющуюся рожу своего приятеля.

Он отмахнулся от меня.

– Так удар даже сильнее получился. Вот поглядишь, Катька-красавица уже завтра будет на троне, а мы с тобой будем главными героями. Я их тут всех до одного стакнул лбами, – самодовольно заявил мой дружок. – Теперь только успевай ловить рыбку в мутной воде.

– Ну ты и стратег! – с осуждением заявил я Даниле. А он мое замечание принял за чистую монету, и гордо выпятил грудь колесом.

– Точно, если бы я жил до нашей эры, сам Цезарь из своей шапки кормил моего коня.

– Трепло!

– Вот увидишь, до завтра недалеко.

В это время Князь привел нам с Данилой, в поводу, двух коней.

– Прокатиться не хотите?

– Еще как!

– Хотим!

– А вы правда из «Больших Кабанов»? – полюбопытствовал Князь.

– Он, Данила! – показал я на своего приятеля.

И снова какое-то смутное, на уровне подсознания, подозрение шевельнулось во мне. Чего они все привязались к этим «Кабанам»? Я оглянулся.

Мне показалось, что к нашему разговору ревностно прислушивался каскадер Андрей. Одни милиционеры искренне радовались ясному, солнечному дню. От их автобуса доносился здоровый, жеребячий смех.

Глава 7. Болотный грабитель

Князь подсадил нас, одного за другим в седла и подтянул повыше стремена. Кто никогда не ездил на коне, тот знает, что в отличие от автомобильного сидения седло седока не кажется таким уж надежным, здесь ремнем безопасности не пристегнешься. Мы медленно поехали по кромке озера в сторону леса. Когда киногруппа скрылась с глаз, неожиданно Князь предложил нам проехаться до наших «Больших Кабанов».

Данила попробовал найти отговорку, сказав, что в деревне никто давно не живет, что они с бабкой только иногда туда и наведываются, что это богом забытое место, что отсюда далеко, что он городской житель, что мы немного приврали. И вдруг согласился.

– Ха, поехали. Все равно пока делать нечего. На конях до деревни три часа пути, ну четыре. Три туда, три обратно, как раз к съемке, десять раз успеем, если она будет.

Я тоже был рад хоть раз в жизни отправиться в дальнее путешествие. А то все лето лазишь вокруг городка. Уже все улицы с помойками выучил наизусть. А тут за тридцать километров, на лошадях, по девственной природе, в новые места, и дед с бабкой не узнают, куда меня носило. Я боялся, как бы мои спутники не передумали, не дали задний ход.

Смутные, неясные подозрения, замаячившие далекими облаками на горизонте, скукожились в свете ясного дня и постепенно растаяли. Хотя мне не мешало бы, задать себе вопрос, чего это вдруг Князь бросил съемку и потащился по болотам за тридевять земель. Что за интерес у него в «Больших Кабанах»? Что ему там надо? Кто он на самом деле? Ничего этого я не сделал, ни вопрос толком не сформулировал, ни тревожные мысли до конца не разогнал.

Лес, по которому мы ехали, завораживал своими шорохами, пением птиц, косыми лучами солнца, пробивающимися сквозь крону деревьев. Удивительная, первозданная красота матушки земли, набросившей на плечи зеленую шаль, открывалась моему взору.

– К семи обязательно вернемся, даже раньше, – пообещал нам Князь.

Он ехал впереди нас и рассказывал.

– Я местные болота знаю вдоль и поперек. Это зимой мочажину может застеклить хрупкий ледок, в нее провалишься и не выберешься, а летом что… Вы вот ребята знаете, как образуется болото, из чего?

– Из тины и осоки!

– Ничего подобного. Из озера. Болото всегда образуется из озера, которое начинает зарастать. Очень быстро озерную небольшую чашу заполняет мох. В озере поселяются хвощи, осоки, тростники, вахта сабельник, касатик. Озеро постепенно мелеет и превращается в низинное болото.

Мы выехали на развилку. Дальше дорога разветвлялась; одна уходила направо, вдоль каменной гряды; вторая, шла прямо и терялась среди мелких сосенок.

– Может быть, поедем направо, среди камней? – решил посоветоваться Данила, – там старая дорога, она надежней.

Князь вынужден был прерваться.

– Согласен! Направо, так направо. Знакомый путь всегда короче!

– А откуда на болотах камни? – просто так спросил я его.

Спросил на свою голову. Князь преобразился. «Болотный профессор», про себя подумал я.

– Откуда говорите эти камни, эта гряда? А вы мысленно перенесись на десять тысяч лет назад, лучше на двенадцать. Что вы увидите тут?

– Болото, что же еще.

Князь тронул коня, направляя его направо.

– Болото, да не совсем болото. Десять тысяч лет назад здесь было сплошное ледяное плато, был ледник высотой с полкилометра, и он начал таять. Седой старик-ледник умер, чтобы дать жизнь молодой зеленой поросли. Слышите, как шумят кроны деревьев?

– Слышим!

– Это они шепотом славят в веках своего прародителя и так уже тысячи лет.

Мне показалось, что я прикоснулся к тайнам мироздания. Оказывается не только звездное, бездонное небо заставляет задуматься о далеких мирах, но и очарование шумящего над тобою леса может перенести тебя в удивительные времена зарождения жизни на земле.

Когда мы въехали на взгорок, Князь остановил коня, и спросил:

– Что вам напоминает эта змеистая каменная гряда, раскинувшая лапы по сторонам?

Спросил, и сам же ответил. – Похоже на окаменевшего, огромного ящера, а на самом деле, это русло реки в тающем леднике.

С ним ехать было, как в музее живой природы, с экскурсоводом. Он нам рассказывал про буйно растущую траву; про шлемник, вейник, солнечную калужницу. Дал вслушаться, как скрипит коростель, как перекликаются, галдят чайки, даже как лягушки квакают.

Чем дальше мы удалялись от города, в глубь болотного края, тем краски становились глуше и беднее, трава уступала место осоке, которая ходила под ветром, живыми, зелеными волнами.

А еще через пару километров на встречных болотах начала редеть и осока и стали появляться мхи.

– Теперь пошли топи, – сказал Князь. – Здесь вы, осторожней! Держитесь за мной. Мох, мох и вдруг может быть неожиданно разрыв, провал – прорва. Тут недостаток кислорода превращает болото в консервант. Даже если человек погиб три тысячи лет назад, у него лицо как живое. Торф ведь содержит дубильные вещества, и в нем нет кислорода.

У меня пробежал мороз по коже.

– Князь, по-вашему, из мочажины может выскочить живой утопленник?

– Почему живой? Утопленник, он и есть утопленник, но как живой.

– Свят! Свят! Свят! – закрестился Данила, – не приведи господь встретиться с дураком.

Нагнал Князь на меня страху. Я стал всматриваться в небольшие возвышенности, пупырышками торчащие на сплошной зеленой поверхности болота. На ближайшей кочке, завернувшись в воротник серебристого оленьего мха, краснела брусника. Утопленниками пока не пахло.

Теперь я ехал на своем коне у самой кромки каменной гряды, бывшей ледниковой речки и боялся свернуть в сторону. Только мой дружок Данила мурлыкал себе песни под нос, да Князь радостно смотрел по сторонам. Князь поделился с нами своей затаенной мечтой:

– Если у меня будут когда лишние деньги, я дачу себе построю только на болоте. Люблю смотреть, как колышутся береговые осоки, прямо как зеленые волны.

Я начал проникаться красотой девственной природы. Откуда-то с большой высоты до нас доносился двусложный, мелодичный птичий переклик.

– Это золотистые ржанки летят, – сказал Данила.

– Верно! – согласился Князь.

Ржанки опустились на болото и бросились врассыпную. Кормящаяся стая растворилась среди кочек. Такому исчезновению помогла окраска птицы – золотистый крап на чернокоричневом фоне и изящная, белая полоса идущая через головку и все тельце.

– Почти приехали, – вдруг объявил Данила.

Сразу за поворотом я увидел черные деревянные избы, с не заколоченными окнами. Подворья у них, у всех заросли травой.

– А почему нет заборов? – удивился я.

– А от кого прятаться? Здесь на тридцать километров в одну и на двести в другую сторону никого нет, брошенная деревня.

Удивительная тишина резала уши. Ни бреха собак, ни петушиного кукареканья, ни мычанья коров. Жуткая тишина, как на кладбище. Легкий порыв ветра принес запах гнили, плесени и запустения. Радость от дальней дороги сменилась непонятной тревогой. Я смотрел на одичалые, заросшие сорняком сады и огороды, на прохудившиеся крыши и представлял себе прежнюю жизнь. Этот далекий мир, со своими радостями, мечтами, буднями, тревогами и праздниками остался позади, только в памяти у Данилиной бабки. Чужая жизнь пахнула на нас подраненным крылом.

Удивительный сегодня день, с самого утра мы касаемся певучих струн прошедших времен и слушаем музыку неведомого творца всего земного.

Мы спрыгнули с коней и отпустили их пастись. Князь пошел в соседний дом, а Данила мне сказал:

– Мне бабка сказала, чтобы я корыто деревянное привез, если будет оказия. Одному мне, тащить его отсюда за тридцать километров, каково? Оно большое.

Так вот чего он поперся в эту глухомань. Корыто оказывается ему нужно. Купил, за так. Я решил подковырнуть Данилу, намекая на его прожорливость троглодита.

– Ну и что, что корыто большое, зато с тарелок вроде бы удобнее есть.

Он не понял моего солдафонского юмора и серьезно ответил:

– Между прочим, в старину их еще ендовами называли и на царский стол подавали с икрой. Представляешь, икру в старину ели ложками. А я один раз только у Насти в гостях ее и попробовал. Не понравилась она мне совсем. И что в ней хорошего? Вот салат оливье у них был, это да. Я бы один такое корыто-ендову запросто съел.

– А плохо не стало бы?

– Мне?

– Тебе, а кому же еще?

Данила принимая за чистую монету мой треп, ответил:

– Мне бы не стало, а вот если бы я столько съел, Настины родители, могли второй раз на ее день рождения и не пригласить. Я только одну салатницу и съел, а вторую остальные прикончили. А ее отец когда узнал, сколько я съел, подумал, что у меня может быть заворот кишок и заставил касторки выпить.

В его голосе до сих пор были слышны нотки сожаления. На тему еды мой дружок мог днями рассуждать, описывая достоинства разных блюд. Он считал эту тему святой, и любой покусившийся на нее вызывал у него недоуменный взгляд. Как любой человек, над которым господствует какая-нибудь дурацкая идея, он был неприступен для рассуждений, как бы основательны они ни были. Все на что он был способен – это согласиться, что кроме чревоугодия, есть и другие радости жизни. И на том спасибо.

Данила, я считаю, был счастливым человеком. Счастье ведь зависит не от внешних обстоятельств, счастье – это состояние души. Ты можешь, есть беззаботно корку черствого хлеба с луком, и быть намного счастливее олигарха, осаждаемого заботами. Масса потребностей рожденных цивилизацией у современного человека, коснулась моего дружка только краем. Если сравнить меня – беспокойного, мятущегося, недовольного своей участью с моим другом, то сравнение будет не в мою пользу. Как он преобразился, когда попал в лес, на болота. И еще неясно, кто больше болотный сын, Князь или мой дружок Данила. Мне кажется, вдвоем с Князем, они могли бы оду сочинить болоту.

К нам подошел наш кинематографический спутник. Он уже облазил всю деревню, зачем-то обстучал дома, сходил к обрыву и вернулся к нам.

– Скит, в какой стороне говоришь?

Данила повел его на самую высокую точку в заброшенной деревне и махнул неопределенно рукой на восток.

– В той стороне был, но там топи совсем непролазные, нечего ходить. Бабка говорила, что лет сто в той стороне никто не был.

– Сто лет!.. Сто!… То, что надо!

Я посмотрел по направлению его руки и ничего не увидел. Кони, отпущенные на волю, мирно паслись по заросшим травой дворам. Князь ушел, скрылся на дальнем конце деревни, в той стороне, куда недавно протягивалась длань моего друга. Умиротворенный необыкновенной тишиной я задумался.

Через десяток лет здесь все так зарастет, что невозможно будет догадаться, где раньше пролегала дорога. По бывшей проезжей части теперь пробились и росли березки, сосенки и молодые ели. Я подумал, что если ненароком еще случится пожар, от бывшего села – «Большие Кабаны» вообще ничего не останется, а через пару лет и гарь не найдешь.

С холма я кинул взор окрест. Мне стала понятна необъяснимая тяга Данилиной бабки в эти заповедные места. Эта дикая, первозданная, раскинувшаяся на десятки километров на юго-восток болотная красота забирала за сердце. Бывает и такое.

Деревня стояла, на единственной возвышенности. Казалось, кто-то искусственно здесь насыпал огромный холм. Подмытый с одной стороны небольшим ручьем берег показывал срез холма. Он состоял исключительно из песка и галечника. Неужели Князь прав и этот холм, это место, самое высокое в округе десять тысяч лет назад представляло всего лишь запруду в ледяном ущелье, постепенно забивавшемся песком, глиной и галькой.

Я глянул с откоса вниз. В прозрачной воде ручья сверху отчетливо были видны темные спины рыбин, да расходящиеся в разные стороны круги от их иногда вздрагивающих плавников. И вдруг мое сердце неровно застучало и потом начало ухать молотобойцем в деревенской кузне. Завороженный прошлым, так и оставшийся мысленно в нем, неожиданно потускневшим, глухим голосом, я позвал своего приятеля.

– Сичас коней привидоша и мы с тобой поидоша – назадоша!

– Чаво? – после моей белиберды похожей на старорусский говор он тоже заговорил чер-те знает, на каком языке. Мое встревоженное лицо привело его в коматозное состояние.

– Змея укусила?

– Да! Почти!

Перепугавшийся дружок зачастил:

– Есть трава ероха, есть трава смык, есть овечей щавель трава, – бабка говорила, – ростёть на пути, листом часта, мялка, листочки что денежки. Пригодна, если которого человека бешеная собака изыст или змея ужалит, то надо утереть траву мелко и смешать с калом человеческим и прикладывать – то яд вытянет. Не боись Макс, у нас есть корыто, овечий щавель счас нарвем, а …

Я не дал доморощенному лекарю договорить.

– Не змея!

– А чего тогда?

– Князь!..Князь! Это – болотный грабитель!

Данила непонимающе уставился на меня. Его взгляд так и говорил; что за чушь я несу, чем можно на болоте грабителю поживиться? Вон одну ендову двухведерную нашли и все. Если хочет, пусть корыто деревянное забирает.

И тут пришлось ему напомнить о том, что говорил режиссер Михалыч, когда нас принимали на работу:

– Ты помнишь, когда ты соврал что мы все из деревни «Большие Кабаны», он для виду походил, лоб поморщил, а потом неожиданно спросил, есть ли рядом скит?…А когда ты подтвердил, что есть, он сказал, что в том скиту может быть Андрей, и намекнул каскадеру Андрею, что тезка может быть его «рублевый»! Помнишь?

– Смутно!

– А рублевый Андрей, это Андрей Рублев!.. Понял?.. И Князь, здесь ищет древние иконы – Андрея Рублева. А если их найдет, то нас с тобою в болото головой и поминай как звали, зачем ему свидетели…

– А…а…, – забеспокоился Данила, – не мог раньше об этом сообразить? То-то я смотрю, он все про болота знает, особенно про утопленников… Хотя как ему не знать, приходится постоянно лазить по таким местам, где раньше староверы устраивали свои жилища и молельни, вот и будешь спецом по топям…

– А там правда скит есть? – решил я проверить одну догадку.

Данила отрицательно закрутил головой.

– В той стороне, куда я показал Князю, нет. Скит в другой стороне. Это если напрямки домой возвращаться, он у нас будет с правой стороны. В прошлом году было жаркое лето, болота усохли, и мы с бабкой туда ходили, ох и ходунья она у меня, ничего не боится.

– И что вы там видели?

Данила посмотрел по сторонам!

– Древняя избушка, правда высокая. Сени, лавка, стол, да на стене висела огромная почернелая доска. Бабка на нее перекрестилась, и мы быстро ушли. А потом дожди начались и снова непролазные хляби. А один я туда, ни-ни. Хотя…

Я с сожалением смотрел на своего друга. Вот к чему приводит лапотная темнота.

– Доска на стене, это и была икона. Значит она очень старая. Лак через восемьдесят лет чернеет, и икона превращается в обычную доску. Глупые старухи в деревнях ими капусту накрывают, не зная настоящую цену. А икона на самом деле стоит миллионы, если конечно это Андрей Рублев.

– Долларов?

– Евро!

– Да ну? – Данила стал что-то прикидывать в уме, а потом спросил. – И чего будем делать?

Но делать нам ничего не пришлось. Когда с высоты холма мы глянули в ту сторону, откуда пришли, то увидели ордынского посла, каскадера Андрея пробирающегося по нашему следу.

– Гля, следопыт, как собака по следу идет! Минут через двадцать здесь будет. И этому Андрей Рублев не дает покоя.

– Во, что значит, степная кровь в жилах течет.

– Чешет, урод напрямки, как по асфальту!

– Поехали отсюда быстрей, – сказал мой дружок, – а то еще утопят нас с собою, эти умники. Пусть между собою погрызутся на свободе. Я другую дорогу, знаю, короче. Как раз мимо скита идет.

Кое-как мы взобрались на своих коней, и стали спускаться по противоположному склону холма. Пока ханский посол, Андрей поднимется в гору, мы отъедем достаточно далеко.

В голове у меня начала складываться более, менее целостная картина происходящего, состоящая сплошь из подозрений. Во-первых, еще с первого дня главный режиссер Михалыч стал интересоваться дорогой в деревню «Большие Кабаны». Что ему делать в этой деревне? Не поэтому ли он приехал на мощном джипе, что тот, как танк везде пройдет?

Во-вторых, он вчера во всеуслышание объявил, что рядом с деревней может быть скит, а том скиту рублевый тезка Андрея – то есть, Андрей Рублев, или вернее его иконы. Итак, здесь все понятно!

Ох, я вспомнил, что Михалыч, говорил, про историю какого-то отшельника в скиту, а мы даже не удосужились узнать, о чем она.

– Что за отшельник жил в скиту? – спросил я Данилу.

– А я откуда знаю!

И в третьих, странный какой-то Михалыч, если он один знал, что в скиту очень дорогие, старые иконы, то зачем о них объявлял на весь свет? Конкуренты ведь появятся! Объявлять, о них, поступать против логики. Тебя могут опередить. Что-то тут не то! Почему он сам за ними не пошел? Крохобор Михалыч не будет швыряться просто так иконами Рублева. Перед кем он мечет бисер? Кого он хочет ввести в заблуждение? Как потом они попадут ему в руки? Тысячи вопросов и ни одного ответа.

Одно радостно! Хорошо, что Данила по своей обычной привычке врать, сказал, что скит находится рядом с деревней. Пусть теперь Князь и каскадер Андрей просто так полазят по окрестностям. Неожиданно я понял, что злорадствую, и хочу опередить их обоих. Гм…м… Я согласен был рассмотреть любое предложение Данилы насчет похода в скит через болото, там ведь Рублев.

Одно меня смущало, неправдоподобная легкость, с которой мы напали на след потенциального богатства. В реальной жизни так не бывает. За простой кусок хлеба приходится потеть и бороться, а тут такой кус, да еще с маслом и икрой, кладут тебе прямо в рот. Только идиот может не догадаться, что рублевый тезка Андрея – это Андрей Рублев! Я, как конь тряхнул головой. По-моему, Михалыч, держит нас всех за идиотов. Указал за просто так; почем, где, что и как! Ха…ха… дожили! Михалыч, стал доброхотом! А может быть там не Рублев, а что-то другое? Но что?

Даниле высказать сомнения? Смеяться – будет! Я – смолчал.

Глава 8. Утопленник

Дорогу, которую выбрал в обратный путь мой приятель, была поглуше и поболотистей. Но это его совершенно не волновало.

– Здесь раньше грузовики ходили и ничего, кое-где гать налажена, она вечная. Ты главное, езжай на всякий случай точно за мной, когда болота будем проезжать. Я дорогу знаю.

Чем хороша природа во всех ее проявлениях, так это тем, что когда растворяешься в ней, все земные тревоги моментально улетучиваются.

Мы уже проехали почти треть пути, когда Данила неожиданно остановился.

– Макс, скит там! За болотом!.

– Ну и что?

– Погоди, думаю!

Мой дружок, как Илья Муромец с известной картины Васнецова смотрел из-под руки вдаль. В одежде княжича он и правда был похож на былинного богатыря. Справа от нас расстилалось бескрайнее болото, поросшее кочками с чахлыми сосенками. Малодушная мысль шевельнулась во мне, утонем ведь. Мне показалось, что он угадал мои мысли и ободряюще заявил.

– Не боись, через час вернемся и ног даже не замочим! Жалко только коней придется здесь оставить. Но мы их к деревьям привяжем.

Я оглянулся по сторонам. От былой решительности не осталось и следа. Страх сдавил горло. Если мне сейчас отказаться от его предложения, он скажет, что струсил, а если молча уехать, то в какую сторону? Я только сейчас понял, что в лесу не могу ориентироваться.

– Ты что утонуть захотел?

– Где, в болоте? – удивился Данила. Он меня успокоил. – Да, я не об этом раздумывал, не бойся, я думал, что мы будем с Рублевым делать? Там ведь правда икона на стене висела. И бабка не подсказала, что это… Только перекрестилась на нее… Тьфу старая кикимора, теперь тащись по воде на тот край.

– Но ты же сказал, что мы даже ног не замочим.

– Сказал! – Данила посмотрел на меня, как на чумного, – хочешь на саночках кататься и не перевернуться? Так не бывает!

Честно говоря, я начал сожалеть, что влез в эту авантюру. Прокатиться захотелось, новые места посмотреть! Теперь смотри, хоть заешься, кругом одни болота и ничего более. Что я в них еще недавно находил такое прекрасное? Волны зеленые колышутся. Озера прозрачные зарастают. Ледники тают! Тьфу, идиот. Вот оказывается, как можно самому себе мозги запудрить. А теперь ни в зад, ни вперед, хоть волком вой посреди ставшего вдруг чужим, бескрайнего леса. Стой и жди, что этот стратег решит.

– Да тут близко. Где-то здесь под деревьями мы с бабкой две слеги оставляли… Слезай, – стал командовать мой дружок.

Я понял, что он принял окончательное решение. И как бы в подтверждение моей мысли, Данила заявил: – Если мы с тобой, этих двух артистов не опередим, они этот скит в два дня раскрутят.

Я усомнился.

– Но ты же пустил Князя по ложному следу. А каскадер Андрей, так тот вообще ни ухом, ни рылом.

Данила привязал коней к дереву и, вручив мне подобранную под деревом слегу, сказал:

– Если собаки взяли правильный след, их теперь ничем не собьешь.

– Какие собаки? – удивился я.

– Ты видал, как ханский пес – посол, по следу, за нами, точно вышел на деревню?

– Ну?

– Палки гну. Он в этот скит, может быть, еще раньше Князя доберется. У них, между прочим, у этих гробокопателей нюх, особенный. И плакал тогда наш Андрей Рублев. Вот тогда уж точно посол, продаст икону и будет греть пузо где-нибудь на Багамах, а в это время на его конюшне Великий Князь из шапки Мономаха станет кормить его коня. Или будет наоборот. Клянусь, один Князь, другого обязательно наймет, чтобы хвастаться перед друзьями, что у него на конюшне князь. Слазь!

Добил меня Данила. Во мне сразу проснулся частнособственнический инстинкт. Оказывается он намного сильнее страха, вот не знал. Икона должны быть только нашей.

– Пилить, надеюсь ее не будем? – спросил я Данилу.

Он обрадовался.

– Так ты идешь?

– Ага!

– Тогда раздевайся!

– Зачем?

– Чтобы одежду не испачкать!

Так я влез в эту болотную авантюру. Данилин княжеский наряд и мою одежду инока мы спрятали под деревом. Кто ни разу не ходил со слегой по колышущемуся под тобой травяному батуту, тому я советую никогда этого не делать. Это не Арбат, и не Тверская, и даже не обычная проселочная дорога. Когда мы тронулись, сначала под ногами пружинила трава и мох, затем появилась вода и намокли ноги. Но не это было самое страшное. Я начал выбиваться из сил, а мой дружок только и знал, что орать:

– Не отставай… Держись след в лед… Скоро дойдем.

Мы с ним гребли уже почти по пояс в зеленоватой жиже, когда впереди показался островок с чахлым кустом можжевельника.

– Перекур! – первым заорал Данила и бросился на сухую землю. Следом за ним и я вылез из болотной грязи. Бездонное синее небо простиралось над нами. Я упал на сухую траву, собираясь всласть передохнуть, когда у меня за спиной, с другой стороны островка раздался бульк. Болотные газы, мелькнула усталая мысль. Однако, когда я глянул на Данилу, мне стало нехорошо.

Глаза у него округлились и повылезали из орбит, а открытый рот, никак не мог закрыться и выбивал на зубах чечетку. От страха у меня мороз по коже пробежал. Что он там увидел? Я скосил глаза! Если змея, то куда с этой кочки денешься? Наконец я медленно, чтобы не потревожить земноводного гада, стал поворачивать голову. Боже мой! Что это? Не врал, оказывается Князь, про утопленников, по тысяче лет сохраняющихся в торфе без доступа кислорода.

На нас с Данилой, пуча глаза, смотрел из болота мертвец. Он и правда был похож на живого. Из тины торчала только его голова, да еще почему-то руки у него были вытянуты вперед, в сторону куста можжевельника. Он за него держался. Мне показалось, как две тысячи лет он вцепился в хилую ветку, так до сих пор и не может ее отпустить.

– Кто это? – я передернл от страха и неожиданности плечами.

– У…у…упырь! – побледневшими губами прошептал мой дружок.

– А…а…у…у?

– Иконы стережет! Мне бабка как-то говорила, что тот, кто ограбит скит, обязательно в болоте утонет.

– Ты…, ты думаешь, он нас подстерегал?

– Кто?

– У…упырь?

Мой приятель раньше меня пришел в себя. Он немного отошел от страха и внимательно гляделся в мертвеца.

– Нет, это не упырь, это утопленник! – авторитетно заявил Данила. Под напором волны возмущения к покойнику, бледность начала сходить с его испуганного лица. – Видишь, с той стороны болота шел, и провалился в прорву. Не бойся, – стал он меня успокаивать, – я в церкви, при отпевании на таких тыщами насмотрелся, их каждый год по нескольку штук тонет… Интересно, что он нес?

Данила успокоился и, подойдя поближе к кусту можжевельника, обрадовано закричал:

– Я что говорил?.. Макс, глянь, он икону со скита утащил… Так ему и надо, не будешь чужие вещи трогать.

Мой дружок поднимал с травы почернелую доску, величиной с крышку погреба. Я разглядел, что она с обратной стороны была укреплена шпонками, узкими кусочками дерева. Точно – икона! Данила заулыбался и погрозил кулаком торчащей из воды голове.

– У…у…у, дохляк, сиди здесь еще тыщу триста лет.

И вдруг, когда он это заявил, голова сморгнула и медленно, медленно раскрыла рот. Однако ни одного звука не вылетело из открывшегося зевла утопленника. Со страху я чуть не подмял своего приятеля.

– Ты чего? – удивился он.

– Он живой!

Данила обернулся и внимательно посмотрел на застывшую в неподвижности голову.

– У мертвецов бывает, посмертные судороги, – с ученым видом знатока заявил мой дружок. – Мышцы ослабли – рот открылся! Сейчас воды нальется и снова утонет. Не боись. И так будет тыщу лет, как поплавок, туда – сюда.

Но я, тянул и тянул его за руку. Мне непонятна была логика моего приятеля. Явно же было видно, что тоненькая ветка с куста можжевельника, натянутая как струна уходит в болотную грязь. И за нее держится утопленник. Не может быть тысячу лет можжевельнику. Вот, что не мог я членораздельно втолковать своему другу. Логика в моих рассуждениях была, а слов не находилась. Я еще раз со страхом оглянулся назад. Рот утопленника был открыт в немом крике, но ни одного звука не вырывалось оттуда. Он еще раз сморгнул, и мне показалось, что по его щеке скатилась слеза. Я насильно развернул своего друга в обратную сторону.

– Он живой!

Данила долго всматривался в утопленника, но у того не дрогнул ни один мускул на лице, и только зрачки глаз стали еще больше.

– Не смотри на него, – посоветовал мне мой дружок, – а то еще ночью приснится.

Мой приятель поднял икону и подтолкнул меня в спину.

– Пошли!

Пару раз оглянувшись назад, я взялся за слегу. Хорошо, что мы по дурости не полезли в самую трясину, вот был бы подарок деду с бабкой, когда бы я вечером не явился домой. Обратная дорога, мне показалась дорогой в рай. Не успели мы пройти и пятидесяти шагов, как за нашей спиной раздался душераздирающий крик. Ничего подобного в своей жизни мне не приходилось слышать. Это был и вой, и мольба, и ярость, и прощальный клич раненого насмерть животного.

– Ско…о…ты!

Мне показалось, нас пригвоздили к позорному столбу, мы моментально приросли к месту. Голос несся с того островка, который мы с Данилой покинули минуту назад.

– Живой! – обрадовано засмеялся Данила. Счастливый смех его прервался рассуждениями, – А я еще подумал давеча, рот открыл гад и не орет! Гордый какой! Задарма спасай его!

– Так ты знал, что он не утопленник?

– Конечно. А ты разве не видал, как он глазами подмаргивал, вытащи, мол, его?

– И мы так бы и ушли, оставив его умирать?

– Ты, че? Ты за кого меня принимаешь? – обиделся Данила. – Икону спрятали бы в лесу, потом вернулись!

– А если бы он ее обратно потребовал?

Мой дружок смотрел на меня, как на несмышленого. На все случаи жизни у него были запасены отговорки.

– Мы бы ему сказали, что икону, того, два наших самых верных дружка уже в милицию поволокли, пусть идет проверяет.

– А теперь?

– Раз, зовет, надо возвращаться. А то еще правду утопнет, дурак!

Я с тревогой смотрел на покинутый нами островок. Торчит ли голова по-прежнему или скрылась под водой, отсюда не было видно. Мы с Данилой почапали обратно. Когда мы вылезли на сушу и глянули за куст можжевельника, у меня отлегло от сердца. Утопленник крепко держался за ветку. Я думал, что Данила сразу протянет ему слегу, а он сел прямо напротив головы и грозно рявкнул:

– Ну…у…у, рассказывай! Ты кто?

– Я не…е…мой! – неожиданно заявил утопленник.

Похоже, от долгого сидения в болоте у него поехала крыша.

– Ну, если ты немой, тогда я глухой! – заявил мой дружок. – Как тебя звать?

– Зе…е…нон!

– И откуда ты такой?

– Из «Бо…ль…ших ка…банов».

Мы с Данилой молча переглянулись. В том положении, в котором находился потенциальный ходок на тот свет, ему бы лучше не врать. Похоже, никакого разговора не получалось. Данила скептически посмотрел на лживую голову и сурово заявил:

– Вытащить, мы тебя вытащим… Но не задаром. Мы не нехристи какие… Но за то, что ты врешь, ты мне вернешь нашу семейную реликвию – старинную икону. Она у нас, в роду Великих Князей, передавалась от отца к деду, и в скиту, за болотом сохранялась. Мы сюда молиться ходили! А ты, наглый вор, решил ее умыкнуть. Дать бы тебе сейчас по кумполу, чтобы ты пошел сразу на дно, но я милосерд к тебе. Когда выберешься из болота, приходи в город на озеро, я там со своей дружиной стою. Спросишь князя меньшого. Рожу отмоешь, может даже к сапогу допущу! Понял?

Закончив свою тронную речь, Данила должен был протянуть ему слегу и полувытянуть на землю, с тем, чтобы мы могли убраться подальше от этого нежданного грабителя. А он, не посоветовавшись со мной, нагнул Зенону толстый куст можжевельника. Как ведро из колодца, утопленник выскочил на сухую землю. Он был грязный, как черт и злой. В его руках моментально оказалась моя слега. Наши роли зеркально поменялись местами.

Мы с Данилой из пастырей превратились в заблудших овец.

– Стоять! Урою!

Пришлось еще, по приказу спасенного, на себе через болото тащить икону и выслушивать нелицеприятные оценки, даваемые нам неблагодарным крестником.

– Пшли вперед!.. О гаманоиды, скоты!.. О племя ранее, младое с вывихом… О искусители невинных душ… О, как мне быть, как быть, как быть?.. На…поле…он сейчас резвится!

– Наполеон сейчас резвится! – зашептал мне на ухо Данила, перетолковав по своему слова утопленника, – Ты слышишь, что он болтает? Да он сумасшедший, этот Зенон-Наполеон.

В этот момент мы, наконец, ступили на сухую землю. Кони мирно стояли под деревьями, дожидаясь нас. Увидев оседланных лошадей, сумасшедший спросил нас:

– Вы кто?

У нас с Данилой, когда мы участвовали в разборках с другими кампаниями, обычно мой дружок из-за осанистого, внушительного вида и острого языка выступал в роли представителя-толкача наших интересов. Его железные доводы, встречаясь с чужими медноголовыми аргументами, разбивали противника в пух и прах.

Хотя сейчас был не тот случай, но сработал условный рефлекс. Данила скептически оглядел с ног до головы человека, выдающего себя за Наполеона и, перейдя на болотный диалект, решил подровнять себя к императору:

– Я княжеский сын Данилко, а он чернец Андрей по прозвищу Рублев.

После заявления Данилы, теперь Зенон-Наполеон смотрел на нас, как на умалишенных.

– Какой Андрей Рублев, иконописец?

– Инда, ей, славный богомаз!

Мой приятель перевел дух. Здорово у него получилось, с пафосом. Данила раньше пел в церковном хоре. Вот его память мы сейчас нещадно и эксплуатировали, стараясь подстроить говор под наш наряд четырнадцатого века, в который собирались одеться. Вдруг сумасшедший поверит. Зенон с интересом рассматривал княжескую одежду моего друга. А Данила вдруг улыбнулся и сказал мне:

– Ну-ка подай корыто.

Он взял его в руки и вышел вперед.

– Аз прими от мени богоподобную ендову, ампиратор Наполеон!

Данила закончил свой треп и теперь со вниманием ждал, что ответит ему наш крестник.

– Княжий сын говоришь?

– В скит идэмо, к старцу Прохору.

Данила вытер со лба выступивший от напряжения пот. Угораздило же нам связаться с сумасшедшим. Мы внимательно наблюдали за Зеноном. Минутные колебания появившиеся на его лице, совершенно пропали, он еще раз окинул нас неожиданно жестким взглядом, и вдруг приказал Даниле:

– Пороть придется тебя Данилка! Мозги вправлять! – в руках у него вместо слеги вжикнули прутья.

Отблагодарил нас дураков, называется. Мой друг просто опешил от такой перспективы. У него от неожиданности задрожал голос, и даже навернулись слезы на глазах.

– Я – княжеский сын. Меня, пороть нельзя.

– Тебя нельзя?… Еще как можно, – уверенно заявил Зенон. – Ну-ка гони сюда порты и жупан, и рассказывай. А где соврешь, там розгами получишь, – в руках спасенного вжикнули прутья.

– Клянусь говорить правду, и только чистую правду, – передавая, сапоги и штаны, а затем и расшитый кафтан, клялся Данила. Моя одежда осталась при мне.

Глава 9. Я есмь немой

Одни говорят, человеческая жизнь развивается по восходящей спирали, другие утверждают, что скачкообразно, вверх – вниз, как на качелях, а я считаю, что все это туфта. Каждый человек, кузнец своего счастья, каждый, как паук ткет собственную сеть жизненного успеха собираясь блюсти свой интерес, и ничей другой, ан часто выходит наоборот. Человек иногда так запутается, такая попрет непруха, что хоть стой, хоть падай, а хочешь вой на луну, но пройти минное поле или как раньше говорили, круги Дантова ада – надо. У человека не пасть крокодила, глотать без разбора все подряд, можно и подавиться.

Кто спрашивается, заставлял нас тащиться за тридевять земель через болота в Большие Кабаны и искать себе приключения на одно место. Где мы должны были сейчас быть? Там, возле кинооператора, под охраной милиционеров, рядом с красивыми женщинами и завидующими нам толпой наших сверстников, нежились бы в лучах непонятно как свалившейся на нас незаслуженной славы.

А где мы? На краю болота. Сидим теперь в плену у шизанутого Зенона-Наполеона и со страхом ожидаем, что он еще придумает и отмочит. А то, что придумает, можно было даже не сомневаться, про таких обычно говорят, у них – нестандартное мышление. На всякий случай у себя в кармане, я держал ножик с открытым лезвием.

А спасенный Зенон отобрал у Данилы красивую одежду княжеского отпрыска, и стал примерять ее на себя, а нам устроил форменный допрос.

– Так…с, рассказывай с самого начала, – приказал он к Даниле, который остался в одних трусах и носках.

Тот, печально вздохнул.

– С начала, так с начала, так бы и сказал. Итак, сначала Бог сотворил небо и землю, и сказал Бог: да будет свет и дал свет.

– Стой, стой…, тпру ты слишком далеко забрался, – перебил его Зенон, – ты давай ближе к нашим дням и не извращай факты. Что еще за веерные отключения и включения богом света?

– Значит, от рождества Христова?

– От тех дней, как ты попал сюда, – рассвирепел Наполеон. – И про женщин красивых не забудь. Итак…

Данила с беспокойством посмотрел на розги в руках Зенона. Пришлось мне заступиться за друга.

– Достопочтенный немой Зенон, позволь мне удовлетворить твое любопытство и провести по райским садам и кущам северной земли. Хотя наши нивы не столь плодородны как в долине реки Нил, но те цветы или вернее фрукт, что тебя интересует, вырастает именно здесь отменно прекрасным. Все подиумы конкурсов мира забиты нашими представительницами. А у нас…

– Ты можешь быть ближе к делу?

– Могу.

Слава богу, я раскусил этого немого Зенона. Это же обычный – бабник. Сколь не таись, не маскируйся, не привязывай свое бытие к субстанции духа, а сущность твоя все равно вылезет наружу. Я стал рассказывать.

– Мы с Данилой, снимаемся в кино, в историческом фильме, где нам достались незначительные роли. Есть там и красивые женщины, например Княгиня.

– О…, о…, мой юный друг, – застонал Зенон, – я слушаю дальше.

– Так вот, обычно в кино на первые роли берут отменных красавиц. Они сначала по конкурсу отбираются в кинематографический институт, чтобы и ножка, и мордашка, и бюст, все соответствовало эталону красоты, а потом их учат лет пять, как завлекать мужиков. Мужиков то много, а красавиц мало, вот и приходится их с экрана показывать, чтобы руками не лапали. Всем хочется прикоснуться к прекрасному, но удается только немногим. Обычно это главный режиссер, или главный герой, или какой-нибудь шустрый молодой каскадер. Они рядом с прекрасным цветком с утра до вечера толкутся, и иногда им удается сорвать один или два лепестка с дивной розы.

– Вау…, – завыл Зенон. – Доходчиво рассказываешь. Давай дальше, про вас.

– А чего про нас. У нас как у всех. Взяли княгиню на главную женскую роль, кто ее брал не знаю, но ей уже лет тридцать.

– Ну и что?

– Как что? Роза вянуть начала. Она сама чувствует, нервничает. Князь на нее не смотрит. Главный режиссер тоже, похоже нос воротит, только один каскадер Андрей слюни пускает, но его мнение никого не интересует.

– На фиг он никому не нужен, козлоящер, – подтвердил Данила.

Сбил мой дружок меня с мысли. Пришлось возвращаться к истокам.

– А мы вчера совершенно случайно оказались у нашего мэра, так вот у него в приемной сидит секретарша, клянусь тебе богоподобный Зенон, во всем подлунном мире, нет второй такой красавицы Катеньки. Кто хоть раз с ней столкнется, потом два дня, как кот опившийся валерьянки ходит. Вчера, как только главный режиссер и Князь ее увидали, они просто обалдели, – я решил немного расцветить эту сцену, – и тут же решили выбросить старую Княгиню на помойку. Только не знали, как это сделать!

– Я помог турнуть, сменить ее на Катеньку красавицу, – повесил себе медаль на грудь Данила. Наполеон внимательным взглядом изучал моего друга.

– Как ты смог?

– Я в пирожки с капустой касторки добавил и сунул их старой Княгине, думал она, их сама съест и потом от позора уберется куда подальше, а она угостила главного кинщика. Я даже не ожидал! Еще лучше получилось, – заявил мой дружок, – не простит он ей такую подлость, теперь у него будет повод убрать ее с главной роли. Спорим, на что хотите, сейчас вернемся, а на берегу озера вместо старой Княгини, меня дожидается молодая Катенька красавица. Михалыч, как только ее увидал, сразу, как костер вспыхнул.

– Это правда? – угрюмо переспросил меня Зенон.

– Насчет касторки и Катеньки правда, – подтвердил я, – а насчет остального пока благие пожелания и домыслы. А в костер Михалыча замучаешься сучья пихать, чтобы он пыхнул, туда надо ведро бензина вылить.

– А Катенька и есть ведро бензина! – перебил меня Данила.

Зенон-Наполеон после его слов стал совсем смурый.

Сопоставив утренние события с тем, что только, что рассказал Данила, у меня сложилась целостная картина. Так вот чего летел с третьей космической скоростью к лесу главный режиссер. Теперь и вечером может не быть съемок. А Княгиня лисой какой оказалась. Хотела пирожками подольститься к главному режиссеру, роль себе оставить. После касторки и повода теперь искать не надо главному режиссеру Михалычу, чтобы заменить ее, на красавицу Катеньку.

– А ты когда мне одежды вернешь Зенон, одежда то не моя? – спросил Данила.

Вопрос остался без ответа. Зенон смерил нас презрительным взглядом.

– Сейчас орлы, поедите со мною, а потом на свои съемки, но если кому когда хоть пол слова скажете, что выдели меня, таким… я вас достану из-под земли и рога вам поотшибаю, понятно?

– Понятно! Мы тебя вообще не видели! – сразу согласился мой дружок, и провел рукой по волосам.

Глава 10. Из князи в грязи

А дальше Зенон приказывал, а мы исполняли.

– Приведите коней, и не вздумайте удрать! Езжайте впереди и не оглядывайтесь.

Когда мы привели отдохнувших лошадей, неблагодарный подсадил на одного из них меня с Данилой, а на второго вскочил сам с проворностью кошки. Данилин княжеский наряд неплохо на нем смотрелся. В руках он держал булаву, привязанную за кожаный ремешок к седлу. Как же мы про нее забыли. Дать такое первобытное оружие в руки чёкнутому. Он же ею может…

– Ну вы и снарядились, как будто не в кино, а в всамделишный бой, – сказал Зенон оценивая по весу попавшее ему в руки оружие. На руке, как щит он держал древнюю икону. – То, что надо! Эх, погуляю!.. – он взмахнул булавой. – Сарынь на кичку! Ура…г…х!

Кони вздрогнули от его окрика. Дальше мы ехали молча. Сзади слышна была поступь второго коня. Дорога начала зарастать молодой порослью, видно было, что по ней давно никто не ездил. И вдруг впереди себя мы увидели четкий автомобильный след, сползающий в овраг. До городка было еще несколько километров.

– Свежий, – сказал Данила. – Трава еще не вся успела подняться.

Посмотрев вниз, мы увидели джип, ставший на попа.

– Режиссерский, – заявил Данила, – я его узнал, номер 005-БИС. Его сегодня ночью угнали. Что он тут делает?

Вопрос повис в воздухе. Когда мы оглянулись назад Зенон-Наполеон, говорящий немой, как в воздухе растворился вместе с конем, как будто его сроду не было.

– Валим отсюда, пока не поздно, – счастливо озираясь, загудел мне в ухо Данила.

Мы пришпорили коня.

Я надеялся, что как только мы появимся на съемочной площадке, все наши проблемы автоматически пропадут. Не тут-то было.

Нас с Данилой с большим почетом встречали. Вся кампания мальчишек обутых нами в лапти, а это человек пятьдесят, играла на поляне в бабки. Не передать словами, как они обрадовались, когда нас увидели, особенно Данилу. С превеликим удовольствием несколько человек под уздцы подвели коня к группе самых уважаемых хулиганов нашего городка. Здесь были: Колька, Череп, Неворуй и Хмырь. У каждого из них была своя гопкомпания, каждый из них был лидером на своей улице или в своей части городка, вечно они выясняли отношения между собой и никогда не водили дружбы. И вдруг такое единение.

Оказывается объединительным началом, может быть не только красивая и справедливая идея, но и ненависть, и чувство мести. Когда, как потом рассказывала Настя, толпа лаптежников заполонила холл гостиницы, и никого из них не приняли в массовку, вспыхнул стихийный бунт. Едкие насмешки окружающих ранят больнее всего.

– Кто вас кинул? – спросил охранник у входа.

– Сейчас лапти в моду вошли! – огрызнулся за всех Неворуй и повел как Стенька Разин гудящую толпу на тот конец озера, где мы с Данилой и Настей, благополучно сошли с автобуса. Только то и спасло нас с утра от скорой расправы, что княжеская дружина и сопровождающие ордынского посла были милиционерами, и территория съемки была отгорожена белой лентой.

На этой стороне мы с Данилой были неприкасаемые. Но после того, как съемки были отложены до вечера, дисциплина на этом пустынном берегу упала. Вся ватага мальчишек перебралась поближе к лесу для почетной встречи радетелей их киношного счастья.

– Поговорим! – первым предложил Череп стаскивая нас с коня.

Как бы нам сейчас помогла атаманская булава. Но она, как жезл власти, осталась у императора Зенона-Наполеона Я кинул тоскливый взгляд в ту сторону, где должна была находиться киносъемочная группа. Рано мы появились. Там только начиналось шевеление.

– О чем? – невозмутимо спросил Данила.

По-хорошему говоря, какие претензии они могли нам предъявить? Ну продали мы им лапти, ну надули, впервой им что ли? Ребята сами может быть и проглотили бы эту горькую пилюлю, однако, черт же дернул нас предложить тот же самый товар и их сестренкам и подружкам.

Вполне возможно, что кто-нибудь из присутствующих здесь питал и большие чувства к своим дамам сердца, чем обычная дружба. А дамы, целый день, наверно на все лады склоняли наши имена. Дамы видимо и послали их сюда на разборку. Они ведь глупые, покупая у нас лапти, думали, что играют в беспроигрышную лотерею, покупают обязательный талон– пропуск для участия в массовке.

Счас! А тут вдруг такой облом. Поэтому, хотя бы для виду, но кавалерам придется принять меры. А может быть и не для виду? Злее всех был настроен Череп. Он так и исходил… мускусом.

– Деньги сам вернешь, или помочь тебе? – скрипя зубами, без всяких предисловий спросил он Данилу.

– А сколько возвращать?

Череп оглянулся назад. За его спиной стояла его кампания, из всех присутствующих здесь она была самая многочисленная, и поэтому считала себя больше всех обманутой.

– Сколько?… Сейчас посчитаем. Поднимите…, мои…, руки, кто, сколько купил у этого хмыря.

Стоящий почти рядом с ним главарь другой кампании – Хмырь, обиделся.

– Ну ты, полегче со словами.

Но Черепу было не до лексических тонкостей. Он продолжал считать. Видно еще кто-то, кто не относился к его группировке, поднял руки, потому что когда он повернулся к нам, то назвал несуразную цифру.

– Четыре тысячи… За сорок лаптей.

В воздухе, как перед грозой, зависло скопившееся за день напряжение. Все с нетерпением ждали ответа. По глазам собравшихся, я видел, что Хмырь и Колька не были так агрессивно настроены, как остальные, а были бы несказанно рады, если б Данила уел нахрапистого и наглого Черепа.

Череп допустил одну тактическую ошибку. Выступая сначала от имени всех обиженных и обманутых, он тут же предал их, и выставил претензии только от своей кампании. В возникшую трещину срочно нужно было вбивать осиновый кол. Данила тоже уловил нюансы в поведении наших противников и неожиданно как жеребец заржал, приглашая и остальных принять участие в унижении противника.

– Откуда ты столько насчитал? Ты что сороконожка? Посчитай сколько у тебя ног. У верблюда и то, только четыре, а у тебя сорок? Покажи, как ты в них бежал? Даже если ты на каждый палец оденешь по лаптю, и то получится только двадцать!

– Сорок! – не подумавши, брякнул Череп.

Раздался одобрительный хохот остальной части мальчишек. Ахинею нес, конечно, мой дружок, но любую несуразицу надо уметь красиво преподнести.

– Видишь, на мне ничего нет, кроме трусов и дырявых носков, чего ты от меня хочешь? – заявил Данила, стараясь увести разговор в сторону.

– Какое дело мне до твоих трусов, ты мне сегодня же отдашь назад все деньги.

Толпа мальчишек, отсмеявшись, снова притихла. Чаша весов с их собственными чаяниями снова качнулась в сторону Черепа. Данила не замедлил с ответом:

– Ты так говоришь, как будто ты здесь самый крутой.

– Да я здесь самый крутой! – не подумав хорошо, что он лепит, заявил Череп. За его спиной послышались возмущенные голоса.

– Без толку только челюстью щелкает.

– Берете много на себя, черепки.

– Считать сначала научитесь.

– Пустые бошки.

Гул возникший сзади медленно смолк. Не смог Данила окончательно переломить в свою пользу ситуацию. Расколоть – расколол, а переломить не смог. И тогда мой приятель придумал прямо иезуитский ход. Он прикинул в уме, что если ему придется возвращать деньги за все лапти, а принесут обратно все обиженные, то он тогда потеряет одной только чистой прибыли несколько тысяч рублей, естественно, за минусом долга бабке Меланье. Считать мой приятель умел.

Данила еще раз, оглядев враждебно настроенную толпу, решил их всех по отдельности столкнуть лбами.

– Черт с вами, ваша взяла! – неожиданно заявил он.

Нахрапистый, жестковатый Череп победно ухмыльнулся, он не ожидал такой легкой победы. Даже я подумал, что Данила сдался. А он поднял руку вверх, как сенатор в римском Сенате, требуя тишины.

– Черт с вами… Вы меня достали, крохоборы! Я официально отказываюсь в вашу пользу от роли княжеского сына. Но запомните, – мой дружок повысил голос до трагического пафоса, – у Князя не может быть сорок сыновей! Князь не сороконожка! Идите и объявите! Пусть по новой, творческий конкурс проводят.

– А лапти? – послышался чей-то жиденький голосок.

– В лаптях будешь на горшок дома ходить.

После того, как по-царски Данила бросил в ноги толпе заветную роль молодого княжича, настроение в ней кардинально изменилось. Вожди – Колька, Череп, Неворуй и Хмырь уравнялись в правах и возможностях с остальной массой. Теперь каждый, без посторонней поддержки должен был сам тянуть одеяло на себя. Любой мог еще раз попробовать предложить свои услуги Наталье Сергеевне. Некоторые ребята подходили к Даниле и пожимали руку.

– Извини.

– Да чего там, удачи тебе! – напутствовал мой дружок очередного претендента.

– А куда твоя одежда подевалась, в чем сниматься? – спросил наглый Череп, заподозрив что-то неладное.

Гул потихоньку стих. Всем было интересно знать, куда действительно мог подеваться такой роскошный наряд княжеского сынка. Данила устало махнул рукой.

– Сдуру пошел в город…

– Ну и…

– Ну и поклонницы чуть не разорвали меня на части… Кое-как вырвался.

– Он шутит, – сказал я. – Он ее уже сдал назад.

– Так ты еще раньше отказался? – послышался удивленный возглас. Я слышал, как кто-то достал мобильный телефон, и передавал эту важную новость своей сестренке или подружке, оставшимся там, вдалеке, за ленточным ограждением. Можно было не сомневаться, что своим удивительным поступком, Данила спровоцировал землетрясение местного масштаба в умах и душах своих сверстников.

Мой приятель потянул меня за руку.

– Пошли отсюда.

– А кино?

– Без нас снимут!

В его голосе было столько горечи и печали, что мне впервые в жизни стало его по-человечески жалко.

Глава 11. Куликовская битва

Проявив солидарность с Данилой в отказе от дальнейшего участия в фильме, я лег рядом с ним под большим, раскидистым дубом. Солнце еще часа три должно было ползти по небосводу, чтобы зацепиться за край земли. А толпа мальчишек еще недавно так увлеченно игравшая в бабки напрямки потянулась к тому месту, где была расставлена осветительная аппаратура и где оператор налаживал кинокамеру. До них было с полкилометра. Там начали собираться действующие участники кинокартины. Подъехал автобус с дружиной князя и ордынскими воинами. По-моему не хватало только нас, Князя и посла – каскадера Андрея. Недалеко от киногруппы на длинной коновязи ходил красавец конь, подарок Князю.

Я вздохнул. Слишком большая эмоциональная нагрузка выпала на нас с Данилой сегодня. И неудачные съемки в эпизоде. И поход в Большие Кабаны. И встреча с живым утопленником, психом, возомнившим себя Наполеоном. И мимолетное видение иконы Андрея Рублева. И разборка с лаптежниками. И добровольный крест на нашей кинокарьере.

Сзади нас раздался топот лошадиных копыт. Зыбкая надежда на то, что появится придурок Зенон и вернет нам коня и одежду моего дружка, не сбылась, когда я оглянулся, то увидел приближающегося Князя.

– Я так и знал, что вы сбежите, не дождетесь меня, пока я разведаю дорогу в скит. А туда ведь и, правда, нет дороги.

– А я что говорил, – поспешил подтвердить Данила.

– Да кстати, а вы…?

Договорить Князь не успел, потому что от главного режиссера прибыл, гонец, сама Наталья Сергеевна.

– Сегодня одни неприятности Князь, мы же договорились, переснять утреннюю сцену вечером. Опаздываете…

Она окинула взглядом нас с Максом, но не придала никакого значения тому, что Данила был в одних трусах. Многие, выбравшись на природу, в этот жаркий день разделись и загорали.

– И вы мальчики пошли. Сразу, после первой сцены, снимем и вторую, с выходом княгини и вы там, в кадр попадете, артисты. У вас роль легкая, пройдетесь рядышком с нею и все. – Она склонилась к Князю и зашептала ему на ухо. – Представляете Князь, Михалыч, совсем с ума сошел после пропажи своего джипа. Взял и поменял вашу благоверную Княгинюшку на местную красавицу Катеньку. И где он ее только откопал? А правда красавица, так и светится вся счастьем, что в кино попала. Ой, что будет вечером, что будет…

– Не переживайте, – успокоил ее Князь. – Что будет, то и будет. А больше того, что будет, не будет.

Князь вел своего коня в поводу. Мы с Данилой выскочили вперед, и нам отлично был слышен весь их разговор. Наталья Сергеевна продолжала гориться, но чувствовалось, что в душе одобряет рокировку главного режиссера.

– Это вам так кажется. А Княгиня рвет и мечет. Ей уже тридцать лет, получить вторую такую роль в историческом фильме, ой как тяжело. Практически невозможно.

– И где она сейчас?

– Закрылась у себя в номере. Мне кажется, ее наш каскадер Андрей утешает. Вот, тоже, что он нашел в ней хорошего?

Князь рассмеялся.

– Видите, сами себе противоречите, подтверждаете правоту Михалыча, что не тянет она на роль моей избранницы, Княгини. А Катенька красавица – солнышко ясное, утро росное, по сравнению с ней. Молодец Михалыч, что сменил.

Потихоньку мы приближались к месту съемок. От утренней кампании милиционеров осталось только пять человек, в их числе и наш знакомец лейтенант Кольцов. Остальных видимо режиссер отпустил до завтрашнего дня. Гримерша устанавливала диадему на голову новой Княгине – Катеньке красавице. Та, так и лучилась лунным светом.

Данила толкнул меня локтем в бок, указывая глазами на вершителя наших кинематографических судеб. Странная картина предстала перед моими глазами. Главный режиссер как обычно сидел в тени большого зонтика, а рядом с ним стояла новенькая кабинка биотуалета. Князь не удержался, чтобы не похвалить главного режиссера.

– Молодец, условия, теперь у нас, почти как на Западе.

– И не надейся. Персональная! – сказала Наталья Сергеевна.

А из-за ленточной ограды, куда милиционеры вывели толпу мальчишек, неслись пронзительно-раздраженные крики.

– Вы нас всех обманули.

– Мы пришли в девять часов.

– А вы никого не взяли на фильм.

– Пусть по новой набирают.

В это время мы подошли к тому месту, где под зонтиком сидел главный режиссер. Михалыч, отгораживаясь одной рукой от шума, обратился к Наталье Сергеевне.

– Зря мы сразу первых троих взяли на массовку!

– А я что говорила.

– Пойди успокой их.

– Как?

Легко сказать успокой, когда у толпы наших сверстников разогретой Данилиным отказом появился настоящий кинематографический зуд. Такого количества конкурентов я сроду не видел. Кино, поистине любимый вид искусства народа. За ленточным ограждением стояла тысячная толпа.

– Откуда они набежали? – удивленно спросил я Настю, неизвестно откуда появившуюся рядом с нами.

– Слух про шкатулку с бриллиантами пронесся по городу.

Дальше она могла не рассказывать. Не каждый день так удачно, прямо в толпу конь копытом выбивает столько красивых драгоценностей.

– Хоть бы нам что досталось! – пожалела себя Настя.

– Похоже, сейчас достанется!

Вперед из толпы выступила все та же четверка – Неворуй, Колька, Череп и Хмырь.

– Данила, чего молчишь?

– Наврал?

– Пропустите нас дяденька милиционер, мы на роль, на пробу.

– Дай мент, пройти.

Приближались первые раскаты грома. Главный режиссер, не ощущая всей двусмысленности нашего с Данилой положения, сказал:

– Пропустите их, я с ними договорюсь сейчас.

А четверка шла как на бой. Уронить свою честь в глазах своих приверженцев стоящих за ленточным ограждением они не могли. Десятки завидующих глаз смотрели им в спину. От того, чего они добьются сейчас, зависело их будущее лидерство в своих кампаниях. Претендентов на место вожака-атамана, и у них хватало.

Михалыч благожелательно улыбался. Он уже решил про себя, что сейчас отправит вместе с ними Наталью Сергеевну, свою помощницу и та, где-нибудь подальше в стороне; отведет свою душу на просмотре, и так и быть, возьмет несколько человек на массовку. Не обеднеет он, а вот имидж надо держать.

По глазам Михалыча Данила понял, что ответ будет дипломатически-благожелательным, но одновременно малоутешительным для переговорщиков. А отвечать в итоге придется ему, моему дружку. Совсем некстати, именно в этот момент к нам подошла светящаяся счастьем Катенька красавица.

– Поздравляю! – буркнул Данила.

– Как я тебе? Похожа я на княгиню? А я ведь тебе по роли матушка, а ты мой сынок. Мне ваша подружка Настя, все про вас рассказала. Ты – Данила!

Никто и подумать не мог, что мой дружок кинет камень в хрустальный вазон сбывшейся мечты вчерашней золушки из приемной мэра.

– Михалыч! Наталья Сергеевна! Князь! Люди…и! – взвыл дурным голосом мой дружок, показывая пальцем на Катеньку красавицу, – Я отказываюсь играть с нею княжеского сынка. – и дрожащим голосом добавил, вперя указующий перст в приближающейся четверку, – выбирай среди них себе сынка, а я пошел.

После его последних слов, мне показалось, что сейчас скупая, мужская слеза скатится у него по щеке. Плохим он актером оказался, не смог ее выдавить, но на искреннее огорчение не пожалел широких мазков. Князь, заподозрив что-то неладное, догнал Данилу и развернул его в сторону делегации прибывшей с ультиматумом.

– Это они тебя раздели?

– А правда, где реквизит, где одежда? – всполошилась Наталья Сергеевна.

– Мы знаем, где одежда! – как всегда невпопад залепил Череп. – Давай роль.

– Это, что за банда? – неожиданно заявил Михалыч, увидев перед собою четыре решительно настроенные рожи местных молодых авторитетов.

– В милицию захотели? – бросилась на выручку сынку и племяннику, красавица Катенька.

Опешив от такого жесткого и нежданного отпора, квартет любителей кино попервоначалу растерялся.

– Он сам!

– Без штанов он был!

– Мы его не били!

– Скажи Данила!

Данила подтвердил половину:

– Не били!

Всяк понял по своему, но от этого смокинг на Даниле не появился.

Князь схватил Хмыря за руку, Наталья Сергеевна уцепилась в вихры Кольке, новоявленная княгиня красавица Катенька, то ли осваивала азы педагогической науки, то ли входила в роль мамаши, но претенденту на звание княжеского сынка, бритоголовому Черепу пришлось отведать ее ласки. На руке возведенной Данилой на княжеский трон Екатерины красавицы, блестело обручальное кольцо. Им она периодически и прикладывалась к выбритому темени главаря черепков.

– Моего племянника обижать! На тебе!.. На тебе!

Четвертый из этой кампании, Неворуй, не дожидаясь, пока и ему достанется на орехи, медленно, медленно отступал. Когда он развернулся, чтобы дать деру, то рядом с главным режиссером, в траве, увидел огромный перстень, из той злополучной шкатулки. Перстень увидел и Михалыч, но проворнее, конечно, оказался Неворуй. Из-под самого носа хозяина он выхватил чужую драгоценность и уже готов был с победным кличем рвануть дальше, когда купленные вчера, новенькие лапоточки скользнули по траве. Михалыч, успел схватить его за шиворот и начал трясти.

– Не воруй! Не воруй! Не воруй!

С испугу – Неворуй, подтвердил, что он – Неворуй.

– Я не Неворуй?

– Да! …Ты не воруй! – взбесился Михалыч.

К ним подошел милиционер, который хорошо знал местную шпану, в том числе и Неворуя и тоже сказал:

– Он Неворуй! – И тоже встряхнул его за шиворот. – Не воруй Неворуй!

И Данила сказал:

– Сначала мозгуй, Неворуй! А потом воруй, Неворуй!

Хлипкое, ленточное ограждение после того, как от него отошел милиционер, не выдержало напора мелюзги подпиравшей задние ряды и упало на землю. Кто-то кинул клич, что в траве полно колец и сережек и вся толпа мальчишек и девчонок хлынула к месту встречи двух высоко договаривающихся сторон. А четверка видя, что к ним несется подкрепление, перешла в наступление.

– Сами жулики!

– Пустите.

– Черепки!

– Бей их!

– Га!

– Гу!

Гвалт стоял неимоверный. Какой умный и предусмотрительный человек Михалыч, что пригласил на съемку милиционеров. В две минуты они успокоили разбушевавшуюся, жаждущую крови Данилы толпу, отобрали у Неворуя перстень и только собрались учинить допрос между остальными и моим дружком, выясняя, кто истец, а кто ответчик, как…

Откуда она появилась, я так и не понял. Но когда я перевел взгляд со своего порядком струхнувшего приятеля, назад, то за своей спиной я увидел старую Княгиню. Она стояла напротив Катеньки красавицы придерживающей на голове диадему и презрительно улыбалась.

– Лавров захотелось. Оскар по ночам снится! Молчищь? А ты знаешь …

К ней подошел Князь.

– Княгиня!..Княгиня!..Девочка ни причем! Не к ней претензии!

– Я сама знаю к кому! А вы бы старый угодник, лучше помолчали! Изображает из себя светского льва, а сам по ночам потихоньку в дверь скребется… Кто нашептывал Михалычу про меня всякие гадости? Вам, с вашими замашками, князь, только по болотам месить грязь.

Отчихвостив одного в хвост и в гриву, она повернулась к другому. Михалыч вальяжно развалился в кресле. Все «новые русские» недавно выбившиеся в нувориши любят изображать из себя потомственных бар, забывая, или не зная простой истины о том, что костюм от Диора или ботинки из крокодиловой кожи никогда не сделают их аристократами.

Изысканной учтивостью Михалыч не отличался. Единственное кресло, в котором он сидел, не было предложено им сиятельной особе. В обществе нынче правил бал, его величество – доллар, капитал. А у княгини кроме ее царской осанки и собственного достоинства, похоже, ничего больше за душой не было. Вот он и развалился в кресле.

– А ну встань хам, когда с дамой разговариваешь! – стеганула его по глазам Княгиня. И столько властности и презрения было в ее взгляде, что главный режиссер, растерявшись, повел головой по сторонам ища сочувствия и поддержки. Князь отвел глаза в сторону, милиционеры отошли подальше, Наталья Сергеевна притворилась, что она глухая, один Данила как всегда вылез не к месту с кривой подпоркой.

– Михалыч, нас с тобою оскорбляют! Сиди, ни с места!

Пришлось главному режиссеру встать и предложить кресло Княгине. Зря он старался. Она даже не глянула на него.

– Так вот любезный мой продюсер, – продолжала она, – хорошо, что вы меня уведомили о снятии с роли письменно. Просто отлично получилось, что вы побоялись мне в глаза сказать и подсунули записку под дверь. Теперь, просите меня, не просите, а я в вашу картину не вернусь. У меня на руках контракт подписанный вами, а в нем предусмотрена неустойка на случай подобных форс-мажорных обстоятельств… Прощайте!

Я думал, что скандалы на сегодняшний день закончились, и главреж на этом умоется и продолжит съемки с новой актрисой на роль княгини, с красавицей Катенькой. А он утерся, сравнительно чистым носовым платком и остановил уходящую Княгиню.

– Э…э, нет дорогая, Княгинюшка, ничего у тебя не получится. Ты не на того напала. Меня голыми руками не возьмешь. Я против тебя возбуждаю уголовное дело!

Круто он завернул. Ничего не скажешь. Ответный удар был достоин того, чтобы узнать, в чем же, собственно говоря, дело. Те, кто только что воротили в сторону от Михалыча носы, теперь смотрели сочувственно на него. Главный режиссер обвел киногруппу победным взглядом и сказал:

– Ты хотела меня отравить! Я заявление в прокуратуру отнес и анализы, между прочим, сдал. А свидетелей, как ты меня пирожками угощала, море. Не торопись, не уезжай. Может быть, на казенной машине добросят.

Оператор налаживающий кинокамеру так и сидел с открытым ртом. Княгиня расхохоталась.

– Так это для этих целей биотуалет здесь, о…хо…хо, а я подумала, что заботу о коллективе проявили. О…хо…хо. – Она так за разительно смеялась, что покатываться начал весь народ, помнящий, каким метеором несся к лесу еще утром главный режиссер. – Нет уж, увольте меня, со своими анализами знакомьтесь сами, голубчик. Сделайте одолжение, пропустите.

Она хотела пройти, но ее не пропускал Михалыч. Ему бы назад оглянуться, а он грубо схватил Княгиню за руку и получил пощечину. Я видел такие пощечины только в кино. А тут вживую, с оттяжкой, от души, шварк, и голова Михалыча чуть не оторвалась. Он взвыл и кинулся на женщину. Мужик, то же мне, называется. Успел он коснуться Княгини или нет, о том история умалчивает, но сзади раздался душераздирающий, воинственный крик ниньзя.

– Й…й…я!

Тот, о ком недавно спрашивал главный режиссер, каскадер Андрей галопом несся на нашу компактную группу любителей кино. Он бы нас всех стоптал конем, если в это время против этого дико визжащего ордынского посла не вышел на бой сам Князь. Утренний словесный поединок закончившийся вничью, не устраивал обоих. Князь вскочил на своего коня и понесся ему навстречу. А кипчак Андрей вытащил из ножен кривую, сверкнувшую на солнце саблю, и в припадке бешенства кольнул ею своего коня. Конь превратился в Феррари, и на пятой конской скорости вынес оскалившего зубы седока прямо на Великого Князя, защитника «нового русского». Они начали ратиться. Сверкнули на солнце прямой меч и кривая татарская сабля.

– Мотор, – по привычке подал команду Михалыч, и плюхнулся со страху не в режиссерское кресло, а на сиденье унитаза в биотуалете. Дверь захлопнулась и щелкнул замок. Послышались восторженные крики:

– Ура!

– Наши побеждают!

– Князь.

– Спартак! Спартак!

– Князь. Князь!

Ордынский посол был или свирепей, или честь любимой женщины для него стоила больше, чем защита Великим Князем коммерческих интересов «нового русского», но вжикнула кривая, остро отточенная татарская сабля и полетела на траву, ни в чем не повинная княжеская ….

Дикий крик ужаса разнесся над озером, когда мы увидели, что стало с Князем. Наталья Сергеевна, помощник режиссера билась в истерике.

– Насмерть зарезал, насмерть…!

Кто-то крикнул:

– Воды! Воды! – хотя озеро было рядом.

Ордынский посол как бритвой срезал, большую, холеную, похожую больше… теперь уже ни на что не похожую…

Срезал он, стесал красивую княжескую бороду.

Попранная честь любимой женщины была восстановлена в честном поединке. Мы думали, что кипчак из рода Куракиных на этом остановится, а он, наказав Князя, несся к нам, прямо под горящие юпитеры снимающего кино оператора. Брызжущий слюной посол, показывая чудеса вольтижировки, вскочил на седло и молнией приближался к своему основному обидчику, кинорежиссеру и продюсеру исторического фильма времен татаро-монгольского нашествия, закрывшемуся в пластмассовом биотуалете.

В Голливуде признают, что наши каскадеры самые крутые в мире. Так оно и есть! Когда конь поравнялся с вершиной человеческой мысли и творчества в области гигиены, каскадер гортанно кхекнул и крутнувшись в воздухе нанес пяткой мощнейший удар по закрытой изнутри кабинке. Этому удару могли бы позавидовать и обладатели черного пояса из монастыря Шао-линь.

Стандартная кабинка, которых особенно много в центре Москвы, превратилась в персональный космический корабль главного режиссера. Мне еще почему-то показалось, что там булькнула какая-то жидкость.

Визг восторга повис над берегом.

– Вот это кино! – орала детвора, за ленточным ограждением. Исторические кадры записывались на пленку кинокамеры. Милиционеры, кажется, сообразили, что съемками здесь и не пахнет, и попробовали тоже показать свое искусство рукопашного боя, полученное на обязательных занятиях в школе милиции.

Да простят меня блюстители порядка, их обязаловка не шла ни в какое сравнение с творческим освоением восточных единоборств отечественным каскадером. Милиционеры в результате контакта с озверевшим послом показали несколько замысловатых сальто-мортале и остались довольны полученными уроками.

– Выходи, Леопольд. Выходи трус, – орала детская массовка, получая неслыханное удовольствие. А каскадер испытывал на прочность пластмассовую кабинку, наносил ей ногой классические удары каратиста, а потом, когда понял, что ничего с ней не сделает, поставил ее вверх тормашками. Теперь восторгу и остальных членов киногруппы не было предела.

– Ты мне еще заплатишь за все, – пригрозил Андрей, и последний раз пнув кабинку, неспешно подал руку своей возлюбленной. А завистница, красавица Катенька нежно вздохнула:

– Ах!

– Дело швах! – в сердцах сказала Наталья Сергеевна.

– Небось уже пропах! – согласился Данила, намекая на режиссера.

– У милиции на глазах! – подошел Князь.

Нечто подобное наверно было и в четырнадцатом веке. В памяти народной остались Куликовская битва, Мамаево побоище. Наше же побоище, учиненное ордынским послом осталось судьбоносным только в его жизни. Посадив на коня свою суженую, он уезжал с гордо поднятой головой.

Толпа за ленточным ограждением горестно вздохнула, приключенческое кино закончилось. Одни милиционеры удовлетворенно улыбались, потирая ушибленные бока. И вдруг их лица удивленно вытянулись, а за ленточным ограждением, в толпе девчонок раздался новый визг восторга.

Я ничего не мог понять, и только тогда, когда обернулся в другую сторону, мне стала ясна причина неподдельного всплеска энтузиазма любительниц кино.

Из леса вывернулся всадник на вороном коне. Бешенным наметом он скакал в нашу сторону размахивая над головой тяжелой булавой. Сначала никто не мог разобрать, кто это, но когда до него осталось метров сто, Данила мертвыми губами прошептал:

– Зенон-Наполеон! Сумасшедший!

– Кто, кто? – переспросил Князь.

– Немой утопленник с болота.

– Катя, прячься!

Прятаться негде было. Единственное место, которое подошло бы в качестве убежища, было занято главным режиссером. Пока еще было время, Данила постучался в кабинку взывая к благородству и прочим высоким человеческим чувствам представителя массмедиа.

– Михалыч, на Катеньку красавицу готовится покушение. Еще один придурок сюда скачет! Уступи место! А то отвечать придется!

– Не придется! – послышался уверенный голос. – Ослу ревнивому, скажи, я импотент.

– Солидный слышу аргумент, – согласился Князь и кивнул на всадника. – А он того, не пациент?… – князь покрутил пальцем у виска.

– Какой-то есть такой момент… – неопределенно заявил мой дружок.

– Тогда я пас!.. И так заплыл один уж глаз, и пострадала борода.

– Поверю Князь. Бежим туда.

Такой странный диалог состоялся между Князем и моим дружком, пока Наполеон стремительно приближался к основной киногруппе. Никто не захотел его с почестями встречать.

Уж очень рельефное оружие он держал в вытянутой руке. Как при налете ястреба на курятник, герои подобно испуганным курам бросились врассыпную.

Только Великий Князь отходил с достоинством. Он не бежал, а шел, но за его простым шагом, мы с Данилой и бегом не поспевали. Непонятная волна страха накатила на место съемок. За ленточной ограждением стих восторженный гул. Только оператор перевел кинокамеру на новую, скачущую цель и снимал приближение еще одного разъяренного лица. Приближалась развязка. Красавица Катенька что-то вскрикнула и, потеряв сознание начала медленно оседать на землю. Подлетевший Зенон не дал ей упасть.

– Бошки здесь всем поотрываю!.. Катенька, милая!

Безжизненное тело ожило и повисло у него на шее.

– Зенон! Ах!.. Любовь моя!

– Катенька! Милая!

И так несколько раз. Дальше действие развивалось, как в замедленной киносъемке. Сумасшедший всадник, положив девушку поперек седла, двинул, булавой пластмассовую кабину и пришпорив коня, направился к той кромке леса, откуда только что появился. Когда топот копыт стих, приоткрылась дверь кабинки и на божий свет, как ни в чем не бывало, появился главный режиссер Михалыч. Он махнул рукой оператору:

– Кончай снимать, пленка дорогая.

Милиционеры решили уточнить дальнейший распорядок действий на вечер и обратились к главному режиссеру фильма с вопросом:

– Съемки на сегодня закончились?

– Похоже, не только на сегодня! – за него ответила подошедшая к начальству Наталья Сергеевна, его полномочный помощник. – Все свободны! – от его имени распорядилась она. Толпа за ленточным ограждением услышав, такое объявление, кинулась на съемочную площадку, собираясь по стебелечку, по травиночке прошерстить прилегающую территорию в поисках сокровищ из волшебной шкатулки.

Один Князь с усеченной бородкой старался сохранить величественную осанку и важнецкий вид.

– Да, кстати, хотел спросить, – как ни в чем не бывало обратился он к нам с Данилой. – Я по вашему следу шел. Кони у вас часа два были привязаны к дереву и следы вели через болото. Нашли, что-нибудь?

– Нет!

– Странно!

Князь вежливо раскланялся с нами.

– Честь имею!

– До свиданья!

В автобусе лежала наша одежда. Даниле и переодеваться не пришлось. А я аккуратно, стопкой сложил длинное черное платье монаха-чернеца.

– Сматываемся скорее, пока все чумовые от переполоха, – шепнул мне Данила, – а то сейчас княжескую одежду и коня обратно затребуют, что возвращать будем?

Смыться, естественно мы не успели. На подножке автобуса стоял лейтенант Кольцов, поставленный Данилой с утра старшим.

– Тяжелый денек выдался!

– Не говори. – поддержал его Данила. – Талоны на обед пропали.

– Да, вот еще, – лейтенант держал в руках медицинский шприц, – вашу одежду с места на место перекладывал, а он выпал. Зайдите завтра в 10 утра, ко мне в кабинет номер 4, на Лесную улицу. Побеседуем.

– Мы не балуемся! – начали мы оправдываться.

– Я знаю. Меня интересует другое. Может быть вы про джип, что слышали? Есть у меня кое-какие соображения, насчет того, кто его угнать мог!

С испорченным настроением мы покидали место Куликовской битвы. Вместо ожидаемого удовлетворения от участия в фильме появилась масса непонятных вопросов. К нам подошла пропадавшая где-то целый день Настя.

– Завтра на съемки?

– Я же отказался, ты забыла?

– Пошли домой, есть разговор.

– А где ты была весь день? – спросили мы Настю.

Она скромно потупила глаза и махнула в сторону расходящейся толпы мальчишек и девчонок.

– Да там…, рассказывала… и показывала девочкам, как буду стирать белье, а потом положу его в корзинку. Не зря же мне дали роль второго плана.

– Чего?

Глава 12. Разгадка тайны

Путь наш домой лежал по Лесной улице, тянущейся параллельно центральному проспекту. Проходя мимо дома номер восемь, я толкнул Данилу в бок. Рядом с дверью висела большая вывеска, на которой заглавными буквами было написано – «УПРАВЛЕНИЕ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ», а при входе стоял милиционер.

– Э…бе…ме, – замычал мой дружок и, как будто натолкнувшись на невидимую стену, стал как вкопанный.

– Ты что-то хотел спросить? – поинтересовался у него страж порядка.

– Нас Кольцов из четвертого кабинета вызывал.

– Его нету!

– Я знаю!

– Может, чем могу помочь, что передать?

– Помочь, можете!..Передайте свои сто рублей, я ему был должен.

Дурацкая шутка не понравилась милиционеру, и он нас прогнал. Как только мы отошли подальше, у меня из отдельных кубиков, из разрозненных сведений, впечатлений и фактов, полученных за вчерашний и сегодняшний день на киносъемочной площадке неожиданно, сама собой вдруг сложилась целостная картина, выстроился дом. Случайные разговоры как сосиски нанизались в одну логическую цепь. Так бывает, когда молния в темную, темную ночь, полыхнет, и все вокруг на мгновение озарится необыкновенно ярким светом. Я был, как током пораженный. А ударила, коротнула, именно эта заметная вывеска – УВД.

Артистов второго плана я оригинально пригласил на пиршество ума:

– Вы знаете, что вы идиоты?… Мы… – поправился я.

– Знаем, – сказал Данила, – талоны на обед пропали.

– Догадывалась, – согласилась Настя, – когда у человека ничего тут нет, – она постучала себе по лбу пальцем, – а козырнуть ему чем-нибудь хочется, он и делает себе прическу под ирокеза, чтобы привлечь внимание кое-кого. «Выделяться внешностью, а не умом», папа говорит, «удел глупцов».

В другое время, ей бы это даром не прошло, я бы надулся, переживал, может быть, до вечера не разговаривал, к ней бы домой пару дней не заходил, но только не сейчас.

– Слушайте! – остановил я своих друзей прямо посреди улицы, – с нашим кино, Михалыч привез сюда двух крутых мужиков – Князя и каскадера Андрея. Один может по болотам лазить, а второй вообще все может. Вопрос – зачем? Я думаю, для…

И я, из озера памяти, подобно карасям, стал выдергивать один за другим простые, но, удивительные факты. Пустой попервоначалу садок, наполнялся переживаниями и событиями сегодняшнего и вчерашнего дня. Факты-караси освобождались от чешуи ненужных и пустых разговоров.

– Итак, – вытащил я первого карася. – Тот лейтенант Кольцов, кого ты Данила назначил в автобусе старшим, спрашивал нас про угнанный джип! С какой стати?.. Мы здесь при чем?.. Неувязка?

– Неувязка!

– Бр…р…р, – аж затряс головой Данила. – Действительно, логично! Где мы, где джип!

Я запалил костер логики и поставил на него котелок с фактами. Скоро должна была поспеть уха-истина.

– А вот еще одна неувязка!… Рядом с нашим старинным городком, оказывается есть деревня «Большие кабаны», а рядом старинный скит. И об этом знает один режиссер Михалыч.

– И…?

– И как только режиссер услыхал, что мы из «Больших кабанов», он нас тут же взял на съемки. Взял именно нас, знающих туда дорогу!.. Зачем взял?.. Кому мы должны были ее показать?… Вопрос?

– Вопрос!

Честное слово, врать не буду, мои друзья смотрели на меня, как на очередного Наполеончика. В их глазах я так и читал диагноз, насчет того, что переоцениваю свою личность, что у меня чердак набит соломой. А мне эта идея, о том, что кинокартина, для некоторых являлась лишь отличным прикрытием, не давала покоя. Я как Зенон-Наполеон в болоте, таращил глаза, хотел ухватить мысль за хвост, и не мог. Звена одного, самого важного, в моей логической цепи не хватало. А пока я вытащил второго карася, большого, как порося и сунул его друзьям под нос:

– Как это так, сумасшедший Зенон-Наполеон на глазах у милиции увез в лес, умыкнул что называется красавицу Катеньку и никто из них не чухнулся! Никто! Все приняли это как должное! А Кольцов спрашивает нас, про какой-то джип. Тут человека на глазах украли, в лес увезли…

– Да подожди ты, да подожди! – перебили меня мои друзья.

Сочувственный взгляд у них, превратился в уважительный.

– Правда странно! – согласилась Настя. А ведь наша подружка не знала и половины из того, что с нами приключилось, в те несколько долгих часов, когда мы отсутствовали на съемочной площадке. Пришлось ей рассказать, и про Андрея Рублева, и про немого утопленника Зенона-Наполеона, и про виденный нами, джип главного режиссера, и про пирожки отравленные обычной касторкой.

У Насти мозги лучше варили, чем у моего приятеля, скептика Данилы. Чем больше, я рассказывал, тем сильнее у нее загорались глаза. Когда я закончил, она сказала:

– Ох, как запутано, и не сообразишь сразу, кто кого любит.

– Ей про Фому, она про Ерему!

Данила тоже прошелся по ее адресу.

– Сегодня спать не будет, мечтами изойдет, чего это не ее, а Княгиню и красавицу Катеньку умыкнули у всех на глазах.

– От вас дождешься! – вздохнула Настя и предложила знакомиться уже не с простыми фактами, а с умозаключениями.

– Поесть сначала надо, пинкертоны! – заканючил Данила.

Настя затащила нас к себе домой. Я поупирался для виду, а мой дружок был несказанно рад. От Настиных родителей, я позвонил деду с бабушкой и попросил их обо мне не беспокоиться. Данила и этого не сделал. Когда он насытился, то нахально заявил нам с Настей:

– Одну догадку проверим сейчас, и все станет на свои места.

– И мы узнаем, где икона?

– Узнаем!

– И кто джип угнал?

– Может быть!

– И кто такой Зенон?

– В первую очередь!

Этот обтрескавшийся, самодовольный болван много о себе мнил.

– И где же ты все это узнаешь?

– У любови. Она всеми мужиками крутит.

Настя покраснела и отпихнула его от себя подальше.

– Не смей жирными лапами касаться до любви. При чем здесь любовь? Было всего две красивых женщины на съемках, и обеих увезли, на конях…ах.

– Так то красивые, – ухмылялся мой дружок, – а те, которые пострашнее, сами бегут за конем.

– Ты, что же хочешь сказать, – почему-то обиделась Настя, – если бы тебе представилась такая возможность, и ты был на коне, ты меня не увез бы?

– Если бы я был на коне?

– Да ты!

– Если бы я был на коне, и ты приблудная бежала за мною сзади, я бы так коня пришпорил…

Договорить он не успел. Она начала его валтузить. Даниле, ее удары, как мертвому припарки. Похохатывая, он выскочил на крыльцо. Вслед за ним, попрощавшись с гостеприимными хозяевами, вышел и я. Настя осталась дома. На небе зажглись первые звездочки. Когда мы вышли на улицу, мой дружок сказал:

– Пойдем проверим одну догадку.

– А куда мы идем?

– Тут недалеко! К Катеньке красавице домой!

– Ты что с ума сошел, при чем здесь она?

Данила решил подкрепить свое обвинение несущественным аргументом:

– Уж очень стерва картинно в обморок падала. Зенона увидала издалека, а падать начала, когда он оказался рядом с нею, не раньше.

Я не поверил.

– Тебе показалось!

– Еще чего, она падала, и платье одной рукой поддерживала, я что слепой?

Какая-то логика, от которой так и несло лаптями, в его словах была.

– Скоро? – спросил я Данилу.

– Почти пришли. Смотри, у нее свет горит. Она! – безапелляционно заявил мой дружок.

Калитка была открыта, и мы без стука вошли во двор. Я думал, Данила предложит мне подняться на крыльцо, а он потащил меня в сторону, за большой куст смородины.

– Постоим здесь. Послушаем! Голоса больно знакомые.

За столом сидели три человека: Наталья Сергеевна, Катенька красавица и Зенон-Наполеон. Рассказывал, заикаясь и растягивая слова Зенон.

– Жадность меня подвела…Оставил слегу, тяжело было икону тащить, думал так дойду… Представляете, в двух метрах от островка провалился в прорву.

– Ох! – испуганно вдохнула Катенька-красавица.

– Что делать? Пока не сильно увяз, снял рубаху, снял ремень, связал и кинул на куст можжевельника. Тоненькую веточку только и смог притянуть. А она треснула. Думаю, сильно потяну – оторву. И утонуть не дает, и на спасение шансов нет!

– Ох! И как же ты выбрался?

– Налейте стопочку, – попросил Зенон-Наполеон. Когда он выпил и закусил, рассказ продолжился. – Вдруг слышу, кто-то по болоту идет, да не один, а вдвоем. Ну думаю, Наталья Сергеевна – это твои Князь и кипчак каскадер. Мне же не видно из-за бугра, кто там? А это, дорогая моя женушка Катенька, твои племянники оказывается, тоже навострили лыжи в скит.

Я обиделся на Данилу. Небось знал, что Катенька красавица жена Зенона-Наполеона и, как сыч, молчал. А теперь будет утверждать, что первым об этом догадался. Ну не свинья ли он? Мог бы хоть мне одному об этом шепнуть! Ладно… А Зенон-Наполеон под водочку живописал дальше свои приключения.

– Во молодежь пошла, ничего не боится! А ведь утонуть могли, запросто!

– Сейчас! – забухтел у меня над ухом Данила.

– Ох, – снова вздохнула красавица Катенька. – и…

– Увидали они меня, и приняли за покойника. Взяли икону, и пошли обратно!

– Ох, а ты?

– А я что? Я же немой от рождения! Глазами хлопаю, рот открыл, кричу, да все бесполезно, ни одного звука не вылетает у меня из глотки. Они уходят, а я остаюсь. А черненький твой племянник, второму говорит: «Он живой». А второй знаешь, что ответил?

– Что?

– У мертвецов, мол, бывает – это посмертные судороги. Мышцы ослабли – рот открылся! Сейчас воды нальется и снова утонет. И так буду я тыщу лет, как поплавок, туда – сюда. А ведь видал стервец, что я ему моргаю, и даже мне в ответ подмигнул.

– Приукрашивает, собака! – зашипел возмущенно Данила. – Вот так спасай задарма. Еще будешь виноват!

Две дамы сидели, ни живы, ни мертвы. А Зенон продолжал:

– Меня бросили, а икону, главное не забыли забрать. О молодежь, о племя молодое с вывихом… А грамотные между прочим, знают, кто такой Андрей Рублев!

– А она, икона, правда Рублевского письма? – наконец мы услышали густой и низкий голос Натальи Сергеевны.

– Ох, тетя, не перебивай, пусть рассказывает, а то утонет, пока ты будешь спрашивать, – перебила ее красавица Катенька.

– Ту так вот, они ушли, а на меня такая безысходная тоска напала. Сижу по уши в тине и думаю – эти здесь у меня икону умыкнули. Там Катя, на поле, он – режиссер, глаз на тебя положил. А я в это время сижу по горло здесь, в болоте, и за тоненькую, сломанную веточку за жизнь цепляюсь.

– Ой, Зенончик мой! И как же ты спасся? – скупая слеза жалости скатилась по щеке красавицы Катеньки.

– Тебя вспомнил любимая, и потянул за веточку посильнее. Думаю, если любишь, веточка не должна оборваться, а если нет, то судьба у меня такая, утонуть в болоте. И я потихоньку выполз.

– Вот видишь, как я тебя люблю, – чмокнула его в щеку Катенька. – Бог мои молитвы услыхал.

– А как ты Зенончик, немой от рождения, заговорил? – спросила его родная тетя – Наталья Сергеевна.

Зенон кинул в наш с Данилой огород, в огород своих спасителей огромный камень.

– Стервецы эти ребята, твои племянники Катенька, зря ты, тетя, взяла их на роль. Когда они уходили, мне слегой, два раза по голове саданули. У меня речевой клапан видно и открылся.

Рядом со мною рассерженным гусаком шипел Данила.

– Вот, гад брехливый. Если бы я тебя два раза слегой по кумполу съездил, ты бы давно подводной лодкой на дне болота лежал. Ладно, еще не вечер.

За счастливое спасение была поднята еще одна рюмка и, наконец, разговор вышел на финишную прямую.

– С иконой, что будем делать, как делить? – спросила Наталья Николаевна.

– Я же сказал, ребята ее утащили! – сказал Зенон.

– Так у тебя ее нет?

– Откуда? – пожал плечами Зенон.

Данила потянул меня за руку.

– Где икона, как ты думаешь? – и сам же ответил на поставленный вопрос. – Видишь, дом его крайний к лесу. В дом, небось не стал заносить икону, подумал, что здесь может быть Наталья Сергеевна, и в лесу побоялся оставлять. Наверно в баньке, на задах огорода. В баньке надо пошукать.

Делать нам больше нечего было, под окнами у счастливой семейки. Мы потихоньку вышли со двора. Минут через десять, перебравшись через забор, мы стояли перед закрытой на замок дверью баньки. Рядом – настежь ворота гаража, с видневшейся внутри десяткой.

– Машину не закрыл, а на тазы старые замок повесил, – ухмыльнулся Данила. – Ничего, мы и без ключа.

В доме громко заиграла музыка. Нам на руку. Зенон справлял праздник, а Данила восстанавливал справедливость, приводил реальную действительность, в соответствие с заявлением утопленника, что икона у нас. Замок на баньке оказался хлипкий, свернуть его ничего не стоило. Когда мы вошли внутрь, то тут же увидали то, что тащили на себе через болото. Пыхтя и надрываясь, кое-как мы донесли ее до Данилиного дома, и я со спокойной совестью ушел домой. Все на сегодня хватит приключений и переживаний. Завтра будет день, завтра будет пища.

Глава 13. Гуляй – парень

А рано утром меня разбудил дед и без предисловий заявил:

– Собирайся, домой поедешь!

Дед у меня крутой, у него не забалуешь. Если сказал поедешь, значит поедешь, можешь даже не упрашивать и не спрашивать почему? Сказал, как отрезал. Бабушка, вся испереживалась, и стала подъезжать ко мне с разных сторон, стараясь услышать ответ, послуживший причиной столь спешного отъезда. А что я мог сказать? Что мы вчера лазили в чужую баньку? Это причина? Кто же мог нас с Данилой видеть? А может быть дед узнал, что я без спросу вчера ездил за тридевять земель в деревню «Большие кабаны»? И за это дед мог вытурить!

Нет, наверно деду донесли про наш с Данилой бизнес с лаптями. Неужели нас бабка Меланья по глупости сдала, или делегация приходила? А может быть лейтенант Кольцов нажаловался деду, что видел в нашей одежде медицинский шприц? Или дед узнал, что мы на болоте были? В общем, причин для спешной отправки меня домой было, хоть отбавляй. Если дед со мною так, то и я буду гордый. Сколько бабушка ни спрашивала меня, за что я еду в московскую ссылку, я молчал, как рыба.

– Не сошлись характерами! – только и сказал я ей, когда она, вытирая фартуком слезы, укладывала еду в пакет.

Дед проводил меня до автобусной остановки, купил билет и подождал, пока автобус тронется. Всю дорогу до Москвы, я ломал себе голову над ребусом, так круто поменявшим мое каникулярное время. И только когда через пару недель, я получил письмо от Данилы, все встало на свои места. Чего излагать его, читайте сами.

«Максу привет!

Это я Данила.

Во первых строках своего письма всего желаю! Чего себе желаю, того и тебе желаю. Будь здоров, не кашляй.

Макс, чего я пишу. Ты так внезапно уехал, что мне одному пришлось расхлебывать кашу, что мы с тобой заварили. Не знаю, с какого конца и приступить?

Ну, так вот. В ту ночь, когда мы как коты лазили под окнами у Катеньки красавицы и ее мужа Зенона, его дом был под наблюдением милиции. После угона джипа, для профилактики они решили понаблюдать за ним. Оказывается, человека похожего на Зенона-Наполеона засняла камера установленная перед входом в гостиницу. Подозрение в угоне пало на него. Кольцов с дружками сидели в кустах, а в это время мы с тобой лазили по чужим банькам и огородам. Они нас с тобой не тронули, потому что не поняли, что мы тащим, а утром ко мне заявился лейтенант Кольцов, и попросил показать то, что мы унесли. Не крышку же от погреба ему надо было показывать?

Ну, показал я ему эту старинную икону, и сказал, что это Андрей Рублев. А он мне заявляет, что я эту икону украл вместе с тобою этой ночью у Зенона в сарае. И спрашивает, что будем делать? Сразу уголовное дело заводить или я чистосердечно сознаюсь и все расскажу. Вот чтобы ты выбрал Макс? Я давно знаю тебя, ты бы выбрал то же самое, что и я. Поэтому, я заявляю Кольцову, что наши с ним интересы совпадают, и пусть он говорит, что хочет услышать от меня, я все ему, как на духу расскажу. Он спросил, не знаю ли я, где сейчас находится угнанный джип и кто его угнал?

Я ответил, что водить автомобиль не умею, и зря он меня подозревает. Он не поверил мне и пообещал устроить очную ставку с тобой, а пока повел меня в отделение милиции составлять протокол и снимать показания. Я думал, тебя приведут, а вместо тебя пришел дед и устроил грандиозный скандал. Хорошо тебе Макс, у тебя дед грамотный, не то, что моя бабка, увидала милицию и сразу за розги. Кольцов перед твоим дедом стушевался и сказал, что проводит со мною профилактическую беседу, и показал шприц. Тогда дед твой заявил мне, что если он ближе чем за сто метров увидит меня от своего дома, я горько пожалею.

А сегодня встретил меня на улице, и сам устроил форменный допрос. Он, что у тебя в ЧК работал? Я ему выложил, как на духу, что в шприцу была касторка, и так мы двигали на престол красавицу Катеньку. А про то, что мы с тобой лазили на болото, дед не знает, так что можешь спокойно корчить из себя, несправедливо обиженного и приезжать обратно.

Дед твой ушел видно тебя воспитывать, а дальше вообще хохма была. В милицию пригласили Зенона и спросили, откуда у него старинная икона? Он сказал – из скита за болотом. Еще меня спросили, почему Зенон в княжеской одежде оказался, не ограбил ли он меня? Я ответил, что добровольно отдал, а в милиции засмеялись.

Мне показалось, что меня сейчас отпустят, но в отделении неожиданно появился режиссер Михалыч. Пришел, якобы узнать, не нашли ли его джип, а когда увидал икону, и узнал откуда она, то заявил, что это собственность его предка. Нас всех повели к начальнику милиции.

– Чем подтвердите? – спросил он насчет иконы. Михалыч сковырнул на шпонке круглую затычку похожую на сучок и вытащил из тайника письмо. Вот мол, ему мать старушка открыла страшную тайну перед смертью, про скит и прочее. Похоже, что не врал, это послание в иконе было оставлено ему. Оставлено специально за болотом. А туда ведь дойти еще надо!

Макс, клянусь, я сразу его раскусил. Михалыч оказался трусом, сам побоялся лезть за этой схоронкой, и распустил слух, про икону – Андрея Рублева, а мы все, на эту приманку клюнули. Только он подумал, что полезут Князь, или каскадер Андрей и ошибся. Тем по болотам шастать, как по асфальту. У них он ее и собирался перехватить потом. Что-то тут у него не срослось, я думаю. Наталья Сергеевна, когда записывала нас на эпизод, тоже просекла фишку. Иначе откуда бы Зенон-Наполеон узнал про Андрея Рублева? Сечешь? Сродственник ведь он ей.

А икона на самом деле оказалась туфтовою, девятнадцатый век, никакой ценности не представляет, если не считать, что в нем было спрятано это письмо важное для самого главного режиссера. Помнишь, когда нас принимали в массовку, Михалыч спросил, слышал ли я историю про отшельника в скиту? Я потом у своей бабки спросил, что это за история, и вот что она мне рассказала.

После революции, когда белые рванули за границу, наш помещик князь, то ли Одоевский, то ли Водоевский, решил остаться в России. История эта темная и романтическая. Сам понимаешь, как перед войной с такими поступали, строем и в Сибирь. А может и грехи за ним какие водились, власть то прежнюю он не особо любил или еще что за ним было… Но, однажды, кажется в тридцать седьмом, не дожидаясь, пока за ним приедут, князь решил податься в бега. Граница тогда была на замке, так просто на ту сторону не перейдешь, куда ему было деваться? Он и двинул в родные, в наши края, где у него раньше было имение. А в имении, здрасте я ваша тетя, уже давно санаторий рабочих камвольного комбината. Санаторий то санаторием, а обслуга, как жила тут при князе, так и при Советах осталась прежней.

А князь, говорят, видный был, красавец кавалергард, усы, как у кота, вечером он и постучался в окошко той, что по ночам к нему бегала, когда он еще барином здесь жил. Старая любовь у них не заржавела, а наоборот, по новой, как цветок расцвела. Долго ли, коротко ли, а всему приходит конец, Его – узнали. Пока сообщили в ГПУ, пока те приехали, его и след простыл, как сквозь землю провалился. А куда, никто не знает!

Только бабка говорит, у них в деревне слушок глухой пополз, что за Макеевым, непроходимым болотом, якобы скит появился и там кто-то живет. А потом несколько раз в лесу, рядом с болотом встречали Овдотью, кухарку из бывшей барской усадьбы. А перед самой войной у нее родился ребеночек, мальчик.

Вот такую историю она мне рассказала, про отшельника и скит. Жалко только, что я ее поздно услышал.

Ладно, продолжу, что дальше в отделении было. Михалыч вытащил из тайника письмо и сует его начальнику милиции под нос. А письмо это было документ-завещание. В нем князь Водоевский, в здравом уме и доброй памяти, завещал все свое движимое и недвижимое имущество своему сыну, рожденному кухаркой Овдотьей. Сына он признавал единственным наследником, в чем и расписывался, составляя сей документ.

Макс, я тебе смысл письма передаю, там много чего еще было, но главное – это. Начальник милиции так и понял, что Михалыч обнаглел и как наследник просит обратно имение и все земли вокруг него. Начальник ему сказал, что еще закон о реституции[4] не принят и поэтому он не по адресу обратился. А я Макс, считаю, что даже если такой закон примут, нечего бардак у нас в городе разводить.

Михалыч стал выкобениваться, в позу встал, кричит, что плевать ему на реституцию вместе с проституцией, он и так богатый человек, а вот пусть милиция на основании этого письма подтвердит, что князь Водоевский был его законным дедом и документ ему соответствующий выдаст.

Макс, я сначала не понял, чего он хочет, а потом когда сообразил, мне аж нехорошо стало. Представляешь, наша милиция должна ему подтвердить, что он – князь. Уже четвертый князь за один день вместе со мною. Три – еще куда ни шло, а четыре – это перебор… Я сразу заявил протест, сказал им, что кухаркин внук, не может быть князем!

Михалыч обиделся, и посоветовал мне, не лезть не в свое дело. Он объяснил начальнику милиции, что если у него будет документ, справка из милиции, о том, что это письмо получено натуральным образом, а не подделка, то он сможет везде представляться князем, особенно за границей. Ему имущество не нужно, ему титул, имидж нужен.

И эта чухня, представляешь, чтобы получить подтверждение, что он князь, всю эту историю с кино затеял, всех нас подставил, половину чуть в болоте не утопил, Андрея Рублева приплел, и еще я подозреваю, что он сам джип отогнал в лес и свалил в овраг. Почему я так думаю? Во-первых, джип застрахован, а во-вторых, он до сих пор в овраге валяется. Если бы кто из наших его угнал, то давно бы на запчасти разобрал.

Макс, ты же меня знаешь, я не люблю в дураках оставаться. Если главный режиссер все это подстроил, чтобы получить подтверждение, что он настоящий князь, то не на того напал. Я ему каштаны не нанимался таскать из болота. Приехал кино снимать, пусть снимает, а наводить тень на плетень, неча. Когда начальник милиции начал писать какую-то бумагу Михалычу, я заявил, что он, со мной еще не полностью рассчитался.

– За что? – спросил начальник.

– Как за что, за то, что еще в начале лета я оттащил эту икону в скит за болотом и повесил ее на стену.

Михалыч за голову схватился. А в это время в кабинет начальника милиции зашли Князь и каскадер Андрей. Начальник, как оказалось, был первый день после отпуска на работе, ему с утра дали раскладку по самым крупным делам за прошедший месяц, а там фигурировали угнанный джип, подозреваемый Зенон, и эта старинная икона. Он спросил вошедших, кто они?

– Я потомственный князь Андрей их старинного рода князей Куракиных, – заявил каскадер Андрей, – пришел забрать то заявление, что сделал здесь этот бессовестный лжец! – и Андрей показал на режиссера Михалыча. Каскадер имел в виду, то заявление, где главреж обвинял Княгиню в отравлении его пирожками и просил возбудить по этому факту уголовное дело.

– Так, так! – сказал начальник милиции, – значит, и вы утверждаете, что он лжец?

Теперь он смотрел на молча стоявшего Великого Князя.

– А вы кто, прошу представиться!

У того, хоть и была ощипана бородка, но держал он себя с царским величием.

– Аз есмь Великий Князь всея Руси! – сказал ощипанный петух. Так он видимо решил разрядить грозовую атмосферу создавшуюся в кабинете и свести все к шутке. Мне не понравилось Макс, что они все представились князьями, а я между ними оказался бомжем. Я в момент поставил их всех на место.

– Вас тут в кабинете три князя, – сказал я и загнул три пальца, – Правильно?

Они, чудные, подтвердили:

– Правильно!

– Похоже!

– Да?!

Тогда я их припер к стенке.

– А за дверью вас троих дожидается всего две княгини. И я у вас на троих – один сын, княжич! Как вы нас делить между собою будете?

Клянусь тебе, после моих слов, Михалыч затравленными глазами забегал по сторонам. Меня они как-нибудь поделили бы, а вот княгинь делить не захотели. Я им, Зенону и Андрею каскадеру, на рану соли насыпал. Они даже не спросили меня, почему обязательно надо делить? У ревнивых бог мозги отнимает. Они зарычали!

И в это время в кабинет вошли: старая Княгиня и молодая, то бишь Катенька красавица. На минуту в кабинете гомон смолк, и в напряженной тишине старая Княгиня объявила:

– Господа! Считаю своим долгом поставить вас в известность, что отныне и до конца картины, я единственная здесь – Великая княгиня.

Ну объявила и объявила женщина, у них на неделе семь пятниц, еще не один раз поменяет свое решение. Михалычу бы благоразумно промолчать, а он нетерпеливый вылез с глупым ответом:

– А мне молодая больше понравилась!

У старого дурака совсем крыша поехала. Ты бы видел Макс, что тут началось. Зенон-Наполеон от возмущения сначала начал пускать пузыри, потом вспомнил, что он обрел дар речи и стал честить почем зря Михалыча. Катенька красавица кинулась на всякий случай Зенончику-Наполеончику на шею и дико завизжала. Ты же знаешь, как бабы умеют визжать. За дверью дежурный подумал, что тут кого-то обидели и ворвался в кабинет. Он ненароком зашиб Великую Княгиню. Посол Андрей кинулся ей на защиту. А я Макс, воспользовавшись моментом, выскочил в коридор и заорал:

– Там психи!

Мне кажется, менты за вчерашнее поражение решили взять реванш. Они ворвались в кабинет начальника и хотели скрутить каскадеру Андрею руки. Я только услышал, что в кабинете начальника посыпались стекла. Там долго еще стоял крик и треск. Потом киношников почему-то отпустили и они уехали. Я, честно говоря, не очень расстроился. А вот Зенону-Наполеону дали пятнадцать суток, за что?

В городе до сих пор идут разговоры, как кино снимали. Мне все почему-то сочувствуют и просят рассказать поподробнее обо всем, что связано с князьями и княгинями. И обязательно зададут вопрос, выдал ли начальник милиции справку Михалычу о том, что он внук князя Водоевского и кухарки Овдотьи? Я свехлюбопытных в милицию отсылаю, но они все равно не отстают. Соберутся на озере и ждут, пока я козу пригоню. Я как Гомер – Одиссею, рассказываю им историю с самого начала. Хохочут! Привру, конечно, немножко.

А вот кое у кого крыша поехала. Настя начала устраивать светские приемы. Они у нее называются «приглашение на дневной сок», так на открытках написано. Она уже несколько раз их организовывала, эти «соки», по случаю нашего участия в кино. Кому бы лапшу вешала на уши, только не мне.

Ты представляешь, у нее вся комната завешана огромными цветными фотографиями, где она на берегу речки, в лаптях стирает белье. Мол, ей с киностудии прислали. Врет, по-моему, она. Сама сделала фотомухляж. Берег, какой-то не наш, вдалеке пальма видна. Обсмеешься, раздает свои фото всем знакомым с автографами.

Но, ты там, в Москве особенно, не ревнуй. Никому она на фиг, тут не нужна. На ее «дневной сок», кроме меня никто больше не ходит, одни девчонки. Представляешь, как я во главе стола сижу?

Да, вот еще прикол. Тут, я попросил у нее несколько листов бумаги, чтобы тебе письмо написать, у меня мол, нету, она и указала на новую пачку, на столе, в ее комнате. Бери, сколько хочешь, мне не жалко. Ей не жалко, мне жалко. Смотрю, рядом с нераспечатанной пачкой, в папочке лежит стопка начатых листков, по одной, две строчки, на них накалякано. Я и решил новую пачку не распечатывать, и теми листками обойтись.

А когда глянул, что там написано, так всю папку и уволок. Здесь, есть листки, почти до конца исписанные, а есть, где только начало. Тот, на котором я тебе пишу это письмо, на этом листочке, только приветствие тебе, и больше ничего. А на других, обалдеть, чего только нет. Почитал, я, и теперь точно знаю, что она, дура.

Представляешь, она писала тебе письма, и черновики складывала в эту папку. Но мне кажется, ни одного письма, так до конца и не дописала. Ты хоть одно получал? А какую пургу она гонит? Ты только, послушай, как она обо мне отзывается.

«Данила, хоть у него голова и большая, но круглый дурак!» Макс, это она перед тобою разоряется. Заканчиваю. Извини Макс, хотел, в конверт положить ее самые длинные письма, но уже заклеил конверт. Так, что как-нибудь в другой раз.

Твой верный и незабвенный друг – Данила!

Р. S.

Что это за две дурацкие буквы? Они во всех письмах, что тебе писала Настя, встречаются. Я думаю, в переводе на русский они должны означать «пишу снова», потому что после этих букв, она еще на полстраницы галиматьи наскребала.

Про всех все рассказал, а про себя забыл.

Макс, я теперь президент торговой фирмы, расширяться собираюсь. У меня с бабкой Меланьей свой собственный бизнес. Мы на пару с нею продаем лапти. Ты скажешь, фи, что за товар? А я так, считаю, торгуй чем хочешь, лишь бы прибыль была. Еще император Нерон сказал, что деньги не пахнут, и ввел налог на это самое заведение, что у нас на площади, рядом с аптекой.

Знаешь, Макс, что я придумал, чтобы лапти лучше продавались? Ты помнишь, как на киносъемках меня одели княжичем, княжеским сынком? Ну, так вот, я им до сих пор и остаюсь. Я далекий княжеский потомок. Зенон, сучок корявый, форму вернул. По субботам, и в воскресенье, самый, когда базар, мы с бабкой Меланьей проезжающих окучиваем.

За нашей спиной, на заборе я вывешиваю огромное как ковер, красивое генеалогическое древо основных русских родов, там расписано, какой князь от кого пошел, а перед ним мы с бабкой Меланьей располагаемся. Я в княжеском наряде, а она глушня, с лаптями. Помнишь, мэр обещал открыть туристический маршрут? На Катеньку красавицу обещал, а получилось на нас с бабкой Меланьей.

Я теперь князь Даниил, не чета этому кухаркину сыну, Водоевскому, веду свой род от Владимира. А кто не верит, тому мы показываем ярлык на княжение, который выдал моему пра, пра, пра…деду сам Тохтамыш. Это тот талон на обед, что нам дала Наталья Сергеевна. Представь, пока один только ученый и усомнился, а остальные за чистую монету принимают. Все про какую-то бархатную книгу спрашивал, как будто ему плаката мало. Бабка Меланья молодец, всегда вовремя встревает со своими лаптями. «Купите, – сует она под нос туристам лапти. – Лыко на них, сам потомок Великого князя Владимира драл».

– Откуда, кто? – ее спрашивают.

А она на плакат-ковер показывает, и говорит:

– Оттуда, вот с этого древа, гиникологического!

Народ смеется. Плакат рассмотрит и спрашивает меня:

– Правда?

А я тут же рядом стою, булавой у них под носом помахиваю и подтверждаю:

– «Голод не тетка, есть захочешь, не только лаптями торговать будешь». На мне жупан красный, сапоги с серебряными закаблучьями, эх, умеют же на Мосфильме одевать. Отвлекся в сторону.

И представь, туристы берут. Только вот подтверждение хотят, как Михалыч, документальное. Поэтому наша фирма с бабкой Меланьей и расширяется. Сейчас на меня Настя со всей семьей работает. Они хохочут и готовят мне документ, отпечатанный на компьютере, где я буду величаться потомком Великого Князя всеа Русии, Владимерской, и прочия… прочия земли повелитель. Он к лаптям, как сертификат качества будет прикладываться.

Говорят, так у меня торговля лучше пойдет.

Да, чего я тебе пишу, чуть не забыл. Дед, тебе сам звонить не будет, упертый он, как и ты, одна у вас порода кержацкая. Когда узнал, что шприц у нас был всего лишь с касторкой, и мы его в пирожки втыкали, в усы усмехнулся, а потом, так ненароком меня спрашивает, не знаю ли я, когда ты Макс обратно собираешься? Так что ты, как только получишь это письмо, дурака не валяй, а покупай билет и приезжай. Тебя тут еще кое-кто кроме деда очень видеть хочет. А домой без меня к себе не ходи. Я твоей бабушке сначала позвоню, предупрежу ее, что ты к обеду только будешь, пусть старается. Она такой стол обещала приготовить, лишь бы ты только снова приехал. Я себе большую миску салата оливье заказал. Предупредил, что со своей миской приду. Твоя бабушка сказала, «приходи с любой посудой». Макс, она не видала, ту ендову, что мы привезли из «Больших кабанов». Как ты думаешь, удобно будет с нею являться в гости, великовата все-таки. Я ее у борова отнял и отскоблил на всякий случай, теперь выветриваю. Но, чует мое сердце, придется ее лаком покрывать, запах хряка ничем не перешибешь.

Все, лист заканчивается.

Вчера видел Михалыча. По телевизору показывали благотворительный вечер в дворянском собрании, и там он мельтешил. Сбылась, наконец, мечта идиота.

Да вот еще что, ты там поскреби по сусекам своей родословной, может быть и у тебя какое-нибудь мурло из захудалого дворянского рода где-нибудь проглянет, а то неудобно как-то получается, я вроде бы князь, Настя – дочка прокурора, один ты у нас не пришей кобыле хвост.

Прости, снова хотел тебе ее письма положить, да конверт уже заклеил».

Вот такое письмо я получил от него. Он что, действительно дурак? Как можно заклеить письмо, а потом написать об этом? Уши у меня покраснели, когда я разобрал зачеркнутую строку, выведенную рукою Насти!

«Здравствуй мой милый Максим! Только в письме я и могу…» и на втором листке, «Дорогой Максимушка. Ты уехал так внезапно, не попрощавшись, Неужели у тебя не дрогнуло…»

И этот обалдуй, самые длинные письма обещает прислать в следующий раз. Нет, я теперь знаю, к кому зайду первым, как только автобус остановится в нашем славном, маленьком городишке. А обжора – перебьется, подождет!

Примечания

1

Кочедыки – заготовки и инструменты из костей или металла используемые при плетении лаптей

2

Копытца – вязанные носки.

3

Дословный перевод – Данилка, поросенок, иди сюда

4

Реституция – восстановление прежнего имущественного и правового положения

Content

Дмитрий Щеглов
Лапти болотного князя

Глава 1. Северские ирокезы

Глава 2. Красавица Катенька

Глава 3. Зеркальное отражение

Глава 4. Большие Кабаны

Глава 5. В очередь за лаптями

Глава 6. Лижи сапог – посол

Глава 7. Болотный грабитель

Глава 8. Утопленник

Глава 9. Я есмь немой

Глава 10. Из князи в грязи

Глава 11. Куликовская битва

Глава 12. Разгадка тайны

Глава 13. Гуляй – парень

Примечания