Олег Нестеров

Юбка

Она считала, что следует идти до конца во всем —

и говорила снегу: будь снегом, и дождю: будь дождем.

Она стянула любителя гор в долину слепую —

и успокоила мраморным поцелуем.

Теперь сквозь окно в Ковчеге смотрит она —

как ее дети тонут в ужасе, как их заливает тьма.

Деннис Силк, «Куплеты» (перевод Александра Бараша)

Часть I

Наконец заиграла музыка. На сцене появились танцоры, одетые в черные трико, поверх белой краской были нарисованы кости. Включились специальные лампы, и теперь на сцене были уже скелеты, выкрикивающие, как заведенные, зловещую фразу: Berlin, dein Tanz ist dein Tod![1]

– Лени, ну как, – ты жива? Горы лечат? Кто был на этот раз? – прокричал ей Эрик.

– Хекмайер, ты наверняка о нем слышал!

– Это же убийца скалолазов! Он сказал тебе хоть одно нормальное слово? И вообще, заметил, что ты девушка? Или писал при тебе со скалы?

Заведение было переполнено. Несколько полуподвальных помещений, соединенных между собой, освещалось лишь свечами. Стены были обиты синим шелком, столик, где ее встретили друзья, был самым дальним от сцены. Кабаре Tanzfest уже второй год удерживало статус наимоднейшего столичного заведения, вдобавок тут выступал лучший в городе квартет саксофонистов – с особым, как говорили, берлинским звуком. Их фирменным номером был похоронный фокстрот Todentanz.

– Хекмайер отличный тип, – вступилась Лени за своего инструктора. – Правда, он действительно чуть меня не угробил, когда мы спускались с Гульи. Вы же знаете, это настоящая Teufelspitze, не гора, а гигантская игла. Хекмайер шел в связке последним и вдруг сорвался. Я уже и с жизнью попрощаться успела. Но он как-то сумел ухватиться за уступ, и вот я с вами, парни.

– Лени, ты будешь жить до ста лет, – пообещал Георг.

– А мне не нравятся круглые даты, – улыбнулась Лени. – Они всегда унылые, как искусственные цветы.

– Тогда до ста одного, и выпьем за это быстрее!

Музыканты заиграли Das Herz eines Boxers – «Сердце боксера», хит этой осени.

Вообще-то песня была старая, Лени ее помнила по едва ли не первому в Германии звуковому фильму – «Любовь на ринге». Главную роль там исполнял молодой боксер Макс Шмелинг, по сценарию он влюблялся в роковую красавицу, которую достоверно играла ее подруга Ольга Чехова, и вся карьера боксера катилась кувырком. Парень он был простой, открытый, мать торговала овощами, а тут на тебе – femme fatale. Тренера его предупреждали: боксер должен бежать от любых искушений, мирская жизнь не для него, ему нельзя ничего из того, что он желает, и т. д. Не дай бог его сердце займет красавица – тогда уж точно не будет ему места на ринге!

Собственно, из этого сомнительного предупреждения и состояла песня – куплеты по очереди пели тренера своими физкультурно-декадентскими тенорами, а припев сексуально рычал сам Макс. В этом году подзабытый музыкальный номер переписали специально для грампластинок, и на то были причины – Шмелинг вдруг превратился в национальную гордость.

Изюминкой местного исполнения было то, что во время припева на столики всегда забирались мужчины и с выражением пели:

Das Herz eines Boxers kennt nur eine Liebe:

Den Kampf um den Sieg ganz allein.

Das Herz eines Boxers kennt nur eine Sorge:

Im Ring der Erste zu sein.

Und schlägt einmal sein Herz für eine Frau

stürmisch und laut:

Das Herz eines Boxers muss alles vergessen

Sonst schlägt ihn der Nächste knock out![2]

Побеждал не тот, кто пел правильней, а тот, у кого было правильней лицо. Лучше, чтобы на нем был хотя бы один шрам. Ну и, конечно, голос тоже должен соответствовать: быть низким и, по возможности, грубым.

Из всей ее компании под этот образ никто не попадал. Все были молоды и красивы, их будто бы кто-то долго подбирал друг к другу, но при этом они оставались абсолютно разными: и по масти, и по характерам, и по темпераменту. Эрик – самый жизнелюбивый, как Кот в сапогах. Георг, наоборот, самый немногословный – его речь часто напоминала ультиматумы, переданные по телеграфу. Макс был самый талантливый, но с ним приходилось сложнее всего. А Вальтер самый правильный. И самый влюбленный.

С четверкой Лени познакомилась в горах, когда она только-только начинала кататься на лыжах, и они стали ее первыми наставниками.

Эрик катался лучше всех, своим гибким телом владел превосходно и спешил об этом сообщить каждой встретившейся девушке. Его неутомимый любовный компас и вывел всю четверку на Лени, едва она появилась утром на склоне для начинающих.

Георг, единственный из них, носил усы и мог бы запросто сыграть шекспировского героя, лицо у него было выразительное и не совсем европейское. Держался всегда прямо, так могли бы скатываться с горы Людовик XIV или, на худой конец, Кромвель.

Макс походил на сбежавшего с галер молодого раба. При условии, что в рабство его отдали совсем маленьким мальчиком, прикончив родителей-аристократов. Высокий и жилистый, с короткой стрижкой, он, как одержимый, с утра до вечера забирался на самые крутые подъемы и летел с них сломя голову.

Вальтер вообще имел шанс всю жизнь ничего не делать, подставляя свою красивую шевелюру парикмахерам на самых важных чемпионатах по художественной стрижке. Пепельный блондин, которого природа по ошибке наградила как минимум тройной дозой буйных волос. По правде говоря, и фигурой он был хорош, особенно когда надевал синие, обтягивающие рейтузы с лампасами и белоснежный свитер домашней вязки.

Все они работали архитекторами в бюро у Альберта Шпеера и проектировали новую столицу рейха – GERMANIA. Лени не видела их давно – почти год. Все это время она просидела в монтажной, собирая свой фильм по четырнадцать часов в сутки, без праздников и выходных. И лишь недавно решилась сделать перерыв, чтобы съездить в горы, – зная, что только там сможет полностью освободить голову. После многолетних занятий танцами Лени быстро освоила подъем на горные вершины. Тело ее не подводило, нужно было быть просто очень внимательной, чтобы не сорваться. За этим занятием все лишние мысли отступали, и она возвращалась в город с ясной головой и полная сил.

Пятым из ее друзей был американец, он жил в Берлине уже полтора года. Во время Олимпиады американское посольство устроило выставку его картин, где героями выступали одни лишь мускулистые атлеты. Это было неудивительно, Хьюберт и не скрывал, что любит молодых людей, а не девушек, называя себя красивым словом «гей». У него оказался великолепный вкус, когда-то он сам танцевал и работал хореографом. Все это и, конечно же, вера в совершенство мужского тела объединяла его с Лени.

Почему-то для него она сделала исключение – Хьюберт мог посещать ее в монтажной, наряду с ближайшими коллегами. Для всех остальных вход туда был закрыт: и для партнеров по кинопроизводству, и для нудных функционеров, даже мать и любимый брат не имели права ее там тревожить.

Американец пользовался своим правом почти каждый день, стесняться было не в его характере. Часами сидел рядом и разглядывал отобранные куски пленок – их Лени вставляла в рамы с большими, освещенными изнутри опаловыми стеклами.

В общем, Хьюберт являлся единственной ее связью с внешним миром. Четверка его немного ревновала, но деваться было некуда: от него они хоть что-то узнавали о Лени.

Он называл себя еще одним ярким словом – «дизайнер», и даже пробовал заниматься обустройством ее нового дома, постоянно заказывая туда какую-то мебель, смотреть на которую Лени приходилось по ночам.

То, что творилось сейчас в кабаре, его крайне волновало:

– Я вижу, каждый немецкий мальчик теперь мечтает стать боксером, – сказал он, оглядываясь по сторонам. – А что будет, если ваш Шмелинг вдруг проиграет? Если его побьет негр?

Звездный час немецкого спортсмена случился прошлым летом – он стал чемпионом мира, победив «коричневую бомбу», 22-летнего Джона Луиса, причем букмекеры ставили на негритянского боксера 100:1. Все эти подробности Лени знала из бесконечных разговоров своих сотрудников – хотя она и делала фильм про Олимпиаду, бокс ее совсем не интересовал.

«Победа Макса Шмелинга – победа Германии!» – объявили газеты, и одноименная документальная короткометражка через неделю уже шла по всем экранам рейха, сопровождаясь рекламным лозунгом «Раса господ побеждает!». Шмелинг особо не сопротивлялся этой истерии, хотя жена-венгерка и тренер-еврей Джо Якобс осложняли его отношения с властями. Особенно после того как тренер перед началом ответственного международного матча-реванша в Гамбурге ответил на «немецкое» приветствие двадцати пяти тысяч зрителей, – он тоже вскинул руку, но между указательным и средним пальцем у него дымилась сигара. «А что мне, по-вашему, было делать? Левую руку я, по традиции держу внизу со скрещенными пальцами!» – объяснил он журналистам.

– Труба ему будет, – мрачно произнес Макс. – Джо Луис его вызвал на матч-реванш в Нью-Йорк. Угадай, какая инстанция принимает решение, ехать ему или нет?

– Ну, спорткомитет какой-нибудь или, как тут у вас – палата по делам спорта?

– Гитлер. Мучается уже третий месяц, бедняга. Все никак не решит.[3]

Выпили за спорт.

Сегодня ее компания употребляла рислинг из долины Мозеля, что было достаточно экзотично: во-первых, от самого этого слова у Лени скулы сводило, да и вокруг, как обычно, рекой лилось исключительно пиво. Выяснилось, что совсем недавно Георг, совершая очередное познавательное путешествие вдоль реки на своем мотоцикле, случайно познакомился с молодым виноделом. Они как-то сразу нашли общий язык, и к утру из подвала тот достал особую бутылку – сразу стало ясно, что же на самом деле могут пить ангелы. Горные склоны там были круты, климат благоприятен, но лет пятьдесят назад, пожаловался Георгу новый знакомый, европейские державы, боясь растущей конкуренции, надавили на Германию и запретили производить красное вино. С тех пор весь край совершенствовался на белом и весьма в этом преуспел. Своим открытием Георг поделился с друзьями и стал планомерно подсаживать на мозельский рислинг всю компанию.

Они давно не виделись, а Лени опять умудрилась опоздать.

Причина на этот раз была уважительная: визит вежливости в логово зверя – с ней договорился о встрече доктор, шеф Министерства пропаганды, или проми, как эту организацию называли на берлинском арго.

Он сразу отвел ее в конференц-зал, сказав, что после обеда видеть не может свой кабинет. Они расположились за длинным столом, помещение было красивое, с большими окнами и двумя старинными люстрами – бывший дворец принца-регента. Над президиумом, рядом с огромной свастикой, почему-то нависал узкий балкон с резными деревянными перилами.

– У вас что тут, танцы по ночам? Это же балкон для музыкантов, – кивнула на него Лени.

– Так это ведь бывший танцзал, сто лет тут танцевали, а теперь вот мы со своим новым жанром, – доктор ценил юмор. – Хотя стены до сих пор располагают к легкому общению.

«Опять начинается», – подумала Лени. Но он, против обыкновения, сразу перешел к делу:

– Фройляйн Рифеншталь, я до сих пор не могу успокоиться от увиденного у вас вчера. Поэтому и хочу к вам обратиться. Скажу прямо, все мои мысли сейчас занимает одна проблема – как повысить лояльность к нашей стране за рубежом. Особенно нас интересует молодежь. С одной стороны, вы этим и так занимаетесь, фильм об Олимпиаде – лучший способ сказать правильные слова о рейхе.

– Доктор, мой фильм говорит только о мире.

– Давайте не забывать, что этот праздник народов все же состоялся у нас. Вам вряд ли интересно об этом знать, но мы ведь дали скидку в 60 % на железнодорожные билеты, поэтому к нам и приехало столько туристов – почти семьсот тысяч. Берлин превратился на те две недели в столицу мира. Теперь задача состоит в том, чтобы превратить Берлин в мировую культурную столицу уже не на две недели, а раз и навсегда.

Начало было в его духе.

– И ведь неплохо, вроде как, гости себя тут чувствовали, – в его голосе появилась обида. – Работало восемьдесят театров, ночные клубы – битком, кабаре на любой вкус, днем – соревнования. И при этом идеальный порядок, нет ни нищих, ни безработных. Ну, грубоват режим немного, и что с того? Разъехались они, и что изменилось? Все равно нос воротят. Только вот в Берлине эта американская зараза появилась – свингеры или как там их… Swing-Jügend. Свинг сплошной на уме, ходят, как чучела, и танцуют ночи напролет свои обезьяньи танцы. – Доктор сделал паузу. – Лени, заострю вопрос. Можем ли мы как-то повлиять на молодежь Европы, а лучше – мира? Чтобы говорить на немецком стало модно. Чтобы Германия стала образцом для подражания во всем: в музыке, живописи, кино и театре… Чтобы нас любили. До беспамятства. Некритично. И чтоб это чувство шло поверх всяких барьеров и границ. Чтоб вся эта политическая свора Европы была бессильна повлиять на свои народы. Вот что нужно. Чем скорее, тем лучше.

Все было ясно. И Лени не стала себя сдерживать:

– Доктор, начну по порядку. Во-первых, Олимпиада. Хотели поразить – поразили. Но разъехались гости в странных чувствах. По всему городу нельзя было сфотографироваться, чтобы свастика не попала бы в кадр. Это что – олимпийская символика теперь? А все эти пышные приемы в загородных резиденциях госчиновников – сплошные факелы и оленьи рожки, все эти финские всадники в меховых шапках, быки на вертеле, костюмированные представления в духе Калигулы, шампанское реками, икра ведрами. Да, ели-пили – улыбались. Разъехались по домам и теперь пальцем у виска крутят.

Доктор смотрел на нее в упор. Было непонятно в этот момент, что его больше волновало – продолжение дискуссии или ее слишком открытая и загорелая шея.

На всякий случай Лени сбавила обороты:

– Что касается музыки и театров – тут мне и сказать нечего, да вы и сами это прекрасно знаете – Берлин обескровлен, лучшие – уехали, по крайней мере, многие из них. А что касается нового немецкого искусства – живописи, которую я увидела этим летом в Мюнхене, так там вообще было всего два светлых момента – павильон «Дегенеративное искусство», с моими любимыми художниками, и «Ночь амазонок» в Нимфенбурге, где просто, по-честному, обнажили и слегка украсили женские тела, чтоб хоть мужчины порадовались.

– Лени…

– Погодите, доктор, теперь – о наболевшем. В прошлом году вы создали Германскую киноакадемию, чтобы хоть как-то восполнить кадровый дефицит режиссеров, сценаристов, технических специалистов, актеров, костюмеров и всякого творческого, управленческого и обслуживающего персонала. Но вы же сами всех когда-то вымуштровали, теперь киношники вам в рот смотрят и бегают кланяться по любому поводу! Они боятся браться за что-то стоящее! Доктор, вы загнали немецкое кино в угол и выкручиваете ему руки. Хуже обстоят дела с кино только в России!

«Бессмысленно, – подумала она, – кому я все это говорю?» Ее слова разлетались по залу и складывались в какой-то трагический речитатив – архитектурный гений Шинкеля, который когда-то выстроил это здание на Вильгельмплац, и тут был на высоте. Казалось, что вот-вот – и вступит оркестр, и ее собеседник запоет в ответ красивым высоким голосом. Но тот сидел спокойно и продолжал смотреть ей прямо в глаза.

Пришлось Лени выходить на финал самостоятельно.

– Вы постоянно говорите, что через два года студии UFA[4] по технике сравняются с голливудскими. Но прорыва не будет, доктор! Шедевров не дождетесь! Или вы думаете, что «Юный гитлеровец Квекс» и «Штурмовик Бранд» – это шедевры? И вы хотите, чтобы нас за это любили!? И чтобы любовь была искренняя? Ваш киноэкспорт с треском проваливается. Мир безучастен к вашим заклинаниям, а Берлин не стал и, судя по всему, вряд ли станет блистательной культурной столицей. По крайней мере, пока вы продолжаете тут свои опыты над искусством. Должно быть либо искусство, либо политика – почаще, доктор, прислушивайтесь к фюреру!

В этот момент вошел секретарь:

– Прибыл господин Кикебуш, ожидает в приемной.

– Пусть войдет, – сказал с досадой доктор. – Лени, прошу прощения, у меня очень важный, но, надеюсь, очень короткий разговор. Пожалуйста, не уходите, мы с вами скоро продолжим. Можете даже остаться здесь, думаю, вам будет интересно.

Вошел лысеющий мужчина, коренастый, в темном костюме, без галстука, по виду – какой-то интендант-хозяйственник.

Доктор приготовился вести свою игру – сверкнул большими темными глазами, поджал губы и вдруг спросил:

– Вам известно, что фюрер лает?

Повисла зловещая пауза.

– Как… лает? – не понял Кикебуш. – Как может фюрер лаять?

– Вы, наверное, давно не бывали на больших митингах. Или, видимо, стояли рядом с трибуной. А нужно было отойти куда-нибудь подальше, в самый конец Майского поля. И тогда вместо «Хайль!» вы бы услышали собачий лай! Эхо, господин Кикебуш, эхо! И вы ведь даже не понимаете всю серьезность ситуации!

Доктор встал. На нем был хороший серый костюм в элегантную полоску, с большими и заостренными по последней моде лацканами. Только белую сорочку, как обычно, хотелось заменить на размер поменьше. Его густой голос стал звучать угрожающе:

– Массовые собрания и выступления фюрера – это не просто наши традиции, не просто дань сложившемуся ритуалу. Это – движущая сила рейха! Это – обращение в наши ряды непосвященных и необходимый глоток воздуха для старых бойцов. Это не просто – собрались и поговорили, господин Кикебуш!

В этом месте, по сценарию, собеседник, наверное, должен был провалиться под землю. Но тот, как видно, и не такое повидал. Его лицо стало еще более удивленным:

– Так против законов природы не пойдешь. Те, кто стоят позади, должны же что-то слышать. Поэтому рядом с ними и стоит задняя линия громкоговорителей. Они слышат сначала ее, а потом доносится звук от трибуны, вот и получается эхо. Звук имеет свою скорость, – тут он позволил себе шутку, – и если мы развернули в обратную сторону свастику, то это не значит, что мы сможем заставить звук лететь быстрей!

– Тогда заставьте его лететь медленней. Мне смешно все это слушать. Хотите – с сачком бегайте за эхом. Проект нового стадиона в Нюрнберге на четыреста тысяч зрителей только что получил Золотую медаль на Всемирной выставке в Париже. Там не должно быть лая! Выбора у вас нет, Кикебуш. Лучше буду лаять я, чем он. Но лаять я буду недолго. Сразу укушу. Больно. Свободны.

Кикебуш ушел. Доктор устало сел напротив нее.

– А это кто? – спросила Лени.

– О, это монстр. Решает любые вопросы. Его нужно только напугать как следует.

– И вы что, действительно думаете, что сможете изменить скорость звука? – улыбнулась Лени.

– Мир не знает наших возможностей. Нам они ведомы.

Лени давно уже опаздывала, ее ждали друзья, и проводить дальше время в этом бывшем танцзале ей совершенно не хотелось.

Доктор это понял и стал закругляться:

– Лени, вы как всегда слишком прямолинейны и откровенны. И очень умны. За это мы вас и любим. И терпим. Но ваш ум слишком уж зашорен и нацелен исключительно на совершенствование того, чем вы занимаетесь в данный момент. Заканчивайте быстрее «Олимпию». Ставьте мир по стойке «смирно». У наших итальянских друзей на следующий год в Венеции впервые пройдет кинофестиваль. И дай бог вашей картине выиграть у американцев. Берегитесь, они выставляют первый полнометражный диснеевский мультик! Победите-ка «Белоснежку» – для начала!

Лени была уже в дверях, когда он вдруг спросил:

– Лени, как вы думаете – раз кино стало звуковым и получило цвет, может, пора уже подумать о генераторах запаха в кинотеатрах?

* * *

– Лени, как твой фильм? – спросил Макс. – В прошлую субботу тут даже специальный номер тебе посвятили. Танцоры наклеили седые бороды и, изображая подряхлевших греческих богов, пели про премьеру «Олимпии», которую, если повезет, увидят их боги-внуки.

– Первую часть собрала. За вторую сажусь в понедельник. Герберт показал мне музыку, я под впечатлением.

– Кстати, Лени, по поводу музыки: у нас для тебя сюрприз. Готовься, сегодня мы тебе кое-что покажем. Но с одним условием. Ты должна ответить мне на вопрос.

– Эрик, балбес, у тебя всегда один и тот же вопрос ко мне. Сплю ли я с фюрером. Я не права?

Все заулыбались, Вальтер нахмурился.

– Да нет же, Лени, я хотел просто узнать – ты ему уже показала?

– Смотря что.

Тут уж началось настоящее веселье.

В кабаре перекрыли выход – до полуночи возле туалетов встали два громилы в костюмах Микки-Мауса, у каждого на груди было написано: 15 RM. Столько стоило теперь разок заглянуть в туалет. Завсегдатаи этот трюк знали и готовились. У барменов особым шиком считалось развести новичков так, чтобы те, накачавшись пивом Kindl, оставили этим вечером в лапах зверьков-гигантов все свои деньги.

Сопровождалось все это вакханалией на сцене и дикими плясками в зале:

Mein Leben muss ein Abenteur sein! O-ho! O-la-ho-ho!!!..

Die Liebe such ich überall! So-so! So-so-so-so!!!

Ja-ja! Ja-ja!

Ich leb in Saus und Braus![5] —

пело несколько десятков голосов, заглушая инструменты.

– Эрик, дорогой мой, если люди нравятся друг другу, то неужели им обязательно друг с другом спать? Тебе, кстати, над этим пора уже задуматься. К тому же я не в его вкусе, а он не в моем.

– А каков он на самом деле?

– О, ты не оригинален со своим вопросом. Можно я сегодня ограничусь дежурным ответом? Он не поддается никакому определению и полон противоречий. И еще он обладает огромной силой внушения, способной переубеждать даже противников.

– Гениален, но опасен, – отстучал свою депешу Георг.

– Чем он опасен, скажи мне? – не выдержал Вальтер. – Тем, что твои дети не будут до 1982 года платить ежегодно чудовищные деньги, которые непонятно кто и за что нам назначил в качестве репараций? Тем, что он прекратил двенадцатилетнюю говорильню? Тем, что ты, наконец, работаешь за кульманом в бюро на Паризерплац и создаешь для потомков город мечты, а не торгуешь угольными брикетами на Хакишер Маркт? Что на своем мотоцикле ты можешь доехать к матери под Кёльн за восемь часов, а не за два дня? Или тем, что в ее деревне уже не хозяйничают французы? Мне впервые не стыдно за свою страну. Она наконец-то имеет право голоса. Да, некоторые ее ненавидят. Но мы есть, и с нами нужно считаться. Нас в стране большинство, Георг. Девяносто два процента. Пожелай счастья своему народу.

– Зигги, не распаляйся, – улыбнулся Эрик. Вальтера они звали так не по тому, что им нравилось имя Зигмунд. Просто в конце подобных споров друзья предлагали ему встать на стол и громко крикнуть «Зиг Хайль!».

– Ковроед, – это уже был Макс.

– Кто ковроед? – удивился Эрик.

– Гитлер ваш – ковроед.

– О, еще одно прозвище, я и не слышал, – Хьюберт достал блокнот и стал записывать.

– Шпионская морда, ты кончишь в подвалах на Принц-Альбрехтштрассе,[6] – пообещал ему Макс. – Там, таких как ты, красивых, очень любят.

– Нет, правда, я знаю пока только два. Барабанщик – читал, что так его в двадцатые годы ваши «правые» называли. Еще знаю – Бесноватый, но тут понятно, он в транс входит во время своих речей. Говорят, человек при этом свое будущее может видеть.

– Может, он и видит. Поэтому и не ошибается никогда, – Вальтер по-прежнему хмурился.

– Есть еще одно – Свинья. Так его военная фронда кличет. Вся верхушка его ненавидит, недолго ему осталось, – прозвучал приговор Георга.

– Так почему же все-таки Ковроед? – не унимался Эрик.

– Да он ночами воет, по полу катается и ковер жрет. Совсем как жители Гавайских островов, прошедшие инициацию. Есть такая магическая практика, говорят, очень действенная. Хочешь побеждать, пожалуйста, валяй, только коврик пожри чуток.

– Парни, может, хватит уже вина на сегодня? – улыбнулась Лени. – Кстати, если мы вот так спокойно сидим и несем всю эту чепуху, вам не кажется, что у нас в стране все не так уж и плохо?

– Лени, а ты никогда не задумывалась, что завтра все может измениться? Причем так быстро, что проснешься и – бац: белое – уже не белое, а черное.

– Макс, я в июне встречалась с Гитлером…

Макс, а за ним и Георг попытались вскочить из-за стола и вскинули руки в немецком приветствии, причем оба – левые.

– Вот дураки-то! Все, вольно… Я заезжала к нему в «Бергхоф» с отчетом о Всемирной выставке в Париже…

– О, ты же у нас получила золотую медаль за фильм «Триумф воли», да еще из рук самого премьер-министра Даладье! – Намечался еще один тост, и Георг стал наполнять бокалы.

– Так вот, – продолжила Лени, – мы долго говорили… Эрик, хватит улыбаться, болван. Он, к твоему сведению, абсолютно не интересуется ни моей личной жизнью, ни моей семьей, ни друзьями, ни тем, что я люблю.

– Ты бы ему обо мне рассказала, – Хьюберт манерно поправил прическу.

– Теперь, наедине с ним, в минуты экстаза, ты можешь пользоваться любым из тех прозвищ, которые мы любезно тебе сегодня подсказали, – мечтательно произнес Эрик, – ковроедушка, свинчик…

– Дайте же ей рассказать, в конце концов! – оборвал друзей Макс.

– Макс, про белое и черное. Я опять начала с ним говорить про евреев, и он опять прервал меня, сказав, что каждый раз, принимая какие-либо серьезные решения, он намеренно раскачивает внутри себя ситуацию, проверяя на прочность свои доводы. И решения принимает, когда уже знает точно, что белое – это белое, а черное – черное.

Микки-Маусы отошли от туалетов, музыканты удалились, спев на прощание песню Die Nacht ist nicht allein zum Schlafen da![7]

Это был традиционный здешний девиз.

Кабаре пустело.

– Ну что, парни, давайте, наконец, ваш сюрприз.

Когда все, наконец, погрузились в ее спортивный «мерседес», а вчетвером это оказалось нелегко, она спросила:

– Куда?

– К нам в бюро.

– Вы что, спятили? Первый час. Что вы там забыли?

– Ой, Лени, не занудствуй, давай езжай! У тебя, кстати, есть еще один серьезный недостаток.

– Какой же?

– Ты мнишь, что у всех есть на тебя какие-то планы!

Они выехали на Фридрихштрассе. Георг с Максом обогнали их на мотоцикле, оба были в каких-то чудовищных очках, но без касок.

– Мы теперь играем на гитарах, – не выдержал Эрик. – Сейчас ты увидишь нечто.

– На гитарах? Вчетвером? Вы что, цыгане или испанцы? Да вы же вообще никогда музыкантами не были. Вы же архитекторы.

– Так получилось. Макс съездил по делам в Прагу и привез гитары нам в подарок. Сам-то он на них давно уже помешан. Мы их не стали домой уносить и по вечерам теперь терзаем. Попробуй постой за кульманом целый день. На мне в проекте вообще все держится, я отвечаю за ось Север—Юг.

– Эрик, что ты мелешь?! – не выдержал Вальтер.

– Ну не полностью, конечно. Но кто ее озеленяет?!

– И чем ты ее планируешь засадить? – поинтересовалась Лени.

– Пока просто высокими деревьями. Скажи, какими – внесу в спецификацию.

– Эрик, если на главной улице Берлина, пардон, GERMANIA, будут расти платаны, как на Елисейских Полях, я тебя познакомлю со своей помощницей Эрной. У нее скандинавский тип красоты, сойдешь с ума.

Через десять минут они уже выгружались. Паризерплац считалась парадной площадью Берлина: с одной стороны – Бранденбургские ворота, с другой начиналась Унтер-ден-Линден. Сюда выходили фасадами три самых важных посольства – Франции, Великобритании и США. Тут располагался и самый дорогой столичный отель – «Адлон». Бюро Шпеера совсем недавно, в феврале этого года, разместилось в здании Академии искусств, после того как Гитлер назначил своего любимого архитектора Генеральным инспектором строительства столицы рейха.

– Шеф нам доверяет, у меня ключи, – сказал Эрик и открыл боковой подъезд. – У нас работа творческая, а вдохновение может прийти и ночью.

Неподалеку, у самых Бранденбургских ворот, стояли человек десять молодых людей и девушек.

«Странно все это», – подумала Лени.

– Это все к нам, – предупредил Эрик.

– Вы что, пустите их сюда? Разве вы их всех хорошо знаете?

– Нет, Лени, все продумано. Каждый просто скажет пароль и войдет.

– Безумцы, вам уже по тридцать, а вы все в войну играете. Я завтра все расскажу Альберту.

Парни подтянулись. Глядя на них, Лени успокоилась. В любом городе мира, в любой исторический отрезок таких лиц найдется сотня-другая, не больше. Их глазами история разглядывает то, что ей пока в диковинку.

Но тут Лени по-настоящему и разволновалась. Конечно, она знала, на что способны ее друзья. Хоть они и были совсем разные и могли на спор, вполне правдоподобно, изобразить бандитов из Кройцберга или стать абсолютно невыносимыми, как сегодня, но красоту они чувствовали и ловили как никто. Охотились за ней, находя ее во всем, где только можно было найти.

Шпеер потому и пригласил их к себе в бюро.

Вальтер с Георгом знали его давно, когда-то вместе они учились на одном курсе в Высшем техническом училище Берлина в Шарлоттенбурге у знаменитого профессора Тессенова. Летом вся их компания ходила на байдарках, в основном по мекленбургским озерам, зимой каталась на лыжах в Австрийских Альпах. Именно там они и познакомились с Максом, тот тоже изучал архитектуру, но в другом берлинском заведении. Шпеер в 23 года стал ассистентом у своего профессора, оставшись на кафедре и проводя три раза в неделю семинар. Вот тут-то судьба и свела его с Эриком. Тому учеба давалась с легкостью, занятия он часто пропускал, но при этом старался уличить молодого ассистента в незнании и слабости. Борьба была нешуточная и длилась почти год, но в итоге они друг в друге разобрались – Эрик стал его любимым учеником и после окончания курса был торжественно посвящен в ряды общества водно-горного туризма. С тех пор четверка не расставалась, а в 1935 году Шпеер пригласил их вместе поработать над берлинскими проектами. В Баварских Альпах, в деревушке Остертале, он снял маленький охотничий домик, разместил в трех небольших комнатах несколько чертежных досок и даже перевез туда семью. Счастливые времена альпийской коммуны быстро пролетели, сейчас у Шпеера была большая мастерская для уединенной работы в Оберзальцбурге, в закрытой зоне, рядом с горной резиденцией Гитлера «Бергхоф». Но четверка это место не очень жаловала и, к счастью, из Берлина давно уже не выезжала.

Бюро Шпеера пользовалось славой надежного и безопасного прибежища для творческих людей, ценящих свободу слова и взглядов. Он умудрился выторговать у Гитлера право выбирать сотрудников по собственному разумению, сославшись на то, что все талантливые партийцы уже себя где-то нашли, а работать с кадрами второго эшелона над таким серьезным проектом недопустимо. Как-то раз, под действием эйфории, когда Германия окончательно вернула себе Рейнскую область, Вальтер собрался вступать в НСДАП и попросил у Шпеера рекомендацию.

«В партию? Это еще зачем? Довольно с вас, что я там состою». Этот ответ шефа еще более воодушевил творческий персонал.

Сам Шпеер, получив от Гитлера важное задание по реконструкции Берлина, остался в статусе независимого архитектора и был освобожден от обязанности информировать партию и город о своих планах. Он поступил в непосредственное распоряжение фюрера, и так как они оба люто ненавидели чиновников, бюро Шпеера не было включено в систему Городского управления, а действовало как большой и независимый исследовательский институт.

Не сказать что четверка была абсолютно довольна тем, чем занималась. Скорее, они пытались найти в идеях, которые им периодически спускал шеф, хоть какую-то правду. Ему ведь тоже приходилось нелегко – как только Гитлер приезжал в Берлин, он заходил в бюро почти каждую ночь, благо, от веранды рейхсканцелярии было пять минут ходу садами. Он приходил один, и они засиживались со Шпеером до утра.

Каждый из входящих что-то шептал на ухо Максу.

– И какой у вас сегодня пароль? – спросила Лени Вальтера.

– Как всегда, экзотический. «Игуана».

– «Игуана»? Почему?

– Эрик читает сейчас «Жизнь животных» Брема.

– А как же охрана?

– Я сам охрана, – улыбнулся Макс, пропустив последнего гостя. – Ты думаешь, почему Ковроед передал под наше бюро именно это здание? Чтобы проникать сюда незаметно для глаз общественности. Он и проход в стене министерских садов распорядился сделать, и дорожку из гравия насыпать. Последнее время он водит сюда свое «застольное общество», тех, с кем ужинает и ночами время за разговорами коротает. Берут связку ключей, фонарики, и наш шеф приводит всю эту гопкомпанию сюда, макет показывать. Естественно, Гитлер сразу же ночную охрану распорядился убрать, сказал, что в этом здании в самом сердце рейха можно опасаться лишь привидений, а с ними он и сам как-нибудь договорится.

Поднялись, наконец, на верхний этаж. В широком проходе, растянувшись на несколько бывших выставочных залов, стоял огромный тридцатиметровый макет. Вернее, огромным было пока только его основание, а застроенной – только небольшая центральная часть. Они сразу прошли в дальнее помещение, где и располагались рабочие места архитекторов.

Свет не включали, ограничились только несколькими свечами. Четверка вытащила брючные ремни, нацепила на них гитары, даже не пробуя их настроить, и без предупреждения заиграла.

Игрой это, конечно, было назвать сложно. По крайней мере, на взгляд цивилизованного европейца. Это было чем-то невообразимым. Первое время попросту нелепым, потом они поймали какой-то монотонный ритм и через минуту их уже нельзя было спокойно слушать. Они стояли, покачиваясь, и все как один были в трансе. Мало того, в трансе были уже почти все присутствующие. Макс и Вальтер разлетались и сходились какими-то потусторонними мелодиями, Георг протягивал совсем уж минималистичные коленца, причем на его гитаре не было двух самых тонких струн – видимо, снял, чтоб не мешали. А Эрик вообще издавал звуки, лишь постукивая руками по деке.

– От струн мои пальчики грубеют, а киски моих подружек этого не любят, – объяснил он Лени позже.

В какой-то момент Лени показалось, что время остановилось. Потом она перестала чувствовать свое тело. Потом с очевидной ясностью пришла мысль, что в мире не существует неправильных нот и аккордов. На нее, словно водопадом, что-то лилось с небес, и казалось, что это будет длиться вечно и никогда не закончится. Она мгновенно увидела свой будущий фильм – от начала и до конца. Ей даже показалось, что еще немного, и она вдруг в одночасье поймет какой-то древний язык.

Вальтер пел. Песней в обычном понимании назвать это тоже было трудно. Фонемы продолжали мелодию, слова складывались и рифмовались сами по себе, а чаще звучали совсем без рифмы. Иногда только губы не поспевали за сердцем, и через какие-то фразы он просто перескакивал. Смысл их был таков, каким, возможно, будет смысл тех последних слов, которые услышит человек умирая.

Сколько все это длилось, сказать сложно. Музыка то срывалась почти что в шум, то была настолько тихой, что казалось – тише этих звуков мир не знает.

Потом они остановились.

Прошел ровно час. Трудно было пошевелиться, и невозможно было что-то сказать. Гости растворились как тени, остались только Лени и Хьюберт.

Парни сидели молча и были счастливы.

Лени подошла и поцеловала каждого в губы.

«Не сон ли это был? – сказала она себе на следующее утро. – Я должна обязательно с ними сегодня встретиться. Я просто не смогу работать, пока с ними не поговорю».

Все телефоны молчали, отозвался только Вальтер.

– Я с детьми, Ютты еще нет. Подъезжай, я выскочу ненадолго.

Была суббота, Берлин стоял совсем пустой. Проехав почти полгорода, Лени насчитала лишь дюжину встретившихся автомобилей. Столики с улиц почти убрали, это были первые выходные, когда берлинцам пришлось пересесть внутрь.

Через полчаса они с Вальтером уже сидели в кафе-кондитерской на Софиенштрассе.

– Лени, успокойся. Это действительно было, и это не сон. Я сам не понимаю, как все получается. В первый раз все произошло случайно, мы просто чудовищно устали, и звуки постепенно выросли из хаоса. Два часа долбили по струнам без всякой мысли, а потом началось. Мы же не музыканты, ты знаешь. Не умеем играть, как они, а главное, не хотим. Это ведь совсем другое. То, куда мы случайно попали, не имеет границ. Кладовая там неисчерпаема. Каждый раз через нас проходит столько музыки, сколько не прошло бы за всю жизнь, не случись с нами это. Лени, мне иногда, честно говоря, страшно. Даже не понимаю, почему. И еще, я абсолютно точно знаю, что все это нельзя ни фиксировать, ни показывать, и уж тем более делать из этого трехминутные песенки.

Я смотрю на всю мою жизнь теперь и понимаю, насколько она нелепа. Лени, я, оказывается, просто обслуживаю свое тело. Только когда я попадаю туда, я живу.

– И что, теперь каждый раз вы можете все это… воспроизвести?

– В следующий раз это будет другое, но из того же колодца. Теперь мы можем попадать туда быстрее, иногда почти сразу. Нам нужно только вместе собраться.

– Давно это у вас?

– Полгода.

– А почему же вы не хотите это показывать? Какой смысл – скрывать все это? Не делиться красотой – грех.

– У меня есть ясность, Лени. Я просто знаю. Любоваться можно сколько угодно. Уносить оттуда – смертельно опасно.

Они долго молчали.

На прощание он сказал:

– Лени, твой «Голубой свет» ведь про это.

* * *

Осень подходила к концу, и Берлин становился неуютным. Вторую часть «Олимпии» Лени смонтировала на удивление быстро, она просто уже все заранее знала. Иногда ловила в себе отголоски ощущений, которые испытала в ту ночь, в бюро. Ее рукой словно кто-то водил. Весь фильм пульсировал и был пронизан абсолютным ритмом. Она то немного отпускала, то, наоборот, сжимала, а где-то уже не могла обойтись простой киноправдой – и прыгуны в воду начинали летать как птицы.

Работать с Лени было трудно до невозможности – ее уважали, но часто сравнивали с Нероном. Маньячка, полупомешанная – все ради поставленной цели. В ней словно бил неиссякаемый источник энергии. Люди вокруг падали без сил, а она продолжала работать пугающим темпом. В какой-то момент у нее тоже срабатывал предохранитель, но организм давно уже выработал защитную реакцию на усталость – в кровь выбрасывалось такое количество эндорфинов, что Лени буквально пьянела от работы. Эту особенность давно подметили ее ближайшие коллеги. В эти самые минуты начиналось самое настоящее таинство: логика отступала и включалась цепочка свободных ассоциаций.

– Лени, какие там алкоголь с наркотиками, тебе для счастья всего-то нужно – доработаться до одурения. Тебя же несет так, что рядом находиться страшно, – смеялись они.

После того как монтаж был закончен, неожиданно встала проблема с шумами. Все, что записывалось во время соревнований, было ужасного качества. Каким-то чудом приемлемой оказалась лишь речь Гитлера на церемонии открытия. Все остальное пришлось озвучивать заново.

Звук записывался на громоздкие оптические аппараты, ужасно неудобные в работе. Требовалось без конца подклеивать нужные фрагменты кинопленки, а если при озвучании кто-то ошибался, приходилось заново заправлять новый рулон – стирать оптическую запись было нельзя. Для фильма требовалась тонкая нюансировка и идеальная синхронизация: лошадь должна была упасть, как лошадь, а зрители выдохнуть именно так, как это было видно в кадре.

Работала целая бригада шумовиков, четыре звукомонтажера, восемь клейщиц, но все равно это было ужасно медленно.

Лени изнывала от бесконечного процесса – сама она в этот момент никак не могла повлиять на результат.

– Неужели нет какого-нибудь другого способа писать звук? Чтоб звучало по-настоящему и не нужно было без конца перезаряжать эти дурацкие машины? – спросила она как-то своего звукооператора, господина Шульца.

– Фройляйн Рифеншталь, вы слишком многого хотите от жизни, – тот до предела устал от всех этих неоправданных, на его взгляд, звуковых излишеств. – Мои коллеги в Институте кайзера Вильгельма ведут опыты с записью звука на бумажные ленты, покрытые магнитным слоем. Но пока не могут преодолеть одну фундаментальную проблему. Думаю, удастся им это лет через десять. А пока смиритесь.

* * *

Накануне Рождества выдались две свободные недели. В первых числах января уже нужно было записывать Берлинский симфонический оркестр, синхронизируя его со всем фильмом – а там и финальное звуковое сведение, или перезапись, как она упорно называла этот процесс.

Рано утром позвонил Вальтер, застав, наконец, ее дома.

– Лени, пропащая душа, ты уже вылезла из своей берлоги?

– Вальтер, нам всем нужно увидиться, на Рождество я уезжаю. У меня для вас подарки.

– Давай в эту пятницу. Мы как раз собирались тебя звать. Встретимся в Delphi Palast, а к ночи переберемся к нам. – Он немного помолчал. – Лени, может, увидимся вдвоем?

Этого-то Лени и боялась больше всего.

С ее темпераментом, она держалась уже из последних сил. Без любви Лени просто не могла работать. То, что она заканчивала фильм, было настоящим чудом.

Последним сердечным испытанием, после которого она чуть не слегла, был Глен Моррис, американский десятиборец, – абсолютно дикая история, в стиле голливудских вестернов, с финалом не менее захватывающим, чем начало.

Был самый разгар Олимпиады, Лени металась между своими операторами, происходили чудовищные скандалы с доктором, а тут еще этот сволочь-судья, из-за которого ее чуть не выгнали со стадиона.

…Он лежал на газоне, готовился к старту, лицо было прикрыто полотенцем. Их представили друг другу, Лени увидела его глаза и поняла, что пропала. В тот день Моррис выиграл золотую медаль, установив новый мировой рекорд, и когда сошел с пьедестала, не успев принять от Лени поздравления, в одно мгновенье расстегнул ей кофточку и поцеловал в грудь – при полных трибунах! Она убежала, как школьница. Все игры Лени держалась, но потом не устояла. Ей вдруг показалась, что нужно кое-что специально доснять, и она вернула из Швеции всю команду американских десятиборцев. Прямо в аэропорту «Темпельхоф» она сдалась. Через неделю Моррис едва смог улететь, а она не понимала, как без него жить. Излечилась, правда, сразу, помог случай.

С тех пор в свое сердце Лени никого не хотела впускать.

Только почему прошлой осенью туда проник Вальтер? Знали друг друга давно, а потом вдруг – на тебе! Он начал краснеть в ее присутствии, а она, как всегда в таких случаях, избегала с ним встреч.

Вечером они сидели в «Белой мыши». Приходилось все-таки прятаться, поэтому выбрали угловой столик, за колонной.

На Лени обращали внимание. Даже не потому, что узнавали. Она вся лучилась – было совершенно невозможно противостоять ее чарам.

Здесь всегда звучала хорошая музыка. Вот и сейчас, словно для них одних, кто-то невидимый ставил и ставил песню, в которой растворялись их чувства и мысли: Lerne lieben ohne zu weinen,[8] – это было точно про Лени.

Их глаза уже почти все сказали, но нужно было найти в себе силы и повторить это вслух.

Начала Лени, как всегда откровенно и прямо:

– У нашей истории, если она начнется, рано или поздно будет финал. Вернее, возможны два финала, и оба печальные. Если ты останешься со мной, то причинишь боль своим девочкам, мне даже страшно представить, что с ними будет. А если ты вернешься к ним, разорвется мое сердце.

Niemand weiss, wohin er fährt

Du bist wohl geborgen.

Niemand ahnt, wielang es fährt

Fast bis morgen,

Morgen…

Sterne streuen fremdes Licht,

Und die Stille sucht.

Dunkel fällt auf dein Gesicht

Wenn das Lied versummt…[9]

– Вальтер, я целый год себя сдерживала. Когда я тебя не вижу, мне кажется, что тебя просто нет. Что ты парень из сказки, и я тебя полюбила в детстве, когда мне ее читала мама. Но стоит нам встретиться – меня опять начинает бить дрожь, и все по-новому.

Он взял ее руку. Они опять долго молчали и только смотрели друг на друга.

– Лени, я вчера, наконец, понял, как мне быть. Я просто подумал – что, если бы мне оставалось жить всего несколько дней, как бы я поступил? Ответ был очевиден. Вот я и позвонил.

Она вела свой маленький «мерседес» к Далему, где был ее дом. Вино, проклятое вино, Лени почти никогда не пила – ей всегда становилось дурно, а тут почти целая бутылка шабли. Он положил ей руку на колено. Она потянула вверх свою юбку и внезапно перевела его ладонь туда, где ей было место.

Машина катилась по правительственному кварталу, вдоль Вильгельмштрассе, по направлению к Потсдамерплац. Постовые у гигантского здания министерства авиации уже узнали ее серебристое «купе» и стали отдавать честь. Дальше она уже сдерживаться не могла и по Кудамму неслась с бешеной скоростью, благо машин совсем не было. Свой поворот она проскочила, и они въехали в Грюневальд. Мелькали деревья, аллеи были совсем узкими, и тут ее как током пробило.

Лени внезапно затормозила и вышла из машины. Лил дождь.

Вновь встала перед глазами та ужасная история.

* * *

Несколько лет назад к ней в гости заехали друзья. Вернее, любовники. Точнее: один – бывший, один – настоящий. Такое ведь тоже бывает.

У одного были зеленые кошачьи глаза, начинал он как альпинист, а потом самостоятельно выучился на оператора и стал самым честолюбивым и независимым в ее команде. Они были вместе лишь несколько месяцев, на съемках в Гренландии, где в масштабном американо-германском проекте «SOS! Айсберг!» Лени играла главную роль. Они забирались в каяк и отплывали подальше от людских глаз. Светило солнце, в Гренландии было лето. Выбирали плоский и невысокий айсберг, забирались на него – тут можно было и позагорать. В самом центре обычно бывало небольшое мелкое озерцо с сине-зеленой талой водой, где Лени умудрялась принимать ванны. А потом они бегали вокруг него, как дети, и на них не было ничего, кроме горных ботинок. В какой-то момент Лени спускалась к лодке и тащила наверх навес для палатки. Расстелив его у изумрудного озера, она скидывала обувь и медленно начинала свой танец для одного-единственного зрителя.

Другой из ее гостей был первоклассный горнолыжник, швейцарец, красивый, но незаметный. У них тогда все еще только начиналось. Мать, познакомившись с ним, ворчала: «И что ты нашла в этом юноше? Хоть бы раз пришла с толковым человеком. Ведь могла бы любого завоевать – и умного, и с положением».

Но героями всех ее более или менее значимых романов становились мужчины веселые и беззаботные, которые просто любили жизнь.

Готовили ужин, парни рассказывали о своих вылазках в горы. А потом, вдруг, стали вспоминать о том, кто как по знакомился с Лени.

– …Меня ведь тоже предупреждали: «Держись подальше от этой маленькой беспутницы! Она просто не может пройти мимо молодых студентов вроде тебя. Для нее мужчины… все равно, что леденцы на палочке: пососет, полижет, пока нравится, а надоест – бросит».

– О, эта фраза, как из рекламного буклета, – развеселилась Лени. – Может, мне ее записать? Кто же это таким добрым-то оказался?

– А меня она подстерегла у лодки. В шортах, таких коротких, что я чуть сознание не потерял. Еще волосы завязала кожаным шнурком, как Чингачгук. А если бы ты видел ее рубашку…

Тут зазвонил телефон. Это был доктор.

– Лени, нам срочно нужно увидеться по неотложному делу.

– У меня гости, мне не совсем удобно.

– Тогда просто спуститесь, через пять минут я буду внизу.

Гостям ничего не оставалось делать, как откупорить бутылку вина и пожелать ей удачи.

Шел сильный дождь, доктор был один, в плаще с поднятым воротником и широкополой шляпе.

– Лени, мы не можем здесь оставаться. Нужно место без посторонних глаз.

Они сели в ее машину, и она повела в сторону Грюневальда. Въехав в лес, нашли в глубине небольшую таверну и сели в самом углу. Он, как всегда, старался быть неотразимым – сплошные шутки и каламбуры. И ни слова ни о каких делах. Лени подумала, что половина берлинских анекдотов наверняка его рук дело.

Но развеселила Лени глупейшая песенка «Йо-Йо», которая вдруг зазвучала абсолютно не к месту. Йо-Йо – это была ужасно модная тогда игрушка на тонкой резинке, в Берлине даже проходил чемпионат мира по умению с ней обращаться, этой штуковине посвящали свои номера известные мимы, и, конечно, о ней сочинялись песни. Имя доктора – Йозеф – было весьма с ней созвучно, а сама песня идеально ему подходила.

Jo-Jo, Jo-Jo, Jo-Jo!

Ich sag nicht ja-ja

Ich sage jo-jo

Ich sag nicht na-na

Ich sag no-no

Ich sing nicht la-la

Ich singe lo-lo

Ich lach nicht ha-ha

Ich lach ho-ho[10]

И дальше в таком же духе. Эта галиматья могла бы стать отличным гимном для министерства пропаганды, подумала Лени.

Поужинали, была уже ночь. Ее маленький «мерседес» пробирался сквозь темные аллеи по направлению к Розенекке. Внезапно доктор вытащил из бокового кармана пистолет и положил в перчаточный ящик.

– Мы что, боимся погони? – улыбнулась Лени.

– Нет, просто он может случайно выстрелить. – И внезапно залез к ней под юбку.

Началась борьба. Лени вела одной рукой и боялась остановиться – тогда шансы у доктора сильно бы возросли. Она надавила на газ, замелькали деревья, она молча отбивалась, как могла, но пальцы у него были, как из стали.

Неожиданно они выскочили на набережную Хафеля. Лени еле успела затормозить – машина зацепилась за невысокий бордюр и повисла передними колесами над водой. Как в кино, подумала она. Они просидели минуту, боясь пошевелиться. Доктор был спокоен, как будто только этого и ждал. Потом достал свой пистолет, положил в карман и осторожно открыл дверь.

Они выбрались.

– Лени, идите в ту сторону, там дорога. Нас не должны видеть вместе.

И зашагал прочь.

Дьявол.

Никогда Лени не интересовалась политикой, но образ доктора у нее сложился давным-давно, из многочисленных берлинских сплетен и газетных публикаций.

Он был остроумен, хитер и циничен, причем в той мере, которая импонировала публике. После назначения гауляйтером Берлина стал потихоньку отвоевывать город у красных, действуя их же методами. Все эти шествия под звуки оркестра, хоровые речевки, массовые демонстрации и подрывная деятельность на рабочих местах – все было взято на вооружение, слегка подкорректировано и дополнено. Доктор даже не стеснялся перепечатывать в своей газете Angriff достойные внимания фрагменты коммунистических инструкций. Мог приехать в своей двубортной кожаной куртке, похожий на красного комиссара, бледный и не выспавшийся, прямо к ним на собрание в Веддинг – в самое логово «Рот Фронта», и прокричать: «Адольф Гитлер сожрет Карла Маркса!» В него летели пивные кружки, но к концу вечера многие были уже на его стороне.

Левые его назвали Обер-бандитом Берлина. Но даже это прозвище он сумел обратить в почетный титул.

Вместе с тем, доктор был хорошо начитан, старался развивать свой вкус и постоянно следил за новейшими тенденциями в театре и кино. В молодом возрасте он увлекался драматургией, имел в этой среде большой круг знакомств, поэтому для него было всегда очень важно поддерживать контакты с творческими людьми. Он собирался даже написать фундаментальный труд по кинематографии, увековечив, таким образом, свое имя.

Идеи доктора были всегда неожиданны и действенны: снять звуковые ролики и навязать владельцам кинотеатров в качестве журналов перед основным показом (это в 1932 году!), записать пятьдесят тысяч пластинок с речью Гитлера и адресно разослать во время предвыборной борьбы или, чтобы еще лучше использовать ораторский потенциал своего шефа и обеспечить личную инициацию как можно большего количества людей, организовать спецоперацию под двусмысленным названием «Гитлер над Германией». На арендованном самолете «Ю-52» фюрер стремительно облетел 21 город и везде выступил по четыре-пять раз – для того времени это было дерзкое новшество.

Первый раз Лени услышала о нем в 1930-м, во время премьеры фильма «На западном фронте без перемен», снятого по роману Ремарка. Книга – бестселлер, событие давно ожидаемое, модный кинотеатр «Моцарт» на Ноллендорф плац. Публика расселась, выключили свет, начался показ. И тут – визг, шум, женщины с криками выбегают из зала. Паника. Оказалось, кто-то выпустил в зале белых мышей. Этим «кем-то» был доктор.

И этот человек пытался ее завоевать.

Началось все в поезде. 7 ноября 1932 года она выехала в Мюнхен, где в кинотеатре «Атлантик» должна была выступать перед показом «Голубого света». Неожиданно в купе вошел доктор, он оказался ее соседом по вагону.

Они лишь недавно познакомились. Вначале он попробовал поговорить с ней о политике, но, видя, что этот вопрос мало волнует Лени, ни с того ни с сего перевел разговор на тему гомосексуализма. Тут уж она удивилась, и они довольно живо проболтали целый час. Как ни странно, их мнения совпали, оба не видели в этом ничего особенного. Было уже поздно, когда, прощаясь, доктор вдруг сказал:

– Фройляйн Рифеншталь, держитесь подальше от фюрера. Он полностью принадлежит Германии и никогда не будет принадлежать ни одной женщине. У вас нет никаких шансов. Подумайте, может, не стоит нацеливаться на первое лицо, ведь куда как надежнее со вторым!

С тех пор он начал настойчиво звонить, добиваясь встречи, а потом без предупреждения завалился к ней в квартиру.

Сославшись на дела поблизости, сказал, что забежал лишь на минутку, чтобы посоветоваться, от чая отказался.

Доктор стал рассказывать о своих политических проблемах, и тут Лени пришла в ужас – этот человек был явно опасен, он говорил о людях надменно и цинично, причем до такой степени, что показался ей в тот момент воплощением самого Мефистофеля. Она представила, что если бы того потребовали обстоятельства, он стал бы так же рьяно служить Сталину.

Звонки продолжались. Наконец Лени не выдержала и попросила больше ее не тревожить. Тогда доктор пошел на хитрость, попросив разрешения прийти в последний раз, и она согласилась.

Он вел себя как влюбленный старшеклассник, с блеском в глазах рассказывал, как в 1926 году, шесть лет назад, стоял перед дворцом киностудии UFA в надежде увидеть ее поблизости.

Потом вдруг спросил, глядя прямо в глаза:

– Признайтесь, – вы влюблены в фюрера.

– Что за чушь! Гитлер феномен, которым я могу восхищаться, но не любить.

Тут он совсем потерял самообладание и рухнул на колени:

– Вы должны стать моей. Без вас моя жизнь – сплошная мука!

Ситуация была комична и безумна одновременно. Доктор всхлипывал у нее в ногах, но знающей его повадки Лени стало не по себе:

– Что вы за человек! У вас прекрасная жена, чудесный ребенок! Вы ведете себя недостойно.

– Я люблю их, Лени, это правда! Но я люблю и вас, и готов ради этого принести любую мыслимую жертву.

Доктор попытался ее обнять и схватил за щиколотки – это было уже за гранью. Лени вырвалась, открыла дверь и вызвала ему лифт.

Он не отступился. Наоборот, дальше все шло по нарастающей. Летом 1933 года вызвал ее в свою служебную квартиру, чтобы обсудить вопрос создания фильма о прессе – «Седьмая великая держава». Доктор был уже рейхсминистром пропаганды и весьма ценил лояльность Лени: «Единственная из звезд, кто понимает нас», – говорил он многозначительно в своем ближайшем кругу. Лени не хотела ничего снимать, у нее зрел собственный проект, но ее упрямство его только раззадорило. Он вдруг схватил Лени за плечи и с силой привлек к себе. Ей удалось вырваться, она побежала к двери, но доктор догнал ее и прижал к стене. Спас только случай – спиной Лени удалось нажать кнопку звонка, и через минуту вошел слуга.

Потом был грюневальдский эпизод с машиной, и между ними вспыхнула настоящая война.

Это была война по личным мотивам.

В докторе боролись министр пропаганды и отвергнутый любовник: успехи Лени по созданию партийного фильма были впечатляющими и перешагнули границы Германии. «Триумф Воли» воспринимался во всем мире как киношедевр, равный «Броненосцу Потемкину».

В какой-то момент он взял себя в руки и, как министр, официально пригласил ее в Городскую оперу Берлина – появиться на публике с лауреатом многочисленных премий и немного сгладить слух о существующей вражде.

Давали «Мадам Баттерфляй», он усадил ее рядом с собой на почетное место в центральной ложе. Его жена Магда и посол Италии Аттолико сели сзади. Но как только погас свет, бес опять выскочил из табакерки: рука доктора оказалась у Лени под платьем. Нельзя было даже уйти в антракте – скандал был бы неминуем.

Квазимодо.

А на Олимпиаде случились совсем уж дикие сцены. Война вспыхнула с новой силой.

Доктор не хотел выпускать свою дирижерскую палочку из рук: Берлин с размахом встречал гостей, на стадионе все было готово к грандиозному спектаклю открытия, лично им срежиссированному, – а тут она. С громоздкими аппаратами звукозаписи у почетной трибуны. С ямами для съемок по всему стадиону. Ее было попросту слишком много – она металась между операторами, в своих широких фланелевых брюках и вездесущей жокейской кепке, становясь сама по себе символом Олимпиады и любимицей публики.

Он ставил ей палки в колеса. Доводил до истерики своими запретами и распоряжениями. И хотел совсем выжить со стадиона.

Поводом оказался скандал с судьей. Он выгнал с поля ее шустрого оператора Гуцци, посчитав, что тот мешает спортсменам – шел финал по метанию молота. Лени прибежала разъяренная и в сердцах назвала судью ублюдком. В более полной версии ее фраза звучала так: «Ублюдок, я тебя сейчас за уши притащу к фюреру, посмотрим, как ты задергаешься».

Лени потом, конечно, было ужасно стыдно за свои слова, но в тот момент она решала важную для себя проблему и за языком не следила.

Судья, не долго думая, подал официальную жалобу. Доктор с наслаждением запретил Лени появляться на стадионе.

Тогда она села на ступеньках главной трибуны и заплакала. И ее целый час беспрерывно снимали фотографы.

Дело пахло скандальными публикациями в международной желтой прессе. Доктор уже представлял заголовки… Нет, это было недопустимо. Он скрипнул зубами и дал задний ход. Из двух зол пришлось выбирать меньшее.

Но почти сразу после Олимпиады Минпроп объявил Лени бойкот. Впредь до особого распоряжения запрещалось упоминать в прессе ее имя и говорить о будущем фильме.

План доктора был таким: отобрать у нее все отснятые материалы и быстро смонтировать силами подконтрольных кинорежиссеров – дорого яичко к Христову дню. Кому нужен фильм об Олимпиаде через два года – а именно столько времени требовалось Лени для монтажа четырехчасовой двухсерийной версии. Вскоре он и вовсе прекратил финансирование картины.

Дело спасла только решительность Лени. Она добилась встречи с Гитлером и пригрозила уехать навсегда из Германии. Уже назавтра ей позвонил Рудольф Гесс и сообщил, что отныне она будет подчиняться лично ему и Коричневому дому. Доктор проиграл, работа продолжилась.

Но иностранная пресса не унималась. Швейцарская Weltwoche опубликовала статью «Падший ангел Третьего рейха», где описывала очередной, на этот раз вымышленный скандал между Лени и доктором. Якобы, у Лени все-таки подтвердилась 1/2 еврейской крови, и теперь она вынуждена спешно покинуть Германию.

Гитлер был вне себя, попросил Лени срочно приехать в рейхсканцелярию. Она, как была, в простеньком свитерочке и светлой юбке, которая, правда, ей очень шла, явилась на прием.

– Фройляйн Рифеншталь, не могли бы вы завтра при гласить на чашечку чая доктора Геббельса и меня? – неожиданно спросил он.

– Мой дом еще не обставлен, я живу пока на Гинденбургштрассе, – ответила Лени, удивляясь такому вопросу.

– Великолепно, – фюрер протянул ей злополучную газету и зашагал по кабинету. – Лени, нам срочно нужна ответная публичная акция – иначе эту пачкотню разнесут на весь мир. Мы приедем к вам завтра с Геббельсом, якобы на новоселье, и он подарит вам розы. Хоффман все это заснимет, и мы, конечно, попьем чай в саду вашего нового дома. – На прощание он хмуро сказал: – Все зашло слишком далеко. Я этого доктору Геббельсу так просто не спущу.

С тех пор все как-то поутихло. И вот совсем недавно доктор напросился в гости, в монтажную, где Лени показала ему несколько готовых роликов из «Олимпии», после чего он пришел в восторг. Платой за мирное сосуществование явилось и посещение танцзала в проми. На такую жертву Лени была согласна.

* * *

Лени вымокла до нитки, сколько она так стояла – неизвестно. Вальтер курил в машине. Приключение закончилось не начавшись.

Лени села за руль – ее никак не отпускала песня, которую она слышала в этот вечер в кафе.

Ich steh’ im Regen,

Und warte auf dich

Auf dich!

Auf allen Wegen

Erwart’ ich

Nur dich,

Immer nur dich…[11]

Песню пела Зара Леандер, ее низкий голос пробирал чувственностью и грустью.

Актрису эту Лени очень любила. Приехав из Швеции, та моментально завоевала всеобщую любовь, оказавшись тут весьма кстати, – власти рейха видели в ней достойную замену выбравшей Америку Марлен Дитрих.

В фильме, где эта песня впервые прозвучала, – весьма, кстати, среднем, – Леандер играла звезду лондон ской сцены, которая, спасая любимого, взяла на себя вину за растрату и была сослана на каторжные работы в Австралию. Действие происходило в прошлом веке, на далеком континенте с женщинами было туго, и к ней сватались со всех сторон, обещая свободу. Но она продолжала ждать своего возлюбленного, который, конечно же, оказался подлецом и жил себе припеваючи, женившись на дочери владельца ее театра.

Лени молча довезла его до дома.

– Прощай, Вальтер. Жаль, что ты не гей.

И поцеловала в щеку.

* * *

В пятницу встретились в Delphi Palast. Это был большой клуб, где регулярно собирались берлинские любители свинга на свои танцевальные вечера. Они называли себя Swing-Jugend, в противовес вызывающей у них постоянные насмешки заорганизованной молодежи из HJ – Hitler-Jugend, но чаще и с большей любовью представлялись как Swing Kids. Приветствовали друг друга Swing Heil! а при встрече на улицах в качестве пароля насвистывали первые нотки из заранее оговоренных джазовых стандартов. Парни, соответственно, были Swing-Boy, девушки – Swing-Girl или Swing-Puppe,[12] а самые сексуальные из них получали титул Jazz-Katze.[13] Свободная любовь здесь приветствовалась, видимо, поэтому инициатива провести вечер среди этой экзотики принад лежала Эрику. Он и рассказал Лени о новой моде, пока они ждали друзей на улице.

Эпидемия началась в Гамбурге. Там, в портовом городе, новая власть была традиционно слаба, вот и пошло-поехало. Сначала возникло кафе Heinze, где танцевали только свинг, потом, почти каждый месяц, на свет стали появляться экзотические «Черчилль-Клаб» или «Энтони-Свингерс» – английские политики неожиданно становились модным атрибутом. При любой погоде Swing Kids носили большие зонты, это был величественный и непременный артобъект, а все потому, что такой зонт был у британского министра Энтони Идена. Из накладного кармана пальто должна была непременно торчать иностранная газета.

Их постоянно высмеивали в прессе, рисовали карикатуры и писали фельетоны, называли жаргонными словечками Schwurf[14] или Tangobubis – при определенных обстоятельствах им приходилось маскироваться под танцоров старомодного танго.

Важнее танцев для них была только музыка. Владельцы патефонов составляли особую касту, они регулярно встречались где-нибудь в центре и обменивались новыми пластинками с настоящим свингом, как американского, так и европейского происхождения.

Оркестры Европы в начале тридцатых взяли за образец американский джаз и стали развивать его на свой вкус: музыка, на взгляд Лени, получалась не такая сладкая и ритмически более акцентированная. Все чаще и чаще она звучала по радио и в кино, выходя за рамки остромодного направления – помимо немногочисленных детей свинга под нее стала танцевать нормальная немецкая молодежь. Видя ее растущую популярность и помня, что у истоков жанра стоят еврей Гудман и негр Армстронг, доктор тем не менее поначалу распорядился никоим образом джаз не запрещать. «Задавим пропагандой!» – пообещал он. Появились плакаты с чернокожими музыкантами, похожими на обезьян, у которых, ко всему прочему, были желтые шестиконечные звезды на пиджаках, а музыке присвоили, недолго думая, статус дегенеративной. Но борьба шла вяло, даже когда джаз вроде как официально запретили в 1935 году. Публика все равно хотела слышать эту музыку по радио и в кино, и все продолжалось по-прежнему.

Кульминацией стала Олимпиада в Берлине. Джаз хлынул потоком – и родной, и заграничный, в столице укрепила позиции свингующая молодежь, тут доктор, видимо, по-настоящему испугался и изменил свою спокойную политику в этом вопросе.

Но было уже поздно. Как понять – джаз это или «современная немецкая музыка танцевального стиля»? Проверяющие из проми сходили с ума, тогда было решено выносить решения по расовому признаку. Если композитор или исполнитель еврей/негр, стало быть, эту музыку следует исключить.[15]

Но тут под угрозой оказался репертуар – все самое лучшее было написано как раз не арийцами. Тогда в ход пошел официальный плагиат – излюбленным трюком в обход цензуры стали менять английские названия на немецкие. Tiger Rag становился Schwarze Panther,[16] а из еврейской песни Joseph! Joseph! получалась отличная композиция Sie will nicht Blumen und Schokoladen.[17]

Еще одним поводом прийти сегодня в этот клуб было выступление оркестра Тедди Штауфера. Лени о нем много слышала, он часто выступал в Потсдаме, где располагались студии UFA – город охотно распахнул свои танцзалы перед свингом, по праву считаясь еще одним рассадником этого зла. Но с музыкой оркестра она была знакома только по записям, звучащим на радио.

У входа, над толпой, висела огромная афиша: Taddy Staufer und seine Original Taddies – с нарисованным жизнерадостным саксофонистом.

– Странное название у его оркестра, – заметила Лени.

– Да они швейцарцы, родом из Берна. А там на гербе города как раз медведь. Вот и стали «настоящими медведями». Они тут еще с Олимпиады. Приехали на гастроли да все никак уехать не могут, чешут по стране, как дрессированные мишки. Имеют успех.

– Хороши на сцене?

– Не то слово. Работают в стиле Бенни Гудмана, а когда под рукой нет оригинала, хорошая копия тоже душу греет. Грампластинки с их записями, кстати, ценятся даже у самой передовой части свингующей молодежи. Конкурируют с самим идолом.

– А кто это?

– Британский трубач Нат Гонелла. Его джаз-банда называется Nat Gonella and his Georgians.

– А у него что, музыканты грузины? Или он сам оттуда?

– Да нет, просто был у него шлягер Georgia in my Mind, вот он два года назад, когда свой коллектив создавал, и решил – зачем добру пропадать, пусть успех и дальше кормит.

Наконец подъехали Макс с Георгом на своем грохочущем коне, и они все прошли внутрь, где Вальтер уже сумел занять столик.

Танцзал был огромный, вошли уже человек триста, а народ все тянулся. Столики стояли вдоль стен, освобождая большую площадку для танцев. На высокой сцене уже подготовили оркестровые пульты с нотами, а в глубине таинственно поблескивали барабаны в серебристую искорку.

Лени чувствовала себя не совсем уютно. Почти все вокруг – в основном, молодежь до двадцати пяти лет – выглядели весьма странным образом.

У многих парней были длинные волосы, у некоторых сантиметров тридцать, не меньше, они смазывали их бриллиантином, а может, и сахарным сиропом, зачесывая назад. Приветствовались длинные, почти до колен, широкие пиджаки и такие же широкие брюки.

Девушки, все как одна, были ярко накрашены, что нацистской моде явно противоречило: для губ они почему-то выбирали одинаковый оттенок – cyclamen lila, на глаза наносили густые тени, а вот для ногтей цвет, видимо, не имел такого серьезного значения, лишь бы был поярче. Многие курили, картинно держа в руках длинные мундштуки. Часть из них были одеты в платья из самых дорогих берлинских магазинов, другие, судя по всему, находили себе наряды на блошином рынке на Ноллендорфплац. Но все без исключения платья и юбки были коротко обрезаны, и большинство имело телесный цвет.

Эрик подготовился как следует, хотя и выглядел слегка по-другому: белые брюки, бабочка и френч в стиле репортера из США. На некоторых мужчинах Лени увидела приблизительно такую же одежду.

– Эрик, ты что, убил американского журналиста? – поинтересовался Макс. – И глазки у тебя что-то подозрительно бегают.

– Да для его глазок сегодня праздник, – Георг огляделся вокруг. – Боюсь, что для его тела это будет праздник труда.

– Вы ничего не понимаете, – улыбнулся Эрик, – так одеваются настоящие столичные дети свинга. У каждого города свои причуды на этот счет. В Гамбурге, например, носят темные пальто с белыми кашне и синие рубашки-поло с желтыми воротниками. В Ганновере, наоборот, – белые пыльники и широкополые шляпы. Пиджаки, как и везде, длинные, но двубортные, и лацканы широкие. Самые странные во Франкфурте, там вообще галифе с белыми свитерами, и обязательно почему-то должна быть цепочка от часов.

– Эрик, мы тебя, похоже, теряем, – серьезно сказал Георг.

Лени стало немного полегче – в зал вошла большая группа молодых офицеров люфтваффе в голубых мундирах.

– А вот и они, – улыбнулся Эрик, поймав ее взгляд. – В берлинском округе почти вся летная молодежь дядюшки Геринга прочно сидит на свинге.

– Swing high! – поприветствовал Лени с улыбкой один из них, проходя мимо.

– Swing low! – невозмутимо ответил ему Эрик.

Тут, наконец, вышел оркестр и начались танцы. То есть началась какая-то общая танцевальная оргия. При первых же звуках почти все повскакивали со своих мест, словно боясь не успеть оттанцевать все, что им сегодня полагалось. Похоже было на дикий фокстрот с большой долей импровизации, если можно было так назвать эти почти акробатические номера. Танцевали в основном парами, но иногда и встав в кружок, порой с одной партнершей было сразу двое. В самом центре друг с другом танцевала парочка парней, причем у каждого из них во рту было по две папиросы.

– Содом, – покачал головой Георг.

Хьюберт опаздывал. Он эту музыку не жаловал, особенно ее немецкую инкарнацию.

– Лени, ну как тебе все это? – Эрик был самым счастливым. То, как тут выглядели берлинские девушки, и главное, как они двигались, его крайне возбуждало.

– Мне нравится! Особенно ритм. Знаешь, ведь многие немецкие оркестры играют совершенно без всякого понятия о нем. Для них ритм – так, формальность, рамки. Монотонное движение дирижерской палочки.

– А что, ритм – он и есть ритм.

– Эрик, ритм лежит в основе всего: и музыки, и фильма, и жизни! Важно, как его чувствовать и чем мерить. Вам он, кстати, тоже открывает все двери, когда вы в свою нирвану погружаетесь.

– Именно поэтому я за него и отвечаю, – Эрик яростно застучал ладонями по столу.

Лени улыбнулась.

– Нет, дружок. На свете есть другой Ответственный за ритм. Нужно лишь всегда слышать, как бьется его большое сердце. И быть с ним вместе.

– Что-то Бобби наш сегодня молчит, – Эрик посмотрел на Вальтера. – Или, хочешь, сегодня мы будем звать тебя Билли? Тут у всех вымышленные имена. Для Лени я рекомендовал бы Блэки, Микки или Кока.

– Лени, а почему тебя зовут Лени? Это твое настоящее имя? – вдруг спросил Макс.

– По паспорту я Хелена-Берта-Амелия. Но меня всю жизнь зовут Лени. Может, потому, что моя бабушка из России. Мою тетю, например, зовут Оля.

– Если все и дальше так пойдет, тебе придется все-таки стать Хеленой.

– А что случилось? – удивилась Лени.

– Ты ведь сидишь в своей норе и ничего не видишь. Эти вечеринки, – Макс обвел глазами клуб, – наверняка скоро прикроют.

Внезапно он стал серьезен и закурил.

– Я вижу, как с каждым днем режим все больше и больше дает волю своей звериной сути. У меня лично давно есть понимание, что рейх создан для насилия и нацию последовательно начинают организовывать в этом направлении. Неужели вы этого не чувствуете?

Все в этот момент чувствовали явно что-то другое.

– Готовьтесь, нам многое предстоит увидеть, – Макс вздохнул. – Черного, Лени, с каждым днем будет больше. Черные принцы в опереточных мундирах с серебристыми галунами становятся не безобидной берлинской декорацией. Они уже по-настоящему ухватили власть.

– Макс, у тебя паранойя, – сказал Вальтер.

– Паранойя не у меня. И к тому же я не дебил, чтоб со мной говорить тем языком, на котором вещает «Народный радиоприемник 301».[18]

– У тебя есть право его не слушать.

– Зигги! Шахт подал в отставку! Ты хоть понимаешь, что начинается! За ним стоял весь Рур, ведь он договаривался и с Сити, и с Уолл-стрит. Теперь для Германии один путь – изоляция. И война.

– Какая война, что ты мелешь!! Из-за чего? Всего-навсего уволился этот профессор с внешностью из комиксов. Вор твой Шахт. Он в слугах у Монтегю Норманна![19]

– Шахт был единственный там, наверху, кто постоянно предостерегал Гитлера о том, что любой незначительный конфликт втянет мир в войну. Так говорят. И пока он рулил экономикой, можно было еще на что-то надеяться.

– Говорят, Макс, многое.

– Зигги, это еще не все. Ты хоть знаешь, что в ноябре Гитлер проводил секретное совещание с главными редакторами Berliner Morgenpost и Deutscher Verlag?

– Ну и что? Эти хоть еще пишут по-человечески, только их и можно читать.

Макс достал какую-то бумажку.

– Гитлер им признался, что лишь «обстоятельства заставляли его в течение десятилетий говорить только о мире», – стал зачитывать он. – «И лишь только подчеркивая волю немцев к миру», он мог «завоевывать пядь за пядью для немецкого народа свободу и давать ему оружие, необходимое для следующего шага». – Макс поднял вверх указательный палец. – Теперь самое интересное: «И теперь подобная пропаганда мира имеет нежелательные стороны – в умах людей может закрепиться, что нынешний режим решил сохранить мир при любых обстоятельствах».

– А что, разве не так? – встревожился Эрик.

– Твой дорогой Гитлер, – Макс почему-то посмотрел на Лени, – сказал, что теперь необходимо «перенастроить народ». И без спешки объяснить ему, что есть вещи, которые, «если их нельзя добиться мирными средствами, должны быть достигнуты силой».

Все замолчали.

– Петушок докукарекается. Недолго ему осталось. Рейхсвер его уже приговорил, – отстучал свои послания Георг, – там это и не особо скрывают теперь, говорят почти в открытую.

– А мне не нравится, что вокруг Берлина выросли эти ужасные казармы, – сказал Эрик. – К чему это все? Еще год назад их ведь не было!

– Дорогой мой, заводы уже производят по пятьсот истребителей в месяц и столько же бомбардировщиков. Нужно же где-то жить тем, кто их делает, – Георг заговорил с ним, как учитель. – В этом году я был на выставке в Автомобильном салоне: на каждые пять военных грузовиков у нас теперь приходится один гражданский автомобиль.

Появился Хьюберт.

– О, я, кажется, пропускаю самое интересное!

– Парни, вас послушать – с ума сойдешь, – нахмурилась Лени. – Здесь самое место, чтоб о политике спорить!

– Идите тогда с Зигги потанцуйте, – Эрик уже выбирал себе жертву на танцполе. – Он места себе не находит целый вечер.

Столики вокруг стояли почти пустые – весь клуб ходил ходуном под зажигательную свинг-обработку «Хорста Весселя». Это была еще одна причина популярности оркестра Тедди Штауфера в Германии. Помимо совсем уже выходящих из-под контроля танцевальных пируэтов, весь зал еще и пел хором. Эффект был неожиданный.

– Танцевальная версия неплохо звучит, – заметил Хьюберт. – Значительно лучше оригинала.

– Ты наверняка за всю свою жизнь не видел столько девичьих трусов, – сочувственно сказал Макс.

– Плесень, – хмуро поставил всему увиденному диагноз Георг.

– В следующий раз можно сходить в отель «Император», – Эрик был доволен реакцией друзей на происходящее. – Там вообще с ума сойдете. Представьте – мужчина в два центнера весом за барабанами, в самом центре сцены, управляет своим оркестром, который скромно сидит по бокам, и при этом сей пончик без конца выбегает вперед, совершая воздушные прыжки и садясь на шпагат. У него и прозвище смешное – Gummiball.[20]

– А как его зовут? – поинтересовалась Лени.

– Курт Видман. Но он хочет взять себе псевдоним Билли Блэкмор. У него есть один номер, под который можно любую соблазнить. Называется Haben sie schön man im Dunkel geküßt?.[21] Они всегда его играют в темноте, и мужчины при этом постоянно кричат, чтобы те сильно не спешили.

– Лени, я привез тебе мебель, – сказал Хьюберт. Он здесь явно мучался.

– Опять? В общей сложности я за этот год практически не спала месяц – разглядывая по ночам все твои варианты. Хьюберт, может быть, сделаем паузу, пока я не закончу фильм?

– Я привез к тебе еще и две картины.

– О, вот за это спасибо, тут мы почти всегда совпадаем.

– Наверняка там голые мужики, – предположил Эрик.

– Пора бы уже тебе повзрослеть, дружок. Иди лучше потанцуй. Видишь брюнетку с короткой стрижкой? Она глаз с тебя не сводит.

– Лени, это трансвестит, – смущенно заметил Хьюберт.

В машину погрузились уже совсем поздно.

– Ну что, Эрик, какой пароль ты сегодня придумал для ваших… Бранденбургских теней? – спросила Лени. – Или у вас «игуана» как годовой абонемент?

– Сегодня без зрителей. Вас с Хьюбертом будет достаточно, – сказал Вальтер.

Эрик не мог успокоиться. Его увезли от самого сладкого, и от переполняемых чувств он даже запел:

Kurze Haare, große Ohren,

So war die HJ geboren!

Lange Haare, Tangoschritt —

Da kommt die HJ nicht mit! Oho,oho!

Und man hört’s an jeder Eck’ —

«Die HJ muß wieder weg»![22]

– Это еще что за чушь? – не выдержала Лени.

– А это куплеты свингующих козляток на мотив шлягера Hofkonzert im Hinterhaus,[23] – довольно ответил Эрик.

– Нет уж, позвольте, – Хьюберт был оскорблен в патриотических чувствах, – это же наш известный джазовый стандарт Organ Grinder’s Swing!

– Вор у вора шапку украл, – продолжал веселиться Эрик.

На этот раз зажгли несколько прожекторов, и они осветили макет как бы со стороны солнца. Теперь он выглядел захватывающе, и Лени, наконец, удалось его рассмотреть. Сразу же привлекла внимание широкая магистраль.

– Это как раз моя ось «Север—Юг», – гордо сказал Эрик. Видишь, в три ряда стоят деревья? И так будет по всей длине ее представительской части, в шахматном порядке. Роскошная парадная улица, длина – пять километров, ширина – сто двадцать метров. Связывает два вокзала, Северный и Южный. Кроме них, никаких транспортных узлов в столице не будет. Аэропортов будет четыре, их построят в радиальных конечных пунктах на удалении от города – там, где будут заканчиваться оси «Восток—Запад» и «Север—Юг». Один из них, рядом с Рингдорфскими озерами, будет приспособлен для посадки гидросамолетов – теперь ясно, что за ними будущее.

– А как же Темпельхоф? Его же только что построили! Это и так самый большой аэропорт в Европе!

– Там будет увеселительный парк, примерно как Тиволи в Копенгагене. А еще я отвечаю за Гроссес Бекен – Большой Бассейн, – похвастался Эрик, – видишь, у Северного вокзала – длина почти километр.

– За рыбок в нем ты отвечаешь, – похлопал его по плечу Макс.

– У нас с шефом байдарочное прошлое, – улыбнулся Эрик. – Он, как большой любитель водного спорта, решил не подключать бассейн к Шпрее, а наполнять автономно чистой водой. Смотри, Лени: здесь и пляжи, и раздевалки, и лодочные станции – представляешь, какой контраст будет – в самом центре города, рядом с этими громадами, которые в нем будут отражаться…

– Да просто грунт здесь болотистый и строить нельзя, – пояснил ситуацию Георг.

– А это что за триумфальная арка? – спросила Лени, пытаясь сориентироваться в макете и привыкая к его масштабу.

– О, это «сооружение Т»! Высота сто семнадцать метров, ширина сто семьдесят. В пятьдесят раз больше, чем Триумфальная арка в Париже. Придется даже возвести рабочую конструкцию – большой пробный груз, такую бетонную чушку, чтобы понять, как себя почвы поведут.

– Арку воспроизвели по наброску Гитлера, кстати, весьма профессиональному, – заметил Вальтер. – Недавно он подарил шефу альбом своих эскизов, которые начал рисовать, еще сидя в тюрьме Ландсберг. Он же в юности архитектором мечтал стать.

– Его и сейчас, похоже, это интересует больше всего на свете, – Максу, видимо, это не очень нравилось. – Адъютанты стонут, когда шеф к нему с тубусами приходит. Даже просят иногда их прятать в гардеробе, чтобы Гитлер успел какие-то другие дела порешать. Иначе могут засесть, и день для страны потерян. У Ковроеда-то беда с дисциплиной.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила Лени недоверчиво.

– Да мы в этой кухне варимся и волей-неволей все узнаем. Дядя Алекс, это мы так шефа иногда называем, постоянно удивляется, когда Гитлер вообще работает. У него распорядок дня, как у человека богемы. Встает поздно, завтракает часов в двенадцать, потом пара встреч, и уже обед. А там – застольное общество, разговоры, чай, отдых, и в итоге часто вечерние дела прахом. Тут, глядишь, и ужин, опять беседы, ночью – традиционные две киноленты. У шефа с ним особо доверительные отношения, поэтому он и вынужден все это посещать. Теперь вот волевым решением сумел сократить свои культпоходы до трех раз в неделю, иначе бы у нас все вообще встало.

– Макс, ты говоришь какую-то ерунду. Как бы Гитлер с таким распорядком смог за эти пять лет столько сделать?

– Нет, ну иногда у него вроде как включается авральный режим, и он перелопачивает массу дел.

– Он просто умеет заставить своих сотрудников работать как одержимых, – вступил с ним в спор Вальтер. – И при этом все они счастливы!

– Представляешь, если бы он любил лошадей? Какие бы породы в рейхе сейчас уже вывели! – мечтательно сказал Хьюберт.

– А это что за исполин? – Лени перешла ближе к другой части макета.

– Это Гроссе Халле. Самое большое здание в мире. Высота триста двадцать метров. Массивный бетонный купол, сначала мы думали сделать его по античному образцу, но потом шеф испугался «вражеских бомбардировщиков» – теперь пробить этот купол будет невозможно. Внутри зал на сто восемьдесят тысяч человек. Гитлеру придется каждый раз перед выступлением забираться, как канарейке, по лесенке на четырнадцатиметровую трибуну под огромным золоченым орлом. Вот цирк. Лени, что ты все примериваешься?

– Да я все не могу до конца представить размер всего этого.

– Погоди, тут же у нас все продумано. Можно разбирать макет на части и выходить на улицу в любом месте.

Эрик притащил какой-то столик на колесиках и выдвинул целую часть как кусок пирога. Лени вошла в образовавшийся проем и очутилась почти в самом центре парадной магистрали, вид откуда еще больше завораживал.

– Пригнись. Глаза должны быть чуть выше уровня макета.

– Гитлер при этом обычно на колени встает, – усмехнулся Георг. – Вообще, рядом с нашим изделием его не узнать – живой, глаза горят. Как влюбленный подросток. Шеф при этом даже как-то стесняется немного. Макс однажды их застал, а потом не выдержал и сказал Шпееру: «Знаете, что вы такое? Вы несчастная любовь Гитлера!»

– Лени, у тебя серьезная конкуренция, – улыбнулся Хьюберт.

Эрик присел рядом с Лени:

– Смотри, видишь – по периметру Купольного дворца четыре небольшие башенки? В каждую может поместиться Кёльнский собор.

– А почему все таких размеров? Можете ли вы мне объяснить, к чему эта мегаломания?

– Ну, тут несколько причин, – стал объяснять Вальтер. – В случае с Гроссе Халле Гитлер руководствовался средневековым принципом определения размера. Он вспомнил почему-то монастырь в Ульме, который, при всем желании, не могли заполнить все жившие тогда в этом городе жители, и сказал, что для Берлина-миллионника сто восемьдесят тысяч человек – даже маловато. Ну и еще – большими сооружениями он хочет вернуть чувство достоинства каждому немцу. А у шефа свой резон, он говорит, что мы превзойдем все существующие архитектурные шедевры хотя бы в смысле размеров. Ну и вопрос преемника.

– Это что за вопрос? – заинтересовался Хьюберт.

– Да просто любое ничтожество может весомо смотреться в монументальных зданиях, – объяснил Макс.

– А где Рейхстаг? Вы что, его снесете?! – испугалась Лени.

– Дядя Алекс, вообще-то, собирался. А что, стоит после пожара как руина. Зайка твой, пардон, Свинчик, отстоял. Говорит, пусть стоит в назидание потомкам. Вот же он, смотри.

Эрик показал на какую-то невзрачную малюсенькую коробочку. Рядом Лени разглядела Бранденбургские ворота, выглядевшие и вовсе как насмешка.

Город был чужим.

– Напоминает Древний Рим. До падения, – пошутил Макс.

– У шефа есть «теория ценности руин», – задумчиво сказал Эрик. – Он ее придумал, когда увидел остатки взорванного трамвайного депо в Нюрнберге, там нужно было расчищать место для трехсотметровой почетной трибуны. Груды серого бетона и ржавая арматура – что хорошего по этому поводу могут сказать потомки? Поэтому важнейшие сооружения мы будем строить из гранитных блоков по античному образцу. Чтобы, «как развалины Древнего мира они могли и через тысячу лет поведать о великом прошлом».

Хьюберт неожиданно вытащил маленький фотоаппарат.

– Спрячь, – Макс даже изменился в лице. – То, что вы здесь, кое-кого может сильно расстроить. Без ковроедовой санкции все это строжайше запрещено показывать.

– Нам придется теперь выколоть тебе глаза, – пообещал Георг.

– Шеф даже отца тайком приводил, – смягчил ситуацию Эрик. – Он же у нас архитектор в третьем поколении.

– И как ему это? – спросила Лени.

– Вздохнул и сказал: «Безумие, да и только».

– Но как же на такое безумие согласились городские власти? – не могла понять Лени.

– Душка твой кого хочешь обманет, – подмигнул Эрик. – Для него кумир – Жорж Осман, который Париж в прошлом веке перестроил. Твой же бредит Парижем и хочет во всем его переплюнуть. Для него Берлин – так, суетливое скопление домов. Осман действовал радикально, пробивал магистрали и бульвары по живому. Ухлопал аж два с половиной миллиарда золотых франков! Понятно, сопротивление ему было нешуточное. Предвидя такие же трудности, Гитлер пошел на хитрость. Объявил, что хочет видеть новую столицу рейха в Мекленбурге. Отцы города засуетились – не дай бог правительство покинет Берлин! А он и дальше масла в огонь подлил, нет, возведем столицу с нуля, как Вашингтон! Из ничего возникнет идеальный город! Тут уж совсем все с ума посходили, в итоге согласились и на реконструкцию, и кошельки открыли.

– И когда… эта сказка станет былью? – спросил Хьюберт.

– В тысяча девятьсот пятидесятом году. Будет торжественное переименование Берлина в город GERMANIA. Гитлер его уже называет не иначе как Столица Мира, которая должна соответствовать величию своей миссии. А мы все вместе поедем в кругосветное путешествие.

– А вы уверены, что люди захотят тут жить? Вам ведь придется снести для этого почти весь город!

– Лени, мне даже страшно об этом подумать, – тихо сказал Георг.

Ей стало не по себе, архитекторы прошли в свой угол. На этот раз первые звуки были словно замороженные. Они никак не могли поймать волну. Это были просто архитекторы, слегка пьяные, которые старались играть на гитарах. Выходило что-то вязкое, вынимающее всю душу. За первые десять минут Лени устала так, словно работала в монтажной двое суток без перерыва. Дальше так она не могла.

Лени вскочила, встала перед ними и начала танцевать. За нее и зацепился первый рифф, она излучала столько энергии, что казалось – любая частичка воздуха уже не двигается в этом зале сама по себе – все было поляризовано ее танцем, и вскоре их вибрации слились. Было уже непонятно, откуда что переливается, из танца в музыку или наоборот – они были, как пятерка дервишей, в своем потустороннем танце.

В какой-то момент они словно перешли горный хребет. Из напряженной стоячей волны музыка разрешилась в простую мелодию, будто бы спустившись с неуютной вершины в тихую долину. Мелодия эта была из разряда вечных – ничего придуманного, ничего лишнего. И мир они в это мгновение вдруг ощутили простым и вечным, где не существовало времени, где вопросы, еще не заданные, сразу превращались в ответы.

Музыка ушла. Их не было полтора часа. Тут Лени заметила, что Хьюберт, видимо, тоже не сидел на месте.

– Лени, твой танец был колдовским, – улыбнулся Макс. – То, от чего бредит вся Германия, – твой знаменитый танец у моря из «Священной горы» – просто ничто по сравнению с ним. Вот что тебе нужно снимать в следующий раз. Слушай, а ты что, в том фильме, танцевала без музыки? Там же были одни скалы и море.

– Макс, не поверишь, ко мне спустили на веревке скрипача, он висел, бедный, и играл Пятую симфонию Бетховена. Дай бог, если я слышала половину его нот. – Лени улыбнулась. – А у меня ведь с вами не первый опыт. Я танцевала перед оркестром в восемьдесят человек, и они под меня играли.

– Это когда ты была танцовщицей?

– Нет, когда синхронизировали музыку с изображением на «Триумфе воли». Виндт, композитор, встал за дирижерский пульт, и все было хорошо до того момента, пока не пошли марширующие колонны. В Нюрнберге это была довольно большая часть действия, колонны маршировали бесконечно, и все под один и тот же марш. Но снимали мы их с четырех камер. А тогда ведь каждый оператор крутил ручку своей камеры как вздумается, это сейчас везде электромоторы стоят. Ну и получилось, что идет большой смонтированный кусок, а колонны маршируют в разном ритме! Виндт бился с оркестром целый день – стараясь попасть своей музыкой в картинку. Бесполезно – от плана к плану ритм плывет, и в итоге ничего не собирается. Он бросил дирижерскую палочку, и за пульт встала я. Я ведь знала каждую склейку, где было замедление, где ускорение.

– И ты что – дирижировала?

– Нет, я просто танцевала. А оркестр сопровождал мой танец.

– Эру дирижеров сменит эра барабанщиков, – серьезно сказал Эрик.

Лени подвозила Вальтера, он жил в Митте, на Линиенштрассе – улице, бесконечно уводящей вправо. Почти всю дорогу они молчали. Когда подъехали, Лени сказала:

– Вальтер, у нас есть только один шанс быть рядом всю жизнь. Оставить все как есть. Любовницей я твоей становиться не хочу, я никогда не была чьей-то любовницей. Не привыкла с кем-то делить своих мужчин. Другие варианты, о которых я тебе говорила, трагичные, да и зыбкие – кто знает, как все повернется года через два. К тому же я старше тебя на пять лет. Не могу представить – мне шестьдесят, а тебе всего лишь пятьдесят пять!

– Глупости. Тебе будет восемьдесят, ну и мне почти восемьдесят. Но не сорок же! Лени, оставить все как есть – это не значит быть вместе. Когда-то все мы встречались почти каждый день, теперь ты пропадаешь по полгода. Про тебя и так говорят, что ты женское воплощение Казановы. Опять будут бесконечные романы с операторами, горнолыжниками, альпинистами, спортсменами – и при этом я должен считать, что «мы вместе»?!

– Вальтер, давай честно, ведь только ты можешь разрешить эту ситуацию. Иди уж до конца! И во всем, понимаешь меня?

На Лени вновь нахлынуло чувство, испытанное час назад в бюро.

– Вы же открыли то, чего еще не было! Я не знаю, почему выбраны именно вы. До вас ведь путешественники добирались до этой земли поодиночке. И привозили людям столько, сколько могли увезти. Вальтер, вас четверо, и вы увидите больше! А ты отворачиваешь штурвал в сторону.

Она вышла из машины и открыла ему дверь.

– Вальтер, я не люблю делать вещи наполовину… Я ненавижу, когда наполовину!

* * *

Рождество она встречала в Санкт-Морице, в изящном шале Фритца фон Опеля, первого мужа ее рыжеволосой подружки Марго. Компанию им троим составил режиссер Йозеф фон Штернберг, приехавший ненадолго из Голливуда. Для Лени он был и крестным отцом, и ангелом-хранителем одновременно.

– Джо, мне так не хватает тебя! Ты один из самых чудесных людей, которые мне когда-либо встречались! – Лени крепко его обняла. – Ну что, говори честно, удастся ли нам, наконец, вместе поработать?

– Ду-Ду, – так экзотично он ее называл, – ты когда-нибудь обязательно сыграешь в моем фильме! Давай, отдаем все долги – дорабатываем все свои проекты и что-то придумываем. Если, конечно, не будет войны.

– Войны? – удивилась Лени. – С какой стати?

Они вошли в гостиную, и она представила его своим друзьям:

– Это тот самый человек, который десять лет назад меня многому научил!

– Но сначала завернул с порога, – улыбнулся Штернбергер. На его открытом, почти детском лице особенно трогательно смотрелись старомодные усы. – Тогда Лени каким-то чудом отыскала меня в Бабельсберге, в недрах киностудии UFA. Мы уже месяц расписывали с Генрихом Манном сценарий «Голубого Ангела», и нам было вообще ни до чего, поэтому разговор получился короткий. Не знаю, что заставило меня вновь подойти к двери и назначить незнакомой девушке свидание.

– А я догадываюсь, – сказала Марго.

– И он пригласил меня в гостиничный ресторан «Бристоль», где мы ели говядину с хреном, – засмеялась Лени. – Представляю, что Джо тогда про меня подумал. Но я всегда действую просто, когда хочу с кем-то познакомиться. К чему условности, если мне по-настоящему интересен какой-то человек.

– Ты так и с Гитлером познакомилась, – заметила Марго.

– Гитлер ваш – феномен. Жаль, что я еврей, а он антисемит, – вдруг сказал Штернберг и продолжил приятные воспоминания. – А потом карие глаза Лени свели меня с ума. Через две недели я уже погибал.

– И прислал мне букет ландышей с запиской: «ДуДу от Джо». Ты уж прости, Джо, что мое сердце не забилось тогда.

– О, Лени, это было чудесное время. Друг из тебя получился идеальный. Ведь и Марлен-то появилась в фильме благодаря тебе.

– Благодаря тебе? – Марго строго посмотрела на Лени. – Она же тебя в грязь втаптывала…

– А что, были проблемы найти актрису, которая сыграла бы Лолу? – удивился Опель. – Мне кажется, каждая вторая девушка Берлина справилась бы с этой ролью.

– Фритц, слава богу, что я с тобой развелась. Теперь в твоем списке уже значится каждая вторая!

– Да, проблемы были, – вздохнул Штернберг. – По фотографии я отверг Марлен сразу. А Лени вдруг сказала, что я зря это сделал. Посмотрел ее еще раз, на сцене, и все стало ясно.

– А почему вы Лени вдруг поверили? Опять глаза были виноваты? – поинтересовалась Марго и обернулась к подруге. – Сколько же тебе было тогда? Двадцать пять?

– Тогда она была такой же, как и сейчас. Красивой и умной. Лени смогла увидеть в моем предыдущем фильме то, чего не увидел ни один критик. Уже тогда мы были на равных.

– А с какой радости ты так о Марлен заботилась? – Марго вся эта история не давала покоя.

– По-соседски, – улыбнулась Лени. – Она жила на четвертом, а я на шестом. Из своего садика на крыше я даже могла заглянуть в ее окно. Ну и потом, мне же нужно было помочь своему новому другу. Я-то ведь знала, что лучше нее Лолу никто не сыграет!

– А потом эта стерва выгнала тебя из павильона.

– Да, она была бойкая, сразу взяла Джо в оборот. Даже стала для него готовить!

– Бог мой, все бы отдал, чтобы увидеть ее у плиты! – разволновался Опель.

– Фритц, это твоя новая сексуальная фантазия? Ты теперь всех ставишь у плиты? – фыркнула Марго.

– В тот день мы снимали как раз ту сцену, когда Марлен сидит, прижав согнутую в колене ногу к груди, – стал вспоминать Штернберг, – и поет шлягер Фридриха Холлеандера «Я с головы до ног любви посвящена». Что-то не заладилось с утра, я был ею недоволен, а она совсем меня не слышала. И стала со скучающим видом теребить свои штанишки, показав всем то, чего нельзя показывать. Это был ее ответ. И тут я сорвался. А вечером Марлен устроила мне скандал и заявила, что теперь в павильоне будет либо она, либо Лени.

– А потом Джо уезжал и звал меня с собою в Голливуд. Боже, как хорошо, что я осталась!

– Лени, не зарекайся. Успех никогда не бывает финалом, – сказал Опель вставая. Он был высокий и породистый – подруга Лени знала в мужчинах толк.

– Фритц, не переноси на все свой сексуальный опыт, – сказала Марго. Чувствовалось, что вместе им жилось весело.

– Дорогая, это слова Черчилля, – Опель печально посмотрел на Лени. – Я не знаю еще ни одного человека, кого слава сделала бы счастливым.

Мужчины отошли к камину и достали сигары.

– Марго, у тебя опять такое платье, что я чувствую себя золушкой. Откуда ты берешь все свои наряды?

– Лени, не комплексуй. А мне вот всегда жутко нравилось, как ты одеваешься. Благодаря тебе эта дурацкая мода, принятая сейчас в рейхе, становится верхом элегантности!

– Спасибо, дорогая.

– Я серьезно. Как же тебе идут брюки! Еще ведь чуть-чуть, и вслед за тобой в них влезут все домохозяйки!

– Марго, я надела брюки не от хорошей жизни! Когда в тридцатом искала деньги на свой «Голубой свет», я ведь все заложила: и квартиру, и подаренные родителями украшения… Согласилась на эту дурацкую роль в «Белом безумии». Из экономии я даже перестала покупать чулки и проходила полгода в брюках. Теперь, наконец, я хочу ходить в платьях, в таких, как у тебя! Говори быстро, откуда ты их берешь?

– Салон Шульце-Бибирнелля. А что, есть для кого надевать?

– Есть, Марго, за меня не волнуйся.

– Да где уж мне за тобой угнаться… Я, кстати, все не могу забыть эту ужасную историю с графологом.

Лени нахмурилась. Когда после всех этих сумасшедших олимпийских дней Гленн Моррис укатил, наконец, в Америку, она места себе не находила, пытаясь как-то поправить голову. Жила на вилле Марго, на острове Зильт, впереди была долгая работа в монтажной. Как-то сидели на террасе летнего кафе, между столиками ходил графолог, определяя по почерку характер всем желающим. Марго уговорила показать ему письмо Мориса. Взглянув на буквы, графолог наотрез отказался что-либо комментировать. Пришлось долго уговаривать, и, наконец, после того как количество купюр было удвоено, он сказал, что обладатель этого почерка – человек опасный, несдержанный, с садистскими наклонностями…

Легче в тот момент не стало, но через неделю Лени уже смогла работать. Почерк не врал – она убедилась в этом позже.

– Ну а как там твой архитектор? Как их боевая четверка?

– С Вальтером все по-прежнему.

– Лени бросай его, хватит мучиться. А то подарю тебе на день рождения набор садо-мазо. Со свастикой – там, где нужно.

Лени ушла в себя. Потом сказала задумчиво:

– Марго, ты знаешь, они делают какие-то невероятные вещи.

И попыталась рассказать, что увидела и испытала в бюро: и про танец, и про гитары.

– …Гитара – инструмент пока еще до конца не раскрытый, – вступил в разговор Штернберг. Покурив, мужчины усаживались в кресла рядом. – Как и ты, Лени. Тебя ведь как актрису еще никто не раскрыл по-настоящему.

Опель разлил коньяк, они выпили, и Йозеф продолжил:

– Я был недавно в Нью-Йорке, там, на сцене El Morocco выступал секстет Бенни Гудмана. Играли потрясающе, и я решил с ними после концерта познакомиться. Их гитариста звали Чарли, он только пару лет как взял в руки гитару, до этого играл на контрабасе. Весь вечер он говорил мне о том, что грядет эра гитар. Что джазовые гитаристы, наконец, смогут избавиться от главной своей беды – быть на вторых ролях и только держать ритм. Их же совсем не слышно в оркестре, даже в небольшом. И саксофон, и кларнет, не говоря уже о барабанах, не оставляют гитарам никаких шансов. Они просто создают groove как продолжение ритм-секции. Чарли, конечно, талантливый тип, видно было сразу, но чокнутым оказался на всю голову. Сказал, что пишет манифест-воззвание ко всем джазовым гитаристам, и даже зачитал его начало: «Гитаристы! Просыпайтесь и играйте! Подключайте свой звук, и тогда то, что вы играете, будет услышано!»

– Что значит – «подключайте»? – не поняла Марго.

– Ну, каким-то образом, как он объяснил, к металлическим струнам можно подвести электрический ток и усилить сигнал до любой мощности.

– Им, наверное, будет больно? – спросила Марго. – Он сам-то… подключил?

– Нет, он играл на простой гитаре с огромной декой, чтобы хоть как-то присутствовать в общем звуке. Но сказал, что какая-то фирма вот-вот начнет выпускать электрифицированную испанскую гитару.

– Я не верю в электричество, – вдруг сказал фон Опель.

Компания засмеялась.

– Вернее, я не верю, что оно поможет людям. Электричество – это всегда напряжение. А мне не нравится напряжение, мне не нравится даже ветер. В гармонии с миром я ощущаю себя только тогда, когда лечу на воздушном шаре. Тогда я и есть ветер. А вокруг только тишина и покой.

* * *

Оркестр записали на этот раз без приключений. Музыка ложилась везде так, как нужно, а иногда Лени даже ловила себя на мысли, что впервые видит свой фильм.

Проблемы начались, когда стали микшировать пленки со звуком. Вся команда перебралась в район Йоханнисталя, там у киностудии UFA была самая современная звуковая аппаратная. В микшерский пульт одновременно можно было завести сигналы с семи оптических звуковых машин. Но когда открыли все семь, вместо нужных шумов зазвучал лишь звуковой хаос.

– В чем дело, господин Шульц? – удивилась Лени.

– Фройляйн Рифеншталь, на моем веку впервые звучат все семь каналов, и мы суммируем с них все паразитные шумы. Если бы мы включили два или три прибора, то все было бы в норме. А сейчас мы насасываем вдвое больше. Так не пойдет. Ответственно заявляю – микшировать все эти записи одновременно невозможно. Нужно отказываться от половины.

Лени нельзя было это говорить. С маньячками вообще нужно быть внимательней. Она подлетела к нему, как тигрица, и выпалила прямо в лицо:

– Шульц, тут я считаю, что возможно, а что нет! Когда у вас будут яйца больше, чем у меня, тогда и будете командовать!

Звукооператор вышел и больше не возвратился.

Назавтра неунывающие техники из студии предложили Лени выход – они применили фильтры, заглушив ненужные частоты и оставив лишь полезный сигнал. А для дальнейшей работы посоветовали вызвать Германа Шторра – лучшего звукорежиссера Германии.

Герман действительно оказался лучший. Он моментально понял задачу и проникся идеями Лени: в документальной картине диалоги нужно заменять изображением и звуком. Причем музыка, шумы стадиона и голос диктора должны составлять очень точную пропорцию.

– Герман, по моим ощущениям, звук и образ на экране, вместе взятые, никогда не должны превышать ста процентов. Если в эпизоде у нас насыщенная и сильная картинка, значит, нужно прятать звук на второй план. Это касается и шумов, и музыки. А если вперед вырывается звук, то облегчаем картинку. Это фундаментальное правило для звукового кино. Зрителя вообще не нужно перегружать: в фильме должны быть волны – сначала эмоцией увлекли зрителя вверх, а потом отпустили.

– Ты говоришь про звук или про картинку?

– Это две самостоятельные волны. Причем они должны работать в обратной пропорции друг к другу. Мне кажется, этот фактор характеризует звуковой фильм в полном смысле: ритм – в основе всего.

Над всем этим пришлось долго и жестоко биться. Иногда Лени с Германом заходили в безнадежный тупик – были моменты, когда они считали, что вообще не смогут больше продолжать работу. Зачастую Лени даже сомневалась, остался ли у нее еще рассудок и способна ли она критично мыслить.

В эти минуты они выходили из своей душегубки, студии без окон и дверей, и садились у окна в уютной кухне. Тут они вели долгие разговоры за кофе.

– Герман, скажи мне, а правда, что ведутся работы над созданием принципиально другого вида звукозаписи – на магнитную ленту?

– Да, Лени. Если бы мы с тобой встретились через пару-тройку лет, то, возможно, избежали бы многих проблем. В частности с шумами. Магнитная лента сделает запись звука правдивой и просто удобной. На одну и ту же пленку можно будет записывать десятки раз, быстро отматывая к началу. Наконец-то можно будет записывать длинные музыкальные произведения с отличным качеством – хоть оперу целиком. Не то, что сейчас, ведь в музыкальной студии мы вообще ограничены семью минутами – ровно столько можно писать на восковую матрицу, с которой делают грампластинки. Лени, знаешь, какая самая важная в музыкальной студии деталь?

– Догадываюсь.

– Вряд ли. Часы. Огромные часы, висящие на стене. Циферблат там разделен ровно на семь частей. Для дирижеров это топор палача. При любых обстоятельствах музыка должна уложиться в семь минут.

– Так вот почему мне иногда кажется, когда по радио я слышу отрывок какой-нибудь симфонии, что под конец музыка звучит быстрее, чем в начале!

– При твоем чувстве ритма это нетрудно уловить.

– Герман, а можно хоть разок на все эти новшества взглянуть? И послушать? Может где-нибудь в лаборатории?

– Можно, конечно. Звукозаписывающая машина практически готова. Решили, наконец, главную проблему, связанную со слабым сигналом.

– А как? – по инерции спросила Лени.

– Не забивай себе голову. Это называется током подмагничивания. И еще, Лени, главное: лента с магнитным слоем будет на долговечной пластиковой основе. Твоя любимая AGFA, которая для тебя разработала когда-то «пленку R», уже делает пробную партию.

– Давай за это выпьем еще кофе.

Они обсудили несколько сцен для завтрашней работы, и тут Лени неожиданно спросила:

– Герман, а ты ничего не слышал про электрификацию гитар?

– Ну, Лени, у тебя и интересы… Да, есть такая тема. Читал в своем «мужском» журнале, там у меня вместо красивых девушек одни электрические схемы, что швейцарский эмигрант Адольф Рикенбехер изобрел электрический звукосниматель для гавайской гитары. Правда, сама гитара теперь металлическая и выглядит как сковородка – ее так и называют: Frying Pan. Он уже пятнадцать лет владеет металлообрабатывающей фирмой в Лос-Анджелесе, но, видно, заскучал – к гитарам потянуло. А может, денег решил заработать – в Америке сейчас бум гавайской музыки. Вот он и продает свои гитаросковородки вместе с громкоговорителями – кстати, пишут, что неплохо. Но наверняка есть еще масса другой информации по этой теме. Если хочешь, покопаюсь и все тебе расскажу. А что, ты хочешь подарить фюреру электрогитару на день рождения?

– У меня будет для него другой подарок, – Лени улыбнулась, потом вдруг встала и провела руками по бедрам. Но не выдержала и рассмеялась: – Шутка, Герман, шутка!

В ту ночь они решили не расставаться.

* * *

Наконец работа над фильмом была закончена. На кинофабрике уже печатались копии – премьера была назначена на середину марта.

Чтобы восстановить силы, Лени срочно собралась в Альпы, сняв небольшой домик в горах и пригласив с собой сотрудников. Но едва она туда приехала, ее убил звонок с киностудии «Тобис»: «Премьера переносится на неопределенный срок».

В то, что это опять козни доктора, Лени не сомневалась. Что ж, придется опять разыгрывать козырную карту – добиваться встречи с Гитлером.

И тут, как гром среди ясного неба: немецкие войска вступили в Австрию. Аншлюс, Гитлер празднует победу в Вене!

Лени сорвалась не думая. Ситуация прояснилась – видимо, премьеру решили отложить из-за всего происходящего, но ждать до осени было выше ее сил. Она ехала в Инсбрук, где надеялась перехватить Гитлера. По всей Австрии творилось что-то невообразимое. Люди плакали от счастья – неприкаянной Австрии, куцему новообразованию, довеску версальского договора, был положен конец. Немцы объединялись в одно государство, и казалось теперь – навек.

С одной стороны, Лени было неловко в эти судьбоносные минуты обращаться к фюреру со своими заботами. Но, в конце концов, она видела Гитлера и в другие времена – например, когда он хотел пустить себе пулю в лоб, в декабре 1932-го. В момент предательства своего главного соратника Штрассера он метался по холлу гостиницы «Кайзерхоф», и то, что Лени случайно оказалась тогда рядом, вполне возможно, как-то его поддержало.

Как она вообще познакомилась с Гитлером? Да как обычно, просто в какой-то момент он стал ей интересен. Она была далека от политики, друзья смеялись – даже бурные революционные события в Берлине 1918-го прошли абсолютно мимо нее, Лени ничего не помнила. Ну разве что кроме одного момента: вагон S-Bahn, в котором она ехала заниматься танцами, был внезапно обстрелян в районе вокзала Гляйсдрайекк.

Но с некоторых пор, представляя свой фильм «Голубой свет» во всех уголках Германии, она все чаще и чаще стала слышать фамилию Гитлер. Некоторые его боготворили, некоторые ненавидели, некоторые называли цирковым клоуном. Одно было очевидно: информационное пространство страны заполнялось им до предела.

Однажды ее приятель, главный редактор берлинского журнала «Фильм-курьер», Эрнст Йегер, пригласил ее на нацистский митинг во Дворец спорта.

– Что я там забыла? – удивилась Лени.

– Лени, ты должна это видеть. Будет выступать Гитлер.

– Но ты же знаешь, я совсем не интересуюсь политикой.

– Сильные эмоции гарантирую. Это похлеще, чем горный слалом. По крайней мере, поймешь, что делает его таким популярным.

И действительно, было на что посмотреть. Огромный Sportpalast был переполнен. Играли марши, звучали мужские речевки. Возбуждение достигло предела, и тогда появился Гитлер. Выйдя из туннеля под трибунами, он, на минуту задержавшись, оглядел толпу, потом прошел к президиуму и заговорил.

Говорил вначале отрывисто, затем его речь набрала темп, и скоро ее градус достиг невероятного предела. Смысл слов был, конечно, важен – безработица, социальная справедливость, но еще важнее был гештальт.

То, чего Лени всегда пыталась добиться в своих фильмах. Когда наивысшее воздействие достигалось помимо всяких слов и смыслов – просто за счет ощущения.

В какой-то момент Лени закрыла глаза. Она явственно увидела земную сферу, расколовшуюся на две половины. И из глубины, до самого неба, взметнулась мощная струя воды.

Весь вечер Лени не могла прийти в себя. Она была настолько раскоординированной, с тысячью разных мыслей в голове, что даже не смогла остановить такси, так и шла до самого дома.

Через несколько дней у нее вдруг возникло непреодолимое желание познакомиться с ним лично, и Лени написала ему письмо, найдя в Fölkische Beobachter мюнхенский адрес штаб-квартиры партии.

«Уважаемый господин Гитлер,

Недавно я впервые в своей жизни посетила политическое собрание. Вы выступали с речью во Дворце спорта. Должна признаться, что и Вы, и энтузиазм слушателей произвели на меня очень большое впечатление. Мне хотелось бы лично познакомиться с Вами. К сожалению, в ближайшие дни я должна буду на несколько месяцев покинуть Германию для съемок фильма в Гренландии. Поэтому встреча с Вами до моего отъезда вряд ли уже возможна. К тому же я не знаю, попадет ли вообще письмо в Ваши руки. Ответу от Вас я была бы очень рада.

Вас приветствует Ваша Лени Рифеншталь».

Вскоре ей неожиданно позвонили, адъютант Гитлера Брюкнер приглашал в Хорумерзиль, небольшой поселок у Северного моря. Она не могла в это поверить – Гитлер ждал ее! Но еще ее ждала съемочная группа на Лертовском вокзале: начиналась экспедиция в Гренландию на съемку фильма «SOS! Айсберг!». Поезд следовал до Гамбурга, а там, в порту, под парами уже стоял корабль.

И Лени решилась на авантюру, сама не ожидая от себя такого. В четыре часа следующего дня она уже была в Хорумерзиле.

Гитлер встретил ее в темно-синем костюме, белой сорочке с галстуком, с непокрытой головой и казался естественным и раскованным. Он сразу признался, что покорен ее танцем у моря в «Священной горе». С тем Гитлером, которого Лени видела на трибуне Дворца спорта, он не имел ничего общего.

Они гуляли по пляжу, взявшись за руки – это произошло как-то само собой, а следом, на удалении, шли два его адъютанта. У Гитлера был бинокль, иногда он разглядывал силуэты кораблей, которые возникали на горизонте. Говорили о музыке и кино.

Потом он остановился и сказал:

– Мне нужно ненадолго отъехать, фройляйн Рифеншталь, – у нас партийный митинг. Прошу вас, задержите свой отъезд до утра. Я скоро вернусь.

– Это невозможно, – растерялась Лени. – Я отплываю завтра вечером в Гренландию, мне нужно уехать сегодня.

– Я предоставлю в ваше распоряжение самолет. Завтра утром вы будете в Гамбурге. Прошу вас, останьтесь.

Гостиница в этом рыбацком поселке была совсем маленькая, и для нее освободил свой номер ворчливый адъютант фюрера Шауб. Действительно, часа через два Гитлер и небольшая группа соратников на двух автомобилях, полных цветов, вернулись к гостинице. Ужин прошел на подъеме, полный победных тостов, а потом они вновь шли вдоль моря.

– Когда я приду к власти, вы будете снимать для меня фильмы.

– Господин Гитлер, я не снимаю фильмов на заказ. И никогда не буду.

Тут он вдруг попытался ее обнять, она отпрянула, не ожидая такого поворота. Гитлер тотчас разжал объятия, отвернулся и патетически воскликнул, обращаясь к небесам:

– Мне нельзя любить женщину, пока я не завершу дело своей жизни!

Он произнес это как с трибуны.

К гостинице возвращались молча.

За завтраком Гитлер был сдержан, на прощание пожелал ей удачи и долго смотрел вслед.

* * *

Из Гренландии Лени возвратилась абсолютно счастливой. Оказывается, мир без машин, телефонов и радио был куда интересней берлинской суеты. Она прожила счастливый кусочек жизни и теперь старалась как можно бережней относиться к своим новым ощущениям.

Тем не менее, согласно данному слову, она сразу позвонила в «Кайзерхоф», где располагалась штаб-квартира фюрера. Ее тут же пригласили на чай, и она поведала Гитлеру обо всех гренландских приключениях. Ну или почти обо всех.

На следующий день ее уже ждали на вечеринке в квартире Геббельсов, где регулярно собиралась берлинская богема. Магда Геббельс сразу же завоевала симпатии Лени: красавица, светская дама, холодная и уверенная в себе. Было человек сорок. Гитлер сидел на софе в обществе опереточной артистки Гретель Слоцак, с которой, по слухам, «давно дружил». Но в самом конце вечера Лени все же удалось зазвать его к себе в гости.

Назавтра Гитлер пришел к ней, прихватив целую делегацию: чету Геббельсов, личного фотографа-имиджмейкера Хоффмана и веселого гиганта по имени Путци, своего будущего пресс-атташе по работе с иностранными журналистами. Тот сразу сел к роялю и на удивление хорошо заиграл – и тут Лени стала танцевать. Геббельсы о чем-то весело болтали у рояля, Гитлер изучал книжные стеллажи и картины, всякий раз сильно смущаясь, когда в его поле зрения попадала танцующая Лени. Скоро гости деликатно распрощались, и они с фюрером остались одни.

Через месяц – новая встреча, в Мюнхене, куда она ехала в одном поезде с доктором. Тот позвонил ей в гостиницу и предложил сопровождать его на встречу с Гитлером. В ресторане Sternecker, в небольшом зале в баварском стиле, сидели человек десять хмурых мужчин. Гитлер, как обычно, поцеловал Лени руку и продолжил прерванную речь. Только что NSDAP проиграла выборы в Рейхстаг, уступив большое количество своих голосов коммунистам. Все присутствующие были подавлены, но скоро Лени стала свидетельницей чуда. В какой-то момент лица посветлели – Гитлеру не только удалось вселить в соратников веру в скорую победу, но и воздействовать на них таким образом, что они эту победу уже стали ощущать физически и готовы были даже ее праздновать.

Еще никогда Лени не доводилось встречаться с человеком, обладающим такой силой внушения. В тот вечер она решила, по возможности, избегать его близости.

Когда Гитлер стал рейхсканцлером, Лени была в горах, на съемках. Вернувшись в Берлин в мае, неприятно удивилась изменениям. Многие ее друзья евреи уехали, она читала их прощальные письма и плакала. Постепенно стали эмигрировать знаменитые артисты, город скучнел на глазах. А сатана-доктор жег книги у университета.

Она вздрогнула, когда ей вдруг позвонили из рейхсканцелярии, – Гитлер хотел ее видеть. Лени опасалась встречи с ним – став рейхсканцлером, он наверняка изменился.

Надев белое простенькое платье, скромно покрасившись, она приехала на встречу. Гитлер выглядел отдохнувшим и был, как ни странно, похож на того Гитлера, с кем они гуляли у Северного моря. Освоившись с новой официальной обстановкой, Лени сказала напрямую, что ей не нравятся изменения, которые она увидела в Берлине после долгого отсутствия.

– Что вы имеете ввиду? – поинтересовался Гитлер напряженно.

Она стала рассказывать об уехавших друзьях, среди которых были великолепные артисты, но фюрер ее прервал.

– Я уважаю вашу точку зрения. Но говорить на эту тему сейчас не желаю, я вас пригласил по другому поводу. Дело в том, что сейчас доктор Геббельс как министр пропаганды рейха отвечает за все: и за прессу, и за радио, и за кино. Но в кинематографии у него нет никакого опыта. Не могли бы вы ему помочь? По моим ощущениям, вы обладаете нужными способностями.

К такому повороту событий Лени совсем не была готова.

– Мой фюрер, извините, но я не смогу взять на себя выполнение этой почетной задачи. Я завалю все дело. Это совершенно не по мне.

Гитлер нахмурился. В последнее время ему, видимо, никто не отказывал.

– Тогда хотя бы снимайте для нас фильмы. Как насчет фильма о партии?

– Не могу. Я не хочу больше работать как режиссер. Я актриса до мозга костей.

– Очень жаль. Но у вас есть еще время подумать.

Лени ехала домой абсолютно растерянная. Она уважала Гитлера, и ей совсем не хотелось его разочаровывать. Она просто боролась за свою независимость.

Назавтра послала ему томик Фихте в кожаном переплете.

* * *

Прошло три месяца. Лени готовила новый проект – шпионский фильм «Мадемуазель Доктор», в котором, наконец, выступала драматической актрисой. И в течение всего лета отбивала яростную осаду «доктора Г».

В конце августа ее вновь вызвал Гитлер и неожиданно поинтересовался, как идет подготовка к съемкам фильма о партсъезде в Нюрнберге.

Лени впервые слышала об этом проекте.

Пришла очередь удивиться и фюреру: разве доктор Геббельс не проинформировал ее о предстоящих съемках?

«Видимо, хотел, но не мог сконцентрироваться», – чуть не сорвалось у Лени с языка.

Гитлер был вне себя, он метался по кабинету, называя все это саботажем и заговором – тут Лени стало ясно, что не все так гладко в окружении фюрера. Она и понятия тогда не имела ни о его трениях с Ремом, ни о ссоре с Геббельсом. Но отказывать ему в тот момент посчитала недостойным.

Итак, в данной ситуации Лени была просто поставлена перед фактом. И поехала в Нюрнберг, имея лишь устное распоряжение фюрера, без всякого письменного уведомления от Минпропа. Не было ни камер, ни операторов, ни пленки. Был только саботаж как со стороны штурмовиков – ярых антифеминистов, совсем не понимающих, почему этой самоуверенной дамочке поручено такое ответственное дело, так и со стороны сотрудников министерства пропаганды – те бойкотировали ее действия как могли.

Она уже собиралась разворачиваться и уезжать, но тут помог молодой парень, на вид ему не было и тридцати. Потомственный архитектор, Альберт Шпеер отвечал за подготовку места действия.

Он ее сразу узнал, без стеснения вспомнив, как студентом вырезал ее фотки из журналов и вешал на стены. Лени улыбнулась и рассказала, что тоже однажды вырезала его снимок из газеты, совсем не зная, кто он такой.

– Но почему? – удивился он.

– Просто у тебя красивая головка. А я коллекционирую фактурных людей для своих будущих фильмов, – улыбнулась Лени.

Альберт сразу дал ей совет:

– Лени, не сдавайся. Борись. Не дай себя сожрать.

И прислал оператора – молодого парня с ручной камерой. Потом нашлась пленка. Она одолжила денег у отца, и работа началась. Настоящим фильмом, правда, все это не стало, не было ни времени на подготовку, ни продуманного плана. Получилась разведка боем – ровно через год Лени снимет здесь свой киношедевр «Триумф воли».

* * *

В декабре 1933 года ей неожиданно позвонил повар Гитлера, господин Канненберг, – вот уж кого она совсем не ожидала услышать.

– Вы можете прямо сейчас приехать в рейхсканцелярию? Понимаю, что мой звонок экзотичен, тем более в столь позднее время, но фюрер очень хочет вас видеть.

Лени насторожилась.

Неделю назад к ней неожиданно пришел Рудольф Дилс, шеф Тайной государственной полиции – GESTAPO.

У него было лицо, вполне подходящее для какого-нибудь американского вестерна, он был молод, приятен собой и наверняка имел успех у женщин. Однако в известии, которое он сообщил, ничего приятного не было: ее жизнь в опасности, и, по поручению рейхсминистра Геринга, он вынужден взять Лени под защиту. Объяснил он все просто. Фюрер высоко ценит ее как художника и, поручив снимать фильм о съезде, спровоцировал настоящую бурю среди партийных функционеров, годами ожидающих подобного задания. То, что Гитлер преклоняется перед Лени, вызывает зависть и раздражение. Ходят слухи, что она его любовница, а это, в сочетании с ее умом и независимостью, крайне опасно. Есть все основания полагать, что Лени будет на него серьезно влиять.

Дилс сообщил, что недавно был подготовлен документ, который прошел все инстанции и лег на стол фюреру, – в нем утверждалось, что мать Лени – еврейка. Фюрер в ярости смахнул его со стола.

– И как долго я буду под вашим… колпаком?

– Пока мы не вычислим всех тех, кто за этим стоит, – ослепительно улыбнулся главный гестаповец.

После всего этого Лени стоило хорошенько подумать, ехать ли к Гитлеру в столь поздний час. Тем более, что ей было абсолютно неясно – ради чего такая внезапность.

Но через полчаса она уже мчалась по направлению к Вильгельмштрассе, наспех надев свою любимую юбку и простую белую блузку.

Причина оказалась проста. Гитлера сватали. В тот вечер в Берлине устраивали большой бал, организовывал его, конечно же, доктор, – туда, помимо деятелей искусств, пригласили самых красивых женщин Германии. Это был отличный способ познакомить фюрера с дамой, способной благотворно на него воздействовать. Иными словами, это был всегерманский слет невест, и Лени, конечно, туда не пригласили.

Гитлер нервничал: одно дело, когда вокруг красивые девушки, другое – когда ему пытаются кого-то навязать. В последний момент он отказался ехать на бал. Сидел в одиночестве и попросил Канненберга, который принес ему чай, связаться с Лени.

Весь этот вечер Гитлер, как заведенный, произносил перед ней монолог: о годах своей молодости, о матери, о том, как не стал художником. Он говорил о том, что хочет видеть свою страну здоровой и независимой.

У Лени не было никакой возможности его прервать. Да и не хотелось.

От съемок следующего партийного съезда отбиться не удалось. Поняла это Лени, приехав в Нюрнберг за две недели до события. Гитлер был категоричен: у него есть все основания просить у нее шесть дней для этой работы. То, что она не может отличить СС от СА, даже к лучшему, – ему нужен не скучный партийный кинодокумент, а художественное произведение. Лени догадалась: осознавая всю силу воздействия кинематографа, он просто захотел запечатлеть свой образ для потомков. И сделать это должен был тот, кому он доверял.

Видя, что ситуация безвыходная, Лени выдвинула два условия, не забыв уточнить, что работа займет не шесть дней – монтаж может продлиться и полгода.

Первым условием было – предоставить ей полную творческую свободу. Никакого давления, никаких сроков. Она будет делать фильм таким, каким захочет.

Второе условие было еще категоричнее – больше никогда, ни при каких обстоятельствах она не будет снимать заказных лент.

Условия были приняты.

Эта работа сильно отличалась от той, что была год назад. В съемочной группе было 170 человек, и все расписали заранее – где и как снимать. Концепция была радикальной: съемки только в движении, камера не должна быть статичной. Из-за спины пилота, позади фюрера в машине – придумывали сотню разных ракурсов. Для этого Лени решила поставить рельсы для камеры везде, где только можно, – даже на длинном балконе отеля и вокруг трибуны, с которой Гитлеру предстояло выступать перед шестьюдесятью тысячами парней и девушек из Hitler-jugend.

Подобным образом кино еще никогда не снимали, а уж тем более – документальное. Лени даже заставила операторов практиковаться на роликовых коньках, что те делали с нескрываемым удовольствием. Альберт помог установить крохотный подъемник к флагштоку высотой 38 метров, и в результате появились просто-таки выдающиеся кадры.

Нельзя сказать, что все прошло как по маслу, но в итоге, впервые в жизни, Лени почувствовала вкус к съемкам реальных событий.

Фюрер сдержал слово. Была полная свобода. Но когда к нему приехала делегация Вермахта и пожаловалась, что в будущий фильм кадры с военным руководством не войдут, как не имеющие художественной ценности, он все же вызвал Лени и мягко попросил включить отрывок с генералами. Это было политически необходимо: Вермахт впервые принимал участие в партийном съезде, с ним только-только все стало налаживаться, а тут на тебе – в корзину.

Лени ничего не хотела слушать. Вскочила, и даже топнула ногой в сердцах:

– Этого я не могу сделать!

Тут уж фюрер не на шутку разозлился:

– Вы что, забыли, с кем разговариваете?!

Лени стояла на своем. Гитлер скрипнул зубами, назвал ее упрямой ослицей, – но деваться было некуда.

Прошел год. На рождественские каникулы она ехала в Давос, кататься на лыжах, и фюрер попросил ее о встрече – благо поезд шел через Мюнхен.

В одиннадцать утра Лени оказалась перед невзрачным домом на Принц-Регентплац. Квартира была на третьем этаже. Ей открыла экономка, фрау Винтер, и проводила в комнату.

Там было пусто и неуютно, Гитлер сидел за круглым столом с кружевной скатертью, вокруг стояло несколько венских стульев, книжная полка – вот и все убранство.

Пили яблочный сок. Гитлер рассказал, что последнее время прочитывает за ночь по паре книг.

– А как вы встретили сочельник? – спросила Лени.

– Я бесцельно ездил по сельским дорогам, пока не устал.

Он проводил ее по коридору и открыл запертую дверь. В комнате стоял мраморный бюст девушки.

– Это Гели, моя племянница. Я ее очень любил. Единст венная женщина, на которой я мог бы жениться.

* * *

Впервые Лени поняла, насколько Гитлер может заблуждаться, на Днях немецкой культуры, в Мюнхене, прошлым летом. Мероприятие было отлично подготовлено, весь город был украшен с большим размахом и вкусом, во всей прессе ему придавалось такое же значение, как когда-то Олимпиаде. То, что Лени увидела в выставочных залах, привело ее в шок: все было тяжеловесное, однобокое, красотой здесь и не пахло. Совершенно дико смотрелись картины, на которых Гитлер представал героем из мифов: то рыцарем на белом коне, то римским императором. Даже обнаженная женская натура была здесь представлена до предела бездарно: «Четыре времени года» Адольфа Циглера, с четырьмя бабищами – иное слово подобрать было сложно – годилась разве что для того, чтобы повесить в солдатскую казарму. Те художники, которых Лени давно любила, исчезли совсем или были представлены в отдельной экспозиции «Дегенеративное искусство».

Но больше всего ее смутила речь Гитлера. Он призывал вести безжалостную очистительную войну с «вконец вырожденным, так называемым современным искусством». Лени допускала, что политик может и вовсе не разбираться в искусстве. Но то, как безапелляционно он говорил и насколько сильно, как всегда, воздействовал на аудиторию, заставило Лени серьезно задуматься – а так ли прав он в других вопросах, как кажется?

Инсбрук ликовал, на улицах происходило что-то невероятное. Лени полдня простояла перед отелем «Тиролер Хоф», где остановился Гитлер. Народ без конца вызывал его, и фюрер, время от времени, появлялся в окне. Улучив момент, Лени проскочила через оцепление. В вестибюле было не протолкнуться, и она нашла себе местечко где-то в уголке – что делать дальше, Лени абсолютно не представляла. Тут ее случайно заметил адъютант Гитлера Шауб, и спустя некоторое время она уже вошла в номер к фюреру.

Тот был в абсолютной эйфории:

– Фройляйн Рифеншталь, я счастлив вас видеть рядом с собой в эти торжественные, исторические минуты! Однако вас что-то беспокоит, – тут же заметил он.

– Мой фюрер, мне, право, неловко сейчас об этом говорить, но отложена премьера «Олимпии». Мы трудились два года без выходных, в Берлине и так уже бесконечно шутят по поводу моей затянувшейся работы. Весна для нас – крайний срок. Летом ни один прокатчик фильм не возьмет, а ждать до осени – выше моих сил.

– Я вас прекрасно понимаю. Но сейчас нельзя выпускать на экраны такой важный фильм, он неизбежно окажется в тени политических событий. Видите, что происходит, – и он кивнул на окно.

Площадь продолжала бурлить.

Лени сделала паузу, и в ход пошла ее домашняя заготовка:

– Я бы хотела предложить вам, мой фюрер, сделать премьеру 20 апреля, на ваш день рождения.

– Это исключено. Спасибо, конечно, вам за этот подарок… Но у меня в этот день череда мероприятий, все уже расписано. – Гитлер какое-то время походил по комнате, потом неожиданно сказал: – Может, вы и правы. Давайте назначим премьеру на этот день. Доктор Геббельс уж как-нибудь все устроит.

* * *

Дворец киностудии UFA, Palast am ZOO, 20 апреля был украшен олимпийскими флагами и золотыми лентами – тут постарался Альберт и, конечно же, ее друзья.

Перед этим Лени удалось на недельку съездить в Давос – немного весеннего загара было просто необходимо. Стать принцессой на этот вечер – так она для себя сформулировала задачу. Но, как назло, с солнцем перестаралась, – обгоревшую спину пришлось скрывать жакетом.

Толпа у дворца ждала Гитлера, переполненным было уже фойе: рейхсминистры, дипломаты, спортсмены и артисты – тут был весь Берлин.

Своих друзей Лени сразу потеряла из виду. Они никак не хотели интегрироваться в ее киношный мир и почти ни с кем из ее товарищей по работе не общались. Не потому, что считали эту компанию неинтересной, наоборот. Просто там она была царицей и повелительницей, а они любили совсем другую Лени.

Периодически был виден только Хьюберт – он утюжил дипмиссию. И еще она иногда слышала голос Эрика, видимо, его навигация работала безотказно: каждый раз его смех доносился из очередного цветника с молоденькими актрисами.

Гитлер подъехал в компании с доктором. Сразу дали третий звонок, свет погас, и оркестр заиграл увертюру. Начинался фильм.

Лени заплакала.

Картина шла четыре часа, между частями сделали получасовой антракт. Закончилось все уже после полуночи, в зале не стихали аплодисменты.

Первым к ней подошел Гитлер:

– Спасибо вам за замечательный подарок. Вы создали шедевр, за который вам будет благодарен весь мир!

Лени была счастлива и совсем без сил, а гости все подходили и подходили с цветами и поздравлениями. Спустя какое-то время она вдруг увидела себя словно со стороны и едва не упала в обморок.

Завершалось все торжественным приемом в Министерстве пропаганды, много было выпито и сказано – за каждого из своей команды Лени подняла бокал.

Когда она, наконец, подошла к четверке, те озабоченно спросили:

– Лени, а где же Вилли?

Вилли был единственным из ее бойцов, с кем они всегда находили общий язык. Лени считала его самым талантливым оператором из всех, с кем ей когда-либо доводилось работать. Кроме того, он ей нравился как мужчина. Для «Олимпии» Вилли снял пролог, по сути – самую важную часть фильма, где олимпийские боги Греции превращаются в живых атлетов.

– Парни, с ним беда, он в сумасшедшем доме.

– Чувствую, это всех нас ждет, – Эрик оглядел друзей. – Может, то, что мы ощущаем по ночам в бюро, это первые симптомы?

– Да он всегда был чудной, – вздохнул Макс. – Я как-то зашел к нему, а он по летающим мухам из пневматического пистолета пульками стреляет.

– Вилли однажды сделал фильм как режиссер, – стала рассказывать Лени, – к столетию немецких железных дорог. Локомотив у него получился ожившим чудовищем: фары – как глаза, поршни – как суставы, приборная панель – как мозг, а машинное масло – как кровь. При этом, звуковой монтаж был ошеломляющий – когда вагоны сталкивались при сортировке, все зрители подскакивали на своих местах. Заказчики из Deutsche Bahn пришли в ужас, их в момент сдуло из просмотрового зала.

– Они-то наверняка надеялись на рекламный ролик с красивой проводницей, – предположил Эрик.

– Заказчики потребовали все уничтожить: и фильм, и исходные материалы. Видимо, боялись утечки – не дай бог, кто-нибудь увидит весь этот кошмар про железные дороги. Я пыталась как-то через доктора эту картину спасти, но бесполезно. Привезла ему копию, а он, как назло, с актрисой на диване в просмотровом зале расположился. Так ей было хоть бы что – она весь фильм прохихикала!

– Щекотал он ее, наверное, вот и хихикала.

– Тише ты, он же рядом стоит, еще не ушел.

– Жаль, фильм был гениальный, уровня «Броненосца Потемкин», – вздохнула Лени.

– Лени, а это не он требовал от тебя в телеграмме несколько километров колючей проволоки? – вдруг поинтересовался Хьюберт.

Была глубокая ночь, когда она добралась до дома. Цветов было столько, что друзья вызвались помочь ей их привезти. И теперь они все вместе сидели в гостиной и никак не могли расстаться. Лени только попросила никаких слов о фильме больше не говорить, хватит на сегодня.

– Лени, конечно! – обрадовался Эрик. – Давай, наконец, о личной жизни. А этот твой копьеносец-десятиборец – здоровый черт! Зигги бы его не одолел, – и он похлопал Вальтера по плечу.

Вальтер схватил Эрика за шею, и они повалились на ковер.

– Эй, самцы, хватит, – Хьюберт принялся их разнимать, получая при этом видимое удовольствие.

Лени отчего-то подумала, что Хьюберту совсем не подходит его имя. Ну не вяжется никак. Каждый раз Лени произносила его с трудом. Удивительно, как бывает в жизни.

– Хьюберт, а тебе твое имя нравится? – спросила она.

Тот даже замер.

– Лени, странный вопрос для такого торжественного дня. Ты что, хочешь меня заново покрестить – на какой-нибудь ортодоксально-христианский лад? Давай придумаем новое имя, может, у твоей российской бабушки были братья с именами на букву «Х»?

– Это тебе виднее, у тебя же был затяжной русский период. Парни, вы хоть знаете, что этот тип пять лет танцевал с Анной Павловой?

– Хьюберт?! Не может быть! Слушай, приятель, ну за что же тебе такое счастье-то подвалило? В чем для тебя интерес-то был? – Эрик даже расстроился.

– Как-то он резко сменил тему. Был русский период, сейчас немецкий. Точно – шпионская морда! – Макс был проницателен, хоть и сильно пьян. – Он и с мужиками спит наверняка по необходимости. Легенду придумали, вот, бедняга, и отрабатывает. Не всякий ведь сможет. Выбирай, гаденыш: либо ты ежемесячно проставляешься ящиком бурбона, либо я завтра еду тебя сдавать!

– Макс, я тебя сейчас выгоню на улицу, – строго сказала Лени.

– Ой, Макс, не зарекайся, – улыбнулся Хьюберт, – вот встретишь свою любовь когда-нибудь, посмотришь между ног, а там – член. Почему, ты думаешь, вы ночи напролет друг с другом проводите?

– Лени, а у тебя классный дом, – огляделся Эрик. Тема разговора ему совсем перестала нравиться. – Тут можно такие вечеринки закатывать! Медвежонок-то, в смысле Свинчик, приезжал уже, наверное?

– Ты что, газет не читал? Они тут были с Шитеромсерд цеедом на пару, еще прошлым летом, – сказал Георг. Так вся их компания звала доктора.

– Лени, а ответь мне на такой вопрос… – начал Эрик.

– Эрик, убью, – не выдержал Вальтер, – если это будет твой вечный вопрос.

– Нет, другой. А правда, что ты перед Гитлером голая танцевала, когда он к тебе в гости еще на старую квартиру приходил? – Эрик сорвался с места, с трудом увернувшись от Вальтера. Последние слова он уже выкрикивал на бегу.

– Танцевала, дорогой, понравиться хотелось, мы даже были с ним час наедине, – Лени покосилась на Вальтера. – Только не голая, а в платье белом, которое вы все так любили. Мы провели этот час, листая «Майн Кампф».

– Железная женщина, – не выдержал Георг.

– Я брала книжку в экспедицию, в Гренландию. У меня в палатке висел его портрет, забранный в тюленью кожу. Там ночами солнце не заходило, вот я и развлекала себя чтением, делая пометки на полях. А потом он их увидел.

– Лени, ты начинаешь меня тревожить, – сказал Макс. – Пойдем лучше пройдемся. Что-то мне действительно нехорошо.

– Придурки, конечно, вы редкие, – вздохнул Вальтер, вставая. – У Лени сегодня такой день был, а вы опять все превратили в обычный балаган.

– Вальтер, мне этого, может, в жизни и не хватает, – улыбнулась Лени.

Вышли из дома, прямо перед входом было посажено три сосны.

– Лени, нас ведь четверо, – заметил Эрик.

Дом находился в Далеме – самом зеленом районе Берлина. Было совсем темно и холодно, пахло весенним лесом. По сути это и был лес, продолжение Грюневальда, в котором просто стояли особняки.

Лени построила дом быстро, почти за год. Когда появились деньги, она поехала искать место и выбрала его почти сразу. В этом месте на Хайденштрассе под ногами было больше всего желудей.

– И кто тебе построил всю эту красоту? Вилла-то не в берлинском стиле. И по размерам не хибара.

– Георг, это архитектор из Гармиша, Ганс Остлер. Ты знаешь мою любовь к горам, а увидев его проекты, я просто задрожала от восторга.

– Как же ты отсюда выбираешься? До вокзала Грюневальд километров пять, не меньше.

– Ты забыл, я ведь у вас девушка самостоятельная. На моей маленькой машинке тут минут десять до Кудамма.

К ней подошел Эрик и увлек ее в сторону.

– Лени, только не смейся. Знаешь, что я вдруг понял, когда смотрел сегодня фильм? Я хочу быть барабанщиком!

* * *

По контракту с киностудией «Тобис-Фильм» ей предстояло большое турне. Вместе с фильмом она должна была за лето посетить все европейские столицы, присутствуя на каждой премьере, а осенью уехать в Америку. Нужно было как следует подготовиться, купить побольше модной одежды у Шульца-Бибернелля и хотя бы чуть-чуть отдохнуть.

Неожиданно ей позвонили из рейхсканцелярии и спросили, может ли она принять фюрера. У Лени сердце замерло, она стала теряться в догадках – чем вызван этот визит? И главное, не расстроит ли он, как обычно, ее планы?

Чтобы справиться с волнением, Лени прибегла к извест ному женскому средству: отправилась в гардеробную. Новый наряд во все времена возвращает женщинам уверенность в себе и придает силы.

Лени провела рукой по обновкам. И решила – сегодня будет юбка.

В эту юбку Лени влюбилась сразу. Она просто не смогла устоять – все наличные деньги были уже потрачены, и пришлось просить Хьюберта, который часто сопровождал ее в подобных деликатных делах, одолжить ей необходимую сумму. Кто-кто, а уж Хьюберт мог ее понять.

Белая юбка из плотного шелка с голубым рисунком, напоминающим узоры мороза на стекле. Свободная, чуть ниже колена, в ней Лени чувствовала себя Снежной королевой.

Лени крутанулась перед зеркалом. Казалось, что при каждом движении шелк издает звук, переходящий в какую-то мелодию, слышную лишь женщине, но сражающую наповал любого мужчину.

В четыре часа к ее дому подъехал длинный «мерседес». Гитлер был вдвоем с Альбертом Борманом, братом своего помощника Мартина. Оба были в штатском, фюрер в темно-синем костюме и белой сорочке, с красивым галстуком. Бормана он попросил подождать где-нибудь в другом помещении – его усадили в баре, который был устроен в полуподвале ее дома.

Они сели за чайный столик в саду, около дома. Горничная вынесла слоеный пирог с яблоками. Фюрер, казалось, был в прекрасном настроении, но Лени уловила грусть в его глазах.

– Мне так редко удается побыть обычным человеком, – Гитлер откинулся на плетеном стуле. – И вам, фройляйн Рифеншталь, как я вижу, тоже приходится нелегко. Вы слишком много работаете. Поберегите себя. Такие люди, как вы, часто становятся одинокими.

В таком настроении Лени его еще не видела.

Фюрер продолжал:

– Мне очень нравится ваше общество. Если бы не обстоятельства, я мог бы бывать у вас чаще. Говоря откровенно, я преклоняюсь перед вами, и не только как перед художником. Мне не встречалась еще ни одна женщина, которая была бы настолько одержима работой, как вы. Мы очень похожи. Я тоже полностью подчинен своей цели. И при этом, – Гитлер посмотрел ей в глаза, – передо мной сейчас одна из самых красивых женщин на свете.

– А как же ваша личная жизнь?

– Я отказался от нее, когда вступил на путь политика. Мне, конечно, приходится нелегко, когда я встречаю привлекательных женщин. Но быстрые и легкие отношения не по мне. Если я возгораюсь, то это надолго и всерьез. А коли так, имея пожизненный долг по отношению к моей Германии, я любую женщину сделаю несчастной.

– Неужели вы никогда не хотели иметь детей?

– С детьми, как раз, были бы особые проблемы. Под конец они наверняка захотели бы сделать из моего сына преемника. А у человека, подобного мне, нет никаких шансов заиметь толкового сына. Вспомните хотя бы сына Гёте – абсолютно никчемный был человек.

Они прошли внутрь и сели у камина. Горничная принесла салаты и вино.

– А вы давно стали вегетарианцем? – спросила Лени.

– С тех пор, как пережил гибель Гели. Несколько дней не мог вообще ничего есть. Теперь организм отторгает все мясное. Но так я себя ощущаю значительно лучше. Если раньше после выступления я терял несколько килограммов и спускался с трибуны, простите, весь мокрый, то теперь я могу говорить часами, оставаясь в балансе.

– А Гели была ваша первая любовь?

– Нет, я и до нее любил женщин. Обычно они были старше, поэтому – либо несвободны, либо уж очень хотели меня на себе женить. Но было исключение. Ее звали Дженни, девушка с огромными глазами, она работала в магазине игрушек. Совсем молоденькая, она даже решила играть роль моего телохранителя-добровольца. Носила маленький пистолет в кобуре под мышкой.

Лени вдруг почувствовала, что разговаривает с Гитлером как со своим старым другом, с которым не виделась много лет. Происходило явно что-то невероятное.

В какой-то момент ей вдруг стало ясно, что он желает ее как женщину.

Гитлер посмотрел на Лени своими пронзительными синими глазами.

– Но когда-нибудь я отойду от дел, и вы приедете ко мне в горы, в «Бергхоф». Мы напишем вместе сценарий для вашего нового фильма.

Лени улыбнулась.

– Лени, не смейтесь, – он впервые произнес ее имя, – недавно я вдруг понял, что один гениальный фильм может изменить мир!

Неожиданно она решилась.

– Мир может изменить не только фильм. Мой фюрер, я не раз была свидетельницей вашего гипнотического влияния на аудиторию. Совсем недавно я случайно увидела похожее воздействие со стороны музыки. Никогда еще до этого – ни в одном театре, ни в одном концертном зале – я подобного не испытывала. И я совершенно не могу понять природу этого явления. Просто четверо играют на гитарах. И поют.

– И где вы это все… испытали?

– В бюро у Шпеера. Эти четверо – архитекторы, работающие над макетом GERMANIA.

Гитлер улыбнулся:

– Вы знаете, насколько я доверяю вам и насколько порой это доверие осложняет жизнь и мне, и вам. Я поражаюсь вашему художественному чутью, а главное – интуиции. К вашим словам я должен отнестись крайне серьезно.

Он о чем-то задумался и вдруг спросил:

– Скажите, а кто-нибудь еще был свидетелем их музыкального гипноза, кроме вас?

– Нет, – спокойно ответила Лени. – Мы друзья, и они зовут на свои сеансы меня одну.

Гитлер встал с кресла и заходил по гостиной.

– Я хотел бы все это увидеть сам. Хотя, боюсь, что это абсолютно неприемлемо для практического использования, – Гитлер стремительно раскручивал нить в нужном направлении. – На моих митингах собирается до полумиллиона людей. Мы даже строим специальный стадион в Нюрн берге на четыреста тысяч участников. Я чувствую, какой огромной силы энергия концентрируется над нами. Гитара же – инструмент, который может убеждать только в салоне.

– Господин Гитлер, сила вашего воздействия ограничена людьми, понимающими немецкий. Мы говорим сейчас о том, что может глобально изменить мир. Что может пройти через все границы и повлиять на людей всей планеты. Надеюсь, мы говорим об одном и том же: мы ведь собираемся менять мир к лучшему. Мой фюрер, на это способна только красота. Этот источник бьет, извините меня, невзирая на партийную принадлежность и расовую чистоту. Если бы вы сейчас узнали, что я еврейка, это что, изменило бы ваше отношение к моим фильмам?

Гитлер поежился.

Она продолжала, теперь это уже звучало совсем как манифест от Лени:

– Наступает эра гитар. Через них только нужно пропустить ток, и тогда они смогут поднимать стадионы. Они сделают то, перед чем бессильно любое оружие. Они завоюют дух людей! – Лени попыталась подобрать новые аргументы. – Скажите, что, по-вашему, привлекает на партийные праздники десятки тысяч юношей и девушек со всех уголков Германии?

– Величайшее чувство товарищества. Такого они нигде больше не смогут испытать. Они – единственная гарантия живого будущего Германии.

– Это же чувство товарищества соберет целое нашествие молодежи с палатками, только теперь – со всей Европы! Представьте: лето, большое зеленое поле, – как, к примеру, в Нюрнберге, большая сцена, музыка с утра до вечера…

– Нет, мне в это сложно поверить. Вы рисуете какую-то утопическую картину. И что, вы всерьез считаете, что эти музыканты, как и я, смогут ездить по городам и собирать полные стадионы? – недоверчиво спросил Гитлер.

В этот момент в дверь гостиной постучали. Прислуга пришла узнать, не нужен ли киномеханик.

– Давайте посмотрим что-нибудь с вашим участием, Лени. Какой-нибудь из ранних фильмов, ну, например, вот этот, – Гитлер показал на список, – «Большой прыжок».

– С удовольствием, мой фюрер, я там как раз играю цыганку.

Пока ждали, когда их позовут в просмотровый зал, Гитлер продолжил:

– Фройляйн Рифеншталь, надеюсь, то, что вы сказали, было не монологом актрисы, а ответственным заявлением продуцента, читающего будущий результат. А что, действительно кто-то пытается оживить гитары электричеством? Вам что-то известно об этих работах?

– Пока немногое, мой фюрер, но я знаю, что опытные образцы уже существуют. Мне помогает больше узнать об этом звукооператор, с которым я работала над «Олимпией».

– А вы ему рассказали, почему вы интересуетесь этой темой? – насторожился Гитлер.

– Нет, я сказала, что хочу подарить электрогитару вам на день рождения.

Гитлер попытался скрыть улыбку, – эта женщина была все-таки невероятной.

– Лени, – ее имя вновь далось ему с трудом, – я прошу вас с этой минуты об этом ничего никому не говорить. Предлагаю присвоить нашему проекту кодовое название… – Гитлер задумался, и тут его взгляд упал на ее колени, – «Юбка». Der Rock.

* * *

Назавтра они встретились уже в рейхсканцелярии. Фюрер пригласил Лени к обеду, и ее сразу провели в большой квадратный зал. По одной стене – три стеклянных двери, ведущих в сад, напротив них стоял буфет, отделанный палисандром. Над буфетом висела картина, производящая впечатление незаконченной, а вдоль двух других стен располагались ниши со статуями, стоящими на мраморных постаментах. Стены были белые, отштукатуренные, вместе со светлыми занавесями, висящими на больших окнах, они создавали ощущение легкости и простора. Простая мебель, стулья из темного дерева с темно-красной кожаной обивкой, в самом центре – круглый стол персон на пятнадцать, а по углам еще четыре столика, поменьше. Большой стол был уже сервирован сдержанным белым фарфором. Судя по приборам, гостей ожидалось немного.

Спустя минуту в зал вошел Альберт.

– Лени, привет!

– Привет, Альберт! Даже представить не можешь, как я рада сейчас тебя видеть.

– Сегодня тут все как-то странно. Обычно за обедом большая компания, всем даже места не хватает, и я стараюсь сесть за угловой столик. Там хотя бы можно спокойно поговорить, – улыбнулся он. – Видимо, нас ждет сейчас что-то особое.

Двери из гостиной открылись, и вошел Гитлер.

– Хайль, мой фюрер! – вытянулся Альберт.

– Хайль Шпеер! – фюрер, видимо, был в хорошем настроении. И, судя по всему, здоровался он так со своим любимым архитектором частенько.

Он поцеловал Лени руку и пригласил их к столу:

– Добро пожаловать в ресторан «У веселого рейхсканцлера».

Они расселись, Гитлер сел у стены с окнами, видимо, на свое обычное место.

Тут же внесли супницу. Никаких закусок на столе не было, стояло только бутылочное берлинское пиво и дешевое вино.

– Ну что, трупоеды и винохлебы, приятного аппетита.

Лени вздрогнула, но заставила себя улыбнуться в ответ.

Гитлеру принесли отдельную, вегетарианскую еду. Пил он минеральную воду «Фахингер».

После второго блюда, для гостей это было простое мясо с овощами, принесли сладкое и разлили чай. Гитлер перешел к делу.

– Альберт, ты в курсе, что у тебя творится по ночам в бюро? Конечно, когда мы с тобой не сидим за эскизами.

– А что там может твориться? – удивился тот и посмотрел на Лени.

Лени, как могла, рассказала Шпееру обо всем, что ей пришлось испытать в его мастерской, и вкратце изложила то, о чем они вчера говорили с фюрером.

– Ну, это отличные ребята! Их идеи неисчерпаемы, будто они каждый день с небом на связи. Я, в общем-то, и не удивлен.

– Нужно посмотреть сегодня, на что они способны, – распорядился Гитлер.

Лени замотала головой:

– Нет, прошу вас, мой фюрер, не надо! Ведь это пока только идея, даже не идея, а нечто эфемерное. Это настолько неуловимо, что и ощутить-то можно не каждый раз. Но зато это можно навсегда упустить! Идея должна обрести форму. Только тогда это можно будет показывать.

– И как долго может продлиться подготовка? – спросил Гитлер.

– Полгода, может, и год, – как пойдет. Для начала мне нужно с ними поговорить. Как они сами отнесутся к этой идее.

– Они должны отнестись к ней хорошо, – сказал фюрер. Его голос изменился, и Лени вдруг стало не по себе. – Альберт, ты можешь их отпустить на полгода? Дальше – непонятно, что у них там получится. Пусть подготовят хотя бы демонстрационный продукт.

– Да, мой фюрер, никаких проблем. Куда мне деваться, – он посмотрел на Лени. – Тем более, в ближайшие полгода мы занимаемся исключительно новой рейхс канцелярией, и будет не до макета.

– Поместим их в какое-нибудь спокойное местечко, чтобы информация не расходилась, куда не надо, – Гитлер старался в деталях прорисовать операцию. – Для всех ты их пошлешь в Оберзальцбург, в свою уединенную мастерскую, конструировать какой-нибудь новый объект. Контакты с внешним миром исключим, переписку ограничим. Альберт, я хочу свести к минимуму число посвященных, поэтому прошу тебя помочь с технической организацией. Электрификация гитар, что еще там может понадобиться?

– Звукоусиление. Наверное, и звукозапись.

– Непременно. Если все получится, эти колдовские записи запустим в эфир на коротких волнах. Вот когда мир полюбит немецкий язык! – заходил по кабинету Гитлер. – Мы сделаем его самым модным языком для всего молодого населения земного шара! И молодежь со всего мира съедется в новую столицу рейха – GERMANIA. Мы сделаем всемирный музыкальный праздник, поставив перед сценой полмиллиона людей!

Лени все больше становилось не по себе, но она старалась держаться.

Гитлер продолжал:

– Тем не менее уже сейчас я должен привлечь к проекту доктора Геббельса. Это может стать козырной картой в работе его ведомства.

– Нет! – запротестовала Лени. – Прошу вас, мой фюрер, этот проект никак не должен находиться в его подчинении. Мы же с вами вчера говорили совсем о другом!

Гитлер встал, взял ее ладонь в свои руки и тихо сказал:

– Успокойтесь. Я даю вам слово, все будет хорошо. Может ли быть плохим человек, способный так искренне смеяться, как доктор? – И сам себе ответил: – Нет, тот, кто так смеется, не может быть плохим.

Лени показалось, что он до конца не верил в то, что говорил.

Они вышли из столовой прямо в сад, чтобы дойти до бюро. Министерские сады шли в глубине, вдоль всего правительственного квартала, до самой Паризерплац – это была большая охраняемая территория.

– Альберт, мне кажется, я делаю что-то не так.

– Успокойся, Лени, ты всегда все делаешь как надо. Увела у меня лучшую команду. У меня такой больше ведь не будет, точно знаю. Какая сила их вместе собрала, ума не приложу. Знаешь, всех своих сотрудников я могу сложить арифметически, так же сложится и их потенциал. У этой же четверки все происходит по другим законам. Как минимум, человеческий гений в четвертой степени. Но только когда они вместе. Им всегда нужно быть вместе. Если и в музыке у них все так же хорошо собирается, чувствую, своих орлов я больше в бюро не увижу. – Альберт улыбнулся. – Да, в общем-то, свою часть работы по проекту они уже почти сделали.

– А ты веришь Гитлеру? – задала прямой вопрос Лени.

– Лени, если б он имел хотя бы одного друга, то им был бы я.

– А как так получилось, что ты стал… «Хайль Шпеер»?

– Да случайно все. Студенты затащили меня на встречу нашего Высшего технического училища с Гитлером. Место было ужасное, дыра дырой, может быть, ты знаешь – Хазенхайде, там рабочие за кружкой пива зарплату отмечают. В центре села профессура, по бокам – студенты. И все. Синий костюм, ирония, полный достоинства юмор. Сила убеждения, магия голоса – не вполне при этом благозвучного. Колдовская простота, с которой он подходил к сложным проблемам, – все это завораживало. Ничего общего с тем, как его изображали на карикатурах, – крикливым и вздорным мужичком в коричневой униформе. Сами впечатления были даже более глубокие, чем речь. Меня так пробрало, что я сел в машину и погнал сквозь ночь куда глаза глядят. Мне просто было необходимо побыть в одиночестве. Очнулся в сосновом лесу на берегу Хафеля.

– Знакомая ситуация. Тебе было легче, ты хотя бы мужчина.

– Я вступил в партию, но скорее просто перешел к Гитлеру. Тем более что многие вещи, о которых он говорил, совпадали с художественно-философскими воззрениями моего профессора.

– Он что, разделял их доктрину?

– Вовсе нет. Он бы скорее удивился, если бы узнал, что по некоторым вопросам они с Гитлером совпадают.

– Например?

– Ну, профессор Тессенов был твердо уверен, что стиль выходит из народа, и вполне естественно, что человек любит свою родину. Истинная культура не должна быть интернациональной. Культуру рождает материнское лоно народа. Он так же ненавидел большой город в общепринятом понимании, считая его самой ужасной вещью на земле. Город, говорил он, это хроническое смешение старого и нового. Город – это борьба, и борьба беспощадная, в которой перемалывается самое лучшее.

– И что было дальше?

– Я вступил в НСАК.

– Господи, а это еще что?

– Национал-социалистский автомобильный корпус. Я сразу возглавил секцию по месту жительства, потому как только у меня была машина, причем не какая-нибудь, а родстер BMW, – Альберт улыбнулся. – Остальные ходили по окрестным виллам в Ванзее и высматривали себе авто, которые можно будет экспроприировать, когда начнется революция.

– Ну так почему же ты все-таки приближенный архитектор, а не начальник гаража в рейхсканцелярии?

– В окружной организации я познакомился с приятным парнем – Карлом Ханке, который ее возглавлял, и он, узнав о моей профессии, попросил оформить снятую под штаб виллу. Я постарался, как смог – алые стены в передней, радикально-желтая приемная. Ханке тоже не отставал, предложив обои от «Баухауза». Я его предупредил, что это «коммунистические» обои. На что он сказал фразу, которая мне запомнилась: «Мы отовсюду берем самое лучшее, от коммунистов тоже». Выискивать повсюду все, что сулит успех, – лучшего девиза для партии было не придумать.

– Этот тот Ханке, который сейчас статс-секретарь у доктора?

– Он самый, мы дружим и по сей день. В тридцать втором он опять позвонил, и это опять был счастливый случай, мы с женой уже отвезли на вокзал байдарки и готовились к поездке в Восточную Пруссию. На этот раз мне предложили перестроить здание окружной парторганизации, которую возглавлял доктор. Ханке тогда был уже его заместителем по оргвопросам.

– Вот, вспомнила. В той заметке, которую я вырезала из-за твоей фактурной головки, о чем-то таком как раз и писалось.

– Точно. А потом, когда Геббельс стал рейхсминистром пропаганды, он позвал меня заниматься перестройкой минпроповских помещений на Вильгельмплац, и там мне пришлось переделывать архитектуру Шинкеля под новый имперский стиль.

– Так это твоя работа? Я там недавно как раз в танцзале была. Красиво.

– Так вот, я увидел на столе у друга Ханке план ночной манифестации в Темпельхофе. Похоже было на декорации к стрелковому празднику. Я так ему и сказал. А он в ответ: если сумеешь – сделай лучше. Ну я и сделал. Обошелся малыми силами – в качестве основного объекта у меня было три длинных флага с десятиэтажный дом. Но нужное впечатление производило.

– И тебя заметил Гитлер?

– Не совсем так. Потом перестраивал министерскую квартиру доктору. Кстати, изначально, к большому его восторгу, стены украсили акварелями Нольде.

– Да не может быть! Для него ведь все это, как красная тряпка для быка.

– Лени, у него большая коллекция хорошей живописи. Он только никому ее не показывает.

– Вот бред. Но почему?

– Изначально в проми считали, что Нольде и Мунк – самые достойные представители национал-революционного искусства. Но Гитлер, увидев все это на стенах докторской квартиры, пришел в ярость, и произошла смена вех.

– Печально. И противно.

– А потом меня пригласили оформлять Цеппелинфельд для съезда партии в Нюрнберге.

– И вот тут-то мы с тобой и познакомились. Странно, я думала, что ты уже хорошо знал тогда Гитлера.

– Я познакомился с ним буквально накануне. Сделал на месте наброски, показал своего деревянного орла в тридцать метров, а там – ни да ни нет, никто ответственность на себя брать не хочет.

– Да, бардак был еще тот, – Лени покачала головой.

– Отправили в Мюнхен, в штаб-квартиру партии. Гесс меня увидел, замотал головой – по архитектурным вопросам все к Гитлеру. Я пришел к нему на квартиру, он сидит за круглым столом, скатерть в кружевах сдвинута, и пистолет свой чистит. Я молча положил перед ним свой план. Он, так же молча, его внимательно изучил, а потом кивнул – согласен. Вернулся в Нюрнберг, а там локти все кусают, если б знали, кто это будет утверждать, поехала бы целая делегация, тогда я бы просто постоял в его мюнхенской квартире в заднем ряду.

– И тут-то вы с фюрером и срослись корнями.

– Да нет, что ты. Он меня даже не запомнил. Когда пригласили из Мюнхена его любимого архитектора Трооста, чтобы переоборудовать квартиру рейхсканцлера, решили в помощь дать кого-нибудь, кто ориентировался бы в берлинских строительных фирмах и традициях. Вот и вспомнили про меня. Тогда-то я и стал часто видеть Гитлера, он приходил туда раз тридцать, чтобы держать на контроле все отделочные работы в своих будущих апартаментах.

– А там-то что было переделывать? – удивилась Лени.

– О, ты даже не представляешь, в каком все было виде. Сгнили не только потолочные балки, даже пол был в некоторых местах гнилой и трухлявый. Во всем здании рейхсканцлера – одна ванна, и то начала века. Гитлер постоянно язвил по этому поводу, дескать, его предшественники менялись раз в два-три года, поэтому никто и не хотел всерьез думать о будущем. Да и представительское помещение для рейхсканцлера не особо требовалось – Германия была страна-изгой, и мало кого интересовали визиты в Берлин на высоком уровне. И вот однажды он вдруг прервал мой очередной отчет о работе и пригласил пообедать.

– С чего это вдруг?

– Сам он потом мне говорил, что долго искал архитектора, которому однажды мог бы доверить свои собственные замыслы. Чтобы был достаточно молод – его планы простирались далеко в будущее. Ему нужен был человек, который и после его смерти смог бы действовать, вооруженный его авторитетом. И этого человека он увидел во мне.

– И ты совсем не чувствовал, что он к тебе присматривается?

– Абсолютно. Я после того приглашения так растерялся, что угодил под упавший мастерок с раствором. «Не беда», – сказал Гитлер и завел меня к себе в покои. Жил он тогда временно у своего секретаря. И протянул темно-синий пиджак. Доктор очень удивился, увидев меня за столом. Да еще в пиджаке со значком рейхсканцлера. «Это же не ваш пиджак», – говорит. «Ясное дело, не его, – отвечает Гитлер. – Это мой пиджак». Вот так все и случилось. Потом мы бессчетное количество раз ездили вместе в Мюнхен, там Троост заканчивал Коричневый дом, и, конечно, для меня это была большая школа. А потом Троост умер. И я подхватил эстафетную палочку.

Они уже почти подходили к зданию, Лени постаралась сосредоточиться и не упустить важные моменты.

– Альберт, через неделю я уезжаю в Париж, тебе нужно будет пообщаться с моим звукооператором, Германом. Как минимум, по двум вопросам: по поводу магнитной звукозаписи и по электрическим гитарам. Только прошу тебя, не втягивай его во все это.

– Хорошо, Лени.

Лени вдруг остановилась.

– Пожалуй, я не пойду туда сейчас. Мне нужно как-то подготовиться к разговору. А то ввалимся с тобой на пару. Нет, Альберт, не говори им пока ничего. Я встречусь с ними завтра вечером. Пока можешь их нагрузить работой на прощание.

* * *

Не помогала даже любимая музыка.

Лени ни о чем не могла ни думать, ни говорить.

Der Himmel ist fern

Und leer die Nacht.

In seiner dunklen Kammer

Wacht mein Herz

Es schläft und wartet

Wohin der Traum es trägt.

Hörst du mein Herz?

Hörst du mein Herz…

Es wandert zu dir

Mit Sternesmacht,

Es findet dich

Und glücklich lacht

Mein Herz, es liebt

Und bittet,

Dass man ihm Liebe gibt.

Nehm dir mein Herz,

Nehm dir mein Herz.

Der Himmel ist nah,

Die Welt erklingt

In seinem tiefsten Traum

Zerspringt mein Herz,

Es bricht und wartet

Bis Gottes Stimme spricht

Wo ist dein Herz?

Wo ist dein Herz?

Wo ist dein Herz…[24]

Наконец, Герман не выдержал:

– Ты сама не своя. Что-то произошло?

– Герман, тебе позвонит Шпеер, – Лени очнулась от своих переживаний.

– Это теперь мой соперник?

– Не обольщайся, – улыбнулась она. – Считай, что он мой брат. Просто сведи его с людьми, которые разрабатывают магнитную машину для записи. Она может очень скоро понадобиться для одного важного дела.

– Лени, ты говоришь какими-то загадками. Что случилось-то?

– Не спрашивай меня, все равно не скажу, прости меня. Ты что-нибудь узнал по поводу электрических гитар?

– Ох, Лени… Да, узнал, и все намного интересней, чем мне казалось. Пойдем, кое-что покажу.

Он разложил на диване несколько журналов с фотографиями гитар.

Одна была похожа на сковородку с длинной ручкой.

– Это как раз Frying Pan, о которой я рассказывал. Оказалось, что придумал ее вовсе не наш земляк Рикенбехер, а американский гитарист Георг Бошап. Как и все его коллеги-гитаристы, он намучился с громкостью звучания и начал экспериментировать. Сначала заказал из Англии гитару без корпуса, там струны стояли прямо на мембране, от которой звук шел в большой раструб, как на граммофоне. Было и не очень громко, и звучало чудовищно. Потом пошел на вечерние курсы, начал изучать электричество и мастерить на кухне первые электрогитары. Пробовал сначала снимать вибрации корпуса, но получалось все равно не то. Потом его осенило – а что если сами колебания струн, помещенные в магнитное поле, будут создавать сигнал? Он сделал со своим соратником Полем Бартом первый образец – все заработало изумительно. Тогда, как раз вместе с Адольфом Рикенбехером, они открыли фирму RoPatln и сконцентрировались на электрогитарах. Само собой, на гавайских. Во-первых, рынок требовал именно их, а во-вторых, они и были по громкости звучания самыми проблемными – там нельзя было сильно молотить по струнам толстым плектром. Первая модель Electro была представлена в тридцать первом году. Чтобы струны оптимально возбуждались, она была сделана из алюминия. Через три года к ней в комплект стал входить и громкоговоритель. Но продавалось все равно слабо, купили всего двести семьдесят пять инструментов. Хотя многие известные исполнители стали пользоваться этой сковородкой в турне и на записях. Тогда пустились на хитрость. Переименовали фирму в Electro String Instruments, а гитары стали называться RICKENBACHER или RICKENBACKER, на американский манер. У Адольфа был знаменитый кузен – военный пилот, герой Великой войны, гонщик, – фамилия Рикенбекер в Америке гремела. Трюк сработал, и в позапрошлом году продажи возросли в пять раз. Видя такую ситуацию, заволновались их конкуренты из фирмы Gibson. Год пытались сделать что-то в ответ, и создали свою EH-150. – Герман показал на другую фотографию. – Гавайскую, электрическую, вот только решили корпус сделать из дерева. Покупатель слегка пугался алюминиевой сковородки футуристического вида, и они приблизили внешний вид к простой и понятной деревянной гитаре. У Gibson были многолетние традиции, устоявшийся и полюбившийся музыкантами гитарный дизайн. Они словно говорили: попробуйте это, не бойтесь. Это знакомая вам штука, только звучит теперь громко. И сразу же сделали электрическую версию испанской гитары на основе своей самой удачной модели L-50. Называется она ES-150, что значит электрическая испанская. Вот она.

– А почему сто пятьдесят?

– Просто она стоит сто пятьдесят долларов, – Герман засмеялся. – Это же Америка. Мир чистогана.

– А что же наш Адольф?

– Гитлер?

– Нет, Рикенбехер.

– Сделал свой вариант испанской электрической гитары, Electric Spanish Model B. Тоже, как и у сковородки, сплошной корпус, на этот раз из бакелита. Но ее что-то не очень покупают. Кому нужны гитары-доски!

– Может, когда-то кому-нибудь и понадобятся, – философски сказала Лени.

– Лени, мы, конечно, не так давно вместе, но я не перестаю удивляться разнообразию твоих интересов. Танцы, кино, альпинизм, горные лыжи. Теперь вот электрогитары. Тебе только осталось в пучину морскую нырнуть.

– Или поехать изучать исчезающие племена, – улыбнулась Лени.

* * *

– Лени, ты хоть понимаешь, что натворила?! Ты же сдала нас этому хромоногому чудовищу. Я – свободный человек, у меня любимая работа, семья. А теперь мне предстоит ехать непонятно куда и зачем. И чтобы тобой верховодили эти идиоты из проми!

– Ты – свободный человек? Зигги, не смеши, – скривился Макс. – В рейхе уже не осталось свободных людей, по крайней мере, на государственной службе. Самые свободные в стране – девушки с Александрплац. Да, мы, конечно, тут стараемся, и получается вроде неплохо, но если бы ты, Зигги, был свободным человеком, неужели ты бы взял в руки эти ковроедовы эскизы? Ведь чтобы вдохнуть в них жизнь, приходится на голову вставать!

– Посмотрим, как тебя поставят там, куда нас увезут, – Георг был меланхоличен. – А где, кстати, будет наша арт-казарма?

– Пока не знаю точно, но, похоже, это будет маленький городок на окраине рейха. Может, Восточная Пруссия. А может, и Тироль. Важно, чтобы вас там не знали.

– Меня знают везде, – вздохнул Эрик. – У меня в каждом городе по подружке. К Рождеству, когда я от них получаю открытки с местными видами, мне хочется издавать подробный путеводитель по Германии.

– Вы будете жить в особняке, причем, видимо, немаленьком, чтоб там можно было работать. Ходить в бары, гулять.

– Если номерки на пиджаки не нашьют, условия терпимые, – Георг, похоже, получал удовольствие от паники друзей. – С нас же наверняка должны будут снять отпечатки пальцев, фотки сделают – в фас, профиль. Анализы сдадим. На яйца глист.

– Георг, не к добру ты разговорился, – нахмурился Вальтер.

– Да все чудесно. Нам всего-то и предложено уединиться и доделать то, что мы начали. Неужели это должно пугать?

– Пугает только то, под чьими знаменами мы свои шашки обнажим, – сказал Макс.

– Это как раз меня вообще не пугает. Конец вашему Гитлеру.

– Ой, ты каждый раз это говоришь. А он живее всех до сих пор.

– Да все уже расписано. Гитлеру, вообще, сейчас в Берлине опасно находится. Как он, Лени, к тебе без охраны сунулся – непонятно. Даже Геббельс с Герингом это чувствуют, но вида не подают, дружки его верные. Все идет к военному перевороту. Руководить им будет генерал Вицлебен, под ним весь Берлинский военный округ. Но заправляет всем начальник штаба сухопутных войск Гальдер, он нашего Свинчика на свой манер называет: то «кровопийцей», то «душевнобольным», любит, одним словом. Они с Шахтом уже договорились о формировании нового правительства.

– Так чего же все ждут?! – занервничал Макс.

– Как только Гитлер объявит войну Чехо-Словакии, его тут же арестуют, а вместе с ним всю его клику. И разоблачат «преступные замыслы» перед всем миром. На него досье ведет один хороший человек, из имперского суда, там с тридцать третьего года столько всего… Даже подтянули профессора, заведующего психиатрическим отделением в клинике «Шарите» – по одному из вариантов он становится председателем врачебной комиссии и объявляет Ковроеда душевнобольным.

– Георг, откуда ты все это знаешь? Ты спишь-то спокойно? – спросил Вальтер.

– Да ситуация дошла до такого идиотизма, что все спят и видят Бесноватого в могиле.

Лени вздрогнула.

Георг продолжал:

– Бывший руководитель «Стального шлема» Хейнс, тот еще, конечно, субчик, вербует молодых офицеров, студентов и рабочих для своего ударного отряда. Он вообще планирует ворваться в рейхсканцелярию и пристрелить Гитлера. Его же ни в коем случае нальзя оставлять в живых, он один стоит целого корпуса Вицлебена. Короче, все на низком старте: подготовлен захват радиостанции, есть уже текст обращения, даже шеф берлин ской полиции Хельдорф – и тот вовлечен.

– А мне Гитлер никогда не нравился. У него фигура онаниста, – сказал Эрик.

Для этого разговора Лени выбрала бар поспокойней, на Ораниенбургерштрассе.

И сейчас пожалела об этом, – ее четверка так распалилась, что заглушала звучащую тут музыку. Совсем недавно в этом баре стояло лишь тихое пианино, теперь же здесь крутили грампластинки – в глубине, за стойкой, Лени заметила последний писк меломанской моды: электрический граммофон Diora, подключенный к специально оборудованному швейцарскому радиоприемнику Sondina. У Лени дома стояло такое же чудо, называлась эта комбинация-двойка ILSE Radio-Möbel.[25]

Звучал знаменитый «дуэт в ванной» двух самых любимых в народе актеров – Хайнца Рюмана и Ганса Альберса. Прошлогодняя комедия, где они играли двух английских сыщиков-неудачников, побила все мыслимые рекорды по сборам. Чтобы как-то свести концы с концами, главные герои переодевались в знаменитых детективов – Шерлока Холмса и доктора Ватсона, вскакивали на ходу в уходящий в Париж ночной экспресс и оказывались на проходящей там Всемирной выставке. Они помогали двум хорошеньким сестренкам вернуть похищенные редкие марки, сами при этом не раз попадая в нелепые и опасные ситуации, причем за ними с интересом, на протяжении всего фильма, наблюдал их создатель, Артур Конан Дойл. Они даже не подозревали, что взятые ими напрокат персонажи не существуют в природе, а просто литературная выдумка. Одним из самых ударных моментов, когда публика в кинотеатрах валилась со стульев от хохота, был их незатейливый дуэт в ванной. Сидя в ней вдвоем, они строили свои хитроумные планы:

Wer hinterm Ofen sitzt,

und die Zeit wenig nützt

schont zwar seine Kraft

aber wird auch nichts erreichen.

Wer aber nicht viel fragt,

und geht los, unverzagt

für den gibt’s kein Fragezeichen,

und dergleichen, bis er’s schafft.

Jawohl, meine Herren,

so haben wir es gern,

und von heut an gehört uns die Welt.

Jawohl, meine Herren,

die Sorgen sind fern

wir tun, was uns gefällt.

Und wer uns stört,

ist eh’ er’s noch begreift

längst von uns schon eingeseift.

Jawohl, meine Herren,

darauf könn’sie schwör’n

Jawohl, Jawohl, Jawohl![26]

– А где Хьюберт? Вот ему была бы лафа сегодня. Исписал бы весь свой блокнот. Глядишь – и повысили бы в генералы. Стал бы хоть с бабами спать, как человек, – съязвил Макс.

Лени ничего не ответила. Вчера тот привез ей еще одну картину и очень удивился журналам с гитарами, лежащим на столике у камина.

А сегодня днем он вдруг позвонил и сказал, что должен срочно уехать по делам. На сколько дней – неизвестно.

Макс немного повеселел, Вальтер продолжал сидеть хмурым. Эрику, казалось, не было никакого дела до происходящего, и он уже готов был клеить красивую барменшу-блондинку.

– Ну, хорошо, со знаменами разобрались, – заключил Макс, – но, Лени, как ты все это себе представляешь? Хотя бы с технической точки зрения? Допустим, про электрогитары ты нам уже рассказала. Будет громко. Стадионы, то-се. Но что, мы каждый раз должны отдаваться на волю случая? Вряд ли наши сеансы связи небо—земля будут каждый раз успешными. Или ты собираешься все время ездить с нами и танцевать? Зигги, конечно, только рад будет…

– Нет, Макс, конечно, нет. Вам придется все, что чувствует ваше сердце, пропустить через голову. Это непросто. Может пройти несколько лет, пока вы, наконец, сумеете осмыслить то, что вам дается. Образы, которые в вас рождаются, – это эмоциональный порыв, а не деяние рассудка. Откровение, сошедшее на вас, – случайно. Но ему нужно придать форму, идеи нуждаются в реализации. Идеально, если ваш разум и сердце будут находиться в равновесии друг с другом.

– Откуда ты все это знаешь? Откуда тебе знать, что творится внутри нас?

– Все устроено одинаково. Я сталкиваюсь точно с такими же проблемами, когда делаю свои фильмы.

– Лени, ты лукавишь. Свои идеи ты можешь для начала фиксировать на пленку, а потом уже придавать любую форму отснятому материалу. Мы же сами не понимаем, где находимся и что происходит, когда мы там. Мы ведь почти ничего не помним, выныривая оттуда. Вся красота остается по ту сторону.

– И вам никто не мешает фиксировать все происходящее на пленку. Только пленка ваша будет писать звук. Все в мире связано, я это давно уже поняла, и не удивляюсь. Вы можете получить в свое распоряжение машину для магнитной записи. Лента из пластика, AGFA уже изготовила пробную партию. Можно писать и час музыки, и два, если нужно, не прерываясь. Ну а потом погружаться в это разумом и приводить к идеальной форме.

– Из часового волшебства делать трехминутную песенку… – Вальтеру это все не нравилась.

– А почему нет? Если это будет оптимальная форма для воплощения данной идеи?! – Лени как будто читала лекцию. – Вы своими руками оформите неуловимую мысль и сделаете ее точной и ясной для понимания. Тогда и донесете без ошибок и неточностей то, что небо хочет сказать земле. Вы сделаете миллионы людей, у которых нет возможности самим это уловить, счастливыми!

Было очень поздно. В баре, кроме них, никого уже не осталось.

Der Wind hat mir ein Lied erzählt…[27] —

поддерживала их разговор Зара Леандер.

– Я, пожалуй, закажу коньяк с молоком. За успех нашего дела, – Эрик отошел к стойке.

– Он выпьет коньяку и припадет к ее пышной груди, – объяснил ситуацию Макс.

– А мне почему-то захотелось шампанского с ромом, – сказал Георг.

– Ну вот, началось. Теперь мы его неделю не увидим. Лени, а откуда у тебя вся эта информация об электрических гитарах и звуковых машинах? – вдруг спросил Вальтер.

– Мне помогает Герман.

– С какой стати? Фильм-то уже давно закончили.

– Вальтер, – Лени привыкла говорить начистоту, – мы вместе уже почти три месяца.

Взгляд Вальтера уперся в одну точку.

Вернулись парни с напитками.

Лени оглядела всю четверку и спросила:

– Ну что, да или нет?

Ответа не было.

– Так попробуйте хотя бы – получится, не получится. Вас же никто за это не убьет, – не сдавалась Лени.

Те по-прежнему молчали.

– Парни, вы просто боитесь. Вы вроде как трясетесь за свою свободу, а нужно не трястись, а быть просто свободными. Свобода, как и счастье, – не снаружи, а внутри. Либо есть, либо нет. Тебе, Вальтер, будь ты на моем месте, пришлось бы через день бить поклоны в главном кабинете Минпропа.

Все заулыбались.

Вальтер еле сдерживался:

– Лени, давай начистоту. Ты достигаешь своей свободы очень просто: всеми силами пытаешься показать, что фюрер твой любовник. Делаешь все, чтобы ни у кого никаких вопросов по этому поводу не возникало. Тогда уж честнее было бы спать с ним, а не имитировать взаимную нежность на глазах окружающих, – Вальтер оглядел своих друзей и подвел итог: – Лени, нет проблем. Поедем и сделаем. Только называй меня теперь, пожалуйста, Зигги.

– А меня Иги, – улыбнулся Эрик. – Я сделаю себе под левым соском татуировку игуаны и буду выступать по пояс голым. Лени, только пусть мне выдадут самые громкие в мире барабаны!

* * *

Неожиданно позвонил Георг.

– Лени, привет. У меня к тебе вопрос.

– Наконец-то и у тебя ко мне возник вопрос. А то все Эрик отдувается.

– Скажи, а как ты разбиралась с отснятым материалом для «Олимпии»? Я имею в виду, как ты сумела в нем не потонуть? Наверняка пленок там были километры.

– Не то слово, Георг. Четыреста тысяч метров.

– Ты понимаешь, когда мы начнем фиксировать свои музыкальные… погружения, у нас будут множиться записи, сплошные куски, по часу, по полтора. И будет их наверняка немало. Придется ведь все это отслушивать, каким-то образом классифицировать, присваивать метки и пытаться из сильных частей что-то монтировать. А уже потом, может быть, брать этот смонтированный кусок как беловой эскиз и, как ты говоришь, пропуская через голову, переигрывать заново, создавая готовую песню. Мало этого, мы же должны будем потом играть все на сцене!

– Я поступала очень просто, Георг. Каждому виду спорта присваивала индекс, вместе с открытием—закрытием и прологом их было порядка ста. А потом уже я внутри каждого индекса присваивала номера каждой сцене. Плюс у меня была система цветов. Для несмонтированного материала я использовала оранжевые коробки, для сокращений – зеленые, для резервных сцен коробки были синего цвета, а для брака – черные. Смонтированный материал я складывала в красные коробки. Георг, благодаря этому я сэкономила массу времени. Монтаж каждой сцены я держала в голове, вообще, там у меня был весь фильм целиком. Когда-то давно я давала монтировать отдельные фрагменты на сторону, но потом зареклась. Если хочешь получить результат, все пропускай через себя. Желаю не потеряться в красоте. И не сойти с ума.

– Ты завтра уезжаешь?

– Георг, все до последнего момента под вопросом.

– Почему?

– Французские прокатчики потребовали вырезать все сцены с Гитлером и некоторые – с немецкими спортсменами-победителями.

– Туда ему и дорога.

– Нет, Георг, это как раз к тому, о чем мы недавно говорили. Если уж Геббельс не смог заставить меня вырезать негра Джесси Оуэнса, то французам я точно не по зубам. Сами же в немецком приветствии руки тянули, когда по стадиону шли, вся их команда. А теперь голову морочат.

– И что теперь?

– Поеду, на месте разберусь. Год назад в Париже «Триумф воли» прошел на ура. Что за год изменилось-то?

– Кое-что изменилось, Лени. И еще изменится. Как вчера уже точно не будет. Ну ладно, приедешь, выходи на связь. Она у нас будет только почтовая, как я и думал. Даже с близкими.

– Потерпите, Георг, это же не навечно. Я за вас болею. Вернусь в конце лета. Потом – Америка.

– Когда-нибудь и у нас будет Америка.

Лени почувствовала, что он улыбается.

* * *

С французскими прокатчиками Лени решила вопрос в самый последний момент. Она все отстояла, за исключением небольшой сцены с Гитлером. Ее отговаривали приходить на премьеру, опасаясь провокаций.

Лени не послушалась. На первый, пробный показ на Елисейских Полях она прошла в зал инкогнито, в черных очках. Все билеты были проданы, и старушка-билетерша принесла ей банкетку. Фильм принимали на ура. Особенно Лени поразило то, что каждый раз, когда на экране возникал Гитлер, в зале раздавались аплодисменты. Потом была официальная премьера, все шло превосходно, и картина получила много восторженной прессы.

В Бельгии на премьеру пришел король Леопольд III, и Лени пришлось даже вспоминать книксен, чтобы приветствовать его придворным поклоном. И опять триумф, и опять восторги прессы, и опять неожиданная реакция зала на Гитлера.

В Дании король Кристиан Х, в Швеции Густав V Адольф, в Норвегии король Хокон VII – везде аудиенции, приемы и овации. Во всем турне ее сопровождала мать. Наконец-то среди знакомых Лени появлялись достойные, на ее взгляд, люди.

И во всех без исключения европейских столицах при появлении на экранах Гитлера в залах раздавались аплодисменты. Пресса писала о вкладе «Олимпии» в дело мира, который еще, казалось, возможен и реален: «Фильм об Олимпиаде – это произведение, которое, несмотря на то что с нами происходит, позволяет верить в лучшее будущее человечества!»

* * *

Лени вернулась в Берлин и сразу связалась с Альбертом.

– Ну как там наши… боги гитар?

– Вроде все по плану. Даже с опережением графика. Фюрер немного надавил, хочет быстрее на все это посмотреть. Они подготовили несколько номеров, говорят, ты им заочно чем-то помогла, через неделю покажут все это Гитлеру.

– А где они?

– Под Кенигсбергом, в Раушене, это тихий курортный городок, там любят отдыхать офицеры люфтваффе. У них шикарный дом, прямо на берегу, под большими соснами.

– Боюсь, что не смогу туда выбраться. У меня через неделю Венецианский кинофестиваль, там «Олимпия» входит в число главных претендентов. Как жаль… Что же делать?

– Да ничего страшного, Лени, не переживай. Там все налажено. Я с ними практически сам уже и не общаюсь, все проходит по другому ведомству, ты понимаешь. Не хочу туда лезть. Просто закончил техническую организацию и самоустранился.

– Печально. Если бы ты был рядом, мне было бы как-то спокойнее. Да и им, думаю, тоже.

– Не расстраивайся. Ты их сможешь скоро увидеть. Если просмотр пройдет успешно, у них будет короткий отпуск, они приедут в Берлин.

В Венецию она отправилась с Германом. В нескольких километрах от города, в небольшой рыбацкой деревушке Лидо они сняли домик. Можно было спокойно купаться и загорать в дюнах. На самом фестивале она появилась в самый последний момент, когда немецкая делегация уже запаниковала.

«Олимпия» завоевала «Золотого льва» – мир оценил ее работу. «Белоснежка» отступила.

Лени рвалась в Берлин. Ей было что рассказать друзьям. И было что послушать.

Они приехали загорелые и веселые и больше напоминали команду гребцов. Лени было даже как-то неловко идти с ними рядом, на них без конца оглядывались девушки.

– Смотрите, что творится, а вы ведь пока еще для них никто. Как ценитель мужской фактуры, говорю ответственно: вы чем-то уже так подсвечены изнутри, что впереди вас ждет участь разрушителей миллионов девичьих сердец.

– Мне нравится, Лени, ход твоих мыслей, – сдержанно отозвался Эрик.

Вошли в «Мокка-Эфти», где варили лучший кофе в городе.

– Какая тут чудовищная музыка, – скривился Эрик.

– Да ты что, приятель, – засмеялся Макс, – ты же под эту песню отплясывал еще полгода назад за милую душу.

Звучала ария из оперетты «Маска в голубом», обращенная к некоей игривой смуглянке Юлишке. В силу того что жанр был почитаем фюрером, премьеру прошлой осенью обставили с особой пышностью, и до сих пор билеты в театр «Метрополь» в эти вечера полностью распродавались.

Die Juliska, die Juliska aus Buda-Budapest,

die hat ein Herz voll Paprika, das kein’ in Ruhe läßt!

Und wenn die kleine Juliska am Abend schlafen geht,

dann hat sie mit Allotria uns glatt den Kopf verdreht!

Joi-joi, Mama, was die alles kann!

Die zieht genau wie ein Magnet die Männerherzen an!

Joi-joi, Mama, was die alles macht!

Erst macht sie uns total verrückt, dann sagt sie «Gute Nacht»!

Die Juliska, die Juliska aus Buda-Budapest,

das ist ein Mädel! Die halt’ ich mir fest,

und trink’ mit ihr Tokajer bis sie sich mal küssen läßt![28]

– Ну, как? Не томите! – Лени вкратце уже успела рассказать о своих успехах, пока они шли сюда по Кудамму, от станции «Цоо».

– Лени, все замечательно. Даже лучше, чем ты можешь себе представить, – улыбнулся Вальтер.

– Дружок твой у нас был, да не один. Ох, цирк, – засмеялся Эрик. – С аэродрома их с Шиттером-доктором привезла простая такая машина, с ними был только шофер. Неделя была прохладная, но, Лени, – они были оба в лыжных свитерах с горлом!!

– Может, они так себе представляют простых рыбаков, – предположил Георг.

– Короче, это нужно было видеть! Лени, сними про них фильм. «Необыкновенные приключения Свинчика и Хромоножки», или «Шиттер в гостях у Ковроеда», – не унимался Эрик.

– Весело там у вас было.

– О, Лени, «весело» – не то слово. Они зашли в дом, мы их усадили перед собой в нашей кают-компании, там, где обычно работаем. Ну и забабахали как следует.

– А что играли?

– Подготовили три номера. Один получился коротким совсем, минуты на четыре с небольшим. Другой чуть подлиннее, ну и в конце сыграли нашу коронную… там немного себе позволили.

– Сначала они сидели с каменными лицами, как на партсобрании, – начал вспоминать Макс. – Пробовали уши руками прикрывать, но потом их стало пробирать – от нашего огня-то не скроешься, Лени, ты знаешь. Ну и в конце поплыли, голубчики, – оба! Ножка пошла, ручка, голова дергаться начала… Лени, оба впали в транс, глаза закатываются, в этот момент можно было делать с ними все что только вздумается.

– Ну, было от чего, – довольно сказал Георг. – Лени, получается настоящая звуковая стена. Все, что ты видела и слышала у нас до этого, умножь на сто. Ну, и плюс – теперь нематериальное стало материальным.

То, что витало в воздухе, обрело форму. И постарались ничего при этом не расплескать. Все это зафиксировано – уже есть запись эскизов!

– Ну и что они вам сказали, в результате? – Лени попыталась представить, что там происходило.

– Они старались скрыть эмоции. Мы должны были после этого попить вместе чаю с пирожными, побеседовать, так, по крайней мере, нам порученец говорил, – продолжал Эрик. – Куда там. Их распирало так, что они, едве попрощавшись, выскочили из дома, сели в машину и уехали. Как в туалет спешили. Нам потом Марта рассказала, что они в машине уже дали волю чувствам, радовались как дети.

– А Марта… это кто?

– Горничная наша.

– Молодая?

– Годится по возрасту в младшие сестры Бисмарку-старшему.

– Они что, решили ее на машине покатать?

– От твоего медвежонка, Лени, и не этого можно ожидать. Видел его вблизи: точно – извращенец. По-моему, он бесполый. Лени, один вопрос…

– Только не это, Эрик!!!

– Марта к дому подходила в тот момент, когда они отъезжали, – объяснил Вальтер. – Она даже глазам своим не поверила. Сказала, вели себя, словно школьники.

– На них это не похоже, – удивилась Лени.

– Себя лучше вспомни в бюро. Когда танцевать стала – ведь чуть не разделась!

– Эрик, ты еще ведь не звезда стадионов, чтобы мифы сочинять. Про меня и так есть кому вспомнить…

– Марта, кстати, наша первая поклонница. Ну, не считая, конечно, тебя, Лени. Спрашивает только, как называется музыка, которую мы играем, – улыбнулся Вальтер.

– А вы что?

– Да пока сами не знаем. Знаем только, что наш проект называется «Юбка»/Der Rock.

– Ну и говорите этой своей фрау…

– Мюллер.

– …Своей фрау Мюллер, что играете музыку в стиле Rock.

– О, перспективное название! Я все больше и больше верю в успех! – возбудился Эрик.

– Парни, ну расскажите, пожалуйста, все сначала, и подробно: что там у вас и как.

– Ну, это, во-первых, классное место, Лени, – начал Вальтер. – Представь, наш дом стоит прямо на большой дюне, у моря. Вокруг сосны, вдоль берега еще особняки. Через два дома, кстати, дача дядюшки Геринга. Мы его, правда, не видели там ни разу. Кроме горничной, в доме только мы и Отто.

– А кто такой Отто?

– Порученец.

– А что вы ему поручаете?

– Да не мы ему, – усмехнулся Макс, – это ему, видимо, кое-кто кое-что поручил.

– Он что, за тобой в туалете подсматривает? – улыбнулся Вальтер.

– Может, и подсматривает, откуда я знаю. Мне кажется, он из нержавейки. Не видел ни разу ни одной эмоции у него на лице.

– Городок небольшой, есть пара баров, но мы ходим в чайную, – продолжал Вальтер. – Там такой дух – спокойный и провинциальный. Летом ходили на пляж. Только Эрику там не очень нравилось.

– Почему, Эрик?

– Да эти дурацкие плетеные корзинки с крышей, в которых женщины на пляже сидят. Ничего не понятно, кто там внутри, сколько ей лет? Загнивающие прусские традиции!

– Он хотел бы, чтобы все загорали ню. Эрик, есть шанс, что тогда ты первый сбежишь!

– Я тоже люблю загорать ню, – сказала Лени, – даже в Гренландии на айсберге пробовала это делать.

– Ну вот, человек! – обрадовался Эрик. – Мир все-таки еще держится! В следующий раз, когда ты к нам приедешь, махнем на Куршскую косу. Почувствуем себя детьми природы!

– А я там снимала пролог для «Олимпии».

– Это где голые девушки танцуют?

– Эрик, это греческие богини. Вилли, кстати, снимал. И прислал мне оттуда телеграмму: «Для продолжения съемок нуждаюсь 2 км колючей проволоки зпт вилли тчк».

– А зачем она ему понадобилась?

– Он отвечал передо мной не только за сами съемки, но и за моральную атмосферу. Там же, кроме красивых девушек-богинь, снимающихся целыми днями в неглиже, было еще много спортсменов-мужчин. Вот он и бегал по ночам с револьвером между палатками и стрелял в воздух, если видел чью-то подозрительную тень.

– Лени, а ты строгая, – сказал Эрик и немного отодвинулся.

– Да нет, это была инициатива Вилли.

– Ну, как он? Еще там? – спросил Макс.

– Я его хочу навестить, – ответила Лени, – и попытаться оттуда вызволить.

– Я с тобой, – сказал Вальтер.

Публика в кафе зашевелилась – музыка, которая заиграла, была написана всеобщим любимцем, тоже, кстати, Вилли, – младшим в композиторской династии Колло, часто выступающим в берлинском «Кабаре комиков». Из-за неуемных острот на политические темы у него постоянно возникали проблемы с доктором. Песня действительно была хороша.

Einmal wirst du wieder bei mir sein.

Einmal wirst du wieder treu mir sein.

Schenkst Du mir auch heut noch keinen Blick,

Einmal kommst du doch zu mir zurück.[29]

– Не могу эту дребедень слушать, – заволновался Эрик. – Когда, наконец, мы тут зазвучим?

– Да, жаль, что мне не удалось к вам вырваться и послушать, – вздохнула Лени.

– Ну, если сильно приспичит, можешь к своему зайчишке-онанисту приехать, на ночь глядя. Мы ведь, по его требованию, зафиксировали все, что есть. Ему же нужно будет этим перед кем-то похвастаться? Пригласит тебя на танец, там как раз есть подходящий момент, адъютанты приглушат свет, зажгут ароматические свечи, ты снимешь…

– Мне кажется, Эрик, ты в него влюбился. А что, все в жизни нужно попробовать. Хочешь, записку ему передам.

– Лени, подлая ты баба все-таки.

– Но вы так мне и не рассказали, как у вас с музыкой-то пошло? – Лени хотелось знать все.

– За что люблю Германию, так это за порядок, – сказал Георг. – Ты не представляешь, как все было организовано. Через два дня, после нашего новоселья, привезли Tonband[30] – машина для магнитной звукозаписи так будет называться. Еще через день – несколько коробок с пленкой. Сначала думали нам оставить техника для обслуживания, но я быстро во всем разобрался сам, нам посторонние во время творческого процесса не нужны. Штука эта, конечно, работает фантастически. Очень правдиво звучит, гениально проста в пользовании и неприхотлива в обслуживании, я справляюсь без труда, у меня вместо зарядки – настройка двух килогерц.

– Двух чего? – спросила Лени.

– Не суть. С гитарами – вообще вышло как в сказке. Сначала привезли действующие модели из Америки. Ну, эту, джазовую, Gibson ES-150, электрическую, испанскую. Потом и смешную бакелитовую доску от австрийца, Rickenbeker – Model B. Мы подумали и решили играть на досках.

– О боже! – вздохнула Лени.

– Лени, мы же не джазмены! – вступил в разговор Макс. – А от электрогитарной доски идет такой звук, которого в природе не сыщешь, его и сравнить-то не с чем! Сразу включается фантазия – и уносит, до свидания! Ну, на этой-то балалайке, из эбонита-бакелита, играть было, конечно, невозможно, мензура маленькая, – для карлика, что ли, он ее делал? Мы попросили сделать гитары-доски из цельного куска дерева. Я уж не знаю, кого там дядя Алекс на уши поставил, – а что он этим занимался, я сразу почувствовал, – но прошло три недели, и нам уже привезли это чудо техники!

– Три гитары, Лени, черные, покрытые лаком. Магнитные адаптеры забраны в хром… – начал описывать их Вальтер.

– Очень, кстати, подошли бы к униформе СС, – вмешался Георг, – может, это для них и разрабатывалось? Уж больно все как-то быстро устроилось! Даже деревяшки высушенные были.

– Деревяшки с рояльной фабрики, так я слышал. А Георгу-то – электробас подкатили!

– Это что еще за диковина? – удивилась Лени.

– Я тут подумал на досуге и понял, что из всех нас я один играю как басист. Ну, я им нарисовал просто, как я свой инструмент представляю, они мне и сделали четырехструнку. И поставили струны потолще, видно, тоже от рояля. Я теперь пальцами могу пивные бутылки открывать, мне уже не больно, – Георг показал свои расплющенные подушечки.

– Он у нас всегда за связь с краснодеревщиками отвечал, – кивнул на него Вальтер, – во времена макетного прошлого.

– Ну, пока нам все это мастерили, мы с магнитофоном развлекались. Делали пробные записи – кстати, Лени, взяли на вооружение твою систему архивирования и редакции. Теперь там у нас, как на рождественской елке в музыкальной школе: весело, музыка целый день и разноцветный серпантин. Вместо пестрых коробок мы используем ракорды для пленки разных цветов.

– Браво, молодцы. Только не балуйтесь и за тетей Мартой не подглядывайте! И следите, чтобы Эрик руки поверх одеяла держал, я ему не доверяю. Ну а барабанщику-то нашему что досталось?

– О-о-о, – застонали все хором, – вот Эрику-то счастье подвалило! Он от жадности попросил, чтобы ему сделали конструкцию из… угадай, Лени, скольких барабанов?

– Ну, семи, может…

– Из двенадцати!!! Все это навесили на какую-то хромированную раму, напоминает хозяйство осветителей в театре, только вместо прожекторов – его кадушки. И он лупит так, Лени, что пришлось нам довозить усилители для гитар и микрофона – утраивать мощность. Особенно он любит свой армейский барабан и похоронный.

– Макс по части жадности тоже недалеко ушел, – сказал Георг. – Включил сразу два усилителя, один в другой, и получился такой же наглый и беспардонный звук, как и он сам. Если в большую железную бочку посадить пожилого виолончелиста, будет звучать примерно так же.

– Георг, промой уши! Моя гитара поет, как Сольвейг!

– Лени, до меня только сейчас стали доходить твои слова по поводу ритма, – признался Эрик. – Чем больше туда погружаюсь, тем бесконечней кажется тема. А еще я открыл для себя новую ритмическую дорожку. На своем дробовике я сильно выделяю вторую и четвертую.

– Господи, Эрик, что за вторая и четвертая?

– Это доли, Лени, тут я уже немного впереди тебя, – заулыбался Эрик.

– Парни, я так за вас счастлива! Ну что, все-таки – получается? И Гитлер с Геббельсом вас не съели? И живете вроде как не в казарме?

– Домой, правда, не звоним, – печально сказал Вальтер.

– Велено только письма писать, боятся, видимо, что мы государственную тайну в трубку насвистим, – предположил Макс.

– Ну и городок покидать тоже нельзя. Георг, правда, в Кениг съездил тайком. На могилу Канта. Даже тигровые лилии у Марты срезал. Сентиментальный, оказывается, Георг-то у нас! – Эрик похлопал его по плечу.

– А где же наш душка? Лени, ты что, не сообщила Хьюберту, что мы прилетаем? – удивился Макс.

– Так вас сюда самолетом доставили?!

– Да, мы же теперь короли, как ее… музыки… Rock! Доставили с комфортом, на U-52, впервые летал на самолете! Даже дали немного порулить над морем.

– Да, серьезно все у вас. Хьюберт в отъезде, должен появиться на днях. Я ему сказала, что вы пробудете несколько дней в Берлине.

– Может, взять его массажистом? – предложил Эрик.

Они вышли из кафе и решили еще немного пройтись. По Берлину соскучились все, а погода располагала к прогулке: несмотря на начало сентября, вечер был по-летнему теплый.

– Да, пока нас не было, понаделали тут дел, – вздохнул Макс.

– О чем ты? – спросила Лени.

– Да я их немного в курс ввел, по последним событиям, – сказал Георг.

– Как хорошо, что у вас свой политинформатор, – улыбнулась Лени. – Может, и меня просветите заодно? Меня тут тоже бог знает сколько не было, а через неделю опять уезжать.

– Ну что, скоро в другой стране заживем, – начал свою обычную тему Георг. – Все катится к объявлению мобилизации, тогда план переворота вступит в силу. Мешать никто не будет, некому. Главное – избежать гражданской войны. Гитлера поддерживает большинство населения, он ведь весь в блеске эйфории от единства Великой Германии. Поэтому крайне необходимо получить гарантии от Англии и Франции, что они готовы вступить в войну, если произойдет немецкое вторжение в ЧехоСловакию. Тогда Свина уберут, и никто не пикнет: народ войны-то не хочет! Но друзья наши за рубежом что-то уж больно мутные оказались.

– А что они? Гитлера любят? – испугался Эрик.

– Темнят, ни да ни нет не говорят. К ним с весны настоящее паломничество началось, уже столько людей там тайком побывало! И ведь каждый рисковал, приезжал практически «с петлей на шее»… Где там… Они им о том, что Гитлер не остановится на захвате Чехо-Словакии – у него на уме мировое господство, пытаются донести, что нужно, наконец, дать отпор полуобразованному диктатору, а их упрекают в ответ в «гнусном бесстыдстве» и «измене Родине»!

– Георг, ты как не уезжал отсюда. Хотя здесь этого по радио тоже не услышишь, – сказала Лени задумчиво.

– Да, Лени, брат у него – правая рука Остера, – улыбнулся Макс. – Вот он, видимо, по ночам глаза закрывает, все думают – заснул мальчик Гео, а он к двери прокрадется и подслушивает, босиком, в трусах…

– А кто такой Остер? – Лени совсем ничего не понимала.

– Скоро услышишь, – буркнул Георг.

– С Британией мне как раз все понятно, – вступил в разговор Вальтер. – Английские клубы упорно разворачивают ситуацию согласно своему многолетнему плану.

– Какие клубы? – Лени посмотрела на него с интересом.

– Ну вот, сел на своего конька, – вздохнул Макс. – Ты еще Лени про теорию антинемецкого заговора не рассказывал? О чем же вы болтаете, когда она тебя до дома подвозит?

– А мы почти не говорим, – хитро улыбнулась Лени. – Разве нормальные парень с девушкой будут говорить о политике, сидя вечером в машине?

– Захватите меня в следующий раз, – попросил Эрик.

– У нас был профессор в университете, повернутый на этой теме, – стал объяснять Вальтер, – он был зациклен на геополитике и постоянно ссылался на статью своего коллеги из Лондонской школы экономики Макиндера. Тот написал ее еще до войны, в девятьсот четвертом году, и опубликовал в «Географическом журнале» Королевского общества…

– Вальтер, прошу тебя, не грузи. Такой вечер хороший, – взмолился Эрик. – Или я от вас убегу.

– Ну, ладно.

– Да все проще, – резюмировал Георг. – Англичане боятся как раз повторной свадьбы рейхсвера с Красной армией, когда военные Свина уберут. Их просто дрожь берет, что без энергии Бесноватого Европой будут владеть казаки. Как завещал старина Наполеон.

– Девушка сегодня подвезет парня?

– Вальтер, могу проводить тебя даже до двери. Может, Ютта нальет мне чаю.

– Теперь, может, и нальет, – улыбнулся Вальтер. – Поехали в Раушен.

– Ты что, с ума сошел? У меня римская премьера, потом турне с «Олимпией» по Америке. Да и без этого всего – что я там с вами делать буду? Готовить? Или стирать?

– Лени, ты наша муза.

Лени улыбнулась.

– Музы парят над своими поэтами, а не спят с ними в одной постели. Обещаю – я буду всегда над вами в балтийском небе.

* * *

Наконец объявился Хьюберт. Он пропадал за границей, где – толком не сказал, был чем-то озабочен, но тем не менее – очень соскучился и хотел всех видеть.

– Хьюберт, мы только вчера встречались, сегодня вечером я занята. Может, составишь нам компанию днем?

– С удовольствием. А какие у вас планы?

– Мы с Вальтером идем в сумасшедший дом.

– Так. И этого довела. Я ведь его предупреждал, нужно подальше от тебя держаться. Или наоборот.

– Мы идем навещать Вилли. Может, мне удастся его оттуда забрать. Хочу поговорить с врачом.

– Давай, я готов. С тобой хоть в психушку, хоть в лепрозорий.

Все уговоры были бесполезны. Они почти час сидели в вестибюле старого, увитого плющом здания. Лечащий врач опять куда-то ушел, предупредив, что шансы увидеть Вилли минимальны.

– Лени, какой красивый дом, – Хьюберт был под впечатлением и несколько раз даже выходил наружу. – Я тут еще ни разу не был.

– И слава богу. Это старейшая клиника Берлина, называется «Милосердие», или Charite. Ее основал король Фридрих-Вильгельм триста лет назад. Сначала это была чумная больница, теперь – клиника нервных болезней.

– Лени, а дай-ка мне его письмо, хочу взглянуть еще раз, – попросил Вальтер.

Лени протянула ему записку от Вилли, которую им передал доктор. Выглядела она очень странно, и прочесть ее можно было только глядя на свет. Послание состояло из многочисленных точек: Вилли причудливым образом проколол иголкой бумагу.

Вальтер некоторое время пытался разобраться в информации, но, в конце концов, отложил записку:

– Ничего не понятно. Но ситуация напоминает мне Конрада.

– У него такие же проблемы, как у Вилли? – поинтересовался Хьюберт.

– Нет. Он математик.

Все засмеялись, но тут же смутились – смех в этих стенах звучал не по-доброму.

– Это мой институтский приятель, мы вместе учились в Высшей технической школе Берлин-Шарлоттенбург. Сначала он изучал машиностроение, потом перевелся к нам на архитектуру. Хотел стать инженером-строителем, говорил, что в этом видит идеальное сочетание инженера и художника. В итоге получил место на самолетостроительном заводе Хеншеля. Каждый раз, когда мы потом встречались, он просто изнывал, говорил, что работает со статистикой и делает в день десятки тысяч однообразных вычислений. Когда мы как следует брали на грудь, он мечтал о такой машине, которая бы сама делала за него работу.

– Как это? – удивилась Лени.

– Ну, ее нужно было бы только запрограммировать на определенную проблему, а там – включил, и поехало.

– И его тоже положили в клинику?

– Если бы. Кончилось все тем, что он подбил нас, институтских дружков, ему немного помочь – прийти в воскресенье к нему домой с лобзиками. Если бы мы только знали, во что ввязываемся!

– Вы выпилили чудо-машину из липы? – Хьюберту эта история начала нравиться.

– Это было бы для нас праздником. Нет! Мы выпиливали целый год тридцать тысяч пластин из металла. Каким-то причудливым образом, соединяясь в узлы, они создавали нечто подобное детской головоломке.

– Вам наверняка всем нужно было сюда прийти, провериться. Вам что, делать было нечего?

– О, Лени, это нас так затянуло, что мы работали как одержимые кладоискатели. В итоге получился монстр метра четыре в длину и три в ширину. Разместил его Конрад в большой комнате у родителей. И тут вся эта многослойная конструкция из пластин, похожая на огромный китайский бильярд, вдруг зажила.

– Получился огромный арифмометр? – догадался Хьюьерт.

– При слове «арифмометр» Конрад всегда хватался за молоток. Он нам пытался втолковать, что это – машина нового типа. Работает в двоичной системе исчисления, оперирует только единицами и нулями. У машины была операционная система и память на шестьдесят четыре слова, каждое длиной в двадцать два бита.

– О, эти слова мне совсем уже не знакомы, – поежилась Лени.

– Бит – это единица информации. Как раз для ввода Rechenplan – программы действий для машины – ему понадобилась кинопленка.

– Кинопленка? Вальтер, у меня сейчас голова взорвется, хватит про своего чудика.

– Нет уж, продолжай, интересно, – попросил Хьюберт.

– Его дядя работает в Бабельсберге, на киностудии. Он принес ему засвеченную тридцатипятимиллиметровую кинопленку. Конрад на ней понаделал дырочек, примерно как наш Вилли. Только там логика была понятней. Дырка – значит логическая единица. Нет дырки – значит ноль. И так восемь в ряд, получился восьмибитный код. Все это считывалось на просвет, и машина начинала считать.

– И что, облегчила она ему жизнь у Хеншеля? – в глазах у Хьюберта был теперь явный интерес.

– Нет, Z-1 – так он ее назвал – часто замыкало. Эти длинные пластины в качестве логических замков были очень непрактичные. Теперь он делает Z-2. Там вместо пластин будут работать электромагнитные реле.

– А почему он называет их Z…?

– Хьюберт, ты же художник, – удивилась Лени. – Зачем тебе все эти коды и расчеты? Как ты вообще это все понимаешь?

– Ну, Лени, Макса-то не включай, – улыбнулся Вальтер и пояснил: – Z-1 – это «Цюзе-1». Его зовут Конрад Цюзе.

– А где он сейчас живет, в Берлине?

– Да, на Врангельштрассе, у родителей. Ты хочешь ему помочь – приехать с паяльником?

– Нет уж, уволь. Вальтер, не удивляйся, я ведь дизайнер, мне все эти штуки безумно интересны. И, конечно, то, что твой приятель не здесь, – он огляделся, – в этом красивом здании на Бонхеффервег, внушает оптимизм.

Вошел врач.

– Пациент просил вам передать, – он посмотрел на Лени, – что он категорически против того, чтобы его отсюда забирали. По его мнению, он не болен, он живет у Господа.

Часть II

– С этим невозможно бороться. По крайней мере, на данном этапе. У нас даже нет определения – что же это, в конце концов?

– Это точно не относится к категории пропаганды. Новым направлением в музыке его тоже назвать нельзя, масштаб другой. Вряд ли бы мы с вами очутились в такой компании, чтобы просто послушать музыку. Какой бы расчудесной она ни была.

– Скажите, а насколько можно доверять источнику, откуда пришли эти записи?

– Их прислали с разницей в пять дней два агента, абсолютно не связанные между собой.

– Знаете, мне кажется, это близко к какому-то новому культу. Остается лишь надеяться, что это все-таки не будет так неотвратимо воздействовать и распространяться, как раннее христианство.

– Думаю, что по масштабу возможного влияния с этим сложно что-либо сопоставить в Новейшей истории.

– Мой вывод может звучать пессимистично, но, мне кажется, с этого момента Америка становится беззащитна перед Германией. Еще раз подчеркну: с этим невозможно бороться. Ни экономически, ни силой оружия. Если, конечно, не выжечь сразу всю Европу.

– Отнесем вашу последнюю реплику в разряд каламбуров. Прошу вас высказаться по возможным вариантам.

– Вариант только один – смириться. И как-то попытаться заставить эту силу надувать уже наши паруса. Это, конечно, чревато глобальным пересмотром геополитической доктрины, но лучше сделать это сейчас, а не повторять судьбу Римской империи.

– Не согласен категорически. Нужно просто немедленно уничтожить этот вирус в лаборатории, пока он еще не вырвался на свободу. Принимая вашу игру, говорю ясно и прямо: «Распни его!»

– О, пошла театральная постановка. Хорошенькую роль вы мне приготовили. То есть, я должен сейчас принять решение, как Понтий Пилат? Ок, если сильно не драматизировать, я бы предпочел второй вариант. Он более простой и предсказуемый. Нужно только понять, как его осуществить. Предлагаю обратиться к соседям. Я бы рекомендовал для консультаций одного из самых влиятельных людей в Англии, пусть вас не смутит то, что он не занимает сейчас никаких официальных постов. Поверьте, на это есть веские причины. У него весьма действенные и давние, с 1909 года, связи с МИ-6, назовем это так. Есть у него и еще один плюс – его боится Гитлер.

– Что значит – боится?

– Ну, чувствует в нем равного себе. Калибр европейских политиков для Гитлера мелковат, он заявляет это прямо – и словом, и делом. Вы, наверное, в курсе, что от него сбежал его бывший советник по работе с иностранной прессой, Путци Ханфштангль. Он сейчас залег на дно в Швейцарии. Мир тесен, я знаком с ним еще по Гарварду. Я его как-то привел к своему дяде Теодору, и он за вечер порвал на его «Стэнвее» шесть басовых струн.

– Вы с ним знакомы? По Гарварду? Так он что… работал на нас?

– Нет, Путци уехал в Германию еще в восемнадцатом, он наполовину немец. И искренне старался помочь становлению движения Гитлера. У него была идея фикс – сблизить свою страну с Америкой, и он пытался как-то влиять на ситуацию. Когда понял, что все идет кувырком, бежал. При необходимости, думаю, сможем его использовать как советника, – Джо, пометьте себе. Он уже успел нам кое-что сообщить, в том числе об одном любопытном эпизоде. Наш Большой Английский Друг, о котором сейчас идет речь, в апреле тридцать второго года прилетел в Мюнхен. Был разгар предвыборной кампании, его сын Рэндольф иногда даже летал вместе с Гитлером и его штабом по немецким городам. Шла операция «Гитлер над Германией», и с Путци они плотно общались. Они вдвоем и попытались подготовить встречу между папашей и Гитлером в отеле «Континенталь». Тогда некоторые силы в Англии зондировали вариант тройственного союза с Германией и Францией.

– И как прошла встреча?

– Гитлер испугался. Встреча не состоялась.

* * *

– Доказательств мне можно никаких не высылать, мне достаточно вашей экспертной оценки. К тому же я уже наслышан об этом проекте.

После некоторой паузы он продолжил:

– У меня есть один безотказный рычаг воздействия на Гитлера. Пользуюсь я им по особым случаям, но, судя по всему, такой случай вновь настал.

Есть в Ми-6 некий Флеминг, пока еще не кадровый офицер, но у него определенно блестящее будущее. Я его хорошо знаю, мы дружили еще с его отцом. Так вот, у этого молодого Флеминга есть агент, которого он использует каким-то непостижимым образом и, по всей видимости, втемную. Зовут его Алистер Кроули, или «зверь 666». Основатель «Серебряной Звезды», глава германского Ордена восточных тамплиеров, влиятельнейшая фигура для всех эзотерических обществ Европы.

Гитлер – мистик, и не только мистик, он практикует и многие свои решения принимает в состоянии транса. Однако, на наше счастье, он умеет читать будущие события далеко не всегда, и уж тем более не каждый раз понимает, к какому именно периоду относятся его видения. Гитлер запретил все оккультные общества в Германии именно по той причине, что считает оккультизм действенным и эффективным.

Несколько раз через комбинацию «Флеминг – Кроули»[31] мне удавалось склонять Гитлера к действиям, весьма на тот момент необходимым. Для него Кроули – непререкаемый авторитет.

Если все так серьезно, предлагаю воспользоваться этим исключительным вариантом во благо общего дела.

Было слышно, как на другом конце провода раскуривается сигара:

– Механизм предлагаю привести в действие незамедлительно.

* * *

Через двенадцать дней до Гитлера было со всей очевидностью донесено, что проект «Юбка»/Der Rock принесет неисчислимые беды и Германии, и ему лично.

Еще через сутки фюрер распорядился закрыть проект. Все, кто были к нему причастны, подлежали уничтожению. Исключение составляли высшие государственные чиновники. Ему принесли на подпись список из девятнадцати фамилий.

Одну из них он сразу вычеркнул.

* * *

– Вам известно, кто был у руля всей этой истории?

– Она разрабатывалась в недрах шпееровского бюро.

– Бред, Шпеер – архитектор, все это возникло там стихийно.

– Это не может возникнуть стихийно. Тут увязано столько вопросов – от умения манипулировать аудиторией и тончайшего знания психологии – до понимания новейших технологий и тенденций. Ну и, конечно, высочайшая продюсерская квалификация. Министерство Геббельса слишком тяжеловесно для этого. По большому счету, вся их деятельность на международном уровне терпит полное фиаско.

– Мой агент сообщил, что к этой истории каким-то образом причастна кинорежиссер и продюсер Рифеншталь.

– «Триумф воли» и «Олимпия»?

– Да.

– Вот это уже больше походит на правду. Ее размах и прыть. Ну что же, в этот раз все будет по-другому.

– Она плывет к нам. Привозит для широкого показа «Олимпию».

– Сделайте так, чтобы земля горела у нее под ногами.

– Ты должен быть с ней рядом и здесь.

– Каким образом? Ей наверняка будет не до меня. Ей нужно продавать фильм, у нее будет плотнейший график.

– У нее и там был не курорт.

– Там у меня всегда был повод для контактов с ней.

– Придумай и тут что-нибудь. За работу спасибо. И приятная новость для тебя: твой немецкий период закончен.

* * *

Лени очнулась от кошмара. Давно ей не снились такие дурные сны. Пароход «Европа» был уже на подходе к Нью-Йорку оставалось менее суток ходу. Вообще, путешествие было приятным: свежий воздух и комфорт, хорошая компания для бесед. Лени решила плыть инкогнито, взяв себе имя Лотте Рихтер, чтобы совпадали инициалы на багаже. Но ее вскоре раскрыли, и теперь дня не проходило без новых знакомств. Коктейльные вечеринки, модная музыка, а днем – уютное кресло на верхней палубе, плед и зимнее солнце.

Прощание с Германией было грустным, ее почти никто не провожал. Да и премьера в Риме прошла невесело. В последний момент сообщили, что Дуче улетел в Мюнхен на важные переговоры. Еще до этого, отдыхая в Доломитовых Альпах, она почувствовала, что происходит что-то недоброе. Ее новый знакомый, бельгийский король Леопольд, – с ним Лени условилась совершить несколько восхождений, – внезапно уехал, объяснив это серьезным политическим положением. Судетский кризис был в самом разгаре: Англия и Франция объявили о частичной мобилизации. Теперь, когда в кинотеатре «Ал Суперсинема» кресло Дуче оказалось пустым, она не на шутку встревожилась. Видимо, приближалась кульминация. Но кризис каким-то образом миновал, был подписан Мюнхенский мир, и все осталось по-прежнему.

От друзей не было никаких известий, хотя Лени написала им уже несколько писем. Но, зная по себе, что такое творческий процесс, сильно на них не обижалась.

* * *

Америка встретила ее суматохой. Еще в порту журналисты раз, наверное, сто задали вопрос: является ли она Hitler’s honey?

Все варианты ответов были давно проверены на Эрике и работали безотказно.

Лени остановилась в отеле «Пьер» и первые несколько вечеров посвятила лучшим ночным клубам Нью-Йорка: Stork Club и El Morocco. Она с удовольствием танцевала, в выборе платьев тоже не ошиблась, и в результате с удивлением обнаружила в газете «Дейли миррор» своеобразный комплимент в свой адрес: «Она прелестна, словно свастика».

Но на следующий день начался настоящий кошмар. Все нью-йоркские газеты написали об ужасных событиях в Германии: там прошла «Хрустальная ночь», молодчики из гитлерюгенда по всей стране били витрины еврейских магазинов, жгли синагоги, избивали и убивали евреев.

Лени не верила своим глазам – этого не может быть! Она так и отвечала всем журналистам, тотчас обратившимся к ней за комментариями. Этого было достаточно, чтобы спустить на нее всех собак.

Начались проблемы с деловой частью визита. Один контракт рушился за другим, повсюду отказывались от премьер. То, что фильм выражал идею Олимпиады и был по своей сути миротворческим, никого не интересовало. Лени была в глубочайшей депрессии, когда добралась до Лос-Анджелеса. Она надеялась повстречать там своего друга Штернберга и хоть как-то прийти в себя, но режиссера там не оказалось, он был где-то в Японии.

В Беверли-Хилз Лени сняла роскошное бунгало с большим бассейном и пальмами. События последних дней как-то стали оседать в голове.

Неожиданно ее разыскал Хьюберт. Вот кому она была по-настоящему рада!

– Ну что, нацистская подстилка, явилась нам в Голливуде воздух отравлять? – Хьюберт, как всегда, был в своем репертуаре.

– Хьюберт, тут у вас творится что-то страшное. Я так надеялась, что познакомлюсь с коллегами из Голливуда, что пройдусь тут по студиям – это же было моей мечтой все последние годы. Ты не представляешь, как я этого ждала! Приеду, привезу свой лучший фильм, найду новых друзей, заряжусь энергией на следующие проекты, а то и, глядишь, что-нибудь сделаю и здесь! И тут – на тебе. Я, знаешь, теперь кто?

– Ну, поведай что-нибудь свеженькое.

– Я – «Риббентроп в юбке»!!!

– Ну, так себе, слабовато. Какие еще бытуют мнения?

– «В Голливуде нет места для Лени Рифеншталь»!

– Ну, это совсем вяло. Лени, что с прокатом?

– Цепная реакция, сначала все стояли в очереди, потом все посыпалось. Подписалась только с «Бритиш Гомонт», английской независимой компанией, у нее тут сеть – восемьсот кинотеатров. Со всеми остальными труба.

– С кем-то хоть удалось пообщаться?

– Не поверишь, меня принял старик Генри Форд. Он пригласил в Детройт, показал завод и оказался большим поклонником социализма. С гордостью сообщил, что после внедрения конвейера ему удалось повысить минимальную зарплату вдвое. И теперь каждый его рабочий участвует в прибыли. Оказался большим поклонником Гитлера, просил при случае передать ему привет. Сказал, что тот сделал великое дело, победив безработицу, и обещал посетить следующий партийный съезд в Нюрнберге. По большому счету, и все. Другие великие от встреч по разным причинам уклонились.

– Ну, ладно, не все еще потеряно. Постараемся что-нибудь для тебя устроить в Голливуде.

Они решили искупаться, стояла жара, да и бассейн был немыслимой красоты.

Когда Лени переоделась в купальный костюм, лицо Хьюберта посуровело:

– Лени, ты превращаешься в тетку.

– Хьюберт, не дави на мозоль. Я последние полгода совсем без спорта и почти без гор. Собиралась сдать нормативы на серебряный значок, но где там… Я и дома-то почти не была. Одни премьеры и приемы.

– Беру над тобой шефство. Отныне каждый день буду к тебе приезжать и заниматься твоей фигурой. Обещаю, через месяц будешь выглядеть как фотомодель. Я даже стану твоим поваром. Берегись.

– Согласна, только с одним условием. Ты должен устроить мне встречу с Уолтом Диснеем.

– Почему именно с ним? Ты решила сменить жанр?

– У нас с ним было заочное соревнование в Венеции. Теперь мечтаю с ним познакомиться.

Максимум, что удалось в Голливуде, – это устроить показ «Олимпии» для небольшого количества прессы. Когда в зале погас свет, туда инкогнито стали проникать голливудские режиссеры и актеры. Всего было около пятидесяти человек, фильм приняли восторженно. Вышло даже несколько публикаций, везде писали о том, что в картине нет никакой пропаганды, и ее нужно показывать везде, где есть экран.

Дисней ее принял. Оказался волшебником и фантазером. Погружал во все тонкости, увлеченно рассказывал про каждый шаг создания своих рисованных картин. Лени было с ним легко, и она улыбалась весь день, как очарованная девочка. По поводу их заочного соперничества они тоже много шутили, оказалось – Дисней все это время мечтал посмотреть «Олимпию». У Лени была копия в гостинице, она предложила быстро за ней послать, но он только грустно покачал головой.

* * *

Через несколько дней Лени с ужасом прочитала публикацию в местной газете: Дисней вынужден был заявить, что, встречаясь с ней, совершенно не знал, кто она такая.

Лени поняла, что пора уезжать.

– Хьюберт, я больше так не могу. Это же самый настоящий бойкот! В чем я виновата? В том, что сняла фильм о красоте человеческого тела?

– Лени, ты сняла и другой фильм.

– Но, во-первых, я сняла его не по своей воле. Меня практически вынудили это сделать.

– Врешь.

– Хьюберт, это правда! Я и в Испанию убегала, и Руттмана[32] им в качестве режиссера приводила. Нет, Гитлер стоял на своем. Мне пришлось согласиться. Но, согласившись, я же не могла делать свою работу плохо! Я снимала так, как это все видела. Я не виновата, что так вижу мир! Я очарована всем прекрасным, Хьюберт, всем сильным, здоровым – всем живым! Если бы я снимала съезд торговцев овощей и фруктов, это тоже бы выглядело захватывающе!

– Ой, Лени, побереги пыл. Чувствую, тебе еще не раз придется отвечать за это. Ты, конечно, не от мира сего. Напоминаешь мне героиню сказки «Красавица и Чудовище». Боюсь только, финал будет не такой радостный.

– Послушай, я знакома с Гитлером и много раз говорила с ним так, как с тобой. Я доверяю своему сердцу. И я не одна – его любят все немцы, а народ не обманешь! Да что немцы, все иностранцы, кто его узнает, подпадают под очарование фюрера. Я знаю точно: Гитлер никому не хочет зла. Национал-социалисты не хотят ничего, кроме мира!

– Лени, ты должна помнить всегда: искусство – первая мишень для тоталитарного режима. У диктатуры нет выбора: сначала придавить свободу творчества, а потом взять под контроль все каналы его воздействия на сознание масс. Чтобы без помех транслировать нужную идеологию. Своими фильмами – и «Триумфом воли», и «Олимпией» – ты в этом участвуешь. Ведь только тебе удалось пока, хотела ты этого или нет, но думаю, что хотела, ты же очарована Гитлером, заявить что-то о новой мистике нацизма.

– Что же в «Олимпии» нацистского? Ты сошел с ума!

– Атлетизм, язычество, ритм.

– Иди напиши об этом очередную статью в голливудской газете.

– Лени, я хочу, чтобы ты знала, – Хьюберт сделал паузу, – тут повсюду за тобой ходят два детектива. Любой артист, продюсер, режиссер, осветитель – любой, кто захочет с тобой встретиться, да что встретиться – просто остановиться и поговорить, лишится работы. Велком ту Холливуд. Хев э найс дэй.

Это было уже слишком.

– Я уезжаю. Мне тут больше делать нечего.

– Лени, не горячись. Забудь про дела. У нас есть куча приглашений от частных лиц: ты еще не была в Палм-Спрингс, можно съездить на ранчо, побросать лассо и просто покататься на лошадях. В конце концов, я ведь еще занимаюсь твоей фигурой! И меня никто, даже ты, еще целый месяц не сможет уволить с должности боди-менеджера госпожи Рифеншталь.

* * *

В Берлин Лени вернулась в самом конце зимы. Разобрав почту, встревожилась: от друзей писем так и не было. Из Америки она, правда, им тоже не писала – ужасно, когда за тобой постоянно кто-то наблюдает.

Единственный, кто мог быть в курсе, это Альберт.

– Лени, я ничего про них не знаю. Слышал только, что проекту повысили режим секретности, после того как он был одобрен высшими инстанциями.

– А из ваших сотрудников кто-нибудь письма от них получал?

– Нет, Лени. Мои сотрудники никаких писем от них не получали.

Лени показалось, что он о чем-то задумался.

– Как ты думаешь, куда лучше обратиться? С доктором совсем не хочется связываться.

– Лени, потерпи. Одно дело – подготовить несколько эскизов, другое – довести проект до конца. Ты сама-то, вспомни, на сколько лет заныривала со своими фильмами! Условия там хорошие, они сконцентрированы, для дела так лучше. В Берлине, конечно, с этой точки зрения, слишком много соблазнов.

– Ну, а близких-то к ним подпускают?

– Не думаю, Лени. Зная наш бюрократический аппарат, если это государственный проект с категорией особой важности, никакие семьи в расчет не берутся.

– Альберт, прошу тебя, если будет хоть какая-то информация от них, сообщи. Я начинаю волноваться.

С доктором Лени встретиться все же пришлось. Их места оказались рядом за банкетным столом, на Днях немецкого искусства в Мюнхене. Он показался Лени слишком задумчивым и даже грустным, такого доктора Лени еще не видела.

– Лени, можно вас поздравить. Вы выиграли.

– О чем это вы?

– Вы действительно можете справиться с любой поставленной задачей.

– Ну, предположим. Но все же поясните, что вы имеете в виду.

Вместо ответа доктор улыбнулся и вдруг сказал:

– А мы тоже многое можем. Мы можем заставить с нами считаться любую силу, даже физическое явление. Например, заставить звук лететь медленнее. – Он победоносно посмотрел на Лени. – Фюрер больше не лает, – и подмигнул.

Гитлер как раз сидел напротив, рядом с супругой итальянского посла. В этот момент он поднял бокал и посмотрел на Лени.

– Вы хотите сказать, что вам удалось решить ту странную задачу? – улыбнулась Лени, вспоминая их разговор в танцзале.

– Да, все оказалось просто. Под землей проложили трубы – от трибуны во все концы стадиона. На одном конце поставили громкоговоритель, на другом – микрофон. Звук по трубе летит со скоростью, ему положенной, потом снимается микрофоном, вновь усиливается динамиком в дальней точке стадиона. И до ушей находящихся там людей долетает в тот же момент, что и звук от трибуны. Все просто. – Вдруг он посмотрел ей в глаза и неожиданно спросил: – Лени, а вам никогда не хотелось все это бросить, – он обвел глазами зал, – и бежать куда подальше?

Уж от кого Лени не ожидала этих слов, так это от доктора.

– Я постоянно пытаюсь это сделать. Но от вас ведь не скроешься.

– Лени, будьте честны перед собой. Вы без всего этого уже не можете. Вас же сюда не на аркане привели.

– Доктор, я наконец-то начинаю съемки большого проекта, где буду играть царицу амазонок. И никакая сила не заставит меня вновь делать документальное кино. И переступить порог вашего министерства.

– Ну, переступить все-таки придется, хотя бы для того, чтобы занести фильм в плановый перечень проектов, – улыбнулся доктор. – А я, видимо, все это брошу.

Лени не очень в это поверила, доктору вообще нельзя было верить.

– …И что вы собираетесь делать?

– Да все что угодно. Пойду галстуками торговать.

– Что-нибудь случилось?

– «Случилось», Лени, это еще мягко сказано. Мне все сложнее и сложнее, – он глазами показал на Гитлера. – С ним будто что-то произошло. Он уже не способен тормозить собственную шквальную динамику. Он стал терять свое безошибочное чувство ритма, которое не раз приводило нас к успеху. Гений фюрера заключался как раз в умении ждать. Теперь он не хочет ждать, у него какой-то неврастенический порыв к действию. То, чего постепенно можно было достичь и так, он хочет быстро, не считаясь ни с чем. На него плохо влияет успех, Лени. Или что-то еще. Очень скоро может произойти непоправимое.

– И вы хотите бежать от всех этих тревог?

– Нет, я никогда ни отчего не бежал. Меня в жизни уже давно ничего не пугает, Лени, и вы это знаете. Мне только неприятны некоторые вещи. Например, эта клеветническая кампания против меня, которую ведет Розенберг. Но дело даже не в этом. Знаете, почему это я говорю именно вам?

– Нет. Признаться, я… крайне удивлена.

– Просто вы меня поймете. Я люблю одну женщину. И для меня теперь, кроме нее, ничто не имеет значения. Она не арийка, чешка по национальности, актриса. Зовут Лида.

– А как же Магда?

– Магда зря времени не теряет. У нее в любовниках мой статс-секретарь Ханке. Вот Шекспир-то где.

Лени вспомнила, как несколько лет назад Магда ей призналась, что вышла за доктора по необходимости. Она безумно любила Гитлера, ради него даже пошла на разрыв счастливого брака, в котором, к тому же, она жила в богатстве и роскоши. Пришлось устроиться секретаршей к Геббельсу, чтобы быть ближе к фюреру. Но, поняв, что, кроме Гели и своей «великой Германии», тот никого не сможет полюбить, вышла за доктора.

– Фюрер настаивает на моем разрыве с Лидой.

Лени посмотрела на него с интересом.

– Выбор за вами.

Доктор встал и начал прощаться.

– А с чем вы меня хотели поздравить? – напомнила Лени.

Он посмотрел на нее, хотел что-то сказать, но, видимо, передумал.

– Вы все-таки победили «Белоснежку».

* * *

Лени уехала к Марго, на Зильт. Сняла по соседству дом, перевезла сюда мать и стала работать над сценарием «Пентесилеи», взяв за основу популярную в 20-е годы пьесу Клейста. Поставить этот фильм, сыграв в нем царицу амазонок, она мечтала уже давно, но проект представлялся крайне затратным, – Лени смогла вернуться к нему только после коммерческого успеха «Олимпии».

Сюда же привезли Сказку, белую кобылицу, которую нанятый недавно инструктор по верховой езде купил для Лени на конном заводе в Ганновере.

Теперь каждое утро они с Марго выезжали на прогулку в дюны, днем она писала сценарий и еще умудрялась заниматься речью. И, конечно, работала над собственным телом, – теперь она должна была выглядеть не просто как фотомодель, она должна была стать царицей амазонок. Хьюберта рядом не было, из Америки он решил больше не уезжать. Зная о ее новом проекте, он сказал на прощание:

– Лени, чтобы выглядеть настоящей царицей амазонок, ты должна выжечь себе правую грудь. Они все так делали, чтобы ничего не мешало стрелять из лука.

– У всех твоих невест вообще отсутствует бюст. Но я же тебе не предлагаю им кое-что отрезать, чтобы они лучше танцевали.

Хьюберта не хватало.

Вестей от четверки по-прежнему не было. Лени решила съездить к ним сама и наметила это на начало сентября.

В Берлине уже полным ходом шли приготовления к съемкам, когда позвонил Альберт и попросил срочно приехать.

Через полчаса она уже была на месте, и ее проводили в знакомое помещение на верхнем этаже.

Там он ее встретил и сразу повел к макету. Выглядел неважно, видимо, сильно устал.

В одном из залов Лени увидела двухметровую модель стадиона необычной формы. Он был огромен и смотрелся как подкова. Рядом висели его чертежи.

– Стадион в Нюрнберге, – объяснил Альберт.

– Это тот, который на четыреста тысяч зрителей?

– Он самый. Уже заложили первый камень. К маю сорок пятого закончим.

– А почему такая форма?

– Повлиял реконструированный стадион в Афинах, который я недавно увидел. И потом, при таких размерах в замкнутом колодце было бы душно, да и на психику сильно бы давило.

Было видно, что и на него в этот момент что-то давит.

– А размер самой арены не великоват?

– Я и сам по этому поводу в больших сомнениях. Несколько раз пытался говорить на эту тему с Гитлером – она не вписывается в современные олимпийские стандарты. Знаешь его ответ?

– Не могу даже представить.

– Говорит, что в сороковом году олимпиада пройдет в Токио, а потом страной ее постоянного проведения станет Германия. И мы сами будем определять размеры спортивных арен.

– Страшно.

Альберт подвел ее к знакомому макету.

– Лени, мы, наконец, завершили все проектные работы, через месяц начнется строительство первых сооружений. Нам нужно всю эту красоту зафиксировать на пленку. Для этого, собственно, я тебя и пригласил.

– Альберт, честное слово, я давно мечтаю для тебя что-то сделать. И я бы сняла этот фильм с большим удовольствием, – она улыбнулась, – тем более, есть еще одна причина для этого. Но я запустилась с новым проектом, у меня сейчас в Вене двести породистых жеребцов, в Рейнланде – огромные доги, мне еще нужно найти Ахиллеса и пару сотен молодых наездниц на роль амазонок. У меня мотор через месяц. Альберт, не режь меня по живому. Давай я поговорю с Фанком, он все сделает не хуже меня.

– Здесь нужна твоя хватка. Я ценю, конечно, твоего учителя и давний поклонник его горных фильмов. Но хотя бы окажи ему помощь в подготовке и производстве съемок.

Неожиданно в зале появился Гитлер. Он был без головного убора, в коричневом кителе и черных брюках. По всей видимости, прошел сюда своей тайной тропой, прямо из нового здания рейхсканцелярии.

Лени хотела попрощаться и уйти, но фюрер попросил ее остаться.

Шпеер тут же приступил к докладу:

– Мой фюрер, результат экспериментов с «Большим бетонным грузом» положительный. Почвы позволяют строить быстро. Мы экономим пять лет.

Гитлер воздел руки к небу, Лени сразу вспомнилась их первая встреча на Северном море, и воскликнул:

– Дай бог, чтобы я дожил до этого и мне не пришлось вести войну!

Лени вздрогнула – из уст Гитлера это слово звучало угрожающе, и она впервые ощутила скрытую в нем опасность.

После доклада фюрер принялся демонстрировать Лени уже хорошо знакомый ей макет и вдруг неожиданно спросил:

– Скажите, фройляйн Рифеншталь, а какие деревья лучше всего посадить на главной улице?

– Платаны, – не задумываясь, ответила Лени.

– Что скажете, Шпеер?

– Подойдут, – сухо произнес тот.

– Итак, платаны, – хлопнул в ладоши Гитлер.

* * *

– Лени, они погибли.

– ???

– Они уже летели сюда. Была очень плохая погода. Пилот поднял самолет над облачностью и взял курс по приборам. Когда пора уже было спускаться, под облаками не увидели ничего, кроме дождя и моря. Самолет был оборудован пеленгационным маяком, но станция в Берлине почему-то не работала, а сигналы из Бремена и Любека то и дело прерывались. Короче, они заблудились – пилот не учел сильный встречный ветер. Кончилось горючее, и они упали в море.

Они сидели на скамейке в министерском саду.

– Альберт, это я их убила.

– Это случай, Лени.

– Нет, Альберт, это я их убила. Так мне подсказывает сердце.

Лени трясло. Альберт положил ей руку на плечо:

– Объявят только через неделю.

– …Почему?

– Говорят, это нужно из каких-то там соображений. Вообще, я не должен был тебе этого сегодня говорить.

– А он знает?

– Да.

– …У него же около макета даже бровь не дернулась! Не может быть, Альберт! Ему наверняка еще не доложили!

– Он сам мне об этом сказал вчера ночью.

– Что-нибудь осталось? Я имею в виду то, что они делали…

– Ничего. Они все везли с собой.

– Нет, Альберт, все не так. Просто оттуда, – Лени подняла к небу глаза, – им ничего не позволили взять. А они слишком многое хотели унести.

Альберт привез ее домой. Все было чужое, даже руки и голос. В таком мире она еще не жила. Сердце замерло и уже не болело. Она видела себя со стороны, и, казалось, тело не ощущало предметов.

Лени поставила музыку, подумала, что, может, эта песня ее найдет.

Drei Sterne sah ich scheinen

Drei Sternen schienen Licht,

Und waren doch die Sterne

Die Sterne der Heimat nicht.

Drei Rosen sah ich stehen

In Schimmer und blauer Luft

Die Rosen in der Heimat —

Es war nicht euer Duft.

Drei Palmen stehen am Meere

Die Fremde ist so leer.

Drei Küße geb ich dem Winde

Er trägt sie wohl übers Meer,

Da steht in einem Garten

Ein grüner Lindenbaum.

Ich küße seine Rinde

Bei Nacht in meinem Traum.[33]

Лени смотрела на звездное небо. Но почему-то видела всего три звезды.

И три сосны у дома были совсем безучастны к ветру.

Нужно было уехать в горы. Хоть на неделю, хоть на три дня. Она проживала чью-то чужую жизнь, и фильм становился для нее совершенно ненужным делом.

Лени села в машину и погнала ее в Альпы, в Боцен.

Уже на следующее утро она поднялась на Хаммельсшпице. Стоя на вершине скалы, вдруг поняла, что фильма не будет.

На следующий день началась война.

* * *

Четыре года были сплошным мучением – Лени постоянно болела. Она начала новый проект – фильм назывался «Долина», но съемки шли мучительно. Как будто злой рок висел над картиной: то пропадали дорогущие декорации, то погода сопротивлялась, то сама Лени лежала перед камерой, не в силах пошевелиться.

Боли были жуткие, ее смотрели многие доктора, Гитлер даже направил ее к своему лечащему врачу Моррелю, – все было бесполезно. Лени чувствовала, что погибает.

Новая любовь, которую она встретила, приносила одни несчастья. Причина оставалась прежней – мужчины были ей неверны.

В какой-то момент Лени совсем отчаялась. Она уже не верила, что сможет закончить злополучную картину. Не верила, что будет вместе с любимым. Что ее страна, наконец, победит в этой чудовищной войне.

По сценарию, действие фильма происходило в Испании, и это, конечно, не облегчало съемочный процесс. Частично натуру нашли в Южном Тироле, частично сняли в берлинских павильонах. Но оставалась сцена с быками. Корриду нужно было снимать только в Испании.

Требовалась валюта, но Министерство экономики не хотело даже слушать об этом – «Долина» не являлась фильмом военного значения.

В таком подвешенном состоянии Лени провела девять месяцев. Но вдруг произошло чудо: валюту выдали, и киногруппа вылетела в Мадрид.

Мирная жизнь впечатляла. Реклама на вечерних улицах, спокойные лица, фрукты, настоящий кофе и никаких карточек. В поисках натуры Лени исколесила всю страну и добралась до самого Гибралтара. Познакомилась со знаменитыми тореадорами, даже сумела договориться с владельцем самого крупного хозяйства в Испании, где выращивалась тысяча быков для корриды – он согласился предоставить в ее распоряжение своих драгоценных животных.

И вот все было готово – в живописном местечке, недалеко от Мадрида, Лени смогла, наконец, сказать заветное слово: «Мотор!»

Сплошной черной массой пошли быки – их галопом гнали на камеру наездники. И в этот момент Лени едва не лишилась чувств: рядом с ней, как из-под земли, появился Эрик.

* * *

– Сначала я подумала, что перегрелась, сегодня на солн це было под шестьдесят… Потом стала искать остальных…

Лени вновь заплакала.

– Лени, слава богу, мне удалось тебя увидеть!

– Но как ты меня нашел?

– Ты себе представить не можешь, какие тут про тебя слухи ходят. Когда мне сказали, что приехала немка и требует для съемок шестьсот быков, я понял, что это ты. Ну кому еще понадобятся шестьсот самцов одновременно.

– Ой, Эрик, ты такой же, совсем не изменился. Расскажи мне теперь… подробно.

– Ну, все было как обычно. Мы закончили работать, и я пошел к Вильме.

– Мне спросить, кто это?

– Теперь это моя крестная мама. Она меня и спасла. Я с ней тогда только познакомился.

– В тот же вечер?..

– Ох, Лени, не дай бог жениться на тебе. Соврать тебе – себе дороже. Ну, ладно, буду рассказывать, как будто передо мной мужчина. Снял я ее в тот вечер. В чайной. Она приехала на неделю к подружке, та у тетки отдыхала. Ну, свежее лицо и все такое… Через полчаса мы были уже у нее. Дальше рассказывать?

– Без подробностей.

– Ну ладно. Тогда вкратце. Секс был три раза.

– Эрик… Не могу даже сердиться на тебя… Видишь слезы, болван…

– Ну вот, часа в четыре утра забираюсь к нашему дому со стороны моря…

– А почему со стороны моря?

– Мы купались.

– Ночью?

– Ну да, голые. Там есть хорошее место неподалеку. Ну и когда стал подходить, почувствовал: что-то не то. Сел на измену, короче.

– А что почувствовал?

– Голоса сначала. Незнакомые. С другой стороны, у входа. Мне они как-то сразу не понравились. Ну, было еще темно, я через соседей, по кустам, смотрю – чего-то грузят. Ближе подполз – мать честная, они все наши ящики увозят! А лица, Лени! Это были такие лица, что я сразу все понял.

– А ребята?

– Их уже не было.

– Почему ты так думаешь?

– После того как ящики погрузили, стали тела грузить…

– О боже!

– Лени, на носилках они вынесли только Марту и этого нашего, из нержавейки.

– Отто?

– Да. И все. Потом закрыли дом и даже опечатали. Ребят уже не было.

– Боже мой… Значит…

– Ну вот, собственно, и все. Ты меня, конечно, извини, но я дал деру…

– И бежал, не останавливаясь, до Мадрида.

– Нет, до Вильмы. У нее хоть были деньги. На сейнере добрался до Киля. А потом автостопом до границы. Ну, заодно кое-кого повидал по дороге. Нужно же было попрощаться. Неизвестно на сколько расстаемся.

– Эрик, весь твой путь по этим рождественским открыткам можно было вычислить!

– Что я, дурак – их дома хранить? Ко мне же девушки приходили, если бы увидели – расстроились. Я их сразу букинистам относил.

– А как же там, в Раушене, тебя разве не искали в ту ночь?

– Лени, меня, видимо, спас всесильный немецкий орднунг. Ночью все офисы в Берлине закрыты, и, каковы бы ни были инструкции наших гестаповских друзей, бюрократическая система Германии ни предоставила им новых указаний до самого утра.

– Ну, а дальше-то что?

– Перешел границу. Вернее, переплыл. А потом, когда и во Франции вся эта дурь началась, перебрался сюда, в Испанию. А что, мне тут нравится, после гражданской войны все успокоилось, девушки красивые… Лени, тут такое вино! Я и сам на испанца немного похож стал, правда?

– Ты похож на болтуна Эрика, которого я очень люблю…

– А вообще-то я и отсюда свалю. Какой-то Франко у них… Усы, погоны… И потом, это же страна сплошных гитаристов!

– И куда на этот раз?

– Куда-нибудь… подальше. Главное, чтобы там девушки не стервозные были!

– Не знаю, что тебе и посоветовать.

– Сам разберусь, – Эрик вдруг посерьезнел. – Лени, а останки какие-нибудь нашли? Могила-то хоть есть?

– Ничего не нашли. И был ли вообще этот самолет?

– Ну, наверняка был. Я думаю, их подняли по тревоге, сказали, что срочно ждут для чего-то там в Берлине. И, наверное, действительно посадили в самолет. А там уж…

– А как же ты? Они бы тебя сами быстрее нашли.

– Я так думаю, что Макс все просек. У него нюх звериный на все это… И они уже стали играть свою роль. Может, вообще сказали, что я в Кениг укатил, отвели беду…

Лени опять заплакала.

– Мне только до сих пор непонятно, что вообще произошло? Какой в этом смысл? Кому мы дорогу-то перешли? Бред какой-то… Или у них правая рука не знает, что делает левая?

– Думаю, что знает, – тихо сказала Лени.

– Эрик, а вы… многое успели?

– Да чего там, Лени, это ведь случилось месяца через полтора после нашей встречи. Ну, кое-что сделали.

– Как через полтора? Нам сообщили почти через год, в конце августа!

– Ну, у них там совсем, видно, ум за разум зашел… Как ты еще среди этого зверинца живешь…

– Если работаешь на ферме, запах не чувствуешь.

– Ну, ладно, давай теперь про себя.

– А что про меня? После того как я вас потеряла, у меня приступы почти каждый день.

– В смысле?

– У меня с мочевым пузырем беда. Застудилась еще на съемках у Фанка. Три дня в сугробе, мороз минус двадцать восемь, вот и привет. Но как-то это дремало, а потом – раз! Эрик, я почти инвалид.

– Нет, Лени, ты будешь жить до ста лет, помнишь, что мы тебе обещали.

– До ста одного.

– Ну вот. Так что живи. Это тебе задание. Нашла кого-нибудь себе?

– Нашла, Эрик. На свою голову.

– А что так?

– У меня всегда мужчины проходят по высшей категории… сложности.

– Ладно, брось. Твой принц еще не родился.

– Эрик, что ты мелешь? Мне уже сорок один.

– Ну, может, уже в колыбельке где лежит. – Лицо Эрика стало торжественным. – Лени! После всего, что я пережил, ты обязана мне сказать правду…

Лени засмеялась:

– Нет, Эрик, нет. Клянусь. Не спала.

– Я тут подумал, Лени… Может, лучше бы ты с ним спала… Родила бы ему ребеночка. Тогда, глядишь, и войны не было бы…

* * *

В Берлине был настоящий ужас. Каждую ночь бомбили, началась эвакуация учреждений. Лени связалась с Альбертом, он уже занимал пост министра военной промышленности. При его занятости на встречу не было почти никакой надежды. Но он приехал к ней домой, на Хайденштрассе, 30, той же ночью, сразу после бомбежки.

Увидев его, Лени не сдержалась и заплакала.

– Альберт, их убили.

– Кто? …И зачем?

– Не знаю… Я встретила Эрика в Испании. Он один сумел спастись.

И она рассказала все, что знала.

– Лени, я не хотел лишний раз будоражить твое воображение. У меня за тот год погибли при разных обстоятельствах все, кто имел отношение к проекту «Юбка».

Они долго молчали.

– Ну вот. Остались мы с тобой, – наконец сказала Лени. – Как ты думаешь, кто на том конце… рулит?

– А у тебя есть какие-нибудь сомнения?

– Но это же невозможно, Альберт. Я же его знаю. Я не раз говорила с ним, были моменты, когда он открывал мне душу!

– Я с ним вижусь почти каждый день. Вот что я тебе могу сказать. О нем нельзя судить ни по каким-либо его деяниям, ни по личному поведению – каков он с детьми, животными или среди своих любимых секретарш. Все, что касается его личности, можно объяснить только той нечеловеческой энергией, которую он концентрирует в разные моменты своей жизни на самых принципиальных вопросах, связанных с политикой, стратегией и властью. Его воззрения при этом становятся настолько убедительными, что он завоевывает сердца не только ближайших фанатичных соратников, но и всех немцев.

– Но он убил людей, которых сам и призвал! Какой в этом смысл?

– Видимо, высший, нам не ведомый. Он считает себя личностью столетий. Считает, что мы живет в редкий момент истории, и только он способен понять кризис нашего времени, который, по его мнению, является кризисом цивилизации. Чтобы этот кризис держать под контролем, нужно быть титаном, создающим такие катаклизмы и потрясения, от которых и поведет отсчет будущая историческая эпоха. Его жизнь разрывается между ненавистью и любовью – вот и весь ответ.

– Не поняла.

– Лени, ты же когда-то читала «Майн Кампф» – сама мне рассказывала про томик под подушкой у участницы гренландской киноэкспедиции.

– Читала. С чем-то я согласна, если говорить о социальных идеях. Расовая сторона – чистый бред. Я ему так и сказала.

– А он послушал и исправился. И с тех пор переводит старушек через дорогу в варшавском гетто… В этой книге, Лени, он самого себя и объясняет. Пишет о том, что в редкие периоды человеческой истории может случиться, что политик-практик будет сочетать в себе еще и политического философа. И тогда он будет трудиться не для того, чтобы удовлетворить требования, которые очевидны всякому обывателю, он устремится к целям, которые понятны лишь немногим. И протест нынешнего поколения будет бороться с признанием поколений будущих, во имя которых он и трудится. Он где-то там, Лени, и видит что-то свое. Чего ради печалиться о человеческих жизнях, попавших в историческую мясорубку? Нет, для него это признак слабости.

– Ты говоришь чудовищные вещи, Альберт. Получается, рядом с нами – чистый дьявол. Мое сердце отказывается в это верить!

– Он имеет абсолютную власть над нами, как ни банально это звучит. И будет ее иметь, пока жив. Когда он говорит, что у него самая мощная сила воли за все столетия, это не лишено смысла. И при этом, Лени, в голове у него столько всякой всячины и так все перевернуто…

– Он мне как-то сказал, что прочитывает по две книги за ночь.

– Знаешь, как он их читает?

– Я ему ночью странички не переворачивала.

– Сначала лезет в конец, потом в середину, узнает, в чем суть, а потом систематически прорабатывает. У него, Лени, – чудовищно неутомимый, пытливый, могучий, но грубый ум. Он прочесывает исторические эпохи, выдергивает по неведомому принципу разрозненные факты и силой втискивает в свою философию. Гитлер – самый мощный в мире классификатор идей. И при этом – ужасный упрощенец. Ты об этом сама можешь судить, когда он говорит об искусстве. Как тебе его фраза про «тысячелетие варваров»?

– Это про угрозу большевистского нашествия?

– Дорогая моя, стыдно. Мы же с тобой люди искусства, в рейхе вроде не на последнем месте. Нет, это про нас. По его словам, варварство – первооснова всех культур и единственное средство, с помощью которого новая цивилизация может заменить старую. Мы – варвары, но мы омолодим мир! Перехватим огонь из затухающих костров!

– Какой кошмар!

– Еще он сокрушается, что мы исповедуем не ту религию.

– Что значит «не ту»?

– Говорит, что магометанский постулат «Мечем насаждать веру и подчинять ей народы» идеально скроен для германцев. Любит вспоминать битву при Пуатье, где в восьмом веке были остановлены арабы, пытавшиеся проникнуть в Центральную Европу. Не случись этого, по его мнению, мировую империю возглавили бы германцы, принявшие ислам.

– А при чем здесь германцы-то?

– Ну, Лени, все очень просто, – Альберт улыбнулся. – Природа в центре Европы суровая, арабы в силу расовой неполноценности быстро бы повымирали, успев обратить в свою веру германские племена. Ну, еще он иногда задается вопросом, почему бы не перенять религию японцев, где высшее благо – жертва во имя отечества. Все лучше, говорит, чем христианство с его жалкой терпимостью.

– Да, по части идей вы там ушли далеко вперед.

– По поводу восточных территорий есть тоже пара мыслей.

– Ты о чем?

– Автобаны до Крыма. Там будет государственная здравница. Причем идти они должны по горным хребтам, чтобы не заносило снегом. Густая сеть железных дорог с четырехметровой колеей и двухэтажными вагонами. В центральном секторе культивировать болота – засадить все камышом, чтобы создать барьер, который остановит жуткие волны холода в русскую зиму. Засадить обширные пространства крапивой, гамбургские специалисты выяснили, что целлюлоза при ее переработке лучшего качества, нежели у хлопка. Восстановить лесонасаждения на Украине, чтоб эффективно бороться с дождями. Сталина оставить управлять Сибирью, очень уж он его уважает, просто мысленно шлет приветы на расстоянии. Уничтожить Ленинград. Ну, как?

– Бред. Это все его разработки?

– Да.

– Так какого… ты там рядом?

– Я отделяю судьбу Гитлера от судьбы Германии. И несу ответственность за свой народ и свою страну. Если он скажет мне – не дай бог – начать взрывать немецкие плотины и заводы, жечь музеи и дома, я, скорее, пущу ядовитый газ ему в кабинет, чем это сделаю.

– Ты же был все эти годы рядом с ним!

– Я лишь совсем недавно стал осознавать, какую роковую роль он играет в судьбе немецкого народа. Знаешь, Лени, тяжелая штука – упоение властью. В моих руках столько всего было… Я был слишком занят, чтобы смотреть по сторонам. Считал, если мое окружение травит евреев и социал-демократов с масонами, то меня это совсем не касается. Достаточно того, что я не принимаю в этом участия. Но мы ведь все так жили! Получается, что я двенадцать лет был среди убийц и не разу не задумался об этом!

Долго молчали. За окном непрерывно звучали пожарные сирены.

– А кто такой Макиндер? – вдруг спросила Лени.

– Господи, Лени, три часа ночи. Недавно город отбомбили. Может, я уже поеду?

– Пока не расскажешь, не отпущу. Мне нужно это узнать…

– Это основатель геополитики как науки. Хелдорф Макиндер, британский профессор. Когда-то написал трактат о том, что новый век будет веком гигантской сухопутной империи. Тот, кто завладеет сердцем Евразийского континента, будет владеть миром. При новых системах транспортных коммуникаций и технологий «Цитадель мира» не будет нуждаться в колониях и станет абсолютно неуязвимой для ударов морских держав. Короче, Лени, на эту роль подходили только немцы – как самая могучая центрально-европейская страна, или русские, по понятным причинам. А если бы эти страны вдруг объединились, то в этом случае настал бы настоящий кошмар и неминуемый закат для Британской империи. Ну и, по некоторым оценкам, как раз с той поры Британия и ведет свою хитрую игру по стратегическому окружению Евразийского массива. Германия всегда должна воевать с Россией – таков лозунг на это столетие.

– И Гитлер – часть этого плана?

– Ой, Лени, все это теории. То, что вокруг ужас и смерть, – это реалии. Гитлер, кстати, тоже вызревал на идеях Макиндера. С ними его познакомил его друг и сосед по камере Рудольф Гесс. Тот был учеником, а потом и помощником Карла Хаусхофера, профессора Мюнхенского университета, который продвигал и развивал в Германии макиндеровскую доктрину о Евразийской сухопутной империи. Только вот изначальную идею Хаусхофера о союзе с Россией внезапно сменила навязчивая мысль о ее завоевании – теория жизненного пространства. Собственно, то, к чему, по слухам, англо-саксонский мир и подталкивал Германию. Именно поэтому, Лени, война на Востоке не имеет ничего общего с обыкновенной войной. Это, по мысли Гитлера, борьба не на жизнь, а на смерть. Проигравший исчезнет навсегда, победивший – обретет континент. Это война двух титанов, оспаривающих наследство старого мира.

– Боже, как хорошо, что я ничего этого не знаю! Как хорошо, что все это проходит мимо меня. Не думаю, Альберт, что знания, которые я сейчас от тебя получила, каким-то образом связаны с моей судьбой.

Они стали прощаться.

– Альберт, я, наверное, с ним все-таки встречусь.

– Зачем тебе это?

– Хочу посмотреть ему в глаза.

* * *

Гитлер вызвал ее сам, Лени поняла – прощаться. Она приехала к нему в Оберзальцбург, в горную резиденцию «Бергхоф», где не была уже семь лет – здесь многое изменилось до неузнаваемости. Когда-то это было очень тихое и почти дикое место.

Поначалу, Лени знала все это по рассказам четверки, Гитлер купил тут себе скромный домик в провинциальном старонемецком духе и полюбил устраивать поездки «на гору» со своей свитой. Потом, уже в 1935 году, было решено превратить этот горный приют в представительскую усадьбу. Гитлер решил оплачивать строительство из собственного кармана, с гонораров от книги. Но они скоро были исчерпаны, не помог и аванс за еще непроданные экземпляры, и вездесущий Борман, который и тут всем заправлял, предложил гениальный выход.

На всех почтовых марках рейха была голова Гитлера. Пусть платят, сказал Борман, фюрер является праводержателем своего изображения, и поставил министра почт перед фактом. Потекли миллионы.

Гитлер попросил у Альберта доску, рейсшину, чертежные принадлежности и принялся самостоятельно проектировать свою резиденцию. Работал интуитивно, принимая первую же идею как единственно верную. В итоге получилось два в одном – старый дом в объемах нового. Борман скупил все окрестные земли – крестьянские дворы и заодно прихватил государственные леса. В итоге гора высотой 1900 метров, вплоть до долины, лежащей шестьюстами метрами ниже, стала закрытой территорией. Ее обнесли 14-километровым высоким забором и колючей проволокой, и все стало похоже на загон для диких зверей, к которому постоянно приходили поглазеть туристы.

Альберт поневоле оказался четвертым его обитателем, после фюрера, Геринга и Бормана, – Гитлер сразу же распорядился перенести сюда его архитектурную мастерскую для уединенной работы. Но уединение испытать там было трудно. Борман развил кипучую деятельность, заасфальтировал горные тропы с еловой хвоей, провел сеть шоссе, выстроил казарму, большой гараж, отель для гостей, новую ферму и поселок для персонала. Появились жилые бараки для сотен рабочих, без конца ездили грузовики, по ночам прожектора освещали строительство. И так продолжалось постоянно, выискивались все новые и новые задачи. Четверка по этому поводу шутила: «Лени, там как в городе золотоискателей, только Борман не находит золото, а, наоборот, его закапывает». Они, как огня, боялись командировки туда, уверяя, что работать в горной мастерской нереально.

Машина везла ее по узкому шоссе, ведущему к вершине. Лени заметила несколько странных объектов, по всей видимости, это были подземные убежища, построенные уже во время войны. Во всем сквозила обреченность, даже в том, как выглядели часовые. Подъехали к подъемнику и скоро оказались на площадке перед «Берг хофом».

Лени вновь поразилась, насколько этот дом передавал личные черты своего хозяина. Сохраняя былую примитивность охотничьего домика, он был увеличен до гигантских размеров. Ее провели через неуютный вестибюль наверх, в гостиную.

Обставлено все было достаточно скупо. Большой высокий шкаф, метров пять в длину, за стеклом Лени рассмотрела какие-то почетные свидетельства, но в основном он был заполнен грампластинками. Рядом – монументальная стеклянная горка, часы с бронзовым орлом. Почти во всю стену – смотровое окно с подвижной рамой, откуда открывался вид на окружающие вершины, около него стоял большой стол с разложенными военными картами. У камина несколько кресел, на стене гобелен, – Лени помнила по прошлому приезду, что за ним располагались окна кабины киномеханика. Комод со встроенными динамиками, а над ним – еще один гобелен, скрывающий экран. В гостиной висело четыре картины – нагая натурщица, пейзаж, дама с обнаженной грудью и римские развалины.

Вошел Гитлер.

С тех пор как она его видела в последний раз, он сильно изменился. Вернее, это был совсем другой человек – больной старик, с дергающейся от болезни Паркинсона рукой, сгорбленный, с трясущимися веками и землистым лицом. Но от него по-прежнему исходил все тот же магнетизм, и Лени стоило большого труда себя сдерживать.

Гитлер вновь говорил одним сплошным монологом, как тогда, когда убежал от всех своих германских невест. В начале – о восстановлении Германии, о том, что он дал задание лучшим фотографам запечатлеть все более или менее значимые архитектурные сооружения, чтобы после войны все воссоздать и даже улучшить. Потом неожиданно перескочил на итальянцев, для которых подобрал все самые нелестные свои эпитеты, проклиная тот день, когда решил с ними связаться. Досталось и русским, но тут все было просто – недочеловеки, и говорить-то было особо не о чем. В конце очередь дошла до Англии, и здесь лицо его изменилось – перед Лени стоял отвергнутый любовник, собирающийся смертельно отомстить.

Таким она его в последний раз и увидела – не совсем нормального, больного, дряхлого, поссорившегося со всем миром. Не о чем было его спрашивать, нечего было искать в его глазах.

Гитлера внезапно будто кто-то выключил, он прервал свой монолог и, кивнув на прощание, указал Лени на дверь.

Уже на выходе она услышала:

– Нет белого, как нет и черного. Черное – это лишь способ увидеть белое.

Она шла по длинному коридору и чувствовала, как он смотрит ей вслед.

Эпилог

Уже в самом конце войны одно из американских подразделений встретило на своем пути очередной бетонный бункер. Долбанули как следует и, когда вошли внутрь, увидели груду каких-то красивых железок – наверняка это было какое-то хитроумное устройство. Недолго думая, офицер распорядился собрать все в деревянный ящик и отправить в тыл. Когда кончились бои, каждый хотел увезти с собой на память из Европы какой-нибудь трофей. Этот офицер любил копаться в технике, поэтому он прихватил с собой этот ящик с загадочным механизмом. Дома поставил в гараже, сначала было не до этого, а потом вдруг вспомнил про свою находку, распаковал и попробовал собрать. Получилось не сразу, пришлось даже обратиться за консультацией. В итоге он понял, что это машина для магнитной записи звука. Он обратился на ближайшую радиостанцию, те отправили его в студию грамзаписи. Парень был смышленый, и через год уже владел собственной компанией, производящей как сами рекордеры-магнитофоны, так и магнитные ленты. Новинка оказалась революционной. Может, конечно, американские разработчики и были близки к созданию чего-то подобного – кто знает. Теперь уже было все равно. Наступал бум в индустрии грамзаписи. Требовалось все больше развлечений, жизнь налаживалась, а благодаря магнитной записи можно было приступить к разработке новой темы – LP, – пластинке, которая проигрывалась бы со скоростью 33 1/3 оборота в минуту и звучала бы в общей сложности три четверти часа.

Но в Германии оставалось еще кое-что, требующее к себе пристального внимания.

Очень свежими показались идеи Конрада Цюзе. Его вычислительная машина Z-3, которую он закончил в 1941 году, работала безукоризненно. Он даже создал специальную версию S-1, для расчета конструкции летающей бомбы HS293. Руководство Henschel Flugzeugwerken и министерство авиации рейха были счастливы.

Потом наступило счастье и для Америки.

Там сразу же запустили кибернетическую программу, и все создаваемые электронно-вычислительные машины содержали в своей основе базовые принципы и конструкторские идеи, разработанные Конрадом Цюзе.

Да и с летающими бомбами все складывалось удачно. Чудо-оружие само пришло в руки. Его начал создавать в Пенемюнде 27-летний вундеркинд Вернер фон Браун, в компании таких же, как он, романтиков-рационалистов. Сначала это были ракеты ФАУ-2, наводившие ужас на жителей Англии, – они сыпались с неба и днем и ночью. Потом – уже межконтинентальная А9/А10, с эффективной боеголовкой, способная стереть Нью-Йорк с лица земли. Фон Браун и 500 его сотрудников сдались американской армии. Оставшиеся ракеты вместе со всей документацией и планами увезли в США. И начался ракетный бум. Немецкие инженеры стали работать на Америку, а сам Вернер фон Браун возглавил в 1969 году Marshall Space Center и руководил созданием лунной ракеты «Сатурн-V». В честь него даже воздвигли статую и назвали улицу – Фон Браун Авеню. А то, что на его проект в штольнях под Пенемюнде работали 20 000 заключенных лагеря Dora-Mittelbau, постарались забыть.

С урановой начинкой для ракеты тоже повезло. Сначала эмигрировала первая волна немецких ядерных физиков, которые продолжили работу в США. Их коллеги, то, что остались в рейхе, в 1938 году сделали открытие: ядро атома урана можно расщепить, при этом выделяется чудовищная энергия. Военные насторожились и назначили одного из физиков – Вернера Гейзенберга – руководить атомным проектом. В 1939 году тот разработал «теорию урановой машины», а вскоре и первоначальную конструкцию атомного реактора.

Но в конце 1941 года Военное министерство, на которое и без того свалилась масса проблем, передало ведение уранового проекта Министерству образования. Ученые вздохнули с облегчением: теперь не придется нести на себе клеймо участия в военных разработках. Часть из них тайно саботировала работы, не питая к режиму теплых чувств, часть серьезно сомневалась в моральном аспекте – может ли в военное время ученый заниматься созданием атомной бомбы. Гейзенберг даже пытался через живущего в Копенгагене патриарха физики Нильса Бора договориться с американскими и английскими учеными «не привлекать внимания правительства своих стран к проведению работ по атомной бомбе».

Но было уже поздно. Как раз ученые-эмигранты из Германии, познавшие всю прелесть нацистского режима, и стали трубить тревогу – рейх на пороге создания чудовищного оружия! Они подключили Эйнштейна и достучались до Рузвельта – работа закипела. Руководить урановым проектом в Америке было поручено военным, а в Германии, по большому счету, ученые были предоставлены сами себе. Физики академического склада не обладали нужной практической хваткой и решительностью – когда в июне 1942 года Гейзенберг представлял проект вновь назначенному министру вооружений Шпееру, то не смог (или не захотел) зажечь его воображение перспективой расщепления атома. Тот по-прежнему остался при мнении, что работы над бомбой не смогут повлиять на ход военных действий, еще раз убедившись в незрелости и бесполезности всего атомного проекта.

Под крылом Министерства образования работы продолжились не спеша, – уж больно велики были технические проблемы, да и расходы запредельны.

А на другом конце планеты их коллеги работали в штатном режиме. И они успели вовремя.

В момент самого сильного противостояния, когда холодная война почти уже становилась горячей и в ход шли любые средства, вдруг вспомнили про записи. Достали их из архивов и отдали в руки самым шустрым и талантливым продюсерам. Те разобрались быстро, адаптировав все это на свой лад, вот только слово ROCK решили оставить, – уж больно звучное оно было. Придав ему, правда, совсем другой смысл.

И пошло. Поверх барьеров, сквозь все границы и занавесы мир пропитывался новой философией, которая, по сути, стала новой религией. В итоге не понадобились ни ракеты, ни уран: победили ЭТИМ. Души людей были завоеваны. Планета запела, а потом и заговорила по-английски. Мода, образ жизни, мораль, развлечения – все стало другим. И в мире родилось поколение, которое решило, что так было всегда.

В послевоенном мире для Лени не осталось места. Сначала тюрьмы, потом ее пытались упрятать в сумасшедший дом, где она, если бы не счастливый случай, так и осталась бы до конца своих дней. В 49-м Лени, наконец, прошла процесс денацификации, и суд вынес постановление:

«Расследование, предпринятое в связи с госпожой Рифеншталь и касающееся ее отношений с ведущими личностями Третьего рейха, установило – в противоположность многократно распространявшимся в прессе и среди населения слухам и утверждениям, – что ни с кем из них она не имела связей, которые бы выходили за рамки деловых заданий, поручавшихся ей как деятелю культуры. Ни один свидетель, ни один факт не говорят о более тесных отношениях госпожи Рифеншталь с Гитлером. Она не занималась пропагандой в пользу НСДАП, так как всегда находилась в стороне от политики. Ее олимпийский фильм является международной акцией и исключается из состава преступления. Госпожа Рифен шталь долгое время решительно отвергала заказ на фильм о партийном съезде и вынужденно выполнила его только по настоянию и неоднократным предписаниям Гитлера. У нее не имелось намерения пропагандировать НСДАП, не возникало даже мысли, что она это делает. Задача, поставленная перед ней, имела целью создание документального, а не пропагандистского фильма. Дальнейшее признание его действенным средством пропаганды национал-социализма нельзя вменить в вину режиссеру. За рубежом перед началом последней мировой войны этот фильм не считался пропагандистским. Это доказывают высокие награды, присужденные ему многими международными жюри, например Золотая медаль на Всемирной выставке в Париже в 1937 году. Следует указать, что во время съемок фильма о партийном съезде еще не были приняты законы о евреях и не произошли известные еврейские погромы. К тому же тогда о военных приготовлениях Гитлера непосвященные не знали, и истинный характер их оставался завуалирован. Преступное развитие тирании национал-социалистов оказалось невозможно предвидеть. Все это противоречит тому, что госпожа Рифеншталь якобы являлась «бесспорно пропагандистом» национал-социалистских учений. К тому же она и сейчас поддерживает дружеские отношения с евреями, а во время господства национал-социализма принимала на работу и неарийцев, помогала преследуемым нацистами. У нее в обиходе не было гитлеровского приветствия».

Тем не менее у Лени отняли все ее фильмы. Из берлинского хранилища, а там было почти все, американская кинодивизия вывезла все оригиналы подчистую, прихватив 400 000 метров исходников «Олимпии», рассортированных по 1426 коробкам. Их поместили в библиотеку Конгресса США и в некоторые другие учреждения, где стали внимательно изучать, готовя по ним уже своих специалистов.

У Лени уже не было дома: в ее полуразрушенной берлинской вилле жило девять нищих семей, оставшихся без крыши над головой.

У нее почти не осталось друзей – в послевоенной Германии одно ее имя внушало брезгливость и ужас.

Лени прекрасно понимала, как отвратительно стало теперь для всех зрелище свастик, марширующих штурмовиков и эсэсовцев на экране, но в тот момент, когда она их снимала, никто в мире и не думал о них как о преступниках.

У нее по-прежнему было одно желание – снимать фильмы. И здесь ее ждал главный удар: ничего не получалось, все рассыпалось в прах.

За десять послевоенных лет у нее было девять неснятых картин.

Причина выяснилась, когда окончательно был похоронен самый многообещающий проект – «Красные дьяволы», с молодым Жаном Марэ, Витторио де Сика, Ингрид Бергман и совсем еще юной Бриджит Бардо в главных ролях.

Накануне съемок кто-то опять потянул за стоп-кран. Причем на этот раз достаточно грубо: надавили на правительство Австрии, – именно в этой стране было намечено основное кинопроизводство. Отправленный инвесторами в Вену делегат для переговоров на самом высоком уровне вернулся ни с чем:

– Скорее правительство Австрии уйдет в отставку, чем будет продолжена работа над фильмом. Лени, ваши противники так сильны, что вы больше никогда не сможете работать по специальности. Ваше имя в черном списке США.

Это был приговор.

Земля горела у нее под ногами.

И она перебралась в Африку. Там она стала просто Лени. И там, наконец, обрела потерянное счастье. Она увидела столько красоты, что ее вновь переполнили впечатления, и она опять стала снимать.

Когда красота стала ускользать под натиском наступающей цивилизации, Лени нырнула под воду.

И снимала тот чудесный мир до самой смерти, прожив 101 год, как и обещала.

Так и не поняв до конца своих дней, – в какой мере, по чьей воле, из каких соображений она принесла свою жертву.

Об этой истории она никому не рассказывала.

Зачем?

Лени и так пришлось нелегко – все эти годы она только и делала, что отвечала: за то, что было, и за то, чего не было.

Лишь однажды она не выдержала.

В самом начале 70-х ей позвонили из Лондона. Попросили сфотографировать для «Санди Таймс» Мика Джаггера.

– А кто такой Мик Джаггер? – спросила Лени.

– О, вы не знаете, кто такой Мик Джаггер? Но вы ведь наверняка слышали о «Роллинг Стоунз», всемирно известной рок-группе!

– Я слышала о них, но мой стиль фотографирования вряд ли подойдет для подобной съемки.

Но Лени все-таки уговорили.

Они познакомились в Лондоне, Джаггер, вопреки ее представлениям, оказался не обкуренным и неумытым хиппи, а образованным и приятным человеком. И еще он был чувствительным, это Лени поняла сразу. Они разговорились, выяснилось, что Джаггер пересмотрел все ее фильмы, некоторые даже по пятнадцать раз. Он был ее горячим по клонником.

Стала понятна и суть происходящего. Во что бы то ни стало вдруг понадобилась совместная съемка Мика и его жены Бьянки. Их брак разваливался, и они зареклись вместе позировать. Чтобы от него отвязались, Джаггер поставил невыполнимое, на его взгляд, условие: хотите фотосессию – так пусть ее сделает Лени Рифеншталь.

Лени снимала их на крыше. Джаггер был раскован, весел и открыт. И – безмерно симпатичен.

Сердце Лени забилось – он был словно из той четверки.

Они расстались друзьями. И совсем скоро опять увиделись, уже в Нью-Йорке. Джаггер специально прилетел к ней из Лонг-Айленда, пригласив на совместный ужин еще и своих близких друзей: красавицу Фей Данауэй и музыканта Питера Вульфа. Компанию ему составила его агент Анни.

Лени решилась: в этот вечер она ему все расскажет. Она уже обдумывала, с чего ей начать и как лучше передать то, что происходило тогда в бюро.

Но вдруг все пошло кувырком.

Для ужина выбрали роскошный французский ресторан, девушки оделись в фантастические наряды, но неожиданно дорогу им преградила пожилая француженка, принимающая гостей:

– Дамам вход в брюках в наше заведение запрещен.

– Но это… юбки.

На девушках были надеты широкие шифоновые юбки, доходившие до щиколоток, действительно сшитые по модели «юбка-брюки».

Их с позором завернули.

Джаггер рассвирепел: схватил бокал с сервировочного столика и с размаху разбил его о пол. Словом, вечер не задался, – Лени ничего не рассказала.

Так получилось, что на следующий день она встречалась с Энди Уорхолом. И, глядя на этого чудного человека, пришедшего на встречу с маленькой собачкой, Лени вдруг рассказала ему все: от начала и до конца.

Почему?

Она и сама не знала.

Только попросила никому больше об этой истории не говорить.

Может быть, Уорхол и поделился услышанным со своим приятелем Дэвидом Боуи – кто знает. Может, Боуи принял все это за его очередную гениальную фантазию.

А может, и нет.

Но Боуи глупо было не рассказать обо всем этом своему дружку Игги Попу.

И они решили совершить паломническую поездку в Западный Берлин.

Один из них, может, под впечатлением от этой истории, кто знает, – написал песню про Зигги, играющего на гитаре, и его звездном пути. И спел по-немецки свою песню Heroes, ощущая всю таинственность этого поступка для непосвященных. В его новом сценическом образе уже жил довоенный Берлин, и он сгоряча позволил себе ряд экстравагантных и не совсем понятных широкой публике высказываний о том, что «рок-звезды тоже фашисты», «Гитлер был одной из первых рок-звезд», и на сцене «он был бы так же хорош, как Джаггер».

Другой, который и так уже был Игги, просто разделся по пояс и сделался самым буйным артистом за всю историю рок-н-ролла.

HELDEN

Du

Könntes Du schwimmen

Wie Delphine

Delphine es tun

Niemand gibt uns eine

Chance

Doch können wir singen

Für immer und immer

Und wir sind dann Helden

Für einen Tag

Ich

Ich bin dann König

Und Du

Du Königin

Obwohl sie

Unschlagbar scheinen

Werden wir Helden

Für einen Tag

Wir sind dann wir

An diesem Tag

Ich

Ich glaub’ das zu treumen

Die Mauer

Im Rücken war kalt

Die Schüsse reissen die Luft

Doch wir küssen

Als ob nichts geschieht

Und die Scham fiel auf ihre Seite

Oh, wir können sie schlagen

Für alle Zeiten

Dann sind wir Helden

Nur diesen Tag[34]

(David Bowie)

Самым счастливым оказался Эрик. Он перебрался в Бразилию, у него было пять жен – с тремя последними они жили все вместе, поражая воображение соседей. Он нажил семнадцать детей и пятьдесят восемь внуков.

Эрик так и играл всю оставшуюся жизнь на барабанах, только теперь уже сальсу и босса-нову, – на веранде самого веселого кафе в Рио.

Там он однажды и упал, но лицо его оставалось счастливым.

Только теперь оно смотрело в небо.

Примечания

1

Берлин, твой танец – твоя смерть!

2

Сердце боксера знает одну лишь любовь: / Только борьбу за победу. / Сердце боксера знает одно лишь желание: / Всегда быть первым на ринге. / И если вдруг забьется его сердце для женщины / Страстно и громко, – / Сердце боксера должно все забыть, / Иначе следующий отправит его в нокаут!

3

Гитлер все же решился. 22 июня 1938 года повторный матч состоялся на 80-тысячной арене New York Yankeе Stadium. Через 124 секунды все было кончено, Шмелинг был послан в жесткий нокаут, и даже пролежал десять дней в американском госпитале. Радиотрансляция из-за океана была прервана по «техническим причинам», Геббельс выдумывал невнятные оправдания – дескать, у Джо Луиса в перчатках были спрятаны стальные пластины, а Шмелингу отныне было запрещено выступать в Америке. Несмотря на всю эту возню, боксер не потерял достоинства и оптимизма. После войны они с Луисом стали закадычными друзьями. Прожил Шмелинг – весьма активно – 99 лет и для многих поколений немцев стал живым примером преодоления трудностей на жизненном пути. Самый крупный спортивно-концертный зал в Берлине носит сейчас его имя.

4

Universum Film AG

5

Моя жизнь должна быть приключением! О-хо! О-ла-хо-хо!!! / Ищу любовь повсюду я! Так-так! Тарак-так-так! / Да-да! Да-да! / Живу я при-пе-ва-ю-чи!

6

На этой улице, в доме № 8, располагалось управление Государственной тайной полиции (GESTAPO).

7

«Ночь не только для того, чтоб спать!»

Die Nacht ist nicht allein zum Schlafen da, / die Nacht ist da, daß was gescheh’. / Ein Schiff ist nicht nur für den Hafen da / es muß hinaus, hinaus auf hohe See. / Berauscht euch Freunde trinkt und liebt / und lacht und lebt den schönsten Augenblick. / Die Nacht, die man in einem Rausch verbracht, / bedeutet Seligkeit und Glück!

Ночь – не только для того, чтоб спать! / Ночью должно что-то происходить. / Корабль строится не для портовой стоянки – / Его ждет открытое море. / Наслаждайтесь, друзья, пейте и любите, / Смейтесь и чувствуйте этот прекрасный миг. / Ночь, проведенная во хмелю, – / Это блаженство и счастье!

8

Учись любить не плача.

9

Никто не знает, куда идет корабль, / Но в нем ты в безопасности. / Никто не знает, как долго он будет идти / Почти до утра / До утра… / Звезды светят враждебно / И что-то ищет тишина. / Темнота падает на твое лицо, / Когда утихает песня…

10

Йо-Йо, Йо-Йо, Йо-Йо! / Я не говорю да-да / Я говорю до-до / Я не говорю на-на Я говорю но-но. / Я не пою ла-ла / Я пою ло-ло / Я не смеюсь ха-ха / Я смеюсь хо-хо. («Jo-Jo», Luigi Bernauer)

11

Я стою под дождем / И жду тебя / Тебя… / На всех дорогах / Дожидаюсь / Только тебя, / Всегда лишь тебя… (песня из к/ф «Zu neuen Ufern»)

12

Свинг-куклы.

13

Джаз-киска.

14

Бездельник, тунеядец.

15

С началом войны, в 1939 году, джаз запретили тотально как вражескую музыку. Но все равно без него не обошлось. «Специально для служащих вермахта» – такие вечера регулярно проводились в Берлине для отпускников с фронта. Для укрепления боевого духа, помимо красивых девушек, требовалась хорошая музыка, и оркестры продолжали играть джаз. Фронтовики бы не поняли предложения потанцевать тирольские сельские танцы.

Для контрпропаганды Геббельс создал специальный свинг-оркестр Charlie & his Orchestra. Его записи звучали на коротких волнах, специально для населения Англии и Америки, в строго определенное время: с 9 вечера по средам и субботам. Популярные джазовые номера исполнялись с новыми словами – на хорошем английском пелось то про Черчилля, то про Рузвельта, иногда и про Сталина. Запоминающиеся оскорбительные рефрены месяцами не могли выветриться у людей из головы.

16

Черная пантера.

17

Она не хочет цветов и шоколада.

18

VE 301 (Volksempfänger 301), в его названии зашифрована дата прихода нацистов к власти – 30.1.1933. Чтобы доносить пропагандистские идеи до всего населения, радиоприемник продавали по фиксированной, весьма скромной цене: 76.-Rm – за модели 301W (работающий от переменного тока с корпусом из бакелита) и 301G (с деревянным корпусом, работающий от постоянного тока). Вариант на батарейках, 301B, оценивался и вовсе в 65.-Rm. Обычные приемники с короткими волнами, на которых можно было слушать весь мир, стоили впятеро дороже.

19

Управляющий Банком Англии с 1920 по 1944 год, фигура яркая, но неоднозначная, самое мягкое из его прозвищ было Человек-Паук.

20

Резиновый мячик.

21

Вы уже поцеловались в темноте?

22

Короткие волосы, большие уши, / Какие же уроды, слушай! / Длинные волосы, танго-па – / Им не по зубам! Ха-Ха! / И слышится со всех сторон: / «Гитлерюгенд с поля вон»!

23

Дворцовый концерт на задворках.

24

Небо так далеко / А ночь пуста. / В своей темной каморке / Бьется мое сердце. / Оно спит и ждет, / Куда унесет его сон / Ты слышишь мое сердце? / Ты слышишь мое сердце… / Оно рвется к тебе / Силою небесных светил, / Оно найдет тебя / И рассмеется от счастья / Мое сердце, оно любит / И просит, / Чтобы ему дали любви. / Возьми мое сердце, / Возьми мое сердце. / Небо так близко / И мир звучит иначе. / В самом глубоком сне / Разрывается на части мое сердце, / Оно разбивается и ждет, / Пока не услышит голос Бога. / Где твое сердце? / Где твое сердце? / Где твое сердце… (Zarah Leander, «Wo ist dein Herz»)

25

Радиомебель Ильзе.

26

Кто на печи сидит / И тратит время зря, / Хоть и силы сбережет, / Но не добьется ничего. / Кто, однако, без вопросов / Смело берется за дело, / Для того нет вопросительных знаков / И прочих, пока он не добьется успеха. / Так точно, господа, / Именно это нам по душе. / С сегодняшнего дня мир принадлежит нам, / Так точно, господа. / Заботы далеко, / Мы делаем то, что нам нравится. / А кто нам помешает, / Тот и заметить не успеет, / Как мы его надуем. / Так точно, господа, / Даю вам свое слово. / Так точно, так точно, так точно! (Heinz Ruehmann und Hans Albers, «Jawohl, meine Herren», из к/ф «Der Mann, der Sherlock Holmes war»)

27

Ветер напел мне песню…

28

Ах, Юлишка, ах, Юлишка, из Буда-Будапешта, / Сердечко, словно паприка – никто не устоит! / Когда малышка Юлишка в кровать ложится спать, / Она своими шутками нас / всех с ума сведет! / Ой-ой, мама, чего только она ни умеет! / Как магнит притягивает мужские сердца! / Ой-ой, мама, чего только она ни делает! / Сначала сводит нас с ума, а потом говорит «Спокойной ночи»! / Ах, Юлишка, Ах, Юлишка, из Буда-Будапешта, / Вот это дивчина! Я ее крепко ухвачу, / И будем пить Токай, пока она не даст себя поцеловать!

29

Однажды ты будешь вновь со мной, / Однажды ты будешь мне вновь верна. / Хоть сегодня ты и не смотришь на меня, / Однажды ты все же ко мне вернешься.

30

Магнитофон.

31

Чуть позже Кроули напишет Черчиллю письмо из Марокко, где предложит использовать эффективный противовес нацистскому приветствию Sieg heil, которое, по его словам, было перенято Гитлером из приветствия Heil und Sieg тайного общества Туле. В сочетании с выбрасыванием руки оно представляло собой магический ритуал, используемый для образования вольтов. Кроули предложил использовать другой мощный знак, известный до 1940 года лишь Вольным каменщикам с высшей степенью посвящения. Так или иначе, но, с подачи Черчилля, Victoria – расставленные буквой «V» пальцы – стала символом победы у союзников.

Ян Флеминг стал в Ми-6 кадровым офицером, это случилось в 1939 году, после того как он съездил с весьма деликатной миссией в Москву. Дослужившись до старшего офицерского чина – коммандера, занялся литературной деятельностью. В своем первом романе «Казино Ройаль» прообразом главного злодея Циффера (в фильме Ле Шифр) послужил Алистер Кроули.

32

Вальтер Руттман, немецкий режиссер, симпатизирующий коммунистам, его документальная картина «Берлин. Симфония Большого Города» признана киноклассикой.

33

Три звезды светили, / Три звезды струили свой свет. / И все же эти звезды / Не были моими родными звездами. / Три розы, я видела, стояли / В сиянии голубого воздуха. Мои родные розы – / Это был не ваш запах. / Три пальмы стоят у моря, / Чужбина столь пуста. / Дам ветру три поцелуя, / Он бережно перенесет их через море. / Там стоит в саду / Зеленая липа. / Я целую ее / Ночью / В своих снах (Zarah Leander, песня из к/ф «Heimat»).

34

Ты / могла бы плыть / Как дельфины / Дельфины плывут / Никто не даст нам шанс / Но мы можем победить / Навсегда, навеки / И тогда мы будем героями / На один день / Я / Я буду тогда королем / А ты / Ты королевой / Хотя они / Кажутся непобедимыми / Мы станем героями / На один день / Мы будем сами собой / В этот день / Я / Я не верю, что это реальность / Стена / За спиной была холодной / Выстрелы разрывают воздух / Но мы целуемся / Как будто ничего не происходит / И стыд пал на их сторону / О, мы можем их побить / На все времена / И тогда мы будем героями / Только в этот день (Дэвид Боуи)

Content

Олег Нестеров
Юбка

Часть I

Часть II

Эпилог

Примечания