Вячеслав Денисов

Дело государственной важности

Пролог

Коридорный хорошо помнил – ночью горничная Майя доложила ему, что господин из триста семнадцатого номера еще с вечера просил зайти к нему, разбудить и принести чашку кофе со стаканом апельсинового сока и двумя поджаренными тостами. Коридорный еще подумал тогда: «Насмотрелись фильмов. Какой русский, будь он трижды состоятелен, будет утром пить отдающий кислинкой сок и хрустеть крошечными ломтиками хлеба?» Майя не успевала с уборкой, тем не менее желание клиента в этой гостинице, как и в остальных других, – закон. А потому Майя попросила Колмацкого заменить ее с доставкой. Сумела найти для этого нужный момент – ночью, когда, учитывая общую обстановку, его отказ выглядел бы откровенным свинством. И он, конечно, согласился.

Но сок с тостами… Коридорный еще раз поморщился. Посмотрел на часы, убедился, что в его распоряжении еще целых семь минут, и вызвал лифт.

Сок с тостами… Зажрались. Хотя лишний доллар или купюра в пятьдесят рублей не помешает. Лучше, конечно, пятьдесят рублей. Это больше, чем доллар.

Это почти один доллар и семьдесят центов – думал он, слушая, как гудят за стенкой кабины тросы. Один доллар и семьдесят центов в руку, конечно, никто не даст. Так что лучше уж пятидесятирублевкой.

Если бы в подъезде его дома был такой лифт, он превратился бы в кабинку туалета общего пользования в считаные дни. Люди в стране живут такие, что по утрам запивают хрустящие тосты апельсиновым соком, морщась и скрипя пораженными кариесом зубами, а в обед сливают продукт переработки этого чуждого для русского организма завтрака на пол лифта. А вечером, заходя в номер, проводят пальцем по блестящей полировке мебели и очень сердятся, когда обнаруживают пыль. Серчают, что унитаз не сверкает, хотя уже спустя час, стоя над ним, попадают в него лишь с третьего раза. Стряхивают на стену и, не помыв руки, идут в спальню, чтобы переодеться к коктейлю.

Коридорный любил не всех господ. Некоторые даже не умеют толком подать чаевые. Либо развернут купюру, как в булочной, и протянут, либо, наоборот, воровато оглянувшись – то ли от жены, то ли от ментов, – свернут бумажку так, словно собираются засунуть ее под язык или еще куда, и втолкнут в руку. Не успеешь подхватить – на пол упадет.

Нормальный, уважающий себя господин всегда возьмет купюру, переломит ее пополам и протянет. Для нормального человека дать коридорному на чай – это не проявление роскоши и не способ «блеснуть чешуей» перед спутницей, а такое же нормальное дело, как после туалета помыть руки.

Дзынь… Лифт постоял, раздумывая, стоит ли выпускать его с разносом, решил – стоит, и бесшумно раздвинул створки.

311… 313… 315…

Он постучал и прислушался к тишине. Как же постоялец зарабатывает на свой тысячедолларовый костюм, если в половине девятого утра, в пятницу, спит, как пожарный? Люди, которые хотят иметь в кармане деньги, встают в пять утра. Бреются, умываются, чистят курточку, надевают плоскую шапочку без козырька и идут на заработки. А этот спит.

Он еще раз постучал и произнес: «Обслуживание в номерах!»

Делать нечего, не возвращаться же с разносом на кухню. Коридорный – парень грамотный, работает не первый год, а потому знает, что, уйди он, дабы не вторгаться в чужое отдохновение, уже через десять минут администратору поступит звонок. Постоялец начнет орать, что он вчера делал в номер заказ, а до сих пор никого нет. Пригрозит, что в следующий раз он остановится не в «Потсдаме», а в какой-нибудь профсоюзной гостинице.

Вынув из кармашка на груди врученный Майей ключ, коридорный вставил его в замок и повернул. Обычно в таких случаях поднос следует оставить на столике, не проходя в спальню, и уйти. Но он шел сюда не для того, чтобы только принести пожрать толстяку в тысячедолларовом костюме. Коридорный исполнил заказ и теперь хочет получить за это.

А потому дверь он захлопнул громче, чем требовалось, и кашлянул.

– Обслуживание в номерах, – сказал еще раз и пнул приоткрытую дверь ванной.

Дверь стукнулась о косяк, отскочила назад и снова встала в исходное положение.

Что же это такое получается? Он что, курьер по доставке пиццы? Но и тем полагается десятка за скорость. А коридорный «Потсдама» так и уйдет ни с чем? Хоть выгребай из этого пиджака, что в открытом шкафу, мелочь и удаляйся.

– Кофе остывает, – сказал коридорный.

Да что же это такое, в самом-то деле?! Это просто свинство. Туфли у порога, пиджак в шкафу, и не нужно пытаться убеждать его, коридорного, что этот толстяк нынче ночью, заказав предварительно английский завтрак, свалил из «Потсдама» в одних брюках и носках.

Отбросив в сторону условности, оговоренные в функциональных обязанностях коридорного, он подкинул на руках поднос и вошел в комнату. И остановился в сомнении, стоит ли идти дальше.

Рубашка толстяка, словно подстреленная на лету птица, валялась в углу спальни, распластав рукава-крылья. Галстук повис на спинке стула. Кейс в распахнутом виде покоился на полу, левый носок лежал под тяжелой портьерой.

Правый носок был на ноге толстяка. И из одежды это было все, чем тот мог прикрыть свою наготу. Нельзя сказать, что вся спальня была залита кровью, боже упаси. Она не была ею даже забрызгана. Работал эстет. Перерезав жертве горло, он накрыл ее одеялом и откинул его лишь тогда, когда конвульсии прекратились.

Взгляд коридорного сейчас напоминал фокус старого фотоаппарата. Он четко видел лишь один предмет, а все остальное вокруг было мутным, словно лишенным резкости. И предметом этим была массивная золотая цепь на шее толстяка, завалившаяся в глубокую резаную рану. Коридорный видел в этом «Потсдаме» всякое, но такое яркое ощущение невероятности, как при виде этой цепи, он не испытывал ни разу. Стреляли, было дело, резали – не в диковинку, проституток били и душили – не впервой, но чтобы вот так, заказав с вечера тосты и сок, и наутро с цепью в горле…

Коридорный сглотнул сухой комок и подошел к телефону. Поднял трубку и понял, что не может набрать номер. В полуметре от него покоилась голова с двумя мутными глазами и перепачканный засохшей кровью рот. Куда поставить поднос, будь он трижды проклят?

Освободив руки, коридорный потряс ими над телефоном с логотипом гостиницы и снял трубку.

– Администратор, – произнесла трубка.

– Павел Маркович, – коридорный облизнул губы, – я в триста семнадцатом, – повертел головой и стер со лба невесть откуда взявшуюся испарину, – стою.

– Колмацкий, ты, что ли? А зачем ты там стоишь?

– Тут клиент. Он мертвый.

Администратор струхнул – Колмацкий почувствовал это. Он велел оставаться на месте, отдал распоряжение «не топтать» и ждать. Коридорный уселся на тумбочку и, изредка стреляя взглядом в сторону жуткого профиля, поднял с подноса блестящую крышку. Сначала выпил кофе. А потом, уже не отдавая отчета в своих действиях и не сводя глаз с лица трупа, стал хрустеть тостами и прихлебывать из высокого стакана сок. Колмацкий ел, дико вращал красными белками и чуть сожалел о том, что толстяк не заказал на утро стакан водки и порезанный огурец.

Администратор пришел с начальником службы безопасности, двумя ее сотрудниками и двумя горничными. Зачем здесь горничные, Колмацкий не понял, но присутствие в номере сотрудников СБ оправдал сразу. Те поставили его лицом к стене, зачем-то обыскали, надели наручники, после чего уложили на пол лицом вниз. Над его головой раздавались телефонные переговоры с милицией, всхлипы горничных и кряхтение администратора, и из последнего Колмацкий понял, что толстяк обещал ему что-то, но слово не сдержал.

До приезда МУРа ничего существенного не произошло. Лишь Колмацкого подволокли ближе к стене, вывели одну из горничных, да с тумбочки рухнул поднос. Сразу после этого вывели вторую горничную.

Приехала милиция, перед глазами Колмацкого замелькали ноги, и разнотонные голоса над ним, кажущиеся голосами с небес, стали задавать вопросы, которые часто слышатся при просмотре полицейских боевиков.

«Кто последний видел ЕГО живым», «когда ОН въехал», «кто с НИМ был», «что с НИМ было» и «кто ЕГО обнаружил». Как только дело дошло до ответа на последний вопрос, Колмацкого взяли за руки и поставили на ноги. Павел Маркович тут же указал на него пальцем и сказал: «Это он». И после этого у Колмацкого даже тени сомнений не осталось, что у него, коридорного, дежа-вю и он ходит по «Потсдаму» и режет клиентов.

Его усадили на стул, поменяли наручники СБ на наручники МУРа, и высокий крепкий муровец с острым и цепким взглядом попросил прибывшего с ним коллегу известить прокуратуру Южного административного округа. Тот уже принялся нажимать на трубке кнопки, но первый, что с цепким взглядом, его вдруг остановил. Причиной тому стал какой-то документ, который появился из кармана пиджака зарезанного клиента и оказался в его руках. Старший его внимательно изучил, уложил на место и внимательно посмотрел на коридорного. На администратора. На двоих из СБ. Потом подошел к трупу и посмотрел в его страшное лицо. И вынул свой телефон.

У них, наверное, так заведено, подумал коридорный Колмацкий, окружную прокуратуру вызывать по трубкам подчиненных, а Генеральную – по телефону начальника. А потом обрадовался, когда муровец велел своему коллеге снять с коридорного наручники. Мол, что дурью маяться, коль, судя по крови и цвету трупа, убийство совершено часов восемь назад, а коридорный Колмацкий прибыл на службу в семь утра. Если бы ему не нужно было доллара, он вообще попросил бы горничную, чтобы та отвязалась. Но предполагался доллар – раз, и она частенько сама выручала Колмацкого – два. Частенько уносила поднос вместо него, а потом около получаса не возвращалась. Среди рядового персонала «Потсдама» бытует мнение, что она, скорее всего, завтракает вместе с клиентами, а это, между прочим, в «Потсдаме» возбраняется. Майя из числа тех, кто с думскими решениями не согласен, и уверена в том, что никакая денежная компенсация не в силах заменить натуральные льготы.

Из Генеральной прокуратуры прибыл здоровый мужик лет сорока – сорока двух, атлетического телосложения, приятно пахнущий свежим одеколоном, к которому все присутствующие из числа муровских работников сразу стали обращаться «Иван Дмитриевич» и объяснять ситуацию.

Кряжин – так представился следователь – в первые две минуты по прибытии успел сделать три вещи: уточнил, кто из числа персонала есть кто, удалил прочь всех, кого привел администратор Яресько, и велел снять наручники с Колмацкого.

Когда в номере остались муровцы, прокурор-криминалист, судебный медик, администратор и коридорный, Кряжин сделал еще три вещи. Поблагодарил администратора за то, что тот, дабы облегчить жизнь криминалисту, не ввел в этот номер весь штат «Потсдама», а только пять человек, которые «истоптали площадь помещения, как слоны», поинтересовался у медика о времени наступления смерти потерпевшего и закурил.

Колмацкий сидел на стуле и наблюдал, как медик работает с трупом. В прошлом году его двоюродная сестра принесла первенца, и она точно так же вертела малыша, надевая на него ползунки и пеленки, как сейчас медик вертел огромное тело, лежащее на кровати. На бочок… Посмотрел спинку… На другой бочок… Опять посмотрел. На животик…

Когда из уст и резаной раны на шее трупа раздался свист, похожий на усталый выдох, Яресько побледнел, а коридорный обеими руками схватился за сиденье стула. Казалось – еще мгновение, мертвец встанет и, придерживая голову, чтобы она, полуотрезанная, не запрокинулась назад, прошипит: «Какого черта?»

– Спокойно, – равнодушно предупредил медик. – Это выходят скопившиеся в легких газы.

– Вы можете что-нибудь сказать о причинах смерти? – вдруг спросил Яресько, чем мгновенно приковал к себе внимание всех присутствующих.

Нет! – он, наверное, интересовался не этим! Администратор в силу своих должностных полномочий хотел знать, как такое могло случиться. Как это мог человек, не замеченный ранее в дурных компаниях и вряд ли пивший с уличными отморозками, наутро оказаться в постели с перерезанным горлом. Яресько радеет за авторитет гостиницы и должен знать, как такое могло произойти, дабы исключить повторение этого страшного урока. Но Яресько впервые участвовал при подобных событиях, зато смотрел фильмы. А потому ничего более неуместного в этот момент он выдавить из себя не смог.

Медик, даже не посмотрев в сторону управляющего, ответил сухо и, как показалось Колмацкому, даже с неприязнью:

– Его отравили, судя по цвету трупных пятен. Сейчас девять часов утра, – добавил он, глядя на запястье своей руки. Его окровавленные, скользкие и липкие на вид пальцы, обтянутые резиной медицинской перчатки, неприятно блестели. – Он мертв около восьми-девяти часов. Получается, смерть наступила в период с полуночи до часу ночи. Более точно смогу дать ответ после вскрытия… А цепь хорошая. Такое плетение впервые в жизни вижу. И никому не нужна оказалась.

Колмацкий сидел, крутил головой. Администратор то и дело напоминал следователю, что труп обнаружен коридорным.

Следователь сначала не обращал на это внимания, потом стал жевать губами, а потом, когда, по-видимому, его это достало, спросил:

– В котором часу вы прибыли на работу?

– Я? – растерялся Яресько. – Я, простите, и не уходил. Я в гостинице со вчерашнего вечера. Меня просто никто не видел. Я лег спать в одиннадцать.

– Присмотрите за ним, – велел старшему из муровцев Кряжин, и коридорный отметил, что после этого Яресько оказать помощь следствию уже не пытался.

Между тем время шло, следователь за два часа исписал десятка полтора листов каких-то протоколов, опросил с десяток лиц, хорошо знакомых Колмацкому, и где-то перед обедом, по гостиничному расписанию, Иван Дмитриевич – так звали следователя – добрался и до Яресько с коридорным. Но начал с администратора, чтобы закончить Колмацким. Настойчивость Яресько, по всей видимости, свои плоды все-таки принесла.

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ЯРЕСЬКО ПАВЛА МАРКОВИЧА, 24.09.04 Г.:

«…Гостиница «Потсдам»…

Допрос начат: 12 ч. 45 мин.

Допрос окончен: 13 ч.25 мин.

Старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры РФ советник юстиции Кряжин И.Д. в помещении номера 317 в соответствии со ст. 189 и 190 (191) УПК РФ допросил по уголовному делу №… в качестве свидетеля Яресько Павла Марковича, 10.07.54 г.р.

…Перед началом допроса мне разъяснены права и обязанности свидетеля, предусмотренные ч. 4 ст. 56 УПК РФ…

Я уведомлен о том, что допрос будет производиться с применением звукозаписывающей аппаратуры…

Об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний по ст. 308 УК РФ и за дачу заведомо ложных показаний по ст. 307 УК РФ предупрежден. (Подпись.)

По существу заданных мне вопросов могу пояснить следующее. Я являюсь администратором гостиницы «Потсдам» на Шаболовке с ноября 1999 года.

Вечером 23 сентября 2004 г., точное время указано в книге регистрации гостей – 20.30 ч, в «Потсдам» прибыл гражданин в сопровождении одного мужчины. Он снял 317 номер, что расположен на третьем этаже, сказал сопровождавшему ему мужчине: «Я завтра приеду сам за полчаса до начала встречи» – и поднялся наверх. Снявшего 317 номер гражданина я больше не видел до тех пор, пока коридорный Колмацкий Ф.О. не сообщил мне в 8.30 ч. 24.09.04 г., т. е. на следующее утро, что тот мертв. После этого я немедленно вызвал начальника службы безопасности и вместе с ним поднялся в номер. Там я увидел, что на кровати в крови лежит вчерашний гость, а на тумбочке рядом с ним сидит Колмацкий. В тот момент, когда мы вошли, он ел принесенные гостю тосты и запивал их соком.

Я отдал начальнику СБ распоряжение Колмацкого задержать и вызвал по телефону милицию. Более ничего пояснить не могу.

Вопрос: Вы знали ранее гражданина, который 24 сентября был обнаружен вами мертвым в номере?

Ответ: Никогда.

Вопрос: Вам известно его социальное положение?

Ответ: Нет. Конечно, нет.

Вопрос: Когда коридорный Колмацкий прибыл на работу?

Ответ: 24 сентября 2004 года в семь часов утра. В дополнение хочу сообщить, что коридорный Колмацкий давно вызывал у меня подозрения как человек необщительный, склонный к интриге. Я подозреваю, что он даже берет взятки в виде чаевых от клиентов.

Вопрос: А вы когда прибыли?

Ответ: Как и положено, в семь часов ровно…»

Колмацкий, когда сотрудник МУРа ввел его в номер с уже пустой кроватью, выглядел растерянным. За то время, что он провел в соседнем пустующем номере, он успел обдумать свое положение и резонно предположить, что после слов медика в убийстве его обвинят вряд ли, но вот в соучастии или, чего доброго, в подготовке преступления – могут. Очень даже могут, потому что вчера, 23 сентября, часов в десять вечера ему позвонила из «Потсдама» горничная Майя и сообщила, что в гостинице такая скука, что хоть ложись и помирай. Колмацкий понял горничную правильно и уже в одиннадцать был на службе.

До половины второго они в пустующем номере «люкс» занимались тем, что называется дружеским сексом. Никаких обязательств, долговых расписок и устных обещаний. Просто секс, сигарета, пара анекдотов из жизни гостиницы, глоток водки, душ, снова секс, на этот раз чуть более острый и тщательный, короткая передышка, еще раз душ – и Филя уехал домой, спрыгнув из окна второго этажа, створку которого держала Майя. Контакты между персоналом гостиницы администрация не поощряет. Тем более настолько тесные.

Но вот стоит ли говорить об этом мужику с побитыми сединой висками, что уже переламывает бланк протокола допроса, чтобы начать? Пораскинув мозгами, вспомнив о той загруженности прокуратуры, о которой трубят все газеты, решил этого не делать. Генеральная прокуратура ныне олигархов сажать не стесняется, чего говорить о коридорном, который, как оказывается, ночью трахался с горничной, которая должна была тащить в этот номер поднос, но вдруг отказалась, и потащил он, коридорный? Заподозрят преступный сговор: горничная с коридорным решили дорогого мужика прирезать, чтобы деньги выкрасть. В «Потсдаме» за время работы Колмацкого еще три убийства случились, и, судя по настрою прокуратуры не оставлять ни одного тяжкого преступления нераскрытым (цитата из телеинтервью с Генеральным прокурором страны), их тоже, вместе с этим толстяком, повесят на Колмацкого. У Колмацкого есть знакомые, по большей части из числа тех, что «гостили» в зоне не раз, и все они в один голос твердят о том, что добывать признательные показания правоохранительные органы, когда хотят, умеют.

– Ну-с, – бросил между тем следователь, – где вы перешли Яресько дорогу, господин Колмацкий?

Филя подобного начала не ожидал. Как раз в тот момент, когда следователь открыл рот, он готовился давать ответ на вопрос: «Вы не хотите облегчить свою душу?» А тут – нате. Где перешел… На Майке и перешел. Так и говорить, что ли? Правду, что ли?

– С чего бы администратору гостиницы показывать пальцем на какого-то коридорного, вместо того чтобы сохранять реноме гостиницы и утверждать, что персонал, естественно, не при делах? – спросил, развалясь в кресле, следователь.

Хороший вопрос, подумал Колмацкий. В смысле, плохой. Не отъедешь на «не знаю».

– Есть у нас горничная, зовут Майей, – мысленно перекрестившись, начал коридорный. – Симпатичная девушка, в позапрошлом году стала «Мисс Тверь», но из родного города уехать не захотела, и на этом карьера ее топ-модельная закончилась. Рост у нее – сто семьдесят три. Узка в бедрах, точна в движениях, мила лицом.

– Это не ее вели по коридору, когда я сюда поднимался?

Коридорный сказал, что уводили двоих, а потому вопрос для него сложен.

– Правильный овал лица, – настоял Кряжин.

– У них у обеих правильный. С неправильными, простите, сюда не берут.

– Вот здесь родинка, – следователь отвернул воротник рубашки и показал почти на груди точку.

– Нет, не она, – решительно замотал головой Колмацкий. – Наверное, вы Вику видели.

Следователь успокоился и вновь весь обратился во внимание. Похоже, он любил рассказы из этого цикла.

Колмацкий поведал о том, как в прошлом году Павел Маркович подкараулил Майю в одном из номеров, когда та чистила в нем ванну, прикрыл за собой дверь, и только отмеченный на конкурсе глубокий голос «Мисс Тверь—2002» не позволил администратору стянуть с нее трусики ниже колен. Конечно, сказал увлеченный своим рассказом Колмацкий, это делается не так. И такой мужчина, как администратор, мог запросто сводить Майю в ресторан после его закрытия, попросить халдеев принести и поставить на стол бутылку сангрии, креветок, и не нужно было бы после этого проникать в ванную, как разбойнику, и сдергивать со слушающей через наушники «love songs» девушки нижнее белье.

И потом, вместо того, чтобы загладить свою вину все той же сангрией и по-мужски своего таки добиться, Павел Маркович стал необоснованно придираться к Майе по поводу якобы плохо протертой пыли на комодах в номерах, не до блеска вычищенных унитазов и пресекать все контакты Майи с лицами мужского пола. Последнее удавалось ему особенно плохо, ибо Майя всегда задерживалась в номерах знатных господ подолгу и почасту и вовсе не для того, чтобы почистить на клиенте пиджак. Факт этот Павла Марковича бесил. Сама мысль о том, что кому-то она дает и, наверное, еще и кричит при этом, но не такой дурниной, как от него, приводила администратора в исступление. А в феврале сего года, когда у него, Колмацкого, был день рождения, находящаяся с ним в хороших отношениях Майя подарила коридорному торт и мягкую игрушку, зайца. Ставший свидетелем этого, Яресько почему-то решил, что, отвергнув его, мисс выбрала коридорного, и после этого от Майи Павел Маркович фактически отвязался, перенаправив свою неприязнь на него, Колмацкого. Отношения с того дня пошли вкось, Яресько, душа черствая, стал придираться уже к нему и в разговоре всякий раз старался занозить.

А потому не стоит удивляться, что, когда зарезали клиента, он сразу указал на Колмацкого. А Колмацкий, между прочим, когда обнаружил труп, сам сообщил об этом администратору.

– А я всегда думал, что гостиница – это место отбывания наказания представителей различных профессий, объединенных в одну команду под названием «персонал», – сознался впечатленный рассказом следователь. – А тут видишь, зайцы… Филипп Олегович, скажите честно – а вы там тоже бывали?

Колмацкий яростно завертел головой, и Кряжину в какое-то мгновение показалось, что та сейчас открутится и упадет на паркет. По его глубокому убеждению, так не по-хозяйски относятся к важному органу только те, кто пытается отрицать очевидное.

– А ведь лукавите, Филипп Олегович, – вкрадчиво улыбнулся следователь и постучал по бланку протокола допроса согнутым пальцем. По тому месту, где говорилось об уголовной ответственности за дачу ложных показаний. – Ой, лукавите! То, что на груди Майи под наглухо и под горло запахнутым форменным платьем нет родинки, вы знаете, а факт того, что она это платье перед вами расстегивала, отрицаете. У вас что, раздевалка совмещенная?

Вот так и попадают в казематы, с огорчением подумал Колмацкий. А с виду следователь – дурак дураком. Похотливо озабоченный, имеющий троих детей и верную располневшую жену, любящий байки про женские грехи. И ведь, что самое обидное, сам все рассказал. Пустили его по рельсам, он и прикатил.

Теперь даже не стоит внезапно вспоминать, как на пляж вместе с Майей ходили или она над его столом склонялась…

– Ну… Было пару раз, засаживал, – развязался Колмацкий. – А кто ей, спрашивается, тут не засаживал? Один Павел Маркович Яресько, дай бог ему здоровья!

Кряжин кивнул и подтянул к себе протокол. Колмацкий думал, что на этом месте следователь самоудовлетворение завершил, но последний вопрос застал его просто врасплох.

– И когда во второй раз?

– Что?

– Последний раз из пары, спрашиваю, когда был?

Коридорный опешил.

– Определенно не помню…

– Бросьте, – возразил Иван Дмитриевич. – Сто семьдесят три сантиметра, узка в бедрах, зелена во взгляде, зайчиков дарит. У меня тоже была такая, Колмацкий. Правда, зверей не вручала, все больше билеты в Большой. И я точно могу сказать, что последний раз секс у меня с ней был двадцать восьмого июля две тысячи четвертого года. В гримерке одного народного артиста, позволившего мне немного развеять тоску, пока он исполнял партию Ленского. Бросьте, Колмацкий, такие не забываются.

– Неделю назад, в четыреста втором номере «люкс». Два раза подряд без остановки.

– Вот это по-мужски. Я о вашем желании сотрудничать. Вас сейчас отвезут в прокуратуру, у меня еще несколько вопросов, задать которые я имею намерение лишь у себя в кабинете. А напоследок банальный вопрос из арсенала следователя-формалиста. Где вы распоряжались своим временем в период с двадцати двух часов вчерашнего дня и до трех часов ночи сегодняшнего?

И Колмацкий признался, что ночь он провел дома, в однокомнатной квартире в Южном округе столицы. И ему очень жаль, что подтвердить это никто не может. Пришел он около десяти, когда соседи с улицы уже вернулись, а ушел в шесть, когда те из квартир еще не вышли. Но ведь это не есть доказательство того, что дома он не ночевал?

– Конечно, нет, – согласился Кряжин. Коридорный ведь расписался в том, что предупрежден об уголовной ответственности за дачу ложных показаний. А за это, простите, до двух лет лишения свободы. Вот так, в совершенно раскованной обстановке беседы со следователем Генпрокуратуры ляпнешь чего не подумав – и бирка на фуфайку на два года. Не дурак же Колмацкий лгать под такой расклад, в самом-то деле, решил Кряжин.

Колмацкого муровец по фамилии Тоцкий увел, второй сыщик по фамилии Сидельников разыскал и привел горничную. Та еще не совсем оправилась от первого посещения триста семнадцатого номера, поэтому выглядела бледно, максимум – на второе место в конкурсе «Мисс «Потсдам».

– Здравствуйте, Майя, – приветствовал ее следователь, вынимая из кармана упаковку жвачек и отправляя одну из них в рот. – Как вы себя чувствуете?

Вопрос был излишен, так как было совершенно очевидно, что чувствует она себя не очень. Тем не менее на стул села и желание давать показания выразила.

– У меня такое впечатление, Майя, что вы хронически не высыпаетесь.

Она подняла на следователя взгляд и в его глазах попыталась выяснить подоплеку такого странного начала допроса.

Симпатичный мужчина с едва заметной сединой на висках (она сходила от этого признака мужественности с ума) и мягким взглядом мгновенно определил, что она сегодня не спала. Не плакала, не страдала от увиденного, а именно – не выспалась.

– Я не по глазам это понял, – предугадывая ее мысль, объяснил Кряжин. – У вас припорошенные пудрой мешки под глазами. Мешки доброй юности, когда они являются еще не мешками, а едва заметной невооруженным взглядом синевой. Лицо у вас чисто, и только под глазами тончайший, чуть придавленный подушечкой слой пудры. Значит, скрывали ночную усталость. Нужно себя беречь. Филипп, он мужчина, ему проще. У него после бессонных ночей мешки начнут появляться позже, после тридцати пяти, женский организм тоньше, его нужно опекать.

Она вспыхнула. При чем здесь Колмацкий? Что говорил Колмацкий? Зачем вообще она здесь? Если из-за того, что попросила коридорного отнести в этот номер поднос, так это из-за занятости, а не по другой причине.

И он объяснил ей, тактично пережевывая жвачку, что Колмацкий здесь совершенно ни при чем, как и она. И то, что сейчас происходит, это дружеская беседа под роспись в протоколе допроса свидетеля. И, кстати, напрасно она так самозабвенно выгораживает Колмацкого. Он, к примеру, в отношении ее этим не занимался. Не выгораживал. И если Кряжин знает теперь о наушниках в ванной, так это благодаря исключительно откровениям Колма…

– Негодяй! – она вспыхнула, тут же погаснув. – А я ему торт…

– И зайца, – напомнил Кряжин.

Теперь решай, кто из них больший подлец – Яресько или Филя! Или остальные, с кем приходилось сталкиваться. Один, кроме кроличьей любви, на большее не способен, второй – как Маугли. Поимеет – и через окно, по деревьям. Остальные – за пятьдесят баксов. Надень эту офицерскую форму… ударь меня по спине бархоткой… поговори со мной на английском языке… неважно, что не знаешь, просто поговори по-английски…

А этому она – зайца. И что он с ним сделал? Сожрал, наверное, тварь.

– Он не рассказывал вам, как по стенам лазает?

– Нет, – удивился Кряжин. – А, позвольте спросить, зачем он это делает?

Как это зачем? Колмацкий – самец. Чтобы достать ночью женщину (в этот момент она покраснела, потому что по логике вещей она должна была произнести – «самку»), он приезжает к ней ночью, неправильно истолковав дружеский звонок, пробирается через окно по стене, а потом снова уходит по стене.

– В самом деле? – Следователь рассмеялся. – И в котором часу он акробатировал?

В одиннадцать приехал и в половине второго ночи уехал. А то, как она поняла, тут готовы только женщину винить! Один озабоченный в ванной нападает, второй через окно, остальные слюни вытирают, когда она по коридору идет! А с кем она в номерах, так это не их животное дело! И ничего постыдного в ее поведении нет, потому как в помойной яме все пахнут дерьмом!! Она не замужем, проституцией не занимается, имеет трудовую книжку и постоянную регистрацию в Москве! И это ее дело, кому давать, а кому не давать!..

В номер заглянул Тоцкий, чтобы убедиться в том, что горничную не режут. Просто так заглянул, машинально.

– Ну-ну-ну… – пробормотал Кряжин. – Полноте. А то у меня сейчас магнитофонная лента расплавится.

– У вас включен магнитофон?!

– А вы за что в протоколе только что расписывались?

Он посмотрел на часы, позвонил Сидельникову и велел сделать ей «рассадку»[1] с уже находящимся в машине Колмацким. Короткий тайм-аут был необходим, время на пребывание в номере еще оставалось, и он собрал сыщиков на перекур.

А в окна барабанил сентябрь. Он швырял в стекла пригоршни воды, склонял к земле деревья и обещал, что это последний раз, когда он смирился с пребыванием на своей территории бабьего лета.

Мобильный телефон убитого, найденный в кармане его пиджака, мог ускорить процесс понимания ситуации. Таким людям, как покойный Резун Константин Игоревич, звонят каждые пять минут. Но телефон был отключен, стрелки на настенных часах показывали начало второго дня, и до сих пор еще никто не спохватился, что губернатор Мининской области не вышел на связь.

Кряжин уже дважды запрашивал Мининск. Скажите, спрашивал он в первый раз у секретаря по телефону, полученному из Генпрокуратуры, где он может найти Константина Игоревича? «Он улетел в Москву, – отвечала секретарь, – и будет только послезавтра».

Во второй раз он, когда звонил, представился и спросил, на встречу к кому улетел губернатор Мининской области Резун. И ему ответили: «Не знаем, в его графике этой поездки нет». И Кряжин рассказал правду. Это было полчаса назад, но и за это время никто так и не удосужился приехать в «Потсдам» и уточнить детали. Журналисты, репортеры, те были. И их было много. Камеры, фотоаппараты, микрофоны на палках, могущие ввести в ярость любого нормального человека. Журналистские версии, уже получившие огласку, мнение компетентных источников о том, что Генпрокуратурой уже установлен ряд лиц, причастных к совершению данного преступления… Все это уже было. Именно по этой причине Кряжин старался отработать в гостинице по максимуму, чтобы не продираться в нее сквозь строй репортеров каждый раз, когда вспомнит о собственной недоработке.

Яресько дал показания: Резун прибыл не один, с ним был мужчина, и этому мужчине Константин Игоревич сказал, что прибудет сам за полчаса до встречи. Что это за встреча? Если в Администрации, то Кряжин об этом давно бы уже знал. Если в Совете Федерации – тоже. Да и секретарь Резуна знала бы, а не говорила глупости о незапланированных поездках шефа.

Словом, дело губернатора Мининской области в Москве – тайна, покрытая мраком. Мужчина, прибывший с Резуном в отель, знал, что тот приедет на встречу сам. Но до сих пор не взволновался и не вернулся в гостиницу, чтобы узнать, почему Резун на ту встречу не прибыл. Значит, либо час встречи еще не настал, либо теперь кому-то очень невыгодно, чтобы информация о близости с Резуном – ныне покойным – просочилась наружу. И это правильно, что Константин Игоревич такие встречи не планирует заранее. Видимо, знать о них должен лишь узкий круг лиц.

– Пройдемся, – сказал Кряжин, вставая с насиженного места. – Знаете, что такое следственный эксперимент?

Это он так шутит, подумали Тоцкий с Сидельниковым, опера с десятилетним стажем. И всякий раз юмор у него под стать обстановке. Знают ли они, что такое следственный эксперимент… Если бы Кряжину не было сорок два и восемнадцать из них он не отдал следствию, ему можно бы было ответить с той же дерзостью: да когда ты валялся в детской присыпке, как котлета в муке, мы тут с Четко!..

Но так ни в МУРе, ни на Большой Дмитровке никто никогда не скажет. Потому что знают – если Кряжин смеется над чем-то, значит, это на самом деле смешно. Просто не до всех доходит.

Они подошли втроем к двери триста второго номера, и Кряжин сказал Сидельникову:

– Сейчас бежишь в триста семнадцатый, находишься там ровно пять минут, потом так же бегом возвращаешься к нам. Время пошло…

Вот так всегда! – думал сыщик, тяжелой поступью осенних ботинок барабаня по ковровому настилу коридора: когда нужен подопытный зверек, старший оперуполномоченный МУРа Сидельников всегда к услугам Генеральной прокуратуры. Пробыв в номере пять минут – время он засекал не по наручным часам, а по настенным, он выскочил, прикрыл за собой дверь и финишным спуртом достиг двери триста второго номера.

Пять минут и двадцать одна секунда. Подумав, Кряжин толкнул дверь, и она открылась. Они вошли в чистый и прохладный триста второй, оборудованный, как и триста семнадцатый, кондиционером, и следователь, облегченно вздохнув, приказал:

– Раздевайся и ложись в постель.

– Грехи мои неискупаемые… – прокряхтел Сидельников, оскорбленный тем, что его заставляют выполнять экспериментальный труд без всяких разъяснений.

– Я проверяю одну навязчивую мысль, – сказал Кряжин, с обидой догадываясь, что его не понимают. – Майя Кормухина дала показания о том, что в ночь убийства Резуна к ней приезжал Колмацкий. Дело было в одиннадцать часов. Они занимались любовью несколько раз и всякий раз по очереди удалялись в душ. Кормухина уверяет, что и он, и она под душем пробыли по десять минут. И сейчас я пытаюсь выяснить, можно ли успеть за то время, пока партнер отмывает в ванной свое грешное тело, успеть прикончить Резуна и вернуться как ни в чем не бывало в постель.

Кряжин проверял обоих. Было достаточно причин, чтобы производить проверку как в отношении Колмацкого, так и в отношении Кормухиной. Почему женщина? Потому что Кряжин не знал, что существуют мужики, которые перед тем, как лечь спать в гостиницах, раздеваются без причин догола и, во-вторых, трусы снимают раньше носков. А горло… Горло перерезать могла и Майя. Тельце у нее тренированное, ручки крепкие, ножки стройные и сильные.

Одеться, добежать, перерезать, вернуться, раздеться и лечь… Можно успеть ровно за десять минут.

А если к тому же Кормухина и Колмацкий были заодно?

Глава первая

ИЗ РАПОРТА НАЧАЛЬНИКА УФСБ ПО ЮЖНОМУ ФЕДЕРАЛЬНОМУ ОКРУГУ РФ

ДИРЕКТОРУ ФСБ РОССИИ, 10.04.2004 Г.:

«Секретно. Экземпляр единственный.

Докладываю, что в ходе реализации оперативной информации сотрудниками УФСБ по ЮФО проведен ряд оперативно-розыскных мероприятий в г. Грозном, в ходе которых задержан и отработан на причастность к неочевидным преступлениям ряд лиц, подозреваемых в сотрудничестве с руководителями международных террористических групп, ориентированных на преступную деятельность на территории Российской Федерации.

В ходе разработки фигуранта S-24, имеющегося в Вашей картотеке, возникли основания предполагать причинно-следственную связь между активизацией групп, ориентированных на проведение терактов на территории ЮФО, и участившимися случаями захвата исполнительной власти в ряде субъектов Федерации.

При проведении комплексного допроса S-24 стал давать показания относительно того, что международные террористические организации, финансирующие деятельность банд боевиков на территории Чеченской республики, избрали новое направление своей деятельности, представляющее реальную угрозу безопасности государственной власти России.

Из числа наиболее склонных к организаторской деятельности и имеющих авторитет на клановом уровне лиц кавказских народностей избираются руководители этнических преступных сообществ, которые на протяжении двух последних лет осуществляли проникновение во властные структуры ряда субъектов Федерации. Имея прочную финансовую связь с местными преступными группировками и мощную финансовую поддержку из-за рубежа, лидеры этих сообществ ориентированы на переподчинение государственных интересов политических кругов России интересам международных террористических организаций.

Используя получаемые средства, МТО (международные террористические организации) действуют по существующим на территории России преступным правилам. Зная о неприязни русскоязычного населения к преступным группировкам этнического типа, руководители МТО используют русские традиции. К наиболее распространенным явлениям такого рода относится «коронование» вышеуказанных лиц для придания им статуса «воров в законе».

Как пояснил S-24, по имеющейся у руководителей МТО информации, традиционные принципы такого статуса в России уже утрачены, однако среди населения и руководителей предприятий, а также некоторых политических деятелей бытует мнение о том, что лица, наделенные статусом «вора в законе», являются лицами выше правил, борьба с которыми правоохранительными органами если и ведется, то недостаточно слаженно. Ориентация МТО на то, чтобы наделять избранных ими лиц «воровскими» званиями, по мнению S-24, является более выгодной, нежели организация крупномасштабных террористических актов.

Избранные лица «коронуются» вопреки правилам не за заслуги перед преступным миром, а за средства, выделяемые из-за рубежа. Внося порядка $ 100 000–200 000, МТО внедряет в ряды уважаемых в преступных кругах лиц своих людей, которые организуют дисбаланс в воровских традициях ОПС России и перенаправляют их деятельность в интересах МТО.

Лица, выдвигаемые на исполнение такого рода функций, избираются из числа бывших партийных работников СССР, о деятельности которых утрачена информация, и из уважаемых на Кавказе исламских религиозных деятелей ваххабитского толка.

В связи с перспективой появления реальной угрозы безопасности государственной власти и проверкой данной информации полагал бы следующее:

1. Ориентировать работу внедренных в преступную среду лиц на выявление «пиковых воров» и организационно-штатную структуру их ОПС.

2. Посредством деятельности внедренных лиц организовать столкновение интересов «воров в законе» с интересами «пиковых воров» при попытках проникновения в структуры государственной власти: дискредитация выдвигающих свои кандидатуры лиц с сомнительным прошлым, не поддающихся быстрой проверке, организация пересечения интересов при перераспределении зон преступного влияния, сброс достоверной информации в не владеющие данной оперативной обстановкой структуры избирательных комиссий и подразделений милиции…»

Самое неприятное в жизни каждого следователя – состояние подследственного в момент перехода его от лжи к правде. В эти мгновения с человеком совершаются самые отвратительные процессы, начиная от нарушения обмена веществ, в связи с чем он начинает выделять из желез секреции неприятный запах, и до мимики, свойственной разве что каннибалам, оскоромившимся говядиной.

Антропометрические данные мутанта уменьшаются, его способность мыслить переключается на рефлексы, направленные на то, чтобы потерпеть наименьший урон при поражении сокрушительном, и в конце концов, каким бы подонком лжец ни был в жизни, его насквозь продирает стыд. Причем это не здоровое чувство стыда, после которого следует зарок не совершать более ничего подобного, а разочарование от того, что кто-то оказался хитрее.

Наблюдать за этим порою бывает очень неприятно. Да еще эта осень…

Кряжин осень не любил со студенческой поры. Он жил на Большом Факельном, а его знакомая по университету – в Химках, и всякий раз, когда в ту осень, единственную совместную в их жизни, он пробирался в частный сектор по улицам, лишенным света, он приходил к ней по колено в грязи. Он экономил на завтраках, обедах и метро лишь для того, чтобы два раза в неделю приходить к ней в гости с цветами и оставаться до позднего вечера. А потом она вышла за другого и укатила вместе с ним, бросив университет и, понятно, Кряжина. С этого времени каждый раз, когда август сворачивал свои разноцветные шатры и трубил отступление, Кряжин понимал, что наступает пора, которую великий пиит именовал прекрасной и даже очарованьем очей, но которая в него снова вселит дурное расположение духа и усталость. С годами осенняя депрессия миновала, ощущения притупились, однако всякий раз, когда приходил сентябрь, он ждал первого снега. С ним, первым, уходила тоска, разочарование и возвращалось хорошее настроение.

На дворе стояло двадцать четвертое сентября, до снега было далеко, и Кряжин сидел и смотрел, как уменьшаются в размерах люди, уличенные во лжи и признающиеся в этом.

Чем длиннее процесс перехода от неправды к правде, тем меньше становятся размеры собеседника даже для него самого, тем большее отвращение испытывает его визави, тем хуже настроение. И это та самая часть работы, которую Кряжин не любил.

Убийство в московской гостинице главы администрации Мининской области произвело на общество удручающее впечатление. Очередное убийство. Все, что оставалось простым горожанам, это довольствоваться своим социальным положением. Не богат – значит, не посадят. Не пытаешься стать еще богаче – значит, не убьют.

Когда убили первого депутата или губернатора новой, демократической России? Никто не вспомнит. Но случилось это в тот момент, когда для воров в законе и просто бандитов перестала иметь значение «масть». То, что раньше при любых обстоятельствах являлось самым настоящим западло для уважающего себя вора, стало нормальным явлением, когда в законодательную и исполнительную власть толпой, отстреливаясь на ходу, полезла криминальная, зажравшаяся братва.

И с этого момента правила пустырных и уличных разборок в полном объеме переместились в Думу, администрации городов и областей, советы городских и областных депутатов. За что убили депутата? Две версии – и это известно любому, кто хоть раз прислушивался к телевизионным сводкам криминальных новостей. Первая связана с профессиональной деятельностью, вторая – с коммерческой. Собственно, разницы между этими двумя нет никакой, ибо большинство избранников народа ходит в Думу, чтобы зарабатывать деньги. Не зарплату депутата – ежемесячное жалованье, а решать коммерческие задачи.

За что убили депутата? А губернатора?

Тот, кто читает газеты, знает маленький секрет. «Вы не поверите, – скажет один такой другому такому, – но некоторые наши губернаторы, депутаты и руководители различных АО, дающих людям свет, тепло и воду, живут с семьями за границей, а в Россию приезжают…» И здесь они переходят на шепот: «…на заработки». А поскольку рабочее место человека, если к нему относиться без соответствующих мер предосторожности, всегда чревато травматизмом, то, оказываясь на работе, некоторые законодатели и исполнители часто ступают не туда, куда намеревались, следствием чего обязательно является либо тюрьма, либо больница, либо морг. Не застрахованы от вывихов пальцев и мозгов даже писатели, выходящие из дома лишь за кефиром, а вы хотите, чтобы такие люди, да еще приехав по делам, да ими занявшись, да рьяно, да жили вечно? Вечной, к чему следует относиться с полной мерой смирения, бывает лишь вечность. И к некоторым наиболее активным из перечисленной когорты лидеров она приходит, как правило, неожиданно и быстро.

Так за что убили губернатора?

По всей видимости, исходя из конкретной мизансцены в «Потсдаме», у него отнимали носки, и, уже лишившись всего и оставшись в чем мать родила, за свой левый он сражался до конца. Нечего и удивляться тому, что он наступил очень скоро.

– Я разве говорил, что знаю мертвого господина? – играет голосовыми связками Яресько, и следователь тянется рукой к кнопке воспроизведения ленты на компактном «Sony». – Господин Кряжин, я никогда не лгу. И только поэтому я имею авторитет человека, которому можно вверить хозяйство целого отеля…

«…Вы знали ранее гражданина, который 24 сентября был обнаружен вами мертвым в номере?

– Никогда (скрип стула).

– Вам известно его социальное положение?

– Нет (скрип стула). Конечно, нет…»

– Правильно, – подтверждает Павел Маркович. – Это я говорил.

«… А вы когда прибыли?

(Сухой кашель уважающего себя администратора.)

– Как и положено, в семь часов ровно…»

Яресько разводит руками, не понимая, что ему хотят продемонстрировать. Кряжин производит с техникой какие-то действия, и она начинает выдавать прямо противоположную последнему заявлению администратора информацию.

«…– В котором часу вы прибыли на работу?

– Я? Я, простите, и не уходил. Я в гостинице со вчерашнего вечера. Меня просто никто не видел. Я лег спать в одиннадцать вечера…»

По лицу Павла Марковича пробежала тень, смахнула цвет здоровой кожи, и на свободное место тотчас наползла мертвенная бледность.

– Позвольте… – Яресько стал хватать ртом воздух, как насаженный на кукан окунь. – Это когда вы писали? Это вы писали до того, как предупредили, что будет вестись запись!.. Это незаконно!..

Но он замолкает, снова ожидая провокаций, потому что пленка опять перемотана и из динамиков в уши администратора льется знакомый до боли голос.

«… – Я, между прочим, когда обнаружил труп, сам сообщил об этом администратору. «Я стою, – сказал, – над клиентом». А тот в своей манере находить юмор там, где его отродясь не бывало, ответил, что, мол, знаю про клиента. Серьезный клиент. И мол, непонятно, зачем я над ним стою. Юмор такой, сержантский… А всерьез он только горничных лапает. Подкараулит, когда та в номере пылесосит или пыль протирает, заходит и начинает: «Ну, как вам, новенькая, у нас?» Та ему, мол, ничего, привыкаю, нравится. А он ей лапку – раз! – под юбчонку. «Нужно, – говорит, – молодые таланты наверх поднимать. Как вы смотрите, девушка, на должность старшей горничной?» Та ему отвечает, что старшей горничной, оно, конечно, неплохо было бы, но поскольку она сию минуту собирается грязной тряпкой вмазать по роже работодателю, то эта мечта просто– таки рассыпается в прах. Тот ручку – раз! – обратно и уходит из номера. Я сам из шкафа это видел, ей-богу! Зашел поговорить, а тут он нагрянул… Если мне память не изменяет, то ему еще ни одна не дала. А Майка рассказывала, как пошла однажды в триста первый ванную мыть. Там какой-то урюк облевался, так она наушники плейера в уши вставила, респиратор надела и пошла. А тут чувствует, как у нее трусики до колен упали так, словно резинка лопнула…»

В организме администратора происходили странные преобразования. Он теребил воротник сорочки, ослабляя петлю на галстуке, которого у него на шее не было, потому что отобрали в дежурной части. Павел Маркович багровел, бледнел, и по всему было видно, что Колмацкий прав. Перевести из горничных в старшие горничные описанным выше способом Яресько никого не удалось. Ни разу.

– Это клевета… Он ответит за это. Маньяк… Нашел объект для своей больной фантазии, сволочь…

– Ну, это суду решать, – мудро заметил Кряжин.

– Суду?.. – Кряжин слова не слышал, он догадался о нем по движению администраторских губ.

Конечно. Какая у администратора короткая память! Ведь следователь подробно разъяснял ему его права и обязанности, указывал на официальные бумаги и говорил об уголовной ответственности…

– Вы должны меня понять. Я отец двоих детей, младшему из которых – пятнадцать лет. Из-за клеветы какого-то маньяка разрушится семья, чей очаг был согрет любовью и доверием…

– Так я насчет Резуна, – напомнил Кряжин.

И речь полилась, как река в половодье. Торосы предложений разбивались, дробились в сало, растворялись в воспоминаниях администратора. И к пятнадцатой минуте разговора перед следователем Генеральной прокуратуры Российской Федерации вырисовалась незатейливая и весьма смахивающая на правду картина.

В кабинет заглянул Тоцкий. На лице его значилось: «В данный момент Армагеддон не намечается, но было бы неплохо, если бы вы выслушали это прямо сейчас».

Кряжин был этому несказанно рад. Поскольку Яресько, увлекшись, начал рассказ уже по второму кругу, полагая, что чем больше он наговорит, тем проще будет договориться со следователем, наступал момент, когда его следовало притормозить и попросить стереть с уголков рта накипевшие слюни.

Он окажется здесь вторично через несколько часов. Это самый простой способ перепроверить то, что сейчас он, увлекшись, наболтал. И попросить начать сначала. Хоть сейчас-то он не сомневается в том, что его пишут?..

– Так я насчет записи… – мучаясь от полной зависимости, напомнил Яресько.

И его, взволнованного, увели. А сыщик, покосившись на портрет Президента и расположившегося напротив него Чезаре Ломброзо, присел на соседний стул. Особая черта любого сыщика – он никогда не сядет на то место, где обычно сидят допрашиваемые. Точно так же, как никогда не прикоснется к стакану, из которого тот пил. Будь тот при этом хоть руководителем другой страны. Вряд ли кто из тех, кто оказывается в подобных кабинетах, знает, что он сел не на случайный стул и в момент волнения пил не из первого попавшегося стакана. И в протоколе расписывался не просто попавшейся под руку оперу или следователю авторучкой из канцелярского набора.

Всяк сюда входящий должен быть осведомлен: независимо от причин пребывания в этих кабинетах вам предложат сесть на «специальный» стул («Нет-нет, вот сюда, со мной рядом!»), «специальный» стакан предложат в момент внезапно появившегося приступа жажды («В какой же ящик я его сунул?..») и расписаться дадут «специально» подготовленную для этого ручку («Эта не пишет, вот этой попробуйте»). И хозяин кабинета обязательно предупредит несведущего, но «своего», чем ему пользоваться стоит, а чем нет. Именно по этой причине муровец обошел стол, бросил взгляд на Кряжина, получил согласие и уселся на стул напротив.

Тоцкий потратил время не зря. Задачу первую, наиболее доступную для быстрого исполнения, он выполнил в течение часа. Муровцам из его отдела понадобилось ровно столько времени, чтобы установить наличие аналогичных случаев, имевших место за последний год. Речь шла (тьфу-тьфу-тьфу!..) не об убийствах губернаторов, а о подобных случаях, где присутствовал нож, перерезанное им горло, левый носок или нагой вид. Словом, все, что могло бы показаться похожим при виде трупа Резуна на постели гостиничного номера.

Ребята сработали на совесть. Восьмого сентября, за две недели до убийства мининского губернатора, на улице Енисейской в Бабушкине был обнаружен на лавочке некто Бекмишев. Прибывшие по сообщению перепуганной бабушки из Бабушкина врачи стали свидетелями весьма необычной картины. На лавке спиной вверх валялся пьяный до изумления мужик, глухо матерился и боялся крутить головой. Кричал, что его ограбили и почти зарезали.

Действительно, в части своего повествования мужик Бекмишев был прав. Но не в части вывернутых карманов. Его шея не перерезана, нет, здесь следует употребить слово «порезана». Да! – она была порезана от уха до уха, причем ни один из внутренних органов, отвечающий за жизнеспособность бекмишевского организма, поврежден не был. Вообще складывалось впечатление, что Бекмишев шел, потом споткнулся, упал на серп и получил молотом по затылку.

Странного посетителя перевязали в клинической больнице, и уже на следующее утро тот, как и положено, из нее сбежал.

Это была единственная аналогия из оперативной памяти МУРа. Словом, с первым заданием проблем не было, и Тоцкий выполнил его быстро, облегчив совесть Кряжина по максимуму. Выполняя второе распоряжение советника, уже являвшегося к тому моменту старшим оперативно-следственной группы по расследованию дела по факту убийства губернатора Мининской области Резуна, он отправил эскорт на Большую Дмитровку и вернулся в номер.

Но вернулся не сразу. Едва майор сообщил, что они следуют наверх, администратор затеял суету с поиском ключа с деревянной грушей и номером «317» на ней. После того как номер был освобожден, ключ вернулся в распоряжение администратора, и тот, конечно, его утерял. Но, подстегиваемый незнакомым Тоцкому ранее моложавым кавказцем, решил проблему быстро. Дубликат ключа нашелся в горницкой.

С майором поднимались на этаж трое из персонала «Потсдама»: дежурный администратор (не путать с Яресько, занимающим эту должность не через двое суток каждый месяц, а постоянно), дежуривший в ночь убийства и уже допрошенный следователем начальник службы безопасности, которого также не миновала чаша сия, и человек, разговаривавший с начальником СБ в тот момент, когда Тоцкий обратился к последнему. Именно этот южанин с чистым и чуть бледным лицом проявлял усердие в поисках утерянного ключа от злополучного триста семнадцатого номера. «Охранник», – пронеслось тогда в голове майора. Однако, когда процессия, возглавляемая опером из МУРа, уже почти поднялась на третий этаж, выяснилось, что один из троих, воспринятый муровцем как охранник, в списках рядового персонала «Потсдама» не значится.

– А вы кто? – удивился Тоцкий, остановившись на полпути.

– Занкиев Сагидулла Салаевич, – сказал чернобровый джентльмен с седыми висками. Последнее выглядело странно, ибо на вид джентльмену было лет тридцать. Тридцать три – от силы.

– Замечательно. Но мне бы хотелось, так сказать… Вы кем здесь?

– Управляющим.

Заставив кавказца сориентироваться при ответе в падежах, незаметно для окружающих майор решил две задачи. Во-первых, стало ясно, что человек образован и «маму» с «папой» в беседах не путает. Во-вторых, ему нужен был тон. Любой кавказец свою должность, пусть даже он вагоновожатый, произнесет с таким пафосом, чтобы все убедились в том, что он здесь человек не случайный, и не от безысходности, и не от малого ума, а непременно – по собственному большому желанию и, что самое главное, по призванию.

И он услышал этот тон. Спокойный, без ноток дерзости, вызова и снобизма. «Управляющим», – спокойно ответил человек в очень дорогом костюме, и стало ясно, что человек находится на своем месте. Как раз по собственному желанию и, что самое главное, по призванию. Он родился управляющим «Потсдама».

– Наконец-то, – сориентировавшись, говорит Тоцкий. – А мы уже подумали, что вы в командировке.

– Я с утра был сильно занят.

– Так сильно, что это пересилило чувство, которое испытали, узнав, что в вашей гостинице убили человека?

– Я не испытываю чувств, – то ли красовался, то ли честно признавался управляющий. – Я делаю бизнес.

И Тоцкий в этой ситуации принимает единственно верное решение. Он просит подождать его, спускается вниз и приглашает с собой еще одного молодого человека, ошибиться в социальной и должностной принадлежности которого теперь просто невозможно: на человеке коротенькая синяя курточка, шапочка без козырька и лакированные туфли. Коридорный.

Теперь уже впятером они поднялись наверх, администратор отпер замок в двери триста семнадцатого, и процессия, проникнув внутрь, заняла зал двухкомнатного номера.

– Зачем мы здесь? – равнодушно поинтересовался управляющий и подошел к настенному зеркалу пригладить виски.

– В этом номере убит государственный чиновник. Деятель, как точно формулирует это статья Уголовного кодекса. На этой кровати, – он обратил внимание на еще не прибранную, засохшую в замысловатых красных бурунах простыню, – ему перерезали горло. В этой связи я хочу задать ряд вопросов должностным лицам гостиницы, имевшим к этому косвенное отношение.

– Это каким образом, скажем, я имел к этому отношение? – уткнувшись в следователя враждебным взглядом, поинтересовался начальник службы безопасности.

– Хороший вопрос, – заметил Тоцкий, щелкая кнопкой на папке. – Главное, своевременный и в порядке правильной очередности. Именно с вами я и хотел побеседовать в первую очередь.

На столик, упиравшийся в пол четырьмя ножками, исполненными в виде лап кого-то из семейства кошачьих, упал лист. Буквы принтерной печати на нем слегка выгорели, как и положено при длительном нахождении документа под стеклом при искусственном освещении, но заглавие читалось легко даже с высоты человеческого роста.

– Это «Инструкция начальнику службы безопасности гостиничного комплекса «Потсдам», подписанная Занкиевым С.С.

Занкиев снова посетил плацдарм перед зеркалом и на этот раз пригладил поручиковские усы. Обычно так демонстрируют присутствующим: ты – сам по себе, я тебя не вижу.

– Пункт четвертый «Инструкции», – Тоцкий подтолкнул лист к начальнику службы. – Что там написано?

И майор отметил, что тот ведет себя точно так, как и управляющий. Взрослый дяденька лет сорока по фамилии Дутов сунул руки в карманы, отошел к окну и уже оттуда, рассматривая скользящие по Шаболовке авто, заговорил: «Начальник СБ отвечает за безопасность лиц, проживающих в гостиничном комплексе, включая и ночное время, если те находятся внутри гостиничного комплекса».

– Хотите взвалить вину на персонал? – вдруг спросил Занкиев. – Мы сделаем господину Дутову выговор за халатное отношение к службе. Но не его же вы собираетесь обвинять в убийстве?

– Как вы сказали? – тихо процедил Тоцкий. – Взвалить? Нет. Взваливать не хочу. А если взвалю, предупреждать не стану. Вы это мгновенно почувствуете на своих плечах. Но до вас очередь, Занкиев, еще не дошла. Сейчас имеет право отвечать Дутов.

И все-таки он не сдержался. Почувствовал это сразу, едва закончил говорить. Хотя, возможно, он имеет на это право. Уважительный тон одного из участников разговора обязывает каждого действовать в той же манере. И никак не приглаживать перед зеркалом усики недобитого коммунистами поручика и не погружать руки в карманы, отходя к окну в тот момент, когда к тебе обращаются.

– Дутов ответит, – пообещал Занкиев. – Но за свои действия отвечать будете и вы. Разница в том, что Дутов ответит перед вами, а вы – перед… Вам хорошо известна фамилия Лейников?

– Фамилия заместителя кафедры философии МГУ мне известна хорошо, – чувствуя в воздухе какое-то напряжение, ответил Тоцкий. Оперативный нюх майора стал улавливать какие-то неприятные нотки тревоги в воздухе, но Тоцкий не мог понять, откуда они исходят. Вынув из кармана телефон, он набрал номер и посмотрел на Занкиева.

На стене тикали часики, по которым совсем недавно сверял время Сидельников, отрабатывая армейские нормативы по подъему и отбою, на кровати по-прежнему бугрилась простыня, Занкиев продолжал гладить шерстку под носом, и в номере все сильнее отдавало какими-то нечистотами. Сквозь пропитанный ароматами «Арманомании» и «Кензо» воздух до внутреннего обоняния Тоцкого доносились импульсы неуюта.

– Слушаю, – наконец-то отозвался вызываемый.

– Тимофей Тимофеевич, это Андрей. У вас все в порядке?

– Да, Андрюша, – приветливо отозвался голос. – Сегодня со мной произошла презабавнейшая история. Приеду – расскажу!

– Лучше сейчас, – попросил Тоцкий, не сводя глаз с откровенно скучающего Занкиева.

– Семинар через минуту… Ну, да ладно. Представляешь, приходит ко мне сегодня молодой человек и предлагает пятьсот долларов за четверку в зачетке. Открыто, не стесняясь, представляешь? – Тоцкий услышал в трубке задорный смех, свидетельствующий о том, что такие номера со старым профессором не проходят. – Но самое удивительное заключается том, что я его впервые вижу!

– Я понял, – Тоцкий через силу улыбнулся. – До встречи, – и сложил телефон. – Вот, оказывается, чем вы были сегодня заняты.

Последнее относилось уже к Занкиеву, который впервые за все время проявил на своем лице живой интерес.

– Мы так и будем разговаривать в присутствии прислуги?

– Для вас это прислуга, а для меня понятые.

– Это одно и то же, – не задержался с ответом Занкиев. – Если бы они вышли до того момента, когда вы начнете осуществлять оперативно-следственные действия, наш разговор был бы более продуктивен.

«Школа», – уверился Тоцкий, кивая коридорному и дежурному администратору на дверь…

– Дай угадаю, – попросил, прервав рассказ майора, Кряжин. – Когда вы остались втроем, господин Занкиев выразил разочарование по поводу того, что лучшие сотрудники гостиницы томятся в тюрьме, в то время как зверь, перерезающий людям горло, гуляет на свободе и жирует. А без Яресько механизм гостиницы вообще заклинит уже через несколько часов. И, поскольку они уверены в невиновности своих подчиненных, а объяснить это Кряжину нет никакой возможности – решительно никакой, – они решили, что ситуацию в силах урегулировать тот, кто занимается при следователе непосредственным сыском. Должность и опыт Тоцкого достаточны, чтобы сыграть на его авторитете, а потому они решили… Кто такой Лейников Тимофей Тимофеевич?

– Это мой тесть, – сказал майор.

– Ловко. Господин Занкиев предупредил Тоцкого о том, что в жизни профессора Лейникова могут наметиться значительные перемены. Слишком резво начато, ты не находишь?

Тоцкий находил. Выслушав Занкиева со вниманием, он с минуту молчал, после чего повернулся к окну:

– Дутов, переместитесь наконец к столу. Пока я не переместил вас к Петровке.

Занкиев попросил вывести коридорного и дежурного администратора, оставив в номере начальника своей службы безопасности. Он вывел прислугу, а получилось, что – понятых. То есть – свидетелей разговора. Дутов передвинулся нехотя, не вынимая из карманов рук, а Занкиев пошел еще дальше.

Он приблизился к столу, сунул руку в карман и вынул конверт так быстро, словно тот сам заскочил в его ладонь.

– Андрей Андреевич, – сказал управляющий, зачем-то отодвигая в сторону Дутова и занимая его место, – моя гостиница – эталон законопослушания и высокого качества услуг. То, что произошло внутри ее стен, не укладывается в ее обычный быт.

Тоцкий уже почти был уверен в том, что за дверями стоят люди Занкиева. Все развивается в рамках плохого сценария, на качество которого у сценариста не хватило времени. Размышляя, как далее будет происходить дача взятки, что прозвучит в просительной части и как действовать при возможном появлении в номере непрошеных гостей, майор поднял со стола папку и поместил ее под мышку. И почувствовал, что остался в гостинице один напрасно.

Между тем Занкиев не делал никаких попыток усугубить ситуацию, а просто положил конверт поверх «Инструкции». Поверх «Инструкции»… Тонкий жест, далеко идущий.

– На Павле Марковиче была завязана вся организация работы гостиницы. Он честнейший из людей. Зачем мучить хорошего человека?

– Что-то вы о Колмацком ни слова, – заметил Тоцкий.

– На Колмацком не завязана организация работы всей гостиницы.

Майор подошел к столу, склонился над конвертом и, слушая затаенное дыхание присутствующих… вырвал из-под конверта «Инструкцию».

– Я вам сообщу, – сказал он и вышел из номера.

– Мне нужно было время, чтобы предупредить Лейникова, – объяснил он Кряжину.

Да, это были издержки «одиночного плавания», в которые изредка пускаются оперативные работники МУРа. Однако изредка, недооценив способности и направление удара противника, они попадают впросак и – честь им и хвала за это – выбираются сухими из воды.

Получилось следующее. Поняв, что в гостинице что-то случилось (либо давно готовясь к этому), Занкиев все утро и половину дня провел в работе. Выяснял, кто возглавляет следственно-оперативную группу, возможно, даже выяснял в Генеральной прокуратуре, правомерна ли она, то есть – вынесено ли Генеральным постановление на ее создание, и, когда понял, что руководит ею Кряжин, тут же переориентировал свои интересы на более доступное лицо – Тоцкого. О нем, по крайней мере по Москве, в криминальных и чиновничьих кругах легенды не ходят, а прогибается он перед ситуацией или нет, это еще проверить нужно. И проверка состоялась.

Несомненно, Занкиев положил на это уже немало сил. И вряд ли теперь намерен отступать. Вопрос: зачем ему это все нужно?

Он делает попытки вынуть Яресько из следственного изолятора, словно администратор является родным братом управляющего.

Кряжин выдохнул в воздух струйку белесого дыма и успокоился. В конце концов, ответ и на этот вопрос поможет понять, почему дело получило гриф высокой сложности и особой важности. В конце концов, именно по этой причине оно и передано для расследования старшему следователю Генпрокуратуры.

– Лейникова – в отпуск, в деревню. У Лейникова есть на примете деревня? Так вот, справку из поликлиники – и туда. Сердце. Нужен максимум свежего воздуха и минимум незнакомых студентов с зачетными книжками в руках. А Яресько можно отпускать. Не потому, что Тоцкий влип. Пусть сам выкручивается опер. Не дело это – по гнездам разврата в одиночку шататься. Потому что наговорил Павел Маркович под запись магнитную и бумажную столько, что сейчас он скорее на стороне следствия, нежели управляющего. А чтобы ввести в стан неизвестных пока врагов (Занкиев – не факт) подругу-непонятку, нужно сделать так, чтобы и рыбу съесть, и кости сдать.

И Кряжин спустя полчаса уже подписал у Генерального рапорт о необходимости направления в Мининск двоих сотрудников МУРа для выяснения двух вопросов. Чем занимался господин Резун на посту губернатора, исполняя функции оного, и чем увлекался на досуге.

Вопрос третий советник в рапорте указывать не стал, он шепнул его в кабинете на ушко сыщику при работающем вентиляторе и шуме, прорывающемся сквозь приоткрытую наискось створку пластикового окна: а не совмещал ли господин Резун служебные обязанности с хобби, коим и увлекался в часы досуга.

И вечером того же двадцать четвертого сентября, через два часа после того, как из ИВС вышли растерянные Колмацкий и Яресько, Тоцкий и Сидельников уже пили минеральную воду в самолете, уносящем их на север.

Глава вторая

Яресько сначала не верил в то, что случилось. Выйдя из изолятора на улицу со шнурками и брючным ремнем в руках и копией постановления об освобождении, он с минуту постоял перед зданием на Красной Пресне, потом двинулся по улице.

Присел на лавочку, вдел шнурки и направился дальше. Потом вспомнил о ремне, вдел и его.

Потом вспомнил о деньгах и остановил машину частника.

Павел Маркович дураком никогда не был, разве что только сегодня, когда, удрученный показаниями негодяя коридорного Колмацкого… бывшего коридорного негодяя Колмацкого! – наговорил следователю гадостей. Гадостей, как он окрестил свои показания, по его представлению, хватало лет на пять срока каждому из упомянутых. А что было делать? Советник Кряжин, как честный человек, не имеет сейчас права предавать огласке эти воспоминания Колмацкого. Зачем ему это делать? От того, что Яресько рассказал, он может так же легко отказаться. Давление, оно было. Чудовищное давление было на ни в чем не повинного Яресько. Сначала администратора, конечно, били опера.

Администратор воровато оглянулся и вошел в пахнущий сыростью двор. Еще раз посмотрел по сторонам, уперся руками в стенку с выщербленным кирпичом и несколько раз вскользь ударил ее своей височной частью. Из рассеченной брови хлынула кровь.

Яресько испугался. Ему в зрелом возрасте лицо никогда не били, а потому откуда, спрашивается, администратору «Потсдама» было знать, что из рассечения на твердых участках головы крови порой бывает больше, чем от ножевого ранения в грудь.

Она, алая, лилась ручьем и заливала одежду. Яресько стирал ее платком, возвращенным в дежурной части, и холодел от той мысли, что не хватало еще от кровопотери потерять сознание и оказаться доставленным в больницу как жертва уличного нападения.

Кровь перестала течь, и администратор решил выгулять часов пять, пока она засохнет, чтобы со спокойной душой отправляться в судебно-медицинскую экспертизу. Пусть снимут побои.

На чем он остановился? Ах да, били опера. Кряжин, следователь, тот не бил. Он курил ему в лицо, опершись ногой в стул, на котором сидел Яресько, и говорил препакостнейшие вещи. Мол, сознаваться в убийстве нужно. Мол, управляющего уличать. Куда, мол, деньги и золото Резуна дел? Нет, нет, о золоте – ни слова. Цепь-то какая на шее осталась… Просто – деньги. Где, мол, кричал Кряжин, деньги? Сука, мол.

И тут он вспомнил о своих деньгах. Вернули все до последней копейки: пять тысяч семьсот двадцать три рубля пятьдесят копеек купюрами и мелочью и двадцать евро купюрами. И ключи от квартиры вернули, и «Ролекс» золотой, и перстень с александритом, и платок. Но платок уже весь мокрый, и Яресько выбрасывает его в урну.

Колеса завизжали, машина остановилась.

– Куда едем, командир?

– На Большую Оленью, – буркнул администратор, падая на переднее сиденье.

– Далеко до Большой Оленьей, – предупредил водила, лет сорока на вид.

– Не обижу, – пообещал администратор.

– Да? А это тебя так не предыдущий таксист? За «необиду»?

Яресько промолчал и хранил покой до того момента, пока по старой шоферской привычке не разговорился таксист-частник.

– Это я сейчас «частник», – объяснял он. – Из парка ушел, потому что невыгодно. Ремонт, бензин – за свой счет. «Три тополя на Плющихе» видел? Вот точно так же стоишь, стоишь… А лицензию получать – еще дороже выходит. Так что сейчас приходится вот так, на подхвате… Вот куда, сука, лезет?! Ты вправо прими, бес!.. Если повезет – то дальний рейс. На Большую Оленью, к примеру.

Яресько поджал губы, поморщился и отвел взгляд от переднего стекла к боковому. Вот эти «вагонные встречи» он никогда не поощрял ранее, а сейчас, когда после стольких лет езды на «Мерседесе» вынужден был слушать этот шоферской бред, он казался ему еще более навязчивым, чем десять лет назад.

– А мы ведь раньше, прежде чем в парк устроиться, экзамен по истории Москвы сдавали, – рассказывал водитель. – Чтобы было чем клиента во время поездки развлечь. О домах памятных рассказывали, датах, о площадях, о людях, которые город прославили. О любой улице мог наговорить, причем истинной правды. И ты знаешь, не одни мы, московские таксисты, такой экзамен сдавали. Это по всему СэСэСэРу практиковалось! – такой вот, единый госэкзамен…

Яресько устал, и у него заболела голова. Она заболела еще в изоляторе, сразу после откровений, излитых советнику из Генпрокуратуры. После сражения с бетонной стеной она просто раскалывалась. И болтовня водителя эту боль усиливала.

– …Летал я как-то в Питер, подсел в такси, мужик за рулем тоже, как я, лет сорока. Разговорились. Стали вспоминать, как гидами во времена перестройки у клиентуры были. Я о Феликсе Дзержинском на Лубянке рассказал, как тот болел чахоткой и его сокамерники по очереди на прогулку на спине выносили, а он мне о мосте. Я так никогда не смеялся, – и водитель, вспомнив подробности разговора, действительно рассмеялся. – Ты представляешь, мосток этот строил инженер, Карл фон Клодт его звали. Тщедушный малый был, хлипкий телом и нравом. Но жена у него была, говорят, большая красавица. И ухлестнул за ней какой-то питерский франт. Тогда положено было на дуэль, конечно, вызывать! За такие-то дела… Но инженер был таким фраером, что даже самого себя на дуэль ни за что не вызвал бы. Но отомстил. И ты знаешь, как?

Яресько чумел на глазах. Он уже сожалел о том, что сел именно в эту машину.

– На мосту том горбатом рвутся на дыбы четыре коня, которых удерживают четыре мужика. По мужику на коня. Так вот тот, что слева, через Мойку… – таксист пощелкал пальцами.

– За Аничковым дворцом, что ли? – машинально ввязался в беседу Яресько.

– Да! Та пара коней, что через мост от Аничкова дворца! Так вот, у левого коня вместо члена – рожа ухажера жены Клодта. Круто инженер отомстил? Будь я Клодтом, я бы специально под нынешний созыв четыреста пятьдесят литых коней в Москве нашел. Разбился бы в доску, но разыскал! За «автогражданку», за единый налог, за Чечню… А кое-кого из них прямо-таки в полный рост к коням бы приделал. Вот смотри – «чиркаш»[2] проехал! Я этих сволочей за версту чую… А про улицы московские, я, брат, все знаю.

– Да? – через силу оживился Яресько. – А про Большую Оленью что расскажешь? Что на ней живут чукчи, Герои Советского Союза?

– Нет, на ней живут самые настоящие олени, – ответил таксист.

Яресько на какое-то мгновение стушевался. Разве тот не знает, что Яресько не в гости едет, а домой?

– Между прочим, я живу на Большой Оленьей, – предупредил, ожидая смущения, администратор.

– Я знаю, – ничуть не тушуясь в ответ, сказал водитель, и Яресько встревожился, – что ты живешь в пятом доме на Большой Оленьей.

На Павла Марковича нахлынули воспоминания о Занкиеве, о последних событиях, о своей слабохарактерности в кабинете следователя, и захотелось тут же выйти. Но сделать это было невозможно. Водитель так втиснул машину между стоящими рядом, что в образовавшуюся щель невозможно было бы даже просунуть руку.

– Только олень, выйдя из ИВС, направится во двор восьмого дома Стремянного переулка, чтобы раскроить себе голову, а после обвинять в этом правоохранительные органы. Но делать это глупо изначально, потому что в СМЭ работают не лохи, и они обязательно зафиксируют время более позднее, чем час освобождения Яресько из изолятора.

Машина проехала после светофора метров семьдесят и прижалась к обочине. Водитель заглушил двигатель и развернулся к администратору:

– Голову тебе разобьют обязательно. Но не правоохранительные органы. Ты сам знаешь, кто. А потому я покажу тебе сейчас Москву, историю которой изучал не в таксопарке, а на истфаке МГУ. В тридцати метрах от нас приармянился белый «Фольксваген», который пасет тебя уже целый час, и нам следует от него оторваться. После мы доедем до аэропорта, и я усажу тебя на первый же рейс, убывающий в Питер. У тебя, неподалеку от Аничкова дворца, живет баба, о которой не знает никто, кроме нас и твоей жены. Полгода тобой даже пахнуть не должно в столице. Если хочешь жить, конечно. Вот телефон. Звонить каждый день в девятнадцать часов. Все понял?

Ошеломленный Яресько вертел в руке визитку и не знал, что ответить.

– А… жена…

– Жена не знает, где ты будешь и у кого. Ее сейчас в Москве вообще нет. Она с детьми решила пройтись на кораблике по Средиземному морю. Если хочешь попасть в программу по охране свидетелей, делай все в точности по инструкции. Все понял?

Яресько сглотнул сухой комок и кивнул.

– Молодец, Павел Маркович. Ты не олень. А сейчас советую пристегнуться.

Заключения экспертизы легли на стол старшего следователя Генпрокуратуры Кряжина не в шесть часов, как обещал судебный медик Столяров, а в начале восьмого. Понять такую задержку и простить Ивана Матвеевича было несложно. Выводы тот, как и обещал, сделал в шесть. А документально оформил и подписал спустя полтора часа. За эту неторопливость следователь, работавший с ним часто, Столярова всегда прощал, потому что знал точно – за ней кроются педантизм и безошибочность. И те шаблонные фразы, которые подмахивают некоторые медики, не особенно вдумываясь в смысл написанного ими же самими, были ему не свойственны. Он работал за совесть и на зарплату, а не просто за зарплату.

Первый документ свидетельствовал о том, что никаких телесных повреждений на теле Резуна, за исключением перерезанного горла, не обнаружено. Смерть причинена предметом, имеющим неровную режущую кромку, одним движением. Засомневавшись в том, что информация воспринята им адекватно, Кряжин поспешил снять с телефона трубку и набрать номер Столярова.

– Иван Матвеевич? Рад, что застал. Объясни мне, пожалуйста, что такое «оружие с неровной режущей кромкой». А то прямо-таки фантазии не хватает. Пилой, что ли?

С советником юстиции судебный медик был в хороших давних отношениях, поэтому там, где в любом другом случае выдавил бы иронию, в разговоре с Кряжиным всегда оставался ровен.

– Как тебе объяснить, Иван… Представление, что нож тем лучше, чем ровнее его лезвие и чем оно острее, неверно. Человеческое тело имеет такую структуру, что лучше всего оно приходит в негодность от воздействия не ровных и острых предметов – хотя и от этого тоже, – а от фигурных. Скажем, мечи самурайские на боковой стороне лезвия имеют волнообразные срезы. Поэтому, когда рубят с оттягом по ногам, рукам и головам, они отваливаются, а не надрубаются. Отвалить вражескую голову можно и казачьей шашкой, но на это уйдет в два раза больше сил, что в бою, как ты понимаешь, невыгодно. Воин устает в два раза быстрее. Еще пример – нынешние ножи для рукопашного боя. Они сплошь зазубрены. Ножи в ближнем бою уже немодно втыкать в плоть. Чиркнул по запястью противника вполсилы – и тому уже не до героизма. Слабое движение рассекает и вены, и сухожилия, и даже повреждает кость. Я полагаю, что преступник резко провел специально предназначенным для диверсионных целей ножом по горлу Резуна слева направо, чем причинил ему смерть. Возможно, это банальный десантный прием.

Кряжин на мгновение оторвался от трубки, прислонил голову к стене и провел по своему горлу ладонью.

– То есть убийца был правша?

– А на себе показывать, Ваня, нельзя! – правильно понял молчание следователя Столяров. – Хотя прикинул ты правильно. Голова губернатора находилась у самой стены, проход справа. Можно предположить, что преступник оперся на грудь Резуна левой рукой, а правой резко и сильно провел лезвием по горлу. Но, Ваня, если он оперся свободной рукой не на грудь, а на лоб Резуна, тогда резал он рукой левой.

И вдруг медик огорошил Кряжина. Неугомонный Столяров, которому перерезанного горла показалось мало, произвел повторную экспертизу, результаты которой готовился представить следователю завтра к обеду. Оказывается, в желудке губернатора была такая доза клофелина, что…

– Словом, много, Иван, очень много. Даже не знаю – огорчил тебя или обрадовал.

Кряжин поблагодарил и положил трубку.

Вот оно, значит, как… Клофелин! Сейчас советник точно знает, кто новому заключению Столярова рад не будет. Убийца, имей сейчас возможность прочитать его, вырвал бы из своей головы все волосы.

Вчитался в старый текст, пожевал губами. Видимо, действительно, преступник провел ножом сильно: из заключения следовало, что почти наполовину рассечен диск между вторым и третьим позвонками. Еще чуть-чуть, диск был бы рассечен совсем, и отвалилась бы голова губернатора.

Впечатляла и длина лезвия. Столяров настаивал, что она не менее двадцати трех – двадцати пяти сантиметров. Что ж, ему, эксперту, виднее.

Ответ на второй вопрос, поставленный перед медиком, был ясен, а потому разговора о нем и не заходило. Смерть потерпевшего наступила в период между 23.30 и 00.30. Что тут уточнять? Столяров своих цифр обратно все равно не заберет. То же время он указывал и в первичном осмотре трупа.

Второе заключение экспертизы, которую проводил сам Николай Молибога – самый рассеянный и самый грамотный из прокуроров-криминалистов на Большой Дмитровке, было еще более загадочным. Не потому, что Кряжин не понимал смысла напечатанного, а потому, что он, советник, находясь при ясном уме и трезвой памяти, никак не мог догадаться, как в желудке убитого Резуна могли быть обнаружены вареные креветки, которые он запивал пивом «портер» непосредственно перед смертью. Непосредственно… Очень хочется уточнить у Молибоги, что он имел в виду, когда в документе под названием «Заключение криминалистической экспертизы» употреблял термин «непосредственно».

Звонить ему сейчас в служебный кабинет – это мука бесплодная. Застегнутый на все пуговицы Молибога ежедневно спускается с крыльца Генеральной прокуратуры в тот момент, когда часы на его рабочем столе показывают семнадцать часов пятьдесят девять минут. Бывают, конечно, исключения, предусмотренные графиком дежурств, утвержденным Генеральным, но сегодня был не тот день.

– Коля, добрый вечер.

– Кряжин? – огорченно удивился криминалист. – Только не говори, что Васякин внезапно заболел и его нужно так же внезапно подменить!!

– Спокойно, Молибога, – попросил советник. – Я обратный кроссворд разгадываю. Есть слово, а к нему нужно подобрать определение из имеющихся.

– Ну, если тебе нечем больше заняться, да и жена моя к соседке ушла… А что за слово?

– «Непосредственно».

– О, ну, ты даешь, Иван Дмитриевич, – удивился Молибога. – Тут много определений может быть. Скажем… – Молибога долго молчал, потом стал бормотать что-то насчет того, что слово идиотское, вставить его в кроссворд мог только маньяк-сексопат, и вообще, смотря перед чем это «непосредственно». А в конце, попав в тупик, он просто разозлился. – Выбрось ты этот кроссворд к чертовой матери! Что там из вариантов ответа есть?!

– Тут много, – хищно улыбнулся советник. – Двухмесячная подготовка космонавтов непосредственно перед полетом на околоземную орбиту. Ходатайство адвоката непосредственно перед судебным заседанием. Надевание презерватива непосредственно перед актом. Ну и наконец: пиво «портер», креветки, перерезанное горло.

– Ваня, жена пришла… Там, это, понимаешь… Судя по креветкам, они еще не успели разложиться под желудочным соком. Жидкость в желудке крепость не утратила, значит, выпита перед смертью. Я имел в виду, что он ел и пил в номере. Все, давай, до завтра…

Кряжин положил трубку и засмеялся. Так бы и писал! А то – «непосредственно»… Резун пил пиво под креветки, скорее всего, не один, потому что в одиночку мужик будет пить пиво не с деликатесами, а с воблой. Даже губернатор. Креветки – это демонстрация возможностей, и распушать перед самим собой хвост губернатор вряд ли стал бы. Значит, был гость, а поскольку на кухне «Потсдама» уверяют, что ничего, кроме сока, кофе и тостов, Резун в номер не заказывал, угощение принес с собой гость. Вот он-то, скорее всего, Резуна и обидел.

И сразу после появления на свет этого вывода резонно встал вопрос: а почему Резун ел креветки и запивал их «портером» в чем мать родила? Гостем была женщина, и поздний ужин принесла она, дабы попотчевать его, как говорит Молибога, «непосредственно» перед этим? Или после этого?

Столяров утверждает, что этого не было вовсе. Поели, и Резун умер? Вполне возможно. Однако характер повреждения свидетельствует о том, что резал мужик. На этом настаивает все тот же Столяров. Однако у Майи, например, ножки и ручки, нужно заметить, развитые… В конкурсах красоты рахиты не участвуют.

Кряжин, чувствуя, что количество версий увеличивается, бросил заключение на стол и полез за сигаретами.

В конце концов, могла быть в гостях женщина. Пришла, принесла, поели, попили, сказала: «Я на минутку, милый» и ушла в ванную. Резун не стал тратить время на лишние хлопоты, принялся раздеваться, и в тот момент, когда стаскивал правый носок, в комнату вошел мужик. «Привет, милый», – поприветствовал, перерезал губернатору горло и накрыл с головой одеялом, чтобы не забрызгаться кровью. Прижал к кровати и держал до тех пор, пока Резун не умер. Потом вместе с женщиной убрали принесенное угощение, затерли все следы и ушли.

Вот и вся история, если подходить к ней просто. Как делал бы сам. Кряжин, попадая впросак, часто начинал думать: «Будь мне это нужно, что делал бы я, дабы выглядеть тем человеком, который исполняет заранее обдуманный план, но совершает ошибки в силу различных объективных причин?»

Был в практике Кряжина такой случай. Подозреваемый признался в совершении убийства и даже показал место на берегу Волги близ Дубны, где он со товарищи сбросил с лодки владельца сети казино в Твери Уколова. При этом убийца утверждал, что ноги Уколова стояли в тазике, который до краев был заполнен засохшим бетоном. Все бы ничего, Уколова действительно спустя пять дней подняли. Но не близ Дубны, а близ Мышкина, у самого Рыбинского водохранилища. Мало того, что в четырехстах пятидесяти километрах от указанного подозреваемым места, но еще и без каких-либо признаков тазика на конечностях.

А сие есть самое настоящее опровержение предложенной версии, иначе говоря – человек, перекрестившись, взял на душу чужой грех. Хоть выпускай до суда под подписку о невыезде. Да и «сознанщик» после этого, с позволения сказать, недоразумения стал каким-то странным. Заговорил о самооговоре, кознях «прокурорских», давлении, оказываемом на него на Большой Дмитровке. Сначала тихо заговорил, потом громче, а потом стал орать так, что едва не подвиг все адвокатское сообщество Москвы подняться на защиту его поруганных прав. И вообще, тех троих, перед игровым магнатом, тоже не он убивал. Мол, какая грубая фальсификация!

Кряжин чуть не свихнул себе мозги. Все сходилось: место, погружение, тазик. А труп – под Рыбинским водохранилищем. Мистика. Оказалось, никакой. Один из подельников задержанного проболтался, где брали цемент для производства ванн конечностей жертвы. Проверили марку цемента, Кряжин вздохнул с облегчением. Производство потом закрыли, адвокатское сообщество, расшумевшееся после диких криков подозреваемого из камеры «Красной Пресни», успокоилось.

Цемент фирмы-спонсора, любезно предоставленный коллективу отморозков, оказался состоящим не совсем из тех компонентов, из которых должен состоять. Производство работало на выход продукции для отправки в Чечню, а там, как известно, неважно, из чего состоит цемент. Все равно все постройки разбомбят раньше, чем их размоет вода.

И эта продукция через несколько часов после погружения бизнесмена под воду растворилась, как сахар, освободив ноги жертвы. И тело успешно сплавилось по Волге.

Так куда могли деться остатки креветочного ужина из номера убиенного Резуна?

– Дмитрич, машину!

Дмитрич – это самый старый водитель Генеральной прокуратуры. Его коллега-одногодок, решивший в прошлом году уволиться на пенсию, возил Гдляна. Дмитрич возил Иванова. А потом Гдляна и Иванова – обоих стал возить другой водитель, и все больше по южным окраинам страны. Многое с тех пор изменилось, но Дмитрич остался неизменным. Чем ближе пенсия, тем чаще тянет на работу. Генеральный сказал, что в следующем году Дмитрич уже точно уйдет на пенсию, а пока тот возил Кряжина. В этой причинно-следственной связи он и уезжал домой лишь после того, как дом на Большой Дмитровке покидал советник. Когда Кряжин хотел, старик вез его домой, на Факельный. Когда не хотел, старик отправлялся домой сам. И он был один из немногих, кому разрешалось ставить «Волгу» со страшными номерами в личный гараж.

«Цепь, – думал советник, разглядывая начавшие проявляться на темных улицах еще бледные неоновые огни. – Столяров был прав, цепь неординарная. Разовая работа, исполненная из червонного золота. Девятьсот девяносто девятую пробу носят сейчас, наверное, только цыгане. Продажа наркотиков – дело опасное, деньги нужно постоянно укладывать стопкой, но так много не накопишь. Придет Комитет Госнаркоконтроля и все выметет. В земле деньги не сохранишь, да и смысла закапывать нет. Пока выкопаешь, их или деноминируют, или другие нарисуют. С банком цыгану связаться это все равно как если в уголовный розыск пойти работать. А последний из цыганских ментов – из «Неуловимых».

Золото. Вот то, что не портится в земле, не занимает много места и при необходимости легко превращается в наличные. Но проба должна быть непременно девятьсот девяносто девятая. Так оно стоит еще дороже и занимает еще меньше места. И вот у нас появился вовсе не цыганский барон, а губернатор Резун, на шее которого золотая цепь из червонного золота, весом в двести восемьдесят три целых семьдесят три сотых, если верить Молибоге, грамма.

А жена Константина Игоревича, на всякий случай, этой цепи на шее мужа при отъезде его в Москву не помнит. Она ее на шее мужа вообще не помнит. Справедливости ради нужно заметить, что вопрос тот в мертвецкой состоялся сразу после опознания. «Что это за цепь?..»

– Приехали, Дмитрич.

Если Кряжин именовал своего водителя «по батюшке» из искреннего уважения к возрасту, то водитель советника таким же образом обращался к нему исключительно из уважения к таланту следователя. Как бы то ни было, Кряжин постоянно «отмазывал» старика перед начальством, а тот всегда выскакивал из машины с монтировкой, если, по его мнению, следователь нуждался в помощи.

Фойе. Это лицо каждой гостиницы. В этом уголке, достигающем порой величины половины футбольного поля – размеры зависят от количества звездочек, – размещены ключевые узлы жизнеспособности заведения. В годы развитого социализма достаточно было стеклянной перегородки с бумажкой на ней: «Мест нет», перед которой стояли очереди. Сейчас фойе отражает мрамором и зеркалами миллионы огней, и сообщение о том, что нет мест, здесь воспринимается как неуважение к гостю. Здесь всегда есть места. Об этом вам скажет и дежурный администратор, и любой из портье, шныряющих у входа и коршунами налетающих на ваши чемоданы, и даже милиционер, расположившийся неподалеку от администратора.

Кряжин остановился у зеркальной перегородки.

– Вам место? – тут же поинтересовался дежурный администратор – сильно напомаженная и переборщившая с тенями женщина лет тридцати пяти по паспорту и сорока с небольшим на вид.

Советник сверкнул удостоверением и справился о помещении для горничных. Его тут же провели, и в глазах портье, назначенного проводником, следователь увидел вопрос о том, нужно ли брать у него, следователя, папку. Решил, что такой багаж мужик в силах донести сам, и повел советника по закоулкам коридоров. Первый этаж, административная часть «Потсдама», скрывался от людского взгляда за мощной дубовой дверью. Комнаты для персонала женского пола, мужского, портье, горничные, уборщики, технички, слесари, повара…

Горничные встретили Кряжина равнодушно. Безошибочно определили статус, финансовое положение и мотивацию поведения. Догадавшись об этом, Кряжин отпустил несколько незатертых шуток, во время которых выискивал нужный объект для беседы, выбрал и, сообщив напоследок, что не видел женщин милее, чем здесь, пригласил будущую собеседницу с собой.

По представлению советника, это была самая опытная, старослужащая горничная. Во время выбора он колебался: молодая и разговорчивая или взрослая и умеющая держать рот на замке. Он сделал свой выбор, помня о словах Колмацкого – «долго здесь не живут». В переводе Фили это означало несколько иное, нежели прямое толкование: ошибок в «Потсдаме» не прощают. Так вот, женщина, судя по всему, работала в гостинице долго, и это давало основание полагать, что держать на замке рот и быть послушной руководству она умеет. А это предполагало определенные проблемы при общении. Но зато у нее было главное качество, которое перевешивало все остальные. Она знала в этой гостинице все.

Не успел Кряжин распахнуть дверь, как от нее отскочил портье…

Знакомая сценка.

Они вышли, поднялись на третий этаж, причем во время пути Кряжин толковал о чем угодно, только не о деле. И лишь когда дверь триста семнадцатого номера распахнулась, Кряжин вынул из кармана непочатую пачку «Лаки страйк», сдернул с нее целлофан и бросил в урну. И тут же в смущении остановился.

– Что ж я так… Кто-то только что убрал, а я… – и сделал попытку наклониться.

– Ничего страшного, – заметила не имеющая опыта общения с такими монстрами, как Кряжин, горничная. – В девять придет девочка и уберет.

– Разве не утром? – удивился советник.

– Девочка приходит и утром, и вечером, – улыбнулась она, приятно удивленная порядочностью следователя. – И оба раза в девять.

– И с девяти вечера до девяти утра у вас в гостинице лежит мусор, озонирует здание? – он рассмеялся. – До отеля «Виктория» в Лондоне все-таки нам далеко. Не успеваем за прогрессом.

Она просто обязана была стать на защиту гостиницы, в которой проработала пять лет. И стала.

– Муниципалитет, – делая ударение на каждом слоге, что должно было внушить Кряжину уверение в том, что «Виктория» по сравнению с «Потсдамом» – забегаловка, – вывозит мусор из нашей гостиницы ровно в половине одиннадцатого вечера ежедневно. Так что ничего в здании не озонирует.

Да, он был прав в своем выборе. Так подробно объяснять дураку-следователю могла только опытная горничная.

Шагнув в прихожую, Кряжин резко распахнул дверь и выбросил в коридор руку. Втаскивать удерживаемого за ухо, насмерть перепуганного такой атакой портье он не стал и вышел сам.

– Подслушиваем у косяков? Подсматриваем в щели? Принюхиваемся к запахам в женских номерах?

– Я хотел… – морщась от ужаса, пролепетал портье.

– Еще раз увижу – оторву пипетку, – пообещал Кряжин. – Где у тебя пипетка?

– Вот здесь…

– Я имел в виду нос. Но раз так, то оторву обе пипетки, – оглянувшись и не увидев никого, кто мог бы пересказать эту сцену на Большой Дмитровке, Кряжин сделал шаг назад и врезал ногой по тощему заду портье.

Когда советник вошел, горничная никак не могла совместить милую улыбку на его лице со звуком, перепутать который с чем-то другим никак невозможно.

– Кто убирал этот номер и в котором часу? – и он подошел к ней вплотную, словно собирался поцеловать.

Женщина испугалась, в ее глазах проскользнул и был замечен советником страх за то, что она сболтнула лишнее.

– Что вы застыли? Я спросил имя горничной, наводившей порядок в этом помещении.

– Таня, – сказала она. – Полчаса назад, – добавила, вспомнив, что вопрос состоял из двух частей.

– Таню, – провозгласил Кряжин. – Сейчас, – добавил он.

Они спустились по лестнице. Но Тани внизу не было.

Поднялись на второй этаж. Там Таня в коротеньком белоснежном передничке протирала в номере «люкс» пыль с телевизора.

Кряжин оказался настоящим грубияном. Он взял девушку за руку, вытащил из ее второй руки метелку и бросил на диван. Провел в коридор и завис над ней, как фонарь, зная на предыдущем примере, что на горничных это действует убедительнее всего.

– Тридцать минут назад вы убирали триста семнадцатый номер. Куда вы его снесли? Мусор, я имею в виду, конечно.

Она повела его по катакомбам коридоров в подвал. Подвальное помещение было разделено на две части. Подземная автостоянка и мусорный отсек. В отсек вела дверь, к замку ее подходил любой ключ, который был длиной не менее десяти сантиметров. У советника такой нашелся на связке, им он отпирал нижний отдел засыпного сейфа.

Отправив девушку восвояси, он вошел внутрь и тут же пожалел, что не оставил папку в машине. Мусоросборник напоминал дно большой лифтовой шахты, куда сваливался мусор со всех этажей. Он, зажав папку под мышкой, занялся раскопками. В конце концов, не так уж много в гостинице людей, балующихся креветками. Разыскав среди груды отходов выдернутую из горшка и выброшенную вместе с засохшим фикусом деревянную рейку, которая, по-видимому, этот фикус и поддерживала до самой его смерти, он посмотрел на часы. В его распоряжении был один час и пятьдесят три минуты. Если, конечно, «муниципалитет» пунктуален и приезжает минута в минуту.

Очень быстро он стал классифицировать мусор. Гора отходов с человеческий рост, лежащая перед ним, состояла из разных категорий. Вот этот хлам, с опилками и стружкой, – из столярной, табличку на которой советник успел разглядеть, поспевая по коридору за портье. Сотни черных, свернутых в шар полиэтиленовых пакетов – из номеров, дело рук горничных. Разворачивать придется каждый, и Кряжин, разрывая тугие мешки одним движением, ронял на свои рукава чужие окурки, фантики, пустые пачки сигарет, использованные презервативы и даже белокурый женский парик.

Гостиница живет своей жизнью, немного отличающейся от нормальной. Здесь все проще. И если рядом с презервативами обнаруживается парик, значит, ночь была чертовски хороша и так же необузданна…

Это штык в бок молодым выпускникам юридических факультетов, видящим в работе следователя одну романтику. Борьба со злом предусматривает и такое начало, как розыск золотого зерна в жидком коровьем стуле. Старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации, стоящий по колено в отходах человеческой жизнедеятельности, ковыряющийся в чужом дерьме, – вот пример добросовестного отношения к делу. Настоящий романтизм, рожденный на желании оказаться умнее, найти и заставить сесть. Романтизм заканчивается в тот момент, когда нож с хрустом начинает скользить по горлу. Красота работы настоящего следователя с золотыми погонами на плечах, в отутюженной форме и сопутствующий этому явлению романтизм присутствуют на совещаниях у Генерального прокурора. Все остальное – ковыряние в дерьме рейкой от старого фикуса.

Через час поисков, ненавидя запах, идущий от него, Кряжин кончиками пальцев выдернул из пачки сигарету и закурил. Отошел к стене и понял, что за остающиеся пятьдесят три минуты, если по дороге с водителем мусоровоза не случится сердечный приступ, он ничего не найдет. Нужен оригинальный ход. Или, на худой конец, просто разумный. Догадка. Наитие с небес, опустившееся в это зловонное, плохо вентилируемое помещение. Но музы сюда не забредают даже по ошибке, им тут нечего делать. Хотя музу можно провести и завлечь сюда обманом.

Креветки, портер… Он перелопатил уже полтонны мусора, шелестящего, чавкающего и сочащегося, но не обнаружил среди этих мешков ни одного, где присутствовала бы упаковка из-под креветок или бутылки из-под портера. С бутылками можно не надеяться. Они сюда не спускаются. Тормозятся наверху, чтобы реализовываться в пункты приема. То же самое – с алюминиевыми банками из-под напитков. Потому он и не нашел ничего, кроме трех фигурных бутылок водки, не пригодных под сдачу, да с десяток таких же емкостей из-под вина.

Один раз ему посчастливилось – он наткнулся на пакет, принесенный из триста семнадцатого номера. Не найдя в нем ничего более примечательного, чем какая-то квитанция, он сунул ее в карман и продолжил раскопки.

Креветки, креветки… Или, как пишет Молибога, – «вареные креветки». Ну, понятно, что вареные. Сырые креветки, это то же самое что живой рак. Кряжин не видел ни одного, кто пил бы портер и закусывал сырыми раками.

Муза, прорвавшись сквозь наглухо запертые двери мусорной шахты, испачкала крылья, порвала подол платья и рухнула, тренькнув лирой, у ног советника.

Креветки… Они вареные! Никто не станет варить креветки в номере! Что он ищет?! Он ищет упаковку из-под креветок, маленьких красных морских тараканов, считающихся деликатесом, разрывая мешки с мусором из гостиничных номеров!

Советник, ты никогда еще не был так потрясающе туп! «Потсдам» – не студенческое общежитие, зайти в которое и не почувствовать запаха горохового супа из концентратов невозможно! В «Потсдаме», как и в других гостиницах, считающих себя пятизвездочными отелями, пища готовится исключительно на кухне!..

Когда он вернулся к горничным, число которых за последний час заметно поубавилось, оставшиеся сдержались изо всех сил, чтобы не наморщить носики. От следователя Генпрокуратуры несло так, словно он пил весь вечер, всю ночь, утром вылез из мусорного бака, похмелился и пришел.

– Где смена поваров, работавшая в эту ночь? – Можно было с этим вопросом зайти напрямую к дежурному администратору, но Кряжин был уверен в том, что сейчас поступает правильно. – Я задал вопрос из области теоретической физики?

Одна из обладательниц тонких длинных ног и коротенького фартучка показала на стену. В этом направлении находился выход из «Потсдама», Донское кладбище, Париж, Куба, Япония и Омск.

Оказалось, имелась в виду комната, расположенная через стену. Там переодевалась для отбытия домой раскрасневшаяся за сутки бригада поваров и поварят. Они должны были уйти через несколько минут, но как раз именно этого времени им и не хватило. Кряжин без стука вошел в комнату и обнаружил там троих людей в городском одеянии, которые стоя ожидали третьего, снимающего белые хлопчатобумажные брюки. Ждали они его, если соразмерять время с содержимым пивных бутылок в их руках, около десяти минут. Но губит людей не пиво, губит людей вода. Та, что вдруг прорвала кран на кухне, и один из отработавших смену кухонных работников остался, дабы перепоручить работу прибывшим слесарям.

– Здравствуйте, господа, – сказал, не скрывая удовольствия, Кряжин. – Вижу, торопитесь. Понимаю. А потому спрашиваю – лезть в карман за удостоверением или на слово поверите? У меня руки, видите ли… Грязные.

Один из четверых, присев на стул, вспомнил! Это он готовил креветки под чесночным соусом в половине одиннадцатого вечера. Пришла Майя и сказала: «Приготовь козлам из триста восьмого креветок». «Почему козлам?» – спросил он, догадываясь по лицу Майи, почему. «Доллар пожалели», – ответила Майя, и повар понял, что ошибся.

Он сварил креветки, выложил на блюдо, украсил зеленью, приготовил в горшочке соус и вызвал Майю. Но той почему-то не оказалось на месте («Номер «люкс», Колмацкий», – быстро вспомнил Кряжин), и заказ унесла Зина.

«Парад имен!» – взревел внутри советника рассерженный демон.

– Она говорила, в какой номер готовится заказ?

Не говорила.

– Кто-то еще этой ночью заказывал креветки? Я ко всем обращаюсь.

Все помотали головами – не слышали о таком.

Кряжин вернулся к горничным. Их стало еще в два раза меньше. Наступала смена, и советнику посчастливилось, что он вообще кого-то застал.

– Где Зина?

Мужиков из Генпрокуратуры не любят по ряду причин. Над самим определением «Генеральная прокуратура» витает какой-то дух всемогущества, вседозволенности и неприкасаемости, позволяющий носителю этого духа совершать серьезные поступки глобального масштаба от имени государства, и в памяти хоть раз связавшихся с этими мужиками граждан не застряло ни одного примера, когда бы всенародно было признано, что поступки совершены ошибочно. Бытует мнение, что в Генеральной прокуратуре работают умные люди. Это тоже порождает сомнение в том, что с ними стоит связываться. Стоит умному мужику дать повод зацепиться в своем ответе хотя бы за одно слово, он вытащит из тебя все, что ты знаешь. Впрочем, для этого мужику необязательно и в прокуратуре работать.

Еще одна причина – это настойчивость. Умный мужик, да еще работающий в прокуратуре, которого невозможно отбрить одними лишь уверениями в том, что дело бесперспективно… То есть – бесполезно, мол, со мной разговаривать, потому что я ничего, мол, не знаю… Это наиболее опасные из умных мужиков, работающих в прокуратуре, для граждан. Так решила старшая горничная, ответив за всех: «Мы не знаем».

Когда в чистом поле с копьями наперевес сталкиваются старший следователь по особо важным делам и старшая горничная, это зрелище не может не вызвать интереса у окружающих. Когда-то бабы выходили меж враждующих сторон, бросали наземь белый платок, и кровопролитие прекращалось. Старшая горничная решила бросить платок не наземь, а в лицо «важняку». И теперь всем хотелось убедиться в том, что это тот поступок, который в последующем можно повторять и им гордиться.

– Хотите стать главными героинями сериала «Разочарованные»? – удивился советник. – Не вижу проблем. Рисую перспективы. Через три минуты после того, как я не получу ответа, ни одна из присутствующих дам хранить трудовую книжку в этой гостинице уже не будет. После этого попробуйте только сунуть нос на Тверскую – увезу за сто первый километр.

Кряжин очертил в воздухе круг, означающий МКАД, отмерил от края обеими руками аршин в сторону и показал, где будут находиться упрямые горничные. Если соразмерить масштаб, это было уже где-то под Самарой. Не «сто первый», разумеется, но Кряжин изо всех сил старался дать понять, что ради такого дела бензина он не пожалеет.

Сломав о панцирь советника копье, неугомонная старшая горничная спешилась, выдернула из ножен меч и уже открыла было рот, чтобы сказать знакомое уху следователя «все равно не знаем», как вдруг одна из молоденьких, по всей видимости, та, у которой был заложен нос, и следователь, только что оставивший в покое помойку, по-прежнему казался ей мужиком что надо, по-простецки призналась:

– Зина вместе с Колей пошли к нему домой.

«Я сегодня сойду с ума», – подумал Кряжин, но вслух терпеливо пробормотал:

– Кто такой Коля, где Коля живет, когда Зина ушла с Колей и куда?

На этот раз ему повезло. Не придется ни в мусоре ползать, ни заманивать на свалку уже затаившую обиду музу. Горничная Зина, честно отработав смену, ушла с электриком Колей, имеющим в «Потсдаме» статус Тарзана, к нему домой на Шаболовку. Неподалеку от этого дома пишутся сценарии для «АБВГДейки». А что касается последнего вопроса следователя, Зина – девушка приятной наружности, двадцати двух лет, имеющая каштановые волосы, зеленые глаза и особую примету: ее Коля ужасно картавит и заикается.

– Картавый, заикающийся Тарзан? – переспросил Кряжин. – Ну-ну. Хотелось бы посмотреть, как он колотит себя в грудь и оглашает джунгли победным криком.

В коридоре, на выходе из хозблока в фойе, он вдруг столкнулся с Занкиевым. Не справившись с эмоциями, Сагидулла Салаевич дернул носом, но в основном выдержал неожиданность стойко.

– Почему вы меня не известили, что допрашиваете моих людей?

Кряжин хотел пройти, не заметив управляющего, но его вопрос заставил следователя сбросить обороты и остановиться.

– Вы не видели своего администратора?

– Если я не ошибаюсь, вы содержите его в СИЗО, – подумав мгновение, ответил Занкиев и машинально пригладил усы.

– А Саланцева? Это член моей следственно-оперативной группы.

На этот раз управляющий промолчал.

Кряжин шагнул к нему на неприлично близкое расстояние.

– А с братом своим когда в последний раз связывались?

– С братом? – тихо пробормотал Занкиев. И вдруг сделал несколько шагов назад, выдернул из кармана инкрустированный разноцветными камнями телефон и набрал на нем номер. От его приглушенных, но резких и гортанных чеченских фраз в фойе наступила тишина. Вряд ли кто из подчиненного персонала видел своего хозяина в таком беспомощном и взволнованном состоянии.

– Ты где, Али? – спрашивал младший Занкиев старшего. – Что с тобой? У тебя все в порядке?

– У меня все в порядке, брат, – отвечал старший младшему. – Но два часа назад со мной произошла странная история. На Тверской-Ямской мой «бээмвэ» остановила милиция и заставила выйти из машины. Меня поставили лицом к капоту и обыскали карманы в присутствии понятых. Брат, эти шакалы подкинули и нашли в моем правом кармане пакетик с белым порошком. Я клялся, что он не мой, доказывал, что меня подставили, потому что я с Кавказа, но меня увезли в дежурную часть какого-то отделения милиции Центрального округа, составили протокол и посадили в камеру. Через полчаса выпустили, извинились, сказали, что в пакетике был аспирин, и я должен был сразу сказать об этом милиционерам, а не морочить им голову. Меня выпустили, и я не потратил на это ни единого доллара. Я ничего не понимаю, брат. Менты совсем сошли с ума, брат.

– Я хорошо понимаю, брат, – сказал Занкиев-управляющий. – Я очень хорошо все понимаю. Я перезвоню тебе, брат.

Он захлопнул телефон и спрятал его в карман.

– С ним все в порядке? – встревожился Кряжин. – У вас пропал с лица загар.

Ни слова не говоря, тот сделал презрительную мину и повернулся к следователю спиной.

– Идите ко мне, Занкиев, – громко, убивая и без того мертвую тишину фойе, приказал советник. – Я не закончил с вами. Или хотите сесть на заднее сиденье моей машины?

Он видел эту муку подчинения, отражавшуюся от лица управляющего, как от зеркала. Это было не просто неприятно. Занкиеву было невероятно стыдно подчиняться и подходить к следователю, словно он решившая вдруг повиноваться вышедшая из-под контроля собака. И Кряжин, чтобы это видели все, сократил расстояние между ними до критического.

– Вы, кажется, обладаете недюжинной фантазией? – Советник пожевал губами и, рассматривая в упор управляющего, стал крутить головой во все стороны. Ему, «важняку» со стажем, было очень хорошо известно, каким оскорблением является это среди южан. – В стране эльфов троллям чудить опасно. Запомните это, управляющий. И никогда более, вы слышите – никогда, – не начинайте разговор со мной с вопроса. Только с приветствия. С улыбки. С радости на лице. С удовольствия на нем. На кафедре философии МГУ есть такой профессор – Лейников. Вы его, скорее всего, не знаете. Так вот он утверждает, что глупость – это дар божий, но злоупотреблять им не следует. Надеюсь, вы понимаете, о чем я.

На входе, перед зеркальной вертушкой, Кряжин повернулся и на этот раз громко сказал:

– Завтра в десять часов утра я жду вас в своем кабинете на Большой Дмитровке. Номер кабинета спросите у Залимхана Тадиева.

Он вышел, закурил, выпустил в воздух первую затяжку и вернулся в фойе. Картина, представшая его взору, советника позабавила, а Занкиева снова привела в бешенство: управляющий только что закончил нажимать на своем телефоне кнопки и снова собирался куда-то звонить.

– Я забыл, Занкиев, не суетитесь. С Тадиевым тоже все в порядке, просто он сейчас в Турции. Впрочем, если вам легче дозвониться до него, нежели поинтересоваться номером моего кабинета в прокуратуре, звоните.

И вышел. Нельзя старшего следователя по особо важным делам Генпрокуратуры ловить в коридоре гостиницы, как полового, и требовать отчета о его действиях. Нельзя.

Глава третья

Заколдованный круг имен, фамилий и адресов. Губернатор Мининской области, приехав на пару суток в Москву, окутал свое присутствие в столице тайной. Окружил себя лицами, не имеющими к его присутствию в столице никакого отношения. Удивляться было нечего, ибо чем выше статус объекта преступления, тем шире круг подозреваемых. Это бесспорная истина, открытая Кряжиным давно. С тех самых пор, когда он впервые ступил на крыльцо здания на Большой Дмитровке.

Еще задолго до убийства Резуна он знал, что губернаторов просто так не убивают. Всем известно, что руководители администраций субъектов Федерации по улицам, как в былые годы – царь-батюшка, не ходят, с простым людом разговаривают лишь для телевидения и через мощный кордон личной охраны. И если случилось так, что приехали в Москву инкогнито, то это не для того, чтобы поучаствовать в заседании Совета Федерации или выпросить в Минфине пару сотен тысяч для тренажерного зала в Мининске. Резуна привела в столицу причина, не имеющая к его служебной деятельности никакого отношения. Либо имеющая, но не имеющая ничего общего с его функциональными обязанностями главы администрации.

Губернатора невозможно ограбить. Например, его нельзя избить в темном переулке, отобрав сотовый телефон и портфель с планом строительства дорог в области. Нельзя прирезать в пьяной бытовухе, потому что тот если и пьет, то, как правило, лишь в компании председателя областного суда, начальника ГУВД области да пары замминистров из той же Москвы. И предполагать, что это председатель Мининского областного суда, не выдержав пьяных оскорблений, чиркнул складным ножом по горлу губернатора, по меньшей мере несерьезно.

В «Потсдаме» (Кряжин проверил) на момент убийства, помимо Резуна, находились: президент сотовой компании «Энком» (гуляющий с бабами и сорящий деньгами, как фантиками), управляющий «Зеро-банком» (тоже без охраны и тоже с проститутками) и многие другие, у кого, по определению, наличных было больше, нежели у руководителя дотационного региона страны. Между тем бумажник Резуна, демонстративно брошенный посреди комнаты, был вывернут наизнанку, и все, что там к моменту прибытия Тоцкого оставалось, – это фотография жены и любимой собаки. Кейс, обнаруженный Колмацким, пуст.

Получается, следователь по особо важным делам Генпрокуратуры должен был увериться в том, что Резуна ограбили.

Но именно по этим установленным фактам советник догадался об обратном. Резуна не грабили, его просто убирали с дороги. Если в кейсе перевозилась взятка из Мининска на предстоящее заседание кабинета министров и убийцам это было хорошо известно, тогда зачем выворачивать кошелек губернатора? Чтобы добавить мелочь к миллионам из портфеля и обогатиться еще тысяч на десять рублей? Да и цепь, позабытая на трупе, стоила гораздо больше той мелочи, что нашли в кошельке.

– Ты бы переоделся, Дмитрич, – робко подсказал водитель.

– Тебя тошнит?

– Да я-то, господи… – отмахнулся водитель. – Ко всему привык. Вот, помню, Тартакова возил. Тот тоже поковыряться любил…

– Я не люблю ковыряться в помойках, Сергей Дмитрич, – досадливо оправдался Кряжин. – Просто день сегодня такой с утра. Да и наплевать на то, что обо мне подумают там, куда я еду. Вон, видишь, дом? К третьему подъезду подай.

– Так бы и сказал сразу, что наплевать, – ухмыльнулся Дмитрич. – А то – «день сегодня», бури магнитные…

Серая пятиэтажка своим состоянием уже прямо свидетельствовала о том, что стоять ей здесь и позорить столицу осталось недолго. Кряжин поднялся на второй этаж и занес над дверью руку. Дернул автоматически в воздухе, как лицо, с детства пораженное ДЦП, и замер. Меж косяком и створкой, обделенной какими-либо излишествами, включая даже дерматин и второй замок, виднелась щель. Советник воткнул в дверь палец и слегка надавил. Створка открылась.

Они начали здесь, в коридоре. Это вне сомнений. Вот левый ботинок Тарзана, вот обе туфли Зины. И лежат они так, словно их сбрасывали с ног движениями, коими вратарь выносит мяч в поле. Защелкнуть замок времени уже не было. Кряжин пошел по следу, удивляясь этапам раздевания. Вот блузка Зины, рядом – трусы Тарзана. А чуть поодаль – брюки Тарзана. Нечего и удивляться тому, что дверь не заперта, коль скоро трусы он успел снять вперед брюк. Очень, очень хочется посмотреть на этого Гарри Гудини.

Торопились, ох, торопились… Не дай бог так оголодать.

Впрочем, вожделение – великий грех и великая сила. Люди, пораженные им, порою ломают руками спинки чугунных кроватей, а после без сварки не могут поставить их обратно.

Квартира двухкомнатная, родителей у Тарзана, как всем известно, нет, а потому события в маленькой комнатке развивались стремительно и мощно. «Укуси, укуси меня!..» Раздавался рык, вскрик, свидетельствующий о том, что просьба исполнена. И скрип ДСП, напоминающий стон дерева в разгар тайфуна, возобновлялся с новой силой. Российские изготовители спальных гарнитуров из ДСП, которыми брезгуют на Западе, уверяют, что те в состоянии прослужить десять лет. Разумеется, в расчет не берется ряд факторов, сокращающих этот срок в несколько раз. Например, не учитывается, что такой гарнитур может служить не больше полугода, если будут совпадать смены понравившихся друг другу слесаря гостиницы и горничной.

«Повег’нись!.. Повег’нись вот т-так!.. Нет, вот т-так!.. Нет, не т-т-ак!.. Да, вот так, кг’ошка!..»

Кряжин вспомнил, что он не ел с самого утра. Тихо вернувшись в коридор, он так же тихо закрыл замок, прошел на кухню и переступил через лежащий на полу опрокинувшийся пакет с провизией. Он был принесен из гостиницы, и сомнений в этом не было никаких: упакованные в целлофан бутерброды, несколько бутылок вина (одну такую он видел в мусорной шахте), зелень и баночки с консервами. На какие шиши это закуплено, было неясно. Скорее не закуплено, а вынесено из кухни в тот момент, когда поваренок чинил прорвавшийся кран и уделять внимания чему-либо другому был не в состоянии.

Кряжин распечатал один из бутербродов. Был он с красной икрой, и хлеб под ней был хрустящ и вкусен. Проверил холодильник, принюхался к одной из бутылок, чтобы не оскоромиться спиртом вместо минералки, и с удовольствием перекусил.

В зале советник, под вопли из запертой спальни: «А теперь ты мне так!..», расположился на диване и подтянул к себе распахнутые и позабытые хозяином нарды. Расставил фишки и стал бросать кости не на доску, дабы не стучать, а на диван.

Кряжин был мужчиной. Появиться в дверях с папкой в руке в эти мгновения было ниже его убеждений. Он не столько понимал Тарзана, сколько саму суть происходящего. Даже если бы за дверями сейчас находился не слесарь «Потсдама», а убийца, он, наверное, дал бы процессу закончиться в нормальном режиме. Есть принципы, переступать через которые некоторые мужики не могут, и Кряжин к этим мужикам относился. Он продолжал бросать кости даже после того, как вопли прекратились и по спальне стали расплываться глубокие стоны.

«Давай еще, но по-дг’угому»…

«Э, нет», – решил советник, встал и уже стоя выбросил кости. Выпало два и один. Не беда, все равно проиграл. Себе.

Теперь можно было в тактичность не играть, и он резко толкнул дверь. Она отлетела, взору его предстало то, что он увидеть ожидал, и Зина закричала дурным голосом. Так же, наверное, вопила Майя, когда ею, слушающей Селин Дион через наушники, пытался овладеть со спины Яресько.

– Спокойно, – предупредил Кряжин, не глядя на Зину, пытающуюся из бутылки ситро сделать дерево, за которым можно было спрятаться. Взгляд его был прикован к очумевшему от послесексового стресса слесарю. – Я – старший сле… Словом, пара ответов на мою пару вопросов, и я ушел. Не нужно спрашивать, кто я, иначе мне придется представиться. Считайте, что я – ваша скромность.

– Я сейчас тебя и пг’и… пг’и…

– Пристыжу, что ли? – попытался угадать Кряжин.

– Пг’ибью, – озверело пообещал Тарзан Коля и встал с кровати.

Вид его, лишенного одеяний, за исключением черных носков, почти как у Резуна, был не впечатляющ. Кряжин мог бы и ему, как Занкиеву, объяснить, что не нужно подходить вот так к следователю, но вместо этого выбросил вперед ладонь, и царь джунглей, перелетев через низкую спинку кровати, рухнул на нее, и под ним что-то треснуло. Оставалось надеяться, что это все те же доски из ДСП.

– Я же попросил – спокойно, – напомнил Кряжин и поднял с пола кроватную накидку. – Зина, повар из кухни приготовил этой ночью креветки под чесночным соусом. Куда вы доставили блюдо?

– Креветок? – вращая дикими глазами, она куталась в накидку, словно ее пробирал холод. – Господи, дура я. Я не туда унесла? Простите, ради бога… Передайте Анатолию Сергеевичу, что больше этого не повторится.

«Анатолию Сергеевичу?.. Это Дутову, что ли?!»

– Зина, я не из службы безопасности вашей гостиницы. Я из Генеральной прокуратуры. – Увидев в глазах девушки настоящее отчаяние, советник подавил в себе досаду. – Да мне плевать на этих креветок! Я спрашиваю – куда вы их унесли?

– В триста восьмой номер… – с трепетом в голосе пролепетала горничная. Ее вера во всемогущество Дутова стала еще сильнее.

– Кто там находился, когда вы принесли блюдо?

Мысли девушки читались с ее лица, как с листа бумаги. Поверить в то, что перед нею следователь прокуратуры, она не может. Сейчас она думает о том, что за ней следила СБ «Потсдама». Ей сделали заказ, она его исполнила, да не по тому адресу. Дутов за такие промахи карает жестоко, он чтит авторитет гостиницы. И сейчас он послал своего головореза, дабы окончательно разобраться с делами.

Это было все, что читалось на лице горничной, замотанной в кроватную накидку.

Быть может, она обязательно бы соврала. Перед прокуратурой за подобные мелочи отчитываться необязательно. Однако с Дутовым шутить не стоит, до сих пор никто так и не нашел Лизу, исчезнувшую из гостиницы сразу после того, как у одного банкира пропал из номера кейс с деловыми бумагами… И она заговорила.

В том номере, помимо одного славянина, находились еще двое кавказцев. Славянин молчал, молчал и один кавказец, а второй догнал ее в прихожей, положил руку чуть ниже талии и предложил сто долларов за ночь. Взгляд его был мутен, но алкоголем не пахло. Пахло потом, причем так сильно, словно он не мылся несколько недель.

«Приготовь козлам из триста восьмого креветок», – вспомнил Кряжин показания одного из поваров о Майе. Она назвала их козлами потому, что предложили ей то же, что и Зине, и пахло от них так же.

Зина, понятно, отказалась и быстро вышла из триста восьмого номера. Более она в этот номер не входила и вряд ли вошла бы, даже если бы ей предложили большие чаевые. Зина очень не любит две вещи: кавказцев и скисший запах пота. А два в одном просто ненавидит.

– Тебе к-конец, – пообещал Тарзан. К тому моменту, когда Зина разговорилась, он окончательно пришел в себя. Теперь его вид был еще менее впечатляющ. Носки вяло свисали со ступней сорок второго размера.

– Как выглядели славянин и те кавказцы?

Светловолосый молчун одет был в тонкий кремовый свитер и светлые брюки цвета кофе с молоком. На ногах были туфли такого же цвета. Да, она чуть не забыла. У славянина, когда он зевнул, обернувшись на вход горничной, во рту блеснул металлический зуб желтого цвета. «Кажется, какой-то из коренных».

Больше она ничего рассмотреть не смогла, потому что дело горничных – убирать номера и исполнять заказы, а не запоминать черты клиентов для последующего рисования их словесных портретов.

– Сядьте на место, – попросил Кряжин Колю, который ходил по комнате в поисках одежды, но у советника появилось подозрение, что он ищет не ее, а тяжелый предмет.

Кавказцы были одеты как самые настоящие кавказцы: широкие брюки типа «слаксов», черные рубашки и черные кожаные куртки, которые они не снимали даже в номере. Аккуратно, как всегда, стриженные, юмор, как обычно, на уровне вагоновожатого, и руки, прилипающие обычно к известным частям тела горничных. Естественно, речь идет не обо всех кавказцах, а лишь об отмороженных. Настоящие мужчины себе такого не позволяют. Особенно кавказцы.

– Зина, при попытке выяснить, кто из горничных работал на третьем этаже и должен был в тот день доставлять заказы, я услышал уже три имени: Таня, Зина, Майя. У вас что, сезонный переполох? Три горничных ночью на этаж – не много ли?

Зина замялась. Ей очень не хотелось говорить то, что потом вызовет к ней антипатию у коллектива.

– Видите ли… Вообще, работать должна была я. Я и работала. Когда же в гостинице бум и вероятен большой доход, некоторые горничные остаются, чтобы подзаработать. И в ночь остались Майя и Таня. Кажется, была еще одна, но я не помню точно, кто.

Оказывается, чем пьянее гости и чем их больше, тем выше заработок обслуги. За бурную ночь переполненного этажа можно заработать до нескольких тысяч.

– Значит, – насел Кряжин, – ни Майя, ни Таня никого не подменяли и работали по собственной инициативе?

Да, ответила она. Администрация это знает, но кто из руководителей будет противиться тому, что заказы исполняются точно в срок? У кого убыток – так это у горничной, дежурившей в эту ночь. Это, как правило, новенькая, которая не может воспротивиться давлению горничных-старожилок.

Окончательно убедившись, что Зина сказала все и теперь для большего правдоподобия и демонстрации готовности к сотрудничеству она начинает рассказ по второму кругу, Кряжин поднял со стола папку и попрощался. Посоветовал Коле его не провожать и запереть дверь.

Дома на Большом Факельном его ждала прохлада, мусорное ведро, которое он самому себе пообещал вынести еще два дня назад, не вымытая со среды посуда и необходимость завтра рано вставать, чтобы ехать на Дмитровку. Там у Кряжина есть чай. Есть кофе. Чайник и легкий ужин в маленьком холодильнике. Есть маленький телевизор и сменная одежда.

Все маленькое, но, если сложить вместе, получится общая картина маленького благополучия и достатка в жизни. Там был и душ, и был он для одного следователя чудовищно велик. В нем работники с Большой Дмитровки омывают бренные тела после занятий спортом в тренажерном зале. Включив в одиночестве воду, можно слушать эхо бьющей в пол воды, думать и отсеивать догадки от истины.

– Опять на работу, начальник? – поинтересовался водитель. – Жениться бы тебе, Иван. Жалко смотреть…

– А кто тогда будет расследовать дела высокой сложности и особой важности? Словом, пока вы меня со Смагиным не женили, поеду ночевать в прокуратуру. Но сейчас – в «Потсдам».

– Матерь Божья, – разочарованно выдавил Дмитрич и включил зажигание. – Может, все-таки переоденешься?

– Переморщатся. И потом, ко мне, такому, там уже привыкли.

В одноместном триста восьмом номере гостиницы с двадцать второго сентября, то есть за два дня до убийства Резуна, был зарегистрирован некто Арташевский Герман Яковлевич. Он покинул гостиницу утром двадцать четвертого, через четыре часа после обнаружения трупа губернатора Мининской области. Исходя из описаний лиц, имеющих возможность что-то о нем вспомнить, Арташевский «был во всем светлом». Светлые брюки, джемпер, рубашка, туфли. И сам был светлым: русоволосым, с бесцветными глазами. Разговаривал тихо, ходил медленно, в контакты с персоналом не вступал.

Вот так и «снимают» с себя все особые приметы, подумалось Кряжину. Завтра этот человек переоденется во все черное, заговорит своим нормальным голосом и начнет в гостиницах выставлять рекламации персоналу. Его, с такими новыми свойствами, не узнают даже здесь, в «Потсдаме».

Хотя – почему Арташевского? Он, скорее всего, вовсе не Арташевский.

Кряжин разговаривал с работниками гостиницы и в каждом их новом ответе слышал: «До чего же ты всем здесь уже надоел…»

Он их понимал, хотя и чхать хотел на их плохо скрываемое раздражение. Просто за сегодняшний день он надоел самому себе.

Вернувшись в прокуратуру, коридоры которой были покрыты царственным мраком, он сдвинул стулья, бросил в изголовье парадный китель с золотыми погонами из шкафа, сходил в душ, лег и уснул.

В половине четвертого он неожиданно проснулся и сел на стул. Добрался в темноте до выключателя и, морщась от яркого света, прошел к целлофановому пакету, брошенному у входа. В нем лежал свернутый в скатку пятисотдолларовый костюм, приготовленный в химчистку. Разобравшись с карманами, он нашел нужный и вынул из него мятый бланк квитанции.

Он прошел к столу, разгладил лист и вынул из ящика тонкие, для чтения, очки.

«Ноtel «Potsdam», – значилось слева для гуманитариев-интеллектуалов. «Гостиница «Потсдам», – было напечатано справа для иных, оказавшихся там по нужде великой, по причине отсутствия номеров в менее дешевых гостиницах.

«23.09.2004 г. – 25.09.2004 г. 3 х $ 83 = $ 249». Это понятно даже «иному». Три дня в номере «люкс» обошлись члену Совета Федерации Резуну без малого в двести пятьдесят долларов США. Среднемесячная заработная плата по Москве.

«Заказ в номер…» Далее идет перечисление всего, что успел слопать до прибытия Дутова с его братвой Колмацкий, с выведением последней, итоговой суммы: «…$ 14». Чего и говорить, позавтракал Филя неплохо. Только Кряжину и в голову не приходило, что несколько тостов с повидлом, чашка кофе и стакан апельсинового сока могут стоить по нынешнему курсу четыреста рублей. Как ни прикидывал советник: апельсины ручной сборки с Корсики, кофе из огорода Пеле, тосты из свежих французских булок и повидло из Канады… Все равно не выходило. Даже при условии высоких таможенных пошлин.

Словом, с этим тоже все понятно. Но вот что такое: «3792 – 332525 – 4 × 7,5 = 30»? С математикой у Кряжина было все в порядке с самой школы. Твердые, хорошие знания предмета по окончании десятилетки, «отлично» в вузе. Даже без применения калькулятора или логарифмической линейки было ясно, что ответом на это математическое предложение будет не «тридцать». Пусть обсчитали, пусть насчитали лишку, пусть. В гостиницах это случается. Гораздо реже бывает, когда не «натянут». Это как в ресторане. Мозги у официанта начинают функционировать в верном направлении, и таблицу сложения он начинает вспоминать только тогда, когда его возьмешь за фартук и прижмешь лбом к тарелке, на которой тот принес счет. Но таких математических выкладок с явными происками издевательств Кряжину видеть еще не приходилось.

К четырем часам, нарисовав на листе бумаги около двух десятков чертей и кубических форм, он встал и дошел до настенной полки. У каждого следователя в кабинете есть маленькая библиотечка, к которой он обращается в минуту затруднений. У Кряжина на полочке, помимо порядком запылившихся УК и УПК, стоял «Толковый словарь русского языка» Ожегова, изъятый в прошлом году у одного из мерзавцев «Справочник медицинского работника» с точным описанием структуры человеческого тела и телефонный справочник всех городов и весей планеты Земля. К последнему советник и обратился за помощью.

На этот раз долго искать истину не пришлось. Она была даже ближе, чем рядом. «3792» – это код Мининска. «332525» – это, как следовало теперь догадаться, один из абонентов этого города, покинутого губернатором. «4» – это количество минут, потребовавшееся Резуну для разговора, а «тридцать» – это сумма в рублях, которую он должен был заплатить гостинице за пользование ее междугородней телефонной связью.

Кряжин расстегнул на папке замок, уложил в нее квитанцию и снова улегся на сдвинутые стулья. В половине восьмого он распахнет настежь окно, проберется в душ, вынет из шкафа свежий костюм с рубашкой и на совещании у начальника следственного управления Генпрокуратуры Смагина будет присутствовать как самый готовый из всех готовых к разумному действию.

Но это будет утром, а до того момента, как его снова примет еще не просохшая за ночь душевая, на его столе прозвонит телефонный звонок. Кряжин сначала удивится – с чего бы его служебному «Панасонику» пиликать «Вальс цветов», и поймет, что удивляться нужно было не этому, а самому звонку в четыре утра в кабинете следователя…

Глава четвертая

ИЗ РАПОРТА НАЧАЛЬНИКА УФСБ ПО ЮЖНОМУ ФЕДЕРАЛЬНОМУ ОКРУГУ

ДИРЕКТОРУ ФСБ РФ, 12.05.2004 Г.:

«Секретно. Экземпляр единственный.

Настоящим докладываю, что в ходе разработки S-24, задержанного в результате спецоперации в г. Грозном и дающего показания в отношении международной террористической организации (МТО), спецподразделением ФСБ установлен и задержан фигурант F-11, проходящий по вашей картотеке лиц, имеющих отношение к исламским террористическим группировкам. В результате разработки последнего получена следующая информация.

МТО готовит ряд акций на территории Российской Федерации с целью проникновения в высшие эшелоны исполнительной власти на уровне субъектов Федерации. Как показал F-11, целью лиц, внедряемых в администрации областей, будет дискредитация либо физическое устранение руководителей администраций, навязывание досрочных выборов и продвижение членов МТО в качестве кандидатов.

Основной опорой при ликвидации политических разногласий между ныне действующими политическими силами и электоратом будут преступные организованные группировки, которые к указанному моменту уже должны будут признать «новые силы», возглавляемые «пиковыми ворами», и депутаты, наиболее склонные к решению различных вопросов за материальное вознаграждение.

В ходе допроса F-11 показал, что в ближайшее время должно состояться устранение одного из глав северных территорий Российской Федерации. В качестве объекта будет избрана область (край), где нет глубоких внутригосударственных интересов (нефть, газ, золото, алмазы и др.). В качестве подтверждения своих доводов F-11 указал на уже случившийся акт в отношении одного из губернаторов РФ, устраненного в ходе его планового облета территории на вертолете. Теракт был проведен с целью установления характера и последовательности действий властных структур и Президента страны при данных обстоятельствах. Выводы, сделанные МТО, позволили ей сформировать мнение о верности выбранного пути захвата государственной власти в Российской Федерации.

На основании изложенного полагал бы:

1. Установить лиц из числа «пиковых воров», выступающих в качестве будущих кандидатов на руководящие посты исполнительной власти РФ.

2. Выявить каналы связи указанных лиц с МТО с последующим включением в оперативную игру с использованием спецсотрудников ФСБ, действующих под прикрытием организованных преступных группировок и являющихся их «активными членами»…»

– Иван Дмитриевич?.. – раздался в трубке трепетный голос.

– Иван Дмитриевич, – подтвердил Кряжин. Этот женский голос он уже где-то слышал.

– Это Майя.

«Да, конечно», – вспомнил Кряжин.

– Как вы узнали номер моего телефона?

– На каждом углу продаются телефонные базы сотовых компаний, – объяснила горничная. – Нам нужно срочно встретиться.

– Как насчет девяти часов утра в моем кабинете?

– Вы не поняли, – осуждая советника за недогадливость, сказала она. – Нам нужно встретиться сейчас. Желательно у меня на квартире.

«Уж не готовят ли темные силы мне козу?» – первое, о чем подумал видавший виды Кряжин. Такое один раз уже было. «Нам нужно срочно встретиться», – сказала одна и сразу по приезде советника начала рвать на себе одежды и потрясать грудями (чего скрывать – неплохими). На крик оскорбляемой женщины, уже повалившей на себя, хрупкую, огромное тело следователя (откуда силы взялись, выяснилось позже), выскочил какой-то прыщ с видеокамерой, снял сантиметров десять пленки и выскочил в заранее распахнутое окно. Прыща взяли под окном силы светлые, потому что Кряжин, как тоже выяснилось позже, один на сеновал не ходит. Он ходит с кузнецами из МУРа. Подстава была форменная. Сексопаткой оказалась сестра задержанного рецидивиста, оператором-постановщиком – ее хахаль. На большее, чем снять Кряжина в дубленке и шапке на голове на голой бабе, а после этим шантажировать его, у родных и близких рецидивиста ума не хватило.

Сейчас явно напрашивались аналогии. Но ехать все-таки придется. Без МУРа и без страховки.

– Куда приехать? – спросил Кряжин.

– На Волховскую, десять. Пятая квартира.

– Это неправильный ответ, Майя. Вы живете в Добрынинском переулке, восемь. В одиннадцатой квартире.

– Господи!.. – прошептала она. – Да, я не дома. Но какое это может иметь значение сейчас?! У меня проблема.

– Значение это имеет вот какое. Вы обманываете меня с первой минуты, заставляя не доверять в целом. Если нет никакой разницы, так, может быть, вам стоит позвонить Колмацкому? Он, как я понял, специалист по разрешению проблем.

– Хорошо, – сказала она. – Я позвоню Колмацкому. Только вряд ли его заинтересует новость о том, как меня искали Дутов и его отморозки. Хорошо, я позвоню ему…

– Пятая, говорите?

В этой квартире все было в лучших традициях жанра. Просторная, светлая гостиная, фигурный потолок, малиново-серебристые стены с незамысловатыми панно из причудливо выгнутых, вывернутых из земли и покрытых лаком корней каких-то растений, тонкие длинные вазы с какими-то наполнителями-ассорти из семян тропических фруктов, и, конечно, спальня с кроватью, на которой можно было играть в настольный теннис.

Еще была лестница, ведущая с пятого этажа на шестой. Двухуровневая трехкомнатная, коих в Москве много, и принадлежат они, как правило, людям высокого достатка.

Жилище сестры Майи, горничной «Потсдама», благоухало ароматами пряностей, и чувствовалось, что уборку в ней делает приходящая уборщица – настолько не верилось, что стерва от бизнеса будет сама мыть пол и смахивать мохнатой бархоткой пыль с бюстов мыслителей и адмиралов. В этой связи у Кряжина возник вопрос, озвучить который он решил чуть позже.

– Хорошо у вашей сестры, – начал он издалека, прощупывая удобный плацдарм для выяснения обстоятельств столь срочной связи. – Чувствуется во всем этом великолепии некая уверенность. Что уснешь за крепкими стенами. Что проснешься, и у твоего горла не будет дрожать чей-то нож.

Майя была бледна, по всему чувствовалось, что в этой части разговора она с советником согласиться была бы рада, но у нее нет как раз той уверенности, о которой тот ведет речь.

– Я боюсь, – сказала она, шагнув к Кряжину.

– А кто сейчас не боится? – помня о предыдущем «срочном» вызове, он отошел к стене, где располагались с дюжину фотографий. – Вот и я боюсь.

Чего он боится, он решил не говорить.

– Меня ищет Дутов, – метнувшись к столику (вспомнила, что играет роль хозяйки), она вынула из бара бутылку виски и нашла два пузатых стакана.

– Воловатый малый, что за порученца при Занкиеве? Удар в пах, и он отстанет.

– Господи, – опять запричитала она. – Кажется, я ошиблась…

– В том, что для исповеди выбрала меня? – уточнил Кряжин. – Скорее всего, да. Я вам не доверяю. У меня какое-то предубеждение относительно вашей искренности. Вы звоните мне ночью из квартиры стоимостью в несколько сот тысяч долларов, говорите, что она сестрина, и пытаетесь внушить мне мысль о том, что полезны в моем деле.

Прохаживаясь по жилищу, Кряжин опять подумал, что квартира эта чересчур богата для того, чтобы сестра Майи сама делала в ней уборку. Ясно, что сюда приходит какая-то тетя, чтобы присматривать за помещениями и закупать по списку, выложенному заранее на столик хозяйкой, продукты. Между тем Майя, родная сестра этой хозяйки, сама убирает в чужих квартирах чужую блевотину, пылесосит в них и протирает пыль. И Кряжин уверен – получает за это гораздо меньше, чем домработница ее, как она сказала, сестры.

Потрогав пальцем ветку в икебане на столике – действительно, живая? – советник подумал: будь у него брат и живи он в таком достатке, он вряд ли позволил бы ему прислуживать. Даже ради собственного авторитета воспротивился бы этому. Снабжал бы деньгами, снял квартиру, купил машину. А иначе ему обязательно в приватной беседе сказал бы кто-то из партнеров по бизнесу: «Знаете, Кряжин-старший, нам кажется, что доверять вам нельзя. Если уж даже Кряжин-младший сшибает чаевые и рад тому, тогда чего ждать нам, вашим деловым партнерам?»

Майя сделала глоток из стакана и заметно успокоилась. Ее первое мнение о том, что нарвалась на недотепу, после этих слов выветрилось, как и тревога после первого глотка. Много ли нужно женщине? Немного мужской логики, глоток крепкого спиртного, и она готова с ним поделиться даже маленькими женскими тайнами.

– А вы не настолько глупы, насколько я представляла.

– А насколько я глуп?

Теперь она даже улыбнулась. Это не просто умный мужчина. Это мужчина, способный из любой фразы вылепить нечто нужное себе. Сейчас ей обязательно придется сказать, что он совсем не глуп. Но она побоялась это сделать. Впервые за последний год ей не стремились залезть под юбку, а потому не было нужды грубо отвечать. Этот новый вариант отношений между мужчиной и женщиной казался ей удивительно незнакомым.

– Вы правы. Это квартира не моей сестры. У меня вообще нет сестры. Это гостевой дом моего продюсера, которому я сегодня дала согласие на сотрудничество. Фото, визаж, демонстрация от кутюр. Вы знаете, чем отличается от кутюр от прет-а-порте?

– Первое человек с нормальной психикой никогда не наденет, чтобы выйти на улицу, а ко второму будет стремиться, пока жив. Майя, я не готов к этой беседе, – советник поморщился и сел в кресло. Хотелось курить, но он не решился перебивать аромат сандала табачным дымом. – Вы хотели мне что-то сообщить. У вас есть пять минут.

Майя допила стакан, отставила его в сторону и быстро пересказала короткую историю. Она выглядела следующим образом. Уволившись из «Потсдама» с формулировкой «по собственному желанию» и получив расчет, бывшая горничная уехала на снимаемую ею квартиру. Не успела она упаковать два скромных чемодана с вещами, как в дверь позвонили, и в открытую ею дверь вошел Дутов. Вошел не один, вошел с кузнецами. Он сел в кресло, а кузнецы быстро раздели Майю и уложили на кровать. Дальнейший разговор происходил именно в таком положении: она лежала на кровати, а Дутов сидел в кресле. А кузнецы стояли рядом с кроватью и сожалели, что разговор затягивается.

Майе к такому своему состоянию не привыкать. Приехав из убогой деревеньки, расположенной на околице страны, она некоторое время маячила по Тверской между музеями Островского и Немировича-Данченко, пока ее не увидел один из продюсеров конкурса красоты. Так Майя стала «Мисс Тверью», хотя в Твери ни разу не была. Но до конкурса было еще множество случаев, когда ей приходилось вот так лежать в компании множества мужчин. То есть само по себе явление Майю не шокировало, пугало другое – суть разговора.

Она обратила внимание следователя на несколько моментов. Во-первых, ее так никто и не изнасиловал, хотя все предпосылки к тому имелись. Во-вторых, чтобы этого не произошло и в дальнейшем, они потребовали (глупые кузнецы, глупый Дутов! – напугали…), чтобы она исчезла из столицы. В-третьих, никогда, даже под самыми изощренными пытками, она не должна вспоминать, как ходила принимать заказ на креветки в триста восьмой номер. То есть помнить, конечно, должна, ибо отрицать это, при наличии десятка свидетелей, глупо, но вот кто находился в комнате и как выглядел, от нее потребовали забыть.

И ее, нагую, в конце разговора сильно напугали. Быть может, если бы не эта угроза, то на остальное ей было наплевать. Пообещали скрутить голову, если она хоть раз вступит в контакт с Кряжиным.

– Именно с Кряжиным? – уточнил советник.

– Именно, – подтвердила она. – Один из тех, кто находился в номере, когда я вошла, говорил: «Дело у Кряжина, и вряд ли его у него заберут. А потому нечего и звонить в прокуратуру…» Потом он замолчал, потому что увидел меня… Как он выглядел? Бледное пятно среди черноты остальных клиентов. Светлый джемпер, светлая рубашка, светлые брюки и такие же туфли. Совершенно незаметная личность посреди бежевого ковра триста восьмого номера.

Кряжин резонно поинтересовался у Майи, зачем ей нужно было связываться с ним и подставлять себя под чудовищный риск, вместо того чтобы просто взять два чемодана и уехать.

И он посмотрел на нее, ожидая ответа. Слишком много логики было в его вопросе и мало в ее предыдущем рассказе.

– А они меня все равно убьют, – вдруг ответила она и потянулась к бутылке.

– Тогда им незачем было устраивать стриптиз на снимаемой вами квартире, Майя. Вас бы просто убили.

Она встала, прошла к лестнице, ведущей наверх, и уселась на нижнюю ступеньку.

– Они просто еще не знают того, что меня нужно было не пугать, а убивать.

Кряжин почесал висок, поморщился и попросил экономить его время.

– О том, что я была с Колмацким, вы знаете. О том, чем мы занимались, вам тоже известно. Но когда Филипп отправился в душ, кажется, это было во второй раз, мне захотелось пить. Я проверила бар, но минеральной там не оказалось. Номер только что освободился, его прибрали, но еще не приготовили к въезду новых клиентов. И тогда я вынула из кармашка фартука ключ от триста девятнадцатого номера, накинула на себя платье горничной и выскочила в коридор. Прошла в триста девятнадцатый, взяла из бара одну бутылку нарзана и вышла с нею в коридор. И в тот момент, когда я выходила, я услышала шаги. Испугавшись, что меня застанут за неприличным делом, я закрылась в номере и вышла лишь спустя минуту. А когда выходила, услышала: «Ну, проходите, раз так». – «Спасибо». Потом захлопнулась дверь, и я поняла, что это дверь триста семнадцатого номера. Того самого…

– И что с того? – уже почти засыпая, поинтересовался советник.

– А то, – морщась от досады за непонятливость Кряжина, повысила голос бывшая горничная, – что говорил «спасибо» человек, который в триста восьмом номере предупреждал о невозможности решать вопросы в прокуратуре, коль дело находится у вас! Я узнала его голос.

Интересное кино. Кряжин пригладил висок и посмотрел на верхнюю часть витой лестницы. У него стало складываться предположение, что его по ней ведут, чтобы он рано или поздно свалился с нее с большими последствиями для себя. Интересно, Майя хорошая девочка? Или ее попросили еще раз сыграть роль девочки с Тверской-Ямской? Дутов мог это придумать. Не вопрос. Если то, что она говорит, не правда, а игра, то она срежиссирована очень примитивно. Половина ее рассказа, там, где раздевание, похожа на правду. А потом девочка начинает частить в подробностях. «Ну, заходите, раз так…» Она чуть не описалась от страха, что ее застукают на краже бутылки нарзана, и при этом хранила феноменальную способность запоминать детали совершенного убийства.

– Если вы не видели человека, говорившего в коридоре с хозяином номера, тогда почему вы считаете, что «бледный» человек вошел в триста семнадцатый номер, а, скажем, не в триста девятнадцатый?

– У вас есть на работе сейф?

– Есть. На нем написано, что при пожаре его необходимо выносить в первую очередь и ответственный за это я. – Мысленно махнув на предосторожности рукой, Кряжин дотянулся до бутылки и налил себе добрую порцию виски. – И мне становится жутко от мысли, что рядом со мною будут падать горящие балки, а я буду нести на спине этот сейф весом в двести пятьдесят килограммов. Вы хотели провести какую-то аналогию? – И он выпил.

– И вы наверняка знаете, как он скрипит?

– Знаю. – Выбрав на блюдце ломтик лимона побольше, он уронил его в рот, как в пропасть. – В марте под моим окном так кричит насилуемая стаей отмороженных котов кошка.

Сравнение ей понравилось. Она задумалась и, старательно подбирая слова, выдала:

– А вот дверь триста семнадцатого номера звучит, как… как будто пискнула мышь, потом – вскрикнул во сне ребенок. Я на третьем этаже знаю, как «звучат» двери всех номеров.

Кряжин с сожалением посмотрел на часы. Рассказ девушки мог быть как сенсацией, так и плохо приготовленной кашей-размазней для следователя. Хотя приехал он, во всяком случае, не зря. Во-первых, уже дважды из разных уст упомянут человек «во всем светлом», во-вторых, подтвердился на практике следственный эксперимент с Сидельниковым. За то время, пока Филя Колмацкий мылил ноги, успеть прирезать Резуна можно было вполне.

Это было все, что хотела сообщить советнику Майя. И понять ее он был должен. Бывшая горничная «Потсдама» с этого момента являлась ценным свидетелем, могущим на опознании указать на человека в «светлом» как на лицо, заходившее в номер к губернатору Мининска за несколько минут до его смерти.

Он отправил ее туда, откуда она с трудом выбралась. В родную деревеньку. Каждые два дня она должна звонить ему на мобильный телефон и докладывать, что ничего необычного с нею не происходит. Но перед этим, конечно, дал расписаться под текстом в бланке протокола повторного допроса свидетеля. Кряжину было не привыкать заполнять такие бланки на самых неприспособленных для этого поверхностях: на коленях над трупом, лежащим между рельсов, над трупом в туалете… А потому на столике, между початой бутылкой виски и блюдцем с порезанным лимоном, оказалось просто идеальное рабочее место.

Он отвез девушку на вокзал, посадил на поезд, и Дмитрич вернул его в прокуратуру. И советник снова лег на стулья, чтобы утром быть самым свежим из присутствующих на совещании у Смагина.

Засыпая, он, наверное, в сотый раз за свою карьеру думал: «За что же тебя все-таки зарезали?» Чем выше социальный статус жертвы, чем выше сложность расследования. Когда на сцену начинают выползать государственные интересы, важным для следователя становится вопрос не «кто?», а «за что?».

Глава пятая

– Когда вернутся Тоцкий с Сидельниковым? – спросил Смагин.

После совещания он оставил советника у себя, чтобы прояснить ситуацию вокруг начавшейся телевизионной и газетной шумихи по поводу убийства губернатора. Несмотря на то, что с момента смерти Резуна прошли всего сутки, эфир захлебывался предлагаемыми журналистами версиями и даже сообщал о фотороботах предполагаемых преступников. Несчастная гостиница «Потсдам» фотографировалась и снималась снаружи в разных ракурсах, сопутствующие пояснения мало способствовали посещаемости заведения, и вся эта толчея рядом с гостиницей доставляла, надо думать, немало хлопот ее владельцам. Существует одно правило борьбы с журналистами – дать им один день на съемки там, где они захотят, и поговорить обо всем, что их волнует. Тогда никаких репортажей может не быть вовсе. Кому, спрашивается, интересно смотреть телевизор, когда на экране по помещениям ходит журналист и показывает на чисто убранный номер: «Вот здесь его убили, вот здесь он страдал, тут полз, а до этой линии не дополз. Убили его большим ножом, а потом преступники скрылись, и милиция с Генпрокуратурой их ищет. Знаете, дорогие телезрители, если быть до конца откровенным, то ни хрена интересного в этом нет». И все! – тема закрыта. Но о таком способе борьбы с журналистами мало кто знает.

Лишнее подтверждение тому советник получил всего несколько месяцев назад, на собственном примере. Не на личном, конечно, случай происходил не с ним, но сидел Кряжин от этого случая так близко, что было бы верным сказать, что он в нем участвовал.

Дело прошлое, но отдыхал этим летом Кряжин на юге нашей страны. Точнее, не отдыхал, а работал. Находился в служебной командировке по выяснению причин внезапного обогащения одной вдовы сразу после смерти ее мужа, московского чиновника. Утром советник выяснял обстоятельства, а вечером, в часы досуга или отсутствия на месте интересующих его лиц, нежился под лучами солнца на берегу Дона. Возвращаясь однажды с пляжа, он увидел множество машин у Дома журналистов и множество лиц с пристальными взглядами. Безошибочно определив в них не лица кавказской национальности, коих, следует заметить, на берегах Дона до неприличия много, а столичных телохранителей, следователь пошел по следу и вскоре выяснил, что это не что иное, как пресс-конференция одной звезды российской поп-музыки. Решив не упускать случая лицезреть звезду, Кряжин прошел в зал и разместился между редактором «Коммивояжера» и журналистом восьмого канала телевидения. Всю дорогу до столика, уставленного микрофонами, ему задавали вопросы: «Где ваша аккредитация?» и «Есть ли у вас оружие?». Смысл последнего вопроса до Кряжина дошел позже, когда все закончилось.

Звезду (это был мужик) спрашивали, он отвечал, что он великий. Его спрашивали, он отвечал. Где-то спустя четверть часа после начала конференции звезда совершил чудовищную ошибку. Он начал рассказывать о своих новых проектах. И тут произошло то, что подсказало Кряжину мысль о том, как правильно бороться с журналистами. В данном конкретном случае – с журналистками.

Жила в одном городе, неподалеку от малой родины бывшей горничной Майи, в том городе, где тогда присутствовал на пресс-конференции Кряжин, никому не известная журналистка. И, конечно, она в зале. Через три стула от советника. И вот, сразу после описания звездой своих новых грандиозных проектов, она возьми и спроси. Скромно так, с трепетом: «А почему у вас так много в творчестве ремейков? Быть может, авторы хорошие так состарились, что воспроизводством хитов не в состоянии заниматься? Или какая другая причина вам, звезде, раскрыться полностью мешает?» С подкавыкой так спросила. Будь звезда с царем в голове, он обязательно ответил бы: «Вы знаете, это почти так. Ринго – стар. От «Битлз» вообще пол-Маккартни осталось. Толковых авторов ныне не сыскать. А Рикки Мартин и Робби Уильямс не в состоянии качественно преподнести тот материал, что я им предоставил несколько лет назад. Приходится показывать, как это должно выглядеть на самом деле. Так что, девочка, вам бы у них спросить, зачем им столько ремейков». И все! Но царя в голове у звезды не оказалось, вполне возможно, что вышел он оттуда по нужде великой, да по случаю запора так и не возвращался. Звезда возмутился: «Сиськи не те». В смысле, не у Рикки Мартина, а у журналистки. Кофта, опять же, не та. По подворотням вчера, заметил, шарилась. И сразу после этого у журналистского сообщества возник ряд резонных вопросов. Например – что в той подворотне делал сам звезда? Ну и так далее. Глупо поступил мегазвезда. Теперь получается, что он ночью, переборщив со «шмалью», выбрался из гостиницы, забурился в какие-то подворотни, щупал чьи-то сиськи, причем такие, что понравиться не могут априори, а наутро, еще не отойдя от приключений и находясь в депресняке, выдал то, чем живы воспоминания. Причем выдал в такой форме, что сомнений быть не может – депресняк тот был жесточайшим.

Вот так же и с господином Занкиевым. Выйди он к журналистам и скажи: «Добро пожаловать в гостиницу «Потсдам»!» – половина из присутствующих тут же смотала бы шнуры и уехала туда, куда сегодня не пускают. Но господин Занкиев посредством господина Дутова организовал вокруг своего отеля «линию Маннергейма» и впускать на территорию своей частной собственности никого не захотел. Люди Дутова выставляли перед объективами широкие ладони, захлопывали перед носом репортеров двери – словом, делали все, чтобы журналистов и остальной пишущей братии стало еще больше. Одному оператору центрального канала телевидения охранники Занкиева сломали камеру, причем о плечо, на котором она стояла, причем сломали заодно и плечо, второму выбили зуб его же микрофоном, и все десять пострадавших выразили немедленную готовность заявить в суд о нарушении своих журналистских прав.

Не беспокоить начальника следственного управления Генеральной прокуратуры Смагина это не могло. Чем сильнее шум за окнами, тем ближе тот час, когда митингующие перестанут кричать про нарушение закона о средствах массовой информации и закричат о бездействии правоохранительных органов и прокуратуры…

– Вернуться они должны сегодня, – ответил, стряхивая пепел в пустой черепаший панцирь, Кряжин.

– Сегодня? – удивился Смагин. – И что они, спрашивается, наработают за сутки? Пять часов лету туда, пять обратно, и там двадцать.

– Этого вполне достаточно, – отрезал советник. – Я их посылал не для проведения следственных действий, а для сбора приватной информации о служебной и внеслужебной деятельности Резуна. Двадцать часов для этого чересчур много. Думаю, еще и порыбачить успеют.

– А что, там рыба есть? – машинально, разглядывая страницы кряжинского дела, спросил Егор Викторович.

– На побережье Карского моря? – усмехнулся Кряжин. – Знаете, иногда заходит. Семга норвежская, сельдь, тунец.

Смагин отмахнулся, сетуя на свою задумчивость, и ткнул пальцем в свежий протокол:

– Зачем ей это надо, Иван?

– Вы о Майе? Боится девчонка. Думаю, хочет, чтобы прокуратура знала, кого искать, если с ней что случится. Это в каждом живет. Маленький клочок мести, пришитый к воздушному шару, наполненному страхом. И потом, она не сделала еще ничего плохого, чтобы подозревать ее в заведомо ложном доносе.

– Или мы просто об этом не знаем, – заметил Смагин.

– Согласен. Но не знаем же? Она опознала гостя Резуна по голосу. А дверь опознала по скрипу. Честно говоря, очень хочется, чтобы девочка участвовала на суде в качестве свидетеля. А потому я и отправил ее в Ростовскую область, к родителям. За отсутствием в нашей…

– Да, да, да, – перебил Смагин, всегда ставящий тюфяк между начинающим разбегаться Кряжиным и российским правосудием. – За отсутствием в нашей стране программы охраны свидетелей. Я понял. Ты в первый раз с этим сталкиваешься?

– Ни разу не сталкивался с обратным.

– Тогда иди и работай.

Кряжин понимал начальника. За пять минут до начала своего совещания он вышел из совещания у Генерального. И советник не помнил, чтобы оттуда выходил кто-то, чье лицо было бы озарено улыбкой.

Уже в своем кабинете он перелистал уголовное дело, пытаясь найти в показаниях допрошенных хотя бы одну неувязку. Таковая не обнаруживалась, как он ни силился. Все было ровно и гладко, единственное, что не ложилось в общую канву показаний, это новые признания бывшей горничной. Впрочем, назвать неувязкой это было нельзя. Скорее, поправка к имеющемуся материалу.

Яресько в Петербурге, Майя уже в дороге на юг. Оставался Колмацкий, и с ним следовало разобраться в ближайшее время. События настолько мало понятны для Кряжина, насколько хорошо в них осведомлены Занкиев и Дутов. Нет никакой уверенности в том, что смерть Резуна – дело их рук, но то, что они в какой-то степени поучаствовали в этом, нет никаких сомнений. Но пока брать их по очереди за грудки и прижимать к стене так же глупо, как и составлять фоторобот подозреваемого на основании описания бывшей горничной.

Креветки заказывались в триста восьмой номер, их ел Резун. В триста восьмом были чеченцы, а Занкиев тоже чеченец. Занкиев пугал Тоцкого, начальник его СБ пугал Майю. Занкиев хотел, чтобы Яресько отпустили. И все эти события закрутились именно в тот день, когда было совершено убийство губернатора Мининской области. Все настолько откровенно, что складывается впечатление: организатор сей суматохи не до конца продумал операцию. Домыслил лишь до того момента, когда лезвие ножа закончило свое движение по горлу губернатора. Думать дальше он не счел нужным. А потому теперь мало верится в то, что управляющий гостиницей своими откровенно наглыми «наездами» пытается спасти репутацию своего заведения. Хотя деньги, конечно, предлагал. Но разве взятка так предлагается? В присутствии свидетеля, в гостиничном номере, где нет никакой уверенности в том, что он не прослушивается.

Пискнула мышка, крикнул ребенок…

– Дмитрич, машину!

– Проводите меня до триста семнадцатого номера, – попросил Кряжин Занкиева. Из этого следовало, что управляющий должен тут же вызвать горничную или дежурного администратора с ключом от требуемого помещения. Что, собственно, и произошло. Последний опять искал ключи, словно терял их всякий раз, когда прибывала прокуратура, а Занкиев снова разговаривал с кем-то по телефону на своем родном языке. Пролистав журнал регистрации гостей за последние два месяца, советник удовлетворенно хмыкнул и поднял любопытный взгляд на управляющего. – А что за помещение находится рядом с триста семнадцатым номером? Справа, я имею в виду.

– Триста пятнадцатый номер, – с угрюмым кавказским сарказмом доложил Занкиев. По его сегодняшнему поведению было видно, что шутка с аспирином произвела на него должное впечатление.

Действительно, на дубовой двери были прикручены три литые цифры: «3», «1», «5». Но интересовало Кряжина другое. Остановив движение горничной, уже приготовившейся распахнуть дверь, советник отстранил ее и сделал это сам.

«Писк!.. – И, октавой ниже: – Вау!..»

Кряжин не выдержал и рассмеялся. Девочка очень точно определила эти звуки. Именно – мышь и малыш.

Занкиев хищно прищурился. Было видно, насколько лихорадочно его мозг ищет объяснение неадекватного поведения следователя. Звуки – это он понял. Но почему смешно – нет.

– Всякий раз, когда захожу в этот номер, меня одолевает желание остаться здесь навсегда… – признался, любуясь чистотой и уютом, советник.

– Так за чем же дело стало? – спросил Занкиев, за спиной которого уже стоял непонятно откуда взявшийся начальник службы безопасности. – Хорошим людям мы всегда рады. Для вас проживание будет бесплатным.

– …но как только я вспомню о том, что означает здесь «остаться навсегда», сие желание меня тут же покидает. Где мы сейчас остановились? – любуясь кованым панно, весом около килограмма, он снял его со стены и залюбовался, как отражаются от него солнечные лучи.

– Я не знаю, где вы остановились, – усмехнулся Занкиев, дернув щекой от незабвенного унижения. – По-моему, вы, наоборот, никак не можете остановиться.

– Так я объясню. Мы остановились напротив стены, разделяющей триста семнадцатый номер с триста пятнадцатым, – удовлетворенно констатировал советник и, как детскую летающую тарелку, с силой запустил панно в огромное настенное зеркало.

Попал Кряжин очень удачно. Бронзовое панно, пробив насквозь зеркало, свернуло с треноги стоящую за ним видеокамеру и плашмя врезалось в голову незадачливому оператору. Двухкомнатный триста семнадцатый номер одним движением руки Кряжина превратился в четырехкомнатный. Собственно, другие две комнаты гостиничным номером назвать можно было с большой натяжкой. Скорее, это была фотолаборатория, совмещенная с архивом отснятого материала. Оператор после неожиданного попадания завалился на бок, сейчас сидел, упершись рукой на край дивана и другой рукой зажимая сочащуюся со лба кровь.

Кряжин снова рассмеялся и шагнул к образовавшемуся в стене окну, внешне напоминающему раздаточное. В такие подают кухаркам грязную посуду, собранную в обеденном зале. Он смахнул с «подоконника» осколки зеркала и всем телом развернулся к управляющему и оцепеневшему Дутову. Вид Занкиева, впрочем, тоже трудно было назвать невозмутимым. Кряжин смотрел на него и смеялся. И теперь Занкиев уже не удивлялся этому смеху.

– Иди сюда, убогий! – позвал советник мучающегося от контузии оператора. – Иди, дорогой, пока я в тебя еще чем-нибудь не запустил! – повысил он голос, увидев, как тот пытается пройти через дверь. – Лезь в это дупло. Я тебе сейчас «Оскар» давать буду.

Шагнув к двери, к которой уже шагнул Дутов, Кряжин вбил в нее ногу, и она захлопнулась с грохотом, как капкан.

– Простите за банальщину, Дутов, но – руки вверх. Сразу после того, как выложите оружие на стол. И вы, Занкиев, если имеете, тоже, – Кряжин скользнул рукой за спину и, не вынимая из кобуры пистолета, демонстративно щелкнул курком.

Дутов выложил «глок» сразу, Занкиеву пришлось для этого подумать. И только тогда, когда Кряжин выдернул «макаров» из-за ремня, он смирился и подчинился. На полировку стола бесшумно опустился никелированный «вальтер». Потом пришлось подчиниться вторично и отойти к окну.

Советник замешкался с оператором. Потеряв терпение, он схватил его, вползающего в номер, за шиворот, и этого мгновения Дутову хватило, чтобы метнуться к столу.

– Нельзя так с Генеральной прокуратурой! – крикнул ему Кряжин, будучи уверенным в том, что слово «так» тот вряд ли услышит из-за грохота выстрела.

Он поддел стол коленом, и оба пистолета слетели с него в противоположную сторону.

Боль Дутов переживал гораздо мучительнее, чем угрызения совести. Глядя на сломанную кость в ладони, вывернутую наружу и острую, как шило, он орал, заглушая команды следователя. Он находился в шоке. Отводил глаза от раны и замолкал. Возвращал взгляд на торчащую с наружной стороны ладони кость и начинал орать.

Занкиев обладал более крепкими нервами, он просто молча наблюдал, как Кряжин разговаривает по телефону с отделением милиции. Приглаживал усы, молчал и казался невозмутимым. Впрочем, Кряжин не поставил бы и ломаного гроша за то, что тот не орал бы точно так же, раздроби девятимиллиметровая пуля руку ему, а не начальнику его службы безопасности.

– А я-то все удивлялся, слушая Тоцкого! – восклицал Кряжин, укладывая телефон в карман. – Чего это он раз десять вспомнил, как Сагидулла Салаевич, предлагая ему взятку, усы свои чешет перед зеркалом! На колени!.. На колени! – вдруг рявкнул он, заметив напряжение в ногах Занкиева. – Ну?!

Тот покорно опустился на пол. Дутова просить было не нужно, тот находился там уже давно.

– «Скорую»! – молил, оглашая замкнутое пространство ревом, главный охранник управляющего. – Я теряю руку!..

– И вдруг я подумал, что это за волшебное зерцало, так манящее управляющего, – сказал советник. – На стене, сопряженной с соседним номером, обозначенным как триста пятнадцатый. И тогда я решил проверить, что это за номер такой, в который не селят гостей на протяжении последних нескольких месяцев. Вы помните мой вопрос, Занкиев? Я справился, что за помещение рядом с триста семнадцатым номером. И вы должны были ответить, что это номер, но он не используется. Например, по той причине, что в нем идет ремонт. И я бы, может быть, поверил. Но вы сказали – номер. И я сразу проверил то, что подозревал. Вижу, что не ошибся.

В комнату вломились несколько сержантов в бронежилетах.

– Всех троих рассадить по разным машинам. Доставить в окружной ИВС с формулировкой «по подозрению в совершении преступления».

– И какое преступление я, по-вашему, совершил? – улыбнулся Занкиев. – Уж не убийство ли губернатора Резуна?

– Боже упаси, – успокоил его Кряжин. – Пока по подозрению в совершении преступления, предусмотренного частью первой статьи двести двадцать второй[3] и частью второй статьи сто тридцать седьмой.[4] Ирония судьбы, Занкиев. Мы в номере, состоящем из тех же цифр.

– С «два-два-два» все понятно. Во Владикавказе эту тему проходили. Хотя обещаю, сейчас не прокатит. А вот это что за дурь? – уточнил Занкиев, ранее с такой комбинацией чисел не сталкивавшийся.

– Я тебе разъясню. Потом… – Кряжин хищно улыбнулся, и многим показалось, что беспричинно. – А ты знаешь, мне даже приятно, что наконец-то ты заговорил своим языком. Честное слово, приятно.

Глава шестая

Он как раз заканчивал просматривать видео, когда в его кабинет ввалились усталые, заросшие двухсуточной щетиной Тоцкий и Сидельников. Они застыли на пороге, увидев, что советник с умилением на лице просматривает откровеннейшую порнографию.

– Раздевайтесь, проходите, – пригласил он.

На его столе горкой лежали кассеты. Они были подписаны карандашом, чтобы не перепутать, и на каждом ярлыке пластмассовых корпусов значились фамилии более-менее известных в городе лиц.

– Ребята! Я вам скажу… – приглушенно пробормотал Кряжин. – Имей я желание заработать, я поднял бы за неделю столько бабок, что не снилось иному нефтяному магнату. В этом сериале столько фамилий… С мальчиками, с девочками, причем несовершеннолетними, с женами других известных лиц… Триста семнадцатый номер – это номер для избранных. Сюда селятся потенциальные жертвы вымогательств, и, представьте, я не слышал, чтобы хоть кто-то из них заявил в милицию или прокуратуру. С кавказским размахом работа сделана, ей-богу… Но в архиве не хватает двух кассет. С Резуном и Тоцким. А теперь, – вдруг посерьезнел он, – о Мининской области.

Во-первых, они привезли, как и обещали, рыбу. Пара копченых семг, литровая баночка красной икры. Воздух в кабинете мгновенно наполнился ароматом, заставляющим слюну выделяться в три раза быстрее, и Кряжин тут же убрал подарки в холодильник.

Мининская область… Богатый край.

Резун Константин Игоревич был в ней человеком не случайным, то есть – не приезжим. Он родился в Мининске, вырос в нем, выходил с отцом в море и не понаслышке знал, что такое тянуть из воды сети, полные северного улова. Улов надо было продавать, а потому Резун был знаком и с этим делом. Он трудился бригадиром, был капитаном маленького рыболовецкого траулера, был командирован по комсомольской путевке в институт, потом – в партийную школу. Партия ушла, забрав с собой воспоминания о светлой жизни, но к тому моменту, когда это случилось, Резун стал уже «господином», начальником рыболовецкого хозяйства. В начале девяностых освоил Мининск и четыре года был главой городской администрации. Сейчас это называется «мэр». В девяносто шестом решился на предвыборную борьбу и даже удивился, насколько легко ее выиграл. Ближайший кандидат на пост главы администрации области (теперь это называется «губернатор») отстал от него на добрых три десятка процентов голосов. Константин Игоревич продолжил свой торжественный марш и в две тысячи первом году победил на выборах вторично.

По месту работы Резун характеризуется положительно, крепко стоящий на ногах хозяйственник, принципиальный человек, честный и любивший свою семью (жена, две дочери).

Это о достоинствах. Недостатков у Константина Игоревича было немного. Если отбросить вредную привычку (курение), остается, в общем-то, один.

Увлечение карточными играми. Губернатор поигрывал и занимался этим на вполне профессиональном уровне. Был чемпионом области по бриджу, однако на катранах замечен не был. Это было скорее хобби в часы досуга, нежели неизлечимая болезнь.

Однажды на спор Резун выиграл у директора колхоза соседней области контракт на поставку сельскохозяйственной продукции.

Бывало дело, губернатор на отдыхе выигрывал и суммы. И те всякий раз оказывались либо в детских домах в виде фруктов, либо в школе в виде компьютера.

– Черт возьми! – восхитился Кряжин.

Перед ним легла папка с изложением уже услышанного материала на бумажном носителе.

Наиболее ярко и живо описана жизнь Константина Игоревича в материалах, полученных муровцами от местных представителей Управления по борьбе с организованной преступностью. В ФСБ по Мининской области, куда направили стопы опера, перед ними стали «месить тесто», рассказывать мининские анекдоты и интересоваться, какая погода в Москве. Для того чтобы разговорить их руководство и объяснить цель прибытия, Тоцкому понадобилось добрых два часа, заполненных звонками в Генеральную прокуратуру и МУР. Эта часть информации для Кряжина новостью не явилась, ибо именно он и разговаривал от Генеральной с начальником тамошнего УФСБ. Когда люди на Севере России, отвечающие за ее федеральную безопасность, поняли, что дело серьезнее, чем просто формальная проверка фактов, они стали более уступчивы. И вскоре перед московскими операми стала появляться та часть информации о деятельности Резуна, которая оказалась не доступной ни в администрации, ни в УВД города Мининска.

Жил Константин Игоревич, действительно, хорошо и правильно. Имел квартиру в высотке в центре Мининска, особняк за городом, на берегу Енисея, замок, похожий на логотип диснеевской корпорации, и две дачи. Два катера, общим водоизмещением в двести тонн, прогулочную яхту и небольшой домик на острове Вилькицкого, для отдыха «по-северному», совмещаемого, как правило, с избиением морских котиков и нерп.

В распоряжении Резуна, исключая авто дочерей и супруги, ныне вдовы, имелось четыре автомобиля: «Хаммер», два «Мерседеса» и всего месяц назад пригнанный из Швеции «Вольво». Автовладение, следует заметить, более чем внушительное.

Удивительно, но за эту любовь к морю и авто Константина Игоревича никто никогда не упрекал. Население области три года назад восприняло его идею выдвинуться в кандидаты вторично с восторгом. За семь лет Резун для этого населения сделал немало. Зарплаты учителей стали выше, школы стали похожи на учебные заведения, пенсионеры не жаловались на пенсию, а милиционеры – на количество выделяемых квартир.

И перед Тоцким встал вопрос. Мининская область не славится нефтью. Никто не слышал, чтобы в ней когда-либо добывали газ или уголь. Алмазов, как ни старались, не нашли, среди мест, известных своими курортными видами, побережье Карского моря не числится.

Вопрос: откуда бабки на новый «Вольво»?

Ответ: рыба.

Даже не так. Ответ звучит следующим образом: РЫБА!

Навага, треска, сельдь, тунец, выуживаемые траулерами флотилии Мининской области и перерабатываемые на ее же заводах, приносят прибыль, сравнимую разве что с золотом, которого в области нет. Но есть рыба, и она заменяет все.

Приблизительно четверть рыбной продукции, выбрасываемой на рынки России, поступает, по сведениям Министерства рыболовства, из Мининской области, а потому, спрашивается, зачем ей, этой области, такие проблемы, как буровые вышки и угольные карьеры? Засорение окружающей среды, гнилые реки, тухлые озера и ветер, разносящий пепел по всей необъятной северной территории? Есть природа, есть чистая вода, есть в ней рыба, которая среди населения всегда будет иметь спрос, потому как в ней есть фосфор, она легко усваиваемая организмом и она не дороже самого дешевого мяса.

Выслушав сыщиков, Кряжин понял, что не услышал ничего, за что Резуна, губернатора Мининской области, следовало бы умерщвлять таким варварским способом. То, что в его крае рыба плодится лучше, чем в Приморье, не причина. И даже не повод.

На стол советника легла вторая папка, и он, как и первую, отодвинул ее на край стола. Обе ему пригодятся, несомненно. Но вряд ли сегодня.

Ловом рыбы в Мининской области занимается несколько гражданских флотилий. Одна, являющаяся по сути монополистом, располагает половиной всех судов, выходящих на промысел. Есть еще две, и они делят пополам вторую половину улова. Еще более невыгодным для остальных рыболовных компаний образом развита и сеть сбыта готовой и сырой продукции. Этим двум маломерным флотилиям достается около десятой доли рынка. А с десятками самодеятельных рыболовецких бригад, не покладая весел, борется водная милиция. Понять, почему борется, нетрудно: деятельность этих «кооператоров» ориентирована на сугубо внутренний рынок города и весей, расположенных вокруг него, но без лицензии, дающей на это право. Власти города, коим совсем недавно управлял сам Резун, полагают, что действия таких рыболовов подрывают городской бюджет. Налоги-де не платят, преступность поощряют.

– Кто распределяет и регулирует квоты на отлов?

К этому вопросу Кряжина Тоцкий был готов. Разумеется, квоты распределяются в Министерстве рыболовства, в Москве. На долю же покойного ныне Константина Игоревича и его Комитета по рыбным ресурсам приходилась обязанность распределения этих разрешений внутри области между рыболовецкими компаниями.

– Хотел бы особо заострить внимание на обороте готовой продукции, – сказал порядком уставший майор. – Он, ежегодный, составляет что-то около полутора миллиардов долларов.

– А теперь тема, обойти которую было бы верхом несправедливости, – выждав и понаблюдав за реакцией Кряжина на цифры, продолжил Тоцкий. – Мининск – эпицентр активизации этнических преступных группировок. По информации тамошнего УБОП, в городе их насчитывается семь, наиболее активные и многочисленные – чеченская и ингушская.

Кряжину не нужно было объяснять, что они наиболее организованные. Любому, кто борется с преступностью, следует время от времени проходить стажировку в Москве. Если по статистике МВД в стране ежедневно совершается четыреста квартирных краж, то есть – каждые три с половиной минуты взламывается чья-то квартира, вынимается из сумки сотовый телефон или уводится из гаража автомобиль, то по статистике Московского уголовного розыска каждый третий разбой в столице совершается организованными этническими преступными группами, часть дохода от которых обязательно уходит в «воровской общак» организованных преступных сообществ, возглавляемых лицами с Кавказа. Так называемыми «пиковыми ворами». К обычным «ворам в законе» они, как правило, никакого отношения не имеют и «коронованы» за деньги, вносимые в ОПС. Для объявления такого «пикового» «вором» достаточно двоих в камере и доказательства внесения в «общак» определенной суммы. Такие «коронации» у истых «воров» не признаются, а потому на «толковищах», которые часто происходят в Москве и Подмосковье, «воры» настоящие с «ворами пиковыми» общего языка, как правило, не находят. Такие «стрелки» заканчиваются поножовщиной или стрельбой, и в результате происходит то, что у Чарльза Дарвина именуется «естественным отбором». Пустую нишу занимает следующий «пиковый», имеющий нужную сумму, и все возвращается на круги своя.

Но Москва впитала в себя элиту преступного мира. Как натуральную, так и прочую, «апельсиновую».[5] Здесь тусуются и правят уголовным миром уважаемые в блатном мире люди и различные отбросы, считающиеся лучшими среди себе подобных. Мининск – другое дело. Элита его преступного мира, прибыв в Москву, окажется не на своем пастбище, а потому все стадо мгновенно попадет под седла более авторитетных людей. По этой причине мининский криминалитет в столицу едет лишь для того, чтобы прозябающие там в роскоши воры решали их проблемы.

Но случаются и исключения из правил. Если верить Тоцкому, который сослался на приватную беседу с заместителем начальника Мининского УБОП, один из таких «пиковых» по фамилии Хараев со свойственным кавказским темпераментом на достигнутом не остановился и решил чуток приподнять планку дозволенного. Чтобы Кряжин понял, о какой высоте идет речь, муровец решил дать пояснения.

Руслан Резванович Хараев относился к той породе людей, которым нужен миллион, и сразу, либо ничего, но уже через час – два миллиона, и еще быстрее, чем сразу. О таких в блатном и в ментовском мире говорят «отмороженные», и это определение тридцатилетнему чеченцу подходило лучше всего. Он никогда не появлялся в городе без пистолета за поясом и гранаты в кармане, хотя человеку его положения («короновали» его в «Крестах» двое таких же, «пиковых») это вроде бы и ни к чему. Тем не менее факт остается фактом, и Руслан Хараев по кличке Руслан Маленький ездит по городу вооруженный, и об этом знает каждый милиционер. Его уже четыре раза задерживали, при понятых изымали из карманов недозволенные законом предметы и на следующий день выпускали на волю по постановлению мининских районных судов. То, что на языке правоохранительных органов называется незаконным ношением, хранением и транспортировкой оружия, по представлению беспристрастного правосудия города Мининска называется «недоказанностью». Всякий раз в судебных процессах выяснялось, что Руслан Резванович становился жертвой стечения обстоятельств, как то: ехал сдавать найденное на дороге оружие в милицию или оказывался потерпевшим при производстве милицейской провокации.

Тоцкий вынул из папки другую папку, пластиковую, и разложил перед советником послужной список лихого мининского горца. В далеком девяностом шестнадцатилетний Хараев становится чемпионом СССР среди юниоров по вольной борьбе в категории, именуемой у боксеров категорией «мухи». В девяносто первом, за несколько месяцев до несчастного случая, произошедшего со страной, – чемпионом Европы. Далее след юркого горца теряется и обнаруживается лишь в девяносто пятом под Костромой. Там чемпион Европы в группе из четырех человек организовал отъем крупной денежной суммы у бизнесмена, занимающегося пушниной, и первый раз «въехал» в зону. Его «подвиг» суд квалифицировал как мошенничество в особо крупных размерах и приговорил чемпиона Европы к шести годам лишения свободы. Но уже через четыре года, вывернувшись из захвата правосудия, Хараев освобождается условно-досрочно и отбывает на родину подлечить нервы. Мошенничество – не самая почетная статья в преступной иерархии. Эти четыре года Хараеву, с его-то характером, показались не самыми счастливыми.

Но тяга к организаторской деятельности и участие в ней в качестве лидера у Хараева была. Уже через год, освободившись условно-досрочно, он организует группу из соплеменников и проводит несколько успешных дел. Последнее успешным не было, и в городе на Неве, в момент принятия ста тысяч долларов наличными в качестве выкупа за сына, оказывается под арестом его ближайший подельник. На допросах на Хараева он не показал, как, впрочем, не показал никто из его группы. И все, чем довольствовалась питерская милиция, – это приземление Хараева в «Кресты» на два года за незаконное ношение оружия.

В «Крестах» Хараев оказался в общей камере и полгода провел в ней без выезда в колонию. Следствие затянулось удивительно надолго, и этого времени хватило двоим авторитетам из Чечни, один из которых находился под следствием, а второй уже услышал свой приговор, встретиться с Хараевым в одной камере (удивительно, как подобные безобразия могут происходить в такой тюрьме, как «Кресты») и по глубокой обкурке короновать его, запоганенного мошенничеством. Конечно, Руслан не мог не оправдать их доверия. И перечислил в фонд Гоги Центрового и Димы Цуркадзе сто тысяч долларов. Еще через год Гоги замочили во время бунта в лагере, а Дима скончался от овердозы под Красноярском. Но дело было сделано.

Коронацию Хараев воспринял даже серьезнее, чем от него ожидалось. Но в Питере дело не пошло. Пошло в Москве. Хараев довольно быстро, не без помощи, разумеется, соплеменников, нашел свое место в свободной нише ответственного за инкассаторскую деятельность в Южном административном округе Москвы…

– Впервые в жизни слышу, – выдохнул в сторону оперативников дым Кряжин.

…но пробыл на этом посту недолго. Внезапно он образовался на Севере, что очень странно с точки зрения выбора места дальнейшей службы для человека горячих кровей, и выбираться оттуда уже, видимо, не собирался. Выстроил на берегу Енисея дворец…

– Уж не он ли Резуна? – высказал предположение советник. – Участок под картошку не поделили?

…приобрел квартиру в Мининске, окружил себя взводом охраны…

– Тоцкий, я устал. Чем Хараев занимается в Мининске и почему он оказался нужен нам при расследовании уголовного дела по убийству губернатора?

…и на данный момент точной информации о направленности деятельности Руслана Резвановича не существует. По крайней мере – в архиве и оперативных сводках ГУВД Мининской области.

– Тогда зачем ты мне все это рассказывал два часа?

Тоцкий нервно помигал левым веком – по-видимому, от результата своей командировки он и сам находился не в восторге, но тем не менее пояснил:

– В феврале у подъезда собственного дома был расстрелян заместитель Резуна господин Осипов. На его место назначен некто Шахворостов… забыл имя.

Кряжин посмотрел на исписанные листы бумаги и нашел нужное.

– Павел Павлович?

– Точно! Так вот, с приходом Павла Павловича, который, кстати, постоянно находится в Москве для решения организационных вопросов, тут и живет, в администрации области начались небольшие волнения.

– Круг обязанностей Шахворостова? – устав от прелюдий, спросил Кряжин.

– Рыба… – вздохнул Тоцкий и оглянулся, ища поддержки у Сидельникова. – Рыба, Иван Дмитриевич. И еще раз рыба. Свежая, мороженая, консервированная.

– Осипов тоже занимался рыбой?

– Конечно. И распределением квот на отлов на местном уровне, и регулировкой трудовых разногласий между компаниями, и антимонопольной деятельностью при сбыте готовой продукции. – Четко загнув три пальца, он тут же стал разгибать их в обратной последовательности: – Распределение продукции зам Резуна организовывал таким образом, чтобы более мелкие компании не разорялись от монополизации рынка компаниями крупными. Поддерживал политику, позволяющую организовывать дополнительные рабочие места на муниципальных предприятиях. В областной администрации подтвердить эту информацию не смогли. Как, впрочем, и опровергнуть. Смерть Осипова для руководящего состава была шоком, от которого они до сих пор не отошли.

Кряжин, щадя уставших после долгой дороги сыщиков, отправил их на несколько часов отдохнуть. В последний момент, когда они стали подниматься со стульев, советник спохватился:

– Да! Ребята… Вопрос на бегу. Вы хорошо осмотрели помещения триста семнадцатого номера?

Тоцкий ответил, что занимался этим лично. И о квитанции, о которой говорит следователь, слышит впервые.

– Тогда для меня кое-что непонятно, – и Кряжин вынул из папки квиток из «Потсдама». – Мусор из номеров выносят в девять утра и девять вечера. Из гостиницы его вывозят в половине одиннадцатого. Резуна убили в двенадцать, то есть после вечерней уборки, а утренней уборки не было, потому что ею занимались вы. Между тем мною в мусорной шахте найден пакет из номера Резуна, а в нем – эта квитанция. И у меня возникает вопрос. Как она могла там оказаться?

На стене тикали часы, за окном, едва различимый, слышался шум авто. Еще чуть потрескивала глянцевая квитанция в руках советника. Больше никаких звуков в кабинете слышно не было.

– А что еще находилось в том мусорном пакете вместе с квитанцией?

– Там, в пакете, была упаковка из-под чипсов… с пяток фантиков от шоколадных конфет… кожура от апельсина, да! – кожура от красной рыбы, – он покосился на холодильник, который навеял на него воспоминания, хотя пахло рыбой не из холодильника, а от оперов. – Пакеты из номеров были маленькими, с такими горничные ходят в карманах, чтобы не таскать с собой большой мешок. И это все, что было в маленьком мешке.

– Женщина, – сказал Сидельников.

Тоцкий покачал головой и, не глядя на капитана, объяснил Кряжину:

– Он не женат. А потому не знает, что женщина обязательно оставит после себя продукцию, широко разрекламированную по телевидению. С крылышками, на каждый день. Мусор выбросили в девять вечера, а до этого часа любая женщина, остановившаяся не в приюте для бездомных, а в отеле, обязательно посетит душ и выполнит все необходимые для нее дела.

Он искал поддержки у неженатого Кряжина и тот, поняв очевидное, кивнул и поджал губы. Да, конечно. Душ, все дела… Тоцкому виднее. Вот только…

– Вот только твоя версия летит к черту, если выяснится, что женщина, остановившись в номере на час, тут же уехала по делам, а часов в двенадцать, вернувшись, наелась конфет, апельсинов, приняла душ и выполнила все, как ты их называешь?.. Да, дела.

Но ясно было одно. Квитанция, выписанная Резуну и оплаченная им по счету, попала в мешок с мусором не в его номере, и не в номере, куда заказывали креветки под чесночным соусом. А в каком-то еще.

Кряжина выдернул из задумчивости сигнал телефона. Он вынул трубку.

– Да!

– Иван Дмитриевич, вы в кабинете? – Звонили с первого этажа, с поста милиции. – К вам на прием молодая особа просится. Из гостиницы «Потсдам». Райс ее фамилия.

Кряжин попросил женщину впустить, а сам быстро поведал операм о результатах своей сыскной деятельности. Показывал на наглухо завязанный мешок в углу кабинета, сетуя на то, что нет времени даже выбраться в химчистку, и говорил, что о сотруднице гостиницы по фамилии Райс слышит впервые.

– Здравствуйте, – сказала она, когда ей уже дважды разрешили войти через прикрытую дверь. – Я Мария Райс. Горничная.

Кряжин вспомнил. Та самая, разговорчивая, встревавшая в разговор вперед горничной бывалой и тем путавшая последней все карты.

Она сказала, что у нее неприятности. Ее увольняют. Скорее не по причине недобросовестного отношения к служебным обязанностям, ведь раньше этот вопрос не вставал, а из-за откровенности, которой она предалась в момент прибытия следователя Генпрокуратуры.

– Вы хотите, чтобы я восстановил вас на работе? – с иронией уточнил Кряжин.

– Нет, что вы… – Она смутилась, и вскоре стало ясно, почему. – Я тогда, в горницкой, сказала не все. Я испугалась, что старшая обязательно отрапортует руководству. Впрочем, так оно и вышло.

Она была хороша. Настолько, что даже однолюб Тоцкий водил по ней взглядом, и взгляд тот стал во сто крат добрее, чем когда он рассказывал о рыбе Карского моря. Дирекция «Потсдама» умела подбирать кадры. В горницкой и сам Кряжин испытал ощущение, что попал в раздевалку участниц конкурса красоты. Теперь становилось ясно, что избавлялись от красивых сотрудниц в «Потсдаме» так же легко, как и принимали на работу.

– Вот видите, – разозлился он. – Когда советник юстиции ползает в помойной яме и перебирает своими руками нечистоты, остальные хотят остаться стерильными. Но, едва они сами оказываются в дерьме, тут же бегут к советнику. «Ты же советник! Так дай же совет!» Милая моя, нежная, я советы даю исключительно из корыстных побуждений Российской Федерации!

Тоцкий покосился на мешок в углу.

– Так что же вы не сказали мне в горницкой, лучистая?

– Я видела Майю… Видела ее той ночью. Мне нужно было отнести заказ в триста четвертый номер, я поднялась с ним на этаж и увидела Майю. Она быстрым шагом шла от меня в сторону увеличения номеров и прижимала что-то к груди.

Тоцкий поймал взгляд Кряжина и понял, что это для него не новость.

– Мне показалось, что она обернулась, и я машинально прислонилась к стене. Вот так… – Маша показала. – Кажется, она делала что-то… – Она пожала плечами и немного покраснела. – Мне показалось, что она делает что-то, что идет вразрез с установленными правилами. Я работаю всего несколько недель, и не хотелось сразу портить отношения с девушками. Подумала, что стать свидетелем чего-то неправильного будет не лучшим способом наладить отношения, и дождалась, пока Майя зашла в один из номеров и закрылась на ключ. Я подождала еще минуту и направилась в триста четвертый номер.

– В котором часу это было? – спросил Кряжин, и, судя по всему, это был последний вопрос.

– Ровно в двенадцать. Я должна была принести заказ в полночь, но из-за встречи в коридоре опаздывала на пару минут. Однако женщина в номере даже не посмотрела на меня. Пришлось озвучить свой приход и сообщить, что заказ доставлен, а она молча указала рукой на столик – там лежала купюра в пятьдесят рублей. Вообще-то, это против правил. Чаевые нельзя брать самой, не из рук. Но я взяла и ушла. А женщина что-то читала, лежа в халате на кровати, и на мое «до свидания» лишь подняла руку. Книжка, наверное, была интересная, мне пришлось стучать дважды, пока не услышала: «Войдите!» Хорошая клиентка, мне понравилась.

Кряжин молчал, и Мария объяснила еще и то, о чем рассказывать не собиралась. Оказывается, в ту ночь она работала на втором этаже, но там нет номеров «люкс». Значит, нет сверхобеспеченных постояльцев, что предполагает отсутствие заказов и хороших чаевых. И она из чувства солидарности с горничной Зиной, своей подругой, изредка выполняла по ее просьбе заказы на третий этаж.

– Спасибо, – поблагодарил советник. – Это все?

А разве этого мало?! – зеленым гневом светились ее глаза.

Он поставил на пропуске подпись, понаблюдал, как за ней закрылась дверь, и вдруг указал Сидельникову на выход: «Верни ее». Ничего неординарного в поведении советника не было, скорее всего, он по запарке что-то не то сделал с пропуском. Сидельников четко подошел к двери, шагнул в коридор и повысил голос настолько, что Кряжину и Тоцкому не стоило труда догадаться – ушла девушка уже почти до лестницы:

– Гражданка Райс!..

И уже спокойнее:

– Вернитесь, пожалуйста.

Она снова внесла в пропахший табаком кабинет аромат туалетной воды с привкусом карамельки и робко подошла к столу.

– Какой заказ был вами выполнен в триста четвертый номер? – Кряжин устало разминал пальцами переносицу и морщился от ожидания совершенно ненужного ответа. Он должен был получить его еще минуту назад, но за чередой более важных тем забыл задать вопрос. От этого ответа не зависело ровным счетом ничего, но он вернул горничную, чтобы после ее ухода не осталось ненужных терзаний.

– Женщина попросила принести бутылку «Гессера» и несколько ломтиков кеты.

И она испугалась молчания, встретившего ее сообщение.

– Кета, – выдавил наконец следователь, вторично уверяя ее в том, что она пришла к нему напрасно. – Это красная рыба. Я правильно понял?

– А что же еще, по-вашему? – Только простодушная юность может задавать такие вопросы в Большом Доме на Дмитровке, 15а.

Кряжин развернулся к муровцам всем телом.

– Совершенно верно. Там была еще пустая банка из-под пива «Гессер». Емкостью в пятьсот миллилитров.

– Да, – подтвердила бывшая горничная гостиницы «Потсдам». – Но у нас на складе были бутылки лишь по триста тридцать миллилитров, и две таких ей показалось много, а одной мало. Потребовала одну пол-литровую, и мне пришлось пройти с рыбой через ресторан. Но бутылок не было, были банки. И одну я взяла.

Лицо Кряжина оживилось, и он указал девушке на свободный стул.

Глава седьмая

ИЗ РАПОРТА НАЧАЛЬНИКА УФСБ ПО ЮЖНОМУ ФЕДЕРАЛЬНОМУ ОКРУГУ

ДИРЕКТОРУ ФСБ РФ, 28.06.2004 Г.:

«Секретно. Экземпляр единственный.

Докладываю, что при реализации оперативной информации, полученной в ходе допросов S-24 и F-11, нами были установлены два адреса явочных квартир международной террористической организации в Республике Дагестан (г. Кизляр, мрн «Черемушки», д.22. кв. 14) и в Республике Северная Осетия-Алания (г. Моздок, ул. Крылова, д.41, кв.2).

В результате проведенных оперативных установок было выяснено, что данные квартиры являлись снимаемыми по устному договору с хозяевами, которые (по нашим сведениям) никакого отношения к описываемым событиям не имеют. При проверке адреса в РСО-Алания сотрудники УФСБ по ЮФО вынуждены были вступить в бой и в целях предупреждения появления случайных жертв открыли огонь на поражение. В квартире был обнаружен труп Араева Аслана Аслановича, 1970 г.р., уроженца Республики Дагестан, а рядом с телом – остатки документа. При проведении химической экспертизы и экспертизы спектрального анализа образец документа был реконструирован, в результате чего в нашем распоряжении имеется письмо, адресованное руководителю одного из ответвлений исламской террористической организации «пиковых воров» одним из руководителей МТО.

В тексте говорится о необходимости немедленного уничтожения сотрудников прокуратуры и милиции в случае завладения ими информацией о направленности деятельности МТО в части внедрения в государственные структуры исполнительной власти действующих членов МТО.

Кроме того, в документе, адресованном «пиковому вору», присутствует руководство по принудительному привлечению к деятельности ныне действующих сотрудников МВД и прокуратуры в интересах МТО. В тексте есть точные указания на моменты, являющиеся опорной точкой при вербовке сотрудников указанных ведомств.

На основании полученных данных считал бы необходимым поставить в известность работников правоохранительных органов, расследующих уголовные дела аналогичного состава преступлений или занимающихся оперативным сыском в этом направлении…»

Судебное заседание не длилось и двадцати минут.

– Еще раз расскажите, гражданин Занкиев, при каких обстоятельствах вы были задержаны, – сказал судья, пряча под папку с тисненным на ней золотом гербом страны уже отпечатанный на принтере текст готового постановления.

Следовало торопиться. Об этом Занкиева предупреждал и адвокат, и человек, который был впущен к нему в следственный изолятор. «Дубак»[6] вывел Сагидуллу в коридор, покрикивая, что «к следователю», но, когда Занкиев заложил руки за спину, вышел и перед ним захлопнулась дверь камеры, он услышал за спиной: «Две минуты». Это говорил надзиратель, и управляющий «Потсдама» с удивлением повернул голову. Это было запрещено, но замечания ему никто не сделал. Напротив, ему помогли развернуться.

Человек лет сорока с кавказской наружностью говорил на родном Занкиеву языке и делал это быстро, словно боялся не успеть.

– Завтра утром тебя повезут в суд по твоему заявлению, по ходатайству адвоката. В процессе от государственного обвинения будет наш человек. Ему заплатили много, Сагидулла. Очень много. Судья вынесет правильный приговор, Сагидулла. Ему заплатили еще больше. Ты скажешь, что… – и он объяснил, что нужно сказать. – Тебе вменяют только оружие, и ты должен объяснить судье, что оно и ты – понятия несовместимые. Ты добропорядочный человек, законопослушный, честный. Ты любишь свою семью, чтишь отца и мать. И ввиду явного несоответствия действительности и указанных в протоколах данных просишь суд исполнить закон и до суда освободить тебя из-под стражи.

– А если судья не поверит или прокурор подослан Кряжиным? – спросил, чувствуя волнение, Занкиев.

– Время, – сказал надзиратель.

Кавказец достал из кармана стодолларовую купюру и, не глядя, сунул в его сторону.

– Кряжин ничего не знает. Разбирательства случатся потом, и плевать, что будет с судьей, прокурором и этим шакалом в метре от меня. Главное, ты сможешь уехать. Ты все понял, Сагидулла? Если что-то для тебя неясно, лучше спроси меня сейчас.

Занкиев сказал, что ему ясно все.

– Сначала я хочу поблагодарить высокий суд за возможность говорить правду и не стыдиться этого, – сказал Занкиев и поправил лацканы осиротевшего без галстука пиджака. – Моя вина заключается в том, что я родился на Кавказе. В семье бедных крестьян, работавших на земле для того, чтобы были сыты люди в больших городах. Мой отец был черен волосами, волосы моей мамы были черны, как земля, на которой она работала, не покладая рук.

Сагидулла Салаевич посмотрел на герб страны над головою судьи, и глаза его стали влажны от внутренней боли.

– Если бы я родился с бледной кожей и русыми волосами, «Вах!» – сказал бы мой отец. «Горе мне!» – воскликнула бы мать. И стыд лег бы на ее голову. Ее забросали бы камнями, изгнали из родного дома и обрекли на голодную смерть в Аргунском ущелье. Но, сотворив грех, она спасла бы жизнь своему маленькому сыну, Сагидулле. Четвертому из сыновей, самому младшему. Моя мать заплатила бы своим позором и жизнью за то, что я смог бы спокойно ходить по стране, ездить в большие города и не бояться того, что средь бела дня меня остановят люди в милицейской форме и скажут: «Чурка, дай паспорт посмотреть». Они не били бы меня, сына гор, ногами в спину, не унижали, не оскорбляли и не видели бы во мне низкую тварь, недостойную жизни, которой живут нормальные люди. Я приезжал бы каждый год в ущелье, к могиле мамы, и говорил: «Спасибо, мать, что ты согрешила. Спасибо, что у меня светлые волосы и я не похож ни на одного своего предка. И прости, что тебя больше со мною нет…»

Занкиев на мгновение прервался, но совладал с собой и некоторое время смотрел в окно.

– Но моя мама была честной женщиной. Она любила свою семью, свой народ и родила меня, похожего на отца, как две росинки на листе весенней айвы. И поэтому, когда я не умер от голода в горном ауле, когда я достиг всего, чего может достичь уважающий себя и свой род мужчина, ко мне может прийти следователь прокуратуры, достать из своего кармана пистолет, положить на стол и вызвать понятых. Так я, человек, избегающий всего, что может повредить моей репутации порядочного человека, стал преступником. И я хочу сказать уважаемому суду. Дайте мне умереть.

Представитель прокуратуры вскинул на Занкиева удивленный взгляд, судья на минуту оторвался от чтения собственного постановления.

– Я хочу умереть. Это будет самым достойным выходом из этой ситуации. Я сын гор, и им останусь до последнего мгновения.

– Быть может, вы хотите уточнить свои просьбы? – направил на путь истинный очумевшего от описания собственной судьбы Занкиева судья.

– Мой подзащитный страдает от стыда за несправедливые действия следователя Генпрокуратуры Кряжина, – застенчиво объяснил адвокат. – Я прошу суд учесть это и не требовать от господина Занкиева невозможного. Просить свободу свободному человеку не просто стыдно. Это неслыханное унижение.

Судья поправил очки и посмотрел на адвоката взглядом, полным понимания:

– Прикажете отложить в сторону УПК[7] и благословить господина Занкиева на эвтаназию[8] на основании положений Эпаногоги?[9]

– Ваша честь, мой подзащитный просит изменить ему меру пресечения с содержания под стражей на подписку о невыезде, – морщась, сообщил правозащитник.

– Вы поддерживаете это заявление, Занкиев? – спросил Сагидуллу Салаевича судья.

– О да, ваша честь. О да.

Потом было еще что-то. Что именно, Занкиев не понимал и не запоминал. Прокурор разговаривал с судьей, потом адвокат разговаривал с судьей, потом те беседовали друг с другом, и складывалось впечатление, что это не суд, а коллоквиум ученых-ботаников.

Когда базар-вокзал закончился, Занкиеву предложили встать, и судья, раскрыв папку, что-то долго читал. Сагидулла чувствовал, как колотится его сердце, и эти удары заглушали все звуки вокруг.

– Справедливость восторжествовала! – сказал адвокат, склонив голову перед выходящим из зала судьей. – Правосудие торжествует.

Правозащитник взял подзащитного под локоток и вывел из зала судебных заседаний.

– Я не понял, – спросил управляющий «Потсдама». – Я могу идти, куда хочу?

– Уважаемый Сагидулла Салаевич, – погладил его по плечу адвокат. – За такие бабки вы можете не только идти, куда хотите, но и ехать. Кстати, я уполномочен довезти вас до Патриарших прудов. Вы же не поедете в таком виде в метро?

Занкиев, ни разу не «въезжавший» в зону, но трижды побывавший в следственном изоляторе под охраной федеральных сил в Чечне, стал различать запахи и цвета. Все случилось, как обещал незнакомец в тюрьме, и это было самое невероятное.

– Сагидулла Салаевич, если вы не хотите вновь увидеть Ивана Дмитриевича Кряжина, вам лучше быстро сесть в мою машину.

Черный «Volvo-S80» ехал по Москве, кондиционер насыщал воздух свежей прохладцей, и управляющий гостиницей быстро прикинул, как распорядиться отелем. Решение он принял еще в камере, теперь же дело было за техникой. Оставлять около пяти миллионов долларов московской мэрии было более чем глупо, но он знает, что делать.

На Патриарших прудах его уже ждали. Из темно-синего джипа «Mercedes-Gelenwagen» вышел уже знакомый чеченец, осторожно поцеловал Сагидуллу в обе щеки, приобнял и усадил в машину.

– Мы счастливы видеть тебя на свободе, Сагидулла, – сказал он. – Мы не оставляем в беде тех, кто близок нам по крови и всегда готов помочь таким скромным людям, как мы. Мы попросили тебя о маленькой услуге с губернатором, и ты все сделал правильно. Ты будешь большим человеком, Сагидулла. Мы отправим тебя домой, и там ты переждешь трудные времена. А сейчас – вино, Сагидулла! Жареное мясо, девочки, вольный ветер. Поехали на Рублевское шоссе, Али! – глухо воскликнул пожилой кавказец, и авто помчалось по сияющим рекламными огнями улицам.

Это был маленький Кавказ посреди центральной полосы России. Шашлык из молодой баранины, вино, коньяк… Все было иначе, чем всегда. И даже молоденькие белокурые проститутки, похожие на которых еще два дня назад готовы были прибежать и делать все, что хотел Сагидулла, лишь по одному щелчку его пальцев, а потому не вызывали никаких чувств, теперь будили в нем необузданную страсть.

День закатился за горизонт, а праздник по случаю освобождения его, Сагидуллы, большого московского человека, продолжался. Он сидел напротив камина в большой комнате трехэтажного особняка и с удовольствием думал о том, что достиг всего, чего мечтает достичь бедный чеченец, приехавший в Москву. Москва приняла его сразу, без обиняков, диаспора встретила радушно, а этот авторитетный человек, играющий в диаспоре не последнюю роль (какую именно, Занкиев не знал, да ему и не было это нужно), попросил оказать добрую услугу. Всего ничего: к нему в гостиницу направляется человек, представляющий опасность для тех, кто вывел его, Сагидуллу, в люди. И управляющего попросили убрать этого человека.

– Мы хорошо заплатим, Сагидулла, – говорил ему мужчина из «Мерседеса» четыре дня назад. – Такая работа оплачивается, потому что это не кровная месть, а просто бизнес. Ты в деле. Тебе хватит ста тысяч долларов, Сагидулла?

О, да. Ему хватало. Сто тысяч плюс доверие, которым обязывали его, управляющего. Это не так мало.

И вот сейчас он сидел перед выбрасывающим праздничные сполохи каминным костерком и думал, как ему поступить с гостиницей. Дело можно доверить мужчине из «Мерседеса». Он обязательно поможет. Раз так, то с потерей Москвы не потеряна Россия. Главное, он помог своему роду. А род в Чечне один – чеченский.

– Ты отдохнул, Сагидулла? – услышал он за спиной.

По витой лестнице, спускающейся с потолка, мягко ступал человек в белой рубашке и черных брюках – его спаситель.

Выражая уважение, Занкиев быстро встал, улыбнулся, насколько позволено светиться счастьем в присутствии старшего, и почтительно сделал шаг назад.

– Ты выглядишь между тем усталым, – заметил мужчина. – Пойдем, дорогой, погуляем. Сегодня прекрасный закат.

Садись, – сказал он ему, указывая рукой во дворе на свободное кресло на кромке бассейна. – Ты чувствуешь, как здесь свежо?

О, да. Он чувствовал.

– Я благодарен вам, – сказал Занкиев. – Вы сделали для меня невозможное.

Мужчина устало махнул рукой.

– Мы должны помогать друг другу в этой ужасной стране… А скажи, Сагидулла, кто убил этого губернатора? И как это происходило? Ты пойми меня правильно, несколько дней назад в просьбу не входил пункт, требующий, чтобы ты отчитался. Просто уже сегодня начнется суматоха, и мы должны правильно себя в ней чувствовать. Твой отъезд в Ичкерию – это еще не есть спасение. Там тоже есть прокуроры, Сагидулла. И милиция есть. Только они более озверелые.

Занкиев почувствовал неприятной холодок. А несколько часов назад этот же самый человек говорил о том, что сделает все возможное, чтобы переправить Сагидуллу в Турцию. Он решил быть внимательнее с мужчиной. Но сначала нужно было ответить на вопрос.

Занкиев не понимал, почему солгал. Наверное, ему показалось, что он оставляет в этой лжи для себя какой-то зазор во времени.

– Есть у меня коридорный, – сказал он, чуть помедлив. – Его фамилия Колмацкий. Это он убил.

– А твой начальник службы безопасности Дутов какую роль играл в этом деле?

– Он прикрывал отход и убирал следы. – Занкиев вдруг подумал, что, солгав, он не предупредил об этой лжи Дутова. – Почему вы спрашиваете, Магомед-Хаджи? Я сделал что-то не так?

Мужчина покачал головой. Сказал, что Сагидулла сделал все правильно. И завтра он, оставив бизнес в Москве, уедет домой.

– Магомед-Хаджи, – ощущая все больше неприятное чувство, заползающее к нему вместе с сосновым ветерком под рубашку, напомнил Занкиев, – как я могу получить свои деньги? Весь мой бизнес остается здесь, и мне необходимы средства для поездки в Турцию. Простите, что напоминаю.

– Деньги, – сказал мужчина. – Конечно, деньги. Али!..

У бассейна, словно вынырнув из его глубины, возник вчерашний водитель и положил на столик перед Занкиевым тонкий кейс.

– Здесь то, Сагидулла, что ты заработал.

Управляющий щелкнул замками, он знал, как выглядят десять перетянутых резинками пачек стодолларовых купюр. Это неплохие наличные для пребывания в Анкаре столько времени, сколько понадобится для нормализации обстановки в Москве. Он откинул вверх створку и уставился в нижнюю изумленным взглядом. На дне ее лежал узкий длинный нож.

Али взял его, обхватил лоб управляющего «Потсдамом» мертвой хваткой левой руки, а правой одним движением развалил горло Занкиева до самых позвонков.

Секунду крови не было. Лишь удивление в глазах живого, но уже мертвого Сагидуллы. А потом была кровь…

Она широкой струей вырвалась из горла управляющего и зашипела на поверхности бассейна. Кровь била в разных направлениях, заливая и белоснежный кафель, и одежду убийцы и жертвы, и внутренности пустого кейса.

Али пощадил Сагидуллу. Выпустив нож, он резким движением вывернул голову жертвы в сторону, и с хрустом позвонков к управляющему пришла смерть.

От беседки рядом с домом отделились две тени и приблизились, чтобы удовлетворить свое любопытство. Пока сучат ноги. Пока еще течет кровь. А потом убрать.

Магомед-Хаджи стер со щеки алые бисеринки, смочил руки водкой со столика и протер влажными ладонями лицо. Белоснежный платок, выпавший из его руки, забелел на черной траве, как лужица пролитого на асфальт молока.

– Тейп Занкиевых пас баранов со времен Шамиля. Мужчины этого тейпа не меняли одежд по десять лет, а кони их старились не в сражениях, а на огороде. И когда генерал Ермолов стал резать наш народ, мужчины тейпа Занкиевых первыми упали в копыта его коня. А мои предки ушли с Шамилем в горы, чтобы изгнать неверных или умереть. Когда пришла пора последнего, было принято оставить по одному мужчине из каждого рода и дать им уйти от последней драки. Среди них был мой прадед. Он умолял оставить его, но Шамиль приказал уйти, родить и вырастить мужчин для изгнания с нашей земли неверных. И теперь эта собака спрашивает меня: «Где мои деньги?» У тебя нет сыновей, Сагидулла. И твой продажный трусливый тейп закончил свое существование на кафеле моего бассейна. Этот род даже не в состоянии рожать сыновей… Аллах видит, Аллах вершит суд.

Он встал и направился к домику.

– Закопайте собаку в лесу. Выкопайте глубокую яму, но не засыпайте ее доверху. Оставьте в яме место. – Посмотрев на часы, он вошел в дом и дальнейшие распоряжения делал уже в нем. – Найдите мне коридорного Колмацкого. И приведите того прокурора, что был в суде.

Сентябрьская ночь окончательно вошла в свои права и опустила на Подмосковье тяжелое темное одеяло. Пришел холод, заморосил дождь. Но кровь отмыли еще до того, как первые тяжелые капли посыпались на зеленую гладь бассейна.

Он ходил по помещению дежурной части «Красной Пресни», крепко обхватив голову руками. Казалось, что сейчас рядом с дежурным по тюрьме находится не следователь Генеральной прокуратуры, а пять минут назад осужденный к пожизненному лишению свободы узник.

Метнувшись к столу дежурного, он с грохотом оперся на него и, словно не понимая смысла сказанного ему мгновение назад, снова спросил:

– Кто разрешил везти Занкиева в суд?!

Майор, принимая чужую вину за свою, виновато пробормотал:

– Иван Дмитриевич, на постановлении стояла подпись следователя прокуратуры Южного округа и его подпись. Приехал адвокат…

– Это не подпись Шляпина!! – взревел Кряжин, хлопая кулаком по печати на бланке. Он его уже осмотрел и все понял. И сейчас неистовствовал, чтобы спустить гнев. Занкиева в тюрьму не вернешь… – А это – не печать прокуратуры Южного округа Москвы!! Ты документацию изучаешь, майор? У тебя есть образцы подписей должностных лиц и оттисков печатей учреждений?!

Дежурный стал понимать, что вина не такая уж и чужая. До пенсии оставался год с небольшим, до суда над ним, невнимательным, – не более трех месяцев. Не успевал.

– Иван Дмитриевич… Адвокат…

– Да в гробу я видал всех адвокатов! – уже не контролируя себя, закричал Кряжин. – Ты понимаешь, что наделал?! Ты даешь себе отчет в том, что сделал?

Дернув шеей, как укушенный слепнем конь, Кряжин смахнул со стола папку и вышел из тюрьмы. Пересылочная тюрьма «Красная Пресня» стала для него тесной. Уже на улице, с яростью втыкая палец в кнопки мобильного телефона, он зашел за угол здания, где не могло оказаться свидетелей, и дал волю накопившимся чувствам. Если бы кто-то из тех, кто хорошо знал советника, увидел его сейчас, он наверняка решил бы, что его укусила змея. Никто не помнил ни единого случая, чтобы Кряжин не только изрыгал каторжанский мат в таком количестве и в таких падежах, но и вообще знал какие-то ругательства, за исключением «мерзавцы» и «негодяи».

Произошло соединение, и советник услышал голос Смагина.

– Егор Викторович, докладываю. Какие-то мерзавцы подделали бланк вывода Занкиева на процесс по делу по его ходатайству об изменении меры пресечения и увезли в Замоскворецкий суд.

– Я не ослышался?

– Ну, если вы поняли из моих слов, – окончательно вышел из себя Кряжин, – что воскрес Мао Цзэдун, то вы ослышались.

– Да не горячись ты! – не понимая, что произошло, вспылил начальник следственного управления. – Как вывели на процесс? Материал ведь у тебя?! – Постепенно догадываясь о масштабах совершившейся наглости, он повысил голос: – Как вывели?! Кто вывел человека, находящегося за Генпрокуратурой?!

– О, вы поняли, – без вызова сострил Кряжин. – Тогда я перехожу к основной части. Судья Харлампиев из Замоскворецкого суда, рассмотрев предоставленные материалы и выслушав государственного обвинителя и защитника, пришел к выводу о том, что мера пресечения в отношении Занкиева избрана необоснованно.

– Освободил?.. – не веря в происходящее, прошептал Смагин.

– Разумеется. Будь они все прокляты.

– Иван, подожди, подожди… Я сейчас все выясню.

– Что вы выясните? Я уже все выяснил. Занкиев исчез, прокурора после процесса тоже никто не может найти. Его честь Харлампиев сидит в другом процессе, и достать его, как я понимаю, будет сложно.

Почему Занкиева повезли в суд, а не просто увезли из города после вызволения из тюрьмы, Смагин спрашивать не стал. В этом случае «мерзавцам», помимо «покупки» судьи, пришлось бы убивать и четыре человека конвоя, подчиняющегося Министерству юстиции. Тогда почему бы вообще не совершить государственный переворот и не захватить власть?

– Я не верю, – пробормотал Смагин, все еще находящийся на связи. – Из «Красной Пресни» по поддельным документам вывели арестанта, привели в суд и выпустили во исполнение постановления судьи…

– Когда в прошлом году из Бутырки через подкоп ушли четверо особо опасных, вы ведь тоже не верили? – не удержался от возможности спустить излишек яда советник. – Может, вы не верите еще и в то, что судебная реформа в стране завершилась? Быть может, вы еще и в беспристрастность российского правосудия не веруете? А не сомневаетесь ли вы в правильности курса, выбранного правительством?

– Не надо загибать лом интегралом, – пробормотал Смагин. – Эка тебя занесло… Не преувеличивай – «реформы»… Занкиева немедленно в розыск. Как фамилия прокурорского из Южного округа?

– Пуштин. Юрист, мать его, второго класса Пуштин.

– Тогда спешу тебя обрадовать. В Замоскворецкой прокуратуре нет сотрудника с такой фамилией.

– Тогда, может, и под судью Харлампиева кто-нибудь прихерился?

– Успокойся, Иван, – попросил Смагин. – И езжай в прокуратуру.

Кряжин выполнил просьбу наоборот. Он спрятал телефон в карман и вошел в здание тюрьмы. Свернул в дежурную часть, чем окончательно разочаровал дежурного, и опять качнул его стол.

– Кто ночью дежурил?

– Власов.

– Где живет Власов?

– В Пыжевском переулке.

– Узнаешь?

– Нет.

– Тогда выйди на улицу, – сказал Кряжин и, не оборачиваясь, стал спускаться по лестнице.

Подполковник Власов подумал, с чем может быть связан приезд такого крупногабаритного незнакомца, накинул поверх спортивной куртки куртку кожаную – на улице моросил зарядивший со вчерашнего вечера дождь, и спустился со своего второго этажа для разговора.

– Документы ваши можно посмотреть? – спросил он.

– А автобиографию на капоте машины не набросать? – вполне серьезно предложил Кряжин. – Нам нужно еще с одним человеком поговорить.

– В смысле? – сменившийся дежурный по «Красной Пресне» Власов настороженно разглядывал тонированную «девятку», внешне менее всего похожую на муровскую.

– В сто восьмидесятой «хате» четвертый месяц гниет Виктор Николаевич Полозков. Он за Генеральной по двести девятой.[10] Надо бы, командир, случку организовать. На прежних условиях.

– Как вас понимать? – мертвыми глазами глядя на Кряжина, пробасил подполковник.

«Не может быть, – подумал советник. – Неужели опознал?»

– Я вас еще раз спрашиваю, – глядя на хорошо знакомого ему дежурного по тюрьме, проворочал языком он, – вы меня помните или нет?

– Впервые вижу, – ничуть не сомневаясь, ответил подполковник. Увидь подполковник Кряжина через решетку дежурной части «Красной Пресни», его озарило бы быстрее, чем Кряжин вспомнил бы фамилию самого дежурного: «Здравствуйте, Иван Дмитриевич!» Сейчас встреча случилась на пороге его дома, разделяющего суточное дежурство с жизнью вне его. Прервалась ассоциативная связь. – Что вы хотите?

– Мило, – похлопал глазами следователь. – Тогда я объясню. Вчера мне нужно было поговорить с Сагидуллой, и мой человек с ним поговорил. Сегодня мне нужен Полоз, но встреча с ним невозможна, потому что Антон Филимонович забыл, что это именно он может ее организовать. Антон Филимонович, если вы недовольны суммой, так вы говорите об этом. Говорите! Только, бля буду, не делайте вид, что я ошибся адресом. Я удвою ее. Мне важен этот разговор. У Полоза начинаются напряги с Генеральной, и целому ряду людей это не нужно. У вас когда отпуск?

– Ну, в ноябре.

«Есть!» – прокричал кто-то в голове Кряжина.

– Я вижу, вы на хорошем счету у руководства. Шутка. Что делать в ноябрьской России? Наматывать на кулак сопли и ждать лета. Но лето рядом. На Кипре в ноябре плюс двадцать пять.

Кряжин в прошлом году был на Кипре в командировке в декабре, и там было плюс двадцать.

– Турне на двоих на три недели.

– На троих, – с хрипотцой поправил Кряжина Власов. – И шведский стол, а не двухразовое питание.

Кряжин задрал подбородок и погладил кадык.

– Разве это в два раза больше, чем за Сагидуллу? По-моему, это в пять раз больше.

– Я рискую, – теперь голос подполковника стал напоминать одышку туберкулезного больного перед залпом влажного кашля. – Очень рискую. С такой периодичностью меня через месяц возьмут за жопу и открутят голову.

– Антон Филимонович, – сказал Кряжин, возлагая на плечо уже бывшего дежурного руку, – вы завышаете сроки. За жопу, как вы фигурально выразились, вы уже взяты.

Он толкнул его в сторону «девятки», и из нее вышел Тоцкий.

– Надень на него наручники моим именем, – дабы задержанный не сомневался в происходящем, Кряжин толкнул его еще раз. – Очень хорошо, что вы плотно позавтракали, Власов. Порядки вы знаете, поэтому знаете и то, что кормить в «красной хате» ИВС Центрального округа сегодня вас уже не будут.

Он сыграл наобум и сорвал куш. Но никогда еще не был так разочарован от этого. Он видывал разные виды и теперь с непонятным сомнением в душе убеждался в их все большей чудовищности. Что за сомнение терзало его душу? Он не мог ответить на этот вопрос. Лишь полчаса спустя, когда перед въездом в ворота изолятора временного содержания ему пришлось предъявить служебное удостоверение, он не спрятал его по привычке в карман, а с удивлением, словно видел его впервые, разглядел.

А дежурный по изолятору даже не взглянул в корочки – он знал Кряжина почти как близкого человека. Ведь дежурный находился на службе. А потому отождествлять фото с личностью ему не было необходимости. Интересно, а узнал бы он Кряжина завтра, если бы тот нагрянул к нему поутру, да после тяжелой смены?

Глава восьмая

Выражаясь бытовым языком – легче всего «колются» «мусора». Этот феномен объяснить трудно, а подчас невозможно.

Власов манерничал минут пятнадцать. Но чем чаще он говорил о «чудовищной провокации» или выражался более демократично – «недоразумении», тем сильнее на глазах грустнел и старел. Когда наконец стало ясно, что дальнейшее упорство унижает его как человека и (как бы то ни было) офицера, он согласился дать показания.

Готовый к такому обороту Кряжин, годами и сотнями допросов наученный к такой «готовности», мысленно добавил к предстоящему разговору пару часов. Только юный и неопытный следователь сейчас может развесить уши и послушно принимать на веру то, что прозвучит в кабинете. Советник этот рубеж перешагнул давно и в тот момент, когда Власов задумчиво произнес «хорошо…», приготовился отделять зерна от плевел и агнцев от козлищ.

Власов промычал, что его обманули, сунув под нос пропуск, а он, слепой и старый дурак, не рассмотрел как следует. Вот и вся вина. Не сажать же за это! – в самом-то деле… Был «чех» в «Пресне», был, он этого не отрицает. Но как только выяснилось, что пропуск липовый, тут же орлом вознесся на третий этаж и выгнал посетителя прочь!

– Ты что, дурак, Власов? – погрустнел Кряжин. – Ты перепутал. Это не тот случай, когда мент врезал в ухо подозреваемому, тот написал заявление, и прокурор вызвал к себе мента, чтобы вместе слепить «шнягу» для «отказухи». Это не тот случай, когда мент и прокурор заодно, Власов. Ты совершил преступление, и моя самая желанная мечта – написать обвинительное заключение таким образом, чтобы общество увидело тебя лет этак через пятьдесят! В виде урны с прахом… Кто был ночью в «Пресне»?!

Власов и не думал набиваться в сообщники к следователю. Он просто выбирал из нескольких зол наименьшее. Но по всему выходило, что наименьшее из зол гарантирует ему реальный срок заключения. Правила он знал, а потому изъявил желание дать полный расклад и написать явку с повинной.

Не получилось. Явки с повинной через час препираний со следователем не пишутся. Такие показания оформляются как вынужденные показания под давлением неопровержимых доказательств. Об этом Кряжин, еще гонимый гневом, бывшему подполковнику и сообщил. Он не раз принимал явки от воров и убийц, и не после часа беседы, а через несколько суток, но сейчас был не тот случай. И Власов, поскрипывая надломленным внутренним стерженьком, стал говорить. В конце концов, в явке с повинной и добровольном сотрудничестве со следствием можно будет убедить суд. А в том, что он состоится, Власов уже не сомневался.

Около десяти месяцев назад подполковник, у которого заболел сын, вышел от лечащего его врача в состоянии шока. У мальчика обнаружили лейкемию в начальной стадии, то есть в той, когда еще не поздно начать биохимическое лечение и уничтожить болезнь на корню. Операция и лечение в Германии стоили около десяти тысяч евро, и с этой цифрой в голове Власов вышел из больницы и приехал домой. Обзвонил родных, близких, знакомых, подсчитал, сколько стоит его машина, помножил на текущий курс и вывел итоговую цифру: ровно десять тысяч евро. И последующие лет десять жизни должны уйти на погашение этой задолженности, а на такую рассрочку не соглашался ни один из близких и знакомых. Власов отчаялся и едва не запил. Помог один из бывших сослуживцев, живущих ныне в Питере. Он сказал, что помочь может, но для этого необходима обратная услуга. При этом забывается сама сумма долга. Просто услуга в ответ.

Власов, когда ему объяснили, к чему сводится обратная связь, сначала едва не отказался (Кряжин в эти слова не поверил сразу). Дело в том, что в «Красной Пресне» содержится один человек, которому нужно помочь.

Как сказал чернявый проситель, чуть ломая русский язык южным акцентом: «Одному сидеть не хочется, другому – умирать от белокровия…» Словом, договорились. В следующее свое дежурство Власов провел в тюрьму человека, который около четверти часа на чеченском языке разговаривал с арестантом.

Дальше больше, и вскоре Власов понял, что десять тысяч евро, которые он наивно принял за оплату единичной услуги, не что иное, как единовременное пособие за постоянное сотрудничество. Спрыгнуть с подножки такого «паровоза» уже невозможно, и матерый подполковник попал в историю, попасть в которую не рассчитывал именно по причине своей матерости.

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ВЛАСОВА А.Ф., 27.09.2004 Г.:

«Вопрос: Как зовут человека, предложившего вам 10 000 евро на лечение сына в обмен на незаконный допуск к содержащимся под стражей лицам?

Ответ: Он представился как Магомед-Хаджи. Знаю, что он ездит на джипе «Мерседес» темно-синего цвета. Ему около пятидесяти пяти лет, ростом около ста семидесяти пяти сантиметров, крепкого телосложения, по-русски говорит с едва заметным акцентом. Возможно, он из бывших партократов.

Вопрос: Почему вы так решили?

Ответ: У него уверенная и спокойная манера поведения, он часто употребляет такие выражения, как «человеческий фактор», «кадровая работа», «ответственность», «долг»…

Вопрос: 26 сентября в тюрьму зашел именно он?

Ответ: Да. Но это было впервые. Раньше он приезжал ко мне, договаривался, но для разговора прибывали другие лица.

Вопрос: Сколько раз вы организовывали такие разговоры?

Ответ: Раз семь, наверное. Быть может, восемь…»

– Телефон 332525 в Мининске установлен в кабинете директора рыболовецкой компании «Северный промысел», – докладывал Четко, который откровенно скучал по причине выполнения задания, масштаб которого приравнивался к дневной нагрузке члена тимуровской команды.

– Как интересно, – заметил Кряжин. – Константин Игоревич Резун, целый губернатор, звонил ночью в офис директора рыболовецкой компании. Скажи, сыщик, когда в Москве полночь, который час в Мининске?

– Четыре часа.

– Значит, директор сидел в четыре часа утра в своем кабинете и ждал звонка губернатора? Это очень интересно.

Командировочное удостоверение лежало в столе Кряжина еще с обеда. Разведка боем оперативниками проделана. Они «засветились» в Мининске, подергали за кончики ниточек, установили для местных темы для размышлений.

Приехали два мента (наверняка говорят в Мининске), а следователь сюда не торопится. Ищут концы в Москве. И ничего в этом удивительного. Что такое Мининск? – пришлепнутая тапкой муха на карте России. Другое дело Москва. Все дела «по крупняку» решаются там. Такое мнение и у Генпрокуратуры, коль скоро для выяснения причин смерти Резуна на Север прибыли два муровца. Уверятся в этом нехорошие люди и начнут активно заметать те следы, которые проявились в результате приезда милиционеров от сыска. И приехать в этот момент в Мининск Кряжину – ммм… самый смак.

«Что там наработают эти двое?» – спрашивал Смагин. А разве Кряжин посылал сыщиков в Мининск что-то нарабатывать?

Он посылал их навести шорох, поднять легкий ветерок и сдуть листву с присыпанных наспех трупов. Продемонстрировать отсутствие своего интереса к мининским разборкам. Расслабить напрягшихся, спрятавшихся за кустами нехороших парней. Пусть вздохнут и выйдут из-за кустов. Навстречу Кряжину, шагающему из аэропорта с портфелем в руках.

«Когда у тебя самолет?» – чуть прищурясь, спрашивал Смагин.

«В девять вечера. Я возьму Тоцкого», – отвечал Кряжин, вытряхивая из стакана ягоды прямо в рот. Дурная привычка, сродни привычке курить в присутствии женщин. Никто не совершенен.

Юрист второго класса Пуштин ехал по Рублевскому шоссе в хорошем настроении. Его выступление на процессе по ходатайству адвоката задержанного Занкиева блестящим назвать трудно, особенно с точки зрения обвинительного уклона, свойственного сотрудникам прокуратуры, однако никогда еще за свои выступления Пуштин не получал по три тысячи долларов. Это как боксерский поединок бойцов экстра-класса: победитель получает семьдесят пять процентов многомиллионного призового фонда, а проигравший – двадцать пять. «Стоит выходить на ринг, – думал Пуштин, легко вращая руль «Тойоты» с гидроусилителем. – Получил по морде, лег, и в результате тебе отсчитали в кассе пару миллионов».

Нечто подобное вчера произошло и с ним. Помощник районного прокурора из Одинцова Пуштин рискнул и выиграл. Позавчера к нему подъехал дядька с явными признаками второй чеченской кампании на лице, уговорил поучаствовать в «концерте» вместе с судьей, вручил конверт, коротенькую фабулу недоразумения, случившегося с Занкиевым («Судья писал», – пояснил дядька), и разрешение на участие в процессе со стороны государственного обвинения. Судья, сказал дядька, в курсе. Все в курсе. Просто задержанного без процесса по новым правилам не освободить, и в зале судебного заседания нужно строгое лицо с прокурорскими погонами.

И Пуштин поучаствовал. Он сказал: «Мы (прокуратура) не можем согласиться с доводами защиты о том, что Занкиев не является хозяином пистолета. Однако с полной уверенностью не можем заявлять и об обратном. Тем не менее редкий гражданин задерживается с оружием в руках, и мы просим суд оставить меру пресечения без изменения». Так говорить попросил дядька-южанин. Прокуратура все-таки…

Суд спросил: «То есть обвинение, осуществившее водворение Занкиева под стражу, на данный момент не уверено в принадлежности оружия ему?»

И Пуштин ответил, как должен был ответить настоящий прокурорский работник за три тысячи долларов: «Как ни досадно это осознавать…»

А полчаса назад дядька позвонил и попросил приехать. Наверное, концерт он оценил на совесть и теперь хочет еще устроить маленький бордельеро по случаю. Наверное, и судья там будет.

– Я к Магомеду, – сказал Пуштин в переговорное устройство перед воротами особняка на Рублевском. Подумал и исправился: – К Магомеду-Хаджи.

Его впустили, пригласили из машины за дом, откуда слабый и на удивление теплый ветерок уже доносил аромат жареного мяса, и провели к бассейну.

Магомед-Хаджи сидел у кромки бассейна, перебирал в руке четки и видом, в дорогом костюме и лакированных туфлях, напоминал бахрейнского принца.

– Садись, дорогой, – сказал хозяин, широким жестом указав Пуштину на стул перед собой. – Хочу угостить тебя красным вином из погребка бордоских виноделов и мясом.

Вино было разлито, и, когда фужеры опустели во второй раз, хозяин спросил:

– Ты купил детям игрушки на те деньги, что я тебе подарил? Купил ли жене красивое платье?

– У меня нет жены, – весело рассмеялся Пуштин. Вино приятно грело желудок на холодке улицы и разливалось дымкой в голове. Сам двойной вопрос чеченца привел его в хмельной восторг. У него нет жены, так откуда могут быть дети?

– А скажи, Олег, – мягко улыбаясь, проворковал хозяин, – спрашивал ли кто тебя о том процессе?

Пуштин отмахнулся.

– Как вы и просили, я целый день добросовестно болел. И потом, вы же сами говорили, что этот процесс кривотолков не вызовет?

– Так я не понял, – еще мягче спросил чеченец. – Спрашивал или нет?

– Да нет же! – Вино продолжало веселить, и Пуштин рассмеялся еще громче. – Никто не спрашивал, Магомед-Хаджи. Никто не интересовался. Я выполняю свою часть договора.

– А это мы сейчас посмотрим, Олег, – сказал чеченец и что-то отрывисто пролаял на родном языке.

От дома отделились двое и, внушая Пуштину тревогу, подошли к бассейну. Выслушав из уст хозяина еще несколько фраз, они спокойно подошли к юристу второго класса, и один выбил стул из-под Пуштина.

Страшным Пуштину показалось не то, что с ним потом делали, а осознание ошибки, которую он совершил, соблазнившись тремя тысячами долларов.

Его несколько раз опускали под воду в наручниках и всякий раз, когда напряжение в голове достигало критической точки, давали глотнуть воздуха. За те секунды, пока он успевал набрать в легкие свежего воздуха, хозяин успевал задать прежний вопрос.

«Нет!..» – кричал Пуштин, выпуская спасительный воздух, и его снова опускали под воду. Вино, так благодушно предложенное хозяином, сводило на нет все усилия юриста второго класса. Оно распирало мозг изнутри, вытесняло остатки кислорода и создавало в голове такое давление, что почти разрывало капилляры.

Он уже плохо соображал, когда его уложили на живот под ноги хозяина. Зачем-то стерли с лица воду полотенцем. И через секунду он понял, зачем. Широкая полоса скотча, треснув над его головой, вдруг оказалась под его носом, перехватив рот до самого подбородка.

Когда раздался хруст и Пуштин увидел свой отчлененный мизинец, он закричал так, что, казалось, внутри перемешались все внутренности. Но это был крик внутрь себя, не для чужих ушей. Он снова и снова качал головой, пытаясь убедить Магомеда-Хаджи в том, что никто, кроме них двоих, не знает о той истории, что случилась в зале суда.

Три тысячи долларов… Столько стоит билет на экскурсию в ад.

– Убейте его. И разыщите Колмацкого.

Он не ослышался? Он правильно понял?! Он сказал: «Убейте его»?! Плевать на какого-то Колмацкого!.. Его-то за что?!

Пуштина подняли за плечи и поволокли куда-то в лес. Когда-то он смотрел документальные съемки момента казни чеченскими боевиками пленных солдат и всякий раз удивлялся: почему они не молят о пощаде? Почему не кричат, не бьются в истерике и переносят причинение им смерти спокойно и даже равнодушно? Сейчас понял. Просто нет сил для этого.

Его отволокли к какой-то яме. Он увидел нож. Боль под кадыком. А потом захотелось спать. Удивительно, но чем глубже становился сон, тем слабее чувствовалась боль. «Хоть бы она была, загробная жизнь…» Это были последние мысли юриста второго класса Пуштина.

Самолет оторвался от взлетной полосы Шереметьева, и дрожь в салоне мгновенно прекратилась. Кряжин посмотрел в окно – он любил смотреть, как большие здания за считаные секунды превращаются в спичечные коробки, а грибные рощи – в кляксы в тетрадках первоклассников. Тоцкий, напротив, повернул голову к проходу. Он эти превращения мог наблюдать, лишь держа в руках пакет, любезно предоставленный компанией «Аэрофлот».

Если не считать истерики какой-то американской журналистки, летевшей в Мининск для репортажа о рыбном промысле и принявшей нормальную тряску фюзеляжа «Ту» за ракету «Аль-Каиды», в целом полет прошел благополучно. С температурой минус пятьдесят за бортом, на высоте десять тысяч метров. Кряжин с муровцем пили сок, ели курицу, запивали ее кофе. Стандартный обед воздушного судна, гарантирующий приступ голода уже через полтора часа.

В Мининске их никто не встречал. Такси.

– До центра, будьте любезны… Сорок рублей, ты слышал, Тоцкий? У нас за эти деньги тебя только выслушают через стекло.

Здравствуйте, здравствуйте… Я – Кряжин, следователь по особо важным, из Генеральной, на всякий случай. А это – Андрей Андреевич, тоже из МУРа… А кто ждал? Никто не ждал. Мы сами не думали, что прилетим. Но, как говорится, чем больше бумажек, тем чище… Да, да. Она, родная. Кстати, коль уж мы об это заговорили… А кто сейчас исполняет обязанности покойного Константина Игоревича Резуна? Шахворостов Павел Павлович? Мы еще зайдем.

На выходе из кабинета первого этажа Кряжин заметил, что делопроизводитель даже не дождалась их выхода – схватила трубку и принялась чвакать кнопками на телефоне.

– Поднимается небольшой шумок… – сказал советник Тоцкому. – Кажется, нас действительно не ждали. Люблю вот так, по-татарски.

– По-английски, – поправил майор.

– По-английски уходят. Ты видел, как изменилось лицо леди, что с нами разговаривала?

Шахворостов Павел Павлович оказался степенным мужчиной лет этак сорока на вид с вялым взглядом и чуть провисшим над брючным ремнем животом. Его серый костюм с черной рубашкой (траур – догадался Кряжин) очень гармонировал с синеватыми мешками под глазами и такой же, как у советника, едва заметной сединой в висках. О прибытии столичных гостей он был уже наслышан, однако (и это Ивану Дмитриевичу очень не понравилось) сделал вид, что приятно удивлен. Встал из-за стола, терпеливо дождавшись длинного представления Кряжиным своей должности, раскинул руки и помчался навстречу следственной группе. В голове Кряжина в этот момент даже сквозанула мысль о том, кого он поцелует первым: сотрудника МУРа – начальника отдела по борьбе с бандитизмом, или его, советника юстиции.

Целовать господин Шахворостов никого не стал. Видимо, посчитал, что это будет уже слишком. С разбегу изменил направление движения, подставил под гостей два стула и вернулся на свое место. Развел руками и стал говорить:

– Безмерно скорбим. Большая потеря. Эту утрату не восполнить никем. Он был хорошим человеком. Преданным своему делу бойцом. Данко. Да, Данко.

– Эка куда вас занесло, – ничуть не удивился Кряжин, понимая, что для более впечатляющего траурного спича у и.о. губернатора времени просто не было. Этот текст телеграммы, выданный на ура, – продукт фантазии за тот отрезок времени, пока Кряжин с Тоцким поднимались с первого этажа на третий. «Слабовато для перспективного губернатора», – подумал советник.

– Мы любили его, – ничуть не смущаясь реплики следователя, сказал Шахворостов, – как отца. Он жил этим городом, этой областью. Субъектом Федерации… Знаете, это как у поэта. Помните? «Боже, будь я самым сильным князем, но живи от моря вдалеке, я б, наверно, повалился наземь, грыз ее и бил в слепой тоске». Он был таким.

«Отходит, – констатировал Кряжин. – А я-то грешным делом подумал, что он «тормоз». Но он, оказывается, разудалый молодец, и ухо с этим фраером от бога нужно держать торчком».

– Так оно и вышло, – подтвердил Кряжин, вынимая из кармана пачку сигарет и бросая на спинку соседнего стула плащ. – «А потом с веселой дрожью, закружившись вкруг оркестра, звуки падали к подножью задушенного маэстро».

– «Надушенного», – машинально поправил Шахворостов и тут же встрепенулся: – Вы тоже знаете Гумилева?..

– К сожалению, нет. Не успел, – Кряжин чиркнул «Зиппо» – подарком Тоцкого – и разметал в стороны густой дым. – Только его дело в архиве ФСБ листал. Из личных интересов. Но знаком с творчеством поэта, если вы это имели в виду. Где чай?

Не привыкший к такого рода перекатам, и.о. ринулся было сам, потом о чем-то вспомнил и стал искать на пульте ГГС[11] кнопку. Нашел, нажал.

«Чуть было сам не заварил, – со злорадством подумал Кряжин. – Парень не на своем месте. Короткий зондаж – и он тут же «прокололся». Уважаемые ребята даже для москвичей за чаем не бегают. Усадили, усадили в кресло… Сейчас я тебя еще паче огорошу, и мы найдем подтверждение спонтанной версии».

– Пал Палыч, пока на хлеб мажут красную икорку… – советник подзавис над столом. – Мы же с красной икоркой бутерброды будем есть? – так вот… Все приказы и распоряжения Резуна за две тысячи четвертый год, – он вытянул перед собой руку в нацистском приветствии, показывая, какой высотой он хотел бы видеть стопку, – сюда. Сейчас.

И грохнул ладонью по столешнице.

– Это… – засуетился Шахворостов.

– Это очень просто, – перебил Кряжин, – на самом-то деле. Снимаете с аппарата трубку и говорите делопроизводителю Анне Поликарповне: «Все приказы и распоряжения губернатора с января сего года – в мой кабинет». Если она пробубнит: «Это…», вы ей скажете прямо: «Поднимитесь в отдел кадров за трудовой книжкой!» И документы через пять минут будут у вас на столе. Их занесет Анна Поликарповна в юбке, разодранной от быстрого бега.

Пока и.о. разговаривал с канцелярией, советник черкнул пару фраз на листке, вырванном из блокнота, и протянул Тоцкому. Жест этот, без сомнений, вне внимания Шахворостова не остался, но он и на этот раз не мог предугадать, что и зачем делает следователь.

«Познакомься с директором «Северного промысла». Возьми двоих из ГУВД. С улицы мне позвонишь».

Шахворостов уже с неподдельной тревогой в глазах проводил муровца из кабинета и уложил трубку на рычаги.

– Вы знаете, я ожидал…

– Что приедет группа из Москвы человек восемь, засядет в областной прокуратуре, ее руководство начнет давать вам указания, а вы приносить выполненную работу руководителю следственной группы, – закончил Кряжин. – Это уже не актуально, Пал Палыч. Я люблю работать с людьми, видеть их чаяния, блеск глаз, дрожание бровей под высоким сводом лба… И тем приятнее потом переворачивать последние листы расследованного уголовного дела и ощущать плоды своего труда. Помните, как у поэта: «Я закрыл «Илиаду» и сел у окна. На губах трепетало последнее слово. Что-то ярко светило – фонарь иль луна. И медлительно двигалась тень часового…» – Найдя взглядом урну, Кряжин наклонился, сплюнул в нее и обернулся на шум в дверях. – А вот и Анна Поликарповна с сетками в руках. Здравствуйте еще раз, Анна Поликарповна. А вы говорили – архив закрыт, ключ у архивариуса, а тот в отпуске…

Глава девятая

К пяти часам вечера, когда у Шахворостова от долгого сидения в губернаторском кресле стала горбом выгибаться спина, а на лице выступили муки голода, Кряжин успел разложить одну тысячу триста семьдесят два документа на две стопки. В первую легли внутренние приказы и распоряжения, относящиеся к кадровой службе и организационно-штатной работе, во второй стопке оказались документы «внешние». Распоряжения Резуна относительно положения вещей в области. «Субъекте Федерации», как правильно заметил Шахворостов. Стопки были приблизительно одной высоты, что говорило о внимании бывшего руководителя областной администрации как к делам в здании на улице Скороспелова, так и за его стенами до самых границ с соседними областями.

Несколько часов назад, как и было велено, Тоцкий вышел из здания обладминистрации и тут же позвонил Кряжину.

– Слушаю, – сказал тот, поглядывая на и.о., суетящегося над документами вместе с делопроизводителем и, кажется, видящего их впервые.

– Я поехал?

– Да, хорошо, что вы мне позвонили, – сказал советник. – Директора рыболовецких компаний уже доставлены? А руководители организаций закупки продукции и сбыта? И остальные тоже? Это хорошо. Служебные, домашние и мобильные телефоны этих лиц под контроль, отсекать каждого звонившего. Да, и членов их семей, – добавил Кряжин после небольшой паузы.

– А как насчет Енисея? – уточнил Тоцкий, выдыхая сигаретный дым. – Повернуть?

– Да, и сводки по аналогичным преступлениям ко мне к двадцати часам, – распорядился Кряжин, велел действовать по ранее намеченному плану и отключил связь.

– А вы говорите – «следственная группа», – сказал он ровно в семнадцать часов окончательно потерявшему покой Шахворостову. В кармане Шахворостова и на его столе в общей сложности уже раз двадцать звенели телефоны, но он всякий раз отключал связь. – У государства, Пал Палыч, не так много денег, чтобы катать по стране следователей, имея таковых в каждом городе. Я изымаю эти документы в присутствии понятых. Озаботьте последними начальника вашей службы безопасности, который спит на входе. Пусть поймает на улице двоих, наименее склонных к потере памяти граждан.

Тоцкий улыбнулся, отключил телефон и направился к проезжей части. После этого телефонного разговора у господина Шахворостова вряд ли появится желание звонить кому-то и предупреждать о прибытии гостей из Москвы. Подчиненные его, конечно, сброс такой информации осуществят, но для людей серьезных это не более чем информация из вторых уст. Первые же уста Кряжин замкнул до того момента, пока Тоцкий не познакомится с директором компании «Северный промысел». Он дал ему время до восьми, учтя все трудности, что могут стать на пути майора. Поздним вечером ситуация, конечно, прояснится, но главное группой будет сделано: исходящая и входящая документация Резуна за текущий год изъята, знакомство с абонентом телефонного номера 33 25 25 случится. Два человека, прибывшие в город без встречающего их ансамбля с караваями в руках, на несколько часов перекрыли основные каналы информации.

В областную прокуратуру Кряжин направится – понял майор – только после администрации области. То есть завтра. Имея на руках документы областного значения и информацию о «Северном промысле». «Возьми двоих из ГУВД», – сказал советник, и муровец должен был понять это распоряжение как готовность задержать телефонного собеседника Резуна по собственному усмотрению. А еще Кряжин «крутил луну», создавая перед Шахворостовым видимость окруженного противником Сталинграда. Значит, Тоцкий должен прибыть в ГУВД Мининска и поступить точно так же. Никто не должен знать об истинных целях прибытия москвичей. Говорят, некоторые в милиции взятки берут да оперативной информацией торгуют. Сплетни, конечно, но подстраховаться не мешает. Попробуй отличи этих некоторых из основной части. Как не страховаться, если Кряжин даже областной прокуратуре не доверяет? Злые языки болтают, что и там встречаются люди не без изъянов.

«Здравствуйте, я из МУРа. Мне нужно два ваших сотрудника для проведения оперативных мероприятий в компании «Северный промысел» по факту обнаружения в Москве двух вагонов с мороженой рыбой без документов». Откажет начальник МУРу? И не подумает. Даже если генерал будет в тяжелом расположении духа.

Генерал, конечно, людей дал. И те через четверть часа привели сыщика к красивому стеклянному входу под высотным зданием. «Северный промысел» – значилось на одной из вывесок. «ООО».

– Здравствуйте, а где мы можем познакомиться с директором вашего предприятия господином Жорниковым? – Тоцкий был учтив, насколько может быть учтивым майор МУРа с гоняющим во рту жвачку слоновидным охранником.

– По какому вопросу? – прожевал тот.

– По аМУРному.

– Ты со мной так не шути, – предупредил охранник и сглотнул пол-литра набежавшей слюны.

– Где он? – посерьезнел Тоцкий.

– По какому вопросу? – Пластинка в голове охранника закончилась и встала на повторное воспроизведение.

Между тем майору меньше всего хотелось представляться. Менты по обе стороны от него откровенно скучали, и на их лицах читалось, что они знают что-то, чего не знает он. Такое впечатление, что помощи от них ждать не приходится.

Он усмехнулся, крутнул шеей и вдруг схватился за кобуру охранника. Тот перестал жевать и машинально бросил свою руку на ладонь опера.

Тоцкий отшатнулся и сокрушительным ударом пробил головой в лицо охранника. Девчушка за компьютером пискнула и закрыла рот ладонью.

Широкая лава крови из расплющенного носа устремилась к поясу исполина, треть жизни проводящего во сне, треть на службе, а треть в атлетическом зале, и он, уже находясь в состоянии глубокого нокаута, сделал несколько шагов – один ниже другого, назад. Не останавливаясь, Тоцкий пробил ему в грудь ногой, и в углу раздался грохот.

– Девчонку взять и за мной, – приказал он очумевшим от увиденного операм.

«Вот это два вагона рыбы, – пронеслось в головах обоих одновременно, – и это как тогда МУР по «мокрухам» входит?..»

Сплоченной компанией, ведомой московским майором, они прошли по коридору и уперлись в лестницу.

– Куда дальше, детка? – спросил он секретаршу.

Она показала, и они поднялись на второй этаж.

– Сейчас?

Она указала на дверь, которую Тоцкий тут же приоткрыл.

– Хай, Савелий Николаевич.

– Что такое? – недовольно оторвался мужчина лет сорока от телефонного разговора. – Вы кто такие? – увидев насмерть перепуганную секретаршу, он снова взялся за телефон.

Один из оперативников Мининского ГУВД попытался выразить по этому поводу недовольство и даже потянулся к телефону, однако Тоцкий его остановил. Он знал, что сейчас будет происходить, и это та часть приватной информации, которую фигурант отдает, как правило, добровольно и без принуждения.

– Руслан Резванович? Руслан, ко мне сейчас какая-то бригада ввалилась, и, судя по крови на куртке одного из них, мой охранник плохо себя чувствует. Ага… Я жду.

– У вас есть такой Руслан Резванович? – уточнил Тоцкий у местных сыщиков. Получил ответ «нет» и улыбнулся. – Значит, звонил не в милицию. Бандитам Савелий Николаевич звонил.

– Что вам нужно? – перестав понимать ситуацию, стал искать тему для беседы директор.

– Что за проблема у Савелия? – спросил, не отрывая глаз от дороги, водитель джипа.

Этот кавказец лет тридцати, так же, как и водитель, был одет в удлиненную куртку, фасон которой вошел в моду вместе с выходом на экраны фильма «Карты, деньги, два ствола». Мода минула, но ни у одной из групп людей она не задерживается так долго, как у горцев, числящих себя под знаменами криминала. Они последними сняли малиновые пиджаки, последними перестали носить вышедшие из моды у серьезных людей спортивные костюмы и теперь задержались с модой английского стиля.

– Какие-то шакалы приехали, избили охранника и сейчас прессуют Жорникова в кабинете. Руслан сказал, чтобы мы поехали и разобрались.

Водитель прижал локоть к торсу, убедился, что оружие при нем, и угрюмо качнул головой. Спесь нужно набивать еще в дороге, чтобы из машины выйти уже с угрюмым видом. Фейс-контроль во взаимоотношениях братвы – дело первое и почти основное.

Оба были убеждены в том, что это не их знакомые, не люди Хараева. Жорников тогда вряд ли бы звонил. Ведь ему достаточно сказать: «Я от Руслана», и Жорников сразу сбавляет обороты и начинает предлагать кофе. Но кофе пьют только риелторы, брокеры и дилеры. Настоящие мужчины пьют чай.

– Это что за тачанка? – у самого себя спросил водитель, заметив у стеклянного входа в «Северный промысел» белую «шестерку».

– Шакалы! – окончательно догадавшись, с кем имеют дело, взревел пассажир. – Они совсем страх потеряли! Сто долларов ставлю, Малик! – это «гастролеры» из области!.. – Слово «гастролеры» он четко выговорить не смог, поэтому после второй неудачной попытки заменил его на «приезжие».

Спешившись, они обошли вокруг «шестерки», демонстрируя всем за стенами здания, что успеть они смогут все, потом неторопливой походкой поднялись в офис.

Жорников сидел в кресле, и это было первое, что открылось взору «мальчиков по вызову», когда они, ногой отворив дверь в приемную, зашли в кабинет директора. Глядя перед собой, кавказцы прошли до центра его необъятного помещения и только после этого стали осматриваться. Воспринять иначе эти хозяйские движения внутри своей собственности было так же трудно, как и понять спокойствие развалившихся в креслах троих незнакомцев.

– Это кто? – тыкая в сторону Тоцкого ключом от джипа, поинтересовался у директора Малик.

– Скажи ему, что мы по делам, – облегчил Жорникову задачу Тоцкий.

– Они по делам, – машинально повторил тот и тут же поправился: – С наездом.

– Спроси эту животную, – снова показал ключом на Тоцкого кавказец по имени Малик, – знает ли он, в чей дом зашел? Или он хочет разговора с другими нюансами?

Тоцкий расхохотался.

– Чурка ты раздолбанная!..

Договорить он не успел, оружие выхватили все пятеро одновременно. Разница была лишь в том, что трое на стульях уже давно держали его за рукоятки.

– МУР! Сука!! – взревел Тоцкий, к величайшему ужасу директора. – На пол, б…!

«ТТ» одного из южан улетел в угол, где за столом Жорникова совершенно необоснованно располагался флаг России. Малик оказался более цепким, выбить оружие из его руки сразу не получилось, поэтому мининские опера, напрягая мускулы лица, выламывали его запястье.

– Все!! Все!.. – заверещал Малик, слушая хруст своего вывихнутого сустава. – Все!.. Отдал! Отдал!

Тоцкий, подогнув колени, рухнул ими на спину второго, из ладони которого только что выбил пистолет. Южанин шумно хрюкнул и стал хватать пересохшими губами воздух.

Вряд ли он понял, что кричал Тоцкий. МУРом на побережье Карского моря никогда не пахло. Хотя, может, и пахло, да только никто не знает здесь, что такое МУР. Какой-нибудь Коля Мур, решивший врезаться в сложную систему взаимоотношений братвы с юга, оккупировавшей – и не скрывавшей этого – всю Мининскую область. Этот Мур настоящий шакал и идиот. Люди с юга прибывали сюда в течение последних пяти лет. Каждому вновь прибывшему уже было готово место и должность. Деньги, свобода и власть. Всяк встающий на пути образованного порядка падал ниц или навсегда исчезал. Где теперь эти Димы Большие, Паши Северянины и Гоги Каберидзе? Их нет. Они уехали. Кто в страну вечной ночи, кто просто за границу. И уже никто не в силах исправить вновь образованный порядок. А этот Мур – конченый человек. Он покойник. Очередной неверный, занявший место на кладбище. Хотя нет, не занявший. Эти русские постоянно норовят попасть туда вне очереди.

– А теперь я тебе объясню, что такое «нюанс», – услышал Абдул-Керим Мура, поднимающегося с его спины. Мур дошел до угла кабинета, поднял с пола «ТТ» и снова вернулся к Абдул-Кериму. Ненависть душила Абдул-Керима, и он уже поклялся себе вымолить у Руслана разрешение перерезать этому русскому беспредельщику горло своими руками. Тот снова сидел у него на спине, и такого унижения Абдул-Керим не испытывал еще никогда. – Словарь русского языка трактует слово «нюанс» как «тонкое, едва уловимое различие в чем-нибудь». Но ты не знаешь, что такое «трактует», а потому я объясню тебе проще…

– Ты что делаешь, покойник?! – взревел с пола Абдул-Керим, чувствуя, как его освобожденные от ремня брюки соскочили до колен.

Абдул-Керим заметил, как Мур взмахнул его «ТТ», и в следующее мгновение перед его глазами вспыхнул фейерверк разноцветных огней. Абдул-Керим дико закричал, а директор Жорников, округлив глаза, смотрел на нижнюю часть туловища своей «крыши». Так с его «крышей» не поступали еще никогда.

Между тем Мур поднялся на ноги, отряхнул колени и, не обращая внимания на изумленные глаза местных сыщиков, склонился над неистово кричащим Абдул-Керимом.

– У тебя пистолет в жопе, – сказал Мур. – А у меня нет пистолета в жопе. Вот это и есть нюанс. Если подозреваешь, что я нарушил твои конституционные права, имеешь право обжаловать мои действия в районной прокуратуре.

– Надо было еще провернуть пару раз, – едва слышно пробормотал Кряжин, разглядывая «послужной список» Абдул-Керима Омаровича Зазаева. – Ранее судим за изнасилование, сопряженное с похищением человека. Освободился четыре года назад, отбыв наказание по второй судимости за мошенничество. Как думаешь, брат Тоцкий, этот человек мог состоять в каком-либо другом ОПС,[12] за исключением этнического? Типичный представитель группировки «пикового вора», где значение имеет не «масть», а кровная близость. Главное, ненавидеть остальных. Значит, Хараев?

– Да, – подтвердил майор, отпивая из гостиничной чашки чай. – Некто Руслан Резванович Хараев. Я запросил МУР на предмет выдачи информации о причастности этих троих к событиям в Чечне. Но этих двоих можно уже сейчас оформлять за ношение оружия.

– Ношение… – пробурчал Кряжин. – В офисе изымал? С понятыми?

– Разумеется! – удивился таким вопросам Тоцкий, гулко прихлебывая дымящийся чай.

– И что эти понятые подтвердят? Что Зазаев носил оружие в заднице? Кстати, как это тебе удалось?

Тоцкий пожевал губами, почти как Кряжин, потом стрельнул глазами по цветным обоям гостиничного номера и тяжело вздохнул.

– Вообще-то, я хотел просто вытащить из его брюк ремень, потому что второй пары наручников у местных сыскарей не было. Знаете, ремень выдергиваешь, и задержанный идет, держа брюки в руках, не думая о побеге. Но в этот момент он назвал меня покойником, да еще…

Кряжин хищно улыбнулся и склонил голову набок.

– И еще… Вы не поверите. У него не было трусов.

– И ты не удержался, – согласился с таким положением вещей советник. – Майор Тоцкий, вы опасны для общества.

Тот обиделся и откинулся на спинку стула.

– Ненавижу, когда передо мной бряцают железом. Это означает, что кто-то хочет лишить меня жизни, а я ею очень дорожу. – Подумав, добавил: – Ненавижу оружие, направленное в мою сторону.

Подойдя к окну, советник некоторое время постоял неподвижно. Пару раз глубоко затянулся и развернулся к Тоцкому с дымящейся сигаретой в руке.

– Андрей, ты знаешь, кто не носит нижнего белья? Ваххабиты.

О Хараеве речь зашла уже вполне определенно, но пока возможность познакомиться с теневыми процессами мининской жизни Кряжин и Тоцкий имели лишь посредством общения с двумя его людьми, задержанными в офисе «Северного промысла». В третьей камере находился сам Жорников. Дозвониться до адвоката он смог, но тот, поняв из разговора, что интерес к его клиенту проявляет не ОБЭП[13] Мининского ГУВД, а МУР и Генпрокуратура, вдруг вспомнил, что ему «прямо сейчас нужно ехать в следственный изолятор к другому человеку».

– Максим Давыдович, – взмолился Жорников, возмущенный несоответствием поведения адвоката ежемесячно выплачиваемым ему суммам. – Какой изолятор в десять часов вечера?! Меня ни за что взяли, тут только приехать и разобраться!!

Но лаврами известных в России правозащитников мининский мэтр, по-видимому, не грезил. Он пообещал Жорникову прибыть сразу, как только. Как только разберется с предыдущим клиентом.

– Я тебе за что деньги плачу, крыса?!

«Пи-пи-пи…» – ответил телефон.

Ничуть не смущаясь временем суток, Кряжин попросил начальника РОВД, куда были доставлены трое из офиса, найти начальника уголовного розыска. Поиски длились недолго, майор прибыл по прошествии получаса. И сразу огорчился распоряжению.

– Мне нужно отработать троих «пассажиров»[14] по «низам»,[15] – сказал ему следователь Генеральной прокуратуры. – Это на всю ночь, майор. Так что позвони жене, извинись.

– Да не в этом дело, – смутился начальник УР, догадавшись, за что принял его досадливую гримасу на лице московский «важняк». Чуть покраснев от удовольствия, что понадобился госслужащему такого уровня, он тут же провел гостей в свой кабинет. – У меня с «камерниками»[16] туго, – сказал майор и окончательно стушевался.

– Чтобы у начальника уголовки «наседки» не было?! Что-то ты меня сильно притесняешь, майор. Как так, без «людей»?

– Есть люди. Есть! – вспылил майор. – Но двое оперов у меня в отпуске, а без них я не имею права их людей таскать. У самого двое было. Первый месяц как помер, а второго я неделю назад закрыл.

– Нельзя так с «камерниками», майор, – покритиковал решительность начальника советник. – И что ты теперь предлагаешь? Садись в «хату», сам «разводи»… – И Кряжин закурил. – Мне что теперь, каждый раз муровскую агентурную сеть по стране таскать? Поезда не хватит.

Пошутил, конечно. Но, услышав, как майор скисшим голосом произнес: «Да меня тут каждая собака…», оттаял. И тут увидел Тоцкого, который уже дважды смотрел на него и всякий раз уводил взгляд, едва советник это замечал.

– Ты чего это стреляешь? – встревоженно проговорил Кряжин, уже догадываясь о смысле этих взглядов.

– Я хотел сказать, – многозначительно дойдя до окна, объяснил Тоцкий, – что отработал бы сам, не зазорно. Честное слово. Но каждый из этих троих меня знает в лицо. А Зазаев, кажется, теперь не забудет даже по прошествии многих лет. Жаль, не захватили Сидельникова. Он спец по режиссуре…

Советник сбросил с плеч куртку, пиджак и вытянул из-за пояса «летнюю», невидимую кобуру.

– Как у вас с клопами?

– С клопами нормально, – заверил майор и тут же встрепенулся. – Товарищ советник юстиции!..

– А ты можешь предложить что-то лучшее?

– Через два часа я введу «человека» в работу! – пообещал майор.

– У меня нет лишних двух часов, – сказал Кряжин и решительно развязал галстук.

Глава десятая

Через час заточения в камере райотдела Зазаев стал чувствовать некоторое облегчение. Не моральное, нет, об этом не могло быть и речи. Через несколько часов, скорее всего – к утру, Руслан его отсюда вытащит. И тогда жизнь его, Абдул-Керима, разделится на две части. До того, как ему… До того, как он не перерезал горло голубоглазому мусору, и после. Он уже видел в темноте камеры эти глаза – мутно-голубые, они болтались, как ходики: вправо-влево, вправо-влево… Он держит за короткие волосы голову этого шакала из МУРа, она болтается, соря поганой кровью из рассеченных вен, а глаза так и бегают: вправо-влево, вправо-влево…

Эти муки желания чужой смерти не сравнимы ни с чем. Разве что с муками желания собственной жизни. Вот так же в лагере он, униженный проклятыми зэками с такими же голубыми глазами, мечтал об их смерти и считал часы до освобождения. Они были так смелы, потому что под Салехардом их больше. Он запомнил всех. Но пока ни одного не дождался. На «особом» сидели «большесрочники», и первый из них должен был выйти только в две тысячи семнадцатом году. Седьмого мая. Он встретит. Обязательно встретит. Как только Руслан заберет его отсюда, он отрежет голову этому Муру.

МУР… Оказывается, это Московский уголовный розыск.

Но перестало болеть… Как бы это точнее сказать?… Перестало болеть между большими пальцами ног – вот. Сзади. А ведь говорил Малик – спили у «ТТ» мушку. Она только брюки и карманы рвет, а вести прицельную стрельбу… Когда в последний раз Абдул-Керим вел прицельную стрельбу? Пять лет назад. В Дагестане, в девяносто девятом, под Карамахи, там – да. Ментов и федералов в дымящихся БТРах, из автомата, прицельными очередями. А здесь, на Севере, – только в упор, не целясь. Когда – в живот, когда – в затылок.

Нужно было спилить мушку. Тогда бы она… Тогда бы оно перестало болеть раньше.

А две недели назад Руслан сказал: «Зачем тебе такой большой пистолет, Абдул-Керим? Купи маленький «вальтер» или короткоствольный полицейский «кольт» тридцать восьмого калибра. Ты ходишь по городу с минометом за пазухой и раздражаешь ментов». Руслан как в воду смотрел.

Ну, сука!.. Шакал! Нюанс… Проклятое слово проклятых неверных…

Аллах просит крови. Он ее увидит. А еще должен увидеть Малик. Он должен видеть, как голубоглазый неверный будет молить о пощаде с кинжалом у горла!

Главное, ничего не говорить на допросах. Можно будет даже плюнуть на стол дежурного. Будут бить – будет больше злобы. Магомед-Хаджи правильно говорит: спрячьте свой ковер нетерпения в сундук ожидания. Все придет, все окупится. Эта земля будет землей нашего святого народа. Горы далеко, но их не нужно тащить сюда. Гораздо легче притащить на юг равнины и моря неверных.

К окончанию часа одиночного пребывания в камере, показавшегося Зазаеву двумя, дверь в камеру распахнулась и вбросила внутрь пронзительно-ослепительный свет. Он зажмурился, стараясь сохранять при этом независимый вид, и стал подниматься со шконки.

– Куда собрался? – довольно грубо рявкнул сержант. – Прижал зад к доске! А ты входи, мать твою! Пока из конторы за тобой не приедут…

Стена света прервалась темным, расплывчатым силуэтом и внутрь шагнул (шагнул резко, по-видимому, толкнули) грузный мужчина. Впрочем, грузным он оказался лишь в потоке света. Когда вновь воцарилась тьма и глаза понемногу стали привыкать к ней, Зазаев стал искоса наблюдать за сокамерником и оценивать его. Во-первых, ему понравились туфли мужика. Зазаев давно хотел купить себе такие, но всякий раз, оказываясь в фирменных магазинах, срывался и брал те, что ближе по нраву. Сейчас на нем были низкие туфли, практически без бортов, зато с массивными кожаными кисточками. Турок, хозяин магазина, уверял, что в Италии нынче в моде именно такие. На сокамернике же были именно те, каких у турка не было, но были в салоне напротив. Кажется, восемьдесят долларов против ста пятидесяти, которые заплатил турку Зазаев.

Во-вторых, он был далеко не пацан. Более того – очень далеко не пацан. Лет сорок – сорок пять, насколько позволяет видеть полумрак «хаты», мощная шея, крепкий торс и сильные руки. За уличные грабежи таких не задерживают, для квартирного разбоя чересчур солиден, по повадкам – авторитетен, для Мининска человек новый.

В-третьих, сержант сказал, что за ним сейчас приедут из ФСБ, на что мужик сказал ему: «Подотри сопли».

И сейчас он, отвалясь на кишащую клопами стену… спал.

– Э-эй, – позвал Зазаев. Не дозвавшись, повторил чуть погромче и длиннее. Когда не вышло и на этот раз, он спустил со шконки ноги и почти завис над мужиком: – Э-э-эй!

– Что ты гудишь, дефективный? – услышал он в ответ. – На «эй» зовут коней, а в зоне прямо-таки харят. Ни разу не «заезжал»?

Абдул-Керим горделиво поджал губы и уже собрался сказать, что у него две «ходки», семь и четыре соответственно, но вовремя остановился. Мужик, видимо, из бывалых… собственно говоря, вообще непонятно, что это за фраер! – боднешь, а потом выяснится, что это он в «Крестах» Руслана Хараева короновал! А спросит, за что сидел… Зазаев знал, что могут впоследствии сделать, если попытаться завести рака за камень и попробовать солгать в статьях. Говорить же, что по поганой сто семнадцатой старого УК, как-то глупо. Получается, сам разговор начал, а закончил: «Вот так и получилось, что сидел я за изнасилование несовершеннолетней, и самого меня не отхарили только потому, что этого просил не делать Магомед-Хаджи, да за большие деньги с воли. Короче, я откупной неслучившийся педераст, на всякий случай. А вы по какому вопросу сюда?»

– Я чисто по-человечески… – буркнул он, закидывая ноги обратно на шконку и морщась от боли, как при геморрое. – Пад-диржать.

– А кто ты такой, чтобы меня поддерживать? – не открывая глаз, сказал мужик. Довольно грубо сказал. Хрипло, с вызовом. – Пасись молча…

Зазаев снова опустил ноги на бетон.

– Ты что-то сказал?

Мужик тоже опустил одну ногу и свистящим свингом врезал Зазаеву в челюсть.

Для человека Хараева это было настолько неожиданно, что он слетел с лавки, больно ударился локтями о заплеванный пол и, самое главное, ударил таз. Боль немедленно сковала низ его туловища, напоминая о недавнем чудовищном поступке Мура. Ненависть обуяла Зазаева. Он – не самый последний человек в могущественном клане Хараева! Еще не случилось ни разу, чтобы кто-то дерзнул посмотреть в его сторону с вызовом! Он в Мининске два года, и – ни разу!..

А сегодня дважды! Люди, никак не связанные меж собой…

– Ты не доедешь до СИЗО… – прохрипел он, стирая с губ теплую кровь.

– Я знаю, – пробормотал незнакомец. – Через пять минут я убью помощника дежурного и уйду.

Зазаев опешил. Поднялся на лавку и забыл о злобе. Она бурлила где-то там, внутри, но уже по привычке, по-горски. Удивление было выше.

– А тебя причленят за то, что знал об этом, но не сказал.

А вот это еще хуже, если учесть, что мужик абсолютно прав.

За дверью послышалось: «Где Шнягин? В какой «хате»?»

Засов скрипнул, грохнул, и в камеру снова ворвался сноп белого огня. Мужчина поднялся с лавки и некоторое время стоял, отвернувшись от проема.

– Выходи, выходи, – со скрытой угрозой проговорил кто-то. Зазаев по силуэтам догадался, что стоят двое.

Незнакомец шагнул в дверь: «Что, обломались за три года? Ваша полоса, темная, берите. Скоро полоса будет светлая, моя». Ответ: «Из полосатого у тебя сейчас только роба. В «Черном дельфине». Мужчина: «Довези сначала».

Для Зазаева этот диалог был в диковину. Считая себя авторитетным человеком, он уже сейчас обдумывал свой разговор с правоохранительными органами. И основная его канва сводилась к тому, что он ничего не знает, преступлений не совершал, и здесь он только потому, что его подставили. Слушая же невозмутимого мужика, он все больше склонялся к той мысли, что ему будет что вспомнить, когда окажется на свободе. «Я знаю одного авторитета, – скажет кто-то и назовет фамилию. – Пред ним все сявки». – «А я сидел с ним в одной «хате», – ответит Зазаев, – и мы курили сигарету на двоих». И скромно замолчит. «Вот это да, – подумают вокруг, – Зазаев с ним сидел»…

Глаза уже привыкли к свету, и теперь послушник Хараева видел, как его сокамерник стоит на пороге камеры, перед ним – сержант с автоматом, чей ремень был небрежно переброшен через плечо, и еще двое в костюмах. «Контора», – вспомнил Зазаев. «Контора» – это ФСБ. За незнакомцем прибыли люди, защищающие безопасность этой дармовой страны. А за ним сейчас придут мятые сержанты и доставят к не менее мятому, в двадцатидолларовых туфлях, оперу. И тот, шмыгая носом от хронического ОРЗ, будет жевать слова и просить Зазаева дать показания, ведя бессмысленное, унизительное для него самого «давление»: «Скажи, а то тебя посадят». Зазаев сплюнул на пол.

Незнакомец услышал звук, обернулся и зло бросил:

– Что ж ты, бес, в доме плюешь? Сюда после тебя люди придут.

– Кому – люди, кому – хер на блюде, – проявил недюжинный интеллект сержант с автоматом и вытянул перед собой руки с зажатыми в них наручниками: – Давай пешни!

Дальше Зазаев помнил плохо. Если реконструировать события из тех фрагментов, что запечатлелись в его памяти, то выглядело все примерно так:

…клацание браслетов, вопль сержанта: «Он застегнул меня, сука!!»…

…хлопок автоматного ремня, щелчок затвора, шуршание по полу подошв туфлей и грубая ругань фээсбэшников…

…разрывающая слух автоматная очередь, крик сержанта и кого-то еще, за дверью…

…еще одна очередь, следом – вторая, разъедающий слизистую глаз пороховой угар…

…крики в коридоре, и вдруг в проеме появляется голова мужика: «А потом мне скажут, что я после себя человека у мусоров оставил?!»…

Больше Зазаев не колебался. Он вскочил с лавки, почувствовал рывок за рукав и полетел в сторону выхода. Это его позвал за собой сокамерник.

Выход. Еще один мент!.. С папкой в руке, с кобурой на ремне, с фуражкой на голове… Он входил в райотдел, ведя за руку какого-то небритого, выпившего мужика.

– На пол, барс!! – взревел мужик. – На пол!!

Выронив папку, лейтенант выставил перед собой руки и сполз по стене. Его арестант выбросил ноги назад и упал на живот, рискуя раскрошить остатки своих зубов, желтых, как янтарь, и редких, как пни на лесоповале.

Зазаев пробежал по спинам обоих и выскочил на улицу. Женщина, идущая мимо райотдела с авоськой в руке, не испугалась мужика с автоматом в руках, но пришла в ужас при виде Зазаева. Заголосив, как на похоронах, она бросила сетку наземь, обхватила голову руками, и бандит шарахнулся от нее, как от прокаженной. Эта встреча была сродни той, что происходят в малинниках, когда медведь и баба в течение часа собирали малину с разных сторон одного куста и только сейчас увидели друг друга. Баба в таких случаях орет, медведя разрывает понос, и они оба уносятся прочь со скоростью скаковых лошадей. Что-то подобное произошло и сейчас. Разница была лишь в том, что Зазаев сумел скорректировать направление и метнулся вслед за мощной спиной, обтянутой белой рубашкой…

– Ты кто такой? – рявкнул сокамерник, когда они остановились в каком-то пахнущем сыростью дворе.

– Вообще или сейчас? – растерялся Зазаев.

– Сейчас ты потенциальный покойник. Кто ты по жизни?

– Я под Хараевым, – сказал, задыхаясь, Абдул-Керим. – Он держит город…

– Херово держит! Почему федералы вменяют мне убийство какого-то депутата в Москве, которого я не совершал?!

– Губернатора, – поправил Зазаев, радуясь тому, что хоть здесь-то он в состоянии понять происходящее и быть в разговоре на равных. – Резун – губернатор. Этой области. Был.

Незнакомец дернул автоматом и выдохнул:

– Это так Хараев держит город? А Хараев хочет, чтобы сюда люди из Москвы приехали и поспрошали за меня?

Не давая Зазаеву ответить, он взял его за пуговицу на рубашке и слегка потянул к себе. Ровно настолько, чтобы тот перебрал по земле ногами.

– За Мининском есть недостроенная фабрика. – Услышав из уст Зазаева: «завод», он потянул еще. – Это одно и то же. В десять утра, завтра. Приедет «муравейник», я приведу свой.

– Уважаемый! – глухо крикнул ему вслед Зазаев. – Друг! Человек!..

Осознав, что теперь он один, Зазаев метнулся во дворы и вскоре исчез.

Кряжин с автоматом в руке вернулся в райотдел спустя десять минут. Все это время он сидел с «АКСом» на лавке соседнего двора, курил и вспоминал минувшие события. Кажется, Зазаев ничего не понял.

Подошла бабка, спросила: «А ты чего это здесь сидишь с автоматом?» – «А где мне сидеть с автоматом?» – ответил советник. Бабка не нашлась, ушла.

Часов у Кряжина не было, их пришлось снять вместе с ремнем. В камеру с часами и ремнями менты не сажают. Пришлось в кабинете начальника уголовного розыска выложить на стол и сигареты. Курить хотелось нестерпимо, и пришлось угоститься у прохожего. Браток из джипа протянул пачку без лишних вопросов. Единственный, который он задал, лишним не был: «Зажигалку дать?»

Кетчуп со стекла дежурного помещения уже оттерли, двое из «ФСБ», точнее – из кабинетов участковых уполномоченных, еще не успели справиться с потоком выброшенной адебазино-три-фосфорной кислоты, именуемой в просторечье адреналином, и сейчас находились в возбужденном состоянии. Будет что рассказать третьему, когда его приведут в чувство. Помощник дежурного ныл, говоря, что после магазина холостых патронов ему ствол чистить теперь до утра. Алкоголик с небритым лицом встретил Кряжина неприязненно. Его заперли в камеру.

Советник подошел к столу, выложил на него автомат и бросил Тоцкому:

– Сидельникова вызвал? А Жорников ваших веселых разговоров не слышал?

Не мог слышать. Он находился в камере в глубине коридора, отделенного от помещения дежурного дверью. Кряжин посмотрел на часы – роль артиста его не устраивала. Если шутка с Зазаевым в рамки уголовного дела по факту убийства Резуна еще как-то вписывалась, то подобный трюк с Жорниковым, являющимся свидетелем, был невозможен. Но был еще Малик.

Дежурный довел Кряжина до камеры и втолкнул внутрь.

– Пакши прибери, барс, – огрызнулся советник и уселся на нары.

– Что за стрельба-шмальба? – поинтересовался кавказец, гонора в котором было значительно меньше, чем в его напарнике. – Тут уже дышать нечем, да?

– Это отморозок по имени то ли Абдул, то ли – Керим, – возмутился Кряжин. – Сидел в камере, потом давай мне «луну крутить» про убийство какого-то губернатора, а когда менты «хату» открыли, отобрал у сержанта автомат и перестрелял всю дежурную часть. Мне через час домой идти, а тут такое соседство… Скажи кому, что я в одной камере с убийцей сидел, не поверят в Москве.

У Малика побелело лицо.

– Абдул-Керим стрелял?..

– Не знаю, Абдул ли, Керим ли, да только они ушли, – советник вдруг посмотрел в темноте на Малика и спросил: – А ты его друг? Вас доставили вместе? Я сочувствую.

– Кому?

– Тебе. За такое отношение к правоохранительным органам будут сначала бить, а потом убивать при попытке к бегству. Вы здесь, я вижу, хорошо живете. Губернаторов «мочите», ментов стреляете. А за что этого пристрелили, бывшего… как его…

– Резуна? – уточнил Малик. Ему хотелось сказать, что его дело – край, так оно, собственно, и было, но чудовищный поступок Зазаева при полной невиновности его, Малика, позволял надуть маленький воздушный шарик для подарка лоховатому сокамернику. Тем паче, что тот убывал на волю, а более удобного случая послать Хараеву информацию вряд ли представится. – Есть грань, за которую переступать нельзя. Понял, да?

Кряжин понимающе покачал головой. Спорить с этим постулатом было трудно. Он откинулся на спину и заложил руки за голову. «Пассажир» ему попался «дармовой», и опыт подсказывал советнику, что при разговоре с такими людьми торопить события не следует. Они сами начнут выкладывать информацию, главное – проявить полное отсутствие интереса к их персоне. Последующие полчаса протекли в полной тишине.

Кряжин оказался прав, и это было настолько ожидаемо, что он даже не обрадовался, когда услышал:

– Когда люди тебе говорят – сделай нам хорошо, и предлагают деньги, отказывать людям нельзя. А когда ты пытаешься сделать этим людям плохо, тут спрос особый. Нюанс, да?..

– Нюанс? – переспросил Кряжин. – Не, ты не прав. Это не нюанс, нюанс иначе выглядит… Это коренное отличие! Вы правы. За это стоит «мочить». Как собак.

– Послушай, да, это не тебе судить, – предупредил Малик. – Твое дело – край. – Вспомнив о чем-то, он отвалился на стену и вальяжно развалил ноги. – А какая такая рыболовецкая компания? Я тебя в первый раз вижу.

– А ты что, всех в лицо здесь знаешь?

Малик опустил ноги на бетон (точь-в-точь как Зазаев час назад) и потянул Кряжина за воротник рубашки:

– Э-э-э. Ты, наверное, не понял, с кем разговариваешь, да? Ты с Маликом разговариваешь. Ты за «криша» кому платишь?

Воротник треснул, Кряжин вспомнил о стоимости сорочки, но сдержался.

– Какая «крыша»? У меня приказ губернатора. Зачем мне «крыша»? Я из Москвы.

– Какой приказ? – вспомнив, по-видимому, о служебных обязанностях в когорте Хараева, стал закипать Малик. – Резуна приказ?

– Игоря Константиновича, – подтвердил советник.

– Константина Игоревича, – поправил кавказец, – да? Твой Резун наподписывал приказов. Сейчас снизу смотрит, как трава растет.

– Приказ Резун подписывал, а готовил его Шахворостов. Он-то, я надеюсь, еще жив?

Малик прищурился.

– А ты зачем здесь сидишь? Ты, человек из Москвы? Украл на базаре яблоко? Э-э-э. Я кого спрашиваю?

В принципе, Кряжин уже выяснил все, что хотел. Перед ним сидела самая обыкновенная «шестерка», «торпеда», владеющая лишь той частью информации, которую только что выдала. Нельзя сказать, что результат превзошел все ожидания, но и куцых намеков было достаточно, чтобы сформировать некоторое мнение о положении вещей в городе. Оставалась мелочь.

– Шахворостов будет губернатором, – сказал Кряжин. – Это мне известно без выборов. И побоку мне «крыша». Моя «крыша» – Шахворостов.

– Э-э, ты, наверное, ни разу гостей в офисе не встречал? Новенький, да? Эта «криша» Шахворостов под нашей «кришей», а потому, когда я отсюда выйду…

Малик говорил еще долго и много. Кряжин подошел, ткнул каблуком дверь и попросил вывести в туалет. Это был условный сигнал для дежурного, что дело сделано. Кряжина сводили «в туалет», а через четверть часа вывели «для разговора». Больше он с Маликом не виделся.

– Сидельников опустится на святую землю Мининска через полтора часа, – доложил советнику Тоцкий, чувствующий себя виновным за то, что это «важняк» набрал на тело клопов, а не он.

И это был первый в истории Мининска случай, когда гостя из Москвы вели в сауну не для взятки, а для дезинфекции.

Глава одиннадцатая

Установить местонахождение женщины, заказавшей в номер пиво и рыбу, оказалось невозможным. Заказ поступил в начале двенадцатого, горничная Маша его выполнила, и при проверке книги гостей Тоцкому стало ясно, что гостья триста четвертого номера въехала в гостиницу в половине девятого вечера, а покинула ее в начале восьмого утра.

«Марьясова Вера Александровна» – значилось в книге. Проставлено время прибытия и время убытия.

Марьясовой Веры Александровны в Мининске не значилось. Не значилось этого имени и в списках пассажиров, прибывших в город воздушным транспортом. И в списках прибывших железной дорогой тоже. Фантом, растворившийся в северном ветре областного центра.

Допросы и разговоры по душам с персоналом гостиницы также не дали никаких результатов. Марьясову никто не видел, не слышал. Между тем именно ей горничная Маша Райс доставила в ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое сентября пиво «Гессер» и кету. Сразу после чего была отчислена из штата.

Кряжин сидел в парилке, со злорадством думал, как из его искусанного тела вытравливается попусту потраченный клопами яд, и пытался понять, как могло случиться невероятное исчезновение из номера дамы, любительницы чтения. Когда советника «пересаживали» из камеры Зазаева в камеру Малика, он велел Тоцкому проверить все симпозиумы, слеты бардов, искусствоведов, студентов, эндокринологов и архитекторов, которые могли бы иметь в Мининске место и на которых могли бы присутствовать участники, приехавшие в областной центр своим транспортом.

Но к выходу Кряжина на «волю» майор выяснил, что двадцать третьего и двадцать четвертого сентября в Мининске был только один слет, и зарегистрирован он был в отделе ГУВД области как незаконное собрание вегетариански ориентированных «зеленых». Понятно, что женщина, поедающая рыбу под пиво, участницей этого собрания быть не могла.

Таким образом, к концу двадцать седьмого дня сентября месяца Кряжин владел информацией по преступлению, обозначенному в расследуемом им уголовном деле как убийство Резуна Константина Игоревича, в следующем объеме.

Есть труп самого губернатора, и нити преступления ведут в Мининск. В этом городе на берегу Енисея действует исполняющий обязанности главы области Шахворостов. И новый губернатор, как уже можно было убедиться, вполне устраивает организованное преступное сообщество, возглавляемое неким Русланом Хараевым. В свое время Резун не сумел поддержать интересы этого сообщества. Это то, что касается предполагаемой причины убийства.

Что же касается очерченной группы лиц, то их количество и степень участия прямо-таки наталкивают на мысль, противоположную версии о заказном убийстве, связанном с профессиональной деятельностью Резуна.

Он найден в постели нагим, с золотым украшением, не снятым с шеи, однако карманы его одежды вывернуты, а кейс демонстративно пустует. В гостинице «Потсдам», где нашел свою смерть губернатор, на момент преступления находились странные кавказцы и один человек «из славян». Их видела Майя, горничная. Что они делали там и как их присутствие связано с Резуном, неизвестно. Зато Майя хорошо помнит скрип двери триста семнадцатого номера и голос светловолосого, которого Резун нехотя запустил к себе.

Есть Яресько, отправленный в Питер, который на допросе признался в том, что владелец и управляющий гостиницей Занкиев частенько устраивал в «Потсдаме» приют для сомнительных лиц кавказской национальности. При этом так же частенько случалось, что даты посещения гостиницы совпадали с производимыми в Москве и ее окрестностях террористическими актами. Кряжин по этому поводу в Москву уже отзвонился, но из полученных на данный момент сведений следовало, что управляющий Занкиев исчез так же внезапно, как и участник процесса государственный обвинитель Пуштин.

Чеченцы, дама, пахнущая копченой рыбой, светловолосые русичи, располосованное горло… Слишком сложно все для банального устранения одного периферийного губернатора. Кряжин сталкивался с такой системой сложностей постоянно, и каждый новый случай вновь упирал его в аналогичную проблему.

Однако всякий раз, когда в руки Кряжина попадала частичка истины – не часть достоверной информации, а именно догадка, всегда отлетали в сторону мелочи, заводящие раздумья в тупик. И картина становилась простой до неприличия. В такие мгновения порою даже бывало стыдно, что он не понял этого раньше. Расследование таких дел шло по привычной канве: много мелочей, мешающихся под ногами, как крысы в сыром подвале, и множество версий, одна невероятнее другой. Ничего удивительного в этом не было, потому что Кряжин расплетал сети, которые перед этим плели те, кому очень хочется игру выиграть, и свободу сохранить, и жизни не лишиться.

Кряжин прошел все ступени следственного бытия, от следователя районной прокуратуры во Владимире до «важняка» в Москве. Он знал, как бывает порою трудно отрешиться от правил прокурорских игр и сохранить элементарную порядочность. Это лишь кажется, что она элементарная. На самом же деле, когда проходят годы, выясняется, что пренебрежение такой элементарностью превращает нормального человека в элементарную сволочь. Таких именуют «двухвостками», и процесс превращения, как правило, не занимает много времени. «Двухвостки» выполняют ту часть прокурорских игр, за которую ни один принципиальный порядочный юрист от прокуратуры не возьмется. Их дело – «заворачивать» уголовные дела с реально существующими фигурантами в «отказные» материалы и осуществлять в рамках своих полномочий иные действия, назвать которые законными никак нельзя. Эти управляемые руководством «двухвостки» не брезгуют выполнением сомнительных указаний по делам, им предлагаемым для проведения «доследственных проверок» и «расследования». Они лишь сидят и ждут, какое указание поступит сверху. Юрист третьего класса, проще говоря – почти студент, оказавшись впутанным в интриги сильных мира сего и ведомый подловатым начальством (говорят, и в прокуратурах встречаются нечистые на душу руководители), один раз прогнувшись под незаконное указание сверху, остается прогнутым на всю жизнь.

Кряжин эти игры прошел давно. Дважды, в пору становления, его отстраняли от должности за отказ выполнять откровенные «заказухи» и дважды возвращали на прежнее место по решению суда.

Он мог прямо сейчас (в отличие от юных коллег, у него, право слово, хватало на это опыта) завернуть дело, крепко затянуть на нем тесемки и бросить на полку с надписью: «Глухари». Но Кряжин не сделал бы этого по двум причинам. Во-первых, не по-человечески это, не по-мужски. Во-вторых, у него в кабинете не было такой полки. Хотя никто бы и не упрекнул, если бы после стольких удачных расследований он одно дельце «прихерил» бы под нераскрываемое. Мало, что ли, их, нераскрытых, губернаторов, министров да депутатов?

Расследование уголовных дел с намеком на «чеченскую» версию предполагает наличие в кабинете каждого следователя по особо важным делам полки с запылившимися делами. Но Кряжин сидел в сауне, осторожно вдыхал горячий и сухой пар и вспоминал последние события, связанные с уходом в лучший мир глав администраций областей без желания последних. Некоторое время назад над глухой тайгой потерпел крушение вертолет с губернатором одной из сибирских областей. Губернатор решил облететь область и положить в упор лежа тех, кто не до конца понял его приказы. Не случилось. Судебные тяжбы длятся по сей день по причине того, что трудно установить вину кого-либо, кто мог бы оказать какое-то влияние на движение лопастей над губернаторским вертолетом. Но лопастями управляли летчики, а потому… Но адвокаты с такой постановкой не согласны. Точнее – с приговором суда, что по сути одно и то же.

Проходит год. И кое-кто (говорят – местные отморозки, с чем опять не согласны адвокаты, только другие) застрелил находящегося на отдыхе… Нет, не олигарха. Губернатора. Второго по счету из северных регионов. Губернаторы, они тоже отдыхают, и тоже в таких местах, где снайперу очень легко прилечь за камень или за волну. Кое-кого до сих пор не нашли. Даже не установили кое-кого из тех, кто этим кое-кому губернатора заказал. Такое бывает. Часто, но бывает.

После этого несчастного случая, а иначе случай в отсутствие подозреваемых в организации и исполнении никак не назовешь, прошло жалких пятьдесят три дня. И кое-кто, средь бела дня, по заказу кое-кого, на людной московской улице застрелил еще одного губернатора, чья северная область славилась алмазами, пушниной и рыбой. Кое-кто сейчас, по сведениям следственных органов, находится кое-где, но обыватели могут спать спокойно, потому что каждый шаг кое-кого находится под полным контролем кое-каких силовых структур. Справедливость восторжествует. Но пока до торжества рано, кое-кто имеет прочные связи. Кто именно и где – устанавливает следствие. Кое-что уже установлено, но понять, что именно, трудно. Особенно трудно понять тем, кто устанавливал, ибо они сами не совсем ясно понимают, что нужно было устанавливать изначально.

И вот – новый несчастный случай. В одну из сентябрьских ночей кое-кто, окончательно потеряв совесть, человечность и страх, перерезал горло уже четвертому за последние несколько лет губернатору. И снова руководителю северной области, удаленной от центра на немалое расстояние.

Беда какая-то, думал Кряжин, закрывая глаза от истомы. Пар пронизывал его до костей, и он мечтал уже о том, как выйдет из парилки и рухнет в прохладный бассейн. А после обязательно выпьет нарзану. Сколько влезет – литр так литр.

Так вот, о беде. Зараза какая-то поразила северные губернии. Что ни год – то смерть нового руководителя. Не слишком ли велик «чеченский» след? Уж показал бы кто его Кряжину, что ли. А то у того прямо-таки фантазии не хватает. След йети – снежного человека – видел. Впечатляет. Никак не меньше пятьдесят второго. Любомиров слепок месяц назад приносил. Старожилы из Якутии написали заявление – опять у тех корова пропала, йети съел. И гипсовый след прислали. Молибога под лупой за два часа, помимо пальцев с когтями, разглядел подошву солдатского сапога и целый день удивлялся – где они нашли такой сапог. Откуда ни пришлют след, везде сапог просматривается.

Вот и Кряжин сейчас в раздумьях. Во всех областях, где губернаторов убивали, кавказские этнические преступные сообщества расширяются и плодятся, как зайцы в период отстрела лис и волков. Малику Резун не по душе пришелся, говорит, не умел Константин Игоревич (и ведь правильно поправил: не Игорь Константинович, а именно – Константин Игоревич!) добро людям дарить. Даже за деньги. Сказал Малик, что если Шахворостов не сделает выводы, то ему тоже снизу смотреть, как трава растет.

Такие дела. После дел тех и думай, где чей след. А Майя говорит – «пи-и – вау!». И ведь точно заметила – именно так, а не наоборот, хотя при закрывании дверей должно быть: «вау! – пи-и». Нет? Закрывал ведь дверь Резун, верно? А не открывал! Горничная открыла – точно: «пи-и – вау!» Кряжин специально послушал. Закрыла: «вау! – пи-и». Получается, что Майя из-за уступа вышла в тот момент, когда Резун гостя на пороге встречал, а не когда дверь закрывал.

Вот из-за этих недоразумений и мелочных придирок Кряжин женщину, нужную себе, и не нашел, наверное. Они все, как Майя, – говорят одно, делают другое, а думают третье. И при том требуют постоянного внимания к себе и участия. А Кряжин разве невнимателен? Сказала одна такая, Майя: дело было так. Советник отнесся к ее словам со всем участием и внимательностью. И что вышло на поверку? Вышло наоборот. И при этом еще неизвестно, что она думала в тот момент, как говорила. А вы толкуете – бирюк. Да не бирюк Кряжин! Он внимательный.

Сидельников приехал, как от него и требовали: небритый, развязный, в кожаной удлиненной куртке (см. «Карты, деньги, два ствола») и туфлях за двести пятьдесят долларов. На шее его, к его великому неудовольствию, висела цепь-«веревка» толщиной с палец и причиняла арендатору чудовищное неудобство.

– Я его боюсь, – сказал пораженный Тоцкий, в ответ на что капитан длинно сплюнул ему под ноги и поправил на брюках мотню.

Из Москвы, помимо заимствованной у жены знакомого банкира цепи, Сидельников привез новости. Ему позвонил Яресько и отчитался за безопасно проведенные двое суток жизни. Это радовало. Огорчало другое. Яресько после нервных потрясений на Дмитровке не мог выйти из стресса, и это состояние сказывалось на всех жизненных функциях его организма, включая обильное потовыделение и кое-что еще. Уже на вторые сутки пребывания в квартире своей знакомой Павел Маркович лежал в постели как бревно и тешил секретаря директора банка ценных бумаг рассказами о хорошей погоде в столице. К окончанию вторых суток секретарь начала ощущать себя случайным свидетелем репетиции в будке главного синоптика страны перед выступлением по ТВ. А после поставила ультиматум: либо Яресько возьмется за ум, то есть – за дело, либо пусть убирается прочь. Старший оперуполномоченный МУРа Сидельников посоветовал администратору выйти на Невский и сходить к психоаналитику. И предупредил, что если он не возьмется за «дело», то есть – за ум, то у него пропадет еще и аппетит.

Звонила Майя. Спрашивала, как дела. Смагин ответил, что нормально. «Нашли убийцу?» – «Почти». – «А с Дутовым разобрались?» – «С ним пока хирурги разбираются».

Переживал по поводу потери руки Дутов страшно. Проклинал всех, включая Кавказ, Генпрокуратуру и меткость ее представителей. Говорил на допросах, что хватать оружие не хотел. Хотел поправить пистолет на столе, чтобы тот ровно лежал. Мол, бывший военный, а в армии все либо параллельно, либо перпендикулярно. «Глок» же его лежал по диагонали, и это причиняло ему величайшие нравственные страдания. Адвокаты Анатолия Сергеевича относились к заявлениям начальника СБ «Потсдама» с некоторым сомнением и строить на них свою защиту не торопились. Особенно после того, как в порыве отчаяния Дутов однажды воскликнул: «Как жаль, что не успел!..»

Маша Райс уехала в Омск, к тете. Уже звонила, говорила, что долетела хорошо…

– А где плохие новости? – не выдержав, врезался в монолог капитана Кряжин.

К плохим новостям относилась пропажа управляющего гостиницей Занкиева и прокурорского работника Пуштина. Что касается судьи Харлампиева, так беспристрастно вынесшего постановление об изменении меры пресечения Занкиеву, то судейское сообщество проявило недюжинную солидарность и встало за него стеной. Представление Генерального прокурора России было рассмотрено, как и положено, в десятидневный срок, то есть – в тот же день. Судебная коллегия в составе трех судей Московского городского суда, быть может, и разрешила бы вопрос Генерального по существу, однако квалификационная коллегия судей не дала на то согласия. Четырнадцать ее членов от правосудия и семь членов от общественных организаций сделали все возможное для того, чтобы состава преступления в действиях коллеги Харлампиева не усмотреть.

«Еще не хватало, – сказал один из членов, – чтобы нас подвигли на рытье расстрельных рвов те, кто хочет использовать нас в своих конкретных сиюминутных целях. Конвергенция правосознания еще не случилась, и на данном этапе мы должны сказать твердое «нет!» всем носителям реакционной трансцендентальной правосубъектности, кто с вызывающей очевидностью новой оппозиционности попирает сами основы права»…

– Ну-ка, дай сюда, – не поверил своим ушам советник, забирая из рук капитана ксерокопию решения квалификационной коллегии судей.

Перечел и убедился: Сидельников трезв.

Он переломил документ вчетверо и, зло прищурясь, спрятал его в карман.

– Я это сохраню, – пожевав губами, вытянул из кармана сигарету. – Я всегда говорил, что одна голова – хорошо, а две – уже некрасиво. Что спрашивать с того, у кого двадцать один член. Я это сохраню.

Малика «разводили» по всем правилам следственного делопроизводства. Этот человек не должен был выйти на свободу ни при каких обстоятельствах. Ношение оружия в России преступление не есть самое тяжкое, но в контексте последних событий присутствие чеченца на воле претило самому духу расследования и справедливости. Малику просто не повезло. Его камера была второй от входа. Но никто не сомневался, что очень скоро «опущенный» Муром Абдул-Керим вернется в это заведение, произношение аббревиатуры которого звучит как рвотный позыв. РОВД. Сюда лучше не попадать в тот момент, когда интерес к делу проявляют люди из Генеральной прокуратуры и самого сыскного агентства в мире – МУРа.

– Тебе сегодня и завтра… – Кряжин посмотрел на часы и уточнил: – Нет, просто сегодня. Тебе придется выполнить две важные задачи. На выполнении первой я настаиваю самым решительным образом, от второй ты можешь отказаться.

– А как выглядит задание номер два?

– «Стрелка» с лидером преступного сообщества либо его людьми, если он сам от встречи откажется.

– Тогда я зря волок на себе эту «цацку», – решительно заключил Сидельников, показывая подбородком на цепь. – Правильные пацаны с «рыжьем» уже не ходят, по нему узнают барыг.

И Кряжин вспомнил о «цацке». Кажется, он давал задание Тоцкому проверить цепь Резуна?

И майор признался, что ничего интересного в цепи нет. Она изготовлена не на заводе, а кустарным способом. Клеймо имеет, но ничего общего с клеймом установленного образца нет. Но, самое главное, цепь действительно девятьсот девяносто девятой пробы. В таких изделиях цыгане хранят честно заработанные на реализации наркоты деньги. «Проведи обыск в любом цыганском особнячке, – заметил Тоцкий, – и после долгих часов раскопок обязательно будут обнаружены три категории незаконно нажитого имущества: наркотики, оружие и необоснованно крупные суммы денег и килограммы золота девятьсот девяносто девятой пробы в изделиях кустарного промысла. Первым торгуют, в третье превращают, а вторым охраняют первое и третье».

– Цыганская цепь на шее губернатора? – усомнился Кряжин. – Он не барон, часом?

– Может, в карты выиграл? – предположил Сидельников, и все засмеялись.

Смешно сказал.

Глава двенадцатая

Да, Резун звонил в четыре часа по местному времени в офис Жорникова. Да, он разговаривал с ним. Сыщик Сидельников первое задание выполнил с присущим ему вдохновением, обещанным Тоцким. В камере сидели двое – директор компании по лову и переработке рыбных ресурсов «Северный промысел» Жорников и представитель одного из преступных сообществ Москвы, курирующего северные «братства», Куджо, более известный на Петровке, 38 как Сидельников Игорь.

– Не слишком – Куджо? – засомневался Кряжин.

– Всегда было впору, – гарантировал капитан, из чего становилось ясно, что неуловимого Куджо знает если не вся Россия, то ее часть – точно.

Куджо в течение первой четверти часа объяснял Жорникову, кто он такой и по какому случаю оказался в одной с ним камере, вторую четверть разъяснял тяжкие последствия в результате отказа сотрудничать и давать информацию, и последующие полчаса, уложившись таким образом в шестьдесят две минуты, слушал.

Пикантность ситуации заключалась в том, что в камере было темно, а Сидельников, выпросив под честное слово ящик пива у специалиста из отдела «К», привез из Москвы микрофон со звукопередающим устройством под стать тем, коим пользуются дикторы Центрального телевидения. Маленький микрофон, вставляемый в ухо, соединяется с передающим устройством посредством провода телесного цвета. Разговаривая в камере с Жорниковым, Сидельников организовывал для советника и майора целый спектакль по радио. Для подобных бесед такое устройство удобно и есть возможность записывать каждый звук в разговоре, для выполнения же второй задачи устройство было бесполезно. Прийти к людям Хараева с микрофоном в ухе и передаточной коробкой под курткой – беспросветная глупость. К Хараеву нужно идти с пустыми карманами, в крайнем случае – с липовой справкой об освобождении, заготовленной Сидельниковым в столице.

– Лучшие поддельные документы изготавливаются в милиции, – сообщил капитан, показывая Кряжину справку, сдобренную тяжкими статьями. – Одного из кандидатов на пост президента Чечни сняли с выборов из-за поддельного паспорта, выданного как раз в добропорядочном УВД.

Оружие тоже исключалось. По давно заведенным правилам, «правильные пацаны» с «железом» на «терки» не прибывают. С «железом» прибывают отморозки и «пиковые», и вот именно это и вселяло в Кряжина опасение. В десять часов утра капитану МУРа придется идти на заброшенный завод, запруженный чеченскими уголовниками, имея в резерве лишь фиктивный документ, подтверждающий социальную опасность парламентера, и муровский интеллект.

Но другого пути встретиться с Хараевым в расслабленной обстановке и прояснить ситуацию в части его участия в убийстве Резуна у советника не было. Идти сам он не мог по двум причинам: он расследует данное уголовное дело; его знает в лицо тот, кто и должен был «забить» на заводе «стрелку», – Зазаев.

Риск заключался еще и в том, что вместо авторитетного головореза, перекроившего всю организационно-штатную структуру Мининского районного ОВД, на завод приедет другой. Как известно, при данных обстоятельствах «правильные пацаны» от встречи обычно отказываются. Но что в случае с оружием вселяло в Кряжина опаску, то в данном случае внушало ему надежду. До «правильности» мининскому преступному этническому сброду так же далеко, как московской братве до участия в симпозиуме гносеологов. А потому было подозрение, что любопытство периферийных бандюков перетянет неписаную законность их поведения.

Но до той встречи было около шести часов, а пока советник с майором Тоцким наслаждались опереточной «разводкой» директора «Северного промысла» московским бандитом с погонялом Куджо.

…– Мне, право, неудобно, что все так случилось…

– Неудобно прикуривать от горящего офиса. А от слова «право» меня прямо-таки выворачивает, – говорил Куджо, и говорил так, что у Кряжина ни тени сомнения не оставалось в том, что его сейчас действительно вывернет. – Но больший дискомфорт мне доставляет не это. Двадцать третьего числа покойный Константин Игоревич приезжает в Москву и говорит мне: «Здравствуй, Виталька, рад тебя видеть. Когда твои люди приедут ко мне, чтобы отогнать черных помойных мух? Они засидели мне все крыльцо областной администрации, весь кабинет и даже стол. Они прессуют моего компаньона Жорникова и уже контролируют все побережье. Даже крабы, которых отродясь не бывало в Карском море, таскают им со дна монеты». Я отвечаю ему: «Нормально, Константин. Все под контролем. Уже завтра к тебе приедут мои люди и наведут порядок…»

– Можно называть вас Виталием? – робко перебивает директор.

– Можно, – разрешает Сидельников. – Но завтра, если мы поймем друг друга. А сейчас зови меня Куджо…

– Он перебирает, – поморщился Кряжин.

– …И я приехал! И что я вижу? Резун помер. И губернатора не успели даже отпеть, как его «компаньон» Жорников уже пригрел у себя в конторе «пиковых» и носит им ясак. Что за дела, директор? Тебе звонил Резун? Он должен был позвонить тебе ночью, двадцать четвертого, а? Звонил?

В стане «Северного промысла» слышится замешательство, выражающееся в сиплом дыхании через нос.

– Что ты смотришь на меня, как корова на сосну?

Сип не прекращается, но и новых звуков не следует.

– У тебя ребенок сейчас где? – неожиданно спрашивает Сидельников.

– Сабрина?.. – шепчет директор. – В школе, наверное…

– Неплохо, – улыбнулся Кряжин. – Это самый верный способ сбить возрастного человека с продуктивного мышления.

– Ты посмотри – слышит! А может, и не в школе, верно? Ты уже и сам сомневаешься. И правильно делаешь. Потому что сегодня до дома ее провожать будут москвичи. Так я о звонке.

– Он звонил, но я не думал, что речь ведется о смене «крыши»… Константин Игоревич сказал: «Я добьюсь для тебя новых квот, но ты должен отказаться от услуг чеченцев и сделать заявление в УБОП».

– Что ты замолчал? Это не все, что он тебе сказал.

– Губернатор должен был с утра поехать в Генеральную прокуратуру, – Жорников чертыхнулся, и стало слышно, как он елозит по импровизированным райотделовским нарам. А потом вдруг осмелел, и Кряжин почувствовал в его голосе иронию: – «Когда твои люди приедут ко мне, чтобы разогнать черных мух?!.. Приедь, разберись»!.. Он заявление поехал в Генпрокуратуру делать!! Приехал бы ты!.. Разобрался… Он по вашу душу в Москву полетел! «Черные», «белые»! Мне, в конце концов, если так уж в этой стране заведено, все равно, кому платить! И чьи распоряжения свыше выполнять – тоже фиолетово! Мне главное – доход постоянный иметь, и дочери воспитание дать за рубежом!

– Чшшш!.. – гюрзой прошипел Сидельников.

– Ты пойми, здесь рыбу добывать – все равно что уголь на Донбассе!.. – понизив голос на две октавы, послушно-беззвучно орал Жорников. – В любую минуту метан рванет и завалит к чертовой матери!.. Он знал, что я в офисе буду, и позвонил в четыре утра. Если, говорит, не пойдешь утром в УБОП, то я утром пойду в Генпрокуратуру с дописанным к тексту абзацем. И прочитал: «Также прошу привлечь к уголовной ответственности следующих руководителей компаний, поощряющих организованную преступность, ввод денежных средств в теневой преступный бизнес и добровольное привлечение в штат предприятий должностных лиц по этническому признаку»…

Советник присвистнул и откинулся на кривую спинку стула начальника уголовного розыска.

– Что такое последнее? – уточняет Куджо. – Я об этническом признаке.

– Три последних года, пока я руковожу компанией, в области стали происходить удивительные вещи. В город, где раньше гвоздика Восьмого марта стоила как хорошая рубашка, вдруг стали прибывать с юга люди. И могло сложиться впечатление, что там им вдруг стало жарко. Причем всем одновременно! Асфальт положить, цветы продать, персики предложить… А потом эти продавцы персиков вдруг переоделись в пиджаки больших размеров, пересели из киосков в «Мерседесы» и стали не предлагать, а настаивать. Где у кого покупать, какие сделки заключать, а от каких отказываться. Авторынок перешел к ним, расцвела проституция – дай бог ей здоровья! – а штаты государственных и коммерческих структур, особо продавленных бывшими «цветоводами», стали ими же и заполняться. Если руководитель – русский, то зам обязательно нерусский. Из «цветоводов». Ты, Виталий, Шахворостова видел? Это будущий губернатор, поверь мне на слово! – в столице уже проплачено! Реклама, телевидение, избирательная кампания – все это не даст сбоев ни при каких обстоятельствах. А Шахворостов меня к себе уже вызывал – да, да! – вызывал! И знакомил с будущим заместителем, который будет отвечать за рыбный промысел и перераспределение местных квот. Знаешь, Виталий, как его имя?

– Куджо, – поправил Сидельников. – Меня зовут Куджо.

– И его почти так же! – взревел Жорников. – Магомед-Хаджи его имя!..

Паузы капитан директору не дал.

– Так, значит, человек, радеющий за образование своей дочери, ты Резуна и приговорил в «Потсдаме»?

– Я так и знал!! – отчаянно взвыл Жорников, заставив Кряжина и Тоцкого отшатнуться от устройства. – Я так и думал, что вы это скажете. Но если пошевелить мозгами – скажите, зачем мне это нужно?! Чтобы завтра ко мне в замы, как к Шахворостову, подали «чеха», а послезавтра «чех» пересел в мое кресло точно так же, как «чех» Шахворостова пересел в кресло губернатора?!

– И кто же тогда, по-твоему, Костю порезал? – воскликнул Куджо.

Хороший вопрос. Он обычно первый, который хочется задать при допросах, однако только мудрый сыщик или следователь знает точно, когда он будет уместен. Кряжин вынужден был согласиться, что Сидельников сыграл с этим вопросом блестяще. У артиллеристов есть такие понятия: «откат», «накат», «докат» – это когда ствол орудия после выстрела следует назад до максимума, потом – до максимума вперед и лишь после этого возвращается в исходное положение. У человека, использующего технику допроса в бесконфликтной ситуации с подозреваемым, перед бомбардирами есть преимущество. Он может заставить ствол своего орудия двигаться так, как ему выгодно. Опер, выбрав нужный момент, произвел «накат» и тут же, не давая возможности Жорникову выйти из предыдущего состояния, осуществил «откат». И сейчас самое главное – сделать правильный «докат».

И капитан МУРа выполнил его с присущей ему профессиональной хваткой.

– А кому, по-вашему… после всего того, что я рассказал… это больше всех было нужно? – спросил Жорников (советник услышал, как тот в исступлении захлебывается слюной).

И капитан сделал это:

– Тебе привет от Магомеда-Хаджи.

Тоцкий, ожидая объяснений, резко повернулся к Кряжину, но решил подождать с вопросом, когда увидел на губах его ядовитую усмешку, а в глазах – восхищение.

– Вы… от…

– Магомед-Хаджи был прав, – сказал Куджо. – Оставлять тебя ментам никак нельзя. Ты так и не спросил у себя, как здесь московский браток вдруг оказался? Здесь Москва-то не котируется, а? Здесь-то другие в цене, барс!

– Поверьте… – залепетал Жорников. – В моем положении… Я никогда не был в камере… Я разговаривал с вами, боясь за жизнь. Но я никогда бы… Вы слышите – никогда! – не сказал бы никому на допросе!

– А я не прокурором тебе представился, кажется. Так как насчет Резуна?

– Что вы имеете в виду? Никому не говорить? Я клянусь, Виталий! Если вы Виталий, конечно…

– А что ты не должен говорить?

Кряжин беззвучно рассмеялся.

– Ну, – сказал Жорников. – Это… Ну.

– Ты бы так со мной полчаса назад разговаривал, – съерничал Куджо. – Что – «ну»? О чем ты теперь будешь молчать, даже если тебе заточенные спички под ногти вгонять будут? Поклянись, шакал, иначе я сделаю то, что должен сделать. Пока на крик менты сбегутся, удавлю, как жабу!..

В динамике раздался шорох, напоминающий звук наворачиваемого на кулак шнурка.

– Я не помню, как меня просили перечислять деньги на счет предвыборной кампании Шахворостова, – заторопился директор. – Совершенно забыл, как передавал суммы из «Северного промысла» Магомеду-Хаджи для решения каких-то вопросов в Москве. И абсолютно потерял из памяти тот день, когда выделил председателю Мининского областного суда два миллиона долларов для снятия в будущей предвыборной кампании двоих кандидатов… Все, кажется. Можете удавливать, Виталий, и просить при этом повторить. Не вспомню.

– Нет, не все, – угрожающе просипел ненасытный Куджо. У него память, по-видимому, была крепче директорской.

– Да! – вскинулся Жорников. – Чуть не забыл! В смысле – только что забыл. Я не помню, как Магомед-Хаджи звонил с моего офисного телефона какому-то Сагидулле. «Сагидулла» – все, что я понял из чеченской речи… Это ведь не важно? Но я все равно забыл.

– Это все?

– Я даже не помню, как здесь оказался. Если это имеет значение, конечно.

И Кряжин без звука похлопал в ладоши, когда услышал в динамике:

– Молодец, гражданин Жорников. Генеральная прокуратура России и Московский уголовный розыск выражают вам искреннюю благодарность.

Хотя Тоцкий последним был разочарован. Он полагал, что неведение Жорникова в будущем может понадобиться. Но советник юстиции считал иначе. Дело сделано. Разговор записан в рамках расследуемого им уголовного дела и будет приобщен к нему.

Часы на стене над головой дежурного по райотделу показывали начало шестого утра.

Когда прозвенел звонок, Магомед-Хаджи находился в своей квартире на Цветном бульваре. Звонил Хараев. Руслан рассказал хозяину о происшествии в Мининске, о приезде в город Московского уголовного розыска и поделился тревогой на этот счет. Неизвестный, расстрелявший дежурную часть РОВД и давший свободу его человеку, теперь назначает встречу, и, судя по всему, он не из тех, кто забывает о времени ее назначения. Москвич являет собой, со слов Зазаева, серьезного человека, решающего большие проблемы сразу и без раздумий. Вполне возможно, что за ним стоит какая-то часть деловой Москвы и совершенно точно – какая-то часть старого криминального мира. Люди из «Конторы» вменяют ему убийство Резуна, и это самое удивительное.

Но Магомед-Хаджи сказал, что ничего удивительного в этом нет. Убийство в «Потсдаме» слишком сложно для понимания Генеральной прокуратуры и уголовного розыска. А спрос нынче с этих структур велик, как никогда. За смерть государственного деятеля обязательно должен кто-то ответить. И проще всего найти того, кто будет достоин взять на себя эту ношу. По всей видимости, такого кандидата уже нашли. А события в Мининском РОВД – лучшее подтверждение того, что искали, тщательно выбирая подходящее для такой роли лицо. После расстрела милиционеров москвичу будет очень трудно доказать, что он не имеет отношения к другой смерти. «Единожды солгав, – озвучил Магомед-Хаджи русскую пословицу, – кто тебе поверит?» Мертвые менты в Мининске – не вспышка адреналина арестанта. Человек, случайно оказавшийся в милицейской камере, не станет хватать автомат и расстреливать всех, кого видит перед собой в погонах.

Милиции нужно помочь. Они успокоятся, когда объявят о смерти человека, убившего губернатора и милиционеров.

– Убей его, – приказал Магомед-Хажди, не раздумывая ни секунды. – Наше дело – воля Аллаха, и мы не имеем права рисковать навязываемыми нам разборками. Убей любого, в ком ты увидишь опасность для нашего дела. Осталось недолго, Руслан. За Мининском будет Красноярск, Томск, Новосибирск. Мы возьмем эту страну неверных, когда они не будут даже догадываться об этом. Их правительство уничтожает само себя и вверенный ему народ. Они проводят глобальные учения армий и терпят сокрушительное поражение на нашей земле. Горстка героев, ведомая Аллахом, избивает их войска, как младенцев. Убей его, Руслан. Скоро мы сами будем диктовать условия. От Сахалина до Прибалтики, от Карского моря до границ с Таджикистаном. Это наша земля, Руслан. Убей его.

Хараев, выйдя из связи, задумался. Убить – дело нехитрое. Много ума и средств на это не нужно. Как сделать, чтобы это не потянуло за собой неприятностей из столицы – вот проблема.

Проще убить прокурорского. В прошлом году один такой, с погонами, тоже решил, что бессмертен и всемогущ. Затеял глупое расследование с протоколами. Хараев, он никогда не был против протоколов. Главное, чтобы в них все было правильно написано. Поехали к начальнику этого пострела, объяснили, дали. Тот прислушался и, как обычно, взял, но никаких изменений в действиях его следователя, младшего советника юстиции, замечено не было. Напротив, какая-то нечеловеческая озлобленность.

Пригласили следователя в кафе, поговорили. И, нарушая все законы арифметики, сказали:

– Э-э. Зачем людей хороших обижаешь? Люди всегда готовы добром платить. Вот тысяча добра. Вот еще одна тысяча. Вот еще пять. Если не хватает десять тысяч добра, ты так и скажи. Мы дадим еще пять тысяч.

Не понял. Из кафе вышли, а на выходе СОБР в штатском стоит. И взяли человека под протокол. Это у них называется «взяткой» и «давлением» на следственные органы. Это не давление. Это была благодарность. А чтобы прокурорский понял, что такое «давление на следствие», его положили под пресс на заводе металлических конструкций. Несчастный такой случай получился. Доследственная прокурорская проверка потом подтвердила наверняка – несчастный. А прокурор, человек грамотный и по всем понятиям правильный, постановление об отказе в возбуждении уголовного дела своею подписью отменил и велел уголовное дело возбудить. «Все должно пристойно выглядеть», – объяснил он потом Руслану. – А то что это такое – следователь в лепешку на нерабочем заводе? Какой же это несчастный случай? Это нераскрытое убийство».

Прокурор потом взял дело под личный контроль и до сих пор контролирует. А как не контролировать, если добра ему столько уже уплачено, что прямо-таки неудобно цифру вслух называть? Зато главную проблему решили: наконец-то появился отказной материал. И сразу, пока не утихли страсти, вопрос: а нельзя было сразу этот материал оформить, дабы под пресс не ложиться?

А жене следователя Хараев лично деньги возил. И на могилу мужа цветы возлагал. Светлую память о порядочных людях нужно чтить. Руслан Резванович, он – человек законопослушный, сам порядочный, внимательный к чужому горю. Сам прикончил, за свои и закопал.

Но одно дело – прокурорского, да с ведома его руководства, и совсем другое – авторитета столичного, на разборку прибывшего. Магомеду-Хаджи, конечно, виднее, его ум ослеплен святой борьбой, однако стрелять и резать за московского «вора» будут не его, а Хараева. Руслан сам за священную войну, но подумать о будущем не мешает. В этой стране чем выше положение человека, тем больше крови он может лить, не опасаясь ответственности, – за что вора прощают, за то воришку бьют.

Так что подумать стоит.

Движения на заброшенном кораблестроительном заводе начались задолго до назначенного времени.

Когда-то, как теперь принято говорить – во времена развитого социализма, этот завод выпускал рыболовецкие траулеры, суда малого водоизмещения. Завод процветал, суда строились не только для внутреннего использования, но и для экспортного применения. Их пускали в германский Росток, польский Гданьск, норвежский Варде. Форштевни мининских корабликов в своем каботажном плавании рассекали волны Баренцева, Норвежского, Карского морей и слыли машинами высокого качества. В начале девяностых, когда в стране победила демократия, завод стал хиреть. Кадры поехали в те же Германию и Норвегию ловить рыбу за большие деньги, оставшиеся принялись растаскивать цеха на цветной и черный металл, станки разобрались, кирпич со стен переместился на дачи, стекла – на парники тех же дач, стальные балки – на укрепление подгнивших «маток» частных строений. И неудивительно, что москвич Кряжин назначил Хараеву встречу на территории «недостроенной фабрики». Именно так теперь выглядел просуществовавший пять десятков лет Мининский кораблестроительный завод.

В одном советник оказался прав. Он выбрал именно то место, что уже давно использовалось для подобного рода разговоров. Здесь десятками умирали в неравных боях «правильные» пацаны, решались вопросы отчуждения чужой частной собственности и выяснялись причины наезда «залетных» на чужие владения. Кряжину об том, понятно, было неизвестно, и о заводе он вспомнил случайно, увидев его впервые, когда самолет заходил на вираж для посадки в Мининске. А потому место, избранное им, оказалось привычным для Хараева и его многочисленной банды.

Здесь уже давно были насижены места для снайперов, укрытия для «полка правого крыла», «левого» и «центровых».

И ровно в шесть часов утра по местному времени люди Руслана стали проникать на территорию завода парами и тройками, заполняя привычные для будущей встречи исходные позиции.

Хараев не боялся чужака. Он боялся последствий, которые могут возникнуть в результате неверного с ним обхождения. Будь тот из Кемерова, Омска или Твери, разговор, если бы и состоялся, был бы непродолжителен. На заводе тысячи мест в заваленных подвалах, где стынут кости десятков объявленных ментами в розыск пропавших без вести. Одним меньше, одним больше – какая разница?

Но московский габаритный мужик, расстрелявший дежурную часть РОВД и обещавший «муравейник» из столицы, – дело серьезное.

На часах – семь тридцать, а на завод не ступила нога ни одного из его людей. Это значит, что москвич не готовится заранее. Либо дурак, либо приготовился еще раньше.

Три часа назад Хараев послал в РОВД одного из своих людей.

Тот приехал, зашел в тамбур и посмотрел внутрь, через стекло. За пультом сидел не тот сержант, что был вечером.

– А кто сегодня дежурит? – поинтересовался посланец, постучав в стекло.

– Семенов, – был ответ помощника.

Вчера заступал не Семенов. Заступал Овчаренко. Где Овчаренко?

– А где Овчаренко, дорогой? – спросил посланец Хараева.

Сержант поднял глаза, в которых присутствовало сомнение, что отвечать на этот вопрос следует честно.

– С нами нет больше Геннадия Степановича.

– А когда он будет?

– Никогда не будет, – ответил сержант, вытягивая из-под стола изъятую у сидящего перед ним и вытирающего сопли малолетки бейсбольную биту. – Вы его, суки черные, убили!! Твари!!

Увидев, как сержант с палицей наперевес выбирается из-за стола, посланец успел добежать до своей «Тойоты». Успел сесть. Завести тоже успел. Успел перебросить рычаг переключения скоростей в положение «D». Больше ничего не успел. Металлическая бейсбольная бита, сверкнув в утренних лучах сентябрьского солнца, врезалась в заднее стекло красавицы «Карины» и наполовину залетела в салон.

– Убью гада!! – слышалось сзади. – За Степаныча!.. За человека!..

И бита во второй раз влетела в салон. Но уже со стороны правой двери.

Посланец уехал, так и не успев толком понять, что он выяснил, а что оказалось ему недоступным. Через четверть часа он докладывал Хараеву:

– Он убил их, Руслан. У мента в дежурке сорвалась крыша, он выбежал с битой и разбил мою машину. Кричал, оскорблял, грозил, что они нас всех перебьют. Дырки в оргстекле «дежурки», куда говорить, зачем пришел, перепачканы засохшей кровью. Менты совсем от рук отбились, Руслан.

А за четверть часа до этого Тоцкий, сидя за пультом в тесной ему сержантской форме, выслушивал упреки Кряжина:

– Нехорошо так, Андрей Андреевич. А вдруг человек пришел заявление о преступлении сделать?

– У него на роже написано, что он в разведке, – огрызался майор.

– Ну, мало ли что у кого на роже написано, – молвил советник, отводя взгляд.

Место предстоящей встречи было окружено полутора десятками вооруженных людей Хараева к половине девятого утра, за полтора часа до назначенного времени. Вполголоса переговариваясь, они посматривали друг на друга и лениво жевали привезенные с собой лепешки с зеленью. Их взгляды были прикованы к выездам с завода, ибо никто не обещал, что противная сторона не решится сделать точно такой же демарш.

Хараев знал, что поступает против правил. Он сидел в российской тюрьме с известными в криминальных кругах людьми, общался с братвой на воле, имел тесные контакты с авторитетными представителями Москвы и Питера, но всякий раз, когда обстоятельства требовали соблюсти неписаный закон взаимоотношений, он от них отступал.

Нельзя прибывать с оружием на встречу. Он делал это всякий раз, причем на пистолете был снят предохранитель, а патрон находился в стволе.

На встречи не для посторонних ушей, обозначаемые как приватные, нельзя привозить с собой шалман. Он привозил, причем старался привезти столько, чтобы при аналогичной попытке визави людей у него было в два раза больше.

Не мстить старикам, женщинам, если они не участвуют в криминальных отношениях и не являются равноправной стороной, и ни при каких обстоятельствах не трогать детей. Хараев не раз убивал и тех, и других, и не было для него лучшего предмета вымогательства, чем похищенное дитя.

Никогда не оскорбляй равного себе, дабы не разжечь войну, рождающую смерть. Хараев не признавал этого правила.

Не убий «вора в законе». Он уже сделал это и о том не жалел.

Такие люди не живут долго, особенно в условиях скоротечности жизни каждого человека, ступившего на путь активного совершения преступлений. Но Хараев был молод, а потому не верил в смерть. Тем более ее не боялся. Смерти нет. Есть вечная жизнь, дарованная Аллахом, и Аллах тем милостивее, чем воинственнее его подданный. Правоверного ведет по суетливой жизни шариат, и только он закон для Хараева.

– Руслан, машина у центральных ворот! – передал по радиостанции Абдул-Керим. – В машине один, но это не человек из Москвы.

Хараев поджал уголки губ. Интересно будет послушать, о чем сейчас пойдет речь. От разговора можно отказаться сразу, и это будет по правилам. Но разгорелся интерес, и чеченец вновь откинул в сторону все правила.

Включив фары своего джипа «БМВ», он выехал из цеха навстречу приближающемуся «БМВ» незнакомца. Приземистый седан-«пятерочка» девяносто восьмого года. Скорее рабочая лошадка, чем авто для куража. Номеров Хараев на машине не заметил. Быть может, московская братва нынче решила вешать их на бортах – кто знает, а может случиться, незнакомцу их не хочется «светить». Руслану бояться нечего – его «001» знает весь Мининск.

Вышли они одновременно, причем Хараев направился к собеседнику, а тот прижался задом к крылу своей «бомбы» и не спеша вынул из кармана сигареты.

Вот так раз, подумал Хараев, начиная чувствовать чудовищную неприязнь к человеку, которого видел впервые в жизни. Он, «вор», идет к нему, а тот ожидает его, словно дважды коронованный. На середине пути крепыш Хараев остановился, зевнул. Очки снимать он не стал. Было неудобно – сентябрь нынче выдался несолнечный, но снимать очки было бы приглашением к разговору. А он никого не приглашал. Его пригласили. И он приехал.

Незнакомец откинул наполовину выкуренную сигарету, отвалился от крыла и, сунув руки в карманы, направился к Хараеву. Как Руслан ни стремился, обнаружить в этих карманах посторонние предметы он не смог. Чуть удлиненная куртка на приехавшем была расстегнута, и будь в ней пистолет, как у него, она бы отвисла. Ростом москвич был почти на полголовы выше, в плечах так же широк, шея – не карандаш в стакане, хорошая шея, хотя и не борцовская. И, главное, не было очков. Голубые озера глаз смотрели прямо в лицо Хараева, и не было в них ни волн тревоги, ни ряби волнения.

– Здравствуй, – сказал он, подходя к кавказцу на метр. – Есть разговор.

– Ты не тот, с кем я хотел бы его иметь.

– Что так? – удивился москвич.

– Меня просили приехать, и я приехал. Но на встречу вдруг прибыл другой. Как понимать это, я не знаю и не хочу. Но и холостые поездки не в моих правилах. Поэтому придется выяснить, кто ты.

– Много слов, кавказ, – просто бросил приезжий и в одно мгновение превратился для Хараева в перспективного покойника. Хоть вызывай Абдул-Керима для обмерки его тела для гроба. – А можно было просто сказать: здравствуй. И слушать дальше. Потому как не ты просил, а тебя просили. Говорят, ты «вор». Но пока от вора у тебя только матросская походка.

В Хараеве забурлила злоба, которую он тут же подавил. Ему сказали в лицо правду, и сказали ее, не боясь. Первое обижало, второе бесило. Но осторожность побеждала. За несколько последних лет с ним так не разговаривали ни разу. Даже в Питере.

– Я на положении, – согласился чеченец. Подумал, посмотрел на круг, в котором они стояли, и сплюнул в сторону, но градусов на десять все-таки ближе к северу. Сам Хараев стоял на юге. – А ты-то кто?

– Тебя на положение в «Крестах» два обкумаренных «апельсина» поставили, – растирая подошвой потрескавшийся асфальт, усугублял свою гиблую безнадежность незнакомец. – И мне говорили, что они под «шмалью» сами не понимали, кого ставили и за что. Но мы-то это знаем, верно? За бабки. Ты не «вор». Ты «пиковый». А потому человек к тебе и не приехал. Вору старых правил всерьез «тереть» с «апельсином» это как для верующего поссать в купель.

– Ты!.. – побледнел Хараев.

– Я Куджо, – представился тот, – если что.

– Не слышал.

– И я о Хараеве не слышал, пока меня в эту помойку съездить не попросили. – Молодой человек стрельнул взглядом по крыше одного из цехов, над которой мелькнула голова не удержавшегося от любопытства чеченца, и улыбнулся. – Но если спросить Гогу Центрового или Диму Цуркадзе, кто такой Куджо, они даже под овердозой вспомнят статного московского паренька, разбирающегося во всех понятиях. Но они подтвердить не смогут. Гогу под Индигаркой братва прирезала за торговлю «белым».[17] А Цуркадзе умер в соседнем с моим бараком под Красноярском. А ведь я тогда говорил ему: «Дима, завязывай с отравой». А он сказал: «Ладно», ушел в барак и ударил по вене. В итоге: перебор с порошком – делирий – кома – смерть.

– Где тот человек, что искал со мною встречи? – поинтересовался Хараев.

Спросил и откровенно занервничал. Приехавший русич сказал, что тот человек сидит в одной из квартир в центре Мининска, как раз напротив областной администрации, и принимает доклады от своих людей о количестве и качестве вооружения, закрепленного за окружившими завод людьми мининского авторитета.

– Ты хоть бы гранату из кармана вынул, – усмехнулся Куджо. – Какой ты «вор»? Ты «баклан»[18] по жизни.

Хараев потерял покой. Полуобернувшись через плечо, туда, где темнела в ста метрах от машин разворованная «металлистами» трансформаторная будка, забормотал, как оглушенный:

– Ты, шакал, много на себя берешь. Ты думаешь, я поверю в эту дрянь? – Он обернулся и подставил свету мертвенно-бледное лицо. Едва заметная щетина на нем казалась пороховыми крупинками после выстрела в упор. – В какой квартире приезжий? – Он усмехнулся. – Понты колотишь, залетный. Он сидит где-нибудь в погребе, боясь, что озверевшие мусора найдут его и выпотрошат, как барана.

И отошел на шаг вправо.

Куджо, беззаботно разминая правой рукой шею, последовал за ним, отойдя на шаг влево.

– Я так и знал, что ты начнешь беситься не потому, что я объявил миру, что ты самозваный «вор». Тебе предъявляют за это, Хараев. Заодно и за беспредел, который ты устроил. За Резуна, с которым были связаны интересы многих в Москве. Ты убил его и лишил куска хлеба многих уважаемых людей в столице. В Одинцове был «сходняк», и меня просили сказать тебе об этом.

Хараев сунул руку в карман, чуть помешкал и вынул упаковку жвачек.

– Ты не можешь мне ничего предъявлять. Не той масти.

– Верно. – У Куджо дернулось веко. – Я не той масти. Я «мокрушником» никогда не был. И проституток не возил. И утюги на живот никому не ставил. Этим занимался ты, отморозок «пиковый»! Братва просила передать тебе следующее: ты будешь прощен и останешься жив, если ответишь за смерть Резуна пятью миллионами «зелени». Но только после того, как ответишь на вопрос: смерть Резуна была нужна тебе или кому-то еще?

Терпение Хараева перестало сопротивляться рефлекторным приступам. Но он понимал, что все должно быть красиво. Если уж собеседнику придется умереть, то пусть подчиненные видят, что хозяин великодушен.

– Я даю тебе ровно две минуты, чтобы выехать за территорию завода. И восемь часов, чтобы покинуть город. И остаток жизни, чтобы не появляться у меня на глазах.

Он развернулся и, пнув дорогой туфлей ржавую консервную банку, направился к джипу «БМВ». Теперь Куджо не имело смысла шагать вправо или влево. Он знал, что снайпер в будке держит его в объективе. У человека из «БМВ»-седана оставалось не более двух-трех-пяти секунд.

– Меня просили передать тебе еще кое-что, – заторопился Куджо. – Если наш разговор не состоится, у Магомеда-Хаджи будут крупные неприятности.

Хараев резко остановился и поднял вверх руку.

– Это так ты даешь мне две минуты? – улыбнулся белесыми и непослушными губами Куджо.

Не пожалел Хараев, что не успел завершить историю. История стала приобретать иной цвет. При чем здесь Магомед-Хаджи? Откуда эта улыбающаяся свинья о нем знает?!

– Сколько в него вложено? Десять миллионов долларов? Двадцать? Кто за них отчитается перед вашими черными хозяевами? Ты? А спросят, конечно, тебя. За сегодняшний расстрел представителя из Москвы, который пытается урегулировать отношения. Так кому была нужна смерть Резуна?

Хараев дернул крепкой шеей и решился. Обернулся в сторону цеха и что-то гортанно прокричал. На его зов из полуразвалившегося строения вышли двое в коротких спортивных куртках и с лишенными интеллекта лицами, подошли к хозяину.

– Обыщите его, – приказал Хараев по-русски. – До трусов. Надеюсь, московская братва не выскажет нам за то, что я принял все меры предосторожности для защиты от хитрых ментов.

Куджо сплюнул на землю, градусов на двадцать ближе к югу, и лениво поднял в стороны согнутые в локтях руки. Его подвели к седану, и вскоре на его капоте образовалась кучка предметов, которые тут же принялся изучать Хараев.

Солнечные блики, отражаясь от навощенного капота, играли на паспорте Куджо, его водительском удостоверении. Больше всего Хараева заинтересовала справка об освобождении. Из нее следовало, что Тимошенко Святослав Владимирович осужден Новосибирским областным судом за бандитизм и отбыл по приговору суда в колонии особого режима в Убинском двенадцать лет. Он уже полгода находится на свободе, и теперь получается, что московский криминал принял его с уважением, доверяя особо важные задания. Все правильно. В этой колонии сгинул Дима Цуркадзе.

Абдул-Керим к обыску авто Куджо отнесся со старательностью. Осталось лишь отодрать обшивку салона и разбортовать колеса. Выбросил на землю запасное колесо, домкрат, знак аварийной остановки и туристический топорик, завернутый в пакет.

– Ты поосторожней с инвентарем, бродяга! – прикрикнул на него Куджо, укладывая в карманы документы. – А то получится, как в том уголовном деле, с нюансом. У тебя топор в голове, и у меня топор в голове. В этом и нюанс.

Абдул-Керим побледнел, как полотно, и не информированный в этой части Куджо воспринял это сначала как национальную привычку реагировать на обиду. Но когда чеченец, забормотав что-то по-своему и указывая на него пальцем, стал рвать из-за пояса пистолет, капитан насторожился.

Солнце приподнялось над цехами и, совершенно не понимая, что радоваться над потенциальным полем битвы грех, стало пригревать студившиеся за ночь кирпичные стены и провалившийся асфальт площадки.

– С чего ты решил, что он мент? – встревожился Хараев.

– Я слышал такую же ерунду про нюансы в ментовке! Он мент, Руслан, я хлебом клянусь! Вчера слышал!..

Хараев поморщился и опять крутнул шеей.

– Послушай… Это зоновская заморочка («заморочка» он произнес по-русски) о «петухах». Пассивный педераст и активный педераст – это одно и то же, но есть небольшой нюанс. У того член в заднице, и у другого член в заднице. В этом и нюанс.

Зазаев убедить Хараева в своей правоте не мог. Этому мешали объективные причины. Он был твердо уверен, что парламентер от Москвы – «крот» МУРа, и это был, наверное, единственный случай в криминальной истории России, когда главный разоблачитель внедренного оперативного сотрудника вынужден был поддерживать его легенду.

– Он ме-е-ент!.. – хрипел с пеной у рта Зазаев.

– Тогда докажи! – вскричал Хараев.

– Не могу… – шептал тот, и исказившееся в судороге лицо Мура стояло перед ним, как наваждение.

И тогда Зазаев решился на поступок, оправдать который потом можно будет своей горячностью. В конце концов, Руслан все равно велел ему прикончить этого гада после «стрелки». Так какая разница – когда? «Стрелка», по сути, уже закончилась. Тем более что прибыл не тот, кого ожидали…

Сидельников увидел его быстрее, чем Зазаев начал к нему свой ход. Капитан услышал щелчок предохранителя и краем глаза увидел его, уже приблизившегося. И что теперь? Пора?..

Оперативник начал разжимать крепко стиснутые губы, когда у виска его замер ствол пистолета. Рука опера скользнула ко рту, но в этот момент произошло невероятное. То, что вырвало из Сидельникова-Куджо прерывистый вздох облегчения.

Один из боевиков, что-то гаркнув по-своему, ударил по руке Зазаева, и пистолет отшатнулся в сторону. Чеченец гаркнул еще раз и подошел к Зазаеву вплотную. Их разговор не занял более пяти секунд, после чего Абдул-Керим, поблескивая чернотой глаз на непрошеного гостя, отошел в сторону. Он шел, как побитая собака, которой не разрешили укусить за ногу случайного прохожего. Собака будет ждать. Теперь она не успокоится, пока не улучит момент, чтобы вцепиться тогда, когда этого никто не будет видеть.

Словно туземцы из джунглей, к месту стоянки машин стали подтягиваться невидимые ранее боевики. Они окружили плотным кольцом джип, в который уселись Сидельников с Хараевым, и так же лениво переговаривались друг с другом, как недавно жевали зелень.

Капитан украдкой посмотрел на часы и поправил на сиденье полы куртки.

– Куда-то спешишь?

– В железнодорожную кассу за льготным билетом.

Хараев осклабился:

– Смешно сказал. Где проблема у Магомеда-Хаджи?

– Кому была нужна смерть Резуна? – упрямо повторил Сидельников.

Хараев потерся спиной о спинку и расстегнул пуговицу на рубашке.

– Резуна-Мазуна… Зачем это людям из Москвы?

Капитан вынужден был опуститься до того, чтобы начать объяснять. Если бы перед ним сидел «понятливый» представитель уважаемого ОПС, он ни за что так не поступил бы. Ситуация требовала вопросов, а не отчета. Но Кряжин был прав: «пиковые» не признают понятий еще и потому, что не знают о них. Хараев сидел на строгом режиме за совершенно беспардонные преступления. За что и был отторгнут лагерными авторитетами на дальний отгон. Но причина этого крылась еще и в том, что Хараев не смог зарекомендовать себя среди нормальных, по мнению зэков, людей. Кого и за что сейчас менты только не сажают! – запоганить человека за его отмороженную, скажем, «сто тридцать вторую»[19] недолго, а вот возвратить все обратно, когда выяснится, что он к этому не был причастен, невозможно.

Но зоновское следствие – как зоновское «радио». Второе выключить невозможно, а от первого не скроешься и заведомо ложных показаний на процессе не дашь. Свидетели от такого следствия, как правило, не скрываются и говорят правду, только правду и ничего, кроме правды.

А Хараев оказался что на воле бесом, что в зоне. Оттого и ненавидел все вокруг. Оттого и чтил шариат. Он единственный, кто отпускает грехи в прямой зависимости от количества литров пролитой чужой крови.

Абдул-Керим отошел от джипа и подозвал к себе молодого боевика.

– Ты должен выйти за ворота, – сказал он, указывая на покосившиеся и изъеденные ржавчиной, совершенно непригодные для сдачи на пункт приема металла створки. – Ты выйдешь и обойдешь всю северную стену. Ты свяжешься со мной по радиостанции, если не найдешь ментов, и не свяжешься, если их увидишь. Я буду ждать ровно десять минут. Если тебя задержат, мы тебя не знаем, и ты нас не знаешь. Аллах сам разберется и окажет помощь. Он велик.

– Аллах акбар! – подтвердил юный сподвижник Хараева. Отдал Зазаеву автомат и посеменил к воротам.

Едва оказавшись за ними, он тут же получил удар по голове. Перед его глазами вспыхнули два фиолетовых фонаря, и он, ведомый чужой силой, рухнул на землю, чтобы освободиться и подать сигнал. Он был уже на животе, когда раскрыл для крика рот, но кто-то, кажется, это был великан из сказок матери, вскочил ему на спину и придавил крик подошвой. Из горла юного хараевца вырвался лишь протяжный сип, сдобренный липкой слюной, и в то же мгновение он ощутил чудовищную боль в руках. И потерял сознание сразу после того, как услышал хруст сустава собственного плеча.

Глава тринадцатая

ИЗ РАПОРТА НАЧАЛЬНИКА УФСБ ПО ЮЖНОМУ ФЕДЕРАЛЬНОМУ ОКРУГУ

ДИРЕКТОРУ ФСБ РФ, 30.09.2004 Г.:

«В ходе продолжающейся разработки S-11 нами установлено, что при планировании террористической деятельности МТО уже осуществила ряд действий, направленных на подрыв конституционного строя Российской Федерации. Как сообщил S-11, несколько недель назад МТО была запланирована операция по физическому устранению главы администрации Мининской области Резуна К.И.

Убийство Резуна К.И. было совершено в г. Москве в гостинице, принадлежащей входящему в дочернюю организацию МТО «Мученики и мстители ислама» Занкиеву С.С. Сам Занкиев после осуществления акции был задержан по подозрению в совершении преступления, не связанного с данным происшествием, но в результате активных действий МТО ему удалось уйти из-под контроля Генеральной прокуратуры. Его местонахождение в данный момент не установлено.

Следствие по делу по факту убийства Резуна К.И. ведет ст. сл-ль по особо важным делам ГП РФ советник юстиции Кряжин И.Д., и в данный момент он с вверенной ему следственно-оперативной группой находится в г. Мининске. В настоящее время установлено, что он уже провел ряд следственных мероприятий в администрации Мининской области, изъяв из архива ряд документов, относящихся к деятельности Резуна. Членами его группы в офисе рыболовецкой компании «Северный промысел» был задержан директор компании и находящиеся там члены ОПС Хараева. Последний, по информации S-11, также входит в состав дочерней МТО организации «Мученики и мстители ислама».

Политика террористической организации «Мученики и мстители ислама» не имеет с традиционным толкованием ислама ничего общего, ориентирована на внедрение в наиболее зашоренные и неграмотные круги населения идей ваххабизма и насильственного насаждения шариатского управления.

По сведениям, полученным из международных источников, указанное крыло МТО ориентировано на охват государственной власти и постепенное вытеснение идей демократического общества. Для этого на южных рубежах Российской Федерации искусственным путем (диверсии, теракты в отношении высших должностных лиц ЧР и т. д.) создается обстановка напряженности, ориентирующая главное внимание политических кругов России на стабилизацию ситуации на южных границах. Используя образовавшиеся пустоты в координации управления гоударственными структурами, МТО посредством своего «филиала» производит инфильтрацию реакционно настроенных политиков в структуры городского и областного самоуправления.

На данном этапе контроля над ситуацией полагал бы необходимым информировать Кряжина И.Д. об истинном положении вещей и опасности, которой он и члены его следственной группы подвергаются в ходе расследования уголовного дела по факту убийства Резуна К.И…»

Сидельников уже давно пересчитал всех, находящихся в данный момент на заводе. Перед джипом расположились тринадцать человек, еще одного, четырнадцатого, один из помощников Хараева отправил за территорию завода. Судя по тому, что он вышел за ворота и больше не появлялся, он нашел то, что искал.

В трансформаторной будке расположился снайпер.

Еще один расположился за сгоревшим кузовом старенького «Москвича», напоминающего выпотрошенную воблу. Его месторасположение указывало на то, что боевик полностью контролировал центральный въезд на завод.

Значит, шестнадцать. Это те, кого Сидельников видел. Не исключено, что на этажах цехов находятся еще несколько человек. Эти люди явно не остались в стороне от следующих друг за другом «чеченских кампаний» и объявляемых следом за ними амнистий, а потому тактику ближнего боя и действия в условиях тесного контакта в городе знали очень хорошо. При правильном распределении сил и средств, в чем отказать этим людям просто невозможно, следует согласиться с тем, что завод они контролируют обстоятельно, настроены решительно, и взводом СОБРа их удивить, а тем паче испугать вряд ли удастся.

Хараев сидел рядом на сиденье и бормотал что-то о торгах. Он готов передать информацию об истинных мотивах убийства губернатора, а Куджо должен поделиться сведениями, что и кому известно об опасности, нависшей над Магомедом-Хаджи.

Капитан слушал его и понимал, что длина его жизни напрямую зависит от протяженности разговора. В том, что Хараев его с завода не отпустит, сомневаться не приходилось. Уже почувствовав раз под левым соском жжение от отражаемого оптикой снайперской винтовки солнечного зайчика, Сидельников понимал, что второй раз вскидывать вверх руку Хараев не станет.

Им ничего не известно о двадцати бойцах СОБРа местного УБОПа, однако для выстрела в упор любому из здесь присутствующих понадобится секунда.

Между тем человек в трансформаторной будке стал проявлять признаки нервозности. Крошечный зрачок объектива, хорошо различаемый Сидельниковым, сначала погас, потом вновь появился, а после стал мигать. Человек с винтовкой шевелился и делал это резко и возбужденно.

И капитан не удивился, когда в кармане Хараева затренькал телефон и тот стал говорить с кем-то, ни разу при этом не посмотрев на муровца.

А потом к джипу подошел помощник «пикового». Что-то говорил ему, показывая на ворота, и возбужденно сверкал черными глазами.

Сложил Хараев телефон, уложил его в куртку и внимательно посмотрел на капитана.

– А что за люди за забором завода, уважаемый?

– А что за люди стоят перед джипом, дорогой? – в тон ему поинтересовался Сидельников.

Пока Хараев соображал, как второй вопрос может являться ответом на первый, муровец поддал жару:

– Всем известно, что на встречи прибывают только те, кому назначено. Я послал утром своих людей посмотреть, как обстоят дела на заводе, дабы потом не пришлось наблюдать, как навстречу мне вылетает конница. И что мне сказали мои люди? Что завод запружен людьми с черными волосами и они вьют гнезда на крышах, отложив в сторону снайперские винтовки. И ты считаешь себя «законником»?

Помощник Хараева шагнул к окну и выдохнул в лицо Сидельникову пары полупереваренного чеснока:

– Там менты в масках и камуфляже, легавый. Ты – мент.

Хараев улыбнулся. Улыбнулся и его помощник.

– Ты, кажется, сидел, Хараев? – сбивая мысли врагов в кучу, спросил Куджо.

Не понял его Хараев. Не сообразил и помощник. А Куджо потянулся пальцами к своей губе и вдруг выбросил языком изо рта блеснувшую в лучах утреннего солнца полоску стали.

– Шакал!.. – взревел Абдул-Керим, сходя с ума от ярости.

– Назад, – тихо попросил Хараев. По-русски попросил, чтобы его понял мент.

– До сонной артерии полсантиметра, бес «пиковый», – проговорил Сидельников, вжимая половинку лезвия под левое ухо мининского авторитета. – Привычки зэков – привычки ментов, Хараев. Если ты сидел, то шмонать должен был не карманы мои и не машину. А заглянуть в рот обязан был.

– Ты не выйдешь отсюда, – прохрипел, стараясь придумать что-то толковое, чеченец.

– Вот этого, слюнявого, за руль.

Слова относились к Абдул-Кериму, и Хараев понял, что «выйти отсюда» можно.

– У меня рука устает, – сознался Сидельников, и лезвие врезалось под кожу на несколько миллиметров. – Еще минута, и она сорвется.

Боли, на удивление, Хараев не чувствовал. Лишь ощущал горячую струйку, забегающую под расстегнутый воротник рубашки.

– С этого момента – ни слова по-чеченски, – попросил Сидельников. – Я сижу так, что, если сзади меня ударит пуля, упаду назад. Ты понимаешь, что это значит?

Понимал Хараев, понимал. Мент не может отвалиться от него, оставив горло. Рука поедет вслед за ментом.

Он приказал, и Зазаев сел за руль. Приказали – завел двигатель. Включил скорость. И медленно поехал в сторону ворот. Сидельников двигался вдоль площадки и вынужден был сожалеть, что у человека всего одна пара глаз. Было бы хорошо контролировать сейчас и Зазаева, и Хараева, и боевиков, которые, поняв, в чем дело, разбежались по своим привычным укрытиям и готовились к бою.

Если бы у него была еще одна пара глаз, он увидел бы гранату еще до того мгновения, как Хараев вытянул из ее запала чеку. И теперь сложилась странная ситуация. Джип стоял на выезде из ворот. Сидельников держал вонзившееся в горло чеченца лезвие, а тот держал в кулаке гранату, радиус разлета осколков которой двести метров.

За спинами сидящих в джипе началась стрельба…

Кряжин видел все.

Как произошла встреча, как обыскивали капитана Сидельникова, как происходил разговор в джипе Хараева. Следить за развитием самого разговора, понятно, он возможности не имел, ибо окуляры его армейского бинокля располагались от места встречи почти в пятистах метрах – в верхнем помещении водонапорной башни, снабжавшей завод водой в начале пятидесятых. Башня не функционировала вот уже двадцать лет, была разворована, как и все принадлежавшее заводу, и вряд ли кто из ее строителей мог представить, что через полсотни лет следователь Генеральной прокуратуры будет наблюдать с ее высоты, как происходит встреча оперативника МУРа, члена его следственной группы, с лидером преступного мира Мининска.

Какого преступного мира? – воскликнули бы в том пятьдесят четвертом.

Почему в башне нет воды?

Почему завод разбомблен?

Ну, вы, славные потомки, и живете…

А потом за территорию вышел человек с радиостанцией в руке.

– Объект на снос, – тут же велел советник.

Приказ его был выполнен на двести процентов.

Лиц опера и бандита следователь не различал, но по движению рук Хараева, взметавшихся, как крылья подбитой куропатки, и спокойствию Сидельникова он понимал, что капитан сознательно пошел на конфликт. Значит, иного пути у него не было. Вероятно, Хараев стал пытаться подавить эго человека, прибывшего вместо ожидаемого.

А Сидельников невозмутимо шаркал подошвами по асфальту, словно пытался стереть с них приставшую коровью лепешку, и смотрел под ноги.

Он шаркает – читал Кряжин – значит, пока все в порядке. Идет банальный предварительный зондаж. Если положит руки на голову, словно устав держать их на весу – совершенно безобидный и разбитной жест уютно чувствующего себя человека, значит, информация пошла. Если начнет разминать шею правой рукой – тревога. Если левой – срочно нужна помощь.

Что его обыщут, никто в стане Кряжина не сомневался. А потому, если Сидельников при досмотре поднимет руки, лишь согнув их в локтях, – все идет по плану. Вытянет обе руки вверх – штурм.

Если на видимой территории завода начнут происходить события, не вписывающиеся ни в один из предполагаемых вариантов плана, советник обязан был начать штурм без колебаний. Что тот, собственно, и сделал, когда за руль джипа уселся знакомый ему Абдул-Керим.

Боевики Хараева метнулись к укрытию, джип плавно тронулся с места, и Кряжин все понял.

– Андрей, – закричал он в радиостанцию, – пускай СОБР! Пускай СОБР, Сидельников в провале!..

И площадка перед выездом с завода превратилась в набережную Мининска, куда спешит всякий восьмого июля, в День города. Из-за накренившегося забора внутрь очерченной им территории с частотой в доли секунды полетело несколько десятков гранат со слезоточивым газом и спецсредства под романтическим названием «заря». Они взметнулись в небо и покрыли площадь в несколько сотен метров.

– Вах, – сказал снайпер в будке, когда в полуметре от стенки, укрывающей его от людских глаз, разорвалась «заря». Схватился за уши, оставив винтовку, и откатился в сторону. Все, что он сейчас чувствовал, это запах мгновенно сгоревшего от взрыва порохового заряда, белый огонь в глазах, предупреждающий о частичной потере зрения, и чудовищную боль в перепонках. Уши снайпера разламывались от рези, и это чувство предупреждало о полной потери слуха. Он кричал, напрягая голосовые связки, но не слышал крика.

Это больно. Это очень больно. Это так больно, что хочется умереть или вернуть время назад, чтобы успеть отскочить от окна, в которое залетел заряд, пущенный из карабина собровца. 23-миллиметровый ствол выплюнул заряд «черемухи», и он не целил в плечо боевику – просто так получилось. Удачно для стрелка и несчастливо для бандита. Раскаленный заряд врезался в место соединения его руки с грудной клеткой, разорвал дельтовидную мышцу и теперь сжигал плоть, выбрасывая в воздух удушливые газы.

Больно, кричал он. Как больно! Сломана кость, он уже не воин Аллаха. Он просто человек, требующий немедленной медицинской помощи.

Но из врачей здесь был лишь один – из числа СОБРа, который был занят тем, что перетягивал своему коллеге, сучащему берцами по асфальту и старающемуся не смотреть, как из его левого плеча торчит острая, как наконечник стрелы, и белая, как молоко, кость. Боец видел пулевое ранение, разворотившее руку, и видел внутри кости костный мозг. Свой костный мозг…

Это был бой. Без компромиссов, не учебный, где всегда можно отойти в сторону и отдышаться. Пятнадцать человек против двадцати.

Пятнадцать, обороняющиеся от двадцати. Военная тактика дает такой расклад, подтвержденный десятками войн и локальных конфликтов. Одно отделение, занимающее позиции, способно удержать взвод. Один взвод способен держаться, отбиваясь от роты. Рота – от батальона. Батальон – от полка. Простая арифметическая выкладка. Ты способен атаковать и победить, если ты втрое сильнее. Существует еще множество факторов, именуемых «техническим оснащением сторон» и «человеческим фактором» – еще Чингисхан говорил, что непобедимость крепости зависит от того, кто ее защищает, но при равенстве мотивации и единстве вооружения главным принципом атаки всегда остается один – «три к одному». Четверо против троих при атаке – сумасшествие, сродное атаке конного эскадрона на танковый корпус.

Перед засевшими в заводских развалинах боевиками были те, кто заходил на площадь Минутка в середине девяностых, кто брал Грозный и кто выметал убийц из Карамахов и Чабанмахов в девяносто девятом. И, кто знает, не встречались ли сейчас те, кто уже с пяток раз пытались друг друга убить?

«Аллах акбар!!» – и в сторону заводских ворот неслась очередь из полутора десятков патронов.

«Аллах акбар» – и собровец проводил глазами гранату, вылетевшую из-за укрытия и упавшую за его спину.

«Господи Иисусе, спаси и сохрани!» – и она разорвалась, потрепав на спине бронежилет и оцарапав плечи. Смерть дыхнула в спину, но прошла мимо. Чуть задела вонючим от прокисшей крови плащом, ударила по локтю черенком косы, но прошла…

Веснушчатый собровец-крепыш в маске, поставив в проем раскрошившейся бетонной плиты винтовку с оптикой, поймал в прицел взметнувшееся над грудой кирпичей тело и привычно нажал на спуск. Как в тире. Как в Грозном. Как во время отбоя при обстреле колонны под Толстой-Юртом…

Покрытый сантиметровой щетиной боевик взял на прицел высокого собровца с «кипарисом» в руках… палец поехал назад, вытягивая спусковой крючок…

И в лицо ударила густая, горячая лава.

Вах! – бескровными губами промолвил боевик. Лава только что вылетела из размозженного пулей черепа его товарища, откроила кусок с ладонь размером и выбросила в сторону мозги.

Мозги на лице, мозги на рукаве, мозги даже на мушке и прицеле автомата. Как стрелять, вах? От плеча.

И длинная очередь, пройдясь пылью по развалинам, срубила одного из УБОПа, прошив тому ногу.

Эти крики из десятков мест. Только по ним можно догадываться, сколько человек участвует в этой мясорубке и где они находятся…

– Что будем делать, воин? – спрашивает Хараев, сжимая дрожащей рукой гранату и морщась от боли под ухом.

– Сидеть и молча молиться, чтобы ни в одно из двух закрытых окон не залетела пуля, – отвечает ему Сидельников, которому очень хочется стереть с виска ползущую по коже и раздражающую ее каплю пота.

Бронированный «БМВ» чеченского авторитета хорош. Он снабжен стальной плитой, защищающей брюхо машины и мужское достоинство пассажиров, но сейчас эта броня совершенно бесполезна. У него пуленепробиваемые стекла, а в двери, капот и крылья вмонтированы листы, способные держать автоматную очередь в упор.

Но Сидельников, когда говорит об окнах, прав. Пассажиры в этом импровизированном танке живы, пока ни одна из шальных или прицельных не влетела в окно. Броня, она прочна с двух сторон. И если сейчас, срикошетив от стены забора, близ которого стоит джип, проскочит пуля, она окажется мухой, попавшей в литровую банку. Сидящие внутри будут встречать ее своим телом до тех пор, пока убойная ее сила сойдет на нет.

– А-а-а… – Голова Абдул-Керима, встретив одну из таких, дернулась вправо, потом влево, отбрасывая в противоположную сторону с пригоршню кровавого месива, и с мертвым стуком ударилась лбом о верхний край руля. Сидельников видел, как от удара сломалась переносица боевика и из ноздрей его, побелевших от раздвинувшихся хрящей, хлынула кровь.

– Нам сегодня везет, Руслан, – заметил Куджо.

– Ш-шакалы!.. – всхрипел, чуть дернув головой и гранатой, Хараев.

– Ну, ну, ну… – успокоил его муровец, чуть вытягивая из раны лезвие и трогая чужую шею свободным пальцем, чтобы убедиться в отсутствии хлынувшего из сонной артерии водопада крови. – Будем жить дальше.

На этом участке уже нечем было дышать. И сейчас, откашливаясь от раздирающей горло едкой пыли, боевики с ненавистью смотрели на головы спецов, на которых вдруг появились противогазы.

И резкий хруст кирпича вновь вмешался в непрерывный мат и чужую для русского слуха речь – это врезались в стены выпущенные из карабинов заряды газа, именуемые в тактике спецподразделений CS. Благодушная российская «черемуха», от цветения которой по ночам болит голова. Ее цветы не рекомендуется приносить в дом. Она хорошо пахнет, но за это приходится расплачиваться после.

– Ялла! – воскликнул один из боевиков, сидящий на втором этаже бюро контроля технической документации – его выстрел превзошел ожидания: пуля из его «СВД» хоть и не пробила «сферу» мента, но голова дернулась так, что можно надеяться на вывих позвонков. Аллах акбар. Одним неверным на заводе меньше. Ему заплатят компенсацию за утрату здоровья – сто долларов под роспись в их грязной ведомости. Столько же в девяносто девятом заплатили бы воину Аллаха за его смерть. Сколько тогда заработал Муса? Две тысячи двести долларов, кажется. Но в штабе Хаттаба тогда ошиблись и выдали половину фальшивых. Это не вина Хаттаба – брата Магомеда, он никогда бы не обманул. Но неверные застрелили его, отправив в царствие всевышнего.

«Я уйду к всевышнему тоже», – вдруг подумал Муса, с удивлением посмотрев на то место на груди, куда только что, выбив из его рук винтовку, ударилась пуля. Из кармана, где лежали паспорт и водительское удостоверение, кровь не лилась. Она расползалась по светлой рубашке.

О, нет предела благодарности твоей, великий и могущественный Аллах… Ты позволил умереть с кровью на теле. Воин должен умирать, видя свою кровь. Рай господень, кущи небесные, блаженство вечное, тобой дарованное…

Выстрелов стало вдвое меньше. У тех и других заканчивались боеприпасы, и половина из находящихся на заводе уже не могла стрелять. Несколько боевиков, воровато оглянувшись, положили оружие на кирпичи и стали медленно отходить назад. В этих развалинах затеряться так же легко, как, обстреляв колонну неверных в Октябрьском районе, по развалинам уйти в глубь Грозного.

Сейчас условия те же. Развалины на развалинах. Пятясь назад, чтобы не заметили свои же, можно уйти в глубь этого кораблестроительного города-призрака так далеко, что окажешься в другом районе Мининска. Главное – покинуть район. Уже все понятно. Шакалы не отступят и на мировую, как когда-то, не пойдут. Здесь нет ни их премьер-министра, ни главнокомандующего, ни министра внутренних дел. Здесь командует какой-то штатский большой мужик, который уже дважды высовывался с верхотуры водокачки и что-то кричал штурмовикам. Его хорошо видно в прицел, но он лис хитрый – выскочит, посмотрит и снова за укрытие.

Два раза Алу его брал в прицел и дважды ругался, когда лис оказывался хитрее его.

Они наседают, они давят… Пора уходить.

Алу трижды отползал, дважды вскакивал и перебегал. Под разными углами, но все – назад.

Он пробежал еще метров сто, затаился за выступом одного из цехов, и вдруг в груди появилось чувство, которое приходит всякий раз, когда опасность миновала.

Алу засмеялся. Пусть умирает Руслан с Абдул-Керимом. Пусть умирают все. Он придет к братьям и скажет: «Люди, это был настоящий ад… Наши братья умирали у меня на глазах. Неверные наваливались десятками, они стреляли в нас, забрасывали гранатами. Рядом со мной разорвалась одна – Аллах всемогущ! – он отвел руками осколки, но ему не хватило рук отвести волну. Она накрыла меня и завалила пылью… Я пришел в себя, когда бой был закончен. Мы бились до конца, до последнего патрона. Меня не заметили, и я пролежал до вечера. Аллах уберег меня во второй раз. Он хотел, чтобы я остался жить и рассказал вам о смерти его воинов».

Он скажет так. Алу поймут, ему поверят. Дадут денег, отвезут подлечиться в Турцию или Грузию. Да, Аллах не хочет его смерти.

Отвалившись от стены, Алу развернулся и уперся в автоматный ствол стоящего перед ним мента. Позади него, держа Алу на прицеле, стояли еще двое. А за их спинами – Алу повел мутными от горя глазами – находились в цепи, в укрытии, еще около двух десятков.

– Я знаю, – сказал мент, и нижняя часть лица его, затянутая маской, шевелилась. – Ты мирный рабочий завода. Стрельба началась в тот момент, когда ты выпиливал штурвал для ледокола.

– Нет! – залепетал Алу, дрожа ладонями перед собой. – Я бедный человек. Я искал алюминий, медь-шмедь, чтобы заработать немного денег для детей… Мы уехали из Грозного, мы боимся войны, но никто не дает мне работу…

– Заткни его, – раздраженно скомандовал кто-то за спиной спеца. – Вон еще один беженец…

– Я болен, – сказал Алу, вспомнив, от чего в Аргунском ущелье отошел к Аллаху брат Резван, – у меня лейкемия.

– Тебе повезло, – оживился неузнаваемый спец, уже поглядывая в сторону бегущего навстречу неведомому Муслиму. – Я как раз по части онкологии.

И металлический приклад его короткого автомата выбил из головы Алу остатки сознания.

Телефон, как всегда, зазвонил не вовремя. Он всегда звонит в неподходящий момент – либо на совещании у Генерального, либо при допросе подозреваемого накануне достижения «момента истины», а сейчас это произошло совсем в издевку. Високосный год, что поделаешь: нужно управлять боем, который вошел в стадию своего апогея, а кому-то позарез хочется поговорить с советником юстиции.

Кряжин выдернул трубку из кармана и посмотрел на табло. Общения со следователем искал начальник следственного управления Генеральной прокуратуры Смагин.

– Я слушаю вас, Егор Викторович!

– Плохо слышно, Иван! – кричал в трубку Смагин. – Шумы в эфире!

– Это не в эфире, это в натуре. – Советник оторвался от трубки и прокричал в рацию: – Вытаскивайте Сидельникова! Пусть остальные отходят, их встретят! Отрежьте джип!.. Что вы говорите, Егор Викторович?

– У вас там машина застряла, что ли? – настойчиво стремился выяснить ситуацию начальник управления.

– Есть чуток, – согласился советник.

– Иван, в земле возле одного из домов на Рублевском нашли тела Занкиева и Пуштина.

– Это юриста второго, мать его, класса, что ли? – оцепенел Кряжин. – Вместе с управляющим «Потсдама»?! А судьи Харлампиева рядом с ними не было?

– Им перерезали шеи и закопали в одной яме. Соседка заметила, как стая бродячих собак дружно роет землю.

Смагин рассказал, как бдительная старушка сообщила о подозрениях мужу, отставному полковнику ФСК, а тот ничего подозревать не стал, дабы отвязаться от измучившей его за двадцать пять лет службы своей бдительностью супруги, набрал номер ближайшего РОВД и направил к месту собачьей работы патруль.

Выяснилось, что внизу лежал Занкиев, над ним – Пуштин. А земля, выброшенная на бруствер, принадлежит некоему Магомеду-Хаджи Магомедову. Но самого хозяина не оказалось дома, а после выяснилось, что Магомед-Хаджи убыл сначала в столицу, а потом в Турцию.

А еще Смагин обратил внимание на то, чему не придали внимания милиционеры. Тела в яме были присыпаны таким образом, чтобы в ней в последующем уместился еще один труп.

– Наверное, Харлампиева, – предположил, не в силах простить судейской бессовестности, Кряжин.

– Или Колмацкого, – сказал Смагин. – Его, кстати, нигде не могут найти.

– Я понял, Егор Викторович, – засуетился советник, замечая, что бог войны Марс стал покровительствовать войскам специального назначения. – До связи. У меня тут масть пошла.

Они распрощались, и Кряжин, еще не успев на бегу по крутой рассыпавшейся лестнице поместить телефон в карман, закричал в рацию:

– Сидельникова вытащить! Сидельникова!..

– Нехорошая ситуация, – вздохнув, сказал Куджо. Руки его уже занемели, и он не сводил глаз с гранаты. Одно дело держать на весу бритвенное лезвие, и совершенно другое – шестисотграммовую гранату. Это было несовместимо даже при том условии, что Хараев имел значок «Мастер спорта», а Сидельников всего лишь «Отличника милиции». – Нам бы сдаться, а, Хараев? Руки у обоих устали.

– Я сейчас разожму руку, пес, и все закончится, – пообещал чеченец. – Не волнуйся.

– Почему же не разжимаешь?

– Хочу посмотреть перед уходом, кого из своих людей в рай допускать, а кого резать.

– Не круто? – удивился Сидельников. – У вас у врат что, уголовники дежурят? А Магомеда-то Хаджи мы взяли в Москве, Хараев. Сдал всех вас с потрохами.

– Ты лжешь, пес!..

– Говорит, – невозмутимо продолжал сыщик, – хотел, как Шамиль: повыпендриваться для вида, а после – на службу государеву. Стал бы губернатором, говорит, пересажал бы всю эту скверну. Железом каленым выжег. Это про вас, «шестерок».

Хараев хищно осклабился. Посмотрел на кулак свой, побелевший от напряжения, за окно, где СОБР вязал пленных и собирал раненых, и сплюнул себе под ноги.

– Не мы, так другие придут… Вы здесь пассажиры временные.

Сидельников хотел спросить: «Где это здесь?», но этого не понадобилось.

– Это земля Аллаха. Если Магомед-Хаджи шакалом оказался, будет другой. Если ты врешь, собака, то ждать недолго.

Его опустошенный взгляд капитан успел поймать за мгновение до крика Хараева и с силой провел лезвием по его шее…

Иного решения у него не было. Ему не нужен был сейчас решительный жест, разжимающий пальцы, сдавливающие чеку. Сев в машину, Абдул-Керим предусмотрительно защелкнул центральный замок, и за три-четыре секунды, пока горит пороховой столбик во взрывателе, дотянуться до панели, нажать на кнопку, распахнуть дверь и вывалиться из джипа Сидельников не успел бы при всем желании.

За мгновение до крика «Аллах акбар!», прозвучавшего в машине как предвестник смерти, Сидельникову нужно было внутреннее расслабление Хараева. Достичь его он мог только одним способом.

Понимая, что теряет важного свидетеля, но это будет лучше, нежели его разорвет в клочья вместе с ним, он рассек авторитету артерию и заставил его вздрогнуть всем телом…

С таким звуком тонкий нож шелестит, разваливая кожуру дыни.

Кисть не разжалась, а просто ослабла. Этого мгновения оперу хватило, чтобы упасть ниц, на колени бандита, и, обливаемому его горячей кровью, схватить зубами взрыватель гранаты.

Хватать ее рукой было поздно, да и рука та, занемевшая от получасового напряжения, уже не слушалась. Он просто выбил бы гранату непослушной кистью. Та закатилась бы под сиденье. И тогда оставалось бы уповать лишь на то, что без ног, если повезет, жить тоже можно.

А теперь повезет, если чека окажется на зубах.

Глава четырнадцатая

– Посмотрите под сиденьями кольцо, – сказал Сидельников спецам, отшатнувшимся от него в тот момент, когда он, залитый кровью с ног до головы, вышел из джипа с гранатой в руке. – Впрочем, пошло оно к черту…

Сделав короткий разбег, он зашвырнул «лимонку» в окно третьего этажа цеха.

Кряжин, когда сверху сыпалась штукатурка и кирпичная пыль, понимал его очень хорошо. Около часа капитан сидел в машине с убийцами, на расстоянии одного мгновения от смерти. Сейчас из него выходят страсти, непонятные тем, кто привык к спокойному течению жизни.

– Спятил, что ли?! – взревел один из собровцев. Рука его была уже перевязана, и после всего произошедшего ему явно не хотелось потратить на себя еще несколько метров бинта.

– Заткнись, – миролюбиво буркнул капитан и прошел к Кряжину.

– Иначе никак нельзя было? – спросил тот, вглядываясь в отвисшую нижнюю губу чеченского авторитета, с которой свисала застывшая струйка крови.

– Он гранату вынул, когда штурм начался. – Сидельников оттирался как мог от крови и выглядел лет на десять старше, чем до поездки в Мининск. – А я ему «мойку».[20] Так и сидели сорок минут, как два пидора на лавочке у Патриарших прудов.

– Есть толк? – робко бросил Кряжин, помогая ему снять куртку. – Помимо разгрома бандформирования, разумеется…

– Толк? Толк есть.

Советник подошел к джипу и потянул на себя ручку. Из дверцы, вывалившись, как мешок картошки, повис Хараев. И тут же из его карманов посыпались: записная книжка, мелочь, сотовый телефон и новая карточная колода. Кряжин поднял ее, распечатал и жестом матерого каталы размешал карты одной рукой. Собрал в гармошку, протрещал ими в руке и, не глядя, выбросил из колоды одну. Она упала «рубашкой» вверх, и Тоцкий наклонился, чтобы ее поднять.

Тоцкий уставился на картинку удивленным взглядом.

– Ты посмотри… Точно. Пиковый.

«Важняк» между тем вернулся к капитану:

– Так я насчет толка.

Капитан окинул поле боя взглядом бывалого тактика. Из двадцати двух офицеров СОБРа, принимавших участие в штурме, одиннадцать были ранены, трое из последних тяжело, и их пришлось отправить в больницу еще до того, как закончилась перестрелка. Их вытаскивали из-под огня, закрывали собой и волоком тащили к подъехавшим от водокачки микроавтобусам.

На асфальте и в цехах были обнаружены шесть трупов боевиков, еще два – Хараев и Зазаев – сидели в джипе, семерых, если верить сообщениям с южной окраины завода, задержали омоновцы.

Арифметика Сидельникова не подвела:

– Один ушел. Что вы спросили?

Ему нужно было дать либо водки, либо по лицу. Советник приобнял его и повел к седану. Усадил на пассажирское сиденье сзади, включил двигатель и выехал за территорию. Мимо, сверкая проблесковыми маяками, мчались кареты «Скорой помощи» и два «уазика» с вооруженными милиционерами. Оба ехали по сообщениям граждан – «стрельба на судостроительном заводе». По пути им, похоже, ситуацию прояснили, потому как все выезды были перекрыты оперативниками УБОП, и все, что теперь их интересовало, это посмотреть, как работают московские ребята из Генпрокуратуры и МУРа. Чуть позже Кряжину встретилась и машина областной прокуратуры – те мчались по вызову «важняка». И когда «БМВ» уже почти выехал на дорогу, с нее спустились и караваном двинулись в направлении виднеющейся на горизонте водокачки три «труповозки» городского морга.

Хараев сказал: «Мы скоро будем здесь». Он сказал, что эта земля – их. Хотя никогда она их не была. Он сказал, что если Магомед-Хаджи шакал, то вместо него придет другой. И клялся перед тем, как разжать руку, что они утопят все от гор до северных морей в крови.

Разжал пальцы, хотя у него в резерве было несколько вариантов ухода не только от смерти, но и от неволи. Но он предпочел умереть. Выход у него был, но он сознательно пошел на смерть. На такой шаг в состоянии решиться только тот человек, для которого идея превыше жизни.

На сколько еще вопросов нужно ответить Кряжину, прежде чем найти ответ на вопрос, кто убил Резуна?

Зачем – теперь теряться в поисках предполагаемого умысла не стоило. Резун мешал говорить им вслух, что эта земля – их.

Уже находясь в Мининской областной прокуратуре и слушая в кабинете прокурора следователей, разбиравших трупы и завалы на судостроительном заводе, советник начинал понимать, что происходит в этом далеком северном, как любил называть области Генеральный, субъекте Федерации. Ему вспомнился вертолет, разбившийся из-за непогоды и унесший жизнь одного из губернаторов северных областей. И не одного его, а почти всего его руководящего аппарата. Вспомнился расстрел губернатора в Москве, когда около одиннадцати часов утра к главе администрации края, богатого алмазами и золотом, шагнул молодой человек и трижды выстрелил ему в голову.

Вспомнилась смерть руководителя еще одной, смежной с Мининской, области.

И Кряжин почувствовал усталость, легшую ему на плечи. В московской гостинице «Потсдам» перерезали горло гоударственному чиновнику, обчистили карманы его одежды и унесли содержимое кейса. Банальный разбой, сопряженный с убийством, если смотреть с точки зрения следователя, не желающего впутываться в сложные взаимоотношения политического характера. И маленький пункт глобального плана, вычеркнутый тяжелой рукой невидимого врага как выполненный – если подойти к делу, не боясь встретить непонимание начальства.

– К вам обращался губернатор Резун по поводу странной политической обстановки в области? – поинтересовался он, перебивая одного из следователей, который делал доклад об имуществе, изъятом в результате осмотра места происшествия (судостроительного завода).

Вопрос был обращен непосредственно к прокурору, и тот, задумчиво поводя пальцем по идеальной чистоты столешнице, покачал головой.

– Нет, Иван Дмитриевич. Не припоминаю такого случая.

– Ваш ответ предполагает вероятность того, что такой случай может припомниться, если вы постараетесь. – Кряжин не любил подобные ответы из уст прокурорских работников.

– Да нет же, Иван Дмитриевич! Резун не обращался в областную прокуратуру! – чуть порозовел тот. Дикует «важняк»! Понятно, что он из Москвы, что из Генеральной. Однако прежде всего он – следователь. А перед ним – прокурор.

– У меня к вам три вопроса, – советник поднял глаза на хозяина кабинета, так и не дослушав молодого, но, по всему было видно, старательного следователя.

– Версий убийства Резуна у моей прокуратуры нет, – предвосхитил москвича прокурор.

– Тогда два. – Кряжин дотянулся до папки молодого следователя и подтянул ее к себе. Пролистал свежеотпечатанные, еще липкие фотографии, нашел одну, где было больше красного, и развернул к прокурору. – Два последних года этот человек терроризировал город. Почему губернатору области, чтобы найти защиту у власти и закона, понадобилось лететь в Москву? Почему он ни разу не обратился для этого в областную прокуратуру?

– Надеюсь, вы не рассчитываете на то, что я стану оправдываться перед вами или просто давать пояснения по поводу откровенно провокационной ремарки? – подкатился на колесиках к столу и положил на него локти мининский прокурор.

Пауза затянулась.

Кряжин, не отрываясь, смотрел в глаза собеседника, тот не отрывал взгляда от советника. Следователи, чей возраст едва перевалил за тридцать, рассматривали правильность завязанных с утра собственных шнурков и не смели даже шевелиться. Быть свидетелем таких стычек приходится нечасто, и лучше в этом случае свидетелями вообще не быть.

– Боже упаси, – сказал наконец, к величайшему облегчению обоих, Кряжин. – Как раз на это я не рассчитывал. Просто хотел убедиться, что правильно делал, что не рассчитывал.

Устало подняв папку, он поднялся со стула и направился к двери.

– Я попрошу ваших следователей подготовить подробный отчет о проделанной на судостроительном заводе работе к двадцати одному часу. Всего хорошего.

– А третий вопрос? – полюбопытствовал прокурор.

– Разве вы не заметили, что я задал два подряд? – Кряжин не выдержал и оголил в легкой улыбке золотой «глазной» зуб. – Не заметили. Потому что для вас они прозвучали как один. Ибо ответ на них – один. Кстати, почему вы не удивились, когда я назвал причину поездки Резуна в столицу?

Впрочем, это был уже четвертый вопрос, о котором они не договаривались. А потому он вышел, но перед тем, как захлопнуть за собой дверь, еще раз попросил подготовить для него отчет. Чтобы за суетой не позабылось.

Волнения в городе начались задолго до полуночи. Оперативниками УБОП одна за другой через их агентурную сеть фиксировались криминальные «стрелки» начавших поднимать голову «правильных пацанов». Пацаны почувствовали некую силу, играющую в их интересах. Ничего удивительного в том, что приехавшая в город следственно-оперативная группа из Генеральной прокуратуры косвенно действовала в их интересах. Любой, кто наносил ущерб идеологии и действиям «пиковых», играл на стороне традиционно ориентированных на «понятия» преступных сообществ.

На две из пяти таких встреч за день выезжал СОБР. Не отреагировать на сообщения «стрельба и кровь в Центральном парке» было нельзя, спецы приехали и нашли в парке, построенном по приказу Сталина, тела четырех расстрелянных кавказцев, одного живого, кричащего на весь белый свет – у него было крест-накрест порезано опасной бритвой лицо, и одного сняли с металлического пикового ограждения парка. Кто надел его на копьевидный забор, выяснить не удалось. В милицейских протоколах остался запечатлен лишь один факт: на эти встречи славянские группировки старожилов преступного мира приехали с оружием. Значит, ехали не на «терку» по понятиям. Ехали на войну и партнеров по бизнесу в этой встрече не видели. Видели врага.

Остальные три встречи прошли в молчаливом согласии переждать худшие времена и понять ситуацию. В этом тоже ничего удивительного не было, ибо стороны, приехавшие на эти встречи, были из «пиковых».

А еще люди, склонные к сотрудничеству с антимафиозным ведомством Мининского УБОП, приметили два удивительных факта. Из города в спешном порядке убыли два лидера местных ОПГ, «ходившие» под Хараевым. Али Батаев и Мовсар Зариев, даже не заезжая ни в одну из многочисленных своих квартир, уселись в бронированные «Мерседесы» и покинули город. Не доезжая до Красноярска сто сорок километров, взлетел на воздух, не выдержав атаки гранатометов, «Мерседес» Зариева, в другом месте, выйдя из машины, чтобы перекусить в придорожном кафе, был расстрелян Батаев. Видимо, кому-то в этом мире он сделал очень больно, потому что патронов двое неустановленных киллеров не жалели. Пятьдесят восемь пуль калибра 7,62 влетели в его тело, из чего следовало, что мимо цели прошли всего две.

По Мининску прокатилась серия задержаний и арестов. Еще недавно районные суды в лице некоторых своих представителей никак не могли установить в факте наличия у людей Хараева оружия и наркотиков состава преступления, а теперь они вдруг вспыхнули беспристрастностью и строгостью.

На непаханом правовом поле северного региона взревели «фордзоны», управляемые следователями областной прокуратуры и честнейшими из судей, и двинулись рядом, отваливая в сторону почти окаменевший за годы дерн.

Первое октября – не лучший момент для начала отпусков руководящих работников, но на Севере начальники подобных мелочей не замечают. Вдруг решил сорваться с места Шахворостов. К нему подошли уже на взлетной полосе Мининского аэропорта и попросили отложить в стороны чемоданы. Большого человека встречал у крыльца прокуратуры Кряжин. Встретил, провел наверх. Водитель Павла Павловича первые четыре часа честно ожидал шефа у ворот, понимая, что тот ездит в прокуратуру только по делам, и не более чем на час. Потом стал волноваться. Поднялся, нашел московского следователя.

– А где Павел Павлович? – спросил.

– Он в СИЗО, – просто ответил следователь. – А вы кто? Водитель? Ехали бы вы на море. Сейчас на Черном море удивительная жара.

Здание администрации области вдруг опустело наполовину. Ровно пятьдесят процентов сотрудников, включая начальника юридического отдела, директора комитета по благоустройству и строительству, комитета по рыбным ресурсам и комитета земельного, словно перепутали времена года. Как сверчки, начинающие свою заунывную песнь в момент солнечного затмения, те вдруг бросились собирать баулы и рассредотачиваться по стране в поисках теплых мест. Отпуск, отпуск, отпуск…

– Здравствуйте, Максим Борисович… Вы на природу? Уже билеты куплены? Сейчас к нам на минуту заедем, а после – по вашему плану…

– А мы вас ищем, ищем, Зиновий Алексеевич… Вы в отпуск, что ли? К маме в Рязань? Что с мамой? Заедем к нам, а после – к маме…

– Филипп Аркадьевич?..

– Леонид Матвеевич?..

А председатель Мининского областного суда Водопьянов Сергей Андреевич вдруг засобирался в почетную отставку. Это было удивительно вдвойне, ибо еще несколько недель назад шестидесятипятилетний Сергей Андреевич ездил в Москву, с кем-то разговаривал, кого-то убеждал и, вопреки ныне действующему законодательству, на одном лишь личном обаянии «оптинского старца» вырвал себе из-под юбки Фемиды еще один год руководства судом субъекта Федерации. На днях ему, заслуженному юристу страны, должны были вручать орден «За заслуги перед Отечеством» какой-то степени, как вдруг из столицы прилетела телеграмма в Москву пока не приезжать.

И Сергей Андреевич… засобирался. И вместе с ним вдруг засобирались: председатель квалификационной коллегии судей, председатель совета судей и трое из кассационной инстанции, которые срок выслужили, но могли еще приносить великую пользу российскому правосудию не менее пяти лет. Но тоже засобирались.

Кряжин все справедливо относил за счет високосного года. Год Обезьяны по восточному календарю. В этот год жди самых неожиданных перевоплощений и поступков от людей, кредо которых, казалось, уже проверено годами. В октябре в отпуск, когда ни один из них позже начала августа последние десять лет туда не отправлялся… Ерунда какая-то.

– У вас когда пора березового сока наступает? – спрашивал, стоя у окна и держа руки в карманах, Кряжин у областного прокурора.

И областной прокурор, в светлых шортах и цветастой рубашке, пожимал плечами. Сидеть в кресле, в котором еще позавчера разваливался хамоватый «важняк» из Москвы, и видеть его в своем кресле прокурору было непривычно. Год Обезьяны, чтоб его…

Почему в шортах? Потому что тоже направлялся отдохнуть. В «Крайслере» деяносто девятого года, с женой, с сыном и пятью чемоданами. Издал приказ, подписал, получил в бухгалтерии отпускные и прямо с этими отпускными был приторможен у КП на выезде из города.

– Ты знаешь, кто я такой, сопляк?! – кричал он, выбегая из-за руля, когда молоденький старший лейтенант из ГУВД настойчиво просил его пересесть в тарахтящий рядом с лакированным «Крайслером» «уазик». – Я тебя…

– Завтра, – шептал старлей, не веря собственной наглости и подрагивая постановлением следователя Генеральной прокуратуры в руках. – Завтра…

– В мае, наверное, – бормотал прокурор, уже четверть часа разглядывая ходатайство Генерального прокурора перед судом о применении к себе меры пресечения «заключение под стражу». – Я не пью березовый…

– Напрасно. А я, вы знаете, выезжаю изредка из Москвы, кладу руки на березу и пытаюсь представить, как отдаю ей свою усталость и забираю ее силу. Где сейчас находится Магомед-Хаджи Магомедов?

– Кто это? – удивляется прокурор.

– А здесь березу найти сложно, – говорит Кряжин. – Здесь в основном сосны. А они, насколько мне известно, силу не дарят и усталость не забирают. Наоборот, они забирают здоровье. Сколько у вас в области «красных зон»,[21] старший советник юстиции?

– Бросьте!.. – выдыхает тот, в шортах. – Вы калиф на час, Кряжин. Не пройдет и двух суток, как все станет на свои места. Вы из тех, кто с поднятым забралом бросается на ветряные мельницы. Или в Генпрокуратуре дана модная ныне указуха на «охоту на ведьм»?

– Откуда у вас «Крайслер», старший советник?

– Вы из налоговой службы? Если нет – обратитесь туда! Это гонорар за две книги, с которых исправно уплачены налоги.

– Вы писатель? – Кряжин удивляется так сильно, что даже вынимает руки из карманов, и усаживается за прокурорский стол. – В каком жанре творите? Фэнтези? Детектив в стихах? Сказки для взрослых?

Прокурор не ответил, но перед тем, как отвернуться, бросил невольный взгляд на стеклянный резной шкаф.

Чудовищное любопытство окатывает советника, отрывает его от кресла и направляет к шкафу. Вот они, десятка два книг с одним и тем же названием. Точнее – почти с одним. Наверное, еще не раздаренные друзьям и знакомым авторские экземпляры.

– «На страже Закона». Любопытно… – Советник с хрустом переламывает новенький том пополам и, по привычке воровато оглянувшись (очки, полагал он, атрибут приближающейся пенсии), вынимает из кармана их, узкие, для чтения. – А вторая книга как называется? «На страже Закона – 2»?

Мининский прокурор недовольно сыграл надзирающими за правопорядком очами и с отвращением поджал губы.

– «Право существует и органично вписывается в соответствующую эпохе культурно-цивилизационную специфику. Золотошвейный продукт, безосновательно ориентированный на демократическое общество в условиях тирании и господства авторитаризма, опосредованный через капельдинерское отношение к надзору за его исполнением, присуще общественным формациям, отвергающим ратифицирующие референдумы и другие конвергенные процессы…» – Кряжин снял очки, посмотрел на прокурора, снова очки надел и продолжил чуть медленнее: – «Эпоха сетлментов и «дикой» виры ушла вместе с застойными явлениями западных веяний, наступила пора священной войны с преступностью и наполнения российского бытия реальным нравственным и правовым содержанием». Это вы для кого писали, позвольте вас спросить?..

– Для таких, как вы, деятелей от правового беспредела, – ответил, поднимая влажный от отчаяния взгляд, прокурор. – Людей, способных уничтожить построенное, не создавая ничего нового.

Кряжин взял книгу под мышку и прошел к креслу.

– Это что я, по-вашему, уничтожил? – На этот раз вопрос звучал вполне серьезно, хоть вызова в нем и не чувствовалось. – Органичные связи меж отраслями организованного преступного сообщества? Есть такое дело, каюсь. Кстати, господин писатель, насчет «дикой» виры[22]… Четверо из семерых задержанных на заводе боевиков, не сговариваясь, на допросах говорят о том, как можно было избежать возбуждения уголовного дела. Задержали тебя на разбое или с оружием на улице – сообщи Руслану Хараеву и заплати ему пять тысяч долларов. Он проблему решает, уплачивая «кому-то» в прокуратуре половину.

Кряжин аккуратно положил книгу и развел руки:

– Я бессонницу заработал, вычисляя, кто этот «кто-то». И пока единственной версией, которая крутится у меня в голове, является подозрение, что к такому культурно-цивилизованному обороту валюты, наполненному нравственным и правовым содержанием, причастна уборщица тетя Сима. Это ведь она полчаса назад входила и спрашивала, когда мы «выметемся отсюда», чтобы не мешать ей мыть пол?

За окном шел холодный дождь – идеальное время отпусков для больших руководителей. В кабинете было тепло и сухо.

За Сергея Андреевича вновь встала грудью Высшая квалификационная коллегия судей. Билась за него перед Генеральным, как в последний раз. Но Генеральный был настойчив. Впервые высшая коллегия отказала ему четыре дня назад, о чем Смагин незамедлительно сообщил Кряжину. В этот же день в Москве появился Водопьянов. Он был замечен рядом со штаб-квартирой упомянутой организации на улице Ильинка. А за день до этого в Мининском областном суде случился курьез – квартальные премии судьям выдали не в полном объеме. Выражаясь более понятно, выдали по восемь тысяч из тридцати пяти предполагаемых. Но почему это произошло и куда ушли исчезнувшие из ведомостей Управления судебного департамента финансы, в Мининском областном суде спрашивать не принято. Одна несколько лет назад спросила, и ей объявили дисциплинарное взыскание в виде досрочного прекращения полномочий после двадцати лет безупречной службы. Больше никто не спрашивает, но подмечено объективно: когда над Сергеем Андреевичем, «оптинским старцем», сгущаются тучи, страдают от этого почему-то судьи областного суда.

На этот раз тучи не сгустились, а прямо-таки решительно сошлись. Такого размера квартальной премии, что выдали на сей раз, не выдавали даже во времена, предшествующие деноминации.

И на следующий же день Высшая квалификационная коллегия судей вынесла эпохальное по форме, но привычное по сути решение. Она постановила, что представление Генпрокурора – это «политическая забава в интересах неустановленных лиц, направленная на дестабилизцию правосудия и праворазрушительство в отдельно взятом субъекте Федерации». И показала Генеральному… Показала свое решение, в котором черным по белому было напечатано: нет оснований, Водопьянов – «дед правильный», в смысле – пацан.

Генеральный, получив скороспелый факс решения ВКК быстрее самого решения, улыбнулся в тишине своего кабинета и снова стал сворачивать с «Паркера» колпачок.

И в канцелярии Высшей коллегии появилось второе постановление, выдержанное в еще более мрачных тонах, нежели первое.

А «оптинский старец» был снова замечен в Москве, и снова на Ильинке. Что снова делал председатель Мининского областного суда возле штаб-квартиры суда Верховного, выяснению не поддавалось, но на следующий день мировые судьи Мининской области, еще не успевшие нарадоваться за своих федеральных коллег и воспринявшие урезание премий как выравнивание льгот между ними и теми, радоваться перестали. Их премии составили две тысячи супротив десяти ожидаемых.

И Высшая коллегия, уже просто изнывая от предчувствия беды, вновь дает полный отлуп Генеральному прокурору.

А тот раскрутил золотое перо в третий раз. То ли по той причине, что в России всего два института судебного слова и дела, то ли в ВКК кто-то все-таки обратился – не исключено, что из Верховного суда (вполне возможно, что суету приметил и суд Конституционный), да только вчерашним днем, стеная от горя и безвыходности, Высшая квалификационная коллегия судей дала согласие на возбуждение в отношении Сергея Андреевича уголовного дела.

И тот опять совершил перелет Мининск – Москва, что в его возрасте по отношению к собственному здоровью является квалифицированным преступлением. Но на этот раз выкрашивающий свои волосы в каштановый цвет председатель областного суда образовался не в районе Ильинки, а на Поварской.

Близкому к юриспруденции человеку сразу станет ясно, что приехал на эту улицу ведущий мининский правовед не для того, чтобы подмести отпускными брючинами примыкающий к ней Арбат, а для того, чтобы посетить расположенное на ней здание Верховного суда. Именно там должно было состояться заключение, на основании которого Генеральный прокурор теперь мог запросто взять старца за шиворот прорезиненной мантии и вытряхнуть сухое, но жилистое тельце на паркет своего кабинета на Большой Дмитровке.

И сегодня, говорил мининскому прокурору Кряжин, это решение должно состояться. А в «Вышке»[23] вдруг тоже кое-кто засобирался в отпуск. Этот октябрь стал просто убежищем для уставших от исполнения своих служебных обязанностей высокопоставленных руководящих и исполнительных работников.

– А потому я возвращаюсь к вопросу о Магомед-Хаджи Магомедове, – молвил неугомонный Кряжин. – Если Генеральный так настойчив по отношению к знакомому вам всесильному Водопьянову, стоит ли задумываться о том, что он сделает со своим подчиненным? Я о вас, на всякий случай. Так где сейчас находится почтенный Магомед-Хаджи?

Это был первый из вопросов о незнакомом Генеральной прокуратуре Магомедове, который задал Кряжин по ходу объяснений мининского надзирателя за исполнением законов. Им же и закончил.

– Вы точно знаете, что он в Турции?

– Он звонил мне четыре часа назад, – сказал прокурор. Для него все было ясно.

– Это плохо, что он в Турции. Что вы ему сказали?

– Я объяснил, что, пока до меня дело не дошло, намерен официально улететь в Гагры, а на самом деле – в Германию.

– У вас там счет?

– Да. И у Водопьянова тоже. Это ведь уже допрос?

Кряжин улыбнулся. Прокурор процесс знает. И намекает насчет чистосердечных показаний для формирования у суда мнения о добровольной помощи следствию. Кряжин улыбался, потому что ровно четыре дня назад намекал об этом прокурору в слегка заретушированном виде. Чтобы тот ответил согласием, понадобился бой, трупы, аресты и с десяток судебных заседаний под председательством по-настоящему беспристрастных судей. Запоздалое решение, без сомнения. Добровольная помощь следствию – это не показания, которые дают после задержания в момент попытки скрыться. Но советник готов был пойти на это. Сейчас, по крайней мере, тот уже выбрал наименьшую из бед.

– Магомедов нужен мне в Москве, – Кряжин снова вздохнул и посмотрел на центральную улицу города, по которой торопились реки мутной воды. – Мне порядком поднадоел ваш проданный город.

Глава пятнадцатая

К концу первой декады октября Кряжин полностью выяснил для себя ситуацию, которая имела в Мининске место до его прибытия.

Город погряз в бесправии, организованная преступность практически полностью парализовала правовую деятельность государственных структур, слилась с ней и явила миру новые, трансгенные формы существования чудовищного по форме и содержанию явления, именуемого организованным преступным сообществом. Любая из трех ветвей власти находилась под полным контролем Хараева, Магомедова и их банды. Правосудие Мининской области, ведомое одряхлевшим физически и деморализованным внутренне Водопьяновым, не боясь ни суда Верховного, ни суда Высшего, отстраняло от должности независимых судей, встававших на пути этой, набирающей ход махины, создавало все условия для беспрепятственного проникновения криминала во властные и коммерческие структуры и питалось от них, как вурдалак питается кровью загнанной в угол жертвы.

Надзирающий за исполнением законов орган – областная прокуратура была поражена вирусом коррупции не менее, чем судебная власть. И всем заправляли преступные этнические группировки, подчиненные сообществу Магомедова—Хараева.

Те, кто пытался сопротивляться такому положению вещей, подлежали немедленному уничтожению. Кто помогал в меру своих сил и возможностей – оставались работать под диктуемые правила поведения.

Кряжин засел с карандашом и бумагой за стол гостиничного номера и вместе с оперативниками подсчитал вероятный ущерб, нанесенный действиями «новой» политической структуры государству. Выходило ни много ни мало, а почти два миллиарда долларов.

Он не поверил и пересчитал еще раз. Нашли ошибку. Кряжин успокоился. Ущерб составлял что-то порядка двух с половиной миллиардов. Это было более похоже на правду. А в какую сумму оцениваются жизни физически устраненных руководителей коммерческих и властных структур? А людей, случайно оказавшихся на пути катящегося криминального кома?

Трудно подсчитать. И Кряжин снова предался воспоминаниям о событиях последних нескольких лет. За четыре года убито четыре губернатора не самых маленьких по размеру и государственному значению областей и краев.

Отправив измученных оперативников спать, он включил лампу и принялся уточнять то, что обычно уточняет следователь прокуратуры, пытаясь уяснить наличие или отсутствие связующего звена между внешне ничем не связанными событиями, – отождествлять личности убитых, их сложившиеся взаимоотношения с субъектами преступлений.

Ночь была длинна. Октябрьские ночи всегда длинны.

К началу пятого часа утра разделенный на четыре части лист на столе был заполнен убористым почерком советника. Его легкие уже не могли принимать табачный дым, желудок категорически отказывался от чая, а на лице царило удовлетворение.

Все четверо не были случайными людьми, поставленными для исполнения обязанностей глав администраций областей «центром». Не потому, что были избраны всенародным голосованием жителей, так избираются все губернаторы. Из выясненных Кряжиным ранее и имеющихся обстоятельств сейчас ему было доподлинно известно, что все четверо ощущали любовь избирателей и их поддержку без дополнительной любви и участия избирательных комиссий. Это были лидеры в своих регионах.

Все четверо пришли и сели в кресло губернаторов не с улицы и приехали не из Москвы. Их знали все время их существования: от отрочества и до зрелости, и никогда они не были замечены в политических скандалах или играх, судейство на которых осуществляли политические формации, занимающие четыре с половиной сотни кресел на Охотном Ряду. Они принадлежали партиям, да, но кто сейчас партиям не принадлежит? Другое дело – не занимались делами в их угоду, жертвуя интересами местных жителей. Скорее наоборот.

Каждый из рано ушедших губернаторов до вступления в должность жил в крае и был предан ремеслу, богатством которого славен этот край. Исключением являлся лишь отставной генерал, но это скорее подтверждение правила, нежели исключение из него – руководимый им субъект Федерации был серьезным стратегическим плацдармом, из которого черпала силу и средства армия страны, не сумевшая сберечь своего генерала.

Все четверо до вступления в должность имели глобальный опыт руководящей работы и, как принято теперь говорить, являлись «грамотными управленцами». От низового исполнительного звена до руководителя на «Мерседесе» они прошли без присвоения внеочередной должности. Проще говоря – каждый из них не понаслышке знал специфику деятельности работы краевых ответственных работников, понимал их проблемы и мог безошибочно определить степень их причастности к теневому бизнесу.

По-видимому, последнее и явилось камнем преткновения для каждого из них. Все четверо в определенную пору своего властвования вставали перед проблемой: уступить надвигающемуся криминалу или преградить ему дорогу в регион.

Кряжин отложил карандаш в сторону и размял покрасневшие глаза пальцами. Он в который раз снял трубку телефона и услышал почтительный голос коридорного по имени Толян.

– Толян, это я.

– А, понял, – отозвался тот. – Сейчас вскипячу и принесу.

– И коньяка туда влей чайную ложку. Только чайную, Толян! Понимаю, что надоел, но не клофелину, Толян, а коньяку!

Коридорный хохотнул. Ему нравился этот мужик. Тот еще ни разу не дал на чай и в этом, наверное, прав. «Если каждый раз давать коридорному на чай после стольких чашек чая, то у коридорного разорвется мочевой пузырь, и он ошпарит себе ноги», – сказал мужик Толяну, и тот ему после этого все простил.

Интересно, думал Толян, опять поспевая на этаж с подносом с дымящейся чашкой, откуда этот мужик? По привычным прикидкам – вроде не блатной. Хотя в чем-то его поведение этому определению отвечает. Голос с хрипотцой, движения вялые, но уверенные, взгляд не резок, но тверд и остер.

Наверное, все-таки из братвы. Причем серьезной, братвой себя не именующей. Скорее – крупным бизнесменом от авторитетного столичного сообщества. Двое с ним – порученцы. «Шестерки». Мальчики на побегушках.

На четвертом этаже гостиницы, спорно называющей себя четырехзвездочным отелем «Север», Толян привычно прошагал пятнадцать шагов и остановился у номера. Постучал.

– Анатолий, ты?

– Я, Иван Дмитриевич, – ответил довольный коридорный.

А гость занят своими делами. Дверь одной рукой открывает, а второй что-то прячет за спиной. Наверняка документы конфиденциальные.

Толян прошел к заваленному бумагами столу, выставил на него чашку и, выдавая свое нежелание покидать номер, завел поднос за спину.

– А кто же еще, как не я, Иван Дмитриевич?

– Ну, мало ли, – буркнул всегда спокойный гость. – Может, другой коридорный.

Толян улыбнулся.

– Два коридорных ночью на одном этаже столкнуться не могут. Точно так же, как не могут столкнуться две горничные или два управляющих.

Последнее сравнение ему понравилось больше всего. Два управляющих – смешно сказал, ей-богу, оригинально.

– Что так? – удивился мужик с сединой в висках.

– После двадцати двух часов в гостиницах остается по одному коридорному на этаже и одной горничной. А про администратора вообще говорить нечего.

– Садись, – вдруг разрешил мужчина, отпив чаю. – Давно здесь?

– Нет, – ответил Толян. – Первый год. До этого в «Адмирале Бенбоу» работал. Скукота. Одна пьяная матросня и проститутки на пару с командированными. Основные ночные заказы – презервативы и водка.

– А что, во всех гостиницах на ночь по одному представителю профессии остается? – и он снова отпил чаю.

– Ну, не знаю, как во всех, но любой управляющий – не дурак. Зачем платить лишние деньги персоналу, если одному ночью делать бывает нечего?

– Резонно, – и мужик вдруг окаменел. Лишь чашка в его руке, чуть подрагивая, играла кляксой чая.

– Чего еще? – спросил Толян. – Может, коньяку?

Но тот вместо ответа встал и прошелся по номеру.

– Ночевал я как-то в одной гостинице, Анатолий, – сказал мужчина. – У меня работа такая – по стране шляться и за порядком следить.

«Понятно», – подумал Толян, рождая противоположное истинному мнение.

– И забрел я как-то в Самаре в одноименную гостиницу.

«Слышали, – подметил коридорный, – ее в пример ставили».

– И убили там одного уважаемого человека. Застрелили прямо в номере. «Лопатник»[24] стащили, кейс вскрыли, барахлишком не побрезговали. Словом, тысяч на тридцать материального ущерба было.

– Мелочь, – поддержал Толян. Не удивляться же такой сумме перед нашим гостем.

– Да, пустяк. И придумала тамошняя милиция, что ограбила постояльца горничная с коридорным. Выяснилось, что ночью они пригласили его в гостиницу. И придумала эта гадкая парочка вот что. Было горничной известно, что постоялец – уважаемый то есть человек – сделал в одиннадцать часов вечера заказ в номер. Пиво с рыбой. Прихватила подельница подносик и направилась в номер…

– Стоп, стоп… – поняв, что он тут уже свой парень, Толян решил не быть подневольным слушателем. – Ерунда получается, Иван Дмитриевич.

– Что такое? – удивился советник.

– Вы здесь сколько живете? Две недели? К вам в номер хоть раз после двадцати двух горничная в номер заходила?

Кряжин почесал подбородок и вперил взгляд в потолок. И согласился, что Толян прав.

– По гостиничному этикету после десяти часов вечера горничные в номера клиентов не входят. Входят пацаны в бескозырках без лент, – и коридорный гулко ударил себя кулаком в грудь. – Международный этикет, Иван Дмитриевич. Женщина из числа персонала, входящая после десяти вечера в номер клиента, – шлюха.

– Вот те раз… И что, так принято везде?

– Вы говорите, что по стране шляетесь всю жизнь. В гостиницах регистрацию имеете. Так вспомните! – и Толян, чрезмерно довольный тем, что ему удалось удивить авторитетного мужика, откинулся на спинку стула.

Кряжин с нервным тиком в левом веке снова вынужден был согласиться с правотой коридорного. Да, черт возьми! – к нему в номер после десяти вечера ни разу не заходила женщина из числа персонала! Да как же так?..

– Послушай, Толян… – опустился до фамильярности советник. – А вот я бывал в «Потсдаме», так там…

– О-о! «Потсдам»! – мечтательно протянул коридорный. – Я бы все отдал за службу там. «Потсдам»… Это же – «Астория»! «Интернациональ»! «Москва»! – царствие ей небесное… Это отель строгих правил, где за малейшую промашку персонал остается на улице в поисках работы попроще. Там ошибку тебе не простят. За тебя ее исправит другой, вновь нанятый. В таких гостиницах в номера не только после десяти женщины не входят, но и мусор два раза в день выносят.

– Впечатляет, – заметил Кряжин, разглядывая свою, полную окурков, пепельницу. – А если заказ делает женщина?

– Иван Дмитриевич… – с разочарованием протянул Толян. – Какая разница, если есть правила, которые нельзя нарушать? Ветеранам войны ведь не разрешается переходить улицу на красный свет светофора, хоть они льготы и имеют? И мочиться посреди площади женщинам, имеющим на воспитании детей до полутора лет, тоже нельзя, верно?

И Толян заметил, как гость стал «мять» его взглядом, словно пытался найти самое худое место.

– Алиментщик?

Коридорный покраснел.

– А вы как…

– Пустое, – отмахнулся мужчина. – Заговорил я тебя, паря. Ступай…

– А что там дальше было, в Самаре? – Толян оказался из более любопытных молодых людей, чем ожидал Кряжин.

– Да ничего особенного. Поймал я их и посадил, мерзавцев.

– А вы…

– В Генеральной прокуратуре Российской Федерации.

– А…

– Давай, Толян. Спокойной ночи.

Кряжин проводил коридорного до двери, закрыл ее на замок, вынул из-за пояса брюк пистолет и уложил его под подушку. Подошел к телефону и набрал домаший номер Смагина. В Москве сейчас – два ночи. Вряд ли начальник следственного управления будет рад этому звонку. Разговор можно было отложить на завтра, но слишком уж не терпелось.

– Егор Викторович, – заторопился советник, – прошу простить за прерванную ночь. У меня к вам два вопроса. – Услышав разрешение, продолжал: – Колмацкий еще не обнаружен?

– Нет, – молвил глухим со сна голосом Смагин. – Хорошо сидит где-то экс-коридорный «Потсдама». Очень хорошо.

– Или – лежит? – предположил Кряжин.

Смагин отвечал, что советник не прав. МУР вчера получил информацию, что видели Филиппа в кафе на Новосибирской, выехали на место, но тот уже ушел. Значит, жив курилка.

– А Майя вам не звонила? Я просил ее названивать каждые несколько дней.

– Вот Майя, в отличие от Колмацкого, пунктуальна. Каждые три дня звонит, сообщает, что родители живы, она никак не может привыкнуть к деревенской жизни и глушит скуку Достоевским. Последний звонок был вчера.

– Что-то новенькое, – с недоверием изрек Кряжин. – Майя может предаться чему угодно, но только не скуке и не чтению. А в котором часу она звонила?

– В девять утра, – ответил Смагин.

Кряжин положил трубку, тряхнул потяжелевшей за ночь головой и посмотрел на часы. Начало седьмого. Самолет в час дня. Чтобы выспаться – море времени. Но сначала обязательно душ. Смыть накопившуюся усталость и лечь на третью, свободную кровать.

Интересно, что ему приснится? Как он идет по улице, а навстречу ему Магомед-Хаджи? Знать бы его, когда мимо проходить будет. Дважды такие люди мимо друг друга по улице не проходят.

Прокурор мининский говорил, что низок тот ростом, да умом велик. То ли пятьдесят ему, то ли шестьдесят…

– Что ж ты, прокурор, – удивился Кряжин, – не выяснил, кто тебе зарплату платил? Какой же ты… Впрочем, о чем это я. Ты и без этого на прокурора не похож.

Черняв, словом, Магомедов, усики тонкие носит (на Занкиева усики похожи – понял советник), нос мясистый, поступь мягкая, но тяжелая. Партократичен в выражениях, педантичен в выборе одежды, тих в речи.

Душка, а не человек. Психотерапевт, а не заместитель и.о. губернатора Мининской области по вопросам рыбного дела. А как здорово на его огороде на Рублевском два трупа с перерезанными кадыками образовались!

Глава шестнадцатая

Из Анкары он вылетел первым же рейсом. В любой другой ситуации, получив звонок от сумевшего уйти от милицейской облавы человека Хараева, он не выходил бы из своего особняка все время следствия. И теперь у него было два пути: в Англию, где уже давно под покровительством властей находится один из ичкерийских лидеров, либо в Москву, улаживать дела.

Он выбрал второе. И делал это не спонтанно. Оставался бесхозным «Потсдам», документы на владение которым ему по глупости успел передать Занкиев, и были дела, отложить которые Магомед-Хаджи был просто не в силах.

Из главных дел значились два. Оставался не найденным его людьми коридорный по фамилии Колмацкий, и в тюрьме «Красная Пресня» томился Дутов, предоставлять которого судебному следствию было верхом беспечности. Эти двое стояли у Магомеда-Хаджи костями в горле, перебивали все планы и являлись реальной угрозой. Он говорил Занкиеву – устрани всех, кто участвовал в операции по ликвидации мининского губернатора. И дал на это денег. Немного, но достаточно для того, чтобы заплатить московским киллерам за такое количество жертв, которое могло бы легко поместиться в подъезд скромной пятиэтажки.

Но тот жил беспечно, надеясь на поддержку, и умер так же, самонадеянно.

И теперь ошибки придется исправлять ему, Магомеду. Все бы ничего, Генпрокуратура вряд ли вышла бы на исполнителей и свидетелей, но этот неожиданный погром на судостроительном заводе заставил Магомедова задуматься о том, что опасность не так уж далека, как казалось раньше.

Человек звонил, говорил: беда. Вах – беда! Все умерли, а кто не умер, повязаны, как бараны.

Эта новость Магомеда-Хаджи волновала не особенно. В сообществе Хараева работали люди, далекие от стратегических целей. У Руслана служили тактики, коим неведома высшая цель их деятельности. Что они могут рассказать «важнякам» с Большой Дмитровки? Что Хараев организовал преступное сообщество? Аллах великий, да кто этого не знает?!

Что Хараев взял под контроль всю область? Тоже не новость.

Много может разболтать прокурор. Но и его чистосердечные показания, при условии, что он на них решится, сведут все версии Генпрокуратуры к единой мысли: в Мининске работало преступное сообщество, возглавляемое Хараевым, под покровительством какого-то Магомеда-Хаджи Магомедова. И что это за информация для последующего предъявления Магомеду-Хаджи обвинительного заключения? Тьфу!..

Пока же информации о том, что прокурор попал в поле зрения Генеральной, не поступало. Кто там от нее занимается делом Резуна? Кажется, Занкиев называл фамилию Кряжина. Незнакомая Магомеду-Хаджи фигура. Магомед-Хаджи знает в пятнадцатом доме с литерой «а» на Большой Дмитровке многих, и многие ему обязаны, как и он обязан им. Но Кряжин в их числе не значится. Быть может, просто потому, что их раньше ни разу не сводила судьба? Чем он отличается от тех, кто улыбается, завидя Магомеда-Хаджи? Ничем. Такой же обделенный вниманием судьбы служащий с серьезным удостоверением, который ищет пути выгодного отката на пенсию.

С прокурором решено. Пока сигнала от него нет, прокурор безопасен и даже удобен. При таком количестве профессионального компромата, коим владеет в отношении мининского стража закона Магомед-Хаджи, тому лучше молчать и не соваться со своими чистосердечными. Другое дело – Колмацкий и Дутов. Первый не знает Магомеда-Хаджи, но знает, как убивали Резуна, потому что убивал лично. А второй знает Магомеда-Хаджи, потому как в силу обстоятельств был вынужден постоянно находиться с Занкиевым. Неизвестно, какой частью информации Дутов владеет, ибо этот представитель тейпа Занкиевых – Сагидулла никогда не отличался большим умом и молчанием.

В любом случае нельзя допустить, чтобы эти двое предстали перед судом. Пусть Генеральная их сейчас мнет, пусть… Чем больше намнет, тем больше получит информации. Предоставит ее общественности, и после того, как Дутов и Колмацкий покинут этот мир, эти заявления вместе с Генеральной будут подняты на смех. Кремль и руководимая им Генеральная прокуратура снова начинают войну с ветряными мельницами! Охота на ведьм началась! А когда выяснится, что подтвердить это некому, для мирового мнения станет ясно, что Кремль опять застрял в грандиозной, им же развязанной провокации.

Хорошая новость для старших братьев. Они объявят всему миру через BBC, Al-Kaeda, CBS о геноциде кавказского народа, идею которого новый президент позаимствовал у своего далекого предшественника. Кремль хочет потопить юг России в крови. Из администраций областей и городов изгоняются представители кавказских народностей! – приезжайте, лорд Джадд! – посмотрите на это жуткое, бесчеловечное попирание человеческих прав!.. И эта страна хочет добиться уважения в мире… Она объявила всем, что выбралась из непролазных дебрей беззакония и организованной преступности и наконец-то вышла на правовое поле…

Вот оно, лицо кремлевской правовой «целесообразности». А вы, члены ЕЭС, уже начинаете сомневаться в своей недавней уверенности, что эта страна недостойна статуса демократической. Вы напрасно сомневаетесь. Поезжайте на Кавказ – и вы поймете, что без оружия и охраны туда ехать небезопасно. Федеральные войска расстреляют вас.

А вы, члены ООН, до сих пор сохраняете за представителями этой дикой страны право вето…

Одумайтесь, люди. Здесь идет война. Правительство уничтожает собственный народ. И утверждать, что это орудует международный терроризм, а не функционирует политика государственной «целесообразности», это как утверждать, что ветер дует, потому что деревья качаются.

«Вот это хороший тезис для вступительной речи специалистов по идеологии старших братьев, – подумал Магомед-Хаджи, когда самолет покатился по посадочной полосе Шереметьева. – Они взяли в плен низовое уголовное звено, не могущее прояснить весь масштаб происходящих явлений. Пусть будет так. Деньги потрачены все равно не напрасно, главное, чтобы картина происходящего в Мининске укладывалась в рамки обычной схемы преступного сообщества, коих в России бесчисленное множество».

В Москве у Магомеда-Хаджи была группа людей, без колебаний преданных делу. Они не посвящены в главное. Но Магомед-Хаджи каждого из них вытянул из жерновов следственной машины прокуратуры, когда их брали под Бамутом, в Карамахах и Аргуне. И сейчас они должны вспомнить, каких сил Магомеду-Хаджи это стоило.

В Гороховском переулке случился переполох. Устроил его парень лет тридцати, на ходу выпрыгнувший из троллейбуса, следующего сорок пятым маршрутом.

За парнем выскочил другой, и оба они помчались по переулку, сбивая пешеходов встречных и попутных. При этом ясно было, что один убегает, а второй изо всех сил старается его настичь.

У следующей остановки второй парень уже почти догнал беглеца, но тот вырвал из его цепкой руки рукав толстой кожаной куртки и зарядил еще быстрее. Пробегая мимо стальной урны, он по-футбольному изящно откинул ее за себя, и упорный преследователь врезался в нее.

Прохожие услышали нецензурщину и изменили свое отношение к происходящему. Сначала им казалось, что милиционер догоняет преступника, и они даже пытались оказать преследователю моральное содействие, но мнения наблюдателей разделились. Одним понравился финт с урной, и они болели за увеличение расстояния между молодыми людьми, другие жаждали, когда второй догонит первого и набьет ему морду. За что тот будет бить морду первому, никто, конечно, не знал, да и не было это столь важно. Главное, чтобы морда была набита.

Уже не осталось никого из тех, кто видел, что эти двое выскочили из сорок пятого троллейбуса. А потому наиболее живучей по-прежнему оставалась версия о хищении сотового телефона.

На пересечении Гороховского переулка с Басманной улицей, как раз перед входом в храм Никиты Мученика, молодым человеком, выпрыгнувшим из троллейбуса вторым, была предпринята очередная попытка финишного спурта. Он опять почти догнал выдыхающегося беглеца, но тот на ходу вырвал из рук крестящейся на купола бабушки сетку-«побирушку» с пластмассовой бутылью святой воды и с разворота врезал ею надоедливому преследователю в голову.

Бабушка дико закричала, второй парень изменил направление, его занесло, и он со всего маху влетел в сидящий перед храмом, как воробьи на проводе, строй попрошаек. Еще некоторое время по асфальту звенела, раскатываясь в разные стороны, мелочь. Ее уверенно собирали, вскочив на ноги, безногие и слепые. И когда строй наконец вновь принял привычный вид, безногие снова спрятали ноги, а слепые уставились в небо, из кустов из-за их спин, сдирая с одежды паутину и отряхивая пыль, появился тот самый, матерщинник.

Проводив глазами быстро удаляющуюся спину преследуемого, он вытянул из кармана пачку «Мальборо» и уселся рядом с убогими.

Убогие тут же захотели курить. Отказывать им в этом перед церковью парень не решился и стал выдавать по одной.

Наконец это ему надоело, и он с размаху бросил пачку на сырую траву.

– Курите на здоровье!.. – Он вытянул из кармана блестящий сотовый телефон (значит, дело было все-таки не в краже). – Коростылев? Коростылев? Это Саликов… Ушел, гад.

Ему на голову, по-видимому, сыпался град проклятий, он ждал, пока они закончатся. Наконец его прорвало:

– У меня семь разбоев нераскрытых, а я беспонтовые отдельные поручения исполняю!.. Бегаю по Москве, как кенгуру! – возмущался парень с паутиной в волосах. – Что?.. Да плевать, что она прыгает, а не бегает! Поставили бы ей задачу на такого фигуранта, побежала бы!..

Захлопнув трубку, он с ненавистью посмотрел на сидящего рядом слепого и резко выбросил в сторону его черных круглых очков пальцы.

Слепой такой провокации перед церковью, конечно, не ожидал, поэтому тут же отпрянул. После этого расположившийся рядом с ним хромой зачем-то спрятал за спину костыли, а следующий, с проказой, раскатал штанину, обнажающую чудовищную рану.

Парень развернулся и пошел в сторону остановки.

Следующий инцидент спустя два часа случился на улице знаменитого летчика Талалихина, который, по мнению некоторых знатоков летного дела, прославился тем, что совершил первый воздушный таран.

Именно на этой улице появился, разметая прочь население, все тот же молодой человек в кожаной куртке из толстой кожи. Оглядываясь назад, он бежал по тротуару, перепрыгивая через сумки граждан на остановке, а за ним мчался, свистя в футбольный свисток, милиционер в блестящей форменной куртке.

Капитан милиции, держа в одной руке фуражку, во второй руке держал пистолет.

– Стой! – кричал он, минут пять назад узнав в прохожем разыскиваемое Генеральной прокуратурой лицо. – Стой, стрелять буду!..

Этой фразой он уже примерно с километр пугал не преследуемого, а прохожих, которые, заслышав это, приседали или просто убегали с опасной улицы. Тот же, к кому это обращалось, после каждого предупреждения искал места полюднее.

На пересечении с Брошевским переулком появился он, герой.

Правильно вычислив маршрут движения погони, герой, лет сорока на вид, встал на пути убегающего от милиционера человека, широко расставил ноги и раскинул руки. Не было до конца понятно, что он в таком своем состоянии хотел делать – то ли получить соразмерный его позе орден из рук начальника ГУВД Москвы, то ли напрячься и встретить преступника железным брюшным прессом, да только свидетелем событий у Никиты Мученика два часа назад он не являлся, а потому сам больше нуждался в помощи, нежели был в силах ее оказать.

– Держи его! – срывая от счастья голос, закричал капитан. – Дер!..

Лихорадочно помотав на бегу головой во все стороны, дабы получше оценить обстановку, парень в кожаной куртке врезаться в крепкого мужика не стал. Первым шагом он на огромной скорости воткнул ногу в живот герою, а второй уже вставал ему на плечо.

А герой все стоял и ждал удара чудовищной силы в грудь.

И дождался. Кометой, влетевшей в его искусно установленный силок, оказался участковый уполномоченный Костенко, только что ожидавший завала обоих тел на асфальт, а потому не сбавивший скорость ни на один километр в час. С хрустом сминая героя, он слился с ним в едином порыве борьбы с преступностью, и этот яркий пример тесного сотрудничества правоохранительных органов с общественностью устремился к вынесенному из магазина по продаже лицензионных компакт-дисков лотку.

Так уничтожают контрафактную продукцию. Вываливают ее на твердую поверхность и давят катком. Будущие организаторы показушных завлекалочек с участием знаменитостей по рекламе фирм-производителей медиа-бизнеса должны отныне знать, что дорожный каток по сравнению с симбиозом гражданского и служебного долга – детская игрушка. Под катком ломается и уничтожается не все. Уцелеть же сейчас у нескольких сотен пиратских копий не было ни единого шанса.

Как не было ни единого шанса остаться на ногах у продавца и еще у нескольких покупателей, выбирающих из предложенного ассортимента музыку по душе. Они, собравшись в кучу, полетели в неизвестность сквозь кусты улицы Талалихина.

Где-то среди них кряхтел герой, Костенко, все-таки не сумевший не потерять фуражку, пытался выбраться из-под нескольких центнеров веса правопослушных граждан. А мальчик лет пяти, нашедший в двадцати метрах от остановки пистолет Макарова, ни за что не хотел отдавать его маме. Но та справилась с сыном и с благодарностью за приятно проведенное в ожидании автобуса время вернула табельное оружие капитану Костенко. Погоня была завершена.

– Ушел, сука, – не стесняясь истеричного плача продавщицы компакт-дисков, сказал участковый уполномоченный. Он вынул из кармана рацию и почти то же самое повторил в ее переговорное устройство.

– Плохо, – прискрипел из радиостанции на всю улицу чей-то голос. Капитан был рад тому, что рация цела и лишь рычажок громкости чуть вывернулся на максимум. – Херово это, Костенко.

Капитан приглушил звук, отряхнулся, надел на голову фуражку и невозмутимо посмотрел на жителей обслуживаемого им участка.

– Свистка никто не видел?

С людьми, преданными ему, Магомед-Хаджи встретился в одной из своих, зарегистрированных на чужое имя, квартир. Те приехали, каждый на своем автомобиле, припарковав их у разных подъездов. Так же порознь поднялись в квартиру, причем оставшиеся снаружи контролировали вход, и разместились на необъятных просторах сорокаметровой залы, являющейся главным украшением временного жилища хозяина.

Хозяин сидел в кресле, задрав ноги на кожаный подлокотник, его гости разместились на двух диванах, даже не сняв мокрых от дождя курток. Ничего, кроме чая, они не пили. Не курили.

– Вы – моя гвардия, – сказал, спустив с подлокотника ноги, Магомед-Хаджи. – И дети Аллаха. Чем быстрее воин покинет этот мир, войдет в царствие Аллаха и покажет ему руки, черные от крови неверных, тем больше ему воздастся. Он скажет: «Эта кровь пролита во имя тебя и во имя твоего великого дела».

– Велик Аллах, – тихо, стараясь взять на тон ниже хозяина, произнес один из гостей, и остальные молча провели ладонями по щетине.

– Аллах просит, – продолжал Магомед-Хаджи, – смерти нескольких неверных. Они вытирают зады сурами Священного Писания и направляют стадо неверных, обрекая на погибель наше дело.

– Шакалы!.. – глухо воскликнул еще один. – Кто эти неверные, хозяин?

И Магомед-Хаджи назвал три фамилии. У вас, сказал он, есть деньги. Есть связи в Москве. Подчиненные люди. А потому перерезать глотки или застрелить, как собак, коридорного, Дутова и следователя Генеральной прокуратуры им не составит особого труда. Бывали задачи и более невыполнимые, а уж размазать по мостовым Москвы кровь троих врагов – сущий пустяк.

И ровно через девятнадцать часов в камере пересыльной тюрьмы «Красная Пресня» умер Дутов. Умер тихо, словно смирился. Его нашли с крошечной раной под сердцем – уколом спицы. Трудно определить, кто это сделал. В камере, помимо бывшего начальника службы безопасности Занкиева, двадцать восемь душ. И никто не видел, как и когда нашел свою смерть Дутов.

Около двух часов, когда половина спала, заняв места в восьмиместной камере, а остальные двенадцать теснились на полу и тоже спали, последний из бодрствующих, тринадцатый, тихо поднялся, размял затекшие ноги. Тринадцатый встал, подошел к шконке, где лежал подследственный Дутов, и пошарил рукой в «курке»[25] под лежаком. Беззвучно вытянул заточенную до остроты лезвия вязальную спицу и потряс Дутова за плечо:

– Эй. Эй.

– А?! – с беззвучным восклицанием развернулся тот к абсолютно черному проходу между шконками.

– Курево есть?

Узнав голос, Дутов стал сонной рукой искать карман.

– Нет так нет, – спокойно заключил тринадцатый и, упирая обратный конец спицы в одно из отверстий пуговицы рубашки, зажатой в ладони, с неслышимым треском проткнул грудь Дутова между седьмым и шестым ребром. «Нет так нет», – вздохнул он, держа в пригоршни рот будущего покойника и садясь ему ноги.

– А у кого есть? – равнодушно продолжал спрашивать убийца, зная, что этот разговор никто не вспомнит поутру из-за его обыденности.

Когда Дутов затих в восклицаниях и судорогах, он встал и направился к параше. Оправил естественные надобности и улегся спать.

За последующие сутки Кряжин опросил всех и получил ровно двадцать четыре версии. Если исключить фантастические, как, например: «Вполне возможно, что этот «пассажир» пришел в «хату» уже с дырой», и те, что прозвучали из уст готовящихся для исследования в Центр социальной и судебной экспертизы имени Сербского: «Луч из перста божьего пронзил его тухлое сердце», советнику оставалась для отработки лишь одна, звучащая между строк.

«Начальник, этот «керенский»[26] был не жилец с первого дня. Пугался стука «отсекателя»,[27] как грома. Все время, когда была его очередь спать, не спал, а лежал молча, отвернувшись к «теще».[28] Он ждал смерти, и она пришла. Кто приколол? Да где тут поймешь? В такой-то сутолоке. Ищи, начальник…»

Хоть заищись. Убийство в «хате» «большесрочников» раскрытию не подлежит. Факт.

Был в «хате» один, из «смертников». В полосатой робе, он находился в камере лиц, осужденных к большим срокам.

Кряжин велел, и «смертника» привели к нему. В положении «согнувшись пополам», с заведенными за спину руками и растопыренными в сторону пальцами рук. Наручники с таких арестантов при допросах снимать не положено, о чем бы ни предупреждала Международная конвенция по правам человека.

Когда такие люди попадают из «Черного дельфина»[29] в обычную тюрьму, им кажется, что наступил рай господень. И когда обычные зэки видят такого «пассажира», они дают себе слово даже не плевать на улице, если отсидят и им посчастливится вернуться домой живыми.

Первые две недели «смертник» учится есть. Ложкой. Предложенное вареное яйцо он съедает вместе со скорлупой в течение десяти секунд, расцарапывая и травмируя гортань и желудок. Чашку он хватает двумя руками и, держа ее на весу, когда зэки усаживаются за стол для приема пищи, поглощает еду через край. Жевать «смертник» не умеет. На прием пищи в «Черном дельфине» ему отводится не более двух минут, и нужно успеть съесть первое и второе с куском хлеба, не оставив после себя ни крошки. Если через две минуты надзиратель такой колонии увидит недоеденные остатки на тарелке, либо, наоборот, найдет припрятанное, следует немедленное наказание. «Смертника» жестоко избивают палкой, и при этом он обязательно должен громко кричать. Крик входит в число обязательных требований, предъявляемых к «смертнику». С перерывами он должен быстро орать: «Спасибо за науку, начальник», между этими воплями – издавать жалобные стоны избиваемого человека, надрывая голосовые связки.

У жителя «Черного дельфина» нет зубной щетки. У него нет личных вещей. Из всего у него есть шконка, Библия, стол, на котором она лежит, и радио, выключить которое невозможно. Все светлое время суток по радио читаются молитвы. Молитвы к Господу нашему, и более ничего.

Зачем Кряжину нужно было останавливать свой взгляд на «смертнике» камеры, где почил Дутов? Человек, далекий от понимания истинного положения вещей, без раздумий решит эту проблему так, как ему подсказывает его не насыщенный криминальным или следственным прошлым опыт: следователь решил привязать убийство к подозреваемому, которому это уже совершенно безразлично. Проще говоря – пришить к многочисленным томам дела «смертника» тоненькую папочку и свалить дело сначала в суд, откуда то пойдет в архив.

Но дело не в низости Кряжина. Профессионалы не боятся кривотолков, ибо уверены в том, что их поймут профессионалы, противодействующие им. Поймут зэки. И для них не было загадкой, почему следователь Генпрокуратуры стал тянуть для допроса именно «полосатого».

Житель «Черного дельфина» знает, что он уже никогда не увидит свободы. Узник «Черного дельфина» возьмет на себя все, лишь бы оказаться в условиях, отличающихся от режима содержания на этом особом режиме. Ему нужен этап… Этап! – черт возьми, и ничего иного! Единственный способ бежать – этап.

Как правило, у перспективного «смертника» выбивают все данные по всем преступлениям, им совершенным, вместе с потрохами. Оставлять про запас что-то невозможно еще и по той причине, что никто никогда не поверит в то, что его приговорят к пожизненному заключению.

Но если «полосатому» повезет и он окажется на этапе, он сделает все возможное для того, чтобы совершить еще одно убийство. Повезет ли в этот раз – неизвестно, зато в резерве есть еще один труп, в котором можно покаяться, будучи возвращенным в «Дельфин».

«Смертник» жалобно кричит, когда клацает замок на «роботе»,[30] унижается, сгибаясь пополам, и, заводя назад и задирая к потолку руки, открывает рот и мычит, показывая, что он пуст. Но при любом удобном случае он совершит убийство любого, потому что это – этап. А этап – это возможность убежать. Навязчивая идея, не реализованная еще ни одним из узников.

Его по-человечески жаль всем зэкам, когда они видят, как он ест яйцо и изо рта его торчит разломанная скорлупа. Он давится и старается съесть все быстро и без остатка. Его жаль в тот момент, когда он ест грязной рукой жареную квашеную капусту, продукт, которым брезгует любой уважающий себя зэк. Его по-человечески жаль, когда он постреливает глазами по сторонам – не перепадет ли еще.

Но любой зэк знает, что перед ним – тварь, оставившая за своей спиной не менее пяти трупов. С меньшим числом убитых в «Черный дельфин» не водворяют. И эта тварь способна убить любого из тех, кто протянет ему сейчас кусок, если представится случай.

Киносъемка для гуманистических телепередач западного толка, где узники каются в грехах, сидят за столиком, положив ногу на ногу, и почитывают Библию перед аккуратно свернутым пакетом с печеньем, – это не более чем киносъемка для гуманистических передач западного толка. У «смертника» в «Черном дельфине» нет печенья. Как нет и свежего постельного белья, что белеет за его спиной, когда репортер рассказывает, а камера снимает.

– Зачем ты убил Дутова? – спрашивает Кряжин.

– Ты знаешь, – отвечает «полосатый», держа руки в наручниках на голове – так их видно конвою и следователю.

– Кто заказал?

– Поговорим через полгода, если не случится в этот раз. Тогда и пооткровенничаем. Если случится – не поговорим никогда.

– Я попробую выбить для тебя свидание с одним из родственников, – подумав, обещает Кряжин. Он подумал, потому что ему нужно было время для того, чтобы решить – выбьет или нет. Понял – сможет.

– Свидание?.. – шепчет «смертник». – Свидание? Мне не нужно свидание, меня никто не ждет. Если только… – Его лицо омрачает тяжелая мука размышлений. – Если только бабу… За бабу сможешь, начальник? За бабу! Шлюху! Чего тебе стоит на вокзале найти?! Один час, начальник!! Всего один час!

Кряжин встает.

– Сорок минут, начальник?! Полчаса! Пятнадцать минут?! На раз, начальник! На раз, я расскажу!.. Ты – сука!.. Пес троекуровский!..

С губ его, с которых совсем недавно сыпалась яичная скорлупа, падает пена. По-человечески следователю его жаль. Этот «полосатый» в «Черном дельфине» уже пять лет. И его жаль, потому что Кряжину, как никому, известно, что с ним делает персонал колонии. Постепенное психическое расстройство узников прямо пропорционально психическому расстройству сторожей. Второе оправдать трудно, но об оправдании можно хотя бы заикнуться, поскольку относиться иначе к человеку, уничтожившему семь жизней, тоже тяжело.

И Кряжину его жаль. Как тварь. «Смертник» кричит, потому что видит, как следователь уходит, уступая место конвою.

– Я убил, я!.. – хрипит он, наклоняясь вперед и заводя за спину руки. – И попросили об этом здесь!.. Но остальное – если не случится! Ты понял?! – если не случится!

Если не случится побег. Кряжин это знает. А еще советник знает, что обязательно не случится. Но сейчас из «смертника» не вытянуть более ни слова. Это советник тоже знает.

Остался Колмацкий.

Глава семнадцатая

Шахворостов Павел Павлович, доставленный для проведения следственных действий в Москву, оказался самым несчастным человеком в городе, в котором привык гостевать в дорогих гостиницах, а ужинать в самых респектабельных ресторанах. Однако Кряжин, вглядываясь в его печальные глаза и слушая его, понимал, что и.о. губернатора Мининской области один из наисчастливейших людей, повстречавшихся советнику с того момента, как был убит Резун.

Шахворостов до сих пор был жив. И, по информации, имеющейся у Кряжина, который принял все меры для сохранения этой никчемной жизни, никто даже не проявлял к ней интереса.

Это было удивительно. Поразительно, сверхъестественно.

Умер Занкиев. Пуштин умер. Дутов отдал концы. Яресько, администратор «Потсдама», жив лишь только потому, что спрятан за кулисы в начале первого акта. Так же, как и Майя.

А Шахворостов, дававший и продолжающий давать в отношении покойного Хараева и ныне здравствующего Магомедова показания, жив. И никто даже не интересуется – как ему там, в «Лефортове»? Не голодает ли? Не скучает? Не нужны ли ему сокамерники, вооруженные спицами и озабоченные проблемой продолжающейся жизни Шахворостова? Вообще, после таких показаний и.о. никто даже не спрашивает – а не зажился ли ты на этом свете, Шахворостов?

И дело не в проблеме обнаружения и ликвидации, а в целесообразности данного деяния.

Странно. Очень странно. Ведь именно Шахворостов дал наиболее яркие показания в отношении Хараева и Магомедова, обличающие их организованно-преступную деятельность. Редкая статья УК, напрашивающаяся и подтверждаемая документально и устно: «Организация преступного сообщества». Как раз по линии Кряжина работенка, если учесть, что то сообщество имело задачи контролировать всю Мининскую область.

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ШАХВОРОСТОВА П.П., 18.10.2004 Г.:

«Вопрос: Скажите, какие, по-вашему, преследовали цели упомянутые вами Магомед-Хаджи Магомедов и Руслан Хараев?

Ответ: Я надеюсь, мои добровольные показания будут учтены при составлении вами обвинительного заключения. Я полностью готов к сотрудничеству со следствием как гражданин. И потому заявляю прямо: сообщество, организованное Магомедовым и Хараевым, знакомыми мне лично, является преступным по сути и направлено на теневой контроль за всей экономической деятельностью Мининской области».

И после этого Павел Павлович до сих пор жив?

В Рыбном переулке ему снова не повезло. Молоденький лейтенант, сидящий в кожаной тужурке на гнедом коне, смотрел на него минуты две. Потом сунул руку за пазуху, вытащил маленький и плотный прямоугольник бумаги, по фактуре напоминающий фотографию, крикнул что-то напарнику и всадил шпоры в ребра гнедого.

Он заволновался. На него двигались упругой рысью два коня, но еще более угрожающе выглядели два мента, восседавших на них, гнедом и в яблоках.

Откинув в сторону брикет мороженого, он вскочил и рысью, напоминающей поступь преследовавших его лошадей, двинулся к Варварке.

Беспрестанно оглядываясь, слыша за спиной учащающийся цокот копыт по мостовой, он вдруг вспомнил кадры из фильма с участием Высоцкого. Высоцкий играл ловеласа, которого за амурные дела преследовал Командор, муж той, которую герой Владимира Семеновича пытался заловеласить.

По Варварке он бежал уже галопом, потому как преследователи за его спиной взяли в карьер. Как бородавочник, убегая от леопарда, старается забраться в дебри, чтобы отобрать у врага преимущество в скорости, он стал скользить через уличные кафе, которые, по счастью, еще не успели перенести внутрь заведения. Нынче небо было чисто, в воздухе пахло приближающейся зимой, однако не было надоевшего дождя, и люди пользовались последними минутами уходящего тепла. Они сидели за пластиковыми столиками, прихлебывали из чашек горячий кофе и млели от контраста тепла внутри и холода снаружи.

Истому прервал молодой человек, мечущийся меж столиков, как кролик в загоне. Он сбивал стулья, проливал кофе на одежды сидящих – словом, делал все, чтобы последний теплый день уходящего года остался в их памяти как самый омерзительный.

Все было бы ничего, «кролику» можно было просто набить морду. Но…

Но потом были кони.

Они ворвались в теплый октябрьский день вестниками революционных погромов, хрипели раздутыми ноздрями, скалили рыжие зубы и пинали все, что находилось перед ними. Кони не умеют посещать кафе. Жрать с руки – да. Молоденькая девушка протянула на перчатке кусочек эклера гнедому, и тот всосал его, двигая губами, как пальцами, в свое нутро.

– Нно-о! – сказал его наездник в форме, и конь, перевернув два стула, шоркнул пахнущим ядовитым потом боком по кожаному плащу кормилицы и зацокал дальше.

– Козел! – крикнула она, и было совершенно ясно, что относилось это не к гнедому, потому что он был не козел, а конь.

В яблоках, тот оказался еще более смышленым. Он нес сержанта МВД, двигая челюстями, как жерновами. И с каждым движением его челюстей у него в пасти исчезал чудовищно дорогой букет из французских фиалок. Такие на Варварке по двадцать долларов с упаковкой. Нет, наверное, большей обиды, чем настоять на встрече с пассией, разориться на цветы и кофе, видеть ее, приближающуюся, и после стать свидетелем того, как обе чашки проливаются на твои брюки, а скачущий к горизонту конь мента сжирает твой еще не подаренный букет.

А гнедой с лейтенантом настигали беглеца, и конец этой погони чувствовался все явственнее с каждым мгновением. Вот парень в кожаной куртке перепрыгнул через ограждение, вот вбежал в магазин…

Лейтенант тоже пошел в магазин, и вскоре в рыбном отделе гастронома началось легкое замешательство. Все видели, что это был преступник. Был конь под стражем порядка и раскиданная по полу нототения. Был минтай, разлетевшийся из разбитой витрины прилавка. Камбала, шайбами скользившая по мраморному полу. Картина выглядела сюрреалистически и напоминала скорее творение Дали, нежели акт задержания нарушителя порядка.

Он бросился в узкую дверь, разделяющую зал и подсобное помещение. Конь пошел следом, едва не сбив притолокой фуражку с наездника.

– Стой! – вскричал тот, чувствуя, как разогнулась на его тулье кокарда. – Стрелять буду.

Грузчики побросали поддоны с хлебом и поспешили укрыться за выступами стен. Заведующая выронила журнал и завизжала несвойственным ее полуторацентнеровому весу голосом.

Любая подсобка ведет на улицу, и беглец, уже ощущая носом приближающуюся свежесть, рвался на запах.

– Стой! – еще раз крикнул ему лейтенант и добавил многосложное определение, не нашедшее себе места в «Толковом словаре русского языка» Ожегова. А закончил, как и обещал: – Стреляю.

Выстрел прозвучал в тот момент, когда беглец уже мчался по двору, минуя столбы и прочие преграды, а конь еще не вынес милиционера из запасного входа магазина.

Каждый воспринял это по-своему. Парень в куртке поддал ходу, бабки во дворе дома на Варварке крикнули и закрестились, а старик, проходящий мимо запасного входа в магазин с авоськой с кефиром, взмахнул костылем, как шашкой, и, вспоминая былое, с оттягом рубанул появившегося в дверях лейтенента.

«Красный», роняя поводья, стек и пистолет, завалился на бок и повис на стременах.

– Товарищ командир! – с ужасом закричал дед, принимая в жилистые руки безжизненное тело всадника. – Как же так вышло?..

Добравшись до Никольской, парень рухнул на лавку. Из пятнадцати последних дней он спал всего шесть. Ел на ходу и справлял нужду исключительно в экологически чистых туалетах. Последний раз он был у своей квартиры три недели назад. Но и тогда не вошел в нее, заметив у подъезда машину, а в своих окнах – чужие лица. Его жизнь превратилась в ад, и он не умер с голода только потому, что время от времени заходил в сберкассу и снимал со счета деньги.

Прикурив сигарету, он стер со лба пот и несколько раз затянулся.

Дальше так жить нельзя. Складывается впечатление, что тысячи ментов в этом городе знают его в лицо и ловят, оставив все дела, только его. Затяжка, еще одна…

Пошарив в карманах, он выгреб содержимое и нашел телефонную карточку. Неподалеку был и таксофон. Еще раз подумав, стоит ли это делать, он уже почти отказался от внезапно возникшей идеи, однако тут же вспомнил пену, падающую с лошадиной морды, и решительно двинулся к полубудке, подвешенной на стену дома.

«Вставьте карту… Осталось три разговора»…

– Здравствуйте, подскажите, пожалуйста, номер телефона Генеральной прокуратуры на Большой Дмитровке.

Дитя порока… А разве есть другая Генеральная прокуратура?

«Осталось два разговора»…

– Здравствуйте, это Генеральная прокуратура? Подскажите, пожалуйста, номер телефона следователя Кряжина.

«Остался один разговор»…

Он глубоко вздохнул, решился и быстро набрал семь цифр.

– Мне следователь Кряжин нужен… А где он? В соседнем… Послушайте… Попробуй повесить трубку!! – взревел на всю улицу парень в куртке и врезал кулаком по пластиковой будке. – У меня остался последний разговор! В кармане – четыре рубля сорок копеек!! Я не чистил зубы двадцать три дня, и мне в лицо плюются ментовские кони!!! Позови Кряжина, мать твою, или я за себя не отвечаю!..

Отдышавшись, он некоторое время ждал и стирал пот. И, когда услышал: «Кряжин, слушаю», – взмолился:

– Иван Дмитриевич… Я с вами разговаривал в «Потсдаме»? С вами же?..

– Же. А ведь, Колмацкий, я настаивал, чтобы вы звонили мне каждые три дня, а не каждые три недели.

Коридорный покривился:

– Ну, был грех, простите. Звоню же.

– Как жизнь?

– Так, нормально… – пробормотал Филя. – Смешались в кучу – люди, кони…

– Какие кони?

– Весь мир сошел с ума, Иван Дмитриевич. Я одного понять не могу: у ментов в городе дел больше нет, кроме как меня за каждым углом стеречь?! Я даже помочитья без опаски быть задержанным не могу! Темноты жду!.. Что за беспредел?!

– Никакого беспредела. Просто я выхлопотал через Генеральную прокуратуру и публично объявил награду тому сотруднику милиции, который задержит гражданина Колмацкого.

– Чего? Награду? – не понял, не поверив ушам, Филя. – Какую награду?

– Поездка на три недели на двоих в Швейцарию, на Праздник сыра.

Колмацкий сглотнул слюну.

– То-то я смотрю, они все больше парами атакуют… Как к вам подъехать?

Запомнив, он уже почти оторвался от будки, как вдруг услышал за спиной знакомый, леденящий душу цокот копыт. Вжавшись в пикающую трубку ухом, Филя изловчился и посмотрел через собственное плечо себе за спину.

По свободной от людей улице Никольской, обгоняя самого себя, скакал конь в яблоках. Он глухо хрипел, жевал удила и выглядел перспективным лидером на предстоящем ежегодном Лондонском дерби. Сержант с заведенным под подбородок ремешком фуражки несся по Никольской и обдавал стены домов едким запахом конского пота. Он громко матерился, кричал «стой» и «запорю», и при этом по голосу его чувствовалось, что слезть ему хочется уже больше, чем остановить.

Колмацкий прикурил последнюю сигарету и пошел пешком на Большую Дмитровку. Во-первых, на метро или трамвай не было денег, во-вторых, ближайшая станция метро находилась как раз неподалеку от прокуратуры.

А во МХАТе в это время как раз давали бессмертную «Чайку». На одном из балконов, совершенно не вникая в суть происходящих на сцене событий, сидел Магомед-Хаджи. Около получаса назад ему позвонили его люди и сообщили, что обнаружили Колмацкого. За коридорным гнались конные милиционеры, и приблизиться к объекту у них не было никакой возможности. Неподалеку от Никольской машина уперлась в тупик, и Колмацкий вышел из-под наблюдения. Пешая разведка обнаружила его уже в центре. Он шел пешком, и у людей Магомеда-Хаджи уже не оставалось ни тени сомнения в том, что коридорный двигается либо к Совету Федерации, либо к Генеральной прокуратуре. Поскольку участвовать в утверждении нового пакета законов, предложенного однопартийной Государственной Думой, Колмацкий вряд ли собирался, люди Магомеда-Хаджи подтвердили свою готовность к действию.

– Убери в квартире и помой после этого руки, – улыбаясь, сказал Магомед-Хаджи и тут же пояснил обратившей на это внимание старушке рядом: – Сына одного дома оставил. Дети нынче такие: чуть ослабишь контроль – и они уже на улице среди наркоманов и преступников.

Дама молчаливо кивнула и снова поднесла к глазам театральный бинокль.

Кряжин не из пустого интереса справлялся у Колмацкого, откуда он следует и каким маршрутом пойдет к прокуратуре. А потому нет ничего удивительного в том, что, когда разговор Кряжина с коридорным еще продолжался, Сидельников и Тоцкий уже мчались на машине к телефонной будке.

Спешившись, они увидели Филю, шагающего семенящей походкой, погруженного в свои мысли, с погруженными в карманы руками.

– Хоть бы раз оглянулся, – съязвил, прикуривая на ветру, Сидельников.

– Он уже очумел от оглядок.

Пропустив его мимо, оперативники МУРа двинулись следом. Когда до ворот прокуратуры оставалось не более пятисот метров, майор дернул Сидельникова за рукав.

– Впереди – синий «БМВ» с правительственными номерами.

Ничего примечательного в том, что неподалеку от множества чиновничьих структур города стоял немецкий красавец. И номера, по принадлежности которых легко догадаться, что стоит он тут не просто так, удивления вызвать не могли. У Тоцкого вызвал подозрение лишь тот факт, что сквозь зеленую заводскую тонировку стекол иномарки просматриваются лица тех, кто не может являться чиновниками по определению. Три небритые физиономии, а под ними – плечи, обтянутые кожей курток.

Тоцкий толкнул Сидельникова вперед – «Следом!», сам остановился и под углом стал рассматривать в витрине наряженный в дорогой итальянский костюм манекен. На материи костюма, отражаясь от стекла, шевелилось множество теней спешащих вдоль и поперек Большой Дмитровки пешеходов, но мгновенная концентрация сыщика позволила быстро вычислить тех, кто торопился по самому важному делу.

Они шли так же, как минуту назад опера – плечо к плечу, уверенно, в едином ритме. И взгляды их, проецируемые от стекла, позволяли Тоцкому правильно вычислить их направление. Они упирались в спину торопящемуся на встречу с советником Кряжиным Колмацкому.

– Я не понял, – громко, чтобы слышал Сидельников, воскликнул Тоцкий. – Где тут этот Исторический музей?

Капитан отошел от места расставания уже метров на двадцать и после восклицания майора остановился и так же, как мгновение назад напарник, стал смотреть в витрину. Сидельников внезапно залюбовался размещенной за витриной подборкой бюстгальтеров. Между чашечками самого заманчивого из них, ажурного и красного, от «Triumph», он увидел тех, к кому обращался с восклицанием заблудившийся периферийный турист по фамилии Тоцкий.

Все! Теперь те двое – его забота. Забота же капитана – «БМВ» и Колмацкий. Это ясно. Об этом сейчас и говорил ему Тоцкий.

– Там, – показал один из кавказцев, указывая себе за спину в направлении Лужников.

Они оба почти обошли туриста, как тот вдруг схватил обоих за рукава.

– Где «там»?! – вскричал он, почти сталкивая их вместе. – Вы, москвичи, как поляки!

– Уйди с дороги, – просипел один из кавказцев и, восстанавливая взгляд на спине преследуемого, стал сдвигать сыщика с узкого тротуара.

«И ни одного рядом», – тоскливо подумал о коллегах Тоцкий, снова цепляясь руками за кавказцев…

Дверца «БМВ» приоткрылась, и на асфальт опустилась нога в туфле.

«Да посмотри же ты перед собой!» – едва не вскричал Сидельников, видя, как Колмацкий упрямо движется к иномарке.

В «БМВ», видимо, решение было перепринято. Туфля исчезла, дверца мягко и беззвучно захлопнулась, зато так же неслышно на ней наполовину опустилось стекло.

Ни секунды не думая, Тоцкий метнулся к Колмацкому, которого уже почти успел догнать.

И в тот момент, когда из щели в дверце показалось тупое рыло ПБС,[31] муровец накрыл собой дернувшегося всем телом от неожиданности коридорного и стал увлекать его к спуску в ресторанный «погребок».

Они покатились по лестнице, больно ударяя ноги и руки, а на самом входе, вверху, где они находились мгновение назад, стали щелкать, словно семечки на сковороде, и плеваться крупными крошками кирпичи.

– МУР, бродяга! – представился приготовившемуся к обороне Колмацкому капитан и выдернул откуда-то из нутра пистолет. – Лежать, бояться!

И побежал вверх по лестнице…

Плевки выстрелов Тоцкий скорее почувствовал, чем услышал. Москва – шумный город. Как и лес. И хищникам, чтобы выжить, к умению хорошо слышать нужно добавлять умение хорошо чувствовать.

Кавказцы за секунду до хлопков потеряли терпение и стали освобождать от карманов руки – столкнуть тупого туриста с тротуара локтями не получилось, и единственный способ отвязаться от него – это в суматохе улицы незаметно врезать ему в челюсть. Психологический практикум, предложенный сыщиком МУРа, оказался для них сложен. Оперативник, хорошо понимая, что находится в карманах кавказцев и почему подозреваемые держат в них руки, банальным, ориентированным на рефлекторное мышление приемом заставил их оставить оружие в покое.

И они оставили его, потому что внезапно назревшая, ничем не связанная с главным делом разборка вмешалась в планомерное течение событий. Именно этим непрофессионал отличается от профессионала. Нападающий НХЛ, выходя один на один с вратарем, никогда не откажется от своего желания забить, даже если сзади его будут бить по голове клюшкой.

Туммм!.. Тумм – тумм – тумм!.. Туммм!..

С первым звуком работы оружия в «БМВ» Тоцкий откинул в сторону заранее расстегнутую куртку и молниеносно выдернул из кобуры пистолет. Руки кавказцев не просто сработали медленнее. Они не сразу поняли, что происходит.

– Спокойно, спокойно, – приказал майор. И крикнул в стороны: – Уйти в сторону! Работает МУР! – И снова кавказцам: – Спокойно, без шороха…

Но шорох случился. Сдали нервы у того, что стоял ближе к стене дома. Скользнув за спину напарника, он стал шелестеть мягкой кожей куртки, высовывая из-за напарника то локоть, то полу одежды. И лишь голова его с горящими глазами виднелась из-за плеча подельника. Расчет был сделан четко – законопослушный мент в такой ситуации стрелять не станет, потому что потом придется отписываться перед прокуратурой за поражение того, кто оружием ему не угрожал. Нынче за расстрел мирных жителей карают сурово – южанин это знал лучше самого Тоцкого.

И тот, что был перед опером, поняв то же самое, медленно повел рукой за пазуху…

Женщина на другой стороне улицы закричала нечеловеческим голосом. До девятнадцатого октября две тысячи четвертого года ей ни разу не приходилось видеть, как из человеческой головы вылетают мозги и впечатываются в витрину магазина мужской одежды. Они, мозги, багровые и густые, похожи на аджику, расплесканную по полу. С этого дня она никогда не прикоснется к аджике и забудет ее вкус.

Человек, стоявший у самой стены, чуть завалился назад и стал падать. Его затылок, крепкий, поросший черной и густой щетиной, прикоснулся к витринному стеклу, и оно осыпалось. Осколки падали на лицо его, ранили скулы, щеки, но он даже не закрывал ни рта, ни глаз. Он был мертв задолго до того, как лопатки его коснулись мощеного тротуара.

Увидев смерть друга, поняв, что обратно мозги не собрать и голову его не склеить, другой оставил попытки дотянуться до оружия в кармане и дернул из рукава нож. Он блеснул в воздухе, и сразу стало ясно, что держит его не уличный хулиган, а знаток своего дела. Короткие полувзмахи, шутейный дриблинг, уверенные движения в плечах.

– Мужчина, да? Иди, возьми! Положи пистолет, положи удостоверение! Иди и возьми! А?

Тоцкий посмотрел в сторону Сидельникова. Из «БМВ» выходил некто, выставляя перед собой полуметровый ствол пистолета. Удлиненный глушителем, он выглядел настолько нелепым, что все происходящее казалось невероятным.

– Ты уж прости меня, – сказал Тоцкий, уворачиваясь от ножа кавказца и стреляя ему в колено. – Не до героизма мне.

Гортанный вскрик заглушил все движение вокруг. Катаясь по земле и всякий раз накатываясь на лежащее на асфальте лезвие, то и дело встающее торчком, бандит резал на лоскуты свою роскошную кожаную куртку и кричал, держась окровавленными руками за колено, не переставая.

«Сидельников, Сидельников…» – металось в голове майора, когда он мчался к «погребку».

И вдруг грохнул выстрел, и владелец «длинной» многозарядной «беретты» выгнулся коромыслом. Еще один выстрел, и он, сделав два шага назад, рухнул на собственный зад. От таких ударов обычно ломается копчик, но бандита, не выпускающего из руки пистолет, сейчас, по-видимому, тревожил больше не перелом, а пули, засевшие в его грудной клетке.

Превозмогая боль и слабость, он выгнул руку, направляя длинный ствол внутрь «погребка», и…

И Тоцкий, на мгновение замедлив бег, выстрелил от бедра, не целясь. На спине уже пораженного капитаном бандита лопнула куртка, и из нее вылетел сноп красной пыли. Рука его безжизненно пала, и следом за ней рухнул ее хозяин.

Майор находился от «БМВ» в двух десятках метров, когда из него, упирая в небо стволы пистолетов, выскочили двое оставшихся из пятерки, предназначенной для ликвидации Колмацкого.

«А этот парень знает больше, чем думал Кряжин», – мелькнуло у Тоцкого, и он ускорил ход, чтобы сократить радиус возможного поражения случайных лиц.

Между тем улица пустела с каждой секундой. Еще недавно по этому участку спешили десятки прохожих, сейчас же она больше напоминала Москву в месяц проведения в ней Олимпиады. Ни одного случайного лица. Лишь сотрудники милиции, один из которых до сих пор находился в подвальном спуске в ресторанчик, а второй упрямо бежал навстречу собственной смерти.

Добежав до декоративного каменного ограждения, обозначающего спуск в подвал, первый из двоих пассажиров «БМВ» перегнул руку, заведя ствол вниз, и стал стрелять из пистолета, как из автомата – непрерывно нажимая на спусковой крючок. Пули, отражаясь рикошетом от бетонных стен замкнутого помещения, барабанили по его стенам. Второй одарил своим вниманием Тоцкого и, присев на колено, выбросил в сторону муровца обе руки. В них, намертво сжатых, оперативник видел едва различимый на фоне чужой черной куртки дульный срез «ТТ».

Стрельбу он начал скорее для того, чтобы поторопить противника. Тому тоже захочется сделать все быстрее, и это собьет его настрой.

И в тот момент, когда Андрей Тоцкий понял, что он не попал, а в грудь его, сбивая дыхание, ворвался жар, он услышал выстрелы там, где их не должно было быть слышно. Кавказец стал вдруг с колена заваливаться вперед, дрогнул рукой, выпустил «ТТ» и уперся другой рукой в мостовую.

Потом завалился на локоть.

И секунду спустя, сваливая с нижней губы порции густой крови, рухнул на нее лицом.

«Кряжин… – слабея, вспомнил майор. – Зачем он здесь?..»

Ему вдруг сделалось легко и свободно. Он никогда не чувствовал такого блаженства, переходящего в настоящую негу. Изображение расплывалось, глаза советника, всегда внимательные и ясные, вдруг стали принимать расплывчатые очертания, а речь следователя из четкой превращалась в звучание пленки, зажеванной в магнитофоне.

«Ско-о-ру-ю-ю», – говорил Кряжин медленно, словно хотел посмешить собою окружающих. – «Не-ме-дле-е…»

И свет для Тоцкого погас.

Глава восемнадцатая

ИЗ РАПОРТА НАЧАЛЬНИКА УФСБ ПО СИБИРСКОМУ ФЕДЕРАЛЬНОМУ ОКРУГУ

ДИРЕКТОРУ ФСБ РФ, 20.10.2004 Г.:

«Секретно. Экземпляр единственный.

Докладываю, что после совещания, организованного Вами в начале октября с.г., при взаимодействии с УФСБ по Южному федеральному округу, установлено следующее.

05.10.2004 г. в г. Мининске при проведении следственно-оперативных мероприятий следственной группой, возглавляемой старшим следователем Генеральной прокуратуры советником юстиции Кряжиным И.Д., произошло разобщение организованного преступного сообщества, зарегистрированного и контролируемого УБОП г. Мининска как «Хараевское». Во время спецоперации под руководством Кряжина сотрудники МУРа и СОБР УБОП провели краткосрочное оперативное внедрение. В ходе операции следственной группе удалось собрать вместе и задержать наиболее активных членов ОПС Хараева (в Вашей картотеке проходит под кличкой Руслан Маленький, K-17). В ходе операции сам Хараев Р.Р. и семь приближенных к нему лиц, состоящих на учете в Мининском УБОП, оказали активное вооруженное сопротивлении и были уничтожены. Еще семь задержаны и впоследствии водворены под стражу Мининским областным судом по ходатайству ст. следователя Кряжина И.Д.

Одному из участников тех событий, Вагаеву К.Т.(значащемуся в учетных списках УБОП как приближенный Хараева и наиболее склонный к совершению тяжких преступлений член ОПС), удалось уйти из кольца окружения.

Вагаев К.Т. (псевдоним – «Сурен»), является штатным офицером УФСБ по Сибирскому федеральному округу и с февраля 2004 г. был внедрен нами в ОПС Хараева после одиннадцатимесячного нахождения его в колонии особого режима в Убинском для реанимирования разработанной руководством УФСБ по СФО легенды его криминального прошлого. После событий на Мининском судостроительном заводе он немедленно покинул область, дезавуировал свое настоящее и через известных ему сотрудниов УФСБ (по плану внештатной ситуации) вышел на руководство УФСБ по ЮФО.

Сурен подтвердил, что об организации Хараевым или известными ему лицами убийства губернатора Мининской области Резуна, как и о том, что следственным управлением Генеральной прокуратуры в данный момент на территории Мининской области проводятся следственно-оперативные действия, он не знал. Он утверждает, что никто из подчиненных Хараева не был информирован об участии упомянутых лиц в убийстве.

Кроме того, Сурен доложил, что ему ничего не было известно и об организованной работе Генеральной прокуратуры во взаимодействии с МУР и УБОП на территории судостроительного завода. Из информации, доведенной до приближенных Хараева им самим, следовало, что должна произойти встреча с человеком, представляющим серьезную опасность для существования ОПС. О том, что прибывший человек будет интересоваться подробностями убийства губернатора Мининской области, Сурен узнал непосредственно на встрече.

Во время встречи один из людей Хараева, которому было дано задание ликвидировать незнакомца сразу после разговора, попытался уверить Хараева, что прибывший – сотрудник правоохранительных органов. Сразу после этого этот человек был взят Суреном под контроль, и в одном из эпизодов встречи Сурену удалось предотвратить убийство незнакомца.

При досмотре, устроенном Хараевым прибывшему, Сурен получил возможность убедиться в том, что Зазаев, уверявший, что пришелец – сотрудник милиции, был прав. Тот продемонстрировал справку об освобождении из колонии особого режима в Убинском, где в свое время закреплял свою легенду Сурен.

Сурен уверен в том, что за все одиннадцать месяцев пребывания в Убинском он ни разу не встречался с этим человеком, что означает только одно – прибывший на встречу человек предъявил фиктивную справку об освобождении, т. е. является либо самозванцем, желающим заработать дешевый авторитет среди «пиковых» воров, либо штатным сотрудником криминальной милиции под прикрытием. Первое наименее вероятно, так как организовать проверку прошлого освободившегося недолго, а последствия этого предугадываемы.

Во время перестрелки Сурен дважды предотвращал убийство милиционера посредством ликвидации фигурантов, проявивших откровенное устремление уничтожить субъект оперативного эксперимента.

Подготовка Сурена и его оперативной легенды заняла два года. В рамках его деятельности им было выдано правосудию более пятнадцати наиболее опасных членов ОПС Хараева, предотвращено три заказных убийства высокопоставленных лиц и дезорганизовано двенадцать криминальных мероприятий на территории Мининской области. В результате несогласованности действий высших должностных лиц правоохранительных структур провалено долгосрочное оперативно-розыскное мероприятие, гарантировавшее в перспективе качественные результаты.

Учитывая изложенное, прошу Вас принять меры реагирования в рамках Вашей компетенции по недопущению разобщенности действий правоохранительных структур и подвержению риску жизни их сотрудников.

Полагал бы:

а) скоординировать работу подразделений ФСБ смежных регионов, работающих по разработанным ранее планам в параллельных направлениях;

б) информировать Генеральную прокуратуру РФ об этой работе;

в) информировать ст. следователя Кряжина И.Д. и лиц, входящих в его следственную группу, о необходимости согласованности действий в этом направлении…»

Кряжин не будет информирован ни сейчас, ни потом. Ни о чем. Опасность, которую, не сговариваясь, предвещали руководители управлений Федеральной службы безопасности, предстала перед ним как никогда близко.

Глава девятнадцатая

Он сидел в кабинете Кряжина, и руки его даже после инъекции анальгина с димедролом ходили в треморе, словно после тяжелейшего похмелья. Разговаривать с ним было практически невозможно. Но что было совершенно невозможно, так это – не разговаривать с ним.

Колмацкий сейчас плохо слышал, видел лишь свои, плохо унимаемые сжатием, дрожащие ладони, и в уголках губ его скопилась слюна. Обаятельный молодой человек в течение нескольких минут превратился в откровенного дегенерата, и привести его в чувство ни медикаментозным вмешательством, ни посредством участия психиатра было невозможно.

– Филипп, – терпеливо повторяла штатный психолог Генпрокуратуры, – что вас волнует? Чем вы озабочены? Давайте поговорим об этом?

– Она что, дура? – шепотом спрашивал у Кряжина Сидельников. – Она не понимает, чем он озабочен? Давайте лучше я с ней поговорю?

Майора Тоцкого час назад увезли в городской морг прямо с улицы. Сидельникова бинтовали долго и терпеливо, израсходовав на его конечности несколько упаковок перевязочного материала. Капитан находился под воздействием чудовищного стресса и потому говорил сейчас совсем не о том.

Его расстреливали сверху в упор, с высоты двух метров, и все, за чем он мог спрятаться – небольшая выемка в стене, была занята Колмацким. Коридорного в нее, поняв, что теперь стрелять будут сверху, втиснул сам капитан. И все, что оставалось ему делать тогда, когда прозвучал первый выстрел из двенадцати, – молиться и верить. И его безграмотные молитвы дошли до того, к кому были обращены.

Одна пуля чиркнула по его запястью.

«Спаси и сохрани…»

Вторая прошила брючину и впилась в стену.

«Матерь Божия, помоги мне…»

Это было все, чему его научил настоятель церкви Воскресения в Кадашах, куда он зашел по случаю, чтобы креститься. Больше ничего Сидельников не знал.

Пуля, едва не оторвав большой палец, прошила ладонь между ним и указательным.

«Господи, Мать твоя Божья! – вскричал нутром он, пытаясь из проклятий сотворить молитву. – Да помоги же ты мне! Пусть ранят! Пусть сильно! Но не допусти смерти!..»

За спиной его блажил дурниной Колмацкий. Как утопающий хватает за шею своего спасителя и тащит на дно, так и коридорный выталкивал Сидельникова под огонь, пытаясь убежать из проклятого места.

Когда под ноги уставшему от полумолитв-полуфантазий капитану упала дымящаяся «беретта», он сполз на заплеванный бетон и уперся в него окровавленными руками.

Дополз до верха лестницы, увидел Кряжина, держащего на коленях голову мертвого Тоцкого, и только тогда почувствовал боль. Еще через мгновение, не сумев с ней справиться, потерял сознание.

От тех лекарств, что ему ввели, он сейчас был возбужден, глаза его блестели нездоровым огоньком, и он словно позабыл о том, что теперь их осталось двое.

Да, он именно так и рассуждал, наверное, – нас было трое, а сейчас – двое. Лекарства мешали понять страшное – их двое, потому что Андрея Тоцкого больше нет. Его убил мерзавец. Выстрелил ему в сердце и убил. В сердце одного из самых честных людей на свете.

– Я сам с ним поговорю, – решительно сказал постаревший за час Кряжин, вставая и грубо провожая психолога до двери.

– Это невозможно! Человек не контролирует свой психоэмоциональный статус!

Она так и вышла – спиной вперед, протестующая.

Он дошел до сейфа, проскрежетал его дверцей, вынул бутылку «Столичной» и с хрустом свинтил пробку.

Налил себе, Сидельникову и замер над Колмацким.

Стоял он недолго. Надавив коленом на его колени, он прижал сотней своих килограммов щуплого коридорного к стулу и закинул назад его голову.

Клацание зубов и глухой вой Колмацкого длились недолго. Нельзя долго выть и одновременно пить водку. Руки его цеплялись за рукава пиджака советника, но это было сопротивление ребенка, которому делают прививку.

Когда Колмацкий впервые в жизни выпил залпом триста граммов, он понял, что, оказывается, это вполне возможно. Особенно когда тебе при этом пальцем давят за ухо и выплюнуть жидкость нет никакой возможности.

– Кони… – сказал коридорный, когда дыхание его восстановилось. – Кони в Москве.

– Он перебрал, – предположил Сидельников.

А Колмацкий попросил сигарету, прикурил ее и расслабленно выдохнул дым в потолок.

– Я не понял, что нужно было этой бабе?

Кряжин объяснил. Потом спросил:

– Почему тебя хотели убить, Филипп? Ты что-то знаешь об убийстве Резуна?

– Да, – маслеными глазами он встретил взгляд советника. – Его убили. В смысле – горло перерезали.

Кряжин смотрел на него и вспоминал свою таблицу, где справа значились потенциальные покойники, а слева – никому не нужные фигуранты. Все они стояли на сцене, когда начинался спектакль, и время само разделило их на подлежащих ликвидации и не подлежащих.

Кряжин думал, что устранят Шахворостова, а они убили Дутова. Предполагал, что будет охота за Яресько, а они убрали Зазаева. Полагал, что нужно подальше прятать Майю, а они окружали Колмацкого. Вчера Кряжин купил сыну Тоцкого новый джойстик взамен сломанного (майор жаловался) и хотел подарить, а сегодня убили отца.

Неестество, окружившее дымкой реальность.

Почему те, кого Кряжин обозначает знаком минус, бандитов интересуют, а те, за кого он боялся, здравствуют?

Он знал, почему. Понял сегодня, когда кровь изо рта Андрея лилась ему на колени и горячила кожу. Ответ прост. Он расследует преступление, имеющее не тот знак. Не ту символику, не то внутреннее содержание.

Значит, подобным содержанием были наполнены и предшествующие случаю с Резуном три трагических эпизода, связанных с гибелью высших должностных лиц субъектов Федерации.

– Что ты делал в гостинице в ту ночь?

Колмацкий поднимает на Кряжина уже окончательно пьяные глаза.

– Драл Майю.

– И все?

– И все. Она позвонила, сказала, скучает… На ее языке это значит, что хочется так, что уже невмоготу. Знакомая история… Мне тоже хотелось. А искать другую при наличии такой дивы – глупость. А при ее согласии – так просто маразм. Я не прав?

– Но тебя же не за это хотели убить? – глухо повторял Кряжин. – Что ты мог видеть? Что слышать? Чему стать свидетелем?

Коридорный, стараясь быть по пьяни предельно честным, стал мягко хлопать по краю кряжинского стола, с каждым хлопком выдавая по предложению.

Он был дома, она позвонила. Сказала, давай проведем вечер вместе. Он приехал, залез по лестнице, она впустила. Прошли в свободный номер…

– Сразу вопрос, – перебил Кряжин. – Это была не смена Майи, верно? Если так, тогда почему она осталась?

Ей, сказала, с семи утра нужно было подменять подругу. И она решила не рисковать с опозданием, поскольку ехать далеко.

Кряжин подумал. От дома в Добрынинском переулке до гостиницы – четверть часа езды. Даже при том условии, что женщина будет дома краситься, завтракать и напевать, встать нужно в шесть. А освободилась она в десять вечера дня предыдущего, что гарантирует высыпание. Нескладушка…

– От Добрынинского-то?..

– От какого Добрынинского? – взвился Колмацкий. – Волховская…

– А Добрынинский? – уточнил Кряжин.

Колмацкий не знает никакого Добрынинского! Майя всегда жила на Волховской. Что?.. Сестра?.. Первый раз слышит. Он бы знал. Черт… Что ж он так сегодня напился…

А что касается «видел – не видел», он может ответить Кряжину, как человеку, которого уважает, честно, как человек, требующий к себе хотя бы немного уважения.

Пришел – увидел – полюбил. Ушел. И если его всякий раз за это убивать, то стрелять его нужно было еще в восьмом классе, когда он склонил к сексу двадцатилетнюю пионерскую вожатую прямо в пионерской комнате.

Колмацкого, погрязшего в воспоминаниях реальных и надуманных, уже с трудом держащегося на ногах, увели. Психолог уже успела сходить к Смагину и доложить, что советник опоил свидетеля и теперь свидетеля несут к выходу, чтобы положить на какую-нибудь лавочку.

Это была ложь чистой воды. Смагин уже был осведомлен о том, что свидетеля несут на «муровскую» «кукушку».[32] Психологи, они… Просто мало кто знает, что психологи в большинстве своем как раз те, кому помощь психолога нужна в первую очередь.

– Что делать будем, Иван Дмитриевич? – спросил Сидельников. И по тому, что этот вопрос явно не относился к расследуемому делу, Кряжин догадался – капитан пришел в себя. Четко спрашивал, видя перед собой живого Тоцкого.

Кряжин прошел к окну, положив по пути руку на склоненную голову сыщика, потрепал и посмотрел на Большую Дмитровку. Время идет, а ничего не меняется. Он уйдет, а мимо этого здания, привыкнув к нему, как своречнику за окном, будут торопиться люди.

– Будем жить.

Человек из «БМВ» умел терпеть боль долго. Получив пулю в грудь от Тоцкого и еще одну от Кряжина – в плечо, он скрежетал зубами, бормотал сквозь них какие-то нерусские проклятия и, по мнению врачей, говорить не собирался.

Кряжин слушал это мнение молча. Его куртка, лацканы пиджака и воротник рубашки, заляпанные кровавыми пятнами, совершенно не гармонировали со спокойствием, которому мог бы позавидовать лама. А врачи говорили и вглядывались в его зрачки – для них, врачей, такое спокойствие после ведра пролитой крови и пятерки трупов – своих и чужих, не мужество, а шок.

Но советник правильно моргал, его зрачки правильно реагировали на свет, и он был вполне адекватен в вопросах и ответах. Наверное, просто тупой – решили врачи, указывая ему на палату, где лежал человек из «БМВ».

Он лежал, оскаленный, на панцирной сетке без матраса, с привязанными к раме ногами и прикованными к раме наручниками руками. Против его воли ему в обе вены лился физраствор неверных и их же грязная кровь.

Он уже дважды пытался вырвать капельницы зубами и умереть, как подобает воину, но после второй безрезультатной попытки ему примотали голову к раме куском простыни.

– Где Магомедов?

– Пшшел, шшакал!.. – почти по-русски был ответ.

Советник захлопнул за собой дверь, вставил под ручку спинку стула, а больной, видя такие многообещающие приготовления, рассмеялся сквозь боль.

– Ты не на том небе ищешь Аллаха, – сказал Кряжин, расстегивая куртку и садясь напротив.

В лицо ему сгусток крови. Он стер его рукавом куртки и как ни в чем не бывало откинулся на спинку.

– На твоем небе нет Аллаха, – и полез в карман куртки.

Раненый дернул бровью. От боли, скорее всего, не от удивления. Хотя удивляться было чему. В руке ненавистного «важняка», чью фотокарточку нашли в кармане доставленного в больницу, появилась бутылочка с кровью, запечатанная резиновой пробкой. Обычная медицинская бутылочка, в которую фармацевты наливают фурацилин, а некоторые экономные мамы используют по иному предназначению, натягивая на нее соску. Словом, бутылочка ничем не отличалась от той, из которой в вены раненого сливался физраствор.

– Свиная кровь идентична по своему составу с человеческой, – молвил между тем, деловито вынимая иглу из бутылки с физраствором, «важняк». Мешок соскочил с подставки, на которой крепился, и место его заняла бутылочка. – И мне совершенно наплевать на то, где Магомедов. Я найду его без тебя. Но в благодарность за проявленный героизм я волью в тебя, скота, свиной крови. Готов умереть и войти в царство Аллаха преданным воином? Входи.

И игла-капельница пронзила резиновую пробку бутылки.

Раненый, напрягая последние силы, дико закричал. Он видел, как бордовая жила, спускаясь по пластиковой «вене», побежала к его руке.

Грязное животное, свинья… Прикоснуться к свинье, съесть ее мясо… Проклятый во все века род, вечные муки после смерти!.. И как случилось так, что через мгновение ее кровь смешается с его кровью?! Еще минуту назад он был готов к вечной жизни, дарованной Всевышним! Он чист верой, по колени в крови неверных, и осталось ровно полметра до того часа, когда он превратится в свинью! О, Аллах, которого нет на его небе!.. О, Аллах!..

– Я не могу так умереть, – сказал он, наблюдая, как красной нитке осталось сбегать не более пятнадцати сантиметров.

Кряжин переломил жилу.

– Он в «Потсдаме», – не отрывая дрожащих ресниц от локтя, прошептал раненый.

Не поверив дрожи, советник выпрямил жилу и снова переломил. Теперь до вены больного оставалось не более сантиметра.

– Он в «Потсдаме»… – едва слышным шепотом, не замечая ручьев пота, заскользивших по вискам, повторил раненый.

Выдернув из вены бандита иглу, Кряжин, рисуя ею на полу кровью замысловатые сюжеты, намотал на бутылку капельницу и выбросил в урну.

– Если бог есть, – глухо сказал он, убирая стул от двери, в которую кто-то ломился с требовательными криками, наверное врач, – то он выбрал для сна не лучшее время. Если нет, тогда какая разница, какая в тебе кровь? Ты жил, как свинья. Свиньей и подохнешь. Но сначала я покажу тебе, что такое ад. Я тебе обещаю это. Я, следователь Кряжин.

И, чтобы тот слышал, повернулся к пробившим оборону врачам:

– Я вас очень прошу. Я вас заклинаю. Спасите этому человеку жизнь.

Магомед-Хаджи доделывал последние дела. Осталось последнее – продажа гостиницы приехавшему из Итум-Кале уважаемому человеку. Двадцать четыре миллиона долларов из государственного бюджета, украденных из средств на восстановления республики-призрака, должны были оказаться на счету Магомеда-Хаджи через два часа. Следовало подписать передаточные документы и сверить договор свой с экземпляром договора компаньона. На Аллаха надейся, а верблюда привязывай.

Находиться в этом месте, хотя ни разу этому отелю своим присутствием Магомедов чести не оказывал, ему было крайне неудобно. В номере, в коридоре, на входе и даже с тыльной стороны здания располагались двенадцать его телохранителей, но когда и кого они спасали, если речь шла о задержании?

Охрану Магомед-Хаджи набирал не по объявлению. Если для Хараева количество убитых солдат и офицеров РА и МВД играло какую-то роль, порою даже первостепенную, то для Магомедова, воспитанного советской системой и вскормленного на Западе, главным в подборе лиц, осуществляющих его личную охрану, всегда было профессиональное мастерство. Среди двенадцати, что были рядом, чеченец был только один. Но и тот был возвращен из Колумбии, где охранял одного из наркодельцов после задержания того местной полицией.

Остальные были разных национальностей, что не имело для хозяина никакого значения. Каждый из них мог с легкостью ресторанного вышибалы осуществлять «фейс-контроль» и с невозмутимостью работника ФСО[33] ронять хозяина на пол в тот момент, когда в голове стоящего неподалеку убийцы лишь созрело желание сунуть руку за пазуху.

Один из таких и обнаружил неприметную для обычного глаза суету рядом с входом. Хотя суеты как таковой не было. Просто в фойе «Потсдама» вошли двое, один из которых тут же направился к администратору, а второй с облегчением поставил на мраморный пол две тяжелые сумки. Дошли…

И телохранитель тут же почувствовал неприятный сигнал, на звонок еще непохожий, но саднить душу уже начавший. Откуда дошли? До ближайшего вокзала… Словом, «Потсдам» – это не та гостиница, в которую спешат командированные. И с тяжестями сюда не являются. Волочь самим сумки с грузом через весь город для того, чтобы приехать в гостиницу, где стоимость номера в полтора раза выше среднегородской? Или их таксист «причесал», заработав на лохах лишнюю сотню?

Посмотрев себе под ноги, словно мучаясь от безделья, телохранитель подошел к администраторской стойке.

– Могу вам помочь? – участливо справился дежурный администратор у прибывшего.

– Сейчас вся команда соберется, – ответил прибывший. – С тренерами говорите.

– Шахматный турнир? – спросил, прикинув на глаз рост и вес «сборников», администратор.

– Футбольный, – буркнул тот и отвернулся, давая понять, что разговор закончен.

Отойдя в сторону, телохранитель приметил еще двоих. И через стеклянную стену входа ему хорошо было видно, как двое с сумкой, затянувшись в последний раз, выбросили сигареты в урны.

Более телохранителю ничего примечать было не нужно. Развернувшись к лестнице, он стал пальцами чесать лоб (так, во всяком случае, виделось со стороны) и, улучив момент, быстро произнес в микрофон, приклеенный кусочком скотча к запястью:

– У нас гости. Пока четверо.

Эта информация дошла до всех, включая и того, что сидел у входа, утонув в кресле и полностью закрытый газетой. Краешек «Finanсial Times», словно надорванный неумелой рукой, чуть свисал в сторону и открывал зал, оставляя его самого невидимым. Второй видел четверку странных типов в спортивных костюмах, их сумки, объем которых явно не соответствовал равному количеству уложенной в них формы, и встряхнул чтиво. Первый понял и направился к лестнице.

Третий сел в кресло у входа и движением локтя бесшумно раскрыл кобуру. Она наполовину вытолкнула из себя пятнадцатизарядную «беретту».

Все трое внизу плохо представляли, с кем предстоит иметь дело, заварись сейчас каша. Хозяин сказал: его жизнь интересует многих и те готовы так же многим рискнуть, чтобы ее забрать. По большому счету, охране безразлично, кто готовит финал жизни клиента. Это не их компетенция. Единственное, что они постеснялись бы делать, – это стрелять в милицию. Но о милиции в речи хозяина никогда не слышалось ни слова. Он удачливый коммерсант, и это очевидно, иначе вряд ли те, кто его охранял, приступили бы к работе. Криминал в его деятельности? Да, есть такое дело. Но кто из удачливых коммерсантов не связан с криминалом? В России нет удачливых бизнесменов, с теневой стороной в своей деятельности не связанных. Главное, чтобы другой криминал не посягнул на криминал хозяина.

Но каша заваривалась, и к дегустации ее все были готовы. Жаль только, что не успел как следует приготовиться тот, что стоял под окнами номера, где должен подписать контракт Магомед-Хаджи, и тот, что расположился у лифта, в выемке, где месяц назад пряталась от Майи горничная Маша.

К первому подошли двое пьяных и попросили прикурить. Когда тот отмахнулся, ему сообщили, что в Мосве вот так, необоснованно, посылать не принято. В Москве принято обосновывать.

Он был профессионалом и на конфликт не пошел. Сообщать в рукав тоже не торопился, потому что сообщать – это поднимать самого себя на смех перед коллегами. Просто отошел на три метра левее, сказав, что не курит.

Нет, сказали ему. Теперь вопрос уже не в сигаретах. Дело в необоснованности. К нему подошли и с уважением попросили закурить, потому что оказались в нужде – в самый неподходящий момент курить хотелось. И отмахиваться от них вот так, рукой, это не по понятиям.

Алкаши числились, по всей видимости, в начинающих, потому что и куртки на них были в порядке, и обувь хороша, и шапочки не в перьях. Просто ребята перебрали и теперь куражатся…

Тот, у лифта, досады не почувствовал и вывода не сделал. Дверь сыграла колокольчиком, он оглянулся через плечо, как делал это сегодня уже почти два десятка раз, и тут же получил по затылку. Чем получил – он понял сразу. В природе не существует ни одного телохранителя, не получившего за свою карьеру хотя бы единожды пистолетной рукояткой по голове. К чести охранника сказать, он бы справился с этой проблемой, ибо не существует в природе телохранителей, чей затылок та рукоятка бы пробила, но далее события развивались уже совсем неправильно. Двое (точно – двое, потому что у одного четырех рук быть не может) оторвали его ноги от пола, перехватили руки и превратили в приспособление, коим десять веков назад восставшие крестьяне выбивали ворота замка феодала. И этим орудием они воспользовались соответственно. Не прошло и пяти секунд, как телохранитель понял – его хотят ввести в контакт со стеновыми панелями, расположенными в трех шагах от лифта. Вводят… Ввели…

На улице между тем события развивались по восходящей. Один из пьяных мужиков сказал, что если человек, которого он не уважает, не хочет разговаривать с ним сейчас, то он готов забить «стрелу» на Патриарших. Пусть пацаны послушают и решат сами, кто прав, а кто виноват…

Телохранитель нервничал, от толчка в плечо у него уже вылетел из уха крошечный слуховой аппарат, а потому получать информацию он не мог, как, впрочем, и передавать ее. Непонятно откуда взявшиеся отморозки «перли на броне»,[34] останавливаться не собирались, и все шло к тому, что останавливать их придется все-таки ему.

– Да что ты с ним базаришь, брат? – развернувшись, стали общаться друг с другом «дети вермута».[35] – Это лох!

«Брата» качало из стороны в сторону, от падения его удерживал лишь другой «брат», оба они едва держались на ногах, и потому, откуда вдруг в глазах взялась темнота, а в голове тяжесть, телохранитель понял не сразу. И только потом, когда он уже лежал животом на ледяном асфальте, а над ним раздавались слова «МУР» и «лежать!», телохранитель вспомнил об отсутствии запаха алкоголя вокруг. И тут же похвалил себя за то, что его не озарила догадка ранее. Мог бы и стрельбу начать! Тот случай, когда глупость удерживает от еще более глупого поступка. Стрелять в МУР нельзя. Сроки на суде за это объявляют не те, что хотелось бы.

Телохранители в зале спохватились вовремя, но так же вовремя и остыли. Уголовный розыск не столь славен быстротой обнажения оружия, первенство в этом, безусловно, на стороне лиц, тренирующихся для этого по специальной программе.

Но вот по части кричать громко, вгоняя ужас в кровь специально тренированных лиц, и во время их ступора бить нещадно!.. – тут уголовный розыск – мастак!

А еще уголовный розыск лучше всех умеет искать, а это свидетельствует о том, что и соображают его представители лучше всех.

Что вялые подходы к административной стойке, что маскировка под невидимого свидетеля? Оба были повалены на мрамор так быстро и решительно, что клочья «Finanсial Times» и обрывки проводов из рукавов еще не успели опуститься на пол фойе, как их обладатели уже хрипели и думали о том, как могло так случиться, чтобы чужой криминал оказался сноровистее их.

– Господа!.. Что происходит?!

Администратор, случайно попавший в замес и лишившийся не только шеврона на груди, но и собственных золотых запонок, пытался поднять со скользкого пола золотой герб гостиницы. Он махал им, как удостоверением депутата Государственной Думы, чтобы те, кто был в спортивных костюмах, не приняли его случайно за пособника их врагов.

– Вызовите ми…

Что всегда мешает ментам штурмовать «малину», так это лишние звуки. А потому администратор выпустил из внезапно ослабшей ладони шелковую эмблему с бахромой ниток, закатил глаза и, выпустив из ноздри тонкую струйку крови, спустился к телохранителям.

– Здесь только милиции и не хватало, – недовольно буркнул, растирая кулак, один из муровцев.

Сидельников уже забегал на второй этаж. За ним, стараясь попадать след в след – так быстрее и слаженнее, – мчались двое из подразделения его бывшего начальника Тоцкого. Будут меняться времена, перевешиваться вывески, и власть каждый раз будет иметь свой народ по-своему, но отдел по борьбе с бандитизмом Московского уголовного розыска будет каждый раз вот так взбегать на этажи.

Второй этаж. Выстрел!.. «МУР!!»

Крик поймавшего пулю и пожалевшего, что не бросил оружие быстрее.

Второй, у дверей номера, оказался непонятливым. Увидев в коридоре тень в спортивном костюме, он машинально вскинул руку и нажал на спуск. Тень дернулась в сторону, распластав руки, и эхом вслед за выстрелом и криками прошелся стук вылетевшего из ее руки табельного «ПМ».

В следующий же момент телохранитель Магомеда-Хаджи ощутил удар в плечо и с удивлением, словно не веря, посмотрел на алый бисер, выплеснувшийся из плеча и окропивший стеновые панели. Это – мое?

Твое! И на крошечные точки, рассматриваемые охранником, выплеснулась целая лава крови.

«Я не успел сбросить ствол… – с горечью, еще не понимая, что уже умер, подумал охранник. Он шипел простреленным горлом и смотрел на стену. Теперь там было на что посмотреть. – Я не успел…»

«Скорую»! Гаврилов – «трехсотый»![36]

Сидельников смотрел на происходящее совершенно спокойным взором и не верил в то, что рядом нет Тоцкого. Как же так, без него…

Рядом с ним трещала дверь в номер, где находился в окружении телохранителей Магомед-Хаджи. Сидельников точно знал, что их – четверо. Шторы они задернули, войдя… Телохранители шкафы проверили. Под кровать заглянули, воду в толчке спустили, шумоискателем розетки и телефон проверили… В туалете врага нет! «Жучки» отсутствуют! В шкафу мина направленного действия – тоже. Конспирация по-ленински!

Как говорил «уважаемый человек из Итум-Кале», когда к нему подошел Кряжин и одним движением мощной руки схватил и дернул вверх его ширинку: «Я не знал, клянусь хлебом!»…

А кто знал? Эти, спускавшие воду, тоже не знали. Так у них положено – вошел, осмотрел, простукал, спустил. Взрывного устройства нет, задница клиента останется неприкосновенной.

Но чтобы вот так… Как в «Десятом королевстве», через зеркало…

Не учили их этому в ассоциации. Поэтому, когда через стенное зерцало пошел СОБР, вспомнить о пистолете смог только один. Но рука его, скользнувшая под пиджак, так и замерла на уровне пояса. Чересчур мужской жест, чтобы стрелять. Каждый собровец во-первых – мужик, и только во-вторых – офицер милиции. Если, к примеру, каждый раз, когда он отойдет за угол и возьмется за гульфик, в него начнут целиться или, чего хуже, – пугать, то ничего хорошего из этого не выйдет.

– Тихо, тихо.

Этот шепот старшего лейтенанта в «сфере» и бронежилете, вломившегося в номер, был громче всех воплей, заставивших присутствующих упасть на паркет и заложить руки за голову.

И все поняли – не нужно шуметь. Не нужно делать лишних движений. Хозяин разберется.

Но Хозяин разводить тему и пугать спортсменов и СОБР не торопился. Он лишь дотянулся до пузатого бокала с коньяком и резко выплеснул содержимое в лицо «уважаемого человека из Итум-Кале».

Администратора тоже откачали. Перелома хрящей носа не было, но жить с ватой в ноздрях пару часов ему рекомендовали категорически.

– Здравствуйте, Магомедов.

В номер, переступая через осколки, кровь и проходя сквозь пороховую гарь, вошел мужчина лет сорока – сорока пяти на вид, с седыми висками. Представляться ему не стоило. Скорее это он не знал в лицо Магомедова. Хрустнув куском зеркала на полу, он положил ладонь на короткий автоматный ствол собровца и придавил к полу. Прошел к столику, смахнул с кресла все те же осколки и мягко сел.

– Уведите их.

Через две минуты в изуродованном помещении остались двое. Он и он. Советник покрутил в руке поллитровку «Hennessi», поставил на место и вынул пачку сигарет.

– Знаковое явление, Магомедов, – щелкнув зажигалкой, Кряжин втянул в себя дым. – В этом номере все началось, здесь же все и заканчивается.

– Не понимаю, о чем вы, – отреагировал Магомед-Хаджи. – Как вас, кстати?

Кряжин поморщился, словно выпил этот коньяк и закусил этим нарезанным лимоном. Он видел этот разгром вокруг, слышал приглушенный рокот внизу, чувствовал запах страха, выделяемый собеседником, понимал, что главное почти закончено… И помнил смерть Тоцкого, перед которой все меркнет. Как это нелепо сейчас – «Как вас, кстати?»…

– Для вас ведь обвинение в организации преступного сообщества будет спасением, не правда ли?

– О чем вы? – изумился Магомедов. Он был поражен вопросом. Магомед-Хаджи – уважаемый человек, бывший секретарь Октябрьского райкома партии Грозного. В те времена, когда люди не убивали друг друга по причине национальной вражды и не рвали великую страну на куски. Он приехал, чтобы заключить сделку. Он не преступник, он бизнесмен!

– Кто убил Резуна, Магомедов?

Вах!.. Какого Резунова?! Магомед-Хаджи честный человек, бежавший к созиданию от войны!.. Он сделает все, чтобы доказать это!

– Не сомневаюсь. Трое из соседних областей тоже твоих рук дело? Или у вас каждый отвечает только за свои регионы?

Чудовищно… Глаза Магомеда-Хаджи блестели черным огнем, но для пущего правдоподобия в них читалась мужская обида. Он сделал бы все для этого человека, стань тот его другом. Он отдал бы за него жизнь. Делился бы хлебом и пил воду из одного кувшина. Так зачем друг так обижает его?

Кряжин впервые со дня смерти Тоцкого улыбнулся, но улыбка эта скорее напоминала оскал уставшего от погони волка над бездыханным телом загнанного хоря.

– Я вот что подумал, Магомедов, – выдохнул, сгоняя с лица неестественное выражение, советник. – Если начать сажать тебя за насильственный захват власти, то по максимуму, который тебе светит, это двадцатка. Но нужно еще постараться доказать эту двадцатку, а не двенадцать – минимум, правда?

– Конечно, дорогой Иван Дмитриевич, – другим голосом и не в том русле стал вливаться в разговор Магомедов.

– Поэтому я делать этого даже не буду пытаться.

– Я уже вижу картину: вы и я на веранде вашего дома в Алмаде, – согласился Магомедов. – Перед нами расстилается Атлантический океан, уснувшее солнце опускается на ночь в море, и его красный, густой свет разливается по всему побережью. В наших бокалах играет вино цвета разбухающей розы, и я показываю вам на мачту вашей яхты, чуть качающуюся при едва заметном движении океана.

– А где это – в Алмаде?

– Это Португалия, господин старший советник, – благодушно пояснил седовласый кавказец. – Сто километров от мыса Рок. Магомед не забывает старых друзей и все лучшее отдает им. Пора лучшим пользоваться.

Кряжин провел пальцем по столешнице и машинально стер с нее несуществующую пыль.

– Но вот посягательство на жизнь государственного деятеля я тебя взять на себя заставлю. Там тоже от двенадцати до двадцати, но есть еще волшебное слово «либо». Ты знаешь, что в Уголовном кодексе подразумевает выражение «либо», Магомедов? Это «вышка». Но сейчас не стреляют. Сейчас везут либо в «Черный дельфин», либо в «Черный лебедь», либо в «Пятак смерти» на острове Огненный.

Кряжин облизнул пересохшие губы.

– Если вдруг тебе повезет и через двадцать пять лет Президент объявит тебе помилование, и ты доживешь до этого, хотя я сомневаюсь в том и в другом, ты ужаснешься тому, как сложна жизнь. Я видел тех, кому повезло. Около года они учатся жрать по-человечески. С удивлением рассматривают зубную щетку, и у них дрожат руки, когда они видят полотенце. Они никак не могут привыкнуть, что трижды в день их не избивают. Совершенно не могут сориентироваться, сколько метров туалетной бумаги нужно отрывать от рулона, и просыпаются ровно пять раз за ночь. И некоторые, у которых процесс адаптации никак не может закончиться, кричат в темноту, чтобы не избили, что есть мочи:

– …осужденный Магомедов!! Номер триста семнадцать!! Статья сто двадцать семь!! Я грязная тварь, начальник!!!

Смуглое лицо Магомедова пошло бледными пятнами. В проеме двери номера появился Сидельников с пистолетом в руке. Дернув веком и увидев не то, что ожидал, неловко вставил пистолет в кобуру и ушел.

– У меня был друг. Его фамилия Тоцкий. Я так и не успел сказать ему, что он мой друг. Его убили твои людоеды всего в десяти минутах езды от этого места. Поэтому, грязная тварь… – Кряжин медленно встал из кресла и вытер пальцами пенистые уголки губ, – не смей мне говорить о том, что такое дружба в ста километрах от мыса Рок.

Капитан снова появился, но теперь в руке его блестел воронеными гранями не пистолет, а наручники.

Стоя спиной к месту только что закончившегося разговора, Кряжин терпеливо дослушал двойной треск фиксаторов на браслетах и тяжело вышел вон.

Спустя полчаса он, отправив Сидельникова домой, позвонит в прокуратуру Ростовской области. Ему ответит заместитель прокурора и очень удивится вопросу о деревне, где, знал Кряжин, проживает Майя. Из этой деревни нельзя не только позвонить, но и отправить письмо. Для этого нужно ехать в район. Старший следователь видел когда-нибудь деревню из двадцати домов, напоминающую сбившиеся в кучу старообрядческие скиты? Вот это и есть та деревня.

И он понял, что нужно ждать. Смагин уверял, что в последний раз девушка звонила два дня назад. Значит, следующий ее звонок должен поступить завтра. Это означает, что с десяти часов утра – времени, когда обычно звонила Майя, и до поздней ночи он не сможет выйти из кабинета. Разговаривать с ней должен именно он, потому что только он знает, как заставить Майю вернуться в Москву.

Ночь он провел в прокуратуре. Домой ехать не хотелось, да и смерть Тоцкого в этих стенах воспринималась все же не так, как это происходило бы дома. В служебном кабинете проще произносить банальные фразы о том, что все смертны, а человек, надевший погоны, смертен вдвойне, ибо знал, на что шел.

Но спокойствие не приходило. Напротив, беспокойство, большое и коварное, втискивалось в душу Кряжина, распирало ее, рвало по швам и не давало уснуть. Он уже трижды пытался забыться, но всякий раз включал сначала свет, а потом и чайник.

Когда черное небо в окне стало подпускать в свои цвета легкий фиолетовый оттенок, советник уже не напоминал собой человека, хорошо отдохнувшего и свежего. Седины не добавилось, но она почему-то стала видна явственнее, вряд ли увеличилось и количество морщин, но они стали глубже. Сорок два – тот возраст, когда резко уходит молодость и медленно подкрадывается иное. Человек в эти годы достигает апогея в своем развитии, и дальнейший счет идет только на убыток.

Дежурное полотенце, дежурная щетка, свежая сорочка. Он вернулся из душа восстановившимся физически, но чуть придавленным изнутри. И в девять часов уже без всякого желания пил из своей не успевшей остыть за ночь кружки надоевший за ночь чай. Сигареты втыкались в пепельницу с периодичностью раз в четверть часа. Он ждал и верил, что дождется.

И в двадцать две минуты десятого на столе его прозвенел телефон.

Советник кивнул головой, и спец из отдела «К» ГУВД Москвы молча подтвердил свою готовность к действию. И в тот момент, когда следователь снимал с аппарата трубку, он включил свою конструкцию, представляющую собой монитор и приставку с двумя десятками рычажков и кнопок – «Скворец», как именуют его в своем «ботаническом» мире специалисты компьютерного дела. «Скворец» зажегся двумя лампочками, потом еще одной, и по экрану, который был развернут от советника, забегали глаза спеца.

– Здравствуйте, – сказала трубка приятным женским голосом. – Мне нужен Смагин, он ждет моего звонка.

– Как вас представить? – Кряжин спрашивал, играя роль до конца. Его не было – она звонила начальнику следственного управления. Привыкла к этому, и теперь ей нет дела до Кряжина. Она тоже играет свою роль до конца.

– Как вас представить?

Она сообщила.

– Майя? – обрадовался советник. – Рад вас слышать.

Она подумала и тоже обрадовалась. Она так же рада была его слышать. И даже справилась о здоровье, из чего Кряжин сделал вывод, что он выглядел «не очень» тогда и голос звучит старовато сейчас. Поблагодарил за заботу и вдруг вспомнил о делах.

– Майечка, это хорошо, что вы позвонили. Помните, вы рассказывали мне о человеке в светлых одеждах, замеченном вами в номере с кавказцами?

– Да, конечно, – ни секунды не колеблясь, ответила она. – Помню. У него еще золотой зуб был.

– Замечательно, – обрадовался Кряжин. – Его нужно опознать, Майя.

Она снова замолчала, а спец с другого края стола кивнул головой – «Дело сделано». Черкнул что-то на листке бумаги и протолкнул рукой в сторону Кряжина. И в тот момент, когда Майя признавалась, что ей страшно, советник читал: «991-71-99».

И когда он уверял, что в опознании трупа нет ничего страшного, спец толкал ему второй листок.

«Мытная, 12–44».

Кряжин показал спецу на дверь и покрутил рукой, словно держа в нем баранку.

Тот вышел в коридор и сказал четверым молодым людям, расположившимся у окна:

– Мытная. Дом двенадцать, квартира сорок четыре.

И когда Кряжин уверял Майю, что поездку из Ростовской области до столицы прокуратура оплатит в полном объеме, включая поездку с вокзала на такси, муровцы из отдела Тоцкого уже рассаживались в синий «Форд» у входа.

– А вы не думаете, что меня опознают быстрее, чем я кого-то опознаю? – капризничала девушка.

– Я предполагаю это, хотя ваша тревога кажется мне излишней. Вышлю за вами двоих крепких ребят из МУРа. Вы поедете в отдельном купе с охраной, какая не всегда бывает у Президента страны. Ну же, Майя, перестаньте меня огорчать…

Она честно звонила каждые три дня и задавала свои ненавязчивые вопросы. Смагин, человек умный, по мере возможности отвечал ей тоже искренне. И для Майи теперь стало очевидным следующее: те преступники, кто угрожал Майе, мертвы, а те, кого она упомянула, но их никто не видел, до сих пор не задержаны. Разве не прав был Смагин, уверяя девушку в том, что угроза ее жизни фактически ликвидирована, а возможные плоды ее девичьей фантазии до сих пор не подтверждены криминалистической наукой? Что ты нам сообщала и в чем мы убедились – это позади. А что ты говорила, но чему прокуратура до сих пор не нашла подтверждения, тут – темный лес. Таким образом, Смагин и лжет, и говорит правду одновременно. Но не для чужого ума его тайны – на Большой Дмитровке не все понимают, о чем думает Егор Викторович. Благо с «земли» пришел, а не из разгромленной правительством налоговой полиции.

И сейчас выходило, что Кряжин тоже говорил правду. Фантом «во всем светлом» нашли, но нет уверенности в том, что это тот самый «светлый», о котором говорила Майя.

– А вы попросите Зину опознать! – вдруг воскликнула Майя. – Она его тоже видела!

Кряжин это знает. Перепуганная Зина в подробностях разъяснила, как зарабатываются деньги горничными и коридорными в день «большого прихода». Он посмотрел на часы. МУР сейчас где-то в районе Большой Полянки.

– Майя, но ведь это нужно не Зине, а вам.

Она опять подумала. В конкурсах красоты хоть и есть тест на интеллект, однако в этой части соревнований Майя, по-видимому, среди лидеров не числилась. Впрочем, советнику несколько раз приходилось сталкиваться с такими «мисс», и он всякий раз убеждался, что часть конкурса, отвечающая за умственное развитие участниц, абсолютно лишняя. И это вполне согласуется, с мнением Михайлы Ломоносова, утверждающего, что если где-то прибыло, то откуда-то обязательно убудет. Советнику не раз приходилось общаться с учеными дамами, и на конкурсах красоты те не могли бы оказаться даже в качестве членов жюри.

– Но ведь Зина ближе, – сказала она.

Ломоносов прав – Майя очень красивая девушка. Просто неземной красоты.

И Кряжин вдруг справился о здоровье Майиных родителей. У него тоже под Владимиром семья, и после отмены Государственной Думой льгот старики чувствуют полную беспомощность: не хватает денег на лекарства, нечем платить за свет. Он увлекся и, наверное, в порыве чувств вдруг стал вспоминать о деревенской жизни. Как собирал ягоду, ходил встречать возвращающуюся с пастбища скотину…

– Вас сейчас родители отправляют встречать скот? – смеясь, поинтересовался он.

Она опять подумала и ответила, что этим занимается мама.

– Я ее понимаю, – согласился Кряжин, который минуту назад ни с того ни с сего засомневался в профессионализме спеца из «К». Теперь он немного успокоился. Прав был и заместитель прокурора Ростовской области. Первый утверждал, что из деревни, где сейчас находилась Майя, невозможно позвонить. Второй уверял, что Майя в Москве. И только что Кряжин убедился, что она вообще никогда не жила в деревне. Выгнать утром из загона скот для отправления на пастбище в конце октября не сможет даже перепившийся колхозник. – Такую дочь нужно беречь.

Стрелки на часах показывали, что муровцы если не поднимаются в квартиру на Мытной, то дом уже обязательно нашли.

– Майя, а откуда вы знаете, что его видела именно Зина, а не Таня, которая тоже в тот день незаконно подрабатывала?

– Кого его?

Хороший вопрос. Но она вовремя спохватилась.

– О человеке в светлом мне Зина говорила.

Хороший ответ. Но Кряжин его ждал.

– А Зина настаивает на том, что она этого вам не говорила. И Таня, кстати, то же самое утверждает.

– Подождите минутку, Иван Дмитриевич, кто-то пришел…

Советник улыбнулся. На деревенский узел связи, которого в деревне отродясь не бывало, кто-то пришел, и Майю это беспокоит.

Трубку подняли и поднесли к уху – он это слышал, но говорить по понятным причинам абонент не торопился. Тот, кто это делал, делал это не в первый раз. МУР не глупит.

– Кряжин у телефона, – представился советник.

– Мы здесь, – тут же прозвучал мужской голос, и Кряжин велел ему вернуть трубку девушке.

– Как же так, Майя? – спрашивал он. – Как же так? А вы говорите мне, что находитесь в деревне.

Майя молчала и теперь вряд ли пыталась выиграть этим время. Оно, время, было безвозвратно упущено.

Он рассказал ей, как однажды к ней подошел Занкиев, часто пользовавшийся услугами прелестной сотрудницы. Он сказал, что девушка может хорошо заработать. Но все в этом мире имеет свою цену. За принесенный вовремя поднос со спиртным реально получить доллар, за экспресс-услуги интимного характера – в пятьдесят раз больше. Но при таких способах зарабатывания денег, как ни крутись, вознаграждение все равно не будет более одной купюры. Складывать их вместе месяцами – не самое рентабельное предприятие. Он, Занкиев, не знает ни одной горничной, разбогатевшей на чаевых, и не слышал ни об одной проститутке, начавшей зарабатывать в конце карьеры больше, чем зарабатывала ранее. Работай они даже в три смены, их доход увеличится ровно настолько, чтобы в последующие дни восстанавливать силы, проедать заработанное и не выходить на работу. Здоровья и гарантий будущей счастливой жизни такой труд не дает. Напротив, сказал Занкиев, будущее таких людей – потемки.

И он предложил.

Но предложил не сразу. Около недели он возил Майю по ресторанам и другим гостиницам. Однажды даже привез девушку в казино, где выиграл для нее тысячу долларов и тут же подарил, как мелочь.

Майя будет возражать по поводу этой новости? А как насчет задокументированных показаний водителя Занкиева и крупье из казино «Князь Игорь»?

И вот когда Сагидулла Салаевич понял, что девушка полюбила нормальную человеческую жизнь, при которой тебе единовременно и запросто дарят доход от тысячи принесенных в тысячу номеров подносов, он и рассказал о новых способах заработка.

Один из них был не самым приятным, но самым высокооплачиваемым. И самым быстрым, позволяющим уйти от роли прислуги сразу и навсегда. И стать подругой человека, казавшегося ей самым главным в этом мире.

Словом, Занкиев предложил Майе совершить убийство.

Делов-то! – войти в номер, раззадорить клиента, зайти в душ, а после выйти и перерезать ничего не подозревающему мужику горло. Занкиев даже показал Майе нож – тонкий, острый, с зазубринами по обеим сторонам лезвия. Он сказал – если сильно и резко провести им по горлу и накрыть клиента с головой, то он умрет в течение нескольких минут.

Всего каких-то несколько минут отчаяния, борьбы с собой – и на расчетном счету Майи образуются ровно двадцать тысяч самых настоящих долларов США.

Майя сначала отказалась. Вскричала, что не ожидала такого от любимого человека! На что получила ответ: ни о какой любви речи не шло и идти не может. И никто грязной потаскушкой обременять свой жизненный путь не собирается. Предложение поступило, и Майе теперь не остаетя выбора, потому как в случае отказа она становится опасным свидетелем, подлежащим устранению.

И Майя поняла, что, увлеченная бриллиантовым туманом, попала в силок, выбраться из которого может лишь с помощью охотника, его установившего.

На всякий случай Сагидулла Салаевич решил Майю проверить и заодно дать почувствовать вкус заработанных денег. Так двадцать первого сентября в Бабушкине, на другом от гостиницы конце Москвы, появляется и доставляется в больницу тяжело раненный оборванец – бродяга без определенного места жительства. Но в тот вечер рука у девушки дрогнула, и вместо того, чтобы перерезать горло спящему на земле бомжу, она лишь разрезала на его шее кожу и мышцы. Жертва эксперимента до сих пор жива, ходит по Енисейской и все рассказывает о каком-то мерзавце, который подкрался к нему, беспомощному, полоснул «пером» по горлу и обчистил карманы. Для придания пущей важности и представления истории в глобальном свете косоротый отныне гражданин уверяет собутыльников в том, что у него утащили две тысячи долларов. Ему, конечно, никто не верит, над ним смеются.

Но вполне возможно, что именно на такую сумму после экспериментальной акции и обогатилась «Мисс Тверь».

И когда деньги оказались у Майи, она поняла, что пять минут нервов стоят того, чтобы заработать такие деньги. Горло, оказывается, режется, как масло.

И Майя дала согласие.

В день, указанный Занкиевым, она остается для «заработков чаевых», благо есть тому оправдание. Политика гостиницы позволяет в дни «большого нашествия» третировать молоденьких горничных, отнимая у них принадлежащий им по праву заработок. Поскольку гостиница в тот день была переполнена, в роли «стервятников» выступили Таня и Майя. Но у второй были свои планы. На третьем этаже работала Зина, которая явно не справлялась даже при помощи Тани, и, чтобы не сорвать работу, им помогала еще одна девушка – Маша. Тоже молоденькая, но числившаяся на втором этаже, где номеров «люкс» не было и не было бума, потому что не было заказов.

Таким образом, присутствие горничной Майи не в свою смену объяснялось легко и просто. В «Потсдаме» так зарабатывают ежедневно. Собственно, на этой путанице и строился расчет. Пока прокуратура распутает концы нитей: что можно горничным, что недопустимо, какие действия поощряются, какие пресекаются, она, прокуратура, сама утратит интерес к делу. Словом, если бы так, как помогают друг другу в «Потсдаме», помогали на Большой Дмитровке, возможно, Генеральному прокурору и нечего было бы брать под свой личный контроль.

Вот она, благодатная почва, в которую теперь можно смело сеять преступные семена смерти. При такой рассредоточенности сил и средств персонала никто не может являться свидетелем событий, происходящих на двух этажах. Все могут только что-то слышать или только что-то видеть. Именно так и появляется информация из нескольких уст, принять которую за правдивую очень просто: в триста восьмом номере находятся кавказцы и некий светлолицый мужчина, одетый в светлые одежды.

Сначала эта история возникла из уст Майи. Она пришла к поварам и сделала заказ на креветки, назвав клиентов-кавказцев «козлами». И с этой минуты Зине, принесшей «козлам» заказ – креветки и пиво «портер», вовсе необязательно замечать, что клиенты – не кавказцы, а цыгане, а светловолосый их приятель, зарегистрированный как Арташевский Герман Яковлевич, – не столь уж светловолос. МУРу понадобилась ровно неделя, чтобы установить, что эта троица – «гастролеры» из Казани, занимающиеся карточным бизнесом, и отношение к делу о мининском губернаторе имеют весьма косвенное.

Уехали они не в тринадцать часов, как это значится в книге регистрации гостей, а в час ночи, сразу после событий. Опера из МУРа доподлинно установили, что, приняв заказ, эти трое убыли на четвертый этаж гостиницы, где почти до трусов обыграли питерских «катал». Потом уехали, как принято в их среде, не попрощавшись. Пиво и креветки остались в номере не тронутыми, и об этом знала только Майя, которой сообщил об этом Яресько. Для чего Яресько это сообщал, никому объяснять не нужно. Пустой, заранее проплаченный номер 308, полный стол деликатесов, несмятая кровать…

Единственное, что смущало, была цепь. Но всякое событие имеет свое объяснение. Никто не свят. Грешил помалу и государственный чиновник Резун. Кто-то тратит баснословные суммы на блесны, воблеры и катушки для спиннингов. Кто-то собирает марки, кто-то профессионально увлекается алкоголизмом. Константин Игоревич Резун имел слабость к азартным играм. И только это объясняло наличие на его перерезанной шее цепи из золота девятьсот девяносто девятой пробы. По-видимому, Константин Игоревич перед тем, как цыгане до трусов раздели питерских, раздел до трусов их. «Гастролеры» в турне, как правило, большие суммы не прихватывают, разживаются ими по дороге, а потому проиграли небольшую сумму и золотую цепь. Эта же цепь явилась и подтверждением информации, полученной оперативниками МУРа. Проигравшись, цыгане двинулись латать дыры в бюджете, а залатав, поспешили исчезнуть из гостиницы, даже не перекусив.

Последнее подвигло главного администратора к очередному штурму неприступной крепости. Собственно, ради этого Павел Маркович и остался на ночь. Но администратор не понимал, что этим предложением он Майю не завлекает, а, наоборот, не оставляет себе шансов. Она отказывает, обозленный Яресько уходит к себе, а номер 308 превращается в штаб-квартиру преступной организации, именуемой союзом «Занкиев – Майя», интересующейся только деньгами, и ничем более.

И вот, выбрав момент, Майя заходит в номер к Резуну. Поводов к тому может быть множество, однако, как бы они ни выглядели, становится ясно, что зашла Майя не зря, а зайдя, старалась вовсю.

Судебно-медицинская экспертиза установила, что Резун сначала умер, а потом разделся. Такое обычно бывает, когда хотят выставить лицо в неприглядном свете. Можно было предположить, что Майя исполняла танец живота, играла глазами – глядя на Майю, вполне веришь этому. Однако это было лишним, и вот почему.

В желудке Резуна было обнаружено пиво и креветочная масса. Несдержанность губернатора к деликатесам, вероятно, и предопределила его дальнейшую судьбу. Принятое на ночь пиво после перелета и целого дня забот усыпило его и завалило могучее тело на кровать.

Майи в номере в этот момент не было, потому как пить портер ей было нельзя, и самым лучшим способом опоить Резуна было выставить креветки (подарком от гостиницы), а самой удалиться по служебной надобности.

Когда Майя вернулась, Резун был недвижим. И ей, как тогда, в Бабушкине, осталось лишь довести дело до конца. На этот раз рука ее не дрожала, потому как на кону стояла чудовищная, по ее меркам, сумма. И девушка сделала все так, как велел Занкиев, понимающий толк в перерезании глоток. Развалив горло губернатора, она накрыла его одеялом, а потом, наверное, сама долго удивлялась, как порою медленно умирает человек и как быстро порою зарабатываются крупные суммы денег.

Майя забирает из кейса убитого ею губернатора документы, как велел Занкиев, и уходит.

Но это не вся история. Любой, кто прибудет в гостиницу от прокуратуры, первым делом начнет выяснять, кто в номер Резуна заходил, с какой целью, и круг подозреваемых уместится на одной пятерне следователя.

Риск в подобном деле недопустим, говорил Майе Занкиев.

И Майя понимает, что ей нужно алиби. То есть доказательство того, что она в момент смерти Резуна находилась в другом месте. Кто это алиби может подтвердить? Не тот, говорил ей Занкиев, кто тебе предан, а, наоборот, кто сможет продать тебя при первом удобном случае. Обмануть человека, который подтвердит твое алиби, – вот главное искусство злодея, говорил Занкиев, понимающий толк в этом деле…

«Филипп, – сказала Майя, лукаво теребя телефонный шнур, – меня съедает тоска». – «Нет проблем, – ответил ей Колмацкий, только что снявший брюки, но после звонка снова их надевший, – я сейчас буду». – «И я буду», – подтвердила Майя и приготовилась к встрече.

Пустовал триста четвертый номер, из которого должна была этой ночью выехать крашеная блондинка лет тридцати пяти на вид. Об оставлении номера было известно заранее, и это дало возможность Майе приготовить идентичный парик.

Следователь Кряжин не поленился спросить о таком в магазине напротив гостиницы, и там сообщили, что такой был продан в восемь часов вечера двадцать третьего сентября. Продавщицы постоянно записывают в свои общие тетрадки проданный товар – для отчета хозяину.

Крашеная блондинка – на тот случай, если не пройдет номер с «кавказцами». Это Майе, наверное, тоже подсказал Занкиев, очень хорошо понимающий разницу между кавказцами и цыганами. Подставить незнакомку нетрудно – в ее номер будет унесен весь мусор из триста семнадцатого номера.

Заказав в триста четвертый номер пиво и рыбу – свое любимое блюдо, Майя назвала прислуге время по телефону – двенадцать часов. И даже пригрозила, что выпотрошит прислугу, если та опоздает хотя бы на минуту.

Где-то в половине двенадцатого Майя отправляет Колмацкого в душ, а сама отправляется к Резуну. Тот уже готов к смерти, и Майя делает все быстро и умело.

Во второй раз уже почти стерильный коридорный направляется в ванную без пяти минут двенадцать. В это же время Майя быстро проходит коридор…

И в этот момент ее замечает Маша Райс, молоденькая горничная, которой выпал случай прислуживать вздорной бабе из триста четвертого номера, заказавшей кету.

Когда-то Майя призналась, что ходила ночью в другой номер, чтобы взять бутылку нарзана. И даже назвала номер – триста девятнадцатый. Взяла минеральную и вернулась в номер. А вот Маша рассказала, и ей совершенно незачем было лгать, как Майя уходила в сторону увеличения номеров, что-то пряча у себя на груди. Увеличения, а не уменьшения! Если учесть, что роман с Колмацким происходил в триста втором номере, то уходить с прижатой к груди бутылкой нарзана она могла только из триста девятнадцатого номера, а это значит, что должна была двигаться в сторону уменьшения номеров, а не увеличения!

Майя прятала у себя на груди вовсе не бутылку нарзана. И торопилась не к Колмацкому.

Итак, пока Маша прячется за выступом в стене, Майя проходит в номер, накидывает на коротенькое платье горничной халат, надевает парик и укладывается спиной к входу читать книгу. Она хорошо знает порядки в гостинице, а потому оставляет на столике купюру для прислуги. Поворачиваться к Маше лицом нельзя, но… Но женщина в парике так хорошо знает порядок приема чаевых, что, даже не видя эмоций горничной, щелкает пальцами – «возьми!».

Быть может, эта женщина часто бывает в гостиницах, а потому знает и порядки. А может быть, эта женщина знает порядки так хорошо потому, что… сама горничная?

Как бы то ни было, Генеральная прокуратура теперь имеет три факта.

Факт первый: те минуты, когда умирал Резун, горничная Майя провела в триста девятнадцатом номере с Колмацким. И тот это уверенно подтверждает.

Факт второй: из номера, где ночевала блондинка, был вынесен мусор, среди которого находился парик и квитанция на оплату счета Резуна.

Факт третий: в триста восьмом номере куражились кавказцы с каким-то «светлым» мужчиной, и вид их был далек от законопослушания.

Второй и третий факты – так, на случай осложнения ситуации. Но именно они должны были выстроить окончательные версии Генеральной прокуратуры. Нельзя же из одного невероятного, но очевидного, пытаться выстраивать другое, еще более невероятное!

А вот первый постулат – фундамент. Майя к убийству не причастна, и Филипп Колмацкий, который непременно расколется при допросах, лучшее тому подтверждение.

– Я все никак не мог понять, Майя, – отпив из стакана на столе воды, уставшим голосом сказал Кряжин, – зачем ты вызывала меня на ту квартиру ночью? И все удивлялся опытности в даче чаевых блондинки. А совсем недавно понял, что ничего сверхъестественного в этом нет. Ты знаешь, как правильно подавать и принимать мелочь. А тот вызов в ночь…

Он улыбнулся, невидимый для собеседницы, и прикурил сигарету.

– Я действительно был похож на «Скорую помощь». Нужно было подлечить твою будущую версию подтверждением того, что в коридор ты выходила для того, чтобы сбегать за нарзаном. На самом же деле ты видела, что твои маневры с гостиничными номерами заметила Маша, вошедшая к тебе, посветлевшей волосами, двумя минутами позже. Странно, правда? Зловредная баба из триста четвертого номера строжится и грозится разнести гостиницу в пух и прах, если горничная опоздает с пивом. Когда же та опаздывает на пять минут, та молча благодарит ее чаевыми. Впрочем, это мелочь в череде шероховатых выступов поверхности, по которой ты скатывалась все ниже и ниже. Выступы, они ведь и для прокуратуры – выступы.

Не было никакой белокурой дивы. Не было никаких кавказцев, покинувших гостиницу в тринадцать часов на следующий после убийства Резуна день.

Была Майя, горничная «Потсдама», исполнительница главной партии в чужой опере. И арию эту довести до конца не удалось. Она просит Колмацкого, с которым разделила ночь, отнести Резуну поднос. Допрашивать, конечно, будут Филиппа. Яресько, питающий к нему неприязнь, покажет, конечно, на него. Колмацкий будет врать, потом расколется и скажет правду. И Майя подтвердит алиби коридорного следователю, который даже не догадается о том, что это алиби для горничной.

На том конце таилось молчание.

– Знаешь, Майя, – Кряжин помедлил, угадывая, какую реакцию вызовет его сообщение, – мне хочется знать, как ты сейчас себя чувствуешь.

– Я поражена изумлением и вашим очевидным психическим расстройством. Пока моя вина лишь в том, что я не доехала до деревни и вернулась в Москву. И это мне хочется знать, по какому праву вы мне все это рассказываете!.. – выговорила на одном дыхании она. – Вы представляете, что вам придется все это доказывать?!

Что ж… С этим голосом еще придется повозиться. Это не Колмацкий и не Яресько. И даже не христопродавец Власов.

– Я просто хотел знать, как ты отнесешься к сообщению, что в тот момент, когда ты заходила к Резуну с ножом под платьем… – Кряжин взял паузу на затяжку и закончил: – Тот уже был давно мертв от передозировки клофелина, который вы с Занкиевым влили в его пиво.

Тишина.

Еще тишина.

И еще. И только потом – стук. И еще раз стук. Грохот. Топот.

– Иван Дмитриевич!.. – раздался в трубке знакомый с прошлого раза мужской голос.

– Что там у вас?

– У нас бессознательная баба.

– Да? – глядя на алый кончик своей сигареты, буркнул Кряжин. – Ну, вызывайте «Скорую».

И повесил трубку.

Эпилог

Первый снег лег, как и обещали синоптики, в начале ноября. Жидкое полотно опустилось на землю, и ветер, пронизывающий, злой, гонял острые и твердые крупинки по мостовым. Собирал их в кучки под бетонным ограждением тротуаров, накапливал под крышами домов и носил по воздуху, бросая в лица прохожих.

Что изменилось с сентября? Наступил холод, и ждать второго бабьего лета безрассудно. Природа берет свое неизменно, и этот снег в начале ноября нужно принимать безоговорочно, точно так же, как дождь в сентябре, судейство и смерть.

Кряжин закончил это дело. Осталась мелочь. На столе Кряжина лежал бланк с распечатанными графами, в верхней части которого значилось: «Обвинительное заключение». Оно предназначалось всем, кто остался по окончании этой истории жить. Не имел на это права, но продолжал дышать, принимать пищу, отправлять естественные надобности и видеть это небо, полное холода и сырости.

Тоцкий, тот уже ничего не увидит. Когда со дня его смерти исполнилось девять дней, советник с Сидельниковым навестил вдову и сына. Молча посидел там час, выпил несколько раз по полстакана водки, попросил у нее фото майора, которому уже никогда не стать подполковником, и незаметно оставил в комнате Андреева сына джойстик от игры.

Фотографию Тоцкого Кряжин убрал в сейф. Никто не должен знать его настоящих чувств, как не знал до сих пор.

ИЗ РАПОРТА СТАРШЕГО СЛЕДОВАТЕЛЯ ПО ОСОБО ВАЖНЫМ ДЕЛАМ ГЕНЕРАЛЬНОЙ ПРОКУРАТУРЫ РФ СОВЕТНИКА ЮСТИЦИИ КРЯЖИНА И.Д.

ГЕНЕРАЛЬНОМУ ПРОКУРОРУ РФ, 05.11.2004 Г.:

«Докладываю, что в ходе расследования уголовного дела № 173-Р/17 – 04 по факту убийства Резуна К.И. мне стали известны следующие факты.

Международной террористической организацией, филиал которой базируется на южных границах Российской Федерации, проводится крупномасштабная операция в отношении государственной власти России, направленная на подрыв государственного строя страны путем ликвидации государственных деятелей, противостоящих этому и пользующихся своим административным ресурсом.

Основными задачами МТО (международной террористической организации, название которой и руководство которой мне неизвестны поименно) являются:

1. Захват политической власти в регионах, наиболее важных стратегически для России.

2. Переподчинение интересов населения России, ориентированных на демократические завоевания, деятельности новой общественно-политической формации, которую представляют эмиссары МТО, внедряемые в преступную среду российского криминального бизнеса.

3. Захват политической и экономической власти в России.

В связи с особой важностью и высокой сложностью проверки и реализации данной информации предлагаю перенаправить ее для реагирования и проверки по подследственности в Федеральную службу безопасности Российской Федерации».

Он поставил дату, подписался и посмотрел на чистый бланк обвинительного заключения. Потом на часы и понял, что сегодня заключение Смагину уже не попадет. Так какая разница, когда он его напишет – сегодня или завтра, если отдавать все равно завтра?

Накинув куртку и смахнув со стола папку, он вышел в пустой коридор и прошел по нему до лестницы. До того места, откуда совсем недавно Сидельников возвращал Марию Райс.

И вдруг раздумал спускаться. Нашарил в кармане ключницу, медленно вернулся и забрал со стола рапорт.

Пока шел к выходу, комкал его и мял.

На выходе, прицелясь, бросил в урну. Плотный кругляш бумаги упал в ее нутро и исчез навсегда.

Менее всего советнику хотелось выглядеть наивным. Что станет с рапортом, не выбрось он его сам? В лучшем случае он окажется в том же виде в одной из урн на Лубянке. В худшем – в одной из урн на Большой Дмитровке, только этажом выше этого.

Кряжина потом вызовут и спросят: «Какая твоя главная мечта, Кряжин?» – «Мир во всем мире», – ответит он. «Тогда зачем войну объявляешь? В тот момент, когда она уже ведется, враг уже почти разбит, мы стоим у его ворот, и не сегодня-завтра он запросит о пощаде?»

А на улице действительно холодно. Сосед был прав, когда утверждал, что с непокрытой головой в Москву нынче лучше не соваться.

Зима наступает. Зима…

Примечания

1

Размещение задержанных таким образом, чтобы они не имели возможности вступить в контакт друг с другом.

2

Мошенники, подставляющие свои машины под столкновение для последующего вымогательства.

3

Ст. 222 УК РФ – Незаконное ношение оружия.

4

Ст. 137 УК РФ – Нарушение неприкосновенности частной жизни.

5

«Апельсин» – «вор в законе», добившийся положения не за заслуги перед преступным миром, а за деньги.

6

Тюремный надзиратель.

7

Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации.

8

Причинение смерти неизлечимому больному из чувства сострадания и с его согласия.

9

Руководство для судей, составленное в Византии в IX веке.

10

Ст. 209 УК РФ – Бандитизм.

11

Громкоговорящая связь.

12

Организованное преступное сообщество.

13

Отдел по борьбе с экономическими преступлениями.

14

Задержанные.

15

Внутрикамерная оперативная разработка с привлечением агента.

16

Агент, ведущий внутрикамерную оперативную разработку.

17

Героин.

18

Хулиган (вор).

19

Ст. 132 УК РФ – Насильственные действия сексуального характера.

20

Лезвие.

21

Колонии, в которых отбывают наказание осужденные из числа бывших сотрудников правоохранительных органов.

22

Особый вид наказания в Древней Руси по «Русской Правде». Наказание применялось при простом убийстве и состояло в уплате всей общиной штрафа (виры) за своего члена, которого община не выдала.

23

Высшая квалификационная коллегия судей.

24

Кошелек.

25

Тайник.

26

Легковерный, непригодный для зоны человек.

27

Дополнительная решетка на двери камеры. Обычно ставится в ШИЗО или камерах «большесрочников» вместе с сигнализацией.

28

Стальной уголок по верхнему краю шконки (вор.).

29

Колония особого режима в Оренбургской области для лиц, осужденных к пожизненному заключению.

30

Дверь в камере.

31

Прибор для бесшумной стрельбы.

32

Квартира для оперативных нужд.

33

Федеральная служба охраны.

34

Доказывали свою правоту, заведомо зная, что не правы.

35

Дегенеративная личность.

36

Раненый.

Content

Вячеслав Денисов
Дело государственной важности

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Эпилог

Примечания