Вячеслав Денисов

Доклад Генпрокурору

Тайна крупных состояний, возникших неизвестно как, сокрыта в преступлении, но оно забыто, потому что чисто сделано.

Оноре де Бальзак.

Человек, желающий найти мудреца, должен быть мудрым сам.

Ксенофан Колофонский

Часть первая

Глава первая

«Живем однова...» – подумал Иннокентий Варанов, литератор от бога, им же обделенный, сполоснул рот остатками вчерашнего пива (пить не стал – резанет горло кислотой, сожмет тело тоской по здоровой влаге), сунул ноги в кроссовки, завязал уверенными движениями шнурки и вышел из дома, что во 2-м Резниковском переулке.

Денег в карманах было до неприятного мало, что-то около шести рублей с обычным для похмельного утра обычного бродяги набором копеек. На те деньги бродяге не суждено не только выпить для удовольствия, но даже вступить в триединую формулу мужской солидарности невозможно. Что те шесть рублей? – треть в бутылке пива. А бутылку пива, как известно, на троих не пьют. Задержи его на улице любой милиционер да проверь карманы, так и выйдет. Вклиниться же в компанию знакомых, страдающих аналогичным заболеванием, вряд ли удастся (задолжал Варанов всем помногу и подолгу), а потому надежда была лишь на самого себя, болезного.

В районе пересечения переулка с одноименной улицей в голове Иннокентия Игнатьевича, как у настоящего бездомного, не озабоченного трудовой деятельностью, должны были зашевелиться мысли о наиболее доступных способах получения финансового подкрепления из известных вариантов, предоставляемых судьбой. И зашевелились.

Упоминание о судьбе не было метафорой, обязательной частью высокого штиля при изложении идей в голове пьяницы. Штиль – он был, но относился, скорее, к синоптическим определениям, нежели к литературным. Что же касаемо судьбы, то это самое что ни есть настоящее, точное мерило существования любого безработного пьяницы, остро переживающего абстинентный синдром, на коего, пьяницу, собственно, и был очень похож Иннокентий Игнатьевич Варанов. Человек с именем, но без роду, с местом жительства, но неопределенным. Как и без определенных занятий. Словом, философ в душе и пьяница по натуре.

Оглядев себя снизу вверх, Варанов убедился – так и есть.

Вернемся к судьбе. Она постоянно благоволила Варанову, периодически подкидывая случайные заработки на совершенно ровном месте. Вот и сейчас, выйдя на Резниковскую, Иннокентий (Кеша – как его звали в прошлом наиболее близкие коллеги-философы) потянулся, стараясь в этом жизнерадостном жесте не зацепиться за прохожего. Делать это в такое время суток не стоило, так как легко можно было влиться в пешеходный поток, выбраться из которого потом посчастливится лишь в районе станции метро «Сокол». Потянулся, послушал хруст суставов и впал в раздумье.

Любой прохожий, не торопись он сейчас на службу и окажись повнимательней, сказал бы – в тревожное раздумье.

Место, что он выбрал для размышлений, было подобрано со знанием дела: небольшая выемка, обозначающая подъезд с высоким крыльцом. Именно отсюда Иннокентий Варанов решил планировать день своей новой жизни. Почему новой, о том речь позже.

Имея шесть с полтиной в кармане, особо благородные поступки, как то: благотворительность, Пушкинские чтения или приезд к детдомовцам, не запланируешь, понятно. Тем паче, что ему мало кто будет в тех детдомах рад. Как, впрочем, и на Пушкинских чтениях. А зря. Ей-богу, зря.

Когда-то давно (лет двадцать назад) Иннокентий закончил филфак Саратовского института. Любил он литературу, русский роман любил, французские XIX столетия повести славил, античную драму почитал (в смысле – уважал) и преподавал по выпуске сначала в школе, а потом, увлекшись, на филфаке Саратовского института. Декламировал студентам «Эдипа-царя» Софокла, «Двух менехмов» Плавта, читал по ролям «Трильби» Нодье, но в начале девяностых филфак ликвидировали (образовали факультет кооперативной торговли), и преподавателю Варанову, дабы не нарушать его конституционных прав, предложили: либо школа в Смородинове, что под Козихой в Белгородской области, либо интернат для детей, требующих особого внимания, в Раздольном у Чанов, что за Уралом. Неготовый к таким жизненным коллизиям литературовед Варанов растерялся, собрал чемодан вещей с чемоданом конспектов и томиком Альфреда де Виньи и отправился покорять Москву.

Немного, чтобы прояснить дальнейшие пертурбации в судьбе еще молодого преподавателя, отвлечемся. Это отступление сделать можно, а потому, как говорят некоторые известные люди, должно.

Москва – город счастливых совпадений, но милостива она лишь к тем, кто шагает по ней, ничего не требуя, довольствуясь малым. К тем, кто не выясняет, какую кровь она несет в своих бесконечных кровеносных сосудах улиц, вливающихся в артерии, не пытается проверить на крепость нервишки измочаленных постоянным «Вихрем» милиционеров и не курит на ее аэродромах. Например – на Красной площади. Тех же, кто прибывает ее покорять, Москва опускает на свое дно и ставит на колени. Немало случаев известно, не стоит тратить время на судьбы тех, кого унесли артерии этого года к клоаке, да там и оставили.

Возвращаемся к Варанову.

Москва... Как много в этом звуке. Как много в нем отозвалось.

Любой, кто приезжает в Москву, чтобы его не сочли за идиота, первым делом идет на Красную площадь, что у мавзолея Ленина, потом на Арбат. Даже если сразу после этого тебя шваркнут трубой по голове и обчистят в каком-нибудь проходном дворе на Варварке, то по приезде домой в село Глухово ты можешь сказать с чистым сердцем:

– Я б-был в М-москве. Я, блин, видел ея.

На Красной Варанов побывал сразу по приезде. Ничего особенного. Единственный вопрос, который встал у него в голове сразу после выхода оттуда, был: как не ломает на ней ноги почетный караул?

Впрочем, тревога за ноги тех, кто ежедневно чеканит по двести десять шагов туда-сюда от караульного помещения до мавзолея, скоро рассеялась. Варанов нашел Арбат и побрел по нему, тая́ печаль в своем сердце, в самом сердце Москвы. Совпадение напрашивалось на издание небольшого сборника стихов, но вдруг, проходя мимо четвертого ряда фонарей, Варанов полюбил.

Он полюбил внезапно, вспыхнув, как спичка. Увлекся как раз в тот момент, когда уныло размышлял над предложенным на Московской бирже труда вариантом: Белоголовица – деревня под Козихой, где-то под Москвой.

К черту литературу! – вон тот мужик в рыжей кацавейке только что продал полотно пятьдесят на восемьдесят какому-то японцу и получил от него двести долларов.

Двести долларов! – да таких денег Варанов просто не видел. А картина? – два круга, один из которых красный, второй вообще не закрашенный, кривая рожа между ними, и все это «искусство» на голубом фоне. Двести долларов, минус краски на сто рублей, минус рамка на столько же, за вычетом двух часов воспоминаний вчерашнего похмельного сна и отображения его на куске холстины ценою десять рублей за погонный метр.

Так Варанов, человек одухотворенный, из глубинки, почитающий античную литературу и Гомера, полюбил живопись. Невелики перемены, скажет обыватель. Живопись, поэзия – все едино, если ты человек от искусства. И Иннокентий Игнатьевич, еще неделю назад преподававший в вузе литературу, отправился покорять Москву новым, прибывшим в нее гением.

Некоторая сумма у него имелась, ее он получил на бирже (не путать с ММВБ), и всю, за исключением пары сотен, потратил на масляные краски, холстину, мольберт и кисти. Ему посоветовали брать колонковые – беличьи же́стки – и лучше подходят для новичков, и он взял.

Литература заставляет создавать образы мысленные, живопись – реально существующие, ощутимые зрением, поэтому в последней Варанов полюбил импрессионизм, а в нем – кубизм. В кубизме людям от литературы, впервые взявшим в руки кисти, как правило, легче передавать окружающим свою душу.

Свое первое полотно, – оно называлось «Несовместимость», – Варанов продавал три месяца и чуть не умер с голоду. Собратья по кисти его жалели, кормили, и выжил он благодаря исключительно художественному братству. Девяносто дней новоиспеченный художник сидел и не понимал, почему кубы справа и слева от него уходят за доллары, а его собственные стоят на месте, и на них никто даже не смотрит.

– Ты пойми, – увещевал Варанова арбатский старожил Пепин по прозвищу Репин, – мало написать, нужно душу вложить.

Как вкладывать в кубы душу, Варанов не знал, поэтому стал робким маринистом. Его «Парус надежды» качался в потоке туристов около трех недель, пока к нему не подошел известный мастер морских батальных сцен Вайс. Варанова жалели все: что он тут, на Арбате, делает, тоже все знали – они все тут делали это, а потому доброхотов не убавлялось.

– Что это? – спросил Вайс, ткнув пальцем в центр холста.

– Это, – сгорая от стыда за неумело выписанные барашки волн, пролепетал Варанов, – матрос плывет на яхте.

Сказал и на всякий случай добавил:

– По морю.

– Плавает говно, – резюмировал бывший моряк Вайс. – По морю ходют. А у тебя этот матрос... Кстати, где он? А? Это матрос? Ну, так вот, он действительно плывет.

И тоже добавил:

– На яхте... Бросай ты это дело.

«Несовместимость» общими усилиями втюхали туристу-докеру из Глазго за сотню, «Парус» поменяли на купюру с изображением президента Гранта какому-то негру из Чада. Знающий английский язык портретист Смелко выступил в качестве переводчика и впоследствии, когда восхищенный негр ушел, унося холст, пояснил, что покупатель живет в городишке Умм-Шалуба, что на западе Сахары, паруса не видел ни разу, а потому сделку можно считать удачно завершившейся.

Большая часть кубистов-пейзажистов была, как и Варанов, бездомной, но считала это не пороком, а совершенством души. Истый художник должен быть свободен от всего, в том числе и от квартплаты, которую так нагло и беззастенчиво навязывают московские власти. Жила эта когорта свободных художников в обветшалом доме, готовящемся к сносу, на Сахарной; на свою нужду откладывала, но малую толику в общак вносила. Тем и существовала на общежитских началах. Варанов же, прибившийся к компании работников кисти и цвета, пришелся им по нраву, так как знал годы жизни Джузеппе Бальзамо (Калиостро) и что «прозопопея» – это не мат, а стилистический троп.

В минуты отдохновения Варанов, выпивая портвейн мастеров и закусывая их же колбасой, рассказывал художникам о судьбе Шатобриана, а на Арбате, проявив недюжинный талант словохота, убеждал туристов купить выставленные полотна на языке Стендаля в первоисточнике.

– Просила Третьяковка, – говорил он приезжим из Испании, кивая на геометрию Пепина, – но за́ла импрессионизма там еще не готова. Быть может, эта картина найдет свое место в Прадо...

– Tretyakov Gallery? – удивлялись не понимающие по-русски и еще меньше по-старофранцузски испанцы.

– Си, – скромно тупил взор Варанов.

Доходы художников, благодаря так и не уехавшему в Козиху филологу, понемногу росли, получал средства и Варанов. Вскоре он смог даже снять маленькую комнатку (сырой подъезд, третий этаж, окна во двор, пружина в диване) на Моховой. Одевался, конечно, не бог весть как, но комната! – он был уже москвич.

Однако радужным мечтам о безоблачном существовании сбыться было не дано. Портвейн медленно, но уверенно делал свое дело, и теперь по утрам Варанов уже не мог идти, не выпив некоторого его количества. Доходы день на день не приходились, а жажда мучила ежедневно, и по нескольку раз. Занял раз у Пепина, потом второй у Вайса. Когда понял, что отдать невозможно, решил на время выйти из спасшей его от голодной смерти компании художников, чтобы подзаработать да отдать долг.

Москва была покорена всего один раз, Наполеоном, и то ненадолго. Варанов это понял, когда разуверился в том, что он, особо не утруждаясь, сможет «подзаработать» и для отдачи долгов, и для собственного достатка.

В первый раз его, мастера слова и знатока биографии де Вильяка, взяли на лавке у Патриарших. Как он туда попал с Моховой, Варанов вспомнить не мог. Проснулся без почти новых ботинок, джинсов и куртки, в которой лежал паспорт и несколько жетонов на метро.

Пятнадцать суток он мел какие-то улицы, одним милиционерам известные, мыл «уазики» с мигалками на крыше и пол в дежурной части. Через две недели его, вышедшего из запоя окончательно, поставили на учет и выпихнули за ворота ОВД.

В комнату на Моховой лучше было вообще не возвращаться, потому как не плачено за нее уже больше двух месяцев, и хозяйка еще до его задержания на Патриарших предупреждала, что, если назавтра плата не поступит, то он может быть уверен в том, что она заявит кражу. Кражу старуха, конечно, не заявила, в противном случае его уже давно бы из ИВС перенаправили в СИЗО (говорят, страшное место), но, оказавшись за воротами отдела милиции, он одновременно оказался и без крыши над головой.

Пять лет.

Ровно столько Москва и арбатская пишущая братия не видела Иннокентия Варанова, опустившегося художника слова, вернувшегося в нее с покаянием.

– Кажется, я видел Варана, – шепнет, получая от американской туристки доллары, Пепин Вайсу. Вообще-то, картина называлась «Сражение под Нарвой», но, увидав на груди очкастой и прыщавой мисс пацифистский медальон, похожий на поломанный знак от «Мерседеса», Пепин представил ее как «Мир над Манхэттеном».

– Ерунда, – решительно возразит маринист. – Он давно где-то загнулся, оставшись должен мне пятьсот рублей.

– Ей-ей, видел, – поклянется импрессионист. – На автобусе проезжал мимо Резниковской, он там на крыльце какого-то дома сидел и газету читал.

Вайс смолчит, но не поверит.

А вскоре окажется, что старого художника зрение не обмануло. Уже через три дня на Арбате покажется знакомая, но уже порядком подзабытая за пять лет, с неуверенной походкой фигура литератора из Саратова. Он подойдет, поклянется, что судьба била, но о друзьях помнил, раздаст долги и вынет из обветшалой сумки несколько бутылок портвейна.

Пять лет. Они прошлись по бывшему литератору, как литовкой, – это мог сказать каждый, кто знал Иннокентия. Взгляд Варанова опустел, зрачки шарили по тылам баров и кафе в поисках нужды в грузчиках, руки почернели, лицо осунулось. Жил он тем, как сам говорил, что мыл на светофорах стекла авто, выпрашивал в метро милостыню (за что был не раз бит работодателями профессиональных попрошаек), помогал разгружать фургоны с товаром у коммерческих киосков и... Вот, пожалуй, и все. Каждое утро нового дня он выходил на улицу Резниковскую и думал, где добыть так необходимые его организму деньги. Однако долги кредиторам он вернул, а как средства ему достались, особенно никто не интересовался.

Они пили, он все больше подливал, видимо, старался загладить вину. Этому тоже никто не противился, потому что так, как правило, достается больше. Разошлись художники уже под вечер, а Иннокентий, попрощавшись с Пепиным и Вайсом, ушел к себе на Резниковскую, чтобы собрать вещи и, как пообещал, вечером следующего дня снова влиться в старый коллектив. Этому тоже никто не противился. Разрушенных домов в Москве хватает, а что касается малой толики в общак, то по последним данным видно, что судьба Иннокентия била, но разума не отняла. Напротив, он стал еще более словоохотлив, и это гарантировало неплохие распродажи.

Вот и сегодня, в восемь часов (около этого часа похмелье начинает давать о себе знать особенно сильно – это знает каждый алкоголик), он вышел из комнаты очередного, подготовленного к сносу дома и сел на крыльцо под непонятной вывеской – «Статстройуправление», дверь под которой не открывалась уже несколько лет. «Вход со двора» – вещал указатель, и только по этой причине Варанова никто с крыльца не гнал.

Дома в Москве сносят не так, как, к примеру, в Саратове. Если утром к стене подошел мужик с портфелем и написал на стене: «СНОС», то это информация не для тех, кто приедет дом ломать, а для тех, кто в нем живет. А потому утром, выходя из дома и заметив такую надпись, жильцам лучше всего прихватывать все нажитое с собой, потому что уже вечером, возвратившись, вместо пятиэтажного дома можно обнаружить лишь груду кирпичей, два экскаватора и бригаду спасателей с собаками, ищущих под завалом живых.

Тонкости эти Иннокентий знал, как-никак почти коренной москвич, а потому, спускаясь полчаса назад по скрипящим лестницам брошенного образчика сталинской архитектуры, держал в руке пакет с вещами, а на голову нахлобучил кепку. Дел сегодня было задумано много, и вещи обязательно должны будут пригодиться.

Собственно, обойтись можно было и без кепки, так как на дворе июнь, и в восемь часов уже никак не меньше пятнадцати градусов в тени. Однако выхода не было, и пакет лег рядом с Кешей на крыльце. Варанов торопливо закурил и автоматически бросил кепи перед собой, ободранной подкладкой наверх. Пока мысль стремительно идет по лабиринтам мозга, не исключено, что кто-то обронит в кепку монетку. Раз пять по два рубля, и идею можно будет развивать уже с бутылкой пива в руке. В любом случае – он нищий, претензий к которому всегда по минимуму.

Насобирав за полчаса искомую десятку, Варанов поднялся и направился к ближайшему киоску. Работа началась.

Пустая тара подсказала беспроигрышную тему. Сунув бутылку в пакет, Варанов заспешил во двор. За ночь жители квартала (дальше лучше не ходить) могли набросать в мусорные баки остатки ночных пиршеств, а это гарантировало не менее двух-трех десятков стеклянных емкостей, как две капли воды похожих на ту, что уже покоилась в его пакете. В любом случае его поймут все, кто увидит. Не прогонят.

Зайдя в ближайший от киоска двор, Кеша остановился. Машинально потрогал мочку уха и стал соображать, как мотивировать свое нахождение рядом с машиной. А она стояла, огромная, именуемая джипом, посреди площадки, между разваленной детской песочницей и лавочкой подле нее.

«Лэнд Круизер» серого цвета с зеленоватыми стеклами стоял, словно ожидая кого-то, трубой не дымил, но за рулем сидел человек. Скользнув взглядом по сторонам, Варанов медленно прошел к машине. Вынул из пакета чистую тряпку с баллончиком стеклоочистителя «Секунда» и услужливо наклонился к огромному зеркалу:

– Помыть?

Обычно об этом никто не спрашивает, это глупо. Если у каждого водителя спрашивать, мыть или не мыть, то день закончится вхолостую. Лучше быстро мыть, пока горит красный, а потом с улыбкой (но милой, а не злорадной!) склонять голову к боковому стеклу. Как правило, платили. Один раз, пять лет назад, даже перепала сотня. И откуда? – из «девятки»! Парень, наверное, просто перепутал купюры – на улице вечер стоял. Теплый такой...

Варанова водитель, несомненно, видел, как видел и тряпку с баллоном в его руках. Между тем стекло не опустил и подальше не послал.

Отработал Иннокентий на славу. Стекло горело, как только что отлитое. Хозяин джипа должен быть доволен. Он, наверное, даже очень доволен, если за те несколько минут, пока Кеша тер машину, опустил руку с соседнего сиденья и развалился в кресле.

Варанов снова незаметно посмотрел по сторонам и подошел к окну. Когда стекло не опустилось, и оттуда не появились деньги, он помялся у двери, давая повод мужику, выгуливающему неподалеку собаку-монстра, заинтересоваться необычной сценкой. Мужик с силой потянул на себя поводок со слюнявой мордой на ошейнике и остановился для финальной сцены. Сейчас, по всей видимости, из машины должен был выйти хозяин или несколько громил и вышибить обнаглевшему бомжу мозги. Еще больше он заинтересовался, когда Варанов осторожно постучал грязным ноготком по ручке двери.

Но монстр рванул, и хозяин решил пойти за ним.

Теперь, подумалось ему, хозяину, два варианта. Либо водитель выйдет и набьет-таки бродяжке морду, либо, если за рулем не отморозок, расплатится. Должен же он, водитель, понимать, что на его машину потрачено некое количество сил, которые чего-то стоят! – думалось хозяину, который, несмотря на силу, неумолимо влекущую его в подворотню, верил тем не менее в разум.

Когда же дверь не открылась и на сей раз, Иннокентий Игнатьевич понял: пора.

Он щелкнул ручкой, приоткрыл дверь и заискивающе бросил:

– Доброе утро.

Да неудачно как-то открыл, переусердствовал от волнения, что ли: вопреки ожиданиям, обманутым видимой тяжестью дверцы, она распахнулась легко и ударила Варанова по переносице...

Резкая боль в носу, оранжевые, как утреннее солнце, круги перед закрытыми глазами.

Дорого в Москве дается рубль, дорого.

Последнее, что видел мужик, уходя со своим массивным псом в арку, был бомж, зажимающий рукой кровь, льющуюся из носа. Видать, добился своего бродяга, получил...

В другое время, лет пять назад, Варанов ничуть не удивился бы, если бы получил в ответ перстнем в глаз. Однако, вопреки всему разумному, Кеша, зажимая рукой капающую из носа кровь, нагло повторил:

– Доброе утро, говорю.

Лет пять назад, когда он только начинал, Иннокентий понял бы, что попал.

На водительском кресле джипа сидел полноватый мужик одних с ним лет, но в два раза шире, в пятьдесят раз чище и в тысячу раз дороже одетый.

«Он спит вечным сном» – напрашивалась аллегория в голове филолога, когда он рассматривал вылившуюся из затылка и засохшую на воротнике и груди белоснежной рубашки и серого костюма кровь.

«Это труп», – мелькнуло в голове нищего Варанова.

У Иннокентия не подкосились ноги. Напротив, мозг стал работать чище и размереннее. Любой другой, относящийся к себе нежно и бережно, ушел бы от джипа и тотчас скрылся в каком-нибудь другом административном округе, по дороге постаравшись забыть о случившемся. Но это был удел другого, не Варанова.

Не теряя более ни секунды, он протянул через труп водителя руку и забрал с соседнего сиденья пухлый портфель. Оглянувшись, похлопал по карманам толстяка в джипе, определил, в каком находится бумажник, прихватил и его. Хотелось снять еще и перстень с пальца, но как полагал Кеша, на это у него уже не оставалось времени.

Последнее, что он увидел, осторожно прихлопывая дверь, был маленький флажок российского триколора, застывший в своем трепыхании на лацкане пиджака водителя.

Через полчаса Варанов, спустившийся со второго этажа своего, готового к сносу дома, направился к станции метро. У него сегодня много дел: нужно срочно влиться в компанию Пепина и Вайса, чтобы не выходить из нее до последнего момента. Когда этот момент наступит, зависело уже не от него, а от тех, кто будет осматривать джип под запись в протоколе.

Кто знал его пять лет назад, мог бы с уверенностью заявить – настроение у него было тревожное.

Глава вторая

Координационное совещание, созванное Генеральным прокурором, обещало быть долгим и нудным. Долгим, потому что перечень тем, касающихся повестки дня, был пресыщен сочетаниями: «борьба с терроризмом», «уличная преступность», «межнациональная рознь», «результаты проверки исполнения законов органами, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность». Интересен в плане получения новой информации о деятельности отдельных структур правоохранительных органов был лишь последний вопрос, но он стоял особняком и оглашение его было назначено под конец совещания. По остальным же вопросам можно было вести разговоры в течение оставшихся лет жизни. И даже по одному, любому из них, можно было засидеться до конца квартала. Потому и нудным.

Поговорить, а уж тем паче – поспорить, было о чем. Тем не менее существующие на правовом поле пни и овраги, увеличивающиеся в числе и расширяющиеся в масштабе, заставляли Генерального все чаще пренебрегать качеством совещаний, делая основной акцент на количество рассматриваемых вопросов. Нельзя, предположим, провести координационное совещание, минуя вопрос о терроризме. Или, разобрав его по костям (что маловероятно, учитывая время совещания – оно не могло длиться вечно), упустить вопрос о вновь обострившихся отношениях среди этнических меньшинств. А меньшинств в Москве... Много меньшинств. Так что, если их из Москвы убрать, то станет ясно, почему на улицах воют собаки, а по Тверской ветер гоняет перекати-поле.

Сложно сейчас в Москве. И упрекнуть Генерального не в чем. Поддержать хочется, словом заступиться за него, да только не до этого. У каждого из присутствующих свои проблемы, сугубо специфические, хоть и единые по смыслу с остальными. Разобщение преступных сообществ, предотвращение сезонных преступлений, борьба с наркобизнесом. Каждый занимает свою нишу, делая общее дело.

Генеральный знает, что город в страхе. Хоть и вещают телекомпании и газеты – все под контролем, обстановка на самом деле сложная. О контроле особый разговор, слово свое о нем Генеральный еще скажет. А пока смотрит прокурор на близких по духу, им собранных коллег и думает, как судно развернуть, чтобы волны через борт не плескали. Понимает, что кровь льется и все труднее раны зажимать. Закон смешон, несовершенен, но кто совершенен? А это – и обвинение, и оправдание. Попробуй подступись с таким законом, начни-ка с ним воевать. В том смысле – что об руку с ним, с законом. Вступишь в бой, перешагнешь через передний край обороны – а закон из-под руки выворачивается и вместе с ворогом прет тебя на исходную. Несовершенен закон, двулик, как Янус.

Раньше в Генеральную прокуратуру заявления от граждан приходили: спасите от судебного произвола. Сейчас пачками документы приходят: спасите от произвола председателей судов и квалификационных коллегий судей. И от кого приходят? – от судей! А письма не простые, письма увесистые – по килограмму приложенных документов, подтверждающих факт того, как можно судью уничтожить, будучи председателем областного суда. Судей районных, судей областных, независимых и делу справедливости служащих, уничтожают пачками, как быдло. Председателева работа, нет сомнений. Окопается такая тварь за столом председателя областного суда и чинит расправу над всеми неугодными. Коллегия квалификационная – своя, притертая без шва, Совет судей – рядом, прирученный, с руки морщинистой, старческой, чуть дрожащей, вскормленный и вспоенный. Стоят друг за друга насмерть, команда «Варяга» по сравнению с ними – дети.

Попробуй на этом правовом поле с такими пахарями пни повыкорчевывай! Все лучшие вершители правосудия в отдельных областях из судов уже давно вытеснены, остались те, что задачи решают, далекие от правосудия, близкие к кормушке избранных. Это кто в областной суд из районников хочет? Эта? Вот пусть она и рассматривает дело по иску судьи такой-то к председателю ее суда по защите чести и достоинства. Это кто в областном суде хочет остаться? Эта? Вот она-то и будет рассматривать жалобу судьи такой-то на решение квалификационной коллегии судей о лишении последней полномочий. А там посмотрим, кто в областной суд попадет и кто в нем останется. По выполняемым задачам и заслуги. Свои своих казнят во имя чести главного старца – будьте уверены, старец еще лет пять в кресле просидит.

Шлюховатое правосудие, само себя имеющее, а во главе всего этого областного дворца терпимости – подонок мстительный, всем почему-то кажущийся застенчивым ублюдком, а потому милым и безобидным. Организует у себя во дворце празднества пошлые, отмечая годовщины суда то по календарю земского уклада от 1801 года, то от Рождества Христова, то от декрета Совнаркома. А потому в позапрошлом году суду областному двести стукнуло, в прошлом – две тысячи, а в текущем – восемьдесят. И все даты-то круглые, почетом не обойдешь, добрым словом не минуешь.

Знает Генеральный, знает, как в одном таком суде субъекта Российской Федерации юбилеи каждый год отмечали. Собрание приближенных, весь зал заполнивших (не «своих» судей, независимых, туда – ни ногой, ни туфлей!), а среди них рассеявшиеся демократической дымкой – приглашенные извне, ничуть не связанные должностными словом и делом со слепой Фемидой:

– От завода имени Струйкина областному суду – пять холодильников и два кондиционера!..

– От общества очень закрытого типа, типа акционерного – две путевки на Канарские острова!..

– От лица без юридического образования без образования юридического лица – снегоход областному суду и ружье!..

И вручают, и хвалят, и благодарствуют... О «спонсорских» суммах в незаметных конвертах сказано в громогласных поздравлениях не было ни слова, да только все эти цифры до последнего нуля – вот они, в папке Генерального, что в сейфе, на отдельной полочке.

Тут не только Генеральный, тут любой, мимо дома на Большой Дмитровке случайно идущий, спросит: а зачем суду областному две путевки на Канарские острова? Как бы не понимая, спросит, не догадываясь, кто именно из областного суда туда, на острова, направится. С ружьем все понятно. Про ружье вопросов не будет. Смертную казнь никто не отменял, мораторий, он до поры – мораторий. Он на то и мораторий, чтобы его то объявляли, то отменяли. Как операция «Вихрь-антитеррор». Все в курсе, когда он объявлен, но никто не знает, когда его отменят. Каков приход, такая и Дума. А приход последние годы такой был улетный, что понять совершенно невозможно: то ли он по вине пустившего на «косяки» предвыборные листовки электората случился, то ли по какой иной причине. Как бы то ни было, Дума наполнилась певцами, вокалистами, бардами, кинорежиссерами, бывшими спортсменами и бизнесменами, которых не успели посадить до вручения тем депутатских мандатов.

Вот раньше, помнится, еще до коренных реформ, обеспечивающих просветление правового поля, куда интересней было. Взяли и зацепили думцы, кого бы вы думали? Правильно, бывшего Генерального. Тот уже сам не рад, ничего ему не нужно, говорит – ложь это все, и низко для меня честь оправданиями марать. Мол, кто свят и чист, никогда не опустится до оправданий. Тем более на подобные темы. А темы были, надо сказать, еще те.

Но думцы (народ того созыва был, ох, кова-а-арный) сказали твердо – поддерживаем Генерального! Надо еще выяснить... тот ли это Генеральный, о ком речь идет? Не другой ли? Депутатский запрос направить, прояснить ситуацию до последней позы...

Запашок с Охотного ряда пошел, надо заметить... Сильный такой запашок.

Генеральный (бывший) говорит – ах, оставьте. Я никогда не соглашусь на это. Я лучше уйду. Уже и заявление я написал. А Дума: ну, почему же так скоро?.. Не так уж часто у нас интересные заседания случаются...

В Думу, как на Олимпиаду, каждые четыре года самых лучших шлют. Но в прошлые созывы интереснее было. Бывает, как разложит этот хор на несколько голосов тему какую да как затянет... Сейчас певцов еще больше, но раскладывать уже не получается. Не получается раскладывать, хоть убейся. Вообще-то, сказать честно, этот хор прошлогодних спортсменов главную песню еще не затянул – обустройство на улице Улофа Пальме у них продолжается, не до песен, но что-то подсказывает Генеральному, что проблем не убавится.

Знает все Генеральный, знает. Положение у него такое, знать все про вся. А что не рассказывает о сокровенном вслух, так положение молчать обязывает. Говоруны все – вон они, на экране кинозала Государственной думы.

И теперь кто пояснит, как с этим хором в пятьсот человек и судами субъектов Федерации, выше описанными, работать? А работать нужно, да при этом еще держать масть человека справедливого, вдумчивого, нетерпимого к нарушению прав человека. И преступления раскрывать, и олигархов, чьи вышки на Севере они сами подсчитать не могут, к ногтю щемить. Зажрались, лоснящиеся. Клубы футбольные приобретают, игроков оптом закупают, шале в Швейцарии к рукам прибирают – используют, словом, государственные деньги на собственные нужды. А ты попробуй с этими певунами да мерзавцами из областных судов порядок наведи!..

А Президент, он ведь, хоть в пучину погружается да в небе парит, на земле-то все видит. Раньше проще было.

– А скажи, Генеральный, – спрашивал бывший бывшего, – как у нас, понимаешь, с правопорядком в стране в плане сенсационных раскрытий громких преступлений?

– Погядок, – пожимал плечами бывший, не сводя глаз с бывшего, – все под контголем.

И брал он под контроль, и брал, и брал. Взял под контроль столько, что теперь можно с уверенностью сказать: действительно, под контролем у него было все.

А сейчас Президент не тот. Не прокатит с ним такая загогулина, ей-ей, не прокатит.

Посмотрит, чуть голову склонив, и спросит, посмотрев в глаза, как умеет делать лишь он один: кто? когда? почему? Мол: имена? фамилии? явки?

И как-то сразу нехорошо на душе становится. Тут хоть бери под контроль, хоть не бери, а все одно отвечать – и кто сделал, и когда будет раскрыто, и почему не раскрыто до сих пор. А ты попробуй с этими хористами да золотушными из областных судов поиграй в викторину! А начнешь в этой Думе концы искать да зажравшихся председателей судов (о единицах речь, понятно) к ответу призывать, сам респондентом станешь. Вопрос – ответ – привет – демобилизация. Часы на память, орден, грамота, караси в Балашихе.

Ум, честь и совесть – вот что должно присутствовать в каждом поступке Генерального. Внутри должен оставаться не заметный никому юмор, а вокруг него, доносясь до самого футбольного субъекта Федерации, – тонкий, не перебиваемый ничем аромат профессионализма.

Знал Генеральный об этом, верил в себя и помнил все обо всех. Око государево, это не наркоманский зрачок. Взглядом чистым, но тяжелым ощупывает Генеральный всех, кого на координационное совещание собрал.

Интересная картина получается, занимательная. Директор ФСБ, тот сам прибыл. Человек чуткий, внешне милый и застенчивый, хотя голову тоже чуть клонит и руку на руке на столе держит. Стаж... Всегда готов к ответам, врасплох не застанешь, единственный недостаток – бывает, работу делает чуть большую, чем нужно. Один сахар в подвале рязанского дома чего стоит. Но не ошибается тот, кто ничего не делает. Ребята его, дай бог им здоровья и многих лет, трудятся – позавидовать стоит. Хоть и тоже с хитрецой. Сядет, бывает, Генеральный сводки сверить да правовую сторону вопроса осветить для самого себя и странные вещи обнаруживает. Написано в документе, черным по белому написано, не сотрешь: «28.11.2003 г. оперативным подразделением по борьбе с контрабандой наркотиков Новосибирской таможни задержан груз героина весом в 24,5 кг, следующий из Афганистана на Дальний Восток РФ транзитом через Новосибирск».

Браво. Ребята из таможни серпом выбрили шариатские бороды и подчистили за погранцами из Таджикистана. Работают люди? Работают. А кто-то говорит, что их реорганизовывать нужно, потому как толку от них – как с козла молока. Но неплохой удой тот козел дает, надо сказать. 24,5 килограмма героина если на дозы разделить, то получится, что все население Владивостока сможет пребывать в хорошем настроении и не замечать отсутствия света и горячей воды месяца полтора. Но опера из Новосибирской таможни сработали так, что очевидного во Владивостоке не скрыть.

Отложил листок прокурор, пометил. Читает дальше. Другой документ, с другим же угловым штампом, читай – из другого ведомства: «28.11.2003 г. сотрудниками УФСБ по Новосибирской области задержан курьер межрегиональной преступной группировки, занимающейся торговлей наркотиками. Общий вес героина, переправляемого им транзитом через Новосибирск, составил 24,5 кг».

Вот-те на! Какие-то странные партии через Новосибирск ходят. Все по 24,5 кг и в один день. Новосибирск, получается, не географический центр России, а ее центр наркоторговли.

А это что?.. А это – письмо-оперативка из только что появившегося на свет, но уже начавшего «агукать» Комитета Госнаркоконтроля. Сообщают: «В ходе реализации оперативной информации сотрудниками Комитета по Новосибирской области 28.11.03 г. задержана партия героина, следующая транзитом из Афганистана на Дальний Восток». Ни много ни мало – без пятисот граммов четверть центнера.

Это что на поверку выходит-то, позвольте? С одной стороны, молодцы, ребята, профи. Однако как-то беспокойно за будущее становится. Если в одной столице Сибири за день опера срубают с приезжих по 73,5 кг тяжелого наркотика, то... Тогда почему нет сводок за 27.11? За 29.11? Или 28 – число такое, когда прут и прут? Опять же, если вдуматься, то все страны «Золотого треугольника», вместе взятые, столько мака вырастить просто не в состоянии. Площадей, простите, не хватит.

Копнул Генеральный тему, выяснил, успокоился. Глаза чуть прищурил, эмоций не сдал. «Во взаимодействии»! И как он не заметил? Полистал снова бумаги – нет, все правильно, 3 раскрытых преступления зарегистрировано. Все в Новосибирске, в один день, вес тот же. Три раскрытых преступления. Во взаимодействии... Да какая разница, если 3 преступления уже раскрыто? Работают люди, работают. Надо уметь во взаимодействии работать.

Председатель Комитета сам на совещание прибыть не смог, отзвонился, прислал зама. Генеральный – человек опытный, психолог отменный. Директор ФСБ сидит, спокоен, слушает. Замминистра МВД внимателен, глаз с прокурора не сводит, всегда готов к предложениям и дополнениям. А вот зампредседателя Комитета, полковник, пишет. Слово услышит – записывает. Возразит кто – перечеркивает. Служака, однозначно. Генеральный понимает: Комитет сформирован, можно сказать, вчера. Люди в него попали разные, притереться не успели, да и смысл работы для многих нов. Трудяга этот в полковничьих погонах – с «земли» в Комитет прибыл, в Управлении Западного административного округа работал, общественным порядком заведовал. А сейчас по наркотикам орудует, все больше учится, чем приказы отдает. Пусть пишет. Ему просто еще никто не сказал, что новые знания увеличивают объем незнаний.

Для чего, собственно, Генеральному прокурору собирать координационные совещания?

Все просто. Ответ кроется в 24,5 килограмма героина, изъятых у несчастного таджика группой в погонах разных цветовых оттенков. Нетрудно представить, в какой ужас его привело такое количество народа. Взаимодействие это называется, если таджик не понял.

Проблема лишь в том, что это не полнокровное взаимодействие, где каждый делает свою работу, а банальный дележ информации с целью регистрации работы на всех. Создай иные комитеты, министерства, ведомства, туда придут все те же люди, и никто не в силах отбить у них привычку делиться, лукавить и показывать больше, чем имеешь.

Потому и нудное это совещание, что трудно переубедить, тем более воспитать. Все будут делать то, что делали на протяжении долгих лет. Стаж!

Дверь в комнату для совещаний, дубовая дверь, на бронзовых петлях от притолоки до пола, приоткрылась, и в проеме ее появился человек в отутюженном кителе старшего советника юстиции.

– Прощу прощения, – предупредил Генеральный речь зампредседателя Комитета (мол, парой слов перебросимся, не считать за пренебрежение).

Человек в кителе пересек залу, склонился над плечом Генерального и стал что-то нашептывать, чуть добавляя энергетики в свою речь едва заметным шевелением руки. Участники совещания чертили взглядами по лицам прокурорских, пытаясь разгадать причину появления помощника Генерального, но ничего интересного из этого перекрестного осмотра не вынесли.

Едва помощник прокурора вышел за дверь (входить во время заседания кому-либо без особых на то причин запрещалось, и все это знали), как она снова подалась вперед, и появился полковник милиции.

Странно, но Генеральный пригласил его войти и направиться к тому, к кому он, собственно, и пытался прорваться сквозь кордон у наружной стороны дверей.

Перешептывание повторилось с тем лишь отличием, что в нем участвовало другое ведомство. Полковник скрылся за дверью, и Генеральный, сделав паузу, заметил:

– Простой пример того, что говорим мы много, а в действительности, на деле, как было, так и остается. «Взаимодействие», называется. А ведь, Михаил Сергеевич, и мой помощник, и ваш заместитель говорили об одном и том же.

– Пожалуй, – едва заметно, насколько допустимо в разговоре с Генеральным, улыбнулся замминистра. – Если вам сообщили об обнаружении трупа депутата Оресьева, то так оно и есть.

За столом движений не возникло: во-первых, статус собравшихся не тот, чтобы переглядываться и языками цокать, во-вторых, и покрепче вести слышали. Однако депутат – это уже нехорошо. В смысле, вдвойне нехорошо.

– Это тот Оресьев, что из «Отчизны»? – лишь уточнил зампредседателя Комитета.

Сообразительный полковник, далеко пойдет. Если не остановят.

– Из нее, – сказал директор. И добавил так, что даже полковнику это показалось навязчивым: – Из нее, из нее...

– А труп криминальный? – не унялся полковник из Комитета.

– Такое впечатление, что да, – сказал Генеральный и выскользнул из цепких лап необходимости делать серьезные заявления.

Право, тяжело бывшему полковнику из УВД по ЗАО здесь присутствовать. Язык слышится русский, а смысл сказанного доходит с трудом.

«Обвыкнешь, переведешь, – мысленно резюмировал, прочитав мысли милиционера, Генеральный. – Не такие ума набирались».

На том совещание можно было считать законченным. Возможно, оно длилось бы еще часа два, однако двойное вмешательство в привычный ход совещания указало на более важные проблемы. А проблема перед Генеральным сейчас стояла одна. Понять, что произошло, найти первые нити и выяснить хотя бы предварительную версию случившегося. Не пройдет и часа, как поступит вызов к первому лицу государства. И чего хотелось Генеральному меньше всего, так это на залп: кто? когда? почему? – ответить: «Все под контролем».

Ни черта не под контролем!

Выйдя из залы совещаний, Генеральный прошагал по коридору, сотрясая своим крепким и могучим телом пространство, и распахнул свою дверь.

– Начальника следственного управления ко мне, – не оборачиваясь, предупредил он секретаря, и вошел.

Несколько листков, поднявшихся над стопкой в момент его энергичного движения, опустились на место. Убедившись в этом, Нелли Ивановна Смешко, секретарь Генерального, подняла трубку.

– К нему? – раздался в трубке приятный голос.

– К нему, Егор Викторович, – улыбнулась секретарь и тоже предупредила: – Не в духе.

Егор Викторович Смагин, начальник следственного управления Генеральной прокуратуры, человек весьма приятный и по-своему симпатичный, работал с Генеральным уже четыре года. Должность начальника управления, совмещенная с должностью старшего помощника Генерального прокурора, обязывала ко многому, но и многое предоставляла. В свои неполные сорок восемь старший советник юстиции Смагин представлял собой фигуру заметную не только в физическом плане. Впрочем, о последнем также упомянуть стоит, ибо человека выше ростом (речь идет о сантиметрах) Смагина в Генеральной прокуратуре не было. Все свои сто девяносто восемь Егор Викторович содержал в боеготовности, крепости, и не было никого, кто решился бы тягаться с ним силой на руках, хотя предлагалось это не раз.

Смагин относился к той породе тактичных людей, которые, поняв, что ресурс политических ходов иссяк, переходят в атаку и действуют, опираясь на убеждение Гете о том, что «когда же все использованы средства, тогда разящий остается меч». Людей в следственное управление подбирал он сам, естественно, консультируясь с Генеральным. Без консультаций никак, потому что приказ подписывать, несмотря на занятость, все же последнему. Однако прокурор помощнику верил и еще ни разу не почувствовал сомнений.

Начинал Смагин с «земли», как принято говорить у понятливых в этой области людей. Начав трудиться следователем районной прокуратуры Брянска, он дорос до заместителя прокурора области, а в самом конце второго тысячелетия стал и прокурором. Генеральный, о наитии которого в прокуратуре ходили легенды, Смагина приметил, около года рассматривал в упор и, лишь когда убедился, что порчи на том нет, пригласил для беседы. Не так уж часты случаи, когда областные прокуроры становятся начальниками следственных управлений Генеральной прокуратуры. Это как если бы председателя областного суда ни с того ни с сего (просто ростом вышел) пригласили отправлять правосудие в Конституционный суд.

Это как если бы директора завода, коих в России сотни, назначили бы на должность первого заместителя министра тяжелой промышленности.

Или как если бы директора школы вдруг пригласили в Москву и усадили в кресло заместителя министра образования.

И последний пример для последней категории граждан. Это как если бы вокзального вора вдруг привезли в Сочи, на воровской сходняк, и надели бы на голову корону. Пример тоже не впечатляющ, однако теперь представителям всех социальных срезов населения страны ясно, что отличался Смагин не только ростом и удачливой ловлей жар-птицы за хвост, но и умом недюжинным, и хваткой известной.

Карьерный рост любил, но по трупам, лежащим на этой дороге, ведущей в постоянный подъем, не ходил. Никого подсидеть не успел, а потому косых взглядов не ловил. В Генеральной прокуратуре вообще со взглядами этими поспокойнее. Это Генеральная прокуратура (ребя-я-ята...), а не районная. Впрочем, кто этого не понимает, тот здесь и не трудится.

Больше всего в людях Смагин ненавидел слизь. Не ту, что из носа, в инкубационный период ОРЗ, а душевную. Доносы на коллег не терпел, хотя в его должности положено данный вид информации к сведению принимать и ее же реализовывать. Крикунов и агитаторов не любил, зная, что под сильными страстями часто скрывается слабая воля. Словом, человеком он был противоречивым, хорошо его знавшим казался не по той стороне дороги идущим, однако именно эти качества позволяли ему оставаться человеком порядочным и обаятельным.

Обаятельный начальник следственного управления Генеральной прокуратуры?.. Бывает.

Что не нравится людям в нем – покрыто пеленой туманности, хотя раз в Смагина все же стреляли, и следствием того явилась не шальная пуля, а вполне конкретная, осязаемая очередь из автомата Калашникова. Осязал он недолго, недели две, а потом снова вернулся в кресло прокурора области. Кто знает: не после ли той очереди, прогрохотавшей в центре Брянска, всегда занятый Генеральный его и приметил?

Генеральная прокуратура опутана сотнями километров телефонных проводов. Вместо них достаточно было бы по одному сотруднику на этаже, специально назначенному на эту должность, с поставленным баритоном и цепкой памятью, способной объять сотни имен и фамилий. Но цивилизация давно отошла от сигнальных костров и трещоток, а потому, вернувшись от Генерального, Смагин опустился в кресло и поднял трубку с телефона. Звонить в соседний кабинет – неловкое занятие лишь поначалу. Потом привыкаешь.

Уважал Смагин Кряжина по-мужски крепко, дружбой с ним не побрезговал бы, случись так, однако в Генеральной прокуратуре дружить не положено. Положено за исполнением законов и соблюдением прав человека надзирать, уголовное преследование в соответствии с полномочиями осуществлять, да деятельность правоохранительных органов по борьбе с преступностью координировать.

До дружбы ли? С этим бы разобраться...

Глава третья

Все утро Кряжин искал топор.

Чтобы эта фраза приобрела более чудовищный смысл, следует выразить ее в более доступном виде.

Все утро седьмого июня 2004 года старший следователь по особо важным делам следственного управления Генеральной прокуратуры Российской Федерации Кряжин Иван Дмитриевич, советник юстиции, искал в Генеральной прокуратуре топор.

Зачем ему понадобилось изделие, состоящее из лезвия с обухом и деревянной ручки, именуемой топорищем, предназначенное для рубки и колки, для всех оставалось загадкой. Некую подсказку давало слово «колка», но все сотрудники управления эту мысль решительно отторгали, зная воловатый внешне и интеллектуальный внутри гений Кряжина. Тому и в голову не пришло бы использовать плотничий инструмент в целях укрепления конституционных прав и свобод граждан.

Сломался, наверное, дверной замок – скажет следователь районной прокуратуры, любой из всех, кто рано или поздно обязательно сталкивается с проблемой входа в собственный кабинет или выхода из оного.

Но Генеральная прокуратура, помимо функциональной деятельности, отличается от районной еще и тем, что советники юстиции с топорами в руках по ней не ходят и собственные двери не ломают.

Так зачем топор Кряжину? – ломали головы коллеги удрученного бесперспективностью поиска инструмента следователя.

Пока все терялись в поисках ответа – новость многих отвлекла от дел и насторожила, – Ивану Дмитриевичу улыбнулось счастье. Обойдя все кабинеты и спустившись вниз, он прошел в кладовую завхоза, по пути журя себя за то, что не догадался сделать этого раньше. Справедливости ради следует заметить, что он, проработав на Большой Дмитровке три года, не знал, что в глубине первого этажа сложного по своей архитектуре здания находится кабинет такого должностного лица, как заведующий хозяйством. Дорогу показал, пусть дети его будут здоровы, прокурор-криминалист Молибога.

Выпросив у старика орудие, Кряжин завернул его в кусок холста, прихваченного у того же завхоза, и поднялся к себе наверх. Занятие это – прыжки по лестницам – Кряжин считал делом неблагодарным, здоровье изнашивающим и нервы изматывающим. В свои сорок два он был чуть более тучен, чем того требовала формула вычисления идеального веса: «рост минус сто», хотя мужчиной был крепким и к телу своему, как и Смагин, относился с уважением. Тем не менее, сказывались гены отца, закончившего карьеру тяжелоатлета в сорок лет. Сам Кряжин никакого железа, за исключением завхозовых топоров, не тягал, предпочитал футбол, особенно с участием родного «Торпедо», и пользовался тем, что ему дала природа к тридцати. То есть к периоду, когда рост и формирование организма заканчиваются окончательно.

Если бы в здании под номером 15, на Большой Дмитровке, не было Кряжина, его стоило бы придумать. Без таких людей жизнь местных сотрудников была бы скучна и однообразна. Гений Ивана Дмитриевича, перемешиваясь с его особенностью попадать в совершенно непредсказуемые для данного заведения ситуации, витал по Генеральной прокуратуре, освещал в сумрачные сентябрьские дни, грел февральскими вечерами и пах ароматом неизменного «Темперамента» от Франка Оливье.

На третьем этаже потух свет? Идите к Кряжину. Это он включил кофеварку.

Адвокат нефтяной компании «Вестнефть» дал показания на ее владельца? Спросите у Ивана Дмитриевича, как этого добиться, не используя мясорубку, шило и клещи. Спросите, да только он вам не скажет.

Любил ли он? – иногда задумывались некото-рые.

Было дело, дело прошлое. Десять или двенадцать лет назад (он сам уже не помнил) встретилась ему женщина, от которой исходило тепло. Она служила в Большом театре, специализируясь на ролях второго плана, но Кряжину хватало и этого. Это был безумный роман: цветы, фуршеты, страсть, истома... Смагин первым почуял неладное и начал издалека поговаривать о том, что у него есть друг, который два раза женился на артистках и оба раза прогорел. «Не завидую, – по пять раз на дню повторял всуе Смагин Кряжину, словно им и поговорить-то в Генеральной прокуратуре было больше не о чем, – тому, кто с артисткой свяжется».

Вышло так, как и предполагал Смагин. Вышло, как у бессмертного Булата, – ему кого-нибудь попроще, а он циркачку полюбил. А уж Окуджава, простите, знал, о чем писал. Артистка сделала некое подобие фуэте и улетела в Гагры с каким-то режиссером Якиным.

– Любовь одна, но подделок под нее – тысячи, – изрек на следующее утро после случившегося Кряжин.

Смагин смотрел на него с нескрываемым изумлением, пытаясь если не по запаху, то хотя бы по прожилкам глаз определить величину удара, постигшего Кряжина. Не обнаружив ничего из ожидаемого, Смагин понял, что этого человека просто так свалить нелегко.

Многие из знавших Кряжина считали, что Иван Дмитриевич рожден для подарков. Ему-де везет, ему светит солнце ярче, чем остальным, и напирали на то, что существует в мире категория людей, которым все дается легко волею случая, а не усилия.

«Стоит ли возражать? – думал Кряжин, когда до него запоздало доходили эти чужие мысли вслух. – Бывает, – усмехался он, – светит. Но ведь и так случается, что порою от бессонницы и бессилия с ума сходишь, прежде чем до истины дойдешь!»

Так не компенсация ли это за те ночи мучений и напряжения нечеловеческого?

Скажете тоже: везет...

Всем везет, не все видят это. А потому не все пользуются. Зато когда чужая манна мимо их голов сыплется, тут они поговорить мастаки.

Везет Кряжину, бесспорно, везет. Работает и с головой дружит – потому и везет. Кто не знает, в какую гавань плыть, для того попутного ветра не бывает.

Если кто-то полагает, что в Генеральной прокуратуре работают монстры, коим чужды секс, пиво и сауна, то он глупец, коих не видел свет. Работают там не монстры, люди, причем некоторые, такие, как Кряжин, болеют за «Торпедо», а другие (Генеральный, например) за «Спартак». И секс бушует, и пиво случается.

Для прищуривших в страшной догадке глаза следует решительное пояснение: не в пятнадцатом доме по Большой Дмитровке, не дождетесь.

Пьют и посещают сауну и ткач, и судья, и учитель математики, и следователь прокуратуры. Даже Генеральной прокуратуры следователь и тот выпивает и моется. Дяди пьют и тети. Главное, чтобы это происходило, говоря словами из уже затронутой «цирковой» темы, – «не на работе» и при точном знании трех положений: с кем, сколько и по какому поводу.

Войдя в кабинет, Кряжин поставил топор в угол, накинул на него рогожу, чтобы людей не пугал, и вызвал конвой с арестованным.

Тот, в отношении кого была избрана мера пресечения «содержание под стражей», семейного дебошира не напоминал. Скорее, в нем виделся владелец сети казино или половины морского побережья Крыма. Впрочем, почему – виделся? – он и был владельцем сети казино Москвы, небезызвестный в криминальных кругах Сажин. «Одежда весит никак не меньше двух тонн долларов – и это в июне» (цитата из пояснений Кряжина Смагину около недели назад), взгляд наглый, уверенный в незаконности избранной меры, отсвечивающий перспективой для хозяина и бесперспективностью для следователя по особо важным делам. Вменялся, между тем, владельцу игрового бизнеса, по меркам столицы, плевый «косяк» – покушение на жизнь депутата Московской городской думы, явившегося первопричиной отбора лицензии на занятие упомянутой деятельностью.

Взрыв был, никто этого не отрицал, но вот от причастности Сажина к этому взрыву решительно отмахивался сам Сажин. Был еще один, кто это отрицание мог свести к утверждению в обратном, и Кряжин искал его долго и старательно. Догадывался Иван Дмитриевич и о ста тысячах долларов, уплаченных в качестве задатка за производство небольшого хлопка под «Мерседесом» законодателя, догадывался и о том, кто тот задаток выплатил. И кому выплатил, тоже догадывался.

Работа была проделана немалая, и в тот момент, когда киллер-неудачник, уже боясь за свою жизнь, позвонил Кряжину и дал предварительные пояснения, через два часа он почему-то был обнаружен в собственном доме на Рублевском шоссе с раскроенной головой. А с раскроенной головой в суде, как и на предварительном следствии в кабинете Кряжина, хоть разбейся окончательно, веры к себе не возымеешь.

– Нечем вам меня присовокупить с делом, – полагая, что излагает высоким штилем, говорил вчера Сажин Кряжину.

– Совокупить с телом всегда есть чем, – возражал не склонный к самобичеванию Иван Дмитриевич.

И сегодня, едва Сажин вошел в кабинет, первое, что он увидел, было лезвие топора, заботливо укрытое следствием от посторонних глаз. Второе, что представилось его воспаленному ужасом сознанию, – лицо довольного Кряжина.

– Присаживайтесь, Яков Александрович, – говорил упрямый «важняк» (отказался сегодня утром, подлец, от ста тысяч «зеленых»). – Наступил момент истины. Все, что мне осталось, это выяснить, сами вы наносили удар гражданину Мыссу или это делал ваш очередной исполнитель. Он утверждает, что это делали вы. И я его понимаю. Семь-десять лет – судья точно знает, сколько – на дороге не валяются.

Игрок по жизни, Сажин, не сводя с края лезвия глаз, колебался недолго. Эту партию он продул вчистую. Шестерка Баулов должен был убрать исполнителя покушения на депутата и исчезнуть из города. Убрал топором, как и велено было, чтобы не отсвечивало откровенной «заказухой». Так, мол, залез алкаш в дом поживиться, а тут и хозяин проснулся. Что делать было алкашу? С его-то несколькими, мол, судимостями?

Сейчас топор здесь, Баулов тоже, и эта сволочь не хочет становиться «паровозом». И Сажин перестал колебаться.

Кряжин же, владеющий основами человеческого общения, уже давно уяснил для себя простую истину, изложенную некогда Владимиром Лениным в письмах к Арманд: «Если уж непременно хотите, то и мимолетная связь-страсть может быть и грязная, может быть и чистая». Известно доподлинно, что имел в виду, размышляя об этом, Владимир Ильич, обращаясь к Инессе, но для Ивана Дмитриевича эта мысль давно открылась с другой стороны: что бы ты ни делал, вступая в контакт с подозреваемым, насколько бы сомнительно ни выглядели способы достижения истины, главное, чтобы до предела распахнутой оставалась сама истина, являющаяся закону.

Самое сложное порою оказывается таким простым, что основное усилие нужно направлять не на поиск доказательств, а на банальный обман. Не вопрос, что завтра это уже не получится, но и не факт, что до этого додумался бы кто-то еще.

«Покушенца» в стиле «эсерского» выпада начала прошлого века увели через час. Отобрав письменно все самое необходимое и закрепив тем факты, Кряжин, чтобы тот не напорол в горячке лишнего, дал ему время подумать и разложить по полочкам все, на чем Сажин теперь, при помощи адвоката, будет строить свою защиту. Пусть строят. Теперь это уже не главное.

Теперь главное. На что он, собственно, потратил минут тридцать сегодняшнего утра.

Проклятый сейф снова стал дурковать, только в отличие от дней предыдущих нынче вовсе отказался открывать дверцу. А без сейфа следователю никак нельзя. В сейфе дела, а без дел следователю в прокуратуре делать нечего. Вчера металлический шкаф – как его мудрено называют инвентаризаторы – замкнулся, как пойманный с поличным вор-рецидивист, и наотрез отказался выдавать тома уголовных дел. А в томах: справки, экспертизы, допросы, осмотры... А следователю, как и участковому без свистка, без бумаг нельзя.

Нет, день наступивший преподносит сюрприз за сюрпризом. Один с утра пораньше расклад полный дает ни с того, ни с сего, второй по той же причине запирается наглухо...

Бог здоровьем не обидел, Кряжин приналег, и дверца, с возмущенным грохотом отскочив от железного уголка, ударилась о стену и стала вибрировать, как камертон.

Теперь новая напасть. Того же завхоза, возвращая топор, придется уговаривать на установку нового замка.

А вы что думали? – следователи Генеральной прокуратуры другой жизнью живут? Если бы...

А, все равно, день начался хорошо. Сажин не сдюжил, сломался, а это – главное. Да и сейф тоже не сдержался. А, говорят, Кряжину просто везет. Работает, потому и везет.

Топор же нужно было возвращать, что, собственно, Кряжин и собрался делать, однако его движение к двери остановил телефонный звонок.

Иван Дмитриевич кинул взгляд на наручные «Сейко». Для обеда с Волощуком еще рано, для совещания у Смагина поздно. Тем не менее, это был начальник следственного управления.

– Иван Дмитриевич, срочно зайди ко мне.

Было с чем идти, и Кряжин, секунду подумав, вовремя спохватился и с улыбкой положил топор на стол. Нет, не это он имел в виду, размышляя о багаже, который следует прихватить с собой на вызов...

Вот теперь можно и к начальнику следственного управления Генеральной прокуратуры следовать. На то он и следователь.

– Это хорошо, что Сажин продавился, – несмотря на откровенно приятную новость, Смагин казался не очень обрадованным.

В кабинете Егора Викторовича всегда пахло полиролью и чистотой. Есть такой запах, напоминающий букет дуновения свежего ветерка, хорошего настроения и тонкого, едва уловимого привкуса терпкого аромата одеколона Смагина. Почему некоторые считают, что пахнут только дурные дела? Чистота тоже имеет запах. У Кряжина такой атмосферы в кабинете не встретишь. У него основную палитру запахов составляют бумажные оттенки: бумага чистая, бумага, покрытая буквами компьютерной верстки, бумага, заполненная чернильными рукописями. Еще пахнет выхлопными газами, но вины Кряжина в этом нет. Кабинет его на третьем этаже, форточки в любое время года распахнуты, и в помещение каждый день врываются невидимые клубы бензинового перегара. Невидимые они лишь поначалу, если же эту копоть не удалять в течение недели, то портрет Президента и портрет Ломброзо, глядящие со стен друг на друга, покрываются тонким слоем копоти. Копоть, как и любую грязь, Иван Дмитриевич не любит, не приемлет, а потому есть у него и тряпка специальная, и стеклоочиститель для портретных рамок.

В прошлом году, когда горел торф, дело обстояло еще хуже: закроешь окна – задыхаешься, откроешь – задыхаешься еще быстрее. «Важняка» Ваина в те дни увезли на «скорой» прямо в больницу. Следователи – они только на вид сильные и важные. На самом деле – это люди, имеющие сердце, которое часто дает сбои.

Смагину проще: его кабинет на четвертом этаже, а потому газов все меньше. В период борьбы с торфяниками Егор Викторович раздобыл где-то фильтрационную вставку в форточку да так напасть и переждал.

Кабинет у Смагина больше, и это понятно. Говорят, одно время в нем сидел сам Гдлян, фамилию которого весь Советский Союз привык произносить лишь вкупе с Ивановым, как в свое время Ильфа не разлучали с Петровым. Одно время некоторые думали, что Ильф-Петров и Гдлян-Иванов – это два человека, один из которых писал о Бендере, а второй об узбекской мафии. Интересное дело, если вдуматься: Ильф, Петров... Иванов, Гдлян... Такое впечатление, что пары начинают казаться гениальными лишь тогда, когда что-то недостающее у одной национальности компенсируется избытком у второй. И, соответственно, наоборот. Кряжин часто думал об этом и готов был голову заложить на спор о том, что у Иванова с Петровым ничего бы не получилось, как не получилось бы у Ильфа с Гдляном. Когда русского слишком много, нужно тотчас искать катализатор, который направит нескончаемый поток энергии первого на разумные дела.

– В невероятное время живем, Иван Дмитриевич, – вздохнул старший помощник Генерального прокурора и стал расстегивать на рубашке пуговицу. Он пришивал ее утром самолично, но чуть перетянул нить. Раньше бывало: раз! – пальцами, и воротник отскакивает в стороны, как запружиненная кобура. Сейчас не получается. Пуговица после пришивания мужской рукой так врезалась в материал, что без второй руки никак не обойтись. – В страшное время. События разворачиваются стихийно, и окажись в любую минуту неготовым к встрече с неприятностью, окажешься за бортом этих событий.

По тому, сколько тянулась пауза, и некоторой отвлеченной лексике начальника следственного управления, которого Кряжин всегда понимал и без одухотворенных аллегорий, он догадался, что наступившее утро не столь уж безоблачно, каким казалось в первые свои часы.

– Простите за эпатаж, Иван Дмитриевич, времени для объяснений – почему вы, а не кто-то – нет, а состояние мое близко к растерянности. Я только что от Генерального, он также не в лучшем расположении. Чтобы вам было понятно: в таком состоянии духа находится присевший лев.

– Присевший для чего? – спросил Кряжин, решив оборвать затянувшуюся прелюдию сразу и навсегда.

– Для прыжка, Иван Дмитриевич, для решительного прыжка. Мы все сидим, дергая от нетерпения хвостами, а команды для решительного рывка нет.

Похоже, Смагин на самом деле был взволнован. Он опять тянет с главным, размышляя о вечном. Все от прокуратуры требуют, но вместо того, чтобы сдернуть намордник, тихо командуют: «к ноге»...

– Ладно, Егор Викторович, я понял, – следователь сделал последнюю попытку вернуть начальника на землю. – Где меня ждут?

– Ты пойми, Иван, дело на контроле у Генерального. И, похоже, не только у одного его. Резниковскую знаешь?

– Речь об улице или о сумасшедшей, которая три года назад зарезала жениха своей дочери? Если об улице, то она в Западном административном округе, если не ошибаюсь, – не дожидаясь разрешения, Кряжин присел уже давно, но сигареты из кармана потянул только сейчас. Вспомнил, что Смагин не курит, убрал.

– А фамилию Оресьев слышал?

Кряжин напрягся. В мае сего года в Генпрокуратуру поступил депутатский запрос из Государственной думы, в котором автор, депутат блока «Отчизна» Оресьев П.Ф., просил организовать проверку некоторых членов другой оппозиционной партии на предмет их причастности к событиям, которые вот уже восемь лет разворачиваются у южных границ страны. Сосредоточившись, Иван Дмитриевич вспомнил даже некоторые фамилии и фразы из запроса. Самая интересная из них звучала так: «В связи с активным ростом капитала отдельных членов партии «МИР» и участившимися финансовообъемными терактами на территории Республики Чечня просим вас организовать проверку данных лиц на причастность к финансированию международного терроризма и отмыванию средств, нажитых преступным путем...» О Пеструхине каком-то и иже с ним речь шла, кажется.

Проверку проводил «важняк» из управления Смагина Любомиров, и, когда у последнего в ходе работы начали проявляться признаки плохо скрытого раздражения (это стал замечать даже Смагин), Любомиров сам пришел к Кряжину. Говорил долго, сбивчиво, чаще произносил не указанные в запросе фамилии, а фамилию автора проекта, показывал рукой на стену (там находился его кабинет), перечислял свои дела, находящиеся в сейфе за этой стеной, и через фразу повторял:

– У меня, ... семь дел с фамилиями фигурантов, от одного упоминания которых, ... Москва, ... положение упора присев принимает, а мне дают эти... запросы, словно я только что вышел из отпуска и не знаю, чем заняться!! ... Посоветуй, что делать?

По тем выкладкам, которые представлял в Генпрокуратуру Оресьев П.Ф., Любомирову светили долгосрочные командировки в Мандози, Ашкелон, Фелис-Гомес, Ачхой-Мартан и Нурата.

Собственно, приходил-то Любомиров не возмущаться, а поделиться радостной новостью – путешествие виделось ему долгим и приятным. Когда же от своего интеллектуально одаренного коллеги Любомиров узнал, что эти города находятся в Палестине, Мексике, Чечне и Узбекистане соответственно, он посерел лицом и почему-то сразу сник.

– Ну, а Мандози? Мандози, Кряжин? Итальянское ведь название...

– Название, может, и итальянское, – согласился Иван Дмитриевич, – но дали его городу, расположенному на юге Афганистана. А что ты расстроился, Сергей? Загоришь, проветришься.

Проветриваться в Афгане, как и секторе Газа, Любомиров почему-то не хотел и всячески пытался славировать между плохим самочувствием, которое у него вызывают южные широты, и неотложными делами в столице. По акцентированным возмущенным выкрикам коллеги Кряжин догадался, что при такой загруженности в Москве, как у исполнителя депутатского запроса, тому не может помешать лишь Фелис-Гомес, тот, что в Мексике. Командировки во все остальные места отстирывания преступного капитала просто вышибут из-под ног «важняка» табурет и заставят просрочить все дела, находящиеся в производстве. По старой привычке опытного сыщика пользоваться случаем и вникать во все, что не имеет отношения к нему, Иван Дмитриевич изучил документы, после чего вернул их владельцу и сказал, что помочь ничем не может. В крайнем случае, если ориентироваться на предоставленные из Думы документы, сказал он, можно избежать поездки в Марокко.

Именно поэтому он сейчас и вспомнил фамилию Оресьева. Вспомнил сразу, как и улицу Резниковскую.

– А что делал на Резниковской депутат Госдумы? – резонно поинтересовался Кряжин, подумав вдруг о совершенном отсутствии связи между улицей, которая по планам городского комитета по архитектуре почти полностью готовилась к уничтожению по причине переизбытка ветхого жилья, и народным избранником с Охотного ряда. – Принимал наказы избирателей?

Смагин пожал плечами, явно давая понять Кряжину, что для того он сейчас и поедет на территорию Западного административного округа, чтобы ответить на этот вопрос и сотни других, которые появятся сразу после получения ответа на первый.

Окружная прокуратура, милиция, судмедэксперт – все эти люди, появляющиеся в местах обнаружения трупов, были уже на месте. Но на груди трупа сиял значок депутата нижней палаты, а это обязывало прибыть к месту еще как минимум одного человека – следователя Генеральной прокуратуры.

Правильно сказал Смагин – присевший лев. Если бы нашли труп жителя Резниковской улицы, качественный состав присутствующих ограничился бы «нижней палатой» прокуратуры округа. Ну, а поскольку депутат проживал не на Резниковской, а на Улофа Пальме, да еще и сам из нижней палаты, тут, конечно...

Кряжин, который уже мчался в черной «Волге» и разглядывал по сторонам яркие рекламные щиты, прекрасно понимал, что депутата-законодателя за пару тысяч стрелять в затылок не станут. Депутатов бьют по более веским основаниям. Но из оснований у Кряжина пока было только одно – основание черепа, пробитое пулей неустановленного оружия.

Ничего пока в активе не было, если не брать в расчет джип «Лэнд Круизер» и мертвого депутата в нем.

Глава четвертая

Иван Дмитриевич Кряжин относился к той породе следователей (не группе, не категории, а именно – породе, ибо настоящими следователями, как говаривал сам Кряжин, становятся лишь после сложных генетических трансформаций предыдущих поколений), которые очень хорошо понимают, что нужно делать, когда, приезжая к месту совершения дерзкого преступления, следователь упирается лбом в стену. Эти знания становятся востребованными, когда становится понятно, что стена гораздо крепче головы сотрудника Генеральной прокуратуры.

Следственная тактика – неизменный спутник любого, кто решается ступить на тропу распутывания клубка, уводящего в лабиринт. Без понимания необходимости тактики в таком лабиринте делать нечего. Начало распутывания сложной системы резко отрицательных человеческих отношений, именуемых «преступлением», начинается не в тот момент, когда следователю становится ясна картина происшествия: на заднем сиденье джипа раздается выстрел пистолета, и на приборную панель брызжут мозги народного избранника...

Почему окружная прокуратура сообщила об убийстве в прокуратуру Генеральную? – вот основной вопрос, которым должен задаться следователь, подъезжающий к месту преступления.

Ответ: потому что убит депутат Государственной думы. Потому что убийство депутатов всегда носит более серьезный подтекст, нежели банальная «мокруха», сотворенная над «вором в законе». Депутата убивают в двух случаях: а) он сделал все возможное, чтобы кто-то заработал очень мало денег или не заработал вовсе, и противной стороной это воспринято реально; б) кто-то решил, что нужно депутата остановить, пока он не заработал все, и это тоже для противной стороны очевидно.

Кто-то скромно назвал палату «нижней», и не всем понятно, с чем это связано. Нижняя, потому что внизу, с людьми, делает все для людей и ориентируется на их нужды? Или она нижняя, потому что выше некуда – над ней лишь Господь?

Как бы то ни было, окружная прокуратура свое слово уже сказала. Все, что касается людей – в их ведении.

Иван Дмитриевич из наиболее приметных своему образу жизни предков выделял только одного: дед Кряжина, Евграф Поликарпович Кряжин, служил околоточным надзирателем на Пречистенке. Хоть и мало похожего, а нет-нет, да и вспомнит Иван Дмитриевич предка, сходит в церковь, поставит свечку. Шутил он насчет генеалогии, конечно, шутил. Юморил с серьезным лицом, приводя многих в недоумение по поводу такого демографического анализа. Все, что Кряжин знал, что умел и чем пользовался, он вынес не в генах, а из своего тяжкого труда во Владимирской прокуратуре, откуда родом был, и где начинал службу в структуре «ока государева». Еще молодым следователем читал книги, ходил по пятам за «зубрами», распутывающими узлы «мокрух» и изнасилований на владимирских улицах и в квартирах, вникал в каждое их слово, привыкал к каждому их жесту.

Следователь прокуратуры, не важно, какой – Генеральной, окружной, районной, – должен всегда помнить несколько правил, которые отличают его от остальных людей в погонах.

Правило простое, но запоминают его не все. Не все, а потому из-под таких следователей дело «берется на контроль» и находится под тем контролем вечно.

Не бывает убийства, о совершении которого знает лишь сам убийца.

Обязательно есть еще кто-то, кто видел или слышал что-то либо «до», либо «во время», либо «после». Свидетель – спаситель всех следователей, чья карьера поставлена на кон.

Но свидетеля найти мало. Свидетеля нужно понять, а еще сделать так, чтобы он понял следователя. В противном случае это будет не свидетель, а субъект, способный без личного интереса и не подозревающий об этом укрыть преступление так, что потом распустить его по ниткам будет просто невозможно.

Всех свидетелей Кряжин, как человек умный, делил на четыре категории.

Ситуация: разбито окно, и рука хозяина квартиры крепко держит конопатое ухо маленького мерзавца, первого попавшегося на глаза после выхода хозяина на улицу. Кто он, этот шкет, – видел, как окно «выносили», или сам «выносил»? Вот вопрос так вопрос... Он тем труднее, чем дальше хозяин стоял от окна. И вопрос превращается в «глухарь», если в тот момент, когда кирпич залетал в окно, хозяин сидел в ванне и мылил подмышки.

Собственно, ничем ситуация не отличается от той, которую сейчас наблюдал Кряжин, глядя, как молодой следователь из прокуратуры Западного округа пытается разговорить деда у джипа.

Потому-то всех и допрашивают сначала, как свидетелей, что понять нужно, кто он на самом деле, этот с в и д е т е л ь. Вот кто этот дед и эта тетка сорокалетняя, возражающая на показания деда и тем окончательно сводящая с ума молоденького следователя?

Первая группа: дед обладает нужной информацией, правильно ее воспринял. И хочет и может правильно воспроизвести ее следователю, получается (то же касается и тетки).

Вторая: дед с костылем владеет нужной информацией, но понял ее неправильно, а потому неправильно следователю и передает.

Третья: дед в серых брюках и коричневом пиджаке с орденом Отечественной войны второй степени информацией владеет, но сознательно ее скрывает или выдает такую, что лучше бы не выдавал вовсе (не забыть о тетке).

И, наконец, четвертая группа, к коей вполне может быть отнесен этот старик с гладко выбритыми щеками, в голубой матерчатой кепке и с бесплатной газеткой-агиткой в правом кармане пиджака: он вообще не понимает, о чем ведет речь следователь, но следователь полагает, что дед информацию скрывает, и причин такому «непониманию» деда, по мнению следователя, может быть множество.

– Подойдите сюда, – тихо велит Кряжин следователю, старику и тетке одновременно, пресытившись их бестолковой перебранкой. – Вы кто?

Вопрос обращен к старику с клюкой, поэтому он, подбоченясь, тычет пальцем в джип и изрекает голосом, похожим на звук из сломанного кларнета:

– Я говорю: вот из этого трактора утром вышел человек с портфелей и ушел в сторону Зыряновской. Ковырялся в салоне минуты две, потом хлопнул дверцей – я аж от окна отскочил, думал – выстрел. Нет, смотрю – мужик с портфелей. Хлопнул и ушел.

– Вы кто?

Дед опешил: так его в этом дворе еще никто не унижал.

– Да Михеич это, из тридцать второй! – помогла тетка, сообразив, что это как раз тот момент, когда можно взять вожжи беседы в свои руки. – Он контужен на Висле, поэтому не все слышит.

– Как я понял, слух у него неплохой, – заметил между делом Кряжин, пытаясь понять, где в этом доме расположена тридцать вторая квартира. – А вы кто?

– А я Семиряжская, из сороковой. Вы старика не слушайте, вы меня послушайте. Сегодня сплю, вдруг, часа в два ночи – бах! – я проснулась. Подхожу к окну – стоит этот джип. В нем вот этот, с головой разбитой, и еще один. Через минуту второй вышел, а этот остался. Я думаю – ну, довез приятеля, сейчас и сам уедет, и пошла спать. А утром милиция приехала. Такие дела, товарищ милиционер.

Кряжин, чуть пошевелив шеей, освобождая кадык от воротника, задрал голову вверх. Тетка дважды указала на свои окна и теперь ждала орден за участие в раскрытии дерзкого убийства.

– А как мужчина выглядел? – и ему еще трижды пришлось уточнить: какой, когда и во сколько, что уже сейчас дало Кряжину все основания полагать, что его водят за нос.

– Лет тридцать пять – сорок, – без раздумий заявила тетка из сороковой. – Серый пиджак, черные брюки, на ногах – туфли. Да, туфли на ногах, – добавила она, давая Ивану Дмитриевичу лишнее основание думать о ее причастности к третьей свидетельской группе.

Дед тут же встрял в разговор, заявляя, что было не два часа, а половина девятого, что не тридцать пять – сорок, а за сорок и не пиджак, а обычные тряпки уличного бродяги: серая куртка, неопределенного цвета штаны и кроссовки. Спор грозил перейти в боестолкновение, каждый гнул свою линию, причем гнул так настойчиво, что могла возникнуть убежденность в правоте обоих одновременно. К джипу стали стягиваться дополнительные силы с обеих сторон, Кряжину надоело, и он решительно ткнул пальцем в окна на четвертом этаже:

– Гражданка, эти пластиковые окна ваши?

Та призналась – ее.

– Они с шумоизоляцией – раз, уличный фонарь над джипом разбит – два, из ваших окон видна лишь крыша машины – три. Вы будете продолжать настаивать на том, что слышали выстрел? И что в два часа ночи на неосвещенной улице через крышу автомобиля видели, кто там сидит и как выглядел вышедший?

Разоблаченная, она злобно пробормотала что-то о том, что «помогать милиции – дело неблагодарное», подхватила сумки, с коими полчаса назад во дворе и была застигнута врасплох молодым следователем, и заспешила в квартиру с пластиковыми окнами.

– Вы спросили – мои окна? – я ответила, мои! Но я же не сказала, что дома в два часа ночи была! – сообразив, что в горячке рассказывает всему двору свою биографию, спохватилась она и заторопилась в подъезд.

Глядя ей вслед, Иван Дмитриевич готов был поклясться, что мужа у женщины нет, острота жизни, так необходимая ей в эти годы, пропала, а потому лучшее, до чего она может додуматься, это поучаствовать в детективе.

Освободившись от злоумышленницы, Кряжин развернулся к ветерану и еще раз слово в слово выслушал историю об утренних хлопках дверью.

– В бродяжьей робе, говорите?

– В ней...

В джипе работал прокурор-криминалист Молибога, ровесник Кряжина. Судебный медик к телу Оресьева пока не прикасался, зная, что очередь его наступит лишь после того, как следователь произведет осмотр. Несколько милиционеров в кепи и высоких ботинках, в которых нынче ходят все, кому положены погоны, гнали толпу на невыгодное для той расстояние, молоденький следователь окружной прокуратуры не отходил от «важняка» из Генеральной ни на шаг. Бросая на него мимолетные взгляды, Кряжин по-доброму таил на губах улыбку. Вот так же когда-то, лет двадцать назад...

– ...Я встаю всегда в восемь. Просыпаюсь, конечно, когда бог уснуть даст, гораздо раньше, около пяти. Но лежу, потому что делать нечего, почту приносят только в половине девятого...

Узкая дорога, разделяющая дом с такими же узкими, словно встроенными в насмешку – шириной в метр – газонами. Слева – полуразрушенное здание. Похоже, валили вчера и будут валить сегодня, потому что неподалеку замер без хозяина мощный бульдозер и экскаватор с грузом величиною с комнату в малосемейке.

В Москве уже давно ничего не сносят методом подрыва, что обходится гораздо дешевле и быстрее. Где-то в конце девяностых, после Каширского шоссе, Буйнакска и Пятигорска у людей произошел психологический надлом, и от взрыва в нескольких километрах, от которого раньше не проснулся бы даже этот ветеран, страдающий бессонницей, у многих может просто отказать сердце.

Не сносят сегодня в Москве подрывом, трактор используют, по старинке. Кажется, еще пара лет, и запретят салюты. Страшно. Хоть один во время фейерверка умрет – уже убийство. А кому хочется грех на душу брать?

«Вчера домишко сносили, – думалось Кряжину. – Пыль вот она, и на дверях дома, и на тротуаре. Следов вокруг джипа натоптали – святых выноси. Расстояние большое от стройки до дороги, а потому исключается, что стреляли из развалин, с прицелом, и в окно, открытое справа от Оресьева, попали. Но сзади все-таки кто-то сидел, иначе зачем было бы депутату окошко позади себя наполовину приспускать? Слева бы приоткрыл. Да и тому не нужно было бы, если не курил».

– Молибога, – крикнул Кряжин криминалисту, не переставая слушать деда. – Посмотри-ка на земле, рядом с джипом, где окошко приоткрыто. Может, словишь удачу за хвост?

– ...Подхожу к ящику – точно, есть «Отчизна». За что уважаю депутатов, так это за печать. Вот, к примеру, не будь «Отчизны» с ее газетами, откуда бы я узнал, что в стране премьера сменили? Телевизора у меня нет, так что «ящик» у меня только один. Тот, что между первым и вторым этажами. На «Правду» на пенсию не раскошелишься, радиоточку отрезали, потому как к сносу готовят. Что старому дрищу делать?..

– Ну, это вы чересчур, – возразил Кряжин.

– Ничего не чересчур, – обреченно отмахнулся дед. – Среди прочей прессы, встречающейся в ящике, наиболее уважаю «Отчизну». Что партию, что газету. И название правильное, и власть критикуют. А вот, взять, к примеру...

«Картина, вообще, странная. Если не стреляли со стройки, а стреляли с заднего сиденья, тогда почему кровь на рубашке есть, на пиджаке есть, а на внутренней стороне лобового стекла нет? Почему ее нет и на передней панели салона?

Опять же, не вопрос. Могли стрелять из мелкокалиберного пистолета или иной прилады – сейчас их в Москве пруд пруди. Пуля пробила затылочную кость, сплющилась, уже внутри врезалась в кости лица и отскочила обратно. В голове фарш, снаружи – скромные свидетельства об имевшем место зверстве. Продумано, не вопрос... Если стреляли, конечно, с заднего сиденья. Впрочем, экспертиза на эти вопросы ответит, главное, их задать».

Молибога вернулся с целлофановым пакетиком, в котором болтался металлический предмет, похожий на крупную авторучку. В СССР такие пользовали школьники для уроков русского языка. Зеленым подчеркивается сказуемое, синим – прилагательное, черным – глагол, а красным учитель ставит двойку за то, чтобы школьник не страдал дальтонизмом.

– Что сие?

– Сие есть предмет, используемый в качестве огнестрельного оружия, – подумав, Молибога добавил: – Так, во всяком случае, мне кажется.

– Где изыскал?

– Где и надеялся изыскать, когда не нашел на ковриках – в кармашке спинки сиденья.

Молибога – хороший человек. Впервые Кряжин встретил его здесь, в Генеральной, а потому кажется, что тот трудится в ней всю жизнь. Из-за своей фамилии Николай постоянно претерпевал трудности, но никогда не соглашался изменить своему родовому имени. Предлагали фамилию сменить, жена уговаривала, с девичьей фамилией Голицына:

– Коля, я умоляю. Есть из чего выбрать. Голицыны Россией управляли.

А однажды Генеральный, застав Николая Ефремовича в лаборатории за игрой в компьютерный тетрис, сказал:

– Молибога, моли бога, тебе до пенсии всего ничего осталось.

Услышал этот дуплет Николай и впал в панику. Спасибо Кряжину, находившемуся в тот момент в лаборатории, объяснил, что именно имел в виду Генеральный, иначе ходить бы Молибоге до самой пенсии в опаске, что беда может случиться в любой момент.

Работал с Кряжиным Молибога часто, так что разговаривали они на языке, более им близком и непонятном для большинства окружающих.

Проверит Николай «предмет», проверит. Он по этой части мастак, каких в Генеральной днем с огнем не найти.

Но все же, как стреляли? Экспертиза, она, конечно, до сантиметра расстояние вычислит, но хочется узнать уже сейчас, чтобы поверить этому деду, нудящему прямо в ухо:

– Я видел его, как себя в зеркале. Роста среднего, чуть пониже вас будет. Телосложением тощий, как этот ваш эклерт (указал на выискивающего что-то под джипом Молибогу), а одет хуже, чем я. Бродяга, я так думаю.

Был ли звук выстрела? – Нет.

Торопился мужик от джипа? – Дюже поспешал.

Что в руках держал? – Пакет срамной, с коим бомжи Москву перед приезжими позорют, и портфелю черную, толстую.

Подозрений у человека тем больше, чем меньше он знает. Иван Дмитриевич относился к этому со всею своей мудростью, а потому не паниковал по поводу десятков версий, заметавшихся в его голове косяком чаек, а все больше смотрел и слушал. Уметь смотреть и слушать – главные качества следователя. Не стоит пытаться вычленять главное из услышанного в первую минуту, ибо давно Кряжину было известно, что есть ложь, есть очень большая ложь, а есть свидетельские показания.

Вот солнцу, тому было все равно. В отличие от женщин и мужчин, проявивших себя крайне любознательными, но очень боязливыми субъектами, к джипу старались пролезть все, но заглянуть внутрь не спешил никто; солнце выползло на небо, полностью завладело им и начало свою неспешную прогулку. Заглядывало в помойные баки, подчищенные еще ночью бродягами, светило в лобовое стекло большой машины во дворе, для стоянки такой машины не приспособленном, словом, любопытствовало и замараться не боялось.

Для Кряжина наступил самый нелюбимый, но один из самых важных моментов в работе. Он всегда оттягивал его, словно ждал, что выйдет какой-то указ об отмене протоколирования места происшествия осмотром, но каждый раз, понимая, что это почти главное, вынимал из пачки бланк протокола.

Следователь нерадивый производит осмотр с тем умыслом, что осмотр является частью следственной работы, и за его непроведение, мягко говоря, благодарность не объявят. А потому картина, описанная им в протоколе, являет собой некое подобие фривольных фантазий Пикассо в его бессмертной «Гернике». Читая такие протоколы при проведении судебного следствия, судьи, те, что понезависимее и беспристрастнее, начинают чувствовать легкое головокружение от невозможности мысленно обозреть и сформировать в своем понимании нарисованный сюжет. «Смешались в кучу кони, люди» – это не из батальной сцены попытки покорения Наполеоном России. Это суть протокола осмотра места происшествия следователем, не носящим в папке (ранце) погон государственного советника юстиции (маршальского жезла).

Кряжин такой подход к делу презирал, к людям, к нему склонным, относился с усмешкой и имел на сей счет свое собственное мнение. Осмотр – начало всех начал, считал Кряжин, он дает возможность следователю получить информацию для выдвижения общих и специфических версий о событии, личности преступника, совершившего убийство, и при условии слаженной работы криминалистов и оперативников получить данные для организации поиска преступника по горячим следам.

Ох, уж эти горячие следы...

Попробуй, зашагай по ним, зная, что убийство заказное, а ручка-самострел куплена вчера на Горбушке! Это при «бытовухе» частенько случается, что убийцы засыпают рядом с трупом пораженного врага и совершенно не понимают, почему наутро их будят двое в форме, двое в штатском. Будят, зачем-то бьют и надевают наручники. Вот это и есть горячие следы – настолько горячие, что с места сдвинуться не в состоянии. Бери, разделяй их в камерах и властвуй.

Условия, при которых производится осмотр, температура, освещение...

Местность... Привязка, расположение относительно объектов... Стройка. Эта стройка! – она не дает Кряжину покоя!..

Автомобиль... Марка, номер кузова, цвет, номер двигателя, его объем, запах внутри... Материал сидений, невскрытый блок сигарет «Парламент» в кармашке одного из них... Молибога получил резкий втык и сейчас показывает место, из которого он не должен был вынимать «самострел» ни при каких обстоятельствах. Понятые, кажется, внимания на этом не заострили. В любом случае замечаний и вопросов не последовало. А Молибоге за проделку втык нужно будет сделать еще раз.

Труп...

Из протокола осмотра трупа 12.06.2004 г., г. Москва, место составления – площадка перед домом 18 по ул. Резниковской:

«Труп мужчины, приблизительно сорока лет, находится на переднем водительском сиденье автомобиля в положении сидя. Голова трупа откинута на подголовник сиденья и чуть наклонена влево. Левая рука трупа располагается между сиденьем и дверцей, в момент открывания дверцы рука провисла. Правая рука ладонью вниз лежит на подлокотнике, расположенном между водительским и пассажирским сиденьями. Ноги трупа широко расставлены, ступни находятся под педалями автомобиля, чуть вывернуты внутрь...

Рот трупа полуоткрыт, в правом уголке рта видны следы запекшегося темного вещества, с левого угла рта свисает засохшая нить слюны со следами бурого вещества. Глаза трупа полуоткрыты...

На затылочной части головы трупа имеется ранение, напоминающее входное отверстие от пули. Волосы на затылке длиною около пяти миллиметров, опалены вокруг раны. Других повреждений на теле трупа на момент его осмотра в 12.47 не обнаружено...

На трупе надет пиджак и брюки из идентичного (на вид) материала светло-серого цвета в белую полоску, расстояние между полосками 10 миллиметров. На подкладке пиджака и брюк имеются вшитые фирменные ярлыки размером 60х37 мм черного цвета с вышитыми золотистой нитью надписями на английском языке: «Ricco Ponti. Design of Itali». Под указанные ярлыки вшиты ярлыки-«флажки» размером 22х15 мм черного цвета с арабскими цифрами: «44».

На левом лацкане пиджака обнаружен значок, символизирующий развевающийся вправо Государственный флаг России. На оборотной стороне значка имеется резьбовая гайка, имеющая по окружности надпись: «Московский монетный двор»...

Правый лацкан пиджака, его воротник и правая часть груди покрыта веществом бурого цвета. На задней части правого рукава (в районе локтя) имеются два пятна, оставленные веществом бурого цвета размером 20х30 мм и 24х32 мм соответственно...

На ступнях трупа обнаружены туфли черного цвета со шнурками черного цвета, каблуки имеют следы ремонта (нижняя часть каблука заменена и окрашена в черный цвет). На подошвах видны плохо видимые цифры «43». Носки хлопчатобумажные, черного цвета, без видимых следов долгого ношения...

На шее трупа обнаружена цепь из металла желтого цвета толщиной в 1 (один) миллиметр простого плетения, на цепи имеется медальон из металла желтого цвета в виде иконы Божией Матери, держащей на руках Младенца. Медальон размером 32х15 мм, толщиной 2 мм. На изделиях имеются пробы в виде вдавленных штампов женской головы в старорусской короне и цифрами: «525».

Правый внутренний карман пиджака вывернут и свисает наружу, в левом внутреннем кармане пиджака обнаружено удостоверение красного цвета. Осматриваемый документ представляет собой корочки с внутренними вкладышами, изготовленными типографским способом на бумаге белого цвета, оттеняемой красно-сине-белым фоном. На лицевой стороне удостоверения произведен оттиск краской золотистого цвета с изображением Государственного герба РФ и надписью: «Государственная Дума Российской Федерации». На внутренней левой стороне вкладыша значится номер удостоверения «2056», имя владельца «Оресьев Павел Федорович» и надпись «Депутат Государственной Думы РФ», выполненные типографским способом с использованием компьютерной верстки. В типографски выполненной графе «Дата выдачи» в правой стороне вкладыша компьютерной версткой значится: «30 декабря 2003 г.». В типографски выполненной графе «Подпись владельца» красителем черного цвета выполнена роспись от руки... В левой части вклеенного вкладыша размещена цветная фотография размером 39х58 мм без углового штампа, с нанесенной поверх фотографии печатью, исполненной синим красителем, по окружности которой читается надпись: «Государ... ая Д...ма Российской Фе...рации» с изображением в центре двуглавого орла...

Фотография в удостоверении соответствует внешнему облику лица трупа...

Иных документов в одежде трупа и среди вещей, находящихся в осматриваемой автомашине, не обнаружено»...

Щелк!.. Щелк!..

Молибога работает как заправский фотограф над выламывающейся в сексапильных позах топ-моделью. Разница лишь в том, что выламывается, пытаясь заснять разнообразие поз объекта, фотограф.

– Что думаешь, Ваня? – тихо, чтобы посторонние не обратили внимания на панибратство и тем не разочаровались, спросил Молибога. Солнце поднялось достаточно высоко, криминалист взмок и являл собой упревшего от погони за организованной преступностью голливудского полицейского.

– Думаю, что по Мальоркам этот парень ездить не привык, – доставая сигареты, бросил, еще раз взглянув на начавшую редеть толпу, Кряжин. – Точнее, не привык к моменту осмотра его трупа. За будущее его, останься он жив, ручаться не могу.

Иван Дмитриевич не зря имел среди криминалистов прозвище «мучитель тел». Там, где обычный «важняк» управлялся за пару часов, Кряжин находился по четыре-пять. Однако самим трупом уже давно занимался судебный медик, потому как Кряжин как никто другой знал – чем позже тот приступит к работе, тем шире зазор ошибки в его заключении о наступлении часа смерти. Быстро пометив себе все, что необходимо, Иван Дмитриевич отдал тело в руки специалиста, а сам писал, писал и писал...

Однако пока не дописывал, увозить труп в морг не позволял – а вдруг еще какой вопрос возникнет? За это и получил прозвище. Не штатное, за глаза произносимое, да и произносилось оно не с сарказмом, а с уважением. Что касается трупа, то, по большому счету, ему совершенно безразлично, сколько его описывать будут. По крайней мере, жалоб на Кряжина пока не поступало.

– Откуда такая уверенность? – насторожился Молибога, за годы совместной работы так и не сумевший привыкнуть к неожиданным заявлениям следователя. – Я о Мальорке.

– Костюмчик липовый, – пожевал губами Кряжин. – На ярлыках значится, что сшит в Италии, а вот размерчик не бьет.

– Почему не бьет? – удивился Молибога. – Очень даже бьет. Мужик носил вещи пятьдесят четвертого размера. А пятьдесят четвертый размер и обозначается, как «44».

– В Англии обозначается, – Кряжин, присев на порог джипа, щелкнул зажигалкой, и ветер тут же унес сигаретный дымок. – В Америке обозначается. Но в Европе, в частности, в Италии, пятьдесят четвертый размер так и значится – «пятьдесят четвертый».

– На экспорт шили, – возразил криминалист.

– Тогда в слове «Италия» не было бы ошибки. Последняя буква должна быть «уай», а не «ай». Вьетнамцы шили, Коля, – Иван Дмитриевич грустно усмехнулся. – Но не на экспорт, а для внутреннего пользования, потому как мастерская где-нибудь на Колпачной, в подвале, у нас, в Москве. Костюму не больше полугода, как раз с датой вручения удостоверения бьет. Приехал в столицу и сразу купил. Туфли хорошие, но носил в ремонт. Не по-депутатски как-то все это, брат Молибога, ей-богу. Зови врача, понятых, автографы брать будем.

Кажется, закончилось. Труп дактилоскопирован, «пальцы» внутри и снаружи джипа у криминалиста имеются, а это уже кое-что.

– Иван Матвеевич, – обратился Кряжин к своему тезке из судебно-медицинской экспертизы, – а ты что скажешь?

Зная привычку Столярова произносить сакраментальные фразы о неизбежности подтверждения первичного осмотра осмотром более тщательным, уточнил:

– До резекции?

– Исчерпывающий ответ могу дать лишь после вскрытия, – все равно не понял следователя медик, – но навскидку, на глаз...

– Лучше навскидку.

– Трупные пятна, Дмитрич, у людей полного телосложения появляются раньше, чем у худощавых. Если ориентироваться по тем, что у депутата на ягодицах, пояснице и верхнем плечевом поясе, и присовокупить к этому поверхностный анализ посредством пальпации... Сейчас который час?

– Час, – Кряжин работал со Столяровым около четырех лет, поэтому к окончанию филиппики медика уже держал левое запястье около глаз (часов у Столярова никогда не было).

– Значит, между часом ночи и двумя смерть и наступила. Хотя от последнего результата можно отнять еще один час. Уж очень рыхлый наш клиент, Иван Дмитриевич.

Глава пятая

Генеральная прокуратура, как обычно в такие дни, подверглась общественному натиску с невиданной силой. На этот раз здание на Большой Дмитровке выдерживало звонки и приезд представителей общественно-политического блока «Отчизна», чей депутат прошлой ночью был убит кровавой рукой, и журналистов, старавшихся как можно быстрее сообщить населению страны об имеющихся версиях убийства.

Телевидение пестрело логотипами блока – голубь на фоне контуров страны. Этот же значок разных величин и разных оттенков располагался за спинами выступающих от имени самого блока. Репортеры, почувствовав простор для ремарок, старались вовсю. Очередное громкое убийство в Москве, целью которого был избран очередной законодатель, уже никого не потрясло: нельзя трястись от регулярности, к ней привыкаешь, и заявления выглядели скорее стандартными, нежели шокирующими. Фразой «убийство депутата Государственной думы» уже никого не удивишь, и размышлений о наступающем неопределенном будущем она не вызывает. Выступил сопредседатель блока, Каргалин, выступил спикер с вице-спикером, выступили рядовые члены:

«Очередной удар преступности по демократии»,

«Убийство, несомненно, связано с профессиональной деятельностью депутата Оресьева»,

«Нам будет его не хватать в этой борьбе с проправительственными силами»,

«Он был хорошим человеком, отзывчивым и принципиальным. Там подскажет, здесь поможет».

Генеральная прокуратура, выслушав, как обычно, все стороны, сделала заявление в лице своего начальника пресс-службы Ропталова:

– Раскрытием данного преступления занимается следственная бригада Генеральной прокуратуры Российской Федерации, оно взято на контроль Генеральным прокурором, о ходе расследования мы сообщим дополнительно.

И ушел от выставленных в его сторону, напоминающих приманку, как палки с кусками мяса, микрофонов. Начальники пресс-служб государственных структур – высокопрофессиональные сотрудники. Сказал, кажется, много, а никто не заметил, что более половины речи занимало озвучивание должностей и ведомств.

Следственная бригада... Это он так, от сердца скорее, чем конкретно. Впрочем, почему от сердца? Скажи начальник информационной службы: «следователь» – не тот уровень, не воспримут. «Следственная бригада» – это то, что нужно. У всех на памяти и бригада Костоева, и бригада Гдляна. Бригады, они почему-то лучше работают, чем просто следователи. Одна голова – хорошо, две – лучше. Невдомек журналистам и гражданам, что одиночки только в кино водятся. Разве следователь, криминалист, судебный медик, оперативный состав, ФСБ, распутывающие один клубок в сто пар рук, – это не «бригада»? Но журналистам нужно, чтобы следователей обязательно было несколько, тогда и получится бригада.

Слово «бригада» очень уж приятно для слуха многих, и остается загадкой, почему так случилось.

От социалистического реализма люди отойти не могут, что ли? От вымпелов «ударников» и социалистических соревнований? В серьезных репортажах журналистов в первые годы перестройки даже юмор проскальзывал, хотя сами они его и не замечали. А люди замечали и выдавали за народное творчество: «Ходил по музею сюрреалист, а за ним по пятам двое социалистических реалистов в штатском». Было дело, было...

«Бригада» – это для многих уже привычка, стиль жизни.

Что касается Кряжина, то он всегда считал, что две головы – это уже некрасиво. А потому возглавлял бригады редко, по необходимости, по приказу Генерального.

Версии... Есть две из них, которые в последние пять лет приходят в голову сразу, и выбить их оттуда бывает порой труднее, чем рассмотреть нож в спине потерпевшего. Первая из них связана с наведением конституционного порядка на южной околице страны, вторая с переделом собственности в ее центральной части. Какие бы очевидные факты, уводящие следствие с этих двух дорог в ходе расследования подобных убийств ни случались, они рано или поздно все равно становятся производными от первых двух.

Подозрений у следователя тем больше, чем меньше он знает, а потому, когда он, как биатлонист, бежит по трассе следствия, пытаясь успеть быстрее собственной отставки, а по обеим сторонам стоят пресса, родственники потерпевшего, его коллеги и кричат: «Давай! Давай!», следствие начинает срезать углы и искать упомянутые первые две версии, чтобы списать труп на естественный отбор в вечной войне на Кавказе или на естественный отбор в вечной борьбе с коррупцией.

Проще всего исчерпывающий ответ о мотивах убийства высокопоставленных потерпевших искать не в имеющихся материалах следствия, а в прошлом жертвы, потому что нет ни одного высокопоставленного трупа, не оставившего грязных следов в своем «незапятнанном» прошлом. Ответ прост тем, что за ними, высокопоставленными, но потерпевшими от этого, всегда водятся малые грешки либо в виде бывшего членства в оргпреступных сообществах, либо в торговле ружьишками на Ближний Восток, либо в нефтемазутных манипуляциях. Однако собирать доказательства реального существования таких версий все равно, что слизывать мед с кактуса. Вкуса не почувствуешь, но недееспособным станешь.

Вернувшись на Большую Дмитровку, Кряжин переоделся в свой «дежурный» темно-серый костюм, под который надел лишь серую же рубашку, без галстука, заскочил на минуту к операторам, обслуживающим компьютерное обеспечение, заказал у них распечатку всей имеющейся в Интернете информации о блоке «Отчизна» и спустился вниз.

Плотно и размеренно отобедав в столовой при прокуратуре, Иван Дмитриевич заказал машину и около пятнадцати часов вошел в здание на Охотном ряду.

Но прежде чем войти, он сидел в машине у здания Госдумы, читал информацию, предоставленную ему операторами, водил по листу пальцем, жевал по привычке губами и выдувал сигаретный дым в приоткрытое окно.

У самого входа в Думу распечатку он разорвал на столько частей, на сколько позволила сила пальцев, и аккуратно опустил в урну – привычка. Политуправление блока, как ему подсказали полчаса назад по телефону, располагалось на четвертом этаже, поэтому он, помня о здоровье, двинулся не к лифту, а к лестнице.

Звонок из Генеральной прокуратуры создал некоторое удобство в общении. Почти все, кто мог хоть что-то сказать об Оресьеве, находились в Думе. Россия славится необычностью своих граждан. Их сплачивает почему-то убийство, а разобщает хорошая жизнь. И чем та жизнь лучше, тем глубже и откровеннее противоречия. Сегодня был как раз один из таких дней всеобщего сплочения: у входа в главную залу блока «Отчизна» располагался огромный портрет ее члена, стоял столик, на нем ваза, в ней цветы. Дума потеряла еще одного депутата, блок своего первого представителя. Вряд ли о таком развитии событий кто-то из рожденной для новых надежд россиян партии думал седьмого декабря минувшего года.

Тем не менее день такой наступил, и взору Ивана Дмитриевича, остановившегося на пороге залы, предстала соответствующая событию картина: за спиной следователя, за дверью, происходила суета, внутри помещения царило разочарование. Каждый выражал его по-своему, слезы были, но слезы присущи лишь женщинам, а их в зале было мало. У стола, по всей видимости, председательского, стоял на треноге еще один портрет Оресьева, тоже перетянутый траурной лентой, были и цветы, но стояли они в банках. Вероятно, лучшее содержимое было выставлено лицом к остальной Думе.

К Кряжину подошли, познакомились, посетовали на то, что не выслали машину сами, словно речь шла не о переезде следователя по особо важным делам с Большой Дмитровки на Охотный ряд, а о перевозе участкового через Волгу от деревни Красавка до села Воздвиженка, и пригласили войти. Задерживать следователя, видимо, было решено ненадолго, поэтому председатель и приближенные к нему лица провели Кряжина в кабинет.

В зале же продолжались разговоры, и Иван Дмитриевич думал о них по привычке сдержанно. Вероятно, что кто-то из этих людей свято верит в то, что председатель и его замы по политической борьбе расскажут следователю правду, какой она видится однопартийцам, после чего следователь выйдет из кабинета и через пару часов введет в залу убийцу вместе с заказчиком. Такое было впечатление у Кряжина. По обрывкам фраз этих людей, по посадке за столом, по их жестам. За годы работы в прокуратуре он привык к тому, что окружающие ждут от него, как от Копперфильда, чудес. По мере продвижения субъекта по служебной лестнице такое мнение усиливается, но чудить становится все труднее, а потому глубже претензии и шире разочарования. Найти убийцу владимирской старухи не так уж трудно, имея в голове разум, а не опилки с местной фабрики. Труднее объяснить мотивы убийства депутата, который в Москве всего полгода, а до этого являлся бардом в Кемеровской области.

Вот и председатель политсовета блока это подтверждает, говорит, что от округа Павел Федорович избирался. Люди слушали его песни, читали стихи, вспоминали былую родину и видели главным ее реаниматором Павла Федоровича, царствие ему небесное...

– Вы не представляете, какой широкой души был этот человек, – горячо, словно Кряжин ему не верил, говорил Каргалин Сергей Мартемьянович (так он представился очно, и так значилось в думском списке). – Вы хотите послушать, какие он писал песни?

Кряжин, застигнутый врасплох, пожал плечами и настроился на разговор долгий, все больше на бестолковый. Песни Иван Дмитриевич любил, творчество бардов в лице Владимира Семеновича и Юрия Визбора почитал, но более всего ему хотелось узнать: чем занимался бард Оресьев в Думе? Однако о главном принципе следователя – слушай, запоминай, встраивайся – он помнил, дети дома его не ждали, и жена за остывающим ужином не нервничала.

Песни тут слушали, как он понял, и до него, потому как один из главных людей в «Отчизне» (Кряжин выделил его как первого после Каргалина), подошел к стереосистеме и перемотал пленку назад. Система хорошая, «Kenwood», мощная. Если включить на полную катушку, то с верхнего этажа непременно раздастся стук по трубе и крики о том, что в Думе, однозначно, завелись подонки.

Дисков покойный Оресьев, по всей видимости, выпустить не успел, поэтому пришлось довольствоваться живым голосом через микрофон, под перебор гитарных струн.

Вот опять я уезжаю,

для чего-то оставляю

я тебя одну, совсем одну...

Ты меня, быть может, любишь,

может, любишь, может, шутишь,

может, даришь радость, может быть, беду...

Уловив стихотворный размер, Иван Дмитриевич понял, что следующие строфы будут еще длиннее, и рано или поздно песнь превратится в рассказ чукчи о том, как он плыл на каяке по Омолону от его истока до впадения в Колыму.

– Это про любовь, – объяснил пятидесятилетний на вид Каргалин.

Кряжин благодарно кивнул.

– Есть и о родине, – сообщил председатель. – Включи, будь добр, Константин Константинович.

Константин Константинович перематывал пленку ровно столько, сколько нужно было Кряжину для того, чтобы догадаться о заранее подобранном для него репертуаре. Три аккорда, четко вписывающихся в канву повествования, зазвучали в просторном помещении.

И схватится бедная мать за сердце,

И вскинется стая ворон над полем,

А у калитки захлопает дверца:

Ваш сын погиб в ДРА героем...

– Это из военного прошлого Павла Федоровича, – продолжил музыкально-биографический экскурс Каргалин.

Но Кряжин вдруг прервал его и повел речь совершенно не о душевном:

– Скажите, Сергей Мартемьянович, а какой пост занимал он в блоке «Отчизна»?

Казалось даже, что он этим вопросом привел председателя в растерянность.

– Павел Федорович? – повторил Каргалин, но тут же вошел в деловой ритм предложенной темы и уже спокойно отчеканил: – Он был сопредседателем блока.

– То есть, как я понял, сопредседателей у вас было двое? – Кряжин стал располагать на столе папку так, чтобы ни у кого из присутствующих не осталось сомнений в том, что он здесь надолго.

Каргалин посмотрел на Константина Константиновича, потом в окно, и объяснил:

– Нет, вы не правы. Видите ли, в чем дело... Мы решили, что два сопредседателя, это... как бы сказать. Недемократично, что ли. Либо один, либо другое нечетное число. Но, поскольку наш блок не настолько многочислен («к сожалению» – светилось на его лице), на съезде было решено избрать три сопредседателя. Ими стали я, Павел Федорович и Константин Константинович. Так мы избежали возможности авторитарного управления и необходимости вводить единицы заместителей. Несмотря на единое политическое руководство, я отвечал за общее управление, Константин Константинович Рылин ведал вопросами идеологической работы, а Оресьев... – Каргалин вздохнул и снова посмотрел на продолжающего стоять соратника по блоку. – Оресьев отвечал за связь с регионами.

Кряжин отметил, что впервые за все время разговора потерпевшего назвали по фамилии. Более того, у сопредседателя по общему управлению при упоминании этой фамилии в деловом контексте вырвался какой-то странный вздох. Сработала либо партийная привычка серьезного ко всему отношения, избавиться от которой не помешала даже смерть, либо Оресьев связывал что-то не так. Или не то, что связывать было нужно. Чирк!.. – в блокноте памяти «важняка» виртуальный карандаш сделал маленькую пометку.

– А что я должен был бы делать, возложи на меня такую обязанность, как связь с регионами? – проговорил Иван Дмитриевич, выискивая взглядом пепельницу.

Пепельницу нашли, и Кряжин закурил без всякого стеснения, потому что, войдя в это помещение, он сразу уловил тот старящий комнаты запах, который образуется лишь от постоянного курения.

К.К. Рылин, наконец-то, сел, заняв место через два стула от Каргалина, и сразу после этого образовалось то, на что Кряжин, следуя в Думу, надеялся. Появилась атмосфера работоспособности и деловитости, лишенная лирики, страстей и призывов к общественности – «знаете, каким он парнем был?». Отвечать на поставленный вопрос, по праву старшего среди оставшихся в живых сопредседателей, решился Каргалин.

Вообще, наблюдая за этими двумя людьми, Кряжин сразу уяснил для себя две вещи. Первое: меж ними отсутствуют разногласия вплоть до бытового уровня. Скажи С.М. К.К. : «Чай сегодня будем пить цейлонский, а не индийский!» – и К.К. направится искать индийский чай, на котором непременно должно быть написано: «цейлонский». Второе: верховодит здесь Каргалин. И портреты наверняка он велел расставить и указал – куда именно, и за цветами посылал, советуя, какие взять, чтобы они соответствовали моменту.

– Понимаете ли, в чем дело...

Иван Дмитриевич, вскормленный русской литературой и сам владеющий мастерством вести разговоры с вывертом, был уверен: когда разговор с тобой начинают с общепринятого среди политиков и других категорий неоткровенных граждан идиоматического оборота «понимаете ли», можно быть уверенным в том, что тебя считают за полного придурка или хотят развести на полную катушку, как лоха. Именно по этой причине Кряжин мгновенно натянул на лицо маску имбецила и наклонил набок голову. Так больше наговорят.

– Связь с регионами – труднейшее направление в деятельности политических движений...

Кряжин кивнул, и пепел упал на столешницу. Стараясь уместиться в паузу, которую ему специально для этого выделил Сергей Мартемьянович, следователь по особо важным смахнул пепел в руку и ссыпал в пепельницу.

– В связи с постоянной телевизионной агрессией правительственных каналов, пышущих ложью и откровенными призывами к гражданам лечь под власть, необходимо постоянно информировать электорат о действительном положении вещей. О направлениях политики блока «Отчизна», которому отдали свои голоса более шести процентов граждан, об исполнении наказов, о грабительских, захватнических, по отношению к селу, устремлениях действующего кабинета министров...

– Я не понял, – поморщился Кряжин. – Вы – аграрии?

Вероятно, «важняк» с мятым лицом из Генпрокуратуры был не единственным, кто задавал подобный вопрос, потому как Сергей Мартемьянович ответил сразу и без раздумий:

– Каждый, кто заботится о народе, людях, населении, будь он аграрием или либерал-демократом, будет заботиться о земле и селе. Это истоки нашей независимости. Вы знаете, сколько курей мы ежегодно закупаем в Америке?

О «курях» Кряжин знать не хотел, он только что убедился в том, что блок «Отчизна» – маленький агрегат, искусственно вживленный властью в организм оппозиционных сил Государственной думы. Власть преуспела и здесь. Образуется группа людей, именуется блоком, наделяется необходимым количеством голосов на выборах и, как искусственная почка, вживляется в противоборствующую оппозицию. Кряжин знал давно: количество закупаемых в США кур, общий размер суммы, на которую опустили ваучерами население, количество умирающих за год людей по сравнению с тринадцатым годом – это азы школы ликбеза для политиков, созданных, как клоны, для проведения развальных мероприятий внутри стана врага.

Вы знаете, сколько курей (курей! – чтоб я сдох! – подумал Кряжин) мы ежегодно закупаем в Америке?

А вы знаете, сопредседатель, что народ, люди и население – это одно и то же, и такое количественное упоминание одного и того же понятия используется лишь теми политиками, которые не отвечают за свои слова? Бесполезная оттяжка времени перед смертью в надежде на то, что если повторять одно и то же в разных формах, то на третий раз кто-то все-таки поверит.

– Я так и не понял, чем занимался Оресьев, – делая вид, что разочарован собственной бестолковостью, тихо произнес Кряжин.

А Каргалин сделал вид (и К.К. Рылин его в этом поддержал), что слишком человечен и политически терпелив для того, чтобы выражать отрицательные эмоции. Даже в этот тяжелый для блока период. Он сделал вид, что привык общаться с такими тугодумами. И объяснять по нескольку раз – его обязанность как депутата. Такой уж у нас электорат, мол, подмороженный. Но он наш, и мы его не предадим (не бросим, не кинем).

– Понимаете ли, в чем дело. Работа с руководителями в субъектах Федерации, поддержка политического течения, на которое они опираются, – важный момент в деятельности любой партии. Работа на местах, если вам угодно. Человек, занимающийся установкой и поддержанием таких связей, должен обладать достаточной выдержкой, интеллектом, работоспособностью и мобильностью. Таким был Павел Федорович. Находить контакт с людьми любого ранга он умел сразу, по всей видимости, от него исходило некое обаяние, если хотите. Не буду скрывать, я понимаю, с кем сейчас разговариваю, – на лице главного сопредседателя появилась печать достоинства. – Тем не менее скажу то, что знают все, но сказать не решаются. От помощи из регионов зависит будущее и настоящее каждой партии. Этими вопросами также заведовал покойный Павел Федорович.

«Политическое течение», – почему-то из пламенной речи Каргалина Кряжин выделил именно это. – «Именно  т е ч е н и е,  а не движение, он правильно сказал, не ошибся».

Следователь уже не слушал Каргалина, тот был ему неинтересен. Говорит длинно, громко, хотя кажется – стонет, и все больше – жвачка. Понятно, что разговорить его можно будет лишь одним способом – обычным для любой прокуратуры. А пока этот, с позволения сказать, сопредседатель, будет вешать лапшу до бесконечности. Спроси его сейчас о конкретных контактах Оресьева, тот снова втянет во впалую грудь воздуха на пять воздушных шариков и начнет мести языком до полного истощения. Школа... Регионы, субъекты Федерации, село...

Кряжин вдруг выдернул из папки лист бумаги и положил перед Каргалиным.

– Характеристику на Павла Федоровича.

– На мертвого? – изумился тот.

– В смысле – о нем либо хорошо, либо ничего? – не меньше собеседника удивился Иван Дмитриевич. – Но вы же только что говорили, что он будет жив в ваших сердцах вечно? Я слышал, когда заходил!

Каргалин медленно, словно делал выбор – писать или перед этим кому-нибудь позвонить, – подтянул лист к себе. Кряжин между тем сцепил пальцы и с едва заметным прищуром посмотрел на Сергея Мартемьяновича.

– Меня в данный момент не интересует, как он относился к спорту, алкоголю и сколько воспитывал детей. Перечислите, пожалуйста, конкретные направления его работы, конкретные дела и как он себя в этом зарекомендовал.

Каргалин был на десяток лет постарше, а потому самому себе казался на десяток лет умнее.

– Вы поймите, сейчас так сложно прийти в себя. Я не могу все вспомнить в минуту, когда в соседней комнате стоит гроб Павла... Дайте время до завтра, я успокоюсь и все напишу. Опять же, документы поднять нужно, а тут теряешься от одной мысли о том, как объяснить людям на местах, что депутата убили...

– Я объясню людям, – пообещал Кряжин. Играть роль дубоватого служаки он решил до конца. – Все объясню. Но вы меня тоже поймите – сроки следствия идут, не до условностей. Тут от одной мысли теряешься, что горячие следы стынут, а преступник гуляет на свободе... Значит, связь с селом, говорите?

Каргалин, поняв, что с дураком разговаривать бесполезно, подтянул к себе лист и вынул из кармана перо. Не успел он опустить его острие на бумагу, как был вынужден вздрогнуть – «важняк» из Генпрокуратуры хлопнул себя по лбу и пробормотал:

– Вот, черт!.. забыл. Вас же трое сопредседателей было. Возьмите и вы листок, Константин Константинович. То же самое, если не трудно.

Оп-па... Это, ребята, тоже школа.

Иван Дмитриевич смотрел в окно и наслаждался напряжением, застывшим на лицах политических руководителей. Чувствовал себя как в школе в роли учителя математики. Идет контрольная, и двое красавцев из старшего класса на первой парте теряются от мысли, как списать, когда преподаватель в метре от них. Не нужно умных лиц делать, господа сопредседатели. Покруче видели. И не таких разводили.

Не ожидали, это понятно. Думали, будет как принято у цивилизованных людей, как по телевизору: сначала одного на допрос, потом второго... Ну, так все ответы на все вопросы подготовить недолго. Главное, говорить об одном и том же, думать об одном и том же и не ляпать чего не следует. Грехов никаких за блоком нет, но, исходя из последних политических событий, уверенным за то, что тебя не возьмут когтистой лапой за причинное место, нет никакой. Поэтому, главное – не импровизировать. Каждое лишнее слово – очередная петелька для прокурорских крючков.

А на поверку получилось как-то глупо. Двое пожилых и опытных людей, Сергей Мартемьянович и Константин Константинович, скорее всего, написали всего помаленьку, собрав из осколков воспоминаний почти всю мозаику. А не писать нельзя – еще, чего доброго, этот дурак в подозрения ударится. Сиди вот сейчас, С.М., пиши, и думай, чего К.К. напишет, а чего не напишет...

Идиотизм какой-то! – появись на столе протокол, можно было сказать – товарищ, а не пошел бы ты на Большую Дмитровку за повесткой? Тут людей оплакивают, а ты с бланками шкурными суешься! А вышло как-то, на самом деле, глупо: протокол не появился, а двое первых людей за десять минут написали больше, чем надумали бы для протокола. И не откажешь ведь – характеристику просят, а не показания...

Собрал листки следователь, стал прощаться. Напомнил о том, что встреча не последняя, поблагодарил за участие в следствии в столь трудный для блока период, с визгом застегнул папку и вышел первым. Когда ситуация ясна в той части, что ничего ясного не узнаешь, лучше сразу уходить, взяв от встречи по максимуму.

А уже в дверях снова огорошил. Распахнул дверь в комнату плача и спросил у С.М. и К.К. – громко спросил, чтобы все слышали:

– Кто у вас занимается входящей и исходящей документацией?

Пришлось познакомить его с Ингой Андреевной Матыльской, которая встала со стула раньше, чем на нее указал перст С.М.

Отобрал Кряжин бумагу и у нее.

– О чем спрашивал? – в сердцах спросил Сергей Мартемьянович у Матыльской сразу по уходе следователя.

Та пожала плечами:

– Интересовался, помогли ли Софьянову грязевые ванны. Я сказала, что не помогли, потому что в Ессентуках он занимался не телом, а делом.

– Что? – опешил Каргалин. – Откуда он знает, что Софьянов был в Ессентуках? Чем еще интересовался?

– Спросил, насколько сильны позиции представителя нашего блока Эргашева в Костроме. Говорит, был в Костроме, спрашивал у Зиновьева, и тот сказал, что они двое с Эргашевым в одной лодке не уместятся. А поскольку прокуратура уже теребит Эргашева в Костроме, а Сучкова в Екатеринбурге, дни их сочтены, несмотря на поддержку с Ильинки. Просил передать Зиновьеву привет и пожелал ему скорейшего выздоровления от язвы.

Каргалин побледнел. Вот это фрукт сегодня был в гостях!

– Еще спросил, чем конкретно занимался Оресьев, и я сказала, что он принимал в своем лице финансовую поддержку для блока от нефтяников с Уренгоя и из Кремля.

– Ты в своем уме?!

– А что от него скрывать, если ему известно, что у Зиновьева язва?! – взвизгнула Матыльская. – Если он смеется, и мне, шутя, о ротвейлере Гуренко рассказывает, который его за руку на даче в Барвихе чуть не укусил! Говорит – «ну, и бестия, этот Граф!». Что скрывать, если он с Гуренко в его особняке выпивает?! Я так и написала...

– Что написала?!

Она подошла к кофейнику и сделала вид, что в условиях завязавшейся дружбы с человеком из Генпрокуратуры не видит необходимости отвечать на вопросы, поставленные в таком хамском тоне. Единственное, что было непонятно после разговора с Кряжиным, почему сопредседатели так злы.

– То, что его интересовало, – вдруг забеспокоившись, пробормотала Инга Андреевна. – И о последних банковских операциях блока на Кипре, которыми занимался Павел Федорович, и о кредите из терновского «Сага-Банка»...

– Ты кто, Матыльская?! – покраснел Сергей Мартемьянович, и оттого волосы его серебристые стали молочно-белыми и не такими волнистыми, какими казались до тряски головой. – Ты секретарь! Человек с зашитым ртом и чуткими ушами!.. В этом здании молоть языком – это самому себе приговор подписывать! Кстати, о приговорах... А ты знаешь, что он не имел права заставлять тебя давать какие-либо показания?!

Инга Андреевна, тридцатилетняя некрасивая женщина в роговых очках, покривила губы и бросила, глупая:

– А он и не заставлял...

Из агентурного сообщения старшему оперуполномоченному МУРа Смайлову, 12.06.2004 г. (сохранено в редакции автора):

«12 июня 2004 г. у меня была встреча, в ходе которой я узнал о том, что на Арбатских прилавках появился некий Кеша Варанов, ранее он тусовался там постоянно на правах художника. После нескольких лет отлучки по причине невозможности вернуть долги художникам Кеша исчез. Как сообщает источник, сегодня около двенадцати часов дня вновь засветился и роздал долги с процентами.

Как сообщил мне источник, Варан тратит деньги, добытые преступным промыслом. Со слов источника, ранее знавшего Варана как человека постоянно нищего и голодного, склонного к употреблению бодяги («бодяги» – зачеркнуто) спиртного сомнительного происхождения, сегодня он угощал всех шашлыками, заявлял, что обрел смысл жизни и пил дагестанский коньяк.

Агент Климат».

Из рапорта начальника МУРа начальнику ГУВД г. Москвы, 12.06.2004 г.:

«Секретно. Экз. единств. Докладываю, что сегодня, в ходе проведения встречи с агентом Климатом, состоящим на оперативной связи, мною получена информация о том, что на Арбате появился некто Варан, располагающий необоснованно крупной суммой денег. Ранее Варан занимался письмом и продажей картин собственного производства, но потом исчез, боясь расправы за невозвращенные долги. В связи с тем, что есть основания полагать, что деньги, имеющиеся у Варана, добыты преступным путем, агенту Климату дано следующее задание:

1. Прибыть на Арбат со своим человеком и войти в доверие к Варану.

2. Выяснить, кто скрывается под фамилией Варанов (Варан) и направление его деятельности.

3. Подтвердить полученную информацию личным сыском.

4. Установить причины появления у фигуранта крупной суммы денег»...

Глава шестая

Когда Варанов вернулся в комнату без дверей, с потрескавшимися стенами и свисающей с потолка, как сопля, лампочкой, помимо своего пакета-«побирушки» со всем нажитым за сорок лет жизни имуществом, он держал кожаный портфель. Бумажник вошел во внутренний карман старой куртки, как карандаш в стакан, а вот с портфелем пришлось повозиться. Не беда, если кто-то заметил бы в руках очевидного бездомного изделие из дорогой кожи. Неприятность случилась бы, когда несколько типов из тех, кто на него похож, приняли бы решение добычу отобрать. Вот это сейчас совершенно не нужно.

Поэтому, отойдя от джипа и свернув за угол, Кеша быстро сунул портфель под куртку. Пройдя несколько шагов, он догадался, что при таком способе переноски вещей он становится подозрительным вдвойне. Тогда он быстро прикинул целесообразность следующего поступка, счел его разумным и принял решение сразу, не затрачивая более на раздумья ни секунды. В подвальный люк под домом тут же вывалилось барахло, и его место в пакете занял портфель. С трудом, но занял.

Первым делом, усевшись на полуразрушенную временем кровать, он осмотрел бумажник и ухмыльнулся. Такая удача с нищими, наверное, случается редко, но каждый из них лелеет в душе надежду о встрече с нею. Тем и живет. Человек устроен так, что каждый новый день он встречает с мыслью о том, что этот день особенный. К вечеру, когда ничего не случается, человек уже думает о дне грядущем. Да тем и живет дальше.

В украденном у мертвого водителя «Круизера» портмоне находилась сумма, равная пяти тысячам долларов и десяти тысячам рублей. Любому бродяге уже было отчего ликовать, но вместо этого Кеша спокойно заглянул в портфель. То обстоятельство, что денежные знаки там отсутствовали, никак на его лице не отразилось. Несколько пластиковых папок, набитых бумагами, и еще одна, тонкая, с какими-то ценными бумагами. Как бы то ни было, сам портфель в случае необходимости можно было сбыть в районе «Горбушки» рублей за триста. Такие портфели редкость, а потому изделие сразу попадет на мушку.

Подумав, Иннокентий сунул деньги в карман куртки, распределив их таким образом, чтобы в каждом из карманов находилась равная сумма. Случаи, простите, бывают разные. Менты и жиганы заполонили всю столицу. Такой ход мысли поймет любой бродяга.

Портфель с документами он завернул в пакет, потом – в кусок тряпки, до недавнего времени игравшей роль занавеси, и снес добычу в подвал. Найдя место посуше, он портфель спрятал, а место схрона замаскировал.

Вышел во двор, потрогал нос, переставший кровоточить, и стал вспоминать, каков на вкус коньяк. Пока все складывалось удачно, и запах Москвы перестал его угнетать.

В половине второго 12 июня 2004 года Иннокентий Игнатьевич Варанов, в прошлом учитель литературы и филологии, а ныне бездомный нищий, сидел на Арбате, выпивал с довольными импрессионистом Пепиным, маринистом Вайсом и еще одним незнакомым пейзажистом Калиматовым, говорил, что пересмотрел взгляды на жизнь и высказывал желание снова взяться за кисти.

Его не отговаривали, потому что он мог обидеться и уйти. Вместе с его уходом прекратилось бы финансирование чудного вечера, и всем этого не хотелось. Вайс, обогатившись собственными же деньгами, утраченными еще пять лет назад, обещал помочь по части письма осеннего моря, Пепин, также получивший свои деньги, советовал Варанову, где лучше закупить акварель. Акварель, она дешевле, но стоимость ею написанного у проходящих по Арбату дурней по цене различается мало.

К девяти часам вечера «союз художников», обходя известные маршруты движения патрулей, унес внезапно разбогатевшего живописца в старый дом на Сахарной. Не тот, в котором они обитали раньше, – его, как и планировало московское правительство, снесли, а в другой, до которого ковш современной архитектуры еще не добрался.

Варанов проснулся в три часа ночи и стал ощупывать свои карманы. Из пяти тайников два пустовали, хотя Иннокентий Игнатьевич точно помнил, что, находясь еще в сознании, вытягивал купюры только из одного, и опустеть он обещал не скоро. В темноте ему взору предстали метровый по площади мольберт, несколько огромных упаковок красок, связки кистей, размеры которых смутили бы даже Церетели, и Кеша все понял. Покупал всего, по всей видимости, помногу, и самого лучшего качества. Сетуя вслух на неумение пить, он еще раз проверил оставшиеся деньги и поклялся следующий день провести в удовольствии, но не в таком бесшабашном.

Поутру к нему привязался Калиматов. Он был единственный, кто не ушел на Арбат продавать холсты, болел, по всей видимости, и потому принялся уговаривать Варанова сходить за бутылочкой и обозначить наступивший день как выходной. Кеша согласился и сходил за водкой.

После третьей стопки, закушенной шпротами, Гена (так звали нового знакомого), вздохнул и признался:

– Я бы тоже кого-нибудь хлопнул, если бы не боялся третьей судимости.

Кеша повел себя очень странно. Нервничать не стал, делать судорожные движения остерегся. Лишь спросил, глядя в сторону:

– Что значит – хлопнул?

«Нет, – подумал Калиматов, – с ним на дело я бы не пошел. Его даже колоть не нужно».

– Ну, обнес, – объяснил он. – Ты по наводке или так, личным сыском?..

Из телеграммы Генерального прокурора РФ начальнику ГУВД г. Москва, 13.06.04 г.:

«... В связи с обнаружением на ул. Резниковская тела депутата Государственной Думы Оресьева П.Ф. прошу вас ориентировать оперативный состав уголовного розыска на розыск преступника, по описанию свидетелей и заключению предварительных данных специалистов имеющего следующие предположительные данные:

– рост: 175—180 см, телосложение худощавое, походка торопливая;

– одежда: серая куртка, темные брюки (джинсы), светлые кроссовки;

– социальный статус: предположительно, лицо без определенного места жительства.

Возможно, имеет отношение к художественному ремеслу или работает на предприятии, выпускающем товары, используемые в своей деятельности художниками...»

– С чего ты взял, что я вор? – Варанов, вспоминая слюну, сбегающую изо рта трупа, отвечал глупыми вопросами.

– Ну, а где бродяга может взять доллары и рубли в таком количестве, кроме как не украсть?

– Мне вернули долг.

Калиматов глухо рассмеялся и откинулся на застывшую стопку кирпичей.

– Да брось ты, Кеш... Я же свой. Одну водку с тобой пью, одним хлебом закусываю. Чего тебе таить от меня?

И Варанов решил не таить. Он честно рассказал совершенно случайному человеку, как шел по улице и вдруг увидел на дороге кошелек. Кошелек оказался полон, но сегодня они тратят последние деньги, потому что им пришел конец.

– По какой улице ты шел, Кеша? – не унимался Калиматов. – По улицам, по которым ходишь ты, люди с такими «лопатниками» никогда не передвигаются. Люди с такими кошелями перемещаются, в основном, по дорогам, на «бомбах» и «меринах». Нашел на дороге... Скажешь тоже. Вот, Кеша, разговариваю я с тобой... Давай, еще по одной... Так вот, разговариваю я с тобой и чувствую скрытность. Отрицательные флюиды от тебя прут, как от райотдела милиции. Может, ты и впрямь оттуда? Послали разведать чего, разузнать, а?..

Из рапорта начальника МУРа начальнику ГУВД г. Москвы, 13.06.04 г.:

«Секретно. Экз. единств. Докладываю, что в ходе оперативной разработки агентом Климат фигуранта «Варан» установлено следующее.

Варанов Иннокентий Игнатьевич, 14.11.1962 г. рождения, лицо без определенного места жительства, бывший преподаватель литературы. Имеет высшее филологическое образование. Приехал в Москву на заработки в 1999 г., но, не сумев устроиться по специальности, стал промышлять рисованием на Арбате. В ноябре 1999 г. исчез, основанием чему явились долги коллегам по творчеству, но 12.06.2004 г. появился снова, имея на руках крупную сумму денег.

Агентом Климат была проведена отработка фигуранта на предмет причастности к совершенным ранее в г. Москве преступлениям, в результате чего получена следующая информация.

Варанов И.И. в ходе доверительной беседы признался, что в 08.30 ч. 12.06.04 г. при поиске заработка натолкнулся на джип, стоящий во дворе дома 18 по ул. Резниковская. В автомобиле Варанов И.И. увидел водителя, умершего насильственной смертью, и решил похитить из его машины и из карманов одежды ценности...»

Из рапорта начальника МУРа начальнику ГУВД г. Москвы, 14.06.04 г.:

«...В связи с имеющимися основаниями полагать, что Варанов И.И. причастен к убийству депутата Государственной Думы Оресьева П.Ф., имевшего место 12.06.04 г., мною было принято решение о задержании Варанова И.И. для выяснения его причастности к данному и другим неочевидным преступлениям.

Однако наблюдение за Варановым удалось установить лишь после сообщения агента Климат в 12.00 14.06.04 г.

В месте его постоянного пребывания – в полуразрушенном доме на улице Сахарной (место ночевок «свободных художников»), – Варанова не оказалось, однако вскоре одним из оперуполномоченных УР, проверявших места его прежнего пребывания, описанных Варановым агенту Климат, фигурант был замечен. Варанов И.И. вышел из двора 2-го Резниковского переулка на улицу Резниковскую, прошел пешком два квартала и вошел в магазин по продаже спиртных напитков. Ожидая фигуранта у входа, сотрудник УР входить в магазин не стал, однако через десять минут пребывания на улице увидел а/м отдела вневедомственной охраны, подъехавшую к крыльцу. Представившись и справившись о причине, которая заставила патруль ОВО прибыть к магазину, ст. о/у МУРа капитан милиции Смайлов получил пояснение, что в магазине находится гражданин, пытавшийся расплатиться с продавцом за две бутылки водки векселем Терновского металлургического комбината ценою в 240 000 000 (двести сорок миллионов) рублей, и требующий вернуть в качестве сдачи хотя бы часть этой суммы...»

Этот день, несмотря на обещание, самому себе данное, Кеша помнил еще хуже, чем вчерашний. С усмешкой, являющейся, по всей видимости, иронией к самому себе, он мучился от недосягаемости понимания того, куда он мог потратить около тысячи долларов и пяти тысяч рублей. Калиматова не было, членов «Союза художников» тоже, а вокруг, по всей площади сырого помещения с разрушенными старостью стенами, располагалось около двух десятков бутылок. Все они находились тут явно необоснованно, поскольку обстановка вокруг мало соответствовала этикеткам на этих бутылках. «Мартини», «Вдова Клико», «Хеннесси»... Сколько Варанов ни силился, он так и не вспомнил, чтобы в бытность свою художником пил такие напитки на улице Сахарная. Не стоило труда догадаться, чьими финансовыми возможностями пользовалось братство свободных художников в эту и предыдущую ночи. Значит, праздник удался.

Раскопав за подкладкой последние сто рублей, Иннокентий Игнатьевич, свободная душа, выбрался из дома и растекающимся взглядом осмотрел раскинувшуюся перед ним панораму. Не вынес для себя ничего интересного и стал выбираться на улицу.

«12 июня должен быть самым лучшим днем в жизни бродяги, – думал он, – 14-е – самый худший». Позавчера он имел много денег, сегодня имеет сто рублей и ощущение того, что на окончательное выздоровление их не хватит. День только начался, а жить уже не на что. Кто теперь станет сомневаться, что Москва – самый дорогой в мире город?

Надежда – слабый стимул жизни для того, кто продал душу сатане в стеклянной таре. Наверное, именно надежда на то, что позавчера он не заметил в портфеле денег, повела Кешу к метро. Добравшись до Резниковской улицы, он вошел в подвал полуразрушенного строения, которое некогда служило ему домом, и начал археологические раскопки.

Денег в портфеле все-таки не было. Зато была папка, заполненная мультифорами, которые в свою очередь были заполнены интересными бумагами. Интересны они были тем, что на них были написаны суммы, от которых у любого человека должна пойти кругом голова. «Вексель терции» – было написано на каждой из десятка больших бумаг, похожих на свидетельство о регистрации прав недвижимости (Варанов видел такое в Бюро технической инвентаризации, когда подрядился на два часа побыть грузчиком). И печати, печати, печати...

Напружинив мозг, ту часть его, которая уже не находилась в состоянии взвеси и могла мыслить, Иннокентий вспомнил все, что знает о векселях.

Итак, это – ценная бумага, долговой документ, обязательство уплатить кому-нибудь определенную сумму денег в определенный срок. Посмотрев на листы, Кеша понял, что не сплоховал: даты, сумма и наименование организаций за всеми подписями присутствовали. Значит...

Кажется, самое время этими знаниями воспользоваться.

Филология, это такая наука... Чтобы выразиться мягче и пристойнее, филология – это наука, не имеющая ничего общего ни с банковскими операциями, ни с валютными, ни товарно-денежными. Пожалуй, именно по этой причине Варанов, вместо того, чтобы успокоиться и снова закопать портфель, вынул один из векселей и направился в магазин.

– Вы поймите, – увещевал продавщицу Варанов, – мне тут немного задолжали, а потому у меня нет денег. Но мы люди цивилизованные, идеологически подкованные, поэтому я предлагаю вам такой вариант: вы выдаете мне две бутылки водки и тысяч... – он задумался. – Тысяч... пять рублей сдачи, а я вам передаю вексель, по которому вы или ваш хозяин можете стрясти с Терновского металлургического комбината ... Вот, посмотрите сами, сколько.

Продавщица посмотрела в бумагу, шмыгнула носом и направилась в глубь магазина.

– Я сейчас у хозяйки спрошу! – крикнула, скрываясь за дверью.

– Только я вас умоляю, не нужно думать, что я этот вексель украл! – кричал ей вслед Варанов и тряс на себе пальцами одежду. – Директор задолжал мне за руду, я за это время чуть поизносился, бывает...

Через пять минут Кешу повалили на пол, засунули головой вперед в машину «Форд» белого цвета с синей полосой и с мигалкой под сирену повезли в МУР. Но это он потом узнал, что в МУР, а сначала, сидя на сиденье, испуганно озирался по сторонам, пытаясь понять, куда следует машина с ним, двоими в форме и одним в штатском.

Было еще какое-то подозрение на то, что взяли его из-за векселя, то есть просто за мотивацию поведения, неадекватную всеобщему пониманию. «Нашел» – было очень удачно подобранным объяснением факта наличия у него ценной бумаги, стоимостью в четверть миллиарда. То, что нужно для дальнейшего развития событий. Однако после вопроса о портфеле и бумажнике, наполненном долларами, вопрос за что скручивали, отпал. Иннокентий догадался, за ч т о скрутили. И сразу понял, что теперь ему будут шить.

Из протокола явки с повинной гр. Варанова И.И., 16.06.04 г.:

«Содержание ст. 51 Конституции РФ мне разъяснены и поняты. (Роспись.)

Чистосердечно хочу признаться в том, что, действуя из корыстных побуждений, около 04.00 12 июня 2004 года я приблизился к джипу «Тойота Лэнд Круизер» г/н А234 БН и попросил водителя отвезти меня в больницу. Водитель согласился, а я, оказавшись на заднем сиденье машины, вынул из кармана приспособление для стрельбы малокалиберными патронами, заранее купленное на «Горбушке» у незнакомого мне лица кавказской народности, и произвел выстрел водителю в затылок. После того, как он скончался, я вынул из его кармана бумажник, взял с переднего сиденья портфель и вышел из машины. Портфель я выбросил в Москву-реку, а деньги в сумме 5000 долларов США и 9500 рублей потратил на собственные нужды: спиртное, еда.

Написано собственноручно. Варанов И.И. (Роспись)».

– Еще раз, Варанов. Как дело было?

Оперативник, наклонившись над столом, медленно пережевывал «стиморол» и неморгающим взглядом смотрел в лицо Варанову.

Иннокентий Игнатьевич сидел ссутулившись, взгляд его был полон усталости и того безнадежного отчаяния, что бывает присуще человеку, которого посреди океана ссаживают в лодку с дневным запасом воды. Бродяга с высшим образованием, он был далек от всех перипетий столкновения уголовного мира с защитниками Закона, а потому совершенно не понимал, что с ним происходит. Уже почти двое суток ему втолковывают откровенный бред, склоняют к признаниям, и на исходе вторых суток, помня о провалах в его памяти после пития, оперативники стали убеждаться в том, что он сам уже уверовал в непоправимое.

– Ты слышишь меня, Варанов?

Его никто не бил, хотя ему говаривали, и не раз, что в милиции бьют, и бьют жестоко. Но его не били. В камере держали – да, он голоден вот уже два дня – да, голова трещит от похмелья, а обещанные сто граммов никто так и не налил – было дело.

Табурет этот ему уже ненавистен. Едва он садится на него, перед глазами встают шесть предыдущих допросов: тяжелых, изнурительных, но законных.

«Допрос должен длиться не более восьми часов, – говорил ему этот оперативник, – и с перерывом на час. Как видишь, в этой части закон не нарушен».

И был прав, закон в этой части не нарушался. Шесть раз по семь часов с шестью перерывами. Сейчас заканчивается последний час из последних трех с половиной оставшихся.

Соглашаться на неслыханное преступление и брать ответственность за его совершение на себя – бред. Так во всяком случае казалось еще недавно. А сегодня уже не кажется. А все по недосмотру, будь он проклят...

– Ты кто по жизни, Варанов? – спрашивали по очереди двое оперов в кабинете высокого московского здания. – Ты бродяга, нищий, причем не просто нищий, а нищий спивающийся. При таком режиме дня, какой у тебя, жить тебе осталось не более пятка лет. А на зонах сейчас: три раза в день горячее питание, отрицание алкоголя, труд на природе. Это как раз то, что тебе просто необходимо. Необходимо, – наседал на Варанова тот, что с голубыми глазами, – чтобы выжить!

Действительно, казалось Иннокентию, чем мент не прав? Пища, труд, здоровье, порядком расшатавшееся... Верно говорит. А в чем вопрос-то, собственно? Откуда такая забота о чужом духе и теле?

И потек бред...

– Я в тысячный раз говорю вам, – все тише и тише с каждым разом говорил Кеша. – Я только взял портфель и кошелек. Я не убивал...

– А вот тут ты не прав, – возражал владелец пары голубых глаз. – Кто поверит в эту кашицу, Варанов? Ты хоть понимаешь, кто в джипе был?

Варанов не знал. Или вид такой делал, что не знал.

– Барыга с рынка «Динамо». Получается – кровавый передел собственности. А потому срок получишь малый. Судья тоже человек, у нее дети в школу без конвоя ходят, муж бизнесом занимается. И она понимает, что убит не самый лучший в городе человек. А потому – по минимуму, лет пять. Власть тебе благодарна будет, что укрывателя налога и явно социально опасного элемента из города убрали, а братва на зоне тебя подогреет, потому что барыг сама ненавидит. Такие дела.

– Вы с ума сошли, – шептал Иннокентий Игнатьевич, и на лице его отражался ужас, свойственный депрессивным людям, которые скорее умрут от страха, чем оторвут ножку кузнечику. – Я украл, и сейчас мне стыдно, но я не убивал!

Разговор продолжался долго. Очень долго. Двое суток. На всякий случай, чтобы Варанов о разговоре не забывал, в минуты отдыха его каждые четверть часа будили и спрашивали, не вспомнил ли он чего-то, о чем запамятовал указать во время предыдущего допроса. «Допрос» – так называли этот разговор двое в рубашках. Однако протокола Кеша так ни разу не увидел.

– Ему стыдно, коллега Гариков, – повернувшись к напарнику, сообщил голубоглазый, словно напарник был глух. – Он не знает, куда глаза девать. Ты, урод, ты долго еще целку-находчицу из себя строить будешь? Нашел он портфель, мать его... Что ты нашел – портмоне с баксами на дороге на этой раздолбанной Резниковской?! А шагов через десять вексель валялся, за который эскадрилью МиГов купить можно, да? А контрольного пакета акций фирмы-однодневки «Сони» рядом не валялось? Да ты, парень, на убийство по найму идешь, никак не меньше.

– В смысле? – честно не понял Варанов.

– В том смысле, что тебе заказали барыгу за пять тысяч долларов. Барыгу ты порешил, и у нас есть все подтверждения того, что гонорар ты получил. Свидетелей будет человек пятнадцать, и все с Арбата. Расскажут, как ты «Вдовой Клико» всех опаивал, как от стодолларовой купюры прикуривал, как предлагал проституток купить на ночь! На Сахарную!.. Не помнишь? Но люди-то помнят, Иннокентий... А что касаемо убийства по найму...

Голубоглазый перекинулся взглядом с напарником, который все больше молчал и курил, поглядывая в окно, и объяснил:

– Исполнитель в руках правосудия, но никак не хочет сдавать заказчика этого чудовищного преступления. И, по всей видимости, не сдаст. Нетрудно предсказать действия судьи, который будет выносить по факту этого бесчеловечного злодеяния приговор. Лет пятнадцать гарантировано и печатью заверено, Варанов! Ты понял? «Строгач» в Удмуртии, где первые два года из человека выходит здоровье, за следующие два в освободившееся тело входит туберкулез, и за последующие месяцев пять-десять это тело будет съедено до костей. На смертную казнь у нас мораторий, зато есть другой способ забить зэку дверь в общество. Кто был заказчиком, Варанов? Только честно!

К концу вторых суток Варанов перестал сопротивляться. Да и незачем было. Написал явку с повинной за двадцать минут до собственного освобождения. Истекали сорок восемь часов задержания, к следователю его почему-то не вели, да и откуда Варанову, филологу, читающему де Виньи в первоисточнике, было знать такие тонкости?

А в книге учета доставленных в МУР пометили дату – «16.06.04 г.», и в обед шестнадцатого июня, после двух суток бессонницы и голода, он оказался в Бутырской тюрьме.

Глава седьмая

А в обед четырнадцатого, за два дня до водворения Иннокентия в следственный изолятор, Иван Дмитриевич Кряжин разложил на столе три тонких стопки бумаг, скрепленных степлером и заверенных подписями и печатями.

Три заключения экспертиз лежали перед следователем, и он всерьез задумался над тем, с какого начать.

Казалось, разницы не было никакой, но описываемым событиям предшествовал случай, который заставил Кряжина серьезно задуматься над тем, чего стоит дело, ему предписанное.

Оперативники МУРа во время отъезда Ивана Дмитриевича с места происшествия, продолжали прочесывать окрестности, опрашивать граждан и высматривать в толпе хищные взгляды. И первая же находка оказалась удачной.

В углублении подвального окна под шестым домом по улице Резниковская один из оперов, на секунду остановившись у стены, заметил странный подбор вещей. Было похоже, как будто кто-то вывалил ведро в выемку у стены родного дома, не дойдя до помойки пятнадцати метров. Однако из какой квартиры в одном ведре могли вынести баллончик со стеклоочистителем «Секунда», рваный старый свитер, несколько пар штопаных носков и тряпку, напоминающую ту, коей моют машины?

Опер аккуратно извлек находки на белый свет, опечатал в присутствии понятых, как то велит закон, и направил в экспертно-криминалистическую лабораторию Генеральной прокуратуры Молибоге.

Угадал парень, молодец муровец.

Молибога превзошел самого себя, но единственное, что он смог сделать к началу следующего после убийства дня, это дать четкий ответ: отпечатки пальцев на руле автомобиля «Лэнд Круизер», на его панели и лобовом стекле снаружи и изнутри, и отпечатки пальцев на металлическом баллончике стеклоочистителя совершенно идентичны. Но они не принадлежат депутату Государственной думы Оресьеву, из-за чьего трупа весь сыр-бор, собственно, и начался.

И сейчас перед Кряжиным лежали заключения трех экспертиз: баллистической, химической и биологической.

Странно было бы видеть курьеру из лабораторий, окажись он здесь, как следователь, еще сутки назад по своей неискоренимой привычке трижды напомнивший о необходимости произвести исследования «срочно», вдруг встал из-за стола, закурил и неожиданно стал собираться.

А заключения?!

– Полежите... – стараясь не смотреть на документы, пробормотал Кряжин.

– И никуда не уходите. Тайм-аут, тайм-аут... – продолжал беззвучно бормотать он, запирая снаружи кабинетную дверь. – А то я начинаю маленько теряться из-за этой «заказухи» со стеклоочистителем.

До кабинета Любомирова – рукой подать, стоит лишь наискосок пересечь коридор. Кряжин сделал это быстро, галантно пропустив впереди себя помощника Генерального прокурора из отдела по надзору Марию Галашину.

– Что это вы сегодня, Иван Дмитриевич, такой стремительный? – поинтересовалась она на ходу, скользнув по Кряжину взглядом (развод случился три месяца назад, траур она сняла на следующий после этого события день).

– Жизнь, Маша, уходит, – не поддаваясь на провокацию, посетовал старший следователь. – И, чем медленнее движемся мы, тем быстрее бежит она. Сергей Антонович, не занят?

Последнее относилось уже к Любомирову, распластавшемуся над столом над каким-то пухлым делом. Иван Дмитриевич, не любивший тратить время на беспредметные разговоры, особенно с женщинами, ворвался в кабинет коллеги и быстро притворил за собой дверь. Лучше всего выходить из бесед с дамами, демонстрируя им свою спешку по государственным делам. Женщины, каким бы надзором они ни занимались, субтильны и легковесны, считал он. А их присутствие на ключевых государственных постах – лишь дань моде. Что-то сродни объявлению моратория, введенного лишь для того, чтобы соответствовать европейским меркам. Противоположный мужскому пол всегда рвется вперед, когда рядом есть мужчины. Когда их нет и вокруг раздается лишь шорох юбок, они превращаются в откровенных стерв, считал он. Нет, Кряжин не был женоненавистником, он просто не понимал существ, утром пользующихся «Max Factor» и «L’Oreal», а уже в обед выезжающих ковыряться в зубах у очередного трупа или заниматься, простите, надзором.

Рядом с Любомировым лежали еще три тома, и Кряжин понял, что прозвучавший вопрос глуп. Тем не менее вошел, дверь прикрыл и даже закурил сигарету.

– Ты надолго, да? – явно огорчаясь, проскрипел Любомиров.

– Ерунда, – пообещал, глубоко затянувшись, Иван Дмитриевич. – Пара секунд. Как дела в Мандози?

Кряжину совершенно безразлично, как у Любомирова обстояли дела в Мандози. Более того, он знал, что от командировок тот ускользнул и с ответом в Думу уже опаздывал. Однако скажи он сейчас Любомирову: «Сергей, у меня дело по убийству Оресьева, что ты раскопал в ходе отработки его депутатского запроса?», тот мгновенно сообразит, в чем дело, и быстренько спулит незавершенную проверку Кряжину. Любомиров – умный следователь, а потому, едва почувствует, что Кряжину нужны материалы его проверок, тут же ему отдаст свой, не доведенный до конца материал. И будет прав, потому как убийство имеет приоритет, и вполне возможно, что именно в проверке сведений, изложенных в запросе, кроется ответ о мотивах преступления. Пояснений при этом Любомиров никаких давать не будет и ограничится фразами о том, что «все темно и подозрительно». На просветление у Кряжина уйдет несколько недель, если не месяцев, и, если выяснится, что ничего темного, по сути, нет, получится, что срок расследования он потратил не на конкретную работу, а на глупости. Профессиональный следователь, к коим относился Кряжин, ведет игру не только с оппонентами, пытающимися выстроить профессиональную защиту от уголовного преследования, но и с коллегами. Любой следователь – животное не стадное, он одиночка, чурающийся компаний. Быть может, именно по этой причине Иван Дмитриевич так не любил б р и г а д ы.

Вопрос о Мандози – расслабляющий удар, после которого выплеск отрицательной энергии у Любомирова вызовет приток положительных эмоций. Банальный пример из курса психологии четвертого курса университета.

– И ты туда же? Дался вам этот Мандози с Ашкелоном... – Любомиров поморщился, как от зубной боли, и отодвинул в сторону тяжелое дело. – Я запросил местные отделения банков во всех этих городах. Действительно, из России указанными Оресьевым фигурантами осуществлялись крупные переводы, однако тамошняя прокуратура уверяет, что претензий ни к вкладчикам, ни к банкам не имеет.

– Ну, до этого недалеко, – вонзил Кряжин иглу еще глубже.

– Иван, там все чисто, понимаешь? Этим выдвиженцам от народа по партийным спискам лишь бы в контрразведку поиграть да прокуратуре нервы помотать. Как еще конкурентов можно лучше опустить, чем их через проверку в Генпрокуратуре прогнать? У этого Оресьева, между прочим, рыло тоже в пуху!... – прости меня, Господи...

– А что такое? – равнодушно поглядывая в окно, буркнул Кряжин.

– Эти ребята из Думы, которых он в финансировании террористов обвиняет, мне тоже бумажек наслали, будь здоров! Откуда, к примеру, у скромного блока «Отчизна», о существовании которого год назад еще никто не знал, такая мощная поддержка из Красноярска и Тернова? Я о финансовой поддержке говорю, Кряжин! У меня в сейфе штук пять видеокассет, где эти парни из «Отчизны»: Каргалин и этот...

– Рылин? – подсказал Кряжин.

– Да, Рылин. Так они на этих пленках на каком-то празднестве за городом вручают председателям избиркома ключи от машин, с ними же отдыхают на берегу Обского водохранилища, с ними же ходят по аэропорту Орли в Париже. Но, самое главное, Оресьевым уже направлен на рассмотрение вопрос проекта закона о пересмотре госпошлин на вывоз из страны строительных материалов. Объяснить, что производит Терновский цементный завод? И ты не знаешь, зачем лидерам блока «Отчизна» вручать ключи от автомашин очевидным статистам, каковыми по своей сути являются председатели избиркомов?

Кряжин знал. И пометил в том же блокноте невидимым карандашиком: «Тернов, ТЦЗ, избирком»...

– И в Госдуме, – продолжил Любомиров, – господами Каргалиным и Рылиным поднимаются вопросы, касающиеся не только руководителей Терновского цементного завода и терновских бонз по приватизации обанкротившихся предприятий. Выкуп за бесценок предприятий, не подлежащих, как это принято говорить, восстановлению. Ты скажи мне, недоумку, Кряжин, зачем кому-то два года назад понадобилось приватизировать полуразрушенный цементный завод в Тернове?

Слишком много восклицаний. На суровом лице Любомирова появилось такое жалкое выражение лица, что не ответить ему Иван Дмитриевич не смог, даже на такие откровенно риторические вопросы. Сказал, хотя знал точно, что, как бы ни старался Сергей Антонович изобразить недоумка, у него все равно не получится. Любомиров – профессионал. Он переживает, как это принято говорить, не по форме, а по содержанию.

– Сергей Антонович... – Кряжин сбросил шутливые обороты. Переход от шутки к пониманию всегда располагает к откровениям со стороны оппонента. – Мне кажется, ты понапрасну мечешь молнии и знаешь об этом лучше меня. Разве в Государственную думу идут не для того, чтобы лоббировать чьи-то интересы? В горсоветах ныне восседают бывшие лидеры оргпреступных группировок, продолжающие состоять на учете в местных антимафиозных ведомствах, водочные магнаты, местные коммерсанты, словом, политиков и юристов в этих органах самоуправления – десятые доли процента. Все об этом знают и уже давно подобным раскладом сил в мэриях не удивляются. Если бы депутатство не покрывало их пыльцой неприкосновенности и не давало возможности одним бизнес преступный легализовывать, а вторым и последующим, указанным мною, расширять свои интересы, разве в городских советах эти люди оказывались бы, затрачивая колоссальные средства и нервы? – Кряжин закурил еще одну сигарету и стал стряхивать пепел в бумажный кулечек (Любомиров не курил, и пепельницы от него было не дождаться).

Между тем Сергей Антонович продолжал качать головой.

– За место в городском совете иной кандидат готов выложить все свои средства, – заметил Кряжин. – Знает – дело окупится сторицей. За место в областном совете кандидат готов заложить всех своих родственников. А уж за кресло депутата Государственной думы иной малый готов умереть. Что, собственно, и происходит в последнее время все чаще. Понятно, что Оресьев прибыл в Москву не для того, чтобы бороться за законы, разъясняющие обществу главенствующие роли профессий врача, учителя, стариков и детей. Он занял кресло в здании на Охотном ряду именно для того, чтобы приватизировать покрытый известковой пылью застоя цементный завод в Тернове и защищать интересы местных бонз. Это, Сергей Антонович, и было условием его выдвижения на должность сопредседателя блока «Отчизна». За это ему, Сергей, и платят. В Думе – в виде заработной платы, в Тернове – в виде премиальных и процентов от сделки. Так что не мечи огненные копья, аки Зевс, Любомиров. Да ты и сам все это знаешь, только не знаешь, как ответ отписывать. Особенно в свете последних событий на улице Резниковской. Нервничаешь, потому что Оресьев помер, а ответы, которые ты должен был дать на его официальные запросы, в Думу так и не поступили.

Сейчас все будут показывать на тебя пальцем и говорить – смотрите, это тот самый Любомиров, который проманежил в прокуратуре запрос Оресьева, а того в это время «замочили». Вот так ты думаешь, Сергей Антонович, и должен тебе сообщить, что глубоко заблуждаешься. Хоть мне и не нравится это выражение – «глубоко заблуждаться». Заблудиться можно в лесу, и не глубоко, ибо в него заходят, а не погружаются. Тем не менее, брат Любомиров, глубоко, это факт. Думается мне, что смерть Оресьева никоим образом не зависит от его запроса. Я так предполагаю. И даже готов это доказать результатами расследования его убийства.

– Ты уверен? – раскрылся, на секунду растерявшись, Любомиров.

– А то, – Кряжин явно перекурил: в легких щипало, в кабинете висели слои тяжелого дыма. Хотелось пить, но графин Любомирова пустовал. – Но без услуг со стороны моего подзащитного (Иван Дмитриевич широко улыбнулся) мне в разрешении этого дела не обойтись. Вот ты, к примеру, побывал в Тернове. Что указывает на то, что Оресьев люб этому городу?

В начале мая 2004 года Любомиров, отрабатывая вопросы, поставленные перед ним депутатской группой, возглавляемой Оресьевым, побывал в городе на Терне. Для самого Оресьева и авторов запроса это показалось шагом прокуратуры навстречу тем, кто в их запросе и обвинялся. Тернов – внештатная вотчина Павла Федоровича, оплот финансирования и политической поддержки. И приезд следователя Генеральной прокуратуры, а именно – посещение тех учреждений, откуда указанный оплот набирал цемент для своего фундамента, расценивался не иначе, как ответный удар мафии по интересам блока «Отчизна».

– Мы направляли в Генеральную прокуратуру запрос, – говорил Павел Федорович журналистам у дверей с табличкой своей думской фракции, – который по своей сути является заявлением с ходатайством о привлечении указанных нами лиц к уголовной ответственности за серию терактов на Северном Кавказе. Вместо этого Генеральная прокуратура в лице старшего следователя по особо важным делам Любомирова отправилась в город Тернов, от которого я избирался в депутаты Государственной думы, и начала тотальный сбор информации о деятельности предприятий, чьи руководители поддерживают шаги блока «Отчизна» по установлению на территории России единого правового поля. Это не что иное, как ответный ход господ Пеструхина и Ежова, усиленный привлечением на свою сторону Генеральной прокуратуры. Не это ли есть следование тезису Президента о том, что пред Законом все равны, невзирая на чины и звания? Действия Генеральной прокуратуры мне напоминают поступок инспектора ДПС, который при совершении ДТП ориентируется не на вину участников, а на их финансовые возможности.

– А что, – мягко перебил Любомирова Иван Дмитриевич, – Пеструхин и Ежов – финансовые воротилы? Что-то я не слышал о них... Ты так много говоришь о фигурантах, указанных в запросе Оресьева, Сергей. А что это за группа, которую так ненавидел покойный Павел Федорович?

Лукавил Иван Дмитриевич, слышал. Но будет лучше, если Любомиров впишет их в канву своего повествования именно в том качестве, в каком видит. Широкий обзор – один из приемов следственной тактики, ориентированный на изучение субъекта со всех сторон. Исчезает предвзятость, открываются новые стороны, невидимые ранее.

– Пеструхин и Ежов – депутаты от партии «МИР». Название ничуть не связано с благоденствием на планете, «МИР» это – Мало Инвестируемые Регионы. Ингушетия, Северная Осетия, Кабарда... Ты услышал слово «Чечня»?

– Нет, – признался Кряжин.

– Правильно. И не услышишь. Едва это слово проскочит в предвыборной программе, партия обречена. Достаточно опросить в стране пару тысяч респондентов, чтобы понять перспективы прохода в Думу такого движения. А миролюбивые внешне Ингушетия и прочие субъекты Федерации, страдающие от беженцев и нехватки средств, – тема, достойная для разговора. Стань лидерами МИРа люди с зычными фамилиями Басаев, Муралиев или Асланов, вряд ли они поселились бы на четыре года в доме на улице Пальме, а потому Пеструхин и Ежов – самые подходящие. Именно в их адрес Оресьев и соавторы направляли взгляд прокуратуры. Но мне, чтобы получить обзор во всех направлениях, нужно было понять, каким образом интересы партии МИР могут пересекаться с направлениями деятельности блока «Отчизна»...

Любомиров прав, думал Кряжин, изредка поднимая глаза на своего дотошного коллегу. Сергей Антонович – трудяга, какие в организациях, сродни прокуратуре, непременно чтятся. Он бескорыстен, грамотен, не щадит себя в работе и во всем, что делает, пытается найти рациональное зерно. Было бы по-другому, вряд ли он направился бы в Тернов. Мог просто отписаться – «факты, указанные вами в запросе №... от такого-то числа, не подтвердились». Иди, жалуйся. Только куда, если ответ дан из Генеральной прокуратуры? В Совет безопасности? А разве там нет наших людей? Есть. И в Европейском суде по защите прав человека наши люди тоже есть. Вот в Трибунале для военных преступников в Гааге наших людей нет, но это нам и не нужно. Мы, простите, как-нибудь без их Трибунала обойдемся. Народным судом так озаботим, что тот Трибунал товарищеским судом покажется.

Но Любомиров копал, выискивал, вникал, и, если Сергей Антонович решил поехать в Тернов для изучения предприятий и лиц, ими руководимых, значит, так по-настоящему требовали интересы дела.

Справедливости ради нужно заметить – в Мандози не поехал. В Ашкерон не поехал, но, если направился в Тернов, значит, поездку на юг Афганистана или север Мексики вполне можно было заменить путешествием в Сибирь.

– Я просмотрел документацию того цементного завода, о котором говорят «мирцы»: Пеструхин и Ежов. И посмотрел на сам завод. Кряжин, если это то самое, разрушенное и разворованное предприятие, что частенько муссируется в прессе тяжелыми на подъем журналистами, то я хочу посмотреть, как выглядел в сорок третьем Сталинград. Кряжин, это действующее предприятие с выходом готовой продукции, объему которой позавидовал бы любой зарубежный концерн! Разворованным и полуразрушенным Терновский цементный завод был год назад, до того момента, пока Оресьев, Рылин и Каргалин, не став его совладельцами, не закупили на средства Красноярского комбината оборудование и не организовали научную организацию труда. Завод пышет здоровьем и обещает долго жить в прямом значении этого выражения.

«Вот так, – чуть напрягшись, подумал Кряжин. – А еще минуту назад все было по-другому. Двадцать минут разговора – и все переворачивается с ног на голову. Это я удачно зашел...»

– Терновский цементный – единственное за Уралом предприятие, ориентированное на сбыт готовой продукции по всем восточным регионам. Более того, поставки цемента и гравия целевыми партиями идут на Кавказ. Те же Ингушетия, Осетия и Кабарда являются чуть ли не основными потребителями цемента, вырабатываемого в Тернове. Ты услышал слово – Чечня? И не услышишь. Это не нужно тем, кто покупает для Чечни огромные партии цемента и стройматериалов в Тернове, расплачиваясь за них бюджетными деньгами.

Кряжин поерзал на стуле, начиная понимать главное. Впрочем, для полного понимания было еще далеко.

– Сколько стоит тонна дробленого белого мрамора? – Любомиров прижал Кряжина взглядом, словно тот собирался встать и уйти.

– Ты очумел?

– Вот, и я не знал, – обрадовался Любомиров. – Оказывается, все зависит от фракций, а они на Терновском заводе варьируются от нуля до семидесяти миллиметров. Соответственно, и стоят: от тридцати рублей до двухсот за тонну. Это стоимость, при превышении которой завод встанет и обанкротится.

– Правильно, – Кряжин под столом бесшумно скинул туфли. – Покупать этот мрамор будут на другом заводе, где цены божеские.

– Нет, Кряжин, неправильно. Этот дробленый мрамор при цене от тридцати до двухсот рублей государство закупает у Терновского цементного завода по ценам от семидесяти до пятисот рублей по программе восстановления Республики Чечня. Проталкивая идею помощи Терновскому заводу и его финансирования, господа Рылин, Каргалин, а до недавнего времени и Оресьев заставляли правительство тратить бюджетные деньги в особо крупных размерах на закупку стройматериалов для Чечни у предприятия, которым владели. В руках этих троих – контрольный пакет акций Терновского цементного завода. Однако я скорее уйду на пенсию, чем докажу это. Это мои выкладки, Кряжин, и ничего более. Если бы дело касалось этой троицы – все понятно. Но, простите, деньги из бюджета на эти закупки, зная, что они завышены в несколько раз, планирует правительство, а не их блок.

Кряжин стал так же незаметно натягивать туфли на ноги.

– Я не пойму, – сказал он, опять проникая рукой в карман за сигаретой, – при чем здесь тогда Пеструхин и Ежов? Зачем они со своей партией сдались Оресьеву?

– Все просто, мой друг, – Любомиров взгрустнул, причина чего крылась, по всей видимости, в невозможности мотивировать резолютивную часть своего ответа в Думу. – Пеструхин, Ежов и компания, состав которой в полном объеме мне установить не удалось по той причине, что мне это не нужно, являются учредителями цементного завода в Ставропольском крае. Ставропольский край, если ты хорошо знаешь географию родной страны, втрое ближе к Чечне, нежели Тернов, а объемы производства гравия, цемента, мрамора и прочей ереси, что идет на строительство, те же. Разница лишь в том, что продукцию ТЦЗ покупает государство по ценам, превышающим мировые, а продукцию Феофановского цементного завода, что в ведении Пеструхина с компанией, закупают лишь крестьяне, решившие построить новый загон для скота. И ты знаешь, Кряжин, они при этом еще торгуются. Ты не поверишь, но для того, чтобы они купили, им сбрасывают цену.

«Это я очень удачно зашел, – окончательно решил Иван Дмитриевич, – полчаса прокачки Любомирова избавили меня от необходимости терять неделю-две, занимаясь установлением тех же фактов. Спасибо, Сергей».

– Коррупция, брат Любомиров. Махровая коррупция, – сказал он и добавил на всякий случай: – Наверное. А какую роль, ты говоришь, Оресьев во всем этом играл?

– Я не говорил, – укоряюще заметил Любомиров, но не обиделся. – Павел Федорович – сопредседатель «Отчизны», но, насколько я понял по настроениям в Тернове и на заводе, – первый человек в блоке. Так называемый «серый генерал», который нигде не расписывается, но указывает место на документе, где ту подпись нужно изобразить.

«Как-то не соотносится костюм, пошитый вьетнамцами, и отремонтированные туфли с данной характеристикой, – подумалось Кряжину. – При таких откачках средств из государственной казны впору думать о «Роллс-Ройсе» с мигалкой у входа в Думу, а не о ремонте башмаков».

– Вот именно Павел Федорович, как мне кажется, – продолжал, увлекшись горестной темой, Любомиров, – и увязывал кончики веревочек интересов крупных предприятий на востоке со своими и их лоббированием в Думе. За это блок имел финансовую поддержку и не мучился проблемами материального стимулирования своих членов. Впрочем, что касается членов... Члены, они ведь тоже разные бывают, правда, Кряжин? Не думаю, что каждый участник движения «Отчизна» строил на Обском водохранилище и на красноярских угодьях дворцы в три этажа. А Каргалин, Оресьев и Рылин, Ваня, строили.

Всю схему взаимоотношений блока «Отчизна» с партией «МИР» можно было сжать в единую формулировку времен Парижской коммуны: «война дворцам, мир хижинам».

«Любомиров зашел далеко, – сообразил Иван Дмитриевич. – Так далеко, что вся картина ему стала ясна, как погода в собственном доме. И именно по этой причине, зная, что «Отчизну» поддерживают на Ильинке, он сейчас не знает, что делать. Дай ответ в Думу: Оресьев прав – Генерального опять начнут клеймить печатью пристрастного отношения к оппозиционным партиям. Отпиши, что «Оресьев и компания» – сами удальцы, присосавшиеся к административным титькам восточных субъектов Федерации, снова будет «не в масть». Генпрокуратуру «уличат» в защите интересов Кремля, а Любомирову свернут шею. Трудно Любомирову, невыносимо трудно. А мне?»

– Пленки-то дашь посмотреть? – зевнув, спросил он у Любомирова.

Тот не возражал. Это была достойная плата за то, чтобы Кряжин поскорее убрался и не напоминал об итальянском городе на юге Афганистана.

– А ты зачем приходил, собственно?

– Покурить в компании.

– Ты же знаешь, что я не курю, – удивился Любомиров.

– А я не говорил – «в курящей компании», – отрезал Кряжин и, прихватив из сейфа «важняка» кассеты, вышел в коридор.

Глава восьмая

Он изучал результаты экспертиз, предоставленных из ЭКО Генеральной прокуратуры, два часа.

Вникал в каждое слово, пытался из прочитанного выстроить схему преступления и, когда уяснил детали, но оказался не в состоянии понять главное, вышел из-за стола, расстегнул рубашку на три пуговицы и подошел к окну.

Пусть гарь. Зато свежая. Это лучше, чем искусственный, словно эти фразы на бумаге, профильтрованный через кондиционер воздух.

После разговора с Любомировым принцип этого преступления выстроился в логический ряд, после изучения экспертиз он изменился до обратного.

Кряжин привел себя в порядок, вложил в папку с делом об убийстве Оресьева заключения криминалистических экспертиз и вышел в коридор. Он направлялся к Смагину.

Из заключения судебно-биологической экспертизы, проведенной экспертом Васильевой 13.06.04 г.:

«При проведении исследований крови погибшего в определении групповой принадлежности, установлено, что она относится к Оав – 1-й группе...

При исследовании предоставленных на исследование образцов с одежды трупа установлено, что вещество, изъятое с лацкана пиджака трупа, его воротника, с верхней части рубашки и его грудной части является органическим веществом – человеческой кровью, относящейся по групповой принадлежности к Оав – 1-й группе...

Серологическое (антигенное) исследование предоставленных образцов волос, изъятых во время осмотра на пленку № 8, сходны по родовым признакам и имеют морфологическое сходство с волосами исследуемого трупа погибшего и относятся к Оав – 1-й группе крови...

При исследовании предоставленных образцов пятен бурого вещества с наружной части правого рукава пиджака погибшего (его локтевой части), установлено, что оно является органическим веществом – человеческой кровью, относящейся по групповой принадлежности к Оав – 1-й группе.

В результате изучения сопутствующих антигенов в данных предоставленных образцах крови исследованием обнаружены микроэлементы, сходные по своему строению с вирусами ВИЧ-инфекции. При повторном исследовании образцов с правого лацкана пиджака, его воротника, верхней части рубашки и крови самого погибшего возбудителей ВИЧ-инфекции не обнаружено...»

– Иван Дмитриевич, – тихо взмолился Смагин, – у меня с утра голова кругом идет. Ты давай простым языком, а?

– Если простым, то вырисовывается занятная картина, – Кряжин подтянул к себе заключение. – Кровь на лацкане пиджака Оресьева, его воротнике и рубашке принадлежит ему, а кровь с рукава – нет. Вполне возможно, что это кровь убийцы.

– Но группы-то совпадают? – пытаясь добиться более расширенного объяснения, возразил начальник следственного управления.

– Кровь первой группы – Оав, о которой идет речь в заключении, – у половины жителей Земли. Но из одного и того же затылка не может течь кровь сначала чистая, а потом пораженная СПИДом. Был второй в машине, и это кровь его.

– Почему ты уверен, что убийство происходило в машине?

– Результаты другой экспертизы прямо указывают на то, что Оресьев превратился в труп между часом и двумя ночи. Опрошенные жители восемнадцатого дома по улице Резниковской в один голос утверждают, что машина подъехала не раньше, чем в половине первого ночи. Именно в двенадцать тридцать во второй подъезд дома заходил один из жителей по фамилии Еремеев, который настаивает на том, что джипа у его подъезда в это время не было.

– Но Оресьева могли убить, а потом привезти в джипе да у дома и оставить.

Это была давно обусловленная общим интересом игра, продолжающаяся уже четыре года совместной работы Кряжина и Смагина. Оба прекрасно понимали, что Кряжин прав, но для пущей уверенности проводилась мини-викторина, которая должна была снять с этой уверенности косвенные сомнения. Не зная о такой игре, многие на совещаниях диву давались тому, насколько спокойными и рассудительными могут быть Кряжин и старший помощник Генерального прокурора по отношению друг к другу.

– Та же экспертиза опровергает данное предположение, – заметил Иван Дмитриевич. – Характер расположения трупных пятен на теле Оресьева и бледность на правой стороне лица, вследствие освещения солнцем при восходе, указывают на то, что Оресьев в момент смерти находился за рулем, в той позе, в которой был обнаружен, на этом же сиденье.

– Что по «стреляющей авторучке»? – по самой постановке вопроса было понятно, что какие-либо отпечатки и иные следы обнаружить на ней невозможно. Ручка стреляющего устройства имеет насечки, словно рукоятка стоматологического бура, гильза вставлялась, несомненно, в перчатках, но, если бы отпечатки и были оставлены, они были бы уничтожены высокой температурой сгорания пороха при выстреле.

Выслушав все это, Смагин прикусил дужку очков. По всему было видно, что вирус приобретенного иммунодефицита заинтересовал старшего советника юстиции впервые в жизни.

– Что еще?

Оказалось, много чего. Впервые в жизни Кряжин столкнулся с таким количеством прямых и косвенных доказательств, обнаруженных на месте совершения убийства по найму. Несмотря на несвойственные такой категории убийств факты, Иван Дмитриевич все-таки полагал, что хулиганский и бытовой мотивы, равно как и с целью грабежа, исключать хоть и не следует, но эти версии все равно вторичны.

Что же касается самих фактов, ставящих под сомнение версию об убийстве как заказном, то они были следующие.

Эксперт при вынесении заключения баллистической экспертизы прямо указывает на то, что выстрел был произведен сзади, с расстояния не более пяти сантиметров. Выхлоп пороховых газов через ствол малокалиберного оружия оставляет свои следы именно с такого расстояния. Отведи убийца ствол оружия назад еще на два-три сантиметра, и волосы на затылке жертвы вряд ли бы опалились. Но не это ставит под сомнение версию Кряжина об убийстве как заказном!

После выстрела в упор, помимо следов пороховой гари, эксперт, как правило, обнаруживает и остатки ружейного масла. На подобные дела убийца всегда пойдет с исправным, вычищенным оружием, уверенный в том, что оно в самый ответственный момент не даст сбой. Результаты этой же экспертизы были ошеломляющие. Во всяком случае, для опытного, видавшего виды Кряжина. На затылке жертвы, вокруг огнестрельной раны, не обнаружено ни единой частицы, указывающей на принадлежность ее к ружейной смазке.

Убийство депутата Государственной думы – не избиение ухажера понравившейся девчонки. Но даже на этот «скок» идут, заранее рассчитав силы и приготовив необходимые предметы. Экспертиза же неумолимо указывала на то, что оружие, из которого был произведен роковой выстрел, ни разу не подвергалось чистке. Вместе с тем не было обнаружено и следов ржавчины, что свойственно запущенному оружию.

А это значит, что убийца исполнял убийство под заказ, купив самодельное оружие, ни разу перед этим не испытав его технических свойств.

Убийца, получив под заказ гонорар, использовал низкопробный самострел, не имея представления о том, как он себя поведет в момент своего первого выстрела – выстрела в затылок депутата Госдумы!

Но в предоставленных заключениях экспертиз фигурировало еще нечто, что версию Кряжина о заказном убийстве ставило не под вопрос, а прямо-таки ее исключало.

Под ногтями погибшего Оресьева и на предоставленных на экспертизу изъятых частях обшивки материала спинок передних сидений джипа были обнаружены вещества, аналогичные по своему молекулярному строению и свойствам. Этими веществами явились частицы красителей – охры, сурика, являющихся основными компонентами красок, применяемых художниками при написании картин. Исходя из этого следовало делать вывод о том, что между погибшим Оресьевым и убийцем все-таки произошла какая-то борьба, хоть и незначительная, если судить по позе трупа во время осмотра. Убийца, сидящий на заднем сиденье, обязательно должен был прислониться к обеим передним спинкам, и именно поэтому Кряжин велел Молибоге содрать и опечатать в виде образцов их заднюю обшивку.

Результат не замедлил себя ждать, но он явился не фактом, а лишь предтечей к нему. Дотошный муровец Смайлов, вынюхивающий в округе следы недавнего убийства, обнаружил в подвальной выемке дома странные вещи: баллончик со стеклоочистителем, грязный свитер и еще массу вещей, не связанных друг с другом в нормальной жизни, но прямо указывающих на то, что их недавний обладатель был бомжем.

В каком случае бомж сбросит свои ценности, составляющие основу всего его существования? Когда в пакет нужно поместить нечто более стоящее, что для бродяги гораздо важнее рваного свитера и почти полного баллона с очистителем.

Что это могло быть?

Кряжин, изучив заключение дактилоскопической экспертизы Молибоги и заключение эксперта-химика, пришел к выводу о том, что таким предметом могла быть папка из джипа, портфель или кейс. Судя по количесту вываленных под дом вещей, пакет был емким. И именно в такой пакет войдет любой из перечисленных предметов из джипа.

Почему из джипа?

Потому что на баллоне с «Секундой», найденном муровцем вместе с остальным бродяжьим барахлом, имелись отпечатки пальцев, идентичные тем, что были обнаружены на внутренних частях обшивки «Лэнд Круизера». Того джипа, в котором и был обнаружен цементный магнат Оресьев.

– И какой вывод ты делаешь в связи с изложенным выше? – окончательно заплутав в выкладках Кряжина, поинтересовался Смагин.

– Я предполагаю, что убийство совершил человек, имеющий отношение к художественному письму, неудачник в жизни, склонный к бродяжничеству в силу все тех же неудач в жизни. Картины пишет плохо, поэтому, вместе с их написанием, вынужден подрабатывать мойкой стекол. Но свой труд не бросает, что дает основание думать либо о его любви к искусству, либо ненависти к нему и рисованию лишь в силу обстоятельств. Я объявляю по нему ориентировку, Егор Викторович.

– И после того, что мне рассказал, ты продолжаешь настаивать, что убийство носит характер заказного?

Кряжин не ответил. Каждое заявление, неважно, в чьем обществе оно делается, должно быть доказано временем и делами. Сейчас же, произнеся свои мысли вслух, Иван Дмитриевич убедился в том, что звучат они несколько иначе, чем произносятся в голове. Тем не менее он продолжал не верить в то, что Оресьева из-за папки убил какой-то нищий. Слишком простая развязка для начинающей завязываться истории.

Кряжин вернулся к себе, разбросал по столу документы из дела по факту убийства депутата блока «Отчизна», вытянул из стопки в столе чистый лист и вооружился маркером. Когда не знаешь, откуда выскочит чертик, лучше всего прикинуть, какая коробка наиболее ярка.

Что же предоставлено Кряжину?

В первой коробочке (следователь уж не был уверен в том, что она самая яркая) лежала версия о преднамеренном убийстве посредством найма убийцы. Киллера, как модно нынче заявлять.

Во второй в качестве рабочей версии было преднамеренное убийство с целью завладения чужим имуществом. Бомж опустился и озверел до того, что перешел границы человеческого восприятия действительности.

Нарисовав все, что посчитал нужным, Кряжин с удивлением стал рассматривать обе половины листа. Удивительно, но это, кажется, все, до чего он додумался. Если Оресьева приговорил бродяга, то общий объем работ по расследованию этого преступления обозначится малыми действиями. Малыми, потому что бомжа нужно ловить теми же способами, коими он совершает преступления – примитивными. Если масштаб поиска развернется на всю столицу – пиши пропало. Западный административный округ, тихое совещание со всеми участковыми, просьба к ним не поднимать шума и пыли... Если бродяга действительно выкрал из джипа какие-то ценности, то уже скоро агентура оперативного состава МУРа и районных РОВД начнет получать информацию, которая не заинтересовать их просто не может.

«А потому, Кряжин, нужно быстро ориентировать личный состав уголовного розыска на поиск автора предполагаемого убийства. Не может он не засветиться с вещами депутата, не имеет права не засветиться»...

Другое дело, если все эти баллончики, охра, сурики и СПИД окажутся набором каких-то глупых совпадений. С подобными вещами Кряжин сталкивался не раз, и от одной мысли об этом он задвигался на стуле. Ошибки подобного характера обходятся очень дорого и, если все-таки убийство Оресьева – «заказуха», нужно быть настороже.

Рост, вес, одежда подозреваемого...

«Давай, Иван Дмитриевич, сделаем так, – решил Кряжин, – главное – направление предполагаемого убийства. А рост, вес, цвет куртки... Что нам дед из тридцать второй говорил?»

Куртку можно выкинуть, на вырученные после реализованного преступного замысла деньги можно поменять не только гардероб, но и цвет и длину волос. А, судя по тому, как безжалостно бомж распрощался с привычными атрибутами, ему, по всей видимости, было ради чего идти на такую жертву. Когда есть более убедительные принципы поиска, рост, вес и одежда разыскиваемого не имеют никакого значения.

Он отпечатал на принтере текст ориентировки, прошел к Смагину и предложил передать Генеральному.

– Пошли, – махнул тот головой в сторону двери. – Он хочет тебя самого видеть. Только что звонил и велел зайти вместе с тобой, так что к месту ты явился, к месту.

Это был кабинет, которому все нипочем: смог, тлеющие торфяники, шум машин и гам голосов. Кабинет Генерального прокурора величествен, как приемная шаха, и одновременно скромен: чтобы попасть в него, нужно пройти вместительную приемную, в которой, кстати, никогда не скапливается более двух человек (Генеральный не любит, чтобы к нему стояли, как за маргарином в середине восьмидесятых), потом широкое междверное пространство, пахнущее дубом и кедровой делянкой, и только после этого взору прибывшего по приказу (по иной причине сюда заходят редко) открывается огромная панорама со столом посредине.

Стол – это первое, что бросается в глаза. Он расположен буквой «Т», достаточно высок, стенки его опускаются до самого пола, и невольно закрадывается подозрение, что под столешницей кто-то есть. Однако через минуту-другую эти и другие бесшабашные мысли из головы вылетают, как пробки из бутылок шампанского, – вошедший начинает понимать, что вызвали его не шутки ради.

Оставь сомнения, всяк сюда вошедший. Это кабинет Генерального прокурора Российской Федерации.

Когда проходит первый стресс и вызов в кабинет начинает казаться не таким уж последним, а сам Генеральный не настолько монстром, как могло показаться на первый взгляд, кабинет сужается, потолок чуть опускается, стол приседает и главными в помещении становятся совершенно иные предметы. Портрет Президента, чей взгляд под морской шапкой с «крабом» устремлен за горизонт, к месту падения сбившейся с курса ракеты; фикус под потолок, который, как потом выясняется, Генеральный поливает лично и не позволяет никому к нему приближаться; герб на стене; флаг в углу и огромная библиотека, где все полки занимает литература, далекая от беллетристики.

Кряжин знал, Генеральный иногда почитывает, причем делает это часто и на работе. Именно – на работе, иначе откуда бы Кряжин об этом знал? Однажды Иван Дмитриевич видел на подоконнике кабинета главного надзирателя страны томик Сэлинджера, второй раз – Булгакова. Можно было предположить, что Генеральный, никогда не бравший в руки сочинение эпистолярного жанра, играет с коллективом в поддавки: смотрите, что я читаю. По рассеянности-де забывает на видном месте книги, которые, есть грех, любит читать на работе. «Бег» Михаила Афанасьевича Булгакова – не недопитая бутылка водки, и вид книжки на подоконнике ничего, кроме умиления и уважения, вызвать не может.

Однако Кряжин часто присутствовал на совещаниях, проводимых Генеральным, и в некотором роде был одним из любимчиков. Не в том смысле, что все лучшее – Кряжину, а в том, где все мерзкое и практически нерасследуемое – Ивану Дмитриевичу. Часто общался с Генеральным, а потому знал – читать тот любит, умеет и в совершенстве пользуется теми благами, которыми книги могут одарить своего любителя.

В этом кабинете почему-то всегда пахло миндалем. Сначала Кряжин в шутку думал, что где-то в кабинете, в шкафу, стоит бадья с цианистым калием. Потом решил, что это букет из одеколона Генерального, табачного дыма, не успевающего выветриваться через вытяжку, и книг. Потом понял: одорант. Заметил флакон «Антитабака» от «Glade», спрятанный за занавеску. Нынче в моде отрицание табака. Президент не курит, министры некоторые, говорят, тоже, Генеральный старается поспевать, а не поспевая, часто нервничает и бросает это дело – бросать курить – начинает, потом бросает снова. Это было единственное, что Кряжин в Генеральном не понимал. У Президента, предположим, много еще чего есть. Но это не значит, что Генеральный тоже должен заводить себе ньюфаундленда или покупать водные лыжи. Если Генеральный станет на те лыжи да, не дай бог, еще и поедет... Наша страна не так богата кадрами, чтобы на каждый выезд Президента на природу находить нового Генерального.

– Здравствуй, Иван Дмитриевич, – поприветствовал Генеральный Кряжина, едва Смагин прикрыл за следователем дверь. – Неважно выглядишь.

«Хорошее начало», – подумал Кряжин, но вместо этого тактично бросил:

– В каком смысле, Андрей Никифорович?

Тот удивленно вскинул брови, снял очки и молча попросил уточнить.

– Я как мужчина неважно выгляжу или как следователь по особо важным делам?

Генеральный дрогнул уголками губ и пригласил Смагина и Кряжина разместиться за ближней к дверям частью буквы «Т». Когда у Генерального идет совещание и этот стол заполнен, то складывается впечатление, что с этой буквы, следуя законам физики, могут скатиться все, кроме одного. Законы физики незыблемы, но в здании на Большой Дмитровке по большей части работали другие законы. Скатывались с места лишь те, кто по разным причинам плохо за него держался.

– Меня интересуют перспективы расследования убийства Оресьева, – глухо выдавил Генеральный и вернул очки на место. – Вы, Иван Дмитриевич, извещены, что дело на контроле у Президента страны?

– Да, конечно, – сказал Кряжин, впервые об этом слыша. – Меня Егор Викторович поставил в известность.

Генеральный снова снял очки и бросил их на распахнутый ежедневник. Сегодня объектом скрытого недовольства государственного советника были именно они.

– Черт знает что... Этот созыв еще даст нам...

Он не сказал, что именно даст. Промолчал, предоставляя возможность Смагину и Кряжину догадываться об этом самим. И правильно сделал. Те хорошо знали, что этот созыв им даст сделать. И не только им. И не только даст. Созыв сам сделает – были уверены Кряжин и Смагин. И не только они были наполнены той уверенностью. Все были уверены.

Потянув столько времени, сколько того требовалось для догадки, Кряжин, помня об основной канве разговора, осторожно распахнул папку.

– Перспективы у расследования преступления имеются, – сказал он, выкладывая на стол бумаги. – Очерчен круг версий, есть определенные штрихи к портрету подозреваемого в убийстве депутата. Пока можно с уверенностью сказать, что убийца заражен вирусом СПИДа и имеет отношение к живописи.

Нет, очкам сегодня, по всей видимости, покой не обрести.

– Даже так? – без удивления, буднично переспросил их хозяин. – Что-то новенькое в моей практике. Я начинаю подозревать, что он оставил на месте преступления один из своих трудов, залитый собственной кровью.

– Собственно, так оно и есть, – подтвердил следователь, превращая черный юмор Генерального в главную версию. – На пиджаке Оресьева остались пятна крови убийцы – так, во всяком случае, полагаю я, а у стены одного из домов близ джипа найдены вещи, на которых экспертами обнаружены те же микрочастицы, что и внутри джипа. На вещах в выемке у дома обязательно должны остаться если не волосы, то слюна подозреваемого, сперма, другое. Если экспертиза даст положительный результат на наличие вируса приобретенного иммунодефицита, я буду уверен в том, что портрет, который я имею на сегодняшний день, – подлинный.

«Этот не будет кивать головой, как китайский болванчик и твердить, что все под контролем», – подумал Генеральный.

– Что еще?

– Я уверен, что мне будет необходима командировка в Тернов.

– Куда? – переспросил прокурор.

– Это город в Сибири, – объяснил за Кряжина Смагин. – Оттуда, по мнению Ивана Дмитриевича (Кряжин восхищенно дернул бровью), берет начало одна из основных его версий.

– А какая, Иван Дмитриевич, основная? – мягко и уважительно уточнил прокурор.

Это выражение – «заказное убийство» – заморозило Генеральному слух. Появлялась, как при отите, боль в ухе, ближнем к произносящему это выражение человеку, на языке появлялся привкус лимона, рука сама тянулась к телефонной трубке: вот-вот должен был поступить звонок от Президента.

– Егор Викторович, – попросил, берясь руками за край стола, Генеральный, – создай Кряжину все условия для расследования. Предупреди бухгалтерию о готовности выписать командировочное предписание через минуту после того, как о необходимости его заявят, выдать средства: командировочные, представительские. Словом, если Кряжин на вопрос, почему преступление не расследовано, хотя бы раз сошлется на рабочий момент, не зависящий от его интеллектуальных особенностей, я спрошу с вас. С «вас» – в смысле – с вас, Егор Викторович. Тернов так Тернов...

– А если сошлется на момент, относящийся к интеллектуальным особенностям? – уточнил, чтобы с этого момента все было предельно ясно, Смагин.

– Кто-нибудь из вас двоих представляет, что такое находиться один на один с Президентом, когда он спрашивает: почему? что мешало? когда застрелитесь?

– Мне кажется, что у вас меньше всего оснований стреляться по этому поводу, – заметил Кряжин.

Генеральный ничего не ответил, и это был тот редкий момент, когда он не давал взбучку за сопротивление сотрудника очевидному. Редко, но угадывалась в нем одна из тех черт, что свойственна вдумчивым людям: он умел признавать правоту из чужих уст. Редко, потому что в здании на Большой Дмитровке лирика также не в чести. Здесь другие законы.

– Кстати, о президентах. Советник, что это за рожа у вас в кабинете, на стене, напротив известного всему миру человека?

– На правой от входа или левой?

– Не юродствуйте, вам не идет.

– Это Чезаре Ломброзо, Андрей Никифорович, – объяснил Кряжин. – Его теория сводится к тому, что облик человека часто отражает его внутренний мир.

– Вы почитатель его таланта? – удивился Генеральный и, не давая времени на ненужный ответ, вдруг спросил: – И что за внутренний мир по теории Ломброзо отражает мой облик?

– Я уже размышлял над этим. – Кряжин улыбнулся. – Облик Генерального прокурора Российской Федерации.

– Пусть висит.

Глава девятая

Ничего неординарного не произошло. Генеральный прокурор дал понять, что дело Оресьева не его депутатский запрос. И, хотя он от своего имени ни разу не заявил о своей прокурорской заинтересованности в исходе дела, от лица другого человека, человека в стране, мягко говоря, не последнего и даже не второго, он сказал: «на контроле».

Ох, уж этот контроль. Не любил Кряжин это устойчивое, как преступная группа, выражение. Стоит лишь раз заявить вслух о том, что какое-то из дел, находящихся в производстве Генпрокуратуры, на контроле, так в умах населения складывается мнение о том, что остальные данному контролю на подвержены. И правильно, надо сказать, складывается.

Из кабинета Генерального многие возвращались с разными чувствами. Это обусловлено причинами, по которым они туда вызывались. Но всякий раз, каким бы исход ни был, чувство ухода из этого пахнущего миндалем помещения было сродни чувству большого облегчения. Исключение составляли единицы, к коим причислялся и Кряжин. За все четыре года службы на Большой Дмитровке он не сделал ничего, что заставляло бы его подниматься на четвертый этаж с тяжелым сердцем. Нераскрываемые преступления? Да, тревожили и разочаровывали, но не более. Иван Дмитриевич относился к той породе следователей, кто в невозможности расследовать то или иное преступление был склонен обвинять лишь себя. Самобичеванием назвать это трудно, но ощущение немощи, а оттого – обиды, его не покидало.

Были ли среди его работы промахи? Да, случались. Он человек, а никто под небом не совершенен. И дела его, не уголовные, что отправлялись в суд с обвинительным заключением, а человеческие, профессиональные, внушали уважение к следователю гораздо больше, чем его ошибки.

Иван Дмитриевич вернулся в кабинет, сел за стол, размышляя, как в восьмимиллионном городе найти убийцу без определенного места жительства.

Во времена Сенеки мудрые говаривали: самый верный способ поймать льва – словить пятерых и четверых выпустить. Собственно, в этой части времена не изменились. Стоит сейчас Кряжину снять с телефона трубку и набрать номер телефона операционной, и по райотделам города разойдутся телеграммы о срочном задержании преступника, Москва закипит.

Внимание, внимание! – разыскивается француз узбекского происхождения по имени Ван дер Ли МакКоннели, приметы: желтые брюки, бурка, на голове сомбреро. Когда говорит, заикается, когда слушает – наклоняет голову – глух на правое ухо...

Трудно понять, как, ориентируясь на эти приметы, патрульно-постовая служба может сделать так, что дежурные части районных отделов внутренних дел будут ломиться от задержанных. Представить трудно, но ломиться они все равно будут.

В Великобритании конца девятнадцатого столетия Скотленд-Ярд также был склонен к поиску преступника способом логического исключения, лишь усиленного методом небезызвестной дедукции.

В начале двадцать первого века Кряжину, стань он на этот шаткий путь, грозил бы крах. Проблема состояла бы в определении критической массы, в ядре которой этого преступника пришлось бы искать. К восьми с лишним миллионам москвичей ему пришлось бы прибавить еще пару (гости). Приплюсовать еще пять (гастарбайтеры, вьетнамцы, корейцы, проститутки с Украины). Еще один – туристы. Еще три – бродяги, бывшие коренные.

Вычесть тысячу – умершие за сутки по возрасту. Следом должно уйти в минус полтора миллиона – груднички и хорошо обучающиеся в школе несовершеннолетние до пятнадцати лет. Еще два – инвалиды на колясках, пацифисты, богомольцы, депутаты Государственной думы и восемнадцать членов правительства во главе с премьер-министром. Последним, только вчера получившим портфели, такие дела вроде как бы ни к чему.

Другая тема – антиглобалисты, скинхеды, сотрудники Министерства внутренних дел (бывают казусы, дело прошлое...) и диггеры. С категорией этих граждан пришлось бы помучиться и потом, после долгих раздумий, обосновать в отдельную группу и очертить отдельной версией.

Приплюсовать, умножить, поделить, вычесть и с некоторой обреченностью рассмотреть итог в цифровом значении.

Сделай Кряжин все выше перечисленное, он имел бы те же восемь миллионов. Природу не обманешь.

Слева зазвонил телефон. Иван Дмитриевич потянулся к трубке, попутно стреляя взглядом в перелистываемый телефонный справочник («Д» – «диспансеры», где производятся конфиденциальные исследования на ВИЧ-инфекцию).

– Кряжин, слушаю.

Ага, вот... Список из тридцати учреждений, где при достаточно малом давлении в рамках уголовного дела можно получить любую конфиденциальную информацию о состоящих на учете носителях африканской обезьяньей болезни. Немудрено, что болеют ею гомосексуалисты, проститутки и наркоманы...

– Иван Дмитриевич, вас беспокоят из Московского уголовного розыска...

– А что я сделал?

В МУРе работают люди с чувством юмора, иначе не давались бы им многие раскрытия так легко. И, потом, Кряжин знал, кто его беспокоит. Тот самый капитан Смайлов, что без особых усилий обнаружил в подвальной выемке дома груду брошенных вещей.

Два дня назад, в тот самый день, когда Кряжина вызывал к себе прокурор, Смайлов звонил и, не зная, как лучше раскрыть тему, забубнил что-то о «некоторых перспективах раскрытия дела по факту убийства Оресьева». Кряжин, такой педантичный, когда речь шла об официальных раутах, к межличностным отношениям сотрудников из разных ведомств (читай – быту) всегда относился терпимее и снисходительнее. Глядя на Генерального, Кряжин с ужасом думал о том, что будет, если бы он сам стал Генеральным. Из его лексикона даже в простецких разговорах исключился бы тонкий сарказм, речь перестала бы изобиловать словами-паразитами, грабеж именовался бы именно как «грабеж», а не как «скок», «рывок» или «гоп». Пиво после окончания рабочего дня, под второй тайм «Спартака» с «Зенитом» исключалось бы полностью, так как в любой момент вечера, ночи и последующего за ними раннего утра его могли бы поднять, привезти и прямо на пересечении какой-нибудь Малой Похмельной и Лоботрясовской попросить взять под личный контроль очередное дело. А брать что-то под контроль, да еще под тремя десятками видеокамер, да еще под– шофе... Лучше смотреть, как «Спартак» проигрывает «Зениту».

Кстати, «Зенит» почему-то все чаще и чаще стал выигрывать у столичного клуба. То ли тренеры перебор осуществили в принципах селекции, да «Спартак» к себе много питерских взял... Оставим. Есть те, кому виднее.

Итак, Смайлов.

Он говорил, и от речи его рука Кряжина, сжимающая трубку, влажнела с каждым новым словом опера.

– Я правильно понял вас, Смайлов? Вы задержали человека, который поначалу отрицал причастность к убийству человека в джипе на Резниковской, а потом изъявил желание написать явку с повинной?

– Так точно, – по-военному отрапортовал капитан милиции. Вспомнив его лицо, Кряжин опять представил эти голубые, как утреннее небо, глаза, найти в которых хотя бы каплю чего-то темного было почти невозможно. Но найти, если есть желание, можно всегда. Тем более в глазах капитана милиции.

– Игорь, – сбросив обороты, назвал собеседника по имени Кряжин. – Я сомневаюсь относительно того, что вы не понимаете смысла понятия «явка с повинной». И даже не предполагаете, в чем я особенно уверен, что его не понимаю я. Итак, быстро, поскольку разговор по телефону: ваш явочный Варанов отработан по оперативной схеме? Только быстро, Смайлов! Это важно.

Для следователя, получающего такую информацию, на самом деле все важно именно в первую минуту. Впоследствии начинаются такие пертурбации, причем авторами их часто являются именно милиционеры, что раскрытое преступление рассыпается в суде независимо от профессионализма следователя.

– А потому, если ты, Смайлов, хочешь мне втюхать мульку о том, что какой-то Варанов с сидором за спиной приперся на Петровку, тридцать восемь, чтобы сделать явку с повинной об убийстве депутата Государственной думы Российской Федерации, то ты унижаешь мой разум.

– Ну... – послышалось в трубке. – Конечно, оперативная разработка имела место...

– Через час Варанов должен быть в моем кабинете, – отрезал Кряжин, повесил трубку и растер лицо.

Можно, конечно, поехать в следственный изолятор, но знакомиться с человеком, который дал признательные показания в совершении убийства депутата Государственной думы, Ивану Дмитриевичу хотелось именно здесь, на Большой Дмитровке. Для любого, кому тюрьма кажется адом и кто сталкивается с перспективой знакомства с ней впервые, лучшее место, чтобы сказать правду, – СИЗО. Тех же, кому зона – дом родной и кто в общей камере следственного изолятора чувствует себя, как в своей спальне, нужно везти к кованым воротам с большой бронзовой табличкой. От одного ее вида срок сразу кажется максимальным, и необходимость контакта со следователем сразу становится первична. Элементарная выкладка из курса психологии. Удобнее всего бить врага на своей территории. Кряжин сам когда-то играл в футбол, болел за свою команду, а потому тактика преимущества своего поля была ему хорошо известна.

Сейчас же Иван Дмитриевич о своем будущем визави не знал ничего. В тюрьме тот, со слов Смайлова, уже побывал. Сейчас стоит посмотреть на этого «явочника» в кабинете. От исхода разговора зависит и будущее.

Хотя и о подобных заявлениях – явках, выбиваемых из подозреваемых, как пыль из паласа, Кряжин не просто наслышан. Он их за двадцать лет начитался до рези в глазах. Девять явок из десяти рождаются на вторые сутки после задержания подозреваемого, то есть когда само понятие «явка» в данном контексте звучит по меньшей мере странно. Тогда, спросит кто-то, зачем нужен такой документ, как протокол упомянутой явки?

Все просто: признание человека в совершении преступного деяния – одно из оснований признания его вины. Этот смысл особенно глубоко понимают оперативные работники уголовного розыска. В суете дел забывая о том, что это основание косвенное и имеет значение лишь при подтверждении следствием иных фактов, они заставляют арестантов брать в руки перо и в эпистолярном жанре описывать то, что с упомянутыми арестантами теоретически произойти могло (и якобы произошло), но не происходило.

А потому, когда давшего признательные показания Варанова Иннокентия Игнатьевича ввели в кабинет старшего следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры Кряжина, первый был бледен, как загрунтованный холст, подготовленный к письму, а второй разрезал этот холст лезвием взгляда.

Варанову хотелось жить. Следователю – найти в нем душу, разрезать ее и заглянуть внутрь. Ничего, если ошибется, зашить он умеет. Не в первый раз.

– Я предупреждаю вас о том, что ваш допрос в качестве свидетеля будет записываться на звукоснимающую аппаратуру.

Щелчок клавиши, и короткий скрип по столешнице: перед лицом водворенного в кабинет появляется крошечная головка на длинной тонкой ножке. Она похожа на изящно изогнувшуюся, замершую перед последним броском миниатюрную «черную мамбу». Через секунду после укуса жертва умрет от паралича центральной нервной системы...

Но пока заклинатель, которому стоит лишь прошептать черному гаду слово, безжалостно режет нутро Кеши двумя, похожими на острия двух мечей, зрачками. Он не наслаждается беспомощностью арестанта, это видно по его лицу. Он пытается его расчленить, что ли?..

– Назовите себя.

Гад на столе не шелохнулся. Значит, это было не то слово.

– Варанов Иннокентий Игнатьевич я...

Часть вторая

Глава первая

– Иннокентий Игнатьевич, меня зовут Иваном Дмитриевичем. Фамилия – Кряжин. Я – старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации, советник юстиции. В связи с имеющимися основаниями полагать о вашей причастности к совершению преступления я допрошу вас в качестве свидетеля.

– В каком преступлении меня обвиняют? – Варанов поднял покрасневшие глаза. – Если в убийстве этого бизнесмена, то я к этому не причастен.

– Основной задачей нашего с вами разговора сегодня и является установление либо этого факта, либо причин, доказывающих обратное. Итак, назовите дату своего рождения.

– Четырнадцатое ноября шестьдесят второго, – произнеся это, Варанов снова опустил голову. За последние двое суток он озвучивал время своего появления на свет бессчетное количество раз.

– Назовите адрес своего места жительства и места регистрации.

– У меня их нет.

Секунду выждав, вспомнив о склонности следователя к педантизму, Кеша добавил:

– Мой социальный статус – бродяга.

И заметил, как следователь, на мгновение оторвавшись от бумаг, снова провел по его лицу острым, как бритва, взглядом.

Следующие четверть часа Иннокентий отвечал на вопросы автоматически. Они уже задавались ему в МУРе, и не единожды. Где родился, где работал, как оказался в Москве, чем зарабатывал на жизнь, где находился в ночь двенадцатого июня две тысячи четвертого года. Ему очень хотелось курить, еще больше есть, и немного спать. Совсем недавно эти желания располагались в строго обратной последовательности, но к моменту доставки Кеши в прокуратуру все перевернулось. Хотелось курить. Варанов с жадностью смотрел на пачку «Мальборо» на столе «важняка», и от одной мысли о том, как в его легкие, пробираясь по трахеям, заползает густая волна табачного дыма, он испытывал величайшее наслаждение. От одной лишь мысли! – чего уж говорить о чувствах, которые возникли бы, разреши ему следователь взять из пачки одну сигарету? Всего одну...

Но этот крепкий мужик в синей форме вряд ли позволит это сделать. Менты мучили двое суток – обещали сигареты сразу после признания. На поверку вышло, что признание он сделал, а курить было уже некогда: Варанова приказали срочно везти на Большую Дмитровку.

– Вы курите?

– Что?

– Я спрашиваю – вы курите?

– Нет. В смысле – уже двое суток не курю... – растерялся Кеша. – А вообще: да, курю... Я много курю. По две пачки в день. Но в последнее время совсем не курю.

– Я не понял. Вы будете курить?

Боже... Этот следователь глупец. Можно только от вашей зажигалки? А одну, про запас? А еще, в камеру?

– Варанов, если не боитесь скоропалительно скончаться от рака, можете постоянно прикуривать новую сигарету от докуренной. В этом кабинете – можете. Кстати, о раках. Вы упомянули о том, что перед последним приездом в Москву вы пять лет жили в Новосибирске, зимой кормились на колбасной фабрике, а летом зарабатывали на ловле и продаже раков. Я верно напомнил?

Кряжин знал, что неверно.

– Нет, не совсем правильно. Не на колбасной фабрике, а на молочном заводе. Да и раки... Это отчасти. Летом больше заработаешь на капусте. С совхозного поля крадется капуста, недели за две до уборки, а потом на рынке выручается приличная по нашим меркам сумма. Все зависит от урожая, ответственности охранников полей и умения красть.

Да, в Генеральной прокуратуре страны рассуждения на такие темы можно вести свободно. Знал об этом даже Варанов.

– Подождите... – Кряжин наморщил лоб, словно вспоминал о чем-то, потом потряс ладонью в воздухе и с трудом выдавил:

– Молочный завод... Подождите... Речь о «Молочном водопаде»?

– Я же говорил, – удивился Иннокентий, глубоко затягиваясь и щуря левый глаз. – Да, ОАО «Молочный водопад». Я подрабатывал там грузчиком, пока не уволили.

– Вспомнил! – Кряжин хлопнул рукой по столу. – Сергей Сергеевич Градницкий! В прошлом году мы проводили там проверку, и этот милейший директор завода показывал нам новые образцы йогуртов. Вы в седьмом цехе работали, Варанов? Кефир ведь только там изготавливают, верно? Точно, я вспомнил: Сергей Сергеевич... Хороший был человек. Полгода назад умер, жаль, право. Месяц до окончания следствия не досидел.

Варанов молча курил и разглядывал полоску серого плинтуса кряжинского кабинета.

– Вы помните Градницкого, Варанов?

Не помнить Иннокентий Игнатьевич не мог. Не знать фамилию человека, который являлся руководителем предприятия, невозможно. Но и знать Варанов также не имел возможности, так как понятия не имел, кто такой Градницкий. В общем, сложная ситуация. Приходилось лишь выпускать дым и разглядывать плинтус. Дорогой, пластиковый, не менее пятидесяти рублей за погонный метр...

– Вы ведь на допросе, Варанов, – напомнил Иван Дмитриевич. – Вопрос прозвучал.

– Вы хотите узнать, не лгал ли я вам, сообщая о том, что работал на «Молочном водопаде»? – у Варанова дрогнула бровь, и он потянулся к пепельнице. – Я лгал. Но не знал, что это имеет какое-то отношение к делу. Нет в Новосибирске никакого «Молочного водопада». А потому, как я догадываюсь, нет и никакого Градницкого. Я изучал филологию, Иван Дмитриевич, а, значит, и философию, и логику. Я солгал, и вы поставили меня перед неудобной дилеммой. Скажи я, что Градницкого знаю, вы тут же убедитесь, что я темню. Но, если в Новосибирске есть «Молочный водопад» и руководит им на самом деле некто Градницкий, то мой ответ «не знаю» опять поставил бы меня в тупик перед вами. Я солгал, Иван Дмитриевич, но вы-то поступили не лучше, верно? Ведь вы точно знаете, что никто вас по заводу не водил и йогуртом не кормил, верно? А потому у вас нет морального права обвинять меня во лжи.

– Между нами есть небольшое различие, Варанов, – возразил Кряжин. – Меня не подозревают в убийстве депутата Государственной думы. А вам не приказали это убийство расследовать.

– И меня не подозревают, – воскликнул Варанов. – Меня подозревают в убийстве какого-то Маресьева, торговца чем-то, а чем я не знаю и знать не хочу!

– Вынужден вас разочаровать. Или обрадовать, помня о том, что в прошлом вы – учитель. Убит именно депутат. И именно – Государственной думы. Но в данном контексте вопрос о том, кто жертва, не принципиален. Убит человек. Хороший он или плохой – вопрос вторичен. Он убит, и это главное. И в причинении ему смерти подозреваетесь именно вы, Варанов.

На лице Иннокентия Игнатьевича появилась такая мука, что Кряжин отвернулся к окну и стал представлять, как шуршит пленка. Слышно ее не было, но следователь точно знал – шуршит. Ибо все, что двигается, обязательно шуршит и оставляет следы от этого на себе и на предметах. То, что останется на головке пишущего устройства, его не интересовало. Важно, что останется на пленке, которую после окончания разговора Кряжин будет прослушивать десятки раз. С человеком, после того как он наговаривает информацию, происходит масса событий: ссора в камере, неудобоваримые процессы в организме после ужина жидкой баландой, муки от неизвестности и прочее, что заставляет его забывать о тонких отличиях того, что он говорил сегодня, и что о том же самом будет наговаривать завтра.

Варанов сказал: «В ту ночь я спал в своем доме под номером шестнадцать по второму Резниковскому переулку и проснулся только в половине восьмого, когда встать с матраса меня заставило похмелье».

А завтра, к примеру, Кряжин обязательно поедет в Резниковский переулок, и выяснит, что в этом почти нежилом квартале рядом с шестнадцатым домом ломали дом четырнадцатый, и спать в доме шестнадцатом при данных обстоятельствах не представлялось никакой возможности. Даже пьяному, ибо с вечера по ветхому жилью ходили сотрудники градоуправления с участковыми и из соседних домов выкидывали всех прочь.

Тонкий момент и легко забывается. Особенно, когда говорится не о значимых событиях, а о подготовке ко сну, сне и пробуждении. Факты, оспорить которые трудно, да и незачем. Об этом моменте забудет не только Варанов, но и Кряжин. Однако утром Иван Дмитриевич обязательно вспомнит, потому что прослушает пленку. А Варанову такой возможности не представится. Если же дом, к примеру, действительно, крушили и участковые на самом деле устраивали в квартале шмон, то выяснится главное. В ночь с двенадцатого на тринадцатое июня, когда был убит депутат Оресьев, Варанов не спал, как максимум. Как минимум – спал, но не в том месте, на которое указывает сейчас.

А зачем ему лгать, отвечая на такой естественный при сложившихся обстоятельствах вопрос?

То, что он сейчас, хватая ртом воздух, сидит и бледнеет на глазах, как тот молочный водопад, это ерунда. Это Кряжин запомнит без труда. Изумлен Варанов известием или просто делает вид – неважно. Главное, он не скрывает чувств. Как минимум. А это следователь запомнит и без магнитофонной записи.

– Мне говорили в МУРе, что он... барыга.

– Для вас все-таки это принципиально, да? – следователь дернул уголками губ.

– Нет, – робко заметил Иннокентий Игнатьевич. – Просто, зачем лгать?

– Так все-таки, где вы находились пять лет после отъезда из столицы?

– Я был в Новосибирске, у своей знакомой. Можете проверить: улица Танкистов, пятьдесят восемь, квартира семьдесят три. Ильюшенкова Любовь Викторовна. Мы вместе учились...

– И пять лет вы жили с ней? – удивился Кряжин тому, что после такой идиллии человек снова стал бродягой и вернулся туда, где его чуть не сожрали.

Варанов потянул носом, потом шмыгнул, и Иван Дмитриевич стал подозревать, не пытаются ли его «расшатать на соплях»?

– Она не лучше, чем я...

«Важняк» смотрел на Варанова не моргая, стараясь сохранить молчание, но все-таки не сдержался.

– Вы, Иннокентий Игнатьевич, чи́ркните где-нибудь на бумажке год своего выпуска из института. Если мне вдруг понадобится искать репетитора своему ребенку по литературе, я знаю, где его искать: вокзалы, чердаки, подвалы и бойлерные. И возьмет, как мне кажется, немного.

Кряжин встал и прошел по комнате. Поправил портрет Президента, не обошел вниманием и Ломброзо. В этом кабинете частенько случаются странные вещи, причину которых многие склонны искать в натуре Ивана Дмитриевича. В ноябре прошлого года вдруг разбилось стекло. Сначала, когда раздался звон, на втором этаже, под Кряжиным, решили, что ветер сорвал створку и разнес ее о кирпичный выступ окна. Бросить камень в окно любого из кабинетов Генеральной прокуратуры по ряду причин не удавалось еще никому, поэтому все решили, что ветер. Потом выяснилось, что окна кряжинского кабинета в пластиковых переплетах были намертво задраены, а сам Иван Дмитриевич находился на выезде. Когда же приехал, стала ясна еще более странная картина. Выбитым оказался внутренний из тройного остекления лист.

Иногда случалось, что, оставляя ручку на одном конце стола, Кряжин утром обнаруживал ее на другом. Но более всего бесновались портреты. То ли они не могли ужиться друг с другом, отчего все эти странные события и происходили, то ли рука, впервые вешавшая их на стену, была в тот момент не тверда, да только ровно в кабинете Кряжина они висеть не желали. Разворачивались, причем всякий раз в разные стороны. Иван Дмитриевич даже делал на стене карандашом риски, чтобы доказать самому себе существование потусторонних сил. Когда проблема стала навязчива, он впотай от всех пригласил к себе на Большую Дмитровку и выписал повестку одному своему знакомому астрологу. В начале восьмидесятых тот помогал в пустыне Эфиопии искать воду, а еще славился тем, что умудрялся притягивать и держать на голой груди металлическую утварь от вилки до сковородки. Причем, чем больше выпивал, тем сильнее притягивал.

Атеист по убеждению, практик по натуре, Кряжин пригласил его к себе в кабинет, и все разрешилось быстро и просто. Собственно, это еще раз уверило Кряжина в том, что физика – основа всех наук. Так вот, если что-то волочится, то оно обязательно шуршит. А шурша, оставляет следы.

– Иван Дмитриевич, я страшно извиняюсь, – сказал любитель аномального. – Но я таки не понимаю, зачем вы меня позвали. Под вами проходит старейшая ветка метро, и чем дольше она будет эксплуатироваться без ремонта, тем сильнее от этой проблемы будет кривиться первое лицо страны...

После этого визита таить подозрение советник перестал и теперь поправлял портреты уже по привычке.

– Передо мной лежит документ, Варанов. Он озаглавлен как протокол явки с повинной. В нем вы излагаете необходимость чистосердечного раскаяния в совершении убийства. Вы помните текст вашего заявления?

Варанов качнул головой и открыл было рот, но Иван Дмитриевич остановил его жестом руки.

– Иннокентий Игнатьевич, я прошу вас с этого момента отвечать только на мои вопросы, избегая рассуждений или поспешных выводов.

– Но я не...

Кряжин оказался груб, чего уже расслабившийся Иннокентий Игнатьевич совершенно не ожидал.

– Варанов, вы упомянули о том, что преподавали в университете античную литературу. Я вас спрашиваю – в чем суть повествования Тита Макция Плавта «Два Менехма»?

Кеша опешил. Он уже около восьми лет не встречал на своем пути человека, который бы знал не только полное имя Плавта, но и о том, что тот существовал.

– Что за день... – останется на пленке этот потрясенный голос. – «Два Менехма»... Боже, дайте же сосредоточиться... Все так неожиданно! Это рассказ о том, как два брата-близнеца потерялись, а потом встретились и из-за того, что никак не могли понять, что они родные братья, происходило много неожиданностей. Вот так вкратце, если угодно...

От человека, который рассуждал об античном комедиографе Плавте, разило запахом камеры, грязных носков и омерзительной смесью давно не стиранного белья, засохшего пота и отчаяния. Двое суток в камере для придания человеку такого амбре вполне достаточно. Это тот редкий случай, когда подозреваемый не насыщает воздух ароматом дорогого лосьона после бритья или одеколона, которого не сыщешь на российских прилавках.

– Замечательно, это мнение одного из преподавателей. Второй скажет, что это буффонада, на основе которой создано уже множество произведений, так что их все можно с уверенностью трактовать как плагиат. Два брата странствуют по свету, встречаются и никак не догадываются, что они – родные братья. Все зависит от того, какую линию поведения навяжет педагог. Вот видите, я тоже умею читать не только Уголовно-процессуальный кодекс. В этой же аудитории прошу считать лектором меня, Варанов, а потому моя версия Плавта такова: это рассказ о том, Иннокентий Игнатьевич, насколько тупы иногда оказываются люди, когда, настаивая на своем, стараются опередить время. Не торопитесь и помните, что все приходит вовремя к тому, кто умеет ждать. Сказав сейчас слово, может статься так, что потом вы будете об этом горько сожалеть. А потому: я задаю вопросы – вы отвечаете на них. Не более того.

Варанов растерялся окончательно. По крайней мере, таким он казался. Нервно моргающие веки, отстраненный взгляд, неуверенная поза на стуле и сигарета, тлеющая между пальцев.

– Стряхните пепел, Иннокентий Игнатьевич. Мне часто приходится выезжать, и потому уборщица не всегда успевает убирать мой кабинет. Вопрос первый: как называлась машина, в которой, как вы пишете, находился водитель?

– Да не убивал я!.. – взмолился Варанов.

Кряжин прикурил и начал сначала. Прослушивания записи допроса в необычном формате он не стеснялся, в любом ведомстве есть люди, которым прощается многое. Кряжин относился именно к этим людям. Тем паче, что он не собирался предъявлять эту запись в суд. В суде появится другая, та, что будет записана после окончания расследования. На которой уже не будет слышно этих срывов с баритона на фальцет, сумбура и прочего. Зачем загружать судей лишним напряжением мозгов при расшифровке подобных «черных ящиков» – «самописцев», если они и без того способны развалить любое дело?

– Ладно, Иннокентий Игнатьевич, я делаю сноску на ваше волнение. Однако не удержусь от повторения: в данный момент не устанавливается ваша вина в чем-либо. Это ясно? Сейчас мною устанавливается причина и схема написания документа, что предоставлен мне из компетентных органов. Итак, как называлась машина, в которую вы, как значится в явке с повинной, сели?

– Матерь божия... – пробормотал Варанов. – Джип – написано. «Лэнд Круизер». Серый, написано...

– Номер?

Варанов, помня о предостережении, на этот раз возмущаться не стал. Иван Дмитриевич рассматривал шевелящиеся в натуге брови подозреваемого и склонялся к тому, что номер Варанов не помнил по одной простой причине. Он его не знал.

Пока Варанов мучился от необходимости молчать и изо всех сил делать вид, что молчание не напыщенное, а вызвано объективными причинами, Кряжин вынул из ящика стола плотный целлофановый пакет. В нем находилось орудие труда, на языке юристов именуемое орудием преступления. Стальной длинный стержень с насечкой на округлом корпусе, похожий на авторучку.

– Что это, Иннокентий Игнатьевич?

– Это пистолет.

– Еще одна попытка, – разрешил следователь. – И снова делаю сноску на ваше волнение. Как пистолет выглядит, знаем и я, и вы, потому как тысячи раз видели его в кино. Этот же предмет, ничем не напоминающий упомянутое оружие, вы назвали пистолетом. В связи с чем?

Варанов не выдержал:

– В МУРе мне сказали, что из него убили барыгу! Что за дурацкие вопросы вы мне задаете? Пытаетесь установить, насколько я лгал там? А почему уверены, что я не лгу сейчас? Даже если я знаю, как из этого приспособления стреляют, это не доказательство того, что стрелял я! И, представьте, я знаю! Сборке-разборке этого вида огнестрельного оружия меня научили в МУРе! Чуть ли не зачет приняли! И номер машины заставили запомнить: А234БН!

– Прекратите истерику, Иннокентий Игнатьевич, – поморщился Кряжин. – Если бы вы делали те же выводы, что и я, то вряд ли из учителя словесности превратились в хиппи. Откуда у вас валюта, которую вы просаживали вместе с художниками в брошенном доме по улице Сахарной?

– Может быть, мне рассказать как было дело с самого начала? – предложил Варанов.

– Нет, вам рассказывать нужно именно с того места, которое я определил как тему.

– Это деньги из джипа. Я взял их из кармана убитого, когда решил поживиться, – Варанов махнул рукой и поник. Ему было совершенно ясно, что к версии об ограблении трупа тут вряд ли прислушаются. МУР и Генпрокуратура – одна кухня, только расположенная на разных улицах. На Петровке, 38, готовят базу, на Большой Дмитровке эту базу превращают в плацдарм для формирования обвинительного заключения. Простить можно кражу велосипеда, но убийство в любом городе вряд ли простят. Нужен крайний, а в данной ситуации он уже найден.

– Сколько было денег?

Следователь давил и был, по всей видимости, прав. Убийство прощать нельзя, особенно тогда, когда на него самого давят сверху. Варанов был лириком, но с физикой на примитивном уровне был знаком. Если на книгу давить рукой, то книга обязательно будет давить на стол. Стол будет давить на пол, пол – на здание, здание – на Землю. Но Земле эти мизерные катаклизмы по барабану, она образовалась от взрыва, то есть – от высокого давления, и что ей давление какого-то следователя на какого-то бродягу? Замкнутый круг, из которого нет выхода.

Варанов назвал суммы и даже описал портмоне жертвы. Сказал, куда портмоне выкинул и где закопал портфель.

– Какой портфель? – чуть понизил голос Иван Дмитриевич.

– Я же писал? – удивился Варанов. – Он в машине был, черный такой...

Варанову пришлось рассказывать, как заканчиваются попытки купить бутылку водки за четверть миллиарда.

О портфеле Иван Дмитриевич знал, знал и о векселе. Было бы глупо предполагать, что он не дочитал до конца собственноручно написанные показания Варанова. Портфель попал в сейф Кряжина еще час назад, когда муровцы принесли в кабинет следователя все, что имелось на Варанова. Задержанный сам указал место, где спрятал портфель, и рассказал, что в нем находится. Все запротоколировано, опечатано и заверено подписями понятых. В портфель Кряжин еще не заглядывал и сейчас работал с «чистого листа».

– Значит, вы шли по улице... – раскурив сигарету, следователь предложил и Варанову, – и вдруг увидели джип. Он, кстати, с тонированными стеклами был?.. Вот как... – придвинув к Варанову пепельницу, Кряжин усмехнулся. – Скажите, Варанов, как часто вы ломитесь в джипы, чтобы там поживиться?

Иннокентий понял. Этот проклятый следователь даже не удосужился побывать у того джипа. А должен был, если верить телевизору.

И Кеша понял, как глупо теперь будет выглядеть его рассказ о мойке стекла, о том, как он не заметил, что водитель убит.

«Я пропал», – подумал он.

– В котором часу вы проникли в джип?

– Около половины девятого утра, – пробормотал, стряхивая грязным ногтем пепел, Варанов.

– Скажите, Варанов, у вас есть какое-нибудь заболевание, которое доставляло бы вам массу хлопот?

– Язва.

– Это все?

Тот кивнул и всадил окурок в пепельницу. В кабинете слоями повис туман, и Кряжин встал из-за стола. Кондиционер опять спасет ситуацию. Если бы его не было, следователю пришлось бы туго. Две ежедневно выкуриваемые за сутки пачки заставили бы провонять не только стены этого помещения, но и весь третий этаж.

– Отчего у вас ссадина на переносице?

Варанов обреченно махнул рукой и отвернулся. Ответ лишь убедит следователя в факте его проникновения в машину.

– Варанов, вы употребляете наркотики?

«Конечно, эту злободневную тему не обойти никак!» – злорадно подумал Иннокентий. Раз он убийца, то обязательно должен быть еще и наркоманом. Через пять минут обязательно встанет вопрос о причастности к международной террористической организации.

А Кряжин и без ответа знал, что не употребляет. Во всяком случае тем способом, который его интересовал. На Сахарной шприцев найдено не было, в квартирке Варанова – тоже. Ломку он не испытывал, и, самое главное – он был алкоголиком. А эта категория граждан наркоманами не бывает. Человеческий организм устроен так, что принять в свой дом две беды отказывается. Наркоманы не пьют, как пьет Варанов, так же, как больной раком никогда не заболеет туберкулезом.

Кряжин демонстративно протянул руку к магнитофону и отключил его.

– Вы гомосексуалист пассивный или активный?

– Что??

Глаза, они вот, рядом. Стоит лишь заглянуть в них...

– Я объясню. Если я не предупрежу и вас поселят с обычными арестованными, вам грозит расправа. Если я буду знать, что вы гомосексуалист, тогда вас определят в соответствующую камеру, и расправы вы избежите. Как в дальнейшем определится ваша судьба, я пока не знаю, в любом же случае брать на себя ответственность за вашу жизнь не хочу. Вы понимаете меня?

Рассмотрев в глазах Варанова усмешку, Кряжин снова включил запись.

– Вам свойственен небезопасный секс с лицами из группы риска?

Было дело... Как без того? А что касается вопроса о лечении самостоятельном и стационарном, то пока бог миловал. Если нищего уложат с язвой в клинику, то там будут долго бороться за его жизнь, и Варанову придется приложить максимум усилий, чтобы эту жизнь спасти. Говорят, в Сибири кто-то трупы бомжей в Германию ихнему хирургу продавал, а тот потом из них выставку пластинатов устраивал. Кеша такой участи не желает, а потому – нет, в больницах не лечился.

Кряжин удовлетворенно подтянул к себе пока еще тощее дело и просмотрел в нем все документы. Реакцию подозреваемого на откровенно предвзятое отношение он видел, причину написания и характер явки с повинной уяснил, мотивацию поведения при выборе дальнейшей судьбы Варанова установил. Для первого разговора достаточно. Осталось выслушать его самого, однако, независимо от того, что задержанный скажет, перед следователем Кряжиным встала огромная проблема.

Версия о заказном убийстве, к которой он изначально склонялся, дала трещину. Если факт причастности Варанова к убийству Оресьева будет доказан, то это не что иное, как убийство с целью наживы. Вот только выглядеть способ его совершения будет весьма странно и загадочно: бродяга забирается в джип к сильному мира сего и причиняет ему смерть. Бомжи, когда забираются в подъезд, молят бога только об одном – чтобы кто-нибудь не вышел из квартиры и не прогнал их прочь. Они ощущают себя обреченными личностями, вяло сопротивляются судьбе и никогда не пойдут на крайние меры. Они трусливы в силу обстоятельств и не в меру рассудительны, когда речь заходит о принципиальных спорах. Увидев субъекта, чей статус выше хотя бы на одну ступень, они переходят на другую сторону дороги. А потому версия убийства Оресьева типом, характер которого так уверенно «пробивал» Кряжин на предмет вспышек ярости и агрессии, выглядит хлипко. Варанов не склонен к крайним мерам, он чересчур интеллектуален для того, чтобы выбросить адреналин с мощью, способной убить человека. Возможно, он хороший артист. Но в этом случае он не пошел бы за бутылкой водки с векселем.

Если же все-таки будет доказано, что Варанов – киллер... Прокрутив в голове эту мысль, Иван Дмитриевич невольно мотнул головой.

Тогда каков интеллект заказчика? Он нанимает бомжа, бывшего литератора, который для совершения преступления, имеющего высокий уровень риска, покупает «самострел», ни разу не пробует его технические характеристики и идет на убийство депутата Государственной думы. После этого обчищает карманы убиенного, прихватывает его личные вещи и через два дня, когда город в состоянии дикого шухера, идет «светить» документацией из портфеля, найденного в джипе. В России порядочные наемные убийцы перевелись, что ли?

«Признаться честно, – думалось Кряжину, – первый вариант с наглой, беспардонной «мокрухой» более убедителен. И только потому, что есть второй вариант. Еще более чумовой».

– Иннокентий Игнатьевич, сегодня у вас будет взята на лабораторный анализ кровь. А сейчас я хочу услышать вашу версию случившегося...

Глава вторая

Через два часа старший следователь Генеральной прокуратуры Российской Федерации Кряжин Иван Дмитриевич подготовил постановление о возбуждении ходатайства об избрании в отношении Варанова Иннокентия Игнатьевича меры пресечения в виде содержания под стражей. Еще через час данное ходатайство судьей Московского городского суда Манеевой было удовлетворено.

В шестнадцать часов сорок минут автомобиль, именуемый в простонародье «автозак», въехал на территорию Бутырской тюрьмы. Внутри находился Варанов. Он сидел, ждал своей очереди выпрыгивать наружу и очень жалел о том, что доводы следователя для суда оказались более весомы, нежели заявления его, Варанова. А разве могло быть иначе? – успокаивал себя Иннокентий. Кто поверит нищему, признавшемуся в том, что он забрал из джипа кошелек и портфель депутата, не убивая его при этом?

Что ждало его впереди? Мрак. Были ли надежды? Они всегда есть. Но какая надежда может быть на следователя, который изначально встал не на сторону объективного отношения, а принял обвинительный уклон?

И сейчас жалел Кеша, что сразу отказался от адвоката. Когда понял, было поздно. Уже в суде пришел какой-то очкарик, по внешнему виду которого сразу стало ясно – он здесь лишний. Его рожа, сморщенная от недовольства, выражала сомнение в том, что в его услугах действительно нуждаются. Но Иннокентий Игнатьевич понимал и его. Кто станет работать за бесплатно?

Пробормотал очкарик какую-то ересь относительно гуманности и отсутствия прямых доказательств и после оглашения постановления выскочил из зала первым. Торопился куда-то, не иначе.

А Кешу, прижимающего кусочек ваты к безымянному пальцу на одной руке и попутно – на вене другой кусочек, повели. Надели в клетке наручники, потом открыли клетку и повели.

И показался тот путь Варанову дорогой, у которой нет конца. Бывает так – тянется проселочная дорожка по полю, тянется, сужается понемногу, а потом вдруг обрывается. Как жизнь. И не успеешь подумать – а стоило ли по ней идти?

– Это бесчеловечно!.. – сорвался Иннокентий Игнатьевич, разворачиваясь через плечи конвоя к уже пустующему креслу председательствующего.

Так что слышал его один Кряжин. И конвой. Но тем было все равно, потому как и не таких выводили.

– Что думаете делать? – обычно Смагин обращался к Ивану Дмитриевичу на «ты», но избирать такой способ общения на совещании, затеянном начальником следственного управления, было невозможно. – Исходя из услышанного, я делаю вывод, что уверенность в причастности Варанова к убийству Оресьева строится исключительно на косвенных доказательствах. У него была замечена необоснованно крупная сумма денег; он не отрицает, что в джипе побывал; он предъявил в винном магазине вексель из портфеля депутата и на «проводке» указал место нахождения самого портфеля. Это все косвенно и прямо не указывает на то, что выстрел был произведен им. Нужны свидетели, Иван Дмитриевич.

Кряжин крутнул крепкой шеей – любой галстук казался ему ярмом, а форменный – в большей степени. «Селедки» он ненавидел с первого момента облачения в форму прокурорского работника.

– Свидетельские показания есть, – подтвердил он. – Но они мне не нравятся.

Заявление чересчур смелое, и сидящие по обе стороны «важняки» невольно обратили к нему свои взоры. Свидетельские показания могут либо существовать, либо отсутствовать, а любы они следователю или нет – вопрос из другой области взаимоотношений следователя с доказательствами. В данном же случае речь шла именно о наличии людей, которые что-то видели или что-то говорили.

– Есть гражданин преклонных лет, утверждающий, как в момент его выхода на улицу от джипа удалился человек с предметом, похожим на портфель. Описание фигуранта по ряду признаков совпадает с визуальным обликом Варанова, – Кряжин покусал губу, выискивая в папке следующий документ. – Есть показания женщины из сороковой квартиры того же восемнадцатого дома по улице Резниковской, которая слышала звук выстрела и видела человека, удаляющегося от джипа. Ее описание фигуранта совпадает с внешним видом Варанова по цветовой гамме, но не совпадает по обозначению предметов одежды.

Смагин развел руками.

– Цветовая гамма, Иван Дмитриевич, вещь постоянная. Константа, так сказать. Перепутать цвета может лишь дальтоник, а их, если верить статистике, один на двадцать пять тысяч граждан. Свидетели – явно не заинтересованные в исходе дела лица, находящиеся, как я понял по докладу, в состоянии конфликта, отсюда и разница в элементах одеяния. Не могут же бытовые склочники, не идущие на компромисс ни при каких обстоятельствах, соглашаться во всем? Но лгать очевидно, желая насолить спорной стороне, они не могут. Серый верх, черный низ, темная обувь – основное, что присутствует в их пояснениях. А это важно тем паче, что именно так и одет Варанов. Чем же вам не нравятся показания? – после последней фразы Смагин просительно, мол, перестань снова упираться, посмотрел на следователя. И без того, мол, дел хватает. Однако во взгляде крохотной искоркой светилось и предупреждение – «Помнишь нашу игру в вопросы и ответы?».

Ивану Дмитриевичу, о чем он заявил незамедлительно, не нравилось то, что мужчина видел «серый верх, темный низ» в половине девятого утра, а женщина – в половине второго ночи.

– Который час указывает в явке с повинной Варанов?

Кряжин этот вопрос ждал.

– Два часа ночи.

– Странное совпадение, верно? – не выдержал присутствующий Любомиров. Его это дело, равно и как остальных, не касалось, но факты ему показались столь очевидными, что «важняк» не сдержался.

– Никакого совпадения, если учесть, что МУРу час смерти Оресьева стал известен задолго до того, как я узнал о задержании им Варанова.

Начальник управления сжал губы и выдохнул. Подозревать уголовный розыск – неблагодарное, конечно, дело, ибо речь идет об обвинительной практике, а не об адвокатской, однако следствие на то и создано, чтобы агнцев отделять от козлищ. Кряжин относится к той породе «важняков», которые делают все не спеша, но везде успевают. Иногда мажут мимо цели, но на фоне общей работы эти промахи выглядят сознательным лукавством. Сознательным, потому что никто не совершенен, и из этого ряда мало кому хочется выделяться. Как Москва не терпит своих покорителей, так и следственное дело не выносит всегда правых. То есть – святых.

– Работай, Иван Дмитриевич, – на «ты» Егор Викторович все-таки сорвался, чем выдал понимание вышеописанной истины. – Ты что-то говорил о командировке в Тернов?

Услышав название незнакомого города, Любомиров заинтересованно посмотрел на Кряжина. Кряжин знает все города. Если он согласен на командировку, то, судя по произношению, Иван Дмитриевич явно навострил лыжи в Чехию. Везет.

– После того, как передопрошу свидетелей.

– Кстати, – встрепенулся Смагин. – А что с кровью Варанова?

Кряжин решительно кивнул головой:

– И когда дождусь экспертизы. Документацию в портфеле Оресьева пока не исследовал, думаю, делать это будет целесообразно вкупе с изучением обстановки в центре финансового оплота «Отчизны», в уже упомянутом Тернове.

– Я там подсказал кое-что... – посчитал необходимым заметить Любомиров, но желаемого результата это заявление не достигло.

Любой следователь на месте Кряжина посчитал бы свое положение достаточно уверенным. Редко выпадает такая возможность на четвертые сутки после громкого убийства мчаться на передопрос свидетелей, зная, что в активе имеется подозреваемый, чьи отпечатки пальцев прямо указывают на то, что тот побывал на месте преступления. Мало того, в активе имеется еще и заявление самого подозреваемого. Он был на том месте – согласен, крал вещи – согласен, видел труп – согласен, и то, что он не согласен с причинением трупу еще при жизни увечий, уже не так важно. Редкий следователь видел человека, который бы сразу сознался в убийстве. В основном за свободу такие типы, как Варанов, сражаются ожесточенно и осознанно. Понимают, что мосты сожжены и цепляться нужно за то, что есть.

Кряжин же, направляясь в «Волге» к восемнадцатому дому по улице Резниковской, размышлял над тем, что на сегодняшний момент у него есть лишь одно прямое доказательство совершения Варановым убийства. Это кровь на локтевой части пиджака Оресьева, ему не принадлежащая. Была борьба, Оресьев был еще жив. Потом депутат умер, и труп его пролежал без внимания окружающих более шести часов. Варанов утверждает, что подошел к машине в половине девятого утра, то есть после смерти сопредседателя «Отчизны». Если окажется, что кровь на рукаве пиджака не Варанова, то версия о причастности его к гибели депутата Государственной думы летит к черту.

Старика Иван Дмитриевич нашел быстро. Собственно, и не искал даже. Просто вышел из машины и подошел к лавочке у второго подъезда. На ней, разомлев от дневного солнца, располагались две старушки в пестром и искомый свидетель. «Михеич», как назвала его лжесвидетельница из сороковой квартиры с пластиковыми окнами.

Поздоровавшись, Кряжин отвлек ветерана от злободневной дискуссии на тему повышения тарифов и сравнения их со среднестатистическими по России (мотивацию грабительской политики Мосгордумы Михеич извлекал из свежего номера «Отчизны») и предложил подняться «для серьезного разговора».

Нет лучше способа заставить пожилого человека бросить все дела, кроме как заявить ему о том, что он необходим для важного дела. Люди, рожденные сразу после революции, надышавшиеся порохом Великой Отечественной и глотнувшие свежего воздуха Соловков, на фразу «важное дело» реагируют, как на главное. Так кошка, занимающаяся сексом, завидев мышь, бросает все остальные дела. Важный разговор со следователем из Генеральной прокуратуры (у пожилых хорошая память, фамилию «Вышинский» они не забудут уже никогда) заставил Михеича тут же нашарить в отвисшем кармане кримпленового пиджака связку ключей и засеменить в подъезд.

– Срам, – вполголоса заметила одна из старушек, едва две фигуры скрылись за дверью. – Михеич... Кто бы мог подумать? Теперь точно возьмут.

– Думаешь, за убийство?

– Куда там. Митинг у памятника Ленину помнишь? Напился первача и пошел на горсовет.

– Один? – уточнила собеседница.

– А кто за дураком пойдет?

Первым делом Михеич поставил чайник. Собственно, не совсем Михеичем он был. Гаврилов Макар Макарович – его звали, и так он представился, заслышав первый вопрос следователя под развернутый протокол. А что не по отчеству и не по имени кличут, так привык уже.

– Эх, скатерки нет никакой, – сокрушался он, стыдливо опуская два подстаканника с темным чаем.

Старики, стыдящиеся своей нищеты, всегда вызывали у Ивана Дмитриевича жалость. Это племя, считал он, получило чужое сполна, и теперь за чужое же продолжает рассчитываться. Были бы деньги на папиросы, чай, хлеб и молоко – и не было бы проблем в их жизни. Но нужно платить за квартиру, ремонт дома, который не ремонтируется вот уже пятьдесят лет, и... не хватает. Некоторые возмущаются, другие ворчат, а этот, вишь, стыдится. Неловко старику, что нет скатерти, не нажил, оттого и неловко. Из толстой папки Кряжина появилось несколько протоколов осмотра, и они тут же покрыли всю поверхность стола.

– Еще раз, Макар Макарович, – попросил Кряжин, прихлебывая из стакана невкусный чай. – Вспомни, как тем утром дело было. А то получается, как в том анекдоте, про двух глухих: ты в баню? – Нет, я в баню. – А я думал, что ты в баню. Расскажи, Макарыч, дело государственное, сам понимаешь, правды ни у кого не найдешь. Дай, думаю, у тебя поищу.

Раз такое дело, Михеич готов. Он государственным делам помогал и в тридцатых, когда на соседей в НКВД бумаги писал, и в пятидесятых, когда на тех же соседей, к тому сроку вышедших, писал снова. Сейчас хуже. Зрение не то, издали не разберешь, на кого писать, слух подводит, сквозь стены уже не так слова слышатся. Все более голоса. Мол, «в трубу вынести, а дальше видно будет»... Особенно хорошо бесов слыхать после второй. Кажется, еще чуть-чуть, и увидит. Но... не хватает. Пенсия не та.

– Слушай, гражданин следователь, – старик наконец-то присел и поставил между собой и гостем пепельницу. – Слушай, запоминай и записывай. Память у меня уже не та, а потому сейчас скажу, а через час забуду. Пиши быстро, на ходики не отвлекайся.

Кряжину такой расклад не понравился. Сразу как-то возникли сомнения, что он выбрал нужного для следствия человека. Но вскоре Макар Макарович его сомнения рассеял, так как слово в слово повторял то, о чем говорил несколько дней назад у рокового джипа. Кряжин писал, представлял себе картину происходящего и ни разу не усомнился в том, что какой-то эпизод логически выпадает из цепи событий.

Серый верх, черный низ... Кроссовки черные...

– Точно кроссовки?

– Слово! Сейчас в таких молодежь гарцует. Выбрался он, значит, из трактора и стал вытягивать портфель.

– А что значит – «выбрался», Макарыч? Он в джип полностью проник?

– Зачем – полностью? Ноги торчали. Вытянул портфель, прихватил его одной рукой с пакетом, постоял с минуту («Карманы чистил», – догадался Иван Дмитриевич) и быстро прочь пошел. Так и скрылся за углом – одной рукой держась за барахло, второй за нос.

– Не понял, – признался следователь. – Зачем он за нос держался?

– А я знаю? – возмутился старик. – Я, гражданин следователь, про что не знаю, про то не говорю. Это удел Верки Париж-Дакар.

– Кого?.. – не на шутку опешил Кряжин. Хотел прихлебнуть из стакана, но удержался, поставил на место.

– Из сороковой, – дед шмыгнул носом и полез в карман. Через секунду извлек синий клетчатый носовой платок размером с развернутый бланк протокола допроса и стал искать место почище. Нашел, проскрипел, убрал и лишь потом добавил: – Стерва, я те скажу, конченая. Первый враг следствию. Все события видит под разным углом, потому вводит сыск в заблуждение.

– Каждый человек имеет право на свою точку зрения, – Кряжин стал играть в игру, которую они любили со Смагиным. – И право ее высказывать.

– Дело не в точке. Дело в угле.

– Каком угле?.. – Кряжин поморщился и украдкой взглянул на часы. – Старик, ты попроще давай, поразборчивей. Сейчас уголь приплел, потом дрова рубить начнешь.

– Не уголь, а угол. Угол, под которым рассматривать события. Точка тут ни при чем, товарищ Кряжин, и зря вы на меня сердитесь, право. Геометрию я знаю. Вот, выгляни во двор...

Иван Дмитриевич подошел к окну и бросил взгляд на тротуар.

– Что видишь?

– «Жигули» вижу, старик, восьмой модели. Водителя не разгляжу, крыша мешает, но вот через заднее стекло наблюдаю женщину со светлыми волосами.

Михеич похвалил и ткнул пальцем вверх.

– Там, на четвертом, сороковая квартира. Левее моей. В ней Верка Париж-Дакар живет. Как думаешь, Дмитрий, что она видит?

– А ничего она не видит. Крышу автомобильную зеленого цвета. И обе автомобильные панели: заднюю и переднюю.

– Истина! – обрадовался дед. – А в последнем подъезде, на первом этаже, живет товарищ Тимофеев, старший по дому. Скажи, товарищ Корягин, что Тимофеев видит?

«Товарищ Корягин» вынужден был признать, что Тимофеев, гляди он сейчас в окно, увидел бы водителя и то, что происходит в машине.

– Вот об этом угле зрения я и говорю. Так что Верка все правильно говорила, только возраст мужика попутала и одежду. Но ей немудрено, в ее-то положении с возраста любого мужика по пять-десять годин скидывать начнешь.

– А при чем здесь Верка и ее положение? – Кряжин стал ощущать, что у него начинает ломить затылок. – И почему она вдруг «Париж-Дакар»?

Макар Макарович с видом старого кобеля почесал щеку, отчего скрежет щетины заглушил ходики, на которые он же просил не обращать внимания, и выдал:

– А потому, что она сегодня здесь, а завтра – там, и никто догнать не может, где она новым утром просыпается. То в сороковой, у себя, то у товарища Тимофеева, то у Коли Мартинсона на втором этаже. С мужем как рассталась в эпоху девальвации, так места себе найти и не может. Так что, если она видела, что в машине происходило, то, скорее всего, в ночь с одиннадцатого на двенадцатое июня она у товарища Тимофеева допоздна засиделась. Угол мне подсказывает, Дмитрий Иванович.

– А ты не фантазируешь, старик? – подозрительно прищурясь, поинтересовался Кряжин. – Насчет управдома с Веркой?

Цыкнув, Михеич распахнул руки, словно для объятий, и окинул Ивана Дмитриевича снисходительным взглядом.

– Я-то фантазирую? Я-то? Вот, расскажу одну историю («Только быстро», – предупредил Кряжин)... Минуту займет, не больше. Обещаю. Иногда я, Иваныч, тару по подъездам высматриваю. Вот, одиннадцатого утром, как сейчас помню, зашел я в соседний – пусто. В следующий – то же самое. А в последнем, где Тимофеев управляется делами дома, стоит четвертинка от «Фронтовой». Я прихватил ее, зырк! – а в замочной скважине у товарища Тимофеева бумажка торчит. Вообще-то, я, Дмитрий, такими делами не занимаюсь – противно. Но тут не удержался. Разворачиваю писулю, а там – «Буду вечером. На работу не звони, я на базе». И подпись – «В». Понял?

– Где записка? – вяло зевнул Кряжин.

– Снова в скважину вставил. Куды же ее еще? Товарища Тимофеева жалко. Он-то завсегда будет, а вот Париж-Дакар с ним, как уже точно установлено, нет. Вишь, вечером одиннадцатого она – будет. А когда она опять захочет, неизвестно.

Ничего нового из повторного допроса, помимо указаний старика о том, что вышедший из джипа держался рукой за нос, Кряжин для себя не извлек. Тем не менее остался доволен. Кое-что ему подсказывало, что, помимо сороковой квартиры, у него появился новый объект для исследования.

Квартира товарища Тимофеева представляла собой жилище старого холостяка, заполненное предметами первой, второй, третьей необходимости, а также вещами, в категорию необходимых не включаемых. Просторное трехкомнатное жилище, в котором спокойно умещались рояль, по два ковра в каждой комнате на стенах, два телевизора и мини-пилорама. У Кряжина, едва он переступил порог этого дома, мгновенно сформировалось мнение о том, что каждый, съезжая из этого ветхого дома, оставлял товарищу Тимофееву то, что увезти с собой не мог, либо не видел в этом необходимости. Но все это Иван Дмитриевич рассмотрел потом, а сейчас в дверях его встретил упитанный мужчина лет пятидесяти, от которого пахло котлетами, лосьоном после бритья и сигаретным дымом. Возможно, дымом и съестным пахло не от него, а из квартиры, но вышел он так неожиданно, после первого же стука, что предстал именно таким.

Короткое знакомство, минута на изучение удостоверения, еще минута на торги, вопросы о повестках, и – Кряжин внутри.

Минут десять ушло на объяснение причин визита. Собственно, Иван-то Дмитриевич все разъяснил быстро и уложился в тридцать секунд, а проблема возникла с товарищем Тимофеевым. Он то не понимал, под каким углом расположены его окна по отношению ко второму подъезду, то никак не мог вспомнить, что несколько дней назад практически под его окнами прибили депутата Государственной думы, то признавался, что даму по имени Вера знает недостаточно хорошо, а о тетке с прозвищем Париж-Дакар вообще впервые слышит.

Это как раз та группа свидетелей, которая следователя понимает хорошо, информацией владеет, но в силу ряда причин отказывается ею делиться. Ситуацию осложнял тот факт, что товарищ Тимофеев свой статус старшего по дому ощущал реально, считал его государственной должностью и на контакт идти решительно отказывался.

Тактика допроса в конфликтной ситуации для следователя становится самым трудным способом получения истинной информации. Проблема в том, что интересы сторон полярны вплоть до знака, которым они заряжены. Если брать конкретный пример, то товарищу Тимофееву категорически не хочется, чтобы о его сексуальной жизни, напоминающей спаривание в мире животных, узнал весь дом. И, хотя весь дом об этом знает, товарищу Тимофееву очень не хочется, чтобы этот двор узнал еще и о том, что об этом знает Генеральная прокуратура Российской Федерации.

Ивану Дмитриевичу, наоборот, очень хочется узнать, чем занимался товарищ Тимофеев в ночь на двенадцатое июня. Чем и с кем, ибо от ответов на эти вопросы зависит очень многое. За долгие годы и даже века существования следственного дела, как института правосудия, общество познало два способа, посредством которых достигается истина. Убеждение и принуждение.

Если коротко, то этот словесный отстой, напоминающий философский бред находящегося в глубокой коме нобелевского лауреата, именуется «психологической вербовкой», и старшему следователю по особо важным делам, не владеющим этим приемом, в Генеральной прокуратуре делать нечего.

Но сейчас применять его не было никакой необходимости. Иван Дмитриевич находился в другой квартире, с совершенно другим по своему идейному складу человеком и уже через пять минут разговора стал понимать, что вышеописанный способ получения информации достичь необходимого результата не в состоянии. Для любого обывателя, кто не знаком с работой следователя-профессионала, выражение «принуждение» звучит как основание для написания жалобы в вышестоящую инстанцию. Но истина заключается в том, что не любой поймет, что его, простите, поимели. Этим и отличается следователь-профессионал от следователя, чьи дела рассыпаются в суде, как переваренные пельмени. Подходящий способ принуждения из тысяч имеющихся в голове бывалого следователя возникает практически сразу, едва тот начинает понимать, что метод убеждения бессилен. Еще несколько минут на определение круга интересов собеседника, мотивации его поведения, интеллектуального уровня, и сознание следователя выдает самый подходящий способ вытянуть все, что нужно, не теряя при этом нервов и лишних калорий.

– Вы успокойтесь, гражданин Тимофеев, – перетаптываясь с ноги на ногу, попросил Кряжин. – Пригласите присесть следователя Генеральной...

– Вызывайте повесткой! Моя квартира не следственный изолятор.

– ... прокуратуры, спросите, в чем, собственно, дело. Чаю не прошу, меня в пяти предыдущих квартирах так опоили, что садиться даже не хочется. Я и не сел бы в любом случае, но предложить-то можно было? Или вас действительно лучше повесткой вызывать?

– Обязательно, – подтвердил товарищ Тимофеев. – О-фи-ци-ально. С присутствием адвоката. А сейчас я никаких показаний давать не стану. Понимаю, что Генеральная, но и вы поймите: старший по дому, как-никак...

– Это мы понимаем, – поджав губы, глупо буркнул Кряжин и стал вытаскивать из кармана сотовый телефон. – Старший по дому, это вам не... Васильев! Сейчас бери машину и езжай на Резниковскую, восемнадцать. Я в шестьдесят первой квартире. Захвати с собой постановление... – В трубке по-прежнему висела тишина, и Иван Дмитриевич добавил: – Да, тот самый бланк, в соответствии с «девяносто первой».

Захлопнул на серебристом «samsung» крышку и виновато развел руками:

– Сейчас будет такой официоз, какого свет не видывал. И повестка, и следователь Генеральной прокуратуры, и машина с мигалкой, и наручники, и вы, в эту машину усаживаемый. Если хотите акцент усилить, я сейчас еще в СОБР позвоню, оттуда автобус с парой десятков крепышей пригонят. Я по вашему условному сигналу выйду, а они, типа, опасно, зайдут через окна, двери и подвал. Двор очумеет.

Товарищ Тимофеев почему-то сделал шаг назад, освобождая проход в комнату.

– Представляю, сколько будет разговоров, – добавил Кряжин, делая маленький шажок вперед. – Двенадцатого джип с мертвым депутатом обнаружили у подъезда. Шестнадцатого управдома выметают. А был, будут говорить, нормальный с виду человек. Если не считать компрометирующих контактов с Париж-Дакар.

Управдом вспыхнул, как зарево над Манежем, но тут же погас.

– Вы, товарищ следователь, напраслину наговариваете, право дело. Зачем тут Васильев, спрашивается? Протокол какой-то... Что за «девяносто первая»?

– А это статья, по которой у меня есть все основания задержать вас на сорок восемь часов. Поскольку вы со мной разговаривать не желаете, а обстоятельства дела требуют того незамедлительно, я вас, простите за арго, «лотошу». Постановление окончательное и обжалованию подлежит лишь в Бутырке. А за это время я назначу почерковедческую экспертизу, установлю факт вашей причастности к событиям двенадцатого июня...

– Вы с ума сошли?

– Я – нет. А вы сойдете.

Товарищ Тимофеев стал проявлять признаки запоздалой суеты и глубочайшего разочарования в методах, применяемых следственным аппаратом Генеральной прокуратуры.

– Какую почерковедческую?.. Чей вы почерк будете проверять? Подождите, вы меня совсем запутали! Я не против поговорить, но при таких уязвимых обстоятельствах, как приезд Васильева...

Кряжин пожал плечами и снова вынул «samsung».

– Васильев! Отбой приезду на Резниковскую. Займись «Челси».

(Тариф «Прокурорский»: «Посылай SMS лохам все два месяца следствия за $ 0,00!».)

– Ну?

По тому, в какой позе сидел следователь, товарищ Тимофеев понял, что уйдет он не скоро.

– Что «ну»? – осторожно спросил он.

– Где эта Верка-модистка, Париж-Дакар, Уренгой-Помары-Ужгород?

– Я вас, право, плохо понимаю, – признался товарищ Тимофеев. Лет ему было под пятьдесят, он уверенно косил под наименее информированного во вверенном ему общественностью доме, и весь вид его говорил о категорическом нежелании разговаривать на заданные темы. – Вера у нас в доме одна. Но я не понимаю, почему вы ищете ее здесь. Гражданка Семиряжская проживает в сороковой квартире.

Едва он успел это сказать и задуматься над следующей фразой, как в прихожей мелодично пропел звонок. Тимофеев бросил взгляд на следователя, по лицу которого блуждала наглая улыбка, и направился к двери.

– Сумки возьми! – чччмок!..

– Вера, у меня Генеральная прокуратура... – тихо, с достоинством, ибо Тимофееву хорошо известно, что в комнате слышим каждый звук.

Кряжин вышел в коридор как старинный друг семьи и облокотился на косяк.

– А вот и хозяйка домой пришла, – разглядел он пакеты с провизией, поверх которой в одном лежал рулон туалетной бумаги. – А вы говорите – в сороковой. Или вы «тимуровец», гражданка Семиряжская? Разносите недееспособным харчи от собеса?

– В чем дело, гражданин? – по-бабьи, выпалив первое, что свалилось на язык, взвизгнула Верка.

Через несколько минут, окончательно выяснив отношения, все трое разместились за антикварным столом товарища Тимофеева. Окидывая их короткими, но цепкими взглядами, слушая бестолковую болтовню, на самом деле являющуюся заговором, Кряжин продолжал осматривать квартиру. Семиряжская говорила одно, товарищ Тимофеев другое, потом они, обработав между собой один вопрос, переходили ко второму. Иван Дмитриевич слушал бы это бесконечно, настолько забавен был ему этот наивный процесс сбить с толку его, сорокадвухлетнего ужика, почти двадцатку отдавшего прокурорскому следствию.

– Все? – уточнил он, улыбаясь одними глазами. – С основной линией поведения определились? Теперь будем разговаривать. Вспомним двенадцатое июня. Именно утром этого дня мальчишкой из двадцать второго дома по улице Резниковская был обнаружен труп депутата в джипе, припаркованном к подъезду этого дома. Кто что видел?

Никто не видел ничего. Кто бы мог подумать иначе?

– Вот это меня и настораживает, – признался Кряжин. – Если бы Вера Анатольевна сразу призналась в том, что видела неизвестного мужчину той ночью, я бы успокоился и увел свое подозрение в другое русло. А так – нет, не получается... Вы свои первые показания помните, Семиряжская?

– Чего ночью не покажется!

Кряжин развел руками, и маленький «samsung» вновь сверкнул под солнечными, пробивающимися сквозь оконный переплет лучами. «Я вынужден задержать вас по подозрению в совершении преступления...»

– Как это? – в унисон опешили собеседники.

– А вот так. Бутырский хутор, свидания по пятницам. Но не между собой, как обычно у вас бывает, а с родственниками. При таком разговоре, товарищи Тимофеевы-Семиряжские, другой альтернативы нет.

Взрыв возмущения, хоть и без смертельной бледности, был впечатляющ. Кому охота выслушивать подобные обвинения? Нет у него другой альтернативы.. А жалобу на имя Генерального не хочешь?!

– Хорошо, – согласился Иван Дмитриевич. – У вас есть авторучка, Вера Анатольевна? И лист прихватите! – крикнул он вслед торопящейся в комнату женщине.

– Она даже знает, где у вас авторучки лежат, – понимающе подмигнул, окончательно испортив настроение хозяину, Кряжин. – Пишите, гражданка Семиряжская: «Увидел я, что полезнее мудрость, чем глупость, как полезнее свет, чем тьма». Подпись – «Соломон».

Париж-Дакар строчила, не жалея шарикового стержня. Глядя, с какой скоростью она пишет, Кряжин решил, что Семиряжская либо бухгалтер, либо имеет сродную этой должности профессию. Обычно люди, задумывающиеся над цифрами и потому теряющие на этом время, стараются наверстывать его в письме. Поэтому почерк бухгалтеров всегда скор, но в отличие от медиков разборчив. Ибо за неразборчивостью почерка врача стоит всего лишь ошибка фармацевта, а за неразборчивостью почерка счетовода – ошибка в бюджете. Второе недопустимо.

– Закончили? Пишите дальше: «Среди чистейших жен и спутников, среди моральнейших людей полно несбывшихся преступников и неслучившихся блядей».

– Это из вашего, раннего? – ничуть не смутившись, уточнила Верка.

«Да, – подумал Кряжин, – с этой повозиться придется».

– Никогда не опускался до плагиата, – решительно отреагировал Кряжин. – Подпишите, Вера Анатольевна: «И.Г.». Закончили?

Верка оторвалась от листа и оценила написанное. Ничего указывающего на то, что она совершила нечто, чем стоило бы заняться Генеральной прокуратуре, она не увидела.

– Пишем дальше: «Буду вечером». Точка. «На работу не звони», запятая, «я на базе». Точка. «Сегодня ночью я буду кончать». Подпись: «В».

Семиряжская закончила писать «на работу» и теперь сидела, дрожа шариком над листом.

– Можно попросить вас побыстрее? – спросил Кряжин. – Я так могу запросто опоздать отвезти образцы на почерковедческую экспертизу.

– Там не было последней фразы, – едва слышно проговорила Семиряжская. – «Сегодня ночью я буду кончать» там не было.

– Где – там?

– В записке, которую я оставляла Тимофееву, – бросив на стол ручку, Верка стала щелкать пальцами. По всей видимости, до чего-то она все-таки додумалась, поскольку вдруг начала выдавать данные, о которых в ходе крамольного договора с Тимофеевым в присутствии Кряжина не было ни слова. – Иван Дмитриевич, в записке не было ни слова о «кончать», я просто просила Тимофеева, чтобы он не звонил мне на работу. Как там появилась дописка, я понятия не имею....

Она вдруг осеклась и обратила взор к хозяину.

– Ты... Ты говорил мне, что записку прочел... А сейчас она в прокуратуре по делу о кончине депутата?! И еще с какими-то дебильными дописками?..

«Точно, бухгалтер», – решил Иван Дмитриевич.

– Верунчик!.. – взревел управдом. – Я разорвал ее и выбросил! Неужели ты поверишь в то, что я хотел использовать наши отношения для...

– Да для тебя, идиота, ничего святого нет!.. – Семиряжская побледнела так, что следователю на мгновение показалось – ее хватил удар от страшной догадки. – «Я управдом», «ответственный пост», «я на виду»!.. А я-то, дура, думала, это он передо мной по-мужски молодится-куражится!.. Тьфу! Иван Дмитриевич, это он дописал, больше некому!

– Это что же получается? – удивился Кряжин. – Он вас подставить хотел, что ли? И стать героем? Извините, товарищ Тимофеев, но даже такая низость выше моего понимания.

– Что происходит, гражданин следователь? – голос управдома был похож на предсмертный крик совы. – Верочка, что тут недоговаривают?!

– Да бросьте, – разочарованно махнул рукой Иван Дмитриевич. – Если ваши дела не оставляют никакой надежды на возможность исправить их последствия, то резон обязан уничтожить все угрызения совести. Что теперь-то горячиться, товарищ Тимофеев? Что сделано, то сделано...

– Какие угрызения?.. Верочка, не верь ему!

– Заткнись! Я встала с постели в два часа ночи, потому что среди тишины на улице раздался глухой хлопок. После всех этих взрывов вокруг я просыпаюсь от каждого шороха.

– Давайте по порядку, – предупредил Кряжин. – Вы где все-таки провели ночь с одиннадцатого на двенадцатое июня?

– Здесь я провела, – Семиряжская встала и, касаясь предметов, которых в квартире было в избытке, стала вышагивать по комнате. Там чиркнет подолом платья по углу рояля, здесь двинет стул, и он скрипнет по паркету. – С этим подлецом.

– Верочка... – с укором начал было управдом. – Ты вспомни о моем статусе...

– Здесь я ночевала, товарищ Кряжин. Услышав хлопок, я встала и подошла к окну. Вот к этому окну, – чтобы следователь не ошибся, она похлопала ладонью по подоконнику. – В этот момент у джипа распахнулась дверца, и из него вышел парень... – подумав, она поправила себя. – Скорее, мужчина, чем парень. Ваших и моих лет мужчина. Ростом пониже вас, волосы светлые, лицо не рассмотрела. Но помню точно: серый пиджак (у него еще пола бежевая задралась, когда он из джипа выбирался), и черные брюки. Кажется, это был костюмный вариант. На ногах – черные туфли. Второй, тот, что за рулем, остался сидеть в машине, а этот, в костюме, быстро прошел по двору и скрылся в арке. Это все.

Через четверть часа она под сказанным ставила подпись в протоколе и делала это столь решительно, что покрасневший от унижения управдом лишь качал головой и почему-то прятал от присутствующих взгляд.

– Вот оно как? – пробормотал управдом, взгляд его потемнел, и Кряжин мгновенно устремил к нему свое внимание. – Тогда расскажи еще и о том, как ты в одном халате выбежала на улицу. О машине расскажи. Что ты молчишь? Или не хочешь брать на себя больше, чем кажется достаточным?

– Какая машина, Вера Анатольевна? – придавил Иван Дмитриевич.

Верка стрельнула глазами в сторону ухажера и выдавила:

– Мне этот человек показался знакомым. Однако я и сейчас вспомнить не могу, где его видела. Походка какая-то...

– Схожая, да?

– Да. Но я не понимала, с чьей. Этот подлец Тимофеев говорит: «В милицию надо бы сообщить, никак стреляли», а сам ноги с постели не опустил. А я халат накинула, мусорное ведро прихватила и на улицу выбежала. Напротив арки машина стояла, красная. На «девятку» похожа, только две двери. Тот, что в пиджаке, в нее и запрыгнул. На пассажирское сиденье.

– Номера?

– Какие номера? – возмутилась Верка. – Во-первых, не видно ни зги, во-вторых не было номеров. Это я сразу заметила, что на красном фоне белой полоски не видно. А номера хотела запомнить, ей-богу. Единственное, что в глаза бросилось, это колеса. Знаете, они как у всех, только такое впечатление, что не на дисках, а на спицах, как велосипед или мотоцикл.

– Ну, вы тут занимайтесь, – поспешил следователь. – В случае необходимости я вас вызову. А вы, Вера Анатольевна, повспоминайте, пожалуйста. Быть может, что-нибудь еще вспомните. Важно это, поймите. Очень важно.

Усаживаясь в «Волгу», Кряжин заметил, как из последнего подъезда с пакетами в руках выбежала Семиряжская и заспешила ко второму подъезду. К тому, где на четвертом этаже располагается сороковая квартира.

Глава третья

Утром следующего дня, едва Иван Дмитриевич вернулся в кабинет после разговора со Смагиным, ему поступил звонок из криминалистической лаборатории.

– Слушаю, – возбужденно, словно от данного сообщения полностью зависел исход дела, выдохнул в трубку Кряжин.

– Иван Дмитриевич, – раздался знакомый голос. – Это Молибога. Уж не знаю, порадует вас новость или огорчит.

– Не тяни, – по-хорошему посоветовал следователь.

Молибога продышался, словно остановился передохнуть между девятым и десятым этажами своего дома (Кряжину было известно, что у Николая первые признаки астмы), и зашуршал бумагами.

– Готово заключение биохимического исследования образца крови Варанова. У него первая группа крови, резус фактор положительный. Словом, полное совпадение с образцами крови Оресьева. За одним небольшим исключением.

– Ну? – насторожился Иван Дмитриевич.

– В образце крови Варанова обнаружены возбудители заболевания, вызывающего синдром приобретенного иммунодефицита. У Варанова СПИД, Иван.

– Черт побери... – выдохнул Кряжин.

Молибога, поняв, что восторга сообщение следователю не прибавило, поспешил сообщить, что заключение принесет через четверть часа, и повесил трубку.

– Черт побери, – повторил Иван Дмитриевич, теперь уже не в сердцах, а с пониманием дела. Обнаружив в руке нудно пищащую трубку, он опустил ее на рычаг и скрестил на груди руки. В этом состоянии его и застал первый помощник Генерального Елец. Владимир Олегович человеком был неплохим, и это признавали все, кто ни разу не сталкивался с ситуацией, когда Ельцу приходилось выбирать между горькой правдой и сладкой ложью. Народная мудрость категорично предупреждает о невозможности делать то, о чем после обеда нельзя было бы поболтать с людьми. Характеристику Ельцу Кряжин дал уже давно, пользуясь той же народной мудростью. Мало того, что Ельцу не о чем было с людьми поболтать, самим людям также следовало избегать болтовни с Ельцом.

Кряжин знал: Генеральный Ельца недолюбливает, как недолюбливает лесть и чрезмерное усердие при информировании начальства. Проще говоря – доносы, которые Генеральный также не мог терпеть. Но, как и всякий начальник, хоть и старался держаться от Ельца подальше, от себя его не гнал. У любого начальника всегда должен быть кто-то, кто будет вызывать гнев масс. В конкретном случае – коллектива.

«Это все Елец налгал, – говорят о факте проявления излишней строгости Генерального. – Генеральному без этого дел хватает».

Какую высокую инстанцию ни затронь, сколь уважаема и почетна она ни была бы, в ней всегда найдутся подлецы и корыстолюбцы. В некотором смысле не является исключением из общих правил и Генеральная прокуратура. Было бы удивительно, если бы, наоборот, явилась. Тогда она поставила бы под вопрос сам принцип деления человечества на порядочных и бесчестных. В судах, например, говорят, взятки берут и председателям судов пятки лижут. И следует заметить, что не каждый председатель, каким бы законопослушным и высокоморальным он ни был, не всегда спешит подобного лизуна прижать ногой прежде, чем он начнет кусаться. Говорят также, что многие председатели от этого страдают. Но суды – разговор особый, и отношение у Генерального к судам особое. Он до сих пор не может смириться с тем, что Россия – единственная в мире страна, где судей набирают по объявлениям в газетах. Но эти разочарования – дело Генерального, а речь в данном случае идет о той минуте, когда в кабинет старшего следователя Кряжина вошел первый помощник Генерального Елец.

– Иван Дмитриевич, я с областным прокурором уже связался, вас встретят.

Кряжин поднял на второе лицо в прокуратуре взгляд и беспомощно поморщился.

– Где встретят?

– В Новосибирске. Там за областного некто Пащенко, скользкий тип, я вам скажу – будьте осторожны. Он встретит вас в Новосибирске, в соседней области, чтобы вам не мотаться на автобусе по дорогам Сибири.

Кряжин поблагодарил, Елец вышел.

«Чего это ты, парень, так внимателен?» – подозрительность следователя всегда возьмет верх над истым чувством благодарности. Но в данном случае дело было не в профессиональной мании преследования Кряжина, а в его достаточной осведомленности о мотивации поведения первого зама. Елец – человек без принципов. Он только что сделал личный вклад в общее дело. Если это дело выгорит – есть повод заметить, что в нем поучаствовал и он. Если прогорит – основание заявить, что он все предпосылки для обратного создал.

«Как же так?» – задумался Кряжин о деле.

Этого не может быть. Точнее, как следует из последних событий, – может, но не должно.

Какой-то замкнутый круг! Если бы кровь в машине была не Варанова, тогда версия о заказном убийстве продолжала бы жить. Если бы кровь Оресьева совпадала с варановской, тогда следовало бы вспомнить, что люди с первой группой крови и положительным резус-фактором составляют треть населения земного шара и обнаружение ее в машине Оресьева не есть доказательство причастности Иннокентия Игнатьевича к убийству. Или же, вообще, встроить соображение относительно того, что вся кровь в машине – депутатская, народная.

Хоть и трудно понять, как она могла попасть на локоть рукава пиджака...

Но ныне выстроился сюжет, понять который, с точки зрения следователя Генеральной прокуратуры, совершенно невозможно. С точки зрения просто следователя прокуратуры, районной и даже областной, – реально. А Генеральной – нет.

Выходит следующее: опустившийся и спившийся учитель литературы вооружается пукалкой – иначе предмет, обнаруженный в джипе, не назовешь, нарушая все правила взаимоотношений между бомжами и владельцами джипов, проникает в машину нувориша (о депутатской неприкосновенности Варанов вряд ли был осведомлен), «мочит» его и уходит. А после возвращается и забирает с места совершения преступления портфель и кошелек.

Все выглядит если и надуманным, то поддающимся какому-то, хоть и непонятному пока, объяснению. Но до первого же уточняющего вопроса, который неминуемо возникнет сразу: а зачем тогда «мочил», простите?

Или в отместку за принятый закон «Об образовании»? Но Оресьев здесь не при делах, это кого-то из предыдущего созыва «мокрить» нужно было. Причем все квалифицированное большинство, коим тот закон и принимался. Тогда, быть может, заработает версия о том, как лет десять назад Павел Федорович поссорился с Иннокентием Игнатьевичем? Где-нибудь в Козихе, под Могилевкой, под Саратовом? Иннокентию Игнатьевичу два мешка цемента для ремонта школьного крыльца нужно было, а Павел Федорович цену заломил? Полный отстой.

Может, Оресьев у Варанова бабу увел? Но Кряжин видел Варанова. И убежден в том, что в этом случае Варанову сожалеть не о чем. Оресьев себя тем и наказал.

Есть еще одна версия: Варанов упился в кривую косу и пошел на улицу проверять тактико-технические характеристики только что приобретенного на «Горбушке» самострела. Предположить, конечно, можно, но поместить в резерв запасных версий – увы. О том, как на корове проверяют действие перцового баллончика для самозащиты, Иван Дмитриевич слышал. Более того, видел этого экспериментатора, разговаривал с ним и журил. Кажется, это было на втором году следственной практики. Но вот чтобы в качестве проверки бродяга забирался в джип к блатному (а как еще навскидку можно охарактеризовать человека, сидящего за рулем джипа?) и пулял ему в кожаный затылок... Что-то новое. Да и Варанов на сумасшедшего не похож.

Воистину, криминалистика – самая глупая наука. Она еще ни разу не ответила ни на один вопрос, не поставив при этом десяти новых. Одно заключение биохимической экспертизы чего стоит, которое так бережно вносит сейчас в кабинет Кряжина Молибога...

– Что же это получается, Варанов? – спросил Иван Дмитриевич.

Не в силах удобно уместиться на прикрученном к полу табурете кабинета для допросов Бутырской тюрьмы, он все порывался придвинуть его к столу. На столе лежала его папка и только что прочитанное Иннокентием Игнатьевичем заключение экспертизы.

– Это получается... – мертвым голосом пробубнил Варанов, – что у меня... СПИД?

– Это свидетельствует о том, что между вами и погибшим происходила борьба. А раз так, то ваш рассказ о том, как вы поутру вынули из джипа портфель с портмоне, выглядит, по меньшей мере, ложью.

Кряжин говорил и вспоминал показания Верки Париж-Дакар. Мужчина в сером пиджаке, черных брюках... На ногах туфли... Костюмный вариант...

Меньше всего под это описание подходил похудевший всего за одну ночь подозреваемый. Даже в том случае, если бы не похудел. МУР по отдельным поручениям Кряжина проводит допросы художников на Арбате, и их первые устные доклады свидетельствуют о том, что от Варанова можно было ожидать всего, но только не костюма с туфлями. Ящик коньяка по сто долларов за бутылку и пицца под заказ с доставкой грузовичком к лавочке Окуджавы (читай – пир во время чумы) – да, теперь ожидаем. Костюм – нет.

– Значит, я скоро умру?.. – эта бледность на скулах то ли от ужаса, то ли от нескольких суток, проведенных в душной камере...

– Варанов, я не онколог, – Иван Дмитриевич разыскал в кармане сигареты и теперь укладывал их на стол. – Я следователь, расследующий убийство. А потому, не примите за бесчеловечность, меня интересует исключительно последнее. Потому ваше заболевание я рассматриваю лишь как эпизод криминалистических действий следствия при сборе вещественных доказательств. Поверьте, в Москве много людей с первой группой крови, болеющих СПИДом, но кто из них побывал в джипе, вы рассказали сами.

– Сколько же мне осталось?..

Да, это был не лучший момент для применения метода убеждения. И уж совсем не подходящий для принуждения.

– Иннокентий Игнатьевич, ходатайствовать об изменении вам меры пресечения я не буду. Вы вправе пригласить для производства следующего допроса адвоката. Когда этот допрос состоится, вы будете извещены, но уже сейчас я должен знать: вы назовете конкретного правозащитника или государство будет вынуждено предоставить его вам по своему выбору?

– Мне не нужен адвокат, – глядя в пол стеклянными глазами, прошептал Варанов.

– Подумайте хорошенько, – предупредил Кряжин. – На предварительном следствии он может оказаться вам кстати. Тем паче в суде.

– Я не нуждаюсь в услугах защиты ни на следствии, ни в суде.

– Так и записать в протокол?

– Так и пишите, – и Кеша обреченно опустил голову на руки...

Из ориентировки следственного управления Генеральной прокуратуры РФ, 17.06.04 г.:

«...Разыскивается автомобиль ВАЗ-2108 (21083) красного цвета, г/н не установлены. Особые приметы: при монтаже колес использованы диски, изготовленные способом литья: «спицы».

При обнаружении данного автомобиля подразделениями ГУВД г. Москвы и Московской области немедленно сообщить старшему следователю по ОВД Генеральной прокуратуры РФ Кряжину. Тел.: 555—65—43, факс: 555—44—71».

Из телефонного разговора первого заместителя Генерального прокурора РФ старшего советника юстиции Ельца Владимира Олеговича с прокурором Терновской области Пащенко В.А., 17.06.04 г., 15:41м.в.:

«...– Иван Дмитриевич вылетает к вам, Вадим Андреевич, сегодня рейсом до Новосибирска в семнадцать тридцать по Москве. Во исполнение распоряжения Генерального прокурора прошу вас встретить его именно там, а не в Тернове.

– Разумеется. Завтра мы его встретим.

– Не завтра, Вадим Андреевич, а сегодня!

– Он прилетит в половине первого ночи, Владимир Олегович...

Пауза.

– Он на аэробусе полетит, а тот сядет в Толмачево в двадцать три пятьдесят пять. Так что не спорьте...»

– Ох, не лети ты туда, не вернешься, – стрекотала за спиной цыганка.

– Ну, почему я, спрашивается, не вернусь? – раздосадованно выпалил Кряжин и перекинул сумку с одного плеча на другое.

Водитель уехал пять минут назад, и следователь курил у входа в здание аэропорта Домодедово, убивая время до регистрации. Курил и старался не обращать внимания на цветастую бродяжку, увивающуюся около него, прилично одетого. Кряжину в этом отношении всегда не везло. Если он проходил мимо «лохотронщиков» на рынке или улице, то с предложением кинуть кости обращались именно к нему. В магазинах девчонки в коротких юбчонках для предложения купить шампунь от перхоти среди сотен снующих людей опять выбирали его, а теперь еще эта цыганка.

Перхоти у него – Кряжин это знал точно – не было, внутреннего стремления надуть кого-то при помощи стакана и шарика он не чувствовал, оттого подозрительнее относился к своей внешности. С одной стороны, когда «важняк» напоминает лоха, к которому с целью легкой наживы подваливают все, кому не лень, это хорошо. С другой, по-человечески досадно. Но Иван Дмитриевич не обращал на это внимания, как и на эту пожилую цыганку, прилипшую к нему, как статус рецидивиста к вокзальному вору. До последней минуты все шло благополучно, старая шельма обещала: верность жены, оставшейся дома, здоровье сыну, который скоро вернется из армии, и успехов в бизнесе самому Кряжину. Но последнее замечание выбило из-под него табурет терпения.

– Ну, почему я, спрашивается, не вернусь? – завис он над цыганкой, давая себе тем не менее отчет, что поступает глупо. – И откуда – оттуда?

– Правду ты ищешь, мужчина, – пробормотала бабка и подошла вплотную. – А она далеко. И страх у тебя на лице не оттого, что боишься не дойти туда, а оттого, что боишься не вернуться.

– Куда – туда? – Кряжин никогда не относился к категории людей, доверяющих плутовкам, поэтому, войдя в этот пространный разговор, невольно улыбнулся.

– В Тернов, – прошептала старуха, заставив Кряжина остолбенеть. И отошла в сторону. Подкинув на руках дитя, обернулась и сказала: – Сторонись воды, парень. А денег мне не надо, тебя жалко. Из могилы ты на меня смотришь...

Пространность разговора, словно сигаретный дым, рассеялась. Уступила место реальности, и Иван Дмитриевич, чтобы увернуться от известных приговорных чар, в которые внезапно чуть не поверил, развернулся и стал искать место регистрации рейса.

Глава четвертая

О том, что «важняк» Кряжин в воздухе и находится уже где-то над Уралом, старший опер МУРа Игорь Смайлов узнал в половине восьмого вечера семнадцатого июня. И сразу испытал острую необходимость разразиться проклятиями. Поведение следователя Генеральной прокуратуры и без того стало вызывать у него опаску за столь быстро и чисто раскрытое убийство депутата. Вместо того, чтобы закреплять полученную информацию, Кряжин стал ее перепроверять и наперепроверялся до того, что едва не выпустил Варанова из-под стражи. Благо экспертиза дала положительные результаты, и теперь сомнений в виновности Варанова не оставалось уже ни у кого.

О ходе расследования Смайлов, понятно, был осведомлен мало, и представление о нем имел лишь в общих чертах. А потому ориентировку Кряжина о необходимости розыска красной «восьмерки» воспринял с чувством глубокого удивления. Если верить Кряжину, то бомж Варанов, убив Оресьева, запрыгнул в поджидавшую его «бомжевскую» автомашину и скрылся с места происшествия. О свидетельских показаниях жителей дома восемнадцать по улице Резниковская – Семиряжской и старика-ветерана – он знал, но больше доверял женщине. Больше в части времени совершения убийства и присутствия там Варанова. А в части описания внешнего вида Варанова больше доверял деду. Если разобраться и правильно выстроить показания, то можно запросто выстроить теорию о том, что убивал именно Варанов, так как совпадает с показаниями свидетеля его одежда, и убивал он ночью, это время подтверждается показаниями свидетельницы. Итого: два человека говорят об одном и том же, хоть и путаясь во времени. Собственно, это дело следователя выравнивать показания, а не оперативного работника.

Но Смайлов, сколь ни тужился, никак не мог припомнить, чтобы кто-то из свидетелей, дававших показания Кряжину под протокол, упоминал бы в своем рассказе об автомашине красного цвета.

Игорь Смайлов проработал в МУРе четыре года, до этого трудился заместителем начальника уголовного розыска одного из не самых престижных районов столицы. Престижные райотделы, как и новостройки, имеют одну особенность: их отличает от им подобных элитное географическое расположение. География прежнего места работы Смайлова от Петровки была столь далека, что на первое собеседование к начальнику МУРа пришлось ехать с тремя пересадками. Перевод де-юре состоялся с «понижением», де-факто случился резкий рывок по карьерной лестнице. При той конкуренции, которая происходит в Москве среди сотрудников оперативных подразделений, оказаться в МУРе – предел мечтаний. Кто не мечтает о МУРе? Все, кто роет землю в поисках мотивов преступлений. Четыре года пролетели незаметно и интересно, но внутри оперативника все-таки осталась неистребимая уверенность в том, что истинное правосудие на земле творят именно опера, потому как ищут и находят. Прокуратура же и суд – субстанции сомнительные, непонятно чью волю выражающие. И прямо-таки складывается впечатление, что они совместно с адвокатами стремятся разломать то, что выстраивают сыщики.

Ну, что тебе еще нужно, Кряжин? Варанов с крупной суммой денег замечен? Так точно.

Признательные показания дал? Обязательно.

Теперь, Иван Дмитриевич, твоя задача – прокачать и раскрутить дело на уже созданном плацдарме. Однако вместо того, чтобы качать и крутить, старший следователь Генеральной прокуратуры устраивает малопонятные игрища со свидетелями, заявляет в розыск автомашину, требует сообщать о ее обнаружении немедленно, а сам сваливает за Уральский хребет. Это вообще как – нормально?

Ну, нашел Смайлов эту красную «восьмерку». Дальше что? Вот она, стоит у дома номер пять по второму Бронному переулку. Номера прикручены, диски – литые, «спицы», как положено. Можно еще поискать, в Москве, может статься, таких еще штук сорок восемь. Но зачем калории сжигать, если первая уже найдена, а новых задач не поставлено? Кого в этой «восьмерке» искать, чего, с какой целью? В ориентировке ни слова о том, что дальше делать с машиной после того, как она будет обнаружена.

Вот и появилось это чувство – желание выругаться. Не в адрес Кряжина, боже упаси, а просто так, по-русски, от души, в космос. От того, что все идет не так, как следует.

Игорь располагался в машине рядом со своим напарником Гариковым и через лобовое стекло разглядывал корму красной «восьмерки». Если сейчас из пятого дома (из второго подъезда, если судить по характеру парковки машины) выйдет некто и сядет за руль, придется следовать за ним. А Иван Дмитриевич, один из самых классных следователей Генеральной (самых грамотных, если судить по московским слухам), сейчас рассматривает в иллюминатор Воткинское водохранилище.

– Может, «проведем» его по городу? – понимая ситуацию, предложил Гариков. – Где-то же он ее оставляет на ночь? И от этого места потом отталкиваться будем. Когда с Кряжиным свяжемся.

Ответить Смайлов не успел. В кармане запиликала мелодия Морриконе.

– Слушаю, – вздохнул Игорь, не переставая думать о машине напротив.

– Смайлов, это Кряжин. Ты машину нашел?

У муровца едва не вырвался нервный смешок.

– Иван Дмитриевич? А мне сказали...

– Правильно сказали. Я лечу. Говорим быстро, потому что сейчас я в туалете. Хотел позвонить из салона, но стюардесса выставила ультиматум: либо схожу, либо отключаю аппаратуру, могущую испортить навигационное оборудование лайнера.

– Да я сижу перед ней и не знаю, что делать! – опер никак не мог прийти от восторга от шалости старшего следователя. Человека, которому за сорок лет и на плечах погоны подполковника. Не такой уж он бурдюк замшелый, каким кажется.

– Ничего с ней делать не надо, – тихо проговорил следователь. – Свяжись с ГИБДД, пусти инспекторов за машиной и, как только водитель сотворит «косяк», пусть те протрясут ему по своим каналам все нутро. Самого же человека доставить в ближайший райотдел и под эгидой схожести с похитителем какого-нибудь антиквариата на три часа притормозить. Основная тема собеседования – установление факта того, где водитель находился с двенадцати до трех часов ночи двенадцатого июня. О результатах докладывать мне, но не раньше, чем через два часа. Меня стюардесса и так уже подозревает. Телефон пиши...

Смайлов быстро начеркал на листке цифры и, когда дописывал последнюю, на том конце связи услышал женский голос: «Вы что, русского языка не понимаете, что ли?!»

«Наш человек, – довольно подумал парень из МУРа. – Хоть и антиквариат...»

Долго ждать не пришлось. Водитель вышел из дома через четверть часа, которых Смайлову впритирку хватило, чтобы подозвать к пятому дому экипаж ГАИ на новом «Форде». Если исходить из теории о том, что в столице происходит более пятисот латентных нарушений ПДД в минуту, водитель красных «Жигулей» должен был нарушить правила уже через двадцать секунд езды. Понимали это и милиционеры с тремя большими буквами на спинах, которые умело прятали свой яркий «Форд» за «девяткой» Смайлова. Задачу они понимали, маневры «восьмерки» отслеживали четко, но двигались медленно, что давало все основания заявлять о безупречной езде красных «Жигулей».

– Смотри, он перестроился, а указатель поворота не включил, – отреагировал Гариков.

– А ты включил?

Колонна из трех машин влилась в поток и ужом заскользила по Волховской. Через минуту остановились на светофоре, и Гариков стал нервно постукивать пальцами по рулю. Горел красный, «восьмерка» бампером упиралась в невидимую стену над прочерченной на дороге белой полосой и Правила дорожного движения нарушать не хотела ни при каких обстоятельствах. Ждал и «Форд», все внимание пассажиров которого было сосредоточено на дымящейся трубе ярких «Жигулей». Гариков и Смайлов располагались между ними в ожидании чуда.

Скоро оно случилось. На пятой секунде свечения красного света Гариков ударил рукой по рулю и «девятка» заорала «газовским» сигналом.

Хозяин «трехдверки» дал газу, и «восьмерка», взвизгнув покрышками по асфальту, вылетела на перекресток.

За спиной Смайлова завыла сирена.

– Виноват, – пробормотал, не покраснев, Гариков.

Кто кается, не краснея, тот кается постоянно...

– Похож, – задумчиво выдавил Гариков, держа перед собой произведение фоторобота – фотографию компьютерного мутанта, уже пять лет разыскиваемого по подозрению в изнасиловании в Солнцево. Это все, что нашлось в «бардачке» «девятки» к приезду в 145-е отделение милиции.

– Ну, и на кого я похож?! – кричал водитель «Жигулей», в отношении которого, перед тем, как доставить его в отделение, уже составили протокол за проезд перекрестка на запрещающий свет светофора и отсутствие полиса обязательного страхования автогражданской ответственности. – Моя совесть чиста! И вы не имеете морального права...

– Брось, – презрительно покривился Смайлов. – Твоя совесть чиста только потому, что еще ни разу не была в употреблении. А что касается морали... Мораль – это важничанье человека перед природой, не более того.

– Да, – подхватил Гариков, сидя на столе районного оперативника. – Именно, перед природой. И на основании той же морали ты не имел никакого права убивать барса.

В кабинете наступила тишина. Казалось, осекся даже Смайлов.

– Какого барса?.. – прошептал хозяин «восьмерки». Был он мужчиной тридцати двух с половиной лет, о чем свидетельствовали паспорт и водительское удостоверение, имел крепкую наружность, и оттого вид его казался в эту минуту просто смешон.

– В период с десятого по четырнадцатое июня, ночью, в угодьях Коми-Пермяцкого автономного округа ты, Янин, со своим подельником Крохоборским, выследил и убил снежного барса. Животное, занесенное в Красную книгу. Шкуру продали Степанову с Моховой за тысячу долларов, о чем он со всею ответственностью нам и сообщил во время обыска, проводимого у него в квартире по делу о финансовых пирамидах, – склонившись к самому плечу Янина, Гариков заговорил быстро, но понятно. – Ты убил! Крохоборский уже допрошен. Шкуру снимали вдвоем! Он подтверждает. Статья двести пятьдесят восьмая УК, Янин, до трех лет.

– Да вы с ума сошли, – вырвалось у задержанного.

– Что, будешь отрицать очевидное?

– Ну, как вам сказать, – боясь новых разоблачений, Янин покусал губы. – Снежные барсы, они в Бурятии... Как бы это выразиться поточнее... А Крохоборский не говорил, что мы, прежде чем убить снежного барса, привезли его в Коми из Тибета?

– Янин, если ты сможешь доказать, что с десятого по четырнадцатое июня ты не был в Бурятии, все вопросы к тебе отпадут, – подсел к водителю и Смайлов. – Признаться, Крохоборский нам сам подозрителен. Кстати, где вы познакомились?

Последний вопрос прозвучал не зря. Если Янин уверен в наличии у него алиби, что фамилию эту слышит впервые, он скажет сразу. А уже потом начнет делать выкладки. Если же алиби отсутствует, первым делом его озаботит главная тема. И забота будет тем сильнее, чем больше осознание им своей причастности к событиям двенадцатого июня. Нетрудно догадаться, что проблема исчезновения вида интересует Смайлова и Гарикова менее всего. Но убийства в Москве происходят каждые сутки, и непонятно, к какому именно его «пристегивают». В любом случае, если Янин участвовал, он может себя выдать.

– Алиби... – он откинулся на спинку стула и закусил губу.

Смайлов перекинулся с Гариковым взглядом. «Прокачка» состоялась. Станет ли нормальный человек заботиться об алиби, подтверждающем его непричастность к убийству барса в Бурятии?! Есть контакт...

Янин думает сейчас об обстоятельствах, подтверждающих его непричастность к другим событиям.

– Я спросил, где вы познакомились с Крохоборским, – напомнил Игорь.

– Что? А... Впервые слышу эту фамилию. А в указанный вами период я находился дома, на Тверской.

– Все четыре дня? – уточнил Гариков. – Не выходил из дома, ни с кем не разговаривал, не заказывал по телефону пиво, не звонил никому из женщин, и никто из соседей не заходил к тебе за солью?

– Я не терплю суеты, – объяснил Янин. – Люблю одиночество, возвышенную музыку, Грига например.

Смайлов посмотрел на часы. Два часа прошло, и он стал разыскивать в кармане телефон. Тут ему попался на глаза стационарный, и он взял в руки его. Да так и стал ходить, держа аппарат на руках. Гариков и Янин, изредка посматривая на него, продолжали вести ни к чему не обязывающий разговор. А Смайлов ходил по кабинету, прижимал подбородком к груди трубку и пальцами освободившейся руки от каждой полосы обоев старался отковырять края. Ему это не удавалось, но он и не упорствовал. Старший опер МУРа был всецело поглощен тем, что ему говорил в трубку какой-то «Иван Дмитриевич».

Положив трубку, Смайлов вышел, ни слова не говоря, и вернулся только через четверть часа.

В тот момент, когда он снова вошел в кабинет, Гариков расспрашивал всерьез обеспокоенного своим положением Янина о его личной жизни. Интим, первая школьная любовь, проблемы эрекции, приводил он свои примеры и заставлял Янина высказывать по этому поводу собственное мнение. Тот реагировал вяло, больше думал и, чтобы не допустить этого процесса, Гариков не оставлял в покое владельца «восьмерки» ни на минуту.

– Ну, что ж, гражданин Янин, – вздохнул Смайлов. – Приносим вам свои искренние извинения. Три часа мы у вас украли, но закон нам это разрешает. Крохоборский окончательно опустился. Сейчас он утверждает, что подельником его был не Янин с Моховой, а Ванин со Старой площади. Вы свободны. Хотя, если вы никуда не торопитесь...

– Как это не тороплюсь? – подскочил хозяин «Жигулей», и глаза его впервые за все время нахождения в отделении зажглись живым огнем. – Рад, что все завершилось установлением истины. Барса я не убивал.

– Верю, верю... – дождавшись, пока шаги отпущенного на свободу пленника затихнут в коридоре, Смайлов объяснил: – Его сейчас «поведут» от порога. А криминалист из Генеральной Молибога всю «восьмерку» на образцы скопировал. Как в последний раз. Мне начинает нравиться, как работает Кряжин.

– А алиби у нашего друга нет, – заметил Гариков.

– И это не факт того, что в арке ворот в ночь на двенадцатое был он, – то ли добавил, то ли возразил старший опер. – Янин сейчас мог переживать по причине украденной вечером одиннадцатого числа дамской сумочки из джипа на Ильинке. Но как работает Кряжин, мне начинает нравиться.

Весь последующий день ничего из ряда вон выходящего не происходило. Дважды в Москву звонил Кряжин, трижды в Тернов звонил Игорь Смайлов. Они перезванивались, потому что так было установлено договоренностью. Но сообщить следователю что-то, что могло вызвать у него живой интерес, оперативник МУРа не мог. Служба наружного наблюдения водила Янина по городу, и ее сообщения были куцы и двусмысленны, как автобиография пессимиста. «Заехал по адресу такому-то...», «пообедал в кафе «Марокко»...», «купил в магазине «Одежда для мужчин» джинсы...»

Ничего примечательного, указывающего на то, что гражданин Янин имеет хотя бы крохотный интерес к проблеме выживаемости депутатов Государственной думы.

Помимо кратких сообщений от «наружников», приходилось принимать еще и сообщения от граждан, среагировавших на объявление, засветившееся на телеэкране. Назывались приметы «восьмерки» и номера телефонов, по которым следовало незамедлительно доложить об обнаружении. Номера числились за МУРом, о Кряжине, понятно, не было и слова.

Когда в таком городе, как Москва, начинают искать автомашину с минимальным количеством особых примет, но с максимально выраженным при этом волнением, доброхотов, желающих поучаствовать в боевике, оказывается очень много. В течение 18 июня Гариков и Смайлов приняли около двадцати сообщений, в которых значилась автомашина ВАЗ-2108 красного цвета. На каждое из них приходилось выезжать и обрабатывать полученную информацию. Как водится, в одном адресе нашли «восьмерку», но она была бордовая, в другом обнаружена красная, но «девятка», в третьем – «Тойота» с литыми дисками в виде «спиц». Восьмых моделей «Жигулей», соответствующих всем требованиям, было найдено за день две. Но хозяин первой вместе с машиной с одиннадцатого по двенадцатое число включительно провел на даче, и это видели минимум пять соседей по участку, а второй владелец «Жигулей» привел Смайлова в гараж и показал пальцем:

– Не эта?

Машина напоминала скомканный лист бумаги и, судя по сгибам, скомкана была не меньше года назад.

Спрашивается: почему Смайлов, выполняя указание Кряжина, не делал запроса в ГИБДД? Делал. Но, как опытный опер, мало на него надеялся. Ни одна группа лиц, собирающаяся участвовать в устранении депутата Госдумы, не будет избирать в качестве орудия преступления «чистое» транспортное средство. Угон тоже исключен. Не хватало еще попасть впросак из-за такой глупости! Машина наверняка перекрашена либо пригнана из соседней области. Либо была закамуфлирована так, чтобы на скорую руку ничего не стоило бы ее декамуфлировать. Потому МУР интересовали «живые» машины, которые могли видеть люди. Надежды, понятно, мало, ибо профессионал не станет разъезжать по городу на автомобиле, «замазанном» на  т а к о м  деле. Но стоит вспомнить самострел, оставленный в кармашке сиденья джипа...

А так профессионалы поступают?

Вечером, когда стало понятно, что Янин если и причастен, то в ближайшие дни проявлять себя не станет, Смайлов позвонил оперативникам и те сняли наблюдение.

Вечером Игорь, отсутствующий в кабинете около часа, зашел и с порога бросил:

– По «ноль-два» звонил какой-то малец со Смоленской. Требует тысячу рублей и последний диск Бритни Спирс за информацию о красной «восьмерке». Интересно, правда? Откуда маленькому шалопаю со Смоленской известно, что мы машину ищем? Телефон определили, в адресе живет Вакшенова Лилия Алексеевна. В свободное от досуга время Лилия Алексеевна исполняет обязанности секретаря судебного заседания в Московском городском суде.

– Да, я слышал, – подтвердил информацию Гариков, поднимаясь из-за стола, – что у секретарей в судах зарплата еще меньше нашей.

– Но каков наглец, а? – буркнул он, выводя «девятку» МУРа на дорогу. – Диск Бритни Спирс...

Далеко ехать не пришлось. Несколько кварталов – и Смайлов уже разговаривал с пришедшей в ужас от вымогательства сына Лилией Алексеевной.

– Тысячу рублей, говорите? – уточнила она, переводя взгляд с оперативников на восьмилетнего пацана. В руках он держал игрушку-трансформер за сто баксов и вызывающе посматривал на гостей. – Тебя кто учил так поступать? И откуда ты узнал о том, что милиция машину ищет?!

– По телеку сказали.

Гариков недовольно поморщился – кто-то из районных коллег явно перестарался.

– Ладно, парень, – прервал он запоздалый воспитательный процесс. – Где машину видел?

– Да вон она, за домом стоит, – и мальчишка побежал к настежь распахнутым дверям лоджии. – И стоит она тут всегда.

Перегнувшись через перила, Смайлов некоторое время смотрел вниз, потом выпрямился и бросил Гарикову:

– Глазам своим не верю.

На улице, обогнув дом, оперативники зашли с тыла и подошли к красной «восьмерке». Человек за рулем сидел, это было видно даже через тонированные стекла.

Смайлов распахнул дверцу и бросил:

– Привет, Янин!

Тот не ответил.

Янин лежал грудью на руле, и на лице его, обращенном к операм, застыло недоумение. Расслабленные и оттого похожие на раскисшие вареники губы свисли, и с них тонкой нитью тянулась розовая слюна. В машине пахло порохом и ванильным освежителем воздуха. Плохо, словом, пахло.

– Классно его «провели», – пробормотал Гариков, рассматривая совсем свежую кровь на воротнике и груди рубашки. – Звони-ка в МУР...

А вечером дня предыдущего, после разговора с муровцем, Иван Дмитриевич благополучно приземлился в новосибирском аэропорту Толмачево и почти сразу по выходе из терминала заметил двоих, стоящих поодаль от группы встречающих. Они отличались от остальных и могли даже не держать в руках табличку, призывающую незнакомого приезжего пойти им навстречу. Кряжин даже едва заметно улыбнулся, представив, как выглядел бы он, идя навстречу людям, держащим в руках фанерный щит с надписью: «Ст.сл-ль по ОВД ГП РФ Кряжин И.Д.».

Нет, таблички, конечно, не было. Были двое мужчин, одетых, как подобает людям, оказывающим уважение достойному гостю. Оба были в строгих костюмах с галстуками умеренных тонов и резко выделялись из разномастной толпы столь же умеренными эмоциями. Точнее, отсутствием таковых. По всей видимости, и они узнали его, потому что первое, что сделали, это расслабились. Старшего следователя Генеральной прокуратуры прокурору периферийной области Сибири приходится встречать не часто, поэтому в Новосибирск на служебной «Волге» он с водителем прибыл лично. Широкий в плечах, спортивного телосложения, без грамма лишнего жира, он выглядел на пяток лет младше Кряжина и на столько же сантиметров ниже.

Оказался он и неплохим собеседникам. Мысли излагал четко и довольно быстро ловил волну настроения Кряжина. Последнее Иван Дмитриевич ценил особо, потому как одним из главных качеств прокурорского работника считал умение понять именно настроение другого человека.

Между тем, как показалось Кряжину, прокурор области Пащенко не скрывал интереса к его делу и всячески старался натолкнуть собеседника на разговор честный и прямой. Тернов для Москвы – город-призрак, и если уж случилось так, что он вызвал к себе интерес не при плановой проверке, а в ходе расследования уголовного дела, то юлить нечего. Хозяин здесь, безусловно, он – Вадим Андреевич, и, коль скоро его просили оказать всемерное содействие, он готов не просто оказать, но и лично встретить. Раз так, Иван Дмитриевич, то и ты должен видеть за такими шагами не должное, а коллегиальное. А потому – не темни и начинай рассказывать, пока до гостиницы не добрались...

Кряжин после встречи с цыганкой представлял Тернов этаким зловещим пустырем с дырявой металлической крышей, напоминающим огромный брошенный завод, внутри которого, не боясь Закона, бродят беглые каторжники, а сами защитники Закона сидят в крепостях и выбираются лишь для контратак. А еще после встречи с цыганкой Кряжину думалось, что Тернов по колено в воде, и через каждые несколько шагов вырыта яма. Проклятая цыганка...

На самом деле Тернов оказался милым городишкой, утопающим в зелени. Непонятно, зачем тут вообще нужна прокуратура. Когда машина въезжала в окраинные кварталы, подслеповатые, погруженные в темноту, Кряжин опустил стекло и стал вдыхать тяжелый, пропитанный сочной жизнью воздух.

– У вас в кабинете так же дышится? – зачарованный, спросил он у Пащенко.

– Не понял? – виновато улыбнувшись, переспросил прокурор.

Конечно, куда ему понимать. Тебя бы, коллега, на третий этаж здания на Большой Дмитровке, да на месячишко... Сразу бы понял. «Впрочем, зря я так, – тут же устыдился своих завистливых мыслей Кряжин, – он хороший человек. Бесспорно. Завтра будет это доказывать, а я убеждаться в этом».

Чем дальше они углублялись в город, подъезжая к центру, тем ярче светились неоновые «завлекаловки» и активнее становилась жизнь. Тернов, оказывается, жил и ночью, и в этой части современного развития Москве не уступал. Мерцающие электронные пальмы, обозначающие вход в казино, броские названия ночных клубов... А между тем, улицы чисты, и стены домов спальных районов не ободраны. Тернов понравился Кряжину. Во всяком случае, этой ночью.

Понравилась и гостиница «Альбатрос». Уютно, чисто, по-домашнему спокойно. Отсутствуют, как во многих гостиницах, в коих довелось побывать «важняку», вечно сырые простыни и больничный запах в ванной.

Он уснул, провалившись в ночь, как в бездну...

Глава пятая

Впервые за последние несколько лет Иван Дмитриевич едва не проспал на работу. В чужом городе, пахнущем спелой березовой листвой и мокрым асфальтом. Этот запах, вскруживший голову, он ощутил сразу, едва распахнул форточку.

Но перед этим распахнул глаза, увидел перед собой будильник и ужаснулся. Стрелки показывали начало девятого, и до приезда за ним Пащенко оставалось не более двадцати минут. Их ему хватило на спешный душ, короткий завтрак прихваченной с вечера в вестибюле упаковкой кефира и одевание.

Как только Кряжин показался на крыльце гостиницы, из передней дверцы машины показался Пащенко. Поняв его жест, Иван Дмитриевич указал на заднюю дверь – мол, с моим торсом только туда!

Водитель был сегодня другой и почему-то в костюме. «Наши люди за рулем в костюмах не ездят», – с удивлением подумал «важняк» и придвинулся к левой двери.

– Этот цементный завод – наше разочарование, – признавался следователю из Москвы терновский прокурор, севший вместе с Кряжиным на заднее сиденье «Волги» из чувства солидарности и уважения. – Один раз там сменяли директора, и к заводоуправлению приехала целая делегация новых управленцев с двумя дюжинами жилистых ребят из частного охранного агентства. Понятно, был переполох, естественно, вызывали милицию, разумеется, дело по смене руководства оказалось у меня на столе. Сам завод имеет довольно большие мощности, и за Уралом известен даже более, чем Искитимский. Одно время его хотела приватизировать группа товарищей, простите, из Москвы, но потом от этой идеи почему-то отказалась. Завод хирел, случился локаут, мощности поизносились, а реанимировать предприятие, которое износилось до предела, никто не хотел. Однако два года назад появились некие Оресьев, Рылин и Каргалин, которые завод выкупили, приватизировали, восстановили и организовали три тысячи рабочих мест. Тернов отбил в овациях ладони. Кстати, об этом я слово в слово рассказывал Любомирову. Он приезжал к нам год назад? – Пащенко уткнулся взглядом в московского «важняка», ища подтверждение того, что тот об этом знает. Найдя, успокоился: – Эти трое и стали совладельцами завода. Старое руководство завалило столы в моей прокуратуре жалобами, заявлениями, письмами и прочим, что давало бы возможность представить картину отчуждения местного достояния баринам со стороны. Собственно, Иван Дмитриевич, так оно и было. Захват произошел, но это был захват в рамках ныне действующего законодательства. Об этом бывшим руководителям было сообщено после ряда проверок, однако они узрели лишь молчаливое смирение прокуратуры перед финансовыми магнатами. Сейчас завод цветет и выдает такое количество продукции, что им можно забетонировать всю Европу.

Более того, он выполняет государственный заказ. Вообще, в России два завода с такими мощностями. Это наш и на юге страны. Между ними, насколько мне известно, шла некая бескомпромиссная борьба за государственный заказ по поставкам в Закавказье мраморной крошки, цемента и гравия, и выиграл ту борьбу Терновский цементный. Читай: Оресьев, Каргалин и Рылин. Кто за ними стоит, я не знаю. Не знаю, и за кем стоят они. Однако нет никаких сомнений в том, что первая думская схватка выиграна именно блоком «Отчизна». Партия «МИР» попала.

Кряжин качал головой. Ему все больше нравился этот человек, управляющий прокурорским коллективом области. Возможно, такое настроение было ему навеяно из форточки – свежее и приятное, лишенное грязи и пыли. Однако Кряжин вынужден был признать, что прокурор области, севший с ним рядом, ситуацию в области держит под контролем и информацией о политических и околополитических сражениях думских фракций владеет основательно. Кряжин слушал Вадима Андреевича и убеждался в том, что рассказ Любомирова и повествование терновского прокурора пока совершенно идентичны.

– И вот еще что удивительно, Иван Дмитриевич, – Пащенко улыбнулся, и в глубине его зубного аппарата сверкнула золотая коронка. – Сначала владельцем завода, как и учредителем, был Оресьев. Но, едва он оказался в Думе и воссоединился с единомышленниками в едином кабинете, Рылин и Каргалин тоже стали совладельцами. Понимаете, что это значит?

– Пока смутно, – признался Кряжин. – Однако есть основания полагать, что Оресьев и эти двое оказались в Думе не случайно и их присутствие там лишь укрепляет их позиции в направлении зарабатывания капитала. Не удивлюсь, если до этого Рылин владел каким-либо заводиком, и Каргалин какой-то мануфактуркой, а сейчас выяснится, что всеми предприятиями они рулят втроем.

Пащенко промолчал и откинулся на спинку сиденья. Кряжин понял все правильно, и незачем более заострять на этом внимание. Следователю из Москвы виднее, с чего начинать и чем продолжать. А его удел – помогать. Он и помогает, чем может.

Вернулся к разговору Кряжин только тогда, когда машина въехала в ворота завода. Мелькнуло лицо недовольного охранника (по всей видимости, в прокуратуре он видел главную угрозу для предприятия), и Иван Дмитриевич вполголоса спросил:

– А сам-то, Вадим Андреевич, что думаешь? Кто Оресьева заказал?

Пащенко пожал плечами. К нему обратились на «ты», и это ко многому обязывало. Или кое о чем, наоборот, предупреждало.

– А ты уверен, что его заказали?

– Нет, – сразу ответил Кряжин.

– Тогда нужно листать бумаги.

– Вот и я об этом думаю. Дашь человека по отдельному поручению поработать?

– Не вопрос. Александра Пермякова предложу. Старший следователь по особо важным делам Терновской областной прокуратуры, человек спокойный и рассудительный.

Иван Дмитриевич признался, что сожалеет, что Пащенко сразу не прихватил его с собой.

– Почему же не прихватил? Научены. Любомиров, тот тоже людей стал просить. Саша, познакомься с Иваном Дмитриевичем Кряжиным.

Теперь понятно, почему в Тернове водители ездят в пиджаках. Это не водители, это местные «важняки». А Пащенко – молодец. Ценит время свое и чужое. Наверняка, начни у него сейчас проверку, максимум, что из «косяков» наскребешь, это небольшие нарушения в сроках расследования. А у кого, позвольте, их не бывает? Назовите Кряжину хоть одну прокуратуру, где следователи не нарушали бы сроков? Да что прокуратуру – следователя покажите!

Есть люди, которые становятся животными сразу после того, как с ними начинают разговаривать по-людски. «Предоставьте мне документацию по государственному заказу в республики Закавказья, пожалуйста», – спокойно и тихо сказал Кряжин, познакомившись с исполнительным директором цементного завода. Сказал тактично-сдержанно, понимая, что вторгается в святая святых, но официально, уполномоченно и прозрачно.

Кругляш с бегающими глазами тут же начал с отморочек, сродни обману участкового инспектора уличной торговкой. Заладил про аудит, конфиденциальность информации, государственный статус предприятия и отсутствие на заводе его владельцев. Пащенко в начинающий искриться коротким замыканием разговор не вступал, сохранял роль временного статиста, понимая, что не он сейчас главный. Главным был, конечно, старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры России Кряжин. Иван Дмитриевич сохранял терпение, которое вместо понимания обрастало увеличивающимся количеством желающих вступить в дискуссию, глаз с исполняющего не сводил, продолжал говорить тихо, но внятно.

– Вы хорошо поняли, кто к вам прибыл? – вопрошал он, даже не подозревая о том, что кругляш мог ошибиться при прочтении содержания его служебного удостоверения. – Или, быть может, в спешке не разглядели?

Исполняющего стали поддерживать заместитель исполняющего и главный бухгалтер. Складывалось впечатление, что эта команда скорее назовет имя убийцы владельца завода, на котором они трудятся, нежели предоставит для изучения документацию о государственном заказе. Когда противостояние достигло своей критической точки закипания, Кряжин развернулся к Пащенко.

– Вадим Андреевич, будьте добры...

Тернов – городок небольшой. А потому там все рядом. Отделение ОМОНа прибыло к заводу и по распоряжению Пащенко вошло в здание заводоуправления уже через двадцать минут. «Да, это не столица», – мелькнуло в голове Кряжина, когда он встретил такое, мягко выражаясь, недопонимание своего прибытия.

– Вы, вы и вы, – Пащенко указал, кого именно он имеет в виду. Ими оказались исполнительный директор, главный бухгалтер и директор финансовый. – Я только что поставил вас в известность о том, что следователь Генеральной прокуратуры Кряжин расследует дело о совершении тяжкого преступления, в связи с чем ему, в рамках расследуемого дела, необходимо предоставить конкретные документы. Исходя из вашего неповиновения исполнению распоряжения следователя Генеральной прокуратуры, я выношу мотивированное постановление о возбуждении в отношении вас производства об административном правонарушении. Если вы еще раз остановите меня или его перед какой-нибудь дверью, и неважно, какую причину при этом назовете, имею все основания полагать, что в отношении вас будет вынесено постановление о возбуждении уголовного дела по факту воспрепятствования осуществлению производства предварительного расследования. Иван Дмитриевич, пройдите, пожалуйста...

Продемонстрировать свою доброту у Пащенко не получилось. Трое уличенных и внезапно успокоившихся руководителей вдруг стали подавать признаки живого участия в расследовании тяжкого преступления и сбросили оковы не менее тяжких обязанностей хранителей конфиденциальных сведений.

Сочетание цифр «пункт десять статьи сто шестьдесят пятой» и «часть вторая статьи двести девяносто четвертой» оказалось тем кодом, который позволил Кряжину провернуть тяжелые запоры недоступности вотчины погибшего депутата.

Из газеты «Московские известия», 20.06.04 г.:

«Из ряда вон выходящие следственные действия проводились Генеральной прокуратурой минувшим днем в городе Тернове. В рамках расследования убийства депутата Государственной думы Оресьева П.Ф. следователь ГП Иван Кряжин с применением ОМОНа произвел обыск и досмотр документации на... Терновском цементном заводе. Чтобы читателю стала понятна вся тонкость работы следствия, достаточно сообщить, что руководителем данного предприятия являлся как раз погибший депутат. «Изучение» документов «важняк» Кряжин проводил почти сутки, и все это время из помещения завода не могли выйти и попасть к своим семьям бывшие коллеги Оресьева П.Ф.: директорат, бухгалтерия, работники статистической отчетности.

Бизнес Павла Федоровича хорошо известен в Тернове. Он обеспечил работой тысячи терновцев, построил несколько домов для своих сотрудников, активно помогал детским садам и школам города. Теперь же, когда он не может защитить не только свои интересы, но и свое предприятие, ГП применяет все новые и новые методы в расследовании громких заказных убийств. Но самый впечатляющий из ранее неизвестных продемонстрировал 19 июня следователь Кряжин. Блуждая в поисках убийцы, он непонятным образом оказался в Тернове, на родине Павла Федоровича, и устроил на его предприятии предупредительно-показательный шмон.

Иван Кряжин показал всем, что борьба государства с людьми, умеющими хорошо зарабатывать и дающими зарабатывать другим, являлась не просто лозунгом предвыборной эпопеи. Это политика руководства страны, носящая характер константы. Заодно следователь и предупредил: «Вас мочат – мокрушников будем искать среди ближнего круга, так что лучше заполните декларацию и спите спокойно».

Господа бизнесмены, депутаты Государственной думы! «МИ» в рамках новых инициатив выносит на рассмотрение ГД новый законопроект: прежде, чем получить мандат депутата Государственной думы, кандидат должен поставить в известность компетентные органы о возможной причастности к своей будущей смерти нескольких лиц.

«МИ» кажется, что это предупредит те выпады органов в адрес ни в чем не повинных людей, коими изобиловал вчерашний день на Терновском цементном заводе...»

Из постановлений прокурора Терновской области Пащенко В.А., направленных для рассмотрения дела об административных правонарушениях, г. Тернов, 19.06.04 г.:

«...Несмотря на то что гр-ну Харину В.П. были известны цель прибытия сотрудников прокуратуры и их требования, он уклонился от выполнения распоряжений, и его последующие действия были направлены на воспрепятствование свободному доступу следователя прокуратуры и прибывших с ним сотрудников Терновской областной прокуратуры к требуемой документации.

Гр-н Фелофьянов А.Н. стал закрывать собой дверь в кабинет директора Харина В.П., упираться в косяк, хотя на него никто не оказывал физического воздействия, и угрожать звонками в мэрию города Тернова. На предложение отойти в сторону...»

«...гр-н Зайкин С.С. не отреагировал, громко кричал, созывая коллектив управления Терновского цементного завода для образования массового противостояния...»

А вы говорите – ни в чем не повинных...

Уже вечером, когда Кряжин изучил не менее пяти сотен документов, подписанных Оресьевым и со-владельцами, с одной стороны, и Госкомстроительством – с другой, лежащий перед ним мобильный телефон стал ерзать по полированной столешнице кабинета Харина и утробно выдавать мелодию джазовой композиции. Пащенко, решивший остаться вместе с московским гостем и своим следователем, едва заметно улыбнулся: Кряжин любит музыку шестидесятых...

Иван Дмитриевич со Смайловым разговаривал не более получаса назад. Тот говорил ему, что находится с Гариковым (напарником, как уже давно догадался Иван Дмитриевич) в МУРе, и сейчас они выезжают на странное сообщение об очередной обнаруженной «восьмерке».

– Кто сообщает?

– Парнишка, судя по голосу. Сначала позвонили в ГУВД, а дежурный позвонил нам.

Кряжин наморщил лоб.

– Не понял. Какой парнишка? Вы там что, очумели? Вы объявление в эфире сделали?

Оправдываясь за коллег, Игорь Смайлов согласился, что допущен промах.

И теперь он звонил снова.

– Иван Дмитриевич, мы вышли на ту «восьмерку». Там труп. Труп Янина, о котором я вам сообщал. Черт возьми...

Пащенко слушал вопросы Кряжина, но не слышал на них ответы. Но по выражению лица «важняка» из Генеральной он догадывался, что, если известия Кряжина и потрясли, то не в положительном смысле. Дождался, пока разговор закончится, пока гость переварит информацию, и лишь после того спросил:

– Проблемы в Москве, Иван Дмитриевич?

Каждый кабинет, думалось Кряжину, пахнет по-своему. Вот этот, харинский, отдает слежавшейся макулатурой, неприятным запахом герани и устойчивым ароматом начищенных армейских ботинок. Последний запашок не смог выветриться через распахнутые окна даже после того, как два часа назад двое омоновцев вышли и остались снаружи. И этот запах вдруг стал Кряжину ненавистен.

– Оресьев был убит выстрелом из малокалиберного оружия – «самострела-авторучки» в затылочную часть, за правое ухо. Я искал машину, посредством которой предполагаемый убийца депутата покинул место происшествия. Сам же предполагаемый убийца в данный момент находится в Бутырской тюрьме. Так вот, та машина, что я искал, кажется, нашлась вместе с водителем. Но поговорить с ним вряд ли удастся, он убит. Невероятно.

– А что именно невероятно? – уточнил, блуждая в сумерках догадок, терновский прокурор.

– То, что Оресьев, в убийстве которого подозревается арестант из Бутырки, застрелен точно тем же оружием с применением того же почерка стрельбы.

Пащенко замялся. Никто не совершенен...

– Тогда, скорее всего, ты ошибся, Иван Дмитриевич.

Ох, как ненавидел сейчас этот запах вокруг Кряжин!

– Наверное. Тогда придется забыть о том, что Варанов признался, как похитил вещи из джипа Оресьева. О том, что они обнаружены по проводке его после задержания по местам схрона похищенного. Забыть о том, что на одежде Оресьева обнаружены следы крови Варанова с вирусами СПИДа. И о том, что на первичных допросах в МУРе он признался в совершении преступления.

Покосившись в сторону Пащенко, Кряжин вынул из внутреннего кармана пиджака узкие очки в тонкой оправе и водрузил на нос. Это было столь неожиданно, что Пащенко, не удержавшись, хмыкнул. «Важняк» из Москвы был в очках несколько смешон и по-домашнему добр.

– Приходится надевать, когда устают глаза, – смутившись, признался Иван Дмитриевич. – Возраст, я полагаю... На чем мы остановились?

К началу третьего часа ночи они остановились на восемнадцатой по счету поставке строительных материалов в палаточные лагеря Ингушетии для беженцев из Чечни.

– Семнадцатое октября, две тысячи второй год, – уточнил, перелистнув лист назад, Пермяков. – С начала списка начинать?

Вопрос был не из разряда смышленых, но скидку на усталость нужно было все-таки сделать: перелистывание документации и ее копирование продолжались вот уже шестнадцатый час подряд. Перекусили здесь же, за снедью ходили угрюмые «люди в черном» из коридора. Они же носили провиант (за их счет) для томящихся в гневном молчании руководителей завода. Время от времени кто-то из них вызывался в кабинет для ответов на вопросы, потом его, в случае необходимости, заменял другой. В чем-то «МИ», рецензирующая действия Кряжина, была, конечно, права, ибо речь шла о бесчеловечных, с точки зрения Женевской конвенции, действиях. Однако протестанты Харин, Зайкин и Фелофьянов к военнопленным не относились. Их просто попросили остаться, и те остались. Десятка два свидетелей – никто не принуждал.

– «Плитка метлахская «Порфир» для пола, двести миллиметров на двести, производство России», – декламировал Пермяков, моргая красными, как у кролика, глазами. – Сто шестьдесят рублей за квадратный метр. Всего таких метров – две тысячи. «Гранит керамический, имитация натурального травертина, тридцать на шестьдесят, сорок на сорок». От сорока шести до пятидесяти восьми долларов за квадратный метр. Всего метров – четыреста.

– На сортир Зевса хватит, – заметил Пащенко.

– «Шпаклевка «Шитрок», производство США, евроведро»...

– Достаточно, – Кряжин смахнул с носа очки и размял пальцами переносицу. Казалось, ношение очков доставляло ему бо́льший дискомфорт, чем резь в глазах без них. – Сержант!

Дверь приоткрылась, и в проеме ее показался высокий человек во всеоружии.

– Да снимите вы эти маски, я вас умоляю... – поморщился Иван Дмитриевич. – Уши же сопреют. Позови этого, Харина.

– Садитесь, Владимир Павлович, – предложил Кряжин измученному исполнительному директору, едва тот, издерганный постоянными вызовами, приблизился к столу. – У вас дома есть телевизор?

– Есть, – глухо проскрипел пятидесятилетний мужчина. От регулярных незанятий спортом его торс был похож на приподнятый вверх полупустой мешок картошки. – И я сегодня как раз собирался посмотреть заседание Государственной думы. Прямая трансляция из Москвы. Очень собирался.

– Вы по этому телевизору хоть раз палаточные лагеря в Ингушетии видели?

Харин признался, видел. Благодаря их заводу там люди и не загибаются от сырости и холода.

– А вы видели во время трансляции этих передач, как беглые чеченцы наклеивают на внутренние стены палаток... – Кряжин приложил очки к какому-то документу, выискивая нужное место, – ... стеклообои «Ассатекс» производства Франции по две тысячи рублей за рулон?

Вопрос был задан зря, потому что исполнительный директор Харин уже давно дал слово не открывать рта на сомнительные вопросы прокурорского из столицы до приезда Каргалина и Рылина. И почему мешок цемента М400 весом пятьдесят килограммов в Чечню идет за восемьдесят пять рублей против семидесяти на рынке, он тоже не скажет. Рылин пусть отвечает. Каргалин пусть ответ дает. А он, Харин, лишь исполняет обязанности. А в обязанностях написано однозначно: выполнять распоряжения совладельцев предприятия. Распорядились – по восемьдесят пять, значит, так тому и быть.

– Владимир Павлович, – ухмыльнулся Кряжин, – но откуда берутся плитки гранитные и дистанционные открыватели окон, вы должны же знать? Или вы их из цемента бацаете? Цех тот не покажете?

Услышав сквозь надоевший запах фразу о том, что он, Харин, здесь лишь... Иван Дмитриевич не дал ему договорить.

– Я опечатываю всю документацию завода. Завтра утром из ворот предприятия не выедет ни один автомобиль. Я опечатываю склады готовой продукции и склады временного хранения. Прошу вас никуда не выезжать из города.

– Вы не понимаете, что делаете, – лицо директора, казалось, чуть посерело. – Завод выполняет обязанности по реализации государственного заказа. Три с половиной тысячи человек придут на работу к опечатанным станкам...

– А я станки не опечатываю. Я всего лишь прошу вас никуда не выезжать за пределы Тернова.

– Вы не имеете права.

Имел не имел, но к шести часам утра, когда сибирское солнце осветило верхушки деревьев городских скверов, Кряжин заблокировал доступ к готовой продукции и входяще-исходящей документации завода.

Глава шестая

Возможно, он ставил телегу впереди лошади, потому что «добро» из Москвы на его действия было получено лишь к десяти утра. Тем не менее Смагин ответственно заявил о согласии Генерального на арест банковских счетов завода и опломбирование компостером Терновской областной прокуратуры складов с готовой и другой продукцией. Егор Владимирович дал согласие и на подключение к работе терновского прокурора. Уже в одиннадцать часов на улицу Сотникова, где располагался надзирающий орган области, пришла телеграмма с распоряжением «выделить в распоряжение ст. сл-ля по особо важным делам Генеральной прокуратуры РФ Кряжина следственную группу для обеспечения исполнения его следственных действий».

Кряжин, выслушав Пащенко, пришел к выводу о том, что возглавлять группу из Москвы ему нет никакой необходимости. Так решил Генпрокурор, и Иван Дмитриевич с таким решением согласился. Проблема состояла в том, что в связи с быстро развивающимися, происходящими параллельно событиями требовалось личное участие Ивана Дмитриевича в них. На этапе прояснения ситуации на заводе пока все было ясно, и оставить убийство предполагаемого участника в происшествии на Резниковской на попечение кого-то другого Кряжин не имел права и не хотел. Смагин предложил помощь, но тот отказался.

Иван Дмитриевич поднялся в самолете в воздух в пятнадцать тридцать двадцать первого июня. На взлетной полосе новосибирского аэропорта Толмачево остались Пащенко и Пермяков.

Самолет, чуть завалившись набок, взял курс на запад. Конечной точкой его полета значился аэропорт Шереметьево.

Глава седьмая

– Вопрос первый, – сказал Кряжин, усевшись за стол и даже не вынимая из портфеля документы. – Кто дал информацию о «восьмерке» в прямой эфир?

Смайлов и Гариков, понуро уставившись в окно, молчали, и эта тишина начала Кряжина раздражать.

– Я хочу знать, какой идиот высветил на экранах десяти миллионов телевизоров информацию о том, что прокуратура ищет автомобиль, причастный к убийству? Покажите мне этого негодяя. До тех пор, пока о ней не узнал даже сопляк, сын секретарши судьи, эта информация имела гриф секретности и была мною запущена в оперативные органы по каналам специальной связи. В материалах дела нет ни слова о том, что на Резниковской, пока убивали Оресьева, дымила «восьмерка»! Однако теперь об этом узнали все, и лишь благодаря этому предполагаемый подельник убийцы мертв. Отрезан целый кусок пирога, есть который должен был я. А я очень не люблю, Смайлов, когда у меня изо рта воруют снедь. Чьи телефоны были указаны на экране?

– Городского УВД, – хрипло бросил Гариков и стал рассматривать ладони.

Ни слова не говоря, Кряжин снял с аппарата трубку и так же молча набрал номер.

– Кривошеев? Это Кряжин, из Генпрокуратуры. Сыграл свадьбу дочке? Молодец. А сейчас скажи, кто из твоих болтунов из пресс-службы выдал в телеэфир мазу о «восьмерке»?.. Нет, Кривошеев, ты помнишь. Не настолько много времени прошло, чтобы ты забыл.

Гариков и Смайлов слушали разговор и представляли, как хорошо известный им полковник Паша Кривошеев сейчас пытается провести Кряжина и отвести удар от своей службы. Завести рака за камень, так сказать. Или за кряж, что более уместно в данном контексте. Правду искать у Кривошеева, все равно что потеть над розыском ног у змеи. Он даже когда журналистам об убийстве рассказывает, не сразу становится понятно, кто потерпевший, а кто злодей. Таково предназначение пресс-служб, и это приходится признавать со всею очевидностью.

– Ну, что? – поинтересовался Смайлов, едва Кряжин опустил трубку.

Иван Дмитриевич не ответил. Он изначально не верил в успех такого предприятия, как выяснение обстоятельств дела у Кривошеева. Полковник когда-то работал следователем, на работе не пил, допрашиваемых не бил, но толку от него было мало, а потому перед пенсией выгонять его не стали, сжалились и на работу перевели такую, чтобы плохо никому не было. Но по лицу Кряжина сейчас было очевидно – плохо от подобных гуманных действий кадровиков кое-кому все-таки бывает.

– А ничего, – пыхнул жаром Иван Дмитриевич. – Пришел на службу утром, а у него факс: «Обратиться с данным текстом по телевидению». Спросил – где тот факс, думал, хоть по номеру опознать можно будет. Но у Кривошеева свое отношение к использованным документам. Все равно узнаю.

Экспертиза была уже готова: ЭКО расстарался. Если исключить наличие крови с возбудителями ВИЧ-инфекции, то никаких различий между убийством Оресьева и убийством Янина выявлено не было. В кармашке чехла сиденья, как и положено, «самострел» – брат-двойник первого. Выстрел в правую часть основания черепа, поражение головного мозга, почти мгновенная смерть.

Кряжин встал перед несокрушимой стеной доказательств того, что Варанов к убийству депутата отношения не имеет. И это очевидное было для него столь невероятным, что он почувствовал легкую усталость.

– Может, – высказал предположение Смайлов, – опять придурок какой завелся? У меня раз в практике было такое. Мокрушника одного громкого взяли за три убийства, в крытку приземлили, а через неделю – четвертая мокруха, да с тем же почерком. Чуть с ума все не посходили. Тому следователь уже обвинение предъявил, дело в суд списали, а выясняется, что парень как бы и не виновен вовсе. А потом выяснилось, что в районе... в общем, начало марта было – обострения... Словом, весна – не самое удачное время для отдела по раскрытию тяжких преступлений. Болван один себя плохо почувствовал и начал повторять чужие подвиги. Спасибо телевидению – с таким смаком кишки снимали, что товарищ не выдержал, украл у мамы нож кухонный и в точности стал делать то, что мокрушнику вменяли. Словом, пока разобрались, что к чему, он еще одного успел прирезать. Я и думаю: может, Варанов виновен, да кто-то решил его подвиги продублировать?

Иван Дмитриевич наклонил голову и мягко пригладил виски. А хотелось взяться покрепче да растереть так, чтобы седина посыпалась. Та, которую нажил без ума. Кровь... Вот что не давало ему покоя. Кровь первой группы с положительным резус-фактором, зараженная вирусом синдрома приобретенного иммунодефицита. Засохшие капли на локте пиджака Оресьева, будь они прокляты.

– Ищите, – Кряжин встал из-за стола и прошел к сейфу.

– Что искать? – машинально встрепенулся Гариков.

– Убийцу Оресьева! – едко усмехнувшись, покосился Кряжин. – Я в СИЗО.

На крыльце Смайлов сказал Гарикову:

– Освобождать будет. Хана нашей работе.

– Он же тебе нравился?

– Что теперь гадать, – нахмурился Игорь. – Поехали.

– Куда?

Смайлов сплюнул на землю.

– Сказали же: убийцу Оресьева искать. Твою мать...

За последующие сутки Варанов не изменился. По всей видимости, организм Иннокентия Игнатьевича за первые часы сорвался, произошел сбой, в результате чего Варанов похудел и осунулся. Но последующие сутки претерпевания невзгод вновь заставили организм мобилизоваться, и обреченная грусть, что светилась во взоре Варанова в первую встречу с Кряжиным, уступила место спокойному ожиданию.

Кеша ожидал от следователя чего-то конкретного. Например, предъявления обвинения или нового допроса. Очной ставки, в конце-то концов... В камере говорили, что теперь его заездят. Говорили, проводка обязательно будет. Показывать нужно будет, как в машину залазил, как оружие доставал из кармана, как в затылок метил. Следак писать будет, понятые бошками кивать и от Варанова шарахаться, а вокруг будет публика, которую неохотно станут разгонять несколько приданных для следственного эксперимента ментов.

Однако никакой конкретики от Ивана Дмитриевича пока не поступало, и это Кешу обеспокоило. Спросил разрешения, взял сигарету. Прикурил, почувствовал в легких приятные ощущения (в камере с ним куревом никто не делился) и стал ждать.

– Ваш путь воина бушидо, Варанов, начинает казаться мне пьяной дорогой, – это было первое, что услышал Иннокентий за первые пять минут допроса. – Вас задерживают сотрудники милиции, и вы напрочь отрицаете свою причастность к джипу, не в силах тем не менее объяснить, как у вас оказался вексель и крупная сумма денег. Через некоторое время от прежних показаний вы отказываетесь и смело берете на себя ответственность за убийство человека. Показываете, как убивали, чем и где спрятали похищенные вещи. Но, едва оказываетесь в кабинете следователя, вновь возвращаетесь к исходному. Давайте прикинем ваши шансы. У меня против вас есть: показания свидетелей, ваша информированность о способе убийства Оресьева и вексель. О деньгах я даже не упоминаю. Человек пятнадцать подтверждают теорию о том, что ни с того ни с сего нищий Варанов вдруг стал пить из горла «Камю» и закусывать креветками. Но главное, Варанов, у меня есть образцы вашей крови. Не так много в округе граждан без определенного места жительства, имеющих первую положительную группу крови, зараженную вирусом СПИДа. Все бы ничего – таких в Москве, наверное, не одна сотня. Но вот за векселя они, Варанов, «Столичную» не покупали. Покупали вы. И портфель с рабочими документами Оресьева тоже вы забрали. Такие дела. И все-таки я хочу еще раз услышать ваш ответ, Варанов, – втягивая дымок, Иван Дмитриевич чуть пошевелил уставшими губами. – Вы убивали человека в джипе?

Кеша покачал головой и с жалостью смотрел на пачку, которая таяла с каждой минутой. В прошлый раз следователь разрешил взять остатки сигарет с собой, и до следующего утра недостатка в куреве Варанов не испытывал.

– Варанов, ты уже взрослый мужик, – посетовал Кряжин. – Старше меня. Но выглядишь, как ущербный. А между тем преподавал французскую поэзию и русскую литературу девятнадцатого века. Ты ответь четко, ясно, чтобы я понял! Чтобы меня продрало от твоей веры! Убивал?

– Нет!! – завопил Кеша. – Милиционеры мне сами все показали, объяснили, как оружие работает, в какую часть головы выстрел был! А я ничего об этом не знаю! Я только портфель взял и кошелек!... Кошелек! – Варанов всхлипнул и затрясся в рыданиях. – Кошелек! Будь он проклят!... Есть нечего было, я обносился совсем... Что страшнее жизни такой может быть?! Смерть, что ли?!

– Ты нам водички принеси, будь добр, – попросил Кряжин появившегося на крики «дубака».

– А кровь... – продолжил Иннокентий, сотрясаясь в сухих рыданиях. – Я лицо разбил себе, Иван Дмитриевич. Джип когда открывал, у меня рука сорвалась с ручки, и дверь по носу ударила. Кровь засочилась, но я решил время не терять и в машину полез. Утерся уже потом, когда за угол ушел. Шел всю дорогу, нос зажимал.

«Вот это уже в тему», – грустно подумал Кряжин. То же самое ему говорил дед. Мол, шел бродяга и нос зажимал. Но не факт это – не факт!..

– Жаль, что никто не видел, как ты нос разбил, Варанов, – посетовал следователь. – Как уходил, его зажимая, как утирался. Случись так, что оказался бы свидетель, многое это прояснило бы.

Иннокентий красными глазами бегал по комнате, отыскивая в ней, по всей видимости, тех, кто был ему сейчас так необходим.

– Иван Дмитриевич, – пробормотал он, судорожно сминая ладони. – Я, когда рылся в машине, добро разыскивая, все от мужика одного прятался. Он смотрел в мою сторону и, кажется, подозревал меня в несоответствии одежды марке автомобиля. То с одного боку зайдет – я за дверь прятался, то с другого – я за кузов. Но он метрах в пятидесяти был, а потому не знаю, видел он, как я нос разбил, или нет...

– Да, жаль, что ты этого мужика сейчас не помнишь, – Кряжин, не отрываясь, смотрел на Варанова, и тому казалось – давил.

– Его-то, конечно, куда там... В коричневой одежде какой-то – все, что помню. Но вот собаку его хорошо рассмотрел.

– Что за собака?

– Знаете... – кажется, Кеша немного расслабился. Он даже прислонился боком к стене и сейчас разговаривал, устремив взгляд в потолок. Так, по всей видимости, ему лучше вспоминалось. – Я, когда еще до Москвы... В Саратове фильм в кинотеатре видел. История такова: одного полицейского дознавателя переводят в другой участок, и в этот момент кто-то убивает на пристани его друга-бродягу. У того старика была собака, с которой полицейский потом подружился...

– «Тернер и Хуч», что ли? – лучше всего мозг человека, занимающегося расследованиями, работает на связку по аналогиям. Кряжин вспомнил фильм сразу и очень удивился бы, окажись, что не угадал.

– Да, – уверенно, но тихо сказал Иннокентий Игнатьевич. – Вот точно такая же собака и была с мужиком. Она его еще в арку утащила...

Выходил из Бутырской тюрьмы Иван Дмитриевич с тяжелым чувством. Его почему-то мучила мысль об этом ниоткуда взявшемся мужике. Не случись этого, была бы уверенность в том, что Кеша не виновен. В той части, разумеется, что касалась убийства. А так: собаку вспомнил из фильма, мужика в коричневом... Такое впечатление, что начинает рисовать картину правдоподобия, опираясь на фантазию и не догадываясь о том, что у следователя от таких воспоминаний подозрений больше, чем уверенности в невиновности задержанного.

Как бы то ни было, Иван Дмитриевич уселся в «Волгу» и только потом разбудил водителя.

– У тебя, Аркаша, вот так и крадут магнитофоны каждые полгода. Хотя я наслышан, что в твоей «шестерке» новая музыка появилась.

– Брешут, Иван Дмитриевич! – запротестовал тот. – Украли «Сони», а у меня-то «Пионер»!

– На Резниковскую, к месту убийства.

Скоро он станет здесь привычным атрибутом. Дед с лавочки машет кепкой, старушки повернули головы (как удается при хондрозе?), улыбаются, кивают. Жаль, нет Париж-Дакар с товарищем Тимофеевым. Впрочем, не жаль, хорошо, что нет. Одна наверняка на базе, второй управляет домом из квартиры. Ключ там дать от подвала, жалобу какую выслушать.

Словом, живет дом. Человека всего неделю назад рядом убили, а хоть бы что. Старушки улыбаются, дед машет. Ну, здорово, дед...

– Я, так понимаю, властям понадобился? – прошуршал старик сквозь пробоины во рту. – Вижу – товарищ Кряжин. Значит, ко мне.

– Михеич (хотел по отчеству, да решил, что так сподручней будет)... Собак-то во дворе много?

Дед встрял. Всех собак знал наперечет, а вот в этой ситуации память вышибло, как пробки из электропакета. Не ожидал.

– Собак, дед, – напомнил Иван Дмитриевич, предлагая для раскурки новую пачку. Старую оставил Кеше, чтобы не бедствовал. – Знаешь, бывают такие: четыре лапы, хвост, зубы?

– В пятнадцатой болонка, – сдвинув на затылок кепи, Михеич почесал лоб. – У Зинаиды Владимировны. Неужели...

– Дальше. Породу и имя хозяина.

– Так... В восемнадцатой кавказская овчарка. Тимошина. Сука. Все, кажется. Раньше больше было, до планировки к сносу. Кто побогаче, давно уехал, а остались те, кто...

Иван Дмитриевич косил, пока рожь стояла. Займется словесный ветер – хоть не заходи на поле.

– А злобных собак не видел? Больших, страшных? – Кряжин показал на себе каких. – Тут с такими не гуляют?

– Знаешь, Дмитрий Иванович, гуляют, – подо-зрительно прищурившись, старик посмотрел на Кряжина так, словно подозревал именно его. Словно теперь ему было ясно все. – Во-о-от с такой харей мужик гуляет.

– Мужик с харей или собака?

Через минуту он уже выходил из арки и приближался к двадцатому дому с проржавелой и покосившейся табличкой: «ул. Рез...и..кая, 20/1». Она очень удачно вписывалась в полуразвалившийся до самых перекрещенных реек штукатурки фасад. Крыльцо выщерблено, деревянный козырек перекошен... В общем, все говорило о том, что хозяева квартир в этом Гарлеме скоро получат ключи от новых квартир, а сам дом превратится в груду битого, пахнущего прошлым столетием кирпича. На его месте вытянется в небо новый, и в него переедут жители других руин. Не всем, конечно, так везет. Но вот этому, с харей, повезет точно. Наглым, им всегда прет. Когда Михеич говорил «во-от такая харя», он не ошибался. Бордоский дог на фоне своего хозяина выглядел сиротой, которую в течение месяца морили голодом. Глядя на квадратную голову собаки и такую же хозяина, трудно поверить в то, что потребительская корзина настолько мала, насколько уверенно заверяют пессимисты.

– Тебе кого?

Чвак, чвак... Это жевал хозяин (тушеную капусту, как догадался по лоснящимся щекам и запаху Кряжин).

– Думаю, вас.

Чвак, чвак... Бордоский дог безуспешно пытался проглотить то, что у него стремительно выделялось из пасти.

– Из милиции? Я же говорил, что Рыжик никого не кусал. Послушайте, на мне и так уже трое заработали! По судам ходить не хочется, потому и даешь – кому штуку, кому две! Но совесть-то тоже нужно иметь!..

Ррр...

После недолгих препирательств хозяин запер Рыжика в туалете и пригласил гостя в комнату. После того, как ему стало известно о непричастности Кряжина ни к службе участковых уполномоченных, ни к ветеринарной, в контакт он вошел быстро...

Из протокола допроса гр-на Бессонова В.К., 22.06.04 г.:

«...Я уже заканчивал прогулку с моим псом, как вдруг заметил, что к джипу, стоящему у самого дома (кажется, №18), приближается какой-то человек. По своему внешнему виду он напоминал лицо без определенного места жительства: был небрит, в изношенной, грязной одежде, а именно: серая куртка и черные джинсы, на ногах кросовки темного цвета. В руках человек держал сумку, с которыми обычно ходят бродяги: на плотную сумку с ручками надет полиэтиленовый пакет.

Я заинтересовался этим событием и стал наблюдать...

Вопрос: Почему вы остановились и стали наблюдать?

Ответ: Интерес во мне вызвало то, что бродяга как будто разговаривает с водителем через дверь. Я подумал тогда, что, наверное, просит мелочь или сигарету, но вскоре убедился, что ему не дают ни того, ни другого.

На некоторое время я отвлекся и развернулся. Точнее сказать, меня развернул мой пес, бордоский дог Рыжик. Он нашел место для отправления естественных надобностей. Когда я снова обратил взгляд к джипу, бомж мыл стекло. И я догадался, что просто так бродяге давать денег никто не стал, а вот за вымытое стекло заплатить были готовы. Но вскоре я увидел странную картину: вместо того чтобы заплатить нищему за работу, водитель резко отворил дверь, и та ударила бродягу по носу.

Вопрос: Вы видели, как водитель отворял дверь?

Ответ: Нет, но не сам же бродяга себя ударил. Последнее, что я видел, перед тем как меня затащил в арку Рыжик, был бомж, зажимающий нос рукой и вытягивающий из джипа портфель. В тот момент я подумал, что хозяин джипа велел нищему донести вещи до квартиры и лишь после этого решил заплатить.

Вопрос: Вы видели этот джип около восемнадцатого дома ранее?

Ответ: Нет, не видел. Да какой дурак сюда на джипе поедет?! Это не двор, а параша!! Я собаку посрать вывожу и боюсь, чтобы она сифилисом каким-нибудь не заразилась или лапу не проколола! В этом дворе стиральные-то машины не у всех, а про джип...

Вопрос: Видели ли вы ранее этого нищего, который вынимал из джипа портфель?

Ответ: Кажется, видел. Но не в этом дворе.

Более ничего пояснить не могу...»

– Знаете, я, когда наутро узнал, что в том внедорожнике мужчину убили, сразу хотел сообщить. Поверьте, сразу! Но срочно вызвали на работу, а потом...

Кряжин дослушивать не стал. Встал из-за стола, предусмотрительно накрытого хозяином газетами, и вышел в коридор. В нем пахло подвалом и сопревшими трубами.

– До свидания. Вот мой телефон. Если случится так, Виталий Константинович, что вы, несмотря ни на что, в ближайшее время все-таки переедете, сообщите об этом. Но только перед тем, как срочно убыть на работу.

Через пять минут после того, как он стал забывать омерзительный запах квартиры всеядного хозяина и его мутанта, ему позвонили.

– Иван Дмитриевич, Генеральный велел тебе срочно убывать в Тернов. Там какие-то партийные волнения на цементном заводе, грозящие перейти в народные. Генеральный гневится, а потому глаза в прокуратуре не мозоль, заедь домой, возьми все, что нужно. В Шереметьево тебя ждет Любомиров с билетами. Не волнуйся, с тобой он не полетит. Вкратце все расскажет и вернется. Есть что новое?

– Есть, – вздохнул Иван Дмитриевич и похлопал водителя по плечу: «Не на Дмитровку, а на Свободы...» – Перед отлетом мне нужно подготовить ходатайство об освобождении Варанова из-под стражи. Я отпускаю его. У меня есть все основания полагать, что это пора сделать.

Догадавшись по короткому «еку», что Смагин вошел в то же состояние, что и он, Кряжин коротко поведал разговор с хозяином дога. Но, несмотря на явный аффект, начальственная мудрость взяла верх над вездесущностью следователя.

– Знаешь, Иван Дмитриевич... Успеешь освободить. Давай-ка в аэропорт. У тебя душа на месте? У меня почему-то нет. Покопай, покопай, Иван. Чую, не собака там зарыта, а слон. Не нравится мне этот Тернов... Каков он, кстати?

– Лучший город на земле.

– Я так и знал.

Глава восьмая

Сколько у Кряжина летных часов? Рассматривая стройные ноги вечно молодых стюардесс, с улыбкой великой муки предлагающих пассажирам «прохладительные напитки», он подумал, что этих часов не меньше, чем у любого летчика истребительной авиации. Только с ним могут вот так: «Ты на работу не заезжай, а сразу в аэропорт». И – в Сибирь. Любомирову Смагин так не прикажет. У того жена и двое детей. Ему нужно поужинать, поболтать с супругой, объясняя, почему он, а не кто-то другой должен наставить на путь истинный детей, и только после этого – в аэропорт.

Кряжину наставлять на путь истинный, кроме себя, некого. Да и болтать, они полагают, тоже. И ошибаются. Ивану Дмитриевичу есть с кем не только болтать. Однако поскольку контакты эти в отделе кадров не фигурируют как законные, руководство с Дмитровки не видит в них большой необходимости. И ему, руководству, абсолютно безразличен тот факт, что к Большому театру сегодня вечером подойдет двадцатипятилетняя красотка с билетами в сумочке. И будет ждать Кряжина до третьего звонка.

В аэропорту с Иваном Дмитриевичем произошел забавный случай. Когда он проходил регистрацию, обязательную перед рейсом, к нему подошла молодая и, как принято в таких случаях говорить, красивая женщина и попросила тащить ее тяжелую сумку до самого самолета. Сумка была, на самом деле, тяжела, и Кряжин, подумавший вначале, что помогает переносить купленные на рынке «Динамо» новые шмотки какой-то «челночнице», воспринимал свою роль как ущербную. Но вскоре выяснилось, что шмотки там хоть и новые, но не для продажи купленные, а сама женщина ничуть на барыгу не похожа. Скорее, на бизнес-леди, чей бизнес не связан с переноской тяжестей и последующей их реализацией.

Выслушав слова благодарности, он оставил ее у третьего ряда и прошел на свой, шестой. Но уже через час, совершенно позабыв о минутной встрече, снова был вынужден о ней вспомнить. Он читал «Спорт-экспресс» под гул двигателей, когда над его левым ухом тонко повеяло ароматом духов и тихий приятный голос произнес:

– Послушайте, я никого в этом самолете, кроме вас, не знаю. Вы не могли бы мне помочь?

Иван Дмитриевич воровато смахнул с носа очки для чтения, которые надевал лишь в случае крайней необходимости и плохой освещенности, и обернулся.

Перед ним стояла женщина, которой он помогал перетаскивать сумку. Само по себе выражение «я никого, кроме вас, не знаю», вызвало у него невольную улыбку, но он сумел подавить ее и поинтересовался, что и куда ему следует тащить теперь. Оказалось, более его грубая мужская сила ни к чему. Необходим, наоборот, интеллект. В третьем ряду, в соседнем с женщиной кресле, спит мужик, и от него разит водкой, купленной в киоске на «Горбушке», но выпитой в салоне за спинами стюардесс. Мужик то и дело валится на женщину, и это доставляет ей некоторые неудобства. Например, вызывает приступы тошноты. А в ряду Кряжина сидит точно такой же спящий, хоть и трезвый, но последнее прямо указывает на то, что ему совершенно безразлично, рядом с кем спать так крепко. Предложение такое: Кряжин пересаживает зловонного соседа женщины к своему усталому спутнику, а сам усаживается рядом с ней.

В принципе, лететь было далеко и долго, и убийство времени в течение полета является основной целью пассажира. Развлекать себя можно любыми доступными способами, и пересадка, которая по подсчетам Кряжина должна была занять не менее четверти часа, была ему на руку.

И теперь, когда он уселся в третий ряд и чувствовал рядом с собой не благоухание сопревшего в аэропорту соседа, а аромат духов, полет стал казаться ему уютнее. Тем не менее около Большого его ждали, и это обстоятельство было единственным, что доставляло Ивану Дмитриевичу некоторый дискомфорт.

Воровато оглянувшись, он вынул из кармана мобильный телефон, сполз со спинки кресла и набрал номер. Некоторое время в трубке раздавались электронные подвывания, имитирующие гудки, и только через полминуты трубка заговорила.

– Алло! – голосом затаившегося гуманоида прошипел Кряжин. – Соня? Соня, я сегодня занят, с работы вряд ли вырвусь. Давай...

– Это опять вы? – раздалось над головой разоблаченного «важняка». Стюардесса взирала на упрямого мужчину с высоты своих каблуков, и улыбка над подносом с лимонадными чашками приветствием не светилась.

– Вы что, четыре часа потерпеть не можете? Или хотите, чтобы произошла катастрофа?

«Катастрофа уже произошла, – подумал Кряжин, обреченно пряча телефон и назло стюардессе снимая с подноса две чашки. – Соня послала меня за кулисы Большого».

Удивляться тут было нечему, так как этот поход планировался, начиная с февраля. Инициатором срывов «Лебединого» был Кряжин, и после пятой по счету неудавшейся попытки он понял, что его не простят.

– Вы мне взяли? – теперь неожиданный голос звучал слева.

Иван Дмитриевич перевел взгляд и только сейчас получил возможность рассмотреть ту, от которой судьба не отводила его вот уже два часа. Во-первых, ей нельзя дать больше тридцати. Впрочем, «нельзя дать» – это не мерило женского возраста, и это выражение к женщине, по мнению Кряжина, вообще не применимо. Почему, когда хотят сказать, что женщина красива и ухожена, обязательно упоминают фразу: «Больше стольких-то не дашь»? Так и не давай. Посмотри на морщины вокруг глаз, на кожу, руки и давай столько, сколько сможешь. «Не дать больше стольких-то» для женщины не комлимент, ибо совершенно точно известно, что она для того, чтобы выглядеть так, затратила уйму времени и сил.

А потому не давай. Пообщайся, вникни, пойми, и не нужно будет ничего давать. Тебе самому все объяснят. А женщина была не то что чересчур привлекательна, не Кэмерон Диас, конечно, и не Джуди Гарланд. Но почему она вдруг обязательно должна быть Джуди Гарланд? Она явно не Гарланд, поскольку ей гораздо меньше лет и разговаривает она на чистом русском языке. Темные волосы (в протоколах осмотра Кряжин всегда путался, силясь вспомнить, чем светло-русые волосы отличаются от светлых, а блондин от шатена), легкий летний макияж, минимум золота.

«... Лицо овальное, правильной формы, нос прямой, тонкий, средней длины. Над верхней губой, слева, у уголка рта расположена родинка, зубы ровные, белые, правильной формы.

Глаза карие, чуть раскосые, взгляд внимательный, на момент осмотра – чуть удивленный.

Кофта из полушерстяной ткани цвета «кофе с молоком» с вышитыми на ее передней части цветами в виде лилий бежевого цвета, размером 40 × 60 мм. Юбка средней длины (около 500 мм) из материала, предположительно – габардин, серого цвета. Установить принадлежность вещей к стране-производителю на момент осмотра не представляется возможным из-за неудобного расположения тела.

Исходя из положения тела, его позы и, применяя формулу д.ю.н. проф. Кржижанского Н.Ю., можно сделать вывод о том, что рост объекта составляет около 165 см...»

– Простите? – чуть проскрипев голосом (еще не отойдя от неожиданной встречи с вездесущей стюардессой), поинтересовался Кряжин.

– Я спрашиваю – вы мне взяли? – и женщина показала глазами на обе чашки в руках Ивана Дмитриевича.

«Голос тихий, но впечатляющий своей глубиной и чистотой...»

– А? Да, да, конечно...

От неожиданных столкновений и вызванных ими разговоров двух последних минут Иван Дмитриевич еще не оправился, а потому, когда машинально потянулся к чашке со швыряющимся в лицо пузырьками лимонадом, издал звук, похожий на тот, который издает лошадь, потянувшая воду из ведра.

Женщина прыснула и быстро вытерла рот ладонью.

– Простите, – опять извинился Кряжин. – Наваждение какое-то... Женщины нас сведут с ума. Сначала моя девушка в Москве дала мне от ворот поворот за то, что я кинул ее с «Лебединым озером», секунду спустя меня атаковала стюардесса, а сейчас я узнаю, что рядом со мной летит одна из самых привлекательных женщин в этом самолете.

– Невелик статус, – призналась, делая глоток, женщина. – «Мисс рейса сто восемьдесят один». Вы из тех, кто считает женщину всего лишь тем, что кажется мужчине, мысли которого заняты ею?

Кряжин растерялся окончательно.

– Просто мне сейчас не разглядеть тех, кто ниже этого самолета.

– А воспоминания? «Лебединое озеро»? Те, что остались на земле? Или вы боитесь высоты так, что вам изменяет память?

Это вызов, никаких сомнений. Развернувшись поудобнее, однако настолько, чтобы это не выглядело откровенным, Иван Дмитриевич допил лимонад и не глядя поставил чашку на поднос проходящей мимо все той же стюардессы. Она сделала вид, что не заметила этого.

– Давайте по порядку. Я из тех, кто голосует по отдельным кандидатурам, а не списком. Что такое воспоминание? Это возможность визуально представить предмет, находящийся в этот момент за пределами видимости. Никто не совершенен, а субъективное отношение человека к предмету – особенно. А потому от отношения к поступкам представляемого предмета зависит и его внешность при воспоминании. Мне нравится девушка, которая сегодня опять не попадет в Большой театр по моей вине, а потому, вспоминая ее, я представляю милое создание, с которым ничто не идет в сравнение. И чем сильнее моя вина по отношению к ней, тем милее она мне кажется рядом со мной, моральным уродом. Я пять раз за текущий год приглашаю ее в театр и пятый раз не прихожу к этому театру в половине седьмого. Оттого женская преданность переходит в разряд внешней чистоты и рядом с мужским свинством кажется просто божественной.

Что же касается тех, кто на земле, то можно с определенностью сказать, что живем мы единожды, и у меня есть все основания полагать, что этот лайнер выработал свой летный ресурс лет пять назад. При таком раскладе стоит ли думать о тех, кто остался на земле? Если рядом проводятся учения украинских ПВО, то мысли об оставшихся вообще самоликвидируются. Жить нужно тем, что есть, а сейчас есть рейс сто восемьдесят один и самая приятная из всех пассажирок женщина на его борту. Так что зря вы так пренебрежительно о своем статусе...

Она слушала его с нескрываемым удивлением. Несмотря на то что Кряжин просто выходил из глупого положения, в которое ранее сам же себя и загнал, женщине казалось, что она слышит правду. В словах привлекательного мужчины светилась правда, и правда эта была искренней. В ней не было склонности к флирту, которая начинает проявляться сразу же, едва мужик садится в самолет и тем отвязывается от всего, что связывало его на земле, и уж чего она совершенно не различала, так это привитых годами службы профессиональных уверток. Откуда знать женщине, когда ее называют ангелом, что этими же устами описывается труп, отправленный в преисподнюю?

Однако чем дольше говорил Кряжин, не склонный к рассуждениям общего характера, тем глубже он понимал, что делать ему это почему-то приятно. Возможно, потому, что из головы выветрился Варанов со своим жалобным видом, Оресьев со своими запросами из Думы, цементный завод в Тернове и Пащенко с Пермяковым.

– Оксана, – улыбнулась она, отвечая на вопрос Ивана Дмитриевича. – А я грешным делом подумала, что вы уже и не спросите. За своей философией вы забыли о том, что, по всем законам этики, инициатором знакомства при подобных обстоятельствах должен выступать именно мужчина.

– Прочь условности, – отрезал Кряжин. – Если вам понравился человек, то нет ничего зазорного в том, что вы первой спросите его имя. Между тем меня зовут Иваном, а, следуя тем же законам этики, вы должны были узнать об этом сразу после того, как назвались. Но вы не спросили.

– А вы уверены в том, что мне понравились? – изумилась она, широко распахнув ресницы.

– Конечно. Иначе вы не отдали бы мне свою пустую чашку.

Она пожала плечами.

– Просто за вашей спиной стоит стюардесса, которая хочет, чтобы вы ей эту чашку вернули.

Иван Дмитриевич развернулся и опять встретил на себе неприязненный взгляд. За этим разговором он даже утратил профессиональную особенность слышать за спиною шаги. Да, пока держать марку получалось не очень...

– За что вас так ненавидит стюардесса? – спросила женщина, едва бортпроводница скрылась за их спинами.

– Два дня назад она застукала меня в туалете самолета с телефонной трубкой в руке и начала стыдить так, словно это была не телефонная трубка. Видите ли, Оксана, продвинутые авиаторы считают, что разговор с борта самолета по мобильному телефону может повредить навигационную систему лайнера. Продвинутые врачи утверждают, что те же телефоны способны нарушить работу аппаратуры больницы. Я летаю на самолетах и посещаю больницы вот уже почти двадцать лет, половина которых приходится на существование в стране мобильной связи, и с уверенностью могу заявить, что самолеты улетают в другие страны и больные умирают вовсе не от мобильной связи.

– Я сейчас угадаю, – Оксана положила руку на рукав Кряжина, отчего он почему-то почувствовал биение собственного сердца, и задумалась. Впрочем, раздумье ее длилось недолго. – Иван, вы преподаете. Сеете в головы подопечных разумное, доброе, вечное. Я угадала?

– В некотором смысле, – вынужден был согласиться Иван Дмитриевич. Самолет чуть качнуло, и он машинально оперся рукой на ее ладонь. Впрочем, убрал ее сразу, едва крен прекратился. – Если исключить из списка доброе. А вы, Оксана, работаете переводчиком при крупной совместной компании на Востоке. Все время, в основном, там и проводите. Двухнедельная поездка в Москву вас порядком утомила, чтобы не сказать – достала, вы хотите вернуться в прежнюю, привычную жизнь, однако сделать это будет трудно, так как сразу после отъезда с Востока произошли события, которые грозят изменить вашу жизнь. Вас это терзает не слишком, потому что человек вы самостоятельный, однако пугает неизвестность. Но вы боретесь с нею всеми доступными средствами, стараясь выработать привычку и загрубеть кожей. И я даже не буду спрашивать вас, угадал или нет.

Женщина сидела, как изваяние, ее милый рот чуть приоткрылся, демонстрируя белоснежные зубы, и все, что ей оставалось, это спросить:

– Вы с ним знакомы?

– С кем? – посерьезнел Кряжин.

– Это он попросил вас поговорить со мной?

Иван Дмитриевич стал сожалеть о своей откровенности. Расслабился, по всей видимости, и тут же навлек на себя неприязнь.

– Оксана, успокойтесь, ради бога. Я понятия не имею, о ком вы ведете речь. Все, что мне нужно было для выводов, об оглашении которых я сейчас сожалею, находится передо мной. Из вашей сумочки торчит краешек русско-японского словаря. Поскольку это не разговорник для туристической поездки, а профессиональное издание, ориентированное на специалистов, я предположил, что вы работаете переводчиком. Япония, простите, на Востоке. Там и живете, потому что загар у вас восточный, темноватый в отличие от коричневого российского и бронзового из солярия. Поскольку загар устойчив, я решил, что в Японии до встречи со мной вы жили долго. Раз так, то там и работаете. Вы красите свои каштановые волосы в темные цвета, но у корней они имеют родной цвет, который выделяется на пять миллиметров. Волосы у всех людей растут приблизительно одинаково, из чего я сделал вывод, что вы не красили их в течение двух недель. Женщины в командировках волосы не красят. Но вы привыкли следить за своей внешностью, склонны к пониманию ухода за собой, а потому я уверен: невозможность привести себя в порядок на сто процентов раздражает вас, педантичную. Разве вы не педантичны в этом плане, если губы у вас накрашены, словно выведены помадой, толщиной с иголку? Вам не терпится попасть в привычную обстановку, чтобы с удовольствием исправить все, что с вами сделали пятнадцать дней вынужденного претерпевания неудобств.

Что же касается изменений в жизни... – Кряжин поджал губы, словно размышляя, стоит ли откровенничать настолько, но, вспомнив яростный натиск женщины, решился. – У вас на правой руке след от обручального кольца, но самого кольца нет. Носили вы его, по всей видимости, долго, потому что цвет кожи под ним на порядок светлее. Можно предположить, что решили расслабиться вдали от мужа, но для такого предположения нужно быть законченным идиотом. Кольца в командировках обычно снимают мужики, ибо точно знают, что не каждая решит провести с ним, окольцованным, время так, как хочется ему. И тому же мужику совершенно наплевать: есть у женщины, с которой ему хочется провести время, обручальное кольцо, или же нет. Поэтому женщине снимать кольцо для расслаблений не обязательно. Кольцо вы сняли, значит, в личной жизни произошли изменения, и они для вас много значат. Как и каждую женщину, конечно, пугают, но, глядя на вас, Оксана, я могу с уверенностью заявить, что с таким бойцовским характером вам бояться нечего. Тем не менее на рейс до Владивостока, что более удобно, вы не сели, а полетели в Новосибирск. Значит, решили по дороге заехать к кому-то, чтобы поделиться сомнениями. Раз не сделали этого по дороге в Москву, значит, конфликт произошел уже после того, как вы оказались в столице. Простите, если сунул нос не в свои дела. Это у меня происходит автоматически, поверьте...

– Вы страшный человек, Иван, – призналась она, убирая руку. И слегка порозовела, вспомнив, как взгляд Кряжина совсем недавно скользил по кофточке – ей подумалось, что он оценивал не ее, а немецкое белье, что под ней. – Если бы не ваш возраст, а я думаю, что вам около сорока, я подумала бы, что вы из уголовного розыска. Но седовласые мужчины вряд ли станут заниматься беготней по улицам. Такие сидят в кабинетах. Значит, вы – частный детектив.

– Почему люди, когда находят человека сообразительным, мгновенно причисляют его либо к ментам, либо к частным детективам – все тем же ментам на пенсии? Я не из тех, ни из других, Оксана. Я социолог.

Солгал, не моргнув глазом, потому что был уверен, скажи – следователь, она замкнется и уже никогда не будет такой близкой, как сейчас. А за время полета переломить психологию женщины просто невозможно.

Вскоре и он вкратце узнал ее биографию. Оксана родилась в Тернове, куда, собственно, и направляется перед тем, как разрешить свои вопросы «на Востоке». В Тернове живут ее родители: папа – директор крупного предприятия, мама – домохозяйка крупного строения на окраине города. Сама Оксана – выпускница МГИМО трехлетней давности, работает в Японии референтом в судостроительной компании, возвращается из командировки в Москву, где вместе с представителем предприятия участвовала в презентации московского завода турбинных двигателей. Но турбины Оксану уже занимали мало, потому что по приезде в Москву ей позвонила жена приятеля мужа и сообщила, что друг ее мужа обнаружен своим другом в постели с подругой Оксаны. Подруга попросила Оксану не думать о ней плохо, и, мол, это совсем не то, что она думает. И сейчас Оксана летит в Тернов, чтобы посоветоваться с родителями на предмет своих дальнейших действий.

«Она, наверное, сама до сих пор не понимает, кто кого в Осаке, – мысленно предположил Кряжин. – При такой постановке исходных данных лично я начинаю подозревать, что муж ее подруги, воспользовавшись этой командировкой, трахнул ее мужа».

– А ты как поступил бы в этой ситуации, Иван?

И у Кряжина опять потеплело на сердце. Она впервые назвала его на «ты» и втиснула в круг своих проблем. С одной стороны – зачем это нужно? С другой – ему хотелось продолжить с ней общение, а завуалированный отказ от подобного участия может отвернуть ее от него. Глупость, что женщины скоро усваивают языки, потому что в голове у них много пустого места. Кряжин был уверен в обратном. Более того, интуиция и умение чувствовать делает женщину сверхпроницательным высшим существом. Солги – и от него тотчас отвернутся.

– Знаешь, Оксана... Чтобы сделать мне больно, нужны одновременно мой друг и мой враг. Первый оболжет меня, а второй непременно сообщит мне об этом. Поэтому у меня нет ни врагов, ни друзей.

Последние два часа полета превратили их тем не менее в близких людей. Кажется, это чувствовали оба. Есть люди, которые притягиваются друг к другу мгновенно, уловив известные лишь им нотки в голосе, движения, мысли. Из этого языка невозможно составить разговорник, потому как таких книжиц было бы столько, сколько существует людей, тянущихся друг к другу по одному лишь наитию.

– Мы увидимся? – спросил Иван Дмитриевич, спускаясь с трапа самолета.

– Я же дала тебе номер домашнего телефона в Тернове, – сказала она, серчая, что он позабыл об этом. Она уже ревновала его ко всем делам на свете. – Я всю неделю буду в городе, Иван. Только не поступай со мной так, как с несчастной у Большого.

Сказала и осеклась. Не выбивается ли она из привычной роли «Мисс рейса сто восемьдесят один»? И расслабилась, почувствовала тепло на сердце, когда он вдруг наклонился к ней и неуверенно поцеловал в щеку. «Совсем как мальчишка», – вдруг подумала она, и оттого стало еще теплее.

Он говорил, что не сможет довезти ее на служебной машине. Черт его знает, где он работает, если его прямо на взлетной полосе встречает черная «Волга»! – но он наверняка знал, что говорил. Оксана не обиделась. Мужчина, ценящий свое дело, – лучший мужчина. Едва он забывает об этом, сразу теряет уважение женщины.

Через две минуты к ней подъехал синий «Вольво», и она в него села.

Еще не известно, кому мягче будет.

Глава девятая

Чем дальше углублялся в расследование убийства депутата Кряжин, тем больше задумывался над нелогичностью следственной связи между смертью Оресьева и откровенными махинациями, которые проводило руководство Терновского цементного завода. Он давал себе отчет в том, что триединое начало в лице Рылина—Каргалина—Оресьева толкало по России товары народного потребления под эгидой выполнения государственного заказа по производству и поставке строительных материалов в разрушенные «восстановлением конституционного порядка» регионы.

Схема проста до изумления. Берется железнодорожный состав. Десять вагонов из тридцати забивается мешками с цементом, мраморной крошкой, а в остальных двадцати перевозятся фурнитура и сырье для производства пластикоых окон, паркет и другие стройматериалы, не имеющие к Чечне, Ингушетии и Северной Осетии ни малейшего отношения. К тому времени, когда состав приближается к Закавказью, двадцать упомянутых вагонов пустеют. Их содержимое заказчики разбирают по дороге. Что называется – «водила подбросил». Таким образом по России не облагаемые железнодорожным налогом и налогом с перевозок гуляют целые поезда. В казну крепнущего государства не падает ни цента... да чего там! – ни копейки не падает, а цементный завод и его учредители-сопредседатели повышают свои финансовые возможности незаконной транспортировкой по территории страны гигантского количества товаров народного потребления. Немудрено, если учесть, что государственный заказ по восстановлению Закавказья не облагается налогом.

Но это только первый пункт плана стремительного обогащения. Мешок цемента, продаваемый даже в Находке за семьдесят рублей, в Чечню идет по льготным, как указано во всех документах, расценкам и обходится государству в восемьдесят пять рублей за мешок. Документы на сии поставки подписывал с Терновским Змеем Горыновичем о трех головах некто господин Тылик из Госкомстроя. Подозревать, что у этого Тылика не все в порядке с головой, было бы нецелесообразно. С головой у него как раз все в порядке. Даже очень в порядке, чего нельзя сказать о тех, кто его на эту должность рекомендовал и устраивал.

Говорят, по уровню выплат заработной платы первое место уверенно занимает Дания. За час подневольного труда своим датчанам она выплачивает по тридцать евро. Россия способна отслюнявить лишь полтора и прочно удерживает позиции на последней строчке пятого десятка. Меньше получают лишь араты в Монголии, сборщики кокосов в Зимбабве и ремесленники из Чада. При радостных заявлениях о том, что, по сравнению с прошлым годом, россиянам стало жить лучше на восемь процентов, в голову начинает лезть всякая ерунда. Например, калькуляция, способная уверенно заявить о том, что до заработной платы датчан мы поднимемся к две тысячи сто восемьдесят третьему году. Хотелось бы, конечно, пораньше, но, пока Россия изобилует каргалиными, рылиными, тыликами и оресьевыми, надеяться на это не приходится.

Пащенко и Пермяков, озадаченные несколько дней назад из Генеральной прокуратуры, перевернули вверх дном всю бухгалтерию и сопутствующую ей финансово-экономическую документацию. Есть мошенство! – мог рапортовать в Москву Кряжин.

Но зачем, черт побери, убили Оресьева? Кому он еще, кроме государства, сделал плохо? Уже нет никаких сомнений в том, что Варанов – не убийца, а вор. Тогда кто убил и за что?

– Скажите, – обращался к Рылину—Каргалину Кряжин. – Когда вы мне песни Павла Федоровича в Думе давали слушать, вам не приходило в голову, что я сюда приеду?

Разговор происходил в Тернове, точнее – в заводоуправлении Терновского цементного завода, а потому смысл вопроса был донельзя тонок, но прозрачен.

Оба, и Сергей Мартемьянович (Каргалин), и Константин Константинович (Рылин), продолжали переводить стрелы на правительство, в частности, на одно из подведомственных ему учреждений – Госкомстрой, и утверждать, что в действиях Кряжина по изъятию документации и опечатыванию складов нет никакой необходимости. Мол, пусть съездит в Москву. Мол, пусть Тылику позвонит. И отпадут все вопросы. И вообще, действия старшего следователя Генеральной прокуратуры приносят государству колоссальный ущерб. Простой, отстой, застой, непоставка.

– Ну, насколько я мог почерпнуть из документации в ваше отсутствие, – саркастически улыбался Иван Дмитриевич, – государство от этого только выиграет.

Сразу по приезде на предприятие Пащенко сказал Кряжину, что завышенные цены на цемент и гравий его группой обнаружены лишь в восьми товарно-транспортных накладных при отправках. Имеются еще почти сто восемьдесят пакетов документов, но, поскольку на момент первой ночной проверки они находились на руках финансовых деятелей завода, документация о завышении цен, разумеется, исчезла. Кряжин после такого сообщения стал догадываться о том, что в ту ночь ели «пленники» завода.

– Несите все, – заявил Иван Дмитриевич.

Разместившись за столом Харина, он уложил в несколько стопок документы, поместил сверху восемь накладных и пригласил Каргалина.

Кабинет Владимира Павловича Харина, не сломленного за ночь Генеральной прокуратурой исполнительного директора, занимал весьма удобное положение. Он являлся аппендиксом (исключительно в метафорическом смысле) огромной залы, в которой и расположились все главные действующие лица: финансисты, директорат, производственники. Мало-помалу следователи Терновской областной прокуратуры дергали из этого разномастного косяка зазевавшуюся рыбешку, которая никак не предполагала, что окажется следующей, и начинался долгий протокольный разговор. По протоколу требовалось сидеть, курить, пить из кабинетных графинов воду и рассказывать правду, какой ее видят приглашенные лица. Эти кабинетики следователей располагались в коридоре и частью залы не являлись. Главное же помещение занимал Кряжин, Пащенко и его «важняк» Пермяков. Время жало, перспективы намечались сенсационные и скандальные, уже поступило два звонка из Госкомстроя, один из министерства (по всей видимости, случайный, к делу о махинациях и Оресьеву не относящийся, поскольку сразу после информации о том, что на заводе Генеральная прокуратура, разговор быстро закончился) и один вообще странный.

– Здравствуйте, – поздоровались в трубку.

– День добрый, – согласился Пермяков, успев вперед Каргалина.

– А Павла Федоровича можно услышать?

– Он в Москве, – ответил Пермяков и посмотрел на Кряжина. – А что передать?

– Передайте, что звонила Сушинская из хосписа для животных и попросила напомнить о корме для собак. Павел Федорович обещал помочь от завода.

– Еще и косточками приторговываем? – справился у Каргалина Кряжин, получив из первых уст содержание разговора.

Ему объяснили, что завод в Тернове оказывает безвозмездную помощь детям, старикам и животным. Каргалин объяснил. Но вот почему завод оказывает такую помощь государству, как продажа цемента по ценам международной Лондонской биржи, он разъяснить затруднился. Сведения о том, что документация о завышенных ценах испарилась, до него дошла, и он мог бы с чистой совестью заставить Кряжина листать бумаги и показывать пальцем на необоснованные претензии, однако Сергей Мартемьянович занял принципиальную позицию и в диспут (читай – дачу показаний) решил не вступать. Посетовал на подозрительные действия Генеральной прокуратуры, которая вместо того, чтобы искать убийцу депутата Государственной думы, роется в бумагах, министерством подписанных, играет в пользу ультраправых из «МИРа», и указывал на невозможность дальнейшего разговора без присутствия адвоката.

Ивану Дмитриевичу все было понятно. Харин указывает на Каргалина, Каргалин указывает на Тылика из Госкомстроя. Тылик ни на кого показывать не станет, он просто зашуршит в министерство. Министерство размеренно порешает вопросы и дело похерят, оставив лишь в части преднамеренного причинения смерти Павлу Федоровичу Оресьеву. И Генеральный снова будет рвать и метать, проклиная свои права, которые не идут ни в какие сравнения с возможностями.

Ищи, Кряжин, убийцу, но на цементный завод больше не суйся, ибо сие есть превышение полномочий и разжигание внутриполитических страстей, что, конечно, при ровном составе Думы совершенно излишнее явление.

Каргалин – господин разумный, и рассчитывать на его помощь в просветлении «темняка» с убийством Оресьева глупо. Такие идут до конца, и нет никакого смысла прокачивать их, применяя следственные хитрости. Получается, что он за необходимость раскрытия убийства ратует, но впускать в святая святых отношений завода с сомнительными личностями из Белого дома не собирается.

Кряжин вышел из-за стола, взял Сергея Мартемьяновича под руку и повел к двери.

– Ну, что ж, – вздохнул следователь, берясь за ручку двери, – как говорится, на нет и суда нет. Правильно, Сергей Мартемьянович?

Выведя его в холл и не обращая внимания на обращенные в их стороны взгляды, Кряжин изрек:

– Вы представить себе не можете, какую помощь нам оказали. Еще тогда, в Москве, я верил в то, что жизнь товарища по партийной борьбе окажется для вас выше чьих-то мелкособственнических интересов. Очень ценные сведения, Сергей Мартемьянович, очень. Воистину, порою удивляешься, почему в Думе не все такие, как вы... Константин Константинович, можно вас на минуту?

Каргалина тут же увел в сторону от дверей сообразительный Пащенко, кажется, он один понял, что происходит, чем предоставил Кряжину возможность беспрепятственно пройти в кабинет с Рылиным.

Последний, пересекая порог двери харинского кабинета, чувствовал себя крайне озадаченным и удивленным.

– Константин Константинович, я прошу вас присесть и назвать стоимость мешка цемента на рынке.

– Семьдесят рублей, – не моргнув, ответил сопредседатель, соучредитель, содиректор.

– Тогда скажите, почему вы государству продаете по восемьдесят пять?

– Вполне возможно, на каком-то этапе произошла ошибка.

– Каков процент вероятности повторения ошибки? Два раза подряд? Три? Четыре? Давайте проверим вместе, потому что я сам в первый раз все это вижу. Признаюсь честно, Сергей Мартемьянович произнес точно такую же фразу, как и вы. Но когда мы с ним разобрали одну из стопок, он понял, что я с вами заодно. Все, что еще можно решить в Госкомстрое и министерстве, можно пореша́ть лишь при одном условии. При наших с вами открытых, прозрачных отношениях. Каргалин меня понял, посмотрим, поймете ли вы. Итак, я раскрываю протокол допроса и начинаю вместе с вами писать.

Рылин, также получивший скоропалительную информацию о том, что документация уничтожена, воспринимал разговор как бесперспективный для следствия. Единственное, что беспокоило, это сценка у дверей кабинета с участием следователя Генпрокуратуры и Каргалина. Вполне возможно, что это знак. Если не свыше, то от Сергея Мартемьяновича. А тот всегда знал, что делал. А потому Рылин проникся вниманием и стал помогать, чем мог. Он мог: подсказывать, сетовать на конкуренцию, упоминать о готовности помочь Генпрокуратуре в любой момент.

– В любой не нужно, – успокоил Иван Дмитриевич. – Вот видите, пять стопок документации об отправке продукции завода в республики Закавказья по указанию государства. Давайте начнем с первой. Неважно, с какой, – и Кряжин подтянул первую, какая, по его мнению, должна быть первой попавшейся под руку. – Смотрим: восемьдесят пять рублей за мешок. Идем дальше... Восемьдесят пять. Дальше... Опять восемьдесят пять.

На шестой по счету накладной Рылин занервничал, на седьмой стал лихорадочно соображать, где найти ответ на вопрос, который возникнет сразу по окончании рассмотрения всех стопок, а на восьмой догадался, что сердце не выдержит.

– Достаточно... – Он стянул с носа очки и взглядом больного человека посмотрел в окно. – Вы знаете, как трудно выиграть конкурс на государственный заказ?

– Мне не нужно выигрывать, – признался Кряжин. – Мне так дают. Но расскажите, коль скоро речь зашла.

Рылин находился в состоянии сродни взвеси. С одной стороны, он своими глазами видел, что после разговора с Каргалиным следователь имел крайне довольный вид. И Константин Константинович своими ушами слышал, как прокурорский благодарил Сергея Мартемьяновича за помощь. Рылину даже не нужно было задумываться над тем, с какой целью прибыл в Тернов сотрудник Генпрокуратуры. И его нескрываемая радость после разговора с Каргалиным была очевидна. Сергея Мартемьяновича потом увел куда-то терновский прокурор. Это могло означать лишь то, что, выжав главное, Кряжин отправил Пащенко дожимать второстепенное. И сейчас, пригласив для беседы Рылина, стремился закрепить полученную информацию. Если пойти по пути, указанному Кряжиным, то, в принципе, можно избежать крупных неприятностей. А что такое крупные неприятности в наше время? Это Матросская Тишина или Бутырка. Начать упорствовать – можно навлечь на себя гнев прокурорских и стать козлом отпущения. Или как там у братвы говорится? Паровозом?

Да, паровозом... Правильное название.

С паровозами у Кряжина все ладно. Несколько стопок документов по отправленным грузам, в каждой из которых – доказательства нелюбви к уплате налогов и еще кое-что. Например, странная связь с чиновниками из столицы. Константин Константинович, решив проверить слова Кряжина, посмотрел первые попавшиеся из первой попавшейся стопки документов. И в каждой накладной – доказательства мошенничества, как минимум. И не самые страшные накладные, кстати говоря! А что будет дальше? Начни просматривать все пачки Кряжин, который, между прочим, в командировке, которую старается завершить побыстрее, то рассвирепеет, чего доброго, и сменит милость на гнев. И ни о каких сердечных разговорах уже не может идти речи.

– Мы в тяжелом положении, Иван Дмитриевич. На Ставрополье расположен аналогичный завод почти с такими же мощностями. Он ближе к Кавказу, там дешевле рабочая сила и ниже стоимость ее оплаты. Проиграй мы конкурс, и наше производство сведется к обеспечению цементом терновских дачников. Стране нужно крупное предприятие, финансово поддерживаемое, готовое, в свою очередь, поддержать власть. Посмотрите на завод, Иван Дмитриевич. Мы дали городу три тысячи сто пятьдесят рабочих мест. Люди обеспечены заработной платой, социальными льготами и гарантиями. Об этом и говорится в нашей партийной программе, которую поддержала довольно больша́я часть народа. И сейчас свои обещания мы реализовываем, и люди этому рады. Вас не было в Тернове всего двое суток, и что вы увидели, вернувшись на завод? Люди возмущены, они разочарованы действиями Генеральной прокуратуры. Они чувствуют угрозу своему благополучию, своему труду, своим свободам. Завод парализован указанием из Генеральной прокуратуры. Разве это правильно?

– Это вы загнули, Константин Константинович! – Кряжин покачал головой и с укоризной посмотрел на сопредседателя. – Выходит, Генеральный прокурор России посягнул на право терновцев на труд, свободу и благополучие? Я как-то даже начинаю сожалеть, что не веду аудиозапись нашего разговора...

Оставим в покое отношения на уровне эмоций, – вдоволь насытившись переживаниями, отрезал Кряжин. Разговор стал входить в плодотворное русло, и упускать возможность пользования чужим замешательством было не в его правилах.

Один из самых верных, но в то же время трудных способов «прокачать» собеседника на дачу правдивых показаний – это формирование у него сверхуверенности в осведомленности следователя об обстоятельствах дела. «Прокачивают» все следователи без исключения, но путь этот долог и труден становится для тех, кто не достиг необходимого для такого маневра уровня психологической подготовки. Полагать, что перед ним глупец, способный на уровне пьяного воришки «повестись» на сомнительные пространные схемы, следователю недопустимо, Кряжин это знал. И, если ты чувствуешь, что не в состоянии «прокачать», то лучше этого не делать вообще. Ибо главное – не продемонстрировать свою осведомленность, а донести до собеседника информацию о том, что знаешь ты много, но по каким-то мотивам не все записываешь в протокол. Создается иллюзия взаимопонимания, она кружит собеседнику голову, зарождая надежду на благоприятный исход дела. В голове чайками начинают метаться мысли о необходимости подарить взамен что-то следователю, который если дело не похерит, то поможет получить льготу.

– Ни к чему эти разговоры, – добавил Иван Дмитриевич. – Давайте лучше я угадаю, как тот конкурс выигрывался. И не только тот. – Отодвинув от себя протокол, он в последний раз пыхнул дымком и вонзил сигарету в пепельницу. – С какого конкурса начнем? Пожалуй, с предвыборного. Гипотетически представим, что я ясновидящий. Для этого мне необходима чашка горячего кофе. Как у нас с кофе, Константин Константинович?

Кофе был действительно необходим. Во-первых, его очень хотелось. Во-вторых, кофе при разговоре – спутник дружеской беседы. И вот Рылину кофе несут. Точнее сказать, несут Рылину и Кряжину, что при определенных обстоятельствах наталкивает на вполне конкретные мысли.

– Ну, гадать на гуще я, конечно, не собираюсь, – сообщил Кряжин, – просто потребовался глоток горячего. Но в прошлое тем не менее я вернусь. Но не глубже, чем на полгода. На большее моих способностей не хватает. Знаете, что я вижу?

Рылину было интересно. Что видит следователь Генпрокуратуры? Это на самом деле было ему интересно.

– Я вижу берег реки. Кажется, это Обь, – Иван Дмитриевич отхлебнул из чашки маленький глоток и подумал. – Да, это Обь. Потому что рядом с видением стоит табличка, на которой написано: «Сбрасывать мусор на прибрежной полосе Нового поселка запрещено». Новый поселок, насколько мне известно, находится под Новосибирском. Точнее сказать, между Новосибирском и Терновом. Чувствую дым костра и запах шашлыков. Подождите...

Откровенно издеваясь, «важняк» потянул носом и восхищенно воскликнул:

– Да это шашлыки с помидорами!

Рылин начал проявлять первые признаки беспокойства.

– А кто вокруг мангала? Константин Константинович – раз, Сергей Мартемьянович – два, председатель Терновского горизбиркома Губин – три... Вот те раз, – Кряжин посмотрел в пол и наморщил лоб. – А что здесь делает председатель Красноярского горизбиркома – четыре? Ага... Вот что он делает... Он получает из рук Константина Константиновича ключи от нового автомобиля «Шкода»... Странно... Зачем же Константин Константинович ему их дарит? За месяц до выборов в Государственную думу-то?

– Довольно, – глухим от возмущения голосом прервал «мистические» воспоминания Рылин. – Сергей Мартемьянович явно преувеличивал, рассказывая вам все это.

«Не Сергей Мартемьянович, а Любомиров, – подумал Кряжин. – И даже не Любомиров, а Ежов с Пеструхиным. И даже не они, а их кассеты. А видео, как известно, не преувеличивает».

– Стало быть, он в своем рассказе преувеличивал и о том, как вы организовывали поставку левых грузов по территории России без уплаты транспортного налога? И о том, как вы по согласованию завышенных цен на стройматериалы взаимодействовали с Тыликом из Госкомстроя? Беззастенчиво лгал, рассказывая, как Тылику и компании из комитета отчислялось сорок процентов от чистой прибыли, а вам с Оресьевым по тридцать? Признаться честно, Константин Константинович, при таких арифметических расчетах распределения, когда Сергею Мартемьяновичу не достается ничего, за исключением ответственности за сокрытие правонарушений, ему мне верится больше.

Это была даже несколько бо́льшая по объему информированность следователя, чем представлял допрашиваемый. Рылин понял, что матерая сука Каргалин повелся на залепухи «важняка» из Москвы, как щенок, и заговорил о том, что в плане блиц-договоренности с ним, Рылиным, даже не предусматривалось. Константин Константинович стал откровенно сожалеть о том, что не попал на разговор с Кряжиным первым. Теперь ему досталась лишь роль человека, могущего подтвердить правдивые показания первого допрашиваемого. И Константин Константинович с досадой понимал, что теперь первые минуты упорства и лепета об ошибках и отсутствии прямой вины при написании транспортных документов будут восприняты именно как нежелание сотрудничать со следствием.

– Иван Дмитриевич... – Рылину мешал воротник рубашки, и он освободил шею от галстука. Со стороны «важняку» Пермякову могло показаться, что Рылин собирается повеситься сию минуту. – Получается интересная...

– А о конкурсе на госзаказ вы зря пытались мне рассказать, – Кряжин пожевал губами, что должно было подчеркнуть отсутствие его интереса в раскрытии этого вопроса. – Я знаю, как он проходил и что за письмо поступило от Тылика в Госкомстрой. Оно уже поднято из глубины архива, и сейчас идет его второе чтение. Вам нужно объяснять, что такое первое чтение, что такое второе и третье? Для принятия некоторых законов, и не мне объяснять это вам, законодателю, необходимо второе чтение. После чего закон не принимается даже с поправками.

Иван Дмитриевич беззастенчиво лгал. Никакого письма он не видел и до того, как Рылин заговорил, вообще не имел представления о его существовании. Просто он предполагал, что письмо могло быть. Неважно, куда, неважно, кому, но обязательно должно быть. Не станет же Рылин сейчас уточнять: «А какое именно письмо?» Натолкнуть следователя на мысль о том, что писем было несколько?

Константин Константинович впал в отчаяние, хотя всячески стремился изобразить на своем лице покой. Но сквозь покой прорывалась краска, влага, и не заметить этого окружающие не могли. Это ломало волю сопредседателя-соучредителя и унижало.

– Оресьев убит, – вдруг сказал Кряжин. – И я уверен, что причиной тому послужили не думские дебаты. Она, причина, лежит передо мной на столе. Я так думаю. А потому изымаю всю эту документацию, Константин Константинович, и начинаю искать убийц Павла Федоровича. Не об этом ли вы меня просили? Не к этому ли взывали, выступая по телевидению. Обещаю, найду.

– Конечно, – проговорил Рылин, не найдясь, чему тут возразить.

– А что касается телевизионных и газетных выпадов в сторону Генеральной прокуратуры... Константин Константинович, из двадцати журналистов, говорящих о Генпрокуратуре, девятнадцать говорят плохо. Двадцатый говорит хорошо, но делает это плохо. Так повелось испокон веков, и к этому люди давно привыкли. Однако если выступления будут мешать следствию, если хоть один журналист еще раз откроет рот по поводу того, что Генеральный прокурор в моем лице попирает права трудолюбивых терновцев или работает по заказу от финансовых магнатов, и это начнет мешать следствию устанавливать факты по делу, я начну давать журналистам иную пищу для размышлений. С некоторых пор богатых у нас стали ненавидеть больше, чем прокуратуру. Но не все богатые в Думе. Блоком «Отчизна» в Думе больше, блоком «Отчизна» в Думе меньше – при политическом раскладе сил от этого сейчас ничего не меняется. Это я к вопросу о депутатской неприкосновенности. Кстати, по поводу Оресьева вы сами на кого грешите? Сергей Мартемьянович, например, пытается утверждать, что понятия не имеет.

Этот вопрос Кряжина должен войти в учебник для следователей в качестве последнего пункта «гиперинформированной прокачки». Перед Рылиным, только что проигравшим конкурс дачи первых показаний, открывались широкие врата для бегства. Мнимого де-юре, но казавшегося после прокачки удачно подвернувшимся де-факто. Это было единственное, о чем Кряжину отказался сообщить Каргалин.

По влаге, побежавшей по морщинам лба Константина Константиновича, и по его решительно вскинувшимся бровям, уведшим эти потоки к вискам, Иван Дмитриевич догадался, что Рылин от-вет знает, но обязательно солжет. Но следователь и не надеялся получить имя убийцы. Он рассчитывал  у в и д е т ь,  что Рылин имя знает.

– Иван Дмитриевич... Кому выгодно убийство человека, занимающегося доставкой строительных материалов на разрушенный Кавказ? Павел Федорович был единым организмом со мной и Каргалиным. Значит, отсекание одной из частей этого организма выгодно тем, кто строительные материалы поставлять бы хотел, но не имеет на данный момент возможности.

– «МИР», Пеструхин и Ежов? Я так и предполагал.

В дверях, после того, как Рылин расписался в протоколе, следователь Константина Константиновича остановил.

– Знаете, что меня удивляет? Почему вы не назвали эти фамилии сразу? И почему Каргалин ее вообще не упомянул? На вашем заводе происходит выворачивание внутренностей, а вы даже не сподобились увести удар в сторону очевидных виновников.

– Знаете, подозревать людей лишь по причине собственных подозрений, – Рылин поморщился так неестественно, что Пермяков, молчавший все время, не выдержал.

– Решили мучиться до тех пор, пока прокуратура сама все не выяснит? А как же реноме депутатов Государственной думы?

– А! – воскликнул Кряжин, подхватив со стола какой-то документ. – Присядьте еще на минуту, Константин Константинович. Вот, Сергей Мартемьянович утверждает, что Тылик получал... – Иван Дмитриевич так всмотрелся в документ, что, казалось, утонул в нем, – сорок процентов от сделок по перевозкам по России и столько же от сверхприбыли за продажу цемента. Вы с Оресьевым получали по тридцать, из этих же долей оплачивали и представительские расходы. Вы подтверждаете?

– Дайте лист бумаги, – Рылин подошел к столу, и теперь было ясно, что морщится он искренне. – Я вам, конечно, напишу... Коль скоро Сергей Мартемьянович оказался честен... Частично. Но прошу вас понять – средства добывались исключительно ради исполнения программных задач, поставленных избирателями перед партией.

– Кто бы сомневался, – заключил Кряжин, придвигая к Рылину листы (не один,  б о л ь ш е ). – Каргалин это подтверждает. Кстати, перед допросом вы напрочь отказались от участия адвокатов, мотивируя это тем, что бояться честным людям нечего. Вы своего решения не переменили часом?

Константин Константинович помялся.

– Я полагаю, что честность тут ни при чем. Мне будет необходим человек, знающий закон. В дальнейшем.

Кряжин согласился. Адвокат Рылину не помешает. Уже на следующем допросе. Но это дело Константина Константиновича, у Кряжина свои заботы.

«Тварь, самая настоящая тварь», – думал Каргалин, слушая рассказ Ивана Дмитриевича о помидорных шашлыках, ключах от «шкод» и братания с председателями горизбиркомов Тернова и Красноярска.

Кофе, рука следователя на плече соратника по партии по выходе их из кабинета... Очень, очень все это не нравилось Сергею Мартемьяновичу. Разговаривая в зале с прокурором Терновской области, он беспрестанно косил взгляд то на дверь, где происходила обработка «важняком» Пащенко и Харина, то на кабинет, где укрывались от глаз руководителей завода Кряжин с Рылиным. Сергей Мартемьянович, в силу обстоятельств пока не понимающий своей роли, позабыл, что совсем недавно Кряжин приобнимал, вводя из кабинета, и его самого. И говорил при этом странные речи. Но Сергей Мартемьянович не успел даже высказать удивление после прилюдной похвалы. Очень хотелось дать знак Константину Константиновичу, с которым все было уже давно предварительно обговорено, однако как такой знак дать? Следователь говорит: «Побольше бы таких людей в Думу, как вы, Сергей Мартемьянович». Что, нужно было вскричать на весь зал: «Костя, не верь ему»?

А сейчас они пьют кофе. Дура Инга Матыльская, из Москвы прихваченная, приготовила. Пока Пащенко какой-то бред нес, телефон зазвонил. Сергей Мартемьянович трубку извлек из кармана, а оттуда сообщение: в Красноярске на комбинате местная прокуратура по поручению Москвы производит действия, мало отличающиеся от действий местной прокуратуры в Тернове. Вот, значит, как... Обложил Кряжин.

Но тварь не он. Тварь Рылин, потому что этот мордоворот из Генеральной прокуратуры о шашлыках и сходняках на берегу Оби мог узнать только от него. Интересно, чем Кряжину удалось напугать Костю так, что тот стал выдавать информацию, как рассекреченный сейф? Его что, спрашивали: а не расскажете ли вы, Рылин, о связях «Отчизны» с главами избирательных комитетов в Тернове и Красноярске?

– Что? – срывающимся шепотом воскликнул Каргалин. – Я и Оресьев получали по тридцать процентов, а Тылик сорок?! Это... тоже Константин Константинович вам сказал?

Узнать правду Сергею Мартемьяновичу было трудно. Едва Кряжин показался на пороге с Рылиным, Пащенко тут же снова повел Каргалина к гостю из Москвы. Беспредел какой-то... Нужно срочно адвокатов вызывать. Хоть на это-то у Рылина ума хватит?! Говорил же ему, суке, Каргалин – срочно вызванивай мэтров! А тот: вызовет подозрение, Сергей, кто прав, тот не ищет защиты у дорогих адвокатов. Реноме потеряем.

Реноме... Сергей Мартемьянович сейчас слушает роман из уст Кряжина и диву дается, до чего может довести человека собственная глупость и трусость. Запуганный, запутавшийся в собственных показаниях Рылин теперь казался ему не поддержкой, а предателем.

– Вы хотите сказать, что целых сорок процентов прибыли мы могли бы оторвать от народа?! Тылик, не Тылик... – Каргалин подумал. – Десять процентов мы перечисляли на государственный счет, указанный Тыликом. Во всяком случае, я уверен, что государственный. Полагаю, это счет Госкомстроя. Так что о взятках или представительских расходах не может и речи идти. Если Рылин взятки давал – пусть отвечает. Но я рядом в тот момент не стоял. Я лишь переводил деньги на счет, и эти пятнадцать процентов казались мне нормальным налогом от продаж. Бояться мне нечего, могу отобразить на бумаге.

После ухода Сергея Мартемьяновича стало даже как-то скучно.

Кряжин сверил две бумаги. Адреса, номера домашних телефонов, номера телефонов и места регистрации исполнительного директора завода, финансового, коммерческого... Кряжин особенно внимательно вчитывался почему-то именно в данные местных руководителей, а не Рылина и Каргалина. Впрочем, недолго вчитывался. Увиденное его поразило настолько приятно, что Пащенко приметил на его лице улыбку Мефистофеля.

Между тем показания за подписью Рылина и данные над автографом Каргалина сходились до последней цифры. Чтобы получить два этих документа, потребовалось восемь часов и сорок две минуты. За окнами запахло вечерними яблонями.

– Я дам тебе один бесплатный совет, старина, – развернулся к терновскому «важняку» Иван Дмитриевич. – Никогда не встревай в разговор, если тебя не попросил об этом ведущий, и никогда не выдавай своих мыслей и эмоций допрашиваемому. Как правило, это ведет к полной непригодности такого скоропортящегося продукта, как «прокачка» фигуранта на банальных следственных проговорках.

Александр Пермяков, обескураженный этим уроком, непонимающе посмотрел на москвича.

– Час назад ты едва не похерил всю игру. Что это такое – «Пока прокуратура сама все не выяснит»? Я умер бы от тоски, если бы хотя на йоту был уверен, что они догадываются о том, что я ни черта не знаю.

Иван Дмитриевич расстался с коллегами до утра, если все будет благополучно, и до любого часа ночи, если вдруг возникнут непредвиденные обстоятельства.

Поднялся в свой номер на третьем этаже гостиницы «Альбатрос», скинул пиджак и почувствовал, насколько он устал. Не хотелось не только включить телевизор, но и ужинать. Вадим Андреевич Пащенко приглашал его к себе и заверял, что, в силу своего холостяцкого быта, он лучший повар Тернова, но Кряжина это не убедило.

– Мы обязательно поужинаем, – пообещал прокурору Иван Дмитриевич. – Но не сегодня. Я чертовски устал и хочу упасть на мягкую поверхность. Если у вас остались еще силы, буду очень признателен вам, если вы подготовите материалы и ходатайства в суд для избрания исполнительному и финансовому директору завода меры пресечения. Каргалин и Рылин, уверен, сегодня же улетят в Москву. Подозреваю даже, разными рейсами.

– Почему? – усмехнулся Пащенко. – Кажется, у них сегодня будет время для догадок о том, что их провели.

Кряжин рассмотрел в темноте урну и совершил меткий бросок окурка.

– Я предоставил им на исследование факты, узнать которые мог лишь от участников гуляний на берегу Оби. Каргалину сначала не сказал ни слова. Потом у меня побывал Рылин, и ему стало понятно, что подобную недосягаемую информацию я мог получить лишь от Каргалина. Это даже не подлежит обсуждению. Во время второго прихода Каргалина я предоставил ему ту же информацию, и у него не осталось ни капли сомнений в том, что сдал Рылин. Теперь им остается лишь точить зубы друг на друга и лететь в столицу разными самолетами.

Кряжин на первом этапе добился того, чего хотел. Он разобщил интересующую его группу лиц. С бригадой всегда трудно разговаривать. Это знает каждый, кто хотя бы раз пытался выиграть на улице сотню рублей у «колпашечников». Настоящих Акопянов мало. Лохов не счесть. Но когда последние сбиваются в кучу, за их руками очень трудно уследить.

Сначала Иван Дмитриевич позвонил в Москву. В столице сейчас около шести часов вечера, он предполагал, что Смайлов еще на работе, и не ошибся. Старательный и дотошный опер, сумевший найти вещи Варанова в оконце подвала, куда не додумался заглянуть ни один из милиционеров, снял трубку сразу, не дав возможности Кряжину насладиться ни одним гудком. Игорь сообщил, что розыск продолжается, но ничего существенного за последние дни не достигнуто. Мелочи. Такие, например, как прошлое Янина. Парень, хорошо разбирающийся в среде обитания снежных барсов, оказывается, в прошлом был судим за кражу.

Услышанное Кряжина не вдохновило. Что ему сейчас может помочь меньше всего, так это судимость убитого Янина десятилетней давности. И следователь попрощался, попросив напоследок стараться изо всех сил. Сам понимал – глупость сказал, но хоть чем-то эту информационную пустоту он должен был заполнить. Усмехнулся, услышав вопрос: «Ну, а у вас там как?», ответил, что «помаленьку» и распрощался. Хороший парень, этот Смайлов. Но чересчур чувственный, что ли. Что за дело болеет душой – понятно, но к чужим проблемам склонен, а это для сыскаря уже проблема. По телевидению трубят, что сотрудник уголовного розыска, которому чужда чужая боль, профессионально не пригоден. Полный бред! Кряжин был в этом уверен. Опер должен руководствоваться не сердечной болью, а холодным рассудком и наитием. «Вы видели где-нибудь жалостливую сову?» – сказал бы Иван Дмитриевич, вступи с ним кто-нибудь в спор.

Местные новости по телевизору закончились, и Кряжин вспомнил об обещании, данном совсем недавно. Хотел позвонить с гостиничного телефона и даже потянулся рукой, но остановил свое движение на полпути и завалился на кровать. Вынул из кармана мобильный и только тогда набрал по памяти номер.

– Оксана? Я обещал тебе позвонить...

Глава десятая

Его повели прямо от крыльца гостиницы. Молодой человек в черных джинсах и рубашке не торопясь вышел из серебристой «Тойоты Камри», щелкнул зажигалкой и двинулся вслед за следователем, оставляя за спиной тут же растворяющиеся в вечернем воздухе дымные выдохи. Молодой человек был не очень удачно сложен природой. Ему явно мешали чуть длинноватые, чем требовалось, руки и худые ноги. От этих диспропорций брюки казались пустыми, а рукава рубашки коротковатыми. Однако никому не было до него дела, потому что в это время в центре города очень много и более странных людей.

Он шел за Кряжиным, останавливаясь в двадцати метрах, когда останавливался, заинтересовавшись какой-нибудь мелочью, Иван Дмитриевич, заглядывал в те же витрины и даже купил, следуя примеру ведомого, газету. Газета оказалась «Вечеркой», газет молодой человек не читал и в лучшие времена, чем сейчас, а потому опустил чтиво в первую попавшуюся урну. Если бы рядом оказался профессионал наружного наблюдения, дававший оценку действиям «топтуна», он разочаровался бы спустя минуту после начала операции.

Контрагент, занимающийся наружным наблюдением, не вправе позволять себе трех вещей ни при каких обстоятельствах. Во-первых, повторять действий объекта, за которым ведется наблюдение. Во-вторых, двигаться с ним на одном расстоянии, и, наконец, он ни в коем случае не должен работать один. Черные брюки и рубашка хороши ночью, при краже колхозного угля. При определенных обстоятельствах, через короткий промежуток времени, они начинают раздражать еще больше, чем проститутки, липнущие через каждые тридцать метров.

Проспект Ломоносова в Тернове пересекает практически весь город, жрицами любви заполнена лишь центральная его часть, но и этого расстояния Кряжину хватило для того, чтобы убедиться: улица Тверская в Москве – старшая сестра проспекта Ломоносова в Тернове. И даже есть основания полагать, что на этих правах она взяла шефство над младшей. Здесь работали лучшие. Цены со столичными разни́лись, но внешность и, надо думать, качество, были те же.

Очень трудно вести по городу человека, когда он выходит на улицу Ломоносова. «Красавчиком» девчонки называли и не обиженного внешностью Кряжина, и, спустя десять секунд, уродливого малого, торопящегося вслед за ним.

– Красавчик, в костюме, пойдем со мной?.. Красавчик, в джинсах, пойдем со мной?

– Мужчина, в голубой рубашке, расслабиться не желаете?.. Мужчина, в джинсовой рубашке, расслабиться не желаете?

– Триста за час, парень в сером?.. Триста за час, парень с красивым носиком?

Словарный запас уличной проститутки, что удивительно, крайне ограничен (а как же сначала поговорить?). Более того, озадачивать себя разнообразными завлекухами не имеет смысла, ибо есть опасность свернуть мозги. На подобные призывы откликается каждый пятидесятый и, если придумывать эффективные слоганы, то сразу превратишься в популярного писателя на распродаже собственной книги, подписывающего подряд несколько сотен экземпляров. Если к тому и другому подходить с творческим началом, легко оказаться в неотложке в связи с истощением серого вещества.

А потому Иван Дмитриевич шел, слушал завлекалки и, спустя несколько мгновений, составлял фоторобот того, кто движется следом. За все время движения он видел этого человека лишь раз, когда тот выбирался из «Тойоты» с государственным номером Н144НА. Но уже хорошо представлял, как он выглядит во всех подробностях. По поводу «красивого носика» он мог поспорить, более увечного грачиного носа «важняк» не встречал даже при перелистывании фотоальбомов преступного мира Москвы и Подмосковья, помещенного в психлечебницы, но остальное записывал невидимым карандашиком в старенький, потертый от времени, но еще не лишившийся ни единого листа блокнотик памяти.

С Оксаной они договорились встретиться у неработающего фонтана, неподалеку от мэрии. Где находится мэрия Тернова и фонтан, Кряжин представления, понятно, не имел, но, по объяснениям девушки, понял, что сразу по выходе из гостиницы нужно перейти дорогу, повернуть налево и пересечь два квартала. Ошибиться, говорила Оксана, было невозможно, так как второй квартал и оканчивался площадью, на которой располагалась и городская ратуша, и фонтан.

Действительно, едва Иван Дмитриевич миновал несколько улиц, взору ему открылась картина, свойственная всем городам, основанным в начале прошлого века. Огромная площадь, на одной стороне которой располагался высокий дом старой постройки, но перекроенный на современный лад – каменное строение с архитектурным почерком, подделанным под Растрелли, но с покрытой черепицей крышей и тонированными стеклами (1 евро за 1 кв.м, Кряжин знал точно, потому что видел в прокуратуре счета, которые им выставляла строительная фирма, производящая ремонт). Напротив, через площадь, возвышалось высшее достижение урбанизации, по меркам подобных периферийных областных центров. Это была непосредственно мэрия, и Кряжину оставалось даваться диву, что должно размещаться в этом высоком доме. По размерам дом напоминал голубой (от цвета стекла) столб, устремляющийся в небо. Ну, бухгалтерия, ну, комитеты, ну, атлетический зал и аквапарк... Это понятно. Но зачем еще шесть этажей?

Тем не менее город Ивану Дмитриевичу нравился этой необъяснимой, не поддающейся логике природой. Чистый воздух и полыхающая свежестью зелень выдавливали из общего плана все недочеты.

Иван Дмитриевич уже давно вышел из того возраста, когда при каждой новой встрече где-то под сердцем невидимый заяц начинал отбивать на барабане дробь. Но знакомство в самолете, которое должно было продлиться в этом городе Зеро, именуемом Терновом, почему-то заставляло его тоньше чувствовать и чище понимать.

Более того, наваждение продолжалось: он уже полчаса находился на вечерней улице, а его еще никто ни разу не спросил, как куда-то проехать и пройти. Люди вокруг... Ерунда какая-то! – они улыбались ему. Кряжин поначалу даже стал подозревать, что сегодня либо праздник города, или мэр Тернова каждому жителю выдал по тысяче рублей. Но вскоре, заметив, как на периметре площади двое сержантов засовывают в «собачник» пьяного бомжа, который норовил укусить за руку одного из них, Иван Дмитриевич успокоился. Если бы не это привычное действо, он бы окончательно уверовал в то, что находится в городе, которого нет.

– Я почему-то была уверена в том, то ты не позвонишь.

Он обернулся и увидел Оксану. Сейчас она была еще прекраснее, чем в самолете, и, как он убедился, время понапрасну не теряла. Волосы ее сияли свежестью, макияж был безупречен, и не склонный к проявлению эмоций Кряжин почувствовал, как заяц перестал барабанить и совершенно откровенно, отложив в стороны палочки, врезал ему под бок.

– Ты здорово выглядишь.

Она рассмеялась, залив чуть смущенного следователя волною света. Комплиментов в такой форме ей слышать еще не приходилось. Оксана взяла Кряжина под руку и развернула на сто восемьдесят градусов.

– Мы пойдем в ночной клуб.

– В клуб? – не предполагая, что это возможно, растерялся Иван Дмитриевич. – Какой клуб?

– Понятия не имею, – она снова рассмеялась и тряхнула волосами. Они пролетели в воздухе и невесомо скользнули по лицу Кряжина. – Я не была на малой родине почти пять лет! Но я хорошо помню, что, если идти в этом направлении, встретится очень много заведений. Под влиянием конъюнктуры рынка они просто обязаны были стать ночными.

Они пошли по улице, как двое сто лет знающих друг друга людей. Она рассказывала, как изменился город, что стояло на месте нынешнего ледового Дворца спорта, где берет свой исток река Терна и кто встречал на перроне Ленина, когда он направлялся в свою ссылку в Шушенское. Надо сказать, все эти подробности летописи Тернова Кряжина интересовали мало. Он шел, чувствуя чуть пряный аромат ее духов, и ощущал тепло ее ладони на своем локте. Разменяв пятый десяток, Иван Дмитриевич вдруг с недоумением стал понимать, что, нарушая все законы мироздания, в жизнь его стала входить весна посреди лета.

К чувствам этим Кряжин всегда относился спокойно. Точнее сказать – нет, не всегда. С недавних пор. С тех самых, когда любовь прошла по его жизни, обозначив свой путь разрушениями. Любовь та ничего общего с умом не имела и толкала на самые глупые поступки. С тех пор многое изменилось, принципом чувства собственной безопасности он стал руководствоваться не только на службе и к взаимоотношениям подобного порядка относился сдержанно и практично, считая, что любовь – грубое преувеличение между одним человеком и всеми остальными. Женщин ему всегда хватало, а большего он до сего момента и не желал. Вот и сейчас он шел по проспекту Ломоносова, на руке его висела прекраснейшая из местных женщин, а он вспоминал Шопенгауэра. С момента последнего расставания тот вдруг стал хорошим другом Кряжина. А все потому, что однажды Иван Дмитриевич прочел его слова о том, что любовь – большая помеха в жизни. С ее помощью заполняются тюрьмы и дома для умалишенных, а хроника любовных страстей легко прослеживается в протоколах комиссара полиции.

Согласен был Кряжин с этим положением. Достаточно взглянуть на сводку происшествий по Москве.

Оксана сама выбрала клуб, хотя чутье Ивана Дмитриевича подсказывало, что можно было вполне обойтись посиделками в летнем кафе. Но она увидела вывеску бара «Таверна» и потащила его вниз. Клуб был больше похож на подвальное помещение, хоть интерьер его и был отделан в стиле середины XIX столетия, времен героев Клинта Иствуда. Деревянные столы (правда, покрытые лаком), болтающиеся створки на входе (на итальянских мебельных петлях) и стойка, похожая на большую конуру, за которой располагалось огромное зеркало и спиртные напитки, увидев которые хозяин таверны тех лет заплакал бы от досады.

Публика в помещении была столь разномастна, что, окажись здесь представители американской общественности позапрошлого века, это рандеву обязательно закончилось бы стрельбой из «кольтов». Пили здесь пиво, водку, виски и вино, причем некоторые употребляли все это сразу.

Они выбрали пиво. Иван Дмитриевич пил его, слушал болтовню Оксаны и, опираясь на свой богатый опыт, подсчитывал, когда нужно будет встать из-за столика, чтобы успеть к выходу и началу главных событий.

– Хорошее в одиночку никогда не приходит, – говорила она. – Я была счастлива, что оказалась свободна, светилась от удовольствия, что снова дома, но по приезде узнала, что у папы на работе большие проблемы. Настолько большие, что не потушить запал радости внутри меня это не может.

– А какого рода проблемы? – спросил Кряжин, стараясь хоть чем-то оказаться полезным в разговоре. – Спрашиваю, потому что знаю точно: проблем не бывает, есть люди, которые не в состоянии их разрешить.

Оксана помялась, словно собираясь с мыслями, чтобы сформулировать папины затруднения. Но сделать этого, по всей видимости, не смогла, или не хотела портить вечер. Махнула рукой и потянулась к пиву. И тут же стрельнула бровями вверх: перед столиком образовался какой-то мутный тип с такими же мутными намерениями.

– Разрешите пригласить? – сказал тип, изображая необходимый в подобных ситуациях поклон. Лучше бы последнего он не делал, потому что сразу стал похож на дегенерата, заплатившего врачу-психиатру за самовольную отлучку.

– Надеюсь, не меня? – уточнил Кряжин, потому что взор кавалера был обращен именно к нему. По всей видимости, у него спрашивали разрешения, и сам факт этого предполагал отказ. До папы Иван Дмитриевич не дотягивал, скорее был похож на мужа прекрасной шатенки, готового скрутить голову любому малому, и в этом контексте конфликт был неизбежен.

– Смешно сказал, – констатировал тип. – Я женщину приглашаю.

Все бы ничего, но этот тип в черных джинсовых штанах и рубашке с короткими рукавами Кряжину примелькался уже настолько, что, окажись Иван Дмитриевич художником, написал бы портрет, даже не глядя в его сторону. Но специалистом по подобным зарисовкам был Молибога, закончивший художественную школу, а все, что умел изобразить на бумаге Кряжин, это круглую голову с пулевыми пробоинами на месте глаз и разрезанный до ушей рот. Очень неприятно, когда следователя Генеральной прокуратуры, находящегося в командировке, ведут от крыльца гостиницы, а после того, как он выпьет в кафе пару бокалов пива, начинают провоцировать на дебош.

– Женщина отдыхает, – как можно тактичней пояснил Кряжин.

Тип поклонился и ушел. У Ивана Дмитриевича предательски вырвался вздох облегчения. Ему тут же стало за это неудобно, потому что тридцатилетняя, читай – мудрая женщина может истолковать это как трусость. Впрочем, Кряжин не был ей ничем обязан.

Поговорили о прошлом, о планах каждого на будущее, миновал час, стрелки перевалили за полночь. Кряжин рассказал о социологии все, что знал и не знал, но о чем догадывался: как работают имиджмейкеры известных лиц, как проводятся опросы населения, в каких формах лучше всего проводить агитацию, чтобы тебя услышали и поверили. Оксана говорила о Японии, об «их» нравах и соглашалась с тем, что поступила правильно, уехав оттуда. Теперь она будет работать в Москве в иностранной фирме.

Между тем, как Кряжин и ожидал, напившийся пива тип не замедлил с повторным визитом. После его первого появления следователь успел толком рассмотреть зал и в глубине его заметить двоих, не похожих на гуляк, парней. И хотя парнями этих тридцатипяти-сорокалетних мужчин назвать было трудно, выглядели они молодцевато и формы имели вполне спортивные. Вызывать подозрения они не могли, и именно этим настораживали ведшего непринужденный разговор следователя. Есть одна тонкость в современной психологии, доступная всем, но не всеми понятая.

Если ты находишься среди разномастной толпы и взгляды отдельных людей скользят по лицам всех, кроме твоего, это означает не отсутствие к тебе интереса со стороны смотрящего, а обратное. Двое мужчин сосали из высоких стаканов пиво, стреляли взглядами по всему заведению, улыбались, курили, спорили о чем-то, по всей видимости, раз к шевелению губ добавлялись жесты, однако Иван Дмитриевич ни разу не заметил, чтобы взгляд любого из них хотя бы раз упал на этот столик. Оценив их поведение, Кряжин повторного визита ждал и был к нему готов.

И теперь этот тип в черном джинсовом костюме и грачиным носом вновь материализовался возле их столика.

– Я полагаю, дама отдохнула.

В принципе, это самый настоящий вызов, и Кряжин это понимал. Еще более понимал, почему на него так смотрит Оксана. Но вместо того, чтобы разразиться матом, что было бы вполне естественно и воспринято адекватно даже женщиной, Иван Дмитриевич вдруг встал и взял Оксану за руку.

– Пойдем отсюда.

Та покорилась и, словно обиженный, но не желающий выдать этого ребенок, пошла вслед за ним.

– В этом городе есть летнее кафе? – трудно спокойно прикуривать на крыльце бара, из которого тебя только что, мягко говоря, выдавили, трудно. Тем не менее Иван Дмитриевич закурил и посмотрел на Оксану с усмешкой в уголках глаз.

«Чему ты смеешься? – скрывалось в ее взгляде. – В нашем городе пригласить на танец могут и на улице».

На сотом по счету шаге Кряжин выронил зажигалку и смущенно чертыхнулся. Развернулся так, чтобы на нее упал свет витрины, и наклонился.

Его «передали». Теперь за ним следовали те двое, что сидели в кафе. Все это Кряжину перестало нравиться.

– Поехали ко мне в гостиницу, – вдруг предложил он. – Говорят, убранство жилища человека дает возможность проникнуть в его внутренний мир.

Но Оксана вдруг вспомнила о дочернем долге.

– Отец сейчас один, а мама при нем страдает еще больше. Ты не обижайся, Иван... Быть может, мы встретимся завтра?

Отсрочка – самая циничная форма отказа. Сотрудники прокуратуры, особенно те, что поддерживают обвинение в суде, знают это лучше всех.

В конце концов, он ей что, чем-то обязан? Или должен объяснять, что не проявил мужского начала не потому, что оно в нем отсутствует, а потому, что слишком мудр для того, чтобы совершать глупости? Он знал, что завтра не будет ничего. Она не знает даже адреса, где он остановился. Из связи у них лишь телефон, который знает Кряжин. А она, прощаясь сейчас, не спрашивает номера его телефона.

«Значит, Ваня, – в сотый, наверное, раз за последние десять лет, проговорил Кряжин, – это не твое».

И сразу стало легче.

– Я провожу тебя? – нельзя не предложить.

– Нет, не нужно. Я же рядом живу.

«Ваше право». Скинув пиджак, следователь перекинул его через плечо и, слушая за спиной затихающий стук каблучков, пошел к гостинице в обратном направлении. За ее жизнь и здоровье он не боялся, потому что знал наверняка: двое пойдут за ним. Остается лишь догадываться об их конечных намерениях. В любом случае, с какой стороны на эту историю ни посмотри, валить его посреди вечерней улицы Тернова – занятие весьма глупое. Уже на следующий день в Тернов приедет другой следователь Генеральной прокуратуры, а, скорее всего, не следователь, а озлобленная следственная группа, которая повыворачивает все терновские загашники с такой неповторимой яростью, каковую здесь не только не видели, но о каковой здесь даже не слышали. Сам Пащенко Вадим Андреевич будет в ужасе.

На середине пути до гостиницы «Альбатрос» «группа наблюдения» оторвалась, хотя Кряжин не предпринимал к этому никаких усилий, и растворилась среди малочисленных прохожих. Сначала следователь думал, что неподалеку от входа его снова «встретят», но ошибся. Никого, кто бы мог привлечь его воспаленное внимание, он не заметил.

А в гостинице неприятности продолжились. Этажом выше, как раз над номером Кряжина, прорвало трубу, и три номера, включая и тот, что располагался под жилищем Ивана Дмитриевича, оказались затопленными водой. Жильцы испорченных летним ночным водопадом помещений были переселены, оставался лишь Кряжин, которого дожидались уже два часа.

– Вы простите, ради бога, за неприятность, – ужом вертелся перед следователем администратор, срочно вызванный из дома для извинений перед постояльцами. – Первый раз за всю историю отеля такое, честное слово. Вам предоставят аналогичный номер с полным баром и видом на площадь города. Надеюсь, имидж нашей гостиницы не пострадал в ваших глазах?

– После упоминания о полном баре – нет, – согласился Иван Дмитриевич, взял слегка подмоченную сумку и переместился на шестой этаж.

Из окна его нового жилья открывался вид совсем не на площадь, а в ее направлении. Взору представали лишь крыши пятиэтажек, за которыми, словно взрыв метана, высилось здание мэрии. Там находилась площадь, и именно это, по всей видимости, администратор и имел в виду.

Бумаги и рабочие записи Кряжин в сумке не носил, запирал их в сейфе Пащенко. Точнее сказать, запирал Пащенко, а Кряжин наблюдал, как это происходит. Так что размокшими оказались лишь спортивный костюм и пара белья.

Развесив вещи для просушки на распахнутых створках окна, Иван Дмитриевич принял душ и после этого засел за телефон. Не за стационарный, на тумбочке, а за свой, мобильный. Дождался ответа и только после этого опустился на мягкие подушки.

Глава одиннадцатая

Утром за ним приехал, как обычно, Пащенко, на машине, за рулем которой находился, как всегда, Пермяков. Эта внимательность к его особе еще вчера Кряжина забавляла, а сейчас она уступила место заслуженному уважению. Его не приглашали в баню, не собирались вести в ресторан и не звали на природу, хотя эти действия были бы вполне объяснимы. Приезд «важняка» из Генеральной – это даже больше, чем проверка. Расследуется резонансное уголовное дело, и от впечатлений о местной прокуратуре, которые привезет с собой в Москву следователь, расследующий дело, зависит многое. Случится неуспех – следователь Генеральной прокуратуры вряд ли станет сетовать на отсутствие помощи со стороны местного надзирающего органа. А случится победа, и следователь может даже ничего не говорить т а м. Все будет ясно без слов – поддержка прокуратуры субъекта Федерации была на должной высоте.

Однако Кряжину не предлагали попариться. Было лишь предложение отобедать в холостяцкой квартире прокурора, однако воспринимать это как проявление излишнего внимания было глупо. Один прокурорский работник предложил другому пожрать в его квартире за отсутствием возможности поужинать в другом месте. И сейчас, когда Иван Дмитриевич видел, что Пащенко старается не услужить, а помочь, он чувствовал к этому человеку уважение и фейерверк симпатий. Особенно понравилось Кряжину то взаимопонимание без слов, которое Вадим Андреевич проявил во время обработки сопредседателей «Отчизны». Работать во взаимодействии так, как работал Пащенко, может только профессионал.

– Мы подождем с избранием меры пресечения Харину, – сказал Иван Дмитриевич. – Есть одна мысль, я поделюсь ею чуть позже. Твои люди отработали завод на месте?

Вопрос предполагал ответ о том, что на цементном заводе следователям больше делать нечего, вся необходимая документация изъята, с действующими лицами произведены первые допросы, и теперь эпицентр проверки жизнедеятельности ТЦЗ переносится на улицу Скрипника, где и располагалась Терновская областная прокуратура.

Пащенко, собственно, так и ответил. И в связи с этим поинтересовался, что хочет на заводе Кряжин увидеть или услышать еще.

– Склад готовой продукции, – сказал Иван Дмитриевич. – Меня очень беспокоит восстановление Закавказья. В этой связи нарастает интерес к тому, что отправляют на юга наши партийные деятели.

Харин был уже на заводе. Были и Каргалин с Рылиным, вооруженные адвокатами, оба показавшимися Кряжину знакомыми, и остальная номенклатура, которую трепали прошлым днем и вечером терновские следаки. Настроение у всех было не праздничное, лица хмуры, взгляды осторожны. Такие лица обычно бывают у людей после тяжелой ночи пьянства и разврата, когда утром им чудовищно стыдно за то, что они делали вечером. А вечером все присутствующие в большинстве своем признавались и под этим подписывались. С наступившим рассветом все выглядит сложнее, чем вчера, оттого в груди какое-то непонятное чувство тревоги и приближающейся расплаты за содеянное. Каргалин располагался, как и предполагал Кряжин днем ранее, поодаль от Константина Константиновича. Ни один из них не мог поверить в то, что это не соратник по партийной борьбе и бизнесу его сдал, а Кряжин где-то зачерпнул левой информации. Да и были ли основания сомневаться? Заходишь в кабинет, а тебе в лоб: пил водку с избиркомом?! Двадцать процентов... тридцать процентов... Тылик... завышение цен – было дело?! Каргалин (Рылин) говорит, что было, а потому чего за косяк прятаться, товарищ Рылин (Каргалин)?..

– Не откажусь от экскурсии по заводу, – заявил Кряжин, водя ленивым взглядом по лицам главных действующих лиц. – Глаза простых рабочих часто таят ответы, которые не найти в глазах служащих заводоуправления.

Иван Дмитриевич откровенно лукавил. Ему хорошо было известно о том, что в связи с приездом следователя из Москвы цеха пустуют, люди освобождены от работы, станки стоят, и цементная пыль не стоит, а лежит.

Заводы всегда утомляли Ивана Дмитриевича. Было в них что-то нудное, скучное, всегда однообразно и неприятно пахнущее, что утомляло его даже быстрее, чем совещания в Генеральной прокуратуры в связи с очередным посещением Генеральным Кремля. И там, и здесь: повысить, увеличить, человеческий фактор... Тоска, словом.

– Здесь формируется химический состав цемента, – рассказывал главный инженер без фамилии, которому исполнительный директор Харин поручил провести делегацию по заводу и все объяснить. Раз поручил, считал Кряжин, значит, человек этот для следствия менее всего интересен. Кому попало Харин поручать не станет.

– Восьмой цех, пожалуйста, – говорил инженер, распахивая тяжелую стальную дверь. – Фасовочная. Германская аппаратура высокого качества, аналогичные стоят в Чикаго.

Это было очень занимательно. Кряжин, когда его водили по пахнущему известкой помещению, едва не уснул на ходу. Огнетушитель на одной стене, еще один на противоположной, третий, четвертый. Все четыре расположены симметрично, агрегаты для фасовки стоят в ряд, и от этой педантичности начинала кружиться голова.

– А это что за ангар? – Кряжин указал на стоящее вдали здание арочного типа, вокруг которого, завидев людей, волновались собаки.

По мере приближения к объекту собаки занервничали, стали гавкать, а после и вовсе вышли из себя.

– Это наш новый цех, десятый, – объяснил за главного инженера Харин. – Расширяемся понемногу, иначе нельзя, государственный заказ – дело ответственное. Выйди из строя хоть один цех, можно оказаться в неудобном положении. Кряжину было лень, более того, он знал, что это лишнее, однако пересилил себя и вошел внутрь.

Цех, как цех, ничем не отличающийся от остальных. На каждой стене по три огнетушителя (с безопасностью на заводе был полный порядок, и Кряжин еще раз в этом убедился). Чистота и порядок.

– Проводите меня на склад готовой продукции, – убедительно попросил Кряжин исполнительного директора.

Тот бросил взгляд на Рылина, на Каргалина, не нашел никакой поддержки и вызвал кладовщика. Минувшая ночь была для Харина тяжелым испытанием. По всей видимости, исполнительный директор завода был человеком неглупым и понимал, что после некоторых открытий, сделанных Генеральной прокуратурой на заводе, в его судьбе предвидятся перемены. В отличие от соучредителей статуса неприкосновенности он не имел, управлял предприятием в их отсутствие, а это означает, что соучредители могут легко перевести стрелки ответственности на него. О событиях на Красноярском комбинате он также был наслышан, и тамошний управляющий уже был взят под стражу. Всю ночь жена отпаивала Владимира Павловича валерьянкой, и этот запах больного сердца раздавался теперь повсюду, куда Владимир Павлович заходил.

Усевшись в «Волгу», Кряжин, Пащенко и Пермяков двинулись вслед за «Мерседесом» директора и вскоре подъехали к огромному строению, напоминающему снаружи ангар для самолета «Конкорд». Самолета в нем не оказалось, зато при помощи того количества цемента, что был упакован в мешки и уложен на поддоны, можно было замесить раствор и еще раз залить Чернобыльскую станцию.

– А400, – пояснил Харин тихим и сиплым голосом. – Семьсот семьдесят тонн.

– Когда и в каком количестве планировалась следующая отправка материалов на Кавказ? – уточнил Иван Дмитриевич, впечатленный масштабами производства.

– Послезавтра в Махачкалу через Челябинск и Волгоград должны быть отправлены сто двадцать тонн. Две тысячи четыреста мешков по заказу Госкомстроя.

– По той же цене?

Харин кивнул и полез в карман за платком. Температура на складе была не низкой и не высокой, нормальной, влажность в норме, предназначенной для данного вида материалов, поэтому жест исполнительного директора Кряжин расценил как последствие очередного давления на сердце.

– Итого – тридцать шесть тысяч рублей криминальной прибыли, верно? – улыбнувшись, он подошел к Харину вплотную и завис над ним, как монументальный фонарный столб. – А если высчитать прибыль с продажи государству всего цемента, что здесь находится, ущерб казне составит сто шестьдесят одну тысячу пятьсот рублей.

Пащенко хранил спокойствие, Пермяков опять нахмурился, Харин выжидал. Цифры на всех подействовали по-разному. А Кряжин продолжал ходить по складу и рассматривать поддоны.

– Я сегодня всю ночь думал, Вадим Андреевич, – остановившись возле прокурора, Иван Дмитриевич кусал губы и был напряжен, как в бою, – над тем, что вчера нам говорили и писали Рылин и Каргалин. Сорок процентов, тридцать процентов... Кладовщик! Вооружитесь калькулятором, будьте добры. И высчитайте мне долю в сорок процентов от тридцати шести тысяч рублей.

– Четырнадцать тысяч четыреста рублей, ноль копеек.

Пащенко и Пермяков начали понимать, что происходит, и разница была лишь в том, что первый по-прежнему хранил покой, а второй стал проявлять признаки внешнего беспокойства.

– Я как вспомню про вексель в двести сорок миллионов, который находился в портфеле депутата Оресьева, меня в дрожь бросает, – сообщил Кряжин Вадиму Андреевичу. – А один из руководителей Госкомстроя Тылик рискует здоровьем и свободой за четырнадцать тысяч четыреста рублей? Какой жадный тип, вы не находите, Вадим Андреевич? Интересно, сколько ему нужно предложить, чтобы он взорвал земной шар? Двадцать тысяч рублей?

Харин не выдержал и стал искать по карманам что-то важное. Этим драгоценным для него предметом в эту минуту стал стеклянный стаканчик с нитроглицерином. Щелкнув в полной тишине склада крышкой, он, уже никого не стесняясь, стал рассасывать таблетку, как хулиган, укравший в гастрономе леденец.

Иван Дмитриевич отправил кладовщика к заводоуправлению, то бишь – подальше, и экскурсия продолжилась. Странно было видеть эту картину: впереди шел следователь Генеральной прокуратуры, следом исполнительный директор завода, позади двигались Пащенко и Пермяков. Колонна напоминала расстрельную, и узнать в ней приговоренного ничего не стоило.

В воздухе пахло специфическим, едва уловимым запахом цементной пыли и почему-то мазутом.

– Где та партия? – спросил Кряжин, резко останавливаясь и разворачиваясь к Харину. – Та, что должна быть послезавтра отправлена в Чечню?

Харину становилось плохо на глазах. Иван Дмитриевич все чаще смотрел на его губы и убеждался, что они сохнут все сильнее и к мгновению его последнего вопроса уже превратились в жерла пересохшего колодца в Каракумах. Первый признак наступающего инсульта.

– Позвоните в «Скорую», – попросил Кряжин Пермякова. – Пусть ее встретят у въезда на территорию завода. Встретят и направят сюда. А мы пока, Владимир Павлович, предпримем меры первой медицинской помощи. Во-первых, присядем.

Харину было наплевать на этику, он опустился на покрытый пылью бумажный мешок прямо в брюках от Понти. Пиджак ему, по всей видимости, тоже мешал, потому что он его стянул, как свитер, через голову. Кажется, кризис был близок.

– Где партия цемента? – настойчиво повторил Кряжин.

– Имейте совесть...

– Вы взываете к моей совести? – удивился «важняк». – Полагаете, что я зашел на этот склад, чтобы насобирать материал для своей больной фантазии?

Он тоже скинул пиджак. Только ему было не наплевать, и он аккуратно повесил его на один из выступов поддона, поставленного на попа́.

– Эти мешки? Эти? – он показывал пальцем наугад, стараясь привлечь внимание Харина.

Тот реагировать отказывался, и тогда Иван Дмитриевич привлек его внимание к себе. Присев перед ним на корточки, он вынул из кармана рубашки сигареты и сунул одну из них себе в зубы.

– Харин, вы на краю гибели. Я даже не физиологическую смерть в виду имею. За каждой поставкой стоит ваша подпись. И я знаю, что вы переживаете не по поводу мошенничества размером в четырнадцать тысяч рублей. Даже если учесть, что вы перегоняете на беспошлинных поездах чужой товар и тем зарабатываете на хлеб, ваше сердце не билось бы сейчас с такими перебоями.

– Вы читали, что писал Оресьев в Генеральную прокуратуру? – в разговоре пока участвовал один Кряжин, и эту невыгоду он решил развить в преимущество. – Читали, уверен. Я знаю о реакции завода на его заявление. В послании Павла Федоровича упоминается о том, как некоторые мудрые политики зарабатывают на войне колоссальные состояния. И даже упоминались, представьте, фамилии.Некто Пеструхин, некто Ежов. Знакомые лица? Думаю, что более чем знакомые. Павел Федорович обвинял их в финансировании террористов на Кавказе, а те, в свою очередь, демонстрировали перед Генеральной прокуратурой компромат на него. И, надо сказать, толковый компромат.

Пащенко устал и тоже сел на мешок напротив. Через минуту его примеру последовал и Пермяков. Молчание продолжалось, Харин молчал, в тишине ангара говорил лишь Кряжин.

– Есть проверенная прокурорская мудрость, господин Харин. Не придавай значения тому, что живые пишут о мертвых, внимательно вчитывайся в то, что о живых писали мертвые. И сейчас я с уверенностью могу сказать, что причину смерти Павла Федоровича Оресьева я нашел гораздо быстрее, чем организаторов и исполнителей его убийства. Но разгадка этого – лишь миг между прошлым и будущим. Так где о н о?!

Кряжин вскочил, заставив Пермякова вздрогнуть, а Пащенко лишь вяло хлопнуть ресницами, и снова завис над Хариным.

– Где оно, Владимир Павлович? Здесь? – подойдя к фигурно выложенной стойке мешков, он ударил по ней кулаком. Из-под руки вырвалось облако серой пыли и осыпало рукав его голубой рубашки. – Или здесь?

Пылью окрасился его второй рукав, но теперь, чтобы убедиться в этом, Пащенко и Пермякову пришлось повернуть головы – Кряжин находился уже в другом углу ангара.

– Мне плохо... – прошептал Харин.

Отряхнув рукава, Кряжин внезапно успокоился и махнул рукой Пермякову – на улице искали дверь в ангар и никак не могли найти. Врачи и кто-то из прокуратуры, судя по разговору.

– Владимир Павлович, – сказал Иван Дмитриевич, – материал об избрании вам меры пресечения уже сегодня поступит в суд. Больное сердце и адвокаты не помогут. Ведь вас поместят в специализированную тюрьму. Для больных. Там у вас будет предостаточно времени, чтобы подумать о моем интересе к мешкам. Окажу вам услугу: я буду ждать ваших правдивых показаний до обеда завтрашнего дня. А сейчас склад будет опечатан.

Июнь заканчивался, и сибирский климат обещал в середине лета настоящее пекло. Кряжин смотрел на небо и с жалостью думал о Вадиме Андреевиче и Пермякове, которым придется здесь остаться.

– Ты правду говорил? – спросил Пащенко, едва «Волга» выехала за ворота. – Ты знаешь причину смерти Оресьева на самом деле или это проговорка?

Кряжин покачал головой.

– Я знаю наверняка. Но у меня нет главного. Исполнителей его убийства. Тот случай, когда логика остается на заднем плане развивающихся событий. Обычно есть исполнители, – посмотрев по сторонам, Иван Дмитриевич вдруг вспомнил. – Где Харин проживает, ты говорил?

– На Крылова, в центре. В двадцати минутах ходьбы от твоей гостиницы.

Кряжин покачал головой. Что-то в его планах срасталось, и терновский прокурор имел возможность в этом убедиться. Лицо «важняка» из Москвы светилось каким-то странным огнем и было загадочно, как никогда.

– Вадим, дай команду, чтобы этот склад не охранялся.

– Охранялся – ты хотел сказать? – удивился Пащенко.

– Я не оговорился, – отрезал Кряжин. – У склада не должно быть ни одного мента. Они должны быть за забором завода и с внешней стороны заводоуправления. Но в одном из цехов, откуда видно склад, через полчаса уже должна сидеть толковая группа оперов и не высовывать носа. Не жалей ментов, если нужно, объясни начальнику вашего УВД позицию по этому вопросу Генеральной прокуратуры. А сейчас знаешь что?... Ты меня накормить обещал?

Вадим Андреевич улыбнулся, но ответил на это предложение странно:

– Что за «о н о» на складе?

– Дерьмо, Вадим Андреевич.

– Спасибо за откровенность, Иван Дмитриевич, – на этот раз Пащенко обиделся. Парадоксально, но именно последний эпизод свидетельствовал об установившихся доверительных отношениях. – Почему не стал вскрывать и обнаруживать? – прокурор не удивлялся, он просто пытался понять ход мысли коллеги.

– А если его там нет?

И это был более чем исчерпывающий ответ.

В гостиницу Иван Дмитриевич вернулся, когда часы в ее холле показывали половину шестого вечера. Своей беспримерной дотошностью и скрупулезностью Кряжин удивлял не только следователей Терновской области, давно привыкших к подобным манерам, но и самого Пащенко. Казалось, следователь из Москвы точно знал, куда нужно идти на незнакомом заводе, что смотреть и какие выводы делать. Находясь в городе всего два дня, он управлял расследованием, словно занимался этим в Тернове всю жизнь. Со стороны могло показаться, что у него есть хороший советник в делах, и многие при возникновении этой мысли тотчас косились на Пащенко, однако тот сам не понимал, как можно впрячь в одну повозку коня и трепетную лань и при этом находиться впереди.

Кряжин успевал везде, меняя стиль разговора, его тон и направление. Все зависело от того, кто перед ним находился, и почти мгновенное распознавание существа собеседника у многих вызывало невольное удивление. В разговорах он ошибся лишь дважды. Когда стал прокачивать главного бухгалтера по принципу допроса в условиях активного сопротивления и на второй минуте разговора у того на глазах появились слезы и когда добрых полтора часа разговаривал со статистической учетчицей. Выбил у последней совершенно точные признания, именуемые в бытовой криминалистике показаниями «в цвет», а после выяснилось, что дама находилась в полуторамесячной командировке и по последним семи поставкам в Закавказье просто ничего не могла пояснить априори. Однако эти ошибки были лучшим доказательством того, что Кряжин на верном пути. Главный бухгалтер «поплыл» гораздо раньше, чем Иван Дмитриевич рассчитывал, и стал давать полный расклад по всей финансовой документации и госзаказа, и попутных перевозок. С ним можно было обойтись меньшими нервами, просто распахнув перед ним Уголовный кодекс, но Кряжин ошибся, и вскоре ему пришлось успокаивать главбуха, чтобы тот пришел в себя и начал выдавать ясные мысли.

А как рыдал человек («...от семи до двенадцати...»), как терзался и страдал...

Со статучетчицей, несмотря на явный промах со стороны следствия, произошел казус из разряда досадных для руководства завода. Не имея представления о ситуации с госзаказом, она стала раскрывать технологию превышения цен в прошлом, что немедленно дало основание Кряжину озадачить Пащенко в этом направлении.

Поняв, что дело неблагополучно не только для завода, но и для их политической карьеры, Рылин и Каргалин, любители бардовского творчества Павла Федоровича Оресьева, пользуясь депутатской неприкосновенностью, убыли в Москву. Потеря завода могла обратиться в настоящую катастрофу, если бы в их отсутствие в столице начались пересуды политических противников. Иван Дмитриевич понимал, что рано или поздно это произойдет, поэтому по поводу отъезда не протестовал. Впрочем, он все равно не имел права ограничивать свободу передвижения депутатов Государственной думы. Будет или нет Генеральный ставить перед нижней палатой вопрос о снятии с Рылина и Каргалина этого статуса – вопрос второй. Сейчас на первом месте значился сбор необходимых для этого доказательств. Очень уж не хотелось Ивану Дмитриевичу, чтобы Генеральный в Думе выглядел, мягко говоря, неловко.

Зато никаких статусов, за исключением руководящих, не было у Харина и его команды, поставленной сопредседателями «Отчизны» во главе Терновского цементного завода. Уже в обед Харин – исполнительный директор, Фелофьянов – финансовый директор и Зайкин – директор коммерческий решением Центрального районного суда города Тернова были взяты под стражу. Оставался еще главбух, но на меру пресечения в отношении его Кряжин почему-то наложил мораторий. Точнее сказать, не применил меры, связанной с арестом. Пащенко ходатайствовал перед судом о подписке о невыезде, и суд это ходатайство удовлетворил.

– Финансовый кудесник все-таки, – предупредил Кряжина терновский прокурор. – Ядро орешка.

– Я знаю, – был ответ.

Наблюдая за ходом собственного расследования, Иван Дмитриевич все больше убеждался в том, что безнаказанность порождает все более чудовищные формы беззакония. Уверенность руководителей и учредителей цементного завода в том, что они недосягаемы, была столь велика, что к моменту приезда следователя они оказались совершенно беззащитны. Святая вера в то, что в их вотчину, являющуюся кормушкой высоких должностных лиц из Москвы, никто не сунет нос глубже, чем это ему позволят сделать, позволяла даже не делать приписок. Финансовая информация проходила в документах открытым текстом, ничуть не стыдясь самой себя и не маскируясь за подписками и подчистками.

Ни у кого, даже у Рылина с Каргалиным, не было сомнений в том, что если во время расследования убийства Оресьева следователь и коснется вопроса хозяйственной деятельности завода, то в Тернов будет направлен тот следователь, который будет не мешать, а помогать. Но приехал Кряжин. Иван Дмитриевич Кряжин, старший следователь Генпрокуратуры по особо важным делам, и уже через день его присутствия на заводе стало ясно, что высокие должностные лица не в силах помешать ему установить истину.

В шоке находилась не только пресса и рабочие. Собственно, изумлены поведением Кряжина были и в Думе, и в Генпрокуратуре. В нижней палате полагали, что со стороны Самого начался очередной штурм зарвавшихся нуворишей, на Большой Дмитровке просто удивлялись, на что еще невероятное способен Кряжин, если вручить ему дело о банальном «огнестреле». В Москве две недели назад убит депутат, и большую часть этого времени Иван Дмитриевич находится в Тернове, в городе этого депутата. Выворачивает наизнанку его бизнес и водворяет под стражу всех, кто в этом бизнесе участвовал.

Если на Ивана Дмитриевича на Большой Дмитровке косились с нескрываемым чувством профессионального уважения, то на Охотном ряду на Константина Константиновича и Сергея Мартемьяновича смотрели искоса уже по другой причине. Все больше с прищуром. И впору было делать ставки, сколько еще дней протянет руководство блока «Отчизна» на политическом поле страны.

Иван Дмитриевич зашел в гостиницу, бросил взгляд сначала на часы над лестницей, а уж потом на ряд широких кожаных кресел, стоявших у входа. Не мог не бросить, потому что мгновенно уловил запах знакомых духов и тех волн, которые владелица их излучала в его сторону.

– Оксана? – честно удивился Кряжин. – Как ты здесь оказалась?

Она была прекрасна. Еще прекраснее, чем вчера. Женщина сидела, утопая в кресле, и ее длинные обнаженные ноги, казалось, находились выше груди. От этой позы взгляды мужчин стекленеют, дыхание превращается в хрипение старенького трактора «Беларусь», ладони их влажнеют, а под серцем обрывается нить, связывающая мозг с аппаратом, контролирующим детородные функции.

Мягко встав из кресла, она подошла к нему и сказала, что ждет уже целых пятнадцать минут, что ее уже трижды приглашали в гостиничный ресторан и что администратор хам. Он не сводит глаз с ее ног, заставляя время ожидания тянуться еще дольше.

– Ты приглашал меня в гостиницу, – промолвила Оксана. – Но не сказал, в какую. Но в Тернове одна гостиница, где может остановиться уважающий себя мужчина. И я пришла.

И был ресторан. Коньяк был великолепен, музыка не раздражающей, официанты ловки, а кухня превосходна.

И был секс. Безумный, безудержный, развязный и тем более фантастичный. Оксана умела все, и Кряжин в минуты затишья ломал себе голову над тем, как ее муж, козел, после ночей с этой женщиной мог лечь на какую-то подругу. Этим сексом невозможно пресытиться, его нет нужды даже растягивать, чтобы продлить на будущее. Эта женщина жила в сексе, была его кудесницей, и, казалось, нет пределов ее силам и умению.

«Япония, – думал Кряжин, судорожно глотая сигаретный дым, – я был в Харькове. Они крикливы и вульгарны. Был в Одессе и Ростове, и там они обещают больше, чем способны выполнить. Меня везде тянули в храм, и не было нужды догадываться о том, что произойдет сразу после выхода из него. Но я никогда не был в Японии и, как мне кажется, много упустил. Демографическая катастрофа после бомбардировок в сорок пятом году превратила этих женщин в жриц любви. И этой лучевой болезнью они, думается, заражают даже приезжих секретарей-референтов».

– Я не думала, что социологи на такое способны, – призналась она, прижимая голову к плечу Кряжина. – Расскажи мне о социологах еще что-нибудь.

Кряжин пообещал подобрать тему к завтрашнему дню.

– Ты не останешься у меня?

Она поджала губы, выпустила из рук юбку и зарычала, как волчица.

– У меня заболел отец, – пробормотала Оксана, не выпуская из зубов кусок мужского бока. – Я же говорила тебе... Он плох, мне нужно быть рядом, Ваня, прости...

– Ты не говорила, что с ним произошло, – напомнил Кряжин. – Быть может, я могу оказать помощь?

Она уткнулась в него тоскливым взглядом, провела рукой по груди и тихо обронила:

– Ты социолог, а не кардиолог. Папа лежит в больнице с обширным инфарктом, и он уже второй по счету. Врачи говорят, что осталось недолго.

– Если беречь человека, то третий приступ, бывает, приходит через годы, – возразил Иван Дмитриевич.

Она покачала головой и натянула юбку через голову.

– Не в нашем случае. Он руководит предприятием, оставлять работу не собирается, хотя все знают, что к ней он уже не вернется.

Кряжин дождался, пока она оденется, соберет вещи и наступит момент прощания. Этот момент наступил, он послушно подставил для поцелуя губы и только после этого спросил:

– Ты не жалеешь о том, что сделала?

– В смысле? – встревожилась она.

Он ждал долго, но, когда это стало похоже на вечность, добавил:

– О сегодняшней ночи не жалеешь? У этой ночи могут быть последствия, верно?

Она рассмеялась. Еще не было случая, чтобы японские презервативы поставили ее в затруднительное положение. Поцеловала еще раз и ушла.

А Кряжин покосился на огромное зеркало на стене, подошел к нему и стал разглядывать свое лицо. Он еще неплохо сохранился для своих лет. Впрочем, почему – сохранился? Что это за слово такое – сохранился? Его можно применить к останкам мамонта в Омске, а не к сорокадвухлетнему мужчине. Он замечательно выглядит, и это зеркало, видевшее в эту ночь многое, является тому свидетелем.

Он снова улегся на кровать и взял с тумбочки часы. Половина седьмого утра. И этот наступивший день будет самым трудным. Там, где неприменимы профессиональные навыки следователя, начинается сцена.

Ведь он так и не узнал, кто убил Оресьева. И, хотя теперь точно знает, кому была выгодна смерть одного из лидеров «Отчизны», это не есть прямое доказательство исполнения заказа убийства по найму. Тернов и улицу Резниковскую не увязать воедино до тех пор, пока не будет найден убийца. И его желание превратить догадки следователя в прямые доказательства.

Вот так день сегодня будет у Кряжина. Не дай бог кому так прожить. Впрочем, не отголоски ли это пространственно-временной деформации? Один раз такое двадцать второго июня уже было...

Часть третья

Глава первая

Сама по себе версия пуста, как пересохший стакан на окне комнаты одинокого алкоголика. На этот стакан, не вставая с кровати и умирая от жажды, можно смотреть вечность. Чем дольше он будет стоять неподвижно и чем длительнее период похмелья, тем хуже тому, кто взирает на собственную беспомощность с высоты собственного дивана. Стакан не заполнится живительной влагой сам по себе. Для того чтобы испить, необходимо предпринять целый комплекс мероприятий. Во-первых, встать, во-вторых, подойти к холодильнику, в-третьих, вынуть из него емкость с жидкостью.

Но, о горе, холодильник пуст! И начинается долгий путь от пустоты к истине. У кого могут быть средства для покупки жидкости? У Коли-хромого? У Маркела Харитоновича? Сомнительно, что у них может что-то остаться после вчерашнего, но пока с ними отсутствует визуальный контакт, обратное не доказано.

По форме путь следователя к истине мало отличается от пути алкоголика к розыску наличности. Разница лишь в существе. Версии только тогда превращаются в истину, когда практическая проверка докажет существование всех необходимых следствий, выходящих из общей и частных версий.

Кряжин шел по этой дороге уже десять дней, и до конца срока предварительного расследования оставалось еще пятьдесят. Сколько из них уйдет на очные ставки, повторные допросы и повторные экспертизы, неизвестно, но это не суть важно, если очерчен круг виновных в преступлении лиц и не остается ни одного темного пятна.

Сегодня Иван Дмитриевич вышел из гостиницы на двадцать минут раньше обычного прибытия Вадима Андреевича. Закинул за спину пиджак, прошелся по небольшой площади перед гостиницей и разместился на лавке. Утро в отличие от вчерашнего выдалось на редкость приятным. Солнце светило, но не жарило, освежал ветерок, опять пахло зеленью, и в этом эпицентре накопления жизненных сил даже не хотелось курить.

Мимо прошлись две женщины и с интересом рассмотрели скучающего мужчину. Особенно приятным для Кряжина было то, что возраст их не превышал двадцати пяти. Когда в сорок, по мнению большинства специалистов, у мужчин начинается вторая молодость, и они начинают совершать безрассудные поступки ради молодых особ, приятно осознавать, что не ты рвешься к новому, а на тебя смотрят как на новое. Женщины прошли и явно унесли с собой чувство разочарования от того, что кого-то из них не остановили для случайного разговора. Хороший сегодня был день. О том, что будет дальше, Ивану Дмитриевичу думать пока не хотелось.

Пащенко приехал, и по нему впору было проверять часы. Ровно в девять часов.

– Куда сейчас, Иван Дмитриевич? – спросил прокурор, когда закончилась пора приветствий.

С каждым часом этот человек нравился Кряжину все больше, и, если бы не твердое убеждение в том, что обзаводиться друзьями опасно, он, пожалуй, решился бы на дружбу.

– Поехали на завод, Вадим, – после короткого раздумья сказал Иван Дмитриевич. Повспоминал что-то и решительно заключил: – Да, туда. Главбух с признаниями в прокуратуре не появлялся?

Оказалось, что нет. По всей видимости, он занимался дома релаксацией после вчерашних арестов. Сейчас сидит и думает, почему его пронесло. Пусть думает. Вчерашним днем главный счетовод цементного завода оказался замкнутым, и идти на контакт отказывался изо всех сил. Вот пусть сейчас Харин, Фелофьянов и Зайкин в камерах сломают мозги в догадках, почему они, откровенные со следствием, на киче, а твердолобый бухгалтер на свободе. Додумаются, надо полагать. Но первым, право слово, догадается сам главный бухгалтер. Это должно сбить с него спесь, не первый он у Кряжина. И не последний, надо полагать.

На третьем этаже заводоуправления их встретили хмуро, но уже не так воинственно, как в первый визит. Управленцы были подавлены, и по лицам можно прочитать вопрос: кто следующий? Следующие в планы Кряжина пока не входили, со средним звеном предприятия работали следователи Пащенко.

И уже в холле, являющемся одновременно залой для совещаний, из которой уходили коридоры с кабинетами, начались удивительные события. Еще сутки назад на этом месте Кряжин разводил руководителей, а Пащенко занимался «подработкой». Сейчас зала почти пустовала, если не считать розового главного бухгалтера («С чего это у него адреналин прет?» – подумал Вадим Андреевич) и нескольких работников финансового отдела. Удивляться терновскому прокурору было чему, ибо, по его мнению, лысоватый товарищ, подписывающий все документы финансовой отчетности, на данный момент должен был лежать дома, смотреть «Вести» и менять на лбу мокрое полотенце.

– Иван Дмитриевич, – по-лисьи протиснулся тот сквозь стулья и приблизился к московскому «важняку». – Я могу попросить вас об одолжении?

– Смотря о каком, – заметил Кряжин. – Если об изменении вам меры пресечения с подписки о невыезде на содержание под стражей, то ничего не выйдет. Не вижу к тому оснований. Пока.

– Нет-нет, – зарделся главный бухгалтер. – Можно составить с вами разговор тет-а-тет?

– Созрели? – Кряжин пожевал губами и двинулся в кабинет соучредителей, ведомый подсказкой руки собеседника. – А вчера так упорствовали...

Кряжин сел на первый попавшийся стул и в очередной раз отметил его качество: мягкий, удобный, пригодный что для совещания, что для работы за компьютерным столом. Главбух разместился неподалеку, выложил перед собой пухлую папку и стал проявлять признаки беспокойства.

– Будет вам, – вошел в его положение следователь. – Начинайте с главного. Вчера, к примеру, стоял вопрос о подписании ряда платежных документов. Не начать ли нам с этого?

– Видите ли... – сказал главбух, и в воздухе почему-то запахло озоном. Такой разреженный воздух случается лишь перед грозой либо под кислородной маской. Непогоды за окном не предвиделось, маски рядом тем паче, и потому не стоило усилий догадаться, что носитель грозы сам главбух. Кряжин служил в прокуратуре, что называется, не первый день, а потому подобное поведение расценивал не иначе, как раздумье перед широким жестом. Имея на челе подобный оттиск задумчивости и беспрерывную беготню глаз, люди обычно выхватывают нож или вынимают из-под полы топор. Хлюпик главбух топор донести до третьего этажа вряд ли смог бы, но вот папка, лежащая к нему под углом, опаску внушала.

– Гражданин Жиров, ваше поведение начинает меня расстраивать.

Главбух подумал еще чуть-чуть. Сложно, очень сложно действовать по указаниям, не имея с руководителями непосредственного контакта. Опять же, чего ожидать от этого монстра из Москвы, для которого ничего святого нет? Но самый главный вопрос: им-то хорошо, с них взятки гладки, а что может статься с ним, главным бухгалтером крупнейшего в Сибири предприятия?

– У меня есть кое-что вам показать.

– Начинайте прямо сейчас, – в тон ему ответил Кряжин.

Очевидно, этого Жирову и не хватало. Сразу после слов Ивана Дмитриевича он оживился, с лица сползла маска тяжелого раздумья, и он зашустрил руками в папке. Предмет был угловатый, явно не предназначенный для переноски в плоской таре, а потому вынимался с трудом. Наконец, главбух победил, и видеокассета стандарта VHS выползла на стол.

– Что это? – спросил следователь.

– Сейчас увидите.

Теперь становилось понятно, почему Жиров приглашал «важняка» именно в этот кабинет. Он был единственный, укомплектованный видеодвойкой на стенной панели, из всех имеющихся.

Кассета заехала внутрь, экран немного покапризничал, кривя душой, и вдруг вспыхнул свет.

Небольшое помещение, оборудованное полутораспальной кроватью, телевизором, холодильником, столом и прикроватной тумбочкой.

По всей площади пола разбросаны вещи, а на кровати он и она. Что это был за секс... Даже непрофессионал догадался бы, что эти двое знали, что делали. Женское тело – само совершенство, податливо двигалось в такт движениям мужчины, копна каштановых волос то и дело взметалась вверх... Это было похоже на танец смерти, последний танец в жизни, после которого об этом останется только память...

Изображение было не ахти какое, однако не было необходимости привлекать компьютерную расшифровку, чтобы установить лица, сходящие с ума друг от друга в этой безумной пляске.

Кряжин еще сегодня ночью подумал, что такой ночи у него не было никогда. Эти слова теряют вес сразу, как произносятся вслух, но он не говорил их, лишь подумал об этом. Оксана была великолепна. Даже сейчас, глядя на ее точеное тело, Иван Дмитриевич вынужден был признать, что волнуется. Тот ночной азарт еще не отпустил его, он был еще под его властью, но главный бухгалтер цементного завода, не сводящий со следователя глаз, понимал его вожделенный взгляд на экран по-своему.

Решив, по всей видимости, что пары минут достаточно, он поднял со столешницы пульт и отключил изображение. После чего, сочтя свой служебный долг исполненным до конца, устало сел рядом с Кряжиным. Он сделал... Как ни боялся он этого, он это сделал. Процесс пошел, и теперь деваться некуда. Стыда, кстати, он не чувствовал вовсе. Для собственного утешения вспоминал предыдущие дни, откровенные издевки над ним со стороны гостя из Генпрокуратуры, его коварный замысел сломать бухгалтерскую душу посредством выставления в дурном свете перед руководством (ночь раздумий по рассмотрению меры пресечения не прошла для Жирова даром), и чем дольше он об этом думал, тем злорадней было ему наблюдать за процессами, происходящими в душе следователя.

Когда экран снова стал темным, Кряжин посмотрел в окно и подпер рукою голову. Кажется, у него даже сердце забилось медленнее – до того редки стали моргания. Что он думал в этот момент, что просчитывал, Жирову было не понять. Главное, чего добился главный бухгалтер, это растерянность. Она светилась на лице «важняка» мертвенной бледностью и стопорила процесс соображения. Заметив эти превращения, главбух решил не медлить.

– Вы, конечно, не Генеральный прокурор, Иван Дмитриевич, – заметил он. – Однако, если эта пленка окажется в Государственной думе... А там, заметьте, находятся очень большие знатоки этого жанра, ценители, так сказать... Новую серию «Терминатора» они не откажутся посмотреть даже при условии неохоты заниматься подобной рутиной...

– Короче, – перебил Кряжин.

Лицо Жирова, еще сутки назад претерпевавшего квалифицированную трепку, воссияло радостью.

– Вот этого не надо, Иван Дмитриевич. Не надо, следователь. Баб на службе харить, это вам, знаете...

– А где ты, умник, прочитал, что, состоя на службе в прокуратуре, запрещено баб харить? Все, о чем свидетельствует данная пленка, это доказательство присутствия у старшего следователя Генеральной прокуратуры половой потенции, – вытряхнув из пачки сигарету, Кряжин сунул ее в рот. – Главное, чтобы ее еще и на главбухов хватало, вот в чем суть. Я вот сейчас смотрю на вас и вижу – хватает.

Щелк! Пошел дымок...

Жиров выглядел так, что, казалось, покрылся маслом. Такого удовольствия на лицах людей Кряжин еще не встречал. Гнев видел, подлость сразу различал, но чтобы вот так лосниться от одного удовольствия сделать гадость...

– Иван Дмитриевич, вы не просто с женщиной любовью занимались, – нравоучительно произнес главбух. – Вы с дочерью директора цементного завода Харина Владимира Павловича развлекались.

Кряжин оцепенел и, не глядя на собеседника, смял в кулаке сигарету.

– Вот видите, – довольно оценил жест Жиров. – Гадость какая... Женщина пришла к вам, как человеку, умеющему понимать и прощать. Пришла в гостиницу, чтобы спросить, что происходит с отцом. Сразу после вашего звонка Хариным домой, кстати. Номер вашего мобильного на АОН высветился, так Харины этот телефон сейчас даже отключили, берегут, чтобы сохранился. Авось пригодится когда. Но вы себя в гостинице так повели, что ничего другого, кроме как поддаться, бедной женщине уже и не оставалось.

– Что-то я не заметил в фильме, чтобы она упиралась, – глухо проронил следователь.

– А об упорстве речь и не идет, – Жиров поднялся, подошел к видеосистеме и вынул кассету. – Речь идет о безвыходности. Женское сердце, товарищ следователь по особо важным делам, оно доброе, но глупое. Ради больного отца дочь будет кричать от восторга даже тогда, когда человек ей омерзителен. Такие дела. А что касается свидетелей... Администратор гостиницы видел, как женщина ждала вас весь вечер. При этом она была взволнована, и волнение то никак нельзя отнести за счет предполагаемых удовольствий. И он же видел, как она в начале четвертого утра выскочила из вашего номера. При этом у нее был такой вид, словно вырвалась из клетки с тигром.

Кряжин вытряхнул вторую сигарету.

– Будет вам. С тигром... Не льстите. Кстати, я не понял, ваш администратор – практикующий сексопатолог, что ли, раз с ходу определяет по лицу женщины отсутствие вожделения? И с чего вы взяли, что существует причинно-следственная связь между ее сексом со мной и уголовным делом, которое я расследую?

Жиров зашелся от восторга. Следователь, на самом деле, из умных. Главбуху даже не пришлось ломать голову над формулировкой, которая только что вылетела из уст Кряжина. Именно в этом и заключалась самая большая для Жирова проблема. До этого момента он и сам толком не понимал, какая тут может быть взаимосвязь. Шантаж – не его стихия. Вот если бы цифирки где подлатать, тут – другое дело. Но адвокаты Рылина и Каргалина передали из Москвы инструкции: делай то-то и то-то. Обратись к этим людям, они помогут и сделают все в лучшем виде. Жиров просил еще и шантажиста путевого, чтобы тот и это сделал в лучшем виде, мол, опыта маловато, сердцем слаб, но соучредители-сопредседатели настояли. Хочешь, сказали, кашу с маслом жрать – помогай гречку сбирать.

– А у меня еще кое-что есть.

На этот раз на столе появился цифровой диктофон. С его выемкой проблем не было, он был слишком мал для того, чтобы где-то застрять.

«...Отец сейчас один, а мама при нем страдает еще больше...»

«... Папа лежит в больнице с обширным инфарктом, и он уже второй по счету. Врачи говорят, что осталось недолго...»

«Ловко, – подумал Иван Дмитриевич, – вырванные цитаты из разговора с заглушкой основного контекста фоническими дефектами. При профессиональном подходе к делу можно сляпать неплохую вещь. Но где она в гостинице диктофон прятала? В сумочке, что ли?»

– Не слышу в этой записи ни слова о цементном заводе и просьбах исправить его положение, – заявил следователь.

– А зачем это будет нужно при квалификации компетентными органами поступка следователя? – поджал губы Жиров. – Вы, кажется, не понимаете, Иван Дмитриевич, и оттого я вынужден признать, что отдавал вашему уму лишнюю признательность. Кому нужно будет выяснять: с какой целью? Связано ли с заводом? Имело ли место понуждение к вступлению в эту...

– Половую связь.

– Да! – благодарно качнул головой Жиров. – Связь! Когда кассету прокрутят перед законодателями, никто такими подробностями даже не станет интересоваться! Следователь Генпрокуратуры сношается с дочерью директора завода, которого посадил! Юридические нюансы – прочь! Да здравствует мораль и этика поведения государственных служащих! Вам, кстати, сколько до пенсии осталось?..

До пенсии Ивану Дмитриевичу оставался год. Ровно один год. Жиров зря спрашивает, он знает. Смысл разговора сводится к тому, что о Кряжине эта «бригада» знает уже практически все. Не знали бы, стращали бы женой. И заканчивать карьеру на подиуме Государственной думы в качестве опустившегося до животного инстинкта самца Кряжину не улыбалось. Вместе с этим не улыбалось и выполнять те указания, которые, по всей видимости, должны будут сейчас поступить от главбуха.

Чего греха таить: Иван Дмитриевич понял, что из двух бед сейчас придется выбирать наименьшую. В положении, подобном сегодняшнему, когда на коне скакал кто-то другой, а он бежал следом, следователь оказывался впервые за долгие годы службы. Но такой момент наступил.

Его поймет любой, кто бывал на его месте. Что такое приписки? – светилось на его лице, когда он сидел, понуро свесив голову, и качал носком туфли. Ерунда эти приписки. И ради этого терять все? Он стольких призвал к ответу и стольких еще призовет по своим, «особо важным», что рано или поздно должен был наступить момент, когда ради большего следует потерять малое, совершив, таким образом, грех. Или лучше заработать репутацию опустившегося до казенного принуждения женщины к физической близости чиновника?

Оксана... Кто бы мог подумать? – радостно читал Жиров на лице следователя.

Но как она была хороша!

– Ладно, Жиров, опустим эмоции. Чего вы хотите?

– А вот это уже по-нашему, – окончательно успокоившись, подтвердил главный бухгалтер.

Глава вторая

Пащенко был немало удивлен, когда вышедший к машине Кряжин попросил снять со склада готовой продукции наблюдение.

– Вы шутите? – едва слыша самого себя, прошептал прокурор.

– Выполняйте, Вадим Андреевич. Если вам понадобится подтверждение из Москвы, я его вам подготовлю.

Они расстались у входа в гостиницу. В обед Кряжин позвонил Пащенко в прокуратуру, когда тот уже отдал распоряжение и сейчас ломал голову над тем, что происходит.

– Пришлите ко мне водителя. Я передам материал для освобождения из-под стражи Харина.

На этот раз Пащенко не удивился. Все для него стало на свои места. Он многих видел и со многими переобщался. Из Москвы кто только не приезжал: и «важняки», и комиссии, и надзорные деятели... Просто к каждому нужен свой подход. Да еще и у каждого приезжавшего свой подход к работе. Некоторые откровенно валяют ваньку вместо проверок, другие работают, копаются, ничего не находят, о чем и рапортуют, и уезжают, не взяв с истории ни гроша. А третьи, такие, как Кряжин, в первый же день своего присутствия раздувают меха, устраивают настоящий пожар, а после, когда всем вокруг становится ясно, для чего сие делается, спускают пар. Но уезжают, как правило, не с пустыми руками. В Тернов, например, однажды приезжала проверка из Москвы, потому как Судебный департамент при Верховном суде сильно взволновала история одной судьи, поведавшей Москве технологию расправы над собой, беременной. Судью ту, вместо того чтобы предоставить ей отпуск по беременности и родам, уволили. Просто тупо уволили, не выплатив при этом, кстати, «отставных». Налетели, как стая шакалов, местный Судебный департамент, областной суд, квалификационная коллегия и учинили расправу. Ну, не хотела судья быть зависимой от сучки-председателя, и все. И тогда команда налетела и расправилась. На время, правда, расправилась, пока ее саму к колоде не подвели, но это другая история. А тогда налетели. Судья пожаловалась в Москву, и оттуда, ведомая чувством долга, пожаловала делегация из Судебного департамента. Покуролесили в Тернове, у председателя областного суда Лукина в бане попарились, язя поудили, набрали средств на обратный путь и уехали.... Но жути, надо сказать, нагнали поначалу немало. Словом, прямо-таки возникло желание начать уголовное преследование в отношении председателя областного суда Лукина за вовлечение работников Судебного департамента в занятие проституцией. Но у этого сухопарого старца, красящего волосы, который в процессах иногда, говорят, даже попукивает, со столицей хорошие отношения. Друга он, говорят, не забудет, если с ним подружился в Москве. Соответственно, и московские друзья не забывают.

Вот и Иван Дмитриевич, дай бог ему здоровья, поплыл. Дурку валять начал: наблюдение сними, посаженных выпусти. Может, еще и дело по факту убийства Оресьева прекратить за отсутствием события преступления? Впрочем, это уже не дело Пащенко. Это дело Кряжина, а ему, как можно было убедиться, видней. Странно, правда, почему из троих только Зайкина решил освободить. Коммерческого директора, которого сам же расколол до седла и подписаться под каждым словом заставил. И сейчас эта рвань душевная пришла в прокуратуру и с порога грозит обратиться в Страсбург за защитой своих прав. Мол, унижали, третировали морально. Мол, сильно. Оттого и рассказывал омерзительные вещи в отношении себя. И обещает каждому Сеньке по шапке.

Смотрел в этот момент Вадим Андреевич и диву давался. Если Ивана Дмитриевича отблагодарили, почему тогда Зайкин так старается? Но уже на следующий день все выяснилось. Приехал из Москвы Каргалин (Рылин хотел тоже, но блочные дела не отпустили), поблагодарил Ивана Дмитриевича за пойманную на ниве следствия нить и посетовал на то, что у Харина-де сердце вот-вот остановится, а у Фелофьянова камень в почках. Кто ему туда его засунул в следственном изоляторе и через что, Пащенко так и не понял. Он видел Фелофьянова на раутах у мэра и на праздниках города. Мужик пышет здоровьем, и что ему менее всего грозит, так это почечные колики. Но Кряжин усиленно представляет события так, будто Фелофьянов радеет за завод, и щебень производит исключительно ради авторитета завода. Еще бы: он в тюрьме, завод стоит, камень не долбит и в Закавказье, войной измученное, не направляет. А вот если бы все, как он, по камню с почки...

– Мы довели поезд до границы с областью, – сообщил прокурору Пермяков. – Дальше не наша вотчина, а команду на взаимодействие с коллегами мы не имеем. На перегоне Белозериха поезд встретила группа людей сомнительной наружности и пошла на микроавтобусе параллельным с путями маршрутом. В общем, ушел цемент.

Прокурор долго думал, чем объяснить такое бездействие и полярное отношение к делу Кряжина, и дважды порывался позвонить в Москву. Не нравились отношения московского «важняка» с заводскими ворами Вадиму Андреевичу, ох, не нравились...

Позвонить он все-таки решился. Но сделать это принял решение не ранее, чем поставит в известность Кряжина.

Кряжин... Произнес эту фамилию Вадим Андреевич вслух и диву дался, как не распознал по ней суть хозяина. Иван Дмитриевич и есть самый настоящий Кряжин.

– Ну, так как продвигается расследование убийства Павла Федоровича? – полюбопытствовал Каргалин, заходя в собственный кабинет и с ходу бросая портфель на диван. Диван был хорош, кожаный, замок портфеля чиркнул по нему, оставив длинную царапину, но Сергей Мартемьянович в отличие от Ивана Дмитриевича не обратил на это никакого внимания.

Интересная картина вырисовывалась. Еще два дня назад Кряжин заводил в этот кабинет руководителей завода, а теперь сидит в нем часами один, а те же руководители приходят к нему тогда, когда сочтут нужным. И вроде как не следователь теперь главней, а наоборот.

– Может, вместе версии прорабатывать начнем? – предложил Сергей Мартемьянович деморализованному следователю.

– А вы разве что-то недосказали ранее? – удивился Кряжин.

Каргалину на это совершенно... Как бы это тактичней выразиться. Все равно, что ли? Он раскуривает сигарету, сбрасывает с себя пиджак и по-свойски усаживается напротив.

Два месяца назад Павел Федорович (по поручению блока! – заметьте, Иван Дмитриевич!) направлял в Генеральную прокуратуру запрос с целью выяснить, как хозяйственная деятельность цементного завода на юге России – конкурента Терновского завода – связана со вспышками активности бандформирований. Павел Федорович указывал точные дни отправки цемента с завода соучредителей партии «МИР» и соотносил их с терактами в стране. Только успеет Ежов и Пеструхин направить куда-то продукцию, как недалеко от той ветки, по которой проходит маршрут, случается то взрыв электрички, то обвал дома. По ветхости, надо думать.

Писал? Писали. А Любомиров что сделал? Любомиров похерил запрос и доселе не дал ответа. А Павла Федоровича, на всякий случай, убили. Пока Любомиров доследственную проверку ведет. И кто следующий? Он, Сергей Мартемьянович, или Константин Константинович?

Думай, следователь, решай. Ты сюда зачем прибыл? Мотив убийства Оресьева искать? А чем занимаешься? Порядочных людей до инфаркта доводишь, крышу «МИРу» мастеришь, заводишь следствие в тупик.

– По вашей теории получается, к убийству Павла Федоровича причастны Пеструхин и Ежов? – удивился Кряжин. – Если бы это было так, то вы с Константином Константиновичем уже давно бы лежали рядом и снизу смотрели, как трава растет. Не срастается.

– А вы постройте правильное умозаключение, – не соглашался Каргалин. – Чтобы срасталось. Проверьте руководителей «МИРа» на связи с милицией. Не могут же они так смело действовать, не имея властной поддержки. В любом случае следствие идет, а менты, простите, ищут. А вдруг найдут? Тогда как? Значит, менты из преданных, а потому и искать будут так, что лучше не искать, чем к ним обращаться. В общем, так, Иван Дмитриевич. Кассета уже в Москве, а нервы у людей на пределе. Честно говоря, нам бы очень хотелось, чтобы в Генпрокуратуре остался работать следователь, с пониманием относящийся к нашим проблемам.

Каргалин, по всей видимости, куда-то торопился. Курил урывками, стараясь успеть между окончаниями собственных предложений. Смахнул с кресла пиджак, с дивана портфель и стал прощаться. На пороге, не выдержав, остановился.

– Вашего брата все история не учит. Кажется, уже более примерного примера, чем был пяток лет назад, не сыскать. Нет, на том же самом месте...

Кряжин оторвался от бумаг и поднял тяжелый взгляд на соучредителя.

– Главный урок истории заключается в том, что люди не выносят из истории никаких уроков.

По всему было видно, что работа следователя Генпрокуратуры Кряжина в Тернове подходила к концу.

– Проверьте руководителей «МИРа»... – пробормотал он, оставшись один. – «МИР», МУР... Мура одна, короче.

Сказал и осекся. Вспомнил Харина. Человека, живущего эмоциями сегодняшнего дня. Он потому и молчит, о чем его ни спроси, потому что знает за собой большой грех – языком сначала метет, а потом думает. Правильно Кряжин рассчитал, перегородив реку, правильно. В положении безвыходности всю воду руководителям завода сейчас приходится сливать из русла водохранилища в реку через один, едва приоткрытый шлюз. Не самый лучший и не самый крепкий, однако это единственный на сегодняшний день.

И случилось то, на что Иван Дмитриевич рассчитывал. Шлюз дал течь, грозя прорывом дамбы. Только что дал течь, две минуты назад. Харин, окрыленный удачей, сорвался.

Правы были предки. Для тех, кто не знает, в какую гавань следовать, попутного ветра не бывает. Обвисший парус Кряжина стал наполняться ветром.

Следователь вдруг на секунду замешкался, сунул руку в один карман, в другой, чертыхнулся и нашел трубку в третьем. Около минуты он манипулировал с кнопками, после чего не глядя потянулся к трубке харинского стационарного телефона.

– МУР? Это Кряжин, из Генеральной. Мне срочно нужен Гариков. Пусть перезвонит мне на мобильный, номер он знает.

Не может быть... Всего ожидал Иван Дмитриевич, но только не подвоха, о котором сейчас думал. Впрочем, это пока только лишь предположение, не закрепленное доказательствами. А вера без дел, как известно, мертва. Даже вера в худшее.

Гариков позвонил через три минуты.

– Иван Дмитриевич, здравствуйте! Я сейчас один, Смайлов на выезде...

– Стоп, стоп... – перебил Кряжин. – Ну-ка, опер, быстро вспоминай. Когда ты узнал о том, что обнаружена машина с мертвым Яниным?

– Нет, – запротестовал Гариков, – мы сначала не знали, что там Янин.

– Ты вопрос понял? Я интересуюсь точным временем, когда вы со Смайловым узнали, что у дома стоит красная «восьмерка».

Секундная пауза, и Гариков сказал:

– Пришел Игорь, сказал, что в дежурке ему сообщили об искомой или похожей на нее машине, и мы тотчас выехали на место. А что касается времени... Я был на совещании у начальника отдела, совещание началось в семнадцать часов. Начальник посмеялся, сказал, что мы со Смайловым нынче на подработке у Генеральной прокуратуры, и тотчас отправил на работу. В кабинет я вернулся в начале шестого вечера, почти сразу приехал Игорь... Думаю, Иван Дмитриевич, было семнадцать часов десять минут. В половине шестого мы уже были у машины с трупом Янина.

– Спасибо, – Кряжин попрощался и нажал на рычаг пальцем. Трубку, однако, класть не стал, вместо этого набрал еще один номер. – ГУВД? Это Кряжин, из Генеральной. Спасибо, что помните... Костычев, я хочу знать время, когда вы зарегистрировали сообщение несовершеннолетнего со Смоленской улицы об обнаруженной им под своим балконом девятнадцатого июня красной автомашине «ВАЗ».

«В 17.04», – вывело перо Кряжина на листке бумаги.

Рядом лежал телефон. Стоило лишь посмотреть на уже открытый список принятых телефонных номеров за все время нахождения в Тернове, и мысль можно было бы закончить. Но Иван Дмитриевич откинулся на спинку кресла, прикурил сигарету и стал смотреть на телефон издали. Лист был расчерчен на три графы. В первой значилось: «Сообщение в ДЧ: 17.04». Во второй: «Информация Гарикова: 17.10». В третьей пустовало место для цифр, но графа уже была обозначена. «Поступивший в Тернов звонок от Смайлова». Когда нужно тянуть время и изображать ущербного, лучше всего рисовать или играть в тетрис. Заниматься компьютерными стрелялками в таком положении, в котором он находился, Кряжин позволить себе не мог. Не по-человечески это как-то выглядеть будет, что ли. А вот рисовать, то есть писать, не торопясь, выводя каждое слово, – можно. Чем, собственно, Кряжин и занимался после ухода Харина.

Но последнюю графу все-таки нужно было заполнять. Она не могла пустовать вечно. Не выпуская из зубов сигареты, Кряжин по-шоферски прищурился, разглядел на табло цифры и перенес их на бумагу.

Звонок Смайлова об обнаруженной машине поступил Кряжину в Тернов, если верить доселе безупречному «samsung», в 16.52.47.

Есть люди, которые решение сложной тригонометрической функции видят быстрее, чем выстраивают формулу первого шага ее действия.

Сорвав с аппарата трубку, Кряжин уверенно набрал номер. Привычные одиннадцать цифр, из какого бы города он ни звонил. Они были забиты в память следователя, как собственный домашний телефон.

Начальник Московского уголовного розыска взял трубку сразу и, казалось, представился раньше, чем она оторвалась от телефона. «... иков», – донеслось лишь до слуха Ивана Дмитриевича.

– Виктор Кузьмич, это Кряжин.

– Здравствуй, Иван Дмитриевич! – обрадовался Сотников. – Как здоровье? Что-то ты совсем моих ребят замордовал. Толк-то хоть предвидится?

Главный в МУРе, по старой оперской привычке, лукавил. Перспективу расследования убийства Оресьева он знал не хуже Кряжина, хоть и был лишен информации в некоторой ее части. А жаловаться на «мордование» подчиненных со стороны другой структуры входит в круг обязанностей таких лиц, как руководители. Так что никаких конкретных претензий, все как обычно.

– Виктор Кузьмич, где сейчас находится Смайлов?

– На выезде, – удивился тот. – А что случилось?

– Пока ничего. Немедленно изолируй Гарикова от Смайлова. Виктор Кузьмич, немедленно!

– Зачем Смайлова изолировать от Гарикова? – искренне изумился начальник МУРа.

– Не Смайлова от Гарикова, а Гарикова от Смайлова! Вызови Андрея к себе, но только не дай им возможности встретиться в ближайшие пять минут! Я перезвоню позже, через десять минут.

И повесил трубку. По виску Кряжина скользнула капелька пота, и мерзко заныло под сердцем. Кто сказал, что следователи Генпрокуратуры отличаются от обычных людей? Они ничем от них не отличаются: так же болеют с похмелья, и так же, как у остальных, у них режет под сердцем в минуты опасности.

Пошарив в карманах, Кряжин разыскал упаковку валидола.

Хрястнул ею, выдавливая таблетку, за этим занятием его и застал Пащенко...

Гариков, удивленный звонком «важняка», продолжал сидеть в их со Смайловым кабинете и рассматривать стену. Секретный рапорт о встрече с агентом лежал на столе, оставалось лишь поставить на нем подпись и отнести шефу. Но ручка на бумагу не ложилась, мысли были заняты звонком Ивана Дмитриевича, заставшим опера врасплох.

Он стал забывать о нем лишь тогда, когда среди десятков шагов в коридоре узнал знакомые. К кабинету подходил Игорь Смайлов, также проведший два последних часа со своим «человеком». Общаться с агентурой в последнее время приходилось все чаще, оттого терялось рациональное зерно этих встреч. Агента нельзя терроризировать своим оперативным вниманием постоянно, ибо чем чаще встречи, тем выше риск разоблачения, тем больше шансов человека потерять не только в профессиональном смысле слова, но и в прямом. Времена идут, а к полицейским информаторам не привыкают. Напротив, ненависть к ним увеличивается с каждым новым созывом Государственной думы. Меняются общественно-политические формации, изменяется и направленность интересов информаторов. В период развитого социализма стучали на валютчиков и спекулянтов, при Андропове – на виноделов и коррупционеров, при Горбачеве – на воров лампочек из прожекторов перестройки, сейчас стучат на всех подряд, не брезгуя даже олигархами. Раньше с алкашом приходилось встречаться за помойками, сейчас к информатору приходится выезжать на дом. При этом его охрана еще и не с первого раза в дом запускает. Вопрос конспирации стал приоритетным и едва ли не основополагающим. Раз с «человеком» в общественном месте засветился, два, а через неделю выезжаешь на сообщение о неопознанном трупе и угадываешь в его лице знакомые черты. А журналисты вокруг топчутся и кричат в микрофоны, похожие на члены австралопитеков: «Последствия очередного передела криминальной собственности в Москве! Застрелен лидер Ореховской организованной преступной группировки Метла!»

Кому Метла, а кому и Вова Метелкин с оперативным псевдонимом Спелый...

Беречь людей нужно, лелеять. Им сейчас забота нужна, не как раньше. Денег давать по оперативной статье расходов им не нужно, сами могут дать. Жилье подыскивать – это просто людей смешить. У одного такого квартир в Москве, сколько у штата целого отдела МУРа, с той лишь разницей, что в отличие от последних у него все квартиры в элитных жилых комплексах. А раньше бывало: дашь бутылочку, и забираешь информацию о серии квартирных краж. Сейчас это тоже получается, но руководство требует шоковой терапии, а на алкашах с Арбата много не нашокируешь. Хотя Смайлову повезло. Сорвал информацию, считай, на ровном месте. Пара «встреч», тройка «шкурок», и Иван Дмитриевич Кряжин уже пестует фигуранта в СИЗО. Если выгорит дело, Игорю недалеко до повышения. Вот и сейчас он возвращается, слышите, бодрым шагом. Наверное, опять не зря съездил...

– Никто не искал? – спросил с порога старший опер и чуть не с разбега приблизился к окну. Там стоял графин, который они с утра наполняли свежей водой.

– Искать не искали, а вот Кряжин звонил, – задумчиво сообщил Гариков.

– Что говорил? – Смайлов аккуратно поставил графин на место и вытер губы.

– Спрашивал, в котором часу...

Дверь резко распахнулась, и на пороге появился начальник МУРа. Довольно редкое зрелище, если учесть, что начальник этого уголовного розыска по кабинетам оперативников экскурсирует редко. Он отличается от любого другого начальника уголовного розыска, как директор ООО отличается от президента нефтяной компании. Ему незачем ходить по кабинетам подчиненных, для этого на Петровке, 38, имеются другие люди. И их для подобных ревизионных походов хватает с избытком.

Но на пороге стоял именно Сотников, и спорить с этим фактом было бессмысленно.

– Так, Смайлов, – сказал он и осекся. – Хотя нет, занимайся. Я лучше Гарикова привлеку. Андрей Валентинович, идите со мной.

– Так что Кряжин звонил-то? – догнал опера Смайлов.

– Игорь Владимирович, займись делом! – через плечо оборвал их разговор Сотников. – А вы, Гариков, побыстрее в мой кабинет.

Около семи минут Сотников расспрашивал напарника Смайлова о ходе работы, о взаимодействии с районными подразделениями отделов уголовного розыска, упрекал в пассивном общении с агентурой, словом, вопросы задавал общие, и ответами ни на один из них удовлетворен не остался. Через семь минут в его кабинете раздался звонок.

– Это я, Виктор Кузьмич, – послышался в трубке голос следователя Генеральной прокуратуры. – Они встретились?

– Нет, Семен Яковлевич, на выходные я не выберусь.

После секундной паузы Кряжин спросил:

– Гариков рядом с вами?

– Да, конечно, дома работы невпроворот.

– Понятно, – в голосе «важняка» стал прослушиваться азарт. – Объясняю проблему. Смайлов позвонил мне в Тернов и сообщил о том, что они с Гариковым едут осматривать обнаруженную «восьмерку» за двенадцать минут до того, как сообщение поступило в дежурную часть ГУВД.

– «Сейко» брать не советую, – вздохнув, сказал Сотников. – У меня сейчас «сейко». Возможно, «сейко». Настоящие часы легко спутать с подделкой. Они постоянно опаздывают, бывает, что и на четверть часа.

– Девятнадцатого числа я смотрел в Тернове «Новости» по первому каналу. В доме на Полтавской в Москве в двадцать два тридцать пять взорвался газовый баллон. Если сомневаетесь в часах дежурного по ГУВД, узнайте, какое время он пометил в журнале учета происшествий. Но наивно это предполагать, Виктор Кузьмич, зная, что дежурная часть ГУВД увешана хронометрами с точным временем. Я понимаю вашу тревогу, но принять ее все-таки придется.

Еще следователь спросил, что происходит с поездом, груженным цементом и направляющимся к южным границам. Сотников ответил так же легко и непринужденно, из чего Кряжин понял, что за трое суток состав миновал Омск, Челябинск и приближался к Волгограду. Следующая станция, которой обозначен конечный маршрут движения – Астрахань. Оперативные подразделения управлений этих городов уже работают во взаимодействии и готовятся к встрече.

Пока же никаких очевидных разгрузок материальных ценностей, за исключением ста пятидесяти коробок в Омске, сопровождающие лица не производили. Таможня тут же проверила тару, в ней оказалась фурнитура к мебели.

– Осторожно, – попросил Кряжин. – Там тоже не дураки по рельсам едут.

На что тут же получил резонный ответ, из которого следовало, что за поездом присматривают тоже не пальцем деланные.

– Прямо не знаю, что делать с вашей улыбкой, – вдруг произнес в трубку Сотников. – Вы просто светитесь хорошим настроением.

Фраза явно выпадала из контекста разговора, и Кряжину стоило больших усилий вспомнить, что «улыбка» на русском это то же самое, что smile на английском.

– Боюсь, Виктор Кузьмич, что обоих этих оперативников, Гарикова и Смайлова, придется дезавуировать, – выдавил Кряжин. – У меня нет уверенности, что Смайлов – оборотень, точно так же, как и нет уверенности в том, что Гариков с ним не заодно. В любом случае, один звонок с мобильного, и с состава сойдут сопровождающие. Хозяева цемента заявят, что это не их цемент, а его подменили в пути следования, чтобы скомпрометировать политический блок в Думе. А в этом цементе что-то есть, и я сомневаюсь, что это можно использовать для строительства.

Сотников попрощался с ним до завтра. До завтра, потому что старший следователь Генеральной прокуратуры по особо важным делам Иван Дмитриевич Кряжин собирался вылетать из Новосибирска в Москву завтрашним вечерним рейсом. И этим же днем в Махачкалу прибывал состав с гуманитарным цементом.

Трудную задачу задал начальнику МУРа этот «важняк». Не настаивая, он обрисовал перед ним такое развитие событий, что, не прояви Виктор Кузьмич собственной инициативы, за это можно будет ответить. А все потому, что есть все основания полагать, что либо один из них, либо оба эти опера работают на другой работе, а в МУРе трудятся лишь по совместительству.

Предположил Кряжин и положил трубку. Делай, Сотников, что хочешь. И «важняк» абсолютно прав, потому что это в сотниковской хате нечисть завелась, а не в кряжинской. Ему и чистить соответственно. Если предположения следователя верны, то сразу после ухода Гарикова из кабинета последует звонок, и два вагона с цементом в составе, следующем на юг, сразу станут бесхозными. И прав Кряжин, заявляя, что хозяина потом не найти, как не найти убийц Оресьева. Значит, чем-то придется жертвовать. Плохо только получится, если Смайлов и Гариков не при делах. Ребята гордые, уйдут сразу. А там и до слухов недалеко.

Вот и выбирай, начальник самого большого уголовного розыска страны, что сохранить: доброе имя свое или интересы дела?

Сотников медленно нажимал на телефоне кнопки, однако трубку поднимать не торопился. Пусть оперативник слышит разговор по громкоговорящей связи, теперь уже нет необходимости разговаривать при нем на птичьем языке.

Гариков же, наблюдая за движением пальца начальника, почувствовал легкое волнение. Набранный порядок цифр принадлежал одному из номеров, закрепленных за Управлением собственной безопасности ГУВД Москвы. Его волнение усилилось, когда он услышал разговор своего начальника с «тем» начальником, в ходе которого выяснилось, что Сотникову срочно понадобились люди из «чистки».

«В конце концов, – подумал Андрей, – за мной ничего нет. А потому плевать я на всех вас хотел».

– Значит, так, Андрей Валентинович. Если я пойму, что оказался не прав, разрешаю жаловаться на мои действия министру внутренних дел. Мне есть, на кого стрелы перевести. Но сейчас выкладывай на стол оружие, удостоверение и мобильный телефон.

Глава третья

Пащенко был не брезгливым прокурором. В свою бытность следователем он, было дело, руками разгребал коровье дерьмо в поисках заветного зерна. Это не аллегория. Лет десять назад Вадим Андреевич приехал в частный дом для обыска; подозреваемый выскочил из дома и забежал в загон. Оттуда его полчаса выуживал ОМОН, а после пятичасового обыска загона Пащенко сел у коровы и стал ждать. Ждать пришлось долго, порядка четырех часов, но зато ближе к двум часам ночи следователь был вознагражден. В десятой по счету лепешке ему удалось выскрести брошь с бриллиантом, похищенную после убийства местной театральной дивы. Хозяин дома не придумал ничего более оригинального, как вырваться из рук следователя и милиционеров и в загоне сунуть в пасть корове вещественное доказательство. А Пащенко не додумался ни до чего лучшего, как предположить это.

Он не был брезглив тогда, никогда не чурался грязной работы и сейчас, когда занял кресло областного прокурора. Единственное, чего он не мог выносить на дух, это испорченности людских характеров. Поведение Кряжина, московского «важняка», в первые дни пребывания в Тернове и его поведение перед самым отъездом разнились, как земля и небо. Эти два стиля деловой мотивации были столь антагоничны, что невозможно даже представить, будто они могут выражать суть одного и того же человека. Из принципиального и умного, цепкого профессионала Кряжин на глазах Вадима Андреевича в мгновение ока превратился в откровенную размазню. Но у этой размазанности было имя и, догадывался прокурор, звучало оно как «корысть».

Практически дойдя до истины, следователь вдруг не только сбросил обороты, но и стал отступать. Причем последнее он делал с таким усердием, что Пащенко стал испытывать как раз то отвращение, которое не испытывал, когда ковырялся палочкой в парном коровьем навозе. Деформация человеческого облика следователя происходила прямо у него на глазах, и прокурору было стыдно, словно «косил» он сам.

Но, слава богу, кажется, это была их последняя встреча. Последний визит гостя на завод, после которого он увезет Кряжина в Новосибирск, чтобы никогда больше о нем не вспоминать. Странным оставалось одно. Дав суду возможность изменить меру пресечения всем задержанным, Иван Дмитриевич продолжал настаивать, чтобы группа Пащенко отрабатывала дело Терновского цементного завода до конца. В первый же день изменения настроений московского гостя группа была снята с предприятия и все допросы проводила уже в прокуратуре. Материалы находились там, но они, что было также удивительно, Кряжина интересовали мало. Пусть приписки, пусть ущерб небольшой, пусть занимается Кряжин не по линии экономических преступлений, а по убийству депутата, но нельзя же так наплевательски относиться к делу!

Впрочем, Пащенко уже не сомневался в том, что речь идет о халатности и равнодушии. Налицо совершенно неприкрытое использование служебного положения в личных целях. И чем Иван Дмитриевич озолотился от им же «репрессированных», остается загадкой.

К четырем часам они приехали на завод, где находились все, ранее мокрые от волнения, а ныне пребывающие в неплохом расположении духа компаньоны: Фелофьянов, уже отправивший в Генеральную прокуратуру жалобу на незаконное водворение под стражу; Харин, последовавший его примеру, и Зайкин, от них в этом отношении не отставший. Разговор начался в круглой зале, и Пащенко, не в силах видеть, как натужно и вязко завязал его Кряжин, сослался на дела и вышел в холл. Пусть Иван Дмитриевич своими делами занимается без свидетелей, а то, чего доброго, прокурора когда-нибудь вызовут в Москву и спросят: «А о чем Кряжин разговаривал с этими людьми?» И в этом случае лучше ответить: «Меня там не было», чем «не помню».

А московский следователь, почувствовав одиночество, как ни странно, ощутил себя значительно лучше. Перемену в его настроении Пащенко заметил, значит, подозревает. И выход за дверь терновского прокурора для этой троицы не что иное, как: «Ну, вы тут договаривайтесь без свидетелей, а я свое все равно получу».

Кажется, именно так восприняли уход прокурора и трое чиновников с завода.

– Мне кое-что не понятно в этом деле, господа, – привычно пожевал губами Кряжин. – Понимаю, насколько уязвимы мои позиции, однако не могу согласиться с тем, что с того момента, когда кто-то из ваших холопов занимался видеосъемкой, проблема следствия превратилась в мою. Не могу согласиться, что исключительно в мою. Делу дан ход, приписки, недостачи и излишки, а также факты оформления чужих грузов произошли и были задокументированы гораздо раньше, чем вам в голову пришла замечательная идея заснять мою любимую позу. А потому доложить в Москву о том, что на заводе все в порядке, я, конечно, могу, однако сразу после этого у Генпрокурора возникнут смутные подозрения. Он в своей голове начнет проворачивать гнусные инсинуации, и в итоге в Тернов из Генеральной прокуратуры приедет тот, кто не соблазнится на шлюху.

– Поосторожней, – предупредил Харин.

– Простите, Владимир Павлович, – смутился Кряжин. – Я совсем забыл, что шлюха – ваша дочь. Но вернемся к вашим баранам. Проблема не моя. Засняв меня и поставив меня, простите, в неудобное положение, вы превратили проблему в нашу. А потому я задаю вам вопрос, не покоробить от которого вас не может. Что вы хотите похерить больше: следствие по делу об убийстве Оресьева или краже государственного имущества с привлечением к оным государственных деятелей из Москвы?

– Бросьте дурить, Иван Дмитриевич, – по-свойски посоветовал Фелофьянов. – Вы похерите все.

– Добро, – согласно качнул головой Кряжин и стал собирать бумаги. – Максимум, что светит мне, это косые взгляды Генерального прокурора. Кассету вы посылать не станете, потому что не дураки. Едва вы это сделаете, я тут же раскрою наш маленький секрет на Большой Дмитровке. Поэтому я отскочу от темы в два счета. А вот вам хана. Сюда пришлют такого же упрямого типа, как и я, только на этот раз это будет импотент, не склонный к зарабатыванию левых денег. Всего хорошего, я уезжаю в Новосибирск.

– Подождите... – Харин вскинул руку в нацистском приветствии и посмотрел на компаньонов. – Кажется, вы правы. Это наша общая проблема. Он прав!

Последнее относилось уже к Фелофьянову с Зайкиным, которые приобрели недоуменный вид.

– Он прав. Неужели вы хотите, чтобы...

Харин осекся, а Кряжин мысленно продолжил: «... чтобы начали копаться в приписках, и тема Оресьева всплыла сама собой, или следствие, пытаясь найти убийц Павла Федоровича, опять вернулось на завод?»

– А каким вы видите разъединение этих тем? – автоматически спросил Харин.

Иван Дмитриевич едва не вскричал от азарта.

– А почему вы увязываете это в единый смысл? – спросил Фелофьянов, но опоздал.

«Господи!» – пронеслось в голове Кряжина. Он опоздал всего на секунду! И сейчас это понимали все.

«Спокойно, Ваня, спокойно... Тупи на всю катушку. Почеши затылок, наморщи лоб и посмотри в окно... Вот так... Пусть переглядываются. А как интересно они это делают. Двое, Фелофьянов и Зайкин, переглядываются с одним – Хариным. Последний поставил жирную кляксу на сочинение, переписываемое с черновика. Двое свои части написали без помарок, а он все закляксил. Разложи бумаги в две стопки, чтобы они видели: это – по завышению цен на стройматериалы, это – по убийству Оресьева. Не бог весть какие бумажки, однако на стопке слева крупными буквами написано – «Оресьев». Двадцать минут фамилию выводил, зря, что ли?»

– Давайте разговаривать как взрослые люди, – Иван Дмитриевич пожевал губами и стал осматривать лица собеседников взглядом психоаналитика. – Вы можете сколько угодно валять ваньку, но я точно знаю, что Оресьев не хотел, чтобы вы возили в вагонах то, что не указано в товарно-транспортных накладных. И я знаю, что он сожалел о том письме в Генпрокуратуру в отношении Ежова и Пеструхина из «МИРа». Он понял это поздно, но, как человек определенных принципов, решил ситуацию исправить. Даже во вред собственной репутации. И документы, подтверждающие обратное им же написанному, до Генеральной прокуратуры двенадцатого июля не довез. Он хотел рассказать, как некто Каргалин, Рылин, Харин и иже с ними занимались погаными делами и неплохо на этом зарабатывали. Но не получилось, умер.

Еще я знаю, что продажа государству стройматериалов по завышенным ценам – камуфляж. Господин Тылик в суматохе государственных дел просто ни разу не удосужился посчитать, сколько он будет иметь с продажи того цемента, который недавно ушел в Дагестан. А может, и считал, но, поскольку получает он от Каргалина и Рылина в сотни раз больше, то вопросов по этому поводу у него не возникает. Приписки – ерунда, зато для Тылика это основание делать так, чтобы к составам не совали нос ни ФСБ, ни иные органы. Это его интерес, вами закрепленный. А еще у него не возникает вопросов по поводу того, что, помимо шифера, перевозят в Дагестан составы. Скорее всего, он не догадывается, иначе давно бы вас всех сдал. Время нынче сложное такое... А вот я, кажется, догадываюсь, что вы таскаете на Кавказ. Догадался об этом, думается мне, и Павел Федорович. Вы понимаете, к чему я клоню?

– Нет, – почти хором солгал директорат.

– Я клоню к тому, что теперь мне не кассеты бояться нужно, а участи Оресьева. Вы убрали его, что же остановит вас убрать меня, верно? Я с вами разговариваю как взрослый человек, а потому еще раз спрашиваю, что вы хотите похерить больше: приписки или убийство Оресьева?

Кряжин скривил лицо и снова почесал затылок.

– Чего придуряться-то? Сами выберете и сами подскажете, как правильно следствие построить. Лично мне, господа, жить охота. На пенсию выйти, корюшку на малой родине в Питере из Невы подергать и рож ваших больше не видеть. Вы люди бизнеса, так неужели договориться со мной правильно не сможете? Не верю. Напугать – напугали, не вопрос. Но если бы одним испугом уголовное преследование лечилось...

Восторга это предложение не вызвало. Лишь Харин, кажется, наиболее разумный из всех троих, почесал переносицу и буркнул (обреченно как-то):

– Сложную схему вы рисуете, Иван Дмитриевич. Видите ли, такая постановка вопроса... В общем, не всех она устроит.

– Боитесь, что, начав подсказывать, я с приписок выйду на убийство Оресьева? Черт возьми, Владимир Павлович, но я вам только что сказал, что для меня это уже не секрет! Я согласен на сделку, но любой разумный человек при заключении ее будет смотреть вперед. По рукам ударить не долго, а как вы потом будете отвечать на замысловатые вопросы? Или вы всех хотите через свой синематограф пропустить?

Не ждали от него подобной прыти, это было видно по лицам. По влажным лицам. Кряжина больше всего удивляло не глупое упорство директората при понимании очевидного, а то, с какой легкостью ныне делаются такие дела, как убийство. О том, что Оресьева заказали, знают минимум пять человек, и для Кряжина это была уже толпа. Значит, Каргалин и Рылин – не верховные правители, а равные с заводскими деятелями. В Думу они, так сказать, делегированы. У одной половины группы депутатская неприкосновенность, у второй – связи в Госкомстрое. Свои адвокаты, свои киллеры. Естественно, есть и общак. Недостает пока еще одной связи – с правоохранительными органами, но значимость ее понимает Харин. «Проверьте руководителей «МИРа» на связи с милицией», – неосторожно бросил он совсем недавно. Значит, понимает. Значит, и сам такую имеет. При подобном стечении обстоятельств нетрудно догадаться, как такое сообщество именуется, не только Кряжину. Любому обывателю станет понятно, раскрой он перед ним маленькие секреты тонкого следственного искусства.

Трое молчали, и Кряжин чуть поднажал:

– Чтобы приготовить омлет, нужно обязательно разбить яйца. Пусть это будут мои яйца, но бить их нужно точно в сковороду, а не мимо. Иначе это не омлет получится, а сгоревшая плита. Вонь пойдет по всей кухне, и в этом случае обязательно ищут крайнего, чтобы прибрать образовавшееся дерьмо.

Насчет последнего ни один из директората не сомневался. Чего-чего, а его хватает уже предостаточно. Но природная субтильность непреодолимо мешала всем троим спокойно признаться в том, что убийство их же коллеги – это малая жертва во имя большого дела. Глупо было после всего сказанного утверждать, что груз в вагонах и смерть Оресьева никак не связаны. Приехавший из столицы следователь понял это вопреки всему, и сейчас лица директоров напоминали экран монитора «зависшего» компьютера. Они бы и рады начать, но мешает программа, заложенная с рождением их на свет – «убивать нехорошо, это не оправдывается ничем».

– Послушайте, – Кряжин устало потер лоб ребром ладони. – Это для вас труп – событие, а для меня это обыкновенное чудо. Одним нераскрытым больше, одним меньше... Я жить хочу, но, если вы и дальше на меня смотреть будете как бараны, вы же все дело и испортите.

Да, действительно. Дальнейшее молчание и игра в подкидного не имели больше смысла.

– Если дело Оресьева будет расследовано до конца, могут пострадать очень большие люди в Москве, – пробормотал Харин. – Падет тень на Думу, на руководителей некоторых ведомств. Журналисты падки на жареное, и может образоваться международный скандал, выходящий за рамки внутренних государственных недоразумений.

– Вы настоящий патриот, – согласился Кряжин. – За людей переживаете, за страну душой болеете. Даже дочь в блядь превратили ради святого дела. Но тем не менее я понял. Делаем упор на приписки, приносящие вам по пятнадцать тысяч рублей прибыли с состава, и отсекаем от темы Тылика. Таким образом, выходит, что делом займется прокурор Пащенко, приписки потом спишем на косоглазие кладовщиков, которых вы уволите за халатность, и я уеду в Москву искать убийцу Оресьева. А сюда я приезжал зря, мотив убийства находится не здесь. Я правильно ситуацию оценил?

Харин, а вслед за ним и Фелофьянов с Зайкиным, шумно выдохнули. Каждый старался сделать это как можно незаметнее, но вкупе получился легкий бриз, принесший запах пота.

Кряжин медленно складывал документы в одну стопку и смотрел на часы. Стрелки перевалили за двенадцать часов, директорат вполголоса перебрасывался сиплыми звуками, курил и ждал развития событий. Следователь тему освоил хорошо, теперь оставалось проследить за его последними действиями. Он – профессионал, попавший в руки еще больших профессионалов. Не первый и не последний, однако ни в ком быть уверенным до конца нельзя. Через несколько часов ему уезжать из города, и важно, с каким настроем этот следователь будет садиться в самолет. Хорошо бы, в подавленном. Чтобы на высоте десять тысяч метров над землей каверзные мысли в голову не полезли.

– Иван Дмитриевич, – заговорил Харин, и чувствовалось, что на этот раз он выступает не от своего имени, а от коллектива. – Надеюсь, вы понимаете, что наши предупреждения – не шутка? Сейчас кассета лежит и будет недвижима, пока не будет завершено следствие. Кажется, есть такие преступления – «глухарями» вы их называете, верно? Вот и пусть кассета «глухарем» лежит. Но она будет направлена в адрес прокуратуры сразу же, едва вы проявите излишнюю активность...

– Я-то не проявлю, – перебил Кряжин, – а вот Смайлов если проявит?

– Не проявит, – отрезал Харин, и в зале повисла тишина, нарушаемая лишь шуршанием бумаг следователя, помещаемых в папку. – Это не в его интересах.

– Ну, тогда вопрос снят, – заверил Иван Дмитриевич и сунул в зубы сигарету.

Мобильник его хоть и имел спокойную для слуха мелодию, однако заставил «важняка» чуть вздрогнуть. Этот легкий толчок миновал внимание Фелофьянова и Зайкина, которые в тот момент были заняты странным делом. Остекленевшими глазами они смотрели в окно мимо следователя. Харин же имел вид вполне спокойный и играл на столе «зипповской» зажигалкой. Прокручивал в голове весь разговор и размышлял – не прокололся ли где...

– Иван Дмитриевич, – произнесла трубка, – наши люди в Астрахани взяли груз вместе с сопровождающими. В пятидесяти трех мешках вместо цемента обнаружено вещество, до боли напоминающее гексоген. Экспертизы, понятно, никто не делал, однако взрывотехники уверяют, что лично они никакой боли не чувствуют. Это и есть гексоген.

– Кто встречал? – коротко бросил Кряжин.

– Подъехал «КамАЗ», мы пропустили его под разгрузку, после чего провели до рыбной базы на окраине города. «КамАЗ» встречали трое на «Ниве» с лицами очень кавказской национальности... – Иван Дмитриевич слушал голос Сотникова и чувствовал, что разделяет его азарт. Рассказ мало походил на деловой рапорт главного сыскаря столицы, скорее, на восторженный рассказ очевидца, но Кряжин очень хорошо понимал начальника Московского уголовного розыска. Вот так, без ФСБ, взяли и слотошили две с половиной тонны взрывчатого вещества вместе с продавцами и покупателями... – Взяли их, взяли сопровождающих одновременно, они пока молчат, но кто не молчит, верно? У вас как?

– Порядок, – улыбнулся Кряжин. – Спасибо за добрую весть.

Отключил трубку и задумчиво уложил в карман. И попросил Харина, директора, сидевшего ближе всех к двери, – по-доброму попросил, по-свойски:

– Владимир Павлович, не в службу, а в дружбу. Будь добр, прокурора кликни.

Своим не отказывают, и Харин бодро поднялся со стула. Зашел вместе с Вадимом Андреевичем, сел на место и стал ждать. Ждать пришлось недолго.

– Вадим Андреевич, я задерживаю Харина, Зайкина и Фелофьянова по подозрению в совершении преступления. Необходимо организовать раздельную рассадку данных лиц в камерах следственного изолятора.

Глава четвертая

Определить, кто был изумлен сильнее, оказалось невозможно. Единственный вопрос, на который можно было ответить с уверенностью, это вопрос о том, кто быстрее пришел в себя.

Пащенко быстро дотянулся до телефона, стоящего на столе, и уверенно набрал номер. На Кряжина он не смотрел, но по скулам его бегали желваки и щеки оттенились легким румянцем.

– Иван Дмитриевич, – дрожа голосом, забормотал Харин, – вы совершаете огромную ошибку...

– Пустое, – отмахнулся Кряжин. – О стране подумайте.

– Вы поставили крест на своей биографии, – добавил начинающий соображать, что произошло, финансовый директор. Его лицо светилось ужасом, и он уже стал соображать, какие ответы ему давать на вопросы, которые прозвучат в ближайшие несколько часов.

Пащенко вызвал Пермякова и троих оперов из райотдела. По подсчетам будущих жильцов следственного изолятора, до приезда конвоя оставалось около двадцати минут, и это время они решили потратить с пользой для дела. Для их дела, а не для Кряжина.

– Иван Дмитриевич, вы хоть понимаете, на что себя обрекаете? – говорили они по очереди, сменяя друг друга каждый раз, когда у предыдущего ритора заканчивался воздух. – Вам все равно ничего не доказать, и единственное, чего вы в этой ситуации добьетесь, это позора для себя?

– Переживем, – ворчал Кряжин, морщась от дыма сигареты, зажатой в зубах. – В первый раз, что ли? Господа, все мобильные телефоны на стол, пожалуйста. Вы, Владимир Павлович, еще и диктофон, будьте добры.

Заметив, что Фелофьянов пытается заблокировать доступ к клавиатуре своего мобильника, Пащенко выхватил трубку из его рук.

– Сказали же: на стол! Не сказали же – выключить.

Кряжин снова стал ему нравиться, хоть прокурор и совершенно не понимал, что тот делает.

«Может, в цене не сошлись?» – скользнула неприятная мысль, но он тут же ее от себя отогнал.

В зале царил молчаливый переполох. Харин уже проклинал тот момент, когда «зарядил» себя цифровым диктофоном, который он сейчас готов был разбить о паркетный пол. После ускоренной прокрутки в голове записи разговора Владимир Павлович вспомнил несколько моментов, и у него снова заныло сердце, пересохли губы и похолодели ладони. Выходит, Кряжин все это время видел зажим микрофона в рукаве его пиджака? И, если он так смело наговаривал на себя компромат, значит, имеет план? Значит, он, Харин, в руках человека, который имеет какой-то план?! Боже... Оксана два раза проверяла шнур, и его два раза в рукаве не было видно... Этот же гад увидел... Ну, Кряжин, сука прокурорская!.. Будет тебе видеоролик рекламы японских презервативов!..

– Вадим Андреевич, – попросил Кряжин, развернувшись к Пащенко, – пусть люди заскочат на адрес главбуха завода, Жирова. И сразу в изолятор.

– Поздно, Кряжин, – злорадно вспыхнул Харин. – Пленка уже в Москве. Как только там станет известно о моем аресте, она будет направлена в Генеральную прокуратуру и на Охотный ряд!

– Срок за распространение продукции порнографического характера не боитесь схлопотать? В камере за такие дела по голове не погладят.

В зал зашли четверо, и Кряжин распорядился:

– В изолятор, по разным камерам, общение исключить. Поехали, Вадим Андреевич...

За их спинами раздавались сочный треск наручников, скрип стульев и крик Харина о том, что ему срочно необходима медицинская помощь. Ничего из этого Кряжин не слышал. На ходу выдернув из кармана телефон, чертыхнувшись, он по памяти быстро набрал номер.

– Виктор Кузьмич, это Кряжин, – на этот раз приветливый следователь оказался бестактен. Он не желал слушать ни приветственных речей, ни рассказывать о погоде в Тернове и своем здоровье. – Все потом, Виктор Кузьмич, потом! А сейчас немедленно задержи Смайлова и изолируй его от оружия и всех средств связи.

– Все-таки Смайлов? – глухо пробормотал начальник МУРа.

– Поторопись, Виктор Кузьмич...

Человек в серебристой «Тойоте-Камри» у входа в заводоуправление откровенно скучал. Все газеты, имеющиеся в салоне, были им прочитаны, все стекла протерты, и теперь оставалось лишь сетовать на то, что начальство так долго общается с прокурорским из Москвы. Первые три часа он сидел спокойно, потом стал выходить из машины для разминки все чаще, а к обеду встревожился. К крыльцу завода подкатила черная «Волга», белая «шестерка», и из них стали быстро высаживаться люди, по взглядам которых можно было со стопроцентной точностью определить их социальную принадлежность. Они были в пиджаках, но т а к выходить из машины, придерживая правыми руками левые подмышки, могут только менты.

Обратив внимание, что в машинах остались лишь водители, молодой человек в черном джинсовом костюме включил коробку-автомат и медленно заехал за угол здания. Встал так, чтобы было видно лишь крыльцо. Удовлетворенный тем, что его маневр не привлек внимания водителей «Волги» и «Жигулей», он стал ждать.

Прошло около десяти минут, и его худшие опасения подтвердились. Сначала с крыльца спустился московский гость с терновским прокурором. Они прошли мимо машин и остановились рядом с другой «Волгой», стоявшей на стоянке за крыльцом.

Следом появилась процессия, которая заставила человека в джинсах глухо, но яростно выругаться. Все трое – Фелофьянов, Харин и Зайкин – отсвечивали бледным цветом лиц, причем Владимир Павлович был бледнее других, и все трое вид имели весьма униженный и малообещающий. Сначала водитель «Тойоты» ничего не понял: его босс Харин и остальные директора передвигались в каких-то застенчивых позах – держали руки впереди и сжимали в кулаках пиджаки. Потом такое однообразие заставило «джинсового» понять простую вещь: менты надели на директорат «браслеты», а на наручники накинули пиджаки. Старый милицейский трюк, направленный на непривлечение внимания окружающих. Однако это срабатывает, когда арестованный один. А когда трое идут в рубашках, с пиджаками в руках...

Он не отрывал взгляда от Харина. Тот должен, должен был его увидеть. И увидел. Владимир Павлович нашел серебристую машину глазами, в ней – своего человека и резко стрельнул зрачками в сторону «Волги». Не в сторону той, в которую его усаживали, положив ладонь на затылок, а туда, где курили и о чем-то переговаривались терновский прокурор и приезжий из Москвы.

Парень понял и откинулся на спинку. Понятно, что прокурор Пащенко интересовать Владимира Павловича не может. Кряжин его волновал – так, кажется, называл его Харин...

В номере гостиницы, где Иван Дмитриевич собирался провести последние часы перед отъездом, веяло той чистотой, какая бывает в убранном помещении. Постель Кряжин утром заправил сам, но горничные в этой гостинице были, по всей видимости, привередливы. Одеяло было натянуто, подушка взбита и поставлена на попа. Так нарядней. В захолустном отеле так горничные не работают. На них администрации хоть зажалуйся – толку не будет ни на грош. Эту выгонишь, где другую возьмешь? Здесь же работу уважают и берегут. Пол вымыт, комната проветрена, кран в умывальнике блестит. И когда успевают?

Ответы на все свои вопросы Пащенко получил еще в машине. И теперь, когда между ними снова образовалась паутина доверия и уважения, Вадиму Андреевичу было немного неловко за свою утреннюю скоропалительную реакцию. Непонятным для него оставалось лишь одно.

– О какой кассете говорил Харин, Иван Дмитриевич?

Они сидели у окна и курили. Пепельница была не просто вымыта, она была еще и насухо протерта. Сияла хрустальным блеском и наталкивала на такие же откровения.

– Они меня в этом номере с женщиной сняли.

– Ну, и что? Хотя... С проституткой, что ли?

– Отнюдь. Женщина оказалась дочерью Владимира Павловича, дай бог ему здоровья.

– Харина?!

– Если бы я знал об этом в самолете, – усмехнулся Кряжин. – Билет видел на регистрации, на нем, понятно, фамилия. Шевальская Оксана Владимировна. Поди догадайся... В самолете попросила сесть рядом, с ней дядька какой-то, пахнущий луком и первачом, летел. Там и познакомились. Здесь пару раз встретились, ну, и, как водится... Не удержался, словом. А кто удержится? А они меня вот в это зеркало и подловили.

Пащенко посмотрел на огромное настенное зеркало.

– Проверял комнату?

Кряжин кивнул.

– Проверял. Мне их бухгалтер Жиров как продемонстрировал запись, я сразу ракурс поймал. Вечерком нагрянул, а там тренога стоит. Причем пол пыльный, а под ножками пол чистый.

– Стационар? – предположил Пащенко.

– Точно. И ночь бурная могла раньше случиться, я даму приглашал, но она сослалась на болезнь папы и отказалась. А потом вдруг сама пришла. Я же в другом номере до того дня жил. Но надо мной потоп случился, и меня сюда перевели. Я из администратора после душу вытряс, он мне сказал, что какие-то люди приезжали, велели в этот номер переселить. Тебе, кстати, на заметку. Я уеду, ты этих гостиничных самодельщиков прихвати и порасспрашивай. Сдается мне, не я первый через эту процедуру прохожу. Кстати, помогло это мне, честное слово. Можно было Харина сразу ломать и не бояться ничего, однако я поиграл немного, чем и заслужил твое презрение.

– Иван Дмитриевич, я...

– Да ладно, – Кряжин улыбнулся. – Видел я, видел. Пришлешь через два часа машину?

Пащенко ответил, что Кряжин плохо о нем думает, если полагает, что Вадим Андреевич не поедет его провожать лично.

– Я что хотел спросить-то, Иван... Наш городок малый, но задиристый. У тебя ствол есть?

– Какой там ствол? – отмахнулся «важняк». – Я уже забыл, как целиться нужно – под обрез мишени или по центру.

Пащенко походил по номеру, заглядывая за занавеси на окнах, словно выискивая за ними причины, требующие необходимости оружия, а потом вдруг скинул пиджак и зашвырнул его на кресло.

– По маленькой?

– Сначала один звонок, – и Кряжин уселся к окну с телефонной трубкой в руке. Прокурор подумал, послушал, как Иван Дмитриевич начал беседу с каким-то Сотниковым («и где слышал, вспомнить не могу...») и направился к бару. Проверка в этом крошечном уголке люксового номера превзошла все ожидания. Администратор, обещая «полный бар», не преувеличивал. Мартини, коньяк (одна бутылка, правда – дорогой), шампанское, бутылка настоящей «Столичной» и явно не гармонирующее с этим подбором напитков отечественное «Очаковское» с раздавшейся до неприличия физиономией на этикетке.

– С чего начнем? – спросил Пащенко, откидывая дверцу и демонстрируя весь ассортимент.

Начали они, понятно, с шампанского. Им же и закончили. Хлопок пробки совпал с хлопком на улице, и рука прокурора замерла над хрустальными фужерами.

Тонкий свист. Треск стекла. Взметнувшаяся к потолку занавеска.

Чудовищный по силе взрыв внутри замкнутого помещения едва не разорвал им перепонки. Скорее машинально, чем по осознанной необходимости, следователь и прокурор рухнули на пол и закрыли головы руками.

Им очень повезло. Осколочная граната из ручного противотанкового гранатомета пробила оба оконных стекла, разорвала своим хвостовым оперением занавесь и ушла в коридор. Там же она и разорвалась. Это, и только это, спасло обоим жизнь. Возьми стрелок чуть левее коридора, граната врезалась бы в стену над головами, озабоченными прокурорскими проблемами. Говорить о том, что в этом случае понадобились бы йод и пластырь, не приходится. Администрации, выполняя распоряжение следователя прокуратуры, приехавшего на этот оригинальный демарш оппонентов Кряжина, пришлось бы искать совковую лопату и пару ведер...

Из коридора в номер вбросило облако известки, пыли и деревесных щеп. Осколкам не было места для разлета, и потому стены прихожей мгновенно превратились в развалины. Под воздействием ударной волны дверь не выдержала, и теперь лежала в гостиничном коридоре, прямо на красном ковре.

Пыль, стихающий звук падающих косяков.

Еще подвело зеркало в ванной. Едва Кряжин с Пащенко подняли головы, раздался новый звук, заставивший их вжаться в пол. На этот раз все оказалось вполне безобидно. Метровое зеркало в ванной, не желая оставаться в стороне от событий, наискосок треснуло и осыпалось на кафель.

Тишина...

– Боже... Боже мой, – раздалось в коридоре, когда затих истерический женский визг в соседнем номере.

Отплевываясь, как после затихшего самума, прокурорские встали и принялись рассматривать друг друга в поисках повреждений. Существенного вреда, за исключением испачканных брюк и рубашек, выстрел из гранатомета им не принес.

В проеме коридорной двери, напоминающей теперь вход в грот, стоял бледный, как смерть, администратор и с ужасом в бегающих глазах пытался определить первопричину бедствия.

Пащенко уже нажимал на трубке клавиши, и Кряжин, которому надоело смотреть на перепуганного администратора и слушать его богохульственные причитания, неожиданно разозлился и вскричал:

– Это что за шампанское в нумерах, халдей хренов?!

«Халдей» перевел взгляд на столик, где до сих пор из горлышка пенилось «Советское» и по-идиотски быстро пожал плечами:

– Боже мой!.. Я заменю. Вы не пострадали?

– Иди сюда, крыса гостиничная, – Иван Дмитриевич схватил администратора за воротник рубашки и заволок в номер. Хотел притворить дверь, но не нашел ее. – Кто просил тебя переселить меня в этот номер? Я тогда забыл расспросить...

– Люди какие-то... – на лице работника сферы бытового обслуживания появилось выражение, какое бывает у малышей, которые уже достаточно взрослые для того, чтобы понимать: в штанишки какать нехорошо.

Кряжин поискал глазами помещение, которое имело бы четыре целые стены, нашел и рывком усадил администратора на унитаз. Едва успев усесться, администратор услышал дикий треск в темени и увидел фиолетовое небо.

Схватившись за голову, как при камнепаде, сквозь волны сливового цвета он увидел, как старший следователь Генеральной прокуратуры по особо важным делам оттягивает средний палец для очередной «пиявки».

– Первый раз их видел, небом клянусь! – и тут же сам удивился – почему именно небом?

– Небом? – тоже удивился Кряжин. – А почему небом, олень? Почему не водопадом?

Администратор, уже испытавший силу рук этого москвича, даже не сопротивлялся, когда его переворачивали и зачем-то нагибали. Понял он лишь тогда, когда в уши, нос и рот стала стремительно врываться вода.

– А!.. а!! – рывками втягивал он в себя воздух, когда почувствовал, что голова уже не в унитазе. – Это с завода люди были... Трансформер приходил...

– Ты его не сильно? – усомнился в правдивости показаний Пащенко, наблюдающий за экзекуцией из коридора. – Ты про какого Трансформера долдонишь, половой?

– Кликуха у него Трансформер... Длинный такой... – администратору по-прежнему не хватало воздуха. По всей видимости, перед первым нырком он вместо него набрал в легкие воду. Сейчас легкие болели, унитаз был в полуметре, рука сзади не разжималась, и он точно знал – солги, и придется опять хлебать из общего котла. – Руки-ноги, как у урода, длиннее обычных... В джинсе он ходит, в джинсе черной!.. Это Харина люди были, товарищи прокуроры!

Кряжин все-таки не удержался и макнул еще раз. За «товарищей». Вымыл руки, пока один из ментов гостиничного комплекса уводил администратора к себе «до приезда следователя Пермякова», и обернулся к Вадиму Андреевичу.

– Объяви перехват. Серебристая «Камри», госномер Н 144 НА. А Трансформера этого я знаю.

– Не понимаю, – сказал Пащенко, когда они уселись в стоящую на гостиничной парковке «Волгу». – Зачем они кассету тогда записывали?

– Это ты к тому, что за одно и то же два раза не наказывают? – уточнил Иван Дмитриевич. – Теперь кассета – ерунда, Вадик. Им теперь жизнь моя нужна. Запись – что? Позор, да и только. По их мнению. Но этого было достаточно, не наговори они мне лишнего сегодня утром. Я пару проговорок бросил, и они зацепились. Знаешь, как Фелофьянов с Зайкиным на Харина смотрели, когда он лоханулся? Не приведи господь так проговориться. Поэтому сейчас им кассеты уже мало. Им нужно, чтобы я не уехал отсюда. Это что?..

– Где? – уточнил, выводя машину на дорогу, Пащенко. – А... Это я из бара того прихватил. Негоже коллегу провожать без посошка.

Рейс из Новосибирска при летной погоде авиадиспетчеры планировали на девятнадцать сорок местного времени. На часах было начало третьего. Если выехать сейчас, уверял терновский прокурор, то можно успеть к началу регистрации – раз, и опоздать на собственные похороны – два. Такой расклад по времени Кряжина устраивал вполне, и прокурор погнал к выезду из Тернова.

– Хороший у вас город, Вадим, – с умилением говорил Иван Дмитриевич и постоянно сплевывал в приоткрытое окно попавшие в рот песчинки. – Бойся воды, говорит. Перепутала, замарашка, воду с песком.

– Ты о чем? – удивился Пащенко.

– Цыганка одна ко мне в Домодедово пристала. Денег, говорит, не надо. Из могилы, говорит, ты на меня смотришь. В воде, мол, смерть моя, а потому ее бояться надо. Прилечу, если на вокзале увижу, за заведомо ложный донос пятнадцать суток организую. Зараза...

И еще раз сплюнул.

– А так – хороший город.

Он до сих пор не догадывался, что уехать из этого хорошего города ему сегодня будет не суждено.

На выезде из Тернова, у самого указателя с цифрой «2», их «Волгу» догнала серебристая «Тойота».

– Номер видишь? – спросил Кряжин.

– Сто сорок четыре. План операции «Перехват», как я вижу, доходит не до всех...

Перспектива отрыва старенькой «Волги» от двухлитрового движка японской иномарки имеет перспективу лишь первые тридцать секунд погони. Все, что остается после понимания бесперспективности этой перспективы – это вынимать из бардачка переговорное устройство и звать на помощь все, находящиеся неподалеку, автомашины ГИБДД. Вневедомственная охрана уже не в счет, погоня идет за чертой города, и надеяться на их помощь так же глупо, как увеличивать скорость, а значит, и время прибытия подмоги.

– Ваня, я не знаю, как себя поведет сейчас эта трахома, – загадочно начал прокурор, – поэтому советую накинуть ремень безопасности.

После сообщения, что в его машине ремней безопасности нет, Пащенко вздохнул и посоветовал упереться одной рукой в верхнюю арку двери, а второй в панель. Кряжин успел сделать это вовремя...

Резко нажав на педаль тормоза, Вадим Андреевич быстро, словно тусовал карты, вывернул руль.

«Волга», не привыкшая к такого рода маневрам, завизжала покрышками и почти перевернулась на правый бок. Когда Пащенко говорил о своих сомнениях относительно ее повадок, он знал, что имел в виду. Отечественный транспорт совершенно не оборудован примочками типа ABS, поэтому машина, словно юла, сделала еще один оборот вокруг собственной оси и, окончательно дискредитировав отечественное машиностроение, встала, как вкопанная.

Таких вывертов со стороны надзирающего органа пассажиры «Тойоты» не ожидали, промчались мимо, поэтому, когда они почти в трехстах метрах развернулись и снова принялись догонять едва выживший после суперманевра прокурорский автомобиль, тот уже завелся и даже успел переключиться на вторую передачу.

– Знаешь, Ваня, из моего «ПМ» лучше всего стрелять по центру, – сказал Пащенко, расстегивая что-то под пиджаком. – И желательно метров с трех. Вообще, надежнее всего из него стреляться, но нам, как ты знаешь, других стволов не выдают. Ты стреляй, Ваня, не жалей патронов. Если будешь целить в покрышку, а попадешь кому-то из них в лоб, я на доследственной проверке докажу, что не было иного выхода.

Спокойный и размеренный голос Вадима Андреевича в десяти метрах от потенциальных убийц, Кряжина убаюкал и успокоил. У него в голове даже мелькнула мысль о том, что подобные перипетии судьбы для терновского прокурора – обыденное дело.

Щелк!.. Щелк! Щелк!!

Это стрелял не Иван Дмитриевич. Это стреляли по нему. Пули из «ТТ» дырявили заднее стекло и переднее навылет, превращая их в непрозрачные.

Откинув спинку назад, Кряжин перебрался на заднее сиденье и стал делать движения, совершенно неприемлемые для его телосложения. Улегшись на спину, он ногой выбил заднее стекло. После третьего удара «Волга», радостно засвистев ветром, почувствовала себя респектабельным кабриолетом.

– День сегодня какой-то неоднозначный, Ваня! – кричал через спину Пащенко. – С самого утра не заладилось. То в тебя невера, то вера в тебя! То шампанское, то гранатомет, то загородная поездка, то погоня! Ты не знаешь, почему сегодня все идет через жопу?!

Кряжин знал, но отвечать времени не было. «Волгу» трясло, как «Восток» Гагарина перед пуском, поэтому он поднял с сиденья руки и дважды выстрелил в лобовое стекло «Тойоты». Наверное, какая-то неприятность внутри нее все-таки произошла, потому что машину дернуло на дороге, словно она одним из колес наехала на банановую кожуру, и рывком отстала метров на пятьдесят.

Однако, если что-то в «Камри» и произошло, то не с водителем. Вскоре иномарка вновь догнала очумевшую от гонки «Волгу», только теперь люди внутри ее действовали более предусмотрительно и менее развязно. Водитель в черном джинсовом костюме (Иван Дмитриевич Трансформера узнал сразу) вел машину легкими непредсказуемыми зигзагами, стараясь держаться левее «Волги», а из заднего правого окна стал высовываться наружу неприлично забрызганный кровью и ошметками мозгов мордоворот.

Быстро сопоставив свои размышления с реальным видением, Кряжин чертыхнулся. «Камри» имела европейский, «левый» руль, а на переднем сиденье справа от водителя, куда, собственно, Иван Дмитриевич и целился, из стороны в сторону болталось чье-то безжизненное тело. На уровне его головы в стекле «Тойоты» виднелось отверстие калибром девять миллиметров, и это дало возможность Кряжину убедиться в том, что он попал, но не в водителя, а в пассажира рядом. Попал, по всей видимости, хорошо, поскольку такого количества окровавленных мозгов на лице его соседа сзади Кряжину видеть еще не приходилось. Он даже готов был оппонировать Пащенко, кричавшему за спиной следователя о том, что их преследуют «безмозглые отморозки».

«Хотя в чем-то он прав, – думал Кряжин, снова разглядывая кровавую физиономию нового стрелка. – Один из них теперь точно безмозглый».

Поймав на движении водителя «Тойоты», он снова выстрелил. На этот раз Кряжину не повезло, и единственное, чего он добился этим выстрелом, это увеличил отрыв «Волги» на пару десятков метров.

Пригнувшись сам и пригнув от выстрелов преследователей голову терновского прокурора, Кряжин нырнул за спинку, а, когда вынырнул, стал наблюдать странную картину. «Тойота» уже не догоняла их, она разворачивалась.

– Что за чертовщина? – прокричал он Вадиму Андреевичу.

– Кажется, – отвечал тот, – сейчас я кое-кого буду драть за операцию «Перехват». Когда мне перетянут руку...

Иван Дмитриевич обернулся. Навстречу им, мигая цветомузыкой огней, спешили три «Волги» Государственной инспекции безопасности дорожного движения.

В этот момент следователь Генеральной прокуратуры понял три вещи. Первое: он не успевает на рейс до Москвы из Новосибирска. Второе: Вадим Андреевич Пащенко ранен. И третье, самое неприятное с точки зрения следствия: этим трем машинам уже не догнать ребят в «Камри».

Те сейчас уйдут на «овердрайве» километров за пятнадцать, свернут на проселочную дорогу, пересадят труп за руль, бросят машину в лесу и, не дожидаясь вертолета, уйдут пешком.

– Сильно зацепило? – поинтересовался Кряжин, помогая Пащенко выйти из-за руля.

– Расписываться смогу, – заверил терновский прокурор. – Ваня, коньяк цел?

Глава пятая

Напрасно Пащенко так радел за коньяк, на поверку он оказался отвратительным пойлом, пахнущим бочкой. Считается, что коньяк хорош, когда в его букет замешан аромат бочки, но бочка при этом должна быть непременно чистой. После первого стакана (рюмок в прокурорской «Волге» не нашлось, пришлось наливать в стакан на треть) коллеги, не сговариваясь, вылили на землю то, что осталось после первого глотка, и Вадим Андреевич пригласил Кряжина в кафе. Наверное, это было необдуманное решение, выпить и отдохнуть после сумасшедшего дня можно и в более тихом месте, однако после последних событий резонные мысли задвинулись куда-то на задний план, и работала лишь та часть мозга, которая отвечает за рефлексы. А рефлексы призывали сесть, выпить и расслабиться.

Кафе даже по московским меркам был продвинутым, бармен выбивал чеки на контрольно-кассовой машине с монитором, в дальнем углу заведения располагались два «одноруких бандита», и за их культи беспрестанно дергали двое парней субтильного возраста. Как раз тот случай, когда в армию еще рано, а в институт не берут ни под каким предлогом. Ребята дергали, папины железные пятерки улетали в чрево «бандитов», иногда выпадали обратно, и тихая музыка Морриконе, под которую все это происходило, навевала печаль. Посетителей было немного, час пик еще не настал, и двое из прокуратуры расположились за дальним столиком, в углу.

Две по пятьдесят «Арарата» (не чета гостиничной бурде), салат, еще две по пятьдесят, и они вышли на улицу. Час назад Иван Дмитриевич дважды позвонил по московским номерам. Первый звонок был Смагину, говорил Кряжин долго, и вся его история уместилась в четверть часа. Второй раз следователь Генпрокуратуры позвонил Сотникову, и услышанному он рад не был. Старший оперуполномоченный МУРа капитан милиции Игорь Смайлов исчез из поля зрения своего начальника вчерашним днем и до сих пор не появлялся на службе и не выходил на связь по телефону.

– Сотников, на улице Резниковской, в том самом доме, подле которого Оресьева застрелили, в сороковой квартире проживает некто Семиряжская. Еще она может запросто проживать у некоего Тимофеева. В обе квартиры посади по человеку и сделай это по возможности в ближайшие четверть часа. Если не успеем, быть беде, сдается мне...

Как раз после второй стопки телефон Ивана Дмитриевича перебил тему Морриконе из кинофильма про кита-убийцу и стал нудно проситься в руки хозяина.

– Слушаю, Кряжин...

– Иван Дмитриевич, – услышал следователь знакомый голос, – Сотников беспокоит. Неприятность.

«А что, собственно, еще могло случиться этим днем двадцать восьмого июня?» – подумалось Кряжину. Чудо бы было, если бы случилась приятность.

– На Резниковской произошла перестрелка.

– Перестрелка? – тихо переспросил Иван Дмитриевич. Заволновался. – И каковы ее результаты?

– Я после твоего звонка позвонил в сто двадцать третье отделение, что на Резниковской, они выехали и засели в квартире у Тимофеева. В сороковой никого не было дома, и один из оперов остался на улице. Полчаса назад к Тимофееву прибыл Смайлов, увидел незнакомых людей и... В общем, адреналин залил мозги. Двое оперов не успели представиться, а третий забыл, зачем пришел. Словом, все по разу успели выстрелить. Один опер сейчас у меня, второй в реанимации, а третий в морге.

Кряжин сглотнул сухой комок.

– Давай постепенно, Виктор Кузьмич, чтобы меня удар не хватил. Кто у тебя?

– Один из оперов из сто двадцать третьего, – сказал Сотников.

– А кто в реанимации? – щеку Ивана Дмитриевича чуть тронул нервный тик, и он по привычке пожевал губами.

– Второй опер из сто двадцать третьего.

Кряжин дотянулся до стакана и вылил внутрь себя его содержимое. Значит, Смайлов мертв...

– Виктор Кузьмич, Смайлов – стрелок из джипа. Это он убил Оресьева. Теперь понимаешь, почему я не хочу возвращаться? Я останусь здесь, в Тернове, попрошу выслать мне трудовую книжку и остаток дней проведу на свежем воздухе. Что с Семиряжской?

– Жива-здорова. Но недельный запас корвалола у бригады «скорой помощи» выпила. Смайлова она не узнает, говорит, ранее никогда не видела, за исключением того случая, когда он прибыл к дому после обнаружения трупа в джипе двенадцатого июня.

«Она бы его и не узнала», – медленно проползло в голове следователя. Все, что Семиряжская могла опознать, это серый пиджак и черные брюки, в которых ходит треть мужского населения Москвы.

Кое-как попрощавшись, Иван Дмитриевич отключил связь. Редко случается, когда в ходе расследования убийства по заказу обнаруживается исполнитель. Еще реже, когда исполнитель указывает на заказчика. Почти никогда не происходит так, что до суда доезжают все, но за всю практику Кряжину еще ни разу не приходилось сталкиваться с ситуацией, когда есть заказчики, но уже никогда не будет исполнителя. И в этом случае заказчик пошлет следствие подальше, и будет, между прочим, абсолютно прав. Его алиби подтвердит полусотня человек, а то, что где-то кто-то кого-то завалил, с момента смерти исполнителя перестает иметь для него значение. Мало ли кто что на предварительном следствии наговорил. Кряжин – здоровый, запугал, надавил физически... И я-де поплыл, сдался, уступил силе. А сейчас, перед лицом гуманного и справедливого суда, говорю открыто и честно: «Мне Оресьев братом был, и попроси он, я сам бы вместо него умер. А вы говорите – я заказал... Маразм какой-то. Нас в Думе мало, так и эту малость хотят извести через прокуратуру. В каком, говорите, французском городе находится международный суд по защите прав человека?..»

– Мне сейчас можно смело выходить на лавку и прилюдно пить пиво, – пробурчал Кряжин. – Моя жизнь им уже не нужна. Напротив, Вадим, она им сейчас ой как нужна. Беречь будут, лелеять. А состав со взрывчаткой – ерунда. Отскочат.

Пащенко не выдержал. Эпизодические рассказы Кряжина были красочны, но по причине отсутствия связующих моментов не укладывались в голове терновского прокурора в единую картину. Частичные репродукции, фрагменты, склеить из которых мозаику он был не в силах из-за скрытности московского следователя. Авторитаризм в расследовании Пащенко ценил, тайну следствия и сам почитал, как таинство брака, однако его люди шерстили цементный завод в Тернове в связи с убийством депутата Государственной думы в Москве, работа проделана немалая, и он уже имеет право хотя бы на малую толику той информации, коей владеет Кряжин. Он не выдержал и спросил:

– Когда ты расскажешь мне фабулу так, как ты ее себе представляешь, Иван? Я все понимаю, но пора, мне кажется, пора... Все равно цементный завод и убийство объединять под твоим началом придется, так не пора ли?

– Никаких больше секретов, Вадим, – Иван Дмитриевич шел по улице, смотрел на свои появляющиея и исчезающие при ходьбе носки туфель и был похож на человека, который прожил жизнь. – Ваш завод – конкурент аналогичного предприятия, выпускающего продукцию у самых границ с Закавказьем. По логике вещей именно он должен был получить государственный заказ на поставку материалов в потрепанный войной регион. Но конкурс выиграл Тернов. Удивительного в этом мало, потому как связи руководителей завода с руководителями в Москве гарантировали безболезненное участие в конкурсе, как в «проходном» матче. Перевозки по стране за счет государства – весьма выгодное предприятие, и, как ты сам мог убедиться, этой льготой ребята из «Отчизны» и директорат в Тернове пользовались на всю катушку. Но этого мало. Жизнь требует больших расходов, значит, нужны дополнительные средства. Что у нас ныне в цене? Автобизнес, наркобизнес и торговля оружием. Последнее дело из этого списка самое прибыльное. Не случается ни волокиты, ни простоя. Оружие ныне в цене.

До момента возникновения этой темы, как я понимаю, и сопредседатели «Отчизны», и весь директорат Терновского цементного завода находили общий язык легко. Роли были распределены, и каждый отвечал за свой участок работы. Каргалин и Рылин готовили базу в Думе, находили нужных людей, крепили связи. Харин отвечал за общение с Тыликом из Госкомстроя, Фелофьянов и Зайкин рулили заводом и подготавливали переправку взрывчатки в железнодорожных составах.

– Выпадает одно звено, – воспользовавшись паузой, заметил Пащенко. – Чтобы гексоген переправить, его нужно где-то достать.

– А зачем его доставать, если его можно изготовить прямо на предприятии? – рассмеялся Кряжин. – Ты видел десятый цех на вашем цементном заводе? Если так, то должен был обратить внимание на ряд моментов. Во-первых, он расположен в доброй сотне метров от кучно стоящих близ узкоколейки цехов. Зачем строить дополнительный цех, если он не выдает и сотой доли общего объема продукции? Нерентабельно это, Вадим Андреевич. Однако директор Харин идет на эти очевидные расходы. Второе. Это единственный функционирующий цех на заводе, где нет цементной пыли. Третье. На стенах десятого цеха я насчитал двенадцать огнетушителей, когда в других, по площади превышающих этот в десятки раз, от силы – четыре. Ну, и, наконец, последнее. Зачем десятый цех нужно было обвешивать проволочным блокпостом и держать при нем трех волкодавов? Это единственное место, откуда красть цемент невыгоднее всего. Самая дальняя часть территории завода. Да и содержание кобелей гораздо дороже, чем унесенный ночью мешок цемента. Так что, Вадим Андреевич, взрывчатку тут не достают. Ее тут делают.

– Тогда я не понимаю, как со всем этим связана смерть Оресьева, – признался Вадим Андреевич.

– Не понимаешь, потому что не владеешь промежуточной информацией, – ответил Кряжин. – Признаться честно, я ее в полном объеме тоже не имею, а потому действую на догадках. Одна из таких догадок привела к гексогену. Помнишь, я кричал на складе: «Где оно»? Я думал об оружии, ошибся, но почти угадал. Такой вот парадокс. И Харин это понял, потому и схватился за сердце. А что касается Оресьева, то, мне думается, тему переправки на Кавказ взрывчатки он не просто не одобрял. Узнав о планах коллег по бизнесу, он стал с ней бороться. Думаю, какую-то роль в этом сыграло прошлое Оресьева. Как-никак, бывший военный, видел смерть, горе. И, потом, я говорил тебе о письмах Оресьева в прокуратуру, в которых он просил проверить деятельность «МИРа». По всей видимости, соблазнившись большими деньгами, коллеги по бизнесу Павла Федоровича пару рейсов на Кавказ прокрутили без его участия. Он был слишком озабочен делами в Думе, чтобы предполагать нечистоплотность своих сотоварищей. Ты видел костюмы Каргалина, Рылина, Харина и всех остальных? А обувь? Часы? Все настоящее, от производителя, по нашим с тобой меркам баснословно дорогое. Когда же я «поднимал» труп Оресьева, то обнаружил, что туфли его побывали в ремонте и не первой недели носки, костюм куплен, скорее всего, в сомнительном магазинчике за сомнительную цену. Малая деталь, а, если вдуматься, дорогого стоит.

Чтобы не возбудить подозрений относительно вспышек новых взрывов в Чечне и Дагестане, Каргалин и Рылин замутили мозги Оресьева и сумели доказать ему, что подрывы связаны с «мирцами». Я проверял, Вадим, и знаешь, что самое интересное?

Кряжин указал рукой на лавку посреди темного сквера и скинул с плеч пиджак.

– Самое интересное, это умение правильно пользоваться принципами формальной логики. Я перечел письмо Оресьева, там указаны даты взрывов в Махачкале, Грозном, Моздоке... Всего около десятка. И указаны даты отправки мелких партий цемента завода на юге – конкурента вашего завода. Иначе говоря, завода Ежова и Пеструхина, что руководят «МИРом». Представляешь, они совпадают! За четыре месяца, с января по май, по датам совпали все взрывы. Поставка – на следующий день взрыв. А когда я негласно запросил отчет о поставках завода «мирцев», меня даже пошатнуло от ловкости Каргалина и Рылина. Дело в том, что мелкие партии цемента завод Ежова и Пеструхина отправлял каждый день. Ловишь тему?

Оресьев был слишком озабочен делами в палате, чтобы выяснять такие тонкости. Он написал письмо в прокуратуру, которым занимался старший следователь Любомиров. В ответ «мирцы» предприняли демарш и направили Любомирову кассеты с записью, где «Отчизна» братается с главой Терновского избиркома. Словом, начались дрязги.

Но Оресьев становится опасен. Вероятно, в какой-то момент он проявил свою принципиальную позицию по взрывам, и соучредители с директоратом решили действовать. Рано или поздно Павел Федорович Оресьев узнал бы, какой цемент производит завод, где он является учредителем, и тогда его коллегам по бизнесу было бы несдобровать.

Им нужен ликвидатор, и они его находят в Москве. Человек этот должен быть образован, хитер и иметь расширенный кругозор. Хлопнуть депутата Госдумы – это, я тебе скажу, хлопотное дело. Чтобы «мокруха» не была чересчур рисковой, ты что бы сделал?

Пащенко пожал плечами.

– Заманил бы жертву туда, куда нужно мне, но темой, которая интересует его.

– Они так и поступили, – быстро среагировал, сверкнув в темноте глазами, Кряжин. Было видно, что ему доставляет удовлетворение совпадение его мыслей с мыслями коллеги. – По всей видимости, умный парень Смайлов, который на время сыграл роль киллера, завлек Оресьева в глухой двор, на пятачок среди домов, подготавливаемых к сносу. Заманить просто. Достаточно сказать Оресьеву, что человек, стремящийся к встрече с ним, располагает информацией. Предположим, информацией об участии партии «МИР» в терактах на территории России. Как ты думаешь, депутат Госдумы поволочет на эту встречу отряд милиции особого назначения, если ему будет сказано о том, что в этом случае встреча не состоится? Очевидно, что нет. Оресьев человеком был не из трусливых и на встречу прибыл. Где и был убит. Я уверен, что убит он был Смайловым, потому что Смайлов пришел в тот адрес, где его могла видеть единственная свидетельница, Семиряжская. О Семиряжской он узнал от меня, когда я его еще не подозревал. И он пришел в адрес, чтобы ее убрать. И там нарвался на ворошиловских стрелков из сто двадцать третьего отделения УВД города Москвы.

Некоторое время они сидели молча, курили и посматривали по сторонам. Коньяк расслаблял, кровь согревала, и Кряжину казалось, что земля остановила свое вращение. Короткий миг безразличия к проблемам, заполненный негой. Пройдет час, другой, и проблемы снова встанут, как из-под земли, и он был готов к этому, но сейчас он ценил это мгновение и пользовался им.

– Может, поедем ко мне? – предложил Пащенко. – Следующий рейс из Новосибирска в Москву завтра утром, отдохнешь, выспишься. И не будешь один, что для меня еще более важно.

Кряжин рассмеялся, и смех этот был скорее отчаянием, чем весельем.

– Я сейчас в безопасности, Вадим. Им моя смерть не нужна. Устрани они меня, и сразу встанет вопрос – зачем, если исполнитель мертв? Значит, заказчик все-таки в Тернове. Или связан с этим городом, – снова накинув на плечи пиджак, Иван Дмитриевич заговорил тише. Он устал от сегодняшнего дня. – Я очень хотел взять исполнителя, очень. Всей этой братии я докажу каждое свое подозрение. И Трансформера ты тут возьмешь, я уверен. И руководство у завода сменится, я знаю. И, возможно, депутатской неприкосновенности кое-кто лишится. То, что я предоставлю Генеральному, заставит его довести решение этого вопроса до конца. Но я так хотел взять исполнителя... Хотя, может быть, оно и к лучшему. Такой исполнитель мертвым видится мне безопаснее. Во всяком случае, у МУРа тень с плетня сойдет...

Он уже почти уснул на диване в зале Пащенко, как вдруг бесшумно поднялся и, стараясь не разбудить спящего в соседней комнате терновского прокурора, прошел к журнальному столику. Где-то на нем он оставил свой мобильный телефон, и на поиски его ушла почти минута. В руку ложились то недопитый стакан с минеральной водой, то пепельница, то портмоне. Но он его все-таки разыскал. Хотел разыскать и разыскал. «Всегда бы так было», – успел подумать даже сквозь дрему.

– Алло? – раздалось в трубке.

Он помолчал, раздумывая, стоит ли говорить то, что он сказать захотел.

– Я слушаю, – спросил голос.

А зачем он ей, собственно, будет что-то говорить? Объяснить, что она совершила большую ошибку и цели своей не добьется? Что нехорошо так поступать даже во благо отца? Скорее всего, она все это знает сама. Так стоило ли звонить? Жаль, что он не подумал об этом минутой раньше, когда в его руке оказался стакан.

Он выпустил трубку из руки, выпил воду, лег на диван и уснул.

Следующим утром в семь часов сорок минут утра он был уже в Москве.

Глава шестая

А в половине одиннадцатого ему позвонил Пащенко. Он сказал, что полчаса назад, то есть в час дня по терновскому времени, опера из ГУВД задержали Трансформера. Парень в черном джинсовом костюме нервничал, просил героина, сетовал на простреленную «каким-то гадом из черной «Волги» руку», словом, находился в состоянии жутчайшего «депресняка» и вспоминал даже то, о чем его вспоминать не просили. Еще Пащенко сказал, что был рад встрече с Кряжиным, что в его жизни появился человек, на которого можно положиться, и спросил в конце, ловил ли когда-нибудь Иван Дмитриевич судака на воблер.

Кажется, в этом деле не осталось более белых пятен. Слишком большая группа лиц задержана для того, чтобы ускользнули нюансы. То, что не договаривает один, как правило, договаривает другой, и наоборот. Пройдет еще месяц, быть может, два (Кряжин думал, что ему вообще придется продлевать срок расследования), пока все детали не будут соединены этими нюансами в единый механизм, который на следственном эксперименте реально продемонстрировал бы то, что происходило в Тернове и Москве с начала года до двенадцатго июня. Сделано главное: следователь точно знает – кто, когда и с какой целью. За ответами на эти три вопроса гоняются все следователи мира, и счастлив тот из них, кто узнает ответ хотя бы на один из этих вопросов. Кряжину повезло. Он знал ответы на все три вопроса.

Ему опять повезло. Некоторые просто рождаются для того, чтобы быть везунами, им прет во всех делах, их поцеловал Бог в лоб (незаслуженно), – так думают многие о Кряжине и опять ошибаются.

Не бывает попутного ветра для того, кто не знает, в какую гавань плыть.

Уже под вечер, когда Кряжин готовил документы об освобождении несчастного Варанова из-под стражи, в его кабинет вошел Молибога.

– Все корпеешь, Иван? – фамильярно бросил криминалист и вальяжно развалился за столом следователя.

Иван Дмитриевич сидел за компьютером в углу кабинета и на появлние Молибоги не отреагировал даже кивком головы.

– Я принес то, что тебе нужно.

И Кряжин услышал за своей спиной стук пачки листов о столешницу.

– Деньги, Коля?

– Нет, ответы на запросы по Варанову. Операторы мне передали и, зная нашу прочную дружбу, просили принести.

– Не иллюзорствуй, – одними уголками губ улыбнулся Иван Дмитриевич. – У Кряжина ни с кем не бывает прочной дружбы. Николай, я вообще-то до безумия занят...

А Молибоге, как оказалось, как раз нечего было делать. Очень странное сообщение из уст человека, чье ведомство держит под контролем миллионы расследуемых дел, жалоб и предложений.

– Я тебе почитаю, – криминалист проявил участие, от которого следователь бесшумно скрипнул зубами.

На пятом по счету оглашенном криминалистом-бездельником документе Кряжин понял, что сенсации не случится. Ничего удивительного, он знал, что не случится.

Справка из саратовского вуза, характеристика, послужной список... Восемьдесят четвертое отделение милиции Северо-Западного административного округа Москвы, сообщение от третьего мая девяносто девятого года о составленном административном протоколе за распитие спиртных напитков в общественном месте... Сто восьмое отделение милиции Юго-Западного административного округа Москвы, сообщение от пятого июля девяносто девятого года о составленном административном протоколе за нахождение в общественном месте в нетрезвом виде... Справка из кожно-венерологического диспансера Новосибирска о принятии на учет пятнадцатого сентября двухтысячного года гражданина Варанова Иннокентия Игнатьевича в связи с обнаружением в его крови ВИЧ-инфекции... ОВД «Реутово»... Справка из реестра Городского бюро по трудоустройству...

– Молибога, там есть что-нибудь, связанное с делом депутата Оресьева? – резко перебил, обнаружив очередную ошибку на экране монитора, Кряжин.

По шороху быстро перелистываемых листов за своей спиной Иван Дмитриевич догадался, что нет.

– Тогда не вводи меня во грех, иди, займись чем-нибудь. Лакмусовую бумажку послюнявь, срезы ногтей себе сделай. Словом, займись делом.

Молибога обиделся, ушел.

Из ходатайства об отмене меры пресечения, 29.06.04 г., г. Москва:

«Ст. следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации советник юстиции Кряжин И.Д., рассмотрев материалы уголовного дела № 752/4 об убийстве Оресьева П.Ф.,

УСТАНОВИЛ:

12 июня 2004 г. у дома № 18 по улице Резниковской в г. Москве, в пятидесяти метрах от остановки общественного транспорта «Резниковская», в 9.00 часов обнаружен труп Оресьева П.Ф.

В связи с возбужденным уголовным делом 16 июня 2004 г. в ходе проведенных оперативно-розыскных мероприятий был установлен и задержан Варанов И.И., который признал совершение преступления и показал об обстоятельствах его совершения...

Согласно постановлению суда от 16 июня 2004 г. Варанову И.И. была определена мера пресечения в виде содержания под стражей.

Однако в ходе проведения следственных действий Варанов И.И. показания свои изменил, виновным в совершении данного преступления себя не признал.

По смыслу показаний Варанова И.И. следует, что он, 12.06.04 г., около 9.00 часов проходил мимо дома № 18 по ул. Резниковская, где увидел джип с водителем за рулем. Испросив разрешение на мытье стекол машины с целью получения за это материального вознаграждения, Варанов отказа не встретил, водителя хорошо через тонированное стекло не рассмотрел и вымыл лобовое стекло автомобиля. Впоследствии, требуя платы за выполненную работу, он самостоятельно открыл дверь автомашины, в которой обнаружил труп Оресьева П.Ф.

Имея преступный умысел по завладению чужой собственностью, Варанов похитил из автомашины портфель и портмоне Оресьева, после чего автомобиль покинул и скрылся.

Однако, открывая дверь а/м, Варанов повредил себе лицо (нос), вследствие чего открылось кровотечение. Свои личные вещи (свитер, баллончик со стеклоочистителем и др.) он сбросил в подвальную выемку дома № 18, а в освободившийся пакет поместил портфель.

На момент составления ходатайства показания Варанова полностью соответствуют действительности и подтверждаются следующим:

1. Из заключения № ... от ... дактилоскопической экспертизы следует, что отпечатки пальцев, имеющихся на баллончике со стеклоочистителем «Секунда», обнаруженном в подвальной выемке дома № 18 по ул. Резниковская, идентичны отпечаткам пальцев Варанова И.И.

2. Из заключения № ... от ... биологической экспертизы следует, что в изученных образцах крови, изъятых с места преступления (локтевого сгиба пиджака Оресьева, спинки водительского сиденья) обнаружен вирус ВИЧ-инфекции, аналогичный вирус обнаружен и в крови Варанова.

3. Допрошенный 22.06.04 г. в качестве свидетеля Бессонов В.К. подтвердил, что, выгуливая собаку 12.06.04 г., около 8.30 ч. – 8.45 ч., видел, как неизвестный что-то искал в джипе, после чего вышел из него с разбитым лицом и портфелем в руках. Впоследствии на опознании Бессонов В.К. указал на Варанова как на человека, вынимавшего из джипа портфель.

4. Допрошенный 16.06.04 г. в качестве свидетеля Васянкин М.М. показал, что, находясь у почтовых ящиков своего подъезда 12.06.04 г. около 8.30 ч. и, выглядывая в окно, видел, как неизвестный выбирался из джипа с портфелем в руках. Впоследствии на опознании Васянкин М.М. указал на Варанова как на человека, выбиравшегося из джипа с портфелем в руке.

5. Допрошенная 16.06.04 г. в качестве свидетеля Семиряжская В.А. показала, что, находясь в квартире № 2 д. 18 по ул. Резниковская, в 01.30 ч. услышала звук, похожий на хлопок, и подошла к окну. На улице она увидела джип, стоящий на дороге, водителя за рулем и выбирающегося с пассажирского сиденья человека. Человеку было около тридцати пяти лет, одет был в серый пиджак, черные брюки и туфли. Впоследствии на опознании Семиряжская В.А. Варанова как человека, уходящего от джипа, не опознала.

5. Из заключения № ... от ...биохимической экспертизы следует, смерть Оресьева П.Ф. наступила в период между 01.00 и 02.00 12.06.04 г., что соответствует показаниям Семиряжской В.А. и исключает участие Варанова И.И. в причинении смерти Оресьеву П.Ф.

В связи с указанным и на основании...

ПРОШУ:

Меру пресечения в виде содержания под стражей в отношении Варанова Иннокентия Игнатьевича отменить...»

Богу – богово, кесарю – кесарево, – думал Кряжин, направляясь на новенькой служебной «Волге» в суд. Варанов украл и должен отвечать, как вор. Если, в связи с отсутствием заявления о краже, не по уголовным меркам, то по моральным. Крови на его руках нет, потому он и не должен находиться с такой зверской статьей в следственном изоляторе. В принципе, никто не упрекнул бы Кряжина, оставь он Варанова в СИЗО до окончания следствия. Основания тому есть веские: отсутствие регистрации, асоциальная принадлежность, сомнительная мотивация жизненных поступков. Но, по мнению Ивана Дмитриевича, каждый должен отвечать только за свои поступки. Следователь определял Варанова в тюрьму как подозреваемого в совершении убийства. Убийство ему не доказано, доказано обратное. Вопрос: почему Варанов должен находиться в тюрьме и тогда, когда с него спала пелена следственной подозрительности?

Можно было слить дело помощнику Генерального, поддерживающего обвинение в суде, и отскочить в сторону? Пусть смотрит в глаза Варанову спокойно и беззастенчиво. Помощник в этих делах не при делах, так что, зачитывая ходатайство об отмене меры пресечения, смущаться не станет. Не собирался смущаться и Кряжин, ибо точно знал, что Варанов Иннокентий сидел в изоляторе не напрасно. Не нужно в чужие транспортные средства проникать и беззастенчиво трупы обворовывать. Однако ошибку свою Иван Дмитриевич признавал, хоть и относился к ней философски. Ошибки случаются у всех, никто не совершенен, и вовсе не нужно извиняться всякий раз, когда это происходит. Однако всякий раз, когда это происходило, Кряжин непременно ехал сам. Богу – Богово, кесарю – кесарево.

Когда Варанова освобождали в зале суда, первое время он совершенно не понимал, что происходит. Не доходили до его понимания ни содержание замысловатого текста ходатайства следователя, ни его последние строки. Что значит – отменить? – думал Кеша, когда перед его носом распахивал калитку клетки конвоир-прапорщик. В штрафной изолятор, что ли?

– Ты там долго стоять будешь? – спросил прапорщик, глядя на окаменевшего бывшего арестанта. – У меня обед, между прочим, через пять минут.

Варанов бросил взгляд на Кряжина. Тот молча укладывал в папку бумаги, выглядел бодро и никакого внимания на человека, которого еще вчера подозревал в зверском убийстве, не обращал. И тогда Варанов решился. Сделал шаг наружу, другой, третий. Вышел и остановился. Получил легкий тычок в спину от конвоира, которому по-прежнему мешал закрыть дверь, и оказался у другой двери. У той, что вела в коридор, а, значит, на волю.

Прапорщик с калиткой управился, попрощался с Иваном Дмитриевичем и стал поправлять пояс со своими примочками: наручники, палка, баллон, ключи какие-то...

Кеша завел руки за спину и услышал в спину: «Расслабься, окурок». И Варанов расслабился. Рывком убрал из-за спины руки, подумал и медленно направился к двери.

– Иннокентий Игнатьевич, – негромко проговорил Кряжин. Он закончил укладку и теперь стоял за спиной бродяги, как фантом. – Пойдемте пройдемся.

Прошлись они по коридору суда, по ступеням крыльца, с него ведущих, по улице, до самой «Волги». Вид у Варанова до сих пор подтверждал его полное оцепенение и ступор. Кряжин скользнул по нему взглядом и вдруг сказал:

– Варанов, объясните мне одну вещь, которую я до сих пор не могу понять. Почему вам вдруг пришла в голову мысль о том, что за вексель терции суммой долгового обязательства в двести сорок миллионов рублей можно купить бутылку водки? Вексель терции, это ведь такое долговое обязательство, реализовать которое невозможно без присутствия дебитора. Вот если бы это была вексельная грация...

Внутри Иннокентия Игнатьевича что-то произошло, провернулось, он вышел из состояния анабиоза и чуть нахмурился.

– При чем здесь вексельная грация? Вексельная грация – это установленная отсрочка уплаты по векселю. А насчет терции вы опять не правы. Это третий экземпляр переводного векселя, дающий бесспорное право требовать с должника уплаты. А что в магазин с векселем пошел... Вам не понять, Иван Дмитриевич, что такое похмелье.

– Ну, да ладно, – было видно, с каким трудом давалась Кряжину спокойная речь. – Куда собираетесь сейчас?

Варанов пожал плечами.

– Наверное, на Арбат. У вас нет лишних десяти рублей на метро?

– Вот вам мой телефон, Варанов, – вместе с десяткой Кряжин протянул Кеше визитку. – Вы один из свидетелей по делу, и освобождены вы по моей инициативе лишь по той причине, что под стражу вы были заключены по подозрению в убийстве. А освобождены, потому как ваша непричастность к нему доказана. Тем не менее, если вы не будете мне звонить каждый день и отмечать свое присутствие, я буду вынужден снова водворить вас под стражу, основываясь на том, что вы совершили кражу и при этом не имеете регистрации.

– Так никто ведь не заявил кражу? – виновато возмутился Варанов. – Потерпевшего нет.

– Пока нет. Но вот если наследница Оресьева, его вдова, вдруг вникнет в суть проблемы и поймет, что у ее мужа в кошельке было пять тысяч долларов, а теперь у нее их нет, потерпевшего я вам гарантирую. Каждый день звонить, Варанов. В двенадцать часов, понял?

Иван Дмитриевич приехал в прокуратуру со странным ощущением. Вошел в кабинет, быстро закончил телефонный разговор с Молибогой, который в окно увидел возвращение следователя, и разложил на столе бумаги. Что-то не увязывалось. Что именно, Кряжин понять не мог. Подумав, он снял с телефона трубку.

– Сотников?.. Виктор Кузьмич, я тебя хотел спросить о Смайлове. Откуда он к тебе пришел?

Сотников покашлял (весь МУР знал, что у начальника подозрение на астму, знал и Кряжин) и осторожно вздохнул. Оказывается, до МУРа Смайлов работал старшим опером в отделе внутренних дел в Реутово. Перспективный малый был, высокие показатели раскрытия, широкая агентурная сеть.

– С этой характеристикой он ко мне пришел, и сейчас я могу подтвердить каждую строчку той характеристики. Прости за банальность, Иван Дмитриевич, но я действительно не понимаю, что с ним произошло. Никто не понимает... Брат его сегодня приходил, плакал. Интересовался, можно ли машину Игоря со стоянки ГУВД забрать, чтобы на свою стоянку поставить. Спрашивал, как так получилось, а я никому ничего объяснить не могу. Иван Дмитриевич... мы не нарубили дров?

– Ладно, спасибо, я перезвоню, – как можно решительнее отрезал следователь. Тот тоже на Верку Париж-Дакар валил, что она дров нарубила... Братья-стоянщики, коллеги... Всему свое время. Объяснениям – тоже.

Реутово... Кряжин с досадой на свою память растер подбородок, почувствовав, как скрипнула щетина. Последний раз он брился утром, в Тернове, по прилете сразу приехал в прокуратуру и сейчас напоминал командированного, прибывшего домой. С той лишь разницей, что вместо дома с изменщицей женой Кряжин опять прибыл на работу с ее неизменными требованиями.

Реутово... Кряжин зацепил взглядом листы, принесенные Молибогой, и подтянул их к себе. Ивану Дмитриевичу нужно было отвлечься, сосредоточиться на Реутове, и он, чтобы сконцентрировать память, стал медленно, не вчитываясь, перебирать листы.

«Реутово, Реутово... Вспоминай, Ваня, нужно вспомнить. Ты слышал о Реутове совсем недавно. Может быть, сегодня слышал... Может, разговор с кем был? – Кряжин стал проворачивать сегодняшнее утро мелкими эпизодами. – Нет, разговора не было... Что это? А, справка из кожно-венерологического диспансера...Я делал запрос в Реутово? Зачем бы я его делал? Оресьев с Реутово никак не связан... Смагин что-то говорил? Мы с ним говорили о Тернове, исключительно о Тернове и его свежем воздухе... Это что? Ага, характеристика из Саратова. Хороший учитель был Варанов. Вон, к творчеству Ремарка студентов приучал... Интересно, эти характеристикодатели соображают, что мне это до фонаря? Реутово...»

Он осекся. В его мозгу молнией пробежал электрический ток. Но не поразил его, а, словно медицинский электрошок, заставил сердце и разум заработать в усиленном режиме. Иван Дмитриевич уже знал, что за лист возьмет сейчас, но пока совершенно не понимал, почему это для него важно. Кряжин стал медленно вытягивать из принесенной Молибогой стопки листок. Он только что держал его в руках. Только что...

Вот он! Справка из Новосибирского кожно-венерологического диспансера. Забавно, на угловом штампе так и значится: «НКВД»...

Документ от пятнадцатого сентября двухтысячного года. «...При обращении в диспансер гражданина Варанова с жалобами на боль при мочеиспускании, у него были взяты анализы крови и мочи... В результате проведенных тестов по проф. Бражникову в крови Варанова И.И. обнаружен вирус синдрома прибретенного иммунодефицита (СПИД)... 15.09.2000 г. Варанов И.И. был поставлен на учет, как носитель. Глав. врач Новос. кожн.-венер. дисп. Савельева К.Н. 20.06.04 г.». Подпись, печать.

Кряжин откинулся на кресле, задрал голову вверх и стал на ощупь искать в кармане висящего на спинке пиджака сигареты.

Так бережно Иван Дмитриевич не клал на стол ни один документ. Ласково, словно опасаясь расколоть, он положил его не на стопку, а на стол, рядом. Провел взглядом по стопке Молибоги и стал понимать, что одной встряской ему уже не обойтись.

Справка из ОВД «Реутово». Участковым уполномоченным Шацких 24 апреля 2000 года был составлен административный протокол в связи с задержанием им гр-на Варанова И.И., который находился в состоянии, унижающем человеческое достоинство. Вынесено предупреждение.

Реутово. Вот оно! А под «состоянием, унижающим человеческое достоинство», по всей видимости, нужно понимать алкогольную невменяемость.

Где телефон? Да где же он?! Вот он, на столе, где и стоял всегда...

Листы телефонного справочника не переворачивались, а ломались пополам. Пальцы следователя почему-то перестали быть послушными и подвижными. Каждая новая, бесполезная страница давалась с трудом, и вскоре стало казаться, что телефонных номеров ОВД «Реутово» в справочнике нет вовсе...

Куда делись? Вот они: начальник, приемная, начальник КМ, МОБ... Не пора ли включить кондиционер? Но поздно, рука уже набирает номер начальника отдела милиции.

Служил там за главного подполковник по фамилии Бескормильцев, к прокуратуре, особенно Генеральной, относился с уважением, постоянно повторял «так сказать» и «конечно». Кряжин попросил через полтора часа аудиенции в ОВД, в его кабинете.

– Конечно, – сказал подполковник.

Глава седьмая

– Мне нужен участковый уполномоченный Шацких, – попросил Иван Дмитриевич, чувствуя нижней частью спины неудобство милицейских стульев в кабинете Бескормильцева, – и информация о рабочих делах агентов оперуполномоченного Смайлова, переведенного от вас в МУР четыре года назад.

Если такое вылепить в лоб начальнику при снятии остросюжетного фильма о ФБР, то на столе тотчас появится стопка дел и рядом с ними участковый Шацких. Так в Голливуде положено, у них компьютеры, которые не зависают, базы, которые не прошлогодние, а действующие. И еще в голливудском боевике об умном следователе и героических полицейских невозможно встретить такой диалог:

– Посмотри в компьютере всю информацию о мафиози Коле Лысом.

– Это невозможно, босс. Оператор ЭВМ на больничном.

Пока искали Шацких, который испарился на обслуживаемой территории еще два часа назад и до сих пор не выпал в виде осадка ни на одном из своих общественных пунктов охраны порядка, подполковник Бескормильцев рассказывал Кряжину о тяжелом заболевании оператора Нелли Васильевой, которая в конце июня умудрилась подхватить смертельную болезнь под названием ОРВИ и сейчас страдала дома.

Иван Дмитриевич тоскливо посмотрел на компьютер, уснувший в приемной, и безнадежно поинтересовался:

– Пароль доступа знаете?

– Я – нет, – сообщил Бескормильцев. – Нелли знает.

Звонок застал операторшу врасплох. Даже сидя в метре от Бескормильцева, Кряжин услышал в трубке громкое диско. По всей видимости, неаттестованная служащая ОВД «Реутово» лечила трахеи нетрадиционными методами с применением релаксирующей музыки. Она выдала пароль без пыток и угроз и была рада, что это все, чего от нее требуют.

Пока искали Шацких, Иван Дмитриевич вошел в базу (удивлению Бескормильцева, уверенного в том, что компьютер послушен, как собака, лишь одному человеку, не было предела) и просмотрел все фабулы отработанных Смайловым материалов по административной практике. Фамилия «Варанов» при этом не встретилась ни разу.

Шацких нашли. Нашли на какой-то квартире с семейным дебоширом, с протоколом в руках и привезли в отдел. Так с ним поступали впервые за восемь лет службы, а потому вид он имел болезненный, почти простуженный. Кряжин воочию видел, как поднялась и опустилась грудь участкового уполномоченного, когда он понял, что к следователю Генпрокуратуры его привезли лишь затем, чтобы поговорить и, что самое главное, не о нем.

– Этот случай я помню, – говорил он вальяжно раскинувшемуся в кабинете Бескормильцева Кряжину. – Я домой шел из отдела, а мне навстречу по улице двигался гражданин. Я понаблюдал немного, потом подошел, представился, предъявил служебное удостоверение и попросил прекратить безобразие...

– Вася, – поморщился следователь. – Ты эту херню, прости меня господи, пиши в своих рапортах. Я здесь не с прокурорской проверкой по надзору за исполнением закона сотрудниками милиции, а по конкретному уголовному делу . Поэтому давай про это «удостоверение», представления и «безобразие» пургу мести не будем, лады? Я кухню эту съел лет двадцать назад, когда ты еще по воскресеньям дневник на новую учебную неделю заполнял. Говори, как дело было, если не хочешь на Большую Дмитровку ехать для официальных показаний.

Дело было так. Приволок в отдел пьяницу с улицы опер Игорь Смайлов четыре года назад, по весне, кажется (казалось это Шацких). Пьяница был плох, но соображал. А Васе Шацких как раз требовался лишний протокол для статистики его трудовой деятельности на участке. Переговорил он со Смайловым, и тот согласился. Но только после разговора. Есть у оперов такая примета: если на дороге тебе попадается пьяный, то быть раскрытию. Смайлов по причине своей одаренности и склонности к личному сыску в приметы подобного характера верил свято, и, видимо, она дала о себе знать. Вася уже выписал протокол для суда с обозначением желаемого количества суток, но вдруг пришел Смайлов и сообщил, что желает видеть и волков сытыми, и овец целыми. Иначе выражаясь, пьяницу с улицы он в суд отправлять не даст, потому как выяснилось, что «парень тот, в принципе, неплохой», но взамен приведет с улицы еще одного. Слово Смайлов сдержал, а того пьяницу, «Баранова» (Кряжин был уверен, что Шацких и в протоколе обозначил то же)...

– Может, Га-ранова? – уточнил Иван Дмитриевич.

Шацких кивнул. Скажи Кряжин сейчас: «Таранова», участковый кивнул бы все равно.

Так вот, пьяницу этого Шацких на своей территории больше не видел и вспомнил о нем только сейчас, когда спросили.

В компьютерную базу можно было не проникать, а просто дождаться Шацких. Участковый только что рассказал типичный случай вербовки опером слабовольного типа, подготавливаемого к работе в качестве агента, состоящего на оперативной связи. Такие агенты, как правило, разовые, либо для работы по мелочам. Когда план по раскрытию горит, а серьезные дела никак выгорать не хотят, опер идет и трясет такого «агента», после чего раскрывает кражу мешка капусты у какой-нибудь старушки или велосипеда у школьника. Как правило – на одной и той же улице, на которой проживает такой «агент». На таких супершпионов с улицы Красных Барабанщиков рабочие дела, как правило, не заводятся, потому как в дела нужно вкладывать отчеты, а когда супершпион в следующий раз окажется трезвым, чтобы написать «шкурку», неизвестно.

Все ясно и оттого жутко. Иннокентий Варанов – агент убитого оперуполномоченного МУРа Смайлова. О чем это говорит? Для Кряжина это объясняло практически все. А справка из НКВД – лишний резон в котел понимания.

Из отдела следователь Генеральной прокуратуры выходил на ватных ногах. Такой схемы он не встречал ни разу за двадцать лет работы, и потому было досадно за свою недогадливость. Он шел верной дорогой, казалось, еще шаг, и все встанет на свои места. Шаг он сделал и вдруг понял, что это был шаг назад.

На стоянке перед отделом водитель Генпрокуратуры Виктор Петрович занимался несвойственным для такого рода должности делом. Он соединял провода зажигания «Волги» вручную и глухо матерился.

– Опять жена ключи в другие брюки переложила? – спросил Кряжин, тяжело опускаясь на переднее сиденье.

– Понимаешь, Дмитриевич, в чем дело... – Виктору Петровичу было шестьдесят, генеральных прокуроров за тридцать лет езды по Москве он повидал немало, следователей и того больше, поэтому по отчеству обращался ко всем, кроме Генерального и Ельца. Генеральный – святое, а Елец в отместку мог придумать пакость и испортить пенсию. – Скажу, как своему. Я иногда машину домой беру и ставлю на стоянке. Приезжаю поздно, все места заняты, а потому отдаю стоянщику ключи, чтобы тот ночью, когда люди машины выгонять начнут, смог переставить ее подальше от выезда.

Кряжин для всех был свой. Нет, не рубаха-парень, с которым по-простецки можно было обсудить баб и выпить по чарке. Просто всем было известно, что Ивану Дмитриевичу можно говорить все, без опаски обратить сказанное против себя. Вся информация в Кряжине умирала, поэтому с ним делились самым сокровенным, оттого ситуацией в прокуратуре он владел лучше всех.

– Ключ от машины один, и стоянщик мне его утром отдал вместе с брелоком. Понятно, что и до той минуты, когда ты в отдел входил, ключ тоже был у меня. Иначе (он по привычке сделал ударение на первой букве) мы бы просто не доехали. Сейчас отошел к киоску сигарет купить – по карманам – бац! – а ключей нету. Теперь придется за свой счет новый замок ставить.

– А ты не боишься стоянщикам ключи отдавать? – поинтересовался Иван Дмитриевич, поднимая с полика и отдавая водителю искомые ключи.

– Вот черт! – странно как-то обрадовался Петрович. И так же странно продолжил: – А чего бояться? Родня мне владелец. Шурин. Потому и стоянщики свои. Опять ж, бесплатно ставлю...

Мотор взревел, и Кряжин вдруг схватился рукой за руль.

– Ты чего? – изумился Петрович.

– Ты приезжаешь на стоянку поздно вечером, – потрясывая перед собой пальцем, как незрячий, пробормотал Кряжин. – Стоянка забита, и поэтому ты ставишь машину в проход, лишь бы вошла.

– Правильно, – подтвердил водитель.

– Потом отдаешь ключи стоянщику, уходишь домой, после чего до самого утра не видишь ни ключей, ни машины. Утром приходишь, твоя машина уже стоит в ряду, ее поставил туда стоянщик?

– Верно...

– Забираешь у стоянщика ключи и уезжаешь. Я все правильно понял?

– Дмитрич, не сгуби...

Кряжин убрал руку с руля и почесал висок.

– И черта с два твою машину кто тронет, потом как всем известно, что владелец стоянки – твой шурин.

– Конечно! Я и говорю. Но если Генеральный...

– Зато, если ты не зять владельца, тогда стоянщик может взять твою машину, чтобы съездить, к примеру, за презервативами, пока евонная баба сторожит транспорт. Резина для автомобилистов – главное дело.

Ничего не понимающий в следственной философии Петрович сокрушался и утверждал, что уже десять лет ставит машину куда хочет, и никто ее все эти годы не трогал. Уже расстраивался по поводу своих неуместных откровений и просил никому не говорить о казусе с ключами, который с ним приключился, как и о форме ночного хранения служебного автомобиля.

– Да не волнуйся ты, отец! – рассмеялся вдруг Кряжин и похлопал его по плечу. – Разве я когда сдавал своих?

Не сдавал. И Петрович, успокоившись, включил передачу.

– Ты отдал брату Смайлова машину? – первым делом спросил Иван Дмитриевич Сотникова.

– Через час должен подъехать, – проговорила трубка. – Пусть забирает, документы у него в порядке, супруга Смайлова его полномочия подтверждает.

– Так вот, не отдавай без меня, – попросил Иван Дмитриевич. – Я через сорок минут буду.

На Петровке Кряжин был уже через полчаса, а Смагин в очередной раз не успел его поймать на Большой Дмитровке. Егор Викторович весь день принимал сообщения от подчиненных: «Кряжин вошел в прокуратуру», «Кряжин идет по коридору», «Кряжин у Любомирова», пытался перехватить следователя и всякий раз не успевал. Под конец рабочего дня у него уже почти окончательно сформировалось мнение о том, что Кряжин устроил себе выходной, а группа лиц, состоящая из старших следователей по особо важным делам, его прикрывает. К шестнадцати часам к нему зашел Елец и сообщил, что Иван Дмитриевич убыл на Петровку.

– Вы сами его видели? Своими глазами?

– Нет, – признался Елец. И тут же поймал тему: – А что, он мог поехать не в МУР?

Зная, что через четверть часа эта тема перетечет в кабинет Генерального, Смагин взял на душу грех:

– Нет, просто я попросил его поспешить, и хочу убедиться, что он так и сделал.

А Кряжин действительно был в МУРе. Прошел к Сотникову, пожал ему руку и уселся за его длинный, видавший сотни оперативных локтей стол. Через несколько минут Виктору Кузьмичу позвонил Гариков, еще не отошедший от обиды, и вяло сообщил, что пришел брат Смайлова. Хочет забрать машину, а поскольку Сотников велел без него ключи не давать, он и звонит. Так отдавать или не отдавать?

– Пусть поднимется, – велел Сотников.

Брат Игоря Смайлова оказался молодым человеком, удивительно похожим на своего старшего брата. Единственное, что его отличало от убитого сыскаря, это более развязная манера одеваться. Цветастая рубашка поверх белых брюк (брюк, смятых сзади, но не вытянувшихся на коленях – Кряжин отметил это сразу, как основание полагать, что прибывший в МУР молодой человек привык находиться за рулем), летние сандалии без пят и кожаная барсетка под мышкой.

– Можно?

«Приехал на машине за машиной, – стал соображать Кряжин, – значит, перед входом есть тачка с еще минимум одним человеком. На две машины одного седалища явно не хватит. Ничуть не волнуется, словно прибыл не в здание уголовного розыска, а в сберкассу».

– Я насчет машины. Смайлов. Брат.

По его мнению, этим полностью исчерпывалась проблема.

– Скажи, в чем правда, брат? – бросил из-за стола Кряжин.

– Не понял, – нахмурившись, пробасил пришелец.

– Я спрашиваю, в чем правда? Вы вот, молодой человек, за машиной пришли, а кто «восьмерку» хозяину возвращать будет? – и следователь доходчиво объяснил, что, когда Игорь Смайлов двенадцатого июня брал со стоянки чужую красную «восьмерку», поставить ее на место он не удосужился. Когда же речь заходит о его машине, то в этом случае все происходит оперативно. Вот в этом, по мнению Кряжина, и крылась правда. В двойных стандартах.

– Он пригнал машину в четыре часа утра и поставил на место, – после небольшой паузы сказал Смайлов-младший. Очевидно, он все-таки сообразил, что скрывать факт езды на чужой машине бессмысленно. – И хозяин утром ее забрал. Игорь сказал, что нужно по оперативной нужде, я ему дал ключи... Но машину он вернул в том же состоянии, что и брал.

Кряжин распахнул папку и бросил ее на стол. Вот теперь, кажется, все.

Протокол допроса быстро заполнялся убористым почерком следователя, перо бегало по серой бумаге, как игла детектора лжи, выписывая цифры и буквы. Сотников уже давно все понял, это был не тот человек, которому необходимы наводящие вопросы для полной картины происходивших двенадцатого июня событий. Он уже не спросит Кряжина: «А не нарубили ли мы дров в отношении моего опера?»

– Вот так иногда бывает, брат, – бросил Кряжин, принимая от Смайлова-младшего свое перо. – Приходишь машину забирать, а становишься свидетелем преступления. Да, кстати, насчет автомобиля. Это к полковнику Сотникову. Не ко мне...

Можно ли сказать, что Иван Дмитриевич Кряжин не спал всю ночь? Пожалуй, нет. Он думал, что не заснет. Выкурил на кухне две сигареты подряд, равнодушно посмотрел, как развиваются события в киноромане «Молодые и дерзкие», потом вдруг понял, что это кинороман «Молодые и дерзкие», переключил канал, нашел футбол, понаблюдал, как Парфенов врезал с одиннадцатиметровой отметки мимо ворот, и вдруг почувствовал, что силы закончились.

Он заснул, как младенец. И перед тем, как провалиться в бездну совершенно бестолковых снов, зачем-то опять подумал об Оксане. Интересно, где она сейчас и чем занимается. Носит Харину передачки и уже не вспоминает Страну восходящего солнца? Устраивается на более приличную работу, нежели дискредитация следователей? Он не успел найти предположения и уснул.

И в половине девятого уже был в своем кабинете. Началось утро, по меркам Кряжина, почти как всегда. Опять покосился портрет друга Чезаре, позвонил Смагин, поздоровался и попросил зайти.

– Такого видео я не лицезрел все сорок восемь лет своей жизни, – признался Егор Викторович. – За что ты ее так? За отца?

На стол легла черная, как смоль, кассета. Видя, что Кряжин ее не берет, начальник следственного управления Генеральной прокуратуры подтолкнул ее к следователю.

– Я проверил, дубликат в Думу не поступал. Но не факт, что, не дождавшись результата, группа кинорежиссеров не запустит копию по более верному адресу. Ты закончил расследование?

– Остался небольшой штрих, – бросил Иван Дмитриевич.

– Как закончишь основные моменты, я передам дело для дальнейшего расследования другому следователю. Любомирову, скажем. Возникнет искусственная картина твоего отстранения от дела. Любомиров долго запрягает, но быстро едет, поэтому, пока он через месяц начнет понимать то, к чему пришел ты, найдем и копии записи, и операторов, – Смагин прикурил, выпустил дым в потолок и откинулся в кресле. – Я смотрю, ты во всех отношениях специалист, Иван Дмитриевич. И расколоть, и пообщаться...

– Да ради дела, Егор Викторович...

– Я бы сам хотел ради дела такие жертвы терпеть, Кряжин. Каждый день.

– Так за чем же дело стало?

Значит, прислали кассету. Держат ребята слово, держат. Слов на ветер не бросают. Хотя, и глупо это все. Чего добивались – конца карьеры следователя Кряжина? Да иди, поищи такого Кряжина на улице! Глупцы, ей-богу, глупцы. Хотя, опять же, неприятно. Остается надеяться, что Смагин смотрел кассету в одиночестве. Иван Дмитриевич представляет, какие приятные мгновения он доставил начальнику. А без этого никак нельзя. Елец по-своему доставляет, Кряжин по-своему...

Ровно в двенадцать часов в кабинете Ивана Дмитриевича раздался звонок.

– Мне следователя Кряжина, – застенчиво произнес голос Иннокентия Игнатьевича.

– Варанов, вы? Это хорошо, что вы позвонили. А кто в постановлении суда расписываться будет? Я, что ли? Или мне к вам приехать с папкой в руке и ручку раскрутить? Не круто ли для следователя Генеральной прокуратуры бегать по Арбату и автографы у бичей брать?

– Я не понял... – пробормотал Иннокентий Игнатьевич.

– Сколько вам нужно, чтобы доехать до прокуратуры?

– Десять рублей.

– Я о времени спрашиваю, – вздернул брови Кряжин. – Часа хватит? Я жду. Кстати, о десятках. На меня не рассчитывайте, берите деньги в два конца, я вам не кладовщик монетного двора.

И часы на стене начали отсчет секунд. Стеклопакеты на окнах были добротны, кто же будет кривить рукой и душой при ремонте прокуратуры, с улицы не слышалось ни единого звука, а потому каждый щелчок секундной стрелки доносился до Кряжина, как шаг Варанова.

Генеральный дал добро на полную раскрутку дела Оресьева. Значит, и на полную раскрутку тайн политической и финансовой жизни всех фигурантов дела. Любомиров доведет дело до конца. И уже не суть важно, что это будет он, а не Кряжин. Не окажись той кассеты, главным героем оказался бы Иван Дмитриевич. Остальные сыграли бы роли второго плана. Теперь выйдет наоборот, но и за второй план дают Оскара. Номинанты не видны публике, зато их знают в лицо здесь, на Большой Дмитровке. Это дело должно быть доведено до конца. Но для того, чтобы поставить в нем точку, нужно дождаться Иннокентия Игнатьевича.

И он пришел. С первого этажа раздался звонок, следователю сообщили, что по его душу прибыл странный персонаж, желающий где-то расписаться, и Иван Дмитриевич попросил выписать ему пропуск.

И с этой минуты он больше не слышал щелчков стрелки. Их заглушал стук его сердца.

– Садитесь, Варанов, – пригласил следователь гостя к столу, едва тот появился в дверях.

– Где я забыл расписаться? – спросил Иннокентий Игнатьевич, шаря по столу взглядом.

– Вам сегодня придется много где расписываться, – сообщил Кряжин. – А пока давайте я расскажу вам историю, которая произошла с вами двенадцатого июня этого года. Но начнем мы повествование с двадцать четвертого апреля двухтысячного года.

По лицу Варанова пробежала тень, и Кряжин услышал щелчок. На этот раз стрелка часов была ни при чем, этот звук издал надломленный в суставе палец Иннокентия Игнатьевича.

– В апреле двухтысячного года вас задержал в Реутово сотрудник уголовного розыска по фамилии Смайлов. Все бы ничего, никаких грехов за вами не водилось, однако неумение общаться с сотрудником милиции и патологическая боязнь людей в форме заставили вас подломиться и войти в контакт с этим милиционером. Так вы стали информатором оперуполномоченного уголовного розыска Смайлова. Сдавали ему мелких воришек, наркоманов, но в один день случилось то, чего вы ждали с нетерпением. Смайлова перевели на повышение, и вы обрели надежду выйти из роли, казавшейся вам неприличной. Однако чуда не случилось. Смайлова перевели в МУР, и интерес его к вам лишь усилился.

Но вы не из той категории информаторов, которые способны поставлять добротную, серьезную информацию, а МУР интересуется именно таковой. И вдруг случилось то, отчего вы пришли в ужас. Сотрудник МУРа Смайлов на очередной встрече с вами вдруг предложил вам убить человека. Вы, конечно, поначалу отказывались, восклицали, что это противоречит вашему жизненному кредо, внутреннему эго, однако опытный сыщик, коим являлся до последних своих минут Смайлов, надавил. Не знаю чем, но это и неважно. Скорее всего, он пообещал повесить на вас другую «мокруху», только на этот раз вами не совершенную. За реальные же действия по реализации его планов он обещал деньги и вольную. Вольную, потому что ему очень невыгодно держать в Москве человека, который исполнил его заказ на убийство. И Иннокентий Игнатьевич Варанов понял, что лучше убить и заработать, нежели проявить принципиальность и сесть.

Добившись согласия, Смайлов некоторое время выжидал, а потом, когда понял, что клиент созрел, разъяснил вам схему последующих событий. Вы должны позвонить депутату Государственной думы Оресьеву и сообщить, что готовы передать ему материал, подтверждающий участие партии «МИР» во взрывах на территории Южного региона. Просили приехать Оресьева одного, в противном случае грозились, что сделка не состоится. Да, я чуть не забыл...

О сделке. Вы сошлись с Оресьевым на пяти тысячах долларов, верно? Их он и привез с собой на улицу, которую вы ему указали, к дому, номер которого вы назвали.

Забравшись на заднее сиденье и умирая от ужаса, вы начали приводить в действие стреляющее устройство, владению которым вас обучил Смайлов. Оресьев почувствовал опасность, и между вами произошла борьба. Павел Федорович разбил вам локтем нос, кровь хлынула, но в этот момент вы выстрелили ему в затылок. И, ничего не тронув, как и было велено Смайловым, вышли из машины. Пересекли двор, вошли в арку и сели в красный автомобиль «ВАЗ» восьмой модели, за рулем которого вас поджидал Смайлов.

– Вы с ума сошли?! – вскричал Варанов. – Иван Дмитриевич, вы сами понимаете, что говорите?! Совершив убийство и получив за него деньги, стал бы я на следующее утро возвращаться к джипу? Только не нужно говорить о следственной теории, в которой говорится о том, что убийцы всегда возвращаются к месту совершенного преступления!..

– Эта теория в вашем случае не работает, – Кряжин пожевал губами и выложил на стол сигареты. – Вы возвратились по другой причине. Ночью, еще в машине, вы вдруг вспомнили об одной детали, которая впоследствии, в чем я уверен, сохранила вам жизнь. Когда в машине вы рассказывали Смайлову о том, как происходило дело, как пошла кровь из расквашенного носа, вы сказали Смайлову о своей беде. А беда ваша заключается в том, что вы больны СПИДом. И кровь, оставленная вами в джипе, хранит в себе его вирус. Игорь Смайлов, славный парень, который уже вез вас в лесок убивать, еще больше укрепляет свое мнение относительно этого решения. Видите ли в чем дело, Иннокентий Игнатьевич... Среди почти пятнадцати миллионов жителей Москвы убийцу с вирусом иммунодефицита найти гораздо легче, чем без него. Более того, каждый вирус имеет свой код, а это самое настоящее прямое доказательство участия в преступлении.

Эта мысль дошла до вас еще в машине. Возможно, Смайлов сделал что-то неадекватное, и мысль о том, что вы ему больше не нужны, формировалась у вас совершенно четко. И тогда вы, как человек образованный, в литературе, слава богу, примеров хватает, поставили Смайлова в рамки, при которых убийство ваше полностью сыщика раскрывало. Скажем, вы сообщили ему, что в случае вашей смерти в адрес прокуратуры уйдет письмо с подробностями вашей сделки. Мол, вы не дурак, и страховаться тоже умеете. Хотя вы, Варанов, самый настоящий дурак, и прошу вас не обижаться на меня за это откровение.

– Иван Дмитриевич, – устало выдавил Иннокентий Игнатьевич, – но это же нонсенс! О своем заболевании я узнал из ваших уст в Бутырской тюрьме!

– Ложь. О СПИДе в вашей крови вы узнали пятнадцатого сентября двухтысячного года, когда были поставлены на учет в Новосибирском кожно-венерологическом диспансере. Врачи не могли вам не сообщить, потому как с этого момента вы несете уголовную ответственность за распространение болезни.

И тогда Смайлов, понимая вашу формальную неуязвимость, создает целую комбинацию. Такое может придумать лишь человек из МУРа. И очень жаль, что на этот раз свои способности талантливый сыщик применил в обратную сторону. А тема действительно гениальна, если учесть, что дело будет расследовать далеко не дурак из Генеральной прокуратуры. Чтобы доказать свою непричастность к убийству, вам нужно в нем сознаться! Но прийти в райотдел и написать явку с повинной вы не можете, ибо, как я уже говорил, в Генеральной прокуратуре дураков нет.

Утром следующего дня, точно зная жизнь в квартале на Резниковской, вы направляетесь к джипу. Делать это нужно именно в половине девятого, потому что в это время во дворе гуляет мужчина с приметной собакой, и старички начинают выходить из дома. Однако нельзя и задерживаться, потому как случай может перечеркнуть все усилия.

Вы появляетесь у джипа, разбиваете себе нос дверью, крадете с места портфель с бумажником и, убедившись, что попали в поле зрения достаточного количества людей, уходите. Но задача до конца еще не выполнена. В подвальную выемку дома вы сбрасываете свои вещи с отпечатками ваших пальцев, и проворный Смайлов их находит. Находит не сразу. В надежде на то, что это сделает кто-то другой, а не он – это важно – он выжидает. И, лишь когда ему становится окончательно ясно, что в выемку никто заглянуть не удосужится, находит он. Итак, следствие уже точно выведено на человека, который побывал в джипе, однако к этому моменту у убийцы железное алиби.

Сознаюсь, Варанов, я сам допустил глупость. Нужно было перед экспертизой поставить вопрос о времени появления пятен крови. Не разнятся ли они по часу возникновения? Однако разве могло это прийти мне и кому-то еще в голову?

Теперь Смайлову нужно ускорить процесс вашего задержания, и он подставляет под вас своего человека, агента с оперативным псевдонимом Климат. Весь комизм ситуации заключается в том, что вы роль Климата знаете, а он свою – нет. Он раскручивает вас на дачу информации, а ваша задача ее слить ему таким образом, чтобы он не догадался о постановке. Справились вы с успехом, и Климат пишет сообщение Смайлову. Оперативник, в свою очередь, составляет официальные бумаги, а вы в это время кутите с художниками на Арбате, «светите» доллары и внешне безумствуете.

Для более правдивой картины вы демонстрируете в винном магазине еще и именной вексель на имя Оресьева. Я вчера сделал проговорку, вы на ней попались, и мне стало ясно, что человек, настолько разбирающийся в векселях, за бутылкой водки с ценной бумагой не отправился бы, даже умирая от похмелья.

Итак, вы в тюрьме. Вас добросовестно «колют» два опера-напарника: Смайлов, который, собственно, и строит нужную канву допросов, и ни о чем не догадывающийся Гариков. Игра ведется для Гарикова. Случись что, он подтвердит, что вы не сознавались в убийстве Оресьева, и для того, чтобы это произошло, было затрачено очень много времени. Дача явки – не страшное дело. Никто в нее в нашем правосудии не верит, и сама по себе, без дополнительных доказательств по делу, она ничего не значит.

Нет сомнений в том, что я вас задержу, но вы к этому готовы, и знаете, за что боретесь. И на одном из допросов, а это не могло не случиться, я сообщаю вам о вашей болезни. Вы в шоке, а у меня на руках безоговорочное доказательство того, что убийца не вы.

Проходит время, и я, убежденный в том, что вершу справедливость, подготавливаю документы в суд для вашего освобождения из Бутырки. Но, как это часто случается, прозрение пришло уже после того, как вы оказались на свободе.

Вы помните допросы, за которыми мы с вами коротали вечера? На одном из них вы заявили, что с девяносто девятого по двухтысячный год проживали в Новосибирске у некой Ильюшенковой Любови Викторовны. Я проверил даму и адрес, по которому она проживает. Точнее, проживала, потому что Любовь Викторовна умерла от алкогольного отравления шестого июня две тысячи четвертого года. То есть, как раз на следующий день после того, как вы, если верить вам на слово, покинули Новосибирск и вернулись в Москву. Прямо-таки и не знаю, у кого теперь подтвердить ваши слова. Попробовал через Новосибирский розыск, так те хором твердят, что алкашка приводила в дом кого попало, и запоминать всех было крайне затруднительно. Ловко, правда? До такого мог додуматься лишь Смайлов. Он же, естественно, и получил информацию о той даме.

Как много лжи, Варанов, как много... Почему вы плачете, Иннокентий Игнатьевич?

– Люба... – глухо пробормотал Варанов и утнулся лицом в ладони.

Кряжин шумно вздохнул, со стуком выдвинул ящик стола.

– Посмотрите сюда, Варанов.

На фотографиях, брошенных на столешницу, был изображен молодой человек, сидящий за рулем красной машины. Его рот был полуоткрыт, с него свисала красная струйка, шея, половина лица и одежда его были буры от крови.

– Это Янин. Человек, не имеющий никакого отношения к описываемым событиям. Его вина заключалась лишь в том, что поздно вечером одиннадцатого июня он поставил свою машину на стоянку брата Игоря Смайлова. Стоянка была перегружена автомобилями, и в этом случае водитель отдает ключи стоянщику, чтобы тот убирал ее с дороги всякий раз, когда тому, кто поставил машину раньше, нужно выехать. Узнаете машину, Варанов? Да, это та самая «восьмерка», за рулем которой вас и поджидал ночью двенадцатого Смайлов. Когда же соседка из сороковой квартиры дома, которая видела вас у джипа в половине второго ночи, сообщила мне об этом, Смайлов решил ее убрать. И убрал бы, если бы его не остановили. Но вот этого молодого человека он убил. Убил тем же способом, что и вы Оресьева. Создав, таким образом, дополнительное алиби вам.

Кряжин пожевал губами и презрительно выдавил:

– Люба... Не юродствуйте, Варанов. Эта Люба появилась лишь потому, что в двухтысячном году вас какого-то черта занесло в Новосибирск, где вы обратились в диспансер по причине проблем с отправлением естественных надобностей. Если бы обратились в Костроме, то Смайлов нашел бы удобную покойницу там.

Вас опознала жительница восемнадцатого дома, Варанов. И даже может рассказать про серый пиджак, черные брюки и черные туфли. Она запомнила и этот шрам над левой бровью, и оттопыренные уши, и то, что вы ходите, задирая левое плечо выше правого. Вам нужна очная ставка или вы используете единственный шанс и напишете явку с повинной? Пусть это не совсем та явка с повинной, о которой говорится в законе, но я вам дам шанс. Вы его заслужили своей изворотливостью. Да, чуть не забыл... Вместе с этой свидетельницей вас видел ее мужчина. Человек донельзя общительный. Он-то и запомнил, что подклад вашего пиджака бежевого цвета. Вы же скажете, где у вас раздевалка, Варанов?

Если бы не эти свидетели, Иннокентий Игнатьевич, которые прямо указывают на вас, как на лицо, совершившее убийство... я не говорил вам, что женщина видела вспышку в джипе перед тем, как вы из него выскочили? – так вот, если бы не они, то я не стал бы искать ту «восьмерку». А Смайлов сплоховал, представьте. Едва узнал, что я ее нештатно ищу, тут же провернул темное дельце с выставлением ее в розыск по телевизору. Так быстрее, поверьте. И нашел. О «восьмерке» знали только я и он с Гариковым, а так получилось, что узнал весь город. Ищи убийцу Янина, следователь...

Кряжин подошел к окну, посмотрел на кишащую автомобилями улицу и вспомнил старую шутку об английских предсказателях начала девятнадцатого столетия. На вопрос о том, что произойдет с Лондоном через сто лет, один из них заявил, что кэбов в городе будет столько, что навоз на улицах будет достигать окон первого этажа.

Никто не может знать наверняка, что случится через сто лет. Никто не совершенен, провидцев не бывает. Как не бывает деяний, которые возможно было бы скрыть навсегда. Вопрос в том, кто возьмется их раскрывать...

– Так как насчет карандаша и листка бумаги, Варанов?

Глава восьмая

– У тебя есть место, где можно было бы отдохнуть две недели, Иван Дмитриевич? – спросил Смагин.

Он спрашивал через плечо, потому что шел по коридору впереди. Так положено – сначала в кабинет Генерального заходит начальник, потом его подчиненный.

– Есть, – Кряжин пожал плечами, хотя и знал, что первый заместитель Генерального прокурора его не видит. Он ответил сразу, не подумав, потому что на такие вопросы отвечать можно смело. Разве есть человек, у которого нет сокровенных мест для отдыха? Потом, когда сообразил, что последует вопрос уточняющий, добавил: – Конечно, есть. Я родителей во Владимире полгода не видел. А к чему интерес, Егор Викторович?

Смагин, предполагая, что доставляет коллеге удовольствие, поведал, что дело передано Любомирову, а Кряжину, чтобы избежать огласки, связанной с видео, две недели лучше находиться у родителей. За эти две недели Харин, Зайкин, Фелофьянов и сопредседатели «Отчизны» наверняка расскажут, где оператор, копии и крамольная аппаратура.

– Да, кстати, Генеральный уже поставил перед Думой вопрос в позе присевшего льва. По поводу депутатской неприкосновенности двоих думцев.

Они вошли в приемную, и Смагин замолчал. Есть места, куда нужно входить молча и тихо.

Генеральный не был долог в речах. Он их, вообще, не вел.

Лишь посмотрел на Кряжина каким-то странным взглядом, порасспрашивал о мелочах дела Оресьева, и спросил:

– Иван Дмитриевич, вот там, где ты сверху, где были ее руки? Я так и не понял.

Кряжин посмотрел на него, догадался, что отвечать необязательно и, ведомый движением руки Егора Викторовича, вышел из приемной.

– Довольный сегодня Старик. Не иначе, поездка в Кремль закончилась чаепитием.

Кряжин знал: чаем в Кремле поят не всех.

Эпилог

Документ, не вошедший в уголовное дело по факту убийства Оресьева П.Ф.:

Терновская областная прокуратура, г. Тернов – Генеральная прокуратура РФ, г. Москва, 17.06.04 г., факс:

«Секретно. Экз. единств.

Генеральному прокурору РФ

Докладываю, что в отношении меня ведется разработка фигурантами по делу с привлечением, как установлено мною при прибытии на место, дочери исполнительного директора Терновского цементного завода Харина В.П., Оксаной. Разработка началась в аэропорту «Домодедово» 23.06.04 г., первый контакт с Оксаной произошел непосредственно в самолете. В ходе него мне было предложено развитие знакомства в г. Тернове.

Предполагаю, что разработка сводится либо к получению через нее информации о ходе расследования, либо к вовлечению меня в тесные отношения с Оксаной, документированием данного факта и последующим шантажом в интересах неправомерного расследования дела с последующей дискредитацией меня.

В случае разрешения вами установления этих отношений полагал бы следующее:

– оказавшись вовлеченным в игру, проявить беспринципность на фоне деморализации, согласиться действовать по правилам фигурантов, в ходе чего последние окажутся в положении лиц, могущих допустить ошибки при переложении ответственности на других.

– Имею основания полагать, что в данном случае фигуранты будут действовать при тех же обстоятельствах и теми же методами, при которых и коими совершали преступление.

Кряжин».

Он сидел в вагоне электрички и смотрел, как за двойным остеклением окна стремительно уходят назад деревья. Наступал второй месяц лета, и во Владимире сейчас отец наверняка опять строит баню. Строили они ее на дачном участке уже третий год, вместе. Иван Дмитриевич каждое лето приезжал, и стоящий с прошлого года сруб начинал подниматься. Вообще-то, если разобраться, баню строят за пару недель. Для этого нужны две пары крепких рук и умение складывать бревна. Того и другого хватало, однако процесс постройки превратился в некое подобие традиции. Старик Кряжин каждую весну кряхтел и начинал поговаривать о том, что если сын не приедет, то баню уже точно не достроить. Но сын приезжал, и работа закипала. Однако не настолько, чтобы закончиться. Рядом стояла старенькая банька, где они парились после рыбалки, а потому уже третье лето подряд мать Ивана Дмитриевича каждый день подметала во дворе щепки и кору на месте строительства долгостроя, вызывавшего немало толков на приусадебном участке.

Он ехал домой и пытался найти внутри себя чувство, которым закончилось московско-терновское дело. Странно, но ничего, кроме удовлетворения тем, что он на этой земле еще кому-то нужен, Иван Дмитриевич не обнаруживал.

Значит, стоило жить дальше.

Content

Вячеслав Денисов
Доклад Генпрокурору

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Эпилог