Вячеслав Денисов

Месть по закону

Пролог

«...Прошли времена набивания «стрелок» на пустырях, в зданиях нефункционирующих, разворованных за годы форсированной демократии заводов и на пустынных берегах морей. Дураков нынче нет. Сейчас для обмена наркоты на рубли, ракет «земля—воздух» на доллары и обещания убить на обещание исправиться выбираются площадки возле кинотеатров в момент начала сеанса, трибуна на стадионе во время третьего периода игры «Шинник» – «Барселона», или, на крайний случай, на кладбище, в момент захоронения. Так проще в ментуре гнать фуфло: мол, «Че, командир, спрашиваешь, что это я тут делаю? Не видишь шарф «Шинника» на шее, в натуре? Болею я тут, болею, блин!» Другой вариант – изобразить смиренный гнев на погосте: «Не стыдно, на фиг? Друга хоронят, а ты со своей «отравой» лезешь?»

– Какой он тебе друг, олень?! Хоронят ветерана брусиловского прорыва, а ты – кто? Правнук Брусилова?

Не волнует. Попробуй докажи.

Но и менты сейчас нижнюю губу по асфальту не волочат. Научились. Взяли моду вместо одной стороны на «стрелу» прибывать. А кто их сейчас от молодняка-братвы отличит? Тот же взгляд быковатый, лица, не обезображенные интеллектом, да «базар» бессмысленный. Поэтому приходится, чтобы хоть как-то отличаться от служителей закона, переодеваться в порядочные костюмы, куртки кожаные снимать, прически нормальные отпускать да разговаривать по-человечьи. И если на «толковище» только послышалось: «Че, в натуре, мусора, бля, «хвост» оттоптали? – «Стрелу» западло «прокалывать», на целых десять минут опоздали!» – расходится, вздохнув, братва. Ну, как можно дальше жить и барыгам «крыши» строить, если барыга на «разговор» мусоров приводит? Нет, не арестовывать за вымогательство. Просто объяснить, что не хрен заниматься архитектурой там, где «крыша» уже построена. Так братва скоро загнется, захиреет, как яблонька в засуху, если выхода не найдет. Все киоски – под «погонами», автосервисы – туда вообще лучше не соваться, даже нос в щелку не стоит засовывать – откусят по самые уши. Через пять лет, а это не за горами, придется положенцам из общака ментам уже не втихую отстегивать, а официально платить. Потому что если не заплатить – менты приедут и изобьют. Отберут пистолеты, автоматы, да еще под зад в окончании разговора дадут: «Теперь платить будете в два раза больше».

Вот так, жить становится все невыносимее. Раньше милиция работала «без права на ошибку», сейчас «вольное братство», прежде чем что-то отрезать, семь раз по семь раз отмерит. А все почему? Квартир служивым не выделяют, зарплату платят... ну, в общем-то, это зарплатой назвать нельзя – подаяние платят мизерное, на Канары, как в Штатах, не отпускают. Они от этого звереют, яко волки в голодный сезон, и начинают рвать то, что раньше сроду не пользовали, – «зелень», «берлоги» медвежьи, да «Мальборо» курить. Не все, конечно. Есть среди них и непригодные для стаи. Это – худшая из категорий. С теми не договоришься. Залезла эта нечисть в милицию, прокуратуру, суды, и если первые жизнь усложняют, то эти ее просто отравляют. Бьются насмерть и со своими, и с чужими. А как жить пацанам в эпицентре этой революции? Вот и приходится шарфы «Шинника» на шеи мотать да орать невпопад на стадионе.

Да, тяжело так жить. Плюс к этому беспределу – пострелять не дают. Найти – не найдут, но сколько крови выпьют?!

Но хуже всего, конечно, это эти, честные. С ними скоро вообще диггерами стать придется или в клетке с бегемотом, под водой, дела делать. Присасываются как пиявки – не оторвешь. И сосут, сосут... Ладно бы бабки сосали! Так они годы сосут из пацанской жизни! Чего далеко ходить? Есть тут один такой... Судья он. Ладно бы – мировой. Сидел бы с молотком в руке да со всей жестокостью бракоразводные процессы вел. Ну, или за долги бы кого загружал. Так назначила его какая-то... Назначил его федеральным кто-то же... Был бы бабой – «Зинкой-червонцем» бы кликали. Но мужик он. Антон Палыч Струге. Хотя меньше «червонца» тоже мало кому дает. Среди братвы идея ходит – купить Уголовный кодекс да выслать ему почтой. Чтобы почитал его маленько да с ужасом для себя обнаружил, что, кроме десяти лет «строгого», есть сроки и поменьше. Ладно уж, про «условные» промолчим. Нет, ну мыслимое ли это дело – за полкило «белого» на троих тридцать шесть лет выписать?! Или, еще пример, за полтинник баксов и три сожженных утюгом пупа пятерым пацанам пятьдесят и дал. Только – лет. Беспредел.

Пробовали Струге на бабе «запоганить» – такое даже в столице прокатывает – не получается. Хоть и холостой, а все равно ничего не выходит. Грешным делом подумали – «масти попутали», может, ему чего другого нужно, да «мальчика» ему «подложили»... Про это лучше не вспоминать. Не знали, куда ныкаться. Процинковали потом – есть у него баба! Не понятно ничего...

Две «тонны» долларов в конверте пробовали в стол подкинуть – трое из братвы упеклось. У них в одном углу видеокамера «тарилась», а у него – в другом, только раньше поставленная. ФСБ влетела как торнадо да троих курьеров слотошила, как фраеров. До сих пор им приходится передачки по пятницам носить в ИТК. Короче, полный бардак...

(Магнитофонная запись выступления вора в законе Слепого (А.К. Слепцов, 1958 г.р.) на сходке в г.Тернове, 12.03.01 г. Спецархив УФСБ по Терновской обл.)

У областного театра музыкальной комедии припарковались несколько автомобилей. Ничего примечательного в первых двух не было – две светлые (в темноте определенный цвет не просматривался) «девятки» и чуть темней, скорее всего – серый, «Паджеро». Люди вышли из машин и сгруппировались немного левее от входа, в стороне. Они отошли, чтобы не мешать тем, кто пришел сюда не разговаривать у входа, а на театральное представление. В Музкомедии давали «Сильву»...

– Ну, бродяги, что делать будем? – улыбнулся тот, что вышел из джипа. Выжидая, он переводил взгляд с лица одного из подъехавших на лица других. – Что хмурые как с перепоя?

Один из парней покрутил на пальце ключи и вздохнул:

– Ты, Пастор, не улыбайся. Смешного мало. В городе полный беспредел. Ты в курсе, что твой «держатель» мусорам весь общак сдал?

Тот, кого назвали Пастором, побледнел так, что изменился в лице.

– Как... сдал?

– Что, не смешно больше? – криво сощурился парень. – А вот так, сдал, и все!

– Сам, что ли?! – Пастор не мог прийти в себя.

– Почему – сам? – вмешался в разговор еще один пассажир «Жигулей». – На даче его РУБОП схавал, вместе со шлюхами, двенадцатью «АКМами» в подвале да всем общаком. Всем! А какая разница – сам или не сам?! Если тебе доверили казну держать, то нет разницы, как ты ее прое...л!!! Хоть инопланетяне тебя обнесли!

– РУБОП расформировали, – выигрывая время и быстро ориентируясь, заметил Пастор.

Один из стоящих напротив дернул веком и чуть повел плечом. Все знали, что это может означать. Если Фермер начинает подергиваться в легких конвульсиях, значит, лучше отойти подальше, сохраняя здоровье и жизнь. Многочисленные сотрясения мозга в боях на профессиональном ринге наложили на мотивацию поведения Ферментьева особый отпечаток. Если бы он сейчас был хоть чуть-чуть пьян, то стоящим рядом вообще лучше было бы разбежаться, бросив машины. После бутылки пива он превращался в «универсального солдата» и начинал калечить всех, кого видел перед собой. Поэтому пил он мало, зная свои «проблемы». Сейчас он был абсолютно трезв, но даже коллеги по разговору чуть шатнулись назад. В любой момент мог последовать удар. Мастер спорта международного класса по боксу, Ферментьев бил, не рассчитывая силы.

– Это для тебя, придурок, его расформировали... – Он шагнул к Пастору, после чего тот обмяк и присел на капот. – Отвались от моей машины, мудак! Какая разница, кто общак взял? Я спрашиваю – какая разница? Если бы это был не РУБОП, а ФБР, ты бы что, тоже не поверил? Слушай, бравый парубок, ты что думаешь, мне очень нравится ездить на этой сраной «девятке» и держать «шестисотый» в гараже? Почему мы таримся, как партизаны, чтобы лишний раз перед ментами не отсвечивать, а ты на «Паджеро» рассекаешь? Моднее меня? Где восемьсот «тонн» «зеленых»?!

Пастор, понимая, что сегодняшний день – самый спокойный из последующих, поднял голову.

– Ты за базаром следи. И масти не путай. Я тебе не фраер. Узнаю и разберусь.

– Ты узнаешь?! Ты хер в штанах разыскать не можешь! В мусарне общак, понял! Узнает он... И в чем ты разберешься? На какие цели в ментовке наши бабки пошли?! Ну, купят они пять-шесть квартир для особо нуждающихся в высотках улучшенной планировки, а остальные деньги на что пойдут?! Сука! Этими нашими бабками они нас же давить и будут! Не понял? Вот сука тупая... – Фермер в ярости сплюнул под ноги. – Патронов они на них закупят!!!

Еще мгновение – и рука Пастора дернулась бы к поясу, на котором висела тяжелая «беретта». Даже зная «безбашенность» Фермера, которую ему воры прощали за верность воровскому делу, Пастор за такие слова, обращенные к себе, имел полное право пристрелить равного прямо сейчас. И на любой сходке он был бы оправдан. Вор не имеет права оскорблять вора ни при каких обстоятельствах. Решение может вынести только сходняк.

– Короче, Пастор, – жестко сказал парень с ключами. – Твой держатель сейчас на киче, поэтому отвечать, естественно, будешь ты! Впрочем, ты бы и так отвечал. Тебе неделя, чтобы вернуть восемьсот тысяч. Плюс двести – за испуг. Итого – через неделю, если ты не родишь «лимон» «зеленых», то... Ты знаешь, что тебе за это будет. Твой держатель в СИЗО будет жить столько же, сколько будешь жить на воле ты.

– Один черт замочите... – пробормотал Пастор и поднял тяжелый взгляд. – Только пугать не надо. И ты, Фермер, не шухерись – я на твою заморышную «девятку» ссать от страха не собираюсь. Я за все отвечу.

Фермер шагнул к нему, но парень с ключами смело остановил его движение. Пастора парень знал так же хорошо, как и Фермера. Сейчас очень просто, под бессмертное «Помнишь ли ты, как улыбалось нам счастье...», могла произойти либо драка, либо пальба. И в том и в другом случае на месте остались бы лежать трупы.

– Не трогай. Если сейчас его покалечишь, потом права не будем иметь что-то спрашивать с него. Через неделю будет видно.

Пастор отошел в сторону, пропуская отъезжающие «Жигули» – такие же нервные, как и их хозяева, и медленно подошел к джипу. Он знал, что утрата общака никогда не прощается. Такой проступок карался только смертью. Если его «держатель» Сом был уже обречен, то у него самого оставался хоть и ничтожный, но шанс. Вернуть общак за неделю...

Миллион долларов...

Пастору год назад на сходке воров в законе уже давали пощечину. Бил его по щеке такой же, как и он сам, вор по решению сходняка. В «органах» такая пощечина называется «предупреждение о неполном служебном соответствии». Следующим наказанием в тех же «органах» будет увольнение по «нехорошей статье». Из воров «уволиться» можно только одним путем... «Опускать» Пастора, конечно, не будут. Во-первых, тут не зона, а во-вторых, негоже, чтобы пронеслась весть о том, что один из воров за проступки «опущен». Дело не в снисхождении к Пастору, а в поддержании авторитета таких же, как он сам, воров. Забьют палками, как собаку, и все.

Пастор посмотрел на часы. Нужно было что-то делать. Через семь дней, ровно в девятнадцать часов двадцать минут ему нужно будет либо возместить утерянное с лихвой, либо готовиться к смерти. У ребят тоже часы есть. Мысли о том, чтобы бежать, у Пастора не возникало. Найдут везде. Даже под развалинами Манхэттена. И, потом, не в этом дело. Он все-таки вор...

Пастор еще около часа сидел в джипе перед входом в театр, совершенно ни о чем не думая. О чем сейчас можно было думать? Ни о чем. Сейчас нужно было прийти в себя. Наконец он глубоко вздохнул, вспомнив о сигаретах, закурил и тронулся с места...

Часть первая

Жестокие таланты

Глава 1

Витя Соха, когда узнал, что на даче Сома милиция «подломила» общак, чуть не скончался от потрясения. В тот момент, когда он уже приготовился у себя в квартире встать под душ, прозвенел телефонный звонок. Витя изменил направление движения и с полотенцем через плечо подошел к телефону.

– Витенька, – ласково пропела лежащая на кровати чернокожая девица со спутанными волосами баклажанного цвета, – закажи еще шампанского и клубники. Скажи, чтобы свежую привезли, а не как ночью...

«Пошла ты...» – просипел про себя Соха и поднял трубку.

– Слушаю!

– Не-ка, – непонятно начал разговор Пастор. – Это я тебя слушаю. Где Сом?

– А я почем знаю? – растерянно пробормотал Витя. – Сегодня в пять вечера как расстались, так я его больше и не видел.

– Вы, конечно, на даче Сома расстались? – пытал Пастор, но Сохе это не показалось удивительным. Босс имел право пытать любого из подчиненных, кого сочтет нужным. На то он и «глава семейства».

– Да, Пастор. Я от него в пять вечера уехал.

– Ну, ладно, пока. Сам узнаю. – В трубке раздались короткие гудки.

«Чего это он под вечер забегал?» – хмыкнул Соха и направился в ванную.

– Ви-ить, – уже плаксиво запищала негритянка, – ну, я проси-ила же!..

– Да будет тебе малина, будет! – После сеанса сексотерапии вся ласка бандита испарилась и на ее место пришли мысли о том, как бы побыстрее избавиться от надоедливой девки.

– Не малина, а клубника! – обиженно возразила та.

– И клубника будет. Все тебе сейчас будет...

Дойти до ванной снова помешал звонок. Теперь уже – в дверь. Между звонками был пятисекундный промежуток времени.

– Еп их!.. – разозлился Соха. – Я помоюсь сегодня или нет?!

Он подошел к двери и нервно защелкал замками. Прийти мог только свой – охрана в вестибюле высотного дома была информирована, как устройство «свой—чужой» на зенитном комплексе. «Сбить» она могла только чужого. Поэтому и не спросил Соха – «кто?». Просто открыл дверь.

Перед ним стоял Пастор, сжимая в правой руке сотовый телефон. Он был левша, и это многих подводило.

– Странно, правда? – спокойно спросил Пастор и без размаха, поставленным ударом в лоб внес Соху в коридор.

Тот, сшибая подставку с вазой «под искусство Китая X века», распластался на полу и еще несколько метров шлифовал спиной паркет. Когда грохот осколков стих, стоящий над ним Пастор не исчез. Это было не видение. Все было реально: ноющая боль в голове, сквозняк из приоткрытой входной двери. Но, самое главное, реальной была фигура Пастора, облаченная в кожаную куртку с застывшими на ней каплями дождя.

– Ты чего?! – взревел от возмущения Соха, глядя, как босс закрывает дверь.

– Вить! – раздалось из спальни. – Это клубнику принесли?

– Ты чего это, Пастор?! – повторил, не вставая, бандит. Вставание в данном случае означало вызов, а значит, очередной удар в голову. – Под «марафетом», что ли?!

– Сейчас и будем выяснять, кто «марафетится» чересчур часто, – объявил тот и прошел в спальню. – Пошла отсю... Ох! Е-мое!.. А ну-ка, пошла на х... отсюда! Быстро!

Девица вскочила и судорожными движениями, не сводя глаз с мужика, стала собирать разбросанные по всей комнате предметы туалета. Несмотря на то что бюстгальтер висел на кресле, а платье лежало на шифоньере, она управилась за несколько секунд и выскочила из комнаты. Увидев поднимающегося с пола кавалера, она тоненько взвизгнула и с охапкой одежды в руках выскочила из квартиры. Клубники в октябре уже не бывает. Она уже отошла...

– Садись, ебарь-террорист, – приказал Пастор Сохе и хлопнул по кровати напротив себя. – Спецоперация войск Северного Альянса по тебе плачет. Разговоры разговаривать будем.

Витя запахнул полы халата и осторожно, словно находился не в своей квартире, а в кабинете Пастора, сел на краешек широкой постели. Задавать вопросы шефу сейчас не стоило. Голова гудела, как колодец, в который ухнул филин. Босс не спеша закурил и выпустил дым снизу вверх, целясь в люстру.

– Вот дура, – заметил он, глядя на полоску ажурной материи, свисавшую с одного из рожков. – Трусы забыла. Ну, куда она теперь без них? На улице прохладно для стриптиза. Соха, ты чего это так баб раздеваешь, словно капусту под голубцы разделываешь? А?

Тот молчал, прокручивая в голове свои возможные «косяки». Пастор просто так поднимать руку на своих людей ни за что не станет, поэтому случай можно назвать исключительным. Значит, произошло нечто, из-за чего испорчена жизнь Пастора. А значит, испортится и его, Виктора Сохина. В голову не приходило ничего, что могло бы вызвать гнев «главы», за исключением маленького эпизода. На даче они с Сомом – смотрящим за воровским общаком, немного побаловались героином. Пастор строго пресекал употребление наркотиков, поэтому, возможно, был сейчас так зол. Однако было непонятно, как он мог об этом узнать, если до сих пор еще не видел Сома?

– Ты знаешь, Витя, где сейчас находится Сом? – во второй раз за последние две минуты спросил Пастор.

– Я же тебе сказал – мы расстались в пять часов. Где он сейчас – понятия не имею.

– Тогда я тебе скажу. Сом сейчас сидит в изоляторе временного содержания «за» операми из РУБОПа.

У Сохи от ужаса уши отъехали назад, как у немецкой овчарки, и почти совсем скрылись за головой.

– За что?.. – прошептал он не своим голосом.

– Голым на коне по площади Ленина проскакал. – Пастор высмотрел пепельницу на прикроватной тумбочке, потянул ее к себе и вдруг взорвался: – За общак наш! За двенадцать «стволов», что там хранились! Сейчас все это у ментов!!!

Соха встал и на слабеющих ногах прошел к бару. Вынув бутылку водки, раскрутил ее «штопором» и приложился к ней, как пионер – к горну. Слив в себя около половины, он оторвался и прошипел:

– Может, ошибка?..

– Нет, Витя, не ошибка. Мне сейчас Тимур с Фермером «стрелу» забили, на ней все и поведали. Быстрее меня, бля, все узнается! Что за ерунда такая?! Я через своих в ИВСе проверил – все точно! Сидит Сом! Сидит, бля! «Марафетом» мазались?! – Поняв, что «мазались», Пастор окончательно пришел в ярость. – Твою мать, «нарки» позорные! Я сколько раз говорил, чтобы не смели к этой пакости прикасаться?! Что сейчас получается?! Сейчас получается то, что держатель общака сидит напротив оперов в глубоком кумаре! Что он им там наплести может по «голубой воде», а?! Наркуша, отвечай!!!

Соха стоял с бутылкой в руке. После водки голова у него начала проясняться, и в нее стали проникать осмысленные понятия. Чем глубже они проникали, тем яснее он понимал кошмар происходящего. Он с Сомом сидит на даче, трахает девок, нюхает героин и уезжает. После этого на дачу Сома врывается РУБОП, выгребает общак, оружие и закрывает смотрящего, находящегося в состоянии наркотического опьянения. Сам собой встает вопрос – каков процент вероятности того, что приезд и отъезд с дачи Сохи и последующие события никак не связаны между собой? Это у философов есть такое понятие – оказаться в ненужное время не в том месте. Представители среды, в которой вращался Виктор Сохин, использовали постулаты другой философии. В ней не было ничего, что роднило бы ее с доаизмом, марксизмом-ленинизмом или утопизмом. В обществе, в котором жил и не трудился Соха – подчиненный вора в законе Пастора, одним из главных принципов был такой: если мусора кого-то «слотошили» сразу после твоего ухода, то ты – сука. Принцип презумпции невиновности тут не является основополагающим. Тут – наоборот. Если не хочешь помереть позорной смертью – докажи свою невиновность. Соха, лихорадочно путаясь в мыслях, искал такие подтверждения и... не находил. С Сомом они кутили вдвоем. Да и какой Сом «свидетель» по этому делу?! Он сейчас первый, кто в хате точит зуб на Соху.

За этими размышлениями его застал совершенно спокойный голос Пастора:

– Говорил мне старый вор – никогда никому не прокладывай дорогу и никогда никому не верь. Помнишь, Соха, как я тебя уберег в зоне под Новосибирском, в Горном? Что бы с тобой тогда стало, если бы меня не отправили туда смотрящим? Ты бы сейчас, в лучшем случае, по квартирам «шустрил», а в худшем – посадили бы тебя на перо еще там... – Пастор устало раздавил окурок в пепельнице и поставил ее на тумбочку. – И что ты теперь вытворяешь? Это, как я понимаю, в благодарность мне, да?

– Пастор!..

– Заткнись ты... – так же устало перебил его вор. – А ты помнишь мой позор, когда на сходняке мне «леща» вломили? Помнишь?! Я этого никогда не забуду, до самой смерти! А за что?! За то, что я перед мусорами «очко пронес»?! Нет! За то, что из общака филки «крысил»? Нет! Из-за меня кто-то из братвы за «колючку» «угрелся»? Нет! Так за что же мне, вору, горя хлебнуть пришлось, а?! За Сома! За связь его с чурками в Питере! А кто, собственно говоря, вообще, Сом? Гена Сомов, с которым до того, как я его под себя взял, и разговаривать-то никто не хотел! Фук! А ведь он передо мной на коленях стоял, клялся в верности. Вот я и поверил – парень с «марафетом» завязал, счет деньгам ведет, честь мою блюдет. Год, сука, протянул! Год всего! Расслабился после Омского СИЗО... Ты знаешь, Соха, что будет, если к двадцать первому октября, к семи двадцати вечера я не верну в общак миллион «гринов»?! П...ц будет! Полный! Но не одному мне, поверь. И тебе эта дача аукнется, и всем остальным, с кем Сом «баяном» на ней игрался. Про Сома я вообще молчу! Его задница сейчас находится в состоянии полураспада! Дай бог ему эту неделю прожить да не продырявленным из ИВСа в СИЗО попасть. А не то пойдет его попа по рукам! Если уже не пошла... – Пастор плюнул в сердцах в кадку под пальмой. – Живешь тут, бля, как папуас... Негров «харишь», под пальмами спишь. Может, ты уже джаз на саксе лабаешь да мячи в корзину мечешь? Сука, сослать тебя, в натуре, в Эфиопию куда-нибудь... В экзотик-тур, с тремя баксами в кармане. Чтобы ты через три моря баттерфляем обратно плыл. Тогда, бл...и, узнаете, как кусок хлеба достается да что такое по е...су на сходняке получать!

Соха, услышав «узнаете» во множественном числе, немного воспрял духом. Значит, босс считает его невиновным в захвате РУБОПом общака! Это уже хорошо. Значит, Пастор скоро «отойдет» и с ним можно будет спокойно начать решение вопроса по возврату денег. Он обнадеживающе промычал:

– Мы вернем деньги, Пастор...

– Дурак ты! – рявкнул вор.

Деньги Пастор, может, и найдет, а что Сом операм петь будет за «стволы» да за общак?! Менты сейчас празднуют такой пир, какой не снился. Еще бы – экономически подломили воровское сообщество! Да еще автоматов две телеги! Да смотрящий в камере! Сом думает, что они на этом успокоятся? Обрадовался, идиот! Они сейчас начнут и себя, и братву наизнанку выворачивать! Изъять воровской общак! Такое у них раз в несколько лет происходит. Речь идет не об общаках в десять тысяч... Если сейчас братва кишки не выпустит, то милиция доблестная это точно сделает. Теперь понял, Соха?

– Пастор, ну, не впервой же... Выкрутимся.

– Оптимист! – усмехнулся, обнажая золотую коронку, вор. – Мне теперь поровну, что будет! Понял? Мне бабки нужно найти да братве вернуть! А потом... – Вор махнул рукой. – Потом со мной пусть или они, или мусора разбираются! Смерти не боюсь, мне позор страшен! Ты понял это?! Я вор, Соха! Ты понял, мать твою?! Я – вор в законе! И если я общак не верну, я сам себе кишки выпущу! За то, что людей подвел и таких, как вы, к себе приблизил.

– Мы найдем бабки, Пастор, – твердо заявил Соха.

Тот посмотрел на небритое, помятое лицо подчиненного и вдруг рассмеялся.

– Крутизна, бля... Смотреть на тебя страшно! Страшно и больно. А общак... – Он хитро улыбнулся и снова стал вынимать из пачки «Мальборо» сигарету. – А общак я обязательно верну. Потому что, если я его не верну к двадцать первому числу, то я сначала тебя пристрелю, потом Сома в хате по моей просьбе удавят, а уж потом я сам застрелюсь. Это тебе перспектива и стимул на ближайшие семь дней. Оптимист... Это хорошо, что ты так оптимистично настроен...

В это же самое время в одной из квартир города происходила другая встреча. От первой она отличалась тем, что была менее эмоциональна и вопросы на ней решались более конструктивно. Помимо Тимура и Фермера, в ней участвовали еще двое приезжих – Марат Салех из Кузбасса и Миша Горец из Алтая. Само по себе присутствие двух последних означало то, что событие на даче Сома вылезло за пределы города, как пук конских волос из боксерской перчатки. Такую рану нужно было срочно штопать, а уж что делать с самой перчаткой потом – будет видно. Известие о том, что Пастор «спустил» общак, пройдет на федеральном уровне спустя несколько часов, а пока эти четверо сидели и обсуждали возможные пути решения проблемы. Само по себе исчезновение из «кассы» восьмисот тысяч долларов – не бог весть какая потеря, если рассмотреть проблему оптимистически. Сложность ситуации заключалась в другом. За решеткой, в руках оперативников, в данный момент находился человек, заведующий всей бухгалтерией, а равно и всеми делами клана. Несмотря на то что Сому именно сходка доверила общак, именно у сходки сейчас и возникало сомнение в том, что тот будет молчать, как одноименная ему рыба. Сома короновали год назад, в Омском централе, и короновали его не кто иной, как Юрист и Посох. Ставить под сомнение правильность их решения никто не собирался по той простой причине, что это не принято и чревато. И Юрист, и Посох были признанными авторитетами в криминальном мире, и уж если они решили «крестить» Сома в Омске, значит, у них имелись на то веские основания. Именно тогда Пастор и выступил как инициатор передачи общаковских дел Сому. Этому мгновенно воспротивились Тимур и Фермер, у которых были свои интересы на сей счет и которые знали, что Сом хоть и коронован, но всегда останется человеком Пастора, потому что именно Пастор спас его от неминуемой смерти в зоне под Салехардом много лет назад. Таким образом, если Сом становился смотрящим за общаком, то Пастор автоматически приобретал вес и поднимался и над Тимуром, и над Фермером. Но случилось то, что случилось, хотя и не случайно. И вот теперь, год спустя, произошло то, чего так долго втайне желали Фермер и Тимур – Пастор «попал». Причем «попал» так четко и намертво, что первые двое об этом не могли даже мечтать.

Первый ход Тимур и Фермер сделали гениально. В Питере, через подставных лиц, они вышли на самых банальных кидал из закавказской республики. Азербайджанцы занимались мошенничеством в Москве – «покупали» товары народного потребления в крупных фирмах, представляясь руководителями международной миротворческой миссии «Помощь чеченскому народу». Получив товар, они исчезали. Все бы ничего, да только за подобную предпринимательскую деятельность нужно вносить взнос в общак. То ли азербайджанцы не знали об этом (впоследствии, просидев семь суток в подвале дома Сабдура Бакинского, сознались, что знали), то ли решили и рыбу съесть, и кости сдать (там же выяснилось, что это так), только отдали они азербайджанскому сообществу все непосильным трудом заработанные денежные средства и к великой своей радости умчались «обезжиривать» следующий мегаполис, коим и стал город на Неве. Там они проработали еще меньше. Фермер с Тимуром выкупили их у питерской братвы за небольшую сумму, под обязательство азербайджанцев «немного честно поработать». «Поработать» им пришлось всего один раз, после чего их след на территории Российской Федерации навсегда был утерян как родными, так и близкими. Зато Сом подъехал с предложениями к Пастору: есть возможность увеличить фонды за счет небольшой сделки с оловом.

– Какая-то фирма в Питере купила олово, а сейчас не может за него рассчитаться. Продает за бесценок, а у меня есть канал, как направить олово в Прибалтику. Там о-оче-ень хо-оро-ошо за не-его пла-а-атят.

– Работай, – согласился Пастор, в обязанности которого также входило пополнение общака.

И Сом сработал... Он бы, уже потом, конечно, из-под земли достал этих азербайджанцев, да только под землей их не было. Они были под водой. Если точнее, то под водами. Под водами Балтийского залива, с двухпудовыми атлетическими гирями, привязанными к ногам. Естественно, найти их там никто не смог, и деньги в «кассу» не вернулись. Именно за это тогда Пастор и получил на сходняке пощечину. Доказать, что он «взял» у своих, никто не смог, но и он не смог объяснить толком, где деньги.

Это была первая победа Фермера и Тимура, слегка пошатнувшая положение Пастора. Но о том, что может случиться то, что случилось на даче у Сома, они не надеялись даже в своих самых сокровенных мыслях. Самое интересное заключалось в том, что даже им было непонятно, как они будут делить власть, случись то, чего они добивались, – падение Пастора. Фермер об этом не задумывался по причине многочисленных сотрясений – он просто ненавидел Пастора, и смотреть вдаль он не мог – мешала природная тупость. Он жил одним днем, одним ударом. Тимур же все прекрасно понимал, и Ферментьев ему был в последующем не преграда. Пара совместных пьянок и своевременный уход с них. Воры чтут уважение своих законов, но когда оно начинает перемешиваться с беспределом – они долго не думают.

Для второго и последнего удара воры пригласили на встречу двух авторитетов из Кузбасса и Алтая. Будет потом на кого сослаться. Пусть сходняк видит – не власти ради, а для пользы воровского дела Фермер с Тимуром ополчились против Пастора. В любом случае – будет кому потом замолвить за них словцо. И в выборе собеседников Тимур также не прогадал. И Салех, и Миша Горец были не самыми лучшими друзьями Пастора. Не раз на сходках он тыкал их носом за «отклонение от линии партии» и личный интерес. Если вор объявит другого вора «крысой» и не сможет этого доказать, то «объявленный» имеет полное право решить его жизнь. Это же относилось и к другим претензиям. Но Пастор делал это так, что было непонятно – «предъявляет» он или спрашивает. Умея быть мобильным, умный от природы и заматеревший в жизненных драках, Пастор отличался от всех неповторимым интеллектом и умением быть спокойным и собранным. Понятно, что это очень не нравилось тем, кого природа не одарила подобными качествами.

Салех и Горец откликнулись сразу и уже через два часа были в городе. Звонок Тимура застал их в ресторане соседнего поселка, куда ездили авторитеты на встречу с местными властями. В поселок прибыл радушный оратор из Государственной думы со своей плановой поездкой, а не воспользоваться такой возможностью для встречи с «местной» братвой, для выработки тактики, Салех и Горец не могли. Их поездка прошла успешно, и они сидели в ресторане в качестве гостей. Дело близилось к девичьему «субботнику», когда их предвкушения перебил звонок Тимура.

– Дела, – как в апельсиновой рекламе, произнесли коллеги уже готовым ко всему местным проституткам, натянули брюки и помчались с охраной в город, где правил «серым генералом» вор по прозвищу Пастор.

– Дальше уже некуда, – молвил Тимур. – Сначала эта мура с Питером, сейчас вообще – атас! Общак прое...л! Скоро он весь город мусорам просрет, а потом и нас им сдаст. За такие дела можем и мы «прицепом» пойти. Лично мне оплеухи получать от братвы невмоготу. Он творит, что хочет – Сома своего расслабил до того, что тот каждый день, как ни вызвони его, обкумаренный до талого...

Это было, конечно, не так, но кто теперь Пастору верить будет, когда смотрящий за решкой, а общака – нет...

– Все «стволы» ушли, – добавил, сжимая кулаки, Фермер. – Нам осталось свои белые трусы снять, на палку их нацепить и, помахивая, к мусорам в плен идти. Нет, а что я, не прав? Общака – нет, «стволов» – нет, осталось только, чтобы молодые отморозки пришли и нас с Тимуром на «счетчик» поставили! А к этому все и идет! От ментов покоя нет, братва в зонах голодает, суки администраторские их там на ножи ставят! Мы чем пацанов в колониях «греть» будем? Сколько адвокаты стоят? В кассе – ноль! «Черные» в город заявятся – отбиться, бля, нечем будет!

Тимур поморщился. Нельзя давить слезу за свою беспомощность! Им сейчас не помощь материальная нужна, а моральная поддержка! Какого хера эта бестолочь жалуется, как сука кобелю?! Какой ты вор, если с беспределом на своей же территории совладать не можешь? Эх, мудила контуженный!..

По тому как Салех и Горец недовольно поморщились, было видно, что Тимур прочитал их мысли. Фермер же воспринял это как поддержку своих слов.

– Банки стали жопу морщить – мол, мы с Пастором базарим, а с вами не будем! Это что за дела?!

Это было уже слишком. Едва Фермер открыл рот, чтобы огласить еще один пункт своей тупости и беспомощности, Тимур его прервал на полуслове:

– Братва, мы вот зачем вас отзвонили... Дело не в том, что здесь происходит. Со всеми делами справиться легко, если, конечно, речь не идет о переселении душ. Дело в том, почему это происходит. Пастор подобрал под себя общак, и не всем нравится, как он управляется с бизнесом.

– Пастор самолично управляет общаком? – удивленно вскинул брови Салех.

– Нет, но ты сам можешь убедиться в том, что происходит, когда все скапливается в одних руках, – ответил Тимур, намекая на происшествие на даче.

– А почему на сходняках вы молчали, как рыба об лед? – вклинился в разговор Горец. – Там все равны. И раньше вы вроде тоже в колокола не били? Странно, что вы подняли эту тему только тогда, когда пропал общак и Пастор попал в «жир ногами».

Все замолчали. Тимур был доволен разговором. Главное, что он преследовал, вызывая воров, была передача информации о положении дел в городе. Теперь, если с Пастором что-нибудь случится, будет оправдание. Хотя Тимур знал, что «устранение» вора без согласия всех – мероприятие, чреватое последствиями. За такую самостоятельность могут самому «лоб зеленкой намазать». Его сейчас мало интересовало – вернет Пастор общак или нет. Пусть даже вернет. Ему уже не вернуть основного – прошлого. А с таким настоящим, в котором сейчас пребывал Пастор, ему «ловить» нечего. «Все прошло, как с белых яблонь дым...»

Воры еще около двух часов сидели, поднимая всевозможные темы – от подбора под себя расширяющегося пассажирского бизнеса маршрутных такси до обмена информацией о делах российско-воровских. Около двух часов ночи они сказали друг другу «не прощаемся», забыв пожать друг другу руки – привычка, выработанная годами, и разъехались по своим насиженным местам.

Уже на площадке Салех обернулся и сказал напоследок Тимуру:

– Только... Не советую в течение этой недели делать что-то, о чем потом придется пожалеть.

Тимур понял его, Фермер – нет. Пришлось потом объяснить.

Глава 2

Антон Павлович Струге был молодым – по судейским, да и по общечеловеческим меркам тоже – судьей. Два месяца назад, в августе ему исполнилось тридцать шесть лет. Его судьба, как и судьба многих судей, складывалась непросто. В двадцать пять он окончил юридический институт, работал следователем в транспортной прокуратуре. Занимался расследованием уголовных дел, совершенных на вокзалах и всех транспортных развязках города и области. Через два года ушел, оставив, впрочем, о себе хорошее мнение, устроился юрисконсультом на завод. Еще через год завод развалился, брошенный на растерзание арбитражному управляющему, и перешел в руки сомнительных «товарищей». Этим «товарищам» Антон Струге был далеко не товарищ, поэтому, поняв политику нового руководства, ушел и оттуда. Он не искал судьбу, но и не бежал от нее. В девяносто третьем, разойдясь с женой, переехал в однокомнатную квартиру в центре города, небольшую, но уютную, и вновь устроился в прокуратуру. Его взяли сразу и без излишних, выматывающих душу собеседований то с «этим начальником», то с «тем», словно ждали его возвращения и наконец-то дождались. Следователя Антона Струге знали очень хорошо, поэтому буквально через год на него «свалилась» новая должность – «важняк». Старший следователь транспортной прокуратуры по особо важным делам. Целый год он «разматывал» тяжелые, рутинные и многоэпизодные уголовные дела. Через его руки в течение этого срока прошли дела довольно масштабных, по количеству участников, преступных групп и все то, что попадает в Уголовном кодексе под определение «особо опасных преступлений». За первых два года работы и за последний ни одно из дел Струге не вернулось из суда на дополнительное расследование. Природная хватка и проницательный ум «следака» раскалывали заматерелых преступников без участия оперативных работников. Даже если убийца шел в суд «за полным отказом», составу суда, рассматривающему дело, не представляло никаких трудностей выносить заслуженный приговор. Антон привык доводить все дела до конца, поэтому формировал такую мощную доказательную базу, что фраза «Ваша Честь, я не виновен» в монологе последнего слова подсудимого не играла для суда никакого значения. Он был обречен. Однако такое положение вещей вовсе не означало, что Антон Струге ловко и умело подтасовывал факты, извращая события. Адвокаты говорили – не дай бог уголовному делу попасть для производства следствия к этому следователю. В чем-то они были правы. Но так говорили только те, кто был прекрасно осведомлен о характере вины своих подзащитных. Те же, чьи «клиенты» были невиновны, молили об обратном – дай бог, чтобы дело прокурор «отписал» Струге. И эти и те были абсолютно правы, потому что знали – если человек невиновен, Струге докажет это, расследовав дело. Но, если corpus delicti усматривается, то дело закончится судом, последним словом и приговором. Не тем, о котором просили адвокатов родственники подсудимого. Истинным. Потому как, если усматривается состав преступления, то так и должно быть.

Его пугали, его пытались «купить», его пытались подставить. Этот кетч в навозной жиже лишь закалил Антона, выработав в нем иммунитет к подлой человеческой хитрости. А в девяносто пятом, неожиданно для всех, он сдал экзамены на судью. Многие предчувствовали это, ибо в любом государственном учреждении невозможно сделать ничего личного, чтобы об этом не узнали или хотя бы не догадывались коллеги. Экзамены сдал достойно, без проблем, так как теперь четко и окончательно понял свое предназначение в жизни – отправлять правосудие, как того требует закон. Не будучи зависимым от воли начальников, круга знакомств тех, в отношении которых он вершит это самое правосудие. Он был назначен федеральным судьей районного суда общей юрисдикции и, по вполне понятным причинам, был «поставлен» на «уголовные дела». Зачем бывшему прокурорскому работнику с прекрасными рекомендациями заниматься жилищными проблемами граждан или установлением отцовства?

Целых три года, будучи наделенным полномочиями судьи на этот срок, он рассматривал весь спектр уголовных дел – кражи, грабежи, разбои, хулиганство. После «тяжких» дел в прокуратуре ему было легко, и он быстро увлекся работой. Злопыхатели, наблюдая за тем, как растет число рассмотренных дел Струге вместе с его авторитетом, посмеивались, будучи уверенными в том, что поговорка «широко шагать – штаны порвать» приемлема абсолютно ко всем. Штаны Антон не порвал, напротив, укрепилась его уверенность в том, что он на своем месте. Все было за эти три года – взлеты, падения, ошибки и удачи, но ни разу он не смог обвинить себя за это время в том, что исковеркал чью-то судьбу.

Уйдя из прокуратуры еще молодым, он свято веровал в то, что, приобретя независимость, он избежит того самого кетча в жиже низких человеческих проявлений. Но только здесь, в суде, он понял, что самая настоящая жижа – на том месте, где он работает сейчас. Только она гораздо вязче, отвратительней, и очень часто случается так, что попытке выбраться из нее помогает лишь случай. Именно в залах судебных заседаний может произойти то, от чего нормального человека со среднестатистической психикой может взять оторопь или хватить удар.

Если верить словам классика, то на каждого человека давит атмосферный столб весом в двести четырнадцать килограммов. Антон уже через год работы понял – не на каждого. На него он давит весом гораздо большим. К весу этого столба примешивается груз ответственности за судьбу каждого человека, на которого как раз и давят те самые двести четырнадцать килограммов. А сколько он уже перенес этого груза от своего стола под государственным гербом до совещательной комнаты и обратно... Этот столб был тяжелее во столько крат, сколько человек находились перед ним за решеткой, когда он, стоя, читал приговор. И бывали мгновения, что, казалось – все... Но он усилием воли, по старой привычке, сжимал зубы и доводил дело до конца. Доводил, чтобы через секунду взять в руки очередное дело, с очередной человеческой судьбой.

Он только здесь, будучи судьей, узнал, как легко опорочить честного человека, если только иметь соответствующее желание. Для этого достаточно всего лишь одного подонка. Или – группы подонков. Первый раз «под него» уже через два месяца после начала работы взяли деньги два адвоката, понадеявшись на его молодость, соответственно – неопытность. Он тогда очень удивился, почему взрослые люди, мэтры со стажем, так часто заходят к нему и дают советы, просят обращаться за помощью и мимоходом уговаривают свести приговор к оправдательному двум хулиганам, почти до полусмерти забившим прохожего. Когда понял, объявил им вслух время приема и попросил приходить исключительно в эти часы. Глядя в слащавые, пахнущие дорогим одеколоном лица, добавил:

– И еще бы я попросил не оказывать на меня, судью, давления. Приговор, как известно, оглашается в судебном заседании, сразу после того, как состав суда покинет совещательную комнату. А меня лично не надо ни о чем просить, не надо...

Успокоиться бы адвокатам – взрослые ведь люди! Чего стоило вглядеться в глаза молодого судьи и прочесть в них спокойную сталь. Нет, не успокоились... Антона едва не хватил удар, когда на следующий день после приговора к нему в кабинет пришла мать одного из осужденных и, заливаясь слезами, пристыдила:

– Антон Павлович, как же так!.. Ведь договорились с вами по-человечески! Столько денег заплачено!..

– Объясните... – Антон на самом деле ничего не понимал.

– Что вам объяснить?! – почти закричала женщина. – Мы люди небогатые, я в столовой поваром работаю, отец – водителем автобуса! Мы гараж продали, машину продали, заняли эти проклятые сто пятьдесят миллионов, а вы что наделали? Деньги берете, а людей – в тюрьму, да?! – И она зарыдала.

Два месяца работы в суде, в твердой уверенности в чистоте помыслов людей, которые участвуют в процессе, или же просто – коллег, настолько притупили его чувство самосохранения «важняка», что его осенило лишь сейчас. Только по молодости он не мог понять, что это – «подстава», тут так принято, или же просто произошло недоразумение. Глядя на рыдающую женщину, он, как в компьютере, искал в голове тот самый единственный вопрос, который разрешит его мучения. Если ошибиться и задать не тот, женщина может замкнуться, и тогда неизвестно, как развернутся события. А ему, по сути дела – щенку, потом будет невозможно продраться сквозь строй зубров. Антон призвал на помощь весь свой опыт грамотного «следака» и, наливая в стакан воды, наконец сказал:

– А мне адвокаты не все деньги передали. Вот так. Чего же вы хотите?

Это был риск, который мог стоить ему работы. Может, все бы и образовалось впоследствии, но, заляпавшись в суде грязью однажды, даже если этой грязи не было вовсе, потом не отмоешься никогда, даже если и мыться нет необходимости. Коллеги, может, и поймут, а граждане? Слухи распространяются в геометрической прогрессии, поэтому уже через пару месяцев граждане будут разговаривать друг с другом на обслуживаемой им территории и говорить о том, что «судье Струге деньги давать бесполезно не потому, что он их не берет, а потому, что он их берет, а людей «садит». Это он сейчас понимал, проработав в суде уже шесть лет, а тогда пошел на риск. И выиграл.

– Как не отдавали?.. – опешила женщина.

– Вот вы лично сколько адвокатам дали, чтобы они мне передали?

– Сто пятьдесят миллионов... – Она из-за истерики ничего не понимала, и это было хорошо.

– Понятно. А родственники другого осужденного?

– Столько же.

– Хотите деньги получить обратно? Вот лист бумаги, пишите все как было. – Он поднял трубку телефона и набрал номер председателя суда...

Если бы он стал оправдываться в тот момент перед женщиной, кричать и возмущаться, все было бы очень и очень неприглядно. Если не впоследствии, то хотя бы в тот момент. Но даже тот момент был дорог Антону Струге. Но больше всего его сразила реакция председателя. Женщина, с двадцатилетним судейским стажем, выслушав Струге, рассмеялась и спросила:

– Антон Павлович, а вы разве не знаете, что все вокруг говорят, что мы «берем»? Вот и до вас очередь дошла. Грубейте шкурой, Антон Павлович, будет еще и не такое...

Тем не менее Антон написал заявление в прокуратуру и приложил к нему объяснение женщины. Суд принял историческое решение. И не было никаких протестов со стороны прокурора, надзирающего за процессом. Адвокатов, теперь уже бывших, приговорили к одному году лишения свободы условно, с отсрочкой приговора на один год. За это же самое любого другого «приземлили» бы лет на семь-восемь без всяких отсрочек. Эти люди спасли свою свободу ценой карманного леденца с прилипшими к нему табачными крошками, поэтому победа Антона, которая досталась ему едва ли не ценой нервного срыва, осталась за кадром. Для окружающих. И тогда он последовал совету председателя. К нему вновь вернулось повышенное чувство самосохранения, он стал судьей, каким он и должен быть – беспристрастным, не реагирующим на сантименты и чужую боль. Закон един для всех, поэтому он превыше всего.

В его кабинете появилось едва видимое око встроенной в угол шкафа видеокамеры, он забирал ключи у секретаря – молоденькой девушки – в конце рабочего дня и выдавал рано утром. Как и в прокуратуре, где у него однажды «случайно потерялось», а потом «нашлось» развалившееся в суде уголовное дело, он стал вставлять в дверцу сейфа спичку, а оставляя секретаря одну, незаметно бросал на стопку уголовных дел, лежащих на столе, пару табачных крошек. Если кто-то будет рыться в делах без его ведома – вряд ли следопыт обратит внимание на важность лежащих сверху стопки незаметных крошек табака и, переворачивая лист, обязательно сметет их. Антон превратился в натянутый нерв, не позволяя себе расслабиться на работе ни на минуту. Он отходил душой и телом лишь дома, закончив бумажную работу, которую не успел сделать в рабочие часы.

Через три года он был утвержден на должность судьи на неограниченный срок. Так велит закон. Хотя для того, чтобы понять – ты чертовски плохой судья, – достаточно и полугода. Столько же нужно, чтобы стать лучшим. Но так велит закон, а он превыше всего.

И сразу же после коллегии Антон Павлович Струге был брошен председателем суда – теперь уже молодым, перспективным и уверенным в себе председателем, почти ровесником Антона – на новый фронт работ. Теперь Антон Струге рассматривал дела, которые по категории сложности стояли на первом месте. Если применимо такое сравнение, то Струге стал «важняком» в суде. Все возвратилось на круги своя, и в этом вихревом потоке пролетели три года...

Выходные пролетели, как обеденный перерыв. Желая как следует отоспаться, он дал себе слово встать не раньше десяти. То есть, проснувшись, еще около двух часов лежать в кровати и слушать мерный стук дождя по подоконнику. Для этого он выключил будильник и даже поменял время подъема на таймере телевизора. Синоптики обещали с утра дождь, поэтому – никаких телевизионных передач. Только дождь. Антон любил его слушать, да и кто не любит этим заниматься, особенно когда он не стучит по твоему зонту, засыпая снизу по пояс водой, а... А слушать его, лежа в нагретой постели, не думая ни о чем.

Но, как и все на свете собранные и дисциплинированные люди, которым свойственно обязательно что-нибудь забывать, особенно когда не сосредотачиваешься именно на этом, Антон забыл отключить телефон. Проснувшись в половине восьмого, он действительно слушал дробь по подоконнику, но это продолжалось лишь полчаса. Всего каких-то жалких тридцать минут ему было выделено на то, чтобы, стараясь не думать о процессе в понедельник, забыться в самом себе.

Звонок.

Струге готов был убить самого себя.

Это был, конечно, Вадим Пащенко. У Антона совершенно вылетело из головы, что новый прокурор транспортной прокуратуры, бывший сокурсник по юридическому, уболтал его выехать с его компанией в лес, на шашлыки. У Пащенко сегодня дата – тридцать пять. Точнее сказать, дата была вчера, но вчера была пятница, а в пятницу какая может быть дата? Так, официальные поздравления на работе, картина неизвестного автора со станции метро «Красный проспект», завернутая в серебристую бумагу, пара здравниц, три торта. Вот и вся дата. Разве это – дата? Дата начнется сегодня, и, судя по телефонной трели, она уже началась. Антон забыл выдернуть из розетки телефонную вилку, но когда после звонка чертыхнулся, то, как все на свете собранные и дисциплинированные люди, постарался сразу исправиться, найти этому обоснованное объяснение. Может, дата Пащенко обойдется без него?

Антон в наказание самому себе поднял трубку.

– Ваша Честь, вы готовы совершить увлекательнейшую поездку в Десятое королевство, где много эльфов, гигантские деревья-бобы и вкуснейшая свинина, нанизанная на палочки и прожаренная на медленном огне?

– Пащенко, у меня слюни уже смыли рисунок с простыни. А что это за подъем – как в казарме? Первый раз слышу, что день рождения празднуется с восьми утра.

– Антон, нужно до места доехать, палаточку поставить...

– Ах, да... – поморщился Струге. – Дождь. И это не остановит компанию троллей?

– Не только троллей, но и волшебных золушек.

– Вот только не нужно меня женить, а?! – окончательно отряхнулся от неги Антон. – Твои мелочные и беспонтовые попытки устроить мою по-настоящему беспонтовую жизнь становятся уже смешными и выглядят навязчиво даже для окружающих! Завязывай дурь гнать, иначе никуда не поеду.

– Завязал, – тут же отреагировал Вадим. – Короче так, судья. За тобой прибудет машина через сорок минут. К этому времени быть выбритым и одетым в форму одежды под Клинта Иствуда. Мы едем в лес. Струге, рюкзак, веревку, ледоруб и запас продуктов на трое суток убедительнейше прошу не брать.

– Пошел ты... – Антон положил трубку на рычаги, улыбнулся и объявил в федеральный розыск прикроватные тапочки.

Если Пащенко назвал цифру «сорок» и это относилось не к рублям, а к минутам, то на самом деле у Антона гораздо меньше времени. Пащенко гнал по жизни, боясь опоздать на все события, происходящие в мире. Вместе с тем Вадим был одним из лучших «важняков» города, поэтому приказ о его назначении транспортным прокурором долго «динамили». Уж очень не хотелось, чтобы из крепости лучших «важняков» города выпадала одна из самых лучших, а может, и самая лучшая, крепкая, надежная стена – следователь Вадим Пащенко.

С Антоном они познакомились еще в юридическом и с тех пор не теряли друг друга. Хотя слово «теряли» больше подходит к тем, кому периодически чего-то нужно друг от друга. Вадим же дружил с Антоном исключительно из соображений того, что если ты пошел на дружбу и называешь себя мужиком, то ты не «кони» и принимай меня таким, каков я есть. И если ты не ходишь со мной на футбол, а я тебе не могу помочь в трудную минуту, то какой ты мне, к дьяволу, друг? Или – наоборот... Его никогда и ничто не могло остановить. Никакие форс-мажорные обстоятельства были не в силах помешать Пащенко воплотить задуманное им в жизнь. Это относилось в равной степени как к работе, так и к увлечениям.

Антон едва успел выпить после душа чашку кофе, одеться, посмотреть на часы, чтобы убедиться – до приезда Пащенко есть еще пять минут по системе «сорок минус десять», как раздался звонок в дверь.

Антон шагнул к видеодомофону, нажал на кнопку и едва не рассмеялся – прямо перед объективом красовалось выпуклое до безобразия лицо районного прокурора.

– Ну давай, открывай, хватит зубы скалить, – усмехаясь, произнес в объектив Вадим.

– Товарищ, вы кто? Что с вашим лицом? Решились прямо из улья медку хлебнуть?

Спускаясь по лестнице и пользуясь временем, насколько это могли позволить шесть этажей, Пащенко инструктировал Струге:

– Две машины. Трое мужиков – с тобой. Три женщины. – Увидев укоряющий взгляд друга, прокурор поспешил добавить: – Никаких планов. Просто моя знакомая решила захватить свою подругу. Та никогда в жизни не была в лесу на шашлыках.

– А почему она всех не захватила, кто не был в лесу на шашлыках? И поехали бы поездом.

– Антон, не будь занудой. Трое мужчин и двое женщин – это просто кастрированная, бесперспективная компания. Это я свою попросил...

Антон удовлетворенно хмыкнул. Ну, еще бы...

Суд Антона и прокуратура Вадима находились в разных районах города, они никак не могли зависеть друг от друга по служебной линии, когда дело касалось рассмотрения уголовных дел. Это позволяло им обоим относительно спокойно смотреть на свои внеслужебные отношения, хотя оба они были достаточно взрослыми и умными людьми для того, чтобы понимать – где находится стадион, где – райсуд, а где – прокуратура. У них было много общего – так принято говорить о тех, кто давно и бескорыстно предан друг другу. Ни у Вадима, ни у Антона не сложилось с личной жизнью в плане домашнего очага со скучающей по мужу супругой, не было детей, на которых можно было тратить средства и любовь. Они оба были предоставлены сами себе – частично, и своей работе – в основном.

– А кто третий-то?

Вадим догадался, что Рубикон перейден, и, преодолевая последних два пролета, заспешил:

– Антон, да ты всех знаешь! Сашка Пермяков – «важняк» из моей прокуратуры. Мы же вместе в институте учились! Забыл? А девчонки все – тоже из нашей группы.

Струге остановился и ошарашенно посмотрел на собеседника:

– Сегодня что – утро школьных друзей?

– Ну, ты же сам знаешь – пересуды, разговоры, кто увидит – потом греха не оберешься. Начальство репу морщить начнет. А уж если твой «новый» увидит? А? А так не докопаешься – встреча сокурсников.

– Ай да жулик! – восхитился Антон.

Постсоветская система внесла новые требования в организацию межличностного общения людей. Государство не очень верит в честность своих служащих, поэтому всегда предосудительно рассматривает их внеслужебные отношения. Наполеон сказал: «Государство – это я». Ловко. Но и мы не лаптем щи хлебаем. Какое правительство, такое и государство. Если правители сомневаются в честности своих подданных, значит, они вполне обоснованно считают возможным тот факт, что любой служащий не прочь залезть своей ложкой в чужую тарелку с кашей. Очевидно, методика и порядок погружения ложки в кашу правителям известны лучше. Лучше самих служащих. Отсюда и подозрения.

Как Пащенко сумел собрать всех воедино – известно одному Пащенко...

Глава 3

Когда Пастор приказал Сохе «собирать дюжину «своих« вооруженных ребят», тот помертвел. Ему было совершенно ясно, что Пастор сошел с ума, если решил брать штурмом банк. Понятно, что времени, отведенного братвой на возврат общака, становится все меньше и меньше, но нельзя же впадать в такие крайности? Можно, в конце концов, договориться с президентом того же банка «Аспект». Чудный малый. Объяснить ему, что деньги нужны для оказания помощи США в поимке ублюдка Бен Ладена. Мол, всемирное братское сообщество решило включиться в борьбу с беспределом – то есть терроризмом. Мол, как только злюка-исламист будет отловлен братвой и за него будет получен со Штатов гонорар в пять «арбузов» баксов плюс проценты за риск и расходы на перелет Воркута – Исламабад (дальше – пешком, поэтому – плюс расходы на верблюдов), так бабки сразу вернутся в банк с процентами. На худой конец можно было «опустить» до разорения пару-тройку турфирм. Оправдание всегда найдется. Но чтобы идти на банк штурмом? Соха собирал людей и чувствовал, как с ладоней на землю капает пот.

Но когда он узнал, что именно будут брать штурмом Пастор, он, Соха, и дюжина «своих» ребят, он чуть не потерял сознание. Воры – они тоже люди, и им свойственны, как и другим, и обмороки, и оргазмы. Вечером субботнего дня Пастор решил... отбивать из охраняемой машины РУБОПа отобранный накануне общак.

– Ну... что же, – просипел Соха, обдумывая, какая роль уделена ему в этом мероприятии. – Кха... Дело хорошее. Перспективное, главное. Стопроцентное. Если не согласятся по-хорошему отдать – будем пугать. Если что – еще можно будет и ихний СОБР на «счетчик» поставить...

– Заткнись, – спокойно перебил Пастор. – Мой человек сообщил, что сегодня вечером деньги из РУБОПа под охраной повезут в муниципальный банк. Бронированный «Форд» – и все. Они решили не «отсвечивать». Охраны будет пять человек из СОБРа плюс водитель и опер. Деньги повезут в девять вечера, чтобы не было подозрений. Банки в это время уже не работают, поэтому они тихо отгрузятся и уедут. В банке останется один СОБР. А сам банк, как обычно, возьмут «на пульт» вневедомственной охраны.

– Пастор, подожди, – взмолился Соха. – Но ведь есть еще много мест, где нет СОБРа, «сигналки», банка. Вымутим потихоньку миллион «зеленых» у кого-нибудь да вернем в общак. Ну, на хера на эшафот идти?!

– Ты не понял, – жестко ответил, словно отрезал вор, и Соха увидел, как в его глазах блеснул стальной огонь.

Ему нужны эти деньги. Именно эти. И никакие другие. Он сделает то же, что сделали они. Совать рыло в воровской общак не положено никому, даже ментам. Общак – это святое. Во всяком случае – для Пастора.

Соха сглотнул слюну и неожиданно для самого себя выдавил:

– Если что, там можно будет еще чем-нибудь похарчеваться...

– Не «если», а – «нужно». Или ты можешь к тем восьмистам тоннам из кармана вытащить да добавить еще двести тысяч? А вообще молодец! – похвалил, усмехаясь, Пастор. – Сообразительный.

– Пастор... – немного подумав, промолвил Соха. – А ведь ты – вор...

– За общак и кровь можно на себя взять, – мгновенно ответил стоявший к нему спиной босс. – Ты лучше думай, как нам в банк попасть до закрытия. Я не собираюсь ночью «взятие Бастилии» устраивать. И длительная осада мне тоже как-то не подходит.

– А зачем попу гармонь?

Пастор, который до этого стоял, опершись на подоконник, и смотрел в окно, развернулся и озабоченно посмотрел на подчиненного.

– Что, заменжевался так, что «шифер посыпался»?

– Да я не «гоню», Сергей.

Пастор, которого Соха назвал по имени во второй раз за пять лет, удивленно достал сигарету и сел в кресло.

– Зачем нам кровь? Зачем нам пацаны с «волынами»? Ты ведь взаправдашний вор, а не понтовый. Тебе, босс, положено квалификацию поддерживать. – Соха взял трубку радиотелефона. – Я звоню Бедуину, чтобы тот братве «отбой» дал?

Что-то новое, живое, мелькнувшее в загоревшихся глазах Сохи, заставило вора кивнуть головой. Пока его «правая рука» названивал и говорил что-то про «короче, погода нелетная, сидите, в натуре, под зонтиками и бейте сопли о паркет», он вспомнил того, еще молодого Сохина, с которым познакомился пять лет назад...

Поселок Горный в Новосибирской области славен тем, что там размещается колония строгого режима для лиц, осужденных за тяжкие преступления. Контингент, как и колония, там особый. Он делится на тех, кто получил довольно внушительный срок впервые, и тех, кому зона – дом родной. За четыре с половиной месяца до появления в ней Виктора Сохина смотрящим за этой колонией был «командирован», по решению воров, Сергей Овчаров по прозвищу Пастор. Ему оставалось отбывать наказание в колонии под Салехардом всего два года, но вследствие беспорядков, вызванных постоянными стычками воров и «сук», колонию стали тасовать. На этапе, в Новосибирском централе, несколько воров, узнав о маршруте вора в законе Пастора, раскинули мозгами, и с легкой руки давшей «добро» воли Пастор направлялся в Горный уже как смотрящий. В большей степени он был обязан этим «назначением» старому вору по прозвищу Степной. Никто не знал ни места рождения Степного, ни его истинного года рождения, ни его корней. В документах Управления исправления наказаний стояли даты, фамилии и события, берущие начало не с момента рождения Степного, а с начала его воровской жизни.

Получилось так, что свою первую «ходку» за «тайное хищение государственного имущества в крупных размерах» Овчарову пришлось отбывать в одном из воркутинских лагерей в далеком восемьдесят четвертом году. Неизвестно, как бы сложилась судьба двадцатилетнего парня, если бы его не взял под свое «крыло» смотрящий за порядком в зоне Степной. Именно Степной, а не школа дали молодому человеку первые серьезные уроки жизни. Там же и получил Овчаров прозвище Пастор – за свою справедливость и образованность. Пастор отбывал наказание, что называется, «до звонка», а Степной в очередной, он сам уже не помнил точно – в какой, раз освободился в восемьдесят восьмом, за год до освобождения Овчарова. Еще через год Пастор по решению районного суда г. Красноярска был приговорен к трем годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии общего режима. Этой колонией оказалась колония под Красноярском. Именно там за свою непримиримость к политике администрации, недюжинные способности и острый ум Пастор заработал свой авторитет лидера.

Выйдя на свободу, по решению сходняка, инициатором сбора которого был Степной и вор по кличке Вова Талый, Пастор и был «коронован». Произошло это в декабре девяносто третьего года. Говорят, воры долго не живут. Это так. Но некоторым либо просто везет, либо они достаточно умны для того, чтобы умирать в «Мерседесе» от взрыва тротиловой шашки под сиденьем. Как бы то ни было, на «строгач» в Горном Пастор въезжал уже смотрящим.

Режим строгий – контингент «конченый» – беспредел. Неверный ход мыслей. Как правило, к отбытию наказания на строгий режим приговариваются лица, не раз отбывавшие наказания, а также судимые за совершение тяжких преступлений. Именно на строгом, как правило, порядок и справедливость. И этот порядок в большинстве случаев держится не на администрации колонии, а на авторитете того, кто поставлен за этим порядком смотреть. Этот человек всегда находится внутри территории, на сленге тех, кого охраняют, и тех, кто охраняет, – «в зоне». Это человек, который отбывает там наказание. Это самый авторитетный человек. Он здесь истинный судья, прокурор и следователь. Около восьмидесяти процентов преступлений, совершаемых внутри колонии, являются преступностью латентной, неопознанной. Они не регистрируются администрацией вследствие отсутствия потерпевшего и подозреваемого. Но ни одно из них не пройдет мимо суда смотрящего. Он не просто судья. Он здесь – бог...

В девяносто шестом году, в середине апреля, к Пастору, лежащему на кровати и читающему книгу, подошел один из контролеров и сообщил:

– «Баклана» к нам везут. Сохин некто. Устроил дебош в новосибирском СИЗО.

Пастор, который информацию подобного характера имел всегда на сутки, а то и на неделю раньше сотрудников колонии, бросил окурок в банку из-под кофе, к которой тут же подскочил один из сидевших неподалеку, и перевернул страницу.

– Пусть едет парень. А вашим «быкам» тюремным за их беспредел нужно было не нос сломать да руку вывернуть, а «ранетки» с плеч посшибать. Негоже пацана порядочного к петухам в хату пытаться заталкивать. А про «баклана» ты не совсем точно сказал. «Хулиганка» у него по первой ходке была. А сейчас он не как «баклан» прибывает, а как разбойник. Этапом, кстати, из Твери, чтоб ты знал.

Сигарета была потушена зэком, «пепельница» снова сияла чистотой. Контролер проследил, как зэк бесшумно поставил ее, подождал, пока тот снова сядет на свое место – через четыре кровати от смотрящего, и продолжил разговор:

– Но срок, похоже, ему все равно намотают. За сопротивление сотрудникам изолятора.

– Иди, старина, иди, служи... – Пастор улыбнулся и вернулся к книге.

«Некоего Сохина» конвой доставил, как и положено, после обеда. Помня о его «подвигах» в СИЗО города Новосибирска, конвоиры на всякий случай отходили его палками. Делалось это незаметно как для административных работников колонии, так и для зэков. Потому что это называется – самый настоящий беспредел. Отходили Сохина хорошо, но он молча сжимал зубы и терпел боль. Пастор решил вопрос так, чтобы Соху – такое погоняло носил парень – поселили поближе к нему.

Первые две недели Пастор, казалось, не выказывал к Сохе никакого интереса. Казалось, тот вообще его не интересовал. Тянет лямку зэк – и тянет. На самом деле это было далеко не так. Пастор контролировал через своих приближенных каждый его шаг: о чем разговаривает, с кем общается, интересы и отношения с администрацией. Через две недели, убедившись в том, что парень не идет ни на какие компромиссы с администрацией колонии, не приближается к среде зоновского «шлака» – так называют в колониях опущенных и деморализованных зэков, Пастор решил действовать. Двое его людей завязали в бараке драку. Вскоре к ним присоединились несколько человек. Постепенно очаг столкновения передвигался к тому месту, где находился Соха. Пастор, не заходя внутрь, стоял, оставаясь незамеченный всеми, и наблюдал за ним, исподлобья ловя каждый его взгляд, каждое движение. Вскоре свалка стала напоминать побоище, кто-то крикнул:

– Крыша съехала? Пастор рядом! Не гневите, братва!..

Соха сидел молча на кровати, словно не замечая того, как рядом с ним рассекают воздух руки и ноги.

– А ты что сидишь?! – взревел один из людей Пастора, на секунду отвлекаясь от потасовки. – Помочь не хочешь?!

– Это не мое дело, – спокойно бросил Соха и полез в тумбочку за сигаретами.

– Ах, не твое?! – изумился зэк. – Может, ты – «ссученный», а, голубь?!

Пастор с удовлетворением наблюдал, как вновь прибывший в зону зэк встал и изо всех сил ударил обидчика по лицу. Тот, переворачивая тумбочку, отлетел в угол и снова вскочил на ноги. В его глазах сверкнул задорный огонек, и «посланец» Пастора налетел на Соху, как тигр. Их силы были явно неравны – человек смотрящего был тяжелее килограммов на двадцать и совершенно очевидно отличался от соперника умением «работать» в замкнутом пространстве...

Пастор еще минуту созерцал, как Соха падает, встает, идет на противника, снова падает, снова встает... Сделав шаг в помещение в окружении своей охраны, Овчаров спокойно произнес:

– Стоять.

Драка моментально утихла, словно ее и не было. О том, что здесь еще секунду назад шел настоящий рукопашный бой, говорили лишь капли крови на полу и лицах заключенных да беспорядок в помещении. Соха, поднимаясь с пола, утирал рукавом «клифта» кровь, ручьем льющуюся из носа и рассеченной брови. Он казался совершенно спокоен, лишь прерывистое дыхание говорило о том, что его организму нанесен довольно значительный ущерб.

– По какому такому случаю кровь плещется? – Пастор вынул из кармана неизменные в любых ситуациях «Мальборо» и закурил. – Эй, бродяга, не рано ли решил права качать?

Последний вопрос был адресован Сохе. Было видно, что ответ тому дается с трудом. Когда он убрал от лица руку – не гоже стоять перед вором и при нем вытирать сопли, как младенец, – стало видно, что вдобавок ко всему у него еще рассечена губа. Соха невозмутимо ответил:

– Моя честь при мне, Пастор. А чужого мне не нужно.

Овчаров хмыкнул и повернулся к охране:

– Пусть идет в лазарет. Вечером чтобы был у меня.

А вечером состоялся тот разговор, после которого Соха все оставшиеся пять лет «тянул» при Пасторе. Люди Пастора заставили Соху скинуть робу, вынули все из карманов и в одной майке и брюках подвели к вору.

– Садись. Почему в драку сразу не полез, когда тебя просили?

– Это не мое дело, – ответил осторожно, но спокойно, присаживаясь на стул у кровати Овчарова, Соха и записал в свой актив первый плюс – никто не вправе вмешиваться в драку, когда кто-то выясняет между собой отношения.

– А почему полез?

– Потому что это стало моим делом. – И Сохин записал второй. Ни в коем случае нельзя никому прощать обиды, даже если уверен, что при ответном ударе можешь потерять жизнь.

Пастор подумал.

– Возьми сигарету.

Соха заколебался. Пачка лежала на тумбочке, но...

– Бери, бери, – ободрил его Пастор.

Никто не вправе прикасаться к вещи вора. Можно что-то взять, если вор сам тебе дает из рук.

Соха сидел и не двигался.

Овчаров выждал некоторое время, потом резко наклонился вперед, вытянул из пачки сигарету и протянул зэку. Тот сразу взял ее и, получив разрешение прикурить, вспомнил, что спички у него забрали вместе с курткой. Не прикурить он не мог – ему сказали прикурить.

– Спичек нет? – удивился Пастор. – Корень!

Сидящий неподалеку зэк тут же бросил в сторону Сохи спичечный коробок. Тот на лету поймал его, полностью раздвинул, проверил содержимое коробка, убедился, что ничего, кроме спичек, в нем нет, закурил и бросил коробок хозяину.

Для любого нормального человека, не сведущего в порядках и правилах поведения заключенного в зоне, стал бы удивителен тот факт, что тот, кому дали спички, сначала проверил содержимое коробка, а потом уже прикурил. Для тех же, кто живет тюремной жизнью, эта манипуляция Сохи могла вызвать только уважение. Так на зоне могут просто ни за что человека превратить в отребье. Если бы сейчас Соха, как и всякий обычный курильщик, вытянул спичку, не заглядывая в коробок, то Корень, подавший ему спички и получивший их обратно, тут же предъявил бы Сохе пропажу ста рублей, что лежали у него в коробке. И уже ничто не спасло бы Соху. Все, кто сидел в этот момент рядом, заявили бы, что не обращали внимания, что именно Соха вытаскивал из коробка. Его простым действием загнали бы в долг, а когда подошел бы срок расплаты и он не смог его вернуть, его тут же объявили бы «фуфлыжником». С этого момента с Сохой каждый, кто находился в зоне, имел право делать все, что сочтет нужным. С этого момента он стал бы изгоем. Зоновские правила просты, но жестоки. И не стоит попадать в зону человеку, который с ними незнаком. С ним может произойти все, что угодно...

С той поры прошло пять лет. Соха, освободившийся через три месяца после Пастора, разыскал его в Тернове, и вот уже целых пять лет Соха находился при Овчарове, будучи его верным помощником. За весь этот срок он ни разу не подвел своего босса и понимал, что случай на даче вряд ли отвратит Пастора от него. Совершенно очевидно, что Соха не имеет никакого отношения к отбору милицией воровского общака. Его вина лишь в том, что в тот день он находился у Сома.

Пастор также понимал, что если бы даже Сохи там не было, то вряд ли это могло остановить РУБОП. Дачу смотрящего вывернули наизнанку не по причине недавнего нахождения там Сохи, а по четкой информации со стороны.

– Кто же эта сука?

– Что, Пастор? – спросил Соха, укладывая радиотелефон в гнездо базы. – Что ты сказал?

– Ничего. А теперь выкладывай, что ты там после полбутылки водяры у себя в голове намутил. Соха, ты сейчас с моего согласия дал отбой братве. Если ты будешь молоть шнягу, то я тебя самолично прибью гвоздями-двухсотками к дверям банка. Сейчас восьмой час. Деньги в банк привезут в девять. Пока кассир, который там останется после закрытия, пересчитает их, примет, будет десять. Часа ему хватит, чтобы переслюнявить на счетной машинке восемьдесят пачек. А потом нужно действовать. Рассказывай...

Устало Пастор откинулся в кресле, сцепил пальцы рук и пронзительным взглядом уставился на Соху. Тот хорошо помнил этот взгляд еще с зоны в Горном. За пять лет этот взгляд не изменился.

– Пастор, ты сказал, что банк заканчивает работу в пять. Так?

– Верно, – прищурился тот и заметил, как в глазах Сохи заиграл бесовский огонек. Этот огонек вор тоже хорошо помнил. С этим огоньком зарождались все практически беспроигрышные авантюры.

– Какой сегодня день недели, Пастор?

– Суббота. – Вор очень хорошо знал, что сегодня суббота. Эту субботу он запомнит на всю жизнь. Потому что его жизнь остановилась сегодня, именно в субботу. И неизвестно, когда эта, прежняя жизнь снова к нему вернется. Глядя на продолжающего хранить молчание Соху, он внезапно побледнел, и его левое веко с едва заметным тонким шрамом слегка дернулось. – Ах он, сучонок...

– Правильно, Пастор, – удовлетворенно заметил Соха, поняв, что патрон догадался. – В субботу банки не работают. Что тебе еще «пел» «твой» человек из мусарни? О бронированном «Форде» да о пяти человеках охраны? Иди, Пастор, на святое дело – общак отбивать у ментов? Конечно, «бухгалтер» на киче, теперь неплохо было бы еще вора к рукам прибрать. Тогда в колоде будут все тузы.

Пастор понял, что еще бы два часа, каких-то жалких сто двадцать минут – и его участь была бы решена. Вряд ли опера стали бы его брать живым. Он им не нужен живой. А после его смерти ментам будет легче «разговорить» всех из его команды. Всех, конечно, не разговорят, один Сом чего стоит, но все дело рухнет. Это – точно.

Придавливая в себе благодарность к Сохе, Пастор, уже более мягко, спросил:

– Так что там по твоему плану?

– Ничего.

– Что значит – ничего?! – изумился Пастор. – А план?!

– Никакого плана, – коротко ответил Соха. – Мне тебя остановить нужно было.

– Ах ты, щучий сын... Ну, молодец, остановил. Спасибо тебе за это. Только легче мне от этого не стало. – Пастор задумался.

Семь бед, один... Пусть звонит Бедуину. Да пошлет кого-нибудь побашковитее к банку – там все нужно «процинковать». Может, это и ментовские штучки, но бабки-то им в самом деле нужно куда-то девать! Не будут же они восемьсот тысяч «зеленых» в сейфе у своего следака держать! Им сейчас от денег избавиться нужно. Факт зарегистрирован, бумажки подшиты. Зачем им такая ответственность? А если у кого-нибудь помутнение случится да он на приступ решится? На кой им эта бодяга? Ясно одно: деньги они вывезут. В любом случае. И скорее всего – в тот же самый банк. Только условия игры будут другими.

– Только я не понимаю – зачем «мой» дал такую информацию? Он что, думал, я не знаю, что в субботу банки не работают?

Соха тихонько кашлянул.

– Ну, конечно, конечно, – повысил голос Пастор. – Что-то я мог упустить.

Но если не сейчас, то через полчаса он все равно догадался бы о проколе с выходным днем. На это скорее всего его человек и надеялся. Значит, он «под контролем». Так что повезут они общак в банк, повезут! И будет выглядеть это так – через черный вход чемоданчик выгрузят при президенте или его заместителе, внутрь занесут, а считать ничего не будут. Чтобы взять деньги на баланс, одной счетной машинки мало. Тут схема целая работать должна. А для этого штат банка в девять вечера в субботу никто дергать не станет. Вот поэтому они чемоданчик поставят, выйдут и организуют охрану извне.

– И еще, Соха, знаешь, что?..

– Что?

– Общак уже в банке. Гадом буду. И он там уже давно. А в девять вечера они безболезненно разыграют цирк шапито с подъездом «Форда». Соха, сейчас вокруг банка пятьдесят стрелков сидит на крышах. Отвечаю. А насчет квалификации ты прав. Пора делом заняться. У тебя найдется домкрат и труба длиной метра два?

– В квартире, что ли? – ужаснулся Соха.

– Зачем – в квартире? – Пастор поднялся на ноги. – У тебя гараж подземный. Как у барыги. Там случайно оптовой партии китайского барахла нет? Не приторговываешь часом, а, Соха? Чтобы меня окончательно перед братвой «запалить»? От тебя всего уже можно ожидать...

– Пастор, зачем ты обижаешь меня? Когда я барыгой был? – Соха не на шутку обиделся, хотя и было видно, что он пытается это всячески скрыть – негоже перед вором нервничать. – А в подвале у меня трубы нет. Я же не водопроводчик...

– У тебя нет, а в соседних? В каком-нибудь, да есть.

– Я че, где живу, там и срать буду?

– А ты не сри. На место трубы сотку баксов положишь, и все образуется. Сосед после этого специально гараж закрывать не будет...

Глава 4

Барбекю с костерком, пропитанный озоном воздух и ленивый плеск волн под отвесной невысокой скалой. Что еще нужно, чтобы полностью восстановить силы после недельной «пахоты»? Антон был благодарен Пащенко и даже чувствовал перед ним некоторую неловкость за то, что чуть было не пропустил предложенный уик-энд. Было на самом деле приятно и легко.

Хотя Струге не любил компании и предпочитал пиву и шашлыкам рев на стадионе или легкую пробежку, вечер для него удался на славу. На следующий день всем участникам счастливого вечера на природе нужно было заняться домашними делами, помимо этого, Антон знал, что дома лежит стопка дел по процессам, к которым нужно подготовиться, поэтому палатка так и не дождалась ночных посетителей. Она была свернута мужскими руками и уложена в багажник «Волги». После того, как все расселись, с территории базы медленно выползла «Волга» и следом – «Святогор» Саши Пермякова.

Впечатлений было много, но делиться ими почему-то никто не хотел. В машинах ехали счастливые, отдохнувшие люди, и этого для чувства единения было вполне достаточно.

– Тебя где высадить, старик? – обратился к Антону Пащенко. – До дома или в магазин за чем-нибудь заскочишь?

Антону не хотелось почувствовать резкий контраст между природой и надоевшей квартирой, поэтому он попросил Вадима остановиться в двух кварталах от дома.

– Ого! – удивился прокурор. – Это как бы не совсем рядом.

– А мне рядом и не нужно.

– Как скажешь. – Пащенко резко увел машину с дороги и стал прижиматься к обочине. – Завтра наш «рыбхоз» с «Динамо» играет. Пойдем?

«Рыбхозом» они называли местную футбольную команду «Океан». Она так и называлась – «Океан», хотя ближайший из океанов к городу Тернову был – Индийский.

– Завтра созвонимся. Часов в десять утра.

Попрощавшись со всеми, Антон распахнул дверцу «Волги» и стал выбираться наружу. Седьмым прокурорским чутьем он почувствовал, как ему в карман куртки что-то кладут. «Надеюсь, не наркотики», – это была первая дурацкая мысль, которая пришла в голову бывшему следователю прокуратуры. Усмехнувшись, он захлопнул дверь и еще раз, уже через стекло, помахал всем рукой. Точно такое же движение ему пришлось повторить буквально через мгновение – следом проезжал «Святогор».

Оставшись один посреди темной улицы, Антон потянулся, как у себя на кровати, вдохнул полные легкие воздуха и... поторопился выдохнуть. Контраст на самом деле был потрясающ. После соснового бора вдохнуть полные легкие воздуха, насквозь пропитанного накопившимися за день выхлопными парами, – это было нечто из рекламы водки «Смирнофф» – «почувствуйте разницу». Антон ее почувствовал, но настроения это испортить уже не могло. Засунув руки в карманы, он медленно шел по тротуару, проворачивая в голове воспоминания сегодняшнего дня. Как и бывает в стихийно собранном коллективе, никакого деления на пары – естественное явление, что тут поделаешь! – за один проведенный вместе день быть не могло. Но этого вполне достаточно, чтобы двинуться в этом направлении. Буквально через час, когда на уголья стали укладываться шампуры с сочной свининой, замаринованной Вадимом загодя – хитер, ничего не скажешь, – Антон почувствовал на себе ненавязчивое внимание. Не откликнуться на него было просто невозможно.

Она была на четыре года младше Струге по паспорту и на десять – по виду. Глупо сравнивать возраст мужчины и женщины по внешнему виду, но уж если и пролетит какая-то искра между ними, то Антон будет выглядеть на десять лет старше идущей рядом с ним молодой женщины. Вот так будет вернее.

О чем могли успеть поговорить бывшие однокашники, если не о намозоливших язык темах: «Где работаешь?», «Замужем или нет?», «Кого видели из знакомых?» Эти разговоры свойственны всем, кто не виделся десять лет. Если двое их обсудить могут в течение часа, то шестерым для этого понадобится целый день. Так и случилось на этой базе, на берегу озера.

Антон шел, приближаясь к дому, и машинально вертел в ладони прямоугольный кусочек картона.

«Муниципальный банк г. Тернова

Восточное отделение

Евсеева Александра Сергеевна. Юрист»

Телефоны, факсы, телексы...

Все правильно. Она говорила.

Чтобы не потерять, Антон решил не класть карточку обратно в куртку, которую он неизвестно когда теперь наденет, если только не пойдет завтра с Пащенко на футбол. Расстегнув «молнию», он сунул пластик в карман джинсовой рубашки. Она легко вошла даже при застегнутой пуговице.

Восточное отделение муниципального банка было на середине пути от того места, где Антона высадил Вадим, до его дома. «Странно, – думалось Струге, – я живу, а она работает почти в одном месте, а за эти... Сколько лет она работает в банке? Кажется – три. И за три года ни разу не встретились. Судьба-злодейка...» Он снова усмехнулся, продолжая путь. Постепенно воспоминания об отдыхе стали его покидать, и мысли переориентировались на начало недели. В понедельник должен состояться, если адвокаты опять не придумают что-нибудь смешное, вроде «я занята в другом процессе, извините, Антон Павлович», очень сложный процесс. Он тянется уже год благодаря уловкам защиты. Все подсудимые находятся «на подписке», поэтому адвокаты «гонят дуру» – то один подельник «заболеет», то второй. То один адвокат не «может» прийти, то другой. Подсудимым это очень на руку, они на свободе, а, судя по тяжести содеянного, «условным» наказанием они вряд ли отделаются. Это понимают и они, и их защитники. Вероятно, последние взяли это от безнадеги за линию построения защиты и пытаются довести дело до его прекращения.

Но в понедельник они будут все. Вернее, должны быть все. И если так случится, то больше они бегать не будут. Процесс состоится. И последующий – тоже. И следующий. Сколько понадобится еще процессов – подсудимые будут на них обязательно присутствовать. Потому что в Уголовно-процессуальном кодексе, помимо меры пресечения «подписка о невыезде», существуют еще несколько. «Личное поручительство» – даже звучит как-то несостоятельно... «Поручительство общественных организаций»? За подсудимых Артемова и Саитгалина может поручиться только лидер организованной преступной группировки города – Тимур, а это является фактором, усугубляющим желание эту меру не избирать. Что еще остается? Залог? Опять Тимур придет. Антон изберет последнюю, гарантирующую на сто процентов своевременное доставление умственных паралитиков Артемова и Саитгалина меру пресечения. Эта мера и прямо, и криво противоположна «подписке о невыезде». «Содержание под стражей».

Антон позволял себе думать об отдельных подсудимых как о подонках, только оставшись наедине с самим собой – и никак не во время разрешения их судьбы при вынесении приговора. Самое трудное для Струге в момент становления его судьей было отключение личного психологического фактора. Встать на грань, справа от которой факты, а слева – контраргументы, встать и не шататься – вот долг каждого судьи. Отключить чувство личной неприязни, чувство жалости, ненависти, собственной усталости, уговоров, клятв и угроз, выслушать все и всех и лишь после этого шагнуть – вправо или влево. Только закон и преступник, а меж ними – судья. Хвала тому судье, кто это понял. Но никто и никогда не заставит судью, когда он остается наедине с собой, вне суда, отказаться от того, чтобы плюнуть на землю, уже подходя к дому, и выдавить сквозь зубы:

– Тварь!..

И это будет лишним подтверждением того, что он – Судья. Даже если он вынужден был освободить преступника, вина которого ясна как божий день, но не доказана из-за недоработок недоумка-следователя или грамотного адвоката при безграмотном государственном обвинителе. Но спать он будет спокойно, потому что он выполнил свой долг, как того требует закон. Потому что долг его – не посадить, а – рассудить.

Антон перешел через улицу, пропустив перед собой темно-серый «Паджеро», и легко вскочил на железобетонный брус, обрамлявший тротуар на другой стороне дороги. Пройдя еще около ста метров, он миновал пятиэтажный дом с насквозь проржавевшей вывеской «Продукты» и полуразвалившимся от той же древности плакатом на крыше – «Летайте самолетами Аэрофлота!» и вышел на небольшую площадь. Через пять-семь минут ходьбы покажется его дом. Центр города. Торговые компании, крупные магазины, банки... Непонятно только, по чьему повелению здесь еще стоит этот ортодоксальный первенец хрущевской эпохи – «Летайте самолетами»... А чем еще летать?

Кстати, о банках. Вот он, стоит и обещает вечность – «Восточное отделение муниципального банка». Нужно будет здесь открыть счет и два раза в месяц – в аванс и зарплату – приходить и от нечего делать класть по сотне рублей. А еще по всякому поводу вызывать юриста: «Не согласен я». – «С чем?» – «А со всем! Позовите-ка сюда вашего юриста!» И он, точнее – она, обязательно придет, чтобы выяснить, почему на кассира «наезжает» ничего не сведущий в законах мужчина...

А что это за непонятные движения у банка в столь поздний час, да еще в выходной? Струге посмотрел на часы – без пяти минут девять...

У заднего входа, именуемого по-культурному – запасным, расположился бежевый бронированный «Форд» с зеленой полосой, и по двум сторонам от него, словно конвой при выгрузке заключенных у входа в суд, расположились пятеро или шестеро спецов в камуфлированной форме с автоматами наперевес. Из чрева «Форда» выскочил человек в штатском с кейсом в руке и мгновенно исчез в банке. Дверцы «Форда» захлопнулись, и люди с оружием застыли рядом в положении пассивного ожидания.

Заинтригованный Антон, повинуясь непонятно чему, замедлил шаг и изменил направление движения. Он мог пройти вдоль фасада банка, и так было бы быстрее, но неизвестная сила направила его в сторону броневика – он решил обойти банк с тыла. Но ничего не происходило. Люди стояли у машины, кругом царила тишина. Антон уже почти закончил обходить здание, как вдруг остановился. За оградой соседнего дома, укрывшись за осиротевшими ветвями березы, стоял темно-серый джип «Мицубиси Паджеро». Струге готов был поклясться, что это тот самый джип, который едва не сбил его на перекрестке. Та же блестящая «кенгурина» на решетке радиатора, тот же компакт-диск на веревочке – на зеркале заднего вида. Но не это было то, чем по-настоящему заинтересовался Антон. Предметом его вспыхнувшего интереса были двое мужчин в возрасте, которые выглядывали из-за ограждения дома. На обоих – черные укороченные куртки, черные шапочки. В руке стоящего рядом мужчины виднелась небольшая сумка. Им обоим было около сорока лет. Может, чуть меньше. Они не просто выглядывали, они выглядывали в сторону бронированного «Форда»...

Может быть, на этом и закончилась бы эта история, если бы в этот момент мужчины заметили Антона, а он прошел мимо. Но они не видели его, и он, шагнув в темноту, к изгороди, оказался почти «спина к спине» к этим двоим. Их разделяла только бетонная стена...

Зачем это нужно было судье? Что двигало Антоном в этот момент? В нем боролись следователь прокуратуры и судья, и следователь победил? Вряд ли. Антон был слишком хорошим судьей для того, чтобы быть им вне суда. Поэтому в нем не было никакой борьбы. Как не было в нем ни капли судьи. Его вел сейчас следователь прокуратуры. «Важняк», человек с острым чувством собственной и, значит, чужой, опасности.

Между тем события развивались.

Простояв неподвижно, как памятник, Струге почувствовал шорох, а затем и голоса с другой стороны стены. О чем говорили неизвестные – догадаться было невозможно. Бу-бу-бу... Бу-бу... Бу-бу-бу... Треснула ветка. Значит, они двинулись с места. Если бы стена была новой, то есть – серой, то светлый костюм Антона в темноте сливался бы с ней, как доллар, повешенный на новогоднюю елку. Но эта стена видела воочию еще приезд в Тернов живого Брежнева, поэтому от старости, копоти и грязи улицы она приобрела землистый оттенок. Чтобы не «отсвечивать», как дыра в стене, Антон медленно присел на корточки. Он уже готов был поклясться в том, что идет элементарная подготовка к совершению преступления – разведка местности двумя неизвестными. Кто они такие и что им нужно? Вот два вопроса, которые на протяжении существования человечества тревожат чувство самосохранения тех, кто видит подозрительных людей.

Прошло еще мгновение, и обе тени вышли из-за укрытия. Антон сориентировал свой взгляд на возможное направление их движения и не увидел впереди ничего, что могло бы заинтересовать внимание потенциальных преступников, если эти двое ими являлись. Ничего, кроме... банка. Это и вызвало у Антона такую растерянность, что он даже привстал. Ветка, больно давившая до этого на пятку, предательски хрюкнула, и неизвестные остановились.

– Что там?

– Наверное, ветка, на которую ты, замороженный, наступил, распрямляется. Если она еще раз хрустнет, я тебе витрину разобью...

– Я-то здесь при чем?..

Струге за свою карьеру прокурорского работника и судьи слышал о том, что банки грабят, один раз даже самому пришлось судить такого деятеля «ножа и топора» за разбой в ювелирном салоне. Но чтобы из банка совершались хищения – это было для него впервой. Сотрудники – да, те воруют с великим удовольствием. Но, черт побери, они же используют для этого компьютеры, а не... двухметровую трубу. Нужно еще учесть тот факт, что в пятидесяти метрах занял оборону взвод автоматчиков. И если еще учесть... Если еще учесть, что один из «разведчиков» несет на плече... трубу, то это просто выходит за рамки понимания. Антон окончательно запутался.

Между тем два странных типа с трубой, выждав момент, одним броском пересекли освещенную дорогу к банку и достигли двери в здание. Она располагалась метрах в тридцати от той, где стояли спецы, и была отделена от их взоров пристройкой, ведущей в подвал.

«Интересно, – думал Антон, – это что, побег из дурдома? Если они сейчас начнут вскрывать дверь в здание, сработает сигналка. Если она сработает, то уже через полминуты их обоих будут жестоко бить этой трубой вдоль спин».

Двое, словно услышав мысли федерального судьи, находящегося во внеслужебное время в засаде у банка, сместились влево и приблизились к двери в подвал. Тот, что был с сумкой, быстро расстегнул «молнию» и достал что-то похожее на женский маникюрный набор.

– Ну, ну... – пробормотал Струге. – Набор отмычек. Двое безмозглых воров-домушников решили стать медвежатниками. А что, ребята, дверь в подвал не на «сигналке», да? Ухохочешься. Надо валить отсюда, пока не замели за стояние на шухере. А шухер сейчас будет...

Повернувшись, он с изумлением заметил, как тени вместе с трубой утонули в кромешной темноте подвала, а спецы у входа, как ни в чем не бывало, продолжают курить и поправлять на плечах бронежилеты. Струге застыл. По его подсчетам, в банке давно должна работать сирена, а на пульте высветиться квадрат, где произошло проникновение. Судя по всему, не было ни сирены, ни квадрата. А, говоря милицейским языком, нет заявления, значит, нет и преступления. Значит, никто и дергаться не будет.

Интересное кино! Струге усмехнулся, переместился на погреб, чуть поодаль от джипа, и стал наблюдать. Закурив, твердо решил свистнуть спецам, как только двое «водопроводчиков» появятся на улице. В том, что они в сейф не залезут, это совершенно ясно. Но они обязательно вынесут то, что представляет для них, как и для будущих потерпевших, материальную ценность – компьютер, монитор, да мало ли что... Тут Антон одернул себя – какие компьютеры и мониторы могут быть в подвале? И на кой ляд им эта ржавая труба? А, собственно, это – воры?.. Не хотелось бы облажаться перед милиционерами. Потом разговоров не оберешься: какой бдительный судья – ночью дежурных водопроводчиков ЖЭУ задержал при помощи СОБРа!

Он сидел уже около двадцати минут, дав себе слово досмотреть этот шизофренический спектакль до конца. Спецы, устав, привалились к уснувшему на свежем воздухе «Форду», а из банка по-прежнему никто не выходил.

Окурок второй сигареты нарисовал в темноте параболу, ударился о ветку березы и рассыпался на десятки искр. «Отличная конспирация, – похвалил себя Струге. – Впрочем, от кого я тут шифруюсь?»

И тут... его словно ударило током!..

Сигнализация...

Да какая к черту может быть сигнализация, если...

Черт!..

Он догадался слишком поздно. Его мысли сбили те самые «водопроводчики», показавшиеся из двери подвала. В их руках не было больше трубы. На плече одного из них по-прежнему болталась сумка, и они стремглав неслись к джипу...

Нужно было срочно принимать решение.

Антон вышел из темноты на дорогу и громко свистнул собровцам. Те вяло повернулись и, словно головы с острова Пасхи, окаменело уставились на Струге.

– Бегом ко мне! – крикнул Антон, понимая, что это его последний крик. Теперь кричать было уже некогда, потому что неразлучные в ночи «водопроводчики» были в метре от него.

Под первый удар Антон подсесть успел, среагировав в свою очередь локтем – в брюшину парню с сумкой. Тот бежал первым, и на плече у него была сумка, поэтому удар у него не получился. «Встретив» на полном ходу локоть Струге, он глухо выдохнул, словно подавился кашлем, и по инерции полетел к джипу. Сумка, оборвав ремень, улетела за спину Антона.

А вот с ударом второго злодея у Антона случился конфуз. Едва он успел сгруппироваться, как в голове раздался звон, будто ударили в Царь-колокол в тот момент, когда он зашел внутрь его. Следом посыпались искры, и Антон уже не ощущал себя в пространстве. Лишь по боли в пояснице и затылке он понял, что опрокинут навзничь. Пытаясь продраться сквозь множество фиолетовых, малиновых, бирюзовых и алых штор и даже помогая себе руками, Струге никак не мог добраться до момента восприятия действительности...

Как отъезжала, едва не ударив его крылом, машина, как к месту происшествия подбежали собровцы, он не помнил...

Он пытался встать, но локоть съезжал куда-то в сторону, и он плюхался лицом в землю...

Он снова пытался встать и снова падал. В боксе это называется – нокаут. После этого боксеру запрещают месяц работать на ринге, а человеку обычному – вставать с постели.

Глава 5

– Где бабки, сука-а-а?! – орал Пастор.

Соха, забившись в дальний угол на переднем сиденье, вопил:

– Пастор, бля буду, эта падла с плеча сорвала!!! Кха-а! Кххха-а...

– Убью гада!!! – Пастор одной рукой вел на бешеной скорости джип, а второй, правой, что есть силы молотил – куда попадет – Соху. – Убью-ю-у!

Устав, он зарычал, захлебываясь собственным бешенством. Вор был похож на раненого волка.

– Он был у меня в руках! Он был у меня в руках... Общак был у меня...

– Пастор! – заорал Соха, которого внезапно охватила ярость. – Давай вернемся и всех на хер перестреляем!!! – Он выдернул из-за пояса «вальтер». – Давай вернемся и всех сук перестреляем!!! Там наш общак!

Пастор не был бы Пастором, если бы именно в такую минуту его мозг не начал работать, как компьютер. В минуты опасности или неудач в отличие от большинства им овладевало не отчаяние, а трезвый расчет. Он уводил машину подальше от банка, выбирая самые темные дороги. Сейчас было главное – уйти и потеряться. Один раз общак уже побывал в его руках. Значит, будет и во второй. Не все потеряно. Все еще только начинается...

А как все грамотно было задумано!

Основным условием было обязательное присутствие в банке ментов. Они ждут нападения. Несколько человек будут обязательно стоять у входа, ведь у них тоже есть обязательное условие – «отсвечивать», всем своим видом показывая, что общак здесь, раз они стоят и охраняют. Соха даже засмеялся от радости, когда увидел у дверей банка СОБР.

– Смотри, смотри, Пастор! Мусора в цирк играют! Дятлы красноголовые. А внутри, наверное...

– А внутри – батальон внутренних войск с рыболовными сетями, – перебил его Пастор. – Ты уверен, что труба выдержит?

– А куда она денется?

– А куда ты денешься, если она не выдержит? Смотри, я тебя предупреждал – там еще одна была. – Пастор сознательно подводил Соху под «косяк». Если что-то не получится технически и в этом будет виновата длина или прочность трубы – виноват будет Соха. Тот это понимал, но с патроном спорить не будешь.

Только изощренный ум Пастора мог до такого додуматься. Для этого нужно иметь не просто мозги, а очень хорошие мозги. Не обладая никакими специальными техническими навыками, основываясь лишь на бытовом восприятии реальности, можно рассуждать таким образом: раз общак в банке и его вынуждают на налет, значит, весь банк переполнен спецназом. Куда они могут деть деньги? Куда-нибудь в дальнее помещение. В том, что деньги в банке, Пастор не сомневался. Менты так же боятся утечки информации, как и он. Они все ставят на кон. Значит, стоит ли рисковать – не брать с собой деньги? А если кто-нибудь возьмет да «цинканет» Пастору, что общак остался в РУБОПе? В банке деньги, в банке... Они ждут налета, но не кражи. В чем сила банка? Не в его фуфловой охране, а в его сигнализации. Сложной, многоступенчатой, хитроумной системы защиты от тайного проникновения. Поэтому банк можно взять на «гоп-стоп», но никак не украсть что-то из него с улицы! А когда из банка можно украсть деньги? Естественно, когда отключена сигнализация! А она и не включена! В банке находятся люди! Толпа вооруженных людей! Как можно при таком раскладе включать систему защиты? Но как тогда украсть? Через двери – глупо. Через парадный вход зайти? Не «катит». Соха мусорам обязательно что-нибудь ляпнет, и те догадаются, что двое пришедших – бандиты... Смешно.

Обычно проникают через крышу. Но только не Пастор. Пастор проникает в помещение через пол.

Соха укрепил на бетонном полу подвала домкрат, поставил на него трубу и облегченно вздохнул – труба была нужной длины. Теперь нужно было, чтобы она выдержала силу сжатия и не прогнулась.

– Ставь трубу рядом с колонной, помощник, мать!.. – вполголоса матюгнулся на него Пастор. – Тогда только кусок отломится! Какого хрена ты посреди комнаты его поставил? Хочешь, чтобы нас сверху сейфами засыпало?

Некоторое время Соха качал ручку вхолостую, поднимая трубу до потолка. Когда та уперлась и на голову жулика посыпались первые крошки известки, он остановился и вытер со лба пот.

– Слушай, Пастор, а если они сейчас над трубой?..

Вот это было бы уже не очень смешно. Понос одним и камера в СИЗО другим были бы обеспечены одновременно.

– Не бойся. Ты был хоть раз в этом банке?

– Нет, – сознался Соха. – Хули я, клерк, что ли?

– Баран ты, а не клерк. Своих партнеров знать нужно в лицо. Это комната для переодевания персонала. Самое главное, чтобы они не услышали звук подлома. И это... Хочешь совет?

– Ну...

– Нет, хочешь или – нет?

– Ну, хочу.

– Не хочешь, как хочешь. – Пастор отошел подальше и спокойно приказал: – Качай.

– Нет, ты скажи – что за совет?! – зашипел Соха.

– Точно хочешь? Ну, ладно. Когда услышишь треск – хавальником не щелкай и витрину вверх не задирай. Бросай все ручки-трубы и вали в сторону. Я один раз так «стреманулся», что две недели с кровати не вставал.

Соха побелел:

– И ты бы мне сейчас не сказал, если бы я не настоял?

– Мне тот вор тоже не сказал... Качай! Или у тебя времени до хера?! – Пастор перешел на свистящий шепот. – Может, тур вальса по подвалу зарядим?..

Через десять минут, за которые помощник вора едва не надорвал живот, раздался оглушительный грохот и Соха, как заяц, отскочил в сторону...

Вместе с рухнувшими обломками бетона, компьютером и вентилятором на пол подвала, словно чайки, стали спускаться листы бумаги. Отчеты-балансы-дебет-кредит...

Стоя посреди столба пыли, Пастор прошептал:

– А вот сейчас молись, чтобы менты это землетрясение не услышали...

Честно говоря, Пастор верил во все, но только не в то, что этот грохот останется без внимания сотрудников милиции. Поэтому в отличие от Сохи он уже готовился на тюрьму. Его на это сумасшествие толкала только безысходность. Ему не было жаль ни своей жизни, ни жизни Сохи. Бродяга, он сам выбрал свою дорогу, поэтому пусть не обижается... Пастор не боялся ничего и был готов переступить через любое препятствие, даже через труп. Вору нужно было вернуть общак...

Но, к его приятному удивлению, истекли контрольные пять минут, которые он отвел для милиционеров на поиски источника шума, а ни самих милиционеров, ни каких-то подозрительных перемещений замечено им не было.

– Давай, Пастор, я залезу и...

– Сидеть, бродяга! – грубо оборвал его вор. – Не по масти базаришь.

Дальнейшее для Пастора пролетело, как на карусели в луна-парке. Комната... коридор... комната... стол, на котором стоит... На котором стоит кейс Сома! Пастор почувствовал, как у него пересохли губы. У него один раз был сердечный приступ, и тогда было то же самое...

Как сохнут губы...

– Только не сейчас... – просил Пастор, открывая кейс. Если в кейсе вместо аккуратных пачек долларов окажутся газеты или недопитая ментами бутылка водки – вот тогда, наверное, его и хватит удар. Тогда – можно. Но только не сейчас...

Замки поддались и отскочили назад. Пастор медленно, как в полусне, раскрыл створки и... В кейсе лежали упаковки валюты.

– Идиоты, – обратился он к тем, кто принес сюда его общак. – Бензин решили сэкономить, чтобы во второй раз сюда с бабками не мотаться?

Скинув кейс в руки Сохи, он стал спускаться вниз, постепенно сползая по краю облома. Пока он аккуратно переползал, подельник успел вытряхнуть деньги в сумку и закинуть ее за плечо.

Пастор спрыгнул на пол подвала в тот момент, когда Соха закончил протирать кейс тряпкой. Зачем дарить ментам свои «пальцы»?

Еще мгновение – и они, подгоняемые бурлящим в крови адреналином, бежали к джипу...

Несмотря на то что Антон с детства отличался отменным здоровьем и привык с малолетства выяснять отношения на кулаках, последний «бой» не прошел для него бесследно. Во всяком случае, первые полчаса, пока он пытался настроиться на разговор с сотрудниками милиции. Тем, для того чтобы понять, что произошло, понадобилось ровно две минуты. Самым оскорбляющим их достоинство образом из охраняемого помещения муниципального банка кто-то выкрал воровской общак. Не просто общак, а общак, который играл роль приманки. Вокруг которого находилось около тридцати вооруженных людей.

Милицейские чины среднего уровня, руководившие операцией по «расформированию организованной преступной группировки» и которые не отходили от Антона, всем телом повисли на телефонах. До Антона сквозь шум в голове доносились до боли знакомые команды «объявить «перехват», «направить людей в указанные адреса» и многие другие. Те, которые отдаются, когда из погонов не по своей воле, но прямо на глазах, начинают выпадать лишние звездочки. Антон сквозь туман слушал распоряжения участников задержания вора в законе, которые должны были быть отданы еще вчера. В активе милиционеров был нуль, в пассиве – проломленный в банке пол, украденные финансовые средства, добытые преступным путем, и слегка подбитый судья. Вот сейчас они и пытались выяснить у федерального судьи, кому он преграждал дорогу, как выглядели скрывшиеся и номер машины. Сомнений в том, что это и есть те, в результате кого возможны перемещения в организационно-штатной структуре УВД города, не было.

– Антон Павлович, вы номер машины не помните? – почти умолял Струге автор операции по «расформированию» бедлама Пастора.

– Конечно, помню. – Антон поморщился. – Двести двадцать три. А – К – В. «Антон» – «Константин» – «Виктор». Бежевый «Паджеро». Сзади, на колесе, голова тигра.

Майор поморщился, как от зубной боли. Он стал слышать не только шорох выползаемой звезды, но и треск ниток на погонах.

Стоящий рядом, судя по всему – его коллега, вздохнул и посмотрел на майора, как на подчиненного.

– Неплохо было задумано, Игорь Львович. Главное – люди были грамотно расставлены. Ни одного человека возле чемодана с деньгами. И как можно было не услышать звук рушащегося пола? У вас музыка громко играла?

Картина вокруг напоминала пикник на лужайке после отлета звена отбомбивших бомбардировщиков. Под поднятой задней дверью медицинского «рафика» сидел Струге, и на его голове молоденькая доктор держала резиновую подушку со льдом. Вокруг стояли нервный и расстроенный майор, его спокойный начальник и несколько человек в штатском. Чуть поодаль, напоминая своей суетой броуновское движение, перемещались собровцы. Внутри обесчещенного банка работала оперативно-следственная группа, пытаясь понять маршрут движения преступников внутри, а объектом их пристального осмотра был пролом в полу одного из кабинетов.

– Вы знаете, – обратился к старшему управляющий банком, пытаясь хоть немного загладить вину майора, – у нас такая мощная звукоизоляция...

Эффект был обратный. Управляющий был плохо знаком с милицейской системой определения степени вины и методикой перекладывания оной на чужие плечи, поэтому чуть не сел рядом со Струге, когда услышал:

– А мне хоть как на подводной лодке!!! И вообще, идите в банк, пока у вас куртку не украли! Она у вас на вешалке висит?..

Управляющий ретировался, вполголоса бормоча проклятья в адрес каких-то «бестолковых работников», а Струге в очередной раз наморщил лоб:

– Хватит орать, Земцов. Какой дурак придумал этот киношный вариант? Вы что там, у себя, больные? На самом деле ждали, что на вас бандитские танки попрут? А тылы?

Струге попробовал усмехнуться, но у него не получилось.

– Тылы-то почему открыли? А где был арьергард? В авангарде, на передовой? Да-а...

Антон сначала не понял, из-за чего сыр-бор, когда до него донеслись крики: «где общак?!» и «может, они под завалом?», но, когда увидел взвод вооруженных людей, высыпавших наружу, и услышал разговоры оперов по телефонам, догадался. Какая-то неведомая сила заставила его пройти мимо банка в тот момент, когда внутри его и рядом проводилась спецоперация. В эту специальную операцию из-за своей природной любознательности был втянут и он. Результат – преступники похитили из охраняемого банка воровской общак, изъятый у них накануне, и скрылись, помахав всем ручкой. Последнее на себе испытал в полном смысле Антон. Но если бы не он, то сейчас руководители «спецоперации» вообще бы ничего не знали о похитителях. А теперь, после того как Антон назвал номер машины, стало ясно – участником кражи являлся главный объект «спецоперации» – вор с погонялом Пастор – да его подельник. Возможен еще вариант, что кражу совершал кто-то другой, но на машине Пастора. В любом случае, кто бы ни нес трубу, действовал он по плану и следовал указаниям Пастора.

– Было ли что-нибудь у них в руках, Антон Павлович? – в который раз спрашивал майор.

И в который раз Антон отвечал:

– В руках – нет, но за спиной у одного из них висела на ремне сумка.

Но самое забавное было в том, как СОБР познакомился со Струге. Когда затих визг протекторов джипа и спецы наконец догадались, что происходит не просто что-то неладное на улице – происходит что-то незапланированное в их мероприятии, они подбежали к тому месту, от которого еще мгновение назад кто-то кричал им – «бегом ко мне!» – и склонились над Антоном, который делал попытки встать.

– Мужик, ты кто? – спросил один из них.

– Молодец, – отреагировал уже пришедший в чувство Струге. – Сначала отвечаешь на свой вопрос, а потом – спрашиваешь. Старшего давай сюда, нелогичный ты мой...

Вечер вот-вот обещал перейти в ночь. Несмотря на то что работа в банке кипела, хотя кипеть-то ничему особому уже не приходилось – весь пар вышел из банка вместе с Пастором и Сохой, – и энтузиазму майора не было предела, врач рекомендовала Антону отправляться домой. Он отказался от услуг «Скорой помощи» в качестве такси и решил продолжить путь домой в пешем порядке.

Напоследок Земцов – начальник отдела РУБОПа, которого Струге уважал еще со времен работы в прокуратуре, – попросил, по мере возможности, подойти завтра к нему в кабинет. Именно попросил, прекрасно зная, с кем разговаривает. Он надеялся, что Антон поможет оформить свои показания письменно. Майор – тот был прост и наивен, он прямо стал навязывать Струге необходимость написания заявления о нападении неизвестных. Напиши Антон его – и по всем законам он обязан будет давать письменные показания и ходить на допросы к следователю. А где побои Струге – там и кража общака. Дела объединяются. А сейчас Антон, пользуясь своей независимостью и неприкосновенностью судьи, мог просто пойти домой, а завтра выйти на работу, забыв о происшествии.

– Знаешь что, дорогой, – посоветовал он майору. – Напиши-ка лучше ты заявление в милицию, как у тебя воровской общак украли. Ты же за него отвечал?

А Земцову сказал:

– Разбирайся ты сам в этой бодяге, Саша. Я просто по балде получил, когда стал свидетелем бегства от банка двух мужиков. Все.

Он встал с подножки багажного отделения «рафика», от чего тот покачнулся, как калека, и пошел домой. По пути его остановил милицейский патруль, но, изучив написанное внутри удостоверения и четко разобрав подпись президента страны, милиционеры извинились. Непонятно зачем сообщив Струге о том, что сейчас по всему городу объявлена операция «перехват», сели в машину и уехали. И всю дорогу, пока Антон добирался до дома, мимо него, сверкая проблесковыми маячками, проносились автомобили.

Объектом розыска был джип «Мицубиси Паджеро» бежевого цвета, с государственным номером «А223КВ». В данный момент этот автомобиль находился на платной коммерческой автостоянке неподалеку, и Соха уже заканчивал привинчивать к нему номера «Тойоты», которую пасторовская братва «отмела» у армянина – владельца сети овощных магазинов. За долги.

Ни Струге, ни Пастор с Сохой не разглядели друг друга в темноте у банка, именно поэтому они молча разошлись на освещенном узком тротуаре, коснувшись друг друга плечами, у самого дома Антона...

Существует множество причин, по которым прозвища прилипают к людям. Но, какой бы глупый характер они ни носили, они являются неизменной визитной карточкой тех, кого ими наделили. На воле, как правило, прозвище является либо производным от фамилии, либо определяющим род деятельности. Иногда – по внешним данным. В местах лишения свободы прозвище, как правило, отражает характер, суть своего хозяина. И, если на воле человек с фамилией Крысов практически обречен, то на зоне вольнодумец, решивший сократить его фамилию для более удобного произношения, может ответить за свои лингвистические способности. Для этого Крысову просто нужно быть вхожим в блатной мир и жить «по понятиям». Зона – не воля, там все гораздо сложнее.

С бомжем Востриковым все развивалось по стезе, определенной в жизни для многих. С детства он получил прозвище Дохлый за убогие физические данные. Сказывались годы, проведенные в детском доме. Востриков из-за постоянного недоедания и зачаточных признаков дистрофии просто не мог вызывать у воспитанников иного о себе мнения. Детский дом он сразу сменил на колонию для малолеток, украв с городскими бродягами овцу из колхозного стада. Овца была умерщвлена, зажарена и съедена в лесополосе, меж городом и деревней. Через день все «шашлычники» были задержаны местным участковым и препровождены в изолятор. Два года проползли для воспитанника колонии Вострикова как десять строгого режима. Все два года он терпел унижения от всех, кого встречал в колонии. Его били, унижали, а один раз даже выкололи на ягодицах двух голубей. При ходьбе в бане эти голуби двигались, нанося удары клювом в соответствующее место. Понятно, что с такой тату попадать во взрослую зону для Вострикова было бы крайне нежелательно. И он помнил об этом всякий раз, когда воровал банки с соленьями из погребов запасливых граждан. А за своих «сизарей» уже на воле он получил прозвище «Миротворец». Постепенно первое прозвище и второе объединились. Поэтому если где-то речь шла о «Дохлом миротворце», то всем бичам в округе становилось ясно, что кто-то интересуется Востриковым. Но все же чаще его называли Дохлым, потому что так короче и вернее.

Есть он хотел всегда, независимо от того, когда принимал пищу в последний раз. Голод мучил его и перед обедом в знакомой с детства лесополосе и после. Голод терзал его даже тогда, когда он, уже не в силах есть похищенные соленые помидоры с хлебом, найденным на помойке, вставал с листвы и отряхивался. Он съедал в два, а то и в три раза больше, чем «бичующие» по соседству бродяги, но никак не мог насытиться. Голодная травма детства горела во взрослом человеке с неистовой силой. Кражами он занимался исключительно для того, чтобы приобрести на вырученное съестных припасов. Лучше, если в качестве предмета кражи выступали непосредственно съестные припасы.

Самым любимым и доступным способом присвоения чужого имущества были кражи из погребов. В «побирушке» Вострикова, среди запасной пары грязных и рваных носков, пластиковой бутылки с водой и прочего скарба, всегда находилась небольшая пила по металлу. Востриков приходил в ужас от перспективы голодной смерти, когда пила с треском ломалась и приходилось искать новое для нее полотно. Объектом своих преступных деяний бомж выбирал погреба, расположенные рядом с железнодорожными путями. Их здесь были сотни, и не приходилось ломать голову – есть там, в темном холоде что-то, что можно съесть, или нет. Тут не ошибешься. Замок новый, погреб недавно открывали, погреб «действующий» – вот и все признаки того, что внутри скрывается целый гастроном. Выбрав нужный погребок, Дохлый принимал возле него положение «для стрельбы лежа» и ждал приближающегося поезда. В лесу очень хорошо слышны различные звуки, а когда в лесу сотни погребов, то на звук распиливаемого металла может прибежать либо любой из хозяев, либо – все сразу. Сомнений в том, что Миротворец сразу после этого станет Дохлым, у самого Вострикова не было. В голодной стране за кровно выращенный и собранный урожай голову могут отвинтить не задумываясь. Вот поэтому Востриков лежал и ждал поезда. Едва на всю лесополосу раздавался стук и грохот, бомж принимался за работу. Он пилил, как Овод, как электропила зэка на кедровой делянке, как пилорама столяра в учебном классе. Но стихал шум проходящего поезда, и Востриков отдыхал. Хорошо, когда проходили грузовые составы. Электропоезд тянул около сотни вагонов, поэтому работа шла быстро. Хуже – с электричками. Те, как понос после соленых огурцов с найденной на помойке банкой кильки: только приступил, и уже поздно. Добротной петли хватало на три состава либо на семь электричек. В любом случае без банок с заготовками и сумкой картошки Востриков место хищения не покидал. Такие воры в блатном мире именуются не иначе, как «кроты». Их удел – постоянно совершать кражи, что-то подкапывая, подламывая и проникая под землю. Но Вострикову было на это наплевать.

Хуже дело было с ночлегом. Летом и ранней осенью можно было спокойно спать при углях костра в той же лесополосе. А что делать в более суровые периоды года? Были еще чердаки и подвалы, но из-за подонков-террористов на все эти «общежития» милиция и жители понавесили амбарные замки, которые пилить под шум проезжающего трамвая не станешь. Востриков нашел простой выход. С наступлением холодов он приподнимал крышку одного из люков теплотрассы, спускался вниз и устраивался между водой и небом. Влажно, зато тепло и безопасно. Никто из «коллег» не украдет носки и самое главное – пилу.

Холода уже наступили.

В тот момент, когда судья Струге направлялся после пикника домой, а джип Пастора еще не замер за оградой дома у банка, на этом месте появился Дохлый. Это место, за муниципальным банком, он нашел случайно, зайдя в темноту, чтобы оправиться. Голодная смерть в эту ночь ему не грозила, более того, он всем организмом предвкушал шикарный ужин под шум канализации под крышкой люка. Сегодняшняя кража принесла ему нежданный куш в виде четырех бутылок пива и огромной соленой горбуши. Кто-то, очевидно тайком от жены, решил вечерком сходить в погреб за картошечкой, а заодно и попить пивка под рыбку, под пересвист проспавших отлет сородичей птиц. Днем пивко загрузил в холодок, а вечером... Вечером его будет пить Дохлый. Так всегда. Если где-то убудет, то где-то обязательно прибудет. Закон физики. Или – химии? Не важно. Закон есть закон.

Востриков приподнял крышку люка, вполголоса матерясь и покряхтывая – гастрит порождает изжогу, а изжога – маты, и спустился вниз. До воды оставалось еще около метра, срез люка – в метре над головой – общероссийский стандарт жилого помещения Вострикова и иже с ним. Потерев руки, он, долго не раздумывая, принялся разворачивать рыбу. Крышку он решил не закрывать, так как ночь предстояла, судя по его верным приметам, теплая.

Первая бутылка пива «Толстяк», которого Дохлый за всю свою сознательную жизнь ни разу не пробовал, «ушла» как-то незаметно. Пустая посудина плюхнулась вниз, обрызгав водой ноги бомжа. На эту мелочь не стоило обращать внимания, все оно, внимание, было уделено рыбе, которая почему-то исчезала быстрее пива. Дохлый почти вслух посетовал на то, что, мол, «вот уже скоро пятьдесят, а пива пить, из-за политики государства, так и не научился». Несомненно, в том, что Востриков не научился пить пиво, виновно было правительство страны, его глава и все фракции в Государственной думе.

Вдруг Дохлый заволновался – над головой проехала машина. Ему стало понятно, что место для ночлега он выбрал не самое удачное – посреди дороги. А кто тут разберет, в темноте, – где проезжая часть, а где – глубина двора?! Тем более что бутылки, позвякивая, торопили и запах рыбы, струящийся из сумки, волновал. Разве тут сразу сориентируешься? Однажды Дохлый в подобной же ситуации, поутру, едва не оставил свою фотокарточку на бампере проезжавшей мимо «Газели», поэтому в его душу забралась тревога. Но, поразмыслив, что лучшего места все равно сейчас уже не найти, он смирился с положением. «Просто после ужина нужно закрыть крышку, иначе ночью...» – Дохлый решил не думать, что будет в этом случае.

Он напрочь выключился от всех процессов, происходящих вне колодца. Этому помогал шум бурлящей внизу воды. Его волновали лишь оставшиеся три бутылки пива и лежащая на коленях рыбина. Спустя полчаса, когда с горбушей было покончено, а пиво еще оставалось, на его голову что-то рухнуло. От неожиданности и ужаса Дохлый хрюкнул, как боров, выронил бутылку и обмяк. Он себя уже видел в доме инвалидов, сосущего через соломину жидкую манную кашу, в гипсе и на утке. Но, к его изумлению, время шло, а боль не наступала. Еще через мгновение бродяга понял, что на его голове лежит не колесо машины, а сумка. Он пошевелился, и сумка сползла вниз, на колени.

Она лежала перед ним, черная в темноте, с оборванным плечевым ремнем. «Сейчас ее будут искать, найдут меня, изобьют или убьют», – оракул Востриков сидел в колодце, отсвечивая мертвой белизной своего лица. Его охватил страх. Еще через минуту, когда он услышал неподалеку возбужденные голоса, он решился на страшное. Высунув голову из колодца, он осторожно подтянул к себе крышку и, действуя руками и головой, поставил ее на место. Два часа он сидел, слушая самого себя и шум воды.

Когда он решился открыть сумку, то ожидал увидеть там все, что угодно. Лучшим подарком в так хорошо начавшийся день для него была бы бутылка водки и что-нибудь поесть. Он потянул «молнию» и распахнул сумку...

Глава 6

Пастор сидел в магазине одного из торговцев мягкой мебелью, глубоко утонув в кресле. Час назад Соха нашел торговца на квартире, поднял с постели и заставил снять магазин с охраны. Скрываться Пастору было больше негде – на любой из квартир своих людей его могла ждать засада. А магазин – объект неприметный. Какой ненормальный будет его искать здесь?

Торговец был до утра оставлен в магазине – кто знает, какие мысли ему придут по приезде домой? Вдруг рука потянется к телефону, чтобы в одночасье разрешить проблему избавления от тяготящей «крыши» Пастора? Продавец терпел все это время, потому что в Тернове «снять крышу» можно только одним способом – поменять ее на другую. Платишь «отступные» – и перебирайся в другое «здание». Но куда можно перебраться от Пастора, если в Тернове все проблемы «распедаливает» сам Пастор? А сейчас можно было одним разом стряхнуть ненавистное иго, так как торговец уже понял предмет беседы местных бандитов и сложившуюся ситуацию. Но все его мысли были прочтены вором, поэтому торговец был определен в своем же помещении в отдельную комнату. Для того чтобы он не скучал, двухметровый верзила-телохранитель Пастора – Соня – привез из ближайшей «конторы» проститутку, коньяк и сумку провианта. Телефон из комнаты был унесен, но хозяин магазина и без этого не стал бы испытывать судьбу. Не потому, что девка была хороша, а потому что это был бы его последний телефонный разговор.

Перед Пастором, посреди мебельного зала, стояли восемь его людей. События вчерашнего вечера говорили о том, что они развиваются по непонятной стезе. О ней не думал ни он, Пастор, ни, по его мнению, милиционеры. Какой-то хрен вырвал сумку с общаком из рук Сохи и лишил и тех, и других спокойно жить на этом свете. А может, он мент? И общак снова у РУБОПа? Тогда почему не было слышно криков – «Стой, милиция!» да «Стой, стрелять буду!». Тогда кто же этот «народный дружинник» с зычным голосом, имеющий привычку совать свой нос не в свои дела? Это и предстояло выяснить тем, кто сейчас молча пережевывал жвачку, покуривал или потягивал из банки бескалорийный «пепси», стоя перед Пастором. Это были его люди, проверенные временем и различными изощренными «подставами», на которые только был способен Пастор. Экзамен они выдержали, и уже несколько лет каждый из них верой и правдой служил «хозяину», ни на секунду не забывая о том, кому обязан своим положением и достатком.

– Даю направления работы. – Пастор, потирая ушибленный при прорыве к джипу кулак, поморщился. – Первое. Узнать через «своих», вернулся ли мусорам общак. Второе. Проверить все поликлиники района, где находится муниципальный банк, на предмет обращения лохов с внезапно заболевшей головой. Особенно проверить поликлиники, где обслуживаются менты. У них в городе свои «лепилы». Третье. Пока темно, дождаться отъезда от банка мусоров и прошмонать всю округу. Кто-то что-то все равно, мне кажется, должен был видеть или слышать. Все.

Увидев, как похожие на монументы подчиненные двинулись к выходу из магазина, над дверью которого висела праздничная вывеска «Поздравляем с покупкой! Вы обязательно вернетесь сюда еще!», он выдавил:

– Нет, не все...

Сказал он очень тихо, но этого было достаточно, чтобы строй остановился и развернулся на сто восемьдесят градусов.

– Если кого-то из вас я увижу под «шмалью» или «ваксой» – хоть под пивом, даже если у кого-то будут просто красные «бебики», не говорите, что устали или снимали стресс. Задавлю.

Братва с уважением посмотрела на мощную фигуру Пастора и, понимающе промолчав, вышла. Этот парень мог в один момент сделать человека состоятельным, почитаемым в блатном мире, но мог и в одну секунду решить его жизнь в обратную сторону. Пастор – не Фермер или Тимур. Он не сделает западло, если ты этого не заслуживаешь. Он думает, что он – справедливый. На этих простых на первый взгляд постулатах и держался незыблемый авторитет Пастора.

Дождавшись, когда за покинувшими магазин закроется дверь и Соха защелкнет на ней замок, вор поинтересовался:

– Ты точно не запомнил этого лоха?

– Бля буду, Пастор, ты что меня, как замороженного, пытаешь? Я же уже говорил – темно было! Ты же сам там был! Ты его запомнил? Между прочим, ты ему в бубен ударил, а не я.

– Да, я ему бил. А он – тебе! И сумку он у тебя вырвал, а не у меня!

– Че, опять, в натуре, все сначала начинается? – возмутился Соха. – Ну, не отдал же я ему, в самом-то деле! Я что, специально ремень порвал да сумку ему кинул? Застрели меня, может, полегчает!

– Голос. Голос убери, – посоветовал Пастор, чувствуя, что Соха прав и все претензии к нему – безосновательны. Нужно было самому сумку держать. В конце концов, он за общак ответственность несет, а не Соха. Случись сейчас разборки – крайним оказался бы именно Пастор... – А то, ишь, моду взяли, голос повышать. Трубадуры хреновы...

Соха прекрасно понимал, что Пастор ершится попусту, по привычке, поэтому, не желая для себя губительных последствий, промолчал. Открой сейчас рот – будет то же, что и с тем лохом. Вдруг его осенило:

– Пастор, а ты его, того... Не замочил?

– Заткнись ты! – оборвал его вор. – Мой прямой левый неприятен, но не настолько. Делом лучше займись... Кстати, насчет дела! На-ка «трубу», набери номер «моего» человека. Я ему через дырки в трубке в глаза посмотрю. Хотя стоп. Рано.

Мозг вора работал, как компьютер, включая и отключая опции, поэтому Соха, как управляемый робот, перемещался по магазину, то беря в руки предметы, то снова опуская на место. Его дело – выполнять, а шефу – командовать. Главное, без инициатив. Одна инициатива уже была, и Соху спас только тот счастливый случай, что он оказался прав с милицейской засадой. Пастор был на свободе благодаря именно ему, Сохе. Но благодаря именно ему и сумка с общаком исчезла в темноте. Поэтому в данной ситуации, когда вор считал положение общака по важности впереди своей свободы, лучше молчать и выполнять указания. Но было одно обстоятельство, которое тревожило Соху. Уже не он один намекал Пастору, что вместо «войны с ветряными мельницами» было бы для всех лучше, если бы он, Пастор, дал указание «приопустить» несколько крупных барыжнических фирм с целью восполнения и возврата общака. Но тот уперся, как як, и сдвинуть его убеждения было невозможно. Пастору нужен был именно «тот» общак. Тот, что, по его мнению, находился у «мусоров». Пальцем у виска, понятно, никто вертеть не собирался, даже оставшись наедине с самим собой, но мысли всех были именно об этом.

Внезапно раздалась трель сотового телефона Пастора. Соха видел, как резко среагировал на звонок босс, и от его внимания не ускользнуло то, какое пренебрежение застыло на лице вора, когда тот понял, с кем разговаривает.

– Как сажа бела. Подшиваются...

– ...

– А ты за меня не волнуйся. Ты свою честь береги. Это не вы мне время дали. Это я себе время отмерял. И за все в оконцовке отвечу.

– ...

– Ты со мной так не разговаривай. А то я сейчас не в том состоянии, чтобы это слушать. Могу и нехорошего много наговорить. За что? А за твой бизнес с китайцами. Может, ты уже в триаду вступил? Нет? А мне по хер, что ты говоришь. Не вижу нужды раньше двадцать первого числа с тобой разговаривать. Даже по телефону.

Пастор отключил связь и с размаху бросил телефон через весь зал. Мягкой мебели в торговом зале стояло так много, что телефон, пролетев с десяток метров, еще раз пять подпрыгивал то на флоке, то на велюре, то на коже. Он так и не упал на пол, оставшись лежать на одном из предметов гостиной. Соха, вздохнув, некоторое время сидел, закинув ногу на ногу, потом вздохнул и отправился, не включая свет, на поиски трубки.

– «Волыну» еще метни, бумажник, цепь сними – тоже захерачь ее подальше... На фига она нужна? – недовольно бормотал он, шагая по мебели в ботинках в поисках телефона.

– Слушай, Соха. Если рассуждать так, как ты с банком, то, обращая внимание на то, что сейчас суббота, во-первых, и ночь, во-вторых, то зачем проверять поликлиники? Они же не работают. Больной с разбитой головой куда пойдет?

– В ближайший травмопункт. Пастор, ты не обижайся, но я после того, как братва вышла, дал им команду проверять не поликлиники, а травмопункты и приемные отделения.

– Вот сука самодеятельная! – без злобы воскликнул Пастор. – А где в том районе ближайший к банку травмопункт?

– Сразу за углом. Мне там по малолетке голову зашивали.

– Когда зашили – ничего там не оставили? – Пастор уже встал, проверяя магазин в «беретте».

Глядя на эти манипуляции, Соха взмолился:

– Пастор, ну зачем тебе-то туда идти?! Пацаны все пробацают как надо и доложат!

– Почему – «мне»? Нам. Оставь Соню, пусть он эту сладкую парочку покараулит, а мы с тобой уже идем. Кстати, забери у Сони ключи от «марковника»...

Врач был прав. Минутное хорошее самочувствие – это после льда. После ходьбы состояние ухудшается, начинает ныть правый глаз и болеть голова. Все это было предсказано женщиной еще там, около банка. Поэтому врач и хотела отвезти Антона домой на машине. Получив отказ, она вручила Струге две таблетки цитрамона, извинилась за отсутствие лекарств и посоветовала утром обратиться к врачу. Будет лучше, сказала она, если Антон Павлович вызовет врача на дом.

Но врач Антону понадобился гораздо раньше – еще до прихода домой. Все, что было нужно и о чем он не догадался в суматохе расспросить доктора там, около машины, это какие нужно купить лекарства и как их принимать. Поскольку у него не язва или инсульт, то стационар ему поможет так же, как и отдых дома до понедельника. Нужно просто купить хороших лекарств, которых сейчас в ночных аптеках столько, что голова идет кругом и без ушиба. Нужна консультация. И только.

Антон встал с постели и начал одеваться. К черту – «врача на дом»! У них там и без него дел хватает – ножевые, сердечные, роженицы. А он, здоровый мужик, будет врача на дом вызывать? Он вышел из дома, повернул под углом в сорок пять градусов от направления движения к банку и, потирая ушибленную височную область, пошел в сторону травмопункта.

Было такое впечатление, словно там ждали именно его. Дежурный хирург, выйдя из тамбура, пошел выбрасывать на улицу сигарету. Открыв дверь, он столкнулся лицом к лицу со Струге, который промолвил:

– Добрый вечер!

– Проходите, пожалуйста, – пропустил Антона врач и метнул окурок в урну. – Что у вас?

Разговор продолжился уже в приемной.

– Вот, – пожаловался Антон, показывая распухшую ссадину чуть выше левого виска. – По голове получил.

– От кого? – поинтересовался врач, тщательно вымывая руки под струей воды.

– От жены, – схитрил Струге, зная, что подобные сообщения сразу же отправляются в милицию. От жены – не отправят, если ничего серьезного. А его фамилия в журнале регистрации информации районного отдела внутренних дел явно будет лишней. Решив не тянуть время и поскорее покинуть нелюбимое с детства учреждение, Струге попросил: – Доктор, пропишите лекарство, чтобы – раз, и все прошло.

– Тогда вам к палачу, молодой человек. Или – дровосеку...

Как и ставил предварительный диагноз врач «Скорой», ничего серьезного. Обещания, что сие повреждение заживет до свадьбы, рецепт, рекомендующий приобрести пироцетам, пиркофен и новопассит, запись в журнале – и Антон снова вышел на прохладный воздух. До ближайшей аптеки – сто метров. Почесав затылок, Струге подумал, опустил рецепт в карман и направился к ближайшему ночному магазину. «Чекушка» коньяка «Дербент» – вот что ему сейчас было нужно для того, чтобы успокоиться, снять головную боль и обдумать все произошедшее. В том, что этот случай уже не оставит его в покое, Антон был уверен.

Полиэтиленовый пакет, а за ним и холодильник пополнились, помимо коньяка, одним лимоном, двухсотграммовым кусочком карбонада, банкой шпрот, булкой хлеба и литровой бутылкой «Спрайта». «Кэмела» в магазине не оказалось, поэтому Антон купил две пачки в киоске, рядом с домом.

После развода Антон полностью отдался работе. Он очень мало времени уделял как питанию, так и своему быту. В квартире был порядок, но простыни в шкафу лежали вместе с футболками, холодильник был пуст при тщательно вытертой от пыли мебели и устойчивом запахе «Фаренгейта». Все это говорило человеку, впервые попавшему в квартиру Струге, что здесь живет чистоплотный, но одинокий мужчина.

Порезав на доске карбонад, хлеб и лимон, Антон отнес все это вместе с доской в комнату, оставив на столе нож. Потом, вспомнив почему-то жену, вернулся и убрал нож в стол. Та считала, что нож на столе – это к несчастью.

«К несчастью, несчастью... – думал Антон. – Интересно, куда я ввязался и чем это грозит в последующем?»

После второй рюмки он почувствовал, как к нему возвращается способность рационально мыслить. Сейчас был выходной у судьи, и в Струге снова просыпался следователь.

А стоит заниматься этим, будучи наделенным полномочиями для другого? Уже почти встав и начав одеваться, куда – он даже еще не знал, Антон заставил себя успокоиться и отбросить прочь стремление искать.

«Нет, Струге, ты еще не судья. Что ты будешь делать, если тебе на стол попадет отписанное для рассмотрения и вынесения приговора уголовное дело по этому самому общаку? Ты даже не вправе вне суда производить какие-либо действия, связанные с установлением законности и вины. Судья должен изолировать себя от подобного, чтобы уверенно и независимо чувствовать себя председательствующим на процессе».

Все существо Антона металось от одного к другому. Он только сейчас, спустя шесть лет, понял, насколько он не судья. Насколько он не судья...

Судья – это не просто должность в структуре власти. Судья – это образ жизни. Стиль поведения, отличный от других. Судья не имеет права на ошибку в личной жизни, не имеет права быть заложником обстоятельств или своих собственных чувств. Не имеет права, потому что через эту призму вины ему придется смотреть на других, сравнивая их с собой. И тогда непонятно, как может поступить он, глядя на этих людей, с которыми его разделяет решетка. Судье недаром вручают мантию. В ней нет ничего особенного, что выделяло бы судью на фоне остальных смертных, – она черная и бесформенная, как саван приговора. Но в этом и заключается ее гениальный смысл. Этим одеянием, закрывающим все тело, судья накрывает свои чувства, эмоции, предубеждения. Он не имеет права выпустить поверх мантии даже нательный крест. Потому что вера – это тоже убеждение, это зависимость, это – чувства. Судья закрывает всю свою страсть и метания мантией, как пожарный закрывает кошмой пылающий огонь. В суде нет места эмоциям. Здесь правит Закон. А Закон – это судья. Но будь проклят тот судья, который вслух скажет: «Закон – это Я». Потому что сам Закон говорит: «Я – это человек в мантии». Хотя он отдан в руки судье, а не наоборот, в суде правит Закон, а не Судья. И горе тому судье, который не желает в это верить, и горе тем, кто верит в него, стоящего с приговором в руках, глядя сквозь частые ячейки решетки или из зала суда...

Ни есть, ни пить больше не хотелось. Антон был рад, что вовремя остановил себя и перешагнул через привычку из прошлого. Может, после пережитого, или свою роль сыграли две рюмки коньяка, только ему смертельно захотелось спать. Уснуть прямо здесь, на неразобранном диване, не раздеваясь. Антону казалось, что такой сон будет самым крепким и спокойным. Сон, где он сможет позабыть обо всем. Главное теперь – не делать резких движений, а просто положить голову на подушку и осторожно, не спугивая блаженной дремоты, положить ноги на диван. Он так и сделал и уже через пять минут, под звук мерно гудевшего холодильника, уснул, провалившись в пустоту...

Пастор и Соха подъехали к травмопункту на вытянутом и блестящем новой эмалью, словно новая ванна, «MARK-2» телохранителя. Пастор заглушил двигатель и кивнул на вход головой:

– И сколько здесь «лепил» сейчас?

– Я что, главврач? Доктор да медсестра, наверное. На случай крушения поезда к ним, наверное, подмога прибывает.

Пастор посмотрел на Соху, как на тяжелобольного.

– Спасибо. Я без тебя вряд ли догадался бы, что они делают в случае крушения поезда. Ладно, пошли.

Радушного приема, как в случае со Струге, им оказано не было. Но его никто и не ожидал. Пастор с подручным миновали приемную и бесцеремонно вошли в комнату отдыха. Врач сидел за столом и что-то писал. Пастор плохо разбирался в служебном документообороте и отчетности, но «лепила» в Горном точно в такой же книге списывал использованные препараты. Учет и контроль при социализме...

– Доктор, поговорить нужно.

– Вы из органов внутренних дел? – Тот положил ручку и недружелюбно, что было вызвано нахальным вторжением, посмотрел на вошедших.

– Мы все с вами появились из органов внутренних дел, — заметил Пастор. – Но мы не из милиции.

– Тогда выйдите в приемную и ждите. Я через минуту выйду. Где больной?

– Это мы и хотели выяснить, – вставил Соха. – Док, оторвись на секунду, очень нужно. Времени на разговоры нет.

– Вы не поняли меня. Я сказал – выйдите и ждите. Здесь не частная лавочка! – Врач был рассержен, как водитель автобуса, которому пассажир советует, как правильно ехать по маршруту.

– Нет, это ты не понял, – процедил Пастор и схватил врача за шиворот.

От мощного удара на столешнице раскололось стекло и упал на пол канцелярский набор. Ручки, карандаши и скрепки, жалобно что-то прошептав, разбежались по углам маленькой комнаты. Из разбитого лба врача осторожной струйкой сбегала на нос кровь.

– Доктор, не заставляй меня ломать тобой мебель, – продолжал цедить Пастор. – Все, что мне нужно знать, – это кто к тебе в ближайшее время обращался за помощью или советом по поводу разбитой головы. Говори – и мы уйдем. И забудь об этой клятве. Как ее... Гиппократа.

Без всякого сомнения, врач был порядочным человеком, но приходит момент, когда у некоторых порядочных людей страх выдавливает из сознания все остальные качества. Чувство самосохранения у врачей, пожалуй, развито на подсознательном уровне, ибо о том, как легко умереть, они знают лучше, чем все остальные.

Через некоторое время, за которое врач не успел даже выкурить сигарету, Пастор, пролистав журнал приема посетителей, выяснил, что час назад в травмопункт с ушибленной раной правой височной области обращался некий Струге Антон Павлович, тридцать шесть лет, безработный, проживает на улице Гоголя, дом пять. Дальше шло пояснение о жене, диагноз...

– Смотри. – Пастор ткнул пальцем в журнал. – Правая височная область.

– Ну, и что? – не понял Соха.

– Я левша. И бил я тому лоху слева.

– Думаешь – он?

Вместо ответа Пастор захлопнул журнал, подошел к доктору и сунул в карман его халата пятьдесят долларов. Так же молча пошел к выходу. Соха в привычном возмущении шевельнул, как рыба, губами и заторопился следом.

– Гоголя, пять, квартира тридцать, – приказал вор, усаживаясь на пассажирское сиденье «марковника». – И быстро.

Глава 7

Всю ночь и часть утра Востриков просидел в колодце, не сомкнув глаз. Он напоминал плюшевого медведя, посаженного заботливыми родителями под елку с подарком в лапах. Когда посреди ночи по колодцу грохотали тяжелые ботинки и слышалась чья-то отрывистая речь, он вспоминал фильм с радисткой Кэт. Разведчицей Катей Козловой, которая так же, как он, сидела в колодце с бесценной ношей на руках. Название фильма он, как ни тужился, вспомнить не мог. Руки, ноги и даже шея Дохлого давно затекли, и он их почти не чувствовал. Востриков приладил ремень к сумке и перебросил ремень через плечо, чтобы – не дай бог! – с сумкой не произошло то же, что и с бутылкой пива. Через час после падения сумки он пересчитал деньги. Если они были не фальшивые, то в сумке находилось восемьсот тысяч самых настоящих американских долларов. От озвучивания этой суммы Вострикову чуть не стало плохо. Курс доллара по отношению к рублю был ему хорошо известен. Ежедневный утренний маршрут его движения по «своей» территории пролегал мимо коммерческого банка, поэтому, когда он вынимал пустые бутылки из урны у входа, перед глазами Миротворца постоянно стояли цифры, горящие рядом с той самой урной. «Отбросив» копейки, не желая мелочиться, Востриков умножил восемьсот тысяч на двадцать девять. Умножал он около часа, до половины второго ночи. Когда же он понял, что в сумке около двадцати трех миллионов рублей, вот тогда ему и стало плохо.

И еще стало страшно. Дохлый не знал, что ему делать с такими деньгами. Первое планирование, на которое ему хватило ума, был подсчет количества дней, которые можно было бы прожить на эти деньги, имея в сутки бутылку водки и пятьдесят рублей на продукты. Получились не дни, а шестьдесят с лишним лет. Постепенно Востриков начал мыслить более практично и приобрел, в уме, конечно, однокомнатную квартиру, машину и дачу. Деньги не убывали. К третьему часу ночи он приобрел в собственность уже четырехкомнатную, две машины и три дачи. Деньги по-прежнему не заканчивались. Он посетил платные курсы водителей, купил огромный джип, вылечился от гастрита и дистрофии за границей, оделся на все сезоны с трехлетним запасом и обставил квартиру мебелью. Проклятые деньги до конца все равно не тратились. На последнем распределении финансов фантазии Миротворца иссякли, и он, поняв, что теперь точно не умрет от холода и голодной смерти, успокоился.

Через десять минут он снова забил тревогу. Где хранить деньги?!

Их можно было закопать в лесополосе, постоянно носить с собой или сдать в банк под проценты. Банкирам Востриков не верил – «кинут». Подумав, добавил: «В банк не пустят». Закопать в лесу – страшно. Вдруг кто-нибудь откопает?! От этой мысли Дохлый съежился и сжал сумку так, что в ней заскрипели пачки банкнот. Носить с собой? До первого милицейского шмона. «Вот суки удивятся!» – в истерике хихикнул Востриков и тут же стал серьезным. Подходило утро, а он еще не придумал способ хранения вечных денег. Когда по колодцу, весело протопав по крышке, прошли в школу ученики, Дохлого озарило.

В лесополосе, примыкающей к железной дороге, помимо «действующих» погребов, в которые постоянно наведывались хозяева и он, Востриков, было великое множество полуобваленных, брошенных ям. Эти погреба давно никем не используются и не прельщают никого, начиная от желающих не рыть погреб, а восстановить – обваленные погреба не восстанавливаются, до бомжей, подобных ему, ищущих место для обогрева и пропитания. Это – самое верное место. В одной из таких ям, глубиной более двух метров, и можно оборудовать тайник, который выступит в качестве банка. Ни тебе процентов за «обналичку», ни дефолта, ни замораживания счета в случае неправомерных действий его, Миротворца. Востриков даже мелко захихикал, приятно удивленный такой сообразительностью. Он почему-то забыл, что на решение этой проблемы потратил ночь и часть утра. Вот теперь главное – донести... о-о-йо-о... – Дохлый даже не смог в уме произнести сумму, которую ему нужно перенести в замызганной «побирушке» от колодца до лесополосы.

На выползание из колодца ушло около десяти минут. Почти омертвевшие и оттого непослушные конечности и даже внутренние органы работали в автономном режиме, сами по себе, не желая получать через мозг команды Вострикова. Он, как осьминог, распластался на земле, задвинул крышку люка и еще некоторое время собирал себя в «кучу». Последнее выражение он обычно употреблял, когда проходил мимо милицейского патруля с авоськой ворованной картошки и парой банок разносолов. Этот момент был самым тяжелым в последние дни жизни и деятельности «крота» Вострикова. Голуби с его задницы непременно перелетели бы на крышу ближайшей колонии общего режима, если бы его хоть раз милиционеры застукали с несовместимыми с его социальным положением, заботливо закупоренными банками с помидорами. А потом... Почему кражи из погребов раскрываются очень быстро, но хозяевам ничего не возвращается? Потому что опера – они умные. Кто крадет продукты из погреба? Самый конченый народ – бомжи. Вот на любого из них, при первой же поимке первого же попавшегося, можно «перевесить» около сотни «висящих темняками» на РОВД краж из погребов. Какая бомжу разница, за сколько эпизодов краж он поедет зону топтать – за один или за сто? Статья и срок совершенно одинаковые при любом раскладе. А так, вполне возможно, в кабинете чаем напоят. А если и не напоят, что более вероятно, то сигарет в камеру – точно дадут. Есть ли смысл упрямиться? «Да, Ваша Честь, за этот сезон я «обнес» сто восемь погребов с продуктами». – «Как же вы это смогли все съесть?» – «А у меня ботулизм». – «Что?..» – «Ботулизм. Постоянно есть хочу. Не верите? А пусть секретарь суда просунет в клетку пять килограммов вареной «Докторской» – и к концу чтения приговора посмотрите, что с ней станет...»

Поэтому Востриков всегда сжимался («собирался в кучу») при виде формы цвета «грязный асфальт». Сейчас он нес не пять кило картофеля, а восемьсот «тонн» «зеленых». Поэтому если чем и пахло для Дохлого всю дорогу до лесополосы, то не «Докторской» и пустячным сроком на общаке, а устойчивым пихтовым запахом сибирских просторов. Оставалось только догадываться, что это за деньги и каким путем они добыты. Ежу ясно, что не так, как Дохлому. Но Вострикову повезло и на этот раз. Было воскресенье, что, очевидно, накладывало особый отпечаток на бдительность милиции, поэтому он без потерь проник в лесополосу, выбрал самый зловонный и отвратительный на вид разрушенный погреб и спустился вниз.

Через некоторое время он выбрался наружу, сжимая в руке сотенную купюру. Было уже девять часов утра, а во рту у Дохлого еще не побывало ни одной крошки. Сначала он привычным шагом тронулся в глубину леса, поближе к железной дороге, но потом, спохватившись и вспомнив о деньгах, засеменил своей дистрофичной трусцой в город. Пусть банки не работают – у «менял» всегда можно поменять валюту на рубли и наоборот. Менее чем двадцать девять к одному новоиспеченный брокер Востриков ставить не собирался...

Антон проснулся, словно опустился с небес на землю. В комнате настойчиво переливался трелью телефон. Что за черт? Струге непонимающе уставился на сервировочный столик у дивана, на себя, одетого, и посмотрел в зеркало в мебельной «стенке». Телефон продолжал настойчиво петь, а Антон никак не мог прийти в себя. Воспоминания о вчерашнем возвращались медленно, словно протекая сквозь игольное ушко. Он мог отчитаться за каждый день из шести лет своего «судейства», но прожитый накануне день был словно засвеченный в проявленной фотопленке кадр. Помогла головная боль. Едва она вошла в голову, не торопясь, со знанием дела, как память сработала на опережение. Разгадав загадку своего дежа-вю, Струге встал с дивана и подошел к телефону. В том, что звонит Пащенко, он не сомневался. Так нагло ждать подхода абонента, будучи уверенным, что тот дома, не вешая после пяти гудков трубки, может только он. А если Струге с женщиной и эти трели раздаются в самый неподходящий момент?! Не волнует. Женщина подождет. А если не женщина, а он сам ждать не может? Не волнует.

Конечно, это звонил Вадим. Он пожурил Струге за долгий сон, напомнил о футболе, поведал о том, что у него всю ночь болел живот, и «забил стрелку» в одиннадцать у входа на стадион. Судя по шумам в трубке, у него работал телевизор, но ни по одной из программ не мог идти фильм, в котором отчетливо для Антона прозвучала бы фраза: «Прокурор, твой гребаный кофе готов, а я пошла, приятно поорать на стадионе». Там была еще и женщина. Была, потому что в момент назначения встречи у стадиона в квартире Пащенко громко хлопнула дверь.

«Вот так, – думал Антон, раздеваясь перед походом в душ. – Одни по ночам любовью занимаются, да по утрам им готовят хоть и «гребаный», но кофе. А я, Моя Честь, на грязных погребах жулье высматриваю. Какой ты судья, Струге? Ты – мент».

Последнее замечание в свою сторону чуть было не испортило настроение Антону. Ему было обидно признаться самому себе не в том, что он продолжает быть следователем, а в том, что он – не судья.

Принимая на тело упругие струи воды, он поймал себя на том, что думает о Земцове и вчерашнем, так позорно закончившемся мероприятии недоумков от милиции. Сколько их, безбашенных, твердоголовых и яйцелобых, сейчас трудится, пытаясь защитить всячески открещивающийся от них Закон? Антон вспоминал уголовные дела, и перед ним всплывали, как на экране компьютера, документы, «подготовленные» такими сотрудниками милиции. Эти документы находились в делах и попадали в суд. И именно на основе этих документов судье Струге нужно было решать человеческую судьбу. Да пусть он будет трижды негодяй, этот преступник! Никто не собирается идти от обратного и утверждать, что он не подонок! Это удел адвокатствующей братии. Но если ты сотрудник уголовного розыска или следствия и решил прекратить преступную жизнь негодяя, то ты работай не для того, чтобы побыстрее заполнить карточку о раскрытии преступления или сдать в суд дело! Понятно, что у вас этот свистящий во все дыры, дебильный во всех своих проявлениях план, но если ты, во-первых, порядочный человек, то ты работай не на план, а на дело! Боишься, что выкинут из органов, как собаку, и со своим образованием и способностями не найдешь пристанища в народном хозяйстве?!

А ты не боишься, Струге?

Да, того самого Струге, который за вашу безграмотную подготовку дела к суду, за обвинительное заключение, написанное рукой не следователя с высшим образованием, а питекантропа, за продиктованный оперуполномоченным текст явки с повинной, за отсутствие в деле доказательной базы вернет дело на дополнительное расследование и напишет представление в следственный отдел – «прошу научить следователя такого-то профессионально заполнять протокол осмотра места происшествия и обязать его писать слово «мелиция» через «и». И тогда ты, уважаемый следователь-опер-начальник, не просто вылетишь из органов, а по статье.

Струге так и делал. Потому что был уверен: если ты что-то делаешь, то делай это по-человечески, для дела, а не для плана. Он знал следственную работу не понаслышке, а потому имел представление о том, каким должно уголовное дело попадать в руки судьи. Он уважал судей, поэтому не смел над ними смеяться, отправляя им «шитые» дела. Именно поэтому он и не позволял никому смеяться над собой сейчас.

А Земцова жаль. Жаль по-хорошему. У него идиот подчиненный, а спросят обязательно с Земцова. Он никогда не подставлял на «разборах полетов» у начальника своих людей, через это и страдал. И седел Александр Степанович Земцов быстрее всех в управлении. Потому что больше всех работал, меньше всех ошибался и прикрывал собой дебилов, наподобие вчерашнего майора. Да, до такого нужно додуматься – привезти в банк воровской общак, отключить сигнализацию и сидеть, ожидая вторжения... Когда речь идет об общаке, тут нужно быть готовым ко всему, но только не к войне! Вор ради спасения общака сделает все от него зависящее! Он за общак задницу разорвет и себе, и окружающим! А майор бросает где-то в кабинете кейс с долларами и держит на мушке вход. Ну, не идиот ли?! Как жаль Земцова. Судя по разговору, он был не в курсе «спецоперации», но отчитываться за ее проведение будет сам. Таков уж опер «по жизни» Саша Земцов. Поэтому и седеет быстрее всех...

Антон вышел из душа и надел спортивный костюм. На душе после морального самоистязания стало гораздо легче. После шести лет в должности федерального судьи он научился лишаться многого. Удовольствий, доступных многим, но непозволительным, с точки зрения гимназистки Смольного. Поступкам, на которые раньше был способен – просто так, ради шутки. Он даже пиво под «Чемпионат мира по футболу-2000» покупал с вечера, когда на улице было темно и его никто не мог увидеть с пакетом, наполненным бутылками. Ну и что, что он в отпуске? Он – судья, черт побери...

Опять звонок. На табло АОН высветились сплошные прочерки. Звонили с таксофона. Кто может звонить ему с таксофона?

– Слушаю.

– Я знаю, кто ты и чем зарабатываешь на жизнь. Но и ты уже наверняка знаешь, чьи у тебя деньги. Возьми себе десять «штук» за синяк и верни оставшееся. Предлагаю не усложнять друг другу жизнь. Я перезвоню через час.

Гудки.

Вы смотрели по телевизору рекламу мороженого «Фишка» и шоколадных батончиков «Шок»? Нет, Антон не испугался. Он был просто изумлен до такой степени, что молча просушил волосы полотенцем, налил себе полстакана коньяка и спокойно выпил. И лишь после этого, закинув в рот толстый кусок карбонада, с набитым ртом произнес:

– Пастор прое...л общак.

Он уже почему-то не стыдился этих слов. Не стыдился, потому что сейчас он находился в том положении, когда любой нормальный человек просто-напросто может не только испугаться, а впасть в панику. Антон сидел с влажными, взъерошенными после полотенца волосами и, глядя на себя в зеркале, жевал мясо.

Что происходит?

Его целенаправленно и весьма технично «грузят». О сумме речи в разговоре не шло, но Струге и без подсказки догадался, что кто-то просит его «вернуть» восемьсот тысяч долларов. Тут не нужно быть провидцем. «Возьми десять «штук» за синяк». Синяк Антон получил в тот момент, когда Пастор с подручным пытался скрыться со своим общаком. Пастор знает, что Антон – судья. Это тоже понятно из его слов. Так же совершенно понятно, что квартира сейчас под наблюдением, если не сказать проще – в осаде. Телефонная коробка находится в подъезде, этажом выше, поэтому вполне вероятно, что и телефон под «контролем».

«Вышли на меня они через травмопункт, – размышлял Антон. Пытаясь сосредоточиться, он понимал, что ситуация совершенно дикая – федерального судью, заведомо зная, чем это может впоследствии икнуться, «конкретно грузят на бабки». – Черт!.. Все ясно и понятно, кроме главного – почему он решил, что общак у меня?!»

Антон пытался, словно перематывая кинопленку в замедленном режиме, воспроизвести события от того момента, как Пастор с подельником выбежали из банка, до той секунды, как он получил удар и потерял способность ориентироваться. Он хорошо запомнил, как подсел под руку впереди бегущего и, пользуясь центробежной силой движения его тела, ударил его локтем в грудь. Даже не в грудь, а скорее под ребра... Он хорошо помнил хрюкающий звук пораженного противника. То, как он отлетел в сторону после удара, Антон видеть не мог, потому что разворачивался ко второму бегущему, но грохот металла говорил о том, что тело с силой отлетело от него и ударилось о машину.

А вот дальше...

Дальше – звон, малиновые шторы, постепенно меняющие цвет до бледно-бирюзового, шум и отрывисто мерцающие в открытых глазах маленькие фонарики – потеря ориентации.

– Черт!..

«Я был уверен, что они уехали с сумкой! А сейчас получается, что сумка осталась на месте? Тогда почему ее не нашли собровцы, которые перепахали каждый квадратный дюйм площади от забора до банка?»

Мысль о том, что его решили «подгрузить» за нападение у банка, Антон отмел сразу, как несостоявшуюся версию. Конечно, его можно за это наказать, по воровским меркам, наверное, можно. Но тогда бы сказали: «Слышь, олень, за то, что не в свои дела пятачину засовываешь, заплати-ка пятерочку баксов – и мы в расчете; а если «фээсбу» за нами «запасешь» – это твое дело. Получишь лишнюю дыру в голове». Беспредел, конечно, но такая «предъява» выглядела бы более натурально, нежели та, которая прозвучала по телефону. Звонивший твердо уверен в том, что судья Струге Антон Павлович завладел воровским общаком и сейчас, пересчитывая купюры на диване, строит планы о рациональном вложении капитала.

Что делать?

Антон не волновался. Он прекрасно отдавал себе отчет, что ему никто не поверит, начни он объяснять ситуацию так, как есть на самом деле. Слишком велика мотивация у того, кто звонил, чтобы вернуть общак. Если деньги потеряны при стычке... Если их нет в милиции – а такие, как Пастор, вряд ли будут страдать от недостатка информации о делах внутри УВД – наверняка уже прозондировали тему... И если резонно предположить, что сумка не умеет сама по себе летать и выбирать место для посадки... То единственное, что может прийти в голову Пастору, – деньги у Струге. А у кого еще? Если бы Антон не носил фамилию Струге, то он тоже бы сказал: «Деньги – у Струге». Может быть, именно поэтому он и не волновался, расчесываясь в ванной, потому что все для него было словно написано на листе бумаги.

Но в вопросе выработки версий он пошел дальше Пастора. Первой и основной он бы выбрал версию милицейского «кидняка». Менты договорились с судьей устроить цирк с неохраняемым кейсом, и в момент его похищения деньги исчезают. Менты кричат, что доллары у Пастора, который их обхитрил. На такой позор можно пойти, зная, что утешением станет доля из восьмисот тысяч. Но Пастор тоже не пальцем деланный! Наверняка все продумал. И это тоже. Но версия у него при «рецензии» не прошла.

Почему?

Потому что он, так же, как и Антон, уверен, что общак он вынес из банка не по плану хитрой милиции, а вопреки плану ее умственно «недоделанных» представителей.

Ну, что же. Обычное воскресное утро. Намечается приятный во всех отношениях денек. Только, кажется, «рыбхоз» сегодня останется без поддержки Антона.

Струге накинул куртку и вышел на лоджию. Сейчас они по нему стрелять все равно не станут. Час еще не прошел, разговор не состоялся. Антон поднес огонек зажигалки к сигарете и окинул двор взглядом. На стоянке у дома, наискосок, словно упавший с неба, да так и оставленный, стоял «Фольксваген» чернильного цвета. Из обоих окон струился легкий дымок – ребята курили. Позвонить Земцову? Пусть со своей пятнистой братвой подъедет да расшугает этих курильщиков? И на сколько этого испуга хватит? На час. А потом судмедэксперт Боря Медунов будет выковыривать из головы безвременно почившего Струге расплющенную пулю. Да и испугать-то Земцов никого не успеет – телефон наверняка на «прослушке». От этих ребят всего можно ожидать. Через минуту после звонка «Фольксваген» не торопясь отъедет, оставив на месте стоянки пару дымящихся чинариков...

Думай, Струге, думай.

Антон метнул окурок в голубя у «Фольксвагена» и вернулся в комнату. Подошел к домофону и нажал кнопку. Пролетом ниже стоял, привалившись к стене, какой-то «бык» в кожаной куртке.

Какой-то... Не какой-то, а – Пастора «бык»!

Антон усмехнулся и стал ходить по квартире.

«Думай, думай... Думай хотя бы о том, как выйти из квартиры. Все остальное придет само собой, как по накатанной колее».

Глава 8

Антон сел на диван и посмотрел на телефон.

«А может, я подгоняюсь и он не прослушивается? Зачем тогда «бык» на площадке? Чтобы я не смог позвонить от соседей. Все правильно, молодцы, ребята. Но проверить ваши способности не мешает».

Струге снял трубку с телефона и набрал домашний номер своего секретаря в суде. Алла, как видно, встала давно, потому что в комнате урчал, затихая, пылесос – Струге помешал комнатной уборке.

– По воскресеньям грех убираться, – наставительно произнес Антон.

– Ой, Антон Павлович! – удивленно воскликнула девушка. – Что случилось?

Действительно, что-то должно было случиться, если Струге впервые за четыре года совместной работы позвонил ей домой в выходные.

– Ничего особенного. Я просто хотел тебя попросить об одной услуге. Для этого тебе даже не придется выходить из дома. Выполнишь?

– Конечно, – не раздумывая, произнесла она. Струге обожали все секретари, но он достался почему-то именно ей. Это судьи считают, что им выдают секретарш. Секретари считают наоборот. Если кто-то не верит, то пусть зайдет в первый попавшийся райсуд и поговорит с тем и с другим. Разница будет пугающей и обескураживающей, так как необходимо будет некоторое время, чтобы понять – кто здесь за главного?

– Вот и ладушки, – совсем уже по-отечески брякнул Антон, несмотря на то что разница в их возрасте составляла всего девять лет. – Тогда позвони, пожалуйста, в аэропорт и узнай – можно ли заказать на сегодня, на вечер, билет до Цюриха.

– Куда?..

– До Цюриха. Цюрих – это город такой в Швейцарии. Там очень много банков, синего снега и шоколада «Альпен Голд».

– Я позвоню... – обескураженно пролепетала Алла. – Обязательно перезвоню.

– Спасибо, – поблагодарил Струге и повесил трубку.

Не сводя глаз с часов, он ждал.

Звонок был предугаданным, поэтому прозвенел ровно через сорок секунд. Однако, несмотря на надежду на ошибку в рассуждениях, он все же прозвенел, и Антон вздрогнул.

– Слушаю.

– Антон Павлович, – заговорил знакомый с утра голос, – местные авиалинии не выполняют международные рейсы.

– Я знаю, – спокойно ответил Струге. – Из нашего аэропорта можно перелететь только через границу области. Что-нибудь еще?

На другом конце провода некоторое время висела тишина, потом – вздох, и:

– Где деньги, Антон Павлович?

– Я вспоминаю, куда могла улететь ваша сумка. Пока ничего не получается. Нужно было не бить меня по голове. Кстати, как вас зовут? А то как-то неудобно вас Пастором величать.

– Сергей Борисович. Но мне кажется, это не так важно. Ваша бесцеремонность меня не обидит. Так где деньги? Десять тысяч долларов – это слишком щедрое извинение от такого человека, как я. Но меня волнует не это, а известная вам сумма. Я бы понял вас, если бы на вас не вышел. Тут без вопросов можно было присвоить все. Но ведь я на вас вышел! А в этом случае самым разумным было бы вернуть мне деньги и получить за это заслуженное вознаграждение. Или я не правильно рассуждаю?

– Сергей Борисович, а вам известна аббревиатура – «Ф-С-Б»?

– Антон Павлович, а вам известна аббревиатура – «Т-Т»?

– Вы мне угрожаете? – спросил Струге.

– Подскажите другой способ заставить вас отдать мне деньги.

– А почему вы решили, что сумка у меня? Вы ведь сумку ищете, не правда ли? Но вы уехали, а все это время я был на глазах у трех десятков людей из правоохранительных органов. Как я мог уйти с деньгами?

– Но куда тогда могла деваться сумка?!

Антон понял, что Пастор не настолько уверен в своей правоте, как он ожидал.

– Значит – она у меня?! – в тон собеседнику повторил Струге. – Вы с ума сошли? Я судья, а не вор. Свои понятия вы чтите, а чужие вам признавать «западло«?

– Какие у вас могут быть понятия?! – возмутился Пастор. – Какие понятия могут быть у мусора?! У него могут быть представления, а не понятия! В общем, так. Машину из-под окна я убираю. Телефон «освободить» не обещаю, потому что вы мне все равно не поверите. Но это ваше дело. Мне «палево» лишнее тоже ни к чему. Только запомните, Антон Павлович, я и не надеялся сегодня услышать от вас что-то вразумительное, поэтому с сегодняшнего дня вы будете постоянно чувствовать мое дыхание. Я знаю, на что иду. Если через шесть дней я не верну то, что не принадлежит ни вам, ни даже мне, то моя участь будет решена и без вашего участия. Я знаю, сумка, точнее, то, что в ней находилось до нашей встречи, – у вас. И будет лучше, если вы не секретаршам будете звонить да меня на тупость «пробивать», а как следует продумаете мое предложение. Оно чересчур щедрое. Через шесть дней, перед тем, как мне уже нечего будет делать в этом городе, я заберу вас с собой. До свидания.

– Совет на прощание. Проработайте другие версии. И просьба – «быка» с лестницы тоже уберите.

– «Бык» не мой. В милицию позвоните – машина-то уедет, а «бык» куда денется? А у меня не так много людей, чтобы ими разбрасываться. До встречи.

Антон положил трубку и пинком распахнул входную дверь. Снизу, с лестничного пролета, на него, сморщив узкий лоб, посмотрел молодой парень.

– Ты кто такой?! – взревел уязвленный Струге.

– Светку жду... Из двадцать восьмой. – Парень был напуган.

В соседней квартире проживала дочь хозяина – семнадцатилетняя Светлана Волынчук.

– А чего уже полчаса на площадке торчишь?! – продолжал наседать Антон.

– Ее мамка не отпускает со мной гулять...

– Ну и иди тогда с глаз долой!

– Я и так специально с глаз ушел... Как вы меня увидели-то?..

Антон вздохнул и прикрыл дверь. В маленькой бутылочке еще оставалось около пятидесяти граммов коньяка. Он выпил и положил в рот ломтик лимона. Морщась от нестерпимой кислоты, он снова тихо произнес:

– Светку он ждет...

И добавил:

– Думай, Струге, думай...

До встречи с Пащенко оставалось сорок минут. Если выйти из дома сейчас, то можно успеть.

Первыми серьезными товарно-финансовыми отношениями, в которые вступил Востриков на рынке города, стали покупка однокомнатной квартиры в центре Тернова, приобретение хорошей одежды на ярмарке в ЦУМе и помывка за семь рублей в общественной бане. Собственно говоря, все было наоборот и началось с бани, в которую Дохлый зашел, сжимая в одной руке огромный пакет с новым строгим костюмом, рубашкой, ботинками и кожаной курткой, а в другой – незабвенную «побирушку». Кассир бани долго выясняла у Вострикова, какие он имеет кожные заболевания и не желает ли он помыться в луже, которых на улице, слава богу, скопилось больше, чем нужно. Оскорбленный Миротворец потряс в воздухе пачкой сотенных купюр, призывая к себе всеобщее уважение и объясняя придирчивой банщице, что он на даче рубил капусту, поэтому приехал «во всем старом». Его запустили, и он в течение трех часов мылся, оттирал вековые засалины на спине, груди и крыльях голубей, брился, парился на полке, лежа думая о том, что жизнь коротка и прожить ее нужно так, чтобы не было потом обидно за бесцельно прожитые годы. Это он помнил из уроков в колонии для малолеток, но решил принять к сведению почему-то именно тогда, когда на него упала сумка с чужими деньгами. Помывшись, он вышел в раздевалку и лицезрел себя, чистого. Из зеркала на него по-сайгачьи глупо смотрела медицинская спринцовка, перевернутая вверх ногами, – раздутый живот, тощая грудь и маленькая, как у дрозда, голова.

«Ничего, – успокоил себя Востриков, – отъедимся и форсу наберем быстро».

Вряд ли кто-нибудь из знавших Дохлого в лицо узнал в человеке, одетом в кожаную куртку, прежнего бомжа. Еще там, пряча под листву сумку с воровским общаком, Востриков дал себе слово «не прос...ть деньги, а использовать для восстановления личности». Этот лейтмотив звучал в нем все время. Поскольку идти в баню с суммой, которую он планировал потратить на жилье, было бы по крайней мере глупо, он вернулся за деньгами в лесополосу, заодно и проведя разведку – не пытается ли кто обезжирить его, счастливого. Поскольку никто даже не мог предполагать, что в яме, в которую и глядеть-то нельзя, не зажав нос, находятся восемьсот тысяч долларов, к ней никто и не подходил. Проверившись, как Мата Хари в концертном зале – крутанувшись пару раз около ямы, Востриков вынул из сумки тридцать тысяч и направился в агентство недвижимости «Твой дом», которое присмотрел еще утром.

Удобный вариант подвернулся быстро, потому что Вострикову, ошалевшему от неожиданно привалившего фарта, все варианты были удачными. Однокомнатная квартира в центре города обошлась в двадцать три тысячи плюс расходы на уплату процентов чайкам-риэлторам. Когда он остался один в своей квартире, к нему пришло чувство тихого помешательства. Он ходил по комнате, заглядывал в туалет, проверял рукой – на прочность – раковину в ванной. Несколько раз спустил воду в унитазе, слушая шум воды, как божественную музыку.

К вечеру в его квартире работало сразу несколько бригад рабочих – одни собирали «стенку», другие устанавливали мягкую мебель, третьи возились на кухне, свинчивая кухонный уголок. Дохлый балдел на глазах. Уже под конец рабочего дня он заказал бронированную дверь, и ее устанавливали до поздней ночи – Востриков пообещал щедрые чаевые. Пришлось их отдать. Из изъятых в яме тридцати тысяч еще оставалось столько, что Миротворец, лежа в ботинках на велюровом диване, тихо застонал. Пролежав в истоме несколько минут, он подскочил и вынул из кармана пиджака блокнот. На следующий день намечалась покупка телевизора и...

Дохлый задумался. Он представления не имел, что еще должно быть в квартире. Решив завтра поутру сходить к соседям познакомиться и высмотреть весь интерьер, он закурил сигарету, да так и уснул, в ботинках, костюме и блокнотом в руке...

Утром он обнаружит прожженные тлеющей сигаретой брюки, подол костюма и, главное – дыру в диване, в которую легко можно было засунуть его, птичью, голову. Но это уже не могло испортить настроения проснувшегося, теперь уже не бомжа, а жильца квартиры номер семьдесят четыре дома сто три по улице Маркса. Подумаешь, диван прожег. Отдадим в детский дом, себе новый купим.

Но сейчас он крепко спал, держа в дрожащих пальцах зажженную сигарету...

Слухи о «суперкраже» Пастора, естественно, не могли миновать Тимура. Он узнал об этом поздно ночью от «своего» человека в команде Пастора, и, как подтверждение, было сообщение от знакомого «гаишника» на дороге, когда Тимур утром в воскресенье ехал в бассейн. Инспектор разговорился и поведал угостившего его банкой пива Тимура, что они (милиция) «полночи гоняли какого-то бандюка с деньгами». Инспектор был свято уверен в том, что Тимур – крупный бизнесмен, занимающийся продажей кузбасского угля, поэтому и принимал от него иногда пиво, иногда – бутылку хорошей водки, а иногда и деньги. В сознании инспектора отложился тот факт, что раз ты богат, то богат незаслуженно – «попал в струю», а значит, нет ничего страшного в том, что он примет от набоба презент. Выяснить, брал бы инспектор подаяния, узнав об истинном роде деятельности Тимура, или нет, не представлялось возможным, так как мент никогда не узнает, кто такой Тимур. Он так и звал его – «Тимур», будучи уверенным, что это имя. На самом деле это было не имя, а прозвище, данное Владимиру Лякину еще пятнадцать лет назад, на «строгаче». Свое погоняло он получил за коварство поступков, изощренный ум и умение в нужный момент «продать» ненужного человека. Все, чего он достиг, зарабатывалось им кровью, хитростью и умением перешагнуть через все, даже через тело умирающего бывшего друга. У Тимура не было друзей, у него были временные компаньоны, с которыми он общался до тех пор, пока видел в них необходимость. Поэтому многие сторонились его, справедливо полагая, что лучше вообще ни с кем не иметь дел, нежели их иметь с Владимиром Лякиным.

У каждого социального среза населения есть свои, присущие только ему одному ментальные признаки. Независимо от положения и отличия характеров они все равно «настроены на одну волну», имеют одинаковое мировосприятие и делают практически идентичные выводы из сложившихся жизненных ситуаций. Менталитет таксистов всегда будет отличаться от менталитета водителей автобусов, а милиционеров – от воров. Вот именно поэтому, когда из банка были похищены деньги, милиция тут же начала охоту за Пастором, а Пастор – за Струге. И именно поэтому Тимур, узнав о злоключениях своего неприятеля по «общему столу», пошел по его следу, совершая те же промахи и точно так же попадая в «яблочко». Он, словно гончая по следу волка, шел след в след. Так он побывал в травмопункте, и таким же образом он оказался у дома номер пять по улице Гоголя. Оставалось лишь войти в подъезд, подняться по лестнице и постучать в тридцатую квартиру. Единственное, что не сделал Тимур, в отличие от Пастора, это не проверил и не узнал, к какому социальному срезу населения относится искомый Антон Павлович Струге – обладатель ссадины на правой височной области, если верить записи дежурного врача, который в ночь с субботы на воскресенье после отъезда двух бандитов заработал еще пятьдесят долларов.

Но как понять эти устремления Тимура, идущего по не успевающим остывать следам Пастора? Желание помочь пусть ненавистному, но – вору, человеку одной с ним крови, вернуть общак и спасти честь человека и своего мира в целом от позора и трудностей, которые в связи с этим возникнут?

Отнюдь.

Тимур торопился, потому что боялся опоздать. Опоздать помешать вору с погонялом Пастор исполнить свой святой долг – вернуть братве утраченный общак. Он ожидал от противника конкретных действий, но о такой наглости и прыти он не мог даже думать. После событий, которые ему описал «его» человек в «конторе» Пастора, стало ясно одно – у ментов общака больше нет. Значит, Пастор выполнил задуманное? Но тогда его человек об этом прямо и сказал бы – Пастор вернул деньги. Но он сказал, что тот «забрал у ментов общак, но потом утерял». Это что такое? Вполне возможно, что это «замутки» Пастора – он что-то «прокнокал» в политике Тимура, поэтому и мудрит. Тогда зачем он охотится за этим Струге? И телефонный звонок ночью, сразу после сообщения «стукача», тоже ничего не дал. Пастор послал всех подальше на целую неделю. Одним словом – дурдом. Общака нет ни у ментов, ни у Пастора. Тогда – где он?

У Струге?

Тимур собрал свою братву. Повестка дня: «Кто есть Струге?»

– Так это Червонец – судья в райсуде! – воскликнул, сверкая верхней челюстью, которая состояла исключительно из золотых зубов, Мурена – боец вора.

– Да нет! – отмахнулся Тимур. – Это не то... Может, «законник» или авторитетный какой? Повспоминайте, пацаны. В нашем районе живет, на Гоголя. Или – лох какой?

– Червонца знаю, – промолвил сидящий в углу комнаты Лось – напарник Мурены. – Он мне «пятерик» за две дозы героина «отписал». Судья это, Тимур.

– Да какой, на хер, судья! Он у Пастора общак «подломил»! Что, это – судья?! – рассердился Тимур. – Кто еще чего знает?

– Червонец это, – боясь довести вора до белого каления, тихо пробормотал стоящий рядом с Муреной бригадир Ясень. Свое погоняло он получил за то, что вместо утвердительного «да» он всегда произносил «ясен хер» или, как вариант, – «ясен перец». – Бля буду, это судья. Этот Струге в прошлом году половину моей «бригады» лес валить отправил, на Ангару. Помнишь, мы чурок в подвале неделю держали, пока нам задаток в пятьдесят «тонн» не принесли? А потом пожадничали и еще на полтинник «зарядили»? РУБОП с Земой шестерых наших «сломали». Помнишь, Тимур? Ясен перец, это он.

– Сука... – прошипел Тимур. – Знаете, почему вы, дебилы, до сих пор еще не на лесоповале? Потому что я за вас думаю!!! Выпусти вас, долбо...бов, в свободное плавание – через неделю на шняге какой-нибудь запалитесь! Вы знаете такое слово – од-но-фа-ми-лец?! Это когда фамилия одна, а хавальники – раз-ны-е! Как еще объяснить?

И тут он, глядя в лица своих людей, с ужасом понял, что все они без исключения знают только одного Струге. Судью. Причем знают так хорошо, что не в силах забыть. Ни у одного из стоящих и сидящих рядом с ним «подчиненных» даже не возникла в голове мысль, что Струге – это кто-то другой. Ни один из них не задумался, напрягая память, – не сталкивался ли с человеком под такой фамилией на зоне или по делам. Все были твердо уверены в том, что Струге – фамилия для одного человека, эксклюзивная, и принадлежит она судье федерального районного суда. И у судьи этого тоже есть прозвище. Оно должно у него быть, потому что этот человек, как никто другой, тесно связан с их миром. Он решает их судьбу, вопреки их желаниям. Его погоняло – Червонец. Потому что Струге рассматривает дела, по которым редко кого приговаривает менее чем на десять лет.

Тимур задумался. Много он дал бы сейчас, чтобы заглянуть в уголовное дело по изъятию из преступного оборота воровского общака и огнестрельного оружия – в протокол обыска на даче у Сома. Сейчас в это дело добавились новые бумажки. Там наверняка красочным милицейским языком расписывается, как «неустановленными преступниками были похищены денежные средства в размере восьмисот тысяч долларов США». Вот на эти «описи-протоколы-допросы-опросы» и мечтал хоть одним глазком сейчас взглянуть Тимур. Тогда бы сразу стало ясно, где находится общак и кто такой этот Струге.

– Вот что... – молвил наконец вор, наливая себе из четырехгранной высокой бутылки виски. – Мурена, бери Филателиста и езжайте на Гоголя, пять. Аккуратно расспросите у соседей, последите за домом, за хатой. Одним словом, я все хочу знать о человеке, который проживает в тридцатой квартире.

– Он раньше прокурорским следаком был, – добавил продолжающий быть уверенным в том, что Струге – судья, Ясень. – Так что рыло свое куда попало не суйте – «расколет», что высморкается.

Те, к кому обратился Тимур, молча встали и вышли из помещения. Это были «спецы» вора по «вычислению» необходимой информации. Воровской мир не отставал от милиции – если у тех есть служба наружного наблюдения, то почему ее не должно быть у воров? Чтобы бить врага, нужно знать его оружие. И уметь им пользоваться.

Часть вторая

Фобия

Глава 9

– Нет, ты мне скажи, Антон, – удивлялся Пащенко, кутаясь в тонкий воротник куртки, – как могло получиться, что ты ввязался в эту бодягу?! Ты же собирался прогуляться, зайти в магазин и вернуться домой?

– Вот и прогулялся. – Струге сидел на трибуне рядом с другом и рассеянно наблюдал за последним матчем второй лиги в этом сезоне.

– Я только одного понять не могу, – продолжал прокурор. – Если сумка, как ты говоришь, была за спиной у одного из жульманов и ты ее потом в глаза не видел, то почему сейчас Пастор пытается тебя «трясти»?

– Не пытается, а «трясет»! – усмехнулся Струге.

– Ну, это мы еще посмотрим, кто кого трясти будет, – без злобы пообещал Пащенко. – Так что насчет сумки?

Антон помолчал, глядя, как в ворота «рыбхоза» («Океана») вкатывается второй мяч. Мужики, сидящие, как кусты в поле – по два-три человека на всей трибуне, громко выругались в адрес тренера, защиты, вратаря и судьи, запутав таким образом весь ход разбора ситуации. После этого дружно полезли под скамейки за пивом и водкой. На улице было холодно – раз, трибуна – это тот же гараж – два.

– Если избрать тот вариант, что я ее не брал, а это подтвердит любой находившийся рядом со мной в тот момент и до минуты моего отправления домой, то сумку мог взять только кто-то из посторонних, кто воспользовался сумятицей, или... Или – спецы Земцова, Вадим. В последнее я верю слабо, так как все были на виду друг у друга.

– Но сумку можно спрятать, а потом за ней вернуться, – возразил Пащенко.

– Так-то оно так, – поморщился судья. – Только где ты ее там спрячешь? Тем более что я еще не успел как следует очухаться, а Земцов со своей бригадой прочесали уже весь жилой массив. – Поняв, что перебрал, Антон добавил: – Ну, не массив, а гектар местности – точно. Знаешь, что самое хреновое? То, что я вырубился. Если бы Пастор не врезал мне с такой силой, я бы их задержал до прибытия СОБРа. И тогда бы все было тик-так. И сумка не потерялась бы, и Пастор мне не звонил.

– Или тебя пристрелили бы. Прямо там, у машины. Пастору что было терять? Нечего. Его за общак свои же за ноздри подвесят! Что на киче его замочат, что на воле – какая ему разница? А, пристрелив тебя, у него появился бы шанс уйти. Так что радуйся, что все закончилось так, как закончилось. Это тебе не старые «законники», которые на кражу ходили с одной отмычкой в кармане и оружие презирали. Сейчас у каждого вора с собой «волына».

– Да знаю я! – прервал монолог Пащенко Струге. – Все я знаю. Только легче от этого мне не становится.

– Слушай... – Прокурор вдруг задумался. – У меня случай был. Парнишка квартиру одну «обнес» и так же, леском, через железнодорожные пути шел на соседнюю улицу. Сумку нес, а там – «рыжья» граммов четыреста, да денег – четыреста тысяч рублей. Знал, что и где лежит, поэтому быстро взял и ушел, несмотря на то что хата на сигнализации стояла. Тут, естественно, шухер, патрули лесок обложили и давай его прочесывать. Парень смотрит – дальше идти некуда. Что он делает? Берет сумку и швыряет вверх. Та виснет над землей, метрах в трех, а его задерживают. Пытали, пытали его – бесполезно. Весь лес прочесали – сумки нет. На всякий случай в райотдел привезли и «приземлили» до утра. А утром, когда рассвело, дед какой-то пошел с псиной гулять, смотрит – сумка на дереве висит. Дед старой закалки – партиец, взял да сообщил «куда следует». «Куда следует» приехали, сумку сняли, а в ней – предмет кражи. Парень покололся.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – равнодушно спросил Антон. – Что теперь гадать?

– А то, что место это ты не осматривал сам, поэтому и выводы никакие делать не можешь. А ну-ка, вставай! – Пащенко допил бутылку «футбольного» пива и поставил ее под скамейку – навар уборщице. – Поехали.

– Куда? – усмехнулся Антон. – Там уже тысячи людей прошли.

– Нам место нужно осмотреть, а не след взять. Пошли!

Под крики радости, подогретые спиртным – «Океан» сократил разрыв в счете, – друзья покинули трибуну. Выйдя на остановку, они простояли там около пяти минут, потом махнули рукой и пошли пешком, благо до муниципального банка было не более километра, а если дворами – то и того менее.

Сом, когда его «брал» на даче РУБОП, с пеной у рта орал, обращаясь непосредственно к Земцову:

– У тебя, считай, кишки уже выпущены, понял?! Сука, ты куда рыло свое засунул?! Ты покойник, понял?!

– Да понял я, понял, – спокойно отвечал Земцов, глядя на пачки долларов на столе и автоматы, которые выносили из подвала и раскладывали рядами на полу люди в масках. – Откуда на вашей даче столько валюты, оружия и наркотиков?

– Понятия не имею!!! Наркотики – мои! Себе купил, сам и «мажусь», а оружие не мое! Вы подкинули!

– Мы что-нибудь подкидывали, товарищи понятые? – обратился к двоим пожилым мужчинам Земцов.

– Нет, – ответили они почти в унисон, а один из них уточнил: – Это оружие было при нас обнаружено в подвале.

– Да какие они понятые?! – взвился Сом. – Это же мусора! Соседи по даче!

– Не мусора, а пенсионеры МВД, – поправил Земцов. – Вообще-то тебя никто не заставлял дачу покупать в элитном месте, в вотчине бывшего обкома партии. Соседей можно было выбрать и попроще – заводских, например, за тридцать километров отсюда.

– Да срал я на вашу партию! – продолжал «пениться» Сом, который даже под действием героина понимал весь ужас сложившейся ситуации. – Не знаю никаких автоматов!

– А валюта? – спросил Земцов. – Откуда у вас эти восемьсот тысяч долларов?

– Мои!!! Всю жизнь копил! Грабеж «молотите», гражданин начальник! Честные люди вам не нравятся, которые своим трудом и здоровьем деньги зарабатывают!

– Это ты-то – труженик? – рассмеялся Земцов. – И где же ты трудился все это время?

– Все! Хер в дышло! Без адвоката ко мне не суйся! – Сома колотила мелкая дрожь, с губы стекала неконтролируемая струйка слюны. Бандит был еще недостаточно законченным наркоманом, чтобы «висеть» – тупо смотреть перед собой из-под полуопущенных век, находясь в состоянии овоща, но вполне достаточным для того, чтобы героин активизировал его бешенство.

Сидя в камере РУБОПа, перед отправкой в ИВС, а впоследствии – в СИЗО, Сом прекрасно отдавал себе отчет в том, что с ним может произойти через день-другой, когда на воле воры вынесут ему свой приговор. Общак доверяют самому ответственному, самому морально устойчивому человеку. Когда этот человек принимает на свое хранение общак – казну воровского сообщества, то на него ложится непомерный груз ответственности, который будет давить его своей тяжестью до конца дней. «Отдать» общак ментам – это все равно что сунуть голову под летящий нож гильотины. Сунуть – успеешь, а вытащить – уже нет. Ни при каких обстоятельствах. После того, как его доставили в СИЗО, ему был устроен соответствующий прием, который предназначен лишь авторитетным преступникам. В камере сразу появились наркотики, дефицитные продукты, элитные сигареты. Все это было доставлено из общака тюрьмы. Тюремный общак предназначался для подогрева авторитетов, находящихся в неволе здесь, в СИЗО, а также следующих этапом через данный централ. Здесь хранилось все, что может желать человек, находящийся в заключении, и даже более того. Передачи осуществлялись через работников СИЗО. За небольшую взятку можно в любую камеру передать все самое необходимое. Тюремная администрация лишь делает вид, что предпринимает усилия для поиска и ликвидации общака. Делает вид, потому что не имеет права смиряться с тем, чтобы законы в тюрьме диктовали заключенные. «Хозяин» тюрьмы, ее начальник, всегда изобличит смотрящего за общаком. Но он никогда не пойдет на то, чтобы опустошить камеру, где хранятся мешки с драгоценными для арестованных сигаретами, чаем, шоколадом, печеньем, деньгами и прочим. Если это произойдет, то бунт в тюрьме, вплоть до восстания и захвата заложников, – обеспечен. А зачем это нужно начальнику тюрьмы? Начальник тюрьмы, большую часть сознательной жизни проведя вместе с заключенными в местах лишения свободы, вынужден принимать их законы, диктуя свои. Именно на согласии сторон, а не на диктате и беспределе строятся спокойные отношения заключенных и охраны. Малейшая промашка может означать крах карьеры, пенсии и уважения. Пенсию тюремщику испокон веков ковали заключенные. И никогда ни один из них ни на минуту не забудет, что они здесь – на срок, а он – на всю жизнь...

В СИЗО Сом отказался от наркотиков. Все-таки было в нем что-то, что могло вызвать уважение. Трое суток он потел, «ломался», стонал и кряхтел. Мучила жестокая бессонница, уходили силы. К тому же каждые два часа его дергали из камеры – сначала в РУБОП, потом – в ИВС. В его состоянии Сому было трудно жить даже в согласии с самим собой, а вместо покоя и возможности «переболеть» его долбили вопросами об общаке, оружии и наркотиках. Долбили, долбили, долбили... Сначала опера РУБОПа, потом – опера из межрегионального оперативно-розыскного отдела, потом – снова РУБОПа... Это все превращалось в пытку, которую заслужил в полном объеме бандит по кличке Сом – смотрящий за воровским общаком Пастора.

Еще сидя в камере РУБОПа, до прихода «ломки», он услышал сквозь тонкую металлическую дверь, как тихо разговаривал майор, который присутствовал при «штурме» дачи, с одним из оперативников. Сом старательно «вдавливал» в свой воспаленный мозг каждое их слово, чтобы в точности помнить разговор тогда, когда нормализуется его состояние. В ходе «ломки» у Сома часто наблюдались провалы в памяти.

– ...никакой ему информации относительно «наколки». Понял? Все должно выглядеть естественно – «менты пронюхали через свою агентуру об оружии и общаке». Операция подготавливалась три месяца. Понял? Пусть для начала «колется» на «стволы», деваться ему все равно некуда. Доказательная база у нас в порядке. А потом и до общака дойдем.

– Может, чтобы от этого человека «косяк» отвести, кого другого подставить? Скажем, кто-нибудь у него сегодня был да уехал?

Сом понял, что Соха здесь «не при делах».

– А ты располагаешь такой информацией?

– Может, «на шару» прокатит?

– Не нужно – «на шару», понял? Здесь лохов нет. Это тебе не шапочный грабитель. Разговаривай осторожно, не провоцируй...

Сом вспомнил голос второго оперативника, когда его привели в кабинет.

– Присаживайтесь, – разрешил хозяин кабинета, и Сом сразу узнал голос того, кто любил «прокатывать» задержанных «на шару». – Так откуда же появились на вашей даче автоматы Калашникова, гражданин Сомов?

«Из Чечни, откуда...» – подумал Сом, но вслух сказал:

– Делов не знаю. Где адвокат?

Адвокат явно «задерживался». Его появление не входило в планы оперативников. Безусловно, они предоставят защиту Сому, но только не в ближайшие часы. Сом решил этим воспользоваться, чтобы к приезду «своего» адвоката он был побит и его вынуждены были бы отправить на экспертизу. На суде можно будет сказать, что признания выбиты силой, что его избили еще на даче и процесса осмотра он не помнит, так как находился без сознания в болевом шоке.

Оскорбления опера не возымели должного эффекта. Тот сидел, спокойно слушая и про свою мать, и про свои погоны, «раскручивая» Сома на разговор. Можно было, конечно, встать и легонько щелкнуть опера по лбу ладошкой, благо они находились без свидетелей, но тогда Сому была бы обеспечена не поездка на СМЭ, а группа инвалидности, и, судя по всему, не третья. Тогда он плюнул на пол.

– Сомов, вы напоминаете не преступного авторитета, а верблюда, – таковой была реакция опера. – Складывается впечатление, что вы привыкли жить у параши, а не в чистоте, как и положено авторитету.

Это был удар ниже пояса. Опер попался не из чахлых. Это мелкий воровайка или хулиган будет до последнего упираться и креститься, что он не имеет к преступному миру никакого отношения, а авторитетный преступник ни за что не станет этого отрицать. Он так и скажет: «Я – ВОР, мать вашу!» А удар заключался в том, что авторитет на самом деле никогда не станет под себя гадить или находиться в антисанитарных условиях. Даже на зоне авторитета можно отличить от остальных по безупречному внешнему виду. Получилось так, что мент при «понятиях», а он, Сом, лоханулся. Тогда Сом, выигрывая время, «врубил дуру» и сделал вид, что «повис». Это состояние, когда человек находится в состоянии наркотического опьянения, в его наивысшей точке. В этот момент с ним бесполезно разговаривать, так как он не может войти в реальный мир. Он словно в психологической коме.

На этом беседа и закончилась. Сома с закатившимися глазами и прикрытыми веками отвели в камеру, и там он просидел вплоть до отправки в городской ИВС. Все время до водворения в СИЗО в качестве арестованного его допрашивали и «крутили», как могли, опера. Все, что их интересовало, это канал поступления оружия и боеприпасов, местонахождение Пастора и его приближенных и финансовые операции, проведенные преступным сообществом. Если бы Сом дал показания хотя бы по одному из пунктов, Тернов могла бы всколыхнуть волна криминального передела. Неизвестно, на кого смог бы «выйти» Земцов, зацепись он когтем хотя бы за одно конкретное дело. А кто такой Земцов и что он может «по этой жизни», Сому было известно очень хорошо. Выход был один. Признавать наркотики и деньги как личные, от оружия открещиваться, любую связь с Пастором отсекать. Вот и вся политика.

В одном был Сом уверен на все сто процентов – Соха не «сука». Значит, «продал» общак кто-то другой, но опять же – из своих. Сомов терялся в догадках, но первое, что он сделал, когда из СИЗО освобождали одного из арестованных, отправил Пастору «маляву». Сом заставил этого лоха подпороть отворот джинсов и написать своей рукой на изнанке – «Это не Соха. Сука рядом». Джинсы снова были зашиты камерным умельцем, и уже через три часа освобожденный демонстрировал Пастору послание.

Сам Сом оказался на положении смотрящего терновского СИЗО. Он принял эти временные обязанности, и, пока не пришло решение воров о его дальнейшей судьбе, он по-прежнему был в безусловном авторитете. Вместе с тем бандит понимал сейчас положение Пастора и чувствовал перед ним большую вину. Но мысли о собственной судьбе его занимали сейчас гораздо больше. Срок его не пугал. При другом раскладе он, попав в любую из колоний, оказывался бы на той высоте, с которой уже не слышны звуки бензопил «Дружба», нужда и беспокойство. Но сейчас был другой случай. За «выхлоп» общака корячился не срок от власти, а «перо» от братвы. После решения воров он будет находиться в опасности везде – в камере, в «фильтре», в зоне. Каждый, кто окажется с ним наедине, будет обязан лишить его жизни. Потому что если после «решения» он этого не сделает, ему самому придется туго. Поэтому, едва по тюрьме проносился слух, что «такого-то объявили «гадом», любой, кто выходил из камеры или у кого возникала вероятность встречи с «приговоренным», ломал пополам «мойку» и прятал, рискуя разрезать себе весь рот, одну половину за щеку. И, если судьба столкнет его с «гадом», он будет просто обязан порезать тому все вены. При помощи находящейся рядом братвы. И они будут держать его рот, глуша крики, пока он не потеряет сознание и не истечет кровью. Лишь после этого будет вызвана охрана. Самоубийство, блин. Уносите.

Суровы воровские законы, но никто и никогда не толкает человека в это звериное общество. Он сам волен выбирать – по каким законам жить и пред каким богом преклонять колени.

Не об этом ли сейчас, впервые в жизни, думал Сом, разглядывая потолок камеры? Потолок был сер и беспристрастен, как надгробная плита. Он был расколот тысячами трещин, которые больше походили на морщины. Морщины того, кто оставил на нем эту глубокую, десятки раз закрашенную известкой надпись – «22.04.60 г. Жорж». Кто он, этот Жорж, побывавший здесь сорок лет назад, и где сейчас? Наверняка под могильной плитой, серой и беспристрастной, как этот потолок.

– Вот здесь и было дело. – Струге, как агроном, показал рукой на участок земли перед собой. – Вон там, за забором, стоял джип. С этой стороны стены прятался я, а с другой – Пастор со своим балбесом-растеряхой. Как видишь, участок открытый. Спрятать здесь что-то крупное, наподобие сумки, просто невозможно. Это когда рядом с банком стоишь – не видно, кто прячется за стеной. А когда находишься рядом, обе стороны очень хорошо просматриваются.

– А стычка где была? – угрюмо спросил Пащенко.

– На том месте, где ты стоишь. Когда я рукой достал первого, он отлетел к машине и врезался в нее, как таран. Сумка была у него под мышкой. А после я получил удар в голову и рухнул на спину. Все.

Прокурор, цепляя носком ботинка и откидывая в сторону веточки, стал прохаживаться по кругу.

– Интересно... Я не понимаю – сумка улетела на юг, что ли?!

– Возможно. – Антон достал сигарету и на ветру прикурил. – Если она и повисла на дереве, по твоей версии, то сейчас кто-то уже укладывает вещи для поездки на Таити. Навсегда.

Присев на корточки, он поднял крышку от водочной бутылки. Некоторое время он рассматривал ее, словно не догадывался о ее предназначении, потом отбросил в сторону и выпрямился. Крышка, повертевшись на ветру, упала и звякнула. Антон обернулся. Крышка лежала на крышке канализационного люка. Скорее из интереса, чем по какой-то другой причине, Струге подошел к колодцу и снова присел.

– Что ты там рыщешь, как следопыт? – бросил ему Пащенко.

– Колодец, Вадик... – Антон всматривался в пазы творила.

– Ну, колодец. И что?

– Его недавно открывали. Я и не догадывался, что здесь есть колодец.

– Еще бы! – усмехнулся прокурор. – Ты лица злодеев-то рассмотреть в темноте не смог, а колодец бы увидел!

Антон осмотрелся, нашел на земле большой ржавый гвоздь и повернулся к другу:

– Помоги.

– Да брось ты ерундой заниматься! – поморщился Вадим. – Поехали к Земцову! Еще не хватало, чтобы бандюки над судьей изгалялись! Сейчас весь город перетряхнем, чтобы неповадно было. Все законные основания имеются.

– Помоги, говорю!

Вдвоем они оторвали тяжелую чугунную крышку, и Струге посмотрел вниз.

– Что-нибудь видишь? – раздался над ним голос Пащенко.

Вместо ответа Антон подтянул на коленях брюки и спустился вниз. На спаренных трубах лежали две пустые бутылки из-под пива. Подняв одну из них, он убедился в том, что срок годности содержимого истекает через три дня. Щелкнув зажигалкой, он всмотрелся вниз. На гнилом и покрывшемся склизким налетом выступе лежал, насквозь пропитанный водой, матерчатый клочок. Прихватив трофеи, Антон вылез наружу. После душного и влажного колодца сразу стало холодно.

– Что это? – спросил Пащенко.

– Это пустая бутылка. Вторая – такая же.

– Я не дурак. Я вижу, что это пустая бутылка. Пиво «Толстяк». Хорошее пиво. Спрашивая «что это?», я имел в виду – на фига ты ее мне показываешь?

– Пиво пили недавно. Срок годности еще не истек. Сантехники такое пиво пить не станут. Не по карману. Они довольствуются в лучшем случае «Жигулевским». Значит, кто-то недавно сидел в этом колодце. А это что? – Струге разжал ладонь, и прокурор увидел обрывок ткани, похожей на кусок пояса.

– Ремень, – непонимающе ответил Пащенко. – Это не адрес, где находится сумка, и не пачка долларов из общака Пастора. Это кусок ремня, Струге.

– Это кусок ремня от сумки, – улыбнулся Антон, поднося обрывок к лицу друга. Тот старательно отворачивался. – Видишь, с одной стороны – грубый обрыв? Так ремень отрывается от кольца с карабином. А здесь? Здесь он аккуратно отрезан, словно ножом. Так сделает всякий, кто захочет починить ремень на сумке – отрежет место обрыва, чтобы присобачить конец петлей за карабин.

– И какой вывод из сказанного ты можешь сделать? – спросил Пащенко.

– Пока не знаю. Ладно, пойдем пройдемся. Что-то мне не хочется сегодня возвращаться на улицу Гоголя...

– Ночуй у меня, – обрадовался друг. – Сегодня «Локомотив» играет.

– Нет, Вадим, спасибо. Завтра процесс сложный, нужно подготовиться.

– По Артемову, что ли? – усмехнулся прокурор.

Антон с нескрываемым удивлением посмотрел на Пащенко.

– А ты откуда знаешь?

– Да вызванивали меня уже из твоего района... – Вадим бросил перед собой докуренную почти до фильтра сигарету и на ходу наступил на нее подошвой. – Помоги, мол, зачем парню жизнь калечить. Поговори с кем нужно – в долгу не останемся...

– Лихо. – Антон давно не удивлялся подобным «играм» за своей спиной, но то, что на этот раз это коснулось его властного друга, было неожиданностью. – И с кем, интересно, ты должен был «поговорить»?

– С тобой, – просто ответил прокурор.

– А чего же не «разговариваешь»?

– Понт корявый! – рассмеялся Пащенко. – И потом, Антоша, вор должен сидеть в тюрьме. Так-то! А какие деньжищи предлагают! С ума можно сойти, честное слово. Нам с тобой такие и не снились.

– А если не секрет, Вадим, кто на тебя выходил? Кто так хорошо осведомлен о наших с тобой отношениях? И почему он решил, что ты мне об этом не расскажешь, во-первых, и ты сможешь меня убедить, во-вторых?

– Какие уж тут секреты... – Пащенко поморщился. – Вихорев звонил. У меня такое впечатление, что этот деятель либо псих, либо меня «пробивал». Какой дурак будет «просить» по телефону?

– Вихорев... – Антон был готов услышать любую фамилию, но только не эту. Вихорев занимал должность начальника Судебного департамента при Верховном суде по Терновской области. Интерес данного должностного лица наводил Струге на неприятные догадки. Но Пащенко Антон все же успокоил – он довольно хорошо знал Вихорева. – Вадим, Вихорев мог позволить себе подобные вещи. Некоторые люди со временем теряют чувство реальности. Приобретается чувство вседозволенности. Та неосторожность, которая тебе кажется подозрительной, на самом деле является приобретенной манерой общения.

Пащенко вздохнул. По всему было видно, что прокурора такое объяснение не удовлетворило.

– Ну, что? Ей – налево, мне – направо?..

– Ну, и – до свидания... – подыграл Антон и протянул другу руку.

«Дело Артемова».

Это дело стало уже притчей во языцех. Оно должно было уже давно рассматриваться в областном суде. Мешал один фактор. Милиционер выжил. В сентябре 2000 года отделом по борьбе с незаконным оборотом наркотиков после полугодичной оперативной разработки был задержан один из известных наркодилеров города Борис Артемов. Это был один из тех, за поимку которого многие опера из отдела по борьбе с наркобизнесом готовы положить свою карьеру. Белая смерть, вносимая им в город, была невидима, но ощущалась на каждом шагу. Милицейские сводки, сообщения из больниц с упрямостью констатировали тот факт, что все больше и больше бестолковых представителей терновской молодежи кончают свою жизнь в обнимку со шприцем. Овердоза. Вот последняя точка в долгом пути героина из южных краев через Борю Артемова в город. Ононовцы прекрасно понимали: можно задержать тысячу мелких торговцев, можно сотнями задерживать «молодняк» с дозой на кармане, но этот процесс можно остановить лишь в одном случае. В случае официальных доказательств и разоблачения подонка по фамилии Артемов и по кличке Тема. Полгода Андрей Волчков, старший опер ОНОНа, искал пути-выходы к торговцу. Он перестал жить в семье, нормально питаться. Волчков уже позабыл, когда последний раз брился. Он измучил своими версиями подчиненных, заставляя ночевать их вместе с собой в кабинете. Особняк Артемова «пасли», как дачу в Горках-9. Опера спали и ели в машинах. И Андрей добился своего. Под прицелом двух видеокамер он задержал Артемова в момент передачи ему очередной партии героина в пять килограммов. Об этом дне мечтает любой опер. Не важно, сколько он до этого проработал в органах – год или двадцать. После этого можно смело сказать, что ты, как опер и как Человек, состоялся.

Следствие заняло одну неделю. Не потому, что следователь был умницей. Просто коллега Струге, судья по фамилии Поборников, по ходатайству адвокатов Артемова изменил последнему меру пресечения с содержания под стражей на подписку о невыезде. До суда. Больше Артемова уже никто и никогда не видел. Ни на следствии, ни потом. О суде уже и говорить не приходилось. Но, если ориентироваться по сводкам и сообщениям из больницы, далеко он не уехал и дело его живет. Когда в этот же день Волчкову «стуканули» из суда знакомые приставы, что Артемов «под подпиской», он сначала рассмеялся – смешно сказали! А когда понял, что с ним никто шутить не собирается, перепроверил...

Этот тридцатипятилетний мужик, не раз бывавший под наркоманскими ножами и «стволами», заперся у себя в кабинете, пил из горла дешевую водку, предназначенную для осведомителей, и горько плакал. Он рыдал, как ребенок, проклиная все, чем занимался до этого момента. Через четыре часа он вышел из своего кабинета, зашел к начальнику и положил ему на стол рапорт об увольнении. Сверху он вывалил пистолет, удостоверение и ключи от сейфа. Долго смотрел в глаза своему начальнику, после чего промолвил:

– А пошло это все на х...

И ушел домой.

В одиннадцать вечера в отдел позвонила сходящая с ума жена Волчкова и сообщила, что видит в окно лежащего у подъезда мужа. Тот пошел выносить мусор и не вернулся. Причину такой задержки она и видит сейчас в окне.

Но Волчков и здесь подсуропил Артемову. Получив в грудь две пули, он выжил. Выжил, наверное, лишь для того, чтобы назвать имя Артемова. Антон хорошо помнил, как были подняты на ноги все опера города. Но оказалось это пустыми хлопотами. Проколовшись раз, прокалываться вторично осторожный наркоделец не собирался. Волчков уже встал на ноги с больничной койки, когда Артемова, совершенно случайно, планово проверяя один из адресов, задержал участковый уполномоченный. Простой молодой парень, младший лейтенант, для которого оперативная работа – урман дремучий. На удивление всем, Артемов оказался не из тех, кто может умело бодаться с опытными сыскарями. Те раскололи негодяя за два часа. И вытянули все, что можно вытянуть из наркодилера. А опера по линии «тяжких»... Ох, как они умеют тянуть... И за наркоту, и за стрельбу по коллеге, и за жисть босяцкую в городе Тернове...

Все бы ничего, да рука теперь у Андрея Волчкова не движется. В локте ее пулей Артемов перебил. И курить бывший сыщик бросил. Из-за второй пули половину левого легкого вырезали. А так все нормально. Живет. Но уже никогда не будет носить оружие и удостоверение опера. Так распорядилась судьба. Физических калек на службе в органах внутренних дел не оставляют. Предложили бумажки в кадрах перекладывать. Да только посерел Андрей лицом и ушел от начальника ГУВД.

Закончилось следствие, передали дело в суд. И отписал Заруцкий его не кому-то, а Струге. А тот воспринял это как эпизод работы. Служебный момент. Потому что знал – поступит по закону. Учтет все доказательства, оценит их и здраво рассудит. И если следователь, ведший дело, окажется натуральным уродом, то судья может Артемова и оправдать. Если не будет никаких доказательств, то так и будет. С героином все понятно. Тут срок у Темы уже есть. И немалый. Но с ментом-то как быть? Будут заседания, будет и пища, решил Струге. Но все-таки не выдержал. Уж слишком широкий штат осведомителей в свое время был у следователя прокуратуры Струге...

Зашел он к Поборникову в тот момент, когда он был один. Наклонился над столом и прошептал. Прошептал так тихо, что сам себя едва слышал:

– Что же ты, сука, делаешь?

– Ты о чем, Антон Павлович?! – вскипел Поборников, бывший юрист мясокомбината.

– О тех десяти тысячах долларов, что тебе за Артемова передали. Что же ты делаешь, судья?..

И вот сейчас – Пащенко. Знают, через кого обратиться. Но в отличие от них Вадим знает, что сейчас лучше ему рассказать правду, нежели Струге узнает об этом потом. А в том, что Струге узнает, прокурор не сомневался. Может, это и называется дружбой?

Подходя к дому, Антон передернул плечами. Он и сам уже стал путаться в понятиях. Дружба, игра, закон... Все перемешано, как навоз с соломой, которым обмазывают стены загона. Маленького крепкого помещения с едва видимыми оконцами, где держат скот. Чтобы не разбежался. Интересно, что на самом деле есть закон? Уверенность в том, что скот нужно держать в стойле, или закон – это тот самый, перемешанный с соломой, навоз?

Странно, что задуматься об этом пришлось лишь сейчас...

«Фольксвагена» перед подъездом Антона не было, зато у соседнего, словно фиговый листок на причинном месте, сиял перламутровой зеленью «BMW» пятой серии.

«Смена караула, – решил Антон, – вот и верь после этого слову вора».

Он почувствовал, как внутри его начинает закипать гнев. Они, эти засранцы, что, совсем нюх потеряли?! Или не понимают, с кем в игрушки играют?! Струге, зная свой характер и ведя с ним бесполезную затяжную войну, был уверен в том, что если не успокоится сейчас, то не успокоится вовсе. Пройдя мимо иномарки, он спокойно вошел в подъезд и, поднимаясь пешком по лестнице, осаживал себя бессмысленными фразами: «Спокойно, не нужно ни на что обращать внимания», «не стоит опускаться до криминальных разборок» и что-то еще. Не дойдя до своего этажа двух пролетов, он почувствовал, что взорвался и вместе с осколками его спокойствия улетают куда-то вдаль трезвый расчет и судейская степенность.

«Меня что, совсем ни за кого не считают?! Обалдели, жулики-разбойники?! А если я играть начну?»

Спохватившись, вспомнив, кто он есть такой, он тут же отогнал от себя мысли, которые мог позволить себе шесть лет назад. Вставил ключ в замочную скважину, открыл дверь и с силой ее захлопнул. Швырнув куртку в шкаф-прихожую, он потянул носом воздух.

Что-то было не так...

Глава 10

Специальный корреспондент «Нью-Джерси таймс» в Тернове Майкл Приттман был одним из тех журналистов, которые на завтрак, обед и ужин любят подавать горячее. Такие, как он, любители «шока по-ихнему» делятся на две категории. Первые фотографируют из засад, сквозь зашторенные окна, оргазм суперзвезд, выдавая его впоследствии на передовицах своего издания за половую несостоятельность, или выступают в роли оракулов-гинекологов, сообщая широкому кругу читателей о чьей-то беременности. Как правило, героини подобных статей именно из них узнают, что им следует ждать ребенка.

Майкл Приттман относился ко второй категории. Он и его коллеги вели беспощадно-просветительную борьбу с безграмотностью граждан США и Тернова относительно криминогенной обстановки в городе и России в целом. Умение в банальном бытовом убийстве видеть руку «русской Никиты«, а в краже бутылки кагора из супермаркета – «звено загадочной цепи хищений, прокатившейся по тихому, забытому богом городу Тернову» часто оборачивалось для Майкла судебными заседаниями. Россия – это не Америка. В этой «забытой богом стране» шокировать можно только тинейджера новым сортом «Дью». А остальной народ в шоке прибывает уже последние десять лет – как минимум. За фуфло здесь могут просто от нечего делать морду набить и деньги отобрать. Так уже не раз случалось с Приттманом.

После последнего отнятия двухсот двадцати долларов США он прибежал в первый попавшийся райотдел милиции и, показывая рукой на дверь, закричал дежурному: «Он там! Он там!» Дежурный по райотделу вяло потягивал американский «Бонд» российского производства и смотрел сквозь поцарапанное оргстекло на Приттмана. Майкл призывал службу «911» к действию до тех пор, пока к нему не подошел сержант и не рявкнул:

– Че орешь, чурка раздолбанный?!

– Господин капитан! – «Чурка» кинулся к дежурному. – У меня есть отобрать деньги на улице! Двести доллар!

– Я не понял. – Дежурный повернулся к помощнику-сержанту. – У него есть двести долларов или их нужно у кого-то отобрать на улице?

– Иди сюда, нерусь! – приказал сержант. – Говори, что стряслось?

Приттман ожидал, что сейчас будут подняты на ноги все патрули, привлечены все детективы, кто не был еще внедрен в мафию, и оцеплен весь район. Так, во всяком случае, было бы в Нью-Джерси. Вместо этого сорокапятилетний капитан вздохнул, вытянул из ящика стола какой-то бланк и вооружился шариковой ручкой, перемотанной изоляционной лентой. Приттман не понимал, как можно заполнять бланк заявления о грабеже, если преступники сидят на лавке в ста метрах от райотдела. В перерывах между ответами на вопросы Майкл призывал стражей порядка к благоразумию и действиям, однако, пока не был заполнен протокол и у журналиста не отобрали объяснение, капитан сидел, а сержант смотрел по телевизору «Бэтмен возвращается». Подписывая протокол, Майкл, уже смирившийся с тем, что двести двадцать долларов безвозвратно потеряны, пробегал глазами написанное и по ходу чтения придумывал разгромную статью о деградированной российской милиции.

– Тут неверно записано! – ткнул он пальцем в текст. – Тут записано – «Они мне сказали: «Отдай деньги!»

– Ну, – непонятно для Приттмана произнес капитан.

– Уот – «ну»?! Они не говорить этого!

– А что они говорить? – осведомился капитан.

– Они вообще ничего не говорить! Они окружиль меня в тесный кольцо! Я отдал им деньги и часы!

– Я не понял, – поморщился капитан. – Они у вас ничего не требовали, а вы им отдали деньги и личные вещи?

– Они хотел убить меня! – Майкл даже покраснел от тупости капитана. – Они меня убить!

– Они это обещали? – Дежурный с двадцатилетним милицейским стажем действовал в рамках ныне действующего российского уголовного законодательства.

– Я догадаться это!

Может, в Америке это и квалифицируется как «грабеж», но в России, если тебя, ни слова не говоря, просто остановили, а ты в благодарность за это отдаешь ценности – это вообще никак не квалифицируется. Капитан вздохнул и, не желая напрягать возрождающиеся в последнее время российско-американские отношения, потянулся к радиостанции.

Через десять минут патруль ввел в дежурное помещение четверых молодцев, и Приттман, радостно тыча во всех четверых, уверял капитана: «Он! Он!»

– Больной какой-то, – буркнул, выкладывая на стол дежурного доллары и часы, восемнадцатилетний парубок. – Мы к нему подошли закурить попросить, а он часы сорвал с руки, баксы вытащил, отдал и убежал. Хотели вернуть – не догнали. Бегает, падла, как олень...

Еще бы. Майкл Приттман был первым в колледже на дистанции четыреста метров.

С тех пор Майкл был более осторожен как с уличной шпаной, так и с милицией. По его мнению, ни от одних, ни от других толку не было. А после суда, на который его вызвали в качестве ответчика за клевету, «выразившуюся в публикации недостоверных данных на страницах местного издания», Майкл насупился еще и на судебную власть. Судебный процесс вел некто Струге, который задавал каверзные вопросы, а в промежутках между этим сидел, как истукан, даже не глядя на выступающих. Майкл пытался уловить хотя бы одно движение судьи, за которое можно было зацепиться и потом обвинить суд в предвзятости к иностранным гражданам и коррумпированности. Но закончилось тем, что даже его, Приттмана, адвокат в конце процесса сдулся, как шарик, и вынужден был признать, что они не правы. Самое обидно для Майкла было то, что ему самому это было известно с самого начала. Пришлось выплатить две тысячи долларов за моральный ущерб и четыреста рублей госпошлины. У Приттмана был свой счет в России, и он им воспользовался. Если бы пришлось платить «Нью-Джерси», то следующая бессрочная командировка Приттмана была бы в Ирак.

Майкл затаил обиду, выжидая момент. Он чуть не подпрыгнул от радости, когда услышал по местным «Новостям», что правоохранительные органы сумели задержать крупного преступного авторитета вместе с «кассой». На следующий день он встретился с одним из сотрудников милиции и выяснил, что в этом деле свидетелем проходит некто Струге. Это русскому человеку трудно запомнить такую фамилию, а американцу – раз плюнуть. Эту фамилию он хорошо помнил не только из-за ее нерусскоязычного происхождения. Майкл Приттман каждой клеткой своего организма почувствовал, что вскоре в Нью-Джерси получат сенсационный материал. Статья будет называться – «Судейская джига вокруг воровского общака». Да, это будет в самый раз. Обещанный огромный гонорар от Мэла Боско – главного редактора и, как следствие, поездка с Салли во Флориду ему уже обеспечены.

Что-то было не так.

Антон еще раз потянул носом воздух. Едва заметно, но все же чувствовался запах, который трудно спутать с чем-либо еще. В комнате витал аромат сигариллы. Антон знал этот запах. Пащенко иногда любил побаловаться этими тоненькими сигарами с пластмассовым мундштуком. Они продавались в узких жестяных портсигарах. И Струге готов был поклясться, что в его квартире побывал прокурор, если бы не расстался с ним десять минут назад.

Дверь в комнату была прикрыта – так он ее оставил, уходя из дома. Антон напрягся. Присутствие чужих ощущалось настолько явственно, что казалось – толкни он дверь, и пред его взором предстанут все, кто здесь побывал. Антон в ожидании этого так и сделал. В квартире никого не было. Зато саму комнату невозможно было узнать. Такой «порядок» может навести только артиллерийский снаряд. Все вещи были выброшены из шкафа и «стенки», и, если судить по их внешнему виду, по ним довольно длительное время ходили в обуви. Диван разрезан, и из него торчали клочки поролона. Такие же клочки валялись по всей комнате. Линолеум был оторван от уголка и задран. Поскольку его в целом состоянии было задирать проблематично, «колорлон» разрезали на полосы. От увиденного Антон оцепенел.

Кражу можно было смело исключать. Все ценные вещи, включая золотой перстень с черным камнем, который ему подарила перед самой смертью мать и который он не надевал вот уже шесть лет, валялись среди вещей. Кто-то искал тайник. Если отталкиваться выводами от событий последних дней, искали тайник с восемьюстами тысячами американских долларов.

Антон откинул ногой валявшийся перед растерзанным диваном свой кожаный пиджак, сел, от чего заныли вывернутые из привычных мест пружины, и закурил.

Вот тебе и неприкосновенность, и независимость судьи, о которой так четко и ясно говорится в Законе о статусе судей! От кого неприкосновенность?! От милиционеров?! Конечно! Если задержат на дороге за превышение скорости – не имеют права задерживать и досматривать автомобиль! Еще что? Не имеют права задерживать и арестовывать за совершенные правонарушения и преступления! Только с санкции Генерального прокурора!

«А на кой черт мне эта неприкосновенность, гарантирующая защиту от правоохранительных органов?! Зачем она мне нужна, если я – СУДЬЯ?! Зачем мне нужна неприкосновенность от милиции, если каждая сука, желающая покопаться в моем чистом и грязном белье, может сделать это совершенно беспрепятственно?! Какая моя независимость?! В чем она может заключаться, если утверждают судей депутаты, которые частенько судятся этими же самыми судьями за попрание чужих интересов?! Как я могу быть независим, объективно рассматривая в суде дело одного из них, если знаю, что через год или два он будет в составе их Совета меня утверждать?! А кто сейчас депутаты?! Половина из них – бутлеггеры, бывшие пивники, прорабы да спортсмены! Мать твою, вот и весь депутатский корпус!..»

Ситуация перехлестнула нормы дозволенного, как перелившийся из чашки чай. Струге сидел на изувеченном диване собственной искалеченной квартиры, прекрасно осознавая тот факт, что его обгадили с головы до ног. Не Антона Струге, а – федерального судью Антона Павловича Струге. Об него, шутя и совершенно безбоязненно, вытерли ноги. Не найдя общака, сегодняшние гости запросто могут встретить его на улице, набить морду и дать напоследок пинка под зад. Послезавтра его просто увезут в какой-нибудь подвал, посадят на цепь и будут волтузить, как собаку, периодически выспрашивая местонахождение денег.

Что, может, попросить у ФСБ защиты? Но это не Голливуд. У дверей твоей квартиры, Антон, никто сидеть не будет. Сделать официальное заявление? А где у тебя доказательства причастности конкретных лиц?

– Кстати, о конкретных лицах... – Антон встал с дивана и направился к телевизионной тумбе. – Раскурочили или нет?..

Нет, маленький экран видеодомофона был цел, а значит, цела была и кассета с видеозаписью. Распахнув тумбу, незваные гости увидели просто маленький телевизор, который интереса для них представлять не мог. Если бы они знали, что это за маленький телевизор...

Он был соединен с «глазком» камеры над входной дверью и одновременно – с видеомагнитофоном, стоящим на тумбе. Обычный видеомагнитофон. Снаружи. Изнутри – нет. Он срабатывал на запись всякий раз, когда в дверь раздавался звонок. Запись шла десять секунд, после чего он автоматически отключался. Подарок Пащенко в день утверждения Антона на неограниченный срок. После той самой, «бутлеггеро-спортивной» сессии народных избранников.

Струге нажал на кнопку перемотки и воспроизведения. Первым высветилось лицо соседа напротив – наверное, приходил извиняться за свою непутевую дочь Светку или получить консультацию. Работал он юристом в автопарке, и дел у него было невпроворот. Антон уже сотню раз объяснял незадачливому юристу, что он не имеет права давать консультации любого характера, если они носят юридический характер, но сосед, казалось, этого не понимал или считал, что Струге прикалывается – как это соседу можно отказать? Тогда Антон шел на хитрость – советовал соседу как следует ознакомиться с той или иной статьей Гражданского кодекса. Этого хватало, и сосед с благодарностью приглашал Антона на пиво. Тот с не меньшей благодарностью отказывался.

А вот, очевидно, те, кто патологически ненавидит домашний уют и порядок в квартирах. На экране монитора, который квартирные изуверы приняли за сломанный, а потому – стоящий в тумбе телевизор, высветились три физиономии, глаза на которых тупо смотрели в обшивку двери. Стоящий первым еще раз нажал на звонок. Запись начала новый отсчет. Тот же взгляд, не подозревающий о наличии видеоглазка.

«– ...Никого нет. Значит, он один был в квартире».

Антону оставалось только подивиться проницательности гостей.

«– ...Открывай, Филателист...»

Конец записи.

Выводы из увиденного и услышанного? Первый. Вандалов было как минимум трое, и их лица пригодны для последующего опознания и идентификации. Второй. Один из них имеет кличку Филателист. Не так уж часто встречающаяся в преступной среде кличка.

Антон вынул кассету, вставил в магнитофон другую, сел на диван и стал ладонями растирать лицо. То, что произошло за истекшие сутки, разломало весь остов им же выстроенного привычного образа жизни. В его судьбу вмешались другие. Вмешались дерзко, грубо, не задумываясь о последствиях и не боясь ничего. Это были те, для кого совершенно не существует никаких норм морали и нравственности, чувства самосохранения и признания устоев общества, в котором они существуют. О ком идет речь? Кто попадает под такое определение? Антон вынужден был признать, что он сейчас размышляет о животных.

В эти мгновения в нем еще жил человек, отправляющий правосудие, совершенно беспристрастный и бесчувственный...

Только Закон, и ничего больше...

Но ему предложен сейчас другой вариант сосуществования. Тот, по которому живут те, кому чужды нормы морали, чувство самосохранения и кто не признает никаких законов, кроме ими же установленных.

Антон дотянулся до телефона. Впервые за все время работы судьей он тревожил в выходной день и секретаря суда, и его председателя.

– Прошу прощения за звонок, Николай Сергеевич, – твердым голосом поприветствовал начальника Струге. – Но без нужды я вас бы не беспокоил. У меня внештатная ситуация. Если вы еще не в курсе...

– В курсе, в курсе, Антон Павлович, – мягко перебил его председатель. – Что же там такое произошло? Надеюсь, ничего серьезного?

– А говорите, что в курсе! – усмехнулся одними губами Антон. – Ничего серьезного – в этом вы правы. Но неделю мне придется поболеть. Я сейчас собираюсь в поликлинику.

– Сотрясения нет? А как же завтрашний процесс по делу Артемова и Саитгалина? Опять откладывать?

– Шесть раз его откладывали не по моей вине. Думаю, что один раз можно отложить и по моей инициативе. Тем более что это связано со здоровьем. И тем более что придется отложить не только этот процесс, а еще несколько. А адвокаты Артемова и Саитгалина будут только рады.

– Надеюсь, вы никуда не собираетесь уезжать в течение этой недели? Если куда-то отправитесь – я должен знать, где вас искать.

– А разве я говорил, что мне нужна неделя?.. Кажется, нет. – Антон был удивлен.

– Но вы ведь не собираетесь отсутствовать дольше?

Острый слух Струге мгновенно уловил ложные нотки в голосе Заруцкого. Что-то неприятное, вязкое и потому пугающее перемешалось в этой простой на первый взгляд фразе: «Я должен знать, где вас искать...»

«А зачем меня искать, если я не потерялся?» – где чувства бессильны, вступает в действие логика. Струге был из тех, кто в минуты сомнений имеет привычку перепроверяться. Срабатывает «автомат» – чувство самосохранения.

– Если меня не будет дома, то я либо в больнице, либо у знакомого психотерапевта. Улица Волжская, дом семь, квартира двадцать четыре. Вы запишите, я сейчас повторю.

Антон произнес последнюю фразу, организовывая «проверку» в «проверке». Называя первый пришедший на ум адрес в Центральном районе, он очень хорошо слышал в телефонной трубке шорох бумаги. А ответ Заруцкого затянулся на ту долю секунды, чтобы Антон понял – председатель стал писать адрес с того момента, как Струге его назвал. Тем не менее Антон услышал:

– Зачем мне записывать? Если будете уезжать – просто позвоните.

– Если я управлюсь со своим недугом быстро, то сразу выйду. В любом случае я буду стремиться к этому.

Разговор окончен. А вместе с ним окончено все, что шесть лет связывало его убеждениями по рукам и ногам, то, что раньше тяготило, а потом выработалось в устойчивую привычку.

Первое, что сделал, поднявшись с дивана, Антон, – разгреб ворох одежды и вытащил из-под него плечики с висящей на них мантией. Когда она находилась в его квартире, она всегда висела, расправленная, на комнатной двери. В пятницу он взял ее, чтобы привести в порядок на следующую неделю – почистить и погладить. Он так и сделал вечером, но сейчас она была растоптана и смята. Антон отнес ее в ванную и повторил пятничное мероприятие. После этого повесил ее не на дверь, а в шкаф. Держа рукой дверцу, он смотрел на нее, словно боясь сделать первый шаг и ошибиться.

Струге с грохотом захлопнул дверцу.

Все!..

И принялся за уборку.

Он развешивал вещи в шкаф, чистил, драил, мыл мебель, пол. Когда с этим было покончено, он собрал в кучу вещи, внешний вид которых можно было восстановить, лишь выстирав, и снес в ванную. Они с трудом поместились в стиральной машине. Корзины для грязного белья Струге не имел.

Свою беспечную спортивную одежду он сменил на джинсы, кроссовки и короткую кожаную куртку. Уже выходя из дома, он вернулся и надел на палец подарок матери – золотой, с вкраплением черного камня, перстень.

Что-то было не так. Что-то перевернулось. Судья Антон Павлович Струге исчез, как мантия за дверцей шкафа.

Глава 11

Пастор был очень удивлен, когда, подъезжая с Сохой к дому судьи, увидел рядом с подъездом «BMW» Мурены. Мурена был человеком Тимура, поэтому такое совпадение совпадением уже не являлось. Свернув в закоулок, откуда было бы удобно наблюдать за событиями у подъезда, они простояли там около получаса. За это время произошли незначительные события: Мурена, знакомый Пастору и Сохе Филателист и еще один боец, которого они не знали, вошли в подъезд судьи, пробыли там около двадцати минут и вышли. Сев в машину, они сразу уехали. Решив не испытывать судьбу, Пастор выждал еще некоторое время и был вознагражден за осторожность. В квартиру вернулся Струге.

– Сейчас судья, наверное, пытается подсчитать убытки от кражи, – высказал предположение молчавший до сих пор Соха.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – спокойно спросил Пастор, прикуривая сигарету. Не дожидаясь ответа «подчиненного», сделал это за него: – В том, что ты всех людей считаешь тупее себя. Я отвечаю – Мурена из хаты не взял и спичечного коробка. Они искали общак. Как видишь, не нашли. Судья он ведь, Соха... Он ведь – судья, мать твою! Умнее тебя, бестолкового, в десять тысяч раз! Он без подсказки поймет, что ничего ценного не взято. Кстати, позвонить ему не мешает. Наш с ним уговор в силе, а приход Мурены никто не предполагал. Эта свинья наверняка всю квартиру на уши поставила...

Пастор набрал номер, но телефон молчал. Ответ появился через мгновение, когда из подъезда вышел Струге.

– Интересно, куда он сейчас двинет? – задумчиво произнес Соха.

– Не знаю... – пробормотал вор, набирая другой номер. – Алло! Мурена? Это Пастор. Давай без лишних базаров через пять минут у рынка пересечемся. Разговор есть. Тимура можешь не извещать – это в твоих интересах. – Некоторое время он слушал, что ему говорят, потом бросил «лады!» и отключил телефон.

Посмотрев на Соху, который ждал возможных объяснений, он усмехнулся:

– Что клюв повесил, орел мой? Все только начинается!

Подъезжая к рынку, Пастор заметил, что Мурена в машине один. Вряд ли он ставил в известность о встрече Тимура и Филателиста. Такие встречи если и происходят, то только с ведома воров, иначе это может запросто назваться «косяком». Скорее всего Мурена высадил свою компанию где-нибудь за углом или у ближайшего кабака. Во время их разговора по телефону он ни разу не произнес имя Пастора вслух, скорее всего боялся, что подельники «стуканут» Тимуру – мол, что это за общие дела могут быть у нашего Мурены с Пастором? Нет, никто не знал об их встрече. Пастор был уверен.

Он поставил машину «бампер в бампер» с «BMW» Мурены. Тот, заметив подъехавшую договаривающуюся сторону, вышел и направился к «MARK-2».

– Открой-ка дверь, Соха.

Тот щелкнул ручкой, и в проеме появилась огромная голова бойца Тимура. Он с недоверием и известной долей опаски глядел внутрь, рассматривая Пастора и Соху.

– Садись, что ты согнулся, как лось на водопое?

Мурена послушно протиснулся внутрь, кряхтя, словно доживая муфасаилов век. При росте в сто девяносто сантиметров он имел вес сто пять килограммов и в недавнем прошлом был неплохим тайским боксером. За два года «службы» у Тимура он подернулся жирком, но навыки вышибать коленями непослушные мозги сохранил даже в такой неспортивной форме.

– Че за базар, Пастор? – поинтересовался он, сгибая голову под крышей «марковника».

– Это кто тебя, бродягу, научил с воров спрашивать? – медленно развернулся к нему Пастор. – Тимур? И для тебя он единственный на территории всея Руси вор? Шконаря здесь нет, чтобы тебя под него загнать... Но у параши ты сегодня однозначно побываешь.

Когда Мурена услышал, как в машине сработал центральный замок и все двери стали на предохранитель, у него похолодели ноги. Едва он шевельнулся, в его левый бок уперся ствол пистолета. Сидящий слева Соха посоветовал:

– Не трекайся.

Мурена молча сидел и наблюдал в окно, как мелькают улицы и машина неумолимо приближается к выезду из города. Он понял, что совершил ошибку, сев на заднее сиденье автомобиля Пастора. Вопрос он задал вовсе не из дерзости, а из желания подчеркнуть свое доброе расположение. Он ни разу не бывал в зоне, ни разу не лежал на тюремных нарах, поэтому о блатной жизни знал лишь из нравоучений Тимура, который не всегда придерживался «закона». Тимур лепил из подчиненных нужных ему людей, а не будущих последователей воровской жизни. В отличие от Пастора каждого из них Тимур мог растоптать тогда, когда ему будет выгодно это сделать. Поэтому и холодел сейчас душой Мурена, глядя, как машина заезжает в лесополосу. Он совершенно не знал, как нужно вести себя в таких ситуациях, и поэтому ему было страшно. Он сидел и икал, чувствуя, как все свободное пространство горла занял комок, похожий на шерстяной клубок. Он не владел ситуацией, сложившейся с общаком, лишь знал о задаче, которую ему предстояло выполнить, – обыскать квартиру судьи на предмет наличия крупной суммы денег.

– Выведи этого чухана на свет божий, Соха, – приказал Пастор, выходя из машины. Расправив на солнце плечи, добавил: – Вон к той яме его, «быка»...

Мурена, увидев полуобвалившийся погреб, почувствовал, как ноги стали ватными. Опустив, как примат, длинные руки, он на полусогнутых ногах добрел до ямы и умоляюще посмотрел на Пастора. После первого вопроса задавать второй было страшно и, как казалось Мурене, бесперспективно. Все равно произойдет то, что должно произойти. Мурене сейчас хотелось только одного – жить. Догадка о том, что он сделал что-то, что шло вразрез с планами вора, пришла сразу. Сейчас оставалось лишь вымолить прощение любой ценой. Мурена был готов рассказать все, что угодно. Позади него зияла темнотой и пахла гнилью и нечистотами яма, перед ним человек, которого боялись и уважали все городские криминальные деятели. А он между тем и другим, весь в «косяках» и... без «понятий».

– Не нравишься ты мне, бродяга, – буркнул Пастор, взгромоздившись на капот «марковника» вместе с ногами. – Авторитетных людей не чтишь, не ведаешь, что творишь. Видно, отжил ты на этом свете...

– Пастор, гадом буду, если против твоей воли специально чего делал!.. – взмолился Мурена. – Сделаю все, что хочешь!

– Что же ты хозяина так быстро продал? – Пастор оскалился, от чего ситуация для Мурены стала выглядеть еще более ужасно. – Сука ты, а не товарищ. За хозяина подыхать нужно, в рожу врагу плевать, кровью захлебываться, а быть верным до конца. А ты что творишь? Сопли развесил. В соплях ли твоих дело, фраер? Если я тебя решу кончить, то твои слюни здесь не помогут. Зачем же брюхом землю шлифовать?

Мурена замолчал, но его левая нога дрожала в колене. Он как мог старался совладать с этой собачьей дрожью, но ничего не мог поделать. От унижения и обиды за свою немощь Мурена залился краской и опустил глаза.

– Пастор, он сейчас боты закусит или обоссытся... – тихо заметил Соха, стараясь не спугнуть царящую атмосферу.

– А ничего страшного. Пусть ссытся, – разрешил Пастор. – Он же не боялся хату судьи подламывать. Ему тогда мочиться нужно было. А он настолько туп, что даже бровью не повел, когда судейское барахло перетряхивал, а сейчас – трясется, как паралитик. Фраерок, ты слышишь? – Пастор повысил голос. – Я к тебе обращаюсь! При слове «фраерок» ты, сука, должен уже «хвостом» пыль поднимать. Потренируемся. Ну-ка, встать на четыре кости...

Мурена, в надежде, что ослышался, посмотрел на вора.

– На колени, сука!..

Подчиненный Тимура рухнул на четвереньки как подкошенный.

– Вот так и стой, пока я с тобой разговаривать буду. – При этих словах Соха вспомнил зону в Горном, словно и не освобождался... – Так, я продолжаю. Бояться меня тебе нужно меньше, чем судью, у которого ты сегодня шухарил. Я тебя просто грохну – и все. Это быстро и не больно. А вот судья тебя, паря, в зону определит. А с твоими понятиями по нынешней жизни тебе останется только место у параши на тюрьме да пидорской барак на зоне. И «харить» тебя будут все, кому не западло. А это пострашнее смерти.

Мурена понял, что теперь ему уже не стать тем, к чему он стремился. Теперь каждый будет знать, что он как последний петух стоял на карачках и вилял задницей. И это известие, как вода, проникнет всюду – и в колонию, случись там побывать, и на волю. Стоит только захотеть Пастору.

– Двум царям служить нельзя, знаю... – проговорил вор, рассматривая свои ладони. – Но ты не служивый, ты – «шестерка», а потому и уважения к тебе никакого. Я оставлю тебя жить, если скажешь, кто тебя направил в хату на улице Гоголя, что ты там искал и остальные подробности. Только быстро. Капот холодный, а стоять мне лень...

Через минуту Пастор владел всей информацией. Первый вопрос, который пришел ему в голову, был вопрос о Тимуре. Зачем он, не ставя в известность его, Пастора, ищет общак? Ответ напрашивался сам собой – он хочет найти его быстрее Пастора и воспользоваться им в игре с ним. Как-то теперь неубедительно звучали возмущения Тимура на «стрелке» у Театра музкомедии. И как-то к месту «приложилась» малява Сома из тюрьмы – «Сука рядом». Да и налет на дачу смотрящего выглядел уже по-другому.

Теперь все для Пастора стало возвращаться на свои места. Но он не мог в это поверить. Некоторые вещи для него были святы и незыблемы. Он был воспитан старым законником Степным и поэтому смотрел на жизнь его глазами. Кому же тогда верить, если...

Соха посмотрел на вора, и ему самому стало страшно. Тот был серее тучи. Сдвинув брови, он продолжал рассматривать свои руки. Глубокие морщины рассекли его лоб, сойдясь на переносице. Соха уже давно не видел Пастора в таком состоянии. Даже тогда, когда менты «подломили» общак, он выглядел более живым, нежели сейчас...

– Поехали, – жестко бросил он в сторону Сохи и соскочил с капота.

– А с этим полупидором что делать?

Пастор молча подошел к продолжающему стоять на четвереньках Мурене и ногой столкнул его в яму. Он не сказал ему ни слова, прекрасно зная тип этих людей – тому сейчас проще исчезнуть из города, нежели проговориться Тимуру обо всем, что с ним произошло. Такие будут жить не желанием отомстить, стереть с лица земли всех, кто при этом присутствовал, а надеждой на то, что ни Пастор, ни Соха никогда об этом не проговорятся.

Мурена, сидя в зловонной яме, дождался, когда стихнет звук двигателя отъехавшей машины, и, пачкая в дерьме и гнилой капусте одежду и руки, стал выбираться наружу. Это получилось у него только с третьей попытки. Если бы он знал, что в темноте этой ямы лежат, прикрытые куском рубероида и придавленные комом земли, семьсот семьдесят тысяч долларов, то он боготворил бы Пастора, столкнувшего его сюда, как бога. За эту сумму Мурена готов был вытерпеть и не такое унижение. Он бы уехал отсюда далеко-далеко, где никто и никогда не «предъявил» бы ему за то, что тот стоял на четвереньках и махал «хвостом». Но Мурена брел прочь от этой ямы, отряхивая с одежды грязь и высматривая ближайшую лужу, чтобы отмыться. Он был в шаге от своего счастья, но вместо этого искал лужу...

Зайдя в здание РУБОПа и предъявив удостоверение, после чего охранник с «кипарисом» на боку уважительно отшатнулся в сторону, Антон поднялся на третий этаж. Здание отстроили специально для антимафиозного ведомства в девяносто четвертом году, сразу после формирования структуры, и после этого оно ежегодно ремонтировалось, обновлялось и оттого хорошело год от года. Это, пожалуй, было единственное ведомство в городе, на которое администрация не жалела денег и высококлассных специалистов по отделке и евроремонту.

Струге шел по витым лестницам, разглядывая кованные вручную перила, стеновые панели, подвесные потолки, и вспоминал убогие помещения своего суда – с затертыми за много лет и ставшими полукруглыми от миллионов ног ступенями, стенами, покрашенными в цвет, как в психушке, и косые кабинетные двери с незакрывающимися замками. Свою дверь Антон закрывал, слегка приподнимая и подпирая плечом. Даже если бы он оставлял секретарю Алле ключ, то она ни за что не смогла бы запереть дверь.

Увиденное в кабинетах и вовсе поразило судью. В каждом из них стояло по два-три компьютера последней модификации, принтеры, сканеры, сейфы... Антон с усмешкой вспомнил, что его председатель уже год пытается выклянчить в Департаменте юстиции хотя бы один факс и еще пару компьютеров к имеющимся трем, для судей. О сканере речи не шло, потому что даже ксерокс был один и разрешение им воспользоваться нужно было получить у администратора, который отвечал за его заправку. Вот так – суды существуют столько же, сколько существует человечество, а обеспечиваются так, словно на них ставят эксперимент по экономии элементарных достижений человеческой мысли. РУБОП по возрасту в сравнении с властной структурой – безмозглый зародыш, но обеспечивается так, что Струге, увидевшего все это изобилие, стало даже немного стыдно за свою нищету и убогость.

Кабинет Земцова – заместителя начальника РУБОПа – находился в глубине коридора. Его дверь со скромной «табличкой» – листом формата А-4 с указанием данных хозяина кабинета, знали все криминальные авторитеты города, области и региона. Ибо именно Александр Земцов, пожалуй, самый скромный и спокойный человек во всем этом блистающем великолепием здании, занимался лидерами организованных преступных группировок. В отличие от некоторых своих коллег он всегда носил костюмы спокойных тонов, галстуки повязывал по великой необходимости и никогда не повышал голос ни в своем кабинете, ни в здании. Зато когда дело доходило до решительных действий, все менялось. Земцов зажигался тем бесноватым огоньком, который свойствен сильным личностям. По его внешнему виду было трудно понять – потерпел он фиаско или выиграл. От него веяло уверенностью, мнимым безразличием, и любой, кто заговаривал с ним впервые, моментально чувствовал, что человек находится на своем месте.

Антон познакомился с ним почти на заре становления организации, которую именовали еще не «Региональное управление по борьбе с организованной преступностью», а – «Региональное управление по организованной преступности». Антон, человек четких формулировок и правил, постоянно цеплял Земцова за живое: «Так кем ты там управляешь, Саша? Впервые вижу такую наглость – узаконили! Наверное, еще и по отделам разбили, да, Земцов? Вот, пожалуйста, отдел по вымогательствам, начальник – Никола Питерский, вот отдел по бандитизму, начальник – заслуженный вор в законе Гога Ереванский. А ты каким отделом рулишь, Зема?» Он имел право так шутить, меж ними давно завязалась дружба, полноте которой мешали лишь пресловутые служебные взаимоотношения и предвзятости. Так уж повелось в нашем «великом и могучем...».

Зато когда вывески перевесили, Земцов тут же позвонил судье и закричал в трубку:

– Езжай, езжай – посмотри! А то – «узаконили»!..

Постучавшись в тяжелую деревянную дверь, от чего стук приобрел какое-то цокающее, унизительное звучание, он толкнул ее от себя. В кабинете шла работа. Александр Земцов сидел за столом и курил, а напротив него сидел добрый молодец ростом с Добрыню Никитича и взглядом Соловья-разбойника, которого пару минут назад несколько раз ударили палицей по голове. Глаза ничего не выражали, взгляд был бессмысленным, как и сама, очевидно, жизнь задержанного. Увидев Струге, Земцов приветливо махнул рукой, словно делал гребок, и потянулся к телефону. Показав Антону на кресло напротив себя, он бросил в трубку «уведи» и обратился к задержанному. Земцов умел делать несколько дел сразу, хотя славы, как Цезарь, по причине своей скромности и порядочности, не достиг. Но, казалось, он к ней и не рвался. Он просто делал дело на своем месте. Задержанному он бросил:

– Что я тебе могу сказать, Бебиков? Срок тебе светит. Нельзя должникам засовывать в попу раскаленную плойку для волос. Даже если он на самом деле тебе должен, в чем я, однако, глубоко сомневаюсь. Нельзя. Иди-ка, подумай как следует, а через пару часиков встретимся.

Вошедший собровец в маске вывел Добрыню Никитича и плотно затворил за собой дверь. Александр привстал и подал Струге руку:

– Здравствуй, Антон Павлович. Показания хочешь дать? Надумал?

– Пока не готов, – сознался Антон. – Да и у вас не горит, как я понимаю. Там и без моей писанины мути хватает. Я к тебе вот по какому поводу... – Он вынул из-за пазухи видеокассету и протянул ее Земцову. – Здесь три рожи «засветились» на моем видеодомофоне. Хотелось бы знать, кто это такие и, если подскажет твоя интуиция, что им нужно. Хотя я прекрасно понимаю, что им нужно...

И Антон рассказал Земцову все, что произошло с момента их прощания у муниципального банка. Земцов вставил кассету в видеомагнитофон, но не стал включать воспроизведение до тех пор, пока Антон не закончил рассказ. Он лишь посасывал свой седоватый ус и молча смотрел в глаза рассказчику. После того как Антон сказал: «Вот такие дела, Саша», Земцов так же молча нажал на кнопку, но, едва на экране высветилось изображение, нажал на «паузу». Его реакция была реакцией человека, прекрасно разбирающегося в ситуации.

– Вот это, – показал он пальцем, – Мурена. Муренков Павел. Это – Филателист. Матюшков Дмитрий. Их установочные данные тебе ничего не скажут. Третьего не знаю, нужно уточнить. О нем ничего наверняка сказать не могу, а первые двое входят в организованную преступную группировку вора в законе Тимура. Есть у нас такой отморозок. Такие же у него и «служивые». – Земцов нажал на кнопку настольного переговорного устройства. – Макс, зайди.

Тот, кого Земцов назвал Максом, зашел практически сразу после вызова, поэтому стал свидетелем разговора.

– Антон, я выставлю «наружку» за твоей квартирой. А за тобой будут постоянно следовать двое моих ребят. – Он кивнул Максу. – Ты со своими спецами поставишь телефон этого человека на «прослушку», понял? Каждый телефонный разговор через две минуты после его окончания в распечатанном виде должен ложиться на мой стол. И еще... Если этот человек хоть раз обнаружит ваше присутствие рядом – получишь выговор.

Макс помялся:

– На «прослушку» решение судьи нужно...

– Он перед тобой, – отрезал Земцов, и глаза Макса чуть округлились. – Иди, готовься. Стартуешь за этим гражданином сразу, как только он выйдет из здания.

Антон не ожидал от старого знакомого такой прыти. Он зашел к нему лишь за тем, чтобы опознать «гостей».

– Антон, – возразил Земцов, – эта «дичь», когда речь заходит об их свободе или о финансовом положении, становится непредсказуема. Я не могу рисковать. Отписаться перед руководством за сорванное мероприятие можно всегда... – Струге понял, что тот намекает на «провал» с банком. – Но как отписаться перед своей совестью? Если с тобой что-то случится, я себе этого не прощу. Или ты решил, что только тебе необходимо поступать по закону? Нет, брат, так не пойдет. Ситуация зашла слишком далеко.

Антон задумался. РУБОП на «хвосте» не входил в его планы. Однако, поразмыслив, он понял, что так ему будет даже удобнее исполнить свой план. «Люди – они не боги. Им тоже свойственно ошибаться», – решил Струге. И в этот момент он думал не о себе, а о тех спецах Земцова, что будут следовать за ним.

– Мне только одно непонятно. – Земцов снова пососал ус. – Насколько мне известно, Пастор и Тимур – в «штыках». Тимур никак не может помогать Пастору, так как утеря общака – это для него подарок судьбы.

– Почему? – спросил Антон.

– Как тебе объяснить... Тимур – беспредельщик, он самый отмороженный среди замороженных. Пастор, в отличие от себе подобных, умеет мыслить справедливо – по меркам блатного мира и никогда не пойдет на «перебор». Он главенствует в городе и области, имеет вес во всем регионе. С этим никак не может смириться Тимур. Его не устраивает сегодняшнее положение. Для него будет идеальным вариантом, если Пастор исчезнет.

– Для вас это, кажется, тоже идеальный вариант? – улыбнулся Антон.

– Отнюдь, – возразил Земцов. – Пойми, Антон, организованную преступность победить невозможно, с ней можно только бороться. – Он сам не сдержал улыбки, вспомнив о «вывеске». – Поэтому важно ситуацию держать под контролем, зная характер и политику нынешнего криминалитета. Каждое устранение лидера для нас оборачивается проблемами – обвыкание, новая работа по выявлению связей и направлений деятельности нового. Плюс к этому – работа по раскрытию убийства. Поэтому каждая смерть преступного авторитета, как это ни парадоксально, радости у нас не вызывает. Чувство того, что одним подонком стало на земле меньше, – это ложный постулат. На этом месте, как у гидры, вырастает новая голова. Пока Пастор в городе «за вора» – в городе относительное спокойствие. Я, честно говоря, даже не знаю, в каком режиме мы здесь будем работать, если его место займет Тимур. Наверное, круглосуточно.

Антон посмотрел на часы.

– Спасибо, Саша, за консультацию! – Он рассмеялся. – Господа волки, нам пора! Короче говоря, от твоих псов войны мне теперь не отвязаться?

– Никак. Ты уж извини. – Он подозрительно окинул Струге взглядом. – Или, Антон, это не входило в твои планы?.. Струге мгновенно «поймал» этот взгляд. Земцов «расслабил» его разговором, а потом ввел зонд, мгновенно взяв пункцию. Спец, ничего не скажешь. Антон не менее ловко «отмазался», бросив какую-то реплику относительно того, что «кому понравится, когда на пятки наступают, даже из благих побуждений?», попрощался и, взяв обязательство отзваниватся Земцову каждые два часа, вышел из управления. Главное он узнал. Теперь ситуация стала более-менее проясняться. У него еще не было четкого плана, но он хорошо представлял, как должна выглядеть эта ситуация после реализации еще не существующего плана. Еще в бытность своего «следачества», находясь на стажировке у старого, седого, как лунь, городского «важняка» Петра Николаевича Шмурыгина, он не раз слышал из его уст: «Когда не знаешь, с чего начать, – начинай с главного». Что было главным сейчас, после разговора с Земцовым? Местонахождение Пастора и Тимура. Но еще более главным – «отрыв» от Макса, присутствие которого он не наблюдал визуально, но чувствовал всем телом.

Но вот кого Антон не ощущал ни душой, ни телом, так это Пастора и Тимура. Они так же, как и рубоповцы, следовали за Струге, причем ни один из них не догадывался о присутствии другого. Антон даже не понимал, что это облегчает ему задачу. Оторвавшись от людей Земцова, он отрывался бы от всех. Киношные методы с пересадками в метро, быстрым выбеганием из машины и исчезновением в толпе для Антона не подходили. Ему всем своим поведением нужно было показать рубоповцам, что он признал слежку как добровольный факт. А попытка сбросить их с «хвоста» по меньшей мере вызовет у Земцова недоумение, а по большому счету – подозрение. Поэтому все должно выглядеть естественно, и его исчезновение из поля зрения сотрудников антимафиозного ведомства должно вызвать чувство досады, а не удивления.

В кармане куртки Антона лежал обрывок ремня от сумки, но он прекрасно понимал, что сам по себе обрывок не может быть «темой» поиска. Этот ремень мог обронить кто угодно, да и сам обрывок может быть элементом любой сумки, потому что ту сумку Антон видеть не мог из-за кромешной темноты. Тем более что он находился лицом к банку, который был освещен, поэтому видел только тени и ничего больше. Он сейчас не смог бы сказать наверняка – из какого материала и какого цвета была та сумка.

Нащупав обрывок в кармане, Антон изменил свое решение. Авторитеты подождут. Они от него, а точнее – он от них, никуда не денутся. Не поворачивая головы, чтобы невольно не выдать направление своего последующего движения, Струге прикинул, как быстрее добраться до муниципального банка. Расчет пути не занял много времени, и Антон с самым беспечным видом зашел в гастроном. Едва он пересек его порог, как тут же ринулся в коридор, ведущий в подсобку. Гастроном – это тот же проходной двор. Двери с фасада, как и двери со двора, где разгружают продукты, всегда открыты настежь. Этот коридор – вотчина грузчиков, руководимых заведующей. На эту группу служащих всегда магически действует удостоверение красного цвета, так как нет ни одного заведующего, как и ни одного грузчика, свято соблюдающего заповедь «не укради». Это самая опытная и долгожительствующая категория, специализирующаяся на незначительных хищениях, еще недавно квалифицировавшихся как хищения социалистической собственности. Когда незначительные хищения перерастают в хищения в особо крупных размерах, данными гражданами вплотную начинают заниматься граждане с красными удостоверениями. А поскольку все заведующие и грузчики живут по закону «от тюрьмы и от сумы не зарекайся», они молча и как-то виновато расступились, освобождая дорогу идущему с удостоверением наперевес Струге.

– Закройте дверь в зал магазина и не открывайте до моего прибытия! – «лоханул» он заведующую и быстро вышел во двор. Быстрым шагом, почти пробежав, он миновал детскую площадку и снова вышел на улицу. Мимо проезжали «Жигули», и он махнул рукой. Он с удовольствием наблюдал, как у дверей гастронома, рядом с перламутровой «девяткой», стоял Макс и, разводя руками, что-то диктовал в портативную радиостанцию. Судя по тому, как он в ходе разговора резко дергал туловищем, Антон понял, что он доказывает Земцову, что потеря «объекта» произошла не по его вине.

«Извини, Макс, за строгий выговор...»

– Куда едем? – спросил пожилой водитель.

Он был пристегнут ремнем, но ехал с такой скоростью, что от него не отставал кативший рядом по тротуару мальчишка на роликовых коньках. Струге качался на заднем сиденье, как на подводе, огорченно думая о том, что, пока он доедет до банка, Максу хватит времени не только для того, чтобы догадаться о маршруте его движения, но еще и встретить его там. Наконец показалась крыша долгожданного финансового учреждения, и Струге, не в силах более качаться, как в медитации, расплатился со стариком.

Лавочка стояла неподалеку от того места, где произошла стычка. Между двумя этими объектами располагался канализационный люк. С того времени, как тут побывали Антон с Андреем, прошло довольно много времени. Чугунная крышка едва виднелась, припорошенная листвой. На Струге, сидящего с сигаретой в руке, никто не обращал никакого внимания. Антон провожал людей взглядом, пытаясь в каждом из них усмотреть ответы на свои вопросы. Кто может быть постоянно связан с канализацией? Этот вопрос возник в голове Струге на том глупом основании, что он предположил вероятность отрыва сумки от ремня и падение ее в люк. Ответ – работники «Горводоканала». Это раз. Сантехники – два. Любопытные дети – три. Теперь еще одна загадка. В воде, на дне люка, плавали пустые бутылки из-под пива и рыбья чешуя. Вряд ли во всем городе найдется такой эстет, который, попив пивка с рыбкой, корячился, поднимая крышку, чтобы сбросить туда мусор, оставшийся после пиршества. Вместо этого он обязательно бросит мусор под лавку или, в лучшем случае, – за тот забор, за которым прятался от воров Струге. Сам собой напрашивается еще один вывод – рыбу ели в колодце. А раз так, то кто-то имел веские основания принимать пищу в зловонном тесном помещении со спертым запахом, где одновременно можно спрятаться от предосудительных глаз людских и где... тепло.

– Бомж! – едва не вскрикнул, пораженный догадкой, Струге.

Зная, что вся территория разделена бродягами на зоны влияния, он от нетерпения заерзал на скамейке. Долго ждать не пришлось. Из-за спины Струге вышла «сладкая парочка», чей возраст не поддавался оценке. Пол Антон смог определить только по почти стеклянной от грязи юбке, которая свисала на засаленные трико. А так – близнецы: две раздутые от перепоя физиономии землисто-бурого цвета, вывернутые сизые губы и глаза-щелочки. Две характерные сумки-»побирушки», перекинутые через плечо, взгляд в землю, осторожная походка.

Струге свистнул, с ужасом подумав о том, что не делал этого уже несколько лет. Получилось даже без тренировки. Бомжи встали как вкопанные.

– Ну, что встали, уважаемые? – осведомился Струге. – Рысью ко мне – марш.

Бомжи в отличие от остальных представителей «хомо сапиенс» отличаются тем, что беспрекословно подчиняются распоряжениям всех, кто разговаривает с ними в повелительном тоне. Повинуются, так как понимают свой социальный статус. Понимают, что ниже нет никого.

– Садитесь. – Струге кивнул на лавку.

Те сели. Обоих мучил такой абстинентный синдром, именуемый по-простому «похмелюгой», что их IQ на данный момент приравнивался к IQ березы, с которой они одновременно не сводили глаз. Она росла прямо перед ними.

– Тяжко? – ударил по ране Струге.

– Охжчем – ны... – выдавил мужик, мотнув головой.

– Денег, конечно, нет? – Этот удар практически был смертельным. – Сколько нужно для счастья?

Мужик явно не носил фамилию Балаганов, потому что не принялся за расчеты, а ответил сразу и обреченно:

– Двадцатку.

– А что на двадцатку можно купить? – изумился Струге. – Два пива?

– Поллитру спирта! Как это – что? – Бомж посмотрел на Антона как на недоношенного.

Тот молча развернул бумажник и достал две десятки. Взоры бродяг устремились к ним, как к источнику существования. Через минуту Струге знал, что данная территория «принадлежит» бомжу с совершенно идиотскими кличками – Дохлый, Миротворец и Дохлый Миротворец, что у него на заднице два голубя, что на пальце два «перстня»: один «бакланский» – судимость за хулиганство, второй – «заподлянский». Такой накалывают в колонии независимо от желания зэка – за связь с администрацией, отношение к петушиному клану и прочие «косяки». Также Струге узнал все антропометрические данные своего фигуранта и ареал его возможного местонахождения. В последний раз бомжи видели Дохлого «вчера днем, солнце стояло в зените» – в пять вечера, как догадался Антон. Тот следовал со стороны лесополосы с «сумкой, в которой что-то звенело». И последнее, что узнал «сыщик поневоле», была информация о том, что Дохлый совершает хищения из погребов у лесополосы.

Парочка радостно подпрыгнула на лавочке, взбрыкнула и мягким аллюром умчалась за поллитрой. Антону также не было смысла просиживать штаны на этой лавке. Сейчас, пока есть время не для действий, а для рассуждений, можно снова вернуться в поле зрения РУБОПа. Струге вышел на улицу и медленно побрел в сторону дома. Возвращаться домой он не собирался, ему нужно было снова стать «объектом». Так, по крайней мере, ему обеспечивалась физическая, хоть и призрачная, но безопасность.

Уже через минуту Макс докладывал Земцову, что визуальная «связь» с «объектом» восстановлена. Еще через две – Ясень докладывал по мобильному телефону Тимуру, что «судила нашелся». Соха ничего не докладывал Пастору, потому что все это время они не сводили со Струге глаз.

– Бегом к этому рванью! – скомандовал вор Сохе, кивнув на парочку удаляющихся бродяг. – Узнай, о чем он с ними разговаривал. После этого брякнешь мне на сотовый – я тебя подберу...

Антон, стараясь оставаться неузнаваемым, шел по улице и ловко уклонялся от плеч идущих навстречу прохожих. Не переставая думать о возможной слежке, он вдруг понял, что мысли его рассредоточены, словно в растерянности. Тогда он собрался и решил понять, что же на самом деле сейчас занимает его разум. Когда Антон догадался, он пришел в легкое замешательство. Это не помешало ощутить приятную волну, растекшуюся по всему телу.

Саша...

Вот о чем он думает на самом деле. А почему о ней? Разве их что-то связывает? Институтская любовь? Может быть. Но Антон не вспоминал о ней все эти годы. Вправе ли думать сейчас? Их знакомство было романтично, и последующая любовь длилась долгих два года. До того момента, как Саша Евсеева между студентом юрфака с сомнительными перспективами и зрелым преподавателем гражданского права в том же самом институте предпочла последнего. А в тот день всего было чересчур много даже для романа. В тот момент, когда Саша уходила со дня рождения своей подруги, на другом конце города из студенческого общежития выходил Антон. Мальчишник наверху продолжался, но Антон смог выдержать лишь половину мероприятия. После горохового супа в пакетах, присланного из деревни домашнего сала и десяти бутылок вермута, приобретенных на стипендию, Струге захотелось на воздух. Дело не в том, что он перепил. Он вообще не пил. Ежедневные тренировки в институтском тренировочном клубе бокса сами по себе отвергали это пристрастие. Насытившись супом и салом, он понял, что все еще только начинается. Чем это закончится – он мог сказать сразу. Опыт уличных драк во времена жизненной неустроенности был еще свеж в памяти молодого студента. Поняв, что уговорить друзей не ходить «за девчонками» в соседнее общежитие института легкой промышленности не удастся, Антон решил уйти по-английски. В винной суматохе его отсутствие сразу никто и не заметил. А когда заметили, Антон был уже далеко. Идти, кроме общежития, ему было некуда, поэтому он колесил по району, меряя шагами расстояния. В комнате его ждала скудная обстановка и тишина. На улицах царило оживление и было свежо. Антон выбрал второе. Как известно, кто ищет, тот всегда найдет. Антон «нашел» через сорок минут после начала «поисков».

Проходя своим бестолковым маршрутом мимо одной из остановок, он увидел традиционную для темного времени суток ситуацию. Трое жлобов пытались «зацепить» девочку. Сначала Антон решил, что эти разборки его не касаются. Парень повздорил со своей половиной и путем проявления мужского начала – мужской силы – пытается ее удержать. Но мгновение спустя Антон понял, что мужское начало здесь отсутствует. Присутствует желание иметь, и ничего больше. Он даже сбавил шаг. И, когда услышал: «Чего вам от меня нужно?!» – уже не колебался. Если говорить откровенно, то в Струге в тот момент не жил герой, у которого одним из пунктов плана дня было спасение прекрасной незнакомки. Он интуитивно двинулся туда, куда его повел зов вчерашнего двора. «Несправедливость должна быть наказана». За это он дрался много лет назад и не собирался менять привычек сейчас.

– Пацаны, – бросил он, не вынимая рук из карманов, – у меня такое впечатление, что она не хочет с вами идти.

От удивления тот, что держал девушку, выпустил ее рукав, и она, воспользовавшись этим, оказалась за спиной Струге. Вот ситуация, которая не допускает компромиссов. Опытный уличный боец, Струге уже осматривал плацдарм. Ситуация была аховая. Трое подпитых отморозков. Развернуться негде. На руку им играла девчонка, изо всех своих девичьих сил цепляющаяся за куртку Антона. С ней он становился похожим на слона, застрявшего задом между пальмами. Стряхнув ее с плеч, он быстро среагировал на летящий кулак и поставленным прямым справа опрокинул его хозяина на землю. Все это произошло так стремительно, что друзья упавшего не смогли оценить профессионализм прохожего. Никто из них не был знаком даже с азами бокса, поэтому падение друга они расценили как случайность. Но потом не было никаких случайностей. Кулаки Антона свистели в воздухе, находя цель, как противотанковые гранаты. Через пятнадцать секунд все было закончено. Антон пришел в себя, когда услышал вопрос девушки:

– А они живы?

Да, они были живы. Антон готов был поклясться. После таких «двоек-троек» не умирают. После них, когда приходят в себя, просто очень плохо чувствуют свой организм. Обычно боксеру после нокаута некоторое время запрещают выступать на ринге. С дилетантами сложнее. Тем более – с такими. Им никто и ничего запретить не может. Однако ближайший месяц им будет не до баб.

– Как тебя зовут? – с трудом возвращаясь в действительность, спросила девушка.

– Антоном, – просто ответил парень.

– А меня – Сашей.

Вот и познакомились. Они любили друг друга долгих два года. И даже последующая жизнь была расписана по минутам. Знакомство с семьей Саши проходило для Антона непривычно и даже мучительно. С детства не избалованный вниманием, он поражался той теплоте, что могут излучать люди. Но судьба распорядилась по-своему. На последнем курсе Саша нежданно-негаданно вышла замуж за преподавателя кафедры истории. Объяснить такое решение Саша не смогла. «Он мудрый», – сказала она родителям, перечеркнув этой фразой любовь Антона.

Посидев с отцом Саши за бутылкой водки и услышав растерянное «Может, оно к лучшему», Антон поднялся и ушел. Больше в этот дом он никогда не входил. Но и никого больше не любил так, как ее. Женился он уже потом. Считал, что по любви. Иначе и быть не могло. Брак между следователем прокуратуры и учителем литературы расчетом быть не может. Вскоре понял, что ошибся, но мучился еще долгих четыре года. Обоюдные измены, непонимание. Но больше всего от природы рассудительного Струге мучили скандалы. Сварить вкусный суп жена не могла, но устраивать домашние склоки она была мастер. Все закончилось так, как и должно было закончиться. Антон остался один. Известие о том, что и Саша развелась, застало его неожиданно. Но он уже не искал встреч. И если бы не Пащенко, то не было бы и свидания при шашлыках. И сейчас, толкаясь в толпе, он думал о ней. Почему? А есть ответ на этот вопрос?

Глава 12

Востриков проснулся в половине восьмого, по привычке. Она была выработана за долгие годы чрезмерного употребления некачественного спиртного – пора было осуществлять «возлияние». Сначала Миротворец испугался, осмотрев обстановку, но потом, когда вспомнил, кто он теперь и по какому поводу здесь находится, захихикал, как сказочный злодей, сотворивший пакость главному герою. Главную пакость Востриков сделал своей судьбе – он ее победил и сейчас над ней насмехался.

Самое интересное для Вострикова заключалось в том, что он совершенно не представлял, чем займет наступивший день. За долгие годы бродяжничества и всяческого отлынивая от работы он видел труд лишь в постоянном поиске пищи и пустых бутылок. Сейчас же, когда необходимость в этом отпала, он попал в трудную ситуацию. Он нацарапал в блокноте под цифрой 1 «Проверить деньги». Калеча мозги, он думал еще около получаса. Под цифрой 2 появилась запись «Купить бухла». Далее он впал в ступор. Бизнес-план на день исчерпал сам себя. Сначала Дохлый занервничал – с появлением денег ему хотелось стать полноправным членом общества, быть похожим на всех. Деньги появились, но он снова не у дел. Но, поразмыслив здраво, Востриков пришел к мнению, что теперь он не просто влился в ряды нормального общества, но еще и поднялся над ним – для счастливой жизни, где «полон дом», ему вовсе не нужно горбатиться, рано вставать и торопиться куда-то на работу, боясь получить нагоняй за опоздание. Теперь он сам себе хозяин, который вправе распоряжаться собственной жизнью так, как ему заблагорассудится. С этими мыслями он и покинул квартиру, приступив к выполнению пункта плана под номером 2. Деньги можно проверить в любой момент.

Рублей не было. В кармане покоилась валюта. С собой Востриков прихватил двести долларов, справедливо полагая, что на «бухло» и «закусить» этого хватит. Его «лоханули» сразу, профессионально и бесцеремонно. Решив выиграть на курсе доллара, Дохлый обратился не в кассу обменного пункта, а к «менялам», которые за доллар давали на двадцать копеек больше. В методике «перелома» денег Востриков был не силен, поэтому обман обнаружил, лишь зайдя в фирменный магазин по продаже спиртного. Заказав бутылку «Арарата», четыре пива, банку икры и салями, он попросил все это упаковать и достал деньги. В его руке были одна пятисотенная купюра и пять купюр по двести рублей образца 1992 года. Но об этом Востриков узнал лишь тогда, когда его под руки взяли двое амбалов из охраны магазина. Милицию здесь беспокоить по подобным поводам было не принято, поэтому у Миротворца отняли пакет и некоторое время били ногами во дворе магазина. Как бомжа ни одевай, а рожу никак не скроешь. Она была проклятием Вострикова. Дохлый поднялся и, не рискуя получить ногами от тех, кто его «кинул» около «обменника», засеменил домой. Так он «сдал» свой адрес. Когда он вернулся из похода за «бухлом», уже вторым по счету, он не обнаружил в квартире ничего, что напоминало бы о счастливой жизни. Она была пуста, как школьный класс в июле. Вместе с мебелью и «стенкой» пределы квартиры покинули остатки валюты. Тогда Востриков понял, почему его так долго «манежили» в магазине. То полчаса за одной бутылкой ходили, то полчаса – за второй. Потом еще полчаса продавщица деньги меняла в соседнем киоске...

Пора проверять деньги и «отщипывать» от клада еще маленький кусочек. Допив бутылку «Финляндии», Востриков засобирался в поход. Поскольку собраться ему, пьяному, было только подпоясаться, он так и сделал.

Открыв входную дверь, он получил такой удар между глаз, что мгновенно потерял сознание. После удара затылком о косяк комнатной двери произошел обратный эффект – Востриков пришел в себя. Сквозь сноп искр, которые по кругу перемещались перед его взором, он смотрел, как в его квартиру входят трое известных ему как «менялы» у обменного пункта.

Потом началось то, про что Востриков слышал только из уст бомжей. В их рассказах о бандитах, пытающих «лохов», да из криминальной хроники газет, которые Дохлый подбирал на седушках зала ожидания железнодорожного вокзала. Его пристегнули наручниками к батарее центрального отопления и стали бить, пытаясь выведать номера его счетов в банках и организацию, которую он представляет. Ему пообещали, что если он «выложит пятьдесят «тонн» баксов, то с ним ничего не случится, а его фирма не обеднеет». Сначала было терпимо, но когда Миротворец заикнулся о том, что пропивает деньги, которые упали ему на голову в тот момент, когда он сидел в канализационном люке, за него принялись всерьез. Одно дело, когда мучители издеваются над жертвой, но когда жертва издевается над мучителями...

Его оставили в покое только под вечер, убедившись в том, что он полный идиот. Востриков сидел у батареи, пристегнутый наручниками, и плакал. Он еще не знал, как сформулировать причину своих страданий, но суть ее сводилась к тому, что деньги просто так с неба не падают.

Пастор загнал «марковник» в тупик за рестораном. Ему нужно было хотя бы пятнадцать минут для оценки ситуации и принятия решения. Соха, молчаливо покуривая, смотрел в окно и поворачивался к вору лишь в тот момент, когда тот производил какое-нибудь движение.

Вор впал в состояние глубокой задумчивости после того, как Соха передал ему свой разговор с бомжами. Сразу после рассказа Пастору стало понятно лишь одно. События развиваются параллельно, но он сам опаздывает с получением информации. Зачем судья расспрашивал у первых попавшихся на глаза бродяг о таком же, как они, оборванце? Этот вопрос, точнее незнание на него ответа, совершенно выбивали бывшего владельца общака из колеи. Что произошло тогда у банка еще? Или – что заметил судья, чего тогда не заметил Пастор? Вот вопросы, которые, объединив, можно сформулировать как один, но самый трудный. Зачем Струге понадобился бомж Миротворец? Пастор чувствует, что судья идет на шаг впереди него. Общак у Струге. В этом сомнений нет. Но тогда на кой ему сдался этот чертов бродяга?! Полный идиотизм. И он, Пастор, – его эпицентр.

Из одного кармана пиджака он вынул пачку сигарет, из второго – мобильный телефон. Соха сидел и терпеливо следил за этими движениями. Пахнув дымком, Пастор набрал на трубке номер. Пауза длилась недолго.

– Как поживаете, Николай Сергеевич? Процесс идет?.. Ничего, потерпит процесс. Да плевать мне, что у тебя «тайна совещательной комнаты»!! Понял?! Я тебе тоже звоню не для того, чтобы о здоровье справиться, а потому как дело есть! Когда ты меня просишь, я тебе отказываю?

Соха поразился неожиданной вспышке гнева вора, но еще более удивился, когда тот заговорил медовым голосом. Соха понял, кого побеспокоил Пастор. Догадался, потому что Пастор так разговаривал лишь с одним человеком.

– Меня беспокоит активная жизненная позиция вашего подчиненного, Николай Сергеевич, – продолжал тем временем Овчаров. – За ним просто невозможно угнаться. Человек с сотрясением головного мозга совершает такие марш-броски по городу, что я просто выбиваюсь из сил. Кажется, я просил, чтобы вы держали его на коротком поводке? Вот именно сейчас вы можете сказать, где он? Нет? А зачем я тогда трачу силы и средства, чтобы вы стали членом Квалификационной коллегии? Зачем мне там нужен человек, который не умеет управлять ситуацией? Или вы думаете, что я это делаю по причине глубокого к вам уважения?

Соха сидел и размышлял, чем закончится разговор. Его мысли прервал толчок в плечо – Пастор жестом требовал бумагу и ручку.

– Какой, вы говорите, номер дома?.. А квартира? Ладно, хорошо. Не ошибитесь с приговором. Лучше оправдать сотню виновных, чем осудить одного невинного.

Пастор отключил связь.

Время их вынужденной стоянки перевалило уже за полчаса, когда Сохе, которому опостылело смотреть на серую стену ресторана, пришла в голову мысль. Она пришла давно, но тревожить Пастора не хотелось. Наконец, поняв, что вор уже принял решение, Соха решил внести в него и свою лепту.

– Пастор, если «судилу» Тимур не замочит, то общак у него вытрясет наверняка. А если он его вытрясет, то мы – «отдыхаем».

Пастор словно ждал этой мысли.

– Предложения? – мгновенно спросил он. Складывалось впечатление, что решение он принял давно, но было желание подтвердить его верность.

Соха понимал малозначимость своего мнения. Однако бандит чувствовал, что «попадает в тему».

– Нужно... – Пауза затянулась настолько, что вор, затянувшись в последний раз и выкинув в окно сигарету, некоторое время сидел молча. Выждав, он почти через силу выдавил:

– Начал хорошо. А что – «нужно»?

– Не «в масть» мне тебе советовать... – осторожно бросил Соха.

– Да ладно... – Пастор отмахнул в сторону сигаретный дым. – Ты мне уже один раз посоветовал. Сейчас даже не знаю, что делать после твоего совета. Может, еще чего умного выдашь? Судью в подвал посадить? Или Тимура «замокрить»? Давай, Соха, у тебя обширное поле мозговой деятельности...

– Пастор, – Соха обиделся, но вида не подавал, – «мокрить», конечно, никого не нужно, но Тимуру нужно дать понять, кто ты такой. Если его «бакланов» стегануть как следует, то ему самому неприятно станет. Он не по чину берет на себя...

– А ты «по чину» берешь на себя – вора судить? – Пастор прекрасно знал, что Соха прав, и его пресловутая «воровская натура» как раз в этом месте проигрывает. Соха был прав – тимуровские отморозки лезут не в свое дело, и с этим нужно было закончить раз и навсегда. О самом Тимуре вор пока не думал, хотя в подкорке мозга уже зашевелилось решение.

– Он с тобой не считается, – пробубнил Соха. – Его парни внаглую переходят тебе дорогу в том месте, где решается вопрос о жизни и смерти. Так ты со своими понятиями далеко не уедешь. Да и я вместе с тобой. Говорю тебе – стегануть надо... Если ты с Тимуром по-хорошему договариваться не желаешь, тогда нужно стегать. Он почему-то не слишком церемонится с воровскими законами.

Соха был прав. Причем прав настолько, что у Пастора исчезли последние сомнения. И тут Соха высказал мысль, которая заставила вора включить двигатель и тронуться с места:

– Кстати, а где сейчас судья? Нам бы не тут стоять, а Струге из вида не выпускать.

– Давай-ка на улицу Волжскую проскочим, – скомандовал сам себе Пастор. – К седьмому дому...

Тернов – не настолько большой город, чтобы в нем можно было затеряться. Антона они нашли уже через сорок минут около прокуратуры. Тот вышел из здания, надел темные очки и зашагал в сторону автобусной остановки.

Практически все, чем обладал председатель Центрального районного суда Тернова Николай Сергеевич Заруцкий, досталось ему в качестве «призовых» за умение тонко понимать ситуацию и оказываться в нужном месте в нужное время с подходящей идеей. Во-первых, обеспеченная жена, окутанная ореолом величия своего родителя. Во-вторых, положение, достигнутое посредством использования все того же ореола собственной жены. В-третьих, состояние. Не бог весть какое, конечно, если судить по мировым стандартам, но внушительное по меркам российского судьи. Ежемесячно получая в кассе суда десять тысяч рублей за отправленное правосудие, невозможно ежемесячно расходовать пять тысяч долларов. Многие в суде пытались понять, где находится данный обменный пункт с таким курсом рубля. Однако всякое любопытство, как и инициатива, наказуемо. После отставки двух судей, проявивших наибольший интерес к неслужебной деятельности Заруцкого, ситуация нормализовалось. По мнению председателя, человек живет для того, чтобы, выполняя просьбы других, обращаться в последующем со своими просьбами. А судье это делать сам бог велел. Организованная преступность потому и называется «организованной», что носит характерные черты планового ведения хозяйства. Время Леньки Пантелеева и Левы Задова миновало. В организованные преступные сообщества влились стройными рядами наиболее ущемленные своим материальным положением милиционеры, судьи, таможенники и представители органов государственного управления. Только ни один из этих деятелей никогда не сознается в том, что является звеном цепи, именуемой «преступной». Он отказывает в таком понимании даже себе. Кому же хочется верить в то, что ты – подонок, продавшийся своре бандюков?! Поэтому в среде заруцких широко распространен метод подмены аргументов и формулировок. В результате подобных лексических преобразований участие в деятельности преступного сообщества с ярко выраженной ролью сообщника Николай Сергеевич свое положение определил для себя более мудро. «Связи». Не более того и никак не меньше. Он прекрасно понимал, что, раз наступив в дерьмо, будешь ощущать зловоние очень долго. Именно поэтому Заруцкому приходилось терпеливо выслушивать блатную брань Пастора и получать все новые и новые задания. Уж очень хотелось не терять накопленное благополучие, а преумножать его, взращивая, как помидорную рассаду, новые перспективы.

Николай Сергеевич и ранее не отличался отсталостью ума. Должность судьи, а впоследствии председателя дала ему возможности неограниченные. Простой российский народ, к которому относятся не только труженики полей, но и чиновники с завидными должностями, мало чем отличается от любых других народов. В области закона он обладает знаниями, уровень которых трудно оценить. Можно ли назвать образованным юридически человека, который никогда не преступал закон и переходит улицу только на зеленый свет светофора? Наверное, можно. Но только тогда, когда его не коснется неприятность. Попадая в зал суда, он сразу становится глуп и беспомощен, как ребенок. Он не в состоянии понять изощренности ума судьи. Судья может приговорить его обидчика к двум годам лишения свободы вместо очевидных двух лет условного осуждения. И гражданин свято будет верить в строгость и принципиальность судьи. Какой «купленный» судья даст «зону», если закон позволяет ему наказать условно? И ему в голову не придет та мысль, что за этот приговор судья получил от родственников подсудимого внушительную сумму денег. Просто не придет! Не отягощенный знанием права, потерпевший не будет знать, что через месяц «отсидки» его обидчика освободят по предстоящей амнистии. И он с улыбкой на лице минует тюремные ворота с транспарантом «НА СВОБОДУ – С ЧИСТОЙ СОВЕСТЬЮ!» Именно – с чистой, так как в этом случае он считается НЕСУДИМЫМ. Так трактует ситуацию ныне действующее законодательство. А получив свои условные «два на три», он три года будет ходить и чесать затылок, над которым завис дамоклов меч. Потому как если в течение трех лет в его кармане случайно найдут патрон или папиросу с анашой, следующий судья, пользуясь тем же законодательством, влепит ему два года плюс два предыдущие! Элементарные правила арифметики позволяют сделать вывод: два плюс два – четыре. Вот их-то и придется сидеть. Боже, благослови разум судей...

Облачившись в мантию, человек начинает видеть мир иным. Его будет преследовать болезнь, именуемая синдромом ответственности. Она, как и шизофрения, неизлечима. Болезнь может прогрессировать, а может отступать. Но она обязательно проявится. Профессиональные болезни не вылечиваются до конца жизни. Разница лишь в отношении к ним. Человек, проживающий в больной стране с несовершенными правилами общежития, не может быть здоров. Особенно – судья. И эта МАНТИЯ ПРЕСЛЕДОВАНИЯ будет давить его всю жизнь. Потому что она неизлечима, как неизлечима сама страна.

И нет ничего страшнее, чем судья без симтомов этой болезни...

Николай Сергеевич Заруцкий был совершенно здоров.

За полчаса до описанных событий, когда Пастор только заруливал на стоянку, чтобы предаться размышлениям, Антон входил в знакомые ворота транспортной прокуратуры. Предъявленное удостоверение федерального судьи сначала долго изучал милиционер у входа на этаж, потом секретарь Вадима. Секретари – очень интересный народ. Даже когда их шеф сидит в кабинете и решает, повеситься от тоски или нет, они все равно будут убеждать посетителей, что тот занят. Им безразлично, по какому вопросу кто-то прибыл к их боссу. И ведут себя они нагло именно потому, что знают – за это начальник их не только не лишит места, а, напротив, поощрит. Вот и борзеет молодое женское поколение, просиживая юбки не за партами институтов, а в мягких офисных креслах прокуратур и милиций. Любая из них, конечно, тут же может вскипеть, как бутылка шампанского, открытая после хорошей встряски: как это – просиживают?! А бумаги?! А ответы на звонки?! А чай для начальника?!

Милая, давай не будем о загруженности...

Струге так и сказал этому юному созданию, когда секретарша Пащенко – двадцатилетняя, безразличная к судейским проблемам девушка – величаво выдавила:

– У нас здесь не дом свиданий, а прокуратура. Я загружена работой, поэтому... Вот тогда Антон и предложил не упоминать о загруженности. Давя в себе злость от того, что из-за хамства какой-то малолетки в кабинет к прокурору не может попасть не только он со своими делами, а любой гражданин, которого коснулась беда, он сунул девице под нос удостоверение и сказал, что если та через секунду не представит его прокурору, то он очень быстро решит вопрос о ее разгрузке. Он так и сказал:

– Бегом, милая, пока я сам прокурору о себе не напомнил...

Через секунду он на самом деле был в кабинете Пащенко. И первое, что он увидел, была наполовину выпитая кружка чая на столе и раздираемый зевотой рот прокурора.

– Вадим, – сделал озабоченное лицо Струге, – мне кажется, у тебя язва желудка...

Поняв, что при этом Антон смотрит ему куда-то в рот, прокурор рассмеялся, не дозевав до конца.

– Проходи, Антон, садись! – Хозяин нажал на кнопку телефона. – Мила, чай и печенье!

– «Милая Мила...» – пробормотал гость напев русской народной рекламы.

– Ты о чем?

– О своем. – Струге достал сигареты и зажигалку. – Вадим, кажется, впервые в жизни я не знаю, что делать. А если точнее... Я отлично знаю, что нужно делать, но не могу преступить черту между этим пониманием и возможностью действовать.

– Ты просто не знаешь, как преступить черту, а не то, что делать. – Прокурор, как оказалось, и спал сегодня лучше, и ел с большим аппетитом, поэтому голова у него была светлее и мысли носили направленный характер. Он прекрасно понимал, о чем ведет речь Струге, и, зная его характер и принципы, понимал, что сейчас творится в его душе. – Антон, если хочешь, я прямо сейчас переоденусь и пойду с тобой. – Глядя в удивленное лицо судьи, он продолжил: – Захватим Сашку Пермякова, еще пару ребят в погонах, которых именуем друзьями, и отправимся на войну. Хочешь? Только стоит ли это того? Или, может, заявление в милицию напишем? Я, кстати, понял, почему ты был прав тогда. Понял, почему и это бесполезно. Только кому будет нужна эта война и твое заявление? Кому? Через пару дней и тебе, и нам насверлят в головах дыры и на этом все закончится!

– Вот поэтому я и пришел к тебе! – рявкнул Антон. – Именно поэтому! Но мне не нужна помощь ни твоя, ни Пермякова, в том смысле, в котором ты эту помощь предлагаешь. Вадим, я очень хорошо знаю, что нужно делать, но мне трудно сделать шаг...

Струге вздохнул, и этот вздох заставил Пащенко рассвирепеть.

– Знаешь, что делать? Очень хорошо... – Вынув из своей пачки сигарету, он прикурил. Его руки едва заметно дрожали. – Знаешь... Тогда что ты мнешься?! Честь свою боишься замарать?! А помереть средь бела дня не боишься?! Тебя закон много раз защищал, а, судья?! Ты, человек, который трясется над каждым решением, стремясь правильно озвучить букву закона, чем защищен от подонков, которые напрямую тебе заявляют, что ты станешь трупом?! Законом?! Антон, в Штатах у каждого судьи свой кабинет для отдыха, для работы, спальная и даже бассейн! И это – на рабочем месте! И попробуй там испугать судью! ФБР яйца вырвет любому страшилке! С корнем!!! Там судью если и убивают, то только по великой нужде, когда речь идет о каком-нибудь сенаторе или обо всей преступности в США в целом. Как ты представляешь себе картину – в штате Луизиана судье звонит какой-нибудь отморозок по имени Джонни и открыто заявляет: «Отдай общак, а не то убьем»? Через две минуты Джонни будет бегать по городу в поисках самого высокого небоскреба, чтобы спрыгнуть! Он-то знает, что это будет самая легкая смерть после такого глупого звонка! Ну ладно, в США мы не живем, но мы живем в России. А в России жить хочется так же, как и в Америке! То есть просто – жить! Если уж мы родились в этом говне и это говно приняли, то тогда, дорогой Антон, нужно выживать. Потому что здесь мы при любом раскладе не «живем», а «выживаем». И поверь, для этого мы в большинстве случаев не пользуемся законом. Потому что закон в нашей стране носит карательный характер для граждан! Это мы придумали девиз о том, что уровень преступности в стране определяется не количеством преступлений, а умением властей их раскрывать! Мы, чтобы оправдать свою беспомощность перед своим же законом! Кто тебя защитит от Пастора? Закон? Я посмотрю... Ты имеешь бассейн? А на курорте когда отдыхал? А машина какой марки у тебя стоит в гараже? Фигню говорю, потому что у тебя и гаража-то нет! На кой он тебе сдался, если у тебя нет машины? А скажи мне честно, судья, сколько у тебя денег осталось до зарплаты? А вот просто жить, наверное, хочется? Даже без гаража и Крыма, да? Что, разговор не нравится?!

– Не нравится! – отвернулся к окну Антон, у которого в кармане лежало чуть больше тысячи рублей, то есть что-то около пятидесяти долларов. Как раз столько, чтобы судье в Луизиане доехать на такси от дома до полицейского участка и сделать заявление о том, что ему угрожает Джонни.

– Тогда иди, Антон, на улицу и получи в голову пулю. – Пащенко откинулся на спинку стула. – Это не то, случайно, что ты придумал, да не решаешься осуществить? Если нет, то я надеваю пиджак, и пойдем на улицу вдвоем. Это то, что могу предложить я. А если... Если, Антон, ты задумал на самом деле что-то настоящее, что может сделать грамотный мужик, то... То все, о чем ты меня попросишь, будет сделано так быстро, как только я смогу это сделать.

Струге получил все, зачем приходил. Сейчас он сидел на стуле, разглядывал в окно двоих ребятишек, копающихся в песочнице, и говорил непонятно кому – спасибо за то, что у него есть Пащенко.

– Будь на связи. – Антон встал из-за стола и, глядя на Милу, заходящую в кабинет, как русская девица с караваем, задвинул стул на место. – Просто будь на связи.

Когда он улыбнулся на прощанье, выходя из дверей, Пащенко увидел в его глазах холод.

Мила, глядя на прокурора, разглядела в глазах начальника страх...

Струге вышел из прокуратуры и, не выбирая маршрута, двинулся по улице.

«...Рассматривается дело подсудимого Антонова Ивана Всеволодовича, обвиняемого в совершении преступлений, предусмотренных статьями 105, часть 1 и 222, часть 1 Уголовного кодекса Российской Федерации...

...18 апреля 1999 года, около 22 часов, подсудимый Антонов И.В., находящийся у себя дома, в квартире 44, дома 17 по улице Бурденко, услышав шум на лестничной клетке, подошел к входной двери и открыл ее. На площадке он увидел своего сына – Антонова Дениса Ивановича – и ранее ему знакомого Андрейченко Всеволода Петровича, между которыми шла драка. Подсудимый Антонов кинулся к своему сыну, чтобы его оттащить и прекратить драку, но Андрейченко В.П. в порыве злости умышленно нанес ему удар ножом, который держал в руке, ранив в плечо. Антонов И.В. продолжал разнимать участников драки, и в ходе нее Андрейченко В.П. нанес удар ножом в область сердца его сыну – Антонову Д.И. После того, как Антонов Д.И. упал, Андрейченко выбежал из подъезда...

...Поняв, что его сын мертв, подсудимый Антонов И.В. затащил труп в квартиру, вынул из шкафа, стоящего у стены, охотничье ружье и выбежал на улицу...

...Около 22 часов 20 минут, разыскав потерпевшего Андрейченко возле дома 30, расположенного по улице Бурденко, он произвел в него выстрел из охотничьего ружья, в результате чего причинил Андрейченко В.П. смерть...

...Приговорить – подсудимого Антонова Ивана Всеволодовича по статье 105, части 1 УК РФ – «умышленное причинение смерти другому человеку» – к семи годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима, по статье 222, части 1 УК РФ – «незаконное приобретение и хранение огнестрельного оружия» – к одному году лишения свободы. Применяя статью 61 УК РФ – «смягчающие обстоятельства» назначить Антонову И.В. общее наказание в виде лишения свободы на срок семь лет с отбыванием наказания в колонии строгого режима...»

Антон хорошо знал это дело, потому что сам его рассматривал. Некий подонок терроризировал семью в течение двух лет. За год до происшествия он изнасиловал несовершеннолетнюю дочь Антонова. Обращение в районный отдел милиции не принесло никаких результатов. Возбужденное уголовное дело в отношении Андрейченко было прекращено «за отсутствием в его действиях события преступления» – следствие ничего не смогло доказать. И потом Андрейченко, продолжая мстить семье Антонова, стал регулярно избивать его сына. Но и здесь милиция оказалась бессильна – никто не видел, кто именно избивал сына Антонова, а показаний самого неоднократно избитого оказывалось мало. Когда же все закончилось выстрелом из ружья, судья Струге после шести процессов по делу был вынужден вынести окончательный приговор. Ружье, «незаконно приобретенное и хранившееся» в квартире подсудимого Антонова, было ружьем его сослуживца, который попросил друга подержать его у себя дома, пока тот занимался переездом. Антонов выполнял просьбу друга и вспомнил о ружье лишь в трагический момент, но закон трактует это именно как уголовно наказуемое деяние. А закон – превыше всего. Состояние аффекта, на котором настаивал адвокат Антонова, пришлось исключить, так как этот же закон трактует состояние аффекта несколько иначе. Человек не может находиться в состоянии аффекта полчаса. А предшествующую вину Андрейченко установить было невозможно. На запросы суда в органы внутренних дел по этому поводу эти же самые органы лишь пожали плечами – «материалов по данным фактам у нас не зарегистрировано». А кто станет верить Антонову на слово? И тогда судья Струге вынес приговор, как того требовал закон. У судьи не должно быть эмоций. Закон превыше всего...

Пройдя метров триста, Антон спиной почувствовал опасность.

Опасности бывают нескольких видов – неприятность, угроза и опасность смертельная. Выбрасывая на проезжую часть докуренную сигарету, он сначала ощутил в себе некую нервозность. Это была неприятность, происхождения которой он не понимал. Когда же он подошел к выставке дамской бижутерии и, вместо того, чтобы рассматривать стеклянные безделушки, посмотрел «внутрь» витрины, используя ее, как зеркало, он ощутил тревогу. Он воспринял ее как угрозу.

В двадцати метрах сзади него плавно притормозила белая иномарка. Белый «Mark-2» с затемненными стеклами.

Проверяясь, Струге развернулся и пошел быстрым шагом дальше. Быстро идущему человеку всегда остановиться легче, чем машине. Он пересек улицу, дошел до витрины магазина по продаже детских игрушек и снова вгляделся в стекло. Белая иномарка останавливалась у него на глазах, выдерживая те же двадцать метров. Несмотря на ситуацию, ему вдруг стало смешно. Над ним же издеваются – почему бы и ему не поиздеваться?

Надев черные очки – если он останется впоследствии жив, то не дай бог, если его кто-нибудь потом вспомнит и изумится тем, чем занимается в свободное от службы время федеральный судья, он развернулся и стал обшаривать взглядом тротуар под собой. Обнаружив обломок асфальта размером со столовскую котлету, он поднял его, приблизился к иномарке и изо всех сил запустил им в лобовое стекло.

«Триплекс» хрястнул, как полено под топором. Толпа в оцепенении остановилась. Люди с ужасом думали о том, что произойдет сейчас с придурком, бросающим камни в дорогостоящие машины...

Но вместо того, чтобы выскочить из машины, водитель заставил двигатель иномарки взреветь. Она дала задний ход и скрылась за ближайшим поворотом.

Только сейчас Антон с ужасом подумал о серьезности того, что могло произойти в случае его ошибки, и иномарка – не «хвост»...

Но думать дальше об этом уже не было времени. Раз его «вычислили» «братки», значит, это легко могут сделать и посланцы Земцова. Макс, наверное, уже получил свой «строгач» и сейчас пытается избежать «служебного несоответствия». А это ему так же важно, как Пастору вернуть общак. Налицо сходство интересов.

Антона, словно под властью невидимого магнита, снова потянуло в сторону банка. Иногда с ним по службе происходили вещи необъяснимые. Например, подкорка давала импульсы вопреки логике. И тогда он пытался выяснить причину этого, не борясь с сутью явления. Сейчас словно неведомая сила вела его к колодцу. И он был почти уверен в том, что в нем – разгадка его сегодняшнего глупейшего положения. Кто такой Востриков?

Разместившись в глухом дворе с мобильным телефоном, он сделал около десятка продолжительных звонков, наполовину «разбомбив» свой лимит в сотовой компании. Но это того стоило. По старой памяти он звонил и в Информационный центр УВД, и в адресное бюро, представляясь «следователем прокуратуры Струге». Пароль, так называемую «дорожку», по которой в известных структурах выдают конфиденциальные данные, он узнал у дежурного по РУВД, представившись «прокурором района Смирновым». Система работала, как часы. Любой, кто бы знал фамилию хоть одного сотрудника силовых структур и пароль, мог получить по телефону всю информацию о нужном человеке. Интересно, а бандиты об этом знают? Глупый вопрос...

А информация на самом деле того стоила. Первое. Из фигурантов под фамилией Востриков только один в городе представлял для него оперативный интерес. Не потому, что он проживал в элитном доме, а потому, что приобрел он эту квартиру вчера. Совпадение? Глупое, но интересное. Следующим был звонок в ИЦ. Так кто же такой Востриков?..

У него вспотели ладони, когда оператор приятным голосом сообщила ему всю информацию. Антон выдал в ИЦ данные того, «элитного» Вострикова, и ему передали данные на этого человека! Совпадал возраст и судимости, о которых ему рассказали бомжи у банка!..

По Вострикову оставалось сделать один звонок, чтобы прояснить картину, но, не желая спугнуть удачу, он отложил его на потом. В том же Информационном центре УВД он получил исчерпывающую информацию по Лякину – Тимуру, Муренкову – Мурене и Матюшкову – Филателисту.

А вот теперь – этот самый звонок...

– Здравствуйте, УИН?.. Скажите, Буров у вас еще работает? Уже начальник отдела? А сейчас он на службе?.. Ну, бывают ведь выходные, девушка, больничные, отпуска?.. Не болеет никогда? Молодец-то какой! Всего хорошего.

Когда Антон шесть лет назад работал в прокуратуре, Алексей Буров работал опером в СИЗО Управления исправления наказаний. Тот самый УИН, который ненавидят все зэки России. Познакомились они просто – так знакомятся все следователи с оперативниками в СИЗО. Антону нужна была информация по темным делишкам одного арестованного им парня, который «шел в полный отказ». А кто может помочь «раскрутить» такого твердолобого, как не опер в СИЗО? Антону было неизвестно, какие копперфильдовские фокусы выделывал в тюрьме Буров, – это дела оперативные, а не «следаковские». Только уже через двое суток у Струге на столе лежала необходимая информация. Вот так и знакомятся люди в погонах. Благодаря ошибкам жизни других. Подружились, но общались от случая к случаю. Опять же – как и большинство людей в погонах. Когда что-то необходимо одному или другому «по работе» – «одно дело делаем, тут уж не до претензий – почему звонишь только тогда, когда тебе что-то нужно?». В этой области несколько иной уклад общения. Тогда Буров был простым опером, но, как видно, с тех пор успел сделать несколько карьерных рывков и стал начальником отдела. Интересно – какого отдела? Лучше бы – статистического, связанного со всевозможными архивами. Это было именно то, что так нужно было сейчас Струге.

Но, войдя в здание управления и предъявив удостоверение, он убедился в том, что отдел не тот, которому можно было бы обрадоваться. «Отдел собственной безопасности» – гласила надпись на табличке, естественно, «зоновской» работы, над «Майор Буров А.А.». «Бей своих, чтобы чужие боялись!» Это еще один неувядаемый лепесток на розе аспектов деятельности людей в погонах. Вот, на судьях нет погон, поэтому и ОСБ никакого быть не может! Шутка. Судьям Конституция гарантирует неприкосновенность! Только непонятно почему исключительно от людей в погонах...

«Ничего, – с усмешкой подумал Антон, – скоро и от них спрятаться будет негде. Государственная дума над этим уже работает. Из льгот скоро останется только проезд на общественном транспорте».

За этими мыслями его застал спокойный голос за спиной:

– Привет работникам прокуратуры.

Начальник ОСБ оказался не в кабинете, а подходил к нему.

– Неужели помнишь? – удивился, повернувшись, Струге. – Шесть лет прошло. А я вот стою и вспоминаю твое лицо.

Антон слукавил. Он прекрасно помнил, как выглядит бывший опер СИЗО. Фотографическая память на лица – удел всех грамотных работников прокуратуры и сыскарей из милиции.

– Заходи, дорогой, заходи. – Буров радушно распахнул перед судьей дверь. – И рассказывай.

Струге с секунду подумал, пока хозяин кабинета расправлялся со стульями, называть свою новую должность или пусть он останется для него тем, кем был. Так будет меньше ненужных для Антона вопросов. Но, здраво поразмыслив, решил сказать правду – Буров, хоть и хороший знакомый, только что на уме у начальника ОСБ. Привычки приобретаются быстро – это профессиональный каприз. А какие привычки могут быть у начальника отдела «зачистки» – неизвестно. Впрочем, почему неизвестно... Возьмет да «пробьет» прокурорского работника Струге по всем каналам. Вот тут-то и возникнут основные подозрения. А таких, как Буров, не остановить...

– Судья я, Алексей, – весело признался Антон.

Тот некоторое время неподвижно смотрел на него, очевидно просчитывая в голове все плюсы и минусы дальнейшего общения, потом, очевидно решив – думал он тоже быстро, – протянул:

– Да – ты – что?! Вот это да! Ну, с судьями дружить нужно! Присаживайся, Антон. Или как там – по батюшке?..

– Да брось ты, Алексей!

Через десять минут они уже шли в архив. Еще в начале разговора Антон понял, что, зайдя к Бурову, он решил бы любой вопрос, независимо от принадлежности этого вопроса к любому отделу. Майор внутренней службы был вхож в любые кабинеты, как брандмейстер – в любые комнаты квартиры во время пожара. Ему были везде «рады» и лишних вопросов не задавали. Но больше всего Антон удивился тому, что и сам Буров не стал его пытать «зачем?» да «почему?». Может, и правда – решил дружить?

– Анна Петровна, – обратился начальник ОСБ к женщине в возрасте, плечи которой украшали капитанские погоны, – как бы нам архивное дело поднять?

При этом он сделал такое лицо, словно на самом деле не знал, как «поднять архивное дело».

Женщина-капитан, уточнив год рождения и установочные данные искомого, на некоторое время исчезла из поля зрения за высокими, под потолок, металлическими стендами. Судя по звукам и пыли, струящейся в полоске света, пробивающейся под стендом, она искала дело многолетней давности. Времени поисков хватило на то, чтобы переброситься с Буровым дежурными фразами и наметить на конец месяца встречу. Такая встреча обычно определяется как «посидим, поговорим...». Бабы, водка, баня и похвальба подвигами за время вынужденной разлуки в этом случае опускаются, как сами собой разумеющиеся.

– Задали вы мне дел, Алексей Алексеевич. – Капитан вынесла и хлопнула на стойку небольшую по толщине серую папку. Из-под папки выпорхнули клубы пыли. – Шестьдесят восьмой год. Востриков Степан Филиппович. Пятьдесят третьего года рождения. Это?

Буров вопросительно посмотрел на Струге. Тот молча, но удовлетворенно кивнул головой.

– Пошли ко мне. Там будет удобней изучать...

Сидя в кабинете Бурова, Струге вглядывался в пожелтевшую фотографию Вострикова, жалея о том, что время меняет лица людей. Предложи ему сейчас по этой фотокарточке выбрать из десяти пятидесятилетних мужиков одного, нужного, то вряд ли это было ему по силам. В деле было все: характеристики, «связи» на воле, наблюдения за воспитанником во время двухлетнего срока отбытия наказания, проступки и поощрения. Самое интересное – были даже его сообщения для администрации о поведении товарищей.

«А наш Дохлый-то, оказывается, – стукачок!» – усмехнулся Антон.

Было все, кроме того, на чем можно было остановиться и зацепиться за сегодняшний день...

Вдруг, его снова, как тогда, на погребе, словно ударило током!

«Дохлый!»

Это же кличка! А любая кличка есть в деле подсудимого!

Сразу вспомнились и сизари на филейной части Вострикова, и перстни, что он «колол» на «малолетке». Теперь он уже точно знал, что именно нужно искать. И когда нашел, почувствовал ломоту в затылке.

Вот оно...

«Кличка – «Дохлый». Татуировки – два голубя, развернутых клювами друг к другу на ягодицах, «перстень хулигана» – на среднем пальце левой руки...»

Молодцы сотрудники воспитательно-трудовой колонии! Струге внезапно почувствовал усталость. Иногда у него такое бывало, когда к нему приходил момент истины. Темно – и вдруг полоска яркого света. Как знакомо и как приятно это чувство! Чувство, которое он так и не смог позабыть. Он нашел...

– Спасибо, Алексей, – поблагодарил он Бурова, возвращая дело. – А посидим мы, я думаю, гораздо раньше, чем запланировали. Я, во всяком случае, на это надеюсь...

Он вышел из здания УИН, и первая закуренная сигарета показалась ему глотком свежего воздуха после выхода из наглухо забетонированного погреба. Антон курил, беспрестанно затягиваясь, и не чувствовал запаха табака. Мозг работал, как руки библиотекаря, расставляющего книги по своим местам.

«Приметы – совпадают. Такое совпадение просто исключено.

Данные – совпадают.

Что получается? Бомж Востриков по кличке Миротворец, живущий в колодцах и на чердаках, ни с того ни с сего, очевидно, выручив за сданные пустые бутылки несколько десятков тысяч долларов, приобретает в престижном районе Тернова квартиру. Как это четко совпадает с реалиями современной жизни! Какой пример для подражания остальной нищенствующей братии!..»

Струге, чтобы не маячить на улице, зашел во двор управления и присел на металлическую изгородь, над которой красовался «кирпич» с небольшими послаблениями: «Только для машин УИН».

«Вот это да!

А если этого бомжа просто подставили, как пешку, зарегистрировав на него «модную» квартиру, с последующим оформлением завещания? Чтобы не «светить» свою фамилию. Но какой от этого прок – во-первых, а во-вторых, почему из десятков тысяч бомжей, тусующихся по всему городу, я вышел исключительно на того, кого стал сознательно искать от колодца – места, где пропали деньги Пастора?!»

Логично решив, что ответ на этот вопрос он получит, лишь побывав в квартире Вострикова, Струге оторвался от ограждения и направился к остановке. Улица выглядела уже как-то по-новому: веселей были люди, и солнце светило несколько ярче, чем час назад. Даже, кажется, листвы на деревьях прибавилось. Уже через минуту Антон стряхнул с деревьев практически всю листву, вспомнив о том, что он является «объектом» пассивного – пока еще – наблюдения. И стал выбирать места для следования там, где поменьше улыбчивых людей да приглушенней светит солнце.

За синим «Фордом», в котором на привычных местах расположились Пастор и Соха, двигалась «девятка» Макса из РУБОПа. Те и другие редко ошибались дважды, поэтому, чуть позади, ехал еще и Соня за рулем черной «Волги» и пара оперов, страхующая Макса. Они двигались, подскакивая на одних и тех же рытвинах, не понимая, что преследуют одну цель. Если бы Струге сейчас об этом узнал, то удивился бы он не «браткам», а тому, какие силы бросил на него Земцов. Он бы очень удивился такому к себе вниманию...

И что его привело бы в полное замешательство, так это известие о том, что у подъезда его дома снова стоит зеленый «BMW», только ребята, сидящие внутри, уже не миролюбиво наблюдали за подъездом судьи, а держали под куртками пистолеты.

Глава 13

Квак!

С бутылки пива, отщелкнутая донцем зажигалки, слетела пробка.

Антон машинально повернул голову в сторону двух парней, сидящих на лавке, соседней с его. Ребята были из той «гоп-стоп» компании, которая нигде не регистрируется и над которой уже давно все открыто смеются. Этот способ зарабатывания денег лет семь назад приносил неплохие доходы, ориентируясь на повсеместную «лохоту» и психологию российских граждан, каждый из которых желает заработать на «халяву». Таков уж русский человек среднего класса. Даже если ему совершенно не нужен прибор для инфильтрации кислорода в вакуумную установку, он обязательно его купит, ориентируясь на его дешевизну. Жизнь приучила русских людей скупать мешками сахар, коробками мыло не оттого, что на дворе ожидается голод или разруха. Это американцы раскупят в стране все противогазы лишь только после того, как авиалайнер залетит в окно. Нет, русских не обманешь! Они ждут этот авиалайнер каждый день. Даже если ближайшая авиатрасса проходит от их села в нескольких тысячах километров. На это и ориентируется компания «гоп-стоп». Нет, наверное, в России ни одного человека, к которому на улице не подошел бы однажды отрок в костюме не по росту, при галстуке и чистой рубашке, и не сказал:

– Здравствуйте! Наша фирма (какая фирма?..) сегодня празднует юбилей и в честь этого решила сделать вам подарок! Совершенно бесплатно вам дарятся очень нужные вещи...

Далее из пакета в вашу сумку руками отрока перекладываются следующие вещи: «вечные» стельки для обуви, поднимающие потенцию у мужчин и либидо у женщин, пластмассовый секатор для обрезания ветвей с «повышенной» режущей способностью, шланг для «отсасывания» бензина из бака чужой машины и справочник по сопромату, изданный на пушту. Очень нужные вещи для россиянина. То есть – совершенно необходимые. Но вы рады, потому что они упали в вашу сумку на «халяву». После этого вас еще раз поздравляют и, как только вы собираетесь уходить, уже начав ломать голову, у кого из знакомых день рождения раньше, вам сообщают главное – нужно всего пятьдесят долларов за оправдание почтовых отправлений. Поразительно, но некоторые лезут в кошелек – ведь неудобно возвращать из сумки подаренные вещи. На этом раньше делали большие деньги. Но сейчас народ стал то ли поприжимистее, то ли поумнее. Так что в последнее время все чаще и чаще встречаются распространители то с синяком под глазом, то с распухшим ухом. Кидать становится все труднее и труднее. А все от чего? От незнания главного принципа «кидалы» – никогда не повторяйся.

Тем не менее на пиво парням хватило. Поймав пространный взгляд Антона, один из них, надеясь на последнюю удачу за день, приподнялся на лавке, но Струге жестом «придавил» того к лавке. Тот спокойно уселся и принялся за свое «Очаковское».

Антон сидел в глубине сквера, чувствуя на себе тень огромного дуба, и с сожалением думал о том, что даже здесь, вдалеке от тех, из чьего поля зрения он пытался выскользнуть, не может оставаться в безопасности. Он сразу принял решение – не заходить с ходу в дом Вострикова. Опыт последних дней подсказывал ему, что «торопляемость рождает ошибляемость». Так любил говорить его коллега по прокуратуре Вишняков, когда к нему в кабинет заходили потерпевшие по изнасилованию с требованием принять у них заявление. Он работал в прокуратуре давно, поэтому хорошо знал, что такое «заявление об изнасиловании». Именно так и заканчивались девяносто процентов таких заявлений.

– Завтра вам ваши насильники заплатят денег, и вы придете ко мне, чтобы забрать ваше заявление, – говорил он в «тех самых» девяноста случаях.

«Да как вы смеете!» – кричали ему возмущенные жертвы и на следующий день, скромно стуча в дверь, заходили к нему в кабинет и просили похерить дело.

– Да... – пробормотал Антон. – Все правильно. Торопляемость рождает ошибляемость.

Ему некуда было пойти, не к кому обратиться. Тех, кого он знал и любил, он не хотел «выводить на сцену» и вводить в эту непонятную игру. Риск – дело благородное только тогда, когда ты рискуешь самим собой. А на что способны люди, открывшие на него сезон охоты, он уже убедился, и нет сомнений в том, что это только начало. Весь прежний ход жизни оборвался, как нижняя гитарная струна под мощным ударом медиатора. Все стало по-другому, стало неожиданно и болезненно, и Струге был вынужден признать, что он к этому оказался не готов. Из следователя прокуратуры преобразоваться в судью оказалось гораздо проще, нежели из судьи превратиться в жертву. Мир сдвинулся и принял неясные очертания...

Антон едва заметно вздрогнул, когда в кармане куртки раздалась телефонная трель. Даже не думая о том, кто его мог побеспокоить, он вынул аппарат.

– Слушаю.

– Здравствуйте, Антон Павлович. Вы меня абсолютно не знать, но я думаю, вам будет интересно со мной встретиться. Я кое-что знать о вашей проблем, я бы мог...

– Остановитесь, – прервал голос Струге, удивленный английским акцентом говорившего. – Кто вы?

– Я есть ваш друг. Я хотеть...

– Назовите себя.

– Я боюсь, что мое имя вам ничего не скажет. Все потом. Не перебивайте меня, Антон Павлович! Вам угрожает опасность. Не перебивайте! Вы сейчас сидите в сквер на лавочка, и я вас видеть. Но вас видеть еще несколько человек, кроме меня. Думаю, что они вам не звонить. Думаю, они ваш неприятель. Я немного в курсе ваших проблем и хочу вам помочь. Я преследовать свой интерес, поэтому совершенно безопасен для вас. Постарайтесь незаметно уйти из сквер и к девятнадцати часам быть в кафе-бар «Ландыш». Вы знать, где это?

Антон, пока неизвестный наговаривал ему информацию, быстро соображал. «Подставой» это быть не могло по ряду причин – можно было найти для этого кого-нибудь с менее подозрительным и внушающим недоверие акцентом. К тому же человек сообщил о том, что за ним следят. И, главное, неизвестный не использовал в разговоре того, что могло бы внушить Антону хоть каплю доверия. И это было основным. Подсознательно человек, вырабатывающий у другого доверительное к себе отношение, пытается найти близость интересов, общих знакомых, напоминания о прошедших событиях, которые могли бы их объединять. Но незнакомец бросил несколько фраз, которые могли лишь начать процесс вбрасывания адреналина в кровь, обострив чувство опасности. Парадоксально, но именно поэтому Струге успокоился.

– Да, я знаю, – ответил Антон, оставаясь неподвижным. Где-то рядом таилась опасность, и одно лишь его движение могло спровоцировать наблюдавших на действие. – Ждите.

Черт возьми... – едва слышно продолжил он уже не в трубку, а глядя куда-то перед собой.

До семи часов оставалось двадцать минут. А до кафе «Ландыш» – десять минут быстрой ходьбы. Если учесть, что его путь при сложившихся обстоятельствах будет напоминать синусоиду, то стартовать нужно уже сейчас. О машине не могло быть и речи.

«Думай, думай...»

Квак!

Пробка соскочила еще с одной бутылки...

– Эй, братва! – окликнул он «торговцев воздухом». – Ну-ка, идите-ка сюда...

Рассадив обоих бизнесменов справа и слева от себя, он, пропуская мимо ушей болтовню про день рождения «крупнейшей в Европе корпорации», наклонился над пакетами молодых людей. Его, понятно, интересовали не вечные стельки и не пламегаситель для зажигалки, а обстановка вокруг. Глядя поверх темных очков, он обнаружил несколько не вписывающихся в общую панораму объектов...

... – Он, бля, что там у них, наркотики ищет? – глупо глядя сквозь ветровое стекло, спросил Соха.

Пастор уделил целую секунду презрительного взгляда подельнику, после чего вновь принялся лицезреть лавочку, на которой разместилась мало чем подходящая по своим составляющим компания. Больше всех качеств в человеке вор ценил ум. А у Сохи ум если и был, то спал летаргическим сном. Его хозяин, по мнению Пастора, слегка расслабился на воле, позволяя заменять себе постоянную тренировку разума неоправданной гульбой и бездельем. Если раньше Сохе не нужно было ничего говорить – тот понимал все с полужеста, то теперь порой приходилось одно и то же повторять дважды. Что касается судьи, то после разбитого стекла «марковника» он стал уважать его и уже не позволял себе допускать непростительных ошибок. Таких, которые можно было позволить при «работе» с дилетантом. В тот момент, когда Соха, спустя секунду после того, как камень влетел в стекло, орал и клялся «замокрить судилу», Пастор уводил машину подальше от зевак и, покусывая губу, тихо посмеивался. Какие только способы «ухода» от наблюдателей ему не приходилось видеть! Но с таким он столкнулся впервые. Судья не стал убегать, садиться в машину, уходя от слежки. Он просто тупо поднял с земли камень и запустил в наблюдателей! И пришлось уехать. А что было делать?! Стоять и смотреть сквозь дыру в стекле, как толпа зевак стоит и не понимает, почему двое амбалов не выходят и не начинают за такую выходку убивать хулигана?! Молодец, судья Струге, молодец! После этого случая он понял, что время расслаблений миновало. Противник – не лох из «мусарни», а профи. Поэтому, видя, как сразу после телефонного разговора его визави подозвал к себе с соседней лавочки двоих лохов, Пастор вновь улыбнулся.

– Ай, молодца-а...

– Ты о ком? – оторвался Соха от панорамы «Сорочинская ярмарка в Тернове».

Вор скривил губу и смачно плюнул в окно.

– Не о тебе.

Понятно, что эта хитрая «рысь» Струге интересуется не содержимым пакетов. Сейчас что-то должно произойти. От непонимания сути того, что за этим кроется, Пастор слегка заволновался...

... – Седьмой, Седьмой, объект разговаривает по телефону.

– Понял тебя, Третий. Ты где стоишь?

– У западной стороны парка. Рядом с лавочками. Как понял?

– Седьмой принял. Я в арке, объект не «контролирую». Как закончит связь – сразу докладывай.

– Понял... Все! Пошел «контакт»!

– С кем?!

– К нему с соседней лавки подсели двое малолеток-торгашей.

– Кто?! Черт... «Держи» его, я выйду, посмотрю...

– Понял, понял...

С лавочки Струге снялись двое молодых людей и направились в разные стороны. Один из них твердой поступью шел к машине Пастора.

– Ты что-нибудь понимаешь? – Соха не сводил с него взгляд.

– Я все понимаю, – побледнев, произнес вор. – Звони Соне. Мы сейчас будем рвать отсюда когти, а если он упустит судью – я ему потом голову оторву. Звони. – Пастор завел двигатель. Молодой человек был уже в двух шагах от машины, и вор рявкнул: – Звони!!!

В тот момент, когда Соха набирал номер, паренек сунул голову в салон и произнес:

– Человек с лавочки велел передать – вон в той «девятке» сидят менты, которые сейчас собираются вас задерживать. Это все.

Пастор круто разворачивал машину на тесном пятачке.

В это время второй «бизнесмен», вытянув тощую шею, сообщал Максу, сидящему в «девятке» с обалделым видом, примерно следующее:

– На лавочке сидит человек. Он просил меня передать вам, что в том синем «Форде», что припаркован у ограды, находится человек, которого вы давно ищете. То ли – Епископ, то ли...

Молодой человек в ужасе едва успел выдернуть голову из окна, когда сидящий на месте водителя человек резко рванул вперед...

Антон, перепрыгивая через стоящие на пути песочницы, лавки и невысокие кусты, бежал в тупик, где расположены гаражи. Четверть века назад со своими друзьями они собирались здесь, чтобы поиграть в карты, «чику» да выкурить одну на всех украденную у отца сигарету. Он знал тут каждый уголок и мог бы спрятаться в любой момент. Но не это было сейчас его целью. Он должен был встретиться с человеком, который так настойчиво предлагал встречу в кафе «Ландыш». Если еще несколько минут назад до семи часов вечера – контрольного времени, оставалось десять минут быстрой ходьбы, то теперь – пять минут быстрого бега.

Господи, не дай меня увидеть в данный момент знакомым...

Пастор, как пилот конюшни «Феррари» на Гран-при Италии, яростно вертел рулем, петляя на коротких отрезках асфальтированных дорожек дворов. Визжали, распугивая детей и старушек, колеса, ревел двигатель новенького «Форда». Он словно сдавал экзамен на вождение самому господу богу. Точнее – апостолу Петру, тому, что привратником у входа в Вечность. Если бы была хотя бы секунда свободного времени, вор бы обязательно помолился – он почувствовал в этом необходимость сразу, как услышал слова парня с лавочки, но этой секунды не было. Была машина милиции, которая следовала за ним, словно сцепленная аварийным тросом. Внутри салона «девятки» чьей-то свободной от погони рукой уже была включена «мигалка». Едва Пастор уходил за поворот, как спустя мгновение в зеркале заднего вида снова появлялся этот с детства ненавистный «маячок». Мощность «Форда» была явно на порядок выше, чем у «Жигулей», но в погоне во дворах это преимущество терялось. В том, что водители РУБОПа не даром расписываются в денежных ведомостях на получение зарплаты, Пастору приходилось убеждаться уже не раз, поэтому он сейчас искал единственно правильный выход из сложившейся ситуации. Этим выходом был выход из дворов.

Градоначальники Тернова, стараясь поселить как можно большее количество народа на как можно меньшую площадь, как всегда, перестарались. Асфальтовые дороги от дома к дому не превышали тридцати метров, но ни одна из этих дорожек не имела продолжения, которое выводило бы на оживленную трассу. Пастор чувствовал, что проигрывает. Это чувство усилилось, когда он увидел, что из салона «девятки» начинает по пояс высовываться мужчина в джинсовой куртке. Что за этим последует, знает каждый, кто хоть раз пытался «убежать» от милиции. Предупредительный выстрел в воздух, а там – кто не спрятался, я не виноват.

– Расхерачат они нас, Пастор... – обреченно промолвил Соха, повернувшийся лицом к преследователям.

Предупредительного выстрела не последовало. Сам выстрел был, но предупреждением это можно было назвать лишь с большой натяжкой. Очередь из укороченного «калашникова» пробила заднее и лобовое стекла навылет. Одна из пуль раскрошила зеркало на стекле, вторая разорвала рукав куртки Пастора. Очевидно, «в связи с особой опасностью банды» у преследователей был приказ «живыми их не брать».

– Вот бляди! – захрипел Соха, вынимая из-под куртки эсэсовский «вальтер». – А где – «стой, стрелять буду!»?!

– Убери «пушку»!.. – захрипел Пастор, в очередной раз выкручивая руль.

– Они завалят нас!!! – попытался криком повлиять на решение вора бандит.

– Я сказал – убери!

Дернув машину влево, Пастор увел ее от следующей очереди. Пули, просвистев, как обезумевшие осы, глухо ударили в стоящий рядом, слегка проржавевший гараж. Они прошили его, как картон. Внутри раздался какой-то треск, потом – грохот, и, уже проехав мимо, Пастор почувствовал, как машину бросило в сторону...

Страшный разрыв внутри гаража разметал его останки, словно это были листы протокола допроса...

Ударной волной в «Форде» выбило остатки заднего стекла, и сейчас Соха матерился, пытаясь извлечь из-за воротника кубики каленого стекла.

После того как машину отбросило в сторону и ударило о стоящие контейнеры с мусором, Пастор выровнял «Форд» и посмотрел назад. Некоторое время был виден только столб огня, но еще секунда, и...

Из оранжевого пламени и черной копоти, перемешанных, как узоры на платье цыганки, вылетела все та же «девятка». Человек рядом с водителем как ни в чем не бывало снова стал высовываться из окна.

– Да что ты будешь делать?! – возмутился Пастор.

Следуя по дорожкам – перескочить бордюры по причине их высоты не представлялось возможным, – обе машины стали заходить уже на третий круг, как на том самом Гран-при. Вор понимал, что у него совсем нет времени. Менты наверняка уже связались с патрулями или ГИБДД. Сейчас на место гонки прибудет пара автомобилей, и три машины в считанные секунды «загонят» «Форд», как белку.

Еще одна очередь – и Соха согнулся, яростно выматерившись. Одна из пуль рассекла ему скулу и ударилась в переднюю панель. Спидометр, последний раз махнув стрелкой, упал на «ноль».

Стрелок в «Жигулях» вновь приложился щекой к металлическому прикладу. Пастор понял, что третьего шанса судьба им дать не сможет. Нет, сможет, конечно, на то она и судьба, но не слишком ли шикарно это станет для тех, кто над ней постоянно издевается? Нет, третьего шанса не будет...

Вор увидел два гаража, которые стояли на расстоянии двух с половиной метров друг от друга. Дороги между ними не было, но проехать шанс был. Это был тот самый, последний шанс, которого не дано...

Прикинув расстояние между машинами, Пастор до упора нажал педаль подачи топлива. От такого хамского отношения к своей персоне «Форд», прыгая, словно мустанг, помчался в просвет между гаражей...

Антилопа, убегая от гепарда, петляет по саванне, понимая, что единственная возможность спастись – это на очередном крутом вираже заставить зверя сбить дыхание и совершить ошибку. Если она это сделает – зверь откажется от преследования. Так и сделал вор, привычка которого уходить от преследования впитывалась и вырабатывалась годами. Заполнив вены рубоповцев до отказа адреналином, он заставил их ошибиться.

Когда Макс, сидящий за рулем «девятки», ринулся за «Фордом» в просвет между гаражей, было еще не поздно. Он понял, что ошибся, когда их проезжал. Когда вместе со стеклами и резиновыми прокладками окон внутрь салона вломилось тело товарища.

Он стоял в двадцати метрах от гаражей, с заглушенным и парившим двигателем. Боясь обернуться назад, он чувствовал, как по голове и шее медленно стекает кровь и ошметки мозгового вещества его товарища. Он совершил ошибку.

Будь он проклят, этот Пастор.

Будь проклята эта работа...

Глава 14

Появляться в кафе в таком виде было нельзя.

Осмотревшись, Антон подосадовал на то, что время, которое можно было использовать на то, чтобы осмотреться, уйдет на очистку брюк и куртки от пыли и известки. Пробегая между стен домов, он не мог одновременно торопиться и стараться не испачкаться. Это не тот случай, где можно было, как говаривал следователь прокуратуры Вишняков, «и рыбу съесть, и кости сдать».

Старательно оттеревшись платком, отшлифовав им до блеска туфли, Струге выбросил измызганный кусок ткани в урну и шагнул в кафе. Что может быть самое плохое? Его убьют. Убить его могли в менее людном месте и при более удобных обстоятельствах, так что нечего строить из себя шпиона Гордиевского. Антон подошел к свободному столику, махнул рукой бармену и, когда тот подошел, заказал бокал пива. Он ни разу в жизни не пил «Гиннес», а это, может быть, единственный случай в этой самой жизни, когда его удастся попробовать.

Кому нужно – тот сам к нему подойдет. Он пил пиво маленькими глотками. Распробовав, сделал для себя вывод, что «Гиннес» – это «Бадаевское», только в пять раз дороже.

Слева зашевелился стул. Повернувшись к источнику раздражения, Струге увидел маленького, толстенького и лысоватого человечка лет сорока. Он был одет в джинсы, джинсы и еще раз – в джинсы. Рубашка, куртка, брюки и даже, наверное, майка с трусами у этого человечка были из джинсовой ткани. Причем не просто джинсовой, а – качественной, и непременно – «Rifle». Круто. Такие вещи можно купить только в фирменных магазинах «Райфл», но фирменных магазинов «Райфл» в Тернове нет. Человечек до умиления был похож на Денни де Вито. Лысая голова, а сзади – длинный «хвостик». Из какого же это фильма?..

– Добрий ден. Позвольте, я сесть?

– В нашей стране не говорят «сесть». Это нехорошее предзнаменование. У нас говорят – «присаживайтесь».

Человечек захихикал. Нет, определенно – де Вито.

«Может, он и есть? – подумал Антон. – Сейчас улыбнется и скажет – о'кей, смайл, плиз, вас снимает «скрытая камера».

Струге почувствовал, что если тот сейчас это произнесет, то он тут же встанет и вместо того, чтобы смущенно рассмеяться, сломает сначала верхнюю, потом нижнюю челюсть этого комика. Но тот лишь тихо заговорил:

– Господин Струге, вам угрожает опасность.

– Кто вы, наконец?

– Я корреспондент американской газеты «Нью-Джерси таймс» Майкл Приттман.

«Тебя еще здесь не хватало», – чертыхнулся про себя Струге.

– Вас прислали из Нью-Джерси, чтобы уберечь меня от сглазу?

– Нет, нет, я здесь в командировке независимо от ваших обстоятельств! – засуетился Приттман. – В силу своей профессии я случайно наткнулся на случай с вами, и это заставило меня решиться оказать вам посильную помощь.

– Вы решили скандал на мне сделать, а не помочь. Убирайтесь. – Антон приложился к пиву.

Человечек заволновался, от чего его речь стала поражаться жутким акцентом.

– Вы не правильно меня понял. Я есть френд, я есть возмущен беспорядок в Россия! Я есть сторона честных людей!

– Что вам нужно?

– Я навел о вас справки и понял, что вы – честный человек, попавший в беду. Я американский гражданин! Я воспитан на справедливость, поэтому не могу оставаться в стороне. Мы можем обсудить все, в чем вы нуждаетесь, – информация, деньги, транспорт. Я помочь.

– Кто дал вам право наводить в отношении меня справки? – Струге тяжело посмотрел на собеседника. – У нас этим могут заниматься лишь отдельные государственные структуры и организации, имеющие на то лицензию. Вы нарушили закон страны, в которой находитесь, господин Приттман.

– Я журналист, – вяло улыбнулся человечек.

– Вы, наверное, даже не представляете, скольких журналистов в России не предусмотренное законом любопытство заставило присесть на нары?

– Представляю, – парировал Приттман. – Их очень много. Но это не значит, что они «сидят», как вы выразились, в соответствии с нормами международного права.

– Я, кажется, догадался. Вы – сумасшедший?

– Давайте заключим сделку?

– Какую сделку? – удивился, усмехнувшись, Антон.

– Я вам всячески помогу, как смогу, а вы мне поможете написать материал о русской преступности для «Нью-Джерси». Мне кажется, позиции равны.

Антон положил на стол три купюры по десять рублей и поднялся.

– Ты хреновый журналист, Майкл. От тебя пахнет печатной машинкой и мелкими гадостями. Не очень приятно было с тобой познакомиться.

Отодвинув стул, Антон вышел из кафе. Потеряно время. Он мог увидеть Вострикова еще час назад. Чтобы не рисковать, Струге решил повторить путь, которым прибыл сюда. Было уже достаточно темно для того, чтобы быть незамеченным и одновременно видеть всех.

Он зашел во дворы в тот момент, когда там только закончили метаться, словно гончие в поисках брошенной хозяйкой палки, «Волга» Сони и «шестерка» оперов Земцова. Последние снялись с поисков чуть раньше, как только получили известие о смерти офицера РУБОПа.

«Форд» вспыхнул как факел.

Пастор и Соха, заслоняясь руками от жара, сделали несколько шагов назад. Через минуту никакая экспертиза не сможет доказать того, что в этой машине во время погони по дворам Тернова находились именно они. Никто вообще ничего не сможет доказать. Мальчишки-торговцы смылись, конкретных людей в «Форде» опознать никто не сможет. Гибель рубоповца «привязать» не к кому.

– Твою мать... – пробормотал Соха, глядя на пожар. – Двадцать пять тысяч баксов.

– Пожалел козел капусту, – зло бросил Пастор. – А ты что, подлатать его хотел? Еще не поздно. Дыры пластилином замажь, стекла вставь – опять новый будет.

– Да нет, это я так, к слову...

– К слову – нам убираться пора. Поедем к Казимиру. Там сейчас, по-моему, самое безопасное место.

Десять минут назад Пастор с подельником въехали в лесополосу у города и облили машину бензином. Действовали они торопливо и сообща. Если бы их кто-нибудь обнаружил за этим занятием, расплаты за кровь милиционера им было бы не миновать. «Форд» пылал, как юная девственница на иезуитском костре – он чуть не плакал от боли. Директор «Алько-Банка» на некоторое время остался без личного автотранспорта. Пастор обещал вернуть его в целости и сохранности, а брал для того, чтобы «съездить по босяцким банковским делам в Оленеостровск».

Они шли молча, спотыкаясь о незаметные в темноте кочки. Идти по дороге – все равно что подписывать себе срок без права на досрочное освобождение. Зацепив ногой очередной холмик, Пастор шептал:

– Не виновен я, парень, не виновен... Ты сам виноват. Я не хотел тебя убивать... Я просто хотел, чтобы ты меня не убил...

– Что ты там бормочешь? – спросил Соха. – Поговорили бы хоть чуток. Тут в темноте, как в могиле. После костра тебя не видно даже. Как будто один иду...

Вор сделал еще несколько шагов и спросил:

– Слышь, Соха, а тебе жаль того парня?

– Которого? – не понял тот.

– Которого гаражом по машине размазало?

– А хули его жалеть?! – возмутился Соха. – Я бы его сам, гада, пристрелил, да ты не дал! Падла, еще бы минута, и мы на небесах были! Вот сука мусорская!.. Поделом.

Некоторое время они шли молча. Как только из-за пригорка вынырнула придорожная автозаправочная станция, Пастор устало махнул подельнику рукой:

– Иди, попроси кого-нибудь подвезти. Пора к Казимиру. Жрать хочется и спать. Хочешь шашлыков, Соха?..

Странно, но Антона в этой квартире словно ждали. Еще пару дней назад он бы лишь усмехнулся, подумав об этом обстоятельстве, как об иронии судьбы. Сейчас же, увидев приоткрытую дверь в квартиру искомого им Вострикова, Струге почувствовал лишь приближение опасности. Тем не менее если дверь открыта – значит, засады ждать не приходилось. Слишком уж это выглядело глупо и навязчиво. Так серьезные люди в мышеловку не заманивают. Глядя в темный просвет между косяком и дверью, Антон боялся лишь одного – зайдя в квартиру, увидеть труп бывшего бомжа. Тогда можно было на себе почти сразу поставить крест. Единственным, кто мог бы подтвердить непричастность Струге к деньгам, был Миротворец. Сомнений в этом у Антона не было, слишком явственно прорисовывался след. Человек другого склада ума скорее всего не просчитал бы того движения денег, которое просчитал бывший следователь. В следственных органах не бывает необъяснимых понятий. Там все четко и ясно – если денег нет на прежнем месте, значит, они не пропали, а их похитили. И их похитил не просто кто-то, а конкретный человек, связанный с происшествием либо совпавшим по времени присутствием рядом, либо одним и тем же мотивом преступления, либо эксцессом преступления, то есть преступлением, не охваченным умыслом других участников. Понятно, что ничего общего между Дохлым и делами Пастора быть не может, поэтому остается лишь первое – Востриков оказался в нужное время в нужном месте, хотя и совершенно случайно. Элементарная логика на уровне мышления помощника следователя или стажера.

Но пока так размышляет лишь один Антон. Выводить на Вострикова комнатных орлов Земцова или Пастора – безумие. Это все равно что добровольно избавиться от свидетеля, гарантирующего тебе алиби перед теми и другими.

Струге сделал шаг вперед и вошел в квартиру. Заглянув в туалет и ванную, что были на его пути, он вошел в кухню. Такое впечатление, что квартиру только что купили и еще не завезли мебель. Не было даже помойного ведра. Впрочем, удивляться не приходилось – Антон и без догадок знал, что эта квартира только недавно попала в чужое владение. Оставалась комната, куда и зашел, не без доли опаски, Струге.

Картина в лучших традициях боевиков, где повествуется о захвате заложников и требовании выкупа. У батареи центрального отопления в совершенно пустой комнате сидел мужик и тихонько скулил. Скулеж напоминал стон щенка, которого хозяева надолго оставили дома одного, предварительно привязав к батарее, чтобы тот не наделал им лишних хлопот. Те, кто оставил Вострикова в таком положении, очевидно, имели ту же мысль, так как прикрепили одну из рук жертвы к трубе наручниками.

Увидев перед собой коротко стриженного мужика, с недобрым взглядом, «заложник» заскулил чуть громче и поджал под себя ноги. Струге достаточно было лишь раз глянуть на лицо сидящего у стены человека, чтобы понять такую реакцию на свое появление – уже сформировавшиеся синяки под обоими глазами, рассеченная верхняя губа и засохшая под носом кровь, которую человек даже не удосужился стереть. Арестант в недавнем прошлом был сильно бит.

С подходом Струге скулеж постепенно переходил в квалифицированный волчий вой.

– Хватит орать, – устало попросил Антон и присел в двух шагах от мужчины. – Ты – Востриков?

У того забрезжила мысль о спасении. Эта мысль настолько очевидно высветилась на его лице, что Струге сразу поспешил разочаровать собеседника возможным исходом разговора:

– Если будешь юлить – оставлю здесь одного. И дверь закрою.

– Я – Востриков! Я – Востриков!

– Где деньги?

– Я спрятал! Я их спрятал!

Поскольку Струге понял, что не уточнил, о каких именно деньгах он ведет речь, ему стало неловко перед самим собой. Естественно, он-то сейчас думает только о сумме в восемьсот тысяч долларов, являющихся воровским общаком. А о каких деньгах ведет речь Востриков?

– Не нужно все повторять по два раза. Я не идиот. Востриков, ты сейчас говоришь о сумке с восемьюстами тысячами долларов?

– Да, да! Я все отдам, только отпусти меня отсюда...

После короткого рассказа Миротворца все стало на свои места. Он заставил экс-бомжа в точности описать местонахождение присвоенного капитала. Убедившись в том, что он сам понял это, Струге принялся ковырять стержнем от авторучки в замке наручника.

– Слушай меня внимательно, – объяснял он бомжу, – сейчас, когда я тебя выпущу, ты никуда не исчезаешь, не прячешься от меня по чердакам и подвалам, а тихо и мирно сидишь в этой квартире. В ближайшие дни ты мне понадобишься. Если мне придется в поисках тебя переворачивать крышки всех канализационных люков в городе, то вполне вероятно, что тебя могут быстрее меня найти другие. Тогда за твою жизнь я не дам и копейки, не то что оставшиеся семьсот тысяч. Братва тебя «уморщит», как мухомор.

Когда наручник, коротко звякнув, повис на трубе, а Востриков принялся лихорадочно растирать запястье, Антон еще раз уточнил:

– Те, кто тебя здесь прессовал, они точно не приняли к сведению твой рассказ о деньгах? Они точно не пойдут за деньгами в лесополосу?

– Я, когда им рассказал, как ко мне попали деньги, сразу получил по голове. Дальше они меня слушать не стали. Кто поверит, что почти «лимон» баксов упал бродяге на голову, когда тот сидел в канализации?..

Востриков и его квартира сейчас были для Антона самым дорогим сокровищем в жизни. В настоящей жизни. Это козырь, которым он перебьет все остальные. Джокер на подхвате.

Уже на пороге Антон остановился. Менталитет востриковых был ему хорошо известен, а привычка никому и никогда не доверять, оставшаяся еще с прокуратуры, заставила изменить решение.

– Ну-ка, подпоясывайся, миллионер без гроша. Пойдешь со мной.

– Зачем? – опешил Дохлый.

– Сдам в камеру хранения. – Струге подошел к батарее, отстегнул второй «браслет» и сунул наручники в карман.

Поняв, что у него появился компаньон и, возможно даже, защитник, Востриков семенящими шагами подошел к углу квартиры, отогнул линолеум и вытащил несколько стодолларовых купюр.

– Пригодятся, – показал он их Струге.

– Обязательно, – подтвердил Антон и забрал деньги. – А сейчас пошли на...

Как и в случае с открытой дверью, в другой ситуации Антон не обратил бы никакого внимания на шум двигателя подъехавшей к дому машины. Но сейчас, едва его слух услышал мерное гудение иномарки и последующие за этим хлопки дверей, он сразу почувствовал, что его пульс участился на добрый десяток ударов в минуту.

– А ну-ка, валим отсюда! И побыстрее.

Путь вниз был отрезан.

Одновременно с громыхнувшими тросами лифтовой кабины хорошо прослушивались шаги по лестнице. Профессиональная работа преследователей, заставляющая жертву подниматься вверх, откуда, как известно, если нет крыльев или мини-парашюта, не свалишь. Поднимаясь по лестнице и волоча за собой задыхающегося Миротворца, Антон размышлял – что лучше? Лучше увидеть сейчас перед собой Пастора, Тимура или орлов Земцова? После последних событий выходило, что самое лучшее – это не встречаться сейчас ни с одними из перечисленных. Неделя не прошла, но это не значит, что Пастор будет и дальше смотреть на то, как его визави уходит от наблюдения. Посадят, как в Чечне, в подвал и начнут ребра ломать по одному. Эта братва терпение теряет быстро, стоит их лишь раз лохануть. Потом хоть умри – как объяснить, что тех денег у тебя нет и никогда не было? И рад бы сказать, да нечего. Антон вспомнил случай с одним старлеем, вернувшимся из афганского плена. Выступая перед курсантами в родном училище, он их увещевал:

– Учите, учите, мужики, материальную часть советского оружия! Вы просто не представляете, как там в плену бьют!..

Сейчас как в том случае, со старлеем. Рассказал бы все, да нечего...

Все, конец пути. Выше только замкнутая на амбарный навесной замок чердачная лестничная клетка.

Антон спустился к квартирам, продолжая тянуть за собой задыхающегося от нервного и физического потрясения Вострикова, и позвонил в первую попавшуюся квартиру. Между ними и звуком шагов на лестнице оставалось не более двух пролетов.

Щелкнули дверные замки сначала на внутренней двери...

Антон уже слышал, как на этаже Миротворца распахнулись дверцы лифта, а на самой лестнице явственно звучало чье-то свистящее дыхание...

...потом – на наружной двери. Когда на пороге появился некто в халате «а-ля Обломов», Антон, не разглядывая его лица, втолкнул в квартиру Вострикова, ввалился сам и прикрыл обе двери. Лишь защелкнув все замки, Струге повернулся и посмотрел на хозяина квартиры.

Перед ним стоял мужик лет сорока пяти с золотой цепью на шее. Сама цепь своей толщиной напоминала строгий собачий ошейник. Но, несмотря на ее кажущуюся массивность, она просто провисала под тяжестью огромного, словно у батюшки, креста. На этом кресте, словно гимнаст на кольцах, располагалась фигура Христа. Мужик держал на вилке кусок котлеты и, шевеля ушами, словно слон, пытался, в натуре, понять суть происходящих рядом с ним движняков. Первой родившейся в его голове мыслью было вытолкать вилкой обоих оборзевших мудаков обратно на лестницу. Но когда перед ним нарисовалось удостоверение со знакомым слоганом на корочке «Министерство юстиции Российской Федерации», он поблагодарил себя за природную медлительность.

Вилка по-прежнему находилась в правой руке с оттопыренным мизинцем. Судя по всему, мужик ждал если не объяснений, то хотя бы просьб. Через полгода после отсидки тыкать вилкой в судью, который пять лет назад упрятал тебя на «общак» за вымогательство, было бы неразумно. Зэки никогда не забывают «своих» судей, поэтому мужик, узнав Струге, перевел взгляд на Вострикова. Внимательно рассмотрев его исколотые зоновскими «мастерами» руки, он сунул в рот котлету и, пережевывая, миролюбиво произнес:

– Добрый вечер, Ваша Честь. Чего это вы с пидором по лестницам бегаете?

Глава 15

Майкл Приттман был не из тех, кто сдается без боя. За это ценное журналистское качество он уже не раз испытывал на себе и побои кинозвезд и известных спортсменов, и давление американских властей, которые заставляли не в меру любопытного и надоедливого журналиста наступать на горло собственной песне. Как работник он был, безусловно, ценен, но в пределах штата Нью-Джерси, где он занимался выковыриванием грязи из-под чужих ногтей и своей трактовкой событий, он всем уже порядком поднадоел. Скандалы газете, безусловно, необходимы, но скандалы должны приносить славу, а не многотысячные иски в суд штата. После недолгих раздумий главный редактор ежедневного издания «Нью-Джерси таймс» отправил его туда, где скандалы происходят каждый день и никому за это ничего не бывает, – в Россию. Экзотика русской криминальной жизни для американцев была нова и, по мнению босса Приттмана, должна была принести немалые барыши и известность газете, которая за недостатком сенсаций начинала понемногу хиреть. Слава русских бандюков и их деятельность на территории Соединенных Штатов американцам была известна не понаслышке. Русские по мелочам не работали. Если это «кидняк», то «кидняк» такой, что от напряжения при подсчете убытков дымилась память компьютеров, если похищение заложника, то это не пошлый торг с полицейскими в фургоне, посреди дороги, а выматывание нервов у всего штата ФБР. Но американцам, которые не понимали возможностей русской мафии «там», за океаном, хотелось знать не о последствиях ее деятельности – она была налицо, а о истоках ее возникновения и принципах существования. Именно для этого и был аккредитован для работы в Тернове собственный корреспондент «Нью-Джерси» Майкл Приттман.

Поэтому, когда Струге отмахнулся от него, как от мухи, он проследил весь путь судьи до дома Вострикова и сел в засаду. Рано или поздно, как он полагал, Струге должен появиться на улице. Вот тогда можно будет сразить его еще какой-нибудь неожиданностью. Если бить в одну точку – дыра все равно образуется. Это было кредо журналиста Приттмана. Купив за сто баксов информацию о происшествии с Пастором и пропавшем общаком братвы, Приттман легко вышел на Струге. Это стоило еще сотню, но что такое сотня? Представительские расходы на уровне оплаты услуги осведомителя, дома за океаном. Даже меньше. Стукача из правоохранительных органов здесь можно было заинтересовать десяткой...

Проследив весь путь Струге от кафе к неизвестному ему дому, Майкл уселся на лавку в темном углу двора и стал ждать. Понятно, что о Вострикове он и слыхом не слыхивал. Но он точно знал, что судья пришел не домой и при сложившихся обстоятельствах он зашел не в гости, а по делам. Поскольку дела у Струге сейчас могли быть исключительно однозначной направленности, Приттман курил сигарету за сигаретой и терпеливо ждал.

Он заволновался тогда, когда к подъезду, в котором исчез Струге, подъехал огромный, словно металлический гараж, джип «Навигатор» и из него вывалились трое богатырей. Русских сказок Приттман не читал, но, глядя на решительные фигуры громил, был убежден, что они приехали сюда не на чашку чая, а отсекать кому-то головы. Единственным, кто этого заслуживал в этом подъезде, Приттман небезосновательно считал Струге, поэтому акула пера начала проявлять признаки беспокойства. Майами-Бич стал отдаляться, как мираж. Трое русских бандитов могли одним ударом в жизненно важный орган судьи лишить Майкла исполнения многолетней мечты. Кроме того, у кафе оставлена машина, значит, случись непредвиденное, он не сможет даже организовать преследование.

В кармане следопыта находился портативный диктофон с выводом микрофона в рукав и священный «НЗ» – тысяча настоящих, зеленых американских долларов в мелких купюрах – «для подкупа резидентов». В том, что в России за бабки «стучит» если не каждый встречный, то каждый третий – точно, Приттман был уверен. Значит, деньги не будут выброшены на ветер. Он был «предупрежден» Струге. А предупрежден, значит – вооружен. Ситуация усугублялась лишь тем, что прямо из-под его носа трое мутантов могли увезти объект журналистского расследования в неизвестном направлении. Майкл был хорошо осведомлен о беспардонности русских мафиози, поэтому уже не сомневался и в том, что Струге эти трое сейчас могут просто-напросто прихлопнуть, и так же, не торопясь, уехать.

Нужно было действовать...

Мужик, покосившись на Вострикова, отступил в сторону и хозяйским жестом показал на комнату – «проходите, люди добрые».

После того как Антон узнал в спасителе гражданина Шкаликова, осужденного пять лет назад за не совсем законный отбор денег у частного предпринимателя, занимающегося сбором и отправкой цветных металлов в страны Прибалтики, атмосфера разрядилась. Шкаликов сам по себе был очень добрый человек и утюги на оголенные животы жертв ставил исключительно из соображений целесообразности и принципа классового равенства. Негоже жировать богатеям, когда народ пухнет от голода. У революционного непримиренца, борящегося за пухнущий народ, по приговору Струге конфисковали все имущество – однокомнатную квартиру и сломанный велосипед. Это было все, что числилось, по данным БТИ и налоговой инспекции, за гражданином Шкаликовым. Шесть месяцев назад Шкаликов из мест лишения свободы вышел и по странному стечению обстоятельств, вопреки нищете и возможности случайных подработок, обеспечивающих жалкое существование – это удел всех «конфискантов», вернулся в свою элитную четырехкомнатную, которая значилась за его бабушкой. Именно его восьмидесятипятилетняя бабушка, проживающая в глухой деревне на Рязанщине, одновременно являлась и владелицей коллекционного оружия, располагавшегося на коврах в квартире Шкаликова, и «Мерседеса-240», и джипа «Лендровер», и трехэтажного особняка на берегу Терны, напоминающего своими очертаниями замок феодала. Бабушка, владея всем этим, а также тремя автозаправочными станциями в Тернове, конечно, смутно представляла себе, хозяйкой чего является. На все это скромное достояние были оформлены дарственные, наследство и прочая бумажная беллетристика, подтверждающая любовь бабки к внуку, который не видел ее уже около двадцати лет. Иначе было нельзя, потому что старушенция вот-вот должна была отправиться на свидание с апостолом Петром, а раздавать зажравшимся чиновникам нажитое в борьбе за страдающий народ Шкаликов просто так не собирался. На случай ареста у него была припасена однокомнатная квартира, к стенам которой были прибиты половики. Они для судебных приставов-исполнителей должны были сыграть роль ковров. Ее-то, эту квартиру, пять лет назад у Шкаликова и отмели. Ведь что-то они должны были отмести, чтобы успокоиться? Конфискация ведь, черт побери...

– Ку-да?! – рявкнул хозяин атласного халата, глядя, как Востриков вслед за Струге пытается усесться рядом на роскошный диван. – Кыш отсюда!

С блатным зоновским акцентом у Шкаликова было все в порядке, поэтому Миротворец подскочил, словно сев на змею.

– Иди на кухню, фантик, возьми табурет и «зачалься» где-нибудь у порога, чтобы духа твоего здесь не было...

Вот такая несправедливость. Востриков исполнил пожелание хозяина дома и скромно присел в коридоре, метрах в трех от стола, ломящегося под снедью. Покушать Шкаликов любил, а еще больше любил пофилософствовать.

– Странный вечер сегодня, однако. Вы не замечаете, Антон Павлович? Ко мне в гости пришли судья, который приземлил меня на пятерик, да зоновский педераст. Хорошая у нас компания. Нас очень многое связывает. Образ мышления, например, работа... Вы присаживайтесь, Антон Павлович, мой стол – ваш стол.

Последние слова Шкаликов, кажется, произнес на самом деле от всего сердца, поэтому проголодавшийся Струге не преминул воспользоваться возможностью. Было бы несерьезно отказываться от еды в доме человека, который хоть и не по своей воле, но все-таки спасает твою жизнь. Принцип того, что в доме врага никогда не едят, здесь выглядел бы смешным. Да и какой Шкаликов враг? Струге – не из НКВД, а Шкаликов – не английский шпион.

Хозяин наложил в тарелку заморских кушаний и поставил на пол рядом с собой.

– Фантик, иди возьми.

Глядя, как вечно голодный Миротворец вернулся с тарелкой на табурет и принялся за еду, он, гонимый мыслью о том, что в его доме харчуется «чухан», не удержался от реплики:

– Фантик, это тебе на малолетке надолбили столь гнусный партак?

Востриков обреченно мотнул головой – рот был набит курицей с сыром.

– А сейчас под «хвост» не зашпиливаешь?..

Лихорадочное мотание головой – «нет».

– Хоть это радует... Антон Павлович, чем обязан визиту столь высокого гостя? – Этот вопрос был обращен непосредственно к Струге.

– Савелий Викторович (память Антона на имена не подводила еще ни разу), меня и упомянутого вами господина в данный момент преследует небольшая банда. Не думаю, что это коллектив присяжных заседателей. Скорее всего это люди, желающие моей смерти. Все бы ничего, но мне очень не хочется, чтобы и этот товарищ, – Антон показал на Вострикова, – попал к ним в руки. Судя по всему, сейчас в подъезде осуществляется поквартирный обход на предмет нашего обнаружения. Если позвонят в дверь, не открывайте. Хорошо?

– А знаете, как хочется открыть? – улыбнулся во весь рот Шкаликов, обнажая около десятка золотых зубов. В его левый клык был вставлен маленький бриллиант, отчего улыбка всегда приобретала какой-то мистический характер. Бриллиант хотели конфисковать вместе с квартирой, но адвокат Шкаликова сумел убедить суд в том, что алмаз в клыке его подзащитного носит не материальную, а моральную подоплеку. Шкаликов-де рожден в мае, и алмаз – это камень его души и поддерживает в покое его ауру.

После вопроса Антон понял, что здесь он в безопасности. Шкаликов, конечно, не любит государственные порядки и в их наличии видит только необходимость их нарушать, но сдавать первым попавшимся «браткам» судью он не станет. Во-первых, понятия не позволяют – он бизнесмен-вымогатель, а не кровожадный урка. А во-вторых, Земля имеет форму чемодана, и за каждым углом в будущем можно встретиться в несколько иной интерпретации. Да и что Шкаликову до тех балбесов, которые сейчас звонками разрывают тишину его квартиры?..

– Фантик... – шепотом позвал Вострикова Шкаликов. – Сними со стены ятаган, открой дверь и изруби сук в клочья... – Увидев его глаза, до краев залитые жидким ужасом, так же шепотом добавил: – Шутка.

Звонки прекратились, центр поисков сдвинулся к соседней квартире. Из-за ее дверей раздался жуткий мат, перемежаемый лишь привычно звучащими для человеческого уха предлогами. То же самое произошло и у дверей дальше. Востриков выбрал очень удачный дом для проживания... В элитных квартирах этой высотки проживал явно не коллектив института международных отношений. Здесь обитали те, кому в той или иной степени когда-то удалось побывать на месте Вострикова. Суть была одна, разнились лишь обстоятельства.

На этаже открылась кабина лифта, и шум на площадке стих. Очевидно, поняв всю несостоятельность своих поисков, троица решила выждать более удачный момент. Но на большее их умственных способностей не хватило. Засаду у дома они организовать догадались, а вот убрать с виду свой танк – нет. Наступил момент, когда Антону пришлось произнести пошлую фразу о том, что «дай попить, Шкаликов, а то так есть хочется, что переночевать негде».

– А мне что, жилой и полезной площади жалко, что ли? Вот диван, Антон Павлович. Вот старое пальто и порог, фантик...

Лежа на спине и глядя в темный потолок, Антон чувствовал, что, разыскав пропавший общак, он обрел не облегчение, а непонимание того, что должен делать дальше. Ну, проберется он через все блокпосты пасторовской и тимуровской братвы в лесополосу, ну, заберет эти проклятые деньги, а дальше-то что? Позвонит Пастору и скажет – Овчаров, я нашел твой общак, давай встретимся? И под смех и унизительное покашливание отморозков передаст вору доллары? И самая приятная фраза, брошенная в его адрес, будет выглядеть приблизительно следующим образом: «Что, судья, очко сжалось? Не умеешь – не воруй». И после этого надевать мантию и входить в зал судебного заседания, под строгий голос секретаря «Встать, суд идет!»?

Антон сел на диване, уперев ноги в прохладный пол.

Или еще лучше – сдать Пастору бедного Вострикова?! Мол, вот виновник всех наших с тобой бед, Серега! С него и спрашивай. Даже не предполагая подобного исхода, Антон услышал сонное всхлипывание Миротворца, и ему почему-то стало невыносимо жаль этого несчастного бродягу. Что с ним произойдет, передай его Антон в руки вора, было совершенно понятно без подсказок...

Кстати, а что произойдет с ним самим, передай он деньги Пастору?..

Именно сейчас, когда общак был найден, и встал этот вопрос. Встал жестко и логично. Об этом не приходилось задумываться лишь потому, что сама мысль о том, что деньги когда-то найдутся, даже не приходила в голову. А действительно, зачем кому-то нужен будет Антон Струге после того, как он отдаст деньги их хозяину? Струге сейчас на больничном, хватятся его не раньше, чем через три-четыре дня. И что потом? Потом найдут лишь его тело. Если найдут. А если его не уберут сейчас, то обязательно это сделают потом, после какого-нибудь громкого приговора. Ловко и удобно – убийство судьи произошло по причине его профессиональной деятельности. Месть сообщников осужденного. Впрочем, на что на что, а на эту тему у братвы фантазии хватит. Потом никакой Земцов не «поднимет» «темняк» по Струге. Да и кому нужен этот Струге? Кандидатов в судьи, желающих присосаться к власти, чтобы вершить справедливость, до Северного полюса в колонну по одному всех не построишь... Свято место пусто не бывает.

Еще три часа назад Антон всем своим существом рвался к этому обвалившемуся погребу в пригородной лесополосе, а сейчас...

Сейчас было о чем подумать...

Возросшее до критической точки возбуждение Приттмана усилилось, едва он увидел троих пассажиров «Навигатора», выходивших из подъезда. Струге с ними не было, а это могло означать только одно из двух возможных вариантов – либо судья убит, либо они его не нашли. Хотелось верить именно во второе, так как в противном случае ему сейчас совершенно незачем было находиться в багажном отделении огромного джипа.

Он сделал это неосознанно, еще толком не разобравшись, зачем ему это нужно и что ему грозит в случае обнаружения. После исчезновения громил в темноте подъезда мысли журналиста приняли такой хаотичный характер, что логика ушла на второй план. Майклу Приттману почему-то казалось, что ему нужно во что бы то ни стало успеть запрыгнуть в просторный багажник джипа, успев сделать это до того, как верзилы выведут и посадят в машину судью. Мысль о Майами-Бич и цветастой рубашке стегала его как плеткой. И вот сейчас, покачиваясь рядом с запасным колесом, Приттман думал уже не об отпуске, а о возможности поскорее покинуть эту адскую машину. Сленг пассажиров джипа он понимал плохо, но проскальзывающие в их речи нормальные русские слова давали возможность связать текст воедино. Чем дольше ехали и говорили те, к кому подсел Майкл, тем более безрассудным казался ему его собственный поступок. Джип ехал «бля, на базу», где Тимур «нам бебики погасит и яйца на кулак намотает». Приттман сглотнул слюну, ужаснувшись мысли о том, что этот икающий звук могли услышать сидящие впереди, и стал рукой нащупывать ручку двери. Но, как известно, двери багажников джипов не приспособлены для того, чтобы из них выходили изнутри. Ваятели «Навигатора» по своей глупости не предусмотрели вероятности того, что данный вид транспорта попадет в Россию и в один прекрасный момент из его багажного отделения захочет вывалиться на дорогу американский журналист. До конца осознав сей факт, Приттман устроился поудобнее и с известной долей фатализма решил, что если ему суждено умереть, то пусть он умрет информированным. Разговор в салоне представлял собой сборно-разборный вариант эсперанто, в котором в зависимости от перестановки одних и тех же слов менялся смысл сказанного. Если как следует прислушаться, то разговор мог понять житель любого материка. Еще через несколько минут Приттман понял, что исконно русское слово «блин» означает в России не пшеничную лепешку, а выражение «черт побери», а слово «херня» в зависимости от тональности может обозначать любой предмет в пространстве.

Майкл вынул из кармана дежурный блокнот с пришпиленной к нему авторучкой и, побеждая тряску, стал записывать...

– А откуда Тимур узнал об этом хрене?

– Ему знакомый вертухай из Управы цинканул. Он при Тимуре харчуется.

– Кто? Хрен?

– Не, вертухай. Отзвонился шефу и сказал, что Струге интересовался этим Востриковым.

– А зачем он ему отзванивался?

– Вертухай при делах. Ему Тимур задание дал после херни с Пастором. Видишь, выстрелило. Тимур мужик башковитый, знает, где концы искать...

Приттман почесал ручкой переносицу. Благодаря «воловатому» разговору и своим профессиональным навыкам он успевал записывать все дословно, но без переводчика эта работа превращалась в банальное стенографирование...

– Ну и что теперь Тимуру будем говорить? Он, в натуре, бошки открутит.

– Так и скажем – хату нашли, а Струге с Востриковым в ней не было. Про то, что он ушел из-под носа, – молчок. И про то, как хаты обзванивали – тоже. Не нашли, и все. Че мы, бля, виноваты, что ли?!

– А зачем Тимуру этот судья? Пристукнул бы его – и точка.

– Ты, Фора, делай, что тебе велят, а не рассуждай. Если бы твои мозги чего-нибудь стоили, то ты не зубы бы барыгам вырывал по распоряжению Тимура, а при нем консельери бы трудился.

– Кем?

– Консельери... Советником. Как в «Крестном отце». Слушай, Мурена, чего это от тебя, как от параши, несет?!

– В темноте, должно, в говно собачье наступил...

Поняв по движению своего тела в просторном багажнике, что автомобиль выполнил несколько поворотов и после этого сбросил скорость, Приттман догадался, что поездка окончена. Подтверждением этому стала фраза, которую журналист понял только по первому слову.

– Приехали. Снимайте штаны и сразу заходите к Тимуру задницей вперед. Он будет нас иметь одновременно.

«Господи... – пронеслось в похолодевшей голове журналиста, – куда меня привезли?»

Глава 16

Прежде чем действовать, нужно было первым делом убрать Вострикова подальше от посторонних взглядов. Туда, где его никто не сможет найти, и одновременно лишить его возможности передвигаться и передавать какую-либо информацию. Из всех вариантов, которые Антон перебрал, стоя у окна, оставался один – кладовая подвала Шкаликова. Уже утром, составив не самый приятный из всех неприятных разговоров со своим спасителем, Антон убедил его в необходимости того, чтобы Востриков некоторое время посидел, пристегнутый наручниками, в его кладовке.

– Ты уже спас мне жизнь, – вкрадывался, словно лиса, в душу Шкаликова Струге, – теперь ты отвечаешь за мою жизнь до конца своей жизни. Так принято.

– Кем принято? Принято – кем?! – вопрошал возмущенный Шкаликов. – Вы хоть знаете, Антон Павлович, что со мной случится, если кто-то из блатных прознает, что я тут с судьей якшаюсь? Они же не станут разбираться, кто за кого до какой поры отвечает! «Сукой» объявят – и все дела!

– Никто не узнает, если сам не проболтаешься, – настаивал Антон. – И потом, это всего на несколько дней. А продукты ему я куплю...

– Ой, только не надо из меня страдальца делать, я вас умоляю... – поморщился Шкаликов. – Продукты вы купите... Это я вам могу продуктов купить. Хрен с ним, пусть сидит. Буду считать, что собаку завел. Фантик, иди за мной.

Через пять минут хозяин роскошной квартиры поднялся из подвала.

– Там свет у меня есть, диванчик. Переморщится... А жратвы ему вечером снесу.

– А не убежит? – перепроверился Струге.

– Ну, если трубу или наручники перекусит, тогда... – Шкаликов прикурил сигарету и подошел к окну. – Тогда, конечно, убежит.

«Незаконное лишение свободы. Похищение человека, – констатировал Антон, спускаясь по лестнице. – Смягчающее обстоятельство – похититель действует из соображений спасения жизни похищенного. Разошлись по нулям».

До лесополосы он добрался достаточно быстро даже по меркам военного времени, заплатив частнику вдвое больше положенного. Испачкав в лужах позавчерашнего дождя брюки и ботинки, Антон выбрался на небольшую поляну. В другой ситуации вид его одежды просто взбесил бы чистоплотного педанта Струге, но сейчас, казалось, он даже не замечал грязи. После разгромленной квартиры и ночевок в малопригодных для представителя власти местах это выглядело безобидной мелочью. Гораздо серьезнее дело обстояло с обваленными под властью стихии и времени погребами. Для привыкшего к данному месту Вострикова объяснить, где находится погреб, – сущий пустяк. Какой дурак не сориентируется среди сотни-другой погребов?

Дураком оказался судья Струге. Он около двух часов потратил на поиски того самого, заветного погреба «между зеленым и тем, который с трубой, во втором ряду, справа от двух берез, одна из которых обломана ровно наполовину». Погребов было около двух сотен, половина из которых была разрушена, около тысячи берез, треть которых была спилена ровно наполовину, так как загораживала вид со спуска автомобильной трассы. Антон проверил около двух десятков ям, после чего присел на поваленное дерево и закурил. Верить в то, что Востриков его «кинул», как последнего лопуха, как-то не хотелось. Сделав две-три торопливые затяжки, он отбросил сигарету в сторону и вернулся к поискам. Последний раз он с таким остервенением искал отчлененную руку убитого мужчины, семь лет назад. Тогда жена покойника призналась, что убила суженого, заморозила на балконе, после чего без труда распилила, как дерево, пилой по металлу. По причине алкогольного опьянения она плохо запомнила в лесу те места, где покоился, по частям, ее муж. Когда же он был собран воедино, выяснилось, что не хватает руки. Тогда и наступил кризис мысли. Струге почти сутки раскапывал ямки, норки и подозрительные места. Нашел. Вот и сейчас, с упорством безумца, перепачкав в сырой глине и грязи всю одежду, он спускался в зловонные ямы и осматривал их содержимое.

На третьем часу поисков Антон спрыгнул в очередной погреб и сразу почувствовал, как замерло сердце. И только пульс в висках напоминал о том, что, кажется, он нашел то, что искал, – кусок рубероида, придавленный камнем...

Антон сжал угол покрытия и отдернул в сторону...

Увидев сумку, он улыбнулся. Один из концов ремня был обрезан ножом и завязан узлом на металлическом кольце. Струге вынул из кармана обрывок материи. Он полностью совпадал с местом обрыва.

Сумку открывать не хотелось. Он даже не знал, что воспримет с большей радостью – наличие денег или их отсутствие. Ведь если они здесь, и Пастор, и Тимур, и, как уже выяснилось и сомневаться в этом не приходилось, Земцов, будут правы. Деньги – воровской общак, на самом деле находятся у судьи, чье имя – Струге Антон Павлович.

Вид банковских упаковок не поразил его воображения. В его руках оказалась вещь, сумка с содержимым, которая ему не принадлежала. Из-за этой сумки он теперь и в последующем будет находиться под «стволами» тех, кто жаждет этих денег и его смерти.

Теперь правы все, кто считает Струге вором и негодяем. Деньги действительно у него. Но через несколько дней Антона ждет смерть. Даже несмотря на то что у него оставался козырь – Востриков. Но Востриков – это для Земцова. А что у Антона припасено для Пастора? Ничего. Пастору нужны не свидетели, а общак. И как только он окажется у него, свидетели, а в этом конкретном случае ими являются Струге и Востриков, ему будут не просто не нужны, а очень не нужны.

«Что, Струге, нашел сокровища?..»

С этой мыслью Антон выбросил сумку из ямы и, легко подпрыгнув, оперся на край обвала...

Если бы кто-нибудь, еще несколько дней назад, сказал ему, что он будет шагать по грязи в никуда, по размытой проселочной дороге, и на плече его будет висеть сумка с семьюстами тысячами долларов, а он при этом будет клясть свою судьбу, Антон только посмеялся бы...

Сейчас, с сумкой на плече, ему было не смешно. А если он через несколько минут попадет, как было все эти дни, под наблюдение, то не найдется повода не только для смеха, но и для кривой улыбки. Антон уже не обходил очевидно непригодные для движения участки дороги, а шел прямо, как по тротуару, полностью утапливая в густой желтоватой жиже глинистой дороги ботинки. Жижа отвратительно хлюпала, с чмокающим звуком отсасываясь от подошв. Уже почти выйдя на более-менее сухое место, Струге почувствовал, как ему в лицо попали бисеринки грязи. Не было сил даже ругаться; Антон опустил сумку на землю и полез в карман за платком, совсем позабыв о том, что тот сейчас находится в урне у кафе «Ландыш». Одновременно с этой мыслью он наткнулся пальцами на кусочек картона.

Зацепив его кончиками пальцев, чтобы не испачкать, Антон извлек визитку на свет.

«Муниципальный банк г. Тернова

Восточное отделение

Евсеева Александра Сергеевна. Юрист».

Телефоны, факсы, телексы...

Ха!

Все-таки правы классики криминалистики – всякое преступление оставляет финансовый след, а во всяком преступлении ищите женщину! Как ни крути, а два эти постулата были и остаются неопровержимыми. Но даже в этой ситуации втягивать в безобразие диких мужских забав Сашу у Антона не было никакого желания. Помочь – она, конечно, поможет, с огромной радостью. Антон даже чувствовал, что Саша будет просто счастлива ему помочь, но едва он представил эту хрупкую женщину в руках отморозков Пастора... Отрезая себе путь даже в случае безвыходной ситуации, Струге, не запоминая телефоны, смял карточку и выбросил ее в грязь. А ведь он едва не потянулся к телефону... Вспоминая знаменитую фразу прокурора области Махрова – «Свое дерьмо я никогда не подкладываю в горшок ближнего», Антон закинул сумку на плечо и стал подниматься на пригорок, с которого, он знал, хорошо видна автозаправочная станция. Вот там, предварительно приведя себя в относительно приличный вид, и можно будет нанять частника.

А куда ехать? Вот на этот вопрос и нужно будет ответить, пока вода и чистая тряпка будут смывать с куртки, брюк и обуви килограммы грязи.

– В этом долбаном Тернове есть место, где тебя не будут ни видеть, ни слышать?! – вырвалось у Струге, когда он стоял в стороне от заправки, опершись на кран.

– Че говоришь? – спросил подошедший слесарь, протягивая обещанную тряпку.

– Хороший город Тернов, говорю, – буркнул Антон, отбирая кусок ватина. – Недавно приехал, а уже столько впечатлений!

– Да, город у нас хороший, – согласился слесарь. – Одни козлы. Что бандиты, что менты. Бандиты приезжают – плати за то, чтобы другие бандиты не грабили. Платишь. Приезжают менты – плати за то, чтобы бандиты не грабили. Так и платишь, и тем, и другим. А лучше бы раз в месяц грабил кто-нибудь. Дешевле бы выходило.

– Что ж в милицию официально не заявите? – угрюмо осведомился Антон, счищая грязь с ботинка.

– Ага. В нашей стране это самый путевый вариант, – ухмыльнулся слесарь, посматривая на колонки. – Бандюки станцию спалят, менты, естественно, никого не найдут и ничего не докажут, а если найдут – суд тех бандюков оправдает за отсутствием состава преступления. Ты в суде хоть раз был?

– Приходилось...

– Во! Много у нас справедливости в суде? А все почему? Потому что в суды блатные лезут. Дочки да сынки власть имущих. Судьями. Мозгов – кот насрал, да столько же образования. А к власти хочется. Папики их и пихают. Мой знакомый два месяца назад стоял на грузовике в городе, на красном свете светофора. Ему в задницу «Тойота» влетела. И что ты думаешь? Судья вынесла решение – моему знакомому возмещать ущерб. Областной суд отменил, конечно, такое решение, но сам факт?

– Ты прямо философ, – заметил Струге. – А кому платите-то? Ну, «братки» от кого приезжают?

– Ты и впрямь приезжий. – Слесарь разочарованно помотал головой. – Здесь все только одному платят. Пастору.

– Попу, что ли?! – прикинулся Антон.

– Ага, попу. Только приход у него чересчур уж большой. Но с памятью у них все в порядке. Аккурат восемнадцатого числа за пожертвованиями приезжают...

– Так это ж сегодня!

– Вот сегодня и приедут.

Антон подумал.

– Слушай, уважаемый, можно, я у вас до вечера перекантуюсь? Куда мне сейчас в город? Мокрый весь, как енот-полоскун. Чайком напоишь? Я на бутылочку пожертвую ради такого случая...

– А, ради бога. Вон, видишь, рядом с заправкой «шиномонтажка»? Это тоже наша. Я там и работаю. Ступай, там тепло и сухо.

Струге вынул из кармана и протянул мужику последнюю сторублевую купюру. Оставались только доллары – несколько зеленых купюр, «изъятых» у Вострикова.

Внутри строительного вагончика было на самом деле тепло и уютно. Подождав, пока слесарь усядется в первую же машину, следующую в город («за бутылочкой»), Антон быстро вышел из шиномонтажного цеха и зашел за него с тылу. Ограждение заправки и цеха было общим и представляло собой полукруг наполовину вкопанных в землю колес. Спрыгнув с бетона площадки, Струге направился к одному из колес. От сумки на некоторое время нужно было избавиться...

Взрыв разорвал тишину ночного города и сорвал с крыш близстоящих домов стаи голубей. Разбившись на десятки более мелких стай, они, обезумев, стали метаться в поисках безопасного места. Вразнобой запищали-завыли сигнализации припаркованных неподалеку иномарок. Как по команде в окнах стал зажигаться свет, и к стеклам прижимались и прижимались лица людей, пытавшихся если не понять причину взрыва, то хотя бы определить марку лежащей вверх колесами машины.

Ее разорвало, словно жестяную консервную банку, доверху наполненную порохом и брошенную в костер. Уже невозможно было определить, даже стоя рядом, ни цвета машины, ни ее номерных знаков. Огонь и взрывная волна превратили красавец-»Мерседес-500» в груду искореженного металла.

Уже выли, подъезжая, пожарные машины, и этот вой резал слух всех проснувшихся жителей микрорайона. Его слышали все, за исключением двух пассажиров «Мерседеса». Собственно, они не успели услышать и сам взрыв. Ударная волна, опережая звук, разметала их в клочья внутри салона.

– Не навоюются никак, б...и, – было единодушным мнение мужиков в окнах. Глядя, как пожарище окружают машины милиции, а брандмейстеры заваливают густой пеной пылающий остов, они разошлись по спальным комнатам.

Экая невидаль – братва друг друга уничтожает! Естественный отбор. Обыденное дело. Если бы не взрывы в Москве да Буйнакске, да аэробусы в Нью-Йорке, можно было бы вообще не вставать.

Еще через пять-десять минут в окнах остались лишь самые любопытные из жителей микрорайона. Им и удалось при свете фонарей и догорающего пожарища рассмотреть лица милицейских чинов, прибывших на происшествие. Среди усталых и невыспавшихся полковников – VIP-персон ГУВД и спокойных сорокалетних мужиков-»федералов» был один, чьи глаза светились хищным огоньком. Стараясь не выделяться, он стоял в стороне, не вмешиваясь в привычный для такой ситуации разговор о возможных версиях, и курил сигарету за сигаретой. Он уже давно рассмотрел на черной, как уголь, пластине номера машины знакомые цифры и поэтому не испытывал нужды в версиях взрыва.

Желая окончательно убедиться в верности своих размышлений, он прижал к лицу носовой платок и наклонился над изувеченным, обугленным телом одного из пассажиров «Мерседеса». Бросив взгляд на голову и правую кисть руки трупа, он обошел перевернутую машину и приблизился ко второму «погорельцу». Его действия остались без внимания тех, кто стоял неподалеку и рассуждал о теракте, самопроизвольном взрыве и криминальной войне. Под их громкие команды подчиненным «установить личности погибших», «сделать запрос в ГИБДД по номеру» и «начать поквартирный обход» он зашел за угол дома и, нажав кнопки на мобильном телефоне, коротко бросил в трубку:

– Это Земцов. Информацию по последним делам Салеха и Горца – ко мне на стол. Буду через полчаса.

Очевидно, на другом конце возникло недопонимание, так как мужчина, прерывая говорившего, отсек:

– Я знаю, что нужно будет связаться с Кемеровом и Барнаулом! Но ведь я сказал, что буду через полчаса?.. Вот так.

И вернулся к «чинам». Судя по всему, свой служебный милицейский долг они уже выполнили – выехали на место «ЧеПухи» и поговорили о теракте. Распоряжения, отданные подчиненным, глубокий смысл которых заключался в ключевой фразе – «приложить все усилия и раскрыть», прозвучали, пора было по домам. Проявляя чудеса наблюдательности, начальник ГУВД махнул рукой в сторону «Мерседеса»-калеки:

– Земцов, смотри, а номера-то алтайские!

Еще пару месяцев назад начальник ГУВД обратился бы к Земцову по имени-отчеству, но сейчас, когда РУБОП расформирован, а то, что от него осталось, передано в подчинение ГУВД...

– О чем это тебе говорит?

– О том, что «Мерседес» стоит на учете в Алтайском крае, – ответил Земцов, отворачиваясь от порыва ветра, чтобы прикурить очередную сигарету.

«Сыщик, мать...» – думал он, раздражаясь.

– А я бы на твоем месте пораскинул мозгами и сделал вывод о том, что криминалитет из Алтая прибыл на «стрелку» в Тернов!

– Или криминалитет из Тернова повесил на машину алтайские номера, чтобы вы сделали именно этот вывод. – Земцов смотрел куда-то мимо начальника и мыслями находился очень далеко от этого места.

«Волги», «Вольво» и джипы, сонно мигая проблесковыми маячками, повезли своих пассажиров в элитные, спальные районы города. Единственным, кто не торопился домой, был Земцов. Информацию о том, что два авторитетных вора прибыли в соседнюю с Терновской область, он получил еще три дня назад. Мальчики ездили на встречу с думским законодателем. За день до пропажи пасторовского общака они были и в самом Тернове. И вот сейчас они засветились в третий раз, да еще как засветились...

Результаты экспертизы и официального опознания появятся лишь через день-другой, но Земцову не нужна была лаборатория и анализы ДНК погибших, чтобы выяснить их личности. Физические особенности людей, которые постоянно появлялись в его поле зрения, их индивидуальные особенности и привычки хранились в памяти Земцова, как компьютерные файлы. А умение делать выводы от общего – к частному и от частного – к общему, так называемая связь дедукции с индукцией, позволяло из возможных вариантов выбирать верный. Едва прибыв на место происшествия, в отличие от коллег, которые давали указания подчиненным искать свидетелей, первое, что он сделал, – разглядел номер машины. Ни о каком «подвесе» «липового» номера не могло быть и речи. «Мерседес-500» черного цвета с данным номером принадлежал кемеровскому авторитету Захарову Анатолию. Теперь оставалось лишь убедиться, что в машине – Захаров. Но вместо трупа знакомого вора в законе Земцов обнаружил труп Марата Салеха, ближайшего сподвижника Захарова. Лет пятнадцать назад, еще во времена Горбачева, Салеху раздробило на лесоповале фалангу большого пальца левой руки. Палец ампутировали, а поскольку Салех не был предрасположен к регенерации, то за это время конечность вырасти не смогла.

Огромный труп того, что сидел за рулем, также не вызвал у Земцова колебаний относительно установления личности. Зная о «гастролях» Салеха и Горца в соседней области, а также о том, что они появлялись в Тернове, Земцов, обходя машину, желал лишь удостовериться в своей правоте. Он даже не стал присаживаться над останками, увидев на шее жертвы, не тронутой огнем, огромный шрам. Горцу в юном возрасте делали операцию на гортани, и с годами аккуратный послеоперационный шрам растягивался, придавая угрожающий вид и без того не утомленной интеллигентностью особе Михаила Горюнова.

Поэтому, пока милицейские авторитеты «разводили» за «устранение коммерческих конкурентов» да за чеченцев, Земцов лихорадочно соображал, как связаны воедино пропажа общака, гибель авторитетов, оказавшихся в Тернове именно в это время, и... И судья Струге.

А в том, что общак у судьи, Земцов не то что не сомневался... У него не было причин так не думать. Потому что, если логично поразмыслить и представить, что общак не у Струге и не у Пастора, то остается одно – общак у РУБОПа. В свете последних решений – у бывшего РУБОПа. Впрочем, какая разница?! У Земцова или у кого-то из его людей. Это единственное, так как никого другого у банка в тот вечер не было. А это нонсенс. Если бы чемодан с долларами сейчас был в руках Александра Владимировича, вряд ли бы он так нервничал.

Сейчас, глядя на пахнущий погребальным костром остов «Мерседеса», опер не сомневался, что это дело рук Тимура. Сыщик знал ситуацию в преступном сообществе так же хорошо, как и каждый из его представителей. Если бы еще уметь читать их мысли, порождающие изощренные планы... Но экстрасенсом Земцов не был. Поэтому занимался работой не профилактической, а ликвидационной. Боролся с последствиями. Это удел многих оперативников, и опыт здесь ни при чем.

Пастор не мог выступить организатором этого двойного убийства, так как имел авторитет преступника умного, презирающего радикализм в действиях. Это во-первых. А во-вторых, и это главное, зачем ему убивать людей, поддерживающих его корону и одобряющих каждый его шаг? Нонсенс. Ерунда. Пусть о его причастности к гибели Горца и Салеха думает этот полковник из ГУВД. Умертвить приезжих авторитетов, переводя русло течения событий в сторону Пастора, мог лишь Тимур. Ему, как никому, было выгодно это из ряда вон выходящее событие в жизни российского криминала. Все плохо у Пастора, и пусть вся братва это видит. Сначала пропадает общак, потом в его городе погибают уважаемые люди. Смотрите, братва!

Земцов читал эти мысли врага Пастора, как с листа бумаги. Однако доказать это официально будет очень сложно. Помочь в этом, как ни странно, может Пастор. Но тот скорее сам себя взорвет, нежели предаст другого вора. Пусть даже своего врага. Опер находился в трудной ситуации уже два года. С тех пор, как стал отрабатывать терновского авторитета Овчарова на причастность к различного рода преступлениям – от вымогательства у директоров туристических фирм до доведения коммерческих банков до банкротства. Земцов знал ситуацию по каждому из совершенных преступлений, но в данном случае закон запрещал квалифицировать действия Пастора как преступление. Потому что нет потерпевших. Все обиженные и оскорбленные бизнесмены считали лучшим вариантом банкротство и нищету, нежели обращение за помощью к властям. Это все объяснялось банальной природой человека – лучше жить в любых условиях, нежели гнить в яме в сотне километров от города и считаться пропавшим без вести. Вместо Пастора в сейфе Земцова накапливался оперативный материал, а в камерах следственного изолятора – рядовые исполнители. Нужна была ситуация, исключающая двоякость толкования. Взять Овчарова за загривок в тот момент, когда вся эта свора адвокатов и чинуш будет бессильна. А то, что за судьбу вора в законе ходатайствуют не самые последние люди города, Земцову было хорошо известно. А сейчас еще этот случай с общаком... Знать о причасности и уметь это доказать – это не одно и то же. И не всегда из первого вытекает второе.

По приезде в отдел Земцов дождался прихода на работу Макса и справился, сколько пунктов обмена валюты существует в городе. Максу понадобилось четверть часа, чтобы выяснить – девятнадцать. Еще через два часа он уже развозил по ним дискеты с перечисленными номерами стодолларовых купюр из общака. К обеду компьютеры всех обменных пунктов хранили в себе странную милицейскую информацию – восемь тысяч номеров банкнот. Что это за номера, представители РУБОПа не сказали, а представители обменных пунктов поинтересоваться как-то постеснялись. Главным было одно. Как только в «обменник» прибывает живое существо с купюрой, обозначенной одним из загадочных номеров, кассир тут же сообщает охраннику-милиционеру, а тот быстро задерживает валютчика.

Слабая надежда. Но восемьдесят процентов преступлений раскрываются благодаря той самой случайности. Случайности, помноженной на глупость. Или – на еще одну случайность...

Глава 17

Антон приехал в суд чуть раньше обычного.

Прошлой ночью, глядя на распивающего водку служащего заправочной станции, он с ужасом представлял себе свое положение. Это был не кошмарный сон в момент болезни и не сгущение красок в минуту плохого настроения. Струге находился в реальности, не соглашаться с которой было невозможно. И она была страшна. Он дождался того момента, когда высохла одежда, и, несмотря на готовность хозяина вагончика предоставить ему ночлег, вышел на дорогу. Сумки с ним уже не было. Единственное, что оставалось, – это ехать к Вадиму Пащенко. Что Антон и сделал.

Ночь тянулась мучительно долго, и лишь когда черный квадрат окна в прокурорской квартире стал светлеть, к Антону пришел сон. Это был даже не сон, а забытье, состоящее из множества пробуждений и последующих провалов. В половине седьмого Антон не выдержал и поднялся.

Мощные струи воды в душевой кабине вбивали в тело Струге силу и отгоняли усталость. Ему хотелось сосредоточиться на размышлениях, но все, о чем бы он ни думал, сводилось к пониманию собственной беспомощности.

Костюм Вадима оказался впору.

– Пожалуй, я тебе его не верну, – заявил Антон, стоя у зеркала.

– Щас! – возмутился прокурор. – У тебя денег куры не клюют, а вместо того, чтобы делиться, ты обираешь бедного прокурора.

Вадим шутил, но даже не представлял, насколько близок к истине. Совершенно верно. У Антона Павловича Струге денег столько, что становилось неудобно перед многими уважаемыми людьми города. Но он был бы счастлив, если бы смог повернуть время вспять. И остановить пленку жизни на том самом моменте, когда Вадик спросил: «Тебя где высадить?» Если бы после пикника он поехал домой, все было бы по-другому. Но Струге тогда захотелось, шагая по вечерней улице, вновь пережить приятные мгновения у костра. Пережил...

Знать о найденном общаке Пастора Пащенко не нужно. Чем меньше людей знают о находке, тем спокойнее за них. Можно играть свою игру, не ожидая сюрпризов со стороны. А сюрпризы, как известно, бывают приятные и не очень.

Едва он поднялся на свой третий этаж, как тут же встретился с председателем. Николай Сергеевич Заруцкий, несмотря на свою молодость и малый опыт работы судьей, шагал по служебной лестнице уверенными семимильными шагами. Семь лет отделяло его от университетской скамьи до кресла председателя суда. Будучи еще студентом второго курса, он работал юристом в Терновском управлении воздушных перевозок. Пять лет – необходимый минимальный стаж работы для допуска к экзаменам на должность судьи – пришелся как раз на выпуск. Он сдал их, перемежая оценки хорошие с оценками посредственными. Но стать судьей – это не устроиться на работу юристом. Чтобы подняться на лестницу, на последней ступени которой прибита табличка «Судья», кандидату нужно победить в нескольких сражениях как с вполне явным, так и совершенно непонятным противником. Именно – противником. Потому что доброжелательный депутат в областном совете никогда не спросит:

– А почему вы с женой вместе не живете?

Переводя на нормальный, недепутатский язык, вопрос звучит так: «Может ли должность судьи занимать аморальный человек?» Одномандатному депутату не дает покоя мысль о влиянии несовместимости характеров в семье судьи на судебный процесс. А тебе какое дело до семейных переживаний этого самого судьи?! Струге, например, так и спросил:

– А вам какое дело?

А через три года, когда настал срок переизбрания – это к вопросу о независимости судей, не страдающий склерозом депутат вновь устремил свой взгляд в сторону морального облика судьи:

– Вы развелись с женой или продолжаете сохранять свою семью в состоянии полураспада?

– Все, – ответил тогда Антон Струге. – Развелся. Можете забирать.

Но так было у Антона. Для Николая Сергеевича процесс утверждения депутатами прошел безболезненно. Очень многие депутаты поощрительно кивали одномандатными головами, утяжеленными наказами избирателей, и говорили о том, что отец Николая Сергеевича – весьма известный и уважаемый человек не только в области, но и за ее пределами, поэтому сам Николай Сергеевич достоин назначения на должность судьи.

И процесс пошел...

Беда не в том, что добрая четверть всех рассмотренных Заруцким дел отменялась областным судом. И даже не в том, что поток кассационных жалоб Заруцкого не давил, а поднимал. Трагизм заключался в том, что за короткий срок Николай Сергеевич познал то, на что многие председатели тратят годы. Он научился смещать неугодных судей с должностей, используя ныне действующее законодательство. К окончанию первого года председательствования он овладел этим искусством в совершенстве.

Зная это, Струге лишь слегка поморщился, когда Заруцкий, увидев Антона в коридоре, сказал:

– Зайдите ко мне, Антон Павлович. Что-то неладное происходит.

«Неладное» у судьи может быть лишь в двух случаях. Когда регулярно отменяются вынесенные приговоры и когда в областной суд начинают живой рекой вливаться жалобы на районного судью. Приговоры Струге если и отменялись, то в таких ничтожно малых количествах, что даже говорить об этом вслух было неприлично. Не совершает ошибок только папа римский. Потому что он полномочный представитель господа бога в федеральном Земном округе. Значит, жалобы.

Они, жалобы, бывают обоснованными, а бывают шкурными. Первые именуются «кассационными», вторые носят характер последнего, жалящего укуса в спину судьи, вынесшему приговор. Появление таких жалоб – процесс естественный. Он, как икота, никоим образом не связан с происходящими вокруг событиями. Именно такие обращения граждан и были «коньком» Заруцкого при выдавливании неугодных судей. Как поступает человек, который полагает, что судья обошелся с ним «не честно»? Говорит: «Я на вас управу найду!» – и идет за справедливостью к председателю. Вот тут и начинается самое интересное. Умный и порядочный председатель, видя всю безосновательность жалобы и ее шкурный подтекст, старается утюгом «Tefal» разгладить ситуацию. В данном случае «Tefal» переводится с французского как «интеллект». Только интеллект председателя и его знание закона, а также забота о судье не позволяют ему допустить того, чтобы ослепленный безумием и незнанием закона гражданин поднялся выше. Неприкосновенность судьи заключается в том, что его могут снести с должности так быстро, что он даже не заметит прикосновения опасности. Причем он даже может не понять – из-за чего, собственно?..

Но для Заруцкого такая практика – дичайшее исключение из правил. Поэтому Антон даже не удивился, когда Николай Сергеевич, молодой и перспективный председатель суда, сказал:

– Антон Павлович, на вас поступила жалоба в Квалификационную коллегию судей.

Вот так. Не больше и не меньше. Жалоба на Струге поступила не председателю и даже не в областной суд. А именно – в Квалификационную коллегию судей. Направить туда ноги не обремененного знанием закона гражданина могла только грамотная рука.

– Можно узнать – от кого и по какому поводу? – спокойно осведомился Струге.

– Конечно. В коллегию обратилась гражданка Матюшкова. Как же так, Антон Павлович? Я всегда вас считал человеком образованным и культурным. А Матюшкова... как ее? – Не понимая, что совершает глупость, Заруцкий стал копаться в бумагах. – Анна Матвеевна! Она жалуется на то, что вы ее обругали нецензурной бранью во время процесса.

– Маюшкову помню. Нецензурную брань – нет. – Антон слегка поморщился. – Мне другое непонятно. Откуда Анна Матвеевна Матюшкова, с семьдесят девятого года состоящая на учете в психиатрическом диспансере, знает о существовании Квалификационной коллегии судей? Она ведь даже когда расписывается, вместо подписи ставит печатную букву Ю. На составление фразы «В Квалификационную коллегию судей» у нее ушли бы годы. Может, я пять лет назад матюгнулся? Я тогда выносил ей первый приговор по факту кражи игрушек в детском садике.

Поняв, что переборщил в выборе нужного фигуранта, Заруцкий спрятал лист бумаги. Теперь Антону было нетрудно понять, где питала силы гражданка Матюшкова...

Но «неладное» в одиночку, как правило, не приходит. Особенно – у Заруцкого. В ККС появились еще две жалобы. Понятно, что они поступили не от адвокатов и их содержание не относилось к вынесенным приговорам или ходу процесса. Обе кляузы содержали правовую лексику, но их авторы к юриспруденции не имели ни малейшего отношения. Струге стало понятно, что составлялись они, как письмо турецкому султану, коллегиально. В этом кабинете.

Процесс пошел...

Струге уже ни на йоту не сомневался, что последние события в его жизни и начавшийся «пресс» – звенья одной цепи.

– К вам в последнее время никто не обращался по поводу того, что судью Струге нужно обезличить? – Антон сознательно пошел ва-банк. – Растоптать, например? Лишить полномочий с последующим уничтожением? Или тот, кто к вам обратился, в ход дальнейших событий вас не посвящал? Просто попросил почву из-под ног выбить?

Заруцкий побагровел. Он мог бы сейчас закричать, если бы не был уверен в том, что это не имеет никакого смысла. «Гон» срывался, еще не начавшись. И теперь, если еще и были какие-то сомнения относительно статуса Струге, то теперь они развеяны, как прах по ветру. Не умеющий держать расстояние Струге стал неугоден совершенно однозначно. И все, что мог себе сейчас позволить Заруцкий, это многообещающе процедить:

– Да, это я подсказал гражданам. Мне нечего скрывать. Все негативные факты должны быть рассмотрены, и по ним должно быть вынесено решение. Знаете, Антон Павлович, времена тихого заметания мусора в угол своей хаты прошли. Я поступаю так, как надо.

– А когда не знаете – как надо? По закону?

– Вы не вписываетесь в коллектив, Антон Павлович.

«Еще как не вписываюсь...»

Это были последние мысли Струге, когда он выходил из кабинета. Следуя по коридору, он вспомнил выступление Заруцкого во время вступления в должность. Будучи назначенный председателем, он собрал судей в аудитории и представился. Потом вкратце изложил свою концепцию административного управления районным судом. Он сказал: «Все будет по закону, как надо». И, стоя за миниатюрной трибуной, всем телом оперся на Конституцию. Конституция под ним слегка просела и сморщилась. В ходе выступления Заруцкого занесло. Он, что свойственно личностям параноидальным, ударился в философию, заменяя одно понятие другим. Выгодным ему. Наконец он вклинился в дебри так далеко, что выдал следующий постулат:

– Беда не в том, что судьи берут. Беда в том, что мало дают.

Судьи окаменели, а Струге во весь голос расхохотался. Поняв, что перебрал, Заруцкий успокоился, но все же попытался выяснить у судьи-весельчака причину смеха. Особенно обидным это было потому, что смех еще незнакомого судьи прозвучал в тот момент, когда в окончании речи должны были раздаться если не аплодисменты, то хотя бы поощрительное покачивание головами.

А Антон просто не понимал, что имеется в виду под словом «дают».

– Надо брать больше? – уже серьезно спросил он.

Оказывается, Заруцкий под понятием «дают» обозначил срок приговора. «Беда в том, что судьи выносят чересчур мягкие приговоры».

Есть такое понятие – «стечение обстоятельств». Это когда несколько непредсказуемых явлений происходят одновременно. Но Антон давал себе отчет в том, что ни о каком стечении обстоятельств речи в данный момент не идет. Случайность произошла всего одна. Нелепая, дикая. Он оказался свидетелем события, у которого просто не должно быть живых свидетелей. Все происходящее в дальнейшем – не совпадение, а цепь происшествий, логично связанных между собой. Их причинно-следственная связь стала просматриваться сразу после этих дурацких посиделок на крышке погреба, во дворе банка. И что происходит сейчас?

Он стал мишенью для банальной группы бандюков – раз. Разрабытываемым фигурантом по делу о пропавшем общаке – два. Начались неприятности в суде – три. И самое грустное заключается в том, что, отдай он деньги «хозяевам», не изменится ровным счетом ничего. Все окажутся разом правы. Был еще Востриков, но надеяться на показания бомжа, после того, как его обработают в СИЗО, безнадежное занятие. К делу подошьют еще и обвинительное заключение по факту похищения человека.

«Это я тебе, судья, как прокурорский работник, говорю!» – усмехнулся Антон.

Ну, до уголовного дела еще далеко. Для этого нужно Генерального прокурора крайне заинтересовать. Причем так заинтересовать, чтобы он санкцию дал и на разработку судьи, и на его последующий арест. А с тем, что сейчас имеет Земцов, даже к районному прокурору ходить не стоит.

Разгребая дела, лежащие в сейфе, Струге слушал секретаря и чувствовал, что кабинет становится чужим. С каждой минутой ощущение отдаленности от всего, чем он жил последние годы, овладевало всем его сознанием.

Выдернув незаметно для секретаря телефонную вилку из гнезда, он обмотал один из металлических штырьков бумажкой. Вилка вернулась на место.

– Что у нас с телефоном, Алла?! Я же говорил – если что-то не так с документами, техникой – сразу докладывать! А если меня не могут люди найти?

Испуганная секретарша, десять минут назад разговаривавшая по телефону с начальником канцелярии, подошла к столу и подняла трубку.

– Проверяешь – глухой я или нет? – Антон встал со стула. – Позвоню от администратора. Он у себя?

Администратор, услышав о проблемах с телефоном, вышел из кабинета. Неработающий аппарат – это его проблема. На то он и администратор. Антон быстро набрал номер Шкаликова и справился о Вострикове.

– А что с ним случится? – Шкаликов опять что-то жевал. – Сидит петух в клетке, радио слушает. Я ему наушники дал, чтобы шума не было.

Струге положил трубку в тот момент, когда зашел администратор.

– Я вызвал связиста. Действительно, – заметил он, – гудки пропали.

«Еще бы не пропали», – подумал Антон и вышел вон.

Через минуту телефон работал, как и раньше. Сжав крохотный листок в пальцах, Струге выбросил его в урну. Теперь он даже по собственному телефону не мог говорить без опаски. Это в законе прописано, что службы не имеют права «вести» судью. Но это не та страна, чтобы выполнялись законы. И «ведут», и «слушают», и «просматривают»...

Глава 18

«В связи с болезнью судьи назначенные дела переносятся» – вещала табличка, изготовленная Аллой из листа картона. То есть, другими словами выражаясь, табличка предупреждала: судьи в кабинете нет. Однако менталитет людей, населяющих пятую часть суши планеты Земля, таков, что они обязательно сядут на лавочку, проверяя правоту таблички «Окрашено». Люди шли и шли – подписать разрешение на свидание, объяснить проблемы, толкнувшие сына на изнасилование...

Антон заперся в кабинете, и все удары принимала на себя Алла. Она сидела за столом в зале заседаний и разъясняла всем входящим содержание надписи на картоне. А рабочий день тем временем перевалил через барьер, разделяющий работоспособность с тягой к дому – закончился обед. Антон приводил в порядок документы и на листе писал задание секретарю.

Телефонный звонок застал его в тот момент, когда он, закончив, размышлял о наступающем вечере. Снимать трубку или нет? После семи дребезжащих сигналов он понял, что трубку не положат до тех пор, пока он не ответит. Либо звонил ненормальный, либо тот, кто хорошо осведомлен о его местонахождении. «Пастор? Пащенко? Заруцкий?..»

Нет. Это был тот самый надоедливый янки, с которым он познакомился в кафе «Ландыш». Приттман, кажется?..

– Да, да, это Приттман! – услышал Антон торопливый речитатив. – Ради бога, не кладите трубку! Мне есть вам что-то сообщить очень важное! Только я прошу – не по телефону!

– На прежнем месте, через полчаса, – сказал Струге и повесил трубку.

Последнее предупреждение американца спасло Антону жизнь. Тогда, на лавочке. И голос журналиста тогда был менее взволнован, нежели сейчас. В любом случае, какие бы антипатии Антон к нему ни испытывал, он оставался ему должен. Только очень странно, что журналист позвонил ему не на «трубку», а по служебному телефону.

В том, что у крыльца суда его «встречают», Антон не сомневался...

Если бы сейчас его видел коллектив во главе с Заруцким, все решили бы, что у Антона Павловича «не все дома». Судья зашел в туалет на первом этаже, распахнул окно и спрыгнул на асфальтовую дорожку с тыльной стороны здания. Кажется, даже ожидающие его появления на крыльце Мурена с Филателистом – с одной стороны, Соня – с другой и Макс с экипажем РУБОПа – с третьей не могли такого ожидать от федерального судьи. То, что он мог украсть воровской общак, – это пожалуйста! Но чтобы судья прыгал из сортира на улицу – нет.

Пройдя противоположным от нужного направления маршрутом около квартала, Струге остановил машину и быстро сел внутрь. Проезжая мимо суда, он заметил все без исключения знакомые лица. По их выражению он понял – финал близок. Откинувшись на спинку сиденья, он закрыл глаза.

Безысходность...

Выбравшись из джипа на улицу, Приттман быстро огляделся. Если его сейчас заметит вон тот ротвейлер, что лениво гложет кость перед будкой, – быть беде. Выручало лишь то, что перед огромной конурой был включен свет, а журналист находился в полной темноте. Поблагодарив охрану дома за глупость, Приттман стал пробираться к дому. Несмотря на весь кошмар ситуации, любопытство папарацци взяло верх. Он остановился и осмотрел дом. Вид снаружи был великолепен. Колоссальных размеров трехэтажный особняк, исполненный в готическом стиле. Не будучи уверенным в эстетических качествах хозяина, Приттман был уверен в мастерстве архитектора. «Интересно было бы взглянуть на интерьер», – подумалось журналисту. В Джерси этот домишко стоил бы около двух миллионов. Непонятно почему вздохнув, он продолжил движение. Едва его нога зависла над первой ступенью, внутри дома послышался скрип открываемой двери. Мгновенно сориентировавшись, журналист, словно крыса, ловко нырнул под ступени крыльца. Он лежал, слушая над головой переминающуюся поступь. Человек не сходил с крыльца, а Приттман молил лишь об одном.

«Только бы он не подозвал собаку... Только бы он не подозвал собаку...»

Он не подозвал. Человек, видимо, удовлетворился обстановкой вокруг и вновь зашел в дом. Придерживая одежду, чтобы она не цеплялась за невидимые в темноте выступы, Приттман выбрался наружу. Ведомый не разумом и не желанием взглянуть на интерьер, а исключительно из желания выпить коктейль на Майами-Бич, Майкл Приттман приоткрыл тяжелую дверь. Если бы он до конца знал, кто такой Тимур, он бы никогда в жизни не отважился на подобные действия. Его обнаружение на английском звучит как «поймать». А на русском – «причленить». И, если бы он знал, какая пропасть лежит между двумя этими понятиями, он никогда бы не проник в дом. Но он не просто проник. Он прошел сквозь темную комнату и скрылся за массивной витой лестницей. Она вела наверх, но что там находится – Майкла не интересовало. Все его внимание было сконцентрировано на разговоре русских здесь, в большой зале. Он не видел интерьера и не мог им полюбоваться. Однако по краешку белой медвежьей шкуры и по миллионам искорок, играющих на ней, он мог догадываться, что хозяин этого дома налоги не платит. Треск поленьев, искрящаяся шкура, тень от пальмы... Так живут кинозвезды. В США. В России в таком доме жил Тимур. И с первых минут разговора Приттман понял, что эта «звезда» вполне может претендовать на «Оскар» в номинации «Самый большой подонок года». Черкать пером в этой ситуации Майкл счел безумием, поэтому каждое слово, произносимое в комнате, фиксировал чувствительный микрофон его «Перкордера». Говоривших было несколько, но Тимура журналист угадал очень быстро. Он был здесь первой скрипкой. Остальные лишь составляли необходимую композицию. Чем дольше Приттман слушал, тем сильнее ему хотелось поскорее выбраться из дома...

– Вам можно что-нибудь доверить? – слушал Антон через крохотный наушник. – Я имею в виду – можно доверить что-нибудь, не связанное с механической работой? Чтобы мозги работали не в направлении поиска розетки для утюга? Я поставил до безумия простую задачу – взять из квартиры людей и привезти сюда. Где люди?

Молчание. И шорох, напоминающий трение седалищ по коже мягкой мебели.

– Я что, бля, спросил – чему равен квадрат гипотенузы треугольника?! Что вы замолчали, дефективные?

После затяжной паузы в ухо Струге, вооруженное микрофоном, ворвался свистящий крик – аппаратура не справлялась с частотой:

– Где люди, мать вашу?!

После ответа кого-то из присутствующих – «нету» Антон уже потянулся рукой к регулятору звука, чтобы не быть оглушенным во второй раз. Однако это было излишним. Тимур сказал совершенно спокойно:

– Хорошо. Давайте по порядку. Возможно, я чего-то не понимаю. Днем я даю команду проверить адрес, где живет некто Востриков, и поставить около дома «тычку». В половине восьмого вечера мне звонит Мурена и сообщает, что судья – в адресе. «В адресе» – я понимаю так – «судья вошел в квартиру». Я правильно рассуждаю? После этого я даю команду забрать обоих и везти сюда. Давал команду?.. Давал, правильно, значит, я не запамятовал. Мурена, продолжай дальше. На логичное объяснение дальнейших событий у меня не хватает интеллекта.

Антон вновь услышал шуршание. Теперь оно было более энергичное. Струге очень хотелось послушать, как сейчас Муренков будет объяснять провал. Говорить правду – убедить всех в своей тупости. Солгать – в этой ситуации это нужно суметь. – Тимур, мы проверили квартиру... – начал он. – Но в ней никого не оказалось. Тогда мы проверили чердак и все лестничные клетки...

– Но там опять никого не оказалось, – закончил начавший терять терпение Тимур. – Тогда «мы что решили делать»?

– В натуре, чисто как менты, сделали поквартирный обход.

– Что вы сделали?.. – Голос Тимура был тих, но эта тишина была сродни откатывающемуся назад морю перед цунами.

– Квартиры обошли... — обреченно повторил Мурена.

Струге все-таки пришлось вынуть наушник. Посмотрев по сторонам – не слышит ли кто-нибудь из посетителей кафе трехэтажный мат, доносящийся из устройства, он посмотрел на Приттмана. Тот пил пиво и не сводил с судьи глаз. Наконец наступила тишина, и Антон вновь прислушался к записи. Говорил Тимур.

– Все мои начинания вы засераете с поразительной быстротой. Из-за ваших стараний ко мне подъезжают так и не уехавшие домой Салех с Горцем и предъявляют вполне очевидные требования. Они спрашивают меня: Тимур, зачем ты лезешь в дела Пастора? Зачем ты рамсишь с властями? Они мне, вору, говорят – окстись! Оставь в покое судью! Откуда они все это знают?! Почему они не уехали домой, как это предполагалось, а остались и еще ведут воровское дознание?! Кто из вас – сука?!

Антон вслушивался в гробовую тишину, но никак не мог уловить ни звука.

– Что мне остается после этого делать?! Отправлять обоих дознавателей коптить небо! Потому что еще двое-трое суток – и мне, как когда-то Пастору, придется вставать на колени и получать по роже! Но я это стерплю. Для вора это позор, но не смертельный. Через это многие прошли. Но вы-то, говнюки?! Что с вами-то станет?! Вас без меня в мусорню загребут, как алкашей последних.

А потом Тимур сказал то, от чего Струге почувствовал на ладонях пот. Тимур велел в течение суток найти и убить. Его, Антона. Тимура уже не занимали многоходовые комбинации. Их просто некому было выполнять. Смерть Струге означала для Пастора невозможность вернуть утерянный общак, как свою честь. Сам же Тимур терял этот общак, как свои честно заработанные деньги. Но в данной ситуации из двух зайцев нужно было ловить лишь одного. Пастора. А Струге пусть уносит свою тайну под землю. В свою совещательную комнату. И пусть хранит эту тайну вечно, без оглашения приговора...

Антон сидел за столиком и смотрел в переполненную пепельницу. Приттман втискивал в нее окурок очередной сигареты и ждал ответной реакции Струге. Ее не было, и такое развитие событий стало заметно волновать журналиста. Ему казалось, что после рассказа о намерениях Тимура судья станет более сговорчивым и проникнется к нему, Майклу, доверием. Это стало бы залогом успеха в подготовке материала для «Таймс», и, как следствие, – все обещанные Мэлом Боско земные блага. Следовало торопиться, так как Флорида может и подождать, а вот Салли – неизвестно. Еще до его отъезда к ней стал захаживать какой-то крепыш из дублеров «Дэвилз», и что сейчас происходит на широком диване в квартире Салли – остается загадкой.

Судья молчал, и это пугало. Его не взволновали даже истинные причины смерти Салеха и Горца. Приттмана это неприятно удивило, так как он, чтобы получить эту информацию, рисковал своей жизнью. Целых три часа он сидел под стойкой бара в особняке Тимура, боясь пошевелиться или чихнуть. Еще час понадобился для того, чтобы выбраться из дома. А теперь этот судья сидит и делает вид, что ничего интересного он не услышал?! Приттмана раздражало то, что вместо того, чтобы пользоваться положением Струге, он словно состоит у него на службе!

Но если бы Приттман мог догадываться об истинных мыслях судьи...

Мозг бывшего следователя прокуратуры работал, как вычислительная машина. Теперь, после убийства приезжих авторитетов, уже невозможно остаться в стороне. Это только кажется, что война идет совсем рядом с твоими границами, но между чужими интересами. В городе через несколько дней начнется самая настоящая разборка «а-ля рюсс». Пастор сможет доказать свою непричастность к взрыву лишь одним способом – показать найденный общак слетевшимся на шум взрыва «коллегам» и тем объяснить интерес к склоке Тимура. Для Земцова общак – принцип поиска. Только при его наличии он сможет завершить начатое дело. Понятно, что «судейские проблемы» Струге – это не его рук дело. Земцов исповедует принцип, что цель оправдывает средства, но он никогда не был сволочью. Поэтому «гон» Заруцкого – дело рук Пастора или Тимура.

– Каша, мед, дерьмо и пчелы... – проронил Струге.

– Что? – не понял Приттман.

«И не поймешь никогда... – подумал Антон. – Ментальность у него иная. Он бы давно уже оттарабанил свой паскудный материал, если бы понимал, что происходит. Он сейчас перед ситуацией, как баран перед новыми воротами. Вроде бы – все рядом, а «войти» не может. Потому что ни разу ты, придурок, в суде нашем не был. Да в милицию заявлений не писал...»

– Майкл Приттман, – сказал Антон вслух, – каков для вас самый благоприятный исход дела, которым вы занялись? Я имею в виду самый конечный результат.

– Мне нужен сенсационный материал...

– Вы не поняли, – перебил Антон. – Я сказал – «конечный».

– Салли...

– Понял. Баба, деньги, Пулитцеровская премия.

«Еще бы!» – подумал Приттман.

– Миша, – продолжал Струге, – а ты хоть понимаешь, что тебе ее вручат посмертно?

– Я пока вижу только одного, кому посмертно могут вручить награду. Значок «Заслуженного юриста России».

– Вы не в год Свиньи родились, Приттман?..

Нет, по восточному календарю Майкл Приттман родился в год Лошади. Это самый терпеливый и работоспособный знак. Все рожденные в этот год с момента своего рождения становятся перед выбором. Судьба может подарить Лошади все, если она будет трудиться. Пахать, пахать и пахать! И может ничего не дать, если она, Лошадь, будет стоять в стойле и пережевывать дневную пайку. Поэтому, когда Струге справился о желании Приттмана поучаствовать в «мероприятии по разобщению российской организованной преступной группировки», журналист воссиял. О такой удаче он не мог и мечтать! Это уже не вялое интервью, отпечатанное и отосланное Мэлу Боско электронной почтой!

«Как там говорил их Пушкин? Ай да Приттман, ай да сукин сын!..»

Но «сукин сын» не имел даже косвенного представления о том, на что дает согласие. Широкая американская душа, обветренная демократическими веяниями Нового Света, рвалась в романтические дали. А его ум никак не мог понять различий в формулировках и определениях его будущей роли. То, что на Западе трактуется «лояльностью закону», чему Приттман в принципе готов был служить беззаветно, в Тернове именуется как «ссученный». В профессионально-криминальных кругах это звучит более конкретно – «быть на подсосе у мусоров». Однако что русскому в падлу, то немцу в радость. Именно в таком контексте Струге прочитал в сияющих глазах Приттмана известную русскую поговорку.

Глава 19

Через три часа, когда день начал скучнеть, устало привалившись к горизонту, на стол Земцова лег тонкий конверт.

– Что это? – спросил он у Макса.

– Передали в дежурке. Принес некто с английским акцентом.

– Прямо-таки с английским? – засомневался Александр, вспоминая, что за полиглот сегодня дежурит на входе.

Но обязанность подручных – предвосхищать мысли начальника.

– Дежурный – Серегин.

Тогда понятно. У этого малого за плечами иняз университета.

Показав Максу глазами на стул, Земцов вскрыл конверт.

«21.00. Ресторан «Глобус». Общее собрание руководителей общественных организаций Терновской области. Повестка дня:

1. Куда уходят деньги? В какие города? И где найти нам средства, чтоб их вернуть сюда?

2. Кому Горец и Салех сделали плохо?

3. О привлечении гражданина Овчарова к ответственности за халатное отношение к своим должностным обязанностям. (Доклад, прения, приговор.)

Коллективу РУБОПа просьба не опаздывать». Все.

– Готовь-ка группу, Максим... – Земцов бросил конверт на стол и устало потер лицо руками.

Ему не нужно было даже раздумывать над тем, кому принадлежит авторское право на это произведение. Пропустить такое «собрание» он не имел права. Не будучи приглашенным со стороны надзирающего органа, он собирался внести кое-какие коррективы в повестку дня. Сколько он уже вынес подобных протестов? Десятки. Разница заключалась лишь в том, что важную информацию ему принес не один из действующих членов группировок, состоящих на оперативной связи, а...

– Что ты делаешь, Струге?.. – прошептал, глядя в черный монитор компьютера, Александр Земцов...

Фермер умирал страшной смертью. В тот момент, когда Тимур и его команда лежали, распластавшись, на полу ресторана «Глобус», он отчаянно цеплялся за жизнь. Речи о том, чтобы спасать свободу, уже не было. После того как в зал ворвался СОБР, Фермер выдернул из-за пояса пистолет и нажал на спусковой крючок. Один из милиционеров, пойманный пулей на противоходе, опрокинулся на спину, и из раны на его шее забила струя крови. После этого если и было у присутствующих какое-то желание сопротивляться, то оно потонуло в грохоте выстрелов милицейского оружия. Малейшее движение расценивалось как попытка убить еще одного из ментов. Зал был откуплен под воровскую сходку, поэтому в нем не было ни одного, кто бы к ней не относился. Ходить на сходняк с оружием – дурной тон. Но – правила приличия и Фермер? Есть ли что-либо более несовместимое? Именно из-за него в первые же секунды неожиданной для авторитетов встречи ворочались в лужах крови около пяти человек. Земцов, узнавая их лица, уже давно подписал Фермеру отходную. Его можно было сейчас даже не задерживать. За этот единственный выстрел из «беретты» братва его порвет и без участия РУБОПа. Но Фермер решил по-своему.

Он скользнул по мраморному полу в сторону кухни и исчез в ее глубине. Все выходы из ресторана были перекрыты. Не понимать этого не мог даже Фермер. Однако, обезумев от крови, он метался в здании, как крыса в клетке. Заняв позицию между огромной нагретой плитой и дверью, ведущей в комнату поваров, он в одной руке сжимал «беретту», а в другой – три запасных магазина. Сдаться ему не позволяло странное качество. Трусость. Именно потому, что он боялся попасть в руки закона, именно потому, что он боялся ответить за свое скотство перед братвой, Фермер бился до последнего.

Он умирал страшной смертью. Его брали Земцов с Максом. Выстрелы кололи в щепки двери и превращали мрамор в пыль. От разогретой докрасна плиты в кухне было нечем дышать. Пули рикошетили от блестящего пола и стен. Любая из них могла подвести черту под жизнью каждого из трех. Но они стреляли и стреляли...

Рукав куртки Макса окрасился в красный цвет, крошки мрамора давно посекли в кровь щеку Земцова. Было очевидно, что досталось и Фермеру. Но они, сжав зубы, молча и остервенело убивали друг друга. И каждый из них верил, что занимается настоящей мужской работой. Он убивает врага. Когда наступило затишье, Земцов и Макс осторожно встали с пола. Держа перед собой раскаленные, еще дымящиеся после последних выстрелов «макаровы», прошли в угол комнаты...

Лужа крови, растекающаяся под Фермером, занимала площадь около двух метров. В этой луже лежали и «беретта», и четыре пустых магазина, и сам Фермер. Осторожно ступая по десяткам стреляных гильз и пачкая туфли в густой крови, милиционеры вплотную подошли к бандиту. Тот полулежал, оперевшись на стену. По мертвенно бледному лбу стекали крупные капли пота. Фермер лежал и улыбался. Рядом с ним лежал огромный кухонный нож, а вспоротые на левой руке вены уже не выталкивали кровь. Она теперь сочилась медленно, и сердце бандита работало уже почти вхолостую. Он так боялся закона...

Если бы он умер в тюрьме, его похоронили бы хоть и на тюремном, но – кладбище. Убив себя, он уничтожил для себя возможность быть похороненным среди людей. Самоубийц на погостах не упокаивают. Он так боялся закона, что готов был откреститься от всего человеческого рода...

Тимур не сопротивлялся. Он все понял, едва затрещали закрытые на замок двери ресторанного зала. Он с кривой усмешкой покачал головой, положил на стол недочищенный апельсин. Окинув взглядом сходку, он с сожалением покосился на свой «карденовский», тысячедолларовый костюм...

В тот момент, когда СОБР ворвался в зал, а Фермер истерично вскинул пистолет, Тимур, как и многие сидящие рядом, стал укладываться на пол лицом вниз. Правила этой игры он знал наизусть. Поэтому лежал и терпел, когда его били ботинки спецов. Терпел, когда чувствовал, как кровь милиционера насквозь пропитывает дорогую ткань его костюма...

Сегодня был его день. Не он был инициатором сходки. Но именно ему пришлось бы держать ответ за смерть авторитетов. Владимир Лякин не верил в своих людей, а потому был уверен в другом. Его кто-то предал из своих. Значит, правда о гибели Салеха и Горца перестала носить характер смутных сомнений. Разговор еще не начался, когда СОБР ворвался в зал. А потому и ответ держать невозможно. И слава богу. Потом он что-нибудь обязательно придумает, а сейчас ему судьба подарила шанс не остаться на задворках ресторана с резаной раной у сердца. Закон воров суров, но он закон. И никто не имеет права его нарушать.

Но теперь, когда у его лица топали ботинки, пахнущие армейской ваксой, он думал почему-то не о тех, кто его предал. Закрыв глаза, он думал о человеке, который вопреки всему остался для него недосягаемым. Он думал о судье по фамилии Струге.

Странно, но именно об этом думал и Пастор. Соха, лихорадочно крутя руль, уводил машину от проклятого ресторана. Их спасло лишь то, что в момент «обвала» они оба находились в туалете у входа. Поняв, что происходит, Пастор молча кивнет подельнику, и они выйдут в холл. Пройдя со спокойными лицами до дверей, они, под взглядом двоих собровцев, не торопясь сядут в машину. Вор еще прикурит сигарету, после чего вяло махнет обливающемуся потом Сохе:

– Поехали, а то опоздаем на конференцию.

Наглость победит здравый смысл, и собровцы отвернутся. «Очкастый» «240-й» «Мерседес» лениво блеснет лакированным кузовом во дворе ресторана и исчезнет за его пределами. Лишь после этого «Мерседес», едва удерживаясь на поворотах, понесется в ночь.

– Да не гони ты, не гони... – едва слышно попросит Пастор, чувствуя пот на лице и сухость на губах.

Еще мгновение – и он, почувствовав колющую боль слева, полезет в карман за валидолом. И в этот момент, одновременно с Тимуром, он подумает о Струге.

– Молодец... – прошепчет он, ворочая языком холодящую нёбо таблетку. – Но все бы отдал за то, чтобы посмотреть, как ты, судья, теперь будешь уходить от самого себя...

А Антон...

Он сидел, засунув руки в карманы и подняв воротник куртки, на лавочке. На другом конце города, вдалеке от кипящих в это время событий. Он сидел у подъезда Саши и думал, что ей сказать. С момента их последней встречи прошла целая жизнь. Он смотрел в окно четвертого этажа и думал об этой далекой и близкой женщине. Что их связывает? Институтская любовь? Эта спонтанная встреча на пикнике? Наверное, нет. Просто Саша – это единственное, что осталось у Антона от той, старой жизни. Она успела попасть в нее в последний момент. А последнее, как правило, запоминается навсегда. Будет ли кто-то ждать его в этом городе? Струге не знал, что с ним будет через мгновение, а ответ на этот вопрос было найти просто невозможно. Но Саша – это единственная надежда, которую он не хотел терять.

В последний раз бросив взгляд на яркое окно, он вошел в подъезд...

9-й канал телевидения г. Тернова:

«Сегодня, около половины десятого вечера в ресторане «Глобус» в результате спецоперации РУБОПа было задержано пять преступных авторитетов. Речь идет не о криминальных «деятелях» нашего города, а о так называемой «сходке» лидеров организованных преступных сообществ края. При задержании многие из задержанных даже не скрывали свою принадлежность к преступному миру...»

Камера оператора смещается с пола ресторана и фиксируется на лице одного из задержанных.

– Кто вы? – раздается за кадром голос репортера.

– Я – ВОР, – спокойно молвит в объектив человек в наручниках.

– Кто вы? – спрашивает журналист у следующего.

Тот молчит, стараясь не поднимать головы.

Рука оперативника РУБОПа лезет в карман молчащего и вынимает из него красное удостоверение. Камера «съезжает» на документ, оператор старается запечатлеть на пленке каждую букву документа.

«Состоит в должности... Заместителя начальника уголовного розыска Кировского района г. Тернова» – гласит надпись в удостоверении.

– Вы кто?!

– Это мы обязательно выясним, – обещает стоящий неподалеку человек с седоватыми усами. Взяв задержанного под руку, он выводит его из ресторана.

«Девятнадцать человек, помимо пяти упомянутых, задержаны сотрудниками РУБОПа. Как видим, среди находящихся в зале были и те, кому по долгу службы положено было находиться по другую сторону происшествия. Однако во всем разберется следствие, а точку поставит суд. Что касается причин «собрания», то они тщательно умалчиваются сотрудниками антимафиозного ведомства. Очевидно, только через некоторое время жители нашего города смогут узнать причины и последствия «сходки»...»

Газета «Вечерний Тернов»:

«Наконец-то становятся достоянием гласности события, происходившие ранее под занавесом недоступности. Впервые в печати появляются известия о судебных скандалах. Читатель будет удивлен, что речь идет не о громком уголовном деле, а о «чистке» внутри самой судебной системы области. Как сообщил председатель Центрального районного федерального суда нашего города Заруцкий Николай Сергеевич, принял предложенную ему отставку федеральный судья Струге А.П. Причины этого неизвестны. Может быть, когда-нибудь с проблем судейского сообщества, до сегодняшнего момента остававшихся под покрывалом «тайны совещательной комнаты», будет наконец-то сдернуто покрывало недоступности. И тогда нашим читателям станет известно обо всех «подковерных играх». Но не сегодня. Сегодня председатель Центрального районного суда был краток. Он сказал: «Принятие отставки судьей Струге не есть факт того, что он лишен почетного звания судьи. На языке военных это называется «увольнение с правом ношения военной формы одежды». Антон Павлович именуется судьей и будет именоваться им до тех пор, пока не примет решение о выборе другой профессии. О причинах такого принятого им решения рекомендую обратиться непосредственно по адресу. Впрочем, для него никто не закрывает двери и для возвращения. Но теперь ему придется повторить процедуру назначения на должность...»

Газета «Криминал», г. Тернов:

«В ходе оперативно-розыскных мероприятий, проводимых РУБОПом после задержания группы преступных авторитетов края, задержано около шестидесяти активных членов организованных преступных группировок города. Чтобы понять, какой ценой сотрудники правоохранительных органов восстанавливают в городе порядок, достаточно обратиться к сводкам происшествий. Последние события говорят о том, что в городе намечается очередной «передел собственности». Гибель преступного авторитета Фермера и объявление в федеральный розыск Овчарова, известного под кличкой Пастор, наверняка вызовут интерес тех, кому благополучие города Тернова не дает покоя».

Глава 20

Уже две недели Антон жил в Лубянске. Выбор на этот соседний с Терновом город выпал случайно, как семерка в комплекте с тройкой и тузом. Просто первый рейс, который отправлялся с городского автовокзала, был именно в Лубянск, в маленький зеленый город в ста километрах от Тернова.

«Вот и отослал себя за сто первый километр! – невесело усмехнулся про себя судья, впервые увидев из окна «Икаруса» мощеные улочки городка. – На какой срок?»

Ответ на этот вопрос мог дать лишь Пащенко. Вадим, и никто другой. Все зависело от того, насколько быстро он решит проблемы, существование которых Струге ранее не тревожили. От того, насколько проворен окажется журналист, «специалист по российскому криминалу». Когда Приттман так назвал себя, провожая Струге на автовокзале, тот едва не расхохотался. Специалист...

На сколько?

Ответ он получил ровно через две недели, одновременно со звонком Вадима в гостиничный номер. Пащенко сказал, чтобы вечерним рейсом Антон встречал Приттмана. Этого уже зарекомендовавшего себя в ристалищах с российской преступностью путешественника.

– Он все передаст тебе на словах. – Это означало, что пора паковать дорожную сумку в обратном направлении.

– Прокурор уже распустил слух о твоей смерти, – сказал Майкл, шагая к гостинице рядом с судьей. От этих слов у Струге похолодела душа. Судя по всему, Пащенко старался не на шутку. – Он уже второй день в своем кабинете пьет водку и страдает.

Брови Струге изумленно взметнулись вверх.

– Страдает от потери близкого друга... – Приттман поморщился, словно ему наступили на мозоль. Причина недовольства заключалась в отсутствии в салоне «Икаруса» кондиционера. – Все верят, Энтони.

Антону было легче говорить с журналистом на английском, нежели последнему – на русском. Поэтому и говорили они больше на английском. Однако имя «Антон» вписывалось в английскую речь так же, как слово «секьюрити» в обиход сторожа базы, поэтому американцу была предоставлена полная свобода измышлений.

– Не знаю, господа, что у вас из всего из этого выйдет, только у нас в Джерси за подобные мероприятия можно сесть в тюрьму.

Если бы Приттман знал хотя бы десятую часть того, чего он еще не знал, возможно, он первым же авиационным рейсом убыл в Москву, а оттуда – в США. Подальше от этих сумасшедших. А дальше Америки уже просто некуда.

– Читай законодательные акты и Конституцию Российской Федерации, журналист. – Пряча улыбку, Антон укладывал вещи.

– Может, передумаешь? Останешься еще на месяц, пока у тебя там все не уляжется? Ты ведь для этого сюда и ехал.

Антон усмехнулся.

– Я столько детективов перечитал за эту неделю, что теперь до конца жизни не смогу смотреть на книги. Мне пора домой, Майкл... Тебе не понять.

Приттман сделал все, о чем просил Антон. Семьсот пятьдесят тысяч долларов, что передал ему судья, хранились все это время рядом с фешенебельной гостиницей «Спутник» в Тернове. Он не понимал, почему судья не хочет положить их на счет в банке. Так, как делает этот русский, не поступит ни один американец! Какой идиот будет хранить сумку с «палеными» баксами?! Даже если и не «палеными», то ни один американец все равно не станет ее таскать! Может, все-таки положить их в банк?..

– Мне нужны эти доллары, – твердо сказал перед отъездом Струге. – Если положишь деньги в банк, я позвоню в Джерси Салли и скажу, что ты трахал в Тернове проституток.

Господи Иисусе! Приттман ночью закопал сумку за гостиницей. Под кривой яблоней, рядом с мусорными баками. Утоптал землю и положил сверху дохлого голубя.

– Теперь ты богатый человек, – качал головой Приттман. Он качал с уважением, как истый американец. И, как истый же американец, произнес исконно американскую фразу: – Без малого ты стоишь семьсот пятьдесят тысяч.

Вот так. Русский всегда скажет – ты стоящий парень. А по мнению американца же Струге стоит семьсот пятьдесят тысяч долларов. И то без малого. Без малого, но с каким уважением это произнес Приттман!

Антону очень захотелось плюнуть.

На плечи легла усталость, какую он не испытывал все эти дни. Это не была усталость от не проходящей бессонницы. Это безысходность и чувство полного одиночества. Антон почувствовал себя собакой, лежащей на ветру посреди огромного поля. Влиться в стаю – нет ничего проще. Просто нужно дать вожаку себя трахнуть да поваляться на спине перед некоторыми из своры. Самое трудное – не дать стае убедить тебя в нее влиться.

Антону очень захотелось закурить. Пять минут назад он купил пачку «Кэмел» и сейчас непослушными пальцами пытался ее распечатать. Он все делал правильно до этого момента. Он вывез из города Вострикова и поручил Шкаликову устроить бродягу в соседнем городе. В городе, в котором его не сумеют найти ни Тимур, ни Пастор. Там «разруливают» жизнь по «понятиям» их «братки»-оппоненты. После убийства Салеха и Горца вожаки преступного мира Тернова стали их откровенными врагами. Город Барнаул, столица Алтайского края, вотчина одного из убиенных в «Мерседесе». Братву просто так, без объяснений причин, не убивают. А, если верить Шкаликову, алтайцам до сих пор никто ничего не объяснил.

А дома его ждет Вадик... Он знает все. И это хорошо. Хорошо тем, что именно под его руководством следователи районной прокуратуры роют землю под Пастором и Тимуром. А в этом деле невольно брошенное на ветер слово может стоить жизни. Его жизни, Антона...

До чего же тяжело...

А что делать дальше? Антон знал – он найдет ответ на этот вопрос сразу, как только междугородный автобус въедет на стоянку автовокзала Тернова.

Антон вдруг вспомнил Сашу. В последний день, перед отъездом, он пришел к ней, уже не боясь того, что его «ведут». Просто некому было «вести». А если из штата охотников за ним еще и были на свободе несколько человек, то им было уже не до этого.

Судья ничего не обещал ей. Что может обещать слепой, шагающий по краю мира? «Я вернусь»? Просто попросил: «Саша, жди...»

И добавил на самом пороге: «Сколько сможешь». Это ни к чему не обязывает, но объясняет все, что нельзя сказать словами.

Он ничего не сказал ей о дне встречи. Сначала он не знал этой даты, а сейчас, постояв у телефонного аппарата с купленной пачкой сигарет, повесил трубку, не дождавшись ответа. Он даже не знает, что произойдет за то время, пока он будет добираться до дверей ее квартиры в таком родном и таком чужом городе Тернове. Если она к моменту его возвращения будет уже не той, он стерпит и это. За неполный месяц он потерял все, чем жил тридцать шесть лет. Если будет и эта потеря...

Струге дрожащей рукой затушил окурок о стоящую рядом напольную пепельницу. Вот туда он и плюнул...

– Наш материал произвел фурор в Джерси, – вдруг сказал Приттман. – Мэл Боско едва не кончил от радости. Только он сказал, что я в статье очень много выдумал. Он ведь не знает, что это твой материал. Но я не счел нужным его переубеждать. Антон, несмотря на усталость, сумел подавить улыбку. Но даже едва заметное движение бровей Струге заставило Приттмана насторожиться.

– Но ты ведь не выдумал, Энтони?! Если мой материал после «сенсационного» назовут «липой» – моей карьере конец!..

– Майкл, все, что вы пишете, всегда и везде будет восприниматься как «шняга», – с сигаретой в зубах и уже не скрываемой усмешкой в глазах Антон повернулся к журналисту.

– Что есть «шняга»? – перешел на русский Приттман.

– То же самое, что «фуйня» на китайском. – Смеяться сил не было, поэтому Струге привалился спиной к перилам и вздохнул. – Вы верите в собственное величие, а когда на ваших глазах рушатся небоскребы – бежите в магазины за противогазами. Страхуетесь от инопланетян, веруя в сторонний разум, и вместе с этим презираете разум земной, если он – не ваш. Ваша логика беспардонна и прямолинейна, а потому – беззащитна. И вам никогда не понять мысль русского преступника. Потому что никогда не предположите, например, что вегетарианец не тот, кто любит животных, а тот, кто ненавидит растения. Нужно жить в России по ее законам, чтобы понять ее. Но до конца ее никогда не понять. Вам – тем более. Поэтому, если не хочешь остаток жизни провести в русской зоне – мотай отсюда, Майкл.

И вот – минута расставания.

Подняв с пола легкую сумку, Антон пожал руку журналисту и пошел к стойке. Рейс объявлен, значит, не отменен. Приттман решил провожать его взглядом до того момента, пока тот не скроется в накопителе.

Вдруг Струге остановился и, к удивлению американца, направился к телефонным аппаратам. Журналист стоял и смотрел, как судья набирает телефонный номер. Цифры издалека было не разобрать, но, судя по их количеству, Струге делал междугородный звонок. Спокойно, словно на Бродвее со старым знакомым, он около минуты с кем-то поболтал и повесил трубку. По его слегка порозовевшему лицу Приттман сделал вывод, что разговор носил позитивный характер. Закончив разговор, Антон вернулся к Приттману.

– Майкл, я не хочу тебя расстраивать, но лучше ты это услышишь от меня, чем от кого-либо другого. Клянусь тюрьмой Алькатрас и статуей Свободы, тебе сейчас лучше уехать и не появляться в Тернове. Думаю, ты так и сделаешь. Возможно, ты мне очень понадобишься в скором времени. Только сейчас я не могу сказать – зачем. Потому что сам не знаю. А, может, и вовсе не понадобишься. На всякий случай – прощай...

С минуту журналист стоял, как пораженный громом. Он понял, в чем неповторимость российских судей. Во всяком случае, таких, как Струге. В беспардонной жестокости, основанной на точном исполнении закона. Они наверняка знают – что именно будет лучше. В их откровенной прямоте и справедливости. Но только таких судей, как этот. Как этот русский судья...

Антон, закрыв глаза, сидел у окна автобуса. Полтора часа в уши давил приглушенный рокот двигателя «Икаруса». Он не видел, что происходит за задернутой шторой, но знал – через пять-десять минут водитель сбросит скорость и зарулит за автовокзал Тернова, на стоянку. Вместо ухоженных улочек Лубянска его взору предстанут облезлые клены родного города. Да рваные газеты, которые ветер носит по мостовой. А еще он знал, что его ждет верный друг Вадик Пащенко. Они приедут в его квартиру, Вадим выберет из «арсенала», хранящегося у него, бутылку «Смирновки», накроет стол, и они будут пить. Пить молча и помногу. Чтобы забрало. Чтобы забыть все, что произошло за последние две недели. А что будет потом? ПОТОМ НАЧНЕТСЯ САМОЕ ГЛАВНОЕ...

А сейчас что может быть важнее того, что он снова дома?

Глава 21

О том, что его больше нет, Саша узнает случайно. Кто-то из юристов банка бросит случайную фразу, вставленную между восхищением вчерашним показом мод и возмущением завтрашним прогнозом погоды:

– Слышали, Струге умер? Ну, тот судья, из Центрального суда?

Саша на ватных ногах поднимется с офисного кресла и, оперевшись на него, едва не упадет. Она поднимет трубку и позвонит Пащенко. Тот будет долго молчать, оттягивая ответ. Фразу, которая дастся ему с огромным трудом:

– Да, Саша... Я слышал о его смерти. Мне очень жаль. Прости, что не позвонил...

Но Саша верит, что он жив. Она не видела, как его хоронили, поэтому не верит никому. И его фотография на могильном камне ей ничего не говорит. Смерть не постучалась в ее сердце. Значит, весь мир сошел с ума. Тот, кого она любит, по-прежнему рядом. Об этом говорило ее сердце. А Саша верит лишь ему. С постоянством помешавшегося рассудком человека она трижды за последнюю неделю заходила в суд.

– Где можно найти судью Струге? – спрашивает она, постоянно меняя для своего вопроса людей в мантиях.

И в очередной раз у нее сбивается дыхание. Она видит, как у женщин наворачиваются на глаза слезы, а мужчины темнеют лицами. И слышит один и тот же ответ:

– Его нет...

Но она хочет дождаться момента, когда заглянет к нему в кабинет и игриво шевельнет глазами. А он, важный, в мантии, с флагом России за спиной, сердито поведет бровями:

«Саша, жди.. Процесс скоро закончится...»

И она ждет. Ведь – «нет» не значит – «умер».

Глава 22

За неделю до трагических событий, всколыхнувших город, судья Центрального районного суда Поборников был назначен на должность судьи в Терновский областной суд. Тот самый судья, в кабинет к которому однажды вечером зашел Струге и шепнул на ухо:

– Что же ты, сука, делаешь?..

Тот самый судья, отпустивший на волю наркодельца Артемова. Тот самый, что оценил жизнь офицера милиции Волчкова в десять тысяч долларов.

Эпизод с Волчковым никак не отразился на карьере подающего надежды Поборникова. Существуют сформировавшиеся устои, которые подобные моменты пошатнуть не в силах. Поборников был женат на дочери начальника Жилищного комитета мэрии Тернова, а в связи с этим вряд ли кто мог усмотреть в его действиях не только состав преступления, но и даже преступную халатность. Судья независим в своих решениях. Судья всегда прав. А если он не прав, то областной суд всегда решит, насколько верно это изречение. Жилищная проблема – самая острая. Даже для судей. Некоторые из них за свою стремительную карьеру стремятся обеспечить жилплощадью не только себя и свою семью, но и семьи своих детей. А по возможности – и детей своих детей. Без Жилищного комитета здесь не обойтись. Квалификационная коллегия судей признала действия Поборникова по факту изменения меры пресечения Артемову законной. На этом и порешили. Вот только у Струге с тех пор почему-то испортились отношения с Заруцким. Может быть, потому, что последний также входит в состав той самой коллегии? Однако по всему чувствовалось, что своим вопросом Антон Павлович очень уж обидел судью Поборникова. Незаслуженно. Между тем отношения Поборникова с самим Заруцким были очень теплыми и доброжелательными. Доказательством тому служил тот факт, что вскоре после назначения Поборникова в областной суд Заруцкий переехал с женой в четырехкомнатную квартиру, напротив оперного театра. Это – центр города, кто не знает. Самый центр.

Поборников был определен не в кассационную инстанцию, рассматривающую приговоры районных судов, а в уголовную коллегию. Самый ответственный пост. Как и положено. Первое, что он сделал, это влепил одному бедолаге двадцать лет за убийство. Драка на улице, слово за слово, ссора, удар по голове, смерть... Конечно, убийца не должен вызывать ни любви, ни уважения. Но – двадцать лет... С подражанием покойному Струге, которого Поборников в душе боязливо боготворил, он переборщил. В тот же день адвокат убийцы отправил депешу в Верховный суд. А Поборникову председатель суда мягко подсказал:

– Все правильно, Петр Савельевич, все правильно... Но иногда все-таки изучайте дело до конца. И это... У меня в кабинете Уголовный кодекс есть. С комментариями. Не хотите почитать?..

Подсказать-то подсказал, но отписывать для рассмотрения Поборникову сложные дела почему-то не перестал. Ничего, ошибки есть у всех. Молодому судье нужно «обтереться», пообвыкнуться на новом посту.

И Поборников старался. Вскоре он понял, что всепрощение – его удел. То есть когда не он прощает, а когда – его. Это совсем неплохо, если учесть тот факт, что тесть иногда обращался с просьбами. И не только тесть. У судьи большой величины друзья подобной же величины образуются очень быстро. И дело пошло. В отличие от остальных судей мантию Поборников не снимал даже во время обеденного перерыва. И старался почаще бывать в коридорах суда. Чтобы запоминали в лицо все граждане, по той или иной причине прибывавшие в областной суд. И не путали с кем-то еще. Он – судья областного суда ПОБОРНИКОВ.

А между его кабинетом и кабинетом Заруцкого можно было смело ставить прямой телефон. Первый хорошо помнил, чьей поддержкой пользовался в момент назначения, а второй не забывал, чьей поддержкой можно будет воспользоваться в дальнейшем.

Там, где заканчивается закон, наступает хаос. И, когда правосудие подменяется понятиями, приходит горе...

Земцов едва не ошалел, когда услышал новость о том, что судья Струге скончался где-то на периферии от сердечного приступа. Он искал его две недели по всему городу. А нашел лишь тогда, когда стало очевидно поздно. Надежда разыскать утерянный общак рухнула, как карточный домик. Первое время он не понимал, что нужно делать. «Раскрутка» Тимура и его вандалов в СИЗО была настолько же призрачной, как и воскрешение судьи в отставке Струге. Все, чего смог добиться оперативник, это доказать причастность Тимура & Ко к убийству Салеха и Горца. На этом фронте «раскол» был полный. Вор, очевидно, не успел как следует проинструктировать своих людей, и они рассказывали Земцову все, что нужно и не нужно. Да, Тимур оплошал. Времени не было на толковый инструктаж. Оно все уходило на поиск все того же Струге. И вот теперь Тимур и еще восемь его отморозков ожидали в СИЗО очередного вывода для допроса или следственного эксперимента. Однако большего, чем признания в «мокрухе», добиться от них не удалось. В другой ситуации такая фраза звучала бы по меньшей мере странно. Но сейчас, когда так и не обнаружен общак, ситуация выглядела как наполовину наполненный стакан. Но это для следственных органов он был наполнен наполовину. Для Земцова же он был наполовину пуст. Что оружие, изъятое на даче Сома? Хорошо, конечно... Сколько жизней спасено! Но – общак... Раскрытие одного преступления породило другой «темняк». Причем на этот раз – по вине самих сотрудников милиции. И от закрадывающегося подозрения, что как раз этот «темняк» так и останется темным, Земцову было не по себе. Он не был человеком половинчатых мер. Смерть Струге вышибла из-под его ног почву. Он почувствовал, что находится в невесомости. Зайдя в кабинет, он вынул из сейфа оперативное дело под условным наименованием «Рефери» и вынес постановление о его прекращении. Судья неприкосновенен. И нельзя в отношении него проводить оперативно-розыскные мероприятия без соответствующей санкции. Но закон – что дышло. Исполняя его, что-нибудь да нарушишь. Впрочем, судья Струге в этом деле фигурировал совсем под другой фамилией. Но и само дело прекращено, и с надеждой разыскать Струге можно попрощаться.

А теперь – Пастор. Первым по времени, но вторым по значимости ударом, после убийства судьи, это был самый страшный удар. Ни вора, ни его прихлебателя Соху, как ни старались опера, завязать в узел не удалось. Точка. Эти двое напоминали двух баранов, которые, обратившись в человеческий облик, твердили одно и то же. «Я вор...» «Я вор...» «Но делов за мной сейчас нет...» «Неповинного мучаете...»

Самым страшным было то, что доказать их причастность к гибели милиционера, напарника Макса, было невозможно. Ну, и что с того, что их видели на месте их гибели? Ну, и что с того, что за ними гнались? В чем вина-то? Давайте теперь повесим на Пастора гибель всех ментов города. Он часто проезжает там, где иногда гибнут милиционеры. Умысел есть? Состав преступления есть? Ну, и пошли все на...

А на вопрос о причинах, которые толкали Пастора на поиск Антона Павловича Струге, тот некоторое время сидел неподвижно. И тут Земцов понял – есть!.. Но через минуту Пастор поднял на рубоповца добродушное лицо и сказал:

– Струге?.. Что-то не припомню. А где он сидел, Александр Владимирович?

И Земцов понял. Точка. Пастора и Соху, измотав нервы себе и им, выпустили из ИВС уже через трое суток. У ворот изолятора вора встречала кавалькада из двух десятков машин. Не было только транспарантов. Земцов долго ждал, пока оформят документы на освобождение. Ждал и в незаметной для окружающих ярости кусал свои седые усы. Когда же ворота распахнулись и из них вышли похудевшие и побледневшие за трое суток бандиты, он распахнул дверцу машины и пошел навстречу. Толпа отморозков мешала...

– Ну-ка, устройте здесь проверку паспортного режима... – процедил он сквозь сжатые зубы своим людям.

Уже через мгновение группа встречающих стояла в неестественных позах, опершись на кузова машин.

Земцов подошел к Пастору так близко, что почувствовал едва уловимый камерный запах. Воры в зонах и тюрьмах блюдут себя, но это тот запах, что не выветривается из них всю жизнь...

– Ты все равно будешь в зоне, – твердо, но тихо произнес опер. Он смотрел прямо в глаза вору, а тот даже не делал попыток их отвести. – И ты будешь гнить там столько, сколько я это позволю.

– Законы нужно соблюдать, начальник, – так же тихо прошептал Пастор. – Спроси своего Струге. Он тебе это подтвердит...

И, обойдя милиционера, направился к встречающим. Встречать и выходить навстречу закон не запрещает...

Земцов подошел к своей машине и еще долго смотрел на обнимающегося со своими бандитами Пастора. Он стоял и изо всех сил сдерживал себя, чтобы не выдернуть из салона автомат и не открыть огонь.

«Ты стар, Земцов... И немощен, как ребенок...»

– Конечно, этот подонок знает Струге, – прошептал он, глядя в окно машины. – И теперь я точно знаю, у кого общак...

– Что говорите, Александр Владимирович? – отвлекшись от дороги, спросил Макс.

– Работы, говорю, много, Макс. Но мы их все равно всех достанем. Всех. Обещаю.

И вот теперь все превратилось в пыль. И обещание, и надежда на удачу. Но был еще некто Востриков, о котором в один голос твердили и Мурена, и этот придурок Ясень. Тимур не выдавил о нем ни слова, но подопечные пели хором, как ансамбль Александрова в ГКЦ. А еще они упоминали фамилию какого-то мента по фамилии Буров.

– Это он слил Тимуру информацию о Вострикове, – скажет Мурена.

Земцов диву давался, как порой переплетаются судьбы людей. И это происходит независимо от их социального положения, финансовой состоятельности и внутренних качеств. И сейчас Земцов мчался со своей группой в Управление исправления наказаний. Туда, где работает и предает свое дело начальник отдела собственной безопасности майор Буров. Через двадцать минут он выплеснет всю скопившуюся душевную энергию на предателя, носящего погоны. На предателя, который отвечает за чистоту кадров внутри системы. На негодяя, из-за подлости которого совершено не одно убийство и, может быть, из-за которого погиб его подчиненный. Будь ты проклят, гад, продающий чужую кровь за свою сытость!..

Глава 23

Если для жителей Тернова известие об убийстве судьи Струге было очередным криминальным известием, от которых все давно устали, то весь судейский корпус области оно повергло в шок. Служители Фемиды, как и остальные социальные срезы населения, делятся на подлецов и порядочных людей. Поэтому и шок переживали по-разному. Для одних это было настоящим ударом, и они по-человечьи скупо, чтобы не показывать своего горя, сжимали свою изношенную душу в кулак. Другая половина, затихарясь, вынесла из случившегося урок – не стоит гладить волка против шерсти. Перед глазами был итог того, что при этом случается. Трактовка «Главным» случившегося считалась основополагающей, поэтому ей и отдавались приоритеты.

Земцова это известие застало в кабинете, через час после утреннего совещания. Все было просто и обыденно, без предварительной подготовки. Как во сне. Зашел Макс и сказал:

– А Струге-то умер, Александр Владимирович.

События во сне всегда происходят неожиданно, необъяснимо, но ты даже не удивляешься. Сплевывать через плечо от увиденного ночью начинаешь уже утром, придя в себя. Сейчас, чтобы прийти в себя, ему хватило минуты. Не желая терять следующую, Земцов поехал к Пащенко. Тот сидел в кабинете перед рюмкой водки и пузырьком валокордина.

– Не верю, – с порога бросил Земцов.

– А кто в это поверит? – Пащенко поднял красные глаза.

Опер очень хорошо понимал состояние прокурора. Со Струге они были лучшими друзьями. Друзей легко терять в юности или в старости. Но оставаться без них на исходе четвертого десятка – самое страшное. Это тот случай, когда новых завести уже практически невозможно.

Прокурор молча достал откуда-то из-под стола початую бутылку «Абсолюта» и второй стакан. Так же молча налил и поставил рядом. «Хочешь – пей. Не хочешь – твое дело».

Земцов выпил.

– Что произошло?

– Инсульт. Больше ничего не знаю. – Пряча под стол бутылку, прокурор добавил: – А какая теперь разница – что случилось? Случилось то, что Струге умер.

«Ирония судьбы, – подумал Земцов. – Струге здесь начинал работать. Здесь же его и отпевают. В суде не до этого. У них Президиум на носу».

– Где тело?

– В морге. Только не тело, а урна с прахом. Жена забирать отказалась, вот и стоит ваза неприкаянная. Завтра поедем хоронить.

– Он тебе ничего о Пасторе не говорил? В смысле – перед смертью? – Угасала последняя надежда.

– Слушай, Саша, иди на хер, пожалуйста...

Земцов и сам уже понял, что прокурору сейчас не до расспросов-ответов. Он встал и попрощался. Все рушилось на глазах. Нет Струге – нет общака. И он, медленно выйдя из прокуратуры, направился к себе. Прекращать оперативное дело. И заодно попытаться чем-нибудь отвлечься.

А чем еще можно отвлечься, кроме работы?

– В управление, Макс...

До здания РУБОПа они не доехали около сотни метров. Земцов вдруг резко хлопнул себя по колену и хмыкнул. Макс, будучи хорошо осведомленным в непредсказуемости характера своего шефа, сбросил скорость до минимума. «Кажется, придется разворачиваться...»

– В городской морг.

Да, придется. На сто восемьдесят градусов. Макс привычно вывернул руль до отказа и, когда машина встала в обратном направлении, бросил руль. Баранка крутнулась обратно, и он, поймав ее, продолжил движение.

– Я тебе сколько раз говорил – не бросай руль?! – рявкнул недовольный Земцов. – Руками его выворачивать нужно, а не бросать! Вы и в работе все так, через член кидаете!..

Ого... Макс незаметно вздохнул. Если у шефа такое настроение, то работать придется до упора. Может, и на ночь придется остаться. Лишь бы пообедать время дал. В такие минуты Земцов забывал и о еде, и о сне...

У тоннеля была пробка. В Тернове, как и в других городах России, автомобильные пробки возникают по двум причинам. Первая – авария в узком месте. Вторая – когда движение выходит регулировать сотрудник ГИБДД с полосатой палкой. Во втором случае движение может быть парализовано во всем городе. Это был второй случай. Светофор мигал в дежурном режиме, а участок движения был таков, что каждый из участников считал себя правым. На перекрестке стоял малолетний сержант и судорожными взмахами палочки пытался разрешить неразрешимое. Водители пытались расшифровать его чарли-чаплиновский танец с тросточкой и, высунувшись почти по пояс из окон, в полный голос матерились.

Макс, рискуя отрихтовать свою и чужую машины, закинул на крышу маячок и взял в руку переговорное устройство.

– Прекратить движение! – раздалось на перекрестке. – Всем стоять!

Повторив это еще несколько раз, он с трудом преодолел перекресток, проехал еще двести метров, и в салоне воцарился мрак. Машина въехала в тоннель. Пользуясь бликом ламп, Макс бросил взгляд на начальника. Тот сидел и в глубокой задумчивости кусал ус. Да, работы сегодня будет много...

А вот и морг.

– Сиди, я скоро, – остановил движение Макса Земцов. – Я на пару минут.

С налета ничего выяснить не удалось. «Если интересует урна, то она в крематорской, – сказал санитар, – только не пойму, урна-то вам зачем?» Между тем подробности выяснить было необходимо, и Земцов задержался, чтобы задать этому всезнайке еще несколько вопросов. Тот стоял над телом какого-то мужчины и равнодушно ел беляш.

Сглатывая слюну, Земцов стоял над трупом, вместо лица которого зияла кровавая яма. «Несчастный случай на охоте», – пояснил молодой санитар.

– Опознание тела Струге было?

– Да, – ответил санитар. – Приезжала жена покойного со следователем. Пришлось ее полчаса откачивать.

Он жевал беляш, старательно поглядывая на то место, где под тестом должно быть мясо. Другой рукой он опирался на каталку.

– Что, мужа так сильно любила? – поинтересовался опер, чувствуя отвращение к санитару. Как можно жрать, когда перед тобой труп?! Эти ребята вообще здесь «маму теряют»!..

– Да нет... – помялся парень в синем халате. – Но все-таки жили вместе. Вы же понимаете?

– Сразу опознала? – Земцов понимал, что задает бестолковые вопросы, но остановиться не мог.

Санитар усмехнулся.

– Все очень просто. Она так и сказала – это тело моего бывшего мужа, Струге... Как его дальше?.. Забыл. Простите. – Он смущенно взял труп за запястье и поправил лежащую кисть. После этого он рукой, что поправлял труп, взял беляш и продолжил трапезу.

Земцова передернуло. Он попрощался и вышел из этого не самого из всех приятных заведений города.

Опер сам не знал, чего хочет. Очевидно, по причине своей привычки все и всегда доводить до конца, он и пытался сейчас сделать все, что, по его мнению, нужно было сделать. Какой-то червячок точил его изнутри, и, как Александр Владимирович ни старался, раздавить его он не мог. Что-то не сливалось в его понимании в единую картину. Это как если бы в полотно «Похищение сабинянок» кто-то взял бы и вписал фрагмент «Похищения Европы». Ему очень хотелось плюнуть на все и забыть. Но плюнуть не получалось.

В подобных случаях всегда доставалось Максу. Земцов потом извинялся, но Макс никогда и не обижался. Они вдвоем, начальник и подчиненный, представляли некий симбиоз и работу один без другого уже не представляли. Земцов возвращался в РУБОП...

Когда Поборников получил отписанное ему председателем суда дело лидера организованной преступной группировки Тимура, он понял, что это его звездный час. Момент, когда можно сменить старую, лоснящуюся сзади мантию на новую. Рядом с именем известного всему городу отморозка Тимура прозвучит и его имя. А это как раз и есть тот шанс стать наконец-то известным на все сто. Потому что сама по себе фамилия ПОБОРНИКОВ не значит ровным счетом ничего. А вот фамилия судьи ПОБОРНИКОВА, судившего самого ТИМУРА, – это уже звук.

Поборников опять с накипавшей внутри злобой вспомнил Струге. Этот не судил ни Тимура, ни Аль Капоне, а о нем знает каждый ребенок в неблагополучной семье. «Будешь таким, как папа, дядя Струге и тебя, как папу, отправит туда, где летом в пальто ходят».

Был с Поборниковым один случай. Как ни старался он раздавить его подошвой памяти – не мог. И это самый паскудный из всех случаев, что с ним происходил в должности судьи. Рассматривал Поборников дело мужика, укравшего у соседа алюминиевую флягу. Обычный случай. Украл флягу и сдал в пункт приема цветных металлов. Деньги пропил, попался операм и дал показания. Поборников в одно заседание рассмотрел дело и на два с половиной года отправил мужика на «общак». Под вечер к нему зашел Струге. Присел у стола, закурил свой вонючий «Кэмел» и долго, улыбаясь, смотрел на Поборникова. Накурившись вдоволь и измотав нервы своим присутствием Поборникову, Антон Павлович заговорил:

– Знаешь, коллега, сегодня я рассмотрел удивительный случай. Дело по факту кражи гражданином России десяти буханок хлеба с территории хлебокомбината.

– Сколько дал? – хмуро поинтересовался Поборников.

– Он – мне или я – ему? – прищурился Струге, напоминая недавний прокол нового председателя. – Ну да ладно. Я тебя понял. Приговорил к одному году лишения свободы с испытательным сроком на один год.

– Отпустил, что ли?

– Ага. Представитель комбината просил его посадить. Пластался в процессе, как Вышинский. А у бедолаги и адвоката-то нет. Зачем ему адвокат, правда? Он так и написал в уголовном деле – «адвокат ни на следствии, ни в суде не нужен». Но он знаешь что в последнем слове сказал? Говорит: «Гражданин судья, да, я совершил кражу. Уголовное преступление. Хоть и украл десять буханок хлеба. Хоть и не в первый раз, а, наверное, в пятый...» «Вышинский» чуть не разорвался в клочья при этих словах. А гражданин России спокойно продолжает: «Вы вот меня посадите сейчас на два года и все два года будете бесплатно в день по буханке хлеба давать». В общем, «приговорил» я его... – Струге поднялся и сунул окурок в пепельницу. – Ну, ладно, я пошел.

А на пороге, сволочь такая, обернулся и спросил:

– Процессы-то сегодня тяжелые были?..

Поборников потом специально сходил к щиту, где вывешиваются списки рассматриваемых на текущий день дел. Не было у Струге сегодня никаких дел по факту кражи буханок хлеба! И тут Поборников, поняв несостоятельность своих поисков, сам чуть не разорвался от негодования. Какие «буханки хлеба»?! Струге рассматривает одни разбои да грабежи! Одни «тяжкие», мать их!.. Специально приходил, гад, чтобы унизить! Чтобы посмеяться над скудостью ума его, Поборникова!

Старался Поборников этот случай забыть, да не мог. И тем отвратительнее было осознавать чувство понимания того, что Струге своего добился.

Но теперь все будет по-другому. Поборников смотрел на стопку из четырех увесистых томов уголовного дела Тимура и улыбался. Буханки хлеба, говоришь?..

По опыту судебной практики Поборников знал, что уже через пару часов начнутся звонки «из месткома», «из обкома», от влиятельных друзей и от знакомых. Причем добрая половина звонков будет междугородная. Еще через день кабинет превратится в Мекку для различного рода бандюганов и «первых лиц» города. И все будут «договариваться». Объяснять выгоду нахождения именно этого уголовного дела у него, Поборникова, для него, Поборникова. Но он уже твердо решил выставлять всех за дверь. Он – судья областного суда ПОБОРНИКОВ, а не судья Центрального суда «поборников». Да и что они могут предложить? Десять тысяч долларов? Двадцать? Ну, тридцать? Тьфу!..

Поборников вытер подбородок, покосившись на воротник мантии.

Звездный час не покупается за эти деньги. Он дарится. Судьбой, и всего один раз. Еще более приятно осознавать то, что именно ему доверил председатель рассмотрение этого дела.

Тимуру конец.

Звонок.

– Судья Поборников.

– Э-э... Здравствуй, дорогой!

Поборников мгновенно узнал голос Заруцкого. Разговор, как обычно, был ни о чем. Это называется – «поддержание устойчивой связи». Или – «проверка связи». Проверка состоялась. Связь работала великолепно. Напоследок Заруцкий сообщил своему влиятельному протеже, что решил сам рассмотреть дело «того Артемова».

– Судьи перегружены. Тем более что дело нелегкое. Да и тебя выручать нужно, правда?

Лишнее напоминание о том случае с Артемовым слегка покоробило Поборникова. Но лишь слегка. Ибо он находился уже на той высоте, куда не доносятся звуки мечей сражающихся за Закон районных судов. Попрощался и повесил трубку.

А Заруцкий лгал. Нагло врал и о «загруженности судей», и о взаимовыручке. Вчера ему позвонил неизвестный и попросил встретиться. «Я от Вихорева», – представился он. Не согласиться на эту встречу – значит поставить под удар вполне определенной силы свою карьеру. Вихорев Анатолий Кузьмич не кто иной, как начальник судебного департамента при Верховном суде по Терновской области.

– А почему он меня не вызывает к себе? – медовым голосом поинтересовался председатель Центрального суда.

– Если бы счел нужным, то пригласил бы, – отрезал незнакомец.

Заруцкий приехал на встречу ровно в двадцать три ноль-ноль на служебной «Волге». Там его уже ожидал джип «Чероки» с человеком лет тридцати пяти, курившим неподалеку. Место встречи было выбрано очень интересно. Набережная. Пусть так. Только очень странно это для Анатолия Кузьмича Вихорева. Оправдание было одно. Анатолий Кузьмич «поддавал» на довольно профессиональном уровне, и именно в эти моменты в нем рождались флюиды творческой активности. И тогда от него можно было ждать самых непредсказуемых решений. В один из таких моментов, когда к нему приходила мировой судья и просила решить вопрос о выделении ей служебного кабинета для работы, он мог сказать:

– У вас в районе есть глава администрации. Вот с ним и договаривайтесь.

Так что особого повода для удивления у Заруцкого не было.

Удивление настало потом, когда он узнал о принципе встречи. Незнакомец передал просьбу Вихорева, в которой все пункты были расписаны с профессиональным мастерством. Понимая, что незнакомец не имеет к юриспруденции никакого отношения, он слушал читаемые им по бумажке просьбы и все больше уверял себя в том, что такие просьбы мог составить лишь юрист-профессионал. Сомнений не было. Человек был от Вихорева. А суть сводилась к следующему. 1. Просьба принять рассмотрение дела Артемова. 2. Вместо предполагаемых по закону двенадцати-пятнадцати лет приговорить его к четырем с половиной годам лишения свободы с отбыванием в колонии общего режима. 3. Принять от незнакомца в знак глубокой признательности два компьютера, два монитора, два принтера, два ксерокса, два модема, два сканера и двадцать тысяч долларов.

Незнакомец лично перегрузил всю оргтехнику из своего джипа в «Волгу» Заруцкого, от чего она сразу стала похожа на машину мужика, которого жена выгнала из дома вместе со всеми его вещами. Протянув изумленному Заруцкому конверт, незнакомец высморкался под колесо джипа, сел за руль и уехал.

Перед Заруцким встала сложная проблема. Везти технику в суд не имеет смысла. Хороша будет картина – под покровом ночи председатель суда носит на себе коробки. Оставалось одно. Везти домой. Николай Сергеевич вслух обматерил Анатолия Кузьмича Вихорева, систему снабжения судов аппаратурой, Артемова и заодно – Поборникова. Именно из-за безголовости и алчности последнего председатель Центрального суда сейчас стоял на набережной, аки цыган на привале.

Поставив коробки одну на другую, Заруцкий думал, звонить Вихореву или нет. Время к этому не располагало. Николай Сергеевич решил позвонить на следующий день, что и сделал. Ровно в девять часов тридцать минут он набрал номер служебного телефона начальника судебного департамента. На том конце подняли трубку.

– Вихорев, слушаю вас...

Проблемы Струге в суде начались не вдруг. После неоднократных звонков Тимура Анатолий Кузьмич понял, что пора расчищать просвет в завале за счет очередного камня. Этим камнем оказался судья Центрального суда Струге Антон Павлович. Неизвестно, зачем это понадобилось Тимуру, но он просил. А ударить по руке, его кормящей, Анатолий Кузьмич не мог. Не хватало для этого ни сил, ни желания. Благодать никогда не сваливается ниоткуда. Всегда кто-то берет ответственность за твою радость. Анатолию Кузьмичу миновало пятьдесят, а это означало, что наступил момент собирания камней, доселе разбросанных. Уходить с такой должности на пустое место – это непростительная глупость. Его просто никто не поймет. Нобелевским лауреатом Анатолий Кузьмич не был, с нотным станом был незнаком, поэтому справедливо полагал, что его судьба и счастливая старость – в его руках, но пока он при деле. Потом о нем никто и не вспомнит. Говоря другими словами, если просят – надо делать. Только нужно внимательно оценивать место и роль в этой жизни тех, кто просит. Как бы не ошибиться...

Некий судья Струге ему не нравился давно. Наверное, с начала его деятельности в суде Центрального района общей юрисдикции. Давить на него было нечем. Пробовали испытанный метод – отмену через кассацию приговоров. Не получилось. После того, как вмешивались в дело адвокаты с жалобами да обвинители с протестами, все сыпалось, как песок. То, чем можно было давить на Струге здесь, в области, рассыпалось в прах, попав в следующую кассационную инстанцию – суд Верховный. Попросить его тоже было невозможно. Точнее, попросить, конечно, можно было, но толку от этого было столько же, как не просили бы. Встал он как кость в горле. Но, самое главное, он никогда ничего не просил. Всем нужна либо квартира, либо «расширение». Путевка или материальная помощь. Хоть здесь можно было бы поприжать да остепенить. Не тут-то было. Ничего не хотел. Взятки, что ли, берет? Во всяком случае, других служителей Фемиды удавалось теснить спокойно, без проблем и больших нервных потрясений. Надо тебе квартиру, судья? Иди в мэрию. К начальнику Жилищного комитета. И судья идет. А начальник комитета ему говорит – как ваш Вихорев деньги на наш счет за вашу квартиру перечислит, так и выделим. Судьи квартир не получают, деньги из Москвы за квартиры поступают исправно. А где они? А кто хочет из судей спросить об этом вслух? Неприкосновенность – это понятие относительное... Кстати, почему плохо работаете, товарищ судья? Отмен приговоров многовато. На вашу грубость граждане жалуются... Нужно разобраться... Кто еще хочет спросить – где деньги, перечисляемые Москвой за жилье судьям?

А самого Вихорева просили не раз. И он не раз помогал. Разница лишь в том, кому помогать и с какой целью. Должность и связи до сегодняшнего момента вполне позволяли выполнять любые просьбы. Однако юриспруденция – это не завод точного машиностроения. Тут косоглазые не работают. Шаг вправо, шаг влево – попытка к бегству. Ошибка – и тебя списали на берег. Поэтому вместе с заложением фундамента собственного благополучия иногда нужно и за дело радеть. То бишь – за суды и прочие конторы, через которые можно отправлять не только правосудие.

Поэтому, когда ему по телефону в кабинет позвонил неизвестный, представившийся бизнесменом-меценатом, Анатолий Кузьмич заинтересовался. А когда тот предложил целый список оргтехники – просто так, даром, Вихорев воссиял. «Бизнесмен Мартынов» предложил отдать оргтехнику председателю Центрального суда. Суд как раз находится в тени деревьев, а ему самому с его связями «светиться» не пристало. Половину пусть заберет себе Вихорев, а другую половину пусть заберет Заруцкий. Все-таки Центральный суд находится рядом с его домом, поэтому и хочется сделать приятное именно этому суду. Короче говоря, это его условия. Конечно, Анатолий Кузьмич согласился. А что ему было делать – не соглашаться, что ли?! За бесплатно-то?! Тем более что половину всего этого очень хотелось бы увидеть у себя дома, в особняке, в сосновом бору. Там, где Терновка впадает в Синее море. «Синим морем» Анатолий Кузьмич с женой называли небольшое озеро. Теперь оставалось ждать звонка от Заруцкого. Он обязательно должен позвонить, обязательно...

Едва за окном заколосились солнечные лучи, Пащенко вошел в кабинет. Милы, секретаря, еще не было. Молодой девичий организм, не отягощенный проблемой завтрашнего дня, не привык начинать работу в семь утра. А по лицу ее начальника было очень хорошо видно, какой ценой ему досталась бессонная ночь. Когда человеку между тридцатью и сороковником, он начинает всерьез задумываться о том, что принесет завтрашний день. С высоты мудрости и опыта достаточно хорошо различимы все плюсы и минусы запланированных дел. Уже реже ошибается человек, уже более резонно рассуждает. И если совершенно очевидно, что никаких перспектив, обещающих удачу, утро не намечает, то неудачу уже воспринимает не как фиаско, а как логичное подтверждение рассуждений сегодняшней ночи. Вадим был вял в движениях, но его блестящий взгляд под едва припухшими веками говорил: я готов. Я готов – ввяжемся в драку, а там посмотрим. Посмотрим, черт побери!..

Он знал – Земцов в отделе. Более того, зная опера, Вадим готов был поклясться, что тот даже не уезжал домой. В этой игре со смертью, затеянной ради спасения, Земцов играет роль не защитника, а нападающего. Было бы слишком нелепо полагать, что оперативник просто так, с ходу, забудет о печалях вчерашнего дня и оставит все так, как оно есть сейчас. Где-то он, Вадим, мог допустить промах. А в игре с Земцовым нельзя позволять себе не только незначительных ошибок, но и даже косого взгляда в сторону той части поля, где сейчас находится мяч. Хватка Александра Земцова и понимание им сути дела развиты в нем на уровне подсознания. Чуть-чуть Вадим не дотянул с объяснениями – и лисий нюх Земцова уже повел последнего в морг. Если бы не Витька Девятьяров – следак из соседней с Терновской областной прокуратуры, быть бы беде. Но парень отыграл роль санитара морга как по нотам. Немного «туповат», в меру «забывчив», в меру «угодлив». Молодчина. Маленький волчонок обхитрил старого лиса. Но короткий вздох облегчения – это лишь возможность проветрить легкие перед очередной волнительной задержкой. Попробуй переступи с ноги на ногу – Земцов тут же услышит шорох...

Вадим снял трубку и твердой рукой набрал номер. Он был прав. Начальник отдела РУБОПа был на месте. Вадим ошибся в другом. Звонить нужно было не сейчас, а после начала рабочего дня. А еще лучше – в обед. И, почувствовав, как оперативник нутром уцепился в этот факт, понял свою ошибку. Однако отступать было поздно. Их разговор длился пятнадцать минут. Вадим дал совершенно четко понять Земцову, что ровно через сутки в квартире начальника судебного департамента при Верховном суде по Терновской области появится то, что может заинтересовать сыск. А в квартире Заруцкого – председателя Центрального суда... В общем, то же самое.

– Что именно? – последовал незамедлительный вопрос.

А пусть он, Земцов, поищет! Найдет очень быстро. И когда поймет, что это именно «то», с него мгновенно слетит этот пренебрежительный тон и нотки недоверия.

– Прости, Вадим, – извинился Земцов. – Зашился я уже совсем. Всю ночь не спал, не обращай внимания.

Да ладно... Это рубоповское дело такое – не спать. Вот он, прокурор, спит спокойно. Потому что не мучают его коллизии дня наступающего и не бередят память воспоминания дней минувших. Не терзают вопросы борьбы с оргпреступностью и поиска потерянного общака...

– Слушай, прокурор, но перед тем, как мне поставить на прослушку судью, мне нужно взять разрешение у председателя областного суда! А это значит, что даже дворник дядя Петя будет знать, что Заруцкий под колпаком. И потом, если что «выгорит», придется возбуждать уголовное дело. А на это, извини, нужно разрешение Квалификационной коллегии судей. Тут до Генпрокурора не дойдет! Ты что, не в курсе отношений Заруцкого с ККС? Он ведь ее член!

– Ты не пыли, – посоветовал Пащенко. – Делай свое дело. А Генпрокурора я возьму на себя. Будет тебе санкция на арест. Кстати, если ты не будешь отдыхать, то скоро совсем постареешь. Кто тебя просит ставить прослушку на Заруцкого, а? Я тебе назвал две фамилии. Второй товарищ не отягощен статусом неприкосновенности. И уж совсем никак не попадает под закон о статусе судей. Послушаешь его, послушаешь и того, в чей кабинет и квартиру тебе доступ воспрещен. Саша, не тупи, ради бога.

– А где доказательства, Вадим? Ты рассказал очень занимательную историю. Но если я ввяжусь в нее и на старости лет попаду в «жир ногами», мне будет... Вадим, мне просто стыдно будет. Скажут – старый дурень решил порядок во власти навести. Заломать их всех, аки медведь странников, я смогу. Но как доказать? И... И потом, Вадим, я почему-то тебе не верю.

Пащенко наклонился и сплюнул в урну. Это очень хорошо слышал в трубку Земцов.

– Саша, дело Артемова, о котором я тебе только что говорил, в данный момент находится в производстве судьи Шмидт. Послезавтра утром его заберет себе Заруцкий. Откуда я, прокурор, могу об этом знать? Это будет доказательством?

– Посмотрим...

– Посмотри. Но смотри после того, как возьмешь Вихорева «в контроль». Иначе опоздаешь, парень. Да и я вместе с тобой...

Вечером следующего дня кабинет начальника судебного департамента Вихорева был уже на контроле оператора РУБОПа. Все разговоры в распечатанном виде ложились на стол Земцова через пять минут после их окончания...

... – Вихорев, слушаю!

– Анатолий Кузьмич, это Заруцкий! Доброе утро!..

– Доброе. Говори, Николай Сергеевич.

– Тут такое дело... Вчера вечером мне позвонил от вас человек и...

– А! Да, да! Ну, ну...

– Он сказал, чтобы я принял от него несколько комплектов оргтехники и это...

– Все правильно, Николай Сергеевич, – перебил Заруцкого Вихорев. – Половину забираешь себе, а другую половину, будь добр, подвезти к моему дому. Я сам там распределю, кому – что. В каждом суде требуется то то, то это...

Заруцкий замялся.

– Там все в двойном количестве...

– Ты не русский, что ли, Николай Сергеевич? – удивился Анатолий Кузьмич. – Я же сказал – подели все на два и одну из половин подвези к моему дому! Там два компьютера, два монитора, два... как его?

– Сканера.

– Да, сканера!

Заруцкий просто не знал, как сказать о главном. А вдруг о долларах тот ничего не знает?

– И два...

– Да, два! Два валета и вот это! Николай Сергеевич, ты что, принял с утра, что ли? – высказал догадку Вихорев. Его уже начал доставать полудебильный разговор по служебному телефону. – Ты четное количество на два сможешь поделить или помощника прислать, трезвого?

Заруцкий решил, что Вихорев специально рихтует разговор по телефону, чтобы он не болтал лишнего. Вихорев в курсе, значит, все правильно.

– Все понял, Анатолий Кузьмич. Я вторую половину положу в пакет с документацией на оргтехнику.

– О, господи... – услышал он в ответ, после чего последовали короткие гудки.

Часть третья

Улыбки авгуров

Авгурами в Древнем Риме называли жрецов, толковавших волю богов по полету и крику птиц. Это люди, сознательно и хитро вводящие в заблуждение других и узнающие друг в друге обманщиков. Если верить Цицерону, то авгуры при встрече друг с другом едва удерживались от смеха.

От автора

Глава 24

Черный «Мерседес» въехал на стоянку и остановился у самых ворот кладбища. Двигатель затих сразу, но люди показались из салона лишь спустя несколько минут. Понедельник на кладбище, да не в церковный праздник, – очень немноголюдный день. И те, кто медленно и обреченно вырывал траву на могилах, приводя их в порядок, или кто просто сидел, молча глядя на памятники, были исключением. Их привел сюда лишь этот день. Он их здесь и объединял. Всех живых, находящихся здесь, горе настигло именно в этот день – кого раньше, так, что боль уже утихла, кого позже. Но те, кто приехал, не входили в их число. И эта дата их ровным счетом ничем с кладбищем не связывала. Двоих мужчин в темных костюмах, медленно бредущих параллельными рядами вдоль могил, интересовало другое число. Двадцать четвертое. Именно в этот день был похоронен бывший судья Центрального суда города Тернова Струге Антон Павлович.

– Я нашел, Пастор, – негромко произнес один из приехавших.

Он стоял лицом к скромному памятнику. Успевшая засохнуть земля и еще не успевший потемнеть мрамор. Успевшие завять живые цветы, но не успевшие покрыться пылью синтетические венки. Скромная фотография. Короткие данные, обозначающие границу начала жизни и ее конец. Отрезок жизни, превращенный в точку на прямой существования человечества.

Пастор, аккуратно обходя свежие могилы, приблизился к неокрашенной оградке. Некоторое время, пачкая рукава дорогих костюмов о ржавчину, они созерцали последнее пристанище человека, который являлся смыслом их жизни все это время.

Едва выйдя на свободу вместе с Сохой, вор незамедлительно продолжил дело, которым занимался вплоть до погрома в «Глобусе». Он знал, что взять его не на чем, поэтому держался в изоляторе дерзко и развязно. То же самое делал и Соха. Ни к одному, ни ко второму Земцову не удалось «привязать» оружие, обнаруженное на даче у Сома. А общак – единственная привязка – исчез. Два дня Пастор отмывался под душем и приводил себя в порядок. Следующие два дня у него ушло на разведку ситуации. Земцов не зря пообещал «сгноить» вора. Овчаров слишком хорошо знал Земцова для того, чтобы ему не верить. И всем телом ощущал присутствие рядом людей из РУБОПа. Однако посещение кладбища само по себе ничего не значило. Более того, это, наверное, единственное место, где операм невозможно вести скрытое наблюдение за своей жертвой. Поэтому сейчас Пастор был спокоен и даже немного раскрепощен. Он смотрел на могилу Струге и молчал. Соха, напротив, был взвинчен до предела и курил одну сигарету за другой. Как абориген Австралии плохо переносит крещенские морозы, так Соха очень плохо переносил «скрытое» наблюдение оперативников.

Но не тюрьма пугала Овчарова. Держать ответ за утерянный общак перед братвой придется рано или поздно. Этот момент истины оттягивали лишь события, произошедшие после и носящие более важный характер. Смерть алтайских авторитетов сильно покачнула областной воровской мир. И сейчас было не до разборок о восьмистах тысячах долларов. Бабки – плюнуть и растереть! Ушли из жизни уважаемые люди. А вот это уже не шутка. Кровь смоется только кровью – об этом знали все. Знали, поэтому до выяснения обстоятельств гибели Горца и Салеха Пастора никто не беспокоил. Нужно будет – за все ответит. Если оправдается – все равно кто-то ответить должен. Но тут – не ментовка. В этом мире «глухари» душу не тяготят. И два месяца, выделяемые следователю для доказывания вины подозреваемому, – слишком большой срок. Убийства в блатном мире расследуются очень быстро, и не было еще случая, чтобы казнили невинного...

– Ну-ка, разверни ленты на венках, – попросил Пастор.

«От коллектива Центрального суда», «От коллектива прокуратуры», «От друзей»...

– Скромненько, но со вкусом, – заметил Пастор. – «От родных и близких». Ты знаешь родных и близких Струге, Соха?

– У него же не было родных... – Соха, скосив взгляд, посмотрел на вора. Он что, забыл, что ли? Но вместо прежнего спокойного выражения увидел на лице Пастора блуждающую улыбку.

– Приведи сюда смотрящего за этим погостом.

Повторять дважды Сохе не было необходимости. Момент расслабления после зоны прошел сразу же, как его водворили в ИВС. Сейчас это был все тот же Витя Сохин. Домик руководства он не искал. Он знал наверняка, где он. Если ты решил приобщиться к бурной жизненной деятельности, полной опасности, то первое, что нужно сделать, это застолбить себе участок на кладбище. И для Пастора, и для Сохи, да и для всего блатного мира Тернова кладбище было местом постоянных собраний. То одного «братка» «развели» за жизнь, то другого... Так и проходит вся жизнь, между делами и погостом. Смотрящий хорошо знал обоих, поэтому моментально вытащил свой огромный живот из-за стола и, колыхая им, как непомерной тяжести арбузом, поспешил за Сохой. За способность мигать сто раз в минуту братва прозвала его Мигой. Он сопел, вытирал лоб платком, но старался не отставать. Неровен час, Пастор еще подумает, что тот не торопится.

Коротко поздоровавшись, Овчаров спросил:

– Мига, ты помнишь день, когда этого парня упокаивали?

– Конечно. – Тот даже не использовал отведенную для раздумий секунду. – Это судила. С Централки.

– Пламенные речи? Слова о том, какую утрату понесло общество в связи с трагической смертью этого человека?

– Да не было ничего! Похоронили по-человечьи да разошлись. В день похорон народу было очень мало, но вот сейчас каждый день то по одному, то по двое приходят.

– А где такие памятники долбят? – Пастор кивнул на могильный камень.

– У нас и долбят. Михей Дятел. Полгода назад взяли, нормальный парень. Не пьет, с заказами проколов не бывает. Он раньше на зоне где-то под Красноярском чалился. Там и научился.

– На зоне? – оживился Овчаров. – Ну-ка, кликни его...

И сейчас не пришлось ждать долго. Мига проявил чудеса спринтерского искусства, исчезнув в тени примогильных березок. Через пять минут он уже бежал обратно. За ним, вразвалку, в пестрой бандане, следовал мужчина лет сорока. Он вытирал по локоть украшенные татуировками руки о короткий брезентовый фартук и равнодушно разглядывал гостей.

Когда он приблизился, Пастор вперил в его руки взгляд и за мгновение наметанным глазом прочитал всю биографию мастера.

– Что-то ты не больно торопишься, мужик.

– А здесь некуда торопиться, – резонно заметил тот, так же моментально почувствовав авторитет незнакомца.

– Правильно. Но это когда тебя не зовут. Ты плиту делал?

– Моя работа.

– Кто заказывал?

– Посмотреть надо. – Мужик стоял и смотрел на Пастора немигающим взглядом.

Овчаров молча выдерживал этот взгляд. Соха незаметно бегал глазами, поглядывая то на одного, то на другого. Зная Пастора, он понимал, что еще секунда такого непонимания ситуации со стороны бывшего зэка, и вор выволокет его за ограду и заставит до вечера отжиматься от земли. Солнце будет закатываться, плача от сострадания, а этот придурок в бандане будет кряхтеть, хрипеть, но все равно отжиматься...

Но Овчаров спокойно произнес:

– Так ты посмотри.

Мужик полез в карман передника и вынул – вот сука! – маленький блокнот. Пастор даже не повел бровью. Полистав замусоленную книжицу, монументальных дел мастер выдал информацию:

– Вот, короче... Двадцать первого числа это было. Хряпов Иван Сергеевич заказал этот памятник. Все.

– Молодец, – похвалил Пастор. – Теперь следующее. В другой раз, когда меня сюда не привезут, а я сам приеду, будешь сразу выходить ко мне навстречу и первым здороваться. И если я еще раз увижу цвет твоих бебиков, когда ты будешь отвечать на мои вопросы, я тебя накажу. Будешь их поднимать на меня только тогда, когда я скажу тебе это сделать. Ты все понял, мужик?

Мгновенно потупив взгляд и остановив его на уровне колен вора, мастер кивнул головой. Он уже давно понял, кто перед ним. Была еще надежда, что он ошибся, но с последними словами приезжего она рассеялась. На воле очень хочется забыть обо всем, что происходило последние двенадцать лет. Но люди и события из прошлой жизни находят его даже здесь, на кладбище. И даже здесь ему объясняют, что он как был работягой-сучкорубом, так им и останется. И до конца дней придется склонять голову перед теми, кто именуется законниками.

Они ехали, оставляя позади себя кладбище. Пастор по обыкновению молчал и о чем-то думал. Соха, по привычке свесив из окна руку, лежал на спинке сиденья и слушал по радио приглушенный фокстрот. У самого въезда в город Пастор неожиданно сбросил скорость и остановился, почти съехав в кювет. Привыкший и к этому, подельник сдвинул к кончику носа темные очки и посмотрел на вора поверх оправы.

– Соха, – как-то страшно и глухо произнес вор, – какого числа, он сказал, сделал памятник?

– Двадцать первого, – ожидая подвоха, ответил тот.

– Кто-то перестарался. – Овчаров нажал на кнопку, и механизм, подвывая, стал опускать стекло.

Пока он прикуривал, Соха соображал, к чему это сказано.

Пастор уже выкурил половину сигареты, а ничего путного на ум его подельника так и не пришло. Он то чесал голову, то снимал и снова надевал очки. Мысль не выстреливала.

– Знаешь, Витя, – сказал Пастор, – иногда мне хочется остановить машину и высадить тебя, на хер. Какой от тебя толк? У тебя на уме только бабы-негритянки в белых чулках. И где ты их здесь находишь? В Университете путей сообщения? Или сам «саламандрой» красишь?

– К чему ты это, Пастор?! – взвился Соха. – Че ты опять начал?! Разок африканке засадил под настроение, так ты сейчас до конца жизни вспоминать будешь!..

– Мне, Витя, твои международные отношения по барабану. Я говорю, что голова у тебя не работает. – Пастор выкинул окурок в окно и снова нажал кнопку. – Еще раз спрашиваю – когда мужик сделал памятник?

– Двадцать первого, е-пэ-рэ-сэ-тэ!!!

– А Струге когда умер?

– Двадцать второго...

– Вот я и говорю. Кто-то поторопился...

Соха, пораженный как громом, поднял глаза на вора. Но тот был уже далеко. Он уверенно вел машину, снова о чем-то думал, и с его губ не сходила улыбка...

Глава 25

Любой посторонний человек, перечитав ворох распечаток телефонных переговоров Вихорева, отложил бы их в сторону и вяло пожал плечами – а в чем криминал? Деловые разговоры, работа по снабжению судов оргтехникой. Человек крутится как может, помогая районным судам лучше работать. Это и входит в должностные обязанности начальника судебного департамента. Служить, помогать и обеспечивать. Последний из разговоров – с председателем Центрального суда неким Николаем Сергеевичем. Все ясно и понятно. Просьба привезти технику к нему домой, чтобы ее не растащили до момента распределения. Человек даже тут думает о благополучии судебного департамента области.

И только для изощренного в подобных делах Земцова стало ясно, что началась невидимая обывательскому глазу игра. Вихорева и Заруцкого «загрузили». Причем «загрузили» профессионально, намертво. На языке коммерческих служб безопасности игра с оргтехникой неизвестного спонсора называется «плановый перегруз». Это когда экспедитора, проверяя на вшивость, загружают лишним весом. Все делается как бы случайно, по ошибке. На самом деле все происходит под жестким контролем. Заявит экспедитор об излишке – молодец. Свой парень. В последующем можно доверять более сложные дела. Присвоит – прерывается трудовой стаж. Возможно, надолго. А на менее понятном языке закона об оперативно-розыскной деятельности подобное мероприятие именуется не иначе как «оперативный эксперимент». Ну и что, что запрещено в отношении судей проводить оперативно-розыскные мероприятия без соответствующей санкции? А какие мероприятия, собственно, проводились? Отдали в качестве спонсорской помощи технику и деньги. Никто не заставлял брать. Другое дело, какую оперативную выгоду можно извлечь из этого «даю-беру»...

Пащенко ничего не сказал Земцову о долларах. Он не назвал ему имя своего человека, доставившего Заруцкому груз. Но и без этого опер понял, что нужно искать не технику, а среди нее. Что? Найдет – узнает. Впрочем, об этом и прокурор говорил.

Оставалось последнее...

Земцов пододвинул к себе аппарат и включил «spiker». Так Макс мог хорошо слышать весь разговор. Потом не нужно будет ему ничего объяснять. Сам поймет, что нужно делать.

– Центральный суд, – заговорил после нескольких гудков телефон.

– Адвокат Шнягин. Подскажите, пожалуйста, у кого на рассмотрении находится уголовное дело Артемова.

– У судьи Шмидт, – почти сразу ответили в секретариате. – Хотя подождите...

Земцов с Максом посмотрели друг на друга...

– У председателя суда. Заруцкого Николая Сергеевича. Заседание назначено на послезавтра.

– Благодарю. – Земцов отключил связь.

Не успели они встать со стульев, как телефон запиликал.

– Надеюсь, это не адвоката Шнягина ищут... – усмехнулся Земцов и снял трубку.

Первые же слова звонившего поразили его как громом. Дежурный сержант милиции на одном из обменных пунктов сообщал, что им задержана женщина со стодолларовой купюрой, указанной в программе кассира-оператора.

– Будь здесь!.. – Земцов сорвал со спинки стула легкую куртку и молодцевато проскочил в дверь.

Ирина Анатольевна Заруцкая была из тех женщин, что нравятся сами себе постоянно, а окружающим – лишь первое время. Пока не заговорят. Всевышний одарил ее внешностью необычайной. Но, как следствие, кое-чего недодал. Именно благодаря этому «кое-чему» она смогла проучиться вместе с Николаем Заруцким на юрфаке лишь первый курс. Потом, несмотря на обширные связи – папа стал заместителем начальника энергетики мэрии города Тернова, ее «попросили». Заруцкий благодаря тяге к знаниям, прекрасной памяти и мертвой хватке продолжил обучение. Несмотря на печальный факт расставания на ниве обучения, их пути не разошлись. У них и раньше были отношения горячее теплых, а теперь, когда папа Ирины стал тем самым замом, Николай Сергеевич и вовсе не пожелал терять любимую. Долго мучиться ему не пришлось. Вскоре перед ним благодаря все тому же заму открылись двери в Квалификационную коллегию судей для сдачи экзаменов. С огромной натяжкой, но он их сдал. Было бы глупо не сдать. С этого момента их жизнь вошла в новую колею. Знакомства практически со всеми главными лицами администрации города позволяли безболезненно решать все вопросы. Так же безболезненно Николай Сергеевич решал вопросы и главных действующих лиц. То у председателя комитета по имуществу сын в пьяном виде в столб на папиной «Волге» въедет, то у хороших знакомых главного архитектора города судебные приставы-исполнители джип хотят отобрать. Непорядок. На помощь всегда приходил Николай Сергеевич. Диспетчером в организации поддержания дружественных отношений между элитой города и Заруцким была, конечно, Ирина Анатольевна. Вскоре жить стало еще теплее. Судья Заруцкий заслуженно вошел в состав Квалификационной коллегии судей, что само по себе было очень примечательно. В дополнение к этому между Ирочкой Заруцкой и Мариной Поборниковой, женой судьи Поборникова – из того же Центрального суда, завязалась настоящая девичья дружба. Основания для такой дружбы были. Если у одной папа разруливал в городе электроэнергией, то у другой – квартирами. Как все тесно переплетено в этом мире...

Дружба девичья сплотила и дружбу мужскую. Последствиями такой дружбы стал переезд четы Заруцких в элитную четырехкомнатную квартиру напротив оперного театра. Помоги другу – и он поможет тебе. Особенно хорошо, когда есть чем помогать. Если среднестатистическому жителю Тернова, не сведущему в делах судейских, рассказать, сколько у районного судьи находится дел в производстве, он не поверит. И, наверное, будет себя вести более уважительно и тактично. А сколько среди этих сотен гражданских и уголовных дел таких, в которых прямо или косвенно замешаны в качестве потерпевших, ответчиков, подсудимых и истцов знакомые, знакомые знакомых, родственники, да и сами власти предержащие? Чтобы перечислить, пальцев на ногах и руках у всей Квалификационной коллегии не хватит. Вот и приходилось стараться и Поборникову, и Заруцкому. Теперь же, когда судья Поборников подался на заработки в областной суд, Николай Сергеевич в Центральном суде остался один. И именно он, в связи с этим, стал единственным светом в окне. Поэтому, когда поступила просьба от Вихорева, он не удивился. Надо – значит, надо. Помоги ближнему, а он потом поможет тебе. И он начал помогать.

Когда жена после его приезда увидела в руках мужа банковскую упаковку стодолларовых купюр, она сразу поняла, что ко всем благам дома добавилось еще одно – десять тысяч долларов. Доллары Ирина Анатольевна считала быстрее, нежели рубли. Ей всегда приходилось некоторое время подумать, прежде чем решить – сколько в запечатанной пачке денег: если там находятся купюры по пятьдесят рублей, а сколько, если по пятьсот? Всегда была проблема. Но благодаря какому-то психологическому излому она молниеносно могла сказать, какая сумма находится в упаковке, если в ней двадцатки или сотни долларов.

В этот вечер было ровно десять тысяч. Ирина Анатольевна не удивилась – откуда деньги. Было бы чему удивляться! Она просто поинтересовалась – деньги теперь их или их нужно передать нужным людям? Муж приятно успокоил, сказав, что их. Ирина Анатольевна с приятным чувством в груди взяла упаковку и понесла в спальню. До утра она будет точно знать, в какую область жизнеобеспечения их вложить.

Когда поутру Николай Сергеевич, нагрузившись коробками, поехал к Вихореву, она позвонила Марине Поборниковой и предложила выпить кофе с коньяком. Не будучи обремененной практической деятельностью, Марина приехала сразу. Удивительно, но некоторым, при зарплате мужа в десять тысяч рублей, необходимо трудиться. Для других десять тысяч – сумасшедшие деньги. Но для таких никогда не встанет вопрос, чем заправлять «Мерседес» мужа и свою «Короллу», как содержать две квартиры и дом за городом, одеваться в бутиках и делать ежедневные закупки в супермаркетах. А перед Поборниковыми такой вопрос стоял. И перед Заруцкими – тоже. Сводили концы с концами, экономили на чем могли, пытаясь уложиться в десять тысяч рублей зарплаты мужей...

Пока Марина добиралась до квартиры Заруцких, Ирина Анатольевна решила сходить в магазин и сделать пару покупок. Пирожные, «Хеннеси» к кофе. С этой целью и зашла в обменный пункт. Рублей не было, поэтому она прихватила соточку из мужниной вечерней пачки...

Если свои обязанности перед обществом Ирина Анатольевна Заруцкая представляла весьма смутно, то свои права супруги судьи она знала наизусть. Поэтому, когда ее, взволнованную, сержант милиции вел за локоток в комнату, она возмущалась и сообщала милиционеру, что тот здесь больше не работает. Она доказывала ему, что, как и муж, обладает статусом неприкосновенности и не подлежит ни задержанию, ни досмотру. Но сержант был из тех, кого сейчас в органы внутренних дел набирают по объявлению. Ростом не ниже ста семидесяти, отслуживший в рядах Российской Армии, не судим, образование среднее. Именно это образование не позволяло ему как следует оценить значимость закона о статусе судей как в целом, так и в части их неприкосновенности. Но он был уверен в том, что если сейчас эту бабу упустит, то приедет РУБОП и оторвет ему голову по пояс. Что такое РУБОП, сержант знал очень хорошо без дополнительного образования.

Увидев Земцова, Ирина Анатольевна в первый момент увидела в нем свое спасение. Мужчина в возрасте, в меру галантен, воспитан и образован. Своими манерами он даже превосходил тех, с кем ей часто приходилось встречаться на «мэрских» раутах в администрации. Ему она сдуру и поведала свою печальную историю от начала до конца. Ее ошибка заключалась в том, что она была уверена – как только она представится и прозвучит фамилия судьи Заруцкого, все проблемы будут решены. Старый опер качал головой, соглашался. Пожурил сержанта за необходительность и предложил Ирине Анатольевне проехать в РУБОП «решить все формальности и остановить едва не начавшийся по ошибке процесс». Та согласилась и от чистого сердца поведала дознавателю РУБОПа, под подпись в протоколе, где взяла деньги и как она разгневана. Александр Владимирович уговорил Ирину Анатольевну оставить купюру на время и проводил до дороги. Там, как заправский швейцар, свистнул стоящему неподалеку частнику. Его машина стояла у обочины тротуара, и водитель, в ожидании случайных пассажиров, читал «СПИД-инфо». Усадив Заруцкую в машину, Земцов извиняющимся жестом помахал ей рукой. Сидящий за рулем частник Макс повез растрепанную от нервных потрясений Ирину Анатольевну в Центральный суд, к мужу...

Попросив подождать, жена судьи выпорхнула из машины и взошла на крыльцо суда. Через три минуты Макс увидел обоих супругов Заруцких. Они быстро сели в машину и, понукая, погнали старшего опера РУБОПа к своему дому. По дороге Макс привычно врубал дурака, расспрашивая, как лучше подъехать. Но говорил он лишь тогда, когда замолкали они. Весь разговор мужа с женой, помимо Макса, слушал, сидя в кабинете, Земцов. И не просто слушал. Рядом с ним стоял заместитель начальника РУБОПа, оператор технической связи и огромный стационарный магнитофон. Последний медленно проворачивал пленку, записывая каждое слово, звучащее в салоне автомобиля. Макс старался как мог. Он вез чету Заруцких такой дорогой, какой те никогда в жизни не ездили. Это как если бы лететь из Ташкента в Находку через Калининград. Но взволнованные Заруцкие этого не замечали. Говорили и говорили. Николай Сергеевич материл жену за ее поездку в РУБОП, объяснял, откуда «взялись бабки», учил, что нужно делать, «чтобы менты не докопались», и что нужно им говорить в последующем. Поняв, что тема исчерпана, Макс подвез их к дому.

Глава 26

– Кажется, теперь тебе есть с чем идти на Квалификационную коллегию судей. Так, Александр Владимирович? – Заместитель качнул головой и вышел из кабинета Земцова.

Старый опер очень хорошо понимал такую тактику. Выиграет он, Земцов, – выиграет и заместитель. Вот тут-то последний и заявит о себе в полный голос. А врюхается Земцов по самые уши – заместитель тут ни при чем. Разрабатывал операцию не он. Земцов. Все рекомендации относительно этого дела начальнику отдела выданы, так что можно не беспокоиться. Только Земцову от этих рекомендаций легче не становилось. Советов, наподобие – «если бы вот это, то неплохо было бы вот так» или «нужно поаккуратнее, потому что это не вот так», старый оперативный волк переслушал за свою службу очень много. Политика сохранения собственной шкуры от рикошета или случайного выстрела была ему хорошо знакома. Ею пользуются начальники всех рангов, независимо от структуры, где они работают. Будь то правоохранительные органы или управленцы. Однако Земцов привык делать свое дело, независимо от коллизий, происходящих вокруг него. Дурная привычка, но на людях с такими вредными привычками пока еще держится то, что называется сыском.

Да, ему теперь есть с чем идти и к председателю областного суда, и на коллегию. Только долларов у Заруцкого уже не будет. Тех самых, что из общака Пастора. Успокаивало одно. Заруцкий скорее застрелится, нежели утопит десять «тонн» баксов в реке. Он их спрячет. А раз так, значит, деньги вернутся. Земцов уж расстарается ради такого случая.

Но волновало другое. Исчезает общак – исчезает Струге. Струге убивают – общак появляется. Пастор, как ворон, кружит то вокруг кладбища, то вокруг своих насиженных мест. Но не останавливается в своем полете ни на минуту. Он ищет. Что? Общак? Сколько Макс ни «долбил» того мастера с кладбища, с которым Пастор контактировал, – бесполезно. Коэффициент получения полезной информации ноль. Твердит каторжанин: «Был какой-то мужик». Что еще? «А ничего больше. Постоял, покурил да ушел». А о чем спрашивал? «Да ни о чем не спрашивал». Все!

А этот мигающий, как семафор, начальник кладбища? При появлении РУБОПа в своей конуре мгновенно испортил воздух так, что стало опасно зажигать спичку. Знает что-то толстяк. Знает, но молчит. Потому что боится. Но с ним разговор будет попозже. Сейчас – Вихорев. Что у него искать – теперь Земцов знал. Десять тысяч долларов из общака Пастора. Александр Владимирович сидел, кусал ус и курил сигарету за сигаретой. Но подошел момент, когда стало уже невмоготу. Александр чувствовал, что им играет невидимая рука. Он, словно скрипач, внимательно следит за дирижером и в точности выполняет указания его волшебной палочки. Кто-то, словно издеваясь, подбрасывает ему кости, прекрасно зная, что из этих костей Земцов сумеет собрать весь скелет. Пащенко? Возможно. Но тогда почему он не выступит партнером в деле разобщения этих намертво сросшихся дельцов от власти? Так же не желает выступать инициатором в опасной игре? Вряд ли. В случае победы Земцова Пащенко не перепадет и благодарности в устной форме. За Струге рубится? А Струге услышит его трубу? Тогда – КТО?!

– Макс! Собирай группу!

Председатель областного суда отложил в сторону наушники и еще раз взял в руки протокол допроса жены Заруцкого. Земцову показалось, что за эти двадцать минут, что он находился в кабинете председателя, тот постарел лет на десять. Некоторое время глава областного суда сидел молча, глядя куда-то в сторону. Перед ним сейчас стояла задача, которую предстояло решить большими жертвами. Он слишком много говорил на конференциях о коррупции в российских судах, чтобы пытаться разглядеть ее в своем собственном. Конечно, он созовет сейчас коллегию. И, конечно, выступит инициатором возбуждения уголовного дела в отношении председателя Центрального суда. Иначе и быть не может. О Вихореве он старался не думать. Проблемы Вихорева пусть останутся с ним. Больше всего его сейчас волновал еще и тот факт, что Земцов просил разрешения на установление в машине судьи областного суда прослушивающего устройства. Опер из РУБОПа поясняет, что одно преступление связано с другим, а началось все очень давно. В тот день, когда его сотрудники задержали на даче преступного авторитета Сомова и изъяли у него воровской общак. Сейчас эти деньги используются по назначению. По одному из пунктов, для чего общак и формируется, – подкуп судей и должностных лиц властных структур. Именно это и именуется «организованной преступностью».

А этот засранец Заруцкий, словно исполняя волю волшебной феи, взял себе на рассмотрение дело Артемова! Какое он имел право забирать из производства судьи Шмидт уголовное дело?!

Председатель потер виски. Он сейчас не о том думает. Слишком силен был удар рубоповца, чтобы была возможность мыслить конструктивно. Не дать разрешения на «прослушку» он не может, а дав его, рушит свою, создавшуюся годами карьеру. Других вариантов у него нет. Его никто не пощадит. Лелеять рассадник преступности не где-то, а в областном суде?!

– Я сейчас дам официальное разрешение. Сегодня после обеда в срочном порядке будет созвана Квалификационная коллегия судей. Я полагаю, что ее состав осудит поступки своих коллег. Это недостойно звания судьи.

– Это точно, – согласился Земцов.

Выходя из приемной, он на секунду задержался.

– Знаете... Я, честно говоря, не сомневался, что вы поступите, как мужик.

– Как судья, Земцов. Закон превыше всего.

– Так всегда говорил Антон Струге... – Александр еще мгновение постоял, потом решительно потянул на себя ручку двери и вышел.

Глава 27

Солнце, свалившись с зенита, стало неумолимо скатываться к западу. Оно играло своими лучами на верхушках сосен, на берегу Синего моря, и обещало тепло на следующий день...

Именно в таком лирическом настроении и открывал ворота своего загородного дома председатель судебного департамента при Верховном суде по Терновской области Вихорев. К самому дому подкатили черная «Волга» и микроавтобус «Форд». И первое время председателю казалось, что это из департамента. Он пригласил сегодня многих. У его единственной дочери закончилась пора вступительных экзаменов, и она стала уже не абитуриенткой, а студенткой Академии управления. В этот кладезь науки влились дети всех почтенных людей города, и отставать в этом плане Вихореву не хотелось. Хотелось, чтобы как у всех. У всех – уважаемых. Дочь отправилась в турне по Средиземноморью еще вчера, а сегодня в загородном доме, в этом скромном трехэтажном особняке на берегу озера, должны собраться те, кто трется друг о друга крыльями на самой верхотуре городской ратуши.

Настроение Вихорева переменилось в худшую сторону почти сразу, когда он открыл ворота. Из «Волги» показался начальник отдела РУБОПа Земцов со товарищи. А из микроавтобуса высыпало около десятка вооруженных людей в масках. Такого поворота событий Вихорев никак не ожидал. Совершенно очевидно, что эти люди приехали не для того, чтобы попить коньячку у барбекю. Мгновенно сориентировавшись, Вихорев сопоставил появление РУБОПа с дарами неизвестного спонсора. Сопоставил и успокоился. Деньги, которые он обнаружил в пакете для документации оргтехники, лежали в сейфе, наверху. Хранить доллары закон, слава богу, разрешает. Не брежневские времена. А насчет оргтехники подтвердит Заруцкий.

– Гражданин Вихорев? – Земцов вплотную приблизился к начальнику департамента.

Вихорев почувствовал, как его почти наизнанку вывернуло от этой казенщины. «Гражданин Вихорев»... Мудила, ты знаешь, с кем разговариваешь? У чьих дверей ты сейчас костюмированный бал-маскарад устраиваешь?! Я – ВИХОРЕВ! Начальник судебного...

– Я знаю, кто вы. – Земцов распахнул папку. – Вот постановление на обыск, подписанное прокурором района. Ознакомьтесь и распишитесь. Понятых мы привезли с собой, так что не утруждайтесь звонками по соседям. Я хорошо знаю, кто ваши соседи. Сосед справа – угольный магнат Ярцев. Бывший уголовник. Он понятым не пойдет. Западло. Сосед слева – председатель ЖКХ мэрии. Ему тоже впадлу здесь стоять. Пройдемте в дом.

Вихорев выслушал стандартное предложение выдать вещи и ценности, добытые преступным путем. После этих слов Земцова в доме воцарился хаос. Кричали и возмущались все: теща Вихорева, жена Вихорева, брат Вихорева, начальник леспромхоза, и сестра Вихорева, завуч лицея. Земцов воспринял шум как отказ, занес это в протокол и дал команду собровцам.

Обыск занял почти три часа. Вопросов по инкрустированному коллекционному холодному оружию, китайским вазам XVII века, почти пятистам граммам золота в изделиях не было. Удивительнее всего, что не было вопросов и по оргтехнике, которая, уже в рабочем состоянии, находилась в кабинете Вихорева. Последний начал волноваться, ибо ничего могущего вызвать интерес правоохранительных органов в доме не водилось. Кроме, конечно, картин. Их было три, и стоили они целое состояние. Но менты, судя по всему – по безграмотности, приняли модернистов за мазню дочки Вихорева.

– Сейф, – приказал Земцов.

Вихорев повел его наверх.

– Хорошие картины, – заметил «безграмотный мент». – Одна, кажется, Шагала. Получили «тринадцатую» и зашли на Терновский рынок?

Вихорев промолчал. Лишь распахнул дверцу сейфа и отошел в сторону.

– Ты смотри! – «удивился» Земцов, показывая внутренности сейфа понятым. – Доллары. Чьи это доллары?

– Американские, – глупо проронил Вихорев.

– Вы не ошибаетесь? Это точно американские доллары? Не ваши? – Видеокамера бесстрастно фиксировала настойчивое выражение лица Земцова.

– Мои! Мои это доллары, раз в моем сейфе лежат! Это есть состав преступления?! – С сигареты начальника судебного департамента упал пепел.

– Пока не знаю, – сознался опер. – Сейчас будем посмотреть...

Разместив на коленях «ноутбук», он вывел номер одной из купюр на экран. Через мгновение произошло совпадение информации, и номер окрасился в красный цвет. Дальше проверять необходимости не было. Это были доллары из общака Пастора.

– Да, это состав. Гражданин Вихорев, вы задержаны по подозрению в совершении преступления.

Трудно описать эффект, который вызвала эта фраза...

Земцов с группой находились в доме Вихорева еще два часа. Земцов изъял картины, коллекцию оружия и доллары. Все это время Вихорев сидел на стуле, прикуривал сигарету от сигареты и думал. Что за доллары попали к нему в сейф, он поймет лишь спустя несколько часов, в кабинете дознавателя РУБОПа. А сейчас он сидел и не мог представить, что за злой рок сыграл над ним эту злую шутку.

Вечером Земцов приехал к Пащенко. Пора было расставлять все точки над «i». Прокурор, не напрягаясь, сливает ему информацию, словно ссужая деньгами из общака Пастора! Опер прекрасно понимал, что дележ информацией никогда не входил в систему работы ни одного уважающего себя сыскаря или прокурора. Но всему же есть предел! Речь идет не о лично разрабатываемом оперативном деле, а о целом преступном сообществе! Ее разобщение – смысл работы правоохранительных органов. А здесь – хочешь, не хочешь, информацией делиться нужно и должно!

Пащенко сидел за столом в расстегнутом кителе. Перед ним дымилась чашка кофе. Земцов посмотрел в лицо старого знакомого и убедился, насколько тот устал за последние месяцы.

– Взял? – словно о бутылке водки, за которой бегал Земцов, поинтересовался прокурор.

– Взял. – Сыщик отодвинул от стола стул и бросил на столешницу папку. – Слушай, Вадим, я хотел с тобой поговорить. Если ты владеешь какой-то информацией относительно общака, то давай это обсудим.

– Какого общака?.. – удивился, убирая чашку, Пащенко.

Земцов полез за сигаретами. Да, разговор не из легких. Это тебе не жулье на потном деле «разводить»...

– Вадим, дело серьезное. Я знаю, у тебя есть свой какой-то интерес. Но мы же одно дело делаем, елки-моталки! Ты знаешь, что для меня значит – найти общак Пастора!

– Ищи. – Пащенко отхлебнул кофе. – Я тебе мешаю? Я тебе помогаю.

– Мне нужны твои люди, владеющие информацией по этому делу. Отдай их мне.

Прокурор поставил чашку на стол.

– А грудь тебе медом не намазать?

– Не нужно мне ничего мазать!!! – сорвался опер. – Ты что, не понимаешь, что утаиваешь людей, владеющих информацией по оргпреступности?!

– Ох, как ты заговорил!.. – зарычал Пащенко. – Ты полгода сопли сидишь, жуешь – общак прое...л, воров прое...л!.. А сейчас приходишь к прокурору и высказываешь ему, что он совершает преступления?! А ты по чьей наводке сейчас общаковские бабки из преисподней на свет божий вытягиваешь?! Может, Макс твой разудалый информашки какой на стороне отсосал?! Или тебя молнией осенило?! Ты тут пену не взбивай, понял?! Это ты за Антоном такую слежку-охранение установил, что парень вынужден был из города смотаться! Чтобы здесь не сгинуть! Это ты упустил и Пастора, и Тимура!!! Так что сиди и не ерепенься, понял?!

Они еще долго сидели молча, стараясь простить друг друга за все то, что только что наговорили. Они оба были правы, и оба – виновны. Где закон, что их рассудит? Когда нет закона, способного рассудить, нужно уметь прощать.

Вадим налил в чашку кофе и придвинул ее оперу.

– Завтра, в восемнадцать часов, у областного суда мой человек передаст судье Поборникову двести тысяч долларов за освобождение из-под стражи Тимура. Возьми у председателя областного суда разрешение на прослушку и наружное наблюдение. После Вихорева и Заруцкого он тебе его даст. Будешь мяться – уйдут твои доллары...

– Поборников освободит Тимура?! – не поверил своим ушам Земцов.

Он шумно выдохнул через нос и, придя в себя, отвернулся от Пащенко.

– Вадим, за кого ты меня держишь? Я ведь почти двадцатку в сыске отбарабанил. Мне сейчас стыдно от того, что не я вышел на этот общак, а ты. Но этот стыд перехлестывается обидой, что ты «манежишь» меня, как фраера. Поди туда, сделай то-то...

– Не обижайся, Саша. Все это будет твое. Только не мешай мне мое дело делать. Ради Антона. Хорошо?

Немного помолчав, словно решаясь – говорить или нет, через силу выдавил:

– Саша, ты классный сыщик. Это я тебе без подлости говорю. Но ты... Ты – их номенклатура, Саша. Ты сделаешь все правильно, но так, как нужно им. И наплевали они на Струге да растерли. Нужен он был – процент рассматриваемых дел в суде делать, они его терпели. А когда ему стало тяжело и ему нужно было протянуть руку, они, по просьбе подонков, таких же, как они, помогли его утопить. Так что... Это сложная система. Сломать я ее не смогу. Но начинать кому-то нужно. В любом случае за судью Струге они ответят. По закону. Если у тебя – все, то не теряй времени. Завтра в восемнадцать ноль-ноль...

Глава 28

Судья областного суда Поборников собирался домой. Сегодня был сложный процесс. В общем-то, по сравнению с Центральным судом, здесь все процессы сложные, но этот не вписывался в обычный протокол. Насмерть рубились двое депутатов облсовета. Представитель «Яблока» противостоял члену «Единства». Поборников плохо разбирался в политике. Поэтому не понимал, как листовка «яблочников», выпущенная в городе, могла нанести материальный ущерб «медведям» в Москве. Причем не просто ущерб, а колоссальный ущерб. Терновский «медведь» предъявил справку, что сумма составляет двадцать миллионов рублей. Как Поборников ни изучал материалы дела, ощутимого результата в овладении им политических воззрений достигнуто не было. По его мнению, это была самая обыкновенная склока, которая по подсудности относилась к районному суду. Однако областной суд принял ее к своему производству, и уже целую неделю, постепенно откладывая процесс за процессом, судья Поборников пытался вникнуть в смысл потасовки. Не получалось.

В очередной раз, расстегивая на себе мантию, Поборников подумал, что неплохо было бы поехать с семьей в Грецию. Его с детства манила эта загадочная страна. Акрополь, храмы Афины и Посейдона, Парфенон, волнистые мощеные улочки... Поборников вздохнул. Ему еще предстоит рассмотреть дело Тимура. Без этого Греция не покажется такой солнечной, а выход из отпуска – таким волнительным. Это когда все будут показывать на него и говорить: «Смотрите, идет судья Поборников, он рассмотрел дело Тимура». Проблема была еще и в том, что из администрации области уже дважды звонили уважаемые люди и справлялись о здоровье Тимура, его положении в СИЗО, достаточно ли основательна доказательная база в отношении него. И ни о чем не просили. Но судья Поборников прекрасно понимает, что не ненависть к преступнику двигает этими людьми. Жажда его освобождения. А какое тут, на фиг, может быть освобождение, если он проходит главным обвиняемым в организации двух убийств и вина его доказана?! Хотя, если бы они... Нет! Поборников тут же отогнал от себя навязчивую мысль. Она липла к его мантии круглые сутки, то спереди, то сзади. Она мешала ему сосредоточиться, и, как он ни старался, не мог ее в себе задавить. Вот и сейчас она пришла, нежданно-негаданно.

С ней он и вышел из здания суда. Его темно-синий «Фольксваген Бора» стоял на стоянке. За день он подернулся легким покрывалом пыли, но даже это не портило его изумительный вид. Машину ему подарил тесть. Поборников, шаря в кармане, уже подошел было к дверце, как вдруг у стоящего неподалеку красного «Форда» распахнулась дверь и показался молодой человек в темных очках.

– Ваша Честь, можно вас на минутку?

Здраво рассудив, что «валить» его пока не за что, Поборников успокоился и рассмотрел идущего к нему мужчину. Ранее он его никогда не видел. Если судить по машине и одежде, парень не принадлежал к числу обычных налогоплательщиков. Такого костюма от Понти нет даже у самого губернатора.

– Простите, что вот так, налетом, – извинился незнакомец. – Просто к вам невозможно пробиться. Слишком многие хотят попасть к вам на прием.

Прозвучавшая глупость весьма польстила Поборникову. Он даже сразу отогнал от себя осознание того, что «пробиться» к нему не составляет никакого труда. Для этого достаточно прийти в день приема и постучать в дверь. День приема был завтра, но Поборникову уже не хотелось об этом напоминать.

– Мы могли бы с вами где-нибудь поговорить?

– Пожалуйста, – степенно разрешил Поборников. – В мою машину.

Что он, дурак – в чужую садиться?

Когда незнакомец усаживался на переднее сиденье «Фольксвагена», судья увидел, что в его руках кейс. «Адвокат», – сразу решил Поборников. Только у кого может быть «дорогой» адвокат? Он быстро провертел в голове списки рассматриваемых им дел. На фоне последних звонков это мог быть лишь адвокат Тимура.

– Я не адвокат, – сразу перечеркнул логику судьи незнакомец. – И не общественный защитник. И не проситель. Я представляю опеределенные круги, в чьи планы не входит дальнейшее содержание под стражей одного очень влиятельного и известного вам фигуранта. Речь идет, разумеется, о человеке, который известен под кличкой Тимур. Лякин, да, да... Совершенно верно. Сразу хочу объяснить – не имею ни к нему, ни к его делам никакого отношения. Я посредник.

– И чего же вы хотите? – Поборников насторожился. Он еще не понимал сути разговора. А все то, чего он не понимал, он боялся.

– Я ничего не хочу. Я исполняю просьбы людей. Так же, как и вы, в какой-то степени... Вопрос в том, чего хотят люди, которые меня прислали. Они вам хорошо известны. Благодаря некоторым из них вы сейчас – перспективный судья. Не перебивайте! – Незнакомец легким движением руки остановил готовую вырваться из судьи лаву благородного возмущения. – Я не хотел вас обидеть. Я говорю словами, понятными нам обоим. И называю вещи своими именами. Так вам легче будет меня понять.

Мужчина щелкнул замками кейса и откинул крышку. До этого момента Поборников был твердо уверен в том, что в чемодане – современное записывающее устройство. Но он был уверен лишь до того момента, пока не открылась крышка. Из чрева чемодана на него смотрели и подмигивали портреты президента США Джорджа Вашингтона. Пачки долларов были аккуратно размещены по всему днищу кейса.

– Здесь двести тысяч долларов. Через неделю первый процесс по делу Лякина. Люди хотят, чтобы послезавтра он был до суда отпущен под подписку о невыезде.

Поборников почувствовал, как по его спине скатываются большие капли пота. Через мгновение они сформировались в ручьи. Выступил пот и на лбу. Никаких записывающих устройств, разговор происходит в его машине, сзади него, перемещенный уверенной рукой незнакомца, лежит кейс с двумястами тысячами долларов. Греция, роскошь, свобода желаний и их исполнений... А мужчина ждал ответа.

– Вы понимаете, что это невозможно... – начал было Поборников, но не договорил.

– Возможно все. Особенно – судье областного суда. Используя прошлый опыт, который у вас есть...

При этих словах Поборников напрягся. Черт побери! Этот мужик знает все!..

– Да, да. Основываясь на нем, а также при поддержке, которая у вас была тогда – а я вам обещаю ее и сейчас, вас никто даже не пожурит. Кому нужен этот жулик? От того, что вы отправите его есть бесплатный хлеб, не станет легче ни вам, ни ему, ни обществу.

Услышав выражение о «бесплатном хлебе», Поборников вновь содрогнулся. Где-то он это уже слышал. А сейчас не помнит. Время идет, грани стираются... А как же громкий процесс над Тимуром? Процесс, который должен заставить зазвучать его имя и в прессе, и в суде?..

– Сзади вас – двести тысяч, – напомнил человек.

Господи, а что он теряет?! Громкий процесс можно сделать если не над Лякиным, так над кем-нибудь еще! А вот двести тысяч предлагают, может быть, единственный раз в жизни.

– Нужно подумать...

– Никаких раздумий. Думайте о своем будущем. Я ведь не раздумывал, когда положил вам чемодан на заднее сиденье.

Сомнений в том, что Тимур сбежит, – нет. Он скроется. Может быть, в его адрес еще прокатят ком грязи. Но что он теряет? Место – ни в коем случае. Есть очень много людей, которые это не позволят. А тут – пять минут позора – и полная свобода фантазии. Фантазия – это очень коварная штука. Хочется чего-то, но обладать им можно лишь в мечтах. А разве он не к тому стремится, чтобы фантазии реализовывались? Причем не постепенно, а сразу? Двести тысяч – это не просто поездка в Афины! Это небольшой домик с видом на Эгейское море!

– Мы нигде раньше не встречались? – Судья сквозь темные очки пытался рассмотреть глаза молодого тридцатилетнего парня.

– Возможно, – дружески улыбнулся тот. – Я часто бываю в мэрии. Иногда захожу к Иннокентию Михайловичу.

Услышав имя своего тестя, Поборников слегка успокоился. Может, этот парень конкретно от него? Просто старик не хочет оскорблять достоинство судьи, предлагая деньги в открытую? Если это он, то чего так печется о Тимуре? Но парень сказал – «от людей». Имена этих людей не было необходимости озвучивать. Более того – не рекомендовалось. И Поборников сказал:

– Хорошо. Я сделаю все, что могу.

– Все делать не нужно. Нужно изменить меру пресечения для гражданина Лякина.

Поборников качнул головой.

– Вот и хорошо. Мы с вами больше никогда не увидимся. А если это произойдет, постарайтесь не вспоминать о том, что мы с вами когда-то о чем-то говорили.

С этими словами, окончательно успокоившими судью, молодой человек вышел из машины. Поборников посмотрел в зеркало заднего вида. Сзади, сверкая никелированными замками, лежал дорогой кейс. Очень дорогой.

– Да-а-а, дела. – Земцов снял наушники и хищно улыбнулся. – Пащенко, сукин сын... Но где он берет эти общаковские доллары?!

Глава 29

Поборников совершил самую страшную ошибку в своей жизни. Если бы он сейчас, с деньгами, уехал в свой загородный дом, как это сделал Вихорев, то была вероятность случайности того, что доллары он либо передаст кому-то, либо спрячет так, что их никто не найдет. А он на следствии будет от всего отказываться. Одним словом, были варианты, которые могли спасти его судьбу. Но он этого не сделал. Он поступил так, как в его ситуации поступил бы почти любой человек, не имеющий представления о том, что его могут подставить, а потом распять. Он поехал в банк. Земцов сразу понял, что хочет сделать судья. Он хочет положить на хранение деньги и развязать этим себе руки. Избавиться от взятки, которая палила ему ладони. Этот кейс сейчас напоминал расплавленную целлофановую пленку, прилипшую к рукам: и стряхнуть невозможно, и терпеть нет сил.

Микроавтобус РУБОПа с надписью на бортах «PROKTER & GAMBLE» следовал за Поборниковым, как на буксире. Едва судья остановился у банка и вышел из машины, следом тут же двинулись двое оперативников из группы Земцова. Их задача была проста. Если судья попробует положить доллары на текущий валютный счет – задерживать его без промедления вместе с кейсом. За оперативниками следовали Земцов и специально взятые на улице двое девушек-понятых. Допустить, чтобы переписанные доллары из общака Пастора растворились в денежной массе банка, Земцов не мог. Но Поборников поступил по-другому. Очевидно, сыграл свою роль фактор страха за то, что кассир может легко запомнить его в лицо. Двести тысяч наличными в банк кладут не каждый день. Поэтому судья снял в аренду ячейку в хранилище. Лучшего расклада для Земцова представить было трудно. Оставалось лишь предупредить директора банка. Все как обычно – мгновенно сообщать о попытке данного гражданина войти в хранилище в последующие дни.

Остановившись на середине моста, Поборников снова вышел из машины и подошел к самым перилам. В руке он держал все тот же чемодан. Опершись на перила, словно в момент раздумий, он разжал руку, и пустой кейс полетел в воду.

– Он думает, там радиомаяк, – заключил, наблюдая за ним из окна, Макс. – Фильмов, бедолага, насмотрелся. Откуда у нас бабки на радиомаяки?

Оставалось ждать у входа в СИЗО. Земцову очень хотелось посмотреть на рожи тех, кто будет свидетелем освобождения Тимура...

Каково оно – будучи отпетым, находиться в мире людей и чувствовать себя в одиночестве?

Ерунда, что перед смертью человек за мгновение вспоминает всю свою жизнь. Перед смертью он думает о своей непрожитой жизни. Что могло бы случиться и что уже не произойдет никогда.

Жизнь, сотканная из ниток случайностей, неповторима. И тем ценна. У каждого свой узор, он предопределен судьбой и, одновременно, зависит от самого человека.

О чем думал сейчас Антон Струге, сидя над шахматной доской в квартире Вадима Пащенко? Трудно сказать. Он двигал сначала белую фигуру, потом разворачивал доску. Через полчаса молчания он решительно менял положение черной фигуры и снова поворачивал игровое поле. Две недели тянулись, как самый длинный год в его жизни. Так долго длился лишь тот месяц, когда умерла его бабушка. Было это давным-давно, и именно сейчас в душу Антона заползла та самая змея одиночества. Он не знал, что случится через день, и даже не представлял, какую новость ему принесет, вернувшись с работы, Вадим. А загадывать о будущем – это просто обманывать самого себя. Игра еще не кончена. И когда ей придет конец – неизвестно.

О том, что он уехал из города, знали немногие. Слишком невелик срок отсутствия. Но те, кто знал, были уверены – он обязательно вернется. Но – как вернется? Его возвращение насторожит всех тех, благодаря кому он бежал. Те, кто жаждал его смерти, вскоре освободятся. Антон был в этом уверен. Те, кто по просьбе первых помогал втаптывать его в грязь, укрепят тылы. Нужен был удар, который расслабил бы и тех, и других. Таким ударом могла быть только его, Струге, внезапная смерть. Проще всего ее организовать натурально. Для этого достаточно выйти на улицу вечером. После всего произошедшего следить уже никто не будет. Не пройдет и пяти минут, как судья Струге будет мертв. Но это слишком просто. А упрощать жизнь тем, кто в одно мгновение перевернул всю его жизнь, Антон не собирался.

Договор с Вадимом состоялся еще до отъезда в Лубянск. Два контрольных звонка – из номера гостиницы. Все остальное организовал Вадим. Антон не имел представления, какая «смерть» его ждет. Пащенко сказал коротко – «ИГРАЙ!» И он играл...

Струге поставил слона к краю игрового поля и поставил себе, другому, шах.

Ему не нужно было ничего придумывать. Все за него обдумал Вадим. Именно он был сейчас режиссером и постановщиком трюков одновременно. И на него сейчас приходился основной удар. Пащенко был на виду у всех. Ему одновременно приходилось и страдать на виду у всех, и, самое главное, организовывать похороны. Сколько нервов нужно иметь, чтобы уложить урну с древесной золой в неглубокую яму, а потом еще и бросить ком земли в пахнущую преисподней могилу? Но Вадим работал без проколов. Единственное, что беспокоило Струге, это памятник. По запарке Сашка Пермяков заказал его на день раньше «убийства». Впрочем, вряд ли кто-то будет проверять такие мелочи. Для этого Вадиму нужно повести себя сомнительно. А он этого не допускал.

Все остальное исполнялось по сценарию Антона. Он предугадал и появление в морге Земцова, и интерес к его могиле Пастора, и даже «наезд» опера на прокурора. Через три дня, когда Поборников изменит меру пресечения Лякину-Тимуру и врюхается по самые уши, можно будет заканчивать этот спектакль. Сил уже не было. Антону сейчас хотелось, как ни странно, одного. Он мечтал не о пляже, не о встрече со знакомыми ему людьми. Ему страшно, до ломоты в суставах хотелось выйти на улицу Тернова – не важно на какую, купить в киоске бутылку «Жигулевского» – пусть даже теплого, и спокойно посидеть на лавочке. Не боясь, что в затылок врежется пуля.

Струге, придавливая в себе вздох от несбыточного желания, снова перевернул доску.

– Мат.

Он встал и подошел к окну. За последние пять дней он сыграл уже около полусотни партий. При этом не доиграв главную...

Тимур появился из ворот СИЗО с улыбкой нападающего, только что забившего победный гол. Как и принято, его встречала многочисленная толпа фанатов, состоящая в основном из законченных отморозков города и области. Лякин шел к ней в предвкушении шумного ресторанного вечера, девок на коленях и заснеженного отеля в предместьях Лозанны.

Девки с Лозанной превратились в мираж сразу же, как Тимур увидел Земцова в сопровождении двух десятков молодых людей в масках. Молодые люди, не объясняя причин, сразу стали вычленять из толпы, пользуясь одной им известной логикой, конкретных людей. Крики радости переросли в возмущенные и испуганные вопли. Задержание проводилось быстро и очень жестко. Коротко стриженные владельцы «Мерседесов» и «Ауди», словно подкошенные, падали после мощных ударов собровцев. Из сорока присутствующих пятнадцать уже лежали на земле. Те, кого еще не коснулся меч правосудия в виде запыленных высоких ботинок СОБРа, спешили быстро занять свои места в машинах. Кто-то по глупости пытался вырваться из цепких рук милиционеров и даже принял положение, которое можно было расценить как боевую стойку. В подобных ситуациях бойцы РУБОПа никогда не занимаются единоборствами. У них несколько иная задача. Нет времени выяснять, кто сильней и ловчей. Короткая автоматная очередь, удар в пах – и вот уже приверженец школы киокушинкай воет на асфальте от нестерпимой боли и беспомощности.

Когда Земцов подошел к Лякину, на нем сидел Макс и застегивал наручники.

– Сука! – орал Тимур. – Меня выпустили! Судья меня под подписку отпустил!

– Он ошибся. – Земцов стоял и, уклоняясь от ветра, прикуривал сигарету.

– Александр Владимирович, это беспредел! Ты беспредельничаешь, как участковый!!!

– То – «сука», то – по батюшке. Научись по-человечьи разговаривать, Лякин. Ты задержан по подозрению в совершении преступления. Можешь хранить молчание. Можешь не хранить. Но каждое поганое слово, произнесенное сейчас, будет повернуто против тебя. И не в суде, а в моей машине. Жопу разорву, как рисунок на английском флаге.

У Тимура появилась на губах пена. Он был на свободе ровно тридцать секунд. Что ему сейчас будет вменять самый мерзкий из оперов?

– Какого преступления?! – не унимался Тимур.

– Я еще не вспомнил, – издевался Земцов. – Приедем в управление, я ежедневник полистаю. – Он кивнул в сторону грузившихся в милицейский автобус полутора десятка ребят с толстыми цепями на шеях. – Вон, у людей поспрошаю. Не может быть, чтобы никто из них за тебя хоть одной истории не знал. К нам в машину его, – добавил он, обращаясь к Максу.

Так же безболезненно прошло задержание Поборникова. Есть люди, которые настолько уверовали в собственную безнаказанность и всезащищенность, что когда вокруг них начинает вертеться смерч, им кажется – это сон. Так же думал и Поборников, когда в зале родного областного суда на него надевал наручники Земцов. Поборников водил взглядом от милиционера к председателю, присутствовавшему при этом. А председатель лишь пожимал плечами и показывал взглядом на лежащее на столе постановление о заключении под стражу. На нем очень четко различалась смачная подпись Генерального прокурора.

Сейф Земцова пополнился еще двумястами тысячами долларов из общака Пастора.

Антон, развалившись на диване, смотрел местные новости. Звук по обыкновению он сделал настолько минимальным, что, лежа в двух метрах от приемника, напрягал слух. На экране показывали здание областного суда, и какой-то не очень грамотный журналист-репортер болтал о том, что «милиция начала тотальную проверку судов». Антон усмехнулся. Вот так люди и начинают верить в глупости. Порой бывает достаточно одного репортажа, чтобы сформировать мнение как о милиции, так и о судьях. Достаточно было лишь сказать, что в судейском корпусе области обнаружен и разоблачен обыкновенный преступник. Оборотень в мантии. И люди бы поняли – нет бесправия в суде. Есть закон, одинаково карающий и защищающий всех без исключения...

Труднее всего далось общение с бывшей женой. Вполне очевидно, что к «трупу» не имеющего родственников Струге придется везти именно ее. Эту миссию взял на себя Саша Пермяков.

После развода с судьей Алла Струге сошлась с торговцем шубами и превратилась в настоящую стерву. Если раньше она деньги и ставила во главу угла, то делала это не так претенциозно и вызывающе. Теперь, обвешанная золотом, как новогодняя елка – игрушками, она смотрела на судью, как на отребье, всем своим видом показывая – кто теперь она, и кто – Струге. А она как была, так и осталась дешевой женщиной, старающейся брать от жизни то, что ей не принадлежит по праву. Она долго артачилась, отказываясь играть в спектакле двух режиссеров. Даже глумилась...

– Струге, ты похож на неудачника, – говорила она. – Сейчас я пойду с твоими приятелями в морг и документально подтвержу твою недееспособность.

На том и порешили. Однако предприимчивый торговец шубами коммерческим нюхом моментально уловил, что где-то неподалеку пахнет деньгами. В этом он сумел убедить и свою новую жену. Поэтому, когда к ней домой приехал Пермяков, она ему заявила:

– Десять штук «зеленых», или я иду в ФСБ! И пусть отдаст мне свою однокомнатную. Зачем она ему? Он же умер!

И она хохотнула.

ФСБ, так ФСБ... Пермяков связался с Пащенко.

Через два часа в квартиру бывшей жены Струге позвонил шубных дел мастер и, плача, просил сделать все так, «как велят прокуроры». Оказывается, его задержали опера из отдела таможенных правонарушений оперативной таможни. И изъяли все шубы. Он, оказывается, вывозил их из Греции, как хлопчатобумажные носки. Не повезло мужику...

Еще через час «вдова», уже в трауре, была в кабинете Пермякова. Во имя спасения норковых шуб она свою роль отыграла так, что медики унесли ее в палату. Нанюхавшись аммиака и позволив уколоть себя глюкозой, дождавшись звонка от суженого и убедившись в том, что шубы амнистированы, она помчалась домой.

Больше проблем с ней не было. Да и не могло быть...

Но что бы ни происходило все эти дни, Антон постоянно думал о Саше. Он помнил их прощальную ночь, помнил, как просил ждать. Сколько сможешь...

Струге сознательно не просил Вадима узнать о ней. Он не впутывал женщину в эту историю с самого начала, не хотел рисковать и сейчас. Она – самое слабое звено в этой цепи. И если это звено разогнется, тогда все, что происходило все эти недели, зря. Своей любовью Саша может навредить не только ему, Антону, но и себе. А тогда и вся остальная жизнь становится бессмысленной, превращаясь в банальное существование. Не этого хотел Антон, не такого исхода. Поэтому все, что сейчас оставалось, – это думать о ней и верить в то, что она еще может ждать. Хотя по своей сути это ожидание было несуразицей. Как можно ждать того, кого больше нет и уже никогда не будет?

Жестокость – дитя холодного разума. И без нее нет победы.

Пащенко вернулся домой уже под вечер.

Расстегнув душивший его галстук, он бросил его на кресло. Следом полетел и пиджак. Антон разглядел на спине прокурора сплошное темное пятно – рубашка насквозь пропиталась потом. Струге знал, что Вадим часто отпускал водителя домой, а сам добирался общественным транспортом. У парня постоянно болела жена – белокровие, и ее состояние становилось все хуже. Пащенко давно предлагали взять на работу нового водителя, но он, даже став начальником, никогда и никого не разменивал.

– Если завтра начну загибаться я, – со злостью говорил он подчиненным, – то уверен на все сто – вы оставите меня подыхать там, где я лягу.

Вадим относился к числу тех немногих, что остальному большинству кажутся странными людьми. С дуринкой. Потому что большинство всегда так считает: если человек не видит очевидной выгоды – он дурак. Да, Пащенко был дураком. Может быть, потому что, как и Струге, с детства узнал, что такое голод и одиночество. Может быть, потому и дорожил дружбой и людьми.

– Что нового на полях сражений?

Этой фразой Струге все последние дни встречал Вадима.

– Заруцкий и Поборников в СИЗО. Тимур с новой партией братвы – в ИВС. Зема там с ними работает, как отбойным молотком. Если судить по его голосу, у него очень довольная рожа. Парень, как я понял, ждет очередного кредита. Кстати, ты в окно выглядываешь?

– Ну?

– У дома напротив второй день стоит черный «мерсачок». Я вчера номера «пробил» по картотеке ГИБДД. Автомобиль числится за неким Хоркиным. Не слышал такого?

– Нет, – сознался, насторожившись, Антон.

– А вот Зема слышал, – улыбнулся, падая в кресло, Пащенко. – Хоркин Павел Андреевич. Отбывает наказание в колонии строгого режима. Доверенность на право управления выписана на Сохина Виктора Игоревича.

– Это же братишка из свиты Пастора! – воскликнул Струге.

Вадим закрыл глаза. Ему хотелось пива, принять душ и посмотреть матч Лиги чемпионов «Бавария»—»Реал».

– Кто-то не верит в твою смерть, Струге... – Неожиданно он подкинулся и с откровенной авантюрой во взгляде посмотрел на судью. – Пошли в какой-нибудь кабак, а?! У тебя взгляд уже, как у вареного окуня! На людей хоть посмотришь.

Струге словно ждал этого. За дни вынужденного затворничества у него на лице выросло нечто среднее между очень короткой бородой и очень длинной щетиной. Темные очки завершили до неузнаваемости измененный образ бывшего судьи. Прокурор накинул пиджак, не забыв засунуть в подмышечную кобуру старый добрый «ПМ». Он с ним не расставался ни на час. Исключение составляла ванная и спальные комнаты.

– Вон стоит, – взглядом из-под очков показал Вадим на черную иномарку.

Они применили старый, испытанный метод. Зашли за угол дома, десять секунд постояли и снова вышли. «Мерседес» отъезжал от места стоянки. Дальше можно было не рассуждать. Струге вздохнул – «все возвращается на круги своя...».

До бара они доехали на частнике. Суть этой прогулки была проста, как устройство карандаша. Квартира Пащенко на сигнализации. Они ставили сто к одному, что, пока пьют пиво, «старшой» из «Мерседеса» даст команду на шмон квартиры. «Братки», не остановившиеся перед тем, чтобы «зачистить» квартиру судьи, вполне могут пойти и на то, чтобы покопаться в вещах прокурора. Какая им теперь разница? Судья, прокурор... Если это случится, то уже через три минуты их задержит экипаж вневедомственной охраны. Появлялся шанс познакомиться с любопытными неизвестными.

Сидя в полумраке зала, Антон с Вадимом тянули из высоких стаканов пиво, слушали медленную музыку, и им не хотелось ни о чем думать. В помещении бара, кроме них, находилось всего несколько человек. Две молодые пары, не нашедшие лучшего развлечения, кроме как сидеть в искусственных сумерках и пить «Хайнекен». Впрочем, как справедливо решил Антон, каждый отдыхает так, как того достоин.

– Я до комнаты, что напротив дамской, и обратно, – сообщил другу Струге и поднялся из-за стола.

Пащенко проводил его взглядом до самых дверей тыльного служебного помещения. Расположение комнат и Струге, и Вадим, знали хорошо. Здесь они, скрывая свою дружбу от всевидящего начальства, частенько проводили время.

Застенчивую Милен Фармер сменил в динамиках Маршал со своим «Особым режимом». Если раньше был слышен перезвон пивных стаканов, то теперь не было слышно ничего. В каждом уголке уютного бара был Маршал.

Вадим почувствовал, что происходит что-то нехорошее, когда миновали семь минут отсутствия Струге. Откинув в сторону стул, он решительным шагом прошел мимо стойки бара, туда, где красовалась резная дверь из темного дерева. Дверь, в которую пять минут назад зашел Антон Струге.

Первое, что увидел прокурор, были капли крови на белом, до блеска натертом мраморном полу. Подняв глаза, Вадим разглядел сквозь черный мрамор стены большое темное пятно. Проведя по нему пальцем, он развернул его к себе. Это была кровь.

Пащенко бросился в туалет. Распахивая одну за другой кабинки, он убедился в том, что он пуст. Вадим быстро вернулся в коридор и попытался успокоиться...

Здесь, о стену, Антон ударился головой. После удара его голова встретилась со стеной. Отсюда и кровь...

Некоторое время он сопротивлялся – разбрызгивание капель в разные стороны и сами капли разные по длине...

Сопротивлялся недолго – с разбитой головы всегда много крови, и рана долго не заживает. А самих капель мало. Значит, его либо увели, либо – унесли.

Все это пролетало в голове Вадима уже тогда, когда он бежал к черному входу. В данном случае – черному выходу.

Пинком распахнув дверь, он увидел на крыльце курящего охранника.

– Сейчас мужика вывели! – прокричал прокурор ему в лицо. – Куда его повели?!

Тот стоял и пренебрежительно смотрел на Пащенко. Становилось понятно, с чьей «подачи» из этого бара свободно выводят избитых людей.

У Вадима «упала планка». Поняв, что из-за этого молодого, коротко стриженного ублюдка он теряет друга, прокурор без размаха, мощным хуком сбросил охранника с крыльца. Тот, едва успевая перебирать ногами, зацепился за металлический штырь, торчащий из ступени, и рухнул на асфальт перед крыльцом. Еще даже не придя в себя, он уже потащил откуда-то из-за ремня «плевалку» – спецсредство «удар», предназначенное для защиты от инвалидов с детства. Оно плюется газовой соплей на пять метров и приносит такой же вред здоровью, как укус кошки.

Вадим, уже не владея собой, с правой пробил стражу порядка в печень, а с левой – в челюсть. Этого оказалось вполне достаточно для того, чтобы охранник прекратил потуги застрелить прокурора газовой соплей и настроиться на разговорный лад.

– Последний раз спрашиваю – КУДА?!

– Они на «Мершедеше» подъехали и уехали! На черном «Мершедеше»!

Два хука, слева и справа, коренным образом изменили дикцию охранника и его отношение к жизни.

Держась рукой за перила крыльца, Вадим сполз на ступеньку. Достал мобильный телефон и вяло, без желания, понимая бесполезность такого поступка, позвонил в управление и попросил организовать операцию «Перехват». Назвал номер, марку машины, сообщил, что преступники вооружены, и медленно спрятал телефон в карман.

На секундомере невидимая рука нажала кнопку «стоп».

«Это я, я сказал... Я сказал – пойдем, Антон, проветримся, пивка попьем. На людей посмотришь... Это я сказал...»

Глава 30

Антон вышел из туалета, вытирая вымытые руки клочком бумажного полотенца. Он даже успел обернуться назад, чтобы броском послать скомканную салфетку в урну. Когда он направился к выходу и уже взялся рукой за ручку двери, он затылком почувствовал холодный металл.

– Не дергайся, – послышался совет. – Здоровее будешь.

Логика проста. Если не убили сразу, значит, он нужен для разговора. Послали «шестерок», значит, те просто обязаны довести его до нужного человека живым. Соответственно, убивать не станут ни в коем случае. Это давало некоторую свободу в действиях. «Дергаться» он, конечно, не стал. Просто повернулся на сто восемьдесят градусов. Повернулся и сразу увидел два взволнованных лица.

Нервничают. Понимают – выполняют важное задание. Если не выполнят – пострадают.

Перед глазами Антона продолжал дрожать дульный срез пистолета. Он мешал разглядеть перед ним стоящих достаточно хорошо, но вполне позволял сопоставить силы и возможности. Вот этого, что перед ним, Струге уберет одним ударом. Но вот второй... Второй весил около ста килограммов, и сцепиться с ним означало потерю времени и, как следствие, инициативы. Теперь их нужно немного расслабить...

– Что за шутки, братва?

Расслабились... Зряче расслабились, откровенно. Настроены на выполнение любой их команды. Антон прикидывал, через сколько минут Пащенко забьет тревогу.

– С тобой никто не шутит. – Владелец «вальтера» аккуратно взял Струге за рукав рубашки и потянул к выходу. – Двигайся на улицу. Только плавнее. Тогда все будет в порядке.

Увидев, как к нему стал приближаться «великан», Антон понял, что пора действовать. Если они сейчас завладеют его обеими руками, рассчитывать будет уже не на что...

Короткий удар, с выдохом через нос!

«Вальтер» летит в одну сторону, салага – в другую. «Великан» полез правой рукой за пазуху. Молодец, спасибо!..

Струге молниеносным ударом раскроил обе губы амбала сквозь открывшийся промежуток. Удар был настолько силен, что кровь из рассеченных губ брызнула еще тогда, когда кулак Антона не успел отлететь от головы жертвы. Но для стокилограммового тела этого было мало. Тот лишь на мгновение потерял ориентацию. Короткий нокдаун вместо предполагаемого нокаута.

Малолетка, собрав в кучу растрясенные мозги, волю и желание выполнить поставленную задачу, уже поднимался с пола. Его рука, как в фильме ужасов, медленно ползла по мрамору к пистолету...

Струге с размаху опустил на нее свой каблук и одновременно уклонился от летящего кулака амбала. Малолетний отморозок коротко взвыл. Пытаясь продраться сквозь заслон, выставленный ему громилой, Антон откачнулся и головой ударил амбала в лицо. Раздался короткий сырой треск. За пять секунд мужской драки «великан» потерял два зуба, и теперь был свернут набок его нос. Вырываясь из упрямых рук, Струге оказался спиной к дверям, ведущим на улицу. Казалось, еще одно мгновение, еще пара мощных ударов... Не важно куда, главное – в цель. На поражение... Удар, еще удар!..

Громила стал обмякать, но продолжал держать Антона мертвой хваткой... Маленький, похожий на гоминдановца, напарник амбала уже не входил в боевой расчет. Фаланги его пальцев были сломаны, и сейчас он находился в состоянии болевого шока. Сидя на полу, он рассматривал вывернутые в неположенных местах казанки и становился все белее и белее...

Струге скорее почувствовал, нежели услышал, как сзади распахнулась дверь. Он даже успел обернуться. Но увидел лишь белый свет. Свет, ударивший его по глазам...

Снег, падающий с голубого неба.

– Это грибной снег, – говорит Вадим. – Видишь, солнце ярко светит, тепло, а снег идет и идет.

– А разве бывает грибной снег? – спрашивает Антон.

– Еще как бывает. – Вадим встает над лежащим Антоном и заслоняет солнце. – Но это – к беде. Ничего хорошего в идущем в августе снеге быть не может. Согласен?

– Согласен, – бормочет Антон. Он смотрит вверх и никак не может понять, почему Вадим стоит, а он лежит и не может встать.

Облака проносятся перед лицом быстро, словно при ускоренной перемотке видеопленки. Кто-то запустил время, приближая конец дня.

– Почему так холодно? – спрашивает Антон.

Но ему отвечает молчание...

– Вадим... – зовет он.

Ему больше некого звать в этой жизни.

– Вадим...

– Вадим...

Струге чувствует, как от пронизывающего насквозь холода не слушаются ни ноги, ни руки. Вокруг него царила кромешная тьма и гробовая тишина. Пол был покрыт инеем, и Антон с трудом оторвал от него рубашку. Через несколько секунд обмякшее за время лежания тело вновь обрело упругость, и его забило крупной дрожью. Голова болела так, как тогда, у банка. Пытаясь согреться, Струге обхватил себя руками и несколько раз присел. Ничего, кроме резкой боли в затылке, это не принесло. Тогда, вытянув вперед руку, он стал мелкими шажками двигаться вперед. Вскоре его рука уперлась в толстую корку льда. Повторив такое перемещение несколько раз, Антон понял, что находится в помещении площадью около восьми квадратных метров. Нет сомнений в том, что его чья-то заботливая рука поместила в промышленный холодильник. Чтобы не испортился...

Антон понял, что нужно двигаться. Если он будет стоять столбом, через двадцать минут он потеряет способность соображать. Звать кого-то бесполезно. Его сюда поместили не для того, чтобы забыть. И, если не вынимают обратно, значит, не хотят этого.

Безостановочно приседая и махая руками, Антон медленно передвигался по морозильнику. Стараясь разогреться, он одновременно думал о том, чтобы не вспотеть. Это самое худшее, что может сейчас произойти. Двигаясь, можно сохранить себе жизнь, а двигаясь бездумно – ускорить смерть. Вдруг, дойдя до одной из стенок, он почувствовал, как его ноги уткнулись во что-то твердое. Струге наклонился и на ощупь определил очертания и суть предмета.

Под его ногами лежало тело мертвого, замерзшего, словно кость, человека...

Очень мило. Его предшественник тоже не пользовался большим выбором в решении вопроса – как умереть. Ему было суждено замерзнуть. Здраво рассудив, что сейчас не самый подходящий момент для паники, Антон вернулся на середину помещения. Размахивая руками и насвистывая, он пытался разогнать заледенелую от холода и страха кровь.

Не боится только дурак. Все боятся. Страх – такое же нормальное человеческое чувство, как отправление естественных надобностей. Главное в первом и во втором, чтобы это чувство не захватывало тебя целиком и полностью...

– Пастор... – позвал Соха, прислушиваясь к звукам внутри морозильника. – Он это... Поет.

– Че-го?.. – Вор уставился на подельника непонимающим взглядом. Он подумал, что ослышался. Соха наверняка сказал – «плачет», «кричит» или «зовет».

– Я говорю – Струге поет.

Пастор раздраженно подошел к стенке холодильника и превратился в слух.

На улице Гороховой переполох,

Урицкий всю Чека вооружае-е-ет...

– Во, бля... – Вор оторвался от стенки и недоуменно похлопал ресницами.

– Может, выпустить его да «растереть» здесь как следует? – предложил Соха.

Вместо ответа вор подошел к двери.

– Струге!

– Оу! – раздался замерзший голос из камеры. – Привет, Пастор!

– Не холодно?

– Холодно, – крякнул Струге. – А что поделаешь?

– Ничего, – согласился Пастор. – Где общак, судья?

После короткой паузы – узник отжимался от пола – из морозильника донеслось:

– Ты меня за... морозил этим вопросом! Не знаю я, где твой общак!

Вор повернулся к помощнику:

– Ну-ка, добавь парку...

Соха повернул ручку вниз, и через пять минут наружный термометр стал показывать температуру не восемнадцать, а двадцать два градуса ниже нуля. Пастор сел в кресло и снова развернул газету. Ему хотелось читать, но, пробегая глазами строчки, он понимал, что не понимает ни слова из текста. Все его мысли занимал человек, который даже сейчас продолжал оставаться человеком. Отбросив в сторону газету, от чего Соха вздрогнул, как от удара, он встал и решительно подошел к двери.

Ай-я-я-я-яй-яй, убили негра...

Убили негра, суки, замочили...

Сомнений в том, что над ним издеваются, не было. Человек в одной рубашке, брюках и туфлях находился в морозильной камере на территории завода механических изделий уже второй час. С яростью плюнув в угол комнаты, Пастор вернулся к газете.

Голос внутри становился все глуше и прерывистее. Человек замерзал. Замерзал, но продолжал бороться со смертью и всем, что с ней связано. Он не звал на помощь, не впадал в истерику. Он просто замерзал, окоченевшими губами напевая песенки. И Пастор понял – если сейчас дать ему умереть – он, вор, проиграл. И дело даже не в навсегда потерянном общаке. Дело в том, что судья останется при своих интересах. Он так и замерзнет, не переубежденный и не сбитый с собственного пути.

– Открой, – сквозь зубы процедил вор.

Соха быстро исполнил приказание, и уже через секунду из открытых дверей камеры потянулся дымок мороза. В комнате мгновенно повис холод. Но судья выходить не торопился. Умер?!

Соха метнулся было внутрь и чуть не столкнулся с подошедшим к двери Струге. На Антона было страшно смотреть. Он принял тот синюшный оттенок, который говорил лишь об одном – жизни в его теле оставалось на несколько минут. Потом – падение на мерзлый пол и смерть. Соха вывел его из камеры и усадил в кресло напротив Пастора. На столике стояла пузатая бутылка армянского коньяка и несколько стаканов. Сохин плеснул коньяку в свой стакан и в стакан Пастора. Обслуживать судью никто не собирался. Не хватало еще этого западла...

– Пастор... – едва слышно прошептал Струге. Его тело била дрожь. – Тебя ма-ма учи-ла... газеты вверх ногами... чи-тать?

Вор с досадой перевернул газету. А Струге дотянулся до коньяка. Он около минуты наполнял свой стакан. Но налил только до половины, двумя руками поднес ко рту и выпил. Были слышны лишь судорожные глотки и клацание зубов по стеклу. Возвращение к жизни всегда дается тяжелее, нежели приход смерти. Посидев некоторое время со склоненной над столом головой, Струге наконец выпрямился. Алкоголь совершенно не брал его здоровый организм. Он лишь почувствовал невыносимую боль в отмороженных кончиках пальцев рук и ног. Сжав кулаки, он спокойно посмотрел на Пастора.

– Где общак, Антон Палыч? Я буду задавать этот вопрос до бесконечности, пока ты не сойдешь с ума. А тебе недолго осталось.

– Я не знаю, где твой общак, Овчаров, – упрямо повторил Струге. – Меня поражает твоя упрямость. Уже давно пора понять, что у меня его нет и никогда не было.

– Соха... – Вор, вздохнув, качнул головой в сторону морозилки.

Тот зашел в нее и рукой выволок лежащий там труп.

– Узнаешь?

Антон с ужасом глядел в застывшие голубые глаза Вострикова и не мог поверить в то, что это тот самый бродяга. Тот бомж, которого он спасал от банд Пастора и Тимура. Пастор нашел его. И теперь нет никаких сомнений в том, что ему известно все. Угрызений совести Антон не чувствовал. Их и не могло быть. Он все сделал для того, чтобы спасти бродягу. Приложил максимум усилий. Но, как видно, человек предполагает, а Пастор располагает. Струге вообще был вправе бросить Вострикова на произвол судьбы! Именно из-за его открытого люка заварилась вся эта каша! Но Антон укрыл его. Откуда ему было знать, что так случится?.. Он помнил его, вечно голодного и страждущего. Теперь же, глядя на его окоченевший труп и переломы в районе кистей рук, Струге понял, что Востриков умер не самой легкой смертью.

– Что скажешь? – продолжал, жадно глядя в лицо Струге, Пастор.

– А что ты хочешь от меня услышать? – Антон покрепче охватил себя руками. Озноб понемногу стал отступать. – Убийца ты, Овчаров. Это я тебе как судья говорю.

– А это не я его убил, – не моргнув глазом, заявил Пастор. – Это Соха.

Сохин едва не задохнулся от возмущения! А кто ему приказал заморозить этого петуха?!

– Я вор, – прошептал Пастор, глядя в глаза Струге. – И у тебя мой общак.

– Какой ты вор?! Ты «мокрушник»! А про общак забудь. Нет у меня твоего общака. И никогда не было. Ты Вострикову пальцы все сломал, прежде он тебе правду рассказал, а я ему ничего не ломал. Неужели мне он общак сдал, а тебе – нет? Сам подумай.

Пастор откинулся на спинку стула. Он уже начал понимать, что толку от всех этих мероприятий, включая разговор по душам, не будет. Он с разочарованным видом прикурил сигарету и бросил пачку на стол, поближе к Струге.

– Что ты за человек такой, судья? По-хорошему ты не понимаешь, по-плохому – тоже. Что с тобой делать? Я из-за тебя как Ленин. В постоянных бегах и разливе... Я ведь не прошу тебя Родину продать. Просто отдай то, что принадлежит мне. Я даже готов с тобой поделиться.

Сигарету Струге прикурил, но делиться не пожелал.

– Даже если бы общак был у меня, я бы тебе все равно его не отдал. Он тебе не принадлежит. Он принадлежит Госбанку.

– Ты – дурак! – взревел вор. – Дурак! Сейчас мои люди переворачивают квартиру твоего прокурора! Если они найдут деньги, ты мне будешь уже не нужен! Если пойдешь на сделку сейчас, до их звонка, останешься жив! Я свои обещания сдерживаю, Струге.

Антон оторвал от губ сигарету.

– Твои люди в квартире Пащенко?.. – И он улыбнулся.

Бедуин и Крол чувствовали себя в относительной безопасности ровно три минуты. После того, как они отомкнули отмычками незамысловатые замки прокурорской квартиры и вошли внутрь, электрическая цепь на сигнальном рубеже дверей разомкнулась. На пульте оператора вневедомственной охраны запищал зуммер.

– Сработка на Пархоменко, десять, квартира четырнадцать, – отчеканила она в микрофон.

– Двадцать восьмой, принял... – донесся из динамика голос командира экипажа.

«Шестерка» с синей полосой и проблесковыми маячками развернулась посреди дороги на сто восемьдесят градусов и, набирая скорость, помчалась к указанному дому. Маршрут движения и официальный норматив не позволяли экипажам прибывать к месту срабатывания сигнализации позже, чем через три минуты...

Если бы Бедуин, прикрывая за собой дверь, посмотрел наверх, то первое, что он сделал бы, это умчался прочь, унося на руках Крола. Наверху очень хорошо просматривались датчики сигнализации. Но над ним довлело понимание того, что на этот раз он залез не просто в квартиру, а в квартиру транспортного прокурора. Поэтому вместе со страхом перед Пастором в его душу замешался еще и страх от собственной наглости. И он повел за собой Крола внутрь квартиры. Задача была поставлена четко и ясно. Разыскать крупную сумму денег в валюте и убраться с нею прочь. После этого позвонить Пастору на завод и доложить об успешно проведенной операции. Бедуин переворачивал вещи Вадима и шептал себе под нос:

– Бабки, завод... Бабки, завод...

Их не совсем законные действия прервал голос. Сначала Бедуин подумал, что он донесся с небес. Но на небесах, как известно, ментов нет. А фраза могла принадлежать только «мусору».

– Копыта – «веером», и замерли...

Это значит – руки вверх, чтобы их было хорошо видно, и – не шевелиться.

Помертвевшие от ужаса Бедуин и Крол, медленно подняв руки, повернулись. Перед ними, как в ужасном сне, стояли двое сержантов в бронежилетах. Об их намерениях было нетрудно догадаться, посмотрев в стволы их автоматов. Бедуин, наиболее сдержанный и рассудительный, замер, как «морская фигура» из детской игры. Крол, чья психика была подорвана постоянными задержаниями по подозрению в совершении преступлений, накала момента не выдержал. Он подумал о том, что его опять сейчас закроют, теперь уже не по подозрению, а по факту, и опять будут бить.

С диким криком: «Хер вам всем!» – он ястребом бросился к окну и бросил свое тело в переплет рамы. Раздался треск дерева и хруст стекла. Крик, стихая, уходил куда-то вниз. Бедуин стоял и округлившимися от ужаса глазами смотрел на изувеченное окно.

– Сань, – сказал один из сержантов, не отводя ствол автомата от окаменевшего злоумышленника, – ты не помнишь – какой это этаж?

– По-моему, четвертый...

Через десять минут Бедуин был в райотделе, а Крол – в реанимации. Последнему очень повезло. Вылетев из окна, он упал на крону клена. Как он летел сквозь нее, цепляясь за ветки и переворачиваясь, могут рассказать только старушки, сидевшие в тот момент у подъезда. Весь вид Крола, лежащего на каталке в палате, напоминал тело Маугли, закончившего сражение со стаей красных волков.

Еще через двадцать минут в райотдел прибыл Пащенко. Когда ему позвонили на мобильный телефон и сообщили, что в его квартиру совершено проникновение, он первым делом спросил:

– Где задержанные?!

Ему стали что-то говорить по поводу того, что вещи не похищены, дверь не взломана, а открыта, а он, вводя оператора в растерянность, интересовался не квартирой, а...

– Мне плевать на квартиру! Где люди, которых задержали?!

Узнав, бросился за руль своей служебной «Волги» и на глазах удивленных подчиненных отъехал от прокуратуры...

– Мальчик, дорогой мой... – говорил он сидящему напротив него Бедуину. – Скажи мне только одно – где сейчас Пастор? И не будет никаких заявлений о покушении на кражу! Я знаю, что вы там искали. Скажи мне, где Пастор! И ты через три часа выйдешь из отдела. Это я тебе обещаю. Я, прокурор Пащенко.

– Какой Пастор? – изо всех сил играл роль «партизана» Бедуин. – Я не знаю никакого Пастора. Мы с приятелем первый раз в жизни хотели украсть что-нибудь, да не получилося. По неопытности...

Вадим, понимая, что уходит время и что сейчас испытывает его друг, решил не терять ни того, ни другого.

– Где у вас спортзал? – спросил он у сидящих рядом оперов.

– Ну, вот... – огорчился Бедуин. – Сейчас наденете перчатки и начнете из меня грушу делать...

Он угадал лишь наполовину. По просьбе Вадима опера подвесили Бедуина к гимнастической перекладине вниз головой. Им уже давно хотелось так сделать, но единственное, чего они до смерти боялись, это – прокуратуры. Последние события, по их мнению, открывали для них некоторые перспективы. Отойдя в стороны, они с удовольствием наблюдали, как Пащенко раскачал бандюка и тот остался болтаться, как маятник.

– Прости меня, господи, за дела неподобающие... – пробормотал прокурор, продолжая увеличивать амплитуду качания маятника. Бедуин, впервые оказавшись в роли космонавта в Звездном городке, верещал как резаный. Через две минуты ему стало плохо.

– Сними, сними!.. – кричал начинающий Бетмэн. – Ты же прокурор! Ты что делаешь?!

– Если не хочешь, чтобы на твоем пути сейчас появился гимнастический «козел», говори, где Пастор.

– На заводе он! На заводе механических изделий!..

Было потеряно полчаса. Вадим попросил оперов снять Бедуина и бросился к машине. В этот момент ему и в голову не приходило взять кого-нибудь в помощь. В нем горело лишь одно желание – как можно быстрее оказаться там, где сейчас находится Антон. В том, что судья там, где Пастор, Пащенко не сомневался...

Глава 31

– А как красиво ты с похоронами замутил! – Пастор прищурился. – Я чуть было не купился. Понимаешь, стою над могилой и не верю. Не ве-рю! Бывает же такое. У Сохи, у того сразу скупая слеза по щетине скользнула...

– Не было никакой слезы! – возмутился, затаскивая труп Вострикова в камеру, тот.

– Но вот с памятником у вас недоразумение вышло. Могильные камни заранее заказывать – дурная примета. Вот и расплачиваешься ты сейчас за это, Антон Павлович...

Струге, который уже отогрелся и снова почувствовал жизнь во всех органах, скользящими взглядами оценивал свое положение относительно дверей. Что за ней – неизвестно, но, если вырваться отсюда, появлялся шанс на спасение. Сидеть аморфным телом у морозильника и смотреть, как овца, которую собрались резать, Антон не собирался.

Между тем события развивались по нисходящей. Оставалось лишь угадать – какую пакость бандит оставил напоследок. Струге понял какую, едва в комнату вошли те двое, что «брали» его у туалета. Малолетка вместо «вальтера» был вооружен гипсом на правой руке, а по лицу верзилы Антон догадался, что ему только что в больнице хирург вправил орган обоняния. Нос был развернут на прежнее место, но напоминал сливу в период сбора урожая.

– Обидел ты моих ребят, Антон Павлович. Жестоко с ними обошелся. А они ведь говорили – не дергайся, и все будет в порядке.

Струге мгновенно сориентировался...

Амбал, приближаясь к нему, закрыл собой Пастора. Малолетка, подходя справа, заслонил Соху. Между ними был свободный коридор до двери. Второго такого случая уже не представится...

Продолжая держать в зубах сигарету, Антон вскочил со стула и профессионально, вложив в удар вес тела, вбил кулак в нос здоровяка. Понимая, что нос опять сломан, и претерпевая ужасную боль, амбал заорал и всем телом упал на Пастора. Удержать вес двух тел хлипкий стул не смог. Хрястнув во всех соединениях, он сложился, как карточный домик. На полу, пытаясь разобраться, возились вор и амбал...

Не теряя позиционного преимущества, Антон с разворота пробил в лоб юнцу. По хрусту костяшек и немоте в кисти Антон понял, что пальцы на левой руке выбиты из суставов. Удар был рассчитан на челюсть, но маленький негодяй, увидев предыдущий эпизод, от страха слегка подсел. Это спасло его челюсть от перелома, но не уберегло от более тяжких последствий. После того как он, переворачивая столик, упал в угол комнаты, его сознание более не включалось...

Антон рванулся к спасительной двери.

– Взять его!.. – захрипел Пастор, пытаясь выбраться из-под тела весом в центнер. – Взять!..

Рванув дверь на себя, Струге почувствовал за спиной совсем рядом тяжелое дыхание. Помня о том, чем закончилась его борцовская схватка в партере два часа назад, Антон решил более в контакт не входить. Резко подсев, он опять с разворота пробил в пространство позади себя. Расчет был верен. Уже почти приблизившийся к нему вплотную Соха получил сокрушительный удар в живот. Как тогда, у банка, он издал какой-то хрюкающий звук и всем весом повалился на Антона. Добавив два раза ему по загривку, уже не по-боксерски, а как в драке, сверху – чтобы просто было больно, Струге побежал по коридору.

С того момента как он встал, и до того, как буквально пополам переломился Соха, прошло не более пяти секунд. Антон понимал, что сейчас все зависит лишь от правильности выбранного им направления движения и от скорости перемещения. С тоской глядя в конец длинного коридора, он подумал о том, что в его распоряжении не более трех-четырех секунд. Столько времени ворью понадобится для того, чтобы достать оружие и передернуть затворы. Плюс секунда на прицеливание. Сколько метров он пробежит за это время? До конца коридора оставалось двадцать метров...

Остановив машину и даже не заглушив двигатель, Пащенко выскочил во двор завода. Охранник у въезда на территорию играл роль «никого не впускать, никого не выпускать». Но недолго. Вадим выскочил из-за руля и выдернул удостоверение.

– Быстро открыл ворота! Прокуратура!.. – Глядя, как засуетился пожилой мужичок в сидящем на нем коробом камуфляже, спросил: – Черный «Мерседес» в какой части завода?

Поняв направление, погнал «Волгу» внутрь.

– Только бы ты был жив... – безостановочно повторял он. – А вдвоем мы не пропадем... Что начали, то закончим...

Все получилось, потому что никто не ожидал от Антона такой прыти. Все время он сидел и старательно играл роль «отмороженного». В полном смысле этого слова. И он сейчас хотел только одного – успеть добежать до конца этого длинного, как жизнь, коридора. Поэтому, когда услышал первые выстрелы, сжался и наклонился.

Первая пуля продырявила жестяную трубу в полуметре у его головы. Вторая, отрикошетив от металлических перил, со стоном ушла под свод цеха. Антон заскочил за угол. Остановившись и прижавшись спиной к холодной стене, он осмотрел панораму, открывающуюся перед ним...

Прямо под ним располагался цех со станками непонятного предназначения. Повсюду торчали концы обрубленных проводов и оболочки кабелей. Уходя из разграбленного администрацией завода, рабочие полностью разукомплектовали оборудование. Другими словами, украли все, что могло иметь материальную ценность. Инструменты, цветной металл, медные и алюминиевые провода. Сам Антон находился на «подвесном» коридоре. Он на высоте около трех метров тянулся по периметру всего цеха. Более дурацкого положения придумать было нельзя. Прыжок вниз на валяющиеся в беспорядке куски металла и части станков означал в лучшем случае инвалидность первой группы. Впрочем, ненадолго. Через тридцать секунд его добьют сверху из пистолетов Пастор со товарищи. Бег по кругу сам по себе был глупостью. Братва разделится на две неравные по численности команды и спокойно начнет движение с двух сторон. В этом случае все закончится не через тридцать секунд, а через минуту.

Струге бросил взгляд вверх. Над его головой болтался крюк передвижного крана. Того, что ползает по потолку, имея возможность что-то поднять и опустить в любой точке цеха. Рядом висел и пульт его управления.

– Чубайс, сделай так, чтобы здесь было электричество! – усмехнулся Антон и взял в руку пульт.

Братва покажется в пяти метрах секунд через пять. Если ток в проводах есть – есть и шанс остаться некоторое время в живых. Если же его нет, то можно и не... Как там говорил юнец? «Не дергаться». Все правильно.

Уцепившись рукой за крюк и сжав между колен пульт, Антон нажал на кнопку. Кран загудел и понес судью в глубину цеха.

– Твою мать!.. Вот сука, хитрый!.. – Это было вознаграждением за находчивость от появившейся братвы. Несмотря на близкое появление, она удалялась, как в камере оператора.

– Где тут рубильник?! – заорал на весь цех Пастор. – Найдите мне рубильник!

После этих слов Антон благоразумно снизил свой полет до двух метров. Он сейчас был как в тире. Только с обратной стороны огневого рубежа. Братва, тщательно прицеливаясь, расстреливала его, как бутафорского кабана. Пули, обдавая Струге дыханием смерти, свистели где-то рядом. За своей спиной он слышал звон разбитых окон и свист рикошетов. Стекла, закопченные и засаленные за годы существования завода, осыпались целыми пластами. Кран отвез Антона на расстояние, на котором уже бесполезно вести прицельную стрельбу из пистолета. Но менее опасно от этого не стало. Братва, не отличающаяся точностью, могла сбить его с крюка любым глупым выстрелом.

Все, цех закончился. Нажав кнопку, Антон опустился на бетонный пол, преследующая его братва находилась полуэтажом выше.

Антон ринулся к двери. Уже вбежав в темный коридор, он почувствовал боль в левой руке. Но болели не пальцы, покалеченные о лоб бандита...

Струге посмотрел на плечо...

Кто-то из братвы оказался проворнее других. Рана на плече была не опасна. Пуля лишь скользнула, разорвав рукав рубашки и пройдясь по мягким тканям. Кровотечение было не больше, чем от пореза пальца ножом.

– Ерунда...

«Мерседес» стоял у самого входа в один из цехов и очень плохо гармонировал с перекошенными, насквозь проржавевшими воротами – завод напоминал город после массированной бомбардировки. Этот цех исключением не был.

За рулем сидел и откровенно скучал «браток». Увидев приближающуюся на всех парах «Волгу», он автоматически переключил взгляд на ее номера. Не обнаружив на них ничего, что хотя бы отдаленно напоминало аббревиатуру «УВД», он успокоился. Мало ли кого мог вызвать по мобильнику Пастор? Тем более кент в машине сидит один, а мусора, как известно, не техасские рейнджеры. По одному не ездят. Если бы он знал, что аббревиатура «ТТП», сияющая на номере «Волги», обозначает принадлежность автомобиля к транспортной прокуратуре Терновской области, он, возможно, вел бы себя по-иному. Но он стал раздирать зевотой свой рот именно в тот момент, когда к нему с зажженной сигаретой в руке подошел Пащенко. Глядя в широкую, сытую пасть «братка», Вадим понял, что упускать такой момент – непростительная глупость.

Беззащитная челюсть водителя «Мерседеса» хрустнула, как пасхальное яйцо. Рухнув всем корпусом на пассажирское сиденье, он так более и не вставал. Вадим вернулся к «Волге», просунул руку в открытое окно и вытянул сумку. Подойдя к «Мерседесу», он открыл багажник, бросил ее внутрь и захлопнул крышку.

После этих странных манипуляций Пащенко вынул из кармана телефон и быстро набрал номер дежурной части РУБОПа...

Погоня в цехе продолжалась. Поняв, что не успевает отрезать дорогу Струге к выходу, Пастор решился на то, на что не решился несколько минут назад Антон. Единственное различие заключалось в том, что у вора была возможность выбрать площадку приземления. Повиснув на руках нескончаемого коридора, он прицелился взглядом на чистый участок местности под собой и разжал пальцы...

Он лишь слегка подвернул ногу. Боль исчезла сразу же, как он побежал. Он и Струге двигались параллельными коридорами к выходу. Пастор знал – на входе Струге встретят. Метрах в двадцати позади него тяжело топали амбал и Соха. Деваться судье было просто некуда.

В два прыжка преодолев последние метры, Струге выскочил на улицу и... нос к носу столкнулся с Пащенко.

– Ты как здесь оказался?! – выдохнул Антон.

– Стреляли... Антон, минут через десять-двадцать здесь будет Зема со своей бригадой! Надо их как-то притормозить!

– Хорошо сказал – «минут десять-двадцать»! – усмехнулся, забегая за «Волгу», Струге. – Я тут секунды считаю, а он... Кстати, пистолетика лишнего не найдется?

Вадим чертыхнулся. У «братка» в «Мерседесе» наверняка есть что-нибудь за поясом, а он его даже не осмотрел!

– Вон у того придурка посмотри! – показал он на иномарку Антону. – Я прикрою, если не успеешь!

– У какого придурка?! – изумился Струге, глядя в пустой салон машины.

– Да там валяется!.. Давай быстрее, черт тебя побери!..

Все, на что хватило Антону времени, это добежать до «Мерседеса» и обыскать его водителя. Обратной дороги не было. Под выстрелы Пастора и его бандитов он сполз к колесу «Мерседеса». В руке он держал «парабеллум» времен Второй мировой войны.

Пащенко коротко огрызался из «макарова», стараясь понять, как обстоят дела у Струге.

– У меня все путем! – словно догадавшись, крикнул Антон. – Вадик, у меня в руках пистолет, из которого Онегин Ленского убил!

– Так стреляй!..

Когда затихли звуки выстрелов, Соха крикнул Пастору:

– Вот сука какая! Первый раз «волыну» в руках держит, а уже какому-то пацану «мокруху» пришил!.. Вот так они и судят!..

За «Волгой» раздался хохот.

Вскоре перестрелка приняла упорядоченный характер. Поняв, что выбить Струге из-под «Мерседеса», а прокурора – из-под «Волги» с налету не получилось, войска Пастора приняли боевой порядок, укрывшись за складками местности. Однако и Струге никак не мог объединиться с Вадимом. Ситуация была тупиковая.

– Эй! – крикнул Пастор. – Может, прямо здесь и процесс проведем? Судья есть, государственный обвинитель – на месте. Вон он, под «Волгой» окоп роет!.. Адвокат мне на хер не нужен! Соха и Карлсон за присяжных покатят... Третьего присяжного Его Честь урыла. Боюсь, парня в розетку никогда уже не включить... Ну, как?

– А по какому случаю заседание-то? – осведомился, пытаясь разобраться в системе гитлеровского оружия, Струге.

– По факту хищения общака у вора в законе, Ваша Честь! – отозвался Пастор. По голосу угадывалось, что он улыбается.

– Это какого вора? – подал голос Пащенко. – Того засранца, что под фрезерным станком сидит?

Выстрел. Пуля, раскрошив зеркало «Волги», прогудела и ушла в небо.

– Хамите, господин прокурор! Кстати, как у вас с патронами?

В ответ коротко огрызнулся «макаров» прокурора. Пуля ударила в покореженную металлическую дверь. Дождавшись, пока затихнет гул, Пастор отрапортовал:

– Понял, спасибо. С патронами все ровно...

Антон наконец разобрался с пистолетом.

– У меня предложение есть! – опять раздался голос вора. – Как насчет того, чтобы, не проливая крови, разойтись?

– Хорошее предложение! – заметил Антон. – Выходите с поднятыми руками! Все и образуется.

В ответ послышался короткий залп. В кузове обеих машин появилось еще несколько дырок.

– Ты не понял, судья! Я предлагаю следующее: вы отходите назад, мы с пацанами садимся в «Мерседес» и уезжаем. Если есть желание – продолжим в городе!

С этими словами Пастор повернулся к Сохе:

– Звони братве! Пусть Соня со своей бригадой подъедет. Иначе мы здесь до следующего утра базарить будем!..

К заводу механических изделий параллельными курсами приближались две колонны. Первая, состоящая из пяти иномарок, торопилась выручать своего босса. Около двадцати оставшихся после «чистки» бойцов Пастора горели желанием наконец-то отомстить за ментовской беспредел. Вторую колонну возглавлял Земцов. Народу с ним было чуть меньше. Между тем перебранка около цеха продолжалась...

– Судья, не дури! – угрожающе просипел Пастор. – Сейчас здесь будет около двух десятков моих людей!

– Антон! – Пащенко не было видно, но он принимал самое активное участие в разговоре. – Чем больше сдадим, тем лучше!

До Струге очень плохо доходил юмор прокурора. О телефонном звонке Пащенко в РУБОП он знать не мог, а у Вадима в отличие от Пастора хватало благоразумия об этом не заявлять вслух.

Через три минуты в тылу обороны поборников Закона послышался шум автомобильных двигателей.

– Ну, вот и все! – раздался громкий, с хрипотцой, бас Пастора. – Заседание объявляю закрытым!

Его последние слова перебил страшный по силе грохот. Это влетели внутрь ворота завода механических изделий. Этот шум прозвучал в стороне, противоположной уже спешившимся «браткам». Они рассредоточились по территории, прилегающей к цеху, и, судя по всему, действовали самостоятельно, в силу складывающихся обстоятельств. Но если встретившим их выстрелам Струге и Пащенко они не удивились, то появлению дюжины спецов РУБОПа с автоматами просто изумились. Если верить звонившему Сохе, то все, с чем они должны были столкнуться, – это сопротивление судьи и прокурора. Ситуация менялась. Но она уже никак не могла повлиять на исход. Боевики Пастора распались на две группы. Сторонники первой, проявляя благоразумие, перемешанное с малодушием, бросали оружие на пыльную землю и послушно падали под ударами собровцев. Вторая, менее многочисленная, решила принять бой. Очевидно, это были те, кому нечего терять, – находящиеся в федеральном розыске или посчитавшие зазорным складывать оружие перед ментами.

Через двадцать минут все было закончено. Три трупа, семь раненых – под этим можно подвести черту и написать – «потери со стороны группировки Пастора». Среди невредимых и задержанных оказался и Соха. Разочарование ждало всех потом, когда был прочесан весь завод. Не было главного. Пастора. Вор исчез.

К сидящему на капоте Струге подошел Земцов. Он долго смотрел на него, потом прикурил сигарету. Между третьей и четвертой затяжками он наконец спросил:

– Прости за идиотский вопрос, но все-таки – ТЫ ОТКУДА?

– ОТТУДА... – Антон сполз с капота и протянул Земцову «парабеллум». – Устал я сегодня.

– Александр Владимирович! – раздался голос одного из собровцев. – Подойдите сюда!

Земцов приблизился к «Мерседесу» и заглянул в багажник. Резко наклонившись, он вытащил на свет сумку. Узнав ее, Струге незаметно покосился на Пащенко. А рубоповец быстро свел дебет с кредитом.

– Черт!.. – вырвалось у Земцова. – Четыреста «тонн» баксов!..

Струге еще раз покосился на Пащенко.

– Похоже, это общак Пастора?.. – С растерянным видом Земцов посмотрел на Струге и Пащенко. – Здесь четыреста, у меня в сейфе – двести двадцать. А где еще сто восемьдесят?..

– На втором этаже – морозильная камера. В ней – труп человека. Общак был у него. За эти сто восемьдесят он, наверное, и замерз.

– Ты откуда знаешь? – спросил, теряя терпение, Земцов. – Ты вообще откуда здесь взялся? Ты, собственно, как вообще взялся?

– Мужик мне сам сказал перед смертью. – Струге пожал плечами, подобрав ответ под самый резонный из всех заданных вопросов. – Ладно, пора идти разорять свою могилу. Все объяснения потом, Саша.

Продырявленная «Волга» выехала с территории завода и, ведомая рукой Пащенко, направилась в сторону его дома. Выйдя у подъезда, Антон подождал, пока Пащенко закроет машину, и только после этого спросил:

– Ты куда дел сто тысяч долларов, прокурор?

Приближалось лето 2002 года...

Глава 32

Тимур был осужден областным судом за организацию убийства и ряд других тяжких преступлений и приговорен к одиннадцати годам лишения свободы. После суда он был этапирован для отбывания наказания в колонию строгого режима в... поселок Горный. В зону, где до сих пор помнят и чтут авторитет Пастора. Как ему там жилось, Антону выяснять не хотелось. Хотелось, напротив, все позабыть и вернуться к самому себе. Следствие по группировке Пастора затянулось на долгие месяцы. Никто не мог сказать, когда оно будет окончено и когда тома уголовного дела будут переданы в суд. Сам Пастор был объявлен в федеральный розыск. Через два месяца после перестрелки на заводе до Струге долетели слухи, что его видели где-то в Праге.

Расследование уголовных дел Вихорева и Заруцкого, как и суд, напротив, закончилось очень быстро. Учитывая прошлые заслуги, они были отпущены под подписку о невыезде уже через два дня после ареста. Не последнюю роль в этом сыграли руководители города и области, пытавшиеся оба дела пустить под откос. Но подпись Генерального прокурора на постановлении убеждала следователей прокуратуры и суд в том, что оба дела находятся под личным контролем главного из надзирателей страны. Этот человек своими подписями направо и налево никогда не разбрасывается. И, если уж он считает нужным что-то заверить, то в этом заверяются все. Именно по этой причине начальнику судебного департамента по Терновской области и председателю Центрального суда не удалось выйти из ситуации так, как очень хотелось и ожидалось. Суд был. Было и наказание. Другое дело, что два года лишения свободы с испытательным сроком на два года – это не наказание.

Судимость никак не помешала Николаю Сергеевичу стать начальником юридического отдела мэрии города, а Вихореву – адвокатом. Не пропадать же юридическому образованию! Уже через месяц адвокат Вихорев стал славен тем, что принимал дела и защищал на процессах тех, над кем ранее вершили правосудие судьи его департамента. И если раньше к Вихореву не удавалось попасть на прием, теперь он выстаивал у дверей суда. Авось удастся договориться с кем-то из судей по тому или иному уголовному делу. Сила адвоката не только в процессе. Сила адвоката в умении защищать клиента вне судебного заседания...

Земцов вот уже три месяца, как продолжает искать недостающие сто восемьдесят тысяч долларов из общака Пастора. За активность, проявляемую в этом, ему уже не раз объявляли благодарность и намекали, что оставшуюся сумму искать не нужно по причине ее отсутствия. Но он продолжает искать, иногда набирая номер Пащенко – нет ли чего для него нового?

Антон выступил в качестве свидетеля по уголовному делу Пастора и его людей. Его появление вызвало шок больший, нежели шок, который вызвало известие о его смерти.

Струге сидел на лавочке в городском сквере и тянул из бутылки пиво. Его мечта сбылась. Но, потеряв все, никогда не вернешь все обратно. Что-то обязательно должно навсегда остаться в прошлом. Для Антона этим безвозвратно потерянным оказалась Саша.

Час назад он купил маленький букетик цветов и зашел в подъезд дома, где живет Саша Евсеева. Он не решался идти к ней на работу, боялся лишнего внимания к себе и... И просто стеснялся.

Усевшись на лавочку, он положил рядом с собой букет и стал прислушиваться к своему сердцу. Ждет ли она его? Ведь он сказал – «сколько сможешь». А сколько она может? Откинув сигарету и стараясь заглушить стук собственного сердца, Антон вошел в подъезд.

Ничего не изменилось. Только что звонок Саша поставила другой.

За дверью послышались шаги, и щелкнул замок. На пороге, внимательно разглядывая букет Струге, стоял мужчина лет тридцати пяти. Их взгляды встретились, и Антон все понял.

– Это квартира Балуевых? – сознательно отвел удар от Саши Антон.

– Нет, – ответил мужчина. Ошибка незнакомца притупила его подозрения и неловкость.

– Извините... – бросил Антон и стал спускаться вниз.

На середине пути он остановился. А что, собственно, извините?! Что он сделал такого, чтобы извиняться?! И вообще, где Саша?!

Решительно развернувшись, он вернулся и снова нажал на кнопку звонка.

«Динь – боммм...» – словно пальцем по лбу, простучал колокол.

Снова знакомые шаги, то же клацанье замка. И мужик тот же. Антон не отвел взгляда.

– Слушай, в этом нет ничего плохого. Мне просто очень нужно увидеть Сашу.

Мужик стоял и продолжал смотреть.

На мгновение Струге пожалел, что вернулся. Если у нее другая жизнь, жизнь, которую она выбрала и которая ее устраивает, то какое право он имеет в нее вмешиваться?

– Извини...

Антон бросил букетик в стоящую рядом с дверью большую банку из-под кофе и стал спускаться.

– Слышь, мужик...

Судья обернулся.

– Ты Евсееву Сашу ищешь? Она уехала к матери. В отпуск. Через месяц вернется.

Месяц...

– А ты-то кто? – выдавил Антон.

– Я брат Саши. За квартирой просила присмотреть. А что?

А ничего!!!

«Все не так уж плохо, Струге. Как может показаться».

Вот так. Найти ее он сможет. Без всякого сомнения. Но зачем ее искать? Две недели он выдержал – выдержит и месяц.

Антон допил пиво и аккуратно, чтобы не греметь, опустил бутылку в урну.

Уже двадцать дней он жил в своей квартире. После длительного отсутствия в ней не засохли только два кактуса. Все остальное носило характер давно брошенного жилища. Струге все выходные потратил на то, чтобы вернуть квартире первозданный вид. Воскресить разрезанные вандалами Тимура диван и кресло никто, конечно, не сможет. Но их можно зашить и закрыть все теми же накидками. Когда линолеум комнаты засверкал, как зеркало, а вся мебель задышала свежестью, Антон почувствовал в груди какой-то позыв...

Так иногда бывает весной, с появлением капели и первых теплых лучей солнца. Беспричинное чувство того, что пришло что-то новое, неизведанное, и оно будет лучше, чем вчерашний день. Точно такое же чувство бывает у детей рано утром, в день их рождения. Они просыпаются и ждут от наступившего утра чудес. Антон уже давно вышел из возраста, когда радовался этому дню. Однако он ощущал непроходящее чувство наступившего чуда. Дня, что будет лучше вчерашнего.

Пожав плечами и улыбнувшись самому себе, он подошел к платяному шкафу. Если в нем осталась несвежая одежда, то нужно перестирать и ее. Распахнув дверцу, он окаменел...

В глубине шкафа, единственная из вещей, на плечиках висела его... мантия. Антон смотрел на нее и чувствовал, как сдавило сердце. Медленно дотянувшись до нее, он стал перебирать в ладони шелк. Какое знакомое ощущение...

Струге аккуратно, словно боясь повредить ее, вынул мантию из шкафа. Некоторое время он думал, словно боялся ошибиться. Потом, бросив плечики на пол, он надел мантию на себя. Облегая знакомое тело, каждая складка материала легла на привычное место...

Струге вышел в коридор, туда, где на стене висело огромное зеркало, и включил свет. Некоторое время он стоял в нерешительности, а когда наконец решился, развернулся. На него из зеркала смотрел СУДЬЯ СТРУГЕ.

Глава 33

Председатель областного суда Игорь Матвеевич Лукин прожил большую жизнь. Сорок лет из своих шестидесяти он отдал юриспруденции. Пост главы судей всей области он занял шесть лет назад, уже будучи опытнейшим из правоведов. Этот человек прошел школу прокурорской работы, четырнадцать лет объявлял приговоры в одном из районных судов. Если в городе происходили вещи, непонятные многим, то для него все было совершенно очевидно. Когда судья из Центрального районного суда по фамилии Струге подал заявление об отставке, он понял, что кое-кому в этом городе не поздоровится. И когда эти кое-кто уже облегченно вздыхали, празднуя маленькую, но победу, Игорь Матвеевич вздыхал по другому поводу. Он слишком хорошо знал Антона Павловича. Слишком хорошо для того, чтобы понять главное – будут перемены. Такие люди, как Струге, редко оступаются и никогда никому ничего не прощают. Когда же речь заходит о них самих, они становятся одержимыми. Лукин повидал всяких из этой категории. Одни захлебывались в неравной борьбе и, уже будучи побежденными, в предсмертной судороге клацали зубами у горла врага. Другие таились и позже наносили смертельный удар там, где противник этого ожидать не мог. Струге же был одним из тех немногих, у которого хватало ума, такта и знаний для того, чтобы терпеть. Терпеть, готовить базу, копить силы и исполнять свой план планомерно, избегая ударов головой о стену.

Когда Заруцкий и Вихорев попали в глупейшую из ситуаций, Лукин понял – началось. Оставалось лишь догадываться, когда Струге остановится. Удары наносились словно из космоса, но попадали именно в ту точку, куда целился Струге. Следующего глупца Лукин определил сразу – Поборников. Он сделал такой вывод, потому что знал наверняка – Струге простит все, но только не предательство и нарушение устоев дела, которому человек служит. Поэтому, когда перед ним с материалами оперативного дела и заявлением с просьбой разрешить проведение оперативно-розыскных мероприятий восстал Земцов, Лукин не удивился. Он уже стал угадывать следующего. Вот тут-то он не на шутку заволновался. Старый судья вдруг подумал – а где я нарушал закон? Кто вообще сказал, что человек из «ниоткуда» не возьмет в оборот и его? Каков процент вероятности того, что сам Лукин останется при делах? Струге действовал без осечек и проволочек, каждый его шаг был четок и грамотен. Наверняка он имел еще и страхующие варианты. А если завтра перед лицом уже самого Игоря Матвеевича появится официальная бумага за подписью Генпрокурора? Конец карьере. Лукин заволновался, стараясь вспомнить все факты нарушения закона в отношении Струге. Но их не было. Ни разу их пути не пересеклись в ракурсе с отрицательным зарядом. Лукин имел одно очень важное для руководителя свойство. Он был дипломатом. Старался быть тактичен как с перспективными судьями, так и с теми, кто очевидно двигался к «выстрелу». И неоднократно убеждался, что впоследствии оказывался прав.

А в то, что Струге умер, он не верил с первой минуты. Сначала его, как и всех, эта новость шокировала, но, когда погорел Заруцкий, старый судья все понял. Догадался. Но никому не сказал о своей догадке. И, словно в роковой игре, старался угадать следующего. И надеялся, что очередной снаряд пронесется мимо него...

Следующего ждать долго не пришлось.

При обыске загородного дома Вихорева Земцов обнаружил интересные документы. Бегло их просмотрев, он понял в тот момент лишь одно – этим бумагам нечего делать в частных владениях начальника судебного департамента. Их место в отчетных материалах управления финансов и налоговой политики мэрии города. Но на месте он разбираться не стал. Внеся их в опись изъятого имущества, он увез их в управление. И там дал волю своему любопытству. Почему Вихорев так нервничал, когда Земцов их забирал? Оперативный волк отметил это сразу.

Внимательно изучив и сделав десяток звонков в различные организации и частным лицам, он навел справки и сразу все понял. Запахло даже не жареным – запахло паленым.

У него в руках были списки квартир, выделенных Жилищным комитетом мэрии. Тесть Николая Сергеевича Заруцкого своею подписью фиксировал тот факт, что девяти судьям районных судов Тернова выделены благоустроенные квартиры. Рядом были подшиты финансовые документы, что судебным департаментом при Верховном суде по Терновской области деньги за эти квартиры перечислены в полном объеме. Этот факт визировался рукой все того же начальника Жилищного комитета и Вихоревым. Вроде бы все чинно и гладко. Налицо эпизод доброго дела – улучшение жилищных условий работников Фемиды. Квартиры были выделены в строящихся домах улучшенной планировки, и срок их сдачи уже истек квартал назад. Но Александра Владимировича заинтересовал тот факт, что деньги за эти квартиры судебный департамент уже перечислил на счет мэрии в полном объеме. Стоимость квартир колебалась от четырехсот тысяч до одного миллиона.

Неугомонный Земцов снял телефонную трубку и стал названивать судьям, озаренным щедростью судебного департамента. Через полчаса он понял, что ни один из вышеуказанных судей квартиру не получил. Тогда Земцов выяснил организации-подрядчики, что строили дома, и понял, что этим стройкам века не суждено завершиться как в этом году, так и в последующую пятилетку. Организации были признаны банкротами. А руководители тех, что еще держались на плаву, поясняли, что мэрия не разрешает им строительство, так как конкурс на получение права на землеотвод выиграли другие фирмы. Таким образом, из документов явствовало, что деньги из федерального бюджета на судейские квартиры судебным департаментом получены и переведены на счета мэрии. То бишь – ее Жилищного комитета. Проблема лишь в том, что не выделены квартиры самим судьям. И не всякий судья пойдет отстаивать свои интересы в суд. Парадокс, глупо звучит, но факт. Судьи любят свою работу и хотят работать. Ругань с мэрией может закончиться очень плачевно, ведь некоторым из судей после трехлетнего срока вновь проходить процедуру утверждения. На памяти многих так рушились карьеры именно из-за отстаивания своих законных прав.

Как бы то ни было, Земцов взял в руки затертый калькулятор и произвел расчет. Выходило ни много ни мало – пять с половиной миллионов рублей. Александр Владимирович в сердцах плюнул и по знакомству, не поднимая шума, проверил целостность этих денежек. Очень удивился Александр Владимирович, когда узнал, что перечисляемые денежки со счетов мэрии в день перечисления перечислялись далее. Счет мэрии был транзитным. А вот и та организация, что являлась конечным пунктом мытарства судейских денег. Фирма «Статус». Боже мой, а как удивился Александр Владимирович, когда справился о руководителе!..

Президентом финансовой корпорации «Статус» был Юргин Павел Львович. Очень уважаемый человек в городе Тернове. Особенно для тех, кто его не знает. А Александру Владимировичу Земцову Павел Львович был известен с другой стороны. Лева Юрга. Вот погоняло криминального авторитета Терновской области. Очень хороший, если не сказать лучший, друг гражданина Лякина. Ныне – подсудимого Лякина. Его финансовый советник и казначей. Поэтому, когда в просторном кабинете начальника Жилищного комитета мэрии и, по совместительству, тестя Николая Сергеевича Заруцкого появилась с расстегнутыми наручниками команда оперативников из ФСБ, удивился лишь хозяин кабинета.

Антон со стороны наблюдал, как группа рабочих занимается вандализмом на его могиле. Мужики аккуратно отломали от бетона памятник, раскурочили основание могилы и принялись за раскопки. Земцов такое мероприятие пропустить не имел права. Он прибыл с верным Максом минута в минуту. Александр Владимирович не терял надежды на возврат утерянных по собственной глупости денег преступного сообщества.

– Шурик, в урне посмотри, – посоветовал Струге, видя, как оперу не терпится покопаться в его «останках». – Общак там.

Земцов проверил и уехал, не попрощавшись.

Антон оторвал на память свою фотокарточку от могильного камня и вернулся домой.

Дружба Антона и Вадима стала настолько крепкой, что, казалось, нет таких сил в природе, что могли бы ее разорвать. Но Пащенко волновало будущее друга. Уже все было в норме, возвращалась старая жизнь, полная не опасности и подлости, а покоя и благополучия. Но прокурор знал наверняка, что мучит Антона. Отставка, которую он запросил перед своим исчезновением, была сначала спасительным шагом, а теперь била по нервам, как смычок неопытного скрипача – по струнам. Струге не находил себе места в этой жизни. Ровно два месяца прошло с того момента, как произошла та дружеская встреча у костерка. Если бы знать раньше, какое продолжение будет у этой чудной вечеринки... Но советовать что-либо Струге или настаивать на чем-то было не в правилах Вадима. Он знал – Струге во всем разберется сам.

Лукин был готов к этому моменту. Поэтому и сейчас не удивился. Увидев входящего к нему в кабинет Струге, он вместо приветствия вынул из стола маленький корейский магнитофон и нажал кнопку «запись». Заранее приготовленная кассета начала фиксировать каждое слово их разговора. Сделал председатель это демонстративно, открыто. Пусть знает Струге, что Лукин – не пальцем деланный. И все проделки судьи в отставке уже давно получили свою оценку со стороны Лукина. И что он в курсе, почему один за другим падают на колени сильные мира сего.

– Вы можете поставить мне легкую музыку? – улыбнулся, аккуратно присаживаясь на стул, Струге.

– Несмотря на возраст, Антон Павлович, поставить я могу еще очень многое. – Председатель дотянулся до пачки облегченного «Мальборо». – Но дело не в возможностях, а в желаниях. Так вот я хочу, чтобы при нашем разговоре присутствовал свидетель. Повторять подвиг Заруцкого, Вихорева и иже с ними мне не хочется. Стар я уже...

– Ну, это вы зря. Вы еще на многое способны.

Простая фраза, а Игорю Матвеевичу сделалось не по себе.

– С чем пожаловали, Антон Павлович? Верите или нет, но мне очень приятно видеть вас живым.

– Мне вас тоже, – пошутил Струге. – А пришел я к вам вот с чем. Хочу повторить путь. Больше ведь и делать-то ничего не умею. Хотел юристом в фирму податься – душа не лежит. Адвокатом берут, но сердце стынет. Попробую собрать документы и сдать экзамены на судью. Возьмете?

Лукин вздохнул. Так вздохнул, что ему даже самому стало непонятно – что это. Вздох напряжения или – глубочайшего облегчения. Он дотянулся до магнитофона и нажал на «стоп».

Струге сидел и смотрел куда-то в окно. Точно такая же погода была в тот день, когда он возвращался пешком домой, с лесной вечеринки. Не бог весть какое событие, перевернувшее всю его жизнь.

– Я вчера мантию надел, Игорь Матвеевич... – Струге продолжал смотреть в окно и вертеть в руках зажигалку. – Она у меня уже такая старая...

Лукин оторвал взгляд от стола и скользнул глазами по судье.

– Очень старая... Ей уже восемь лет. А новую я так и не успел получить. Все некогда было...

Лукин вдруг вспомнил последний приход Земцова.

«Так всегда говорил Антон Струге...»

– Антон... Павлович, у меня сейчас нет свободных ставок. Ни в одном из судов. Ты уж прости...

Струге встал и направился к выходу:

– Извините...

– Нет ставок федеральных судей, – продолжил Лукин. – Мировым пойдешь?

Антон развернулся. Он, идя сюда, и не надеялся на чудо. Он находился в твердой уверенности в том, что ему откажут под любым предлогом. Лукин из тех, кто подбирает под себя команду. Струге никогда в ней не был раньше и тем более не подходил на эту роль сейчас. Предложение стать мировым судьей означало одно. Лукин вынужден сделать такое предложение. Однако он предложил то, что должно было принести Струге полное фиаско. Мировой судья занимается мелкими уголовными делами, семейными тяжбами, разводами и вынесением административных наказаний пьянчужкам. Приказ о назначении мировым судьей подписывает не Президент, как это происходит в случае с судьями федеральными. Мировой судья – судья местного масштаба. Он утверждается городским советом и далее – по восходящей, не выходя за пределы местного самоуправления. Запустить Струге на утверждение в горсовет – это все равно что толкнуть его в спину в направлении плахи. Среди местных депутатов у Струге врагов столько, что даже трудно определить, кто из них представляет наибольшую опасность. Мгновенно вспомнятся приговоры Струге в отношении всех родных, близких, а также знакомых, родных и близких, которых покарал Закон в лице Антона Павловича. Многие из них на абсолютно законных основаниях в данный момент не по своей воле валят лес или считают убытки. Из числа кого укомплектовался состав городского совета города Тернова, знает даже ребенок. Пятеро из депутатов имеют судимости. Сколько там людей порядочных – сказать трудно. Но очень легко подсчитать барыг, торгующих водкой, и коммерсантов, шьющих сапоги. Еще есть спортсмены. Одним словом, этот винегрет больше напоминает команду КВН, нежели коллектив законодателей. Если бы среди них находился хоть один архитектор или толковый строитель, может, и не был бы Тернов похож на город, готовящийся к осаде. Окопы, траншеи, ямы и потопы...

Подняв насмешливый взгляд на Лукина, Антон вдруг стер со своего лица улыбку. Старый председатель поманил его пальцем и указал рукой на стул подле себя. Струге подошел и сел. Такой стиль общения председателя с судьями был для Антона в диковинку.

Тем временем Лукин набросал что-то на листке-липучке из канцелярского набора, оторвал и протянул Струге. Тот с удивлением развернул листок к себе и прочитал на нем четыре знакомые фамилии. Знакомые настолько, что вскинул на председателя взгляд. Но на его лице не было и намека на какое-нибудь эмоциональное проявление.

– Экзаменационная коллегия состоится через месяц. Думаю, что через два тебя ждет горсовет. Успевай, Антон Павлович...

Струге молча поднялся. Только что, впервые на памяти Антона, Лукин Игорь Матвеевич поступил как настоящий мужчина. Или Антон просто не видел его мужества сквозь толстый комментарий к Уголовно-процессуальному кодексу? «Успевай...» Слишком много сказано одним этим словом. В нем все – правда и вера в него, Струге.

Не прощаясь, Антон встал и направился к двери.

Его вновь остановил голос Лукина:

– Антон Павлович, справку о смерти на паспорт-то поменял уже или еще нет? Смотри, если с ней на экзамены припрешься – проблемы будут...

Все правильно. Мертвого судью еще на должность никогда не назначали. Но сколько их, «мертвых», трудится в судах и по сей день?..

Глава 34

Первой попала в неудобное положение организация, возглавляемая депутатом городского совета Кожевниковым. Цистерна со спиртом, прибывшая из Северной Осетии, благополучно миновавшая пограничные кордоны на юге страны, почему-то была арестована и загнана в тупик на подступах к товарной станции Тернова. Сотрудники областного Управления по борьбе с экономическими преступлениями взяли пробу спирта и опечатали все доступы к содержимому. Кожевников, не дожидаясь результатов экспертизы, прихватил пять тысяч долларов, заказал сауну с девочками и помчался на встречу с начальником УБЭПа.

В итоге девочки, прождав «больших» людей около трех часов, парились и плескались в одиночестве. Такому девичнику способствовал Земцов, организовавший совместно с начальником УБЭПа небольшой оперативный эксперимент. Помимо них, в эксперименте участвовала и небольшая группа репортеров из Терновской телекомпании ТТВ. За ходом ублажения начальника УБЭПа и моментом вручения ему заветных пяти тысяч зеленых американских долларов они наблюдали по монитору, выставленному в соседней комнате. Наблюдали, да заодно и записывали.

После проката чудного видеоролика по телевидению группе депутатов из городского совета не оставалось ничего иного, как поддержать инициативу председателя о снятии с Кожевникова депутатской неприкосновенности. Кожевников недвусмысленно заявил, что он еще вернется. Но он не вернулся. В цистерне, прибывшей с юга, помимо спирта, были обнаружены канцерогенные вещества, опасные для жизни и здоровья людей. Дальнейшая раскрутка местного бутлеггера показала, что появление в городе цистерны не было ошибкой или единичным случаем. Сразу все вспомнили о десятках трупов, перепившихся водкой «Кожевников». Оставалось удивляться – почему только сейчас вспомнили? Может быть, потому что транспортный прокурор Пащенко такую информацию убэпникам выдал? А не верить прокурору – это не верить самому себе. Дальнейшие события лишь подтвердили правоту этого афоризма. Возбужденное уголовное дело давало все основания предполагать, что бывший депутат горсовета Кожевников не только никогда не вернется на прежнее рабочее место. Все события указывали на то, что ближайшие три-четыре года он будет занят в ремонте плотины под Шушенским. Но не в качестве руководителя.

Не успело пройти потрясение от первого удара по местной законодательной власти, как последовал второй. После звонков от губернатора и появившегося слабого интереса к событиям в городе Тернове из Москвы мэр не на шутку встревожился. Что происходит? Горячую воду в жилых кварталах почти не отключают, начались даже разработки плана строительства метрополитена – в перспективе, квартплата повышается так же, как и во всех городах региона. Что происходит с законодателями местного созыва? На этот вопрос ответил депутат Усманцев.

Некоторые депутаты любят «сзади»! – почти вслух сказал он, устроив стриптиз-шоу с многочисленными минетами и извращениями в загородной сауне. «Перепихивание» с молодыми веселыми людьми в душе, раздевалке и прямо за столом вызвало приступы дикой рвоты даже у оператора РУБОПа. Когда ничего не подозревающего Усманцева, добропорядочного главу семьи, попросили приехать в управление, он долго мотал Земцову нервы – «некогда», «сессия», «прием избирателей». Позволить, чтобы над ним измывался активный педераст, будь он хоть трижды народным избранником, Александр Владимирович не мог. Он распорядился доставить его силой. Об ответственности за нарушение депутатской неприкосновенности можно было не беспокоиться. Макс в сопровождении двух собровцев в штатском зашел в кабинет Усманцева, взял его за шиворот и поволок к двери. Пока доехали до здания РУБОПа, депутат успел «уволить» весь штат управления. Однако, просмотрев пленку, стал тише воды и меньше мыши. Белой мыши. Он побелел тогда, когда Земцов пообещал показать эротические приключения Усманцева его жене.

Усманцев быстро понял, что от него требуется. Все труды, потраченные на прорыв в ряды законотворцев, пошли прахом. Зато оставалась смутная, но надежда на то, что ни жена, ни один человек в городе не узнает о пристрастиях владельца трастовой компании. Он твердо пообещал сложить с себя полномочия и сдать депутатский мандат. Свое обещание он впоследствии выполнил. А Земцов, не отрываясь от окна, спросил уходящего Усманцева:

– Скажи, ты там один пидор или есть еще?

Портативная видеокассета с литерным номером «У-163« навеки затесалась в ряд себе подобных в архивную видеотеку РУБОПа.

Законодательная власть города Тернова пошатнулась. Мало кто понимал, что происходит. Первыми стали догадываться об истинных причинах двое последних из списка Лукина. Депутат Пустошин, пятнадцать лет назад судимый за мошенничество, и депутат Крошев, с подобной же биографией. Разница заключалась лишь в том, что судим он был за злостное хулиганство. И у того, и у другого судимости были погашены, что дало им полное право выставить свои кандидатуры на прошедших выборах. Но они были не из числа тех людей, что ошибаются раз в жизни, а ее остаток используют на искупление грехов. С началом демократических преобразований в стране они имели мощный стартовый капитал и обширные связи как во властных структурах, так и в организациях, прямо противоположных по смыслу деятельности и конечной цели существования. Лев Михайлович Крошев проходил по сводкам антимафиозного ведомства как один из его «клиентов». Необъяснимые силы заставляли Льва Михайловича тасоваться среди бандитов города и области. Присутствие его на днях рождения известных воров и вымогателей давало ведомству Земцова все основания предполагать, что не все гладко в королевстве Терновском.

Эти двое, поняв, что под горсоветом закачался пол, не стали ждать, пока он рухнет вниз. Поиск причин – вот что стало первоосновой их деятельности. Даже сидя на заседаниях, они обдумывали пути решения назревшей проблемы. Кого следующего ударит молот? Они не задумывались над ответом на этот вопрос. Он был очевиден. Проработав все варианты, Крошев случайно наткнулся на план работы горсовета. Через две недели его составу необходимо было, среди множества других вопросов, утверждать на должность мировых судей. Лев Михайлович пробежал глазами список и... застопорил свой взгляд на одной из фамилий. Струге Антон Павлович. Ему все стало ясно. Теперь он уже не сомневался, что следующий после Усманцева удар будет нанесен либо по нему, либо – по Пустошину. Проанализировав ситуацию, он согласился с логикой Струге. Зная, кто такой «СУДЬЯ СТРУГЕ», состав горсовета при голосовании расколется на две половины. Чуть более многочисленная – сраные законники – обязательно проголосуют «за». Более того, кто-то из них обязательно произнесет речь в поддержку. И Струге обязательно пройдет, потому что голосов «против» будет меньше.

Крошев еще раз в уме прикинул расклад.

– Да, он обязательно «пройдет»...

Но это только в том случае, если в голосовании не будут принимать участие четверо, помимо него, депутатов. Он, Крошев, был пятым. Двое уже не в счет. Их вырубили так, что им в ближайшие десять лет вообще на глаза лучше никому не показываться. Не то что в депутаты баллотироваться! Оставалось трое. Он с Пустошиным да, вероятно, сам мэр. Струге обидел даже его. Два года назад судье позвонили уважаемые люди и просили положительно решить вопрос. Какой – Крошев уже не помнил. Он помнил лишь разочарование мэра, когда Струге решил вопрос отрицательно. То есть, в данном случае, по закону.

Однако как себя поведет мэр – уже не важно. Главное сейчас самим не попасть в жир ногами. Выход был только один. Опять уходить в глубокий криминал, уже почти позабыв об этом, не хотелось. Первой мыслью Пустошина было:

– Может, его – это...

– Заткнись, депутат, – отрезал Крошев. – Мозгов занять? Ошибки коллег по кабинету тебя ничему не учат. Это тот случай, когда ссать приходится против ветра. Сделаем иначе.

Под вечер в кармане Струге запиликал телефон. Вытаскивая трубку, он вряд ли мог даже предполагать о личности звонившего. Когда понял, кто его беспокоит, был очень удивлен. Трубка голосом депутата городского совета Крошева вещала:

– Антон Павлович, случайно удалось узнать о вашем намерении утверждаться на должность мирового судьи. Решение столь же смелое, сколь и понятное для многих. Могу вас заверить от своего имени лично и от имени других депутатов, в частности – от имени Пустошина Сергея Михайловича, что мы приветствуем ваше решение и выступим в его поддержку.

Антон поблагодарил и отключил связь. Около пяти минут ему потребовалось на то, чтобы принять решение. Улыбнувшись, он, отпив из чашки остывший чай, набрал номер Пащенко.

Ночь перед утверждением была на удивление самой тяжелой из всех за последний год. Антон ворочался на диване, пытаясь отключить воспаленное сознание. Не помогли ни добрая доза новопассита, ни пересчет проплывающих в виртуальном небе барашков. Струге мучила жестокая бессонница. Он чувствовал, что, чем ближе финал всей этой жуткой истории, тем меньше остается сил. Они уходили, как вода в песок, не оставляя на поверхности даже намека на влагу. Антон сильно изменился за эти дни. Ранее дышавший мощью молодой организм начал давать заметные сбои. В еженедельный домашний бюджет как-то незаметно стали вкрадываться счета на приобретение успокаивающих медикаментов и сердечных лекарств. Он стал мнительным, и это вызывало у него постоянное чувство собственной опасности. Струге стал совершать поступки, которые ранее не приходили ему в голову. По два-три раза за ночь он просыпался, чтобы проверить – задвинута ли задвижка на входной двери. В магазинах он озирался, словно пытался выяснить степень угрозы ему со стороны окружающих.

Понимая, что с ним происходит неладное, он сходил к знакомому психиатру. Медкомиссия на предмет его возможности занимать должность судьи прошла успешно. Струге был здоров как бык. Поэтому ни Пустошин, ни Крошев, ни многие другие, жаждущие восстановления могильного холмика с фотографией бывшего федерального судьи, никак не могли понять частоту, с которой Струге обращался в больничные учреждения. В авангард была выслана разведка, которая на высоком профессиональном уровне выполнила свою миссию.

– После медкомиссии судья обратился за помощью к психиатрам, – докладывал один из спецов Крошева. – Он неофициально поставлен на учет как больной. У Струге в больнице главврач за кореша. Но за бабки, как известно, и лягушка в бабу превратится. Ваш судья спятил. У него вялотекущая паранойя. Мания преследования.

– Это что такое? – удивился Крошев. – Шиза, что ли?

– Паранойя, – поправил его спец. – У вашего клиента устойчивый бред. Он справедливо полагает – что и объясняет врачам, – что его хотят убить. В общем, если он станет судьей, то через месяц напряженной работы из параноика вялого он превратится в буйного. Самое страшное для него сейчас – нагрузка. Что физическая, что умственная. Ему фиолетово опасно и то, и другое...

Антон, лежа на кровати, прислушался к тишине. Ему опять показалось, что за дверью раздается едва слышимый металлический скрежет. Кто-то пытается отомкнуть его дверь?! Войти, чтобы убить?! Он вскочил с дивана и, ориентируясь в темноте, словно кошка, заскочил в прихожую.

– Кто здесь?! – закричал он, почти прижавшись губами к замочной скважине. – Уходите прочь, гады!.. Я вызываю милицию.

Два раза патруль уже подъезжал к его дому. Поняв ситуацию, сержанты, хорошо зная судью, лишь качали головами и молча уходили. Качали головами и те, кто издали наблюдал за всеми этими сценами. Крошев просто не мог поверить в то, что такой человек, как судья, мог «пойти гулять босиком по проспектам мироздания». Его люди, бесшумно отбывающие вахту в подъезде Струге, слушали его угрожающие крики в ночи и недоуменно переглядывались.

Но больше всех за своего друга переживал Вадим. Он приезжал в квартиру Антона практически каждый день. Зная об обрушившейся на голову судьи напасти, он выкраивал время среди рабочего дня, чтобы его навестить. Уже не раз он срывался, наблюдая за несуразностью поступков Струге, и переходил на крик. Ушедший год тоже поставил свою печать на психику прокурора. Но до мании преследования ему было далеко. Он прилагал все силы, чтобы спасти Антона. Вот и вчера, за день до утверждения, он приехал и застал друга в крайне подавленном состоянии духа. Антон сидел на диване и опять нес какую-то околесицу об опасности быть убитым.

– Они утопят меня в ванной! – кричал он уходящему из квартиры Вадиму. – Или введут овердозу героина! Как ты не понимаешь?!

Пащенко, уже отворив дверь на лестничную клетку, спокойно сказал:

– Все, Антон. Этому должен наступить конец. Я теряю уже не друга-судью, а просто друга. Мне плевать на твою должность. Я вызываю бригаду из психушки.

Санитары действительно приехали и увезли Струге. Он спускался вниз по лестнице сам, но в их окружении. Крошев, наблюдая события через тонированные стекла «Мерседеса», покачал головой. Точно так же, как качали сержанты из вневедомственной охраны.

– А ведь он на самом деле подвинулся... А я, дурак, звонил ему.

– Может, организуем депутатский запрос в психиатрическую клинику? – оживился Пустошин. – Так дело завтра и до голосования не дойдет. Он же откровенный идиот.

– Это вы откровенный идиот, депутат, – ухмыльнулся Крошев. – Мы обязательно проголосуем за него на завтрашнем заседании. Обязательно!

– Зачем, если можно все сделать одним махом?! Крошев закончил наблюдать, как санитары помогли судье войти в медицинский «уазик-таблетку».

– У Струге в городе непререкаемый авторитет. Он за главного законника. Поторопимся – никто не будет рассуждать о его ненормальности. Все скажут, что Струге опять подставили. Гораздо лучше будет, если он начнет «мочить корки» во время судебных процессов. Сумасшедший судья – вот это подкосит всех! Решено.

Оставленные у подъезда люди через три часа позвонили и подтвердили, что медицинский автомобиль привез Струге домой.

Глава 35

Через две недели после утверждения на заседании горсовета Антон прошел еще несколько стадий становления. Но это были уже формальные моменты. В футболе они называются «проходными» матчами. Это когда команда-лидер досрочно завоевала кубок и оставшиеся матчи проводит для того, чтобы болельщики могли насладиться шоу и порадоваться за своих любимцев. Председатель областного суда сделал все от него зависящее, чтобы остальные этапы проходили как простая формальность.

В тот день, когда Антон Павлович Струге из рук начальника отдела кадров судебного департамента получил новенькое удостоверение мирового судьи, Крошев и его команда приступили к действию. В общем-то, заболевший Струге не представлял для них никакой опасности. Какую опасность может таить в себе скрытый от посторонних глаз сумасшедший, если он подозревает буквально всех? Однако Крошев был не из тех, кто останавливается на полпути и оставляет за своей спиной пусть сумасшедшего, но – врага. Необходим был последний шаг, благодаря которому можно было обратить нежелательную ситуацию в свою сторону. И первое, что он сделал, это совершил плановую депутатскую поездку в психиатрическую клинику, где состоял на учете (по его точным сведениям) ныне действующий мировой судья Антон Павлович Струге. Клиника находилась в его округе, что облегчало задачу и обещало очевидные перспективы. Предвыборный евроремонт кабинета главврача и покупка телевизоров в залы общения для больных сделаны еще год назад. Теперь в свете своих обещаний «сделать клинику лучшей в области» депутат Крошев подъехал со своей свитой к ее крыльцу.

Первый удар был сразу ниже пояса.

– Как это Струге здесь ни разу не бывал?! – изумился он, глядя в ясные голубые глаза главврача.

– Пардон, – спокойно возразил последний, – вы хотите сказать, что действующий судья Струге обязан состоять у нас на учете?..

– Но его же сюда привозили санитары с диагнозом... Это, как ее... мания преследования!

– Побойтесь бога, – мягко возразил врач. – Мы не занимаемся частной практикой. Мы государственное учреждение с задачами, определенными Министерством здравоохранения. И вообще... Насколько мне известно, Струге – один из умнейших людей города. Мне кажется, вы не там ищете его документы. Советую обратиться в судебный департамент...

Если бы должность его начальника сейчас занимал Вихорев, то Крошин, не задумываясь, так бы и сделал! Но в данный момент этот пост занял какой-то законник из Москвы, в результате чего жизнь в плане отношений с судьями стала практически невыносимой. В смысле – невозможно стало вынести те мучения, с которыми приходилось проталкивать в судейский корпус необходимых людей. Этот хренов умник рушил все планы, завоевывая все большее уважение в облсуде!

– А как же ваш автомобиль «УАЗ» с госномером «пятьсот пятьдесят один»?! – не унимался Крошев, пытаясь в голубизне ясных глаз главврача рассмотреть хоть тень сомнения.

– Странно, – заявил тот, листая книгу. – Но у нас на балансе такого автомобиля не значится. Это ошибка, Константин Эдуардович.

Константин Эдуардович изобразил на своем лице такое выражение, что оно стало зеркальным отображением лиц пациентов, бродящих вдоль стен клиники.

– Немедленно проверь этот сраный номер!!! – проорал Крошев в ухо своему помощнику. – Сейчас, бля!..

Когда выяснилось, что государственный номер автомобиля «УАЗ» «Т 551 ТП» принадлежит транспортной прокуратуре города Тернова, народный депутат горсовета Константин Эдуардович Крошев понял одно. Его «натянули», как приватизацию на ваучер.

Теперь, когда Струге занял один из кабинетов все того же Центрального районного суда, строить перед ним песчаные заборы было бы по меньшей мере неразумно. Стало совершенно очевидно, что их маленькая хитрость, синонимом которой является слово «глупость», была разгадана с самого начала. Оставалось затаиться и ждать. А еще – надеяться. Надеяться на то, что порядком всем надоевший Струге будет следовать русской пословице «кто старое помянет, тому глаз вон». Надежда слабая, но при отсутствии других вариантов благополучного исхода она была единственной. Человеческая глупость и неосторожность, как и ум, не имеет границ...

Шло лето, жаркое и беспощадное. Такого лета давно не видели в Тернове. Своими обжигающими ветрами оно словно компенсировало то спокойствие, что воцарилось в душе Антона. Бесконечные судебные процессы мирового судьи со сражениями, происходящими в них, вопреки всей предполагаемой логике не изводили Струге, а с каждым днем вселяли уверенность. Он вернулся к тому, от чего волею судьбы и злого рока был оторван год назад. Разводы, мелкие хищения, восстановления на работе и жалобы на действия судебных приставов-исполнителей – вот тот мир, в котором сейчас правил бывший федеральный судья. Многие в городе, чья удаленность от криминальных проблем была делом естественным, не могли взять в толк – что заставило судью, грозу преступного мира, перейти на разборы семейных склок. А те, у кого такие перемены произошли на глазах, не удивлялись. Но и те и другие знали одно. Судья Струге вернулся. И все отныне будет по-прежнему. Независимо от чьего-то желания или, наоборот, нежелания.

Антон готов был поклясться, что никакое из событий, вторгающихся в его жизнь, уже не застанет его врасплох. Но каждый раз убеждался, что течение жизни предугадать невозможно. Никто не в силах предсказать свой путь и с точностью до мгновения найти свое последнее убежище...

Он еще два раза был у дверей квартиры Саши. В первый его встретил все тот же брат. А во второй – незнакомые люди. Они и пояснили, что Александра Евсеева продала им квартиру и уехала куда-то в Приморье. Это было последнее, на чем можно было бы закончить эту историю. Можно было, если бы не случилось еще одно...

Он сидел за столом, и неаккуратно подмятая черная мантия говорила о его усталости. Шел последний, нудный процесс, один из тех, что принято называть скандальным. Труднее всего разводиться сорокалетним парам. Об этом во весь голос ему кричали обе стороны. ОН и ОНА сидели в противоположных концах зала и пытались совершить невозможное – воздействовать на судью криком. Антон где-то читал, что некоторые виды зверей, стараясь привлечь к себе внимание окружающих и тем завоевать свое расположение, начинают дико кричать. Чем громче и оглушительней крик, тем больше тебе веры и уважения. Сейчас, сидя с каменным лицом и крутя в руках «Паркер», Антон почему-то припомнил название книги. «Поведенческие стимулы млекопитающих». Автора, конечно, он вспомнить не мог. Но чувствовал, как он был прав. ОНА сотрясала фальцетом воздух:

– Он ежедневно пьянствует и пропивает все деньги!!!

ОН отвечал:

– А ты своей сестрице тайком овощи с огорода таскала все лето!!!

ОНА:

– Он баб тайком в дом водит!!!

А ОН:

– А с кого я в позапрошлом году мужика снимал?!

После каждого крика они простирали взгляд к судье в поисках поддержки. Но Струге сидел, как мраморное изваяние. Лишь крутящееся в его руках золотое перо говорило о том, что он жив. Никаких эмоций. Он здесь не для того, чтобы судить, он здесь, чтобы – рассудить и принять решение. А любой кивок или движение бровей может расцениваться как очевидная предвзятость еще до вынесения решения. Антон был слишком профессионален для того, чтобы совершать ошибки, свойственные молодости.

В тот момент, когда перепалка достигла своего апогея, в дальнем конце огромного кабинета Струге медленно приоткрылась дверь. Она даже не скрипнула, поэтому обратить на нее внимание мог только судья. Антон среагировал на движение в углу кабинета, переведя туда свой взгляд с места «сражения». Дверь открылась, но в нее никто не входил. Антон продолжал смотреть, семья продолжала распадаться...

Наконец раздались легкие шаги, и в кабинет вошла молодая женщина. Она была прекрасна в свете миллионов алмазных снежинок, просыпавшихся на нее с неба. Она вошла и прижала обе руки к лицу...

Крик в кабинете мгновенно стих, когда и ОН, и ОНА увидели, как судья, не сводя глаз с дальнего угла комнаты, поднялся из-за стола. Он неуклюже отодвинул рукой стул, вышел из-за стола и медленно, словно в забытьи, пошел по коридору меж рядов стульев. Он шел к двери.

А там, не отрывая от лица рук, стояла и плакала молодая красивая женщина. Бесшумные рыдания слегка потрясали ее тело. Она была счастлива.

Антон подошел к ней и отнял от лица руки. Он сжал их в своих ладонях, даже не думая о том, что делает женщине больно. Но она и не чувствовала боли.

– Я ждала тебя, сколько могла... Я приходила, но мне говорили, что тебя нет...

Он уткнулся лицом в ее мокрые от слез ладони.

– «Нет» – это не значит – «умер»... – прошептал он.

Пастор едва не задохнулся, когда судья огласил приговор. После вердикта присяжных – «ВИНОВЕН» он был уверен в сроке, к которому его приговорит судья Буффон. «Четыре года», – должен был сказать этот «договорной» судья. Так уверял его адвокат. Но этот толстомордый, сытый ублюдок огласил:

– Я могу понять и простить ваш поступок, мистер Овчаров. Но в этом случае меня никогда не поймет и не простит господь. Данной мне властью штата Огайо я приговариваю вас к двенадцати годам заключения в федеральной тюрьме штата в Колумбусе.

Помутненный рассудок Пастора едва не заставил его обессиленно опуститься на лакированный паркет зала суда. «ЧТО?!» – кричали в нем остатки сознания...

После бегства из Чехии, где его почти достало местное отделение Интерпола, Пастор пересек океан и осел в одном из отелей близ Кливленда. Вид озера Эри недолго успокаивал мысли авторитета. Желание находиться в зоне повышенного риска и, даже имея все, продолжать действовать привело к неудачной попытке вымогательства у эмигрантов из России. Неумение адаптироваться в новой среде привело к тому, что он в очередной раз нарушил закон. Это и называется – поспешное мнение о досрочной акклиматизации. В России всего десять процентов жертв вымогательства обращаются в правоохранительные органы. В Америке же десять процентов составляют те, кто в полицию не заявляет. Пастор, решив перенести тяжесть своего авторитета через океан, не рассчитал своих сил. Закон суров, но он – Закон. Пастора «брали» в его небольшой загородной вилле около двух десятков агентов ФБР. Похищение людей – один из самых тяжких грехов, упомянутых в уголовном законодательстве Соединенных Штатов.

Адвокат, понимающий, с кем имеет дело, твердил:

– Мистер Овчаров, пользуйтесь на допросах Пятой поправкой Конституции Соединенных Штатов. Отказывайтесь свидетельствовать и отвечать на вопросы в зале суда, если не уверены, что ответы принесут вам пользу. Вы не гражданин США, но вы на их территории. Закон превыше всего.

Пастор очень быстро понял, что Пятая поправка Конституции США – это то же самое, что пятьдесят первая статья Конституции Российской Федерации. «Я имею право молчать, а вы, если имеете желание, можете доказывать мне мою вину». Еще адвокат говорил, что «мистеру Овчарову очень повезло». Судья Буффон, рассматривающий его дело, очень любит золотые часы, дорогие автомобили и коллекционирует маленькие домики на побережье озер Эри и Мичиган. Пятьдесят тысяч долларов сумеют убедить судью Буффона в небольшой опасности деяний господина Овчарова. Четыре года превратятся в три при достойном поведении. А при наличии на счетах господина Овчарова таких сумм можно не волноваться за будущее. Вряд ли он будет экстрадирован в Россию как разыскиваемый Интерполом преступник. Дело в том, что господин Овчаров совершил преступление на территории США, и судим он будет по американским законам. По законам штата Огайо.

Овчаров смирился. А когда услышал приговор, пришел в ярость.

– Ты, мудила штатовский!.. – орал он в лицо сидящего перед ним адвоката. – Ты трахнул меня! Ты поимел меня, как сявку! Ты что обещал, гнида, мать твою?!

Адвокат, который на суде перенес не меньшее потрясение, успокоил Пастора и разъяснил ситуацию:

– Мистер Овчаров, у вас есть в России враги?

Пастор уставился на адвоката, как на недоделанного.

– У меня? В России? Ты че, волк помойный, издеваешься?! У меня пол-России – враги!.. Что происходит, адвокатишка?!

Адвокат помялся, словно думая – оглашать или нет недавно полученную информацию?

– Понимаете, судья Буффон... Я вам говорил, что он склонен к красивой жизни... Он вернул ваши пятьдесят тысяч. На тот же счет.

– Он что, внезапно стал неподкупным?! – не понял, продолжая бесноваться, Пастор.

– Понимаете ли, мистер Овчаров... Он получил из России чек на сумму в сто тысяч долларов. Чек ему передал какой-то журналист. Американец по национальности. Но это все, что я знаю. Я поэтому и спросил вас о врагах на Родине.

Пастор остекленевшими от изумления глазами смотрел на адвоката.

– Ты хочешь сказать... Ты хочешь мне сказать, что кто-то заплатил судье, чтобы тот вынес законный приговор?.. — Его шепот перешел в оглушительный крик. – НЕ ЗА ТО, ЧТОБЫ СУДЬЯ ПРЕСТУПИЛ ЗАКОН, А ЗА ТО, ЧТОБЫ ОН ЕГО ИСПОЛНИЛ?! Да кто на такое способен, придурок?! Ты что, спятил, стряпчий?!

Адвокат судорожно сглотнул слюну. У него у самого ситуация не укладывалась в голове.

– Заплати Буффону миллион!!! – взревел вор. – Дай два миллиона!.. Если у вас, бля, как на аукционе!!

– Поздно, мистер Овчаров. Вряд ли кто мог предугадать, что в последний перед судом день так получится... Мы уже не в силах что-либо исправить.

Но длительность срока наказания не будет иметь для Пастора совершенно никакой разницы. В мире, где он правил, ошибки не прощаются. Через пять недель он погибнет при весьма странных обстоятельствах, получив удар заточкой в ходе завязавшейся драки между заключенными. Но это произойдет только через пять недель. А сейчас, когда в огромном двухъярусном помещении федеральной тюрьмы Колумбуса был выключен свет и понемногу стихли сдержанные разговоры заключенных...

...когда темнота впиталась в бетонные стены камер...

...когда дежурная смена тюрьмы развернула на столах пакеты с пончиками и сандвичами...

...когда среди круговорота версий Пастор нашел правильный ответ...

Вот тогда и раздался этот крик, разрываемый тишину, словно простыню:

– СТРУГЕ, СУКА, БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ!!!

Эпилог

Антон оторвался от компьютера и посмотрел на Сашу. Она лежала на диване лицом к нему и читала книгу. Ее стройные ноги, на всю длину которых не хватало короткого шелкового халатика, заставили Антона понять: к «домашней судейской» работе – отписанию вынесенных за день решений – он уже не вернется. Он встал, подошел к Саше и опустился перед диваном на колени. А она подарила ему ту улыбку, что последние несколько месяцев буквально сводила его с ума. Когда он работал, Саша ему не мешала. Готовила, убирала, мурлыча под нос первые попавшие в голову шлягеры, и ей казалось, что она самый счастливый на свете человек. Глупо скрывать свое счастье в любви, когда оно приходит.

– Что читаешь? – спросил Струге, не сводя с нее глаз.

– Цветаеву. – Она вновь открыла отложенную в сторону книгу. – Тут есть и о тебе.

– На самом деле?.. – удивился он. – Вот уж не думал, что в своем наследии она упомянет и меня.

– Она упомянула всех. Хочешь послушать о себе?

Антон, улыбнувшись, добродушно кивнул...

Хочу у зеркала, где муть

И сон туманящий,

Я выпытать – куда Вам путь

И где пристанище...

Content

Вячеслав Денисов
Месть по закону

Пролог

Часть первая Жестокие таланты

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая Фобия

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Часть третья Улыбки авгуров

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Эпилог