Вячеслав Денисов

Наживка для крокодила

Герои и персонажи в романе вымышлены.

Совпадения с реальными лицами и событиями случайны.

Пролог

Рейс Аэрофлота сообщением Владивосток—Москва задерживался с вылетом на один час. Собственно, сорок минут уже прошло, поэтому я с нетерпением ждала дальнейших сообщений диспетчера.

Еще одна ночь в этом городе – и длительная депрессия мне обеспечена. Я, как и все цивилизованные люди планеты Земля, пользуюсь таким достижением человеческой мысли, как телевизионный приемник. И проблемы Дальнего Востока принимаю близко к сердцу. Отключили свет в школе, замкнули рубильник на предприятии, лишили электричества квартал в спальном районе… Кто не слышит эти новости каждый день? Как и все москвичи, я сочувствовала жителям Владивостока и других городов Приморья, которым объявили войну энергетики. Но сочувствовала, как москвичка. Как житель города, где электричество в последний раз отключалось, наверное, зимой сорок первого года.

Мой босс, Миша Бердман, владелец «желтенькой» газетенки «Стресс-инфо», неделю назад, отправляя меня в командировку, приказал подготовить скандальный материал об энергетических бесчинствах Центра. Это был тот случай, когда не нужно специально искать факты. Нужно просто прийти в первый попавшийся дом, расспросить о графиках отключения света, тонкостях использования печи-»буржуйки» в условиях благоустроенной квартиры и заодно узнать мнение хозяев о новом губернаторе.

К слову сказать, к своей работе я отношусь достаточно ответственно, не так, как это делают многие другие журналисты. Миша Бердман с недавних пор требует приносить ему в «клювике» тонкую, с мягкой политической поволокой, информацию. Его, кстати, уже два раза закрывали и один раз били. Били, естественно, неизвестные, впоследствии, конечно, не пойманные. Я работаю у Миши журналистом всего три месяца, поэтому нет смысла терять хорошо оплачиваемую работу из-за собственной лени и бестолковости. Бердман уже поговаривал о том, что газета расширяется и вскоре, возможно, появится ставка второго заместителя главного редактора. Всякий раз, когда об этом заходила речь, он не отрывал взгляда от высокого разреза на моем платье и беспрестанно глотал слюну. «Все в ваших руках, Татьяна Марковна, все в ваших руках»…

Все мужики одинаковы. Стоит слегка взбить перед ними прическу, как они тут же готовы повалить тебя на стол. Мне еще далеко до тридцати, одеваюсь я неплохо, короткая стрижка огненного цвета очень необычно сочетается с голубыми глазами. Я имею однокомнатную квартиру неподалеку от МГУ и «Пежо»-кабриолет в подземном гараже. За три месяца пребывания в Москве и редакции мне пришлось перетерпеть постные признания в любви от нескольких женатых корректоров, домогательства художника, и вот теперь меня рассмотрел сам Бердман. Мне смешно, потому что я знаю, кто такие настоящие мужики. На своем коротком веку я их немало перевидала, суровых, гордых, с рассеченными бровями и перебитыми носами. Мне даже не стыдно признаться в том, что у меня не было секса уже четыре месяца. Я жду настоящего мужчину. Прошли те времена, когда я пыталась отыскать своего парня, так сказать, опытным путем, по глупости часто оказываясь в чужой постели. Как правило, утром у избранника не проявлялось никаких чувств, кроме абстинентного синдрома.

Мне становится смешно, когда я вижу, как Бердман скользит взглядом по глубокой впадине на моей груди. И я знаю, что он бы многое отдал для того, чтобы я пустила его внутрь себя. Но он не понимает, что расплачивается за мои прошлые годы. Годы, которые позволили мне понять самую главную правду женщины – нет ничего важнее независимости. Право собственного выбора должно значить для женщины больше старинного права быть избранной…

Эти дни во Владивостоке стали для меня настоящим кошмаром. Косметикой приходилось пользоваться, стоя у окна и держа в одной руке зеркало из ванной. Никогда не пробовали, дорогие женщины? Это напоминает художницу, стоящую с палитрой у мольберта. Единственное утешение – рестораны. Там можно вечером посидеть при свечах и поесть нормальной горячей пищи.

Материала накопилось столько, что вместо запланированной недели я уложилась в три дня. Собрав диктофонные пленки, блокноты с записями и фотографии, я помчалась в аэропорт. Нужно поскорее бежать из этой «Страны Невосходящего Солнца». Честное слово, будто на конце света побывала и его же увидела!

Билет взяла без проблем. Очередь была, но я нацепила на кофточку бэйджик с надписью «Пресс-центр» и устроила скандал у самой кассы. Жизнь научила меня быть актрисой. Могу неожиданно для всех заплакать, а могу устроить бузу. 37-й ряд, место у окна, слева. Аэробус «А-310». Господи, когда я увижу родное Домодедово?..

Если вылет состоится без очередной задержки, то в Белокаменной я окажусь уже в половине пятого. А пока я рассматриваю тех, кто полетит со мной. И вот уже добрых четверть часа не могу оторвать взгляд от парня, сидящего через два ряда от меня. Он сидит лицом ко мне и смотрит вверх. Там, под потолком аэровокзала, закреплен телевизор. Характерный шум и мужской монолог в приемнике дает возможность безошибочно угадать содержание передачи – идет футбольный матч. Господи, как я уважаю мужчин, которые любят спорт хотя бы на таком уровне! Однако если меня не обманывает зрение, этот парень занимается спортом не только у экрана. Широкие плечи, спокойный взгляд. Он знает цену себе и своим возможностям. А я знаю цену его вещам. Черный кожаный пиджак – около трехсот долларов, туфли – около ста. Короткая прическа, как у футболиста сборной Англии. Я видела того футболиста по телевизору. Бэкхем, кажется. Не нужно думать, что я футболом увлекаюсь. Я увлекаюсь красивыми мужиками. В разумных пределах, разумеется.

Когда диктор объявила монотонным голосом: «Вылет рейса семьсот двадцать шесть Владивосток—Москва…», парень встал и закинул на плечо небольшую спортивную сумку. Когда же услышал окончание фразы: «…задерживается до четырнадцати часов тридцати минут», спокойно сел на место. Меня поймет любая женщина, когда я расскажу, как он сел на свое место!..

На его лице не дрогнул ни один мускул, даже тень недовольства не мелькнула! Он аккуратно поставил сумку на пол, медленно опустился в кресло, закинул ногу на ногу и поднял голову к экрану. Я смаковала каждое его движение. Он летит со мной. Внутри меня разливалось тепло – очень знакомое мне чувство…

Обручального кольца у парня нет. Сколько ему лет? Прикину на глаз… Чуть за тридцать. Может, тридцать три. Но не больше. Может, это ОН и есть…

Наши глаза встретились, и мне показалось, что он прочитал мои мысли. Настолько пронзителен был его взгляд, настолько открыт и спокоен, что я смутилась. Я! Смутилась! Парень лишь мягко улыбнулся, и некоторое время не отводил глаз. Но через мгновение уже вновь смотрел футбол. Он выдал свои чувства лишь раз, когда был забит гол. И, как я поняла, в ворота его команды. Он слегка поморщился одним глазом и усмехнулся.

Какое у него место? Мне бы очень хотелось, чтобы мы летели рядом. Мне нужно было его присутствие. Может, с ним заговорить? Попросить донести сумку до трапа? А что потом? Я сяду на свое «тридцать седьмое-А», а он – на какое-нибудь «пятое-А». И все. В Москве ему будет уже не до меня. Мужики встречаются глазами с незнакомыми женщинами лишь вдалеке от дома и обязанностей. Ни за что не поверю, чтобы у него не было девушки. Такие мужики в одиночку долго не ходят…

Аэробус «А-310» – идеальный тип воздушного судна для влюбленных пар, летящих целый день. При том условии, что их места будут самыми первыми или последними. Именно в этом самолете первый ряд состоит из двух кресел, второй – из четырех, и последний – снова из двух. Горе мне, если сейчас сбоку окажется какая-нибудь дама или дед! Я села и отвернулась к окну. Серая взлетная полоса и множество самолетов… В них кто-то полетит. Будут ли они испытывать такие же чувства, что сейчас испытываю я?..

– Разрешите? – раздалось надо мной.

Еще не осознав своего счастья, я вскинула брови. Передо мной стоял… он. Этого просто не может быть. Потому что не может быть никогда!!!

Я смотрела на его улыбку и не могла выдавить ни слова.

– Вы позволите присесть рядом с вами? Если нет, мне придется весь день стоять. Потому что мое место – «тридцать семь-Б».

Наконец-то меня прорвало. Я улыбнулась:

– А я вам не помешаю?

Вот и обменялись комплиментами. Его появление совершенно выбило меня из колеи. Я ждала всего, но только не такого совпадения. То, что я раньше вырывала у судьбы силой, она сама отдала без борьбы.

Я решила понаблюдать за ним. Но как? Любой сидящий в транспорте, пусть транспортом будет даже самолет, в обществе незнакомых людей предпочитает смотреть в окно. Это настолько естественно, что не подлежит обсуждению. Но если я стану выполнять это правило, то в моем поле зрения окажутся лишь облака.

– Простите, ради бога… – я посмотрела на него умоляющим взглядом. – Вы не могли бы со мной поменяться местами?

Парень удивленно пожал плечами и согласился. Для понимания причин моего поступка не нужно быть семи пядей во лбу. Однако я все-таки посчитала необходимым объяснить, что очень плохо переношу высоту и, даже не глядя в окно, мне становится дурно от одной только мысли о том, как самолет отрывается от земли.

На самом деле мне всегда нравилось наблюдать, как огромные дома в считанные мгновения превращаются в спичечные коробки, а потом уменьшаются до размеров спичечных головок. Парню нравилось то же, и он с интересом смотрел вниз. Этот детский взгляд на мужественном лице с едва заметными шрамами… Боже мой, есть ли на свете более прекрасная картина?!

Первым не выдержал он. Хотя выражение «не выдержал» тут явно неуместно. Скорее он стремился разделить собственное наслаждение от полета со мной:

– Поскольку мы не в метро, а в самолете, в котором будем находиться уйму времени, может, имеет смысл познакомиться?

Я знаю, что у меня очаровательная улыбка. Поняла это и сейчас, заметив его интересный, скользящий взгляд по моему лицу. Вполне возможно, что после этой улыбки ему уже не захочется смотреть в окно…

– Таня, – я протянула ладонь.

Он взял ее и держал, пожалуй, на секунду дольше, чем дозволяется при первом знакомстве. Но мне хотелось, чтобы это продолжалось целую вечность. И когда он убрал руку, я ощутила себя ребенком, у которого отобрали только что подаренную куклу.

Его зовут Андрей. Благородное имя. Именно для такого мужчины. Русское, без излишней вычурности, подчеркивающее скромность и культуру его родителей. Я знала много Андреев, но всем им это имя не подходило ни по каким параметрам. Когда же он назвал себя, мне даже показалось, что я давно с ним знакома. Я до сих пор не могу поверить, что это не сон…

– Для меня все сегодня удивительно, – сказал он. – Во-первых, я впервые в жизни лечу на самолете, а, во-вторых, мне посчастливилось коротать время с самой красивой женщиной на планете.

У меня снова закружилась голова, чего не наблюдалось в течение многих лет. От неожиданности я чуть не сделала то, что запрещено женщине в данной ситуации – едва не ответила комплиментом на комплимент. К моему великому счастью, самолет слегка дернулся, и это меня спасло.

Еще когда авиалайнер выбирался на взлетно-посадочную полосу и готовился к взлету, мы обменялись несколькими дежурными фразами. Он, оказывается, родился и жил в Кабардинске, а я призналась, что москвичка. Андрей с уважением покачал головой, и я впервые за три месяца ощутила гордость за город, в котором сейчас живу.

– К родственникам летали, Таня? – поинтересовался он после того, как самолет выровнялся в вышине над пушистыми облаками.

– Андрей, может, перейдем на «ты»? – попросила я.

На мгновение задумавшись, он произнес:

– Таня, когда люди договариваются перейти на «ты», то это выглядит неестественно, и после этого они уже никогда не станут ближе. Это все равно, что заключить брачный контракт непосредственно перед первой брачной ночью. Вот увидите, все произойдет само собой, и мы просто не заметим, как станем говорить друг другу «ты». Но это будет, как вам сказать… Это будет по-настоящему.

Он мягко посмотрел на меня, и я поняла, что потеряла голову. Одной фразой он разбил все мои прежние представления о настоящем мужчине. Теперь я точно знаю, как он выглядит. Это Андрей.

Все произошло так, как он и говорил. Через полчаса мы незаметно перешли на «ты» и смеялись то над старичком, который по неловкости вместо вентилятора несколько раз подряд вызывал стюардессу, то над предусмотрительностью одной леди, которая припасла сразу несколько пакетов для «несчастных» случаев. Андрей был настолько интересен, что я молила только об одном – чтобы время полета тянулось бесконечно. Как я, прожив более четверти века, не могла встретить его раньше? Пять лет назад, год назад, месяц? Если бы он был рядом, моя жизнь была бы совершенно другой. Лучше.

– Андрей, а где ты работаешь? – Мне на самом деле было очень интересно, в какой области может трудиться мой мужчина. Он не похож на барыгу, преследующего лишь одну цель – получить наибольшую прибыль. Но похож на спортсмена. Слишком много шрамов на лице. Однако он слишком умен и рассудителен для спортсмена.

Андрей посмотрел в окно, вздохнул полной грудью и рассмеялся:

– Правильнее сказать, работал! Меня попросили уйти…

Мои глаза помимо моей воли приняли удивленный вид. Кто посмел обидеть моего мужчину?! Я почувствовала приступ ненависти к этим «попрошайкам». Бескова, ты сходишь с ума…

– Еще три месяца назад я возглавлял группу по раскрытию тяжких преступлений в одном из районных отделений милиции Кабардинска…

Мне почему-то показалось, что ему совсем не хочется говорить на эту тему. Я не настаивала, хотя отдала бы многое для того, чтобы узнать любые подробности из его жизни.

– Таня, это очень длинная история.

Наши лица были в считанных сантиметрах друг от друга. Его мягкое дыхание касалось моей щеки… Я опять почувствовала приближающееся сумасшествие. От него исходили какие-то гипнотические волны, противостоять которым не было возможности.

– Пусть… – едва слышно прошептала я. – Пусть это будет самая бесконечная история, рассказанная журналистке. Я запишу ее.

Совершенно неожиданно я сказала то, чему вскоре обрадовалась. Да, я напишу эту историю. Я напишу об Андрее так, как никто и никогда не писал. Но что это за история? И сделает ли она его ближе ко мне? Уверена, правда, что не разочаруюсь в Андрее. Как-то я прочла в Библии, что «нет доброго дерева, которое приносило бы худой плод». Там еще было что-то написано, но я запомнила главное.

– Напишешь мою историю? – удивился Андрей. – Не думаю, что она заслуживает того, чтобы с ней ознакомился весь свет. Я в ней оказался беспомощным. Я проиграл, и это будет преследовать меня всю жизнь.

– А мы перепишем конец, – улыбнулась я, поняв, что смогу убедить своего мужчину. – Мы все сделаем так, как должно было случиться.

– Но тогда это будет несправедливо к победителю, – возразил он. – Он заслуживает большего уважения, нежели я.

Господи, эта детская непосредственность, замешанная на отваге и силе воли!

– Хорошо, – согласилась я. – Мы оставим все как есть. Я напишу тебя для… себя. Хорошо, Андрей?

Его взгляд передвигался по моему лицу, как луч света. Я выдала себя раньше, чем требовалось. Боже мой, какой неприступной я была всего двадцать минут назад и как зримо сломалась за мгновение! От него веяло той мужской, сильной нежностью, что способна превратить камень в стакан горячего шоколада… А ведь я знаю его всего двадцать жалких минут. Какой же ты, Андрей, будешь дальше? Кто же ты на самом деле?..

– Хорошо, – почти прошептал он. – Для тебя. Но мне придется говорить весь полет. Когда мы сядем в Москве, ты будешь знать обо мне все, а я о тебе – ничего.

– Самолеты приземляются, Андрей, не для того, чтобы люди расставались навсегда…

Мне на мгновение показалось, что в нем борются какие-то чувства-антагонисты. Словно бес и ангел, сцепившись в смертельной схватке, разбрасывают вокруг себя сломанные перья и клочки шерсти. Я видела его взгляд. О чем он сейчас думает? Может, он женат?! От такого предположения я едва не вскрикнула! Боже мой, неужели все начинается сначала?!

– Сколько у тебя детей, Андрей? – стараясь справиться с дрожью в голосе, спросила я. На самом деле мне хотелось закричать, как припадочной: «Андрюша, милый! У тебя есть жена?!»

– Детей?.. – он отвлекся от своих мыслей. – Ты хотела спросить – женат ли я? Нет.

Я точно свихнусь от этой спокойной непосредственности…

А он опять улыбнулся и развел перед собой руками:

– Так мы начнем или нет?

Чувствуя, что смерч пронесся мимо, я вынула из сумки диктофон, пару запасных батареек и несколько чистых кассет. Когда он стал рассказывать, я не отрывала взгляда от его лица. Теперь мне это дозволено. Я имею на это право. Потому что передо мной был мой мужчина. И я никому его уже не отдам. Как мало времени мне потребовалось, чтобы стать слабой и беззащитной. Как долго я шла к этому.

Он начал настолько издалека, что сначала я просто сбилась с толку. Но уже через пять минут вращения катушки в диктофоне поняла, что этот роман – для меня. Как он и обещал. А начал он так…

– Как известно, в квартиру наркомана можно пройти двумя способами…

Глава 1

Как известно, в квартиру наркомана можно пройти двумя способами. Первый – постучать «условным стуком». Он меняется с такой же периодичностью, с какой меняются пароли в ГУВД, то есть ежедневно. «Условного стука» на сегодня я, естественно, не знал, поэтому избрал второй способ.

Отойдя к стене напротив квартиры, я оттолкнулся от бетона спиной и изо всех сил врезал ногой по замку. Дверь резко отлетела в сторону, едва не прибив насмерть Михаила Гуцалова, наркомана со стажем, который в это время пытался определить сквозь глазок причины возникновения шорохов на площадке.

Стараясь не вдыхать едкий запах ангидрида, насквозь пропитавшего всю квартиру, я прохромал внутрь и склонился над безжизненным на вид телом Гуцалова:

– Не больно?

Миша, у которого дури в голове было и так достаточно, задал самый глупый вопрос, на который только был способен:

– Ты кто?

– Клайд без Бонни. Кто еще в квартире?

Гуцалов смотрел на меня, но никак не мог вспомнить, что я однажды уже отправлял его на скамью подсудимых за распространение наркотиков и содержание притона. По тому, как блаженно закатились его глаза, я понял, что у парня пошел «приход». Спрашивать его сейчас о чем-либо совершенно бессмысленно.

Уловив краем уха стоны, доносящиеся из соседней комнаты, я остановился у закрытой двери и прислушался. Это были не крики о помощи. Одновременно кричали мужчина и женщина. Голос мужчины я узнал сразу. Он принадлежал некоему Постникову, по кличке Незнайка. Погоняло свое Постников получил за умение на все вопросы сотрудников правоохранительных органов отвечать: «Не знаю». Правда, Постниковым занимались обычно опера из отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, поэтому его заветное – «Честное слово, не знаю» – имело ничтожное значение. Тем ребятам по барабану, знает он чего или нет. Если есть доза, «ходи сюда». Рома, как и Гуцалов, один раз уже «сходил».

А вот голос женщины…

Женщина так может кричать только в двух случаях: когда отбивается от бешеной собаки или когда занимается сексом с таким мучачо, как Незнайка.

Пройдя в комнату с «макаровым» в руке, я увидел худое, исколотое замысловатыми татуировками тело Незнайки, которое взметалось над полными телесами какой-то особы. Помня, что в старину, во время нереста, даже в церквях в колокола не били, я зашел на кухню, сел на стул и закурил последнюю сигарету…

Баталия в комнате продолжалась вот уже сорок минут. Столько же времени в коридоре «висел» Гуцалов.

Я включил чайник и разыскал в шкафу, среди закопченной, пахнущей уксусом посуды, чистую кружку. Сполоснув ее под краном, уселся обратно. Ничего, я все вытерплю. Торопиться мне некуда, а информация, которая мне сейчас нужна как воздух, находится где-то здесь, в этой квартире. Может, она покоится даже в шкафу, ожидая моего появления. Мне все равно. Без нее я не уйду из этого вертепа. На моей территории «валят» людей, что неправильно, противозаконно и, так сказать, попирает нормы общечеловеческой морали. А поскольку убийство произошло в двух шагах от этой клоаки, глупо даже предполагать, что ни Гуцалов, ни Постников ничего о нем не знают.

В тот момент, когда я допивал вторую кружку чая, в комнате послышались душераздирающие вопли, возвещающие о том, что всему в этом мире есть начало и всему есть конец…

Взяв со стола пистолет, я втолкнул его в кобуру и направился в комнату. Зрелище не для слабонервных: два стайера на финише.

Я поднял с пола резиновую мухобойку, шлепнул ею Незнайку по голой заднице и мило улыбнулся. Не ожидавший подобного «наезда», Рома обернулся и дико закричал. Ничего не понимающая особа спешно натянула на себя скомканное одеяло.

– Как жисть босяцкая? – Это был вопрос к Незнайке.

Постников отдышался и честно ответил:

– Только кончил – тебя, Горский, увидел… Это самая страшная картина, которую можно увидеть! Вроде с Файкой был, а вот нате – ты тут…

– Ты, Незнайка, – я уселся в ободранное кресло, – когда-нибудь допьешься, и тут к тебе в самом деле кто-нибудь сзади и пристроится…

– Не пристроится, – уверенно ответил Постников. – Я, бля, в колонии не чертом был, ты знаешь.

– Слышь, Ром, это че за фраер здеся появился?

Это были последние слова особы, которую я в буквальном смысле выпихнул за дверь в чем мать родила. Мешала, а времени на объяснения у меня не было.

– А вот теперь поговорим, инвалид.

– Делов не знаю, командир, – стандартно «отмазался», как ему показалось, Незнайка.

– А я тебя еще ни о чем и не спрашивал. Надевай портки и майку, а то мне на твои наколки смотреть больно. Ну что это за анахронизм, Рома? «За все легавым отомщу», «легавым – хер, ворам – свободу»? Скрой эти портачки маечкой, пока я не обиделся. Какой ты, к ляду, вор? Ты – заподлянец-неудачник, мой клиент…

Рома угрюмо натянул трусы с изображением стодолларовых купюр и сел на диван, изображая на лице непонимание. Однако, внимательно следя за его бегающим взглядом, я догадался, что тема беседы для него ясна. Он лихорадочно готовил себе алиби. Но я уже давно не желторотый юнец, которого может обмануть такой змей, как Постников. Когда у тебя за плечами восемь лет оперативной работы, можно безошибочно выбрать манеру разговора, исходя только из особенностей фигуранта. Список вопросов, ориентированный на возможные ответы Постникова, у меня в голове был готов уже на десять ходов вперед.

– Итак, Незнайка, предлагаю на выбор два варианта. Вариант первый. Ты повторяешь свою дебильную фразу «я ничего не знаю», после чего мы отправляемся в отдел. Там, по моей просьбе, естественно, участковый составляет на тебя административный протокол по поводу нахождения в общественном месте в нетрезвом виде. После чего я везу тебя в районный суд, где тебя, мелкого хулигана, определяют суток на десять-пятнадцать. Разговор продолжится уже в камере. Без Файки.

– Андрей Васильевич!.. – возмутился Рома. – Я же дома нахожусь! Какое такое общественное место?!

– А я тебя сейчас на улицу выволоку, – пообещал я. – В трусах, чтобы – наверняка.

– Это нечестно… – начал было ныть Незнайка, и вдруг победно воскликнул: – Так я же не пил уже три дня! И хрен какая экспертиза тебе поможет! А судье скажу, что, мол, Горский фальсификацией занимается и суд обманывает, чтобы свои подлые оперативные мероприятия проводить! Я скажу!..

– Не пил, говоришь? – я усмехнулся. – Ладно. А кто мусор из ведра вывалил на газон перед домом? Это ведь тоже мелкое хулиганство! Думаешь, свидетелей не найду?

– Ты сдурел, командир?! У меня же мусоропровод в доме!

Я кисло улыбнулся, закинул ногу на ногу и на выдохе произнес:

– Незнайка, ты дураком родился, дураком живешь и им же помрешь. Правило номер один из жизни бывшего зэка забыл? Напомню. Никогда не бодай опера, когда он пытается забодать тебя. Мне тебя, думаешь, закрыть не за что?

Рома раскопал в пепельнице, которая стояла на стуле, окаменевший окурок «Примы», раскурил его и уже спокойно спросил:

– А второй вариант разговора?

Другое дело…

– Рома, – я подался из кресла вперед, – ты меня очень обяжешь, если направишь на путь истинный. Сегодня утром недалеко от твоего дома мужика нашли. Он не дышал, и было такое впечатление, словно ему из пистолета сначала два раза в спину выстрелили, а потом зачем-то еще один раз, уже в затылок. Ты не знаешь, зачем?

Рома выпучил глаза.

– Какого мужика?..

– Не готов к ответу.

– А я почему должен быть готов?!

«Мимо, что ли? – подумал я. – Может, и так. Рома пригласил вчера девку, всю ночь куролесили, водку пили… Вон они, бутылки, стоят… Но водку не пьет Гуцалов. Что он, тосты за столом со шприцем в руке произносил? Нет, родные мои, если не все, то хотя бы что-то вы должны знать!»…

– Незнайка, а кто у нас недавно освободился, а я об этом еще не знаю?

Рома стал задумчиво разглаживать взъерошенные волосы. На пятом по счету движении задумчиво пробурчал:

– Есть один фраерок, ты его знаешь. Нефедов. Но он «баклан» по жизни, на «мокруху» не пойдет, не его стихия…

«Не пойдет», – мысленно согласился я. Кажется, Незнайка опять решил испытать на мне свой излюбленный метод – сливать ментам информацию, которой те давно владеют. Создается иллюзия сотрудничества. Постороннему человеку может показаться, что парень идет на контакт и всячески способствует расследованию, чем должен вызвать доброе к себе расположение. Но я-то не посторонний, меня этим не прошибешь. Я Постникова, как медузу, насквозь вижу. Уже решив напомнить об этом, я увидел, как Рома изобразил на своем лице осмысленное выражение.

– А ты Мишку спроси! – Он ткнул пальцем в сторону отдыхающего Гуцалова. – Он позавчера ездил в колонию кого-то встречать! Кстати, ты этого парня должен знать. Твои опера его закрывали два года назад за кражу из этого… как его? Ну, гадюк он каких-то наворовал, что ли? Не помнишь?

Ну как же не помнить… Такой случай у оперативника бывает раз в жизни. Раскрыть кражу восьми гадюк, двух кобр и одной эфы выпадает на долю сыщика не каждый день. Зато потом, когда этих гадов найдешь и вернешь медикам, можно всю оставшуюся жизнь лечить родных и знакомых змеиным ядом в поликлинике при серпентарии. Бесплатно. Главное – молчать о неправильном содержании рептилий в этом учреждении. До поры до времени все было ничего, пока из мест лишения свободы не вышел Веня Чернорожин. За его чрезмерное пристрастие к наркотикам он получил омерзительную кличку Обморок.

Благодаря их воздействию, Веня постоянно находился в «подвешенном» состоянии. В любой день недели, в любой час дня или ночи можно было зайти к нему домой и обнаружить хозяина, так сказать, в иной реальности. Вениамин был наркоманом, хотя, как и всякий наркоман, всячески это отрицал. К чести Обморока, и к бесславию ОБМОНовцев, нужно осветить тот факт, что борцы с незаконным оборотом наркотиков его ни разу не взяли. Искусство сбрасывать «отраву» или глотать ее в момент шухера Веня освоил настолько капитально, что поссорился с законом только один раз. Будучи до изумления обкуренным из-за того, что его отвергла, как он считал, любимая, Веня решился на отчаянный шаг и пошел на дело. План действий в обкуренных мозгах созрел быстро. Рядом с домом находился серпентарий, где разводились и содержались для различных медицинских целей ядовитые пресмыкающиеся. Предмет кражи – змея. Цель предприятия – подбросить в постель любимой (с хахалем) гадюку. Смысл – месть за отвергнутую любовь. То есть, вопреки общеизвестному слогану, Веня решил поступить наоборот: разрушить дом, подкинуть змею и никого, в итоге, не родить.

Судьба-злодейка распорядилась иначе. В тот момент, когда он, вытащив палкой из террариума восемь гадюк и кобру, уже наворачивал на эту самую палку «капюшон» второй, на пульте вневедомственной охраны района давно визжал зуммер. Когда в сумку Вени попала еще и эфа, в серпентарий вломились двое сержантов в бронежилетах. Несмотря на «обкуренность», Веня проявил смекалку – метнул сумку с гадами в милиционеров. Тем не менее Чернорожин был задержан, немного побит сержантами в качестве компенсации за испуг, а впоследствии – арестован и «приземлен» судом в колонию общего режима.

Помнил я Веню, помнил… Но и он вряд ли был способен на профессиональное убийство. Ладно, с Незнайкой все понятно. Пока, во всяком случае…

– Ого! Мусора… – услышал я за спиной пораженный ужасом шепот.

Это вернулся на Землю, после перелета «Кабардинск—Кассиопея—Кабардинск», Гуцалов. Разговаривать сейчас с ним – это унижать самого себя.

– Значит так, отцы родные, – деловито заметил я, – завтра в десять ноль-ноль ко мне в кабинет. Отметитесь и продемонстрируете трезвый вид. Постников – старший, отвечаешь за прибытие. Не появитесь, вспомним первый вариант разговора. Понял, старший?

– Понял, – ответил присмиревший Постников.

Перешагнув через лежащего на полу с закрытыми глазами («спрятался»…) Гуцалова, я вышел из квартиры.

Глава 2

Вот с этого, собственно, и началась эта длинная история.

Можно было, конечно, выдерживая логику повествования и подчиняясь опыту стилиста, начать с того, как я, прибыв на работу, принял участие в утреннем селекторном совещании, записывая в ежедневник происшествия, имевшие место быть в течение прошедших суток, как я помечал приметы похищенного имущества, скрывшихся преступников, даты событий и комментарии дежурных служб. Потом следовало написать, что особое внимание я уделил преступлению на своей «закрепленной» территории – удачливый бизнесмен по фамилии Тен, кореец по происхождению, был убит сегодня в пять часов утра у своего собственного «Мерседеса» тремя выстрелами в упор. Затем мне следовало изложить следующее – я хорошо знаю этого Тена, мы не раз с ним сталкивались, поэтому, исходя из понимания его бизнеса и проблем, я начал отрабатывать версии.

Но тогда все было бы враньем.

Я понятия не имел, кто такой Тен. Более того, сначала подумал, что Тен – это «погоняло», произведенное от какой-нибудь фамилии типа Теньков или Тенцов. Более того, я опоздал на совещание, поэтому об убийстве узнал только от начальника уголовного розыска, своего бывшего стажера – Максима Обрезанова.

Я не оговорился. Мой начальник – мой бывший стажер. А я вот уже шесть лет просто старший опер на линии «тяжких». Есть такое мини-подразделение уголовного розыска в районном отделе внутренних дел, которое занимается раскрытием тяжких преступлений – убийств, изнасилований и прочего, что вызывает наибольший гнев у законопослушной части населения. Я старший в этом отделе, а в моем подчинении есть штат, состоящий ни много ни мало из одного подчиненного – Алексея Гольцова.

Так уж получилось. Мои друзья-одногодки выбились в начальники. Все, с кем я начинал, уже давно устали от обязанностей начальников «уголовок» районов, а кое-кто – даже от обязанностей начальников служб криминальной милиции районных отделов внутренних дел. А вот мне не повезло. Не умею я управлять коллективом. Даже за Гольцова начальник РОВД регулярно отчитывает. Но почему-то, когда происходит нечто чрезвычайное, первым ночью всегда поднимают меня.

Сегодня ночью найти меня не могли. Если бы я знал, что около собственного «Мерседеса» пристрелят какого-то корейца, то обязательно оставил бы адресок. Но я в последние недели разводился с женой, а вчерашний день был особенно напряженным. Поэтому, честно говоря, мне было не до Тена с его простреленной головой. В результате разборок, в ходе которых я объяснял своей бывшей жене, что зря она так кричит – я не претендую ни на комнату в общежитии, ни на стенку, которую нам подарила моя теща, ни даже на телевизор, я оделся и пошел к своему школьному другу Витьке Кулешову. Понятно, что была водка, понятно, что не спалось ночью, понятно, что утром я проспал.

Так что не будет никакого пролога в моем повествовании. Я опер, им родился, им и умру. Посему, узнав об убийстве, я сразу направился по адресу, где зарегистрирован гражданин Российской Федерации Вениамин Чернорожин. Может быть, за свой индивидуализм я когда-нибудь поплачусь, но время идет, а час расплаты не настает. Я вот смотрю на Макса Обрезанова и вижу в нем самого себя. Все-таки я сумел этого человека воспитать. В отличие от некоторых наших сослуживцев, Максим за четыре года еще ни разу не поднял руку на задержанного. Он понимает, когда нужно смотреть в глаза, а когда в стену, когда «давить» разговором, а когда дать выговориться. Разница лишь в том, что ему начальство доверяет больше, чем мне. Я – «испорченный». Я знаю о многих, кто сейчас возглавляет УВД города, не меньше, чем они сами знают о себе. Я всех помню по времени совместной работы и все их промахи, поэтому я подобен чемодану без ручки. И выкинуть жалко – черт возьми, нужно же кому-то «копать на земле», и тащить обременительно. Дорогие мои, я не думаю о вашем троне! Дайте мне в своей личной жизни разобраться!..

Однако сытый голодного не разумеет. Я из тех, кто не напивается на празднике Дня милиции, не сдает сто рублей на подарок к свадьбе сына начальника РУВД, и которого не «кинешь» на компенсации за неполученное вещевое довольствие. На мне ничего не заработаешь. Я самим фактом своего существования напоминаю о необходимости выполнять служебные обязанности. А вы знаете, как не хочется некоторым товарищам выполнять свои служебные обязанности?

Не стоит мне дальше углубляться. Единственное, что у меня никак не могут отобрать в РУВД, так это штатное звание лучшего оперативного работника. Иначе, когда находили бы безжизненное тело на территории Центрального РУВД, первым будили бы не меня.

Вот поэтому, когда меня не смогли ночью «поднять», Обрезанов был зол, хотя всячески это скрывал. Еще бы, труп уже увезли в морг, а начальник подразделения, который должен заниматься этим убийством вплоть до его раскрытия, на месте преступления так и не побывал. Побывать я там, конечно, собирался, в надежде, что, может, и выводы кое-какие сумею сделать, но во всей этой истории меня настораживал один факт. С утра уже раструбили, что убийство заказное. Однако опера ГУВД и моего райотдела прочесали местность чуть ли не граблями, часа три, как лунатики, бродили вокруг несчастного Тена, но никак не смогли разыскать оружие. Судя по характеру ранений и обнаруженным гильзам, орудием убийства являлся «ТТ», давно уже снятый с производства, но до сих пор активно применяемый в криминальной среде. Однако ни «ТТ», ни что иное сыщикам не явилось.

Вот это и вызывало у меня наибольшее беспокойство. Если пистолет не сброшен киллером, как это происходит в большинстве случаев, получается, что «работал», во-первых, не профессионал, а во-вторых, отморозок. Поскольку только отморозок, желая сохранить двести баксов, унесет с собой оружие, на благоразумие такого субъекта рассчитывать не приходится. Сто к одному, что через пару дней он снова использует этот «ТТ».

Вывод – Тену разбил затылок либо тот, кому терять нечего, либо тот, у кого с головой не все в порядке. Вот такая ужасная дилемма. Без надежды на спокойствие в ближайшем будущем. Поэтому, перед самым выходом из райотдела, я дал задание Леше Гольцову. Ему предстояло сделать запросы в ближайшие исправительно-трудовые колонии по всем беглым. Работа довольно «пыльная», поскольку мы находились в угрюмом окружении шести зон, три из которых – строгого режима. А вот сам я приступил к разматыванию веревки с другой стороны. Мой фронт работ вообще представлялся неисчерпаемым, как запасы нефти на Каспии… Ну, сами представьте: я начал отрабатывать тех, у кого с головой не все в порядке. Это – в России-то…

Направляясь к Чернорожину, я решил все-таки изменить маршрут. До Обморока идти далеко, а место убийства находилось рядом. Я обошел дом Гуцалова, протиснулся между гаражей с непонятными надписями: «Убрать до 28.11.87 г.», выполненными одним почерком и одной краской, и вышел на стоянку машин. «Мерседеса», понятно, уже не наблюдалось, но место его парковки определить было легко. Всю «поляну» посреди огромного двора вытоптали так, словно тут недавно прогнали колхозное стадо, и там, где снег был утрамбован до льда, розовело огромное пятно. Здесь закончил свою короткую тридцатилетнюю жизнь кореец по происхождению и бизнесмен по призванию Ли Чен Тен. Гольцов час назад сказал мне, что «его все звали Алик»! Имелся в виду авторынок «КИА-моторз», где председательствовал Тен. Обычная попытка мнимого обрусения. Если кого-то на родине зовут Махмуд, то в России он обязательно будет именоваться Мишей. Я знал одного африканца, студента нашего института сельского хозяйства и по совместительству – торговца героином, который никак не мог обрусеть с именем Джамба. Глядя на его муки, я посоветовал ему окреститься Джопой. С этим именем он и поехал валить баобабы куда-то в Колымский край.

Приблизившись к пятну на снегу, чем вызвал подозрение у «наблюдателей» в окнах домов, я собрался закурить, сунул руку в карман, но вспомнил, что моя пачка опустела еще на кухне Гуцалова. Осмотревшись, я увидел то, что искал – коммерческий киоск, куда и направился мерным шагом, внимательно глядя по сторонам. Впрочем, это было бесполезным занятием. Все, что не успели вытоптать мои собратья по оружию, старательно уничтожили жители. Очевидно, в поисках «ТТ». Они провели здесь не мало времени. Посетили это место и соседские собаки, так как рядом с розовым пятном, темнели небольшие кучки… Если и среди них я найду какое-то рациональное зерно!.. Пожалуй, только в этих самых кучках…

Ладно, свой долг я выполнил. Побывал на месте происшествия. А поскольку настоящий милиционер никогда не покинет его, не опросив пару-тройку граждан, я решил поговорить с продавщицей киоска.

Упоминать о том, что она меня знает, – лишняя работа, так как здесь меня знают все. Поэтому, увидев капитана Горского, Ирочка открыла не крошечное оконце, а служебную дверь. Вход, так сказать, для VIP-персон.

– Андрей Васильевич, у вас же выходной? – Ее честные серые глаза с зеленоватым отливом до сих пор помогали Ирочке отшибать все подозрения оперов из ОЭП на то, что она занимается скупкой краденых вещей и торгует водочным суррогатом.

– С чего это ты взяла? – удивился я.

– Тут с утра такой шухер был! А вас, как ни странно, не было. Гольцов сказал, что у вас выходной.

«Молодец Алексей, – мысленно похвалил я подчиненного, – этот даже тут прикроет». Но вслух сказал:

– Был выходной, да вышел. Ирина, дай пачку «Бонда».

Приняв протянутую купюру, продавщица ловко вынула из нового блока пачку и отдала ее мне.

– А в чем шухер-то заключался? – Я по-хозяйски опустился на стул и достал из кармана зажигалку.

– А вы будто не знаете?! – Ей такое и в голову не могло прийти.

После моего витиеватого объяснения Ирочка все-таки мне поверила и начала рассказ. Врочем, выяснилось, что она об убийстве Тена знает столько же, сколько и я. Она ничего не видела и не слышала, правда, заявила, что «китаец приезжает сюда уже не первый раз».

– Ты милиционерам это сказала?

– А меня об этом никто и не спрашивал. Они, как и вы, спросили только о том, что я видела в пять утра. А я ни фига видеть не могла, потому что это… спала. Андрей Васильевич, вы только хозяину об этом не говорите…

Вот кого после этого называть придурками? Своих коллег, которые не смогли элементарно «раскрутить» на показания девочку-продавщицу, или ее саму? А я-то, глупый, собрался искать тех, у кого с головой не все в порядке…

– А к кому он приезжал, Ира?

– К девчонке какой-то. Я ее постоянно здесь вижу. Пару раз с ним приезжала, да в киоске постоянно «Салем» покупала.

Получив от нее полное описание «девчонки» – женщины всегда очень точно подмечают в себе подобных все достоинства и надостатки, – я направился во второй подъезд соседнего дома. Меня интересовала двадцатипятилетняя молодая особа, блондинка среднего роста, одевающаяся в полушубок из чернобурки и норковую шапку с «ушами». Отличительной особенностью ее были чересчур большие серые глаза. И еще золотая коронка во рту. По тому, как недовольно кривились губы Ирочки в момент рассказа, я понял, что искомая особа очень привлекательна, так как сама Ирочка по меркам среднестатистического мужика была «так себе».

– Господи! Ну, что опять?! – услышал я за закрытой дверью квартиры, в которую позвонил наугад. При наружности «девчонки» ее тут все должны хорошо знать. – Всю ночь спать не давали, решили еще утром нерв накалить?

Щелкнул замок, и передо мной появилась дама лет сорока. Если бы она мне сейчас врезала в лоб, кома мне была бы обеспечена, поскольку ее вес был средним для борцов сумо. Я не удержался от взгляда на пудовые кулаки. Она это истолковала по-своему:

– Чего шары округлил? Думал, стопарь тебе вынесу?

По запаху, царящему в квартире, я могу моментально определить, к какому социальному слою относятся ее обитатели. Сейчас я сразу констатировал тот факт, что жильцы, употребляющие на завтрак, в половине десятого, пельмени, имеющие на внутренней стороне двери более богатую обшивку, нежели на наружной, и при этом спокойно открывающие первому встречному, – «свои люди». Не обремененные высшим образованием и привыкшие в момент опасности вызывать не милицию, а мужа из соседней комнаты. Если их успокоить, то такие граждане становятся лучшими друзьями. Общая тема – вот ключевой вопрос в данной ситуации. Пока я поднимал глаза наверх, к лицу собеседницы, я нужную тему уже нашел.

– Здравствуйте, приятного аппетита. Извините, что оторвал от еды. Просто обратиться больше не к кому.

– А чего надо?

По интонации, с которой были произнесены слова, я понял, что разговор должен получиться.

– Понимаете, мне вас рекомендовали как порядочных и ответственных людей. Мне бабульки о вас рассказали…

Если сейчас спросят, каких бабулек я имею в виду, все пропало…

– …я их не знаю, но ваш дом мне выгоден в коммерческих целях. В общем, что долго рассказывать, тут недалеко рынок, я там консервами из Норвегии торгую. Мне нужна каморка в подвале для товара. Платить могу чем хотите: что товаром, что деньгами. Сто долларов в месяц устроят?

Через пять минут я сидел на кухне и ел пельмени. Гнал какую-то чушь и заодно зондировал вопросы безопасности помещений для товара. Еще через десять минут узнал, что безобразия в доме происходят крайне редко, поэтому на доме и висит табличка: «Дом высокой культуры». Вчера, правда, произошло недоразумение. Убили нерусского, который постоянно приезжал на «Мерседесе» к Ольке. Олька проживает этажом выше, и шалава еще та. Работает в агентстве недвижимости «Гарант-Риэлт», менеджером.

– Риэлтером, – поправил жену муж.

Нерусский, как оказалось, стал приезжать к ней месяц назад. Тогда они, очевидно, и познакомились. Не шумели, танцев не устраивали, водку, судя по всему, не пили.

– А… – отмахнулся я. – Квартиру сняли, да куражились.

Ничего подобного. Оля переехала сюда год назад. Сразу после того как сосед-алкаш продал ей квартиру.

«Вот, через «Гарант-Риэлт» он квартиру Оленьке и продал», – обрадовался я. Обрадовался, потому что теперь отпала необходимость подниматься этажом выше. Если Оленька квартиру купила, значит, о ней есть все данные.

Допив кофе, я пообещал вернуться через два дня с товаром.

– Он на станции. Нужно «растаможить».

Вот теперь можно и Обморока навестить. Оля Олей, но версий, кроме нее, предостаточно.

Напоследок я получил еще один подарок.

– Если, когда вы приедете, нас случайно не окажется дома, вы позвоните в квартиру двадцать шесть. Там бабушка Элеонора живет. Мы ей записку для вас оставим. Не в дверь же втыкать? Воров только приманивать… Мы бдительные, нас не обманешь. Потому и за каморку в подвале ручаемся.

Квартира «двадцать шесть» – соседняя с квартирой «двадцать семь». То есть с той, в которой проживает Олька. Вот чему я искренне рад.

А насчет воров – это вы правильно говорите, граждане. Предосторожности никому еще не мешали. Особенно с людьми, которых видишь в первый раз. Я бы, после сегодняшнего, не то что коробки с норвежской семгой вам в подвал не поставил, а лопату не доверил…

Глава 3

Всякое преступление оставляет финансовый след. В этом я уверен, как в истинности Первого Закона Ньютона. А еще я считаю, что французы были правы, утверждая: «Ищите женщину». В этот день я в очередной раз получил подтверждение этой нехитрой истине. Но как связана пока не установленная Ольга с убийством Тена? Хороший вопрос. Над его разрешением я бился, стоя у входа в подъезд Чернорожина. Какой-то негодяй поставил на подъезд металлические двери, затруднив вход всем, кто не имеет ключа. И везло же мне в этот день на наркоманские квартиры! Но вход в подъезд – это не дверь Гуцалова, ее ломать не станешь по вполне понятным соображениям. Вот поэтому я стоял как дурак и мерз. Поздняя осень в Кабардинске выдалась на редкость жестокой…

Еще и время было такое, что все, кто должен был уйти на работу, уже ушли, а работавшие в ночную смену – уже вернулись. Ненавижу эти «тихие» часы – с десяти до одиннадцати в замкнутые подъезды не попадешь. Трудно сказать, сколько бы я отсвечивал у подъезда, если бы не подъехал, скрежеща на морозе истертыми до беспредела тормозными колодками, «УАЗ». Но синие полосы на бортах и треснувший проблесковый маячок на крыше автомобиля только усилили мое раздражение. По выспавшимся знакомым физиономиям, разглядывающим меня через стекло, я узнал коллег-омоновцев, оперов из отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков.

Для многих непонятно, почему у милиционера может вызвать раздражение вид своих коллег, поэтому я объясню. Коллеги приехали отнять у меня кусок хлеба с намазанным на него маслом. Я не знаю в этом подъезде никого, кроме Вениамина Чернорожина, кто мог бы заинтересовать этих борцов с наркомафией. Вот поэтому я был уверен, как во Втором законе Ньютона, что если эта братва приехала сюда на подобной «неприметной» машине, то в засаду садиться они не намерены. Они сейчас начнут долбить в окна первого этажа с требованием отомкнуть замок на двери подъезда. Они приехали открыто забрать Веню. У них есть конкретная бумажная информация по какому-то факту, а у меня только «стук» Постникова, на который можно наплевать и забыть. Но не только поэтому никто мне не дал бы поговорить с Обмороком. Просто если у подъезда оказался опер Горский, а ночью неподалеку произошло убийство, то у коллег появился шанс раскрыть преступление вместо меня, попутно решив и свои проблемы. Опера могут увезти Чернорожина у меня из-под носа, сделав так, чтобы даже при такой подлости мы остались бы лучшими друзьями. Это только в фильмах менты работают по принципу: «Какая может быть дележка, ведь одно дело делаем!» На самом деле мы, работающие в разных подразделениях, стремимся друг у друга утащить кусок пожирнее. В МВД есть планы, отчеты и постоянные подведения итогов, грозящие лишить многих клиентов премий или «затормозить» очередные звания и должности. А при нашей зарплате и сто рублей за новое звание – деньги. Поэтому сейчас со мной и разговаривать никто не станет, несмотря на то, что я – капитан, а приехали два старших лейтенанта. Оставалась надежда на то, как это ни странно звучит, что Чернорожина нет дома. И было еще одно, что могло обеспечить успех именно мне. Если оба моих «брата» направились бы вверх по лестнице на второй этаж, не оставив никого внизу, то, значит, ловлей Чернорожина они занимались впервые и не знали особенностей задержания этого типа.

Подождав, пока оба скрылись за дверью, замок которой по их требованию открыл какой-то дед в валенках с первого этажа, я удовлетворенно хмыкнул и стал обходить дом.

Все дело в том, что, проживая на втором этаже, Веня укрепил на своей лоджии металлическую решетку. Ее прутья были с палец толщиной, и частоте ячеек мог бы позавидовать даже Владимирский централ. Издали она смотрелась как мышеловка для того, кто находится внутри, поэтому весь милицейский коллектив смело поднимался к Вене. Куда ему деться? Но Веня исчезал из квартиры, как фантом, и даже доблестные парни из службы наружного наблюдения молча разводили руками – Чернорожин минуту назад находился в квартире, а теперь его там нет…

Все было просто, как на уроке рисования. Самый нижний прут решетки возвышался над краем балкона на двадцать сантиметров. С улицы на это никто не мог обратить внимание. Действовал человеческий фактор – есть решетка, сработанная на совесть. Но именно тех двадцати сантиметров хватало Вене, чтобы исчезнуть из поля зрения сотрудников правоохранительных органов. Сознаюсь честно… Чего греха таить! Меня Вениамин так один раз уже «сделал». Правда, в отличие от других, о фокусе с решеткой я догадался уже через минуту после сеанса «телепортации».

Поэтому, когда в щели под решеткой появилась сначала рука, украшенная фиолетовым пауком, а потом коротко стриженная голова, я догадался, что в дверь моего знакомого стучат сильные кулаки с требованием открыть замок и предстать перед лицом правосудия. Видимо, в лицах двух старлеев из ОБМОНа Вениамин Чернорожин правосудие не признавал, так как спрыгнул в неглубокий сугроб под своим балконом и быстро похромал в сторону детского садика. Я вывернул из-за угла и с той же скоростью двинулся за ним. Главное для меня было – поддерживать тишину и постараться подальше отойти от этого места. Иначе кусок хлеба с маслом достанется не мне. Так что, извините. Не я, что называется, начал первым…

Я шел за ним походкой олимпийца и в который раз думал о том, откуда произошла редкая фамилия моего старого знакомого. Всегда, когда я об этом размышлял, мне в голову приходил только один ответ – потомков Обморока привезли из Африки в Европу в трюме корабля лет триста назад. Если так, то род Вени старше моего… А вот и небольшой тупичок в узком проходе между огромными гаражами. Я окликнул Веню весьма доброжелательно, но его ответная реакция была для меня неожиданна. Он развернулся, как змея, которой наступили на хвост, и дико заорал:

– Стой, сука, где стоишь, иначе порежу на хер!.. Мне терять нечего!!!

Это к вопросу о первом пункте дилеммы. Наихудший вариант. Я знал, что у него с головой не все в порядке, а теперь, как выяснилось, ему еще и терять нечего. Он стоял в двух шагах от меня с заточкой в руке, на острие которой играл огонек…

– Веня, брось дурить, – попросил я, сжимая кончиками пальцев замерзшие мочки ушей. – Ты с «пером» в руке – это уже накрутил себе два года. А с пером напротив меня – еще плюс три. Отдай мне игрушку и аккуратно опустись на снег.

– Я пять лет назад уже опустился раз на снег перед тобой!!! Уйди, гад, по-хорошему прошу!.. – Заточка стала выписывать перед моей грудью замысловатые кельтские узоры.

Пистолет я достать уже не успевал. К тому же я лучше дал бы себя проколоть, чем отступил бы хотя бы на шаг назад. Поняв это, Веня решился на «мокрое» дело. Видно, ему на самом деле было нечего терять.

Сделав ложный выпад вправо, Чернорожин перебросил заточку в левую руку. Парень был плохо знаком с техникой ближнего боя. А его правило «номер один» гласит: «Всегда смотри в глаза противника». Веня же смотрел на мою печень под кожаной курткой. Поэтому, когда его лезвие стремительно полетело мне в бок, я сделал шаг вперед и резко ударил Чернорожина замерзшим кулаком в челюсть. Теряя равновесие и сознание, наркоман нелепо попятился назад и рухнул на спину, сильно ударившись головой о металлический гараж.

Подойдя к несостоявшемуся убийце, я выдернул из его руки заточку. Он продолжал сжимать ее, как убитый при атаке прапорщик – знамя полка. Заточка хорошая. Зоновской работы: никелированное четырехгранное лезвие, наборная ручка, упор для пальцев. Ее Вениамин из квартиры захватить не забыл, а вот куртку – не успел.

– Вставай, маленький негодяй, – приказал я. – Теперь в СИЗО можешь смело всем рассказывать, что пытался заколоть Горского. Я подтвержу. После этого тебе, может быть, разрешат спать не у параши, а на шконке.

Через минуту Чернорожин, скованный наручниками, шагал в райотдел, прокладывая мне летними расшнурованными кроссовками путь по снежной целине. Он очень забавно смотрелся в свитере, трико и норковой шапке с отставленными в сторону ушами. «Dura lex, sed lex» – говорили древние римляне. Закон суров, но это закон. Нельзя на мента бросаться с железом. Обморок этого так и не понял. Как и то, что пять лет назад задерживал его не я…

К обеду, когда из канцелярии, весело щебеча, выпорхнули домой Аня Топильская, секретарша начальника, и ожидающие ее два инспектора по «малолеткам», Гольцов закончил свой титанический труд. Он вошел в кабинет с таким видом, словно только что проснулся: взъерошенные волосы, мутные глаза. И лишь бисеринки пота на лбу говорили о том, что Алексей работал, как вол. Именно за это качество я и попросил Обрезанова перевести его с «линии угонов» ко мне, на «линию тяжких».

– Андрей, – начал он, раскладывая на столе какие-то бумаги, испещренные записями, смысл которых был понятен ему одному, – в бегах двое. Один с «общака», из двадцатой колонии, а второй – со «строгача», с «семерки».

«Семерка» – ИТУ № 7 – расположена в пяти километрах от Кабардинска. Режим строгий, нравы суровые, контингент серьезный.

– Возьми два листа, Леша, и отдельно на каждого составь всю имеющуюся информацию. После этого иди домой и спокойно обедай.

Гольцов подозрительно посмотрел на то, как я наливаю из чайника в кружку холодный чай.

– А потом, на обратном пути, куда зайти?

Я просто обожал за это своего подчиненного.

– А на обратном пути зайдешь сначала в киоск на «пятачке», где Тена убили, и допросишь по отдельному поручению от следователя… Алексей, а кому дело Тена «отписали»?

– Вязьмину.

Этот точно «делов» наделает… Таких «делов», что потом с ходу и не определишь, кто насильник, а кто жертва.

– А остальные прокурорские «следаки», что? Заболели все?

Леша устало пожал плечами.

Ладно. Вязьмин так Вязьмин. Но в этом случае допрос Ирины из киоска отменялся. Иначе, по «наводке» Вязьмина, опера, не знающие, с кем связались, натворят дел и сами же останутся виноваты.

– Тогда идешь в дом одиннадцать по улице Стофато, делаешь аккуратную установочку квартиры номер двадцать семь и если в данный момент там находится дама по имени Ольга, забираешь ее в охапку и ведешь сюда. Кстати, «пробей» эту квартиру по компьютеру. Пусть Аня Топильская распечатку сделает.

– Андрей, все на обеде…

Я махнул рукой: «Сам сделаю, а ты составь мне информацию по беглым жуликам и отправляйся обедать, а после обеда иди в адрес и тащи девчонку в райотдел».

Проследив мое движение рукой до последней буквы «фразы», он понятливо мотнул головой и сел писать отчет. Я его просто боготворил за это. Он у меня молодец. Другому бы пришлось не махать, а писать большими печатными буквами на листе бумаги, как третьекласснику: «Вынеси мусор, почисти картошку, пропылесось во всех комнатах»… А Леха – толковый опер. Он все сделает так, как я махнул.

Он вышел, а мне пришлось остаться в отделе. Во-первых, кусок сала и полбулки хлеба у меня покоились в сейфе, а во-вторых, меня в камере ожидал уже отошедший от дозы наркоман по кличке Обморок. В это время, по моим расчетам, у негодяя должны были начаться первые приступы «ломки». Самое время для беседы. «Периодику» нашего разговора я знал наизусть. Первые двадцать минут он будет вытирать со лба пот и молчать, еще через полчаса по хрусту костяшек на его пальцах я догадаюсь, что собеседника начинает терзать «депресняк». Затем последуют крики, уверяющие меня в том, что он ничего по «мокрухе» сообщить не может, станет «сдавать» всех направо и налево, а вот через час… Через час он, подвывая и корчась на стуле, будет молить меня вколоть ему дозу. Я возьму с него клятву «пацана» о необходимости рассказать правду, и в обмен на это достану из сейфа шприц и вгоню его содержимое в вену Чернорожина. Через пять минут спокойного разговора он снова придет в неистовство. Вот эти пять минут из всего двухчасового разговора мне и нужны. Эти пять минут – момент истины. А остальное – потерянное время. Все закончится вызовом «Скорой помощи». Но вызывать ее нужно будет тогда, когда Веня начнет молча хрустеть суставами. Чтобы к окончанию нашего разговора карета стояла уже у входа в райотдел. Иначе можно опоздать.

Жестоко. Но пусть меня извинят за эту жестокость те, кто ни разу не сгребал веником в совок мозги убитой пятнадцатилетней девчушки или не доставал руками из помойного уличного бака трупик новорожденного, которого задавила собственная мама. Желаете путаных интриг, перемежаемых утонченными поисками сыщика-интеллигента? Читайте о Пуаро. А я был всего лишь опер в районном отделе внутренних дел, сидящий в кабинете, со стен которого обсыпается штукатурка и часто отключается телефон. Опер, в кармане которого лежит смятая десятка рублей, и зарплата у которого – через неделю. Сыщик, от которого из-за его работы не сложилась личная жизнь и который, в дополнение ко всему этому, через несколько дней останется без жилья. Российский милиционер, который был в отпуске два года назад и уже в течение трех дней подряд питался за обедом лишь салом с хлебом, запивая это чаем.

Так что извините меня все, кто считает такие методы изуверством. Мне только нужно найти того, кто убивал людей в моем городе.

… – Дай, дай дозу, Горский!.. Ну, что тебе стоит?! Что тебе стоит?! Дай хоть что-нибудь!!! Позвони обмоновцам, пусть они тебе дадут чего-нибудь, хоть «ханки»!.. Дай я сам пацанам своим позвоню – они привезут… Дай, сука-а-а!!!

Чернорожин сидел на стуле, выламывая руки и до крови кусая кулаки.

Ему нужно было срочно снять боль…

Он рухнул на пол, натягивая свитер себе на голову…

– А-а… А-а-а… А-а-а… Дай, Горский… Сука, мусор… Пидоры…

Я уже в четвертый раз щелкал зажигалкой, прикуривая очередную сигарету.

– Смотришь?.. Дай! Сдохну же…

Он превратился в безобразный клубок тряпок, покрытых пылью от давно немытого пола. Веня наворачивал одежду на голову, поджимал под себя ноги и, истошно кряхтя, неестественно выворачивал руки.

– Дай. Не будь сукой… Сука…

Так, достаточно. Речь Чернорожина стала терять логику.

Я рывком посадил его на стул и придавил голову к стене.

– Посмотри на меня.

Он воткнул в мое лицо остекленевший, совершенно бессмысленный взгляд.

– У меня есть доза. И ты ее можешь получить.

– Спасибо…

– Не за что. В полном смысле этого слова – не за что. Ты мне ничего не говоришь, а я тебе ничего не даю. Разошлись по нулям.

Я отошел от него и закурил сигарету. Обморок был похож на безумного бомжа: всклокоченная одежда, пыльное лицо, спутанные волосы и совершенно дикий взгляд. Наверное, именно сейчас Чернорожин и был самим собой.

Врачи уже давно весело болтали в дежурке с участковыми, рассказывая друг другу смешные истории из своей жизни. Истории напоминали скорее «Байки из склепа». Это я слышал по телефону, когда звонил дежурному. Веня отходил от укола, пытаясь поймать кайф там, где его не может быть никогда. Это все равно, что похмелиться водой из-под крана. Но так уж устроена человеческая психика – всегда есть шанс победить болезнь, веруя в излечение организма.

– Мой юный друг, когда я тебя сейчас спрошу, кто совершил убийство, ты должен совершенно четко представлять, о каком убийстве идет речь. Убили корейца, недалеко от твоего дома, рано утром. Мне не нужен подробный рассказ, мне нужна информация. Информация, стоящая укола «болеутоляющего».

Чернорожин скис – то ли от овердозы, то ли от необходимости выполнять условия договора. А договор выполнять нужно. Иначе потом, при аналогичной ситуации, мент просто даст тебе помереть в камере.

Эти мысли я читал в глазах наркомана, как с листа бумаги.

– Три дня назад лох с базара, ну, с рынка автомобильного, по пьяни раскумарился и прочесал, что директор ихний быковать стал…

Тепло.

– Мол, задавил рынок весь, на все места «модные» своих узкоглазых ставит. Славян теснит.

– То есть?

– У тебя есть джип?

– У меня их два, – сознался я. – Один большой, а второй синий.

– Ну, вот, приедешь ты свои джипы продавать на рынок, а кореец тебя вместе с твоими джипами на конец рынка отгонит.

– Ничего не понимаю.

– Значит, нет у тебя джипов, – «расколол» меня Веня. – Блатные места там те, которые у самого въезда на рынок. Все приезжие знают, что кореец туда ставит для продажи машины, с которыми все в порядке. И с «растаможкой», и в техническом отношении, и что не в угоне за рубежом… А еще в начале рынка он по приемлемой цене продает «перебитые» тачки. Понял?

Одним словом, Веня честно, как и я, выполнял условия договора – он говорил и говорил. Когда я, взглянув на часы, стал понимать, что близок час расплаты, меня это уже не волновало. Естественно, Чернорожин знал больше, чем рассказывал, но с паршивой овцы – хоть шерсти клок. Для меня было новостью, что на автомобильном рынке полностью заправляла корейская мафия. Кстати, я вообще о ней впервые услышал. О том, что различные этнические группировки захватили места по продаже чеснока, помидоров и укропа, я был в курсе. Тут они правят, как короли. Но дальше этих мест их никто и никогда не пускал. В Кабардинске организованные преступные группировки, исторически сформировавшиеся за годы советской власти, никому из приезжих даже повода не давали подумать о том, что можно противостоять тому же Мамаю (Мамаев Дима) или Кресту (Крестовский Николай). Эти ребята патологически не переваривали соперничества. А уж если бы им стало известно о том, что какой-то «прайд» из Вьетнама или Чечни пытается заточить на них клык… Еще до сих пор у всех на слуху позорное бегство чеченца Малика, который сдуру «набил стрелу» Кресту. На повестку дня он выставил вопрос о переделе сфер влияния в области автозаправочного бизнеса. Крест тогда почему-то, еще до того, как был объявлен президиум и, собственно, сама повестка дня, два раза провел опасной бритвой по и без того выбритой физиономии Малика. После этого партия Димы Мамаева с выстрелами погнала группу чеченских депутатов вон из города. Когда на шум Мамаева побоища прибыли грузовики ОБМОНа, все было кончено.

Поэтому я удивился, когда узнал о бандитском формировании из Страны утренней свежести. Картина на авторынке была такова. Всем управлял кореец Тен. Правда, пока никакого зверского криминала в его действиях я не находил. Единственное – торговля крадеными авто. Но этот бизнес имеет шансы стать масштабным и рентабельным где-нибудь в Чикаго, а никак не в Кабардинске. Там и машины подороже, и нас, русских дураков, «колпашить» легче. Здесь же серьезным являлся только факт угона дорогих иномарок из Европы, под заказ. Но для этого как минимум нужно быть «своим» в международном преступном сообществе, а не просто входить в организованную группировку Кабардинска. Связана смерть Тена с этими «машинными» делами? Я только начал. Однако рассуждать о черных делах корейца у меня времени уже не было, так как господин Чернорожин, что называется, «пробацал тему»…

– Су-ка-а-а-а!.. – прокатилось эхом по всему РОВД.

Валера Жмаев, дежурный по райотделу, – парень сообразительный, поэтому, когда я перешагнул через проклинающего меня Чернорожина и крикнул в коридор: «Валера!», санитары появились, как эльфы. Неожиданно быстро. Под обещания Вени вытащить меня из-под земли один из них уверенно ввел парню успокоительное и сказал:

– Мы его сразу в вашу больничку повезем, чтобы мороки меньше было.

Имелась в виду тюремная больница. А куда еще везти задержанного Чернорожина, если в отношении него уже возбуждено уголовное дело о незаконном ношении холодного оружия?

Следом за санитарами в больницу, конечно, отправится следователь. Чернорожин – парень неглупый, поэтому не станет возражать против того, что это дело возбуждено с небольшими нарушениями. Он ведь понимает, что, если сейчас к его двести двадцать второй статье добавится покушение на жизнь сотрудника милиции, ему чистое небо вообще, наверное, не скоро придется увидеть. А так он знал, что я возражать не стану.

Наркомана унесли, а я снова подошел к сейфу. Одну из ампул я израсходовал на Обморока. Оставалось еще четыре. Взрезав металлической пластиной капсулу, я перевернул ампулу вверх донышком и с удовольствием выпил содержимое, едва касаясь ее губами. Я пристрастился так пить глюкозу давно, еще в детстве, когда моя мама работала врачом в городской поликлинике. Глюкоза – это не жизнь, но она порождает интерес к жизни. Жаль, что некоторые этого не понимают. И еще она сладкая.

Глава 4

Не прошло еще и половины дня, а уже появилась некая отправная база. Правда, пока я владел косвенной информацией. Но именно эта информация может впоследствии оказаться решающей. У меня было то, чего не имеют опера городского УВД, которые, как я понял, тоже рьяно взялись за дело Тена. Если происходит, к примеру, убийство слесаря ЖЭУ, эти парни даже седалище не оторвут от стульев. Когда же дырявят голову депутату или известному бизнесмену, тогда только успевай от них отмахиваться. Убийство слесаря – событие малозначимое. Об этом не станет трубить пресса, поэтому ходом расследования будет интересоваться лишь прокурор в рамках предоставленных ему полномочий. Другое дело – фигурировать в средствах массовой информации как сыщик, раскрывший громкое преступление. Поскольку эхо выстрелов, сразивших Тена, уже докатилось до СМИ, я нисколько не удивился, когда ко мне в кабинет без стука вошли двое. В отличие от таких оперов, как я, они носят кожаные папки и имеют чересчур серьезные лица.

– Приветствуем, – «приветствовал» меня один из всех. – Что по делу Тена?

Это знаете, как в американских боевиках. Помните? На место убийства прибывают серьезные парни и заявляют:

– Теперь мы здесь главные. Докладывайте все, что знаете, и отваливайте в сторону. Теперь вы будете только мешаться.

Это – ФБР. У нас ФБР нет, но у нас есть другие. Более хитрые. Они попросят доложить обстановку и предложат сотрудничество. Но я этих «партнеров» хорошо знал. Кроме склада ума, от меня они отличались еще и тем, что имели автомобиль. Пока я буду шагами замерять расстояние, они быстренько проскочат по моим явкам и доложат о проделанной работе себе в Главк. А в конце дня опять подскочат и опять предложат сотрудничество. И так до того момента, пока я не выведу их на злодея. Вечером можно смело смотреть ТВ. На экране корреспондент будет рассказывать о расторопности розыскников. Тех, кто мне уже надоел за эти дни. И поздравлять их с успехами в деле очистки города от криминального элемента. Плавали, знаем.

Поэтому, когда передо мной предстали двое знакомых из ГУВД, я отправил их к следователю прокуратуры Юре Вязьмину. Через полчаса общения с ним они вообще забудут фабулу дела и начнут спрашивать друг у друга:

– Так кого же все-таки Тен «замочил»?

Двое, заметно скиснув, исчезли. Видимо, их успели предупредить в Главке об опасности, которую представлял следователь прокуратуры Центрального района Вязьмин. Вместо них появился Валерка Жмаев.

Я вскинул на него взгляд… Валера был белее школьного мела.

– Ты Гольцова куда-нибудь посылал?..

Воздух перестал поступать в мои легкие.

– Ты посылал куда-нибудь Гольцова?! – кричал он мне в лицо, а я видел лишь вздувшуюся вену на его шее…

– Андрюха, ты посылал?..

– Где Леха?! Где он, мать твою?!

Отлетевший за мою спину стул громко загремел по полу. Он упал на том месте, где еще недавно катался Веня…

– Андрюха, Лешку порезали…

– Где? – глухо спросил я, не слыша самого себя. Я прекрасно знал, где порезали Леху. Я понял это сразу, едва увидел белое лицо Валерки…

– Стофато, одиннадцать. Во втором подъезде.

Квартира двадцать семь. Жмаев этого еще не знает, но это знаю я.

Я выбежал из райотдела. Ветер хлестал меня, как подлеца, по щекам. Он плевал мне в лицо острыми иголками колючего снега и выл в уши…

У самой больницы мне пришлось остановиться. Я не в силах был больше бежать. Окинув взглядом двор, увидел полуразрушенную лавочку. Приложив последние усилия, я заставил себя сделать еще несколько шагов на непослушных ногах.

Леша. Леша… Будь я проклят…

Отдышавшись, я наконец смог намотать на шею шарф и застегнуть куртку. Кажется, прошло. Все, Горский, успокойся… Начни мыслить рационально…

Подходя к двери больницы, я понял, что не может быть никакой рациональности, пока я не увижу своего опера. До тех пор пока я не взгляну ему в лицо, я не смогу вообще мыслить. Передо мной стояло лицо Гольцова. Он смотрит на меня своими серыми глазами и говорит: «Андрей, я был на Стофато, похоже, что там дело нечисто, раз меня ударили два раза ножом в шею».

Я тряхнул головой, открыл глаза, а Леша продолжил: «Ты прости, Андрей, что я тебе не могу сказать, кто это сделал»…

«Мне очень больно, Андрей… Мне так больно, что хочется разреветься. Но я и этого не могу. Ты прости»…

– Он в операционной, – сообщила мне медсестра. Дура набитая, да где же ему еще сейчас быть?! Разве я ее об этом спрашивал?!

– Вы сумасшедший, – произнесла она, отшатнувшись. – Я скажу главврачу, чтобы он вас попросил уйти из отделения.

– Извините… Я не хотел вас обидеть. – Я взял ее за рукав хрустящего халата, пахнущего процедурной. – Это мой друг. У меня он, наверное, единственный друг.

Я сжимал в кулаке ее рукав, и не знал, как спросить о том, будет Лешка жить или нет. Первый раз я не знал, как спросить человека, чтобы он не имел возможности мне солгать. Я боялся спросить. Отвратительное, физическое чувство страха поселилось внутри меня.

– Отпустите мой рукав, – попросила девушка. – На нас смотрят. Вы похожи на ревнивого мужа медсестры, который пришел на работу к жене для выяснения отношений.

Глупость, которая меня отрезвила. Способность мыслить не вернулась, но прошел шок.

– Пойдемте со мной.

На этот раз под руку был взят я.

Зачем я пошел, не знаю, однако через мгновение медсестра ввела меня в дверь напротив операционной и усадила на кушетку.

Запах валокордина. Это мне знакомо. Придется выпить, иначе она может на самом деле вызвать главврача, а тот с нами, ментами, не церемонится. Дело в том, что он вообще ни с кем не церемонится. Вылечу из отделения, как пробка из бутылки…

Сколько прошло времени?..

Я приоткрыл глаза и оторвал затылок от стены. Валокордин ли то был?

Увидев приоткрытую дверь в операционную, я очнулся окончательно. Неужели Лешку увезли? Куда?!

Два шага – и я у палаты.

– Да сядьте вы в конце концов! Что вы прыгаете, как заведенный?

– Где Леха?!

– У вас что, амнезия? – Девушка держала в руке металлический пенал с инструментами. – Я же минуту назад говорила вам, что он на операции!

Все, что тогда умещалось у меня в голове, – Гольцову будут делать операцию не меньше трех часов. А я, оказывается, только что пришел.

Дверь прикрыли, и мне осталось лишь считать квадратики на рифленом стекле. Я сидел на кушетке перед операционной, а мой друг Гольцов лежал обнаженный на столе в палате, и в его шее копошились руки, блестящие от крови. Кровь блестела на резине, издевательски напоминая о том, что во благо это делается или нет – она все равно будет блестеть одинаково весело и живо…

Я снова закрыл глаза.

Тот вечер был самым длинным в моей жизни. Я не забуду его никогда, как никогда не забуду Лешку.

– Мы пойдем домой или нет, Гольцов? – спросил я, смеясь.

Алексей сидел напротив меня на столе и рассказывал о том, как борется с алкоголизмом тестя. Рассказ сводился к тому, что все методы испробованы, а, по мнению Гете, «когда же все испробованы средства, тогда разящий остается меч».

– Двенадцатый час ночи уже, Леха!.. – смеялся я, слушая о нетрадиционном методе лечения – «батарея плюс наручники».

Весь день мы пасли домушников. Проморозив сопли в неотапливаемом подъезде, нам удалось «сломать» двух гастролеров с поличным, прямо в квартире. Гастролеры сейчас размышляли над смыслом жизни в камерах, а мы никак не могли разойтись по домам. Адреналин выплескивался наружу через истерический смех и бессмысленные разговоры. Еще не уйдя домой, мы в кабинете уже жили днем грядущим. Работа с жуликами «закрепилась» признаниями в двух кражах и соответствующими оперативно-следственными мероприятиями. Мы проехали по двум адресам, где воры показывали места «изъятия» имущества, и утро обещало нам масштабную работу. Гастролеры имели характерный почерк, который оставили более чем в двадцати адресах, – придурки в каждой квартире разбивали кинескопы телевизоров, которые не рисковали уносить из-за их габаритов. Брали лишь деньги и небольшие вещи. Честно говоря, сомнений в том, что судебная экспертиза признает их невменяемыми, не оставалось. Однако не было сомнений и в том, что мы с Лехой «подняли темняки» полугодовой давности и «сняли» целую группу. Вот поэтому адреналин и хлестал. «Фарт» прет, и было чему радоваться.

За этим занятием и застал нас Валера Жмаев, один из троих оперативных дежурных в нашем райотделе.

– Слава богу, что хоть вы здесь! – вскричал он, простирая к нам длани.

– Что стряслось, Валерьян? – Леша болтал ногами и спрыгивать со стола не собирался, очевидно, до утра.

– Не пили? – глядя в наши красные глаза, спросил Жмаев. Казалось, от нашего ответа зависело будущее российской милиции.

Нет, от нашего ответа зависела жизнь маленькой десятилетней девочки. Недоделанный отчим заперся с ней в квартире, а если верить плачущей маме, что босиком прибежала к Жмаеву, у того не все в порядке с головой. Зато у него все в порядке с обрезом ружья двенадцатого калибра. И еще, оказывается, после поллитра самогона он пообещал с девочкой расправиться. Причина банальна. Она, девочка, ведь ему не родная.

Дом был в пяти минутах ходьбы, опергруппа – на выезде, поэтому бронежилеты мы надевали уже на бегу. Их заставил взять Жмаев. Особо не раздумывая, я подчинился и достал из-под стола свою «Кору», в которой частенько прогуливался по окружающей территории.

Когда мы стояли перед дверью, цыкая на тонко подвывавшую супругу безумца, в моей голове возник один вопрос: «Где сейчас в квартире находится маленькая десятилетняя девочка?» Вопрос не праздный, если учесть тот факт, что при сложившихся обстоятельствах без насилия над личностью отчима нам не обойтись, а в панельных домах пули калибром девять миллиметров имеют обыкновение делать по два-три рикошета, а дробь из обреза разлетается во все стороны.

Дверь вылетела с одного удара…

Уже вбегая в коридор квартиры, пытаясь рассмотреть сквозь пыль известки от поврежденного косяка отчима и девочку, я понял, что опоздал. У меня нет времени для принятия решения, как нет времени даже для необдуманного поступка. Мне в грудь смотрели, чернея пустотой, два расположенных рядом отверстия. Последнее, что я запомнил, были едва различимые стружки на свежих срезах стволов двенадцатого калибра…

Страшный удар сзади одновременно с грохотом выстрелов заставил меня рухнуть на живот и в кровь разбить подбородок…

Кабанья картечь, в клочья разорвав на Лешке бронежилет, отбросила его к стене. Как кукла с разведенными в стороны руками, он медленно опускался на пол…

В какие-то доли секунды я догадался, что Гольцов сориентировался во времени быстрее меня. Он сбил меня с ног, чтобы дробь ушла мимо…

Понимал ли в тот момент Лешка, что если выстрел не попадает в меня, то тот же самый выстрел он примет на себя?

«Нет, – отмахивался он потом, – ничего я не понимал. Автомат сработал. Отвяжись».

Но это потом. А сейчас, захлебываясь кровью и задыхаясь, непослушной рукой Лешка пытался разлепить на бронежилете липучки.

Не в силах даже закричать от ярости, чувствуя, как моя голова разрывается от боли, я вскочил на ноги. Пьяный ублюдок продолжал держать в руке дымящийся обрез. Сколько было выстрелов? Два? Один? Я не считал, потому что для меня не было разницы.

Когда отчим упал на стену и стал растирать по обоям собственную кровь, я кинулся к Гольцову. Лешка улыбался, что-то шепча мне окровавленными губами.

– Что? Лешка, потерпи, дорогой!.. Я знаю, что больно…

Я сорвал с его плеч бронежилет и подложил под голову свой свитер. Картечь не тронула его тела. Лешка задыхался от страшного по силе динамического удара. Он продолжал что-то бормотать. Я видел, как от напряжения вздуваются на его лбу вены.

– Что?! Молчи, Лешка!..

Бесполезно. Что знает он, чего сейчас не знаю я?! Я прижался ухом к его окровавленным губам.

– У тебя броник от ножа, Андрюха… От ножа… Фуфло…

Это было четыре года назад. И все повторилось. Он снова принял удар, предназначенный для меня, на себя.

– Почему ты сам не пошел по этому адресу?! – Я даже не понимал, что своим воплем распугиваю суетящихся вокруг палаты людей в зеленых халатах.

Лешка, Лешка…

Ну почему ты пошел туда один? Почему не захватил с собой Мишку Павлюка, участкового? Вы ведь живете в одном подъезде и обедать ходите вместе! Почему ты пошел в адрес один?!

Потому что это ты его послал туда одного! Ты махнул ему так, что он и предположить не мог, что его начнут резать!!! Ты сказал – поди и приведи сюда бабу! Простую бабу в шубе! Ты не сказал ему – Лешка, осторожней там! Почему ты этого не сказал?.. Потому что ты сам знаешь, что осторожным нужно быть всегда! Но это ты знаешь!!! Вот сам бы и шел!

А Гольцов… Гольцов верит в тебя, Горский… Верит, как самоед в истукана! Поэтому и вошел в квартиру, как в гости! Потому что ты его не предупредил!

– Ох, бля-я, плохо-то как… Будь ты проклят, Горский.

Не знаю, сколько еще прошло времени.

Приезжал и Торопов – начальник нашего с Лешкой РОВД, и какие-то дяди из областного ГУВД, и коллеги-опера. Такое впечатление, что наши сыскари сторожили не Алексея, а меня. Кажется, Жмаев уже всем разболтал, что это я отправил Гольцова в одиночку на улицу Стофато одного. Поэтому первый вопрос был всегда – «Как Лешка?», а второй – «Как ты?». Как я?.. Я не хочу находиться в собственном теле! Вот как я… А так – все нормально, мужики.

Алексея резали и шили шесть часов сорок минут. За это время у меня, как и у друга, три раза падало давление и дважды пропадал пульс. Когда его наконец вывезли из операционной, я приклеился к каталке, и никакая сила тогда не могла бы меня от нее оторвать. Его укатили в реанимацию и последнее, что я запомнил, было бледное, почти бесцветное лицо Лешки. Капельницы, катетеры, жгуты, повязка, закрывающая половину головы.

– Разве можно сейчас что-то прогнозировать? – вздохнул хирург в курилке, жадно затягиваясь «Кэмел». – Время покажет. Иди, отдыхай, старина. Если с ним что-нибудь случится, то не в эти сутки…

Я докурил сигарету почти до фильтра, вдавил ее в край проржавевшего ведра с полустертой надписью – «Р-р хлорки» и медленно вышел из курилки. Начало девятого. В это время в больнице остаются лишь дежурные смены в отделениях. В моем отделении осталась Настя – так звали девушку, которая поднесла мне по старой больничной традиции «стопку» с валокордином. Еще был врач-хирург, но он заперся в комнате отдыха и болел за «Спартак». Давление чешской «Спарты» на одноклубников из Москвы волновало его гораздо больше, нежели присутствие в отделении посторонних, поэтому я спокойно уселся на свое место у операционной. Я просто не знал, куда еще идти.

Сидя на кушетке, я лениво вертел в руке свою черную шапочку.

Утром убивают Тена. В пять. В девять я угощаюсь практически у порога квартиры, где проживает возлюбленная корейца. В обед в квартиру приходит Гольцов, и его там режут.

Мистика какая-то. Неужели кто-то после убийства бизнесмена имел наглость задержаться в квартире до обеда? Если так, то на его глазах происходили все события: приезд милиции, опрос конкретных лиц и прочие следственные действия, из которых можно сделать выводы о разрабатываемых версиях. Значит, неизвестный находился в квартире некоей Ольги, до сих пор так и не установленной, в то время, когда проводился поквартирный обход подъезда. Значит, он и меня в окно видел. Видел, как я к Иринке-торгашке с расспросами приставал, как в гости к соседям этажом ниже зашел. И даже после этого наглец продолжал торчать в квартире? Аж до того самого момента, пока его не побеспокоил Гольцов?

Вот тут и неувязка. Если он настолько сдержан и хитер, то вряд ли стал бы открывать дверь кому попало. А в данной ситуации «кем попало» мог оказаться лишь очередной сотрудник милиции. Значит, неизвестный проник в квартиру за несколько минут до прихода Алексея, и тот застал его врасплох. Скорее всего, что так. Иначе как объяснить, что Лешку обнаружили лежащим на пороге между лестничной клеткой и квартирой? Леше не для того открывали дверь, чтобы сразу нанести несколько ножевых ударов и тут же сбежать. Дверь безусловно была открыта, и Алексей в нее вошел. Это оказалось для кого-то настолько неожиданным, что он перешел к немедленной атаке.

Что же искал неизвестный в квартире? Нашел или нет?

На все эти вопросы мог ответить только один человек. Алексей Гольцов. Но он находился в коме, в палате реанимационного отделения.

Резко поднявшись, я вошел в ординаторскую. Настя сидела за столом и заполняла какой-то журнал. Сейчас она была уже без накрахмаленного медицинского колпака, и я с удивлением обнаружил, что у нее на голове не один из тех банальных хвостиков, на которые я столько насмотрелся во время неоднократных приездов по делам службы в больницу. У Насти же была аккуратная, уложенная прическа. Теперь, когда исчезло первое ощущение беспомощности, я имел возможность спокойно рассмотреть девушку. Наверное, я делал это слишком долго и бесцеремонно, так как она оторвалась от недописанного слова и удивленно вскинула брови в мою сторону.

– Настя, позвонить можно?

По тому, как она доброжелательно улыбнулась, я понял, что прощен за прошлую бестактность. Действительно, зачем хватать девушек за рукав форменного халата, если ты не ее пьяный муж?

Дверь не была взломана. Замок открыли «родным» ключом. В квартире номер «двадцать семь» дома номер одиннадцать по улице Стофато царил хаос. Как пояснил дежурный эксперт по РУВД, «такой порядок в комнатах может навести только дед-склеротик после бани в поисках чистых трусов». Итак, я оказался прав. Алексей оказался в нужном месте, но в ненужное время. Его убрали с дороги, даже не стремясь замести следы. Просто оставили умирать на площадке. Может, это человеческое скотство и спасло Лешке жизнь? Успей он зайти в квартиру поглубже, еще неизвестно, когда бы его обнаружили. И, второе – в квартире что-то искали. Нашли или нет – оставалось лишь догадываться. Ясно одно. Мне пора везти ящики с норвежской семгой на склад временного хранения. Я сделаю это утром. А теперь…

Пусть меня простят все.

– Настя, я сейчас уйду. Когда приду, можно, я побуду до утра где-нибудь на кушетке? Я не буду мешаться под ногами, честное слово…

– Приходите.

Не глядя на нее, я устало мотнул головой. «Спасибо». Этот день сделал меня чужим для самого себя…

Бесцеремонно отстранив рукой вышибалу, я прошел к стойке пустующего кафе. Теперь все, на что хватило моих сил, это – расстегнуть куртку, стянуть с головы шапочку и вывалить перед собой пачку сигарет из кармана. Вышибала завис надо мной, как уличный фонарь, и поглядывал на администратора.

– Выкинь этого наглеца на улицу, – строго приказал тот.

Опережая действия портового амбала, я вынул «ПМ» и с грохотом вмазал им плашмя по стойке. Мысли вышибалы, вероятно, забились, как птицы в клетке. Он, словно конь, топтался за моей спиной, не зная, с какого боку подступиться.

Под хохот администратора я прикурил сигарету.

– Иди, иди к дверям, Егор. – Борька-одноклассник хлопнул качка по выпирающему трицепсу. – Это свои… Необкатанный еще. Вчера принял. По протекции.

Последние слова предназначались мне.

Борис работал администратором в этом кафе уже четвертый год. Пару раз я по старой дружбе «снимал крышу» с его бесперспективного на первых порах заведения. Вымогатели душили Борьку, как удавы кролика. В последнее время просьбы прекратились, из чего я сделал единственно правильный вывод – Борька наконец-то нашел тех, кому нужно «платить». И я догадывался, по чьей протекции он нанял такого питекантропа. Впрочем, это его дело. Я в тонкостях работы общепита разбираюсь слабовато. Мне разницы нет, кого раком за преступные деяния ставить – «беспонтовых» или «крутых». Платит – значит, хочет платить. Если бы не хотел, то ко мне обратился. Обычно раз в неделю я забегаю в это уютное кафе испить минералки, выкурить тонкую сигару из Борькиных запасов да поболтать за жизнь.

Когда передо мной появилась запотевшая бутылка настоящего «Боржоми», я отодвинул ее в сторону. Вытирая с ладони холодную влагу, сказал твердо:

– Водки, Борька. Денег не жди. У меня их сейчас нет.

Вот чего бы Борис Карман никогда у меня бы не взял, так это денег. Особенно – за водку в его заведении…

…Я шел темной стороной улиц, стараясь никому не попадаться на глаза. Впрочем, это было излишняя мера предосторожности. В первом часу ночи, в такую пургу даже собаки стараются забиться в какую-нибудь нору. Уверенно ступая, я дошел до больницы. Не знаю почему, но я слегка застопорился на самом входе и вновь спустился с крыльца. Впрочем, я прекрасно знал, что делал. Обойдя здание, прикрывая лицо от снежных иголок, я подошел к окну на первом этаже. Настя уже не писала в журнале, сжав тонкими пальчиками авторучку. Она сидела, откинувшись на спинку стула, и задумчиво рассматривала плакат, висящий на стене. За то время, пока я невольно любовался, она дважды посмотрела на часы. Ждала кого-то?

Наверняка не меня. Так что, Горский, пользуйся обещанием приютить тебя, бездомного, и спи. Завтра тяжелый день. Во всех, кстати, отношениях…

– Вы пришли?

– А куда мне деваться? Дома нет, друг здесь, работа всегда со мной… Пьян, за что прошу прощения… Настя, у вас спирта нет?

Клянусь, у меня даже в мыслях не было задавать подобный вопрос! Тем более пить!.. Если бы она сейчас просто вынула из стеклянного шкафа спирт, я бы еще мог исправить положение. Отказался бы, отшутился. Но она твердо заявила:

– Вы же сейчас упадете.

Горский? Упасть?!

– Вы меня плохо знаете.

Выплеснув в себя треть стакана чистого медицинского спирта и старательно залив очаг водой, я почувствовал, как резко пошел на меня стерильный пол ординаторской. Последнее, что запечатлелось в моей памяти, был грохот деревянного стула…

Глава 5

Пробуждение давалось с трудом. Расклеив губы, я понял, что умираю от жажды. Вместе с желанием выпить три литра ледяной воды из-под крана в памяти восстановилась вся хронология последних событий вплоть до того момента, когда я вошел в ординаторскую. Интересно, на какой кушетке я лежу в больнице, если вокруг тьма хоть глаз коли, рядом ни куртки, ни ботинок, а под головой – подушка?

Осторожно опустив ноги на пол, почувствовал не холодный пол, а мягкий ворс ковра. Я, как Садко, провел рукой перед собой. Рука столкнула с какой-то плоской поверхности нечто стеклянное, и это грохнулось на пол. Судя по шуршанию и плеску воды, я сбил со столика вазу с цветами. Если это не мои похороны, то я нахожусь в чьей-то квартире. Обоняние могло бы помочь, запах квартире я определял, что называется, «на раз», но какое останется обоняние после такого количества спиртного? Так, запашки. В основном, от себя.

После приземления вазы на стене в соседней комнате щелкнул выключатель, и в коридоре появилась полоска света. Все-таки Борька уволок меня к себе! Что я ему там говорил о бывшей жене и себе, бездомном? Не помню, хоть убейте! Но, наверное, что-то говорил, раз он притащил меня сюда. Только как он узнал, что я в больнице? Сейчас узнаем…

В комнате зажегся свет, и я, так сказать, надкусил батончик «Шок»…

У стены, смеясь, стояла Настя и запахивала на груди халатик с какими-то японскими драконами. Я закрыл глаза. Потом открыл. Настя не исчезла.

– Я боюсь даже спрашивать, где я.

– Вы у меня дома, Горский.

– Теперь я боюсь спрашивать, как я сюда попал.

Девушка устало улыбнулась.

– Мне удалось погрузить вас на такси и довезти до дома. До квартиры я вас довела вместе с таксистом. Хороший дяденька, он даже вызвался вас подержать, пока я открывала дверь.

Побелев от ужаса, я кинулся к стулу, на котором аккуратно висела моя куртка.

– Не волнуйтесь. Ваш пистолет и удостоверение я положила в сумочку еще перед отъездом из больницы.

Настя подошла к стулу и развернула его ко мне сиденьем. «ПМ» в кобуре. Удостоверение. Все на месте.

Через десять минут, умывшись, почистив пальцем зубы пахучим «Бленд-а-медом», я пил на кухне кофе и слушал историю своих злоключений. Как оказалось, Настя в этот день работала до двенадцати часов ночи, после чего наступала другая смена. Не желая оставлять после себя, при сдаче дежурства, тело полумертвого оперативного работника, лежащее на полу, она прихватила его с собой. Узнав о состоянии Алексея – «состояние стабильно тяжелое», я все-таки задал вопрос, который не мог не задать:

– Настя, а почему вы оставались в больнице до половины первого ночи, если сменились в двенадцать?

Она подняла на меня удивленные глаза, в бирюзе которых я едва не утонул.

– Странно… Вы были в таком состоянии, что сейчас плохо верится в то, что помните время, когда пришли.

«Вы меня плохо знаете», – едва не вырвалось у меня.

Спасибо девушке по имени Настя. Она дала мне в дорогу несколько таблеток цитрамона и взяла обещание прийти вечером в гости. К чаю будет торт. Я шел в темноте улицы, уже не сторонясь прохожих. Их просто не могло быть в семь утра в воскресенье. Пройдя несколько кварталов, я с удовольствием почувствовал, как окончательно прояснилась голова и вернулась способность мыслить. Еще вчера я не мог это сказать в отношении дела Тена, но сейчас… Гады, если мне придется вас теперь всю жизнь искать из-за Лешки, я посвящу ее этому.

Я специально не стал уточнять у эксперта, что произошло с входной дверью двадцать седьмой квартиры. Раз он дает категоричный ответ – замок открыт родным ключом, значит, замок из двери вынули и увезли в экспертно-криминалистическое управление для проведения экспертизы. А на данный момент дверь просто заколочена и опечатана, то есть – открыта. Можно, конечно, дождаться начала рабочего дня, взять у следователя прокуратуры на руки постановление о проведении дополнительного обыска, но… Я был почему-то уверен в том, что днем я не смогу найти того, что искал.

Признаюсь честно, угрызений совести по поводу не совсем законного проникновения в чужое жилище я не испытывал. Поскольку ни разу не имел желания присвоить чужое. С моральной точки зрения не существует разницы, проникаю в квартиру я или, скажем, сотрудники спецслужб. И я, и они роются сначала в помойных ведрах, а в самом окончании поиска – в шкатулках. Воры делают наоборот, ибо их целью является поиск материальных ценностей с последующим их присвоением, а в нашем случае предметом поисков являются ценности духовные. Чем жил человек, с кем поддерживал отношения, направления его деятельности. Так что плевать, что не было у меня постановления.

Последний раз я проникал в квартиру частного предпринимателя, никак не желающего сознаваться в убийстве собственной молодой жены. Когда душегубец отъехал в офис, я от соседей перелез на его лоджию и, сняв у порога ботинки, спокойно перелистал всю документацию в бюро. Тогда это помогло.

Дело осложнялось тем, что мне приходилось в половине шестого утра вскрывать дверь, забитую гвоздями. Если бы бдительные соседи вызвали группу немедленного реагирования РОВД, я потом долго бы объяснял помощнику прокурора по надзору за милицией района, каким ветром меня занесло в это жилище. А жилище принадлежало…

Я развернул бумажку. Если верить эксперту, в квартире проживала Коренева Ольга Михайловна, 1976 года рождения. Пассия убиенного Ли Чен Тена.

Замка, как я и предполагал, не было. Виднелись две шляпки от гвоздей-соток, да четверть листа формата А4, на котором красовалась печать моего родного РОВД поверх надписи от руки: «Без разрешения не вскрывать». Очень тормозящий фактор для таких, как я…

После седьмого или восьмого толчка плечом гвоздики стали жалобно поскрипывать и подались назад. Еще минута, и… Казалось, запах дорогого парфюма из этой квартиры не могли выветрить ни смерть, ни сигаретный дым милиционеров. Судя по грязи на полу и состоянию интерьера, мои собратья по оружию поработали здесь на славу. Я притворил дверь и бесшумно прошел внутрь. Первое правило опытного оперативника, прибывшего на место проишествия для квалифицированного шмона помещения, гласит: «Прежде всего произведи визуальный осмотр». При этом следует мысленно разбить помещение на квадраты и начать с того, который наиболее интересен. Вопреки человеческой логике, самыми перспективными для обыска являются те уголки, которые практически невозможно использовать в качестве тайника. Ну и человеческий фактор играет огромную роль. Зная это, я направился прямиком к помойному ведру. Как известно, мусор – это самый неконтролируемый участок человеческой жизнедеятельности. Для хорошего опера помойка – пещера Али-Бабы.

Сим-Сим, откройся…

На полу выросла кучка хлама. Взяв со стола вилку, я приступил к тому, чем ежедневно занимается бомж – ковырянию в поисках чуда. При слове «бомж» мне стало немного неуютно. Бомж и есть… Нет, нужно срочно решать с Тороповым вопрос о жилье, иначе я превратил бы в жилое помещение свой кабинет. Пару раз сварил бы там суп во время рабочего дня – мало не показалось бы. Сразу бы решили вопрос с главой администрации о предоставлении общежития. Ладно, оставим дела наши личные…

Пустая банка из-под шпрот, сломанная расческа, высохшая картофельная шелуха…

Стоп. Это что? Это конверт. Причем конверт без адреса отправителя и получателя. На нем написано – «Кореневой Ольге». Не «Кореневой О.М.», а просто – «Ольге». Значит, автор из «ближнего круга». Такой конверт можно подбросить в ящик или передать из рук в руки на работе. Его несложно использовать в качестве упаковки для денег. Я приблизил конверт к глазам. Почерк явно мужской, без претензий на излишества. Эх, черт, хорошо бы знать, как Тен подписывал документы!

А вот, судя по всему, и содержимое конверта…

Я аккуратно вытащил из сигаретной пачки кубик разорванного и сложенного вместе листа бумаги. Ольга Михайловна рвала лист до тех пор, пока сил хватало. И после этого поместила уничтоженную информацию в пустую сигаретную пачку. Не выбросила в ведро, а спрятала в ведре. Разница существенная. Вот вам и ответ на вопрос о человеческом факторе при производстве обыска. Раз человек что-то не выбрасывает, а прячет от самого себя в помойном ведре, значит, у него есть все основания предполагать, что и в ведро кто-то может залезть. Это не обосновано логикой, это работает «подкорка».

Кубик бумаги в целлофане от сигаретной пачки поместился в мой карман. Более ничего примечательного я не обнаружил. Мусор вернулся в ведро, ведро – на свое место под мойку.

Теперь – подоконники. Ни один из них при нажатии не поднялся, под ними ничего не было. Приступаем к унитазному бачку. Пусто. Шторные карнизы. Ноль. Линолеум. Прибит намертво.

В видеомагнитофоне, аудиосистеме, телевизоре и компьютере никто и никогда не станет ничего прятать. Опять работает «подкорка» – если квартиру случайно посетят воры, то они унесут все это вместе с тем, что ты прячешь.

И наконец последнее. Как это я сразу не заметил? На подоконнике стояли пять горшков с цветами. Ткнув пальцем в каждый из них, я обнаружил, что четыре из них недавно были политы, а в последнем земля напоминала грунт южных районов Мексики. Я чуть не сломал палец. Тем не менее там, как ни в чем не бывало, цвела и радовалась жизни фиалка, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся синтетической. Уже не сомневаясь в правильности своих действий, я вытряхнул искусственный цветок прямо на пол. Вместе с комом земли на линолеум упал небольшой бумажный сверток. Что, еще одно письмо?

Это было не письмо. В клочок бумаги был аккуратно завернут маленький блестящий ключик. Детектив, мать твою… Не хватало только таинственного сейфа, в котором лежат секреты террористической организации, стремящейся уничтожить жизнь на Земле.

Пора сматываться. Больше я бы уже ничего не нашел. Предупреждением о том, что я задержался в этой квартире, стал писк маленького электронного будильника, который поверг меня в ужас. Стрелка звонка показывала семь часов пятьдесят четыре минуты. Что это за странное время? Хлопнув ладонью по кнопке часов, я выбрался на лестничную площадку. Гвозди встали на свои места. А бумажка надорвана, так это дети баловались. Специально ментам навредили. Сейчас каждый подросток в возрасте от десяти до восемнадцати считает своим долгом подгадить милиции. Хоть в чем.

А вы на самом деле симпатичная женщина, Ольга Михайловна. Ваше фото на прикроватной тумбочке завораживает, как наркотик. Только зачем вам собственное изображение? Я вот, к примеру, свою фотокарточку сроду не поставлю рядом с подушкой. Нарциссизмом не страдаю, какого ляда мне на свою рожу смотреть? Я ее каждое утро и так в ванной вижу. И если честно, она мне порядком надоела…

Когда я в половине девятого зашел на утреннее селекторное совещание к Обрезанову, в моем ежедневнике лежал аккуратно склеенный скотчем листок бумаги. Ольга Михайловна, уничтожая письмо, постаралась от души, так что на сбор мозаики я потратил все утро, отказывая себе даже в чае. Зато теперь у меня не было ни тени сомнения в том, что бегство Кореневой – не испуг истеричной женщины и не мимолетная слабость. Трудно было сказать, насколько ее исчезновение связано с убийством Ли Чен Тена, но то, что Ольга Михайловна имела неосторожность предоставлять не только риэлторские услуги, было ясно, как божий день.

«Сука!

Тебе дается еще один день для расчета по долгам. Если к четвергу в кассу не будут возвращены деньги, а мне на стол не лягут известные нам обоим документы, придется взяться за тебя всерьез. Или ты забыла поездку в Бобылево? Ты вся в косяках и перед мусорами, и перед деловыми людьми, так что если хочешь отделаться легким испугом – будь лапочкой».

Вот такое эмоциональное письмо. Любой психолог скажет, что человек, начинающий письмо обращением «сука», а заканчивающий словом «лапочка», не совсем уравновешен. Выражаясь иначе – налицо основной признак психопатии: смена настроения на прямо противоположное в течение одной минуты. И еще я с ходу сделал вывод о том, что автор сего опуса ранее не был судим. Тот, кого били по заднице в СИЗО резиновой палкой, никогда не скажет, что мусора – не деловые люди. А тут, понимаешь, «мусора» и «деловые люди». Надо же, какая градация…

После перечисления по радиосвязи совершенных за истекшие сутки преступлений Обрезанов вывел всех оперативников в свой кабинет. Негласная практика: развод по службам. Первый вопрос, понятно, мне:

– Андрей, как там Алексей?

– В реанимации.

Что я еще могу ответить?

– Ну, там хоть…

– Состояние стабильное, – перебил я, желая побыстрее закончить тяжелый разговор. – Стабильно тяжелое. Хирург сказал, что лезвие прошло в миллиметре от сонной артерии, но крови потерял Лешка слишком много.

Нас в кабинете было семеро. Каждый, конечно, имел свои проблемы, поэтому, несмотря на ранение коллеги, также стремился побыстрее закончить это совещание. Мент за мента, пусть это хоть коллега даже с другого конца страны, любого порвет в клочья, но работа ждать не будет. И потом, все прекрасно понимали, что уже сегодня могут запросто оказаться на месте Гольцова.

Короткий разговор – и оперативники разошлись. Я знал, что Обрезанов попросит остаться, поэтому даже не делал попыток встать после команды «все свободны». Как обычно, ко мне эта команда не относилась. Начиналась новое совещание. Мое, с Максом. Если бы он хоть раз проявил неуважение ко мне или снобизм – есть такое у молодых руководителей, рано оперившихся, – этих утренних встреч бы не было. Но Обрезанов прекрасно понимал и помнил, благодаря кому он обрел оперскую хватку. А благодарным он быть умел.

Он не знал, как спросить, и смущался от понимания того, что я это вижу.

– Максим, не грейся. Ты меня хочешь спросить, как Гольцов оказался в той квартире?

Обрезанов медленно качнул головой.

Можно соврать. Никто и никогда не проверит. Но что-то заставило меня рассказать обо всем, включая и несанкционированный обыск в квартире Кореневой. Бросив через стол отреставрированный документ, я вытянул из пачки Обрезанова сигарету и развалился на стуле. Максим читал недолго.

– Полагаешь, что убийство связано с Кореневой?

– Уверен. Хотя ничем не могу доказать. Знаю одно – у этой истории будет продолжение.

– Хочешь, подключу пару ребят для отработки авторынка? Пусть они знают, что выполняют задачу, отличную от твоей. Цель оперативно-розыскных мероприятий – выявление устойчивых криминальных связей по линии оргпреступности. Они, конечно, ничего не поймут, но землю покопают основательно. По крайней мере, ты не будешь переключаться с одного на другое.

– Что за ребята?

– Курсанты из школы милиции. У них как раз сейчас стажировка. Пылают активной жизненной позицией. Человека четыре, думаю, выхватить могу.

– Макс, они неделю будут баб обхаживать по кабакам, а в конце стажировки тебе такое фуфло прогонят, что мне потом за месяц не расхлебать! Нет, спасибо.

Но Обрезанов меня слушать не стал. Он просто набрал номер и попросил у старшего офицера школы милиции, ответственного за стажировку, четверых толковых ребят. «Дело ответственное, – сказал Обрезанов, – практика будет связана с выполнением конкретных служебно-боевых задач». Я невольно усмехнулся и махнул рукой. С трудом верится, что мальцы из средней школы милиции смогут за неделю «поднять» связи Тена на авторынке. Тем не менее я все равно был благодарен начальнику. Другой на его месте лишь грузил бы «ценными указаниями». В конце концов, если не связи Тена, то хотя бы данные о бандитизме на этой маленькой земле «утренней свежести» они накопать смогут.

– В каком направлении сейчас думаешь двигаться? – модернизированный вопрос Чернышевского в устах Обрезанова прозвучал актуально, как никогда.

– Агентство недвижимости «Гарант-Риэлт». Вдруг Коренева на работе и понятия не имеет, что Тен сегодня к ней не заедет?

Представился я, разумеется, парнем-рубахой, приехавшим из Хатанги для покупки жилья. Двадцать минут разговора, и я понял суть производимых здесь операций. Во-первых, мне тут же предложили внести пятьсот рублей в качестве оплаты за подбор эксклюзивного, исключительно под мои хатангинские запросы, варианта квартиры. Заодно заключить договор на покупку жилья только в «Гарант-Риэлт». В договоре предусматривались санкции вплоть до штрафов в размере ста минимальных размеров оплаты труда. Поскольку у меня за плечами юридический вуз, мне тут же захотелось посмотреть в глаза их юристу. Судя по офисному убранству, фирма-кидняк, занимающаяся околпачиванием безграмотной части населения, процветала. Не знаю, насколько добросовестно они выполняют жилищную программу Кабардинска, но разорение им самим не грозит, это точно.

– А вы знаете, – я придал своему голосу северный акцент (уж с кем с кем, а с людьми, побывавшими на Севере, я пообщался предостаточно), – мне рекомендовали Ольгу Кореневу. Я бы с ней хотел пообщаться. Говорят, толковый риэлтор.

– Оля болеет, – с улыбкой голубого воришки пояснил генеральный директор. – Мы предоставим вам другого классного специалиста.

– Плачу пятьсот баксов вашей конторе, чтобы работать с Кореневой, – бесцеремонно заявил я, вытягивая ноги.

На скулах генерального заиграли желваки. Предвкушая богатый улов, он, как филин на ветке, крутнулся на стуле и зашипел сидящей рядом красотке:

– Верочка, срочно найди Оленьку!

Верочка одернула до безобразия короткую юбку, вспорхнула и зашла в смежный кабинет. Через приоткрытую дверь я услышал сначала один приглушенный разговор, потом звонок по другому адресу и наконец – долгое молчание. Еще через минуту девушка появилась в комнате:

– Сергей Николаевич, ее нигде нет.

– А ты куда звонила? – раздраженно спросил директор, не желающий расставаться с мыслью о пятистах «зеленых».

Короткое замешательство, которое заметил один я.

– Ольге домой, конечно.

Под рявканье «Черт его знает, что происходит!» я вежливо попросил разрешения позвонить маме.

Зайдя в тот же кабинет, снял трубку и набрал номер АТС.

– Девушка, – приглушенно бормотал я, – уголовный розыск вас беспокоит. Капитан Горский. Сейчас было произведено два звонка с этого номера. Вы поставите меня перед собой на колени, если назовете их.

Верочка соврала. Она не звонила Ольге Кореневой домой. Ни один из двух номеров не принадлежал квартире двадцать семь дома одиннадцать по улице Стофато. Листочек с продиктованными мне цифрами утонул в кармане куртки.

Открыв ногой дверь, я под изумленные взгляды мошенников с лицензией вышел из офиса. Они даже друг другу лгут, как воду пьют. Скотство в законе. С такими даже прощаться – западло. Единственное, что меня в последующем могло заинтересовать по этому делу, то это личность Верочки. Но брать ее за ноздри нужно лишь после того, как я узнаю, кому она все-таки звонила по поводу Кореневой. А пока пусть сидят и плавят мозги о том, кто я такой и чего мне было нужно.

Глава 6

Работы столько, что от избытка мыслей начинала убыстряться походка. Я переставал замечать на улице мелочи, которые раньше ни в коем случае бы не пропустил. Я не заметил, как дошел до отдела. Первым делом позвонил в больницу. Состояние Алексея не улучшилось, но и не стало хуже. Стабильное… Ненавижу это слово.

Теперь – работа. Я вынул из сейфа свой маленький карманный ежедневник. В отличие от стандартного, в него не заглядывал никто, кроме меня. А потрепанный лапоть с бессмысленными ежедневными пунктами плана: «1. Найти убийцу. 2. Раскрыть убийство. 3. Позвонить следователю прокуратуры» лежит на видном месте для проверяющих из областного ГУВД. На краю стола. Ежедневники у нас проверяют, ибо, по мнению начальника ГУВД, «кто ничего не планирует, тот ничего и не делает».

Итак, кому принадлежали телефоны, по которым Верка-модистка искала Кореневу? Оператор адресного бюро бесстрастно выдала два адреса. По первому проживает некто Фокин, по второму – некто Жилко. Теперь нужно…

Стоп.

Влажнели ладони. Безошибочный признак того, что случилось нечто важное. Стараясь не спугнуть догадку, я медленно облокотился на стол. Что сейчас произошло в моей голове чисто автоматически?

Фокин, Жилко, номера телефонов… Вот оно!..

Где я слышал фамилию Жилко?! Черт… И ведь недавно слышал! Возможно, что даже вчера или сегодня!

Я встал и подошел к окну. Что было вчера? Я послал Лешу на обед, и он не вернулся. А перед этим? Леша отдал мне данные на…

– Жилко! – выдохнул я и метнулся к сейфу.

Жилко! Вот они, эти листы, переданные мне Гольцовым! Из «строгача» совершил побег Жилко Степан Иванович, 1972 года рождения… Место жительства – Минская, двенадцать, квартира двадцать пять! Это адрес, который мне только что назвала по номеру оператор АБ! Мать моя! Верочка звонила на домашний телефон беглого Жилко, чтобы справиться о Кореневой?!

Я ворвался в кабинет Обрезанова, как торнадо.

– Макс! Машину и двоих наших! Быстро!!!

Глядя, как начальник снимает трубку прямого с дежуркой телефона, я добавил:

– Пока я еду, отправь патруль на Минскую, двенадцать, двадцать пять! Пусть перекроют выход из подъезда и тыльную сторону дома!..

Улица Минская – это тоже моя территория. Я знал на всей ее протяженности каждый куст, каждую дырку в заборе. Понятно, что я не мог знать каждого, кто на ней проживал. Тем более что, пока существовали такие организации, как «Гарант-Риэлт», постоянных жителей на улицах города в ближайшее время не предвидится. Знаю я и двенадцатый дом – стандартную пятиэтажку хрущевской постройки, ориентированную на людей с доходами ниже среднего. Хоть двадцать пятая квартира и расположена на четвертом этаже, из этого не следует, что в случае опасности оттуда нельзя выпрыгнуть. А какая опасность может быть ужасней, если в твою дверь стучит милиция, а ты находишься в федеральном розыске, как сбежавший из колонии строгого режима? Тут и с крыши прыгнешь. Поэтому я и боялся, что искомый фигурант, поняв, что он под контролем, начнет делать невозможное.

Естественно, патруль все сделал так, как не нужно. Мужики свою задачу понимают весьма однобоко. Перед подъездом стояли «Жигули» с включенным проблесковым маячком, а перед подъездом и сзади дома, как оловянные солдатики, замерли двое сержантов с автоматами. Интересно, а Жилко, если он не сбежал еще тогда, когда за пять километров от дома услышал сирену, уже догадался, что это за ним приехали? Наверное, догадался, потому что из жильцов дома на сегодняшний момент – он единственный, кто сделал «рывок» со «строгача».

Оставив гвардию на прежних местах, я с двумя операми взбежал на четвертый этаж. На площадке мы загнали патроны в патронники и отстегнули шнуры от пистолетов.

– Что бы ни произошло, он нужен мне живой, – сдувая с губ капли пота, шептал я операм. – Можете отстрелить ему ноги и руки, но он должен жить.

Дверь поддалась лишь с третьего удара. Она ввалилась в комнату как-то неудачно, встав почти поперек прохода. Пока мы пробивались сквозь разорванный дерматин и отталкивали дверь, в коридоре громыхнул первый выстрел. Мне не нужно было даже думать – стреляли из «ТТ». Пуля срезала кусок штукатурки и впилась в косяк. Я не видел, кто стрелял. Огонь велся из комнаты, расположенной под углом к коридору.

Второй и третий выстрел. Первая пуля вылетела через проем на лестничную площадку и разбила электрический счетчик. Уклоняясь от снопа голубых искр, с треском вылетающих из замкнутой проводки и пропуская мимо себя вторую пулю, я рванулся вперед.

В коридор навстречу мне выскочил кто-то – я не смотрел ему в лицо – и поднял перед собой руку. Сообразив, что надо стрелять, я дважды спустил курок. Еще даже не прогремел мой второй выстрел, как один из оперов выстрелил прямо над моим ухом!..

Моему изумлению не было предела, когда я увидел, как мужик-привидение стал сползать на пол. Я стрелял в деревянную перегородку, возвышающуюся над дверью. Даже в минуту опасности я думал о здоровье этого негодяя, поэтому мои выстрелы не были рассчитаны на поражение. Поэтому я никак не мог понять, почему известка за спиной упавшего выглядела так, как будто на нее выплеснули ведро крови. Когда наконец стрелок опустился на пол, я все понял. В его голове зияло чернотой посреди мертвенной бледности маленькое отверстие… Я повернулся к оперу.

Что я мог сказать этому человеку? Отматерить за то, что тот перепутал голову с ногой? Но он не путал. Он стрелял на поражение и именно в лоб. Сработал «синдром мента». Это когда предыдущее предупреждение не имеет никакого значения. Включаются другие рецепторы. И как ни предупреждай, в ста случаях из ста произойдет одно и то же – выстрел на поражение. Милиционер увидел, как кто-то целится из оружия в другого милиционера. Все. Тупик. Поэтому и нечего мне сказать. Сейчас я отдал бы свою тринадцатую зарплату – просто мне больше нечего больше отдавать – за то, чтобы этот труп не был трупом Жилко Степана Ивановича.

– Вызывай Обрезанова и прокуратуру…

А что еще я мог сказать?

Когда приехали Максим и Вязьмин, мое настроение не улучшилось. Когда же был осмотрен «ТТ» неизвестного, оказавшего такое яростное сопротивление, оно вообще «упало на ноль». В магазине не было ни единого патрона. Мужик выбегал на нас с пустым стволом. Если бы не этот роковой выстрел, я имел бы возможность хоть что-то прояснить в своем деле. А теперь… Если застреленный опером Верховцевым отморозок – Жилко, то теперь на него будет списано и убийство Тена, и нападение на Гольцова. Вязьмину для этого нужна лишь экспертиза «ТТ» на отстрел. Если она покажет, что в Тена стреляли из этого пистолета, Вязьмин запросто прекратит уголовное дело по убийству Тена «за смертью подозреваемого». Самое интересное, что эта чушь будет подписана наверху. Какой резон оставлять в подвешенном состоянии такой громкий «темняк», как убийство известного в городе бизнесмена? А тут подвернулся редкий случай – убит при задержании преступник, стрелявший в милиционеров из того же оружия, из которого совсем недавно палил в затылок корейцу. Нет, такое упустить нельзя. Может, это и было правильно. Но не для меня. Что бы потом ни говорили, для меня навсегда окажется нераскрытым и убийство на улице Стофато, и нападение на Лешку. А труп, лежащий под моими ногами, ничего для меня не доказывал. Если только то, что в мире нет ничего вечного.

И тут грянул гром.

– Это не Степа, – заявила женщина, которую через полчаса после боя силой сумел вытащить из соседской квартиры Вязьмин. – Господи, помогите мне дойти до моей кровати…

– Максим, – сказал я Обрезанову, глядя, как мои опера-штурмовики уносят соседку обратно, – я за Верочкой. У меня такое впечатление, что киску мучают угрызения совести.

– Возьми машину.

Верочку я увидел издали. Она быстрым шагом двигалась нам навстречу, кутаясь в норковый шарф, и у меня было такое чувство, что ей, как и Кореневой, тоже захотелось поболеть. Я попросил водителя притормозить рядом с ней и приоткрыл дверцу:

– Верочка, садитесь. Я вас подвезу.

От неожиданности она шарахнулась в сторону, едва не сбив с ног мужчину с огромной сумкой на плече. Не думаю, что именно мое появление явилось для нее неожиданным. Скорее всего обладательница длинных ног и короткой юбки была просто всецело поглощена какими-то глубинными размышлениями.

– Садитесь, садитесь, – настойчиво повторил я.

– Ой… – растерялась она. – Это вы? А мы для вас подобрали чудную элитную квартирку…

– Я для вас тоже. Да садитесь же вы в конце концов! Салон вымерзает.

Она села, и в воздухе нашей розыскной «шестерки» моментально повис запах дорогих духов. Витька-водитель втянул полные легкие этого аромата и даже как-то обмяк за рулем.

В голову мне пришла шальная мысль. Я не повезу сейчас Верочку в отдел. Я ее отправлю на улицу Минскую. Надеюсь, труп еще не увезли. А потом можно и в кабинет.

– А куда мы едем? – забеспокоилась она.

– Не волнуйтесь, это рядом. Кстати, давайте знакомиться. Старший оперуполномоченный уголовного розыска капитан милиции Горский. Вера, кому вы звонили по телефону, когда искали Кореневу?

Долгая пауза, повисшая в воздухе вместе с запахом свежести, подсказала мне, что Верочка в ступоре.

– Не понимаю, о чем вы говорите…

– Сейчас поймете. – Демонстративно отвернулся от нее и попросил у Витьки сигарету.

Риэлторшу рвало так, что мне даже стало страшно, останется ли от нее что-нибудь, когда она выйдет из туалета, или мне придется разговаривать с одной юбкой. К запаху крови нужно привыкнуть. Точно так же, как и к виду изувеченного трупа. А если ты только что пил кофе в шикарном офисе, а уже через пять минут какой-то тупой мент по фамилии Горский привозит тебя к луже крови и пригоршне мозгов, разбросанных по стене, – тут уж не до исполнения роли праведницы. «Не понимаю, о чем вы говорите»… Боже мой, сколько раз я это слышал! И ведь для каждого подонка, чтобы он тебя не «морозил» подобной ерундой, нужен свой подход! Дифференцированный…

Несколько минут назад я завел Верочку в квартиру, взял рукой за шиворот и рывком наклонил над трупом:

– Вот об этом я говорю.

Продавщица воздуха начала давать показания уже в машине. До райотдела – рукой подать, а она без перерыва на вдох прощебетала столько, на что мне, например, не хватило бы и получаса. Я даже почувствовал облегчение, захлопнув за ней дверь камеры. Всему свое время, дорогая. Скоро все повторишь Вязьмину, да под роспись. А мне и так все ясно.

Только оставшись один в кабинете, я понял, как устал. Окинул свои «чертоги» вялым взглядом. Раскладушка войдет, если подвинуть к окну Лешкин стол. Матрас и подушка есть, постельное белье в количестве двухсот комплектов лежит в кабинете следователя Егора Мамалыгина. Обычная история – вора с краденым поймали, а хозяина второй месяц найти не могут. Кажется, там уже не двести комплектов, а сто с небольшим. Мамалыгин раз в неделю протокол изъятия переписывает. Закончу это дело и насяду на Торопова. Пусть выколачивает общежитие. Иначе уйду в преступную группировку. Так и скажу.

Я взглянул на часы. Половина третьего. Интересно, чем сейчас занимается Настя? Я поднял трубку. Странно, но под сердцем что-то екнуло. С чего бы? В трубке, выматывая нервы, звучали длинные гудки. Мне показалось, что я ощущаю не досаду от того, что не застал дома абонента, а некую претензию… Горский, что это?

Не желая искать ответ на вопрос, я быстро положил трубку.

В голове до сих пор звенел речитатив Верки из «Гарант-Риэлт». После посещения забрызганной кровью квартиры у нее начался приступ правдолюбия и честности.

С Ольгой Кореневой Верочка Смоленцева познакомилась давно, около восьми лет назад. В августе девяносто третьего они пришли в приемную комиссию философского факультета университета для сдачи документов. Учились в одной группе, ходили на вечеринки, в меру выпивали, пару раз покурили марихуану в обществе «плохих» мальчиков. Обе мечтали найти работу в хорошей фирме, иметь богатых мужиков и исполнять все свои желания. В общем-то вполне нормальное стремление, но есть страны, где реализация подобных планов возможна лишь при систематическом нарушении законодательства. Россия в этом списке занимает одно из лидирующих мест, поэтому выбора у девушек не было. Верочка институт бросила уже на третьем курсе, но Коренева, несмотря на коллизии внеучебной жизни, смогла все-таки получить диплом. Однако он не сыграл ключевой роли в становлении молодого философа. И Вера-недоучка, и дипломированная Коренева устроились работать в одну фирму. И не пришлось бы мне водить сейчас Смоленцеву по окровавленной квартире, если бы не тот день…

Двое «плохих» мальчиков, тех самых, с которыми они покуривали травку, предложили им заработать. Подруги согласились без особых колебаний. Степан Жилко и Антон Шарагин объяснили девочкам, что нужно сделать, и они, будучи достаточно информированными риэлторами в агентстве недвижимости «Гарант-Риэлт», приступили к действиям. На следующий день в руках Степана и Антона был уже адрес одного гражданина, имеющего наличные средства для покупки жилья.

Первый разбой Степа и Антошка «замолотили» в центре города, прямо средь бела дня. Бизнесмена средней руки лишили золотой цепи, бумажника и шестидесяти тысяч долларов, подготовленных для покупки жилья. За ударный труд Верочка и Оленька получили по три тысячи, и с этого момента их уже не покидала уверенность в том, что жизнь только начинается.

Вскоре появился второй реальный покупатель. С ним тоже все прошло гладко. И когда девушки, шурша долларами, уже готовились передавать молодым людям вариант «номер три», произошел прокол. «Реальный покупатель», взятый штурмом в своей квартире, оказался перегонщиком авто. И не просто перегонщиком, а весьма крупным спецом, работающим исключительно «под заказ». Как пояснила Вера, парнишка работал на некого корейца по фамилии Тен. Спец по зарубежным машинам пожаловался корейцу на свою обиду и попросил восстановить справедливость.

Теперь, сохраняя логику повествования, придется параллельно рассказать о другой истории.

Два года назад Ольга Коренева и Верочка пили дешевое вино в дорогом ресторане. Было скучно, а душа требовала простора и веселья. С десятью долларами на двоих особо не развернешься, поэтому они выбрали путь, по которому идут все непрофессиональные проститутки, то есть торговки телом по настроению, а не по нужде. Как бывало и ранее, вся процедура заняла не более получаса. Их «сняли» люди респектабельные и, что называется, с деньгами. Смущал лишь тот факт, что мужчины были азиаты. Но смущались подруги лишь до гостиничного номера. Там они пришли в ужас. Азиатов было уже не двое, а целая дюжина. Но вскоре прошел и ужас. После каких-то таблеток. И ночь, грозящая групповым изнасилованием, превратилась в сказку. Утром сказка закончилась походом в больницу за медицинской помощью. Врачи посоветовали обратиться с заявлением в милицию, но предприимчивая Ольга сумела объяснить подруге, что если корейцы сядут, им обеим легче не станет, а вот если загрузить злодеев на «бабки», то успех гарантирован. Сказано – сделано. «Стрелку» забили в этом же ресторане. Но тут произошло непредвиденное. Приехал некто Тен. Он пригласил девушек в машину, и через десять минут они оказались в каком-то загородном доме. В огромном помещении стояло около тридцати человек. Тен вежливо попросил девушек указать пальцами на тех, кто их насиловал. Ольга и Верочка помнили только двоих, из ресторана. В них и ткнули перстами. Далее произошло то, что вызвало у подруг настоящий шок. Маленький, невысокий кореец по приказу Тена квадратным тесаком отрубил у виновных корейцев по левому мизинцу. После этого девушкам выдали по две тысячи «зеленых» и отвезли туда, откуда взяли.

А еще через месяц Вера узнала, что Ольга встречается с тем самым грозным корейцем по фамилии Тен. Для Верочки это явилось полной неожиданностью, так как она была хорошо осведомлена о том, что ее подруга уже запланировала на лето свадьбу со Степаном Жилко. Вера намекнула подруге на неприемлемость такого поведения, но та лишь махнула рукой. Наступила весна, и Жилко как раз и задумал историю с агентством недвижимости. Шарагин вообще был на подхвате, поэтому соглашался на все. А Степан мало обращал внимания на личную жизнь своей возлюбленной. Но закончилась весна, и наступило лето…

И был день… Точнее, вечер. Подобной нелепости не видел свет. В пьяной ресторанной драке, в которую оказался втянут Жилко, погиб посторонний парень. Милиция тут же обнаружила на месте преступления нож, и Степу «замели». Все, кто видел тогда Жилко, готовы были поклясться, что нож у него отсутствовал. Просто потому, что он его никогда не носил! Тем не менее через три месяца, уже осенью девяносто девятого, Степана Жилко по приговору суда отправили в колонию строгого режима. Его часы, заведенные на семь лет, начали отсчет времени.

Это случилось через четыре месяца после того, как к корейцу по фамилии Тен обратился перегонщик автомобилей с просьбой помочь в поисках людей, отнявших его деньги.

Собственная голова показалась мне тяжелой. События последних дней трудно было увязать с рассказом Веры. А что, собственно, произошло в ближайшее время? В августе из колонии строгого режима совершил побег Жилко. Почти двое суток назад убили Тена. Ольга Коренева получила письмо с угрозой, после чего исчезла в неизвестном направлении. В ее квартире кто-то напал на Гольцова. И, наконец, бывший подельник Жилко – Шарагин оказал жестокое сопротивление сотрудникам милиции, в результате которого погиб. После нескольких лет безоблачного существования устойчивой преступной группы события стали разворачиваться настолько стремительно, что трудно находить им объяснения.

Почему Шарагин, вместо того чтобы спокойно открыть дверь и играть в «несознанку», что было бы более логично, начинает палить в оперов? Чувствовал, что это – единственно верный выход? Или все дело в «отмороженности» Шарагина? Когда бестолковый подельник теряет вожака, он сразу начинает совершать глупости. Предположим, что это так.

Однако в какую еще историю ввязалась Ольга Коренева, помимо дел своей группы? Что за деньги? Какие документы? Кто писал ей письмо? И к какому замку подходит ключ, который я обнаружил в цветочном горшке?

Кто и зачем отсиживался в квартире Кореневой в то утро, когда застрелили Тена? Что он искал и почему напал на Гольцова?

С каждым часом вопросы увеличивались в геометрической прогрессии.

Вера сказала, что о поездке Кореневой в Бобылево ей ничего не известно, но в августе Ольга исчезала на три дня и вернулась после этого с синяками. Вера сама вызывала ей «Скорую» прямо на работу.

Я полистал телефонный справочник. А что у нас в Бобылево? Что это за место устрашения строптивых и непокорных?.. Ага, понятно! Санаторий «Бобылево». Территория нашего РОВД, но о санатории я не осведомлен потому, что на этой «линии» не работаю.

Значит, санаторий… Самое лучшее место для поправки и, одновременно, утраты здоровья. Братва у нас особой фантазией не отличается. Либо – погреб, либо – курорт.

Телефонный разговор с руководством санатория как-то сразу не заладился. Начальники, занимающие подобные места, теряют нюх и страх. Мента они постоянно видят перед собой одного и того же – участкового. Как правило, материальное благополучие таких стражей порядка полностью зависит от администрации, поэтому организация охраны правопорядка отдана на откуп чиновнику. Там чинуша – царь и бог. Он сам определяет для сотрудника милиции, кто прав, а кто виноват, кого нужно наказывать, а к кому еще и охрану приставить. Ни один мент в таких условиях не станет пререкаться, опасаясь потери дополнительного дохода в виде систематических взяток. Я все это прекрасно понимал. Понимал и администратора, который бросил трубку сразу после моей фразы: «Мне нужен список граждан, посетивших санаторий в августе, начиная с двадцатого числа». Но когда сотрудник уголовного розыска позвонил во второй раз и спокойно повторил вопрос, а чиновник продолжал «быковать»… Этого я никогда не пойму.

Санаторий находился в сорока километрах от города, поэтому я решил не терять даром времени. Я просто подошел к Обрезанову, попросил до вечера машину и двоих самых «безбашенных» участковых из нашего райотдела. «Безбашенных» – это значит готовых на все. Говорит начальник, к примеру: «Отбей ногой этот балкон, чтобы он вниз упал!», и участковый отбивает, не спрашивая ни о чем. Наша милиция пока держится именно на этих самых «безбашенных». Они делают свое дело, невзирая на чины, и не требуют взамен ничего, кроме новой работы.

На трассе нашу «шестерку» чуть не снес в кювет обогнавший нас «Мерседес». Водитель «пятисотого» так торопился на собственные похороны, что чуть не довел до исступления Витьку-водителя. Он покручивал руль, не отрывался от зеркала заднего вида и во весь голос возмущался:

– Чего фарами мигает, а?! Лыжню ему уступить просит, что ли?!

Видимо, так оно и было, ибо вскоре обнаглевший «мерс» стал гудеть, как паровоз. На наших «Жигулях», как на спецмашине уголовного розыска, не было ни синих полос, ни мигалки, ни номеров, указывающих на ее принадлежность к силовому ведомству. Поэтому «Мерседес» смело пошел на обгон, а в приоткрытое окно мы услышали:

– Че, типа уши прочистить надо?!

Витька свернул в сторону. Машина пошла юзом, и лишь мат нашего водителя помог ей удержаться на трассе.

– Ну, сука, – взъерошился, как воробей, Витька, – убью!

– Ты его догони сначала, – равнодушно пережевывая жвачку, пробурчал один из моей невозмутимой свиты.

– А мне его догонять не нужно. Впереди – пост ГИБДД… – И Витька нажал тангенту на переговорном устройстве…

За рассказами о «новых русских» время пролетело быстро. Проезжая мимо стационарного поста ГИБДД, мы увидели владельца «Мерседеса», который открывал багажник для проверки…

Через двадцать минут мы въезжали на территорию санатория.

– Васильевич, – обратился ко мне участковый, поглядывая на каменных львов и литые ворота, – оставь меня здесь в засаде на недельку…

Никаких засад не будет. Нахалов нужно наказывать сразу и без подготовки. Так я решил, так и будет. Поднявшись по лестнице, я толкнул ногой тяжелую дверь.

– В сторону, адмирал, – и швейцар, путаясь в фалдах, отлетел в сторону.

Наше появление не прошло незамеченным. Впрочем, на иное я и не рассчитывал. Администратор находился у стойки дежурного и отчитывал за какие-то грехи молоденькую горничную. К нему я и направился. По пути я махнул «безбашенным» рукой и громко произнес:

– В номера люкс!

– Что здесь?.. – Лицо администратора стало малиновым и напоминало улыбку Минотавра.

– Здесь происходит проверка паспортного режима и розыск преступника, скрывающегося в санатории, – я сверкнул удостоверением.

На втором этаже уже слышались крики и визг – участковые вторглись в чужую личную жизнь. Я двинулся по следам. Администратор, пугая меня какими-то звонками в ГУВД, едва поспешал за моим скорым шагом.

Через открытую дверь одного из номеров я увидел мужика, похожего на того, что рекламирует пиво «Толстяк», а рядом с ним – двух девиц. Нет необходимости говорить, что они были в одежде прародителей. Вскоре, однако, вся троица закуталась, как римляне, в простыни и полотенца. Мой «безбашенный», невозмутимо надувая пузыри, листал паспорт «толстяка».

– Вы что, гады, оборзели, что ли?!

– Так, пятнадцать суток у тебя есть, – констатировал участковый.

– Вызовите милицию!!! – завизжал толстяк.

– А мы кто? – улыбнулся второй милиционер.

– Вы знаете, кто я?! Вы представляете, что с вами будет через час?! Я – депутат городского Совета! – и толстяк, увидев во мне истинного виновника своего срама, победоносно впился в мое лицо ядовитой ухмылкой.

Вот так. Полный депутатский иммунитет против моих милицейских инсинуаций.

– Прекрасно, – я повернулся к сотруднику, листающему паспорт. – Саша, запиши его домашний адрес. Задерживать гражданина депутата мы не имеем права. Он – представитель нашей власти. Но по приезде в отдел позвонишь ему домой и от моего имени сообщишь жене, где он находился в это время и чем занимался. Фамилии девушек тоже на карандаш. Если нет восемнадцати, я съезжу в горсовет, предупрежу председателя, чтобы не доверял господину Бигуну решение вопросов, касающихся детей и образования. А администратор едет с нами. У него депутатской неприкосновенности нет.

С документами задержанных в руках мы стали спускаться по лестнице. За нами поспевали, наступая друг другу на пятки, начальник санатория, «толстяк» и девицы. Кажется, авторитет лечебницы, как и ее руководства, пошатнулся довольно основательно.

Оставив участковых вместе с группой преследования, я отвел администратора в сторону.

– А ведь я тебя просил только журнал посетителей полистать… Не помнишь мой звонок по телефону?

– Айн момент! – взвился тот. – Я сейчас все сделаю!..

– Я сам сейчас все сделаю, – успокоил я его.

Девочки на самом деле оказались несовершеннолетними. Хотя, признаться честно, я на это и не надеялся.

Когда малолетки были погружены в «шестерку», дрожащий от ужаса депутат Бигун отпущен на свободу, а администратор с местным участковым доведены до состояния инфаркта, мы решили возвращаться обратно. У меня под мышкой удобно располагался журнал учета прибывших посетителей. За ним завтра должен был прибыть сам администратор, который даже понятия не имеет, какую роль ему я уготовил. А я решил сделать то, к чему стремится любой опер, – заточить фигуранта под себя. Лишний «дятел» в санатории мне не помешает. А то у меня как-то слабовато с агентурой в этом районе… Администратор останется «на крюке» до тех пор, пока протоколы допроса девиц будут лежать у меня в сейфе. Если заерепенится, то позвоню Бигуну. Тот ему быстро объяснит, «что с ним будет через час». Кстати, Бигун – тоже удачно «срубленная» фигура. Его визитка лежит в кармане. Пусть лежит. Есть не просит.

Впереди опять замаячил пост ГИБДД. Водитель «пятисотого» уже выложил на асфальт все содержимое багажника, и теперь обреченно разбирал запасное колесо, доказывая стоящему рядом милиционеру, что под покрышкой нет ни наркотиков, ни оружия. Сержант был таких огромных размеров, что «новому русскому» даже в голову не приходило возмутиться милицейскому беспределу.

– Он его теперь до вечера дро…ть будет, – Витька кивнул в сторону «гибэдэдэшника». – Знаете, как этот сержант «ручник» проверяет? Заставляет владельца сесть в машину и затянуть ручной тормоз, а сам сзади начинает толкать. Если машина не сдвигается с места – тормоз в порядке. Но обычно сдвигается… Нет, до вечера, не меньше.

Глава 7

Август – лучшее время для отдыха и лечения в санатории. Кто только ни отдыхал в Бобылево с двадцатого августа по первое сентября!..

Лежащий передо мной журнал бесстрастно раскрывал тайны пребывания в санатории. Помимо нескольких депутатов городского и областного советов, в джакузи Бобылево расслаблялись даже мэр и начальник нашего ГУВД. Славное местечко. Вот и вся демократия. Что-то я не могу при всем желании обнаружить здесь фамилию Гольцова, или даже Обрезанова. Рылом они не вышли. Про себя я вообще молчу.

Однако кое-что раскопать мне удалось. И первое, что меня заинтересовало, была личность некого Алтынина, который въехал в санаторий двадцать второго числа, а выехал двадцать четвертого. Фамилия очень знакомая, но не более того. Связать ее с каким-либо конкретным событием оказалось трудно.

Сняв трубку, я набрал номер администратора санатория.

– Вас Горский беспокоит…

– Господи, Андрей Васильевич, какая радость! Чем могу быть вам полезен? Мне подъехать, или так расспросите?

С чего это он так расстилается?..

– Подъезжайте завтра, а сейчас я прошу вас напрячь память…

– Сию минуту.

– Не перебивайте, это нетактично. Вспомните одну молодую и очень симпатичную девушку, которая гостевала в вашем притоне в последней декаде августа. Она должна была прибыть в сопровождении мужчин, и, как мне кажется, она не совсем этому радовалась. Пробыла она у вас три дня.

Удивительно, но он вспомнил! Он вспомнил, как «девушка по имени Ольга приехала с тремя молодыми людьми». Но это все, что он помнит. Врет! После того как я пообещал сообщить Бигуну, что его «подставил» он, администратор, на свет всплыла одна фамилия. Черканув на календаре карандашом, я, не попрощавшись, положил трубку.

Я не успел даже убрать руку с телефона, как раздался звонок. От неожиданности я вздрогнул и столкнул локтем на пол стопку листов.

– Тьфу, черт!..

Не черт, Обрезанов.

– Зайди-ка ко мне, Андрей. Наши воробушки с авторынка прилетели.

Если честно, сил уже не было. Кажется, бессонная ночь выходила боком. Хотелось лечь на раскладушку, накрыться курткой и закрыть глаза… Эта картина настолько явственно встала перед моими глазами, что я даже на мгновение потерял над собой контроль и мною овладела сладостная дремота. Нет, прилечь не удастся. Взбадривая себя, я резко кашлянул и растер лицо руками.

«Воробушки» из школы милиции оказались на редкость сообразительными и предприимчивыми малыми. Они поработали на совесть. Не перепроверяя информацию, я попросил Обрезанова позвонить руководителю стажировки и объявить благодарность четверым «агентам». Главных новостей было три. Даже человеку, далекому от сыскного дела, стало бы ясно, что на авторынке города, контролируемом корейцами, функционирует в полную мощь организованный и четко отлаженный преступный механизм. Но интересным оказалось другое.

Группировка Тена насчитывала около ста человек, в основном, конечно, корейцев. Однако среди руководителей «триады» были и лица славянского происхождения. Чтобы не отсвечивать на рынке, главными функционерами там являлись русские. Так проще было общаться с правоохранительными органами, не привлекая к себе внимания и не вызывая вспышек националистически настроенных группировок. Тем не менее, со слов курсантов, корейцы периодически конфликтовали с группировкой Креста.

Второе. Корейцы стабильно приторговывают наркотой. Один из бойких курсантов уже договорился на покупку пятидесяти граммов героина.

– Нужно тридцать пять тысяч рублей из кассы РОВД переписать, и послезавтра можно будет их «ломать» на сбыте, – с ясными и еще не испорченными глазами проговорил он.

Эх, мальчишки… Хорошие вы пацаны. Мы с Обрезановым лишь незаметно переглянулись. Сказали:

– Хорошо, подумаем. Такие дела с кондачка не решаются. Но в любом случае, вы – молодцы.

Стажеры так и не поняли, что такое – «любой случай». Зато мы с Максом довольно быстро сообразили, что цыганская семейка Оглы после ареста Мамы Розы не успокоилась. Источник появления и существования героина на любом рынке города – дом барона Оглы. Жену, после трехгодичной подготовки, местный ОБМОН «закрыть» сумел, но, как видно, дело ее продолжалось. А сами корейцы ни за что не стали бы рисковать, перетаскивая через границу «отраву».

Я сидел и выслушивал новости с унылым видом. Все, о чем говорили парни, безусловно было интересно, но в данный момент мне нужно постольку, поскольку мне нужно было другое – раскрыть убийство лидера организованной преступной группировки. И еще – нападение на Лешку. А пока я не уловил ничего, что имело бы к интересующим меня событиям хоть какое-нибудь отношение. И вдруг я услышал…

– А еще я с одним «гавриком» перетолковал, что около крутых тачек «трется», – проговорил один из курсантов, скромно покуривая сигарету. – На вид такой приблатненный, а повадки, как у вокзального вора. Пару раз его вызывали в здание администрации, из чего можно заключить, что он у корейцев в ближнем круге, так сказать. И на рынке его знают многие. Погоняло – Цент. Так вот он «Мерседес» мне все втюхивал, говорил, что недавно из Германии, не смотри, мол, что год девяносто третий, он без пробега по России.

Парень, несмотря на то, что был выпускником милицейской средней школы, а не МГУ, одевался, что называется, «на уровне». Ему запросто можно было предлагать «Мерседес», и на кого он был похож менее всего, так это на «мусора». Мне, например, даже «девятку» втюхивать никто не станет. Вот удочку, например, предложат.

Однако это так, рассуждения ни о чем. На самом деле в моей голове кипела другая работа…

Цент, Цент… Почему Цент? Не Бакс, не Грин. А именно Цент? А что такое – цент? Это разменная монета. Доллар состоит из ста центов. В группировке Тена сто человек… И что, все Центы, что ли?! Да ну, ерунда какая!..

В работе сыскаря иногда бывает момент, когда от отсутствия данных начинашь фантазировать. Угадать по кличке фамилию – один шанс из ста, если, конечно, кличка не производная от фамилии. Пока курсанты продолжали доклад, который, по моему разумению, можно было сделать за пять минут, я напрягал ту часть мозга, которая отвечала за логические построения. Прекрасно зная себя, мне было известно, что эта навязчивая мысль – установление фамилии Цента – не уйдет от меня, пока я не упрусь в стену. Либо в дверь, где виден выход. В общем, пока не узнаю, не отступлюсь. Такова уж моя натура, от которой я сам страдаю постоянно.

– А еще к нему баба приходила… – услышал я краем уха.

– Как она выглядела? Какая баба? – Первый вопрос был мой, второй – Обрезанова.

Прозвучало это одновременно и резко, поэтому курсант даже осекся, не успев закончить фразу.

– Ну, девушка. Лет двадцать пять, в норковой шапке такой, – курсант обеими руками показал на себе «уши спаниеля». – Полушубок лохматый такой… – ребро его ладони легло на колено.

– Короткий полушубок из чернобурки? Из-под шапки пробиваются белые пряди волос? Слева во рту – коронка из металла, похожего на золото? Глаза серые, большие и такие красивые, что в них хочется раствориться?

Наш сухопутный юнга опешил.

– Точно… Зуб золотой. Глаза?.. Серые глаза.

Я облегченно выдохнул:

– Ты не слышал, о чем она говорила с Центом?

– Я рядом стоял. Она как раз подошла в тот момент, когда он предлагал мне опробовать «мерс» в дороге. Только в их разговоре я не услышал ничего важного. Он спросил, как дела, а она ответила, что дела плохо. Мол, оставила ключ, а забрать его теперь уже невозможно.

– А Цент?

– А Цент сказал, что если она не вернет ключ, то их поездка отменяется, потому что жить с пустыми карманами можно с тем же успехом и здесь. Все. Она сказала, что постарается вернуть ключ, и они распрощались.

Вот тебе и «ничего важного»! Это называлось на языке марксизма-ленинизма – отрыв теории от практики. Очень важно, дорогой ты мой! И спасибо тебе большое за то, что мерз сегодня целый день на этом проклятом рынке! За то только, что ты Ольгу Кореневу там живой увидел, да разговор ее с Центом послушал!

Когда курсанты, воодушевленные благодарственным звонком в свою школу, вышли из кабинета, Обрезанов расслабился и скинул с себя начальственный вид:

– Что ты об этом думаешь?

– Коренева жива. Ключ у меня в кармане. В квартиру на улицу Стофато поставь засаду. Я пошел есть торт и запивать его чаем. Это все, о чем я сейчас думаю.

Я врал. Думал я сейчас не об этом. Сжимая в руке ежедневник, я почти бегом двигался по коридору к своему кабинету. От того, что сейчас написано на одном из листков, упавших на пол с моего стола, зависело очень многое.

«Алтынин. Бобылево, 22–24.08.00 г.».

Лист замер в моей руке.

Что такое цент? Это – копейка, по-русски! А как монета в три копейки, по-старорусски? АЛТЫН! Очень часто слово «алтын» в разговоре употребляется просто как «копейка»!

Цент – это Алтынин?! То есть тот человек, который находился в санатории «Бобылево» в те дни, когда из города исчезала Коренева? Если верить записке, то красивая особа провела там не самые счастливые дни в своей жизни. Писал ли Цент то письмо?

Не закрывая дверь, я выбежал из кабинета и, перепрыгивая через три ступени, помчался вниз по лестнице. О счастье! Наши курсанты, обсуждая первый день практики, курили на крыльце. Я подошел к тому, в ком Цент увидел способного купить «Мерседес».

– Ваня, работа продолжается. А ты как думал?..

Когда я подходил к этой двери, у меня перехватило дыхание. Я не ослышался, когда она говорила о чае с тортом? Уже протянув к звонку руку, я отдернул ее, как от оголенного провода. А если Настя бросила эти слова просто так?

Черт… У меня выступила испарина. Сейчас у нее сидит мужик, пьет чай. Я позвоню в дверь, он откроет и удивленно спросит:

– Вы к кому?

Испарина превратилась в пот… Вот будет номер… Навязчивый, потерявший совесть мент. Настя посмотрит на меня, как на идиота, и скажет мужику, жующему торт: «Федя, познакомься, это капитан Горский из уголовного розыска». Федя станет похожим на быка в брачный сезон и начнет теснить меня рогами к выходу.

Пойду-ка я лучше в отдел… Я не мужика боюсь, а срама от своей наивности.

Не успев сделать и шага вниз по лестнице, я остановился. Горский, с каких это пор ты стал «подгоняться» как юнец? Облокотившись на перила, я сдернул с головы шапочку и полез за сигаретами. Если попаду в пикантную ситуацию, будет стыдно. Я, вообще, стыдливый, как девица. Но если именно сейчас не нажму на этот проклятый звонок, я буду потом страдать до тех пор, пока снова не увижу Настю!

Вот те и раз, выговорился…

– Молодой человек, – раздалось сверху, – вы что, не слышите меня? Вы к кому?

– К Насте, – просипел я, как пионерский горн.

– А чего не заходите? – настойчиво продолжала старушка. – Она дома, только что выбегала мусор выбрасывать.

Все увидит старая!.. Почетный караул у жилища незамужней женщины… Ладно, лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас. Я решительно вернулся на этаж и нажал на кнопку звонка. Электронная версия «Yersterday» прозвучала как похоронный марш. По ту сторону двери послышались быстрые шаги. Если это мужик, то он весит килограммов пятьдесят пять… Дверь открылась.

Боже. Это Настя.

Я упомянул всевышнего, потому что не видел в своей жизни ничего более прекрасного. У меня помутилось в голове. Я стоял и смотрел на нее, не в силах произнести ни слова. Всего сутки назад я удивлялся ее красоте в больнице, и мне было странно, что она способна сохранить прическу даже в ночную смену. Я жестоко ошибался. Она ее не сохраняла. И ее вид, блеску которого я изумлялся всего сутки назад, был видом уставшей на работе женщины…

Это сейчас она стояла передо мной такой, какова она есть в повседневной жизни. Она была прекрасна. Мы молча смотрели друг на друга, и это был эпизод из известной сказки о Красавице и Чудовище. Мне было даже дико думать о том, что я небрит и растрепан.

– Горский, – едва слышно произнесла она, – ты женат?..

Я заметил, как ее рука, сжимающая край двери, побелела в суставах.

Не понимая нелепости совпадения ситуации и вопроса, я отрицательно покачал головой. Во рту пересохло так, что я никак не мог даже выговорить какие-нибудь бестолковые шутки, комплименты и извинения…

– Настя, чай… заварила?.. – к счастью, я не слышал того, что говорил.

Она спала на моем плече. Слушая ее ровное дыхание и вдыхая аромат ее волос, я боялся пошевелиться. Мир перевернулся для меня. Через черный квадрат окна в каждую клетку моего тела входила вечность. Я смотрел в него и не верил в происходящее. Это чувство безудержного счастья, которое испытывает каждый человек. Это – ночь перед Рождеством, последняя ночь перед твоим днем рождения, которая готовит тебе утром подарки и радость. Но утро – это начало счастья, в бесконечность которого ты вступишь. А то, что испытывал тогда я, не имело названия…

Рейс Владивосток—Москва.

Я знаком попросила Андрея остановиться. У меня закончилась кассета, и требовалось ее заменить. Но я была даже рада этому. Во мне бурлила ревность. Совершенно неизвестная мне женщина была с Андреем всего несколько месяцев назад. Он любил ее. И рассказывал мне об этом совершенно спокойно. Мне хотелось остановить его, но я не смела. Я словно побывала на месте этой Насти, ощутила эту всепоглощающая любовь…

Две стюардессы катили по рядам профессиональные сервировочные столики. Увидев обилие напитков, я поняла, что совсем неплохо было бы выпить. Спиртное не входит в мой ежедневный рацион, но иногда оно просто необходимо.

– Андрей, тебе что подать?

– Баночку колы! – усмехнулся он. – Я пью не как все нормальные люди. Очень редко – когда это необходимо, но еще реже, когда это совершенно не нужно.

Провожая стюардессу взглядом и откупоривая банку, он с горечью прошептал:

– Но что такое «выпить», я, к сожалению, знаю очень хорошо… Ладно, это все позади. Ты готова, Танюша?

«Танюша»…

– Все события врываются в мою жизнь бесцеремонно…

Глава 8

Все события врываются в мою жизнь бесцеремонно, не спрашивая моего разрешения и совершенно не интересуясь моими желаниями.

Переливистая трель телефона застала меня в ванной. Вытирая на ходу лицо, я бросился было к трубке, но меня опередила Настя.

– Это тебя… – изумленная Анастасия протягивала мне трубку.

Крякнув от досады, я подошел. Говорил ведь «студентам», что, если до десяти вечера что-нибудь пронюхают, звонить по этому телефону! Если нет, то не сметь! Придется теперь объясняться перед Настей.

На проводе был, конечно, Ваня. Он сообщил, что мое задание выполнено. Вчера на авторынке Ваня подвалил к Центу и попросил его записать на бумажке все данные «Мерседеса» девяносто третьего года выпуска. Возможно, как пояснил Ваня автодилеру, сделка купли-продажи будет совершена. При условии, что «мерс» не в розыске и не под арестом. Поэтому и проверить нужно. Понятно, что перебитые номера на двигателе и кузове мог распознать только эксперт-специалист, поэтому Цент, не ожидая подлости, легко согласился. Через пять минут Ваня стал обладателем бумажки с образцом почерка Цента. Вот по этому трогательному факту курсант и поставил меня в безвыходное положение перед Настей.

Но, к счастью, она меня поняла. Причем поняла правильно. Я окончательно успокоился, когда сообразил, что ей даже смешно от моего неудобства. Спасибо тебе, Настя.

Я уже и забыл, когда последний раз завтракал не торопясь и с таким излишеством. На столе стояло много всего, что по своему предназначению дублировало друг друга – пряники, печенье, пакетики кофе и чая, сахар, мед и варенье. Оставалось лишь выбирать.

Уже выйдя на улицу, я все еще ощущал блаженное тепло. Горячий кофе согревал кровь, как спиртное, а не покидающие мысли о Насте заслоняли мое лицо от ветра, как стена. Дом девушки находился далеко от отдела, в центре, поэтому добрых полчаса я потратил на поездку в автобусе. Этого времени мне как раз хватило на то, чтобы восполнить недостающее звено в цепи моих размышлений. С тех пор когда я впервые увидел фамилию Алтынина в журнале учета посетителей санатория «Бобылево», меня не оставляла мысль о том, что когда-то, при каких-то обстоятельствах, связанных с моей работой, мне уже доводилось с ним встречаться. Вполне вероятно, что это простое совпадение, но в сыске абсолютно все строится на совпадениях. На сочетании дедуктивных и индуктивных методов. В конце концов ноль – тоже результат.

И я вспомнил «того» Алтынина. Это случилось шесть лет назад, в сентябре девяносто пятого года. Игорь Арнольдович Алтынин был задержан за нападение в составе преступной группы из четырех человек на автобус «Икарус», перевозящий торговцев с вещевого рынка. Автобус следовал из Кабардинска в Томск, увозя коммерсантов с выручкой домой. Посреди трассы «Икарус» был остановлен «Волгой». В салон поднялись бандиты, вооруженные пистолетами и, спокойно объявили, что «происходит разбой», после чего забрали у всех пассажиров пухлые «лопатники». Потом уехали, прострелив у «Икаруса» колеса. Вот такая история. Задержали всех преступников в течение одного года. Алтынин, в отличие от подельников, получил не десять лет, а всего лишь пять. Только потому, что на момент разбойного нападения находился в «Волге». Это дало ему возможность заявить на суде, что о намерениях своих друзей он не подозревал, равно как и о существовании пистолетов. Срок ему, конечно, дали. Но небольшой. Спасибо адвокату. Теперь мне казалось, что некоторая часть денег, «изъятых» у коммерсантов, пошла на оплату услуг этого самого адвоката.

Я полагал, что смогу даже вспомнить этого Игоря Арнольдовича. Нужен только какой-то толчок, стимул.

Когда я заходил в райотдел, план действий на ближайшее будущее уже был готов. Мне лишь позарез нужна была бумажка, которую мошенническим путем по моему совету добыл курсант средней школы милиции по имени Ваня. Я велел быть ему в РОВД в половине девятого. Срок еще не настал, но Ваня уже в течение получаса «куковал» на скамейке, в коридоре перед моим кабинетом. Это я узнал, когда его разбудил. Пригласив сонного, но очень ответственного и перспективного милиционера в кабинет, я велел ему включить чайник. Сам же, разложив на столе склеенное письмо, придвинул к ней пахнущую машинным маслом записку Цента о «Мерседесе».

Даже слепому было бы ясно, что письмо Кореневой и записка Цента написаны одной рукой.

– Завари-ка чайку, Ваня, пока я с дядей Максимом Обрезановым за жизнь побазарю.

«Дядя Максим» сидел в своем кабинете перед телевизором, равнодушно взирал на экран, где загорелый мачо занимался сексом с какой-то гавайкой, и чистил ногти ключом. Ключ подходил к замку в его «девятке», что стояла у райотдела. Еще когда я входил в здание, то положил ладонь на капот его машины. Тот был теплый, из чего я сделал вывод, что Обрезанов только приехал. Но почему он появился раньше обычного?

Ответ я получил сразу.

– Вчера вечером, после твоего ухода, звонили из ГУВД. Ты никому в ближайшее время на хвост не наступал?

– Я этим занимаюсь каждый день. А с какой стороны интересовались и кто именно?

Интересовался специалист отдела кадров и начальник уголовного розыска ГУВД. Очень странно. С чего бы это? Обрезанов знал ответ и на такой вопрос?

– Кажется, тебя решили забрать в ГУВД.

– Меня?! – я нервно хохотнул. – В качестве кого? На должность старшего оперативного дежурного? Звание не тянет.

– Старшим опером в оперативно-розыскное бюро.

Если после должности старшего оперуполномоченного тебе предлагают не место начальника уголовного розыска в одном из райотделов, а всего лишь опера в ОРБ, то значит, что руководство ценит тебя не как перспективного сотрудника, а как «пахаря». А между прочим, после стольких лет работы имею полное право выслушать вопрос: «Андрей Васильевич, у нас в ГУВД есть несколько свободных вакансий. Какую бы вы хотели занять?» Но мне никто и никогда не задаст такой вопрос. Причина тривиальна: три с половиной года назад я вдребезги разбил физиономию сыну мэра Кабардинска.

В один из прекрасных вечеров мы с женой прогуливались по улицам и, увлекшись беседой, не заметили, как на пути нашего следования возник светофор, красное око которого преграждало всем дорогу. Мы, конечно, не ступили бы на проезжую часть, если бы на тротуаре стоял народ в ожидании зеленого сигнала. Но время было позднее, и вокруг – ни души. Поэтому и мы стали переходить дорогу на красный свет. Я понял, как это иногда бывает опасно лишь тогда, когда завизжали тормоза.

Прямо перед нами замер «BMW», из окна которого высунулась круглая стриженая голова. Голова проорала, обращаясь почему-то не ко мне, что выглядело бы более солидно, а к жене:

– Ты че, сука? Нюх потеряла?!

Я попросил водителя остановиться у обочины, тремя ударами я сломал ему нос, выбил два зуба и отправил в состояние глубокого обморока, вызванного сотрясением мозга. Это я узнал на следующий день из диагноза, составленного врачом больницы. В этот же день к Петру Самойловичу, начальнику РОВД, прилетели боссы из мэрии с требованием расправы над ментом-беспредельщиком. Петр Самойлович вызвал на ток-шоу меня, где я разъяснил всем присутствующим свои права и обязанности. Венцом моего выступления стало обещание проделать то же самое с самим мэром, если тот позволит обратиться к моей жене так же, как и его сын. К чести Петра Самойловича, нужно заметить, что он меня отстоял. Человеку оставалось полгода до пенсии, и он знал, чем рисковал, однако достоинство мужика для него оказалось на первом месте. Вот с тех самых пор я и не слышу вопроса с предложением занять одно из вакантных мест.

И вот наконец поступило. Судя по всему, нужно обязательно отстранить меня от текущего дела. Это настолько очевидно, что становится даже неудобно за интеллект инициаторов подобного балагана. Зачем профессионала перекидывать с хорошо знакомой им территории на новую, совершенно неведомую? Разница в зарплате – четыре сотни рублей, возраст у меня уже не тот, когда начинают с нуля. И главное зачем?

– А чего ты расстроился? – заметил я Обрезанову. – Ты меня-то спроси для начала. «Расколи» до самого седла! – Есть у меня желание или нет?

Обрезанов медлил с ответом, из чего я сделал вывод, что меня там никто спрашивать и не собирается. У Максима, при всех его достоинствах, есть одна крайне отрицательная черта характера. При появлении непреодолимых, на его взгляд, препятствий, он опускает руки.

– Кстати, у меня в кабинете теряет сознание от недосыпа юный Ваня. Он принес мне «потрясную» новость.

Я поведал шефу о результатах самостоятельно проведенной экспертизы.

– … Таким образом, гражданин начальник, к десяти часам мне нужно два опера и Ваня в качестве проводника.

Гражданин начальник, как обычно, пошел навстречу. А я отправился будить Ваню.

Он проснулся быстро и так же резко встал.

– Никогда ни перед кем так резко не выпрямляйся, – по-отечески посоветовал я. – Позвоночник защемится, потом всю жизнь прогнутым будешь ходить.

Курсант смущенно сел.

– Ваня, тебе сколько до выпуска осталось?

– Полгода.

– Куда потом думаешь двинуть?

– Не знаю. В райотдел какой-нибудь, наверное, в «уголовку».

– Толковая мысль. Чай заварился? Наливай!

Я прикладывался к пахнущему терпким ароматом стакану и думал о том, что впервые за долгое время судьба подарила мне радость о ком-то думать и заботиться. Лешка и Настя. Прошедшие сутки ничего не изменили в состоянии Гольцова. Он по-прежнему находился между небом и землей. Мне было хорошо известно, что Алексей имеет отменное здоровье – я всегда смеялся над его привычкой бегать по утрам и обливаться ледяной водой. Но бывают случаи, когда твоя судьба зависит не от крепости организма, а от того, какой стороной упадет на пол монета, брошенная судьбой.

Об этом, только другими словами, сказала мне ночью Настя. Она удивительный человек. Ее отец, бывший замминистра, умер полгода назад. Он готовил ей блестящую карьеру политолога. Институт международных отношений охотно распахнул бы перед ней свои двери, но она пошла другой дорогой. Она захотела стать врачом. Но перед тем как связать свою жизнь со скальпелем и белым халатом, Настя решила пройти, так сказать, все ступени. Уехала из Москвы, поссорившись с отцом, и устроилась работать медсестрой в одну из больниц Кабардинска. Следующей ступенью была должность уже старшей медсестры в той самой клинике, куда привезли истекающего кровью Гольцова. Одновременно Настя заканчивала пятый курс мединститута, а по ночам, через двое суток, работала. От отца ей досталась огромная библиотека и счет в банке. Удивительно, но она старалась жить лишь на то, что зарабатывала сама. Ее мечтой было открытие собственного медицинского центра, для чего и покоился, обрастая процентами, отцовский счет. Дай бог, чтобы у нее все получилось… Она заслужила этого, честное слово.

Глава 9

Честно говоря, я волновался. Едва мы разместились в нашей видавшей виды «шестерке», и Витька, попыхивая «беломориной», включил первую передачу, ко мне вновь вернулось столь знакомое чувство собственной опасности. Это означало, что я готов ко всему.

Существуют специальные тесты для проверки профессиональной пригодности оперативников. Психологи считают, что ведущим и основополагающим показателем при проверке является не способность логически мыслить, а именно чувство собственной опасности. Если сыщик движется по улицам города и незаметно для окружающих и самого себя оглядывается, – это значит, что он ощущает, какую опасность представляет для всех, кто не любит жить честно. Он каждую минуту ожидает удара в спину, как правило, чисто интуитивно, не основываясь на конкретных событиях и мотивах. Поэтому, если опер знает, как избежать опасности для себя, он наверняка найдет выход и для другого. Однако тесты тестами, а я действительно частенько поглядываю по сторонам и за спину. Привычка. После стольких бед, которые я принес криминалитету в нашем районе, мне нужно не пешком ходить, а ездить на бронеавтомобиле, как папа.

Мои коллеги по неудачному задержанию господина Шарагина сидели рядом, и по их слегка покрасневшим глазам я догадался, что мыслим мы практически одинаково. Они также прекрасно осведомлены, что означает вмешательство в дела преступных этнических группировок. Лишь Ванька буквально рвался в бой. У него, как у Маугли перед схваткой со стаей шакалов, страх отсутствовал напрочь. А еще он был горд тем, что я взял его с собой. Когда мы выходили из райотдела, то Ванька старался держаться рядом с нами, всем видом подчеркивая, что он – со мной, «в деле». По отделу уже пролетел слух, что «Горский взял куда-то стажера, наверное, хочет его после школы к себе забрать». Ванька этого, понятно, слышать не мог, но гонора у него хватало и без этого. Сейчас мы посмотрим, чего стоит этот гонор. И чего вообще стоит этот Ванька-стажер…

Вот и авторынок.

– Не подъезжай ближе, Витек, – приказал я.

Наша раздолбанная «шестерка» схоронилась за огромным, как дом, джипом «Навигатор». За ним можно было остаться незаметным, даже находясь в «ГАЗели». Потянув за рукав Ваньку, я вышел из машины. Неспешным шагом мы двинулись по широкой асфальтированной дороге, ведущей к рынку. Не оборачиваясь, я знал, что опера идут следом и, разойдясь в стороны, повторяют наш маршрут. Когда работаешь с людьми не первый год, можно легко предугадать все их действия.

– Я его пока не вижу, – пробормотал Ванька, склоняясь над моей зажигалкой.

– Не волнуйся, на такую работу не опаздывают…

Подозрения мы не вызывали совершенно. Таких, как мы, с «отмороженным», отсутствующим взглядом, здесь хоть пруд пруди. Я боялся только наткнуться на знакомого. Если это произойдет, через пять минут весь рынок будет знать, что на «объекте шакалят мусора». Тогда встреча может и не состояться. Даже если этот Цент и непричастен к моему делу, он все равно постарается скрыться. Опера, мельком поглядывая в нашу сторону, прогуливались между машин и интересовались ценой. Верховцеву изображать барыгу было сложнее, чем нам – у него на груди, под курткой, висел укороченный вариант автомата Калашникова. Вот и ходил, бедолага, сложив руки на животе. Поди разберись, чего он там поддерживает – барсетку с баксами или щенка питбуля.

И тут произошло неожиданное. Это невозможно было ни запланировать, как возможную погрешность, ни предусмотреть…

Вместе с Ванькиным осторожным рывком за куртку: «Вот он!», по морозному воздуху рынка разнеслось:

– Горский, здорово!

Подчиняясь интуиции, по наитию, я среагировал не на крик, а на движение стажера. Медленно повернувшись ко входу в административное здание, я встретился взглядом с… Игорем Арнольдовичем Алтыниным. С тем самым, что шесть лет назад оставил в дураках целый автобус коммерсантов из Томска. Теперь «шифроваться» смысла не было. Сомнений в том, что Цент меня узнал, больше не оставалось. Двинувшись к нему быстрым шагом, я все же оглянулся, чтобы посмотреть на того идиота, который сдал меня с потрохами.

Подвыпивший, раскрасневшийся на морозе Паша Устинцев, опершись на капот «Вольво», махал мне рукой. Он в натовском камуфляже, что неудивительно. Как-никак начальник службы безопасности авторынка. Два года назад Пашу выперли из райотдела, где он занимал должность старшего участкового инспектора, за «грубое нарушение дисциплины». Паша имел обыкновение «крышевать» коммерческие ларьки, взимая соответствующую плату. Иногда – деньгами, иногда – натуральным продуктом. Его преступную деятельность самым неожиданным образом прервало антимафиозное ведомство, более известное обывателям как РУБОП. Паша решил поставить «крышу» вновь открывшемуся киоску, полагая, что раз ларек находится на обслуживаемой им территории, то и право собирать дань тоже принадлежит ему. В результате Устинцева уволили. А чтобы он уже никогда не смог вернуться обратно, ему «закосячили» соответствующую статью. Но, как следует из бессмертного закона Ломоносова, «ничто не исчезает бесследно, и если где-то убыло, то где-то обязательно за счет этого прибудет». Цитирую я не дословно, но смысл ясен даже идиоту. Если мента выперли за преступления из органов, он обязательно проявит себя точно так же в другом месте. Лучшего места, чем криминальный авторынок, Паша Устинцев найти не смог. Очевидно, корейцы подобрали его на дороге, как собаку, накормили, вычесали, и посадили на цепь. Охраняй! А если учесть, что Паша в милиции кретином не был, более того, он являлся довольно грамотным милиционером, то нетрудно представить, какой вред в данный момент он нанес нашему делу. Он только что подставил меня, как последняя сука! Гадом буду, если с тобой потом не рассчитаюсь!..

Это обещание стояло у меня в голове металлической занозой, когда я быстро шел к Центу-Алтынину. Страшно, Цент?! Ты смотришь на меня с изумлением, и в твоей голове идет работа, которую я могу прочитать даже сквозь твой дубовый окаменевший череп!.. Ты стоишь и думаешь, как связать воедино меня, пацана рядом со мной, его поздний вчерашний визит и написанные тобой каракули на грязном листке бумаги! Понял!!! Я вижу, Алтынов! Ты понял!..

Цент заметался, как кролик в садке. Между бегством к выходу между машинами и рывком в здание – мышеловку, он, к моему удивлению, выбрал второе. Охранник у дверей пропустил «своего» и уверенно разместил свой камуфляж на пути следования нашей бригады.

– Милиция, в сторону! – Я на бегу выдернул удостоверение.

Охранник с тупой миной на лице развел в сторону руки, но расценивать этот жест как дружеское объятие я не собирался. После моего удара в грудь охранник хрюкнул и присел. Не думаю, что я смог пробить его толстую зимнюю форму, но преграда была устранена.

За мной, тяжело дыша, поспевали соратники. Из-за стычки с подчиненным Устинцева мы потеряли несколько секунд. Именно этого времени хватило Алтынину, чтобы исчезнуть из коридора. Еще на улице я приметил, что окна защищены мощными решетками. Имея печальный опыт задержания Чернорожина, я обратил внимание и на размер пространства между прутьями. Там могла проскользнуть разве что крыса.

Плохо было и то, что исчез фактор неожиданности. Теперь Цент не только ожидал задержания, но еще и имел достаточно четкое представление о его причинах.

– Вы – на второй этаж! Ваня, со мной!

Громыхая башмаками, опера метнулись наверх. Верховцев расстегивал куртку, и его упрямая нижняя челюсть выдавалась вперед… Только бы он сначала фамилию спрашивал.

Наш этаж – первый. Выступать в роли мишени, как вчера, мне не хотелось. Вдвойне не хотелось, чтобы ее играл совершенно «зеленый», как доллар, Ваня.

Первая дверь…

В комнате завизжали сразу три девицы. По их ужасу можно было понять, что мужиков с пистолетом они видят здесь нечасто. Сообразительный Ванька ужом проскользнул в кабинет и заглянул под столы. Визг усилился, так как девушки не до конца понимали, с какой целью один из разбойников смотрит им под короткие юбки.

Еще находясь в комнате, я услышал, как на втором этаже отгремела длинная, патронов в шесть, очередь из автомата. Теперь я уже пришел в ужас. «Калашников» – не милицейское оружие. Его применяют при контртеррористических операциях, а в наших, милицейских делах, автомат обычно играет роль пугача. Когда же раздалась еще одна очередь, а следом за ней – несколько выстрелов из пистолета, я понял, что дело – труба. Вытолкнув Ваньку в коридор, в направлении выхода, я заорал:

– Быстро к телефону!!! Вызывай подмогу, а сюда не суйся!..

Как я ненавижу свою работу…

Второй этаж… Трупов пока не было видно, но в коридоре столбом стояла еще не осевшая на пол известковая пыль, а сквозь дыры в дверях за действиями Верховцева и Паршикова наблюдали десятки узких настороженных глаз. Во всех четырех кабинетах слышались истеричные возгласы, состоящие из одних гласных.

– Это что здесь за мать-перемать? – осведомился я, занимая место у стойки с огнетушителем. Паршиков с «макаровым» и Верховцев с «калашом» сидели в позах эмбрионов у входа в комнату. Как я понял, отсюда враг был выбит.

– Василич, – шмыгнул носом Верховцев, – у них оружия в карманах немерено.

– Эй! – зычно гаркнул я в коридор. – Граждане корейцы! Мы из милиции!

– Милисия! Милисия! – раздалось из кабинетов. – Удостоверений! Удостоверений!

Я повернулся к своей братве.

– Не понял. Вы что, не представлялись?..

– Какие тут на хер представления?! – взревел Верховцев. – Иду по коридору, мне навстречу кореец бежит! Ничего не делал! Клянусь! Только автомат достал! А из-за пазухи как рванет «узи»!..

Разрешение на ношение израильского «узи» этому парню, как, впрочем, и остальным, наш отдел лицензионно-разрешительной работы явно не выдавал. Налицо статья, которая становится особенно неприятной, если учесть, что товарищи из солнечной Кореи в данный момент не имеют российского гражданства. Нахождение с оружием в руках на территории другого государства это… Кажется, попахивает международным скандалом. Да не попахивает… Вонь такая стоит, что дурно становится!

Я метнул свое удостоверение через «линию фронта». Корочки скользнули по натертому паркету и подъехали к двери. Чья-то узкая рука молниеносно схватила документ и снова исчезла. Но то ли читать они не умели, то ли не хотели… Одним словом, в наступившей тишине коридора раздалось следующее:

– Милисия! Складывай оружие.

У меня помутилось в глазах…

– Слушай, ты!.. Если через десять секунд я не увижу в коридоре весь ваш клан с поднятыми вверх руками, то еще через минуту вас увезут в морг! Ты хорошо понял?!

Верховцев повернул ко мне голову и с укоризной произнес:

– Андрей, они не понимают, что такое «милиция», а ты… Тут даже переводчик-то ничего не поймет.

Тем не менее случилось неожиданное. Эсперанто «отдыхает». В течение десяти секунд в коридоре материализовалось семеро виртуальных корейцев. Без оружия. Я сразу поинтересовался, куда оно исчезло. Мне пояснили, что «на полу». Если Алтынин успел загримироваться, то он один из шестерых. Но понятно, что я на это не надеялся.

– Где бабы? – опять поинтересовался я.

К шести азиатам добавилось четверо «русских мисс». Ничего, так себе. Симпатичные.

Разместив представителей братского народа вдоль стены, мы с коллегой приступили к педантичному шмону помещений. Верховцев, повесив автомат на плечо, поглядывал на корейцев. Девушки, теребя рукава кофточек, поглядывали на нас. До приезда дежурного следователя Мамалыгина мы не стали трогать трофеи в виде трех «узи» и двух «кольтов». Не найдя Цента, я почувствовал, как внутри меня начинает закипать гнев.

– Кто из них первым ствол вынул? – спросил я Верховцева.

– Вот этот, – мотнул он головой на строй спин.

– Ну-ка, уточни, – я засунул «ПМ» в кобуру.

Опер подошел и ткнул пальцем:

– Вон тот.

Я подошел к корейцу и взял его рукой за узкую шею.

– Ты почему оружие носишь в моей стране?

Ответ мне был не нужен. После моего ломового удара по почкам бандит мгновенно переломился пополам. Удар оказался настолько силен, что у него отказали ноги. С позеленевшим лицом кореец свалился на пол.

Громкий хлопок, оборванный вскрик, и второй бандит последовал за первым.

Мной овладело безумие.

– Васильевич… – Верховцев осторожно взял меня за рукав. – Ты искалечишь их. Не надо… Пожалуйста…

Я остановился, глядя следующему в глаза корейцу. Тот был белее мела и закрывался рукой и ногой, как мог. Я сделал глубокий вдох и стал приходить в себя. Не пора ли в отпуск, если даже Верховцев, глядя на меня, печется о здоровье бандитов? Я на самом деле очень устал…

Алтынов ушел. Он ускользнул через чердачный люк на крышу, а там… Здание хоть и двухэтажное, но под окнами такие сугробы, что прыгнуть с крыши – все равно что сойти с подножки трамвая. Вот и вмятина от задницы на снегу, и следы, уходящие вдаль…

Все. Теперь Цента искать – все равно что Березовского. Разве что сам по пьяни вместо магазина в милицию забредет…

У рынка завыли сирены. С малолетства ненавижу этот звук – или милиция, или «Скорая». Но сейчас я облегченно вздохнул…

Спускаясь по лестнице вместе с операми, я вспомнил о Ваньке. Где он? На мне лежала ответственность за него, поэтому я не на шутку встревожился. Он выскочил из здания один, без оружия, выполняя мой приказ. Помимо здания, на этом рынке столько отвратных мест, где могут навредить здоровью молодого и неопытного милиционера! И опять виноват буду я!

В административном помещении шел форменный обыск. Человек десять корейцев уже сидели в наручниках, остальные в сопровождении оперативных работников бродили по кабинетам и что-то показывали. Тут же толкались переводчики. Кажется, уже подъехали и адвокаты.

А я искал Ваньку.

Ходил между машин, расталкивая продавцов и покупателей, расспрашивал завсегдатаев. Милиционеры мне ничего не пояснили. Звонил Ванька, звонил! Но вот куда потом делся? Не может такого быть, чтобы он не вернулся сюда!

Сунув в рот сигарету, я зашел за стену дома. Там не было этого надоевшего ветра, который не успокаивался уже неделю.

И тут… Я не поверил своим глазам…

Стажер волок за шиворот по снегу, как мешок с мукой, Игоря Арнольдовича Алтынина по кличке Цент. Игорь Арнольдович не сопротивлялся и лишь старался поспевать за быстрым Ванькиным шагом. Когда это не получалось и он путался в полах пальто, Алтынин падал и продолжал движение уже юзом. С ног до головы облепленный снегом, Цент напоминал Деда Мороза утром первого января.

– В будке собачьей прятался, – улыбаясь, пояснил стажер. – Тут по периметру рынка будки стоят. Представляете, Андрей Васильевич, он овчарку из конуры выгнал, а сам туда залез. Ему-то ничего, его собака знает! А мне… Вот.

И он показал разодранный рукав дорогой дубленки.

Пока Иван запихивал обмякшего после транспортировки Алтынина в нашу «шестерку», я попросил оперов из ГУВД забрать с собой Устинцева. Негоже начальнику службы безопасности авторынка в состоянии алкогольного опьянения расхаживать по городу с табельным оружием. Кажется, карьера Паши по линии «секьюрити» закончена. И правильно. Хронически не перевариваю моральных уродов.

Глава 10

Приехав в отдел, я первым делом отправил Верховцева и Паршикова оформлять задержание Алтынина, Ваньке отдал ключ от кабинета, а сам зашел к Обрезанову.

Обрезанов поведал, что сразу после «корейского погрома» ему поступил звонок из Управления. Начальник уголовного розыска просил меня приехать к нему завтра, в девять утра, для собеседования. На мое недоумение Макс отмахнулся:

– Я же говорю, спорить бесполезно!

Настроение у него было ни к черту, поэтому я ретировался и пошел вынимать из камеры Алтынина. Цент выглядел на удивление спокойным и задумчивым.

Он потирал запястья, с которых сняли наручники, и размышлял, как остаться в стороне от событий, связанных с Теном. Это была для него задача номер один, так как если будет доказано, что Алтынин – центровая фигура в группировке корейца и что именно он угрожал в письме Кореневой, то он сразу окажется в положении жабы, которой наступили на задние лапы.

– Давно не виделись, Игорь Арнольдович. – Я устало опустился на стул и сунул в рот сигарету. – Опять срок себе нарезаешь?

– Какой срок, начальник? Куда ты меня подписывать собираешься? Я чист, как слеза девственницы.

– Где Коренева?

– Кто?

Я заставил Ваню повторить рассказ о встрече Цента с девушкой.

– Лажа, – рецензировал повествование Алтынин. – У него глюки.

На столе появились письмо, адресованное Кореневой, и записка о технических характеристиках «Мерседеса». По реакции я понял, что он уже давно готов к этому.

– Горский, я думал, что вы поумнели за эти пять лет. Не вижу в письме ни имени «Ольга», ни фамилии «Коренева». Письмо я писал, но кому, не помню. Нет, припоминаю… Это была новогодняя шутка. Или – первомайская. Я шутил. Пьяный был, делать было нечего. Жаль только, что не могу вспомнить, кому именно писал. Мозги пропил, извини, начальник.

Дождавшись, пока закончится его словесный понос, я чиркнул колесиком зажигалки:

– Алтынин, я разве говорил, что Кореневу зовут Ольгой?

Если откровенно, я был готов к нешуточной борьбе. Помня его упрямство по «автобусному» делу, помня о том, что он даже в суд пошел за «полным отказом», я настраивался в лучшем случае на сделку. Но то, что слом произойдет не на чем-то серьезном, а на самом дешевом «проколе», я не ожидал. Вот что значит целый год быть на свободе! Уверен, что на зоне он за своим базаром следил, как за невестой родного брата. Квалификация теряется.

Далее все пошло по известному мне сценарию. Осознав, что настал момент истины, Алтынин стал выдавать ту часть информации, которая имела для меня несущественное значение. «Вариант Чернорожина». Кажется, что клиент разговорился, а на самом деле он играет свою игру. Ванька сидел, развесив уши, и я с горечью подумал о том, сколько молодых оперов погорело в этой игре, так и не поняв ее правил.

– Алтынин! – прервал я бандита. – Твое дело швах. Ты «вспотел» на деле, которое не потянешь. Что это за ключ?

…Разговор продолжался вот уже четыре часа. За это время мы с Иваном выкурили пачку сигарет, после чего я послал стажера за второй. Когда и она опустела наполовину, я решил, что на сегодня хватит. Алтынин настолько запутался в собственной лжи, что одни и те же события рассказывал как от себя лично, так и от имени каких-то друзей, места жительства, фамилии которых «не помнил». Когда до него наконец-то дошло, что его вытрясли как грушу, при помощи его же лжи, он замкнулся и стал проситься в камеру. Уходя, с опозданием вспомнил об адвокате и заявил, что все сведения выбили из него силой. Спасибо, что сделал такое заявление. Теперь есть хоть небольшая уверенность в правдивости алтынинских показаний.

Ваня повел удрученного Цента в дежурную часть, а я положил перед собой чистый лист бумаги. Вся информация была фрагментарна, и собрать воедино всю мозаику казалось невозможной задачей. Тем не менее я сделал такую попытку.

Алтынин познакомился с Кореневой полгода назад. И произошло это при весьма пикантных обстоятельствах. Тен, в чьем непосредственном подчинении находился бывший каторжанин Алтынин, приказал последнему повсюду сопровождать свою пассию Ольгу Кореневу. Цент обязан был выполнять обязанности бригадира и водителя. Причиной такой заботы о любовнице со стороны корейца явились вполне обоснованные подозрения о том, что она вовсю развлекается на стороне. Как пояснил Алтынин:

– Тен сказал мне, что взгляд Ольги стал рассеян и пуст, точно увядший лотос. Какой лотос? По ней и так видно, что ее полгорода пользует! Но мне-то какая разница? Он деньги мне платил за то, чтобы я дело делал, а не советы давал.

Через два месяца осада Кореневой в лице Алтынина была снята. Очевидно, лотос расцвел и обратился соцветием к солнцу. Но в период той самой опеки произошло событие, которое в корне изменило отношение Тена к Алтынину. Из дома корейца пропали сто восемьдесят тысяч долларов. Цент сумел доказать свою непричастность, и Тен в гневе приказал наказать любовницу. Так Коренева попала в санаторий «Бобылево». После возвращения вход в дом криминального авторитета для нее был закрыт. При этом Тен дал срок Ольге для возвращения денег. Истек он два дня назад.

А что касается исчезнувших «зеленых», то тут все проще простого. Ольга утащила доллары из бюро в кабинете Тена и положила в банк на свое имя. Какого именно банка, Коренева так и не сказала Центу. Однако после убийства Тена она настояла на встрече с Алтыниным и объявила, что давно знает о том, как Алтынин ворует у корейцев на авторынке. Ей было известно, что около трети подозрительных машин проходит не через «черную» бухгалтерию группировки, а через карман Алтынина. И она предложила Игорю Арнольдовичу объединить усилия. Она вкладывает в дело сто восемьдесят тысяч долларов, он добавляет аналогичную сумму, и они растворяются на просторах Германии, чтобы самим готовить машины «под заказ».

– Дура она набитая! – пояснил свой рассказ Игорь Арнольдович. – За такую инициативу либо в Германии наша же братва кишки выпустит, либо триада в кислоте растворит! Я ее «отмораживал» – пытался, мол, подожди, сейчас не время, корейцы заподозрят… «Мочить» же рука не поднимается, никогда кровью запачкан не был. А послать подальше – тоже страшно, могла узкоглазым сдать. У нее ведь в голове мозгов кот насрал! А когда она ключ от ячейки куда-то затеряла, я чуть не перекрестился!

«Документы», о которых шла речь в письме, ни что иное, как записная книжка Алтынина, которую украла Коренева. Там хранилась вся информация по «бухгалтери» Цента.

Вот и вся информация, выжатая из разговора продолжительностью четыре часа. Ни слова об убийстве Тена, нападении на сотрудника милиции в квартире Кореневой, ни намека на фамилии Шарагин или Жилко.

Что у меня было на тот момент? Два фигуранта, которые могут пояснить больше, нежели предыдущие, – Ольга Коренева и Степан Жилко. Оба знают, что их ищут, поэтому оба скрываются. Но не в этом заключалась самая большая для меня проблема. Здесь было замешано нечто иное, нежели корысть. Вполне вероятно, что Жилко пошел на «рывок», узнав о том, как Ольга его «дожидается» на воле. Я знал таких людей. Он скорее лишит жизни Кореневу, нежели даст в отношении нее показания. И все-таки самое слабое звено в этой цепи – Ольга. Потому что и таких людей я тоже знал. Она скорее упрячет Жилко еще на больший срок, нежели повредит себе.

Как только Алтынин приведет в порядок свои мысли, я стану выяснять местонахождение гавани, в которую могла завести Коренева свой сорванный с якоря фрегат.

Анастасия ушла на работу, положив мне в карман ключи от своей квартиры. Положила спокойно, словно у нас так было принято уже много лет. «Суп в холодильнике, хлеб купишь по дороге домой«, – сказала она, поцеловав меня в щеку.

Мир действительно перевернулся. Казалось, что я вернулся на машине времени лет на десять назад и живу в совершенно другой жизни, в каком-то параллельном пространственно-временном континууме. Где я украл это выражение? Понятия не имею. Наверное, где-то слышал. У меня особенность такая – запоминать все ненужное, чтобы по истечении времени это становилось необходимым.

Звонок. Верный Ванька оторвался от еженедельника «Дзержинец» и вопросительно уставился на меня.

В трубке сначала засвистела лопнувшая водопроводная труба, потом кто-то сыграл на флейте. Пока звучал этот телефонный концерт в стиле модерн, абонент, очевидно, уже говорил, так как я поймал лишь конец фразы:

– … Андрея Васильевича?

– Слушаю вас.

Пожалуй, я первый в истории ГУВД опер, которого срочно хотят перевести на другую работу. Причем на аналогичную. Кадровик из Управления рассказывал мне о том доверии, которое руководство выражает мне и моим способностям. Словно я и мои способности существуют автономно друг от друга. Далее мне объяснялось, что созданные по приказу министра оперативно-розыскные бюро вбирают в себя сливки оперативного состава, «голубую кровь» и «белую кость» органов внутренних дел. Кость, кровь, внутренние органы… Патологоанатом какой-то, а не кадровик. Он психолога ГУВД когда в последний раз посещал? Я, например, затянувшись сигаретой, спросил напрямую:

– И кому же мое «корейское дело» поперек горла стало?

Замешательство на том конце провода, после чего «прокол» в стиле Алтынина:

– Андрей Васильевич, не совершайте карьерный суицид.

Он, оказывается, еще и артист разговорного жанра. Патологоанатомический политолог. Проще – кадровик. Придется ответить тем же. Разговор оппонентов двух политических объединений…

– Суицид – это высшая степень самокритики. А я не вижу ни упущений в своей работе, ни необходимости всасываться в ОРБ. Я хочу остаться там, где я есть.

Короткий вздох, после чего мне сообщили, что за текущий год у меня просрочено несколько материалов, есть жалобы от граждан на мое нетактичное поведение и грубость, ощущается вялость в поиске лиц, причастных к совершению преступлений. Но неожиданностью для меня стало то, что в ГУВД направлен рапорт от начальника РОВД, подписанный и Обрезановым в том числе, о необходимости заслушать меня на комиссии о результатах работы за год. Точнее, о низких результатах работы за год. Мой рапорт о переводе в ОРБ ожидают увидеть завтра. Короткие гудки.

В ОРБ сожрать такого, как я, очень просто. Два-три рапорта о моей профессиональной непригодности от нового начальника, предупреждение о неполном служебном соответствии, еще месяц – и я в народном хозяйстве. Кому же я встал костью в горле?

Но Обрезанов?.. Но – начальник РОВД?.. Да бог с ним, с начальником, я к нему никогда не питал нежных чувств. Но Максим? Это называется – предательство. Когда нашего брата просто так, «по беспределу», с места на место перебрасывали? А у тебя другая забота. Ты и задницу свою подписью Иуды прикрыл, и боишься что о твоей подлости прознаю… Может, ошибка? На понт взял кадровик? Дескать, нет у тебя никакой поддержки вокруг, один ты, как перст. Хотя вряд ли. Чтобы послать рапорт в ГУВД, нужен еще и рапорт моего непосредственного начальника, Обрезанова. Так уж заведено. Это не на понт тебя кадровик взял, Горский, а пожалел. Не стал прямо говорить, что первоисточник – бумага от Обрезанова. А не стал потому, что всем в ГУВД известно, кто был наставником Макса Обрезанова, и кому он обязан своими знаниями и нынешним положением. Ай да подлец!.. Давно меня так никто не бил.

Теперь понятна и частота, с которой наседают из ГУВД. Она усилилась сразу после того, как я стал бегать к своему начальнику с докладами. Ну-ка, вспомни, Горский, когда ты впервые узнал о своем переводе?.. Сразу после того, как установил связь Тена на улице Стофато и побывал в квартире Кореневой. Когда Обрезанов сообщил о переводе во второй раз? Сразу же после того, как я вышел на Алтынина и устроил переполох в корейском гнезде. И тут, после разговора с Центом, мне открыто. А сейчас, видимо, ситуация для кого-то стала настолько критическая, что тебе даже не дают времени на раздумья! Извини, Горский, ты зашел слишком далеко!

Ясно одно – я находился на правильном пути. До сих пор я не ошибался, подтверждением чему и служил этот звонок. Значит, приняв решение разыскивать Ольгу, я двигался в верном направлении. Раз так, то девчонка в опасности. Помимо меня, охотников на Кореневу – пруд пруди. Алтынин сказал, что в письме говорилось про его записную книжку. Врет! Теперь совершенно очевидно, что у Кореневой находится нечто, волнующее самых разных людей. Ищут пожарные, ищет милиция…

Ладно, Алтынин, я передумал. Передышка отменяется. Надеюсь, ты вдоволь надышался ароматом камеры и вновь обрел возможность мыслить.

– Ваня, я сейчас позвоню в дежурную часть, и тебе выдадут Цента. Приведи его сюда.

Ваня мгновенно освободил кабинет от своего присутствия, а я, набрав номер, соединился со следователем Мамалыгиным, думая, что работу в административном здании авторынка он уже закончил.

– Слушай, коллега, – обратился я к нему, – а кто среди этих корейцев главный? Кто авторынком-то заправляет?.. Я понимаю, что Тен, но Тена сейчас уже нет… Ага, спасибо!.. Да зачем записывать? Русский человек три буквы всегда запомнит.

Нажав на рычаг, я набрал второй номер.

После пятого гудка раздался пьяный голос:

– Мурзабеков на проводе.

Трезвым этот голос не мог быть в принципе.

– Мурза, это Горский.

– Понял. Типа работа есть? Понимаю. Васильевич, ты знаешь, сегодня друзья с Бишкека должны приехать, а у меня…

– Займу я тебе. Приходи. Значит, так…

Я занимал ему уже восемь лет. И никогда не требовал отдачи. Где взять деньги для возврата бывшему уголовнику, а ныне – моему вечно пьяному доверенному лицу?..

Положив трубку, я потер руки. Прежде чем меня сотрут в порошок, Лешка, я найду негодяя, который бил тебя ножом в шею. Я свои долги привык отдавать.

Когда Иван усадил передо мной Алтынина, тот недовольно выдавил:

– Ну, что еще?

Я равнодушно пожал плечами:

– Ничего. Истекли три часа. Личность твоя установлена, в федеральном розыске ты не числишься, наркотиков и оружия при тебе не обнаружено. Что я могу тебе вменить? Ничего. Поэтому, хоть ты и урод, придется тебя отпустить.

Ваня забеспокоился, а Алтынин, как заяц, пошевелил ушами.

– Что ты смотришь на меня? – Я вынул из канцелярского набора скрепку и бросил ее Алтынину в лоб. – Свободен.

Тот, не веря своему счастью, медленно оторвался от стула и молча направился к двери.

– Что нужно сказать, Алтынин? – строго, как в школе, бросил я вдогонку.

– Спасибо, – машинально ответил он.

Когда он уже взялся за ручку двери, я хлопнул себя по лбу:

– Черт, забыл!.. Игорь Арнольдович, подожди. Я сейчас по телефону с Юнгом разговаривал. Юнг – это кто?

Алтынин молча соображал, как я мог разговаривать с Юнгом по телефону, если на его глазах всех корейцев замели в милицию.

– Садись, Алтынин! – я гостеприимно махнул рукой на стул. – Я сейчас как раз на авторынок еду, так что подброшу.

– Я сам доеду, – мгновенно ответил Цент. – И, вообще, я не туда сейчас.

– Нет, я тебя довезу, – я добавил в голос настойчивые нотки. – Юнг попросил. Он тебя зачем-то видеть хочет. Ты извини, если можешь, но я передал наш последний разговор Юнгу. Он сказал, что человека за тобой пришлет, но я пообещал, что сам привезу. Чтобы люди шли тебе навстречу, нужно с уважением к ним относиться. Если я могу оказать Юнгу услугу, то почему этого не сделать?

Побледневший Алтынин смотрел на то, как я равнодушно ковыряюсь спичкой в зубе. Я его понимал. Одно дело закладывать корейцев, когда тебя намертво упрятали за решетку, и совсем другое, когда тебя после этого неожиданно отпускают. Тут ударами бамбуковой палкой по пяткам не отделаешься.

– Андрей Васильевич, это западло, какого свет не видывал! Ты меня сдал! Я тебе все, как на духу, как хорошему знакомому, а ты меня сдал!..

– Есть вариант отхода. Ты мне отвечаешь на два вопроса, а я увожу тебя на своей машине за город. А там – вали, куда хочешь. Больше я за тебя ответственности не несу.

– И вы еще будете возражать, что мусора – не суки?!

– Чтобы бить врага, нужно знать его оружие. – Я подошел к окну и выбросил в форточку окурок. – Всего два вопроса, Цент. Где сейчас искать Кореневу? И что за документы находятся в ее руках?

Алтынин сидел на стуле и раскачивался, как при медитации:

– Вы понимаете, что после моего ответа всем башки посрезают?! Уже через день!!!

– Если не ответишь, тебе башку отрежут уже через час, – я был неумолим.

– И вы это допустите?! Допустите убийство?!

Ответить я не успел – в дверь постучали.

Дверь приоткрылась, и в кабинет зашел человек.

– Я ищу господина Горского. – Человек слегка, по-восточному, поклонился.

Алтынин, округлив глаза, разглядывал лицо вошедшего.

– Чем могу служить?

– Меня послал господин Юнг. Я должен доставить к нему известного вам человека. Господин Юнг сказал, что вы обещали помочь. Господин Юнг готов дать показания. – Человек опять поклонился.

– Андрей Васильевич, – прошептал Алтынин, – я хочу за город…

Разговор продолжался на самом деле пять минут. Всего две фразы, сказанные Алтыниным, и он снова вернулся в камеру. Кажется, он был почти счастлив. Коренева скрывается в гостинице «Альбатрос», на набережной Кабардинки, а что касается документов, хранящихся в ячейке банка…

Не было никаких ста восьмидесяти тысяч, похищенных у Тена, не было никакого предложения уехать в Германию, как не было и записной книжки Алтынина. Были списки двухсот иномарок, угнанных в Европе и проданных в Кабардинске. Алтынину не было необходимости объяснять мне, что у всех этих машин были перебиты номера на двигателях и изменена информация на кузовах и агрегатах. Паспорта технических средств подготавливались в городской ГИБДД. Кто именно этим занимался? Если бы Цент знал еще и это!

– Наивная Оля решила выкрасть эти списки и шантажировать Тена, – пояснил мне Алтынин. – Дура! Кореец дал ей срок, который действительно два дня назад истекал. За это ее и прессовали в «Бобылево». Она назвала фамилию парня, которому передала ключ.

– Как фамилия парня?

– Жилко. Мы его почти достали в зоне, но он «ушел». И как в воду канул.

Вот теперь, кажется, мне понятно все.

Жилко бежал с зоны не из-за глубокого чувства к возлюбленной, а потому что понял – она его продала. Вытрясти из него информацию и вырвать сердце гораздо проще в колонии строгого режима, чем на воле. Отсюда вывод: он знал о существовании списка угнанных машин. Следовательно, был в курсе и всей схемы их перегона и продажи. У Кореневой не хватило бы ума сделать такую «козу» Тену. Ясно, что это идея Жилко. Интересно, что Коренева требовала от корейца взамен списка? Миллион долларов? Шоп-тур в Анталию? Свободу?

Ты спросил, Максим, кому я в последнее время наступал на хвост? Теперь, кажется, я и на этот вопрос знаю ответ. Остались нюансы, которые необходимо уточнить.

– А что за деньги, о которых ты упоминаешь в письме к Кореневой?

– А! – отмахнулся Цент. – Коза затрапезная! Занял ей денег под какую-то риэлторскую махинацию, а она уже год не отдает.

Последний мой вопрос был о «столе».

– Какой стол?.. – опешил Алтынин.

– Ты в записке пишешь: «положить деньги и документы ко мне на стол». Какой стол, Алтынин?

– Стол?.. Ну, у меня же в конторе стол стоял. – И уточнил: – У корейцев. В здании.

Вот и закончился день. Пора домой.

Выйдя на улицу, я пожал, как обычно, руку Обрезанову. Начальник только что закончил обметать щеткой снег со своей «девятки» и курил, ожидая, пока та прогреется.

– До завтра? – улыбаясь, спросил Макс.

– Ага. Мне из «кадров» звонили. Сказали, увольнять будут.

– А в ОРБ? Не согласился, что ли?

Об увольнении между нами и разговора не было, Максим. А ты даже не удивился. Все правильно… Никакой ошибки. Нет, этому я тебя не учил.

Нам с Иваном было по пути. Уходя от машины Обрезанова, я подумал о том, что теперь это с полным правом звучит как в прямом, так и в переносном смысле. После того как я остался один, без Лешки, после предательства начальника, мне было по пути только со своим стажером. Зайдя за дом перед отделом, я взял Ивана за разодранный рукав куртки и потянул к скамейке, на которой сидел и курил человек Юнга. Когда мы приблизились, я с усмешкой скосил взгляд на Ваньку. Тот смотрел на сидящего округленными от изумления глазами.

– Мурзабеков, что это ты кланялся, как болванчик?

– Горский, ты ничего не понимаешь. Это восточный этикет.

– Востоковед… Ваня, подари этому «корейцу» пятьдесят рублей. К нему кореша из Киргизии приехали. Я с зарплаты отдам.

Тот молча раскрыл пухлое портмоне и достал из него купюру.

Молча мы прошли два квартала.

– Что, в школе милиции такому не учат?

Ваня рассмеялся и покачал головой.

Дороги расходились. Мне на автобусную остановку, Ивану – на трамвай.

– Ваня, а ты видел, как Алтынин писал тебе на листке данные того «Мерседеса»?

– Нет, он внутрь садился, а потом вышел.

Подождав, пока Ваня залезет в полупустой трамвай, я со злостью плюнул на снег и быстро пошел назад, в отдел.

Черт! Лопухнулся как ребенок!.. Устроил цирк с переодеванием! Вот чего мне не хватало – вовремя спросить Ваньку! Он, конечно, догадаться до этого не мог, но я-то…

Кажется, я не уйду сегодня из отдела. Я распахнул дверь камеры:

– Алтынин, на выход!

Коридор. Кабинет. Стол.

– Пиши, – я взял в руку склеенное письмо и стал диктовать: «Сука! Тебе дается еще один день для расчета по долгам»…

Изготовившийся было для письма Цент продолжал сидеть неподвижно. Я ждал. Наконец он бросил ручку на стол и отвернулся в сторону.

– Что же ты не пишешь? Почерк не сойдется? Правильно, я уже успел об этом догадаться. Кто писал на листке, в салоне машины, данные «Мерседеса»? Кто писал письмо Кореневой? Кто он такой, что ты без раздумий подставляешься вместо него?!

– Табанцев. Виталий Алексеевич.

Я сразу встал и отвел Цента в камеру. Он мне уже порядком опостылел.

Теперь точно можно идти домой, отдыхать. Майор милиции Табанцев Виталий Алексеевич является заместителем начальника городской ГИБДД.

Вот только одно остается непонятным после прочтения записки. К какой категории относит Виталий Алексеевич себя, разделив врагов Кореневой на «мусоров» и «деловых людей»?..

Глава 11

Вот оно, чувство собственной опасности!

У меня «горела» спина на протяжении всего маршрута. Тех молодых людей, что шли за мной следом, я «просчитал» сразу. Слишком уж откровенно они двигались по моему бестолковому маршруту. А потом, на остановке, когда я пропустил мимо все автобусы и заскочил в последний уже на ходу, они повторили мою глупость.

Милиционера низового звена в гражданской одежде так же легко распознать, как и милиционера в форме. Средний уровень достатка, одежда среднего уровня. При этом моих коллег всегда заставляют бриться и носить аккуратную прическу. Я сначала подумал, что ошибся. Ну бывают же в жизни совпадения! Вышел на остановке, дождался, пока вывалится из дверей эта парочка, и зашел обратно. Они сделали то же самое.

Один раз меня уже пасли. Какой-то засранец «стуканул» на меня в Службу собственной безопасности ГУВД, что я собираю дань с проституток. Придумал бы чего поумнее! Мне что, дань больше собирать не с кого?! Тем не менее такие же идиоты «водили» меня целый день. Тогда я избавился от них быстро.

Теперь я тоже не стал оригинальничать. Выйдя за две остановки до Настиного дома, я наклонился, якобы застегивая замок на ботинке. За моей спиной отчетливо замаячили соглядатаи в норковых шапках. Я посмотрел по сторонам. Никого. Это хорошо, потому что на такую картину посторонним лучше не смотреть. Завернув за угол какого-то здания, я вынул «макарова» и остановился.

Все случилось так, как я и предполагал. Время на размах мне тратить не пришлось. Один из инфантильных шпиков высунул из-за угла свою бестолковую голову, чтобы посмотреть, не привлекая моего внимания. Представляю ужас незадачливого филера, когда вместо моей спины он увидел сверкнувшую кожаную перчатку. Плотные фиолетовые «шторы» надолго задернулись перед его любопытным взглядом…

Раскрывшись, я выскочил с пистолетом в руке из-за стены и заорал:

– Лежать, суки! Милиция! Перестреляю, как собак!

Через минуту я уже рассматривал их служебные удостоверения. Группа преследования была повержена ниц.

– Мы свои, свои! – раздавалось снизу.

– Заткнись, – я был зол от того, что кто-то счел возможным «выпасти» меня силами пары дегенератов.

Если верить записям в удостоверениях, у моих ног расположились сержанты из роты дорожно-патрульной службы ГИБДД. Следя за мной, они выполняли не очень свойственную им работу. Думаю, не по собственной инициативе.

– Интересно, – сказал я, – кажется, я узнал вас. Вы те двое, что выслеживают одиноких пешеходов, а потом грабят их в подъезде.

– Нет!

– Встать. Здесь парковка запрещена. Я же сказал Виталию Алексеевичу, что провожать меня не нужно. Я и сам дойду. Зачем вы за мной поперлись?

– А мы здесь при чем? Нам сказали довести до адреса и вернуться! Доложить! Вы там сами решайте, а то мы, как дураки, по городу шарахаемся! Делать больше нечего, что ли?!

Отправив «хвост» обратно, я зайцем попетлял по дворам и вошел в подъезд. Иллюзий, что слежка закончена, я не питал. Есть такая расхожая чукотская пословица: «Где два оленя прошли, там и чукче большая дорога». Радовало лишь одно. Сегодня можно спокойно лежать в ванной и, не прислушиваясь к шороху за дверями, пить кофе. Это только благодаря тому, что двое инспекторов дорожно-патрульной службы не понимали, какую задачу выполняют и с кем имеют дело. А что будет завтра? В следующий раз Табанцев поступит умнее.

Значит, ему нужен был мой адрес… Раз он уже понял, что я, фигурально выражаясь, – бомж, значит, работа по мне началась не сегодня. А зачем человеку, участвующему в преступлениях, знать адрес милиционера, который довольно успешно двигается к намеченной цели? Это как раз ясно. Не просить же меня на дому отказаться от исполнения служебных обязанностей! Провернув в голове эти предположения, я почувствовал холод и ломоту в затылке. Верным, абсолютно верным путем я двигаюсь! Тот, кто заварил всю эту кашу, понимает, что если я раскрою убийство Тена, то доберусь и до списка иномарок. Поэтому и валили Лешку наверняка. Ему целенаправленно наносили удары в шею. А в том, что Лешка выжил, убийца не виноват. Он просто не повинен в том, что у Гольцова отменное здоровье.

Черт! Лешка – единственный, кто видел убийцу. Видел, – значит, сможет назвать, если выживет! Если выживет! Что должен в этом случае предпринять тот, кого он видел? Не допустить того, чтобы Гольцов выжил! А кого беспрепятственно впустят в больничную палату, где круглосуточно дежурят сменяемые каждые четыре часа милиционеры? Кому разрешат войти без всяких подозрений? Милиционеру!

Я выскочил из ванны, расплескав по кафелю воду, запахнул на поясе полотенце и побежал к телефону.

Занято… Я набирал номер, пока в трубке не послышались длинные гудки. Ну, быстрее же, быстрее подойдите к этому аппарату!..

Настя!!!

– Настюша, милая, здравствуй! Потом, все потом, Настя! – перебивал я ее. – Как Гольцов?

Настя ответила, что без изменений.

– К нему кто-нибудь приходил?

Нет. Охрана на месте. Сержант сидит и разгадывает сканворды.

– Настя, слушай меня и запоминай. Под любым предлогом отзови сержанта от двери Лешкиной палаты и попроси кого-нибудь перекатить кровать с ним в другое помещение. Хоть в туалет! Не замерзнет, я его знаю! Буду ровно через полчаса. Только никого… Слышишь? Никого не запускать к Гольцову!..

Иногда удостоверение капитана милиции заменяет сотню рублей. Частник, который увидел мою поднятую руку, с готовностью стал притормаживать. Но едва в его поле зрения попали красные корочки, он сразу стал маневрировать, пытаясь меня объехать. Кабардинск – это не Лос-Анджелес, здесь ментов не уважают. Однако и я не законопослушный коп, а русский милиционер. Как только перед лобовым стеклом синей «пятерки» «засветился» прославленный пистолет системы Макарова, водитель сразу двумя ногами вдавил педаль тормоза.

Я распахнул дверь и без лишних слов уселся на переднее сиденье.

– Ты ПДД изучал? – стараясь сделать свой голос особенно неприятным, спросил я.

– Ну.

– Загну. В статье «два-три-три» Общих обязанностей водителя что написано? Забыл? В восьмую больницу!

Надо отдать должное, довез он меня, словно старался побыстрее избавиться. Откинув знакомую тяжелую дверь и вдохнув «букет», состоящий из спирта, хлорки и еще чего-то больничного, я пробежал через коридор и в ординаторской сразу увидел Анастасию. Ее взгляд был испуган и растерян. Прижав девушку к себе, я тихо спросил:

– Где Леша?

– Я перевезла его в палату напротив. Сегодня у нас мужчина умер. После аварии. Я поменяла их местами. Мужчина сейчас в реанимационной, а Алеша на его месте. Что случилось, Андрей?! Мне страшно…

Я успокоил ее какой-то дурацкой шуткой, после чего она, естественно, наоборот, разнервничалась. А как мне ее действительно успокоить? Сказать, что сейчас просто могут прийти Гольцова убивать? Как в «Крестном отце». Сержант был на месте. Получалось, что он даже не подозревал, палату с кем в данный момент охранял. Я решил проверить свои предположения.

– Капитан Афиногенов, – «представился» я, продемонстрировав нераскрытое удостоверение. – Я хочу посмотреть на Гольцова.

Сержант даже помог мне открыть дверь, после чего остался в коридоре разгадывать сканворд. Да, уж лучше бы кошку посадили под дверью. Та хоть бы зашипела, увидев постороннего.

Я закинул угол простыни на лицо трупа. Видно, авария была серьезная. Сколько ни общаюсь с покойниками, не могу к этому привыкнуть. И это хорошо. Как только привыкну, потеряется острота ответственности. Как у санитаров в морге. Я знаю двоих, те вообще на трупах в карты играют. Стола у них, видите ли, нет. Так и заявили, когда их руководство за партией в «очко» застало. Объявили замечание, но оставили. Очереди на работу в мертвецкую не бывает.

Я вышел из реанимационной. Сержант поднял на меня глаза.

– Товарищ капитан, подскажите! Древнегреческие счеты?

– Абак, – пробурчал я, скосив глаза на прикрытые двери палаты напротив. Леша там. Это он все время в кабинете кивал мне на калькулятор и просил: «Андрюха, подай абак!»

Настя сидела на стуле, сложив руки на коленях. Взглянув в ее глаза, я понял, что в девушку вселился страх. Ведь что такое страх? Просто пугающая неизвестность. Я взял ее за руку и, не вдаваясь в подробности, рассказал об опасности, которая грозит Гольцову. Поговорка «клин клином вышибают» сработала. Девушка пришла в себя и спросила:

– А как же охрана у дверей?

– Наша охрана неподкупна. Но этого парня подкупать не нужно. Он просто плохо соображает. Причинит горе, не подозревая, что творит.

В больницу приходили какие-то люди, одних больных уносили, других приносили. Настя работала, и ей было не до меня. Меня это устраивало. Я никогда не умел успокаивать женщин, потому что привык к тому, что приношу в чужой дом только сообщение о беде. Это моя работа. Я – вестник несчастья.

Сержант попался на удивление стойкий. Задремать на посту он смог лишь в половине второго ночи, уткнув затылок в стену, раскрыв рот и уронив на пол сборник кроссвордов. Я подсчитал: за три с половиной часа вахты он шесть раз минут на пять отлучался с поста покурить и два раза уходил, как я понимаю, в туалет. Все это время мимо палаты сновали посторонние. За время отсутствия охранника можно было поочередно перебить всех больных на первом этаже.

Было без двадцати четыре. Это я засек по часам машинально, когда хлопнула тяжелая входная дверь, и в коридоре раздались шаги сразу нескольких человек. Неторопливые, напряженные шаги. Я отвернулся к стене, скрываясь за дверью ординаторской. Настя ушла на второй этаж помогать какой-то сиделке. По кашлю сержанта и бумажному шороху я догадался, что он проснулся и бодро поднимает с пола кроссвордник, изображая бдительность. Неизвестные прошли мимо меня, даже не удосужившись полюбопытствовать, кто находится на месте дежурной сестры.

Я расстегнул две пуговицы на пуловере и выглянул в коридор. Действительно «Крестный отец». Двое мужчин в длинных кожаных плащах стояли напротив сержанта и о чем-то с ним тихо говорили. Их лица моментально отпечатались в моей памяти. Как я и ожидал, сержант спокойно приоткрыл дверь в палату, запустил туда «гостей» и снова уселся на стул. Сомневаюсь, что ребята пришли пообщаться с изуродованным в автокатастрофе трупом.

Сунув руку с пистолетом в боковой карман куртки, я вышел из палаты и встал посередине прохода.

– Уголовный розыск. Документы.

Удостоверение я не показывал сознательно. Если эти двое мои коллеги, то первое, что они сделают, это попросят меня предъявить документы, заодно доставая и свои. Но они сделали то, что не оставило во мне никаких сомнений: переглянулись и дружно полезли во внутренние карманы плащей. Амплитуда их движений была такова, словно их документы были размером со словарь Ожегова.

– Не шевелиться! Замерли, мать вашу!..

Удостоверение – туда, удостоверение – сюда… Вы зачем здесь?.. А вы?.. Кто вызывал?.. Я вызывал! А мы из ГИБДД города. Сам Виталий Алексеевич Табанцев? Очень приятно. А чего это вы в палате Гольцова делали? Вы ему кто, дядя? Нет? Тогда почему здесь? Ну, ладно, ребята, вы тут сами разбирайтесь, коль недоразумение вышло, а у нас дел по горло…

– Вы что-то путаете, капитан Горский, – насмешливо произнес майор Табанцев. – Я пришел посмотреть на человека, который несколько часов назад попал в автокатастрофу. Он сын уважаемого в городе человека, поэтому я счел своим долгом осведомиться о его здоровье. Но он, к сожалению, умер.

– Сержант, идите сюда! – не отводя взгляда от Табанцева, рявкнул я в коридор. – О чем вас спрашивали эти двое офицеров?

– Я же сказал! Посмотреть на человека, попавшего в автокатастрофу! – громко перебил меня замначальника ГИБДД Кабардинска.

После этого говорить с сержантом не было никакой необходимости. Он подтвердит что угодно, лишь бы Табанцев не рассказал руководству об его позорном сне.

Впившись в меня взглядом, Табанцев уверенно проследовал мимо. Следом прошел его напарник, похожий на стриженого байкера.

Хлопнули двери, а я все продолжал стоять как оплеванный, посреди коридора. Посмотреть, что они с трупом сделали, что ли?

В этом месиве обнаружить след пореза, а тем более укола, невозможно. Хотя, думаю, они ничего и не делали. Посмотрели, что находится под простыней, потеряли в раздумьях еще секунд двадцать-тридцать, а тут и я появился. Но валить меня они порешили сразу, только переглянувшись. Это не порез на теле, который только специалист определить может! Такие движения я выкупаю быстрее, чем они действуют.

Вернувшись к телефону, я вынул из кармана пластиковую визитную карточку. Ее мне дал депутат Горсовета Бигун: «Андрей Васильевич, решу любые ваши проблемы, но и вы отнеситесь ко мне с пониманием».

Бигуна не возмутил мой ночной звонок. Он лишь спокойно уточнил, что нужно делать. Через сорок минут к крыльцу больницы подкатил огромный белый «Форд» с надписью – «AMBULANCE» на всех выступающих частях. Приют для избранных. Сутки содержания больного в спецполиклинике для персон «высшей категории» составляют пятьсот долларов в сутки, включая VIP-лекарства и уход. Но для господина Бигуна, кажется, все сделают бесплатно, что подразумевает также охрану и полную тайну местонахождения. Гольцова увезли тихо и незаметно. Мой первый взнос по возврату долга Лешке внесен.

Рейс Владивосток—Москва.

Кассета закончилась одновременно с появлением бортпроводниц. Нам везли обед. Очень кстати. Однако голод я почувствовала лишь тогда, когда появились эти вечно улыбающиеся, вечно молодые девушки. Многие уже давно не девушки, а бабушки, но правилами Аэрофлота стюардессам стареть запрещено. Складки на шее и мешки под глазами говорят о закончившейся карьере. Но проблема в том, что, чем чаще женщина улыбается, тем быстрее обозначаются морщины. А неулыбающихся стюардесс не бывает. Это вам не кондуктор в автобусе. Вот такое единство и борьба противоположностей на практике.

Рядом с Андреем я и не помышляла о том, что может прийти такое ощущение, как голод. Он насыщал меня совершенно другой пищей, заставляющей забыть все остальные, ставшие такими мелкими, чувства.

– У меня такое чувство, Таня, – с присущим ему чувством смешить, не замечая этого, сказал он, – что этих кур, которых нам с тобой старались втюхать, пригнали из Москвы во Владик своим ходом.

Я фыркнула, расплескав сок. Просто представила, как во время известного кризиса МПС кур пешком гнали через всю страну.

Вспомнив о Москве, я поняла, что совершенно не знаю цели его поездки. Вот это да! Расчувствовалась! А к кому он, собственно, летит? Я так и спросила.

– В Питер. У меня друг детства есть. Жаль, что почти не переписываемся. Когда-то вместе гоняли шайбу да ругались. И как-то за этими баталиями и подружились. Бывает такое… Сейчас он заслуженный артист России. Руслан Богачев. Слышала? В ТЮЗе Санкт-Петербургском играет. Давно к себе звал, а с моей бывшей работой это просто невозможно. Во-первых, времени нет, а во-вторых, зарплата…

На этот раз фыркнул он.

– Сейчас у меня все будет по-другому. Я надеюсь…

Было видно, что он устал говорить, но уже не может остановиться. Рассказ захватил его самого. Он снова переживал эти события. И я чувствовала, что меня ждет успех. Нет, даже не успех! Сенсация! Я смогу ее сотворить, и Андрей меня простит. Пусть об этом человеке узнают все.

Кофе с традиционным пирожным.

– Хочешь? – он протянул мне «корзинку».

Господи, как он просто это делает! Словно мы летим вместе! Я терпеть не могу такие пирожные, но съела его с таким удовольствием, словно могла без него умереть…

Увидев, что я готовлю диктофон, он снова начал говорить.

– А… как же Настя, Андрей? Ты летишь в Питер и оставляешь ее в Кабардинске? Мне показалось, что она заслужила быть рядом с тобой как в несчастье, так и в радости. Ты ведь не грустить к Руслану Богачеву едешь?

– Настя в Москве, – перечеркнул он все мои надежды и улыбнулся. – Я еще не дошел до этого. На чем я остановился? Ах да, я отвез Лешку в клинику Бигуна. Но о девушке ты вспомнила вовремя. Прощаясь с Настей на остановке…

Глава 12

Прощаясь с Настей на остановке до вечера, я чувствовал, что это будет самый тяжелый день в моей жизни. Расставание с девушкой здесь ни при чем. Напротив, если бы она не поехала домой, прикоснувшись губами к моей щеке, а осталась еще на минуту, я не был бы уверен, смогу ли выдержать. Сегодняшнее утро пойдет «на излом», обязательно произойдет что-то, к чему я еще не готов.

После бессонной ночи я направился в отдел, прекрасно понимая, что меня там ждет. Согласие на перевод, равнозначное сдаче в плен. Через месяц меня вышибут из ОРБ, то есть из милиции.

Табанцев не мог лично распорядиться моей судьбой. У него есть кто-то в ГУВД. И причем так высоко, что претворяются в жизнь все желания «простого» начальника из ГИБДД. Даже крупный чин на уровне министерства не станет борзеть, веруя в свою безнаказанность. Каков доход от двухсот автомобилей, угнанных из стран Европы? Миллион долларов? Пять миллионов? Я в этом плохо разбирался, но понимал все сложности подобного «бизнеса». Ведь это непросто – украсть в Польше авто и продать его в России! Здесь нужна постоянно функционирующая группа угонщиков в странах-»поставщиках». Чтобы операция осуществлялась без проколов, необходимо взаимодействие и с таможней. И, наконец, требуются постоянные клиенты. Поток подразумевает стабильность. Стабильность… Как я ненавижу это слово!

Для защиты отработанной схемы нужна пуленепробиваемая «крыша». Что будут делать организаторы конвейера, если поймут, что в его механизм засунул палку некто Горский? Придут к простому выводу: Горского необходимо устранить. «Мочить»? Можно и «мочить». Но это грубо. Не исключено, что смерть оперативника, занимающегося делом об авто-рынке, будет выглядеть чересчур откровенно. Может и ФСБ заинтересоваться. Что это за дельце такое, в ходе расследования которого опера «ноги протягивают» один за другим? Рискованно. Лучше Горского уволить. А адресок его запомнить на будущее. Через пару месяцев после увольнения пропажи бывшего опера никто и не заметит. В милиции быстро забывают прежних друзей. Мент за мента готов глотку перегрызть только до тех пор, пока оба в форму упакованы.

А что касается убийства Тена… Так оно раскрыто! В морге отдыхает труп некого Шарагина.

В суматохе последних событий у меня совершенно вылетело из головы, что нужно позвонить в экспертно-криминалистический отдел. Даже если результаты экспертизы покажут, что гильзы и пули с места убийства Тена идентичны тем, что появились в результате контрольного отстрела «ТТ» Шарагина, – это не есть факт того, что убийцей Тена является Шарагин. Однако если идентичности и не будет наблюдаться, то после всего произошедшего не исключено, что эти сволочи могут кого-нибудь заставить дать ложные показания и составить подложное заключение экспертизы. Слишком многое поставлено на карту.

Я защищался, как мог.

Несмотря на свою природную сдержанность, я чувствовал, что могу просто не выдержать такого скотского к себе отношения. В памяти еще сохранился эпизод с корейцами, и я сдерживал себя, сколько хватало воли.

Комиссия, состоящая из моральных уродов, которые не имели к розыску никакого отношения и провели в здании ГУВД за бумагами всю жизнь, пытала меня как стажера. Где моя профессиональная гордость? Почему я вместо того, чтобы раскрывать убийство, пьянствую? Каков мой моральный облик, если я развелся с женой? Ее опросили – моя чудная женщина! Чудная женщина пояснила, что все годы, проведенные со мной, она видела лишь побои и пьянки мужа. Как такое положение дел соответствует облику офицера милиции?

– Обрезанов, скажите, насколько велик процент раскрываемости у Горского?

– Невелик…

– Сколько преступлений он раскрыл в течение этого года?

– Двенадцать…

– Двенадцать?! По одному раскрытию на месяц?! Вы сколько уже работаете в уголовном розыске, Горский?!

– Вы забыли, что я раскрываю убийства, а не квартирные кражи, – вмешался я, понимая, что вопрос, заданный мне, риторический.

Возражение в ходе работы аттестационной комиссии подобно бензину, вылитому в костер. Обрезанов стоял чуть поодаль, отвечая на вопросы так, словно пытался протолкнуть меня в отверстие деревенского туалета. Единственное, что в милиции делают быстро, качественно и основательно, – это мажут в дерьме и втыкают в погоны новые звезды. В этом случае дело спорится. Сегодня настал мой час. Предупреждали ведь тебя, Горский, предупреждали…

Заключение комиссии – предупреждение о неполном служебном соответствии. Моя нога уже уверенно перенесена через черту с надписью «финиш». Примечательно, что перенесена без моей помощи. Еще одно дисциплинарное взыскание предупредительного характера исключено. Следующим этапом будет увольнение. Статья придумается сама собой. Кадровики ГУВД проявляют чудеса при решении этого вопроса. Я знаю офицера, уволенного за «грубое нарушение дисциплины», который рассказывал мне, что о нем сообщали в различные инстанции фантастические данные. Он увольнялся, оказывается, «за вымогательство», «за мошенничество», «за пьянки» и т. д. Дело в том, что люди, работающие в кадрах милицейского органа, не видят отличий между всеми этими понятиями. Не хватает элементарного образования. Так что я даже предположить не могу, за что уволят меня. Если исходить из моей специализации, то запросто могут «за убийство»… Господи, как глупо!.. Почему именно я должен оправдываться за то, что не сука, не трутень и не алкоголик?!

Когда я спускался по крутой лестнице с третьего этажа ГУВД, где заседала комиссия, за моей спиной, стараясь ступать тихо, плелся Обрезанов. Говорил же мне один старый-престарый вор: «Никогда, малой, никому не верь, и никогда ничего не проси». Я сейчас даже не могу вспомнить его фамилию, но эти слова отпечатались в моем сознании на всю жизнь.

Выйдя на улицу, я достал сигареты. Обрезанов прошел мимо к своей машине.

– Может, подбросишь? – Я склонился над зажигалкой.

– Конечно! – непонятно чему обрадовался Макс. – Садись. Ты куда сейчас? В отдел?

Он думает, что я идиот? Или хочет мне дать понять, что не случилось ничего страшного?

– Зачем в отдел? В гастроном, за водкой. А потом – по блядям. – Я удобно разместился в кожаном сиденье.

Добротные чехлы. Дорогие и уютные. Нет, чувство прекрасного и вкус к хорошим вещам у Обрезанова есть. Жаль, что только к вещам.

– Да брось ты! – Лицо Макса слегка исказило подобие улыбки. – Ну ты что, не понимаешь? Задача поставлена. Ее надо выполнять. А ты бы поступил по-другому, что ли?

– Конечно, в отдел, – невпопад продолжил я. – Куда же еще? Только по пути адресок один проверим? Я мигом.

Обрезанов решил, что трудный разговор закончился, обрадовался и согласился. Неужели он думал, что все и должно было закончиться именно так?..

… – Вот сюда, во двор. Здесь кент один проживает. Пойдем, тряхнешь стариной?

Пока Максим закрывал дверцу машины, я присел на капот. Ты даже не знаешь, что этот «колодец» – двор брошенной, приготовленной к сносу четырехэтажки?.. Хорош начальник уголовки, нечего сказать.

Я сложил на капот удостоверение и пистолет. Кивнул на них:

– Выкладывай.

Обрезанов понял и побледнел. Он слишком хорошо меня знал, чтобы сердить.

– Андрей, – я видел, как вмиг пересохли его губы, – брось дурить. Ты не первый день в милиции… Кому это нужно?

Он спрашивает меня, сколько я в милиции? Где-то я уже слышал этот вопрос. Кому это нужно? Мне.

– Если не выложишь пистолет и удостоверение, то мне сейчас придется бить рожу своему начальнику. А так поговорим как мужики. Давай, Обрезанов, не бойся. Я сейчас объясню тебе то, чего не смог объяснить, когда ты мне лет пять назад в рот заглядывал. Я тебя опером учил быть, а нужно было из тебя человека делать. Между этими понятиями иногда бывает пропасть. Может, и не знал бы я того стыда, который испытал. Выкладывай удостоверение!

Обрезанов повиновался, и я пошел на него как бульдозер. Я ненавидел его, так сказать, всеми клетками своего организма. Когда дорожка, мощенная битым кирпичом, закончилась и Обрезанов, упершись в стену, закончил пятиться, я встал в трех шагах сбоку. Меня вдруг обожгло мыслью о том, что если я сейчас начну, то могу потом и не остановиться.

И вдруг все схлынуло. Словно из ведра выплеснули воду. Мне стало жаль этого подонка. И мне нечего было ему сказать. Постояв еще секунд десять, я развернулся и пошел к машине. Обрезанов, как приговоренный к расстрелу, продолжал стоять у стены. Его пальто было перепачкано в известке и кирпичной крошке. Мой начальник был жалок.

За спиной остались ворота «колодца». Здание, которое готовится к сносу вот уже десять лет. Обрезанов знал это, потому что это была его территория. Еще с той поры, когда работал в отделе опером. Он догадался, но не остановил машину. Он понимал, что я попросил его отвезти сюда, чтобы здесь же и набить морду. Он, негодяй, догадался, но поехал. Макс желал возмездия за свою подлость. И ему стало бы легче, если бы он его получил. Тогда бы не чувствовал вины за свое предательство.

Как только я понял это, я сразу остановился. Слишком все просто. А где просто, там ложь. Мне никогда и ничего просто не дается. Чем же Обрезанов лучше меня?

Я еду домой.

И не забыть бы купить хлеба.

Глава 13

Что-то около полугода назад я, Гольцов и Жмаев сидели в моем кабинете и пили чай. В тот день на повестке дня были анекдоты о «новых русских». Когда все «шестисотые» и «Запорожцы» были «разбиты», Леша выдал доселе неизвестную историю. Он вообще никогда не смеялся над анекдотами, поэтому считался самым смешным рассказчиком. А история вот такая. Собрались как-то раз трое «новых русских» и от нечего делать решили сыграть в русскую рулетку. Первый взял пистолет, вставил патрон – выстрел – мозги на стене. Второй поднял с пола пистолет, вставил патрон – выстрел – еще один труп. Третий проделывает ту же операцию, но в последний момент ему приходит в голову мысль: «А разве можно «макаровым» играть в русскую рулетку?»

Вот такая история. Я рассмеялся, а Жмаев с минуту думал и заявил:

– Теперь третьему тоже лучше застрелиться.

Встал и пошел дальше дежурить.

Почему я тогда вспомнил об этом вечере? Потому что пора было перестать думать, как мент. Те пять дней я рыл под себя землю, как терьер, вместо того чтобы мчаться, как борзая. Я шел верной дорогой – в этом-то был уверен, но мысль о том, что я теряю что-то важное, не давала мне покоя. Уходило время, а вместе с ним исчезало все, что «вяжет» Табанцева, Тена, Кореневу и еще кого-то невидимого в единый узел. Если не перестроить поиск, у меня на руках останется лишь труп Тена и труп Шарагина. И связующей ниточкой между ними будет заключение экспертизы. Тен убит из «ТТ», обнаруженного в квартире Жилко. Из того же самого «ТТ», которым Шарагин пытался перестрелять ментов, решивших задать ему пару вопросов.

Так почему я вспомнил об этом вечере, когда Лешка рассказал смешной анекдот? Потому что здесь кроется разгадка моих слепых «тыканий» в стену. Почему я тогда рассмеялся? Потому что мой рабочий день уже закончился. Я уже почти был дома, поэтому и думал не как мент, а как обыватель. Почему не рассмеялся Валерка Жмаев? Потому что в тот день он дежурил. Смешной анекдот он воспринял не как абсурдный случай, не имеющий права на существование из-за своей несуразности, а как конкретную криминальную ситуацию. Два мужика убиты выстрелами в упор, а третий, который находился в квартире вместе с ними, будет рассказывать в милиции, как они играли в русскую рулетку пистолетом Макарова. Ему поверят? «Нет», – решил Жмаев, и пошел дальше дежурить.

Почему я не видел очевидного? Потому что рассуждал как милиционер. Как сыщик-профессионал. А неужели Горский – самый умный сыщик в Кабардинске?! Ведь меня кто-то «делал» именно потому, что ему были хорошо известны логика и последовательность моих действий!

Квартира Жилко была опечатана уже неделю. Степан почему-то не хотел появляться по этому адресу. Скорее всего, парень боялся, что его могут задержать и опять отправить на зону. Логично? Вполне. Не поспоришь.

Вскрывать дверь, как случилось с квартирой Кореневой, я не собирался. Прежде всего потому, что на сей раз со мной должен был находиться следователь. Нужно, чтобы все, на что я укажу ему пальцем, документировалось. Вязьмин упираться не должен. Его самого начинали «давить» сверху. И это дело – не самое светлое пятно в его карьере. Вязьмин пока еще ничего не сделал самостоятельно. В расследовании он играет роль постольку, поскольку нормативными актами закреплено присутствие в этом мероприятии следователя прокуратуры. Только я одного не мог понять: почему его в прокуратуре терпят, а не гонят поганой метлой? По нему уже истосковалась должность сотрудника службы безопасности какого-нибудь банка. Впрочем, чья бы корова мычала… У меня были все шансы занять эту должность раньше Вязьмина.

Он шел рядом со мной и стонал, как теленок-сосунок:

– Горский, чего ты там хочешь внести в протокол? Уже все отработано, без тебя. Ты хоть скажи, может, зря идем?..

Надоел. Хронически не перевариваю это слюнявое нытье. Если ты урод по жизни и бог не одарил тебя ничем, что помогало бы расследовать преступления, то почему не посмотришь хоть пару минут, как это делают другие? Что мне там нужно? Телефон! Телефон мне нужен!

Телефон в квартире Жилко, который, как я помнил, стоял в комнате, на швейной машинке. Черный аппарат с автоматическим определителем номера и обширной памятью. И хорошо, что мысль об этом телефоне не пришла мне в голову раньше. Дорога ложка к обеду. Я был уверен, что через два часа после того, как я заставлю Вязьмина переписать всего один номер из автоматической записной книжки аппарата, он уже не совсем отчетливо будет понимать, зачем находился в квартире Жилко. Это мне и нужно – главное, чтобы протокол осмотра был в деле, а Вязьмин этому значения не придает. Господи, есть же такие тупые люди!..

…Когда мы вышли из квартиры на улицу, я опять почувствовал, что мне не хватает воздуха. Пока Вязьмин ныл и засовывал в папку печать с ключами от двери Жилко, я опустился на лавку и стянул с головы шапочку…

– Ну, что мы, ради одного этого номера шли в такую даль? – выдыхал пар, как жеребец, следователь.

Перед моими глазами стояли синие круги. Астма, так ее…

– Милок, – протрещала надо мной, как сорока, бабушка с бидоном разливного молока, – плохо, никак?

Разливное молоко, оно дешевле. Вот бабушки и встают в половине восьмого, чтобы по первому гудку заехавшей во двор молочной цистерны бежать занимать очередь. И дело тут не в дешевизне даже. Это – стиль жизни. Наполнив бидоны, можно еще часа три постоять в компании и посудачить о повышении тарифов на коммунальные услуги…

– Плохо, говорю, что ли? Что ж вы, молодежь, так пьете? На-ка валидольчику, пососи…

Я машинально засунул в рот таблетку, кивком головы поблагодарил старушку и показал Вязьмину на дорогу.

Прерывая нескладные претензии попутчика, я приказал… Не попросил или напомнил, а именно приказал:

– Протокол осмотра телефона обязательно приобщишь к делу.

– Полчаса рабочего времени ты у меня отнял, Горский. И столько же – у понятых.

Я с шумом выплюнул таблетку. Она вылетела из меня, как минометный снаряд, и утонула в покрывале свежего снега, выпавшего за ночь.

– Ты можешь заткнуться хоть на минуту, Вязьмин?! Что ты ноешь, как педик в женской бане?! Делай что говорю, если у самого мозгов не хватает!

Вот на этой ноте мы и расстались. Вязьмин пошел стучать на меня прокурору, а я направился к Игорю Вьюну. Вьюн – это не кличка. Это фамилия мастера спорта международного класса по автоспорту. Месяц назад мой старый знакомый вернулся из Польши, где защищал честь российского триколора на чемпионате Европы по автогонкам. Есть такой вид спорта для интеллектуально одаренных людей. Два десятка легковушек-малолитражек носятся по кругу стадиона. Их водители изо всех сил стараются столкнуть с дороги противника. Тот, кто сумел это сделать, объявляется победителем. Думаю, что все, у кого есть дома телевизор, могли хоть раз наблюдать эти соревнования в программе «Вы – очевидец» или в передаче про спасателей России.

Как-то раз мне пришлось поучаствовать в пьянке, посвященной очередной победе Игоря. Плохо помню весь процесс, но когда я открыл глаза, то обнаружил себя на переднем сиденье «девятки» Вьюна. Он мчал по ночному городу со скоростью что-то около… Я могу сказать лишь то, что в конце пути уверился – нас ожидают либо бригада санитаров из сумасшедшего дома, либо оркестр, играющий «похоронный марш № 3». Мои ощущения достигли своего апогея, когда я, купив спиртного (мы, оказывается, ездили за водкой), понял, что Вьюн не в состоянии ходить. Его вынесли из-за руля на руках. Хмель выветрился у меня тогда довольно быстро. Это произошло сразу после исторической фразы Вьюна:

– Жа… Запо… Это… Запомни, Андрюха… Рожденный летать ходить не может!

Вот к этому Гарри Поттеру я сейчас и направлялся. Нужно поздравить парня с очередной победой на чемпионате Европы и заодно, если так можно сказать, извлечь из этого поздравления корысть. А корысть для меня заключается в том, что на ближайшие два дня мне нужны Вьюн, его «девятка» и способность летать. Впрочем, быстро ходить ему тоже не помешает.

Что изменилось во мне за те дни?

Я потерял очень многое из того, во что верил, и нашел многое из того, о чем не смел даже мечтать. На самом деле, мне не дается ничего просто так. И если судьба мне одно дарит, то она же обязательно безжалостно отнимает другое. Все происходит настолько быстро и неожиданно, что я не успеваю даже понять, хорошо это или плохо. Мне просто не хватает времени.

Когда я ехал к Вьюну, в моем кармане лежал листок бумаги с номером телефона. Комбинация из шести цифр, которая заставила меня задохнуться. Как в день ранения Лешки. Этот номер зафиксировался в записной книжке телефона квартиры Жилко. Он высветился на электронном табло при «проверке» памяти аппарата. Прошло всего двадцать минут после того, как она переговорила с Шарагиным, и в квартире раздался еще один звонок…

Стараясь не замечать нытика Вязьмина, я нажал кнопку, и зеленый дисплей равнодушно высветил номер служебного телефона Максима Обрезанова. Он позвонил в квартиру Жилко сразу после того, как я на его машине выехал по адресу…

Мне было трудно дышать, потому что, как бы я ни старался отыскать причину, дабы оправдать Макса, мне приходило в голову только одно. Зачем Шарагин стал без разбору палить в милиционеров? Ответ прост – нужно было убить меня. Его беда заключалась лишь в том, что он не знал, как я выгляжу, а времени объяснить у Обрезанова не было.

Макс, ты сыграл наверняка, ничем не рискуя. Кому, как не тебе, известно, что происходит с преступником, когда тот начинает стрелять в милиционеров? Подкорка. Работает автомат. Выстрел на поражение…

И как сейчас спросить у Шарагина, что мой начальник ему успел сказать за те несколько минут? За несколько минут, которые я потратил на поездку от отдела до дома Жилко?

Дом Игоря был построен еще в начале прошлого века, со свойственной тому времени монументальностью и изыском. Витые колонны, черепичная крыша. В конце столетия дом захватили «новые русские», поэтому он не старел, а становился все краше и безвкуснее, имея реальную перспективу вскоре превратиться во дворец, потому как с каждым годом к зданию добавлялись все новые и новые элементы в стиле ампир. Вот в это величие и удалось протиснуться моему хорошему знакомому Игорю Вьюну.

Не знаю, что происходило во дворе замка в начале двадцатого века, но вот сейчас, зайдя в «колодец» в начале века двадцать первого, я тут же стал свидетелем обычного для наших дней явления.

«Статья сто шестьдесят первая, часть первая», – констатировал я, глядя, как прыщавый отпрыск поспешно снимает дубленку перед крепким «бычком» наркоманского вида.

Не меняя направления и скорости движения, я стал приближаться к двери. «Бычок», чувствуя неладное, слегка повернул торс в мою сторону, и я увидел в его правой руке тонкий металлический предмет.

«Ошибка в квалификации, – хмыкнул я, – это статья сто шестьдесят вторая, часть первая». Разбой от грабежа отличит даже милиционер из патрульно-постовой службы. В том, что в руке у нехорошего парня не папиросный мундштук, сомневаться не приходилось. Но тут произошло то, что заставило меня изменить и эту статью. Из тени подъезда на меня как-то нехорошо двинулась вторая тень. Тот, кто увлекается чтением детективных романов, должен понять, что данный персонаж «стоял на шухере». Но он не стал ни свистеть, ни кричать: «Атас». Судя по всему, по их мнению, никакой опасности я не представлял. Настолько, что первый «бычок» отвернулся и нетерпеливым подергиванием ножа поторопил юношу, а второй приблизительно то же самое сказал вслух:

– Стоять, баклан. Снимай котлы и куртку. Быстро.

Никакой нервозности. Все чинно и уверенно. Парни бывалые. Труса среди них нет, а вот насчет Балбеса… Сейчас посмотрим. Только долго смотреть не стоило, потому что расстояние до «крутых» сокращалось очень быстро. Кстати, о том, что «котлами» уже лет сто именуются на блатной «музыке» часы, знают немногие. Очевидно, «бычки» отбились от стада общего режима не более месяца назад – лексика обычно трансформируется в течение полугода.

– Ты пакши-то оторви от ушей. Не замерзнут. А вот яйца сейчас в легкую отвалиться могут. – Я зафиксировал появление второго ножа. – Куртофан снимай, я дважды никогда не повторяю.

– Сейчас сниму, – пробурчал я, расстегивая «молнию». В ладонь очень удобно и привычно легла рукоятка «макарова», только разбойники этого не видели.

Движение рукой под мышку «мой» злодей расценил по-своему:

– Нет, лопатник тоже оставь.

Я не помню, уже жаловался сам себе на события, которые просто по-хамски вмешиваются в мою жизнь?..

Пистолет появился на морозном воздухе вместе с наручниками. Браслеты я бросил под ноги «своему»:

– Ножи на снег. Один наручник защелкни на своем запястье.

Первый раз в жизни пришлось услышать, как от изумления громко хлопают ресницами. Я никогда не ленюсь повторять дважды – работа у меня такая. Когда оба «бычка» исполнили мою вежливую просьбу, я прикрикнул на прыщавого мальчишку:

– Что стоишь, как фонарь?! Оденься, простынешь. Здесь живешь?.. Бегом домой, набери «ноль-два» и жди милицию. Я буду в квартире номер восемь.

Дом украшала красивая железобетонная балясина. Продернув руку одного из злодеев в один из ее проемов, я защелкнул второй браслет на щиколотке ноги второго. Больно, я знаю. И неудобно. Более того, непривычно. Все, кто войдет в этот подъезд или выйдет из него, очень удивятся этой картине – два придурка у входа. Один стоит нормально, а второй – вниз головой. Я не виноват, что у второго рука, как свая – дальше запястья в проем не проходит. Через пять минут они сами начнут звать милицию.

С ножами в кармане я поднялся на третий этаж.

– Андрюха!

Вдыхая аромат «Hugo Boss», я шагнул в квартиру. По запаху в квартире я могу все рассказать о ее обитателях. Поэтому могу с уверенностью заявить, что в этой живут очень состоятельные люди. Точнее, очень состоятельный человек. Игорь Вьюн, чемпион Европы по автокроссу.

Глава 14

Весь разговор не занял и двадцати минут. Авантюрная натура Вьюна толкала его постоянно в самые что ни на есть рискованные предприятия. Игорь даже посмеивался, потирая руки в предвкушении острых ощущений. Я пришел как раз вовремя, потому что авантюрист собирался на тренировку. Забив стрелку на завтрашнее утро и решив не дожидаться, пока он оденется, я стал собираться.

– Запиши номер мобильника! – крикнул он из ванной. – И, вообще, завтра тебе сотовый куплю! Чтобы зря не мотался.

Выйдя на улицу, я увидел удивительную картину. Тот разбойник, которого я пристегнул к балясине за ногу вниз головой, визжал от боли, плакал и матерился на самой гнусной фене, которую мне только доводилось слышать. Рядом с ним копошились патрульные менты, вызванные прыщавым парнем. Судя по въезжающему во двор мини-вэну «Службы спасения», милиционерам так и не удалось отомкнуть стандартными советскими ключами мои американские наручники.

– Вот он, вот он, этот гражданин! – радостно завизжал парнишка, показывая меня сержантам. И добавил, уже обращаясь ко мне: – Милиция уже через две минуты приехала! Вы разве не слышали, как они сигналили?

Где тут услышать? У моего автогонщика модные тройные стеклопакеты… Да и не до этого было.

Задержание преступников длилось минуту, а оформление раскрытого преступления в отделении милиции, на чьей территории находится дом прыщавого, – три часа. В свой «родной» Центральный РОВД я вернулся только после обеда. Едва успев зайти в кабинет, тут же снял трубку зазвонившего телефона. Анечка Топильская, секретарь, сообщила мне, что Торопов велел мне предстать перед его гневным взором.

– Он тебя с самого утра ищет, – заговорщически добавила она и повесила трубку.

Куртку я все-таки снял. После чего поправил воротник рубашки, которую мне вчера погладила Настя, и вышел из кабинета. По пути перебросился парой ничего не значащих фраз с Верховцевым, зашел в дежурку и медленно направился в сторону приемной.

Торопов – человек настроения. Он увидел, как я захожу в отдел, и от чего-то пришел в ярость. Через три минуты он успокоится, а еще через три снова может взбеситься.

– Что-то долго ты коридор переходишь, – буркнул Торопов, надевая очки.

Я понял, что подгадал со временем. Разносы он устраивает исключительно с очками на носу. Они у него дорогие, в золотой оправе. И если честно, то ему совершенно не идут. Очевидно, он это знает, поэтому и надевает их, чтобы было страшнее.

– Ты где был?

– Разбой раскрывал, – я вздохнул. – В Ленинском районе.

– Где?! Это же на другом конце города!..

– А что в этом плохого? Мне же предлагали в оперативно-розыскное бюро? ОРБ как раз по всему городу работает.

Торопов как-то странно посмотрел на меня и выдал:

– Займись вплотную делом по убийству Барышева. Помнишь, месяц назад мужика на квартире бабы евонной зарезали? Вот и займись. Нам лишняя «мокруха» не нужна. «Висит» как дамоклов меч, зараза…

Это еще что за дела?!

– Я Тена «поднимаю». Как, впрочем, и все остальные «висяки». По-моему, ничего необычного в этом нет. Что-то мне в последнее время задания дают, как частному детективу – займись тем, займись этим. Константин Николаевич, я что, не знаю, чем мне заниматься? Книгу учета преступлений я каждый день читаю…

– Убийство Тена раскрыто. И не морочь мне голову. За успехи, проявленные в раскрытии этого опасного преступления, с тебя снято ранее наложенное взыскание. Другими словами говоря, твой «неполный ход» аннулирован.

Вот так. Ловко. Нечто подобное я и ожидал. Отвались от дела Тена – ты реабилитирован. А если рогами упираешься – значит, не желаешь снятия дисциплинарного взыскания, следовательно, и к карьере своей наплевательски относишься. А нужен ли в милиции опер, который наплевательски относится к своей карьере? Тем более тот, кто одной ногой уже находится в «народном хозяйстве»? Ей-богу, в МВД осыпают звездами и поливают говном из одного ведра. Нужно лишь успеть встать под него или вовремя отскочить.

– Спасибо, Константин Николаевич… Искреннее и благородное спасибо. Я знал, что без вашего звонка в ГУВД и замолвленного за меня словечка тут не обошлось. Вот только одного никак не пойму… На хрена мне делали предупреждение о неполном служебном соответствии? На неделю-то? Не могли дождаться, пока я Тена «подниму»? Погорячились, что ли?..

Торопов резко махнул рукой. Этот жест я перевел, как: «Иди на фиг отсюда!»

– И займись Барышевым, – добавил он напоследок.

Уже выходя из кабинета, я повернулся и с кроткой улыбкой спросил:

– Константин Николаевич, можно последний вопрос?

Тот обреченно поморщился:

– Давай…

– А кто Тена-то убил?

Слежку с меня сняли. Во всяком случае я так думал, потому что ее за собой не чувствовал. Уж что-что, а «хвост» мне начинает жечь спину уже через минуту. В зависимости от характера наблюдения. Но ничего подозрительного я не ощущал. Значит, если и посматривал кто-то сзади, то несерьезно. Так, из-за угла. По-воровски.

Не докурив в туалете сигарету, я с шумом выплюнул ее в урну. Сидящий на полу и докуривающий сантиметровый окурок «Примы» бомж с ужасом проводил взглядом полет моего «бычка». Я выбил из пачки несколько сигарет и протянул их бродяге. И какого черта патрули таскают в отдел бомжей? Нужно было срочно выйти на улицу, чтобы не видеть ни Торопова, ни тем более Обрезанова. Так. Торопов меня поимел. Кусок мне кинули. В отделе я побывал, в туалете покурил. Побесился. Больше мне здесь, в отделе, делать нечего.

Телефонный звонок меня застал в тот момент, когда я застегивал на куртке «молнию». Сейчас угадаю! Аня Топильская? Нет, Ванька!

– Ванька?! Ты куда пропал?!

– Андрей Васильевич, у меня преддипломная подготовка! Завис в училище! Но я все помню! Я узнал, к ячейкам какого банка подходят ключи, образец которого вы мне дали!

Одни восклицания! Хороший парень. Только не успел еще перед самым дипломом научиться одной простой хитрости – никогда нельзя доверять информацию телефонной связи.

– Я через час у клуба «Вавилон» буду! Вы подойдете, Андрей Васильевич?!

Вот орет, а?! Энергия хлещет, как пена из бутылки шампанского! Обрезанов таким же был, инициативным…

– Конечно, подойду, Иван. Спасибо, что позвонил.

Когда я оказался у «Вавилона», около входа шло крупномасштабное сражение. Две группы мужиков, численностью до десяти человек каждая, били друг другу морды с таким остервенением, что даже мне, оперуполномоченному линии тяжких преступлений, стало не по себе. Судя по всему, «масленица» началась недавно, так как на снегу крови еще не было, да и милиция пока не появилась. Ваня стоял в нескольких метрах от эпицентра столкновения, равнодушно наблюдал и курил сигарету.

Горячо пожав парню руку, я поинтересовался:

– Почему не кричишь: «Милиция, всем лечь на землю?»

– Вас жду.

Ловко. Теперь придется изворачиваться мне.

– Правильно. Вдвоем мы их быстро уроем. Может, кого еще из милиционеров подождем?

– Да я позвонил уже в отделение, Андрей Васильевич! – Ваня вынул из кармана и показал мне сотовый телефон.

Вскоре звуки сирены вспороли морозный воздух. К толпе дерущихся добавилось еще человек шесть. Несмотря на явный перевес сил, мужики в штатском почему-то стали разбегаться в стороны…

Сидя в маленьком кафе, мы потягивали из высоких стаканов «Хейнекен» и наслаждались теплом и уютом. Иван уже все рассказал, поэтому беседа из рабочей постепенно переросла в дружескую. Она началась с моего вопроса:

– Ваня, ты же не из бедной семьи?

– Вы по одежде судите? – Ванька слизнул с губ пивную пену.

– По всему, – улыбнулся я. – По одежде. По телефону. По умению мыслить.

Да, мой юный коллега был далеко не из бедной семьи. Папа – председатель правления банка, мама – директор инвестиционно-строительной компании. Теперь понятно, как Ивану удалось узнать о ключике из квартиры Кореневой. Ключик подходит к швейцарским замочкам, установленным в индивидуальных ячейках банка папы. Папа сам их заказывал в Базеле. Ольга Михайловна Коренева хранит документы в «Комбанке» папы Вани Бурлака…

– Ваня, а зачем ты пошел в милицию? – Мне на самом деле хотелось узнать ответ на этот вопрос. Не для того, чтобы поощрительно покачать головой. Просто мне очень хотелось понять, зачем человеку, обеспеченному всем, чего он может только пожелать, быть похожим на меня!.. На меня, не имеющего ничего!

Я опешил, когда Ванька, посмотрев куда-то в сторону, негромко произнес:

– Чтобы быть похожим на вас.

Я медленно допил бокал до дна и поставил его на стол.

– Ты меня знаешь неделю, а в школу поступил два года назад.

– А почему вы решили, что вы один такой? Я схожу еще за пивом.

Мы шли по улице уже как старые друзья. Взбесившаяся неделю назад погода, по всей видимости, устала, и все, на что она была теперь способна, – это бесшумно ронять на землю снег. Улица напоминала огромную рождественскую игрушку – нажимаешь кнопку и, медленно спускаясь, снег падает на яркие фигурки под стеклом…

– Андрей… Васильевич…

– Называй меня по имени, – разрешил я.

– Андрей, я видел Кореневу.

Я резко остановился и уставился тупым взглядом в покривившийся от холода клен. Игрушка разбилась.

– Где?..

– У себя дома, Андрей…

– Где?! – У меня едва не зашевелились под шапочкой волосы. – А… что она там делала?

Я чувствовал себя полным идиотом.

– Вчера меня отпустили домой. Обычно это бывает очень редко посреди учебной недели. Домашние знают, что я приезжаю только в выходные, а когда мне удается вырваться из школы в будние дни, я обязательно заранее звоню. Тогда мама успевает купить и приготовить много вкусных вещей. А вчера… Три дня назад мама улетела в Венгрию на семинар директоров инвестиционных компаний, поэтому от моего звонка ничего не менялось. Мы с отцом, как обычно, проскочили бы на «мерсе» по супермаркетам и накупили бы всяких баночных деликатесов. Именно поэтому не стал звонить, тем более что приехал я всего в четыре часа дня. Когда я открыл дверь и вошел, я сразу услышал какие-то движения в квартире. Прислушавшись, понял, что шум идет из спальни. Сначала я, как дубина, стал пробираться к комнате… Подумал, что забрались воры, идиот… А потом решил, что вернулась мама и сейчас они с отцом… Мне стало стыдно, черт побери! Я подслушиваю, как отец с матерью… А потом…

– Ваня, ты уверен, что хочешь рассказывать дальше? Я тебя ни к чему не обязываю.

– Нет, я уверен. Так вот… Наша семья никогда не отличалась добропорядочностью, а особенно – крепостью брачных уз. Я уже достаточно большой мальчик, чтобы понять, чем занимается отец по ночам в правлении банка. Матери это тоже было, насколько я понимаю, хорошо известно, и развод был наверняка назначен сразу после окончания мною школы и распределения. Так ведь принято у порядочных людей! – Ваня усмехнулся. – Дождаться, пока сын подрастет и, не ущемляя его «эго» и привязанностей, решить свои вопросы. Я хотел выйти из квартиры, чтобы… не слушать этих оргастических стонов, но остался! Андрей, мне так надоело играть роль маленького придурка в этом семейном спектакле, что меня простить можно. Я пошел в милицию, чтобы утром не отвечать на вопрос жены о том, откуда на моей рубашке оказались следы помады нескольких тонов! Хочешь меня еще раз спросить, почему я к вам попал?

Ваня продышался и, задрав норковую шапку на затылок, вытер ладонью пот. Я не стал ему мешать. И я не знал, что я сейчас должен сделать – прервать его или поощрить. Лично меня вряд ли кто заставил бы так выговориться, окажись я на его месте. Впрочем, я никогда бы не смог оказаться на его месте. Мои родители и сейчас остаются для меня эталоном любви и чистоты. И если я могу их в чем-то упрекнуть, то только в том, что они меня слишком сильно любили. Пусть Ванька делает что хочет!..

– В изголовье кровати в спальне во всю стену размещено зеркало. Так вот, когда женщина, сидящая… на моем отце, выпрямилась, я ее узнал. Это была та самая особа, которая разговаривала с Центом на автомобильном рынке. Огромные серые глаза, золотая коронка… За бабки можно купить все, Андрей. А отыметь за них бабу с улицы, на супружеской кровати, зная, что жена далеко, – это вообще раз плюнуть, и я не знаю, что мне делать, Андрей…

– Во-первых, надеть правильно шапку. Можно заработать менингит. Один мой знакомый, сейчас он на полуострове Таймыр, рассказывал историю о себе и своем брате. Он говорил, что менингит – это страшная вещь. После него – либо дурак, либо покойник. Так вот он любил повторять: «Мы с братом переболели, он умер». Во-вторых, Ваня, бабу за деньги купить, конечно, можно. Только на кой тебе нужна баба, которая продается? А вот, скажем, мою дружбу ты никогда за деньги не купишь. И еще я ни за какие деньги не смогу заставить себя совершить то, за что потом буду готов убить самого себя. Есть люди, которые не имеют чести. Вот и все. Больше я тебе ничего не скажу. А что Кореневу видел, то молодец, Ваня. Из тебя выйдет настоящий сыщик.

То ли мои слова, то ли облегчение от своей небольшой исповеди сделали свое дело, но только Иван довольно быстро пришел в себя. Для закрепления успеха я хотел его сводить к Боре Карману, испить по рюмке минералки, но вовремя передумал. Пока у парня была свежая голова, пусть идет домой да под дурака косит. А то завалится к папику, да начнет ему бороду в кровь разбивать. Папик-то, на свою беду, сына здоровьем не обидел…

Теперь я знаю гораздо больше, на что рассчитывал. Завтра возьму в подельники для работы проныру Ивана Бурлака и авантюриста Игоря Вьюна. Хороша компания…

Лучшая из всех, что когда-либо была. Впрочем, у меня и планов подобных никогда ранее не было.

Глава 15

В том, что Алтынин врет всегда – и когда это нужно, и когда вовсе необязательно, – я убедился сразу же, посетив гостиницу «Альбатрос». Коренева там никогда не останавливалась ни под своей фамилией, ни под чужой. Ни один из служащих отеля не признал на фотографии, тихо похищенной мною с прикроватной тумбочки из квартиры на улице Стофато, кого-то из своих постояльцев.

Не нравилось мне все это. Почему Цент лжет на каждом шагу? Такое впечатление, что он боится либо Кореневу, либо тех последствий, которые могут быть, если он скажет правду о ней.

Проверял я гостиницу пять дней назад, сразу после того, как меня туда «направил» негодяй и обманщик Цент. И вот все вернулось на круги своя. Девушка так и не найдена, беглый каторжник Жилко до сих пор не задержан. Короче, я топтался на одном месте.

Вскоре добросовестный Вязьмин начнет операцию по прекращению уголовного дела ввиду смерти убийцы. И вряд ли оно будет возбуждено снова из-за каких-то новых обстоятельств. На тонкой папке под словами: «Начато…» рукой следователя Вязьмина будет аккуратно выведено: «Окончено…» Может, он сам бы до такого и не додумался, но сверху подсказали.

Больше всего меня занимала пара Коренева-Жилко. Что-то подсказывает моему опыту, что они нашли друг друга в этом бушующем океане событий и скрываются в одном месте. Что их объединяет? Может, и любовь. Только мало верится в то, что Ольга, после всех своих похождений, вновь воспылала чувствами к бывшему подельнику. И если Степан в этом союзе видит нечто большее, чем меркантильные интересы, то не могу сказать с уверенностью того же о девушке. Список похищенных машин, секс с президентом банка, откровенный шантаж милицейских чинов… На все это нужно решиться. Сомневаюсь, что Коренева создавала материальную базу для счастливой жизни с Жилко. И потом она не дура – прекрасно знает арифметику. Семь лет за ресторанный инцидент, плюс три – за побег, плюс еще неизвестно сколько – за то, что Степа еще может натворить. Это сколько же ей ждать? А Оленька на жену декабриста не похожа. Степа тоже должен это понимать.

А почему я решил, что Коренева и Жилко вообще живы? Потому что корейцы и Табанцев до меня еще не добрались? Ведь я им не нужен только в двух случаях – если Коренева мертва и если они твердо уверены в том, что я до нее не смогу добраться. А мои действия – это лакмусовая бумажка. Как только я попадал в «кислую среду», меня тут же начинали тормозить. Если я упрусь в стену, меня оставят в покое.

Переодевшись в спортивный костюм, я сел на кровать. Настя не любила, когда я курил в комнате. Ее понять можно. Вздохнув, я переместился на кухню. Это моя офшорная зона. Здесь я могу делать все, что хочу. Вот если бы сейчас еще и пиво в холодильнике нашлось…

Пива не было. За дверцей покоилась пузатая полупустая бутылка «Арарата». С рюмками оказалось сложнее. На поиск граненой коротышки у меня ушло минуты три. Немудрено. Я в этой квартире не хозяин.

Коньяк и соленый огурец – чисто русский способ алкогольного отравления в минуты одиночества. Одиночества и раздумья.

Поставив рюмку на стол, я поднялся и подошел к телефону. На том конце трубку сняли сразу, будто ждали моего звонка.

– Здравствуйте. Это Горский. Я хочу справиться о здоровье известного вам пациента.

Моя шаблонная фраза за эти дни. И стандартный ответ:

– Состояние стабильное. Изменений нет.

Услышу ли я когда-нибудь Лешкин смех? Я опять побрел на кухню. «Арарат» вернулся в холодильник, несмотря на мое желание перевернуть бутылку вверх дном и влить в себя все до капли. Но на завтрашний день прогнозировались неприятности, возможно, связанные с перестрелкой. А применение табельного оружия при наличии остаточных признаков алкогольного опьянения, именуемого в народе «похмельем», однозначно поставило бы меня в положение виновного. Это как при ДТП. Когда на красный свет светофора тебе влетает в бок «КамАЗ», а ты при этом не совсем трезв. Я не хотел, чтобы меня лишали прав. У кого-то есть железное правило не садиться за руль подшофе, а у меня правило – не носить в такой ситуации под мышкой оружие. Поэтому я решил оставить «макаров» среди Настиного белья. На полке. Так спокойнее.

Я ходил по квартире, как сомнамбула. Телевизор не смотрелся, магнитофон не слушался, коньяк не пился. Напряг какой-то, извините…

Однако «макаров» я вернул в кобуру уже через пять минут. Телефонный звонок застал меня в тот момент, когда я углубленно изучал журнал для вязания.

– Андрей, срочно приезжай!.. Приезжай быстрее, ради бога!

Если выдержанный Иван выражается такими фразами, значит, произошло нечто.

– Андрей, пожалуйста, выезжай! Бери такси, я оплачу у дома! Только быстрее!..

Это тот самый случай, когда клин нужно вышибать клином.

– Ну-ка сопли подбери! Я уже надеваю носки! Что случилось?

Случилось страшное.

– Милицию вызывал? – прижимая в груди Ванькину голову, спросил я.

– Нет еще…

Отец Вани лежал в гостиной своей огромной шестикомнатной квартиры. Пиджак председателя правления банка был прострелен в двух местах. Его единственный правый глаз спрашивал меня: «Как такое могло случиться?» Левый глаз являлся входным отверстием пули калибра 7,62. Нужно было быть дураком, чтобы этого не понять. На полу лежали три гильзы от «ТТ». Опять «ТТ»…

– Звони, Ваня… – я протянул ему трубку радиотелефона. – Звони, родной…

Тех, кто приехал, я не знал. Не приходилось сталкиваться по совместной работе. Молча зашли, закурили, пропустили вперед эксперта. Так же молча повздыхали, после чего пожилой оперативник подошел к телефону и вызвал следователя прокуратуры. Это убийство. Ответственность прокуратуры. Все правильно.

– Я возьму тебя в понятые, – заявил мне прокурорский следок.

– Не возьмешь, братан, – возразил я. – Я – мент.

Черт побери. Всего одна рюмка «Арарата», а запаху, как от литра.

Расследование каждого преступления начинается с двух вопросов.

– Кто обнаружил труп?

Труп… Мог бы и помягче спросить. Ванька и без того в шоке.

– Я…

– Во сколько?

Этим вопросом, как правило, и заканчивается расследование «темняка». Пока судмедэксперт ворочал тело председателя правления банка, я увел Ивана на кухню. Там располагался штаб: опер моих лет, участковый да кинолог с собачкой. Последнего привезли немного «не в тему», просто предыдущей заявкой у ребят была кража из частного дома. Похоже, пытались брать след. Судя по настроению владельца собаки – не взяли.

– Лизка, – представил мне псину общительный хозяин. – Любит сыр и «кириешки».

Кто же их не любит? Посадив ватное тело Ваньки на стул, я распахнул дверцу холодильника. Мне бы такой холодильник… В смысле – в Настину квартиру.

– А лобстеров она у тебя любит?

По замешательству собаковеда я понял, что он не знает ответа на этот вопрос. Однако Лизка своим поведением разрушила все сомнения. Она тут же засунула морду в холодильник и обиженно посмотрела на меня. Словно хотела сказать: «Мужик, если это твой холодильник, то почему я такая голодная?» Брать у меня с руки она наотрез отказалась. Воспитание. Красный лобстер захрустел у нее на зубах лишь после того, как хозяин сказал:

– Можно.

– Ваня, – я продолжал любоваться содержимым холодильника, – у вас всегда такой набор? «Киндзмараули» в глиняной бутылке, «Хеннеси», лобстеры?

– Мама должна послезавтра приехать…

– Но, Ваня, если «Киндзмараули» оправдать можно, то лобстеры… Их ведь заказывают. К моменту. Лобстеры к месту были бы послезавтра?

Жестокий я человек. Во мне живет профессионал. В самом плохом смысле этого слова. На Ваньку жалко было смотреть, а не то что ждать ответов на вопросы. Сколько раз я мучил так людей, находя убийц их близких? Только за этот год – раз тридцать, не меньше. Соврал Обрезанов на комиссии. Двенадцать дел я бы раскрыл, не вставая с Настиного дивана.

Опер отозвал меня в сторону:

– Пойдем перекурим…

Лизка посмотрела на меня обиженно. В этой квартире я – единственный, кто без спроса может открывать холодильник.

На площадке я угостил его сигаретой.

– Я вижу, ты в курсе событий. Поделишься?

Опер оказался милейшим парнем. Он работал по одной линии со мной. Так называемая «линия тяжких». Его дежурство по отделу совпало по времени с убийством отца Ивана. О его цепкости и ловкости можно было судить уже по первому вопросу:

– Ты знаешь бабу, которую он ждал?

Делиться или нет? Опасно. Уведут «дело» из-под носа…

– Конечно, не знаю. Кстати, нужно Ваню расспросить, что из квартиры исчезло. Это тоже версия. Бабу он мог, конечно, ждать, но, возможно, кто-то успел быстрее бабы.

Моя версия оказалась ничтожной. Из квартиры не пропало ничего, что по всем законам преступной логики имело хоть какую-нибудь ценность. Золото хозяйки покоилось в шкатулке (я никогда не думал, что у одной, отдельно взятой женщины может быть столько «рыжья»), доллары и марки можно было увидеть сразу, едва открыв дверцу стенки под «орех». Одним словом, убийство отца Вани не явилось следствием кражи или разбоя. Ваниного отца убили только потому, что его хотели убить.

Что за жизнь такая? Почему вокруг меня людей убивают, а я, вместо того чтобы это предотвращать, лишь занимаюсь поиском убийц? На роду написано? Вряд ли. Все мои предки были учителями и врачами. Это я один такой. Урод в семье ангелов. Просто ничем иным не умею зарабатывать себе на жизнь.

Когда дежурная группа уезжала, опер протянул мне визитку:

– Если что наклюнется, звони, Андрей.

Нужно тоже обзаводиться визитками. Будут люди звонить, если что наклюнется. А пока мне оставалось лишь ждать вызванную «труповозку». Ваня сидел над телом отца и беззвучно плакал. Еще день назад он готов был набить ему морду, а теперь… Теперь он умирал от горя. Я плохо помню похороны своей мамы, но со мной, наверное, происходило то же самое. Разница была лишь в том, что мою маму убил рак, а Ваниного отца убил неизвестный. И за что? Я тоже задавал этот вопрос, когда хоронил мать, но тогда этот вопрос был риторическим.

Если бы Ванька не рассказал мне историю про своего отца с Кореневой, я бы и не думал о связи этого убийства с делом Тена. Мало ли какой мотив может быть у недоброжелателей председателя правления банка? Их сейчас пачками валят. За «косяки»: не того субсидировал, не там интересы проявил… Теперь же, в свете произошедших событий, для меня все представало в ином разрезе. Где Коренева – там смерть. «Черная метка» какая-то. И при этом я ее еще ни разу не видел. Фантом.

«Труповозка» приехала на удивление быстро. Очевидно, «заказов» в эти сутки было немного. «Везет же некоторым!» – хотелось воскликнуть мне, вспоминая Пуговкина из «Спортлото-82». Некоторым, конечно, везет, но только не мне. Мне не везет никогда. Ко мне приезжают одни «труповозки».

Ребята из «похоронной команды» работают быстро. Сколько раз мне приходилось любоваться их профессионализмом! Чтобы Ванька этого не видел, мне пришлось увести его в комнату. Утешения в этом случае – лишние хлопоты. Ваня сейчас вспоминал катание с отцом со снежных горок, деревянного коня и качание на ноге. Посторонняя баба ушла на задний план. А что еще должен испытывать мужик, у которого умер отец? Боль.

Я решил увезти Ваньку к себе. Вместе с бутылками «Хеннеси» и «Киндзмараули». Они нам понадобятся. Перед уходом я позвонил в Ванину школу, а потом Насте в больницу.

Двери я закрывал сам. Ваня был похож на мертвецки пьяного мужика, едва держался на ногах и мало что соображал. В таком состоянии я мог бы увезти его хоть куда. Он бы не удивился, даже увидев перед собой пирамиду Хеопса. Я перевидал такое не раз, поэтому мог сказать однозначно – Ване требовалось медикаментозное вмешательство. А для меня расследование убийства Тена вошло в новую колею.

К тому же мне очень хотелось побеседовать со своим бывшим учеником. Научил на свою голову… Зачем ты, Максим, позвонил в квартиру Жилко и предупредил Шарагина о моем визите? Раньше спрашивать было нельзя. Старейшина розыскного дела Глеб Жеглов говорил, что вопрос нужно задавать так, чтобы бить в самое яблочко. Кажется, это яблочко выросло.

– Сиди здесь и не высовывайся на улицу, – я разглядывал убитого горем Ивана, но не позволял себе его жалеть. Как только я начну это делать, он тут же сломается.

– Возьми папин «Лексус», – Ванька, не глядя, протянул мне автомобильный брелок. – Я сейчас охране банка позвоню, они тебе его отдадут.

Представляю, какой шок вызовет появление Горского на «Лексусе» у отдела. На следующий день меня будут «пасти» не гаишники Табанцева, а отдел «зачистки». Горский, почем нынче «Лексусы»? Двадцать лет, наверное, на мороженом экономил? Но Ване это объяснять сейчас бесполезно. Он не поймет. Я сунул ключи в карман.

– Дождись Настю. Она врач, специалист. Она знает, что нужно делать.

Когда я уже вернулся под утро, то увидел такую картину: на кухне, напротив друг друга, сидели Ванька и Настя. Мой юный друг всхлипывал, уронив голову на руки. Настя вытирала красные глаза и гладила его по голове. Вот тебе и врач-специалист. Она, во-первых, женщина, а потом уже… Нет, их на минуту нельзя одних оставить!..

– В компанию не возьмете?.. – прохрипел я, пытаясь стереть с глаз густую кровь. – Тоже, понимаете, так похрюкать хочется…

Насколько я помню, это были мои последние слова той ночью. Тогда я чувствовал себя прескверно. Все началось с того самого момента, когда я, позвякивая в кармане ключами от «Лексуса», вышел из дома на улицу…

Глава 16

Меня «повели» буквально от порога. Вишневая «девятка» аккуратно «села мне на «хвост».

Сразу от порога нас ведет дорога, как детей заботливая мать…

Слаборазвитыми инспекторами Табанцева тут и не пахло. Это были «профи», официальная слежка, с соответствующим образом оформленными документами. А раз так, то… То, черт меня побери, есть возбужденное в отношении меня уголовное дело!..

Вскоре экипаж вишневой «девятки» исчез из моего поля зрения. Меня передали по инстанции. И теперь из окна автобуса я наблюдал за тем, как за мной тащится бежевая «шестерка». Я помахал им рукой и улыбнулся. Пусть знают, почем «Лексусы»!

«Шестерка», понятно, тоже исчезла. Кто следующий?

Не успели. Я уже приехал.

Машина Обрезанова стояла, слегка припорошенная снегом.

– Ты чего это, на ночь глядя? – приветствовал меня с сигаретой во рту, Жмаев.

– Ты когда-нибудь сменяешься? – раздраженно ответил я.

Валера что-то объяснял мне вслед. Дослушивать я не стал, а сразу прошел в кабинет начальника уголовного розыска Максима Обрезанова. Ждал он меня или нет, да только не очень удивился. Кивнув головой, потер ладонью глаза.

– Устал я сегодня.

Честно говоря, я тоже.

– Собирайся, Макс. Поедем в одно чудное кафе. Посидим, о делах наших скорбных покалякаем. Только учти, друг, если не найду ответов на все свои вопросы – уничтожу. Надоело мне дыхание горячее за спиной слышать да дерьмо чужое руками разгребать.

К моему великому изумлению, Обрезанов молча встал, достал из шкафа дубленку и насадил на голову шапку. По полированной столешнице ко мне «приехали» ключи от «девятки»:

– Банкуй.

Не много ли ключей за один вечер? Тем не менее ключи я взял и, пропустив начальника вперед, вышел из кабинета.

– Аня закроет, – пояснил мне Макс…

Я плавно притормозил у входа в кафе Бори Кармана.

Знакомый верзила у входа улыбнулся, едва заметно кивнув, и исчез за кулисами бара. Судя по направлению его движения, он пошел за Карманом. Пока он отсутствовал, я наблюдал за Максимом. В самообладании ему не откажешь. Спокойно разделся, выудил из кармана сигареты, неторопливо крутил головой, рассматривая интерьер. Сейчас ему врезать или немного подождать? Кем бы Максим ни был по жизни, он всегда останется для меня учеником. И благодаря мне он сейчас греет кресло начальника УР. Может, этого не понимает? У некоторых людей есть такая черта характера – забывать старые долги. А его долг серьезный. Как в картах. Уж, во всяком случае, уважение ко мне этот парень испытывать обязан. Впрочем, может, именно здесь я и преувеличиваю. Так было тогда, когда я пришел работать в уголовный розыск. Теперь иные времена. Но мне все равно. Интересно, догадывается ли об этом Макс?

Появился Боря Карман. Честь и хвала его чуткости и пониманию ситуации. Я его не предупреждал, поэтому для него совершенно непонятно, с кем я явился. Боря лишь скользнул по нас взглядом и улыбнулся:

– Что прикажете подать?

Обрезанов приказал черный кофе без сливок. Я последовал его примеру. Ну, вот и все. Наступил момент истины.

– Ты на кого работаешь, Обрезанов? – Я отодвинул чашку с дымящимся напитком в сторону. – Только мозги мне не засирай. Я тебя умоляю. Максим, я прошу к себе немного уважения. Кажется, этого заслуживаю. Если мне что-то не понравится, разобью тебе морду. Мне сейчас плевать на чины и ранги. Ты передо мною в «косяках», как двоечник.

Макс отхлебнул кофе. Кажется, он ему не понравился.

– Что ты хочешь, Андрей? Я расскажу все, о чем ты спросишь. Я сам устал от всего этого…

Лукавил? Может быть. Работа у него такая. И потом, ему есть, чем рисковать. А мне – нет.

– Тогда скажи мне, друг любезный, кто подвиг тебя на телефонный звонок в квартиру Жилко? После твоего звонка произошла перестрелка. Знаешь, Максим, я проверил номер телефона по памяти аппарата. Там высветился твой номер. Случайность, правда? А как ее объяснить?

Обрезанов не побелел лицом. Он потемнел:

– Андрей… Как только ты выехал на адрес, я ушел в дежурку и держал с вами связь через радиостанцию… Ты разве не помнишь?!

Настала моя очередь темнеть лицом:

– То есть… Ты хочешь сказать, что тебя не было в кабинете сразу после моего отъезда?

Макс смотрел куда-то в сторону:

– Суки…

– Это ты точно подметил! Только вот вопрос кто? – осведомился я, прикладываясь к крошечной чашке. – И у меня еще есть вопрос. Меня «пасут». Чья подача? Только не гони. Меня «ведут» в рамках какого-то уголовного дела.

– Если скажу, что не в курсе, все равно ведь не поверишь.

– Точно. Теперь уже не поверю. Видимо, зря я тебя сюда привез. Нужно было в другое место… – Я на мгновение отвлекся, представив ситуацию, которая могла сложиться в то время в кабинете Обрезанова. – Максим, а кто в тот момент мог быть в кабинете напротив, у начальника отдела?

Тот наморщил лоб. У меня сложилось впечатление, что бывший ученик наконец-то начал шевелить мозгами.

– Понятия не имею. Шеф заперся в кабинете с самого утра. – Он вытянул из пачки очередную сигарету. – Я на самом деле не знаю, Андрей… Но ты должен мне верить. Я не способен на это.

– Верить тебе?! – Я наклонился так низко, что пар от кофе стал скользить по моему лицу. – Ты, как последняя сука, сдал меня кабинетным крысам из комиссии и сейчас просишь верить тебе?!

Успокоившись, я отвернулся к стойке. Боря искоса наблюдал за нашим разговором.

Можно расставаться. Обрезанов больше не скажет ни слова. Или ему на самом деле нечего сказать, или он не может этого сделать.

Мы расстались холодно. Он – потому что не знал, что я ему могу предъявить в следующий раз. Я – потому что, во-первых, уже ему не верил, а во-вторых, он представил ситуацию так, что она выглядела очень опасной игрой. Хоть и очень правдивой…

После встречи с Обрезановым прошло что-то около получаса. Еще десять минут оставалось до того момента, как я подойду к вычурному входу в банк, в котором еще недавно заправлял Ванькин отец…

Что происходит, я понял не сразу…

Если быть более точным в выражениях, я вообще ничего не понял. Это теперь я осознаю, что следующее празднование моего дня рождения могло вообще не наступить.

Едва я ступил на проезжую часть улицы Независимости (бывшая Сталина), как слева мои глаза резанул свет фар. То, что это иномарка с хорошо отрегулированной системой зажигания, было очевидно. Я не специалист в автомобилестроении, но отличить рык отечественного авто, сходного с воплем динозавра из «Парка юрского периода», от шума двигателя «иностранца», могу без труда. С тихим шелестом колес, но на огромной скорости меня сбила с ног какая-то махина. Если бы я в последний момент, поджав ноги, не рухнул спиной на ее капот, спасая колени, то… Тогда бы в заключении судмедэксперта было бы написано следующее: «…смерть наступила в результате множественных переломов и иных ранений, несовместимых с жизнью».

Страшный удар об асфальт и еще раз резанувший взгляд свет фар уезжающей иномарки…

Когда я очнулся, вокруг меня была тишина. Дорога здесь такая, что редко кто заедет сюда в поздний час. Всем проще двигаться в объезд, по проспекту Багратиона. Я лежал на животе и не хотел шевелиться. Столько раз приходилось видеть пострадавших после ДТП, что от одной мысли о том, что у меня сломаны ребра, ноги, руки или даже позвоночник, становилось плохо. Вспомнились слова из какого-то фильма: «пошевели пальчиками…».

Я пошевелил всеми сразу и понял, что пострадала, похоже, только голова. Все остальное двигалось, сгибалось и разгибалось во всех предназначенных для этого местах.

Голова трещала как после чудовищного похмелья. Но идти я мог, поэтому, шатаясь, я направился к банку…

Встретили меня в банке как своего, хотя была уже глубокая ночь, и кроме охранников, в здании никого не было. Двухметровые верзилы с бэйджиками на лацканах пиджаков предлагали отвезти меня, калечного, до дома, но я отказался.

Интересно, кто конструктор «Лексуса»? Расцеловал бы его, как родного. Везет меня на себе, как санитар с поля боя…

А вот и знакомая стоянка.

Я прополз все расстояние до квартиры, как игуана, цепляясь за все выступы и впадины лестничных клеток. На всякий случай вытащил «ПМ», тихо открыл квартиру и, стараясь не цеплять предметы интерьера, прошел на кухню.

И очень скоро перед глазами стали всплывать клубы какого-то серебристого фантастического тумана, а дверь в кухню перевернулась под прямым углом…

Рейс «Владивосток—Москва».

Я не выдержала и провела рукой по его лицу. События той ночи пронеслись передо мной, как кинопленка. Вот – шрам на щеке, вот – на брови. Я представила Андрея в крови и содрогнулась. Хотя кровь никогда не вызывала во мне ни ужаса, ни брезгливости. Такая же жидкость, как кофе или чай. И то и другое мы заливаем в себя без всякого страха. Зачем же пугаться, когда что-то выходит обратно?

Но Андрей… Могло ли случиться так, что у нас бы не появилось возможности встретиться?

– Тебе было больно?..

Он как-то странно посмотрел на меня, и на миг мне показалось, что в его глазах загорелись искорки надежды. Надежды на что? Что ты мне интересен, Андрей?! Неужели ты не понимаешь, что я тебя…

Я боюсь произносить это слово! По одной причине – я не говорила его никому. Ни разу. Если ошибусь, не прощу. Себе.

– Не помню. Наверное, – ответил он, даже не пытаясь отстраниться. – Сознание возвращалось ко мне постепенно…

Глава 17

Сознание возвращалось ко мне постепенно. Сначала я почувствовал, что мой нос распирает во все стороны, словно в него вставили по аптечному рулону ваты. Потом ощутил, что мой язык прилип куда-то к небу и совершенно отказывается мне повиноваться.

Говорят, после смерти мозг человека еще некоторое время функционирует и дает команды сознанию о том, что делают с телом. Значит, я уже «разделан» патологоанатомами кабардинского морга… Куда мне сейчас? К апостолу Петру, к вратам рая или чуть пониже?..

С огромным напряжением разлепив глаза, я увидел на стульях перед собой Настю, Ваню, Вьюна и Верховцева. Значит – похороны…

– Слава богу, он пришел в себя!..

Голос Вьюна.

– Настасья, раствор, живо! – отдала команду неизвестная мне женщина в белом халате. Едва чувствительный укол в сгиб локтя, и я почувствовал необычайную легкость…

Окончательно очнулся я через два часа.

– Молодец! – воскликнул Верховцев. – Я думал, до обеда не очнешься.

Чему радуется? И, собственно, как он здесь появился?

– А где Вьюн с Ванькой? – пролепетал я.

Ваня, оказывается, спал. Он тоже получил свою дозу «раствора», а Вьюн уехал к себе на базу предупредить коллег, что берет отпуск на несколько дней.

Вердикт «выездного» врача оказался суровым – две недели жестокого, иезуитского режима, полный покой даже без возможности изучать прессу и тем более смотреть телевизор. Однако…

Через час после приезда Вьюна и через полчаса после пробуждения очумевшего Ивана я был уже на ногах. Ноги ногами, но есть еще голова. Она гудела и обещала неприятности. Не служебные, а физические.

– Андрей, ты что творишь?! – Настины глаза стали красными от отчаяния. – Я…

Она заплакала. Вьюн с Верховцевым ушли на кухню. Там, судя по запаху, жарились котлеты.

Я сел на кровать, притянул к себе девушку.

– Настюша… Ты видела меня – алкаша, теперь подивись на меня – сумасшедшего. Мой первый друг в реанимации, у моего второго друга убили отца. Ты будешь меня любить, если при этом я сейчас лягу на диван и начну пить микстуру из ложечки?

– Да!!! Да! Да! Да!

– Но я сам себя любить не буду, – стараясь не шататься, я поднялся со своего «одра». – А это главное. Потому что… Потому что, Настя, когда я перестану себя любить и уважать, то это же самое по отношению ко мне будешь испытывать и ты. А я такое позволить не могу.

У меня никогда не получалось успокаивать женщин. Их слезы для меня – как стрела, ударяющая в пятку Ахилла. Я обнял ее и неумело стер с лица слезы. Какой я чурбан… Я несколько минут шептал ей, краснея и заикаясь, как мальчишка, до какой степени она дорога для меня, что все будет хорошо, что ничего не может случиться плохого…

Я собрал штаб на кухне. Понятно, что каждое мое слово я пытался представить аксиомой, которую, как известно, доказывать не нужно. В восьмиметровом помещении для приготовления и принятия пищи находились двое моих учеников и Вьюн. Последний слушал меня, внимая каждому звуку, потому что в проблемах сыска понимал столько же, сколько я – в прогревах колес команды «Феррари» перед стартом.

Если бы этот план созрел в моей голове в тот самый момент, я принял бы его за бред, сопутствующий сотрясению мозга, и скорее всего впоследствии от него отказался. Но, поскольку он возник гораздо раньше, я старался убедить всех присутствующих в его перспективности.

– Шеф, ты сбрендил. – Это были слова Верховцева. Первые после долгой тишины. – Ты бога моли, что тебя подруга твоя сейчас не слышит. Было бы тебе сейчас «на живца»… На какого «живца»?! Ты посмотри на себя! На полутруп – так будет вернее. А на полутруп, как известно, не клюет.

После этих слов глаза Ивана покраснели, и он отвернулся. Черт!.. Опер из отдела привел очень неудачное в данной ситуации выражение. Вьюн молчал. Он, как пионер, был всегда и ко всему готов. Но дольше всех пришлось убеждать Настю. Когда я справился и с этим, мы спустились на улицу.

Мой пистолет перекочевал за пояс Верховцева. Теперь их у него уже два – неудобно, я знаю, но ничего не поделаешь. В соответствии с планом операции оружие мне сейчас противопоказано. Я с Иваном выдвинулся на «Лексусе», следом выехали Верховцев с Вьюном, на «девятке» последнего. Если оценить качественный состав «подразделения», то получится, что у нас толковая оперативная группа, способная выполнить спецоперацию. Если посмотреть только на меня, то наши машины скорее будут напоминать траурную процессию…

Ну, вот и банк.

Ваня по-хозяйски лениво вышел из машины навстречу выбежавшему охраннику. Очевидно, вид «Лексуса» даже после смерти хозяина оказывал на персонал магическое действие. Они разместились у крыльца и стали о чем-то говорить. По-видимому, Иван уговаривал начальника охраны дать допуск к хранилищу. Последнего терзали смутные сомнения, поэтому он с виноватым видом пытался вежливо отказать капризному отпрыску председателя правления. Вероятно, твердил нечто подобное: «Меня завтра порвут…» Однако «отпрыск» позволил себе ткнуть пальцем в грудь охранника и сдвинуть брови, что можно было перевести так: «Порвут ли тебя завтра – неизвестно, но если ты будешь продолжать быковать, то я тебя порву прямо сейчас». Как ни странно, именно такой довод для частных охранников является самым весомым и решающим. Сорокалетний верзила в форме американских копов обреченно мотнул головой и стал подниматься по лестнице.

– Что ты ему внушал? – спросил я молодого коллегу, когда мы поднимались по лестнице, украшенной львами.

– Я сказал: «Матвеич, пропусти нас, пожалуйста, во временное хранилище». Он ответил: «Какой разговор, Иван Львович! Вы один туда пойдете или с другом?» – На лице парня не дрогнул ни единый мускул.

Далеко пойдет этот парень.

У поста, оборудованного компьютером с плоским экраном, начальник охраны опять принялся за свое. Его физиономия напоминала лицо маленького ребенка, у которого подросток хочет отобрать конфету.

– Иван Львович, вы же понимаете, едва вы произведете вскрытие дверей, сразу же последует сигнал на пульт вневедомственной охраны! Мы с поста не имеем доступа к системе блокировки. Через три минуты в этом холле милиции будет столько, что протиснуться будет невозможно!..

Ваня уселся в офисное кресло перед монитором, крутанулся и выдохнул, словно дракон, через ноздри:

– Матвеич, может, тебе неизвестен один момент, поэтому я тебе объясню. Согласно учредительным документам правления, после смерти председателя его место занимает сын. Так желал хозяин этого чертового банка! Мой отец! Отсюда вывод: если не хочешь, чтобы я тебя выбросил на улицу без куска хлеба, займи свое место и продолжи работу! Это мой председательский приказ!.. Первый, бля!

Вот это да!

Ванька становился, пожалуй, первым милиционером в истории России, которому от родителей достался банк!

Я наклонился к его плечу:

– Ваня, а ты знаешь, что тебе теперь придется выбирать? Либо – ментовка, либо – банковская деятельность.

Не отрывая взгляда от экрана монитора и беспрерывно щелкая клавишами, наследник тихо произнес:

– Андрей, у тебя на самом деле сотрясение. Ты когда-нибудь слышал, чтобы должность председателя правления банка переходила по наследству? Это же не Десятое Королевство…

Я положил руку на свою бестолковую голову. А мне почем знать, какие правила у банковских акул?!

Иван продолжал:

– Вот, смотри… Для экстренных случаев, вопреки всем правилам, отец ввел программу блокировки сигнала тревоги на пульт ОВО. Это нарушение, за которое он мог запросто лишиться лицензии. Доступ к программе имел только он. Никто никогда не узнает, с какой целью ночами вскрывались хранилища. Теперь, после его смерти, тайна потеряла смысл. Сейчас его программа работает на то, чтобы найти его же убийцу.

До меня стал доходить смысл выражения «банковская деятельность». Интересна судьба программиста, составившего эту программу. Кто он? Такие люди долго не живут, насколько мне известно.

– Это я, – признался потом Иван.

Теперь понятно. Хитрость папы Ивана не знает границ.

Нам нужен был свободный, без ведома милиции, доступ к тому помещению банка, где находились ячейки. Там клиенты хранят компрометирующую документацию на соседа по лестничной клетке, драгоценности, любовные письма, порнографические журналы и «черную» бухгалтерию. Да мало ли что можно запихнуть в металлический ящичек, подальше от глаз людских?!

– Все… – Парень утер со лба бисеринки пота. – Кажется, обошлось без шухера.

– Как хочется в это верить, – пробормотал я, с недоверием глядя на непонятные цифры и знаки на экране. Для меня это – лес дремучий. Но если так можно обмануть целое подразделение милиционеров-профессионалов, которые на этом деле собаку съели, то я не против. Ванька теперь для меня – страшный человек. Оставалось надеяться, что он в будущем не обзаведется никакой программой против меня…

Когда мы вошли в помещение личного использования, у меня из руки едва не выпал ключик Кореневой. Я, когда вижу перед собой несколько тысяч совершенно одинаковых предметов, всегда начинаю теряться. Сотни, тысячи маленьких блестящих ручек, одинаково свисающих с узких панелей ящичков.

– Здесь три тысячи пятьсот ячеек, – пояснил Иван, стягивая с плеч куртку. – Начнем?

Это значит, что мы будем делать обычную работу «домушников», только с точностью до наоборот. Мы станем подбирать не ключ к замку, а замок к ключу. Я уже думал о том, что нужно было заранее заказать дубликат ключа. Тогда бы, по всем правилам математики, время поисков сократилось вдвое. Но какова вероятность того, что мастер выполнит ключ с микронной точностью? Как сто процентов, так и ноль. И тогда я стал бы страховаться, открывая ранее проверенные замки «родным» ключом». А это заняло бы ровно столько же времени.

Мы были в хранилище уже сорок минут. Справа от меня находились ящики, заполненные валютой, золотом и чужими секретами. О содержимом я мог только догадываться, потому что привередливый маленький «папа» в моей руке никак не может найти свою «маму».

Два часа… Верховцев с Вьюном, наверное, в картишки перебрасываются или анекдоты травят. Игорь на это мастер… Справа от меня, если верить биркам с маленькими медными цифрами, – ровно пятьсот сорок три ящика.

Два часа двадцать пять минут. У меня затекла рука, а голова стала чугунной. Передав ключ Ване, я тяжело опустился на стул и закрыл глаза. Но и так слева направо медленно перемещались ручки, цифры и скважины замков… Когда я снова открыл глаза, прищурившись от яркого света, прошло уже немало времени. Сколько же я так сидел, если Ваня ушел влево уже почти на два метра?

Три часа тридцать восемь минут. Если учесть, что банковская «братва» привалит сюда часов через пять, то это вроде бы должно успокаивать. Но если вспомнить, что мы не проверили и трети замков, то это полностью выбивало из-под ног почву. Точнее, до безумия красивый мраморный пол.

Когда Ванька хрипло рявкнул: «Есть!..», я подскочил на стуле, как от укуса змеи. Только бы ящик не был пустым!.. Только бы там были эти треклятые списки!..

Выдернув ящик, мы положили его на стоящий посередине помещения стол. Сверху ящика – крышка, и опять-таки с замком!

– Ключ единый… – прошептал Иван, умело попадая ключиком-коротышкой в узкую скважину.

Еще одно движение, и крышка плавно подалась, открывая нам содержимое никелированного ящика…

Глава 18

Когда мы с молодым напарником садились в «девятку», уже светало.

– Что-то вы быстро, – ядовито заметил Вьюн.

Судя по большому количеству фольги от «Марсов» и «Сникерсов», а также кожуры от апельсинов и пустых бутылок лимонада, друзья неплохо провели время.

– Пришлось раз пять менять место стоянки, – пояснил Верховцев. – Патрули перед банком проезжают каждые полчаса. Если бы не мое удостоверение, ждали бы мы вас в Управлении. В дежурке, – поерзав от нетерпения, зашипел: – ну, нашли?!

Я вынул из кармана тугой сверток. Он был запечатан и в целях экономии времени вскрывать его в подвале банка я не стал.

Кажется, Верховцев ожидал, что я ничего не найду. Тогда бы срывался план, а значит, ему не пришлось бы беспокоиться за мою больную голову в дальнейшем. Но появление на свет свертка вновь настроило его на пессимистический лад. Он буркнул что-то насчет того, что «утром начальник охраны банка «настучит» руководству и вскоре нас станут искать как обыкновенных бандюков».

– Не «настучит», – усмехнулся я. – Он что, дурак, смертный приговор себе подписывать? Все, хватит базарить. Пора возвращаться, первый пункт плана выполнен.

– Долбанутого плана, – добавил, отворачиваясь, Верховцев.

После моих слов о возвращении Вьюн завертелся, как перепел на вертеле.

– У меня предложение. Едем не к Насте, а ко мне. Во-первых, у преступников манера такая – места обитания менять, во-вторых, зачем ее квартиру «палить» лишний раз. А в-третьих, все котлеты мы там съели. Поехали, а?..

Больше всего мне понравилось «в-третьих».

– Так и скажи, что пожрать хочется, – добавил Ваня. Меня радовало то, что парень, кажется, окончательно освоился в моей команде. А больше всего мне импонировало другое – что, несмотря на горе, он делает свое дело. Впрочем, от успеха общего дела зависел и его «бубновый» интерес. Я, например, если бы такое со мной случилось… Я бы делал все…

– Отдай-ка пистолетик, – я похлопал Верховцева по плечу. Я вспомнил о том, что мой «железный друг» не со мной.

Теперь уже «Лексус» следовал за «девяткой».

И тут произошло то, что никогда не вносится в план. Такое предусмотреть невозможно только потому, что это может произойти только однажды. Подобный случай в сердцах называется «западло». Он может испоганить не только план, но и весь дальнейший процесс жизни. Или же сделать жизнь очень короткой.

На одном из перекрестков в «девятку» Игоря врезался джип «Мистраль». Откуда он взялся, никто объяснить не мог. Чтобы такого водителя, как Вьюн, вовлечь в дорожно-транспортное происшествие, нужны воистину чары небесные.

Между тем джип вылетел из подворотни настолько стремительно, что Игорь даже не успел среагировать. Очевидно, к моменту удара иномарка только начала набирать обороты, так как скорость была около пятидесяти километров. Все произошло как в мистическом сне, верить в который просто не хотелось. Я смотрел на капот «девятки», подлетевший вверх, как кусок картона, мгновенно осыпавшиеся стекла…

Ваня резко нажал на тормоза, и «Лексус», слегка поведя задом и взвизгнув резиной, остановился в двадцати метрах от «Мистраля». Мы затормозили так резко, что я едва не ударился головой о лобовое стекло. Моя матерщина и бешеный крик Ваньки «Мать твою!!!» прозвучали одновременно.

«Жигули» развернуло посреди дороги, и машина, вылетев на встречную полосу, беспомощно уткнулась в столб. Все это случилось за считанные доли секунды, в которые не успеешь подумать о главном. Едва искореженная «девятка» замерла на месте, мой мозг резанул крик: «ИГОРЬ! ДИМА!»

Но их не было видно. После оглушительного удара они, очевидно, повалились друг на друга, и сейчас сквозь разбитые стекла я различал лишь спинки сидений.

Едва мы с Иваном успели толкнуть дверцы, чтобы выскочить, как распахнулись двери и у джипа. Через секунду я понял, что ситуация даже более страшная, чем показалось в первые мгновения. Из иномарки вывалились трое мужиков неопределенного возраста. Понять, во что они одеты и сколько им лет, мешала еще густая темнота. У одного в руках был автомат Калашникова, у второго – помповое ружье. Третьего мне не было видно из-за машины. С криками: «Пидоры, бля!», «Е…ть, совсем лохота ох…а!» они двинулись к останкам машины Игоря.

Для того чтобы констатировать факт глубокой «обкуренности» всех троих, не нужно быть наркологом. «Отморозки» находились в таком состоянии, что их дальнейшие действия не мог предсказать никто. До безумия дикие глаза, полураскрытые рты, заторможенные движения. Возможно, это даже не героин…

– Сидеть и не высовываться!!! – одним словом проорал я Ваньке в ухо и выскочил из машины.

У Димы был пистолет, и стрелял он так, что позавидовал бы сам Клинт Иствуд. Но теперь его жизнь, как и жизнь Вьюна, зависела только от того, что делал я. Выбор у меня отсутствовал. Если бы я отошел вправо, отводя огонь от Ваньки, то мне пришлось бы стрелять в сторону «девятки». Если сдвинулся влево, смещая свой сектор стрельбы от Вьюна и Верховцева, то эти сволочи разнесли бы в клочья Ваньку. До бандитов было метров пятнадцать. Первый, широко расставив ноги, поднял ствол автомата до бедра, почти упираясь им в дверцу Верховцева…

Теперь, Горский, у тебя нет даже секунды на размышления. Делай то, за что потом не будешь себя казнить всю жизнь.

Опережая указательный палец обкуренного автоматчика, я вскинул перед собой обе руки… Я нажимал на спуск до тех пор, пока не почувствовал толчок, подсказывающий, что затворная рама ушла до отказа назад и пора менять магазин. Менять магазин… А был ли у меня второй магазин? Я его никогда не беру. Оставляю в комнате для хранения оружия. А нужен ли он? Господи, как болит голова…

С разряженным пистолетом я подошел к поверженным пассажирам «Мистраля». Бывшим пассажирам. Смерть одного, очевидно, наступила мгновенно. Он лежал, подвернув под себя ногу и уставившись в сторону мутными азиатскими глазами. В полураскрытой ладони лежала рукоятка помпового ружья. Еще двое были, видимо, тяжело ранены. Движения автоматчика едва фиксировались; из простреленной насквозь раны на шее вытекло столько крови, что лужа подползла под мои подошвы. На третьего вообще было страшно смотреть. Он еще жил, и я наклонился к нему. Та же рана на шее. Через десять секунд наступит агония. Бандит скреб ботинками по асфальту, словно старался содрать с него ледяную корку.

Встав на колени, я обхватил ладонями лицо. Мир раскалывался на куски, которые с грохотом разрывались и разлетались на более мелкие фрагменты…

Смерть страшна во всех своих проявлениях. Смерть бывает достойной, но красивой – никогда. Она может быть позорной или бессмысленной, но от этого не меняется ее существо. Тысячу раз, косорото улыбнувшись, она посмотрит в твою сторону и отвернется. А в тысячу первый, когда в ее сторону обернешься ты, она положит тебе на плечо костлявую руку…

Передо мной, стоящим на коленях, лежали три трупа. Тела трех только что убитых мною людей. Во имя чего они отпустили от себя жизнь? И прав ли был я, решая, имеют они право жить или нет?

Эти вопросы разбивают мою голову, стараясь вырваться наружу. Вырваться, чтобы заорать во все горло: «ПРОЧЬ! РЯДОМ С ГОРСКИМ ТОЛЬКО СМЕРТЬ И ГОРЕ!» Я почувствовал, как меня поднимают и ставят на ноги:

– Все в порядке, Андрюха…

На виске Верховцева тонкой декоративной струйкой застыла кровь. Передо мной стояли трое живых друзей и лежали трое мертвых врагов.

Куски мира, который успел уже разорваться до атомов, стали вновь собираться в единое целое. Наверное, я уже что-то соображал, потому что вынул из-за пазухи пакет и протянул его Ване:

– Бери и немедленно уезжай к Насте. Жди нас там.

Глядя вслед убегающему напарнику, я проговорил:

– Значит так. В машине нас было трое. Мое состояние очень хорошо потянет на аварийное. Вы после удара вырубились и больше ничего не помните. Когда очнулись, то увидели меня с пистолетом в руке и три трупа. Все. Меньше свидетелей – меньше допросов. Меньше допросов – больше шансов доказать, что это была самооборона. Если спросят, куда ехали… Улица Академика Павлова, дом восемь, квартира один. Все.

– А если проверят? – осведомился Вьюн.

– А твое дело – вообще молчать как рыба. Ты – наемный водитель. Тебя за нарушение ПДД я заставил отрабатывать на благо родной милиции. А адрес… Пусть проверяют. Это наркоманский притон. Там столько отребья собирается каждую ночь, что не ошибешься.

Первая машина ГУВД, с цветомузыкой под сирену, подъехала через две минуты…

– Что, Горский, опять разбой раскрывал в чужом районе?

Очки Торопова висели на кончике носа. Верный признак того, что мужик мучается от непоняток и не находит ответов на элементарные вопросы. Каждый, кто более или менее знаком с работой правоохранительных органов, знает, что такое «применение табельного оружия». Понятие это экстраординарное для практики службы. Обычно снайпер-участковый или снайпер-опер точкой прицеливания, по возможности, выбирает пятку преступника. Чтобы упаси господи, не повредить его преступный организм или не причинить смерть. Мера воздействия оружием должна соответствовать характеру предполагаемой опасности от действий криминального элемента.

На практике все гораздо проще. Есть «Закон о Российской милиции», который определяет правила применения оружия. Но и здесь неувязка. Милиция – организация, где не просто перегибают палку. Это место, где ее завязывают в узел. Даже если ты поломан-переломан, даже если твоя машина похожа на упавшую с небоскреба и даже если рядом с трупами предполагаемых преступников куча оружия, ты будешь доказывать, что был прав.

И сразу вокруг тебя появляются те, о существовании которых ты успел подзабыть с прошлого раза: прокурор, «чистильщики» из ГУВД, наркологи, сующие тебе шприц в вену. А вдруг пьяный был? Если есть промилле, значит, трое – не преступники, а жертвы. И тогда тебя «приземлят» обязательно. Алкоголя в крови у меня не было и быть не могло, поэтому я не волновался. Но вот слушать бредни недоумков из Службы Безопасности Управления противно.

– А вот скажи, Горский, почему в тебя не стреляли, а ты стрелял? Может, ты их убил, а оружие у них из багажника вынул и около трупов раскидал? У тебя никаких личных отношений с убитыми не было?

Разговор производился по всем правилам искусства СБ. Мой стул стоял посреди комнаты. Вокруг меня ходили, как вокруг елки, мешая сосредоточиться. И задавали, задавали, задавали свои идиотские вопросы… Иногда, словно случайно, кто-то задевал ногой по стулу. Стул сдвигался, что должно было мне напомнить о том, что разговоры «по-хорошему» скоро закончатся. В СБ тоже существуют месячные и квартальные планы. Если нормального опера трясут за количество раскрытых преступлений и число задержанных преступников, то опера из службы безопасности трясут за то же, но внутри УВД. И для них не так уж важно, насколько ты прав. Им ведь тоже хочется звание получить, премию да должность. Как у нас. Тогда почему меня тошнит от одного их вида?

Я промолчал три часа, угрюмо разглядывая до боли знакомый цветок гортензии. С момента моего первого появления здесь его так никто и не полил. А прошло уже полтора года. Ребята заняты более интеллектуальным трудом. Они разоблачают милиционеров-оборотней. Оборотень – это я.

Плюнув напоследок на порог их кабинета, я направился к прокурору. Точнее – меня направили. На дежурном «уазике» доставили прямо в городскую прокуратуру.

Антона Леонидовича Стрельцова, советника юстиции, я знаю столько же, сколько и Уголовный кодекс. То есть без малого восемь лет. Встреч аналогичного характера у нас уже было шесть или семь. Кто только на меня не жаловался прокурору… Последней жалобой было обращение старухи Бражниковой, шестидесятилетней дамы с признаками вяло текущей шизофрении. Она взяла за правило раз, а то и два раза в неделю приходить ко мне в кабинет и «стучать». Хотя наш закон об оперативно-розыскной деятельности и запрещает вербовать в качестве доверенных лиц граждан, чьи мозги сдвинуты по фазе, я бы не отказался от сотрудничества. Но мадам Бражникова приходила ко мне в отдел по раскрытию тяжких преступлений, раскрывала дверь в кабинет ногой, закуривала «любительские», запасенные еще до того, как брали в плен Руцкого, и требовала разоблачить преступную банду, выкрутившую у нее в подъезде лампочку. В другой раз она желала, чтобы старший опер Горский установил круг лиц, занимающихся продажей тухлых кур в гастрономе. Последней «фишкой» была ее жалоба прокурору района Стрельцову. На семи листах формата А4 старая жалилась советнику юстиции на свою поганую жизнь. Человеком, испоганившим оную, являлся «старший сыщик по убийцам Горький«. Я, когда Стрельцов дал мне почитать этот опус, сначала не понял – это погоняло у меня в районе такое, что ли? Ан нет, старая просто «зашивалась». На втором листе я значился уже как Горстков, а начиная с четвертого и до конца, до самой последней фразы – «прошу посадить его в тюрьму», как Горсткий. Бабушка жаловалась на то, что я окружил ее дом агентами, звоню ей по телефону и «обзываю площадной бранью» (цитаты прилагались). Тогда Стрельцов, пряча улыбку в седоватые усы, приказал мне «снять осаду». Сейчас было не до улыбок…

Он не мутил воду и не ходил вокруг да около. Он прямо и четко спросил:

– Андрей Васильевич, объясни мне, как совместить твои показания с заключением экспертизы. Если ты стрелял из машины и трупы лежат в метре от нее, как объяснить слова эксперта, что огонь велся не менее чем с десяти метров?

Я знал, что этот вопрос рано или поздно возникнет, но не думал, что так быстро. Экспертизу провели менее чем за четыре часа.

– А я и не говорил, что стрелял из машины. После удара я открыл дверь и вывалился на дорогу. Мне нужно было срочно найти телефон. Не успел пройти и пятнадцати метров, как из джипа вывалилась толпа. Дальше вы знаете.

Стрельцов слишком хорошо знал меня для того, чтобы пытаться «колоть». Антон Леонидович выполнил должностной минимум мероприятий и отпустил меня с миром.

На крыльце уже ждали Игорь с Верховцевым. Прикуривая, я увидел в сотне метров от прокуратуры знакомый «Лексус»…

– Извини, Игорь, что с машиной так вышло, – произнес я пересохшими губами и закашлялся.

Тот махнул рукой и горячо заговорил:

– Да хрен с ней, с этой «девяткой»! Другую возьму. Главное, что все живы и здоровы. Тебе спасибо, Андрюха! Когда Дима рассказал, что было, я чуть от страха в штаны не наложил! И это спустя четыре часа! А что бы там было?! Кстати, я взял в клубе «Форд». Старенький, но движок на нем новый, так что…

– Так что продолжаем действовать по твоему долбанутому плану, – благодарно пробурчал Верховцев. Он, в отличие от Вьюна, сегодня ночью выполнял свой служебный долг, так что извиняться перед ним я не собирался.

Поворачивая к себе зеркало заднего вида так, чтобы видеть двигающийся за нами «Лексус», я спросил Верховцева:

– Дима, Ваня когда подъехал?

И тут Верховцев сказал такое, что у меня, словно в самолете, заложило уши. Сначала смысл его фразы не дошел до моего сознания, и я продолжал молча смотреть в зеркало. Ответ Верховцева был настолько несуразен и нелогичен, что некоторое время мне пришлось потратить на восстановление смысла. Когда же наконец до меня дошло, я почувствовал холод на сердце.

– Ты свалил сына Юнга, – сказал Верховцев.

– Что ты сказал?!

Верховцев, этот невозмутимый Верховцев, наклонился к зажигалке и лишь после этого объяснил:

– Один из этих троих «обкурков» был сыном Юнга.

Мертвый взгляд азиатских глаз… Я помню его.

Прекрасно. Просто замечательно. Из всех корейцев Кабардинска мне посчастливилось подстрелить сына того, кто после смерти Тена стал лидером этнической бандитской группировки. Что такое месть людей с Востока, мне объяснять не нужно. Я обрел пожизненного кровника. Теперь Юнг не успокоится до тех пор, пока не разрежет мне горло и не вытянет через рану язык. Но что это за чертовщина?! Обычно дети таких «высокопоставленных особ» не употребляют наркотики! Они хладнокровно травят ими других. А что же сын Юнга? Трудное детство? И как это папа позволяет сыну колоться и находиться в такой дурной компании? Или корейцы совсем уже страх потеряли?

Кто может ночью остановить джип? Только ГИБДД. Для проверки. А у них в машине оружие и наркотики. А вдруг все-таки гаишники тормознут? Вот тут-то у них как раз полный порядок. Один звонок Табанцеву, другу семьи, и джип едет дальше. Неплохо.

Пока мы кружили по городу, меняя орбиты и обмениваясь обрывками информации, Верховцев рассказал мне, что за те четыре часа, пока надо мной изгалялись пионеры из СБ, он установил личности всех троих, попавших этой ночью под шквальный огонь. Кроме Юнга, все судимы по нескольку раз, неоднократно в течение последнего года доставлялись в РУБОП и ГУВД для установления личности и по подозрению в совершении преступлений. Отпускались и снова задерживались. Издержки оперативной работы. Когда посадить хочется, а не на чем. По информации РУБОП, все трое – активные участники «теновской» преступной группировки. Одним словом, отморозки. Не самые лучшие люди города. Хоронить с салютом их, конечно, никто не будет.

Я поежился, вспомнив, кого закапывают под выстрелы. «При исполнении служебного…» Не дождетесь, гады! Это я ваш кровник! За Леху!..

– Тормози.

Вьюн послушно подъехал к ограждению. Я вышел и направился к «Лексусу».

– Что, Иван, загрустил? Все еще только начинается!

Разрывая пакет, я с улыбкой смотрел на мальчишку. Глаза, как у кролика, красные, взъерошен, как воробей. Какие еще аналогии с животным миром провести, чтобы описать вид друга? Нашел. Спокоен, как удав. Сколько мужества у этого молодого человека? Кажется, я таким не был. Я сравниваю Ваню с представителями его поколения и не нахожу ничего общего. Полное отсутствие меркантильных интересов, выдержан, уважителен к старшим, и, самое главное, парень, может, даже не подозревая того, занимается самым настоящим мужским делом. Я не могу поверить, что познакомился с ним всего десять дней назад…

Что это?..

– Это ксерокопии паспортов технических средств, – пояснил наклоняясь Иван. – А это… А это – новые, что ли?!

Я почувствовал, как на моем лице расползается улыбка.

Это же информационный кладезь корейской группировки!!! Справки-счета проданных машин, ксерокопии подлинных документов автомобилей и приколотые к каждой из них копии новых документов. У меня в руках список из двухсот сорока четырех автомобилей, привезенных из Германии, Польши, Венгрии, Австрии! Это те самые «документы», что требовал в письме положить себе на стол господин Табанцев! Те самые, которыми Ольга Коренева шантажировала Тена!

– Андрей, здесь работы для Интерпола лет на пять… – почти шепотом произнес Ваня.

– Или на шесть, – подтвердил я. – Не зря, Ванечка, мы с тобой в банке потели!

«Крайслер», «Мерседес», «Альфа-Ромео», «Шевроле»… У меня рябило в глазах. Раскрыв дело об угоне из-за рубежа двухсот сорока машин, можно было смело отправляться на пенсию или в кресло начальника комитета федеральной криминальной милиции города – на выбор. Потому что не каждый опер за время работы в милиции раскрывает двести сорок преступлений. И потому что не было еще в истории опера, который раскрыл бы двести сорок преступлений разом. Ай да Горский, ай да сукин сын!

Только ни пенсии, ни кресла мне не видать. Мне нужно раскрыть только одно преступление. Убийство гражданина Тена.

На снятие копий с документов ушло три часа и больше тысячи рублей. Размеры субсидий моего юного друга не знали границ. У меня даже складывалось мнение, что это Ваня вырастил своего богатого папу с целью, чтобы использовать заработанные им не совсем честным путем деньги в интересах оперативной работы. «Подлинники» я велел Ивану отвезти в банк и положить теперь уже в «нашу» ячейку. Копии свободно разместились во внутреннем кармане моей куртки.

Пистолет мне вернули. На моей памяти это было первое дело, когда экспертиза проводилась с такой скоростью. Четыре часа – и все ясно и понятно. Стрельцов в ходе проведения проверки установил, что табельное оружие мною применено согласно букве закона, то есть – правомерно. Но я все равно не уставал удивляться оперативности расследования. Словно вначале кто-то очень обрадовался, что Горский немножко пострелял, и отдал команду на поспешное привлечение его к ответственности. А что? Горский весь в «косяках», как елка в игрушках! Обязательно или похмельный синдром в наличии будет, или стрельба без особой нужды. Но так может рассуждать только человек чужой, не из нашего круга, не знающий меня и моих привычек. Знающий же скажет: Горский пьет раз в году, во-первых, и, во-вторых, Горский не любит стрелять в людей. Какими бы ублюдками эти люди ни были. Но чужой поспешил. Тогда, как я понимаю, поспешил и Стрельцов. Это есть ответная реакция порядочного человека на поступок негодяя. Благодаря Антону Леонидовичу у меня и оружие было под мышкой, и грязь с мундира смыта. Только эта моя «стерильность» никак не поможет уберечься от кровной мести «корейского лидера», который мог появиться на моем пути в самое ближайшее время. И я бы никак не догадался, когда. Скорее всего, в тот момент, когда я этого совершенно не буду ожидать. В чем и заключается коварство восточной мести.

Глава 19

Настя. Милая Настя…

Задыхаясь от желания и нетерпения, я искал губами ее горячие губы и чувствовал, как у меня начинала кружиться голова. Но это уже не от боли, а от счастья. Сладостное безумие… Я не знал, который час, не представлял, какое время суток. Потому что я ощущал ее рядом с собой, я упивался ею и я уходил в нее, как в вечность…

Сброшенное на пол одеяло, ее волосы, разметанные на моей груди, аромат ее тела да посветлевшее окно – вот то, что зримо осталось от этой ночи. Но я улыбался, сжимая в руке ее ладонь, и чувствовал, как улыбается, прижавшись к моему плечу, она. Это то, что останется с нами…

– Когда ты вернешься домой? – спрашивала она, с тоской глядя на мои неторопливые сборы.

Что я могу ей ответить на этот вечный женский вопрос? Только одно:

– Я люблю тебя.

Я хотел, чтобы она поняла – я вложил в эту фразу все. Радость, печаль от расставания, вину за то, что причиняю ей боль и обещание вернуться. Когда-нибудь закончится эта гонка. И когда я завершу свои дела, я смогу начать жизнь с чистого листа: научусь выносить по вечерам мусор и расстраиваться из-за холодного борща…

Улица встретила меня колючим ветром, который пробирался под все складки одежды. Вязаная шапочка для него – плохая преграда. Нужно было поскорее сесть в автобус и на полчаса расслабиться, вдыхая запах горячего мотора.

До остановки я не дошел. Не хватило всего каких-то пятидесяти метров. Мне, видимо, вообще не суждено было тогда попасть на автобусную остановку. Моя поездка в отдел не входила в планы тех, кто сидел в массивном джипе «Навигатор». Он плавно, но уверенно остановился прямо передо мной, перегораживая своим корпусом, похожим на дачный домик, белый свет.

Задняя дверь распахнулась, словно вход в избушку Бабы Яги, и оттуда, как мне показалось, потянуло еще большим холодом. В проеме показалось узкоглазое лицо:

– Садитесь, пожалуйста, Андрей Васильевич.

Ни намека на положительные эмоции. Со мной разговаривала статуя Будды. Вряд ли это просьба. Человека, которому преградили дорогу, уговаривать никто не станет. С другой стороны, им было хорошо известно, кто я и что у меня находится под мышкой «ПМ». Однако от этого планы «азиатов» не менялись. В тот момент ни Ванька, ни Верховцев при всей своей сообразительности не могли догадаться, в каком месте потерян мой след. Что было особенно тревожно.

Я наклонил голову и залез в салон. Никакого холода – домашнее тепло. В воздухе витал аромат автомобильной «вонючки». Кажется, сандал. Впрочем, чего можно ждать от корейцев? Конечно, от «корейцев», потому что я не убивал сыновей крестных отцов ни китайской триады, ни японской «якудзы».

В машине было трое. Меня везли за город по восточной дороге. Напрягая память, я стал вспоминать интересные объекты этого направления. Если мы движемся к брошенному заводу металлоизделий, то разговор будет очень короткий. И если мне суждено увидеть белый свет, то это произойдет только через несколько веков, при археологических раскопках. Какая-нибудь юная студентка поднимет мой отполированный проточной водой череп.

– Папа, – спросит она седовласого археолога, – а опера были?

– Нет, дочка, – ответит он, – это фантастика.

Да уж… Правда, в этом направлении есть еще и особняки крутых господ мира сего. Оставалось надеяться, что джип несется туда…

Ага! Добрая, славная ГИБДД! Инспектор был удивлен скоростью в сто шестьдесят километров. Но что это? Водитель вышел, поговорил пару минут, не вынимая рук из карманов, и молча залез обратно за руль. Инспектор огорченно отвернулся. Вот так. Что «водила» сказал гаишнику? «Позвони Табанцеву»! Даже денег не дал. Круто. Корейцы оседлали рядовой штат ГИБДД.

Все правильно. Мы въезжали в зеленые ворота, за которыми виднелась трехэтажная корейская «пагода» со вздернутыми вверх кончиками крыш.

Охрана – корейская, прислуга – корейская. Собаки – и те, наверное, привезены из Кореи. Я поднимался по витой лестнице на второй этаж. Сзади, словно привязанная, шагала пара мордоворотов. У больших двустворчатых дверей меня остановили, поставили лицом к стене и квалифицированно обшмонали. Изъяли, правда, лишь пистолет. Одернув куртку, я посмотрел на оставшегося охранника. Второй, очевидно, ушел объявлять о моем прибытии.

Спустя пару минут я оказался в огромном зале, обставленном настенными полотнами и вазами с чудной росписью. Я не большой «спец» в искусстве, но рискну предположить, что все эти излишества стоили фантастических денег. У квадратного окна виднелся огромный стол. За ним в гигантском кресле сидел очень маленький человек. От такого контраста он выглядел и смешно, и страшно одновременно. Судя по движению его руки, мне тоже полагалось присесть. Не желая выглядеть как школьник на экзамене, я спокойно опустился в другое кресло и выложил на столешницу пачку сигарет. Если кто-то здесь думает, что я обмочился от страха, то он ошибается.

– Здравствуйте, Андрей Васильевич.

Акцента нет. Корейцы – одна из тех национальностей, которые если начинают говорить по-русски, то практически сразу без акцента.

– Здравствуйте. К сожалению, не знаю, как вас зовут. Где у вас пепельница?

По законам азиатского гостеприимства для гостя найдут все. Хоть кальян. Но это для гостя. Если я здесь в другом качестве, пепельницы мне не видать.

Старичок что-то прокаркал в переговорное устройство на столе, и через десять секунд парень в застегнутом до горла френче принес пепельницу. Поклонившись, он поставил ее на стол. Как на видео! Не хватает только чемодана полного баксов?

– Мне очень жаль, что пришлось доставить вас в мой дом таким образом, но, судя по событиям последних дней, вам было бы просто некогда принять мое приглашение. Вы очень занятой человек, Андрей Васильевич. Ни минуты не сидите на месте. Кажется, вы даже по ночам не отдыхаете? Банки, перестрелки…

В моей голове, как у Кисы Воробьянинова, заработала вычислительная машина. Кто сдал? Или просто следили? О моем посещении банка этот старый хрен мог узнать лишь от начальника охраны. Вот тебе и сеть! Куда ни плюнь – везде стукач. Мне и в голову не приходило, что корейцы до такой степени могут быть информированы! Я просто об этом не знал! Вот тебе и опер…

– Господин Горский, меня зовут Мин. Я советник господина Юнга. После смерти господина Тена господин Юнг стал нашим хозяином и руководителем ряда фирм города. Он уполномочил меня для разговора с вами. Господин Юнг очень расстроен из-за сына…

– Я бы тоже был очень расстроен, если бы узнал, что мой сын шатается с кем попало по городу и принимает наркотики. – Я курил и мягко стряхивал пепел в морскую раковину, заменяющую пепельницу.

– Господин Юнг очень расстроен из-за смерти своего сына. Кажется, это именно вы причинили ему смерть?

Вкрадчивый, словно поступь лисы, голос. Азиатский такт и терпение…

– Сын господина Юнга нарушил закон. Он виновен в аварии, повлекшей ранение сотрудников милиции, он держал в руках оружие, и если бы не его смерть, то он стал бы убийцей. На месте господина Юнга, если он считает себя законопослушным гражданином, я бы ходил в трауре не более одного дня.

Понятно было, что разговор о недоноске Юнга – это лишь прелюдия к главной теме. Потому что следом у меня поинтересовались, собираюсь ли я отдавать то, что мне не принадлежит. Не люблю этих восточных штучек! Нет чтобы по-нашему, по-новорусски: «Отдай списки, бля, мусор, иначе снизу смотреть будешь, как трава растет!»

– У меня находится очень много из того, что мне не принадлежит, – заметил я, раздавливая окурок. – Что именно вам нужно?

– Некие списки.

Я поднес раковину к уху и прислушался. Знакомый шум моря…

Глядя в потолок, спросил:

– Списки угнанных в Европе автомобилей? Тех, на которых перебиты номера агрегатов и которые разъехались по всей России? Есть такие списки.

Только восточное терпение заставило Мина сохранить спокойствие. Но я видел, что внутри у него бушевал ураган. Я поставил раковину на стол и вынул списки.

– Заберите, – листы пролетели по воздуху, плюхнулись на полированную столешницу и подъехали к господину советнику. – На остановке могли бы попросить. Ради этого не стоило такой путь делать. Теперь мне сделают как минимум выговор за отсутствие на совещании. Вы оказали мне дурную услугу.

Мин схватил листы и бегло просмотрел:

– Это ведь копии, не так ли?

– В банке хранились именно копии. А эта ваза древняя?

– Но вы ведь сделали копии для себя? – сжался, словно змея перед броском, Мин.

– Разумеется, – спокойно улыбнулся я. – Неужели вы думаете, что я позволил бы себе сесть в машину, не имея, так сказать, запаса прочности?

Мин думал. Думал и я.

Убивать меня в такой ситуации уже никто не станет. Теперь я был уже в этом уверен. Раз есть копии списка, значит, есть и люди, у которых этот список находится. После моей смерти документы мгновенно «всплывут». И тогда – все. Крах. Мин прекрасно понимал, что главная фигура в игре с моей стороны – я сам. Если меня «убрать», даже аккуратно, подчиненные сразу начнут делать необдуманные поступки. А обнародование списков – самый необдуманный поступок. Это знает любой вожак. Поэтому Мин и решал сейчас самый главный вопрос: если я сел в машину, передал ему копии, то чего же в конечном итоге я хочу? Ведь если я до сих пор не начал работу по «автомобильному делу», которое может принести мне славу, то я желаю другого. Он хотел понять сам, чего я хочу, чтобы продолжение разговора не усилило мои позиции.

Мне надоело сидеть, я тихо встал и стал прохаживаться вдоль строя раритетов. Я чувствовал на своей спине обжигающий взгляд корейца. Интересно, если сейчас нечаянно уронить вазу на пол, как он себя поведет? Скорее всего, никак. После моего ухода в ярости отрубит кому-нибудь из слуг палец, да и все. Пауза затянулась и стала меня угнетать. Около отдела меня ждала моя команда, а я стоял и ждал, пока господин Мин прожжет дыру в моей куртке. Я вернулся к столу.

– Вот что, господин Юнг. Вас ведь именно так зовут? Прошу простить, что у меня не хватило такта сохранить ваш маленький обман. Слуги на Востоке никогда не станут с таким почтением относиться к советнику. А они относятся к вам именно как к господину. Вы надеялись на мою европейскую необразованность, но я двенадцать лет прожил в Средней Азии. Это, конечно, не Восток, но традиции те же. – Я сел и положил руку на стол. – Господин Юнг, я сожалею о гибели вашего сына. Я не желал ему смерти. Но он хотел забрать жизнь у моих друзей. А я ценю дружбу превыше всего и умею быть преданным. Я не мог поступить иначе. Я отдам вам списки, не делая дополнительных копий. Мне не нужны эти машины. Я хочу знать лишь имя убийцы Тена и того, кто чуть не убил моего друга, Алексея Гольцова. Кажется, такой бартер более выгоден вам, нежели мне. С вашей помощью или без вас, но я найду этих людей. Однако тогда решать вопрос, что делать со списком, мне придется самостоятельно.

Юнг буквально посерел лицом, и я понял, что предложение будет принято. Передо мной сидел человек дела. Даже месть за смерть сына была менее приоритетной. Впрочем, мне никогда не будет прощена гибель его наследника. В этой жизни или в следующей, он все равно будет отомщен. Приговор мне подписан в тот момент, когда молодой Юнг уставился в небо мертвым взглядом.

Но сейчас не день мести. Я живу, пока владею информацией о делах Тена.

– Я попробую вам помочь, – выдавил наконец Юнг.

– И еще я хочу знать, где сейчас находится бывшая любовница покойного господина Тена, Ольга Михайловна Коренева.

– Я попробую помочь, – повторил Юнг.

Потрясающие нервы у человека.

Меня везли обратно в город. Под мышкой снова покоился пистолет, я курил. Уже минут через десять я почувствовал то, что называется синдромом пережитого стресса. Стали подрагивать пальцы рук, лежащие на коленях, на лбу проступила легкая испарина. Ничего не дается мне легко. Никогда…

Глава 20

Появляться перед отделом в окружении корейской мафии мне не улыбалось, поэтому я попросил придурка с головой, похожей на баскетбольный мяч, остановиться на соседней улице. Он послушно крутанул руль вправо, бросил на меня презрительный взгляд, не обещавший ничего хорошего, и замедлил ход своей «дачи» на колесах.

– Слюни подбери, – доброжелательно посоветовал я ему, вылезая из машины.

Придурок поспешно провел ладонью по подбородку, из чего я заключил, что слюни на его подбородке – нормальное явление. Последнее, что я увидел сквозь траурную тонировку, – яростный блеск раскосых глаз.

Вьюн, Иван и Верховцев курили около синего «Форда» и переговаривались. Я махнул им рукой и проскользнул мимо дежурной части.

Мои объяснения Обрезанов выслушал спокойно, покачивая головой. Только спросил:

– Тебя где сбили?

Потом неожиданно произнес:

– Андрей, я сегодня утром ставил машину на СТО. Балансировку отрегулировать да свечи поменять. Там стояла «Тойота» серого цвета. У нее правый указатель вдребезги разбит и на лобовом стекле вмятина. Понятно, что от чьей-то головы. Станция техобслуживания – «теневая», там все жулье «костоправится». Запиши адрес. У нас в городе не так уж часто людей на дорогах сбивают, а потом скрываются…

Обрезанов, это ты? В любом случае спасибо.

– Ты куда пропал? – первым делом рявкнул Верховцев.

– По дороге расскажу. Только сейчас мы заскочим на адрес… Набережная, двадцать два.

Это был тот самый район, где меня, словно куклу, сбили с ног и подбросили в воздух. Район, от воспоминания о котором у меня начинает еще сильнее болеть голова.

Каменное двухэтажное строение с тремя воротами. Ничего себе, «теневая» СТО! Слесари в синих комбинезонах, с малопонятной надписью «Транссервис», ползали в ямах под семью машинами одновременно. Все семь меня не интересовали. Я с Верховцевым и Ванькой искал одну, серого цвета. С моей «фотографией» на лобовом стекле.

Она стояла в самом углу. Механик средних лет с татуировками на обеих руках как раз собирался подправить ее капот. Рядом, спиной к нам, стоял паренек, старательно пережевывал жвачку и контролировал ситуацию. Полы его пальто были подняты, руки он держал в карманах. Со стороны казалось, что он приготовился прямо здесь справлять нужду, но никак не мог решиться. Я бросил взгляд на капот машины…

Падаю на спину, поджав ноги… Капот цвета серый «металлик»… Удар головой обо что-то твердое… Очень болит голова… Перед глазами плывет, сливаясь с черным небом, обледеневший асфальт… Боль…

– Это она. – Говорю я и делаю шаг в сторону, за колонну. Мне «светиться» нельзя.

Верховцеву не нужно объяснять, что делать. Это специалист оперативной работы и мастер разговоров с «нуля», когда на почти пустом месте раскрывается преступление. Я стоял в трех шагах, поэтому мне все было хорошо слышно. Даже при наличии шума.

Верховцев встал рядом с парнем. С другой стороны подошел Ваня.

– Старушка дорогу не успела перебежать? – Верховцев кивнул на стекло.

Парень смерил опера недобрым взглядом:

– А че?

– Ниче.

– Ну, и все, – парень отвернулся.

Для любого человека могло показаться, что разговор закончился. Но только не для того, кто знал Верховцева.

– Земеля! – сквозь зубы процедил он слесарю. – Отдохни, «децл». Нам с пацаном «потереть» нужно.

Почувствовав родную речь, мастер молча пошел к выходу. Парень недоуменно развернулся лицом к Верховцеву:

– Че за дела?

– Че ты чекаешь, родной? – опер водил головой, как баран перед битвой. – К тебе поговорить пришли, а ты чекаешь. Ты знаешь, что в хате за чеканье бывает? С тобой ЛЮДИ пришли поговорить, а ты чекаешь.

Верховцев, со своей бандитской наружностью, стриженой головой и двумя золотыми фиксами во рту, ездил от отдела на все «стрелки». В нем, разводившем по «понятиям» бывалых братков, еще ни разу никто не заподозрил опера. Потом братва сидела в камерах и никак не могла понять, кто же из них сука. Во всех таких случаях «сукой» оказывался оперуполномоченный уголовного розыска Дмитрий Верховцев, но именно его братва никогда не подозревала.

От неожиданного «наезда» парень не мог сосредоточиться и молчал. Ему не хотелось начинать говорить, потому что все его фразы начинались с «че». Пытаться завязать разговор с другого слова пока не получалось. Понимая проблемы парня, Дима продолжал наседать:

– Уважаемый, у тебя здоровья много? Нет? Может, тебя под крылом кто плотно держит от чужого клева? Или ты в блатном мире по пояс увяз и поляны не сечешь? Тебя кто сподобил людей сбивать на дороге? Ты хоть знаешь, кого ты сбил?

Лицо парня пошло бордовыми пятнами. Еще минуту назад все было спокойно, и вдруг такая «засада». Верховцев держал свой рот полуоткрытым и со стороны походил на законченного «отморозка». Ваня благоразумно отошел в сторону и стал осматривать машину.

– Ты думаешь, если в тину зарюхался, так тебя никто не пробацает? Менты тебя, может, и не сыщут, но от братвы-то куда рюхаться, родной? Мы ж тебя и в Арктике найдем, в жопе у белого медведя.

Иван уже раскопал в «бардачке» новенький блокнот и сейчас внимательно его изучал. Судя по перегибу страниц, там было исписано максимум пять-шесть листов.

– Пацаны, – начал парень.

– Пацан у тебя в штанах, – оборвал Верховцев, оголяя золотой клык.

– Мужики…

– «Мужики» на зоне, – опер сморкнулся в яму.

– Братва, бля буду…

– Будешь, – пообещал Верховцев. – Через полчаса будешь, если не скажешь, на хера ты кемеровского авторитета Андрюху Горского сбил.

Шок.

– Ты если будешь на меня, как карась, бебики свои пялить, я тебя сейчас в прорубь опущу, – пригрозил Верховцев. – Че ты раскумарился, как «соска»? Щас, «Сникерс» куснешь – и в прорубь…

– Братва… – парень вынул руки из карманов и начал отчаянно жестикулировать. – Я отвечаю! – Мне сказали, что он – мусор!!! Я гадом буду!.. Клянусь, мне сказали, что он – мент!!!

– Крыльями не маши, – угрожающе «попросил» Дима, склоняясь к зажигалке. – Кто тебе сказал?

Парень осекся.

Верховцев, не выпуская сигареты из зубов, подвел его к колонне и засадил апперкот под солнечное сплетение. Парень резко выдохнул и стал сползать вниз. Опер снова распрямил ватное тело неудачника и вынул из-за пояса «макарова».

– Привет от кемеровской братвы…

Все это выглядело настолько естественно, что даже у меня пробежал по спине холодок. У «братка», видимо, в организме начались совершенно иные превращения, так как по полу, из-за колонны, стала расползаться пенящаяся лужа…

– Табанцев! Табанцев, мать вашу!.. Убери ствол, я все сказал!!! Табанцев это, мент наш, кабардинский! Гаишник!..

– Вы че, бляди, вообще здесь маму потеряли?! – на лице Верховцева застыла мина изумления. – Заказы мусоров исполняете? Братву валите?!

– Он с нами! Он велел опера районного «завалить», который рыло сует куда не следует!

– А ты сам-то из «чьих» будешь? Харчуешься, спрашиваю, у кого?!

– У Тена… Тена «завалили», сейчас у Юнга…

Все вставало на свои места. Меня очень хотели «замочить», пока я не добрался до списков. Теперь, когда я забрал списки, убирать меня с дороги не будут. Пока я владею документами, я живу.

Верховцев затолкал мокрого бандита в яму и вылил ему на голову из банки краску цвета «серый металлик». Кажется, ею должны были красить помятый мною капот «Тойоты»…

В машине Ваня протянул мне блокнот:

– Посмотри, это интересно.

Пять листов, исписанных кривым, безграмотным почерком. «Чисто пацанская» писанина, где выражение «заработать деньги» заменяет устойчивое словосочетание «вымутить филки», а под «базаром» понимается «выяснение непонятных моментов в партнерстве». Таких блокнотов я перечитал десятки. В них – вся убогость внутреннего мира автора. Даты передач посылок в тюрьмы, годовщины смерти невинно убиенных в кровопролитных схватках подельников, адреса проституток, телефоны кожно-венерологических диспансеров и многое другое, что составляет основу бытия современного «отморозка». Иногда авторы этих «ноутбуков» забываются – а это происходит обычно после пяти-шести удачно проведенных «дел» – и начинают писать открытым текстом то, что раньше шептали друг другу на ухо. Так появляется чувство безнаказанности и вера в то, что «со мной этого никогда не случится». Дескать, этого не может быть, потому что не может быть никогда. В конце концов случается задержание, водворение в ИВС и этап в зону. Молодежь наивна и оптимистична. А потому – бесшабашна и бестолкова в своей самоуверенности. Только идиот может вписать в блокнот свои полные данные, с указанием домашнего телефона и адреса. А вот и график преступлений на эту неделю: «Вт. 29.11.01. Кутузова, 12, кв. 23. Лохи на Севере. Кв. на сигналке. Взять Мишу-Самоделкина с инструментом (Береговая, 11, кв. 70)».

Теперь с утра можно ехать на Кутузова и садиться в засаду. Мишу-Самоделкина, хозяина блокнота, а также всех остальных легко взять сразу. А в субботу их вообще ничего не стоит «расколоть» на все дела.

– Последний лист, Андрей, – подсказал Ваня.

Я перевернул все исписанные страницы и наткнулся взглядом на короткую запись:

«Стрела» с Таб. в 18.00. «Колос».

– Дима, что такое «Колос»? – обратился я к Верховцеву.

– Кабак, – недовольно буркнул тот, очевидно, еще не пережив злобы к владельцу «Тойоты». – В центре.

Я откинулся на сиденье и закрыл глаза. Необходимо сосредоточиться и все расставить на свои места. Первое. Одиннадцать дней назад убивают лидера этнической преступной группировки корейца Тена. Я выхожу на женщину, чье имя – Ольга Михайловна Коренева. Выхожу информативно, ибо до сих пор не видел ее воочию. У меня есть лишь фотография и недостаточно четкие описания. В ее квартире, практически в этот же день, режут Лешку Гольцова. Кто-то хладнокровно наблюдает за всеми событиями из окна квартиры Кореневой, а заодно переворачивает все вверх дном. Что ищет неизвестный? Незаконно проникнув в опечатанное помещение, я нахожу среди хлама записку с угрозами и маленький ключик. Преступник, конечно, «шукал» ключ от ячейки банка, в которой Коренева хранила списки автомобилей, посредством которых она шантажировала свою любовь по расчету Тена. И, рискну предположить, заместителя начальника ГИБДД города Табанцева. Ольга исчезает. За ней, как я понимаю, ведется охота не только с моей стороны. Она нужна буквально всем в этом маленьком городе, в котором даже аэропорта нет. Ольгой Михайловной страстно интересуются корейская братва и Табанцев.

Второе. Совершенно случайно я нахожу Алтынина. Цент с третьей попытки сдает и Кореневу, и Тена, и Табанцева. Славный «пассажир»! Но что это мне дает? Лишь подтверждение того, что корейцы, проворачивая свои автомобильные дела, чуть ли не взасос целуются с Табанцевым. С восточных братьев честный милиционер «мает» долю и никак не может простить мне того, что я лезу не в свои дела. Бестолковую слежку опустим, ибо не хочется, вспоминая ее, принижать авторитет злодея Табанцева. Погорячился он со свой «наружкой», безусловно…

Третье. Поняв, что я подобрался слишком близко к спискам – я расцениваю это сейчас только так, Табанцев идет на отчаянный шаг. «Чекальщик» на «Тойоте», чья голова отныне имеет окрас серый «металлик», в полном смысле этого выражения пытается убрать меня с дороги.

И, наконец, четвертое. Все главные действующие лица пьесы знают, что списки у меня. У всех наступает кризис. Они не знают, что делать дальше?

Впрочем, я прекрасно знал, что мне делать дальше. Однако у меня свои вопросы. Где Ольга Коренева? Где слабое звено в устойчивой молекулярной связи «Табанцев – Юнг»? Где ожидать их следующего удара? И еще два вопроса, которые сопровождают все мои действия последние одиннадцать дней. Кто убил Тена? И кто порезал Гольцова? Только теперь, задав их самому себе снова, я понял, что не сделано ровным счетом ничего. У меня не было даже подозрений относительно возможных фигурантов. Сами по себе списки угнанных автомобилей не являлись отправной точкой поиска. Кто знает, дернул я за эту ниточку, в какую сторону она потянется? Вполне вероятно, что в противоположную. И завела бы она меня так далеко, что потом, возвращаясь, я потерял бы время. А значит, все, потому что я балансировал на тонком лезвии, нутром чувствуя, что с каждым часом от меня уходит истина. Полезная информация становилась запоздалой, а уязвимая точка на теле врага – умело защищенной. И в этот момент я сам получал сокрушительный удар. Так было с Лешкой, так было с Шарагиным, так было и в минуту, когда меня пытался убить «шестерка» по фамилии Домушин. Тот, чей блокнот лежал теперь у меня на коленях.

Был еще один вопрос, с которым я засыпал и просыпался: «Где Жилко?«Вполне возможно, что правильным шагом с моей стороны была бы смена объекта поисков. Что-то мне подсказывало, что все неприятности Ольга и Жилко переживали в одном месте. Выйдя на «безвинно осужденного», я найду и Кореневу. Очевидно, парень испытывал нешуточные чувства к шантажистке, если решился телепортировать свой организм через все «запретки строгача».

Еще меня беспокоил Ваня. После смерти отца ему пришлось пережить шок. Когда прошла первая боль и вернулось чувство реальности, мать просмотрела все вещи в доме. После убийства отца из квартиры исчезли пятьдесят тысяч долларов, одна из золотых цепочек дома Виндзоров, купленная отцом на аукционе Сотби, и золотой «Ролекс» стоимостью в двадцать тысяч «зеленых». Совсем не скромный «навар». Но есть одно «но». На стене осталась картина Шагала, а в выпотрошенном столике – Евангелие восемнадцатого века. Две эти вещи на уже упомянутом аукционе могли бы стоить в двадцать, а то и в тридцать раз дороже похищенного. Сам собой напрашивался вывод – квартиру брали нахрапом, на авось, по поверхностной информации. Отца Вани убивали люди, которые посчитали наличие такого количества долларов достаточным, чтобы дело окупилось.

Но какого черта там делала Коренева?! Зачем ей нужно было совращать заслуженного отца семейства? Как я уже понял, Ольга Михайловна даже не догадывалась, что величие секса – в любви. Она спит только с теми, от кого можно что-то поиметь. Жилко, Тен, банкир. С кем она теперь совокупляется? Затрудняюсь ответить. Вокруг столько богатых и знаменитых…

Говорят, у слепых на кончиках пальцев есть своеобразные рецепторы, которые на расстоянии фиксируют предмет или препятствие. Отсутствие зрения компенсируется паранормальными ощущениями. И я был тогда как тот слепой…

Кончики моих пальцев горели, я приближался к цели…

Глава 21

Табанцев подъехал к ресторану «Колос» за пять минут до указанного в блокноте времени. Он был настолько возбужден, что казалось, его вот-вот перекосит от нетерпения. Он выскочил из красного «Вольво» – как я понимаю, не служебного – и размашистыми шагами пересек расстояние от стоянки до входа. Такое поведение можно расценить так: Табанцев получил свежую информацию от владельца «Тойоты». Действительно, откуда Виталию Алексеевичу знать наверняка, кого сбил теновский придурок по фамилии Домушин? А если на самом деле какого-то авторитета? Вряд ли Домушин запомнил имя, названное Верховцевым. Просто сообщил гаишнику: «Меня покрасили за то, что я по твоей просьбе пытался уничтожить кемеровского братана». Вот и волновался Виталий Алексеевич.

Прибытие милицейского чина старательно снимал на камеру Игорь Вьюн. Следующим по протоколу должен был прибыть убийца-неудачник Домушин. Возможно, на рауте должны были присутствовать и другие лица, но информация о них отсутствовала. Поэтому чемпион Европы по автокроссу снимал всех подряд.

Прибытие моего обидчика вызвало шквал аплодисментов в салоне нашего «Форда». Домушин, озираясь, выбрался из «Тойоты» и семенящим шагом направился к ресторану. Он уже был в другой одежде, а его голова, гладко выбритая и блестящая в лучах заходящего солнца, походила на бильярдный шар. Я тут же отправил Ваню с камерой внутрь ресторана.

Совещание длилось около часа. Расходились концессионеры, как члены РСДРП, по одному. Первым вывалился Табанцев, и по его спокойному лицу было ясно, что он сумел объяснить тупому Домушину, что того взяли на понт талантливые «мусора». Если в этом еще были какие-то сомнения, то они рассеялись, едва на пороге матово блеснула лысина главного паникера. Физиономия Домушина напоминала раскисший соленый помидор, вынутый из банки. Двое парней лет тридцати что-то объясняли ему по пути, что напоминало сцену обучения. Папа говорит сыну, что дважды два – четыре, а тот не понимает.

Едва Ваня запрыгнул в «Форд», я хлопнул Вьюна по плечу:

– За Табанцевым.

Тот уже успел отъехать на большое расстояние, но от Вьюна еще никто не уходил. Замначальника городской ГИБДД через минуту замаячил на горизонте, а еще через двадцать секунд Игорь «прилип» к нему, как репей к штанине.

– Пропусти вперед себя пару машин, – с укоризной попросил я гонщика. – Он ведь мент все-таки…

Но привычки гонщика брали верх над диковинными оперативными хитростями, и Игорь то и дело приближался к Табанцеву на опасное расстояние. Я периодически заставлял его скрываться за транспортом, при этом внимательно слушая Ивана.

Сев за соседний с жульем столик, он сумел заснять всю компанию. Их было четверо. Вначале разговор шел на повышенных тонах, Табанцев даже схватил Домушина за воротник, но потом успокоился, и беседа стала проходить более миролюбиво. Иван из нее смог услышать всего две фразы. Их произнес Виталий Алексеевич Табанцев: «Если эту мартышку не найдем, будет худо», и – «попробую еще раз через ГУВД». В свете последних событий нетрудно догадаться, что «мартышка» – это молодая и привлекательная особа по имени Ольга. В городе ее искали все. Ну а вторая цитата касалась меня. Очевидно, «меня еще раз попробуют через ГУВД»…

Что же за подлость такая?! Неужели у таких сволочей, как Табанцев, есть единомышленники среди руководства Управления! Во имя чего я работал?.. В любой момент о тебя можно вытереть ноги и выбросить на улицу. Никогда не проследить до конца всю цепь взаимовыгодных сделок внутри ведомства. Система складывалась годами. Поколения предшественников, словно родным, мостили дорогу последователям. А я – спичка, попавшая в огромную шестерню. Значит, ноги вытирать?.. Еще раз попробуешь?!

Опять стало трудно дышать… Да что же это такое?!

Я приспустил стекло и стал вдыхать ледяной воздух. Отходило долго. Подумал, что, когда все закончится, обязательно пойду в поликлинику. Астму ждать не нужно, она приходит всегда не вовремя…

– Тебя не сюда косоглазые возили? – развернулся с переднего сиденья Верховцев и показал на ряд знакомых мне дворцов.

Сюда… Вон эта «пагода» с вздернутыми кончиками крыш. На «Вольво» загорелись красные фонари. Табанцев притормаживал у съезда к дому Юнга.

– Снимай, Ваня, – вздохнул я. – Снимай, дорогой. Особенно четко засвети план, как Табанцев во двор въезжать будет…

Почти уперевшись бампером в ворота, Виталий Алексеевич стал нетерпеливо сигналить. Судя по всему, он никак не мог привыкнуть к восточной медлительности. Наконец створки разъехались, и второй гаишник города проскочил во двор дома лидера организованной преступной группировки. Как домой проскочил. Или, вернее, как к старому, закадычному другу.

– Приехал жаловаться, как менты его братана побрили… – констатировал факт Вьюн. – Может, двинем отсюда? А то у нас машина такая неприметная – «Форд-Гранада» восемьдесят первого года…

А что здесь еще делать? Пробираться в дом и подслушивать? «Вязы» свернут не задумываясь. Не успеешь через ограду перелезть. Смешно.

Меня тогда радовало одно. Из разговора, подслушанного Иваном, становилось ясно, что Коренева жива. У меня до этого момента были подозрения на сей счет. Думал, что небось уже давно сжили со света, как лишнего свидетеля. Ан нет, жива старушка! И это вселяло в меня оптимизм и веру в завтрашний день.

Мы ехали в прокуратуру. Я знал бессмысленность нашей поездки, но уж очень хотелось узнать, что наработал за это время следователь Вязьмин. На последнем светофоре перед зданием прокуратуры разговор прервался телефонным звонком. Трель раздалась из кармана Вьюна.

– Все равно не поеду на базу! – досадливо поморщился Игорь, вынимая мобильник. – У меня заслуженный отпуск.

Это была Настя!

Я забрал трубку и выдохнул:

– Да?!

Настя сказала мне, что ей позвонил Паршиков. Он сообщил, что меня разыскивал какой-то депутат горсовета. Кажется, Бигун. У меня застучало сердце. Я не звонил в поликлинику и не справлялся о здоровье Алексея уже целые сутки. Неужели?..

Номер я помнил наизусть, проблема была в другом. Мне только с третьего раза удалось набрать правильный номер. Пальцы дрожали. А что делать? Все мы люди, и я не супермен…

– Андрей Васильевич? Слава богу! – непонятно чему обрадовался Бигун.

– Алексей?!

Пауза.

– Нет, нет, что вы! – понял депутат. – С ним все в порядке, если можно так выразиться… Я вас разыскиваю по другому поводу.

Бигун сообщил невероятную новость. Он «пробил» для меня однокомнатную квартиру в только что построенном доме на берегу Малой Кабардинки. Судя по названному адресу, дом стоял на том самом «Мамаевом кургане», где шесть лет назад Дима Мамаев сотоварищи наголову разбил войско чеченского хана Малика. Учитесь, начинающие опера! Не упускайте момента извращенного секса народных депутатов! Только так в МВД можно получить квартиру.

Однако было и небольшое препятствие, которое Бигун пообещал «убрать в течение нескольких дней». Один из тех, кто должен подписать в ГУВД согласие на выделение мне квартиры, уперся. То есть он не хотел, чтобы капитан Горский получил квартиру. Интересно, кто же это?..

Задавая этот вопрос Бигуну, я чувствовал, как потеплели кончики пальцев. Приближалось препятствие. То самое, невидимое…

Кто?

– Ваш хренов заместитель по тылу, – злобно пояснил депутат. – Ворюга!..

Бигун, владелец нескольких замков на территории области, нескольких автомобилей и квартир в городе, назвал «ворюгой» заместителя начальника ГУВД по тылу, подполковника Храмова. Между прочим, дач, квартир и автомобилей у Храмова ничуть не больше, чем у вас, уважаемый Бигун! Так что зря вы понапрасну человека оскорбляете.

Значит, Храмов? Или это просто очередное звено в цепи?

Я заранее поблагодарил депутата за участие, выразил готовность к дальнейшему сотрудничеству, от чего он заметно приуныл, и отключил связь. Внезапно в голову пришла мысль: а с Храмовым Коренева уже переспала или только собирается? Практически все, кто встречался нам в ходе работы, имели связь с Ольгой Михайловной. Это имя уже набило оскомину. Я не мечтал с такой страстью ни об одной женщине. «Три года ты мне снилась»… Скоро, действительно, начнет сниться. Если бы ты знала, милая, с какой дрожью в сердце я надену на тебя наручники! Но для этого нужно как минимум тебя найти…

Верховцев что-то говорил, пока мы поднимались по лестнице, но я его не слушал. Едва я вышел из машины, меня осенила интересная мысль. Словно наступило прозрение!.. Однако не успел ухватить догадку за хвост.

Есть!..

– Ты чего орешь? – испугался Верховцев – Это тебе не райотдел.

Есть! Вот теперь я, кажется, понимал, почему за все эти дни не смог услышать даже упоминания о Кореневой! Не то что увидеть, а просто услышать!..

Мы подошли к двери с табличкой: «Следственный отдел прокуратуры. Следователь Вязьмин». Это выдающаяся личность. Без распоряжения прокурора он даже в туалет не пойдет. Я уже не говорю об инициативе в работе. И это не высокая дисциплинированность, которая так важна для следователя. Это – непроходимая тупость. Вязьмин просто не знает, что нужно делать сейчас, а что – через полчаса. Поэтому ждет, чтобы ему указали.

Следователь Вязьмин сидел за столом и курил. Перед ним было открыто на первом листе какое-то уголовное дело. Судя по длине окурка в руках, над этим листом он сидел уже минут пять. Если учесть, что лист был озаглавлен так: «Опись документов, находящихся в деле», мне не составило труда догадаться, чем на самом деле занимался следователь прокуратуры. Уроды, они такие же, как Вязьмин, только страшные! В каждой организации есть люди, целый день читающие на работе опись документов, находящихся в деле. Трудно понять, как Стрельцов терпит в своей конторе такого трутня.

Верховцев, бесцеремонно сев на стол, ибо знал, с кем разговаривает, стал ненавязчиво склонять Вязьмина к даче показаний по делу об убийстве Тена. Я смотрел на них, но в мыслях был очень далеко от этого кабинета.

Что я увидел на улице? Что резануло мой мозг, оставив яркую полосу? Пока она не затухла, у меня есть время для догадки. Итак, мы подъезжаем к прокуратуре…

Я открываю дверь и ступаю на тротуар…

На другой стороне дороги останавливается джип «Чероки»…

Задняя дверца распахивается, и из салона показывается неземной красоты женщина…

Высокая, с черными, как смоль, волосами «мокрый эффект», и пронзительно-голубыми глазами!

Резкий контраст! Черные волосы – карие глаза, голубые глаза – светлые волосы вот так привычнее! А черные волосы и голубые глаза – это красиво настолько, что кажется неземным.

– Ты сделал хоть что-нибудь за эти две недели? – донеслось до меня.

Я вернулся на землю, к реальности. Дима вперил в лоб Вязьмина гипнотический взгляд и не двигался с места.

– А что вы сделали за это время? – отбивался следователь. – Вы привели мне кого-нибудь? У вас есть подозреваемые? Вы кого-нибудь поймали?

– Ловят блох, – заметил Верховцев. – Ты прямо как царь Соломон! А приведите мне кого-нибудь! А ты сам-то привел кого?

Я потянул Диму за рукав. Понятно, что ничего нового в этом кабинете мы не увидим и не услышим.

– Читай Уголовно-процессуальный кодекс, творец обвинительных заключений! – советовал Верховцев, когда я его уводил под руку из кабинета.

– Сам читай! – огрызался в стиле отца Федора Вязьмин.

– Зарплату за ноябрь получил уже?! – уже в дверях возмущался опер.

– На тебя доверенность выпишу! – донеслось в коридор из кабинета.

Верховцев и Вязьмин – два антипода. Они схлестнулись на ниве совместной деятельности уже, наверное, в тридцатый раз. Их нельзя было оставлять наедине даже в курилке. Опер патологически не переваривал тунеядцев, а следователь – людей, которые ему напоминали о профессиональной несостоятельности.

Когда мы спустились к машине, разговор в ней шел о достоинствах и недостатках двигателя «Феррари». Ваня и Вьюн проявляли недюжинные знания в этом вопросе, и их разговор носил мирный характер. Два ученых, размышляющих о строении атома с одной принципиальной позиции…

– Иван, – спросил я, – Домушин видел, как ты блокнот из машины стащил?

Нет, не видел. Ваня только начал говорить, а я тут же вспомнил, что, пока стажер делал досмотр, теновский бандит стоял спиной к яме. Ему было не до контроля за действиями молодого человека.

И тогда я распустил всех до двенадцати часов ночи. Нужно было отдохнуть и по-человечески поесть. Я глядел в лица своих друзей и с огорчением отмечал про себя, что за эти дни они осунулись и даже потемнели. Усталость берет свое. Но важно, что за все это время ни один из них не пожаловался на личные проблемы. Меня всегда окружали хорошие и крепкие люди. Только почему-то рядом со мной они всегда в опасности.

Ваню я забрал с собой. Нечего ему делать в пустой квартире. Пускай отойдет душой. Зарубцуется шрам, притупится боль, потом будет легче. Я знаю. А вот Верховцев, прежде чем расслабиться на диване и приласкать любимую кошку, должен сделать одно маленькое дельце. По документам, имеющимся у нас, ему надлежало установить одного из владельцев автомобилей с перебитыми номерами. Например, кого-то из группировки Креста или Мамая. И пусть машина будет покруче: «мерс» или «Порше». Я был уверен, что никто из владельцев не знал, какие номера ранее стояли на двигателях и кузовах их новых машин. Они даже не догадывались, что крутые авто уже давно в розыске Интерпола в Германии, Польше, Греции…

Глава 22

Домушина и Мишу-Самоделкина мы взяли легко, как на учебном занятии.

Я всегда говорил – глупость человеческая не имеет границ. Еще в 16.00 Домушину подробно растолковали, что его дурную голову облили краской не представители кемеровской братвы, а самые обыкновенные менты из «угро». После этого исчез еще и блокнот со всякими гадкими записями. Однако Домушин все равно идет на дело! Он едет на улицу Береговую, откуда забирает Мишу-Самоделкина с инструментами. А как же без инструментов? Квартира-то на «сигналке»!

Мы не успели рассказать даже по паре анекдотов, когда ровно в час ночи на лестнице послышалось тяжелое дыхание. Я прижал палец к губам, и Ванька с Верховцевым затихли. Вьюн спал в машине у соседнего подъезда. Время, отведенное для отдыха днем, он растратил на какую-то девицу из клуба.

Свой блестящий череп Домушин скрывал под глубоко посаженной черной вязаной шапочкой. От этого он становился похожим на Децла и дебила одновременно. Мишей Самоделкиным оказался парень огромных размеров, с животом, похожим на рюкзак. Свою работу подельники знали хорошо. Очевидно, подобный поход был далеко не первым в деятельности их совместного предприятия. Отмычки, проволочки, проводки, крючочки…

Нам нужна была одна вещь, а именно, статья с чистой квалификацией «кража». Именно по этой причине мы сидели и ждали, пока воры проникнут в квартиру, наберут все, что посчитают нужным, и выйдут на лестничную клетку. Если их брать раньше, то ничего, кроме «покушения на кражу», мы из этого эпизода не выжмем. Грамотный опер никогда так не сделает. Домушина и Самоделкина нужно «ломать», как только они перенесут свои бренные тела вместе с похищенным через порог квартиры. Оказавшись за ее пределами, статья «сто пятьдесят восемь, часть третья» прочно «наматывалась» на все жизненно важные органы злодеев.

Мой несостоявшийся убийца полетел вверх ногами с первого же удара Ивана, но вот с Самоделкиным пришлось туго. Домушин уже давно лежал на животе, разведя ноги и заложив руки за голову, а мы все дубасили и дубасили стопятидесятикилограммового Мишу. Он визжал как поросенок, кричал: «сдаюсь!», но никак не хотел падать на пол. Имеющий опыт общения с правоохранительными органами, Домушин сразу принял нужную позу в партере, а его подельник оказался непонятливым. Нам было мало его криков. У каждого есть свои понятия. По нашим – преступник должен лежать на земле в состоянии полной подчиненности. Миша этого не разумел. Объяснять ему все было некогда.

Удары сыпались на него с трех сторон. Не знаю, что испытывали мои коллеги, но, когда я пытался свалить Самоделкина, у меня складывалось впечатление, что я бью по мешку с водой. В конце концов Ванька подпрыгнул, схватил двухметрового Мишу за шею и поджал ему ноги. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы согнуть мастера по отключению сигнализаций пополам.

– Ложись, сука! – неожиданно заорал с пола Домушин. – Ложись, б… такая, пока нас здесь не убили!!!

Миша испуганно рухнул на пол.

Я впервые участвовал в таком длительном задержании. Обычно все происходило за пять-шесть секунд. Мишу можно было смело заносить в Книгу рекордов Гиннесса. По своей глупости и неопытности он выстоял полминуты. Не скажу, что у меня или у Вани слабый удар. О возможностях Верховцева вообще ходят легенды. Он корову сбивает с ног одним ударом. Но Миша!.. Ай, молодца-а-а… Не часто приходится видеть плачущего преступника. Самоделкин рыдал как невеста, брошенная женихом в день свадьбы.

Подъехавшая опергруппа осталась обрабатывать преступление, а мы на «Форде» и «Лексусе» повезли несостоявшихся «домушников» в отдел. Благо, улица Кутузова пролегала через территорию нашего отдела, иначе мне снова не миновать вопроса Торопова:

– Что, Горский, опять в чужом районе разбой раскрывал?

Не разбой, а кражу. И не в чужом, а в своем родном.

– Горский, какого хрена ты кражами занимаешься? Тебе «тяжких» мало?

Не одно, так другое. Впрочем, вопрос был задан не со зла. Торопов несказанно обрадовался случившемуся. «Лохами с Севера» оказались начальник жилищного комитета мэрии города Кабардинска и его жена. Бьюсь об заклад – мой начальник не мог дождаться восьми часов утра, чтобы доложить мэру о четкой работе службы криминальной милиции. Только что он делал в отделе в два часа ночи?

– Он ответственный сегодня, – пояснил сержант, помощник дежурного.

Ты посмотри, как он подгадал! Впервые за этот месяц остался на ночь в отделе, и именно под его неусыпным оком произошло раскрытие кражи из квартиры начальника жилищного комитета! Две норковые шубы, почти полкилограмма золота в изделиях, сто тысяч рублей и пять бутылок виски «J&B» в нетронутом состоянии вернутся к потерпевшим. Кажется, Торопов решил свою жилищную проблему. Они с женой ютились в трехкомнатной квартире в центре, а рядом с центральной площадью строился шестнадцатиэтажный небоскреб. У Торопова с момента закладки там фундамента родилась голубая мечта – переехать этаж эдак на четырнадцатый. Чтобы окна были до пола и вид на всю площадь. Об этом я подслушал, стоя в приемной. Он разговаривал с женой и, смеясь, рассказывал ей о своих бесперспективных поползновениях. Все правильно, у каждого человека должна быть мечта, к исполнению которой он должен стремиться. Может, позвонить Бигуну и сделать заказ этаж на пятнадцатый?..

Наконец выслушав все нотации и поздравления, я вышел от Торопова. В кабинете на столе, как обычно, сидел Верховцев, за столом – Иван, посреди комнаты на колченогом стуле – Домушин. Есть у нас такой стул в кабинете. У него всего три ноги. Четвертая отломана. На нем мы и заставляем сидеть всякого рода жулье. Через двадцать минут такого сидения негодяи начинают падать на пол, но это не приветствуется. Хуже этого только стояние на одной ноге.

Домушин, перекосившись, как осина на ветру, сидел на стуле и слушал Верховцева. Тот рассказывал о неотвратимости возмездия и вратах ада, распахнутых настежь. Когда я вошел, в разговоре делался четкий акцент на то, что вход во врата начинается непосредственно в этом кабинете. Я хорошо понимал состояние Домушина, который при первой встрече обмочился, как младенец. После такого казуса строить взаимоотношения с нами на волне блатного героизма ему было весьма проблематично. Он себя уже показал во всей красе.

Я согнал Верховцева со стола и присел на стул рядом с Ваней.

– Домушин, у тебя имя есть? – рассматривая пачку, я убедился, что в ней последняя сигарета.

– Константин…

– Костя, значит. Я вот о чем думаю, Костя… Нужно мне перед твоим водворением в ИВС… Ты ведь не сомневаешься, что тебя «закроют»? Правильно, не сомневайся. Так вот, нужно мне перед этим запустить по «хатам» слушок, как ты сначала обоссался, а потом покрасился. При твоем авторитете, точнее, при его полном отсутствии, тебя ожидает на ближайшие пять лет только одна участь. Эта «масть» тебя будет сопровождать всю жизнь. Она вместе с тобой отправится в СИЗО, лагеря, тюрьмы. И во всех камерах, которые тебе предстоит посетить, первой командой, которую ты услышишь от смотрящего, будет: «Под нары!»

Домушин отдавал себе полный отчет в том, что каждое мое слово – правда. Я его не пугал, как бестолковый оперативник, а предупреждал. Он «сломался» через три минуты, две из которых у меня ушли на разъяснение моментов, которые меня интересуют.

Виталий Алексеевич Табанцев, заместитель начальника городской ГИБДД, «попросил» хорошего парня Костю Домушина выследить меня и в удобном месте отправить на тот свет. Подробности не сообщались. Косте говорят – он делает. Год назад Константина угораздило проникнуть в чужую квартиру, где его и задержал экипаж ГИБДД. Тупой грабитель так размахивал фонариком в темной квартире, что этот «семафор» привлек внимание проезжавших мимо блюстителей порядка на дорогах. Табанцев в тот вечер находился в здании ГИБДД. Туда-то он и попросил подчиненных привезти незадачливого воришку. После короткого разговора Домушин понял, что его крепко взяли «на крюк». Вскоре он сообразил, что Табанцев и Тен – почти братья. Естественно, подробностей такого братства он не знал, однако через «работающих» в этой же конторе «братков» выяснил, что Табанцев занимается подготовкой и оформлением документов на угнанные из-за рубежа автомобили. Дело давно поставлено на конвейер, и «движение ленты» на этом конвейере ускоряется с каждым месяцем. Семь или восемь дней назад Табанцев связался с Домушиным и назначил встречу. От распоряжения, отданного милиционером, Костя сначала ошалел, а когда Виталий Алексеевич напомнил о том, что после одной уже имеющейся у Домушина судимости его упекут за решетку до середины жизни, Домушин согласился.

– У меня выбора не было! – умолял он меня.

– Выбор есть всегда. – Я стиснул зубы, вспомнив ту ночь.

Способы устранения предоставлялись на усмотрение исполнителя. Табанцеву это было безразлично. Домушин выбрал самый, на его взгляд, простой вариант. Он решил выследить меня и сбить машиной. Следы ДТП Табанцев «затрет» легко.

На этом повествование заканчивалось, и я с неприязнью смотрел на блестящий лысый череп. По нему сбегали струйки пота – так выходил из Домушина страх. Ныне от меня, и только от меня зависела его жизнь в тюрьме и на зоне.

– Сейчас дашь мне официальные показания в присутствии двоих сотрудников милиции. Под роспись. И напишешь все собственноручно. Каждое слово, которое ты сейчас произнес, должно быть нарисовано на бумаге.

Был ли у него выбор? Был. Но Домушин, как и тогда, предпочел вариант, который находился ближе. Своим корявым почерком он покрыл две страницы, не забыв поставить в конце дату и подпись. Пока Иван отводил Домушина в камеру, мы с Верховцевым расписались под заключительной фразой: «Показания даны в присутствии нас – капитана милиции Горского А.В. и старшего лейтенанта милиции Верховцева Д.В.». Филькина грамота, конечно. Но был Домушин, готовый подтвердить каждое слово. И перед уходом я его предупредил, что это может вскоре потребоваться.

Теперь Домушин поступил в полное распоряжение оперуполномоченного Паршикова. Того, с кем мы штурмовали корейское гнездо на авторынке. Он у нас занимается имущественными преступлениями, в частности – квартирными кражами. Для тандема «Домушин—Самоделкин» наступили тяжелые времена. Пока Паршиков не выжмет их, как лимон, его встречи с фигурантами будут продолжаться очень долго.

Мой кабинет превратился в номер гостиничного типа. Не кабинет, а лежбище морских котиков. В отличие от Ивана и Верховцева, чье посапывание раздалось уже через пять минут, я до утра не мог сомкнуть глаз.

Все было в моих руках, но отсутствовало главное. На воле продолжал гулять убийца. И если до того момента, пока я его найду, он совершит хотя бы еще одну страшную вещь, вина за это повиснет на моих плечах непомерным грузом. Меня никто и никогда не упрекнет за допущенные ошибки, поскольку для начальства главное – задержание преступника. Потом тебе отпускаются все грехи. Но это не значит, что ты сам себя простил.

Мысли, словно назойливые мотыльки, кружились в голове, едва я закрывал глаза. Нужно спать. Я знал, что и Настя тоже не спала. И я обязательно позвонил бы ей, но боялся разбудить друзей.

Глава 23

Проснулся я от тряски. Скинув с головы куртку, я мутным взглядом уставился на источник возникновения колебаний. Передо мной стоял Обрезанов. В его руке дымилась сигарета. Выглядел он очень плохо: белки глаз с красными прожилками, мешки под ними. По всему чувствовалось, что Максим провел не самую сладкую ночь в своей жизни.

– Пойдем поговорим. Тема есть… – миролюбиво попросил он.

Почему же не поговорить? Я вынул из ящика стола «дежурную» зубную щетку, перекинул через плечо полотенце и отправился умываться. По дороге к выходу хлопнул рушником Ваньку и Верховцева. Хватит расслабляться!

Половина девятого утра. Совещание через десять минут. Что начальник может сказать своему подчиненному за десять минут? Тема на десять минут… Слабовата, на мой взгляд, тема.

В отличие от Обрезанова, я выглядел, наверное, превосходно. У меня была первая сигарета за утро, у Максима, кажется, – десятая.

– Андрей, я хочу расставить все точки над «i», – глухо произнес он.

Импонировало то, что он смотрел мне прямо в глаза.

– Расставляй, – разрешил я. После «слива» мне информации о «Тойоте» он зажег во мне маленькую искорку надежды.

Обрезанов нажал на переговорном устройстве кнопку и устало бросил:

– Аня, зайди, пожалуйста…

Дверь распахнулась, и в кабинет впорхнула Анечка Топильская. Она была чем-то испугана и напоминала воробышка, над которым только что просвистел коршун.

– Садись, Аня, – дождавшись, когда она послушно присела на краешек стула, Обрезанов, глядя куда-то в окно, сказал: – Аня, расскажи Андрею Васильевичу все, что вчера говорила мне.

И Аня рассказала…

В тот день, когда я забежал в кабинет Обрезанова с криком: «Пока я еду, отправь патруль на Минскую, двенадцать, двадцать пять!», Анечка сидела в приемной, между кабинетами Обрезанова и Торопова. Это я могу подтвердить, так как хорошо помню – она работала с принтером, и этот «струйный» аппарат мерзко верещал, распечатывая очередной лист.

– Когда вы быстро вышли из кабинета, – Топильская посмотрела на меня, – следом вышел и Максим Александрович. Буквально через пять секунд. Я еще подумала, что случилось что-то серьезное. Вы были оба взволнованы. Это я хорошо помню. Только вы исчезли в коридоре, из кабинета Торопова вышел майор милиции, улыбнулся мне и сказал, что нужно срочно позвонить. А Константин Николаевич занял телефон. Я не придала этому большого значения. Раз он на короткой ноге с Тороповым, то почему бы ему не позвонить из кабинета Максима Александровича?

– И?.. – мой голос слегка охрип.

– Он зашел и через две минуты вышел. Поблагодарил меня и ушел, не заходя больше к Константину Николаевичу.

Оставалось задать всего два вопроса. Первый…

– Аня, когда я разговаривал с Максимом Александровичем, дверь в кабинет Торопова была приоткрыта?

Да, она была приоткрыта. Кроме того, если бы она даже была закрыта, то мой громкий голос можно было услышать даже из коридора.

И последний…

– Аня… Кто был этот майор?

Вмешался Обрезанов:

– Я дал Ане свой «Паркер» и попросил зайти к Торопову с вопросом – как фамилия того майора, который приходил в тот день. Он забыл на столе в приемной ручку, и ее нужно вернуть.

Я молчал.

– Константин Николаевич сказал, что к нему приходил… – Аня порылась в кармане костюмного пиджачка и вынула бумажку с «липучкой» от канцелярского набора. – Майор Табанцев Виталий Алексеевич. Замначальника…

– Спасибо, Аня, – перебил я ее, поднялся и вышел из кабинета.

Одно слово – смятение. Мысли перемешались и мешали сосредоточиться. Во-первых, мне было безумно стыдно перед Обрезановым. Он, конечно, совершил подлость, но это не та подлость, в которой я его подозревал. Максима запрессовали инструкциями сверху, и он «поплыл», не сумев отделить агнцев от козлищ. Просто человек дорожил своим местом и карьерой. На этом и сломался. А что я должен был от него ожидать? С меня брать пример неудачника, который уже давно мог уйти работать в область одним из начальников отделов, но вместо этого прозябает на «земле» без видимых перспектив?

И что еще я извлек из показаний Ани Топильской? Новость. Получалось, что Табанцев, помимо Кореневой, знал и Жилко, и Шарагина. Он был в курсе всех их дел, и неизвестно, на каком этапе их преступной деятельности состоялось это знакомство. Я был прав! Я подумал, что только милиционер мог позвонить в квартиру Жилко и направить Шарагина на собственную смерть! Я ошибся не в содержании, а в форме. Звонил не Обрезанов, а Табанцев. Я мыслил дедуктивно, от общего – к частному. На этом принципе основана работа каждого сыщика. На чем и сыграл умный Виталий Алексеевич. Аня Топильская в течение одной минуты сумела растолковать мне, что на каждую дедукцию найдется своя индукция.

От частного – к общему. Вот принцип, посредством которого Табанцев водил меня по арене на веревке. Я наматывал километры, двигаясь по кругу. Узнав, что звонили из кабинета Обрезанова, я сделал ошибочный вывод – звонил Обрезанов. Мне и в голову не пришло задать себе вопрос: А кто позвонил из пустого кабинета Обрезанова?!

Когда я вернулся к себе, на столе дымился чай, а на развернутом бланке протокола допроса лежали булочки. Зная, что деньги есть только у Ваньки и что из двоих находившихся в кабинете только «молодой» мог за ними сбегать, я, тем не менее, спросил:

– Кто принес булки?

Сейчас и проверим пресловутый индуктивный метод.

– Вьюн, – ответил Верховцев. – Сейчас он вернется, у него с хваленым форсированным движком что-то. За отделом руки морозит.

Вот так! Урок номер два! «Дедуктивно вычисленный» Иван Львович Бурлак здесь совершенно ни при чем.

Тихонько матерясь, вошел Игорь, и мы приступили к завтраку. Но, как обычно, в милиции пожрать спокойно не удалось. На пороге в позе Терминатора застыл Торопов. Судя по его счастливому виду, звонок в мэрию уже состоялся. На горизонте маячил четырнадцатый этаж элитной «высотки»…

– Что-то у тебя в кабинете посторонних людей много, Горский, – заметил начальник. – И я не знал, что у нас здесь столовая…

– Здесь не только столовая, – с набитым ртом промычал я. Мне позволены вольности, которые не разрешены другим. Потому что я – Горский. – Здесь еще и ночлежка. Мне вот после развода, например, совершенно негде жить. Говорят, в городе новый дом строят. Вот бы там однокомнатную получить… Поможете, Константин Николаевич?..

– Раскатал губу, – сразу посерьезнел Торопов. – Я говорю, что лишних здесь много!

– Ни одного. Мой стажер. Мой водитель. Если хотите, я его отпущу, а убийство Барышева буду отрабатывать пешком. Или попрошу у вас служебную машину.

Торопов подумал, нашел резон в моих словах и молча вышел из кабинета. Как мне показалось, мои слова о квартире он не забыл… Взрослый человек, а ведет себя, как дитя. Да получишь ты свою голубую мечту! Получишь! Дай только «лохам с Севера» вернуться!..

И вот теперь мы приступили к главному. Вчера Дмитрий Верховцев совершил служебный подвиг. Он проверил около десятка машин из списка Тена и нашел одну. Всего одну, но – какую! «Порше», девяностого года выпуска, три месяца назад был продан архаровцами Тена… известному криминальному авторитету Кабардинска Николаю Крестовскому. Кресту! То ли для корейцев понятия «западло» не существовало, то ли они во главу угла поставили принцип «обмани ближнего», однако они совершили поступок, несовместимый с понятиями братвы. Они загнали лидеру оргпреступности города «фуфловую» тачку с перебитыми номерами. Машина в розыске за Интерполом, а это значит, что при первой же экспертизе Коля Крест признался бы участником международного преступного сообщества. Верить человеку, носящему корону вора в законе, что он – добросовестный покупатель, значит – не уважать самого себя. В правоохранительных органах люди себя уважают, поэтому Креста тут же бы взяли в оборот. Если учесть, что корейцы так лихо обошлись с беспощадным Крестом, то можно предположить, кому они еще продавали подобные авто! Очевидно, расчет делался со скидкой на то, что в случае обнаружения фикции, разбирательством будет заниматься все тот же Табанцев.

Ну, ладно, корейцы. Возможно, еще не привыкли к менталитету русской братвы. Но Табанцев!.. Что же он, гад, делал?! О детях бы подумал. Да о пенсии своей, неумолимо приближающейся. Сильный он, оказалось, человек, Табанцев… Ничего не боится.

– Дима, разыщи-ка мне телефон Креста…

– Впервые в жизни увижу крестного отца мафии, – задорно бросил Вьюн.

Он вертел баранку, как на стадионе, ловко протискиваясь в такие щели между движущимися автомобилями, что мне становилось не по себе. Казалось, что в просветы, в которые он въезжал, не войдет не только «Форд», но и утюг. Водители, заметив обшарпанное авто энного года выпуска с «отвязанным» хозяином и тремя мордоворотами рядом, старались держаться подальше.

– Ты насмотрелся на Марлона Брандо и Аль Пачино, – усмехнулся я. – Все проще. Крест – тридцатишестилетний мужик, родившийся здесь, в глубинке. Бывший вокзальный вор. Две ходки, последняя – шесть лет, за расхищение социалистической собственности. Была такая ужасная статья. Обычный бандит, со средним интеллектом. Не «отмороженный», но и в библиотеках замечен не был. Связи с правоохранительными органами, порочащие его, не установлены. Пик известности пришелся на момент изгнания с территории города чеченской группировки. Националист. Отвергает присутствие в городе иных, помимо русских, бандитских формирований.

– Так он – классный мужик! – воскликнул Вьюн.

– Но не самый хороший человек.

Встречу с Крестом я назначил у входа на стадион «Спартак». В самом начале телефонного разговора мне показалось, что со мной разговаривает полный идиот. Он шесть раз повторил «ну», прежде чем я услышал его настоящий голос. Но голос показал, что авторитет не зря занимал положенное ему место. Веский, серьезный «базар»…

Это была моя первая встреча с Крестовским. Я знал, что у него под «крылом» больше половины всех автозаправок города, что он владелец четырех кафе и даже является президентом юношеской команды по футболу. Он одел и обул всех игроков и тренеров, нанял бригаду строителей, и те в короткие сроки отремонтировали весь стадион, включая трибуны, раздевалки и газон. На деньги Креста проводились сборы команды в Анталии, на его же деньги организовывались турниры. Вот такой спортивный малый. Как дополнение, можно заметить, что Николай Крестовский подозревался в двух заказных убийствах на территории области, а его бандиты, из числа тех, кто не был задействован в подготовке сборной к международному турниру, потрошили частные компании и занимались совершением прочих коллективных преступлений. Весь чистый доход поступал в казну организованной преступной группировки.

У входа меня ждали. Это я понял сразу, увидев два джипа, стоящих невдалеке. Рядом с пустым стадионом они выглядели как дачные домики в степи. То есть всем своим видом будто говорили: «Смотрите, мы приехали на «стрелку»!»

Игорь уверенно припарковал «Форд» напротив блестящих джипов. Картина сразу изменилась. Со стороны это теперь походило на разборку крутых братков с группой беспредельщиков, прибывших на раздолбанном «Форде». Впрочем, главное, чтобы мы с Крестом нашли хотя бы временное взаимопонимание, а как это выглядит, мне было все равно.

Мы сошлись, как Пересвет с Челубеем – посреди своих войск. Крест долго ощупывал меня взглядом, словно пытался понять, где кроется хитрость поганого мента.

– Еще раз здравствуй, – молвил я, держа руки в карманах.

После недолгой паузы Крест предложил:

– Отойдем? Ветер сильный, а у меня – хронический гайморит.

– Голову надо беречь, – по-отечески согласился я, и мы двинулись к стадиону.

Каждый закурил свои сигареты, прикуривая от своей зажигалки. Слишком мы разные, чтобы табачком делиться…

– В чем тема-то? – Крест словно пытался прожечь меня своим взглядом.

– Насколько тебя заинтересует информация о том, что тебя «кинули»?

– Заинтересует. Сильно заинтересует.

Я молча вынул из кармана две ксерокопии. «Порше» настоящий и «Порше» липовый. Ворованный, угнанный, находящийся в розыске за международной полицией и принадлежащий ныне Кресту. Отдав бумаги в руки ничего не понимающего авторитета, я развернулся и пошел к «Форду». Чтобы понять значение неожиданно полученных ценностей, Кресту хватило ровно столько времени, сколько мне – дойти до машины и открыть дверцу.

– Эй! – услышал я вслед.

Крест приближался ко мне быстрым шагом.

– Что ты хочешь за это? – Пар из его рта валил, как из ноздрей загнанного рысака. Я попал в точку.

– Ничего, – я улыбнулся.

– Так не бывает, – возразил, тяжело дыша, Крест. – Вам, мусорам, обязательно что-то нужно взамен. Либо бабки, либо информация. Сколько ты хочешь?

– Нисколько, – я продолжал улыбаться.

– Так чего же ты все-таки хочешь?! – От непонимания Крест взбеленился. Он готов был заплатить любые деньги за такую помощь, и его бесила моя улыбка.

Чего я хочу? То, чего я хочу, могло произойти уже через два часа.

– Крест, если я когда-нибудь попаду в дерьмо по самые уши, ты протянешь руку, не боясь испачкаться? Не бойся, если я тебя попрошу о помощи, то не как мент, – добавил я, глядя на его замешательство. – Как мент, я тебя ни о чем и никогда не попрошу только потому, что мне стремно будет это делать.

Пару секунд Крестовский глядел на меня, не зная, как отреагировать на такие странные слова, потом наконец выдавил улыбку:

– Интересный ты малый, мент Горский.

Я не стал глядеть на то, как он шел к своим джипам. Я сел в машину, и мы стали отъезжать.

– У меня дикое разочарование, – заявил Вьюн, выезжая на автомагистраль. – Такие рожи я вижу каждый день.

Верховцев рассмеялся.

Глава 24

Под смех Верховцева, плавно переходящий в хохот, мы проехали метров двести, когда под курткой Вьюна раздалась телефонная трель.

Даже с заднего сиденья я услышал вопль Паршикова:

– Мать-перемать!!! Дай трубу Горскому!!!

Не глядя, Игорь протянул мне телефон:

– Андрей, тебя просит Паршиков. Он взволнован и, кажется, у него понос.

Вот это новость!..

Спецназ Управления исполнения наказаний взял в осаду дом, в котором схоронился беглый Жилко! Он упрямо стрелял в спецов из обреза и о том, чтобы сдаться властям, даже не помышлял.

– На Южную, быстро! – рявкнул я.

Выстрелы мы услышали, еще не доехав до улицы Южной. Бабахали раскаты одной тональности. Судя по ним, огонь велся из охотничьего ружья. Ими Жилко скорее давал понять, что жив и борется за свободу, нежели пытается кого-то подстрелить.

Заметив приближающийся к месту перестрелки наш «дредноут» с четырьмя мужиками внутри, один из «пятнистых» выскочил на дорогу. Мы с Верховцевым одновременно «выбросили» в открытые окна руки, вооруженные удостоверениями, и только это дало нам возможность оказаться в самом эпицентре схватки.

Спецназом руководил капитан моего возраста. Для разговора он снял с головы маску, чем сразу вызвал к себе расположение. Есть дуболомы, которые считают возможным вести беседу с таким чулком на голове, из-под которого видны лишь их дико вращающиеся глаза. Этот же проявил тактичность.

Знакомство представителей смежных ведомств, вызванных в экстренном порядке, занимает обычно не более трех минут. Поняв, кто я и какие цели преследую, капитан быстро пояснил мне ситуацию. Операм из УИНа удалось вычислить местонахождение беглеца совершенно случайно. Это был один из тех немногочисленных случаев, когда граждане проявили сознательность.

Степа Жилко «спалился» из-за Аугусто.

Одна из старушек соседнего микрорайона с умилением смотрела очередную серию телефильма «Земля любви». В тот момент, когда Аугусто протянул свои длани к Анжелике, трансляция прервалась и на экране высветилась рожа какого-то бандюка. Его искали «милиция, пожарные, горгаз и горводоканал» одновременно. Ненависть к этому лицу была столь велика, что старушка запомнила его преступные черты. В обед, когда между сериалами появилось «окно» в сорок минут, бабушка заторопилась в магазин. И вот, стоя в очереди, она вдруг увидела ненавистное лицо прямо перед собой. Выскочив на улицу, злобная старуха тотчас позвонила по таксофону, и через пять минут началась уже не киношная, а настоящая погоня. Подключившийся спецназ загнал Жилко в частный дом и блокировал все выходы. И вот уже двадцать минут, как бойцы СОБРа пытались его оттуда выкурить.

– У него патронов к обрезу, как у егеря в сезон охоты! – пояснил капитан. – Я уже двадцать три выстрела насчитал. У парня с собой была сумка, так что неизвестно, сколько там боеприпасов.

– Не стрелять! – сказал я капитану. – Что бы ни произошло – не стрелять!

Теперь, при такой неожиданной удаче, мне не хватало потерять еще и Жилко.

Приблизившись к забору, я посмотрел в щель. Стриженая голова то и дело показывалась в проеме. Но показывалась ровно настолько, что прицелиться было невозможно. Жилко появлялся в окне то в одном углу, то в другом.

Очередной выстрел расшиб в щепки доску рядом с моей головой.

– Ушел бы ты оттуда, мужик! – посоветовал один из участников «Маски-шоу». – Оставь нам это дело, а то потом что твоим маме с папой говорить?

Снобизм, помноженный на бестолковость.

Слева от калитки прижался к забору Верховцев. Он обеими руками держал пистолет и по бисеринкам пота, выступившим на его лбу при температуре минус двадцать, я понял: Дима уже там.

– Капитан, убери своих людей, – вполголоса попросил я, ударом ноги распахивая калитку.

Выстрел…

На мою шапочку посыпались сухие щепки.

– Степа!! – крикнул я в проем.

– Че, козел?! – раздалось из дома.

– Сам ты козел! Ты что же это вытворяешь, а?! Ты Ольгу хочешь вдовой оставить? Или просто жить без нее ближайшие двадцать лет?!

Пауза. Кажется, я загнал спицу в сердце Жилко…

– Ты о чем?!

– Я о том, что если ты сейчас кого-нибудь поцарапаешь, то намотаешь себе лет пятнадцать! А с учетом твоего срока и побега ты выйдешь лет в пятьдесят! Как ты думаешь, Ольга тебя будет ждать?

Молчание. Кашель.

– Ты кто такой? – По голосу мне показалось, что Жилко не совсем здоров.

– Я капитан Горский. – Я сделал шаг в проем калитки. Передо мной был неухоженный двор, какие часто встречаются в деревне у нерадивых хозяев. – Степа, посмотри в окно. Никто в тебя стрелять не станет. Даю слово офицера. Только не «замочи» меня по запарке…

В окне показалась голова с короткой порослью волос. Следом появились два спаренных ствола.

– Спокойно, Степа, спокойно… Посмотри – я отдаю оружие.

Я развернулся и бросил пистолет в проем калитки, на улицу. Верховцев, словно фокусник, тут же схватил его. Рука появилась и исчезла так быстро, что я даже не успел поймать взглядом движение.

– Теперь мы можем поговорить?

Судя по действиям Жилко, он даже не имел представления, где сейчас находится Коренева. Если бы они расстались недавно, то он не позволил бы мне приблизиться и на метр. Когда я упомянул об Ольге, Жилко растерялся. Вряд ли он поверил в то, что она со мной. Ведь он не спросил меня: «Где она»? Он просто хотел узнать о ней хоть что-нибудь. Да, это чувства…

– Снимай одежду. – Он не верил в то, что у меня больше нет оружия.

Когда я остался в брюках и майке, он позволил подойти к оконному проему. В двадцати сантиметрах от моей груди подрагивали стволы обреза, и я чувствовал запах пота от нездорового тела беглеца. Последний раз он мылся, наверное, еще в зоне. Разговор через окно не входил в мои планы. Если откровенно, то у меня вообще не было никакого плана. Я знал одно – мне нужен живой Жилко, и действовал я сейчас по принципу: «Ввяжусь в драку, а там посмотрим». Можно было в течение дня морально задавить Степу, причем задавить так, что он сам бы со слезами на глазах выполз из домика. Но капитан в таком случае может отдать приказ своему снайперу, вон тому, с СВД в руках, и через полминуты, изловчившись, спец разнесет череп Жилко вдребезги, как трехлитровую банку с квашеной капустой. Этим архаровцам оперативные проблемы так же непонятны, как мне – их спуски на веревках с десятиэтажного дома.

– Степа, на улице минус двадцать с северо-западным ветром, а я в майке, – заметил я. – Запусти меня в дом, там и поговорим. Или ты боишься безоружного мента? Только не советую орать в окно, что у тебя заложник. Как только ты закончишь фразу, сразу намотаешь себе призовых лет пять. У тебя и без того уже срок, как у…

Я хотел сказать «Нельсона Манделы», но вовремя вспомнил, что для нынешнего поколения это имя сродни имени академика Сахарова.

– … Каннибала Лектора.

И Степан Жилко совершил ошибку. Он позволил мне подняться на крыльцо и войти в дом. Около пятнадцати секунд я находился вне его контроля, и не воспользоваться таким моментом было бы непростительной роскошью. Я обшаривал взглядом каждый сантиметр в поисках предмета, который мог использовать в качестве оружия. Но при всем бардаке, который был во дворе и в доме, я, как назло, не встретил ни шила, ни ножа, ни стамески. Словно насмехаясь надо мной, в углу, свернувшись калачиком, дремала кошка.

Когда я вошел в комнату, Жилко уже не целился в меня из обреза. Психологически продлевался предыдущий момент, порождая ошибку. Мгновение назад он видел меня без оружия. Как же оно могло появиться за считанные секунды? Затем Жилко сделал шаг назад, совершая вторую ошибку. Он потерял контроль над противником, заглядывая за мою спину в поисках опасности.

Он стал беспомощен тогда, когда ему в лицо полетела зашипевшая кошка, выпустившая вперед когти. Степан от неожиданности громко икнул и, запутавшись в собственных ногах, повалился на пол. Выстрел дуплетом в потолок заставил полностью осыпаться разваливающийся потолок. В воздухе повисла такая пелена из сухой известки, что я испугался. В этой дымовой завесе Степа мог легко исчезнуть из дома.

Выстрела мне бояться уже не следовало, поэтому я, не глядя, повалился туда, где только что находился мой противник. Кошка, понятно, дала деру. После случившегося она уже вряд ли сюда вернется. Жилко сообразил, что проиграл, и стал выть и кусаться. Он сопротивлялся как-то по-животному: не пытался нанести удар или просто побороть, а царапал мне лицо, кусал за ногу… Для него это был шок. Неожиданный исход, означающий крах всех надежд.

Когда мне удалось оседлать Жилко и завернуть за спину руки, в окна и двери стал вламываться спецназ Управления исполнения наказаний.

– Вот что, капитан, – строго заявил я, натягивая свитер. – Этот парень едет со мной. Он – подозреваемый по ряду преступлений. Брал его я. Вы были статистами. Поэтому вы получите его сразу, как только я потеряю к нему интерес. Можешь доложить начальству, что задержал его. Обещаю, что вечером передам Жилко вашему конвою.

Мои слова были произнесены четко и ясно. Ничего лишнего. Капитан вначале засомневался, но потом, глядя, как Верховцев заталкивает Степу в «Форд», махнул рукой…

Вьюн свинтил с бутылки крышку и пропитал водкой два куска ваты.

– Интересно, – он протирал царапины на моем лице и хитро кривился. – У него вся рожа расцарапана, у тебя – тоже… Как-то интересно вы дрались.

– Он, сука, кота в меня кинул, – угрюмо сообщил Степа, сидевший в углу. Он был пристегнут наручниками к батарее и прижимал свободной рукой к щеке свой тампон. Парень еще не восстановился после шока и надавливал на вату так сильно, что из-под его руки по лицу текли ручьи водки.

– Кого?! – расхохотался Верховцев. – Кота?

Разговор предстоял серьезный, поэтому я по устоявшейся оперской привычке выгнал всех из кабинета, оставшись с Жилко один на один. Если не нужна специальная «загрузка» или спектакль, опер всегда беседует со своим клиентом наедине. Степа уже получил определенную закалку в колонии, да и сам по себе он был не простым парнем, поэтому устраивать цирк с массовкой не стоило. Таких легче «прошибать» в тишине кабинета, давая время на раздумья. И потом, я собирался говорить ему о вещах, озвучивание которых при скоплении народа не вызывает особого доверия.

Оля – вот его слабое звено, ахиллесова пята, кровяная мозоль и кнопка включения «реле правды» одновременно. Я держал речь в течение получаса. Все это время Жилко сидел, наклонив голову так низко, что я видел лишь его затылок. В конце концов мне даже показалось, что Степа меня не слушает, а, уронив подбородок на грудь, спит. Я наклонился, перегнувшись через стол, и заглянул ему в лицо.

Степан Жилко не спал. По царапинам на его лице скатывались крупные слезы…

Я дал ему отмолчаться столько, сколько потребуется. Пауза равнялась времени выкуривания одной сигареты. Он тоже захотел курить и глухо произнес:

– Сколько мне сидеть?

Я пожал плечами:

– Считай сам. Семь у тебя было. От года до трех получишь за побег. До двух лет – за ношение оружия. До пятерки – за перестрелку. Что-то сложится, что-то поглотится одно другим. Я не судья, но, боюсь, свой срок ты удвоил. Как минимум.

По его лицу я понял, что это такое – «отрешение от всего». Даже от самого себя. Душа человека превратилась в пустыню за какие-то жалкие полчаса. Еще недавно он верил в будущее и людей, с ним связанных. Сейчас Жилко было на все наплевать. Любовь и голуби… Голубей только что расстрелял в упор оперативник по фамилии Горский. Остался сквозняк в груди и чувство полной отрешенности.

– Это случилось после нашего второго «дела». Мы заработали в тот день почти шестьдесят тысяч долларов…

Рейс Владивосток—Москва

Я слушала Андрея и представляла, как напишу об этом в своей книге…

После ресторана, захмелевшие, они разъезжались по домам. Верочка с Шарагиным, заказав номер в гостинице «Альбатрос», взяли такси. Жилко не пришлось долго думать. Спальня на улице Минская…

Денег было столько, что Жилко с Ольгой, позабыв о завтрашнем дне, смеялись и радовались, как сумасшедшие. Степан, вдыхая аромат духов своей подруги, потерял голову еще в такси. До дома было пять минут езды, однако они велели водителю мчать через весь город. Брошенная на сиденье сотня баксов делала свое дело. Помимо денег, водитель получил удовольствие от эротического зрелища на заднем сиденье. Сначала, слушая вздохи, он лишь украдкой посматривал в зеркало заднего вида. Но, когда встретился взглядом с молодой девчонкой, понял, что ему позволено гораздо большее. Он развернул зеркало, превратив его в экран… Полуобнаженная пара занималась любовью, совершенно не обращая внимания на постороннего. Это длилось около четверти часа, и все время на водителя смотрели огромные, со смешинкой, глаза развратной подруги. Возбуждение водителя было настолько велико, что он не мог дождаться конца поездки. Он знал, что станет делать, высадив клиентов…

Когда у одного из ночных магазинов парень попросил остановиться и выскочил из машины, девушка перегнулась через спинку сиденья:

– Может, по-быстрому, пока его нет?..

Таксист был настолько возбужден, что едва не согласился. Однако в этот момент в дверях магазина показался с пакетом в руке спутник девушки, и та, откинувшись назад, расхохоталась:

– Как-нибудь в другой раз!

Высадив пассажиров у дома на улице Минская, таксист судорожно вывернув руль, погнал «Волгу» к окраине города, где, как он предполагал и надеялся, на обочине стояла юная проститутка…

Жилко ворвался с подругой в квартиру, как ураган. Едва успев захлопнуть дверь, он почувствовал, как им снова начинает овладевать сильное желание. Скинув одежду прямо в коридоре, девушка повисла на Жилко. Обхватив его ногами, она жадно впилась губами в его шею…

Изнемогая от усталости, они закурили по сигарете, и Жилко откупорил бутылку шотландского виски. Сил любить не было. Спать не хотелось. Хотелось лежать, пить крепкий, тяжелый на вкус напиток, курить и говорить ни о чем.

– Сколько у нас денег? – прижимаясь к его плечу, произнесла Ольга.

– Очень много… – Степан лежал с закрытыми глазами и с удовольствием ощущал, как спиртное, растекаясь внутри, сладким дурманом заполняет мозг.

– Много денег не бывает, Степа. Жизнь длинная.

– Провернем еще десяток дел и уедем из города, – пообещал Жилко. – Или из этой страны. Хочешь в Америку?

– В Америку? – Коренева поднялась над подушкой. – С жалкими тридцатью тоннами баксов, что лежат в твоем кармане?! Снимем квартиру в Бруклине и станем работать?! Я – официанткой, а ты – таксистом?! Копить на «гробовые» и рожать нищету?!

Коренева резко вскочила с постели, закурила очередную сигарету и, обнаженная, встала у окна.

– Ты хочешь предложить что-то другое? – Жилко оторвал от подушки голову и с удовольствием разглядывал фигуру подруги.

Коренева выбросила только что прикуренную сигарету в форточку и присела рядом с парнем.

– Много денег можно заработать только один раз, милый.

Ей всего минуты хватило на то, чтобы рассказать о корейце по имени Ли Чен Тен.

– У него в доме бабок и ценностей хватит на всю нашу счастливую жизнь!

– Ты перепила, Олька?! Это же ТЕН!!!

Корнеева подарила ему одну из своих очаровательных улыбок:

– Он все равно тебя ищет, Степушка…

С Жилко мгновенно сошел хмель, и он присел на постели:

– Что ты сказала?..

Оля поведала возлюбленному, что последняя жертва разбоя, чьи деньги в данное время были справедливо поделены между соучастниками, принадлежали человеку Тена. Ольга знала это еще тогда, когда отдавала Жилко и Шарагину данные. Видя, в каком замешательстве находится парень, Коренева подсела поближе и зашептала:

– Степа, я знаю, что Тен перегоняет из-за кордона ворованные тачки. Я знаю, кто ему в этом помогает. Если мы достанем списки этих машин, можно будет вытрясти из узкоглазого кучу денег и исчезнуть. Это только в романах бандитов за такие дела из-под земли находят, и головы срезают! Мы уедем так, что нашего исчезновения никто и не заметит! А уж о том, чтобы нас найти, и речи быть не может! Нужно решаться, Степушка!..

Да! Это будет в самый раз!

А Андрей тем временем продолжал…

Глава 25

… Жилко докуривал сигарету, по зоновской привычке «добивая» ее до фильтра.

– В «оконцовке» я сказал ей, что не нужно так широко шагать. Есть реальная возможность порвать штаны. А через месяц я «угрелся». До сих думал, что это ошибка. Теперь понимаю, что нет. А тогда, едва до меня долетели слухи о том, что Ольга спуталась с Теном, я решился. Когда ведет идея, «вертухаи», собаки и «запретка» не преграда. У меня было одно желание – «завалить» Тена. Мне казалось… – Жилко усмехнулся и снова потянулся к пачке сигарет. – Мне казалось, что он в чем-то принудил Ольгу. Она такая беззащитная… Так мне казалось. Значит, моя «ходка» – это часть плана Ольги, начальник?

– Не берусь пока судить. Для этого мне нужно поговорить с ней. А чтобы поговорить, нужно установить место, где она находится. Где она, Степан?

Тот резонно пояснил мне, что если бы он знал о ее местонахождении, то не «отсвечивал» бы на улицах и не играл в войнушку со спецназом. Сидел бы в квартире, пока готовились его документы, да отъедался.

Ну что же… Это справедливо.

– Почему же так со мной получилось?.. – Жилко снова наклонил голову.

– Потому что ты думаешь той головой, Степушка, на которую сейчас смотришь.

Но кто же Тена-то убил?

– К сожалению, не я, – был ответ.

И я ему верю.

Известия о смерти Шарагина и задержании Верочки из агентства недвижимости Жилко воспринял спокойно. Они его интересовали лишь на определенном этапе в качестве подельников. Кореневу он не видел с того самого момента, как сбежал из колонии. Теперь ему предстояло возвращение в зону и новые судебные процессы. Речь шла о двух разбойных нападениях. А Верочка мне еще твердила:»Не понимаю, о чем вы говорите»… Вот об этом я и говорю. Две судьбы, перечеркнутые одним движением пера. Всему на этом свете есть начало, всему есть и конец. Сколько их еще, не понимающих этой простой истины?

Верховцев, уходивший из кабинета за водой для чайника, вернулся в крайне возбужденном состоянии:

– Андрюха, на авторынке стрельба! Торопов трубит «сбор»!

Вот и последствия передачи Кресту документов на купленный им «Порше». Такого развития событий я, собственно, и ожидал. Это второй пункт моего «долбаного» плана. В голове, как Бородинская панорама, встала картина побоища, учиненного Мамаем и Крестом чеченскому авторитету Малику.

Весь штат отдела метался по кабинетам в поисках своих бронежилетов. В дежурке шел энергичный процесс получения оружия. Я знал, что это броуновское движение займет еще минут пятнадцать. Только через четверть часа сотрудники смогут выдвинуться к месту происшествия. Прибудут они уже тогда, когда все будет закончено. Что подразумевать под этими словами, я и сам не знал. В любом случае я поссорил не самых лучших людей города. Поэтому совесть моя была чиста.

Моя опергруппа выехала сразу, едва Верховцев поставил чайник на стол. Мы прошли сквозь строй коллег и вышли на улицу.

Наш «Форд» появился на авторынке через пять минут.

Стоянка автомобилей напоминала кадры из кинофильма о Перл-Харборе. У административного здания, на том самом месте, где, по информации стажеров, расположены для продажи «свои» авто, горел огромный костер. Более печального зрелища я не видел в жизни. Восемь иномарок – «Мерседесы», джипы и даже один «Остин» – пылали, как стога сена. Сами машины уже не подлежали ремонту. Было бы излишней роскошью тратить на них даже пену из огнетушителей. Стекла в окнах административного корпуса отсутствовали, и характер повреждений на рамах и стенах говорил о том, что их выбивали пулями калибров от 5,45 до 9 миллиметров. Господа из Кореи стояли плотной группой у крыльца и о чем-то оживленно дискутировали. Нападавшие, как водится, к моменту прибытия первой группы ментов благополучно скрылись.

Ваня сбегал в здание и сообщил, что пострадавших от стрельбы Нет:

– Бабы в шоке, мужики думу думают.

Я сразу предположил, что Крест на этом не успокоится. Такой акцией он возместил лишь моральный ущерб. Материальный – шестьдесят тысяч долларов – он будет возвращать потом. С учетом инфляции и индексации цен.

Интересно, где был тогда Табанцев и какую «думу» он думал? Операцию «перехват» уже объявили по всему городу. Мужик он башковитый, должен сразу понять, что произошло. Сколько владельцев могли подъехать и предъявить Виталию Алексеевичу претензии: «Ты какие документы оформлял, сукин сын?» Из тех, кто купил дорогие иномарки, в суд обратится десятая часть. Остальные направятся к Виталию Алексеевичу домой. Имущество описывать.

Ваня подошел к корейцам:

– Черт, западло какое. Я этот «мерс» две недели назад купить хотел, – он ткнул пальцем в догорающий остов машины. – Оказывается, он – «паленый»! А неворованные какие? Те, что не горят?

Корейцы, завидев ОМОН, ретировались в здание.

Вскоре приехали и пожарные. Не желая видеть такого количества пены и масок, мы направились к машине.

В тот день меня должен был найти господин Юнг. Понять, откуда дует ветер на пожарища, нетрудно. Организатором пепелища стал тот, кто владел информацией об автомобилях. То есть – Горский.

Я зашел в приемную, подмигнул Анечке и положил фотографию очаровательной Ольги на стекло ксерокса. Пока он шипел, я спросил Топильскую:

– Обрезанов у себя?

Сунув фотографию в карман и взяв еще теплый лист ксерокопии, я распахнул дверь заместителя начальника отдела:

– Максим Александрович, разрешите?

После очной ставки с секретаршей он, кажется, немного отошел и посветлел лицом. Выслушав мою просьбу, ни слова не говоря, вынул из сейфа бланки заданий для службы наружного наблюдения и стал заполнять один из них. Многого я не просил. Меня интересовал лишь дом Юнга. Кто туда приезжает и кто в каких направлениях уезжает.

Теперь второе…

Анечка послушно села к печатной машинке и отбарабанила на листе под фотографией:

«Разыскивается за совершение преступлений КОРЕНЕВА Ольга Михайловна, 1976 г.р. На вид – двадцать пять лет, рост около 165 см, волосы светлые, цвет естественный, глаза большие, серые, на верхней челюсти слева – коронка из желтого металла».

– Аня, этот лист – факсом на все вокзалы, гостиницы, в отделы милиции. Знаю, что работа нудная, но с меня коробка конфет.

Топильская хотела взорваться, как Этна, но мои последние слова ее немного успокоили. Девушка даже улыбнулась и стала листать телефонный справочник. Я стоял рядом и опять не мог понять, что со мной происходит. Догадки, словно падающие звезды, делали в моем сознании маленький, едва различимый мазок и успевали исчезнуть, еще до того момента как я успевал загадать желание…

Лист, шурша, стал проворачиваться в факсе. Появились завитки, наконец, вся прическа и, следом, лицо…

Черт меня побери…

Когда я вернулся в кабинет, Вьюн протянул мне телефон.

– Обещал подарить тебе трубку. Дарю.

– Это же твой?.. – недоуменно улыбнулся я.

– Мне уже кажется, что не мой. Тебе по нему звонят чаще, чем мне. Бери, бери!

Выяснилось, что несколько минут назад неизвестный, не пожелавший представиться, набрал номер Вьюна и справился обо мне. Игорь сказал, что я вышел, тогда абонент предупредил, что перезвонит, и отключился.

Все это очень странно. Никто, кроме присутствующих, не знает номера. Никто, кроме…

Я почувствовал, как у меня холодеют руки…

Этот номер знала Настя…

Сейчас она должна была быть в больнице. Сразу после института Настя собиралась на дежурство. Согнав со стола Верховцева, который предпочитал его всем стульям, я стал быстро набирать номер приемного покоя больницы.

Дежурный врач сообщил, что к Насте приехал мужчина, после чего она отпросилась на пять минут, накинула на плечи шубку и вышла. Вот уже второй час, как она отсутствовала. Горский, все люди, что приближались к тебе, попадали в беду…

Мог ли я предвидеть все?

Обязан!!! Я был виноват в том, что Лешка до сих пор не открывал глаз! Я просто не предвидел, что он попадет в опасность в безобидной на первый взгляд ситуации. Из-за меня едва не погибли Игорь и Дима! Я не предусмотрел возможности того, что в их машину врежется джип «отморозков». Теперь попала в беду Настя!.. Из-за моей глупости! Я, как магнит, притягивал к себе лучших людей, чтобы им стало плохо от этой близости…

Сообразив, что произошло, друзья нахохлились, как воробьи на морозе. Каждый проворачивал в голове свою версию возможных действий.

– Давай перестреляем на хер всех в этом корейском особняке, – такую версию мог предложить только Верховцев.

– Поддерживаю, – согласиться с ней мог только Вьюн.

Иван Бурлак, человек аналитического склада ума, сидел безмолвно. За последние дни он настолько привык ко мне и моей девушке, что свалившееся на наши головы новое несчастье переживал молча.

– Они не посмеют ее удерживать, – вдруг произнес он в тишине кабинета. Его взгляд уперся в герань на окне. Он молча встал, смахнул со стола пластиковую бутылку с водой и полил цветок.

– Все очень просто, – объяснил он. – На тебя сейчас нельзя сильно давить. Если они переусердствуют, ты сломаешься. Списки примут статус официального документа, и тогда им всем крышка. Это предупреждение, Андрей. О недопустимости в дальнейшем подобных поступков.

Речь шла, разумеется, о «Порше» Креста. Но мне не хватало теперь терпения и покоя, чтобы мыслить рационально. А вот и обещанный звонок…

– Слушаю!

– Господин Горский?

– Дорогой товарищ Горский, мать твою!.. Где девушка?!

В голосе звонившего невозможно было распознать акцент. Если кореец знает русский, то говорит без ошибок. Впрочем, кто сказал, что это кореец?

– Господин Юнг очень расстроен вашим поступком, господин Горский. Сейчас к вам приедет человек и передаст вам кое-что. Отнеситесь к этому с уважением. Вы совершенно не думаете о своих близких, господин Горский. Если вы решили заниматься опасными делами, то могли хотя бы объяснить близким, что нельзя садиться в машину к незнакомым людям. Теперь из-за вашей неосмотрительности будут страдать совершенно безвинные люди. Потому что, родившись русским, вы не понимаете, когда вам что-то объясняют на родном языке.

Конец связи.

У меня постепенно темнело в глазах. Настя…

В голове проносились картинки нашего недолгого знакомства. Нужно было срочно что-то делать. Распахнув заскрипевшую дверцу сейфа, я вынул запасной магазин к пистолету и ссыпал в карман горсть патронов. Все, которые там были. Верховцев вздохнул и направился в свой кабинет. У него, помимо пистолета, в кабинете хранилось и личное помповое ружье. Официально зарегистрированное, но находящееся не дома, как положено, а на работе. Защищая закон, что-нибудь всегда нарушишь…

Не успел он дойти до двери, как раздался легкий, едва уловимый ухом стук. Дима, помня о «человеке», который должен прибыть «кое с чем», резко распахнул дверь. То, как менялось выражение его лица, заставило меня бросить взгляд на остальных. В их глазах светилось такое изумление, что я не решался отойти от сейфа.

– Ребята! – услышал я голос, от которого мгновенно потеплели ладони. – Это что за шутки?

Настя! Это была она. Моя Настюша, веселая, ничего не понимающая и от того счастливая и задорная…

Я взял ее за руку, затащил в кабинет и закрыл дверь на замок.

– Горский… – застонала она. – Задушишь!..

Она сидела в приемном покое, в своем кабинете, когда на пороге появился незнакомый мужчина. Он был одет в длинный кожаный плащ, норковую шапку, и на его лице светилась добродушная улыбка.

– Можно вас на минутку, Анастасия Александровна? – попросил он. – Я от Андрея.

Она хотела пригласить мужчину в кабинет, где им никто бы не помешал, но незнакомец извиняющимся тоном попросил выйти на улицу. Фраза «от Андрея» мгновенно стерла все подозрения, и Настя, накинув шубку, зашла в кабинет дежурного врача:

– Я на пять минут отлучусь?

Тот был не против. О крушениях поездов и падениях самолетов никто не предупреждал, и за утро в больницу привезли лишь одну бабушку, сломавшую ногу на лестнице. Ее уже отправили в стационар, и персонал приемного покоя откровенно тосковал по работе.

Когда Настя вышла на улицу, у крыльца стоял огромный черный джип.

Да, я знаю этот джип. Один раз я в нем уже прокатился. И ездит он, как трамвай, по маршруту «Город – Особняк».

Настю пригласили внутрь и пояснили, что Андрей попросил сделать ей приятное – показать крокодилью ферму. Как она ни сопротивлялась, ее все-таки заставили поехать. Не было ни насилия, ни угроз. «Мягко убедили» – так сказать вернее. В качестве успокоительного средства ей предоставили информацию о том, что дежурная медсестра уже в дороге. Настю заменили по распоряжению главврача больницы.

– Вот у кого нужно учиться работать. У Юнга. – по-отечески подсказал Ивану Верховцев. – А не у Горского.

Настю привезли в странный особняк восточного типа.

– Знаешь, Андрей, – восхищенно воскликнула Настя, – там даже кончики крыши вверх вздернуты, как на пагоде!

«Знаю», – мотнул я головой.

– А у входа звери какие-то сказочные из металла!

«Видел».

Девушку встретил маленький сухонький старичок. Он пригласил ее в зал, угостил кофе, провел по всем комнатам, рассказывая об истории рождения каждого шедевра. После они переместились в еще большую комнату, где стояло множество статуэток Будды, дымились маленькие свечи, в воздухе висел запах сандала.

– Здесь я разговариваю со своими предками, – объяснил старичок Насте. – Они учат меня жить с пользой для близких, различать зло в людях, приносящих подарки, и вдыхают в мой стареющий организм новую энергию. Это запретная территория для любого. Появление вас здесь было бы просто невозможно, но для девушки господина Горского я сделал исключение. Каждый должен помнить о предстоящем уходе в мир теней. К этому нужно быть готовым. Для уходящего это лишь мгновение, ничтожно малый отрезок времени, разделяющий мир иллюзий и вечность. Мы живем в мире иллюзий.

После экскурсии по дому старичок провел Настю по длинному подземному коридору, украшенному восточными этюдами, и вскоре они снова поднялись наверх.

– Последний раз я была в бассейне «Нептун» полгода назад, – глаза Насти светились восхищением. – Но крокодилья ферма этого дедушки больше!

Около трех десятков аллигаторов возились среди водорослей, изредка выползая на искусственный, поросший камышом и заваленный корягами берег. На глазах девушки старичок приказал слугам покормить пресмыкающихся…

– Конечно, видеть такое зрелище неприятно, но это – природа, – сказала Настя. – Я впервые в жизни увидела, как крокодил убивает свою жертву. Около берега оставили, привязав к выкорчеванному пню, барана. Господи, Андрей, это ужас! Я слышала хруст костей, крик животного… Крокодилы рвали барашка, они вращались, чтобы оторвать от него, живого, кусок! Я врач, и только поэтому, наверное, мне не стало плохо… Зачем ты попросил показать мне это? Сказать честно, то большого удовольствия я не испытала. Если бы все ограничилось осмотром дома, я бы сохранила впечатления надолго. Сейчас же я тоже надолго сохраню впечатления, но иные. В моих ушах до сих пор стоит крик барана! Господи, я даже не представляла, что это животное может так кричать…

«Крокодилья ферма»… На это способен только Юнг. Экскурсия на крокодилью ферму. Бедная Настюша, ты даже не представляешь, что это не тебе ее показывали, а мне!

– Вот ссс… гады!.. – вырвалось у Вьюна.

Я остановил его взглядом и обратился к девушке извиняющимся тоном:

– Настя, я не знал, что он будет показывать тебе зеленых крокодилов! Я думал, он ограничится Чебурашками. Прости. Я не хотел причинить тебе боль…

Девушка всепрощающе улыбнулась, но улыбка была грустной:

– А еще он сказал, что крокодилы плачут, когда поедают людей… Впрочем, я читала, что это выдумка.

– Я увезу Настю домой! – решительно прервал разговор Ваня и соскочил с подоконника.

– Спасибо, Иван. Настя, я просил старичка передать мне кое-что. Ты привезла?..

– Ах, да! – спохватилась она и сунула руку в карман шубки. – Какая-то кассета.

Когда под окном заурчал двигатель «Лексуса», я сунул кассету в приемник магнитофона и откинулся на стуле. Едва прикоснувшись к его спинке, я почувствовал, что у меня мокрая спина. Холодный пот струйками стекал между лопаток. Пришлось стянуть свитер и расстегнуть рубашку.

Разве способен на такое русский ум?! Бандит из России может убить, покалечить, похитить близкого человека, но при всех вариантах можно предположить и просчитать его дальнейшие поступки. Русский бандит все делает с размахом, прямолинейно. Он пугает открыто, по-человечески! И все понимают, что нужно быстрее пугаться: или выполнять его условия, или загонять ему пулю в лоб. Но чтобы вот так… Ввести меня в состояние, близкое к шоку, при этом даже не испугав девушку… До такого русский не додумался.

– Теперь ты понимаешь, где оборвался жизненный путь отдельных представителей криминального мира города Кабардинска? – спросил я Верховцева, нажимая кнопку «PLAY».

– Я сейчас вспоминаю, кто из бизнесменов города в последнее время пропал без вести, – ответил он, прислушиваясь к тихому шипению из динамика. – У нас второй показатель в России по «безвестникам».

Вьюн со свойственным ему любопытством тут же поинтересовался, кто на первом месте.

– Чечня, – ответил Дима и махнул рукой – прозвучали первые слова магнитофонной записи.

Говорил, понятно, не Юнг. Он не идиот, чтобы отдавать мне в руки вещественное доказательство. Мямлил какой-то славянин, делая паузы в совершенно несвойственных для речи местах. Сомнений, что он читал текст с листа, не было. Имен, других данных, определяющих принадлежность пленки, не имелось. Использование записи для проведения официальных оперативно-розыскных мероприятий и приобщения ее к материалам уголовного дела было бессмысленным занятием. Содержание монолога предназначалось исключительно для меня, и понимал его лишь один я. В течение тридцати четырех секунд, а именно такую цифру высветил дисплей «SONY», мне было разъяснено, что необдуманные действия приводят к печальным последствиям. Из-за моей глупости известные мне люди понесли ущерб на сумму около восьмисот тысяч долларов. Я нарушил пакт о ненападении, чем вызвал военные действия между договаривающейся стороной и третьими лицами. Это может полностью дестабилизировать ситуацию в городе и подорвать авторитет как представителей «деловых кругов», так и представителей власти. Речь шла о руководителях Управления внутренних дел области и операх, трудящихся «на земле». В качестве примера приводился случай с одним старшим оперуполномоченным уголовного розыска, которого предупреждали, потом наказали. Чтобы не портить жизнь молодому милиционеру, его простили, но он снова полез не в свои дела. И что в результате? Беда не приходит одна. Его то машина сбивала по его же неосмотрительности, то уголовное дело в отношении него едва не завелось. А что будет дальше? При таком-то отношении к жизни…

На этом глубоком вопросе, возвещающем мне геенну огненную, запись и закончилась. Диктора, очевидно, повели кормить крокодилов. Таким образом, мне в руки попала пленка с угрозами, которую я, однако, не смогу вменить Юнгу ни при каких обстоятельствах. Если бы этот текст был написан на листе бумаги, я бы сказал, что с ним можно просто сходить в туалет и использовать по прямому назначению. А пленка… Я вынул кассету из магнитофона и уже было прицелился ею в урну, как…

Я быстро вернул кассету на место, в приемник, отмотал половину записи и вывернул регулятор громкости до максимума.

– … из-за не до конца продуманных поступков известные люди понесли убытки в размере более восьмисот тысяч долларов. Нарушение собственных обещаний – худшая из сторон сотрудника. В результате…

– Что ты сейчас услышал? – Я резко повернулся к Верховцеву.

Тот пожал плечами:

– Ты опустил Юнга почти на лимон баксов.

– Не вдумывайся в содержание! Услышь форму!

Я снова отмотал запись назад.

– … восьмисот тысяч долларов. Нарушение собственных обещаний – худшая из сторон сотрудника. В результате…

Верховцев сидел и молча смотрел на магнитофон. Признаваться в том, что он «тупит», ему, по всей видимости, не хотелось.

Когда я промотал этот участок в третий раз, лицо Дмитрия озарила догадка.

– «Сотрудника»! Не «сотрудника милиции», а именно «сотрудника»! Это же мент говорит!

– Или мент речь составлял, – согласился я. – Это будет вернее, потому что говоривший «тормозит» на тексте. Ты молодец, что обратил на это внимание. Я это упустил. Упустил, потому что услышал другое! То, на что ты не обратил внимание. Слушай фон, Дима…

В паузе между предложениями, после слова «сотрудники», диктор замешкался почти на две секунды. И именно в этот момент в тишине дикторской аудитории раздалось едва слышимое: «Егор, «Гессер» вынеси…» Если не установить регулятор звука на всю мощность, то эта фраза почти сливалась с шорохом пленки.

Значит, «Гессер» на стойке закончился?..

Ни Верховцев, ни Вьюн, конечно, ничего не поняли. Откуда им знать, что Егор совсем недавно поступил на работу? Впрочем, Егор тут совсем ни при делах.

Но где же Ванька? Нужно было срочно выезжать, а стажера-дипломника все не было. Когда уже выпили весь чай и от курения свербело в груди, Бурлак наконец вошел в кабинет. Причина опоздания была банальна. У Ивана разорвался ремень генератора. Бывает.

– Ваня, к кафе Бориса Кармана.

Жаль, что я тогда проявил тактичность и не стал выяснять до конца, кто же соорудил «крышу» над головой Бориса. Как же так получилось? Этот человек должен мне по жизни, а что получается? Подлость. Нужно было мне не стенкой перед ним вставать, когда «мамаевские» его трясли, как кота помойного, а в сторону отойти. И тогда бы не было у Кармана возможности «по-сучьи» поступать. Если бы не мое своевременное вмешательство, ему бы еще четыре года назад башку бейсбольной битой разбили. Если бы не я, то его жену изнасиловали бы в кабаке, куда она имела обыкновение отправляться в гордом одиночестве. Помнишь, Боря, как я ее, пьяную, отбил уже в гостиничном номере у четырех кавказцев? А помнишь, в прошлом году на тебе налоговый «полицай» повис, как рюкзак, и пять штук баксов отступных требовал? Где сейчас этот коп? Правильно, на нарах. А ты процветаешь. А ты не забыл, как…

Глава 26

… по моей просьбе тебя перестали закрывать пожарные инспектора? Раз в неделю, стабильно? То ящики у тебя пожарный выход перегораживают, то огнетушителей не шесть, как положено, а пять?

– Нет, не забыл…

– Что ж ты, гад, тогда делаешь?!

Карман сидел за своим офисным столом в дальнем помещении кафе и, наморщив лоб, изучал столешницу. Человеку всегда бывает неприятно, когда его справедливо объявляют скотом. Карман, как и многие другие барыги, – не исключение. Он из тех, у кого проблема получения наибольшей прибыли оттесняет все остальное. Но, к сожалению, я узнал об этом слишком поздно.

На мой рык в офис ворвался, как ветер, вышибала Егор. Его верный, как у собаки, взгляд, говорил: «Хозяин, покажи, кого порвать, и я порву!».

– Пошел на хер отсюда! – почти в ухо прокричал ему стоявший у самых дверей Ваня.

У вышибалы не хватило ума даже на то, чтобы понять – нужно идти туда, куда сказали, и побыстрее. Он думал.

Верховцев не дал ему возможности додумать до конца. Своим излюбленным ударом он повалил свою жертву, словно куль, на пол. Следом мелькнула нога, обутая в ботинок «Ralf», и вышибала вылетел в кафе под ноги изумленных посетителей.

– Сколько времени ты под корейцами?

– Год.

Да-а-а…

Барыги всегда очень тонко чувствуют момент, когда и на кого нужно ставить. Наверняка Боря сам обратился к Тену с просьбой о снятии «крыши» Мамая. Мамаеву он заплатил отступные и подлез, как проститутка, под клиента, под Тена.

Воспитывать его я не собирался. Мне нужно было получить ответ лишь на два вопроса: кто говорил в диктофон и кто при этом присутствовал. Информация была получена незамедлительно. Надиктовывал мужик в кожаном плаще, спутник «гаишного майора», с которым Табанцев не расстается ни на минуту. При этом присутствовали сам Виталий Алексеевич и кореец, что раз в месяц приезжает к Карману за мздой. Помимо этого они еще говорили о «какой-то девке, снявшей с их счета деньги».

– Ты толком говори, – посоветовал я. – Какая девка? И какие деньги?

– То ли Коркина, то ли Кортнева… Нет, Коренева. Точно – Коренева!

Ольга Михайловна, оставаясь призраком, успевала делать весьма решительные дела. По документам на предъявителя она очистила счета покойного Тена на триста тысяч долларов.

– В каком банке?

– Андрей, откуда я знаю?! – сморщился Карман.

– Не смей называть меня по имени, – я развернулся и кивком головы позвал за собой друзей.

Пропустив их вперед, я остался в офисе и прикрыл дверь:

– Карман, скоро твоей «крыше», съехавшей на твою голову с Дальнего Востока, придет конец. Это я тебе обещаю. И вот, когда тебя начнут прессовать Крест или Мамай, налоговики или брандмейстеры, упаси тебя господи набрать мой номер телефона.

– Андрей! – вслед мне неслась мольба.

Сдернув с вешалки норковую папаху Кармана, я запустил ею ему в рожу:

– Я же тебе сказал – никогда больше не называй меня по имени…

Два дня мы потратили на проверку всех банковских счетов Тена. В городе оказалось три банка, в которых хранился капитал бывшего лидера этнической группировки. Ни с одного из них после смерти владельца деньги не снимались и на счет не ложились. Сначала я почувствовал замешательство, потом злость на Кармана, который, испугавшись, дезинформировал меня. Но потом успокоился и велел Ваньке проверить информацию в банках о счетах Кореневой. Результат не заставил себя ждать. В этих же банках хранились суммы и на имя бывшей пассии корейца. Как это называется? Правильно, «крысятничество»! Господин Тен умыкал капитал от своих братьев и помещал его на имя Ольги Михайловны! Кто проверит? А никто! Очевидно, Тен решил жить вечно, доверяя своей женщине настолько безгранично. Четыре дня назад Коренева закрыла два счета, сняв с каждого по сто пятьдесят тысяч. Оставался один, в банке покойного отца Ивана Бурлака. Двадцать тысяч. Трудность с засадой заключалась в том, что, помимо нас, там было организовано и наблюдение со стороны Юнга—Табанцева. Кто они? Ответ на этот вопрос было найти так же трудно, как и найти Кореневу. В том, что начальник охраны одной из смен находится у Юнга, что называется, «на подсосе», ни один из нас не сомневался. Достаточно было вспомнить информированность Юнга о нашем ночном визите в банк. «Отсвечивать» там тоже было глупо. Лично меня в лицо знала уже добрая половина бандюков Юнга. Где гарантия, что Оленька меня не знает?

Оставалось одно – наблюдение вне банка. Сидеть пеньками на дороге – занятие малоперспективное. Кроме того, я еще должен заниматься другими преступлениями, ходить на совещания, работать с людьми… Два дня мы дежурили группами. Первый – Верховцев с Вьюном, второй – я с Иваном. К окончанию своего дежурства, после закрытия банка, я понял, что так можно просидеть до пенсии. Если у Кореневой хватало смелости после всего случившегося опустошать счета корейской мафии, оставаясь невидимой, то у нее должно хватить и ума. Снять деньги со счета на свое имя – плевое дело. Это мы испытываем трудности с засадой. А она может появиться в банке хоть через месяц, хоть через год. Главное, чтобы счет не был арестован. Корейцы, понятно, инициаторами ареста не выступят, а я этого не могу сделать, в связи с тем что дело по расследованию убийства предпринимателя Ли Чен Тена прекращено в связи со смертью «убийцы» Шарагина. Статья 5 пункт 8 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации. Не придерешься.

Но в этой же статье есть и другая интересная фраза: «…за исключением случаев возобновления дела в отношении других лиц по вновь открывшимся обстоятельствам». Тут тоже не придерешься. Для этого я и искал свою «заочницу», Ольгу Михайловну Кореневу. Это единственный человек, который знает ВСЁ. Она была важна для меня как живой свидетель. Рассказ Бори убедил меня в том, что она продолжала действовать.

Поразмыслив и спроецировав ситуацию на себя, я пришел к неутешительному выводу: имея на руках триста тысяч, я не стал бы «палиться» из-за двадцати. Ни при каких обстоятельствах. Взял бы «ноги в руки», задрал юбку да побежал бы быстро-быстро в сторону западных границ. Однако я понимаю, что есть люди, которые справедливо полагают, что триста двадцать больше трехсот. Именно поэтому я и верил в удачу.

Наш вечерний разговор в кабинете прервал телефонный звонок. Верховцев снял трубку, буркнул что-то невразумительное, после чего молча протянул ее мне.

– Добрый вечер, дорогой товарищ Горский. Я вам звоню по поручению известного вам господина. Вашего решения ждут два автомобиля: один стоит на соседней с вашим отделом улице, а второй – у вашего дома. Один из них обязательно повезет груз. Догадываетесь, о чем речь? Ваше решение?

Да, это не понять русским умом. Меня сначала напрягли, потом дали расслабиться. Когда они поняли, что я уже спокоен, снова решили меня заставить нервничать. Они были уверены, что победа останется за ними. После того как Юнг отпустил Настю, я думал, что ее больше не тронут. Во всяком случае, до тех пор, пока я не сделал бы очередного выпада против банды. А Юнг, оказывалось, и не собирался ждать моего следующего шага. Теперь он мог диктовать условия и предлагать любые варианты, отказаться от которых я был не в силах, поскольку речь шла не обо мне.

– Чего вы хотите?

– Через три минуты вы принесете ключ от ячейки банка водителю «Волги», которая стоит на соседней улице. Сразу предупреждаю, что водитель – постороннее лицо и он не владеет никакой информацией. Ему велено лишь доставить ключ на другую улицу. Задержав его, вы совершите большую глупость.

Браво, господин Юнг.

Я остался без списков похищенных и проданных корейской мафией машин…

– Ваня, отдай мне ключ от ячейки банка…

В черной «ГАЗ-31029» сидел и курил мужик средних лет. На кого он меньше всего был похож, так это на представителя братвы. Обыкновенный «колымщик». Если он привезет корейцам ключ, то получит от них пятьсот «деревянных» и поедет домой в прекрасном настроении, даже не подозревая о том, что стал участником преступления. Умысла нет – нет и вины. В данном случае это правило действует на все сто процентов…

Я постучал ключиком по стеклу. Мужик сразу распахнул дверцу. Скорее из профессионального любопытства, нежели по необходимости я спросил:

– Куда ключик-то повезешь?

– Парни сказали подъехать к Центральной библиотеке.

– Давай подъезжай…

Я шел в отдел и думал о том, что если бы мне отрубили руку, то отчаяния я испытывал бы гораздо меньше. Ума сделать еще один дубликат документов у меня не хватило. Юнг сыграл профессионально. Он «сделал» меня, как пацана.

Я зашел в кабинет и сразу позвонил домой. Как ни в чем не бывало, Настюша взяла трубку.

– Настя, кто бы тебе ни звонил в дверь, кем бы ни представлялся, не смей открывать до моего приезда. Никому! Поняла, дорогая?..

Естественно, что я ее испугал. Но обмануть, как в прошлый раз, у меня не было возможности. За входные двери в квартиру я не волновался. Обе металлические, из листа-»четверки». Если кто-то надумал их взорвать, ему понадобилось бы столько тротила, что мог рухнуть весь дом. О том, чтобы двери выломать, речи не было.

Отвалившись на спинку стула, я стянул с головы шапочку.

– Ну, что, братцы? Меня поимели как учителя рисования. Теперь у нас нет списков.

– Ты о списках Юнга? – полюбопытствовал Ваня.

– Конечно.

– У нас есть списки.

– Были. – Я потянулся к пачке сигарет. – Завтра утром их заберут корейцы.

– Они заберут из ячейки копии. – Иван угрюмо жевал ломтик сала с хлебом и смотрел на экран телевизора. Шел матч «Авангард» – «Ак Барс».

А на меня, улыбаясь, смотрели Верховцев и Вьюн. Я ничего не понимал и чувствовал, что начинаю раздражаться.

– Ванька снял копии, а первые листы переложил в другую ячейку! – Дима виновато посмотрел на Бурлака. – Он не стал нам сразу говорить, потому что предвидел такой исход дела…

– Значит… Ремень генератора…

– Иди порви его! – рассмеялся Бурлак. – А техосмотр машины охранники папы каждый день делают. Когда «Лексус», конечно, в гараже. «Жучки», «маячки», масло, горючее, зарядка и прочая перхоть… Все под контролем. Прости, Андрей.

Мной овладели странные чувства. Сначала – досада, потом – изумление, следом – восторг и, наконец, – снова досада. Если меня не уволят к моменту выпуска Бурлака из школы милиции, то я расшибусь в доску, но заберу этого парня к себе!

– На первый раз – выговор. Если еще раз предпримешь что-нибудь в обход меня, удалю с поля.

Приняв от Верховцева протянутый бутерброд, я впился в него зубами и добавил:

– Это ко всем относится.

Глава 27

В тот же день я отправил Настю в Москву, к тетке. Анастасия взяла в институте академический отпуск на полгода.

Мы провожали ее вчетвером. Не склонные к сантиментам, Верховцев и Вьюн поставили на перроне чемоданы, попрощались и тихо отошли в стороны. Ванька все-таки решился и прикоснулся к Настиной щеке. После этого испарился, как эльф. Я даже растерялся, когда остался на перроне один на один с девушкой.

– Если я не увижу тебя снова, я умру… – Настя плакала на моем плече. Она так крепко держала меня за куртку, что казалось, ее пальцы невозможно разжать.

– Я слишком долго тебя ждала…

Это были последние слова, которые я слышал из ее уст. А все, что осталось в моей зрительной памяти, – заиндевевшее стекло, сквозь которые смотрели на меня ее прекрасные глаза, полные слез. И я видел в них свое отражение, двигаясь по перрону до тех пор, пока поезд не обогнал мои шаги…

Восстанавливая в памяти тот день, я вспоминаю слова Ивана: «Они не посмеют ее удерживать…» Он не пытался меня успокоить. Это был вывод. Что происходило в его голове? Над чем работал мозг молодого и неопытного парня? И почти сразу, проводив Настю, он отправил в банк, снял копии со списков и перепрятал их! Он предусмотрел все. И оказался прав. Он давно сумел вычислить и предсказать дальнейшее развитие событий! Молодой мент достиг того, до чего не смог своим умом дойти я. «Браво, Ваня», – похвалил я его мысленно, глядя, как он разбирал списки Тена-Юнга. Вслух я тебе бы этого не сказал, потому что у меня уже был один маленький печальный опыт. Этот «опыт» сейчас занимает кресло, точнее, офисный стул в кабинете заместителя начальника отдела. Я тогда, несколько лет назад, тоже восхищался сообразительностью молодого стажера. И разбрасывал похвалы, как сеятель – пшеницу. Результат моих чрезмерных поощрений – перед глазами: глинистый цвет лица, синие мешки под красноватыми очами, напряженная походка. Максим Александрович Обрезанов выглядел старше меня лет на пять, хотя на семь младше. Слишком поздно пришло прозрение.

– Вот, смотрите… – Верховцев, тоже разбирая бумаги, перегнулся через стол. Из его рта, словно сигара, торчала перемотанная изолентой милицейская ручка. За отсутствием в моем кабинете иных канцелярских принадлежностей, помимо моего пера и собственного Ваниного «Паркера», Диме пришлось оторвать ручку от набора со шнуром, который был намертво закреплен на столешнице. Надпись на наборе гласила: «Для явок с повинной». За этот прибор меня уже трижды казнили проверяющие из ГУВД. Приезжая, они также не понимали предназначения песочных часов, стоящих рядом. Глядя в их глаза, я готов был поклясться, что они постоянно задают себе один и тот же вопрос: «Зачем оперу держать на столе песочные часы да еще в комплекте с таким омерзительным, дискредитирующим милицию прибором?» Почти все проверяющие знают вес пистолета Макарова и начальную скорость полета пули, но не умеют из него стрелять. Могут наизусть пересказать «Закон об оперативно-розыскной деятельности», но не имеют представления, как его применить на практике. Вот и мучаются над моими часами, бедолаги…

– Автомобиль «Паджеро». Как я понимаю, пригнан из Испании. – Верховцев протянул ксерокопии паспорта машины и таможенной декларации.

– «Паджеро» не может быть в принципе пригнан из Испании, – заявил Иван, даже не поворачивая головы.

– Это почему?! – возмутился оскорбленный опер, который только что своими глазами прочитал, что джип прибыл именно из Испании.

– Потому что в испаноязычных странах слово «паджеро» означает «педераст». Этому продавцу в Испании местные «мачо» такую «залепуху» бы сделали, что ему было бы не до торгов. В Испании на «Паджеро» не ездят и ими не торгуют.

Верховцев снова вчитался:

– Черт, Италия…

Вьюн спал на сдвинутых стульях. Он любил скорость, риск, динамику. Наша возня с бумагами убивала и калечила его дух. С самого утра он дрых без задних ног.

– Я нашел. – Иван подвинул ко мне документ. – «Лендровер Дискавери», двухтысячного года выпуска. Продан в нашем городе. Если, конечно, верить записям на документах. Корейцы имеют глупость педантично отмечать весь процесс продвижения авто на рынке.

Верховцев удалился «пробивать» владельца по базе данных. Анечка Топильская, под мое клятвенное обещание отдать ключ от приемной следующим утром, до прихода Торопова, а также соблазнившись коробкой грильяжа, открыла нам доступ к компьютеру. Пароль входа в базу я пообещал забыть тем же утром. Это стоило еще одной коробки.

Наша спешка оправдывалась необходимостью. Нужно было срочно дать понять господину Юнгу, что его восточные хитрости по сравнению с русской изворотливой логикой – детские игры. Новый «наезд» на корейцев, помимо выполнения плана, укреплял и мою личную безопасность. Теперь вождю пришлось бы придумывать оригинальный проект изъятия списков. А время не стоит на месте. А там – как знать?.. Кто успел, тот и съел.

– Мама, роди меня обратно! – первые слова вошедшего в кабинет Верховцева.

Стали понятны его чувства, когда ситуация прояснилась. Во время нашего разговора, словно панночка из «Вия», поднялся со стульев Вьюн.

Итак, новенький джип «Лэнд Ровер» серебристого цвета, двухтысячного года рождения, прибывший из Австрии через несколько границ, принадлежал господину Морошко Виктору Викторовичу. Данный гражданин был славен тем, что являлся сыном начальника Главного Управления внутренних дел области генерал-майора Виктора Морошко и по совместительству директором коммерческого банка «Согласие».

Вот это номер!

Верховцев с Ваней, взяв друг друга за плечи, попробовали станцевать сиртаки. Не получилось. Мешал сидевший посреди комнаты Вьюн.

– Ваня, сколько стоит «Лэнд Ровер»? – спросил Верховцев, запрыгивая на стол.

– Ярость его хозяина будет эквивалентна ярости хозяина «Порше».

– Понял, – заключил опер и повернулся ко мне: – Шеф, что-то ты зажился на этом свете. После очередного пожара корейцы обезумят!

Этого я и добивался – хотел заставить восточного человека потерять голову от ярости. Азиаты прекрасно знают, что в гневе человек беззащитен. Кореец, китаец или японец, никогда не позволят своим эмоциям взять верх над холодным расчетом. Но когда дело касается мести…

Вот сейчас можно было и поспать. Завтрашний день обещал много хлопот. Ни на минуту не прекращающиеся поиски Кореневой доводили меня до изнеможения. Я стал настоящим маньяком. Девушка находилась в городе, решала вопросы собственного благополучия, но оставалась невидимой. Виновна ли она в совершении каких-либо преступлений или нет, было теперь не так уж и важно. Главная задача – отыскать Ольгу. Она единственный человек, способный пролить свет на трудовую деятельность Табанцева, Тена, Юнга и всей корейской братвы. А уж в том, что она у меня заговорит, я не сомневался.

Покой в отделе не нарушался до одиннадцати утра. Селекторное совещание прошло ровно, без громких потрясений и недовольства со стороны руководителей служб. Оперативникам, как обычно, делались замечания за низкий уровень раскрытия преступлений, а участковым – за слабый контроль над поднадзорным элементом. Я занимался с бумагами, отправив Вьюна и Ивана в банк «Согласие». Директор банка, Виктор Викторович Морошко, был хорошо известен Бурлаку, так как последний несколько раз посещал банковские «рауты» отца. Там собиралась финансовая элита области: решались деловые вопросы, лилось шампанское, уничтожались устрицы.

Одним словом, я ждал их возвращения, попутно разгребая ворох материалов, с которыми не успел ознакомиться. Обрезанов несколько раз заходил ко мне, пытался завести разговор, но все было тщетно. Таким людям, чтобы они поняли свою вину, нужно давать время на «перегрев». Кому-то требуется неделя, некоторым – месяц. Иные не понимают своей вины вовсе и ожесточаются. «Перегорев», они начинают в конце концов ковыряться в самих себе, поскольку видят спокойную, без них, жизнь бывшего товарища. Черед Макса еще не настал. Я видел его муки, но не был уверен, что он понимает по-настоящему собственную вину.

Забегала Анечка Топильская, одарив меня веселым взглядом. Я знал причину ее благосклонности – любовь к шоколаду. Аня поблагодарила меня за грильяж, рассказала о телефонном разговоре Торопова с женой, где начальник отдела проявил чудеса дальновидности, расставляя мебель в пока еще не полученной элитной квартире на улице Свободы, и упорхнула. В отделе стало совсем тихо.

Гром среди ясного неба грянул в одиннадцать часов.

Я встал из-за стола и понес несколько материалов Топильской для регистрации.

– Почта уже приходила, так что твои материалы я отправлю только завтра, – деловито отчеканила Анечка.

Все правильно. Грильяж грильяжем, но работа есть работа.

– Топильская-а-а! Горского ко мне!!! – раздалось вдруг из кабинета Торопова. Громкость звука показывала, что происходило нечто из ряда вон выходящее.

Я тут же зашел в кабинет.

– Аня сказала, вы меня ищете?

Свекольный цвет лица начальника не позволял мне сосредоточиться.

– Что случилось, Константин Николаевич? Меня забирают в МУР?

– Это что такое?! – взревел Торопов, и по полированному столу, как по льду, ко мне подъехал лист бумаги с пришпиленным к ним канцелярской скрепкой конвертом. – Я тебя как старший начальник отдела спрашиваю!!

В моменты необузданного гнева речь Константина Николаевича теряла связность. От него я уже слышал: «На ваше место человек сорок людей найдется», «Когда вы раскроете это смертоубийство?» Сегодня дело дошло до «старшего начальника отдела».

Сначала я ознакомился с конвертом. На месте обратного адреса стоял официальный штамп мэрии. Орел, корона, под лапами надпись: «Жилищный Комитет мэрии г. Кабардинска». На месте адреса получателя: «Второй отдел милиции РУВД Центрального района».

Теперь – содержимое: «В целях улучшения материальных условий жизни и повышения уровня социальной защищенности сотрудников органов внутренних дел г. Кабардинска, а также основываясь на ходатайстве депутатов Городского Совета, выделить благоустроенную однокомнатную квартиру по адресу: ул. Свободы, дом 1, кв. 90, старшему оперуполномоченному уголовного розыска 2-го отдела милиции РУВД Центрального района ГОРСКОМУ Андрею Васильевичу».

В конце текста было набрано: «Согласовано: Начальник жилищного комитета – подпись, юротдел – подпись, от ГУВД (Храмов) – подпись».

Я понимал гнев начальника. Две мины в одну воронку не попадают. Если «лох с Севера» по просьбе любителя девочек Бигуна решил выделить квартиру не начальнику отдела, под чьим чутким руководством происходило задержание похитителей шуб и золота, а оперу, то, естественно, что второй квартиры уже не предвидится. Это было бы чересчур навязчиво. Как же не повезло Константину Николаевичу!.. Куда он теперь будет девать мебель, которую уже виртуально расставил в «своей трешке» в доме № 1 по улице Свободы?!

– Кажется, это приглашение на новоселье, – ответил я. – Константин Николаевич, я буду очень рад, если вы с женой…

– Пшшол вон! – Это я почувствовал, а не услышал.

Я даже не знал, что и делать – радоваться или огорчаться. Хорошо, конечно, что я наконец обрел свой угол. Но обозленный на меня начальник – это дурной знак. В любом случае нужно позвонить Бигуну и поблагодарить.

В тот момент, когда депутат на мое искреннее однократное «спасибо» уже в пятый раз повторял, что «свои люди всегда должны помогать друг другу», в кабинет ввалились порозовевшие Ваня и Вьюн. Бигун пригласил меня в ЖКХ для получения ключей от квартиры, жилой площадью двадцать шесть квадратных метров и с кухней, превышающей габариты моей комнаты в общежитии. Повесив трубку, я посмотрел на экспедиторов. Их глаза блестели, как угольки, а еще по довольному лицу Вьюна я понял, что после сна он очень хорошо размялся за рулем.

– Морошко чуть дар речи не потерял, когда я ему ситуацию разъяснил, – усмехнулся Ваня. – При мне он позвонил папе и, кажется, одному из своих знакомых «федералов».

– Я чувствую себя участником фильма-боевика, кандидата на «Оскар», – добавил Вьюн. – Что-то должно произойти. Слава богу, до конца отпуска еще далеко!

Мне тем временем пришла в голову одна мысль. Если Коренева может снимать деньги со счетов, находящихся в банках Кабардинска, то почему она не имеет возможности открыть счет в другом городе? И как Табанцев узнал о банке? Ведь он произнес фразу, что Коренева ворует их деньги. Получается, что и Виталию Алексеевичу, и Юнгу стало известно о нечистоплотности Тена. Но когда? С момента открытия этих счетов или недавно? Если сразу, то появляется мотив убийства. Версия банальна – месть клана. Ведь заказные убийства происходят обычно именно из-за обид при дележе финансов.

– Ваня, ты можешь узнать о счетах на имя Кореневой в других городах?

– Разумеется. Но на это уйдет много времени.

– Вот этим ты и займешься, – заключил я. У Ивана дома компьютер, подключенный к банковской программе. Не совсем, понятно, законная вещь, но я не уставал повторять, что, защищая закон, обязательно его же и нарушишь.

Первые дни после смерти отца Бурлак буквально «выпадал» из жизни. Его по нескольку раз приходилось окликать, и когда Иван смотрел на меня, мне казалось, что он меня не видит. Но шли дни, и Ваня стал понемногу оттаивать. Теперь я уже не боялся оставлять его в родительской квартире.

Ныне ему предстояла титаническая работа. Сколько на это уйдет времени?..

– Я даже приблизительно сказать не могу, – ответил Ваня. – Ни разу этим не занимался. Может, день, а может, и месяц.

– Лучше, если день, – то ли попросил, то ли выдал желаемое за действительное Верховцев.

Да, лучше, если один день…

Глава 28

Между тем события в городе развивались по возрастающей. Лучшие сыскари были брошены на поиск лиц, напавших на авторынок и устроивших там показательные выступления из программы подразделения «коммандос». Потерпевшие по данному уголовному делу корейцы упорно называли их «неизвестными» и, по сведениям оперативно-розыскного бюро, точили ножи. Торопов подключил и меня, ядовито намекнув на то, что если улыбнется удача, то меня ждут еще большие улучшения жилищно-бытовых условий. Константин Николаевич никак не мог простить мне пятого этажа в шестнадцатиэтажке на улице Свободы.

Агентура расползлась по городу, как стадо тараканов. Ко мне приходили мои «люди» и сообщали, что у них вынюхивают информацию «люди» других оперов, из других отделов и служб. Расстрел авторынка – слишком громкое и сенсационное событие для такого города, как Кабардинск. Кстати, назван он не в честь народности бывшей Кабардино-Балкарии, а во славу академика Кабардина, основавшего в городе Институт ядерной физики. Когда меня спрашивают, откуда я родом, и я отвечаю, все недоуменно выкатывают глаза: «Это ты с Кавказа, что ли?» Господа, не знать город, в котором находится одна из крупнейшая кузниц страны по утечке мозгов физиков-ядерщиков за рубеж, – стыд и срам.

И на фоне всей этой сутолоки произошел очередной «пассаж». Группой негодяев в подъезде собственного дома был в упор расстрелян лидер одной из организованных преступных группировок Николай Крестовский, имеющий в определенных кругах кличку Крест. Сообщение пришло в дежурную часть отдела сразу после того, как я отправил Бурлака на поиски счетов Кореневой. Впрочем, трактовка «расстрелян» уже через пятнадцать минут была изменена. Крестовский был жив и здоров, у него наблюдался лишь стресс и приступ бешенства в тяжелой форме. Погибли два его телохранителя и водитель. Один из нападавших спускался вниз по лестнице, навстречу Кресту и его свите, второй поднимался следом. У дверей квартиры они открыли беспорядочную стрельбу, после чего скрылись. Креста спас узкий коридор лестничной клетки. Все его сопровождающие находились за спиной, и именно в их телах судмедэксперты насчитали тридцать два пулевых ранения. Поскольку огонь велся из пистолетов «ТТ», то можно смело сказать, что стреляли нападавшие из четырех стволов, так как тридцать два патрона – это ровно четыре магазина, а перезаряжать оружие в подобной ситуации никто не станет.

Не прошло и трех часов после отъезда с авторынка охраны, специально поставленной на время проведения следственных мероприятий, как он вновь превратился в полигон. Пять взрывов, один за другим, подбросили в воздух пять «Мерседесов». Следом в окно управляющего рынком влетела граната, пущенная из гранатомета. Не успели спасатели довезти посеченного осколками руководителя до больницы, как раздался взрыв в городской квартире господина Юнга. Двести граммов пластита превратили четырехкомнатную квартиру «крестного отца» в однокомнатную. Мне только оставалось радоваться, что Юнг не успел приобрести жилье в доме № 1 по улице Свободы.

Город опустел. Люди, поняв, что расстрелять могут где угодно и когда угодно, старались не выходить из домов по мелочам.

Сейчас я думаю: «А из-за чего, собственно, весь этот бардак?» Началось все с Ирки-продавщицы, которой по-бабски не понравилась более симпатичная «девка с серыми глазами». Не заговори она тогда о ней, я, возможно, стал бы заниматься этим делом совершенно с другого конца. И Лешка был бы здоров, но и с Настей я бы не познакомился. Альтернативы…

Женщины… Все начинается с них, и все заканчивается ими.

Глава 29

К вечеру камеры в отделах города были переполнены. Независимо от членства в преступных «братствах» задерживались все, кто имел подозрительный вид. У оперативников не было уже ни тени сомнения в том, что Коля Крест объявил войну этнической группировке из Кореи. Большинство сыщиков, как и я в самом начале этой истории, делали удивленные глаза и спрашивали друг друга:

– А что, у нас есть такая?..

«Есть!» – ответили корейцы, и в «двадцать ноль-ноль» раздался взрыв. Огромный столб огня вознесся к небу над одной из заправочных станций Крестовского. Пожарные тушили этот олимпийский факел четыре часа. Но брандмейстеры еще не успели смотать рукава, когда «кресты» ответили новой акцией. Три выстрела из снайперской винтовки Драгунова – и на пригородной дороге замер джип «Навигатор». В его салоне сидели двое корейцев с пробитыми головами и смотрели на мир сквозь маленькие дырочки в лобовом стекле. Почти одновременно с тем как уже неуправляемый джип уткнулся радиатором в сугроб, на другом конце города, в огромной шестикомнатной квартире честно отработали свой номер два «АК-47» китайского производства. Трое корейцев закончили свой путь на огромной квадратной кровати. Шесть российских проституток не пострадали.

Поняв, что «кореш» открыл «справедливую» войну против азиатов, в СИЗО «закипел» Мамай. Дима Мамаев, словно вождь в ссылке, писал свои тезисы в виде маляв и рассылал их своим пролетариям ножа и топора. Не выступить в поддержку братской партии он просто не мог.

Великий «сходняк» двух армий состоялся на левом берегу Кабардинки, недалеко от того места, где несколько лет назад были разгромлены полчища Малика. Решение было принято в первом же чтении: «Бей красных, пока не побелеют, бей белых, пока не покраснеют». Лозунг мероприятия.

– Вчера «чехи», сегодня – корейцы. Кто завтра будет? – вещал Крест. – Этот день должны запомнить те, кто еще лелеет чисто в душе надежду на то, что станет хозяином в этом городе. Бля буду, не все выживут в этой кровавой битве. Но я как бы ничего не боюсь и хочу вам, пацаны, чисто сказать, что ваше счастье и будущее ваших еще не рожденных детей как бы реально в ваших руках.

После этой речи милицейская операция «Вихрь-антитеррор» продолжалась в городе четыре дня. Четыре дня мать без сына, а жена – без мужа. Милиционеры во главе со своими начальниками ели, пили и спали в своих кабинетах. Каждые два часа выезжали к месту происшествия. Таких мест было очень много, и почти на каждом обнаруживались стреляные гильзы и лица восточной национальности. Лица хранили молчание, и приезжавший судмедэксперт объяснял, что ничего удивительного в этом нет. После десяти пулевых ранений, половина из которых – в голову, люди не разговаривают.

Но чаще всего взрывались и горели машины. Никакой пощады блестящим «Кадиллакам» и «Линкольнам»! Наши милицейские чины хватались за голову и седели прямо на глазах. После доклада в Москву об успешном сборе «урожая» из огромного количества изъятого у населения и преступных группировок оружия, боеприпасов и взрывчатых веществ, происходящее в городе становилось похожим на страшный сон. Только за эти дни на местах преступлений было сброшено в три раза больше оружия и взорвалось в десять раз больше тротила, чем было указано в докладе.

Через четыре дня все закончилось. Авторынок опустел. Три десятка обугленных кузовов элитных авто, да воющие собаки – вот все, что осталось от процветающего бизнеса господина Чена. Овощные и иные продуктовые рынки пустовали. Зайдя на их территорию, можно было увидеть лишь продавцов славянской национальности, торгующих славянскими продуктами. Опытные торговцы с юга, зная, что бой в городе – явление временное и неизбежное, сидели в номерах гостиниц. Ибо они, как никто другой, знали, что еще пара дней – и можно смело выходить на рынок. Эта русская душа! Она будет терпеть, прежде чем развернуться, до последнего. Но если она развернулась… Тогда пусть лучше фрукты маленько попортятся. Русские – люди отходчивые. Им просто иногда нужно дать выговориться, они без этого не могут.

По истечении времени ведения боевых действий я отметил для себя два важных момента. Господин Юнг не покидал города – раз, и Виталий Алексеевич Табанцев ушел в очередной отпуск – два. Кажется, я знал, где могли в данный момент находиться оба этих человека. На тридцать четвертом километре Сибирского шоссе. Именно там располагалась вотчина корейского лидера.

Третье событие, о котором мне сразу доложили по телефону, – это появление в здании городской ГИБДД представителей федеральной службы. За их спинами стоял Виктор Викторович Морошко. После короткого разговора начальник Табанцева тут же предоставил все истребованные документы и указал местонахождение кабинета и сейфа Виталия Алексеевича. Когда я об этом узнал, я сразу понял, что Табанцев из очередного отпуска уже не выйдет. Вряд ли Юнг возьмет его с собой в Корею, но, думаю, денег у него хватило бы и до скромного Сорренто. Только как он границу-то пересекать планирует? Как пастор Шлаг? В общем, в чем я был тогда совершенно уверен, так это в том, что у меня остаются считанные дни. Никто из перечисленных господ не станет ждать того момента, когда Горский придет к ним и станет склонять к даче показаний относительно убийства Тена и нападения на сотрудника милиции.

Иван появился на следующий день после объявления «войны». Его покрасневшие глаза яростно сверкали. Не раздеваясь, он прошел к моему столу и бросил передо мной «мультифору» с вложенным в нее листом.

– Город Москва! Отделение «Инвестбанка». Пятьдесят тысяч долларов положено на счет, на имя Кореневой Ольги Михайловны, пятнадцатого ноября сего года!

За три дня до убийства. Я повернулся к Верховцеву.

– Срочно проверь фамилии пассажиров, убывших в Москву пассажирскими поездами с нашего вокзала! Коренева сняла деньги два дня назад, так что работы немного.

Верховцев и Вьюн исчезли из моего кабинета.

– Интересно, знает она об этих деньгах или нет? – Я никак не мог поймать в пачке сигарету. – Хорошо, если знает. Значит, она там рано или поздно появится.

– Тен мог ничего ей и не говорить, – возразил Бурлак. – Зачем ему отчитываться? Он ведь не подарки ей делал, а свои деньги укрывал от своей братвы.

Логично. Но почему Москва? Ванька говорил, что больше никаких счетов на имя Кореневой нет. Значит, пятнадцатого февраля он ездил в Белокаменную?

– Ты – «чайник» в банковских операциях, – смело заявил мне Бурлак. – Для того чтобы перекинуть бабки с одного счета на другой, не нужно ездить по всей стране. Пал Палыч Бородин или Березовский, по твоей версии, вообще дома находиться не должны в принципе. А только мотаться по всему миру!

Сам ты «чайник»… Месть последовала незамедлительно.

– Ну, раз ты не «чайник», тогда тебе поручается очень ответственное дело, требующее огромного опыта, сноровки и большого умственного напряжения. Сейчас ты берешь списки угнанных авто, едешь в ближайшее почтовое отделение, упаковываешь, как бандероль, и отправляешь в Управление ФСБ по нашей области. Без обратного адреса. Справишься?..

Ваня сделал кислую мину, подтверждающую, что яд принят, и отправился на почту.

Два последующих дня принесли всего три новости. Ориентировками на Кореневу, отправленными Аней Топильской всем адресатам, желаемого результата не было достигнуто. Она нигде не задерживалась. Во-вторых, Коренева Ольга Михайловна под своей фамилией не покидала железнодорожного вокзала города Кабардинска. Я сознательно делаю упор на словах «под своей фамилией», так как в списках проданных билетов ее имя не значилось. Но это вовсе не факт, что она не уехала. При нынешнем развитии печатного дела…

И третье. Недалеко от коммунального моста через Малую Кабардинку было обнаружено тело неизвестного. Для меня убитый пистолетным выстрелом в затылок гражданин перестал быть неизвестным, как только я прибыл на место происшествия. В первый и последний раз мы с ним встречались в больнице, когда я охранял Лешку. Тогда он прибыл вместе с Табанцевым «узнать о состоянии попавшего в аварию человека». На нем, как и тогда, был длинный кожаный плащ. Я прямо из-под моста направил Верховцева и Вьюна в кафе, и вскоре они привезли Бориса Кармана. Тот сглотнул слюну, вжал голову в плечи и глухо сказал:

– Это тот самый, что в диктофон текст говорил…

Я в этом и не сомневался. Официальное опознание состоялось чуть позже. Потерпевшим оказался некто Банников, освободившийся из мест лишения свободы полгода назад. Отбывал наказание за серию разбойных нападений в области. Девять лет от звонка до звонка. Неудивительно, что для меня он личность неприметная. Девять лет назад меня и в городе-то не было. Я вдыхал запах горячих песков Средней Азии.

Кажется, я был прав. «Подчищался» плацдарм для благополучного старта из города. Юнгу смерть этого каторжанина не нужна. Он никогда не допустил бы к себе человека, которого не знает. Тем более того, у кого из биографии «выпали» девять лет жизни. Зачем Юнгу давать команду на отстрел свидетеля, который в отношении корейца не может дать никаких показаний? Зато с Табанцевым этот блондин ходил чуть ли не рука об руку. Соответственно, много знал, во многом участвовал. Виталию Алексеевичу нет резона оставлять на свободе «говорящего попугая». Блондин, хоть и «коренной обитатель» тюрьмы, но в этот раз его бы трясли не опера РУВД, а более конкретные, вплоть до ФСБ, инстанции. Тут не до героизма.

Едва затихли взрывы и наступило утро пятого декабря, в мой кабинет зашел Обрезанов. Молча кивнув головой, он сел на стул перед моим столом. Ответив кивком, я продолжал писать. Я чувствовал, что Макс уже близок к тому, чтобы начать все сначала.

– В Управу гости из Москвы прибыли. Два генерала и три полковника. С ними – один из сотрудников Управления по кадровой политике МВД. Кажется, в ГУВД грядут реформы…

– А чего ты хотел после того, что в городе произошло? Что они привезут несколько медалей «За заслуги перед Отечеством»?

После этого Максим Александрович поведал, что прокуратура начала тотальную проверку подразделений и служб ГИБДД. Следователи выворачивали сейфы рядовых сотрудников, вызывали на допросы руководителей. Я сидел, слушал, и убеждался, что Ваня оказался не «чайником». Все указывало на то, что бандероль благополучно дошла до адресата. Если прокуратура ковыряется в сейфах людей с погонами и дергает начальников, значит, по факту возбуждено уголовное дело. Есть потерпевшие, значит, должны быть и преступники. Первый потерпевший – сын генерала Морошко. Скоро подтянутся и остальные.

– Авторынок закрыт, – добавил Макс. – Все опечатано. В подвале обнаружен мини-цех по расфасовке героина.

Послушай, зачем ты мне все это рассказываешь? Макс, пока ты не скажешь, какая сука тебя науськала на меня и с какой целью, ты не услышишь от меня ни одного теплого слова и не увидишь моей улыбки! Неужели ты этого не понимаешь?!

С появлением Вани и Вьюна Обрезанов поднялся и ушел. Слава богу! Его жалкий вид не вызывает у меня никаких чувств. Судя по «разносу», который он устроил операм в соседнем кабинете, Максим выпускал пар за пределами моих «владений». Извините, мужики, я здесь был ни при чем. Просто замначальника отдела никак не мог осознать причины своих разногласий со старшим оперуполномоченным Горским.

Когда я задавал вопросы своим коллегам, раздался телефонный звонок, прерывая меня на полуслове. Сорвав трубку, я рявкнул:

– Да?!

– Ты сидишь? – услышал я совершенно спокойный голос Верховцева. Час назад он отправился в экспертно-криминалистическую лабораторию. Меня интересовала глина на подошвах Банникова. На берегу сугробы, а у него на ботинках – глина. За этим я и послал Верховцева. Но он меня «нокаутировал» другой информацией. – Если стоишь, то лучше сядь. Пуля, извлеченная из головы Банникова, пуля, извлеченная из тела отца Ивана, и пули, выковырянные из тела Тена, были выпущены из одного оружия.

– Ну, из пистолета «ТТ», – согласился я.

– Не просто из пистолета «ТТ»! Из одного и того же пистолета «ТТ»!

Я почувствовал, что опять начинаю задыхаться.

– А как же Шарагин? – Я уже все давно понял. Просто своими вопросами пытался заставить Верховцева рассказывать побыстрее.

– Хера лысого! Пусть Торопов тем заключением задницу подотрет! Вся информация и все данные – в компьютере. Начальник лаборатории уже ищет того артиста, который экспертизу мастырил! Вот суки, а?! Ты прикинь, Андрюха, мы там корячимся, а эти морды козлячьи здесь что вытворяют?!

На том конце провода раздался какой-то возмущенный рокот, потом слова Верховцева, обращенные не ко мне: «Ну, ладно, ладно, я не всех вас имею в виду!».

– Обижаются, – пояснил он уже в трубку. – Экс-перты. Все, я беру все заключения по трем убийствам и еду на базу.

Я попросил его подождать и отправил за ним Вьюна. Я уже никому не верил и всего боялся. Хватит потерь…

Как в минуты задержаний, когда отключаешься от всего, я почувствовал, как заколотилось сердце и в кровь хлынул адреналин.

Вот они, те самые, долгожданные, «вновь открывшиеся обстоятельства»…

– ЕСТЬ!!! – взревел я и изо всех сил врезал кулаком по столу.

Ванька, разливающий в стаканы у окна дымящийся чай, вздрогнул, и кипяток расплескался на подоконник. Он стоял и молча смотрел, как на пол падают песочные часы и пустой канцелярский набор…

Есть! Я знал, что появится ниточка, за которую можно будет дернуть и размотать весь клубок. Но я не думал, что удача улыбнется на самом главном!

Передо мной лежали три заключения. Четвертое, подложное, хранил в своем тощем, как ученическая тетрадь, уголовном деле, Вязьмин. Именно из-за этого заключения никто не мог хотя бы мысленно соединить в единое производство уголовные дела по фактам смерти Тена и Бурлака-старшего! Пуля в голове Банникова уже не имела для убийцы никакого значения. Он торопился, и не было смысла соблюдать меры предосторожности.

– Все указывает на то, что парня кончили в одном месте, а тело сбросили в другом. Между предположительным моментом смерти и временем обнаружения трупа прошло три часа. Если учесть, что нашли тело в два часа дня, то пристрелили Банникова в одиннадцать.

Смело. Везти труп в машине по городу средь бела дня? Знать при этом, что тебя в любой момент могут остановить для проверки? На это пойдет убийца только в одном случае. Если на его машине установлен проблесковый маячок, а на борту написаны пять букв: «ГИБДД».

– Кто экспертизу проводил? – спросил я.

– Кокорин, – усмехнулся Верховцев.

Старина Кокорин… Сколько кляуз на тебя ни писали, сколько тебя ни пытались поломать и сожрать, ничего не вышло… Ты по-прежнему такой же принципиальный, до рези в глазах честный и не умеешь врать. Наверное, именно поэтому, являясь самым опытным криминалистом, ты до сих пор не стал руководителем.

Спрашивать, кто оказался предателем и выполнил заказ на подложное заключение по пистолету Шарагина, я не стал. Не мое это дело.

– Ну что, братки? – Я растер, как на морозе, ладонями лицо. – Не пора ли узнать, кто убил Тена, Ваниного отца и порезал Алексея?

Сборы были недолги. Пистолет и тридцать два патрона к нему составляли все мое вооружение. Верховцев же выглядел, как терминатор. Помимо табельного «ПМ» и полного кармана боеприпасов, он вынул из сейфа свое, помповое ружье. Двенадцатый калибр, без приклада.

Ваня и Вьюн остались с голыми руками. Еще не хватало давать им в них оружие! У нас не банда, простите, а милицейская операция. Последний этап моего «долбанутого» плана.

Мы поехали на тридцать четвертый километр Сибирского шоссе в одной машине. На «Лексусе» Ивана. За рулем сидел, понятно, Вьюн, рядом – сын банкира. Нам с Верховцевым было удобнее сзади. Темнота опустилась на город незаметно для меня. Остаток дня я провел в кабинете, с включенным светом, поэтому не заметил, что наступил вечер. За окнами промелькнули неоновые рекламные щиты. При выезде из города, когда без фонарей и витрин стало совсем темно, я вспомнил о Насте. Ее глаза, полные мольбы, стояли передо мной. Как просто расстаться, и как трудно потом встретиться вновь…

«Если я тебя не увижу снова, я умру»…

Мы увидимся, милая, обязательно увидимся. Мы встретимся, чтобы уже никогда не расставаться. И я тебя вновь увижу, если… Если я не умру.

Молчание в салоне длилось уже довольно долго. Оно было прервано лишь однажды, когда мы проезжали через пост ГИБДД № 5 «Маяк». Вьюн пробурчал:

– Вьюга карты путает. Смотрите, дорогу совсем занесло… Вечно здесь проблемы. Не могут лесополосу посадить… Какой уже год обещают, а дорога все перекрывается и перекрывается…

Больше обсуждать было совершенно нечего, так как никто понятия не имел, как будут развиваться события. Единственное, на чем сразу была поставлена точка, – это то, что Вьюн и Бурлак при любом стечении обстоятельств должны оставаться в машине и не высовывать из нее носы. Если бы через час мы не вернулись, им следовало мчаться в отдел и доложить об этом Обрезанову. Сначала я хотел сказать – «Торопову», но что-то заставило меня назвать фамилию Макса.

– Все ясно, дети войны? – рассмеялся я.

Они молча кивнули.

За «Лексус» я не боялся. Он стоял в лощине, в двухстах метрах от особняка Юнга. Камеры его отследить не могли, с дороги машину тоже не было видно. Я беспокоился за другое. Моя память работала как компьютер. Слева от входа – камера, отслеживающая сектор у входа в ворота. Вторая камера обращена в обратную сторону, к стене справа. За задней частью дома видеонаблюдения не велось. Корейская служба охраны посчитала ненужным следить за голыми полями, которые там простирались. Ее интересовала лишь дорога да въезд на территорию. Это, конечно, добрый для нас знак. Но как залезть на стену, высота которой около двух с половиной метров?

– Че, в армии не служил, что ли? – невозмутимо пробурчал Верховцев, проламывая подошвами наст. – Полоса препятствий.

Служил, служил. Но на полосе препятствий щит – не два с половиной метра. И разбегаются к нему по земле, а не по сугробу.

Обход строения занял около двадцати минут, что и было предусмотрено. Итак, стена.

Более мощный Дима наклонился, а я встал ему на плечи. Нет таких стен, через которую русский мент бы не перелез. Выпрямившись, я понял, что в таком положении я смогу очень удобно прострелять каждый сантиметр двора. Где охрана? Где собаки? Съели, наверное, всех собак.

Перемахнув ногу, я протянул Диме левую руку. Оказывается, это не так уж трудно – без шума залезть на стену. Но если с той стороны был мягкий снег, то с внутренней – твердый асфальт. Прислуга следила за домом тщательно. На это я обратил внимание еще тогда, в свой первый вынужденный визит.

Десяток быстрых шагов – и мы у другой стены. Теперь уже – у стены дома.

– Как думаешь, нас уже просчитали? – На лбу опера блестели бисеринки пота.

– Не знаю, – честно признался я. – Во всяком случае, камер не видно.

– Я и корейцев не вижу, – нехотя возразил мне Дима. – Однако они здесь.

Жестокая штука эта логика – наука о законах и формах мышления. Мы стояли за углом дома, в двух шагах от крыльца, но она не помогала нам проникнуть внутрь.

– Ты по-корейски умеешь говорить? – Самый глупый из вопросов моего коллеги.

– Я – нет, а вот тот, кажется, умеет, – я дернул Верховцева за рукав, и он вместе со мной скрылся за углом.

В глубине двора располагался гараж машин на десять. Размеры его были сопоставимы с гаражом нашего РУВД. Из маленькой дверцы вышел, вытирая руки тряпкой, невысокий человек. Он торопился к дому. Сейчас все зависело от нашей выдержки.

Человек заскочил на крыльцо и нажал на стене, рядом с дверью, кнопку. За перегородкой прозвучал какой-то вопрос, состоящий из одних гласных.

– Юа – ина – уы! – был ответ товарища с тряпкой.

– Во, бля, язычина?! – едва слышно восхитился Верховцев.

Защелкал замок… Теперь – «пан или пропал».

Мы вывалились из-за угла и стали подниматься по крыльцу. Человек смотрел на нас без тревоги. Я подмигнул ему. Последний раз щелкнул ригель замка, и дверь распахнулась.

Ситуация была такой, что с равной вероятностью перед нами могли оказаться как двое корейцев, так и целая сотня. Но привратник оказался один. Ничто не нарушало спокойствия на его лице. Движения Верховцева были молниеносные – металлический торец дробо в раскаленной сковороде. Струйка крови стала быстро расползаться пятном на белой рубашке.

Я схватил смотрителя гаража за шею:

– Сколько человек в доме?

– Юа – юы – аы – юу!!! – Он пытался мотать головой, из чего следовало, что он не понимал русского языка как в прямом, так и в переносном смысле.

– Ладно, – пришлось согласиться с его логикой. – Зададим вопрос по-другому.

Я с силой воткнул ему замерзший «ПМ» в грудь и снял предохранитель.

– Человек, наверное, пятнадцать, – вдруг без акцента ответил смотрящий за «конюшней».

– Молодец, – я толкнул его себе за спину. – Дима, попроси человека, чтобы он не поднимал шум.

Сзади послышался короткий выдох Верховцева, затем сухой стук падения. «Смотрителя» вырубили.

Я приоткрыл тяжелую дверь. Через нее меня в прошлый раз выводили на улицу. Никаких видеокамер в помещении я не заметил, поэтому мы легко проскользнули под массивную витую лестницу. Ступени оказались сплошными, с тяжелыми перилами и балясинами. Нас, видимо, можно было обнаружить только в том случае, если кому-то понадобилось бы заглянуть под лестницу. Вероятность такого развития событий я посчитал крайне низкой.

Если бы не Ольга, мы бы никогда не посмели проникнуть в это осиное гнездо. В доме даже воздух был «пропитан криминалом», поэтому повод вызвать пару отделений СОБРа напрашивался сам собой. Я убеждал себя, что если перевернуть весь дом, поднять паркет и отодрать обои, то появятся и оружие, и наркотики, и документация, которая может упрятать любого здесь присутствующего лет на двадцать пять. Но мне была нужна Коренева – мой единственный свидетель. Потерять ее – значило потерять все.

И что-то подсказывало мне, что Ольга находилась в доме. Ну нельзя было столько времени шляться по городу, чтобы тебя не заметили! Возможно, что магнитофонная пленка, посланная мне, и исчезновение девушки, – всего лишь элементы большой игры, правила которой мне неизвестны. Она была мне нужна, черт подери…

Как у богатыря на распутье, перед нами располагались три двери.

– Предлагаю взять Юнга в заложники.

Это мог предложить только Верховцев.

– Давай договоримся, Дмитрий Сергеевич… Поскольку мы все-таки милиционеры, то и закон соблюдать нужно.

– Да помню я, помню… – поморщился опер. – «Стой, милиция!», «Стой, стрелять буду!», «Бросай оружие!», предупредительный выстрел… Пошли, а?

Не успели мы выбраться из-под лестницы, как из двери слева вышел в коридор огромный кореец. Тот самый, что обыскивал меня перед аудиенцией у Юнга. Наши согбенные фигуры с оружием в руках он увидел сразу и молниеносно сунул руку за пазуху. Судя по сильно оттопыренному пиджаку, там был не пистолет, а как минимум «узи».

– Стой, милиция! Бросай оружие! Предупредительный выстрел… – одним словом проговорил Верховцев, и из ствола его дробовика вылетел сноп пламени.

Выстрел был настолько громким, что у меня на мгновение заложило уши. Кореец, отбрасывая в сторону чешский автомат «скорпион», отлетел к стене. Он скончался, еще не успев скатиться на пол. В груди охранника зияла дыра размером с маленькую тефлоновую сковородку.

– Господи, чем у тебя патроны набиты?! – Я уже бежал наверх.

– Шурупами! – Он поспевал за мной. – А чем я, по-твоему, замки выбиваю?! Утиной дробью, что ли?!

Сзади уже хлопали двери, но лестница, свитая в спираль, не давала возможности внутреннему контингенту нас увидеть.

Знакомые двустворчатые «ворота». Мне хотелось, чтобы за ними сидел в огромном кресле маленький Юнг… И чтобы он отдал приказ привести Кореневу. После этого можно было забаррикадироваться в кабинете и ждать СОБР…

Мысли пролетали у меня в голове, как пули. Но я в очередной раз вынужден был констатировать, что мне никогда и ничего в жизни не дается просто. Дверь распахнулась… Здоровые охранники вскинули оружие…

Их выстрелы из автоматов совпали по времени с нашей атакой. Все произошло в какие-то десятые доли секунды. Я хорошо помнил лишь одно – я успел трижды нажать на курок и дважды услышать грохот дробовика за спиной…

Глава 30

В воздухе стоял смог, кислый запах пороха и свежий запах крови… Один из корейцев, совсем молодой мальчишка, лежал в дверях и судорожно пытался поймать ртом воздух. Белесый цвет его лица и простреленная у самого горла грудь не оставляли сомнений в том, что ему осталось жить считанные мгновения. Возраст второго определить было невозможно. То, что называется головой, отсутствовало. Из тела торчали лишь пучки мускулов и артерии, через которые струей выходила кровь. Ноги корейца подергивались. Мышечная агония… Крови было столько, что даже я, опер со стажем, перевидавший на своем веку сотни трупов, почувствовал легкое недомогание. Даже стены и потолок в красных потеках…

– Черт… – услышал я, приходя в себя. – Дима!

Одна из пуль попала ему в бедро, но вышла в двух сантиметрах от входного отверстия. Ранение навылет! Я бросился к Верховцеву.

– Давай, вперед!! – заорал он, делая злобную мину. – Времени нет!..

Я повернулся к стенке и быстро окинул взглядом кабинет. Чисто! Но не может быть, чтобы охранники сидели в кабинете своего хозяина одни! Этого просто не может быть в принципе! Держа «макарова» перед собой обеими руками, я осмотрел помещение. Сзади меня страховал Верховцев.

– Вон дверь! – Я оглянулся на его крик. – Он туда ушел!..

Один из стеллажей с книгами был отодвинут в сторону. Он играл роль потайной двери. Как в кино! Но в кино, если побежать в этот проход, обязательно выбежишь на какую-нибудь вертолетную площадку или найдешь подземный завод по переработке наркотиков или печатанию фальшивых денег. Там есть где развернуться, пострелять и подраться. Уничтожение владений Юнга не входило в наши планы, равно как и участие в восточных единоборствах. Это не кино. Если бы мы двинулись по указанному пути, то обязательно уперлись бы в стену и оказались в ловушке. Какого хрена оставлять дверь приоткрытой?! Это Восток! У них ляпов не бывает. Охранник скорее подохнет, чем предаст своего господина.

Считать было некогда. Пока Верховцев затворял двери и вставлял в их ручки ножку стула, я один за другим дергал стеллажи.

– А это?! – Дима показал стволом на приоткрытую дверь.

– А это – дорога к минотавру или дракону, которого со вчерашнего дня не кормили! Отойди от дверей за стену, они сейчас долбить начнут!

Я сказал это вовремя. Едва Верховцев прохромал за косяк, как от дверей стали отлетать полуметровые щепки. Пули из «калашниковых» прошивали дерево насквозь и, выбивая стекла, со свистом уходили в ночь. Нас не жалели. Плотность огня была такова, что вскоре весь «иконостас» Юнга превратился в голую стену, отбитую до штукатурки.

Есть! А вот и дверь, в которую, словно крыса, ускользнул Юнг. Ушел, оставив умирать своих преданных охранников. Стеллаж сдвинулся с места. С обратной стороны он имел металлическую основу, и пробить его пулями было явно невозможно. Почему же Юнг не закрыл дверь, уходя? Почему не задвинул задвижку? А ее здесь и нет! Это страховка на тот случай, если изнутри ее нечаянно закроют. Тогда снаружи не попадешь при всем желании. Как все продумано!.. А знали ли о тайне стеллажей те, кто уже превратили в «дуршлаг» дубовые двери?

– Оставь ту дверь открытой! – крикнул я Диме и махнул ему рукой.

Он, как мог, проскакал по паркету и нырнул в темноту. На паркете, словно пунктирная линия, пролегла алая дорожка. Димка нарисовал ее своей кровью.

– Спускайся вниз! Я сейчас догоню… – сорвав с себя куртку, я вывернул ее наизнанку и стал быстро затирать след.

Быстрее, Горский, быстрее… Через десять секунд они уже будут в кабинете!..

Дверь затрещала, издавая предсмертные крики.

Выпрямившись, я швырнул куртку в глубину лжепрохода. Едва успев заскочить в темноту убежища и задвинуть за собой тяжелый стеллаж, я услышал чужую речь и топот по паркету.

Бежать смысла не было. В коридоре – полная темень и крутая лестница. Если метнуться вниз, в надежде свернуть за поворот, то перелом позвонков гарантирован. Если спускаться с осторожностью альпинистов, нас просто измочалят, как при расстреле. В упор. При том условии, что они догадаются о нашем местонахождении.

В магазине осталось пять патронов. На всех, конечно, не хватило бы, но первая пятерка погибла бы смертью храбрых. Это точно. Дима спускался вниз. Корейцы вряд ли знали наверняка, что нас двое. Поэтому, в случае если они распахнут мою дверь, я мог спокойно расстрелять остаток патронов. Для Верховцева был шанс уйти.

Я сжал пистолет обеими руками и прислонил дульный срез к двери, на уровень головы входящего.

– Подвинься правее!.. – раздраженный шепот рядом с моим ухом был настолько неожиданным, что я едва не спустил курок. – Весь проем загородил!

Верховцев вовсе и не собирался куда-то уходить! Теперь у нас был вариант устроить дуэль с корейской братвой с дистанции в два метра.

– Какого хера ты здесь делаешь?! – зашипел я.

– А ты какого хера здесь делаешь?! – «утяжеленный» логикой ответ коллеги заставил меня замолчать.

Топот шагов в кабинете постепенно стихал. Я хорошо слышал, как несколько человек метнулись в приоткрытую дверь, замаскированную под стеллаж, а остальные ушли так же, как и вошли – через двери. Жаль, что мы не знали корейского языка, так как речь бандюков Юнга была хорошо слышна. Если бы мы могли знать, о чем они толковали…

Однако Юнг ушел той же дорогой, которой сейчас уходили и мы. Длина тоннеля была неизвестна. Возможно, глава «семейства» уже из него вышел и теперь возглавлял карательный отряд. В любом случае медлить было нельзя. Кровь за Димой я не мог подтирать постоянно. Капли, как ариаднова нить, вывели бы преследователей прямо на нас. Плюс к тому самочувствие Верховцева явно не улучшилось. Он терял кровь, а значит, силу и ясность мышления.

Я остановился у самого выхода, перед дверью, из-под которой пробивалась узкая полоска света. Узкая настолько, что перевязать Верховцева я мог, лишь сидя на полу. Сунув руку под пуловер, я осторожно оторвал рукав рубашки. Подарок Насти… Быстро скрутив его в жгут, туго перемотал ногу Димы, на дециметр выше раны. Рана была пустяковой, но крови он мог потерять изрядно.

– Никто в роду гемофилией не страдал? – поинтересовался я.

– Какой «филией»?! – пробасил опер.

«Филия» для Верховцева – это либо «зоофилия», либо – «некрофилия», либо – «педофилия». Одним словом, я его обидел.

– Дятел! Гемофилия – это несворачиваемость крови!

– А-а-а, нет, – успокоился он. – Таких симптомов не наблюдалось.

– Как чувствуешь себя?

– Пойдем, – опершись на меня, он поднялся.

Спускаясь вниз, мы держались руками за стену. Никаких ответвлений или дверей мы не обнаружили. Выход из лабиринта был один, и он находился перед нами. Я хотел было уже осторожно нажать на ручку и приоткрыть дверь, когда Верховцев схватил меня за плечо – по полоске света скользнула тень и остановилась впереди. Судя по тому, что суеты и шума не было слышно, напрашивался резонный вывод: Юнг уже давно командовал своими людьми в доме. Ждать, пока тень исчезнет, нам не хотелось. Выход в этом случае превращался в западню, аналогичную первой.

Дима бесшумно передал мне ружье и шагнул к двери. Что он делал? Он ее изучал! Зачем? Я нашел ответ на этот вопрос лишь тогда, когда Верховцев начал действовать. Он просто убеждался, что дверь открывается наружу. Резко нажав на ручку, он вложил в удар всю свою силу. Чего-чего, а этого у него было предостаточно.

Массивная резная створка распахнулась, как лист книги на ветру. Сокрушающий удар снес с ног «владельца» тени – среднего роста корейца. Он выронил из рук автомат Калашникова и почти плашмя рухнул на спину. Верховцев, решив, что этого недостаточно, вырвал из моих рук ружье и уже знакомым мне ударом «отключил» противника. Я схватил автомат, высматривая около поверженного врага запасные магазины. Их не было. Зато в мое распоряжение попал автомат с полным рожком.

Опять коридор. На этот раз освещенный и даже с некоторыми претензиями на изысканность. На стенах то тут, то там попадались небольшие миниатюры из древнекорейской, как я понял, мифологии. Слишком много драконов и раскосых мужиков с кривыми ножами. Или – мечами. Я плохо в этом разбирался.

Не нужно было быть чересчур умным, чтобы понять – мы находились в подземной галерее. Через верхнее перекрытие, недостаточно мощное, периодически слышались быстрые шаги. Чьи-то ботинки глухо грохотали над нашими головами. В доме не прекращался ни на минуту квалифицированный шмон. Удивляться тут было нечему. Двое незнакомцев, неизвестно каким образом проникнув в здание, устроили мордобой со стрельбой и исчезли, нарушив природное спокойствие граждан с Востока.

– Ищут, поганцы… – Верховцев думал о том же, о чем и я.

Кровотечение у него прекратилось, и он выглядел бодрячком.

Это целый подземный город! Дом был лишь айсбергом, у которого видна лишь верхушка! Мы стали дергать ручки всех дверей подряд. Дойдя до середины коридора, я опустился на очередную ручку всей силой и чуть не упал внутрь. В комнате передо мной была темнота. Верховцев, как кошка, скользнул взглядом по абсолютно черной стене и уверенно нажал на выключатель.

Мать… моя!..

Сказать, что мы оцепенели, – это ничего не сказать. К огромному массивному кольцу, намертво вкрученному в стену, была присоединена цепь длиной около двух метров. К другому концу цепи присоединялся металлический ошейник. Ошейник, словно ворот водолазки, плотно облегал шею человека, сидящего на полу. Мужчина около сорока лет имел недельную щетину и красочные зарисовки на лице. Их характер позволял сделать однозначный вывод: этого человека били постоянно. На его теле виднелись желтые, синие и бордовые синяки. Живой экспонат для начинающего судмедэксперта.

От яркого света пленник прищурился, вскинул перед глазами руки и подобрал под себя ноги. Так сделал бы человек любого возраста, приготовившийся к избиению. От пятилетнего ребенка до старца.

– Ты кто такой?! – Дима опустил ружье.

Мужчина медленно убрал руки и, привыкая к свету, стал нас разглядывать. Внезапно из его опухших от побоев глаз потекли слезы. Я ни разу не видел, чтобы слезы появлялись так быстро.

– Вы – милиция?! Я знаю, вы – милиция!.. Спасите меня! Ну, пожалуйста… Вы не представляете, что они здесь со мной делают!!! – он не останавливался ни на секунду, ползая перед нами. За неделю заточения его отучили передвигаться на ногах. – Только не оставляйте меня! Только не оставляйте!

Понимая, что уходит драгоценное время, мы все же расспросили мужика. Я врезал ему две пощечины, чтобы прекратить истерику, но оказалось, что это лекарство не помогает. Пленника столько «прессовали», что побои у него стали вызывать обратный эффект – истерика усилилась, и речь стала невнятной. Нам еще не хватало спалиться из-за этого парня!

– Если не прекратишь, мы сейчас уйдем.

В точку! Молодец, Верховцев. В комнате стало так тихо, что снова стал различим топот по потолку. Минута у нас была. Именно в нее и уложился побитый мною пленник. Как только он представился, я сразу вспомнил Валеру Жмаева, нашего оперативного дежурного. Ровно восемь дней назад, во время моего очередного дежурства, он вошел ко мне в кабинет и положил на стол заполненный протокол:

– Баба модная приходила, мужа «безвестником» объявила. Я заявление принял, может, для себя чего интересного найдешь…

«Безвестником» значился президент благотворительного фонда. Название было мне неинтересно, точно так же, как и само заявление. Однако протокол заявления прочитал. На вопрос: «У вашего мужа есть враги?», заявительница ответила: «В последнее время у него возникли проблемы с корейским представительством «КИА-моторз». Жмаев написал: «Кийя-моторс», очевидно, привязывая «кий-я» к восточным единоборствам.

И вот уже неделю президент благотворительного фонда сидит, как в конуре, на цепи, терпит унизительные побои от представителей другого государства и ждет, пока его… выкупит жена.

– Не понял, – сознался Верховцев.

Честно сказать, я тоже ничего не понял.

– Мне позволили позвонить жене, и я попросил ее заявлений в милицию не писать, а подготовить сто тысяч долларов. Она передает деньги, а меня выпускают.

Теперь понял я, и понял Верховцев. Он звонит жене и просит подготовить выкуп, а жена идет в милицию и делает «заяву» на неизвестных.

– Вы единоличный президент фонда?

– Визе-президент – моя жена.

Мы с Верховцевым понимающе переглянулись и принялись снимать с мужика ошейник. Не получилось. Тут нужна «болгарка». Да еще чтобы ее в руках держал опытный спасатель, иначе ошейник отлетит вместе с головой. Мы выключили в комнате свет, приказали бедолаге не орать, пообещали светлое будущее и двинулись дальше.

– Теперь ты понимаешь, что в этих комнатах? Здесь все «безвестники» города. Это мини-тюрьма! – Дима прихрамывал, но не настолько, чтобы сбивалась его речь. Слабости он не чувствовал. Может, просто работал «через не могу»? Вполне возможно. Есть такие люди, которые не хотят грузить других своими проблемами.

Впереди раздался топот. Уже не глухой, а совершенно отчетливый. По одному с нами коридору, только навстречу, двигалось несколько человек. Отрывистая речь. За то короткое время, когда мы пробирались по лабиринту и снимали показания с президента, люди Юнга успели проверить ловушку. Убедившись, что мы оказались умнее, чем они себе это представляли, Юнг отдал команду действовать наверняка – «мочить» пришельцев среди миниатюр. Отсюда – такое сосредоточенное и ответственное дыхание. Они теперь точно знали, где мы, и были готовы ко всему. Коридор уходил вправо, и до встречи оставалось не более пяти секунд…

Глава 31

– Ложись! – тихо скомандовал я и плюхнулся на пол.

Только это сейчас могло нас спасти. Нелогичность нашего положения.

Дима, сморщившись от боли, распластался на бетонном полу и выставил перед собой, как при выполнении упражнения по огневой подготовке, оружие.

Трое!

Изумленные глаза… Растерянность, длиною в миг, и наш залп в этот момент…

Я знаю, кто мой ангел-хранитель. Андрей Первозванный восемь последних лет моей жизни закрывает меня от беды своим плащом. Он словно готовит меня к чему-то важному, не давая смерти прикоснуться к моему плечу. Уже столько раз костлявая взмахивала косой над моей головой! Но невидимые высшие силы оберегали меня от неминуемой погибели. Они уводят беду прочь, словно давая понять мне – главное в жизни я еще не совершил. А там – как знать…

Грохот ружья Дмитрия и длинная очередь моего автомата перечеркнули все надежды поисковой группы на блестящее выполнение задания. Один из них, уползая в сторону, откуда он пришел, держался рукой за живот и широко раскрытыми глазами смотрел на свои сизые внутренности, что волочились за ним по грязному бетонному полу. Заряд шурупов, предназначенный для вышибания дверных замков, пришелся ему в нижнюю часть туловища. Выстрел производился не под прямым углом, а наискось. Только поэтому он еще жил. Бандит полз и полз, словно пытаясь так убежать от нас и своей смерти, оставляя после себя широкую полосу крови…

Они хотели, чтобы так выглядели мы. Но мы этого не позволили. Мы пришли в этот дом не ради обогащения. Нельзя в моем городе безнаказанно убивать людей. Но и стоять у меня на дороге с оружием в руках – тоже не дело. Мне было до боли жаль этого человека, безнадежно пытающегося убежать от собственной смерти. Но разве я ему вложил в руки автомат и сказал: «Найди мусоров, и убей!» Может, Верховцев его заставил?! Или Юнг не догадывался, кто пожаловал к нему в гости? Он знал наверняка, что у него в доме менты! Капитан Горский, застреливший его сына, и еще один опер. Люди Креста никогда не стали бы проникать к нему в дом. Юнга можно уничтожить менее рискованным способом: взрыв, снайпер да что угодно. Запланированная милицейская операция – тоже нонсенс. Во двор давно бы въехал бронетранспортер и смолол эту «пагоду» за минуту. Пятьдесят спецназовцев из группы «А», армейских или милицейских – и все бы закончилось. Но в дом пришли люди, которым нужно нечто большее. Шумиха только помешает. А почему? Потому что нам требовалась информация. Для последующей ее реализации. Я не телепат, но был уверен, что почти прочитал мысли Юнга.

– Пойдем… – с трудом отводя взгляд от умирающего бандита, промолвил Дима. – Мать моя, чем мы занимаемся…

– Своей работой.

Подняв с пола два магазина от «АКМ», я сунул их за пояс. Пришло время быстро убираться отсюда и подниматься наверх. Иначе нас просто запрут здесь, как в барсучьей норе.

Не задерживаясь больше ни на минуту, я решительно двинулся по коридору. Выход был где-то рядом. Когда эти трое выскочили на нас, мы их услышали сразу. Какая-то дверь? Проход?

Дима шел за мной, вставляя в приемник под цевьем новую партию смертоносных зарядов.

– Пальбу они уже слышали, – пробормотал он. – Сейчас ждут результата. Андрей, на выходе нам нечего делать. Нас превратят в кусок говна.

Я огляделся. Что это? Над нашей головой, уходя в стену, располагался воздушный лабиринт. Труба квадратного сечения с прикрученной снизу решеткой. Осторожно выглянув за угол, я измерил расстояние до выхода. Метров восемь-девять. Маловато. Если даже разнести к чертовой матери эту решетку, то залезть в воздуховод и удалиться от этого места будет просто невозможно. Не хватит времени. За спиной оставалась последняя дверь. Я вернулся и дернул за ручку. Створка послушно отворилась, открывая передо мной лестницу, уходящую вниз. Третий уровень? Не много ли для одного скромного замка? А что там? Государственные преступники, неприкосновенный запас золота или циклоп на цепи? Я уже ничему не удивлялся.

– Разбивай решетку! – По взгляду Верховцева было видно, что он понял мою не совсем разумную мысль.

Впрочем, если отталкиваться от разумного начала, самым логичным поступком была бы сдача в плен.

И тут раздались два выстрела, оглушившие меня, как кувалдой. Коридор моментально заполнился пылью и отвратительным запахом пороха. На пол посыпались обломки каких-то металлических конструкций. Смог еще не рассеялся, а в потолке, в районе воздуховода, уже чернело пятно. Мы бросились вниз по лестнице. Если это обманет корейцев, то не более, чем на минуту.

А лестница закончилась уже через два пролета. Мы аккуратно выбрались на нижний этаж (какой уже по счету?) и осмотрелись. Совершенно пустое пространство, с частоколом колонн, труб и компрессорных установок, напоминающее трюм корабля. А еще – подвал, в котором Фредди Крюгер резал свои жертвы.

– Кто здесь?! – От крика, раздавшегося почти в метре от меня, я едва не разрядил автомат. Нервным каким-то становлюсь…

Верховцев сделал два шага вправо и выволок на всеобщее обозрение мужика лет пятидесяти. Выглядел этот человек очень нелепо, учитывая обстоятельства нашей встречи. Русский мужик, гладко выбритый и распространяющий вокруг запах одеколона. Пусть дешевого, но одеколона. Одежда опрятная, руки чистые, взгляд ясный.

– Ты кто такой?! – изумленно рявкнул Дима.

– А вы кто такие?! – был ответ.

Верховцев уже взмахнул своей «базукой», но я поймал его за руку.

– Мы из милиции! – пояснил я, стараясь перекричать шум компрессора. – Где мы сейчас находимся?

Мужик, сообразив, что перед ним «свои», радостно затряс головой и схватил меня за рукав. Следуя быстрым шагом вслед за ним, я оглянулся на Верховцева. Тот пожал плечами: «А у нас есть выбор?» Все время, пока мы шли, мужик не выпускал мой рукав. Шум котельной уменьшился ровно наполовину.

– Ребята! – заорал незнакомец, хотя звуки уже не мешали говорить спокойно. – Я знал, что это рано или поздно закончится! Остальные наверху?! Включайте радиостанцию, их нужно корректировать во время движения! Здесь целая паутина коридоров! Они могут заблудиться и попасть в засаду!

Пришлось объяснять…

У мужика от разочарования покраснели глаза. Он быстро рассказал, что в этом темном царстве обитает уже четыре года. В начале девяносто восьмого ему посчастливилось в газете «Работа для всех» прочитать объявление о начале конкурса на замещение должности главного инженера. Организация обещала тысячу долларов зарплаты с последующим выездом за рубеж. У выпускника Баумановского университета и бывшего главного инженера станкостроительного завода семьи не было, как и работы, поэтому он воспринял объявление как подарок с небес. Конкурс он выиграл очень легко, хотя никого из конкурентов не видел. Какой-то кореец сказал ему, что победа одержана и пригласил на место строительства будущего дома. Проект здания уже существовал, поэтому оставалось лишь запустить строительство. Вот тут-то и начались недоразумения. Через пять месяцев, когда оставалось лишь запустить компрессоры, проводку и канализацию, его просто-напросто заперли в подвале. С тех пор он обслуживал весь дом, не выходя отсюда.

– Но кормят хорошо! – орал он так, что у меня закладывало уши. – И вода есть! Поможете выбраться отсюда, а?!

– Чуть позже, – в голосе Верховцева звучало сомнение в том, что он сам сможет отсюда выбраться. – Но сначала ты нам помоги. Как выйти наверх?

Мужик опять схватил меня за рукав и потащил. Но на этот раз я на «буксире» передвигался уже недолго. Металлическая ржавая дверь появилась через несколько шагов, после чего опять последовал краткий экскурс в историю. Оказалось, что этой дверью уже давно никто не пользовался. Четыре года назад через нее рабочие заносили трубы, инструменты и мешки с цементом. За дверью был выход на лестницу.

– Лестница ведет вниз? – ехидно спросил Верховцев.

– Куда еще ниже?! – продолжил орать инженер. – Мы и так на втором нулевом этаже! Лестница ведет наверх! Только будьте осторожны! На первом нулевом – крокодилья ферма!

– Еще не лучше… – прошипел Дмитрий.

– Ладно, инженер, не переживай, – я похлопал подвального «зэка» по плечу. – На обратном пути заберем.

Мы уже поднимались по лестнице, когда сзади опять раздался крик:

– Мужики, а в мире-то что происходит?!

Верховцев обернулся:

– Путин подписал договор с Бушем о сокращении ядерного потенциала.

Пауза была настолько же велика, насколько громок крик. Он пробился сквозь второй нулевой этаж и закрытую дверь.

– Директор ФСБ с бывшим президентом США?!

Тебе, родной, лучше вообще наверху не появляться…

Где нас не ждали, так это здесь. Резко распахнув очередную дверь, я завис между небом и землей…

Яростно махая руками, я пытался хоть на сантиметр вернуться назад, к двери. Носки «докерсов» скользили на краю искусственного водоема, и я с ужасом смотрел вниз. Там, в двух метрах подо мной, лежало чудовище длиною около трех метров. Если бы не предупреждение инженера, я бы окаменел от неожиданности и рухнул вниз. Об аллигаторах я уже слышал дважды. Первый раз – от Насти, второй – от инженера. Но не думал, что все произойдет настолько быстро. Расстояние между дверью и краем водоема не превышало и метра. Немудрено, что этой дверью никто не пользовался…

Дима резко дернул меня за пуловер, и я отскочил назад. Тяжело дыша, мы оглядывали раскинувшуюся перед нами панораму. Зрелище было не для слабых духом. В последний раз я ходил в бассейн еще в школе, на соревнованиях района. Там, перепутав дорожки, я выплыл на соседнюю, едва не утопив одноклассника Борю Кармана. Лучше бы я его тогда утопил…

Бассейн был превращен в водоем. Если бы не кафельные стены и искусственное освещение, я бы подумал, что нахожусь где-нибудь на Кубе. Коряги, растительность – все как в дикой природе. И вот, среди этой милой простоты, перемещалось около десятка тварей, на которые я не мог смотреть без ужаса.

Крокодилы, почувствовав появление людей, слегка оживились. Видимо, присутствие людей для них означало появление пищи: барашек, пара ведерок рыбы… А может, их кормили человечиной? Глядя на приближающиеся «торпеды», мы с Верховцевым судорожно сглотнули слюну. Одновременно. Все крокодилы были одинаковой длины – около трех метров, но среди них выделялся один, который вызывал у нас не страх, а ужас. Это исчадие ада достигало в длину более четырех метров и, судя по всему, было здесь «за старшего». Крокодилы медленно, но напряженно виляя хвостами, сошлись в клин и двигались к нам. Пропитавшаяся кровью повязка на ноге опера усиливала их аппетит. Несмотря на то что достать нас они не могли при всем желании, у меня пересохло во рту.

– У тебя с собой случайно чипсов нет?.. – глухо спросил Верховцев.

Прижимаясь к стене, мы двинулись к выходу из этого террариума.

– Теперь понимаешь, где нужно искать «безвестников»? – я кивнул на воду. – Интересно, что обнаружится на дне, если осушить это болото?

– Дерьмо! – уверенно заявил Дима. – Одно дерьмо. Все уже давно переварено. Крокодилы – не собаки, они кости не обгладывают. Хавают все сразу. Это все равно как человека в негашеной извести растворить.

Пока мы шли, он безостановочно говорил. И я его понимал. Пока говоришь – не успеваешь бояться, мысли переключаются на другое.

Все… Последний шаг – и мы оказались на большой площадке, засыпанной песком. Пот, стекая по переносице, попадал в глаза. Стянув с себя пуловер, я бросил его в камыш. Температура здесь была гораздо выше, нежели в обычном доме. Ничего удивительного. Если ты решил устроить себе маленькую родину, то и климат должен быть соответствующим. Юнг педантичен до мелочей. Дима повторял мои движения: куртка через спину, свитер через голову… Наконец мы остались в одних рубашках. Ткань была насквозь мокрой и прилипала к телу.

– На бережке умыться не желаешь? – усмехнулся я.

Опер покосился на крокодилов, которые изменили свое движение и, словно намагниченные, опять приближались к нам. Теперь дорогу к нам им преграждал не барьер высотой в два метра, а ограждение из сетки рабицы.

– Пойдем-ка отсюда. Да побыстрее…

Мы заковыляли по песку. Отвратительный запах в помещении слегка притуплял чувство страха, но имелось очень много причин, по которым нам не следовало тут оставаться.

Почему-то лишь теперь, выйдя из огромного террариума, я понял, что если Ольга была здесь, то искать теперь ее просто бессмысленно. Юнг прекрасно понимал, как она ценна для меня. А зачем она ему нужна, да еще при таком раскладе?..

Мои пессимистические выкладки прервала автоматная очередь. Крошки бетона, отлетевшие от стены, ударили мне в лицо!

– Андрюха, назад! – обернулся Верховцев. – Их там человек пять!

Это означало – к крокодилам… По коже пробежал мороз. Мгновенно вспомнилась сказка о бароне Мюнхаузене. Сказка для взрослых! Сзади – крокодил, впереди – лев. На сей раз в роли льва выступала орава корейцев, вооруженных автоматическим оружием. Мы выбрали крокодилов.

В нос, словно боксерская перчатка, снова ударил отвратительный запах. Выбежав к водоему, мы оказались на совершенно открытом пространстве. Спрятаться можно было лишь за корягами и камышом. Но все это находилось внутри территории, огороженной сеткой…

Крокодилы раздраженно реагировали на шум. Они видели людей, которые не покормили их, а ушли и сейчас снова появились. В их мозгах размером с горошину царило возбуждение. Крокодилы выбрались из воды к самой сетке. Очевидно, предчувствуя скорую добычу, они желали ухватить ее первыми, поэтому бросались на сородичей-конкурентов, стараясь занять ближнее к ограждению место.

Скоро будет пища…

Самый крупный монстр замер, слегка приоткрыв пасть. Другие крокодилы старались его не задевать.

Я уже слышал возбужденную речь за дверями, разделяющими водоем и коридор. Преследователи стояли рядом, готовые ворваться внутрь. Посланцы папаши-мстителя.

Вспомнив о Юнге, я понял – мной опять овладевает безумие. Как тогда, в здании администрации авторынка. Ярость, перемешанная с безысходностью.

– Вышибай калитку! – приказал я Верховцеву, показывая на щеколду в ограждении.

Дима с неподдельным страхом вонзил в меня свой взгляд.

– Вышибай!!!

Верховцев повернулся к калитке, и в огромном замкнутом пространстве террариума раздался громоподобный выстрел. Заряд разнес в щепки деревянные стойки, на которых крепилась дверца, и выбил массивный замок. Крокодилы, услышав доселе неслыханный звук, среагировали на него как на разряд электрического тока. Но это был не испуг!

Перед ними открылось свободное пространство: не было сетки, в которую они тысячи раз утыкались своим рылом. Свобода и пища…

Рептилии бросились вперед, заполнив все пространство до самых дверей. А два оперуполномоченных уголовного розыска заскочили на полуметровый выступ над водоемом и стали быстро подвигаться к другому концу бассейна. Нам требовалось одно – успеть до первого выстрела в нашу сторону. Любой рикошет мог столкнуть нас вниз, и тогда… Даже думать об этом не хотелось. Я быстро окинул взглядом акваторию. На противоположной стене виднелось сооружение, чем-то напоминающее вышку для прыжков в воду. Этот балкон нависал над камышом на высоте трех метров.

Если бы корейцы имели возможность видеть сквозь стены, то первое, что они бы сделали, – это забаррикадировали дверь со своей стороны. Но, к счастью для нас, всевышний не одарил их такими способностями.

С воплями корейцы ворвались в террариум. Они стремились выполнить свой план. Весь, до последнего пункта…

Когда они поняли, какую глупость совершили, было уже поздно…

Окаменев от ужаса, забыв о себе, мы с Димой смотрели на то, что происходило на ферме…

Мы не могли сдвинуться с места! Ноги мгновенно стали ватными, и оставалось только радоваться, что они не подламываются…

Первой жертвой оказался кореец с автоматом. Вбежав внутрь, он сгоряча, не глядя вокруг, дал короткую очередь. Не знаю, какую цель он преследовал и кого пугал, но только четырехметровый монстр сделал молниеносный бросок и перехватил огромной пастью бандита посередине туловища. От ужаса кореец закричал… Я никогда в жизни не слышал таких звуков. Крокодил пятился назад, волоча за собой человека. Жертва глядела вокруг дикими глазами, вопила и рыхлила согнутыми пальцами песок…

Еще один монстр схватил ногу корейца и рванул ее в сторону. Верховцев не выдержал и, подняв ружье, дважды выстрелил во второго крокодила. Заряд угодил в хвост рептилии, но боль лишь усилила его ярость. Не выпуская из пасти добычу, оба чудовища затащили корейца в водоем…

Вода бурлила, словно в нее сунули кипятильник размером со шкаф. Вода стала малиновой… Кровь плескалась на листья камыша и стекала кровавыми каплями обратно.

Когда оба крокодила вновь показались на поверхности, стало ясно, что они вступили между собой в борьбу. Гигант уже почти до пояса заглотил человека, и теперь рывками пытался отнять свою жертву у противника. Но второй крокодил и не думал сдаваться.

И вот – еще одно резкое движение! Тварь исчезла под водой с добычей. Последнее, что мы видели с Димкой, был блеск лакированной туфли.

Одновременно с этим кошмаром на берегу происходили сходные события. Реакции корейцев (а их было четверо) хватило лишь на то, чтобы открыть беспорядочный огонь. Уж слишком мало было расстояние между ними и животными.

Два крокодила корчились в агонии, и минуты их были сочтены. Но на берегу оставалось еще пять монстров. В ужасе корейцы даже не пытались убежать от своей смерти. Рептилии набросились на них, и в воздухе террариума раздались страшные крики.

Не сговариваясь, мы стали стрелять в крокодилов. В этот момент в голову не приходила простая мысль – люди обречены. Они уже были почти растерзаны, и вопли ужаса начинали переходить в крики от чудовищной боли, которые обрывались один за другим.

Крокодилы уже волочили жертвы к воде, чтобы заставить их задохнуться и подавить способность к сопротивлению, но… Все корейцы были уже мертвы.

А мы стреляли и стреляли, пытаясь спасти людей, которые только что хотели нас убить. Мы палили бы бесконечно, лишь бы не слышать эти звуки разрывающейся человеческой плоти…

Несколько автоматов, кровь на песке, бурлящая красная вода, густой ил, поднятый на поверхность со дна, – вот все, что осталось через минуту после того, как я приказал Верховцеву разбить на калитке щеколду.

– Уходим… – смог я выдавить из себя, пристегивая новый магазин.

Мы возвращались в два раза медленнее. Картина убийства стояла перед нашими глазами, повторяясь во всех подробностях. «Они показывали Насте, как крокодилы рвут барашка…» – это все, о чем я сейчас мог думать. Я чувствовал, что нахожусь в ступоре. И тут…

Дима, неловко подвернув ногу, скользнул по стене и рухнул в воду. Верховцев даже не упал, а, поджав ногу, скатился по стене, как по желобу. Это произошло настолько быстро, что, когда я пришел в себя, он был уже полностью под водой. Потеряв голову от ужаса, я бросил под ноги автомат и уже собрался прыгнуть за ним, как из-под воды, словно на батуте, почти по пояс вылетел мой опер. Рассекая руками тину, он торопился к бортику. Метр пространства, разделяющий жизнь и смерть!..

Протягивая ему руку, я краем глаза заметил движение в углу водоема. Словно змея, с огромной скоростью к нам приближался крокодил. Наклонившись, я дождался момента, когда в мою обливающуюся потом ладонь со шлепком рухнула рука Димы. Времени почти не было. Я не успевал…

Крепко схватив друга за кисть, я, рискуя упасть в воду, поволок его к берегу. Кто быстрее? Я или эта пучеглазая нечисть? Я волок его и волок, сжимая над головой «АК» и считая сантиметры.

Когда от пасти крокодила до ног Димки оставалось менее метра и друг почти уже лежал на песке, я его бросил на середину. Теперь все зависело от скорости. Как тогда, перед джипом «Мистраль»…

Мне показалось, что автомат, два раза толкнув меня в плечо, захлебнулся. Что теперь?! Все?! Я посмотрел на то место, куда только что прицеливался. Агония чудовища была ужасна. Темно-зеленый, с коричневым оттенком цвет его спины исчез, поменявшись на ядовито-желтый окрас брюха. Рептилия вертелась, как синий фонарь в милицейском проблесковом маячке. Она вздымала вокруг себя фонтаны розовой воды… Она подыхала.

Ярость заставила меня вновь прижать автомат к плечу и нажать на курок. Спусковой крючок свободно дошел до критической точки и уперся. Выстрелов не было. Я с удивлением отстегнул магазин и уставился в его приемное гнездо. Патроны кончились. Тридцать штук, как один, ушли в цель. Я не заметил этого, потому что боялся не успеть…

Схватив Верховцева за руку, я выволок его на берег.

– Еще раз так сделаешь, заберу на обратном пути… – вымолвил я и рухнул рядом.

Верховцев думал о другом.

– Что-то я не заметил, как он, блядь, плакал, когда жрать меня хотел!!! Плачут они, как же… Говорят же, сказки…

Вот оно что. Все это время он пытался рассмотреть слезу на морде крокодила!

Я вовремя поднял голову с песка. Оставшиеся в живых чудовища уверенно приближались к коряге у самого берега. Я вскочил, как ошпаренный:

– Валим отсюда!

Верховцев вскочил и вместе со мной побежал к выходу. Из руки он так и не выпускал разряженный дробовик. Крокодилы уже выбрались на берег и теперь, как собаки, вразвалку бежали за нами.

Закрывать за собой дверь я не стал. Ничего страшного, если эти монстры немного походят по дому. Мы это знали. А кое-кто нет…

Глава 32

– Пора подниматься наверх, – Дима шел и на ходу загонял в ружье патроны. – Надоело мне это подземное царство. В натуре, преисподняя.

Вода с него лилась, как с гуся. Но в остальном – будто ничего и не произошло. Таких людей, как Верховцев, легче убить, чем испугать. Но пока и этого никто не смог сделать.

Ситуация складывалась занятная. Впереди шли два оперуполномоченных уголовного розыска, один из которых был в тине, как Водяной, а за ними, метрах в двадцати, поспешали два крокодила. Своеобразный заградотряд. Отступать некуда. Я взглянул на часы. До того момента, как Вьюн с Бурлаком отправятся за подмогой, оставалось десять минут. Подмогу можно было вызвать сразу, и это выглядело бы более разумно. Но моя уверенность в том, что Коренева находилась в доме, не оставляла сомнений, что от нее избавятся сразу, как начнется штурм. Сколько денег она сняла со счетов? Сто тысяч? Пятьсот? Миллион? Это деньги Юнга. А сколько еще осталось? Возможно, что, сняв деньги со счетов, Коренева их тут же положила в другой банк и, возможно, на свою, но уже другую фамилию. Соответственно, и забрать их обратно может только она. Станет ли Юнг ее убивать? Нет. Во всяком случае, до тех пор пока не получит все деньги обратно. Но если дом будет брать рота спецназа, тут уж станет не до денег. Лучше скормить Ольгу Кореневу крокодилам. Ни свидетеля, ни его тела. Поэтому и не хотел я торопить события. Взять Юнга, как и Табанцева, никогда не поздно. Но без показаний Кореневой не будет никаких доказательств, кроме слепой уверенности в том, что они – ублюдки. Но они с пониманием этого жили всю жизнь и не кашляли.

Все. Последняя дверь наверх. Если верить рассказу инженера, это был запасный выход на первый этаж. Он не использовался без особой надобности. Дверь, понятно, закрыта, но ведь со мной Верховцев со своей безотказной отмычкой!

Звенящий удар по барабанным перепонкам – и дверь открыта.

– А что за шурупы у тебя в патронах? – поинтересовался я, глядя на исковерканный замок.

– Ма-а-аленькие, – пропел Дима. – Большие нельзя, иначе ствол разорвет.

Бережливый, когда дело касается его имущества…

Удивительно, но – факт: мы вошли на первый этаж дома, туда, откуда мы могли начать свою экскурсию по владениям Юнга. Но волею случая пошли другой дорогой. Кровь на полу напоминала о недавних боях.

Где находился Юнг? Там, где наше появление было исключено. В своем изрешеченном кабинете. Ждал доклада от подчиненных о нашей ликвидации. Интересно, какое у него теперь настроение? Я так и спросил, когда мы вошли.

Одновременно с моим вопросом Верховцев выстрелом свалил на пол верзилу-телохранителя. Верзила – не металлический замок. Ему бы и утиной дроби хватило. Но раз у Дмитрия не было ничего другого, кроме шурупов…

– Ой, а это кто? – изумился опер, выщелкивая на пол дымящуюся гильзу. – Замначальника ГИБДД, что ли? Господин Юнг, вы что, на «красный» проехали?

Действительно, в дальнем углу кабинета восседал на стуле Виталий Алексеевич Табанцев! Увидев нас, он поднял голову и уставился ненавидящим взглядом. Юнг сидел за изуродованным столом молча и достойно. Кажется, нас на самом деле никто здесь не ждал.

– А ферма ваша разрушена, – с сожалением произнес я. – Крокодилы обиделись и пошли в дом бить вам морду. Вы когда их в последний раз кормили? Вас пора привлекать за жестокое обращение с животными.

Оставалось продержаться менее получаса. Пока Вьюн домчит, пока Обрезанов доложит… Один только СОБР собирается быстро. Но в тот момент стрелять в нас никто бы не стал. Здесь находился господин. Но на всякий случай я поднял с пола рулон скотча и, не долго думая, залепил Юнгу рот. Этим же скотчем замотал руки за спиной. Пока его люди не услышат команды «Огонь!», им и в голову не придет стрелять. Юнг понял ход моих мыслей, усмехнулся одними глазами и одобрительно покачал головой. А что же Табанцев? Майор, с того момента как увидел меня, никак не мог обрести покой.

– Слушай, Горский… – Он сжал челюсти так, что заскрипели зубы. – Чего тебе нужно? Я такого упрямого барана никогда в жизни не встречал. Неужели ты думаешь, что меня под что-нибудь смогут подписать?! Ты же сам мент! Неужели не понимаешь, что у тебя на меня ничего нет?! Назови лучше сумму. Назови такую, чтобы вам обоим хватило…

Он кивнул в сторону Верховцева.

– Это, Андрей Васильевич, он нам отступные предлагает? – заинтересовался Дима. – Может, подумаем?

Я хорошо понимал, что сейчас делал опер, но Табанцев, находящийся в цейтноте, соображал слабо.

– Подумайте! – настаивал он. – По сто тысяч хватит?

– Сто тысяч чего? – уточнил Верховцев.

– Ну, баксов. Разумеется, баксов! Просто возьмите бабки и уйдите! Весь мусор уберут тут без вас.

Я посмотрел на Юнга. Он сидел на стуле и беззвучно смеялся. Кореец с первого слова понял наш разговор и поражался глупости Виталия Алексеевича. Но Табанцеву было не до этого. Он лелеял мысль заплатить нам и вернуться на исходные позиции. Я его понимал. В таком же ступоре я находился, когда бессмысленно стрелял в крокодилов, пожирающих слуг Юнга.

Я спросил его, где Коренева. По лицу Табанцева было понятно, что в нем сейчас борются противоположные чувства.

– В бассейне твоя Коренева! Свидетеля ищешь? У крокодилов порасспрашивай!

У меня была такая мысль весь тот день, но я гнал ее от себя, как мог. И вот она озвучена. Но Табанцев мялся! Мялся, прежде чем ответить! Ольга жива. Теперь я в этом был просто уверен.

– Табанцев, через полчаса этот дом от подвала до чердака будет под контролем милиции. Здесь обнаружится и тюрьма, и кости на дне бассейна. И ваши списки всплывут автомобильные. А ведь это все раскрутилось с уголовного дела по факту убийства Тена! И Гольцов ранен, и банкир застрелен! Кем? Тебе не страшно? Ведь этот вопрос будут задавать именно тебе! Ты обречен. Но я даю тебе честное слово – если ты сейчас «отдашь» мне девушку, я тебя выпущу. Но потом обязательно найду. Это мое второе честное слово. Однако у тебя все-таки есть шанс. Для того чтобы застрелиться, его точно хватит. Уйдешь, во всяком случае, как мужик…

С моими последними словами Верховцев защелкнул на его запястьях наручники и обыскал. У замначальника ГИБДД города оружия с собой не было. Да и зачем оно ему? У него здесь охрана, как у падишаха. А на дороге он самый главный.

– Я никого не убивал.

– А кто, Шарагин? Кстати, уважаемый, что ты ему сказал, когда звонил из кабинета Обрезанова?

Пока было время, требовалось задавать вопросы. Пусть врет, мне и это послушать нужно. Таким, как Табанцев, вообще лучше не лгать. Вазомоторные движения мгновенно опровергают только что сказанное. Вот он ответил мне, что знать не знает никакого Шарагина, а сам глаза отвел, пальчиком хрустнул, да еще и на крик сорвался. Разве так можно? А всему виной чувство всемогущества и презрительное отношение к нижестоящим. Ко мне, например. Желание порвать меня, как тряпку, и остаться при этом безнаказанным так и светится в его глазах.

– Табанцев, ты знаешь, что Домушин написал в моем кабинете? Кстати, ты не в курсе, почему он лысый, как колено?

Ты посмотри! Он ни о Домушине, ни о колене ничего не слышал! Тогда зачем говорить, что его писанина ничего не значит? А Шарагина тоже не знаешь? А Жилко? Не знаешь? А вот Вера Смоленцева говорит, что…

– Не знаю я никаких Вер, капитан!.. – Табанцев развернулся на стуле. – Ты хоть сам-то понимаешь, что твое будущее, как мента, перечеркнуто?! Ты только что совершил карьерный суицид!

Что ты сказал?.. «Карьерный суицид»…

Ну, конечно! Только такой, увлеченный работой придурок, как я, не может узнать голос человека в телефонной трубке!

– Так это ты, Табанцев, сотрудник отдела кадров, что ли? А я думаю, что за идиот то меня, то Обрезанова каждый день по телефону трахает! А кто у тебя в ОРБ? Кого ты уговорил роль Иудушки сыграть? Не верю, что начальника! Не ве-рю! Он скотом никогда не был.

Все правильно. В отделе я пишу рапорт о переводе, чем сразу вызываю к себе негативное отношение, а в ОРБ меня никто не ждет. Изгой Горский. Это моему старому начальнику можно было ситуацию объяснить. А Константину Николаевичу бесполезно. «Мы предателей не прощаем«– девиз Торопова. Потрясающий патриотизм. Потрясающий до бестолковости. А если бы я сам позвонил в кадры ГУВД? Взяли бы на карандаш как недоумка. А кто я?! Старика Храмова подозревал…

– Табанцев, будь ты мужиком! – возмутился я. – Тебя же «пожизненное» ждет! Ну, двадцать – двадцать пять! За полным отказом точно на полную катушку тебе отмотают. Не мне, так другому колоться будешь! Не лучше ли сейчас, пока еще что-то исправить можно? Имеется в виду, жизнь чью-то спасти… Где Коренева?

– Это тебе, дурак, отмотают! – рассмеялся Табанцев. – За тот беспредел, что ты учинил в доме уважаемого человека.

Бесполезно. Ситуация не та, обстановка не позволяла, слишком много посторонних. А главный посторонний – Юнг, который слушал все и вертел головой, как сова.

В комнату забежал охранник. Сверкнув раскосыми глазами, вскинул автомат. Верховцев спокойно приставил ружье к голове Юнга. Кореец видел – хозяин в опасности, но сделать ничего нельзя. Он был в замешательстве и не двигался с места. Команду господин Юнг подать никак не мог. Тогда Верховцев, расшифровав мысли охранника, отвел дробовик в сторону и нажал на курок. В стене образовалась сквозная дыра диаметром около полуметра. Сейчас очень удобно было смотреть на картины в соседней комнате. После выстрела Дмитрий клацнул цевьем, отражая гильзу, и вновь приставил ствол к голове Юнга. Охранник с ужасом посмотрел на отверстие в стене и ретировался. Эсперанто Верховцева был безупречен.

– Продолжим разговор, – я снова повернулся к Табанцеву. – Где Коренева?

Менее всего мне хотелось выглядеть попугаем. Это был последний раз, когда я задал вопрос об Ольге. Табанцев уже упивался моей беспомощностью. А это тот самый случай, когда можно сломать всю игру. Если фигурант чувствовал слабину оппонента, разговорить его потом практически невозможно.

– Господин Юнг, – я повернулся к корейцу, – покажите мне глазами, пожалуйста, самый короткий путь к террариуму. Самый длинный я знаю.

Взор Юнга устремился в сторону фальшстеллажа. Я так и знал.

Мы шли на глазах у охраны хозяина дома. Их оставалось восемь человек. Свое оружие, по моей просьбе, они сложили перед собой. И сейчас молча наблюдали за тем, как я веду Юнга, а Верховцев – Табанцева.

Мы шли в гости к крокодилам. На этот раз не было необходимости спускаться к самой воде. Этот лабиринт открывал путь к балкону. С него глава дома наблюдал за процессом кормления милых зверушек. Балкон слегка выдавался вперед, так что находился не над берегом, а над водой. Если бы в тот момент, когда мы стояли на кромке бассейна, на этом балконе появился хоть один из бандитов, он расстрелял бы нас, как в тире.

Ни Юнг, ни Табанцев не сразу поняли, зачем мне нужен террариум. Однако Виталий Алексеевич сообразил это очень быстро, когда я стал засовывать ему под мышки веревку. Из его уст стали вырываться выражения, которые ранее им не использовались. «Нарушение законности», «превышение служебных полномочий», «бог не простит» и многое другое. Я даже не думал, что от него можно услышать подобные слоганы. Я нажал на пульте кнопки, и Виталий Алексеевич стал выезжать на середину бассейна. Крюк, на который он был подвешен, крепился к мини-крану. Кран катался под потолком на рельсах. Кнопки я нажимал осторожно – мне всегда не везло с игровыми автоматами. Помню, я потратил около сотни на тот, что вытаскивает мягкие игрушки. То кнопку не ту нажму, то «сорву»…

Первым увидел пищу четырехметровый монстр. Виляя хвостом, он двинулся к середине водоема.

– Горский!!! – Табанцев, как опытный штурман, уже вычислил «галс» крокодила. – Мы же с тобой оба – менты!!!

– Это я – мент. – Я изучал надписи на пульте. Плохо, что они были на английском языке. – А ты – мусор.

Табанцев сейчас напоминал мне Постникова. Сначала он грозил расправой, потом стал оскорблять, а озвучив всю известную ему матерщину, переключился на просьбы о помиловании. А когда я перепутал «майну» с «вирой», что позволило четырехметровому чудищу хлопнуть пастью в полуметре от ног Виталия Алексеевича, я услышал протяжный вой. Ну нечаянно я, нечаянно…

Так где же все-таки находилась Ольга Михайловна Коренева? Честно сказать, мне самому уже этот вопрос набил оскомину. Я снова посмотрел на часы. По всем расчетам выходило, что Обрезанов «со товарищи» должны были стучаться в ворота особняка. Однако ничего подобного не происходило. Шел другой процесс…

Бросив случайный взгляд на Димку, даже вздрогнул. Верховцев, с мокрым лицом и совершенно бессмысленным взглядом, стоял, опираясь на плечо Юнга. Ружье висело в руке, касаясь стволом пола. Мой опер терял сознание…

Это уже было серьезно! Если бы Дима «вырубился», я не смог бы и шагу ступить с этого балкона! Едва я успел об этом подумать, как у Верховцева подкосились в коленях ноги. Словно мешок с картошкой, он упал на пол.

Вот это ситуация!.. Димке срочно нужен был врач. А где его взять? Я остался один в этой банке с пауками, да еще с раненым другом на руках. Где же Обрезанов?!

Вытолкув Юнга к самым перилам, я захлопнул дверь, ведущую с балкона в коридор. Скользнув взглядом по лицу корейца, я тут же увидел, какие выводы он сделал из сложившейся ситуации! Он просчитывал варианты, как принудить меня сложить оружие. Эх, Дима! Как ты не вовремя…

Боеприпасов у меня, включая последние пять патронов в дробовике, оставалось ровно на три минуты боя. При том условии, если я буду экономить и отвечать на каждый сотый выстрел противной стороны. Пессимизма добавил и дикий рев Табанцева:

– Да если бы я знал, где эта сука! Ты что, думаешь, я бы не сказал в такой ситуации?!

Да, ситуация у него была невеселая. Прямо под ним, пытаясь залезть друг на друга, чтобы стать повыше, копошились четыре рептилии. После свежей человеческой крови «пирожное» в лице Табанцева приводило их в страшную ярость. Достать его крокодилы не могли, но от этого не уменьшали усилий.

Я повернулся к корейцу:

– Господин Юнг, вас поменять местами с вашим подельником?

Тот равнодушно пожал плечами. Этот бы мне ничего не сказал. Я – убийца его сына, в дополнение к этому его обставила баба, завладев всеми деньгами. Ему вообще лучше было умереть. После таких оскорблений Юнг просто не имел права жить. Если не найдется достойный выход из положения, ему больше не быть боссом.

Из дверей у самого берега, где еще недавно происходила схватка с крокодилами, выглядывали люди главы семейства. Входить они не решались, но и уходить не смели. Следили за событиями без комментариев. Мне оставалось лишь ждать…

Глава 33

… и верить в то, что Иван меня правильно понял. А также надеяться на его сообразительность и трезвый расчет. Что могло произойти за это время? Могла сломаться машина. Но Вьюн – не водитель, он – автогонщик. Он починил бы ее за пять минут. Прокол колес? «Форд» задержан подчиненными Табанцева? Но Ванька – не сопляк-стажер, он опер от бога. Бурлак развел бы ситуацию за то же время. Вариантов много. Во всех случаях можно выбрать самый быстрый. Но есть случаи, которые просто невозможно предусмотреть. Например, удар «Мистралем» по «девятке» Игоря. Тут не помогут ни опыт, ни провидение.

– Убери меня отсюда!!! – снова пронеслось по террариуму. – Я дам полный расклад по авторынку!

Юнг стал проявлять признаки нервозности. Рот у него был заклеен, поэтому остановить Табанцева он не мог. Я оперся на перила балкона и показал майору свою заинтересованность.

Он говорил минут пять. О том, что однажды имел неосторожность взять у Тена взаймы «на жизнь». А когда в следующий раз отказал в просьбе молодому корейскому господину, тот прислал ему кассету с видеороликом. На ней майор Табанцев получал пакет и пересчитывал деньги. Так Виталий Алексеевич попал на «кукан». А потом все было очень просто. Табанцев стал одним из главных действующих лиц организованной преступной группировки…

– Не группировки, Табанцев, – поправил его я. – Международного преступного сообщества. Не нужно скромничать.

Да, именно международного. В Европу от Тена приходили» заказы» и подбирались нужные варианты. Речь идет о дорогостоящих авто. Люди Тена экспедировались в указанный город и угоняли машины. На таможне другие «люди» беспрепятственно оформляли документы, и автомобили пересекали границы с Россией. Транспорт, как правило, перегоняли граждане с «ксивами» ветеранов войны в Афганистане, участников Чернобыльской трагедии и даже детей бывших узников концлагерей. Это для того чтобы платить копейки. Вот тут и вступал в дело Виталий Алексеевич Табанцев. Даже начинающий эксперт-криминалист легко определит двойной «набой» на номерах агрегатов. Он же без труда установит, перевешивался ли номер-табличка на кузове. Но кому из новых хозяев автомобиля нужно заниматься производством экспертиз, если в ГИБДД им выдали документы без проблем? Другими словами говоря, «железный конь» в розыске не значится, на учет поставлен, приобретен добросовестно.

Там, где шуршат деньги, всегда нужна бухгалтерия. Вот и копились в сейфе Виталия Алексеевича копии настоящих и фиктивных документов краденых машин. В период расцвета автобизнеса у Тена появилась милая девушка по имени Ольга. Милая девушка отдалась Виталию Алексеевичу уже после второй «случайной» встречи. Прямо на рабочем столе. Такого оргазма майор не испытывал уже давно. Чувство удовлетворенности сменилось глубоким разочарованием через два часа, Виталий Алексеевич немного пришел в себя и обнаружил, что со стола пропали те самые документы. С той поры он не видел ни документов, ни милой девушки. Так начиналась история Великого Шантажа.

Мне стало грустно. Табанцев только что оскорбил мой разум. Я нажал кнопку и тут же ее отпустил. Приближение пищи на двадцать сантиметров привело крокодилов в восторг.

– Виталий Алексеевич, – вздохнул я, глядя на оживших рептилий, – вы только прихериваетесь под придурка, или у вас на самом деле не все дома? Зачем вы мне поведали эту душещипательную историю? Я ее знаю от начала до конца. Мне нужно не это.

Со словами: «Я вас сейчас еще немножко опущу, чтобы освежить память», я поднес указательный палец к кнопке. Табанцев взревел, а Юнг что-то замычал. Для него, как для продолжателя дела Тена, рассказанная история имела особое значение. Он имел свою версию. Меня лишь интересовало, относительно чего. Поэтому я наклонился и наполовину отлепил скотч. Если прозвучит хоть одно слово по-корейски, я ему залеплю не только рот, но и глаза.

– Не будьте глупцом, господин капитан… – Юнг смотрел куда-то в пол и переводил дыхание. – Ваш друг сейчас умрет. Ему нужна помощь.

Дима уснул. Он сидел в углу балкона, и мертвенная бледность его лица обещала самое страшное. Повязка ослабла, и кровь пропитала брючину от бедра до середины голени. Я не знал, что мне делать. Выход в коридор с раненым на спине означал верную смерть.

– Я предлагаю сделку, – Юнг поднял на меня свой взляд. – Сейчас я вызову своего врача, если он, конечно, не скормлен вами крокодилам. И вы отпускаете меня. С условиями свободы я ознакомился, когда вы предлагали ее майору. В отличие от него, такие условия меня устраивают.

– Я отпушу вас не раньше, чем Верховцев начнет говорить.

– Верховцев? – Кореец улыбнулся краем рта. – Хорошая фамилия. Многообещающая. Я согласен.

Громкий короткий крик, и через минуту дверь на балкон отворилась.

– Проходи побыстрее! – поторопил я лекаря. – И без поклонов. Делай все быстро. Господин Юнг, если с милиционером что-нибудь произойдет… Ну, остановка сердца, например, после укола или что-нибудь другое, я перестреляю вас всех, как собак. Я хорошо объяснил?

Юнг снова улыбнулся.

– Для того чтобы милиционер был мертв, мне нужно было просто посидеть на полу еще пять минут. Молча. Потом бы вы винили не меня, а себя.

Лекарь шаманил около Верховцева, а я думал, что делать дальше. Мешал этому процессу все тот же доктор. После укола в вену он стал втыкать в Дмитрия иголки и нажимать на точки – под челюстью, на висках, на затылке. Чудо свершилось уже через несколько минут. На лице оперативника появился розоватый оттенок, он задышал глубже, но открывать глаза не торопился. Лекарь что-то сказал господину, а тот перевел мне:

– Он не умрет, но ему нужен покой. Будет лучше, если его не шевелить.

Он вопросительно уставился на меня. Что, собрался уходить?

– Вы обещали предоставить мне свободу. В отличие от вас, обещаю не причинять вам неприятности в дальнейшем. Даже дураку понятно, что мне нужно отсюда убираться. Вы ведь наверняка оставили про запас какую-нибудь хитрость?

Пришлось напомнить условия. Я обещал отпустить корейца не после прихода доктора, а тогда, когда Верховцев заговорит. После чего я сразу заклеил Юнгу рот. Вытолкав лекаря в коридор, шепнул:

– Если ты отсюда свалишь, я пристрелю его. Понял?

Свалит, обязательно свалит. Но где же Обрезанов с грубой мужской силой?!

И тут раздался звук…

Бывают мгновения, когда мысль еще не обоснована, а ты уже готов скакать от радости, понимая, что жизнь только начинается. Только начинается, хотя мгновение назад казалось совсем иначе. Это когда раковому больному сообщают, что диагноз поставлен ошибочно. В кармане Юнга пиликал телефон!

– Родной ты мой, – укоризненно покачал я головой, – что ж ты раньше не говорил, что мобильник в кармане таскаешь?

Нажав кнопку, я прижал крошечный «Nokia» к уху. Прижал и почувствовал, как меня резануло по самому сердцу.

– Господин Юнг, это с КПП «Маяк». Воздержитесь сегодня и завтра утром от поездок. Полчаса назад из-за заносов перекрыта дорога в город. Движение откроется не ранее чем в семь часов.

Меня словно обухом ударило по голове! «Полчаса назад»… А парни на «Лексусе» в этот момент должны были только еще двинуться в город за подмогой…

Может, проехать можно, но команда дана, и гаишники отправляли всех назад, по домам? По трассе разрешили ездить в это время лишь тем, кто живет в особняках? Магистраль, питающая город, проходит южнее. Вот они и обзванивают всех, кто побогаче, доброе дело делают.

– А что, даже для меня нельзя исключение сделать? – сказал я, даже не стараясь копировать голос Юнга. Какой смысл? Разве по этому номеру может ответить кто-то другой? Сержанту на посту даже в голову это не пришло бы.

Благодушный смешок:

– Если на вездеходе приедете, тогда, конечно, пропустим. Снега по колено, господин Юнг! Вы же знаете, как наши снегоуборщики работают…

Я задумался. Можно попросить сержанта связаться с моим отделом и сообщить Обрезанову положение дел. Но все милицейские машины колом станут на КПП «Маяк» из-за «наших снегоуборщиков». До особняка Юнга оттуда – километров десять-двенадцать. СОБР бегом побежит? Не сомневаюсь – побежит. Но еще два часа – и я потерял бы Диму. Стрелять в меня не стали бы до тех пор, пока со мной «хозяин». Но Верховцев…

– Начальник, – мягко обратился я к заботливому сержанту, – а не подъезжал ли к посту «Лексус»? Серебристый такой…

– Обязательно! – парень явно «перебарщивал» с докладом. – Они были первыми, поэтому я сразу, как их отправил, стал обзванивать всех. Минуту они постояли и очень быстро поехали назад.

Я отключил связь, потому что дальнейший разговор не имел смысла. Вьюн и Бурлак возвращались. Я даже не мог представить себе их поведение, когда они войдут в этот дом. Что они будут делать? Это вопрос трудный. Я могу ответить на легкий – я точно знаю, что будут делать с ними.

Юнг смотрел на меня, и я чувствовал, что он все понял. Может, я бы и не совершил того, что сделал уже в следующее мгновение, но… Но Юнг медленно, одними глазами улыбнулся. Это была улыбка гиены, смотрящая из-за кустов на слабеющего от ран льва. На меня с мстительной улыбкой в уголках глаз смотрел человек, обещавший не приносить мне неприятностей в будущем.

Бросая взгляд то на него, то на панельку телефона, я стал нажимать кнопки. Есть в городе человек, способный убрать с дороги не только снег.

– Ну?

– Помнишь меня?

– Ну. Горский.

– Поможешь?

– Ты где?

Я назвал адрес и рассказал о проблеме, не забыв упомянуть о данных метеосводок. Сунув телефон в карман, спросил:

– Юнг, где твоя улыбка?

Несмотря на то что я не называл ни имени, ни данных, которые могли бы сориентировать корейца в направлении личности моего собеседника, он заметно заволновался. Но волновался он, конечно, не так, как Табанцев. Веревка резала майору тело, и он орал уже не от страха, а от боли. Я приблизил его к балкону и перевалил измученного майора через перила. Теперь нас на выступе было уже четверо. Такое количество людей балкон мог и не выдержать. Площадка имела неплохие шансы рухнуть в любой момент.

С такого ракурса господин Юнг своих питомцев еще не наблюдал. Чудовища весело плескались у него под ногами. Не знаю, являлся ли обильный пот признаком удовольствия, но то, что он пропитал ему даже трусы, в этом я не сомневался. Балкон не держал четверых, но никого из присутствующих, включая и себя, выставить в коридор я не мог.

Через час после моего звонка в доме стали происходить странные события. Сначала я услышал грохот на первом этаже, потом из поля моего зрения исчезла охрана у водоема. Приоткрыв дверь, я убедился, что нет лекаря. Крики, сначала приглушенные, потом – постепенно нарастающие, приближались. Складывалось впечатление, что во все коридоры дома ворвалась река и сейчас она приближается к нам. Выстрелов было всего два. Первый последовал сразу после грохота, второй – совсем рядом. Через мгновение раздался отборный русский мат, после чего – длинная автоматная очередь. Снова ругательства, потом клацанье автоматного затвора и снова длинная очередь. Два магазина… Так можно расстреливать только памятник.

Когда наконец дверь распахнулась, я увидел Креста. Собственной персоной.

– Жив?

– Нужно срочно в больницу… – подхватив Верховцева, я стал тащить его по коридору.

– А это типа он че там делает?! – изумился Крест, указывая пальцем под потолок.

Пообещав вернуться, Крестовский пошел следом за мной. Мой звонок застал его в ресторане, поэтому от него тянулся слабенький запашок коньяка. Но это был единственный признак, по которому можно было определить, что вор пил спиртное.

– Слышь, начальник, – с хрипотцой говорил он, пока я укладывал Верховцева в один из «Мерседесов» Юнга, – ты про погоду сказал, а про Гену-крокодила – нет. У меня у самого дома рысь живет. Но она чисто из блюдечка молоко пьет и дом, бля, не инспектирует. А тут по коридору совершенно реальные крокодилы ходят.

На сиденье рядом я посадил Табанцева.

После того как я не обнаружил на улице «Лексус», стало понятно, что парни поспешили в отдел. Если нет на дороге сугробов, то Вьюн доедет очень быстро. А почему на дороге нет снега, задумываться не приходилось. У въезда на территорию особняка стояла техника. Четыре джипа Креста двигались следом за двумя снегоуборочными машинами. Где за пять минут вор нашел то, что не могли до семи утра найти власти, одному богу ведомо. Знаю одно. Бывают случаи, когда милиция бессильна помочь своим же людям…

Опустив стекло, я сказал Крестовскому то, чего не должен был говорить:

– Николай, через полчаса здесь будет рябить в глазах от погонов. Не бери греха на душу. Это моя территория. Мне потом тебя и искать.

– А как же трое суток на разграбление города? По закону! – хищно улыбнулся Крест.

Ух ты, он историю знает! Но, кажется, только эту главу.

– Будет тебе трое суток, – пообещал я. – Гарантирую. По закону. Статья сто двадцать вторая Уголовно-процессуального кодекса. Потом арест и СИЗО. А там и до зоны рукой подать. Думай!

Благодарить его мне было некогда и не за что. Как мы и договаривались, он помогал сейчас не менту. Он выручал человека, оказавшего ему когда-то услугу. Долги нужно возвращать.

Был ли у меня другой выход? Нашел ли я предмет своих поисков? Нет. Табанцев сидел, опустив подбородок на грудь. О чем он сейчас жалел более всего? О том, что не поменял информацию о Кореневой на свою невесомую свободу? «Нет, – ответил он мне, – я просто не знаю, где она». Потом он просил у меня пистолет, обещая застрелиться. Около КПП он стал проявлять признаки нервозности, что заставило меня воткнуть ему в бок «макаров». Он проезжал мимо «своих» сержантов с вымученной улыбкой. Мне в тот момент, с Димкой на борту, не хватало еще длительных разборок с инспекторами и погони. Табанцева в лицо знали все, а кто сидел рядом с ним, в рубашке, заляпанной кровью? Уже на въезде в город мимо меня промчались два черных «ЗИЛа» с зарешеченными окнами. Следом за грузовиками-автобусами проскользнул «Лексус». В окнах мелькнули лица Игоря, Вани и Вьюна. Им было не до черного «Мерседеса», они мчались спасать друга. То же самое делал и я. Нарушая все правила движения, которые только можно нарушить, я гнал машину к клинике Бигуна.

Затормозив у самого входа, я пристегнул Табанцева к огромной бронзовой ручке у входной двери. Когда я поднимал на себя Диму, понял, насколько устал.

– Я от Бигуна!

Это пароль. Чья это клиника, знают лишь лица, приближенные к депутату. Их немного, поэтому входящему верят на слово. Тут же появляется врач в зеленом халате, каталка, куча медсестер…

Шатаясь, я вернулся к Табанцеву, усадив пленника в машину, устало произнес:

– Табанцев, последний раз спрашиваю, где Коренева?

– Как ты меня зае…л, Горский… – обреченно произнес Виталий Алексеевич.

На том и закончился наш разговор. Но он сделал еще одну попытку:

– Отпусти меня, а? Я тебе двести штук «зеленых» дам. Они у меня дома. Пересчитаешь прямо там…

– Зачем мне пальцы мусолить? В ОРБ денежно-счетные машинки есть…

Глава 34

Вскоре после осады особняка меня отстранили от работы. Началось служебное расследование по факту правомерности применения мною оружия и организации оперативно-розыскных мероприятий в доме лидера организованной преступной группировки Юнь Мо Юнга. О Кресте никто не вспоминал, так как он последовал моему мудрому совету исчезнуть вместе со своими людьми еще до прибытия милиции.

ОМОН все утро вылавливал разбредшихся по дому крокодилов и собирал тела убитых, делал обыски и освобождал из камер заложников. Оружия и наркотиков было изъято столько, что можно было «раскумарить» и повести в атаку всех талибов Афганистана.

Списки Тена произвели фурор как в соответствующих организациях, так и в деловых кругах. Обиженными остались две сотни почтенных граждан области и страны. Назревали шумные судебные процессы, а под этот шум владельцы дорогостоящих авто потихоньку делали экспертизы. Чем черт не шутит…

Табанцев находился в следственном изоляторе. Сидел он в «красной хате», с подобными себе горемыками из правоохранительных органов. На седьмые сутки я не выдержал и прибыл в СИЗО. Прибыл, естественно, не на свидание. Вязьмин, кому опять отписали уголовное дело для расследования, без проблем выписал мне отдельное поручение для производства допроса.

Сидя на прикрученном к полу табурете и опершись на прикрученный к полу стол, я курил и откровенно скучал. Прибыл я немного не вовремя – «продол», где содержался бывший замначальника ГИБДД, принимал пищу. Никто выводить его ко мне в это время не собирался. Обед заканчивался через полчаса, а это было для меня много. Выбросив окурок в форточку, я решил зайти в гости. У радушных хозяев этого учреждения всегда есть крепкий, почти черный чай, нарды и анекдоты, рассказываемые в режиме «нон-стоп».

Аркаша Федорцов, когда я приоткрыл дверь, прихлебывал из стакана «конвойный» чай и обставлял, как ребенка, какого-то конвоира. Стук нардовых фишек я услышал еще в коридоре. Он махнул мне рукой и объявил сопернику, что тот «может отдыхать, тренироваться на тряпочках, а потом снова приходить». Как только расстроенный конвоир покинул кабинет, Федорцов мгновенно расплылся в улыбке:

– Заходи, Андрей! Слышал, напряги у тебя по службе? Бери стакан, я чайку налью.

О моих коллизиях было известно уже и в СИЗО. Думаю, что не только операм…

– Одним служебным расследованием больше, одним меньше. Не привыкать. – Я так и не понял, кого из нас двоих я успокаивал.

– Васильевич, поскольку здесь около трех сотен тех, кто может тебя заинтересовать, позволь полюбопытствовать… По чью душу?

– Табанцев.

– А-а-а… – как-то разочарованно протянул опер. – Сложный пассажир.

Аркаша рассказал мне, что практически сразу он «зарядил» камеру своим человеком.

– Так о чем в «хате» Виталий Алексеевич переживает? Мучает ли его совесть? Стремится ли весточку на волю передать? – спросил я.

Федорцов поморщился.

– В том-то и дело, что парень «тертый». С вами, ментами, вообще, тяжело. Умные вы чересчур. – Отодвинув ящик стола, он вынул лист бумаги. Одного моего взгляда было достаточно, чтобы понять – передо мной агентурное сообщение.

«Между мной и арестованным Табанцевым сложились доверительные отношения. В связи с тем что я, очевидно, вскоре буду осужден и мне будет назначено наказание, не связанное с лишением свободы, Табанцев стал проявлять ко мне интерес…».

Э-эх… Наивность человеческая! Я не судья, но три-четыре года на «общаке» я тебе могу гарантировать.

«… В ходе разговоров он выяснял, с кем я поддерживаю отношения, кого из сотрудников милиции знаю, когда у меня суд. Узнав, что суд через неделю и что я вскоре буду переведен в другую камеру, он попросил меня после суда съездить на адрес: ул. Железнодорожная, д. 56, кв. 18, к его матери и передать ей следующее: «Я все помню. Если не хочешь, чтобы я поссорил тебя со всем миром, найми хорошего адвоката и положи мою долю наследства на зарубежный счет»…

Это что за шифровка?!

– Адрес «пробивали»? – автоматически спросил я, совершенно позабыв, где нахожусь.

– Андрюша, это ваше дело – адреса «пробивать»! – возмутился Федорцов. – А наше – на путь истинный вас направлять! Если я еще по хатам мотаться начну…

Понятно, понятно… Извини за ляп. На сообщении – ни исходящего номера, ни резолюций. Под текстом – вчерашнее число и подпись: «Птичник».

– Спасибо за чай и за помощь, Арканя! – Я вернул ему лист. – Ты мне сейчас очень помог.

Невозможно описать чувства Табанцева, когда он увидел меня за столом. Злоба, раздражение, досада и разочарование. «Четыре в одном». Резко развернувшись в дверях, он сказал:

– Уведите меня обратно в камеру.

– Пшшел! – Женщина-конвоир, похожая на Монсерат Кабалье, толкнула Виталия Алексеевича то ли бюстом, то ли животом. – К тебе тут не на свиданку привалили, а по делам!

Табанцев сел за стол и уставился в стену.

– Как кормят?

Этот, хоть и подлый, но вполне безобидный вопрос вовсе не являлся основанием для того, чтобы пройтись матом в адрес моей матушки. Но это тем не менее прозвучало.

– Слушай, Табанцев, – мне пришлось резко наклониться над столом, – я ведь еще не делал заявления относительно своего столкновения с «Тойотой»! За организацию заказного убийства сотрудника милиции тебе на суде прокурор попу разорвет. Тут никаких «поглощений» одного срока другим не будет! Будет одно сложение лет! Хочешь попасть в Книгу рекордов Гиннесса? Как человек, получивший на суде больше, чем Бен Ладен?

– У тебя доказывать нечем. Можно сигарету?

– Кури на здоровье. Доказухи у меня больше, чем нужно. Заключение судмедэкспертизы, Домушин со своими показаниями и помятая «Тойота». Если бы ты был по-прежнему майором Табанцевым, то мое заявление выглядело бы, как записка сумасшедшего. А теперь, единожды солгавши, кто тебе поверит?

Разговаривая с майором, встречая его полное несогласие идти на контакт, я постоянно думал, а стоит ли поднимать вопрос о Птичнике? С одной стороны, я могу пойти по ложному пути и, начав отрабатывать адрес, потерять время. С другой, поняв, что он «офлажкован», Табанцев может совершить глупость и «расколоться» на нелепой случайности.

– Ладно, Виталий Алексеевич, хватит. Ты просто «быкуешь», а разговаривать с «быками» я не умею. Адвокат нужен? Без подлянок? Денег у тебя в кубышках – пруд пруди. Потянешь хоть Борщевского, хоть Кучерену, хоть Падву. Звякнуть кому? Сколько предлагать?

– Пошел ты… – Табанцев культурно сплюнул в стоящую рядом пепельницу. – Для себя правозащитника припаси. Скоро здесь встретимся.

– В суде. Последний вопрос. – Я наклонился к Табанцеву и шепотом спросил: – Что ты Шарагину сказал?

Майор секунду думал, а потом так же шепотом зловеще произнес:

– Что ты Жилко только что завалил, а сейчас к нему едешь.

Я окликнул конвоира и встал из-за стола:

– Мне терять нечего. Не нужно о сокровищах думать. Если я сюда и войду, то моего на воле ничего не останется. Прощай, Табанцев.

И тут он понял.

До него дошло, что я владею информацией и слово «прощай», в конце, прозвучало для него как приговор.

Я уходил по одному коридору, Табанцева уводили по другому. Когда я вышел на улицу, в моих ушах звенело:

– Горский, сука! Будь ты проклят! Сдохнешь скоро, как собака! Я обещаю!..

Улица Железнодорожная. Мы с Ваней вышли на перекрестке и уперлись в дом «номер сорок». Недалеко и до дома номер «пятьдесят шесть».

Я взял с собой Бурлака, а не Верховцева. Слишком мало времени прошло с того момента, как он поднялся на ноги. Димка поправился за пять дней. Ему что-то вливали и чем-то кололи и в итоге велели пару недель полежать дома. Но Верховцев не из тех, кто лежит. Он быстро возвратился в строй. Однако я не торопился привлекать его к работе и давал возможность побольше отдыхать.

Дверь в восемнадцатую квартиру, как и предполагалось, никто не открыл. Пересвист соловья после нажатия кнопки звонка был достаточно хорошо различим даже на лестничной клетке. Дверь одна, деревянная. Замок английский. Вынув отмычки, я стал ковыряться в замке. Защищая закон, что-нибудь всегда нарушишь…

Однокомнатная квартира, чистая, без запаха, свойственного притонам и ночлежкам. Из мебели – одинокая, аккуратно заправленная кровать и два сдвинутых рядом стола. Я мысленно прикинул, а для чего было их так сдвигать? Либо покойника в гробу на него положить, либо гулянку устроить. Опять эти чудные альтернативы…

Понимая, что размышляю совершенно ни о чем, я направился к своему излюбленному месту в квартирах. К мусорному ведру. Еще выдвигая его на середину комнаты, я почувствовал, что оно наполнено доверху. Содержимое меня удивило до крайности. Несколько шприцов, сломанных ампул, вата с засохшей черной кровью и огромное количество таких же окровавленных бинтов. Недоступные моему пониманию миски одноразового применения, тонкие капельницы и другие медицинские причуды. Одним словом, полный набор использованных врачебных препаратов и материалов. Теперь понятно предназначение сдвинутых столов в комнате. В этой квартире около месяца назад кому-то делали операцию. Я поднял одну из ампул. «Lidocaini». Понятно, местный наркоз. И таких ампул – четыре. Тут же валялись скомканные резиновые перчатки со следами засохшей крови. Тут не просто «по-свойски» кого-то перевязывали. Здесь был врач. Но законопослушный врач, который еще помнит клятву Гиппократа, не станет делать операцию на дому. Как по бинтам и вате определить, что именно резали да перематывали? И какое отношение к этому имел Табанцев?

– Посмотри сюда! – раздалось из комнаты.

Когда я вошел, Бурлак стоял над перевернутым матрацем и держал в руке несколько фотографий. Он протянул их мне, и я почувствовал, как в моей груди застучало сердце…

С фотографии «десять на пятнадцать» на меня смотрело лицо Ольги Кореневой. На других она была изображена в профиль. Художественные, очень качественные снимки.

– Ты не знаешь, зачем люди иногда прячут фотографии под кроватный матрац? – усмехнулся Ванька.

Знаю…

Вот теперь я понял ВСЁ!

Я понял, что меня мучило весь последний месяц и что за странные мысли проносились в моей голове. Теперь я знал, насколько бываю глуп и недогадлив. Если содержание не отвечает форме, то ты никогда не разглядишь его за этой формой. И неудивительно, что я до сих пор не встретил в своем небольшом городке Ольгу Кореневу, хотя она продолжала жить здесь и вершить свои дела.

Я понял все.

Меня оставили последние силы. Я опустился на кровать и бросил на пол фотографии. Они мягко упали и рассыпались веером по паркету. Пустота стала вытеснять все, чем я жил последние дни, во что верил и на что надеялся.

– Что случилось? – заволновался Ваня.

Мне даже взгляда не хотелось отрывать от пола. Отвечать и объяснять что-то – тем более.

– Иван, найди, пожалуйста, в этой квартире большое зеркало, – глухо выдавил я.

– Андрей, я был в ванной комнате. Там, кроме толчка и самой ванны, ничего нет.

– А ты поищи в других местах. Оно и не должно висеть на стене…

Бурлак ушел, оставив меня наедине с самим собой. Самое страшное и обидное – проиграть не в самой игре, а в овертайме. Быть близко и не успеть.

Ваня вернулся, держа в руках большое круглое зеркало.

– Оно в нише было, – пояснил он. – Но откуда ты знал?

Я встал и забрал зеркало из его рук. На меня смотрел вяло улыбающийся неудачник. Человек, которому не суждено завершить задуманное. А все потому, что мне ничего и никогда не дается просто так.

– Прости меня, Ваня… Прости за то, что я никогда не смогу найти убийцу твоего отца.

Резко размахнувшись, я разбил свое отражение. Десятки осколков, сверкая и звеня, разлетелись по всей комнате…

Глава 35

До боли знакомый «оральный кабинет» нашего Белого дома – ГУВД. Здесь решается судьба всех, кому не посчастливилось проявить себя так, как хотелось бы видеть людям, восседающим за столами. Передо мной – весь цвет местного руководства: заместитель начальника по работе с личным составом, начальник отдела кадров, начальник уголовного розыска города и еще пять человек, с двумя-тремя большими звездами на погонах. Выше них – только небо. Я не испытывал к ним никаких отрицательных эмоций, так как всегда помнил слова своего наставника, бывшего начальника отдела. В нашу первую встречу, восемь лет назад, Павел Самойлович сказал мне:

– Ты что забыл в милиции? Беги подальше от этого бардака! Здесь никогда ничего не изменится.

Предупрежден – значит, вооружен. Нужно было «бежать», когда советовали умные люди. Поэтому грех сейчас презрительную мину лепить или огрызаться.

Приказом начальника ГУВД я был уволен из органов внутренних дел по статье 58 «К» – «грубое и систематическое нарушение дисциплины». Подтверждением оного были многочисленные рапорта Обрезанова и Торопова. В них говорилось, что «…капитан милиции Горский, ведомый себялюбием и гордыней, презрел интересы службы…», «…вел себя в коллективе презрительно по отношению к коллегам, допускал многочисленные опоздания на службу…», «…употребление спиртных напитков, как на службе, так и в быту, вошло в норму…» и многое, многое другое. Максим Александрович в паре с Константином Николаевичем распинали меня и мою гордыню на свежеотпечатанных секретаршей ГУВД листах бумаги. Особенно драматично прозвучала фраза о том, что я, имея большой авторитет в коллективе отдела, резко снизил показатели работы. Глядя на меня, мои другие сотрудники по привычке брали с меня пример и стали опаздывать на службу и проявлять недисциплинированность.

Обрезанова на экзекуции не было, он почему-то заболел ОРЗ. Характерное явление для тех, кто Очень Решил Заболеть. Но был Константин Николаевич. Его высказывание о том, что «в дальнейшем следует пересмотреть вопрос о выделении жилплощади отдельной категории милиционеров», выглядело довольно нелепо. Однако все с этим согласились.

Меня терзали еще около получаса, вспоминая материалы пятилетней давности, «непонятные встречи с криминальными лицами», и даже поставили в вину неумение создать собственную семью. Я решил дотерпеть до конца. И дождался. Из угла кабинета раздался робкий голос начальника следственного отдела:

– Может, предоставим человеку возможность уволиться по собственному желанию? Зачем жизнь ломать?

Буря возмущения, раздуваемая замом по воспитательной работе:

– Чтобы дать ему право впоследствии восстановиться в милиции?! Нет, коллеги! Я полагаю, что это тот случай, когда нам нужно проявить принципиальность. Нам такие деятели, как Горский, не нужны. Мы от них избавлялись и будем избавляться. А если Горский все-таки сам считает себя честным человеком, то он должен сдать свою квартиру. Он получил ее как сотрудник милиции…

Я не выдержал и расхохотался.

Я смеялся так, как не смеялся уже, наверное, лет десять. Я захлебывался от хохота. Что это было? Нервы? Облегчение от того, что я – свободный человек и эти отвратительные лица я не увижу уже никогда? Не знаю…

Был объявлен «приговор», я расписался, положил на зеленое сукно стола удостоверение и вышел на улицу. Уже на крыльце почувствовал, что задыхаюсь…

Рванув воротник, оперся на перила. Сейчас все пройдет… Нужно только постоять и отдышаться…

Сейчас…

Вместе с облегчением пришла тоска. Хотелось только одного. Приехать в свою квартиру на улице Свободы, расставить вокруг себя несколько бутылок водки и пить, пить, пить… До тех пор, пока не придет успокоение.

У крыльца меня встречали человек семь или восемь. А может, и десять. Их лица мелькали передо мной. Меняясь, сыпались вопросы, не требующие ответа… Я видел лишь Ваньку, Вьюна и Верховцева. Я им улыбался, а они не могли понять, почему. Для них и, как им казалось, для меня, случилось страшное. А я улыбался…

Мне оставалось лишь забрать свои вещи в кабинете. Больше меня ничто не связывало с прошлым. Меня ждала любимая мною женщина, самая прекрасная на этой земле. Поэтому моя жизнь только начинается. Вывернув ящики стола, я выбрасывал записки, адреса, блокноты. Я рвал все в мелкие клочья и опускал их в урну.

В сейфе мне попался на глаза компромат на Бигуна. Я замер с ним в руках. Нет… Пока Лешка в клинике, бумаги будут со мной. Остальные дела я передал Верховцеву. Но своих «людей» я не сдам никому. Информация о них умрет вместе со мной. А те данные, что указаны в их делах… Ну, кому надо, пусть поищет. Он очень будет удивлен, когда выйдет на искомых фигурантов. Долго потом извиняться будет перед руководителями города. Данные – одни, а реальные люди – другие. У меня привычка такая. Потому что постоянно помню слова старого вора в законе Степного: «Никогда никому не верь и ни у кого ничего не проси»…

На стуле, со слезами на глазах, сидела Аня Топильская и молча наблюдала за моими манипуляциями. Может быть, в чем-то я обманул ее ожидания, но уж в этом я точно не виноват. Парни нервно курили, а меня «прорвало» на шутки. Я радовался своей свободе, восхвалял славный город Питер, в который рвану сразу же, как получу расчет, и рассказывал о Руслане Богачеве…

Проводив из Настиной квартиры всех, кто пришел со мной попрощаться, я почувствовал, насколько одинок. Едва захлопнув дверь, мною овладела горечь от только что утраченного прошлого. Утраченного навсегда. Завтра Новый год, и это угнетает более всего. Новый год – семейный праздник. Все, кто был сегодня, встретят его со своими близкими. Даже Бурлак, извинившись, сказал, что не сможет ко мне прийти.

Жизнь идет своим чередом, и если из нее кто-то выпадает, то это несущественно для самой жизни. Стоит ли преувеличивать значение своей персоны для окружающих? Жизнь – штука жестокая и беспощадная. Она карает всех в меньшей или большей степени.

На этом, собственно, и кончается эта история.

Юнг, Табанцев и их люди, я уверен, скоро ответят за все, что совершили. Не могут не ответить, потому что нет ничего дороже человеческой жизни и отношения к ней. И речь не идет о своей жизни. Жизнь одна у каждого. И никто не вправе забирать то, что ему не принадлежит. В этом я видел свою работу, в это же свято верю и сейчас.

А девушка… Она обыграла меня. Ольга оказалась умнее, чем я думал. Я наказан за гордыню, поэтому и проиграл свой «овертайм». Упустил шанс, которым мог воспользоваться. Но она сама себя приговорила. Ничто и никогда не проходит для человека безнаказанно. Она обязательно проявит себя потом, и если я не смог ее найти, то это обязательно сделает другой, более удачливый сыщик, опер по призванию, опер от бога. Может, это будет Ваня Бурлак? Вполне. Коренева воскреснет в другом месте, я в этом не сомневаюсь. Сколько ни крась свинец позолотой, она обязательно отшелушится. Ибо «Нет доброго дерева, которое приносило бы худой плод; и нет худого дерева, которое приносило бы плод добрый».

Рейс «Владивосток—Москва»

Я была потрясена.

Сжимая в руке диктофон, я совершенно выключилась из реальности. Андрей смотрел на меня, и по его покрасневшим глазам было легко понять, как тяжело дался ему этот многочасовой рассказ. Он сумел затянуть меня в него, сделать его участником событий. Все это время я словно была рядом с ним.

Самолет уже медленно выруливал к стоянке. И снижение, и посадка прошли как во сне. Если бы не диктофон в руке, если бы не Андрей, сидящий рядом, я бы подумала, что меня, как в фантастическом фильме, на все время полета ввели в гипнотическое состояние.

Теперь, когда история закончена, для моей книги не хватало ответов на два вопроса.

– Андрей, что стало с Лешей?

– С Лешкой? – Парень потер рукой проступившую за время полета щетину. – Слава богу, мой друг выжил. Он вернулся к нам и к самому себе. Стал таким же, как был. Единственное, что ему мешает быть прежним весельчаком, – его голос. Врачи обещают сделать все, чтобы он заговорил вновь.

– Он сказал, кто на него напал в той квартире?

– Он не сказал, – усмехнулся Андрей. – Он написал. Моей ручкой на своей медицинской карте, едва успев прийти в себя. Одно слово: «Коренева».

У меня похолодело сердце. Да, эта книга станет бестселлером.

– Послушай, но ты же говорил, что Тен на имя Ольги положил в одном из московских банков крупную сумму денег. Не надо ли было предупредить сотрудников банка? Или засаду, скажем, посадить. Ведь Коренева рано или поздно может там объявиться?

Горский рассмеялся. Как-то устало и невесело. Нет ничего удивительного. Если бы мне вновь пришлось пережить подобные события, кто знает, что было бы со мной.

– После сравнения всех экспертиз дело по факту убийства Тена, Льва Бурлака и Банникова было возбуждено на основании вновь открывшихся данных. И это дело сейчас пестует следователь прокуратуры Вязьмин. – Андрей повернулся ко мне и заглянул мне в глаза. – Только после моего ухода кому нужно искать убийц? «Синдром Горского». Я на этом деле погорел. Горский не смог найти убийц. Ни один опер не станет заниматься в том направлении, на котором так закончил свою карьеру Горский. Авторитет, Таня, великая вещь. А что касается засад… Во-первых, никто не поставит засаду там, где отсутствует даже один процент вероятности того, что фигурант объявится.

– То есть? – не поняла я.

– Кто сможет с уверенностью сказать, что Коренева знает о своем счете в «Инвестбанке»? Пятьдесят тысяч долларов – сумма не детская. Но, поскольку она до сих пор не тронута, Ольга Михайловна не имеет о ней не малейшего представления.

Вот и закончилась моя сказка. Мой мужчина, моя несбывшаяся мечта, уезжает к своей чудной девушке Насте. А я вновь остаюсь одна. Один на один со своими мыслями, надеждами и любовью. Этот замечательный человек подарил мне то, что я давно потеряла и не надеялась найти. Он своим рассказом объяснил мне, почему вокруг меня много подонков и так мало настоящих мужчин. Мужчиной можно родиться, но очень трудно быть им всю жизнь. И дело даже не в широких плечах Андрея и не в его уверенном взгляде. Тяжелее всего оставаться мужчиной после поражения. Когда можешь жить дальше. Проиграв, но не сломавшись.

Пережить эту утрату мне поможет лишь одно. Я выбираю между мечтою и действительностью. Я смотрю на спинку сиденья перед собой и в очередной раз убеждаюсь, что за все в этой жизни нужно платить. Я могу сделать так, что Андрей останется со мной. Я могу увлечь его так, как никогда не сможет эта призрачная Настя. И он останется со мной, позабыв обо всем. А что потом? Потом, когда он наконец поймет, кто я? Что сделает этот мужчина? Тогда он вынужден будет решать – либо сломаться, забыть то, чем он жил все последние месяцы, либо поступить так, как он должен поступить по моему мнению. Как настоящий мужчина. Надеть на меня наручники и, кусая губы от желания сломать мне шею, сдать меня правосудию.

Вот в этом и есть главное, из-за чего я сижу сейчас и изучаю кронштейн крепления обеденного столика. Если Андрей, узнав мое прошлое, останется со мной, то он для меня уже не будет тем Горским. Тем мужчиной, ради которого я смогла бы даже броситься в море. Слюнтяев, ломающих свои идеалы ради бабы, какой бы богиней эта баба ни была, я насмотрелась предостаточно. Предать друга и честь ради женщины – на это тоже нужно решиться. Но это гораздо проще, нежели не предать.

И я боготворю Андрея за то, что знаю – не предаст!

А если так, то мои дни сочтены. При условии, что я позволю себе впустить его в свою настоящую жизнь. Мне в любом случае придется потерять его.

Поэтому пусть будет все так, как есть. Буду вспоминать нашу встречу, как самую чистую страницу в книге своей жизни. Я говорила, Андрей, что я ее напишу. Я обманула. Она уже написана. И ты там – главный герой.

Мы прощались на стоянке такси.

– Я найду тебя.

Я не стала возражать. Теперь уже выбор за ним. Однако вряд ли он найдет меня. Теперь мне в Москве точно нечего делать. Лишь заехать утром в одно место. Я могла бы сделать это и сейчас, но ни один российский банк после пяти вечера работать не хочет. У богатых свои причуды. Однако спасибо тебе, милый Андрюша… Благодаря нашей встрече я становлюсь богаче ровно на пятьдесят тысяч долларов. Как все просто и сложно одновременно. Судьба мне подарила тебя, чтобы отнять через несколько часов. А отняв, подарила другое.

Я смотрела в его глаза и никак не могла понять, что творится в его душе. Чувство, незнакомое мне, переполняло его и давило. Я чувствовала, что его влечет ко мне, – я в этом редко ошибаюсь. И вместе с тем такой странный пронзительный взгляд. Прищуренные глаза, прожигающие меня насквозь. Мне казалось, что он именно в этот момент сейчас стоит и читает: «…мне казалось, что он именно в этот момент стоит и читает…» Я ощутила, как меня передернуло от собственной правоты. Черт побери!.. Пора заканчивать. Появилось что-то неподдающееся объяснению. Что-то крайне неприятное…

Непонятный холодок пробежал по моей спине.

– Я очень хочу, чтобы ты меня нашел. – Я и сама понимала, насколько фальшиво звучит такое прощание. Закусив губу, пошла к желтой «Волге».

Почему господь наградил меня моим прошлым? Почему сейчас невозможно повернуть время вспять и сделать так, чтобы не он меня искал, а я его?

Последнее, что я видела в заднем окне такси, – был он, прикуривающий на ветру сигарету. Я отвернулась, и мне в голову пришла странная мысль. Смог бы он убить меня за своего Лешку? Или, «пустив слюни», припал бы к моему плечу?

Я, содрогнувшись, так и не поняла, что было бы мне более омерзительным. Слава богу, что мне никогда не удастся разрешить эту дилемму!

Мне, как и ему, ничего не дается просто так. Один лишь миг подарила мне судьба. Но уже в следующий – забрала обратно. Но это самый счастливый миг в моей жизни…

Глава 36

Я не спал всю ночь. Если бы не было этой дурацкой задержки во Владивостоке! Один час, всего один час! И я все узнал бы еще вчера. И не было бы этой ночи мук и раздумий. Но как господь придумал финансистов, так и финансисты придумали распорядок работы банков. На соседней кровати гостиничного номера ворочался Верховцев. Но его тревожный сон носил бытовой характер. В самолете он съел курицу. Обыкновенную аэрофлотовскую курицу. Все время полета и остаток вечера, уже в гостинице, его мучили боли в желудке. Два пакета смекты принесли заметное облегчение, но, как видно, добить остаточные отравления они не смогли.

– Тебе дали курицу с другого рейса, – пошутил один из муровцев, уходя из гостиничного номера.

А я лежал и думал, то и дело поглядывая на часы. Стрелки двигались медленно, словно издеваясь. Сколько осталось до десяти часов? Два часа. Тик-так, тик-так…

Если бы не задержка рейса, все закончилось бы уже вчера, и сейчас не было бы необходимости лежать на этом полудиване. Какая-то военизированная гостиница для командировочных ментов…

– Волнуешься? – Дима докуривал сигарету и старался на меня не смотреть. Очевидно, мой вид опровергал мысль о том, что для меня настали лучшие времена.

Волнуюсь ли я? Не знаю.

Меня и банковский зал разделяла стена кабинета юристов. Секретарша уже трижды предложила кофе, но я не мог даже курить. Однако я, уже не чувствуя запаха табака, безостановочно дымил, превращая кабинет в газовую камеру. Неужели я ошибся? Я стоял, закрыв глаза, и просил бога, чтобы он дал мне возможность еще раз ошибиться. Но…

Но он не дал мне этой возможности.

В 10:12 в кабинет зашел Верховцев и остановился на пороге. Я поднял на него глаза и все понял. А он лишь утвердительно покачал головой.

Я решительным шагом вышел из кабинета и прошел в зал. У крайнего оконца, прямо передо мной, стояла Таня.

– Как вы сказали? – уточнила сотрудница банка, щелкая клавишами на компьютере.

– Коренева Ольга Михайловна. Вклад должен быть сделан пятнадцатого ноября прошлого года… – Таня вынула из сумочки паспорт и протянула в оконце…

Стоя за спиной, я перехватил ее руку. От изумления она резко развернулась, и я увидел в ее глазах…

В ее глазах царил ужас. Понадобилась минута, чтобы прошел первый шок.

Я мягко выдернул паспорт из ее слабеющей с каждым мгновением руки и раскрыл. Коренева Ольга Михайловна, 1976 года рождения. Уроженка города Кабардинска.

С фотографии на меня спокойно смотрела такая милая, замечательная девушка по имени Таня. А рядом стояла убийца Ольга Коренева. Что их роднит? Только эти прекрасные голубые глаза. Да черные, как смоль, волосы. Там, в самолете, я едва не ошибся вторично. Поэтому и не было сна, потому и пуста пачка сигарет.

Я передал паспорт Верховцеву. Дело сделано. Я подошел к девушке почти вплотную:

– Знаешь, о чем я молил бога всю эту ночь и те двенадцать минут, пока тебя не было в банке? Я впервые в жизни хотел ошибиться. Я был бы самым счастливым человеком на свете, если бы ты сюда не вошла. Но я не ошибаюсь дважды…

Ее доведут до отделения и без меня. А мне сейчас нужен воздух, потому что я опять забыл купить эту дурацкую прыскалку в рот… Кислорода не хватало. Я оттянул вниз воротник джемпера и вышел на улицу. Слава богу, что в Москве принято перед зданиями ставить лавочки…

Ее вывели следом.

– Андрей… – услышал я.

Впервые в жизни мне неприятно смотреть на «придавленного» мною преступника. Первый признак того, что пора на отдых.

– То, что ты говорил мне в самолете, ложь?

– Не все.

– А пятьдесят тысяч в этом банке – это, конечно…

– Конечно. Ложь.

Эпилог

Что жизнь? Пасьянс. Он легко раскладывается лишь с рук детей Фортуны. Мне же никогда в этой жизни ничего не дается легко. И дело даже не в моем характере или везении. Я тасую карты не от скуки. В этой жизни все построено на случайностях. Дело лишь в умении угадывать возможность людей совершать ошибки. Все происходит по давно придуманным самой природой законам. Так, весна, разбуженная солнцем, пускает по дорогам детские кораблики, и зима отступает. И никогда не будет по-другому. Люди же, повстречавшись, могут оттолкнуться друг от друга, а могут остаться вместе навсегда. Всему виной – законы случайности. Они могут принести счастье, а могут испортить всю жизнь.

Я учу этим законам Ваньку, как меня когда-то учил мой наставник. Я учу его видеть невидимое и отделять зерна от плевел. Мне хочется, чтобы он не совершал тех ошибок, что совершил когда-то я. И пытаюсь объяснить этому молодому парню, что в ошибках людей – его сила. Человек никогда не совершает поступков, противоречащих общепринятым правилам. Речь идет не о законах, придуманных умом человеческим и им же утвержденным. Есть другие законы, высшие. Именно руководствуясь ими, человек позволяет себе распоряжаться чужой жизнью себе во благо. Природа отдалена от сознания. И в человеке всегда будут жить, хочет он того или нет, – два начала. Природа и сознание. Желание быть лучшим в стаде и получать самый большой кусок – это природа. Но добиваться этого не силой, а разумом – сознание. Когда верх берет второе, нужно уметь переключаться и откладывать до лучших времен школьные лекала.

Мысль о пластической операции Кореневой пришла мне в голову давно, еще тогда, когда я увидел ксерокопию фотографии Ольги. Черно-белая копия не позволяет разглядеть на листе бумаги откровенную блондинку. В двухтонном изображении невозможно угадать цвет волос. Смотрящий на ксерокопию будет видеть то, что позволяет ему видеть его воображение – рыжая, крашеная, каштановая… Так я впервые увидел Кореневу брюнеткой. Мне позволило это увидеть мое воображение. То, что она продолжает оставаться в городе неузнаваемой, лишь подтверждало эту мысль. Остатки медицинских препаратов и использованных материалов в квартире, а также зеркало с едва заметными следами крови на нем окончательно убедили меня в правильности этого вывода.

Самым сложным было представить себе «другую» Кореневу. Она не случайно оставила в своей квартире фотографию. Ищите меня такую.

И я искал, тыкаясь, словно слепой котенок, в стены. Ждал, пока она наконец совершит ошибку. И она ее совершила.

За столом ресторана «Колос», во время встречи Табанцева с Домушиным, сидела ослепительная брюнетка и не спеша курила. Ванька записал ее на камеру, даже не подозревая о том, что в этот момент происходит самая нелепая, но счастливая случайность. Я смотрел эту пленку часами, прокручивая десятки раз. Я смотрел и смотрел, пытаясь разглядеть в лицах Табанцева и Домушина хоть один ответ на мучившие меня вопросы. Но я не находил. Лишь отвлекшись от их разговора, я понял, что не туда смотрел. И вот тогда я увидел главное. Бросив взгляд на столик, за которым сидела молодая женщина, я увидел лежащую на нем пачку сигарет «Салем».

«Салем»! Сразу вспомнился мой разговор с Иркой-киоскершей. Она говорила, что подружка Тена постоянно покупала у нее сигареты «Салем». Не так уж много в Кабардинске женщин, предпочитающих ментоловый привкус табака. Но даже не это заставило меня вздрогнуть! Я поднял глаза на лицо девушки. Вот что меня терзало все это время! И тогда, у прокуратуры, и сейчас! Черные волосы, голубые глаза. Вот она, прелестная, неземная красота! Неестественная!

Она сидела рядом со столиком, где происходил разговор, и, значит, слышала его. Именно поэтому остался неполученным последний вклад Тена в банке Кабардинска. Коренева справедливо решила, что триста тысяч больше, нежели двадцать. Ваня не мог узнать в сидящей за столом женщине Кореневу. Он видел ее дважды – на авторынке и в своей квартире. Но он видел другую Кореневу. Блондинку, с золотым зубом и огромными серыми глазами. Но зато она его очень хорошо запомнила и на авторынке, и в его квартире. И именно по этой причине в ресторане из рук брюнетки выпала ее любимая сигарета «Салем». И именно поэтому она побледнела как полотно, смотря из угла кадра в сторону Бурлака. Она его узнала.

Но этого мало. В том, что у нее два паспорта, я не сомневался. Один, с ее новым лицом – на чужую фамилию. Второй, с той же фотографией – на старую. Коренева. Зачем ей второй паспорт? Да, это выдает ее с потрохами, но ради этого риска она и убивала. Со своим «старым» лицом и старым паспортом счета закрыть можно, но тогда и жить останется недолго. А так, хоть и риск, но оправданный. Не узнают в лицо. А это уже немало. И я не нашел бы ее никогда в жизни, если бы не увидел в распечатке рейсов из Владивостока фамилию «Коренева». Вот та случайность, которая для человека становится роковой. Ошибка. Она использовала паспорт со своей старой фамилией. Случайно! Ну, а уж в Москве, куда она приобрела билет, найти ее, как ни странно, было проще, чем в Кабардинске. В этом городе тебя без регистрации заметут в ближайшее отделение если не в день прибытия, то уж наверняка на следующий.

Стоит ли говорить о том, как я вышел на директора издания Михаила Самойловича Бердмана? Наверное, нет. Потому что это работал МУР. А они умеют искать и убеждать. Мне нужно было только одно. Рейс Владивосток—Москва…

Она убила Тена, когда тот стал ей ненужен, во-первых, и опасен – во-вторых. Леша подвернулся ей под руку совершенно случайно, она не успела даже забрать ключ от ячейки банка. После этого ей не оставалось ничего как снимать деньги со счета и убегать. Алексей испортил ей весь план великого шантажа. Если бы не он, я даже представить себе не могу, что она бы еще сделала.

А отец Ивана, судя по всему, не купился на откровенное предложение заработать денег. У него она хранила списки, его же, очевидно, подначивала и на более весомые дела. Появился свидетель. А свидетель в таких делах – очень опасный персонаж. Впрочем, это мои скромные предположения. Все могло быть гораздо проще. Золото, деньги, цепь Виндзоров… Ванька запомнил ее. Ну и пусть! Пусть ищет предполагаемую бабу-убийцу. Ту, которую он запомнил.

Ольга летит с нами одним рейсом. Ее сопровождают двое оперативников из ГУВД. Думаю, у следствия за несколько месяцев накопилось к ней очень много вопросов. Полагаю, что и у нее предостаточно времени, чтобы подготовить на них ответы. Она летит в хвосте самолета, на том же месте, на котором летела вчера. Я попросил начальника аэропорта, чтобы это было именно так. Он согласился. Мне сейчас важно то, что она, словно магнитофонную пленку, перематывает наш разговор и вспоминает каждое мое слово. Она будет искать защиту в том, что я ей рассказал. Пусть ищет. Коренева скорее сойдет с ума, нежели поймет – где правда, а где – ложь. Я уже и сам не помню, что ей говорил. Одна история про крокодилов чего стоит! Я боялся всякой паузы, поэтому, когда она возникала, говорил не о деле, а о пустяках. Лишь бы не давать ей возможности задавать вопросы. Это не тот человек, с которым можно ошибиться хоть один раз. Совершив промашку, я мог потерять убийцу навсегда. И тогда ее бы уже никогда не оказалось у того окна в банке. Самое страшное – это то, что в этом случае я никогда бы не узнал – совершил я ошибку или нет. Пятьдесят тысяч долларов – не та цена, ради которой можно с завязанными глазами «идти по доске». И не те деньги, за которые можно броситься в море. Но я запомню эту женщину навсегда. До безумия красивая Татьяна будет стоять и смотреть в зеркало. И из глубины прошлого ей в глаза будет глядеть Коренева Ольга. Одна из самых красивых женщин, которых я встречал. И самая страшная из всех, о которых слышал.

– Андрюха, смотри!.. – Верховцев, прижав лоб к окну, показывал пальцем вниз. – Что это? Памир?

Я рассмеялся.

– Бестолочь! Это Урал. Когда в Москву летели, ты не видел, что ли?

– Я спал.

Еще лететь и лететь. Внутрь меня, заполняя вакуум, просачивалось какое-то непонятное чувство. Я еще не понимал его, но знал – оно приятное. Скоро я буду дома. Увижу Лешку, который промычит мне что-то, а потом махнет рукой и обнимет…

Вьюна, который опять начнет вручать мне свой телефон.

И Ваньку, сидящего за моим столом.

А еще я обязательно приду в больницу и заставлю себя познакомиться с милой девушкой. Ее зовут Настя. Так она сказала мне, когда я впервые приехал к раненому Лешке. Я не могу никак решиться на этот шаг. Но завтра, по прилете, я обязательно приведу себя в порядок, куплю букет цветов – скромный, чтобы не шокировать дежурного врача, и приеду в больницу.

Она рассмеется и скажет:

– Горский, я думала, что вы никогда не решитесь это сделать.

А я отвечу ей:

– Вы меня плохо знаете.

Content

Вячеслав Денисов
Наживка для крокодила

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Эпилог