Вячеслав Денисов

Особо опасная статья

Герои, персонажи и события в романе вымышлены. Совпадения с реальными лицами случайны.

Пролог

Специализированная школа французского языка располагалась на улице Печатников. Массивное здание с крышей, напоминающей сползающую лаву, точеные колонны перед входом и львы с шарами в позах отдыхающих футболистов. Здесь все по-французски: география, литература, команды преподавателя на уроке физкультуры, и даже приблудившийся кот Марсик, сбежавший из сумасшедшей квартиры соседнего дома, где проживали завершенные алкоголики Чуевы, имел кличку Жюль. Впрочем, ему было совершенно безразлично, как его называют, когда кухарка выносила ему в коридор школьной столовой недоеденный учеником рамштекс.

– Джуль! – кричала она, держа на обрывке газетного листа, словно эклер, надкусанную котлету. – Джуль, чтоб тебя!.. Джулька, иди сюда!

Зачем так пронзительно голосить, пардон муа? Здесь мы, сзади…

В таких школах не учатся дети по территориальной принадлежности учебного заведения. Впрочем, почему бы и нет? Если есть четыре тысячи долларов в учебную четверть, примут хоть Чуева-младшего с олигофреническими проблемами. Но у Чуевых нет и сотой части этой суммы. Здесь учатся дети сотрудников французского посольства и наследники тех, кого принято в новой России называть людьми достатка, роскоши и свободы. В коридорах этой школы не увидеть драных колготок или ставших короткими за лето в деревне брюк. Ученики в период школьных каникул отдыхают не в деревне, а в Бургундии, Шампани или Провансе. По обмену. В условиях полной конфиденциальности и безопасности. Отроков и девиц от шести до семнадцати к трехэтажному строению в стиле ампир на улице Печатников привозят большие дяди с шеями толщиной с двадцатилетний кедр, в строгих костюмах, темных очках и с непременно выпирающими из-под невероятных размеров одежд кобурами пистолетов.

Это «бодигарды» – телохранители, если по-русски. Любой из них в момент, который они сочтут опасным, вправе напрячь шею и разорвать пополам всякого, кто приблизится к охраняемому ребенку. А ошибся он или оказался прав, это пусть папа разбирается, который платит за безопасность отпрыска. Пятьдесят долларов в час – средняя цена такой услуги, независимо от того, нужно будет кого-то рвать или нет.

Преподавательский состав собирали по всей России и зарубежью (если верить директору, уверяющему в этом всех, кто в начале учебного года в его приемной в сомнении теребит барсетки). Практически все учителя в школе на Печатниках являлись победителями конкурсов «Учитель года» либо были изъяты при помощи директорских чар из таких учебных заведений, как МГУ, Оксфорд и Йелль. Это очень трудная задача даже при условиях безграничного финансирования извне. Не потому, что из Йелля тяжело переманить в российскую школу преподавательский состав (это и без того ясно), а потому, что обязательным условием принятия на работу учителя должно быть отличное знание французского языка. Не на французском в школе на Печатниках позволено разговаривать лишь уборщице – тете Дусе и поварам. Но последние всегда в закрытом помещении, а потому испохабить французскую речь русским слогом не могут. С тети Дуси вообще спрос мал. Та засыпает в момент звонка на урок и просыпается за десять секунд до его включения. При этом все не понимают, когда она успевает содержать коридоры в идеальной чистоте.

Машины у подъезда, привозящие и увозящие детей, соответствуют статусу учреждения. А потому, когда рядом с «Понтиаком» и «Альфа-ромео», отсвечивающими лаком, причалил «ВАЗ-2102» оранжевого цвета, он стал мгновенно напоминать плевок туберкулезника на полу в операционной. Из машины с тонированными еще в годы расцвета кооперативной торговли стеклами никто не появлялся, и водители расположенных неподалеку иномарок сразу потеряли к ней свой нездоровый интерес. Вполне возможно, это приехал завхоз. Или сантехники, что наиболее вероятно: четверть часа назад один из легкообучаемых выкрал на уроке химии литий и бросил его в унитаз. После взрыва все телохранители не могли успокоиться добрых десять минут.

Между тем в дикого цвета «Жигулях» шло короткое совещание.

– Ты все запомнил? – спрашивал тот, что был за рулем. Он не отличался от стоящих на улицах охранников ни габаритами, ни стильностью строгого костюма. Тяжелый, но рассудительный взгляд из-под неподвижных бровей, спокойные движения.

– Все, – отвечал его спутник. Он тоже был велик размерами, принципиален в подборе одежды, но было в его поведении нечто, что сразу наталкивало на мысль о его статусе подчиненного. – Заходим, называемся представителями одного из богатых пап и спрашиваем, как найти директора. Нам показывают, но мы идем не к нему, а на второй этаж, где находится кабинет француженки. Забираем Колю и уходим. Машину бросаем на выезде из города, пересаживаемся в свою, и все. Что тут запоминать?

Старший щелкнул зажигалкой, из чего стало ясно, что время покурить есть – запомнил его спутник еще не все.

– В кабинете француженка не одна, – сказал он и бросил на спутника недоверчивый взгляд. – С ней телохранитель, которого она привезла из Франции. Он же ее переводчик. Она по-русски ни слова. Тебе это что-нибудь говорит?

Спутник поморгал глазами.

– Я так и думал. Объясняю в третий раз. Когда ее охранник поймет, в чем дело, он достанет пистолет и сделает из нас дуршлаг. Точнее, два дуршлага. А потому его нужно нейтрализовать, но сделать это так, Феликс… Дорогой мой Феликс! Нужно так это сделать, чтобы он был в состоянии переводить!

– Да понял я, понял…

– Ствол с тобой?

– Естественно, – возмутился Феликс. – Я не дурак на такие делюги без железа ходить.

Человек за рулем с явной антипатией пожевал фильтр:

– Нет, ты самый настоящий дурак. Ты законченный дурак, потому что тебе уже три раза было сказано оставить ствол дома. На входе в школу стоит «рамка», как в аэропорту, и тебе выломают мослы за спину раньше, чем ты что-то объяснишь. А пропуска у тебя, как у остальных, нет. Ведь нет?

Феликс нехотя вытянул из-за пояса массивную «беретту» и стал искать место в обшарпанной «двойке», куда бы его спрятать. Не найдя, поместил в ящик для вещей.

Старший открыл дверь, которая распахнулась с криком вступившей в интимные отношения кошки, и стал выбираться из-за руля. Но неожиданно развернулся, рухнул обратно и за рукав втянул в салон помощника.

– Знаешь, меня терзают кое-какие сомнения… Ты сказал, что знаешь французский язык. Рассей мои подозрения.

– А что? – пожал плечами Феликс. – Мсье, пардон, он, де, труа, жур… Я эту муру пять лет в школе зубрил.

Старший прищурился и сделал это так зло, что помощник чуть струхнул и спросил:

– Что?

– Ты учил французский в школе, которую закончил восемнадцать лет назад?.. То есть, ты не знаешь французский? – подумав о чем-то, он решил не портить дело с самого начала. – Если откроешь в школе рот, я сверну тебе голову прямо перед кабинетом завуча.

Когда он с улицы с размаху захлопнул дверцу, с лобового стекла на панель упало зеркало заднего вида. Ему все равно пора было падать; провисеть двадцать два года – не шутка.

Охранник на входе, которому не посчастливилось видеть средства передвижения господ, оценил их костюмы в тысячу долларов каждый и подобрел лицом.

– Я вас слушаю, – он поправил пояс с набором различных стрелятельно-щипательно-колотящих приладов. Так, на всякий случай.

– Мы представляем Егорычева Степана Арнольдовича, если вы понимаете, о ком я говорю. Уполномочены провести беседу с директором по вопросу об устройстве сына господина Егорычева в данное учебное заведение.

Таких гостей из школы на Печатниках гнать не принято.

– Да, конечно, – согласился охранник. – Подниметесь на третий этаж, кабинет директора налево.

– Благодарю, – сказал старший и шагнул в рамку.

За ним последовал Феликс. На середине пути он догнал своего спутника и, не двигая губами, тихо спросил:

– А кто такой Егорычев?

Старший поморщился и по-боксерски тряхнул подбородком. Ответа Феликс так и не дождался.

Дойдя до лестницы, они перешли коридор и взошли на лестницу с другой стороны. Третий этаж их не интересовал, старший точно знал, какую дверь искать. Уверенным шагом приблизившись к дубовой створке с цифрой «14», он уже почти положил ладонь на ручку, как вдруг остановился.

– Что? – взглядом спросил Феликс.

Старший на мгновение поднял вверх указательный палец и приблизил ухо к щели. «Урок, что ли?» – удивился он, проверив себя по часам. Но часы упрямо показывали, что сейчас идет большая перемена.

Видя на лице спутника сомнение и интерес, прильнул к двери и Феликс.

«Mon cher, vous maves promis…»[1]

– Что она говорит? – оживился Феликс.

– Ты же говорил, что учил? – со свирепой насмешкой пробормотал старший и снова прислушался к звукам за дверью.

«Courage, courage, mon ami…»[2]

– Не, что она говорит? – страдающе вымучивал Феликс.

Старший положил на его наморщенный лоб могучую ладонь и отпихнул в сторону.

«…delicieu!…divin!..»[3]

«Так… так… – подумал старший. – Еще чуть-чуть…»

«George, deja?..»[4]

«Пора», – понял спутник Феликса и, отстранившись от двери, врезал подошвой мокасина чуть правее дверного замка.

Створка треснула, как ломающийся сук, и отлетела в сторону. Двое ринулись внутрь. То, что представлял себе старший, никак не ожидал увидеть изучавший французский язык в средней школе села Кургуевка Феликс. В какое-то мгновение он даже растерялся.

На учительском столе не было свободного места. Посреди него, завалившись на спину, лежала та, чей волшебный голос слышался за дверью. Ее ноги в туфлях на шпильках были устремлены в люстру под потолком, подол длинной юбки упал, открывая точеные ноги и ажурные чулки на них. Золотые волосы прекрасной француженки разметались по столешнице, руки судорожно цеплялись за край стола, и она, по всей видимости, прихода посторонних не ожидала. Но еще больше не ожидал в этот момент посетителей телохранитель дивы, застрявший между ее изумительных ног в недвусмысленной позе. Можно было предположить, что он вынимает из попки учительницы шпильку, которую ей подложили на стул нерадивые ученики, но для этого вовсе необязательно было спускать до пола собственные брюки и снимать с пояса кобуру с пистолетом. Она лежала, бесхозная, на соседнем столе. На том, где, по-видимому, сексуальная преподавательница проверяла контрольные с французской грамматикой.

И тут Феликс пришел в себя. Коршуном подлетев к телохранителю, он нанес ему два сокрушительных удара в челюсть.

Телохранитель, так и не успев вернуть брюки на место, рухнул как подкошенный.

– Ты что творишь, кретин?! – зло прошипел старший, наблюдая за комой переводчика.

– Он представлял опасность, – констатировал Феликс. – Ты заметил, как он на кобуру посмотрел? Нет, ты видел, как он смотрел на эту долбаную кобуру?!

В глазах француженки засветился неподдельный ужас. Старший знал этот взгляд. Через мгновение раздастся визг, который заглушит все звуки в школе. Стараясь выглядеть как можно учтивее, он указал на край стола, поднес палец к губам, словно прося не делать глупых поступков, и тихо и быстро произнес:

– Je ne serai pas violent, ne craignez rien.[5]

– Qui etes vons?[6] – Леденея от страха, она убрала руку с края стола, подобрала под себя юбку и уселась на столе, как изваяние.

– Это не важно, – пробормотал про себя старший и мягко поднял на нее взгляд. Он знал, как нужно разговаривать с испуганными женщинами. – Je voudrais voir le Kainakoff.[7]

– Vous parles de Nikolas Kainakoff?[8]..

– Oui, madame, – уже почти ласково подтвердил спутник Феликса, почувствовав после вопроса, что, если разговор затянется или усложнится, нехватка лежащего на полу телохранителя и переводчика будет ощущаться более явственно. – Ou est il?[9]

– Je vous le ramenerai tout-a-l'heure![10] – вскричала прекрасная преподавательница и живо соскочила со стола.

– Нет-нет, – остановил ее спутник Феликса. – Это тему мы уже проходили.

И протянул ей трубку, снятую с телефона.

– Может, ее снова положить, как лежала, да разговорить? – вмешался неугомонный Феликс, еще не отошедший от красоты французских ног.

– Qu est ce qu il a dit?[11] – заметив движение его руки, быстро спросила француженка и отстранила от уха трубку.

Старший поморщился и махнул рукой – межнациональное обозначение понятия: «пустяк, не заслуживающий внимания».

Пока она что-то быстро говорила в трубку, старший повернулся к Феликсу и отчетливо произнес:

– Еще раз откроешь рот, бью без предупреждения. Где бы ты его ни открыл.

Коля Кайнаков оказался рыжим малым с хитрым взглядом, довольно сообразительным для своих девяти лет.

– Вы не охранники.

– Мороженого хочешь? – Феликс плохо играл роль человека, любящего детей. За что тут же получил удар ученическим ботинком в голень.

– Твою!.. Сс… – сломался пополам шестифутовый громила и стал яростно растирать пораженную кость.

Переведя тяжелый взгляд с напарника на мальчика, старший мягко произнес:

– Vouz ne me reconnaissez pas, Nicolas?[12]

– Faites ve…nir linter…pre…te,[13] – cтараясь изо всех сил, выдавил ученик в сторону учительницы.

– Я ваш новый охранник, Коля, – сообразив, сообщил старший.

– А где Дима? – упрямо спросил мальчуган.

– У него корь.

– Как у мсье Жоржа? – третьеклассник покосился на ноги, торчащие из-под стола.

– Еще хуже. Пойдем, тебя зовет папа.

Пожав плечами, Коля направился к двери. Старший повернулся к прекрасной француженке и приложил к своим устам палец. Феликс тоже развернулся, провел рукой по горлу и, не сводя взгляда с декольте на ее блузе, сказал:

– Adieu, ma bonne.[14]

Все ушли.

– Moscou la ville sainte… – забормотала преподавательница, молниеносными жестами приводя в порядок свою одежду и прическу. – La voila la populace, la lie du peuple… Sans foi ni loi…[15]

Схватив с соседнего стола тетрадки, она машинально перебрала их и снова бросила на стол.

– Les malheureux, ils ne savent pas que je les quitte demain…[16]

Подбежав к двери, она уперлась в нее плечом, но неожиданные гости защелкнули ее на сломанный замок и теперь его невозможно было открыть ни снаружи, ни изнутри.

Она билась о дверь, призывая идущих мимо учеников позвать кого-нибудь на помощь, просила открыть дверь, но все проходили мимо.

– Dites donc, оn ne parle donc pas francais dans cette boutique?[17]!

– «Адью, ма бонне», – презрительно пробормотал мужчина, усаживаясь за руль. – И это все, дефективный?

– Давно это было…

– Поехали к папе, слоны.

– Заткнись, сучонок!..

– Тебе конец.

– Ты или заткнешься, рыжий, или я тебе сейчас ранетку откручу…

– Заткнитесь оба.

Глава первая

Через пятьдесят две минуты после случившегося в здание на Печатниках, что в восьмидесяти шагах от церкви Успения, прибыл старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Иван Дмитриевич Кряжин. Он был в сопровождении трех оперативников МУРа и эксперта-криминалиста.

Для школы французского образа жизни такое явление в диковинку. До этого в ее стенах телохранителей не били и детей не похищали. Директор, серый, как узник перед расстрелом, ходил за Кряжиным тенью отца Гамлета, бормотал о невозможности произошедшего, чем вызывал в следователе явную антипатию.

– Вы поймите меня правильно, – твердил директор, – это из ряда вон выходящий случай. Наша школа гордится репутацией порядочного заведения, и все это не должно лечь пятном на ее прошлое и настоящее.

Словом, всеми возможными способами пытался уговорить Кряжина не предавать это дело огласке. Наверное, директор был в шоке. И плохо соображал, к кому обращается.

– Вы не поняли, что произошло, господин Гоффе? – остановился Кряжин на полпути от входа до центральной лестницы. Взгляд его светился желтыми огоньками сарказма. – Так я вам объясню. Из вашего порядочного заведения похитили ребенка. И только благодаря профилю вашей школы свидетельница смогла сообщить о случившемся лишь через полчаса. Она говорила по телефону до тех пор, пока за пульт оператора Службы спасения не сел человек, учивший в школе французский язык. Где эта дама?

Кряжин и майор МУРа по фамилии Саланцев, не дожидаясь подсказки, завершили диалог и стали подниматься по лестнице. Третья дверь справа по коридору была распахнута настежь, восьмидесятидолларовый замок на ней висел, как сломанный шпингалет, поэтому терять время на соображение, куда идти, следователю не пришлось.

Он вошел в кабинет, машинально отметив, что номер его – четырнадцатый, пропустил Саланцева и прикрыл створку.

Женщина с золотыми волосами и пластиковым стаканчиком кофе в руке тут же что-то закричала и стала махать рукой, словно отпихивала невидимого мужика.

– Что она говорит? – поинтересовался Кряжин, принюхиваясь к запахам. В кабинете пахло сгоревшим металлом, духами, преступлением и неприятностями.

Психолог Службы спасения, сидящий рядом с золотовласой, объяснил следователю, что вид закрытой двери теперь будет некоторое, возможно, продолжительное время тревожить ее и внушать страх.

Неподалеку от женщины, очарование которой Кряжин отметил сразу и безапелляционно, располагался дюжий парень лет тридцати с перевязанной головой. Он сидел, как астматик, опустив голову и упершись ладонями в собственные колени.

– Что с этим? – Пока следователь задавал вопросы, ответы на которые не занимали много времени.

– Сотрясение мозга, полагаю, – отвечал работающий с ним медик Службы спасения. – Челюсть не сломана, но при падении он ударился затылком о радиатор водяного отопления.

– А еще у него брюки были спущены, – сообщил специалист Службы спасения, сматывая шнур «болгарки».

Следователь пожевал губами и повернулся к Саланцеву.

– Андрей Андреевич, будь добр, пригласи директора Гоффе.

Тот вошел во вскрытый кабинет, играя сразу две роли одновременно – конферансье и переводчика.

– Познакомьте нас, – попросил Кряжин.

Как и положено в лучших домах, господин Гоффе сначала представил мужчину женщине, а потом наоборот.

– Мадемуазель Вишон, из Марселя, учитель французского языка, отмечена наградами международных конкурсов. Прибыла к нам в августе и до сих пор поражает качеством и интересом проводимых занятий. А это Жорж Дюбуи, ее телохранитель и переводчик.

– Скорее переводчик, чем телохранитель, верно? – обратился к господину Дюбуи Кряжин. – Я, пока ехал, все думал, директор Гоффе, что лучше: русский в России, не знающий французского, или француз в России, не понимающий ни слова по-русски. Ваша мадемуазель тридцать два раза набрала номер телефона Службы спасения, пока ее поняли. Вы чем все это время занимались, господин Жорж? Хотя нет, давайте сначала…

Жорж на вполне приличном русском пояснил, что он находился в кабинете с Сандрин Вишон и охранял ее тело. Она часто просила давать ей уроки русского языка, и он как раз этим занимался, когда вошли неизвестные.

– У него были спущены брюки, – тихо, но упрямо повторил, пряча «болгарку» в кофр, слесарь с совой на спине.

– Я осматривал себя после нападения! – запротестовал Дюбуи.

– Его били в голову, – вслед за слесарем тихо и упрямо опроверг увертку охранника медик.

– Но я падал! У меня до сих пор болит колено! Прикажите этим людям выйти, господин следователь, я все объясню.

Кряжин поблагодарил спасателей с совами на униформе и попросил выйти для составления необходимых им документов в коридор. Саланцева он озадачил проблемой перекрыть силами оперативников вход в то крыло, где располагался четырнадцатый кабинет.

– У нас уроки, – возмущенно шепнул директор Гоффе.

– А мне насрать, – еще тише произнес Кряжин. Ему ужасно не нравился директор Гоффе, но приходилось всячески делать вид, что он относится к нему с уважением. В этом, во всяком случае, были убеждены окружающие. И даже могли в этом поклясться.

– Жорж Дюбуи, – теперь уже громко произнес следователь, вынимая из папки протокол допроса. – Сейчас вы будете допрошены в официальном порядке, после чего поставите под показаниями свою подпись. Если вы ее поставите под ложными показаниями, я гарантирую вам неприятности, связанные с российским уголовным законодательство. А потому, пока я еще даже не обозначил время допроса, начинайте сначала и всерьез.

Мсье Дюбуи поиграл желваками и нагло посмотрел на следователя. Впрочем, этот взгляд очень забавно смотрелся из-под повязки.

– Я вам слова не скажу, пока здесь не будет консула Франции.

– Да нет проблем. – Кряжин с грохотом захлопнул папку и вынул из кармана мобильный телефон. Поиграл на нем кнопками и спустя мгновение заговорил: – Егор Викторович, в прокуратуру нужно срочно вызвать консула Французской Республики.

«Начальнику следственного Управления Генпрокуратуры звонит», – злорадно подумал Саланцев, глядя на измочаленного телохранителя.

Но это злорадство следователь ошибочно, как показалось Саланцеву, принял за лень.

– А вы, Андрей Андреевич, сию минуту свяжитесь с президентом российской ассоциации телохранителей. Вам известно, господин Дюбуи, что она является филиалом Международной? Я, конечно, не Кутузов, но утру Михаилу Илларионовичу нос тем, что выставлю вас из Москвы в течение двадцати четырех часов. И расстараюсь таким образом, чтобы по возвращении на родину единственная работа, на которую вы могли бы устроиться, – грузчик в придорожном бистро.

Французский язык – язык любви. На нем слагаются романтические песни, и голос той, что заговорила, был похож на бег только что растаявшего ручейка по камням.

– Что она говорит, директор Гоффе? – справился следователь.

– Мадемуазель Вишон говорит, что не нужно консула, она спасет честь мужчины, пытающегося спасти ее честь.

Запах духов в помещении стал перебивать вонь окалины.

– Получается, она довольно сносно понимает по-русски? – удивился Кряжин.

– Слова «консул» и «республика» – международные, господин следователь… – скромно потупил взор директор Гоффе. – Не говоря уже о слове «Кутузов».

– Хорошо, – разрешил Кряжин. – Пусть спасает.

Через четверть часа следователь знал все до мельчайших подробностей. Мадемуазель Вишон в середине разговора стал помогать мсье Дюбуи, так что по его окончании Кряжин имел возможность увериться в том, что противоречия отсутствуют. Техника похищения сына известного в столице угольного магната Кайнакова Альберта Артуровича была столь же проста, сколь и дерзка.

Хотя, если разобраться, это был меньший риск, нежели пытаться отбить девятилетнего мальчугана из бронированного «Мерседеса», набитого охранниками.

– Вези мадемуазель со спутником, директором и охранником ко входу в прокуратуру, – приказал Саланцеву Кряжин. – Я подъеду туда через час. Кайнаков уже прилетел в Москву?

– Да, – ответил опер. – У него на квартире наши люди.

– Не нужно созваниваться… – пробормотал Дюбуи.

– Вы об ассоциации телохранителей или о консуле?

– И о том, и о другом, – смущенно пробормотал тот.

– Видите ли, Жорж, – и Кряжин опять пожевал губами, – консула пришлось бы вызывать в обязательном порядке. А существует ли в природе международная ассоциация телохранителей, мне неизвестно.

В воздухе опять запахло сгоревшим металлом.

– Но, если вы снова начнете хмурить взгляд… – жестокий следователь похлопал себя папкой по пиджаку. – Вам есть разница, посредством чего я вам испорчу карьеру телохранителя? Есть ассоциация, нет ассоциации… В Японии самурай, не сберегший честь своего хозяина, делал себе харакири. Если не делал, его резали другие самураи. Что так, что так… Саланцев, рассаживай людей в автобус!

Квартира Кайнаковых – Альберта Артуровича, президента угольной корпорации «Транс-Уголь», и его жены Ангелины Викторовны, домохозяйки, – представляла собой обычное жилище для людей данного достатка и социальной принадлежности. Восемь комнат с двумя санузлами и кухня, в которой в три потока могла отобедать мотострелковая рота, занимали два этажа и площадь типичного дачного участка среднего горожанина. На этих шести сотках, умощенных паркетом и испанским кафелем, размещались бильярдная, бассейн, библиотека и летний сад с выходом к Москве-реке. Здесь, с высоты птичьего полета, хозяева могли предаваться воспоминаниям о нищенской молодости, когда были должны всем знакомым, читать Набокова, дожидаясь, пока ветер перелестнет страницу, и верить, что бессмертие – не миф.

Ныне в этой квартире царил траур. Скорбь, замешенная на проклятиях. Молодая Ангелина Викторовна, не стесняясь присутствия следователя Генпрокуратуры, кляла мужа за то, что у них «есть все это и еще сто раз по столько».

– Нужно было жить, как жили! – кричала она, прижимая совершенно мокрый платок к раскрасневшимся от длительного плача глазам. – Четырехкомнатная на Большом Факельном («Это где?» – сразу подумал Кряжин, живший именно на этой улице), трехлетний «Мерседес» и лето на Кипре! Что еще тебе нужно было?! И никому не нужен был наш ребенок, кроме нас! Но стране нужен уголь, а нам достаток!.. Кому теперь нужен этот достаток? Будь он проклят!

Альберт Артурович своей вины не чувствовал. Еще до восклицаний жены он строго предупредил следователя о том, что если они не в состоянии, то он сам все уладит, но чтобы потом к нему не было никаких претензий. Лицо магната было исцарапано собственными ногтями, как у младенца, глаза горели углем не хуже антрацита, что добывала его корпорация, и со стороны казалось, что от желания броситься к прозрачному сейфу с восемью единицами стрелкового оружия в гостиной его останавливает лишь присутствие власти.

– Почему вы не спрашиваете, есть ли у меня враги? – не удовольствовавшись тем, что следователь молча наблюдает за семейной сценой, воскликнул Кайнаков.

– Я жду, пока вы закончите, – вяло потянувшись в кресле, ответил Кряжин. – Если же вас удовлетворит глупое звучание этой фразы, я ее произнесу. Скажите, Кайнаков, у вас есть враги? Нет, лучше так: у вас есть враги, специализирующиеся на киднепинге?

Альберт Артурович немного успокоился, изобразил на лице тягостное раздумье, после чего сообщил, что таких врагов у него нет.

– Вам стало легче, Кайнаков? – Кряжин с визгом расстегнул молнию на папке и выложил из ее несколько листов на стол. – Если бы вы знали, Альберт Артурович, вы бы мне сразу сказали. Вас не обидит, если я попрошу вас не давать мне больше советов?

Кайнаков, остывая прямо на глазах, сказал, что не обидит.

Довольный Кряжин встал и направился к стене, увешанной фотографиями в золоченых рамках. Над ними располагались головы леопарда, волка и медведя. Рядом была голова гепарда, однако задавать вопросы по поводу убийства животного, занесенного в Красную Книгу, в данный момент было неуместно. Саланцева следователь отправил в управление за аппаратурой, сам же, дожидаясь, пока жильцы квартиры войдут в состояние, при котором возрастает возможность продуктивно мыслить, стал тянуть время.

Ребенка у таких людей, как Кайнаков, крадут не для того, чтобы убить в лесу. Как правило, такое случается в том случае, когда возникает необходимость заставить папу сделать то, что при обычных обстоятельствах он ни за что бы не сделал. Сейчас у похитителей идет организационный процесс: похищенное дитя нужно пристроить, не напугать, замести следы и сжечь оранжевые «Жигули». Звонок на этот, под старину, телефон в гостиной последует лишь после того, как будет доподлинно выяснено главное – предприятию по похищению ребенка ничего не угрожает.

На все Кряжин отвел два-три часа. Через этот период времени неизвестные начнут терроризировать домашний и мобильный телефоны Кайнакова по полной программе. А сейчас даже нечего думать о том, чтобы предпринимать какие-то решительные действия. То, что нужно для бумаг и очистки совести, уже сделано: объявлена операция «Перехват» (спустя час после похищения ребенка из школы), посты ГИБДД ориентированы на розыск оранжевой «двойки», а опера в штатском – на поиск двоих мужчин, передвигающихся с ребенком девяти лет. Особые приметы мальчика – рыжие, как пионерский костер, волосы. Кряжин – весьма умный человек и весьма опытный следователь понимал, что только полный идиот может предположить, что эти мероприятия дадут хоть какой-то результат. Лишь заблокируют механизм работы дежурных частей Центрального административного округа. Уже сейчас в «дежурках» сидят человек сорок рыжих мужиков, а также сотни три детей, найденных милиционерами на улице. Рыжие бабы с детьми, старики с девятилетними внуками на прогулке – все они скоро будут в дежурных частях. Милиция в таких случаях работает безукоризненно.

Но даже неопытный следователь первого года службы вряд ли допустит, что в результате вышеуказанных мероприятий можно задержать людей, похитивших ребенка одного из самых богатых людей Москвы. Кайнаковых Коль воруют не для того, чтобы потом ходить с ними по городу. Их крадут наверняка, начав разрабатывать операцию за полгода до начала ее реализации.

– Это кто? – спросил Кряжин, прижимая палец к стеклу на рамке.

– Да какая разница, кто это?! – взвилась Ангелина Викторовна. – Это вице-мэр столицы! Полагаете, что он причастен к похищению?!

– А это вы рядом, да?

– Я, – скрипнув зубами, ответил Кайнаков-старший. – Умоляю, займитесь своими обязанностями.

Кряжин прошелся вдоль ряда звериных голов, взглядом бывалого охотника оценил оружие и покачал головой.

– Скажите, у вашего ребенка есть заболевания, требующие постоянного медикаментозного вмешательства?

– Что он спросил? – Жена вонзилась в супруга огненным взглядом.

– Он спросил, болеет ли Коля.

– Нет, – не отрывая взгляда от нескончаемого ряда фотографий главных действующих лиц страны, возразил следователь, – я поинтересовался, имеет ли он заболевания, при которых ему необходимо систематически принимать лекарства.

– Зачем вам это? – выдохнул Кайнаков.

– Когда вам позвонит неизвестный и начнет диктовать свои условия, вы откажетесь от них, настаивая на том, что, пока ваш сын не скажет, какого цвета таблетки ему давали и сколько капель капали на ложку, вы сотрудничать с неизвестным не станете. И назовете наименования медикаментов. Лекарства им в этом случае купить придется, так как им неизвестно, скажем, какого цвета и какой формы таблетки, поддерживающие ребенка в период лейкемии. Лекарства им купить придется обязательно; раз так, то они ему их обязательно дадут. Ибо было бы глупо убивать того, кого вы в любой момент можете затребовать к телефону. А это, – Кряжин воткнул фото в нижнем ряду, – Кассиус Клей, что ли?

Ангелина Викторовна моргнула левым глазом. Скорее это был тик, возвещающий о том, что она приходит в себя. Авторитет человека, бесшабашно разгуливающего по их гостиной, стал заметно давить на хозяев.

– Простуда у него в прошлом месяце была, – пробормотала женщина. – Сопли, глаза слезились. Но он уже месяц, как здоров.

– Это хорошо, – заметил Кряжин, – что простуда миновала. А я и не знал, Альберт Артурович, что Кассиус Клей интересуется сделками по продаже угля.

– Это не он интересуется сделками по продаже угля, это я интересуюсь боксом, – бросил Кайнаков.

Кряжин с руками, погруженными в карманы, продолжал мерить шагами бесчисленные метры помещения и разговаривал сам с собой.

– Звонок будет обязательно. И сердечные родители тут же начинают орать в трубку, как оглашенные: «Дай трубку сыну, я хочу слышать его голос!» На самом деле это глупый поступок, потому что такой вопрос очевиден. Поэтому умные люди похитителям сразу говорят о лекарствах, если это необходимо, и предупреждают о том, что последующие сеансы связи будут начинаться и заканчиваться разговором с ребенком. И только в этом случае сделка может состояться. А наиболее умные люди в таких случаях говорят следующее: «Ты взял у меня самое дорогое, что у меня есть. Убив это, ты совершишь огромную глупость, потому что теперь мне терять уже нечего. А потому я найду тебя без ментов, негодяй, – говорю это при ментах, – и дело твое швах. Изворачивайся, как хочешь, но чтобы во время всех наших разговоров ребенок был с тобой. И не говори мне, что в случае моего упрямства ты начнешь посылать мне ребенка по частям. Это неактуально и пахнет примитивизмом». А звонок обязательно будет.

В комнате слышалось лишь шуршание мягких подошв туфлей следователя.

– Вы в Германию зачем летали? – вдоволь находившись по необъятному помещению, следователь вернулся в кресло и снова занялся папкой.

Кайнаков вынул из коробки на стеклянном столике тонкую сигару и щелкнул ножницами. Еще мгновение – и от длинной лучины под трехметровый потолок поползло облачко густого дыма.

– Германия занимает не последнее место в рейтинге производства и продажи каменного угля. Рурский бассейн, если вы понимаете, о чем я говорю. Я летал в Рур по приглашению немецких коллег.

Потом Кряжин задал еще три вопроса, а Кайнаков на них ответил. Поскольку вопросы задавались в логической последовательности по отношению к полученным ответам, пояснения Альберта Артуровича можно было объединить в короткий рассказ.

Месяц назад от одного из сопредседателей корпорации «Рур», что на востоке ФРГ, к президенту «Транс-Уголь» поступило приглашение для посещения указанной страны. Цель – обмен опытом по добыче угля. Там же предполагалось определить сферы деятельности, в которых были бы заинтересованы обе стороны. Корпорация «Транс-Уголь» – серьезное предприятие мирового значения, и от ее политики в том числе зависят доходы и будущее остальных разработчиков этого вида топлива. На совещании Кайнакову поступило предложение объединить «Рур» с «Транс-Углем» и этим укрепить позиции двух корпораций. Объединение означало монополию и, как следствие, увеличение прибыли. Вчерашним числом Альберт Артурович подписал договор о намерениях и взял короткий тайм-аут для принятия окончательного решения.

Весть о том, что его сын похищен неизвестными, застала Кайнакова в Шереметьево, как только Альберт Артурович выехал с территории, прилегающей к терминалу.

– Кто знал о вашей командировке в Германию? – Кряжин пожевал губами, отмахнулся от наплывающей на него занавеси дыма и с чистой совестью вынул из кармана пачку «Лаки Страйк».

– Все, – нервно усмехнулся, разведя руками, Кайнаков. – Когда президент летит в командировку, об этом знает даже секретарь директора дочерней компании в Иркутске!

– Это смотря какой президент, – оторвался от записей следователь, – и смотря чего. А кому могла помешать ваша сделка с «Руром»?

На лице Кайнакова появилось обезображенное ехидством веселье.

– Тоже всем. Какую компанию в России и за рубежом не назовете, всем эта сделка была не на руку. Пытаетесь вычислить вероятное направление удара? Компас представляете? Так вот, с каждого румба по три раза.

Странный разговор происходил в одном из домов жилого комплекса «Алые паруса». Человек, у которого похитили сына, разговаривал с вызовом и заставлял следователя, пришедшего к нему на помощь по его же вызову, тратить время на обдумывание совершенно ненужных деталей. Сам же следователь, покуривая в квартире, лишившейся наследника, представлял собой живой образчик уставшего от исполнения должностных обязанностей чиновника.

Кряжин ждал Саланцева.

Ангелина Викторовна вдруг тонко завыла. Заголосила, вытянув губы трубочкой, как обиженный щенок.

– Вы его никогда не найдете… Он пропал… Мой мальчик пропал навсегда…

– Геля, не нужно, – гладил ее по голове, косясь на следователя, Кайнаков. – Мужайся, Геля… Я верю, он жив.

Она уже почти поверила мужу, но тут вмешался Игорь Сидельников, старший оперуполномоченный МУРа, капитан милиции, невозмутимый человек.

– Вы вот, женщина, – сказал Игорь, – напрасно так плохо отзываетесь о наших способностях. И потом, преступления против детей со стороны властей в отношении лиц, их совершивших, всегда карались особо жестоко.

Даже Кряжин с первого раза не понял, что именно хотел этим сказать решивший развеять разговорную тоску опер. То ли власти с особой жестокостью карают детей, то ли лица, совершившие преступления против детей, караются властями весьма жестоко.

– Был такой Жиль де Рец, – пояснил капитан милиции, – это сподвижник Жанны Д'Арк, если вы не знаете. Во времена великой смуты он растлил и убил собственными руками сто сорок детей. И что вы думаете? Его уличили, повесили на центральной площади Орлеана, а после труп сожгли. А вы говорите – никогда не найдем. Найдем, гражданка, и призовем к ответу!

Ангелина Викторовна без всякой надежды ее мужа на возвращение в сознание сползла с резного стула и ударилась головой оземь. О паркет «Таркетт», если говорить более точно.

Спокойствию в квартире на двадцать четвертом этаже пришел конец. Совместными усилиями гувернантки, Альберта Артуровича и его телохранителя Ангелину Викторовну переместили в спальню. В адрес Сидельникова сыпались резонные выпады, и даже Кряжин, который до сих пор был немногим из тех, кто сохранял спокойствие духа, чуть покраснел лицом.

– Ты, Игорек, если еще какие исторические факты вспомнишь, – шептал он, поднимая с пола фужер ударившейся в беспамятство молодой супруги, – так не стесняйся. Главное, чтобы они такими же яркими были.

Однако вместо того, чтобы все испортить, капитан полностью разрядил обстановку. В гостиной остались Кряжин с Кайнаковым, сам опер и телохранитель, которого, впрочем, следователь выставил из комнаты уже в следующее мгновение.

– А чем для остальных угольных компаний плоха ваша сделка с германцами? – спросил он.

– Мы поставляем в Европу дешевый уголь.

Альберт Артурович налил себе добрую порцию виски из квадратной бутылки и залпом выпил.

– Они инвестируют реанимацию шахт на Кузбассе.

Налил и выпил еще.

– Мелкие компании разоряются, и мы тут же выкупаем их собственность. Через пять (максимум – семь) лет в Европе и на Востоке будет одна корпорация, владеющая третью мировых угольных запасов…

– Нет, нет, – вмешался в ход событий Кряжин. – Больше не пейте. Вы не забыли, что у вас не контрольный пакет акций украли, а сына?

– Я помню, – ненавидящим взглядом пронзая тяжелые портьеры, выдавил Кайнаков. Однако стакан, такой же квадратный, как и бутылка, в покое оставил.

– Это все, что вы могли рассказать мне о вашем бизнесе?

– Все.

Кряжин легко спружинил от кожаного кресла и снова приблизился к бесконечной стене, увешанной золотистыми рамками.

– Вот этот – из администрации Президента. Этот – тоже, – касаясь пальцем каждой рамки, следователь двинулся вдоль стены. – Это советник мэра по вопросам градостроительства, начальник комитета по строительству. Депутат Государственной Думы от партии «Единение»… Депутат от фракции социалистов-демократов… Вы в обнимку с замминистра путей сообщения и карпом в другой руке… С представителем России в Европейском суде по правам человека…

Постояв еще минуту, он вернулся на место и кивком головы остановил ворвавшегося в комнату Саланцева – тот, прогибаясь, заносил коробку с торчащими из нее проводами и антеннами. Сзади него шествовал спец из отдела «Р».

– Вот я и думаю, Альберт Артурович, – с неподдельным любопытством рассматривая, как спец ввинчивает в разъемы штепселя, следователь заканчивал предложение, начатое еще у стены, – все ли вы мне рассказали? Давайте посмотрим на ситуацию моими глазами. У почтенного человека, имеющего вес и в стране, и за рубежом, похищают ребенка. Дабы не смущать вас юридическими формулировками, сразу поясню, что расследованием этого дела в принципе должно заниматься Управление по борьбе с организованной преступностью. Во взаимодействии с оперативно-разыскным бюро. А меня вызывает начальник следственного Управления Генеральной прокуратуры Смагин, которого я, кстати, не нашел ни на одной из фотографий, и сообщает, что расследование данного преступления поручено мне. И находится под контролем Генерального прокурора, – следователь прервался только для того, чтобы в полной тишине щелкнуть зажигалкой. – Ну, ладно: к Генеральному прокурору что не попадет, сразу оказывается у него под контролем. Специфика такая. Но я так и не понял, почему у него под контролем оказалось дело, место которому в руках дознавателя УБОП?

День миновал середину, и солнце перевалило через зенит. В комнате стало чуть темнее и оттого сразу чуть свежее. Тень на стене от колонны в углу стала на треть шире, тень от люстры вытянулась наполовину. В гостиной работал кондиционер. И Кряжин с удовольствием расстегнул на своей крепкой груди еще одну пуговицу.

– Все готово, – сказал спец, отводя в сторону выходящий из-за уха микрофон.

Кряжин молчаливо поблагодарил его и снова обратил взгляд в сторону Кайнакова, который мучился, выбирая между правдой и умным ответом. Взгляд Кряжина говорил, не скромничая: «Ты видишь, сильный и могущественный человек, – я работаю. У меня дома есть диван и телевизор, в холодильнике запотевшие бутылки с пивом, а в сейфе на работе – груда еще не распахнутых дел. Но я здесь, и я надоедлив. Вы корили меня, что я бездействую, занимаюсь ерундой, вместо того, чтобы выбегать на улицу и спрашивать у прохожих, не видели ли они рыжего мальчика девяти лет от роду. Я видел фото, я объяснил, что нужно говорить в первую очередь при внезапном звонке, а вы этого даже не заметили. Сейчас я хочу помочь, но мне нужна правда. Где она, отец, любящий своего сына?»

– Это государственный проект, – промолвил, наконец, Альберт Артурович.

– Не понял.

– Сделка с «Руром» должна произойти, в случае моего согласия, под кураторством руководства Топливно-энергетического комплекса. В противном случае меня ждет судьба многих очень богатых, но независимых людей. Богатеть в нашей стране позволено лишь тем, кто обогащает своими трудами государство. Точнее сказать, лучших его представителей.

«Я не успел расспросить об этом Смагина по телефону, – с досадой подумал Кряжин, – а мне уже почти показалось, что дело просто в ребенке. В маленьком ребенке».

– Вы сейчас потеряете от горя голову, сделка не состоится, и страна лишится многих миллионов долларов. Это непозволительная роскошь для государства, поэтому делом должны заниматься серьезные люди, чье участие гарантирует успех. Я все правильно перевел с птичьего языка на русский?

– Евро, – поправил Кайнаков и с неприязнью посмотрел на следователя. – Многих миллионов евро. А что касается головы… Ведь я, черт возьми, ее уже потерял. Если вам это, конечно, интересно.

– Нет. Мне это неинтересно. Это должно быть интересно вашему участковому врачу.

Кайнаков посмотрел на Кряжина взглядом, полным неприязни.

– Скажите, Иван Дмитриевич, вы, когда слышите запах цветов, головой в поисках гроба не вертите?

– Это здоровый цинизм, Альберт Артурович, – поспешил объяснить свои мысли вслух следователь. – Но служить в Генеральной прокуратуре и не быть циником – это то же самое, как если торговать углем, не умея отличать антрацит от торфа. Но мой цинизм более безобиден, как если быть губернатором дотационного региона и покупать при этом в личную собственность футбольные клубы.

– Не люблю футбол.

«Я хоть какое постановление о передаче дела вынесу, рассматривать его будет все равно Генеральная, – «важняк» пожевал губами, обдумывая перспективы разговора со Смагиным. – А скажут, что я не захотел искать ребенка. Маленького ребенка. И будут правы. Потому что я на самом деле хочу найти этого ребенка, а, отказавшись от дела, получится, что я добровольно отказался от этой мысли. Любомиров ребенка не найдет. И Костюков не найдет. И Кисенко не найдет. А Вершинин тем более».

– Сейчас начнется детский сад, – предупредил Кряжин Кайнакова, скидывая пиджак. – Поступит звонок, разговор займет чуть меньше двух минут и прервется. Через полчаса вам снова позвонят, но уже из другого места, и разговор снова займет не более двух минут. И так будет продолжаться до тех пор, пока эти люди не выскажут все свои страшные мысли. Пугаться этих мыслей не стоит, ибо не в их интересах делать вашему ребенку плохо.

– Почему две минуты? – машинально спросил Альберт Артурович.

– Потому что бытует ни на чем не основанное мнение, что, если разговаривать меньше ста двадцати секунд, оператор не успеет засечь месторасположение абонента.

– А это точно ни на чем не основанное мнение?

Кряжин кивнул спецу.

– Можно говорить сто восемьдесят, – ответил тот. – А если звонок «транзитный», то и полчаса.

– Глупо, – согласно буркнул Кайнаков и снова потянулся к бутылке.

Следователь оказался проворнее.

– Старший советник, – с яростью наблюдая за перемещением бутылки на столе, выдавил Кайнаков, – правда ли, что в прошлом году вы потеряли заложника?..

– Неправда. Я не старший советник. Я советник.

– Так потеряли или нет?!

– Это не я его потерял, а жена, решившая заплатить по требованию. Если вы намерены сделать то же самое, то давайте сразу условимся не распускать слухов, дабы в следующий раз мне не пришлось выслушивать подобное от кого-нибудь другого. – Поднявшись и приблизившись к спецу у аппаратуры, следователь попросил его подключить к параллельной связи и все четыре мобильных телефона, имевшихся в доме Кайнаковых.

Альберт Артурович, вставая, чуть качнулся и направился к Кряжину. Взял его за рукав, вяло потеребил, из чего тот сделал окончательный вывод о том, что собеседник пьян, и буркнул:

– Ну, Иван Дмитриевич!.. Вас же так зовут? Без обид, ладно? Я слышал, что вы профессионал, но я боюсь повторения того случая. Ну… Ну, словом… Если вы понимаете, о чем я говорю.

– Понимаю.

В декабре 2003 года Иван Дмитриевич Кряжин расследовал дело по факту похищения сына посла Чехии в России. Трое обкурившихся отморозков захватили мужчину, ни слова не понимающего по-русски, и решили получить за него три тысячи рублей. Конечно, они не имели представления, кто оказался в их руках и что вообще они делают. Сын посла дал им номер телефона, и те объяснили, что им необходимо. Уголовное дело было возбуждено по статье «похищение человека». Следователь при помощи переводчика очень подробно объяснил, что самому послу и его невестке следует делать, однако посол и его невестка пошли другим путем. Они принесли требуемую сумму в сумке, как того и требовали наркоманы, и оставили в мусорном баке во дворе одного из домов на Лесосечной. Вернувшись домой, они приняли еще один телефонный звонок, и теперь им было предложено принести три тысячи долларов. Ни слова не говоря следователю, они повторили трюк с сумкой. Вернулись домой, телефон опять зазвонил. Теперь их попросили поставить в бак третью сумку с пятьюдесятью тысячами долларов. Получив и эти деньги, наркоманы убили заложника, позвонили еще раз, попросили пятьсот тысяч долларов и исчезли навсегда. Сумма в полмиллиона великовата даже для посла Чехии, даже при условии уплаты за жизнь сына, и было решено поставить Кряжина в известность о событиях, происходивших за его спиной в течение ближайших суток. К тому моменту, когда Иван Дмитриевич выслушивал слезные заверения через переводчика больше так не глупить, сын консула был мертв уже два часа. В Администрацию Президента и Генеральному из консульства Чехии поступила информация о том, что старший следователь Генпрокуратуры Кряжин в ходе расследования и в результате своих непрофессиональных действий потерял человека. Генеральный информации не поверил. Смагин не поверил. Никто на Большой Дмитровке не поверил. Остальные поверили, в том числе и Кайнаков.

– Когда кофе проливается на одежду, Альберт Артурович, это уже не кофе, а грязь, – не поворачиваясь, но и не освобождая рукав, сказал Кряжин. – Если вы понимаете, о чем я говорю.

Время текло, как в больном сне. Хочется двигаться быстрее – уж лучше бы он сзади напал и изувечил. Если повезет, то можно будет убежать. Но время словно замедлило свой ход. Ноги волочатся по земле, а сзади раздается учащенное зловонное дыхание того, кто настигает. Страшно даже обернуться, потому что вид чудовища окончательно обездвижет ноги… Звонка не было.

Он оперся обеими руками на спинку кресла и почесал мочку уха. Беседа оставила в нем странные ощущения. Было в ней что-то недосказанное. Следователь, как и всякий человек, боялся всего, чего не понимал. По-своему боялся, по-«важнячески».

– Альберт Артурович, а вы как будто даже не обрадованы предстоящей сделкой с немцами?

– Вы смеетесь? – раздался сиплый голос с кресла напротив. – Меня лишили сына, а я должен радоваться своим успешным делам на фронте зарабатывания денег?

Следователь поморщился.

– Я не люблю зебр. И знаете за что? Непонятно, какого они цвета. То ли черные в белую полоску, то ли белые в черную. Сделка с «Руром» должна принести вам многие миллионы. Не хочу опять показаться циником, но в данной ситуации это для вас как нельзя к месту. Мир полон оттенков, и, говоря следователю о своих делах, вы не можете не понимать, что коль скоро я интересуюсь вашей сделкой, то она может являться первопричиной ваших нынешних неприятностей. Между тем вы ведете себя так, словно в вашей жизни случилась не одна неприятность, а две: похищение сына и предстоящая сделка с «Руром».

Кайнаков выбрался из кресла, подошел к морде медведя, подумал и вдруг с размаху влепил ей свинг справа. Голова даже не дернулась, но известка из-под ее шеи посыпалась. Кряжин тут же отметил: удар поставлен.

– Многие миллионы… – просипел он, и следователь уловил в сипе сарказм. – Вы, слуги государевы, как дети ехидны, ей-богу. Вы хорошо меня слышали, когда я вам говорил: сделка будет совершаться под кураторством Топливно-энергетического комплекса? Объяснить, что это значит?

– Объясните.

– Нет проблем. Просвещу. Это кураторство означает, что я, потратив колоссальные средства – личные, заметьте! – на реанимацию угольных разработок, позволяю государству, не вложившему в это ни копейки, сунуть свой пятак в мошну! Я буду получать тридцать процентов от прибыли, в то время как господа из ТЭК начнут высасывать из предприятия семьдесят! Сомневаюсь, что эти семьдесят уйдут в казну! Сделка ведь коммерческая! Жирные чиновничьи хари работают в этом стиле десять последних лет, и на это обречен весь российский бизнес! Иначе – отказ в лицензиях и кредитах, преграды административного плана! Вы, Кряжин, как ребенок, ей-богу!.. Да я скорее уеду из страны, скину капитал на счета в зарубежных банках и буду жить на проценты, чем пойду на такую сделку! Вот им! – Кайнаков выставил перед собой руку, ограниченную в локте другой рукой. – Я достаточно популярно объяснил? Очень жаль, что вы не в курсе таких сделок!

Внезапно успокоившись, Кайнаков подошел к бутылке, но на этот раз поскромничал: налил в стакан на палец.

Алкоголь, по-видимому, удовольствия ему не доставил. Или не устроила доза. Убитый горем отец недовольно пожевал губами, почти по-кряжински, отошел к окну, снова посмотрел на медведя – бить, не бить? – и вдруг подошел к собеседнику.

Уже совсем по-товарищески, прижавшись плечом к локтю следователя – достать высокого Кряжина Кайнаков был не в состоянии – президент остервенело зашептал: «Да я их всех, сук… по одному… пачками… никого не прощу… под водой… в небе…».

Повернувшись к президенту, Кряжин втянул носом пары виски и даже не поморщился. Нельзя старшему следователю Генпрокуратуры морщиться.

– Заполните на треть стакан водой, разбейте куриное яйцо и выжмите туда половинку лимона. Добавьте три капли нашатыря, – пожевав губами, не выдержал и сыграл желтой искоркой в глазу, – встряхните, но не взбалтывайте.

– Издеваетесь, – сокрушенно наморщился президент и покачал головой. – Но вам не понять…

– Вам скоро разговаривать с людьми, о психологическом состоянии которых даже не догадываетесь. Собираетесь пугать их своим пьяным говором? Умойтесь, выпейте коктейль, посмотрите сверху на город, придите в себя. – Следователь оставил педагогический тон и резко развернулся к спецу, поднявшему вверх руку. Зуммер еще не прошел, но лампочка на табло уже свидетельствовала о том, что появился сигнал.

Кряжин надел наушники в тот момент, когда на столе кайнаковской гостиной заверещал телефон.

– Это они!! – раздалось из спальни, и следом тут же послышалось:

– Успокойтесь, с вашим мужем умные люди. – Как-то странно прозвучало это из уст Саланцева. Неоднозначно. Но Ангелина Викторовна была не в том состоянии, чтобы выстраивать логические ряды.

– Возьмите трубку, – приказал Кряжин, стараясь не напугать этим приказом Кайнакова. – Если возникнут затруднения с разговором, посмотрите на меня.

Тот кивнул, смял сухие губы для глотка, но сглотнуть не смог.

Он был не прав, когда заявлял, что Кряжин его не понимает. Следователь не имел детей – да, но таких вот, «детолишенных», он перевидал десятки. А потому – понимал. Еще как понимал…

– Да… – проскрипел в трубку Альберт Артурович.

– Господин Кайнаков, – услышал Кряжин в наушниках, – это по поводу исчезновения вашего сына.

– Дайте мне…

– Мы ничего вам пока не дадим. Ваша квартира забита людьми из МУРа и прокуратуры, – голос неизвестного был совершенно спокоен. – Через пять минут мы перезвоним, и, если вы снова будете находиться под контролем, звонков больше не поступит. Это значит, что мы не добились своей цели. А это, в свою очередь, означает, что ваш сын нам без пользы. Могу прямо сейчас сказать вам, где вы найдете его тело, если через четыре минуты и сорок секунд в вашей квартире будут находиться власти. В мусорном баке на улице Тарусской. Это в Ясенево.

Губы Кайнакова тряслись, когда он протягивал трубку следователю. А по лицу Кряжина можно было понять, что ничего неожиданного не произошло. Твердым шагом он подошел к окну и задернул тяжелые портьеры.

На столе зазвонил мобильный. Альберт Артурович на подгибающихся ногах подошел к столу и потянул трубку за провод.

– Альберт Артурович, распахните шторы, – услышал в наушниках Кряжин.

Лицо его чуть побледнело, он медленно вышел из комнаты и прильнул к шторке спальни. Перед ним располагались три здания жилого комплекса «Алые паруса». Увидеть, как следователь задергивал шторы, можно было лишь из квартиры одного из них либо с космического спутника. Кайнаков, конечно, человек обеспеченный, и подход к нему должен быть соответствующий. Но вряд ли кто-то решил раскрутить Альберта Артуровича, имея в своем распоряжении такой летательный аппарат.

Что касается квартир в домах напротив, это еще более бесперспективный вариант для отработки. Дать команду окружить три высотных дома и проверить все квартиры на уровне жилья Кайнакова?

Ничего более глупого и представить невозможно. Связь с квартирой Кайнаковых ведется, конечно, через пять транзитных узлов, и к моменту входа в искомую квартиру в доме напротив там будет находиться пара влюбленных в жгучей позе и никаких следов аппаратуры…

– Осталось две минуты, – прошептал, подсвистывая, Кайнаков.

– Отключай прослушку, – скомандовал Кряжин спецу, проведя пальцем по виску.

– Как это? – растерялся протрезвевший президент. – Что вы хотите этим сказать?

Следователь подошел к столу и, каждые десять секунд поглядывая на наручные часы, стал помогать сотруднику отдела «Р» вынимать штепсели из гнезд. До окончания контрольного времени оставалось около тридцати секунд, когда Кряжин, со свистом отдернув портьеры, захватил в руки то, что не поместилось в руках спеца, и вышел вон.

Ему хотелось сказать Кайнакову: «Делайте все, как мы договорились», но вдруг ему на глаза попалась настенная розетка, и люстра в необъятном коридоре, и радиоприемник на комоде…

– Да что мне делать-то?! – возопил Альберт Артурович.

– Делайте все, что они говорят, – посоветовал Кряжин, подходя с операми и спецом к входным дверям. – На кону жизнь вашего сына.

– И это вы называете профессионализмом?! – И в этот момент он вспомнил, что до сих пор находится на связи с похитителями.

Кайнаков, задыхаясь от возмущения и страха, дернул рукой, и трубка упала на ковровый настил гостиной.

Поднял он ее лишь с третьего раза. Поднес непослушной рукой к голове и вжал в ухо.

– Это был хороший совет, – сказал тот же голос. – Я о последних словах следователя. А теперь по существу…

Глава вторая

Пока его везли, Коля беспрестанно вертел головой в поисках знакомых уличных строений. Через пять минут он начал тревожиться. Во-первых, куда-то подевался киоск «Мороженое», что на углу третьей по счету улицы после школы. Его не было, и это Колю обескуражило. Во-вторых, кто-то снес церковь у метро.

– Куда ты едешь, слон? – заволновался Коля.

– Можно, я ему голову откручу? – пошутил сидящий рядом с Колей неприятный новый папин телохранитель.

Человек за рулем дурацкой машины ничего не ответил, лишь нервно крутанул толстой шеей.

Шутки нового охранника Феликса Коле не понравились, и он решил сразу сообщить отцу об их непочтительном к нему отношении. Слыханное ли дело? К нему, сыну папы, в комнату которого без спросу не заходит ни один человек, обращаются, как к уличному мальчишке!

Колины глаза наполнились слезами, и он решил молчать до самого дома. Но время шло, а знакомые улицы и здания не появлялись. Ему было еще трудно сообразить, что это не дорога к дому, а еще труднее понять – происходит что-то неладное. Еще через некоторое время стали происходить события, которые и вовсе не поддавались каким-либо объяснениям.

Человек за рулем остановил машину у черной иномарки («БМВ», – догадался Коля, увидев на решетке радиатора знакомую эмблему) и сказал, чтобы все выходили «быстро и молча».

Феликс схватил Колю за локоть, было больно, Коля дернул рукой, но от этого стало еще больнее – Феликс сжал руку так, что она онемела. Именно в этот момент девятилетний Кайнаков-младший стал догадываться, что везут его не домой и что происходит именно то, о чем предупреждал папа, когда говорил, что ходить по улицам без телохранителей становится все опаснее.

Его снова втолкнули на заднее сиденье, и машина, рыкнув мощным двигателем, поехала дальше. Теперь дорогу не стало видно вовсе: сиденья располагались глубоко, а когда однажды Коля решил приподняться, тут же получил подзатыльник от Феликса.

Вот сейчас стало по-настоящему страшно. О таких ситуациях Коле не рассказывали ни дома, ни в школе. Учитель обеспечения безопасности жизнедеятельности Владимир Маркович твердил на уроке: «Que notre divin sauveur et sa trés sainte mere vous aient en leur sainte et puissante garde»,[18] а что нужно сделать для того, чтобы это произошло, не объяснял. Вместо этого постоянно выходил в лаборантскую, через минуту возвращался оттуда довольный и чуть розовый и начинал урок не с того места, где окончил.

Еще через пять минут Коле зачем-то натянули на плечи спортивную кофту и надели на голову капюшон. Он был велик, спускался до самого подбородка, и мешал смотреть по сторонам. Когда же мальчик попытался приподнять его край, Феликс взял его за шею и сжал так, что Коля тихо заплакал.

Потом его вели по лестнице, потом повернули и вели еще по одной, и таких поворотов с лестницами Коля насчитал восемь. Когда открылась дверь и щелкнул замок, он услышал над собой:

– Все в порядке?

– Нормально, – ответил тот, что недавно сидел за рулем.

– Полный порядок, – подтвердил Феликс и втолкнул Колю в пахнущую пылью квартиру. Коле так думалось, что в квартиру, потому что за всю свою жизнь он был только в квартире и в школе. На школу это было не похоже, а потому, конечно, – квартира.

Его провели дальше, причем Феликс вел его, как лошадь, управляя шеей мальчика, словно уздой.

А потом его снова втолкнули в комнату, а за спиной клацнул замок. Он стоял с минуту, боясь шелохнуться, но тишина подтверждала, что он в помещении один.

Тогда Коля приподнял край капюшона и посмотрел вокруг. Комната, чуть больше, чем ванная на новой квартире, пустая и темная. Окна заклеены газетами, в углу старый диван с мятым одеялом и подушкой, из которого клоками торчала серая вата, рядом – табурет, на нем – чистая тарелка и стакан. Под подошвами ботинок скрипел неровный паркет и шуршала ссохшаяся грязь. Пахло в комнате еще хуже, чем в гараже, куда он спускался с телохранителем Димой, который нынче заболел корью.

Коля дошел до дивана, присел на его край, увидел в углу спешащего по своим делам таракана и вытер кулаком сухие глаза.

Еще через минуту он беззвучно заплакал.

Под недоуменные взгляды оперативников Кряжин заставил всех сесть в микроавтобус Генпрокуратуры и велел водителю ехать на Большую Дмитровку. Следом за автобусом потянулся «Форд» «муровцев».

Уже в кабинете, рассадив всех по стульям, он без ложного эпатажа произнес фразу, которую повторяют всякий раз те, кто оказывается уличенным в чем-то нехорошем:

– Мы попали.

Ответом ему было полное молчание. Лишь спец отдела «Р» теребил шнур выглядывающего из коробки микрофона. Он и три сотрудника МУРа ждали объяснений.

– Квартира под их полным контролем.

– Бинокль в окне соседнего дома еще не есть полный контроль, – возразил Сидельников, коллега Саланцева.

– Я тебя прощаю. – Кряжин пожевал губами. – Но в следующий раз, когда тебе придет в голову усомниться в моем разуме, хорошенько перед этим подумай. Вы не слышали разговор с похитителями, который слышал я. За пять минут перед ним я произнес фразу, на которую в речи неизвестного нашлось место для возражения. Возможно, квартира Кайнакова прослушивается, и я уверен, что не одна гостиная. Вряд ли исключение составляют даже оба санузла. Вполне вероятно, что она не только прослушивается, но и довольно хорошо просматривается. Господин Торопов, время красноармейских биноклей ушло в анналы истории. Таким образом, я пресекаю ваши действия, направленные на поквартирный обход высотных зданий «Алых парусов». Не сомневаюсь, что вы их уже проводите. Кому вы звонили во время поездки сюда, Сидельников? Я видел ваш разговор через заднее стекло автобуса.

– Я попросил его позвонить в МУР и направить в высотки людей, – куснув губу, сообщил Саланцев.

– Остановитесь, оперативные сотрудники, – поморщился следователь. – Именем закона вас заклинаю. Ваша активная жизненная позиция не может не вызывать восхищения, однако всякую энергию надобно направлять в верном направлении.

В кабинете, в отличие от прохлады в гостиной Кайнакова, было довольно жарко. Взмокший воротник рубашки останавливал Кряжина, препятствуя его стремлению включить кондиционер сразу, однако на этот раз страх перед простудой не смог пересилить жажду свежести. Подняв со стола пульт, следователь направил его на вытянутый агрегат под потолком и нажал кнопку.

По мере того как в комнату стала поступать прохлада, угасал пыл сыщиков. Торопов отзвонился в МУР, спец наладил аппаратуру, и вскоре в кабинете послышалась запись телефонного разговора.

Дверь распахнулась, в кабинет вошел начальник следственного Управления Генеральной прокуратуры Смагин. Оперативники, не в силах оторвать взглядов от погон с тремя большими звездами, с почтением встали. Кряжин кивнул на аппарат, и начальник молча присел на край широкого стола следователя. Этот жест вызвал у оперов еще большее уважение, чем звезды на новеньких погонах. Только свой человек во время рабочего момента может сесть на стол. И сразу возникли сомнения: этот старший советник на самом деле начальник Управления? В тоскливых взглядах сыщиков засветилась надежда на то, что когда-нибудь и они дорастут до того положения, когда начальник Главка или министр МВД будет вот так заходить и садиться на край их стола…

– И ты решил вывести группу? – спросил Смагин, когда спец остановил пленку.

– Они полностью владеют ситуацией в квартире. Телефоны, имеющиеся в доме, прослушиваются. Под контролем и обстановка внутри квартиры. Думаю, что она и просматривается, если, конечно, говорящий по телефону не видел, как я задергиваю портьеры, а лишь слышал звук. Если второе верно, то нужно отдать должное сообразительности мерзавцев. Сблефовав, они сказали: «Внимание, мы не только слышим, но и видим».

Следователь наконец-то поздоровался с начальником и приблизился к сейфу. Вынул кобуру, подумал и стал разматывать для надевания. Ремни на ней были новы и блестящи, из чего опера мгновенно заключили, что она не надевалась ни разу после того, как была выдана со склада. И ужаснулись, когда увидели пистолет. Его, несомненно, регулярно чистили, но весь его вид убеждал в том, что если из него и стреляли, то только оружейники на заводе во время пристрелки.

Кряжин между тем снова сунул «макаров» в твердую кобуру и погрузил обратно в сейф.

– Если их требования к Кайнакову серьезны и речь идет о больших деньгах, им проще за неповиновение отца убить сына, а потом забрать жену. Вторично Альберт Артурович звать на помощь власти не станет. Он просто сразу сделает все, как нужно, чего бы это ни стоило.

– Может, Кайнаков обидел кого-нибудь, а сейчас терпит нужду по этой причине? – предположил Саланцев, ковыряя каблуком пол кабинета. – У меня есть сын. Он просил меня сегодня сводить его в кино про рыбку-клоуна. Он гуляет под присмотром воспитателя детского сада, и его никто не станет похищать, потому что мне нечего предъявить.

– Я бы сказал более, – вмешался Сидельников. – У честных людей детей не похищают. Но это так… Лирика. Искать нужно как можно быстрее, потому что ребенок тут совершенно ни при чем.

Окинув компанию вдумчивым взглядом, советник снова вернулся к сейфу, выгреб с его дна несколько папок и бросил их на стол. Грохнула закрываемая дверца, а следователь, как сеятель, стал разбрасывать увесистые корки с тесемками на колени «муровцев».

– Здесь материалы о похищениях детей за последние два года. Они совершенно идентичны по социальной принадлежности жертв, целям похитителей и конечным результатам. Я хочу, чтобы вы изучили каждую букву этих документов и высказали свои мысли об этом завтра утром.

– Я что-то не понял, – громко заметил Смагин.

– Это не дела, – краешками губ улыбнулся следователь. – Это мои личные записи по ходу расследования. Констатация фактов без комментариев. Комментарии я хочу услышать завтра из уст этих господ.

– Если бы знать, что квартира не просматривается, задача значительно упростилась бы, – произнес, сползая со стола, Смагин. Он сполз для того, чтобы наполнить стакан газировкой из сифона следователя.

Отличительная черта всех начальников – констатировать очевидные вещи, выдавая их за звенья собственной цепи рассуждений. После этого очень трудно кого-либо уверить в том, что к последующему успеху они не имеют никакого отношения. Начальник следственного Управления не был знаком с оперативниками. Точнее сказать, они не были знакомы с его манерами, а потому именно такие мысли в голову сыщиков заползли сразу и навсегда. И только Кряжину было хорошо известно, что если в этом доме на Большой Дмитровке и есть кто-то сообразительнее его самого, так это начальник следственного Управления Смагин.

Те же мысли, только в отношении Кряжина, преследовали, по-видимому, и Смагина, поскольку он, провозгласив тезис, не требующий доказательств, вопросительно посмотрел на следователя. В конце концов, он, Смагин, прав. Было время, когда напрягался он. Теперь же старший советник юстиции напрягается над решением других задач, а Кряжину приходится напрягаться над теми, которые казались ранее неразрешимыми для Смагина.

– Есть только один способ это проверить, – бросил следователь. – Хотя это рискованно. Но другого пути я не вижу. Может быть, видит кто-то из здесь присутствующих?

Никто не понимал, о чем вообще идет речь. О чем вещает следователь? Какой путь? Прокурорский кураж начинает давать о себе знать?

– Кто-нибудь, дайте мне свой мобильный.

Из пяти предложенных Кряжин выбрал тот, что оказался ближе, и посмотрел на запястье.

– Через пять минут все выяснится. Торопов, можешь пока сходить за водой для чая. Это по коридору налево. Только не перепутай таблички, женский силуэт на дверях практически не отличается от мужского.

Пока милиционер в оцепенении стоял перед двумя дверями туалета Генеральной прокуратуры Российской Федерации и пытался выяснить, на какой изображена длинная юбка, а на какой короткие брюки, Иван Дмитриевич Кряжин, упершись локтем в колено, нажимал на мобильном телефоне Саланцева кнопки, стремясь выразить русские слова латинскими буквами.

– Я знаю наверняка, что сейчас в квартире Кайнаковых есть только один телефон, не подключенный злодеями к прослушиванию.

Закончив разговор, Альберт Артурович опустошенно опустился на резной стул, на котором совсем недавно лишилась чувств его жена, и уставил в пол оловянный взгляд.

Кажется, Ангелина Викторовна была права. Кому нужно теперь это великолепие под стиль времен Великой французской революции? Президент несокрушимой корпорации «Транс-Уголь» даже не мог предположить, чем закончится этот разговор. Пять минут, заставивших пересмотреть всю жизнь.

Теперь можно.

Кайнаков тяжело поднялся со стула, причем поднялся столь неловко, что тот опрокинулся, и подошел к отставленной в сторону полупустой бутылке «J&В». Горлышко трижды стукнулось о край стакана, прежде чем он наполнился наполовину. Но выпить Альберту Артуровичу не пришлось. В прихожей нудно запиликал телефонный зуммер.

– Какого черта? – прохрипел Кайнаков. – Это еще не все?

Толкнув стакан и расплескав виски, он машинально вышел из гостиной и направился в прихожую.

И не поверил своим глазам. На столике под вешалкой лежала серебристая трубка Siemens, каковых в его доме отродясь не водилось. Так же не спеша президент ушел из прихожей и нашел дорогу в спальню. Там, обложенная подушками, как мешками со льдом, лежала его супруга. Лицо ее было закрыто мокрым полотенцем; виднелись лишь лишенные косметики губы.

– Геля, где твой телефон?

– На столе рядом с остальными, – едва слышно пробормотала убитая горем женщина.

– А у кого из нас есть серебристая «раскладушка»?

Ангелина Викторовна снова зашлась в рыданиях, и Кайнаков вышел прочь.

«Два домашних телефона – раз, – вяло шевелились цифровые мысли в голове угольного магната, – один Ангелины – два, и три мобильных мои. У Коли синий «LG». У Димы – черная «моторола».

Так и не найдя ответа на свои вопросы, Кайнаков вернулся в прихожую и сверху, как на бомбу, посмотрел на трубку.

«От этих подонков всего можно ожидать. Похитили Кольку для понта, а сейчас, когда я разверну телефон, раздастся взрыв. Потом, в случае чего, кто будет уверен в том, что похитители и убийцы – одни и те же люди? Хитра сволочь пошла ныне…»

Однако сразу после этих разумных мыслей Альберт Артурович поднял со столика телефон и выпрямил его половинки.

Взрыва не последовало. Лишь на ярком табло трубки горел значок полученного сообщения.

«Ерунда какая-то», – подумал Кайнаков и распечатал послание.

«Pozvoni s etoy trubki Kryazhinu 999-77-63».

Альберт Артурович прочитал сообщение четырежды. Не найдя почвы для размышлений, он с трубкой в руке вернулся в спальню.

– Геля, среди наших знакомых есть человек по фамилии Кру-аз-хин?

– Это не тот желтомордый, которому ты продал в Пекин полторы тысячи тонн угля? – простонала, пряча лицо под подушку, Ангелина Викторовна.

Похитители велели час после разговора сидеть дома, гостей не принимать и не звонить властям под угрозой смерти сына. Потом вдруг требование изменили, видимо, уверенные в том, что без ментов все равно не обойдется. Поэтому просто приказали исполнять в точности все, что будет велено. При любой попытке отца посвятить в события правоохранительные органы сына ждет смерть. Квартира находится под наблюдением, телефоны на прослушивании. Странные эти похитители, совершенно неадекватные. Либо крутые профессионалы, но не без искорки в голове, либо, наоборот, полные дилетанты, с коими, как известно, властям бороться еще тяжелее.

Кайнаков подумал. Из дома он не выходит. Охранникам внизу приказал не впускать в его квартиру никого ни при каких обстоятельствах. Найденный телефон не принадлежит ни Кайнакову, ни кому-либо еще из его окружения, и потом, Альберт Артурович просто уверен в том, что Круазхин – не мент.

Еще не понимая, что в его руках находится свободное от контроля средство связи, президент корпорации набрал указанный в сообщении номер. В конце концов, час миновал, и теперь можно делать все, что угодно, кроме разговоров с ментами.

– Алло, – сказал Альберт Артурович. – Я господина Круазхина могу услышать?

– Значит, вы все-таки допили бутылку, Кайнаков? – после небольшой паузы услышал Альберт Артурович.

– Иван Дмитриевич… – не то восхищенно, не то радостно прошептал президент. – Вы забыли в моей прихожей свой телефон. Я обязательно верну его вам…

– Послушайте, Кайнаков, если в вашей голове осталась хоть капля разума, слушайте меня молча, пока я не задам вам вопрос. Я специально оставил вам свой телефон, потому что при сложившихся обстоятельствах это единственный способ для вас связаться со мной и хоть чем-то помочь своему сыну.

Альберт Артурович кивнул головой. Необычный ход, он согласен. Такими ходами умные люди зарабатывают миллионы. Что дальше?

– Для вас поставили какие-то специальные условия?

– Никаких специальных условий, – затараторил Кайнаков, вытирая со лба неизвестно откуда взявшийся пот. – Мне велено к восьми вечера завтрашнего дня подготовить документы для отправки в Германию первых тридцати тысяч тонн угля. В дальнейшем мне перезвонят и сообщат новые инструкции.

– И это вам говорили в течение восемнадцати минут?

Кайнаков онемел, впрочем, всего лишь на мгновение.

– Вы тоже меня прослушиваете?

– Нет, это я наугад сказал, – сказал Кряжин. – Так что вам говорили еще?

«Страшный человек, – подумал президент. – И чем дальше, тем он страшнее». Вместе с этой мыслью Альберт Артурович стал чувствовать, что раздражение к этому человеку уходит, и его место занимает невольное уважение.

– Меня предупреждали о недопустимости вмешивать в историю органы, о последствиях, которые наступят в результате ослушания, и, вместе с тем, они приказывали оставаться дома и не впускать гостей… Геля, я тебя умоляю!.. – и, уже тише, для себя: – Микро-теща, мать твою…

– Что там у вас происходит? – поинтересовался следователь.

– Жена… словом… Переживает сильно. У нее психоз. Истерика.

И сам едва не впал в нее. Сразу после того, как Кряжин сообщил дополнительные инструкции, он отключился от связи.

– Да они что, сволочи, сговорились?! – взревел Кайнаков. – Геля, заткнись!.. Одни инструкции, как лаборанту в прозекторской!..

До того как стать угольным магнатом, Альберт Артурович работал младшим научным сотрудником в НИИ плазмы, потом санитаром в морге, а три последних года до начала своего «олигархствования» принимал лом цветных металлов. Потом еще три года копил по крохам, собирал и анализировал информацию, брал кредиты, скупал убыточные предприятия по частям. И в это же время появился Колька, которого сегодня похитили какие-то подонки. А пять последних золотых лет прошли так быстро, что он их даже не заметил. И сейчас великий и сказочно богатый Альберт Кайнаков сидит в собственной гостиной с пустым стаканом в руке и ждет инструкций от отмороженных бандитов и убогого умом следователя Генеральной прокуратуры. Прекрасное завершение многообещающей карьеры. Завершение, потому что президент не понимал, как будет жить дальше, если Коля не вернется в семью.

Допив чай, Кряжин поставил чашку на стол и за шнур подтянул телефон.

Смагин, потребовав от следователя звонков каждый час, ушел, в кабинете оставались Саланцев, Торопов и спец из отдела «Р». Последнему было совершенно безразлично, где проводить время. Начальство сказало: «В полное распоряжение старшего следователя по особо важным делам Генпрокуратуры Кряжина». И с этого момента он будет с Кряжиным, пока не поступит прямо противоположная по смыслу команда. Войдя в Pentium хозяина, он с выставленным перед собой стволом сорок третьего калибра гонял по монитору виртуальных монстров.

После звонка Кайнакову миновало восемь минут, и Кряжин снова набрал номер своего мобильного телефона.

– Альберт Артурович?

– Да, господин Кряжин! – сразу отозвался президент.

– Вам кто-нибудь звонил после меня?

Кайнаков едва не сорвался, однако в последний момент вполне корректно заявил, что в последнее время он нужен только следователю. Все свои деловые разговоры он прекратил и поставил защиту на все уровни связи, связанные с деятельностью «Транс-Угля».

– А теперь проверим, – сказал следователь и набрал с городского телефона номер домашнего телефона олигарха.

– Да! – рявкнул Кайнаков.

– Как у вас дела? – спросил Кряжин.

– Вы с ума сошли??

– Вам кто-нибудь звонил? – сочувствующе поинтересовался Кряжин.

– Да никто мне не звонил! Никому я, мать вашу, не нужен, кроме своего сына!

– Хорошо, ждем. – И Кряжин повесил трубку.

Повесил, выждал несколько минут, наблюдая, как ловко спец испаряет выстрелами зловещих типов на экране, и на этот раз стал набирать номер своего мобильного телефона, оставленного в квартире Кайнаковых.

– С ним сейчас истерика случится, – на всякий случай предупредил Саланцев, который, как и все, не понимал, что делает следователь.

– Отойдет, – ответил Кряжин и тут же заговорил: – Альберт Артурович, не бросайте трубку! Я делаю свое дело. А потому прошу вас ответить и на этот раз. Вам сейчас кто-нибудь звонил?

– Звонили, – вполне спокойно ответил президент. Он и не собирался прекращать разговор. – И похвалили за благоразумие. За то… что я не сказал следователю Кряжину, что они мне звонили. Я ничего не понимаю.

– Это неважно. Главное, что понимаю я. В вашей квартире нет камер видеонаблюдения. Как нет и квартирной прослушки. Однако все телефоны, зарегистрированные на ваше имя и на имя ваших близких, на прослушивании. И это все, что я хотел на данный момент выяснить. Через час я буду у вас и прошу обеспечить мне беспрепятственный проход к лифту. Мне и моим людям.

Специалист отдела «Р», начавший выслеживание абонента, производившего звонки, пришел в крайнее недоумение. Звонки велись через три телефонных узла связи, и последним из них был номер домашнего телефона семьи Кайнаковых.

– Эта шутка у них в ходу, – говорил спец. – Преступники ведут нас по кругу, а после выясняется, что номер выводит на ветку шантажируемых. После каждого звонка злоумышленники меняют направление, ведь с хорошей аппаратурой это не проблема, и запускают отдел по новому следу. Это может продолжаться бесконечно.

– Вы же говорили, что похитители почти слово в слово повторили в разговоре то, в чем вы убеждали Кайнакова до звонка? – робко возразил Саланцев.

– Между двумя этими фактами отсутствует причинно-следственная связь. У нас большая проблема, господа сыщики. Мы имеем дело с людьми, мыслящими так же, как и мы. Вы считаете себя профессионалом, Саланцев?

– Да.

– Тогда я поздравляю вас. Против нас работают профессионалы.

Глава третья

Часам к пяти вечера Коле захотелось есть. Не так, чтобы он мучился от голода, но ему казалось, что это невыносимо. Ведь за девять лет жизни мальчик ни разу не испытывал ничего подобного.

Но сейчас, когда в животе началось неприятное бурчание и ни с того ни с сего стали вспоминаться вчерашние кусочки мяса, пожаренные кухаркой Лизой (чего ранее с ним никогда не случалось), ему очень захотелось, чтобы папа быстро уладил все возникшие проблемы и приехал. Часовая стрелка прокрутила еще один оборот, и Колино желание увидеть папу утроилось.

Но он не появлялся. Вместо папы в комнате оказался Феликс. Прошел к табурету, поставил на него тарелку с какой-то дымящейся едой, забрал чистую и ушел. Но через минуту опять вернулся и буркнул:

– Извини.

После чего поставил рядом с тарелкой дымящуюся кружку.

В комнате стало еще темнее, и Коле, чтобы понять, что ему приготовили на ужин, пришлось склониться над тарелкой.

Так, наверное, кормят в обычных школах для обычных детей, ни слова не понимающих по-французски: две сосиски и железная кружка, оттуда свисает нитка одноразового чайного пакетика.

«Придется ждать на голодный желудок», – решил Коля и запрокинул копну своих огненно-рыжих волос на драную подушку. Но долго так пролежать ему не пришлось. Через двадцать минут дверь распахнулась и в комнате снова показался Феликс. Приблизившись и протянув к табурету руку, он вдруг остановился и почесал свой подбородок (в комнате раздался звук, напоминающий тот, что слышался, когда Лиза мела в кухне пол).

– Я не понял. Это что, вызов?

Коля не ответил, речь Феликса была ему непонятна.

– Ты жрать сегодня собираешься или нет? Или хочешь, чтобы дядя Алик потом выговаривал нам, что сын выглядит, как с креста снятый?

Коля резко вытянул ногу, и тарелка с сосисками свалилась с табурета на пол.

– Когда папа Алик с нашими слонами сюда приедет, он свернет тебе шею. И остальным тоже.

Феликс поджал губы, отчего его подбородок выдвинулся вперед, как полка комода, и поднял руку.

– У, ссс…

– Выйди из комнаты! – раздался знакомый Коле голос. Он слышал его в машине, которая привезла его в этот дом. – И притвори дверь.

Подавив в себе желание взять щенка за ногу и ударить о пол, Феликс вместо этого опрокинул тарелку, а потом раздавил подошвой сосиски. По очереди. Сначала одну, потом вторую. И вышел, громко хлопнув дверью.

Коля сел на диван, отчего тот жалобно скрипнул, как седло, на котором мальчишка ездил в папином конном клубе, и заплакал.

Нужно было съесть эти сосиски.

Из протокола допроса гр. Франции Сандрин Вишон, 10.09.2004 г.:

«…Двое мужчин были приблизительно одного роста. Довольно высокие. Тот, что говорил, отличался неплохим знанием французского языка. Возможно, некоторое время прожил во Франции.

Вопрос: Почему вы так решили?

Ответ: У него был южный акцент. Так разговаривают в Марселе, Ницце, Тулузе… Я сама уроженка Марселя, поэтому хорошо разбираюсь в местных диалектах. Однако нужно заметить, что это был не врожденный акцент, а явно наработанный. Я преподаю французский язык и могу с уверенностью сказать, что так разговаривают иностранцы, прожившие на юге Франции не менее пяти лет.

Вопрос: Как выглядели неизвестные?

Ответ: Тот, что разговаривал с мной, симпатичный молодой человек возрастом около сорока – сорока двух лет. Волосы аккуратно уложены назад, на левой брови шрам, подбородок волевой, взгляд спокойный, в серых глазах светится ум. На висках едва заметая седина.

Второй с явными психическими отклонениями, нервозен. Не сводил взгляда с моих ног и выреза на платье. Возможно, он даже сексуально озабочен и испытывает проблемы в общении с женщинами. Он сказал мне: «Всего хорошего, крошка», но по акценту я поняла, что этим заявлением он полностью исчерпал свои познания во французском языке. Волосы тоже длинные, но, в отличие от первого мужчины, давно не мытые и не ухоженные.

На обоих мужчинах были дорогие костюмы, купить такие во Франции может позволить себе далеко не каждый. Галстуки они предпочитают покупать не на Арбате, а в бутиках. На том, что говорил со мной, был галстук ручной работы от Бриони. Префект Марселя на праздновании годовщины Великой революции был одет дешевле минимум на две-три тысячи франков…

Вопрос: Вы смогли бы опознать их при встрече?

Ответ: О да».

Из протокола допроса гр. Франции Жоржа Дюбуи, 10.09.2004 г.:

«… Показания желаю давать на русском языке без участия переводчика. С последствиями этого заявления я ознакомлен. (Подпись.)

В присутствии адвоката и консула Французской Республики не нуждаюсь. (Подпись.)

… По существу заданных мне вопросов могу пояснить следующее. Мы с Сандрин находились в кабинете № 14 на втором этаже школы. Около десяти часов утра в кабинет ворвались неизвестные. Сколько их было точно, я сказать не могу. Видел я двоих.

Описать могу того, кто вошел первым. На вид ему от сорока до сорока трех лет, одет он был в темный костюм, и от него пахло хорошим одеколоном.

Тот, кто вошел первым и рассмотреть которого я не смог, дважды ударил меня в лицо, после чего я потерял сознание. Более ничего пояснить не могу.

С моих слов записано верно, мною прочитано. (Подпись.)

Примечание. По факту нанесения мне телесных повреждений уголовного дела прошу не возбуждать и никого к уголовной ответственности не привлекать. (Подпись)».

– Что так? – откинулся на спинку Смагин, дочитав протокол до конца. – Считает, что по делу?

– Его удерживает страх лишиться работы, – объяснил Кряжин. – В тот момент, когда шла операция по похищению сына Кайнакова, он был глубоко влюблен в мадемуазель Вишон.

– А-а, – сказал Смагин. – Понятно. Работа телохранителя воспрещает чрезмерную близость с клиентом. А быть может, он накрыл ее собой, когда увидел злодеев?

– Тогда остается восхищаться его провидением. Боюсь, он накрыл ее еще тогда, когда злодеи только садились в угнанный из Сокольников автомобиль «ВАЗ-2102».

– Нашел?

Кряжин размял затекший затылок и выбросил на стол пачку «Лаки страйк».

– Нашел… Стоит, сволочь оранжевая, в Химках. Выгорел дотла.

– В Химках? – подкинулся Егор Викторович. С ежедневника, распахнутого перед ним, сполз «паркер» и цокнул по полу. – Угоняли в Сокольниках, использовали в центре Москвы, а сжигали в Химках?! А почему они еще часа четыре по Москве не покатались?

Следователь перед последним вопросом, единственным, который не относился к категории риторических, глубоко затянулся сигаретой, поэтому ответ его, сопровождаемый выходящим клубящимся дымом, смахивал на дьявольское предупреждение:

– Я послал за хозяином этой «двойки» Саланцева. Заявление об угоне от его собственного дома поступило в милицию в тот момент, когда машина уже горела синим пламенем. От дома угнали! Понимаешь, Егор Викторович? Получается, человек несколько часов в окно не выглядывал, чтобы убедиться, что машина на месте. Мутно, правда? Ой, мутно…

Саланцев приехал в прокуратуру час спустя. Объяснение тому, что он разыскивал хозяина машины три с половиной часа, заключалось в том, что потерпевший, который сейчас должен был страдать и пить горькую – люди, владеющие подобными моделями, и лишающиеся их, как правило, машин уже не имеют никогда, – бродил по авторынку и высматривал среди ряда годовалых «девяток» подходящую замену.

Пятидесятилетний Галабердин Борис Петрович – так значилось в протоколе заявления с просьбой привлечь виновных в угоне его машины к уголовной ответственности – ходил по рядам, засунув руки в карманы, сплевывал сквозь щербину в желтом ряду зубов, наклонялся к капотам и разглядывал течи в помпах «Жигулей». Лицо его «потерпевшим» не казалось, на нем, наоборот, царило спокойствие и твердая уверенность в благополучии завтрашнего дня.

Жена его, Ольга Маркеловна, сразу не поняла, кто к ней приехал, а потому сказала сразу и без обиняков:

– За новой машиной он отправился на Ленинградский проспект.

– А, ну да, – сказал Саланцев спустя час после заявления об угоне и за сорок минут до официального объявления о ее обнаружении, – ваша старая сгорела же.

– Сгорела, – подтвердила тетка, незнакомая со сволочными примочками МУРа. – Ох, и намучились же мы с ней за семь лет.

– Я себе представляю, – покачал головой Саланцев и уехал по названному адресу.

Галабердин выбрал цвет «аквамарин». После семилетней езды на машине цвета свежевыкрашенного пола понять его было можно.

– Галабердин? – спросил, опираясь на чужой капот, опер.

– Да, – удивился, отстранившись назад, Борис Петрович. Посмотрев направо, он заметил еще одного, коротко стриженного, с печатью «УР» на лбу. – С кем имею?

– У вас машину угнали?

– У меня, – еще больше удивился Борис Петрович.

– Мы ее нашли.

– Как… нашли?

– Хороший вопрос.

Следующие три часа, пока Кряжин допрашивал мадемуазель Вишон и ее охранника и общался с руководством, старший опер МУРа потратил на выяснение факта несовпадения времени заявления со временем реального угона машины. Помня требование следователя не упоминать о событиях, предшествующих задержанию, Саланцев тщетно старался вытянуть неудачливого заявителя на разговор. Время шло, последний твердил, что ничего не знает, что деньги, изъятые у него, накоплены путем длительных лишений за продолжительный период времени, и стоял на том, что его задержание – желание милиции еще больше надавить на кровоточащую рану потерпевшему в момент испытаний, выпавших на его долю. Саланцев задержанных не бил никогда, однако некое сопоставление между разговором, так сказать, «нормальным» и «разговором превентивным», как и всякий сотрудник милиции, борющийся со злом, делал. Но Кряжин обезглавил его и тут. Он запретил давить на Галабердина еще и морально.

Саланцев терпел, Галабердин, почувствовав слабинку в линии расследования, приободрился, и старший опер МУРа уже стал сожалеть о том, что следователь Генпрокуратуры попросил составить с задержанным предварительный разговор. По мнению сыщика, теперь позиции следствия были ослаблены еще сильнее, чем до того момента, когда он ввел Галабердина в свой кабинет. Сыщик понимал Кряжина – лишние пересуды на стороне об использовании им в ходе следствия силы следователю не нужны. Не нужен и отказ подсудимого от показаний прямо в зале суда. Однако неужели Галабердин первый, кого приходилось брать в кабинете номер триста пятнадцать за шиворот и легонько встряхивать? Особых проблем от этого не случалось никогда. Жалобы были, но на кого не жалуются? Исключительно на тех, кто не работает.

Когда Саланцев вез Галабердина в прокуратуру, он чувствовал невесомое унижение и легкий дискомфорт. Рядом с ним на сиденье находился человек, которого в течение половины рабочего дня так и не удалось склонить к даче признательных показаний. Такое случалось и ранее, но никогда – в такой унизительной форме.

Об этом он и поведал полчаса назад Кряжину, пересказав вкратце содержание трехчасовой беспредметной беседы с Галабердиным. Тот велел ехать с задержанным на Большую Дмитровку немедленно, захватив с собой все необходимые документы.

Так домохозяин Борис Петрович Галабердин, проживающий на пособие с биржи труда, оказался в кабинете старшего следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры Кряжина с пятью тысячами долларов в кармане.

– Борис Петрович, – спросил старший следователь, положив руки на раскрытое уголовное дело, – случались ли в вашей жизни неприятности? Такие, чтобы всю оставшуюся жизнь помнились?

Безработный заявитель повращал выпуклыми глазными яблоками и остановил их на государственном гербе, вышитом на галстуке советника юстиции. После перевел взгляд на веер купюр с изображением Франклина, лежащих на протоколе изъятия, и снова посмотрел на орла.

– У тебя мозги есть?

– В смысле? – буркнул Галабердин.

– Вот видишь. Простой вопрос, а у тебя уже проблема.

– Есть.

– А я думаю, что нет. – Кряжин уже понял, что за персонаж перед ним, и решил идти ва-банк. – Ибо человек, заложивший в собственную машину взрывное устройство, а после разрешивший на ней покататься двум инспекторам налоговой инспекции, мозгов иметь не может. Перед смертью, задыхаясь от дыма на вещевом рынке в Химках, один из инспекторов сказал: «Задержите Галабердина, это он». В его кармане мы обнаружили расписку, в которой значилось, что Галабердин Б.П. получил от одного из инспекторов пять тысяч долларов США в качестве задатка за продаваемую им квартиру семнадцать дома два по улице Серебренниковской. Я вас понимаю, Борис Петрович. Получить пять штук баксов в надежде на то, что огонь уничтожит все следы, – решение разумное. И машину на новую поменять, и квартиру не продавать. Поэтому я и спрашиваю: случались ли в вашей жизни неприятности, запоминающиеся на всю жизнь? Если нет, то я готов вас обрадовать. Это произошло.

По лицу задержанного уже давно струился пот. После упоминания о взрывном устройстве он выступил, при озвучивании последних слов налогового инспектора пот стал превращаться в тонкие ручейки, а после понимания факта того, что его кто-то собирался кинуть на квартиру, хлынул водопадом.

– Инспектора? – неожиданно тонко для своего солидного, девяностокилограммового веса пискнул он. – Какие инспектора? Они сказали: «Вот тебе пять тысяч, и забудь о машине, что под твоими окнами. Ровно в четырнадцать часов заявишь угон. Тебе предлагал кто-нибудь за эту машину пять тонн баксов?» Товарищ следователь, мне предлагали за нее восемь. Но не долларов, а рублей. Разве я мог отказаться?

– А ты говоришь, Борис Петрович, что у тебя мозги есть, – с желтой искоркой в глазу возразил Кряжин. – Теперь у тебя ни машины, ни пяти тысяч долларов, зато в наличии статья за заведомо ложный донос и еще одна за соучастие в особо опасном преступлении. Я тебя поздравляю. Вряд ли найдется еще кто-то, кому улыбнется удача провернуть такую удачную сделку.

– Я их не убивал…

– Знаю, – согласился Кряжин. – Я так и напишу в обвинительном заключении: «Уголовное преследование в отношении гражданина Галабердина за убийства в Москве и Московской области налоговых инспекторов прекратить в связи с отсутствием событий преступления». А вот за заведомо ложный донос вам, товарищ, до «двушки». Плюс до «пятнашки» за участие в похищении человека. Суд у нас беспристрастный. Председатель Конституционного суда недавно так и доложил Президенту: «Судебная реформа закончена. За беспристрастность можно не волноваться».

Увлекшись цифрами, Кряжин продолжил арифметические вычисления. Выходило, что пятнадцать плюс два – семнадцать, минус два за прежнюю несудимость, еще минус три за положительные характеристики от соседей. Плюс год за ненависть потерпевших, еще плюс четыре за то, что подельники обязательно укажут на Галабердина как на организатора, минус полтора за его язву. Итого пятнадцать лет и шесть месяцев с отбыванием наказания в колонии строгого режима где-нибудь под Красноярском. И советник предложил задержанному поспорить на его квартиру, что ошибся он всего на один-два месяца.

Совершенно не подготовленный к подобным разговорам, ранее несудимый Галабердин вошел в состояние полного ступора. Не верить человеку, восседающему в кресле дома с начищенной бронзовой табличкой, он не мог. Как и насколько здесь сажают, был наслышан. В Красноярске один раз был. Страшное место: садишься пить чай, подлетают комары и чуть не вырывают из пальцев рафинад. И опять же – квартира. В столице кидают разными способами, и не исключено, что трюк с машиной – часть плана этого «кидняка». И еще – налоговые инспектора. Это все очень плохо. Жена одна с дачей не справится.

– Попробуем провести судебный процесс по-другому, – сказал между тем страшный следователь. – Оставим в покое похищение людей. Как организатору в этом деле вам грош цена. Простой пример: вы умеете выстраивать логические ряды?

– Ряды? – Галабердин окончательно пал духом и с безнадегой в глазах вытер широким рукавом майки пот, льющийся со лба, как Ниагарский водопад.

– Вот я и говорю, – удовлетворился ответом следователь. – Поэтому оставим кражи людей. Обратимся к вранью. Наглому, беспардонному, бесхитростному. Продать машину знакомым за пять тысяч долларов, а после идти в милицию и, не пряча глаз, уверять ее сотрудников в том, что транспорт угнан. Здесь возможны варианты. Не буду раскрывать перед вами наши черные хитрости, скажу лишь, что я тот, который умеет два года реального срока превращать в год условного. Я волшебник, Борис Петрович.

– У меня как раз есть приправа для волшебного зелья… – и глаз Галабердина моргнул в сторону веера купюр.

– Вы были правы, – раздался из угла кабинета голос Саланцева. – У него действительно нет мозгов.

– Они у него есть, – мягко, почти ласково возразил следователь. Портить общую картину появившегося взаимопонимания такой мелочью, как ошибка собеседника в выборе аргумента, ему не хотелось. – Просто у него их мало. И Борис Петрович считает, что ему проще дать взятку в размере пяти изъятых у него при понятых тысяч долларов, вместо того чтобы рассказать о тех двоих хитрецах, что взяли у него машину.

– Я расскажу, конечно, – наконец-то стал понимать предъявляемые к нему требования Галабердин, – что знаю. Но я знаю мало.

– В последнем я уже убедился. А потому, тая в душе желание совершить должностной подлог и вместо законных пятнадцати с половиной выдать вам один условно, я спрашиваю: кто те люди, что обратились к вам с просьбой?

– Инспектора налоговые.

Кряжин вздохнул, подошел к кондиционеру и включил его на максимум.

– Галабердин… Это я вам сказал. А вы их с какой стороны знаете? Мы уже слишком долго ведем этот разговор, и я начинаю сердиться. К одному году уже начинают проситься в плюс еще два за недоверие.

– Один из них Филька. Но я не знал, что это налоговый инспектор. Сроду бы не подумал, что он налоговый инспектор. К деньгам его – да, тянуло. Всегда тянуло. Но чтобы до такой степени…

– Кто этот Филька?

Саланцев за два часа разговора с Галабердиным, уверенно косящим под полного дурака, устал, как за трое суток засады. Он беспрестанно пил из кряжинского чайника чай, сначала спрашивая разрешения, потом уже без спросу, курил, разминал ноги. И сейчас старший опер походил на куст вчера отцветшей сирени – готовый жить дальше, приносить пользу, но уже не так ярко. В МУРе несколько иные методы получения достоверной информации, но Андрей Андреевич, храня уважение к следователю, вынужден был признать, что при работе с такой категорией лиц нужен именно тот, что избрал следователь. Человека можно обмануть, его можно уговорить, купить, но человека никогда нельзя унижать. Даже такого негодяя, как Галабердин. Впрочем, почему – «даже»? Именно таких и нельзя загонять под плинтус и брать на арапа. К ним нужен подход тонкий, расчетливый, дающий возможность фигуранту слить информацию по искусственно выдуманной для себя причине. Безысходности, например.

– Филька? Филька… – бизнесмен-неудачник заметно оживился и даже разошелся. – Филька – это, я вам скажу, тот еще тип.

Саланцев скрестил на груди руки, дивясь невозмутимости «важняка». Об этой невозмутимости среди узкого круга специалистов разных мастей, занимающихся в столице вопросами права, ходили если не легенды, то уважительные разговоры. Кряжин был одним из тех немногих, от показаний которому в суде под предлогом физического и психологического давления со стороны следователя не отказался еще ни один из подсудимых. Он умел строить разговор так, чтобы потом у лица напротив не появлялось ни малейшего желания его оболгать. Не помогали даже увещевания адвокатов.

Сам же Саланцев у себя в триста пятнадцатом кабинете уже давно бы держал в руке шею Галабердина, не ломая ее только потому, что ее хозяин писал явку с повинной.

Филька, говорил Галабердин, жил в соседнем дворе со своими родителями. Борис Петрович с его папиком, Никитой, во втором таксопарке баранку вертели, а когда парк реорганизовали пять лет назад, остались без работы. Никита на горькую присел, причем присел очень хорошо и за три года угорел. А Феликс, сын Никиты от первого брака, срулил из дома еще в девяностом, когда ему пришла пора идти в армию. После этого Галабердин его всего два раза и видел. Вчера и год назад, на Черкизовском рынке. Заехал купить осенние ботинки, а он там в джинсовом ряду с продавщицами на «рэ» разговаривал. Мол, платить нужно вовремя, мол, Центробанк поднял ставки… этого… рефи… рефанс…

– Рефинансирования, – подсказал Кряжин.

– Да, его. Вот и все.

Следователь всепрощающе посмотрел на Саланцева и улыбнулся Галабердину.

– Можешь ведь, когда хочешь, – прикурил, откинулся в кресле и включил кондиционер. – В джинсовом ряду, говоришь?

Галабердина принял тот самый райотдел, куда им было сделано заявление об угоне автомобиля. Так быстро в Москве без операции «Перехват» машины возвращаются владельцам крайне редко. Девять миллионов жителей, двести тысяч домов, две тысячи тридцать шесть улиц, переулков, бульваров и мостовых…

Глава четвертая

Сыщики МУРа принесли следователю то, чего он от них добивался. Сообщили ему свое мнение о преступлениях, связанных с похищениями и захватом заложников по примерам, предложенным Кряжиным. Каждый из них, как и требовалось, высказывал свое мнение, независимое от остальных, и советник, сверив информацию, остался удовлетворен.

– Что мы имеем в итоге? – сказал он, небрежно сминая письменные доводы сыщиков и, к их величайшему изумлению, бросив бумажный комок в урну. – Мы имеем характерное среднестатистическое мнение по факту отношения к тяжкому преступлению.

Кряжин вынул из шкафа в углу связку ватманских листов, покрытых пылью и свернувшихся на углах от проникающих сквозь старые дверцы солнечных лучей, отделил один, сдул с него пыль и выскреб из канцелярского набора несколько кнопок. Лучшего места, чем под портретом Чезаре Ломброзо, советник не нашел (не под портретом же Президента на противоположной стене вешать), и пришпилил лист на германские обои «Rasch», любезно предоставленные для ремонта в Генеральной прокуратуре строительной команией «Баухаус».

«Похищения, сопряженные с захватом заложника» – написал Кряжин вверху своим малопонятным почерком и обвел фразу резким взмахом маркера.

– Теоретически, – сказал советник, – подобные преступления подразделяются на три категории. Деление это условно. Оно связано с характером предъявляемых требований, как условий освобождения захваченного лица.

Он резко набросал: «Политические» – и тут же развел понятие стрелами для более точного уяснения материала.

– Мюнхен, семьдесят второй год, Олимпиада. Террористическая группировка «Черный сентябрь» захватывает двенадцать израильских спортсменов, предъявляя требование освободить из тюрем несколько сотен своих сообщников. Требования не выполняются, спортсмены погибают, последний из группировки, осуществлявший захват, умерщвлен израильской спецслужбой «МОССАД» в 2002 году. Охота за террористами длилась двадцать лет и закончилась лишь после того, как был уничтожен последний участник тех событий. Ирак, наши дни. Иракские реакционные исламские группировки захватили в плен американского солдата с последующим требованием вывести войска. Срок истек, и солдат был обезглавлен. То же произошло и с корейским рабочим. То же с рабочим английским. Не изменились лишь требования.

«Социальные» – чирнул маркером Кряжин и тут же подписал: «Принуждение правительства или руководства субъекта Федерации выполнить или отказаться от выполнения каких-либо действий».

– Я бы разделил их фрагментарно на похищения в условиях невозможности использования других методов и на те, что осуществляются демонстративно, в целях информирования мирового сообщества. И, наконец, откровенно «Уголовные».

Маркер Кряжина пробежался по последней трети ватманского листа. Стало ясно, что это последняя группа, о которой намерен рассказать следователь.

– Это выкуп. Просто выкуп. Требования могут излагаться в любой форме, действия похитителей возможны в любых вариациях, однако их цель одна: добиться получения денег или права на владение и распоряжение имуществом. Чем выше статус заложника, тем серьезнее требования и крупнее ущерб.

Например, в Чечне, когда захватывали родственников государственных деятелей и влиятельных людей страны… А теперь скажите мне, господа, к какой группе вы отнесете захват заложников из числа работников администрации тюрьмы с последующим предъявлением администрации требования прекратить беспредел со стороны этой же администрации или улучшения условий жизни?

Кряжин бросил маркер на свой стол, отошел к окну и рассмеялся.

«Наверное, к политической», – подумал, но не сказал Саланцев. Это давление на представителей власти на уровне субъекта Федерации. Более того, сюда входят все признаки, указанные Кряжиным: налицо и невозможность использования других методов, и демонстрация.

Сидельников тоже промолчал, хотя и смотрел на то место ватманского листа, где было начертано: «Политические».

Так и не добившись нужного ему ответа, Кряжин вернулся к столу, обвел все написанное на стене жирным овалом и установил маркер в набор.

– Я прошу вас рассматривать любое похищение человека, сопряженное с захватом заложника, лишь с одной точки зрения. С позиций статьи двести шестой Уголовного кодекса России. Захват заложника – это просто противоправное завладение человеком, сопровождающееся лишением его свободы. Условия освобождения заложника являются требованиями преступника. Обращены они могут быть к кому угодно: к государству, организации или гражданину. Они принуждают перечисленные инстанции совершить какие-либо действия или воздержаться от совершения таковых. Мы имеем дело с организованной группой, действующей по предварительному сговору в отношении несовершеннолетнего, и я уверен, что из корыстых побуждений… В общем, для того, чтобы запудрить вам мозги с помощью моего авторитета следователя Генеральной прокуратуры, маркера и листа бумаги, мне потребовалось пять минут. У похитителей, я полагаю, времени для подготовки было больше.

Кряжин подошел к окну, вытянул на себя створку, и в кабинет тотчас влетел прохладный воздух, чуть пахнущий асфальтом и автомобилями.

– Я прошу вас уяснить одно. Мы имеем дело с дерзкой, слаженной, резко уголовно настроенной группой преступников, наказание за действия которых предусмотрены законом по максимуму – двадцать лет лишения свободы. За исключение возможности оказаться на такой срок изолированным от нормальной жизни каждый из группы не остановится ни перед чем. Я прошу вас учесть это. Захват в заложники ребенка никогда не обусловлен благородными побуждениями. Это всегда особо опасное преступление.

На выходе, пропустив Смагина из кабинета, Кряжин остановился и встретил удивленный взгляд сыщиков:

– Чуть не забыл. Хорек – не хорек, если его взяли без курицы.

Похищений в практике Кряжина было много. В феврале 2000 года схватили дочь заместителя руководителя фракции «Русская линия» в Государственной Думе. Похитители просили миллион долларов. И все потому, что папа маленькой Лиды, отстаивающий права бедных и автолюбителей, беззаветно воюющий с коррупцией, имел в Подмосковье сеть автозаправок и не хотел отдавать деньги, одолженные у тех, кто иногда эти заправки, отчаявшись, поджигает. Дело по причине особой важности принял Кряжин, но потом, когда выяснилась вся подноготная, его передали Любомирову. Дело тот довел до конца, девочка вернулась домой, но возвращать ее пришлось СОБРу уже после того, как преступникам уплатили меченые купюры из кассы фракции «Русская линия». Похитителей не нашли, как, впрочем, и денег. Фракция едва не выдвинула иск к прокуратуре за нецелевое использование ее партийных средств. Зампредседателя вышибли из фракции, тот стал заниматься бизнесом активнее, чем во время работы в Думе, и уже в декабре 2003 года, компенсировав однопартийцам ущерб, вернулся к политической борьбе.

Похищали сына посла Эфиопии в России. Бандиты запросили четыреста тысяч долларов. Похищали внука главы таджикской диаспоры в Москве члены этой же диаспоры и требовали у своего главы три миллиона долларов. Дочь руководителя нефтяной компании, зазевавшись на улице, попала в руки недоброжелателей, и те оценили ее свободу (и честь) в один миллион все тех же американских долларов. Жена советника Президента по вопросам национальностей сглупила, выйдя на улицу без охраны. В отделе легкого платья ей дали подышать эфиром с носового платка и вынесли из зала, как маникен. Потом просили пятьсот тысяч, но остались и без товара, и без денег.

Все преступления разнились лишь по тактике исполнения первоначальной стадии операции. Кого-то забирали, когда тот выходил из машины, кто-то оказывался в чужих руках, когда выгуливал таксу, кто-то просто не думал, что его могут похитить, и вел себя легкомысленно. В дальнейшем процесс торгов всегда сводился к одному и тому же мотиву, что значительно облегчало работу «важняка».

Но сейчас был первый в его практике случай, когда у главы крупной корпорации похищали сына для того, чтобы тот заключил сделку, выгодную государственным структурам. Было дело как-то раз – сына руководителя газовой отрасли просили перевести на чужое имя две виллы в Шотландии. Но чтобы вот так, дерзко, да еще в интересах России…

Не секрет, что некоторые чиновники в России берут мзду. Не тайна и то, что им дают. И уж совсем не откровение, что сразу после этого они издают самые настоящие государственные приказы, распоряжения и раздают квоты, которые в обычных условиях, без мзды, появиться на свет просто не могли бы по резонным основаниям.

Не секрет, что эти чиновники, представляющие собой огромный сросшийся монолит из представителей законодательной, исполнительной, правоохранительной и неофициально бандитствующей власти, живут неплохо. С ними борются представители различных организаций – УБОП, уголовный розыск, Управление собственной безопасности МВД, недавно созданный Антикоррупционный комитет. Причем часто оказывается так, что руководящие посты в этих противоборствующих системах занимают одни и те же люди…

Но чтобы вот так!.. Мол, мы сына прирежем, если ты стране не поможешь, то есть – нам…

Это дерзко. Настолько, что Кряжин, идя по коридору на совещание, организованное Генеральным, почти отказывался в это верить.

Зачем красть у Кайнакова сына и вводить его в состояние ступора, заставляющее бежать в прокуратуру, если можно просто прикрыть все его лицензии, найти в финансовых документах ошибку на пару сотен тысяч рублей и возбудить уголовное дело по статье, санкции которой обещают президенту корпорации «Транс-Уголь» пятнадцать лет строгого режима? Он что, первый такой, неугомонный, что ли? Не таким удила в пасть вталкивали.

Зачем сына-то воровать? Через две недели в Бутырке он напишет покаяние, признает свой долг перед страной, окажется под подпиской о невыезде, после же отправит весь имеющийся у него уголь даже в Гренландию, если его попросят. И даже не спросит при этом, на хрена там нужен уголь.

Усаживаясь в кресло в середине зала – диспозиция, отмеченная психологами, как самая невидимая для лектора, – старший следователь по особо важным делам Кряжин мог теперь спокойно подумать о том, зачем Кайнаков солгал. Почему ему было необходимо обращаться в Генпрокуратуру за помощью, а потом ее же водить за нос.

Телефон в кармане Кряжина заверещал в самый неподходящий момент.

На трибуне зала для совещаний уже полтора часа стоял Генеральный и докладывал подчиненному ему штату обстановку, сложившуюся по расследованию дел, где фигурантами выступали высшие должностные лица регионов. Заодно прокурор не удержался и оценил качество работы в этом направлении. Затронул и важную тему обеспечения законности граждан при расследовании так называемых «резонансных уголовных дел». Это когда дело возбуждается, но в ходе его расследования необходимость в дальнейшем уголовном преследовании отпадает. Часто в данном случае страдают родственники подследственных, чудом избежавших наказания. Слабые сердца и высокое артериальное давление иногда становятся главным критерием ухода из жизни не фигурантов, а их близких.

А потому Генеральный попросил подходить к работе с умом, дабы потом не мучиться угрызениями совести.

И в этот момент в кармане Кряжина зазвонил телефон.

Зайти в актовый зал, где собирается выступать Сам, с включенной сотовой трубкой считается если не моветоном, то банальным неуважением, однако сегодня следователь поступил так совершенно сознательно. В любой момент ему мог позвонить Кайнаков с вестью о том, что похитители маленького Коли вышли с ним на связь.

– Я вам не мешаю, Иван Дмитриевич? – спросил Генеральный, чей острый слух уловил дребезжание мобильного через двенадцать рядов. В голосе его чувствовалась официальная ирония. – Я могу в принципе подождать, пока вы переговорите.

Но к Генеральному подошел Смагин и что-то шепнул. Потом еще раз шепнул и, понимая, что высказался недостаточно ясно, шепнул в третий раз.

– Идите, Иван Дмитриевич, – разрешил Генеральный. – Могли бы предупредить до совещания и на него не являться.

До совещания Кряжин ходил с этим вопросом к Смагину, Смагин к Генеральному, а Генеральный сказал, что быть того не может, чтобы у Кряжина важнейшие вопросы в расследовании час в час постоянно совпадали с квартальными совещаниями.

– Кайнаков, – шепнул следователь Смагину, минуя его по дороге к выходу из зала.

Да, это был Альберт Артурович. «Волга» с Дмитричем – прокурорским водителем – стояла уже у крыльца, вымытая и сияющая траурным оттенком. Маячок на крышу (сирену следователь всегда просил не включать) – и двигатель в два с половиной литра понес Кряжина по Москве.

Почему люди не летают, как птицы? Случись так, быть может, и ему светила однокомнатная в «Алых парусах». Но все Кряжины, о которых известно в столичном архиве и которых знал Иван Дмитриевич, проживали на Большом Факельном. Смог ли бы выехать из однокомнатной на Большом Факельном следователь, зная, что именно в этом коридоре перед дверью надевал бляху, выходя на службу, его прадед, околоточный надзиратель Евграф Кряжин?

– И к какой из этих пирамид причаливать, Дмитрич? – спросил Дмитрич-пожилой Дмитрича-молодого.

– К той, что перед тобой, – молвил Кряжин, усаживаясь в кресле поудобнее, чтобы выйти сразу, без раскачки.

– Вы к кому? – спросил на входе охранник.

– Не узнаешь меня без грима? – любимая и безотказная грубость старшего следователя при обстоятельствах, когда узнать его было невозможно по причине первого знакомства.

– Вы к Кайнакову? – более расслабленно поинтересовался охранник.

– Если угадаешь и мою фамилию, я буду в шоке, – Иван Дмитриевич нажал на кнопку и вслушался в гул натянувшихся лифтовых тросов.

– Вы… Кряжин, – пробормотал привратник, поправляя на поясе ремень со связкой совершенно бесполезных при ближнем бое приладов: наручники, баллон с газом, палка, какая-то плевалка… Еще был настоящий «макаров», но он висел под рукой. И это был верный ход, потому что в противном случае брюки охранника с тяжелым стуком упали бы на гранитный пол фойе.

Приблизительно так же развивались события на двадцать четвертом этаже, куда Кряжина стремительно вознес лифт.

У дверей Кайнаковых стоял невероятных размеров детина зачем-то в черных очках, в похоронном костюме, руки он держал в районе ширинки, но по причине перекаченного торса они торчали вперед, словно он опирался на эфес невидимой шпаги. Или на рукоять вонзенного в пол топора.

При виде следователя жуткое создание качнулось в сторону немаленького Кряжина и лишь память… О, это была память – она была! Охранник узнал следователя, побывавшего в этом доме сегодня утром. Вспомнил, сам нажал звонок и пропустил Кряжина внутрь. На пороге стоял еще один, и это для следователя было уже чересчур.

– Господин Кайнаков, – крикнул он еще с порога, – вам пора выдавать мне какой-нибудь мандат!

Из гостиной послышался какой-то хрип. Именно по этому звуку советник догадался, что угольный магнат взялся за ум. Хрип – не что иное, как постпохмельный синдром. В доме озеро спиртного, – следователь был уверен в этом, – но, кажется, президент за время отсутствия следователя к этому водопою не подходил.

Вид олигарха был страшен. Еще недавно набриолиненные волосы были всклокочены, взгляд – безумен, но не агрессивен, белая рубашка потеряла лоск и смялась.

– У меня две новости, – почувствовав в своем голосе «петушка», Кайнаков подошел к сифону и наполнил его пенистым напитком. – О том, какая плохая, а какая хорошая, рассуждать, конечно, вам.

– Конечно, – согласился следователь, – мне. Начнем в хронологическом порядке.

– У меня пропал телохранитель.

Кряжин с сомнением покосился на входную дверь, и это не ускользнуло от внимания Альберта Артуровича.

– В смысле, не мой, – поправился он. – Колин. Дима утром поехал за сыном в школу и до сих пор не вернулся. Ранее за ним такого не наблюдалось.

Следователь посмотрел на часы: президент забил в колокол спустя восемь часов после того, как охранник убыл на улицу Печатников.

– Почему я узнаю об этом сейчас?

– Я не придал этому значения.

– Не придали значения тому, что телохранитель поехал за сыном в школу, не вернулся, и в это же время из школы исчез Коля? – не веря своим ушам, уточнил следователь.

Кайнаков поморщился, направился к бару, но на полпути сменил направление и вновь оказался у сифона. Стакан пузырящейся жидкости вошел в него, как в сухую землю.

– Понимаете, в чем дело… Дима – личный охранник Николая. Я подумал, что он мог быть свидетелем похищения, последовать за негодяями и Колей и сейчас владеть ситуацией… Мог позвонить, сказать, что знает место, где прячут сына… Словом, я надеялся на него, а не забыл о нем.

Кряжин в досаде пожевал губами и бросил папку на стеклянный столик (Кайнаков скосил на него виноватый взгляд – так смотрит ребенок, наблюдающий за тем, как папа изучает в его дневнике оценки за среду и еще не дошел до проклятой субботы). Посмотрел в окно, стер пальцем с подоконника не существующую пыль и развернулся лицом к центру гостиной.

– Кайнаков, когда я несколько часов назад, на этом же самом месте, распинался о…

– Оставьте, Иван Дмитриевич… – огрызнулся президент.

– Нет, это вы оставьте! – перебил следователь. – С момента похищения вашего сына прошло восемь часов. Что можно сделать за это время, как вы думаете? Просидеть в подвале соседней высотки? Возможно! А еще за эти часы можно успеть долететь до мыса Рока – это самая западная точка Евразии! Пока я начну делать какие-либо распоряжения, и они дойдут до португальских властей, ваш сын может оказаться в Вашингтоне. Или на берегу Лимпопо.

Кайнаков сидел белый, как мел, и пытался что-то пить из пустого стакана.

– У вас крадут сына, вместе с сыном исчезает его охранник, и кто меня сейчас уверит в том, что это не упомянутый Дима организовал похищение? Вы помните мой вопрос в первый момент нашего знакомства? Что я спросил, господин президент? – Кряжин уже давно вышел из себя, и лишь профессиональный такт и понимание невозможности показать этот выход окружающим удерживал его от вспышки. – Так о чем я спросил тогда?

– Вы спросили, кто забирает сына из школы, – просипел президент.

– А что вы ответили?

– Что телохранитель уехал в школу за Колей, но Коли там уже не оказалось.

– Нет, вы не так ответили, – следователь вынул из кармана тонкий блокнот. – Цитирую, Кайнаков. Ответы на подобные вопросы я всегда записываю. Вы мне сказали, что… – найдя нужный лист, следователь свободной рукой пошарил по карманам, тряхнул рукой, расправляя дужки очков, и приложил тонкие и узкие, почти невидимые линзы к глазам: – Что «мальчика через час должен был забрать телохранитель, но в связи с событиями это оказалось ненужным».

– А какая разница? – мертвым голосом спросил Кайнаков.

Кряжин подошел к его креслу, наклонился и остановил свои губы в сантиметре от уха президента.

– А разница в том, господин угольный магнат, что из вашего первого ответа я заключил, что охранник в школе не был. Раз так, то нет и смысла с ним разговаривать относительно событий. – Выпрямившись, следователь уложил блокнот в карман. – А сейчас я обязан сделать вывод о том, что ваш телохранитель по имени Дима был в школе в тот момент, когда учительница французского звонила в милицию. Это заключение неумолимо наталкивает меня на мысль о том, что о похищении сына вы узнали гораздо раньше, чем вам сообщили власти! Что связывает две эти простые выкладки? Еще более простая выкладка. Ваш телохранитель Дима сообщил вам о происшествии из школы либо уже из машины, когда вышел из школы. И теперь я уже восемь часов кряду не ищу телохранителя, вместо того, чтобы прилагать к этому все усилия.

– И правильно делаете, что не ищете, – вдруг буркнул Кайнаков. – Дима любил Колю как сына. Просто с телохранителем что-то случилось.

Кряжин глубоко вздохнул и посмотрел на президента взглядом, полным сожаления. Ему очень хотелось привести несколько примеров из числа тех, когда именно любящие люди совершали в отношении предмета своего обожания чудовищные преступления, но смолчал. Достаточно реакции на это жены президента. Альберт Артурович – не Ангелина Викторовна, конечно, на пол не рухнет, но то, что лишило чувств мать, может запросто спровоцировать неадекватное поведение отца. А Кайнаков был нужен сейчас Кряжину мыслящим и спокойным.

– Сколько времени он охраняет вашего сына?

Кайнаков поиграл бровями. «Считает месяцы», – подумал Кряжин, и ошибся. Тот считал годы.

– Сначала он охранял меня, – президент загнул палец. – Еще в начале моей карьеры, когда я был просто перспективным коммерсантом. Потом жену, – загнул второй и сразу третий. – И четыре последних года – Колю. Он служит мне десять лет.

– Вторая новость? – Он подошел к сифону и наполнил второй чистый стакан.

– Мне похитители звонили.

Страдающему от жажды Кряжину мгновенно расхотелось пить. Он подержал стакан в руке, поставил его рядом с сифоном и прошел к «своему» креслу.

– Что говорят? – спросил он, вынимая из кармана сигареты.

– Они обещают убить Колю, если я…

– Если вы что? – грубо перебил Кряжин. – Только не говорите мне о каких-то сотнях тысяч тонн угля, которые вы должны отправить в Германию.

– …Если я не позвоню в Страсбург.

– Зачем, Кайнаков?!

Кайнаков вырвался из кресла, стал говорить банальные вещи. Закричал о том, что никакими деньгами нельзя оценить жизнь его единственного сына, его Коли. Добавлял, что у него нет желания попадать в историю, в которую попал посол Чехии в России. Что он богаче посла Чехии в России. И он готов даже взорвать все шахты и затопить водой шурфы, если того потребуют похитители.

Но подставлять родственника?! Человека, который помог ему немало и все бескорыстно?!

Кряжин в этом не сомневался. Более того, он был даже уверен в том, что Кайнаков взорвет шахты вместе с находящимися в них шахтерами.

Что стоила для следователя жизнь маленького Коли? Чем было для него выполнение поставленной на службе задачи? Всем. И стоила многого. Именно по этой причине следователь не мог сейчас просто взять со стола папку и выйти вон. Очень хотелось спросить, зачем Кайнаков просил возбудить уголовное дело и привлечь виновных к уголовной ответственности. Но задать такой вопрос – это унизить себя и организацию, которую представляешь. «Зачем заявление тогда писал, олигарх? Разбирался бы сам, коль скоро настолько крут». И тут же получишь в ответ зуботычину: «Я так и знал, что ваша контора служит лишь для охлаждения пыла неугодных власти губернаторов и законно богатеющих граждан».

Кряжин не спросил бы в любом случае. Существуют ситуации, в которых приходится ломать гордыню и пытаться подстроиться под звон струны такого вот Кайнакова.

Именно – пытаться подстроиться. Потому как умный следователь только сделает вид. На самом деле он будет делать свою работу.

Но среди истерического бреда Кайнакова следователь выделил нечто, что не увязывалось с основным контекстом. Или это просто скачок с одной мысли на другую?

– Прекратите безумствовать, Альберт Артурович. О каком родственнике вы ведете речь?

– Я солгал вам.

– Я знаю, – Кряжин сунул в рот пластик жвачки и стал старательно его разжевывать. – Я знаю, что вы соврали. И я потерял несколько часов. Так что у нас за несчастный случай произошел в Страсбурге?

– В марте прошлого года вашим ведомством был задержан, а впоследствии водворен под стражу некто Устимцев. Вы слышали это имя?

– Все слышали, – сказал Кряжин. – У кого есть телевизор.

Именно в марте 2003 года делом одного из самых состоятельных людей России, владельца нефтяных промыслов на Ямале и Кавказе, занялась Генеральная прокуратура в лице старшего следователя по особо важным делам Любомирова. Понятно, что не сам Любомиров оказался инициатором этого сенсационного задержания. Его на путь истинный наставили. Как сегодня утром – Кряжина.

Устимцев, кроме всего прочего, является губернатором Камчатки, население которой видела главу своей администрации лишь дважды – когда тот раздавал бесплатную водку перед выборами и когда на Камчатку по ошибке подали электричество и многие успели полчаса посмотреть телевизор, где Устимцев выступал с трибуны какого-то стадиона.

«Почему стадиона? – спрашивали потом те, кто не видел, тех, кто видел. – При чем здесь стадион, однако?». – «Потому что, однако, начальника наша футбол купила», – говорили те, кто пообразованнее тех, что передачу не смотрел. – «А зачем начальнику футбол?» – «Дурак ты, однако. Можно бесплатно играть».

И все бы ничего, переизбирали бы Устимцева потом, наверное, еще два раза, да грянул над Вениамином Геннадьевичем гром. «Регион дотационный? – вдруг спросили из Центра. – Люди пишут, что зарплату продуктами получают, Вениамин Геннадьевич. Олени от голодухи пухнут, а люди от оленей, которых вынуждены съедать, вместо того, чтобы увеличивать их поголовье. И как вы смотрите на это оленеводческое бедствие?».

Ответ Центру Устимцев дал в ноябре 2003 года.

Примеры нерационального использования нажитого капитала в современной России имелись. Нефть, газ, уголь, алмазы, превращаясь в деньги, оседали на прочных счетах вкладчиков зарубежных банков. Но когда деньги у отдельных представителей страны, стоящей на сорок девятом месте в мировой табели о рангах, появляются в таком количестве и в такие сжатые сроки, ее руководство не может смотреть на это спокойно. Тем более что приблизительно девяносто процентов этих сумм должно было осесть в бюджете.

Деньги нужно отмывать. Это знают даже владельцы казино в Томской области. А что такое «стирка денег» по своей сути? Это поиск резонных объяснений властям о том, что появились они законным путем. Если с властями делиться, то отмывать будет ничего не нужно, ибо в этом случае начинает работать старая поговорка: «Деньги не пахнут». Если делиться, скупясь, есть опасность оказаться в соответствующих органах, где придется ответить на несколько неприятных вопросов. И в дальнейшем больше не жадничать. Однако если суммы, простите, прятать, маскировать, камуфлировать под сбережения, власти начинают сердиться.

До Устимцева Вениамина Геннадьевича эта истина дошла быстрее всех. Именно по этой причине он долго находился на свободе. До тех пор, пока не грянул означенный гром. А гром грянул, собственно говоря, по глупости самого Вениамина Геннадьевича. Вместо того чтобы делиться, он принял решение покупать права на то, что не может быть арестовано и априори обращено в пользу государства.

Первый удар по зорко следящей за малейшим вольнодумием олигархов Счетной палате был нанесен Устимцевым в ноябре 2002 года. Покупка футбольного клуба «Йорк Юнайтед» английской премьер-лиги обошлась миллиардеру в триста миллионов долларов. Плюс еще сто для того, чтобы расторгнуть контракты с футболистами слабыми и прикупить с пяток лучших.

Счетная палата во главе со своим руководителем слегка растерялась. Четыреста миллионов долларов господин Устимцев пропустил мимо государственного бюджета, мимо пухнущих оленеводов.

«Вот так я и смотрю на ваше оленеводческое бедствие», – слышалось руководителю Счетной палаты в таких действиях миллиардера.

Счетной палате было над чем поломать голову. Одно дело приехать, посчитать, недосчитаться, отрапортовать и подготовить все условия Генеральной прокуратуре для законных следственных действий. Прокуратура приедет, опишет, изымет и обратит.

Но как изъять из английской премьер-лиги клуб? И куда его потом, даже если изъять получится, обратить? Легко представить заголовки газет:

«Россия очумела от демократических преобразований. Лучший вратарь мира Паоло Витториано выставлен на аукцион для продажи с целью погашения финансовой задолженности президента АО «Руснефть» Устимцева перед Министерством по налогам и сборам Российской Федерации».

Следующим ударом под дых Счетной палате стала покупка Устимцевым авиалайнера. Обычный самолет: хвост, кабина, два крыла… Кабинет, сауна, библиотека, кинозал, спальная, столовая. Все за полмиллиарда долларов США. В Россию это судно не залетает, а потому попробуй изыми. Или хотя бы арестуй.

«Арестуй не арестуй, – слышал руководитель Счетной палаты голос Устимцева откуда-то издалека, из-за облаков, – все равно получишь…»

А потом была швейцарская деревня. Она стояла в горах лет шестьсот и словно ждала того, чтобы Вениамин Геннадьевич Устимцев прилетел к ней в своем голубом самолете и купил за четыреста миллионов долларов. Как насчет арестовать швейцарскую деревню и поднять над ней российский триколор?

К февралю 2003 года Счетная палата начала обратный отсчет. Ранее она подсчитывала, на какую сумму Вениамин Геннадьевич Устимцев скупает, а теперь считала, сколько у него осталось, чтобы получить компенсацию если не материального ущерба государству, то хотя бы морального. И 23 февраля 2003 года, как раз в день празднования Дня защитника Отечества, сотрудники Федеральной службы безопасности сняли с рейса 3232 господина Устимцева, направляющегося из Новосибирска в Нидерланды для приобретения швейной фабрики. День защитника Отечества превратился в День Победы. Когда счета Вениамина Геннадьевича в России были арестованы, – а раньше этого нельзя было сделать по той причине, что Устимцев не находился не только во вверенном регионе, но и в стране, а без допроса такие действия производить как бы незаконно, – на них оказалось ни много ни мало один миллион двести тысяч долларов США. А к моменту окончания работы Счетной палаты выяснилось, что задолженность Устимцева перед государством (читай – уголовная ответственность) выражается в трехстах миллионах долларов. Стало понятно, что погасить задолженность суммой вклада вряд ли удастся, а на предложение обрусить английский клуб Вениамин Геннадьевич ответил категорическим отказом. Его-де не поймут болельщики. Как и жители швейцарской деревни, на всякий случай.

Устимцеву обвинительным заключением Генеральной прокуратуры было вменено мошенничество в особо крупном размере, а также еще с десяток статей по мелочи, начиная с незаконного захвата земель и заканчивая подделкой документов.

Офис господина Устимцева уже давно представлял собой разоренное сорочье гнездо – следователи вынесли из него и десятка дочерних фирм по нескольку тысяч килограммов документов и сотни компьютеров. Вскоре в «Лефортово» оказались три заместителя Устимцева, а семья самого президента АО переехала туда, где играл клуб главы семейства. Близился суд, и весь деловой мир России и дальнего зарубежья с напряжением наблюдал за тем, как дело идет к развязке.

Да, Кряжин очень хорошо знал это дело. Любомиров за полтора года около двух десятков раз приходил в его кабинет для консультаций при любых возникающих затруднениях.

– И что с того, Альберт Артурович? – Кряжин посмотрел на Кайнакова, уже начиная подозревать, что тот опять пытается увести его от главного.

– Устимцев находится в «Лефортово» и ждет суда, который состоится через семь дней. Месяц назад он подал жалобу в Европейский суд по правам человека на незаконные действия в отношении него как гражданина России.

Кайнаков посмотрел на Кряжина. Тот сидел, дожидаясь, пока информация прибретет завершенный характер.

– Когда неизвестные позвонили и попросили выйти всех, кто в квартире, они сказали мне, что жизнь моего мальчика зависит от того, какое решение примет Европейский суд. Коля вернется домой лишь после того, когда в отношении лиц, проводивших следствие по делу Устимцева, начнутся разбирательства. И будет признано, что те действовали не по закону. Похитители сказали, что все доказательства в суд предоставлены. Они являются очевидными и исчерпывающими.

– А при чем здесь вы, Кайнаков?.. – с изумлением спросил следователь. – Вы в состоянии повлиять на решение Европейского суда?

– Я нет. А представитель России в этом суде может.

– А… – Кряжин стал понимать, что происходит. А потому, указывая на фотографию, где счастливый Альберт Артурович обнимается с представителем России, снизошел до сарказма: – А Трошников Ян Михайлович – не ваш ли двоюродный брат?

– Нет, – ничуть не реагируя на реакцию следователя, сказал Кайнаков. – Он родной брат Ангелины Викторовны.

У следователя по спине прошлась холодная волна. Он встал из кресла, наполнил из сифона стакан и медленно, в несколько приемов, выпил.

– Выходит, Коля – племянник Трошникова? – проговорил он больше для себя, чем уточняя очевидное. – А потому именно вы должны связаться с ним, представителем России в Европейском суде, и попросить Яна Михайловича убедить суд удовлетворить жалобы Устимцева. А что пишет олигарх?

– Я позвонил Яну, – вместо ответа сообщил Кайнаков. – Через сутки самолет с ним на борту опустится в Шереметьево. Похитители мне сказали, что если…

– Да, да, – перебил Кряжин. – Можете не продолжать. Мы с вами вот что сделаем. Снимите-ка трубку своего домашнего телефона и наберите номер «Скорой помощи». «Ноль-три», вы поняли?

– Зачем? – оглушенно спросил Кайнаков.

– Делайте, что вам говорят. Вызовите бригаду на дом, остальное я вам объясню после.

– И что сказать? – сняв с телефона трубку, поинтересовался Кайнаков.

– Что ваше систолическое давление зашкаливает за сто семьдесят.

– И они приедут? – усомнился, нажимая нужные цифры, президент.

– Еще бы, – следователь снял трубку параллельного телефона и зажал микрофон ладонью. – Еще единиц десять, и у вас инсульт случится.

Кайнаков уже хотел спросить, а к чему это все нужно, как вдруг в трубке раздался какой-то писк, и женщина голосом торопящейся куда-то стюардессы сказала: «Сто вторая, слушаю вас».

– У меня систолическое давление, – сказал ей Кайнаков.

– Это хорошо, – ответила оператор.

– Но у меня высокое давление.

– Сколько?

– Сто семьдесят.

– А диастолическое?.

Кайнаков бросил в сторону Кряжина совершенно растерянный взгляд. Тот показал президенту сначала один палец, потом два.

– Сто двадцать.

– Называйте адрес.

Кайнаков назвал.

– Дверь на коде?

– Вас проводят.

– Двадцать двенадцать, – сообщила точное время оператор и вышла из связи.

– А зачем это все нужно? – спросил президент, укладывая трубку в гнезда.

Следователь щелкнул пальцами и пожевал губами.

– Затем, что сейчас я уложу вас в реанимационную палату городской клинической больницы. Мне нужно беспокойство и раздражение похитителей. А пока я вижу лишь вашу нервозность. Так в эти игры не играют, Кайнаков.

Президент забегал глазами по гостиной, что-то сообразил и заверещал:

– Черта с два! Это идет в разрез с планами бандитов! Я испорчу их план, и они убьют Колю! Вам плевать, это не ваш сын, а мне потом придется всю жизнь рассчитываться за ошибку следователя, возомнившего себя великим тактиком!.. Ваша роль короля шантажа меня не устраивает, господин Кряжин!..

Заметив в уголках рта президента белесую пенку, «важняк» понял, что пора давить.

Подойдя к президенту, он схватил его за воротник рубашки и рванул вверх. Тонкая итальянская сорочка, не рассчитанная ее автором Понти на подобное обращение, жалобно треснула и разошлась по швам.

– Колю убьют сразу же, как только вы выполните требования похитителей! Кайнаков, опомнитесь и придите в себя! Вы же умный человек, если в разоренной стране умеете добывать и продавать уголь! Выйдете из шока, вернитесь к расчету!

– Что вы хотите, чтобы я понял?! – вырываясь из хватки следователя, запричитал Кайнаков.

– Вы лично будете совершать многомиллионную противозаконную сделку, если знаете наверняка, что есть недоброжелатель, посвященный в технологию этой сделки и способный сообщить об этом властям?

Кайнаков сидел и снизу вверх смотрел на следователя безумными глазами.

– Ну… нет, если вам угодно! – прокричал он. – Нет, не буду!

– А теперь скажите мне, будут ли возвращать вам Колю те, кто его похитил, когда будут выполнены их условия? – Кряжин смотрел на президента сверху, как Самсон, пытающийся подмять под себя худого льва. – Девятилетний мальчик достаточно взрослый для того, чтобы сообщить милиции о приметах похитителей, вспомнить их имена, место, где его содержали, их разговоры, марки и номера машин. Санкции статьи, предусмотренные для данного вида преступления, предусматривают до двадцати лет лишения свободы, и преступники не могут этого не знать! Понимаете ли вы, доверчивый отец?!

Отбросив от себя Кайнакова, следователь дошел до своей выдохшейся газировки и выпил ее одним махом. Поставил стакан и уже совершенно спокойный развернулся к Альберту Артуровичу.

– А теперь как следует шевельните мозгами и ответьте мне: будут ли похитители возвращать вам сына после того, как вы решите их проблему?

Вернулся к креслу, положил руку на плечо почти умершего от горя отца и неожиданно для него улыбнулся.

– Я прямо сейчас могу назвать вам с десяток фамилий тех, кто за сотню способен вырезать подъезд. А вы говорите – уговорить Европейский суд… Я слышу звонок в дверь. С этого момента, Кайнаков, если сделаете что-то не по моему плану, я заберу свою папку и выйду из этой квартиры. Пусть за вас просили серьезные люди. Мне на это наплевать. Я с ними на фото не снимался и карпов не выуживал. Как, впрочем, и с вами.

Как ни странно, Кряжин не испытывал к потерпевшему никакой злости. В число его «клиентов» по похищениям, в силу особенностей направления работы Генеральной прокуратуры, попадали именно те, кто надеялся либо на свои деньги, либо на влияние у сильных мира сего. На способности же следователей, расследующих подобные преступления, они не реагировали вовсе, полагая, что, будь у тех в головах достаточно разума, они не «пахали бы на земле», а зарабатывали такие же деньги. И очень часто получалось так, что родственники похищенных, не понимая, что делают, губили жизнь своих близких, по собственной инициативе заводя следствие в тупик.

– Почему вы солгали мне утром, Кайнаков?

– Потому что я считал, что спасаю Колю.

– Сейчас так не считаете?

– Нет, – ответил президент.

– А почему, Кайнаков?

– Потому что вы убедили меня в том, что Коля не вернется домой в любом случае…

– Ну, ну, ну, не вернется… – рассматривая повлажневшие глаза президента, пробормотал Кряжин. – Главное, не врите больше, черт вас подери!

Глава пятая

Кряжин выглянул в окно.

Машина с операми тронулась следом за каретой «Скорой помощи», врач которой, молодой кардиолог, в таких же тонких, как и у следователя, очках в течение добрых десяти минут не мог понять, что происходит в квартире, откуда поступил вызов о сердечном приступе.

Когда он вошел со своим волшебным чемоданом, то увидел четырех людей разных возрастов – от двадцати пяти до сорока с небольшим, рассевшихся по периметру необъятной гостиной.

– Где больной? – спросил врач.

– Я больной, – сообщил растрепанный Кайнаков, рядом с которым стояла бутылка коньяка и пустой стакан. Бутылка, впрочем, была запечатана.

– Перестаньте шутить, – предупредил доктор и поставил чемодан на пол. Воткнул указательный палец в переносицу, поправляя очки, и еще раз попытался узнать, где сердечный.

– Видите ли, в чем дело… – по-лисьи начал Кряжин, перекидывая руку с распахнутым удостоверением через плечо очумевшего от такого панибратства кардиолога. – Пойдемте в кухню, там нам будет удобнее.

– А давление? – спрашивал врач всякий раз, когда следователь уже думал, что тот понял, о чем идет речь.

– Видите ли, в чем дело… – снова начинал Кряжин.

– А приступ?

Ему пришлось связаться со Смагиным, а тот с главным кардиологом Московской области. И молодой врач почему-то сразу понял, что нужно делать. Носилки с вконец убитым событиями Кайнаковым унесли вниз, а Кряжин еще раз объяснил врачу, что тот должен делать в случае чужого интереса к судьбе больного. Естественно, под угрозой уголовной ответственности, которая не могла наступить в любом случае. Однако врачу об этом было неизвестно.

Кайнаков трясся на кушетке, раздумывая о том, что дальнейшая жизнь потеряла всякий смысл, Саланцев с помощниками следовали за машиной в больницу, а Кряжин понимал ситуацию лучше всех. И сейчас, сидя напротив Ангелины Викторовны и смотря на ее дрожащую руку, вкладывающую в рот какую-то пилюлю, размышлял о том, выдержит ли ее натура предстоящие события.

А события скоро начнутся – следователь был уверен в этом. В определении времени нового телефонного звонка он ошибся ровно на пять минут. По-видимому, кто-то к болезни Альберта Артуровича оказался не готов.

– Я вас слушаю, – мертвым голосом пробормотала Кайнакова.

– Ангелина Викторовна? – послышалось на том конце связи.

Кряжин сидел в наушниках, соединенных со спаренным аппаратом спеца, и поощрительно кивал женщине головой. Использование громоздкого АОНа дальнего боя и повышенной точности с некоторых пор следователь счел невозможным и излишним. Это другая игра. И другой случай.

– А нельзя ли узнать, что за трагедия случилась с Альбертом Артуровичем?

– Отдайте сына, – сказала мама и вдруг заплакала вне сценария.

– Подождите, подождите, – встревоженно успокоил ее голос. – Мы отдадим сына. Но что с папой?

– У него давление…

– Не может быть, – возразили ей. – Указательный палец правой руки Коли мы вам вроде бы еще не присылали. С чего вдруг так расстроиться? А что будет, когда на ваш домашний адрес придет бандероль с головой ребенка?

Похититель сам был виноват. Над человеком можно издеваться лишь в определенных временных пределах. Чем человек слабее духом, тем короче этот период. Потом наступает срыв. Либо привыкание, что в равной мере невыгодно для преступников.

Кайнакова почувствовала себя плохо (кто бы не почувствовал?) и выронила трубку из руки. Но Кряжин вставил ее обратно, успев шепнуть: «Скажите, что собираетесь вызывать «Скорую».

И улыбнулся. Ангелине Викторовне захотелось разорвать следователя в клочья. Прямо здесь, на супружеском ложе. Вцепиться этому маньяку в лицо и рвать его, пока не исчезнет этот торжествующий оскал.

«Давайте, – думал Кряжин, – вырубите и эту! И тогда я посмотрю, что вы будете делать дальше!»

Об этом «дальше», по всей видимости, подумали и абоненты на том конце связи, потому как из их голоса почти сразу исчезла бравада и мужественные заверения в том, что они в состоянии отрезать от девятилетнего ребенка еще какие-то части.

– Успокойтесь, – зазвучало в наушниках следователя. – Мы тоже переживаем за состояние Альберта Артуровича. Да и как не переживать, если это именно он должен выполнить условия договора, при благополучной реализации которого Коля вернется домой. Милиция с вами рядом?

Женщина посмотрела на следователя, и тот сразу качнул головой. Лгать бессмысленно. Бандитам и так хорошо известно, что в квартиру поднялись трое, а вышли двое.

– Пусть он уйдет и наш разговор не слушает.

– Он ушел, – после небольшой паузы сказала Кайнакова.

– Нет, он не ушел. Передо мной стоит аппаратура, и ее показания говорят мне, что вы на параллельной связи. Давайте не будем лгать друг другу. Пусть милиционер выйдет из квартиры.

Кряжин сдернул наушники и приблизил губы к пахнущему «Испоханом» уху супруги президента: «Говорите, что Трошников уже в полете, а больше вам ничего не известно». Вышел в кухню и закурил.

Обычно телефонные разговоры в целях более качественной конспирации ведет один человек. Сейчас по телефону говорил не тот, что звонил раньше. Настолько уверены в безопасности своего предприятия?

Стоя на площадке рядом с телохранителем, Кряжин вынул сигарету и пыхнул дымком.

– Вы всегда вот так и стоите перед квартирой, как у Мавзолея? – дабы отвлечься от ненужных мыслей, поинтересовался он у охранника.

На удивление, тот умел разговаривать. И даже правильно складывал из слов предложения.

– Нет. Сегодня Альберт Артурович попросил. А так мы в машине. Один в квартире. Хватает охранника на входе.

Кряжин благодарно кивнул.

– А сейчас тот же охранник, что стоял утром?

– Нет. Другой. Ремизов ушел.

– То есть, у охранника, что стоял утром, была фамилия Ремизов?

Поговорив с болтливым привратником еще пару минут, он стал ощупывать карманы своего костюма. И вспомнил, что телефон его по-прежнему у Кайнакова.

Иной мысли у следователя возникнуть и не могло: он тотчас пересек площадку и уверенно нажал на кнопку звонка двери напротив. Красивой двери из массивного дуба, открывающейся внутрь, а не наружу, как у всех нормальных людей. В этом доме бояться нечего и некого. Незнакомцев встретят внизу и, если нужно, перенаправят в ближайшее отделение милиции.

В таких домах не принято спрашивать: «Кто?» Ясно, что не чужой, коль скоро его пропустили на первом этаже. Глухо чвакнул замок, и дверь приоткрылась. На пороге стоял малый лет тридцати – тридцати пяти и ел банан.

Кряжин показал свое удостоверение и попросил разрешения сделать один телефонный звонок. Малый пожал плечами, шагнул в сторону и запустил следователя внутрь.

Удивительны бывают порой мысли архитекторов. То в городе множатся микрорайоны с квартирами, где на кухню приходятся восемь квадратных метров, а на самую большую из двух комнат – семнадцать. А теперь по их чертежам выстраивают такие хоромы, где трудно различить вход в туалет от бильярдной. Не потому, что бильярдная загажена, а потому, что дверь санузла выглядит, как в праздничном зале. Малому с бананом повезло. Он смог позволить себе жить в этом комплексе. Квартира ничем не отличалась от кайнаковской.

– Где телефон? – тихо, словно опасаясь эха, спросил Кряжин.

– А вон он, в коридоре, – бросил парень и отправился куда-то за угол. За углом раздавалось: «Что это за гадость на вас? Я о галстуке». – «Почему же гадость? Дарья подарила». По ТВ давали «Собачье сердце».

Кряжин нажал кнопки и стал ждать. Гудки тянулись долго, словно он звонил не на мобильный телефон Саланцева, а ему в спальную. По-видимому, оперу приходилось в данный момент объяснять непростую ситуацию главврачу больницы. Палата на одного человека, на ней должна быть табличка – «Реанимационная», рядом с кроватью Альберта Артуровича – пара капельниц с фиктивными иглами, приклеенными пластырем к рукам. У дверей – человек на стуле с оружием и удостоверением МУРа. В приемном покое документы должны быть оформлены по полной форме. В отделении все должны знать, что состояние Кайнакова критическое…

Не стоит злиться, что «муровец» долго не берет трубку. Попробуй выполни все это да проконтролируй несколько раз. Да чтобы без сучка и задоринки!

– Да!

– Упарился? – мягко спросил следователь.

– Все нормально, – по голосу Саланцева чувствовалось, что без мата там не обошлось. – Он под охраной, все знают, что почти в коме.

– Вот о чем я хотел тебя попросить, Андрей… – Кряжин почесал висок и посмотрел в сторону угла, за которым профессор Преображенский «натягивал» Полиграфа за плевки на пол. – В доме Кайнаковых на первом этаже, где пост охраны, сегодня сменился охранник. Фамилия его Ремизов, зовут Павлом. Он представляет частное охранное предприятие «Сатурн». Узнай об этом человеке все. Как управишься, установи его и поезжай по адресу. Он нужен мне на Большой Дмитровке.

Саланцев пообещал. За то короткое время, что Кряжин общался с этим сыщиком, он с приятным удивлением для себя среди многих черт «муровца» отметил один факт: опер никогда ничего не записывал, однако впоследствии уличить его в кратковременной потере памяти было невозможно. Саланцев пообещал. Значит, сделает.

– Спасибо за услугу! – крикнул Кряжин за угол. – Дверь закройте!

– Нет проблем. Я об услуге, – парень опять что-то жевал, наверное, бананов у него было много. – Просто захлопните. Это я о двери.

– Он ушел?

– Да, как вы просили.

– Сейчас проверим… – голос затих, а после опять зазвучал. И, кажется, удовлетворенно. – Да, вы не обманули. Аппаратура показывает, что вы на проводе одна.

– Скажите… пожалуйста… – прижав трубку к уху плечом, Кайнакова сложила в мольбе руки. – Дайте мне поговорить с сыном…

Она услышала сначала вздох, потом – «хорошо» и спустя полминуты:

– Мама!..

– Коленька! – дико закричала Ангелина Викторовна. – Что они с тобой делают?!

– Ничего, мама, – ответил мальчик. – Со мной все хорошо, ты не волнуйся… Когда папа меня заберет?

Кайнакова изо всех сил старалась сдерживать рвущийся из нее вой, в горле ее образовался комок, и все, что она могла, это повторять:

– Скоро, мальчик, скоро, мальчик…

– Вот видите, – сказал голос, – с ним все в порядке. А теперь давайте обсудим кое-какие детали. Кажется, вас уговорили заняться глупостями. Ваш муж здоров, не так ли?

Перед Ангелиной Викторовной появился образ ухмыляющегося следователя.

– Не так. Если ваш с ним договор рухнет, виновны в этом будете только вы… Как можно?.. Мальчика!.. – Следователь перед взором не исчезал, значит, она все делала правильно. – Вы забрали сына!.. А если Алик в больнице…

– Заткнитесь, Ангелина Викторовна, черт вас побери! – буркнул голос. – Просто удивительно, как у бывшего боксера, призера первенств Москвы, может быть такое больное сердце! Кто мог подумать? А между тем, если он не сделает то, что обещал, то мы сделаем то, что обещали взамен. Пусть болеет дальше. Кстати, в какую больницу его повезли?

Ангелина Викторовна сказала, что в первую городскую клиническую.

Невидимый собеседник помедлил, а потом вдруг сказал:

– Надеюсь, вы в курсе наших с Альбертом Артуровичем обязательств. И нам нет разницы, кто будет убеждать гостя из Страсбурга. Даже лучше, если брата будет убеждать сестра. Ян Михайлович любит Колю?

Кайнакова почти потеряла все силы.

– Вот и хорошо. Да, кстати… Номер с инсультом больше не пройдет. Так что лучше мужайтесь. Вы меня хорошо поняли?

– Да.

– Хм… – с сомнением выдавил голос. – Дать в последний раз поговорить с Колей?.. Ну, ладно, ладно. Шутка. Мы перезвоним.

Когда Кряжин вошел к Кайнаковой в спальную, разговор был уже закончен.

– Я слышала Колю…

Он качнул головой и пожевал губами. Подождал ровно столько, сколько было уместно находиться в чужом будуаре следователю Генеральной прокуратуры, и, водя пальцем по головке стоящего на трельяже амура, словно невзначай оглянулся:

– О чем была речь?

– Я так и не поняла, – отрешенно глядя в зеркало перед собой, но не видя себя, пробормотала женщина. – Дали с сыном поговорить… Потом попугали… спросили, в какую больницу мужа увезли…

– А требования? – вкрадчиво поинтересовался Иван Дмитриевич.

– Никаких требований… – Кайнакова крутила головой, словно хотела сорвать ее против резьбы. – Бред какой-то. Сказали, что перезвонят… Чему вы радуетесь, мой бог?!! Что значит эта…

Снова увидев на лице наглого мужика самодовольную улыбку, Ангелина Викторовна едва не сошла с ума.

– Я радуюсь тому, что теперь игру ведем мы.

Кайнакова смотрела на следователя, округлив от изумления глаза. Игра?.. Это для него игра?

– Знаете, что нужно сделать, если на вас бежит огромная собака и нет никакой надежды на то, что она свернет?

– Нет, конечно…

– Нужно совершить поступок, который приведет ее в недоумение и заинтересует больше, чем ваша нога. Например, если у вас в руке сумка, поставить ее на голову. Собака остановится и уставится на вас лучистым взглядом. И без дополнительной команды на вас уже никогда не нападет. Доказано международной ассоциацией кинологов. Сейчас собака остановилась. И также не понимает, что делать дальше. Единственный неверный путь, по которому она обязательно двинется, это больница, где находится ваш муж. А вы-то думали, что у меня не все дома? Нет, это у вас не все дома, Ангелина Викторовна. Но, если вы пообещаете помогать мне и дальше так же терпимо, как сейчас, обещаю это исправить.

Как и обещал, Саланцев, разобравшись с делами в больнице, выставил у дверей охрану из числа районных оперов и спустился к машине.

«Как называл его Кряжин? Ремизов. Павел Ремизов, ЧОП «Сатурн». Доберемся до компьютера, там будет видно».

Но добрался он в первую очередь не до компьютера, а до адресного бюро ГУВД Москвы. Ремизовых Павлов значилось в самом дорогом городе мира шестьдесят семь. Саланцев исключил тех, кому до двадцати, и тех, кому за шестьдесят. Осталось тридцать восемь, что само по себе ситуацию не меняло.

Сделав распечатку, оперативник пересек коридор и вошел в помещение в информационного центра.

Судимых из тридцати восьми Ремизовых оказалось двенадцать, и сыщик карандашом поставил вопрос напротив их данных. Ежу понятно, что судимым не может быть выдано оружие и спецсредства и они не должны даже упоминаться в организации с такими функциональными обязанностями, как охранное предприятие «Сатурн». Но случается, что и старуха венчается, – сколько их, бывших, ныне трудятся с оружием и удостоверениями в карманах? Не сосчитать.

Все это можно было сделать и после встречи с директором предприятия. Но Саланцеву теперь достаточно было только узнать отчество и год рождения фигуранта. Информация изобиловала фактами, и в этом случае разговор должен был получиться предметный, исключающий необходимость снова возвращаться к нему и снова спрашивать. МУР не терпит суеты и лишних движений. Одна из лучших сыскных организаций мира, имеющая за плечами богатейший опыт борьбы с преступностью, всасывает в свои ряды самых способных и организованных. Организованных лучше, чем преступность, с коей они ведут неравную, но беспощадную борьбу.

Директором частного охранного предприятия «Сатурн», к величайшему удивлению Саланцева, оказался чрезвычайно полный, тяжело дышащий мужчина лет сорока на вид. Постоянно выделяя дурно пахнущий пот, он старательно забивал запах терпким одеколоном табачного аромата, что в результате приводило к еще более тяжким последствиям. В кабинете Арманова Константина Львовича работал напольный вентилятор и кондиционер, гарантирующие ринит любому посетителю, но пот директора продолжал литься и зловонный запах распространяться.

Константин Львович не работал ранее ни в МВД, ни в ФСБ (что тоже немало удивило Саланцева), ни в какой иной правоохранительной структуре. По той же самой причине Константин Львович, по-видимому, плохо представлял себе, чем могут обернуться его попытки начать «лепить перед опером горбатого». Арманову казалось, что лепит он мастерски, ибо никогда не видел, как это должно выглядеть на самом деле.

Чтобы узнать, как выглядит Ремизов и где зарегистрирован, где родился и с какими оценками закончил курсы обучения частных охранников, оперу достаточно было прийти в отдел лицензионно-разрешительной работы при ГУВД Москвы, хлопнуть старого приятеля, начальника этого отдела, по плечу и попросить выложить на стол папку с частными охранниками ЧОП «Сатурн». Но тогда Саланцев узнал бы о Ремизове именно то, что тот хотел, чтобы о нем знали органы внутренних дел. А старшему оперу непременно хотелось знать то, что об охраннике ЧОП «Сатурн» известно не всем.

На вопрос Саланцева показать личное дело Ремизова Арманов проявил признаки откровенной глупости и стал набирать на модной трубке мобильного телефона номер:

– Послушай, тут какой-то с удостоверением из МУРа пришел, хочет узнать о моих людях. Что? Ясно. Я не обязан перед вами отчитываться, – мягко складывая трубку, сказал директор.

– Это вы напрасно так, – вяло предупредил, вставая, Саланцев.

Встал и директор, что, собственно, и требовалось доказать.

Резко хлопнув ладонью снизу по выпирающему поясу Арманова, сыщик одним движением выбил из его кобуры пистолет и, когда вороненый ствол вылетел между распахнутыми отворотами пиджака, поймал его в руку.

Заело опера вовсе не то, что какой-то ожиревший от переедания и болезни сердца фраер может выставить его, здорового мужика, за дверь. Более оскорбительным для Саланцева показался факт того, что его назвали «каким-то из МУРа». А поэтому Арманов вряд ли удивился бы тому, что происходит, имей он в копилке своего трудового стажа хотя бы один месяц работы в сыске.

Он бежал, согнувшись пополам, к сейфу, уже на полпути прекрасно понимая, с чем придется встретиться его голове. Поднять голову было невозможно, потому что рука сумасшедшего мента, держащая его галстук от Армани за триста пятьдесят долларов, и не думала подниматься выше пояса своего хозяина.

Сейф был добротный, мастерски выполненный лучшими мастерами Крупповского завода. Раньше на этом заводе делали пушки «Нона», которые выплевывали полутонные снаряды, разрушавшие Ленинград. Мастерство с годами становится все тоньше, сталь все крепче, а потому Арманов, едва не выставив дверцу теменем, почувствовал себя нехорошо.

– Не здесь ли личное дело Ремизова? – спросил Саланцев, выбрасывая в придверную урну пистолет директора.

Тот, глотнув воздуха, качнул головой. Отделил от связки ключ. И протянул оперу.

Через десять минут, по привычке ничего не записав, старший опер МУРа вернул тонкую корочку директору и выбил из пачки сигарету.

В деле значилось: «Зарегистрирован: Ореховый бульв., 13–24; Проживает: Охотничья, 2 – 38».

– Вот видишь, – самому себе сказал, выдыхая струйку дыма, Саланцев. – А у Зырянова в его отделе значился бы один Ореховый бульвар. Спасибо за помощь, Поликарп Львович, было приятно с вами познакомиться.

– Я, к вашему сведению, Константин Львович.

– Прекратите манерничать. Через две минуты я забуду и ваше отчество. А вот вы меня, пожалуйста, не забывайте. И если еще раз, свинья, ты назовешь «муровца» «каким-то», я буду бить тебя не головой о сейф, а сейфом по голове.

Сплюнув окурок в урну, Саланцев вышел и направился на Охотничью улицу.

Через полчаса его «Форд» остановился у четвертого подъезда второго дома. Сыщик вышел, прикинул, где находится искомая квартира, выделил два окна с пластиковыми стеклопакетами и огляделся вокруг. Ему хорошо были известны привычки тех, кто честно отработал целые сутки. Наступивший день им кажется вечностью, за который можно успеть все… Вот так сейчас, как в молодые годы, полные азарта и легкомыслия, можно стремглав вбежать в подъезд, вознестись к квартире, молотить в нее четверть часа, а потом уйти ни с чем. А позже выяснится, что человек в это время сидел на лавке, пил заслуженное пиво, рассматривал тебя, входящего в подъезд с явным интересом, и даже поднимался вслед за тобой, наблюдая, как ты стучишь, звонишь соседям, представляешься и задаешь вопросы. И потом этого парня, мимо которого ты прошел, приходится искать еще не один месяц.

Двор был пуст, если не считать парочку молодых мам, увлеченных разговором за катанием колясок. Еще была собака и старик, присевший на лавку. Пискнув сигнализацией, Саланцев снял солнцезащитные очки и направился в подъезд.

Уухх… – натянулись тросы лифта.

Эту тему сыщик с десятилетним стажем тоже разобрал давным-давно. Этаж, куда следовало подняться, третий, но лучше постоять и посмотреть, кто выйдет из лифта. Вполне возможно, что охранник элитного дома страдает астмой и передвигается исключительно при помощи технических средств. Написано же в его личном деле: «Физ. п-ка – «удовл.».

Дверь с шумом распахнулась, из нее выбежали две девчонки-малолетки. Дождавшись, пока за ними захлопнется дверь, Саланцев развернулся и пошел по лестнице.

Когда он проходил второй этаж, где пахло мусоропроводом, у него появились первые признаки беспокойства. Где-то над головой прозвучал звук, очень похожий на выстрел. Впрочем, с таким же хлопком уничтожается лампочка и раскупоривается бутылка с шампанским.

Между вторым и третьим этажами, когда запахло жареными котлетами, звук повторился. И стало ясно: так звучать могут лишь пороховые газы, выстреливающие из ствола пулю. Андрей рванул из-за пояса «макарова» и в два прыжка оказался рядом с тридцать восьмой квартирой.

Человек в дверях появления незнакомца не ожидал. И поэтому даже не успел поднять руку.

Бросать пистолет ему нужно было тогда, когда рука была еще там, внизу, но человеку показалось, что он успеет.

Он не успел на полсекунды. В тот момент, когда его указательный палец уже был готов лихорадочно нажать на спуск, он увидел темноту. Он не слышал выстрела, не видел выхлопа, он умер в тот момент, когда пуля, опережая звук в три раза, вошла ему в лобную кость…

– На пол, оружие в сторону!.. – рявкнул Саланцев, врываясь в квартиру.

Давно отработанный им трюк: резко появиться в проеме двери на уровне пояса и тут же отскочить обратно. Психология проста: с выстрелом противник задержится обязательно, потому что подсознательно готов к появлению человека сходного роста. На перегруппировку уйдут мгновения, которых Саланцеву как раз хватит на то, чтобы убраться за угол.

Что успел увидеть опер?

Искомый и знакомый по фото в «Сатурне» Ремизов лежал посреди комнаты и корчился от боли в луже крови. Но это было еще не все! Милиционер выскочил из укрытия и влетел в комнату – через перила балкона, уже перегнувшись, пытался выбраться второй незнакомец.

Когда Андрей подбежал к окну, балкон был уже пуст. И сразу появились сомнения: «Останься, тебе нужен Ремизов! Кряжин опять оказался прав!» Но другой голос внутри привычно скомандовал: «Вперед! Никто не должен уйти от наказания».

Ох, как тяжел подобный выбор… Не прошло и сотой доли секунды, а от усталости рассматривать эту дилемму уже болит голова!

И Андрей Саланцев, один из лучших оперативников МУРа, запрыгнул на балконные перила. Еще одно движение – и он повис на руках. Еще секунда – и руки, послушно расслабляясь, сползли до самого низа балконного переплета.

Девять метров высоты минус сто восемьдесят пять роста, минус восемьдесят сантиметров руки. Итого: шесть сорок. В первый раз, что ли?!

И вот он, отмахиваясь от ветвей кустарника, режущего лицо и руки, словно бритвами, выбежал на улицу и увидел спину, на которой от сумасшедшего бега колыхалась рубашка-«гавайка». Оранжевое солнце на ней жгло Саланцеву глаза, пальмы на лопатках склонялись, как при урагане «Сара». Этот кусочек солнечного берега бежал, казалось, чуть быстрее… И удалялся, как оазис в пустыне, оказавшийся миражом.

– Стой! – взревел сыщик, вскидывая обе руки. Конструктор Макаров, создавая это оружие, вряд ли допускал, что из пистолета придется стрелять в таких условиях. Это оружие для тех, кто решил убить в упор или застрелиться, а не для прицельного огня на поражение по движущимся целям! – Стрелять буду!..

И увидел, как пальмы на спине беглеца задвигались еще быстрее.

Саланцев встал на колено, стер с лица пот, заливающий глаза, и аккуратно взял на мушку оранжевое солнце. До угла ближайшего дома около пятнадцати метров. Поэтому выстрел будет только один. Можно стрелять, конечно, и дальше, но только в стену.

Десять…

Пять…

Он сейчас сбросит скорость… Он не карт, чтобы с таким потенциалом вписываться в поворот… Он, хотя и плохой, но человек, черт возьми…

Саланцев не слышал выстрела. Он его почувствовал. «Макаров» дернулся в его руке, уведя ее в сторону, а когда на мушке снова появился угол дома, там никого не было. Сыщик опустил ствол и увидел пальмы, поваленные друг на друга. Ураган не пощадил их, перевернув солнце и сделав из него оранжевое озеро. Озеро, в котором лежали пальмы…

Он перевернул тело – беглец был еще жив.

– Кто вы? – задыхаясь, спросил Саланцев и вдруг понял, что это вопрос не для допроса умирающего, а для философской беседы. Сейчас тот ответит – «человек» – и с этим можно будет поспорить.

– Кто вас послал? Ну? Кто? Я уже вызываю «Скорую»!

– Фе… ликс… – и это было все, что он смог сказать.

Случаи, когда жертву, получившую пулю в сердце, возвращали к жизни, в медицине бывали. Но для этого больному нужно лежать не на асфальте третьего дома по улице Охотничья.

Глава шестая

– Ты – опер, Андрей, не следователь, – с досадой пробормотал Кряжин, рассматривая труп Ремизова. – Ей-богу – опер.

В устах его это прозвучало как ругательство.

– Поймать, схватить, скрутить, призвать к ответу! А потом, конечно, «важнячок» из прокуратурки будет разбираться, что это тут за кучки лежат и каким образом они к делу относятся… – Следователь ходил вокруг оскалившегося в последней досаде на неудавшуюся жизнь охранника и бормотал вполголоса, стараясь не мешать судебному медику: – А между тем банальные постулаты формальной логики должны были тебя остановить. Время, которое ты угробил на занятие акробатикой, нужно было потратить на выяснение главного. Сейчас у тебя нет ни Ремизова, ни его убийц. А Ремизов, останься ты рядом с ним, мог рассказать и об убийцах, и о том, зачем им понадобилось его убивать. Именно для этого Ремизов, вообще-то, и был нам нужен.

А работы судебному медику было хоть отбавляй. Три трупа, и по каждому из них нужно сделать безошибочный вывод: чем, при каких обстоятельствах и в котором часу. И мнение Саланцева здесь не в счет. Тот теперь находился под прицелом прокуратуры на предмет законности применения табельного оружия.

– Феликс, говоришь…

Пора возвращаться в прокуратуру. В доме Кайнаковых делать нечего. В всяком случае, пока, до прилета Трошникова, по несчастливому стечению обстоятельств оказавшемуся дядей похищенного Коли. Самолет прибудет завтра утром, а сейчас нужно ехать и приводить Смагина и Генерального в шок. Похищен не просто ребенок известного в стране человека, играющего определенную роль в сделках с Западом. Похищен племянник представителя этой страны в Европейском суде по правам человека. Для торгов с этим же судом.

Генеральный будет в восторге. Смагин в меньшем – ему на доклад ни к кому, за исключением Генерального, идти не нужно.

На полпути к Большой Дмитровке Кряжина вывело из состояния задумчивости шипение радиостанции. Переговорное устройство взял водитель Дмитрич, но он тут же отдал его Кряжину.

– Это вас, кажется.

– Иван Дм… ич! Ты где на… ся? Кто у тебя в го… ой кли… кой больни?..

Это был Смагин. Начальник позвонил Кряжину на мобильный, ему ответил Кайнаков, и тот стал искать Кряжина доступными способами.

Но на самом деле вышло наоборот. Кайнаков нашел в списке абонентов чужого телефона единственное знакомое имя – Smagin и позвонил.

– Что случилось? – Кряжин уже кричал в устройство, словно от этого зависела чистота связи.

– В первой клинической, я спрашиваю, кто у тебя?!

Кряжин хлопнул Дмитрича по плечу, и тот, сообразив, стал разворачивать машину. Включил маячок, ненавистную следователю сирену, и рванул по встречной полосе поперек перекрестка.

Когда «Волга» подъехала к серому зданию, пахнущему медикаментами даже во дворе, Кряжин успел позвонить и Саланцеву, и Смагину. Позаимствовав у водителя телефон – другая связь была недоступна.

«Волга» чуть визгнула у крыльца больницы, встревожив голубей на подоконнике первого этажа и больного, несшего себя на костылях по вымощенной дорожке. Дверца распахнулась, и из нее выскочил следователь. Папка осталась в машине, и он, как был – в рубашке и с перекинутым через руку пиджаком, – заторопился внутрь.

Охранник у входа, не в такой лощеной форме, как у «сатурнцев», приветливо улыбнулся, сам приоткрыл дверь, и уже через минуту Кряжин подходил к палате, у дверей которой сидел на стуле и читал какую-то книгу молоденький паренек в штатском. Саланцев говорил: опытные ребята, пальца в рот им не клади. Кажется, преувеличивал.

– Я Кряжин, – представился, протягивая удостоверение, следователь.

Молоденький долго его изучал, выявляя изъяны, и, не найдя ничего, наконец-то поздоровался. Вполне вероятно, что Саланцев говорил правду.

Кайнаков сидел на кровати с прилепленными к его рукам шнурам от лже-капельниц и курил в открытое окно. Весь вид его говорил о том, что переводить его в палату для выздоравливающих еще рано. Увидев Кряжина, он чуть оживился и даже встал. Произойди такая картина не на третьем этаже, а на первом, идея с помещением больного в стационар провалилась бы, не успев начаться. Кряжин спросил, зачем президент звонил Смагину, и тот ответил, что кое-что вспомнил. Мол, забыл в результате стресса. А тут вспомнил. Воздух здесь, наверное, живительный.

– Знаете, я не специалист, конечно… – он стыдливо замялся, из чего очень просто можно было сделать вывод о том, как переживает, что он олигарх, а не следователь прокуратуры. – Но меня беспокоит одна мысль. Возможно, вы ее уже отрабатывали, и я нагнетаю излишнюю…

– Да не мурлычьте вы, Кайнаков! – порозовел Кряжин. – Что за манеры – то врать, то об ногу тереться?

Тот не обиделся и заявил без обиняков:

– Меня беспокоит мысль о том, что учительница французского, вместо того, чтобы предупредить охрану, вызвала к себе Колю.

– Альберт Артурович, – следователь положил руку на плечо президента. – Среди тех двоих точно был один, который разговаривал по-французски, как мы с вами сейчас по-русски. Она не имела возможности предупредить. И потом, насилие в кабинете уже случилось, и она боялась за свою жизнь.

– Да? – с невероятным сарказмом выпалил Кайнаков. – А почему же она, сучка крашеная, не нажала на кнопку тревожной сигнализации под столом? – Он нахмурился, как осень, и стал махать руками, как ветер. – Я за свои бабки в этой долбаной школе в каждый кабинет установил сигнализацию! Двадцать две тысячи долларов!! Всем этим мадемуазелям и ледям по кнопке! И когда посредством ее применения нужно было спасти моего ребенка, эта идея почему-то не сработала!..

– Тревожная сигнализация?.. – пробормотал следователь, не слушая крика президента: «Вот именно!». Машинально вынув из кармана новый мобильный телефон, он вскрыл его, вынул sim-карту и забрал с тумбочки свой телефон. – Это вам, Кайнаков. Мой номер вы знаете.

– Спасибо, – громко поблагодарил президент, с издевкой рассматривая трубку. – Я вам потом подарю сотовую компанию.

– Сейчас, разогнались, – молвил Кряжин, вставая с кровати. – Буду я вам трубки за восемьдесят долларов дарить. Это все, что вы хотели мне сообщить?

На пороге он остановился, пожевал губами и закрыл уже открытую дверь.

– А с чего вы взяли, что она крашеная?

– Геля сказала, – глядя в стену, равнодушно буркнул Кайнаков. – Когда та только приехала, моя три дня не могла успокоиться: и помада у той хуже, и юбки такие сейчас не в моде, и сумочка – дешевка…

Через час Кряжин был у Смагина, и тот без единого вопроса подписал ему документы на право допроса содержащегося под стражей в изоляторе «Лефортово» подсудимого Устимцева Вениамина Геннадьевича.

Дело Устимцева раследовал Любомиров, и Кряжин, дабы сократить себе проблемы первого знакомства с олигархом, с бумагами в руках первым делом направился к нему. Сергей Антонович накопил за полтора года работы с Устимцевым и его командой двенадцать томов уголовного дела, мотивацию и привычки арестанта должен был знать очень хорошо, а потому разговор начал сразу и без обиняков.

– Сергей, у меня очень мало времени. Эту беседу я должен был составить еще полдня назад, если бы не стрельба, резня и трупы. А потому коротко и ясно: кто такой Устимцев?

Скрупулезный при определении характеристик разным людям Любомиров начал, как и предполагал Кряжин, издалека. А потому его пришлось несколько раз ставить на рельсы, с которых он только что сошел, и напоминать, что время идет и оно имеет привычку заканчиваться.

Мнение Любомирова, «важняка» из следственного Управления, расходилось с тем, что Кряжин услышал из уст Кайнакова и из предыдущих реплик Любомирова, когда тот это дело только принял к расследованию.

Устимцев – невероятно, патологически умный человек. Его ум как болезнь, превращающая окружающих в мелких субъектов, но дающая неимоверные силы своему господину.

Устимцев знает, что первая спичка была изобретена в Швеции, и своими словами довольно быстро может объяснить, что такое антропоморфизм. Не склонен к болтовне, человек действия и, если понимает, что у собеседника недостаточно аргументов для поддержания своей позиции, мгновенно захватывает инициативу в свои руки. Не лжет и не старается изворачиваться, когда откровенно проигрывает и ощущает чужой интеллект («не желает выглядеть некрасиво впоследствии», – объяснил Любомиров), но доказать ему что-то без достаточно веских фактов практически невозможно.

– Подарок, а не собеседник, – пожевав губами, съязвил Кряжин. – Что он просил в камеру в последнее время?

Оказалось, «Файненшл таймс», просто «Таймс» и «Российскую газету».

– В ней печатают последние законы, – объяснил Любомиров, позабыв, по-видимому, что Кряжин об этом знает.

Уже в тюрьме, ожидая, пока введут Устимцева, Кряжин сидел, слушал стучащие эхом запоры и думал о том, когда же все-таки Кайнаков ему лгал. Тогда, когда проводил тему государственного шантажа, или сейчас, когда в качестве гавного подозреваемого в деле похищения его сына называл имя человека, находящегося в «Лефортово». И в этих раздумьях следователь вынужден был признать, что при всей невероятности обеих версий наиболее невероятной он считает вторую.

Устимцева ввели, и Кряжин, никогда ранее не видевший олигарха «вживую», мгновенно выделил в его лице живой взгляд и нескрываемый интерес, что для человека, столько времени находящегося в заточении, было весьма достойно похвалы.

Устимцев успел поздороваться первым и снова заработал балл. При всей его ненависти к власти – а сомневаться в этом было бы самонадеянно – он сохранил здоровое чувство юмора и сразу стал похож на человека, к которому пришли в гости.

Расспросив заключенного о здоровье («спасибо, уже лучше»), успехах клуба («не ожидал, что Игнасио не забьет пенальти»), Кряжин поинтересовался связями Устимцева с угольным магнатом по фамилии Кайнаков.

– Что, и Альберт Артурович уже в прицеле? – посерьезнел Устимцев и прикурил одну из сигарилл, лежащих в его пачке. Законы для всех в «Лефортово» одни, но ввиду особой важности лиц иногда делаются небольшие исключения. Устимцеву, скажем, разрешали иметь при себе сигариллы.

Ничто в миллиардере не выдавало волнения или тревоги. По нему было видно, что самое худшее для него уже случилось и ничего более зловещего этот следователь принести ему не мог.

– Уж не для того ли вы прибыли, чтобы получить от меня информацию на Кайнакова? – наконец спросил он. Если бы не спросил, Кряжин бы удивился.

И следователь ответил, что нет. Информация на торговца его не занимает. Гораздо больший интерес представляют люди, дерзко похитившие из школы его сына.

– Сына Кайнакова похитили? – словно глухой, подозревая, что неправильно прочел по губам, пробормотал Устимцев.

– Да, не прошло и суток, как это случилось.

– Сутки назад?..

– Верно, – Кряжин дал прикурить собеседнику и закурил сам. – Сына Кайнакова похитили, и в качестве условий обмена выставляют странное требование. Представитель России в Европейском суде по правам человека должен уговорить коллегию суда вынести решение по заявлению Устимцева Вениамина Геннадьевича в пользу последнего. В противном случае мальчугана обещают убить.

– По заявлению Устимцева Вениамина Геннадьевича?.. – как сомнамбула, произнес тот.

– Мы не в католической церкви. Вы не обязаны повторять все, что я говорю.

Устимцев поводил перед собой руками, словно ища точку опоры, а потом спросил, почему представитель России должен уговаривать коллегию Европейского суда за какого-то сына какого-то Кайнакова. Кряжин терпеливо объяснил, что представитель России, Трошников Ян Михайлович, – дядя Коли, мальчика, и брат жены олигарха.

Устимцев держался молодцом. Он не бледнел, не краснел, не сводил брови. Переносил удар спокойно, словно его не подозревали в преступлении, наказание за которое предусмотрено в размере пятнадцати лет лишения свободы.

Ловя момент, следователь справился у подсудимого, отправляли ли его адвокаты заявление в Европейский суд. Получив утвердительный ответ, долго чесал висок мизинцем и в результате добился того, чего хотел. На осмысление ситуации процветающему, но ныне удаленному от достатка олигарху хватило десятка секунд. Устимцев взорвался:

– Вы там, у себя, на Большой Дмитровке, совсем очумели? Или это с Ильинки новая директива пришла? Мало «пожизненных» статей, что надо мной свесили? А вот это видели?!

И Кряжин снова увидел жест, который, как теперь становилось ясно, характерен для всех обеспеченных людей. Время меценатства на Руси прошло. Теперь состоятельные господа протягивают бедным руку, но не помощи.

– Бросьте, Устимцев, – поморщился следователь. – Очевидна диспропорция. Да и неприлично.

– Неприлично… – опаленный новой неприязнью к прокуратуре арестант откинулся на холодную стену, но вынужден был снова вернуться в исходную позицию, чтобы стряхнуть бархатный пепел в банку. – С чем-нибудь пооригинальней бы прибыли, что ли. А то мне без участия в киднепинге просто расслабуха, а не жизнь. И как удачно! Дяденька ребенка – представитель в Европейском суде по правам человека! И какое совпадение! Именно туда мои защитники недавно направили жалобу о нарушении моих прав! Да вы просто гении! А еще удивляетесь, что вас иногда стреляют.

Посмотрев на внимательно слушающего его следователя, он сверкнул глазами и добавил:

– А что, позвольте вас спросить, с вами еще делать? Лично я не пролил ни капли крови. Есть имена, фамилии и явки тех, кто в крови по колено! Но им объявляют амнистию, а мне готовят заключение. Вас как зовут, господин следователь?

Кряжин повторил.

– Так вот, уважаемый Иван Дмитриевич, не прокатит! Я достаточно ясно выразился? Не прокатит!

Бросив окурок в банку, он встал и заложил руки за спину.

– Альберту Артуровичу мои искренние соболезнования. Хотя уверен, что вы передадите другое.

Выходя из ворот тюрьмы, Кряжин подумал, что, если быть до конца честным перед собой, другого результата он и не ожидал. Если участие Устимцева в деле похищения сына Кайнакова – не миф, то Вениамин Геннадьевич должен был вести себя именно так. Удивление – вспышка ярости – срыв на полуоскорбления – отказ в общении. И все это должно уложиться в короткий промежуток времени, чтобы и выглядело правдоподобно, и лишнего не наговорить. На Большой Дмитровке не лохи бумагу марают. Лишнее слово – и потянется бесконечная череда подозрений.

Наступала ночь, а информации, полученной за день, хватало на добрую неделю проверок. Из наиболее перспективных направлений работы Кряжин выделил два: до сих пор не появившийся охранник Дима, о котором теперь Кряжин знал все, и «фантом Феликс», которого все знают, видят, его имя у всех на устах, но встреча с ним столь же невероятна, как и со сказочным единорогом.

Миссию по розыску Феликса Кряжин поручил группе из МУРа во главе с Саланцевым. Сам же взялся за охранника. Тем более что это направление, по мнению следователя, соответствовало и поиску ответа на вопрос, почему мадемуазель Вишон не нажала на кнопку тревожной сигнализации. Нечего и говорить, что от стола в тот момент она находилась недалеко…

Но был еще один вопрос, ответ на который Кряжин жаждал получить сильнее всего. Его дневной звонок Саланцеву – съезди, мол, найди Ремизова – был продуктом наития, ничем не обоснованного. И сейчас этот вопрос, как загнанная фокстерьером лиса, рвался наружу, не в силах найти правильного выхода: зачем понадобилось убивать охранника, дежурившего в ночь перед похищением и сменившегося утром того дня, когда исчез сын Кайнакова? Ремизов информировал преступников о событиях в доме? Сообщил что-то телохранителю Димы, вследствие чего того до сих пор не могут найти? Одним из гостей в школе был Феликс, это ясно. Один из смертельно раненных на квартире Ремизова назвал то же имя.

Ремизова убрали как лицо, владеющее если не полным объемом информации, то какой-то важной ее частью. Есть какая-то связь между гибелью Ремизова и исчезновением телохранителя Димы. Но в чем она проявилась? Или могла проявиться?

Саланцев сообщил следователю и имя директора охранного предприятия, и его манеру общаться, упустив, разумеется, пару наиболее ярких тому доказательств. А также домашний адрес Арманова. И Кряжин, уже порядком измучив Дмитрича постоянными поездками, прибыл к дому на Шелепихинской набережной.

Арманов был дома, дверь открыл без лишних подозрений, представ перед следователем с полотенцем на голове и стаканом пузырящейся минералки в руке. Впрочем, вскоре выяснилось, что это не нарзан, а растворившийся в воде аспирин «Упса». Вид у директора был подавленный. День, судя по всему, у Константина Львовича не удался, и ему было совершенно безразлично, кому и в котором часу открывать дверь. Кряжин же, бросив взгляд на запястье, машинально отметил время: «Двадцать три ноль шесть».

Бультерьера пришлось закрыть в ванной комнате. Привыкнув к малорослому и тучному, он патологически не переваривал высоких и крепких. И всех остальных, кто чем-то не напоминает хозяина. Все время разговора разъяренный кобель скреб дверь, глухо рычал и колотил хвостом по чему-то гулкому. «По стиральной машине», – сразу понял Кряжин.

– Вы по Ремизову? – спросил Арманов, включая чайник.

– Скорее по поводу той части его жизни, которая не касалась выполнения служебных обязанностей.

– Что я могу сказать?.. Замкнутый человек, исполнительный. Такие в охране ценятся, – дал краткую характеристику Арманов.

Кряжин попросил директора поподробнее осветить жизнь Ремизова: «С кем он общался?», «Приходилось ли вызывать его для подмены заболевших охранников из других адресов?», – и слышал в ответ:

– А черт его знает, с кем он общался. А вот по адресам… Был случай, когда его с Широкой однажды вызывали. У меня человек в «Алых парусах» прихворнул, так Ремизову пришлось его подменить вне очереди. А что, Ремизов чего-нибудь натворил?

– Да, – казал Кряжин. – Он умер. После двух выстрелов в живот.

Арманов пошел в ванную мочить полотенце, на полпути вспомнил о чем-то, вернулся и освежил полотенце под кухонным краном. После этого сел и, уже сидя, вынул из холодильника бутылку водки. Пробормотал что-то вроде: «Эта порядочная сволочь Герцог вообще никаких команд не понимает, дерет всех подряд…», – и лишь после этого спросил:

– Как умер?

– Мучительно. Я, наверное, прикрою вашу лавочку, Арманов, – пообещал Кряжин, отодвигая от себя подставленную рюмку. – Охранники ваши погибают, телохранители пропадают без вести, вверенное им имущество расхищается. Завтра я пошлю в ГУВД представление с рекомендацией лишить вашу организацию лицензии.

– Послушайте, – взмолился Арманов, – как же так… Из-за одного негодяя…

– А почему он негодяй? – мгновенно врезался в речитатив следователь. – Быстрее, Арманов!

Тот отрешенно взмахнул рукой и, едва не плача, встал со стула.

– Я так и знал, что рано или поздно этот разговор состоится.

– Или вы разговариваете со мной быстро и четко, – предупредил, вспоминая предупреждение Саланцева, Кряжин, – или будете долго мять губы, но уже в СИЗО.

Последнее директора напугало больше, чем бег с опущенной головой к сейфу.

В последний месяц Ремизов часто был замечен в компании лиц сомнительных побуждений и наружности. Подъезжали к офису на синем «БМВ», вызывали охранника, курили с ним на улице, разговаривали долго и держались непринужденно. Арманов, заподозрив неладное, расспрашивал Ремизова, не вляпался ли тот в какую историю и не связаны ли приезды мутных типов с ее последствиями. Охранник всякий раз директора успокаивал, говорил, что это его знакомые, они вовсе не мутные, а занимаются бизнесом. Автомобильным. Поскольку Арманов не видел ни одного порядочного бизнесмена, который занялся бы автомобильным бизнесом и остался при этом жив, он вывел Ремизова из группы по охране складов компьютерной техники и поставил на пост, где Ремизов в дружбе со своими новыми товарищами не смог бы наделать дел.

– А уволить его нельзя было? – спросил Кряжин.

– Чтобы уволить, нужны основания, – отрезал Арманов. – У меня таких оснований не было. Он не употреблял спиртное, не прогуливал и даже не опаздывал. Тем более что он сам попросил меня перевести его на какой-нибудь пост ближе к дому. Самым ближним из тех, что был свободен, оказался дом в «Алых парусах».

После того как Ремизова перевели, приезд неприятных директору гостей прекратился.

– Или дружба закончилась, или встречаться стали в другом месте, – пояснил Арманов. – Но на всякий случай я проверил этих гостей через свои связи в ГУВД. По номеру машины. Владелец оказался добропорядочным человеком: это художник. Фамилия его, кажется, Власенков. А среди гостей Ремизова значился один под именем Феликс. Я дважды был свидетелем эпизодов их разговора и дважды слышал это имя. Но что-то еще сообщить для меня затруднительно, потому что всякий раз разговор прекращался.

«Месяц назад к Ремизову стали приезжать гости. Одного звали Феликс, – слушая директора, думал Кряжин. – Месяц же назад, со слов директора Гоффе, в школу устроилась на работу мадемуазель Вишон. Она не нажала кнопку тревожной сигнализации, когда могла это сделать. Саланцев стреляет в квартире двоих, и один перед смертью произносит имя «Феликс». «Убить Ремизова нас послал Феликс», – так нужно перевести упоминание этого имени в предсмертном признании».

– А где вы в случае необходимости обычно находили телохранителя Черникова?

– Диму? – переспросил Арманов и по памяти назвал два адреса.

Кряжин их старательно записал в истертый блокнот. Пора было прощаться.

– Мне сейчас становится боязно за вашу жизнь, Арманов, – признался, туша в пепельнице сигарету, следователь, хотя мысленно он только что произнес: «Этому не угрожает ничего. Если люди Феликса начнут «валить» всех, кто знаком с Ремизовым, то Москва-река станет красной и поднимется метра на три». Но вселить в директора лишнюю толику испуга не помешает – будет ближе держаться к следователю в случае непредвиденных обстоятельств.

Арманов уже открыл рот, чтобы спросить, почему, но не успел.

От звонка в дверь Арманов вздрогнул, а Кряжин напрягся. Только что высказанная мысль оказалась как нельзя к месту.

– Вы кого-то ждете, Константин Львович?

– Никого. Честное слово – никого, – забормотал директор. – Может, это женщина моя пришла?

Кряжин развел руками – мешать тесному общению он не собирался. Все, что он хотел узнать, он уже узнал.

Укладывая ручку и блокнот в карман, Кряжин услышал в прихожей: «Кто? Кто?? А-а…», – и щелчки открываемых замков.

Захотелось напоследок напиться, и следователь шагнул к крану.

И в тот момент, когда наполнил стакан, услышал резкий мат и звук удара. «Га-а!..» – жалобно крикнул директор, а Кряжин бесшумно поставил стакан на раковину.

Обычно в таких случаях принято говорить: «Его рука машинально скользнула за отворот пиджака». В данном случае все произошло иначе. Кряжин опять пожалел о том, что не имеет привычки носить с собой пистолет. Нет у него такой привычки! Нет…

Арманова били в коридоре жестко, словно он утром совершил омерзительный поступок, а уже вечером за это расплачивался.

По придыханиям, раздававшимся в двух метрах от входа на кухню, Кряжин насчитал двоих. Вполне возможно, что рядом стоят еще двое и с наслаждением наблюдают, как тучный директор корчится в судорогах.

А на кухне в пределах видимости не было даже ножа, наперевес с которым можно было выйти им навстречу. Он, конечно, лежал в одном из ящиков, но, вытянув оный, Кряжин тотчас привлек бы к себе внимание. И еще нужно угадать, где именно находится нож или, допустим, молоток для отбивных. А то было бы весело встретить бандюков с шумовкой в руке.

С момента прихода непрошеных гостей прошло не более двадцати секунд.

И Кряжин вышел из кухни без всего. Вернее будет сказать – выскочил.

Всего на секунду, которой ему хватило на то, чтобы сбить ногой шпингалет на двери ванной и прикрыться отскочившей створкой как щитом.

Дальнейшее Кряжин не видел. Он его слышал – и воображение следователя, остротой и неповторимостью которого восхищались на Большой Дмитровке буквально все, рисовало ему страшные картины: вот «порядочная сволочь Герцог», ослепленный искусственным освещением после получаса тьмы, с горящими красными глазами, похожий на свинью, выбегает на своих кривых лапах из ванной и начинает вилять хвостом… Вот он, еще ничего не видя, но уже прекрасно чувствуя сопливым носом, перестает вилять и дважды хлопает лысыми бровями…

«Ааа-а-а!!!» – раздалось из-за выстроенной следователем почти прозрачной баррикады, и Кряжин понял, что опаздывает в своих фантазиях на несколько мгновений.

Свирепый рык и треск разрываемой одежды предсказывал последовавшие вслед за этим выстрелы, однако, вопреки всем принципам самозащиты, их не было.

Грохнула входная дверь, звуков за «ширмой» поубавилось, и Кряжин ударил перегородку ногой.

Зрелище, представшее перед его взором, было столь же занимательным, сколь и угрожающим. Разъярившийся бультерьер вцепился в рукав единственного из нападавших и сейчас болтался над нем, зажевывая материю тонкой куртки все выше и выше. Человек, на котором он висел, кричал дурным голосом и умолял Арманова унять пса. Сам же директор охранного предприятия взирал на происходящее из угла комнаты, сплевывая на линолеум кровь и даже не думая следовать просьбам недавнего мучителя.

Бежать за теми, кто успел «слинять», – значит, повторить ошибку Саланцева. У следователя даже на мгновение не возникло желания догнать подельников бандита.

За свою безопасность теперь можно было не беспокоиться. Бультерьер впился в руку человека, и теперь заставить его переменить решение дожевать куртку до воротника и разорвать противнику горло не мог даже сам хозяин.

Между тем по глубине прикуса становилось ясно, что если движение челюстей собаки не остановить, человек может запросто потерять сознание от болевого шока.

– Бери его за ноги! – скомандовал Кряжин хозяину, пытаясь найти в квартире предмет, который можно вставить в пасть очумевшему от злобы животному.

– Бесполезно, – вещал с пола Арманов. И крикнул недавнему обидчику: – Иди в ванную, гад!..

Вскоре Кряжин выяснил, что лучшим способом снять с руки бультерьера является погружение места укуса под воду вместе с собакой. Едва пес оказался под водой, он сразу разжал челюсти. Кряжин быстро вытащил из ванной обессиленного бандита, а Арманов опять закрыл там собаку.

Нападение на квартиру директора охранного предприятия «Сатурн» было завершено.

– Ну? – молвил Кряжин, толкая мокрого от воды и крови небритого малого лет двадцати пяти в кресло.

– Что – ну? – угрюмо и даже как-то угрожающе переспросил тот. Руки его дрожали, но взгляд был ясен и враждебен.

– Не хами, – предупредил следователь. – Почему вы не любите Арманова?

– Пошел ты… – и вязкий плевок, описав дугу, шлепнулся в дециметре от туфли следователя.

– Я не знаю, зачем!.. Я клянусь, не знаю! Знал бы, не сказал разве?!

– Кто попросил сюда идти? – терпеливо спрашивал Кряжин.

– Его по имени никто не называл!! Он на синей «бомбе» ездит!.. Сказал – придите в адрес и замочите хозяина! Сказал, чтобы не стреляли, а чтобы как ограбление выглядело! Мол, запытали, чтобы узнать, где деньги!.. – он кричал, срываясь на фальцет, и было от чего.

– Почему – вы?

– Мы с Герой и Харей на набережной тусуемся, он подъехал, спросил, хотим ли подзаработать… Кто не хочет заработать?!

– Заработал? – сквозь крепко сжатые зубы спросил следователь.

– Да кто знал?! Мы и не хотели вовсе убивать! Не первая просьба… Просто берешь задаток, потом приходишь к жертве, помолотишь ему по роже для порядка, а после выкладываешь: мол, так и так, давай денег и вали из Москвы!..

– Врет, гад!! У них ножи были!.. – заорал из-за спины следователя Арманов. И, с ядом: – Испугать… Испугали, базара нет! Не успели просто, не успели!..

– Где встречались с человеком в «бомбе»? – задал последний вопрос Кряжин. На большее у него просто не хватало сил.

– Три раза у Литературного музея на Каретном… – У разодранного собакой налетчика силы тоже были на исходе. – Он сам место назначал…

Напрягаясь, Кряжин вытащил допрашиваемого за ноги через перила лоджии на седьмом этаже. Дмитрич, шокированный увиденным, облегченно вздохнул и направился к «Волге». От того места, куда вниз головой должен был упасть кричащий, стала расходиться скудная горстка любопытных. Допрос был закончен.

Потрясенный задержанный, стукнув твердыми частями тела о пол, тут же подскочил и уполз за кресло. Слушая разговор своего мучителя по телефону, он приходил во все большее удивление. Тот звонил ментам и просил вызвать дежурную оперативную группу районного отдела.

– Я не понял! – взвизгнул бандит, прозрев. – Я не понял!.. Ты мент, что ли?!

Не отвечая, Кряжин прошел на кухню. Там, уже наполовину убавив жидкости из недавно открытой бутылки водки, сидел Арманов.

– У меня такое впечатление, Арманов, – едко начал Кряжин, – что вы рассказали мне не все. Хотите повторения концерта? Теперь «бакланов» с улицы они приглашать для исполнения не станут. В эту квартиру придет профессионал и уберет вас через дверной глазок. – И, с сарказмом, добавил: – Вы же любите спрашивать через дверь и, узнавая своих, впускать.

– Ты мент, что ли, – звучало из комнаты, как у испорченного винилового диска, – я не понял?

Директор устало растер лицо, размазывая уже подгустевшую кровь, и затряс головой. Но следователь молчал, и это означало, что он ждет более четкого ответа.

– Это Феликс, – пробормотал Арманов. – Крыша моя. Вы разве не знаете, что охранные предприятия «крышуют» менты? Чтобы не было проблем с властями. И бандиты. Чтобы не пропадало имущество с охраняемых объектов… Он месяц назад подвизался, заставил выплатить «отступные» бывшей «крыше» и сесть под него.

– А какие у него особые отношения с Ремизовым были?

– Вот об этом я понятия не имею! – Из его мутных глаз струилась такая откровенная правда, что не поверить ему было невозможно.

– Вам не зря набили рожу, Арманов, – согласился с событиями Кряжин. – Художник, говоришь?

Директор совсем расстроился. Спиртное взяло его сразу, но облегчения не принесло. Скорее, только усугубило напряжение. Пока не приехала «Газель» дежурной службы, он сидел, тяжело дышал, даже не думая стирать с лица льющийся рекой пот, и эти розовые струи растекались по всему его телу. Феликс дважды приглашал его к Литературному музею, рассказывал директор. Это не в счет тех встреч, которые случались в офисе Арманова. А так – непременно у Литературного музея.

– Контора у него там, что ли? – неизвестно кого спрашивал Арманов, глядя на дно пустой бутылки.

Из людей Феликса он видел лишь двоих. Позавчера днем. Одного в совершенно идиотской рубашке с пальмами (цвета зарева над Манежем) и второго, чуть покрупнее, в спортивном костюме, с челкой типа «полубокс».

«Оба на том свете», – с горечью подумал Кряжин. И тут же подумалось – а не специально ли Арманова такие воспоминания посещают? Мол, рассказал все, что мог. Честно, с надеждой, так сказать, на взаимопонимание. А про то, что те двое уже давно преставились, – «извините, не в курсе».

Группа увезла Арманова и покусанного хулигана в отдел, а Кряжин спустился к «Волге».

– Нельзя так с директорами охранных предприятий, Иван Дмитриевич, – с укоризной заметил Дмитрич, еще ни разу не присутствовавший на допросах с участием Кряжина.

– Это его клиент, – пояснил следователь, усаживаясь на сиденье. – Платить не хотел.

Коля Кайнаков находился в руках неизвестных уже пятнадцать часов.

Глава седьмая

Кайнакова от дела Кряжин «устранил» сознательно. Неуравновешенный человек, склонный пить тогда, когда нужно думать, уже давно привыкший, что за него занимаются конкретным делом другие. Следующей по его плану должна была оказаться Ангелина Викторовна. Ее должна была «сбить» машина, или Кайнакова решила бы «покончить с собой». Неплохая получалась картинка для похитителей: отец похищенного ребенка в реанимации, а мать выносят ногами вперед в черном полиэтиленовом мешке коронеров. Но в последний момент Кряжин передумал. Это не могло продолжаться вечно. Преступники могли запросто спятить от перенапряжения и убить мальчишку. И тогда все осталось бы, как придумал Кряжин: отец в реанимации, только на этот раз руки иглами ему прокололи бы в обязательном порядке, а мать вообще не нужно было бы вынимать из мешка.

Требовалось динамичное противостояние, в ходе которого похитители обязательно должны были проколоться и оставить след. Сейчас же неизвестно ни о личностях преступников, ни о месте, где содержится ребенок. Еще Кряжина мучила мысль о том, как поведет себя Трошников, прибыв в Генеральную прокуратуру. Лично знаком с ним следователь не был, но, по мнению тех, кто с ним сталкивался, и с кем позже сталкивался Кряжин, Ян Михайлович был человеком честным, хотя и расчетливым. Иначе быть не могло, потому что представителем России в Европейском суде не мог быть чиновник исключительно честный или только расчетливый.

Кряжин не спал всю ночь. Звонил Кайнаковой по купленному для нее телефону, справлялся о положении дел и всякий раз убеждался в том, что ситуация зависла в положении ожидания. Все ждут, когда на посадочную полосу Шереметьево опустится самолет с одним из самых главных юристов страны.

Позвонил Саланцев и сообщил, что о Феликсе слышали все, но никто его в последнее время не видел. В УБОПе дали толковую информацию – фото с «послужным списком» этого человека, и теперь, по крайней мере, есть надежда на то, что его опознают Вишон и Дюбуи. И охранник у входа на школьную лестницу.

– Кстати, – заметил Саланцев, – о мадемуазель. Я совершенно случайно проезжал мимо квартиры, что ей снял Гоффе. Свет там не горит.

– Она в кино.

– А переводит ей Жорж, – с сомнением продолжил предположение следователя опер.

– Ладно, – согласился Кряжин. – Они с Дюбуи в ресторане.

– Не переедят? Свет не горит уже часов восемь! И до сих пор в окнах темно.

Иван Дмитриевич крутанул шеей. Неприятность…

– Оставь Феликса, пусть им займутся твои люди. Срочно разыщи мне эту Вишон и привези в прокуратуру. С утра я буду там.

Коля Кайнаков находился в руках чужих ему людей уже двадцать часов.

Кряжин перевернулся на спину и посмотрел на очерченный светом лампы потолок собственной спальни. Прошел день. Чем он остался в памяти следователя?

Двое неизвестных проникают в специализированную школу и похищают сына известного всей стране человека. Вместо предполагаемой крупной суммы денег они запрашивают у родителей связь с представителем России в Европейском суде по правам человека, являющимся родственником семье похищенного мальчика.

Похитители требуют от родителей гарантий уговорить представителя проявить активное участие в склонении состава суда к решению изменить меру пресечения другому известному олигарху, находящему в «Лефортово» и ожидающему суда в России. Гарантией же активности в этом Кайнаковых должен стать девятилетний, рыжий, как огонь, Коля.

Нет сомнений в том, что сразу по освобождении Устимцев скроется. Чересчур велика обвинительная база. Она отягощена еще и тем, что Устимцев посягнул на святое – на экономическую независимость России. Так, во всяком случае, наверняка значится в обвинительном заключении Сергея Антоновича Любомирова, расследовавшего это дело. Такие заключения Кряжин читал не раз. И не раз составлял сам.

Одновременно с этими событиями неизвестные зачем-то убивают охранника частного охранного предприятия «Сатурн», и после того, как с ними бесчеловечно и безапелляционно разобрался Саланцев, один из них называет имя «Феликс».

Это же имя после некоторых событий, ускоряющих процесс соображения, упоминает и сам директор – Арманов. И сознается, что именно Феликс являлся и является его криминальной «крышей». И на директора, не беря в расчет, что в его квартире окажется следователь Генеральной прокуратуры, организовывается покушение. Он тоже не нужен Феликсу.

Месяц назад, то есть за тот же период времени, за какой Феликс успел стать «крышей» Арманова, на работу в школу устраивается Сандрин Вишон, а Ремизова по его же просьбе Арманов переводит в жилой комплекс «Алые паруса», где проживает семья Кайнаковых.

Исчез телохранитель, любивший Колю, как своего ребенка. Неприятно для следствия тянет с возвращением в снимаемую квартиру Вишон.

Завтра…

… Кряжин посмотрел на часы…

…Четыре двадцать две! Уже сегодня из Страсбурга прилетает Трошников!

Регулятор напряжения ситуации вывернут до упора на максимум.

Коля в неизвестном месте в руках неизвестных, и Кряжин, даже предположительно, не догадывается, где это место.

Он бросил блокнот рядом с собой на кровать и дотянулся до выключателя бра.

Когда Кряжина в половине восьмого утра разбудит будильник, он будет лежать в пиджаке на том же диване со шнуром выключателя бра в ладони. Он спал три часа и восемь минут.

А в прокуратуре, куда он прибудет выбритый, в свежей сорочке и новом костюме, случится еще одна неприятность. Егор Викторович Смагин с сегодняшнего числа значился в ежегодном отпуске, о чем он три последних дня предупреждал всех. За суетой следователь об этом забыл и с затаенной тревогой встретил сообщение о том, что полтора месяца, до середины октября, обязанности начальника следственного Управления будет исполнять Елец. Старший советник юстиции Владимир Олегович Елец, первый заместитель Генерального прокурора, человек, преданный своему делу и руководству.

Это была самая настоящая неприятность.

Кряжин зашел в кабинет Ельца в тот момент, когда там уже находился представитель России в Европейском суде по правам человека.

Ян Михайлович был человеком лет пятидесяти, с лицом мудрого человека, понимающего, где заканчиваются права человека и где начинаются его обязанности. В Страсбурге он был известен как человек принципиальный, умеющий изложить на заседании суть дела со всех позиций. Что, однако, не мешало ему с той же мудростью и спокойствием объяснить, какая позиция имеет право на жизнь, а какая не может быть принята к рассмотрению a priori.[19]

Такие люди государству, точнее, ее руководителям, в международном суде (а особенно по правам человека) нужны. Посылать в Страсбург человека, напичканного одними лишь статьями законов и умением правильно оценивать поступки людей, было бы весьма неумно. К этому необходимо добавить еще одно качество, без которого немыслимо признание российского права за пределами страны.

Послушание и понимание внутренней политики руководства страны. Вот то самое сочетание качеств, которое дает возможность при наличии образованности и культуры оказаться в Европейском суде.

А потому, когда в эту инстанцию обратились несколько судей одного из субъектов Российской Федерации с просьбой рассмотреть их иски к руководителю суда по причине увольнения в период беременности и нежеланию защищать их права российским правосудием, им было отказано не только по существу жалобы, но и в принятии иска. И дела судей за несколько недель до их родоразрешения были возвращены в тот областной суд, в адрес руководителя которого и были направлены иски.

Но тот же Европейский суд принял к рассмотрению дело старушки из Петербурга, которая жаловалась на то, что городские власти не разрешают ей вывешивать белье на чердаке дома, в котором она проживает.

Человечность! Вот что должно отличать представителя России в Европейском суде по правам человека. Человечность и гуманизм. Любовь к людям.

И Ян Михайлович больше всего любил стариков и детей. Как и положено юристу, неравнодушному к нарушению человеческих прав. Скоты, ей-богу, – не позволять белье сушить…

На нем был костюм цвета белой ночи, белая сорочка и невероятной голубизны галстук. Ян Михайлович был великолепен. И отсутствие малейшей складки на одежде наталкивало Кряжина на мысль о том, что переодевался Ян Михайлович после выхода из самолета, в VIP-комнате для зарубежных гостей.

Тревожный блеск в глазах не мог стереть с лица представителя то спокойствие, что было свойственно лучшему юристу страны. Ему ведь нельзя выглядеть растерянным или чересчур взволнованным. За такие эмоции недолго распрощаться с работой.

– Познакомьтесь, Ян Михайлович, – сказал медовым голосом Елец, – это Иван Дмитриевич, расследующий это дело. Человек порядочный. И следователь опытный.

– Я еще не был у Альберта, – произнес Трошников. – Вы можете толком объяснить, что происходит?

– Ну, не буду вам мешать, – встал, извиняясь, Елец. – У Генерального намечается совещание, и мне необходимо собрать коллег.

«Естественно, – пронеслось в голове Кряжина, – быть свидетелем разговора, который неизвестно какой трагедией может закончиться, Владимиру Олеговичу не с руки. Потом можно будет показывать на Кряжина пальцем и говорить о его основополагающей роли в провале операции».

– Группа неустановленных пока лиц, имя одного из которых я, как мне кажется, уже знаю, похитили сына известного в России бизнесмена с последующим выдвижением весьма неожиданных не только для меня, но и для всех требований. Свободу Николаю Кайнакову они меняют на положительное разрешение обращения в Европейский суд другого известного российского бизнесмена Устимцева. Его жалоба на нарушение его человеческих прав находится в Страсбурге в стадии рассмотрения, и от того, в чью пользу она будет разрешена, зависит жизнь ребенка. Таково положение вещей.

Трошников потемнел лицом, доказывая для Кряжина истинность мнения о том, что железных людей не бывает.

– Вы в курсе положения Устимцева? – спросил он, снимая с переносицы очки.

– Я в курсе положения подсудимого Устимцева, – подтвердил следователь. – Он обвиняется Генеральной прокуратурой Российской Федерации в мошенничестве в особо крупных размерах и еще по целому ряду преступлений, организация и участие в которых полностью доказаны. Но мне неизвестна суть жалобы Устимцева в Европейский суд.

Ян Михайлович положил очки на стол Ельца, по-простецки поставил локти на колени и растер лицо. Наверное, он стягивал маску юридического хладнокровия. Или, наоборот, то, что могло эту маску испортить. Но как бы то ни было, когда следователь снова увидел лицо представителя, оно осталось прежним. Лишь добавилось красного и – чуть-чуть – белого на тех участках, что не были заняты красным.

– Устимцев перечисляет в жалобе на незаконные действия российских властей факты следующего содержания. При допросах к нему применялись меры угрожающего характера, направленные, впрочем, не на него самого, а в сторону его семьи, если тот не будет склонен к сотрудничеству с прокуратурой.

– Поэтому его семья и оказалась в Англии?

– Не мне о том судить, – возразил по привычке Трошников. – Далее Устимцев уверяет суд в том, что он был на неделю водворен в «Лефортово» в камеру с содержащимися там туберкулезными больными. И прилагает справки, подтверждающие наличие у него палочки Коха.

– Насколько мне известно, господин Устимцев десять лет назад отбывал наказание под Красноярском, и именно в бараке для больных туберкулезом, – заметил Кряжин.

– Эти выводы делать суду, – снова отрезал Трошников. – Устимцев прилагает документы, подтверждающие нарушения в отношении него Генеральной прокуратурой страны законодательства России. И документы, которые, по его мнению, подтверждают политическую подоплеку расследования его дела.

– Что вы можете сказать о перспективах рассмотрения Европейским судом этой жалобы?

Трошников закинул ногу на ногу и в третий раз заявил о том, что он лишь докладчик по делу, но решение по сути будет выносить коллегия Европейского суда. Кряжин дослушал, встал и забрал со стола папку.

– Я вас понял. Поскольку дальнейшее продолжение разговора по существу интересующих меня вопросов я вижу бесперспективным, сообщаю вам, что Кайнаков Альберт Артурович в данный момент находится в городской клинической больнице, где вы его и можете навестить. Ваша сестра у себя дома. Племянник в руках похитителей, поэтому его увидеть вы вряд ли сможете. Честь имею.

На этот раз на лице представителя для белого не осталось места.

– Что это значит – «честь имею»?

– Это значит – всего хорошего.

Через час после того, как Кряжин связался с четой Кайнаковых и Саланцевым, выслушал от первых сообщение о том, что связи с похитителями не было, а от второго – что Сандрин Вишон со своим телохранителем не появляется ни в школе, ни дома, ни в посольстве, в его кабинет вошел Елец.

– Вы что себе позволяете, Иван Дмитриевич?

– Вы о чем? – равнодушно поинтересовался следователь.

– Я о вашем поведении. Вы с кем сейчас разговаривали?

– С МУРом.

– Перед этим! – сжал губы первый заместитель.

– С Кайнаковыми.

– В моем кабинете вы с кем разговаривали? – угрожающим шепотом проговорил Елец.

– Я вам кое-что объясню. – Кряжин встал и воткнул окурок в пепельницу. Та жалобно скрипнула по полировке и отъехала в сторону. – Если Трошников прибыл в Россию для того, чтобы расспросить меня о ходе и результатах моего расследования, то он может снова забирать свой чемодан из кожи кенгуру и сваливать в Нормандию. Может написать на меня жалобу Генеральному прокурору. Или в Администрацию Президента России. Мне на это наплевать слюной. И мне наплевать обильной слюной на то, чем он зарабатывает на жизнь. Если кто-то полагает, что Кряжина можно расколоть одним предъявлением удостоверения представителя Европейского суда, то мне на это наплевать слюной пенной.

– Вы не понимаете, Кряжин, серьезности вашего поведения, – взгляд Ельца был сух, точно так же, как и губы. Слюны во рту первого заместителя не было.

Из кармана следователя вдруг стала вырываться телефонная трубка.

– Извините, – сказал Кряжин, вынул телефон, приложил к уху и повернулся спиной к побагровевшему Ельцу. Психологическая сфера первого заместителя Генерального прокурора была прозондирована Кряжиным задолго до того, как начальник следственного Управления Елец стал тем, чье кресло занимает сейчас. Позволить Владимиру Олеговичу из чувства такта придавить себя подушечкой указательного пальца неминуемо означало то, что в кратчайшие сроки тот придавит бесхребетного следователя всей ладонью, а потом еще водрузит на голову и ногу.

Уверенных в себе людей Елец избегал, строчил на них рапорта на имя Генерального и всеми силами пытался столкнуть сотрудников на почве межличностных отношений. Зная подноготную многих нелицеприятных слухов о себе, Кряжин при разговоре с Ельцом резал этот разговор, как праздничный пирог, на части, не давая Владимиру Олеговичу связать темы воедино для установления впоследствии причинно-следственной связи между совершенно не связанными друг с другом явлениями.

Между тем Саланцев сообщал следователю, что он нашел телохранителя сына Кайнаковых. Кряжин сказал, что едет, и захлопнул крышку телефона.

– Вернитесь в мой кабинет, – приказал Елец. – Вас ожидает для разговора представитель России в Европейском суде.

– Обнаружен труп охранника, сопровождающего Николая Кайнакова в школу, – спокойно ответил Кряжин. – Дайте мне письменное распоряжение идти на разговор с Трошниковым вместо того, чтобы выезжать на место происшествия, и я вернусь.

Елец скорее молча вышел бы из кабинета, чем дал такое распоряжение. А потому случилось именно так, как и предполагалось: он молча вышел из кабинета.

Старик, вышедший на прогулку с беспородной восьмилетней сучкой по кличке Тяпа, брел за собакой вдоль забора до тех пор, пока тот не кончился. Тяпа свернула за угол и натянула бельевую веревку.

Озадаченный таким несвойственным Тяпе поведением, старик завернул вслед за ней и оцепенел. Под бетонными плитами, очерчивающими стройку, заваленный кусками рубероида, лежал огромный человек в черном костюме. Лицо его под коротко стриженными волосами было покрыто ссадинами, белоснежная рубашка, белизна которой угадывалась лишь в серых от пыли манжетах, на груди была насквозь пропитана кровью.

Старик оглянулся. Шесть утра, суббота. Место, на котором он стоит, не просматривается ни из одного окна расположенных рядом домов. Народ, утомившийся за неделю трудовых подвигов, отдыхает. И лишь он один, с Тяпой, каждое утро, независимо от праздников и выходных, выходит на улицу, чтобы собрать поднакопившуюся под заборами и мусорными баками стеклотару.

Первым делом он, конечно, стянул с трупа туфли. Лакированные, они стоили не менее четырехсот долларов. Когда старик увидел золотые часы, руки его затряслись, и он долго не мог расстегнуть замысловатую застежку браслета.

Снял галстук, который можно было реализовать рублей за сто, но, увидев на нем засохшую кровь, отбросил в сторону. Потом проверил карманы, и руки старика заходили ходуном. В кожаном портмоне, рядом с фотографией рыжего, как огонь, мальчика, старик нашел несколько тысячерублевых купюр и столько же стодолларовых. Перстень с пальца он снимать уже не стал – где-то неподалеку раздались шаркающие шаги. Так шагают по асфальту те, чья обувь превышает необходимый размер на три, а то и четыре размера.

Учуяв по этим звукам конкурента, старик бросил мертвую руку с перстнем на землю и посеменил, дергая за веревку, вдоль забора. В это утро он взял по максимуму.

Кряжин приехал на место обнаружения трупа через полчаса после звонка Саланцева. Еще до осмотра тела он на ходу спросил у встретившего его опера:

– Почему ты решил, что это тот самый телохранитель?

– Мы обнаружили рядом с трупом портмоне. В нем фотокарточка Коли Кайнакова. И выглядит тело так, как мне и описывали телохранителя его коллеги в квартире Кайнаковых: атлетически сложенный, двухметровый мужчина. Но самое главное – татуировка на груди: «маленький скорпион». Сомнений нет, это он.

– Сколько времени он мертв? – на этот раз Кряжин спрашивал уже судебного медика, шарящего по телу трупа руками в резиновых перчатках.

– Думаю, около суток, – подумав, ответил тот. – Лицо в ссадинах, руки разбиты в кровь, в теле четыре пули, три из них в состоянии причинить смерть.

– Этот парень просто так свою жизнь не отдал, – разглядывая рваную кожу на пальцах, вполголоса заметил следователь.

– Я скажу больше, – заметил медик. – Думаю, он сражался за нее очень долго.

И теперь телохранитель выпал из обоймы подозреваемых для Кряжина если не навсегда, то на тот отрезок времени, пока не будет доказано обратное. Еще час назад Кряжин предполагал, что этот мужчина участвовал в заговоре. Сейчас же был уверен в том, что телохранителя убили похитители, поскольку в противном случае операция по захвату ребенка была обречена на провал.

Но почему он здесь?

И Кряжин нашел для себя ясный ответ. Телохранителя убрали по пути, потому что иного способа забрать Колю было невозможно. Его заманили в место, удаленное от школы, и убили, развязав тем самым себе руки. Кто-то знал, что должен делать телохранитель каждое утро. И знал, какой найти предлог, чтобы вместо поездки в школу охранник выбрал поездку в другое место.

А Ремизова убили, потому что тот, находясь на первом этаже дома в «Алых парусах» (он никогда не поднимался к квартире) видел или знал нечто, связанное с преступлением.

И Кряжин сделал важнейший вывод в расследовании: в доме Кайнаковых есть человек, входящий в состав преступной группы, похитившей их сына.

– У меня такое странное впечатление, – буркнул Саланцев, не догадывающийся о мыслях следователя, – что этого охранника легче было убить, чем уговорить.

– Как ты сказал? – оторвался от размышлений Кряжин. – Почему странное?

– Одно дело, когда охранника убивают на клиенте, и совсем другое, когда его отзывают, чтобы убить. Значит, они знали, что парень действительно готов отдать за мальчишку жизнь. Вот это и странно. Я знаю много телохранителей. Среди них есть те, кто охраняет известных людей, однако… Однако они не самураи же! Иван Дмитриевич, не за идею же им умирать и не за родню…

– Вот именно, – пробормотал, втыкая палец в висок, следователь. – Не за родню. Тонко подмечено – не самураи…

Закончив с осмотром и допросами всех, кого счел нужным привести к следователю Саланцев, и признав в них свидетелей, которые по делу вряд ли могут являться таковыми, Кряжин уложил толстую папку под мышку и вышел из прокурорской «Газели». Такова следовательская жизнь. Даже если нет никого, кого можно допросить, нужно обязательно с кем-нибудь поговорить. Это как работа дворника, который утром обязательно примется мести тротуар, даже если он чист. И опять же – Его Величество Случай. Среди двух десятков собеседников всегда найдется тот, который вдруг вспомнит, что вчера, около десяти часов утра…

Но на этот раз Господин Случай работал в другом административном округе столицы.

Телефон зазвонил, когда Кряжин вышел из «Газели».

– Иван Дмитриевич, – сдавливая накипевшую неприязнь, Елец старался быть предельно учтивым, – вас ожидает в моем кабинете Ян Михайлович Трошников.

– Он расположен к разговору?

На том конце связи послышалось какое-то движение, и следователь услышал другой голос. Без тени нервозности, совершенно ровный и абсолютно усталый.

– Иван Дмитриевич, я жду вас. Наверное, я был неправ и чересчур официозен. Вы правы. Вы не обязаны отчитываться в условиях отсутствия контакта.

– Я еду, – сказал Кряжин.

И через сорок минут был в кабинете Ельца.

Коля никогда не бывал ни в каких домах, кроме своего. Не знал, что дома похожи своими подъездами, лестницами и даже запахами, а потому в первое мгновение, когда его заводили в дом сутки назад, ему показалось, что его привезли домой.

Та же прохлада подъезда. Напоминающий домашний стремительный лифт. Знакомые лестницы.

Единственное, что было чужим, – запах внутри квартиры. Там пахло краской, деревом и еще чем-то, отчего в первые часы болела голова.

– Я хочу в туалет, – громко сказал он, несколько раз ударив по двери комнаты ногой.

Дверь распахнулась, на пороге появился Феликс.

– Ты уже три раза сегодня ходил.

– А ты сколько? – смело спросил Коля.

Феликс подумал, дотянулся рукой до какого-то предмета слева и забрал с него знакомую куртку с капюшоном.

– Она воняет, – буркнул Коля.

– Переморщишься, – не слушал мальчишку Феликс, натягивая на его голову капюшон.

Пообещав обязательно сказать папе, чтобы тот направил Диму свинтить этому наглецу голову, Коля уныло поплелся привычной дорогой…

– Я был неправ, – сказал представитель. – Задавайте вопросы. Буду рад, если смогу вам помочь. А после, если вы позволите, я поеду в больницу к родственнику и сестре.

– У меня только два вопроса, – признался Кряжин. – Каковы перспективы рассмотрения жалобы Устимцева в Европейском суде?

Трошников сжал веки и резко их расслабил.

– Никаких.

– Когда назначено рассмотрение жалобы?

– Сегодня суббота? – тихо уточнил, глянув на наручные часы, представитель. – В следующую пятницу.

– Спасибо, – следователь подхватил папку и встал со стула.

– Надеюсь, вы понимаете, что я не в силах выполнить требования похитителей? – бросил ему в спину представитель. – Даже при том условии, что речь идет о спасении жизни ребенка! Что я не в силах сделать это даже при том условии, что речь идет о спасении жизни мальчика, которого я люблю, как сына, моего племянника?!!

– Надеюсь, вы понимаете, – Кряжин остановился и разглядел в глазах Трошникова ужас, – что для преступников это не играет никакой роли? Вы понимаете, что его убьют в любом случае?

– Боже мой… – совсем не по-судейски пробормотал Трошников и убрал от зажмуренных глаз очки.

– И просьба у меня к вам тоже только одна. Не говорите о том, что не в силах помочь, ни Альберту Артуровичу, ни своей сестре.

– Но, быть может, они не убьют Колю… Может быть, если они получат то, что им нужно…

Услышав это, Кряжин слегка покачал головой и вышел вон.

И для Ельца так и осталось непонятным, отчего Кряжин смолчал. Положительно, он – хам!

У него осталось шесть дней. А всего их было семь, если учесть день минувший.

Глава восьмая

День второй

Он начался с того, что Кряжин снова предъявил документы дежурному по «Лефортово». Тот просмотрел их бывалым взглядом, с каким изучают водительские права государственные автоинспекторы, вернул и нажал под столом кнопку. Замок на входной двери загудел, громко лязгнул, и в сторону следователя подалась тяжелая створка. Сколько раз он проделывал эту процедуру, позволяющую зайти внутрь? Сотни раз. А сколько при подобных обстоятельствах? Впервые!..

Сегодня Устимцев был менее приветлив, но все так же учтив. Опять поздоровался первым (хотя Кряжин собрался его опередить), сел по приглашению и снова задымил английской сигариллой с ароматом вишни.

– Вы напрасно так резко реагируете, Вениамин Геннадьевич, – начал разговор следователь. – Я тут не по воле людей, мечтающих увидеть вас в колонии строгого режима. Все, что меня заботит, это судьба маленького мальчика, с которым в данную минуту неизвестно что происходит.

– У вас есть телефон? – не вынимая сигариллы из губ, спросил Устимцев. Он сидел, уложив локти на стол, и в глазах его светилось неизвестное следователю решение. – Дайте мне его.

В другой раз Кряжин улыбнулся бы после этой просьбы. Или, сочтя за безделицу, продолжил разговор. Но это был совсем иной случай…

А потому опустил руку в карман, вынул трубку и положил на стол перед собой.

– Куда вы хотите звонить?

– Альберту Артуровичу Кайнакову. Телефона его я не знал, если вас это интересует. Узнал его сегодня. Через своих адвокатов и купленную тюремную охрану. Хотите еще что-нибудь честное от меня услышать?

– Валяйте. – И Кряжин, сам не понимая, прав ли в этом, толкнул телефон в сторону Устимцева. – Да только номер его изменился.

И он назвал несколько новых чисел. Чуть щурясь, чтобы лучше запоминалось, Устимцев зажал зубами сигариллу и стал нажимать на кнопки. Когда услышал, что произошло соединение, бросил дымящийся окурок в банку.

– Альберт Артурович, здравствуйте, – арестованный олигарх, в отличие от олигарха свободного, выглядел спокойным и рассудительным. – Нет, вы ошиблись… Это не Иван Дмитриевич, хотя формально вы правы, трубка его. Это Устимцев. Что?.. Нет, я не смогу вам отдать Колю. По той причине, что у меня его нет. И у моих людей, уверяю вас, тоже.

Кряжин внимательно смотрел на арестанта и пытался предугадать, что сейчас последует. Уверения в непричастности, убеждение, укор – что еще может прийти в голову человеку, находящемуся за решеткой столь долгое время? Но он оказался неправ. И сильно изумился.

– Послушайте, уважаемый Альберт Артурович, я вам кое-что напомню. Восемьдесят седьмой год, Москва. Дело о хищении государственной собственности на одном из автозаводов. Кажется, тогда на скамье подсудимых оказался всего один человек. Дело по другим членам преступной группы было выделено в отдельное производство. Подсудимый получил девять лет и десять месяцев лишения свободы и отсидел их до последнего дня.

Кряжин пожевал губами и чуть напрягся. Говори Устимцев сейчас не с Кайнаковым, он обязательно подумал бы, что арестант передает на волю зашифрованное указание к действию.

– И все эти почти десять лет ни разу не упомянул имена своих подельников. И в то время, когда бизнес их ширился, а капитал рос, зэк ел из мятой алюминиевой миски и мечтал о том, как разбогатеет, когда вернется. Так оно и вышло. И теперь я спрашиваю вас: мог ли я, даже в горячечном бреду под Чокурдахом на Индигирке, ни разу не назвав ваше имя, теперь украсть вашего ребенка? А, богатей хренов?

Сказать, что Кряжин растерялся – это не сказать ничего. Он быстро подсчитал, и у него вышло, что срок давности по преступлению, только что оглашенному Устимцевым, миновал. Это значит, что он ничем не рисковал, упоминая теперь имя Кайнакова.

По всей видимости, Кайнаков что-то отвечал, но Устимцев его даже не слушал.

– И теперь ты вводишь ко мне в камеру следователя Генпрокуратуры с просьбой к нему раскрутить меня на подноготную! Ты – черт, Кайнаков!! Ты сейчас не торгуешь автозапчастями на рынке только в силу моей порядочности! Если бы я хотел развести тебя на бабки и пустить под гору, сопляк, я бы не стал красть твоего сына!!! – Он внезапно успокоился, и тембр его голоса стал прежним. – А теперь главное, Кайнаков. Я очень сожалею о том, что произошло. Но не имею к этому никакого отношения.

Захлопнув крышку, Устимцев сказал Кряжину «благодарю» и уложил телефон на то место, откуда его взял. Пошарил пальцами в упаковке сигарилл, не нашел ничего и попросил разрешения у Кряжина воспользоваться его сигаретой.

И следователь снова выходил из тюрьмы в неуверенности. Трудно было понять, есть ли еще необходимость повторять визиты в это учреждение. Звонком Кайнакову Устимцев подвел черту не в своих отношениях с олигархом, а в отношениях с ним, Кряжиным. Это для него он продумал разговор по телефону. Становилось ясно, что последующие «допросы» принесут столько же пользы, сколько и перые два. Если Устимцев играет, то делает это великолепно, и для того, чтобы «прокачать» его и «продавить на правду», нужен шок. Как электрический в палате реанимации при внезапной остановке сердца. Но на сегодняшний день у Кряжина не было не только шокирующих фактов, могущих вызвать у Устимцева припадок откровения, но даже и намеков на них.

Они с Саланцевым вышли из здания прокуратуры и разместились в муровском «Форде». Поняв, сколько у него времени, чтобы остановить непоправимое, Кряжин решил играть дерзко. Это значит – с вызовом. На грани беспредела, соответствующего тяжести содеянного. Разведка боем – называют такой способ обнаружения неприятеля военные. Имитируя наступление на выбранном наугад участке, они встречают основные силы врага и выясняют таким образом, где находятся все его остальные подразделения.

– На Пречистенскую набережную, – сказал удивленному Саланцеву Кряжин. Вопрос в глазах оперативника не исчез, и Кряжин уточнил: – За храм Христа Спасителя.

Саланцев молча включил передачу, и машина влилась в поток на Большой Дмитровке.

Впрочем, молчал он недолго. Уже через пять минут, бросив взгляд на спутника, сдержанно поинтересовался:

– Трошникова взять под контроль?

– Ни в коем случае, – отрезал Кряжин, словно ждал этого вопроса. – Я ввел его в состояние полной растерянности. В этом состоянии он сейчас будет делать то, что нужно нам. И потом твой контроль мгновенно вычислит охрана представителя и наши похитители. Причем сделано это будет одновременно.

– Не лохи, чай, – обиделся Саланцев.

– А они, чай, лохи?

Разговор на этом закончился и возобновился лишь после четверти часа стояния в полусотне метров от расположенных вдоль набережной лавочек.

– Видишь ту гоп-компанию? – указал Кряжин на топчущуюся, как кони на водопое, группу людей лет от двадцати пяти до сорока. Всего их было четверо, и по застывшим неподалеку иномаркам – «Ягуаре», «Вольво» последней модели и «Мерседесу» – нетрудно было определить их социальный статус. Люди, позволяющие себе ездить на подобных «тачках», но нефть не добывающие и ею же не торгующие, на набережных не встречаются, а «стрелкуются».

– Пошли, – бросил Кряжин.

– Шутите? – спросил, не поверив на слово, Саланцев.

– Боишься, что ли?

– Я не боюсь, – вспылил уязвленный опер. – Я хочу знать, что должен делать!

– А ничего, – улыбнулся следователь. – Просто стой. Ну, стреляй, если что.

Такие люди, как Кряжин с Саланцевым, по городу в двадцатипятиградусную жару ходят в костюмах не потому, что пижоны или так принято на работе. Просто иначе некуда прятать оружие. Кряжин уже лет пять пистолет не носил, но привычка наряжаться в костюм осталась навсегда.

Увидев приближающуюся парочку «неплохо прикинутых фраеров» в темных очках, квартет на набережной чуть приглушил «уровень звука» и стал внимательней поглядывать по сторонам. Сейчас двое, через пять минут – еще двое, потом – двое в штатском, потом – двое в форме… От этих «красных» даже на Красной площади спасения нет.

– Никто Феликса не видел? – спросил, погружая в рот подушечку «дирола», Кряжин.

– Никто Феликса не видел, – ответил старший из всех по возрасту. Лет ему было около сорока, и цели и задачи на этом «сходняке» определял, по-видимому, именно он.

Щупают. Имеют право. Это их «пастбище», и видеть на нем незнакомые рожи никому не приятно. Но бить сразу в череп как-то неудобно. Случится неувязка, и потом уложат смотреть снизу, как трава растет. Хамить – удел отморозков, кому за семнадцать. Серьезные люди «ищут тему» вежливо, но со стальным блеском в глазах.

– А кто спрашивает? – врезался в разговор тот, что был в белой рубашке без рукавов и отутюженных брюках.

– А кто интересуется? – бросил Кряжин, отстреливая скомканный катыш из обертки «жевачки» в сторону.

Квартет как по команде чуть напрягся. Тот, что без рукавов, демонстративно сложил руки на груди и скрестил их, как Нерон перед прочтением стиха. По бесталанно выполненным сиреневым «перстням» на пальцах левой руки Кряжин быстро прочитал весь послужной список бывшего зэка.

«Кража, разбой. Разбой – чуть посвежее, значит, последняя. Лишнего не «колет», значит, уважает правила. Хотя и простак: набивать «перстни» уже не в моде. Но сделаны верно – на левой руке, правая у вора должна быть чистой. До вора, конечно, далеко, но авторитетишка дешевый, несомненно, есть. Две ходки, последняя на пятерик. Пятерик…»

– Не помнишь, с кем на этапе в одной «хате» грелся? Когда тебя по «сто шестьдесят второй»[20] в девяносто девятом в «крытку»[21]«приземляли»?[22] У нас еще вор один сидел, его менты к «прошлячеству»[23] склонили. Да не успели, братва его «разбавила»[24] насильно: он под дурью был, и по запарке двумя пачками индийского за «маляву» рассчитался?

Коротко стриженный тридцатилетний парень сощурился и чуть откинулся назад:

– А кто у нас смотрящим за игрой был?[25]

– Сарик Молодой, – не моргнув глазом, ответил Кряжин.

– Был такой на нашем продоле на «Красной Пресне»… – Он с сомнением поджал губы. – Но не в моей «хате». И тебя, братишка, не припомню, извини… Ты из чьих будешь?

– Из дмитровских.

Четверо с досадой переглянулись. Ничего не понимают…

– Братва, времени в обрез, – рубанул себя по запястью «важняк». – Если не в курсе, где Феликс, нет вопросов.

– Да кто его контролирует? – вяло проговорил третий, в джинсовом костюме. На лице его значилась бородка с бачками «а-ля Баджио». – А где вы, дмитровские, определяетесь? Ты уж извини за наивность… Ей-богу, первый раз слышим. Да, пацаны?

Пацаны молча поиграли желваками, соглашаясь с товарищем.

– «Лефортово» под нами, – стал загибать пальцы Кряжин. – «Матросская Тишина» опять же наша, «Бутырская».

– Тебя послушать, вы всю Москву оцепили, – усомнился четвертый. – А кто за центрового у вас?

– Вы, как в прокуратуре, пацаны! – возмутился Кряжин. – Кто, да что, да откуда. Я же не с предъявой по финансам прибыл. Просто спросил: где Феликс? И сразу ответил на четыре вопроса.

– Он каждый день сюда подъезжает, – смилостивился наконец старший. – Я вот только не пойму: это лишь чисто у дмитровских принято на «стрелы» с «железом» прибывать или сейчас мода такая пошла?

Кряжин посмотрел туда, где застрял взгляд сорокалетнего «бродяги», и увидел выпирающий из-под застегнутого пиджака «ствол» на поясе Саланцева.

– А Феликс-то знает, кто вы? – спросил с «перстнями».

– Он сразу узнает, – заверил Саланцев, которому надоела роль молчаливого наблюдателя. И посмотрел на Кряжина – не пора ли отойти и выждать.

Тот с этой идеей был полностью согласен. Жаль лишь, что он до сих пор не видел фото этого Феликса. «Муровец» скопировал документы в ГУВД, и вся надежда теперь оставалась только на него. А верить этим четверым – себя не уважать. Чтобы они вот так, первым встречным «мутным людям» какой-то непонятной бригады правду сказали?.. Глаза правдивые на всякий случай сделают. Но не более того.

– Ладно, люди, – смирился следователь. – Мы позже подъедем. Если Феликс появится, а нас не будет, пусть он чуть задержится. Это в его интересах. На чем он, кстати?

– На белой «Карине», – не моргнув глазом, ответил «синий».

– Странно, – сыграл в ответ Саланцев. – Такой правильный пацан, и на «японце».

Развернувшись, милиционер со следователем направились к машине.

– У меня в бардачке фото, – сообщил Саланцев. – Так что не прогадаем. Но вот отъехать нужно, а то мы на фоне храма как два заблудившихся апостола.

Пока он заводил машину, Кряжин дотянулся до ящика и ему в руки вывалилась кипа бумаг. Крякнув, он вынимал листы, пока не наткнулся на лист формата А4 с цветной ксерокопией Феликса.

– Обычный бандюк, – резюмировал Саланцев. – Таких сотни в Москве и тысячи в области.

Кряжин не ответил. Положив руку на руль, он заставил «муровца» прекратить вращение руля. Вынул из кармана «паркер», вывинтил колпачок и к великому удивлению сыщика стал рисовать на фото рожицу.

Через несколько мгновений на анфасе Феликса образовалась бородка и бачки «а-ля Баджио».

– Слабак! – обращаясь к Саланцеву, в запале воскликнул Кряжин.

Тот, сообразив, врубил по коробке, и машина, взвизгнув полным приводом, понеслась к кучке «блатных» собеседников, продолжающих стоять на набережной.

Им этот маневр не понравился. Все, кроме Феликса, рассыпались в стороны и бросились к своим машинам, стараясь побыстрее удалиться от этого места. Отморозки перед ними или авторитетные люди – неважно. Это потом выяснять. Завтра, на сходняке. А сейчас нужно выехать за рубеж предельного полета пули и наблюдать за событиями без комментариев. И ехать нужно стремительно, потому что оскалившийся Феликс уже вынимал из-за пояса вороненую «беретту».

– Он на «стрелу» со стволом приехал! – заорал, выворачивая руль, «синий». – А ты кричал – порядочный пацан, при понятиях человек!..

Старший не отвечал, ему хотелось побыстрее уехать.

Кряжин видел, как искомый преступник вскинул пистолет, и тот задергался в его руке, словно старался из нее выскочить.

В это же мгновение стекло перед ним и Саланцевым стало покрываться отверстиями и паутиной трещин.

Звякнула облицовка радиатора, справа от следователя пронесся сноп искр.

Отработав, полуавтоматическая «беретта» клацнула магазином, выбрасывая его на асфальт, и проглотила новый. Расстояние между машиной и Феликсом было уже не больше пятидесяти метров.

Кряжин и Саланцев, как по команде, распахнули дверцы и, путаясь в собственной одежде, вывалились на набережную. Дальнейшее пребывание в машине означало бы верную смерть. Сбить бандита, быть может, и удастся, но кому нужны трупы следователя и милиционера, лежащие в десятке метров от трупа уничтоженного ими негодяя? Не тот масштаб.

– Где он? – взревел Саланцев, не видя ни Кряжина, ни Феликса.

Не дождавшись ответа, перекрестился на храм и вскочил на ноги. Странно было видеть себя в тишине и наблюдать у храма пару десятков иностранцев, снимавших документальное кино о том, как в Москве решает деловые вопросы организованная преступность. Да где же Кряжин?!

Держа «макаров» наперевес, Саланцев пересек набережную и выскочил на не мощеный спуск. И в этот момент взгляду его открылась необычная картина.

Феликс, упомянутый в справках ГУВД как Архаев, дважды судимый грабитель, предался воле волн и уверенно греб к катеру, покачивающемуся на воде в сотне метров от берега. Такими катерами торгуют на Ленинградском шоссе – Саланцев сам видел их под табличкой «USD: 25 000,00». Развивает скорость автомобиля; догнать его может лишь глиссер с мигалкой. Следователь же, одной рукой вонзая в губы сигарету, второй набирал номер на мобильной трубке.

– Это что за цирк, Иван Дмитриевич? – прохрипел, подбегая к следователю, «муровец».

Тот не ответил. Занят был тем, что наговаривал по сотовому информацию о вооруженном преступнике, который пытался завладеть катером. Разворачиваться он вряд ли будет, так что вероятное направление движения – вниз по Пречистенской набережной…

Феликс, добравшись до леера катера, схватил его рукой и задышал, как загнанная лошадь. Бегал он в последний раз от милиции в девяносто восьмом, когда его брали за квартирный грабеж. Но уходить от ментов вплавь еще не приходилось ни разу. А потому все было, как в первый раз. Адреналин, непонятно откуда взявшаяся сила и уверенность в том, что все будет хорошо. Поймают любого, но не его. Но самым поганым являлось то, что где-то случился прокол. Он уже год не совершал ничего, за что так могли бы гонять по Москве власти. За исключением похищения сына московского олигарха, разумеется…

А это значит, что где-то разорвалось звено. Архаев не понимал, где именно, и задыхался от ярости. Вот так, на Пречистенке, средь бела дня… Кайнаков сломлен и уже звонил судиле в Страсбург, уже разговаривал с ним и все объяснил. Сам представитель уже прилетел в Москву, отсиделся пару часов в Генеральной прокуратуре, а потом поехал в дом Кайнаковых. Все идет по плану, и до сегодняшнего момента даже в мыслях не было, что кто-то уже натягивает ситуацию. И теперь эта встреча! Двое дядек большого размера приезжают на место встречи, о котором известно лишь узкому кругу, и пытаются найти конец истории! И слава богу, что они не узнали его в лицо! Он мог уже сидеть в этом «Форде» в наручниках и твердить о том, что готов взять на себя незаконное ношение оружия, но не больше…

Нужно срочно сообщить в квартиру.

Сливая с прилипших к телу джинсов ручьи воды, Феликс, раскачивая катер и посматривая на двух ментов, оставшихся на берегу, посеменил к кабине.

– Ну-ка, встань! – заорал он при виде лежащей пары. – К штурвалу, капитан!..

Она завизжала, прикрываясь легким стеганым одеялом, он, прижимая к причинному месту подушку, встал на колени – потолок был низковат.

– Нашли время и место, – подгоняя мужика с толстой золотой цепью на шее, матерился Феликс. – Перед храмом, на воде!.. На суше топчана не нашли?

Двигатель мощного катера взревел, как грузовик, и чуть присел.

– Куда? – пересохшими губами спросил мужик.

Феликс посмотрел на берег, который так удачно покинул. Один из преследователей, самый старший и большой, крутил головой и что-то объяснял по телефону. Заметив, что беглец за ним наблюдает, мужик взял себя пальцами за ноздри и потянул вверх.

– А вот это видел? – и Феликс с чувством собственного достоинства выделил из связки пальцев на правой руке средний и вонзил его в небо. – К противоположному берегу гони!

Последняя фраза была уже адресована капитану, застывшему в рубке в позе атланта, стыдящегося собственного живота. Через две минуты катер приблизился к суше, и Феликс, прицелившись, спрыгнул на бетонное покрытие набережной. На этот раз уже – Берсеньевской.

– За хлопоты, – объяснил Феликс и бросил на палубу стодолларовую купюру.

И через минуту его уже не было видно.

– Кто это был? – спросила она.

Он пожал плечами. Надо заметить, что мужик находился в непростой ситуации. Сказать, что он что-то понял в этой истории, было нечестно. Но согласиться с тем, что его застали врасплох, казалось немыслимо. А потому он, обняв одной рукой ее, а другой прижав подушку, молвил:

– Иногда он бывает просто невыносим.

Троих остальных взяли через полчаса в разных районах города. Остановили по всем правилам «жесткого» задержания и доставили в УБОП. И выяснилось удивительное. Если есть на свете алиби, то самое аргументированное имелось у этих, с набережной. Все трое сегодняшним утром прибыли из Польши, где провели целый месяц. Владелец сиреневых «перстней», не желая осложнять ситуацию, признался, что Феликса знает давно, сегодня же встретил его на улице, и это не Феликс попросил его подъехать на набережную, а парень повез его туда на свою встречу. У Феликса-де было важное дело, но заняться им он должен был только через два часа. Признался знакомому, что не желает светиться в центре, машина, мол, в ремонте, и попросил прихватить с собой, дабы он смог скоротать время. А то, что случилось на Пречистенской набережной, для парня с «перстнями» – полная неожиданность.

И Кряжин поверил на слово. За долгие годы работы в прокуратуре он научился главному: отшелушивать зерна от плевел и молоть из них муку.

Через два часа у Феликса важное дело. Знать бы, какое! Но тогда уж лучше еще и адрес, где прячут Колю…

Ян Михайлович сидел напротив сестры и пытался привести свои мысли в некое подобие порядка. Выглядела Ангелина ужасно. Была согласна на все, но более всего верила в перспективу переговоров представителя России с членами коллегии Европейского суда.

Как объяснить женщине, что доложить на заседании дело нужным образом можно, но нельзя уговорить членов коллегии вынести заведомо неправосудное решение? Как объяснить, что это первые случаи в истории Европейского суда, когда на него пытается оказать давление организованная преступная группировка из России?

Обратиться в Интерпол?

Следователь Кряжин (умный, надо заметить, мужик) сказал, что, даже если подключить военно-космические силы страны, бандиты все равно будут требовать в качестве гарантий жизни Коли освобождение Устимцева из-под стражи в связи с нарушениями его прав.

Расскажи об этом на заседании коллегии, ее члены тут же поставят вопрос о дезавуировании российского представителя как человека, связанного с мафией. И будут правы! Ведь еще ни к одному из них с такой идеей преступные синдикаты не подкатывали!

Это возмутительно и невероятно одновременно. А уж зарубежным коллегам такое и подавно не объяснить.

Ангелина ревела белугой и требовала уговорить судей.

– Ян!.. Ян!! Дай денег, и все уладится! Каждому из этих членов по сотне тонн зеленых, и Устимцева выпустят, как невинного!

– Это невозможно, Геля.

– Ян! Ян! Год назад Аликова друга замминистра загребли на Дмитровку и вменили растрату в особо крупных размерах! Тот заплатил три растраты в суд, по одной на каждого члена коллегии, и сейчас бывший замминистра возглавляет в Думе антикоррупционный комитет!..

– Геля, Страсбург – это не райсуд, – отчаянно защищался от опасной сестры Трошников. – Вы со своим Аликом с ума сошли! Вы предлагаете мне давить на международную судебную инстанцию? – И в запале сорвался: – Да они все равно убьют Ко…

– Что ты сказал? – мертвыми губами прошептала Кайнакова. – Ты нашел способ уверить меня в том, что решать в Европе вопрос тебе все равно бесполезно?..

Трошников встал из кресла и отошел к окну. «А если попробовать? На фоне невозврата одного, невыдачи другого… недоверия к российскому правосудию…»

– Я буду решать этот вопрос в суде, Геля, – старший брат подошел к сестре и мягко поцеловал в голову. – А сейчас прости, мне нужно ехать.

Он вдруг почувствовал острую необходимость встретиться с Кряжиным. В таком состоянии можно совершить любую ошибку. Сейчас он думал, отключив рассудок. Трошников любит сестру, своего племянника и доверительно относится к его отцу. Но при всем этом ему сейчас очень захотелось увидеть беззастенчивого, в какой-то мере даже наглого, но уверенного в себе следователя по фамилии Кряжин. Несколько часов назад тот своим вызывающим поведением внезапно смел перед представителем все условности. И сейчас словно звал к себе, уверяя, что так будет лучше для всех.

Глава девятая

День клонился к вечеру. Неприятное чувство от того, что удача почти была в руках и потом так глупо из них выскользнула, действовало на Кряжина не так сильно, как на Саланцева. «Муровец» каждые двадцать минут вслух вспоминал об ошибке, проклинал свою память, хотя в данном случае она была ни при чем – виновато соображение, – и всякий раз заставлял следователя вздрагивать, оглашая салон машины восклицаниями.

– Успокойся, – не выдержал, в конце концов, Кряжин. – Неужели подобная неудача случилась у тебя впервые? У меня, в бытность мою следователем районной прокуратуры, бандюки раза три или четыре прямо из наручников выскальзывали. Один через балкон, другой из окна электрички, еще один из окна кабинета. Спрыгнул, а потом посмотрел – куда. И стоял он так, бедолага, посреди козырька на шестом этаже здания, пока его оттуда пожарные не вытащили.

Уже подъезжая к прокуратуре, Кряжин вынул из кармана блокнот, а из него вырвал листок. Набросал пару строк и оставил на панели насквозь прошитого пулями «Форда».

– Это задание. Отдельное поручение, Андрей. За моей подписью. Все, что меня интересует, это полный послужной список бизнесмена Кайнакова и бизнесмена Устимцева. За десять последних лет.

Он просил Саланцева выполнить задачу лично. Пусть на все уйдет несколько дней. Уже неважно, сколько. Шесть дней… Точнее, уже чуть больше пяти, Коля будет жить. Проверять это будет Кайнакова. Сегодня, когда от нее вышел Трошников, и она позвонила следователю с просьбой заверить, что Колю не убьют, «если Ян договорится», Кряжин заверил. Коля обязательно вернется, если «Ян Михайлович сделает свое дело так, как умел всегда». А после, перезвонив на новый мобильный, велел ей передать похитителям, что сделка действительна лишь в том случае, если они будут каждый день давать женщине возможность говорить с сыном.

– Чтобы не было глупостей, – сказал ей следователь, – предупредите их, что во время каждого ежедневного разговора вы будете задавать сыну по одному вопросу, ответ на который знает лишь он один.

И в следующий раз, когда те позвонили, она спросила:

– Коленька, милый мой, на какую рубашку ты месяц назад разлил шоколад?

– На бирюзовую, мама, с далматинцами, – тут же ответил мальчишка.

– Вот сука, какая хитрая! – восхитился, отрываясь от параллельной трубки, Феликс. Он тогда еще не знал, что ему придется осуществлять заплыв через Москву-реку. – И это хорошо, что они нас в лицо не знают.

– Это не она хитрая, – презрительно глядя на недавнего подельника по похищению, говорил Француз. – Это у следователя с головой все в порядке.

И сейчас, сворачивая листок и пряча его в карман, Саланцев внимательно слушал Кряжина, уже давно привыкнув к тому, что несерьезные вещи из уст следователя вылетают редко. Но и тогда они бывают исключительно к месту.

– Андрей, меня интересуют все командировки этих двоих людей. Все сделки и связи по ним. Но я обещаю облегчить твою задачу на две трети, – посмотрев на раздутые щеки сыщика, заверил Кряжин. – Ты сделаешь все выборки и принесешь мне. Поиск и выводы я буду делать сам. Просто холодная информация. Констатация фактов. Ты меня понял?

Когда ночь опустилась на Большой Факельный, Кряжин сунул за пояс пистолет, унесенный им сегодня из рабочего сейфа домой, проверил документы и вышел на улицу. Через минуту он уже садился в такси, чтобы быстро выйти из него, предварительно рассчитавшись, на Малой Бронной. Там он пересел в другое такси и повторил свою выходку уже на Большой Никитской. Пересек ее, скрылся во дворах, где не было проезда для машин, и вошел в Столовый переулок.

И снова взял такси, которое покинул в пятнадцати минутах хотьбы от дома Кайнаковых.

«Мицубиси-Диамант», преследующий его от самого дома, потерял Кряжина на Большой Никитской. А человек, выпрыгнувший из иномарки, в Столовом переулке.

Через десять минут, поднимая голову от пахнущего мочой асфальта, он дикими глазами посмотрит вокруг и обнаружит себя между мусорным баком и сеткой-рабицей, натянутой в качестве ограждения помойки.

«Что за черт?» – хотел сказать он, но смог произнести только:

– Бу-бу… бу…

Его найдут через двадцать минут. Подойдя к нему, человек из «Мицубиси-Диамант» наклонится, щелкнет зажигалкой и с удивлением спросит:

– Он что, вычислил тебя?

Тот пожмет плечами и, сходя с ума от боли в голове, кивнет на пустое запястье руки и на мобильный телефон в руке старшего.

Старший выпрямится и быстро наберет на телефоне номер:

– Феликс, идиота, которого ты выделил нам для наружного наблюдения, взяли на «гоп-стоп» какие-то лохи в Столовом. Сломали челюсть, отобрали часы и сотовый. Клиента он, естественно, упустил.

Феликс выругается и велит группе, которая «вела» Кряжина, следовать на базу. Отработанная система – набирать исполнителей из случайных людей начала давать сбои. Сначала куда-то исчезло трое кретинов, которых послали на всякий случай убирать Арманова, сейчас нанятый для «наружки» воришка из Тушино попал под пресс уличных хулиганов. Да и сам Феликс… Давно не плавал он так, давно!

Почти дойдя до дома Кайнаковых, Кряжин свернул к мусорному баку и выбросил в него часы. Телефон оставил при себе, решив по возвращении изучить список абонентов, пока мобильник не отключился.

Красивый дом. Удивительно, но Кряжину никогда не хотелось в таком поселиться. Не потому, что у следователя было предубеждение к элитному домостроению и изящной планировке, а по той простой причине, что он ни за что не согласился бы продать свою однокомнатную, куда после дежурства когда-то возвращался к своей жене его прадед, околоточный надзиратель Евграф Кряжин. Квартиру он оставил деду, а дед завещал ее молодому следователю Ивану Кряжину. Интересно, «пасли» сорокалетнего Евграфа в его время так, как сейчас «пасут» его потомка?

«Вот он, дом. Я хочу похитить сына одного из богатейших людей России и сыграть на этом наполовину политическую, наполовину криминальную партию. Что я должен знать, чтобы меня не убили уже в подъезде?»

Усевшись в беседку в двухстах метрах от дома, Кряжин положил локти на столик, туда же бросил и пачку сигарет. И стал размышлять.

«Дом охраняется камерами видеонаблюдения, информация с которых снимается и поступает к специальному сотруднику охраны на первом этаже дома. Он никак не связан с «Сатурном», то есть – с Ремизовым. Я понимаю, что зайти в дом и остаться незамеченным мне не удастся ни в коем случае. И я соображаю – забирать сына Кайнакова мне придется не у дома, а в удалении от него. Там, где нет этих камер. И я выбираю школу. Это резонно, потому что больше нет ни одного места в городе, где Коля появился бы без охраны.

Но для того, чтобы забрать мальчишку из школы, мне нужно знать его распорядок дня.

Первое: я был информирован о том, что в школе заболела учительница информатики и детей на свободный второй урок забрала к себе классная руководительница.

Второе: я должен знать французский язык.

Французский… Страсбург… Город на северо-востоке Франции, где находится Европейский суд по правам человека.

«У него был южный акцент… Скорее наработанный, чем врожденный…» Не верить учительнице французского языка мадемуазель Вишон глупо. Если та, конечно, сумеет объяснить, почему не нажала кнопку тревожной ситуации. Но для этого ее нужно еще найти».

Скользнув взглядом по стене дома, Кряжин еще раз просчитал камеры.

Но почему убили Ремизова?

Наклонив голову, следователь несколько раз ткнулся лбом в сложенные на столе кулаки.

«С телохранителем все ясно! Уговорить его отдать мальчишку не удалось, или же с ним, вообще, такой разговор… Стоп!»

Следователь вдруг выпрямил спину и уставился прямо перед собой.

С телохранителем вообще никакой разговор не составлялся! Его вызвали обманом в другое место, убили, не затрачивая время на формальности, и сбросили труп. И это говорит только о том, что похитители были уверены в преданности охранника мальчишке! Они вымогают у Кайнакова контакт с Европейским судом, веря в то, что такое возможно, но без разговоров убивают телохранителя, не надеясь на сотрудничество с ним! Им сообщили, что получить сына Кайнакова можно лишь в одном случае – устранив телохранителя физически.

Кайнаков говорил: «Этот человек служит мне десять лет». Десять! Ошибись он хоть раз на службе у такого человека, как олигарх Кайнаков, работал бы тот Дима у него десять лет?!

В доме олигарха есть человек похитителей. Это я уже знаю. Но теперь я знаю еще одно. В доме олигарха есть человек, прослуживший Кайнакову долгое время. Иначе похитителям было бы неизвестно, что с охранником мальчишки шутить нельзя. Преданный Кайнакову человек…»

В кармане затенькал телефон, и Кряжин, зацепив мысль, сунул руку в карман.

И только сейчас понял, что так его сотовый звенеть не будет. Ему бы в голову не пришло заряжать его мелодией с бурой Киркорова.

На табло мобильного бывшего преследователя черным по голубому значилось: «Gera».

– Ну? – буркнул в трубку Кряжин.

– Получил?

Кряжин почесал висок. Да, тот получил, но вряд ли это звонят те, кто его направил. Методику Феликса – привлекать к эпизодической преступной деятельности лиц у подворотен – следователь уже выучил и сейчас думал, как не напугать звонившего.

– Ага.

– Тогда через час у Пушкина.

У музея Пушкина? У дома с табличкой и барельефом? Кряжин решил, что вероятнее всего у памятника.

Встал, но вдруг еще раз посмотрел на дом.

– Саланцев, – сказал он, прижимая к уху чужую трубку. – У тебя номер высветился?

– Да.

– Пробить и установить. И через час подъезжай к Пушкину.

– К музею? Или на набережную?.. А, понял! К памятнику, да?

Правильно, Кряжин не ошибся.

– А перед тем, как выехать, отправь в ОВО вашего капитана Сидельникова. Ну, того, любителя исторических артефактов. Пусть возьмет под расписку видеокассеты, записанные с камер круглосуточного наблюдения за фасадом дома Кайнаковых. Что?.. А ты скажи им, что для прокуратуры, как для милиции, время дня значения не имеет! И если кассеты переписывались по нескольку раз, то пусть берет самые последние. За неделю, скажем.

Захлопнув крышку, он чертыхнулся.

– Поздно для них!.. Приеду – сразу солнце встанет.

Саланцев приехал не один. А вместе с Сидельниковым, еще не до конца проснувшимся, но уже сжимающим в пакете четыре видеокассеты формата VHS. Бой «муровца» с начальником ОВО района оказался непродолжительным, но плодотворным. Четыре вразброс обнаруженные кассеты, отснятые в период с начала августа по начало сентября. Надежды на успех было мало, но Кряжин считал, что незначительной вероятности очень часто бывает достаточно для того, чтобы кому-то потом показалось чересчур много.

За номером, высветившимся на табло телефона «муровца», значился, как выяснилось, некто Орс Макс Вольдемарович, пятнадцатого года рождения, ветеран войн, труда и кавалер двух орденов «Славы».

– Если это ему я втесал в подворотне, то мне просто неловко, – заметил, вырывая листок из рук сыщика, Кряжин. – Да, точно. Седая борода до пояса, клюка, мохнатые брови, два ордена на груди. Хорошо работают, суки!..

– Ну, быть может, еще не все потеряно, – с улыбкой возразил Саланцев, кивая на памятник великого поэта.

По понятным причинам «Форд» сменили на «девятку», и стояла она напротив здания «Известий» в сени деревьев таким образом, что ее не было видно ни от памятника, ни со стороны Тверской. Сам же Пушкин с приступами к нему был у пассажиров «Жигулей» как на ладони.

– Велика у нас цепочка получается, – пробормотал Сидельников. Пытаясь оторваться ото сна, он опустил стекло, и в салон тут же ворвался свежий ветер. Он обещал к утру долгожданный дождь. Хотя, вполне возможно, что и через час. – Вчера Феликс, потом покушенец на Арманова, сегодня следопыт в Столовом, а после – Гера. И ни одного, кто мог ответить хотя бы на один конкретный вопрос.

– Это как картины из Третьяковки искать, верно? – прищурился Кряжин. – Три десятка посредников, а после выясняется, что каждый из них считал себя «генеральным», получив информацию от уже стоящего в цепочке.

– Кто-то появился, – предупредил Саланцев, чуть отстраняясь от стекла.

Действительно, у памятника, неподалеку от проезжей части, нервно прохаживался человек, возраст которого было затруднительно определить из-за легкой куртки с поднятым воротником и кепки.

– Гера, по-видимому, – объяснил ситуацию Сидельников.

– Если не «генеральный» посредник, – сыграл желтой искоркой в глазу следователь. – Гера спрашивал: «Получил?» Я вас спрашиваю: «Что?» Впрочем, какая разница…

Бесшумно открыв дверь новых «Жигулей», он вышел и, к удивлению оперов, направился к стоящему мужчине быстрым шагом.

– Эй! – крикнул он, не доходя даже десятка метров. – Гражданин! Иди сюда! Иди, иди, – добавил он, видя напряжение неизвестного. – Как вы все надоели мне…

Захват продолжался не более минуты. Кряжин подошел к помертвевшему от ужаса мужчине лет тридцати на вид, взял одной рукой за шиворот, второй – за брючной ремень и поволок к бегущим навстречу сыщикам.

Через мгновение он затолкал Геру на заднее сиденье и бросил операм:

– Я хочу знать, что получил его товарищ и каким образом этот товарищ связан с Феликсом.

И сам остался на улице.

Пять минут спустя два оперативника вышли из машины, и в тот момент, когда двери открывались, следователь услышал судорожный всхлип из салона.

– Они оба наркоманы. Некто с козлиной бородкой подвизал его друга на слежку за каким-то мужиком. Обещал за это двести долларов и два грамма героина.

– Хорошо спрашивали? – буркнул Кряжин, понимая, что карандаш в руках Сидельникова, который тот умеет крепко зажать между пальцев задержанного, отвечает на этот вопрос более чем определенно. – Ладно, высаживайте его.

Гера вылез наружу, дрожа челюстью и сжимая горящую болью кисть правой руки здоровой. Он и представления не имел раньше, как бывает мучительно, когда тебя так допрашивают…

– Ступай, – разрешил Кряжин.

Он был прав, когда в первый же час знакомства с похитителями решил, что имеет дело с профессионалами. В поступках неуловимого Феликса блатная поступь просматривалась, не без этого. Но следователь был уверен в том, что в этой крупномасштабной игре Феликс – всего лишь пешка. Чуть более крупная, чем этот наркоман, торопящийся в круглосуточную аптеку за обезболивающим.

Расследовал дело Кряжин, а его противником являлся человек, о котором к концу второго дня работы до сих пор не было ничего известно. Мудрый руководитель подставлял под удар Феликса точно так же, как тот в свою очередь подставлял фигуры помельче: с улицы, с набережных, из подворотен. Использовал в «работе» наркоманов, безличностных фигурантов.

Карандаш… Не окажись его под рукой, следователь был уверен в том, что опера, конечно же, придумали другой способ мгновенного получения информации «в цвет».[26]

Когда счетчик начал обратный отсчет, игра для Кряжина закончилась. Началась война.

Ангелина Викторовна подняла трубку сразу же, едва прозвенел звонок:

– Дайте мне поговорить с сыном.

И через мгновение услышала:

– Мама!..

Сползая с кресла на пол, женщина, сдерживая рыдания, дрожащим голосом спросила:

– Николенька, какую рыбку купил папа в твой аквариум последней?

– Австралийского сомика, – ответил Коля. – Вы его кормите? Мама, когда вы заберете меня отсюда?

Она заплакала и в ту же секунду услышала спокойный мужской голос:

– Ангелина Викторовна, ситуация начинает осложняться. Как видите, свою часть обязательств по договору мы выполняем. Мальчик жив, здоров и даже думает о своем сомике. Но вот вы о своем мальчике заботитесь не так сильно.

– Что вы имеете в виду? – испугалась Кайнакова.

– Успокойте своего следователя. Он стал подавать признаки излишней инициативы. И озаботьте своего брата. Представитель России в Европейском суде зачастил в прокуратуру. К чему бы это, ведь мы не просили помогать прокуратуре! Мы лишь просили помочь невинно обвиненному бизнесмену.

– Я не контролирую ситуацию, – глухим голосом призналась Кайнакова. Ей показалось, что в данном случае это будет уместным.

– Ваш муж тоже богат, Ангелина Викторовна, – увещевал незнакомец, ставший за эти сутки чуть ли не близким человеком. Кайнакова была просто женщиной, а этот похититель – единственной нитью, связывающей ее с сыном… – И у вас наверняка болит за него сердце. В нашей стране быть богатым опасно. А теперь представьте, что это не Вениамина Геннадьевича, а вашего мужа полгода назад усадили за решетку государевы слуги из Генеральной прокуратуры. И все ваши мысли заняты им одним. Сыт ли? Здоров? Не бьют ли его хамы-надзиратели? Вы представляете себе масштаб трагедии близких господина Устимцева?

– Представляю, – ей очень хотелось добавить: «Но мой муж никогда не оказался бы сволочью настолько, чтобы красть сына господина Устимцева», – однако сдержалась. Ей снова показалось, что в данном случае это будет уместно.

– Так убедите представителя, – повысил голос незнакомец. – Иначе вы на самом деле поймете весь масштаб трагедии. Не так уж много нужно ему сделать! Уговорить с десяток таких же продажных, как и он, слуг закона и вынести решение в пользу известного вам лица. И пусть он не маскирует отказ честолюбием праведника! Среди этих людей праведников нет, Ангелина Викторовна… Мы вам перезвоним.

Бросив трубку на палас, она затряслась в рыданиях.

Глава десятая

День третий

Эта ночь началась в квартире Кряжина. В уютной однокомнатной в Большом Факельном переулке. В ней было все, что нужно для работы: молотый кофе с почти непрерывно урчащей электрической кофеваркой, блок сигарет «Лаки страйк» из запасов «важняка» и видеодвойка, купленная в прошлом году. Вскоре квартира потеряла свой естественный, привычный свежий запах, насквозь пропитавшись табачным дымом и кислым ароматом арабики.

Нет процесса утомительнее, чем внимательно наблюдать за немым кино с недостаточно четким изображением. Изображение на кассетах появлялось благодаря режиму прерывистой съемки.

Вот фигура человека возникала в ста метрах от дома, потом в девяносто, потом в восьмидесяти… К тому моменту, когда он входил в подъезд, зрители едва успевали донести сигарету до рта.

Подъезжает машина. И вот из нее уже наполовину вышел человек. Он уже закрывает дверь на ключ, хотя для такого джипа можно было придумать автосигнализацию вроде «Фараона» или «Партизана». Впрочем, если у человека замок на коробке, то навороченные прилады ни к чему. Пока в головах зрителей возникают идентичные выводы, человек успевает скрыться в подъезде.

Кряжин внимательно всматривался в цифры в углу экрана. День, предшествующий похищению мальчишки.

И это последняя кассета! Три предыдущие ничего интересного не зафиксировали. Входят – выходят, выходят – входят. Подъезжают – отъезжают… Дважды крутанулся на экране телохранитель Коли. Он в восемь ноль-три вышел из подъезда, быстро уселся в «BMW» и сорвался с места. И не вернулся. Все трое зрителей знали, почему.

Пленка закончилась, на экране появилась серо-синяя рябь. За мгновение до этого Кряжин успел увидеть в углу время: «09:24:49».

– А где остальное? – спросил он, удерживая чашку в нескольких сантиметрах от губ.

– Это все, что было, – сказал Сидельников. – В охране сначала заартачились, но, когда я заявил, что дело на контроле начальника ГУВД, они сразу распахнули передо мной сейф. Поинтересовались, что именно нужно, но я сам выгреб все, что там имелось.

Вынув кассету из приемного гнезда видеомагнитофона, следователь выставил ее на свет. Ответ, почему изображение исчезло с экрана при фиксации такого странного времени, был найден. Закончилась пленка.

– А где же следующая съемка? – удивился он, пытаясь вскинутыми вверх бровями уязвить Сидельникова.

– Я забрал все, что там имелось, – упрямо повторил тот. – Сейчас запись ведется на те кассеты, которые были в видеотеке последними. Я справлялся у начальника охраны объекта.

– Вы пытаетесь убедить меня в том, что кассеты с записью позже девяти часов двадцати четырех минут того дня, когда произошло похищение, исчезли?

На этот раз вопрос откровенно смахивал на риторический.

– И я знаю, кто сидел за пультом охраны в это время.

– А мы не уверены в том, что кассеты ликвидировал тот, кто их писал, – сразу заметил Кряжин, в голове которого уже кипела работа. – Ты сам говорил, что записанные пленки передаются по сменам под роспись. Пленки легче выкрасть или уничтожить, когда смена перешагнет через одну. Кто просматривает запись, перед тем как начать писать? Просто вставляешь кассету и нажимаешь красную кнопочку. А если бы я хотел кассеты незаметно изъять, я принес бы с собой на смену пару кассет с рынка с фильмом «Убить Билла» и вставил в гнезда видеотеки. Следующий охранник, ничего не подозревая, сделал бы на ней запись. А нужные кассеты я, конечно, вынес бы после смены. И отдал похитителям, если бы состоял в их группе, и продал им, если бы не состоял.

Сидельников сунул руку в карман куртки и вытянул тонкий и длинный блокнот.

Кряжин толкнул локтем Саланцева, у которого от переизбытка кофеина глаза уже не закрывались, даже когда он этого хотел, и сказал:

– Смотри, сейчас он зачитает нам график дежурств охранников с их фамилиями и адресами.

– Вы страшный человек, Иван Дмитриевич, – перелистывая страницы, тихо признался «муромец».

Старший сержант вневедомственной охраны Леонид Забавин собрался на смену с вечера. У него была такая привычка еще с армии: разложить по карманам вывешенного на видное место выглаженного кителя все, что пригодится завтра на службе, поставить у входа начищенные ботинки и заварить чай покрепче, залив его в термос. Потом два часа просмотра телевизора в комнате общежития, щелчок выключателя света и – глубокий, здоровый сон. Утром разбудит будильник, поставленный на металлическую ванну и накрытый тазом. Ничего не поделаешь – здоровье у старшего сержанта было отменное, и спать он любил. А потому, когда в его комнате в семь часов утра звенел чумовой звонок, усовершенствованный рационализаторской мыслью милиционера, просыпался не только сам Забавин, но и жильцы восьми комнат, расположенных рядом с ним. Никто его за это, впрочем, не корил. Общежитие рабочее, трудиться, равно как и выпивать после ударного труда, все умеют, а потому грохот перед началом смены в «мусарне» (как шутливо называли любавинскую комнату соседи) был очень кстати.

Но сегодня привычное течение жизни оказалось нарушенным. Не потому, что в коридоре снова завязалась драка или бранились соседи, – к этому живущие здесь были давно подготовлены. Дело в том, что крики и шум схватки раздавались именно из «мусарни».

Началось все со стука в дверь.

Тук-тук-тук – услышали соседи в гулком, как аэродинамическая труба, коридоре.

Тук-тук-тук – повторилось через несколько секунд. Удары были глухими, потому что в дерматиновую дверь (единственную на всем этаже) звонко не постучишь.

– Да там он, там, – услышали любопытные жильцы голос местного пьяницы, завсегдатая бара напротив общежития, инвалида труда Горбыля. Тот решил, по-видимому, что к милиционеру пришли коллеги.

И тогда следом послышался треск. По подсчетам лежащих в кроватях соседей выходило, что дверь трещит именно дерматиновая, то есть «сержантская дверь». И это было уже по-настоящему любопытно.

Следом произошло и вовсе невероятное событие. Это кричал Забавин! Гроза общежития и прилегающих к нему торговых точек. Страшно кричал, по-звериному. С визгом. «Что?! Что?!»

– Ты не ори, – предупредил Кряжин, входя в комнату последним. – Ничего особенного, если тебя это так интересует.

– Вы кто? – Забавин сидел на кровати, наблюдая, как трое прибывших спокойно рассаживаются вокруг.

– Если мы ошиблись, я восстановлю дверь, – сказал Кряжин. – Более того, мне даже хочется это сделать. Но сначала нужно поговорить.

Потом Кряжин подсчитал, сколько раз милиционер солгал следователю Генеральной прокуратуры России. Три раза за семь минут! Впервые, когда известие о похищении сына Кайнакова озвучил для себя как новость. Вторично, когда заявил, что в тот день болел. И в третий раз, когда на вопрос о наличии в комнате ценностей, добытых незаконным путем, ответил отрицательно.

Он лгал, безусловно, с перепуга, не разобравшись толком в сути дела, на что, собственно, Кряжин и рассчитывал. Дверь, конечно, можно было и не ломать, а разговор составить по-дружески. Но тогда Кряжин не услышал бы лжи. Уличающей, глупой, нерасчетливой. Кто в Москве еще не знает, что похищен сын известнейшего человека столицы, признанного журналом «Форбс» семьдесят третьим в сотне богатейших людей планеты? Оказывается, Забавин этого не знал. Для большей комичности данного заявления следовало заметить, что именно Забавин входил в число тех, кто этого Кайнакова охранял. После этого курьеза все остальное показалось бы просто чудовищной провокацией.

– Говоришь, болел в тот день, – с разочарованием в голосе буркнул Кряжин. – И при этом не знаешь, когда украли Колю Кайнакова. А я разве называл число, Забавин?

И как после таких недоразумений можно набраться мужества честно ответить на третий вопрос? Хотя никто сейчас не поверил бы честному ответу.

– Это что? – спросил Саланцев, вынимая из морозильной камеры холодильника «Бирюса» тяжелую пачку, перетянутую резинкой для купюр. Она затерялась между упаковкой «Богатырских» котлет и бараньими ребрышками.

В пачке, собственно, купюры и присутствовали. Еще плохо узнаваемый президент с хитрецой в зеленых глазах смотрел на обнаружившего его старшего опера МУРа, словно восклицая: «А я что говорил?! Под наружным подоконником было бы надежнее»…

– Мои накопления. – Это была уже четвертая ложь за четверть часа. Забавин бил все рекорды вранья.

– Пять тысяч семьсот долларов, – возвестил Саланцев, роняя последнего президента Гранта на спину.

– Хочу быть сержантом, – сказал капитан Сидельников.

Сунув окурок в банку из-под кофе, почерневшую от пепла, Кряжин поднялся на ноги.

– Я сейчас выйду, – сказал он Забавину. – У меня уже не тот возраст, чтобы за всем этим наблюдать. – И повернулся к Саланцеву: – Если вдруг он захочет со мной разговаривать, я буду на улице.

– За чем «за этим»? – заволновался главный житель рабочего общежития. – Они бить меня будут, что ли?! Вы же из прокуратуры!..

– Я тебе честно говорю, Забавин, – улыбнулся Кряжин, – что этот метод называется «хороший и плохой полицейский». Впоследствии допрашиваемый подсознательно тянется к хорошему и рассказывает ему правду, дабы избежать общения с полицейским плохим. Обычно это перед игрой не разъясняют, но поскольку ты человек свой… Сейчас ты будешь угадывать, с кем из нас тебе хочется общаться больше.

И следователь ушел. Он спустился вниз, уселся на сиденье «Жигулей» и попробовал хотя бы на минуту расслабиться.

Его позвали через две минуты.

– Я взял кассеты, – тихо, словно стараясь не разбудить соседа по комнате, говорил Забавин. Он держался обеими руками за уши, а лицо его отсвечивало белизной. – По просьбе человека по имени Феликс. И отдал их ему. Получил шесть тысяч долларов. Я не знал, зачем. Клянусь, что не знал.

– А сейчас знаешь?

– Сейчас догадываюсь, – заметив вялое движение в свою сторону одного из оперов, поправился: – Да, конечно… Конечно, знаю. Они, наверное, готовили похищение, а я им невольно помог… Беда какая…

– Я еще на пару минут выйду.

Шла война. Окажись этот молокосос в Генеральной прокуратуре – он тут же вспомнит о своих правах человека и одновременно постарается забыть все, что знает о деле. Ему поможет адвокат заказчика. А Кряжин, который в соответствии с действующим законодательством доставил на мягкой служебной машине сержанта в Генеральную прокуратуру, вдруг превратится для всех в следователя, превысившего полномочия.

На этот раз Кряжина вернули в комнату через целых двенадцать минут. Тяжело, невыносимо тяжело давалась правда человеку, лгавшему столько времени.

– Вы готовы быть откровенным? – спросил Иван Дмитриевич.

– Откровенным? – прошептал Забавин.

– Да. Это значит рассказать мне о своей роли в деле похищения сына бизнесмена Кайнакова.

– Бизнесмена Кайнакова?..

– Вы не на католической брачной церемонии. Не нужно повторять все, что я говорю.

– Я готов… Да, да. Я готов.

Из протокола явки с повинной Забавина Л.М., 13.09.2004 г.:

«Для оформления нижеуказанной передачи информации как добровольные и чистосердечные признания хочу сообщить следующее.

В конце августа 2004 г. я, находясь на посту охраны в жилом комплексе «Алые паруса», познакомился с неизвестным мне ранее человеком по имени Феликс. Знакомство происходило в тот момент, когда я, оставив пост младшему с-ту Цыплакову В.Т., вышел на улицу, чтобы проверить переставшую снимать информацию камеру внешнего наблюдения. Меня попросил подойти к машине человек высокого роста (около 185 см) и включить зажигание у машины «BMW», под капотом которой он производил ремонт.

Человек выглядел: темные волосы, серый костюм, белая рубашка без галстука. На лице его была бородка, окольцованная усами, и тонкие длинные бачки. Он сказал мне, что приехал в гости к человеку на восьмом этаже охраняемого мною здания, но никак не может войти в дом, потому что в программе сигнализации произошел сбой и она не ставится на охрану.

Я вызвался помочь, так как являюсь специалистом в области электронных устройств, и по симптомам поломки понял причину неисправности сразу.

Когда я устранил поломку, он предложил мне двадцать долларов, которые я принял. Я забыл об этом человеке, когда он уехал. Вторично я увидел его, когда он снова появился у дома через два дня, т. е. в мою смену. Он привез с собой видеомагнитофон и, смеясь, попросил его починить. Сказал, что не доверяет ремонтным мастерским, а меня знает как хорошего мастера. За ремонт он снова дал мне двадцать долларов, пообещав заехать за магнитофоном в мою следующую смену.

Что и сделал 06.09.2004 г. Забирая у меня аппарат, подумал и дал мне еще пятьдесят долларов, спросив, может ли он обращаться ко мне всякий раз, когда у него возникнут трудности аналогичного характера. Я ответил, что да, может.

В следующий раз он встретил меня 09.09.2004 г., сразу после того, как я сменился со службы и передал пост охраны старшему группы ст-не милиции Зенцову К.С.

Феликс сказал мне, что его друзья уехали на природу без него, с ними уехала и его девушка, сказал, что расстроен, и предложил мне пойти в кафе выпить пива и скрасить его одиночество. Я был свободен и согласился. В кафе мы долго разговаривали, он спрашивал меня о зарплате, о моих познаниях в области электроники, о друзьях, о месте жительства. Почувствовав, что захмелел, я попросил его отвезти меня домой. Он согласился, купил бутылку виски, и мы направились ко мне по адресу…

Утром следующего дня он предложил мне шесть тысяч долларов за то, чтобы я выкрал из видеоархива кассеты с записями наружного наблюдения дома. Феликс признался, что в этом доме живет его девушка и ему, чтобы уличить ее в измене, необходимо подтверждение. И лучшим будут кадры того, как она садится в машину соперника Феликса у своего дома.

Я был нетрезв и сказал, что, наверное, помочь смогу. А он давил на меня и говорил: «Ты представь себя на моем месте. Не просил бы ты своего друга немного нарушить закон ради дружбы?» Я решил тогда, что он прав, хотя сейчас понимаю, насколько ошибочным было мое решение.

«Поехали сейчас!» – сказал он, и я увидел в глазах его боль. Решив, что не случится ничего страшного, если я вместо записанной поставлю другую кассету, я согласился. Мы заехали с ним в магазин, я приобрел за свой счет одну видеокассету формата VHS «Sony», и мы прибыли к дому. Феликс, не желая оставаться замеченным в поле зрения своей девушки, остался с машиной у соседнего дома, а я пришел на пост.

Сказав с-ту милиции Говоркову Т.Н., что забыл в тумбочке комнаты отдыха аудиоплейер, я зашел в архив, вынул кассету, помеченную датой: «10.09.04 г., 09:25:00» (время, ориентировочно обозначенное Феликсом: «девять-десять часов»), и поставил на ее место чистую, сделав на ее наклейке такую же запись.

Кассету я передал Феликсу и попросил, чтобы он не распространялся по факту ее нахождения у него.

Я осознаю, что совершил ошибку, однако не предполагал, что это может повлечь серьезные последствия. О похищении сына г-на Кайнакова А.А. я узнал утром следующего дня после звонка с-та милиции Говоркова Т.Н., моего товарища. О том, что последние события могли быть связаны друг с другом, я понял лишь сегодня, о чем хочу незамедлительно сообщить.

Написано собственноручно.

Забавин Л.М.».

– Странный документ, – сказал на это Елец, откладывая его в сторону. – Суд очень удивится, услышав, что сотрудник милиции сам пришел в Генеральную прокуратуру и сделал явку с повинной. И сразу начнет интересоваться, что его на это подвигло.

– А я суду на это отвечу: «Я», – сохраняя спокойствие от вынужденного общения с первым заместителем, отрезал Кряжин. – И добавлю, что это я предложил милиционеру сделать признание. После того как мой интерес превысил порог лжи Забавина, он понял, что дальнейшие отговорки лишь усугубят его положение.

Помолчав, добавил:

– Добровольно приходят в прокуратуру лишь столетние бабки, зарубившие дедов в состоянии душевного потрясения при распределении полученной пенсии. Забавин выразил желание сделать признание, и я, пользуясь своим служебным положением, на основании ныне действующего законодательства страны обязан был его принять и официально зарегистрировать.

Ельцу в это не верилось. Однако он уже однажды получил нагоняй от Генерального, когда не подумав выразил свое мнение по поводу законности действий следователя.

– Что нам дает эта бумага? Помимо очередного документа в деле?

Кряжин хищно улыбнулся:

– Расширяется круг фигурантов. Участников преступления. Не это ли главное? Устанавливается связь между людьми и, что самое важное, между явлениями.

Ему было неудобно отвечать на подобные вопросы. Смагин ни за что не спросил бы: «Что нам это дает?» Во-первых, Егор Викторович сказал бы не «нам», а «вам». Во-вторых, его ум уже давно пронзил бы тему насквозь, и он сообразил, что расстояние, разделяющее следователя и Феликса, ни коим образом не сокращается. «У них назначена встреча?», – поинтересовался бы Смагин, сняв очки. «Да, – ответил бы ему Кряжин. – В последнюю встречу Феликса с милиционером тот пригласил его в ресторан. И мне не нужно объяснять вам, Егор Викторович, зачем. Есть Ремизов, есть Арманов….»

Следующим должен был стать Забавин. И после этой ресторанной встречи срезалась бы последняя нить, за которую цеплялся Кряжин в деле поиска Феликса.

Елец не спросил, а Кряжин не ответил. Следователь хорошо помнил тот день (год назад), когда Смагин ушел в очередной ежегодный отпуск. Вместо него остался Елец. И Кряжин пришел к нему на доклад с информацией о месте нахождения убийцы заместителя префекта. Когда Кряжин прибыл на место, там уже вовсю орудовал спецназ УБОП. Первый заместитель решил совершить должностной подвиг и врезался в расследование следователя самым беспардонным образом. В итоге подозреваемый исчез, а на руках Кряжина повис труп его подельника и мента из антимафиозного ведомства. Смагин тогда «отмазался» от темы быстро, заявив по телевидению, что «ошибка следствия еще не есть доказательство непрофессионализма следователя» и что «ошибки случаются со всеми, никто не является совершенством, и Кряжин свое слово еще скажет».

В обед Кряжин побывал у Кайнакова в больнице. Через час – у его жены. Еще через два часа он встретился с Трошниковым. И к концу дня у него сложилось совершенно четкое мнение о том, что за его широкой спиной происходят события, информировать о которых его никто из указанных лиц не торопится. По всей видимости, предупреждение о последствиях, имевших место при совершенно аналогичных действиях в деле похищения посла Чехии, своего места в понимании близких Коли Кайнакова не нашло. С одной стороны, Кряжин их понимал: им неведомо, как следователь проводит свои дни, чем живет и о чем думает. С их точки зрения, Кряжин ничего не делает. И ждет. Ждет, пока маленькому Коле отрежут голову и пришлют по почте. А потому нужно действовать самим, пока на почте выходной.

Понимание причин этого шпионского спокойствия у родителей мальчишки и внезапные сборы представителя в Страсбург окончательно убедили Кряжина в том, что уже завтра Ян Михайлович развернет пропагандистскую кампанию в Европейском суде о необходимости защитить права невинного господина Устимцева. Не убедит его и факт того, что сразу после этого его мгновенно отзовут в Россию, возьмут за лацканы пиджака и резко притянут к себе. «Что ж ты, сс… представитель, мать твою, делаешь?! – спросят «где надо». – Хочешь быть семьдесят четвертым после Устимцева в рейтинге Форбс? А первым в очереди на пенсию встать не желаешь? У нас с таким трудом завершилась судебная реформа! Столько денег не тратилось на ее успешное завершение даже при строительстве Беломорканала, а ты, сс… представитель?!»

Трошников знал, что делал. Племянника, по-видимому, он любил так же, как и свою семью. А в связи с этим даже страшно представить, как он может подставить Россию в Европе. Пальчики оближешь! «Представитель России, играя на человеческих свойствах коллегии Европейского суда, вымогает заведомо неправосудное решение в пользу российского олигарха, погрязшего в преступлениях» – хороший заголовок для «Financial Times»!

Он дозвонился до Трошникова, когда тот был уже в Шереметьево.

– Наша беседа оставила у меня тяжелый осадок, – сказал Кряжин. – Понимаю, почему так спешно вы уезжаете во Францию. Но хочу предупредить. Коля Кайнаков будет убит в любом случае. Этого не понимают его родители, но странно, что не понимаете вы.

– Лучше совершить ошибку, чем потом остаток жизни думать о шансе, который не использовал.

– Одумайтесь, – бросил следователь, – вы совершаете очень большую ошибку, – но представитель уже отключил связь.

Больше Кряжин не колебался. Он попросил Дмитрича остановить «Волгу», вышел из нее, нашел место, где мимо него не будут сновать пешеходы, и вынул из кармана телефон. Выхода не было. Иван Дмитриевич Кряжин был не просто следователем. Он был следователем Генеральной прокуратуры России, а это означало лишь одно: он сам представлял Россию.

– Я слушаю вас, Иван Дмитриевич, – раздался гулкий голос Генерального. – И теперь попробуйте доказать мне, что не ошиблись номером.

Уже в самолете Трошников стал прикидывать шансы своего предприятия. У него на коленях стоял ноутбук, и он переносил информацию с экрана в свой блокнот. Работа предстояла немалая, невероятно сложная, и шансы на успех расценивались представителем, как тридцать к семидесяти.

В принципе Европейский суд можно убедить, это не проблема космического масштаба, однако нужно представить факты, опровержение которых исключено. Но дело Устимцева расценивать как перспективное практически невозможно. Все неумолимо указывало на то, что жалоба удовлетворена не будет. Соответственно, бесперспективен и вариант освобождения Устимцева из «Лефортово». Впрочем, помощник Трошникова, с которым он уже связался и имел полуторачасовой разговор, был на его стороне. Трудно представить тот шок, который испытал Владимир Емельянович Осинцев, когда узнал об истинных целях внезапной командировки своего шефа в Москву. Его ошеломление было даже больше того, которое испытал сам Трошников после звонка своего зятя.

Однако недаром Осинцев слыл человеком сообразительным. В определенных кругах считалось, что он имеет перспективу остаться в Страсбурге после того, как место представителя по достижении предельного возраста покинет Трошников. Осинцев быстро прикинул вероятность благополучного исхода дела и согласился с тем, что сделать это будет невероятно сложно. Доказать суду правдивость заявления Устимцева, даже при участии его влиятельных и прекрасно сориентированных адвокатов, без поддержки некоторых представителей – задача из разряда почти неразрешимых. При проведении неправильной политики Трошникову грозит провал, обещающий перейти на государственный уровень.

– Что стоит такое государство, которое не может спасти жизнь ребенка? – сказал, впрочем, Осинцев. – Я с вами, Ян Михайлович.

А между тем он прекрасно разбирался в ситуации. По всем канонам международной юридической этики выходило, что если Трошников уйдет, то Осинцев должен будет покинуть свой пост вместе с ним. Что это значит для молодого юриста, добившегося таких высот, Ян Михайлович понимал. И тем значительней казалась ему жертва Осинцева. «На таких стоит право и человечность», – думал Трошников. И был, конечно, прав.

– Но вы понимаете, Ян Михайлович, что эта работа потребует колоссальных затрат? Не всех членов коллегии устроит работа в долг в ожидании нужного момента для возвращения морального кредита.

Трошников понимал. Но для следования в данном направлении все сделал зять. Пятнадцать миллионов долларов – достаточная сумма для того, чтобы убедить даже сомневающихся в законности своих действий представителей Европейского суда. Чтобы не смешивать личные интересы с общественными, сумму Альберт Артурович перевел не на официальный счет в Страсбурге, а на имя Трошникова в парижском банке.

Риск здесь был колоссальный. Провал в этой операции означал полный провал в жизни, перешагнуть и даже перепрыгнуть через который не будет никакой возможности. Искать работу после «страсбургского позора» в солидных юридических организациях трудно. Практически невозможно и в солидных гоударственных структурах. Удел Осинцева отныне, как и удел Трошникова, – адвокатская практика внутри России. Выход на международную арену им обоим будет заказан. Но Трошников прожил жизнь, повидал ее и понял. Поступок же Осинцева в данных условиях – подвиг. Однако Ян Михайлович вынужден был принять его без слюнявых фраз о том, к чему, мол, такие жертвы. С отдельными членами коллегии суда Осинцев лучше знаком, нежели сам представитель. Молодые и перспективные помощники невероятно мобильны и общительны. И часто вдумчивей и способней своих боссов…

Осинцев был тем человеком, на которого можно было положиться. А потому, чтобы исключить в деле недоразумения – благо люди они образованные и технику работы отдельных государственных структур знают, пожалуй, даже лучше их руководителей, – Ян Михайлович сделал звонок в банк и осуществил доступ Осинцева к средствам в парижском банке. Кто знает, что может произойти с представителем завтра? Его могут вызвать в Москву, а потом – у него не совсем здоровое сердце. Было бы глупо лежать в больнице, имея для спасения Коли пятнадцать миллионов на личном счету, и слушать по больничному радио, как суд решает вопрос не в пользу Устимцева.

Помощник – во всем помощник. Даром, что ли, Трошников сам подбирал его себе на работу?

За полтора часа разговора они быстро выработали схему. Т а к о й задачи в рамках своих полномочий представителю не приходилось решать еще ни разу.

Теперь подробнее. Трошников поправил на коленях ноутбук и защелкал клавишами.

С представителем Бельгии вопрос решить можно. Он навстречу пойдет, недаром так долго и упорно налаживалась связь с ним через Москву. Нечего и говорить, что представитель Португалии в Европейском суде окажется податлив. Итальянский представитель чересчур эмоционален и при слове «мафия» становится нервозен, как угорь, которого взяли в руки. Но южный народ настолько же вспыльчив, насколько и отходчив, и несколько вечеров с ним могут свернуть итальянца с размышлений о невозможности поощрять преступность на дорогу философских высказываний о том, что даже премьер-министры иногда совершают ошибки. Да, с этим решить вопрос будет трудно, но все-таки можно. В конце концов, он скажет ему: «Arrangez-moi cette affaire et je suis votre».[27] Ведь в конце концов у представителя Италии возникнет необходимость обратиться к Яну Михайловичу. Ответит старый лукавец: «Je crains pour mes moyens devant un pareil auditoire…».[28] Но сделает все, как нужно. Выступит, поддержит, заговорит своим эмоциональным речитативом, вызывающим в Страсбурге доверие у многих.

Остальные же… О рассудительных представителях Великобритании, Франции и Германии Трошников даже не хотел думать. Есть случаи, оговаривать которые даже в качестве вероятного варианта просто невозможно.

Но он сделает все. Все возможное, чтобы к Ангелине вернулся сын. Кайнакова Трошников уважал за масштаб и ум, но презирал за душевный дисбаланс и безволие. Собрал весь уголь страны и сейчас торгует им без мысли о том, что завтра сам окажется на месте Устимцева.

Словом, работа предстоит грандиозная. Возраст уже не тот, но дух… За это и ценили его в стране, которую он сейчас пытался обыграть.

Парижский аэропорт Орли встретил его солнечной погодой. Жара в Европе уничтожала все живое, кипятила фонтаны, раскаляла лавочки до температуры гриля, и те люди, у которых покрепче сердце, целый день проводили дома при включенных кондиционерах, а те, у кого их не было, – в тени.

На площадку перед терминалом подкатил черный «Мерседес» с номерами Европейского суда и российским флажком на капоте. Ян Михайлович уверенно шагнул к нему, дождался, пока охранник откроет дверцу, и впорхнул внутрь. Да, он сегодня готов к борьбе.

До рейса в Страсбург оставалось три часа, но на сходе с трапа представителю позвонил старый друг, Жан Кристиансен, и пригласил к себе в гости. Не заехать к человеку, которого знал многие годы, Ян Михайлович не мог. И он попросил водителя ехать на Монмартр.

Через десять минут поездки дорогу перегородил указатель дорожных работ. Водитель свернул в проулок, проехал еще метров двести, снова вывернул на улицу и опять увидел перед капотом указатель объезда.

– C'est comme un fait expres… – пробормотал он, снова сворачивая с улицы. – Je suis fache de vous avoir fait faire tant de chemin.[29]

Охрана и водители членов Европейского суда были из числа французских специалистов. Вне служебной деятельности, конечно, можно было взять телохранителей хоть из числа непальских стрелков-смертников. Но при официальных передвижениях ответственность за жизнь и здоровье представителей несет правительство Франции.

Мало-помалу Трошников стал замечать, что маршрут движения «Мерседеса» отклоняется от нужного направления почти на сорок пять градусов. Слева осталась Триумфальная арка, творение рук Александра Эйфеля, и еще левее – тот адрес, который Трошников назвал водителю. Слегка удивившись, он вдруг подумал, что Франция – не Россия и здесь дороги не перекапываются до такой степени, что город нужно объезжать по кольцевой.

И тут неожиданно Ян Михайлович с ужасом для себя понял, что лицо этого водителя, как и лицо охранника, видит впервые в жизни! Ведь ему лично был известен весь штат французских специалистов, и в случае замены кого-то из них представителя ставили в известность незамедлительно, в какой бы точке мира он ни находился! Французы еще педантичнее немцев, когда речь идет о безопасности! Тем более французские власти!

Ян Михайлович вынул из кармана мобильный телефон. Нужно срочно связаться с жандармерией, а еще лучше – с посольством…

– Si vous conduisez isi, comme à Moscou, vous finirrez trés mal,[30] – раздался спокойный голос телохранителя. Он повернулся к Трошникову лицом и, не снимая темных очков, добавил: – Ей-богу.

– Кто вы, господа?.. – спросил представитель России в Европейском суде. – Вам известно, кто я?

– Кто вы, нам известно, – сказал человек в темных очках. – А кто мы, вам знать не нужно. Уберите телефон. Мы направляемся в посольство России. И не задавайте вопросов. Все ответы вы получите там.

Уже в посольстве Трошников заявил послу России во Франции, что ему необходимо связаться с помощником.

Это было резонно. Представитель сказал по телефону всего две фразы.

– Владимир Емельянович, в силу ряда причин мои обязанности, до особого распоряжения, придется выполнять вам. Отныне вся документация, штат, находящиеся в производстве дела, банковские счета и организационные функции представительства переходят под ваше управление.

– Я вас понял, – произнес Осинцев. И пообещал, что до назначения нового представителя его политика не будет отличаться от той, которую проводил Трошников.

Представитель положил трубку, тяжело опустился на стул и стал растирать грудь круговыми движениями.

– С вами все в порядке? – забеспокоился посол.

Нет, с Яном Михайловичем было не все в порядке. Соскользнув со стула, он боком упал на пол кабинета, и гримаса боли исказила его лицо.

Медицинская бригада, прибывшая всего через несколько минут, увезла представителя России в Европейском суде по правам человека в больницу с обширным инфарктом.

Глава одиннадцатая

Трижды за все время просмотра пленки из архива поста охраны дома Кайнаковых Кряжин выходил заваривать кофе. В один из этих моментов, когда он, доверясь внимательности «муровцев», находился на кухне, на экране произошло нечто, ими не замеченное. Винить сыщиков было нельзя – они смотрели виды «Алых парусов» три часа подряд, и событие, которое теперь, наблюдая с экрана служебного телевизора, приметил следователь, они могли упустить лишь по причине «замыленности» взгляда.

Позвонив Генеральному, Кряжин вернулся в прокуратуру, вставил кассету в гнездо видеомагнитофона и еще раз прокрутил последние минуты утра 10 сентября, запечатленные на пленке.

Вроде бы ничего примечательного. Те же фонари по краям площадки, опоясывающей дом, тот же черный «Мерседес-купе», застывший на стоянке перед домом, те же литые урны. Почти в двухстах метрах от дома все так же останавливается серебристый «Мерседес», и из него выходит человек. Опирается на дверцу, снимает очки и внимательно смотрит вверх, не сводя глаз с объекта. Длится это, если верить таймеру в углу кадра, четверть минуты. Потом человек вновь усаживается за руль, разворачивается и уезжает.

Кряжин вернул пленку назад, к началу того момента, когда «Мерседес» останавливается, и нажал кнопку «пауза». В углу застыло время: «09:08:34».

Немудрено, что этот эпизод ускользнул от внимания оперативников – их взгляды были прикованы к панораме, приближенной к дому.

Следователь вынул кассету из гнезда, захлопнул кабинетную дверь и спустился на этаж ниже. Там, в кабинете экспертно-криминалистического Управления, пропахшем химией, сидел прокурор-криминалист Николай Молибога, тезка похищенного мальчика. Он всегда искал возможность подружиться с Кряжиным, но никогда ее не находил, поскольку сам уверил себя в том, что Кряжин для дружбы недоступен. Увидев следователя, Молибога потеплел взглядом и даже не поинтересовался у Кряжина, зачем тот прибыл. Зато сообщил, что у него есть диковинный кофе, привезенный из самой Бразилии, а также водка, произведенная в Финляндии.

Отказавшись от второго, Кряжин согласился на первое, пытаясь разгадать одну из загадок, что мучили его многие годы: чем кофе из Бразилии отличается от того, что продается в банках по пятьдесят рублей с оптимистической надписью: «Настоящий бразильский кофе».

Оказалось, ничем. Кофе «Пеле» в супермаркете близ Большого Факельного был точной копией того, которым угощал Молибога.

– У тебя как образование в плане работы на персональном компьютере? – отставляя в сторону пустую кружку и сопутствующие ей пустые разговоры, поинтересовался Кряжин.

Молибога уверенно ответил, что не знает в Москве ни одного хакера, которому он не смог бы выставить счет за незаконное пользование базой данных ЦРУ. Чем и обеспечил себя работой на ближайшие несколько часов.

– Запись, конечно, не ахти, – говорил следователь, выкладывая кассету на стол, – но меня в ней интересуют три момента. Первый: четкое, поддающееся отождествлению, увеличенное изображение человека из «Мерседеса». Момент второй: номер машины с теми же требованиями. И последнее. Что могло заинтересовать объект в той точке, куда он направил свой взгляд?

– А его имя в паспорте, находящемся в кармане его пиджака, не посмотреть?

– Твой кофе – самое настоящее дерьмо, Молибога, – подумав, заявил Кряжин.

– Ну, ладно, ладно, – пошел на попятную криминалист. – Просто нужно ставить перед собой реальные цели.

– А я не перед собой ставлю. Я ставлю их перед тобой.

Молибога почесал подбородок, забрал кассету и снова попросил сказать, заметил ли Кряжин разницу между напитками.

– О да, Николай. Небо и земля.

На том и расстались.

Саланцев приехал ближе к вечеру. Он захватил с собой Сидельникова, поэтому скучать у кабинета следователя ему не пришлось. К тому моменту, когда Кряжин подошел к дверям, они уже перестали обращать внимание на то, что находятся не в МУРе, а на Большой Дмитровке. Опершись на стены, милиционеры громко беседовали, пересыпая свою речь привычным оперативным жаргоном.

Пропустив их вперед, Кряжин прикрыл дверь.

– Готовы к поездке?

– Мы да. А Забавин артачится, – сказал Саланцев.

– Что это значит?

– А это значит, что какой-то козел запустил к нему в камеру адвоката, и теперь доблестный сотрудник ОВО готов рассказать СМИ о том, какие методы используются МУРом и Генеральной прокуратурой для достижения их государственных целей!

– Не услышал до настоящего момента ничего необыкновенного, – заявил Кряжин, снова доставая из сейфа кобуру. – Где есть капуста, там жди появления козла. Для вас это открытие?

– Но СМИ… – наморщившись, словно в рот ему попал ломтик лимона, пробурчал Сидельников. – Словом, Забавин отказывается от участия в операции и требует, чтобы все последующие следственные действия проводились в присутствии его адвоката.

– Это не его адвокат. А тех, кто пригласил Забавина для встречи в ресторан, – раздумывая, как лучше сейчас поступить, Кряжин поднял трубку. – Он сам все испоганил, клянусь богом… Алло!

Ему ответил дежурный по следственному изолятору «Лефортово».

– Вам поступило постановление об освобождении из-под стражи подследственного Забавина?

«Муровцы» переглянулись.

– Когда будете освобождать?

Дежурный ответил, что необходимая процедура исполнена и гражданин Забавин снова увидит солнечный свет уже минут через сорок.

– А вы что думали? – обратился Кряжин к сыщикам. – Для чего все эти разговоры о привлечении к делу СМИ?! Для вашей дезориентации, ребята! Пока вы вели дебаты, суд уже вынес постановление! Это старая кухня, клянусь, старая…

Он ходил между сейфом и столом, набивая карманы какими-то бумагами, и бормотал о том, что главное в работе следователя – быстро перестраиваться в резко меняющейся обстановке. Могло даже показаться со стороны, что Кряжин растерян.

– Значит, освободили? Ловко. Интересно, как это было сделано без меня? А, ребята? Случай, не требующий участия прокурора? И кто адвокат у Забавина?

Саланцев назвал одну довольно известную фамилию. Кряжина едва не перекосило от отвращения.

– Хороший адвокат. Ему еще десять лет назад говорили, что он пойдет далеко. И сейчас он зашел настолько далеко, что за ним даже не пытаются идти следом. Есть персоны неприкосновенные вследствие их чрезвычайной испорченности, господа сыщики.

Пожевав губами и остановившись посреди кабинета, Кряжин провозгласил:

– А вы знаете, это даже лучше. Теперь Забавин уверен в том, что избежал неприятной встречи с Феликсом и ответственности, которая возникнет сразу после нее. А судьба Ремизова и Арманова ему неизвестна. Теперь только бы успеть.

– С ним адвокат будет, – поспевая за верстовой походкой следователя, предупредил Сидельников.

– Я вас уверяю, золотые мои, что адвокат от него отклеится сразу же, как он выйдет из ворот тюрьмы. И скоро вы поймете, почему. Жаль, сейчас не понимаете…

До «Лефортово» они добрались быстро. Успели вовремя. Как раз в тот момент, когда довольный Забавин прощался с адвокатом. Несколько часов пребывания в «красной» камере для бывших сотрудников ничуть его внешне не изменили.

Адвокат, склоняя голову, внушал что-то подзащитному. Тот кивал головой, разводил руками и, казалось, говорил: «Конечно, конечно, как и договорились…»

– А теперь поосторожнее, ребята, – предупредил Кряжин. – «Девяточку» вашу баклажановую Ленчик знает, поэтому не нужно светить ее чересчур откровенно.

Ситуация, благодаря глупости сотрудника ОВО, усложнилась максимально. Прими он предложение Кряжина, навстречу ему, ничего не подозревая, вышел бы один из тех, кто участвовал или планировал похищение. Вряд ли после стольких проколов Феликс снова доверит выполнение работы случайным людям. Забавин – это не Арманов, его нужно валить наверняка.

Теперь, после демарша адвоката, никто к Забавину подходить не станет. Охранника просто убьют, и способов реализации данного плана существует множество. В любом случае это будет неожиданный для следователя вариант. Его собьет машина. Или поразит пуля из винтовки, выпущенная с расстояния в пятьдесят метров. При такой видимости в сумерках попасть в цель несложно, а вот обнаружить и настигнуть стрелка практически нереально.

– Как же тебя убивать будут, Леня?.. – бормотал Кряжин, разглядывая из-под опущенного козырька спину охранника. Он вдруг посветлел лицом и скомандовал: – Сидельников, патрон в ствол и предохранитель не ставить. По-тихому высаживайся и шагом марш за объектом.

Когда они остались вдвоем, следователь признался:

– Если Забавин решит зайти в какое-нибудь заведение, его нужно брать. Его уберут в любую минуту, Андрей.

Вдруг откуда-то из-за спины следователя вынырнули мощные фары с включенным дальним светом, и мимо, пронзительно визжа резиной, проскочила серебристая иномарка. Из-за стремительности происходящих событий ни Кряжин, ни сыщик не успели даже разглядеть марку авто. Продолжая визжать покрышками, машина, виляя кормой, остановилась перед Забавиным, и дверца, отбитая ногой, отшатнулась в сторону.

Кряжин мгновенно сообразил – будут сажать. Хотели бы стрелять – сделали это через опущенное стекло.

Он видел, как Сидельников, присев на колено, вскинул обе руки в сторону иномарки. Видел, как пистолет дергался в его сжатых ладонях, но не слышал выстрелов из-за того, что иномарка с ревом стартовала с места. Блокировка у машины отсутствовала, и она, присев от напряжения, стала уходить в сторону оживленной трассы.

– Я попал!! – дико вращая глазами, кричал Сидельников. – Я попал в одного из них!.. А Забавин прыгнул в машину сразу, будто успел об этом договориться в камере!!

– А о чем он, по-твоему, с адвокатом болтал? – кричал Кряжин навстречу врывающемуся в открытое окно ветру. – Тот и просветил его! Держи машину как можно ближе к ним, Андрей!

От этой просьбы ничего не зависело. Четырехлитровый спортивный седан «Мицубиси» не ехал, а будто бы скользил по дороге. Его красные фонари то и дело появлялись в пределах видимости, мелькали справа, слева. Но вскоре стали уменьшаться в размерах. Стрелка на тахометре «девятки» приблизилась к четырем тысячам, на спидометре – к ста сорока, однако всего этого явно не хватало для того, чтобы приблизиться к мощной машине даже на десяток метров.

Сидельников перегнулся через сиденье и схватил переговорное устройство радиостанции.

Он кричал, чтобы объявили план «Перехват», чтобы срочно блокировали дорогу к центру, просил задействовать все свободные экипажи автоинспекции. И уверял, что в машине находятся вооруженные преступники.

Пока же получалось только одно: суд выпустил из СИЗО гражданина, его решили подобрать друзья, а сотрудник МУРа стал по ним палить, выполняя распоряжение старшего следователя Генеральной прокуратуры. Возможно, что сейчас в машине труп. Вполне вероятно, несколько. Но хватит и одного раненого, в наличии которого после реакции Сидельникова можно не сомневаться!

Если они сейчас не догонят эту машину…

Будут очень неприятные вопросы. Придется на них отвечать: «Я не был уверен в том, что в машине преступники! Я только лишь подозревал это, опираясь на свое гениальное наитие. Я дал команду операм открывать огонь в случае опасности…»

– Они на Красноказарменную путь держат! – рявкнул Саланцев, которому мысли следователя были сейчас глубоко безразличны. В таком же состоянии он побежал за убийцей Ремизова, вместо того чтобы вернуться к жертве. – Пересекут мост, а там и в переулках потеряться недолго!

В какой-то момент красные габаритные огни спортивной машины дернулись вправо. Из-за бело-синего «Форда», следующего во встречном направлении. Тут же протяжно заныла сирена, заморгала цветомузыка на крыше авто. Неизвестно наверняка, дошла ли информация Саланцева до этого экипажа или автоинспекция просто обратила внимание на завышенную скорость наглой «Мицубиси», да только разницы никакой не было. Развернувшись почти на месте, «Форд» включился в погоню.

Очень скоро к нему присоединился «гаишный» «Мерседес», а еще минуту спустя – белые «Ауди» с гербом Москвы на борту. Поспешая за этими быстроходными машинами, баклажановая «девятка» догоняла кавалькаду из последних сил.

Саланцев был прав. Едва «тачка» с Забавиным пересечет мост, ей останется лишь свернуть направо, чтобы оказаться в переплетении старинных улочек. Учитывая время суток и страх преследуемых, шансы найти их и задержать сводятся к нулю.

Дорога наполнилась громовым басом трех милицейских машин. Слышалось:

– Уйди с полосы и прижмись вправо!

Нервы патрульных милиционеров не выдержали за километр до моста через Яузу. Громыхнул сначала один выстрел. Кряжин понял – одиночный, автоматный. Потом второй, ничем не отличающийся от первого. И следом – добротная очередь. Сержант первыми хлопками словно заводил себя, чтобы потом на полном ходу разрядить половину магазина в корму уходящей от него иномарки.

– При таком варианте задержания нам может ничего не достаться, – заметил Кряжин, приказывая Саланцеву сравняться бортами с последней машиной преследования.

– Генеральная прокуратура! – кричал он, показывая в окно удостоверение. – Прекратите стрельбу! На какой волне они работают? – обратился он к Саланцеву, сообразив, что в соседней машине его не слышат. И тут же установил нужную частоту на рации: – Прекратите стрельбу! Эту машину преследует Генеральная прокуратура!

Стрельба затихла, было видно, как милиционер с автоматом в руках в первой машине скрылся в глубь салона, однако некое недоверие к заявлению в эфире все-таки чувствовалось.

– Я Кряжин, следователь Генеральной прокуратуры, – наговаривал Иван Дмитриевич, с тревогой наблюдая, как приближаются опоры моста. – Остановите серебристый «Седан»! Он не должен войти на мост!

Его, наконец-то, поняли. «Форд», совершив сумасшедший разворот на встречную полосу, пошел на обгон спортивной иномарки. Сзади компанию Забавина тут же поджала «Ауди».

Кряжин понял, что вблизи моста машин ГИБДД нет. В противном случае их коллеги уже давно бы с ними связались, а не стали брать иномарку в тиски.

«Форд» не успевал. Это было очевидно. Выжимая из себя последние лошадиные силы, он смог лишь сравняться с серебристым «японцем», но дальше этого дело не пошло. Преследуемые, осознав это, тут же приняли верное решение и вышли из окружения милицейских машин.

– Только не стрелять! – вжимая переговорное устройство в подбородок, орал Кряжин. – Только не стрелять!..

Пусть пересекут мост! Черт с ними! Гаишники уже связываются с машинами Юго-Восточного округа, и те успеют перекрыть движение задолго до того, как иномарка въедет на их территорию. Лишь бы не стреляли!

И в этот момент не выдержали нервы у преступников. Сноп искр оторвался от крыла «Форда» и от его зеркала. Оно раскололось, – что к явному несчастью, – а облицовка влетела внутрь машины. Каркас же повис на проводе.

Еще один выстрел – и половина цветомузыки, установленной на крыше ухоженного милицейского авто, с грохотом разлетелась. Сирена протяжно и нудно, угасая на каждой ноте, вякнула и замолчала.

– И даже теперь не стрелять, – приказал побледневший Кряжин, прижимая к губам переговорное устройство, пахнущее новой пластмассой и табаком. Он знал милиционеров. Очень хорошо чувствовал их, как это ни издевательски звучит, «ментальность». Они не подчиняются прокуратуре вообще и Генеральной – в частности. И если в этой ситуации в душе кого-то из сидящих в трех машинах со звоном разорвется «струна ответственности» за безопасность коллеги, он обязательно покажется из окна с оружием. Стрелять парень будет прицельно, и не по колесам. Точно в тонированное стекло, где, по его разумению, находится спинка водительского сиденья. А то, что пуля калибром 7,62 миллиметра первым делом разорвет позвоночник сидящего сзади, для стрелка неважно. Вторая достигнет цели обязательно. И в этой ситуации милиционера представят к правительственной награде, а его фото непременно появится на Доске почета при входе в ГУВД Москвы.

Кряжин никогда не возражал против правительственных наград, и даже не потому, что сам их не имел. Просто сейчас ему был нужен живой преступник.

Но не он ли сам развязал войну? Не Кряжин ли признал тактическую игру законченной и объявил переход к боевым действиям ради спасения маленького мальчишки, которого уже трое суток нет дома?

Сейчас ничто не в силах остановить этого офицера, звездочки которого дьявольски поблескивают при свете фонарей. В руках его – «АКС-74у», где «у» означает «укороченный». Такими вооружают танкистов для ближнего боя и милиционеров для отстрела преступников. И пуля калибром 5,45 миллиметров ужасна. В отличие от своей тяжелой подруги, она не врежется в тело с ударом, расплющиваясь в нем и останавливаясь, а пройдет насквозь. Срикошетит от позвоночника, ребер и уйдет в сторону. Разорвет печень соседа, перевернется несколько раз, как солдатик, и заделать эту дыру будет не в состоянии даже лауреат премии «Врач года». А сколько таких пуль войдет в салон после очереди офицера?

Да, это был капитан. Командир взвода роты дежурно-постовой службы Центрального округа столицы. Это он взял на себя ответственность после неразборчивого распоряжения неизвестного «важняка» остановить машину, пассажиры которой не проехали еще и пяти километров, а уже наработали на десяток статей для приговора суда.

Серебристый «Седан» находился на середине моста, когда капитан, не обращая внимания на шарахающиеся в стороны попутные и встречные машины, сделал первую очередь в пять патронов по заднему стеклу иномарки…

Кряжин смотрел на это, задыхаясь от диковинной, незнакомой ранее злобы: на выезде стояли три машины с мигающими проблесковыми маячками, и после пересечения моста «Седану» просто некуда было деться.

Но капитану требовалась победа любой ценой! Конечно! Они же гнали преступников столько времени и не смогли взять! Срамота! Засмеют!

Поощрение командования ГУВД капитану было обеспечено. После его первой же очереди неуправляемый более «Седан» подбросило вверх, он взметнулся над мостом не то серебристой блесной, не то выпрыгнувшим из воды хариусом и…

И, скользнув обеими правыми дверями по ограждению, пропал с моста…

Кряжин был прав. Теперь, когда Забавин вышел из повиновения, убивать его будут самым неожиданным для следователя способом. Это сделал добросовестный командир взвода дорожно-патрульной службы.

Глава двенадцатая

День четвертый

Держать Кайнакова в больнице больше не было необходимости. Первые два дня, которые Кряжин определил как время совершения необдуманных поступков, уже миновали. Пыл олигарха, как и его уверенность в собственных силах, поубавились, и теперь он являлся послушным инструментом в руках следствия. Его, конечно, можно было переубедить, но как это сделать с человеком, выпивающим каждые три часа по бутылке виски, после чего меняющим свое настроение на полярное?

Кряжин позвонил, и телохранитель президента привез его домой. Следователь находился в этот момент рядом с Ангелиной Викторовной. И особых эмоций при встрече родителей, у которых выкрали ребенка, не отметил.

«Как дела?» – перебросились они фразами, которые обычно говорят по утрам Кряжин с Любомировым, расходясь по кабинетам. Впрочем, президент погладил жену по голове. И Кряжину в какой-то момент показалось, что она чуть отшатнулась. Удивляться этому особых причин не было. Состоятельные люди, попадая в трудное положение, очень часто перестают понимать друг друга. И чем они состоятельнее, тем выше порог их ненависти друг к другу в момент отчаяния. В такие мгновения жены молчаливо упрекают мужей в том, что те, имея колоссальные состояния и управляя экономической политикой страны, не в силах совершить малого – уберечь своего ребенка от опасности. И образ всесильного супруга тает в их душе, оставляя лишь счастливые воспоминания о «нищенском существовании» в четырехкомнатной квартире на Большом Факельном.

– Я велел запереть бар на ключ.

– Не много ли вы на себя берете?

– Ничуть, – ответил Кряжин. – Если я еще раз пойму, что вы нетрезв, я снова изолирую вас от ситуации.

Трошников уехал на глазах похитителей. На их же глазах встречался с четой Кайнаковых. Все происходит так, как они хотят. Наверняка, Представителя «встретили» и в Орли. Понаблюдали, как машина Европейского суда везет его сначала в посольство, а потом в Страсбург. Работу спецслужб России, выполненную филигранно, они не могли засечь. Разный уровень подготовки, как бы умны и осторожны ни были похитители…

Кряжин ни разу не слышал звонка в эту квартиру. За порогом – охранник, на пороге внутри квартиры – второй, у комнаты – третий. Зачем звонить? Поэтому охранник у дверей комнаты постучал в гостиную и, когда Кайнаков дал добро, принес конверт.

Олигарх посмотрел его на свет, разорвал и сунул пальцы внутрь.

– Что за черт…

Разделяясь на локоны и чуть качаясь в воздухе, на ковровый настил упали волосы. Волосы Коли…

От дикого крика Кайнаковой Кряжин на мгновение оглох и нервно дернул шеей. Отстранив в сторону олигарха, застывшего с протянутой рукой (словно для подаяний), он присел и поднял волосы. Они были рыжи, как огонь. Срезали их, по-видимому, с затылка мальчишки – Кряжину показывали в этом доме фото мальчика, и стрижка его была крутой: коротко стриженный спереди и на висках, он сохранил спадающие на плечи перья. «Ему нравится Фернандо Торрес из сборной Испании», – пояснила тогда его мама.

Сейчас Коля Кайнаков был похож, наверное, скорее на Зидана.

Телефонная трель прозвучала еще более неожиданно. Ситуация застала следователя врасплох дважды, и раздосадованный Кряжин бросил папку на стол.

– Поговорите с ними, Альберт Артурович, – распорядился он, видя растерянность и страх родителей. – Берите, берите, не бойтесь. Ничего страшного, если они следят за внешним обликом Коли. Было бы страшно, если они прислали что-нибудь…

Эта логика на уровне второго класса средней школы Кайнакова успокоила в одно мгновение. Действительно… Если уж похитители захотели ставить в деле точку, то резали бы не волосы…

– Да?..

– Приятно вновь слышать вас. И понимать, что вы снова в строю, – послышался в трубке один из двух знакомых Кряжину голосов. – Иван Дмитриевич нас опять слушает? – На том конце провода послышался смех. – Ну, пусть слушает. Работа у него такая. Даже лучше, что он здесь, потому что я сейчас буду говорить о том, что касается его в большей степени, чем вас.

Кайнаковы уселись поудобнее, «муровцы» напряглись.

– Иван Дмитриевич, с вами хотят поговорить, – добавил неизвестный, и через мгновение Кряжин услышал робкий детский голосок:

– Дяденька следователь, не мешайте, пожалуйста, папе с мамой выручать меня из беды… Пусть они сделают все, о чем их просят. Мне здесь плохо. Меня не бьют, но мне здесь плохо. Мне волосы отрезали. Когда я вернусь, я постригусь под Дэвида Бэкхема.

У Кряжина отлила от головы кровь. Мозг без крови пуст. Ведь она несет кислород, которым этот мозг питается, а сейчас в помещении, где работал мощный вентилятор, установленный у открытого окна, Кряжину было нечем дышать. Поэтому он встал, держа аппарат в руке, у окна.

– Вы слышали? – спросил голос. – Он пострижется, как Дэвид. Обязательно пострижется, если вы еще хотя бы раз выкинете номер сродни тому, что случился вчера у тюрьмы, а продолжился сегодня в Яузе. Зачем вы усложняете ситуацию? – Незнакомец вздохнул, из чего следовало, что ответа он не ждет. – Все идет бескровно, а маленькая встряска для Европейского суда не будет лишней. Законны наши требования или нет, уже неважно. Эти ухари в грязных мантиях погрязли в своих неправосудных решениях, так что ничего страшного не случится, если они хоть раз забудут о сговоре с политиками и поступят по совести.

Кряжин вернулся в кресло, когда понял, что с ним все в порядке.

– Косите под поборников правосудия? – он сунул в рот пластик жвачки и сглотнул сочную слюну. – А между тем в волнах Яузы выловили ваших лучших представителей. Ими оказались, в чем нет ничего удивительного, дважды судимый за убийства рецидивист и недавно освободившаяся лагерная «шестерка» по кличке Сыть. Да, чуть не забыл про продажного мента. Так что не старайтесь, прекрасный незнакомец.

– Не пытайтесь играть роль… – после долгой паузы приглушенным голосом произнес собеседник, – Ланцелота, Кряжин. Осталось четыре дня. Не испортите их своим участием.

«Вы просто больные сволочи», – хотелось воскликнуть Кряжину, но он сказал:

– Мне нужны гарантии безопасности ребенка.

– А нам нужны гарантии законного решения Европейского суда.

– Зачем же было похищать человека? Подождали бы семь дней и получили его.

– Думаю, вы меня поняли, Иван Дмитриевич. Я пристрелю пацана, если получу не то, что ожидаю после отъезда Трошникова.

– А если я потом дам приказ МУРу разыскивать вас и стрелять на месте? Без решений каких-либо судов?

– А труп щенка в коробке из-под бананов?

– C'est impossible![31] – с вызовом воскликнул Кряжин.

– Правда? – удивленно сказал похититель и раздраженно бросил куда-то в сторону: – Иди-ка сюда, пацан!..

Кайнакова снова закричала дурным голосом, а Кряжин наклонился и выставил перед собой, словно для защиты от удара, ладонь.

– Подождите, подождите! Я погорячился… Простите меня.

– В последний раз, – назидательно согласился некто и повесил трубку.

– Вы очень удачно ведете переговоры, – заметил побелевший от ярости трезвый олигарх. – Вас этому специально учили? Или с этим рождаются?

Не обращая внимания ни на него, ни на его обезумевшую от гнева супругу, Кряжин встал и забрал со столика папку.

– Значит, в школе был он? – спросил, выйдя на улицу, Саланцев.

– Думаю, да, – прикурив на ветру, следователь посмотрел на спутников. – Не так много в России похитителей людей, понимающих французский.

Кряжину удалось разозлить собеседника. Но делал он это на грани фола. И теперь не сомневался, что противник уже думает над тем, что произошло.

– Значит, переводчик для вас в школе – это тоже маленькая следственная хитрость? – поспешил с выводом Сидельников.

Кряжин посмотрел на него, не скрывая неловкости.

– Я предполагал, что рано или поздно он захочет поговорить со мной. Но знал бы ты, чего мне стоило два дня картавить над транскрипцией этой фразы…

Перед самой машиной телефон в кармане следователя попросил, чтобы ему уделили несколько минут внимания.

– Кряжин, слушаю.

– Это Молибога, Николай, – напомнил криминалист.

– Второе можно было не говорить, – съязвил Кряжин. – Не бережешь ты мои центы, Коля. Если у тебя ничего не вышло, прощаемся. Если вышло – я еду.

– Тогда лучше езжай.

Он спрятал телефон в карман и, отщелкивая в сторону урны окурок, с сарказмом пробормотал: «О Ланцелоте наслышан… Хорошие книги ты в детстве прочел, парень»…

Он думал о человеке, с которым только что разговаривал по телефону, а Саланцев, увлеченный теорией Ломброзо, чей портрет висел в кабинете следователя, спрашивал вслух о том, кому из родителей может принадлежать подбородок с ямочкой, обнаруженный им на фото маленького Коли. Сидельников просто вертел руль и, то и дело опуская донельзя тонированное стекло, ругался с водителями, стремящимися подрезать его авто.

Время в пути до Большой Дмитровки пролетело бы еще незаметнее, если бы они не остановились купить по хот-догу и бутылке «пепси».

Пахнущие горчицей и капустой, они поднялись в кабинет Молибога.

– Если я потерял час напрасно, то ты снова услышишь мое мнение о своем кофе, – предупредил Кряжин.

Вместо ответа криминалист бросил на стол тонкую полиэтиленовую папку. Раскрывая замок на ней, следователь смотрел на эксперта недоверчивым взглядом, словно сомневаясь в том, что тот способен на большее, нежели делать соскобы из-под ногтей трупов.

С первой фотографии смотрел куда-то вверх человек лет сорока. Взгляд его был устремлен в одну точку, как бы Кряжин не поворачивал лист. Черты лица внушали уважение.

На фото в полный рост, с более четким изображением, можно было убедиться в том, что внушают уважение не только черты лица. Тренированный торс, могучая шея, крепкая ладонь на дверце «Мерседеса».

Труднее оказалось с идентификацией номера машины. Ее передняя часть была развернута к сектору видеосъемки под таким острым углом, что цифры на специзделиях можно было прочитать и как 959, и как 858, так и 899. И еще несколько десятков вариантов, где в цифрах преобладают округлые формы.

– И куда же, по-твоему, смотрит сей мужчина впечатляющих габаритов? – поинтересовался Кряжин.

– Исходя из окружающей обстановки и дела, которым ты занимаешься, можно предположить, что перед мужчиной дом Кайнаковых.

– Невероятно…

– Побереги свой сарказм для Ельца, который тебя искал все утро, – Молибога невозмутимо раскидал в стороны листы из папки и подтолкнул к Кряжину тот, что был испещрен формулами и цифрами. – Расстояние до дома – сто семьдесят три метра. Я съездил и измерил. Высота дома Кайнаковых – семьдесят два метра. Взгляд неизвестного – это гипотенуза, соединяющая катеты этой длины. Я могу дать ответ на твой третий вопрос с погрешностью на один-два этажа. Окна восемнадцатого-девятнадцатого этажей. Либо те, кто в них светится.

– Так и есть! – восхищенно пробормотал Сидельников. – Двухуровневая квартира Кайнаковых расположена на этих этажах.

Молибога развел руками. О квартире олигарха сообщалось полчаса назад в «Новостях», журналисты которых уже успели получить информацию о трагедии в доме одного из самых состоятельных людей Москвы из им одним известных источников. Но это лишь подтвердило расчеты криминалиста.

– Ты просто молодец, Николай, – похвалил Кряжин. – Подаришь мне щепотку своего кофе?

Пока он равнодушно наблюдал за тем, как криминалист с довольным видом сыплет коричневый порошок в бумажный пакетик, Саланцев схватился за правый бок – в его кармане зазвучала трель телефона. С момента мобилизации всей правоохранительной системы страны сыщики и следователи стали превращаться в «ходячие томагочи».

– Идеи МУРа торжествуют, – объявил, складывая телефон, Саланцев. – Наши нашли мадемуазель Вишон и ее… переводчика-телохранителя.

Кряжин казался вдохновленным. Выпуская сигаретный дым в окно «Жигулей», он блестел глазами и пожевывал губами. Можно было подумать, что его взволновала предстоящая встреча с обворожительной француженкой. Во всяком случае, услышав вопрос Сидельникова, зачем, по его мнению, человеку из «Мерседеса» понадобилось смотреть на окна Кайнаковых, он ответил быстро, не раздумывая:

– Беда в том, ребята, что окна квартиры Кайнаковых расположены с другой стороны дома. Айя-я-я-я-яйяй, – нараспев проговорил Кряжин.

Мадемуазель Вишон сидела напротив него, теребя кружевную оборку юбки, а ее телохранитель Дюбуи, как и положено людям его статуса, был невозмутим. Эта невозмутимость казалась еще более удивительной еще и тем, что всем было хорошо известно, каким образом мсье Жорж охранял тело своей клиентки.

Все приходит вовремя к тому, кто умеет ждать. То же относится и к тем, кто ищет неприятности.

– Куда же вы исчезли, мадемуазель Сандрин? – спросил Кряжин и тут же повернулся к ее переводчику: – Переводи, человек-скала.

– Она сказала, что ее жизни угрожает опасность.

– Почему ее, а не вашим? – уточнил следователь.

Сама по себе история была банальна. Имя автора этой идеи потерялось в веках, но смысл ее в контексте сложившейся ситуации был уникален. Поначалу Кряжин не понимал, зачем в такой обстановке, ничем не угрожающей ей и ему, брать на себя подобную ответственность. Выслушав историю до конца, он крякнул и самому себе мысленно признался в том, что на «раскол» аналогичной русской парочки могли бы уйти месяцы. Дай бог, к концу установленных сроков следствия он добился бы правды. Лишь когда Вишон умолкла и Дюбуи стал растерянно мять в руках платок с выразительными инициалами «S.V.», следователь понял, что уровня сообразительности и ответственности граждан Европы мы достигнем не в этом столетии.

Уговорить Сандрин Вишон согласиться на работу в России, в школе французского языка, ей помог один русский бизнесмен (при выражении «русский бизнесмен» Дюбуи дернул головой и закинул назад прядь своих длинных волос, но перевел точно, потому что рядом с Кряжиным сидел русский переводчик и кивал головой всякий раз, когда слышал правильный перевод). Однажды бизнесмен подъехал к офису, где работала Вишон, на шикарном «Порше» и попросил подыскать томик сочинений Ретифа де ла Бретона. Просьбу она выполнила к вечеру следующего дня, и этим же вечером в приличном ресторане он предложил Садрин Вишон дружбу. Предложение бизнесмен заверил кольцом с бриллиантом стоимостью в двенадцать тысяч евро. Их дружба была жаркой (последнее слово Дюбуи перевел с трудом, пытаясь заменить его на определение «крепкая», но переводчик Кряжина, уроженец Усть-Кута, его поправил, и тот согласился) и головокружительной, но когда дело уже почти подошло к логическому обмену кольцами, человек признался, что должен уехать в Россию. Она сильно плакала. Обещала покончить с собой. Но он растроганно пообещал не расставаться и подыскать ей достойную работу в Москве. Она решила не оставаться в стороне от стараний жениха и принялась за поиски сама. И очень скоро нашла то, что нужно, – работу секретарем-референтом в крупной российско-французской компании. Причем зарплата там оказалась почти на треть выше, чем на родине, в должности специалиста по французской повести 19-го столетия при Сорбонне. Но бизнесмен вдруг встревожился и принялся отговаривать Вишон от ее инициативы. Мол, статус его достаточно велик для того, чтобы позволить невесте работать в короткой узкой юбке у какого-то слюнявого мордоворота в офисе, что знает много случаев, когда из-за таких мелочей распадались вполне благополучные семьи. В общем, в Лионе объявился некто Гоффе, приехавший специально для того, чтобы прихватить из Франции несколько достойных учителей для его школы. Она сначала отказалась наотрез, но тогда в дело вмешался бизнесмен. Его, кстати, звали Антон Павловский. Так вот, этот Антон Павловский сначала уговаривал, потом стал нервничать, а после и вовсе заявил Сандрин, что если она не поедет в эту школу, то вообще не поедет в Россию. Сандрин смирилась. Любовь для нее была выше всего. Уже через месяц она оказалась в Москве. Их роман продолжился и казался вечным…

– Простите за мою бестолковость, – Кряжин, прерывая Вишон, направил указательный палец на Дюбуи. – А как же это?

Скрипнув зубами, Дюбуи перевел:

– Она говорит, что нашла лучшее.

Уроженец Усть-Кута рядом со следователем улыбнулся:

– Мадемуазель сказала: «Я – француженка».

– А-а, – успокоился Кряжин. – Дюбуи, еще раз забудете родную речь, я вас выставлю в коридор. Продолжайте.

Но однажды в ее кабинет зашли двое. Ворвались в тот момент, когда она отдавалась мимолетной страсти. Она хотела нажать на кнопку тревожной сигнализации, установленной под углом столешницы, но тот, что после разговаривал с ней по-французски, приложил палец к губам, и она поняла, что торопиться не следует. Сбывались ее худшие предчувствия, оставленные во Франции.

Он потребовал привести «Николя Кайнакофф», и она никогда бы, конечно, этого не сделала, если бы не зверское поведение второго. Он бил мсье Дюбуи, предлагал изнасиловать мадемуазель, но старший оказался настоящим мужчиной. Он забрал только то, что было ему нужно, и ушел. Как настоящий джентльмен.

Сейчас, по прошествии нескольких суток, когда шок миновал, она в состоянии делать выводы и имеет кое-что, что могла бы доложить следователю Генеральной прокуратуры. Она напрямую связывает свое «случайное знакомство» с бизнесменом, любителем Ретифа де ла Бретона, с событиями, произошедшими в школе Гоффе. И теперь она уже не удивляется упорству, с которым бывший возлюбленный пытался втолкнуть ее в двери этой богом проклятой школы с детьми, не усваивающими материал даже на уровне приюта для малолетних в Лионе.

Страх обуял ее, и она уговорила телохранителя покинуть страну. Дорога в аэропорт была открыта, но, опасаясь расправы, они еще два дня провели в дикой гостинице с какими-то вьетнамцами, которые проживали в соседнем двухместном номере отрядом в восемнадцать человек и постоянно что-то варили.

Когда они решили, что усыпили внимание «жандармов», то направились в Шереметьево, где уже через четверть часа были задержаны какими-то небритыми молодыми людьми, очень похожими на персонажей местных кинофильмов про мафиози.

– Их наши из отдела по борьбе с бандитизмом брали, – пояснил Саланцев.

– Милая наша мадемуазель Вишон! – воскликнул Кряжин, запуская руку во внутренний карман своего пиджака. – Выжидали вы… Сразу нужно было бежать! Сразу! Через двое суток наши правоохранительные органы только начинают набирать обороты, а после их уже не остановить. Это он?

Перед француженкой появилась цветная ксерокопия человека из «Мерседеса». Сидельников поспешил вмешаться, пытаясь уточнить, кто именно, но следователь резко положил ему руку на плечо и усадил на место.

– Впервые видит, – перевел Дюбуи и добавил от себя: – И я это тоже подтверждаю.

Кряжину бы удивиться, но на его лице Саланцев не разобрал никаких эмоций.

– А этот? – и на столе появилось фото Феликса Архаева из картотеки ГУВД.

– И этот незнаком, – сказал Дюбуи, даже не взглянув на женщину. Складывалось впечатление, что во время производства первого допроса он не лгал, заявляя, что не успел рассмотреть того, кто дважды пробил ему в голову хук слева и свинг справа.

Следователь фото не убрал, а просто сдвинул в сторону, на край стола. Потянулся, чем вызвал недоумение мадемуазель и неприязненный взгляд ее спутника, встал и направился к окну. Там было его любимое место для курения: и Москву видно – ту ее часть, что не боится проходить мимо кованых ворот на Дмитровке, и прохлада какая-никакая, да и думалось ему здесь всегда лучше. Движение перед глазами способствует динамике мышления, красивые женщины наталкивают на изыски в рассуждениях, а отливающие серебром и вороньим крылом «Вольво» и «Ягуары», скользящие по мостовой, словно навороченные вагоны бесконечного железнодорожного состава, придавали этим изыскам статус высокой сложности и особой важности.

Повествование, за которое принялся следователь, пуская в сторону приоткрытой створки сигаретный дым, показалось майору Саланцеву ничем другим, как выходящей из него усталостью. Советник рассказал о красоте природы страны вечной росы и сухих морозов. Здесь живут сильные люди, сказал Кряжин. Что Франция? Пятак земли, брошенный в лужу горячих морей, омывающих с двух сторон родину Бонапарта и Орлеанской девы. Ее люди не знают настоящей природы: живой, пропитанной утренней свежестью и тихим журчанием ручьев. Стоит перенестись из пыльной Москвы восточнее на пять-шесть тысяч километров, природа распахивает свои объятия все шире, приглашая с головой окунуться в мир ее таинств.

Природа Сибири многолика и мила в каждом своем проявлении. Единственное, что изредка тревожит ее безмолвие и харизму, это лай собак и реже – автоматные очереди. Но даже треск столетних кедров и стон подневольных рабочих не может испортить впечатления о восточных районах этой поистине великой и многострадальной страны.

Под Красноярском, в Убинском, на берегу Индигирки, неподалеку от Соликамска и Магадана, в верховьях Колымы и низовьях Анадыря, южнее Верхоянска и севернее Сиктяха, у истока Оленька и под самой Хатангой есть места, куда ступать простому смертному заказано. Заповедные места, попасть в которые возможно не по договоренности с егерем, а исключительно по приговору суда. Эти места вы никогда не покинете по собственной воле. Оказавшись здесь, вы поймете, что такое настоящая жизнь и как мало нужно для того, чтобы быть счастливым. Пачка чая, сигарет или маргарина, оказавшиеся в ваших руках, доставят вам такое наслаждение, которое не доставят в любом другом месте пачка денег или золотой слиток.

Вы поймете, как важно вставать рано, чтобы по-настоящему оценить мир, в котором мы живем. Успеть захватить пение птиц на зорьке, побродить босиком по росе, почувствовать тот аппетит, который недоступен в городской толчее, и среди тысяч предложенных цивилизацией профессий освоить те, что существовали еще в седой древности.

– Речь, – сказал Кряжин, – как вы понимаете, о колониях особого режима, рассыпавшихся по прохладным районам России, как горох из рваного подола слепой старушки Фемиды. Много ли нужно для получения путевки в эти края? Достаточно прирезать пару-тройку граждан, показавшихся вам зажившимися на этой земле. Или сжечь церковь вместе со всем приходом. Есть еще варианты, достаточные для получения срока, гарантирующего оформление документов именно в упомянутые районы. Можно, скажем, поучаствовать в похищении людей, оказаться невольным соучастником убийства, состоять в организованной группе, занимающейся тяжкими преступлениями. Собрать все вместе, предоставить в суд, и можно надеяться на то, что где-то под Соликамском для вас уже расчищают нары. Живут там и невинные – никто не является совершенным, в том числе и судьи. Колонии особого режима есть и мужские, и женские, но их объединяет одно свойство, мадемуазель Вишон и мсье Дюбуи. Распорядок их работы служит не для перевоспитания, как в исправительно-трудовых колониях, а для изоляции ее жильцов от общества. Если взять, к примеру, мсье Дюбуи, то первое, что с ним произойдет, это, так сказать, «постановка на место». Мсье Дюбуи знает, что такое «постановка»? Это когда в колонию попадает крутой мужик, телохранитель, скажем, и, чтобы он забыл о том, как он силен и крут, ему тут же отбивают почки и легкие, а если зоной управляет «безбашенный авторитет», могут еще и изнасиловать. Чтобы крутой потом не вздумал подняться и отомстить. И каждый день для мсье Дюбуи покажется адом. Его будут бить, насиловать, заставлять в сорокаградусный мороз спать в бараке на голой земле, научат стирать чужие вещи и подносить пепельницу только за то, что он участвовал в похищении, скажем, ребенка. Чем свирепей зэки, тем выше их ответственность за женщин, детей, стариков и церкви. Так уж на Руси повелось. Лица, покусившиеся на перечисленное, становятся для них изгоями и падалью. Их уничтожают задолго до того, как заканчивается их срок наказания. Женские колонии в этом отношении отличаются от мужских мало, с той лишь поправкой, что за ребенка там могут просто разорвать на части. Женщины, они ведь – рожают. И знают, что такое дитя. А потому мадемуазель Сандрин, если она, не дай бог, попадется на чем-то нехорошем, связанном с судьбой ребенка, лучше в эту зону просто не заезжать. Кстати, насилуют там не меньше, чем в мужских колониях. Но в статье двести шестой, где предусмотрена ответственность за захват заложника, есть одно крошечное примечание. Лицо, захватившее заложника и добровольно освободившее его, освобождается от уголовной ответственности, если оно не совершило другого преступления. В данном контексте – не освободившее, а давшее правдивые показания. Мадемуазель Сандрин, – отвлекся от рассказа Кряжин, вдавливая сигаретный окурок в пепельницу на подоконнике. – Вы не совершали ничего, что могло обеспечить вам скамью подсудимых по какой-то иной причине, нежели участие в захвате заложника?

– Это он, – нехотя перевел Дюбуи, выслушав Вишон.

– Кто он?

– Человек, изображенный на вашей ксерокопии, – тот самый, что пришел в школу. На втором фото – второй.

Человек по имени Антон Павловский был знаком с Сандрин Вишон уже два года. Она преподавала в Парижском университете французскую литературу 19-го века; где работал он, точно она не могла сказать даже сейчас. Для нее, впрочем, и это было неважно. Довольно того, что Павловский часто к ней приезжал, оставлял на комоде деньги, дарил украшения и оплачивал квартиру, которую снял специально для их встреч.

Однажды он предложил ей небольшую работу в России. Школа расположена в Москве, основана для детей «больших людей бизнеса». Ей нужно устроиться в августе в эту школу в числе других преподавателей, проработать там несколько месяцев, после чего отказаться от контракта. Неудобства, связанные с этим, будут возмещены сполна. Двадцать пять тысяч евро Вишон получила сразу, еще двадцать пять ей было обещано по возвращении во Францию после выполнения главной задачи.

– В чем состояла главная задача пребывания в московской школе?

В один из дней (в какой именно, Павловский не сказал) к ней должен был подойти человек и попросить привести ему мальчика по имени Коля Кайнаков. Минимум притворства, максимум артистизма (переводя это, Дюбуи все больше дичал глазами и все дольше задерживал взгляд на мадемуазель), и главное – никакой паники.

Мальчика уведут, дверь запрут снаружи, и в течение получаса нужно делать все возможное, чтобы окружающие решили: дело не настолько опасное, чтобы ломать дверь и вызволять учительницу из беды. Однако Сандрин быстро поняла, что является соучастницей преступления, скорее всего – тяжкого, ибо для «простецкого прикола» было вовсе не обязательно тащить ее в Москву, Вишон поспешила удалиться из зловещей страны без шанса получить вторую половину гонорара.

Лгала впервые, потому что был велик соблазн сохранить прошлое в тайне. Сейчас говорит правду, ибо не в силах носить в себе тяжесть содеянного.

– Он опять лжет, – встрял переводчик Кряжина. – Дама сказала, что не хочет гулять по росе босиком. А еще она сказала, что на собственном опыте убедилась, как человека, не травя опиумом, можно заставить делать то, что прикажут.

– Это она о ком? – уточнил советник.

– О себе.

Согласиться с этим можно было без колебаний. Во-первых, пятьдесят тысяч евро, половина из которых перекочевала на счет женщины сразу, во-вторых, следствию будет очень трудно предположить, что француженка – часть игры. В-третьих, она даже не знает, кто такой Антон Павловский, чем занимается и где живет. Она являлась «разовым материалом», отработав который, ее можно даже не ликвидировать. А игра, по всей видимости, стоила свеч. Жизнь Сандрин Вишон, ни слова не понимающей по-русски, – чудовищная головная боль для любого следователя. Будь он хоть гениальным до неприличия…

Через три часа допросов и опознаний, участие в которых, мечтая о скорейшем отъезде из столицы страшной страны, французы приняли с радостью, они под охраной нескольких сотрудников милиции были отправлены в аэропорт. Кряжин не имел права их более задерживать, это могло нанести непоправимый вред делу.

– Ты вот что, сыщик, – без раздражения обратился к Сидельникову Кряжин после того, как их в кабинете осталось трое. – Никогда не лезь в разговор, если его ведет кто-то из коллег. Если в твоем участии возникнет нужда, коллега к тебе сам обратится. Чем ты помог следствию, подсказав Вишон ответ? А если бы она «просекла тему» и в парне на фото опознала своего русского возлюбленного? Как выражаются некоторые весьма уважаемые люди – ты потом устал бы пыль глотать.

Телефон на столе запиликал резко и громко, словно обещал, что предстоящий разговор по нему важнее всего, что сейчас происходило в кабинете следователя.

Кряжин снял трубку и через мгновение почувствовал, как внутри растеклось тепло. Как после стакана хорошей финской водки.

– Феликс замечен на Черкизовском рынке, – сказал он, сверкая искрами в глазах. – Люди из территориального отдела сообщили. Галдабердин, выходит, был прав, если только наш друг не оказался там случайно.

На Черкизовском их уже ждали. Седоватый, несмотря на свои тридцать лет, капитан в форме и молоденький, но полноватый оперативник в штатском. Полчаса назад в лейтенантском запале он хотел совершить подвиг и попросить Феликса пройти с ним для проверки документов, но от реализации этой героической акции его вовремя остановил капитан. Как и всякий закаленный сотрудник МВД, отслуживший на одном участке почти десять лет, он имел под рукой все ориентировки и знал, что следует делать в первую очередь, а что во вторую. Если человека, замеченного на рынке, ищет территориальный отдел за кражу чужого имущества, то нужно просто идти вдвоем, выворачивать ему руки и вести в свою кибитку. А уже после звонить операм и сообщать, что предполагаемый преступник задержан.

Когда же у тебя под стеклом ориентировка, подписанная именем старшего следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации, то в первый момент надо вспомнить, что Генпрокуратура карманниками и уличными грабителями не занимается. И даже не все убийцы интересуют Генеральную прокуратуру. А потому идти со вчерашним выпускником школы милиции на Феликса Архаева, значащегося как «особо опасный преступник», который «предположительно вооружен», не просто глупо. Это означает, что в работе государственного надзирающего органа произойдет сбой, отвечать за который придется ему, капитану. Лейтенанта оставят в покое: что взять со вчерашнего выпускника?

А потому капитан осадил бескорыстный должностной порыв младшего по званию и быстро набрал номер телефона, указанный в ориентировке. И очень удивился, когда в ответ услышал:

– Один постоянно при объекте, второй встречает меня у входа. Номер моей машины… Я буду через тридцать минут.

И через тридцать минут действительно был.

Пропустив вперед грузное тело «важняка», за которым следовали крепкие мужчины лет по тридцать пять от роду и ростом не ниже ста восьмидесяти пяти, капитан быстро изложил диспозицию. Феликс находится в ряду, торгующем видеотехникой. В данный момент, как ему пять минут назад сообщил лейтенант, сидит в одном из контейнеров, используемых как торговые точки, и ведет какие-то разговоры.

– Сколько людей в контейнере? – спросил Кряжин и, приняв в ответ растерянный взгляд милиционера, поджал губы: – Учитесь работать долго, капитан. Когда идешь на рыбалку с сетью, а не с удочкой, всегда нужно думать о мешке, а не осадке. Иначе в мешке окажешься сам. В черном. Полиэтиленовом.

Все это звучало уже в дороге, когда капитан вел группу Кряжина к рядам видеотехники. В Москве, как и в других городах России, люди делятся на четыре категории. Первая хочет купить, вторая продать, третья украсть, а четвертая найти третью среди первых двух. И нигде первые две группы не мешают четвертой так, как на рынках. Пробиваться сквозь шеренги и толпы граждан, идти шагом инвалида, у которого перебиты обе ноги, зная, что в ста метрах находится человек, встречи с которым ты жаждал все последние дни, становилось все более невыносимо.

Уже миновали узбеков, торгующих китайскими автомагнитолами, исчез за спиной ряд, где китайцы предлагали джинсы. Группа Кряжина, ведомая капитаном, приблизилась к рядам с DVD-проигрывателями и видеомагнитофонами спустя минут десять беспрерывного толкания локтями. Контейнер, на который указал лейтенант, был заперт изнутри, и молодой офицер уверял, что там находятся четверо. Один из них – Феликс, но только без бородки «а-ля Баджио», которую Кряжин заставил эксперта пририсовать к имеющейся фотографии. Теперь получалось, что фас Архаева выглядел наоборот: на фото он значился с бородкой, а де-факто – без нее. Спасибо за внимательность лейтенанту, значит, чему-то их все-таки в школах учат.

Кряжин кивнул Саланцеву, и тот привел за руку какого-то кавказца.

– Документы с временной регистрацией, ара, – сказал ему Сидельников. – Быстро: есть, нет?

Спрашивать у кавказца в Москве временную регистрацию – это все равно что у эфиопа там же попросить предъявить прописку.

– Командир, я вчера приехал, хлебом клянусь, – ответил кавказец капитану, который один из всех был в форме.

Капитан пообещал поверить. Поинтересовался, перекладывая пистолет из кобуры в карман, чем тот торгует. Покачал головой, сказал, что знает – в Азербайджане шьют хорошую обувь, качественную. И потребовал постучать в контейнер и сказать, что по ряду посуды к этому месту идут омоновцы.

И обувщик из Баку постучал. Его спросили изнутри, что нужно. Кавказец сообщил, что по ряду посуды к этому месту направляются менты. В контейнере произошел короткий разговор, запор двери громыхнул, и она со скрипом распахнулась…

И было слово.

– Руки на голову!.. На землю!

И было дело.

В один прыжок преодолев пространство между рядами, человек, очень похожий на недавнего знакомого с Пречистенской набережной, вскочил на прилавок и спрыгнул вниз. Следом, под визг торговок и метнувшихся к месту массовых беспорядков барахолочных «бойцов» на прилавок взлетели Саланцев и Сидельников.

Лейтенант остался с троицей у контейнера, заметил краем глаза Кряжин и мысленно поблагодарил выпускника за быстрый «разбор ситуации». Ему нечего было делать там, где работают эти дядьки. Сейчас нужно держать на мушке троих этих типов.

– Идите за мной! – бросил капитан и вломился в застывшую, как по команде, толпу.

Первый выстрел Кряжин услышал сразу после того, как подумал: «Только бы без стрельбы…» Он бежал за капитаном, видел его лопатки, мечущиеся под милицейской курткой, и мысленно просил его не завести туда, откуда потом придется выбираться часа два. Милиционер еще больше встревожил следователя, когда свернул от направления бегства Феликса под углом градусов в тридцать, и теперь выходило, что они бегут почти в обратную сторону…

Саланцев увидел момент рывка Архаева сразу, едва тот, появившись из контейнера, бросил взгляд на высокий прилавок. Они побежали на выставку плоских дорогих аппаратов почти одновременно.

За спиной раздавался рев торговцев и грохот нескольких пластиковых корпусов о бетон. Это вылетели из-под подошв Феликса и оперативника несколько проигрывателей.

Саланцеву было легче: он мчался за Феликсом, который был вынужден врезаться в толпу и рассекать ее, как ледокол – торосы; Сидельникову – еще проще: толпа испуганно шарахалась в сторону от Архаева, и к тому моменту, когда освободившуюся пустоту заполнял Саланцев, люди начинали понимать, в чем дело, и расходилась еще дальше. Поэтому Сидельников мчался, как по дорожке стадиона, но теперь остановить Феликса ему мешал коллега по преследованию.

Архаев пути не выбирал. Увидев свободное место, он тут же нырял в него, перескакивая через столики, прилавки и выстроенные пирамидами выставки товаров. Когда к нему протягивал руки кто-то из тех, кто встречался ему на пути, он не раздумывая бил его в лицо и следовал дальше. После этого сыщиков уже никто не останавливал – было очевидно, что они преследуют плохого человека.

В какой-то момент между рядами с фотоаппаратами и видеокамерами и рядами с бытовой техникой оперативникам чуть было не помог крупного вида кавказец. Он встал грудью перед своим товаром, разглядеть который из-за суматохи и его широкой груди было невозможно, расставил руки и закричал: «Не беги сюда, вай! Беги мимо!»

Архаев так и сделал. Было бы глупостью врезаться головой в стену, чтобы потом отлететь в руки ментов. Он выполнил какой-то кульбит, словно заяц, уходящий от стаи волков, и юркнул в свободный от посетителей рынка служебный проход. Выходов здесь было три. Многолетняя практика Феликса на рынке сначала в роли мелкого потрошителя частных торговцев, потом на правах более крупного рэкетира и наконец – в должности руководителя немногочисленной и не очень авторитетной ОПГ, позволяла ему хорошо ориентироваться в географии торговой части Черкизово. Поэтому главной задачей Феликса было оторваться от преследователей хотя бы на одну минуту. Ее хватит, чтобы юркнуть в чей-нибудь контейнер или лечь под прилавок и переждать атаку. Вряд ли кто-то сможет выдать его, как этот «чурка» пять минут назад. «Чурке» это еще икнется, нужно будет «сдать» его «пиковым ворам».[32] Но сейчас, право слово, не до этого…

Если бы была эта минута!.. Не раздумывая более ни секунды, он выдернул из-за пояса сверкнувшую на солнце вороненую «беретту» и развернулся к ментам всем телом. Предупредительно стрелять вверх – это удел мусоров, страдающих фобией перед прокуратурой. Нужно валить наверняка, чтобы у второго опера отпала охота бежать дальше.

И Феликс нажал на спусковой крючок. «Беретта» дернулась в руке, выбрасывая гильзу, ладонь сразу получила сигнал о мощи той убойной силы, которая стала уходить в толпу. Пуля вошла в живот какому-то хряку, спешившему проскочить между преследуемым и преследователями, и заставила ментов дернуться в сторону.

Пять секунд в запасе уже есть. Пока они сообразят, что делать с раненым, пока решат, что он им сейчас на хрен не нужен, пока переложат ответственность на толпу – «Вызовите «Скорую»!», пока снова начнут набирать скорость…

Еще пара выстрелов – и слабый огонек надежды сверкнет на этом пути «безнадеги». Толпа перед милиционерами невольно сомкнулась – это еще пять секунд. Итого – десять.

А он уже на выходе. Глупцы! Они сейчас будут перекрывать выходы и чесать ряды. Они начнут шмонать контейнеры и валить на землю всех, чтобы освободить дорогу. «Чурка» что-то болтал про ОМОН. И где ОМОН? Это не ОМОН, это подстава!

И Архаев уже знал, кто ее строил. Этот громоздкий, пышущий силой следователь по фамилии Кряжин. Это он забрел сюда, и забрел, как теперь следует понимать, не случайно. Вчера он был предупрежден. Он извинился и сказал, что понял. Сейчас становится ясно, что он понял ровно столько, чтобы правильно сориентироваться и нанести еще более опасный удар.

Феликс бежал и чувствовал, что выдержит еще не более трех минут. Этого времени хватит только на то, чтобы достичь ограждения, пробраться сквозь дыру, которую администрация рынка не может заварить уже лет пять, и оказаться на автостоянке. Главное – чтобы на стоянке был водитель, который выходил бы из машины или, напротив, в нее садился. Дальше дело техники и адреналина…

Ментов сзади не чувствовалось, но и силы были совсем на исходе. Феликс из последних сил затащил потяжелевшую ногу в лаз, вытянул, просунул голову и тут же почувствовал, как кто-то сунул ему два пальца в обе ноздри и задрал голову вверх.

Толкать свое тело назад при сложившихся обстоятельствах – это добровольно согласиться с тем, что остаток дней придется проходить с носом, похожим на орлиный клюв. Захват был столь неожиданным и унизительным, что о «беретте» Архаев вспомнил лишь в тот момент, когда ее приняли из руки. И тут же сзади заныли от боли запястья. Менты, надевая браслеты, постарались вовсю… За испуг, за дырку в брюхе хряка, за побитый товар…

– Здравствуйте, здравствуйте.

Голова Феликса была задрана так круто вверх, что он, находясь внизу, теперь не видел того, кто говорил. Феликсу казалось, что он смотрит себе за спину. Но ему не нужно было видеть, ему достаточно было услышать, чтобы понять, кто его задержал таким нетрадиционным для российской милиции способом.

– Надо было тебя еще там пристрелить… На набережной…

Феликс почувствовал удар подошвой в зад и вывалился из лаза. Терпеливо выслушал очередной издевательский вопрос, зачем он сбрил усы, заработал за дерзкий ответ еще пару мощных тычков и лег на землю терпеть боль.

Глава тринадцатая

Вряд ли начальник следственного Управления Генеральной прокуратуры Смагин, давая письменные указания Кряжину принять для расследования дело с мотивировкой: «в связи со сложностью и особой важностью», понимал, с какими сложностями столкнется следователь и какую важность оно представляет. Да, похищен сын влиятельнейшего в стране человека. Да, требования будут необычные и, вероятно, серьезные. Однако никто, в том числе и Смагин, не мог знать, исполнение каких требований потребуют похитители в обмен за голову девятилетнего мальчика.

И потому обман Кайнакова, представленный Кряжину в виде требования заключить договор с германской корпорацией на невыгодных для президента условиях, показался бы следователю закономерным следствием действий преступников. Однако сослагательное наклонение при переговорах следователя с похитителями через родителей мальчишки невозможно, и он потребовал объяснений.

Объяснения последовали, и для Кряжина ложь всплыла в самом неприкрытом и безобразном виде. Подлостей властей он перевидал множество, однако они еще ни разу не действовали в форме шантажа олигархов, к тому же еще и похищая их родственников. Грубо. В жанре фэнтези с жилками триллера чиновники не работают. Им ближе тупосюжетные детективные повести, где зло, лениво выставляемое за добро, застенчиво побеждает добро, переодетое во зло.

И когда правда для Кряжина открылась во всем своем жестком и беспощадном виде, стало ясно, что скандал выходит за рамки страны, интересы которой по своему определению должен защищать следователь. «В связи со сложностью и особой важностью»…

Он сидел, смотрел на Архаева и удивлялся тому, как невероятно порой бывают завязаны интересы и авторитет страны от поведения законченного уголовника, не имеющего к упомянутым интересам ни малейшего отношения. Проблема расследования дела раздвоилась, и каждое из направлений было уродливее другого. С одной стороны, это жизнь невинного существа, играющего роль купчей, с другой – поведение полномочного представителя в Европейском суде, заблудившегося между эмоциями и здравым смыслом, который мог оказать власти, его уполномочившей, дурную услугу.

Но главное на сегодняшний день – ни одной нити не протянешь к организаторам похищения. Арманова хотели прирезать в квартире, и что мог пояснить по существу заданных вопросов покусанный собакой исполнитель? Его подельник уже задержан МУРом, но что он способен рассказать? То же, что и его приятель, висевший вниз головой с шестого этажа. Познакомились на набережной, заказали, мы пошли исполнять. Ни имен, ни точного описания. Что сказал приятель нокаутированного в Столовом переулке «филера»? Познакомились на набережной, пообещали двести долларов. И снова – ни имен, ни связей. А в МУРе спрашивать умеют. И умеют добиваться точных ответов на поставленные вопросы.

И вот фортуна наконец-то повернулась к Кряжину лицом. Хотя заслуга в этом скорее самого Кряжина, нежели фортуны. Он застал ее врасплох, и теперь она, оправившись, начинает возвращать свои интересы на исходные позиции.

День заканчивался, с момента задержания Архаева минуло четыре с половиной часа, а все, чего до сих пор удалось от него добиться, – это признания в том, что он шел по рынку, наклонился, чтобы завязать шнурок, и увидел «беретту», лежащую на бетоне. Впрочем, «береттой» он ее не называл. Именовал «опасным оружием», которое поднял с бетона лишь для того, чтобы отдать первому же попавшемуся милиционеру. Но, как ему кажется, милиционеры видели, как он поднимал пистолет, потому что погнались за ним сломя голову. А он, человек честный, но пугливый, решил, что это преступники. Это объяснимо, потому что те были не в форме и не показывали удостоверений. Когда же Архаев, наконец-то, сам догадался, что за ним бегут милиционеры, он остановился и вытащил из-за пазухи «опасное оружие», чтобы отдать. Но оно выстрелило, и он испугался еще больше. А потом его били. Бил Кряжин, ногами в живот, чтобы не было синяков, милиционеры – по почкам и печени, и в камере били конвоиры, и в коридоре «Красной Пресни» тоже били…

Он требовал перо и бумагу, чтобы написать заявление в прокуратуру. Требовал адвоката и даже называл его имя, требовал свободы передвижений и спустя три часа после задержания стал громко заявлять из своей камеры, что он буддист и ему необходимы соответствующие условия для отправления религиозных надобностей.

Авторитет Архаева был невелик, а для жильцов камеры, куда он был водворен, просто ничтожен. Его поведение было воспринято с внутренней стороны помещения как недостойное даже для того, чтобы косить под больного. Архаева урезонили, усадили на то место, где тот свободно мог бы отправлять свои надобности, но через полчаса он опустился в своих криминальных изысканиях до последнего известного ему маневра – упал перед парашей, задергался в конвульсиях и пустил пену.

Зэки постучали в дверь, попросили Архаева вынести и «больше эту «улитку»[33] к ним не подсаживать, если, конечно, у администрации нет желания подавить бунт». Администрация пошла навстречу и перевела Феликса в конец «продола», где сидели в унынии и ожидании суда подсудимые помельче. Теперь Кряжин общался с Феликсом, солнце вот-вот должно было скатиться за горизонт, а изменений в поведении арестованного не наблюдалось. Кряжин успел похвалить и новые туфли Архаева, размера сорок восьмого на вид, и его свитер, так стильно надорванный в четырех местах и надетый на голое тело.

– Архаев, вы боитесь за свою жизнь или за дело последних дней жизни? – докуривая первую пачку сигарет, спросил Кряжин.

– Свое отсидел давно. На мне косяков нет. Что вы пытаетесь мне впарить, я не знаю. Можно еще одну сигарету?

– Да бери на здоровье… Ты понимаешь, что ваше дело было проиграно в ту минуту, когда вы выставили требования Кайнакову? Кто эту идею предложил? Ты, наверное?

– Кто такой Кайнаков?

– Пойми, Феликс, ты – бывший «гоп-стопник»,[34] – увещевал Кряжин. – Твой удел – «кража с криком». Профессию свою нужно уважать и реноме беречь. Стоит только тебе загреметь с «двести шестой»,[35] да еще – ребенка! – на «строгач», и от тебя там не останется мокрого места. Ты мозгами-то пораскинь, если тебе в «хате» еще не до конца их выбили: санкции статьи обещают «двадцатку» по полному раскладу, а за добровольное освобождение человека тебя самого освобождают от уголовной ответственности, словно ты никого и не похищал! Если, конечно, не совершил другого деяния. Например, не носил с собой «опасного оружия», из которого тяжело ранил человека. Но это – «трешник» от силы, Архаев!

На лице уголовника одна гримаса сменялась другой. Так ведет себя человек, не уверенный в своих силах, который оказался в беде и не видит выхода.

– Ты посмотри на себя, Архаев, – не выдержал советник. – Ты здесь не жилец. Раздели, избили, и ты наверняка стираешь грязное белье сокамерников. А в зону тебе лучше вообще не заезжать. Ты по масти – «подарок»[36] и самая настоящая находка для «рогометов».[37] Когда думать начнешь?

Думал Феликс около двух минут. Ровно столько ему понадобилось для того, чтобы выкурить сигарету следователя до самого фильтра. Потом он раздавил ее в банке из-под кофе, приспособленной под пепельницу, вздохнул и поднялся со стула. Сделал разбег в три шага – дальше не позволяли габариты комнаты для допросов – и врезался головой в шершавую стену. «Шубу», как называют ее зэки.

Кряжин тоже вздохнул и позвал конвой.

– Вы, гражданин Архаев, – перешел он на официальный тон, – поберегли бы себя. Приходить к вам я теперь каждый день буду, и не по одному разу. Поэтому начать советую с разбивания носа, а не головы.

– Прокурор, – обливаясь кровью из сильно рассеченного лба, хрипел Феликс, – ты даже не представляешь, насколько это серьезно… Ты не понимаешь, какие люди за этим стоят…

– Спасибо, конечно, на добром слове. А что касается серьезности… Так ты расскажи!

– И дать им убить себя?!

– Да ты и без них неплохо управляешься!.. – воскликнул Кряжин.

Конвой с врачом вошли и стали заниматься своими делами, разговор по душам, не успев начаться, закончился.

– Бил!.. – кричал Архаев чужим голосом, указывая еще не связанной рукой на Кряжина. – Головой о стену бил!.. У меня сотрясение мозга…

– Ну, ну, не преувеличивайте, – заметил седовласый врач, склонившись к нему с натянутым бинтом в руке. – Мозга…

Кряжин выходил из кабинета без двери, когда мимо проводили одного из той камеры, вход в которую Архаеву был заказан. «Как можно так низко пасть…» – заметил бывалый арестант, заметив лежащего на полу Феликса. И было непонятно, к кому он адресовал свое обращение.

Точно такое же выражение Кряжин услышал из уст первого заместителя Генерального, временно исполняющего обязанности начальника следственного Управления. И на этот раз это замечание имело свой адрес. Оно было обращено к Кряжину, который стоял в кабинете Первого, явившись к нему по первому вызову. Несмотря на то, что стрелки часов на стене показывали без четверти восемь, уходить домой Владимир Олегович не торопился. Он ждал Кряжина, чтобы спросить его о проделанной за день работе.

– Вы о чем? – поинтересовался, перехватывая папку в другую руку, следователь. Смагин уже давно предложил бы присесть, но сейчас Егор Викторович находился далеко, где-то на побережье Черного моря, а потому Кряжину в Москве, на Большой Дмитровке, приходилось стоять.

– Я о жалобе адвоката задержанного вами Архаева.

– Уже написал? – удивился Кряжин. – А что написал?

Смагин давно бы отдал в руки следователя очередную жалобу. Елец имел о порядке рассмотрения таковых свое собственное мнение. Он стал читать:

– «… и когда стало понятно, что мой подзащитный не согласен идти на поводу следователя и принимать на себя ответственность за совершенные другими лицами преступления, старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Кряжин И.Д. взял его одной рукой за шею, второй – за брючной ремень и стал бить головой об стену, склоняя к даче заведомо ложных показаний», – откинув лист в сторону, Елец резко скинул с носа очки. Этот жест, по его мнению, подчиненных пугал. – Каково, Иван Дмитриевич?

– Так, в общем, ничего. Сюжет жалобы адвоката Суконина подтверждает несомненное знание автором изображаемой среды и событий, имеющих в ней место. А также действий правоохранительных органов, неустанно борющихся с общественным злом. Есть у автора и неоспоримые литературные навыки.

Елец отложил бесполезные в этом разговоре очки в сторону и снова занялся листом.

– Иван Дмитриевич, мы взрослые люди. Профессионалы. Таковым, во всяком случае, я считаю себя. И потому спрашиваю без этих, понимаете ли, панибратств, – Елец имел в виду, по-видимому, отношения Кряжина со Смагиным. – Как такое могло произойти с вами? Я глазам своим не верю! Ушам не верю! Следователь Генеральной прокуратуры – и такое…

Кряжина долгое стояние не то чтобы раздражало, скорее, он из него «давно вырос». Единственный кабинет, в котором ему не приходило в голову сесть без разрешения, был кабинет Генерального прокурора, но и там ему предлагали стул всякий раз, когда заканчивалась минута субординационного «топтания на месте». А по поводу восклицаний Ельца Кряжин имел свое мнение. Если первый заместитель Генерального прокурора России не верит ни собственным ушам, ни собственным глазам, ему пора на медкомиссию.

– Вас что именно интересует? – справился Кряжин, захватив папку уже двумя руками. – Я что-то ничего не понял из ваших слов.

– Зачем вы били Архаева?

Елец либо нарочно нарывался на то, чтобы его назвали дураком, либо пытался дождаться взрыва Кряжина, чтобы впоследствии выдать это в официальном документе в виде неприкрытого хамства по отношению к руководству. Он ждет, чтобы потом события, указанные в жалобе, признать имевшими место и по полной форме на нее отреагировать. Кажется, это был единственный раз в практике Ельца, когда можно было ударить Кряжина в спину, и терять этот шанс Владимир Олегович не собирался. Об антипатии этих двух величин на Большой Дмитровке было хорошо всем известно, но до сегодняшнего дня перевес оказался столь значительным, что впору было отдавать победу Кряжину в виду его явного преимущества.

– Ну, себя-то я профессионалом не считаю, – заметил Кряжин, наблюдая за покачиванием головы государственного советника второго класса. – С моей стороны это было бы громкое заявление, право. А потому я прошу вашей профессиональной помощи. Откуда в тюрьме на «Красной Пресне» на арестованном Архаеве мог взяться брючной ремень?

Елец принял удар стойко, не моргнув глазом и бумагой.

– Не будем придираться к словам. Вероятно, под брючным ремнем Суконин имел в виду пояс. Иван Дмитриевич, он адвокат в третьем поколении и знает цену лжи.

– Вам он тоже говорил о поколениях? – ядовито улыбнулся следователь. – Он мне раз такое уже заявил, а после того, как я ему напомнил, что его первое поколение сушило рыбу под Астраханью, а второе работало холодильщиком на молокозаводе, он тоже ничуть не смутился. Сказал: «Правильно, а я в третьем – адвокат».

– Я только что звонил, – государственный советник оставался непоколебимым. – Факт побоев удостоверен тюремным врачом.

– Да, в моем присутствии. Но не побоев, а членовредительства. А вообще, давайте засечем на часах время, – Кряжин неожиданно приоткрыл дверь в приемную, где сидела секретарь Ельца. – Подскажите, пожалуйста, который час?

Та посмотрела на часы и ответила, что ровно восемь часов. Кряжин попросил ее еще раз уточнить время. Та сначала удивилась, потом рассердилась, а когда услышала возмущенный голос начальника, быстро сказала, что все равно восемь.

– Итак, восемь часов вечера четырнадцатого сентября, – заключил Кряжин и положил папку на край ельцовского стола. – Время Мастеркова запомнит и я тоже. В книге дежурного по «Красной Пресне» мой уход обозначен, как девятнадцать пятнадцать. В тот момент, когда я захожу в прокуратуру, вы уже держите в руках жалобу мудака в бабочке Суконина, и чернила на ней давно высохли. А потому я спрашиваю: как Суконин успел узнать, что я Архаеву пробил голову, выслушать его показания, записать, сформировать в жалобу, привезти ее к вам и успеть смотаться, чтобы я на выходе не врезал ему пинка под зад?

Елец стал понимать, что все гораздо серьезнее, чем он предполагал. Однако уже не в его пользу. С таким усердием, чего доброго, можно и…

Следователь между тем подошел к столу и, корректно вытянув стул из-под стола, опустился на его край.

– Я никому не скажу, что вы получили от Суконина жалобу задолго до того, как Архаев по договоренности с ним разбил себе при допросе голову. А вы за это пообещаете всякий раз, когда я вхожу в ваш кабинет, предлагать мне стул.

Поговорив о ходе расследования, Кряжин получил разрешение выйти и остановился в дверях. Нахмурился, как при разрешении сложнейшей задачи, и пожал плечами.

– И все-таки я понять не могу, Владимир Олегович, как вы могли так ошибиться? Не знай я вас, обязательно подумал бы, что вы в сговоре с Сукониным, который в сговоре с Архаевым, который в сговоре с преступниками, похитившими сына московского олигарха.

– Вы думаете, – начал белеть Елец, – что говорите?

– Это я по глупости, – виновато улыбнулся Кряжин и распахнул дверь в приемную, где в ожидании разрешения идти домой томилась служащая Мастеркова. – Профессионального мышления не хватает.

Глава четырнадцатая

День пятый

Он начался для Кряжина и Саланцева почти одинаково. С желанием уснуть и отдохнуть несколько часов, но при том нервном напряжении, превращающем это желание в бесполезные муки, они опустили головы на руки прямо на своих служебных столах. С той лишь разницей, что один это сделал на Большой Дмитровке, а другой – на Петровке.

То и дело следователь тянулся к пачке, лежащей неподалеку, щелкал зажигалкой, и в темноте тяжелым неподвижным облаком повисал сигаретный дым. Следом Кряжин вставал, словно сомнамбула, подходил к окну и настежь распахивал форточку. В кабинет врывался холодный ветер, а на столе шевелились листы раскрытого дела. Становилось холодно, и он форточку закрывал.

В медицине есть определение того состояния, которое сейчас испытывал Кряжин. Специальное название отсутствует, но говорят обычно про «моральное истощение на фоне физической перенагрузки». Нельзя заснуть, но работать невозможно. Не помогает ни крепкий кофе, пусть он даже заварен из запасов Молибоги, ни парацетамол, ни антидепрессанты.

«В связи со сложностью и особой важностью…»

Дотянувшись до телефона, Кряжин первым движением включил настольную лампу, шнур которой был протянут через стол, и уже после этого набрал номер.

– Слушаю, – раздался усталый, но определенно не сонный голос Саланцева.

– Разбудил?

– Если бы, – с сожалением заметил «муровец». – Разбирал сейчас сейф, нашел упаковку фенозепама. Велик был соблазн, но не решился.

– Давай, давай, – саркастически заметил Кряжин. – Ты мне утром в состоянии наркотического «виса» будешь очень полезен.

– Я же сказал: не решился, – помолчав, он вздохнул. – Я вот все думаю: если бы Вишон во время допроса не «раскололась», мы все равно установили бы обоих похитителей – Феликса и того, второго, из «Мерседеса». Ведь мы располагаем верной информацией о том, что последний знает французский. Что бы нам осталось сделать, чтобы замкнуть цепь участников?

– Установить состав преступления? – усмехнувшись, сыграл словами Кряжин. – Найти второго?

– Верно… – по паузе Кряжин догадался, что опер тоже клацает зажигалкой. Подтверждением тому был густой шумный выдох. – Но Вишон говорит о третьем, указывать на которого как на организатора преступления мы пока не можем. Это лишь догадки. Но, если верить Вишон, это именно он, и отмахиваться от этого нельзя. И он тоже владеет французским, но, в отличие от подельника Феликса, в совершенстве.

Получалось, они думали об одном и том же. Эту нить Кряжин провел уже давно, но пока молчал. Да, слишком много в совершенном преступлении фигурирует лиц, знающих французский язык…

Вишон говорила о первом и заявляла, что подельник Феликса несколько лет прожил на юге Франции. Говорила о втором, но не упомянула об акценте, пока ее об этом не спросил следователь. «Акцент? – перевел Дюбуи. – Какой акцент? Не было акцента». Молчала и о трудовой деятельности своего внезапного возлюбленного, пока ее снова не расспросил Кряжин. «Он бизнесмен», – сказал Дюбуи, выслушав даму своего сердца со стиснутыми зубами.

Казалось бы, удивляться нечего: преступление, зародившееся как уголовное особой социальной опасности, почти переросло в политическое благодаря быстрому признанию Кайнакова. В политической подоплеке сомневаться не приходилось. Шантаж, да еще представителя Европейского суда, да еще с требованием вынесения заведомо неправосудного решения, – это и есть преступление политического характера. Пусть большинство членов Коллегии примут его по незнанию, но Трошникову не отделаться одним личным участием. Ему нужна поддержка в лице нескольких членов Коллегии, а в этом случае речь идет уже о случившемся факте влияния преступного сообщества на деятельность международного правосудия.

Если учесть, что при совершении преступлений политического характера организатор редко выступает в роли исполнителя – на то она и политика, чтобы играть роль Дуремара в одеждах Пиноккио, – то необходимо участие в деле еще одного человека. На этот раз – с весьма серьезным положением и возможностями. Операцией по похищению сына Кайнакова руководит человек, прекрасно разбирающийся в структуре Европейского суда и психологии его членов.

И сейчас Кряжин понимал, что в «Красной Пресне» находится всего лишь уголовник, жертва игр серьезных людей. Его не убрали, как Ремизова, только по той причине, что вряд ли он сможет что-то рассказать. Уровень его информированности сводится к тому, что уже и так знает следователь: преступление делают серьезные люди, и не исключено, что из государственных структур.

Ту же мысль сейчас высказал и Саланцев. Но он опер, а не следователь. Ему обвинительное заключение с упоминанием роли и вины каждого не писать и дело в суд не направлять. Он имеет право выдавать любые версии, даже без достаточных на то оснований. Он сыщик.

– Ты сделал то, о чем я просил?

– Вы старую деятельность Кайнакова и Устимцева имеете в виду? – уточнил Саланцев. – Я работаю над этим. Сидельников изучает материалы по их участию в криминале, я тереблю бумажки по трудовой деятельности с момента расцвета кооперативной торговли. Пока ничего занимательного.

Кряжин посмотрел на часы, и сделал это не случайно – стекла на окнах стали принимать фиолетовый оттенок. Половина пятого утра. Еще один день придется начинать так, словно не заканчивался предыдущий.

Саланцев между тем что-то говорил, и Кряжин, отведя взгляд от окна, поймал своим вниманием лишь последние слова его фразы.

– Что – «русской мафии»?.. – переспросил он.

– Я говорю, что вчера днем Сидельников принес мне из УБОП материалы по зарегистрированным на территории Франции организованным преступным группировкам, где руководителями и активными участниками являются, по выражению тамошней полиции, «представители русской мафии».

«Молодец парень», – удивился предприимчивости сыщика Кряжин.

– И что?

– Какое место для плесени самое благодатное? – спросил Саланцев и тут же ответил: – Сырое и теплое. Во Франции есть одно такое – Лазурный Берег. Именно там плесень, особенно криминальная, живет, множится и пышет здоровьем.

Южное побережье Франции, захватывающее расстояние от Монте-Карло в княжестве Монако, а также Ниццу, Фрежюс и Сен-Тропез. Именно здесь можно забыть о холоде красноярских лагерей, нежась под лучами вечного лета. Смеясь, сравнивать клубы дыма из выхлопных труб на Гран-при «Формулы-1» с клубами пара изо рта на пересылках из Салехарда в Магадан. И верить, что жизнь длинная, а половина ее все еще не прожита.

Город Ницца. Один из самых впечатляющих французских городов. Здесь когда-то часто отдыхал сам Бонапарт, восстанавливая силы между Аустерлицем и Бородино. По его улицам медленной походкой ходил Бунин. Теперь ходит братва.

Справедливости ради нужно заметить, что братвою она здесь не именуется, ибо само понятие «братва» в дословном переводе означает для французов «братья», а братьев различного толка в столице красоты не чествуют. Белые братья, Братья во крови, Братья Христа… Они здесь все на учете, а русский скорее станет пилигримом нежели на какой-то учет.

Пребывающие сюда толстопузые «россияне» с цепями и красивыми бабами на шеях вдоволь настоялись на всяких учетах: сначала в детских комнатах милиции, потом на воинском, а вскоре, по освобождению, и на административном. Из всех видов регистрации для расплодившихся русских в Ницце естественны лишь купчие на дома и полученные водительские удостоверения.

Но большинство из них не знает, что их имена фигурируют еще в одних списках. Постарались все те же родные «мусора» с Петровок да с Литейного, не оставляющие своих подопечных без опеки нигде, даже на Лазурном Берегу. А потому в документах местной полиции и в картотеках Интерпола прижившиеся на юге Франции господа из далекой России значатся как «организаторы и участники преступных сообществ», по большей части – международных. Борьба с ними ведется беспощадная, однако для того, чтобы беспощадно бороться, нужно знать, за что этого «мастера международного класса» ухватить. Знают власти, что пришельцы воруют. Знают, что отмывают деньги, уверены, что трясут народонаселение Великой Франции не хуже «Черкизовского» рынка! Иначе как, не работая, приобретать в собственность машины, дома, яхты и еще являться при этом кредиторами для многих коммерческих структур южного побережья. Однако за что ухватить?

Среди расплодившихся на побережье группировок есть одна, которая выделяется особой грамотностью при разрешении сложных противоречий между бизнесменами – уроженцами Франции. Дела эта группировка проводит быстро, без последующих рекламаций со стороны проигравшей стороны и всегда во внесудебном порядке. Несколько раз из города пропадали бизнесмены. Потом находились. Не все, правда. И после некоторых юридических сделок, связанных с отчуждением своего имущества, продолжали жить, как прежде. Правда, уже без имущества. Но разве имущество на Лазурном Берегу главное?! Море, солнце, здоровье и… Жизнь.

Среди нескольких группировок, обведенных красным полицейским карандашом в списке представляющих особую опасность, значилась в бумагах Саланцева одна, где руководителем и идейным вдохновителем был некто Немиров. Вполне русская фамилия – Немиров. Немиров Олег. Отчество французы почему-то не написали, хотя московский УБОП отчество этого человека знал очень хорошо: Матвеевич. Олег Матвеевич за свои неполные сорок лет жизни вырубил в красноярских лагерях столько кедров, что на этой делянке можно было без труда уместить ведущий металлургический комбинат страны. Пять лет назад это ему порядком приелось, захотелось чего-то нового, приятного, когда ложишься спать, где хочешь, а не куда уложат, и встаешь, когда просыпаешься, а не когда в квартиру ломятся по наводке озверевшие менты.

Немиров уложил в сумку вещи – тапочки, майку, зубную щетку, сунул в карман билет на самолет до Парижа, а в другой – двести франков, и улетел. Это было в одна тысяча девятьсот девяносто девятом году, двенадцатого апреля.

Уже через два дня Немиров был задержан парижской полицией за то, что у пятого дома по улице Рю Бонапарте в восемь часов вечера избил до полусмерти четверых латиноамериканцев. Выяснили, разобрались и отпустили: самозащита. Латиносы из местной преступной группировки хотели отобрать у русского эмигранта сумку с майкой, тот не отдал. В Европе имущество – второе по святости после Конституции. На всякий случай сделали запрос в Россию через местное отделение Интерпола. Полученный факс читали и сворачивали в свиток полчаса всей жандармерией участка. «С новым русским вас!» – сказал комиссар полиции и велел взять Олега под контроль. Тот из-под него вышел в тот же день и через трое суток встал под контроль уже в Ницце у другого комиссара полиции. А вскоре и у самого префекта.

Вскоре Немиров понял, что на свете есть много способов лихого заработка, и приступил к организационной работе. Купил пиджак, лакированные туфли, стал посещать курсы углубленного изучения французского языка и организовал частное охранное предприятие, коих на Лазурном Берегу больше, нежели клиентов. Несведущие в русском бизнесе конкуренты смеялись, видя стайку лысых неграмотных русских, уверенно косящих под частных детективов. Но вскоре спеси в них поубавилось, потому что они сами стали частными детективными агентствами, которых охраняло частное охранное предприятие «Немирофф».

Некоторые из них, видя, как коллеги по бизнесу уныло оформляют контракты с Немировым, спрашивали: вы с ума сошли? Что могут охранять эти неучи и бандиты?! Кричали: «C'est ridicule!»,[38] но после пары пожаров, причина которых местными брандмейстерами была установлена как «неисправность электропроводки», смяться перестали и встали под защиту Немирова, который пообещал, что пожаров на вверенных ему объектах он не допускает.

Естественно, что под влияние мощного охранного предприятия попадали и все русские на Лазурном Берегу. От Монте-Карло до Сен-Тропеза. Не одновременно, конечно (на это ушло полгода), но после нескольких таинственных исчезновений родственников самых несгибаемых русских бизнесменов, под охраной Немирова оказались все.

– Вот вы объясните, – мучались в догадках парижские ажаны.[39] – Вы ушли на лодке в море, так?

– Так, – отвечали счастливо нашедшиеся русские бизнесмены.

– Лодку нашли без вас, так?

– Так.

– Спустя три дня вы вернулись домой, так?

– Так.

– Так где вы были эти три дня?!

– Не помню. Наверное, сбило волной и унесло к Корсике.

К началу две тысячи четвертого года Немиров являлся успешным бизнесменом, уважаемым человеком и субъектом, к которому никак не могла подобраться уголовная полиция Ниццы. Специалист по похищениям людей, вымогательству, он подозревался в нескольких убийствах по найму и разбойном нападении на один из банков города в две тысячи первом году, но доказать хотя бы один эпизод из указанного сыщики были не в состоянии. Он никогда не злоупотреблял спиртным, а по части куража ограничивался лишь тем, что изредка забирал из ангара одного из французских бизнесменов, состоящих у него под охраной, «Сессну» и летал над морем, шутки ради иногда заходя в пике над плавающими на матрасах соотечественниками.

Именно этот человек привлек внимание Саланцева, когда тот просматривал документацию, принесенную ему Сидельниковым. Перепечатал имя, место рождения и дату рождения со справки, составил запрос и вчерашним днем направил его в ГУВД Москвы. Точно такой же запрос Саланцев направил в российское отделение Интерпола в Париже, где просил указать, находится ли указанное лицо во Франции вообще и в Ницце в частности.

– Тех и других я попросил прислать фото Немирова, – сказал, устав от чтения, «муровец».

– Знаешь что, – вздохнул Кряжин, – подбирайся-ка ты ко мне. У меня есть кофе Молибоги.

Трубку на рычаги он класть не стал. Просто прижал их пальцем и набрал по памяти номер. Это как раз тот случай, когда в пять утра мужчине звонить малознакомой женщине вовсе не зазорно.

– Они вам звонили?

– Ночью, – сказала Кайнакова. – Подвели Колю, он ответил мне, что больше всего в последний раз в зоопарке он смеялся над выдрами. Бедный мальчик… Они не дают ему спать.

– Им главное, чтобы не спали вы, – ответил Кряжин и пообещал приехать к девяти. – А где Альберт Артурович?

– Он спит, – подумав, сказала Кайнакова.

– Спит? – Помолчав, он тихо попросил: – А разбудите-ка его.

– Он вымотался, Иван Дмитриевич… – взмолилась женщина.

– Он снова пьян. Я прав?

Кайнакова заплакала, и Кряжин уложил трубку в гнезда.

Ему сказали: твое дело – молчок. Только что не обозвали уголовником, удел которого выполнять грязную работу и получать за это оговоренную сумму. Назовешь хоть одну фамилию, если попадешься, сказали ему, тебе конец. Москва-река не глубока, но, приняв тебя, из берегов не выйдет. Прямо в лицо ему твердили: с тобой связались, потому что ты мелкий рэкетир, и разгром ментами твоей чмошной банды – всего лишь дело времени. И ты нужен только потому, что за эту работу не возьмется ни один авторитетный уголовник. Тот, кто считает себя коронованным не за пару сотен тонн «зелени» в прокуренных «планом» хатах «Крестов» или «Бутырки», а настоящим законником, для нашего дела непригоден по определению. А «апельсины»[40] – такие же, как и ты, просто у них денег побольше и они корону купить в силах. Так какая нам разница, кого вовлекать в дело? Тебя или «лаврушника»?[41] По масти вы ничем не разнитесь, просто у них гонора побольше. Но гонор нам не нужен, нам нужен ты, твои связи среди мелкой столичной шпаны, спросу с которых у властей не может быть по определению, и твои люди для исполнения черной работы.

А потому запомни, парень, две вещи. Первое: делать только то, что скажут. Второе: молчать, если об этом спросят. И тогда ты получишь свои пятьдесят тысяч долларов и сможешь купить себе «апельсиновую» «корону». Если же тебе придет в голову «колоться», будь ты хоть под «сывороткой правды» в каземате «Красной Пресни», тебя примет Москва-река. Это твой удел, и относиться к нему ты должен безропотно, если дашь согласие на участие в деле.

Сто тысяч – сумма немалая, к риску ему не привыкать, а потому Архаев, для солидности подумав, согласие, конечно, дал. И все, на что теперь ему оставалось полагаться, – это влиятельные адвокаты, которых в неписаном контракте обязывались предоставить те, кто его устраивал на работу.

Вчера «дубак»[42] шепнул: «Добейся перевода из этой камеры», и Феликс не понял, зачем это нужно. Когда же увидел, с кем ему придется сидеть, смысл сказанного дошел до него быстро и ясно. В камере среди уличной подследственной швали находились воры, а это означало, что Архаеву о причинах пребывания в тюрьме на вопросы нужно будет отвечать честно, не пытаясь уйти от правды. В противном случае поведение воров никто предсказать не может. Хотя те, кто его нанимал, предсказали быстро. Придавленный авторитетом, Архаев мог начать говорить, и тогда информация очень быстро «слилась» бы в оперативный отдел централа.

Архаев «первоходом» не был, но, когда вошел в камеру, сразу забыл, что нужно делать. Не столько забыл, впрочем, сколько не знал, ибо никогда в «хатах» с серьезными людьми не оказывался. Стал топтаться, как тетка в очереди, робко повесил полотенце на край умывальника, перепутав его с дужкой кровати, занервничал.

– Ты че себя ведешь, как пленный румын? – раздалось из угла с нижних нар. – Пройди пока на эти нары, отдохни.

Предложили чаю, покурить и незаметно для Архаева стали «пробивать» его десятилетиями отработанными способами. Справились о наличии вшей, и Феликс радостно сообщил, что вшей у него никогда не было и быть не может. Удивительно, подумает любой каторжанин, как это так? На тюрьму прибыл, значит, через ИВС прошел. А в изоляторах временного содержания Москвы вшей и клопов всем химическим оружием не вытравить, а гость, понимаете, без вшей пришел да еще и не имел их никогда. Такие ответы тут же берутся на заметочку для последующих выводов. Любой уважающий себя зэк, заходя в камеру (он ведь заходит в свой дом), а потому первым делом направится на парашу, за «ширмочку», разденется догола и проверит каждый шов своей одежды. А этот тут же уселся на предложенные нары и принялся выкуривать дармовую сигарету. Либо он неопытный ментовской стукачок-«подсадка», либо «первоход»…

– Чаек какой будешь? – спрашивал другой зэк. – «Купца»[43] или чифира?

– Чифира, – вылепил, не подумав, Феликс, подумав, что так будет выглядеть более выгодно.

Выгодно не стало. Неопытный зэк без вшей в одежде, да еще с порога просящий чифир, – либо фуфло, либо однозначно – мент. Но был еще один способ установить истину по делу, и тот, кто наливал чай, протянул Феликсу карамельку:

– С конфеткой будешь?

Архаев горячо поблагодарил и принялся за черный, как смоль, чай. Вприкуску с карамелью. И влип окончательно и бесповоротно! Чифир с конфетами не пьют!

Через два часа ему предложили сыграть в карты, и Архаев, не догадываясь, что этим предложением ему «вбивают гарпун в спину»,[44] с глубоким удовлетворением сообщил, что карты – это его любовь. И сыграть он всегда рад, да хоть и на интерес. Заявление было воспринято с восторгом.

Тем не менее любой, кто впервые оказался в незнакомой камере, должен принять на веру неоспоримость того, что, будь ты хоть каталой высшей категории, обыграть тройку-четверку людей, сплотившихся за время отсидки, вряд ли удастся. Феликс проиграл все, что у него было. А была у него пачка сигарет «Мальборо». Он удивился и предложил сыграть еще. За полтора часа он просадил аж двести восемьдесят сигарет. К одиннадцати вечера – тысячу четыреста, к двенадцати – тысячу восемьсот тридцать. Чем дольше он играл, тем больше поражался тому, как не идет ему сегодня карта.

Вспотев, он скинул с себя пиджак, рубашку и явил «тюремному» свету трехцветного дракона на плече, который скалился зубастым рылом из-за бицепса и уходил хвостом на спину.

– Ты наколку-то эту спрячь, человече, – усмехнулся из темноты все тот же хрипатый голос.

Феликс несказанно удивился. Тату ему делали на Варшавской за двести долларов, а эскиз был взят из кинофильма о якудзе, точнее, со спины одного из его главных героев. Тату уменьшили до приемлемых размеров и перенесли на плечо Архаева.

– Дракон… – робко, ошибочно полагая, что это незаметно, пояснил Архаев.

– Дракон – это тот же петух, только с гребнем во всю спину.

Архаев накинул пиджак, и ему сразу стало неуютно, как на корабле во время качки. И проигрыш в две тысячи триста пятьдесят сигарет стал выглядеть уже иначе, чем пару минут назад. Кажется, он попал не туда, куда следовало, и оказался к этому совершенно не готов.

Под эту растерянность и рассредоточенность пролетело еще с десяток конов и полсотни раздач, и, когда Феликс опомнился, с верхних нар раздался голос.

– Стоп, Андроп! Сколько в «бане»?

– Триста три бакса, – ответил ему один из игроков.

– Потолок. Расчет, – и снова заскрипела кровать.

– Да, друг, – спохватились трое. – Пора рассчитываться.[45]

– Вы что, серьезно?.. – пролепетал Архаев, полагая, что проигрыш несколько тысяч сигарет не является обязательным к расплате. Да и кто подумает, что это серьезно? Кроме опытных людей?

Тут же на нарах появился традиционный «игровой каталог», в котором была указана тюремная цена на все, что в состоянии иметь и потерять человек. Пиджак от Бриони ушел за двести восемьдесят рублей. Рубашка – за тридцать. Туфли – за сорок.

Разницу в двести шестьдесят долларов Феликсу предложили выплатить сию же минуту. Он очумел. И уже через полчаса стирал чужие носки. Хотя вначале делать этого не хотел. Вначале – это через две минуты. Оставшиеся двадцать восемь он лежал на полу, слушал, как его называли «бесом», и пытался понять, что у него оторвалось – легкие, почки или печень.

– Давненько мусора «дармовых»[46] не подкидывали, – удовлетворенно раздался из угла тот же голос невидимого зэка. – Навару никакого, так хоть душой оттянуться…

Люди, покровительствующие Феликсу, свою ошибку поняли сразу, но поздно. И сейчас, осознавая, какой ущерб для дела может повлечь присутствие в камере для серьезных людей мелкого мерзавца Архаева, принялись исправлять положение.

Архаев теперь оказался среди тех, кто расспрашивать его не имел права. В новой камере он сам мог выступать в качестве авторитета. Во время планового шмона «дубак» снова шепнул: «Бейся о стену и вали на следака», и Архаев выполнил эту задачу. Пока он действовал так, как ему велели, а потому вправе был рассчитывать на помощь. А еще он боялся смерти. В какой-то момент ему показалось, что наступит час, когда наниматели просто спишут его как «балласт». Как носителя ценной информации. И зря он разбивал себе голову, напрасно валял дурака перед авторитетами. Уйдет он из жизни с раной от спицы в сердце, оставшись в памяти знакомых как истеричка, сходящая с ума при виде тюремных стен.

Однако адвокат по фамилии Суконин, прибывший сразу после отъезда следователя, часть опасений развеял. Показал документы из банка, подтверждающие перевод на его имя двадцати пяти тысяч долларов. Вторую половину работодатели обещали выплатить после окончания операции. Архаев успокоился. Право, зачем было переводить на его имя такую сумму, если за пять пачек индийского чая его можно умертвить без всякого риска?

Суконин велел молчать, но Феликс об этом знал и без его совета.

– Когда меня отсюда освободят?

– Нужно потерпеть. Вы задержаны Генеральной прокуратурой, – сказал бесовского вида мэтр и начал болтать о каких-то статьях, конституциях и федеральных законах.

– Слышь, товарищ, – вытерпев, сколько мог, остановил его Архаев. – Мне одинаково «фиолетовы» все эти части и подпункты вместе с твоей Конституцией. Если меня в течение трех дней и ночей отсюда не изымут, я начну нервничать.

– А вот этого не надо, – предупредил Суконин. – Нет ничего проблематичнее, чем неадекватно настроенный на борьбу подзащитный…

– Трое суток! – рявкнул Архаев, у которого после баланды и квашеной капусты уже начинались симптомы просыпающейся язвы.

На том и порешили, хотя Феликсу стоило усомниться в той легкости, с которой правозащитник дал на это свое согласие.

Телефон Саланцева зазвонил в тот момент, когда они с Кряжиным и Сидельниковым уже собирались к Кайнаковым. «Да, да, спасибо, понял», – сказал сыщик, зажал трубку рукой и повернулся к следователю:

– На мое имя ночью пришел факс из Франции и пять минут назад – из ГУВД.

– Теперь понял, почему ваша зарплата в десять раз меньше, чем у французских ментов? Пусть скинут информацию на мой факс. Сейчас.

Через пять минут они сидели, затаив дыхание, и рассматривали три уложенные рядом фотографии. На одной человек был снят в тот момент, когда рассматривал дом Кайнаковых, на второй – с пояснениями из картотеки ГУВД Москвы, и на третьей – у планки с ростомером и баннером в углу снимка: Saint-Tropeze, 2001, 8 novembre.

И на всех трех фотографиях было изображено одно лицо. Лицо бывшего российского уголовника, а ныне – преуспевающего бизнесмена, подданного Франции Олега Матвеевича Немирова.

В школе с Феликсом Архаевым был он. Это его мужской статью восхищалась Сандрин Вишон. Это он вольготно действовал здесь так, словно находился у себя, в Ницце, а не в Москве после длительной отлучки. И уже нет никаких сомнений в том, что это Немиров вел телефонные переговоры с Кайнаковыми и Кряжиным.

– Узнай немедленно на таможне, когда он прибыл в Москву, – распорядился Кряжин. – Какова цель его приезда и вероятные сроки возвращения во Францию, – и повернулся к Сидельникову: – Проверить все гостиницы и места аренды автотранспорта. Имя он использует, разумеется, не свое, поэтому начинать нужно с арендаторов, и целью поиска должен явиться серебристый «Мерседес». Найдешь контору, где был взят на прокат «мерин», узнаешь имя. Будешь знать имя – узнаешь, где он остановился, хотя я голову даю на отсечение, что ни в одну из московских гостиниц он не входил.

– Разумеется, если он круглосуточно на телефоне, – накидывая куртку, заметил Сидельников. – В гостинице это невозможно.

– С их несколькими транзитными узлами связи можно сидеть даже в соседнем кабинете и слушать наши разговоры через стену.

Через сорок минут они были в квартире Кайнаковых. Альберт Артурович пытался неудачно скрыть последствия ночного запоя и теперь выглядел еще ужаснее, чем в первый день знакомства с Кряжиным. Тот окинул его равнодушным взглядом, в лучах которого один Саланцев угадал брезгливость, и уселся на свое привычное место – перед столиком, на котором стоял телефон с параллельным устройством.

– Ночью они вам звонили, чтобы вы не знали покоя и думали о задании для Трошникова каждый час. «Сможет – не сможет?» – думаете вы, и тут вам напоминают о том, что нужно приложить еще больше усилий. Я вас не корю, сын пропал у вас, а не у меня. – Следователь расстегнул папку и вынул из нее фотографию Немирова. Ту, где эмигрант опирался на дверцу серебристого «Мерседеса». – Вам знакомо это лицо?

Сначала фото изучила Ангелина Викторовна, потом Кайнаков. Кряжин выискивал в их глазах проявления паники или удивления, однако не увидел ничего, кроме спокойного мерцания солнечного зайчика от оконного стекла.

Нет, этот человек им незнаком.

– Кто это? – отважился президент.

– Пока не знаю, – выдержав столько времени, сколько это нужно, чтобы окружающие не забыли вопрос, ответил следователь. – Но этот человек смотрит на ваши окна.

Трясущимися руками Кайнакова снова сгребла лист и уперла в него влажный взгляд. Из ее уст вылетело что-то очень похожее на «боже мой», и она передала фотографию супругу. Тот, не глядя, вернул снимок на стол.

– Что еще говорили похитители? – спросил Кряжин.

– Ничего нового, – сказала Кайнакова, отводя глаза. – Чтобы вы не мешали процессу и чтобы мы прилагали все усилия для того, чтобы вы не проявляли ненужной инициативы…

Президент поджал губы и бросил в сторону жены осуждающий взгляд.

– … что они не хотят осложнений…

– Геля, довольно фантазий! – не выдержал Кайнаков.

Кряжин встал и направился к выходу. Следом за ним вышли оперативники. Следователь мурлыкал под нос: «… и я еду в церковь воровать невесту…», Саланцев смотрел, как стремительно пролетают в дверях лифта полоски света этажей, наклонил голову к стене и спал. Есть люди, которые высыпаются всегда, потому что точно знают, где расположена «кнопка сна», на которую можно нажимать в любой удобный момент.

Через пару минут он уже бодро сидел за рулем «муровских» «Жигулей».

– Что вы сейчас делали? – Саланцев развернулся назад, и Кряжин увидел в его глазах красные прожилки.

– Проверял кое-что, – вынув пистолет, следователь осмотрел магазин и снова вбил его в рукоятку. – Хочешь мира, готовься к войне, мой мальчик. Вы не слишком заняты следующие два дня?

Глава пятнадцатая

– Мы ездим по городу уже три часа, – не выдержал Сидельников, убирая руки от руля. Машина шла безупречно, гораздо ровнее, чем была выстроена Тверская. – Я уже дважды пересек Москворецкий мост, трижды проехал по Дмитровке, столько же раз останавливался у ворот прокуратуры, еще дважды мы миновали Факельный и сейчас снова прикатили на Дмитровку.

– Езжай ко мне домой.

– На Факельный? – скрывая раздражение от упрямости «важняка», поинтересовался опер.

Все трое поднялись в квартиру Кряжина, он захлопнул дверь и включил в коридоре свет. А потом стал давать распоряжения.

Саланцеву он велел остаться в квартире, Сидельникову – садиться в машину и уезжать прочь. Но недалеко, потому что ровно через десять минут оперативник должен вернуться, остановить машину в соседнем дворе и обойти дом следователя с другой стороны. Там есть маленькая, покосившаяся беседка, выкрашенная в зеленый цвет двадцать четыре года назад, а потому ныне бесцветная. В беседке будет спать алкоголик по имени Савелий с красным родимым пятном на правой половине лица. Савелию нужно дать пятьдесят рублей, и часа два его не будет. Если он вернется, ему нужно будет снова дать пятьдесят рублей. А в свободное от этого время Сидельников должен находиться в беседке и наблюдать за входом в сквозной арочный проезд. Заодно посматривать на окна Кряжина и своевременно делать выводы из складывающейся обстановки. Телефон есть в квартире, мобильные у всех с собой. На связь выходить каждые двадцать минут.

Саланцеву было понятно все, Сидельников же замялся.

– Мой юный друг, – ответил Кряжин. – Я живу в этом доме сорок два года. И с тех пор, как я стал осознанно улыбаться людям, в моей памяти осталось два эпизода. Падение с ледяной горки в шестьдесят девятом и Савелий, спящий в беседке.

Сидельников не поверил и чуть было не направился к беседке сразу, едва вышел из подъезда, однако, помня четкую установку следователя, сел в машину, выехал со двора и ровно десять минут блуждал в потемках дворов. Машину он оставил там, где ему было велено, и прошел к указанному Кряжиным месту. Первое, что он услышал, – был сочный храп. Не веря своим глазам, Сидельников приблизился к спящему и потряс его за плечо.

– Тебя как зовут? – не видя ни лица, ни родимого пятна на нем, тихо справился сыщик.

– Савелий, чтоб тебя… Дай полтинник. Завтра верну, – он развернулся, и в лицо «муровца» ударили пары странного по химическому составу перегара.

Точно, пятно было.

– Мы вот что сделаем, – прищурившись и повертев головой, словно обдумывая неприятную для окружающих вещь, Сидельников хлопнул бродягу по плечу. – Ларек далеко? Мы сходим вместе и вместе посидим. И даже споем. Не против?

Еще через пять минут они вернулись, и Савелий захрустел пробкой. Хороший у него день сегодня. Ни минуты протрезвления. Он уже приноровился наливать в стаканчик доброго спонсора, но спонсор сказал, что лишь покурит. Нет, сегодня даже более положительный день, чем он представился после пробуждения.

Когда уровень жидкости в бутылке опустился ниже этикетки, во двор вошли двое и сразу направились к покосившейся бетонной стене, огораживающей помойку. Савелий дремал, зажав в руке священную емкость, а Сидельников с волнением наблюдал, как один из странных пришельцев опустился на корточки и расстегнул сумку, принесенную с собой. И сердце опера заколотилось, когда он увидел составляющие небольшой снайперской винтовки. Второй, уже определив себе место для упора цевья, уверенными движениями собирал оружие. Первый смотрел в окна, и у сыщика уже не было сомнений в том, что это окна квартиры Кряжина.

Неужели именно эту ситуацию имел в виду «важняк», когда направлял его в беседку? Если так, то он знал, что делал. Беседка в тени, почти за углом круглого, сталинского фонтана. Если не знать, что она там есть, то можно вообще чувствовать себя в этом дворе одиноким. Как чувствовали себя, по-видимому, эти двое незнакомцев.

Сидельников присел и, не спуская глаз со странной парочки, стал быстро нажимать клавиши телефона.

– Иван Дмитриевич…

– Слушаю, Дима.

– К помойке…

– У помойки организуется место для стрельбы? – перебил Кряжин. – Дети кукурузы. За десять лет они так и не придумали ничего лучшего. Пусть выстрелят. Зря шли, что ли… Как выстрелят – беги и делай все, что должен. Через мгновение Саланцев тебе поможет.

Ошарашенный Сидельников спрятал телефон и вытянул из кобуры «макаров».

– Их всех почему-то тянет на помойку, – убирая трубку в карман, разъяснил Кряжин Саланцеву. – И это неудивительно, если учесть, что она на возвышении и смотрит прямо в мои окна. Андрей, выйди из квартиры, спустись на второй этаж и постучись в квартиру, расположенную прямо от входа. Тебя через дверь пошлют к матери. Ты снова постучись, и тогда дверь тебе откроет мужик в рваной тельняшке и костылем в руке. Скажи, что тебе нужно пройти к окну, чтобы выйти на улицу. Он тебя снова пошлет, тогда ты дай ему пятьдесят рублей. После того как ты спрыгнешь на землю, обойди дом и выйди к помойке со стороны, обратной беседке. Будешь готов – сразу звони. Как только они выстрелят, иди туда, там уже должен быть Сидельников, потому что ему от беседки бежать ближе.

Ни слова не говоря, «муровец» постучал, дал пятьдесят рублей, спрыгнул, обошел дом и набрал номер Кряжина. «Ждите», – услышал в ответ и затвором тихо завел патрон в канал ствола «макарова».

Оставшись один, Кряжин докурил сигарету, выбросил ее в форточку, лишь на мгновение показавшись в окне, и направился в коридор. Там висело зеркало, которое он в считаные минуты освободил от рамы. Внес в кухню, присел и прислонил к холодильнику таким образом, чтобы оно располагалось ребром к окну. Вряд ли кто-то, кто наблюдал за окном на улице, смог увидеть появившуюся в сияющем окне тонкую, неразличимую грань. Кряжин некоторое время назад в окне был – это видел стрелок. Но следователь выбросил окурок так быстро, что нажать на спуск не успеть, однако понять, что в окне «объект», нетрудно.

Теперь дело оставалось за малым. Протянув к зеркалу руку, Кряжин резко развернул его сверкающей поверхностью к окну и увидел в нем себя, стоящего в стороне от оконного переплета. Поднял к губам чашку с кофе, посмотрел вверх… Все, как делает одинокий мужик в пустой квартире.

И все-таки когда это случилось, Кряжин оказался не готов. Чашка дрогнула в руке, и кофе, выплеснувшись, залил рубашку.

Выстрела не было. Был удар. Немалой силы. Пронзив оконное стекло и обвалив его нижнюю часть, пуля ударилась в огромное зеркало.

Кряжин успел увидеть в нем маленькое отверстие перед тем, как оно треснуло и развалилось на части под его ногами. Сумасшедшая пуля пробила дверцу холодильника, морозильную камеру, и Кряжин почувствовал едва ощутимый запах заполнившего кухню фреона.

Со стены, где остановилась пуля, сыпалась штукатурка, и Кряжин, на ходу выдернув вилку холодильника из розетки, бросился из квартиры.

Сидельников едва не вскрикнул, когда увидел в окне допивающего из чашки свой кофе следователя. Его губы онемели, он повернул голову в сторону странных людей, один из которых уже замер в предчувствии удачного выстрела. «Как же так?! Ты знал, что в беседке будет мужик с красной рожей, но не предугадал, что в тебя будут стрелять?!»

Не раздумывая более ни секунды, он вскинул пистолет и выстрелил в киллера. Напрасные старания… Заметив шевеление в стороне от себя, стрелок нырнул за стену, и пуля, срикошетив от бетона, чуть подвывая, ушла в небо. И тут Сидельников увидел, что убийцы повернулись, но смотрели уже не на него, а в противоположную сторону.

«Он сказал, что Саланцев будет через мгновение!» – пронеслось в голове сыщика и, перепрыгивая через ограждение беседки, он рванулся к помойке.

Саланцев был уже там. Выстрел, второй, третий, мат, скрип подошв по асфальту… Сделав еще три шага, Сидельников уловил характерный запах гниющих отходов, сбил с ног одного из киллеров, кто первым попался ему под руку, и завалился вместе с ним на смрадную кучу.

– Лежать! – слышал он голос справа от себя. Противник хрипел, пытаясь отчаянно вывернуться из крепкого захвата оперативника.

Саланцев давил второго стрелка, а Сидельников увидел над собой блеснувшее короткое лезвие зазубренного ножа. Он откинулся в сторону, и рука, вооруженная лезвием, ударилась в какую-то картонную коробку.

Сыщик уже готовился отражать следующий удар и понимал, что он будет более удачным – откинуться вторично ему уже никто не позволит, но в этот момент стрелок освободился и вскочил на ноги. Впереди зазвучали быстрые шаги убегающего в ночь человека.

– Иди за ним!.. – в запале крикнул Саланцев, яростными движениями защелкивая на запястьях плененного врага наручники. – Не дай ему уйти!

И Сидельников постарался. Не замечая ни боли в локте после падения и удара о контейнер, ни крови, сочащейся из рассеченной брови, он догнал стрелка у самой беседки и резко придавил его к земле. Быть может, равный с ним по силе стрелок лишь прогнулся бы да стряхнул противника с плеч, но совершил ошибку. Встречая сыщика, он остановился и развернулся к нему лицом, ожидая удар или захват. Он был готов и к тому и к другому, и потом у него был нож, а Сидельников пистолет потерял. Стрелок видел этот добела вытертый «ПМ», вылетевший из руки преследователя и ударившийся о стенку контейнера.

Но исправлять ошибку было некогда. Тяжелый противник рухнул на стрелка, сильно ударил его по голове, и уже в следующую минуту киллер почувствовал дикую боль. Чуть левее – и он упал бы головой на приступку беседки, поэтому оставалось довольствоваться хотя бы тем, что смерть если и наступит, то не от перелома основания черепа.

Двое крепких мужиков, сойдясь в смертельной схватке, понимали, что стоит победа каждого и поражение другого. Сидельников видел нож, отводя от него взгляд лишь для того, чтобы посмотреть в глаза стрелку. Тот, сложившись почти пополам, то и дело выбрасывал вперед ногу, стараясь на ложном замахе поймать опера и тут же нанести ему последний удар. Первый и последний.

Но тот всякий раз угадывал движения врага и отступал назад. Понимая, что рано или поздно стрелок перехватит инициативу и перейдет в решительное наступление, Сидельников стал ему сам подыгрывать, то и дело усложняя задачу, меняя опорные ноги и хватая перед ним воздух руками.

Посреди площадки, отгороженной от помойки, несмотря на то, что один из борющихся был уже в наручниках, тоже продолжалась борьба. Выламывая собственные руки, но не чувствуя боли, приятель стрелка изловчился и выбросил в сторону колена Саланцева подошву тяжелого башмака. Тот в сердцах выругался – по-мужски, громко, не стесняясь, и с полушага врезал своим мокасином в грудь убийцы. Он оборвал его дыхание на полувдохе. Противник свернулся на земле в позе эмбриона, но снова, стараясь поразить сыщика, чиркнул по асфальту ребром ступни. Очертив полукруг, ботинок врезался в ноги Саланцева, подсек их, и он, не понимая, как можно сопротивляться после его предыдущего удара, сам рухнул на спину. Майор МУРа понимал, что его другу гораздо тяжелее – тот противник вооружен, а руки у него свободны, и шансы остаться неуязвимым и задержать преступника у Сидельникова тем меньше, чем дольше Саланцев задержится здесь, среди пустых пластиковых бутылок, картофельной кожуры и мятых коробок из-под тортов. Броситься на помощь другу – значит упустить этого, в наручниках. С его головы стекает кровь, кетчуп, он не то задыхается, не то делает вид, что без сил, и стоит оставить его без внимания хотя бы на секунду, он тут же окажется на ногах…

Стрелять было глупо – Кряжин уже где-то на полпути, если только это не его сразила пуля негодяя, лежащего рядом. Общая схватка продолжается не более полуминуты, и надо выдержать еще столько же.

Откатившись в сторону, Саланцев осмотрелся, спрятал пистолет за пояс и стал обходить бандита, который тоже старался перемещаться по склизкой земле. Он двигался так, чтобы мент всегда оставался у него перед глазами. Но за этой суматохой потерял главное – внимание. И когда в очередной раз скачками на спине и завернутых за спину руках очертил небольшой полукруг, то освободил сыщику доступ к предмету, облюбованному тем уже давно.

Наверное, этот унитаз был изготовлен еще со времен царствования Николая. Кривая длинная труба заканчивалась квадратным чугунным бачком, толщина которого была велика не столько от массивности литья, сколько от многочисленных слоев краски, наложенных на него. Схватив это оружие, которое не могло быть признано «холодным» даже самым беспристрастным экспертом-криминалистом, Саланцев поднял его над головой.

Стрелок пришел в ужас. За секунду, спустя которую огромный чугунный короб с болтающейся цепочкой опустится на него, он успевал проползти гораздо меньшее расстояние, чем длина трубы, которую сжимал озверевший мент. Он понял, что ему нужно перекатиться, иначе увечье застанет его в самый неподходящий для этого момент…

Этот маневр, напоминающий движение скалки по пласту теста, Саланцев вычислил сразу. А потому трубу стал опускать на метр правее.

Унитазный бачок с Большого Факельного переулка, описав в воздухе правильный полукруг, со свистом врезался в спину неугомонному убийце, едва не разорвав его легкие. Дикий сиплый крик оглушил тишину дворика, и в соседних домах стали происходить прямо противоположные вещи: в одних окнах свет немедленно выключали, во вторых, наоборот, включали.

Это была настоящая мужская драка без жалости и страха, где цель одного – убить и уйти, второго – любым способом задержать. Левая рука бандита, заведенная за спину, пострадала больше всего и сейчас, переломившись в плече, представляла неприятное зрелище. Саланцев, смаргивая с ресниц бегущую ручейком кровь, тяжело дышал и опирался, чтобы не упасть, на трубу. Сил бежать не было, но он, неуверенно отбросив в сторону свое оружие, шершавое от отслоившейся краски, заковылял к беседке…

А в это время Сидельников лежал на спине и, превозмогая чудовищную силу преступника, сжимал сочащуюся кровью кисть чужой кулак. Кулак опускался все ниже и ниже, преодолевая за секунду по миллиметру, и «муровцу» уже становилось ясно, что острию лезвия, торчащему из кулака, осталось двигаться не более пяти секунд. А дальше, едва боль пронзит тело, хватка ослабнет, и лезвие, отточенное до качества бритвы, войдет в его гортань по самую рукоятку легко, как в воду.

Не хотелось умирать вот так, ночью, недалеко от помойки, от руки человека, лица которого он толком так и не рассмотрел. Лишь его бешеные глаза преследовали бы тогда Сидельникова вечно.

Когда нож коснулся горла, он взревел и из последних сил надавил ладонью вверх. На какое-то мгновение нож приподнялся, но в следующую секунду вошел в горло уже на полсантиметра.

И это тоже была мужская драка. Без гортанных выкриков, без стильных взмахов ногами, где цель одного – убить и уйти, второго – задержать, чего бы это ни стоило.

И опер понимал, что шансы его равны нулю. Тот сильнее, у него выше мотивация. Убивать, чтобы не сесть, всегда легче, чем задерживать, чтобы посадить.

И в то мгновение, когда сыщик почувствовал горячую струйку, скользнувшую по его шее к затылку, его осыпал град стекла.

Глаза навыкате напротив помутнели, и, разбивая сыщику губы лбом, стрелок рухнул на него и замер.

– А я смотрю, Саня, тебя бьют или не тебя, – послышалось откуда-то сверху.

Задыхаясь и сплевывая кровь, милиционер столкнул с себя тяжелое тело и уставился в темноту. На фоне тяжелого черного неба над ним зависло бородатое лицо. По форме – физиономия дьявола, по существу – ангела-хранителя.

– Ну, думаю, гад, – Савелий тоже сплюнул, показывая, как сильно он бил, – допил и – вдарил!

– Ты… – прохрипел, стирая с раны на шее кровь, изумился Сидельников, – еще и допить… успел?..

– А то. Там никак не менее сотни оставалось.

– Вообще-то, я не Саня, – слыша приближающуюся дробь шагов, пробормотал Сидельников.

– А какая разница, если человек хороший?

Кряжин и Саланцев прорвались к беседке сквозь густую темноту ночи одновременно.

– Все живы?

Это прозвучало как победный клич искалеченного боем победившего войска над сломленным противником.

– Вызывай оперативно-следственную группу Центрального округа, – велел Кряжин, и только теперь стало по-настоящему страшно. Только сейчас до понимания каждого стал доходить смысл того, что все в эту ночь могло закончиться по-другому.

В Кряжина через окно его кухни стреляли дважды. Первый раз в девяносто девятом году, когда он вышел на одного из руководителей комитета по охране водных ресурсов Дальневосточного округа. В его коллегу из Находки, входившего в следственную группу Кряжина, стреляли, когда тот был с семьей за городом. Злоумышленники выждали удобный момент, когда «важняк» утром решил искупаться и спустился к воде, и выпустили в него пять пуль. И, как положено в таких случаях, – одну в затылок. Через неделю Кряжин должен был вынести обвинительное заключение группе, занимающейся ловом краба и сдачи его частным лицам в Японии. Благо идти далеко не приходилось. Чудовищные капиталы оседали на личных банковских счетах руководителей комитета, а казна (ей не привыкать) терпела убытки.

Кряжина подкараулили, когда он возвратился в Москву с докладом и готовыми материалами, на основании которых впоследствии должно было быть выстроено обвинительное заключение. Сразу после доклада он вернулся домой, чтобы переодеться и привести себя в порядок, и был очень удивлен прозорливости будущих обвиняемых, когда пуля залетела в окно и пробила холодильник, подаренный матерью еще в далеком восемьдесят втором. В этот год Кряжин вернулся из армии в квартиру прадеда, околоточного надзирателя Евграфа Кряжина, усопшего за год до революции в возрасте семидесяти пяти лет, и готовился к поступлению на юрфак. У стрелка дрогнула рука, по-видимому, после долгого перелета из Владивостока, и его вместе с подельником задержали через двадцать минут прямо у входа в Театр на Таганке. Хороший был ход, сильный. Киллеров ищут по всей Москве, а они любуются тенью отца Гамлета. Так с билетами в руках и взяли. И холодильник был хороший, с ручкой открывания двери, как у «Мерседеса». Умер вместо Кряжина.

Второй раз в следователя палили из армейской снайперской винтовки, приспособленной для ведения бесшумной стрельбы, в двухтысячном. И этот эпизод тоже связан со смертью. Именно в этот год и этот день почил древний кот Ленька Пантелеев, живший у следователя почти двенадцать лет. За час до кончины он подошел к хозяину, балующемуся на кухне чаем с бергамотом, и потерся о ноги – мол, прости за все, если сможешь.

Кряжин умилился, задержался на секунду, чтобы порадоваться кошачьей ласке, а потом резко нагнулся, чтобы погладить. Именно в этот момент раскололось стекло и из стены вылетела пригоршня песка с бетонной крошкой. В тот день стрелка не взяли, а кот-спаситель отдал кошачьему богу душу.

Два раза за последние два года – это было уже слишком, и Кряжин всерьез занялся изучением проблемы, которая в одночасье могла стать его и навсегда. После бесед с экспертами и баллистиками, поучаствовав в допросах со стрелками из первого эпизода, он узнал, что всякий раз стрельба велась с помойки, расположенной напротив его кухонного окна. Место было просто идеальным, если Кряжин стоял перед столом или искал в холодильнике продукты. Оба раза стрелок укладывал оружие на верхний срез бетонной плиты, ограждающей помойку от двора, и ждал, невидимый никем, удобного случая.

«Но почему Кряжин решил, что стрелять будут сегодня?» – мучались вопросом оперативники.

И он ответил, что дальше тянуть преступникам нельзя.

– Вы верите в то, что Кайнаковы говорят нам обо всем, что становится им известно из бесед с похитителями?

– Нет, – вынуждены были признаться Саланцев и Сидельников.

– А вас не удивляет, что я до сих пор не установил в их квартире устройство, записывающее разговоры?

Да, они были этому слегка удивлены. Хотя бы по той причине, что в распоряжении следствия имелась бы запись голоса, поддающаяся идентификации.

– Вот именно по этой причине я и не стал устанавливать звукоснимающее устройство. Если Кайнаковы ведут с похитителями более откровенные беседы, чем рассказывают нам, то какой смысл писать? Наши бандюки узнают об этом тотчас же, и у телефона сядет человек случайный. Подобный тем, кто шел на Арманова и Ремизова. А откровения перенесутся на другой канал связи, о существовании которого мы вряд ли узнаем.

Кряжину нужна была уверенность в том, что родители Коли ведут с неизвестными сепаратные переговоры, и для этого на их гостином столике появилась фотография Немирова. Они рассказали об этом телефонному собеседнику, и тот понял, что пора действовать, пока Кряжин не выяснил имя человека, остановившего свое внимание на стене дома в жилом комплексе «Алые паруса».

Глава шестнадцатая

День шестой

Сидельников привез в прокуратуру с трудом собранный урожай. То, что он доставил его к одиннадцати часам, то есть почти к обеду, а не к началу рабочего дня, говорило не об усталости сыщика. Сменил одежду и замазал раны на шее йодом он быстро. Проблема заключалась в нежелании предприятия, сдающего транспорт напрокат, сотрудничать с человеком, представляющимся оперуполномоченным МУРа, но с разбитым лицом и сломанными корочками удостоверения. «Я упал на него у беседки», – объяснял потом Сидельников ожидавшим его следователю и Саланцеву.

Личность Сидельникова проверяли долго и мучительно. Когда сыщик понял, что они пытаются замести следы, а не убедиться в том, что он лицо уполномоченное, опер пошел на открытый конфликт.

Перепрыгнув через перегородку, разделяющую его и сотрудников фирмы, Сидельников оттолкнул от компьютера директора, по счастью, находившегося на месте, его заместителя – какого-то братка со сломанными ушами, и крутанул кресло секретаря так, чтобы она оказалась к нему лицом.

– Хорошо видно? – спросил он, отводя в сторону левую полу пиджака, скрывающую открытую кобуру с потертым «макаровым». – Вот это хорошо видно? – Он грохнул рукой по столу, сбивая диски и остальную мелочь и оставляя изувеченное удостоверение. – А это?

И он извлек из кармана мобильный телефон. Набрал номер, прислушался и радостно заговорил, едва услышал голос знакомого еще по школе милиции Еремеева – начальника отдела по угонам одного из отделений милиции.

– Саша? Дима. Старомонетный переулок, дом три.

– Привет. «Автокурьер», что ли?

– Да. Есть тема.

– А вы не майору Александру Игоревичу звонили? – медовым голосом заговорил директор, когда сыщик спрятал телефон в карман.

Опер, орудуя разбитыми губами, беззастенчиво сплюнул в урну между директором и замом и поймал за рукав молчаливо пытающегося покинуть заведение братка. Поскольку рукав продолжал выскальзывать из кулака, пришлось перехватить его и дернуть.

– Че такое? – выставляя губы трубочкой, нахмурил тот брови.

Сидельников взял братка за шею и рывком установил на колени. После ночного ополоумевшего гиганта этот противник показался ему гномом. Поэтому Сидельников не рассчитал своих сил, и «бык» врезался роговым отсеком в колени секретарши, которая тут же истерически взвизгнула.

Разведя всех по углам, опер решил не терять времени и придвинул секретаршу к компьютеру.

– «Мерседес» с «трехсотым» кузовом. Момент аренды – начало прошедшего месяца, – сказал он, помня о том, что активные действия главных действующих лиц в Москве начались именно в это время.

– У нас два «трехсотых», – пролепетала дамочка, пытаясь изобразить на совершенно голых ногах подобие юбочки. Это получалось плохо, потому что даже стоя юбочка выглядела на ней, как подол короткого жакета.

– Тогда меня интересуют оба, – сказал Сидельников, радуясь тому, что «Мерседесов» не десять. Потом вдруг спохватился и наклонился к монитору. – А номера у них какие?

Первый в каталоге значился с цифрами 127, второй – 599.

– Вот по последнему мне выдай информацию, милая…

«Милая» кивнула, и через минуту на семнадцатидюймовом экране высветилось:

«14 сентября 2004 г., «МВ-300» (н599кк) – Светозаров Павел Йозефович, паспорт №… серии… выдан… зарегистрирован…

Срок аренды: 60 суток. Предоплата 100 %».

– Он у нас «красный» клиент, – немного отойдя от удара по коленям, сообщила секретарша.

– Что это значит? – испугался Сидельников.

– Те, – она облизнула губы, – кто арендует авто на длительный срок и оплачивает вперед, впоследствии пользуются, – еще раз облизнула, – преимуществом заказов заранее и со скидкой в пять процентов.

– И давно он у вас покраснел? – бросив взгляды по углам офиса, где словно провинившиеся детсадовцы стояли руководители и «крыша», сыщик скользнул рукой в карман.

– Нет, это первый заказ… – она посмотрела на появившуюся перед ней цветную ксерокопию. – Да, это он.

И тут приехал Еремеев и снова принялся за старое. Офис в Старомонетном переулке он не переворачивал вверх дном целую неделю. Поговорив с ним для приличия пару минут, Сидельников распрощался и вышел на улицу. Сел в «девятку» и спустя сорок минут уже заканчивал свой доклад о проделанной работе…

– Это такой же Светозаров Павел Йозефович, как ухажер Вишон – Антон Павловский, – сказал Кряжин, саркастически поиграв уголками губ. – Гостиницы проверял?

– Ни в одной такой не значится.

Кряжин иного и не предполагал. Передавать ориентировку в адрес ГИБДД не имело смысла – теперь машина уже не эксплуатируется. Стоит где-нибудь во дворе и удивляет людей – к кому в этой трущобе мог приехать человек на «Мерседесе» да еще и на ночь задержаться. Но ум и добросовестное исполнение служебных обязанностей не всегда связаны друг с другом. Обязательно найдется кто-нибудь, скорее всего, это будет Елец, который спросит: «А почему вы, следователь, не выставили «Мерседес» в розыск?» – «Как это не выставил? – удивится Кряжин. – Вот справочка, будьте любезны».

Это паспорт для разового действия. Следом появляется новый, а старый, как правило, уничтожается. Сейчас Немиров путешествует по Москве с другим. Ныне он какой-нибудь Загасисветский Леопольд Христофорович. Работают серьезные люди, отмотавшие не один срок, поругавшиеся с властями не одной страны, повидавшие виды и ими не впечатленные.

Осталось два дня.

Кряжин снял трубку и набрал ставший уже родным номер.

– Я слушаю, – ответил Кайнаков.

Кряжин спросил, звонили ли ему похитители, получил ответ, что да, Коля рассказал, что аудиоплейер, который ему подарил папа, был синего цвета. А преступники почему-то нервничали. На этот раз разговаривал другой человек, он был менее сдержан, напомнил, что осталось два дня, и если следователь Кряжин не угомонится, то нервы людей, опекающих мальчика, могут сорваться гораздо раньше заседания Европейского суда.

– Я прошу вас, Иван Дмитриевич, – взмолилась Ангелина Викторовна, вырвавшая из рук мужа трубку. – Я вас умоляю, угомонитесь!.. Все вопросы уже решены! Вы погубите нашего сына!..

Сыщики нервно встали и прошлись по кабинету – с таким самообладанием, которое демонстрировал сейчас следователь, извиняющийся перед вздорной бабой за свои «нерасторопные действия», они не сталкивались ни разу. А она продолжала голосить и раздражать оперов, слушающих разговор по громкоговорящей связи.

– …Коля говорит, что у него уже болит живот от этих жареных сосисок. Ему их дают каждый день! Вы пили когда-нибудь фруктовый чай три раза в сутки, Кряжин?!

Он пил. И не три раза. Но был тогда уже далеко не ребенком. Как-то раз он работал со следственной группой в Островске, и там, из-за отсутствия столовой и доброго отношения к следователям, ему приходилось по нескольку раз отправляться к киоску на углу и покупать сосиски и именно фруктовый чай. У них был только персиковый, и после этой командировки Кряжин, едва видел персик, тут же ощущал толчки в верхней части желудка. Да и сосиски в московских киосках…

Он резко встал из кресла и подошел к окну. Оно постоянно манило его в минуты раздумий.

– Они покупают еду для мальчика в киоске. Ребята, они покупают сосиски для себя и Коли в уличных киосках! Все правильно, зачем варить и готовить? У них время сейчас такое – с воды на хлеб перебиваться… Они тоже на войне, ребята!

«Только не проси узнать, сколько в Москве киосков фаст-фуда…» – подумал Сидельников и уставился на следователя умоляющим взглядом.

– И не подумаю, – улыбнулся тот. – Но в том киоске не могут не запомнить человека, покупающего ежедневно по два десятка сосисок за раз. И знаете еще что, господа офицеры? В этом киоске продаются только сосиски. Киоск без кур-гриль, без сэндвичей! Ущербный киоск, где торгуют исключительно хот-догами и его составляющими! В противном случае их меню было бы разнообразнее.

Шел предпоследний день «момента истины», девятилетний ребенок томился в заточении, условия его освобождения по своему масштабу были сравнимы с мероприятием службы внешней разведки, а группа Кряжина искала киоск по продаже хот-догов, едва выживающий по причине скудности своего ассортимента.

Первичный допрос плененных накануне киллеров никаких результатов не принес. Их нынешнее молчание было прямо пропорционально силе и уверенности, с которой ночью они пытались уничтожать группу захвата. Врачи ссылались на неадекватное восприятие ими действительности вследствие полученных травм, однако Кряжину доподлинно было известно, что реальность они воспринимают более чем адекватно, а тугие повязки на головах лишь улучшают процесс мышления в палатах тюремной больницы. Теперь для них главное – молчать. С этим условием будущего освобождения работодатель ознакомил их перед выходом на первое «дежурство», хотя мог бы и не знакомить. Эти двое, личности которых до сих пор не удалось установить, не были похожи на тех бродяг, что вломились в квартиру Арманова. Это объяснимо, ибо убийство директора ЧОП и убийство «важняка» из Генпрокуратуры – не одно и то же. По Сеньке и шапка.

В какой-то момент, когда Кряжин вышел и направился во вторую палату, Саланцев посмотрел на Сидельникова, и тот встал у двери. А из вен оглушенного унитазным бачком киллера стали выползать иглы. Отклеился от груди датчик контроля общего физического состояния, отключился аппарат искусственного дыхания. Последний, кстати, не был необходим изначально и подключен был более для страховки, чем по нужде. Но вот физиологический раствор больному организму был нужен. А что совсем не было нужно, так это лекарство, которое стало вливаться в вену, как из выкрученного крана.

– Я еще сейчас давления добавлю, – тихо пообещал, склонившись над подушкой, Саланцев. – Первый раз в жизни это делаю, и ты не представляешь, какое удовольствие испытываю.

Лицо стрелка покраснело, его кровяное давление повысилось, и дышать он стал чаще, как после стометровки.

– Кто послал?

– Пошел ты… сука.

«Муровец» покачал головой и надавил на пластиковый пакет, из которого сливалось лекарство.

Стрелок стал хрипеть, взгляд его заметался по решетке окна. Саланцев отпустил.

– Кто послал? Сдохнешь – никто ведь не заплачет.

– На том свете достану…

Вздохнув, Саланцев поднял с колен провода капельниц и стал возвращать иглы на место. Плюнув, прилепил к груди присоску датчика.

Кряжин уже разговаривал в коридоре с врачом, и Саланцев пересек коридор. В палате напротив располагался второй стрелок. Тоже на кровати, тоже в наручниках, пристегнутых к раме лежака. В глазах его царила обреченность. Парадокс, но проверено и доказано – когда бутылка полна, она разбивается с меньшим ушербом для потерпевшего. Пустая причиняет вред больший, и, если бы Савелий не допивал, кто знает – возможно, взгляд стрелка был бы более ясен.

– Времени у меня в обрез, – сказал Саланцев, поняв, что больной поймал его в фокус. – Тут, видишь, какое дело… Твой друг сказал, что, мол, вот если бы ты был мертв… Словом, он готов сказать и кто послал, и где этого посланца найти. Но дурной славы не хочется, то есть – свидетелей этого. А потому – прости, ничего личного…

Разыскав в урне использованный шприц, он набрал его водой из-под крана и подошел к помертвевшему от волнения стрелку.

– Дыр в вене у тебя и так немерено. Одной больше, одной меньше… Достаточно одного куба, я загоню пять. Потом выйду, а через несколько минут у тебя заклинит сердце. Патологоанатом, конечно, констатирует острую недостаточность. Неконституционно, думаешь?

– Ты – ему… – белыми губами пробормотал убийца. – Ему… А я расскажу…

Саланцев надел на иглу колпачок и присел на край кровати.

– Немиров… Мать вашу, придурки… В «Пекине» его ищи…

– Это в том, что у Театра сатиры, или который на сороковой параллели?

– В гостинице… – вены на лбу его вздулись… – Немиров это, он из Франции приехал… Мы с ним у входа в «Пекин» встречались, когда он из Зеленограда нас вызвал… Пять лет назад мы с ним в Москве дела делали, потом он исчез. Немиров на «мерсе» серебряном ездит, «пять девять девять номер» его… Ему край понадобилось «важняка» прокурорского убрать, мы запросили пятьдесят тонн «зеленых», он дал задаток в двадцать пять… Больше ничего не знаю, клянусь…

– Как вы должны были с ним связаться?

– Он обещал сам на нас выйти… – сказал стрелок, не сводя глаз со шприца.

«Теперь, конечно, уже не выйдет», – с досадой подумал Саланцев и выбросил страшный для больного предмет в урну.

– Как вы все боитесь уколов…

Вышел из кабинета, пристроился к Сидельникову, который слушал разговор следователя с врачом, и стал терпеливо ожидать, чтобы приятно удивить Кряжина. Долго ждать не пришлось, тот распрощался, махнул операм рукой и стал метровыми шагами пожирать пространство больничного коридора. Пройдя с десяток дверей со щелкающими запорами и преодолев с десяток лестниц, Саланцев понял – они движутся к Архаеву. Или к Устимцеву, что в данном случае не имеет значения. Кряжин забыл о кофе, еде и отдыхе. Его время отныне измерялось минутами, а не сутками. И «муровец», не желая портить кряжинскую установку на работу, решил подождать с сообщением до выхода из «Красной Пресни». Нет ничего хуже, как врезаться в чужой план с новыми сообщениями. Особенно когда сообщения не требуют стремительной реализации.

В кабинет для допросов Архаева привели из камеры, куда он был снова водворен после короткого курса лечения. Его травма оказалась недостаточно результативной.

– Вы замечательно выглядите, Феликс, – заметил следователь, разглядывая на лбу арестанта пластырь, бугрящийся от наложенных на лоб швов. – Думаю, еще на пару бросков вас хватит. По-прежнему надеетесь на мастерство и связи Суконина?

– Я надеюсь на справедливость, – заявил Архаев.

Кряжин кивнул и вынул из папки цветную ксерокопию.

– Вот этот человек, хорошо вам знакомый, не привык оставлять следов. Криминалистика во Франции гораздо более высокого уровня, чем в России, а потому ему приходится быть осторожным. За пять лет преступной деятельности в Ницце властям ни разу не удалось предъявить ему обвинения. Он смывает доказательства, как губкой. Но делать это своими руками он не привык. Он нанял вас. Так убирались Ремизов, Арманов, так нанимались на работу люди, следившие за мной. Через вас. Сейчас, чтобы окончательно оборвать нить своих деяний в Москве, ему необходимо убрать главное звено. Почему вы не спрашиваете – кто это звено?

Архаев молчал.

– Вы помните тот день, когда был освобожден Забавин? У него, если мне не изменяет память, адвокатом тоже был Суконин? Поправьте меня, если ошибусь – у вас сейчас за адвоката Суконин? Мне жаль вас.

Вызвав конвой, Кряжин перестал обращать на Архаева внимание. Тот не существовал для него, пока надзиратели шагали к кабинету для допросов. Феликс ощущал жуткий дискомфорт, но верить на слово «важняку» из Генпрокуратуры…

Его так и увели – сохраняющего молчание.

На улице Саланцев решил взять свое. Подойдя к машине, он пискнул сигнализацией и довольно посмотрел на следователя. Не все же неудачи терпеть!

– Что ты светишься? – спросил Кряжин, бросая папку на сиденье. – Поехали в «Пекин». Я со стрелком разговаривал, которого Савелий тарой отоварил, и он сказал, что Немиров там, но под каким именем – неизвестно, – когда машина тронулась, он повернулся к Саланцеву. – Представляешь, мент! Немиров за меня полсотни тысяч долларов давал! Экономит, мерзавец…

– Как же вы его разговорили? – пропустив за окном пару улиц, спросил Сидельников.

– Да никак не разговаривал! Просто спросил. Хотя веры этому барсу…

Задания такого рода участковым уполномоченным в столице даются часто: выявить вновь образовавшиеся места сбыта похищенного или понизить количество семейных дебошей. Такие поручения, как правило, спускаются с самого верха. Сидел полковник в своем кабинете, сидел, потом вдруг его озарило и он написал бумагу: «В соответствии с постановлением мэрии № такой-то приказываю запретить выгул собак в связи с участившимися случаями нападения их на людей. Ответственность за исполнение данного приказа возложить на участковых уполномоченных службы общественной безопасности. Полковник».

– Запрещаю вам выгуливать собаку, – говорит участковый, чувствуя себя почти идиотом.

– А где же ее выгуливать? – спрашивает хозяйка лабрадора.

– Не знаю, – отвечает участковый, чувствуя себя полным идиотом. – В специально отведенных для этого местах.

– Так это место в пяти остановках общественного транспорта от моего дома! – восклицает хозяйка.

– Вот туда и идите гулять.

– Так я туда и иду!

Что и требовалось доказать. И – бац! – административный протокол.

И люди не скучают – милиция всегда рядом.

Или же после очередного пожара в администрации скажут: «Много воспламенений, куда милиция смотрит?» И полковник пишет: «В связи с участившимися случами возгораний по вине нетрезвых квартиросъемщиков приказываю пресечь бытовое пьянство!» И участковые уполномоченные, растворившись во мраке улиц, выходят на тропу войны с локальными алкоголиками. Уже давно гимном Службы милиции общественной безопасности стали слова известной песни, где работа участковых инспекторов описана реально и подробно: «На пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы…»

А потому ничего удивительного нет в том, что опять сверху поступила директива разыскать на двух тысячах тридцати шести улицах, переулках, мостовых и проспектах Москвы киоск, где в ассортименте присутствуют одни сосиски. Обыкновенные жареные сосиски, что в каждом гастрономе по шестьдесят пять рублей за кило. Но этого мало. Киоск должен соответствовать, по указанию Генеральной прокуратуры, еще одному требованию: в нем должно ежедневно разово закупаться большое количество сосисок. Дабы не бегать десять раз.

Первым такой киоск нашел участковый Свиридов в Южном административном округе, на улице Шухова. И даже не нашел, а решил идти к нему сразу, потому что точно знал – это тот киоск, который соответствует требованиям Генпрокуратуры. Синий такой, с окошком. И торговали в нем одними сосисками. Их варили, жарили, подавали с хлебом, луком, кетчупом и майонезом. Была еще минеральная вода и пиво, но это не ассортимент. Это смех.

Продавщица, увидев знакомую фуражку, сразу сняла с решетки две румяные сосиски и откинула на тарелку. Свиридов зашел в киоск, положил на микроволновку две десятки и снял фуражку. Посыпал изделия луком, откусил от ломтя хлеба и только после этого поздоровался. Съел одну, последнюю, поблагодарил и сказал, что вот так ел бы и ел, не останавливаясь. И ничуть бы не удивился, если бы узнал, что сосиски здесь закупают десятками.

Продавщица сказала: мол, если бы так было, то ей можно было нанять вместо себя работницу, установить аппаратуру для приготовления самсы, кур, а самой лишь снимать кассу и ездить на рынок для пополнения ассортимента. Хорошо хоть армяне выручают.

Последнее от внимания старшего лейтенанта не ускользнуло, и он резонно полюбопытствовал, чем это таким ей могут помогать армяне. И получил не менее резонный ответ, что они, армяне, и закупают сосиски по сорок штук за раз. Но только раз в день, как правило, в двенадцать ноль-ноль.

Свиридов посмотрел на часы, поблагодарил за обед и вышел на улицу. За киоском он вынул из кармана радиостанцию, вызвал группу быстрого реагирования и стал ждать. Через десять минут они ждали уже вчетвером: Свиридов и три сержанта в бронежилетах и титановых «сферах» на головах. Через четверть часа, ровно в двенадцать ноль-ноль, к киоску подошло тридцатилетнее на вид лицо кавказской национальности, выложило на прилавок деньги, уложило в пакет дымящиеся сосиски, две булки хлеба и направилось вдоль по Шухова.

Взято лицо было по всем правилам жесткого задержания, профессионально. Так обычно берут торговцев оружием или крупных наркосбытчиков, которым есть что терять. Лицу терять было нечего, поэтому после нескольких пируэтов на асфальте оно закричало, сообщило, что сдается, и было занесено в «Газель».

Впоследствии, в дежурной части, выяснили, что на самом деле это Саркисян Арик Норикович, дорожный рабочий, мастер по варке асфальта, один из пятнадцати членов бригады, что ремонтирует участок дороги улицы от Мытной до Шаболовки. Съездили, проверили. В двухстах метрах от Шаболовки у катка на траве сидело четырнадцать черных от асфальтовой пыли лиц кавказской национальности. Лица были голодные и злые. Саркисяна вместе с холодными, как смерть, сосисками выпустили в сотне шагов от катка под прикрытием пивного бара.

Еще около пятнадцати подобных инцидентов произошло по всей Москве в период трех последующих часов, с той лишь разницей, что иногда участковый подмогу не вызывал. О результатах незамедлительно сообщили Кряжину, но тот, вопреки предсказуемым ожиданиям, велел розыск продолжить. Саланцев и Сидельников стали сомневаться в верности выбранных следователем принципов поиска. А сомнения вскоре сменились уверенностью в том, что Кряжин совершает череду ошибок. К концу шестого дня розыска Коли Кайнакова Ивану Дмитриевичу Кряжину, старшему следователю по особо важным делам Генеральной прокуратуры России это было заявлено в официальной форме.

До решения Европейского суда по делу Устимцева оставалось чуть более суток.

Глава семнадцатая

– Вы нашли киоск?

– Иван Дмитриевич… – «Муровец» замялся, разговор ему был неприятен.

– Мне безразлично то, что вы по этому поводу думаете. – Кряжин предвидел события, а потому его не застигли врасплох откровения оперов. – Если вас не устраивало мое устное распоряжение, я бы письменно исполнил для вас отдельное поручение. К концу этого дня киоск должен быть обнаружен. Если вы это не сделаете, коллеги Сидельников и Саланцев, то мнение буду высказывать уже я.

Кряжин поднял трубку и велел Дмитричу подавать к крыльцу.

Пока шли незатейливые сборы, он успел напомнить оперу о задании, которое давал три дня назад. Саланцев выполнил его?

Да! Он его выполнил. И сыщик вынул из кармана два сложенных листка бумаги. Каждый из них представлял «послужной список» Кайнакова и Устимцева за последние десять лет. Сам следователь, став случайным (а быть может, и не случайным) свидетелем телефонного разговора в «Лефортово», поднял из архива дело Устимцева, осужденного в 1987 году за хищение государственного имущества в особо крупных размерах.

Дело представляло собой восьмитомник, на одно только прочтение которого следователь потратил бы несколько суток. А потому он делал выборку лишь тех эпизодов, которые касались отношений Устимцева с подельниками. Выяснилось, что сам Устимцев похитить двести тракторов со стоянки готовой продукции Московского автозавода не мог. Однако как «важняк» тех лет по фамилии Ферметьев не впивался в информацию, «развести» Устимцева на дачу показаний относительно остальных членов преступной группы так и не смог. Дело по ним было выделено в отдельное производство, самому же Устимцеву по совокупности и совмещению статей максимум по которой составлял смертную казнь, суд определил наказание в девять лет и десять месяцев лишения свободы с отбыванием наказания в колонии особого режима. Остальные члены преступной группы так и не были установлены. По этой причине, очевидно, не задержался в Генеральной прокуратуре старший следователь Ферметьев.

Как бы то ни было, теперь становилось ясно, что одним из той группы был Кайнаков, и по всему выходило, что ныне он перед Устимцевым в неоплатном долгу. А это, как не отмахивайся от косвенного факта, версия. Кайнаков, по-видимому, долг не вернул. В том кругу, где вращались олигархи, такой поступок благородным не именуется. Сейчас Устимцев мог справедливость восстановить. Но что еще есть для этой версии, кроме догадок следователя?

Ничего. Лишь грубый и уверенный тон бывшего подельника в адрес Кайнакова по телефону из следственного изолятора.

В машине Кряжин просмотрел и материал, подготовленный Саланцевым. Сделки, аресты, внешнеторговая деятельность, недоразумения с властью… Последнее всегда разрешалось компромиссом. Знакомая схема, которую вначале Кайнаков с перепугу пытался выдать за условия освобождения своего сына: обход бизнесменом закона по тому же закону, недовольство властей подобной ловкостью, возбуждение уголовного дела, выплата компенсации за материальный и моральный «ущерб», прекращение уголовного дела в связи с отсутствием в деяниях подозреваемого признаков состава преступления.

С интересами Устимцева интересы Кайнакова не пересекались ни разу. Оставалась версия о том, что Кайнаков должен, а потому обязан заплатить. Не подтвержденная ничем версия, которой, однако, хватит для формирования внутреннего чувства вины у угольного магната и убежденности судьи в неотвратимости небесной кары.

«Пекин» встретил группу Кряжина полным непониманием того, чего, собственно, этой группе от него нужно. Как старательный заместитель администратора ни копался в списках жильцов, как он ни подгонял оператора, стремящегося найти в компьютере необходимые для прокуратуры сведения, касающиеся Светозарова Павла Йозефовича, все было без толку. Кряжин не хотел сразу вытаскивать из кармана фото, потому что в этих случаях хитрецы всегда говорят – «нет» и потом правды от них ждать не приходится. Когда же попытка найти искомое лицо по имени не увенчалась успехом, следователь фото все-таки вынул.

– Меня интересует этот человек.

Зам управляющего отелем разглядывал снимок под разными углами – так ему хотелось понравиться Генеральной прокуратуре. Лжи в его глазах Кряжин не видел, но и перебор со старательностью ему всегда был не по душе. А потому он даже с облегчением услышал, что этот человек заместителю не знаком. То же ему ответил и старший группы коридорных. Не многим отличалось и заявление старшей горничной.

Уже на улице, где Кряжин с оперативниками остановился перед машиной, чтобы выкурить по сигарете, из дверей гостиницы выскользнул молодой человек и уперся взглядом в следователя.

«Что?» – выждав для порядочности пару минут, молчаливо кивнул ему Кряжин.

Тот мотнул головой в сторону, где располагалось крошечное, столиков в пять, кафе, а Кряжин попросил коллег подождать, пока он выпьет газировки. Сунул Саланцеву папку, проверил портмоне и быстрым шагом направился в кафе.

Парень сидел за столиком и от переизбытка чувства конспирации делал вид, что это не он. Мысленно похвалив его за умение, Кряжин купил бутылку «спрайта» и спросил, не занято ли место за столиком, где одиноко сидел и курил свою сигарету молодой человек из гостиницы.

– Пожалуйста, – ответил тот, – садитесь.

С минуту парень молча курил, а Кряжин молча пил. Когда минута истекла, Иван Дмитриевич осторожно поинтересовался:

– Ты, часом, не голубой?

– Нет, нет, – забормотал парень. – Вы правильно сделали, что пошли один. Я видел, как вы показывали в фойе фото, и никто его не признал. Быть может, я делаю что-то неправильно, но Генеральной прокуратуре почему-то доверяю больше, чем управляющему. Он видел этого человека. И помогал нести его чемодан в пятьсот двадцать третий номер. Там он остановился три недели назад и, кажется, в этот номер никого другого еще не заселяли.

– Вы хороший человек, – похвалил следователь. – А потому выходите из кафе, а послезавтра приходите по адресу…

– Я знаю адрес, – потупил взор паренек.

– Замечательно, – прошептал Кряжин. – Тогда приходите и скажите, что вы к…

– К следователю Кряжину. Я в фойе запомнил.

– Да, – согласился впечатленный следователь, – но если вы не придете…

– То вы меня найдете сами, а мне от этого будет только хуже.

– Мы раньше не встречались? – насторожился Кряжин.

– Я всеми святыми клянусь, что не распознал сразу!.. – пытался кричать, но вместо этого хрипел заместитель администратора. – Вы сказали – Светозаров!.. Но я посмотрел… нету… А Костромин… конечно, есть такой… Сергей Сергеевич…

– Тебе фото показали, – закинув ногу на ногу, напомнил Кряжин.

Они находились в роскошно оформленном кабинете, и кресла сами просили, чтобы в них опустились. Кряжин так и сделал, а Саланцеву и Сидельникову было не до этого, они занимались делом, зажав голову зама между дверью и косяком.

– Он живет там до сих пор?

– Да! О да!.. – как мог, старался зам. – Но в последнее время, дня четыре, я его не вижу… Впрочем, он проплатил вперед и наличными, а потому…

– Мы идем к нему в гости.

– Да, да, конечно, – согласился зам, с нетерпением освобождаясь от «оперативной» хватки. – Мы идем к нему.

Некоторые в таком гостиничном номере согласились бы жить всегда. В смысле – зарегистрироваться для постоянного места жительства. Шелковые шторы с рисунками журавлей, задравших вверх клювы, резная кровать, циновки на полу вместо ковриков. На стенах – панно из натурального бамбука, исполненные со знанием дела и восточной одухотворенностью. В воздухе витает спокойствие и аромат Востока, точнее – наиболее приличной его части. Стойка с баром, на стойке – стакан с недопитым виски. Рядом бутылка, указывающая на марку: «White Horse». И блюдце с тремя ссохшимися ломтиками лимона. В прикроватной тумбочке – пара буклетов с видами Москвы и надорванная упаковка жвачки. В шкафу – сумка со сменой белья, кроссовками и спортивным костюмом.

В ванной – зубная щетка, паста, лосьон и станок для бритья. На крючке – белый халат, на полу – брошенное полотенце с логотипом гостиницы.

– Знаете что, коллеги, – обратился к сыщикам Кряжин, оставив дверь в ванную открытой, – надо ему повторить метод МУРа. Здесь и дверь более широкая!

– Но почему?! – взорвался зам. – Я все вспомнил! Я все признал!.. Я был неправ и в этом каюсь!

Сидельников схватил его между ног железной хваткой, зам побелел, задохнулся и на цыпочках пошел туда, куда ему показали. Сидельников вел его до самой двери и не отпустил, пока тот сам не вставил голову в проем.

Саланцев прилег плечом, и зам взмолился. Мольбы по адресу не дошли.

– Значит, говоришь, четыре дня его не видел? Горничные убирают номер каждый день в одиннадцать утра, независимо от того, есть в нем кто или нет. На полу в ванной – полотенце. Так посетители гостиниц в Европе показывают прислуге, что его нужно сменить. Это означает, что в номере был хозяин и он принимал душ уже после того, как горничные убрали номер. Дави, коллега.

– Он был!.. Я вспомнил… Он был пять часов назад. Забрал большую сумку и уехал. В номере был минут сорок… Но не больше! Я клянусь, не больше!..

Почему Немиров оставил в номере вещи? Не верил, что покидает ее навсегда? Костюм, майка… Опытный уголовник, тем более настолько опытный, как Немиров, никогда не допустит оплошности. И не забудет в очередной гостинице вещи, которые станут подарком для судебной экспертизы и прокурора-криминалиста. Вещи явно не свежие, костюм после очередной чистки ношен, кроссовки в легкой пыли. Любой эксперт, не говоря уже о Молибоге, в течение суток отождествит группу крови, состав пота объекта с имеющимися образцами и даже воспроизведет компьютерную модель походки хозяина кроссовок. И Немиров оставляет такие подарки? Нет, он явно намеревался вернуться. Не за жвачкой, конечно, и не за костюмом. Чтобы прибраться за собой – сделать то, чего не сделает самая исполнительная горничная. Стереть пальчики со всех плоскостей и граней, забрать все свои вещи, растереть и без того отполированный пол, словом, исчезнуть навсегда…

– Я жалобу напишу.

– Это, конечно, – согласился Кряжин. – Без нее никак.

И велел Сидельникову тотчас отвезти зама на Большую Дмитровку. И побыстрее. И поставить в фойе сотрудника из числа спецотдела по охране гостиничного комплекса. И объяснить, что, если у него в нужный момент вдруг откажет радиостанция, следующим местом его работы будет разгрузочная площадка «Москва-Товарная».

Они с Саланцевым дождались двоих «муровцев» из его отдела, вошедших в гостиницу по одному, и тотчас выехали на квартиру Кайнаковых. Кряжину позвонила Ангелина Викторовна, и состояние ее было близко к истерике. «Что случилось?» – спрашивал следователь. «Да приезжайте же быстрее!» – кричала она.

Немиров появился в гостинице через полчаса после того, как ее покинули Кряжин и Саланцев. Прошел через фойе, хотел вызвать лифт, но вдруг переменил решение и медленно двинулся к входу на лестницу. Миновал пролет и быстро спустился вниз.

Сержант у стеклянного уголка дежурного по гостинице что-то бормотал в радиостанцию, поднеся ее к самым губам.

И Немирову вдруг нестерпимо захотелось быстро покинуть гостиницу. Сержант мог говорить в черную штуковину что угодно: просить сменить его быстрее, делать регулярный доклад старшему о том, что на посту без происшествий, но Немиров уже ощущал то отвратительное чувство тревоги, которое преследовало его всякий раз, когда он чувствовал «гон».

Что он сделал неправильно? Он вывез из номера оружие, аппаратуру и все остальное, что ему могло пригодиться в этой стране. Осталась мелочь, которая не вошла в сумку.

Он был осторожен. Уже сутки не ездил на взятом напрокат «Мерседесе», и сейчас тот стоял на автостоянке близ Москвы-реки, в центре. Его салон протерт без лени. Там нет ни пылинки с его костюма. Да и сам костюм уже давно отдан в химчистку, чтобы из нее не вернуться. Много ли людей отдают чистить заведомо чистые вещи, а потом о них забывают?

Кряжин не угомонился, как обещал. Эта хитрая лиса оказалась не такой уж неповоротливой и глупой, какой казалась в первые дни. «Да», – говорит он, и нужно слышать – «нет», «Нет», – смиренно отвечает он, а на самом деле он кричит «ура». Теперь понятно, кто свернул недоумку Феликсу нос в Столовом переулке. А так хорошо все шло! Труп следователя обнаружен, и главная версия случившегося – служебная деятельность. У них это главная версия после чеченской. Подошвы бы стерли, ее отрабатывая.

Но «важняк» ушел, сломав челюсть недотепе-«пастуху».

А потом был Забавин. А следом сам Феликс. А вскоре «важняк» вышел и на него. Что будет завтра? С такими темпами, какие являет миру Кряжин, недолго вычислить и главного организатора всей этой затеи. Чего удивляться, если он уже разговор организовал между Кайнаковым и Устимцевым? Он, пожалуй, еще успеет все сделать до того, как Европейский суд вынесет решение по жалобе олигарха. А что будет потом?

А потом последует неувязка. Неразбериха, и первым в себя придет, конечно, Кряжин.

Очень хочется выпрыгнуть в окно. Сейчас. Выбить раму между третьим и четвертым этажом и спрыгнуть на крышу пристройки. А там – три метра до земли. Если гостиница не окружена, то он уйдет за две минуты…

«Если гостиница окружена? – одернул себя Немиров. – Черт побери, кажется, я начинаю гнать. Я чертовски устал. Как дальнобойщик, не выпускавший из рук руля трое суток подряд. И сейчас на меня с дороги бросился «черный пес», чтобы сожрать. Обычная байковская заморочка… Я просто устал. Но тогда почему перед дверью пятьсот двадать третьего номера смята половица? Горничную за это выставляют без выходного пособия…»

Он осекся и незаметно усмехнулся.

«Нет, ты гонишь. Немиров, ты в России, а не в Ницце».

Но что-то заставило его вынуть руку из кармана, где лежали ключи от номера, и он прошел дальше по коридору. Туда, где весело гудел пылесос.

525… 527… 529… Вот он, номер 531, где симпатичная горничная в отутюженном фартучке и крошечном кокошнике резво водит широкой щеткой по ковровому настилу. Хороший номерок, кровать на двоих…

– Простите… – бросил Немиров, не особо надеясь на успех. И его, конечно, никто не слышал.

– Девушка!

Она либо глуха, либо слишком занята мыслями о предстоящих выходных. Тогда он прошел в номер и мягко взял ее за локоть.

Она дернулась, словно это произошло в чистом поле, где она еще минуту назад со всех четырех сторон видела лишь горизонт, одним движением выдернула из ушей крошечные наушники аудиоплейера и выстрелила в него зеленью огромных глаз.

– Простите, если напугал, – улыбнулся Немиров. – У меня проблема. Никак не могу привыкнуть к русским гостиницам и обязанностью оставлять в фойе ключ. Не могли бы вы открыть дверь в пятьсот двадцать третий? Простите за беспокойство, – умоляюще добавил он, вставляя в кармашек передничка пятидолларовую банкноту.

Это решило все. Девушка выключила пылесос, и в коридоре, напоминающем тюремный продол, сразу стало тихо и уютно. Он шел за ней, но на полпути остановился и стал зашнуровывать и без того затянутый шнурок.

– Клац… клац… – сказал замок, и следом до Немирова донеслось: – На пол!.. На пол!..

Нет, он не гнал. И «черный пес» не сжирал его без остатка, воспользовавшись мгновением беспомощного сна. Это была привычка, выработанная годами: зрением различать звуки, на слух обходить опасность и на вкус определять цвет. И сейчас этот цвет был «красным» с самого порога, когда он вошел в двери гостиницы. «Черный пес» был ни при чем, просто еще не ушли годы, когда лучшие качества работают в полную силу.

Он шагнул к двери напротив еще за секунду до того, как услышал первый крик возбужденного мента. Стукнул в дверь, и услышал:

– Какого черта?

– Обслуживание в номерах, – сказал он, когда в коридоре пятьсот двадцать третьего номера уже поняли, что произошла ошибка.

– Я ничего не заказывал, – по-русски сказал японец средних лет.

И тут же получил сокрушительный удар в скулу. Войдя, Немиров прикрыл дверь, прошел к окну и осторожно выглянул из-за шторы с журавлями. Никакой фантазии: одни журавли и циновки одного цвета.

Улица жила по своим правилам, и их не устанавливали менты – это обоняние Немирова определило сразу. А потому, откинув штору в сторону, он распахнул пластиковую створку и перелез через подоконник.

Сколько у него времени до того момента, когда люди в коридоре поймут, какие цифры на одинаковых дверях ему приглянулись больше? Вряд ли они станут ломать все двери подряд, просто сообщат вниз своим подельникам по засаде, что гость их перехитрил и сейчас попытается выйти из гостиницы. «Что они будут сейчас делать?» – думал Немиров, осторожно ступая по выступу на уровне пятого этажа по внешней стороне стены. В тридцати метрах правее стоял грузовик «Чистая вода» с огромными цифрами телефона на борту и крыше. Эти тридцать метров при его комплекции еще нужно пройти, но он уже точно знал, что пройдет.

И когда он стоял над синей крышей, все для него сразу стало простым и ясным. Двенадцать миллионов долларов просто так никогда не появляются. Даже на всех. Их нужно заработать, и чем сложнее миссия, тем приятней эти доллары тратить. Немиров понял это еще пять лет назад, когда приехал в страну, где презумпция невиновности развита в угрожающей для авторитета судебной власти форме.

Он встревожился всего один раз, когда увидел, что справа из-под грузовичка вырвалась струя почти прозрачного цвета. Водителю понадобилось уехать с этого места именно сейчас, когда решалось все.

Мировая коллизия: в Москве, у гостиницы «Пекин», стоит грузовик, над ним на пятом этаже стоит человек, готовящийся спрыгнуть, и именно в этот момент водителю понадобилось покинуть место стоянки. Какова вероятность повторения данной ситуации в будущем? Наверное, это произойдет, когда по улицам будут передвигаться такси на воздушных подушках, а вместо бензина они будут использовать солнечную энергию. И тогда человеку, стоящему над таким грузовичком на подушке, не повезет. Он не заметит струйки дыма, а значит, не поймет, что прыгать нужно сейчас, пока водитель включает передачу, или не прыгать вовсе…

Движение грузовика и прыжок Немирова начались одновременно. Треть кузова ушла из-под ног… Половина…

Немиров врезался ногами в крышу кузова как раз в середину последней огромной цифры «2». Спина больно прошлась вдоль задней стенки, разрывая материю дорогого пиджака, и от удара о пустые бутыли он на мгновение потерял сознание. Так должен чувствовать себя, наверное, человек, попавший в механизм гигантских часов: он продолжал падать, проворачиваясь между пустой тарой и… смеялся. Он смеялся тому, что тара пустая.

От удара, подбросившего его на сиденье, водитель испугался, как никогда в жизни. Третий рейс и… Он бросил взгляд в правое зеркало. В левое. Ни там, ни там «КамАЗа» вроде не было.

Водитель вылез на улицу и обошел кузов по периметру. Мистика. Может, зажигание шалит? У него когда-то был «Запорожец», которым он управлял, чтобы сдать на права. Тогда перед «ЗИЛом», помнится, он тоже резко дал газу, «запор» подпрыгнул, как козел, и повис на клыке «ЗИЛа». Снимали всей улицей. Но «Бычок» новый, и такая невероятность…

А не упала ли пустая тара? И он открыл кузов…

Так плохо, под пробитой ногами крышей, посреди пустых девятнадцатилитровых бутылок, Немиров не чувствовал себя никогда. Он прыгнул в камеру предварительного заключения, после которой его переведут в «Красную Пресню». К придурку Феликсу. И Немиров едва не взорвался от радости, когда услышал стук запора на задней стенке кузова…

Водитель отлетел к стене, от которой только что отъехал, уже без сознания. Из его носа, сквозь переломленные хрящи, хлестала кровь и окрашивала сине-белый форменный комбинезон в цвета российского триколора. И ему было уже безразлично, кто садится за руль его грузовичка.

Глава восемнадцатая

Перед въездом на территорию «Алых парусов» Кряжин предложил остановиться у киоска и перекусить. Предложение было принято Саланцевым с энтузиазмом, если учесть, что последний раз каждый из них ел часов шесть назад. Дмитрич выглядел сытым, и это неудивительно: голодный водитель – картина довольно редкая.

С удовольствием размяв ноги, Кряжин подошел к киоску, вынул портмоне и с уверенностью человека, взявшего на себя роль спонсора, бросил «муровцу»:

– Ты что будешь?

Саланцев подошел к коску, осмотрел ассортимент через сверкающее стекло и пожевал губами. Совсем, как Кряжин:

– Да тут одни сосиски.

– Тогда, милая, – сказал следователь, протягивая в окошко пару сотен, – по три сосиски с хлебом и немного лука. А чем мы запивать будем, малыш?

Девушка, впечатленная таким обращением, предложила «фанту». Комплект для приведения язвы в состояние повышенной боевой готовности был собран с той скоростью, с коей обычно в дорогом ресторане готовят фирменное блюдо для постоянных клиентов.

– Вот и славно, – поблагодарил Кряжин, кивая Саланцеву, чтобы тот забрал с прилавка пирамидку из сосисек.

Расположившись за одним из пустующих столиков – киоск устанавливался, очевидно, в расчете на перспективу, когда вокруг будет много жилых строений, – они молча принялись за еду. Когда желудок был набит и «фанта» в нем лениво играла скисающим морем, следователь вытер пальцы о платок и снова кивнул оперу:

– Звони по киоскам в СОБ ГУВД. Сейчас узнаем, как дела у Кайнаковых, и я сам поеду водить участковых.

Саланцев вздохнул – основной причиной недовольства кряжинской политикой были именно эти чертовы киоски, и стал набирать на трубке номер. А Кряжин мило подмигнул продавщице – на это было время, – посмотрел вокруг и вдруг замер, уставясь в телефон сыщика.

– Да, это я… – успел сказать тот и вдруг с удивлением увидел, как следователь, протянув руку, отводит телефон от его головы.

– Что-то опять не так? – расстроился Саланцев.

– Все так. Мы нашли этот киоск.

И оба словно отряхнулись от наваждения, когда в кармане Кряжина запиликала трубка. Он вынул ее, подойдя к киоску и положив руку на прилавок, и вдруг резко оторвал сотовый от уха и бросился к машине.

– Дмитрич! У тебя права есть?! Тогда к Патриаршим прудам! – и добавил, обернувшись к ввалившемуся в машину Саланцеву: – Немиров вырвался из гостиницы и мчит на грузовике по Садовой.

За обезумевшим «бычком», виляющим по проезжей части, никто ехать не хотел. Машины, которые он обгонял, уходили в стороны, прижимались к обочине и продолжали движение лишь после того, как мимо них, вслед за грузовиком, проносились две машины милиции.

«Кто-то умирает от жажды», – думали прохожие, глядя, как водитель рвет на красный свет, а из кузова его авто вылетают и прыгают по дороге, как кенгуру, пустые емкости для воды.

Немиров уже разбил две машины, имевшие глупость оказаться на его пути, и дважды вмялся сам в выступающие части ограждения. Кузов освобождался постепенно, словно автоматный магазин. У «Пекина» свалился на дорогу первый верхний ряд бутылей, затем, минуты через три, – нижний, потом наружу стал выходить третий ряд. Бутыли прыгали, отлетали от асфальта, словно мячики, и предугадать дальнейшее направление их полета было невозможно. Одна врезалась в витрину бутика женского нижнего белья, вторая – в магазин женской одежды, обвалив витражное стекло и явив свету женщину, примеряющую джинсовую юбку. Юбка застряла на уровне колен и не подавалась выше – не тот размер, но, когда стекло исчезло, она скользнула на бедра как намыленная…

Большая Садовая в один миг превратилась в аттракцион, где каждый, чтобы не оказаться в неприглядном для окружающих свете, должен был проявить ловкость и мудреную сноровку. Легкие бутыли, которым придавалось ускорение, превращались в снаряды. Царапины и вмятины на машинах, небольшие нокдауны после точного попадания в голову и тело, хруст, скрип, грохот…

Мчать дальше по кольцу – чистое безумие, и Немиров, вываливая на асфальт целых два ряда бутылей, резко развернулся и поехал обратно, после чего свернул к Патриаршим прудам. Это единственное место, где можно спрыгнуть с грузовика не в руки прохожих и милиции. Кажется, сзади уже стреляли. Неудивительно – треть Москвы за спиной, а погоня только начинается. У кого из ментов не сорвет от горя крышу?

Переулки, переулки… Немиров вырос в Москве, но жил в Южном округе, а по роду своей криминальной деятельности в центре бывал редко. Когда стал постарше, тоже не жаловал эти края, поскольку находился в «местах не столь отдаленных». Когда повзрослел еще, дважды на этом месте, на бережке пруда, проходили «стрелки». После одной из них Немиров ушел с ножевым ранением в руку, а после второй – с «мокрухой» в активе.

Интересно, что сейчас будут делать менты? Брать его в плен?

Сержант из первого «Форда» выскочил наружу вместе с окончанием воя сирены над крышей машины.

Мужик на грузовике «Чистая вода» сам по себе опасений не вызывал. «Ведь это несерьезно…» – машинально подумал сержант и тут же откинулся на переднее крыло «Форда». А водитель, уже приготовившийся последовать за ним, резко закрыл лицо руками – на стекло брызнули, как грязь из-под колеса, потоки жидкости. Водителю не привыкать, и он никогда не закрылся бы от них руками, если бы они не были красными и такими густыми…

Вскинув «беретту», Немиров еще трижды выстрелил, и одна из пуль, срикошетив от облицовки радиатора второго «Форда», с гулом ушла в кроны деревьев над Патриаршими. Дойдя до апогея, пуля зависла на мгновение, после чего, набирая силу, начала стремительно опускаться вниз.

И упала в пруд, распугав запоздавших к отлету уток, когда Немиров, обежав берег по периметру, уже ворвался в киоск по продаже мороженого.

– Ванильное есть? – спросил он продавщицу, которая забыла запереть приоткрытую из-за жары дверь. Бабье лето всегда возвращается предсказуемо, но почти все снова оказываются к ему не готовы.

Немиров запер дверь, выглянул в окошко и положил руку на плечо девушки.

– Ты сядь, не маячь. Им сейчас не до условностей, а потому разбирать, в кого стрелять, они не будут.

«Но почему именно я?» – думала она, глупо подсчитывая, сколько вокруг похожих киосков.

Немиров тоже сел, машинально вынимая из холодильника ореховое мороженое с двойным шоколадом. Сначала захотелось ванильного, но он передумал и взял это. Он сейчас перепробует все. В детстве пьяная мать и не более трезвый отец мороженое ему не покупали. Когда же повзрослел, то, конечно, потерял к нему всякий интерес. К тому же он никогда не ел ванильного. Это, пожалуй, единственное, чего за сорок четыре года жизни Немиров так и не испытал.

Он бросил обертку в урну и посмотрел на девушку. А она посмотрела на него страшными от горя глазами.

– Немиров, нужно поговорить! – раздался откуда-то с неба механический голос, усиленный громкоговорителем.

– Это Кряжин, – с легкой досадой объяснил он девушке и вынул из холодильника ванильное.

– А кто это? – шепнула продавщица.

Немиров оторвался от брикета и в раздумьях облизал языком зубы.

– Неплохой, в общем, мужик. Но мент. И это все портит.

Он много потерял, попробовав ванильное лишь сейчас. Поверни жизнь вспять, все в ней было бы по-другому. Он заказывал бы это мороженое каждый день в бистро, ресторанах и гостиницах.

Обертка вновь полетела в урну, а Немиров вынул из «беретты» магазин и посчитал патроны. Осталось одиннадцать. А ведь он хотел прихватить из сумки пару магазинов!

– У тебя много ванильного?

– Как ты ешь – минут на десять.

– Немиров, я подойду к тебе! – снова оглушил тишину на Патриарших чуть хрипловатый голос.

– Может, лучше тебе к нему подойти? – спросила она. – Мент все-таки.

Он покачал головой.

– Мне нельзя. Они меня сразу пристрелят.

– Он же поговорить хочет? – удивилась она.

– Он – да, – согласился Немиров. – Следователь Кряжин, конечно, стрелять не станет, ему это ни к чему. Кряжину нужно узнать, где я держу мальчика. А вот менты вокруг него расстреляют меня сразу, несмотря на запрет с его стороны. Им за друга отомстить нужно. Тем более что я с пистолетом выйду.

Она подобрала с пола вывалившуюся обертку и снова опустила ее в урну.

– Ты плохой человек?

– Немиров, я иду!..

– Наверное, да, – подумав, ответил он и придвинулся к окну: – Ну, иди!.. А все деньги.

Она нажала на кнопку, и из кассы выскочил лоток. Он взглянул в него с тем недоумением, с которым обычно смотрят на собаку, вдруг отказавшуюся повиноваться.

– Это не те деньги, из-за которых становятся плохими.

– Немиров! – голос с хрипотцой раздался совсем неподалеку.

Он выглянул в окно, и продавщица, осмелев, бросила взгляд на «хорошего мента», которого все-таки к хорошим людям причислить было нельзя из-за его профессии.

Кряжин стоял в десятке метров от киоска в белой майке с короткими рукавами, и один край ее выглядывал из-под брюк. Руки он держал на уровне плеч. Она видела такое в кино: полицейский раздевается, чтобы бандит видел, что у него нет оружия, и идет на переговоры. Наверное, этот Кряжин умудрился прилепить пистолет скотчем к спине на майку.

– Здравствуй, Иван Дмитриевич. Зря я зашел в гостиницу. Это зеленогорские «мокрушники» тебе дорогу показали?

– Олег, отпусти девчонку.

Она посмотрела на Немирова, но он поморщился и поджал губы.

– Не могу, Иван Дмитриевич. Честное слово, не могу.

– Отпусти ее, – повторил Кряжин и понизил голос: – И скажи, где мальчишка. Лицо, добровольно освободившее заложника, освобождается от уголовной ответственности.

– Ага, – саркастически заметил тот, – я читал примечание к двести шестой. После запятой – «если лицо не совершило другого преступления».

– Олег, за убийство милиционера светит десятка, за покушение на жизнь представителя власти – пятерка, по совокупности – лет двенадцать. А с теми квалифицирующими признаками захвата заложника, что у тебя, – двадцатка, – Кряжин устал держать руки и завел их за голову. – Плюс то, о чем я говорил вначале. Итого четвертак как минимум. Ты считать умеешь?

Немиров рассмеялся.

– Иван Дмитриевич… Для меня сейчас – что двенадцать, что тридцать… Ты еще и девчонку эту потом пришьешь к делу. Не захочешь, так заставят, – опершись локтем на подоконник, он вздохнул. – Давай, попробуем, как положено. Может, повезет?

– Машину, ящик «столичной», «зеленый свет» до Шереметьево и самолет в Зимбабве?

– Без «столичной», – поправил Немиров. – И не в Зимбабве, хотя и через Шереметьево. И давай без этого – «мне с руководством проконсультироваться нужно», «ГАИ за два часа Ленинградский проспект перекрыть не успеет»… Не надо «манежить», ладно? Когда кое-кто торопится, вы этот проспект за пятнадцать минут перекрываете.

– Хочешь войти в кинотеку «Альфы» для обучения вновь принимаемых на службу?

Немиров приобнял девушку, подтянул ее голову к себе, и касса скрипнула.

– Хочешь войти в историю, как следователь, потерявший всех возникающих в ходе расследования заложников?

– Черт с тобой, – пробормотал Кряжин. – Банкуй…

Немиров усадил девушку на место и назвал номер одного из милицейских «Фордов» перед киоском. До Шереметьево не должно быть пробок. Сразу по приезде на полосе должен стоять «Як-40» с разогретыми двигателями. Пилот один. Два парашюта на случай нервного срыва летчика ВВС, случайно появившегося на горизонте. Да, и с парашютами шутить тоже не нужно, потому что прыгать в случае повреждения самолета Немиров будет не один, а с девушкой.

– Я машину не умею водить, – сообщила она.

– Самое время учиться.

– Где пацан, Олег?

– Он у тебя под носом, Иван Дмитриевич. Именно поэтому ты его никогда не найдешь. В ту минуту, когда будет оглашено решение в пользу России, а не Устимцева, малыш умрет.

– Да тебе-то зачем это надо? – в недоумении, стараясь не кричать, проговорил советник. – Я просмотрел досье, вы не состоите в отношениях с Устимцевым, ваши интересы ни разу не пересекались! Зачем тебе все это?

Немиров улыбнулся и пожал плечами:

– Деньги.

Развернувшись, Кряжин опустил руки и под разочарование девушки, не обнаружившей у него за спиной пистолета, стал возвращаться к машинам.

– Иван Дмитриевич!..

Он обернулся.

– Ты за «зеленогорских» не в обиде?

– Пустое, – махнул он, сунул руки в карманы и пошел к машинам.

– Что он сказал? – прильнул к Кряжину Саланцев, когда тот закончил разговаривать с Генеральным.

– Он сказал провожать клиента в Шереметьево, там нас будет ждать «Альфа». Ответственность за операцию по освобождению девушки возложена на меня, командир «Альфы» в моем оперативном подчинении. Вот так, коллега Саланцев, распределяются роли. Победа будет общей, поражение – только моим.

Кряжин не сказал «муровцу» о том, что Генеральный поздравил его с успешной операцией по задежанию Немирова, о том, как похвалил за успешное расследование уголовного дела, в котором новые заложники образуются, как грибы после дождя. Промолчал он и о том, что Кайнаков уже звонил в Генеральную прокуратуру и просил отстранить Кряжина от дела по причине его неспособности спасти сына. Генеральный, по всей видимости, тоже что-то сказал угольному магнату. Кажется, он поддерживал в этом вопросе Кряжина, а не одуревшего от горя олигарха.

Между тем «Форд», за рулем которого сидела девушка, с третьей попытки тронулся с места и стал лавировать по чистому пространству, словно пьяный мужик в поисках дерева, чтобы опереться. Через тонированное стекло было плохо видно, где в этот момент находится Немиров, но то, что открывать по нему огонь нельзя, было очевидно.

Командир батальона ДПС, быстро прибывший по сообщению подчиненных, попытался сыграть роль мудрого управляющего и даже намекнул на то, что среди его инспекторов есть один, который только что вернулся из Чечни, где служил в должности снайпера. И если следователь Генеральной прокуратуры решится на отважный шаг… Это было последней каплей в чаше терпения Кряжина. Он назвал майора на «ты», «гаишником», потом выразился еще резче, и тот отошел не столько из чувства собственного достоинства, сколько из соображений личной безопасности.

«Форд» наконец-то справился с водителем и выехал на проезжую часть, которая уже была под полным контролем подчиненных майора. Все выглядело бы забавным, если бы не точная информация о том, что в машине находится, возможно, один из самых опасных на данный момент преступников в Москве. А рядом с ним – беззащитный человек под его полным контролем.

– Дорога по Ленинградскому проспекту будет долгой, – предсказал Кряжин, следуя в первой машине, двигающейся за «Фордом» со скоростью траурной процессии. Водители, зажатые милицейским кордоном по обочинам, внимательно вглядывались в колонну и безуспешно пытались понять, что происходит. Иногда самые нетерпеливые выскакивали на проезжую часть, но к ним, визжа резиной, тут же подскакивала сине-белая машина с красным гербом на борту, и дерзкие водители замирали на месте.

Иногда «Форд» проявлял норов. Визжал тормозами и рвался то вправо, то влево. Своими повадками он напоминал ретивую лошадь, стремящуюся стряхнуть с себя продавщицу мороженого. В районе стадиона ЦСКА он смирился, стал вести себя спокойнее и вскоре двигался по дороге относительно ровно.

– Прижмись вправо! – говорил Немиров, который за час езды взмок до нитки. – Мать твою, детка!.. Зачем ты на него едешь?! Это трамвай!

Сесть за руль самому было нельзя. Это тут же поймут ребята сзади, и все закончится одним выстрелом в спину. Имея же относительную свободу, он постоянно пересаживался с сиденья на сиденье, и понять, где он находится, было невозможно. Понимал это и Кряжин, а потому сразу запретил применять оружие. Майор в своей машине твердил, что в Генеральной прокуратуре работают психи, что уже давно можно было снять подонка через оптику на Патриарших и не устраивать клоунады, и ему вторили остальные, не догадываясь об истинных причинах, не позволявших Кряжину отдать приказ о штурме машины.

Впервые Немиров связался по телефону со своим человеком, охранявшим похищенного сына олигарха, еще в киоске. Сказал, что нужно срочно связаться с Кайнаковым. Отключившись, тут же удалил из списка номер только что вызванного абонента. Немиров делал это машинально, не ставя перед собой каких-то специальных задач.

И через четырнадцать минут после этого разговора запиликала трубка Кряжина. Ангелина Викторовна Кайнакова кричала дурным голосом и умоляла следователя отпустить какого-то человека, какого именно – она не знала. Когда прошел первый поток эмоций, она задачу уточнила и просила Кряжина «не мешать передвигаться тому человеку, которого он окружил». Для исполнения своих требований она заявляла, что только что услышала дикий плач сына.

Кряжин распознал в поведении Немирова попытку затянуть время. Требовать, чтобы следователь увел с Патриарших прудов оцепление, по меньшей мере глупо. Никто на это не пойдет даже во имя спасения жизни мальчишки. Если бы подобные торги были хоть теоретически возможны, похитителям всегда не составляло бы труда доводить свои планы до конца. Понимал это и Немиров, а потому требовал только то, что, по его мнению, могло найти у следователя понимание.

Так колонна тронулась в путь.

Второй раз Немиров позвонил в дороге и через Кайнакову попросил своего человека передать его требование убрать с проспекта мчащуюся навстречу пожарную машину под проблесковыми маячками. «Форд» милиционеров проскочил вперед и прижал изумленных брандмейстеров к обочине.

И третий раз он набрал номер, чтобы передать последние инструкции.

До начала заседания Коллегии Европейского суда по правам человека по делу Устимцева осталось тринадцать часов.

Глава девятнадцатая

День последний

Ровно в половине первого ночи «Форд», исцарапанный дорожным ограждением и помятый не успевшими убраться с дороги машинами, въехал на территорию, прилегающую к терминалу Шереметьево-1.

Подъездные пути к этому времени были зачищены милицией, а спящие на чемоданах пассажиры задержавшихся рейсов даже не представляли, что происходит за стеклянными стенами вокзала. Видели мигалки, слышали говор по громкоговорящей связи и лишь бурчали на предмет того, что «снова, видать, привезли таких, для кого погода всегда летная».

Дабы не будоражить и без того взволнованное московское население, а также не портить мнение о столице среди ее гостей, сопровождение помятого «Форда» во главе с Кряжиным сделали все возможное, чтобы милицейская иномарка прибыла к месту с минимальным ажиотажем.

И когда Немиров увидел самолет, он сразу связался по телефону с Кряжиным (на этот раз уже напрямую – теперь нет смысла играть в «сломанный телефон»).

– Иван Дмитриевич, – сказал он, – я понимаю, что вы в самолетах разбираетесь не так, чтобы очень. Но я велел вам выставить на полосу «Як-40». Вы так произнесли летунам название самолета, что они поняли: «Ан-2»?

– Олег Матвеевич, – поспешил объяснить следователь причину, заставившую выставить на бетон аэродрома летающий агрегат с баками, емкость которых была в десять раз меньше затребованного, – из «яков» здесь лишь служебный самолет мэра столицы. Вы, надеюсь, не думаете, что он дал бы вам его погонять?

– А вы, надеюсь, не думаете, что я собрался опылять шереметьевские угодья? – он подумал и спросил о парашютах. – Вы весь на виду, Кряжин, ей-богу. Хотите сбить меня ракетницей при подлете к Финляндии?

– Где Коля? И я выгоню на полосу «Су-27».

Немиров расхохотался.

– Мы с пилотом и моей подружкой там не поместимся. Или хотите, чтобы я и здесь усадил ее за руль? Пусть будет «кукурузник», Иван Дмитриевич, но это унизительно только для Генеральной прокуратуры.

Он не прерывал связь. Прижимал одной рукой к уху телефон, второй – пистолет к голове девушки. Так и вошли они в салон «Ан-2», тесно прижавшись друг к другу.

Командир отряда «Альфы» приблизился к следователю и сказал, что за пилота может сойти один из его сотрудников. Кряжин отрицательно покачал головой и велел ожидать приказа. Командир молча согласился. Он подчиняется тому, кто руководит операцией, а руководителем ее здесь был советник юстиции из Генпрокуратуры.

Пилоту Немиров велел раздеться до майки и несколько раз провернуться на месте под фонарями аэровокзала. Очень не хотел он, по-видимому, чтобы Кряжин пошел на поводу у спецов. В крайнем случае Немиров мог сделать все, что угодно.

Понимал это, сжимая телефон, и советник. Из всех, кто находился сейчас рядом с ним, лишь Саланцеву были известны причины перестраховки следователя. В руках Немирова заложник, освободить которого теоретически возможно. Практические шансы, как всегда, – пятьдесят на пятьдесят. И это не принцип действий. В бандитском плену оставался еще девятилетний ребенок. Однако даже этим можно бы пренебречь, сославшись на государственные интересы. Но именно эти интересы и запрещали Кряжину «делать отмашку» и запускать вперед «псов войны».

Основная сложность ситуации была не в этом. В случае международной огласки устремлений Трошникова, намечался скандал, которого ждут давно. Судебная реформа в России окончена – известие, которое вряд ли станет новостью для всех в мире. И сейчас было бы любопытно узнать, чем эти реформы закончились. «Дело Устимцева» могло стать лучшим показателем того, как теперь намерены работать в сфере правосудия власти России, и действия Трошникова – наглядное тому подтверждение. Если в ходе судебных разбирательств в Страсбурге Устимцев окажется прав, а представитель России теперь сделает все возможное, чтобы это произошло, международное правовое сообщество тут же поймет, на каких дрожжах замешивалось тесто для выпекания обвинительного заключения.

А признай в Европе Устимцева виновным, всем сразу станет ясно, что власти из дилеммы – спасение жизни ребенка и борьба с олигархом – выбрали второе, как наиболее важное. Сам Трошников после звонка Кряжина Генеральному уже не в силах повлиять на ситуацию. Но у него мощный коллектив единомышленников. Один заместитель Осинцев чего стоит, который, если верить информации, имеет не меньшее влияние в Европейском суде. И теперь, когда Трошников дезавуирован, устранен от суда, у Кряжина развязаны руки. Дабы не смущать похитителей, которые наблюдают за процессом и здесь, и во Франции, Ян Михайлович находится в больнице и недоступен для общения. Однако он мог дать добро тому же Осинцеву. И в этом вся проблема.

Понимает ли это кто-то из тех, кто сейчас стоит вокруг Кряжина и полагает, что «важняк» – псих? Да. Саланцев.

И потому, когда следователь услышал в трубке слова Немирова о том, что Коля Кайнаков будет отпущен после решения Европейского суда, он понял, что в выводах своих прав. Его мысли – точное отображение резонов тех, кто похищал сына олигарха.

Вот только интересно, на что Кряжин надеялся сейчас, когда пилот уже включил зажигание и пропеллер начал свое сумасшедшее верчение.

– Наземные службы контроля в работе?

– Мы ведем его. Если он опустится до критического уровня контроля радаров, его поведет наземная служба слежения.

Самолет развернулся на месте, как мотоцикл байкера, и стал выбираться на простор взлетной полосы. Глядя на незамысловатые маневры пилота, Кряжин связался с оперативным дежурным ГУВД области и попросил быть на постоянной связи для оповещения служб о направлении маршрута. Немиров мог выкинуть любую шутку вплоть до незаконного пересечения границы, и в этом случае Кряжин вынужден был признать, что он терял и заложников, и пилота, который стал третьим по счету среди них, а заодно и того, кто их захватил. Советник юстиции Генеральной прокуратуры в одночасье станет антигероем, бросившим тень на российские правоохранительные органы, правосудие и авторитет властей, которые не в состоянии пресечь выходки распоясавшихся преступных авторитетов, но больший резонанс, конечно, вызовет огласка подоплеки этой истории. Здесь и нейтрализация Трошникова, и тихий шорох прокуратуры, пытающейся скрыть от международного сообщества внутренние проблемы.

– Пожелайте мне приятного полета, Иван Дмитриевич, – попросил Немиров.

– Береги себя, – честно пожелал Кряжин.

Саланцев, съедаемый любопытством и неожиданным открытием следователя, сразу после того, как двигатели самолета умолкли вдали и возобновились обыденные шумы аэровокзала, отошел в сторону и потянул за собой Кряжина.

– Я насчет киоска. Покоя не дает.

Советник усмехнулся. Вот что значит разница в уровне ответственности! Ему киоск покоя не дает…

– Так позвони Сидельникову, – сказал Кряжин. – Он с замом администратора «Пекина», думается, уже разобрался. Киоск круглосуточный – я на табличке видел.

От общения с замом Сидельников устал чудовищно. Будто после допроса солнцевского авторитета. Не дождавшись в прокуратуре Кряжина, он усадил задержанного в машину и отвез в МУР. Там он уверял, что встречал в «Пекине» многих известных людей страны, и те оставляли ему свои визитные карточки. С пожеланиями: «Если что, звони». И он сейчас хотел позвонить.

– Кого беспокоить будем? – спросил Сидельников.

Задержанный попросил обратно портмоне с визитками и стал выкладывать их на стол с ловкостью бывалого каталы, занимающегося на досуге раскладыванием пасьянса. Сидельников сидел рядом и с любопытством принимал те, которые, по мнению зама, в данной ситуации были бесполезны. Так в руках опера оказались визитки: начальника ГУВД Усть-Кута, президента строительной компании со странным для этого рода деятельности названием «Транс», главы администрации Северного района города Нарышинска и депутата Государственной Думы от фракции «Земля и люди» Цыплакова. Подумав, зам исключил из списка будущих помощников и управляющего коммерческим банком с еще более странным названием – «Защитники России».

– У меня право на один телефонный звонок? Или на несколько?

Сидельников, который наблюдал за суетой дельца, философски подперев голову рукой, толкнул в его сторону телефон:

– Да звони ты, звони…

Первым вызываемым абонентом оказался глава одного из комитетов префектуры Южного округа столицы. Зам сделал масляное лицо, поднялся в производстве звуков на целую октаву и залепетал, не стесняясь ни присутствия «муровца», ни громкоговорящей связи:

– Павел Константинович, это Березин, – залепетал он под дымок сигареты опера. – Вы разрешили обращаться, если возникнет такая необходимость.

– А-а, гм… Березин… – сказал неизвестный Сидельникову Павел Константинович. – Да, да. Помню (и куда-то в сторону: «…это распоряжение мэра, и если вы считаете это недостаточным, то обратитесь со своим проектом строительства комплекса водных развлечений к кому-нибудь, кто мэру прикажет!..). Да, я слушаю вас, господин Сосновский.

– Я Березин, – напомнил зам.

– А-а, – чуть более добродушно откликнулся Павел Константинович. – Ну, как ваш сын?

– У меня нет сына, – огорчился зам. – Я по поводу помощи. Вы визитку оставляли в «Пекине», говорили, чтобы я обращался в случае необходимости… Так вот, я сейчас в МУРе…

И Сидельников, услышав громкие короткие гудки, забрал трубку из рук ошарашенного зама и положил ее на рычаги.

– Кто так разговаривает, Березин? «Так вот», – передразнил он зама, – «Я в МУРе», и если, мол, ты сейчас не… Соображать надо, Березин, – он снял с аппарата трубку и вернул ее заму.

– Андрей Капитонович, помните, как тепло мы с вами общались в гостинице «Пекин»? – напомнил зам следующему абоненту, значащемуся на визитке «начальником управления министерства легкой промышленности». – Я тогда еще организовал вам… баню, – зам порозовел, из чего следовало, что баня стояла последней в списке оказанных им услуг.

– Конечно, – приветливо (очевидно, вспомнив баню) отозвался немного знакомый Сидельникову Андрей Капитонович. – Вы сотворили чудо.

– И сейчас я в затруднительном положении, – вздохнул зам, стараясь не смотреть на опера, показывающего ему, как нужно говорить с Андреем Капитоновичем. – В «Пекин» ворвались какие-то странные люди, без предъявления обвинения увезли меня сначала на Дмитровку, потом в МУР, и сейчас я нахожусь на положении лица, в отношении которого творится произвол.

– Безобразие, – согласился начальник управления министерства легкой промышленности. – И кто из Генеральной прокуратуры опустился до этого беспредела?

– Некто Кряжин, – воодушевившись, объявил зам. – Кряжин Иван Дмитриевич…

– Позвоните во вторник, – после долгой паузы разрешил Андрей Константинович. – Нет, лучше в среду. Я как раз вернусь из командировки в Масеры, – и повесил трубку.

– Он сказал позвонить в среду, – растерянно пробормотал зам.

– Да, я слышал, – сообщил Сидельников. – Сегодня четверг, а он обещал вам разобраться с Кряжиным сразу после того, как вернется из Африки. В среду. Перед вами ему звонил негр с просьбой разобраться с Генпрокуратурой Лесото.

Зам проговорил что-то насчет: «За что мне такой удел». А Сидельников ответил: «За пособничество убийце и похитителю людей». И снял трубку с пиликающего, еще теплого телефона. Через минуту положил трубку на место, заявив, что им пора.

– Куда опять? – вздохнул зам.

– Мне – по делам. Вам – в камеру.

Киоск он нашел быстро. Разговорился со скучающей в отсутствие клиентов продавщицей и вскоре узнал, как выглядит покупатель, приобретающей в киоске по двадцать жареных сосисок за один раз. Словесное описание покупателя не вписывалось ни в один из портретов участвующих в деле фигурантов, о чем Сидельников немедленно сообщил Кряжину.

А Кряжин, выслушав приметы названного «муровцем» неизвестного, стал копаться в уголках своей памяти. Это лицо с оттопыренными ушами, светлой прической, бесцветными бровями под серыми глазами и вмятиной на подбородке он уже где-то видел, но сейчас, слушая непрерывные сообщения диспетчера о направлении движения самолета с Немировым и двумя заложниками на борту, вспомнить был не готов.

«Ан-2» удалился от шереметьевских массивов уже километров на триста, направление его движения указывало на север, и сейчас Немиров был где-то над Рыбинским водохранилищем. И вскоре пропал с экранов радаров. Через мгновение пропала и связь с пилотом.

– Он опустился до воды, – объяснил диспетчер. – И сейчас, скорее всего, попытается сменить курс.

Молчание в эфире сохранялось до тех пор, пока диспетчер не указал пальцем на зажегшуюся на экране точку:

– Он над Вологодской областью! Изменил курс на девять часов и двигается в сторону границы с Новгородчиной!

Пилот между тем на связь по-прежнему не выходил.

Из угла диспетчерской раздалось шипение, и Кряжин, держащий постоянную связь с оперативным дежурным ГУВД области, схватил с устройства трубку.

– Зритель, я Центральный, слышишь меня?

– Я слышу, слышу тебя, оперативный! – ответил, усаживаясь за стол, следователь.

– Мне сообщают коллеги из Вологодского ГУВД по направлению движения объекта. Под объектом появились два купола.

– Что? – не поверил ушам Кряжин.

– Я говорю, что на юго-западе Вологодской области опускаются два парашютиста, покинувшие ведомый объект! Слушаю указания…

Ошеломленный советник подошел к карте западной части страны, занимавшей всю стену диспетчерской, и посмотрел на район, указанный дежурным.

– Там сплошные болота… – и развернулся к Саланцеву. – Он покинул самолет с девчонкой под Устюжком! Пока туда доберутся ваши люди, они уйдут по болотам либо в Тверь, либо в Ярославль. Старый дурак!.. – Кряжин опустился на стул и стал теребить мочку уха. – Нужно было догадаться, зачем ему в самолете должны были понадобиться парашюты!

Немиров заставил пилота сменить курс над водохранилищем, объектом, где можно выйти из-под контроля радаров. С этого момента все службы, управляемые следователем, находятся в состоянии готовности. И руководители ни одной из ГУВД четырех областей, в точке соединения которых находится Рыбинское водохранилище, не могли действовать направленно, пока на радарах снова не появится светящаяся точка. Немиров вывел из строя средства связи летчика с землей, чтобы тот не успел своевременно сообщить о десантировании, и это был очень умный ход. Оборвав связь, он выиграл не менее пяти-десяти минут, а опускание под куполом займет в десять раз меньше времени.

Хотя почему «займет»? Уже заняло. И сейчас, когда Немиров спустился на землю Вологодской области, начальник ее ГУВД только начал отдавать команды по оцеплению района приземления.

– Не ожидал, – то ли спросил, то ли сознался Саланцев, подойдя к Кряжину.

– Дождемся пилота, – подумав, сказал советник. – Хотя бы послушаем, о чем Немиров говорил на борту. ГУВД Вологодчины уже в работе. Думаю, что выйти Немирову вряд ли удастся. Хотя болота… Он знал, что делал.

– Самолет возвращается, – сообщил диспетчер. Он не отрывал взгляда от экрана монитора, а Кряжин, по привычке отойдя к окну, видел, как по стеклу скользили к наружному подоконнику еще тонкие, но многообещающие капли воды. – Но он отклоняется… Ничего не понимаю.

Кряжин развернулся и вопросительно посмотрел сначала на экран, потом на диспетчера.

– Похоже, ваш мерзавец вывел из строя на самолете не одну радиостанцию! – воскликнул тот. – Наш летчик совершает вынужденную посадку у Васильевки…

– Где это? – быстро спросил советник.

– Деревня под Солнечногорском, – ответил за диспетчера Саланцев, – в ста километрах от Москвы. У меня дядька-алкаш там живет.

Следователь отошел от окна и задумчиво погладил себя по голове. За окном зарядил дождь. Мелкий, дробный, предвестник ливня, доказывающий теорию о том, что безоговорочно принимать в этой жизни нужно только три вещи: смерть, суд и дождь. Все остальное можно исправить.

– Андрей Андреевич, – тихо произнес Кряжин, не оставляя в покое свою голову. – Сколько времени прошло с момента приземления парашютистов?

– Пятьдесят минут, – ответил ему.

Следователь вдруг повернул к «муровцу» взгляд, полный яростного желтого огня:

– Немедленно!..

Не договорив, он метнулся к рации, связывающей с оперативным дежурным ГУВД Московской области.

17.09.2004 г., 6 часов 58 минут до заседания коллегии Европейского суда.

Машина с Кряжиным и Саланцевым уже неслась по трассе, словно разгоняясь для взлета, когда на пульте оперативного дежурного ГУВД Московской области загудел зуммер, и он сорвал трубку, уже доведя до предела состояние своей нервной системы.

– Центральный, я Болотное! Как слышите? Прием!

Позывным «Болотное» в регистрационной таблице паролей на сентябрь был отмечен оперативный дежурный Вологодской области.

– Слушаю тебя, Болотное! – отозвался Центральный. – Внимательно на связи!..

– Мы взяли их, взяли!.. Парашютисты у нас. Пилот и девушка. Доставляются ко мне. Какие будут указания?

«Кряжин был прав!» – едва не взревел от восторга Центральный и передал распоряжение советника доставить мужчину и женщину в Москву. Таково было указание следователя Генеральной прокуратуры Кряжина, руководителя операции по освобождению заложников и задержанию особо опасного преступника.

– Спасибо за помощь, Болотное. Как у вас погода?

В Вологде шел мелкий моросящий дождь. В Твери хмурилось небо. Под Солнечногорском подразделения ОМОНа перекрывали дороги и выдвинулись на прочесывание лесных угодий в радиусе десяти километров от места посадки самолета, поднявшегося в воздух с запасной взлетной полосы международного аэропорта Шереметьево. Плачущее небо накрывало всю территорию европейской части страны. Бабье лето, не успев нагуляться, засобиралось прочь.

Глава двадцатая

– Вон туда его загнали, – командир взвода ОМОН указал на сарай на краю брошенного хозяйства. – Он от самолета отошел метров на пятьсот – ногу повредил при приземлении. Семь раз выстрелил, моего одного подранил. В руках у злодея «беретта» пятнадцатизарядная, значит, девять патронов осталось.

– Пять, – поглядывая по сторонам, заметил советник. И кивнул на сарай: – Там мороженое не продают?

– Мороженое? – растерялся капитан. – Не думаю. А что?

– Да нет, ничего, – ответил Кряжин.

Хозяйство представляло собой бывшую ферму, расположенную в двух километрах от деревни. Три совершенно развалившихся строения, предназначение которых теперь не помнят, наверное, даже старожилы Васильевки: бетонные сваи, мелкие обломки кирпича, и конопля высотой с несовершеннолетнего наркомана. Все, что можно использовать в хозяйстве, давно унесено в деревню. Деревянный двухэтажный дом, похожий на мельницу, которую атаковал Дон Кихот, только без крыльев. Бревна в нем сгнили и иссохлись до такой степени, что скобы, благодаря которым строение еще не упало, торчали из нее, словно не до конца вбитые. А чуть в стороне – вытянутый по длине, обмазанный глиной сарай. Два слепых окна, напоминающие пустые глазницы, разобранный на крыше шифер, покосившаяся дверь.

«Штаб» взвода расположился на опушке рощи в двухстах метрах от сарая. По периметру сарай был оцеплен лежащими в конопле сотрудниками.

– Громкоговоритель есть?

– А как же?! – к советнику приблизился крепыш-лейтенант с небольшим раструбом в руке. – Уж говорили, говорили… Да не из разговорчивых он, – и многозначительно добавил: – Из смертников.

Кряжин скинул на горячий капот «Волги» пиджак, шлею с кобурой и забрал у крепыша прибор.

– Не стрелять. Не давать команду на штурм, – развернувшись к Саланцеву, глаза которого от волнения были краснее обычного, по-дружески попросил: – Андрей, что бы ни случилось, брать живым и колоть без остановки. Он один знает, где Коля. Торопиться нам надо… Меньше пяти часов осталось.

Когда до сарая осталось чуть более пятидесяти метров, Кряжин услышал:

– Не надо, Иван Дмитриевич! Герой – работа разовая…

Ветерок носил по воздуху аромат конопли и едкий запашок канабиса. Умирать в такую минуту – неслыханный грех.

– Я же говорил, Олег Матвеевич: береги себя. А ты, говорят, коленку зашиб…

– Пулевое у меня, следователь. Что ж твои шестерки так топорно работают-то?

Поморщившись, советник обернулся к роще. Там, белея лицами среди высокой травы, стояли омоновцы и Саланцев. «Стреляли, значит», – подумал Кряжин. Несмотря на приказ. А потом поди разберись, когда в тело пуля залетела: при штурме или три часа назад.

– Олег, скажи, где Кайнаков-младший, и я выведу тебя отсюда сам. Все зачтется: и освобождение пилота с девушкой, и выдача мальчишки.

Его ждали во Франции счета, благополучие, солнце и недвижимость. Он соблазнился очередным кушем, поставил, как всегда, ва-банк, но прогорел. Запамятовал, что играл не в Монте-Карло, и теперь терял все. Даже если следователь окажется добрым и понимающим человеком, второго полуторадесятилетнего срока ему не выдержать. Силы не те и вкус к лучшей жизни уже в памяти. А нет ничего хуже, чем такая память, терзающая душу до боли в тот момент, когда придется выходить в ватнике и суконных рукавицах в черный мороз на работу. Сорок четыре плюс пятнадцать – пятьдесят девять. Шестьдесят, словом, чего мелочиться. Туберкулез, нищета, пинки молодых бычков, смерть от ножевого в каком-нибудь пивбаре при возвращении из лагеря со справкой в кармане. Но до этого момента позорной смерти еще нужно дожить, потому что позорная слава человека, сдавшего дело и согнувшегося под властью, вряд ли позволит оказаться «на положении». А без положения нельзя никак. Иначе в лагере – адский труд, туберкулез, истощение… И опять смерть.

Начни сейчас стрелять – снова смерть.

Немиров рассмеялся и вдавил лоб в пахнущее гнилью бревно.

– А может, выкупят меня так же, как Устимцева, а, советник?

– Ты дурак, – сказал ему следователь, медленно двигаясь к сараю.

– Ой, остановись, советник, – проворковал Немиров, высовывая в оконное отверстие ствол.

Но Кряжин шел, сократив расстояние уже наполовину.

Немиров увел «беретту» на полметра от головы следователя и нажал на спуск. Блестящая латунная гильза, вылетев из пистолета, глухо стукнулась о стену и скатилась к его ногам. Он поднял ее и понюхал. Она не пахла смертью. Летом, автомобилем, чем угодно, но не смертью.

Шаги приближались, и Немиров, уже не глядя, снова высунул в окно ствол и нажал на спуск. Теперь он уже откровенно уводил пулю в сторону от идущего к нему человека. Вторая гильза улетела в соседнюю комнату через проломленную в стене дыру.

– Назови адрес, Олег, – услышал в окне Немиров.

Шатаясь, он встал, оперся на косяк оконного переплета, почесал пистолетом нос и впервые в жизни увидел лицо следователя так близко.

– Скажи, Олег…

Кряжину в лицо ударила струя крови. Это было настолько неожиданно, что он отшатнулся от окна, едва не упал. Растерев лицо, он бросился к наличнику окна.

Там все было в крови. Пожелтевшая от сырости и старости штукатурка, белая сорочка Немирова, его серый пиджак, лицо, похожее на сплошную красную кляксу, поставленную в тетрадку неаккуратным учителем прилежному ученику.

Немиров извивался от боли и страха, пытаясь отсрочить смерть еще на секунду. Сжимал пальцами раздувающуюся от напора крови рану на шее, шипел и сучил ногами по прогнившему полу.

Не веря в произошедшее, Кряжин перемахнул через липкий подоконник и встал на колени перед умирающим Немировым.

– Олег, назови адрес!.. Покажи, чтобы я понял!..

Тот уткнулся в грудь советника оловянным взглядом, отпустил горло, и с него, уже ничем не сдерживаемая, ручьем потекла черная кровь. Еще мгновение – и лицо его осунулось, помертвело и веки остановились, как шторки сломавшегося фотоаппарата. Глаза, которые оптимист назовет наполовину открытыми, а пессимист – наполовину закрытыми. Он умер.

Майор в Шереметьево оказался прав. Не стоило изначально затевать эту клоунаду.

17.09.2004 г., один час 13 минут до заседания коллегии Европейского суда.

Кряжин сидел в квартире Кайнаковых с Саланцевым и Сидельниковым на привычных местах. И в отличие от хозяев квартиры не выглядел таким взволнованным. Президент «Транс-Угля» и его супруга свято верили в то, что дядя Николая, Ян Михайлович Трошников, сражается за жизнь своего племянника и проиграть не может. Не может проиграть этот человек, известный во всем мире! Он всемогущ. Любит Колю. У него связи. И много денег. Что еще нужно, чтобы мальчика не убили?

Если Сидельников опять отмочит какую-нибудь залепуху, позволяющую понять, что всемогущий представитель находится под контролем спецслужб России и уже несколько дней не в состоянии не только воспользоваться своими связями, но и выехать на родину, то придется туго. Чего Кряжин хотел сейчас меньше всего, так это истерики и потери сознания.

Нить, искомая с таким трудом, найденная и так тщательно вытянутая, оборвалась. «В связи со сложностью и особой важностью». Вот основной принцип подхода к делу, следуя которому он всегда работал. Все похищения по своей сути схожи; они зарождают надежду у одних и приносят трагедию другим. Случайных людей никогда не похищают. И в этом схожесть всех случаев, когда исчезнувшего человека пытаются поменять на нечто менее ценное.

Но способов реализации умысла похитителей множество. И они становятся коварнее день ото дня. Преступный ум изучает опыт, анализирует полученные данные, систематизирует их и выводит формулу, применимую к данному конкретному случаю. Главное для похитителей – не столько получить требуемое, сколько воспользоваться полученным.

Исчезновение сына московского миллиардера Кайнакова для Кряжина откровением не стало. Но вот требования, выставленные позже, привели его в состояние легкой растерянности. Только русский ум способен отважиться на такую комбинацию, как давление на Европейский суд посредством третьего лица, на момент совершения преступления не только не знающего о происходящих событиях, но и не находящегося в стране. Расчет был прост, и технически он удался. Трошников приехал, «загрузился» и выехал в Страсбург совершать мужественный, христианский поступок – спасать жизнь ребенка. Творить добро. Причем устремления его были столь серьезны, что останавливать эти глупые устремления пришлось во Франции с подключением спецслужб.

Нужно хорошо знать Трошникова, чтобы решиться склонить его не только к мягкотелости, но и к откровенному криминалу. Выяснилось, что представителя России в Европе можно уговорить, заставить позабыть об обязанностях. Неужели Немиров так хорошо знал морально-деловые качества господина Трошникова?

Ответа на этот вопрос теперь найти не удастся. Пуля нервного «омоновца», грезящего правительственной наградой и авторитетом человека крутого нрава, вбила клин в колесо медленно, но уверенно двигающейся вперед телеги Кряжина. И теперь в одной из миллиона московских квартир рядом с Колей Кайнаковым находился последний из действующих лиц. Едва наступит момент истины, он поставит в деле точку – освобождать ребенка никто не собирался изначально. Ибо многое поставлено на карту, и отдавать в руки Генеральной прокуратуры свидетеля, хоть и девятилетнего, нельзя.

В одиннадцать часов по московскому времени история, конечно, не закончится, и финальный свисток прозвучит в момент окончания заседания коллегии Европейского Суда по делу Устимцева. Будет обязательно добавлено «компенсированное время». Коллегии нужно заслушать, обсудить и принять решение. Вот в момент его оглашения все и произойдет.

До приезда в дом олигарха Кряжин еще раз побывал в «Лефортово». Он убеждал Устимцева и просил при этом малого – человечности, объяснял, что последует вслед за реализацией его планов, но тот со свойственным ему хладнокровием лишь крутил пальцем у виска, клял людскую корысть, замешанную на крови, и убеждал следователя в том, что на нем есть крест, и снимать его с себя для подобных дел он никогда бы не собрался. Он снова просил телефон, однако поскольку звонить он желал не в квартиру, где ребенок, а в дом, где его папа, Кряжин в этой просьбе отказал.

Довольно концертов. Советник наслушался их досыта.

– Он не выдержит.

– Что? – оторвалась от заламывания пальцев Кайнакова.

– Я говорю, он не выдержит, – повторил Кряжин. – Похититель позвонит еще раз.

В воздухе царил дух ожидания, и фраза следователя, свидетельствующая о том, что он по-прежнему не «угомонился», была в этой зале лишней. Кайнаков повернул голову к следователю и взорвался:

– Почему вы так думаете? И почему – «похититель»? А не – «похитители»?

От Немирова нет никаких вестей. А человек в квартире с Колей – исполнитель, который без указаний со стороны не может долго существовать. Ему наверняка объяснили, что нужно делать с мальчиком после объявления решения суда. Однако проблема в том, кто теперь доведет до исполнителя эти новости.

Кряжин объяснял все спокойно, словно речь шла о проигрыше футбольного матча, а не о жизни человека, однако в своем жестокосердии он снова оказался прав. Надежда, живущая в душах этих двоих людей, могла погибнуть в любую минуту. Любое негативное известие было способно вызвать необратимые процессы.

– Я не видел человека более жестокого, чем вы, – признался Кайнаков.

– А я – сотни раз.

Он должен позвонить, обязательно должен. В условиях отсутствия информации исполнитель заметается.

Единственный способ ее узнать – это позвонить Кайнаковым и по их настроению понять, что случилось в Страсбурге.

– Заседание началось, – тихо молвил Саланцев, опустив запястье с часами на подлокотник кресла.

– Ян сделает свое дело! – вскричала Кайнакова, обращаясь к советнику. – Вы слышите – он сделает!..

Она всерьез думает, что мальчика не убьют. А какая мать будет думать иначе?

– Если сейчас зазвонит телефон и это будет похититель, вы скажете ему, что заседание коллегии суда продолжается.

– Я скажу ему правду, – ответила Кайнакова, пронзая советника острым взглядом. – Скажу, что ваши условия выполнены, а теперь будьте мужчинами (она посмотрела на Кайнакова) и выполните свои обещания.

«Вы скажете, что заседание продолжается», – упрямо повторил про себя Кряжин, слушая, как внутри начал шевелиться червяк раздражения. И тут же попросил разрешения пройти на кухню, заварить кофе.

– Вы будете кофе, Ангелина Викторовна? А вы, Альберт Артурович? Тогда я приготовлю, если не возражаете, себе и старшему оперуполномоченному Саланцеву, – сказал Кряжин, уставясь взглядом в «муровца».

– А я найду сахар, – вставая под этим взглядом из кресла, вызвался помочь Саланцев.

– Сядь за параллельный телефон, – бренча ложкой в чашке, тихо бросил Кряжин. – В кабинете. Сделай громкость звонка на минимум и сразу, как только кто-то позвонит, кликни меня. Волнуется парень, – заметил Кряжин, входя в гостиную. – Вы не будете возражать, если он посидит в вашей библиотеке?

Кайнаков ответил, что ничуть. И вообще, чем меньше сейчас здесь народу, тем спокойнее оставшимся. Он едва не сказал: «И ты сходи, почитай чего-нибудь». Не произнес вслух, но эхо от этих несказанных слов гуляло в ушах советника.

А Кряжин между тем прошелся вдоль стены, нашел «мертвую» для взглядов Кайнаковых зону, где проходил телефонный провод, и подтянул к ней кресло. Опустил руку с кусачками для ногтей к плинтусу и осторожно перерезал шнур. Это было несложно сделать: супружеская чета ни на что не обращала внимание. Точнее, все их внимание было приковано к телефону, стоящему на столике посреди гостиной.

Кряжин сейчас неожиданно вспомнил один момент.

– Очень интересный случай, – сказал он Кайнакову. – В то время, когда я сопровождал в аэропорт Немирова, я увидел одного странного человека. На обочине, когда кортеж въезжал на территорию терминала, стоял молодой парень с запоминающейся внешностью. Высок ростом, светел волосами, бровями и ресницами, сер глазами и на подбородке имеет ямочку. Если бы не врожденная российская худоба, можно принять его за скандинава. И в тот момент, когда машина Немирова проезжала этот участок дороги, кажется, что парень Немирову подморгнул. Как будто давал некий знак. Интересный эпизод, не правда ли?

Ничтожный – если говорить более точно. Но олигарха вялая речь следователя почему-то заинтересовала. Он даже на какое-то мгновение потерял из вида свою жену.

– Светел, на подбородке ямочка? – молвил Кайнаков, в задумчивости водя пальцами по столику. – Я встречал где-то похожего человека. Но вот где?.. Нет, определенно встречал. Фактурный персонаж. Может, в офисе до похищения? Ко мне много кто приходил на прием…

«Возможно», – согласно пожал плечами советник. Бросив взгляд на часы, он отметил, что с начала заседания коллегии миновало двадцать минут. То время, когда за отсутствием представителя доклад на заседании сделал его помощник. Теперь минут десять – на вопросы, еще полчаса на ответы, потом тридцать минут на прения и полчаса на переговоры в совещательной комнате. Итого – один час и сорок минут. Ровно в двенадцать часов сорок минут по московскому времени будет известно, какое решение принял суд. Все это время Коля Кайнаков будет жить. Возможно…

Но похититель начнет волноваться раньше. Уже через полчаса можно ждать звонка.

Кряжин ошибся на пять минут. Ровно в одиннадцать тридцать пять в гостиную вошел Саланцев и спросил, куда можно поставить грязную чашку.

– Я ему покажу, – на правах внимательного к чужому горю гостя отреагировал советник и резко поднялся с кресла. – Ну что? Ты не знаешь, куда ставят чашки?..

– Он ненормален, – сказала Кайнакова, когда голос следователя совсем перестал слышаться.

– От него сейчас ничего не зависит, – ответил терпеливый Альберт Артурович. – Нужно просто немного потерпеть, Геля. Ян должен позвонить в любом случае.

Выйдя из гостиной, Кряжин резко изменил направление движения и прошел по длинному коридору в глубь квартиры. Там на столе кабинета угольного магната, выстроенного под «английский» стиль, отдельно от телефона лежала трубка.

– Я слушаю, – тихо сказал Кряжин, схватив ее.

На том конце повисла тишина.

– Кто вы?

– Неважно, кто я. Трошникова знаете?

– Нет, – задумчиво произнес голос.

– Я так и думал, – приказывая Саланцеву жестом сесть и не двигаться по кабинету, Кряжин пожевал губами. – Слушайте меня внимательно. Архаев в «Красной Пресне». Это тюрьма. Немиров на Красноярской. Это морг. Все остальные, кроме вас, либо рядом с Архаевым, либо с Немировым, либо уже похоронены…

«Дынннь – Бомммм…» – раздалось в трубке.

– … а потому у вас есть шанс остаться не только не мертвым, но и не оказаться за решеткой на пару ближайших десятилетий. Освободив ребенка и доказав, что к другим известным вам событиям в Москве вы не имеете никакого отношения, вы избежите уголовного преследования.

– Кто говорит? – уже совершенно твердо поинтересовался неизвестный.

– С вами разговаривает старший следователь Генеральной…

И трубка ответила Кряжину спешившими куда-то гудками.

– Черт возьми, – вырвалось из уст советника. – Похоже, что он не в состоянии доказать, что не имеет к другим известным ему событиям никакого отношения.

Яростно проведя руками по волосам, которых с каждым годом становилось все меньше, Кряжин стал мерить шагами двадцать квадратных метров домашнего кабинета президента. Выстрел, рассчитанный на испуг, не случился. Произошла осечка.

Все надежды родителей мальчика связаны с Трошниковым, и только с ним. На советника же не обращают внимания. Странно, если даже звание его именуется не «подполковник», а «советник». Советник! Само слово свидетельствует о том, что к Кряжину не мешало бы прислушаться.

Значит, переговоры с преступниками велись за спиной Кряжина ранее и ведутся сейчас. Потому-то он и не отдал распоряжения установить в квартире Кайнаковых «прослушку». Какой смысл? Пусть лучше советника считают недалеким и ведут себя без опасений. Зато сейчас с лиц Альберта Артуровича и Ангелины Викторовны можно запросто переписывать на бумажный носитель содержание их закулисных телефонных бесед.

Глупо… На что надежда? На Трошникова? Семейство олигархов настолько всесильно, что не сомневается в успехе Представителя, чьи позиции укреплены финансами директора «Транс-Уголь»?..

– Что с вами, Иван Дмитриевич? – встревожился Саланцев, разглядев на лице следователя молочную белизну.

– Черт меня, дурака бестолкового… – он оперся одной ладонью на подоконник, а вторую положил на лоб. – Что я сейчас сказал?

– Вы сказали, что Кайнаковы уверены в успехе Трошникова, чьи позиции укреплены деньгами Альберта Артуровича, а потому больше доверяют ситуации, нежели вам.

– Этого не может быть, – пробормотал Кряжин, отходя от окна и подходя к столу. – Я полный идиот.

Саланцеву хотелось вскричать уже не на шутку. Но на этот раз, почувствовав едва ощутимый его наитием гул нервов следователя, сыщик смолчал. Понимал, как губительно порой для дела бывает чужое вмешательство, способное спугнуть птицу удачи. Как часто бывает достаточно одной лишь фразы, чтобы сгубить мысль, открывающую дверь в комнату понимания!

Кряжин стоял у стола олигарха, растирал пальцами лоб, второй рукой мял подбородок, и в таком виде «муровец» видел его впервые за все дни их тесного знакомства. Молчаливо смирившись, Саланцев стал покорно дожидаться последствий этой внезапной вспышки. Очень хотелось назвать ее прозрением, но для этого стоять молча, не мешая следователю.

Через минуту Кряжин оторвался от окна, посмотрел в сторону входной двери, словно ее там и не было. С тем же отсутствующим видом прошел за стол, взял лист бумаги и свинтил с «паркера» колпачок.

Из материалов уголовного дела по факту похищения Николая Альбертовича Кайнакова:

«Генеральная прокуратура Российской Федерации, Москва, ул. Б. Дмитровка, 15а.

Директору Российского отделения Интерпол во Франции, Париж.

В связи с расследованием уголовного дела по факту похищения 10.09.2004 г. Кайнакова Н.А., 1995 г.р., и сложившейся ситуацией, угрожающей жизни потерпевшего, прошу Вас срочно оказать помощь в предоставлении следующей информации.

1. Организовать проверку финансовых поступлений на банковские счета представителя РФ в ЕС по правам человека Трошникова Я.М. и лиц, подчиненных ему либо связанных с ним по роду деятельности.

2. Удостоверить отправителя при обнаружении наличия финансовых средств в необоснованно крупных размерах.

В случае установления фактов поступления в период с 10.09.2004 г. по настоящее время прошу Вас срочно известить меня лично посредством факса через международную связь с участием оператора, имеющего доступ к оперативной и иной государственной тайне и Вашим правом экстренного вмешательства для предотвращения преступления наложить арест на данные банковские счета.

3. В случае обнаружения факта снятия средств со счета после его поступления в указанный период, прошу Вас организовать задержание фигуранта и наложить арест на новый счет, образованный после перевода со счета указанного.

14.09.2004 г., ст. сл-ль по ОВД Генеральной прокуратуры РФ советник юстиции Кряжин И. Д.»…

– Немедленно в прокуратуру, Андрей. Зайдешь в приемную Генерального прокурора и сообщишь секретарю Мастерковой, что ты со срочным донесением от Кряжина. Отдашь документ ему, а я сейчас позвоню и предупрежу.

Жаль, нет Смагина. Елец в этом деле не помощник. Глядя, как «муровец» выходит из кабинета, Кряжин снова присел к телефону. Позвонить по нему, спросить, чем закончилось заседание коллегии суда по разрешению жалобы Устимцева? Пусть парень на том конце послушает да склонится к мысли о необходимости выпустить мальчишку.

Еще не отойдя от потрясения, от того, что он пришел к истине, подтверждение которой, если быстро сработают и Саланцев, и Интерпол, переворачивало бы все прежние мысли, Кряжин снова пережил неприятные минуты. Понимая, что его отсутствие затягивается, он прошел через коридор и вернулся в гостиную.

И опешил. Комната была пуста.

Глава двадцать первая

Он уже бросился было к дверям, когда в коридоре раздался шум и тревожные голоса. Опершись на косяк, Кряжин выглянул и увидел входящих Кайнаковых.

– Где вы были? – не в силах скрыть удивление, поинтересовался советник.

– У нас отключен телефон! – воскликнул президент. – Какая-то сволочь отключила мой телефон!! Уж не за неуплату ли?!

– Успокойтесь, – попросил Кряжин. – У вас в доме под контролем похитителей еще неколько мобильных телефонов. Если они захотят, они свяжутся с вами через них. Но куда же вы ходили? Только не говорите, что тестером прозванивали на площадке кабель.

Поразмыслив, Альберт Артурович пришел к выводу, что следователь прав, а он в своем волнении зашел уже слишком далеко. Настолько далеко, что телохранители в дверях походили на солдат, поднятых замполитом в штыковую. Президент положил ладонь на голову, прошел в гостиную и опустился на свое место.

– Я скоро сойду с ума.

– Не сойдете, если не будете совершать глупых поступков. Так где вы были?

– Мы ходили к соседям.

– Зачем? – советник дернул веком.

Они ходили, чтобы убедиться – связь отключена у них одних, а не во всем доме.

– И как? – спросил Кряжин.

– Удачно, – ответил Кайнаков. – Соседей напротив нет дома, а соседи через лестничный пролет сказали, что с телефоном у них полный порядок.

– Не об этом речь, – не унимался Кряжин. – Вопрос в том, что вы собирались делать, получив опровержение своих подозрений.

Кайнаков с ответом не замедлил и сказал, что срочно вызвал бы аварийную службу. Что тут же и воплотил в жизнь, взяв в руки мобильный телефон.

И едва он заявил о том, что только у него из всех соседей на двадцать четвертом этаже здания в «Алых парусах» ни с того ни с сего вдруг отключился телефон, Иван Дмитриевич Кряжин испытал очередное потрясение. Это было запоздалое озарение, которое должно было появиться по крайней мере на пять минут раньше. Но не случилось. И тем оглушительней оно было!

– Так вот на какие окна он смотрел!..

Еще десять минут назад следователя Генеральной прокуратуры считали в этом доме странным. Сейчас же президент и его жена воочию убеждались в том, что следователь не просто ненормален. Он опасен для общества.

Оттолкнув стоящего у входа телохранителя, Кряжин выскочил на площадку и изо всех сил стал окончательно портить о себе мнение. На лестничной клетке раздался грохот – следователь бил ногой по замку соседской двери.

– Что вы делаете?! – закричал Кайнаков.

Не отвечая, Кряжин отступил, примерился и снова ударил ногой по двери. Она чуть скрипнула, но не поддалась ни на миллиметр.

– Помогай же мне, малыш! – обратился Кряжин к двухметровому охраннику, изумленному его выходкой, – тому, что постоянно стоял на площадке.

Он перевел взгляд на хозяев, но, ведомый новым призывом странного «важняка», прижал к груди выпирающую из-под отворота пиджака кобуру и с силой ударил в замок на дубовой двери.

Дверь была добротна и крепка. Первую ее створку пришлось бы рвать на себя, а это означало поиск приспособлений и потерю драгоценных секунд.

Еще один удар – и замок, оставаясь на прежнем месте, чуть подался назад, демонстрируя ущерб – белесые нити трещин вдоль линии запора. Но все равно дверь обещала стоять насмерть.

– Вы окончательно спятили, Иван Дмитриевич! – почти визжала Ангелина Викторовна.

Четвертый удар охранника перед шестым ударом Кряжина решил исход противостояния. Створка тяжело отлетела в сторону, грозя на обратном пути зашибить всех, кто ринется в проем.

Охранник поймал ее в тот момент, когда следователь, выдергивая из-за пояса пистолет, бросился в квартиру. Все двери ее были заперты или прикрыты.

Кухня площадью метров двадцать… Пустая коробка из-под бананов с надписью «Ecuador», сковорода на плите с тремя застывшими в белом жире сосисками, окно, залепленное снаружи газетой. «Черт! – взревел мозг следователя. – Я думал, что это зал!!»

Телохранитель стоял у входа и не понимал, что ему нужно делать в квартире соседей.

– Ломай все двери, мать твою! – взревел на этот раз голос следователя, и охранник, перепугавшись этого голоса больше, чем последствий погрома, ткнул ногой в первую попавшуюся ему на пути дверь.

Спальня… В ней мог бы уместиться бассейн. Но умещались лишь два потертых табурета, старая кровать с матрасом без простыни и обшарпанная тумбочка с набором журналов.

Кайнаковы стояли на пороге и с ужасом смотрели на происходящее в квартире. А Кряжин стал портить мнение о себе еще увереннее. Подскочив к угольному магнату, он схватил его за худую шею и толкнул в направлении коридора, ведущего в глубь квартиры. Кайнаков понял, что он должен делать. Эта квартира – точная копия его жилья, но только в зеркальном отображении. И президент быстро двинулся по коридору, указывая на двери пальцем.

– Это комната для костюмов!

«Для костюмов!..» – пронеслось в голове следователя, когда он, выбив на ходу дверь, окинул пустое пространство площадью метров в десять.

– Вторая спальная! – Удар, треск, эхо… Телевизор и маленький диванчик. Первые две вещи, которые в этой квартире были совершенно новыми. Пусто.

– Бильярдная!.. – Прижатая к косяку дверь отшатнулась с грохотом, потому что проверять, заперта она или нет, никто не собирался. Куча старых газет, ведро с обойным клеем, затянувшимся на поверхности матовой пленкой, пара кистей и две пары перчаток… Пусто!

«Игровая!..» – Треск (кому нужно запирать детские игрушки?!), удар ореховой двери по внутренней стене, струя известки с потолка… Никого…

– Он здесь! – в пустой квартире крик охранника прозвучал, как окрик режиссера через рупор на съемочной площадке.

Кайнаков сел на пол… Кто здесь?.. Коля?! Или?..

Кряжин был скор. Необычайно подвижен для своих лет и телосложения. Он вмялся в проем двери плечом к плечу с охранником и увидел мальчика, сидящего на драном диване.

– Возьми его, – сказал советник, и это был единственный за семь дней совет, которому Кайнаков последовал, не раздумывая.

Прижав к груди сына так, что тот едва не задохнулся, он уселся вместе с ним на диван, не в силах куда-то идти.

– Проверь это бунгало! – приказал Кряжин охраннику, указывая на предпоследнюю дверь, а сам выбил дверь в последнее, знакомое по кайнаковской квартире помещение. Кабинет, где Альберт Артурович разместил свою богатую, но совершенно неприкасаемую библиотеку, собранную лишь для того, чтобы среди великолепия ее переплетов выкуривать с коллегами сигару и размышлять о вечном, ссылаясь на авторов так и не раскрытых книг.

Завсегдатай киоска по продаже жареных сосисок – молодой светловолосый человек – стоял на подоконнике, чуть склонив под потолком голову. Он был все тот же – светлобровый, с невидимыми ресницами и ямочкой на подбородке. Разница заключалась лишь в том, что сейчас он не жевал банан, а тогда за его спиной отсутствовал маленький спортивный парашют.

Окно было распахнуто настежь; в комнату врывались далекие звуки живущей по своим привычным правилам Москвы, и вряд ли кто-то сейчас готовил видеокамеру для того, чтобы запечатлеть на пленку очередное проявление «русского экстрима».

Светловолосый слегка улыбнулся, выдернул из парашюта на спине стабилизатор. Шаг к бездне – он взялся свободной рукой за верхний оконный выступ. Кряжин засек это движение и, не раздумывая, вскинул пистолет…

Двадцать четыре этажа, из которых двадцать три – по три метра, а нижний, технический, – пять. Итого – семьдесят четыре метра до набережной, где в ожидании хозяина уже неделю стоит черный «Мерседес-купе», цифры на спидометре которого заканчиваются двумя двойками и нулем. Иди, догони…

И в тот момент, когда Кряжин нажимал на спуск, светловолосый экстремал оттолкнулся от подоконника. Ему очень хотелось видеть при этом глаза следователя, остающегося там, наверху, но вместо этого увидел то, из-за чего прямо сейчас отдал бы все, лишь бы вернуть назад те три секунды, когда он еще стоял на широком выступе окна.

Пуля из «макарова» следователя перебила стопор фала стабилизирующего парашюта, и теперь парашют за спиной, отстрелив внутрь комнаты купол со стропами, представлялся в виде клубка ядовитых змей, одновременно укусивших прыгуна.

Он уже валился внутрь, когда пол комнаты, шурша и расползаясь, стали занимать стропы. Над ними, пузырясь, словно цветная пена шампуня, забугрились воздушные пузыри купола, освободившегося от гнета. Он уже не видел комнаты, и в голове его звонком звенела мысль о том, что он идет вниз, а купол… в комнате! Который должен был с хлопком распахнуться над головой на уровне пятого этажа!

Холодея от ужаса, он летел вниз, чувствуя, что даже трение строп о подоконник где-то там, наверху, не спасает его от падения. И вдруг ощутил рывок. Едва не захлебнувшись от динамического удара, к которому не был готов, он ударился о стену, отлетел от нее на добрых пять метров, и снова пошел на стену, как таран.

«Окно!» Оно было в двух метрах левее его, и светловолосый, начав отталкиваться ногами, стал увеличивать амплитуду своего качания…

«Хороший выстрел», – похвалил себя Кряжин и тут же, выпустив из руки пистолет, упал на пол, чтобы пропустить мимо пальцев стропы и крепко ухватить шелковый трехцветный купол. Так за флаг своего государства не держался ни один следователь мира. Весу в бандите-экстремале было не менее восьмидесяти килограммов, и если попытаться удержать его падение, наматывая на руку стропы, то можно остаться не только без подозреваемого, но и без рук. Когда стропы с шипением ушли наружу и натянулись, Кряжин почувствовал резкий удар, и его поволокло к окну. Вжимаясь изо всех сил в пол, он сопротивлялся как мог, сначала упираясь ногами в батарею отопления, потом, когда понял, что его поднимает на ноги, поджался и прижался к стене плечом.

– Иди сюда, малыш!.. – срывая голос, крикнул советник застывшему от неожиданности охраннику. Вместо того чтобы хотя бы советом помочь Кряжину, он стоял и смотрел, как тот теряет силы.

Словно выйдя из забытья, охранник рухнул своей широкой грудью на подоконник.

– Тяни купол через блок! – закричал советник, но, сообразив, что тот вряд ли догадается, что тут является «блоком», перекроил команду до более доступной формы: – Тяни тряпку от подоконника вниз!

И в этот момент почувствовал облегчение. Не оттого, что пришли на помощь, а парашютист стал подниматься вверх. Просто купол без натяжения пошел в руки следователя. Лежа на спине, он потянул его сначала медленно, потом чуть быстрее, а когда дотянул шелк до строп, понял, что в подвесной системе парашюта человека больше нет.

– Он на асфальте? – не веря в героический суицид, поинтересовался Кряжин у охранника. Тот стоял, по пояс высунувшись из окна, крутил головой, и то, как он это делал, заставило Кряжина обозначить ситуацию более точно: – Его нет на асфальте.

Водитель прокуратуры Дмитрич сидел в «Волге», слушал легкую инструментальную музыку и курил «Беломор». Зарплата позволяла выбрать что-нибудь иное, но он хранил традиции молодости и считал, что «Беломор» – самое крутое и безопасное для здоровья курево. Зазвонил телефон, и он прижал его к уху. И был несказанно удивлен, когда Кряжин попросил обойти дом с восточной стороны и посмотреть вверх.

Дмитрич беспрекословно вышел из машины и быстро, не выходя из связи, как и было велено, обежал дом. О торчащей в зубах папиросе он забыл сразу же, едва увидел распахнутое окно на двадцать четвертом этаже, свисающий с подоконника парашют и пустующие лямки креплений.

– Где он вышел, Дмитрич? – спросил советник, выждав, пока старик собразит, что к чему.

– В четвертое по счету окно под вами.

Через минуту Кряжин в сопровождении охранника звонили в дверь квартиры, расположенной на девятнадцатом этаже дома Кайнаковых. Такого сочетания спортивных и интеллектуальных методик для реализации намеченных преступных планов ему не только никогда не приходилось видеть, но и даже слышать о них. А между тем сам Кряжин не далее, как четыре дня назад, получил информацию из Франции, в которой значилось, что Немиров умеет управлять легкими самолетами, а участники его команды на берегах Ниццы любят прыгать с парашютом. Из этого следовало, что наиболее ответственные роли в операции играли люди проверенные, из числа тех, кто работал с Немировым во Франции.

Кряжин стоял, ждал реакции на многократные звонки и восхищался умом Немирова и человека, организовавшего это преступление. Советник шел по следу банды, и с каждым новым задержанием появлялась надежда на то, что он взял организатора или, по меньшей мере, его соучастника. Был Феликс, и не прошло и часа, как стало ясно, что он такая же подставная фигура, как и его отморозки с улицы. Потому-то он еще и жив! Ибо верит в решение Европейского суда.

Немиров, который видился Кряжину руководителем всей компании по похищению сына Кайнакова и последующих торгов, убит. Но и не он главное действующее лицо в этой истории! Просто, в отличие от Феликса, он руководил группой профессионалов и был посвящен в святая святых. И за дверью сейчас находился последний из его подчиненных, приехавший из Ниццы, как наиболее подготовленный и способный.

Не настолько, однако, способный. Коля остался жив, и теперь ничто не остановит следователя перед тем, чтобы взять у похитителя показания. Впрочем, быть может, именно в этом и состоит профессионализм парашютиста. Он сможет заявить, что ребенка не убил сознательно, хотя и получил такие распоряжения. Читай – добровольно подарил ему жизнь вопреки планам руководителя операции. Без сомнения – выгодная позиция для последующего участия в суде в качестве подсудимого. Если, конечно, он там окажется – дверь открывать он и не собирался.

– Гражданин начальник (адреналин смыл с охранника недавно появившуюся на его шкурке пленку и он наконец-то заговорил родным для него языком). Это не та дверь. Это стальная дверь. Лично я не вижу толка хлестать ее так же, как мы это делали четырьмя этажами выше.

– А ты его убеди, – машинально бросил Кряжин, думая, как в кратчайшие сроки найти спасателей с «болгаркой» или просто добротный лом.

Охранник Альберта Артуровича задачу понял буквально. Закинув полы пиджака за спину и уперев в пояс руки, он громко заговорил. И Кряжин, уже вызвавший по телефону «спасателей», вынужден был признать, что звучали эти слова весьма убедительно. Кряжин бы так не смог.

Пнув для порядка дверь, как собаку, подвернувшуюся под ноги во время «конкретной» стрелки, охранник напомнил парашютисту, что слушает сейчас тот не «сявку из Мытищ», а «правильного пацана, заезжавшего к хозяину не раз и им ни разу же не обиженного»…

«Вот тебе и таинственные ароматы от Арманова», – подумал Кряжин.

…Что он, охранник, конечно, не рискнул бы так «блеснуть чешуей», выпрыгивая из окна, как его собеседник через дверь, но он безо всяких парашютов может организовать на тюрьме площадку приземления, на которую прыгун будет опускаться все время расследования вплоть до предъявления ему обвинительного заключения.

Охранник пообещал невидимому собеседнику не только «разбить рожу в любом случае», но еще и роль «двухвостки»[47] на тюрьме и в зоне, если тот тотчас не покажет себя с лучшей стороны и не выйдет без «железа».

«Стаж…» – молчаливо признал советник.

Охранник говорил, что не привык стоять вот так, перед запертой дверью. Это претит его внутренним убеждениям. Он не большой специалист в деле похищения людей, хотя – и такое прошлое – дело было, но уроки извлечены и выводы сделаны, но он глубоко уверен в том, что держать у порога порядочных людей вот так, затихарясь, как крыса, не по-человечески.

Если прыгун хочет хоть как-то сохранить лицо и не быть в зоне опущен по полной программе, то ему следует открыть дверь, получить два раза по морде за испуг, испытанный двумя уважаемыми людьми во время его удержания на весу, и признать, что он неправ. После этого охранник не гарантирует, что «важняк» в метре от него не забьет прыгуна ногами, ибо руки его расцарапаны до крови, но он, охранник, гарантирует, что на тюрьме и зоне прыгуна воспримут как нормального пацана.

Охранник сказал, что выдыхается, что его душевный порыв спасти моральный и физиологический облик прыгуна исчерпан, и, если тот не высунет свой «пятак» в щель через шестьдесят секунд, в дело вступит правосудие, как наименее пригодный способ для исправления худших черт характера.

– У меня нет оружия, – раздался из-за двери тихий голос, и Кряжин опешил.

– Если бы ты охранял девятилетнее дитя с «железом», пацан, – ответил охранник, сплюнув под дверь, – я бы тебя просто не понял. Отчиняй дверь, пока я решения не изменил. Я ведь не следователь Генеральной прокуратуры, два раза предлагать не стану!

К величайшему изумлению советника, дверь приоткрылась и на пороге возник тот самый, светловолосый, с ямочкой.

И он тут же, коротко хрюкнув, полетел внутрь квартиры, оказавшейся, по счастью, без хозяев.

– Гражданин следователь, вы будете? – поинтересовался охранник, разминая кисть едва не вывернутой руки.

– Что ты мне предлагаешь его, как бабу бродяга? – возмутился Кряжин.

Охранник напомнил, что обещал прыгуну два раза, и менять своего решения не намерен. Он правильный пацан и слово свое держит.

Вспомнив бледного, измученного Колю, следователь сказал, что осмотрит пока комнаты, и вышел вон. И вошел сразу же, как только услышал звук второго удара. Наручников у него не было, поэтому, вытянув из брюк светловолосого ремень, он «милицейской» петлей одним движением перехлестнул ему руки.

Спасатели и Саланцев прибыли почти одновременно. Вбежал в квартиру, пробежал через всю гостиную, не замечая троих людей, расположившихся на диване, и с ходу опустил перед следователем несколько листов бумаги, испещренных мелким шрифтом принтерной распечатки.

– Это ответы из Парижа и Ниццы. Я не совсем понимаю, что они сообщают. Какой Осинцев? При чем здесь Осинцев?

– Ты ни с кем не хочешь поздороваться? – глубоко затянувшись сигаретным дымом, советник посмотрел в глубь комнаты.

Сыщик сопроводил его взгляд, кивнул головой присутствующим и снова поинтересовался у Кряжина, кто такой Осинцев.

– С Колей поздоровайся, – велел Кряжин.

– Здравствуй, Коля, – сделав ударение на первом слове, сказал старший опер и растерянно посмотрел на следователя. Только тут он повернулся в сторону четы Кайнаковых, сидящей на диване. Между ними сидел мальчуган с огненно-рыжей шевелюрой.

– Коля? – уже совсем неприлично тихо повторил Саланцев.

– Мама, почему этот слон такой глупый? – терпению третьеклассника, по-видимому, пришел конец.

– Не сметь так!.. – вырвалось из Ангелины Викторовны, но она тут же взяла себя в руки и прижала голову сына к груди. – Это наши самые дорогие слоны… Самые лучшие в мире…

Саланцев расстроился. Пока он ездил с бумажками туда-сюда, все уже случилось.

– Ты молодец, Андрей Андреевич, – негромко, чтобы это касалось их одних, пробормотал Кряжин. Он уже успел просмотреть «бумажки» и понять их смысл. – Ты просто не представляешь, что сделал.

– А что я сделал? Я ничего не делал. Поработал за курьера между Генпрокурором и его подчиненным.

– Ты привез мне последние ответы на мои последние вопросы.

Владимира Емельяновича Осинцева доставили в Москву через двое суток после описанных событий. Но до того, как самолет с ним на борту опустился на посадочную полосу международного аэропорта Шереметьево-2, он совершил еще один полет.

Из Страсбурга он прибыл рейсом до Франкфурта, и на самом выходе из терминала к нему подошли двое крепких молодых людей, предъявили удостоверения сотрудников Международной полиции и попросили сесть в ожидающий их автомобиль «Мерседес». Владимир Емельянович тут же предъявил удостоверение помощника представителя в Европейском суде, однако должного впечатления этот документ на молодых людей не произвел. Напротив, они согласились с тем, что личность Осинцева ими проверена и удостоверена. Разговаривали господа, как и следовало ожидать, по-немецки.

– Тогда в чем дело? – возмутился Осинцев тоже по-немецки. – Я обладаю статусом неприкосновенности!

– Sehr schon,[48] – согласился с этим один из них.

– Вы не понимаете! – Осинцев, полагая, что становится участником беспрецедентного недоразумения, попробовал уточнить: – Я представитель Европейского суда!

– Auch gut,[49] – невозмутимо сказал второй, и сразу после этого оба стали похожи на двух вокзальных московских мусоров.

«Мерседес» подъехал, один из «интерполовцев» положил руку на его затылок и довольно бесцеремонно склонил под крышу респектабельного авто. Следующий рейс до Москвы вылетал из Франкфурта через сорок минут, и все это время помощнику представителя пришлось пробыть в компании этих немногословных ребят.

Рейс объявили, и в комнату для ожидания VIP-пассажиров вошли еще двое. И эти четверо стали вести себя так, словно все между ними оговорено заранее. Или так оно и было на самом деле?

– Bonjour, messieurs![50] – сказал один из вошедших и тут же вручил «немцу» узкий конверт.

Тот вынул лист с угловым штампом, проверил печать и только после этого прочел текст. Потом сложил его втрое, и убрал во внутренний карман пиджака. Кивнул вошедшим: «C'est tout ce que je desire savoir»,[51] и оба вышли.

Один из новых сопровождающих посмотрел на часы, сверился с ними и Осинцев. До рейса, отправления которого он не ждал, но боялся больше всего – до Москвы, – оставалось чуть более пяти минут.

– Je voudrais voir le Russen consul,[52] – понимая, что собеседование не получается, твердо заявил помощник представителя.

Но те встали, и старший из них жестом руки пригласил Осинцева следовать за ними.

– Je vous demande un peu?![53] – сорвался на полукрик Осинцев.

– Ne perdons point temps.[54] – И жест повторился.

Уже в самолете Владимир Емельянович услышал, как один из его спутников, отойдя к отделению стюардесс, на чистом русском языке произнес:

– Мы втроем займем места в вашем салоне, в самом конце, справа. Самолет полупуст, а потому я прошу вас рассадить пассажиров так, чтобы ни слева, ни впереди нас никого не было.

– Конечно, – ответила стюардесса.

– Вы русские? – безразлично поинтересовался Осинцев, когда самолет, чуть подрагивая огромными крыльями, стал набирать высоту.

– Конечно, – отложив на секунду в сторону прошлогодний журнал, ответил тот, что старше. – И мы летим на родину. Вы что-нибудь выпьете?

Осинцев смотрел на него немигающим взглядом долго, сжимал подлокотники сидений и неслышно скрежетал по ним ногтями.

– Allez vous…[55]

– Грубо, – совершенно не обидевшись, заметил сосед и снова уткнулся в журнал.

И сейчас перед Осинцевым сидел мужчина с едва заметной сединой на висках, чей пиджак пятьдесят шестого размера был ему впору, а то помещение, где они находились, не способствовало тому, чтобы разговор велся на равных.

– Конечно, это не апартаменты представительства России во Франции, – заметил мужчина, – но в том, что иного выхода вы мне не оставили, только ваша вина. Я старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации Кряжин. И впервые видя вас воочию, готов рассказать вам, как вы организовали преступную группу для похищения сына Кайнакова с последующим получением за его свободу двенадцати миллионов долларов.

– Бред какой…

Кабинет для допросов Лефортовского изолятора наполнился дымом сигарет.

– Похищения людей давно утратили свою оригинальность, – сказал Кряжин и вынул из папки чистый бланк протокола допроса. – Правоохранительные органы до подробностей изучили психологический портрет среднестатистического похитителя, и с каждым разом преступникам становится все труднее получать деньги за жизнь людей. Человека уводят из дома по надуманным, но близким ему причинам, захватывают в автомобиле, хватают на улице с применением подложных документов и формы сотрудников правоохранительных органов. Можно перечислять без конца эти способы. Они, пожалуй, – это самый простой этап во всей операции. Следующий момент – уничтожение следов преступления. Работу по изоляции человека из его привычной среды и условий жизни должны выполнять профессионалы высокого класса. Ничто не должно выдавать их намерений во время похищения. Если похитители заметят, что предприятию угрожает малейшая опасность, они тут же выходят из игры, не успевая довести процесс даже до предъявления требований выкупа. Слишком велик риск и чересчур значительна опасность быть уличенным – опыт прошлых похищений используют не только правоохранительные органы, но и их противники. Едва преступники убеждаются в том, что у них гарантированная свобода для дальнейших действий, они тут же приступают к работе. Наступает самый важный этап операции – предъявление требований и диктовка условий последующего освобождения заложника. И это самая трудная работа, требующая изобретательности и высочайшей квалификации похитителей. Положите деньги в сумку, а сумку сбросьте с моста на крышу двигающегося под ним катера – эта тема «съедается» докучливыми ментами в первые же часы операции по освобождению заложника. В нынешних условиях нетрудно похитить и предъявить. Нынче практически невозможно получить деньги и скрыться. Нужна причина, которая в состоянии выбить почву из-под ног родственников и сыскарей. Условия освобождения Коли Кайнакова были столь же невыполнимы практически, сколь удобны для теоретического восприятия. Психологически момент был высчитан точно, и сделать это мог лишь профессионал в области взаимоотношений русского человека с правосудием. Что стоит освободить олигарха Устимцева, если сам Кайнаков уже не раз откупался от очевидных судебных процессов? Чем Кайнаков лучше Устимцева? Нужно лишь договориться с судьей, в данном случае – с судьями.

Кряжин затушил одну сигарету и тут же прикурил новую.

– Мотивация Кайнаковых с момента получения требований становится проста, как и все их отношение к жизни, – заплати и спи спокойно. Что стоит Трошникову решить вопрос в Европейском суде? Да ничего не стоит. По представлению любого русского, чтобы вынести заведомо неправосудное решение, нужны всего лишь две вещи: связи и деньги. Связи предоставит Трошников, а денег Кайнаков отвалит столько, сколько нужно. Разве не так решаются вопросы с российским правосудием? И Кайнаков, не поставив меня в известность, этими деньгами Трошникова снабжает. А в это время главный организатор просто сидит в представительстве России в Страсбурге и ждет, когда его шеф будет дезавуирован. Едва это случится, Трошников, горячо любящий своего племянника, тотчас же передаст деньги своему помощнику. Ведь именно с ним он договаривался о помощи в этом деле. И это случилось. Трошников, который заранее поместил двенадцать миллионов долларов Кайнакова на свой личный счет, осуществил доступ к этому счету своему помощнику, который отныне должен был возглавлять освободительный процесс в одиночку.

– Но если бы Ян Михайлович знал, – Кряжин покачал головой. – Если бы он хотя бы слегка догадывался о том, что с этого момента фактически заканчивается операция по получению выкупа за его племянника, он сошел бы с ума! Но Трошников оказался в больнице с инфарктом, случившимся от любви без оглядки. Вот так любят сердцем. Без рассудка. И вы, Осинцев, являетесь самым оригинальным преступником на моей памяти, производившим когда-либо захват заложника с последующим требованием денежного выкупа. Вы же получите первый приз и за оригинальность мышления при разработке условий получения денег. Двенадцать миллионов долларов… Мне нужно было просто убедиться в том, что их именно двенадцать. По миллиону на каждого члена суда. Но вы сыграли в аут. Ваш счет во Франкфурте арестован. Ваша отставка по мотивам моральных принципов, в связи с уходом с поста представителя Трошникова, не принята. Вы уйдете с этого поста в связи с нарушением кодекса чести юриста. А еще потому, что будете привлечены в качестве обвиняемого по уголовному делу по факту похищения человека и захвата заложника. В этом изоляторе еще трое, но вы их не знаете. Эту схему разрабатывали вы сами, Осинцев. А потому не удивляйтесь, когда двое незнакомых вам людей будут рассказывать на следствии и суде то, автором чего вы явились. Впрочем, это не умаляет вашей предприимчивости. Парадокс, но факт: выкуп за своего племянника преступникам передал представитель России в Европейском суде.

Осинцев поднял на следователя уверенный взгляд. Плевать он хотел на продукт больной фантазии «важняка» из замшелой прокуратуры.

– Вы хотите обвинить меня в попытке передать деньги судьям Европейского суда? – на лице его появилась усмешка. – На большее, in absentia[56] главного свидетеля, вас не хватит. А все, что вы в отношении меня имеете, – factum probandum.[57]

– Вы о Немирове, что ли? А он мне не нужен. Вы забыли о начальном flagrante delicto.[58] Сандрин Вишон, готовая дать показания относительно того, как вы искали ей работу в школе на улице Печатников. А это, дорогой мой юрист, – factum notorium.[59] Не мне вам рассказывать, сколько слов в минуту произносит эта искренняя болтушка. Как видите, я тоже умею изъясняться на птичьем языке. Кстати, я забыл сказать. Знаете, какое решение вынес Европейский суд по делу Устимцева? Отказал в жалобе. Через четверть часа после того, как Коля увидел родителей. И два этих события, как вы и планировали, оказались никак не связаны.

Эпилог

Бабье лето, стыдливо подвернув подол, убрело по бурлившим под мелким дождем лужам за горизонт. Окончательно. Ветерок, еще две недели назад казавшийся свежим и живительным, теперь угрожал простудой. Осень, начавшаяся так рано, раскрывалась во всем своем отвратительном великолепии. Она рвала на деревьях листья, с остервенением бросала их наземь, лила с небес воду и тащила за собой ринит, гайморит, а для наиболее устойчивых – плохое настроение.

Они шли рядом, пытаясь укрыть в пригоршнях размокшие сигареты. То и дело касались друг друга плечами, потом, словно устыдившись этого дружеского жеста, расходились в стороны и некоторое время шли порознь. Но впереди вновь оказывалась лужа, и они, посеменив ногами, вновь сходились на узком тротуаре.

– Чем думаете заниматься сегодня, слон Саланцев?

Тот задрал постоянно сползающий воротник пиджака на затылок и снова перестал быть похожим на майора МУРа – на мужика, не спешащего домой по причине того, что в два часа ночи торопиться уже бессмысленно. Да и советник не напоминал того человека, который вернул чужой семье сына, а казне страны подарил двенадцать миллионов долларов – бюджет Узбекистана. Они шли по дороге, чтобы на перекрестке разойтись и вернуться домой. Кряжин возвращался в пустую квартиру, а сыщик – в семью. Откинув окончательно промокший окурок сигареты в сторону, Саланцев вздохнул и кашлянул на выдохе:

– Спать. До вечера. Вечером обещал сыну сходить в кино. Вообще-то, я две недели назад обещал. Мультфильм про то, как рыбка-клоун потеряла своего сына и потом искала по всему свету.

– Нашла?

– Нашла… Кайнаков в честь спасения сына сегодня в «Савое» устраивает пир. Вице-мэр будет, начальник ГУВД, Салостеев.

– Салостеев? Это тот, что забыл уплатить сто сорок миллионов долларов налогов, и поэтому с ним поругалась Счетная палата?

– Это он с ней поругался. Сын Салостеева – крестник вице-мэра! Скажете тоже…

– Да ну? А разве не Козин из Совета Безопасности в храме Христа Спасителя крестил дитя Салостеева?

– У вас слабый информативный канал, Иван Дмитриевич. Козин – дядя Гершина из министерства финансов. Что, не знаете Гершина? Он муж сестры вице-мэра. Она в Верховном суде работает.

– Кем?

– Судьей.

– Прости, глупый вопрос. Гершина?.. Не слыхивал.

– Неудивительно. Она по первому мужу Апопалова, Апопаловой и осталась.

– Это не тот Апопалов, которого в девяносто пятом во время разборок «солнцевских» и «тамбовских» пристрелили?

– Да, тот после заседания Госдумы зачем-то на пустырь поехал, на другое совещание…

Он открыл дверь в свою квартиру на Большом Факельном, бросил на столик в прихожей ключи и, разувшись, прошел в комнату. Вот так, наверное, в начале прошлого века возвращался сюда околоточный надзиратель Евграф Кряжин. Хороший, наверное, человек был, счастливый. И до старости дожил, и царя видел. Бабушка, царствие ей небесное, рассказывала, как государь Николай однажды в церковь Никиты Мученика приезжал на молебен, а отец ее, Евграф, в это время по Денисовскому переулку с мамой прохаживался. Поклонился государю, а тот вроде бы рублем серебряным его одарил.

Кряжин встал с кровати, дошел до комода и вынул из верхнего ящика маленькую шкатулку.

Обручальное кольцо, которое советник носил всего семь дней, а оттого по виду новое, словно лакированное, значок «Заслуженный юрист Российской Федерации», позапрошлогодняя медаль ордена «За заслуги перед Отечеством» и прадедов серебряный рубль. Советник повертел его в пальцах, скинул на ладонь, взвесил.

Саланцев отоспится и поведет сына в кино. Про рыбку-клоуна, которая потеряла своего сына. А потом нашла. Наверное, не без посторонней помощи. Иначе не было бы мультфильма. Кому интересно смотреть, как рыбка проплыла все моря и вернулась ни с чем? Помогли, не вопрос… Блеснул кто-то чешуей. Океан не без добрых рыбок. Маленьких рыбок, незаметных в огромном аквариуме среди копошащихся в нем монстров.

Примечания

1

Мой друг, ты мне обещал… (фр.)

2

Бодрее, бодрее, мой друг… (фр.)

3

…чудесно!…Божественно!.. (фр.)

4

Жорж, что, уже?.. (фр.)

5

Я ничего не сделаю, не бойтесь. (фр.)

6

Кто вы такой? (фр.)

7

Я бы хотел видеть Койнакова. (фр.)

8

Вы говорите о Николае Койнакове? (фр.)

9

Да, мадам… Где он? (фр.)

10

Я сейчас приведу его вам! (фр.)

11

Что он сказал? (фр.)

12

Вы меня не узнаете, Николай? (фр.)

13

Позовите переводчика. (фр.)

14

Прощайте, моя милая. (фр.)

15

Москва, священный город… Бандитский народец, эти отбросы общества… Без совести и чести… (фр.)

16

Несчастные, они не знают, что завтра я их покидаю… (фр.)

17

Неужели здесь никто не говорит по-французски?! (фр.)

18

Да сохранит вас наш божественный спаситель и его пресвятая матерь под своим святым и могущественным покровом. (фр.)

19

Из известных фактов делать вывод о том, что из них необходимо последуют другие известные факты (лат.).

20

Ст. 162 УК РФ – «Разбой».

21

Следственный изолятор (вор.).

22

Водворяли (вор.).

23

«Прошляк» – вор «в законе», добровольно отказавшийся от звания (вор.).

24

Наказали по воровским канонам за несовместимый с честью вора и просто человека поступок: в местах лишения свободы чаем и наркотиками за услуги не рассчитываются (от авт.).

25

В камерах тюрем и в колониях существует специальный человек, следящий за порядком при игре заключенных в карты. В его компетенции, среди прочих обязанностей, следить за тем, чтобы 10 % выигрыша от каждой игры в обязательном порядке оказывались в тюремном общаке (от авт.).

26

Достоверной (оперативный жаргон).

27

Устройте мне это дело, и я навсегда ваш (фр.).

28

Я, право, опасаюсь за свое умение перед такой аудиторией (фр.).

29

Это как нарочно… Очень сожалею, что увеличил вашу дорогу (фр.).

30

Если вы будете вести себя здесь так же, как в Москве, вы очень плохо кончите (фр.).

31

Это невозможно! (фр.).

32

Воры в законе кавказской национальности (вор.).

33

Бесхарактерный человек, морально опущенная личность (вор.).

34

Уличный грабитель (вор.).

35

Ст. 206 УК РФ – «Захват заложника».

36

Простак, лох (вор.).

37

Лица, сотрудничающие с лагерной администрацией (вор.).

38

Это смешно! (фр.).

39

То же, что «копы» в США, «бобби» в Великобритании и «менты» в России. (Прим. авт.)

40

Воры «в законе», коронованные вне установленного порядка, не за заслуги перед криминальным миром, а за деньги или по иной неблагородной причине (вор.).

41

То же, что «апельсин» (вор.).

42

Тюремный надзиратель (вор.).

43

Крепко заваренный, но не такой крепкий, как чифир, чай (вор.).

44

Заинтересовать, усыпив бдительность, для последующей расправы (вор.).

45

Существует определенный предел при игре в карты, достигнув которого проигравший, прежде чем возобновить игру, обязан рассчитаться. Например, в ИК-13 в Убинском такой «потолок» составляет 500 рублей, в пересылочной тюрьме «Красная Пресня», где происходят описываемые события, – $ 300 (от авт.).

46

То же, что «подарок», – лох (вор.).

47

Человек, не имеющий собственного мнения, а потому презираемый в преступной среде (вор.).

48

Очень хорошо (нем.).

49

Тоже неплохо (нем.).

50

Здравствуйте, господа! (фр.).

51

Это все, что нужно (фр.).

52

Я хочу видеть русского консула (фр.).

53

Я вам говорю?! (фр.).

54

Не будем терять время (фр.).

55

Пошел ты на… (фр.).

56

В отсутствие (лат.).

57

Факт, подлежащий доказательству (лат.).

58

Момент совершения преступления (лат.).

59

Общеизвестный факт (лат.).

Content

Вячеслав Денисов
Особо опасная статья

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая День второй

Глава девятая

Глава десятая День третий

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая День четвертый

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая День пятый

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая День шестой

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая День последний

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Эпилог

Примечания