Анита Миллз

Дикая роза

1

Техас, округ Сан-Саба

сентябрь 1870 года

Поглядывая на темные, низко нависшие тучи, Энни торопливо снимала с веревки вывешенное около часа назад белье. Поднявшийся ветер хлестал мокрыми простынями по ее ногам, небо становилось все более грозным. Вместо дальних зарниц, еще несколько минут назад мерцавших на горизонте, из облаков полыхнула ослепительная молния, сопровождаемая оглушительными раскатами грома. За спиной Энни заплакал малыш, и четырехлетняя Сюзанна дернула ее за юбку:

– Ему страшно, мама!

– Я знаю.

Энни с досадой взглянула на плачущего Джоуди. Надо бы отнести его в дом, но тогда дождь намочит белье и завтра придется все перестирывать. Вот если бы сейчас появился Итан и забрал ребенка с собой – тогда удалось бы спасти белье. В этот момент небо расколол еще один удар грома, и Джоуди, крича от страха, сполз с одеяла.

– Ладно, пойдемте в дом, – сдалась Энни.

– Мама, посмотри! – воскликнула Сюзанна.

– Да, знаю, сейчас польет как из ведра, и вся моя дневная работа пойдет насмарку, – пробормотала Энни.

Но когда она обернулась, у нее замерло сердце. Через поле фермы неслись, нахлестывая своих малорослых лошадей, не меньше пятнадцати, а то и все двадцать всадников. Это были команчи.

Подхватив одной рукой младенца, другую она протянула дочери и крикнула через плечо:

– Итан! Индейцы!

Ей уже некогда было оглядываться, чтобы выяснить, услышал ли он ее. Она бросилась бежать к дому, прижимая к себе Джоуди, крепко обхватившего ее шею. Девочку она тащила за руку, а Сюзанна упиралась и вопила:

– Где папа? Я хочу к папе!

Подобный грому стук лошадиных копыт стремительно приближался, и Энни, задыхаясь от бега, старалась преодолеть оставшиеся двадцать метров как можно быстрее. Если она успеет добежать до двери и схватить винтовку Итана, тогда, может быть, им еще удастся спастись. Только бы подстрелить двух-трех индейцев – это отогнало бы остальных.

Энни ринулась в дом, посадила Джоуди на соломенный матрасик, где он обычно играл, и схватила винтовку. Рванув рукоятку затвора, она послала патрон в патронник и бросилась назад к открытой двери.

– Сюзанна, скорее сюда! – крикнула она.

Но девочка припала к земле, не осмеливаясь сдвинуться с места. Один из индейцев, свесившись с седла, попытался на ходу схватить ее, но промахнулся. Он выпрямился, круто развернул лошадь и поскакал назад к девочке. Энни прицелилась в индейца, снова свесившегося с лошади, и нажала на курок, но промахнулась. Пока Энни прикидывала, успеет ли она втащить дочку в дом, индеец выстрелил. Пуля расколола дверной косяк у самой головы Энни почти в тот же миг, когда она сделала второй выстрел. На сей раз она попала в размалеванный торс индейца чуть выше грязной набедренной повязки. Он упал с лошади, из раны хлынула кровь, и поднявшаяся было для нового выстрела рука бессильно упала. Он зашатался, опустился на колени и, раскачиваясь взад и вперед, завыл.

А рядом с Энни во весь голос вопил Джоуди, требуя внимания. Но ни о ком другом, кроме индейцев во дворе перед домом, она сейчас не была в состоянии думать. Она прижалась к двери и, глубоко вздохнув, попыталась успокоиться. Ей нужно быть хладнокровной, она не вправе допустить ни одной ошибки.

– Сюзанна, сейчас же иди сюда, – снова позвала она дочь. – Не заставляй выходить за тобой, а то отшлепаю.

– Не могу, мама, не могу, – всхлипнула девочка. – Я боюсь.

Держа винтовку в одной руке, Энни ступила на крыльцо, но тут же остановилась, почувствовав, что ее дергают за юбку. Малыш сполз со своего матрасика и, прижимаясь к ее ногам, пытался спрятаться под юбкой.

– Перестань, Джоуди, – строго сказала она, отстраняясь от него.

– Ма-ма, на ручки! Джо-Джо на ручки! – не унимался ребенок. – На ручки!

Не сводя глаз с индейцев, Энни наклонилась и усадила его позади себя, загородив собой путь к выходу:

– Сейчас нельзя.

От сильного порыва ветра хлопнули ставни в задней части дома, и у Энни все похолодело внутри, она забыла закрыть окна. Теперь, если команчи проберутся с задней стороны дома, проникнуть внутрь им не составит никакого труда.

Сердце ее бешено колотилось, мысли путались в голове. Надо запомнить, сколько осталось патронов. В полностью заряженной винтовке «генри» помещается шестнадцать патронов. Если бы она была хорошим стрелком, то ни одна пуля не пропала бы даром, но она стреляла не так уж метко. Так что попусту тратить оставшиеся патроны она не может себе позволить. Как бы ей ни было страшно, нужно подпустить индейцев поближе и стрелять наверняка.

Вдруг один из команчей отделился от остальных и поскакал к дому. Подъехав метров на пять, он остановился и, размахивая копьем, стал выкрикивать что-то оскорбительное и насмешливое. Затаив дыхание, она подняла винтовку и выстрелила, попав в него как раз в тот момент, когда он повернул лошадь, чтобы возвратиться к своим. Он тут же обмяк и рухнул на землю.

– Мама, мама, он схватил меня! – вдруг закричала Сюзанна.

Сосредоточив все свое внимание на всаднике с копьем, Энни не заметила, что раненый индеец успел за это время подобраться к девочке. И сейчас она с ужасом увидела, как он обхватил и крепко держит ее дочь своими окровавленными, покрытыми толстым слоем грязи руками.

– Мама! Мама!

Энни подняла к плечу винтовку и, тщательно прицелившись, несколько секунд держала индейца на мушке. Палец ее уже готов был нажать на курок, но затем медленно расслабился. Нет, она не станет стрелять – пуля может угодить в Сюзанну. Она решится выстрелить только в случае, если он сделает попытку убить девочку, и уж тогда это будет лучший выстрел в ее жизни!

Она глубоко вздохнула и задержала дыхание, стараясь не терять спокойствия, затем опустила винтовку. Индеец между тем осел назад и, раскачиваясь, возобновил свои заунывные предсмертные стенания, начисто забыв про девочку, пытающуюся вырваться из его страшных объятий. Его кровь насквозь пропитала платьице Сюзанны, и Энни только на то и надеялась, что от потери крови он наконец испустит дух.

Индейцы тем временем отошли, готовясь к новой атаке, и Энни молила бога, чтобы муж успел вовремя заметить их и притаиться где-нибудь на краю поля. Ей хотелось надеяться, что он не будет пытаться прийти ей на помощь. Если он попадется им на открытом месте, ему не поможет и его шестизарядный кольт. Так что где бы он ни был, лучше не высовываться, а уж отбиваться от индейцев она будет сама.

В окно попала пуля, и во все стороны со звоном полетели осколки стекла. Это возвратило Энни к страшной реальности, и она, снова усадив Джоуди позади себя и передернув затвор, застыла в ожидании, не сводя глаз с индейцев. Один из них осмелел настолько, что выехал вперед, всем своим видом, как и его предшественник, бросая ей дерзкий вызов, но на сей раз она не торопилась стрелять. Ей хотелось получше прицелиться ему точно в грудь.

Пока она пребывала в ожидании, индейцы, видимо, решив, что у нее кончились патроны, ринулись через лужайку в атаку, не давая ей времени как следует прицелиться. Внезапность нападения застигла ее врасплох, и она, щелкая как можно быстрее рукояткой затвора, только и успевала что стрелять да перезаряжать.

Два индейца упали, но остальные продолжали наступать, осыпая дом градом пуль и стрел. Рядом с ней, в нескольких сантиметрах от плеча, в стену вонзилось копье. От струящегося по лицу пота щипало в глазах, а руки стали такими влажными, что уставшие пальцы соскальзывали с курка.

Один из индейцев спрыгнул со спины своего неоседланного мустанга в каком-то метре от Энни, и она в который уже раз нажала на курок. Раздался зловещий сухой щелчок, но выстрела не последовало – в магазине не осталось ни одного патрона. Она отступила назад, чтобы укрыться за дверью, и стала размахивать винтовкой, как дубинкой, норовя ударить индейца по голове.

– Мама, смотри – сзади! – крикнула Сюзанна.

Вокруг шеи Энни скользнула рука, и, прежде чем она успела пикнуть, ей крепко зажали рот и поволокли куда-то назад. Она поняла, что все кончено. Одному из индейцев все-таки удалось забраться через окно. Она отчаянно вырывалась, брыкалась и царапалась, а потом последовал страшный удар по голове, и все вокруг померкло.

– Вижу дом! – крикнул Ромеро Риос.

Хэп Уокер осадил лошадь и подался вперед, стараясь получше разглядеть фермерский дом впереди. Лил непрерывный холодный дождь, вода ручьями сбегала со шляпы Уокера, он до нитки промок. Впрочем, только благодаря этому он не заснул на ходу. Проведя рукой по лицу, он смахнул с ресниц повисшие капли дождя. Все тело ломило, но он не намерен был останавливаться. Необходимо было перебраться через Сан-Сабу еще до того, как сплошная грязь скроет последние следы наезженной дороги. Покачав головой, он сказал:

– У нас нет времени.

– Не все же такие железные, как ты, капитан, – произнес за его спиной Джонни Бекер. – Я, например, дохожу.

– Я тоже, – поддержал его Харрис. – Три дня в седле – для меня это слишком. Да и коняга мой на пределе.

– Может, у них там есть лошади, Хэп? – предположил Риос.

– Точно. Если мы малость передохнем – съедим чего-нибудь и поспим, то дальше нам будет полегче, – согласился с ними Бен Каммингз.

– Мне бы, капитан, только дать передохнуть моей Люси, и я буду готов ехать дальше, – уверил Риос Уокера.

«В том-то и беда с полицией штата, – устало подумал Хэп, – что от нее столько же проку, сколько и от создавшего ее правительства мешочников,[1] то есть попросту никакого». Из ехавших с ним пяти человек только Ромеро Риос смог бы продержаться неделю в рядах техасских рейнджеров старой закалки, которых знавал Хэп.

Повернувшись в седле к своим спутникам, он сдержанно ответил:

– Если мы не переберемся сейчас на тот берег, то не догоним их никогда.

– Черт возьми, Хэп, да они скорее всего уже прикончили эту девчонку Хальзер, – проворчал Бекер. – Какой смысл было гнаться за ними все эти три дня?

– Пока собственными глазами не увижу, что она мертва, буду считать ее живой.

Готовые взбунтоваться спутники Хэпа обменялись заговорщическими взглядами, и Джексон, отъехав от них вперед, сказал:

– Я же не говорю, капитан, что не еду вообще, я только хочу сказать, что не поеду, пока не сосну хоть чуток. А может, если мы подождем немного, как раз и помощь подоспеет. Мне бы не хотелось столкнуться с целой сворой индейцев на такой вымотанной лошади. Джонни правильно говорит: наверняка ее уже нет в живых.

– Представь, а если бы это была твоя дочь?

– Я бы стал за нее молиться, – заявил Джексон, – но не изводил бы других бесполезной погоней.

– Послушай, Хэп, нас шестеро, а их больше двадцати, и они нас опережают на целый день, – стал урезонивать его Харрис. – Черт возьми, да прежде чем мы их настигнем, мы окажемся в самом логове у команчей! А там нас будет поджидать еще сотня таких же, как эти! Не знаю, как тебе, капитан, но мне лично не хотелось бы расставаться с волосами на голове.

Взгляд Хэпа остановился на Риосе:

– Что там с твоей лошадью?

– Да ей бы хоть часок передохнуть, и она сможет идти дальше, капитан.

– Ну, это уже кое-что. Кажется, ты единственный из всех, кто не наложил от страха в штаны, – вполголоса произнес Хэп.

– А уж это, капитан, несправедливо, – возразил Харрис. – Я выкладывался на полную катушку, и остальные тоже. Все вымотаны до предела, и я не знаю, как ты собираешься одолеть команчей с такими бойцами, как мы.

Возможно, Хэп действительно перегнул палку, но он дал слово умирающей матери этой Гретхен Хальзер, что привезет назад или ее дочь, или, в худшем случае, то, что от нее осталось. И каждый раз, когда он был вынужден останавливаться, шансов сдержать слово у него становилось все меньше. Но, взглянув на черную кобылу Риоса, он увидел, что она действительно на пределе.

– Ладно, – решил он, – сделаем здесь остановку и перекусим, а заодно узнаем, можно ли купить свежих лошадей.

По мере приближения к дому становилось все заметнее, что там что-то не ладно, – раньше ничего не давала разглядеть плотная завеса дождя. Когда они оказались возле превратившегося в сплошное месиво поля, у Хэпа судорожно сжались кулаки. Возле плуга лежала впряженная в него большая рабочая лошадь, вся в торчащих из нее стрелах. Посмотрев в направлении дома, Хэп увидел на тяжело провисшей веревке намокшее белье.

Все хранили молчание, первым заговорил Джексон:

– Похоже, они побывали здесь.

– Да-а, черт побери, еще как похоже.

Сам дом, казалось, был не тронут, и в корзине по-прежнему лежало постиранное белье; от этого вся сцена приобретала жуткий оттенок нереальности. Хэп снова посмотрел на поле. Примерно в тридцати метрах от плуга его взгляд наткнулся на тело мужчины. Тяжело спрыгнув с лошади, Хэп медленно прошел по грязной жиже к мертвому, опустился на колени и, перевернув его, увидел лежащий под ним револьвер. Он был полностью заряжен – бедняга не успел даже выстрелить.

– Проклятье! – чертыхнулся за его спиной подошедший к нему Риос. – Да-а-а… Но отсюда они отправились зачем-то к дому. – Хэп встал на ноги и, вытерев грязные руки о свои штаны из оленьей кожи, добавил: – Думаю, пора и нам взглянуть на дом.

Когда они проходили мимо бельевой веревки и корзины с насквозь мокрым бельем, Хэп заметил лежащее рядом маленькое одеяльце, а с мокрой травы на него взирала кукла с фарфоровым лицом и желтыми волосами. Он нагнулся и поднял игрушку. С голубого клетчатого платьица стекала грязная вода. Некоторое время Хэп стоял и молча смотрел на куклу, поправляя своей большой рукой грязные волосы, упавшие на ее нарумяненное лицо. Если бы у него не был пуст желудок, его бы стошнило. Овладев собой, он взглянул на Риоса и сказал:

– Похоже, они и ребенка захватили.

Тот поддел носком ботинка нечто похожее на носовой платок с завязанным на нем узелком и спросил:

– Твоя мать давала тебе когда-нибудь такую штуку?

– Не знаю – а что это такое?

– В твоем народе это называют «сахарной титькой», – хмуро ответил Ромеро. – Стало быть, тут еще и младенец был.

– Бог ты мой! – Проведя рукой по мокрому лицу, Хэп оглянулся кругом и устало произнес: – Никаких признаков детей – и матери тоже. Проклятье!

– Разве что они в доме…

Остальные четверо стояли на крыльце, и, когда Хэп с Риосом подошли ближе, они сообщили:

– Внутри никого, капитан.

– Ясно.

– В загоне мы не видели ни одной лошади – там только дойная корова да несколько цыплят, – сказал Бекер. – Странно – по логике, они должны были ее зарезать. Корову, я имею в виду.

– Слишком торопились.

– Нам не догнать их, капитан, – уверенно заявил Джексон. – Достаточно взглянуть на небо. Даже если б мы достали лошадей, мы и тогда бы не смогли.

Дождь лил как из ведра, и они поспешили укрыться в доме. На полу, возле самой двери, валялось несколько гильз от патронов. Было очевидно, что кто-то сражался здесь до конца. Хэп оглядел полутемную комнату, замечая все те мелочи, которые превращают жилище в уютный дом. Его взгляд остановился на пианино. Инструмент был просто великолепный и выглядел явно не на месте в этой маленькой комнате.

С фотографии в овальной рамке, стоящей на крышке пианино, смотрела молодая пара. В мужчине он узнал того парня на поле, но его внимание привлекло главным образом лицо женщины. Несмотря на некоторую искусственность позы, она выглядела совсем не так, как большинство людей, когда их снимают. Она стояла, положив руку на плечо мужа, и удивительно естественно улыбалась. В ее глазах была настоящая живость, не ускользнувшая даже от бесстрастного объектива. Хэп взял снимок в руку и перевернул обратной стороной. Там аккуратным почерком была написана дата.

– Я нашел их Библию, – сообщил Риос и, открыв ее, прочитал: – «Сочетались в браке – 27 августа 1865 г., в Остине, Энн Элизабет Аллисон и Итан Уэйн Брайс».

Хэп все еще не выпускал из руки свадебной фотографии. У него вдруг возникло ощущение, что он подсматривает за ними, и, осторожно поставив снимок на место, он отошел от пианино. Да, красивая женщина, действительно красивая – и попала в руки этих чертовых команчей!

Глянув на следующую страницу Библии, Риос бегло просмотрел ее и сообщил:

– Так, тут говорится, что у них двое детей, Сюзанна Элизабет и Джозеф Итан. Похоже, ей четыре, а ему еще и года нет. Это все – больше ничего не написано.

– И так вполне достаточно. Выходит, что, с учетом Гретхен Хальзер, эти мерзавцы захватили четверых. Кроме того, они оставили за собой как минимум шесть убитых. Нет, я не буду терять ни минуты. Кто хочет со мной – в путь. А кто не хочет – что ж, те похоронят Брайса.

Он нахлобучил на голову насквозь промокшую шляпу и направился к двери.

– Да там ничего, кроме грязи, нет, – пробурчал кто-то.

– Фред, дай мне свою лошадь: Люси должна передохнуть, – сказал Риос.

– Если не возвратишься до моего отбытия, она будет моей, – пригрозил Джексон.

Подвязав под подбородком свою широкополую шляпу, Риос бросился вдогонку за капитаном.

– А что будут делать остальные? Отправятся за помощью?

– По мне, так пусть катятся к чертям собачьим! – прорычал Хэп.

– Скорей всего возвратятся в Сан-Анджело, – решил мексиканец, взбираясь на лошадь Джексона.

– Что ж, спасибо тебе. – Хэп взялся за переднюю луку седла, вставив ногу в стремя, оттолкнулся от земли и устало опустился в седло. – Я у тебя в долгу.

Вода в Сан-Сабе уже поднялась и плескалась у самых тополей, росших в нескольких метрах от берега. Хэп остановил лошадь и, хмуро глядя на реку, прикидывал, можно ли перебраться на ту сторону. Затем, подумав о юной немке и о хорошенькой блондинке с двумя маленькими детьми, решил, что просто обязан попытаться сделать это.

– Жди здесь, пока не увидишь, что я на том берегу, – сказал он Риосу через плечо.

Он подъехал на своем чалом к кружащейся в водоворотах воде и, наклонившись вперед, похлопал его по шее:

– Спокойно, Ред, не волнуйся.

Но животное норовисто отступило в сторону, так что пришлось сделать вторую попытку, понукая его и толкая коленями в бока. На этот раз чалый вошел в воду и, преодолевая сильное течение, поплыл. Оторванные ветки прибрежных тополей тыкались в ноги Хэпа и, покачиваясь на волнах, крутились возле вытянутой шеи верного Реда. Несмотря на всю мощь животного, их все равно постоянно сносило вниз. Хэп и уговаривал коня, и кричал на него, но тот не мог справиться с течением. В конце концов, когда их отнесло к тому месту, где река делала поворот, Хэп выскользнул из седла и погрузился в стремнину, а затем, ухватившись за обнажившийся корень дерева, повис на нем. Освободившись от ноши, чалый умудрился достать копытами песчаное дно и рывком выскочил из воды. Сделав последнее отчаянное усилие, Хэп подтянулся по шишковатому корню наверх, обхватил его ботинками и выбрался на берег. В полном изнеможении он свалился на мокрую землю и так и лежал, хватая ртом воздух. Когда некоторое время спустя ему удалось с трудом сесть, он не увидел того места, где оставил Ромеро Риоса.

Снова взобравшись в седло, Хэп направил Реда вдоль берега и проехал более мили, стараясь найти хоть какие-нибудь следы. Но ничего, кроме грязи, с гладкой поверхности которой вода смыла все отпечатки, он не увидел. Не теряя решимости, он отъехал от реки, а затем возвратился к ней в другом месте и так зигзагами прочесал практически все места, где, по его мнению, мог перебраться через реку военный отряд индейцев. Но никаких следов не осталось, так что невозможно было понять, то ли они поехали на север, то ли более короткой дорогой на северо-запад. В любом случае есть тысяча мест, где они смогут укрыться. А без Клея он их там никогда не найдет.

Горько было сознавать свое поражение. Он преследовал врага, не щадя своих сил, забыв о еде и сне, применяя всю находчивость, на которую был способен, и все-таки в конце концов проиграл. В руках у проклятых команчей оказались и девушка, найти которую он обещал миссис Хальзер, и красивая вдова с фотографии, и ее двое маленьких ребятишек, а он, как это ни ужасно, ничего сделать не может. Проклиная все на свете, он повернул лошадь назад и вскоре повстречал не менее удрученного Ромеро Риоса.

– Чего я только не делал, чтоб заставить войти в воду лошадь Фреда, – сказал тот. – А когда наконец перебрался, стал искать, где ты вышел на берег. Увидев, что твои следы идут на восток, я отправился на запад, понимая, что так, по крайней мере, мы не будем искать в одних и тех же местах.

– Ну и как?

– Никаких следов. Только твои. Все остальное смыло.

– Да-а-а. Впечатление, как будто они, добравшись до Сан-Сабы, испарились, – с усталым видом согласился Хэп. – Такие вот дела, – вздохнул он и, поведя плечами, с озабоченным видом добавил: – Иногда бывает, что, как бы человек ни старался, у него ничего не выходит, и даже сознание того, что он сделал все, что мог, ему тогда не помогает.

– Это точно. И что ты теперь собираешься делать, капитан?

Хэп некоторое время молча смотрел на разлившуюся реку, а затем, приняв решение, сказал:

– Если смогу перебраться назад, прежде всего позабочусь о том, чтобы был достойно похоронен этот парень Брайс. Затем подам рапорт по форме и направлюсь в Ларедо, а там встречусь с Клеем.

– Надо поспать хоть немного, иначе мы туда не доберемся.

– Да, ты прав. Наверно, всю ночь меня промучат кошмары, и перед глазами будет стоять женщина с фотографии. Она и эта девушка Хальзер.

2

Индейская территория[2]

12 ноября 1873 года

Энни Брайс, вконец обессилев от голода, лежала, трясясь от стужи, между бизоньими шкурами, кишащими паразитами, и прислушивалась к завыванию ветра, сотрясающего стены типи. Сколько еще, думала она, ей удастся выдержать без пищи и огня? Ее желудок был настолько пуст, что казалось, будто какой-то дикий зверь выгрызает ей внутренности.

Прошло целых два дня с тех пор, как Молодой Бык принес в дом тощего кролика, который с тех пор был единственной пищей как для него самого, так и для двух его жен, трех детей и Энни. Утренняя Заря покорно его сварила, добавив мелко порубленной сухой травы и бог знает еще чего, и из всего этого получился жидкий, безвкусный суп. Когда для Энни выставили за палатку миску этого варева, там не оставалось ни единого кусочка мяса.

Но прошлая ночь была самой ужасной за все то время, что она жила в племени Молодого Быка. Она так и не сомкнула глаз, лежа в своем старом, брошенном за ненадобностью типи и слушая непрерывный плач голодных детей, доносящийся из соседней палатки. Жалкие попытки Утренней Зари и Маленькой Руки утешить их были безрезультатны. Подумав о своем собственном маленьком сыне, Энни обхватила себя руками и тихо заплакала.

А утром, вернувшийся ни с чем и от этого злой, Молодой Бык остановился возле ее типи и начал разглагольствовать в том духе, что вот, дескать, его заманили сюда с реки Льяно только затем, чтобы он здесь голодал, хотя и обещали, что выдадут зимний рацион – «много-много хороший мяса, табак и одеяла». Но когда он попытался получить причитающуюся его семье долю, агент сказал, что не станет ничего выдавать до тех пор, пока индейцы не возвратят всех до единого белых, которых они держат в плену. Тогда вождь команчей заявил, что у него их нет, но его обвинили во лжи.

В заключение он сказал через полу палатки, что не сможет больше кормить ее. Он хочет, чтобы она отправилась одна пешком в Агентство по делам индейцев и сказала человеку по имени Хейуорт, что он, Молодой Бык, никогда не держал ее против воли, – более того, что он спас ей жизнь. Затем, вспомнив, что она не в состоянии говорить, он в отчаяний воздел руки к небу и стал проклинать духов, которые послали в его жизнь эту безумную, бесполезную женщину. Из-за нее на его голову может пасть гнев «синих мундиров».

Энни была поражена, она не подозревала, что ее соплеменники находятся так близко. Однако это открытие вызвало лишь чувство горечи, так как у нее уже не оставалось сил, чтобы пройти пешком столько миль в такую ужасную погоду. Она смогла выжить эти три года, делая все возможное и невозможное, только потому, что надеялась каким-то образом найти Сюзанну и увезти ее домой, на свою ферму на Сан-Сабе. И вот теперь, хотя помощь так близко, всего в нескольких милях от стойбища, ей предстоит умереть, так и не узнав, что случилось с дочерью.

Все эти три года, почти каждую ночь, она вновь и вновь переживала тот кошмар, когда Ветвистый Дуб затащил ее в поросшую низким кустарником ложбину и, навалившись на нее обнаженным, дурно пахнущим телом, грубо овладел ею – и все это время Сюзанна громко звала ее. Она помнила до сих пор, как, опустив на ноги окровавленное платье и с трудом выбравшись из той преисподней, с ужасом узнала, что военный отряд разделился и ее дочь увезли: какой-то индеец выменял ее у Ветвистого Дуба на украденного коня. С тех пор Энни только и оставалось утешать себя мыслью, что раз тот неизвестный воин так много заплатил за Сюзанну, он не причинит ей зла, а значит, она жива и находится где-то на беспредельных просторах Страны команчей.

Хэп Уокер боялся, что не успеет. С самого утра стало холодать, и сейчас ледяной, завывающий ветер больно хлестал его по воспаленному лицу. Не в состоянии унять бьющую его дрожь, он поднял воротник своей куртки из бизоньей шкуры и, зябко поведя плечами, сгорбился, согнулся над лукой седла. Судя по виду тяжело нависшего серого неба, из Канзаса начинал дуть мощный «северянин», а когда этот страшный ветер расходится не на шутку, то спаси бог того, кто будет застигнут им на открытом месте.

Но это было еще не самое страшное. Хуже было то, что он, кажется, заболел. После трех дней, проведенных в седле, пульсирующая боль в ноге стала нестерпимо жгучей, а голова казалась невесомой, отчего его все время мутило. Он сейчас чувствовал себя даже хуже, чем летом, когда индейская пуля раздробила ему бедро.

Он вынужден был признать, что вел себя, как упрямый осел. Он хотел доказать и себе, и Аманде, что его еще нельзя окончательно списывать со счетов и что жизнь для него не закончилась в тот момент, когда из-за поврежденной ноги он был вынужден покинуть ряды техасских рейнджеров. Проведя почти половину из прожитых им тридцати семи лет в неустанной борьбе с индейцами и преступниками, он никак не мог примириться с отставкой, чувствуя себя, как старый боевой конь, которого раньше времени отправили заканчивать жизнь на пастбище. Долгие годы он считал, что ему нравилось бы заниматься сельским хозяйством где-нибудь на ферме или ранчо, но в конце концов открыл для себя, что ему просто на роду написано быть рейнджером. Он теперь точно знал, что никем другим быть не может.

Его мысли невольно перешли на Клея, и он представил, какой шум тот поднимет, когда, возвратившись домой, узнает о его отъезде. Но Аманда умела найти подход к Клею и укротить его, что когда-то немало удивило Хэпа. Да, этот необузданный голубоглазый мальчишка, найденный им четырнадцать лет назад в лагере команчей, понемногу утихомирился, женившись на этой девушке, владевшей полученной ею в наследство Ибаррой, и теперь даже изучал право в университете.

Как странно все в конце концов обернулось. Разве мог он подумать, когда стоял между этим пареньком и Бартоном и кричал: «Не стреляй! Он белый!», что мальчик станет для него чем-то вроде младшего брата. Он помнил тот день, словно это было вчера.

Мальчуган задал Хэпу массу хлопот, когда они возвращались в лагерь рейнджеров в Сан-Сабе, упираясь с таким остервенением, что приходилось с ним сражаться за каждый сантиметр пройденного пути. На плече Хэпа до сих пор еще оставался шрам в том месте, куда набросившийся на него мальчишка нанес удар ножом. Кончилось тем, что Хэпу пришлось связать его веревкой и погрузить, словно какой-нибудь тюк, на вьючного мула. Малыш исступленно ругался на языке команчей целых два дня кряду, пока в конце концов не потерял голос.

Но малец не давал ему покоя и после того, как они приехали. За то время, пока Хэп пытался разыскать каких-нибудь родственников мальчика, чтобы они забрали его к себе, тот умудрился сбежать от него семь или восемь раз, полный решимости вернуться в лоно своей команчской семьи или, вернее, того, что от нее осталось. Его индейское имя было Нахагкоа, или Одинокий Боец, но уже после второго побега рейнджеры стали в шутку называть его Одинокий Беглец, и это имя закрепилось за ним, но потом выяснилось, что на самом деле он был Клейтоном Макалестером, единственным из всей семьи, уцелевшим после одного из набегов команчей девять лет назад.

После долгих стараний Хэпу удалось наконец разыскать проживавшую в Чикаго незамужнюю тетку Клея, изъявившую желание взять мальчика. Рейнджеры были так рады спровадить мальчишку куда подальше, что с готовностью сбросились ему на железнодорожный билет. Как выразился Франк Кеннеди, «ради того, чтобы снова спокойно спать по ночам, и раскошелиться не жалко». Провожать Клея на станцию они отправились в полном составе, а затем отпраздновали это событие, до чертиков напившись.

Мисс Джейн Макалестер – таково было, насколько помнил Хэп, имя тетушки. Чего бы он только тогда не дал, чтобы стать свидетелем ее встречи с племянником. В письме к ней он пытался объяснить, что мальчишка хватает еду прямо руками, спит на голом полу под кроватью в чем мать родила и говорит по-команчски куда лучше, чем по-английски. Но у этой старой девы оказался достаточно твердый характер, так как она выносила своего дикого племянника целых четыре года и даже умудрилась сделать его чуть ли не полуцивилизованным.

После этого он вернулся к Хэпу, а затем оба они вступили добровольцами в Армию Конфедерации и вместе сражались в доблестной Техасской бригаде. Когда война закончилась, Клей последовал за Хэпом в техасскую полицию, а после того как законодательная власть штата вновь сформировала подразделение техасских рейнджеров, пополнил вместе с ним их ряды. Из него получился превосходный рейнджер: не было случая, чтобы, отправившись в погоню даже за самыми отпетыми, закоренелыми головорезами, он не настиг бы их. Только одного он ни за что делать не хотел – идти против вырастивших его команчей. Хэп же, напротив, преследовал их с особенным упорством.

Вся ирония заключалась в том, что, в то время как Клей штудирует право в Остине, именно он, Хэп, едет на север, чтобы продать говядину для пропитания дорогих сердцу Клея индейцев. И он не ждал от этого ничего хорошего. На говядине Ибарры дикари продержатся всю зиму, а значит, как только начнутся весенние оттепели, возобновят свои набеги по всей территории Техаса.

Чтобы не заснуть, он стал дышать как можно глубже и вдруг заметил, что, кроме дождя со снегом, в воздухе чувствуется нечто другое. Да, так и есть – дым. Но он отлично знал, что до агентства еще достаточно далеко. Остановив коня, он подался вперед и, прищурившись, стал всматриваться в дорогу перед собой.

То, что он увидел, заставило кровь застыть в жилах: прямо на его пути стояло по меньшей мере двадцать индейских типи. Если его заметят, за ним наверняка бросятся в погоню, а он сейчас не в той форме, чтобы спасаться бегством.

Ему было известно, что для него у них даже есть особое имя – Меткий Стрелок, полученное им благодаря его шестнадцатизарядной винтовке «генри», с которой он не расставался с самых времен войны и из которой стрелял без промаха. Этой винтовкой он, должно быть, убил не меньше полусотни команчей. Можно не сомневаться, скво не пожалеют ради него сил, чтобы наточить поострее ножи.

Ему оставалось одно – въехать в селение с миролюбивым видом, а там будь что будет. Клей всегда говорил ему, что у команчей существует правило – встречать радушно кого угодно, даже самого лютого врага, если только он придет к ним с миром. Хэпа не очень прельщала такая перспектива, но, хочешь не хочешь, ему предстояло на своей шкуре проверить, так ли это.

– Ну-ка, Ред, двинули, – пробормотал он, трогая с места своего большого чалого коня легким толчком левого колена, – но только не торопись.

Он расправил плечи, положил руку на седельный чехол с торчащей из него винтовкой и пустил лошадь медленным, размеренным шагом. Если ему только удастся скрыть от этих чертовых индейцев, насколько он болен, то у него, может быть, все-таки останется шанс добраться до агентства.

Молодой Бык сидел понурившись над огнем и старался не обращать внимания на хныканье Маленького Койота, его двухлетнего сына, и на укоризненные взгляды Маленькой Руки, матери малыша. Напротив него, с другой стороны от огня, его младшая жена Утренняя Заря варила в воде сухую траву и кору мескитового дерева. Наконец, не выдержав, он встал и протянул руку за винтовкой. Несмотря на пронизывающий холод, он должен пойти и добыть для них пищу, пусть даже и придется для этого украсть корову из агентства. Если потом за ним придут солдаты, то по крайней мере он будет знать, что не сидел сложа руки.

Не успел Молодой Бык зарядить винтовку, как в его типи вбежал мальчишка и, задыхаясь, выкрикнул:

– Тейяно![3]

Держа в руке винтовку, вождь вышел из типи и увидел приближающуюся через завесу кружащегося снега одинокую фигуру всадника. Это был белый в надвинутой низко на лоб потрепанной кожаной шляпе, в толстой куртке из шкуры, в штанах из оленьей кожи и в видавших виды коричневых ботинках. Когда он подъехал ближе, вождь, узнав его, почувствовал, как у него напряглись челюсти. Перед ним был сам Тондехвахка![4]

Ему когда-то довелось оказаться лицом к лицу с этим тейяно и пятью другими сидевшими в засаде белыми, и этого Молодому Быку хватило, чтобы запомнить его на всю жизнь. Когда короткая стычка закончилась, все рейнджеры были живы, но девять команчей лежали мертвые, а еще четверо были ранены настолько серьезно, что Молодому Быку пришлось оставить тропу войны и отступить к берегам Льяно, где он мог чувствовать себя в безопасности.

Из своей палатки позади Молодого Быка вышел, воинственно размахивая ружьем, Толстый Лось. Вождь схватил его за руку и силой заставил опустить ружье, лаконично заметив, что убить в резервации рейнджера – это все равно что зазвать к себе солдат. Второй индеец разочарованно пробормотал, что Молодой Бык ведет себя, как древняя старуха, и не способен больше вести за собой воинов. Но его голос потонул в криках не согласных с ним индейцев.

– Это из-за него мы голодаем, как беспомощные дети, – разгневанно ответил им Толстый Лось. – Ради нас всех он должен был убить эту белую женщину на том самом месте, где нашел ее, но он не сделал этого, он привел ее к нам жить, а вместе с ней и злого духа, приносящего нам несчастья. Кто из вас скажет, что это не так? До того как пришла Далеко Бредущая Женщина, здесь было много бизонов, и никто из нашего племени пенетака не был голодным, а сейчас они почти все исчезли, и все мы умираем с голоду! А куда подевались олени? Антилопы? Кроликов и тех не осталось! Так вот, они все сбежали из-за этой женщины! Дух, который сидит в ней, должен уйти, иначе мы все погибнем!

– Ты бы и сам мог убить ее, но твое колдовство оказалось недостаточно сильным, и ты испугался ее, – напомнил ему Молодой Бык и, с задумчивым видом потирая подбородок, добавил, как бы размышляя вслух: – Зато теперь, когда Меткий Стрелок заберет ее к своим, Хейуорт даст нам еду.

Хэп обвел взглядом шеренгу внезапно примолкших мрачнолицых команчей и подумал, что, кажется, влип в скверную историю. Маленький мальчик в изорванной набедренной повязке и потрепанных гамашах, ребра которого торчали наружу над вздувшимся животом, вдруг злобно выпалил:

– Тейяно!

Стоящая рядом женщина поспешила спрятать малыша за спину, прошептав при этом: «Тондехвахка» таким тоном, как если бы Хэп явился к ним прямо из ада. Что ж, они хорошо знали, кто он такой, и особого восторга при его появлении не испытывали.

Сейчас он был настолько слаб, что не смог бы справиться и с мухой, но прекрасно понимал, что не должен показывать это. Ему надлежало вести себя так, как будто он оказался здесь не случайно. Увидев перед собой очень рослого, некрасивого индейца, он поднял в знак приветствия левую руку:

– Мое почтение. Я – Уокер, Хэп Уокер.

Индеец с гордостью постучал себя в грудь:

– Моя – Молодой Бык, очень даже большая вождь.

Говоря на ломаном языке и помогая себе жестами, он тут же принялся, насколько мог уразуметь Хэп, горько жаловаться, то и дело ударяя для выразительности кулаком по ладони:

– Люди приходить, говорить – мирно жить. Нет еда, нет табак, нет… – Он остановился, подыскивая нужное слово, затем добавил: – Ничего нет.

Он в гневе возвысил голос и угрожающе заключил:

– Для Молодой Бык – нет еда, нет мир!

– Ну, знаешь, ты не по адресу обратился, – возразил Хэп, не совсем уяснив, в чем суть жалобы индейца. – Поговори лучше с Хейуортом.

– Хейуорт! – фыркнул индеец. – Она говорить: нет еда! Смотри, – требовательно произнес он, указывая на истощенного ребенка. – Люди приходить, говорить, – мирно жить, но не приносить еда.

Вождь некоторое время быстро жестикулировал, затем напористо продолжал:

– Ты ему надо сказать – давать еда! Мы не держать пленники, только одна белый женщина! – И он для убедительности поднял палец. – Больше нет!

Несмотря на туман в голове, Хэп начинал догадываться, что Хейуорт, квакер из агентства, требует от индейцев освобождения всех пленников в качестве условия выдачи продовольствия.

– Ну так и отвези ее в агентство, – посоветовал он.

– Отвезти – нет, – непреклонно заявил Молодой Бык.

– Но ты же не хочешь, чтобы сюда явились синие мундиры, так ведь?

Вождь покачал головой:

– Молодой Бык не запереть, как Сатанту! Ты отвозить – отдавать Хейуорту. Сказать ему – давай еда!

Теперь во всем этом начинал просматриваться какой-то смысл: с тех пор, как предшественник Хейуорта позволил полковнику Грирсону арестовать Сатанту, индейцы – и кайова, и команчи – стали относиться к солдатам Форт-Силла с подозрением. Молодой Бык хотел избежать возможных столкновений с ними, для чего и отсылал свою пленницу с Хэпом. Ну а он, Хэп, был не в том состоянии, чтобы брать ее с собой. Он даже не был уверен, что сам доберется туда. Ему и так стоило огромных усилий не потерять сознание прямо тут, на месте.

– Все это хорошо, но я не…

Однако вождь уже отвернулся от него и отрывистым, лающим голосом отдавал какие-то распоряжения крайне изможденной скво, которая сразу вслед за этим исчезла за типи. Снова повернувшись к Хэпу, он досадливо всплеснул руками и, продолжая настаивать на своем, сказал:

– Женщина плохо для Молодой Бык – злой дух. Ты отвозить. Молодой Бык не нужна она.

Хэпу нужно было поскорее уносить ноги. Его трясло то от приступа жара, то от внезапно накатывающего озноба. Он легонько толкнул коленом своего верного Реда, но прежде чем лошадь успела сдвинуться с места, индеец остановил ее, ухватившись за поводья, и решительно произнес:

– Не ехать.

А в это время жена вождя Маленькая Рука c другой стороны типи подняла истрепанную полу палатки и позвала:

– Салеавеа!

– Убирайся! – прохрипела Энни.

Энни повернулась на другой бок, лицом ко входу, и увидела через просвет, что там косыми, почти горизонтальными струями идет дождь со снегом. Внутрь ворвался бушующий за стенами ветер, обдав Энни холодом. Было очевидно, что индианка боится входить, но потом она все-таки несмело ступила через порог, по-прежнему держа в руке полу типи и готовая в любой момент броситься наутек. Ее бегающие черные глаза обшарили внутренность типи с испугом, словно она боялась быть схваченной сидящим внутри Энни неведомым злым духом.

Подняв один из лежащих грудой камней, загораживающих дыру в стене, она швырнула его в Энни и, попав ей в плечо, крикнула, что нужно вставать, так как Молодой Бык требует, чтобы она вышла к нему. Для большей убедительности она нагнулась за другим камнем, но выронила его, увидев, что Энни приподнялась и села. Широкое, плоское лицо индианки расплылось в улыбке. Пятясь из палатки, она манила Энни за собой с таким видом, будто та была ребенком.

Хотя Энни была сравнительно тепло одета – на ней был причудливый наряд из гетр с бахромой и рубашки из оленьей кожи, натянутой поверх выцветшего ситцевого платья, – тем не менее, она дрожала от холода. Подобрав с пола потрепанное армейское одеяло и сложив его так, чтобы дыры с пятнами крови оказались с наружной стороны, она завернулась в него и, прижимая к себе, нетвердыми шагами последовала за Маленькой Рукой. Она чувствовала такую слабость, что едва держалась на ногах.

Дующий между палатками ветер тут же стал хлестать ей в лицо острыми дробинками снежной крупы. Тонкий слой льда потрескивал под изношенными мокасинами, когда она наступала на него. Обойдя типи с другой стороны, она увидела кучку команчей, сгрудившихся вокруг какого-то всадника. Когда она рассмотрела, что это белый, у нее бешено заколотилось сердце. Он некоторое время молча смотрел на нее, а затем пробормотал:

– У нее такой вид, будто она сама смерть, которую чуточку отогрели.

– Она не болеть, не повредиться, только сойти с ума, – произнес Молодой Бык, словно оправдываясь. – Совсем целый женщина.

Он поманил ее к себе:

– Салеавеа!

Снова повернувшись к Хэпу, он перевел:

– Далеко Бредущая Женщина.

Когда Энни проходила мимо индианок, те закрывали собой своих детей и отворачивались. Воины прикасались к мешочкам с талисманами и амулетами, защищаясь от владеющего ею злого духа. Но Молодой Бык, стараясь не выдать своего страха, не отступил в сторону. В общем-то он единственный из них проявлял к ней какую-то доброту.

Хэп попытался хоть немного разглядеть ее сквозь застилающий сознание туман. Лицо у нее было изможденным и покрытым полосами грязи, сальные, спутанные волосы напоминали давно брошенное птичье гнездо, а изорванная одежда выглядела до крайности замызганной. Она не очень-то даже напоминала белую женщину, пока не подняла глаз. Они у нее были голубые, и в них светилась робкая надежда. Ему не нужно было ни о чем ее спрашивать – он и так видел, что ей пришлось перенести здесь все муки ада, и он почувствовал, как у него от жалости к ней сдавило горло.

А стоящий за ее спиной Молодой Бык тем временем объяснял ему:

– Она не говорить – чокнутая. Ты увозить женщина и сказать Хейуорт – только одна. Он давать еда, давать табак – белый вождь обещал!

– Послушайте, я… – начал он, понимая, что слишком обессилен, чтоб ей помочь, но, еще раз взглянув на нее, провел языком по потрескавшимся, обветренным губам и неуверенно пообещал: – Я постараюсь кого-нибудь прислать за вами, ну а сейчас… извините.

Глаза у нее расширились, она заморгала, чтобы удержать слезы, и ему стало очень стыдно.

– Я не в состоянии… не в форме… – его голос упал почти до шепота, и он отвел глаза в сторону. – Пришлю кого-нибудь другого, я не забуду…

– Нет! – воскликнула Энни. – Вы не можете уехать и оставить меня! Вы моя последняя надежда!

Бросившись к нему, она ухватилась одной рукой за его ногу, а другой уцепилась за руку и, поставив ногу в мокасине на его ботинок, принялась карабкаться вверх. На какое-то мгновение она повисла в таком положении, и оба они, опасно покачнувшись, едва не упали. Затем каким-то чудом ей удалось закинуть ногу на спину лошади, после чего, с трудом удерживая равновесие, она устроилась за седлом и наклонилась вперед. Натянув на себя свое одеяло, она продела руки под его куртку и ухватилась за пояс, на котором висела кобура.

Молодой Бык, потрясенный тем, что она заговорила, потянулся к ней рукой, но она от него отклонилась и крикнула у самого уха Хэпа:

– Поехали!

Ее нога ткнула Реда в бок, и конь сорвался с места, выдернув поводья из руки индейца. Хэп успел ухватиться за луку седла и удержался.

Молодой Бык некоторое время ошеломленно смотрел им вслед, а затем наконец пришел в себя и крикнул вдогонку:

– Ты сказать белый вождь. Молодой Бык не брать женщина плен – обязательно сказать! Говорить ему – давать еда!

– Черта с два, – пробормотал Хэп вполголоса, и в этот момент ее колено уткнулось в его больную ногу, так что у него потемнело в глазах от боли.

– У меня неважно с ногой – даже дотронуться нельзя. С ней нужно поаккуратнее. Не могу ступить на нее…

Чувствуя, как его качает в седле, она крепко его обхватила, сцепив свои тонкие пальцы у него на животе, и поддерживала, чтобы он не свалился. Даже под толстой курткой из бизоньей шкуры тело его было холодным, как лед, а рубашка мокрой, словно он только что вылез из воды.

– Вы больны, мистер? – спросила она.

Он хотел было ответить, что нет, но очередная волна тошноты поглотила готовые прозвучать слова.

– В общем-то, да, хотя вы и сами не выглядите слишком здоровой, – пробормотал он наконец. – Нам чертовски повезет, если удастся добраться до места.

– Надо добраться. А далеко до агентства?

– Не знаю, – произнес он сквозь стиснутые от боли зубы.

В голове у него была одна мысль – как бы найти в себе силы, чтобы дотянуть. Но он смертельно устал и чувствовал страшную слабость. Он готов был уснуть в любую минуту, но спать было нельзя. Ему нужно чем-то отвлечь себя.

Усиленно моргая, чтобы развеять туман в голове, он попытался сосредоточить свои мысли на сидящей за его спиной женщине.

– Меня зовут Уокер, Хэп Уокер, – пробормотал он, но ветер унес его слова.

– Что, что? – прокричала она.

– Хэп Уокер! – повторил он погромче.

Имя ей показалось знакомым, хотя уверенности у нее не было – прошло столько времени с тех пор, как она слышала родную речь. И она поспешила назвать себя:

– А я – миссис Брайс, Энни Брайс!

Брайс. У него было впечатление, что он должен знать это имя. Энни Брайс… Наморщив лоб, он попытался пробиться сквозь пелену тумана, заволакивающую сознание… Итан Брайс… На мгновение в голове у него прояснилось, и он увидел себя стоящим на пороге пустого дома, а перед ним был двор, на бельевой веревке висели, развеваясь на ветру, простыни, и он чувствовал себя совершенно беспомощным. Да, он вспомнил, когда это случилось, ясно вспомнил.

– Жаль, чертовски жаль, – пробормотал он и вдруг, потеряв равновесие, чуть не свалился с лошади, но в последний момент удержался: – Черт подери!

Не на шутку встревоженная Энни на минутку выпустила Хэпа из рук, чтобы закутать в одеяло его плечи. Пытаясь закрепить одеяло, заткнув за воротник, она случайно нащупала пульс у него на шее. Он был слабым и неровным.

– Мистер, вам нужен врач, и немедленно.

– Только бы добраться – добраться любой ценой, остальное неважно, – заплетающимся языком проговорил он и, огромным усилием воли заставляя себя не терять сознание, распрямил плечи и упрямо проговорил: – Со мной все в порядке.

Но он знал, что это не так. Он болен, болен настолько серьезно, что может и умереть.

Ветер к этому времени немного стих, зато снег повалил крупными хлопьями, устилая белым ковром тонкий слой льда. Если начнется вьюга и они заблудятся, то никакой надежды ни для него, ни для нее не останется. Она нащупала под одеялом поводья и взяла их из его ослабевших рук.

Она не имела ни малейшего представления, где они находятся, но лошадь, похоже, сама придерживалась какой-то дороги, так что она ослабила поводья, полностью положившись на нее. Рано или поздно, но куда-нибудь она их вывезет. Ну а пока единственное, что оставалось делать, – это не давать Хэпу Уокеру упасть с лошади и молить бога о помощи. Если он свалится с седла, Энни уже никак не сможет помочь ему.

Казалось, они ехали сквозь слепящую пелену снега уже целую вечность. Энни так долго держала Уокера, что у нее онемели руки, но она боялась их разжать. Наконец, когда ей стало совсем невмоготу от усталости, она слегка наклонилась в сторону и попыталась выглянуть из-за его спины.

– Вы что-нибудь видите? – озабоченно спросила она.

Но он ничего не ответил.

– Мистер Уокер, вы меня слышите? – прокричала она громче.

Молчание.

Не на шутку испугавшись и не в состоянии ничего вокруг себя разглядеть, она остановила лошадь и, пытаясь спешиться, наклонилась вправо. В этот момент он вдруг съехал всем телом набок, и оба комом рухнули на засыпанную снегом землю. Энни оказалась придавленной, и ей стоило большого труда выбраться из-под него. При этом она перекатила его на спину, и он так и остался лежать. Шатаясь от слабости, она поднялась на ноги и внимательно посмотрела на него. Глаза его были закрыты, лицо приобрело пепельно-серый цвет.

– Мистер, вставайте! Вы должны подняться!

Наклонившись над ним, она ухватила его за плечи и попыталась приподнять, но не смогла: он, словно куль с мукой, повалился назад и так и лежал, не двигаясь. Ее охватила паника, и она стала лихорадочно высматривать вокруг себя какие-нибудь признаки жизни. Неужели она проделала весь этот путь только затем, чтобы погибнуть в снежную бурю вместе с незнакомым ей человеком?! Слезы отчаяния и досады застилали ей глаза, и, когда она попыталась их сморгнуть, ей вдруг показалось, что она что-то видит перед собою. Она провела по лицу рукой, не веря своим глазам, но сомнений быть не могло: сквозь кружащийся вихрем снег смутно проступали очертания нескольких строений. Значит, им все-таки удалось добраться, пусть и не до самого конца.

Она зачерпнула рукой горсть снега и принялась растирать Хэпу Уокеру лицо, пытаясь привести его в чувство.

– Послушайте, мне кажется, я вижу агентство, – громко сказала она. – Поднимайтесь, прошу вас, мы почти на месте!

Веки его слегка дрогнули, но глаза остались закрытыми.

– Идите сами, – едва слышно пробормотал он, – я не могу…

– Но вы должны!

Никакого результата. Было похоже, что ей не удастся заставить его сдвинуться с места. Она расправила ноющие от усталости плечи и поплотнее натянула на них одеяло, а затем, ухватив поводья, попыталась подтащить лошадь к камню, чтобы сесть на нее верхом. Но животное не послушалось, и справиться с ним у нее не было сил. Лошадь стояла, опустив над Уокером голову, словно охраняя его.

Энни чувствовала себя вконец обессиленной, но теперь ей нужно было забыть об этом. Если она не заставит себя пройти эти несколько метров, оба они погибнут. Нет, не для того она столько вынесла, чтобы вот так умереть. Бросив на Хэпа Уокера еще один исполненный отчаяния взгляд, она собрала последние силы и побрела в том направлении, где, как она надеялась, было Агентство по делам индейцев.

Мокасины скользили по льду, и она старалась выбирать те места, где снег был поглубже. Ветер сбрасывал с ее головы одеяло и без устали хлестал по лицу. Сосредоточившись на одном – во что бы то ни стало дойти до агентства, она, не поднимая головы, упрямо делала шаг за шагом. А потом еще шаг. И еще один шаг.

В тот момент, когда она ступила шатаясь во двор агентства, из конюшни вышел индеец и увидел ее. Слишком обессиленная, чтобы оказывать ему сопротивление и сообразить, почему он здесь оказался, она ринулась мимо его протянутой руки и упала в сугроб. Собрав остатки воли, она ползком дотащилась до двери и в полном изнеможении привалилась к ней. Индеец дотянулся до двери над головой лежащей Энни и постучался костяшками пальцев. Дверь отворилась, и она ввалилась в комнату.

– Бог ты мой, что случилось?!

Она приподняла голову и, увидев стоящего в комнате белого человека, с трудом, почти задыхаясь, выговорила:

– Там остался мистер Уокер… Хэп Уокер… но я…

– Хэп Уокер!

Судорожно вздохнув, она кивнула и продолжала:

– Должно быть… должно быть, он уже мертв. Я не смогла ему помочь…

У нее перехватило дыхание, она не в состоянии была говорить дальше.

Кто-то поднял ее и перенес в кресло-качалку у огня. Когда с нее соскользнуло одеяло, женский голос воскликнул:

– Господи, вы только гляньте на нее: одна кожа да кости!

У нее не было сил, чтобы отвечать; она повернула голову и прижалась щекой к твердой спинке кресла.

3

В карете «Скорой помощи» было ужасно холодно, и ее брезентовые борта оглушительно хлопали, словно крылья гигантской птицы. Энни, плотно укутанная в шерстяные одеяла, лежала совсем тихо, борясь с тошнотой от подступающего к горлу мясного бульона, миску которого ей дали в агентстве. Капрал Нэш, сопровождающий карету санитар, сидел между нею и Хэпом Уокером и следил за тем, чтобы носилки, на которых они лежали, не ерзали в неуклюже переваливающейся по снегу повозке.

Происходящее с ней сейчас казалось ей чем-то нереальным. После долгих месяцев, сложившихся в целые годы, прожитые в мечтах об этом дне, – сколько раз она представляла его в мельчайших подробностях! – ею владела какая-то странная отрешенность, непостижимая подавленность и печаль. Радость, которую она испытывала вначале, поблекла, сменившись сознанием того, что все теперь будет не так, как раньше, что она навеки потеряла Итана и Джоуди и что ей придется возвращаться домой без Сюзанны. Она будет жить одна, и ей так или иначе придется общаться с соседями. У нее не было иллюзий насчет того, как они отнесутся к ее пребыванию у команчей.

Нет, она и дальше должна жить надеждой найти Сюзанну, как жила все эти годы в плену. Если эта надежда умрет, умрет и она сама. И она должна верить, что власти Техаса или армия Соединенных Штатов помогут вернуть ей дочь. Без Сюзанны жизнь для нее не имеет смысла.

В глубине ее сознания всегда таился страх, что индеец, в плену у которого оказалась Сюзанна, может убить ее точно так же, как Ветвистый Дуб убил Гретхен Хальзер. Бедняжка Гретхен! Ветвистый Дуб рассчитывал на то, что предание земле бедной девушки задержит настигающих его солдат, и это даст ему шанс спастись. Энни разделила бы ее участь, если бы сидела, оцепенев от ужаса, и покорно ждала, когда ей нанесут смертельный удар, но она, исторгая пронзительные вопли, стала бросаться на него, как дикая кошка, отчего он решил, что она сошла с ума. Несмотря на свою подлую натуру и необузданную жестокость, он страшился мира духов и считал, что если убьет одержимую, то злой дух вселится в него самого.

Так что он оставил ее в живых, бросив в поросшем низким кустарником овраге, и к тому времени, когда она с трудом выкарабкалась из него, полицейский отряд успел уже уйти дальше. Как это ни странно, они не заметили тела Гретхен Хальзер и не услышали криков Энни о помощи. Оставшись одна посреди пустыни, она попыталась выбраться оттуда пешком, отправившись в противоположную сторону, с тем чтобы ее не нашел Ветвистый Дуб. Она считала, что если пройдет достаточно большое расстояние, то обязательно набредет на какой-нибудь форт или, по крайней мере, на белого поселенца. Но она ошибалась.

Она шла и шла, потеряв всякое представление о времени; шла, пока ее несли ноги, и когда в конце концов ее нашли команчи из племени пенетака, минуло, должно быть, не меньше двух или трех дней. Ей никогда не забыть горького чувства безысходности, испытанного при этом, и, когда к ней подошел вождь племени, уродливый, широкогрудый, кривоногий Молодой Бык, она, собрав остатки сил, бросилась на него и стала царапать ему лицо, извергая одновременно потоки брани, в надежде, что это его так же напугает, как и Ветвистого Дуба.

Но, несмотря на отталкивающую внешность, Молодой Бык отличался от Ветвистого Дуба настолько, насколько индеец может отличаться от другого индейца. Он никогда не брал с собой пленников, и ему, в отличие от многих других, не доставляло удовольствия подвергать людей пыткам. Для него борьба с белыми людьми означала просто войну, и ничего больше, а из-за пленников, как он считал, только возникают проблемы, хотя с врагами, по его мнению, нужно расправляться по возможности быстро и эффективно. По меркам его соплеменников, он был воплощением гуманности.

И поэтому, вместо того чтобы оставить Энни там, где нашел ее, он сжалился над нею и сказал, что она может следовать за ним и доедать все, что остается после его семьи. Он даже выделил ей из своего стада малорослую, костлявую лошаденку, которую тут же привязал к дереву возле нее. Окончательно расставшись с надеждой выбраться к белым, она вскарабкалась на лошадку и покорно потащилась за индейцами-пенетаками, так и не произнеся ни единого слова из страха, что Молодой Бык может усомниться в ее сумасшествии.

Но все это теперь позади, и лучше не думать о тех годах. Ее мысли обратились к человеку, лежащему с другой стороны повозки. Когда мистер Хейуорт и двое полицейских-индейцев внесли Хэпа Уокера в помещение агентства, его состояние настолько ухудшилось, что у него начались галлюцинации. Даже теперь, после нескольких попыток санитара привести его в чувство с помощью нашатырного спирта, он никак не приходил в сознание. Время от времени он силился приподняться, хрипло выкрикивал команды воображаемым подчиненным, затем, бормоча что-то невнятное, откидывался назад. У него сильный жар, объяснил капрал Нэш, потому он и ведет себя так беспокойно.

Она все еще не могла вспомнить, когда раньше видела Уокера или слышала о нем. Отсылая одного из работающих в агентстве индейцев за помощью в форт, мистер Хейуорт несколько раз повторил:

– Скажи им, речь идет о Хэпе Уокере. Ты слышишь? О Хэпе Уокере. И скажи, что он болен, сильно болен. Пусть пришлют помощь, и немедленно. Запомнил? Обязательно надо сказать, что это Хэп Уокер, а то они не захотят выбираться в такую метель.

Повозка замедлила ход, а потом и совсем остановилась. Нэш выпустил из рук носилки и объявил:

– Ну вот и прибыли.

Затем повернулся к Уокеру и, стараясь вывести его из забытья, начал трясти за плечо:

– Капитан Уокер!

Странно – хотя он не носит формы, все называют его «капитаном».

– Капитан Уокер, – повторил громко Нэш, – мы приехали. Похоже, вам устроили торжественную встречу, капитан Уокер. Здесь даже старина Черный Джек, а это, можно сказать, кое-что значит. Да, сэр, к вам здесь относятся неплохо, это уж точно.

– Риос, скажи Клею…

– Ну, ну, спокойнее, капитан Уокер. Вы обязательно поправитесь. У нас тут есть доктор Спренгер, он обязательно поставит вас на ноги. Порой он бывает малость чудаковат, зато починит вас – будете как новенький.

Затем, повернувшись к Энни, он сообщил:

– Сейчас вас занесут в помещение, мэм.

Она с трудом приподнялась и села. Чувствовала она себя слабой, ужасно слабой, и от слишком порывистого движения у нее закружилась голова.

– Нет, со мной все в порядке, – проговорила она, когда Нэш протянул руку, чтобы поддержать ее. – Скажите им, пусть лучше позаботятся о капитане Уокере. А я прекрасно дойду сама.

– Но, мэм, в вашем состоянии…

Меньше всего ей сейчас хотелось, чтобы ее жалели, а этого, кажется, она избежать не сможет. Точно так же, как и осуждения, которое тоже не заставит себя ждать.

– Нет, – решительно заявила она, – я не хочу, чтобы меня несли, как калеку.

Несмотря на холодный, пронизывающий ветер, гнавший через плац тучи снега, прибытия кареты «Скорой помощи» ждали около двадцати человек, в том числе и комендант форта. Кора Спренгер стояла у окна своей теплой уютной комнаты и наблюдала за происходящим на плацу, моля бога, чтобы он дал ей сил радушно принять гостью.

«Господи, – написала она в своем дневнике перед тем, как эту женщину привезли из агентства, – я уже имела несчастье видеть подобное жалкое существо и теперь даже не знаю, как смогу выдержать встречу с другим. Позор, унижение и издевательства, связанные с пребыванием женщины в неволе, оставляют такие ужасные шрамы в ее сознании и на ее теле, что я предпочла бы пустить себе пулю в лоб, нежели оказаться в плену у тех, кто способен на такие проявления первобытной жестокости».

Она увидела, как капрал Нэш отбросил в сторону край брезента и в карету «Скорой помощи» взобрались двое солдат. Когда она разглядела, что на носилках, которые они спустили с повозки, лежит мужчина, у нее даже перехватило дыхание от вспыхнувшей надежды – а что, если Хейуорт в конце концов решил не присылать бывшую невольницу, и необходимую помощь ей оказывают квакеры?! Но когда один из солдат спрыгнул на землю, а другой возвратился в повозку, она поняла, что ей все же предстоит принимать несчастное, жалкое существо. Чувствуя, как на глаза навертываются слезы, она отвернулась от окна, испугавшись, что не выдержит предстоящего зрелища.

После полумрака, царившего в карете, снег ослепил Энни. Поплотнее завернувшись в свои одеяла, она ухватилась за протянутую ей руку и поставила ногу на обледенелую ступеньку, но тут же потеряла равновесие. Один из офицеров бросился ей на помощь и, подхватив на руки, понес мимо шеренги сочувственно смотревших на нее солдат к квартире врача.

– Со мной все в порядке, уверяю вас, – настаивала Энни. – Я и сама могу идти.

– Здесь скользко, мэм. Не стоит рисковать, а то можно упасть.

Чувствуя себя крайне неловко, она повернула лицо к синей шинели из грубого сукна и стала разглядывать золотистые кавалерийские пуговицы. Да-а, не успела она пройти через одно испытание, как начинается другое. Но она понимала, что придется смириться и что ей остается одно – высоко держать голову и ставить на место всех тех, кто попытается выпытывать у нее подробности о ее жизни в неволе. Никто не заставит ее пережить эти ужасные годы заново.

– Миссис Спренгер! – позвал офицер.

У Коры вновь перехватило дыхание. А за ее спиной, сгорая от любопытства, стояла Сарабет Хьюз.

– Что ж, она уже здесь, – пробормотала Кора и двинулась к двери.

Через распахнувшуюся входную дверь ворвался поток холодного воздуха, и в комнату вошел офицер, неся на руках Энни. Глядя на свою жену, Эллиот Хьюз сказал:

– Она легкая, как перышко, но Нэш говорит, что, если не считать голодного истощения, она в довольно приличной форме. Куда мне ее отнести?

– Лучше поставьте меня на пол, – поспешила вмешаться Энни. – Я уже чувствую себя нормально и вполне могу стоять на ногах. Просто я устала, вот и все. Но мне… – Она запнулась, чувствуя на себе их любопытные взгляды, затем продолжала: – Но мне нужны вода и мыло… а также что-нибудь чистое – что угодно, лишь бы я могла переодеться.

– Прежде всего вам необходимо отдохнуть, – твердо сказала Кора и, обращаясь к Хьюзу, добавила: – Прошу вас, отнесите ее к тому креслу.

Когда он поставил ее на пол, она не стала садиться, а настойчиво повторила:

– Я бы все-таки сначала помылась, если вы не против.

Рука ее неуверенно поднялась к спутанным волосам, и она, покраснев от смущения, проговорила: – Мне понадобится гребенка… и, если можно, немного керосина.

Сарабет Хьюз первая обрела дар речи:

– Насколько мы знаем – то есть, нам сказали, – вас увезли с собой индейцы. Должно быть, это было просто ужасно.

Энни, не поднимая глаз, коротко ответила:

– Да.

– Но, глядя на вас, не скажешь, что… я имею в виду… что, кроме некоторого…

– Помолчи, Сарабет, – оборвала ее Кора и, переведя взгляд на Энни, извинилась: – Уж простите нас, моя милая, мы, наверно, кажемся вам ужасно бестактными, но нам дали понять, что мы должны ожидать… ах, боже мой, что это я говорю?! Прошу вас, извините меня. Просто мне так приятно, что вы… как бы это точнее сказать?.. что вы не изуродованы подобно многим другим, возвращающимся после плена, – не совсем удачно вышла она из неловкого положения, а затем, сделав небольшую паузу, чтобы собраться с мыслями, одним духом выпалила: – Ах, дорогая моя, до чего же мы рады, что вы снова среди нас! Как, должно быть, все это было для вас ужасно!.. Впрочем, я совсем забыла о хороших манерах. Меня зовут миссис Спренгер, а это миссис Хьюз, – сказала она, улыбаясь. – Ну и, конечно, наш галантный лейтенант Хьюз, с которым вы уже познакомились.

– А я Энни Брайс. Миссис Итан Брайс – по крайней мере, была ею до того, как… – Она запнулась, а затем, выдохнув, закончила: – До того, как убили моего мужа. У нас была ферма на Сан-Сабе в Техасе.

Пожалуй, это и все, что они от нее услышат. Она снова коснулась волос и, заставив себя улыбнуться, сказала:

– Прошу прощения, но мне кажется, с этим лучше не откладывать, иначе мы все потом об этом пожалеем.

Кора прекрасно поняла, что та имеет в виду:

– Да, разумеется. Думаю, у меня там приготовлено все, что вам может понадобиться. Прошу вас, миссис Брайс, пойдемте со мной, и мы вас приведем в полный порядок.

Взяв Энни за руку повыше локтя, она повела ее к открытой двери:

– У нас здесь предостаточно места, так что располагайтесь как дома.

Но Сарабет по-прежнему не спускала с Энни подозрительного взгляда.

– И сколько же вас держали в неволе? – поинтересовалась она.

– С осени 1870-го.

– Три года… – негромко проговорила Кора, покачав головой. – Могу сказать только одно: вы намного выносливее, чем в подобных обстоятельствах оказалась бы я, и проявили настоящее геройство, сумев выжить.

– Непонятно только, как это они позволили вам выжить – прошло ведь целых три года.

– Сарабет… – в голосе лейтенанта Хьюза слышалось явное предостережение. – Я уверен, у миссис Брайс нет желания говорить на эту тему – по крайней мере, сейчас.

– Но я только имела в виду…

– Скажем так, мне удалось выжить, вот и все, – сухо вставила Энни. – И теперь главное для меня – попасть домой, и как можно быстрее.

– Что ж, вас вполне можно понять, – живо отозвалась Кора. – И могу вас уверить – как только вы в достаточной мере окрепнете, это можно будет устроить. Ну а пока что нас должно интересовать одно – чтобы вы как следует отдыхали и хорошо питались.

После некоторых колебаний Энни, чувствуя себя крайне неловко за то, что злоупотребляет добротой Коры Спренгер, решилась обратиться к ней еще с одной просьбой:

– Боюсь… гм… боюсь, придется попросить у вас что-нибудь из одежды, пока не сошью себе собственную, но как только возвращусь домой, тут же вышлю вам деньги за все, что вы сможете выделить. Ну а в данный момент у меня есть только то, что вы на мне видите.

– Я уже успела подобрать кое-какие вещи, моя милая, – они выложены на кровати, и вы можете их примерить, – успокоила ее Кора. – А что касается денег, то, уверяю вас, в этом нет никакой необходимости, абсолютно никакой.

– Ну что вы, у нас были деньги в банке, и я могу за все заплатить.

– Чепуха какая! Ведь все равно, моя милая, я это больше не надеваю. Меня беспокоит другое – вам эти платья могут показаться безнадежно вышедшими из моды… Так что не будем об этом спорить, – заявила она твердо. – Ну а теперь входите сюда, тут уже все приготовлено – кувшины с горячей и холодной водой у умывальника и хорошее щелочное мыло, которого вам вполне для начала хватит. А на ночном столике вы найдете свиной жир и керосин, а также гребешок и ножницы.

У Энни подступил комок к горлу, и, пытаясь проглотить его, она с трудом проговорила:

– Благодарю вас, миссис Спренгер. Я перед вами в долгу на всю жизнь.

– Ну вот еще что придумали! А пока вы начнете приводить себя в порядок, я нагрею побольше воды для ванны.

– Да, конечно.

– Если зачем-нибудь понадоблюсь, буду более чем рада помочь.

– Нет, я справлюсь сама, благодарю вас.

– Мне, знаете ли, приходилось в свое время и больных купать, и за ранеными ходить, так что всякое довелось повидать. Поэтому, смею вас уверить, меня трудно чем-нибудь удивить.

Боясь, что Энни настолько слаба, что больше двух-трех шагов самостоятельно не сделает, Кора взяла ее под локоть и помогла идти.

– Бог ты мой, вас там не больно-то хорошо кормили, – заметила она, глядя на руку Энни.

– Во всяком случае, последнее время. Они и сами голодали.

– Если хотите знать мое мнение, то так им и надо, – решительно заявила Кора, – и пусть даже они все до единого сгинут с лица земли, я ни капельки горевать не стану. Но вы у меня вмиг растолстеете, и поправляться мы начнем сегодня же. Я приготовила чудесный мясной бульон, а лапша уже нарезана и подсыхает. Через часок можно будет варить.

Тут она смолкла и бросила на Энни внимательный взгляд:

– Вы, наверное, уже что-то поели в агентстве?

– Да.

– Ладно. В таком случае у нас будут маисовые лепешки и молочная лапша – для вашего желудка это как раз то, что нужно.

– Не беспокойтесь. Я научилась обходиться без пищи по нескольку дней, а потом, когда появлялась возможность, наедалась до отвала.

– Так вот, у нас здесь вам не придется обходиться без пищи. Уилл – то есть майор Спренгер, я хочу сказать, – просто обожает хорошо поесть. Впрочем, мне кажется, таковы все мужчины. – Кора остановилась у двери и, прежде чем выйти, обернулась и повторила: – Если вам еще что-нибудь понадобится, не стесняйтесь и спрашивайте. Вам нужно только позвонить вон в тот колокольчик, что у кровати, и я сразу же приду.

– Благодарю вас.

Не успела за Корой Спренгер закрыться дверь, как Энни услышала ехидный голос второй женщины:

– Судя по всему, ей было у этих дикарей не так уж и плохо.

– Ради бога, Сарабет, она ведь потеряла мужа, – урезонивал ее лейтенант Хьюз. – И она же худа, как щепка. Такое впечатление, будто ты разочарована, что у нее не такой же вид, как у Милли Первис.

– Я не думаю, что постоянно страдать от голода – это «не так уж и плохо», – поддержала его Кора.

– Трудно себе представить, со сколькими дикарями она перебывала, – ядовито продолжала Сарабет. – Вот так она и выжила – позволяя им делать с собой все, что им хотелось.

– Угомонись, – резко прервал ее муж. – Она может услышать. Господи, Сарабет, неужели тебе не стыдно такое думать и тем более произносить вслух?!

– Но я ведь права, разве не так?

– Ну а ты что бы делала в ее положении? – возразил он.

– Я бы скорее умерла, Эллиот.

Хотя в душе Кора была с ней согласна, вслух она сказала иное:

– Желание жить очень сильно в человеке, моя милая, и я не думаю, что мы вправе судить миссис Брайс за то, что она осталась живой.

– Но мне стоит только представить, что ко мне прикасается какой-нибудь грязный дикарь, как мне сразу становится дурно, – не успокаивалась младшая из женщин. – Я бы никогда после этого не чувствовала себя чистой и, вне всякого сомнения, до конца жизни не смогла бы посмотреть в глаза Эллиоту или кому-нибудь другому. Нет, я бы покончила с собой.

– Ну а она, значит, не покончила. Ладно, Сарабет, нам пора. Я схожу в лазарет и гляну, как там дела у капитана Уокера, а тебе, если не ошибаюсь, нужно на кружок вышивания или что-то в этом роде, – поторопил жену лейтенант Хьюз.

– Это ведь индейцы сделали такое с капитаном? – выпалила Сарабет.

– Не знаю, Сарабет. Если даже и они, то случилось это не в последние день-два, а раньше. Нэш говорит, у Хэпа чертовски сильный жар, а такое не начинается в один миг.

– Право, Эллиот, что за вульгарный язык!

– Ну, хорошо, хорошо, у Хэпа очень сильный жар. А теперь нам пора идти. У миссис Спренгер и так хватает забот из-за миссис Брайс, а ты тут со своими излияними о том, как тебе не нравится жить в форте.

– А почему мне здесь должно нравиться? – с напором спросила она. – Ты разве предупреждал меня, что это место кишит гнусными, грязными индейцами? Говорил, что увезешь меня в ссылку на край света? Да, я не хочу здесь жить и не скрываю этого! И если ты меня не увезешь отсюда, я вернусь в Огайо сама! Ты это хотел от меня услышать?

– Ты знала, что выходишь за военного, Сарабет, – ответил он сдержанно. – А как солдат я еду туда, куда меня посылают.

Со смущенным видом повернувшись к Коре, он пробормотал:

– Извините, мэм. Я позабочусь о том, чтобы она и близко не подходила к миссис Брайс. Этой несчастной женщине лучше не слышать таких вещей.

Но Энни слышала все. До последнего слова. И несмотря на всю свою готовность к подобному и понимание неизбежности этого, услышанное причинило ей острую боль. И это было лишь начало – ей предстояло еще много чего услышать.

Сдерживая готовые хлынуть слезы, она подошла к умывальнику и с ужасом увидела в зеркале чье-то незнакомое, изможденное лицо. Ее рука медленно поднялась к волосам и дотронулась до спутанных, кишащих вшами комьев. Пальцы коснулись туго натянутой, прилипшей к скулам кожи, покрытой корочкой грязи, скользнули по впадинам щек и спустились к сухим, потрескавшимся, бескровным губам. Но больше всего поражали глаза незнакомки в зеркале – глаза какой-то старой женщины, а не ее, Энни.

Она взяла кувшин с горячей водой, вылила ее в тазик и намылила руки. Пройдет еще много времени, прежде чем ей удастся отмыться, но и тогда чистой будет только наружность. Сарабет Хьюз права в одном – ей, Энни, никогда уже не стать чистой внутри, сколько бы лет ей ни предстояло прожить.

За ее спиной скрипнула дверь, и в комнату вошла Кора Спренгер с испускающим пар чайником.

– Хотите, помогу? – в который уже раз предложила она и, подойдя к ванне, вылила туда горячую воду, а затем выпрямилась и, улыбнувшись, ободряюще произнесла: – Ничего, все будет хорошо, пусть только пройдет немного времени.

И в этот момент лицо Энни сморщилось, и она, больше не в силах владеть собой, воскликнула плачущим голосом:

– Но у меня нет времени! У них осталась моя маленькая девочка!

– Ах, боже мой…

Кора Спренгер заключила Энни в объятия, и та, припав головой к ее груди, горько разрыдалась. Так они и стояли, и Кора ласково гладила ее по спутанной массе волос.

Наконец, испытывая ужасную неловкость за то, что дала волю чувствам, Энни высвободилась из объятий миссис Спренгер и, вытерев щеки, прерывистым шепотом проговорила:

– Извините. Я очень редко плачу.

Затем снова повернулась к умывальнику и, коснувшись волос, уныло спросила:

– Наверно, безнадежное дело?

– Почему же. Но прежде чем обрабатывать керосином, придется, видно, их обрезать. Тогда легче будет расчесать.

Энни закрыла глаза, которые еще жгло от недавних слез, и отрицательно покачала головой:

– Нет. Если придется сидеть день и ночь напролет, я все равно постараюсь их спасти, насколько это удастся. Итан любил мои волосы, – с болью в голосе произнесла она. – Он говорил, что они у меня, как у ангела.

– Итан любил вас, моя милая, – мягко отозвалась Кора, а затем, подойдя сзади к Энни и посмотрев на спутанный клубок волос, решительно заявила: – Если вы в состоянии вытерпеть боль, когда будем продираться через эти дебри гребенкой, то я готова помочь вам спасти ваши волосы. И пусть даже это займет у нас целую ночь, меня это не волнует. Все равно ведь Уилл будет занят с капитаном Уокером, и мне кажется, он еще не скоро освободится. А когда закончим, пойдем их навестим. Если хотите, можете поподробнее рассказать мне о вашей маленькой девочке.

– Нет, не могу – не сейчас, – прошептала Энни. – Пока еще не могу.

4

Энни сидела в кресле-качалке с деревянной спинкой и тихонько раскачивалась, глубоко погрузившись в свои мысли. На ней было голубое ситцевое платье, взятое у Коры Спренгер. Она не стала принимать настойку опия: ей не хотелось ложиться. Все для нее было непривычно новым, и в продолжение дня у нее постоянно менялось настроение – то это была радость от вновь обретенной свободы, то боль от постигших ее потерь.

Ее рассеянно блуждающий взгляд остановился на кровати: красивое, аккуратно отвернутое стеганое одеяло домашней работы, накрахмаленная, отделанная кружевами, белоснежная простыня. В последний раз, когда ей довелось спать в настоящей постели, она лежала под своим собственным стеганым одеялом, а рядом был ее муж.

В ту ночь они с Итаном занимались любовью почти до полного изнеможения, а потом долго лежали без сна, строя планы поездки в Новый Орлеан. Они собирались навестить семью младшего брата мужа: Итану хотелось познакомить их с женой и детьми. Интересно, узнал ли Мэтью о смерти брата и привел ли в порядок их с мужем дела?

Обводя взглядом комнату и замечая все те мелочи, с помощью которых Коре удалось создать атмосферу уюта в доме, Энни ощущала горечь своих утрат еще острее – пожалуй, так тоскливо ей не было с тех пор, как у нее отняли Сюзанну. Теперь у нее не было никого – ни мужа, который поддержал бы ее в трудную минуту, ни малыша, который постоянно дергал бы ее за юбку, ни пытливой маленькой девочки, которая ходила бы за ней по пятам.

Но она на свободе, напомнила себе Энни, и должна быть благодарна судьбе хотя бы за это. Теперь она может искать Сюзанну и надоедать властям до тех пор, пока они не помогут ей в этом. Она может отправиться домой и, восстановив свои силы, приступить к поискам дочери.

Единственным звуком, нарушавшим тишину в доме, было громкое тиканье больших часов в гостиной. Энни слышала, как пробило сначала три четверти, а затем десять часов.

«Десять часов, и все хорошо, – внушала она себе, – а если и нет, ты должна сделать, чтоб было хорошо. Ведь ты старалась выжить не просто так».

Ощущение одиночества, создаваемое тиканьем часов, было невыносимым. Встав с кресла, она подошла к окну и выглянула на улицу. Ветер улегся, и буран полностью прекратился, покрыв землю толстым слоем первозданно чистого снега. При свете луны была видна одинокая фигура совершающего обход часового, который вскоре исчез между домами. И Энни почувствовала себя еще более одинокой.

Она подумала о Хэпе Уокере, который лежит сейчас в лазарете и может потерять ногу, а возможно, и саму жизнь. Майор Спренгер только о нем и говорил за ужином, и тогда она вспомнила – это тот самый Хэп Уокер, техасский рейнджер. Несколько лет назад, еще до войны, она прочла в городской газете Остина, что он, проявив незаурядную смелость и находчивость, освободил двух маленьких девочек, захваченных военным отрядом племени кайова. Незаметно прокравшись в стойбище индейцев и напугав их лошадей, так что те в панике бросились врассыпную, он воспользовался суматохой, схватил обеих девочек и увез их с собой. В то время эта история была у всех на устах.

Судя по рассказу майора, Хэп прожил необыкновенную жизнь. В восемнадцать лет – техасский рейнджер. В двадцать четыре – капитан батальона рейнджеров. Затем – техасский доброволец в Армии Конфедерации, где он тоже вырос до звания капитана. Дважды ранен в войну – один раз в Атланте, другой – при Шарпсберге, однако домой не стал возвращаться до самого окончания войны. Восстановлен в рядах рейнджеров, однако в прошлом году был вынужден уйти из-за раны – той самой, которая сейчас угрожала его жизни. Но до сих пор все называли его капитаном Уокером.

– Хэп Уокер, – рассказывал Спренгер, – был настоящей грозой индейцев и в этом отношении не имел себе равных во всем Техасе, к тому же он хорошо знал законы и не позволял нарушать их другим. Люди всегда могли на него рассчитывать, а он скорее бы умер, чем оставил бы кого-нибудь в беде. Да, Хэп был лучшим из лучших.

Но когда Кора спросила, как у Хэпа обстоят дела, лицо доктора Спренгера помрачнело.

– Меня сильно беспокоит его состояние, – признался он. – Не знаю, может, нужно было сразу отрезать ногу, и если температура к завтрашнему дню не спадет, это придется сделать. Остается лишь уповать на бога, что я не ошибся, решив с этим не торопиться.

– Но ты ведь сказал, что обнаружил источник заражения, – напомнила доктору Кора, – и что у него неплохие шансы на выздоровление.

– Это было еще до того, как подскочила температура. В шесть часов она у него была уже за тридцать девять, и это мне очень не нравится. Я сказал Нэшу, что в случае, если она и дальше будет подниматься, он должен дать Хэпу, кроме хинина, еще и сассафрас, хотя не хотелось бы заставлять его потеть, когда организм и так уже обезвожен.

Так оно и случилось: температура поднялась еще выше. Придя из лазарета, доктор Спренгер почти сразу же отправился спать, и поскольку Энни в это время была у себя в комнате, она так и не узнала, стало ли Уокеру лучше. И вот теперь она ни о чем другом не могла думать. Ее и саму удивило, как много для нее это значит. Видно, само Провидение позаботилось о том, чтобы капитан Уокер, сбившись с пути, забрел на стоянку команчей, и для нее окончились эти три года безысходного отчаяния. И разве не чудо, что им, несмотря на его состояние, удалось добраться до агентства? Ей хотелось бы поблагодарить его и за это, и за тех двух девочек, которых он спас от участи, постигшей Сюзанну.

Когда она отвернулась от окна, ее взгляд упал на шерстяную шаль, которую Кора дала ей на то время, пока будет дуть северный ветер. Но после трех суровых зим, проведенных Энни на равнинах Льяно-Эстакадо, ей в доме было тепло, несмотря на все сквозняки. И пока она рассеянно смотрела на шаль, у нее созрело решение сейчас же сходить к Уокеру и сказать, как она ему благодарна, а услышит ли он ее или нет, это не так уж и важно. Завтра может не представиться такой удобной возможности.

Она накинула шаль на плечи и, поплотнее в нее закутавшись, выскользнула из комнаты. Казалось, в доме не было ни души; тишину нарушало лишь тиканье часов, и сердце Энни, когда она открывала дверь на улицу, билось гулко и сильно, в унисон с часами. Одной рукой подобрав юбку, чтобы подол не волочился по снегу, а другой поддерживая шаль на груди, она осторожно спустилась по ступенькам и направилась через двор к больнице. У двери она минуту помедлила, стряхивая попавший на юбку снег, затем громко постучала и, подрагивая от холода, стала ждать, когда ей откроют.

– Миссис Брайс! – воскликнул, увидев ее, капрал Нэш – санитар, который сопровождал ее и Уокера в карете «Скорой помощи».

– Можно войти, сэр?

– Уже вроде бы поздно, – неуверенно ответил тот.

– Да, знаю, но мне нужно видеть капитана Уокера.

– А док знает, что вы здесь? – спросил он с подозрением.

– Нет – и он, и миссис Спренгер уже легли спать. Он казался ужасно вымотанным за ужином.

Нэш кивнул:

– Это точно – вконец, бедняга, умаялся.

Шагнув мимо него, она сняла шаль и спросила:

– Как капитан Уокер?

– А что сказал док? – ответил Нэш вопросом на вопрос.

– Не слишком много, – солгала она. – Вы сами что думаете?

– Я не доктор, мэм, а всего-навсего санитар. Но, боюсь, капитан может отправиться в могилу. Я бы на его месте поскорей бы избавился от этой конечности, пока она не доконала его.

– У него что, гангрена?

– Больше похоже на заражение крови – вся кожа в красных полосах. Я так думаю, это из-за гнойного нарыва. И скажу вам, зрелище просто страшное.

– Значит, ему не лучше?

– Температура страшенная, и не похоже, что собирается спадать. Не знаю, то ли из-за этого, то ли потому, что я дал ему недавно морфин, но он полностью вырубился.

– Мне жаль это слышать.

– Думаю, ничего страшного не случится, если вы заглянете к нему на секунду, – добавил он, смягчившись. – Все равно Райта и Хансена выписали сегодня в бараки, так что сейчас он в лазарете один.

– Благодарю вас.

– Но сначала, пожалуй, пойду прикрою его.

И он, оставив ее одну, исчез за дверью. Энни прошла от двери в комнату и обвела ее беглым взглядом. Неверный, мерцающий свет керосиновых фонарей отбрасывал на стены искаженные тени пустых кроватей.

Когда Нэш вернулся, лицо его было хмурым.

– Жар только усилился, – сказал он, с тревогой посмотрев на нее. – Не хотелось бы будить доктора, но я не знаю, что делать – если и дальше пичкать капитана сассафрасом, ему нечем будет потеть. Он не так много пил, чтобы из него выходила вода.

Отступив назад, он пропустил ее перед собой.

– Первая кровать, – сказал он и, подойдя с ней к больному, остановился чуть сзади. – Как видите, выглядит не лучшим образом.

Лицо Хэпа Уокера было уже не пепельно-серым, как тогда, когда она видела его в последний раз, а красным, и в оранжевом свете лампы казалось почти пунцовым. Она протянула руку и коснулась холодными кончиками пальцев его лба, затем взглянула на Нэша и проговорила:

– Мне кажется, если вы не собьете температуру, у него начнутся судороги. Ему обязательно нужно попить – хоть чего-нибудь.

– Уж кому, как не мне, это знать, мэм, но, как я его ни прошу, он отказывается. – Нэш некоторое время смотрел через ее плечо на больного, а затем принял решение: – Я все-таки схожу за доком. Если бы здесь были Уолш или Паркер, я бы его не стал будить, но сегодня ночью я дежурю один. Доктору, конечно, это мало понравится, – без особого энтузиазма добавил он.

– Но сначала намочите несколько простыней.

– Что, что?

– Я говорю – прежде чем уйдете, заверните его в мокрые простыни.

Он покачал головой:

– Но ногу нельзя мочить.

– У вас есть клеенка? Заверните в нее. Хоть вы и собираетесь отрезать ногу, но все-таки.

– Пусть его сначала осмотрит док. Я не имею права нарушать инструкции. Если что-то будет не так, как он сказал, мне может влететь.

– Я присмотрю за капитаном Уокером, – вызвалась она.

– А вы что, знаете капитана?

– Да, – солгала она. – Мы с ним из одних мест в Техасе.

Было видно, что он даже рад ее предложению.

– На случай, если до моего возвращения у него начнутся судороги, на столе лежит деревяшка. Нужно будет вставить ее между зубов – чтоб он не проглотил язык или не прокусил его.

– Не беспокойтесь.

– Вернусь, как только подниму майора. Миссис Спренгер сварит ему кофе, он окончательно проснется и сразу придет сюда.

– Хорошо.

– Вы уверены, что все будет в порядке?

– А как же иначе.

– Тогда я пошел.

После того как затихли его шаги и захлопнулась входная дверь, Энни повесила шаль на спинку стула и пододвинула его поближе к кровати. Затем села и пристально посмотрела на Хэпа Уокера.

– Говорят, вы очень хороший человек, – тихо произнесла она. – И хотя я не знаю вас, это похоже на правду. Я пришла сюда, чтобы поблагодарить вас за то, что вы появились сегодня утром в лагере Молодого Быка. Если б не вы, я скорее всего не выбралась бы оттуда живой. Я просто устала бороться за жизнь.

С таким же успехом она могла бы говорить со статуей. Не было никаких признаков, что он слышит ее; он тяжело, со свистом дышал, и под одеялом прерывисто вздымалась и опадала его грудь. Он был страшно горячий, и его кожа от жара стала сухой, как пергамент.

Взглянув на стол, она увидела маленький кувшин с водой, а рядом – свернутую салфетку.

– Вам необходимо попить – понимаете? – негромко проговорила она.

Она подошла к столику и намочила салфетку, затем, возвратившись к кровати, повернула голову Уокера лицом вверх, оттянула ему нижнюю губу и опустила угол салфетки в рот так, чтобы туда стекали капли воды. Его язык задвигался, в горле появились глотательные движения. Энни снова села и, терпеливо повторяя процедуру, влила в Уокера чуть ли не полчашки воды.

Вскоре возвратился Нэш, раскрасневшийся и запыхавшийся от бега по холоду.

– Скоро будет док и осмотрит его, – объявил он от двери, а затем, пройдя в комнату, спросил: – А что это вы делаете?

– Удалось заставить его попить, – проговорила она, довольная собой. – На это ушло много времени, но, если его не торопить, он потихоньку начинает глотать. Вы сказали майору Спренгеру, что я здесь?

– Нет. Я уже говорил, он малость раздражается, когда его будят ночью. Но миссис Спренгер напоит его кофе, и он придет в норму.

– Я все равно уверена, что можно сбить температуру мокрыми простынями. Мама в подобных случаях всегда окунала моего младшего брата в ванну с холодной водой, и не было случая, чтобы это не помогало. Но капитан, конечно, великоват для этого.

– У меня на такое разрешения нет, – упрямился Нэш. – Кроме того, док сейчас будет здесь. А вот, кажется, и он.

И действительно, стукнула входная дверь, и стало слышно, как в прихожей кто-то топает ногами, стряхивая с обуви снег. Затем в лазарет вошел Уилл Спренгер и, снимая плащ, проговорил:

– Не стал ждать кофе. Если б я знал, что людям становится хуже по ночам, ни за что бы не пошел учиться на медика.

Тут он увидел Энни и грозно спросил:

– А вы какого дьявола здесь делаете?

Боясь, что его ждут неприятности, Нэш поспешно проговорил:

– Они с капитаном Уокером старые друзья.

Доктор перевел на него гневный взгляд, и тот, запинаясь, добавил:

– Они вместе росли в Техасе.

– Ах вот как. И где же именно это было? – спросил Спренгер, снова глянув на Энни.

Она видела: доктор знает, что они с Хэпом Уокером незнакомы.

– Мистер Нэш, должно быть, меня неправильно понял. Я сказала, что мы с Уокером из Техаса.

– Что ж, Техас велик, – пробормотал Спренгер, а затем, тяжело вздохнув, сказал: – Ладно, посмотрим, как у него дела.

Обойдя кровать, он подошел к Уокеру с другой стороны и, наклонившись над ним, послушал его грудную клетку:

– Во всяком случае, воспаления легких нет. Это уже кое-что.

Он энергично потер руки, положил ладонь на лоб своего пациента и некоторое время не отнимал ее, затем, нахмурившись, спросил у Нэша:

– Он что-нибудь пил?

– Миссис Брайс сказала, что заставила его немного попить.

– Примерно с полчашки воды, – проговорила она. – С помощью намоченной салфетки.

Переведя взгляд с Уокера на нее, Спренгер заметил и глубокие круги под глазами, и туго натянутую на скулах кожу, словно прилипшую к ввалившимся щекам, и безмерную усталость, заметную в каждой черточке ее лица. И он спросил смягчившимся голосом:

– Наверно, вы так и не приняли настойку опия?

– Нет, – и она отвела глаза. – Боялась, будут сниться кошмары. Потому и не хотела ложиться.

– Так, так.

Ему нетрудно было ее понять. Чего только не придет на память, если ее не обуздывать.

– Так, так, – повторил он и, снова сосредоточив внимание на Хэпе Уокере, нахмурился и сказал: – Черт возьми, мне казалось, я все там почистил.

Склонившись к Уокеру, он громко спросил:

– Ты меня слышишь? Придется все-таки резать.

Веки Хэпа задвигались, но не открылись:

– Нет… нет… не надо…

– Но ты же не хочешь умереть?

Прежде чем ответить, Хэп сглотнул – настолько у него пересохло в горле – и провел языком по губам, пытаясь их немного смочить.

– Есть… вещи… и похуже… – прошептал он.

– Хэп… – неуверенно начал Спренгер, затем вздохнул и сказал: – Ну, хорошо, сперва еще раз взгляну на рану. Но не проси меня дать тебе умереть. Такая высокая температура без причины не бывает.

– Я опять давал ему хинин после вашего ухода – десять гран, – сообщил Нэш, – и собирался дать еще немного сассафраса.

– Он больше не может потеть, – пробормотал Спренгер. – Попробовать отвар ивовой коры, что ли? Иногда помогает. Страшно не хотелось бы снова класть его на операционный стол.

– Может, пойти поискать Уолша и Паркера? – предложил Нэш.

– Я становлюсь слишком старым, чтобы носить больных, так что и в самом деле поищите.

Доктор Спренгер протянул руку к одеялу, которым был укрыт Уокер, и произнес:

– Вам бы лучше уйти, миссис Брайс, – зрелище будет не из приятных.

Она некоторое время молча смотрела на Хэпа Уокера, затем решительно заявила:

– Я бы хотела остаться, майор Спренгер. Поверьте, мне и не такое приходилось видеть.

– Что ж, раз вы так говорите, – кивнул доктор и, чтобы не терять время, пока Нэш будет искать двух других санитаров, решил начинать сразу: – Ну хорошо, вон в том шкафчике вы найдете пакеты с лекарственными растениями. На одном из них написано «ива». Положите чайную ложку этого снадобья в чашку и залейте горячей водой, затем, минут через пять, процедите жидкость через марлю. Пусть отвар будет покрепче, и тогда Уокеру не нужно будет пить его много. Справитесь с этим?

– Где вода? – спросила она.

– На печке две кастрюльки – одна с кофе, другая с водой. Чашки – на металлическом столике рядом.

Когда она отошла от кровати, он поднял одеяло и пробормотал:

– И все же рана выглядит лучше, чем раньше… Эй, Нэш, вы еще здесь?

– Надеваю шинель, сэр.

– Были выделения?

– Да, все время шел гной.

– Хорошо, поторопитесь.

Взяв со стола троакар, доктор Спренгер надавил на грушу и вставил кончик инструмента в рану. Отпустив грушу, он вытащил троакар и взглянул на стеклянную трубочку:

– Все еще желтый.

– Не надо… хлоро… хлороформа.

– Что, тебя от него тошнит?

Хэп сглотнул:

– Не надо…

– Вот, значит, какая у него рана… – произнесла Энни, глядя через плечо майора.

– Это она еще зашита, а если б я вскрыл ее, вы бы увидели, насколько она воспалена.

– Ивовая кора уже настаивается, – сказала она, вспомнив, зачем подошла к майору.

– Отлично. Миссис Брайс, там у меня в операционной черный чемоданчик. Должен стоять на столике возле лотка – рядом с операционным столом. Принесите его, пожалуйста.

Он открыл принесенный ею чемоданчик, вынул оттуда и разложил перед собой полевой набор инструментов и других принадлежностей для оказания первой помощи, а затем, взяв ножницы, проговорил:

– Испробую еще одну штуку, Хэп. Будет чертовски больно, но не бойся, это не пила. И он принялся удалять швы. Когда, закончив, он обернулся, оказалось, что Энни все это время стояла у него за спиной и наблюдала за его работой. Первым его побуждением было отослать ее, но, кроме нее, других помощников у него не оставалось.

– Найдите в моем чемоданчике тампоны из корпии, а кроме того, там бутылочки с бромом, марганцовкой и спиртовым раствором скипидара. Все это положите сюда, на этот стол.

Наклонившись вперед, он снова обратился к Уокеру:

– Постараюсь сделать все, что смогу, но, если к утру не станет лучше, придется тебе расстаться с ногой. Другого выхода нет.

Хэп едва заметно кивнул.

Спренгер встал и, подойдя к тазику с водой, вымыл руки. Затем, захватив с собой тазик, он возвратился к кровати, снова сел, намылил участок вокруг вскрытой раны и насухо вытер вымытое место.

– Подайте мне тампон, миссис Брайс, – сказал он, протягивая руку за спину. – И бром. Сперва откройте его, пожалуйста, – добавил он. – И смотрите, чтоб ничего не попало на руки – он довольно едкий. Да, вот еще что: мне понадобится одна из тех маленьких стеклянных трубочек, которые вы найдете в пузырьке возле склянки с тампонами.

Она смотрела, как он намыливает кончик корпии, опускает его в полость раны и с его помощью разделяет ткань, затем промывает и снова насухо промакивает область вокруг разреза. После этого он набрал в пипетку небольшое количество брома и, проговорив: «Ну, держись, Хэп!» – вставил ее в полость раны. Когда кончик пипетки коснулся кости, он поднял палец с другого ее конца, дав вылиться жидкости. Нога Уокера дернулась.

– Должен выжечь источник заражения – это последнее средство. Знаете, как-то раз мне пришлось делать это раскаленной кочергой, потому что у меня закончился бром.

Повинуясь безотчетному импульсу, Энни схватила Хэпа Уокера за руку, и его пальцы сжались вокруг ее пальцев, до боли стискивая их каждый раз, как майор Спренгер повторял процедуру и зондировал абсцесс и поврежденную кость. К тому времени, когда доктор устало откинулся на спинку стула, ее пальцы окончательно онемели. Он закрыл бром пробкой и вручил флакон Энни.

– Некоторое время будет жечь. Бром съедает живую ткань, как кислота гвозди. Ну а теперь, чтобы все было сделано, как следует, дайте-ка мне… – Спренгер на секунду призадумался, а затем закончил: – Дайте мне скипидар. Извини, что снова делаю больно, Хэп, – проговорил он, капая жидкость в рану, – но это хорошее дезинфицирующее средство. А от марганцовки я, пожалуй, воздержусь. Если и бром со скипидаром не помогут, то марганцовка тем более.

Он поднял глаза на Энни и сказал:

– Пока я буду зашивать рану, неплохо было бы процедить ивовый отвар.

– Мистера Паркера я привел, сэр, а вот Уолша найти не смог, – доложил Нэш, влетая в комнату.

– Поздравляю, но я уже закончил, – буркнул Спренгер, укрывая Хэпа. – Можете сказать ему, пусть отправляется досыпать.

– Да, но…

– Прижег рану бромом, – сообщил ему Спренгер, поднимаясь со стула, чтобы уложить медицинские принадлежности в свой чемоданчик. – Если гнойные выделения не прекратятся и утром, значит, дело ясное – не сработало.

Склонившись над Уокером, он спросил:

– Ну, как, Хэп, все нормально?

Тот ничего не ответил.

– Без сознания, – заключил доктор. – Это, конечно, неплохо, но теперь заставить его что-нибудь проглотить будет потруднее. Нэш, вы сможете сделать это так, чтобы он не поперхнулся и, не дай бог, не умер?

– Постараюсь, сэр.

– Это все равно, что кормить ребенка – понемногу за раз. Вы ведь знаете, как это делается, не правда ли?

– Но я даже не женат, – напомнил ему Нэш.

– Я могу это сделать, майор, – предложила Энни, которая в этот момент поднесла чашку с отваром.

– Вам самой место в постели, – ворчливо произнес Спренгер. – Так что можете возвращаться вместе со мной. Да и к тому же здесь есть дежурный, мистер Нэш.

– Прошу вас, мне ведь все равно не заснуть.

– Если не хотите пить настойку опия, могу дать отвар из ромашки.

– В этом нет необходимости. Я чувствую себя нормально, поверьте мне.

Переведя взгляд на Нэша, доктор приказал ему:

– Если она передумает, проводите ее домой, ясно? А вам, мистер Паркер, советую хорошенько выспаться на тот случай, если нам завтра придется пилить.

– Никаких изменений в ваших распоряжениях насчет капитана Уокера, сэр? – спросил Нэш.

– Давайте ему отвар из ивовой коры каждые два часа до самого утра. И еще – четверть грана морфия в полночь, затем повторить примерно в пять утра.

– Да, сэр.

Спренгер откатил рукава и протянул руку за шинелью:

– Если ночью не понадоблюсь, приду часам к шести утра.

После того как Спренгер и Паркер ушли, Энни села рядом с кроватью Хэпа Уокера и, время от времени погружая салфетку в отвар, принялась капать жидкость в рот больному – как делала раньше. Подняв глаза, она увидела, что Нэш неотрывно смотрит на нее.

– Собираетесь сидеть здесь всю ночь?

– Не знаю.

Казалось, его что-то беспокоит. Наконец, поборов смущение, он выпалил:

– Понимаете, могут начаться разговоры. То есть я хочу сказать, вы ведь женщина, а я – мужчина, и…

– А сколько вам лет, мистер Нэш?

– Двадцать три, мэм.

– Ну, а мне этим летом исполнилось тридцать.

Сказав это, она возвратилась к своему занятию и в очередной раз погрузила салфетку в чашку.

– Ну, пожалуйста, хоть немножко еще, – уговаривала она Уокера.

– Но вы же не настолько старше меня, чтобы годиться мне в матери, – продолжал Нэш за ее спиной. – И после того, что с вами случилось…

Она вздохнула:

– После того, что со мной случилось, разговоры начнутся в любом случае, и тут ничего не поделаешь: остановить я их не могу. Как я, по-вашему, должна себя вести – прятаться, что ли?

– Что вы, конечно, нет. И все-таки…

Отставив чашку в сторону, она снова повернулась к Уокеру и сухим углом салфетки вытерла ему рот.

– Разве я виновата, сэр, что мне слишком хотелось жить, чтобы умереть? – устало произнесла она. – Но если вас это так беспокоит и вы не хотите сидеть здесь со мной, можете перейти в другую комнату.

– Я имел в виду не себя; дело не в том, что я так думаю, миссис Брайс, – неуклюже оправдывался он. – Я имел в виду вас.

Она почувствовала, как ее охватывает волна гнева:

– Можете не волноваться на мой счет. Я не из тех женщин, кто нуждается в жалости.

– Извините. Вам, должно быть, пришлось нелегко, – пробормотал он.

Услышав это, она вскинула голову и ровным, сдержанным тоном проговорила:

– На эту тему я не собираюсь говорить ни сейчас, ни когда-либо в будущем. Ни с одним человеком.

– Я и не пытался совать нос в чужие дела, мэм. Я просто хотел сказать… – не зная, как закончить, он вздохнул и неуверенно произнес: – Что ж, раз вы будете с ним сидеть, я, пожалуй, пойду в операционную и наведу там порядок, чтобы к утру все было готово. А если… э-э… – добавил он, замявшись, – если нужна будет помощь, позовите меня.

– Хорошо.

Следующие четверть часа после его ухода Энни была занята тем, что вливала в Хэпа Уокера остальную часть лекарства. Закончив, она медленно встала со стула и подошла к окну. Небо почти очистилось от облаков, и в лунном свете тысячами искорок переливался снег. Обледеневшие ветки небольшого деревца провисли под тяжестью наледи почти до земли. Повсюду царили покой и тишина.

Отвернувшись от окна, она бросила опасливый взгляд в направлении операционной и после некоторых колебаний подошла к ней и закрыла дверь, соединяющую ее с лазаретом. Затем возвратилась к кровати Уокера, немного постояла в раздумье, глядя на него, и с решительным видом взяла в руки таз. Почему бы, в конце концов, ей не обмыть его? И она налила в таз воды, говоря себе, что в физическом облике этого человека нет ничего такого, чего она раньше не видела. Намочив и выкрутив кусок ткани, которым до этого пользовался майор Спренгер, она стала вытирать Уокеру лоб, отводя назад его волнистые каштановые волосы.

Хотя большинство людей и не назвали бы его в полном смысле слова красавцем, у него была привлекательная внешность – прямой нос, хорошо очерченный подбородок, волевое лицо. Несмотря на кое-где проглядывающую седину, его взъерошенные волосы придавали ему почти мальчишеский вид. Впечатление усиливали затаившиеся в уголках глаз и губ морщинки, отчего казалось, что он вот-вот улыбнется. На вид ему было между тридцатью пятью и сорока годами.

Сняв с него одеяло и расстегнув ночную рубашку, она вымыла ему шею и грудь. Затем неуверенными движениями подтянула рубашку вверх и начала очень осторожно мыть ему живот и левую ногу. Правую, больную, ногу она не трогала.

Вытирать его она не стала, дав высохнуть мокрой коже, после чего аккуратно опустила рубашку и уголком простыни принялась обмахивать ему лицо. Затем утомленно откинулась на спинку стула и стала молиться.

«Прошу тебя, господи, – произносила она про себя, – не дай умереть этому достойному человеку».

В то же время она спрашивала себя, что же такого в этом по сути незнакомом ей человеке, что заставляет ее молиться за него. Ведь даже за себя она никогда не молилась. Должно быть, решила она, на нее подействовало все то, что она узнала о нем от майора Спренгера.

Единственным источником света в комнате был желтый мерцающий язычок пламени, героически продолжавший гореть внутри закопченного стекла лампы, а единственным звуком – свистящее, неровное дыхание Хэпа Уокера. Она плотно сомкнула сухие, нестерпимо зудящие веки, затем, открыв глаза, наклонилась вперед и коснулась его лба. Трудно было ожидать чего-то иного: жар у него по-прежнему не спадал.

Пережить весь этот день ей помогло нервное возбуждение, а сейчас в ней что-то надломилось, и она ощущала это и морально, и физически. У нее болело все тело, до последней косточки, и ей трудно было заставить себя о чем-то думать. Она понимала, что надо бы позвать мистера Нэша с тем, чтобы он сменил ее, а самой возвращаться в дом Спренгеров, но сама мысль о сне в мягкой постели казалась ей невыносимой.

В ее воображении возник улыбающийся, нарядный Итан. Они стояли в гостиной дома его преподобия Хелтона в Остине. Итан держал ее холодную руку в своей горячей и говорил священнику, что они хотели бы пожениться. Она хорошо помнила этот день, в самых мельчайших подробностях; ей запомнилось даже, во что они были одеты: он – в узорчатый жилет и темно-синий саржевый костюм, купленный им специально для этого события, она – в платье из васильково-голубого шелка с плотно облегающим лифом и плиссированной юбкой. Платье она сшила сама по выкройке, заказанной по почте. Перед венчанием Итан сделал ей галантный комплимент, сказав, что ее наряд прекрасно сочетается с цветом ее глаз.

– Почему, Итан, почему? – прерывисто шептала она. – Почему это должно было случиться именно с тобой, с нами обоими?

Энни почувствовала, как к горлу подступают рыдания, готовые выплеснуться наружу. Не в силах больше сдерживаться, она наклонилась вперед и, положив на кровать руки и опустив на них голову, дала волю слезам. Она рыдала так горько, так безудержно, что под Хэпом Уокером трясся матрас, и не смогла остановиться, пока полностью не выплакалась.

– Во… – Рука Уокера поднялась и тут же бессильно опустилась, губы его шевелились, пытаясь выговорить слово.

– Во… воды, – прохрипел он.

Чувствуя себя крайне неловко, Энни выпрямилась и вытерла со щек слезы. Но глаза его были закрыты. Он по-прежнему не приходил в себя, просто ему нестерпимо хотелось пить. Трясущимися руками она налила в чашку воды и снова погрузила в нее салфетку. Когда она оттянула ему губу, чтобы вылить в рот выжатую из салфетки жидкость, она почувствовала прикосновение его руки.

– Пить…

Он начал беспокойно двигаться, пытаясь привстать, затем снова упал на подушку. Его пальцы сжали ей запястье и потянули ее руку ко рту. Она встала со стула и, наклонившись над ним и продев под плечи другую руку, попыталась его приподнять. Его нельзя было назвать крупным мужчиной, но она была слишком обессиленной. В конце концов, упираясь для устойчивости коленом в кровать и поддерживая его плечом, она все же смогла удержать его в полусидячем положении. Затем, освободив одну руку, она протянула ее за стоящей сзади чашкой.

– Только пейте маленькими глотками, – предостерегла его она. – Понемногу за раз.

Прильнув к чашке губами, он сделал несколько жадных глотков.

– Спасибо, – прошептал он, по-прежнему не открывая глаз.

Она осторожно опустила его на матрас, отошла от кровати, чтобы поставить чашку на стол, и, возвратившись, с надеждой приложила к его лбу руку. Но жар, как ей показалось, не уменьшился.

– Вам больно? Хотите, я приглашу мистера Нэша?

– Нет, – произнес он так тихо, что она решила, ей это послышалось, но он прошептал еще раз: – Нет.

Несмотря на усталость, она решила еще раз вымыть ему лицо и шею. Выкручивая над тазом кусок ткани, она ощущала боль в спине и плечах. «Вот только управлюсь, – сказала она себе, – и пойду». Большего она не в силах была вынести. В таком состоянии ей уже ничего сниться не будет.

Она с трудом провела мокрой тканью по его лбу, щекам, подбородку, затем перешла к ушам и спустилась к ямке на шее. И тут почувствовала, что силы ее покидают.

Но она не стала уходить, а в изнеможении опустилась на стул и так и сидела, опустив руки на колени. Потом, когда она заставила себя наклониться к Уокеру, чтобы пощупать его лоб, ее голова упала на край матраса. Через несколько минут, как только пройдет слабость, она встанет и пойдет к Спренгерам – только и успела она подумать.

Когда майор и капрал вошли в шесть утра в лазарет, они нашли Энни спящей – голова ее покоилась на плече Хэпа Уокера, а его пальцы лежали на ее светлых волосах.

Коснувшись лба Уокера, Спренгер воскликнул:

– Ну и ну, будь я проклят!

– Что-то не так? – спросил Нэш.

– Он потеет. У него насквозь промокла рубашка. Как только придет Уолш, капитана надо будет переодеть.

Санитар прекрасно знал, что это означает. Его лицо расплылось в широкой улыбке:

– Вы сделали невозможное, сэр, просто невозможное.

Спренгер взглянул на Энни Брайс, которая, нехотя оторвавшись от постели, села, откинувшись на спинку стула. Он заметил все – и усталость на ее лице, и пустую чашку, и кусок ткани в тазу.

– Если и так, солдат, то сделал это не я один.

5

Для Энни становилось все более очевидным, что подполковник Дейвидсон, комендант форта, избегает ее. После двух дней безуспешных попыток добиться с ним встречи она решила отправиться к нему без приглашения и ждать до тех пор, пока он ее не примет. Как бы он к этому ни отнесся, она все равно подаст ему официальное заявление о находящейся в неволе дочери с просьбой помочь ей возвратить девочку.

Прошел уже час, как она сидела, сложив на коленях руки, на стуле с прямой спинкой, надеясь, что подполковник не просто вежливо выслушает ее, ничего толком не обещая, а сделает для нее что-то реальное. Время от времени она замечала, поднимая глаза, что на нее украдкой посматривает адъютант. Их взгляды встречались, и он поспешно отворачивался, возвращаясь к бумагам на столе. У нее было впечатление, что он не горит желанием разговаривать с ней.

– Вы вполне уверены, что он знает о моем приходе? – спросила она в конце концов.

– Да, мэм.

О Черном Джеке Дейвидсоне, как называли коменданта, ей было известно немногое – пожалуй, только то, что он служил на Фронтире[5] еще до Гражданской войны и что он слывет жестким и неприятным человеком. Но она считала, что, поскольку его работа заключалась в защите населения от индейцев, он, конечно же, должен будет ей помочь. И, слава богу, он знал, через что ей пришлось пройти, так что она будет избавлена от необходимости много рассказывать о годах, проведенных в неволе. Кроме того, судьба Сюзанны просто не может оставить его равнодушным.

Казалось, прошла целая вечность, но дверь в кабинет коменданта оставалась закрытой. Она уже начинала сомневаться, а есть ли он там вообще.

– Извините, но как вы думаете, долго ли мне еще ждать? – решилась она на вторую попытку.

– Этого я не могу сказать, – ответил адъютант не очень любезным тоном.

– Встреча что-то затягивается, не правда ли?

– Подполковник – занятой человек.

– Да, да, конечно.

Она понимала, что ей ничего другого не остается, как сидеть и ждать, сколько бы это ни продолжалось, но она уже начинала злиться. Если ему действительно известно, что она в приемной, то с его стороны просто некрасиво не дать ей хотя бы знать, когда он освободится, и заставлять ее торчать здесь целую вечность. Она развернула и свернула носовой платок уже, наверное, в сотый раз, а затем, снова подняв голову, поймала на себе пытливый взгляд молодого человека за письменным столом.

– Скажите, есть ли у вас особые основания не сводить с меня глаз? – спросила она раздраженно.

– Нет, мэм.

А может быть, ей все это показалось или она просто встала не с той ноги? Подняв руку, она поправила выбившуюся из-под края шляпки прядь волос. Она чувствовала себя точно так же, как непоседливый ребенок на жесткой церковной скамье, который ждет не дождется, когда же наконец закончится служба. Глянув на часы, она увидела, что уже начало двенадцатого. Прошло целых два часа, как она здесь, и вскоре Дейвидсон может отправиться на обед. У нее у самой уже урчало в желудке.

– Вы не могли бы узнать у подполковника, не прийти ли мне лучше в другой раз – скажем, во второй половине дня?

– Его в это время не будет: он уедет в агентство.

– Вот как, – пробормотала она, теребя носовой платок. – В таком случае не будете ли вы настолько любезны, чтобы спросить у него, как долго он еще здесь пробудет?

У Билли Томпсона не было сомнений – Дейвидсон не хочет ее принимать, но она так долго ждала, что ему стало чуть ли не жаль ее. И все же, какой бы чопорной и невинно-скромной она ни старалась казаться в этом своем застегнутом под самое горло платье, он прекрасно понимал, что она, должно быть, успела перебывать со всеми без исключения индейцами мужского пола из племени Молодого Быка. Его мутило от одной только мысли об этом, и он не мог заставить себя ни о чем другом думать с того самого момента, как она сюда вошла.

– Я вижу, вы не собираетесь выполнить мою просьбу, – через некоторое время произнесла она.

– Э-э, не совсем так – дело в том, мэм, что подполковник требует от всех строжайшего соблюдения дисциплины, и ему может не понравиться, если я ворвусь к нему без вызова.

Она посмотрела на часы и тяжело вздохнула:

– Уму непостижимо, чем там можно заниматься так долго.

– У него док Спренгер – я хочу сказать, майор Спренгер. Насколько я знаю, они там препираются насчет годового рапорта о санитарно-гигиеническом состоянии гарнизона.

– Вот как.

Он увидел, как она в очередной раз посмотрела на часы, и наконец смилостивился:

– Ладно, надеюсь, никто не пострадает, если я пойду и скажу, что доктор срочно нужен в больнице. Небось он будет даже рад это услышать, пусть это и неправда.

– Благодарю вас.

И она улыбнулась. Он был поражен, до чего же улыбка преобразила ее лицо, особенно глаза. Если бы на ее костях было побольше мяса, ее можно было бы даже назвать хорошенькой. Но трудно себе представить, что нашелся бы хоть один человек, который смог бы забыть, что внутри ее побывал индеец. Во всяком случае, он лично не смог бы. Отодвинувшись от стола, он встал.

– Я признательна вам за помощь, – проговорила она.

Интересно было бы знать, мелькнуло у него в голове, до каких пределов могла бы дойти ее признательность, однако он тут же отбросил эту нелепую мысль. С таким же успехом он мог бы переспать с какой-нибудь шлюхой, прошедшей через руки всех этих негров Грирсона, но для него существовали вещи, до которых он никогда не опустится.

Она смотрела, как он тихонько стучится в дверь, а затем приоткрывает ее – ровно настолько, чтобы проскользнуть в кабинет. Дверь за ним захлопнулась, и Энни, вздохнув, крепко зажмурилась, моля бога, чтобы на сей раз ей повезло.

А в самом кабинете подполковник, взглянув на адъютанта, раздраженно спросил:

– В чем дело?

– Прощу прощения, сэр, – почтительно произнес Томпсон, – но майора просят подойти в лазарет.

– Неужели с этим нельзя подождать? – недовольно произнес Дейвидсон.

– А что там стряслось? – спросил, вставая, Спренгер.

– Плохи дела, сэр, скорее всего новая вспышка дизентерии, – с трудом сохраняя серьезное выражение лица, ответил Томпсон. – Похоже, опять начинается эпидемия.

– Должно быть, несвежее мясо из последней поставки, – пробормотал подполковник.

– От несвежего мяса последствия наступили бы сразу же после еды, – возразил Спренгер. – Скорее дело в этих чертовых свиньях, которые с вашего разрешения расплодились по всему форту. А вы ведь не станете утверждать, что я вас не предупреждал.

– Ставя вопрос таким образом, вы проявляете прямое неподчинение старшему по званию, Уилл. Я не потерплю, чтобы штабные офицеры учили меня, как я должен управлять вверенным мне объектом.

– А что, если вы сами сляжете от дизентерии? – не без ехидства спросил доктор. – Будете делать вид, что не больны?

Дейвидсон некоторое время сверлил майора тяжелым, неприязненным взглядом, а затем ровным голосом произнес:

– Разумеется, нет. Ладно, я отдам распоряжение отправить весь личный домашний скот за пределы гарнизона и подальше от источников питьевой воды. Вас это устраивает?

– Вполне, благодарю вас.

– А вы отправите рапорт, в котором сообщите о положительных результатах проверки положения с охраной здоровья и гигиеной в гарнизоне, – безапелляционно добавил подполковник.

Видя, что Томпсон не уходит, он спросил:

– Ну, солдат, что у вас еще?

– Там миссис Брайс, сэр. Она по-прежнему ждет приема.

– Черт возьми! Скажите ей, я сейчас очень занят.

– Но она дала мне понять, что намерена ждать и дальше, сэр. Она и так провела здесь практически все утро.

– Должен сказать, это замечательная женщина, – заметил Спренгер. – Удивительная выдержка и твердость характера. Ею нельзя не восхищаться.

– А вы не знаете, что ей нужно? – нетерпеливо спросил Дейвидсон у адъютанта.

– Нет, сэр.

Он повернулся к доктору:

– Она ведь живет в вашем доме, майор, не так ли? И, должно быть, что-то говорила на этот счет. Так в чем же там дело?

Спренгер отлично знал, в чем суть ее просьбы, но не собирался этого выдавать. Ему казалось, что стоит Дейвидсону увидеть ее, как этот старый солдафон смягчится и в нем проснется галантность. А если этого даже и не случится, она, по крайней мере, заслуживает права поговорить с ним сама. И он ответил, пожав плечами:

– Меня часто не бывает дома, но даже когда мы общаемся, миссис Брайс не склонна откровенничать. Не знаю, может быть, что-то известно Коре, но, если это и так, она мне ничего не говорила. Если хотите знать мое мнение, я думаю, вам нужно принять ее.

– Скажите ей, Томпсон, пусть приходит в другой раз, – решил в конце концов подполковник.

– Прошу прощения, сэр, но она и так приходит каждый день, – осмелился возразить адъютант. – Она не из тех, кто легко сдается.

– И в самом деле, – поддержал его Спренгер. – Она будет приходить и приходить, пока вы не согласитесь ее выслушать. Ведь то, что она сумела выжить, проведя целых три года среди команчей, многое о ней говорит, подполковник. Так почему бы вам не выяснить, зачем она вас ждет, и покончить с этим вопросом?

Черный Джек Дейвидсон переваривал слова гарнизонного врача с таким видом, будто они вызвали у него боль в животе. Наконец он тяжело вздохнул и сказал:

– Как я не люблю иметь дело с теми, кто вернулся из плена! Я никогда, признаться, не знаю, о чем говорить с побывавшими там женщинами. Черт, на них даже смотреть тяжело, когда подумаешь, что с ними было.

– Но вы не должны забывать, что она не просила брать ее в плен.

– Я часто вспоминаю об этой Первис, а также о несчастной мисс Бейкер, – продолжал подполковник, поднимая голову. – Мне сказали, что брат Люси Бейкер вынужден был отправить ее в сумасшедший дом.

– Меня это не удивляет. Но миссис Брайс из другого теста. Не знаю, как это ей удалось, но она сохранила полную ясность ума. Если не считать некоторого истощения от недоедания, она в довольно приличной форме. У нее хороший аппетит, она нормально питается и, если хотите знать, уже успела восстановить несколько фунтов веса. Думаю, к Пасхе к ней возвратится ее прежний облик, и она снова станет весьма привлекательной женщиной.

Все еще сомневаясь, Дейвидсон устало спросил:

– Ну а что я стану ей говорить? Кроме слов сочувствия, я имею в виду? Я ведь солдат, а не дипломат, майор.

– А вам ничего и не надо говорить – только слушать.

– И все-таки я не знаю, чем смогу ей помочь. Если речь о правосудии, то тут я бессилен, – с горечью признался подполковник. – При той политике, которую мы здесь ведем в отношении индейцев, у меня связаны руки. До тех пор пока Молодой Бык и все его соплеменники согласны жить в резервации, я обязан защищать их.

Он снова вздохнул и задумчиво произнес:

– Допустим, арестовать Молодого Быка я еще смог бы, но упрятать его за решетку – это совсем другое дело.

– Так что мне ей сказать, сэр? – напомнил о своем присутствии Томпсон.

– Дизентерия может подождать, майор, – решил Дейвидсон, обращаясь к Спренгеру. – Ведь все равно, даже если вы пойдете, ничего другого, кроме меди и опия, вы больным не дадите.

– Как сказать. Иногда серная кислота с опиумной настойкой оказываются достаточно эффективными, – проговорил доктор.

– Запишите все, что нужно, на бумажку, а Томпсон отнесет ваши предписания в больницу. Уверен, там есть кому разобраться с дозировкой.

– Пожалуй, – согласился Спренгер.

– Ну вот и хорошо. В таком случае вы, надеюсь, не откажетесь остаться и послушать, что нам хочет сказать миссис Брайс? – спросил подполковник. – Итак, передайте с Томпсоном все, что считаете необходимым, а потом он пригласит ее сюда, а сам отправится в больницу.

– Ничего не нужно записывать. Просто передайте Паркеру и Нэшу, пусть приготовят обычные пилюли – одна восьмая грана сернокислой меди и столько же опия. Для начала этого достаточно. А если не будет действовать, то я все равно скоро вернусь.

– Будет исполнено, сэр.

В ожидании Энни подполковник барабанил пальцами по столу.

– Скажите, Кора с ней ладит?

– Разумеется. И ей чертовски здорово удается пресекать на корню сплетни о миссис Брайс.

– А я и не знал, что в этом есть необходимость.

– Женщины, как правило, не очень добры к другим женщинам. Они улыбаются миссис Брайс, засыпают ее вопросами и уходят после разговора с ней потрясенные, но все это лишь для того, чтобы распространять о ней грязные небылицы, придавая им оттенок правдоподобности. Однако Кора не дает им такой возможности.

– Насколько я помню, в случае с той женщиной, Первис, ничего подобного не было, – проговорил Дейвидсон.

– Это потому, что с ней никто не решался встречаться из-за ее внешности. Миссис Брайс – совсем другое дело, она довольно хорошенькая, хоть и очень худая. Да вы и сами убедитесь в этом.

Энни наконец увидела, что дверь открывается и из кабинета выходит адъютант. Пройдя мимо нее, он подошел к столу и что-то быстро записал. Затем поднял голову и, взглянув на нее, произнес:

– Прошу вас, мэм, заходите – подполковник Дейвидсон освободился. Плащ можете оставить здесь.

Энни провела влажными ладонями по юбке и встала:

– Благодарю вас, сэр. Я уже начала думать, что прождала все это время напрасно.

– Он очень занятой человек, – напомнил Томпсон, открывая перед ней дверь, а затем фамильярно наклонился к ней и проговорил тихим голосом: – На вашем месте я был бы с ним как можно любезнее, надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю.

Она отпрянула от него и сухо произнесла:

– Боюсь, сэр, я вас не понимаю.

Он легко коснулся ее руки, скользнул по ней вверх до локтя и, прежде чем убрать руку, проронил:

– Чтобы ублажить нашего старикана, понадобится немало меда.

– В самом деле? – Она смерила Томпсона холодным взглядом, а затем, едва заметно улыбнувшись, сказала: – Увы, я отдаю предпочтение уксусу. Прекрасное средство против гниения – причем любого рода. Мед же, напротив, только ускоряет процесс.

И она стремительно прошла в кабинет, оставив его стоять с оторопелым видом. Он закрывал за ней дверь, недоумевая, что она имела в виду. Но в одном он был уверен: она хотела поставить его на место.

– Слишком уж ты задираешь нос для индейской шлюхи, – пробормотал он вполголоса. – Ничего, вот только возвратишься в Техас, ковбои быстро отучат тебя строить из себя благородную даму.

При появлении Энни оба офицера встали. Подполковник вышел из-за стола и вежливо пожал ей руку. Прежде чем он успел что-то сказать, она поспешила представиться:

– Меня зовут миссис Брайс – миссис Энн Брайс.

– Очень приятно, миссис Брайс, – любезно ответил Дейвидсон. – Полагаю, вы знакомы с майором Спренгером?

– Да, конечно, – и она, хотя ей все еще было не по себе от слов адъютанта, заставила себя улыбнуться. – Я каждый вечер сижу напротив майора за обеденным столом. Мое почтение, майор, – проговорила она, слегка кивнув в его сторону.

– Приветствую вас, моя дорогая.

Доктору она показалась даже бледнее, чем обычно. Он тепло ей улыбался, стараясь подбодрить ее. Повернувшись к коменданту, он спросил:

– Вам и в самом деле кажется, что она – кожа да кости, подполковник?

Дейвидсон, привыкший держаться с людьми отчужденно и высокомерно, поймал себя на том, что не может отвести от нее глаз. Она была довольно высокого роста, но настолько худа, что платье на ней буквально висело, свидетельствуя о том, что она потеряла по меньшей мере десять, а то и пятнадцать килограммов. Протянутая ему рука была маленькой, скелетообразной. И в то же время волосы у нее были цвета спелой пшеницы, глаза голубые, как васильки, а лицо с такими привлекательными чертами, что любой скульптор с радостью бы изваял его. Но больше всего Дейвидсона поразило то, с каким достоинством она держалась. Она отвечала ему спокойным, чуть ли не холодным взглядом и не спешила отвести глаза. Нет, после всего того, что с ней случилось, она вела себя совершенно иначе, чем те другие, которых ему приходилось видеть в подобных обстоятельствах. Она не держала голову опущенной от стыда и не имела запуганного вида.

– Конечно, нет, – ответил он наконец. – Вы были совершенно правы.

Затем, снова повернувшись к Энни, он указал ей на место рядом со Спренгером:

– Прошу вас, садитесь, мэм.

После того как она села на предложенный ей стул, мужчины также заняли свои места. Взгляд Дейвидсона, чуть ли не помимо его воли, снова остановился на ее лице, и он никак не мог понять, что же в ней привлекает его больше всего. Вероятно, глаза, решил он. В их бездонной голубизне он видел теперь настороженность и печаль, которых не заметил сразу. И он почувствовал, как у него пробуждается желание чем-то ей помочь.

– Итак, – сказал он, откидываясь на спинку стула, – что я могу для вас сделать, миссис Брайс?

Она не ожидала, что он так быстро закончит обычный обмен любезностями, и, застигнутая врасплох, почувствовала некоторую растерянность, не зная, с чего начать. Но тут она подумала о своей дочери и, опустив глаза на сложенные на коленях руки и тщательно подбирая слова, начала так:

– Вас, конечно, удивило мое настоятельное желание встретиться с вами, сэр. Поэтому, прежде чем просить о помощи, я считаю нужным кое-что объяснить вам, хоть мне это будет и нелегко после того, что со мной случилось.

Она подняла голову и, встретившись с ним глазами, продолжала:

– Вы, несомненно, знаете, что в течение довольно продолжительного времени я находилась в плену у команчей…

– Дорогая моя, вам вовсе не обязательно заново переживать этот ужас, – уверил ее Дейвидсон, стараясь помешать ей рассказывать то, что ему не хотелось бы слышать. – Я достаточно долго служу на Фронтире, чтобы иметь об этом некоторое представление.

– Уверяю вас, я не собираюсь утомлять вас излишними подробностями без особых на то оснований.

– Что ж, хорошо, – кивнул он, по-прежнему не понимая, что ей от него нужно.

– Я здесь не для того, сэр, чтобы говорить о себе, – этого вы от меня не услышите, – сдержанно произнесла она. – Я была не в худшем положении, чем любая другая женщина, побывавшая у них в неволе. Может быть, мне повезло чуточку больше, потому что я научилась искусству выживания. – Она снова опустила глаза и принялась крутить в пальцах носовой платок, выдавая волнение, которое так старалась скрыть. – Когда это случилось, моему мужу было тридцать – столько же, сколько сейчас мне. В тот день из-за реки Сан-Саба, возле которой стоял наш дом, надвигалась гроза, а я в это время возилась во дворе с сохнущим на веревке бельем. Дети были рядом со мной. Сюзанне тогда было четыре года, а Джоуди двадцать восьмого декабря должен был исполниться годик.

Уилл Спренгер легко сжал ей руку повыше локтя и мягко произнес:

– Не стоит себя терзать, дорогая моя. Мы знаем – на вас напали команчи.

Пытаясь совладать с нахлынувшими на нее чувствами, она закусила нижнюю губу и, покачав головой, тихо сказала:

– Нет, нет, я рассказываю не о себе, а об Итане, о Сюзанне, о Джоуди. – Она снова заставила себя поднять глаза на сидящего за столом Дейвидсона. – Если б я была в тот момент в доме и если бы винтовка оказалась в моих руках раньше, то, возможно, все остались бы живы. А Итан был в поле; он… впрочем, какая теперь разница, что он там делал?!

Слишком уж хорошо она собой владеет, слишком ровно звучит ее голос, слишком напряжены ее мышцы под его рукой, подумал доктор. Уверенный, что самообладание ей вот-вот изменит и она разрыдается, он достал из кармана носовой платок и протянул ей, но она отрицательно покачала головой.

– Не нужно, со мной все в порядке. – Она подняла с колен руку и показала скомканный лоскуток, добавив при этом: – Как видите, у меня есть свой собственный – недавно купила.

И она продолжила свой рассказ, стараясь избегать шокирующих подробностей.

– Ну вот, началась гроза, и я стала торопливо снимать с веревки простыни, как вдруг моя девочка увидела приближающихся команчей. Я побежала в дом за винтовкой мужа, и… впрочем, это тоже теперь не имеет значения. Все равно ведь и дети, и я оказались в руках индейцев.

– Какая трагедия, миссис Брайс, какая ужасная трагедия, – тихо проговорил Дейвидсон.

– Остановок они нигде не делали, ехали ночью и днем, боясь, что их по пятам преследуют, – рассказывала она дальше. – Кроме вяленого бизоньего мяса, никакой другой еды не было. Они мне даже не давали помыть Джоуди, когда он пачкал пеленки. К тому же у меня исчезло молоко. – Она закрыла глаза, ее и без того негромкий голос понизился до шепота. – Они убили моего сына, подполковник Дейвидсон, а он ведь был совсем невинное дитя. Единственное, что он мог сознавать, так это то, что он мокрый и голодный.

– Примите, миссис Брайс, мои глубокие соболезнования, – сочувственно отозвался Дейвидсон. – Поверьте, мне это очень горько слышать.

– Ну а что случилось с девочкой? – спросил Спренгер.

– Это был очень большой военный отряд – в него входили и индейцы кайова, и команчи из нескольких племен. Когда… когда они разделились, чтобы сбить с толку своих преследователей, Сюзанну забрал с собой индеец из другого команчского племени. – Энни глубоко вздохнула. – До сих пор, закрывая глаза, я слышу, как она зовет меня пронзительным, полным отчаяния голосом. Но я ничем не могла ей помочь – я не могла помочь даже самой себе.

– Краснокожие ублюдки, – пробормотал Уилл Спренгер вполголоса.

– Некоторое время спустя, когда я научилась хоть как-то понимать их язык, я узнала, что это был один из команчей по имени Заблудший Пес и что он то ли из племени квахади, то ли из племени нокони. Больше мне ничего не удалось выяснить.

Она посмотрела Черному Джеку Дейвидсону в лицо и, встретив его сочувственный взгляд, произнесла, отчетливо выговаривая слова:

– Мне нужно вернуть ее, подполковник, но, чтобы найти ее, мне не обойтись без вашей помощи.

– Я тоже так думаю, – поддержал ее Спренгер.

– Единственное, ради чего мне стоит жить, – это моя дочь. Я выжила лишь потому, что знала – она где-то ждет меня, и я не могу оставить ее одну. Подполковник Дейвидсон, я жила в страшной грязи, среди блох, вшей и других паразитов; я ела что угодно, вы даже не можете себе представить, что – даже жуков, траву и неочищенную бизонью требуху; я перенесла такое, чего не желала бы пережить ни одной женщине на белом свете. И все эти три года – подумайте только, сэр, целых три года – я боролась за жизнь с одной-единственной целью: отыскать свою дочь. И теперь, когда я наконец на свободе, я прошу вас – нет, я требую – организовать поиски Сюзанны Брайс, пока еще не слишком поздно.

Дейвидсон в замешательстве прокашлялся и стал объяснять, почему он не может ей помочь:

– Видите ли, миссис Брайс, армия такими делами не занимается, во всяком случае, пока что. В соответствии с нынешней политикой в отношении индейцев мне вменено в обязанность защищать тех команчей и кайова, которые поселились на территории резервации. Я могу предпринимать какие-то действия только в случае обращения ко мне за помощью теперешнего агента по делам индейцев мистера Хейуорта. С другой стороны, войскам, дислоцированным в Техасе, не позволено пересекать реку Ред-Ривер даже с целью преследования враждебно ведущих себя индейцев.

Энни не могла поверить своим ушам:

– Но ведь они держат в неволе ребенка, так неужели нельзя прочесать их стойбища?

– Боюсь, что нет. Это возможно только в том случае, если с такой просьбой обратится ко мне мистер Хейуорт.

Стараясь хоть как-то смягчить удар, Уилл Спренгер снова сочувственно сжал ее руку и сказал:

– Сомневаюсь, что на территории резервации можно найти хотя бы одного квахади, дорогая моя. Они предпочитают держаться подальше от резервации и ведут себя крайне враждебно.

– А вдруг я неправильно поняла тогда? Что, если это был вовсе и не квахади? – пробормотала она, крепко сжимая носовой платок и стараясь не терять самообладания. – А может быть, она в руках какого-нибудь другого племени? Ее ведь могли продать, или на кого-нибудь обменять, или же…

– Я вам сочувствую, миссис Брайс, чрезвычайно сочувствую, – заверил ее Черный Джек Дейвидсон.

– Мне нужно не сочувствие, мне нужна моя дочь, сэр, и я ни перед чем не остановлюсь, чтобы вернуть ее, – решительно заявила она, повышая голос. – Я хочу, чтобы моя девочка снова была со мной, со своей матерью.

– Ну конечно, и я вас хорошо понимаю, – стараясь успокоить ее, пробормотал подполковник. – Попытайтесь обратиться к Хейуорту: может быть, ему удастся нажать на так называемых «миролюбцев», и они отдадут вашу дочь, в том случае, разумеется, если она действительно находится в резервации.

– Он и так уже задерживает поставки продовольствия индейцам, – заметил Спренгер, – но мне кажется, это не дает никаких результатов. Они просто отрицают, что у них есть пленники.

– Ну, если ее нет в резервации, тогда это становится техасским делом, – отозвался Дейвидсон. – Но и там армия в настоящее время придерживается оборонительной политики. Как я вам уже говорил, мне представляется, что такое положение вещей должно измениться, но пока что этого не произошло. Следующим летом вполне может быть предпринята кампания против воинствующих индейцев, однако до тех пор, пока она не начнется…

– Тогда будет слишком поздно! Когда войска будут атаковать стоянки команчей, Сюзанну могут убить вместе с ними! Разве вы не видите, разве вы не можете понять, что ее необходимо освободить еще до этого?! Я не могу сидеть сложа руки, я не должна допустить, чтобы с ней случилось самое страшное! Пожалуйста, придумайте что-нибудь, – умоляла она. – Мне крайне нужна ваша помощь, и как можно быстрее, пока еще можно что-то сделать. Сюзанне всего лишь семь лет, и я не хочу, чтобы она погибла вместе с индейцами! Ведь вы это прекрасно понимаете, подполковник Дейвидсон.

– Ради бога, простите, миссис Брайс, что говорю такие вещи, но ведь не исключено, что ее и сейчас уже нет в живых, – с не свойственной для него мягкостью в голосе произнес подполковник.

– Нет, она жива.

– Три года среди индейцев – это немалый срок.

– Я знаю, что она жива! Я это чувствую!

Он некоторое время сидел задумавшись, а затем, сложив пальцы рук вместе и подавшись вперед, сказал:

– Если вы в этом настолько уверены, миссис Брайс, тогда вам придется учесть вероятность того, что девочка могла стать такой же дикаркой, как все они. Очень возможно, что спустя эти три года вы даже не узнаете ее.

– Она моя плоть и кровь, подполковник. Я ведь все-таки ее мать, – ответила Энни более спокойно. – У меня нет сомнений, что я узнаю ее, сколько бы она у них ни пробыла. Я также знаю, что и она вспомнит меня.

– Я все понимаю, и мне, поверьте, хотелось бы вселить в вас хоть какую-нибудь надежду, но…

– У меня и так есть надежда, – вспыхнула она. – Но сейчас мне нужна помощь! И я добьюсь ее. Если я напишу губернатору Техаса, или своему конгрессмену, или, в конце концов, военному министру, то мне помогут. При необходимости я поеду и в Вашингтон, чтобы обратиться к кому нужно непосредственно. Как бы там ни было, но я не успокоюсь, пока не добьюсь своего, можете быть уверены, – произнесла Энни с твердой решимостью в голосе.

Она встала и холодно добавила:

– Я полагаю, мне следовало бы поблагодарить вас, подполковник Дейвидсон, за то, что вы позволили мне отнять у вас столько времени, но я просто не могу заставить себя это сделать. Всего хорошего, сэр.

Она подошла к двери и, открыв ее, вышла из кабинета.

Подполковник некоторое время после этого сидел, словно застыв, и хранил молчание. Он заговорил лишь тогда, когда услышал, что Томпсон напоминает ей не забыть свой плащ:

– Вы правы, Уилл: Энн Брайс – женщина с характером.

Он тяжело вздохнул и, посмотрев на Спренгера, проговорил:

– Это все равно, что искать иголку в стоге сена, не правда ли?

– Да, это уж точно, – отозвался Уилл, протягивая руку за шляпой. – Мне, пожалуй, стоит пойти взглянуть, все ли с ней в порядке. Когда сказанное вами полностью дойдет до ее сознания, реакция может быть весьма болезненной.

– Техасцы скорее всего тоже ей не помогут, – продолжал Дейвидсон. – У них не так много рейнджеров, чтобы посылать их с таким безнадежным делом, да еще по следу трехлетней давности.

– Согласен.

– Если бы она хоть знала, были это квахади или нокони, – задумчиво произнес подполковник, а затем вдруг встал со стула и спросил: – Скажите, могу я навестить Уокера?

– Дела у него, в общем, получше. Вставать ему нельзя, но он идет на поправку. А зачем он вам? Он еще не в том состоянии, чтобы ей чем-то помочь, – в этом уж я могу вас уверить.

– Да, я понимаю, но, может быть, он мне скажет, где нашел Молодого Быка – в резервации или за ее пределами.

6

– Я же тебе говорил – не такой ты слабак, чтобы отдать богу душу, – улыбнулся Уилл Спренгер. – Будь я проклят, но, похоже, тебе удалось выкарабкаться.

– Да-а, со мной не так просто разделаться, – отозвался Уокер, садясь на край больничной кровати, потом его лицо посерьезнело, и он, подняв на Спренгера глаза, сказал: – Спасибо, док. Еще неделю назад я бы и гроша ломаного не дал за свои шансы выжить.

– Признаться, я тоже, – кивнул Уилл. – Я был уверен, что утром все-таки придется отрезать ногу, но даже в этом случае твоя жизнь была бы на волоске. Думаю, тебя в конечном итоге спас бром – ну и, конечно, миссис Брайс, – добавил он, лукаво улыбнувшись. – Женщина эта сама была слабее букашки и, мягко говоря, не совсем здорова, но она сидела с тобой всю ночь, терпеливо вливая в тебя, каплю за каплей, воду, чтобы сбить температуру. Кроме того, она вымыла тебя. – Повернувшись, он стал искать свои очки. – Хотя, скорее всего, ты ничего этого не помнишь.

– Знаю только, что вроде бы высасывал воду из тряпки. У воды был привкус хозяйственного мыла, но я не обращал внимания – так хотелось пить. А потом, когда меня кто-то купал, я частично пришел в себя, хотя не настолько, чтобы понять, кто это был.

– Думаю, она делала это из благодарности к тебе, – заметил Уилл и, заведя дужки очков за уши, снова принял деловитый вид. – Хотелось бы, Хэп, взглянуть на твои швы, – проговорил он. – Мне, конечно, известно, что некоторые из моих коллег считают – не стоит торопиться с удалением швов, но я придерживаюсь того мнения, что, если их оставлять слишком надолго, кожа вокруг них стягивается, и когда их в конце концов снимают, больного травмируют больше, чем это необходимо.

Он сбросил с ног Уокера одеяло с простыней и наклонился, чтобы поближе рассмотреть дело своих рук:

– Хм, черт возьми, совсем недурно. Когда у тебя в последний раз повышалась температура?

– Не знаю – кажется, в среду или четверг.

– Я, конечно, мог бы заглянуть в температурный лист и уточнить, но у меня такое впечатление, что с того дня прошло уже достаточно много времени. Ну а нога сильно беспокоит?

– Меньше, чем когда-либо с тех пор, как в нее попала пуля.

– А ну-ка попробуй встать на ноги – я хочу, чтобы ты сказал мне, как нога выдерживает твой вес.

– Прекрасно.

Уилл подозрительно на него взглянул:

– Ты что, уже ступал на ногу?

– Вчера в первый раз.

– Черт побери, Хэп, кто здесь доктор – ты или я? Если я что-то приказываю, надо мне подчиняться, ясно?

– А вы думаете, приятно пользоваться судном, когда на тебя смотрят? – с упрямым выражением лица буркнул Хэп, избегая взгляда Спренгера. – Кроме того, мне хотелось выяснить, смогу ли я ходить или навеки останусь калекой.

– Позволь мне судить об этом, – проворчал Уилл. – Ну хорошо, и что же ты выяснил? Нога, надеюсь, не подкачала?

– Было больно, но она и в самом деле не подкачала.

– Пользовался костылями?

– Во всяком случае, пытался. Но, знаете, в туалете с ними не больно-то развернешься.

Уилл взял в руки ножницы и маленький пинцет.

– А теперь не шевелись, не то я могу поранить тебя. Надеюсь, сможешь сидеть неподвижно?

– С трудом.

Спренгер сжал губы и сосредоточенно принялся за работу: ловко разрезая швы, он осторожно выдергивал кусочки шелковой нитки и бросал их в лоток. Видя, как Уокер при каждом его движении судорожно хватается за край матраса, он спросил:

– Что, больно?

– Нет.

– А я и не знал, что ты умеешь врать.

С этими словами Уилл вытащил последний кусочек нитки и, выпрямившись, произнес:

– Ну вот. А теперь послушай, что я тебе скажу, и учти – повторять больше не стану: ты не должен расставаться с костылями по меньшей мере еще неделю. Делай, конечно, как знаешь, но запомни: если шов в каком-нибудь месте лопнет и вскроется рана, будь я проклят, если снова стану ее латать. Заруби это себе на носу, капитан, – и он принялся мыть в тазике руки, добавив более мягким тоном: – С другой стороны, я прекрасно понимаю, что значит для такого активного человека, как ты, сидеть и ни черта не делать.

– Это труднее, чем вы даже можете себе представить, – вздохнул Уокер.

– Тебе не очень-то нравится торговать скотом, ведь так, Хэп?

– Не очень. В этом есть только один положительный момент – я могу хоть как-то присматривать за Клеем.

– На мой взгляд, у него неплохо идут дела, но кто б мог подумать, что в конечном итоге ты станешь на него работать. Я никогда не представлял тебя в роли скотовода.

Слова Спренгера задели его больное место, и боль в ноге по сравнению с этим казалась ерундой. Хэп не хотел бередить старую рану и поспешил перевести разговор на другую тему:

– Как там она, между прочим?

– Кто она?

– Миссис Брайс.

– Она чувствует себя совершенно убитой, – не сразу ответил Уилл. – Хотя, я думаю, Дейвидсон об этом тебе уже говорил. Я на его месте по крайней мере сказал бы ей, что подам рапорт куда следует, или хотя бы сделал вид, что пытаюсь помочь. Она ведь жила надеждой, а он взял да и разрушил ее. Подполковник слишком заботится о соблюдении устава и всяких там инструкций, чтобы вести себя как человек. Он, должно быть, считает, что ей хватит его сочувствия.

– Я бы не делал слишком поспешных выводов, док.

– Ну а в остальном дела у нее идут даже лучше, чем я ожидал, – продолжал Спренгер, имея в виду самочувствие Энни. – Кстати, вряд ли ты это заметил в твоем тогдашнем состоянии, но она весьма симпатичная женщина, и, когда на ее костях нарастет достаточно мяса, на нее будет приятно смотреть. Я даже подумал, что, имея такую внешность, она сможет смягчить Черного Джека, но куда там – такое вообще невозможно.

– Все говорят, что она хорошенькая. Наверно, муж ее тоже был неплох собой, но, когда мы с Риосом нашли его, судить об этом было уже невозможно. Да-а, – вздохнул он, – Брайса оставили лежащим на поле лицом в грязи, и все говорило о том, что, когда с него сдирали скальп, он был еще жив.

– Бог ты мой!

– Весь ужас заключался в том, что гнаться за ними, чтобы попытаться освободить его жену, было уже слишком поздно. Если бы Клей не уехал в Ларедо, все могло бы обернуться иначе. Ему понятен их образ мышления, и он знал, где скорее всего они могут прятаться, но мы-то этого не знали. К тому же их следы были смыты дождем, лившим беспрерывно три или четыре дня. Вода в Сан-Сабе сильно поднялась, и, когда мы наконец перебрались на тот берег, установить, куда они поехали дальше, было невозможно.

– Через себя не перепрыгнешь, Хэп. Если б ты занимался моим делом, ты бы в этом не раз убедился.

– От этого не становится легче. Кроме того, с ней было двое маленьких детей, из-за чего мы чувствовали себя еще ужаснее.

– Чертовы дикари убили малыша.

– Дейвидсон говорил мне. Насколько я понимаю, девочка все еще остается у них.

– Если, конечно, она жива.

– Да, естественно. Нужно сказать, что если захваченные дети выживают, то индейцы принимают их в свою среду и относятся к ним, как к своей плоти и крови. Так что если она жива, ее уже можно считать одной из команчей.

– То же самое сказал старина Черный Джек.

– Да, я знаю, и говорить об этом, судя по всему, ему было не так уж легко, – с некоторой укоризной произнес Хэп. – Черт возьми, я, например, уверен в этом.

– Из-за того, что они с Хейуортом не ладят, Дейвидсон и не подумал обращаться в агентство за помощью. Правда, он все равно не получил бы ее, – признал ради справедливости Спренгер. – Между прочим, Кора ужасно переживает, что миссис Брайс вскоре собирается возвращаться домой, в свой Техас. Она рассчитывала, что Энни побудет у нас хотя бы месяц или даже больше. Для женщины эта гарнизонная жизнь на краю земли – сущая мука, особенно если принять во внимание, что здешние дамы – или негритянки, или вечно сплетничающие жены офицеров, каждая из которых как минимум на двадцать лет моложе Коры. Она здорово привязалась к Энни. Тут надо учесть, что мы в пятьдесят третьем потеряли дочь, которой сейчас было бы примерно столько же лет, сколько Энни. Ну а кроме того, Кора считает, что Энни в данный момент остро нуждается в материнской заботе и ласке.

– Наверно, вы правы. В Техасе ей придется несладко одной после того, что с ней было.

– Мне уже и здесь пришлось наблюдать проявления предвзятого к ней отношения. Хотя я не думаю, что это ее очень уж волнует. Все, что ей сейчас нужно, – это ее маленькая девочка.

– Да, для матери родное дитя – это все, – согласился Хэп. – Так вы говорите, она скоро собирается домой?

– Во всяком случае, дороги стали проезжими, и сейчас из форта Гриффин сюда идет продовольственный обоз, так что я подумываю, не сказать ли ей об этом. Они, надеюсь, не откажутся захватить ее с собой, когда поедут назад, а из Гриффина, я это точно знаю, один человек в ближайшее время едет в форт Кончо.

Хэп нахмурился, и Уилл спросил:

– В чем дело?

– Не знаю, док, но среди этих погонщиков волов полно сомнительной публики, и если они узнают, где она побывала, им начнут приходить в голову всякие вольные мысли. Не лучше ли ее отправить с почтовой каретой?

– Это ей не по пути, – ответил Спренгер и, задумавшись на какое-то время, кивнул головой: – Но я, конечно, понимаю, о чем ты говоришь.

Хэп протянул руку за прислоненными к стене костылями и, опираясь на них, соскользнул с постели.

– Интересно, куда это ты собрался?

– В туалет. А после этого хочу посмотреть, налезут ли на меня рейтузы, которые мне здесь дали. Если налезут, пойду прогуляюсь.

– Черта лысого ты прогуляешься!

– Мне всего-то и нужно сходить в магазин за бритвой и бутылкой виски. И тогда хоть я и буду пьяным, так, по крайней мере, гладко выбритым пьяным.

– Как бы тебе не стать гладко выбритым калекой.

– Да я чувствую себя нормально.

Губы Уилла искривила ироническая улыбка:

– Вы с миссис Брайс, должно быть, из одного и того же теста. Даже умирая, вы оба будете уверять, что чувствуете себя нормально.

Хэп пожал плечами:

– По мне, док, это лучше, чем жаловаться.

– Но только в том случае, если это правда, – отозвался Уилл, снимая с себя хирургический фартук и аккуратно складывая его. – Ладно, ты тут потихоньку учись ходить на костылях не падая, а я попрошу Кору накрыть обед еще на одного человека. – Спренгер взял шляпу и надел ее на свои редеющие седые волосы. – Скажу кому-нибудь из ребят, чтобы пораньше зашел за тобой и помог тебе к нам добраться. Мы едим, как правило, в шесть тридцать, и для Коры очень важно, чтобы обед начинался вовремя. – Снова повернувшись к Хэпу, он выразительно на него посмотрел и добавил: – Думаю, для тебя такой вариант будет лучше, чем если б ты выдул в одиночку бутылку. Кроме того, получишь возможность поговорить с Энни Брайс. Не забывай – ты ей кое-чем обязан.

– Ладно.

Хэп и сам думал об этом, но ему было бы неловко оказаться лицом к лицу с женщиной, видевшей его совершенно голым. У него было такое ощущение, будто ей известно о нем самое худшее. Однако еще больше его беспокоило чувство вины за то, что он допустил, чтобы она попала к индейцам. Но теперь, когда она уезжает, он просто обязан пойти и поблагодарить ее.

– Ладно, – повторил он.

– Ну вот и отлично.

Подойдя к вешалке возле двери, Уилл протянул было руку за шинелью, но, взглянув в окно, замер на месте.

– Вот так черт!

– Что такое?

– Хейуорт просто взбесится – привезли в цепях одного из его любимцев.

Проклиная свои костыли, Хэп проковылял к окну и через плечо Спренгера посмотрел в окно. Действительно, верхом на поджаром мустанге, в окружении по меньшей мере десяти конных солдат сидел индеец в кандалах, и хотя его плечи были покрыты рваным одеялом, вид у него, благодаря бесстрастному выражению лица, был необыкновенно величественным.

– Похоже, вы ошибались, док, – негромко произнес Хэп.

– В каком смысле?

– Черный Джек арестовал-таки Молодого Быка.

Энни сидела одна в своей комнате и сочиняла письмо в Остинский банк с просьбой назначить ей встречу для выяснения состояния ее финансовых дел, что она собиралась сделать сразу же по возвращении домой, как вдруг в дверь постучали. Подняв глаза, она увидела, что в комнату входит Кора.

– Я прекрасно понимаю, что для вас это будет слабым утешением после всего, что вы пережили, – сказала она, – но мне кажется, вы все-таки должны знать, что виновного дикаря арестовали.

– Какого еще дикаря? – недоуменно спросила Энни.

– Подполковник Дейвидсон просил передать, что вам не обязательно встречаться с этим варваром. Он считает, что достаточно будет вашего заявления под присягой, чтобы задержать индейца, – пояснила Кора. – В общем-то подполковник сам хотел сообщить вам об этом, но я подумала, что новость может шокировать вас, и решила вас сперва подготовить.

– К чему подготовить? И кто же все-таки арестован? – продолжала недоумевать Энни.

– Даже в том случае, если вы не захотите давать показаний, что было бы вполне естественно, одного ареста, по мнению подполковника, может оказаться достаточно, чтобы заставить их выдать вашу дочь. Такое случалось и раньше.

И в этот момент Энни с замиранием сердца подумала: «А что, если речь идет о Ветвистом Дубе?» Ее пальцы крепко стиснули подлокотник кресла-качалки, в котором она сидела: у нее возникло ощущение, что внутри все оборвалось. Но этого просто не может быть: она ведь ни разу, ни единым словом не обмолвилась о нем. Да и, кроме того, из всех команчей он будет самым последним, кто подойдет к резервации ближе, чем на пушечный выстрел.

– Но я не думаю, что…

– Ах, дорогая, я знала, каким это будет для вас потрясением. – Кора подошла к Энни сзади и, стараясь ее успокоить, положила ей на плечо руку. – Дорогая моя, схвачен индеец по имени Молодой Бык.

– Молодой Бык? Но… – Энни даже потеряла дар речи. – Но ведь он… Ах, боже мой, этого не может быть!

Кора кивнула головой:

– Подполковник говорит, это самое малое, что он может для вас сделать после того, что вам пришлось выстрадать.

– Но почему же сначала не спросили у меня?! Я бы сказала подполковнику Дейвидсону, что… Скажите, его уже привезли сюда?

– Да. Но подполковник никому ничего не говорил, пока дело не будет сделано.

– Но это несправедливо, ужасно несправедливо!

Быстро отложив в сторону письменные принадлежности, Энни вскочила с места и подбежала к окну. От того, что она увидела, у нее похолодело внутри. Там, посреди плаца, двое солдат пытались стащить с лошади Молодого Быка, но хотя его руки были в кандалах, он отчаянно сопротивлялся. Дело кончилось тем, что один из солдат, усмиряя индейца, сильно ударил его рукояткой пистолета по темени.

– Нет, он не заслужил такого, – вполголоса произнесла она. – Я должна этому помешать.

И она бросилась к двери.

Кора, сбитая с толку поведением своей гостьи, совершенно растерялась, но все-таки успела крикнуть ей вдогонку:

– Что вы делаете? Вы ведь не собираетесь выскакивать на улицу?

– Я должна их остановить! – бросила Энни через плечо.

– Постойте! Вы же простудитесь до смерти! Накиньте хоть шаль! – И вдруг до Коры дошел смысл ее слов. – Остановить? Вы что, с ума сошли? Хотите сделать из себя посмешище? – И она решительно прокричала: – Энни, вернитесь!

– Но они же ошиблись!

– Его притащили сюда ради вас!

Обхватив себя руками и ежась от холода, Кора поспешила за Энни:

– Подождите!

Но слова ее развеялись на студеном ветру, и прежде чем Кора смогла догнать молодую женщину, та успела добежать до группы солдат, кольцом окружавших индейца, и, пробившись в центр кольца, воскликнула, к смятению Коры:

– Отпустите его! Вы сами не знаете, что делаете!

При виде Энни Молодой Бык, сверкнув черными глазами, рванулся к ней и угрожающе поднял закованные в кандалы руки, словно собираясь ударить ее. Двое солдат схватили его сзади и заставили опустить руки. Некоторое время он яростно на нее смотрел, затем гневно спросил:

– Значит, так ты отплатила мне за мою доброту, Далеко Бредущая Женщина? Ты только посмотри на себя. Сначала ты обманула меня, а теперь говоришь неправду им! Толстый Лось был прав – ты принесла нам одни несчастья! Меня ослепила жалость к тебе, хотя мне надо было убить тебя! – закончил он с презрением.

Слова команчского вождя причинили ей боль. Едва сдерживая слезы, она протянула к нему руку и, то и дело запинаясь, сказала на его языке:

– Да, это правда – я действительно могла разговаривать и в меня не вселялись духи, но мне было страшно! И я не знала, что найду доброту в Молодом Быке. У меня не было оснований этого ожидать. Я видела на копье Молодого Быка столько скальпов, и все они были сняты с белых людей, а мне так хотелось жить. Но ты разрешил мне остаться. Ты жалел и кормил меня.

– Я не тронул ни волоска на твоей голове, ни о чем тебя не просил, и вот как меня за это благодарят.

Проглотив комок в горле, она закивала головой.

– Я скажу им об этом. И я скажу им, что Молодой Бык – мой брат, – пообещала она. – Я также скажу им, что ты не причинил мне вреда, – ее рука легла на холодное железо на его запястье. – Клянусь тебе.

Дейвидсон, который в этот момент приближался к ней, ожидая услышать слова благодарности, содрогнулся, увидев, что она дотронулась до индейца, и холодок смутных опасений пробежал по его спине. Нарушив приказ Шермана, он рисковал навлечь на себя его недовольство и даже собирался солгать ему, сказав, что его люди схватили команчского вождя за пределами резервации. И вот теперь, когда ему удалось успешно завершить операцию, она говорит, что они совершили ошибку. Он чувствовал себя преданным. И в нем начал закипать гнев. В этот момент его увидела Энни.

– Подполковник Дейвидсон, – сказала она. – Я, конечно, благодарна за то, что вы хотели мне помочь, но это не тот человек. Абсолютно не тот.

– Разве это не Молодой Бык? – спросил он резким тоном.

– Да, это он, но… – пораженная гневом в его голосе, она не сразу решилась продолжать, понимая, как трудно будет подобрать слова, которые смогли бы убедить этого сурового человека в том, что он совершил ошибку. – Это не Молодой Бык убил моего мужа, подполковник. И не команчи из племени пенетака напали на нашу ферму. Тот военный отряд состоял в основном из квахади и нокони, если не считать двух-трех воинов из кайова. Но ни одного человека из племени пенетака там не было. Этот человек невиновен.

На скулах подполковника заиграли желваки – в нем бушевала такая ярость, что он не сразу нашелся, что сказать.

– Чего-то я не понимаю, миссис Брайс, – едва сдерживая себя, произнес он наконец. – Разве это не тот человек, который держал вас в плену, и разве вы не были найдены в его стойбище? Вы же не хотите сказать, что находились там по собственной воле? И что с вами там по-человечески обращались?

Среди собравшихся, наблюдавших за этой сценой, воцарилась мертвая тишина, и она почти физически ощутила исходящую от них враждебность. Защищая Молодого Быка, она подвергала себя их единодушному осуждению. Она вскинула подбородок и не дрогнув выдержала исполненный негодования взгляд Черного Джека Дейвидсона.

– Именно это я и хочу сказать, – без уверток ответила она.

Такого Дейвидсон не ожидал услышать.

– Вы посмотрите на него – он же настоящий дикарь! – разгневанно произнес он. – На его руках кровь бог знает скольких белых людей! Как же вы могли… – он даже задохнулся от возмущения.

– Но моей крови он не проливал, – спокойно ответила она. – Я была брошена на произвол судьбы – индеец по имени Ветвистый Дуб оставил меня умирать посреди пустыни. Я была совершенно одна, без еды, без воды, и много дней брела сама не зная куда. Нашли меня индейцы племени пенетака. Среди них были такие, кто хотел убить меня, но я притворилась умалишенной. И тогда, боясь сидящего во мне злого духа, они поступили так же, как и Ветвистый Дуб, решив бросить меня там, где нашли, обрекая этим на верную смерть. Но Молодой Бык не дал им этого сделать. Он разрешил мне следовать за ним и его семьей.

– И до полусмерти заморил вас голодом, – возразил подполковник.

Она отрицательно покачала головой:

– В последнее время нам всем нечего было есть. Когда охота шла плохо, я становилась для него лишней обузой, но он все равно не прогонял меня. А после того как мы добрались до резервации, он не раз говорил мне, что я вольна уйти в агентство. И если бы у меня были силы, я бы пошла, но я слишком ослабела от голода, чтобы добраться туда пешком.

Она говорила совсем не то, что ему хотелось бы от нее услышать, и тем самым делала из него полного идиота. Он посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом, но она не отвела своих голубых глаз. Кончилось тем, что первым пришлось отвести взгляд ему.

Не рискуя обращаться непосредственно к разгневанному Дейвидсону, один из солдат повернулся к лейтенанту Хьюзу и спросил:

– Как быть с арестованным, сэр?

Подполковник раздраженно повел плечами и, бросив на спросившего свирепый взгляд, прорычал:

– Снимите с него кандалы, рядовой, и пусть этот краснокожий сукин сын убирается с моих глаз!

Затем он повернулся и зашагал через плац к комендатуре. И лишь только когда за ним захлопнулась дверь, Эллиот Хьюз обменялся взглядами с капитаном Харрисоном, и тот, громко вздохнув, отдал команду:

– Освободите арестованного и отконвоируйте его за пределы форта.

Повернувшись к Хьюзу, он добавил:

– Не знаю, что там подполковник собирается сказать Хейуорту, но, черт побери, я бы не хотел в этот момент оказаться на его месте.

Энни с чувством огромного облегчения снова повернулась к Молодому Быку.

– Они отпускают тебя, – сказала она ему.

И, не обращая ни на кого внимания, еще раз протянула ему руку. Некоторое время индеец стоял, никак не реагируя на ее движение, затем в конце концов взял ее руку в свою и сжал пальцами, зная, что у белых этот жест служит знаком дружеского расположения.

Таков был финал этой сцены. Вскоре подошел один из солдат и, став между ними, снял с индейца кандалы. Тот, как только его руки освободились, вскочил на своего мустанга и, не ожидая конвоя, ткнул животное мокасином в тощий бок и хлестнул плетеным кнутом. Доехав до конца плаца, он сделал небольшой круг на лошади, таким образом демонстрируя свое пренебрежение к властям и дух непокорности, и поскакал дальше.

Следуя примеру Дейвидсона, солдаты и праздные наблюдатели отправились по своим делам, и почти все они, уходя, избегали смотреть на Энни. Кора Спренгер двинулась было ей навстречу, но, сделав два-три шага, остановилась.

– Вынуждена вам сказать, дорогая моя, что вы намного усложнили свое положение, – заявила она. – Подполковник Дейвидсон никогда не простит вам этого.

– Какое это имеет значение – все равно я уезжаю домой, – и Энни, дрожа от холода, принялась тереть руки одна о другую. – Если в моей жизни в неволе и было что-то хорошее, так это Молодой Бык, – добавила она, вздохнув. – Я лишь отплатила добром за добро. Впрочем, если хотите, чтобы я оставила ваш дом, я вас вполне понимаю.

– Ну что вы, конечно, нет, – ответила Кора с принужденной улыбкой. – Я ведь знаю – вы поступили так, как сочли нужным. Мне лишь хочется надеяться, что вам потом не придется жалеть об этом. Ну а теперь, – поспешила она сменить тему, – пойдемте скорее в дом. Уж больно холодно стоять здесь и разговаривать, дорогая моя. А дома я приготовлю чудесный, крепкий пунш – думаю, мы обе нуждаемся в нем.

– Иду.

Кора повернулась и направилась к дому, а Энни задержалась еще ненадолго, чтобы бросить последний взгляд на Молодого Быка. От его бравады не осталось и следа: взяв направление на юг, он медленно удалялся на своей едва передвигающей ноги лошаденке. Как бы она ни презирала его соплеменников, к нему она испытывала только жалость. Затем она отвернулась и, зябко сложив на груди руки, пошла за Корой Спренгер.

– Подождите!

Она в удивлении остановилась: по двору, направляясь к дому, неуклюже ковылял на костылях Хэп Уокер. Судя по всему, ему предстояло еще немало потренироваться, чтобы наловчиться на них ходить. К тому времени, когда он доковылял до нее, он совсем запыхался. Она настороженно ждала, что он начнет укорять ее за эпизод с освобождением Молодого Быка, но он вообще ничего не сказал. Тогда она заговорила первой:

– Я вижу, вы самостоятельно передвигаетесь, капитан. Это уже кое-что.

– Да уж, прямо как скаковая лошадь, – ответил он, стыдясь своей неловкости. – Но я научусь ходить. Обязательно научусь.

В светлых волосах, обрамляющих ее привлекательное лицо, отражалось зимнее солнце, а глаза были голубые, как небо летней порой. Да, док Спренгер был прав – она и в самом деле красивая женщина.

– Пожалуй, я знаю, о чем вы сейчас думаете, – сказала она.

– Сомневаюсь, – ответил он, и лицо его осветилось улыбкой, отчего в уголках глаз собралась сеть тонких морщинок. Он посмотрел вверх, на солнце, а потом снова на нее. – Вы выглядите совсем иначе, чем там, в индейском лагере, когда я впервые увидел вас. Тогда я даже не смог бы сказать, какого цвета у вас волосы.

– Думаю, в том состоянии вы много еще о чем не смогли бы ничего сказать.

– Это правда, – согласился он. – Мне мало что запомнилось в тот день, да и в ночь тоже – вплоть до следующего утра. – И он снова посмотрел на небо. – Знаете, а я почти ожидал, что вы снова заглянете ко мне после той ночи. Согласитесь, логичнее навещать человека, когда он не спит.

– Майор Спренгер говорил мне, что вы поправляетесь, – смущенно проговорила она.

– Наверно, были заняты, – понимающе произнес он, – но я все-таки не терял надежды сказать вам спасибо. Кстати, известно ли вам, что ваши руки обладают исцеляющей силой?

– Нет.

– Так вот, знайте это. Мне хочется, чтоб вы также знали, как я вам благодарен за все, что вы сделали для меня той ночью. Док говорит, вы и сами были далеко не здоровы.

– Я все равно не могла заснуть, и мне нужно было чем-то заняться.

Она больше не могла выдерживать этот холод, к тому же видела, как трудно ему стоять на костылях, поэтому предложила:

– Знаете, миссис Спренгер в данный момент готовит горячий пунш, так, может быть, присоединитесь к нам? Я уверена, она не будет против.

– Не пью пунша. Считаю, что пить его – это переводить виски.

– Вот как?

– Я ни с чем не мешаю виски, даже с водой, – признался он чуть ли не виноватым тоном. – Видимо, дело в том, кто к чему привык.

– Не знаю, может быть. Что касается меня, то если собрать в одну чашку каждую капельку алкоголя, выпитого мной за всю жизнь, то она не наполнилась бы даже до половины. Если я не добавлю к спиртному побольше воды, меда или сахара, я его попросту не могу проглотить.

– Я бы не стал этого делать.

Каким-то чутьем она догадалась, что он говорит не об алкогольных напитках.

– Что ж, я знаю – все так думают. Вы, конечно, считаете, я не должна была мешать им засадить его в тюрьму, но я не могла этого допустить.

– Ну вот, вы опять за свое.

– Вы это о чем?

– О том, что вы опять думаете за меня.

– Но это и так очевидно. Послушайте, я совсем уже окоченела. Почему бы вам не зайти со мной в дом, хотите вы пуншу или нет?

– Я бы зашел, но док пригласил меня на обед, так что мне не мешало бы сначала раздобыть где-то бритву.

– Что ж, в таком случае еще увидимся, капитан.

Когда она отошла метров на пять, он бросил ей вслед:

– И все-таки у вас не получается с чтением моих мыслей.

– Простите, не понимаю, – проговорила она, полуобернувшись.

– На самом деле я думал вот что: после всего, что сделали с вами команчи, какое же нужно иметь сердце и какое мужество, чтобы вступиться за этого Молодого Быка! Большинство людей на вашем месте и пальцем бы не шевельнули, чтобы ему помочь, будь он даже трижды невиновен. Не уверен даже, что и я смог бы решиться на это, а ведь мне бы в отличие от вас не пришлось рисковать столь многим.

– Я бы не простила себе, если бы поступила иначе, – ответила она просто.

– Это уж точно – только не вы. Моя мать сказала бы, что вы женщина с характером. Ее восхищали такие люди. Меня, кстати, тоже.

Она не могла удержаться от улыбки:

– Что ж, благодарю вас за добрые слова, сэр.

Поддерживая костыль локтем, он слегка склонил голову и приподнял край своей потрепанной шляпы:

– Увидимся за обедом, мэм.

Хэп проводил ее взглядом до самого дома. Да-а, женщина с характером. Этого у нее не отнимешь. Но не слишком ли дорого ей придется за это заплатить? Теперь всякий, кто услышит о ней и Молодом Быке, будет принимать грязные домыслы за чистую монету.

Когда за ней закрылась дверь, он поправил костыли под уже натертыми подмышками и попрыгал на одной ноге к магазину. Ему срочно нужно было побриться, да и помыться тоже, а еще он с удовольствием бы выпил пинту хорошего виски, причем не откладывая. Но с виски придется подождать, пока он не вернется с обеда. Кора Спренгер явно не принадлежала к тем женщинам, которые станут терпеть за своим столом пьяного.

Когда он наконец добрался до магазина, там только и говорили об Энни Брайс, причем, как он и ожидал, ничего хорошего. Тотчас же, как он открыл дверь, до него донеслись слова гарнизонного маркитанта:[6]

– Теперь мы знаем, почему ее не изуродовали наподобие Первис. Небось согревала по ночам этого Молодого Быка и делала это с удовольствием.

Стоявшие вокруг него люди согласно закивали.

– Верно, – сказал кто-то из них. – Должно быть, страшно страдала по нему после того, как он обменял ее на жратву.

– Эй, послушайте, не годится так говорить о белой женщине, – пристыдила их какая-то отважная душа.

– Какая она к черту белая женщина после этого!

– Я слышал, она пробыла там три года, – вступил в разговор еще один. – Интересно, сколько индейских ублюдков она им произвела за это время?

– И действительно. А может, та девчонка, которую она разыскивает, тоже наполовину краснокожая?

– Чушь собачья!

Услышав знакомый голос, маркитант обернулся и воскликнул:

– Будь я проклят, если это не Хэп Уокер! Черт возьми, да на тебя просто страшно смотреть, хотя, говорят, ты вообще чуть не отправился на тот свет.

– Мало ли что говорят, – сказал Хэп в ответ и, рывками перенося свое тело между костылями, двинулся к прилавку, ухватился за него, а затем переместился вдоль него к тому месту, где стояла кучка людей рядом с торговцем.

– Сделайте одолжение, джентльмены, – проговорил он ровным голосом, – перестаньте нести всякую околесицу насчет миссис Брайс. Просто руки чешутся отхлестать вас всех как следует.

По комнате пробежал удивленный ропот, а затем наступила мертвая тишина. Все сидели и как завороженные смотрели на Хэпа. В конце концов один из них встрепенулся и произнес:

– Но, черт побери, Хэп, ты же сам видел, как она стояла там с этим индейцем.

– И трепалась с ним, как будто она одна из них, – поддержал его другой откуда-то сзади. – За три года кто угодно научится языку, – ответил ему Хэп. – Только последний идиот не смог бы.

– Ну а вся эта ерунда, которую она наговорила Черному Джеку, о том, как она…

– Молодой Бык оставил ей жизнь, – прервал его Хэп.

– Но мы-то знаем, почему.

– Ни черта ты об этом не знаешь, – отрезал Хэп и, достав из кармана серебряный доллар, бросил его маркитанту. – Все еще сдаешь внаем заднюю комнату?

– Да.

– Отлично. Беру ее в комплекте с бритвой и мылом. И доллар тому, у кого есть чистая пара штанов моего размера, но только без дыр. – Он снова взглянул на торговца: – И вот еще что – мне нужно искупаться.

– Все, что у меня есть, – это корыто и ведро.

– Добавь к этому горячую воду и посчитай за все.

– Это обойдется тебе в двадцать пять центов.

– Они у меня найдутся. А когда вернусь после ужина, – добавил Хэп, – возьму бутылку лучшего виски из тех, что у тебя на полках. – Затем губы его сложились в слегка ироническую улыбку: – Ну а одеколона у тебя случайно нет?

– А кому он здесь нужен? – удивился тот. – Есть у меня немного жидкой мази с приятным запахом, но это, пожалуй, и все. Если, конечно, не считать сиреневой воды, которую я держу для наших дам, – вспомнил вдруг он. – Надеюсь, ты не начал душиться?

– Знаешь, иногда и мужику надоедает, что от него разит, как от лошади. Так что я, пожалуй, капну чуток сиреневой воды в свою ванну, – решил Хэп. – Моей маме всегда нравился запах сирени. – Затем, обведя присутствующих взглядом, он спросил: – Кто хочет высказаться на этот счет?

– Будь я проклят, если ты не собираешься за кем-то ухаживать, капитан.

– Ошибаешься.

– Пожалуй, у меня найдутся штаны твоего размера, – предложил кто-то из другого конца комнаты.

– Чистые?

– Ненадеванные, – заверил тот Хэпа. – Мне их на Рождество прислала мать.

– Джек, но твоя мамаша уже пять лет как померла, – напомнил ему кто-то.

– Ну и что, штаны все равно как новенькие. Говорю же, не носил я их. Когда я их получил, во мне было побольше весу, чем запомнилось маме, – объяснил, обращаясь к Хэпу, Джек. – Хочешь, примерь их. А если считаешь, что доллар – слишком много…

– Договорились, благодарю.

– Бритву и мыло принесу тебе в комнату, – сказал маркитант. – А горячей воды придется подождать.

– Принеси заодно и бутылку – на тот случай, если уже закроешься, когда приду с обеда.

– С тобой все в порядке, Хэп? – спросил вдруг маркитант. – Ты выглядишь, будто тебя с креста сняли. Может, тебе лучше пойти в комнату и малость передохнуть?

– Я чувствую себя нормально.

И Хэп поковылял на ненавистных ему костылях в снятую им комнату. До его слуха донеслись чьи-то слова:

– Никогда не думал, что увижу Хэпа таким калекой.

Он сцепил зубы и, преодолевая боль, продолжал идти дальше.

Спустя некоторое время он уже сидел в корыте и наслаждался приятной теплой ванной. Взгляд его остановился на бутылке виски на столе. За два цента он мог бы не откладывая, прямо сейчас, набраться в свое удовольствие и послать к черту этих Спренгеров с их обедом. Но тут он вспомнил об Энни Брайс, о том, как она стояла там, во дворе, и улыбалась. А потом ее образ растаял, и он вдруг увидел себя на крыльце той фермы в Техасе, а во дворе полоскались на ветру мокрые простыни.

7

Еще не было и шести, и Хэп хорошо это знал, но нужно было решать – или он немедленно отправляется к Спренгерам, или ждет назначенного времени в снятой им комнате, глядя на полную бутылку виски и борясь с соблазном опустошить ее. И вот он стоял перед дверью их дома, ожидая, пока ему откроют на стук, и чувствовал себя до такой степени неловко, что предпочел бы оказаться в эту минуту где угодно, но только подальше от этого места.

Многие годы он не носил ничего другого, кроме штанов из оленьей кожи и рубашек с открытым воротом, и сейчас в своих новеньких черных саржевых брюках и взятом напрокат сюртуке он выглядел как нечто среднее между проповедником и владельцем похоронного бюро. И он буйно благоухал сиреневой водой. От него разило, как от какой-нибудь гулящей девки. В довершение всего женщина, которая стирала его рубашку, накрахмалила ее до такой степени, что та стала жесткой, как картон, и теперь каждое его движение сопровождалось громким поскрипыванием.

Хэп снял шляпу и старательно пригладил свои непокорные вьющиеся волосы, слишком уж женственные для настоящего мужчины.

Наконец в дверях, вытирая о фартук испачканные мукой руки, появилась жена майора, и Хэпа приветствовал доносившийся из дома аппетитный запах жарящихся цыплят.

– Это вы, капитан?! Ах, боже мой, Уилла еще нет дома.

– Боюсь, я рановато пришел, – проговорил он извиняющимся тоном, с трудом переставляя костыли за порог.

– В общем-то, да. Но ничего страшного, – поспешила добавить она.

– А где миссис Брайс?

– Заканчивает чистить картошку.

– Вот как.

– Проходите в гостиную и чувствуйте себя как дома, – пригласила она рассеянно: было видно, что мысли ее заняты другим. – Так, цыплята на сковородке, печенье нарезано, бобы варятся, ну а картошку сварим перед самым приходом Уилла, – пробормотала она, обращаясь больше к себе, чем к Уокеру. – Да, кажется, и все, – и она подняла взгляд на Хэпа. – Не выпьете ли чего-нибудь перед обедом? У мужа есть херес, а, может быть, хотите ежевичного вина, которое он сам приготовил прошлым летом? Ну и, конечно, могу предложить вам кофе.

– Я пью только виски.

– О, разумеется, есть и виски, – проговорила она. – По-моему, шотландское.

– Не беспокойтесь, я с удовольствием выпью кофе, – поспешил уверить ее Хэп.

– Вам принесет его Энни, – она помедлила, прежде чем уходить, а потом снова взглянула на него: – Что, уже пошли разговоры?

– О да.

– И зачем она это сделала? – произнесла Кора усталым голосом. – Хотя теперь уже ничего не изменишь. Я надеялась, что смогу уговорить ее остаться до Рождества и провести праздники вместе с нами, но она хочет ехать домой. Может, так оно будет лучше, – добавила она, вздохнув. – Пойду скажу Энни, что пора ставить варить картошку. К тому же я уверена, она захочет зайти сюда и поздороваться с вами.

Сказав это, она отправилась на кухню.

– Скажите ей, пусть не беспокоится насчет кофе, – крикнул он Коре вдогонку.

Но он ждал ее прихода, хотя и с некоторым опасением. Все-таки странно, что человек, совершивший в своей жизни сотни добрых дел, часто даже не помнит о них, зато не может забыть один-единственный случай, когда он не сумел помешать злу. Все эти три года он убеждал себя, что они с Риосом сделали все, что могли, и понемногу начал верить в это. Теперь же, когда он встретился с Энни Брайс, вместо бестелесного образа на фотографии он увидел перед собой женщину, облеченную в плоть. И ему сразу перестало казаться, что тот проливной дождь, и та грязь, и те вздувшиеся реки могут служить оправданием того, что он не смог уберечь Энни и ее маленькую дочь от неволи, а ее крошечного сына от гибели.

– Добрый вечер, капитан, – тихо сказала Энни, появившись в дверях.

Он неуклюже привстал. Хотя до этого он видел ее три раза, ему не удавалось толком ее рассмотреть; он успел лишь заметить, что она блондинка и у нее голубые глаза. А теперь, когда у него появилась возможность поближе к ней присмотреться, он почувствовал себя еще более неловко.

Волосы у нее были гладко причесаны и разделены посередине пробором, а сзади она собрала их в узел, что придавало ей строгий и в то же время трогательный вид. Ему подумалось, что немногие женщины решились бы на такую прическу – только лишь самые красивые. Тонкие, правильные черты лица – и глаза, конечно, тоже – позволяли ей как угодно укладывать волосы без ущерба для внешности. Только слепой не заметил бы, до чего у нее выразительные глаза. Хэп не мог понять, как, имея такие глаза, ей удалось заставить Молодого Быка поверить, будто она не в своем уме.

– Вас что-то смущает?

– Нет, нет, – пробормотал он. – Просто я подумал, какая вы стали чистая.

Господи, что за глупость он сморозил! До чего же он все-таки неотесанный!

– Извините. Надеюсь, вы понимаете, что я ничего такого не хотел сказать, – пробормотал он сконфуженно. – Человек, дожив до моих лет и так и не женившись, теряет представление о том, как разговаривать с дамой. Да и вообще, я не так часто бываю в обществе женщин.

Она улыбнулась одними губами.

– Мне кажется, вам не за что извиняться. Кстати, все восхищаются вами, капитан. – Она прошла в комнату и поставила на низенький столик поднос. – Кора не знает, пьете ли вы кофе со сливками или с сахаром, так что выбирайте.

Он откинулся на спинку дивана и, посмотрев на нее, сказал:

– Мне сахару, и побольше. Парень, которого мне пришлось вырастить, никогда не умел варить приличный кофе, и, чтобы перебить этот вкус, я привык класть много сахару. Зато из него получился приличный человек, ну а то, что он не умеет варить кофе, – с этим ничего не поделаешь.

– Клей Макалестер – ведь так его зовут?

Его лицо оживилось:

– Вы о нем слышали?

– Причем и от той, и от другой стороны.

– Значит, команчи не забыли о нем, как и он о них.

– Да, они его помнят.

Он положил в крошечную чашку три полные ложки сахара, тщательно перемешал, отпил получившуюся смесь, убедившись, что кофе стал сладким, как сироп, – как раз по его вкусу, а она все это время сидела и с изумлением наблюдала за ним.

– Наверно, это можно намазывать на блины, – произнесла она наконец.

– Я иногда так и делаю, – сознался он и, сделав еще один глоток, спросил: – У вас все нормально?

– В общем-то да, но я собираюсь ехать домой.

– Знаете, нельзя во всем винить одного Дейвидсона. Дело скорее в этой чертовой мирной политике. Но следующим летом все должно измениться.

– Это-то меня и пугает. У меня такое ощущение, что, прежде чем это случится, я должна успеть что-то сделать, а время между тем на исходе – словно перед глазами песочные часы и почти весь песок уже высыпался.

– Но этого уже ничем не остановишь, – мягко произнес он. – А может быть, именно после того, как их загонят в резервацию, и обнаружится ваша девочка. Пожалуй, другим способом ее не найти.

– Но я не могу сидеть сложа руки и ждать. Мне нельзя рисковать, зная, что она при этом может погибнуть. Я должна найти ее до этого, сэр. – Она долгое время не отрывала невидящего взгляда от печки, а затем, покачав головой, медленно повторила: – Нет, я не могу позволить себе ждать. Приеду домой – сразу же отправлюсь в Остин.

– Политикам нельзя доверять, миссис Брайс. Лучше уж обратитесь в газеты. Поверьте мне, я знаю. В свое время политики обошлись со мной, скажем так, не совсем красиво.

– Начну с губернатора. Расскажу ему о Сюзанне и послушаю, что он скажет.

– Думаю, немного.

– Но почему вы так уверены? – досадливо возразила она. – У вас нет оснований так говорить! Она все-таки гражданка Техаса, капитан Уокер. И, кроме того, она просто маленькая девочка.

– Поверьте, я вам очень сочувствую.

– Сочувствуете, говорите? Так вот, мне все сочувствуют, капитан, все до единого, однако никто ничего не хочет для меня сделать. Но я не отступлюсь от своего. Даже если весь мир останется глухим к моим просьбам, я все равно вызволю свою дочь, а надо будет, так поеду туда сама, не сомневайтесь, капитан Уокер, – горячо закончила она.

– Ох и нелегко будет найти ее после стольких лет.

– Вы повторяете слова подполковника Дейвидсона.

Она произнесла это с такой горечью, что ему захотелось как-то ее утешить, но что он мог ей сказать?

– Послушайте меня, миссис Брайс, вы должны знать, что шансов найти вашу девочку практически нет. Я прекрасно понимаю, насколько тяжело вам такое слышать, но в вашем положении лучше всего было бы постараться взять себя в руки и сказать себе, что нужно как-то жить дальше.

– И все-таки она жива. Иначе просто не может быть. Учтите, тот индеец отдал за нее коня, значит, он собирался ее у себя оставить.

– Возможно. Но если бы даже о ней заботились, как о своей, нет никаких гарантий, что она осталась жива. Черт возьми, вам же отлично известно, в каких условиях они живут.

– А я говорю вам, она жива!

– Вы должны смотреть в будущее, а не в прошлое. Возможно, в вашей жизни появится другой человек – человек, который… который поможет вам управляться с вашей фермой, и об этом тоже нельзя забывать. Вы ведь такая привлекательная женщина, а поэтому… – Он остановился, заметив вдруг, каким горестным стало выражение ее лица.

– Я скорее умру, чем допущу такое, – произнесла она глухим, безжизненным голосом, крепко сжав переплетенные пальцы рук. – Ко мне больше не прикоснется ни один мужчина – до конца моих дней; мне кажется, от поцелуя мужчины меня попросту бы стошнило. Нет, я уверена в этом.

– Простите, я не хотел вас расстраивать. Но мне кажется, вы причиняете себе напрасную боль.

У нее снова подступил комок к горлу.

– Что ж, вам и в самом деле удалось меня расстроить.

– Но вы можете не говорить на эту тему, если не хотите. Я пытался лишь сказать, что у вас еще вся жизнь впереди.

Она ничего не ответила, и он продолжал:

– В том, что с вами произошло, во многом и моя вина, и я хочу, чтобы вы это знали. У меня такое чувство, что именно я оставил вас тогда в беде.

– Вы? – От удивления у нее широко раскрылись глаза. – Но при чем тут вы?

– Я там был, миссис Брайс, – глубоко вздохнув, признался он. – Примерно через день после того, как это случилось.

– Да, но к тому времени…

– Я состоял тогда в полиции штата, – продолжал он. – Мы вшестером шли по следам военного отряда индейцев уже много дней, начиная с Южного Техаса, и вот тогда-то и набрели на вашу ферму. К тому времени мы отставали от них примерно на день.

– К сожалению, капитан, вы опоздали.

– Мы с Ромеро Риосом похоронили вашего мужа под тополем на заднем дворе, рядом с тем местом, где у вас росли цветы. Этим летом я проезжал мимо и лишний раз убедился, что место для могилы мы выбрали удачное. Мне кажется, вы одобрите. Там очень красиво, а совсем рядом река.

У нее перехватило горло, и она с трудом проговорила:

– Да, место замечательное. Когда наступали жаркие дни, мы расстилали там одеяло и ели на свежем воздухе, а Сюзанне нравилось приносить мне дикие розы.

– Они до сих пор там растут – все кусты были в цветах.

Уже начав свою исповедь, он хотел облегчить душу до конца, поэтому стал рассказывать дальше:

– Но тогда, три года назад, когда мы оказались на вашей ферме, все вокруг было сплошной грязью, и вода в реке поднималась прямо на глазах. Мне как-то удалось перебраться на другой берег, но никаких следов, несмотря на все свои старания, я там не обнаружил. Ничего другого не оставалось, как возвратиться назад, и тогда-то мы и похоронили вашего мужа.

– Спасибо.

Он тяжело вздохнул и, не отводя глаз от коврика на полу, продолжал:

– Если б вы знали, до чего у всех нас было тяжко на душе, когда мы прекратили погоню. Мы с моими ребятами не слезали с коней три дня подряд, чтобы догнать индейцев, но пошел дождь, и мы сдались.

– Вам не в чем себя упрекать, капитан Уокер, – тихо произнесла она. – Даже если бы и не было дождя, все равно вы бы их не догнали. Они ехали не останавливаясь. А первые два дня они вообще не ели и не спали. Они даже не позволили мне сменить мокрые пеленки Джоуди, – она снова закрыла глаза, на сей раз чтобы скрыть наворачивающиеся жгучие слезы. – Они убили моего сына, – прошептала она.

– Да, я знаю.

– Он был совсем еще невинное дитя, – губы ее кривились от отчаянных попыток сдержать готовый хлынуть поток слез, но в конце концов она не выдержала, и плечи ее затряслись от рыданий: – Они убили моего Джоуди, капитан Уокер… убили моего мальчика! – говорила она сквозь душившие ее рыдания. – Они даже не дали мне покормить его!

– Успокойтесь, не надо больше об этом.

Он обнял ее за плечи и привлек к себе, а она, на мгновение застыв от неожиданности, крепко ухватилась за его руки, впилась в них ногтями, будто тонула, и, уткнувшись лицом ему в рубашку, продолжала безудержно рыдать.

– Ничего, ничего, поплачьте, – мягко прошептал Хэп ей на ухо. – Вам нужно хорошо выплакаться. Кто-кто, а уж вы имеете на это право.

Одной рукой он прижимал ее голову к груди, ласково проводя по волосам, а другой гладил ее по спине.

Наконец она понемногу начала успокаиваться, и лишь иногда по ее телу, словно отголоски грома после грозы, пробегала дрожь от последних судорожных всхлипываний. Так он и держал ее в своих объятиях, словно убаюкивая ребенка, и тишину в комнате нарушало лишь мерное тиканье больших часов.

Если бы у него не затекла нога, он мог бы сидеть так вечно. Но когда он попытался изменить положение тела, она встрепенулась и, с виноватым видом отстранившись от него, села прямо. Вытерев мокрые щеки тыльной стороной ладони, она смущенно проговорила:

– Мне так неудобно. Я давно уже подозревала, что если когда-нибудь не выдержу и заплачу, то уже не смогу остановиться. Так оно и случилось. Простите меня.

– За что? Вам было необходимо выплакаться, и, наверное, уже давно. Кроме того, в этом не было ничего постыдного. Мне даже показалось, что я смог вам чем-то помочь.

Он неохотно убрал с ее плеча руку и откинулся на спинку дивана, а затем, направив рассеянный взгляд на печку, медленно проговорил:

– Мне не пришлось пройти через то, что испытали вы, и мне трудно даже представить такое, но уверен – это был настоящий ад.

– Ад продолжается и сейчас – я имею в виду без Сюзанны.

Она все еще пошмыгивала носом, поэтому достала носовой платок и высморкалась.

– Извините, – в который уже раз произнесла она.

Как-то незаметно от атмосферы доверительности между ними не осталось и следа, на смену ей пришло ощущение неловкости, и оба они вновь почувствовали себя незнакомцами. Она сидела на самом краю дивана и нервно теребила пальцами складки на своем голубом платье, не зная, о чем с ним говорить дальше. В конце концов она встала и подошла к окну.

– Ненавижу зиму, – тихо проговорила она. – Так рано темнеет. И солнце уже зашло.

– И это невольно наводит на мысль о краткости бытия.

– Верно.

– Но зима рано или поздно проходит, и наступает весна. Все снова становится зеленым и красивым, и мы забываем о холоде и темноте. Это обязательно произойдет.

– Я только на это и надеюсь, капитан. Вы даже не представляете, как мне хочется, чтобы снова светило солнце.

В бутылке оставалось не более чем на три пальца виски, и Хэпу было невдомек, как он умудрился остаться настолько трезвым, чтобы не утратить способности соображать. Он еще раз приложился к бутылке, смакуя обжигающую горло жидкость. Нет, дело не в виски, а в нем самом. Слишком он взволнован сегодняшней встречей, чтобы на него действовал алкоголь.

Он пытался объяснить Энни, что на помощь в Техасе рассчитывать бесполезно. Там у них на весь Фронтир всего один батальон в каких-то двадцать пять человек. Но она и слушать его не хотела. Впрочем, ее нетрудно понять – случись нечто подобное с ним самим, он бы прочесал дюйм за дюймом пустыни и каньоны по всей Индейской территории и не успокоился бы до тех пор, пока не привез бы девочку домой живой или мертвой. Либо погиб бы сам.

Есть только один человек, который смог бы туда поехать и возвратиться с волосами на голове. Но как бы он ни хотел помочь Энни Брайс, к Клею он с такой просьбой обращаться не станет, учитывая, что у того молодая жена и у них скоро будет ребенок. А сам он при всем желании не в состоянии ехать. Так что у Энни не может быть никаких надежд, и ей придется привыкать к мысли, что нужно жить без Сюзанны.

Он хотел было отхлебнуть еще виски, но в огромной бутылке ничего не осталось. Это обстоятельство не улучшило его и без того скверного настроения. Он некоторое время угрюмо смотрел на нее, а затем схватил за длинное горлышко и швырнул в чугунную печку. Бутылка вдребезги разлетелась, и на грубо отесанный пол градом посыпались мелкие осколки стекла. На душе стало еще более мерзко. С трудом поднявшись на ноги и пошатнувшись, он протянул руку за костылями, но тут же отбросил их. Нет, черт возьми, он больше не намерен ковылять на этих проклятых деревяшках. Он будет ходить на своих собственных ногах, которыми снабдил его господь бог.

Ему хотелось поскорее выбраться из помещения – сидеть в четырех стенах больше было невмоготу. Хватаясь за кровать, он добрался до двери и вышел на улицу. В лицо ему ударил пронизывающе холодный, сырой ветер, так что у него перехватило дыхание. И в этот момент его неожиданно окатила волна опьянения. Он покачнулся, но удержался на ногах. Некоторое время он стоял, пошатываясь, и смотрел на луну, затем двинулся через плац. Еще не успев толком сообразить, куда идет, он оказался перед домом Спренгеров. Впрочем, он прекрасно знал, почему пришел сюда.

Ухватившись за столбик крыльца, чтобы устоять на ногах, он начал колотить в дверь, крича во всю мочь:

– Энни! Энни Брайс!

Не дождавшись ответа, он обошел дом с другой стороны и остановился под ее окном:

– Энни, вы хотите в Техас? – заорал он. – Я туда еду! Вам же нужно в Техас, и я, черт подери, возьму вас с собой!

Сначала она подумала, что это сон. Но когда его крики дошли до ее сознания, она узнала голос. Найдя ощупью спичку, она чиркнула ею о нижний край ночного столика и зажгла керосиновую лампу. В этот момент часы в гостиной пробили три. Отбросив одеяло, она босиком подошла к окну и чуть-чуть приоткрыла его. Перед ней стоял взъерошенный Хэп Уокер.

– Господи, что такое? Что вы здесь делаете, капитан? – спросила она громким шепотом.

– Я вдребезги пьян, – пробормотал он, и его так сильно качнуло, что он бы упал, если б не успел ухватиться за выступ стены. – Я беру вас с собой в Техас, миссис Брайс, – объявил он, плохо выговаривая слова. – Вам только нужно сказать, что вы согласны.

– Неужели с этим нельзя подождать до утра?

– Я еду. При первой воз… возможности.

– Вам бы лучше сначала проспаться, – строго проговорила она. – Уходите, пока не разбудили Спренгеров.

– Вы едете со мной в Техас?

– Поговорим об этом завтра.

– Я беру вас. Вот достану повозку и отвезу вас туда, – настойчиво повторял он.

– Утром вы об этом и не вспомните, – уверяла его Энни. – Зато у вас будет жутко трещать голова.

– Вы думаете, моя чертова нога не выдержит, а? – воинственно проговорил он. – Ну, давайте, скажите это!

– Зачем же мне это говорить, если вы уже сейчас стоите на ней? Ну, пожалуйста, прошу вас, успокойтесь. Майору нужно выспаться, и миссис Спренгер тоже.

Но было слишком поздно. Послышался звук открывающейся, а затем закрывающейся двери, и из-за угла появилась Кора, держа в одной руке фонарь, а другой запахивая на ходу полы фланелевого халата.

– Капитан Уокер?! Боже мой! Что все это значит, сэр?

– Еду домой, – пробормотал тот. – В Техас.

– Он говорит, что пьян, и я в этом уже убедилась, – сказала Энни через окно.

Кора поднесла фонарь поближе к нему и осветила сначала лицо, а потом и всего его. Он был без пальто, одежда на нем была сильно помята, как будто он спал не раздеваясь и только что встал с постели. Свет ослепил его, и он заморгал мутными, осоловелыми глазами. У него был такой вид, будто он вот-вот отключится.

– Да, это очевидно, – согласилась с ней Кора. – Но ведь ему ни в коем случае нельзя ступать на больную ногу.

Она повернулась и позвала:

– Уилл, иди сюда! Здесь капитан Уокер, и он срочно нуждается в твоей помощи!

– Что случилось, Кора? – сонно пробормотал подошедший к ним Уилл Спренгер. – И что ты здесь делаешь?

– Поддерживаю на ногах мистера Уокера, и тебе не мешало бы мне помочь, иначе он упадет и что-нибудь себе сломает.

– Что ты такое говоришь?

– Неужели непонятно, Уилл? Он пьян, – раздраженно ответила Кора.

Он протер руками глаза и внимательнее присмотрелся.

– Хэп, а где, черт возьми, костыли? – грозно спросил он.

– Выбросил, – невнятно пробормотал тот и решил снова повернуться к окошку, за которым стояла Энни, но оступился и стал заваливаться, увлекая за собой Кору Спренгер.

– Уилл, он падает!

Но майор был уже рядом с Хэпом.

– Все в порядке, я держу его, – отозвался он, крепко обхватив своего пациента за плечи. – Пойдем скорее в дом, Хэп, пока ты не схватил воспаление легких. Опирайся на меня и старайся щадить больную ногу.

– Так вы едете, Энни? – крикнул Хэп.

– Никуда миссис Брайс не поедет среди ночи. Ну, идем же, Хэп.

Уилл не столько поддерживал пьяного Хэпа, сколько тащил его – сначала вверх по ступенькам крыльца, а затем через входную дверь в дом. Кора, неодобрительно поджав губы, следовала за ними.

– Сварить кофе? – спросила она.

– Подожди, сначала я его уложу.

Энни натянула на ночную рубашку платье и вышла в гостиную. Большие часы показывали семь минут четвертого.

– Извините, ради бога извините, – виновато проговорила она. – Не знаю, что это на него нашло.

– Наверно, виски было дрянное, – пробормотал доктор и спросил, обратившись к Хэпу: – Сколько же ты выпил этой гадости?

– Мне было мало.

– Ты что, один выпил пол-литра?

– Больше.

– Должно быть, бутылка была на ноль семьдесят пять, – пробормотал Спренгер и добавил, поворачиваясь к жене. – Принеси-ка молока и хлеба с маслом.

Тяжело опустившись на диван, Хэп провел руками по волосам и попытался привести в порядок мысли.

– Я должен ехать домой, док, – пробормотал он.

Майор легонько сжал руку Хэпа повыше локтя и успокаивающе произнес:

– Может, тебе стоить прилечь? А чтоб было теплее, мы тебя укроем одеялом. Обо всем остальном поговорим утром.

– Чувствую себя кошмарно, – промямлил Хэп и, отбросив руку Спренгера, взглянул на Энни. – Придется брать повозку. Верхом никак не смогу. – Он снова провел пальцами по волосам и помотал головой. – Что-то в голове все путается.

Он был больше похож на непослушного мальчишку, чем на взрослого мужчину, которому уже за тридцать. И все же, несмотря на его мутный взгляд и бессвязную речь, Энни было ясно, что он действительно хочет взять ее с собой. На его лице заиграла какая-то глуповатая кривая улыбка, и он в который уже раз спросил:

– Ну как? Едете? Довезу до самой Сан-Сабы. Клянусь, я сделаю это.

– Энни, он просто пьян, – сказала Кора. – Он и сам не понимает, что мелет.

Она была права, он и впрямь набрался сверх всякой меры и скорее всего забудет к утру о своем предложении, но неожиданно для себя Энни кивнула головой:

– Ладно, если, конечно, вы сможете править повозкой.

– Отлично, – осклабился он.

– Энни, вы в своем уме? – изумленно воскликнула Кора. – А вдруг что-нибудь стрясется в дороге? Скажем, лопнет ось или еще что-нибудь в этом роде? Вы же не в состоянии справиться с такими вещами – ни он, ни тем более вы. Вам, дорогая моя, лучше воспользоваться почтовой каретой. Уилл, ну скажи ей.

– Ради бога, Кора! – досадливо отозвался тот. – Пусть говорит что угодно, лишь бы он успокоился.

– Нет, я сказала это всерьез, – ровным голосом проговорила Энни. – Как только он будет в состоянии, я с ним поеду.

– Ты слышишь, Уилл? Это же бред какой-то!

Однако муж Коры не спешил отбрасывать такую возможность.

– Думаешь, совладаешь с упряжкой волов, Хэп?

– Дело нехитрое.

– Уилл, он даже не соображает, о чем ты его спрашиваешь!

Майор задумчиво потер бороду:

– Что ж, Хэп, я бы на твоем месте подождал как минимум до середины следующей недели, ну а тогда, если ты не будешь перенапрягать свою ногу и если опять не испортится погода, почему бы и не попробовать?

– Ну что ты такое говоришь, Уилл?! Он же едва только встал на ноги. А что, если в дороге ему станет хуже?

– В крайнем случае, я и сама управлюсь с волами, – вмешалась Энни. – Мне уже приходилось это делать. Когда Итан купил мне в Остине пианино и мы везли его домой, каждый из нас правил по очереди.

Услышав это, Кора накинулась и на нее:

– Вы же сами еще толком не выздоровели, и у вас просто не хватит сил управиться с повозкой.

– Оставь ее в покое, Кора. Она знает, чего хочет, и он, кстати, тоже. Возможно, это и в самом деле наилучший выход, – добавил он задумчиво.

8

Прошло целых два дня, прежде чем у Хэпа перестала раскалываться голова с похмелья. Больше всего его мучило сознание, что он выставил себя таким идиотом перед Энни Брайс и Спренгерами. Он помнил почти все, что тогда сказал, во всяком случае, то, что пообещал отвезти миссис Брайс в Техас. Даже не пообещал, а настоял на этом. И не просто в Техас, а до самого дома, в Сан-Сабу. А от Сан-Сабы, между тем, черт знает как далеко до Ибарры.

Но погода оставалась все такой же мягкой и теплой, даже слишком теплой для конца ноября, и с той поры, как двенадцать дней назад прекратил дуть «северянин», ни разу не было ни снега, ни дождя. И раз уж он собрался ехать, то лучше отправляться как можно скорее. Даже в сухую погоду путешествовать по этим дорогам непросто, а в дождливую они становятся попросту непролазными.

В среду он оседлал своего верного Реда и проехал в сторону резервации примерно с милю, чтобы взглянуть перед отъездом на дорогу. К тому же он хотел проверить, сможет ли в случае необходимости ехать верхом. Убедившись, что сможет, он по возвращении сообщил Энни, что они трогаются в путь следующим же утром на рассвете.

На дворе было холодно и темно. Несмотря на утренний час – была половина шестого – на небе все еще сияла луна. Хэп успел позаботиться обо всем – две пары волов уже стояли в упряжке, кузов фургона был обтянут брезентом, а его верный Ред и купленный накануне мул привязаны к железным кольцам в задней части повозки. Хэп спрятал под сиденье винтовку «генри», взобрался на место возницы и направил волов к дому Спренгеров. Он понимал, что заявится рановато, и поэтому не слишком надеялся, что Энни Брайс успеет хотя бы проснуться к его появлению. Что ж, зато он сможет выпить чашечку кофе, пока будет ждать. Осторожно спустившись с сиденья, он подошел к крыльцу и поднял было руку, чтобы постучать в дверь, как вдруг услышал, что на задок повозки упало что-то тяжелое. Выхватив кольт, он стремительно повернулся.

– А, это вы. Извините.

– Во всяком случае, с руками у тебя все в порядке, – иронически заметил доктор Спренгер. – Неплохая реакция, Хэп.

– Не стану спорить, – и Хэп возвратил свой старый армейский револьвер в кобуру.

– Хотя нервишки у тебя пошаливают.

– Учтите, мне тридцать семь, а я до сих пор жив.

– И то правда. Ваш брат рейнджер редко доживает до твоих лет, – пробормотал Спренгер.

– Да, таких немного.

– Тогда считай, что тебе еще повезло.

– Я так не думаю. Знал бы я, во что превратит меня пуля того чертова команчеро, так сказал бы Риосу посадить его на муравейник и привязать к вбитому в землю колу. А я вместо этого просто шлепнул его.

– Ты ожесточился, Хэп.

– А чего еще ждать от человека, который выбыл из строя, док?

– Если ты о своей ноге, то я не спешил бы с выводами. Если ты будешь щадить ногу и дашь ей время зажить, то и хромать почти перестанешь. А в дальнейшем она и ныть перестанет – ну разве что только к перемене погоды.

– Хорошенькое утешение, док.

– А ты что хотел услышать?

– Как минимум – что я снова смогу сесть в седло.

– Это работа для молодых, Хэп. Нельзя же до конца жизни гоняться за преступниками по всему Югу от Техаса до Нью-Мексико. Ты и так поймал их больше, чем любой другой рейнджер. Пора подальше спрятать свои револьверы и ружья и немного остепениться.

– Миссис Брайс уже готова? – спросил нетерпеливо Хэп.

– Уложилась еще вечером. Небось раньше не приходилось путешествовать с женщиной?

– Никогда.

– В таком случае тебе предстоит узнать много чего нового. Ну хорошо, заходи. Кора сварит тебе хоть пару яиц. – Майор прошел мимо Хэпа к дому и открыл дверь. – Скажу, чтобы поставила еще один прибор.

– Достаточно кофе.

Вскоре он стоял в дверях кухни и пил кофе из маленькой фарфоровой чашки, а Кора в это время поджаривала толстые куски соленой свинины. Когда он поставил на стол чашку, она вручила ему два свертка.

– Будет чем заполнить желудок, – сказала она ему. – Раз садиться за стол вам некогда, значит, позавтракаете в пути. Два бутерброда для вас, два для Энни.

– Спасибо.

– Я готова, – провозгласила Энни, появившись в дверях.

– Неужели это и все, что вы с собой берете? – удивился Хэп, увидев ее саквояж.

– Но больше у меня ничего нет, – пробормотала она.

– Ладно, несите бутерброды, а я возьму вашу сумку. Не женское это дело – таскаться с вещами.

Выйдя на крыльцо, Энни стала прощаться со Спренгерами.

– Вы были ко мне так добры, – с чувством проговорила она, и глаза ее затуманились от слез. – Я вам обязана на всю жизнь.

– Вздор, – ответила Кора, обняла ее и, чмокнув в щеку, отступила назад. – При первой же возможности приезжайте к нам. Вас всегда будет ждать ваша комната.

– Обязательно. Огромное спасибо.

– И напишите, когда доберетесь домой. Мы с Уиллом хотим знать, что с вами все в порядке.

– Напишу.

– Что ж, я надеюсь, все у вас сложится лучшим образом, дорогая моя. Прощайте, и да благословит вас бог.

– Спасибо. Я никогда не забуду вас обоих! – воскликнула Энни.

– Берегите себя, – сказал майор, крепко пожав ей руку.

Энни попыталась улыбнуться, но у нее только беспомощно искривились губы, и, боясь не выдержать и расплакаться, она в последний раз проговорила: «Прощайте!» и поспешно сбежала с крыльца.

Хэп взял ее под локоть, подсадил и протянул ей поводья:

– Подержите, пока я буду заходить с другой стороны.

Теперь настала очередь Хэпа прощаться, а он никогда этого не умел.

– Спасибо за все, док. Ну а письма писать я не большой мастак.

– Я тоже. Прошу тебя, Хэп, – заботься как следует о миссис Брайс – и тогда можешь считать, что мы с тобой квиты. И еще, если будешь в состоянии самостоятельно передвигаться, когда приедешь в Ричардсон, скажешь всем, что это я поставил тебя на ноги. Если же нога выйдет из строя, не признавайся, кто это сделал.

– Хотите, чтобы я прославлял ваше имя? – улыбнулся Хэп.

– Во всяком случае, не хочу, чтобы его поносили. – Уилл протянул Хэпу руку. – Шутки шутками, а ты все-таки иногда слезай со своей колымаги и разминай ногу. Понял?

– Ладно.

Хэп крепко стиснул руку майора, подержал, а затем отпустил ее. Подойдя к волам, он еще раз проверил упряжь, а затем взобрался на сиденье рядом с Энни и взял у нее поводья.

– Что ж, поехали. Ночевать будете уже в Техасе.

– Хорошо бы.

Она поплотнее закуталась в теплый просторный плащ и спрятала в его складках руки. Повозка заскрипела и покатилась, постепенно набирая скорость. Стало слышно, как сзади хлопает на ветру брезент. Как здорово: она едет домой!

Глядя вслед удаляющемуся фургону, Уилл Спренгер обнял жену за плечи и сказал:

– Все будет хорошо, вот увидишь. Хэп доставит ее на место в целости и сохранности.

– Я знаю.

– Она просто не могла оставаться дольше, Кора.

– Да, я понимаю, но, боже, как нелегко ей придется! – хрипловато произнесла она. – Мы-то с тобой прекрасно знаем, что ей никогда не найти свою девочку.

Она мягко отстранилась от него и вошла в дом, оставив его стоять на крыльце.

Крепко держась за сиденье и глядя на неровные очертания гор на западе, Энни благодарила бога, что им хоть не надо ехать через них. Эта местность на территории резервации, по которой пролегал их путь, была совершенно плоской и шла под уклон, но от этого было не легче. Высохшие выбоины, оставленные продовольственными обозами, делали дорогу почти непроезжей. Чтобы не нырять из ухаба в ухаб, Хэп съехал с дороги на обочину. Но это ненамного улучшило положение. Очищая проезжую часть дороги, солдаты оставили по обе стороны от нее несметное количество коряг, и каждый раз, когда колеса наезжали на какую-нибудь из них, повозку сильно подбрасывало.

– Как вы там? – спросил Хэп после особенно немилосердного толчка.

– Нормально, – солгала Энни. – Держусь обеими руками.

– Уж старайтесь. Такое ощущение, будто все кости колотятся друг о друга, а ведь на моих-то побольше мяса, чем на ваших.

– Интересно, вы когда-нибудь ездили в индейском седле?

– Не приходилось. А что, в нем чувствуешь себя не лучше?

– Они ведь ничем не подбиты и сделаны из дерева и кости.

– Знаю – навидался, слава богу. Вам холодно?

– Нет. – Сидеть на жестком деревянном сиденье было невыносимо, и она в который уже раз поменяла положение тела. – Как вы думаете, сколько еще ехать?

– До форта Ричардсон?

– Да.

– Во всяком случае, дольше, чем верхом. На своем Реде я преодолевал это расстояние за двадцать четыре – двадцать пять часов, если, конечно, не останавливался на ночевку.

– Ну, путешествовать без ночлега очень тяжело. По себе знаю: команчи делали это часто.

– Не стану спорить. Обычно такое бывало тогда, когда мне нужно было спешить. Я или гнался за кем-нибудь, или вез ордер на арест, чтобы успеть придать делу законность еще до того, как поднимут вой эти чертовы адвокаты. У меня были двое-трое малых, которым преследовать преступника было куда проще, чем следовать букве закона.

– Вроде Клея Макалестера? Кажется, я кое-что читала о его подвигах в этом роде.

– Он был лишь одним из них. На мексиканца я тоже мог положиться – это тот парень, который помогал мне хоронить вашего мужа. Но ни тот, ни другой, задержав кого-нибудь или убив при задержании, никогда не удосуживались телеграфировать насчет ордера на арест.

– Вам, должно быть, жизнь рейнджера была по душе, – заметила она. – Ведь вы отдали этому столько лет.

– Целых шестнадцать – я поступил туда восемнадцатилетним. Три года, проведенные на войне, не в счет.

– Но вы не выглядите на столько.

– И тем не менее мне тридцать семь.

– Все равно это не так много. Мне самой уже тридцать.

– Вот вам действительно столько не дашь. Если бы вы распустили волосы, вы бы казались совсем девчонкой, особенно по сравнению со мной.

– Очень любезно с вашей стороны, но я уже далеко не девчонка. Скажите, ведь вам, наверно, этого не хватает – я имею в виду работы рейнджера?

– Еще как. Странное дело, но человек не понимает, чего хочет, и не ценит того, что имеет, пока не утратит этого. Но тогда уже слишком поздно, – проговорил он задумчиво. – Когда-то я мечтал иметь свой клочок земли, разводить там всякую живность и выращивать все, что может родить земля.

– Теперь у вас есть для этого время, зато пропало желание – вы это хотите сказать? – спросила она. – Да-а, не так-то просто понять, чего хочешь, пока этого не получишь.

– Это точно. А вот теперь я мечтаю лежать под звездами в пустыне, прислушиваться к ночным звукам и гадать, далеко ли еще от меня тот, кого я в данный момент преследую, и кто это там завывает – то ли койоты, как мне показалось сначала, то ли чертовы команчи. Мне, наверно, угодить невозможно, я и сам себя не могу понять. Как вы считаете?

– Не знаю. Мне лично всегда хотелось иметь прочные корни, какую-то надежную опору в жизни. Я никогда не искала приключений, упаси бог. Все мои устремления были сосредоточены на Итане, детях и ферме. Я считала все это само собой разумеющимся и даже мысли не допускала, что может быть иначе.

– Но так оно и должно быть. Просто люди вроде меня сделаны из другого теста. Я, скажем, так и не смог найти себе пристанища. Мне всегда казалось, что рано или поздно я должен осесть и остепениться, но так и не собрался. А теперь я для этого слишком стар, да и не смогу уже изменить свои привычки.

– Но ведь у вас должны быть мечты, капитан. Если человек не мечтает, он не живет.

– Не знаю даже, что вам сказать. Иногда мне кажется, что мечты – это попросту несбыточные надежды, – задумчиво произнес он, – то есть человек мечтает только о том, чего никогда произойти не может.

– Зачем же так: пока человек жив, у него все может сбыться, – рассудительно возразила она. – И он всегда должен в это верить. Я, например, верю, что снова увижу Сюзанну – более того, я в этом убеждена, капитан.

У него было столь же твердое убеждение, что она ее никогда не увидит, но он больше не решался говорить ей об этом. Ведь надежда найти свою дочь – это все, что оставалось у нее в жизни. Со временем она будет вынуждена смириться с реальностью и найдет, ради чего стоит дальше жить… В этот момент он вдруг поймал себя на мысли, что сам-то он никак не может смириться с переменами в своей жизни.

– А я всегда был уверен, что к этому возрасту у меня будет жена, пара детишек, дом, наполненный всякими пустяками, с помощью которых женщины умеют создать в нем уют, – нарядными стегаными одеялами, вышитыми салфетками, цветами и тому подобным. Ну а теперь я твердо уверен, что этому никогда не бывать.

– Но почему?

– Если бы мне суждено было стать чьим-то мужем, я бы давно встретил эту женщину.

– А вы ее хоть искали? – Она тут же осеклась, понимая, что проявляет излишнее любопытство: – Извините, ради бога. Меня это не должно касаться.

– В общем-то я время от времени посматривал вокруг себя, но почему-то мой взгляд всегда останавливался на женщинах, которые не замечали меня. – Он подумал об Аманде, и, как всегда в этих случаях, у него сжалось сердце. – Может, я слишком высоко метил? Меня всегда привлекали красивые женщины, зато их мало привлекал такой бродяга, как я.

Ловя себя на мысли, что слишком разоткровенничался, он, стараясь скрыть свое смущение, наклонился вперед и тряхнул поводьями, а затем сказал, снова переводя разговор на Энни:

– Но вы, пусть и ненадолго, все-таки сумели найти того самого человека.

– Да, но совсем ненадолго. Мы были вместе всего лишь пять лет, капитан, пять коротких лет!

– Пять лет могут значить многое в жизни человека.

– Так у нас и было. Мне доставляла счастье каждая прожитая минута. У меня были Итан, дети, дом, ферма. Я могла испытывать радость просто оттого, что шла по борозде и видела первые побеги кукурузы. И в эти моменты я думала: именно для такой жизни и предназначил господь человека, для этого он и дал ему землю.

Хэп некоторое время молча смотрел на высящиеся на западе горы, а затем продолжил:

– Рейнджеры – особая порода людей. У большинства из тех, кого я знаю, есть эта постоянная потребность ходить над пропастью и, глядя вниз, пытаться определить, насколько близко им удастся подойти к самому краю, не свалившись вниз.

– Короче говоря, для них вся прелесть – в опасности, – прозаически подытожила она.

– Совершенно верно.

– Что ж, если вы без этого не можете, то вам, наверно, стоит дождаться, когда окончательно заживет нога, и снова податься в рейнджеры.

– Не получится. Я, можно сказать, сжег за собой мосты, когда уходил оттуда.

Хэп не стал вдаваться в дальнейшие подробности. Чтобы сменить тему разговора, он повернулся к ней и сказал:

– Мы доберемся до вашей фермы к середине декабря, не позднее двадцатого числа. Я помогу вам устроиться, нарублю дров, возможно, отвезу в город за продуктами. Словом, прослежу за тем, чтобы у вас было все, что нужно на зиму, ну а потом поеду дальше. Надеюсь, вы сыграете мне на пианино парочку рождественских песенок на прощание?

Энни думала о Рождестве без особого энтузиазма. Ей придется провести его в пустом доме среди вещей, которые будут напоминать ей об Итане и детях. Взять то же пианино, которое он купил ей в Остине. И, несмотря на все свое стремление оказаться дома, ей стало не по себе от такой перспективы.

– Что ж, попытаюсь сыграть, – пообещала она. – Хотя музыкант из меня никудышный, да и пианино, наверно, расстроено – ведь прошло столько лет.

– Все равно мне медведь на ухо наступил, – признался он. – Просто хотелось услышать эти слова вместе с музыкой.

– У вас будет так мало времени, чтобы добраться до Ибарры. Думаете, успеете до праздников?

– Нет, конечно. Но это не так уж и важно – мне не раз приходилось оказываться в это время в пути. В общем-то я, пожалуй, чаще проводил Рождество в седле, чем за обеденным столом. У большинства ребят были семьи, вот я и отдувался за них. – Он пожал плечами. – Для меня эти вещи не так уж много значат – по крайней мере, с тех пор, как умерла мама.

– Но разве вам не хотелось бы оказаться в этот день в Ибарре? – поинтересовалась она. – Все-таки там будет Клей Макалестер.

В его воображении снова возникло лицо Аманды, и его пронзило чувство острого сожаления. До того, как она вышла замуж за Клея, он лелеял на ее счет кое-какие надежды и вел себя как последний идиот. Да, конечно, он их обоих любит, но особым желанием увидеть их вместе на Рождество не пылает.

– Для меня такие вещи не имеют большого значения, – упрямо повторил он.

– Неужели у вас нет никого из семьи?

– Нет. Один только Клей. Но теперь у него есть жена, и она ждет ребенка. Они были бы мне рады, в этом нет никакого сомнения, однако я чувствую себя там как-то неловко. Поймите меня правильно, она чудесная женщина, и ему можно только позавидовать, но теперь у них большой дом, полный всяких шикарных вещей, словом, все изменилось.

Внезапно одно из передних колес на что-то наткнулось, повозка резко накренилась, и Энни швырнуло на Хэпа. Он подхватил ее и, напрягаясь всем своим телом, поддерживал, не давая упасть. Повозку так сильно бросило в сторону, что она провалилась в глубокую рытвину, с оглушительным треском и скрежетом грохнувшись на оси колес. В первую секунду Энни подумала, что фургон развалился на части, но колеса выкатились из рытвины, и волы как ни в чем не бывало потащились дальше.

– С вами все в порядке?

– Что это было? – дрожащим голосом спросила она, стараясь высвободиться из кольца его рук.

– Не знаю – должно быть, камень или пенек. – Сняв с ее плеч руку, он снова взялся за поводья. – Мне не мешало бы лучше смотреть, куда я еду.

– Но я тоже ничего не заметила.

Теперь, когда все его внимание сосредоточилось на дороге, между ними воцарилось молчание, и Энни была предоставлена своим мыслям. Сила, чувствовавшаяся в державших ее руках, и упругая мускулистость его поджарого тела поразили ее. Видя, каких мучений стоит ему каждый шаг, и зная, насколько серьезно он был совсем недавно болен, она и подозревать не могла, что он может оказаться настолько физически сильным. Но это действительно было так, и если бы он не поймал и не удержал ее, она бы очутилась на земле. Поудобнее усевшись, она потерла руку в том месте, в которое только что впились его пальцы. Теперь ей обеспечен синяк. Энни хорошо это знала, потому что Ветвистый Дуб много их оставил на ее теле.

Она попыталась отогнать от себя эти мрачные мысли, стараясь думать о чем-нибудь другом, например, о горах, на которые в этот момент был устремлен ее взгляд; она говорила себе: до чего же они красивы, и спрашивала себя – а как, интересно, они называются? И как раз в тот момент, когда она собралась задать этот вопрос вслух, внезапно заговорил он:

– Знаете, было бы гораздо проще, если б вы называли меня просто Хэпом. Меня все так называют, а ведь нам с вами предстоит провести в этой повозке еще столько времени. Какой же смысл произносить столько лишних слов?

– Но это звучит слишком фамильярно, я бы даже сказала развязно в устах едва с вами знакомой женщины.

– Неужели более фамильярно и развязно, чем если б я стал называть вас Энни?

– Пожалуй, нет.

– Кроме того, мне кажется, мы с вами успеем стать друзьями, пока доберемся до места. В ином случае путешествие покажется нам чертовски долгим.

Для него было полной неожиданностью, что он найдет в ней такую приятную собеседницу. Если дело пойдет так и дальше, то они, пожалуй, проболтают весь путь до Сан-Сабы.

9

На второй день путешествия, после того как Хэп и Энни без особых приключений перебрались через Ред-Ривер и успели отъехать от реки миль на десять-пятнадцать, небо стало затягиваться облаками и заметно похолодало. Хотя воздух оставался еще достаточно теплым, беспокоиться было из-за чего: если польет дождь – а все указывало на это – дорога станет непроходимой. Хэп прищурился на готовое спрятаться солнце, затем перевел взгляд на быстро темнеющий горизонт. Волы тащились так медленно, что уйти от дождя было невозможно. Если бы они были только вдвоем с верным Редом, непогода не имела бы для Хэпа большого значения.

Он посмотрел на Энни Брайс. Она сидела, прислонившись затылком к натянутому на каркас брезенту, и, судя по закрытым глазам, спала.

Хэп не мог не восхищаться Энни. Хотя она была еще очень слаба и дорога давалась ей с большим трудом, он не слышал ни единой жалобы. Остановки он делал только по собственной инициативе – чтобы поесть, размять ноги, отдохнуть или поспать. И тогда она принималась за приготовление пищи или же помогала ему как могла. Прошлым вечером она помогла ему распрячь волов, покормить и напоить их, а затем и стреножить, прежде чем пустить пастись в поле. А когда появились волки и, подобравшись к волам слишком близко, напугали их, она выбралась из постели и, пока он ходил за животными, прикрывала его с винтовкой в руках. Кто бы мог подумать, глядя на нее, что она управится с мужской работой?

В то же время она оставалась женщиной, к тому же чертовски хорошенькой, и не замечать этого, несмотря на все свои старания, он не мог. Если бы они встретились при других обстоятельствах и он не знал, через что ей пришлось пройти, и если бы она ясно не дала ему понять, что никогда больше в своей жизни и думать не станет о мужчинах, – как знать, быть может, он даже приударил бы за ней. По крайней мере, это помогло бы ему хоть на время забыть об Аманде.

Но он понимал, что Энни Брайс меньше всего нужны сейчас ухаживания полуинвалида, а ему меньше всего нужна женщина-недотрога. Какой бы открытой она ни казалась во всем другом, в этом отношении она была закрытой, как ракушка. Он до сих пор помнил ее худощавое тело и ту стремительность, с которой она отстранилась, когда прошел нервный срыв. И не забыл, как она вся напряглась, когда он случайно коснулся ее руки на сиденье. Ей не обязательно было говорить об этом – все и так было ясно. Он понимал: пока в отношениях между ними будет соблюдаться дистанция, с ней никаких проблем не возникнет, но как только он пересечет разделяющую их черту и поведет себя как мужчина, она или даст отпор, или попросту сбежит.

В воздухе уже чувствовался запах дождя. Да, он мог начаться в любую минуту. Хэп тихонько подтолкнул Энни локтем:

– Залезайте-ка лучше в фургон, а то промокнете.

– А? Что? – Она села прямо и протерла глаза. – Извините. Сама не заметила, как задремала.

– Ничего удивительного после такой ночи: небось не давали спать волки и койоты.

– Дело не в них. Я все равно не смогла бы заснуть.

– Когда матрас так плотно набит соломой, спать на нем жестковато. Надо было взять с собой перину, но я как-то не подумал об этом.

– Матрас меня вполне устраивает, Хэп. Просто не спалось.

– Не потому ли, что едете домой?

– Скорее всего.

По брезенту застучали первые капли дождя.

– Скорее прячьтесь, – поторопил он ее. – Иначе вымокнете до нитки. Не хватало вам еще заболеть в дороге…

– Не заболею. Я никогда не болею. Я могу быть усталой, голодной, могу чего-то бояться, но только не болеть. Ко мне даже корь не пристала, когда болела Сюзанна.

– Возможно, но в то время вы не весили тридцать пять килограммов.

– Сейчас уже больше сорока: взвешивалась на амбарных весах в Форт-Силле. – Губы ее искривились в иронической улыбке, и она напомнила ему: – Кажется, не я была на краю могилы две недели назад. Я просто недоедала некоторое время, вот и все. А с температурой лежали, по-моему, вы.

– Все правильно, но дождь обещает быть проливным, так что давайте-ка быстренько в фургон! И прошу вас, не спорьте со мной.

Хэп лежал под повозкой и слушал монотонный шум надолго зарядившего дождя. Несмотря на клеенку, сырость от пропитавшей землю воды становилась все ощутимее. А в фургоне над ним, в постели, которую по сравнению с его ложем можно было считать воплощением комфорта, спала (как он надеялся) Энни Брайс. Но он не мог заснуть – и от холода, и от сырости, и от непрекращающейся, ноющей боли в ноге.

Ему следовало нарушить неписаное правило всех путешествующих на колесах, предписывающее обязательную остановку на ночь, и, несмотря на темноту, продолжить путь, даже если бы для этого пришлось идти рядом с волами и вести их. Впереди оставалось так много миль, что увязнуть по самые оси в грязи и потерять из-за этого уйму времени было непозволительной роскошью. Если дождь вскоре не прекратится, – а на это вряд ли можно рассчитывать – то так оно и случится. Его безотказный барометр, ноющая нога, предсказывал долгую дождливую погоду.

Издалека донеслось громыхание грома, вновь возвещая приближение грозы. Он перевернулся на бок и выглянул из-под повозки. Действительно, вдали, на самом краю неба, полыхали молнии. Они на мгновение озаряли облака над горизонтом и гасли, словно неверное пламя фонаря на ветру. И вдруг он увидел, как молния пронизала какую-то черную, бурлящую массу. К тому времени, когда это зловещее нагромождение туч окажется над их головой, с неба хлынут такие потоки воды, что выражение «разверзлись хляби небесные» не сможет передать того, что начнется.

Он сел и потер не на шутку разболевшуюся ногу. Ветер все усиливался и мощными порывами швырял в брезентовый верх фургона целые лавины дождя. Мул поднял голову, раздул ноздри и тревожно захрапел. Он тоже учуял приближающийся ураган. Хэп решил было отвести волов подальше от группы мескитовых деревьев, к которым они были сейчас привязаны, но передумал: если туда попадет молния, значит, господь не хочет, чтобы он отвозил Энни Брайс домой.

Поведение Реда слегка успокоило Хэпа. Его чалый, нагнув голову, как ни в чем не бывало щипал под дождем траву. Не так-то просто было вывести его из равновесия. Один знакомый Хэпа утверждал, что люди приобретают лошадей себе под стать. Возможно, в этом и есть частица правды: по общему мнению, Хэп был покладистым человеком и разозлить его стоило большого труда. Но мало кто знал, что если уж он выходил из себя, то остывал очень долго.

В конце концов боль стала настолько невыносимой, что он выкарабкался из-под повозки, встал на ноги и, поплотнее завернувшись в так называемое «непромокаемое» пончо, направился к мескитовой рощице, чтобы размять ноги и заодно проверить, не отвязались ли волы.

Сильный встречный ветер раздувал, словно паруса, полы пончо и хлестал ими по телу. Небо вспыхнуло от ослепительной молнии, блеснувшей из передней оконечности надвигающегося грозового облака. Под ногами содрогнулась земля, и, обернувшись, Хэп увидел, как качнуло повозку. Он чуть ли не бегом бросился к ней. Льющий как из ведра дождь, казалось, толкал его косыми струями в спину.

Добежав до повозки, он ухватился за поручень и, подтянувшись, забрался в фургон через откидной край брезента, который тщательно закрыл за собой.

– Энни, – негромко позвал он. – С вами все в порядке?

Внутри была кромешная тьма, хоть глаз выколи. Но он услышал, как Энни что-то пробормотала в ответ. Пробравшись между ящиками, он ощупью нашел матрас и дотронулся до нее. Она резко отпрянула и пронзительно вскрикнула. Он чертыхнулся про себя и стал искать под пончо спички. Чиркнув о ноготь большого пальца, он зажег найденную спичку, и та, вспыхнув, выхватила из темноты поразившую его картину: никогда в жизни он не видел, чтобы так остро, с таким ужасом на что-нибудь реагировали. Энни лежала, свернувшись в клубок и прижавшись подбородком к коленям. Глаза у нее были широко раскрыты, руки закрывали голову, будто она от кого-то защищалась.

– Бог ты мой! – Не выпуская из руки горящей спички, он подобрался к Энни еще ближе и поспешно проговорил: – Это я, Хэп. Все хорошо, Энни, все хорошо.

Он выронил из пальцев догоревшую спичку, сбросил с себя дождевик, опустился на матрас и, стараясь ее успокоить, обнял одной рукой:

– Это всего лишь обычная техасская гроза, вот и все.

Она лежала, застыв и напрягшись, будто все ее тело было сведено судорогой. Хэп взял ее сжатую в кулак руку, с усилием разогнул ее.

– Ну вот, так-то лучше. А теперь спокойно себе лежите и ничего не бойтесь.

Выдернув лежащее между ними одеяло, он перевернул Энни на бок лицом в другую сторону и притянул к себе. У него было такое впечатление, будто он ворочает бревно, а не живую женщину.

Она буквально задыхалась от ужаса, и он чувствовал, как сильно бьется под его рукой ее сердце. Он лежал неподвижно, не произнося ни слова, и лишь крепко прижимал ее к себе. А над их головой ветер безжалостно хлестал брезентом о железный каркас, весь фургон ходил ходуном и скрипел. Ураган бушевал с такой силой, что, казалось, вышли из-под земли и беснуются все демоны ада. Когда шум стал совершенно невыносимым, он приблизил губы к ее уху и прошептал:

– Скоро гроза закончится, и тогда мне не нужно будет вас больше держать. Все обойдется, вот увидите. Я ничему и никому не позволю вас обидеть, Энни. Даже себе самому.

Дыхание его было теплым, голос мягким и успокаивающим, но рука, лежащая на ее груди, казалась железной. Она почувствовала, как к горлу подступают рыдания, и, пытаясь подавить их, поднесла сжатую руку ко рту и стала кусать костяшки пальцев.

– Все будет хорошо, – начал он успокаивать ее вновь. – Прошу вас, попытайтесь взять себя в руки.

– Это от меня не зависит, – всхлипнула она. – Я… я ничего не могу с собой поделать! И никогда уже в моей жизни не будет ничего хорошего!

– Ну-ну, успокойтесь.

– Вы не знаете… Вы ведь ничего не знаете!

– Прошу вас, успокойтесь – не надо так падать духом. – Не переставая прижимать ее одной рукой, другой он гладил ее по голове. – Ведь вы больше не у них, не в плену; вы рядом со мной, с Хэпом Уокером.

Наверное, стоило бы отпустить ее руки, чтобы не усугублять ее состояние, решил он, и ослабил объятия:

– Так лучше?

Но вместо того чтобы отстраниться, она, повернувшись к нему лицом, спрятала голову у него на груди, и его руки снова сомкнулись вокруг нее. Что мог он еще ей сказать? Он мог только дать ей выплакаться у себя на груди, как тогда, у Спренгеров. Перед лицом ее горя он чувствовал себя совершенно беспомощным.

Она лежала с закрытыми глазами, прильнув к нему, ища защиты в уютном тепле, исходящем от его тела. Чувствовала себя вконец обессиленной и была не в состоянии шевельнуть даже пальцем. А он замер, затаив дыхание, боясь, что любое его неосторожное движение может вызвать у нее новый приступ истерики. Несмотря на то, что она была легкая, как перышко, у него затекла рука, и он, высвободившись, стал гладить своими мозолистыми ладонями ее рассыпавшиеся по плечам, восхитительно шелковистые волосы.

Он чувствовал упругость прижимающейся груди, а рука его, гладившая волосы, ощущала соблазнительный изгиб ее хрупких плеч, и это волновало, но он не мог ее оттолкнуть, особенно теперь, когда она лежала, доверчиво приникнув к нему и наконец успокоившись. Он, в конце концов, не животное, а человек. Да и она похожа на одинокое, покинутое дитя. И нуждается скорее в утешении и заботе, чем в любовных утехах. У нее и без того хватает неприятностей в жизни. Но в то же время рядом с ним была женщина, и не думать об этом он не мог. Он так давно не держал в своих объятиях женщину, и последняя из них, увы, была не Аманда.

Он постарался отвлечься от Энни и сосредоточиться на том, что скажет Клею при встрече. После этой истории с ногой он решил, что торговать скотом больше не будет, даже для него. Жизнь так коротка, что тратить ее на занятия тем, к чему не лежит сердце, – это настоящее преступление.

С другой стороны, он прекрасно понимал, что больше не может быть рейнджером. И вот ночью, когда он лежал, уставившись в звездное небо, к нему наконец пришло решение. При существующих ныне в Техасе порядках возникла потребность в блюстителях закона нового типа, и он вполне мог представить себя в роли шерифа в каком-нибудь месте, где не нужно будет взбираться по обрывистым склонам, переходить вброд бурные реки и ехать, подолгу не покидая седла.

У него все та же быстрота реакции и тот же острый глаз, что и прежде, и точно так же, как раньше, у него не дрогнет рука, если придется выстрелить в человека. Это и привело его прошлой ночью к решению всю зиму разрабатывать ногу, а весной отправиться на поиски города, где понадобятся его услуги. Такой человек, как он, может жить, только сознавая, что в нем нуждаются, иначе быстро никнет и умирает.

Ветер понемногу начал утихать, раскаты грома становились все тише и реже, но Энни Брайс по-прежнему лежала не двигаясь. Видно, лишилась чувств или, обессилев, заснула, подумал он и, осторожно высвободив руку, отодвинулся и сел. Затем, склонившись над ней, подтянул одеяло и укрыл ей плечи. Но когда он готов был уже выбраться из фургона, она вдруг заговорила:

– Простите меня.

– За что? За то, что от вас не зависело?

– За то, что я такая для вас обуза.

– Никогда не говорите этого, Энни. Слышите? Никогда! – произнес он почти резко. – Вашей вины тут нет.

Хэпом овладело такое смятение, что он поспешил выскочить из фургона. Сильный ливень оставил после себя глубокие лужи. К утру, когда вода просочится в землю, подумал он устало, дорога превратится в сплошное месиво.

Хотя его постель лежала под повозкой и на клеенке, она была вся залита водой. Он некоторое время стоял, глядя на пропитанные водой одеяла, затем тяжело вздохнул: в этой мокрой постели, да еще в такой холод, пролежать целую ночь невозможно. Хочешь не хочешь, придется спать внутри.

На сей раз он забирался в фургон не торопясь: сначала поставил ногу на подножку, затем потихоньку прополз в затхлые глубины фургона. Стащив грязные ботинки и сняв промокшую фланелевую рубашку, он принялся ощупью искать ящик, оставленный в фургоне доктором Спренгером. Найдя его, он вынул оттуда три одеяла – два шерстяных и одно тяжелое стеганое – и, взяв их с собой, пробрался к соломенному матрасу. Сев на колени, он скатал одно из шерстяных одеял валиком, затем нащупал в темноте Энни. Почувствовав прикосновение к своей голой ноге, она вздрогнула от неожиданности, но не отодвинулась, а лишь судорожно вцепилась в края матраса.

– Все в порядке, – поспешил он успокоить, укладывая свернутое одеяло вдоль ее спины.

– Не надо, – выдохнула она.

– Вот, вручаю вам, – сказал он и, расстегнув пояс с кобурой, положил его рядом с ней. – Это первоклассный новехонький кольт, заряженный пятью пулями 44-го калибра. Как только я окажусь по вашу сторону свернутого одеяла, стреляйте.

Поскольку она ничего не ответила, Хэп развернул оба оставшихся одеяла – стеганое и шерстяное – и, укрывшись ими, лег к ней спиной.

– А теперь давайте хоть немного поспим, – пробормотал он. – Утром нас ждет веселенькое занятие – будем вытаскивать повозку из грязи.

Он быстро уснул, а она долго еще лежала с открытыми глазами, держа руку на кобуре и прислушиваясь к его глубокому, ровному дыханию. За исключением того факта, что он мужчина, у нее не было оснований опасаться его. Учитывая все, что он для нее сделал, она просто не могла не доверять ему. Но как же все-таки он не похож на Итана – это совсем другой человек. Одним словом, техасский рейнджер. А человек просто так не становится рейнджером, да еще капитаном. За этой добродушной и непринужденной, чуть ли не панибратской манерой поведения Хэпа Уокера скрывается скорее всего достаточно жесткий, а может быть, и жестокий человек.

10

Вместо когда-то свежевыбеленного фасада взору Энни предстали серые доски с облупившейся от времени и непогоды краской, двор показался непривычно пустым. На сохранившейся бельевой веревке ничего не висело, а большое с черными, оголенными сучьями дерево перед домом выглядело совершенно безжизненным. Она перевела взгляд на коровник и скотный двор. У них тоже был заброшенный вид. На всей ферме не было видно ни единого живого существа. И хоть она знала, что ее ждет нечто подобное, увиденное просто ошеломило ее.

– Ну что, будем входить в дом? – произнес Хэп за ее спиной.

– Пожалуй.

– Ключ под кувшином. Когда мы уезжали, я велел Риосу запереть дверь, чтобы никому не вздумалось забраться вовнутрь. – Было время, когда мне казалось, что я уже никогда не увижу своей фермы, – тихо проговорила Энни.

– Сейчас я достану ключ.

– Все здесь выглядит таким нежилым и пустым.

– В последний раз, когда я заглядывал в дом, все вещи были на месте.

Он поднялся на крыльцо и стал шарить за большим глиняным кувшином.

– Вот он, голубчик, – сказал он и, выпрямившись, вставил ключ в замочную скважину.

Дверь, заскрипев, распахнулась, и на пыльный пол лег неяркий зимний свет. Чувствуя, как сильно колотится сердце, она шагнула через порог вслед за Хэпом – и оторопела. В ее памяти все в доме оставалось таким, каким было три года назад, и то, что предстало ее глазам, повергло в настоящий ужас.

Со всех предметов в комнате свисали гирлянды паутины, протянувшиеся до самых стен. С каждым шагом ее юбки вздымали с пола целые облака пыли, смешанной с мелким песком, так что дышать было почти невозможно. Остановившись у пианино, она провела пальцем по тонкой резьбе, выполненной на крышке инструмента, и оставила глубокий след в толстом слое пыли.

Хэп стоял и смотрел, как она ходит по своему дому, словно во сне, то и дело останавливаясь, чтобы прикоснуться к каждому стулу, к каждой салфетке, к каждой безделушке, хранящей память о другой жизни. Чувствовал он себя крайне неловко, будто подглядывал за тем, что не было предназначено для чужих глаз.

– Ну как, все вещи на месте? – нарушил он затянувшееся молчание.

– Да, все, разумеется.

– Хотите осмотреть и остальное?

– Да.

Она выглядела далеко не такой счастливой, какой он ожидал ее увидеть.

– У вас замечательный дом, Энни. Знаете, вы здесь все так хорошо и красиво устроили.

– Да, знаю.

– Нужно, конечно, немного убрать, и в доме станет так же, как прежде, – добавил он, намеренно преуменьшая царящее кругом запустение. – Вы с этим легко управитесь. Не пройдет и недели, как здесь снова будет уютно.

– Надеюсь.

– Я вот что предлагаю – составьте список того, что вам нужно, а я съезжу в город и привезу. Потом мы потрудимся пару дней и приведем все в порядок, а уж после этого я уеду.

– Хорошо.

– Но прежде всего надо разжечь огонь, принести из повозки еду и помочь вам устроиться. Вы не против, если я оставлю вас на время одну?

– Нет.

Он подошел к ней сзади и положил ей руки на плечи:

– И все-таки вас что-то тревожит.

– Нет, все в порядке.

Но она двигалась по комнате с таким видом, словно впала в транс. Что-то подсказывало ему – лучше всего оставить ее одну. Нужно дать ей время самой совладать с тем, что гнетет ее в эту минуту. Он убрал руки с ее плеч и сказал:

– Что ж, начнем с главного: пойду похлопочу насчет дров, не то вы совсем окоченеете. А пока что советую оставаться в пальто.

Если она и слышала его, то ничего не сказала в ответ. Он остался стоять на месте, а она направилась в другую комнату. Может, не стоило привозить ее домой, когда на дворе зима? Если бы сияло солнце, то, возможно, все выглядело бы не так безнадежно? А может быть, все дело в том, что ее страшит перспектива остаться в доме одной? Или же гнетет необходимость делать большую уборку после такого долгого путешествия?

Он глубоко вздохнул и тут же закашлялся от пыли. Ладно, надо идти искать, чем растопить печь, ну, а когда запылает огонь и на столе будет еда, глядишь, и настроение у Энни улучшится.

– Когда вернусь, постараюсь помочь вам вымести хотя бы часть пыли, – пообещал он.

Энни слышала, как за ним закрывается дверь. Она стояла в дверях спальни и смотрела на свою массивную деревянную кровать. Стеганое одеяло по-прежнему лежало на месте, однако белая часть рисунка на ткани порыжела. Она подошла поближе, любуясь безупречными стежками, сделанными ее руками, сложным узором из синих и белых звезд. Стянув одеяло с кровати, она бросилась на перину и, больше не в состоянии владеть собой, горько разрыдалась, колотя кулаками по подушке. До чего же несправедливо, до чего жестоко, что от всей ее прежней жизни остались одни только вещи!

Дрова в поленнице за домом посерели от времени, и кора на них была вся изъедена. От старой, истлевшей трухи толку мало, но если смешать ее с дровами посвежее, она, возможно, не будет так быстро сгорать. Хэп пошел в сарай, нашел там топор и клин, которыми, должно быть, когда-то пользовался Итан Брайс, и вынес их во двор. Много воды утекло с тех пор, как Хэп последний раз рубил дрова – это было еще тогда, когда он жил дома у матери, – но такие вещи быстро не забываются.

После довольно продолжительных поисков он нашел то, что ему было нужно: низкорослый, наполовину высохший тополь, в который, очевидно, когда-то ударила молния. После первого же удара топором он понял, что его ждет серьезное испытание. Мышцы на спине так напряглись, что не могло быть сомнений: когда он закончит, у него будет болеть все тело. Но с самого детства мама не уставала ему повторять: от честного труда никто никогда не умирал. Ну что ж, в который раз ему предстояло узнать сейчас, насколько она была права.

Понадобилось без малого два часа на то, чтобы срубить чахлое дерево, очистить его от веток и сучьев, расщепить ствол на части и разрубить их на поленья, которые могли бы поместиться в печи. И хотя у него сильно болели руки, чувствовал Хэп себя на удивление хорошо, сумев доказать себе, что чего-то еще стоит. Затем он в несколько приемов отнес дрова за дом и аккуратно сложил в новую поленницу. Вместе со старыми дровами этого Энни хватит надолго – по крайней мере, до тех пор, пока он не вернется из города.

Когда Хэп, взяв в руки охапку дров, вышел из-за угла дома во двор, то остановился как вкопанный: на веревке висели, полощась на холодном ветру, постельное белье и стеганое одеяло. Это выглядело так же пугающе нереально, как и три года назад.

– Что за чертовщина! Энни, чем это вы, интересно, занимаетесь? Вы в своем уме? Не можете, черт возьми, подождать, пока я вам помогу?

Она стояла на крыльце, нагнувшись над скатанным в рулон ковром, и силилась протащить его через открытую дверь. Когда он ступил на крыльцо, она обернулась, и весь его гнев улетучился в тот же момент: веки у нее были припухшие, лицо – в красных пятнах, а это означало одно – она только что плакала.

– Энни…

– Вы не подумайте, со мной все в порядке, уверяю вас, – сказала она, делая вид, что ничего особенного не случилось. – Просто слегка разволновалась, увидев свой дом, вот и все. А теперь чем быстрей моя жизнь войдет в обычное русло, тем лучше. Но сначала мне нужно было побыть с домом, так сказать, наедине, хоть немного привыкнуть к нему.

– И все-таки чем это вы занимаетесь, хотел бы я знать?

– Я не смогу спать в постели, когда в ней столько песка и пыли. Нужно же, по крайней мере, ее проветрить. Ковер тоже пришлось вынести: как я смогу подметать, не освободив пол?

– Давайте-ка побыстрее возвращайтесь в дом, не то все тепло выпустите из него.

– А там никакого тепла и нет.

– Во всяком случае, скоро будет, – пробормотал он. – Ковер, между прочим, весит больше вас самой, Энни.

– Я в этом уже убедилась.

– Вы что, собираетесь продолжать в том же духе, когда я уеду? Будете пытаться все делать своими руками?

Она откинула со лба упавшую прядь волос и, посмотрев ему прямо в глаза, с некоторым раздражением ответила:

– Что-то я никого больше не вижу. Я осталась совсем одна, и мне так или иначе придется учиться все делать самой.

– Я ведь уже говорил, что задержусь на несколько дней и помогу вам устроиться.

Она посмотрела на дрова в его руках и совсем другим тоном сказала:

– У меня нет ни малейшего права просить вас об этом, Хэп. Я и так уже обязана вам стольким, что никогда не смогу как следует отблагодарить.

– А я помогал вам не ради этого.

– Я знаю.

– И обошлось мне это в каких-то пятьдесят долларов, которые я отдал за повозку. А повозку я купил бы в любом случае, потому что и сам должен был возвращаться в Техас. Прежде чем ехать в Ибарру, я заеду в форт Кончо, и какой-нибудь погонщик волов возвратит мне мои деньги назад.

– Я имела в виду не деньги.

– Как знать, может быть, мне это было даже нужнее, чем вам. Может быть, мне было просто необходимо это сделать.

– Но почему?

– А какая вам, извините, разница? – резко ответил он. – Главное, я вас доставил домой. На это, по крайней мере, я еще способен.

– Вы сейчас не очень-то на себя похожи, Хэп.

– Откуда вам знать, какой я на самом деле? Вы ведь меня только и видели жалким калекой, – пробурчал он, протискиваясь мимо нее в дверь. – Ладно, пойду разожгу огонь. А потом нужно будет съездить за продуктами.

– Жалким калекой? – повторила она с удивлением. – Вы действительно считаете себя калекой?

– Извините, но хоть я сам и начал, мне не хотелось бы продолжать разговор на эту тему.

Вывалив дрова на пол, он открыл дверцу печки, присел на корточки и, доставая из оттопыренных карманов куртки мелкие ветки, щепки и сухую траву, стал их выкладывать в печку.

– Дайте мне какую-нибудь чурку поменьше, – сказал он ей через плечо. – Хотя вообще-то я привык разжигать костры под открытым небом.

– Эта подойдет? – спросила она, выбрав обрубок ветки сантиметров в тридцать.

– Вполне. Мне нужно три-четыре таких.

Энни была так близко от него, что, когда наклонилась, передавая ему дрова, он почувствовал на затылке ее дыхание, отчего у него по спине пробежала дрожь. Он поспешно отстранился и при этом чуть не угодил головой в открытую печь.

– Вы со мной разговариваете таким тоном, потому что у вас болит нога?

– Нет.

– Значит, от жалости к самому себе?

– Возможно.

Продев под куртку руку, он вынул из карманчика фланелевой рубашки спичку, чиркнул ею о печь и, когда она вспыхнула, подождал, пока она как следует разгорится, а затем поднес к растопке. Первой зажглась сухая трава, и он, слегка подув на нее, бросил внутрь горящую спичку. Когда вся трава сгорела и ему стало казаться, что огонь вот-вот погаснет, слабый язычок пламени лизнул небольшую ветку и стал быстро взбираться по ней наверх. Тогда он прикрыл дверцу печки и рукояткой отрегулировал положение заслонки.

Выпрямившись, он стряхнул пыль со своих брюк из оленьей кожи и сказал:

– Ну а теперь я помогу вам с ковром. Даже и не пытайтесь втаскивать его в дом без меня.

Она открыла было рот, чтобы возразить, но в конце концов уступила:

– Ладно, не буду.

– Вот и хорошо. Слишком вы еще, извините, худосочная, чтобы таскать такие тяжелые вещи самой. Ну а после этого вам надо будет сесть и составить список.

– Но вы же не поедете прямо сейчас.

– А зачем откладывать? Мне и так не управиться меньше, чем за пару дней. Ну вот, пока вы будете писать, я разгружу повозку.

– Но вы ведь даже не поели!

– У меня еще осталось вяленое мясо. – Он лукаво улыбнулся и добавил: – Ну а мясные галеты Бордена я, так уж и быть, оставлю вам. Ладно, не переживайте, я надеюсь вернуться еще до Рождества, так что, может быть, продержитесь и без них.

– Спасибо за щедрость.

– Послушайте, у вас есть неподалеку соседи? – неожиданно спросил он.

– Да, где-то милях в пяти на восток живет семья Уиллеттов. А что?

– Ничего, просто спросил. Хорошо их знаете?

– Когда-то знала неплохо. Ну, а сейчас… – она остановилась и неуверенно закончила: – А сейчас мне трудно сказать. То есть я имею в виду…

– Понятно.

– Мистер Уиллетт в те годы, бывало, приезжал помогать Итану убирать кукурузу. А потом они ехали к нему и убирали его поле, – произнесла она с ностальгической грустью. – Иногда с мистером Уиллеттом приезжала его жена, и, пока мужчины были в поле, мы с ней очень мило болтали.

– Может, стоит к ним заехать и сказать, что вы возвратились домой?

– А вдруг они не захотят меня видеть? Кто знает, может, они поведут себя так же, как Лулена Дейвис.

– Может, да, а может, и нет. По крайней мере, скоро вам станет ясно.

11

Чтобы хоть как-то заглушить нахлынувшее чувство ужасного одиночества, Энни с неукротимой энергией принялась приводить в порядок свой дом. И когда наконец добралась до постели, она до такой степени измучилась, вытирая пыль, выколачивая скатерти и покрывала, подметая и отмывая полы в гостиной и спальне, что спала как убитая до утра, и ей ничего за всю ночь не приснилось. А проснувшись и позавтракав чашкой кофе и сухими крекерами на соде, она с новым рвением принялась за работу.

Хэп Уокер на время поездки за продуктами, которые должен был купить в магазине Вэка, почти все свои вещи оставил на ферме. Энни налила в лохань горячей воды, настрогала туда кусок щелочного мыла, а затем, развернув его одежду и распаковав свою, выстирала и еще до полудня развесила во дворе сушиться на северном холодном ветру. После этого, положив в одну лохань мокнуть постельное белье, а в другую – посуду, она занялась пересмотром вещей в комоде.

Тяжелее всего было разбирать одежду Итана, но сделать это было необходимо. Не пройдя через это испытание, она не смогла бы жить дальше. Нужно было, чтобы в ее сознании запечатлелась бесповоротность случившегося. И вот, смирившись с неизбежностью этой пытки, она одну за другой разворачивала его рубашки, осматривала их, снова сворачивала и выкладывала на кровать. Может быть, их сможет носить Хэп Уокер? Если, конечно, согласится взять.

Все-таки Хэп – человек достаточно странный и во многих отношениях остававшийся для нее загадкой. Он ей представлялся великодушным и в то же время суровым, сомневающимся – и непреклонным. Когда ей начинало казаться, что добрее его нет человека на свете и даже Итан не смог бы сравниться с ним, он вдруг представал перед ней совершенно другой стороной.

Взять, к примеру, вчерашний разговор, когда Хэп ни с того ни с сего стал раздражительным и чуть ли не грубым. Он с такой горечью называл себя калекой и так беспощадно говорил о своей никчемности, будто все, что он сделал в своей жизни до этого, ровно ничего не значило. Он словно ослеплен своей хромотой и не может понять совсем простой вещи – со временем все проходит, возможно, пройдет и его хромота.

Хотя для мужчин такое типично. Их с детства приучают думать, что они все могут, и, если им что-то не удается, они считают себя неудачниками. Она убедилась в этом на примере своего отца. Несмотря на то, что он был вполне преуспевающим лавочником, его ужасно тяготило то, что он был вынужден скучать целыми днями за прилавком. В воображении он видел себя в роли модного адвоката, в эффектной позе выступающего перед присяжными заседателями. Ее мать никогда не верила в эти мечты, а он, со своей стороны, и пальцем не шевельнул, чтобы воплотить их в реальность.

Правда, в случае с Хэпом все получилось как раз наоборот. В свое время он был живой легендой, грозой индейцев, человеком, чье имя пользовалось такой же популярностью в разных частях Техаса, как имена Джеймса Боуи[7] и Дэви Крокетта.[8] Но не за участие в борьбе за независимость, а за то, что он как блюститель порядка делал все, чтобы жизнь была безопаснее. Без таких людей, как он, в штате не было бы ни ферм, ни ранчо, ни железных дорог, ни городов. На ее взгляд, кому-кому, а уж ему никак нельзя было стыдиться своего прошлого.

Она отложила стопку рубашек в сторону, надеясь, что, когда Хэп вернется, он, может быть, все-таки согласится примерить их и взять то, что подойдет. То же самое относилось и к остальной одежде Итана. Если Хэп заберет эти вещи с собой в Ибарру, то она, во-первых, будет знать, что труд, который она в них вложила, не пропал даром, а во-вторых – они больше не будут у нее перед глазами.

И вдруг она испуганно замерла: ей показалось, что она слышит, как подъезжает повозка. Странно, Хэп за это время не смог бы съездить туда и обратно. Скользнув вдоль стены и держась подальше от окон, она метнулась за оставленным им дробовиком. Трясясь всем телом, переломила ружье и увидела, что заряжены оба ствола.

– Миссис Брайс! Вы дома, миссис Брайс? – послышался мужской голос.

Чувствуя, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, она подобралась к окну и осторожно приподняла пожелтевшую занавеску. На крыльце она увидела Джима Уиллетта, а в тарантасе, стоящем во дворе возле дома, сидела его жена Мэри. Энни, должно быть, так задумалась, что услышала их приближение в самый последний момент. Сначала она почувствовала огромное облегчение, но сразу же вслед за этим в ней снова шевельнулось беспокойство: а что, если они приехали просто поглазеть на нее и будут вести себя, как Лулена Дейвис?

– Ты бы лучше постучал, Джим, – сказала Мэри мужу.

Успокаивая себя тем, что, как бы она себя ни вела, ей все равно не заставить людей думать иначе, Энни пригладила волосы и, приготовившись к худшему, пошла к двери. Открыв ее, она заставила себя улыбнуться и посмотреть Уиллетту в глаза.

– До чего же приятно вас видеть! Мэри, иди-ка сюда и сама убедись, как она замечательно выглядит, – сказал он и, широко улыбаясь, снял шляпу. – Рад, что вы опять дома, мэм.

А к крыльцу с корзинкой в руке уже спешила его жена.

– Знаете, когда к нам заехал капитан Уокер и сказал о вашем приезде, мы с Джимом не поверили своим ушам: мы уже думали, вы никогда не вернетесь, Энни!

– Даже трудно было поверить, что это Хэп Уокер, – поддержал жену Уиллетт и, взяв у нее корзинку, протянул ее Энни. – Вот, мэм, принесли вам кое-чего из еды, потому что, по словам капитана, у вас, кроме каких-то консервов с галетами, ничего нет, а так питаться никуда не годится.

– Большое спасибо, – проговорила Энни, принимая корзинку. Боясь, что не выдержит и заплачет, она опустила голову и, отступив назад, пробормотала: – Прошу вас, входите.

– Сходи-ка за остальным, Джим, – сказала Мэри мужу.

Некоторое время она молча стояла и смотрела на Энни, затем и сама разразилась слезами:

– Господи, как я молилась, чтобы настала эта минута! Молилась каждый божий день – с той самой поры, как это случилось. Но разве могла я надеяться, что… – не в силах продолжать, она бросилась Энни на шею и, задыхаясь от слез, воскликнула: – С приездом вас, голубушка!

Энни крепко ее обняла и прошептала:

– Спасибо вам! Боже мой, Мэри, до чего же я вам благодарна!

Мэри не торопилась выпускать ее из объятий. Поглаживая Энни, словно малого ребенка, она доверительно сообщила ей:

– Конечно, это не совсем то, что мне хотелось бы вам привезти, но Джим настаивал, чтоб мы приехали сегодня, и торопил меня. Говорил, что все, что вам захочется, я смогу приготовить прямо здесь же, у вас.

Наконец она отпустила Энни и, отступив на шаг, вытерла мокрые щеки.

– Мы привезли вам несколько кур-несушек, а то как же без яиц в хозяйстве, но одной я все-таки сверну шею и поджарю на ужин. Небось дикари не баловали вас жареными цыплятами.

– Какое там! Ах, Мэри, если б вы знали, как я рада вас видеть!

– Догадываюсь. Эх, знай я, что вы скоро будете дома, я бы здесь все вымыла и выскребла к вашему приезду. Боже мой! Я опомниться не могла, когда Уокер сказал, что вы дома. Ну, хорошо, поставьте куда-нибудь эту корзинку – там ничего особенного, только бутерброды со свининой – и примемся за работу. У нас, Энни, дел невпроворот, но мы все одолеем.

Она оглядела Энни, и улыбка ее погасла.

– Да они вас вконец заморили голодом! – воскликнула она. – Но ничего, это дело тоже поправимое.

– Видели бы вы меня раньше – во мне было раза в два меньше веса.

– Господи, сколько же вы, должно быть, натерпелись! – Мэри снова вытерла слезы. – И как я вам сочувствую из-за малышей, Энни! Уверена, у отца небесного для вашего мальчика нашлось особое место на небе.

– И я так думаю.

Мэри не стала задерживаться на этой болезненной для Энни теме и, обведя взглядом комнату, заметила:

– Я вижу, вы и так уже немало успели. А вообще вам нужно сейчас одно – постоянно что-то делать, с утра до вечера, пока так не вымотаетесь, что перестанете соображать. Мне, по крайней мере, это здорово помогло, когда я потеряла своих мальчиков.

– Вы потеряли их?

Мэри кивнула:

– Да, Энни, обоих, от дифтерии. В первую же зиму после того, как вас увезли. Сначала заразился Остин, а потом и Билли. Я тяжело переживала их смерть, очень тяжело. До сих пор еще полностью в себя не пришла, но должна вам сказать, – она стыдливо погладила свой живот, – господь бог, кажется, вознаградил нас за эти почти трехлетние страдания.

– Как я рада за вас! Вы были для мальчиков чудесной матерью.

– Не лучше, чем вы, Энни.

Стараясь отбросить мысли о грустном, Мэри Уиллетт встряхнула головой и, пройдя в комнату, заметила:

– Я видела у вас на веревке белье. Значит, вы успели постирать?

– Да.

– Что ж, я вижу, вы не сидели без дела, – с одобрением сказала Мэри. – Кстати, я принесла льняное масло. Намочу им тряпку и пройдусь по всей мебели. Вот увидите, засияет как новенькая. А потом мы с вами выстираем занавески, салфетки и всякое такое, накрахмалим и погладим. К вечеру все будет выглядеть, как будто вы и не уезжали отсюда. – Она снова повернулась к Энни. – Знаете, мы с Джимом по пути заехали в церковь и сообщили добрую весть его преподобию. Так вот, он позаботится о том, чтобы о вашем возвращении узнало как можно больше народу, так что скоро к вам начнут приезжать люди и помогать, кто чем сможет.

– Спасибо большое. Я всем буду рада.

Мэри нахмурилась и неохотно проговорила:

– Ну, я не думаю, что вы так уж всех и увидите. Всегда найдутся такие, которые не способны на христианское милосердие, хоть они и жертвуют на церковь. И слава богу, что их здесь не будет.

– Я это и сама понимаю.

– Ну так и не расстраивайтесь из-за них, они этого не стоят. Такие уж они до тошноты нравственные и добродетельные, что никогда не могут поставить себя на место других людей. Я совершенно уверена, что когда эти святоши окажутся там, наверху, перед жемчужными вратами, то их будет ждать сюрприз – святой Петр не пустит их в рай, а направит прямиком вниз, в преисподнюю.

– А я и не расстраиваюсь, – кривя душой, ответила Энни. – Какой смысл переживать из-за того, чего не изменишь?

– Вот именно. К такому же выводу пришла и я, когда мы похоронили наших мальчиков. А иначе я точно бы спятила.

– Эй, Мэри, куда мне все это поставить? – спросил появившийся в дверях Джим, затем добавил, взглянув на Энни: – Она умудрилась захватить с собой буквально все, за исключением разве что корыта.

– А оно, кстати, не помешало бы, если бы ты догадался его взять, – парировала его иронию Мэри и, обращаясь к Энни, уточнила: – Не думайте, что мы привезли так уж много – только то, чего, как мне кажется, пока еще нет в вашем хозяйстве.

– Кукурузу и бобы из последнего урожая, – начал с гордостью перечислять Джим, по очереди загибая пальцы, – куриные яйца, хлеб, головку сыра, горшок масла и немного муки, чтобы хватило вам на зиму.

– Мы подумали, что если здесь и осталось зерно, то оно все, должно быть, испортилось, – поспешила добавить Мэри.

– Даже не знаю, что вам сказать, – взволнованно проговорила Энни. – Для меня это такая неожиданность!

– Может, стоит выпустить кур? – спросил Джим.

– Я даже не успела заглянуть в курятник.

– Ничего, я займусь этим сам. Похоже, он на месте.

– Джим, а ты ни о чем не забыл? – остановила его жена.

– Вроде нет.

– А что у нас во второй корзинке?

– Ах да!

– Право, и так уже слишком много. Ведь Хэп привезет все, что нужно, – запротестовала Энни, но, видя, как вытянулось лицо всегда улыбчивой Мэри, обняла ее и быстро добавила: – Мне никогда не отблагодарить вас за это.

– Было бы за что.

– За вашу доброту, Мэри. Даже не знаю, что сказать.

– Вы уже сказали спасибо, а этого более чем достаточно.

– Мэри, – напомнил мистер Уиллетт, – ты говорила об этой корзинке?

– А о какой же еще? А ну-ка неси ее сюда, и пусть Энни посмотрит, что в ней. Уверяю вас, дорогая, в них нет ничего особенного, но все-таки они по-своему очень хорошенькие.

Взяв у мужа корзинку, Мэри сняла сверху маленькое одеяльце и пробормотала:

– Как ни странно, но они, кажется, спят.

Энни с любопытством заглянула через ее плечо и увидела, что та достает из корзинки что-то завернутое в старую наволочку.

– Это всего лишь котята, – объяснил Джим.

– Котята? – повторила Энни слабым голосом.

– А что, вы их не любите?

– Нет, почему же, люблю.

– Ну-ка, вылазь, – сказала Мэри, извлекая из наволочки черный клубочек шерсти.

Клубочек вдруг открыл круглые серо-голубые глаза, выпустил крошечные когти и принялся карабкаться ей на плечо. Прижавшись к нему подбородком, она достала из корзинки еще одного котенка, очень похожего на первого. Но когда она его подняла, Энни увидела, что у него на лапках белые носочки. Таких пушистых котят она никогда раньше не видела.

– Ну скажите мне, – вопросила Мэри с победоносным видом, – разве они не симпатяги? Даже не представляю, откуда они такие взялись.

– Наверно, от той серой амбарной кошки, – подсказал Джим.

– Это я и сама знаю. Я имела в виду – непонятно, как они такие получились. Вы только посмотрите на эту шерстку, – и, сняв с плеча одного из котят, она протянула его Энни. – Можете, конечно, не брать их, если не хотите, или взять только одного, но я подумала, что небольшое общество вам не помешает.

– Они просто очаровательны.

– Оба мальчики, если верить Джиму. Так вот, можете взять или одного, или сразу обоих. Мне просто не хотелось разлучать их. Правда, они необыкновенные?

– Мэри, это самые обычные котята, – возразил Джим.

– Наверно, вам жаль расставаться с ними? – спросила Энни. – Да он ворчит все эти семь недель – с тех самых пор, как они появились на свет. Говорит, у нас и так слишком много кошек. Если бы я не помешала, он утопил бы их.

– Неужели?

– Ну как, берете? – с надеждой спросила Мэри.

Котенок, которого держала Энни, не сводил с нее глаз. Черный пушистый мех придавал его маленькой головке шарообразную форму и делал похожим на сову. Более хорошенького котенка Энни никогда в жизни не видела.

– Ну конечно, беру, – с готовностью ответила она. – Боже, до чего же они красивые!

– Котята как котята, – повторил Джим, но тут же добавил, широко улыбаясь: – Пусть даже и симпатичнее обыкновенных.

– Спасибо вам.

– Значит, с этим решено. А теперь, Джим, пока мы с Энни разложим все по местам и займемся остальными делами, отправляйся-ка домой за Генри.

– За Генри? – удивленно переспросила Энни.

– Мы без него, а точнее без нее, прекрасно обойдемся, а вот вам без молока не обойтись.

– Но это уж слишком щедро! Корову я просто не могу от вас принять.

– Никакая это не корова, – бросил, направляясь к двери, Уиллетт. – Это коза.

– Не отказывайтесь. Все равно он ее терпеть не может, – призналась Мэри. – Только ее нужно держать на привязи, а то она все вокруг объедает.

– Вот как?

– Зато молоко дает превосходное – разве что чуть жирновато. Из него, кстати, сыр, который я вам привезла.

– Ясно. Должна признаться, никогда в жизни не доила коз. Хотя почему-то уверена, что научусь без труда.

– Пара пустяков. Только не позволяйте ей щипаться.

И взяв инициативу в свои руки, Мэри направилась в кухню, произнося на ходу:

– Пора приниматься за дело, потому что, когда возвратится Джим, он сразу начнет тянуть меня домой. Но я, конечно, постараюсь задержать его до ужина, – доверительно сообщила она. – И жареная курица поможет мне в этом.

– Как было бы хорошо, если бы вы остались!

– Уже второй раз за два дня мы едим курицу – вчера приготовила специально для капитана Уокера.

– Думаю, ему понравилось.

– Еще как! Сказал, что, кроме вяленого мяса, ничего другого не ел на всем пути из Форт-Силла.

– Вернее, почти ничего, – уточнила Энни.

– Вы бы видели вчера Джима, моя милая. Я думала, ему станет плохо, когда он узнал, что у нас Хэп Уокер. Глядя на моего муженька, можно было подумать, что к нам приехал сам папа римский – да что для него папа римский по сравнению с капитаном Уокером! Правда, должна сказать, капитан не в самой лучшей форме.

– К сожалению.

– Да, таких, как он, больше не встретишь. И надо же, он сидел за столом у меня на кухне! Кто бы мог представить такое? Хотя, конечно, Джим был малость разочарован, когда узнал, что у капитана сейчас не то ружье, которым он убил Большого Койота.

– Да, у него более современная модель, – подтвердила Энни.

– Я заметила, он не больно-то распространяется насчет тех времен, когда был рейнджером. Казалось бы, такому человеку есть чем похвастаться, но из него и слова не вытянешь. – Энни ничего не сказала на это, и Мэри, обернувшись к ней, спросила: – Наверно, с ним не так-то легко общаться?

– Нет, почему же, вовсе нет.

– Сказал, что, может быть, останется на Рождество. Было бы здорово, если бы он в вас влюбился, Энни. Будь рядом с вами такой человек, так всякие разговоры бы прекратились.

– Или, наоборот, начались.

– Вы еще женщина что надо, голубушка. А из того, как говорил о вас капитан Уокер, Джим сделал вывод, что он, видать, к вам не совсем равнодушен.

– Нет, это не так. По крайней мере, я хотела бы надеяться. Я бы этого не вынесла.

Делая вид, что не замечает брошенного на нее проницательного взгляда, она нагнулась, опустила котенка на пол и стала наблюдать, как он гоняется за своим братцем.

– Какие же они игривые, – пробормотала она, уходя от разговора об Уокере.

Когда Хэп перевалил через вершину холма, было уже темно. Впереди он увидел освещенные окна фермерского дома, и до него донесся запах идущего из трубы дыма, отчего воздух уже не казался таким холодным и хотелось поскорее очутиться в домашнем тепле и уюте. Ему было приятно сюда возвращаться, и, несмотря на усталость, он испытывал чувство радости от того, что сумел доставить Энни Брайс домой, в родные края. Пусть с опозданием на целых три года, но он все-таки это сделал.

Да, у него было хорошо и спокойно на душе. Впервые с тех пор, как в него попала команчская пуля, он почувствовал, что от него есть толк. И в довершение всего ему удалось так удачно съездить за продуктами и другими припасами. Энни будет удивлена его быстрым возвращением, но еще больше она удивится, когда увидит, на что он сумел поменять волов.

Когда он съезжал по узкой заросшей тропинке к хлеву, из-под ног лошадей выпорхнула, отчаянно кудахча, курица, заставив его от неожиданности вздрогнуть. Но он тут же вспомнил: ведь Уиллетты говорили ему, что им некуда девать своих кур и они с удовольствием ими поделятся. Должно быть, они-то и привезли их. Энни, конечно, была этому очень рада.

Он распряг лошадей и отвел их в хлев, где было темно, хоть глаз выколи. Его верный Ред почуял хозяина и поднял голову, затем снова принялся невозмутимо жевать. Этого коня невозможно вывести из равновесия. Зато мул стал беспокойно метаться и пятиться к стенке. Хэп завел лошадей, на которых приехал, в стойла и, выходя оттуда, наткнулся на целую кипу сена. Должно быть, его тоже привез Уиллетт. Вилы в такой кромешной тьме найти было невозможно, так что пришлось брать сено руками. Он перебросил через воротца стойл по охапке каждой из лошадей, решив, что до утра этого хватит, а завтра он о них позаботится, и вдруг почувствовал, как что-то дернуло его за полу куртки. У него волосы стали дыбом, рука скользнула к кобуре, и, резко повернувшись, он выругался:

– Что за дьявольщина?!

Но существо уцепилось за его куртку и, видно, не собиралось ее отпускать. Хэп изо всех сил ударил по нему рукой, угодив в твердый нарост на костлявом лбу, однако оно не ослабило хватки. Он понял, что это какое-то животное, и, чувствуя себя очень глупо, сунул кольт на место и стал нащупывать в кармане спички. Когда он зажег огонь и глянул вниз, то увидел пару круглых черных глаз. Это была коза. Она как ни в чем не бывало жевала его куртку из бизоньей шкуры.

– Ты хоть понимаешь, черт тебя побери, что едва не отправилась на тот свет? – проворчал он, вырывая из зубов козы куртку.

Он вышел из хлева и, пройдя мимо тарантаса, на котором приехал, направился к дому.

– Энни! – крикнул он. – Это я, Хэп. Я вернулся.

Почти в ту же секунду дверь отворилась, и на пороге появилась Энни. Судя по всему, она была ему рада. Сняв шляпу, он вошел в дом и замер на месте, пораженный увиденным.

– Бог ты мой, вы не теряли времени зря, – пробормотал он, не веря своим глазам.

– Вчера приезжали Уиллетты, и Мэри помогала мне почти целый день, – объяснила Энни, – хотя, вернее сказать, я помогала ей. Дайте-ка вашу куртку, я ее повешу куда-нибудь.

– Спасибо, – сказал он, снимая куртку. – Кстати, эта скотина пыталась сожрать ее.

– Должно быть, вы говорите о Генри?

– Я говорю о какой-то чертовой козе в коровнике.

– Это и есть Генри, дойная коза.

У него удивленно поднялись брови:

– Генри?

– Ну да, хотя, конечно, ей больше подошло бы имя Генриетта. Наверно, при ее рождении не совсем точно установили пол. Сейчас, по крайней мере, уже выяснили, что это коза.

Повесив его куртку на крючок у двери, она проговорила:

– Я думала, вы приедете не раньше, чем завтра, а то и послезавтра.

– Просто избавился от волов, поэтому и вернулся быстрее. Повозку я тоже сбыл. Попался человек, которому было нужно и то, и другое.

Не дождавшись ответа, он, едва сдерживая улыбку, спросил ее сам:

– Разве вам не интересно узнать, как я добрался назад? Ну-ка, попытайтесь догадаться.

– Приехали верхом на лошади.

– Со всем этим грузом? Видно, вы так и не научились читать чужие мысли.

– Ну хорошо, если вы продали повозку и волов, то как же вы все-таки сюда добрались?

– Разве я говорил, что продал их, Энни? – И он, широко улыбнувшись, сдался первым: – Я поменял их на упряжных лошадей и тарантас, с которым вы сможете без труда управиться.

– Упряжных лошадей?

– Ну да. Когда я разговаривал с вашим соседом Уиллеттом, он сказал, что хотел бы помочь вам обрабатывать поле, но все, что у него есть, – это пара старых рабочих кляч. И я подумал, что упряжные лошади вам не помешают. Великолепная пара, к тому же у вас будет возможность ездить, если нужно, в тарантасе.

Она широко открыла глаза и сразу же отвела их в сторону:

– Вы не обязаны были это делать, Хэп.

– Я знаю, но, возможно, мне хотелось этого. Может быть, я чувствовал себя перед вами в долгу.

– В долгу? За что?

– Ладно, Энни, все равно волы мне ни к чему, к тому же теперь не нужно будет тащиться назад в форт Кончо.

– Но почему вы не перестаете повторять, будто вы передо мной в долгу? Это я перед вами в долгу, Хэп! Ведь именно я была для вас все это время обузой! Так что это я обязана вам, а не вы мне.

– Если бы я тогда сделал свою работу как следует, вы не попали бы в беду.

– Нет, лошадей я не могу от вас принять, так и знайте.

Пытаясь не показать своего огорчения, он пожал плечами и небрежно проговорил:

– Ну, не поеду же я туда, Энни, чтобы обменять их обратно.

– Я, право, не знаю…

Он прошел мимо нее в глубь комнаты и опустился в кресло-качалку рядом с печкой.

– Я занесу то, что привез, попозднее, – произнес он, глядя на нее снизу вверх, – а сейчас мне хотелось бы немного передохнуть и, может быть, чего-нибудь перекусить, если, конечно, для этого не нужно будет специально готовить.

В выражении его лица, во взъерошенных волосах, во всем облике было что-то мальчишеское и очень непосредственное, так что она не могла на него сердиться.

– Ладно, пусть будет по-вашему, – уступила она, понимая, что тут уже ничего не поделаешь, – но клянусь вам, я все равно найду способ возвратить вам долг! Ну а что касается еды, то могу предложить холодную курицу, бобы с хлебом или же, если хотите, поджарю яичницу.

– Меня устроит все, что угодно, – сказал он, лениво откинувшись на спинку кресла. – Такому человеку, как я, угодить совершенно несложно, Энни. Так что не стоит из-за меня особенно хлопотать.

– Тогда выбирайте сами, – ответила она и невольно улыбнулась. – Ведь я не умею читать чужие мысли, вы разве забыли?

– А какая курица?

– Жареная. Мы ее ели вчера за ужином, но она простояла всю ночь на холоде.

– Небось остались одни только крылышки?

Она покачала головой:

– Нет, белое мясо.

– Что ж, подходит. С бобами. Не возражаю, если будут холодные. Наверное, за всю свою жизнь я съел их в таком виде целые тонны.

– Только это зеленые бобы, Хэп.

– Вот как. Ну, ничего, я не против и такие попробовать.

– И все же я их подогрею, – решила она. – Уж это, по крайней мере, я могу для вас сделать.

Он чувствовал себя чертовски усталым, но не жалел, что, не щадя себя, торопился назад. Глаза его закрылись, но он тут же их открыл и обвел взглядом комнату. С удовольствием вдыхая запах свежеполированного дерева, любуясь чистыми, накрахмаленными занавесками, наслаждаясь теплом, исходящим от печки, он в то же время испытывал острое сожаление: вот чего он был лишен так много лет, вот как должен жить всякий нормальный человек.

12

Несмотря на сильную усталость, Энни никак не удавалось заснуть. Дом ее был в образцовом порядке, кладовая полна продуктов, но все это не так уж много и значило. Лежа в кровати, которую она когда-то делила с Итаном, и прислушиваясь к ночной тишине, она чувствовала себя невыносимо, удручающе одинокой. Нет, она не хочет так жить. Она хочет, чтобы жизнь была такой же, как прежде. Но это, увы, невозможно. Ах, если бы с ней была хотя бы Сюзанна!

Наконец, не в силах выдерживать эту муку, она выбралась из постели и, сев на краю кровати, накинула на себя старый фланелевый халат. Завязывая пояс, она водила ногой по ледяному полу, нащупывая домашние туфли с вязаным верхом, затем нагнулась и надела их. Трясясь от холода, она пробиралась в темноте в гостиную и вдруг увидела под дверью полоску тусклого света. Приоткрыв дверь и заглянув внутрь, она увидела, что на столе горит керосиновая лампа, и почувствовала исходящее от печи тепло.

Неужели Уокер еще не ложился? Ведь уже очень поздно – видимо, далеко за полночь. Ступая как можно осторожнее, она пробралась в комнату и увидела в кресле-качалке Хэпа. Судя по всему, он спал. Она повернулась и направилась назад к двери. И вдруг вскрикнула и подскочила в испуге, почувствовав, как что-то прошмыгнуло по ее ноге.

Хэп проснулся и сел прямо.

– Что, донимают котята?

– Я подумала, это мышь.

– Должен сказать, страшно шустрые чертенята, – пробормотал он.

– Я не знала, что вы еще не ложились.

– Да, сидел, нежился у огня и говорил себе: вот сейчас пойду лягу, но так и не собрался. Но я был уверен, что вы давно уже спите.

– Никак не могла заснуть и решила подогреть себе молока. Может, и вы хотите?

– Козьего молока? Нет уж, благодарю. – Он поднял с пола бутылку с продолговатым горлышком. – Это действует эффективнее.

– Спиртное, что ли?

– Точнее, виски.

– Я вижу, вы довольно много пьете.

Он, казалось, задумался на минутку, затем пожал плечами:

– Не знаю. Можно и так сказать.

– Я так и говорю.

– У каждого человека должны быть недостатки, иначе жить на свете неинтересно. Вот у вас, Энни, есть какие-нибудь недостатки?

– Мне кажется, вы пьяны.

– Абсолютно нет. – Он с трудом поднялся с кресла, подошел к Энни и протянул ей бутылку. – Не тратьте времени на козье молоко, Энни. Если хотите обо всем забыть, это самое надежное средство. В бутылке можно утопить любые горести и печали.

– Я не нуждаюсь в этом. – Не сомневаясь, что он выпил уже достаточно много, она предложила: – Может, хотите кофе? Я вмиг сварю.

– Нет. Я же сказал, у меня ни в одном глазу, – для убедительности он поднес бутылку к ее лицу и показал пальцем: – Вот видите, почти полная. И с чего вы взяли, что я пьян?

– Мне казалось, что этого следовало ожидать.

– А он пил?

– Кто?

Рука с бутылкой указала в сторону пианино:

– Ваш супруг.

– Нет. По крайней мере, не часто. А пьяным я его вообще никогда не видела.

– Неудивительно – у него были вы.

– Не вижу, какая здесь связь.

– Еще и какая. Счастливые мужчины не пьют. Если не верите, спросите у меня. Я ведь, знаете ли, был когда-то счастливым.

– Пока вас не ранили?

– Не знаю. Может быть. Хотя нет, еще до этого, – решил он. – Стало быть, вы хотели бы уснуть? В таком случае приготовьте себе пуншу.

– К сожалению, не умею. Знаете что, возьму-ка я все-таки кофейник и сварю кофе.

– Думаю, плита на кухне уже остыла. Может, пойти и разжечь ее?

– Я и здесь могу его сварить.

– А мне так нравится бывать на кухне, – произнес он. – Ну а посреди ночи сидеть за кухонным столом будет особенно приятно. Пойду-ка я разожгу плиту.

– Ладно. А потом я сварю кофе.

– Я вам никогда не говорил, что не отношусь к любителям этого напитка?

– Ах да, действительно говорили, – вспомнила она. – Вы еще положили в чашку целых три ложки сахара, когда пили его у Спренгеров.

– Было дело. Всякий, кто когда-нибудь ездил с Клеем, потихоньку начинал ненавидеть эту бурду. Его кофе был больше похож на жидкую грязь.

Все это время Хэп не отрывал глаз от Энни, любуясь ее красивым лицом, спадающими на плечи светлыми волосами, ладной фигурой в выцветшем фланелевом халате, нежной шеей, выглядывающей из ночной рубашки под халатом. Наконец он задумчиво произнес:

– Не укладывается в голове, как такая женщина, как вы, может прозябать в этой глуши, общаясь с такими, как я. Вы ведь и сами это понимаете, признайтесь?

– А куда мне ехать? Это все-таки мой дом, – напомнила она ему. – Ну хорошо, раз вы не хотите кофе, как насчет чая?

– Чая? – механически повторил он.

– Что вы имеете против чая? Он ведь не козье молоко. И не кофе.

– Ладно, пусть будет чай.

Последовав за Энни на кухню, он поставил бутылку на стол и, пока она зажигала фонарь, занялся плитой.

– Некоторые угольки еще тлеют, так что плита еще не совсем погасла – как говорится, еще волочит.

– Волочит?

– Ну да, то есть вроде бы уже скончалась, но еще не поздно ее вернуть к жизни.

Наблюдая за тем, как он разжигает огонь, она вынуждена была признать, что он действительно не выглядит пьяным, хоть его поведение и кажется несколько необычным. Должно быть, на него что-то нашло, решила она, и скорее всего причина в ноге. Мужчины странно реагируют на свои недуги. В отличие от большинства женщин, которых она знала, они считают, что если с их организмом что-то неладно, так они уже не совсем полноценны. А Хэп, который столько лет жил активной жизнью рейнджера, переносит это вдвойне болезненно.

В кухне было довольно холодно, но он, казалось, этого не замечал. Она сидела, энергично терла руки и никак не могла дождаться, когда же станет тепло. В конце концов, не выдержав, она встала из-за стола и принялась ходить по кухне, доставая и выставляя на стол все необходимое – металлическую коробку с чаем, чайничек для заварки, чашки и сахарницу. Затем, налив в металлический чайник воды из ведра, она с надеждой спросила:

– Ну как, дело движется?

– Вроде бы.

Хэп выдвинул задвижку дымохода и, то открывая, то закрывая дверцу плиты, терпеливо раздувал огонь. И наконец Энни увидела первые языки пламени. С помощью ножа она сняла с коробочки крышку и заглянула внутрь. За эти три с лишним года чай высох до такой степени, что стал хрупким и ломким, легко рассыпаясь в порошок. Надеясь, что горячая вода сможет его оживить, она положила в фарфоровый чайничек три полные ложки чая.

– Дать вам хлеба с джемом к чаю?

– Как хотите.

Хэп поставил чайник с водой на плиту и сел за стол.

– А я и не знал, что джем хранится так долго, – сказал он, глядя на полную банку.

– Ну что вы, эту банку привезла мне Мэри – я имею в виду миссис Уиллетт. Пока вас не было, мы выбросили все, что было на полках.

– И мясные галеты тоже?

– Нет, она взяла их с собой – хотела попробовать дома. Когда я сказала, что вы отдали за банку целый доллар, она просто не позволила ее выкинуть.

– В таком случае я ни за что не ручаюсь, Энни, – пробормотал он, качая головой. – Возможно, вы видели своих соседей в последний раз, и вам придется вспахивать поле одной.

– Клянусь вам, Хэп, я ее предупреждала. Но она была уверена, что сможет каким-то образом обработать консервы и сделать их съедобными.

Свет фонаря зажег вокруг волос Энни мерцающий ореол, придавая ее облику почти неземную красоту. Глядя на нее, он забыл и об Аманде Росс, и о Клее Макалестере, и обо всем остальном. Энни слишком еще молода, слишком хороша собой, чтобы заживо похоронить себя. Как бы ей плохо ни приходилось эти три года, что бы с ней ни случилось, трудно поверить, что все умерло в ее душе. Что-то живое в ней обязательно должно остаться. И сейчас ему больше всего на свете хотелось быть тем человеком, который сможет разбудить в ней это живое.

– Что с вами, Хэп?

– Со мной? Ничего.

– Но у вас такое странное выражение лица.

– В самом деле?

– Ну да.

– Просто я думал, как здесь у вас хорошо и как было бы славно жить в подобном месте. Я представил себе: уютный дом, муж, жена, пара детишек – так оно ведь и должно быть, – мечтательно проговорил он.

– Да, но так, к сожалению, не всегда бывает, а если и бывает, то ненадолго.

– Мне, наверно, никогда до конца не понять, сколько я потерял, прожив жизнь один. Вы-то, по крайней мере, имели все это, пусть даже и недолго.

– Слишком недолго, – вздохнула она и без всякой паузы произнесла, резко меняя тему разговора: – Между прочим, послезавтра Рождество.

– Я знаю, Энни, но для меня Рождество не так уж много значит.

– Да, вы говорили об этом.

– В те времена, когда мы были вместе – Клод и другие мои братья, – все было иначе. Тогда мы отмечали все праздники. А потом, после войны, особенно с тех пор, как умерла мама, все потеряло смысл. – Хэп помолчал, а затем более обыденным тоном продолжал: – Ну а когда я нашел Клея, он, конечно, был еще совсем мальчишкой, но таких дикарей, как он, я и среди индейцев редко встречал. Так что, сами понимаете, отмечать Рождество Христово с мальчишкой, который верит, что волки могут разговаривать, по меньшей мере смешно.

– Ну а сейчас?

– Сейчас, конечно, другое дело. У них в Ибарре будут праздновать Рождество как полагается, уж будьте уверены. С женой, да еще и с ребенком на подходе, любой станет верующим, – и губы Хэпа изогнулись в кривой улыбке. – Черт, он ради жены даже заделался католиком.

– Должно быть, она необыкновенная женщина.

– О да, это уж точно.

Решив, что вода уже должна нагреться, Энни поднялась и сняла с плиты чайник. Затем, поднеся его к столу, налила кипяток в чайничек для заварки и закрыла его крышкой. Когда она ставила чайник на место, Хэп вдруг проговорил:

– Вы и сами женщина хоть куда, Энни!

Она даже похолодела от этих слов, но потом уверила себя, что он ничего такого не имел в виду. Он просто хотел сравнить ее с женой Клея Макалестера, и на это сравнение она чуть ли не напросилась сама.

Она взяла чайничек и налила в одну из чашек немного заварки, чтобы по цвету определить, заварился ли чай.

– Боже, до чего же слабый! – воскликнула она.

– Ничего страшного. Я постараюсь сделать его покрепче.

– Хотите сказать, что положите туда сахар? Ну так у вас просто получится сладкая водичка, а не чай.

– Возможно, у меня есть способ получше вашего. Ну-ка, налейте мне полчашки.

– Хватит?

– Да, больше не надо.

Пододвинув к себе сахарницу, он положил в чашку две ложки сахара.

– Пожалуй, достаточно, – решил он.

– Еще бы – на такое-то количество чая!

Затем он взял бутылку и налил в чашку виски, наполнив ее почти до краев.

– Попробую и скажу, как на вкус, – проговорил он и, отпив глоток, некоторое время держал жидкость во рту, смакуя ее. – Вы знаете, совсем неплохо. Хотите попробовать?

– Нет уж, спасибо.

– Что ж, дело ваше.

– Вот именно – мое.

– Да-а, непростая вы женщина, скажу я вам. Вы хоть знаете это?

Она почувствовала некоторое облегчение: «непростая женщина» – это все-таки лучше, чем «женщина хоть куда».

– Думаю, что знаю. Большинство женщин такие.

– Так, а теперь ваша очередь.

Взяв ее чашку, он вылил из нее примерно половину чая назад в чайничек, а затем, прежде чем она успела помешать, плеснул в чашку виски.

– Жизнь дается один раз, Энни, и было бы жаль, если бы вы прожили ее, не попробовав этого. Выпейте, вам это не повредит.

Она хотела было отодвинуть чашку, но он не позволил этого сделать, положив на ее руку свою.

– Это вам поможет заснуть, Энни. Вы забудете обо всем на свете. Отпейте немного и, если не понравится, выльете.

Звучало достаточно убедительно. Немного поколебавшись, она кивнула и, поднеся ко рту чашку, сделала небольшой глоток.

– Брр! – ее всю передернуло, и лицо исказилось гримасой.

– А теперь, – сказал он, пододвигая ей сахарницу, – попробуйте с сахаром.

Действительно, с сахаром было лучше. Как только жидкость достигла желудка, по всему телу Энни начало разливаться тепло, и ей стало удивительно хорошо. А к тому времени, когда она выпила все, кухня, с ее характерным запахом, с присущей ей домашней атмосферой и исходящим от плиты теплом, казалась ей уже самым славным местом на свете.

Он тоже испытывал нечто подобное. Искренне считая, что дал ей виски ради ее же блага, и в то же время замечая, как она постепенно становится все раскованнее и ее взгляд утрачивает выражение настороженности, он отчетливо ощутил, как в нем просыпается желание. Но он хорошо понимал, что не может себе позволить даже прикоснуться к ней, не говоря уже о том, чтобы попытаться разбудить в ней ответное желание. Она бы возненавидела его.

– Ну как, теперь сможете заснуть? – спросил он изменившимся от волнения голосом.

– Даже не знаю.

– Тогда, может, выпьете еще немного?

Ей так не хотелось возвращаться в спальню и снова оставаться лицом к лицу со своим одиночеством, что она не была уверена, стоит ли отказываться.

– Пожалуй, – решилась она в конце концов, – но самую малость.

Налив ей в чай виски и добавив сахар, он откинулся на спинку стула и, не сводя с нее глаз, произнес, медленно выговаривая слова:

– Мы с вами, Энни, парочка, как говорится, друг другу под стать.

– В каком смысле? – спросила она, поднимая от чашки взгляд.

– Мы оба с вами калеки – с той разницей, что в моем случае это заметно.

– Но вам ведь становится все лучше? Пусть и не так быстро, но вы все-таки выздоравливаете.

– Вы думаете? Если даже и так, то я, черт возьми, совершенно этого не замечаю.

Свет падал на его лицо под таким углом, что он выглядел гораздо моложе своих тридцати семи лет. С взъерошенными волосами и сонными голубыми глазами он был похож на обиженного маленького мальчишку, и ей хотелось защитить и утешить его.

– Вы еще полны сил, Хэп, и у вас вся жизнь впереди, – мягко проговорила она. – Рано вы ставите на себе крест.

Хэп смотрел на нее и чувствовал, что у него пересохло во рту. Он мог бы часами наблюдать за ее грациозными движениями.

– Кажется, совсем не осталось чаю. Принести горячей воды?

– Я сама принесу.

Она встала и, чувствуя себя не очень уверенно, повернулась и направилась к плите, но в этот момент выпитое виски ударило ей в голову, и комната стала внезапно крениться, так что она была вынуждена ухватиться за край стола и немного постоять, прежде чем идти дальше.

– Фу-у, – выдохнула она. – Наверно, это от алкоголя.

– Скорее всего. Что, кружится голова?

– Еще как!

Ей вдруг показалось ужасно забавным, что она умудрилась захмелеть в собственной кухне, и она засмеялась.

– Боже, до чего я кажусь себе глупой, Хэп! Глупой и легкомысленной.

– Вам никто не говорил, какая вы хорошенькая, когда смеетесь?

Произнося эти слова, Хэп прекрасно понимал, насколько банально они звучат, но не мог удержаться и не сказать этого. Она была, пожалуй, самой привлекательной женщиной, какую ему приходилось встречать. И на него она действовала гораздо сильнее, чем виски.

– Вам нужно смеяться как можно чаще, – пробормотал он и, ощущая каждой клеточкой своего тела, как неудержимо его влечет к этой женщине, встал и, приблизившись к ней сзади, хриплым голосом проговорил: – Энни, вы ведь живой человек, и я, между прочим, тоже.

Она стремительно повернулась и, взглянув на него, почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Он был слишком близко, и деваться ей было некуда – путь сзади преграждала горячая плита. Так она и стояла, словно парализованная, а он поднял руку и провел пальцем вдоль краешка фланелевой оборки у нее на шее. Сонное выражение полностью исчезло из его глаз, сменившись откровенным желанием. Он наклонился к ней, и она почувствовала на щеке его горячее дыхание.

– Вы прекрасны, Энни, – хрипло прошептал он.

Она ощутила на своих губах прикосновение его горячих губ, и у нее бешено заколотилось сердце. Обхватив ее за плечи сильными руками, он привлек к себе хрупкое тело, и она почувствовала, как всю ее охватывает волна смятения. А он продолжал целовать, дразня языком ее губы. В какой-то миг у нее появилось ощущение, что ее затягивает в водоворот, но она сумела опомниться и, подняв руки, уже собиралась дать ему отпор, как вдруг он начал страстно шептать ей на ухо:

– Энни, я хочу избавить вас от боли! Я хочу, чтобы вы снова почувствовали себя женщиной, чтобы вы смогли обо всем забыть!

Из ее груди вырвалось сдавленное рыдание, по телу пробежала дрожь. Она на мгновение тесно прижалась к нему, но тут же отпрянула и, уклоняясь от протянутой руки, воскликнула:

– Нет, умоляю вас, не прикасайтесь ко мне!

Прежде чем он успел что-то сказать, она выбежала из кухни. Некоторое время он не двигался с места, пытаясь совладать со все еще бушующим желанием, затем бросился за ней. Добежав до двери спальни, он услышал, что она горько, истерически плачет. Досада и разочарование боролись в нем с чувством смущения и стыда, и чем безутешнее становился ее плач, тем более пристыженным он себя чувствовал. Его страсть улеглась, осталось лишь желание утешить ее.

– Энни… – тихо произнес он, подходя к кровати.

Она лежала лицом вниз, зарывшись головой в подушку, и плечи ее сотрясались так сильно, что вздрагивала кровать. Чувствуя себя растерянным и беспомощным, он сел на край постели, склонился над ней и стал гладить волосы, разметавшиеся по фланелевому халату.

– Энни… Послушайте, Энни… Прошу вас, простите меня.

Она не отвечала. Казалось, она даже не замечает, что он прикасается к ней. Она была где-то далеко. Но он не мог оставить ее в таком состоянии, поэтому не уходил и гладил ее по плечу, словно маленького ребенка. От только что пылавшего в нем желания – да и от опьянения тоже – не осталось и следа.

– Наверно, я слишком много выпил, Энни. У меня и в мыслях не было вас пугать. Мне хотелось, чтобы вам было хорошо, и я не думал, что сделаю вам так больно.

Прошла целая вечность, прежде чем Энни перестала плакать. Теперь она лежала затихнув, а он по-прежнему не снимал с ее плеча успокаивающей руки. В комнате воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь его тяжелыми вздохами.

– Послушайте. То, что вы отвергли меня, вполне объяснимо, – заговорил в конце концов Хэп. – Если бы я хоть немного соображал, то должен был бы понять, что слишком тороплю события. Я, в общем-то, и понимал это, но, черт побери, очень уж мне хотелось верить, когда я смотрел на вас, что я вам не совсем безразличен.

Он не мог найти нужных слов, чтобы объяснить ей, насколько страдает от одиночества. Поднявшись с кровати, он лишь коротко произнес:

– Что ж, по крайней мере, можете быть уверены – это больше не повторится.

Когда он уже выходил из комнаты, она подняла голову и прерывистым голосом проговорила:

– Нет, дело не в вас, а во мне.

Он остановился и повернулся к ней, а она, судорожно сжав пальцы, прошептала:

– Вы сказали, мы оба калеки. Так вот, калека из нас я одна.

– Не стоит этого говорить, Энни.

– И я не хочу ею быть, Хэп.

– Вам предстоит жить одной, и, может быть, одиночество вас излечит.

– Но одна я тоже не хочу оставаться. Я бы все отдала, чтобы жизнь моя стала такой, как прежде.

– Я вас понимаю. – Он распрямил плечи, глубоко вздохнул и сказал: – Спокойной ночи, Энни. Если вы меня не увидите, когда встанете, значит, я уже на пути в Ибарру.

– Вам не обязательно уезжать, Хэп. Останьтесь хотя бы на Рождество.

– Нет, не могу. Вы не первая женщина, с которой я веду себя по-дурацки, но у меня, по крайней мере, есть одно правило – с одной и той же женщиной это не должно случаться дважды.

Дверь за ним закрылась, и она осталась одна в темноте. Раздевшись, она снова легла в постель, чувствуя себя покинутой. И в самом деле – когда он уедет, ее ждет полное одиночество. Ей останется лишь одно: мечтать о том, что когда-нибудь удастся найти Сюзанну, но разве можно жить одними мечтами? Хотя, с другой стороны, выбора у нее нет.

Она еще долго лежала без сна, и как раз в тот момент, когда ее сознание стало затуманиваться, она вдруг почувствовала, как по одеялу ступает что-то очень легкое, направляясь к изголовью кровати. Когда пушистое, маленькое тельце уютно устроилось на ее плече, ночная тишина наполнилась громким мурлыканьем. Она высвободила из-под одеяла руку и стала гладить котенка по длинной, шелковистой шерстке, а тот в благодарность лизнул ее в шею шершавым, как наждачная бумага, язычком. Сказав себе, что котенку на сегодня хватит ласк, она перестала его гладить и пододвинула к себе поближе этот теплый живой комочек. И в тот момент, когда ее сознание вновь готово было погрузиться в глубины небытия, в ушах явственно прозвучал голос Хэпа Уокера:

– Энни, я хочу избавить вас от боли! Я хочу, чтобы вы снова почувствовали себя женщиной!

Как будто это так просто. И как будто она могла ему такое позволить. С этой стороной ее жизни покончено. Раз и навсегда.

13

Весна на ранчо Ибарра-Росс пришла в том году очень рано – к середине марта температура уже поднималась до тридцати градусов. Это типично для Техаса: если вам не нравится погода в каком-нибудь месте, вы можете отъехать миль на сто в любом направлении, и вам покажется, что там чуть ли не другое время года. А Хэпу, как никогда раньше, не сиделось на месте. Ему не терпелось уехать – куда угодно, но лишь бы уехать.

Скорее всего, ему придется выбирать между двумя округами – Бланко и Карнз. В обоих местах ему предложили работу шерифа: в Бланко – за сорок долларов в месяц плюс жилье за зданием тюрьмы, в Карнзе – за шестьдесят пять, но жилье нужно будет искать самому. Округ Бланко отличался холмистой, пересеченной местностью, жарким климатом и большими скотоводческими ранчо. Ну а Карнз был примечателен Хеленой – маленьким городком, расположенным между Тропой Чихуахуа, с одной стороны, и дорогой из Сан-Антонио в Индианолу, с другой. Городок этот кишел ковбоями, бродягами, картежниками и вооруженными бандитами. Для большинства из них жизнь в Хелене была хоть и дешевой, но короткой. Он бывал там и видел все это своими глазами.

Как только у Аманды родится ребенок, он будет считать себя вправе уехать от Клея и начать жить своей собственной жизнью. Поэтому он решил серьезно подумать над поступившим из Хелены предложением, хотя и знал, что Клею это не очень понравится. В последнем письме, полученном Хэпом от городского совета, ему давали понять, что они готовы платить ему дополнительно десять долларов в месяц, чтобы «привлечь к этой работе человека с вашим именем». Это была не такая уж большая плата за постоянный риск, но главным для него были не деньги, а возможность действовать, не позволять совершаться злу.

Конечно, быть окружным шерифом – не совсем то, к чему он привык. Ему предстоит поддерживать порядок на сравнительно ограниченной территории – в главном городе округа Хелене и его окрестностях. И для того, чтобы иметь дело с хулиганами и буянами на улицах или в салунах, понадобятся другие методы и приемы, чем те, которые он использовал, преследуя индейцев и преступников по каньонам и пустыням. Но за всю жизнь он еще не встречал человека, перед которым дрогнул бы или которого не смог бы поставить на место, а это основное. Лишь тогда, когда он больше не сможет этого делать, наступит время уйти в отставку. А пока что ни присутствия духа, ни отваги ему не занимать.

Хоть это ему и не совсем по пути, но он обязательно заедет в Сан-Сабу, просто для того, чтобы посмотреть, как там идут дела у Энни Брайс – только для этого, уверял он себя. Последнее время он о ней часто думал – чаще, чем мог от себя ожидать. Впрочем, разве не естественно, что он хочет узнать, как она управляется с фермой и помогает ли ей Уиллетт выращивать кукурузу, как обещал? Нет, он, конечно же, снова пытается себя обмануть. На самом деле ему хочется посмотреть, настолько ли она хороша, как ему запомнилась, и подпадет ли он снова под воздействие ее чар. Или же все будет, как в случае с Амандой.

А от чувства к Аманде, слава богу, ничего не осталось, и в этом он убедился сразу же по возвращении в Ибарру. Приехал он между Рождеством и Новым годом, ожидая, что будет чувствовать себя третьим лишним, но опасался напрасно. Глядя на нее, он не мог ею не восхищаться, но только лишь как женой Клея, и никаких других чувств, кроме облегчения, при этом не испытывал. Случилось то, что рано или поздно должно было случиться. Может быть, увидев Энни, он тоже больше ничего не почувствует?

– Ты, я вижу, совсем заделался трезвенником, Хэп.

– Что?

– Я говорю, ты на себя не похож.

Он поднял голову, выходя из задумчивого состояния. Это был Клей.

– Не вечно же продолжаться загулам, – ответил Хэп уклончиво.

– Что-то у тебя, наверно, не так.

– Да нет, все нормально.

– За столько недель ты ни разу не заглянул в бутылку.

– В этом тебе весь ответ – если бы у меня было что-то не так, я бы не просыхал. Да и от кого я это слышу? Ты и сам не больно-то злоупотребляешь.

– Мы с Амандой не хотим, чтобы ты уезжал, – сдержанно произнес Клей. – Ты ведь подумываешь, я знаю.

– А какой, к черту, из меня скотовод? – пробормотал в ответ Хэп.

– Тебе не обязательно заниматься этим. Кто тебя заставляет?

– А что еще здесь делать? Ничего другого я просто не вижу.

– Я так редко бываю дома – сам знаешь, не вылажу из этого Остина, поэтому ты здесь очень нужен, чтобы присматривать за Амандой и малышом, когда он появится. Ты нам все равно что родственник, Хэп. Ближе у нас никого нет.

– Она и сама неплохо справляется, Клей, и легко без меня обойдется. Да и ты, кстати, тоже.

Хэп поднялся из кресла и подошел к окну. Перед ним был просторный, вымощенный кирпичом двор, а там, вдали, виднелись сквозь дымку фиолетовые горы. И все это была земля Ибарры.

– Обо мне не нужно заботиться, Клей.

– Ты же мне считай что отец, Хэп.

– Да я всего-то на девять лет старше тебя.

– Но не пойдешь же ты снова в рейнджеры – работа эта для молодых. Черт, да я и сам староват для нее. Ты всю жизнь просидел в седле и давно заслужил право на отдых.

– А я и не собираюсь возвращаться в рейнджеры, если тебя это волнует, – отозвался Хэп. – С этим покончено.

– Но я же вижу – ты что-то задумал. Ты каждый день выезжаешь в пустыню, практикуешься в прицельной стрельбе, в быстром выхватывании оружия.

– Да, ну и что из того?

– А вся эта почта! Сколько я помню, ты никогда не любил писать писем. За все время, что я был в Чикаго, ты написал пару раз, не больше.

– Я считал, что мисс Макалестер достаточно хорошо о тебе заботится.

– Но я по тебе так скучал. И мне не нравилось в Чикаго. – Клей подошел к нему и встал сзади. – Сегодня пришло еще два письма, одно из них от Риоса.

– Поэтому ты и решил, что я возвращаюсь в рейнджеры?

– Нет, я заметил это твое настроение еще с Рождества.

Хэп, все еще стоявший у окна и рассеянно наблюдавший за сонными движениями подсобных рабочих-мексиканцев, что-то делавших во дворе, тяжело вздохнул и сказал:

– Ты сам знаешь, я никогда не пытался ограничивать твою свободу, Клей. Даже когда ты был еще неприрученным мальцом и доставлял мне кучу хлопот, я тебя ни в чем не ограничивал. Я всегда считал, что ты сам должен разобраться в себе и понять, чем тебе хочется заняться в жизни.

– Да, это верно.

– А когда ты решил пойти по моим стопам, я не стал тебе мешать, хоть мне и хотелось. Каждый раз, когда ты шел на задание, я понимал, что, может быть, вижу тебя в последний раз, но не считал себя вправе останавливать тебя.

– Да, это так.

– Ну а теперь мы с тобой поменялись ролями. Теперь уже ты думаешь, что, поскольку я потерял былую форму, то могу пойти на дело и не вернуться. Разве не так?

– Меня беспокоит твоя нога, Хэп. Черт, она чуть не свела тебя в могилу, причем уже дважды.

– Нога в порядке. Малость хромаю, вот и все. И меня это волнует уже не так, как раньше. Думаю, я окончательно примирился со своей хромотой, как если бы таким и родился. – Хэп отвернулся от окна и посмотрел Клею прямо в глаза: – Знаешь, если человек для тебя действительно много значит, ты не станешь связывать его по рукам и ногам. Ты будешь его оплакивать, если он окажется неосторожным и даст себя убить, но это, пожалуй, и все, что ты можешь себе позволить. Ну вот, надеюсь, мы поняли друг друга.

Хэп был по-своему прав, но от этого Клею не становилось легче.

– Что ж, как знаешь.

Глаза Хэпа сузились, он пытливо вглядывался в лицо молодого человека:

– Ты уверен, что действительно понимаешь меня? Может, ты хотел меня здесь оставить только потому, что и сам вышел из игры?

– Нет, конечно.

– И что, тебя не тянет вернуться?

Клей опустил глаза и проговорил:

– Иногда тянет. Думаю, во мне навсегда останется эта необузданность, эта потребность в острых ощущениях. Порой вскакиваю на коня и еду в горы, а там сажусь и часами смотрю в сторону Команчерии.

– В таком случае не нужно было жениться – это нечестно по отношению к ней.

– Поэтому ты так и не женился? – поймал его Клей на слове.

– Нет, просто я всегда выбирал не тех женщин.

– Я ни о чем не жалею, Хэп. Если бы мне сейчас сказали – выбирай между своей прежней бесшабашной жизнью и Амандой, я бы все равно выбрал Аманду. Когда становится неспокойно на душе и не нахожу себе места, стоит только взглянуть на нее, и мне больше ничего не нужно.

– Ну, а мне в таких случаях смотреть не на кого. Поэтому я и намерен возвратиться к прежней жизни. Мне предложили одну работенку, и я думаю, что возьмусь за нее. Может, я хожу не так хорошо, как прежде, но стреляю, черт побери, не хуже.

Услышав это, Клей вскинул на Хэпа глаза, и тот утвердительно кивнул:

– Да, Клей, в Хелене требуется шериф, и хоть это не то же самое, что рейнджер, все-таки, согласись, что-то общее между ними есть.

– Понятно.

– И учти, мне не понадобится твое благословение, чтобы принять это предложение.

– Но мне казалось, ты когда-то мечтал стать фермером и даже вроде бы скопил на этот случай деньжат.

– Да, четыре тысячи долларов. Они до сих пор у меня есть.

– Если все дело в том, что тебе нужно больше…

– Клей, – криво усмехнулся Хэп, – ну скажи мне, черт подери, как, в твоем представлении, я смогу хромать за этим проклятым плугом?

– Точно так же, как будешь хромать по улицам Хелены с пристегнутым к ноге «миротворцем». Ладно, я вижу, говорить на эту тему с тобой бесполезно. Вот тебе твои чертовы письма, – и Клей протянул ему два конверта. – Я так и знал, что ты у нас не останешься. Недаром ведь Риос говорил, что с тобой будет сложнее, чем даже со мной, если попытаться заставить тебя остепениться и где-нибудь наконец осесть.

Когда Клей уже выходил из комнаты, Хэп коротко произнес:

– Извини.

Клей стремительно обернулся, лицо его осветила улыбка, и выражение голубых глаз стало теплее.

– Vaya con Dios,[9] Хэп. Я тебя благословляю, как ты когда-то благословил меня, но запомни: если ты там найдешь свою смерть, я притащу твое мертвое тело сюда, в Ибарру, и похороню здесь. И ты уже не сможешь мне помешать. Хочу, чтоб ты это знал.

– Что ж, пусть будет так.

– Знаешь, Аманда рассчитывает, что ты хоть дождешься рождения ребенка.

– Не знаю, не знаю, – уклончиво ответил Хэп. – Думаю, он найдет дорогу в этот мир и без меня.

– Но ты же, по сути, становишься дедушкой.

– Верно. Но заруби себе на носу: если вздумаешь назвать его в мою честь, я отрекусь от вас обоих.

– Об этом и разговора не было. Если родится мальчик, дадим ему имя Джон или, может быть, Джон Росс – второе имя в честь отца Аманды.

– Одобряю. Звучит неплохо. А мое имя – Гораций – всегда казалось мне чертовски слащавым.

Когда Клей вышел из комнаты, Хэп снова повернулся к окну, слыша удаляющиеся по каменному полу шаги приемного сына. Да, Ибарра-Росс – ранчо немаленькое, и, может быть, для Клея в конечном итоге будет лучше, что Хэп оставляет его хозяйствовать одного.

И тут он, спохватившись, вспомнил о письмах, которые держал в руке. На одном из них он увидел почерк Риоса, но его больше заинтересовало другое. На конверте значился адрес, неровно написанный заглавными и строчными печатными буквами, чередующимися друг с другом самым причудливым образом: ХепУ УОккЕРу, ЭБарА РоЗ. Должно быть, это от кого-нибудь из его товарищей-сослуживцев по полиции штата, в которой он когда-то служил. Некоторые из них были не очень грамотными. Хэп вскрыл конверт и прочитал следующее:

Увожаимый мистир Воккер!

Джым гаварит я далжна напесать патаму как мы бизпакоемся нащот Эни Брайс. Власти штата ни хатят ей памоч патаму она едит назад к индейцам штоб искать сваю девачьку. Она дала объявление в газету о помошчи но ответа помоиму ни получила. Во всякам случаи она сабираетца ехать. Мы надеимся вы сможите ей памоч и угаварите Клея Макалестера зделать это заместа ее. Она сказала Джыму што выижжаит к концу месяца. Надеюс вы сможите памоч.

Мэри Уиллетт

В то время как в письме было трудно найти хоть одно слово, написанное без ошибок, свое имя и фамилию миссис Уиллетт почему-то нацарапала правильно. Не веря своим глазам, Хэп перечитал удивительное письмо еще раз. Если он правильно понял, Энни Брайс приняла отчаянное решение – отправиться к команчам разыскивать свою дочь. Это было абсолютно безрассудное намерение, но он не сомневался, что именно так она и поступит.

– Тысяча чертей! – Он скомкал письмо и хотел было его выбросить, но затем решил взглянуть на него еще раз и разгладил бумагу. – Нет, она с ума сошла! Совсем спятила! Как же это она, черт возьми, собирается туда добираться?! – кричал он, обращаясь к пустой комнате.

Итак, Уиллетты хотят, чтобы он обратился за помощью к Клею. То есть, иначе говоря, уговорил его отправиться в логово команчей с совершенно безумной затеей найти девочку, которой, скорее всего, давно нет на свете. Так вот, он и не подумает просить его об этом. Особенно сейчас, когда у Аманды скоро появится ребенок. Нет, Клею теперь есть что терять – пожалуй, даже слишком много. Прошли тe дни, когда он мог в любой момент сорваться с места и носиться по пустыням сколько душе угодно за каким-нибудь очередным нарушителем закона.

Да и Энни нужно будет отговорить от поездки к команчам, подумал Хэп. Прежде всего он предложит ей съездить в Остин, где ей следует обратиться с прошением в законодательные органы штата. Затем он поговорит с рейнджерами, и, может быть, они все-таки согласятся ей помочь. Словом, он сделает все, чтобы не дать ей отправиться на верную гибель. Интересно, как ей такое могло прийти в голову? Впрочем, догадаться было не так уж трудно: видя, что времени с каждым днем остается все меньше, и понимая, что не может больше ждать, пока вся эта шатия бюрократов решится пойти ей навстречу, она решила действовать сама.

Сначала, доведенная до отчаяния, она, как следует из письма Мэри, пыталась кого-то нанять, однако желающих, как видно, не нашлось. Да и какой дурак пойдет на подобное дело, сколько бы ему ни предлагали? Всякий, кто попадает в руки команчей, умирает мучительной смертью – самой страшной, какая только возможна. И не найдется на земле денег, ради которых человек по своей воле стал бы так рисковать. А вот она, после всего, что ей довелось вынести, все-таки возвращается туда, прекрасно зная, с чем может столкнуться.

Хэп по-прежнему смотрел в окно, но уже не видел ни двора, ни огромных пространств иссушенной солнцем земли, ни далеких гор. Перед его глазами стоял образ бледной, хрупкой женщины с удивительно красивым лицом, обрамленным ореолом пшенично-золотистых волос. В его памяти предстала та жуткая грозовая ночь, когда она рыдала от ужаса, а он лежал в повозке рядом с ней и прижимал к себе, пока она не успокоилась. Затем он увидел себя в ее кухне, вновь испытывая неодолимое влечение к ней и ощущая, словно наяву, сладостный вкус ее губ, откликнувшихся, пусть всего на мгновение, на его поцелуй.

– Ну зачем ты это делаешь, Энни? – тихо проговорил он. – Какая же ты все-таки дурочка!

Но откуда-то из глубин его сознания внутренний голос возразил ему:

– Лучше взгляни на себя, Хэп Уокер. Чем ты умней ее? Ведь ты же не дашь ей поехать одной. Ты ведь отправишься вместе с ней, чего бы тебе это ни стоило.

Итак, она едет в конце месяца. А значит, у него не так много времени, чтобы успеть добраться к ней и отговорить. Ну а если он все-таки не сумеет? Даже и думать не хотелось об этом.

– Что, Хэп, неважные новости?

Он не слышал, когда вошел Клей. Говорить ему правду он, конечно, не станет.

– Нет, почему же, – ответил он, повернувшись к Клею. – Просто выяснилось, что у меня в Сан-Сабе осталось одно незаконченное дельце. Пожалуй, выеду завтра прямо с утра.

Ожидая, что Клей начнет возражать, он добавил, как бы оправдываясь:

– Дело, в общем-то, пустяковое. Я оставлю бумажку с адресом, по которому можно будет меня найти. Все-таки хотелось бы пораньше узнать, когда родится ребенок.

– Ладно, – отозвался Клей и, слегка замявшись, пробормотал, проведя рукой по светлым, коротко остриженным волосам: – Я… я, собственно говоря, вернулся, чтобы… чтобы извиниться перед тобой, Хэп. Теперь мне легко представить, как ты себя чувствовал каждый раз, когда отправлял меня из дома.

– В большинстве случаев я чувствовал себя не так уж и плохо – ты никогда не обманывал моих ожиданий, ни единого разу.

– Всему этому научил меня ты, Хэп.

– Хотелось бы думать.

Молодой человек смущенно переступил с ноги на ногу и произнес:

– Знаешь, если даже я остепенился и обзавелся семьей, то, мне кажется, тебе уж сам бог велел.

– Возможно.

– Черт, если после твоего пустякового дельца ты сохранишь голову на плечах, то, может быть, Хелена окажется как раз тем местом, которое нужно для такого человека, как ты. Раз уж ты перестанешь держать под своим контролем добрую половину Техаса, то, может быть, у тебя наконец появится время найти себе спутницу жизни. У женщин какой-то особый дар остепенять мужчин – даже таких, как мы с тобой, Хэп. Глядишь, и у тебя появится Гораций-младший.

– Вижу, ты никогда не перестанешь издеваться над моим именем. И зачем я только рассказал об этом Аманде?

– Вообще-то я всегда считал, что Хэп – это краткая форма какого-нибудь фамильного имени, переходящего из поколения в поколение, – сказал, усмехаясь, Клей. – Ну, что-нибудь вроде Хэпвуда. Мы с Риосом, когда тебя не было поблизости, частенько гадали, какое же у тебя настоящее имя.

– Ну вот, теперь ты знаешь, – буркнул Хэп, – но это вовсе не значит, что я буду на него отзываться. И не вздумай ставить его на моей могильной плите. Я не смогу покоиться вечным сном под именем Гораций – это все равно, что положить меня в чужую могилу. Хотя, черт возьми, о чем я говорю? Еще неизвестно, кто кого похоронит – ты меня или я тебя.

Затем, посерьезнев, он после некоторого колебания сказал:

– Должен тебе сказать, что вот уже три месяца, как я и капли в рот не беру. Но сегодня мы с тобой просто обязаны раздавить бутылочку хорошего виски ради добрых старых времен. Будет как-то не по-людски, если я уеду, не прихватив с собой хорошей головной боли с похмелья.

– Что правда, то правда. Скажи, а чего хочет Риос?

– В каком смысле? А-а, ты о письме. Не знаю – пока еще до него не добрался. Ну вот сейчас и прочту.

Он вскрыл ногтем конверт и вынул два листа бумаги. Бегло пробежав их глазами, он пробормотал:

– Ну и ну, будь я проклят!

– Что там такое?

– На, прочти сам. Сможешь от души посмеяться.

Клей взял письмо и прочел его вслух:

Хэп!

Тобой интересуется один человек, и я подумал, что, прежде чем к тебе его направлять, не мешало бы тебя предупредить. Насколько я знаю, он уже успел поговорить с некоторыми из твоих друзей. А все дело в том, что он задумал подготовить книгу твоих мемуаров (надеюсь, я написал это слово правильно). Хотя, наверно, точнее будет сказать – написать историю твоей жизни, amigo.[10]

Он считает, что книга в восточных штатах вызовет большой интерес, поскольку ты и герой войны, и гроза индейцев, и стреляешь, как бог, и армейский разведчик, и техасский рейнджер. Забавная штука, но я и сам как-то до конца не представлял, что за тобой такие заслуги, хотя, если хорошенько подумать, то все оно так и есть.

Думаю, тебе имеет смысл с ним встретиться – хотя бы для того, чтобы он ничего не переврал. Кроме того, я понял из его слов, что, если ты не согласишься, он все равно о тебе напишет. Звать его Вудз – Элмо П. Вудз, но не называй его по имени. Он предпочитает, чтобы его звали Э. П.

Ну вот, если я не получу от тебя весточки о том, что ты против, то скажу ему, как тебя найти. Насколько я знаю, он может появиться где-то в апреле.

Я только что вернулся из Эль-Пасо и обязательно заехал бы в Ибарру, но со мной был арестованный, и я боялся, что Клей может убить его. Можешь сказать ему, что я поймал брата Санчез-Торреса – как раз в тот момент, когда он переходил через границу с Нью-Мексико.

Без вас с Клеем служба для меня совсем не та. Я даже почти скучаю по знаменитому кофе Клея. Как было здорово, когда мы с тобой рассказывали друг другу всякие истории! Паренек, с которым я сейчас в паре, никаких историй не знает.

Как всегда, твой друг Р. Р.

Клей возвратил письмо Хэпу и, усмехнувшись, сказал:

– Ну что ж, он прав, отказываться не стоит. А это означает, что тебе придется подзадержаться.

Хэп отрицательно покачал головой:

– Если ему действительно приспичит со мной повстречаться, пусть сам ищет меня. К тому же я не так уж уверен, что хочу попасть на страницы какого-то дешевого романа. У читателей может создаться превратное представление о том, что заставляло меня поступать тем или иным образом.

– Скорее наоборот – более верное представление.

– Ну какой из меня герой, Клей? Я просто старался в меру своих возможностей делать хоть что-то, чтобы в этом мире было больше порядка и меньше зла. Иногда это получалось, иногда не очень, – и он снова взглянул на письмо Риоса. – Я не очень уверен, что это будет кому-нибудь интересно.

– А я уверен! Я бы сохранил эту книгу для сына, если, конечно, родится сын. Мне бы хотелось, чтобы он когда-нибудь ее прочел. Тогда, может быть, он и меня поймет лучше. Я всегда старался быть похожим на тебя, Хэп.

Молодой человек произнес это так искренне и тепло, что Хэпу стало крайне неловко, и он, вместо того чтобы как-то ответить на эти слова, смущенно пробормотал, сунув письмо в карман:

– Я, слава богу, пока еще жив. Откуда мне, к черту, знать, как там все обернется? А может быть, для меня уже готова та пуля, которая напишет последнюю главу в истории моей жизни.

– И все-таки тебе не обязательно ехать.

– Нет, я должен. Но мы еще увидимся за ужином, а после него нас с тобой ждет добрая выпивка – надеюсь, ты не забыл об этом. Ну а через много лет, когда я стану вздорным седым старикашкой, я вернусь сюда и буду докучать твоим детишкам своими нудными историями. Да что там докучать – доводить до бешенства.

– Я был бы этому очень рад, Хэп. Что ж, до ужина.

Пробираясь в свою комнату в другом конце этого необъятного дома, Хэп чувствовал себя так, будто у него камень с души свалился. Им с Клеем все-таки удалось прийти к взаимопониманию, и теперь уезжать отсюда будет намного легче. Даже если ему не суждено больше возвратиться сюда, оба они еще долго будут вспоминать этот разговор за последней бутылкой. Но когда он подумал, что, возможно, никогда не увидит ребенка Клея, ему стало не по себе – он даже остановился. Может быть, все-таки стоит начать работать над этой книгой, даже если он и не закончит ее? По крайней мере, ему будет тогда что оставить сынишке Клея.

14

Сан-Саба, петляя и извиваясь, катила свои сонные воды через живописные мирные долины, и Хэпу трудно было поверить, что это та самая река, которая в тот памятный сентябрьский день предстала перед ним широко разлившейся, неукротимой стихией. Перебираясь на другой берег у переправы Пег-Лег, он вспоминал, каким бесконечно усталым и унизительно беспомощным он тогда себя чувствовал и как горько было ему сознавать свое поражение.

Сейчас Хэп чувствовал себя совершенно иначе. Его переполняло нетерпеливое желание поскорее увидеть Энни, предвкушение предстоящей встречи. Все сто с небольшим миль он ни о чем другом не мог думать и вот наконец-то почти добрался до места. Когда верный Ред взобрался на противоположный берег, он остановил его и спешился. Проведя в седле целых четыре дня, он не хотел предстать перед Энни этаким бродягой-всадником, от которого пахнет, как от хорька.

Привязав лошадь к одному из карликовых дубков, которых здесь были целые заросли, Хэп сбросил одежду и, взяв кусок мыла, осторожно вошел в реку. Вода оказалась довольно холодной, и он поспешил окунуться, а затем, вынырнув, намылился с головы до ног и бросил мыло на берег. Окунувшись еще несколько раз, он выбрался из реки и, передернувшись всем телом, отряхнулся от воды, словно выкупавшийся пес.

Обсохнув на теплом воздухе, он налил в кастрюльку воды, установил на седле зеркальце и принялся намыливать лицо. «Напрасно стараешься. Все равно в ее глазах ты будешь грубым, неотесанным мужланом». Пусть даже и так, но это вовсе не означает, что он должен выглядеть хуже, чем может. Прежде чем начать бриться, он внимательно рассмотрел свое отражение, пытаясь определить, не старят ли его усы. Решив, что старят, он без колебаний избавился от них. Он считал, что ему не стоит пренебрегать ни единой мелочью, чтобы казаться хоть немного привлекательнее. В довершение всего он побрызгал на себя сиреневой водой, купленной в Форт-Силле. В такую жару это не помешает.

С волосами было посложнее. Он вздохнул и, вынув из седельного вьюка расческу, принялся старательно распрямлять прилипшие к голове мокрые пряди, пытаясь возвратить волосам их обычную (впрочем, столь ему ненавистную) волнистость. Он собирался купить по дороге «бальзам Харрисона» – специальную жидкость для волос, с помощью которой можно было бы придать им нужную форму, но везде, где он останавливался, бальзама не оказывалось. Так что его непокорным кудрям ничто не мешало проявлять свой буйный нрав. А в том, что они норовисты, не было никаких сомнений.

В конце концов он сдался и, натянув на себя чистую одежду, уложил все принадлежности на место и вскочил в седло. Скорее всего, его внешность не представляет для Энни Брайс особого интереса, но, по крайней мере, он сделал все возможное, чтобы произвести на нее благоприятное впечатление. А теперь ему предстояла нелегкая задача убедить ее не торопиться с поездкой в Команчерию, а сначала побывать в Остине и еще раз попытать счастья у тамошних чиновников.

Зная, что вернется не скоро, если вообще когда-нибудь вернется, Энни пропалывала мотыгой землю на могиле Итана, готовя ее под цветник. Ей хотелось перед отъездом придать этому месту как можно более привлекательный вид. Опустившись на колени, она отбросила в сторону последний из выкопанных сорняков и принялась заостренным концом садовой лопатки проделывать лунки в земле, которую накануне полила водой, чтобы сделать помягче. Затем аккуратно отделила друг от друга выкопанные с корнем полевые цветы и стала сажать их по одному в каждую лунку. Даже в том случае, если ей не суждено возвратиться домой, полевые цветы будут долгие годы расцветать вновь и вновь, украшая это столь дорогое ей место.

Она окинула взглядом ровные ряды высаженных цветов и, оставшись довольна своей работой, встала на ноги и вытерла запачканные руки о фартук, надетый поверх голубого ситцевого платья. Ну вот, кажется, все. Теперь ей остается только дождаться Джима Уиллетта, который приедет забрать котят, козу и кур, и тогда она сможет отправляться в город за провиантом и всем прочим, необходимым в дороге.

Отступив на несколько шагов назад, она остановила взгляд на деревянном кресте, поставленном под деревом рейнджерами. Хэп Уокер написал тогда на кресте черной краской печатными буквами:

ИТАН БРАЙС, СУПРУГ И ОТЕЦ.

Ушел из жизни сент. 1870.

– Я еду к ним за Сюзанной, Итан, – прошептала она. – Я возвращаюсь туда, чтобы забрать нашу девочку. Она жива, Итан. Я это знаю, я просто чувствую это.

– Энни! Энни Брайс!

Энни вздрогнула от неожиданности и резко обернулась. Растерявшись, она не знала, смеяться ей или плакать: через поле на чалом коне к ней приближался Хэп Уокер. Подобрав юбки, она импульсивно бросилась ему навстречу, затем, немного не добежав до забора, опомнилась и в смущении остановилась. Первым ее побуждением было спрятать за спину руки. Но она подавила это желание и, отбросив со лба тыльной стороной руки влажные волосы, замерла в ожидании. Он соскочил на землю и направился к ней.

Она оказалась намного красивее, чем запомнилась по последней их встрече. Теперь она была совсем не худой, и после нескольких месяцев хорошего питания щеки ее округлились и порозовели, отчего она казалась еще более миловидной. Он остановился в метре от нее, упиваясь ее красотой, словно томимый жаждой путник, наконец добредший до источника. Все в ее облике вызывало восхищение – и волосы, в которых, отражаясь, играло яркое солнце, и чудесная, слегка загоревшая кожа, и ярко-голубые глаза, и соблазнительная выпуклость груди под строгим, как у школьной учительницы, платьем, и тонкий стройный стан. Уже от того, что он просто смотрел на нее, у него пересохло в горле.

– Вы чертовски хорошо выглядите, Энни, – только и смог выговорить он.

– Вы тоже выглядите неплохо, – улыбнулась она.

Он казался ей сейчас крупнее и выше, чем тот Хэп, которого она помнила. Белая с открытым воротом рубашка выгодно оттеняла его потемневшую на солнце шею. Затем ее взгляд перешел на его лицо.

– Я вижу, вы сбрили усы, – заметила она простодушно.

– Да, и что вы на это скажете?

– Вы стали каким-то другим.

– Хуже или лучше?

– Просто другим, – и она отступила назад. – Знаете, я не думала, что вы вернетесь.

– Проезжал мимо. Дай, думаю, заеду, – солгал он.

– Вот как?

– Ну да. Мне предложили работу в округе Карнз. Буду там шерифом.

Ее глаза округлились:

– Ведь это Хелена, если не ошибаюсь?

– Верно, она. У них там иногда бывают маленькие неприятности, – проговорил он, сознательно преуменьшая опасность новой работы.

– Вы хотите сказать, там постоянно убивают людей? По крайней мере, об этом все время пишут в газетах.

Тут она спохватилась, вспомнив о законах гостеприимства, и протянула ему руку, но в тот же момент отдернула ее.

– Я рада, что вы заехали. Прошу вас, пойдемте в дом, я сварю вам кофе… – Она прикусила язык и, взглянув на него, пробормотала: – Совсем забыла – ведь вы же терпеть не можете кофе.

– Меня устроит и просто вода.

– Может быть, останетесь на ужин? Ведь вам не обязательно ехать прямо сейчас?

– Да, у меня есть в запасе пара дней.

– Ну вот и хорошо.

Она была ему искренне рада, но память о том, как они расстались перед Рождеством, все же заставляла ее чувствовать себя неловко.

– Мне бы очень хотелось, чтобы вы у меня погостили, но завтра утром я собралась уезжать. Правда, на денек я, пожалуй, могу задержаться, чтобы послушать, как ваши дела, и рассказать о своих.

– Я как раз и заехал к вам, чтобы об этом поговорить – о вашем отъезде, я имею в виду. Давайте сделаем так: вы идите в дом – там все-таки попрохладнее, а я отведу Реда в сарай. И сразу присоединюсь к вам.

– Хорошо, тем более что мне все равно надо сначала вымыть руки – я высаживала цветы перед отъездом.

– Что ж, до встречи.

Он смотрел ей вслед, пока за ней не закрылась дверь, а затем повел коня на скотный двор. Итак, он у нее дома, и он видел ее, и она так же привлекает его, как и прежде. А значит, настала пора принимать решение, как поступать дальше. Одно дело вмешиваться не в свои дела, когда тебя об этом просят, и совсем другое – когда ты навязываешься. Но он все равно добьется, чтобы освобождение девочки стало и его делом. Иначе он никогда не сможет жить в ладу со своей совестью.

Идя через двор к дому, он задержался у насоса, чтобы намочить руки и пригладить волосы. А дойдя до двери, прежде чем войти в дом, отстегнул и снял пояс с кобурой. Затем открыл дверь, повесил пояс на крючок для одежды и только после этого прошел на кухню. Энни, умытая и причесанная, стояла у стола и резала хлеб. Когда он вошел, она улыбнулась и сказала:

– Я подумала, что вы, скорее всего, ничего сегодня не ели, и решила предложить вам хлеб с маслом и джемом. Хлеб, между прочим, я испекла утром. Надеюсь, это поможет вам продержаться до ужина.

– Спасибо.

Она достала горшочек с маслом и продолжала:

– Если вам удастся поймать цыпленка, я приготовлю его и сварю вам клецки – у меня есть отличный рецепт.

– Мне всегда нравились клецки, – признался он, – хотя вообще-то, Энни, я в еде неприхотлив, и мне угодить нетрудно.

Это было произнесено так, что она невольно обернулась и внимательно на него посмотрела. Затем, как бы между прочим, произнесла:

– На вас, я вижу, нет пояса с оружием. Надеюсь, вы не оставили его в сарае, потому что если вы имели такую неосторожность, то Генри, наверное, уже дожевывает вашу кобуру. Будь кольт не из металла, она бы и его съела. Хотя, я думаю, она все равно попытается.

– Нет, я внес его в дом и оставил у порога, – он попытался улыбнуться, но у него это не совсем получилось. – Я думаю, просить руки женщины, держа кольт наперевес, – наверное, не самый лучший способ.

Она так и застыла на месте, глаза ее сделались круглыми, а от лица отхлынула кровь.

– Что вы сказали? – тихо переспросила она.

Хэп не собирался быть столь прямолинейным, но раз уж он допустил такую оплошность, ему ничего не оставалось, как выкладывать все до конца. Он глубоко вздохнул и сказал:

– Вам не обойтись без мужчины, Энни. Я ведь знаю, что вы задумали, – отправиться в Команчерию и отыскать там свою дочь. Так вот, одной вам это не сделать – и глупо даже пытаться. Да более легкой для команчей добычи, чем женщина в каком-то несчастном тарантасе, просто себе и не представить. Вы пикнуть не успеете, как они вас отправят на тот свет, и что тогда станет с вашим ребенком?

– Но я хоть что-то буду делать, а не сидеть сложа руки. Хоть сделаю попытку освободить ее. Не могу же я допустить, чтобы военные вместе с индейцами убили и ее. А при чем здесь, простите, вы?

– Выслушайте меня. Я не большой мастер говорить, но много об этом думал, Энни, и должен сказать, что гораздо разумнее было бы попытаться найти кого-нибудь в Остине, кто мог бы вам помочь, чем…

– Думаете, я не пыталась? Могу вас уверить, они ничего не сделают, – произнесла она с горечью. – Кому я только не писала: и губернатору, и председателю законодательного собрания штата, и всем, кому только можно, и чего добилась? Вы бы почитали ответы, которые я от них получала. Им наплевать, Хэп, абсолютно на все наплевать. Тогда я поехала в Остин, чтобы поговорить с ними лично, но результат был тот же: им и дела до меня нет. По их убеждению, я просто должна забыть, что Сюзанна жила на свете. Но разве я способна на это?!

– Я вас понимаю.

– Вы уверены в этом? Или вы такой же, как другие мужчины, приезжавшие сюда со времени моего возвращения? Они тоже убеждены, что мне нужен мужчина, будто я, извините, какая-нибудь потаскуха, которая просто не может обходиться без… без…

– Ну разве я мог такое подумать, Энни? Впрочем, вы мне не дали договорить – я должен вам еще кое-что сказать.

– Вы меня извините, но я уже просто не в состоянии спорить ни с вами, ни с кем бы то ни было другим, – произнесла она устало. – Я не в силах больше ждать, я должна что-то делать.

– Кстати, все эти молодчики и близко бы сюда не подъехали, если бы вы были замужем. Так вот, я пытался сказать, что, если хотите, я поеду туда вместо вас. Раз другого выхода нет, готов отправиться хоть сейчас, Энни.

– Отправиться… хоть сейчас?.. – ошеломленно повторила она, не веря своим ушам.

– Ну да. Если вы считаете это действительно необходимым, можете рассчитывать на меня.

– Но почему? У меня нет никакого морального права соглашаться на вашу помощь, Хэп.

Или сейчас, или никогда, решил он.

– Думаю, если бы я стал вашим мужем, у вас появилось бы такое право. – Не осмеливаясь встретиться с ней глазами, он внимательно изучал рисунок на клетчатой скатерти. – У меня, возможно, куча недостатков, Энни, – и я даже не пытаюсь этого отрицать, – но попробуйте найти настоящего джентльмена, который согласился бы туда поехать. А я поеду.

– Ах, Хэп…

– Я как раз тот, кто вам нужен, Энни. Если необходимо, я становлюсь таким же беспощадным, хитрым и напористым, как мой противник. И я никогда не был трусом. Если я берусь за какое-то дело, то всегда довожу его до конца. И даже если увижу, что взялся за невыполнимое, лягу костьми, но все равно постараюсь сдержать слово. Мне тридцать семь, а вам тридцать. Я считаю, у нас с вами появился шанс начать все сначала, и мы не должны упустить его. – Решившись наконец поднять на нее глаза, он добавил: – Между прочим, за все время, что меня здесь не было, я выпил всего лишь бутылку виски, и то не один, так что не беспокойтесь – вам не достанется в мужья пропойца.

Она закрыла глаза и проглотила подступивший к горлу комок.

– Нет, Хэп, я не могу, просто не могу.

– Вам, наверно, противно обо мне даже думать? – осмелился он спросить, чувствуя, как сильно у него колотится сердце.

– Дело не в вас. Мне противна мысль о любом мужчине. У меня до сих пор такое ощущение, будто Итан где-то здесь, рядом. Это просто невыносимо. – По ее щекам покатились слезы, она задрожала и произнесла прерывистым шепотом: – Поймите, это невозможно. Я обманула бы вас, если бы согласилась.

– Послушайте, Энни, – он подошел к ней сзади и положил на плечо руку. – Обман – это когда человек не знает, кого берет в жены, но я-то хорошо знаю. – Он повернул ее к себе лицом и обнял за плечи. – Я всю жизнь рисковал, готов рискнуть и сейчас, обещая сделать все возможное и невозможное, чтобы ваша жизнь изменилась к лучшему.

– А что, если я сама не смогу измениться? Что, если никогда не смогу преодолеть себя? Если каждый раз, когда вы будете смотреть на меня так… словом, так, как смотрели на прошлое Рождество, меня будет мутить?

Он крепко прижал ее к себе и, гладя по голове, тихо проговорил:

– Не знаю, что они с вами сделали, но я человек упрямый и уверен, что заставлю обо всем этом забыть.

– А если не сможете?

– Я никогда ни к чему не принуждал женщин. Если вы не сможете измениться, что ж, я, как говорится, останусь при своих.

– Но все-таки почему, Хэп? Зачем вам это нужно? – прошептала она ему в плечо.

– Мне нужен домашний очаг, Энни. Такое место, куда я смог бы вернуться, когда все закончится. Где жили бы вы, ваша девочка и я.

В эту минуту, прижимая Энни к себе и произнося слова, которые, как он знал, ей хочется услышать, он и сам уже почти верил, что найдет ее дочь.

– Можете не отвечать мне прямо сейчас, – продолжал он. – Я понимаю, вам нужно время, чтобы все обдумать.

Она чувствовала себя в его объятиях удивительно уютно и спокойно, как за каменной стеной. Ей было приятно ощущать силу обнимающих рук, и она не спешила убирать голову с его плеча.

– Утром я собиралась съездить за продуктами и уже договорилась с мистером Уиллеттом, чтобы он приехал за животными. Не могу же я оставить их здесь одних.

– Но ведь с ними можете остаться вы. Как только вы сообщите мне свое решение, я сразу же выезжаю.

– Нет, я все равно должна ехать. Да и как вы узнаете ее без меня? Мне так или иначе надо ехать, Хэп.

– Что ж, значит, поедем вместе.

– Не знаю, Хэп. Право, не знаю.

– Как я уже сказал, у меня еще есть время. Меня ожидают в Хелене не раньше, чем через несколько дней. А если вы согласитесь взять меня с собой, мне туда вообще не нужно будет ехать.

15

Сидя в тарантасе бок о бок, они чуть ли не физически ощущали возникшую с утра напряженность, словно были двумя тугими, готовыми в любой момент лопнуть пружинами. Почти весь путь они проехали в полном молчании, опасаясь сказать друг другу что-нибудь лишнее и быть неправильно истолкованными.

С той самой минуты, как он обрушил на нее свое неожиданное предложение, Энни пребывала в состоянии смятения. Не в силах заснуть, она ворочалась с боку на бок всю ночь, так что возмущенные котята в конце концов не выдержали и убежали с ее постели. Если ей не удастся взять себя в руки, это может закончиться тем, что она просто-напросто заболеет.

Утреннее солнце было уже добела раскалено и сильно обжигало ей спину, в особенности плечи. Она глянула из-под опущенных полей шляпы на небо и не увидела ни единого облачка, так что надеяться на спасительный дождь не приходилось. Хуже того: если так жарко даже здесь, то в пустыне на западе Техаса будет и вовсе невыносимо.

Она украдкой взглянула на Хэпа. На нем был черный сюртук, в котором он, должно быть, ужасно страдал, но сидел с невозмутимым, стоическим видом. Трудно было поверить, что это тот самый человек, который накануне на кухне умолял ее выйти за него замуж, сейчас он выглядел таким целеустремленным, таким уверенным в себе.

Ее взгляд упал на его руки, державшие вожжи. Это были сильные, умелые руки. В это утро Хэп казался олицетворением настоящего мужчины, и многое в его облике подчеркивало это – и видавшие виды ботинки, которым не было сносу, и черные брюки, плотно облегавшие мускулистые ноги, и его «миротворец», рукоятка которого выглядывала из кобуры тисненой кожи, и этот черный сюртук, плотно облегающий его широкие, наклоненные вперед плечи, и, наконец, ровный, четкий профиль его лица.

Единственным, что нарушало впечатление воплощенной мужественности, были волосы и сонные голубые глаза. Когда он выходил ранним утром из дома, волосы у него были мокрыми (отчего казались темней, чем обычно) и приглаженными, будто прилепленными к голове, а сейчас, после того как жаркий ветер вдоволь поиграл с ними, они высохли и стали светло-каштановыми, взъерошенными и волнистыми. Знал он об этом или нет, но ему это было очень к лицу. Если бы она не чувствовала себя так неловко, то обязательно сказала бы ему, что сейчас он выглядит лет на десять моложе.

– Что-нибудь не так? – спросил Хэп.

– Нет, все в порядке, – вздрогнула она, застигнутая врасплох.

– Вы на меня так смотрели, что я уже начал думать, будто у меня выросли рога, как у черта.

– Я просто любовалась вашими волосами.

– Ну вот, вы решили надо мной поиздеваться, Энни.

– Вовсе нет, у вас в самом деле красивые волосы.

– Красивые, – повторил он. – Когда речь идет о мужчине, звучит не совсем подходяще, вам не кажется?

– Но я говорю серьезно. Они действительно вас украшают.

– А я, можно сказать, их всегда ненавидел. Братья из-за них называли меня… – он запнулся, затем пробормотал: – Впрочем, не стоит говорить. Во всяком случае, однажды пришлось дать им хорошую взбучку, чтобы перестали дразнить. Из-за этих волос я чувствовал себя девчонкой.

– А мой папа был бы счастлив иметь такие волосы.

– Вряд ли, если бы они у него действительно были такие.

– Но он был совсем лысый.

– Я когда-то тоже хотел облысеть.

– Наверно, всем нам хочется быть не такими, какие мы на самом деле, – философски заметила Энни. – Я, например, всегда хотела быть меньше ростом.

– Ну, это уж совсем непонятно.

– У меня была маленькая двоюродная сестричка, с которой все ужасно носились – такая, знаете ли, крошечная, хорошенькая девчушка. И мама так часто повторяла, до чего же она славненькая да красивенькая, что я постепенно начала думать, какая же я, должно быть, уродина.

– Вы самая красивая женщина, какую мне приходилось видеть.

– Хэп, я вовсе не напрашивалась на комплименты.

– Можете сколько угодно отмахиваться, но так оно и есть.

Внезапно он выпрямился и озабоченно спросил:

– Вы не забыли список?

– Нет.

– Знаете, я не уверен, что для нашего путешествия больше всего подойдет фургон, – задумчиво произнес он. – На своем веку я порядочно наездился по этим местам, и, думаю, в большинстве случаев фургон будет здесь отличной мишенью. А возьмите все эти реки, через которые нам придется перебираться. Я прекрасно понимаю, что женщине нелегко путешествовать верхом, но все-таки правильнее будет, если мы возьмем с собой по лошади и мулу на каждого, и этим ограничимся – как это мы делали, когда я был рейнджером.

– Вы серьезно так думаете?

– Абсолютно. Путешествуя налегке, в случае чего легче дать деру, а с другой стороны, можно все время пересаживаться с лошади на мула и наоборот, так что при необходимости всегда в запасе есть свежее животное.

– А что вы скажете по поводу одежды?

– А как одевались команчи? – ответил он вопросом на вопрос.

– Они довольно редко меняли туалеты, Хэп, и у них было полно блох и вшей.

– Возьмите два-три платья, но эти чертовы нижние юбки лучше оставьте дома. Стирать будете при каждом удобном случае.

– Но ведь там не так много воды, – возразила она.

– А много и не нужно, если делать это умеючи.

– Хорошо, а как насчет еды и питья? Я не хотела бы пить из бизоньего бурдюка.

– В пустыне не обойтись без приличного запаса воды, а что касается еды, то можно прожить и на дарах природы.

– Я только это и делала целых три года.

– А я почти всю жизнь.

Энни некоторое время молчала, о чем-то задумавшись, а затем, посмотрев на Хэпа, спросила:

– Скажите, вы говорили все это всерьез?

– Я как раз сейчас думал – если мы найдем вашу дочь, краснокожие вряд ли так просто расстанутся с ней. Придется спасать свою шкуру и улепетывать что есть духу.

– Ну, а сами-то вы сможете выдержать столько в седле? Как ваша нога?

– Ничего, выдержу. Так вот, возьмем побольше вяленого мяса, немного муки, кофе для вас, соль, галеты, а фляг наберем столько, сколько сможем нагрузить на четырех животных. Купим парочку хороших мулов, и вот увидите, Энни, с ними и лошадьми нам будет намного проще.

– Вообще-то я собиралась ехать в фургоне, но верю вам – у вас больше опыта, чем у меня. Ведь все время, что я находилась у них, я пребывала как бы в забытьи и мало на что обращала внимание.

– Если мы не будем связаны фургоном, – продолжал он ее убеждать, – нам не нужно будет все время держаться дорог. Мы даже сможем спускаться в каньоны, а это увеличит наши шансы найти ребенка.

– Насколько хорошо вы знаете Команчерию, Хэп?

– Уж получше, чем армия.

– И вы уверены, что проедете?

– Но вы ведь решили это сделать.

Она глубоко вздохнула и, отведя глаза в сторону, сказала:

– Я могла бы вам заплатить: у меня на счету есть кое-что. Я и раньше пыталась кого-нибудь нанять, но желающих не нашлось.

– Нет таких денег на свете, Энни, ради которых нормальный человек согласится туда поехать.

– Но вы же едете…

– Ради вас. Вам стоит сказать только слово.

– Но я ведь даже не знаю, смогу ли когда-нибудь стать вашей женой! – воскликнула она. – А что, если вы в конце концов посчитаете себя обманутым? И возненавидите меня?

– Я никогда не был склонен кого-нибудь ненавидеть. Разве что команчей, а вместе с ними команчелюбов, хотя, если бы кто-нибудь дал мне разумное объяснение, почему они так поступают, я бы, по крайней мере, попытался их понять. Но до чего же тяжело было хоронить целые семьи, с которыми зверски расправлялись команчи. Так что я давно уже убедился, что никакого разумного объяснения этому нет и быть не может.

Снова подавшись вперед, он щелкнул кнутом над спинами лошадей, заставляя их перейти с шага на рысь.

– Вы меня спрашиваете: как я себя поведу, когда увижу, что вы так и не полюбили меня? Так вот что я вам отвечу – постараюсь с этим смириться. Мне уже будет достаточно и того, что у меня есть дом и красавица жена. Любой бы гордился тем, что может назвать такую женщину, как вы, своей женой.

– Никогда не поверю, чтобы мужчине хватило этого для полного счастья, – с грустью в голосе усомнилась она.

– А вы рискните попробовать, тогда и увидите.

Внезапно он свернул на узкую, пыльную проселочную дорогу, идущую под углом к большому тракту.

– Разве мы едем не к Вэку? – с удивлением спросила она.

– Не хотелось бы. Далековато.

– Но здесь мы ничего не купим, уверяю вас.

– А что, здесь нет магазина?

– Если и есть, то никакого сравнения с Вэком. Вы раньше здесь никогда не бывали?

– Проезжал как-то ночью. Запомнилась старая фактория, вывеска кузнеца над какой-то халупой и с десяток домишек.

– Да, это он и есть – Бьюллов Перекресток.

– В фактории, я думаю, мы найдем все, что нужно.

Ей никогда не нравился Лейк Бьюлл, даже в те времена, когда был жив Итан. А совсем недавно, уже после того, как она вернулась домой, он явился к ней на ферму пьяный и изнывающий от любовного нетерпения, так что ей пришлось прогонять его со своего крыльца с помощью винтовки. Но ей не хотелось говорить об этом Хэпу.

– Возможно, вы и правы, – только и сказала она.

– Чувствуется, вам не хочется туда ехать.

– Понимаете, у Бьюлла вечно торчат какие-то подозрительные личности с бандитскими физиономиями, хотя, я думаю, это не так уж и важно. До магазина Вэка действительно далековато, – согласилась она.

– Вам не обязательно туда заходить. Какой смысл портить себе настроение, если можно этого избежать? – Он натянул вожжи, и лошади перешли на шаг. – Давайте сделаем так – я остановлюсь под первым же тенистым деревом, а вы меня подождете, не выходя из повозки.

– Согласна. – Она развязала шнурок на сумке и, открыв ее, достала кошелек. – Я взяла с собой сорок долларов. Думаю, их должно хватить.

– Спрячьте-ка свои деньги. У меня еще с той поры, как я работал в Ибарре, сохранился неиспользованный аккредитив. Вот его я и отоварю, пока не истек срок.

– Не хватало еще, Хэп, чтобы вы расплачивались своими деньгами. Я не хочу быть вам должна. Вот, возьмите, – и она вложила ему в руку несколько банкнот.

В этом не было ни грамма логики. Она соглашается, чтобы он, рискуя ради нее жизнью, отправился к черту на рога в команчское логово, и в то же время категорически возражает, чтобы он тратил на нее свои деньги. М-да… Он было открыл рот, чтобы сказать ей об этом, но промолчал и сунул деньги в карман. Ничего, они им когда-нибудь еще пригодятся.

Миновав низкое глинобитное строение, на котором неровными буквами было написано: «БЬЮЛЛОВ ПЕРЕКРЕСТОК«, он остановил повозку у раскидистого дуба. Затем спрыгнул на землю и, привязав к одной из нижних веток поводья, сказал, глядя на Энни снизу вверх:

– Постараюсь быть там недолго. Я хорошо представляю, что нам нужно, а значит, много времени это не займет.

– Не торопитесь, я подожду.

Она провожала его взглядом до самого магазина, не переставая спрашивать себя, а правильно ли она делает, соглашаясь взять его с собой, и может ли она считать, что поступает с ним честно, в некоторой мере обнадеживая его. Было заметно, что он до сих пор еще старается щадить свою ногу, а после долгого путешествия из Ибарры она у него разболелась и не давала покоя целую ночь. Он, конечно, не обмолвился об этом ни словом, но лег очень рано, а когда она ночью вставала, чтобы выпить стакан козьего молока (это помогало от расстройства желудка), увидела под его дверью полоску света от керосиновой лампы.

Она не могла не признать, что Хэп – мужчина довольно привлекательный. Вопреки всему тому, что она о нем слышала и читала, он оказался далеко не таким необузданным и неотесанным, каким его изображали. И он так легко располагал к себе, что трудно было представить его человеком опасным, хотя, по всей видимости, таковым он и был. Как это он сказал о себе?

Если необходимо, я становлюсь таким же беспощадным, хитрым и напористым, как мой противник. И я никогда не был трусом. Если я берусь за какое-то дело, то всегда довожу его до конца.

Эти слова беспрестанно звучали в ее голове, успокаивая ее, убеждая в том, что сама судьба снова привела его к ней, чтобы он помог. Он вынослив, смел и хорошо знает эти места. Если ей и суждено когда-нибудь найти Сюзанну, то Хэп – ее единственная и последняя надежда. Интересно, что сказал бы по этому поводу Итан? Впрочем, мог ли он предполагать, что с ней случится нечто подобное – человек, живший надеждами на будущее, которое для него так и не наступило?

Итан… Целых три с половиной года отделяло ее от того рокового дня, когда он ушел из жизни, и чем больше проходило времени, тем труднее становилось вызвать в памяти его образ. После возвращения домой ей поначалу стоило больших усилий заставить себя ложиться в кровать, в которой они с Итаном провели столько счастливых ночей, но за три месяца она привыкла и делала это достаточно спокойно. И она была рада этому, потому что надо же как-то жить дальше. Каждый раз, когда ей снилось, будто он лежит рядом с ней и им вместе так хорошо, сладостное томление неизменно переходило в ужас, ибо сразу же вслед за этим над ней всплывало жутко размалеванное лицо Ветвистого Дуба. И она просыпалась в холодном поту, разбуженная собственным криком.

Она оглянулась вокруг, сожалея о том, что оказалась такой трусихой и не отважилась войти в магазин Бьюлла с высоко поднятой головой. А теперь вынуждена сидеть на этом сонном, пыльном перекрестке и предаваться досужим размышлениям.

И вдруг она обратила внимание на плоский прямоугольный предмет, очень похожий на блокнот, выглядывавший из-под сиденья Хэпа Уокера. Движимая любопытством и найдя оправдание в том, что Хэп не прилагал особых усилий, чтобы спрятать этот блокнот, она извлекла его оттуда и открыла первую страницу. Там было что-то написано типично мужским и не очень разборчивым почерком. Не долго думая, она начала читать и сразу же поняла, что автором этих строк является Хэп.

Я появился на свет 4 июля 1836 года в городке Париже (теперь в штате Техас), неподалеку от того места, где сливаются реки Салфер и Ред, будучи младшим из пяти сыновей, рожденных от Генри Уагнона Уокера, который в разные периоды своей жизни был землемером, воином-патриотом, сражавшимся за независимость Техаса, проповедником и трудягой-фермером, и от его супруги, Ханны Гудвин Уокер, школьной учительницы из восточного Теннесси. Она делала все возможное, чтобы привить мне любовь к книгам, по-видимому, надеясь, что я буду изучать право или стану врачом, в то время как отец хотел, чтобы я стал баптистским проповедником. Однако я рано понял, что не предназначен для жизни священника.

Я был самым необузданным из пятерых детей и рос буяном и хулиганом, так что отец даже почувствовал облегчение, когда в 1853 году я сбежал из дома, чтобы присоединиться к техасским рейнджерам. Думаю, он понимал, что в ином случае меня бы в конце концов повесили как отпетого бандита и разбойника. Мама плакала, когда я уехал, и, мне кажется, так и не простила выбор такого, на ее взгляд, недостойного занятия.

Но мне была по душе свобода, которую давала жизнь рейнджера. В те далекие дни индейцы, особенно команчи, кайова, апачи племени липан, апачи племени мескалеро, кикапу и тонкава, совершали набеги по всему Техасу, грабя и убивая мирных жителей, а затем исчезая в направлении Льяно, штата Нью-Мексико или на территории самой Мексики. Хотя известны случаи, когда индейцы тонкава съедали своих врагов, я все-таки должен сказать, что самыми подлыми и коварными, как показал мой личный опыт, были и остаются команчи.

Повествование на этом обрывалось, а внизу значилась дата. Если это начало письма, то, судя по всему, ему предстоит быть очень длинным. Творение Хэпа показалось ей чрезвычайно любопытным, но самым поразительным было то, что во всем тексте она не нашла ни единой ошибки. Что касается стиля, то, несмотря на некоторые длинноты, он был таким же безупречным. Не могло быть сомнений, что Хэп Уокер, какой бы простецкий вид он на себя ни напускал, был много грамотнее, чем большинство техасцев. По всей вероятности, подумала она, за это он должен быть благодарен своей матери.

Все же ей было стыдно, что она прочитала записи без разрешения. Она аккуратно положила блокнот на место и, покорно вздохнув, приготовилась ждать под раскидистым дубом по меньшей мере еще полчаса. Вот только бы Лейк Бьюлл не стал затевать с Хэпом ссору.

– Хотите что-нибудь купить? – спросил Бьюлл.

– Угу.

Хэп достал составленный Энни список и, отметив карандашом примерно три четверти из того, что там значилось, протянул бумажку через прилавок:

– Что-нибудь из этого есть?

Человек за прилавком пробежал список глазами и ответил:

– Кое-что. Фляги, мука, но только расфасованная по двадцать фунтов, вяленое бизонье мясо в парафине, соль, кофе. Оловянных тарелок у меня нет. Кукурузной муки сейчас тоже нет – закончилась. А виски не нужно?

– Нет.

Бьюлл почесал в затылке:

– Так, погодите – может, с кукурузной мукой что-то получится. Джек! – крикнул он. – У того мексиканца не осталось кукурузной муки?

Несколько человек, с виду ковбоев, подняли глаза от карт, и один из них, прихлопнув и раздавив на столе муху, ответил:

– Не-а. Лейк, ты бы что-то сделал с этими чертовыми мухами. У тебя развелось их целое стадо, и каждая размером с корову.

Хлопнула входная дверь, и в магазин неторопливой ленивой походкой вошел человек, одетый в кожу.

– Эй, Лейк, никогда не догадаешься, кого я сейчас видел на улице! Похоже, сюда пожаловала твоя красотка.

– Какая красотка?

– Ну, ты даешь! Вдовушка Брайс, кто же еще!

Хэпу не понравилось, как он это сказал.

– Эта леди со мной, – проговорил он ровным голосом.

– Леди?! – презрительно фыркнул Бьюлл. – Да какая она к черту леди, мистер! Энни Брайс, к вашему сведению, – всего лишь команчская подстилка, вот кто она.

Это заявление присутствующие встретили одобрительными смешками.

– Если хотите знать, – не унимался Бьюлл, – любой может выйти сейчас к ней на улицу с бутылкой дешевого виски, и она как миленькая…

Обрушившийся на него удар был настолько сильным и неожиданным, что голова его резко мотнулась, и он, потеряв равновесие, отлетел назад, сбив полку с консервными банками. Какое-то время он недоуменно таращился перед собой, затем лицо его побагровело, и он, заорав: «Ах ты, подонок хромоногий! Я покажу тебе, как поднимать руку на Лейка Бьюлла!» – рванулся к прилавку, перемахнул через него и ринулся, словно разъяренный бык, на Хэпа, занеся для удара громадный кулачище. Но тот увернулся.

Второй удар Хэпа пришелся Бьюллу в живот, третий – в челюсть, и драка приняла нешуточный оборот. Яростно взревев, огромный, по-медвежьи неуклюжий хозяин фактории со всего размаха опустил на противника стул, однако промахнулся, угодив не в голову, а в плечо. Стул с треском разлетелся на части. В ответ Хэп изловчился и, выбросив в сторону здоровую ногу, стукнул Бьюлла носком ботинка ниже колена, отчего тот как подкошенный рухнул на пол, но почти в ту же секунду вскочил на ноги.

Драка была короткой, жестокой и кровавой. Под конец Бьюлл схватил за горлышко бутылку и, разбив ее о край стола, сделал резкий выпад в сторону Хэпа, норовя полоснуть его зазубренным краем по горлу, однако Хэп успел пригнуться и нанес головой Бьюллу сокрушительный удар в область солнечного сплетения. Лейк охнул и, судорожно хватая ртом воздух, осел на пол. Хэп пнул его что есть силы ботинком в живот, и тот повалился на бок. Еще два-три быстрых удара ногой по голове, и все было кончено. Бьюлл попытался было подняться, но бессильно свалился назад. Из жестоко разбитого носа лилась кровь. Хэп еще некоторое время стоял над ним со сжатыми кулаками, но Лейк, выплюнув на грязный пол выбитый зуб, продолжал неподвижно лежать.

– Будь я проклят, мистер, но такого еще не видел, – пробормотал Джек, отводя взгляд от Бьюлла. – Никто до сих пор не мог побить Лейка. Ни единого разу.

Хэп, не спуская глаз с хозяина магазина, медленно проговорил:

– В дальнейшем, Бьюлл, прежде чем трепать языком, хорошенько подумай, стоит ли. И знай: теперь эту леди зовут миссис Уокер. Ты понял?

Он достал из кармана полученный в Ибарре аккредитив и швырнул его Лейку.

– А теперь приступай к выполнению моего заказа, причем доставишь его к повозке лично, ты слышишь? Но учти – если я увижу, что ты позволил себе посмотреть на миссис Уокер без должного уважения, то пришлепну тебя на месте, – добавил он зловеще спокойным тоном и направился к выходу.

В магазине царила мертвая тишина, но, когда он дошел до двери, у него вдруг возникло ощущение легкого покалывания в затылке, что всегда было признаком грозящей опасности. Рука молниеносно рванулась к кобуре, и он, круто обернувшись, направил кольт на Бьюлла, державшего в руках неизвестно откуда взявшийся дробовик. Лейк тут же выронил оружие, словно это был докрасна раскаленный кусок металла, и с запинкой пробормотал:

– Я ничего такого не имел в виду, мистер. Просто поднял его с пола.

– Ты видел? Во дает! – раздался чей-то изумленный голос.

Хэп вложил кольт в кобуру и толкнул ногой дверь. Когда она за ним захлопнулась, изнутри донесся голос Джека:

– Бог ты мой, Лейк, он же мог отправить тебя на тот свет! А ну-ка взгляни на его бумагу, Лейк – интересно, кто он такой?

– Я убью этого хромого ублюдка! – кипятился Бьюлл. – Я прошью его насквозь из этого дробовика!

– Даю голову на отсечение – это Хэп Уокер, тот самый капитан Хэп Уокер, знаменитый техасский рейнджер! Черт возьми, Лейк, тебе лучше с ним не связываться!

– Пойди и извинись перед ним, Лейк, – посоветовал кто-то другой. – Похоже, он и впрямь женился на ней. Так что ты из игры выбыл, понял?

– Но как он здорово дерется, сукин сын! Лягается хромой ногой посильнее, чем другие здоровой – ведь так, Лейк? Ну а с пушкой вообще управляется, как бог, – восторгался Джек.

– Заткнись, Джек!

Хэп услышал вполне достаточно, к тому же пора было возвращаться к Энни. Такого чувства приятного возбуждения и воодушевления он не испытывал уже очень давно. Что ж, он по-прежнему не кто-нибудь, а Хэп Уокер, и имя это до сих пор еще кое-что значит.

– О боже! Что с вами случилось? – испуганно воскликнула Энни, увидев Хэпа. – И что с вашими руками?

Он взглянул на них и увидел кровь. Ее было так много, что можно было подумать, будто он только что собственными руками зарезал корову или свинью. Должно быть, он запачкал их, когда разбил Лейку Бьюллу нос.

Взобравшись на сиденье рядом с Энни, он, нахмурившись, произнес:

– Если б вы вышли за меня замуж, Энни, то, по крайней мере, прекратились бы всякие разговоры.

– Так, значит, вам пришлось драться?

– Было дело.

– Из-за меня? – Это прозвучало скорее как утверждение, чем вопрос.

Он хотел было отрицать, но потом все же кивнул.

– Разве это драка? Так, пустяки. Скоро он явится сюда с нашим заказом.

– Как я понимаю, речь идет о Лейке Бьюлле?

– Ничего особенного не было, Энни. Просто слегка разукрасил ему физиономию, вот и все. – Он рассеянно скользнул взглядом по густой листве дуба и, улыбнувшись уголком рта, не совсем последовательно добавил: – Я чуть не убил его. Может, и стоило.

– Ну, это уж слишком. Он просто болтал языком.

– Но это ведь тоже черт знает что. – Он повернулся к ней и, пристально глядя прямо в глаза, проговорил: – Я сказал ему, что теперь вы – миссис Уокер.

– Вот как?..

– А лгать я не привык, если вы успели заметить.

Она смотрела на него и думала, до чего же он все-таки славный человек – один из лучших, кого ей пришлось знать. И как благородно с его стороны было вступиться за ее доброе имя. В эту минуту она до конца осознала, насколько ей повезло, что она его встретила.

– Думаю, вы не солгали и на сей раз, – произнесла она тихим голосом. – Так знайте же, Хэп, для меня было бы большой честью стать миссис Уокер.

– А вы случайно не знаете, где здесь можно найти священника или, на худой конец, мирового судью? – спросил он, просияв широкой улыбкой.

– Знаю, но не хочу, чтобы он регистрировал наш брак, – ответила, иронически улыбнувшись, Энни. – Наш приятель Лейк Бьюлл и есть мировой судья.

– Проклятье!

– Ничего страшного, съездим в Бейкеров Проезд.

– Там что, есть баптистский священник?

– Нет, мировой судья.

Дав согласие стать женой Хэпа, она неожиданно для себя почувствовала огромное облегчение и уже без всякого смущения сказала:

– Хэп, с Лейком Бьюллом у меня ничего не было.

– А я и не сомневался в этом.

И тут на улице появилась массивная фигура легкого на помине хозяина магазина, катившего доверху нагруженную тачку. Хоть он и успел умыться, лицо представляло собой крайне жалкое зрелище: нос приплюснут и свернут в сторону, из разбитой губы все еще сочится кровь. Не говоря ни слова, он объехал повозку с задней стороны и выгрузил туда заказ Хэпа, затем возвратился к передку и протянул Хэпу пачку банкнот.

– Шестьдесят пять долларов сдачи, капитан, – сообщил он и после того, как Хэп взял деньги, посмотрел на Энни и почтительно проговорил: – Добрый день, миссис Уокер.

– Добрый день, Лейк, – сказала она в ответ.

Бормоча себе под нос что-то нечленораздельное, Бьюлл повернулся и направился назад к своему магазину.

Жилище Ральфа Бейкера, небольшое глинобитное строение с обветшалой односкатной пристройкой, служило одновременно местом, где он отправлял обязанности мирового судьи. Дом стоял посреди плоского, пыльного, довольно обширного участка земли возле дороги и являлся единственным зданием в Бейкеровом Проезде, необычное и довольно претенциозное название которого объяснялось достаточно просто: Ральф когда-то лелеял надежду, что принадлежащая ему земля со временем превратится в город, носящий его имя. Старая вывеска с потускневшей от времени, но жизнеутверждающей надписью «ЗЕМЕЛЬНАЯ КОНТОРА «косо висела на ржавой цепи. Ниже, на куске картона, было приписано: «Мировой судья и нотариус, прием круглосуточно».

Хэп чувствовал себя в этом грязном, жалком, унылом месте в высшей степени неуютно. Ему хотелось, чтобы церемония их бракосочетания проходила в праздничной, торжественной обстановке, лучше всего в церкви. Он собрался было повернуться и увезти Энни отсюда, но она взяла его за руку и удержала.

– Ничего, – тихо сказала она. – Меня и здесь устраивает.

Этого было достаточно, чтобы успокоить его. Прикосновение руки наполнило все его существо острым ощущением ее близости, и ему больше не хотелось оттягивать церемонию. К тому же он боялся, как бы она не передумала. Ему не терпелось поскорее оказаться связанным с ней узами брака. А то, что после этого ему предстоит проделать долгий путь, чтобы завоевать ее любовь, в данный момент его не особенно беспокоило. Главное, чтобы, выйдя отсюда, она звалась миссис Уокер. С остальным он может подождать.

И вот он стоял в мрачной, загроможденной комнате в узком пространстве между двумя столами – дряхлым письменным, с одной стороны, и обеденным на сбитых крест-накрест ножках, с другой – и, держа Энни Брайс за руку, давал перед Бейкером и его женой-мексиканкой, присутствовавшей в качестве свидетельницы, торжественный обет быть Энни верным и любящим супругом до конца своих дней.

– У вас есть для нее кольцо? – спросил Бейкер в конце короткой церемонии.

Кольца у него не было. Он опустил глаза на свой массивный серебряный перстень с ониксом в форме одинокой звезды Техаса.[11] Если не считать старинных часов, которые никогда не шли, это была единственная вещь, оставшаяся у него в память об отце.

– Да, есть, – ответил он, снимая с пальца перстень, и, повернувшись к Энни, пробормотал извиняющимся тоном: – Он будет великоват – придется пока носить его на другом пальце, а потом я куплю тебе что-нибудь более подходящее.

– Хорошо, наденьте его на безымянный палец левой руки невесты, а затем повторяйте за мной, – сказал Бейкер.

Произнося слова вслед за Бейкером, Хэп вынужден был в то же время придерживать перстень на пальце Энни. Закончив говорить, он переместил его на ее указательный палец, но и с него перстень грозил соскользнуть. Когда они выйдут отсюда, он его обязательно закрепит как-нибудь.

Слова Хэпа о том, что он будет любить ее до тех пор, пока сама смерть не разлучит их, Энни слушала, закрыв глаза, чтобы не видеть окружающего ее убожества. До чего же не похоже это на первый раз, когда она была еще совсем молоденькой и любила Итана Брайса больше всего на свете! Но даже в эту минуту, вспоминая о давно прошедших счастливых днях, она в глубине души не сомневалась, что поступает правильно, начиная все заново.

– А теперь, миссис Уокер, – произнес Бейкер, нарушая ход ее мыслей, – может быть, и вы скажете необходимые слова, хоть у вас и нет кольца для жениха?

Хэп отрицательно покачал головой, но она решила иначе.

– Конечно, – произнесла она тихим голосом. – Я обязательно их скажу.

Она достала из сумки ключи от дома и, сняв с них кольцо, надела его на палец Хэпа. Прошептав ему: «Я тебе тоже потом куплю настоящее», она вновь повернулась к Ральфу Бейкеру:

– Я готова.

У нее от волнения пересохло в горле, и она была вынуждена шептать вслед за Бейкером, но вот наконец все окончено. Бейкер взглянул на Хэпа и Энни поверх криво сидящих очков и торжественно провозгласил:

– А теперь я объявляю вас мужем и женой. Мистер Уокер, можете обнять новобрачную.

Хэп не решался, но миссис Бейкер подтолкнула его локтем и хихикнула. Чувствуя себя крайне неловко, он повернулся к Энни и заключил ее в объятия. Затем поцеловал в губы. Она держала его за локти и не отпускала, пока он не отступил назад. Он попытался улыбнуться, но не смог.

– Прежде чем вы уйдете, надо будет подписать кое-какие бумаги, – напомнил им мировой судья. – И с вас три доллара.

Хэп отсчитал три доллара и добавил еще один сверху, а Энни тем временем ставила свою подпись на свидетельстве и заполняла нужную строчку в книге регистрации браков. Когда Хэп расписывался на своей стороне свидетельства, миссис Бейкер предложила приготовить им кофе, но Энни вежливо отказалась, на что Бейкер лукаво подмигнул:

– Небось не терпится приступить к остальной части дела, а?

– Пойдем-ка, Энни, отсюда, – коротко бросил Хэп.

Когда они вышли из дома Бейкера, их встретило ослепительно яркое солнце и белесое раскаленное небо. Взяв Энни под руку, Хэп торопливо повел ее к повозке и, подсадив, взобрался на сиденье рядом с ней, подобрал поводья и хлестнул лошадей. Понадобилось добрых пять минут, прежде чем он смог заговорить.

– Мне жаль, что так получилось, – пробормотал он. – Ты заслуживаешь лучшего. Ну почему мы не съездили в форт и не попросили капеллана сделать все как положено? Был бы и алтарь, и священник, и ты бы чувствовала, что действительно выходишь замуж.

Она взглянула на свидетельство о браке, которое все еще держала в руках, бережно развернула его, положила на колени, разгладила и сказала:

– Тут, кажется, все в порядке, Хэп. Я уверена, документ имеет законную силу. По крайней мере, печать Бейкера здесь стоит.

– Все это так, но сама процедура – черт знает что: ни колец, ни свадебного платья, ни священника. Так и хочется повторить все сначала.

Собственная подпись на документе привлекла ее внимание в первую очередь: Энн Элизабет Аллисон Брайс Уокер. Эта женщина – жена Бейкера – предупредила ее, что нужно поставить все свои имена без исключения, «чтобы все было по закону, а то всякое может случиться». Энни Уокер… Энни Уокер… Должно пройти какое-то время, прежде чем она привыкнет к этому сочетанию.

Затем она перевела взгляд на его подпись: Гораций Р. Уокер.

– Значит, твое настоящее имя – Гораций? – спросила она.

– Угу. Надо же было назвать так ребенка!

– А мне это имя кажется благозвучным и как бы освященным веками. По-моему, еще задолго до поэта[12] было несколько римских героев с таким же именем.

– Все это так, Энни, но я ведь не римлянин.

– А что означает Р.? – с любопытством спросила она. – Может быть, Роберт?

– Хуже – Рэндалл. Так что особого выбора в смысле имен, как видишь, у меня не было. Откуда мама его откопала, я просто ума не приложу. В нашей семье, насколько я знаю, никогда не было Рэндаллов. Наверно, из какой-нибудь книжки.

– Я лично не вижу в этом имени ничего плохого.

– Знаешь, когда я был мальчишкой, мне хотелось быть Бобом или Томом, а может быть, Биллом. Даже имя Клод и то устроило бы меня больше, чем Гораций. – Некоторое время он молча смотрел на выжженную солнцем, пыльную дорогу впереди, а затем добавил: – Но ты можешь не беспокоиться. Своего сына я никогда не назову ни Горацием, ни Рэндаллом.

Своего сына? Она даже оцепенела от этих слов. Ну да, конечно, ему захочется иметь ребенка. Этого можно было ожидать: все мужчины хотят, чтобы после их ухода из жизни что-то от них оставалось.

Заметив, как она помрачнела, и легко догадываясь о причине, он поспешил успокоить ее:

– Я же не говорю, что это должно случиться в ближайшее время, Энни. На первом плане у нас с тобой совсем другие заботы. У меня хватит терпения подождать, пока ты почувствуешь, что готова.

Хэп произносил эти слова, но одновременно, любуясь ее лицом, прекрасными волосами, соблазнительным телом, отдавал себе ясный отчет, что не хочет ждать. Теперь она его жена, и он страстно желал ее как женщину. Больше всего на свете.

16

Когда Хэп повернул лошадей на дорожку, ведущую к дому, солнце уже почти спряталось за округлыми холмами, возвышающимися за фермой.

– Должно быть, приезжал мистер Уиллетт: Генри нигде не видно, – внезапно сказала Энни и, вздохнув, откинулась на спинку сиденья. – Наверное, он забрал и котят. Паучок, конечно, сущее наказание, но без Твена я буду скучать.

– Я лично не такой уж большой любитель кошек, – признался Хэп, – но, надо думать, они скрашивали твое одиночество.

– Да, и особенно Твен. По вечерам, когда я читала, он, бывало, запрыгнет ко мне на колени и лежит, свернувшись калачиком возле книжки. Вот я и назвала его в честь писателя. Дело в том, что вечером того дня, когда Мэри привезла мне котят, я читала «Простаков за границей» Марка Твена и все время смеялась, а котенок решил выяснить, в чем дело, и забрался мне на колени. С тех пор и повелось.

– А Паучок? Откуда у котенка такое странное имя?

– Если бы ты видел, как он играет с клубком шерсти, ты бы и сам его так назвал. Он просто обожает все вокруг опутывать нитками. Ужасный проказник.

– На твоем месте я бы о них беспокоился в последнюю очередь. Дождутся твоего возвращения как миленькие.

– Надеюсь. Но не хотелось бы, чтоб они забыли меня.

– Могут и забыть. Много лет назад у меня был пес, и когда я сбежал к рейнджерам, понятно, не стал брать его с собой. Ну вот, приезжаю домой через год, а чертова псина встречает меня рычанием. Только через неделю вспомнил меня.

– Вот и я об этом. А они ведь еще маленькие.

Но когда Хэп ссадил ее, а сам повел лошадей в хлев, с котятами возникла новая проблема. На входной двери была прикреплена записка, нацарапанная неровным почерком Джима Уиллетта:

«Смог найти только белолапого».

Белолапым был Твен. Значит, он забрал Твена, а Паучок остался. Она поспешила в дом и принялась звать:

– Иди сюда. Паучок! Кис-кис-кис! Киска, где ты? Кис-кис-кис!

Никакого ответа, даже намека на писк. Зная Джима, она могла предположить, что он, скорее всего, выпустил котенка наружу, и с тем что-то случилось. Джим придерживался убеждения, что если какое-нибудь живое существо погибает, значит, того пожелал сам господь бог. Для него это было объяснением существующего порядка вещей. Кроме того, он считал, что Создатель не предполагал, что человек будет держать кошек в доме.

– Хэп, Паучок пропал! – сообщила она, когда тот вошел в дом. – Мистер Уиллетт не забрал его с собой – не нашел.

– Ничего, отыщется.

– Ты не посмотришь в сарае?

– Но я только оттуда.

– Ах да, я не подумала об этом.

– Да объявится он, вот увидишь, – повторил он. – Поближе к ночи, после ужина.

И тут она вспомнила, что с завтрака они ничего не ели – разве что по парочке бутербродов с джемом, а между тем уже было полседьмого.

– Ты, наверно, умираешь с голоду?

– Признаться, не отказался бы перекусить, – отозвался он.

– Но я не знаю, как быть с Паучком. Я никогда его не выпускаю – только по необходимости, и он сразу прибегает назад.

– Если не найдешь его и после ужина, я пойду поищу его с фонарем, – пообещал он. – А сейчас я не прочь умыться.

– Да, да, конечно, – рассеянно пробормотала она. – Может, он просто там охотится?

– Все может быть.

– Ладно, почует ужин – сам придет, – в конце концов решила она.

– Кстати, что у нас на ужин?

– Поскольку мы уехали рано утром, я не намечала ничего сверхъестественного. Разогрею, пожалуй, бобы – я еще вечером опустила их в колодец, – протушу в масле зелень, а вдобавок поджарю кукурузных лепешек. Тебе нравится тушеная зелень?

– С беконом?

– Да.

– И уксусом?

– А как же иначе.

– Ужасно нравится. Моя мама всегда так готовила.

– Мама Итана тоже.

Уж лучше бы она этого не говорила – вряд ли ему по душе лишнее упоминание имени Итана. И чтобы замять свою оплошность, она поспешно произнесла:

– А вот моя мама не очень хорошо готовила.

– Все нормально, Энни, говори о нем сколько хочешь, – успокоил ее Хэп. – Мы же с тобой не малые дети, в конце концов. Каждый из нас прожил достаточно долгую жизнь, прежде чем пересеклись наши пути. Знаешь, – он иронически улыбнулся, – тебя все равно выдает лицо.

– Неужели?

– Представь себе. Признайся: ты считаешь, что мне хотелось бы, чтобы ты спрятала память о своих прошлых годах как можно подальше, разве не так?

– В общем-то, да.

– А я считаю совершенно естественным то, что ты его любила. А как же могло быть иначе, Энни? Мне хотелось бы, чтобы я стал частью всей твоей жизни, в том числе и прошлой, ты меня понимаешь?

К горлу у нее подступил комок, от сдерживаемых слез жгло глаза.

– Спасибо, Хэп, – прошептала она.

Ему стало очень неловко, и, чтобы скрыть смущение, он озабоченно проговорил:

– Так, а сейчас, пожалуй, пойду умоюсь. – Он посмотрел на свои руки. Кровь Лейка Бьюлла он смыл еще под насосом у Ральфа Бейкера, но суставы пальцев были в ссадинах и опухли.

– У тебя ничего от этого не найдется? – спросил он.

– Почему же, есть кое-что – мазь от натертостей у лошадей, но Итан… но мы лечили ею все, что угодно, в том числе порезы и ссадины, и хорошо помогало. – Она подошла к нему поближе, чтобы лучше рассмотреть его руки. – Что, больно?

– Не так чтоб уж очень. В свое время этим рукам доставалось и похуже.

– Ты хорошо постарался – на Лейка было страшно смотреть.

– Я готов был убить его.

– Слава богу, что ты этого не сделал.

Она отошла от него и, поискав в шкафу, нашла баночку с мазью.

– Держу ее на случай, если порежусь или обожгусь, – объяснила она, возвращаясь с мазью в руке. – Пару месяцев назад я подбрасывала поленья в печку и обожгла себе руку. Первым делом я сунула ее в снег, а потом намазала этим. И знаешь, дней через пять все прошло.

– Серьезно? Значит, возьмем ее с собой.

– Хорошо. – Она посмотрела на него и сказала: – Ну-ка присядь. Посмотрим, что можно сделать.

– Не надо, я сам справлюсь.

– Прошу тебя, мне хочется за тобой поухаживать.

Он опустился в кресло и, наклонившись вперед, поставил локти на накрытый клетчатой скатертью стол, так чтобы кисти рук были свободными. Энни налила в тазик воды из ведра и поднесла его к столу. Затем села напротив Хэпа и, протянув руку, пощупала костяшки пальцев на его руках. Он невольно поморщился от боли.

– Как бы не было трещин в суставах, – озабоченно проговорила она.

– Вряд ли. Я могу двигать пальцами, – и он продемонстрировал это, согнув и разогнув кисти рук. – Хотя, надо сказать, у этого парня чертовски твердая челюсть.

– Он в здешних краях считается непобедимым в драке, – сказала она и, намочив в тазике кусочек ткани и намылив его, добавила: – Немного потерпи – будет жечь. Сначала все хорошенько промою, намажу йодом, а потом вотру мазь.

– Вообще-то массивным людям в драках всегда достается больше – у них движения медленнее, и падают они тяжелее. Думаю, нам с ним уже никогда не придется…

Она взяла его руку в свои, и он тут же забыл, о чем говорил, а когда она нагнула голову, у самых его глаз оказались ее чудесные волосы, отсвечивающие на самой макушке золотом под висящей над столом лампой. Он даже зажмурил глаза, чтобы она, если поднимет голову, не увидела горевшего в них желания. В эту минуту он мог думать только о том, что она совсем близко, и чувствовать тепло ее пальцев.

– Драться? – закончила она за него. – Я в этом не так уж уверена. У него страшно подлая натура, и он ужасно высокого мнения о себе. Тебе не следовало доводить до драки. Я не раз слышала, что он дерется по-грязному.

– Мне, наверно, ужасно повезло, потому что на этот раз не он затеял драку, а я, – проговорил Хэп, по-прежнему стараясь не смотреть на нее.

– Здесь лопнула кожа. Пожалуй, стоит перевязать.

– Не надо.

– Не надо? – И она вопросительно взглянула на него.

– Пусть лучше заживает на воздухе. Хватит и мази.

– Ты уверен?

Ему хотелось лишь одного – перейти на другую сторону стола, заключить Энни в объятия и покрепче прижать к себе, но ведь он обещал ей не торопиться. Чувствуя, что долго не сможет выдержать, он вырвал руку и вскочил на ноги.

– Достаточно, – резко произнес он. – Остальное я сделаю сам.

Но в ту же секунду, понимая, насколько был груб, добавил почти извиняющимся голосом:

– Не хочу утруждать тебя тем, с чем прекрасно справлюсь и сам. Тем более что ты собиралась заняться ужином.

Схватив баночку с мазью, он направился к двери, бросив через плечо первое, что пришло в голову:

– Пойду взгляну на лошадей.

– Но ты ведь только оттуда.

– Да, но я не посмотрел, достаточно ли у них воды.

– Когда будешь идти назад, достань, пожалуйста, бобы из колодца, ладно?

– Хорошо, – обернувшись, ответил он и увидел, что она снимает с крючка фонарь. – Ты тоже собираешься выйти?

– Надо нарвать зелени. Она растет на заднем дворе, сразу за черным входом.

– Понятно.

Выйдя через заднюю дверь, он обошел вокруг дома и, сев на переднем крыльце, стал втирать мазь в суставы пальцев. Затем медленно направился к хлеву, хотя и знал, что все там уже сделал. Оказавшись внутри, он подошел к стойлу Реда и, опершись на дверцу, заговорил с ним, пытаясь тем самым отвлечь свои мысли от Энни:

– Ну вот, утром мы отправляемся в путь. Теперь, должен сказать, уже не будет, как раньше – только ты да я.

Ред фыркнул и, подойдя ближе к дверце, свесил над нею голову. Хэп почесал ему между глазами и продолжал:

– Да, я знаю, ты думаешь, что я просто старый осел. И ты, наверно, считаешь, что если я проделал такой долгий путь, сумев обойтись без жены, то мог бы пройти без нее и оставшийся. В самом деле, ведь я не уставал повторять себе, что у меня слишком непоседливый характер, чтобы оставаться в Ибарре у Клея, и вот теперь вдруг решил обосноваться на этой маленькой ферме. Не очень-то последовательно, не правда ли?

Вместо ответа огромный чалый конь ткнулся ему в руку носом, требуя, чтоб его продолжали почесывать, и Хэп снова положил на его костлявый лоб руку и стал поглаживать короткую жесткую шерстку.

– Знаешь, я поступаю с ней не совсем честно. Лучше было бы забраться в гнездо с гремучими змеями, чем отправляться к команчам на поиски ее дочери, заранее зная, что из этого ни черта не выйдет. И легче набрести на золотую жилу в Калифорнии, чем найти девчонку, пробывшую у индейцев так много лет. Но теперь никуда не денешься – я все равно должен ехать, потому что это единственная причина, по которой она вышла за меня замуж. Будь все проклято, но, наверно, я и в самом деле старый дурак!

Он не уходил из сарая до тех пор, пока не почувствовал, что достаточно владеет собой и может возвращаться в дом. Ему не хотелось предстать перед ней этаким сладострастным сатиром, готовым гоняться за ней с высунутым от похоти языком. Ему нужно было от нее нечто большее, и прежде всего уважение. Так, по крайней мере, он говорил себе, но в глубине души ему больше всего хотелось, чтобы она любила его. Если бы можно было повернуть время вспять и начать жизнь сначала, то он хотел бы стать Итаном Брайсом, – но, разумеется, до того, как к ним нагрянули эти чертовы команчи.

Когда он вышел во двор, было совсем темно, и воздух стал удушливым и тяжелым. Он глубоко вздохнул и почувствовал смешанный запах идущего из трубы дыма и влажной пыли, что обычно предшествует дождю. Если ветер не разгонит туч, то к утру будет гроза. Уже сейчас, взглянув на небо, он мог заметить слабые вспышки зарниц на горизонте. Впрочем, вряд ли дождь будет таким уж сильным, подумал он. Только слегка прибьет пыль.

Возле колодца он остановился, вытащил из воды плотно закрытый глиняный горшок с бобами и взял его с собой. У двери его встретил запах жарящегося бекона и кукурузных лепешок, гостеприимно приглашая в дом. Вот для какой жизни господь предназначил человека, и сегодня, перед самым отъездом, Хэп был намерен по-настоящему насладиться атмосферой семейного счастья.

Но стоило ему оказаться на кухне, где Энни колдовала над плитой, и увидеть стройную фигуру и пряди волос, прилипшие к вискам и изящной шее, как от его решимости держать себя в руках и следа не осталось. Одно лишь сознание, что это его жена, выбило у него из головы все веские доводы, почему он не должен прикасаться к ней. И все-таки, напомнил он себе в который раз, он обязан держать себя в узде. Ей нужно дать время.

– У меня почти все готово, – сказала она ему через плечо. – Между прочим, я уже думала, что ты заблудился.

– Я просто взглянул, все ли там в порядке, и прикинул, что еще нужно сделать перед нашим отъездом. Может, тебе помочь?

– Не надо. Я уже и тарелки поставила на стол. Кстати, ты Паучка там не видел?

– Его там и близко не было.

– Боюсь, как бы он не потерялся, – вздохнула она. – Не хотелось бы уезжать, оставив его одного.

– Вот поем и пойду поищу, – снова пообещал он.

Если бы после ужина его спросили, какие блюда он ел, ему нечего было бы ответить. Стараясь не смотреть на Энни, он одним духом проглотил все, что она перед ним поставила, вскочил из-за стола и, ухватив фонарь, проговорил:

– Если задержусь, не жди меня. У тебя был нелегкий день.

– Можно подумать, у тебя был легче.

– Ну, я к этому привык. Так все-таки, что нужно делать, чтобы прибежал твой котенок?

– Просто зови его «кис-кис-кис» как можно громче.

– Понятно. – У двери он неуверенно остановился и проговорил: – Послушай, можешь не беспокоиться насчет сегодняшней ночи. Я буду спать в другой комнате.

– Правда?

– Ничего другого у меня и в мыслях не было, – кривя душой, сказал он.

– Я знаю. Ты хороший человек, Хэп, и я тебя недостойна.

– Не говори глупостей, – сказал резко он. – Это была не твоя вина.

– Нет, ты заслуживаешь кого-то лучше, чем я.

– Но ведь ничего страшного с тобой не случилось, Энни. Во всяком случае, ничего такого, чего бы не смогло излечить время.

И он, не дожидаясь ответа, распахнул дверь и выскочил из дома. Держа перед собой фонарь, он принялся ходить по двору, то и дело произнося «кис-кис-кис», и довольно скоро почувствовал себя полнейшим идиотом. Время от времени он останавливался и прислушивался, но ничего, кроме доносящегося откуда-то издалека одинокого завывания койота, не слышал. Зарницы все еще поблескивали на краю неба, но с такого расстояния даже не было слышно грома. «Кис-кис-кис!» Черт возьми, куда подевалось это глупое существо? «Кис-кис-кис! Где ты, кошка? А ну-ка иди сюда!»

Он прекрасно понимал всю нелепость происходящего. И в самом деле: решив наконец жениться, он проводит первую в своей жизни брачную ночь, бродя в кромешной тьме по кишащей гремучими змеями ферме в поисках какого-то черного котенка! Слава богу, хоть его никто не видит в эту минуту. Вдруг, проходя мимо тополя у могилы Итана, Хэп услышал шелест листьев. Он поднял фонарь и посмотрел вверх. С ветки на него взирала, моргая круглыми, как блюдца, глазами, большая сова.

Ему хотелось надеяться, что к тому времени, когда он вернется в дом, Энни уже будет в постели. Тогда он избежит необходимости смотреть на нее, и ему не нужно будет бороться с неодолимым искушением раздеть ее, чтобы ласкать эту нежную, шелковистую кожу во всех, даже самых потаенных местах. Нахлынувшее на него желание никак не отпускало его. Отыскав в темноте насос у колодца, он стал энергично работать скрипящей ручкой, затем подставил под струю воды голову, пытаясь охладить свой пыл.

В ее комнате еще горел свет. Проклятье! Ну почему она не ложится спать?! Он видел, как она подходит к окну и открывает его, чтобы впустить свежий воздух. Ее белая ситцевая ночная рубашка затрепетала от повеявшего в комнату легкого ветерка. Она не сразу отошла от окна, а некоторое время стояла, наслаждаясь ночной прохладой. Затем взяла щетку для волос и стала расчесываться на фоне горящей сзади керосиновой лампы.

– Паучок! – прокричал Хэп сердито. – Кис-кис-кис! Где ты прячешься, черт тебя подери?

Услышав его раздраженные выкрики, Энни выглянула из окна и насмешливо проговорила:

– Хэп, если бы ты меня подзывал подобным образом, я бы сбежала от тебя куда глаза глядят.

– Когда я звал его по-хорошему, он все равно не спешил выходить, – пробормотал Хэп в ответ.

– Наверно, даже с фонарем мало что видно?

– Да уж, немного.

– Если он только не попал кому-нибудь в лапы, то утром объявится, – решила она. – Тогда и поищу его. А тебе уже пора спать.

– А ты сама разве не собираешься ложиться?

– Собираюсь.

– Тогда в чем же дело?

Его тон поразил ее.

– Сейчас лягу. Я лишь хотела расчесать волосы.

– Думаю, ты уже с этим справилась. Послушай, Энни, я не зайду в дом до тех пор, пока ты не закроешь свою дверь, понятно? Я как-никак живой человек, а не какой-то там святой.

У Энни широко раскрылись глаза, и она отошла от окна.

– Хорошо, сейчас закрою.

Это было далеко не то, что он хотел бы от нее услышать, но ничего не поделаешь – раз он заключил с ней сделку, надо держать свое слово. Обойдя дом с другой стороны, он вошел через переднюю дверь. Свет в ее комнате уже не горел, и во всем доме было темно. Освещая путь фонарем, он прошел к другой спальне, поставил фонарь на стол, сел на край кровати и снял ботинки.

«Наверно, она считает тебя величайшим на свете глупцом, Хэп Уокер, – шепнул ему внутренний голос. – Тебя еще долго будет испепелять огонь страсти, прежде чем она соизволит взглянуть на тебя так, как тебе того хотелось бы».

Все еще оставаясь в черных брюках и теперь уже влажной белой рубашке без воротника, он прилег на кровать и уставился на причудливую живую картинку из теней, отбрасываемых на потолок мерцающим пламенем фонаря. Когда дело касалось преследования индейцев или нарушителей закона, думал Хэп, то он мог проявлять настоящие чудеса терпения. Если он хочет добиться ее любви, придется быть не менее терпеливым.

Ему совсем не хотелось спать, и он в конце концов встал с постели и пошел за блокнотом. Найдя его в своих вещах, он возвратился к кровати, сел, придвинул поближе фонарь и, намочив языком кончик карандаша, принялся писать. Если он будет продолжать в той же сжатой манере, как начал, то изложит всю свою жизнь на каких-нибудь двадцати страницах, подумал он. Хотя, с другой стороны, рассказав о главном, он сможет потом наполнить эту канву живыми деталями, которые будет интересно прочесть любому мальчишке. Например, описать детские годы на ферме, где он вырос. Или дать читателю представление, что это на самом деле такое – провести полжизни в седле.

Его разбудил оглушительный грохот – словно в комнате выстрелили из винтовки. Он резко привстал в кровати, и в тот же миг небо осветилось ослепительной вспышкой молнии. Ветер взвыл за окном и сильным порывом надул занавеску, словно парус. Первой его мыслью было, что на ферму обрушился один из тех смерчей, которые порой проносятся по Техасу. Он быстро вскочил с кровати и метнулся к окну, захлопнув его как раз в тот момент, когда с неба обрушилась сплошная стена воды.

Разбушевавшийся ветер ревел, как гигантская паровая машина, и весь дом до самого основания сотрясался, а крыша над головой стонала и скрежетала. Пробираясь ощупью в темноте, он поспешил в комнату Энни.

– Это, наверно, торнадо! – прокричал он, стараясь перекрыть шум стихии. – Скорей под кровать!

В темноте он схватил ее за руку, но она стала отчаянно сопротивляться.

– Черт возьми, Энни, да это же я – Хэп!

Ему удалось стащить ее на пол, после чего он закатился под кровать, увлекая ее за собой, и прижал извивающееся тело к полу. Она вскоре обмякла под его весом и лежала совершенно неподвижно, лишь время от времени вздрагивая. За окном что-то с треском рухнуло, и Хэпу на мгновение показалось, что сейчас развалится дом. Прикрывая ее своим телом, он ладонями пытался защитить ее голову.

Хотя, казалось, прошла целая вечность, на самом деле все это продолжалось считанные минуты. Ветер внезапно стих, и наступила пугающе мертвая тишина.

– Давай подождем немного, – прошептал он. – Возможно, это еще не все.

– О нет, – простонала она, повернув голову вбок. – Больше я не могу.

– Успокойся, Энни, прошу тебя, – проговорил он, гладя ее волосы и мокрое от слез лицо. – Все хорошо.

Он вытянулся на полу рядом с ней, привлек ее к себе и нежно поцеловал в глаза, ощущая соленый вкус ее слез.

– Теперь я буду всегда тебя защищать, клянусь, – шептал он, касаясь губами ее щеки. – Ты ведь моя жена, Энни, ты теперь миссис Уокер и должна забыть о том чудовище индейце.

Он все говорил и говорил – тихо, нежно, стараясь успокоить ее, и покрывал легкими поцелуями ее губы, глаза, подбородок. Мало-помалу она расслабилась и прильнула к его груди. Он заключил ее в объятия и так и лежал, крепко прижимая Энни к себе.

– Кажется, и в самом деле все кончилось, – сказал он наконец.

– И мне так кажется, – отозвалась она каким-то по-детски тоненьким голосом.

Он неохотно выпустил ее из объятий и выкатился из-под кровати.

– Что ж, раз с тобой все в порядке, выйду посмотрю, сильно ли накуролесила непогода, а потом пойду к себе спать. До утра осталось совсем ничего.

Он встал на ноги, затем нагнулся и протянул ей руку:

– Давай помогу.

В комнате было настолько темно, что даже ее белая ночная рубашка казалась едва различимым пятном. Поднявшись с пола, она некоторое время стояла, не выпуская его руки из своей, затем неожиданно произнесла:

– Не уходи, прошу тебя.

– Господи, Энни! – простонал он. – Ты хоть понимаешь, о чем меня просишь?

– Обними меня! Я хочу, чтобы ты остался.

У него от волнения перехватило дыхание.

– Ну, хорошо. И все-таки, разве тебе не хотелось бы знать, на прежнем ли месте наш дом?

– Меня это не волнует, Хэп. Я не хочу, чтобы ты уходил.

Он не нашелся, что на это сказать. Нащупав кровать, он осторожно опустился на нее и, отодвинувшись к другому краю, освободил место для Энни. Затем взбил кулаком пуховую подушку и лег. Расплывчатое белое пятно приблизилось к кровати, и в следующий момент Энни легла в постель рядом с ним. Да-а, в эту ночь ему вряд ли придется заснуть, подумал Хэп и, повернувшись на бок, обнял Энни. Она приникла к нему всем телом, и он почувствовал упругую округлость ее груди.

– Тебе удобно? – хриплым шепотом спросил он. – Ты уверена, что сможешь так спать?

– А я не хочу засыпать, Хэп. Не хочу снова видеть кошмары.

– Что ж, в таком случае и я спать не буду, – пробормотал он.

Его руки были такими сильными, такими надежными, а тело таким теплым, что она готова была оставаться в его объятиях целую вечность. Буря утихла, залетающий в комнату ветерок овевал ее приятной прохладой. Она лежала, слушая, как бьется его сердце, и думала, что он, наверное, самый великодушный, самый добрый человек на свете. Ей горько было сознавать, что она обманула его ожидания.

– Ах, если б я могла стать другой, – прошептала она, – и начать жизнь заново – так, чтобы были только ты да я.

– Но ты со временем сможешь стать другой, Энни, – он нежно провел рукой по ее волосам. – И я тебе помогу.

Он произносил эти слова и чувствовал, что боль в груди становится все невыносимее.

– Позволь мне стать тебе мужем, Энни.

Она вздохнула:

– Наверное, я не смогу, Хэп. Боюсь, я просто неспособна на это…

– Ты сможешь, и у тебя все получится, Энни, – прошептал он, коснувшись губами ее волос. – Разреши, я тебе помогу. Вот увидишь, как нам будет хорошо.

Рука его скользнула вниз по ее спине, и он ощутил сквозь тонкую, мягкую ткань упругость ее бедра. Его настолько волновала ее близость, что кровь пульсировала у него в ушах и больше ни о чем он не мог думать. Но она лежала в его объятиях неподвижная, словно камень.

– Если б ты знала, как я хочу тебя, Энни! Но бог свидетель – стоит тебе сказать только «нет», и… и ничего не будет.

– Не могу, – прерывистым шепотом проговорила она. – Этого я тоже сказать не могу.

Он ласкал ее спину и бедра, изо всех сил стараясь не утратить над собой контроль. И вот очень медленно, постепенно она начала расслабляться, и это вселило в него надежду. Он приблизил лицо к ее лицу, ощутил ее дыхание, прижался губами к мокрой щеке и, чувствуя, что больше владеть собою не может, еще крепче сжал в объятиях и стал искать ее губы, сначала неуверенно, а потом все более нетерпеливо. Она – и это было настоящее чудо! – прильнула к нему, отвечая на поцелуи.

Он собирался быть нежным и по возможности сдержанным, но в этот момент, пылая неукротимым желанием, забыл обо всем на свете – для него существовало только ее теплое, обольстительное тело. И ему хотелось узнать его в мельчайших подробностях. Нетерпеливыми руками он собрал у нее на спине ткань ночной рубашки и потянул вверх, обнажая ноги и бедра. И наконец прильнул к ее телу, такому же горячему, как его!

Как же давно это было, когда ее так крепко сжимали в объятиях, когда она чувствовала сильные мужские руки на своем теле. Невольно представляя, что рядом с ней Итан, она отвечала Хэпу почти с таким же пылом. Его жаркие губы покрывали страстными поцелуями ее лицо, мочки ушей, чувствительную ложбинку на шее. Он сжимал ее с такой силой, что, казалось, тела их слились в одно целое. Ее пальцы судорожно сжимались и разжимались, впиваясь сквозь рубашку в его мускулистую спину.

Если бы в этот момент она крикнула «нет!» – он бы ее уже не услышал. Его рука скользнула меж ее бедер. Он ощутил влажную нежность и уже ничего не сознавал, кроме пульсирующего томления и испепеляющего желания. Лихорадочно путаясь в пуговицах, он поспешил освободиться от брюк…

Она испытала панический страх, и все ее тело напряглось и словно окаменело, когда он навалился на нее всем телом. Из глубин ее существа вырвалось отчаянное «нет!», но он заглушил этот крик поцелуем и овладел ею. В ее сознании тут же возникло жуткое лицо Ветвистого Дубя, и к горлу подступила тошнота.

Но Хэп не был Ветвистым Дубом и поэтому, несмотря на бушевавшую в нем страсть, сразу заметил произошедшую в ней перемену. Усилием воли он заставил себя остановиться.

– Это я, Энни, и я тебя так люблю, – нежно произнес он. – Боже, как я хочу тебя, Энни. Больше всего на свете.

Услышав его голос, она опомнилась, и к ней снова вернулось сознание того, что она лежит на своей перине, а рядом ее муж. Она подняла руки, обняла его за шею и притянула к себе.

– Люби меня, Хэп, – прошептала она. – Сделай так, чтобы я снова стала собой.

Сжав ее бедра руками, он начал двигаться – сначала медленно и осторожно, наслаждаясь тем, что ему удается пробуждать в ней ответную страсть, а затем, когда уже не был больше в состоянии себя контролировать, все быстрее и быстрее, то приникая к ее выгибающемуся телу, то откидываясь назад. Для него в этот момент ничего больше не существовало на свете. Он дышал все чаще и чаще и наконец, почти задыхаясь, услышал свой собственный крик и почувствовал, как накопившееся в нем желание нашло выход, покидая его пульсирующими толчками, подняв его до высочайших вершин блаженства. Еще минута, и он медленно спустился с небес. Ее тело словно обволакивало его, и он чувствовал необыкновенное блаженство.

Она лежала совершенно неподвижно, так что он стал опасаться, не причинил ли ей боль. Приподнявшись на локтях, он попытался рассмотреть в темноте ее лицо. Никогда еще и ни к кому он не испытывал такой огромной нежности.

– С тобой все в порядке, Энни? – спросил он, страшась услышать ответ.

– Да, – отозвалась она, ласково коснувшись его подбородка и проводя рукой по его щеке. – Со мной все в порядке.

– Наверно, я слишком поторопился?

– Нет, – солгала она. – Все было хорошо.

Он лег на свою половину кровати, притянул Энни к себе и потерся подбородком о ее растрепавшиеся волосы. Сердце у него все еще колотилось, дыхание оставалось частым, но ему было невероятно хорошо.

– Нет, я знаю, все закончилось слишком быстро, – настаивал он, – но я ничего не мог поделать с собой. Прошло столько времени с тех пор, как я последний раз был с женщиной. Чертовски много времени. Но ты должна знать, что никогда раньше у меня ничего подобного не было – за всю мою жизнь.

Он провел рукой по ее волосам и прижал ее голову к своей груди.

– Я страшно рад, что нашел тебя, Энни.

Она чувствовала себя настолько защищенной в его объятиях, что ей казалось – пока он прижимает ее к себе, никакие кошмары не страшны. От переполнявшей благодарности у нее даже перехватило горло.

– Я тоже этому рада, – только и смогла прошептать она.

Из окна на их разгоряченные тела веял прохладный ветерок, и Хэп, держа Энни в объятиях, упивался близостью этой замечательно красивой женщины, чувствуя себя невероятно счастливым оттого, что ему так повезло и она стала его женой. Но точно так же, как после брачной церемонии, ему теперь не давало покоя ощущение, что он сделал что-то не так, как следует, и она осталась неудовлетворенной. Ему очень бы не хотелось, чтобы, проснувшись утром, она сожалела о том, что между ними произошло. Он опустил руку на ее бедро и, почти рассеянно поглаживая его, тихо спросил:

– Хотите знать, миссис Уокер, что я сейчас собираюсь сделать? Снять с себя все, что на мне осталось, извлечь вас из этой ночной рубашки и любить вас снова. Надеюсь, на этот раз я не разочарую вас.

Хоть ему и не видна была в темноте ее улыбка, но догадаться о том, как она отнеслась к его словам, было нетрудно: вместо ответа она провела пальцами по его густым волнистым волосам, и губы ее раскрылись навстречу его поцелуям. И его уже не заботило, что может их ждать завтра или послезавтра. Сегодня, кроме них двоих, никого на свете больше не было.

17

Хэп просыпался медленно и трудно. Сначала, еще в полусне, он почувствовал, будто кто-то щекочет ему ухо, затем показалось, что его лица коснулось нечто пушистое. Он разомкнул веки и обнаружил перед глазами сплошную чащу черного меха. Подняв руку, он попытался сбросить обосновавшееся на голове существо, но оно, испугавшись, вцепилось когтями ему в волосы. Опасаясь, как бы оно чего доброго не добралось до глаз, Хэп тронул жену за плечо и сонным голосом пробормотал:

– Вернулся твой кот.

– Паучок? Неужели? – Она перевернулась на бок и, увидев Хэпа с котенком на голове, так и прыснула со смеху. – Какая же на тебе симпатичная кошачья шапка, Хэп! Ты сейчас прямо вылитый Дэви Крокетт.[13]

– Ax ты, чертов звереныш!

Хэп схватил заметно подросшего за три месяца котенка одной рукой, а другой стал отдирать его от своей шевелюры. Когда это наконец удалось, он поднес Паучка к лицу, и на него уставилась пара круглых оранжевых глаз.

– Таких я еще не видел: настоящий дьявол, а не котенок, – пробормотал он, в то время как Паучок, решив, что достаточно насмотрелся на Хэпа, начал извиваться в его руке, изо всех сил пытаясь высвободиться. – Вижу, ты не очень-то дружелюбен.

Открыв пасть, котенок продемонстрировал свои клыки и свирепо зашипел на Хэпа.

– Будь я проклят, если ты не считаешь себя пантерой, – произнес тот, глядя на котенка с улыбкой. – Значит, ты и есть Паучок?

Потянувшись к стоящей на столике возле кровати корзинке с вязальными принадлежностями и достав оттуда небольшой клубок шерсти, Энни поднесла его к мордочке котенка, чтобы привлечь его внимание, и бросила на пол, так что клубок покатился в другой конец комнаты. Паучок мгновенно вывернулся из руки Хэпа и вихрем понесся следом.

– Не пройдет и минуты, как он размотает клубок, – сказала она, провожая его взглядом, – и все вещи будут опутаны нитками. Вот тогда ты поймешь, откуда такое имя.

Но Хэп уже не смотрел на котенка. При виде ее обнаженного плеча, показавшегося из-под одеяла, у него перехватило дыхание, и по телу пробежала волна острого желания. Ему вновь хотелось чувствовать ее тело, исследовать каждый его сантиметр, полностью отдаться ощущению его податливой мягкости, зажечься всепоглощающей страстью, утолить эту жажду слияния с ней.

– Ты только посмотри, что он вытворяет, – проговорила Энни, поворачиваясь к Хэпу, но, когда увидела, как он на нее смотрит, улыбка застыла на ее губах, в глазах появилось испуганное выражение, и она непроизвольным движением натянула на себя простыню. – О боже!

За ночь он обладал ею дважды, и она, чего доброго, может подумать, что он просто-напросто ненасытное животное. Усилием воли сдерживая себя, он сел в постели и повернулся к Энни спиной, чтобы она не увидела его восставшего естества.

– Закрой глаза – я буду вставать, – произнес он спустя какое-то время.

– Послушай, Хэп, я ведь…

– Ничего, все в порядке. Да и, кроме того, нам предстоит нелегкий денек. Так что, пока я умоюсь, было бы неплохо, если бы ты оделась и приготовила кофе. Думаю, в ящике осталось, чем растопить плиту.

– Извини, Хэп. Я не хотела тебя обидеть – как-то нечаянно получилось, – простодушно сказала она.

– Я все понимаю, – он посмотрел на нее через плечо и с принужденной улыбкой пробормотал: – Надо же знать меру, в конце концов.

– Я хотела этого не меньше, чем ты, – тихо произнесла она, отводя взгляд в сторону. – Хотела, чтобы ты обнимал меня, чтобы заставил забыть обо всем. И тебе это удалось.

– Угу. А теперь все-таки закрой глаза, Энни.

Наклонившись, он поднял с пола брюки и натянул их на себя, но продолжал стоять к ней спиной, пока не застегнул пуговицы и не надел несколько помявшуюся рубашку, которую, однако, не стал заправлять в брюки, чтобы скрыть свое возбужденное состояние. Затем, стараясь придать голосу обыденный тон, сказал:

– Тебе тоже пора вставать, если хочешь уехать сегодня.

Он не спешил возвращаться в дом, ожидая, пока окончательно остынет, и внушая себе, что если не умерит свой пыл и не даст ей возможность и время вновь обрести душевный покой, то может все погубить. Разве он имеет право требовать от нее больше того, что она уже дала ему? Ему нужно, чтобы она любила его, а не испытывала к нему отвращение.

Подойдя к насосу, он подставил под струю воды голову, затем выпрямился и, энергично отряхнувшись, стал обеими руками приглаживать назад мокрые волосы. Потом снова наклонился и прополоскал рот. Что ж, теперь он, кажется, достаточно владеет собой, чтобы предстать перед ней.

На кухне никого не было: Энни, наверно, еще умывалась. Плита после вчерашнего позднего ужина почти остыла. Бросив в нее немного сухой травы и веток, он подождал, пока разгорится огонь, и добавил несколько небольших поленьев. Затем нашел в буфете мешочек с кофе, положил две ложки порошка в кофейник, налил туда два половника воды из ведра и поставил на конфорку.

– Энни, твой кофе уже на плите! – крикнул он.

Ответа не было. Тогда он отправился в спальню, ожидая увидеть ее за туалетным столиком, но она сидела в постели, прикрыв грудь плотно натянутой простыней. У него тут же снова пересохло во рту.

– Бог ты мой, Энни! – только и мог он выговорить.

– Я не должна была отвергать тебя, – сказала она, не решаясь смотреть ему в глаза. – У тебя есть все основания ожидать…

– По правде говоря, я даже не знаю, что именно я могу ожидать и что должен давать взамен, – прервал он ее. Затем, тяжело вздохнув и стараясь не смотреть на нее, медленно проговорил: – Знаешь, я никогда особенно не увлекался женщинами. Может, потому, что я не так уж часто бывал в их обществе, не знаю. Я подолгу не вылезал из седла, а когда оказывался в городе, не особенно стремился попасть к проституткам – никогда не мог понять, как женщина может заниматься этим за деньги. Я не хочу, конечно, сказать, что жил жизнью праведника, – нет, временами природа брала свое.

– Ты не обязан мне это говорить, Хэп, – тихо произнесла она.

– Просто я хочу, чтобы ты поняла, как много мне нужно будет узнать, прежде чем я научусь делать тебя счастливой. Если для этого достаточно иногда обнимать тебя, но без последующего продолжения – что ж, я постараюсь ограничиться этим. А если мне все-таки будет позволено любить тебя – то ли раз за ночь, то ли раз в неделю, то ли еще реже, я согласен на все, лишь бы тебе было хорошо со мной. – Он посмотрел ей прямо в лицо и, улыбнувшись, добавил: – Черт возьми, как же все-таки должно было повезти мужчине вроде меня, если ему досталась в жены такая женщина, как ты!

Глаза ей жгли горячие слезы, а горло сдавило так, что было больно дышать.

– Нет, – прошептала она, – это мне повезло, как никакой другой женщине на свете. Я не хочу отворачиваться от тебя. Я хочу снова чувствовать себя любимой.

– Но я боюсь причинить тебе боль, Энни. Мне не хотелось бы все испортить.

– Возьми меня, Хэп, прямо сейчас, – произнесла она нежно.

– Ты не должна себя принуждать.

– Но я сама хочу этого.

У него так тряслись руки, что он не мог расстегнуть пуговицы на рубашке и был вынужден в конце концов стянуть ее через голову. Отвернувшись, он поспешно снял брюки, затем решительно повернулся, чтобы дать ей возможность, посмотрев на него, передумать.

– Как видишь, я весь покрыт шрамами, Энни, – пробормотал он. – Так что я далеко не красавец.

– А тебе и не обязательно быть красавцем, – она попыталась улыбнуться, но не смогла. – Мужчинам это и не нужно.

Он шагнул к ней, чувствуя, как часто бьется сердце, резкими толчками прогоняя кровь по жилам и отдаваясь шумом в ушах. Теперь ему не нужно будет любить ее ощупью в темноте. Он сможет видеть ее всю, любоваться ею, смотреть ей в лицо и знать по его выражению, доставляет ли он ей удовольствие.

Присев на край кровати, он протянул руку к простыне, чтобы сбросить ее с Энни, и она, закрыв глаза, выпустила ее из рук. Он лег рядом и, опираясь на локоть, склонился над ней, нежно провел рукой по ее лицу, отвел с него пряди светлых спутавшихся во сне волос. Ее опущенные веки были голубоватыми, а ресницы казались золотистыми на фоне матовой кожи лица. Затем он перевел взгляд ниже, на упругие, цвета слоновой кости округлости грудей, на гладкую эластичную кожу под ними, на плоский живот, и ему стало казаться чудом, что эта женщина принадлежит ему.

Он провел пальцем по мягкому розовому соску, отчего тот стал увеличиваться и набухать. Ее тело под его рукой напряглось и, казалось, завибрировало. Осторожно сдвинувшись вниз, он приблизил голову к ее груди и принялся дразнить кончиком языка набухшую пуговку, которая от этого стала еще более налитой и упругой. Энни судорожно глотнула воздух и, ухватившись обеими руками за его волосы, прижала его голову к груди и так и держала ее. Он не намерен был торопиться, ему хотелось близко узнать все ее тело, каждый его миллиметр, и все его покрыть поцелуями. Нежно сжимая сосок губами, он слегка покусывал его, затем начал жадно целовать. Ее живот под его рукой вздымался и опускался все чаще, все порывистее.

Бессвязное бормотание, которое она слышала от него ночью, и его поспешные и неуклюжие действия во время их ночной близости не давали ей оснований предполагать, что он способен возбудить ее до такой степени, как это удалось ему сейчас. Ей казалось, что все ее существо сосредоточилось там, куда прильнули его губы. Ее пальцы не переставая сжимали и отпускали его густые волнистые волосы, и она чувствовала, как внизу ее живота становится тепло и влажно. Как долго, как невероятно долго она не ощущала ничего подобного! И теперь, когда он сумел пробудить в ней желание, она сама стала его торопить.

– Целуй меня, Хэп, – нетерпеливо шептала она. – Целуй же меня!

И он стал покрывать жадными поцелуями ее грудь, плечи, шею, мочки ушей. Его жаркое дыхание заставляло трепетать в предвкушении ее тело.

– Скажи мне, любимая, чего ты хочешь, и я сделаю все, чтобы исполнить твое желание, – страстно шептал он ей в ухо.

– Я хочу, чтобы ты касался меня, чтобы ты любил меня.

– Где, Энни? Скажи только, где?

И, не ожидая ответа, он стал ласкать ее, гладя по шелковистой, слегка влажной коже спины, по нежным округлым ягодицам. Она обхватила его ногами и притянула к себе, прижавшись к нему всем телом. Он коснулся треугольника ее мягких влажных волос, и она открылась навстречу его руке, допуская к себе.

– Здесь, Энни? – прошептал он. – Может быть, здесь?

– О да! – это было скорее похоже на стон, чем на ответ.

Он перекатил ее на спину, но не спешил, а продолжал целовать, шептать слова любви, касаться самых чувствительных мест, ласкать ее. Голова Энни откинулась назад, волосы разметались по вышитой наволочке, и было очевидно, что она получает огромное удовольствие. Ноги ее ни на секунду не оставались в покое, то сжимаясь вокруг его руки, то вновь раздвигаясь, а вся она выгибалась дугой, требуя все новых и новых ласк.

– Прошу тебя, Хэп, – стонала она, – целуй меня, сделай так, чтобы я обо всем забыла!

Она готова была доставить ему такое наслаждение, какого он раньше никогда не испытывал, и он это видел. Подняв руки, она притянула его голову к своему лицу, и он приник к ней. Она снова обхватила его ногами и впустила в себя. На этот раз не было никакого испуга в последний момент, никакой попытки остановить его, а лишь страстное слияние двух тел. Ее исступленные крики, звучавшие в его ушах, только усилили взрыв блаженства, за которым последовало бурное освобождение от накопившегося в нем желания.

Затем он обессиленно упал на нее и затих. Глядя на ее закрытые глаза, на завитки светлых волос, прилипшие к влажным вискам, он испытывал чувство благодарности к ней и в то же время изумление от того, какой она оказалась.

– Наверно, Энни, это и есть рай на земле, – нежно проговорил он.

Ее голубые глаза открылись, и теперь она не прятала своего взгляда.

– При дневном свете все оказалось легче и лучше, – проговорила она.

Он непонимающе взглянул на нее:

– Но ведь считается, что женщины, как правило, предпочитают предаваться любви в темноте.

Повернув голову вбок, она некоторое время молча смотрела на яркую вышивку на наволочке, затем, проглотив комок в горле, произнесла тихим голосом, так что он едва расслышал ее:

– Сейчас я могла видеть тебя и была уверена, что это именно ты. А вчера, в темноте, мне трудно было избавиться от кошмаров.

Теперь, когда его страсть была утолена, он почувствовал к ней острую жалость.

– Старайся не думать об этом, моя хорошая, – сказал он, гладя ее волосы, упавшие на плечо. – Все уже в прошлом.

– Нет, я всегда буду думать об этом – во всяком случае, до тех пор, пока не найду Сюзанну. Да и после того вряд ли сумею забыть.

Когда он перебрался на свою половину кровати, она перевернулась на бок, и он, прижавшись к ней, спросил:

– Может, тебе станет легче, если ты мне расскажешь об этом?

– Зачем тебе знать такие вещи? Вряд ли это может доставить удовольствие.

– Мне ведь приходилось хоронить стольких захваченных индейцами женщин, Энни, – тихо проговорил он. – Так что сомневаюсь, что услышу от тебя такое, о чем не имел бы уже представления. Я даже видел женщин, у которых были вырезаны все внутренности. Поэтому, если, рассказав мне об этом, ты хоть немного облегчишь себе душу, я готов тебя слушать.

– Но ты станешь считать меня грязной…

– Исключено. – Все думают так обо мне. Я вижу это по их глазам.

– Я же не «все», Энни. – Он обнял ее и положил руку ей на грудь. – Я ведь твой муж и люблю тебя, а стало быть, должен разделить твою боль. Если, конечно, ты хочешь и дальше молчать, я не буду больше настаивать, но если есть хоть малейшая потребность рассказать, то вот он я – рядом с тобой. – Она ничего не говорила в ответ, и он добавил: – По всем правилам, ты не должна была выбраться оттуда живой, но, видно, у господа была причина не дать тебе умереть. – Он уткнулся лицом в ее волосы и прошептал: – Хотелось бы надеяться, что я и есть эта причина.

– Мне тоже, – ответила она шепотом.

– Тебе не стоит туда возвращаться, – сказал он и почувствовал, как она вся напряглась в его объятиях. – Погоди, выслушай меня. Я не хочу, чтобы ты видела этих ублюдков и вновь переживала в памяти все, что они с тобой сделали.

– Нет, я должна туда ехать. Просто должна.

– Но в этом нет необходимости. Я и сам могу съездить в Форт-Силл, а там, говорят, есть несколько команчей, у которых с белыми нормальные отношения. Так вот, может, мне удастся уговорить кого-нибудь из них отправиться со мной до Льяно, а там я поищу твою девочку. Готов посвятить этому все лето, Энни. Обшарю все их чертовы стойбища, которые только смогу обнаружить.

– Но ты же ни разу ее не видел, – ответила она глухим голосом. – А я как-никак ее мать.

– Возьму с собой ее куклу. Нет такого ребенка, который не узнал бы своей игрушки.

Немного помолчав, она вздохнула и сказала:

– И все-таки я должна ехать, Хэп.

– Ну что ж, ладно.

Он отодвинулся от нее, сел в кровати и опустил ноги на пол.

– Поздновато мы с тобой отправляемся: мне ведь нужно еще заехать на станцию дилижансов и купить пару мулов… Ой!

Глянув вниз, он увидел черного котенка, который ухватился лапками за большой палец его ноги.

– А, это ты, чертенок…

– Сегодня мы не сможем уехать, – неожиданно сказала она, садясь в постели за его спиной. – Я не могу оставить Паучка на произвол судьбы. Мне придется отвезти его к Мэри.

Ухватив черного пушистого зверька за шиворот, Хэп поднял его с пола и сказал:

– Кошки прекрасно могут заботиться о себе, Энни. У большинства людей, которые их держат, они даже в дом никогда не заходят.

– И все равно мне будет не по себе.

Хэп обвел взглядом комнату, поражаясь тому, какой кавардак можно устроить с помощью всего одного клубка шерсти. Котенок умудрился развесить гирлянды из ниток по всей спальне, из одного ее конца в другой, не забыв опутать шерстью все, что находилось посередине. Он пристально посмотрел на котенка и произнес:

– Да ты, я вижу, настоящий бандит.

Тот в ответ только моргал круглыми оранжевыми глазами.

– Котята для меня все равно что члены семьи, Хэп. Без них мне трудно было бы выдержать первые месяцы после возвращения.

– Ну что ж, раз мы не едем сегодня, я могу завезти его Уиллеттам, а потом уже отправлюсь на станцию за мулами. Тогда мы будем полностью готовы к отъезду и сможем выехать завтра на рассвете.

– Да. Так, пожалуй, будет лучше всего.

Он не намерен был с ней спорить на этот счет, тем более что это означало провести рядом с ней на этой перине еще одну ночь.

– Господи, там же на плите твой кофе, Энни! – вдруг вспомнил он. – Представляю, до какой крепости он докипелся!

– Я сама им займусь. Кстати, тебя овсянка на завтрак устроит? Или разогреть кукурузные лепешки?

– Лучше лепешки, – ответил он.

– Хорошо.

Прикрывшись простыней, она потянулась за халатом, накинула его на себя и, встав с кровати, босиком отправилась на кухню. Глядя ей вслед, он с удивлением думал, что, оказывается, женщина может стать для мужчины смыслом всей его жизни. Он не заметил, как и когда с ним такое случилось, да это было не так уж и важно. Главное – он твердо знал, что готов отдать за нее жизнь. Впрочем, он прекрасно понимал, что, может быть, так и случится.

У двери она обернулась:

– Разве ты не встаешь?

– Да, конечно. Пока ты будешь готовить завтрак, я умоюсь и побреюсь. И надо еще поискать, в чем отвезти зверя.

– Это не просто зверь, Хэп, это мой котенок. Жаль, что ты не успел получше познакомиться с ним.

Паучок в этот момент был занят тем, что нападал на вышитый край наволочки.

– Знаешь, – сказал Хэп, глядя на него, – мне кажется, я больше бы сошелся с его братцем. Мне не очень нравятся разбойники вроде твоего Паучка.

– Может, он станет спокойнее, когда вырастет?

– Всякое может быть – вот вернемся и увидим.

Когда она вышла, он направился в другую спальню и, налив в тазик холодной воды, стал умываться. Плеснув в лицо воды, он взглянул на свое отражение в овальном зеркале и пробормотал:

– Седина в бороду, бес в ребро.

Но Хэп совсем не ощущал своего возраста. Он снова чувствовал себя мальчишкой.

Когда он пришел на кухню, одетый в дорогу и готовый ехать за мулами, его уже ждали кукурузные лепешки, щедро намазанные свежим сливочным маслом. Подойдя к буфету, Энни достала банку с медом и поставила ее на стол. Он заметил, что рядом с ее тарелкой стоит чашка с водой, и спросил:

– А где же твой кофе?

– Думаю, такое чудо не способен был бы приготовить даже сам Клей Макалестер, – ответила она с улыбкой. – Я думала, что не смогу вынуть ложку из этого кофе.

– Ты это говоришь потому, что не пробовала его кофе. У него ты вообще до дна не достала бы ложкой.

– Небось у тебя научился его варить?

– Хочешь, я сделаю вторую попытку?

– Лучше не надо.

Она села за стол напротив него и, окунув ложку в мед, стала лить его тонкими, тягучими струйками на лепешку, а затем спросила:

– Ты нашел, в чем везти Паучка?

– Да, в гардеробе оказался старый кофр, весь изъеденный молью, так что, думаю, котенок в нем сможет нормально дышать.

– Отлично. Не забудь, что его надо завезти к Уиллеттам по дороге туда, а не обратно. Иначе он будет страдать от жары.

– Неужели ты думаешь, что я собираюсь выслушивать его мяуканье хоть на секунду дольше, чем нужно?

– Передай Мэри, чтобы она… нет, лучше напишу ей записку, – решила Энни.

– Сомневаюсь, что она сумеет ее прочесть, – заметил он, вспомнив письмо этой достойной женщины.

– Если я ограничусь не очень сложными словами, то сумеет.

Энни встала и пошла в другую комнату. Вскоре он услышал, как она открывает ящики и что-то ищет в них. Вернулась она с пустыми руками.

– Не помню, куда задевала бумагу, – сказала она и снова села за стол. – Я хотела написать, какая еда ему нравится и чего он совсем не ест.

– Не думаю, что Мэри станет специально для него готовить.

– Разве так сложно добавить сырое яйцо в молоко? – возразила она.

– Но я могу ей это передать на словах.

– От свинины его тошнит, от костей – тоже.

– Я все запомню.

– А если она будет давать ему рыбу сырой, он есть не станет.

– Скорее всего, она определит его в сарай, – высказал он свое мнение.

– Только не это. Он там умрет с голоду, Хэп. Я ни разу не видела, чтобы он поймал хоть одну мышь.

– Тебе, Энни, могут не понравиться мои слова, но у меня такое впечатление, что от котенка нет ни малейшего проку, – сказал он специально, чтобы поддразнить ее.

– Может быть. Зато он очень забавный, хоть часто бывает невыносимым.

– А как ей обращаться с другим котенком?

– С Твеном? Ну, Твен – совсем другое дело. С ним никаких проблем. В этом смысле он похож на тебя. Ест абсолютно все, за чем не нужно охотиться. Я даже однажды видела, как он ел сырые бобы. – Она отрезала кусочек лепешки и поднесла его ко рту. – Где же, интересно, мои письменные принадлежности? Не могла же я их упаковать. Мне трудно представить, что я сделала это. На днях писала Коре, а вот куда их потом дела…

– У меня есть бумага, Энни. Я дам тебе листок.

Хэп уже покончил с едой и, встав из-за стола, отправился в другую комнату. Возвратился он с блокнотом и карандашом в руке.

– Ну вот, напиши все, что считаешь нужным, а я уж позабочусь, чтобы это попало к миссис Уиллетт.

– Там у тебя на первых страницах письмо, – пробормотала она, поднося ко рту чашку.

Он с удивлением взглянул на нее:

– Ты что, его видела?

– Да, когда ждала тебя в повозке. – Он покраснел, и она поспешила добавить: – Ты уж извини меня. Мне не следовало его читать, но было так скучно сидеть там.

– Это, в общем-то, не письмо, – сказал он. – Понимаешь, есть один человек, который хочет, чтобы я написал историю своей жизни. И вот я подумал – а почему бы и нет? Хочу это сделать для сынишки Клея – у них с Амандой, знаешь, на подходе ребенок.

– Он для тебя, наверное, очень много значит.

– Клей? О да! Он для меня все равно что сын. Мы с ним прошли вместе через многое – и через его буйное детство, и войну, и службу в рейнджерах. Но мы никогда с ним не говорили об этом. Да, пожалуй, и не было особой необходимости. Мне хотелось бы, Энни, чтобы ты познакомилась с ним.

– Мне тоже.

– Так вот, я решил записать все это на тот случай, если никогда не увижу ребенка Клея или если меня уже не будет к тому времени, когда он вырастет. Мне есть что рассказать и о его отце, и о себе. Боюсь, очень скоро не останется людей вроде меня, которые могли бы всю жизнь носиться за индейцами с шестизарядным револьвером за поясом. Мне хотелось бы, чтобы он имел хоть какое-то представление о том, как все это было на самом деле.

– А если родится девочка? Что, если у них будет дочь, Хэп?

– Не имеет значения. Думаю, девочке тоже будет интересно узнать о своем отце. А если рассчитывать в этом смысле на Клея, то он не будет о себе рассказывать – ему это не кажется таким уж важным. Он ведь, по сути, не знал своих родителей.

Хэп открыл блокнот, собираясь вырвать оттуда чистую страницу, но, увидев свое сочинение, пробежал его глазами и сказал:

– Трудно все-таки выбрать, о чем писать, и еще труднее угадать, что покажется интересным ребятам.

– Наверное, все, что ты когда-либо делал. – Она взяла его руку и прижала к своей щеке. – Тобой, Хэп, восхищаются все. Ты у меня настоящий мужчина.

– Ну вот, решила надо мной посмеяться, – смущенно пробормотал он. – Я просто делал то, что обязан был делать.

Она взглянула на него сквозь влажные ресницы и произнесла с какой-то напряженной улыбкой:

– Но ты ведь не обязан ехать туда со мной.

– Ошибаешься, это часть нашей сделки, – возразил он и, еще больше смутившись, высвободил руку и вырвал из задней части блокнота страницу. – Вот, держи. На твоем месте я писал бы самыми простыми словами.

– Ты куда идешь?

– Хочу посадить котенка в кофр.

– Смотри, будь осторожен! – крикнула она ему вслед.

– Но Паучок же не дикая кошка, в конце концов.

Держа в руке карандаш, она некоторое время думала, с чего начать, затем написала:

Мистер Уокер привезет Вам сегодня утром Паучка. Мы с ним поженились вчера в Бейкеровом Проезде, и он едет вместе со мной искать Сюзанну. Пожалуйста, позаботьтесь ради меня о Паучке и Твене. Мне было очень хорошо в их обществе. И прошу Вас, не дайте Джиму прогнать их в сарай. Прошу также по возможности вбивать яйцо в молоко Паучку. И не давайте ему сырой рыбы.

Энни закончила писать и прочитала свое послание. Оно было написано так, будто она не хозяйка котят, а их мать. И Хэп был прав, предупреждая ее: текст получился слишком сложным для Мэри, и та может его попросту не понять. Снова перечитав написанное, Энни удрученно отметила, что сформулировала свои мысли не лучшим образом: из второго предложения следовало, что она вышла замуж не за Хэпа, а за Паучка. Но она надеялась, что Мэри все-таки сообразит, что к чему. И она знала, что Уиллетты будут ужасно рады вести о ее замужестве.

Конечно, она не имела права чувствовать себя такой счастливой после того, что случилось с Итаном и Джоуди, но она не могла отказаться от шанса начать все сначала с человеком, который любит ее. В то же время ее мучила совесть за то, к чему она вынуждает этого человека. Впрочем, разве может она оставить свою дочь в беде? Ей только оставалось молить бога, чтобы они возвратились домой втроем.

18

Тропа, по которой они ехали, была раскаленной, пыльной и во многих местах труднопроходимой, но за несколько дней им удалось преодолеть на удивление большое расстояние. Из Сан-Анджело они направились на север и добрались вдоль реки Норт-Кончо до Биг-Спринга, а оттуда, минуя восточную оконечность гор и перебравшись через многочисленные реки и речушки, достигли Прэари-Дога – одного из рукавов Ред-Ривер. Конечной их целью было плато Льяно-Эстакадо, а точнее, его восточная часть, которую можно было назвать сердцем Команчерии, – край плоскогорных лугов, где вволю паслись и жирели бизоны, и глубоких, извилистых каньонов с текущими по дну небольшими реками, вдоль которых на целые мили тянулись поселения команчей. Ничейная земля, на взгляд белого человека.

Хэп начал замечать признаки присутствия индейцев сразу же после Биг-Спринга, и чутье подсказывало ему, что те следуют за ними по пятам. Таковы повадки этих чертовых команчей: они могут незаметно идти за человеком на протяжении многих дней, играть с ним, как кошка с мышкой, порой подбираться почти к самому его костру, оставаясь незамеченными, и лишь потом наносить удар. Однажды они украли у Хэпа лошадь, хоть он и привязал ее к ноге, и все же ему посчастливилось проснуться утром с волосами на голове. Он остался без лошади, зато живым. Понимая, что они ведут себя с ним, как грифы, кружащие над умирающим животным, он решил воспользоваться их же оружием: подкрасться к стойбищу команчей и выкрасть свою лошадь. Самое удивительное заключалось в том, что каким-то чудом ему это удалось.

Хэпу было так жарко, что влажная от пота рубашка прилипла к телу, а штаны из оленьей кожи – к бокам коня. Он искоса взглянул на Энни, но она ехала со стоическим и по-индейски невозмутимым видом. Три года, проведенные среди команчей, были, без сомнения, для нее сущим адом, зато она научилась у них – и этого он не мог не признать – безропотно переносить тяготы пути. Путешествовать с ней по пустыне было почти то же самое, что с Клеем. Почти, но не совсем.

Энни была его женой уже более двух недель, но чувство очарования ею за это время только усилилось. Когда ехать становилось особенно невмоготу, он ловил себя на мысли, что мечтает о том, как бы поскорее остановиться на отдых, привести себя в приемлемый вид, пожертвовав необходимым количеством драгоценной воды, и наконец-то оказаться с Энни рядом в походной постели, прижать ее к себе и наслаждаться ее близостью. А потом они предавались любви, но еще долго после этого он не мог заснуть и просто лежал, глядя на звезды, слушая завывающих где-то неподалеку койотов и в который раз удивляясь, насколько ему повезло, что в тот день разыгралась метель и он случайно набрел на стойбище Молодого Быка. Если даже ему не суждено вернуться из Льяно, он все равно, расставаясь с жизнью, будет чувствовать себя счастливым.

Он перевел взгляд на котенка, и ему стало жаль его – настолько часто и тяжело тот дышал. Он взял флягу, открутил крышку и вылил немного воды Паучку на голову. Затем плеснул немного себе в горсть и дал котенку напиться. Да-а, с такой длинной, да еще черной шерстью ему, должно быть, приходится в пустыне несладко. От беспощадной жары было некуда деться, и Паучок снова заполз за переднюю луку седла и улегся, прижавшись к ноге Хэпа.

Зверек привязался к нему, и с этим ничего нельзя было поделать. Когда он завез котенка к Уиллеттам и повернул со двора, чтобы ехать дальше, тот побежал за ним следом. Пришлось возвратиться и отдать Паучка прямо в руки Мэри. После этого он направился на станцию дилижансов и приобрел там двух мулов. Назад в Сан-Сабу он ехал через Бьюллов Перекресток, где, чувствуя, что изнемогает от жары и жажды, купил у безукоризненно вежливого Лейка бутылку пива и выслушал его извинения по поводу Энни. Когда он вечером добрался домой, его встретил выбившийся из сил Паучок, ожидающий перед дверью, чтобы его впустили в дом. Да, как это ни поразительно, котенок вернулся назад, преодолев более пяти миль. Его братец, по которому так скучала Энни, оказался далеко не таким любителем приключений и остался на ферме Уиллеттов.

Закончилось тем, что Хэп, не испытывая большого желания совершать еще одну поездку к Мэри и Джиму, а также уступая настойчивым просьбам Энни оставить котенка, вырезал из сыромятной кожи полоски и сплел из них для маленького существа ошейник и поводок, затратив на это не один час. И вот теперь, проведя с котенком под беспощадным солнцем так много дней, он и сам начал испытывать к нему симпатию. Когда они останавливались на привал, Хэп, пока Энни занималась приготовлением обеда, с интересом наблюдал, как Паучок нападает буквально на все, что имело неосторожность пошевелиться в его присутствии.

– Может, ты хочешь, чтобы дальше он ехал со мной? – спросила Энни.

– Нет, ему и у меня хорошо, просто чертовски жарко, вот и все.

– Пойми, Хэп, я не могла бросить его умирать с голоду.

– У тебя слишком мягкое сердце, Энни.

– А мне показалось, что как раз ты, а не я, боишься отпустить его от себя хоть на шаг.

– Но у меня, черт возьми, с детства не было даже собаки, – сказал он в свое оправдание и, взглянув на пушистый шарик, уютно свернувшийся калачиком у него на седле, добавил: – Хотя, конечно, я знаю: кошка – животное не для мужчины.

– Знаешь ты это или нет, не имеет значения, – заметила она. – Но Паучок явно этого не знает.

– Только прошу тебя: когда вернемся домой, никому не говори, что я ехал по тропе войны с котенком на коленях, ладно?

– Не скажу. Спасибо, что позволил мне взять его с собой.

Хэп прищурился и некоторое время пристально смотрел вдаль, после чего проговорил:

– Остается только надеяться, что они его не сварят в один прекрасный день.

– Насколько я знаю, Хэп, кошек они не едят. Собак, кстати, тоже. Все что угодно, но только не их. Ты, очевидно, имеешь в виду арапахо или шайеннов, а к команчам это отношения не имеет.

– Угу.

– Ну и что, интересно, ты там увидел? – спросила она.

– Ничего, и это беспокоит меня, – признался он. – Я ведь отлично знаю, что они где-то рядом, а завтра, между прочим, нам нужно будет сворачивать на запад и дальше ехать этими чертовыми каньонами.

Он не стал ей говорить, что, как когда-то ему рассказывал Клей, каньоны местами сужаются до пяти метров и меньше, а над руслами, прорезанными текущими по дну речушками, возвышаются отвесные стены с пещерами и выступами, где легко устроить засаду. Эти места даже хуже, чем главная тропа войны, идущая через переправу Лошадиная Голова на реке Пекос. Впрочем, по всей вероятности, она и без него знает об этом. Ведь она бывала в этих местах и, должно быть, видела все это своими глазами, тогда как он знал только понаслышке.

Ей стало казаться, что Хэп начинает сожалеть о том, что поехал, и она поспешила его успокоить:

– Я ведь могу говорить на их языке и объясню им, зачем мы здесь.

– Ну да, но только если они дадут тебе такую возможность. Ты и слова сказать не успеешь, как они всадят в тебя пулю.

– Но нас только двое, так что они обязательно подъедут поближе, чтобы лучше нас рассмотреть.

– И заодно получить удовольствие, хорошенько поиздевавшись над нами.

– Я так не думаю.

– Да, мужества тебе не занимать, Энни. Наверно, ты и сама об этом знаешь?

– Да и ты, кажется, не робкого десятка, – возвратила она комплимент.

– Но я все-таки мужчина. И кроме того, я не прошел через то, что пришлось испытать тебе. Мне даже трудно представить, как после этого ты отважилась сюда возвращаться.

– У них в руках Сюзанна, – ответила она просто.

– Помощи от них не дождешься, это понятно. Так что искать ее будем считай что вслепую.

– Знаю, – вздохнула она. Затем, помолчав немного, спросила упавшим голосом: – Значит, ты думаешь, мы не найдем ее?

– Если б я так думал, Энни, меня бы здесь не было, – не совсем искренне ответил он. – Просто я хочу сказать, что ты должна быть готова ко всему. Может так статься, что мы не найдем ее. И я бы очень хотел, чтобы ты это сумела перенести.

– Не знаю, что и ответить, Хэп. Я и мысли не допускаю, что такое может случиться.

– Энни… – Он замялся и, передумав, не стал говорить ей ничего такого, что могло бы еще больше обескуражить ее; это ей и так предстоит в скором будущем – тогда он и попытается утешить ее. А сейчас он произнес совсем другое: – Мне кажется, ты перегрелась и можешь в любой момент потерять сознание. Может быть, остановимся под теми мескитовыми деревьями и посидим минут десять в тени, пока тебе не станет лучше?

– Я чувствую себя нормально.

Закончится тем, что в этом своем нетерпении побыстрее «взять след» она попросту загонит себя, подумал он и, взглянув на Паучка, решил испробовать другую тактику, чтобы убедить ее сделать привал:

– А ты подумала о котенке? Если мы не дадим ему хоть немного остыть, он не выдержит. Он и так уже еле дышит – и немудрено, в такой шубе.

– Ну хорошо.

– Дадим передохнуть животным, напоим их и сразу поедем дальше, – пообещал он. – В любом случае я не хотел бы перебираться на тот берег ночью. Предпочитаю делать это при дневном свете.

– Я захватила с собой шкатулку со швейными принадлежностями, и там есть ножницы. Может, пострижем его, и тогда ему не будет так жарко? – проговорила она, глядя на изнемогающего от зноя котенка.

– Пожалуй.

Хэп остановил коня и, спешившись, направился, стараясь пошире расставлять ноги, к деревьям. Его брюки из оленьей кожи пропитались конским потом и прилипли к ногам. Привязав большого черного вьючного мула к одной из низкорастущих веток, он снял с него поклажу, давая отдохнуть и остыть, затем занялся котенком. Отвинтив крышку с последней полной фляги, он снова намочил Паучку голову.

– Ну как, полегчало, приятель? – спросил он, хотя и видел, что котенку не становится легче. – Даже не знаю, что с ним делать, Энни. Все-таки было бы лучше, если бы ты оставила его дома. Уж поверь мне, он не умер бы от голода.

Энни подошла к ним со шкатулкой в руках, опустилась на колени возле тяжело дышащего котенка и, вынув ножницы, сказала Хэпу:

– Держи его покрепче: ему эта процедура может не понравиться.

– Хорошо.

Результат был комическим. Лишившись своего черного пышного меха. Паучок оказался неожиданно тощим и маленьким, чем немало поразил Хэпа. Когда Энни закончила истязать котенка и отложила в сторону ножницы, неровно остриженные остатки шерсти сделали его похожим на миниатюрную черную сову с неопрятно взъерошенными перьями. Стараясь помочь ему, Хэп обмыл его с головы до хвоста, отчего оставшаяся на тельце шерсть сбилась в коротенькие мокрые шипы. Когда негодующего Паучка наконец отпустили, он мигом взлетел на дерево, но плетеный поводок запутался в ветках, чуть не задушив несчастное существо. Бросая на своих двуногих мучителей злобные взгляды, котенок впился когтями в ветку и повис на ней вниз головой, не переставая издавать жуткие завывания.

– Какой же ты все-таки разбойник и сколько с тобой мороки – больше, чем ты заслуживаешь. Ты хоть понимаешь это? – пробурчал Хэп, пытаясь высвободить Паучка. – Тебя надо было назвать Разбойником.

Стоявшая сзади него Энни прыснула со смеху, но Хэп внезапно застыл и, чувствуя покалывание в затылке – надежный сигнал, – выдохнул:

– Вот и они.

– Что такое?

– Незваные гости. Не двигайся. Продолжай смотреть на котенка, – велел он ей, опуская руку к кобуре. – И продолжай разговаривать, как будто ничего не случилось.

Краем глаза она заметила приближающихся к ним двух индейских воинов на лошадях, и у нее все похолодело внутри. Лица у обоих были разрисованы черным, что говорило об их принадлежности к военному отряду. Скорее всего, это были идущие впереди отряда разведчики. На нее накатила волна знакомого ужаса, бешено заколотилось сердце и перехватило дыхание. И в этот момент она увидела, как на солнце блеснул «миротворец» Хэпа.

– Не надо! – закричала она, бросаясь к нему и хватая за руку. – Не стреляй!

Пуля ушла в сторону, и в тот же миг индейцы ринулись в атаку, один из них – с украшенным перьями копьем наперевес. Прежде чем Хэп успел сообразить, Энни уже бежала к ним, размахивая руками, и что-то кричала на их языке. Он бросился вдогонку, пытаясь настигнуть ее прежде, чем это сделает индейская пуля.

– Ложись, Энни! – крикнул он. – И ради бога, не вмешивайся!

Он снова поднял руку с револьвером, но на сей раз не стал стрелять, увидев, что едущий впереди всадник не собирается метать боевое копье. Второй воин объехал Энни и осадил лошадь. Энни остановилась и, энергично жестикулируя, принялась в чем-то убеждать индейцев. Прошла, казалось, целая вечность, и наконец тот индеец, который был с копьем, подъехал к Хэпу и, подняв руки в миролюбивом жесте, спросил, указав на него пальцем:

– Тондехвахка?

Хэп посмотрел на Энни:

– Что ты ему сказала?

– Что Меткий Стрелок привез сюда Далеко Бредущую Женщину навестить одну команчскую семью, которая когда-то приютила ее у себя как родную.

Хэп посмотрел на индейца и, заставив себя улыбнуться, пробормотал:

– Понятно.

Затем неторопливо спрятал кольт в кобуру, в то же время не спуская глаз со второго индейца. Он скорее доверился бы ядовитой гремучей змее, чем кому-нибудь из команчей.

– Ну, и что он на это ответил?

– Что за ними следуют остальные воины и все они направляются в Мексику красть лошадей.

– Я им не верю. Небось едут совершать набеги на техасские ранчо.

– Придется поверить, Хэп. Их ведь гораздо больше, чем нас.

В этот момент заговорил тот из индейцев, что был к ней поближе. Она кивнула, затем опять повернулась к Хэпу.

– Он говорит, сейчас нигде не найти хорошей воды, – перевела она. – Даже вода в Ред-Ривер не везде годится для питья – слишком много песка и мела. А в прудах и лужах в ущельях она настолько плоха, что даже лошади отказываются ее пить.

– Спешат порадовать нас хорошими новостями, – буркнул Хэп.

– Они поделились бы с нами водой, но не знают, чего им ждать от Бразоса, поэтому ничего дать не смогут. Я сказала, вода в Бразосе вполне пригодна для питья, но не думаю, что он мне поверил.

Пока они стояли и разговаривали таким образом с двумя команчами, подоспела остальная часть военного отряда. Увидев привязанных мулов, они решили разбить здесь лагерь и, к величайшей досаде Хэпа, вскоре все десятеро спешились и стали располагаться возле деревьев на отдых. Один из них заметил Паучка и с любопытством приблизился к котенку. Индеец был в полной боевой раскраске – лицо разрисовано красными и черными зигзагами, по пробору на голове проведена желтая линия. Паучку не понравилось, что его рассматривает это странное существо – таких он раньше никогда не видел, – и он, выгнув спину, зашипел и зафыркал, а затем обнажил клыки и грозно зарычал. Индеец испуганно отпрянул назад, а его соплеменники дружно рассмеялись.

Через несколько минут команчи развели небольшой костер из мескитовых веток и стали нанизывать на остроконечные палочки ягоды каркаса. Один из индейцев подошел к Хэпу и стал ему что-то говорить, показывая на поклажу.

– Они хотят знать, не приготовишь ли ты кофе, – объяснила Энни. – Я им сказала, что займусь этим сама. Они собираются разделить с нами трапезу.

– Чертовски любезно с их стороны, – саркастически заметил Хэп.

– Они говорят, для них большая честь обедать с Метким Стрелком. Но они путешествуют налегке, так что ничего, кроме пеммикана[14] с печеными ягодами каркаса, предложить нам не могут. Если ты не пробовал, можешь мне поверить – это вполне съедобно.

– Почему же. Клей когда-то готовил эту штуковину. Представляет собой смесь растопленного сала с джемом из ягод каркаса. Конечно, человек может привыкнуть к чему угодно, но лично я легко обошелся бы без этого блюда. Клей, правда, обожал его.

– Во всяком случае, это лучше многого из того, чем они могли бы нас угостить, – возразила она. – Например, могли бы зарезать лошадь и потчевать нас кусками сырого мяса.

– Мне приходилось видеть, как Клей ел сырое мясо, но я скорее бы умер от голода, чем прикоснулся к сырой конине.

– Хотелось бы надеяться, что сразу после еды они двинутся дальше.

– Больше ты ничего от них не узнала? Например, откуда они и в каком именно направлении держат путь?

– Это команчи из племени нокони, вождь у них – Кетана. Где сейчас индейцы квахади, они точно не знают, им только известно, что вождь квахади Квана где-то в районе Льяно. Вдоль Большого Каньона стоят лагерем много племен, но они могут только сказать, что большей частью это команчи и лишь иногда среди них попадаются кайова.

– Думаю, это где-то в районе каньона Пало-Дуро, – решил он.

– Не знаю. Там масса всяких глухих ущелий. Так или иначе, нам придется искать самим. Этот отряд поедет дальше.

– И все-таки куда?

Она повернулась к военному вождю и задала этот вопрос ему, затем, покачав головой, ответила Хэпу:

– Насколько я понимаю, их путь лежит на юг через форт Дэвис, а это означает, что они едут добывать мексиканских рабов и лошадей.

Вскоре воздух наполнился запахом горящего мескита и растопленного сала. Один из индейцев вытащил из огня палочку, сдул пепел с почти обугленных ягод на конце и протянул Хэпу. Расположившись кольцом вокруг дымящего костра, индейцы и белые вместе ели, пили кофе и оживленно беседовали, то есть военный вождь обрушивал на Энни целый град вопросов, а она их переводила для Хэпа. Можно ли считать, что Меткий Стрелок приехал выкурить трубку мира после стольких лет войны? Куда девался Нахагкоа, Одинокий Боец?

В свою очередь она спросила у них, известно ли им что-нибудь о белых детях, которых держат у себя квахади. Посовещавшись между собой, индейцы, пожимая плечами, стали уверять ее, что ничего об этом не знают.

– Они врут, – сказал Хэп. – Не хотят, чтобы в их поселениях появились солдаты.

К тому времени, когда костер был погашен и засыпан землей, а команчи снялись с бивуака и отправились дальше, солнце уже превратилось в добела раскаленный диск, застывший в безоблачном небе, а от земли струились вверх волны полуденного зноя. Было, наверное, больше тридцати градусов, а ведь апрель только начинался. Если бы не нужно было переправляться еще через одну реку, Хэп предпочел бы переждать жару здесь и продолжать путь, когда станет хоть немного прохладнее.

Ему было непонятно, почему команчский военный отряд пустился в дорогу среди бела дня, да еще в такую жару, ведь индейцы, за которыми он в былые времена гонялся по тропам войны, передвигались преимущественно ночью, да и Клей, кстати, тоже. Несмотря на их кажущееся дружелюбие, Хэп не мог не задаваться вопросом, а не повернут ли они назад, чтобы напасть на них с Энни ночью. Хотя, с другой стороны, успокаивал он себя, если бы они хотели их убить, им ничего не стоило бы сделать это прямо сейчас.

Ему хотелось умыться и немного остыть, прежде чем садиться в седло, но если с водой и в самом деле так плохо, как сказал индеец, то такой роскоши он позволить себе не мог. Пересиливая себя, он снова взгромоздил на спины мулов вьюки, затем снял с дерева негодующего котенка. Если они очень постараются, то еще сегодня смогут добраться до какого-нибудь уютного убежища среди кедров, которые, как знал Хэп, довольно часто встречаются в этих местах. Хотя, конечно, для этого пришлось бы беспощадно гнать лошадей. Но как приятно было бы лежать, наслаждаясь свежим запахом кедров…

К тому времени, когда они добрались до извилистой, текущей между низкими берегами Норт-Пис, было уже почти три часа пополудни. Хэп «почуял» реку задолго до того, как увидел. Что ж, по крайней мере, насчет воды команчи сказали правду. Вдоль берегов, повторяя изгибы реки, густо стояли камыши, ивняк и гниющая осока. Земля – там, где ее можно было видеть, – покрылась сплошной корой меловых отложений. Хэп и предположить не мог, что речная вода может нести с собой столько мела.

Вдобавок ко всему здесь прошло стадо бизонов, оставив за собой резкий, тошнотворный запах мочи и экскрементов. Было очевидно, что о привале в подобном месте не может быть и речи. Хэп не был даже уверен, что заставит себя войти в воду и переправится на другой берег. Искоса взглянув на Энни, он увидел, что нестерпимая вонь вызывает у нее такое же отвращение.

– Энни, может, поедем вверх по течению, пока не подыщем место получше?

– А какой смысл? Сомневаюсь, что на этой реке найдется место получше.

У нее был ужасно усталый вид, но он хорошо знал – она выдержит, сколько нужно. К тому времени, когда они выберутся на тот берег, от них будет разить так, будто они провалились в яму в отхожем месте. Поэтому, хочешь не хочешь, придется двигаться дальше в надежде, что индейцы ошиблись и им с Энни удастся-таки набрести на какое-нибудь ущелье, где бьет источник с родниковой водой. В прежние времена, когда его спутниками были мужчины, он не стал бы переживать, оказавшись в подобной ситуации, но на сей раз он ехал со своей женой. И если с водой будет обстоять так же плохо, ему ничего не останется, как перед наступлением ночи сбросить всю одежду и кататься по мокрой от росы траве до тех пор, пока не избавится от этого запаха.

– Что ж, ладно, – наконец отозвался он.

Первым делом он намотал на руку вожжи, затем другой рукой крепко ухватил за загривок котенка, имея все основания предполагать, что к тому времени, как переправит его через реку, будет исцарапан с головы до ног, словно какой-нибудь близорукий любитель ягод, целый день не вылезавший из колючих зарослей ежевики. В конце концов он сунул перепуганного Паучка за пазуху, хотя и понимал, какими увечьями это ему грозит.

– Наверно, первым лучше поеду я, – сказал он Энни. – Если со мной что-нибудь случится, оставайся на месте. А я, если обнаружу, что есть места с зыбким дном, дам тебе знать.

Отпустив вожжи, он скомандовал: «Но-о-о, Ред!» – и ткнул коня коленями в ребра. Тот вошел в воду и сразу же нагнул голову, пытаясь напиться, но Хэп вонзил ему в бока шпоры, понуждая двигаться дальше и в то же время не забывая тащить за собой упирающегося мула. Котенок выбрался из-за пазухи и, увидев, что кругом вода, от ужаса впился когтями в плечо и шею Хэпа, повис на нем и не переставал выть, пока не оказался на другой стороне. Там он сразу же спрыгнул с плеча и проворно вскарабкался на берег, волоча за собой поводок. Хэп, чертыхнувшись, попытался поймать его, но того и след простыл.

Оглянувшись назад, он увидел, как Энни, напрягая все силы, пытается вытащить из воды второго мула. Обезумевшее от жажды животное готово было пить даже эту зловонную жидкость, но если бы оно остановилось на месте, ему грозила бы опасность увязнуть в топком дне и погибнуть. Хэп выбрался из седла, хлопнул Реда по крупу, тем самым давая ему команду затащить первого из вьючных мулов на берег, а сам осторожно сошел в воду. У берега было неглубоко, но идти по скользкому илистому дну не доставляло удовольствия. Ухватив мула под уздцы, он потянул его за собой, и тот, упираясь и не переставая бить копытами по воде, неохотно сдвинулся с места. В знак протеста мул укусил Хэпа, и тот, вытащив из кобуры кольт, сильно стукнул животное рукояткой между глазами. Когда он ступил наконец на зыбкий берег, Энни с лошадьми уже ждала его в нескольких метрах от воды.

– Ненавижу эту проклятую реку, – проворчал он. – Не помню, чтобы хоть раз перебирался через нее без приключений.

Мокрая одежда на нем обвисла и стала очень тяжелой. Бессильно опустившись на растрескавшуюся землю, чтобы перевести дух, он вспомнил о котенке и устало произнес:

– Куда-то исчез Паучок, Энни. Не сумел удержать его.

– С ним все в порядке. Вот он.

Хэп не знал, радоваться или нет. Он взглянул на свою рубашку и увидел кровь в тех местах, где зверек оцарапал ему когтями кожу. Энни тоже посмотрела на следы от когтей и сказала:

– Не мешало бы воспользоваться нашей мазью.

– Пожалуй, – отозвался Хэп.

Он положил мокрый револьвер на землю, встал и, водя руками по телу, принялся выжимать из насквозь промокшей одежды воду. Он него исходил такой смрад, что даже вонючка-скунс не решился бы подойти близко. Сбросив с себя одежду, он стал искать, чем бы вытереться. Энни пострадала намного меньше: когда ее конь погрузился в воду, она вовремя поджала ноги и замочила лишь краешек платья.

Она выпустила котенка из рук, и тот, таща за собой поводок, подбежал к стоявшему обнаженным Хэпу и стал, ласкаясь, тереться о его ноги.

– Нечего ластиться, лицемер несчастный, – проворчал тот. – Теперь я отлично знаю, как ты на самом деле ко мне относишься, маленький хулиган.

Произнося эти слова, он нагнулся и подобрал с земли черный комочек, всем своим видом выражающий раскаяние.

– Еще чего придумал, – буркнул он, когда котенок стал лизать его лицо своим шершавым, как наждачная бумага, языком. – Тебя же стошнит после этого.

– Видимо, хочет загладить свою вину, – заметила Энни, подходя к Хэпу с баночкой мази. – Будет немного жечь, но ничего не поделаешь – от кошачьих царапин может начаться заражение.

– Особенно после того, как искупался в такой воде. – Стараясь избавиться от неприятного вкуса во рту, Хэп повернул в сторону голову и сплюнул. – Да в ней целые тонны мела.

– Это уж точно. На, держи.

Она вручила ему баночку, но, прежде чем заняться его царапинами, направилась к вьюкам, нашла в одном из них кусочек ткани, намочила его в небольшом количестве драгоценной влаги, намылила щелочным мылом и, возвратившись, протянула Хэпу:

– Это очень сильное мыло – надеюсь, поможет.

Он тер себя до тех пор, пока полностью не удалил засохшую грязь, после чего надел чистые брюки и рубашку, но не стал ее застегивать, чтобы Энни могла обработать его ранки и ссадины. Пока она втирала мазь, он, прищурившись, смотрел на солнце, пытаясь определить время по его положению на небосклоне, затем проговорил:

– Хотелось бы надеяться, что до ущелья с источником нам удастся добраться еще засветло. Там и устроимся на ночь. – Он снова посмотрел на нее, улыбнулся уголками губ, отчего стал похож на мальчишку, и добавил: – Я сделаю отличную постель из опавших кедровых иголок.

Она почувствовала, как у нее вспыхнули щеки, и отвела взгляд в сторону.

– Сегодня я могу обойтись и без постели. Я готова спать где угодно и на чем угодно.

Его охватило острое чувство разочарования, но он напомнил себе, что она и так позволяла ему гораздо больше, чем он мог надеяться. Для мужчины, у которого никогда раньше не было постоянной женщины, он слишком многого хочет. Достаточно посмотреть ей в глаза, чтобы в этом убедиться.

Он глубоко вздохнул и, кивнув, произнес:

– Они тебе кое о чем напомнили? Я имею в виду – сегодняшние индейцы?

– В общем-то да, – ответила она, закрыв глаза, затем решилась встретиться с ним взглядом. – Думаю, все дело в их боевой раскраске.

– Ты вела себя мужественно, Энни, и не показала им, что боишься.

– Тем не менее я боялась, Хэп. Когда тот, что ехал впереди, понесся к нам с копьем, мне стало по-настоящему страшно. – Она помазала еще одну, последнюю, царапину на шее Хэпа и закрыла баночку. – Я подумала, что он может убить тебя, и тогда…

Она не могла заставить себя даже произнести это вслух.

– Какого же черта, в таком случае, ты бросилась им навстречу? – спросил он сердито. – Он же был у меня на мушке.

– Я просто должна была это сделать. Во-первых, мне нужно было узнать, где можно найти квахади. А во-вторых, я хотела себе доказать, что смогу посмотреть им прямо в лицо, – произнесла она задумчиво, пытаясь понять, что ее толкнуло на это. – Умом я понимала, что он меня, скорее всего, не тронет, ну а в душе… а в душе я ужасно боялась. Кроме того, я понимала, что если ты убьешь его, разговора с ними не получится.

– Ты даже не представляешь, Энни, как мне хотелось нажать на курок.

– Если когда-нибудь у тебя на мушке окажется Ветвистый Дуб, то уж поверь – я тебе в этом случае не помешаю. И я бы многое отдала, чтобы увидеть, как он поплатится за то, что сделал с Джоуди.

– И с тобой.

– Да, и со мной тоже. Все эти годы я надеялась, что кто-нибудь отправил его на тот свет, что он уже понес наказание. Я понимаю, это не по-христиански, но я молила бога об этом с того самого дня, как Ветвистый Дуб увез меня с собой.

В ее глазах была такая боль, что ему захотелось обнять ее и крепко прижать к себе, но он понимал, что, если он это сделает, им уже сегодня не уехать отсюда. А оставаться было нельзя. Здесь, на берегу реки, на открытом месте, они были отличной мишенью, и кто бы поручился, что другие команчи, которые могут здесь появиться, окажутся такими же дружелюбными.

– Если не возражаешь, я бы предпочел поскорее избавиться от этого запаха.

– Ты имеешь в виду мазь?

– Нет, реку.

Он поднял свой кольт и, прокрутив барабан, вынул из него все патроны.

– Как только я его вытру и смажу, можно будет отправляться. Нельзя допускать, чтобы в нем оставалась грязь. – Он обвел взглядом открытое пространство вокруг и добавил: – Знаешь, не помешает проверить, в порядке ли «генри» – думаю, будет лучше, если дальше ты поедешь вооруженной. Ты ведь знаешь, как пользоваться винтовкой?

Она снова закрыла глаза, вспомнив тот день, когда вынуждена была стрелять из «генри» Итана по индейцам, и тихо ответила:

– Да, знаю.

– Тогда я за ним схожу. И не будем больше задерживаться. Мне никогда это место не нравилось.

Некоторое время спустя он трясся в седле рядом с молчаливой, ушедшей в себя Энни и думал, до чего же, должно быть, ей нелегко забыть прошлое. Какой бы самозабвенно страстной она ни была в его объятиях, даже в такие моменты он иногда замечал в ее глазах страх. До сих пор ее порою преследовали кошмары, и единственное, чем он мог помочь в подобных случаях, – это крепко прижать ее к себе и не отпускать, пока не успокоится.

– А что, если он еще жив, Энни? Что, если ты с ним столкнешься лицом к лицу?

Лучше бы он не произносил этих слов, не бередил ей душу, особенно после того, что она недавно ему сказала, но слово не воробей, вылетит – не поймаешь.

– Даже не знаю. – Она шумно вздохнула, затем медленно проговорила: – Каким бы он ни был чудовищем, я не хочу, чтобы ты отомстил за меня ценой своей жизни. Так что если мне и придется с ним встретиться, я ограничусь тем, что спрошу у него, кому он продал Сюзанну. Уверена, Хэп, он хорошо знал этого воина.

– В таком случае этот сукин сын признается у меня как миленький, – решительно заявил Хэп. – И только после этого я прикончу его.

Говорил он это вполне серьезно. Он не знал, как, где и когда это будет, но был твердо уверен, что придет тот день, когда он разыщет Ветвистого Дуба и прикончит его. Причем сделает это по возможности медленнее, растягивая его мучения. Но даже такая смерть не будет достаточной платой за ад, через который прошла Энни по его вине.

– Он сказал тогда, что это был квахади, – снова заговорила она. – Но, возможно, морочил мне голову. В то время я еще не могла отличить одного индейца от другого, а позднее мне стало известно, что в этом военном отряде были нокони и даже несколько человек из племени кайова. Но Ветвистый Дуб, – произнесла она с горечью в голосе, – сказал, что продал ее именно кому-то из квахади. А когда я спросила у него, кому, он мне его имени не назвал. Темная Вода, стараясь сделать мне больно, сказала, что это был кайова и что он убил Сюзанну, но я ей не поверила. Она меня ненавидела, поэтому могла сказать все что угодно.

– Какая еще Темная Вода?

– Его старшая жена. Их у него было две, причем родные сестры. Младшую звали Подгоревшая Каша, хотя это имя ей дали еще до того, как он на ней женился. Она была ничем не лучше Темной Воды.

Так много она раньше не рассказывала о своей неволе. Надеясь услышать больше – нечто такое, чего она никогда и никому еще не говорила, – он слушал ее не прерывая. Она держала все это в себе слишком долго, и, кто знает, может быть, открывшись ему, почувствует себя спокойнее.

– Если бы он дал им понять, что они могут не замечать меня, многое, вероятно, было бы иначе, но он этого не сделал, – медленно выговаривая слова, продолжала она. – Он им сказал, что хочет получить за меня – а точнее, за мои волосы – много лошадей. Ему очень нравились мои волосы – и волосы Гретхен тоже, – из-за их золотистого цвета. Гретхен он держал в постоянном страхе, во всех подробностях описывая ей, как красиво будут смотреться ее волосы на его шесте со скальпами. Ему нравилось видеть ее перепуганной. И она, нужно сказать, смертельно боялась его.

– О господи!

– Меня он держал у себя как раз по противоположной причине: я не показывала ему, что боюсь. Мне кажется, это превратилось в своего рода игру, и ему было важно выиграть, заставить меня уступить. Ну и, разумеется, была другая, очевидная причина, – добавила она тусклым голосом. – Но что бы он со мной ни делал, я поклялась себе держаться до конца и никогда не кричала и не плакала. Мне просто нельзя было позволить ему одержать победу.

– Послушай, Энни…

Но она словно не слышала его.

– Должно быть, именно поэтому Темная Вода и ненавидела меня так сильно. Она боялась, что он может жениться на мне, и тогда я займу такое же положение, какое имели она и Подгоревшая Каша. У них в голове не укладывалось, что мне это может быть не нужно. Из опасения, что он на мне женится, они сделали все, чтобы у меня случился выкидыш, но им нечего было опасаться: Ветвистый Дуб слишком меня ненавидел, чтобы сделать своей женой. Хотя роды были мучительными, я была рада, что младенец родился мертвым. Я предпочла бы умереть, но только не становиться матерью его ребенка.

Говорила она тихим, монотонным, бесцветным голосом. И вдруг он почувствовал, что боится дослушивать рассказ. Эта пустота в ее душе пугала его даже больше, чем слезы. Рассказанное ею еще долго не будет давать ему покоя.

– Энни, я не допущу, чтобы ты пережила подобное еще раз, – негромко произнес он. – Обещаю тебе: если произойдет самое худшее и я увижу, что проиграл, ты уйдешь из жизни вместе со мной. А последнюю пулю я оставлю себе.

При этих словах она словно вышла из транса. Взгляд ее стал более сосредоточенным, и она медленно покачала головой:

– Нет, Хэп, на этот раз все будет иначе. Во-первых, я еду к ним по собственной воле, а во-вторых, я могу говорить на их языке достаточно сносно, чтобы они понимали меня. Теперь у меня даже есть свое имя на языке команчей – Салеавеа, Далеко Бредущая Женщина. Уверена, что, поскольку здесь нет Ветвистого Дуба, Темной Воды или Подгоревшей Каши, которые могли бы опровергнуть мои слова, я, как и Клей Макалестер, могу сойти у индейцев за нермернух.[15]

– Но ты ведь, в отличие от него, женщина, Энни.

– А какая разница? – Она посмотрела на него и горько улыбнулась. – Если попавший к ним человек каким-то образом умудряется выжить, они со временем начинают воспринимать его как одного из своих. Даже если это белая женщина. Жена Грохочущего Грома сначала была просто пленницей, но после того, как он на ней женился, к ней стали относиться так, будто она родилась индианкой. И когда она умерла от родов, он громко стенал и убивался по ней, а женщины в его семье в знак траура исполосовали себе ножами грудь и обрезали волосы. Темная Вода была единственной из известных мне команчей, которая считала, что эта женщина недостойна была такой чести. – Энни помолчала, затем задумчиво произнесла: – Так что, как видишь, не все они похожи на Ветвистого Дуба.

– Но не забывай, что Грохочущий Гром взял эту белую женщину в плен, – резко возразил Хэп. – Он оторвал ее от семьи.

– Ничего подобного. В этом отношении он был похож на Молодого Быка – никого никогда в плен не брал, считая, что это означало бы лишние хлопоты. Ее он выкупил из чистой жалости, потому что кайова, которому она принадлежала, жестоко с ней обращался. В ответ на его доброту она приняла и двух лошадей, которых он ей привел, предлагая стать его женой, и само предложение. Кстати, Грохочущий Гром пытался купить и меня у Ветвистого Дуба – это была еще одна причина, из-за которой Темная Вода так меня ненавидела.

– Не забудь мне напомнить, чтобы я поблагодарил его в вечерней молитве, – насмешливо произнес Хэп.

Она некоторое время колебалась, затем взглянула ему прямо в глаза и сказала:

– Одно время мне даже хотелось, чтобы он меня купил, как в этом ни стыдно признаться. Я готова была на все, лишь бы вырваться из ада, в котором жила. Тебя это, наверное, шокирует?

– Вовсе нет. Я всегда считал, что, какие бы поступки ни совершил человек, чтобы выжить, никто не вправе осуждать его за это. Ты делала то, что вынуждена была делать, и я восхищаюсь твоим мужеством.

На глаза ей навернулись горячие слезы, сердце переполнилось щемящим чувством благодарности, и она, с трудом сглотнув подступивший к горлу комок, взволнованно произнесла:

– Спасибо. Я не знаю никого другого, кто смог бы такое сказать. Знаешь, я вдруг почувствовала себя ужасно счастливой.

Казалось бы, ему должно быть приятно такое услышать, но в ее словах отсутствовало нечто для него очень важное, и это больно ранило. Ему не нужна была ее благодарность; ему нужно было другое – чтобы она любила его. Он хотел услышать от нее слова любви, но она их еще ни разу не произнесла. Ни единого разу.

Вслух он только сказал:

– Давай-ка поторопимся, Энни. До наступления темноты нам нужно проделать не меньше десяти-двенадцати миль. Мне хотелось бы добраться до тех кедров, пусть даже это тебя и не волнует. Мне хочется спать на мягкой постели.

19

Плато Льяно-Эстакадо, на которое они выехали, представляло собой пересеченную пустынную местность, простиравшуюся по обе стороны от границы между Нью-Мексико и Техасом и почти доходившую до индейской территории в Оклахоме. Эти земли в те годы знали одни лишь команчи и те из мексиканцев, кто торговал с ними. Через несколько месяцев сюда придет 4-й кавалерийский полк во главе с полковником Раналдом С. Маккензи, но Хэп, окидывая взглядом раскинувшиеся перед ним горные равнины, сплошь покрытые травой, с трудом представлял себе, каким образом Маку удастся управлять этой обширной территорией. Одни проблемы со снабжением чего стоят!

Местность казалась однообразной, но впечатление это было обманчивым: луга и пастбища, тянувшиеся на многие мили, неожиданно заканчивались отвесными обрывами и зияющими расселинами, и казалось, что земля в этом месте раскололась до самой сердцевины. А далеко внизу, на самом дне, протекал небольшой ручеек, сумевший за тысячелетия прорезать в твердой породе глубокое ущелье.

С востока на запад Льяно-Эстакадо пересекали девять рек. Их притоки в верховьях, глубокие каньоны, по которым они протекали, крутые откосы и головокружительно высокие скалы по сторонам, – все это придавало пейзажу неземную, пугающую красоту. Хэп и Энни добрались до самого сердца Команчерии.

Пытаться найти здесь небольшое племя индейцев было то же самое, что разыскивать иголку в стоге сена, но Энни отступать не собиралась. Уже более месяца они с Хэпом бродили по оканчивающимся тупиками ущельям и бесконечным каньонам, карабкались по крутым, кажущимся недоступными скалам. Пробираясь вдоль многочисленных рек и речушек, среди которых самой крупной была Прэари-Дог, один из рукавов Ред-Ривер, они прошли через десятки небольших поселений команчей и кайова, однако белых пленниц в возрасте Сюзанны Брайс не находили. За все это время они лишь раз приблизились (как им тогда казалось) к цели своих поисков, получив обнадеживающую информацию от индейца по имени Два Филина из племени кайова, но потом выяснилось, что девочка, о которой тот говорил, – десятилетняя мексиканка из южных районов Соноры.

Несмотря на страх перед каждым из команчей, особенно перед мужчинами, Энни в общении с индейцами оказалась намного более искусным дипломатом, чем мог ожидать Хэп. Ей, хотя она была вооружена лишь знанием языка и убежденностью в счастливом исходе своих поисков, каким-то образом удавалось убедить их, что они могут считать ее чуть ли не родственницей, приехавшей со своим мужем-воином навестить родные края. Что касается отношения индейцев к Хэпу, то ему было ужасно не по себе оттого, что во всех без исключения стойбищах между рекой Норт-Пис и каньоном Пало-Дуро, даже в самых маленьких из них, его не просто узнавали, а выражали свое восхищение и даже устраивали празднества в его честь. Энни исполняла роль белой индианки с потрясающим успехом, и он, наблюдая за тем, как уверенно она держится, испытывал настоящую гордость. У нее было намного больше мужества и силы духа, чем у знакомых ему женщин и любого мужчины, за исключением, может быть, Клея.

И тем не менее они были так же далеки от цели своего путешествия, как если бы вовсе не выезжали из дома. Создавалось впечатление, что девочка и купивший ее безымянный и безликий квахади бесследно исчезли с лица земли. Они могли быть где угодно, но все чаще начинало казаться, что их вообще нигде нет. Несмотря на всю свою решимость продолжать поиски, Энни трудно было скрыть от Хэпа появившиеся у нее сомнения, что Сюзанну удастся найти. А ему оставалось лишь молча наблюдать, как ее уверенность в успехе поисков постепенно исчезает, и ждать, когда она в конце концов решится их прекратить.

Но, несмотря на все это, их путешествие оказало на Энни своего рода целительное действие. Встречаясь с команчами в их поселениях, видя, с каким радушием они ее принимают, она постепенно избавлялась от преследовавших ее кошмаров и больше не просыпалась среди ночи, крича и трясясь от ужаса рядом с Хэпом. Но гроза с громом и молнией все еще продолжала ее пугать.

Рассвет в этот день застал их в недрах каньона Пало-Дуро, возле ручья, где они расположились на ночлег под сенью кедров и каркасовых деревьев. Хэп уже проснулся, но вставать не спешил. Он лежал рядом с Энни, рука его покоилась на ее плече, и он, наслаждаясь царящим вокруг покоем, наблюдал, как резвится привязанный за поводок Паучок, нападая на проползающего мимо жука. Да, такого неугомонного, боевого котенка ему еще не доводилось видеть. Но вдруг Хэпу показалось, что жена его чем-то встревожена, и он, забыв о котенке, придвинулся поближе к ней.

Энни уже вставала незадолго до этого, чтобы разжечь костер для приготовления еды, но готовить завтрак не стала, а снова забралась в ароматную, из кедровых иголок, постель. Она лежала как-то очень тихо и неподвижно, глубоко о чем-то задумавшись. Пытаясь ее отвлечь и вывести из состояния меланхолии, он принялся ласкать ее сосок через ткань платья, чувствуя, как тот набрякает под его пальцем. Обычно этого было достаточно, чтобы она повернулась к нему лицом, но только не в это утро.

– Не надо, прошу тебя.

– Но тебе будет хорошо, вот увидишь, – шептал он ей в самое ухо.

– Не хочу – во всяком случае, не сейчас.

Он вздохнул, перевернулся на спину и сел.

– Ну хорошо, тогда, может быть, скажешь, в чем дело?

– Нет.

– Послушай, Энни…

Она вдруг разразилась слезами и, сжавшись в комочек, стала кататься по земле.

– Она где-то рядом, я знаю это! – причитала она. – Я в этом просто уверена! Неужели ты не понимаешь, Хэп? Я сердцем чувствую это!

– Разве я говорил, что собираюсь повернуть назад?

– Нет, но это и не обязательно произносить вслух! – вырвалось у нее сквозь рыдания. – Я и так вижу, что ты больше не веришь! Ты считаешь, что она умерла!

– Но, Энни…

– Ну так давай, скажи это вслух! Все равно ты так думаешь!

Он действительно так думал, и уже довольно давно, но прекрасно понимал, что признаваться в этом нельзя, поэтому спокойно сказал:

– Но я ведь продолжаю ее искать, разве не так? И я ни разу не говорил, что собираюсь прекратить поиски.

– Боже мой, Хэп, уже июнь на носу, а это значит, что скоро придут солдаты. И вот тогда я уже точно ее не найду!

Он снова лег и, гладя ее по волосам, стал успокаивать:

– Я готов посвятить этому все лето, Энни. Будем искать, пока не найдем.

– Но мне пока еще не встретился ни один из знакомых индейцев, Хэп. Я только и делаю, что расспрашиваю тех, кого совершенно не знаю. И каждый раз, когда мы приходим в какое-нибудь селение, я с надеждой думаю, что именно здесь узнаю что-нибудь очень важное, однако ничего нового не узнаю – абсолютно ничего.

Не зная, как успокоить, он притянул ее ближе к себе и, зарывшись в ее пышные волосы, прошептал:

– Не говори так, дорогая.

Затем протянул руку и, нащупав воротник ее платья, стал расстегивать.

– Мы будем и дальше ее искать, обещаю тебе, – страстно шептал он ей на ухо.

Она вырвалась из его объятий и села.

– Неужели у тебя на уме только это? – возмутилась она. – Но это же абсолютно ничего не решает! Думаешь, я не понимаю, чего ты добиваешься? Ты хочешь, чтобы я родила тебе ребенка и забыла о Сюзанне. Но я никогда о ней не забуду!

Она вскочила на ноги и, нетвердыми шагами отойдя от одеяла, ухватилась за ветку каркасового дерева, припала к ней головой, и ее тут же стошнило. К тому времени, как он подбежал к ней, приступ рвоты уже прошел, хотя она все еще была мертвенно-бледной, а ее кожа холодной и влажной на ощупь. Пылавшее в нем еще несколько мгновений назад желание уступило место чувству вины.

– Почему же ты не сказала, что тебя тошнит? – озабоченно спросил он. – Тебе достаточно было намекнуть, Энни. Я, в конце концов, не животное.

– А меня и не тошнило, пока я не села, – выдавила она с трудом. – Это все жара. Не переношу жары.

– Погоди, схожу намочу платок, – сказал он и поспешил к вьюкам с вещами за носовым платком, бросив на ходу: – Держись, я мигом.

Подойдя к ручью, он наклонился и намочил платок, затем слегка его отжал. Когда он повернулся, чтобы идти назад, ему самому стало дурно. Он выпустил из рук платок и бросился к Энни, подхватив на ходу винтовку.

– Шайенны! – задыхаясь, выкрикнул он.

На какое-то мгновение она застыла от ужаса. Хэп, подтолкнув ее к небольшому возвышению из камней и валунов, торопливо проговорил:

– Спрячься и не высовывай головы. Они, слава богу, нас еще не заметили.

– А Паучок? Они же схватят его и съедят!

– Но мы уже не успеем до него добраться, Энни.

Она круто остановилась и хотела было бежать назад, но Хэп втолкнул ее в узкую расщелину между камнями, сунул туда винтовку «генри», а сам, ругая себя последними словами, стал красться по скалистому холму вниз. И в самом деле, у него даже не было времени позаботиться о верном Реде, зато, вопреки здравому смыслу, он возвращается, чтобы спасти какого-то несчастного котенка! Пробравшись под прикрытием кедров к тому месту, где были привязаны лошади и мулы, он выпрямился, перерезал привязь и крикнул: «Йихо-о!» Его чалый великан, чуя приближение индейцев, поскакал вниз по каньону, увлекая за собой остальных животных. Снова припав к земле, Хэп пополз на животе к каркасовому дереву, к которому привязал Паучка, схватил котенка, а заодно лежащий рядом пояс с кобурой, и возвратился назад, вскарабкавшись по камням наверх, – как раз вовремя, чтобы успеть нырнуть под большой валун в тот самый момент, когда мимо промчались шайенны, пустившиеся вдогонку за лошадьми и мулами. И именно в этот момент он почувствовал, как в его грудь вонзился весь арсенал кошачьих когтей.

С трудом отодрав от себя Паучка, Хэп вручил его Энни со словами:

– На, получай своего драгоценного кота, только позаботься о том, чтобы вел он себя как можно тише: они скоро вернутся. И ради бога, не высовывайся.

Присев на корточки, он вынул из кобуры свой «миротворец» и, прокрутив барабан, вставил шестой, недостающий, патрон.

– Без крайней необходимости не стреляй, – предупредил он ее. – Эхо от выстрела прокатится по всему каньону, и трудно сказать, кто может услышать его. Если я увижу, что они нас вот-вот обнаружат, то выскочу отсюда и полезу туда, наверх. А ты, что бы ни случилось, не двигайся с места, поняла? Я за тобой вернусь.

– Но с твоей ногой…

– Ничего, как-нибудь справлюсь. А если не получится, тебе надо будет переждать, пока все не затихнет, и уносить ноги в том направлении, откуда пришли шайенны. В любом случае не вздумай идти за мной.

– Но, Хэп…

– Следи только, чтобы котенок сидел смирно.

Он взял ее за руку и крепко сжал тонкие пальцы, чувствуя, как в ладонь впился перстень отца.

– Не волнуйся, все будет в порядке, – попытался он ее успокоить, затем повторил еще раз: – Как только возникнет угроза, что нас могут найти, я взберусь вон на ту скалу и отвлеку их внимание.

– Я не хочу, Хэп, чтобы ты оставлял меня, особенно сейчас.

– Но я сделаю все, чтобы вернуться за тобой. – В этот момент он услышал, что военный отряд шайеннов возвращается, глубоко вздохнул и сказал: – Хочу, чтобы ты знала, Энни: чем бы это ни закончилось, я счастлив, что встретил тебя. Я люблю тебя с той самой минуты, как очнулся в больнице, – помнишь, ты меня как раз купала? Увидев, как светятся волосы вокруг твоей головы, я подумал – передо мной настоящий ангел.

– Послушай, Хэп…

– Ничего не говори, Энни.

Она крепко стиснула его руку, поднесла ее к мокрой щеке и, прижавшись губами к его ладони, прошептала:

– Я люблю тебя больше всего на свете.

Хэп, как и все нормальные люди, не хотел умирать, хотя в то же время всегда считал, что если это и произойдет, то большой трагедии в этом не будет. Но сейчас, после ее слов, он всем своим существом почувствовал, как ему хочется жить, пусть даже оставшиеся годы он и проведет на ферме. Пока она рядом, остальное не имеет значения.

Слегка приподняв голову, он осторожно выглянул из-за валуна, за которым прятался, и увидел, что шайенны уже внизу, на том месте, где лежала сгруженная с мулов поклажа. Индейцы были заняты тем, что потрошили их вьюки и рылись в вещах. Один из них вытащил два платья Энни и взял их себе. Другие тоже забирали все, что привлекало их внимание. Хэпу стало не по себе: шайенны, несомненно, прекрасно понимали, что они с Энни где-то поблизости – или здесь, наверху, или внизу, в одной из узких расщелин в стене каньона. Несколько разрисованных воинов принялись разыскивать их, переворачивая срубленные кедровые ветки и шаря по густым зарослям кустарника.

Один из них вдруг издал резкий, испуганный крик и отскочил назад. Индеец, который был рядом, выстрелил из допотопного ружья, и на землю, то свиваясь кольцом, то распрямляясь, упала змея, которая вскоре затихла. Звук выстрела, отразившись от скал, прокатился многоголосым эхом, и не могло быть сомнений, что не пройдет и двух-трех минут, как это место будет буквально кишеть индейцами. По всему дну каньона разбросано великое множество маленьких поселений, и из каждого, опасаясь нападения, через самое короткое время начнут валом валить индейские воины.

Шайенны, которых было человек десять-двенадцать, решили разбиться на две группы. Предводитель одной из них показал на валуны, за которыми прятались Хэп и Энни, и начал вместе со своими воинами карабкаться вверх. Склон был очень крутой, и они тщательно выбирали каждый камень, прежде чем за него ухватиться или поставить ногу. Если они окажутся слишком близко, подумал Хэп, придется их уложить. И вот тогда начнется ад кромешный.

Один из индейцев был уже метрах в пяти-шести от них. Хэп высвободил руку из пальцев Энни, взвел курок «миротворца» и стал ждать подходящего момента, чтобы выскочить из-за укрытия. Ему нужно заставить их следовать за собой. Повернувшись и запрокинув голову, он посмотрел наверх, стараясь решить, какой путь ему выбрать, чтобы шайенны, оказавшись выше того места, где притаилась Энни, не смогли увидеть ее.

Больше медлить было нельзя. Моля бога, чтобы котенок вел себя тихо, а Энни не двигалась с места, он выпрямился и выстрелил в ближайшего шайенна, попав ему прямо в лоб. Пуля отшвырнула индейца назад, и его безжизненное тело покатилось вниз, сбило с ног соплеменника и, упав в расщелину, там застряло. Воспользовавшись минутным замешательством среди шайеннов, Хэп пробрался боком на дальнюю оконечность выступа на скале и снова выстрелил, ранив другого воина. Он хотел увести их как можно дальше от Энни, поэтому должен был отвлекать на себя все их внимание.

Но это место в качестве стартовой площадки было выбрано им неудачно: выступ оканчивался крутым обрывом, а пути наверх не было. Проклиная свое невезение и больную ногу, он ухватился за нависшую над головой скалу и стал подтягиваться. В нескольких сантиметрах от его руки ударила пуля, оставив в известняке неглубокую выбоину. Он, наверно, представлял собой в этот момент лучшую мишень, по которой когда-либо приходилось стрелять индейцам. Собрав последние остатки сил, он рывком подтянулся, закинул ногу на край навеса, на какое-то мгновение замер в неустойчивом равновесии, а затем перекатился на плоский уступ скалы, с трудам втащив за собой больную ногу. Некоторое время он сидел, обессиленно привалившись к скале и стараясь отдышаться, затем зарядил барабан револьвера двумя недостающими патронами.

Когда он глянул вниз, у него замерло сердце: на расстоянии вытянутой руки от Энни карабкался вверх индеец. Хэп прицелился и выстрелил, но промахнулся. Что ж, по крайней мере, этим он предупредил ее о близкой опасности. Шайенн поднял голову и посмотрел на него. Хэп сделал еще один выстрел, на сей раз попав точно в цель, и индеец, издав душераздирающий крик, покатился по склону холма вниз.

Решив, что шайенны ее заметили, Энни выскочила из укрытия и, выстрелив из «генри», уложила индейца, только что начавшего взбираться по неровной отвесной стене, затем бросилась вдогонку за Хэпом, повергнув его этим в ужас. Прижимая к груди котенка, она бежала к скале, по которой он поднимался, и на ходу стреляла.

– Сзади тебя индеец! – крикнул он ей. – Лезет по другой стороне!

Она попыталась обернуться, но нога ее соскользнула с камня, и она чуть было не упала прямо в объятия подбиравшегося к ней индейца. Хэп прицелился, но, из боязни попасть в Энни, выстрелил не в него, а в скалу рядом, выбив пулей осколок породы. Шайенн импульсивно пригнулся, и Энни, воспользовавшись его замешательством, с лихорадочной быстротой, едва не срывая ногти, вскарабкалась на тот самый тупиковый выступ, на котором чуть было не застрял Хэп.

Вот оно, начинается светопреставление, подумал Хэп, увидев в этот момент, что внизу, по всей ширине каньона, в несметных количествах несутся команчи на лошадях. Не пройдет и нескольких минут, как они запрудят весь склон холма и на этот раз уже никого слушать не станут – ни Энни, ни тем более его, Хэпа. Но голыми руками его не возьмешь – он заберет с собой на тот свет столько индейцев, сколько сможет. Перезарядив кольт, он снова глянул вниз, на Энни, которая к этому времени уже поняла, в какую ловушку попала, и крикнул:

– Прикрой меня – я спускаюсь к тебе!

– Не делай этого! Они подстрелят тебя! – закричала она в ответ. – Лезь дальше!

– Без тебя не полезу!

С этими словами он ухватился за край уступа, на котором стоял, сполз с него, повиснув на руках, и под градом пуль спрыгнул вниз на выступ, где стояла Энни.

– Фу-у-у! – выдохнул он, отступая в укрытие под уступом, но тут же услышал за спиной характерный сухой треск и, стремительно обернувшись, увидел свернувшегося кольцом так называемого «ромбовидного гремучника», приготовившегося защищать свою территорию. Это была, пожалуй, самая большая гремучая змея, которую ему приходилось видеть.

– Проклятье! – выругался он.

Энни поспешно вскинула винтовку, собираясь выстрелить, но Хэп решил поступить с ней иначе и, выхватив из рук Энни «генри», ткнул в змею дулом. Та яростно взметнулась и бросилась на него, но он ловко подхватил ее стволом винтовки и швырнул через край уступа. Упав на индейца, который в это время подбирался к выступу, змея укусила его, и тот взвыл от боли и ужаса.

Со дна каньона послышались какие-то выкрики, и стрельба неожиданно прекратилась. Воспользовавшись затишьем, Хэп проверил магазин «генри» и перезарядил винтовку. Он не знал, что задумывают индейцы, но был уверен – ничего хорошего. Обняв Энни за плечи, он сидел, весь напрягшись, и ждал.

– Я не должна была тебя об этом просить, – едва слышно произнесла она. – Прости меня, Хэп.

– За что? За то, что ты подарила мне семь лучших недель в моей жизни? – возразил он.

– За то, что тебя могут убить. – Она прикусила задрожавшую губу и прижалась к его плечу головой. – Мне тоже не следовало сюда приезжать. Я должна была понимать, что никогда не найду Сюзанну. Но для меня так важна была эта надежда. Я не могла от нее отказаться, Хэп.

– Послушай, Энни, еще не все потеряно.

– Особенно если учесть, что внизу по меньшей мере сотня индейцев. – Она повернулась, чтобы видеть его лицо, и продолжала: – Я долго не хотела в это поверить, но теперь окончательно убедилась, что мне не найти ее. Она просто исчезла с лица земли.

– Ну, это еще как сказать.

Она с трудом сглотнула подступивший к горлу комок и повторила:

– Я не имела права просить тебя ехать со мной.

– Ты не должна этого говорить, Энни. До встречи с тобой у меня, по сути, не было близких людей. Никого вроде Итана, Джоуди или Сюзанны. Но можешь поверить – если бы такое случилось с моим ребенком, я, как и ты, сделал бы все, чтобы его отыскать. А мне, между прочим, всегда хотелось иметь детей.

– А у тебя и был бы ребенок – примерно к концу года. Мне очень жаль, Хэп, но этому уже не суждено случиться. Получается, что и в этом я тебя обманула, хотя видит бог – я этого не хотела.

Он сидел, замерев, по-прежнему прижимая ее к себе, и пытался осмыслить услышанное.

– И давно ты об этом знаешь? – спросил он наконец.

– Недели две. – Она снова сглотнула комок и, закрыв глаза, продолжала: – Я боялась, что, если скажу тебе, ты заставишь меня вернуться домой и не захочешь больше искать Сюзанну. Мне кажется, я ошибалась, правда?

– И ты еще спрашиваешь!

– Ты ведь дал слово и не стал бы его нарушать, верно?

– Не стал бы, конечно.

А оттуда, снизу, некоторое время не доносилось ни звука, как если бы там никого не было и ничего там не происходило. Пододвинувшись к краю выступа, он с некоторой опаской глянул вниз.

– Ну и ну, будь я проклят! – пробормотал он и, повернувшись к Энни, широко улыбнулся.

– Я ничего не понимаю. Что там такое?

– Сама посмотри.

– И все-таки?

– Кажется, там, внизу, твой приятель.

Она осторожно выглянула из-за края выступа и тут же отпрянула назад:

– Боже мой. Молодой Бык!

– Во всяком случае, очень похож на него.

Не зная, плакать или смеяться, она снова глянула вниз и крикнула, размахивая рукой, чтобы привлечь внимание индейца:

– Вайтепах![16]

Тот заслонил рукой глаза, чтобы лучше ее разглядеть, и она добавила, указывая на себя:

– Салеавеа! Нермернух!

Некрасивый индеец поднял руку в знак миролюбия и сделал жест в сторону Хэпа:

– Тондехвахка!

Повернувшись к стоявшим сзади, он снова показал наверх:

– Тондехвахка!

Те тоже подняли руки в миролюбивом жесте, и с лиц их исчезло враждебное выражение.

– Слава богу, все закончилось хорошо! – воскликнула Энни, схватив Хэпа за руку. – Теперь, Хэп, у нас снова есть шанс найти мою девочку, и мы сможем вернуться домой.

Видя, что он хмурится, она спросила, несколько отрезвев:

– Что-то не так?

– Смотрю я на тебя и не возьму в толк, как тебя отсюда снять.

– Я спущусь точно так же, как и поднялась, – ответила она и только потом поняла, что он имеет в виду. – Так я и знала: стоит тебе только сказать, и ты ничего не позволишь мне делать. Но тебе не о чем беспокоиться. Когда я носила Сюзанну, да и Джоуди тоже, у меня никаких проблем не было.

– Может быть, но ты теперь старше.

– Но совершенно здорова, а это в конечном счете самое главное.

– Я буду спускаться первым, – решил он. – Так, по крайней мере, я смогу в случае чего тебя поймать. И, ради бога, отдай мне этого чертова котенка. – Взяв у нее шипящего зверька, он сунул его за пазуху, сперва предупредив: – Попробуй только царапнуть меня, и не шайенны, а я тебя съем.

К тому времени как они, скользя по камням и цепляясь за любое углубление и выступ, спустились вниз, пенетакский вождь уже спешился и поджидал их. Он окинул обоих пронзительными черными глазами, а затем, словно не замечая присутствия Меткого Стрелка и обращаясь исключительно к Энни, завел с ней продолжительный разговор по-команчски, то и дело для убедительности жестикулируя. Наконец, после обмена с ней многочисленными репликами и непрерывного покачивания головой, он обратился к Хэпу:

– Ты приезжать.

Это было больше похоже на приказание, чем на приглашение. Прежде чем он успел ответить, индеец отрывисто отдал какое-то распоряжение рабу-мексиканцу, затем снова повернулся к Хэпу и повторил:

– Ты приезжать. Молодой Бык давать подарок.

Речь, как оказалось, шла о Реде. Хитрый пенетака дарил ему его же собственного коня. Впрочем, вдобавок и жизнь, напомнил себе Хэп. Если бы Молодой Бык не появился так вовремя, ему, Хэпу, наверняка пришлось бы расстаться со своим скальпом. Само собой разумеется, что шайенны, только что подобравшие с поля боя павших товарищей, не могли испытывать большой радости по поводу такого поворота событий, хотя, с другой стороны, они не осмеливались и роптать. И вот сейчас, направляясь к мулам, Хэп понимал, что просто обязан сделать какой-нибудь широкий ответный жест. Энни, шедшая сзади, вполголоса проговорила: – Молодой Бык предложил доставить нас к Кване – он видел его недавно и знает, где его можно найти.

Квана Паркер был настоящей грозой Техаса. В погоне за индейцами Хэп изъездил штат вдоль и поперек, но ни разу не видел этого наполовину белого и крайне воинственного вождя племени квахади, испытывавшего лютую ненависть ко всему, что имело хотя бы отдаленное отношение к белому человеку. Нужно сказать, что Хэп смог бы легко пережить, если бы не увидел Квану и на этот раз, но он хорошо понимал, насколько важно для них предложение Молодого Быка. Они давно надеялись на нечто подобное, и скорее всего это даст им возможность получить ответ на вопрос, жива ли Сюзанна Брайс.

– Что ж, похоже, тебе наконец удалось напасть на золотоносную жилу, – произнес он без особого энтузиазма.

Энни хорошо знала о давней вражде между техасскими рейнджерами и боевым вождем племени квахади, и поэтому ответила:

– Тебе не обязательно туда ехать, Хэп. Ты можешь и здесь меня подождать. Молодой Бык говорит, что доставит меня назад в целости и сохранности.

– Ну, это уж дудки, – криво усмехнулся он. – Я с тобой до конца в этом деле, Энни. «Куда ты пойдешь, туда и я пойду». Так, кажется, говорится в Библии?[17]

– Да, насколько я помню, этими словами Руфь ответила своей свекрови, – подтвердила Энни. – Но учти, Квана вступил на тропу войны. Молодой Бык говорит, что он выкурил с кайова и шайеннами трубку войны. И, как я поняла, к нему присоединятся даже команчи из резервации – они уже в пути.

– Ничего, скоро Маккензи обломает ему рога, – процедил Хэп сквозь зубы.

Заглянув в узлы с оставшимися вещами, он нашел там лишь мешочек с кофе, блокнот с записями и свою грязную одежду. Да-а, шайенны ограбили их самым безжалостным образом. Стараясь скрыть кипящее внутри негодование, он повернулся к Молодому Быку и проговорил:

– Скажи ему, Энни, что если он заставит их возвратить наши вещи, то может получить этих мулов.

Когда она перевела эти слова, лицо индейца расплылось в широкой улыбке. Проведя с оставшимися в живых шайеннами короткие переговоры, он сумел убедить их вернуть почти все отобранное, даже лошадей. После того как размалеванные шайеннские воины вскочили в седла и отправились дальше по тропе войны, а команчи растворились в глубинах каньона, мексиканец поспешил подвести к Молодому Быку ставших его собственностью мулов.

– Отбери, Энни, из вещей, без чего нельзя будет обойтись в дороге, а остальное придется им отдать. Дальше, без мулов, мы будем вынуждены ехать по возможности налегке.

– Молодой Бык говорит, что нам следует поторопиться. Дело в том, Хэп, что Квана в ближайшее время собирается направиться к реке Биг-Спринг.

– Так, может быть, имеет смысл подождать его здесь?

– Это будет очень большой военный отряд. Судя по словам Молодого Быка, их там несколько сотен.

Увы, он не в состоянии их остановить. Как это ни парадоксально, но после стольких лет сражений с этими проклятыми команчами он едет в гости к Кване Паркеру, словно тот ему какой-нибудь родственник. А если учесть, что индейцы отправляются с набегами на те самые фермы и ранчо, которые он в былые годы так самоотверженно защищал, то он оказывается в совершенно дурацком положении. Но ради Энни он готов пойти и на это. Но потом, когда он доберется до Силла или до Ричардсона, он уж постарается как можно подробнее объяснить военным, где они смогут найти этого Квану.

– А что ты сказала Молодому Быку обо мне?

– Что ты мой муж. И он знает, зачем мы сюда приехали, – я ему объяснила. Но он не может ничего обещать кроме того, что доставит нас к Кване. Говорит, что таким образом он будет с нами в расчете.

– Ладно, хотя я бы не стал никому из индейцев распространяться о том, зачем к ним пожаловал. Черт, я и так не могу быть уверен, что останусь с волосами на голове. – Подойдя к поклаже, он стал заталкивать в одну из сумок свою одежду и бритвенные принадлежности. – Когда он собирается отправляться?

– Прямо сейчас. Другие поедут дальше без него, а он, насколько я поняла, собирается потом их нагнать.

– И далеко нам ехать?

– Он не сказал. Сообщил только, что он там бывал и знает, как туда добраться. А в этом каньоне, между прочим, сколько угодно мест, где можно отлично спрятаться. – На какое-то мгновение она замялась, затем хмуро добавила: – Он говорит, что в стойбище Кваны много воинов из племени нокони. Я… я не решилась спросить у него о Ветвистом Дубе.

– Можешь не беспокоиться из-за этого сукина сына. Единственное, что от тебя требуется, – показать его мне.

– Но ты же не станешь его убивать, Хэп? Тогда тебе не выбраться оттуда живым.

– Уж как-нибудь выберусь. – Он взял ее за плечи и повернул к себе лицом. – Знаешь, Энни, когда меня по-настоящему разозлят, я становлюсь способным на все. А каждый раз, когда я думаю, что он с тобой сделал, во мне поднимается невероятная злость.

– Главное, чтобы ты остался жив, Хэп. Важнее этого для меня нет ничего на свете.

Даже здесь, среди диких скал, в присутствии Молодого Быка с его команчами, Хэп не мог не поддаться магическому воздействию этих удивительных голубых глаз. Его лицо медленно осветилось улыбкой, и он уверенно произнес:

– Не за такого уж дурака ты вышла замуж, Энни. Да и, кроме того, нам теперь есть ради чего жить.

20

После безуспешных двухдневных поисков по всему огромному стойбищу квахади Энни в конце концов была вынуждена признать, что больше им здесь делать нечего. Возвращаясь с Хэпом вдоль реки к тому месту, где стояла их палатка, она вдруг отчетливо осознала, что потерпела окончательное поражение. Чувствовала она себя бесконечно усталой и измученной. Теперь у нее не оставалось никаких оснований считать Сюзанну живой. Дальнейшее пребывание в стойбище Кваны становилось и бессмысленным, и опасным, поскольку сюда каждый день прибывали все новые шайенны, а это не улучшало отношения к Хэпу остальных индейцев. Покончить со старым врагом им мешало лишь влияние Молодого Быка и традиционное гостеприимство команчей, запрещающее убивать своих гостей.

Энни так долго молчала, погрузившись в свои мысли, что он даже вздрогнул, когда она наконец заговорила:

– Мне кажется, Хэп, нам пора возвращаться домой.

Хэп давно уже ждал этих слов, но в то же время ему было ее бесконечно жаль.

– Нам не обязательно торопиться домой, Энни, – мягко произнес он. – Да и лето еще не закончилось.

– Нет, считай что закончилось. Знаешь, ты был с самого начала прав: она, скорее всего, не смогла пережить ту первую и самую ужасную зиму.

– Но, Энни…

– Ничего, Хэп, со мной все в порядке. Теперь, когда я сделала все, чтобы ее отыскать, мне остается жить, довольствуясь этим сознанием.

– Да, конечно, и все же…

Он не знал, что ей сказать в утешение. Позднее, когда она будет лежать в его объятиях, он постарается найти нужные слова, которые могли бы хоть как-то облегчить ее боль, но в эту минуту он таких слов не находил. Взяв ее за руку, он молча шел рядом с ней к типи, поставленному для них Утренней Зарей. Оставаться здесь больше не имело ни малейшего смысла – это только продлило бы страдания Энни.

– Отправимся завтра на рассвете, – решил он.

– Да, – безжизненным голосом отозвалась она.

Он крепко сжал ее руку, снова чувствуя пальцами перстень отца, и сказал:

– Теперь мы должны думать о нашем ребенке. Когда вернемся домой, попытаюсь соорудить для него колыбельку. Я понимаю, – продолжал он, – что не слишком часто говорил с тобой о Сюзанне, но это вовсе не значит, что она мне безразлична. Я был бы очень рад, если бы у меня была дочь. Хочу, чтобы ты это знала, Энни.

– Да, – все так же вяло произнесла она.

– Мне всегда хотелось иметь детей, хотя я никогда всерьез не думал, что это когда-нибудь случится. Прости меня. Я знаю, как тебе сейчас плохо, и все же не могу не сказать: у меня такое чувство, что теперь у меня есть все, о чем только может мечтать мужчина. Возможно, я просто старый дурак, но мне не терпится увидеть, каким он будет, мой ребенок, как он будет расти, ну и, конечно же, кем он окажется – девочкой или мальчиком.

– Разумеется, тебе хочется мальчика?

– Для меня это не имеет большого значения. Сказать по правде, если ребенку суждено унаследовать мои волосы, то пусть уж лучше будет девочка.

– Не могу понять, почему ты так не любишь свои волосы. Мне они всегда очень нравились – они придают тебе самому мальчишеский вид. И потом, я не вижу ничего плохого, если…

Она замолчала на полуслове и остановилась как вкопанная, увидев стайку весело плескавшихся в воде полуголых индейских детишек. На какое-то мгновение в ее взгляде проглянуло выражение острой тоски, но она тут же опомнилась и неуверенно пробормотала:

– Ты знаешь, мне почудилось…

Он бросил на маленьких индейцев натренированный временем взгляд, но ни одного белого лица среди них не увидел.

– И что же тебе почудилось?

– Даже не знаю. То, как эта девочка повернула голову, показалось таким знакомым… – Она вздохнула и, понурившись, пробормотала: – Но теперь я вижу, что ошиблась.

– Скорее всего, да.

– Мне столько верилось: «Ну вот, на этот раз я у цели!», что глаза мои стали принимать желаемое за действительное.

– Увы, Энни, среди них нет ни одной, кто был бы хоть отдаленно похож на тебя.

– Я знаю.

– Тебе, наверно, стоило бы прилечь и слегка отдохнуть.

– Так я и сделаю. Но сперва пойду и скажу Молодому Быку, что мы уезжаем.

– Да, тем более, что он собирался догонять свой военный отряд, – вспомнил Хэп.

– Думаю, он не сделал этого раньше лишь по одной причине: боялся, что в случае его отъезда Меткий Стрелок не выберется отсюда живым. – Немного помолчав, она со вздохом добавила: – Я не хочу, Хэп, чтобы солдаты убили Молодого Быка. Нетрудно понять, что случившееся в Форт-Силле и было главной причиной его отрицательного отношения к резервации, но тем не менее ему обязательно нужно туда вернуться, и я собираюсь ему об этом сказать.

Увидев рядом с палаткой Молодого Быка его жену Утреннюю Зарю, она остановилась и сказала:

– Я скоро вернусь – пойду попытаюсь уговорить и ее.

Итак, их путешествие подходит к концу. У него было такое ощущение, что с его плеч свалилась гора. Теперь он мог ехать домой с чистой совестью и сознанием исполненного долга. Да, он не нашел Сюзанну Брайс и не убил Ветвистого Дуба, зато привезет жену домой целой и невредимой, а это для него самое главное. Подойдя к своему временному жилищу, он приподнял служившую дверью откидную полу и нырнул внутрь типи. Что ж, он вдоволь насладился обществом индейцев, и если до конца дней ему не суждено больше увидеть ни одного краснокожего, горевать он сильно не станет.

Внутри было темно, тесно и душно. Некоторое время он стоял, держась за опорный столб, пока его глаза не привыкли к полумраку, затем осмотрелся и, подойдя к седельной сумке, достал из нее блокнот. За эти последние месяцы его работа над книгой почти не сдвинулась с места, хотя у него было теперь по меньшей мере две причины, чтобы писать ее дальше: вскоре должен был появиться на свет ребенок Клея, а к концу этого года или в начале следующего появится и его собственный.

Кладя сумку на место, он заметил, что из узла с вещами Энни выглядывают желтые волосы. Это была кукла, которую он нашел в тот памятный сентябрьский день. Энни возила ее с собой, и Паучок, как видно, обнаружил ее и успел уже немного погрызть. Хэп вынул ее из узла, пригладил ей волосы, расправил новое ситцевое платьице, которое надела на нее Энни, затем снова положил в узел. Это была очень красивая кукла, и, возможно, когда-нибудь с ней будет играть его собственная дочь.

– Как насчет того, чтобы прогуляться на свежем воздухе, а? – спросил он у котенка.

Вместо ответа тот потянулся всем телом, выпустил когти и, вцепившись в штанину Хэпа, стал перебирать лапами. Хэп, сунув в карман карандаш и взяв блокнот под мышку, подхватил котенка и вышел из типи наружу. Теперь, чтобы наверстать упущенное время, придется хорошенько потрудиться. Хотя поначалу ему казалось, что воспоминания не займут и двадцати страниц, в дальнейшем у него появилась потребность записывать все новые и новые подробности.

Устроившись на берегу речки, он привязал поводок котенка к своему поясу, открыл блокнот и, послюнив кончик карандаша, принялся писать, начиная с того места, на котором остановился. Котенок то и дело карабкался по нему или резвился на земле, но он не обращал на него внимания, полностью уйдя в воспоминания.

Оторвался он от блокнота лишь когда затекла рука и, подняв голову, увидел неподалеку около десятка коричневых ребятишек, которые завороженно наблюдали за Паучком. Он поднял с земли котенка и, держа его в вытянутой руке, показал, как его нужно гладить. Паучок начал мурлыкать, и Хэп, обратившись к ближайшему ребенку, проговорил:

– А ну-ка, попробуй ты.

Малыш потянулся к котенку, осторожно коснулся его мягкой шубки и тут же испуганно отдернул руку. Из-за его плеча выглянула девочка, и когда Хэп увидел ее, ему на мгновение показалось, будто мир вокруг него замер. Хоть она и была шоколадного цвета, а из ее смазанных жиром и заплетенных в косички волос торчали в качестве украшения перья, глаза у нее были такими же голубыми, как у Энни.

– Сюзанна? – неуверенно спросил он.

Она несколько раз моргнула, затем, показав на себя, сказала:

– Т'сана.

Сердце у него так и заколотилось. Т'сана. Сюзанна. Звучало достаточно похоже. Возможно, девочка до сих пор помнила свое имя.

– Подожди-ка здесь, – велел он ей и, чтобы дети не разбежались, достал из кармана целую пригоршню медяков. – Вот вам, держите.

Ребятишки принялись делить между собой как снег на голову свалившееся богатство, а Хэп, не теряя времени, схватил котенка и бегом побежал к типи. Там он быстро привязал котенка к одному из опорных столбов, снова достал маленькую фарфоровую куклу с золотистыми шелковыми волосами и поспешил назад к реке.

Но когда он туда добежал, у него сразу же упало сердце: дети были уже не одни – рядом с девочкой, положив ей на плечо руку, стояла индианка. Глубоко вздохнув, он все же подошел к ним и протянул девочке куклу. Глаза у той стали круглыми (то ли от удовольствия, то ли оттого, что она узнала свою игрушку, – Хэпу трудно было сказать), она выхватила из его рук куклу и бросилась бежать. Индианка крикнула ей вслед что-то резкое, но девочка не остановилась. Закончилось тем, что ее догнал мальчик и после недолгой борьбы отобрал игрушку. Индианка, приняв неумолимый вид, велела ему отдать куклу Хэпу.

– Т'сана? – спросил Хэп, показывая на девочку.

– Т'сана, – кивнула индианка.

Каким-то образом надо было их удержать, и он, ткнув себя в грудь, произнес:

– Хэп… Тондехвахка.

– Тондехвахка, – словно эхо, повторила она и кивнула головой с таким видом, будто ей это имя известно.

– Верно. А ты кто?

Она некоторое время колебалась, затем, легко коснувшись своей груди, произнесла:

– Асабети.

– Асабети, – старательно проговорил он непривычно звучащее имя, надеясь, что запомнит его. – Асабети.

Ему хотелось спросить, как далеко она отсюда живет, но индианкам не положено разговаривать с белыми мужчинами, поэтому он ограничился тем, что, протянув ей куклу и показав в сторону ребенка, произнес, старательно выговаривая слова:

– Это Т'сане.

Индианка отрицательно покачала головой, но он повторил еще раз:

– Т'сане – от Тондехвахки. Ты дай ей.

Она наконец смягчилась и разрешила девочке принять подарок, затем, по всей видимости, велела им с мальчиком отправляться домой. Дети бросились бежать и вскоре исчезли за одним из типи, но он все же успел заметить, как девочка держит куклу. Не так, как стала бы держать индианка, а как белая, бережно прижимая к груди.

Он тут же отправился разыскивать Энни. Оказалось, она все еще разговаривает с Утренней Зарей. Не желая говорить лишнее в присутствии жены Молодого Быка, он ограничился тем, что спросил:

– Скажи, Т'сана – это команчское слово?

– Да, оно переводится как «роза».

– Ах, вот оно как…

– Точнее, как «желтая дикая роза», – добавила она и, видя, насколько он разочарован, поинтересовалась: – А почему тебя это интересует?

– Помнишь детей, которых мы видели у реки?

Лицо ее как-то сразу застыло.

– Да, помню. А что? – едва слышно прошептала она.

– Отойдем-ка лучше в сторонку.

Извинившись перед Утренней Зарей, она последовала за Хэпом.

– Так вот, Энни, та девочка белая.

– Белая? – широко раскрыв глаза, переспросила она.

– Да, у нее голубые глаза. – Ему уже и самому не верилось в это, и он, видя, как она взволнована, отвел в сторону взгляд. – Я ей дал куклу.

– Что, что? – Хотел посмотреть, что она будет с ней делать – узнает ли ее.

– Понятно.

Она попыталась собраться с мыслями. Итак, он утверждает, что нашел белую девочку по имени Т'сана. Неужели это может быть правдой? У нее даже перехватило дыхание. Она должна в этом как можно быстрее убедиться.

– Где? Где ты ее нашел?

– Там же, у реки. Но не будем спешить с выводами. Ты должна сама ее увидеть.

– И все-таки ты думаешь, что это была Сюзанна?

– Даже не знаю, Энни. Может быть, мне просто очень хотелось, чтобы это была она. Хотя, по правде сказать, я почти уверен, что не ошибся. Она так держала куклу, будто делала это и раньше, причем много раз.

– Хэп, я должна ее увидеть. И как можно скорее!

Не в силах больше ждать ни минуты, она, забыв обо всем на свете, почти бегом бросилась к тому месту у реки, где раньше видела детей. Но их уже и след простыл. Там были только две женщины, бродившие в мелкой холодной воде.

– А ты не знаешь, куда они могли деться? И в каком направлении пошли? – нетерпеливо спросила она и, не дожидаясь ответа, приблизилась к женщинам и стала расспрашивать их, не видели ли они маленькую девочку по имени Т'сана и что они знают о ней. Индианки подозрительно посмотрели на Энни и отрицательно покачали головой.

– Мать семейства зовут Асабети, если, конечно, я правильно произношу, – подсказал Хэп.

– Асабети? – переспросила она и увидела по глазам женщин, что имя это им явно знакомо. Тогда она прошлепала по воде к одной из индианок и попросила показать, где искать Асабети. Затем, возвратившись к Хэпу, указала в сторону тех типи, куда, как он и видел, убежала девочка.

– Они тоже квахади, но из другого племени, и прибыли сюда совсем недавно, – говорила она, едва не задыхаясь от волнения. – Их пятеро: Асабети, ее муж, которого звать Васека, мальчик, девочка и грудной младенец.

И она, прошептав: «Боже милосердный, молю тебя, сделай так, чтобы это оказалась Сюзанна!» – поспешила в указанном индианками направлении.

– Только ничего им не говори, – предупредил Хэп, едва поспевая за ней. – Глянешь на нее, и достаточно. Не дай бог они узнают, зачем ты хочешь ее увидеть.

Им повезло: девочка, поджав под себя скрещенные ноги, сидела перед типи, украшенным огромным ярко-красным диском, очевидно, изображающим солнце, и, прижимая к себе куклу, гладила ее волосы и что-то тихо напевала ей по-индейски. Когда они подошли поближе, девочка подняла голову, и по всему телу Энни пробежала дрожь, а сердце сжалось и мучительно-сладостно затрепетало. Она подступила к малышке еще ближе и, заставляя себя говорить спокойно, чтобы не испугать ее, тихо спросила:

– Т'сана?

Затем, сказав девочке, что это очень красивое имя, опустилась на колени и, коснувшись фарфорового лица куклы, спросила, как ее зовут. Девочка недоуменно покачала головой, и Энни подсказала: – Молли.

– Мойи?

– Нет, Молли.

– Мол-ли, – старательно повторила девочка. – Мол-ли.

Трудно было сказать, пробуждаются ли в памяти ребенка хоть какие-нибудь воспоминания, но у Энни не было ни малейших сомнений, что перед ней ее дочь. Она всматривалась в каждую черточку родного лица, узнавая голубые глаза, мягкую линию щеки, характерную форму подбородка, унаследованную от Итана. Она протянула трясущуюся руку и коснулась хрупкого плеча дочери.

– Сюзанна, ты меня помнишь? Я твоя мама. Ах, боже мой, ты слышишь меня, Сюзанна? Я твоя настоящая мама.

– Энни, я же тебя предупреждал!

Она ласково провела по худеньким ручкам девочки и, сдерживая слезы, воскликнула:

– Хэп, мы нашли ее! Мы все-таки ее отыскали!

– Т'сана! – послышался женский голос.

Из типи вышла Асабети и, увидев белую женщину, остановилась, но тут же опомнилась, схватила девочку за руку и, потащив ее за собой, подтолкнула ко входу в типи, после чего повернулась к Энни и разгневанно спросила, зачем ей понадобилось трогать Т'сану. Энни, пораженная вспышкой индианки, сначала растерялась, но тут же стала уверять, что ей просто очень понравилась кукла. Впрочем, Асабети не слушала ее объяснений, а поспешила возвратиться в типи.

Энни некоторое время смотрела перед собой невидящим взглядом, затем стремительно повернулась и, прежде чем Хэп успел остановить ее, бросилась бежать по направлению к центральной части стойбища. Хэп помчался вдогонку и, с трудом настигнув ее, схватил за плечи.

– Что это, черт побери, ты задумала?

– Мне нужно встретиться с Кваной. Скажу ему, что она моя дочь, и попрошу мне помочь, – задыхаясь от быстрого бега, проговорила она. – Они не имеют права держать у себя мою девочку!

Она попыталась вырваться из его рук, но он держал ее крепко.

– Неужели ты не понимаешь, Энни, что эта индианка скорее перегрызет тебе горло, чем отдаст ее?

– Но она моя дочь! Теперь, когда я нашла ее, я никуда без нее не поеду!

– Послушай, у нас единственный выход – похитить ее, понятно? Да стой же ты тихо, тебе говорят! – И он еще крепче сжал ее в тисках железных объятий. – Ты можешь меня спокойно выслушать?

Она судорожно вздохнула, затем кивнула:

– Ладно, говори.

– Пойми, Энни, девочка живет у них достаточно давно, и совершенно ясно, что Асабети страшно гордится ею. Так вот, если ты начнешь повсюду ходить, расспрашивать всех о ней и говорить всем, что она твоя дочь, можешь представить, что здесь начнется! Надеюсь, ты понимаешь это?

– Да, понимаю.

– Поэтому надо ухитриться увезти ее таким образом, чтобы за нами не поскакала вдогонку пара сотен разъяренных команчей. Я думаю, сейчас лучше всего держаться подальше, а затем, дождавшись подходящего момента, попросту выкрасть ее. Ну а самый подходящий момент – это когда их внимание будет чем-то отвлечено, и, прежде чем они хватятся ее, мы будем уже бог знает где.

Она кивнула.

– Так что никому ничего не говори, – продолжал он, – даже Молодому Быку и Утренней Заре. Ну и, конечно, второй его жене.

– Ладно.

– И повторяю: теперь, когда ты увидела ее и убедилась, что это Сюзанна, тебе лучше держаться от нее подальше. Иначе они спрячут ее от нас, и ты больше никогда не увидишь свою дочь. Ты ведь не хочешь этого?

– Разумеется, нет. Но я ведь уже сообщила Утренней Заре, что завтра утром мы уезжаем.

– Ну так скажи ей, что ты в положении и плохо себя почувствовала, так что пока ехать не в состоянии, – подсказал он, выпуская ее из объятий.

– Ты прав. Но я не совсем понимаю, как в таком случае…

– Это уж моя забота: девочку под наблюдением буду держать я. И лучше всего это делать, когда я буду писать свою книгу. Похоже, здешняя детвора никогда раньше не видела кошек, да еще на поводке, так что они постоянно будут торчать возле меня.

– А мне чем прикажешь заниматься?

– Да ничем. Веди себя, как обычно: болтай с кем-нибудь или просто гуляй. Словом, жди. Я не собираюсь тянуть с этим делом, обещаю. Не пройдет и недели, как я заберу ее отсюда. И тогда мы все поедем домой – ты, я и Сюзанна. А к тому времени, когда мы туда доберемся, у меня уже руки будут чесаться поскорее приняться за фермерские дела, и мне не надоест заниматься этим до конца моих дней. Черт возьми, я теперь это точно знаю.

Взяв с собой блокнот и прихватив Паучка, он отправился на прежнее место у реки, но детей там уже не было – только лишь женщины, набиравшие воду в горшки для приготовления пищи. Тем не менее он выбрал удобное место, сел и продолжил писать историю своей жизни. Дело спорилось, и через короткое время у него уже было готово несколько новых страниц. Ему подумалось, что, когда он закончит книгу и ее прочтут, никто не поверит, что все это было на самом деле. Раньше, до того, как он взялся писать воспоминания, ему и самому трудно было представить, что за тридцать семь лет своей жизни он успел совершить так много. Через какой-то месяц ему стукнет тридцать восемь, но это его больше не беспокоило. Ему теперь есть ради кого жить. Ради Энни, ради Сюзанны, ради будущего ребенка.

Когда они вернутся домой, забот у него будет хоть отбавляй. Надо побелить дом, смастерить колыбельку, купить настоящее обручальное кольцо для Энни. А главное, получше познакомиться с Сюзанной.

Вернуть ее в цивилизованный мир будет не так просто, но, слава богу, ему это уже приходилось делать. И он знает, чего ему ожидать. Команчи воспитывают детей не так, как белые, и от привычки к вольготной жизни их отучить очень сложно. Конечно, с девочками в этом отношении попроще – как-никак, их приучают делать почти всю домашнюю работу.

Но в первую очередь он позаботится об обручальном кольце. Купит Энни самое красивое, какое только сможет найти, и тогда она поймет все, что он так и не смог выразить своими неловкими, нескладными словами. Всякий раз, вспоминая Бейкеров Проезд и этот мрачный, грязный, однокомнатный дом, он испытывал чувство стыда и досады. Такая женщина, как Энни, заслуживала много большего.

Она дала ему все, о чем только может мечтать мужчина, хотя, по всей вероятности, сама так не думала. Возможно даже, она считала, что дело обстоит как раз наоборот. Какое заблуждение! Если бы не она, он продолжал бы плыть по течению, не видя в своем существовании особого смысла, почти не испытывая от жизни радости. А теперь, с ее приходом в его жизнь, у него появилась любимая, красивая жена, семья и дом, который он может назвать своим. А это гораздо больше, чем он когда-либо мог ожидать.

Неугомонный котенок все норовил взобраться к нему на колени и улечься поверх блокнота. Сталкивая его в четвертый или, может быть, пятый раз, Хэп краем глаза заметил, что какие-то два человека разбирают один из типи на части и грузят на повозку. Он сразу же заподозрил, что это Асабети с мужем, которые собираются сняться с места. Усевшись так, чтобы лучше было видно, он присмотрелся и увидел Сюзанну, которая помогала носить вещи, в то время как женщина, действительно оказавшаяся Асабети, ловко привязывала весь их скарб к повозке, а довольно рослый команчский воин, сидя в тени, наблюдал за ними. У ног индейца стояла деревянная люлька, в которой спал круглолицый черноволосый младенец, а вокруг бегал полуголый мальчишка и стрелял из лука самодельными стрелами из веток, целясь во все, что движется. С земли лениво встала бродячая собака, подошла к котелку и, убедившись, что там совершенно пусто, поплелась назад и снова улеглась на свое место.

Итак, эти люди решили бежать из лагеря, и вынудили их к этому они, двое белых, и кукла. Конечно, Энни будет ужасно расстроена, когда узнает об этом, хотя, с другой стороны, все обернулось, пожалуй, даже к лучшему. Если удастся не потерять Асабети и ее семью из виду, то, учитывая, что им не придется больше иметь дело со всем сборищем индейцев, выкрасть Сюзанну будет намного проще. Даже в том случае, если что-то пойдет не так, справиться с Васекой и его женой для него не составит большого труда. Но как только ребенок окажется в их руках, придется не жалеть лошадей и гнать во всю мочь.

Хэп посадил Паучка на плечо и, потершись щекой о его шелковистую шубку, сказал:

– Небось будешь чертовски рад, когда наконец вернешься туда, где тебя не будут больше держать на привязи, а, дружище? Ну так вот, ждать осталось недолго. Зато придется тебе, – предостерег он котенка, – познакомиться с одной нецивилизованной маленькой девочкой, которая только и будет что тормошить да мучить тебя. Впрочем, так тебе и надо, приятель.

Возвращаясь назад с сидящим на плече котенком, который невозмутимо умывался, облизывая лапу и водя ею по шерстке над ухом, Хэп поймал себя на мысли о том, что становится чересчур сентиментальным. И в самом деле: решив уехать украдкой под покровом ночи, он чуть ли не мучился угрызениями совести из-за того, что не поставил в известность Молодого Быка. Но говорить об этом кому бы то ни было – даже ему – было неосторожно: слишком они с Энни близки к тому, чтобы освободить ее дочь.

21

По всей видимости, они ехали в северном направлении, к каньону Тьюл. Следуя за Асабети и ее семьей на достаточно почтительном расстоянии, они в то же время старались не упускать их из виду. Примерно через каждый час, когда на пути попадался подходящий холм, Хэп взбирался на его вершину и с помощью подзорной трубы убеждался, что индейцы не ушли слишком далеко вперед.

– Ну что ж. Если до наступления ночи они не примкнут к какой-нибудь другой группе индейцев, то откладывать больше не будем, – сказал он Энни, спустившись с очередного холма. – Когда они остановятся на ночлег, мы их обгоним, затем я вернусь назад за девочкой, а ты будешь нас ждать. Возвращусь я примерно под утро, и к этому времени ты должна быть готова сразу же отправиться в путь.

– Хэп, я поеду с тобой.

– Исключено. Нам понадобится хотя бы одна отдохнувшая лошадь для тебя и Сюзанны. А кроме того, тебе не помешает немного поспать, потому что если Васека сообразит, в каком направлении мы поехали, нам придется нестись сломя голову, а для этого тебе нужны будут силы.

– Надеюсь, мы отсюда направимся прямо в Сан-Сабу?

– Нет. Во всяком случае, не сразу. Поскольку мы из-за них забрались черт знает как далеко на север, нам, чтобы ехать прямиком, пришлось бы возвращаться через всю Команчерию. И я думаю, надо заставить их поверить, что мы так и сделали, а самим повернуть на Форт-Силл. Там мы можем остановиться на несколько дней у доктора Спренгера, и у тебя будет время для того, чтобы попытаться приручить Сюзанну. – Он старался не думать о том, насколько устал. Прищурившись, он взглянул на предвечернее солнце и продолжал: – А это, Энни, может оказаться далеко не просто. Думаю, она не будет умирать от счастья, что мы забрали ее у команчей. Скорее всего, нам придется тащить ее с собой силой, и она всю дорогу будет брыкаться и визжать.

Она и сама в глубине души понимала, насколько он прав, но очень уж не хотелось в это верить.

– Не забывай, Хэп, она моя дочь.

– А ты не забывай, что она пробыла у них чуть ли не половину своей жизни. И даже после того, как мы привезем ее домой, пройдет еще бог знает сколько времени, прежде чем она начнет вести себя, как подобает белому человеку.

– Да, я понимаю.

– Ты в этом уверена? Я еще не забыл, как вел себя Клей, когда я увез его от индейцев. Он возненавидел меня за это. Черт, я даже не решался поворачиваться к нему спиной – боялся, что он может меня убить.

– Я сделаю все, Хэп, чтобы она вспомнила меня поскорее. Ну и, конечно, Итана и Джоуди тоже.

– Хотелось бы надеяться, Энни.

– Скажи, а почему ты об этом заговорил?

– Просто хочу заранее тебя подготовить, чтобы ты не слишком переживала, если не все окажется так, как бы тебе хотелось. Придется набраться терпения и смириться с тем, что она уже не та девочка, какой была почти четыре года назад.

– Ты думаешь, я сама этого не понимаю? Но как бы они ни старались ее изменить, она все равно остается моей дочерью. И никаких прав они на нее не имеют.

– А разве я отрицаю это? Я хочу лишь сказать, что мы для нее чужие и останемся ими еще долгое время.

Он продел здоровую ногу в стремя, затем, морщась от боли, перенес другую через спину лошади и сел в седло.

– Но я здесь для того, чтобы помочь тебе. Думаю, у меня в этом опыта побольше твоего.

– И все равно, будь как можно осторожнее. Обещаешь?

– Я не это имел в виду, – и он улыбнулся уголком рта. – Я хотел сказать – со временем она поймет, что ты ее мать, что она твоя плоть и кровь. Но я хотел бы добиться, чтобы она почувствовала себя и моей дочерью.

– Ни на минуту не сомневаюсь, что так оно и будет, – сказала она, нежно улыбнувшись в ответ. – Если ты будешь с ней хотя бы наполовину так же добр, как был со мной, она просто не сможет не полюбить тебя.

Хэп крался к месту стоянки команчей под спасительным покровом темной безлунной ночи. Уверенные, что за ними никто не следует, Васека и Асабети посчитали излишним охранять лошадей или принять какие-либо меры предосторожности против неожиданного нападения. А из-за жары они предпочли спать под открытым небом и не стали устанавливать типи. На такое удачное стечение обстоятельств Хэп не мог и рассчитывать.

С индейцами было больше десятка лошадей, и одна из них, молодая пегая кобылка, почуяв приближение человека, беспокойно заржала. Подобравшись к ней как можно ближе, Хэп перерезал привязь, затем поспешил к другим лошадям. Васека заворочался во сне и что-то пробормотал, но Хэп, замерев на мгновение, снова принялся перерезать веревки и считать отпущенных им на волю лошадей. Тринадцать. Да, кажется, все.

Тогда он опустился на колени и на четвереньках приблизился к спящим. Переползая от тюфяка к тюфяку, он старался определить, кто где лежит. Первым был Васека, за ним Асабети с младенцем, потом мальчик. Сюзанна лежала позади всех, возле погасшего костра. Первым делом он закрыл ей ладонью рот, потом, накинув на голову перепуганной, отчаянно вырывающейся девочки одеяло, которым она была укрыта, подхватил ее, вскочил на ноги и бросился бежать.

– У-уф! – Васека скатился со своего тюфяка и схватил ружье, а Асабети пронзительно закричала. Мальчик бросился бежать куда глаза глядят, пытаясь спрятаться, но натолкнулся на мать и сбил ее с ног. Васека выстрелил Хэпу вслед, и тот, прячась за спинами лошадей, открыл ответную стрельбу, чем обратил испуганных животных в паническое бегство. Добежав до места, где его ждал Ред, Хэп положил Сюзанну поперек седла и вскочил на коня. Обезумевшая от ужаса девочка попыталась перевалиться на другую сторону, но он затащил ее на переднюю луку седла, продел под хрупкое тельце руку и крепко прижал к себе.

Засунув кольт в кобуру, Хэп резко ткнул шпорами в бока лошади, и та молнией понеслась к месту, где ждала их Энни. Сзади, быстро удаляясь, раздавались выкрики Васеки, сзывавшего разбежавшихся лошадей. Сюзанна все время отчаянно извивалась и била ногами, норовя вырваться из его рук, и если бы он не держал ее, она, чего доброго, могла бы и укусить. В довершение всего она то пронзительно визжала, то кричала что-то по-команчски, уже почти охрипнув.

Перебравшись через ручей, он поднялся по узкому ущелью, потом круто повернул в другую сторону и некоторое время ехал на юг, оставляя достаточно следов, чтобы сбить Васеку с толку и заставить ехать в этом же направлении. Достигнув проторенной каменистой дороги, он повернул в противоположную сторону, на сей раз на север, и, добравшись до того места, где кончалась скалистая порода, поехал дальше по иссушенной солнцем, твердой земле. Через какое-то время он остановил коня и прислушался, но в истошных воплях Сюзанны тонули любые звуки.

– Эй, может быть, хватит? – сердито произнес он. – Советую прекратить этот визг, иначе придется заткнуть тебе рот платком.

Его слова не произвели на нее ни малейшего впечатления. Если она и понимала по-английски, то никак этого не показывала. А те слова, которые она непрерывно выкрикивала на команчском наречии, он бы не хотел понимать.

– Послушай, я хочу кое о чем с тобой договориться, – обратился он к ней. – Или ты сию же минуту заканчиваешь свое представление, или я остановлюсь и отшлепаю тебя. Ты меня слышишь?

На какое-то мгновение девочка затихла, и он даже подумал, что она все-таки не забыла родного языка.

– Так и знай, Сюзанна, отшлепаю!

– Т'сана!

– Что ж, оба имени по-своему хороши, да и звучат похоже, – отозвался он и, чувствуя, что затекли ноги, сел иначе, затем, отпустив девочку на секунду, хотел было и ее передвинуть к середине седла, но тут же вскрикнул от боли: – О-о-й! Проклятье! Какого черта ты это сделала?

Она вцепилась в его руку зубами и сжала челюсти мертвой хваткой. Он почувствовал, как по локтю стекает кровь, и понял, что просто так высвободиться не удастся. Она еще, не дай бог, насквозь прокусит ему руку. Он ухватил ее за нос и крепко защемил его между пальцами.

– Посмотрим, сколько ты выдержишь, – процедил он сквозь зубы и добавил с угрозой в голосе: – Думаешь, Тондехвахка будет терпеть твои выходки? Как бы не так!

В конце концов она разжала зубы, а он отпустил ее нос.

– Если бы ты только знала, через что пришлось пройти твоей маме, чтобы освободить тебя из неволи! Да она, прежде чем найти тебя, заглянула в лицо каждому ребенку на всем этом громадном пространстве от реки Кончо до здешних мест. Ты должна быть благодарна ей за это и понимать, что это для тебя значит. Она страшно из-за тебя переживала, Сюзанна.

– Т'сана!

– Должен тебе сказать, что ты не всегда была такой дикаркой. Было время, когда ты, маленькая белая девочка, жила на ферме у реки Сан-Сабы с мамой, папой и крошечным братиком. Думаю, жилось тебе тогда очень даже неплохо, правда?

По характерной линии ее напрягшихся плеч он мог с уверенностью сказать, что она только и ждет, когда же он допустит еще один промах, чтобы снова напасть. Но он больше не доставит ей такого удовольствия. Теперь он был начеку, хотя и продолжал говорить не переставая.

– Твоего младшего братика звали Джоуди – Джоуди Брайс, а твое имя в то время было Сюзанна Брайс. Маму твою звать Энн, хотя все называют ее Энни. Ну а той кукле, которую я тебе подарил, но которая на самом деле была когда-то твоей, ты сама дала имя Молли.

Хэп вряд ли смог бы сказать, как долго говорил таким образом; он знал лишь, что за все время пути не промолчал и двух секунд кряду. Когда он наконец добрался до того места, где их ждала Энни, из-за горизонта уже выкатывалось раннее летнее солнце. У Хэпа было такое чувство, что болит каждая жилка и каждая косточка его тела, но нельзя было терять ни секунды. Единственное, что он мог себе позволить, – это наспех перекусить и слегка размять вконец затекшие ноги.

Энни давно уже не спала и, как только завидела их, бросилась бежать навстречу по густой росистой траве. Ему достаточно было увидеть ее лицо, чтобы в полной мере почувствовать, что ради нее стоило и не так рисковать. А она, взяв коня под уздцы, молча стояла и, с трудом сдерживая слезы, смотрела на девочку.

– Ну вот, привез твою дочь, Энни. Она слегка притомилась, потому что всю дорогу кричала без умолку, а в остальном она в прекрасной форме.

– Сюзанна? – тихо произнесла Энни и коснулась ноги ребенка.

Девочка тотчас же вышла из полузабытья, в которое незадолго до этого впала, и вновь начала брыкаться.

– Будь осторожна, от нее можно ожидать чего угодно, – предупредил Хэп и, взглянув на Сюзанну, строго проговорил: – А ну-ка прекрати сейчас же!

– Ты выглядишь смертельно усталым, Хэп, – озабоченно произнесла Энни.

– Да нет, я в порядке, – ответил он и, соскользнув с седла на землю, протянул руки за Сюзанной. Когда он снимал ее со спины Реда, одеяло сползло, и он увидел, что она по-прежнему прижимает к себе куклу. Некоторое время девочка с опаской взирала на него своими голубыми глазами, затем доверчиво приникла к его рукам. – Ну вот, так-то лучше. И знаешь, ты почти такая же хорошенькая, как твоя мама.

Он поставил ее на ноги и перевел взгляд на Энни:

– Знаешь, я бы не отказался выпить немного кофе, если, конечно, он у тебя есть.

Она кивнула:

– Кроме того, я сварила маисовую кашу. Надеюсь, она похожа на то варево, которое приготовила бы Асабети, и Сюзанна не откажется ее есть.

– Я тоже надеюсь. И вот еще что: прежде чем отправляться в путь, тебе надо каким-то образом избавить ее от вшей. Ну и вымыть хоть немного – ты только взгляни на нее.

Он зевнул, бессильно опустился на землю и, откинувшись, прислонился головой к стволу дерева.

– Ты уверен, что чувствуешь себя нормально?

– Я только посижу пару минут с закрытыми глазами, – едва внятно пробормотал он, – а потом мы сразу поедем.

Когда он проснулся, солнце уже было в зените, и от травы поднимался влажный пар. Он протер глаза, оглянулся вокруг, с усилием встал на ноги. Энни сидела у края одеяла, натянув на колени юбку, и тихонько напевала, а Сюзанна спала, лежа на животе и обняв одной рукой куклу, а другой Паучка. Хэп размялся, чтобы уменьшить боль в затекших плечах, и подошел к ним поближе.

Энни успела отмыть девочку от грязи, привела в порядок и надела на нее чистую рубашку Хэпа. Теперь, когда волосы Сюзанны были чисто вымыты, он заметил, что они тоже светлые, хотя и темнее, чем у Энни. Во сне девочка выглядела таким трогательно невинным и прелестным ребенком, каких ему до этого еще никогда не приходилось видеть, и он почувствовал, что к горлу подкатывается комок.

– Бог ты мой, до чего же она преобразилась! – воскликнул он.

Энни обеспокоенно посмотрела на него и сказала:

– Она ничего не помнит, Хэп, абсолютно ничего, и мне лишь остается надеяться, что это временное явление. Когда я начала говорить с ней по-команчски, она сразу же успокоилась, и я продолжала разговаривать с ней на смеси из двух языков, рассказывая о себе, Джоуди и Итане на команчском наречии и перемежая рассказ песнями на английском языке – из тех, которые я когда-то пела ей и Джоуди.

Она судорожно вздохнула и взволнованно произнесла:

– Проживи хоть сто лет, все равно не забуду, как много ты для меня сделал, Хэп. Я никогда не смогу тебя отблагодарить!

– Считай, уже отблагодарила, Энни. Причем с лихвой.

22

– А ну-ка иди сюда, Роза Команчей, – проговорил Хэп, беря девочку из рук матери. – Думаю, кое-кому будет очень любопытно на тебя посмотреть.

Кора Спренгер поджидала их на крыльце, но не выдержала и, прежде чем Хэп ссадил Энни на землю, бросилась через весь двор им навстречу.

– Господи, если б вы знали, до чего я рада вас видеть! – воскликнула она, но, увидев Сюзанну, осеклась и, вытирая нахлынувшие слезы, взволнованно произнесла: – Ах, Энни… вы все-таки нашли ее!

– Скорее не я, а Хэп.

– Похоже, Хэп, дела у тебя обстоят неплохо, – проговорил появившийся в этот момент Уилл Спренгер. – Ну как, нога тебя не подводит?

– Вроде нет.

– А хромаешь меньше?

– Как будто.

– Уилл, посмотри, это Сюзанна, – сказала Кора. – Им удалось отыскать ее.

– Ах, какая хорошенькая девчушка! – произнес Спренгер, заметивший наконец Сюзанну, смотревшую на него с забавно сосредоточенным видом. – И до чего же похожа на маму! Скажи, а что это у тебя такое?

– Представьте себе, котенок, – ответил за нее Хэп.

– Котенок?

– Ну да, и везем мы его аж из Сан-Сабы, док.

– Бог ты мой!

– Хотя должен признать, – добавил ради справедливости Хэп, – что все это время он держался на удивление молодцом. Последние три дня, с тех пор как мы нашли Сюзанну, она не давала ему ни минуты покоя, но он ни разу не поцарапал ее.

– Скажите на милость!

– Я и сам удивляюсь. И вообще, он нам здорово помогает с ней сладить.

– Ну и как, она к вам привыкает?

– Всякое бывает, но в целом заметен большой прогресс, – и, как бы ища подтверждения своим словам, он взглянул в ту сторону, где стояла Сюзанна, доверчиво держась за руку Энни. – Уверен, со временем все наладится. Она оказалась далеко не такой необузданной, каким когда-то был Клей. Я бы даже сказал, она скорее застенчива, хотя, думаю, и это поправимо. Возможно, когда она снова заговорит по-английски, я буду еще жалеть о тех временах, когда она была молчаливой.

– Ты выглядишь очень счастливым, Хэп, – заметил Уилл.

– Самым счастливым на свете, док. А скоро стану еще счастливее. Когда мы увидимся в следующий раз, нас уже будет четверо.

– Вот это новость! Страшно рад за тебя – я имею в виду, за вас обоих. И это не просто слова!

– Спасибо.

– Вижу, старая гвардия рейнджеров всерьез решила остепениться, – улыбаясь, заметил Уилл. – Недавно прочел в одной из техасских газет, что у Клея родилась дочь.

Хэп почему-то всегда считал, что у Клея родится мальчик, причем с таким же неукротимым, как у отца, нравом. Но, в конце концов, какое это имеет значение – сын или дочь? Человек должен с благодарностью принимать все, что ниспошлет ему господь. И все же он не смог удержаться от иронической улыбки:

– Да, док, стать отцом девочки – это как раз то, о чем мечтает настоящий мужчина. А я, между прочим, все это время писал для сынишки Клея книгу, хотя, в конце концов, ее с таким же успехом сможет прочесть и дочь. Это относится и ко мне, если у меня тоже будет девочка.

– Ты говоришь, книгу?

– Ну да. Одному парню захотелось узнать из первых уст, что это на самом деле за штука – быть техасским рейнджером. Кроме того, он считает, что об этом должны узнать и другие. Вот я и взялся рассказать об этом. Возможно, в первую очередь тем, у кого существуют о нас самые нелепые представления.

– Я бы не прочь взглянуть на твое сочинение.

– Ради бога, почему бы и нет? Только сперва я должен уладить одно небольшое дельце, а потом, когда вернусь, хорошо бы умыться. Мне нужно сходить в магазин и кое-что выяснить.

Он посмотрел на Сюзанну и спросил:

– Хочешь пойти со мной? Купим тебе что-нибудь симпатичное.

Девочка стояла и молча на него смотрела, сохраняя все тот же серьезный вид. Но когда он протянул ей руку, она за нее тут же ухватилась. И они направились к магазину.

Странно выглядела эта парочка со стороны: прихрамывающий рейнджер в отставке и маленькая девочка с выглядывающим из-за плеча черным котенком. Уилл смотрел им вслед, качал головой и думал, что если бы он записал на бумаге все те удивительные вещи, с которыми ему приходилось сталкиваться на своем веку, то, пожалуй, первым в этом списке он поставил бы брак Энни Брайс и Хэпа Уокера. Хотя, с другой стороны, теперь, когда он увидел их вместе, ему стало казаться, что она в конце концов сделала правильный выбор. Оба они получили возможность начать жизнь заново, а в этом и она, и он отчаянно нуждались.

Уголком глаза он заметил, каким взглядом провожала Энни мужа и дочь. Так женщина может смотреть только на любимого человека.

– Кора, сколько ты будешь держать Энни на солнце? – сказал он жене, внезапно выходя из задумчивости. – Напои-ка ее чаем и позаботься о том, чтобы она отдохнула.

– А ты куда собрался?

– Сдается мне, что Хэп заблудился – вроде собирался идти в магазин, а сам пошагал к церкви, – ответил Уилл. – Пойду направлю его на путь истины. К тому же у меня завалялся десятицентовик, который так и просится, чтобы его истратили на конфеты для девочки.

Куда ходил Хэп, никто в точности сказать бы не смог, только вернулся он вымытый, выбритый, благоухающий сиренью, с приглаженными волосами. Во время своего похода он умудрился обзавестись голубым детским платьем, белым передничком, черными чулками и туфлями на застежках. Облаченная во все это Сюзанна чрезвычайно гордилась своим нарядом, но принять соответствующий случаю величественный вид ей мешала не пришедшаяся по ноге обувь, и она ковыляла, словно новоиспеченный ковбой во впервые надетых ботинках со шпорами.

– Бог ты мой, Сюзанна, да ты выглядишь настоящей красавицей! – воскликнула Энни и, повернувшись к Хэпу, с удивлением спросила: – Где ты все это раздобыл?

– Она понравилась жене священника, а у них есть дочка примерно на год старше Сюзанны, – объяснил он. – Впрочем, не думаю, что туфли пришлись ей впору. Но как только она их надела, снять их было уже невозможно. Потом мы пошли в магазин, и я позволил ей выбрать все, что она только пожелала.

– Но ты, наверно, потратил уйму денег – один только медальон с камеей, должно быть, обошелся в целое состояние.

– У человека не каждый день появляется дочь, – возразил он, пожав плечами. – И очень уж ей понравилась эта штука. К тому же деньги у меня есть, Энни. Просто раньше мне никогда не попадалось ничего такого, на что хотелось бы их истратить.

Взгляд Энни снова возвратился к дочери, которая то и дело бережно прикасалась к подаренному ей маленькому медальону. Если бы не шоколадный загар, она казалась бы все той же хрупкой, изящной девочкой, какой ее помнила Энни. Во внешности Сюзанны больше всего поражали глаза, светившиеся яркой голубизной на бронзовом от солнца лице.

– Спасибо тебе, Хэп, – тихо проговорила Энни.

– За что?

– За все – за Сюзанну, за то, что ты у меня такой.

В этот момент Паучок, которому, по всей видимости, вконец надоело, что с ним обращаются так бесцеремонно, решил, что сейчас самое время сбежать от Сюзанны, и, спрыгнув с ее плеча, большими скачками понесся к открытой двери, ведущей в спальню Спренгеров, где и спрятался под кроватью.

– Мааа-мааа! – позвала Сюзанна, показывая в том направлении.

– Лучше сходи-ка за ним, – сказал Хэп жене, – а то он бог знает что там натворит!

Как только Энни с Сюзанной вышли из комнаты, Хэп пригласил Кору на крыльцо, где несколько минут заговорщически с ней беседовал. Когда они возвратились в дом, Кора взяла метлу и, входя в спальню, сказала Энни, что они с Сюзанной справятся и без нее. Затем опустилась на пол рядом с девочкой и принялась выгонять метлой котенка из-под кровати. Энни вернулась в гостиную.

Оказавшись с ней наедине, Хэп некоторое время молча стоял и улыбался. Затем прокашлялся и, заметно посерьезнев, начал такими словами:

– Энни, мне давно уже хотелось кое о чем с тобой поговорить.

Он произнес это таким серьезным тоном, что у нее испуганно расширились глаза, но она молча ждала, что же он скажет дальше. А он, переступив с ноги на ногу, взял ее за руку и продолжал:

– Знаешь, как-то не по-людски это было – то, каким образом нас с тобой поженили.

Она почувствовала, как у нее замерло сердце.

– Ты заслуживаешь лучшего, но мне просто не хотелось ждать. Я боялся, что, если у тебя будет время подумать, ты можешь не согласиться.

У нее задрожала нижняя губа, и она была вынуждена прикусить ее.

– Я была бы последней дурочкой, если бы передумала, – сдавленным голосом проговорила она.

– Мне кажется, теперь у нас есть нечто более весомое и реальное, чем было тогда, нечто такое, на чем мы сможем построить нашу совместную жизнь. И теперь мне кажется, что, если бы тебе дали возможность выбора, ты все равно вышла бы за меня замуж.

– О да!

– Знаешь, Энни, до встречи с тобой я считал, что слишком стар для настоящей любви, что это чувство прошло мимо меня, и только благодаря тебе понял, как сильно ошибался.

Она с трудом проглотила подкативший к горлу комок и едва слышно проговорила:

– Ты не должен этого говорить, Хэп.

– Нет, должен. Я люблю тебя больше жизни, Энни, и хочу, чтобы мы с тобой были обвенчаны.

Не сводя с нее глаз, он тихо и как-то очень проникновенно спросил:

– Согласны ли вы, Энни Уокер, снова выйти за меня замуж? И готовы ли перед алтарем дать обет быть мне верной и любящей женой до конца своих дней?

Как ни странно, но в этот момент у нее в голове звучали совсем не те слова, которыми они с Хэпом обменялись в убогой комнате в Бейкеровом Проезде. Нет, в ее памяти остались другие слова – те, что он произнес у нее на кухне.

Я как раз тот, кто вам нужен, Энни. Если необходимо, я становлюсь таким же беспощадным, хитрым и напористым, как мой противник. И я никогда не был трусом. Если я берусь за какое-то дело, то всегда довожу его до конца.

– Хэп Уокер, я люблю вас больше жизни, – прошептала она. – И горжусь, что вы выбрали меня в жены.

– Означает ли это «да»?

Вместо ответа она прильнула к нему и, подняв голову, нежно коснулась его губ. И только потом едва слышно выдохнула:

– Да.

Он обнял ее и крепко прижал к себе.

– Кора выбирает для тебя платье, – прошептал он, оторвавшись от ее губ. – А священник готов начать в любую минуту.

– Берешь ли ты, Гораций, эту женщину в законные жены и готов ли жить с нею совместной жизнью, начиная с этого часа и в дальнейшие годы, в радости и печали, в достатке и бедности, в болезни и здравии? – обратился капеллан к жениху.

– Да, – ответил Хэп громко и внятно, и голос его разнесся под сводами церкви.

– Даешь ли ты обет любить ее и заботиться о ней, почитать ее и быть верным ей, отвергнув мысли обо всех иных, пока смерть не разлучит вас?

– Да.

– А ты, Энн, берешь ли этого мужчину в законные мужья и готова ли жить с ним совместной жизнью, начиная с этого часа и в дальнейшие годы, в радости и печали, в достатке и бедности, в болезни и здравии?

– Да, – прошептала Энни едва слышно, затем, прокашлявшись, повторила более внятно: – Да.

– Даешь ли ты обет любить его и заботиться о нем, почитать его и быть верной ему, отвергнув мысли обо всех иных, пока смерть не разлучит вас?

– Да.

– Прошу новобрачного приготовить кольцо, – сказал капеллан, обращаясь к Хэпу, и когда тот достал его из кармана, продолжал: – А теперь, сын мой, надень это обручальное кольцо на безымянный палец левой руки невесты и повторяй вслед за мной.

Хэп взял ее левую руку и, сняв с безымянного пальца легко соскользнувший перстень отца, надел взамен золотое кольцо.

– Этим кольцом я сочетаю тебя, сын мой, законным браком…

Рука Хэпа была теплой, сильной, как и он сам. Энни смотрела на его каштановые волнистые волосы, ярко-голубые глаза, твердый подбородок и чувствовала, как ее переполняет любовь к этому человеку. Ему удалось свершить чудо: из бездны одиночества и отчаяния он вернул ее к новой, счастливой жизни. И сумел вновь пробудить в ней женщину. Теперь у нее было все, ради чего стоило жить.

Примечания

1

Мешочники – презрительное прозвище, которое давали мятежники-южане приезжим северянам, представителям федеральных властей, во время Гражданской войны, а также после ее окончания.

2

Индейская территория – земли, расположенные в южной части Великих равнин, на востоке современного штата Оклахома.

3

Tejano – (белый) техасец (индейск., искаж. исп.).

4

Tondehwahkah – Меткий Стрелок (индейск.).

5

Фронтир – западная граница территории, осваивавшаяся переселенцами. Официальным годом завершения освоения Фронтира в США считается 1890-й.

6

Маркитант – торговец съестными припасами, напитками и предметами солдатского обихода при армии в XVIII–XIX вв.

7

Джеймс Боуи, или Буи (1796–1836) – техасский авантюрист, борец за независимость штата.

8

Дэви (Дейвид) Крокетт (1786–1836) – герой Фронтира, участник движения за независимость Техаса.

9

Vaya con Dios – Поезжай с богом (исп.).

10

Amigo – дружище (исп.).

11

Одинокая звезда Техаса – единственная звезда на флаге Техаса; символизирует независимый дух штата. Отсюда неофициальное название Техаса – «штат одинокой звезды».

12

Имеется в виду римский лирический поэт и сатирик Гораций (65–8 гг. до н. э.).

13

Дэви Крокетт (см. также прим. к стр. 288) – герой американского Фронтира, меткий стрелок, знаменитый охотник, храбрец и хвастун. Еще при жизни приобрел легендарную популярность, о его подвигах ходило невероятное количество рассказов. Круглая шапка из пушистого меха с болтающимся сзади енотовым хвостом, какую носили многие охотники Фронтира, известна под названием «шапка Дэви Крокетта».

14

Пеммикан – используемый североамериканскими индейцами пищевой концентрат, состоящий из постного, мелко накрошенного вяленого мяса, смешанного с растопленным жиром.

15

Nermernuh – белый индеец, индианка (индейск.), то есть белый человек, знающий язык индейцев и с самого детства живший среди них. Таких белых индейцы принимают за своих.

16

Wyitepah – Молодой Бык (индейск.).

17

Имеется в виду эпизод из Ветхого Завета, в котором Ноеминь после смерти двух своих сыновей велела снохам возвращаться домой, к матерям своим. Послушалась ее только одна из них, Орфа, а вторая, Руфь, так ответила своей свекрови: «Не принуждай меня оставить тебя и возвратиться от тебя; но куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить… И где ты умрешь, там и я умру и погребена буду».

Content

Анита Миллз
Дикая роза

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Примечания