Вячеслав Денисов

Тюремный романс

Предисловие

Есть в Тернове универмаг. Называется «Центральный». Так принято – называть универмаги по принадлежности к административной единице города. Здание – как по своей истории, так и по внешнему виду – уникальное. Что касается истории, то второго такого в России, пожалуй, не сыскать. В одна тысяча восемьсот девяносто седьмом году его сдал тогдашней приемной комиссии архитектор Бенуа, специально выписанный для этого из Италии государем Николаем Вторым. То ли торопился итальянец достроить Русский музей в Санкт-Петербурге, то ли не было у него большого желания возиться с этим терновским долгостроем, да только уехал он, не покрыв крыши. Бенуа есть Бенуа, и стыдно спрашивать с него за крышу, если дом построен. Терновские ваятели возводили бы его лет десять, причем никто не поручился бы за то, что это было бы похоже на дом. А Бенуа постарался на славу. Тернов – не Питер, и в то время в этом городе можно было строить здания, высотой превышающие Зимний дворец. Это в городе на Неве особенно не развернешься. Сначала по цоколю Эрмитажа вымеряй, а потом под эту высоту – планируй.

Одним словом, Бенуа разошелся. Хоть и три этажа, но пятиэтажные «хрущевки», сбитые в кучу в конце пятидесятых неподалеку от творения итальянского мастера, дышали ему своими чердаками в окна второго этажа. Поначалу строение планировалось под Собрание купеческих гильдий, но, осмотрев творение, тогдашний градоначальник Охлобыстин повелел отдать его под торговые пассажи.

С тех пор, какие бы вывески на здание великого мастера ни вешали, он оставался зданием, предназначенным для масштабных торгов. Традиция сия докатилась и до сегодняшних дней. И дело даже не в традициях, а в самой архитектуре. Бенуа строил торговые пассажи. Он, к примеру, не мог предполагать, что его детище спустя тридцать лет попадет в поле зрения руководителей Губревкома, а те разместят в этом чуде архитектурной мысли Губчека. Но Бенуа знал, что ваял. Функционерам от Чрезвычайной комиссии вскоре стало ясно, что если в этом доме одновременно заголосят все приглашенные на допрос свидетели, то эхо будет такое, что в далекой Австралии попадают с пальм дети всех угнетенных английским империализмом аборигенов. И потом, не до конца было ясно, где тут можно расстреливать, а где содержать. Удобнее всего приводить в исполнение было лишь в холле на первом этаже, а содержать в отделе галантереи, но тогда это была бы не Губчека, а предоставленная всеобщему обозрению преисподняя. Как же тогда доказывать безграмотным крестьянам и рабочим, что ада нет, а религия – это опиум для народа? Функционеры плюнули и оставили дом тем, для кого он, собственно, и строился. Очень скоро его интерьер на Петровской был облеплен вывесками «Главтерноврыба», «Швейтерновторг», «Мясо», «Водки-Вина» и прочими.

В две тысячи первом году мэр Тернова, преемник славных дел Охлобыстина, сделал то, до чего не додумывались его предшественники все сто с лишним лет после постройки дома. Если бы Бенуа знал, во что превратится его творение, он наверняка бы заплакал. Пассажи Бенуа – по примеру Терновского речного порта – от асфальта до чердака покрыли зеркальными стеклами, отчего оба здания приобрели вид гигантских ванных комнат, вывернутых наружу.

Но наступил момент, когда тревогу забили руководители ГИБДД. Дорога к универмагу «Центральный» вела через весь город, от Пятого микрорайона, и была пряма, как просека, прорубленная зэками для укладки рельсов на БАМе. Поэтому можно было, глядя на универмаг, выщипывать волосины из носа на балконе дома, расположенного на другом конце города. Дорога подходила практически к крыльцу творения Бенуа, после чего расходилась в разных направлениях под прямыми углами. Но тревогу гаишники забили уже после того, как случилось то, о чем они догадывались.

Эту ночь с пятого на шестое июня 2003 года будут помнить все горожане, но лучше всех, конечно, запомнят мэр Тернова Мартынюк, давший распоряжение придать универмагу облик космического объекта, и Виталька Кусков по кличке Штука.

Утром пятого Виталька, почувствовав приток депрессии, сел в свой «Мерседес-300» девяносто пятого года выпуска (угнанный из Германии и с перебитыми в Польше номерами пригнанный через Прибалтику), выкатился из-под своего дома, с парковки, и стал колесить по городу. Вся братва отправилась за город праздновать день рождения Яши Локомотива, забыв пригласить на это мероприятие Витальку, и оттого настроение у Штуки было гадкое. А все из-за пьянки, которая случилась в ночь с четвертого июня на пятое. Перебрав, Виталька устроил с разминающимся перед основным праздником Локомотивом соревнования по армрестлингу. Дело происходило в ресторане «Огни Тернова», в присутствии полусотни таких же, готовящихся к завтрашнему празднику, господ.

Освободив одну из барных стоек от бутылок и рюмок, Виталька с Яшей встали по разные стороны и стали ломать друг другу правые руки. Господь обоих не обидел здоровьем, поэтому противостояние длилось довольно долго – около пяти минут. Потом то ли винные пары Витальке в голову ударили, то ли он куда торопился, только Кусков вдруг врезал Яше хук слева и, пользуясь глубоким нокаутом последнего, быстро прижал его руку к полировке стойки. Нечего и говорить, что победа была признана недействительной, а Витальку дисквалифицировали. Дисквалификация, судя по всему, захватывала и тот отрезок времени, когда Локомотив на Медвежьем острове праздновал свое тридцатипятилетие. Потому и одолевала Витальку депрессия.

Немного покружась по Тернову и не найдя веских причин для того, чтобы набить кому-нибудь морду, он снова оказался в «Огнях Тернова». Победу Витальки там, судя по всему, еще помнили, ибо трое халдеев в бабочках до сих пор подметали пол от осколков стекла и мебельных щепок.

Начинать в 12.00 с мартини было как-то рановато, поэтому Виталька заказал селедочный салат, горячее, литр ананасового сока и двести водки.

Двести водки закончились гораздо быстрее, чем литр сока, поэтому Виталька попросил повторить.

Официанты повторили, однако насторожились. Не испугались, а насторожились. Они бы пришли в ужас, если бы тут находились Локомотив и Штука одновременно. Эти двое сами по себе – по отдельности – были парнями вполне милыми. Но – как сера и селитра: стоит их соединить вместе, да еще добавить угля…

– Музыку!

Официанты напряглись чуть сильнее, однако Шуфутинского включили.

– Я что-то стриптиза на сцене не вижу.

– Понимаешь, Виталя, – объяснял Кускову вызванный администратор, – сейчас час дня. Люди в поле, у станка и придут сюда часов через восемь…

– А я не «люди»? Хер на блюде?

– Нет, конечно, не хер, Виталя. Но девочки-то с мальчиками отдыхают. У них ведь все наоборот: ночью работают, днем спят…

Кусков вздохнул.

– Тогда сами выходите на сцену. Весь штат ресторана. Мальчикам разрешаю оставить бабочки, девочкам – туфли. Хочу вальса и чечетки.

Спорить с Виталькой – это все равно что спорить с Локомотивом. Залитые внутрь их двигателя сто граммов алкоголя убедительно доказывают, что ничего невероятного в природе не бывает.

Через час непонятно откуда привезли заспанную танцовщицу и такого же опухшего лицом и худого телом танцовщика. Они вышли на сцену с таким видом, словно их вывели на расстрел, ежась от солнечного света и совершенно не понимая, зачем они здесь и почему. Однако, увидев Витальку, вспомнили и под звучащую из колонок Милен Фармер стали исполнять какие-то трюки двух перепившихся любовников.

– Да, это не карнавал в Рио, – отметил Виталька, но на стул отвалился и лицезреть стал.

Заказал еще двести и салат «Огонек».

Потом еще двести и икры.

Еще через час – в начале четвертого – стал играть на сцене на позабытом музыкантами барабане, стараясь попадать в ритм движений очумевшей от эротического танца пары.

Без пяти четыре потребовал принести из реквизита бескозырку и попробовал станцевать «Яблочко». «Яблочка» не получилось. Тогда он пригласил голую стриптизершу на тур вальса, хотя бескозырку не снял.

В четыре двадцать он дал администратору сто долларов и попросил микрофон с караоке. Допев до конца «…на том пруду, куда тебя я приведу-у-у-у-у…», он согнул о шею держатель микрофона, поднял со сцены стул и уничтожил им весь интерьер бара.

После пил прямо из горла графина, бил кого-то не по злобе, потом вдруг оказался на кухне, где пытался склонить к сексу повариху, обжег себе о плиту руку, затем направился в туалет и, не найдя там писсуаров, стал скандалить и требовать сантехников. Его проводили в соседнюю дверь. Виталька писсуары обнаружил и о сантехниках забыл.

Потом свет погас. А когда включился, Штука обнаружил себя абсолютно обнаженным в постели с какой-то девицей. С трудом узнав в ней танцовщицу, он, находясь в совершенно невменяемом состоянии, плюнул и стал одеваться на выход. Раз пять или шесть он смотрел на наручный «Ролекс», однако определить время так и не смог.

«Мерседес» стоял там, где он и предполагал, – около крыльца дома. Бросать машину он мог где угодно, ибо в Тернове очень хорошо знали, кому авто принадлежит, и во всем городе до сих пор не находилось ни одного идиота, который решился бы выдавить у «мерса» форточку и выдернуть магнитолу. Не говоря уже о том, чтобы угнать саму машину.

Виталька уселся на сиденье, безумно поглядывая по сторонам. Пятиминутная привязка к местности не дала совершенно никаких результатов. Точно так же, как и процесс проникновения в глубь собственной памяти: все, что на данный момент стояло перед глазами, это занавески в серебряную клеточку, троящийся в глазах экран телевизора и тощие, дергающиеся над ним груди танцовщицы. Груди дергались, значит, секс все-таки был.

Кусков плюнул на асфальт, занес ноги в машину и включил зажигание. Главное, думалось ему, выехать на большую дорогу. А там уж можно сообразить, где он и как с этого места доехать до дома.

Виталька медленно выехал со двора, стараясь все множащиеся перед глазами одинаковые объекты совместить в одно целое. Наибольшую трудность представлял проезд между шестью колоннами, преградившими путь машине при выезде на улицу. Проклиная сталинский социалистический ампир, Виталька разделил шесть на два и аккуратно протиснулся между третьей и четвертой колонной. Иначе говоря – между двумя имеющимися в наличии.

Район он не узнавал. Как будто эта тощая шлюха из терновского кабака увезла его куда-то как минимум в Казань, изнасиловала да там и бросила.

Если бы Виталька мог сейчас владеть мимикой и говорить, он наверняка бы поморщился и едко отчитал себя за очередной перебор при приеме похмельной «сотни». Потом поболтал бы сам с собой в машине, пожевал «Орбит», окончательно пришел бы в себя, купил бы наручные «Tissot» последней модели, нанял бы моторку да отправился на остров просить у Яши прощения. Все бы было хорошо – он был бы прощен, снова признан названым братом, после чего Медвежий загудел бы, как растревоженный улей… Все это было бы, если бы Штука, выезжая на широкую улицу, мог говорить и анализировать происходящие события.

Едва он вырулил на середину проспекта, который по-прежнему не узнавал, в двустах метрах от него, впереди по курсу, светанула фарами встречная машина. Проявляя чудеса мышления, Виталька подумал, что было бы очень хорошо, если бы встречное авто не принадлежало райотделу милиции или, что гораздо хуже, ГИБДД. От «районников» можно откупиться, сунув двадцать долларов. При этом можно даже не помнить, как тебя зовут. А эти фраера со светоотражающими надписями на спине обязательно поведут к машине и начнут составлять протокол. А потом опять вали к замначальнику городского ГИБДД и плати тому триста баксов, чтобы тот похерил протокол.

Вглядевшись, Виталька понял, что тревога напрасна. Фары приближающегося автомобиля по своей мощи походили на «мерседесовские». Терновские милиционеры еще не обнаглели до такой степени, чтобы выезжать на службу на «меринах».

Однако этот ублюдок на иномарке двигался по той же полосе, по которой ехал Штука.

– Подлец, пьяный он, что ли?.. – открыл рот Кусков, мгновенно наполнив салон непереносимой концентрацией водочного перегара.

На всякий случай Виталька посмотрел на дорогу из бокового окна. Вполне вероятно, что по встречной едет именно он. Однако проверка показала, что добросовестным участником дорожного движения является как раз он.

Сбросив скорость, Виталька пару раз щелкнул рычагом, переводя ближний свет фар на дальний. Если водила напротив задумался, то это лучший способ вернуть его с небес на дорогу.

Поразительное хамство! Встречный урод на иномарке не придумал ничего лучшего, как ответить Витальке тем же! Мол, очнись, придурок, – я-то правильно еду, а вот ты что творишь?!

– Не в Японию ли эта шалашовка меня завезла? – прошипел Штука и, подчиняясь какому-то одному ему понятному импульсу, добавил газу, вывернул руль влево и перестроился на полосу встречного движения.

Вероятно, поняв, что происходит что-то не так, стремительно приближающийся владелец мощной иномарки вернул свою машину на свою полосу – то есть опять на встречную для Витальки.

– Ну, не сука ли, а?! – вскипел Кусков, прижимая педаль подачи топлива к полику и выворачивая на «родную», правую, привычную для перемещения по дорогам России полосу движения.

Повернул и почти протрезвел. В тот момент, когда до столкновения оставалось чуть более двадцати метров, разогнавшийся до сумасшедшей скорости владелец приближающейся иномарки понял, что аварии не избежать, если снова не вернуться на встречную. На этой полосе они оказались с Виталькой практически одновременно…

– Ну, падла!! – успел рявкнуть Кусков. – Жив останусь – порву!..

Последнее, что он помнил, – это свой отчаянный рывок в сторону от уже приблизившейся машины…

Удар!!! Хлопок мгновенно раздувшейся подушки безопасности!

Тишина.

За окном – свист.

Еще удар!!!

Звон стекол, лязг ломающихся металлических частей машин!..

Его машина катится по какой-то идеально ровной поверхности и наконец останавливается.

После раздавшегося за окном свиста Виталька Кусков был уже без сознания от динамического удара. Последнее, о чем подумал его почти насмерть отравленный алкоголем мозг: «Если перелетел, значит, хорошо. Главное – не разбить голову, когда машина перевернется и врежется в какой-нибудь столб или автобусную остановку…»

Когда Виталька открыл глаза, он совершенно не понимал, где находится и что с ним произошло. Выбравшись из-под подушки, он с трудом открыл дверь, сразу уткнувшись во что-то мягкое и пахнущее новью. Еще пахло бензином, но это не в счет. Привыкнув к темноте, Кусков пощупал рукой стекло и понял, что на нем нет даже трещины.

«Странно»…

Растолкав плечами какие-то предметы, напоминающие парадный строй ватных солдат, он пробрался к капоту и так же – на ощупь – изучил и его. Если не считать треснувших фар и ободранного капота, машина была почти такой же, какой ее пригнали из Риги.

Повернувшись, Штука принялся ощупывать руками солдат, окруживших машину и его самого плотным кольцом.

– Что за лабуда?.. Польты, польты… Польты… Я что, в барачной раздевалке?..

Только для раздевалки в бараке это было чересчур круто. Вешалки, на которых висели фуфайки и пальто, были даже на ощупь лакированными и ухоженными. И – никаких крючков. Все фуфайки висели на плечиках.

– Да где я, мать твою?!! – заорал взбешенный Штука. – Где это мурло помойное на иномарке?!! Э-э-эй!! Где я?!!

– На первом этаже, – сообщил ему спокойный голос. – В отделе женской верхней одежды, если тебе нужно знать абсолютно точно. Ну-ка, вылазь наружу, Шумахер! И веди с собой всех, кто там еще с тобой приодеться решил. Будем разговоры разговаривать!

Виталька в полной темноте нахмурился и скрежетнул зубами.

– Это что за лох там болтает?! Щщща-а-ассс…

Расталкивая в сторону непонятные пальто, он сантиметр за сантиметром стал продвигаться в сторону голоса.

Едва он откинул последний кусок драпа, как ему в лицо ударил слепящий свет. Реакция была заторможена, поэтому Виталька сначала медленно отвернулся, потом закрыл лицо руками, а уже затем повернулся.

– Милиция, товарищ водитель автомашины номер 222! Покажите руки, чтобы их было видно!

Свет исчез, Штука убрал от лица руку и всмотрелся в темноту.

– Вы один?

Виталька молчал и студенистым взглядом смотрел на синий «глаз» на борту белой «пятерки» и надпись – «Вневедомственная охрана».

– Да он пьяный! – раздался второй голос.

Виталька, понимая, кто перед ним держит автоматы, решительно замотал головой. Хотелось возразить более убедительно, но язык опять отказал.

– Конечно, пьяный, – повторил голос. – Михаил, смотри, да он лыка не вяжет! Ну-ка, иди сюда! Как фамилия?!

Кусков помолчал, похмурился, поиграл желваками, развернулся и пошел прочь. Уверенно пошел, но не прямо.

– Ну-ка, держи, Саня, этого наглеца! – послышалось за спиной Витальки. – Вот хам!..

– Ты почто в универмаг заехал?!

Штука, сидящий на земле, поднес к лицу обе руки. Одну не мог – на запястьях были наручники. Вытер кровь, сочащуюся из носа.

– В какой уни… вермаг?

– А это что?! – Один из сержантов ткнул стволом автомата в то место, откуда совсем недавно вышел Виталька. – Что это?! Охраняемый подземный гараж, по-твоему?!

Кусков посмотрел на пробоину, напоминающую повреждение на «Титанике», и поднял глаза. Потом посмотрел еще выше. И после – уже на крышу дома. В его глазах отражался изумленный ужас.

– Это что я… Это я… в творение… Бе… блин… нуа?!! Я в универсальный универмаг «Центральный» типа… попал?.. В отдел женских… верхних пальто, что ли?.. Ой-йе-о-о-о…

И схватился, как араб, за голову.

Ребятам из охраны оставалось лишь вызвать ГИБДД и сообщить о ЧП директору «Центрального».

– А где эта сволочь на импортной «помойке»?!! – вдруг заорал Виталька, вспомнив, что в подобных ситуациях лучше всего быстро найти крайнего. – Это из-за этого урода я… в нерукотворный… в галантерею…

– Сань, и врачей еще вызови, – помолчав, добавил младший из сержантов. Отошел в сторону и сухо сплюнул на асфальт с двумя жирными следами от широких «мерседесовских» колес. – Кто мне объяснит, что можно делать в четыре часа утра в универмаге, на машине, в состоянии белой горячки?

Рация работала из рук вон плохо. Старший говорил об этом командиру взвода Максакову еще вчера, однако тот опять отмахнулся. А как экипажу вневедомственной охраны работать без рации?! Это все равно что проктологу работать без резиновых перчаток…

Пока старший стучал тангентой о крыло, подвергая ее таким образом срочному ремонту, младший из сержантов от нечего делать зашел внутрь пробоины, и вскоре оттуда послышался щелчок открываемого запора багажника.

Через минуту младший сержант вышел, быстрым шагом подошел к старшему смены и отвел его от хозяина «Мерседеса».

– Сань, это тот самый… У него в багажнике «АКС»…

– Что?!

Младший покусал губу, словно от этого зависела чистота его речи, и по слогам повторил:

– У него в багажнике автомат Калашникова. АК. Без приклада. Значит – «АКС».

Два часа назад все находящиеся неподалеку экипажи были срочно направлены по вызову к Центральному железнодорожному вокзалу. Побывали у вокзала, подчинившись приказу, и эти сержанты.

Там, на путях, был обнаружен труп человека. На случайно выпавшего из вагона, по пьяни, он был похож мало. Одет не по-вагонному: вместо шлепанцев – туфли от Бергуччи по сто долларов каждая, льняная рубашка, выглаженные, словно наточенные перед боем сабли, брюки, а в карманах – ассорти преуспевающего человека: около пятисот долларов, пара тысяч в рублях и – о чудо! – паспорт! На имя Ефикова Ивана Викторовича. Это сочетание имени-отчества и фамилии не могло сказать для сержантов из ЛОВД ровным счетом ничего. Ефиков, так Ефиков. Иван Викторович, так нет вопросов… Заволновались после сообщения в местном УБОП. Они-то и прояснили ситуацию. Оказывается, Ефиков и Эфиоп – это одно лицо. Ефикова никто не знает, а вот Эфиопа не знать – грех. После добровольной отставки владельца сети казино и подобных игровых изб Измайлова этот пост тут же занял Эфиоп. Он и казино все переименовал таким образом, чтобы никто, даже с пьяных глаз, не перепутал, кому они принадлежат: «Третья Пирамида», «Сфинкс», «Хеопс» и еще три в том же духе.

Теперь этот арабист лежал между шестнадцатой и семнадцатой рельсами, напоминая своим видом человека, перед носом которого сорвали банк. Какой-то подонок расстрелял гражданина Ефикова из автомата Калашникова калибром 5,45 мм и растворился в пахнущем креозотом воздухе железнодорожного вокзала. Вот такая история. Операция «Перехват», как и положено в девяносто девяти случаях из ста подобных, не дала никаких результатов. И вот сейчас, спустя три часа, взору двух милиционеров из вневедомственной охраны предстал совершенно невменяемый молодой человек – владелец «Мерседеса» и автомата Калашникова. Последний имел калибр именно 5,45.

– Что делать, Саня?..

– А что теперь делать?! Мать твою, вляпались… Теперь придется отрабатывать тему до конца и по всем правилам.

Младший нервничал заметно больше. Но это не мешало ему думать о том, как совместить приятное с полезным.

– Как ты думаешь, Сань, что нам теперь за это будет? Медаль?

– Если вот так – то ничего, – выдавил старший, рассматривая спящего под колесами их «Жигулей» Витальку. – А если скажем, что мы его гнали и при этом он отстреливался от нас из пистолета, который потом скинул, тогда…

Воровато оглядевшись вокруг, он подошел к своей машине, резким ударом сложенного автоматного приклада выбил левое окно форточки; потом обошел машину и выбил правое.

Машина уставилась в темноту ослепшими глазами…

Миновав Кускова, сержант прошел внутрь универмага, намотал на ствол своего автомата одну из пол пальто и очередью из двух патронов прострелил колесо и левую заднюю дверь иномарки.

– Вот теперь, может быть, что-нибудь будет.

Вытянув из «слепой» машины переговорное устройство, он взволнованно и быстро сообщил на пульт дежурного о том, что попал в перестрелку, но сопротивление преступника сломлено и он обездвижен. Потом успокоил, что живы все. И свои, и чужие.

Следом очередь удивляться наступила для директора универмага и для дежурной части райотдела.

О применении оружия можно было сообщить еще и прокурору, как того требует закон, но сержант побоялся переборщить. Что-то ведь он должен сейчас сделать неправильно… Иначе нельзя – когда человек в шоке после стрельбы, он обязательно что-нибудь забудет. На то он и шок.

Глава 1

Седьмого июня у Антона Павловича Струге, судьи Центрального районного федерального суда города Тернова, был своеобразный юбилей. Есть даты, обойти вниманием которые просто невозможно. Годовщина свадьбы, день рождения, рождение ребенка – это то немногое, из чего люди составляют, словно карточный домик, свою судьбу. По причине того, что этих дат никто из окружающих, если им не освежить память, не вспомнит, приходится обвешивать себя объявлениями, состоящими из приглашений.

Вы знаете, сегодня ровно пять лет, как я… Да, как я заметил, как прекрасен мир. И сегодня – ровно пять лет с того момента, как я выплыл на середину реки и смотрел на оранжевое солнце до тех пор, пока над водой не повисла полная темнота. Приглашаю на пикничок…

Вы не поверите, но нынче тридцать девятая годовщина моего рождения. Не кругло? Это вам не кругло, а мне очень даже подходяще. Ровно год до того дня, когда первая цифра в моем возрасте снова увеличится. А сорок лет у нас, у русских, с особым шиком не отмечают. Уже две тысячи лет, как дата неподходящая.

Юбилеи Струге не любил, справедливо полагая, что они неотвратимо приближают человека к тому моменту, когда в его жизни случится праздник, веселья которого юбиляр уже не увидит при всем желании. Да и дата вчера приблизилась не ахти какая – десятилетие миновало с той поры, когда Антон Павлович впервые в жизни надел на свои плечи мантию. Десять лет отправления правосудия… Кто-то скажет – судейства. Но судейство может быть только в футболе. И такое судейство следует принимать столь же безоговорочно и смиренно, как смерть или бесконечный дождь. Работать без права на ошибку – это слишком. Такое право должно быть у каждого судьи, главное, чтобы это право не превратилось в стиль.

К десятилетию юбилея судебной практики Струге с удивлением для себя обнаружил, что многие классики литературы пишут о нем. Точнее, не об Антоне Струге, а о том, чем он занимается. Ткни пальцем в любую строку первой снятой с полки книги. Надо только правильно интерпретировать написанное или правильно заменить слова.

«Любить иных – тяжелый крест», – замечает Пастернак. Заменить «любить» на «судить» – и вот уже в творчестве автора просматривается новая веха. Есть какая-то уверенность в том, что Пастернак знал, о чем писал.

«Редкая птица долетит до середины Днепра», – уверяет Гоголь. Червонец лет, заброшенный за спину, – и вот уже просматривается смысл и в творении автора «Ревизора». Вчера Струге отмерил ровно половину того срока, который определен им судьбой до пенсии. Не судьей, заметьте, а – судьбой. А десять лет в мантии для судьи, не привыкшего смеяться над шутками начальства, это, поверьте, по нынешним меркам не так уж мало.

И, наконец, – «Что делать?». Именно вчера – в самый разгар того, как он, его жена Саша, пес Рольф и друг детства, а ныне заместитель областного прокурора Вадим Пащенко праздновали промежуточный финиш судьи, – Антон с неким оцепенением убедился в том, что к коллективу авторов-поздравителей юбиляра подключился и Николай Григорьевич… Нет, не тот, что трудился в судебном департаменте завхозом. Тот, который бился над Кирсановым, Лопухиным и Верой Павловной…

Нет, не о преступном авторитете, застреленном в прошлом году, судье из Кировского суда или начальнике жилищного департамента идет речь. Хотя после звонка следователя Еремеева из транспортной прокуратуры можно было подумать о чем угодно.

Итак: что делать? Этот вопрос мучил Антона Павловича и Вадима Андреевича, едва закончился телефонный разговор заместителя областного прокурора с «важняком» из его бывшего ведомства. Чтобы было понятно – почему бывшего, следует сказать о том, что в областную прокуратуру Пащенко перешел всего два месяца назад, а до этого момента служил транспортным прокурором. Потому и было для него шестого июля как снег на голову сообщение о том, что следователь транспортной прокуратуры Пермяков арестован и водворен в СИЗО города Тернова.

Сашка Пермяков вместе с Антоном и Вадимом учился на юрфаке, вместе же они и начинали нести правовой крест на невспаханной целине юридического поля Тернова. Потом пути разошлись: Струге стал судьей, Пащенко – транспортным прокурором, а Пермяков продолжал пыхтеть над делами в должности «важняка». До вечера шестого июля две тысячи третьего года все шло хорошо: Антон Павлович отпраздновал служебный юбилей, Пащенко уже два месяца зампрокурорствовал в областной прокуратуре, а Сашка Пермяков занял место, которое пусто не бывает. «Занял» – понятие, имеющее сложную временную форму. Пока он его занял лишь в виде письменного приказа. После перемещения Вадима в надзирающем за транспортными сообщениями органе произошли изменения, в результате которых Сашка должен был подняться на этаж выше и сесть в кресло зампрокурора Терновской транспортной прокуратуры.

Если верить следователю Еремееву, Санька переместился не в кресло, а на нары. Вместе с приказом о назначении, судя по всему, появилось и постановление суда на арест. По всей видимости, тексты приказа о назначении и того постановления несколько расходились по смыслу. Если в приказе сроки не были обговорены, то в постановлении указывалось совершенно определенно – десять суток. И даже момент указан – шестнадцать часов пятнадцать минут.

– Ну, начнем с того, – продолжил литературный вечер Пащенко, – что, как говаривал Горький, этого не может быть, потому что не может быть никогда.

До утра было решено не дергаться.

Причин тому было много. Сашка арестован по подозрению во взятке, а ночное появление в тюрьме бывшего прокурора мгновенно натолкнет определенные умы на сосредоточенную работу.

В общем, оставшийся коньяк пришлось допивать в стесненной обстановке. Уже плохо представлялось, за что следует пить.

Глава 2

Сам же Пермяков, находясь в «красной» «хате» Терновского централа, сидел на нарах и пытался осознать все то, что с ним произошло прошлым вечером. Он молчаливо курил сигарету за сигаретой и вертел в руках зажигалку. Словно втыкал штекер в сеть и снова выдергивал, когда понимал несостоятельность очередной версии, соединяющий реальность с мистикой. Ночью он точно таким же образом переключал каналы памяти, пытаясь найти ответ на один-единственный вопрос – по какой такой причине прибывшему на прием Славе Рожину понадобилось подкидывать ему в бумаги на столе конверт с документами на право собственности на дом в Сочи.

Впрочем, вопрос «зачем?» сразу же после ухода Рожина не вставал – в кабинет тут же вошли опер из УБОПа с оператором и понятыми. Идиоту понятно – им позарез нужно было установить юридический факт незаконного нахождения на столе следователя прокуратуры конверта с находящимися в нем бумагами на имя Пермякова.

Первой мыслью было предположение о том, что кто-то до боли в висках не хочет видеть того момента, когда Александр Пермяков усадит свою задницу в кресло заместителя Терновской транспортной прокуратуры. Версия была отброшена сразу же, ведь такой вопрос можно было решить малой кровью, не запирая кандидата на пост в камере СИЗО.

Когда после грохотания запираемой двери прошел первый шок и Саша успокоился, стало понятно, что Рожин, конверт и оператор с ассистентами – часть сценария по мотивам романа, где главным героем является только что освобожденный из-под стражи Виталий Кусков.

Вот тут-то Пермяков и стал «штекерить» зажигалкой, силясь понять, кому интересно, чтобы он, без пяти минут заместитель прокурора, оказался в компании ублюдочного вида гаишника, следователя РОВД из Ольховки, получившего за «выпрямленное» уголовное дело пятьдесят бройлерных цыплят, опера, по пьяни пристрелившего прохожего, и тучного дядьки, должность которого в миру до сих пор никому не была известна. Камера на восемь человек, заполненная наполовину. Единственное удовольствие, которое испытывали узники Терновского СИЗО, до недавней поры боровшиеся с преступностью. В камерах тех, с кем они до недавней поры боролись, картина была кардинально противоположная. В помещениях, предусмотренных для содержания двадцати человек, словно шпроты в банке, дожидались суда или этапа, шутили, спорили, выясняли отношения, ели, спали, одним словом – просто жили от сорока до пятидесяти человек.

Пермяков понял, что нужно успокоиться. Он тысячу раз думал о тех, кого арестовывал, когда за ними захлопывалась дверь камеры. Что за жидкость кипит в этот момент в головах подследственных? Сейчас выдалась возможность почувствовать это самому.

Сашка стал размышлять о том, как присутствию на столе конверта найти достойное объяснение и закрыть тему. Не прошло и минуты, как он оставил эти мысли. Если кому-то нужно подбросить ему документы в качестве взятки, то это будет делаться так, чтобы потом ни одно из объяснений подозреваемого не нашло своего понимания. Ситуацию можно объяснить, когда совершена ошибка. Здесь же ни о какой ошибке не могло идти речи. Люди очень хорошо знали, что делали.

– Да ты не вецай нос! – просвистел сквозь два выбитых передних зуба гаишник. – Если не при делах, знацит, разберуца.

К исходу четвертого часа совместного заключения этот славный «король дорог» стал неузнаваемо приветлив…

Итак, Кусков.

Парень из местного криминала, который ровно месяц назад упился до состояния анабиоза и на полном ходу влетел в зеркальный фасад универмага «Центральный». Струге еще два года назад говорил, что однажды это произойдет. Предсказание не сбывалось до тех пор, пока Виталька Кусков по кличке Штука не сходил в ресторан.

И что получилось после этого перелета через хилое ограждение, которое могло остановить лишь велосипедиста? Двое сержантов из вневедомственной охраны клянутся, что Штука отстреливался от них, аки ковбой, и даже умудрился прострелить оба боковых стекла, не сумев при этом продырявить ни одну вневедомственную голову. Стреляли, как утверждают последние, и они. И этим объясняют сбой в управлении Кусковым авто. Приезжает команда из Центрального РОВД и – о, есть справедливость на земле! – находит в багажнике невменяемого Кускова автомат Калашникова. Взаправдашний, со спиленным прикладом, без десяти патронов. Если верить экспертизе, то без тех десяти патронов, пули от которых засели в теле господина Эфиопа, дело об убийстве которого расследует младший советник юстиции Александр Пермяков.

И вот убийца найден!

Но сразу же появляются вопросы.

Вопрос первый. Убийство Ефикова – не шапочный грабеж. Это вызов. Поводом к Первой мировой войне послужило убийство в Сараеве эрцгерцога Фердинанда. Убийство Ефикова тоже может послужить поводом к началу войны. Криминальной, за передел зон влияния. Иван Сергеевич Эфиоп заправлял в Тернове и области пятнадцатью игорными домами. Нечего даже упоминать о том, что платить приходится не только по счетам налоговых инспекторов. Эфиоп – не барыга, а часть структуры, именуемой в учебниках для средних школ милиции «организованной», да еще и «преступной». Сразу после «мочилова» Ефикова город войдет в такой форсаж, что мало не покажется не только самим бандюкам, но и милиции…

И надо же!.. Виталька Кусков, расстреляв на перроне Эфиопа, кладет в багажник своего «Мерседеса» «паленый» «ствол» и едет в кабак! Там напивается, устраивает дебош, рискуя нарваться на вызов милиции, потом едет к проститутке, а уже ночью, когда вероятность быть остановленным и обысканным от резинки трусов до запасного колеса увеличивается в тысячу раз, устраивает с ментами перестрелку. Ну, законченный чудак. Отморозок по пояс. Но только – сверху, если верить показаниям допрошенной проститутки.

Вопрос второй.

Где пресловутый пистолет, из которого Кусков отстреливался от двух краснорожих сержантов?

Вопрос третий.

Где гильзы от пистолета? Менты уверяют, что Штука палил из «ПМ» или «ТТ». Не револьвера, а пистолета, гильзы от патронов которых имеют особенность отражаться из оружия. Тогда где гильзы от «ПМ-ТТ»? Сороки по гнездам растаскали?

Кстати – спутать «ПМ» с «ТТ»? Хм… Это все равно, как если бы до конца не понять, из чего в тебя палили – из гранатомета или системы «град». Для старухи в сберкассе все пушки одинаковы, но это ведь не старухи. Это два милиционера, суммарный стаж работы в милиции которых пятнадцать лет!

Вопрос четвертый. И это не эхо.

Где гильзы от «калашникова», посредством применения которого милиционерами был остановлен и перенаправлен с дороги в универмаг Виталька Штука? Те же сороки?

Ответ на оба последних вопроса в виде заключения трасологической экспертизы хранится у Сашки дома. Поняв тему, он отнес бумажку домой, не рискуя до поры оглашать ее содержание. «Не пришли еще результаты», – ответил бы он, если бы ему задал вопрос о них нынешний, новый прокурор. Сейчас же, сидя на нарах, Пермякову становилось ясно, что он не погорячился, когда прятал заключение, сделанное добросовестным экспертом. Сейчас будет обязательно найден недобросовестный – тот, у которого трое детей, в квартире однокомнатной тесновато да путевка для больного ребенка которому в санаторий не помешает. Такой в прокуратуре отыщется очень быстро. И все будет так, как надо. Как надо тем, кто «приземлил» Сашку на тюрьму.

Однако это будет уже второе заключение. А в первом даны четкие и ясные ответы на все поставленные вопросы. Стрельба по «Мерседесу» велась с расстояния одного метра – раз. С такого расстояния сидевшему справа сержанту проще было не автомат свой разряжать, а дотянуться до Кускова и дать ему по морде. Результат был бы тот же – то взлет, то посадка, то снег, то дожди… Два переломленных пополам, стоявших в имбецильных позах манекена и поваленные ряды драповых пальто пошива местной фабрики «Чинар»…

Теперь – второе: два стекла «шестерки» выстрелами из «ПМ», без остальных видимых повреждений, не выбиваются.

Ну и, конечно, подтверждение того, что из предоставленного на экспертизу автомата (изъятого из багажника автомашины гражданина такого-то) был застрелен гражданин такой-то… Но это тема отдельная, хотя и факт.

Штуку – на нары. Дело – из «темняков» – в «светлые». Осталось отколотить обвинительное заключение и отправлять три тома уголовного дела в Центральный суд. А там… Кто знает, может быть, оно достанется не кому-то, а отдохнувшему в отпуске Струге. И тогда тот сделает то же, что сделал судья Левенец. Из-за чего, собственно, Сашка Пермяков уже двенадцать часов и греет своим задом отшлифованные тысячами преступных задниц нары. Освободит Кускова из-под стражи. Только, в отличие от Левенца, при этом оправдает окончательно и бесповоротно.

Сашка оправдывать права не имеет, но зато ровно через месяц после того, как Кусков был задержан, исследовал дело и отправил в суд по запросу судьи, которому поступило ходатайство адвоката Штуки. После того как судья Левенец из Центрального суда освободил Куска из-под стражи, изменив ему меру пресечения на подписку о невыезде, кто-то, как теперь выясняется, был удивлен гораздо больше самого Виталика, который после оглашения судьей решения еще пять минут стоял и хлопал глазами.

Интересное дело: судья Фирсов из Центрального суда Кускова арестовал, а судья того же суда Левенец на основании тех же бумаг, лишь с небольшими дополнениями следователя, Кускова освободил. Единство и борьба противоположностей внутри отдельно взятого государства. Почти по Марксу. Можно безошибочно сказать, кто из этих двух судей поступил по совести, а кто – по справедливости. Левенец – выпестованный Антоном Павловичем Струге молодой судья, который дышит со своим наставником одним воздухом. Антон поступил бы так, как велит закон. По мнению самого Пермякова, дальнейшее содержание Кускова под стражей не лезет ни в какие ворота. Если за месяц у следствия не появилось ничего, чтобы привязать Штуку к автомату так же прочно, как автомат привязан к убийству Ефикова, значит, не появится и после. Убийство – заказ. Заключение Кускова в СИЗО – тоже заказ. Струге ненавидит само слово «заказ», при отсутствии веских доказательств и наличии сомнительных результатов экспертиз он освободил бы Кускова незамедлительно. То же самое, только без сослагательного наклонения, сделал Левенец.

Получается, Фирсов поступил по совести. По своей совести. Чего не сделаешь ради хороших людей… Не о Кускове речь, понятно.

Но кто-то не просто хочет, а очень хочет, чтобы вместо реального убийцы Ефикова его место занял Виталька Штука.

Ровно через два дня в кабинете Пермякова появляется некто Поспелов и загоняет мульку о том, что он-де свидетельствует, как однажды, прогуливаясь в четыре часа утра по проспекту Маяковского, неподалеку от универмага «Центральный»…

Одним словом, остается сожалеть, что Алексей Игнатьевич Поспелов, с его-то привычками оказываться в нужном месте в нужное время, не оказался на заводе, когда Ленин девяносто лет назад падал с броневика. Глядишь, и Фанни Каплан не при делах бы оказалась. Либо о том, что он не прогуливался по 125-й стрит в тот час, когда обалдевший от «Yellow submarine» отморозок палил в Леннона.

«Иду, знаете, по Маяковскому… О вечности думаю… Понимаете, навеяло… Вдруг – бах! бах! Черный «Мерседес», госномер двести двадцать два – как пуля – мимо!.. «Менты, гады, нате, нате!..» Озлоблен водитель, свиреп с виду…» – «Кто свиреп? Кусков? В ночь на шестое июня?» – «Да, Кусков… А следом – сержант Гонов и старший сержант Зелинский… На «шестерке»… «Стой, гад, не уйдешь! За свои преступления отвечать придется!» Та-та-та-та-та!.. Точнее? Сейчас, вспомню… Вот так: та-та!.. Потом: бах! – фьюить! – тресь! – тарарах! Своими глазами видел». – «Точно – своими?» – «Клянусь».

Пораздирал тогда Сашка рот зевотой, но показания запротоколировал.

За тринадцать лет писанины ему приходилось писать и скреплять своей подписью и не такое.

«Знаете, он меня не сильно изнасиловал… Так, чуть-чуть. Собственно, вообще не насиловал. Я даже сначала не поняла – что это…» А зачем заявление писала, если путаешь ощущения с определениями? «Так это я сначала так решила, а потом, когда домой пришла… Такое впечатление, что это мне приснилось. С вами такого никогда не бывает? Что-то приснится, а потом кажется, что это уже где-то было?»

Нет, с Пермяковым такого не случалось. Дева, если у тебя на трусах сперма второй группы крови, то Святой Дух тут ни при чем и ты – не Дева Мария. Анка-прошмандовка с вокзала, пишущая письма в прокуратуру со стабильностью, с которой нормальная дочь должна переписываться с матерью из деревни. А насильник – очередной командированный лох – транзитный пассажир, которого ты сначала пригласила, а сейчас побежала в прокуратуру. Теперь же, когда «ущерб» командированным возмещен, ты опять даешь задний ход.

Кто-то очень хочет, чтобы Виталька Кусков сел за убийство Эфиопа. Только почему – Кусков? Нельзя пониже рангом «торпеду» найти? Лоха зачмуренного, который за «подогрев» на зоне хоть две пятилетки оттянет? Нет, в качестве подставной фигуры должен быть обязательно Кусков! Штука, конечно, не почетный гражданин Тернова, более того – он далеко не положительный герой всех детективных романов, написанных журналистами программы «Криминальный Тернов», однако к расстрелу Ефикова он не причастен. Это очевидно.

Может, и Пермякову, как той рассеянной нимфоманке Анке, плохо разбирающейся в отличиях между насилием и обоюдным согласием, тоже что-то приснилось?

Например, то, как, едва за дверью скрылась спина Рожина, принесшего в кабинет конверт, да там его и позабывшего, из-за нее показались возбужденные, как при сосредоточенном сексе, лица оперов с видео и понятыми?

Но в последнее время снов он не видит. Проваливается после ужина, ложась на кровать, как в яму. А в семь утра выползает из нее благодаря будильнику, поставленному рядом с кроватью на металлическую ванну и накрытому металлическим же тазом. От этого звонка Пермяков просыпается последним в подъезде. Умывается, поедает с вечера купленную булочку с кофе «Пеле» и садится в собственные «Жигули» пятнадцатой модели, чтобы доехать до прокуратуры.

В какой же все-таки момент он не почувствовал опасность? Наверное, в тот, когда ему сообщили, что приказ о назначении областным прокурором уже подписан. Потерял концентрацию и не почувствовал рядом врага.

И вот они, нары.

Дичь какая…

Первый час Сашка помнил плохо. Расспросы-вопросы сокамерников, отчаяние, близкое к шоку… Ко второму часу начали одолевать мысли о том, что произошло чудовищное недоразумение.

И испарились через десять минут. Это что такое нужно напутать, чтобы родилось такое недоразумение?!

К третьему часу в голове сформировалась глупая идея, именуемая «синдромом побега». Убежать, а потом доказать, что прав. Потом вдруг пришло в голову, что сценаристы фильмов, где арестованный чудесным образом сбегает из-под усиленной охраны, находят самое простое объяснение тому, почему фильм не заканчивается, не успев начаться. Надели наручники – логично. А вот сам снял – это уже фэнтези, не имеющее к реальной жизни никакого отношения.

И покой пришел сам собой. Вспомнился Вадим Пащенко. Вспомнился Антон. Сашка бы их не бросил…

К окончанию четвертого часа Пермякову надоело смотреть, как гаишник, лежа на верхнем шконаре, катает из хлебного мякиша катыши и движениями Шакила О’Нила забрасывает их в «очко», расположенное в углу. «Король ночных дорог» на протяжении получаса стремился во что бы то ни стало попасть хлебом в парашу.

Сашка вырос в семье, где была одна мать. Отчим со своей «восьмеркой», а потом – с «пятнашкой» и трехкомнатной квартирой, соседей которой следователь теперь ежедневно будил по утрам, – появился позже. Что такое машина в семье, Санька понял в семнадцать. А что такое завтракать по утрам хлебом с чаем, без масла и варенья, он узнал с того самого момента, когда стал себя осознавать. Мать, работая на Капчагайском кирзаводе, «приняла» на спину поддон с кирпичами, оторвавшимся от стропил. Ходить потом она могла, но с тех пор они вдвоем – пока Сашка в четырнадцать лет (раньше не принимали) не устроился на хлебозавод помощником пекаря – жили на ее пенсию по инвалидности. Что-то уходило на лекарства, что-то на еду, казалось – хватало. Но приходилось еще учиться непринужденно вести себя в школе, приходя в аккуратно зашитых брюках, когда одноклассники были в джинсах и батниках.

До тринадцати лет Сашка жил в Казахстане. Поэтому знал цену хлебу и всему, что связано с едой. Даже теперь, когда в его жизни появился достаток, он ничего не мог с собой поделать. Привычка вычищать кусочком хлеба тарелку в прокурорской столовой коробила, наверное, кого-то, однако сам он этого не замечал. Это для него было так же естественно, как из стакана вытрясти в рот ягоды компота. Он помнил те дни, когда в восемь лет приходилось ложиться спать голодным и плакать от непонимания того, почему так получается. Кому-то поведение в столовых могло показаться банальной скупостью или перебором в демонстрации педантичности, но только не Струге с Пащенко.

А этот парнишка со второго этажа бросал и бросал хлеб в парашу…

Бросал и бросал…

Он мешал Сашке думать, и теперь, даже если бы этот человек на его глазах спас мир, в Сашкином отношении к нему уже ничего бы не изменилось.

– Это же хлеб!

– Я знаю. Скорей бы на допрос вывели, что ли…

На этот раз он попал точно в дырку, что подтвердило липкое хлюпанье из угла камеры.

– Способ, которым он тебе доставался, по всей видимости, и является основной причиной твоего присутствия здесь?

Больная тема задета, вопросов нет… А разве не этого хотел добиться Сашка? И добился. Его взору предстало подернутое ненавистью лицо отставного служителя безопасности дорожного движения.

– Ты тут-то не гонорись по-правильному!.. – Сухой плевок с верхних нар под ноги Пермякову. – Не в прокуратуре. Понятно, что не за рвение в службе тебя сюда определили.

– Не за рвение, – согласился Сашка и посмотрел под ноги. Туда, куда должен был упасть плевок, если бы он имел место быть. – «Понятно» ему… Быстро ты к понятиям приучился. Только к странным понятиям. С ними долго здесь не проживешь…

Беседа гаишника затянула. По его скудным представлениям о камерной жизни, оставить собеседника со своим мнением нельзя. Поэтому родилась напрашивающаяся острота.

– Чувствуется опыт. Не первая ходка, что ли?

Пермяков лениво моргнул.

– Люди в доме на пол не плюют и хлеб в унитаз не выбрасывают. Если, конечно, речь о людях идет, а не о скотах…

Дальнейшее произошло быстро. Тучный тип, читающий затертый до ласы тюремный роман без половины страниц, успел лишь положить книгу на живот, но уже через пять секунд – когда все закончилось – снова углубился в текст. «Цыплячий» следователь предпочитал вообще не участвовать в каких-либо склоках. По ночам он беззвучно плакал, сдавливая лицо, чтобы его не было слышно, а днем безучастным взглядом рассматривал потолок и молчал.

Гаишник соскочил с нар в тот момент, когда Пермяков поднялся и вышел на оперативный простор. Едва в его сторону качнулся торс противника, Сашка без злобы, но сильно двинул ему с правой в скулу. Точнее – хотел в скулу, но любитель баскетбола, отшатнувшись, зачем-то привстал на носки…

Потом добавил. Опять без злобы.

Потом еще раз, чтобы закрепить.

И вот уже семь часов, как хлебом никто не бросается, не матерится, спокойствия не нарушает, не в тему не острит. Остатки хлеба вернулись в «телевизор» к харчам остальных арестантов, а напряженность бывшего милиционера исчезла вместе с его двумя верхними зубами. Резцы были последнее, что гаишник утопил в параше. И вот уже семь часов, как он использует ее по прямому предназначению. Только теперь все чаще.

– У тебя почки больные, – сказал гаишнику тучный. – Сообщи адвокату. Иногда помогает.

– Не думаю, цто у меня адвокат в урологии силен.

Тучный опять опустил роман на живот и посмотрел на жертву прокурорского произвола поверх очков.

– Я об изменении меры пресечения говорю, мил человек.

Никто не знал, кто такой этот тучный и по какому случаю здесь находится. Ясно было одно: костюм «Адидас» был на нем настоящий. Он брился каждый день, и конвоиры на него никогда не обращали внимания. Даже тогда, когда все вставали, тучный продолжал лежать и читать засаленный роман. А вот Сашке один раз даже досталось палкой. Удовольствие от этого получил лишь гаишник. Конвоир не получил. Он встретился взглядом со следователем и решил более никогда так не поступать с этим крепким мужиком, от которого почему-то не пахло камерой, словно не прижился. Аромат «крытки» впитывается в арестанта с первой минуты и с этого момента становится неотъемлемым признаком, позволяющим конвою распознавать «своих» от «чужих».

А от этого прокурорского следака пахло свободой и мылом «Fa» тучного. Нет, не прижился…

И конвоир, мгновенно потеряв к Сашке интерес, поспешил отвести глаза.

Но где же Вадим?..

Уже девять утра. В этой камере Сашка уже семнадцать часов. Ровно в шестнадцать часов пятнадцать минут прошлого дня судья Центрального суда по фамилии Марин подписался под своим решением лишить Пермякова свободы на десять суток. Следователь знал, что будет происходить эти десять дней. Допросы, допросы, допросы, чередующиеся с шантажом, уговорами и угрозами… Ему ли это не знать?

Он с усмешкой подумал о том, что, если бы выпускников юрфака, подобно студентам медицинского, которым устраивают частые экскурсии в морг, запирали бы на десять суток в СИЗО, может быть, что-то в их воззрениях и изменилось бы. Может, и вели бы себя по-другому – больше понимали чувства подследственных, знали наверняка, что делают…

Сашка на экскурсии. Разница со стажировкой лишь в том, что эта экскурсия может закончиться не через девять оставшихся суток, а через лет семь-восемь. Если дело попадет к судье, подобному Марину, так оно и будет. Этому для ареста следователя хватило липовых бумаг, тому хватит липового обвинительного заключения.

Но где же Вадим со Струге?..

Глава 3

Войдя в суд, Антон Павлович заметил необычное оживление на первом этаже. Вот-вот из СИЗО должны были привезти подсудимых, ожидающих этого часа, как манны небесной. Двое судебных приставов скучали, лениво рассматривая толпу перед собой. Чьих-то мам, пап, родственников и друзей они наблюдают в девять часов утра ежедневно. Подъедет автозак к тыльному входу, они тут же перекроют проход, и уже из-за их спин прибывшие будут рассматривать лица тех, кого привезли из тюрьмы. Ради этих трех-четырех секунд, за которые можно крикнуть «Держись, Серега!», тихонько подвыть или просто помахать рукой, они здесь и стоят. Короткие резкие щелчки запираемой двери караульного помещения – и толпа начинает подниматься наверх, на второй этаж. Через сорок минут – час подсудимых разведут по залам заседания, и можно будет наглядеться на них вволю. Наглядеться так, что все присутствующие перестанут понимать реальность происходящего. Решетка, разделяющая подсудимых и зал заседаний, словно растворится, и будет казаться, что вот-вот недоразумение будет устранено и можно будет взять подсудимых за руки и увести из этого серьезного заведения домой.

Прозрение наступит, когда за руки из залов заседаний подсудимых выведут не мамы, папы и знакомые, а конвой. И все начнется сначала…

Можно не стоять на проходе – через час можно будет наглядеться вволю, но люди стоят. Так они посмотрят на прибывших на три-четыре секунды больше.

Антон Павлович, несмотря на жесты приставов – «Проходите, пожалуйста…», – терпеливо дождался, пока проход наверх станет свободным для всех. Струге знает цену трех-четырех секунд, поэтому никогда не позволит себе сделать так, чтобы вместо лиц близких собравшиеся в холле лицезрели его широкую спину.

Жаль, что об этом не думает судья Марин, вошедший в суд первым. Мало того что он воспользовался учтивостью приставов, он еще и задержался около них, пытаясь выяснить, почему вчера в его кабинете бушевал гражданин. Тот бушевал, а судья целую минуту не мог вызвать человека в форме.

– Камельков!.. Свинаренко!.. Баюн!.. Вылежанин!.. – выкрикивает конвойный.

Люди в темных одеждах спрыгивают с подножки автозака и бегом, стараясь не поднимать головы, забегают в суд. Три-четыре секунды их видно, пока они забегают в коридор, преодолевают по нему четыре метра до входа в подвал и скрываются там.

Пытаясь вынырнуть из-за спины Марина, свидетели, родственники и друзья бегунов ищут знакомые лица.

Но спина Марина не уже, чем у Струге. Поэтому как следует можно рассмотреть лишь ноги и макушки коротко стриженных затылков.

– Вон он, Серега! – толкает стоящего рядом братка № 1 браток № 2. – Его кроссы! Мы с ним в «Найке» полгода назад вместе брали…

– Сына, мы здесь!..

Сегодня толпе не повезло: какой-то мужик в сером костюме и очках перекрыл весь коридор.

Погудев, толпа расходится. Кто-то – из нетерпеливых – поднимается наверх, предчувствуя, что им не хватит стульев. Те, что опытнее, на ходу вынимая сигареты и папиросы, следуют на улицу. До процесса минимум полчаса, а такого случая, чтобы кому-то в Центральном суде не хватило стульев, на их памяти не случалось.

Струге тоже идет наверх. В свой кабинет, в котором его уже наверняка ждет Алиса. Ждут на столе разложенные секретарем дела, назначенные на сегодня, краткий доклад о ситуации в суде (не секрет, что секретари знают это лучше судей) и кружка горячего кофе. Антон никогда не просит делать второго и последнего – его интересует лишь порядок в толстых папках, но секретарь на то и секретарь, чтобы лучше судьи знать, что судье нужно.

Весь путь от дома до суда Антон Павлович несет в одной руке пиджак, а в другой – порезанный в прошлом году дрожащей наркоманской рукой портфель. Перед судом он пиджак надевает. Дело не в чрезмерной строгости, а в банальном приличии. Белая сорочка настолько тонка, что не заметить на левом плече судьи наколку в виде головы тигра и буквами «ПВ» может только слепой. А объяснять каждому встречному в Центральном суде, что это не зоновская тату «Загрызу администрацию», а память о службе в погранвойсках…

– Антон Павлович, доброе утро! Вчера вечером… Сегодня утром… Завтра будет…

– Потом, Алиса, потом. Дела готовы?

– Да.

– Хорошо. Я сейчас вернусь.

Судья опустил на свое кресло портфель, застегнул на пиджаке верхнюю пуговицу и вышел из кабинета.

Владимир Викторович Марин пришел в Центральный суд несколько лет назад. Он так и говорит, когда заходит об этом речь: «Я работаю в суде заместителем председателя вот уже несколько лет и…» И дальше по тексту, по необходимости.

И его все понимают. Понимают, потому что формально он прав. Он действительно работает в Центральном суде несколько лет и действительно в должности заместителя председателя. Но свою фразу он может произносить с легкостью лишь за пределами этого суда. Проблема в том, что в этом суде все знают, что судьей Марин работает два года, а в должности председателя – три месяца. Как известно, два преступника – это уже организованная группа. Соответственно, два года – не один. То есть – уже несколько. А кто за стенами суда будет разбираться, сколько из этих нескольких лет Марин работает в должности зампредседателя?

Причина такой стремительности в реализации задуманного кроется не в гениальности Владимира Викторовича и не в его паранормальных особенностях выносить приговоры по сложным делам во время одной выкуренной трубки. До Шерлока Холмса, как и до просто порядочного человека, Владимиру Викторовичу далеко. Зато у него есть другие способности. Одна из таких – точное выполнение задач, поставленных руководством. Руководство для Марина – председатель областного суда Игорь Матвеевич Лукин, а дальше – по ниспадающей: председатель квалификационной коллегии, председатель совета судей, председатель Центрального суда… Впрочем, на последних можно не обращать внимания, если у тебя все в порядке с Игорем Матвеевичем.

Проблема лишь в том, что при отправлении правосудия у судьи не может быть руководителя.

Было странно и не совсем приятно видеть, как покрасневший от неудобства Николаев – председатель Центрального суда – три месяца назад, на совещании, сиплым голосом говорил: «Владимир Викторович, он человек внимательный, старательный… Вдумчивый… В общем, достойный. Он назначен моим заместителем по рассмотрению уголовных дел. Так что прошу любить и жаловать…»

Мерзко было не потому, что Николаев стыдился того, что говорил об уже свершившемся факте. Гадко становилось от того, что Марин – человек, прибившийся к коллективу два года назад, – сидел, словно лягушка, надутая через задницу посредством соломины, и удовлетворенно жевал губами.

Покраснеть бы ему да вымолвить: «Что вы, Виктор Аркадьевич… Зачем вы меня так, перед судьями?.. Я же сопляк еще, хоть и тридцать пять мне… И судей вы зачем так?… Они, что ли, не вдумчивые, по семь-восемь-девять лет отпахавшие? Или Струге не настолько внимательный и старательный, чтобы, отсудив червонец лет, замом не стать?»

Все ждали этого ради очистки совести самого Владимира Викторовича. Пусть вопрос уже давно решен наверху, но ради приличия-то?..

Не дождались. Клал на вас на всех Владимир Викторович с прибором. На ваши семь-восемь лет вместе с вашей внимательностью, опытом и вдумчивостью.

А мог бы боднуться и отказаться. Фамилия Марина, несмотря на скромный стаж службы, звенела в ушах каждого судьи из кассационной инстанции в областном суде. То принудительный привод свидетелю по гражданскому делу организует, то воришку, обнесшего квартиру в девяносто третьем, по новому УК осудит… Было. А год назад дал ознакомиться подсудимому с делом. Только не как у людей – в установленном законом порядке, – а в камере. Через час подсудимого с заворотом кишок увезли в больницу, а Владимиру Викторовичу три часа на ближайшей квалификационной коллегии мозги парили – по своей воле или с ведома судьи подсудимый сожрал явку с повинной, два протокола допроса, протокол обыска, осмотра, опознания и два из трех заключения экспертиз? Было, было…

А так – ничего. Вдумчивый и старательный. Скорее всего именно по причине сверхъестественной старательности он Лукину и приглянулся. Если в отношении судей Центрального суда, по предписанию Николаева, служебные проверки Владимир Викторович и проводил, то потом, читая их результаты, бледнел даже сам Николаев.

Пишет какой-то мудак с улицы Заболотной: «Меня судья оскорбила матом и вытолкала за дверь».

Как так – мудак?!! Гражданин! И Марин берет вилы в руки.

Потом выясняется, что не гражданин вовсе, а – правильно – мудак. Потому что, оказывается, жалуется стабильно, два раза в месяц. Все потому, что дважды в месяц «искует» на соседей, заявляя, что они облучают его синхрофазотронами и другими приладами, от которых жизнь его становится просто невыносимой. Волосы выпадают, ногти крошатся, член не стоит, голова качается. Подает жалобы на продавцов в магазинах, на работодателей, побоявшихся принять его на работу, на хозяев собак, чьи животные, завидев будущего истца, начинают пускать пену и рваться с поводка, на ЖЭУ и одномандатного депутата, приказавшего охране спустить его с лестницы. Трижды – в разных судах – бросал в лицо отказавшим ему в исках судьям толченый аспирин, заявляя, что это споры сибирской язвы. У двух женщин-судей истерика, одну откачивали в реанимации.

Правда, все это уже потом выясняется. После того как Владимир Викторович, подойдя к делу со всей старательностью, признает жалобу гражданина на судью обоснованной, о чем и сообщает в результатах служебной проверки. И ждет ту судью… О-о-о, что ее ждет… Эту женщину – ростом один метр и пятьдесят три сантиметра, с двумя высшими образованиями, первое из которых – филологическое, ту самую, которая обматерила гражданина и с силой вытолкала за дверь, – ждет квалификационная коллегия, полностью подвластная Лукину. А там – как карты лягут. Казнить в Терновском областном суде могут по-разному. От дисциплинарного взыскания до лишения полномочий. В зависимости от того, в каких отношениях судья находится с Лукиным. Не перечила ли когда, не буянила, не задавала ли откровенных вопросов на совещаниях, когда «москвичи» приезжали?..

Нужно ежедневник полистать. У Игоря Матвеевича, как у опытного организатора, все ходы записаны. Если не помнишь, что сказал второго июля тысяча девятьсот девяносто девятого года – на конференции, посвященной пятидесятой годовщине Терновского областного суда, – он тебе напомнит. Память тренировать нужно, товарищи…

Затем и проводятся служебные проверки в судах. Потому и проводят их Владимиры Викторовичи. Так что в чем-то все-таки прав Марин. Не стоит мерзавцев среди граждан искать, ибо мерзавец ведает, что творит, а граждане – нет.

«Заместитель Центрального федерального районного суда». Лучшая, пожалуй, табличка в этом суде. Бронзовая. У Струге она – бумажный лист формата А4 с принтерным почерком-курсивом поверх мертвенной белизны. Несерьезный он человек, этот Струге…

Антон коротко постучал и тут же толкнул дверь. Три-четыре секунды ожидания для Марина – все равно не срок.

Здороваться смысла не было – эти двое ограничились кивками головы перед крыльцом.

Ожидая, пока Марин расчешет свои каштановые волосы перед зеркалом, Струге отошел к окну. Вопросов по поводу прибытия не последовало, потому что дураку ясно – если Струге приходит, то не для того, чтобы посмотреть на улицу через стекло хозяина кабинета.

Владимир Викторович прошел за стол и, вытирая с очков уличную пыль, вопросительно уставился на крепкую спину судьи.

– Вы вчера Пермякова арестовали.

Это был не вопрос, поэтому Марин и ответил так, как должен был ответить на утверждение:

– Я помню.

Больше всего заместителя председателя суда коробило то, что Струге обращался, стоя к собеседнику спиной. Но вот, кажется, он решил это исправить…

– За что? – Антон приблизился к коллеге.

– Уж не отчета ли вы от меня требуете?

– Нет, конечно.

Антон прошел к столу и сел на место, обычно занимаемое в процессах Марина адвокатом. С этого момента он, даже не подозревая об этом, наградил себя соответствующей ролью со всеми вытекающими отсюда последствиями.

– Я спрашиваю, потому что Пермяков – друг… одного моего знакомого.

Сказал – и испугался. Впервые в жизни он назвал Сашку другом. Другом для Струге всегда был Пащенко, а, по убеждению судьи, двух друзей быть не может. Товарищей – да. А вот друг – всегда один. Сорвался, сделал акцент на знакомого. Но это – для Марина, а обмануть с такой же легкостью себя не получилось.

– Ну и что? – вяло пожал плечами Марин.

– Ничего… И что ему инкриминируют сотрудники милиции?

– Взятку, Антон Павлович. Что еще можно инкриминировать следователю прокуратуры? Либо злоупотребление служебными полномочиями. У них две беды. Жить сладко хотят все, а получается не у многих. – Усмехнулся. – Недостаток профессионального образования. Так и передайте своему знакомому.

– Да-а… – Струге встал со стула и подошел к окну. – Недостаток профессионального образования многого стоит. Тонко подмечено.

Вместо удовлетворения, которое логично должно было последовать сразу после этой фразы из уст самого неуправляемого судьи в Тернове, Владимир Викторович почувствовал легкую тревогу. Хотя, чего волноваться? Кто такой ему Струге? Такой же судья.

– И с доказательствами все в порядке?

– Все в порядке.

– И со свидетелями?

– И со свидетелями.

– И с потерпевшим. – На этот раз Струге опять не спрашивал. Он опять утверждал. – Значит, Александр Пермяков сорвался с цепи, как алкаш с завязки, и стал взятки хавать? Да, дела…

– Что-то не пойму я вас, Антон Павлович… – Чтобы занять руки, Марин принялся развинчивать и завинчивать колпачок на «Паркере» – подарке адвоката Волохова. – Вроде прояснили тему, а все равно покоя обрести не можете.

– Нет, тему я еще не прояснил. – Струге снова вернулся к столу. – А вы – мужественный человек, Владимир Викторович! Арестовать заместителя транспортного прокурора на основании заявления дважды судимого по прокурорскому следствию потерпевшего и конверта, лежащего не в кармане подозреваемого, не в ящике стола, а среди бумаг на столе. Это не слабо, Владимир Викторович. Мужественный поступок, если учесть, что больше никакой доказухи нет. Кто же вас так убедил?

– Бросьте! – Марина слегка перекосило. Кажется, он ненавидел взяточников. – У этого, как вы говорите, зампрокурора трехкомнатная квартира в центре города и свежая модель «Жигулей»! Не какая-то «шестерка», а «пятнадцатая»! Не слишком ли дерзновенно для зарплаты в семь с половиной тысяч рублей? Я, к примеру, даже «шестерки» взять не могу пока, а «пятнашку» люди берут только от того, что на «девятке» стыдно ездить!

– Да, пока…

– Что – пока? Почему следователь может себе такие вещи позволить, а я, чья зарплата в два раза больше, нет? И квартира у меня не в центре города! И не трехкомнатная.

– Вот, оказывается, что явилось основной причиной удовлетворения просьбы бродяг из УБОПа?

– Не нужно передергивать! – вспыхнул Марин. – Вы даете отчет, с кем разговариваете?

– …Что у парня квартира просторная, машина навороченная. Фигура спортивного сложения, взгляд непробиваемый… Кстати, я очень хорошо понимаю, с кем разговариваю.

– Струге, я должен попросить вас уйти.

– А может, – продолжал Антон, – менты здесь не при делах? Может, это Лукин перед вами «гречку перебирал»? Это – в кастрюльку, это – в ведерко…

В кабинет с кипой дел под мышкой и улыбкой на лице ворвалась секретарь Таня.

– Выйди, Татьяна, – попросил Антон.

Улыбку девушка стереть не успела, поэтому взгляд, брошенный на Марина, был удивленно-растерянно-веселым.

А тот вспыхнул таким свекольным цветом, что, казалось, каждый уголок его кабинета озарился багровым рассветом.

– Что это вы здесь распоряжаетесь?!! Вы обнаглели окончательно, Струге?!!

Таня очень хорошо разбиралась в традициях Центрального суда и его иерархической лестнице, поэтому… быстро вышла.

– Не кричите, эта девочка очень впечатлительный человек, – попросил Марина Антон. – Я хочу кое-что вам сказать, судья.

Подойдя к столу, за которым сидел готовый разорваться гранатой Марин, Антон Павлович уперся руками в столешницу.

– Может быть, хоть одного добьюсь – уснуть сегодня не сможете. А я знаю, что не сможете. Не по причине угрызений совести – она-то тут при чем? – а просто от того, что вам нахамили. Нахамили, а вы ответить не смогли. Лишь слабенькой ручкой в сторону двери обидчику махали. Мы-то с вами знаем, как это унизительно – ручкой на дверь махать, когда мужества для достойного отпора не хватает! Никаких оправданий за всю ночь не найдешь, правда? Найти основания для заведомо незаконной посадки следователя прокуратуры на нары смогли, а встать и вытолкать хама за дверь – нет…

– Струге, мы в суде!..

– Вот именно. Поэтому я и отправил девчонку за дверь! Чтобы она не знала, что ее судья иногда забывает, что он в суде! Вы арестовали и отправили в тюрьму мужика, который ломал в девяносто седьмом банду Смирнова, вырезавшего полвагона поезда Владивосток – Москва! Вы, вместе с такими же мужественными ментами, надели наручники на человека, награжденного орденом Мужества! Не на войне, а тут, в гребаном Тернове!.. За то, что полгода назад лично задерживал авторитета Гурона! На шконаре сейчас дышит парашей мужик, из легкого которого четыре с половиной часа хирурги вырезали пулю!.. Марин, Марин… Два года назад Пермякову давали двадцать тысяч долларов лишь за то, чтобы он с воли передал подследственному малявку в три слова. В ней было написано: «Потерпи до понедельника!» Марин, что стоило Пермякову потерпеть всего одну секунду?! Все равно никто бы не узнал! Не стал ведь, гад, взяточник… Не передал записку, сука…

– Два года назад… – Владимир Викторович действительно понимал, что уснуть – по крайней мере сегодня – не удастся. Потому что не удастся справиться со Струге.

Когда не можешь ответить, всегда нужно ссылаться на то, что ты – в суде. Это основная причина, из-за которой нельзя быть мужчиной. Иногда удобнее быть судьей, чем мужчиной. Нет ничего лучше, чем быть судьей. Звание судьи иногда обоснованно исключает половые признаки.

– Два года… – скривился он, давая понять, что за это время меняются не только люди, но и мир.

– Что, срок большой? Два года назад вы юрисконсульствовали на заводе. Или память отшибло так, что биографию забываете? Хочется забыть, да не можется? Вы были юрисконсультом, Марин! А я десять лет назад был следователем прокуратуры. И мой кабинет был соседним с Сашкой Пермяковым! А вот он очень хорошо помнит свою историю.

– А-а-а… – понял Марин. – «Один мой знакомый попросил»… Так вот вы за кого хлопочете!..

– Да, Марин! Да! – Антону стало ясно, что человек напротив него из всего сказанного не понял ровным счетом ничего. – За друга своего, за тридцативосьмилетнего мужика по фамилии Пермяков. За человека, которого знаю двадцать шесть лет. А знаете, Марин, почему у Пермякова есть «пятнашка», а у вас нет?

Антон устало оперся на стул. Можно было уйти прямо сейчас, поняв, что тема непробиваема, но он снова вспомнил о чьей-то бессонной ночи и махании рукой в сторону двери. Если уж разговор был начат, то его следовало закончить.

– Когда на мать Пермякова упал поддон с кирпичами, Сашке было почти столько же, сколько вы работаете в суде. Отец у него, понятно, был, но его никогда не было. Когда мать познакомилась с его будущим отчимом, они уже четыре года жили в Тернове, переехав из Казахстана. А потом матери не стало, он остался с отчимом. Хороший мужик, пиво нам иногда покупал… Перед армией… Но это было потом! А до того момента, как появился отчим, Сашка понятия не имел, что такое мясо каждый день и своя машина. Он с четырнадцати лет работал. То на хлебзаводе мешки с мукой таскал, то на железнодорожной станции… Вагоны разгружал. – Струге сглотнул. – С четырнадцати лет до семнадцати, Марин! Когда он в мой двор попал, у него даже варежек не было. А вот квартира и машина была отчима, и все это у арестанта волей твоею сейчас есть по той простой причине, что умер и отчим. Повезло подлецу-взяточнику Пермякову, правда?!! Не бог весть какие признаки честности для тридцативосьмилетнего мужика, но это так… На всякий случай, для общей картины. Ты совершил очень большую ошибку, Владимир Викторович. Очень большую. И за это придется ответить. Ну, да ладно, Марин. У тебя народу за дверями – не пробиться. Бывай.

Склонившись к урне Владимира Викторовича, Антон Павлович длинно сплюнул, развернулся и направился к выходу.

– Я вам очень скоро обязательно напомню об этом разговоре, Струге.

– Правда?.. – Антон удивился так, что у него окаменели губы. – А я разве сказал вам о том, что собираюсь его забыть?

Распахнув дверь, он вышел в коридор. Закрывать за собой дверь Струге не собирался. Она так и осталась распахнутой, похожая на незавершенный процесс, отложенный на неопределенный срок.

Глава 4

Вы когда-нибудь видели закат на берегу Терновки?

Скорее всего нет, потому что в этом случае это было бы последнее, что вы видели, и ни за что не стали бы свидетелем того, что произошло в Тернове на следующее утро. Дело в том, что берега Терновки в городской зоне совершенно не приспособлены ни для купания, ни для рыбалки, а восхищаться темнеющими в красных лучах солнца проржавелыми баржами и отмелями, заполненными автомобильными покрышками и металлическим ломом, может только решительно настроенный дегенерат. Более-менее приличное место, свободное от свалки отходов, находится в районе речного вокзала, но там не найдешь уединения.

Однако, возвращаясь к тому предположению, что кто-то все-таки мог стать свидетелем ярких бликов на воде и не дожил до рассвета, следует объяснить, что свалка – она на то и свалка, чтобы на ней что-нибудь сваливать. Лучшего места в Тернове, чтобы сваливать ненужные трупы с атлетическими гирями на ногах, не найти. Штата всего областного управления милиции не хватит на то, чтобы ежедневно, точнее – ежевечерне оцеплять берега для предотвращения незаконного выброса неопознанных тел. Иногда, правда, тралят…

Это что-то из области «Вихря-антитеррора» или «Перехвата». Раз в месяц начальник областного ГУВД издает приказ, и дно неглубокой в прибрежной зоне Терновки начинает чесать рыбачий траулер с разметанными в стороны «кошками». Иногда «спиннингистам» прет удача, и они выуживают крупные трофеи – прошлым месяцем, к примеру, директора «Гамма-банка», а в конце апреля – лидера организованной преступной группировки Хасим Гамиль оглы. Но больше все мелочь клюет: «шестерки» из кланов донов Локомотива и Витальки Штуки. Чаще «кошки» вообще пустыми приходят: то барыга с терновского рынка с рессорой от «КамАЗа» в обнимку, то залетный беспредельщик из Кемерова с ногами, застрявшими в тазике с бетоном. Хоть обратно сети вытряхивай.

К утру восьмого июня 2003 года началась очередная спецоперация по зачистке дна Терновки. За год подобных мероприятий у сотрудников, занимающихся этим малоприятным делом, уже четко сформулировалось понимание того, где отлов результаты принести может, а где этим делом заниматься просто бесполезно. Обычно успех обеспечен, если катер ходит вдоль берегов, на которых явно просматривается возможность подъезда транспортных средств, – раз. Омуты – два. Места, где невозможен проход катера с «кошками», – три. Бандиты, они тоже не дураки и за милицейской путиной наблюдают не из праздного интереса. Им очень хорошо известно, где нужно сбрасывать груз, чтобы блюстители порядка нашли его через пять дней, где – через месяц, а где – не нашли вовсе. Однако на этот раз терновские гангстеры совершили ошибку. Как всегда, упустили из виду тот факт, что милиционеры – они тоже люди и в их настроении бывают спады и подъемы. Сброшенный прошлой ночью в район непроходимых коряг труп дотошные менты нашли через час после начала поисков. Вопреки гангстерским надеждам на то, что именно этот труп не найдет никто и никогда.

Впервые в жизни сотрудники водной милиции, или, как их еще называют, «водомуты», проявили недюжинную смекалку и рвение в таком, кажущемся на первый взгляд бесперспективным, деле. Возвращаясь к вопросу спадов и подъемов, необходимо отметить, что у начальника областного ГУВД в то утро, по всей видимости, был спад и отвратительное настроение. Иначе на катере ни за что не появились бы водолазы.

Наблюдающий за тем, как двое крепких мужиков на борту катера надевают на ноги ласты, человек Локомотива Игорь Ферапонтов по кличке Сорока убрал от глаз окуляры бинокля и подобрал ноги на капот припаркованного на опушке прибрежного леса «Вольво».

– Эт-то что, блин, такое?

– Че там? – лениво приоткрыв глаза, поинтересовался дремлющий внутри машины напарник.

– На ментовском «титанике» какие-то голые негры ласты на ноги натягивают, – брызнув от изумления слюной, возмутился Сорока. – Они что, оборзели уже до того, что самим в падлу в воду лезть?!

Заинтригованный таким ходом событий Вова Грошев по кличке Подлиза вытянул из-за руля огромный живот, подошел к Сороке и вырвал у него бинокль. Проанализировав за секунду обстановку, он разочарованно вздохнул и ткнул бинокль в грудь подельника.

– Лох, – констатировал он, презрительно глядя в глаза собеседнику. – Это водолазы в комбинезонах.

Однако насторожился и, вернувшись в машину, уточнил:

– Наш где лежит?

– В ста метрах от катера… Ну, короче, не там, куда сейчас эти тюлени спрыгнули.

Подлиза зевнул и успокоился. Локомотив, в очередной раз предупрежденный о рейде, велел им присутствовать на зачистке до самого ее окончания. Так было уже не раз. В прошлом месяце Яша велел сидеть на берегу и следить за тем, кого милиция выудит на этот раз. Было важно, чтобы в ближайшие несколько дней «водомуты» не обнаружили на дне «командированного» для запугивания из столицы дерзкого, похожего на хорька магометанина. За неделю от его имени братва Локомотива наделает в Новосибирске дел, так что москвичи не станут искать его в Тернове. Пусть разбираются с новосибирскими. А за эту неделю сомы и окуни сделают с «хорьком» то, из-за чего потом невозможно будет определить не только национальность «командированного», но и пол.

– Вова, Вова! – скороговоркой, за что и получил погоняло, протрещал Сорока. – Негры в комбинезонах жмура на борт поднимают!

Подлизе опять пришлось тащить из-за руля живот.

На этот раз, прижав к глазам окуляры, он вынужден был согласиться с тем, что Сорока прав. Двое амбалов в блестящих от воды костюмах заталкивали на низкий борт человеческое тело. Сначала выволокли на палубу труп, потом около двух метров веревки и только потом с трудом вытянули металлический панцирь кроватной сетки.

– Не может быть, – не веря глазам, пробормотал Подлиза. – Как его туда занесло? Течением, что ли?! Ну-ка, звони Локо…

Звонок раздался в половине девятого. Дотянувшись до телефона, он отвел взгляд от настенных часов и прижал трубку к уху.

– Пащенко, слушаю.

– Это я, Вадим Андреевич, – раздался голос старшего следователя по особо важным делам Быкова. – Милиция в Земском бору опять чистку дна устроила и десять минут назад выловила свеженький труп.

– Что значит – свеженький? – уточнил зампрокурора.

Пришлось объяснять не до конца проснувшемуся начальнику, что первичный осмотр тела указал на не более чем двухчасовое нахождение его в воде. Однако тут Быков, еще не привыкший к кованым повадкам нового заместителя областного прокурора, ошибался. Вадим Пащенко окончательно просыпался и был готов к работе в тот момент, когда открывал после сна глаза. Расшатывая воображение подчиненного, говорившего банальные вещи, и заставляя его повторяться или опускаться до разъяснений, он быстро просчитывал свои дальнейшие ходы. И в те секунды, пока Быков терпеливо рассказывал о состоянии кожного покрова потерпевшего, о нетронутых рыбами глазах, о еще сочащемся ножевом ранении под левой лопаткой, Вадим уже знал, что сделает сразу после того, как Быков закончит говорить.

– Сергей Владимирович… Сергей Владимирович, достаточно. Тело вынести на берег, силами райотдела организовать оцепление. Напротив обнаружения тела – на грунте – произвести тщательный осмотр на предмет обнаружения следов транспорта и прочего. Дайте команду водолазам на доскональный осмотр дна в радиусе пятидесяти метров от места нахождения трупа. Сейчас я доложу прокурору и вместе со следователем прибуду на место.

Теперь Быкову оставалось только удивляться мгновенной, профессиональной реакции Пащенко на сообщение. Все дело в школе, в которых обучаются те или иные начальники…

Еще вчера вечером Вадим говорил со Струге о том, что неплохо было бы попросить Земцова, вечного должника по жизни и их общим делам в области вершения правосудия, а по совместительству – начальника отдела УБОП по борьбе с бандитизмом, пощупать взяткодателя Славу Рожина на предмет членства в стане лидеров организованных преступных групп. Пощупать, определить ареал жизнедеятельности да заодно порасспросить, зачем ему, Славе, понадобилось вкладывать конверт с документами на дом в бумаги Пермякова на его столе.

Земцов, знавший своего тезку Пермякова не хуже Струге и Пащенко, после ареста следователя сначала, что свойственно всем осторожным, занимающим щепетильный пост личностям, замкнулся и убыл из поля зрения. Потом объявился и сообщил Пащенко, что мнение своих коллег о моральном облике Александра Пермякова не разделяет. По всей видимости, короткое исчезновение из зоны видимости ему понадобилось, чтобы выяснить подробности дела и последовательность проведенных оперативных мероприятий. Последовательность и законность. Этим Земцов и отличался от Струге и Пащенко. В отличие от последних, сообщение об аресте Пермякова его в состояние оцепенения не ввело.

Так вот, о Рожине. Речь о нем шла еще вчера ночью. Точнее будет сказать – сегодня ночью, потому что Пащенко уехал от Струге в начале первого. И вот теперь заместитель областного прокурора, собиравшийся «щупать», мог это сделать прямо сейчас. Для этого ему нужно было только наклониться и протянуть руку.

Вячеслав Петрович Рожин лежал под его ногами. Вид его был странен до крайности. Джинсы «Riefle», серая майка с эмблемой испанского королевского клуба, на левой ноге – кроссовка «Puma». Вторую уже нашли, она лежала чуть поодаль от трупа. Вместо нее к правой ноге была пришнурована веревка – обрезок автомобильного троса, – которая заканчивалась рамой кровати с панцирной сеткой.

– Личность пока не установили, – сообщил из-за спины Быков.

– Устанавливайте, – открывая перед криминалистом дверь для проявления его лучших качеств, велел Пащенко.

Самому ему устанавливать личность покойника было излишним. За сутки после ареста Пермякова он налюбовался на фотографию Рожина вволю. Вячеслав Петрович имел глупость быть задержанным в восемьдесят восьмом году за мелкую кражу промышленного серебра на заводе, после чего два года своей жизни посвятил шитью рукавичек-«верхонок» в колонии общего режима № 2 города Новосибирска. Потом была еще одна ходка, и им опять занималась прокуратура. И – опять шитье.

Известным кутюрье Рожин впоследствии так и не стал, зато прославился чудовищной подлостью в деле посадки на нары честного прокурорского работника.

Отойдя к лесу, Пащенко вынул из кармана телефон и набрал номер, который мог набрать даже в полной темноте.

– Антон… Антон, я знаю, что у тебя процесс. В смысле, не знаю, но догадываюсь. Тут вот какое дело… – Обернувшись и не обнаружив подле себя вездесущего Быкова, он чуть понизил голос. – Полчаса назад в Терновке выловили труп Рожина.

В ответ донесся лишь короткий выдох.

– Я тебе перезвоню, – после паузы сказал судья и выключил связь.

Не успел Вадим спрятать телефон, как в кармане раздалась известная всей транспортной прокуратуре мелодия «Польки-бабочки».

АОН высвечивал на табло номер, который полминуты назад набирал Пащенко.

– Ты уверен? – донесся до него спокойный голос Струге.

Можно было подумать, что разговор и не прекращался.

– Абсолютно. В спине – ножевое, несовместимое с жизнью; в глазах – недопонимание, совместимое с глупостью. К ноге привязана кровать.

– Что привязано?

Пащенко поморщился.

– Ты, Антон, лучше потом перезвони, ладно?

Вадим снова вернул телефон на место и обернулся в сторону Быкова, который просил заместителя прокурора немедленно приблизиться к месту, где он стоял. Точнее – сидел, потому что Быков склонялся к песку в позе, которую обычно принимают ботаники, обнаружившие посреди сибирской степи орхидею.

– Что? – выдохнул Вадим, занимая напротив криминалиста симметричное положение.

– Вот. – Сергей Владимирович указал пальцем на сверкающее посреди серого песка пятнышко.

Этим «вот» оказался зуб, именуемый у стоматологов клыком. В любом другом случае можно было бы предположить, что это костное окаменение принадлежит не только человеку, но и волку. Собаке, на худой конец. Но ни Пащенко, ни Быков ни разу не видели собаку с золотой фиксой в пасти, а потому все побочные предположения потеряли смысл, не успев его обрести.

– Это зуб, – сказал Быков. Секунду помедлил, скользнул по начальнику взглядом и повторил: – Зуб.

– Я не дурак, – заметил Пащенко и поднял на него глаза. – И я не глухой дурак. Сходите, Сергей Владимирович, к трупу и еще раз осмотрите его на предмет наличия других телесных повреждений. Золотые зубы просто так, во время разговора, изо рта не вылетают. Но даже если вылетают, то их, как правило, поднимают. Не подбирают только тогда, когда искать невозможно или нет на это времени.

Быков вернулся через минуту.

– Во рту трупа все зубы на месте.

Жалко, что рядом нет судьи, жалко, что нет Сашки Пермякова… Эти двое в рот покойному вряд ли бы полезли. Но для того, чтобы понять, о чем только что просил Пащенко, нужно закончить одну с ним школу. Быков, по всей видимости, учился в другой.

Вадим поднялся, прикурил сигарету и подошел к трупу. Перевернул его левую кисть. Опустил на песок. Перевернул и поднял правую. На казанке среднего пальца виднелся свежий, расквашенный от воды шрам. Бросил.

– Быков, знаете, чем стоматолог отличается от прокурорского работника? – Вадим отряхнул руки и протянул криминалисту клык. – Первый никогда не поинтересуется у пациента, за что ему выбили зуб. Приобщите к материалу. Хотите наводку?

– Хочу, – признался молодой криминалист.

– Зуб новый, в смысле – не сточенный. Мы имеем дело с частью зубного «моста», так как есть следы от крепления к коронке соседнего зуба, и они еще не потемневшие. – Вадим вспомнил о своей золотой коронке на коренном, которую он видел в зеркале еще час назад, во время чистки зубов, и хотел было выпалить, что по давности установки она приблизительно равна с найденной, но, увидев жадные глаза Быкова, остановился. – Так… Способность атомов золота образовывать химические связи с другими атомами, то есть валентность, крайне низка… Особенно это относится к процессу образования солей. Поэтому я определяю время установки коронки как… – Подняв глаза к небу, он пожевал губами. – Четыре-пять месяцев.

Глядя на побледневшего Быкова, Пащенко в очередной раз беспристрастно отметил, что профессионализм – непропиваемая вещь. Заместитель областного прокурора, «шарящий» в валентности, это вам не… Это вам не за милицией надзирать. Кто знает, что одной фразой Пащенко выдал все свои знания по школьному курсу химии? Один Струге, но тот ни за что никому об этом не скажет.

– Сергей Владимирович, установите все государственные и частные стоматологические клиники, занимающиеся протезированием зубов. Радиус поиска сужается, потому что не все берутся работать с золотом. Он еще больше сузится, если вы определите для себя возраст и пол пациента. Думаю, от двадцати до сорока, и это обязательно мужчина.

Объяснять далее Вадим не счел возможным, потому что если бы он это сделал, то через пять минут сам назвал бы фамилию того, кому Рожин выбил зуб. А тогда зачем носит погоны Быков?

Через минуту ему позвонил прокурор. Вадим отрапортовал, сознательно опустив фамилию потерпевшего, и направился к машине. Быков умный парень и все сделает так, как надо. Это в разговоре с Вадимом Сергей выглядит как первоклассник, но в этом нет ничего удивительного. Кто виноват в том, что Пащенко знает больше, умеет лучше и стал таким неудобным для бесед давным-давно?

А прокурор…

В камере СИЗО задыхается от жары и обиды друг. Он сейчас очень хочет есть, сидит у крошечной «решки», вдыхая полными легкими воздух с улицы. Откуда конвою знать, что у парня нет трети левого легкого? Да и знали бы вертухаи – наплевать им на это.

Сашка сидит, и пока никто не знает, кто его туда упрятал. Жизнь так паскудна, что поручиться сейчас Вадим может только за себя и Струге. Гадкие поступки на глазах зампрокурора совершали такие люди, за которых Пащенко мог поручиться не задумываясь. Но время идет, ума становится побольше, опыт матереет, эмоции притупляются. Рожина убили за то, что он стал лишним в деле Пермякова. Зачем прокурору сейчас сообщать, что Пащенко может назвать фамилию убиенного, даже если в карманах трупа нет документов? Чтобы перед прокурором логично встал вопрос – откуда это известно его заместителю? А если прокурор…

Ерунда, конечно, но профессионализм – вещь непропиваемая. Особенно тогда, когда в вонючей камере сидит друг детства. Друг, который скорее застрелится из табельного «ПМ», нежели возьмет деньги не в кассе прокуратуры, а из чужих рук.

Кормухин из областной прокуратуры прибыл в СИЗО для допроса Пермякова как раз после того, как Сашка доел капусту в мятой алюминиевой тарелке и допил жидкий, похожий на третью заварку чай.

– Хлеб будешь? – Сашка кивнул гаишнику на свой оставшийся после роскошного обеда кусок.

Тот почему-то решительно отказался. И в этот момент в двери заскрипел замок.

– Пермяков! На выход.

– Не колись, – посоветовал гаишник.

Толстяк на нарах, поджав губы, посмотрел на бывшего милиционера, как на дурака, и снова увлекся книгой.

Конвоир терпеливо ждал, пока бывший заместитель транспортного прокурора сполоснет под краном руки, потом шагнул из камеры, давая ему дорогу, и с грохотом захлопнул дверь.

– Расколется, – удовлетворенно заметил гаишник, которому не давала покоя обида за недавнюю трепку. – Прокурорских быстро колят.

Глаза «куриного» следователя повлажнели. Он уже почти закончил обед и теперь сидел между нарами толстяка и беззубым гаишником, теребя в руках полу спортивной майки. Он был в «расколе» уже неделю и сейчас терпеливо дожидался суда, надеясь на его гуманность и жалость. На что надеялся любитель романов, было непонятно, ибо за все время их общего пребывания в камере он лишь дважды перекинулся словом с сокамерником. С этим, от прокуратуры. Разговаривать с остальными он то ли брезговал, то ли считал излишним. Закончив трапезу, все, кроме толстяка и гаишника, полезли на свои места. Первый не вставал с самого утра, вяло пережевывал их с Пермяковым общую колбасу и запивал крепким «Ахмадом», а второй стал собирать посуду. Зануда «прокурорский» утром определил очередь уборки, и выходило, что первым в ней оказался именно бывший владелец полосатого жезла.

Передачи в камеру поступали регулярно, но все они, за исключением пакетов толстяка, доходили до арестантов выпотрошенными. Гаишник, к примеру, точно знал, что жена передает ему «Мальборо» и яблочный джем. Однако в пакете оказывались «Прима» и какое-то прокисшее варенье. На каком этапе перемещения с воли за решетку сигареты теряли фильтры, а джем утрачивал вязкость, оставалось лишь догадываться. Хлипкому следователю из райцентра передач никто не передавал, поэтому с ним делились сокамерники. Точнее – предлагали. Но аппетит у молодого парня был никакой. Он лишь пил и плакал.

Вечером передали пакет и Пермякову. Буженина, сок, «Орбит без сахара» и… «Кэмел». Посмотрев на сигареты, Сашка подавил улыбку. Всю его душу охватило блаженство. Сам он курит «Винстон», Пащенко пользует облегченные «Мальборо». «Кэмел» – сигарету за сигаретой – уничтожает в их компании лишь один человек. Передача в камеру «Мальборо» для Сашки не значила бы ничего. Просто дорогие, качественные сигареты. А «Кэмел»…

Понятно, что это идея Пащенко. Они рядом. Они с ним. Пермяков был уверен, что Струге сейчас расстроен до такой степени, что не способен на мелкие уловки.

Сашка забросил пакет в камерный «телевизор» – полку с продуктами, дрожащей рукой распечатал пачку, вытянул сигарету и с жадностью затянулся. Он никогда в жизни не купил бы крепчайший «Кэмел», но сейчас первая затяжка показалась ему глотком жизни. Они рядом. Они с ним…

Странность хруста сигаретной упаковки произвела впечатление лишь на толстяка. Он с легким удивлением положил на живот книгу и посмотрел на руки Пермякова, снимавшего целлофан с пачки. Остальные не обратили на это никакого внимания. А ведь это очень странно: услышать хруст распаковываемой сигаретной пачки в камере СИЗО. Только последнему лоху не известно, что сигареты в заводской упаковке на тюрьму не передают. Как и колбасу в батоне, которая лежала в Сашкином пакете. Ее режут на куски. А сок в коробке с воли – это просто неслыханная дерзость. Сок в коробке может попасть в руки арестованного лишь из тюремного магазина. Но передача была с воли. Такие вот дела…

Толстяк улыбнулся кончиками губ и… И, как обычно, увлекся книжкой.

А Сашка курил, закрыв глаза, мял в руке шуршащую обертку, и не было для него более приятного звука. Они рядом. Они с ним…

– Пермяков, скажите, когда состоялась ваша первая встреча с Рожиным?

– Моя первая встреча с Рожиным состоялась в то утро, когда он подкинул мне на стол конверт с документами на право собственности на дом в Сочи.

Кормухин поморщился.

– А вот Вячеслав Петрович утверждает, что его предварительный разговор с вами состоялся за три дня до освобождения Кускова.

Пермяков поморщился.

– Тогда о его содержании спросите у Вячеслава Петровича.

Разговор не клеился.

И было вообще непонятно, на какой иной исход рассчитывал областной «важняк». Но на текущий момент это было непонятно только Пермякову.

– Видите ли, Пермяков… – Рука Кормухина выводила на чистом листе бумаги кренделя – первый признак нервного поведения следователя. – Не получится спросить.

Сашка про кренделя знал, поэтому едва заметно усмехнулся.

– Что так? В бегах, как принято в подобных случаях?

– Нет. – Кормухин пожал плечами. – Он убит.

И уставился на допрашиваемого. Однако тот сидел с взъерошенными от постоянного лежания волосами и наркоманским взглядом смотрел в зарешеченное окно. Курил, распространяя по кабинету смесь аромата хорошего мыла и кислой капусты, и молчал.

– Убит ножом в сердце. Для груза к его ноге была привязана металлическая кровать, и он был сброшен в Терновку. Там, за мостом, вы знаете?

– Вы хотите, чтобы я вам помог и в этом? – всезнающе вздохнул Сашка, ткнув окурок в обрезанную, зачумленную тысячами бычков банку из-под кофе. – Я могу.

– Конечно, – оживился Кормухин. – Это по-нашему. По-прокурорски. По-человечески, в конце концов.

– Убедили. – Пермяков уложил локти на стол. – Я вам помогу. Это не я. Вот если бы это сделал я, тогда Вячеслав Петрович плавал бы по Терновке, как какашка.

– Почему?

– Нары не тонут. А других кроватей тут нет.

– Бросьте… – разочарованно покривился «важняк». – Мне говорили, что вы серьезный человек.

– Вас не обманывали. – Пермяков скосил взгляд на рукав пиджака следователя, из-под обреза которого виднелись золотые квадратные «Сейко».

– Никто не утверждает, что смерть Рожина – дело ваших рук.

– Почему бы не настоять на этом? – Сашка потянулся всем телом и закинул назад голову. Последние слова он произносил уже в какой-то сладостной истоме. – Вам в последнее время так прет, так прет…

Кормухин понимал, что заместитель транспортного прокурора валяет ваньку, однако ничего не мог с этим поделать. Это не Пермяков выступил автором ситуации, поэтому нечего с него спрашивать. Следователь был убежден, что человек напротив него взял взятку, но приходилось смиряться с тем, что этот человек будет издеваться над ним, как матерый бандюк. Досада Кормухина накапливалась по мере того, как к нему стало приходить понимание простого факта – арестант и поопытнее него, и потверже нравом. Колоть такого – все равно что колоть вора старых кровей. Не этих, фанерных, которых коронует в тюрьмах пара таких же обкуренных отморозков, а настоящего «шестидесятника», отрицающего семью, наркотики, предательство, кровь и закон.

И он стал понимать, что дело, на которое он рассчитывал как на «именное», обещающее известность и уважение, на самом деле обещает неприятности. Жаль, что он не стал догадываться об этом в тот момент, когда Старик – областной прокурор – вручал ему тонкую серую папочку и говорил о том, что очень надеется на его ответственность.

Был бы Кормухин еще догадливее, он бы понял наверняка, почему Старик вручил дело именно ему. Однако пока прозрение «важняка» остановилось на полпути и вместо просветления сгущало в голове тучи.

– Пермяков, Рожин в своем заявлении писал, что является другом Виталия Кускова, который был арестован в связи с подозрением в причастности к убийству Ефикова. И он подписался под протоколом, в котором черным по белому написано, что, когда он приехал к вам с целью узнать дальнейшую судьбу Кускова, вы стали оказывать на него давление и делать предложения, от которых настоящий друг арестованного никогда не откажется. Вы обозначили цену за освобождение Кускова, но таких денег у Рожина не нашлось. И тогда Рожин, полагая, что является свидетелем нечистоплотного следствия, обратился в Управление по борьбе с организованной преступностью с соответствующим заявлением. Мне нужно объяснять, что произошло дальше? В законе об оперативно-розыскной деятельности это называется «оперативным экспериментом», Пермяков. Экспериментом, в котором вы подтвердили подозрения относительно себя. Рожину ничего не было нужно, кроме правды.

– Синим по серому, – Пермяков зевнул.

Кормухин наморщился так, что казалось – еще секунда, и кожа на его лбу лопнет.

– Чего?..

– Я говорю – не черным по белому, а синим по серому. Бланки протоколов серы, а не белы. А что касается последнего, тут вы, безусловно, правы. Ему теперь точно ничего не нужно. А вообще у меня сейчас случится приступ от изумления над недалекостью следствия по моему делу. Только человек с ограниченными умственными способностями не может понять обратную – от имеющейся у следствия – причинно-следственную связь между провокацией дачи мне взятки и смертью Рожина. Вы на самом деле не догадываетесь о том, что человека использовали по назначению, а потом «слили» как отработанный и опасный материал?

Говоря это, Пермякову очень хотелось постучать по наморщенному лбу Кормухина, он даже непроизвольно поднял сжатую в кулак руку, но, понятно, этого не сделал. Однако его движения были столь откровенны, что «важняк» подался назад.

– Вы вот, Кормухин, сидите сейчас передо мной и всерьез стремитесь доказать мне факт взятки. А за что? За то, что Кусков оказался на свободе? Но ведь это, простите, не я Кускова освобождал, а судья! Отчего же вы в Генпрокуратуру не обратились для того, чтобы водворить в СИЗО судью Левенца? Плюс к этому пытаетесь доказать еще и такую бредятину, как убийство опасного свидетеля посредством использования оставшихся на воле подельников… – Легкие Пермякова сдавила боль от пяти почти подряд выкуренных сигарет. – А потому признайтесь, Кормухин: вы по утрам аминазином не балуетесь?

Он кашлял, и ему было совершенно безразлично, что со злостью в голосе отвечает ему Кормухин. Наверняка что-нибудь обидное. А чего еще ждать после «аминазина по утрам»?

Дотянувшись до пластмассовой урны – единственного, что в этом кабинете не было прикручено к полу, он поднял в знак извинения ладонь и проплевался в урну.

– Простите, Кормухин… – вытирая губы полой рубашки, выдавил Сашка. И тут же уточнил: – Это я про плев.

Кормухин брезгливо убрал со стола руки. Дождавшись, пока заместитель транспортного прокурора приведет себя в порядок, он скользнул рукой в портфель из плащовки – один из тех, что модны ныне у риелторов и банковских клерков, – и вынул из его внутренних складок диктофон. Так же молча поставил аппарат на столешницу, нажал кнопку воспроизведения, после чего откинулся боком к стене. В кабинете для допросов следственного изолятора откинуться назад нельзя. У табуретов нет спинок. Даже у тех, которые стоят за столом.

– Как мне помочь Кускову? Понимаете, Александр Иванович, это друг мой, кореш мой по детству. У меня сердце на куски разрывается от боли. – Этот голос показался Сашке очень похожим на голос того, чье сердце ныне было разорвано без всяких аллегорий.

– Как подумаю, что я – здесь, а он – там…

– А вы поменьше об этом думайте. – Этот голос Пермяков узнал сразу. Он стал догадываться об этом еще тогда, когда было произнесено имя. Однако «Александр Иванович» не «Владислав Аристархович». Могла быть и ошибка. Но она не состоялась. Из динамика диктофона до Пермякова доносился его собственный голос.

– Я ни спать, ни есть не могу.

– Надо себя заставлять. И все в порядке будет.

– Да в каком порядке, Александр Иванович?! Виталий на тюрьме гниет, а ему еще и «мокруху» шьют! Это – порядок?!

– «Шьют» – это, очевидно, ко мне? Уважительно, да?

– Вырвалось, – виновато признался голос Рожина.

– Так ворота покрепче закрывайте, – посоветовал голос Пермякова. – Чтобы ничего не вырывалось. Чего вы от меня хотите?

– У Виталия здоровье плохое. Он на тюрьме загнется. Вы это понимаете?

– Это у него со здоровьем плохо? – изумился голос Пермякова. – А мне рассказывали, что в него запросто вливается литр водки, после чего он танго в бескозырке танцует, на машине летает, а также экстремальными видами спорта в компании милиционеров занимается.

– А-а-а! – обреченно возразил голос Рожина. – В каждом домике свои гномики. Это сдуру, после водки. А так он весь болен. Почки, печень, опорно-двигательный аппарат…

– Уважаемый, у меня дел, помимо Кускова, – выше крыши. Если у вас все, то прошу откланяться и оставить меня в моей прокурорской тоске.

– Вот если бы отблагодарить кого… – Даже сквозь мембрану диктофонного динамика чувствовалось, как по звукам этой фразы льется яд.

– Рожин, я вас понял. Мог бы выгнать сразу, но опущусь до объяснений. Отпустить Кускова до суда на свободу я не могу. Понимаете? Не могу не в смысле – ненавистью пылаю, а в смысле – юридического права на то нет. У нас этим суд занимается.

После этой убедительной речи, преисполненной желания того, чтобы говорящего оставили в покое, наступила небольшая пауза. Того, кому принадлежал голос Рожина, не было видно, и в первую минуту можно было бы подумать, что он рвет на себе волосы. Однако все оказалось иначе.

– Да знаю я… – ничуть не смущаясь, прозвучал голос Рожина. – Знаю. Вот если бы в деле появились документы, которые указывали бы на то, что Виталька не мог этого Ефикова расстрелять…

– Не понял.

– Да все вы поняли! Не мог Кусков его убить, понимаете? Не мог! Вы ему сейчас срок готовите, а он не виновен в этом! В чем-нибудь в другом, может быть, виноват! А тут – не при делах! У вас же наверняка доказухи нет! Так зачем человека гробить? Александр Иванович, вы же умный следователь. Понятно, что я на стороне порасспрашивал, прежде чем к вам идти… Завтра адвокат в Центральный суд обратится с просьбой изменить Кускову меру пресечения, и, если в деле будет хоть что-то, что указывало бы на Виталькину правоту, его выпустят!

– Рожин, вы мне порядком надоели. – Голос, похожий на голос Пермякова, звучал устало. – Ступайте с богом, пока я вас не «приземлил» за давление на следствие.

Этот разговор длился еще около пяти минут. Звучали оба голоса, причем один из них становился все увереннее, а второй все мягче. Причем этот второй принадлежал не тому, чей голос был похож на голос Рожина.

Пермяков вслушивался в них и старался подавить в себе чувства, которые могли бы выдать его мысли. Равнодушно глядя через плечо Кормухина, он потягивал из сигареты никотин и, казалось, отсутствовал в кабинете. Оживился он лишь тогда, когда разговор стал подходить к концу.

– Значит, в Сочах дом?..

– Точно. Рядом с морем. Удочку можно забрасывать прямо из окна. Двухэтажный, с мансардой. Улица Дюка Ришелье, дом сорок восемь.

– А почему вы решили, что судья на это пойдет?

– А куда ему будет деться, если жена сообщит ему, что ее бабушка, Вязьмина Галина Валентиновна, умершая четыре месяца назад, оставила ей дом на улице Ришелье? Потом, конечно, все прояснится, но, как нам кажется, будет поздно.

– Нам? – раздался хриплый голос, похожий на голос Пермякова.

– Конечно, НАМ. У Витальки не один друг, как вы можете догадаться. Да при чем тут вообще тот судья?! Дом свободен, и какая разница, кто в него въедет? Ну, какая разница?!

На этот раз шуршащая пленка отмоталась почти на метр.

– А дом «чистый»?

Пермяков поймал момент и расхохотался, едва не повалив диктофон набок. И повалил бы, если бы не ловкая рука Кормухина…

– Александр Иванович, мы серьезные люди. Помогите спасти честное имя нашего друга, и мы отблагодарим вас так, как вы этого заслуживаете. Только нам нужны гарантии того, что вы согласны. В противном случае нам нельзя сидеть сложа руки. Адвокату нужно знать, насколько серьезны действия, которые вы собираетесь предпринять в случае нашей договоренности. Если их окажется достаточно, он качает головой, и, вместо того чтобы заниматься нудным многоступенчатым оформлением наследств и прочей ерунды, мы просто оформляем дом на одно конкретное имя. Вас это устраивает?

– Вполне, – ответил голос, похожий на голос Пермякова. – Передайте своему адвокату, что в деле появится документ, подтверждающий, что огонь по «Мерседесу» Кускова велся с расстояния менее чем в один метр. Он не отстреливался от милиционеров и не убегал от них. Это не опровергает версию о том, что он знал о присутствии автомата в своей машине, как и не опровергает убийство им Ефикова, однако в доказательство этих двух версий и без того нет ничего. В любом случае я могу доказать, что в милиционеров Кусков не стрелял.

– Хорошо, – подумав, согласился тот, чей голос был похож на голос Рожина. – Когда я могу передать вам документы? И где?

– Сразу после того, как Кускова выпустят. Вы говорили о гарантиях? Это не лучшая?

Шуршание подтвердило, что лучшей не найти.

– На следующий день после того, как Кусков окажется на свободе. Парк культуры на Молочаевской знаете? У входа в кафе…

Кормухин выпрямился, давая понять, что все остальное записанное – не суть. Суть уже прозвучала. Александр, вслушиваясь в последние слова, убедился, что следователь прав. Весь смысл для него уже прозвучал. А эти прощания да заверения…

– А вы думали, что доказательств нет? – наконец-то закурил и Кормухин. – Помимо пленки есть и заявление Рожина, и акт вручения ему подлинников документов на дом в Сочи на ваше имя. Все делалось в присутствии понятых, как вы понимаете, профессионально и тщательно. Вы попали в разработку УБОП, Пермяков, и оправдали его надежды.

– И вот это, – наконец-то найдя, по чему можно постучать, Александр побарабанил пальцем по диктофону, – ваше доказательство?

– Вы не узнаете свой голос?

– Знаете, Кормухин… – Саша снова закурил и обессиленно свесил руки между ног. – Недавно из мест лишения свободы освободился мой старый знакомый. Ему бы на эстраде работать – валюту греб бы лопатой. Если позволите, я через вас ему малявку передам. И уже спустя сорок минут в вашем распоряжении будет аудиокассета с разговором Дзержинского и Березовского. Или вашего с Челентано.

– Пермяков, вы же умный человек…

– Безусловно.

– …и прекрасно понимаете, что для суда гораздо важнее материальные доказательства, нежели ваши устные опровержения…

– Возьмите эти доказательства, размотайте и повесьтесь.

– Помимо пленки есть еще протоколы с показаниями…

– Разотрите и подотритесь.

Кормухин бросил на стол ручку. Пермяков размял в банке окурок. Оттолкнул от себя диктофон и почесал затылок.

– «Важняк», послушай меня. Только внимательно. Если верить этой пленке, то документы я должен был получить в кафешке на Молочаевской, а мне их втюхали в бумаги на столе. Во-вторых, в силу своего образования я ни за что не смог бы назвать Сочи Сочами. И, в-третьих, я не видел еще ни одного дважды судимого, который употреблял бы в своей речи такие юридические формы, как «категория дел». В том, что меня «разработали», у меня нет никаких сомнений. И пленка – лучшее подтверждение тому, что это – самая банальная «подстава», которая рассыплется в суде, как карточный домик. А сейчас вали отсюда, мне пора спать. Я думал, ко мне придет коллега, а передо мной появился бесталанный сочинитель обвинительных заключений. Конвой!..

Выходя из кабинета с руками за спиной, он обернулся к следователю, который был больше огорчен, чем оскорблен.

– Кормухин, а дом в Сочи, перед тем как его переписали на меня, на кого был оформлен?

– Рожина дом, понятно. В УБОП для подобных операций жилых объектов нет, как понимаете…

– Рожина дом? А скажи мне, Кормухин, дебилы из УБОП хотя бы догадываются, что сделали? Теперь стоит побороться за свободу, как думаешь?

Этими тремя вопросами арестованного и закончился первый допрос.

Глава 5

Оказавшись неделю назад на свободе совершенно непредсказуемым образом, Виталий Кусков слегка опешил и целый день пребывал в состоянии, в котором он оказался как-то раз в больнице сразу после того, как перестал действовать наркоз. Полное непонимание. В далеком восемьдесят восьмом следствию и суду для отправки его на зону в двухлетнюю командировку хватило обнаруженного милицейским патрулем охотничьего ножа за его поясом. А пятнадцать лет спустя его задерживают с «калашниковым» в багажнике, с автоматом, из которого за два часа до этого расстреляли Эфиопа, и отпускают. В том, что он, Витя, не стрелял в Эфиопа, он мог поклясться. В том, что не стрелял в ментов перед тем, как влететь в магазин, он поклясться не мог, но следствие и суд все-таки сумели ему доказать, что и тут он чист.

Остальные шесть дней недели его голова трещала, как телеграф. Мысли выползали лентой, но он тут же отрывал их у самого основания черепа, комкал и выбрасывал как несостоятельные.

Откуда в багажнике его «мерина» оказался «АКМ»? Тем более – такой «АКМ»?!

К воскресенью началось просветление. Вспомнился и хук с левой в челюсть Локомотиву, и импровизированный бойкот братвы, и склоки Эфиопа с Локо в последние месяцы. Яша Локомотив тянул игровой бизнес на себя, а Эфиоп, понятно, это одеяло стаскивать с себя не позволял. Понятно, что двоим им в этом городе стало тесновато. Виталий не знал физики, но ему уже не раз приходилось попадать на своих авто в ДТП. Иногда от его «Лексуса» отлетали «Жигули», бывало, что и он на «Вольво» отлетал от «КамАЗа». Все зависит от массы тела. Это потом уже оказывается, что виноваты «Жигули» и «КамАЗы» в любом случае. Это и не важно. Важно то, что кто-то обязательно должен отлететь. Эфиоп и Локо погрузнели в своих делах и авторитете уже настолько, что кто-то из этих двоих рано или поздно обязан был слететь с рельсов. Кажется, старый терновский «железнодорожник» в этом столкновении оказался покрепче.

Виталию Кускову было бы на эти перипетии наплевать, если бы он не был втянут в эту историю самым поганым образом. Это для судьи по фамилии Левенец он оказался правым и невинным. Проблема в том, что судебные доводы безразличны тем, кто сейчас начнет выяснять подробности по-своему. Грохнут в подъезде за беспредел – ключ в замок вставить не успеешь.

Как и всякий потенциальный преступник, Виталька сначала встретил объявление судьи с диким восторгом. Потом, оказавшись дома, поскучнел и пришел к тому, что за решеткой было бы как-то спокойнее. Отсидеться в «одиночке» месяц-другой, пока братва прикончит настоящего убийцу, потом и выйти можно будет.

Следом посетили мысли о том, что на свободе его еще поискать нужно, а в тюрьме он, как в парилке. Войдут – куда бежать?

К концу недели он дошел до того, что позабыл о своей тревоге, решил выходить из подполья и даже выбрался на улицу. Там все немного изменилось: Тернов стал желтеть, солнце уже не пекло. И не было так душно, как в восьмиместной камере с пятнадцатью арестантами. Находясь под влиянием этих цветовых и тепловых воздействий, Витя окончательно понял то, что нужно было постичь сразу после выхода из ворот тюрьмы. Если он в кратчайшие сроки не найдет того, кто убил, то найдут его, чтобы не искать долго.

Поскольку воспоминания Штуки о том вечере начинались с прихода в ресторан, потом обрывались и снова возникали уже в камере СИЗО, он решил руководствоваться лишь тем, что услышал на суде. Говорят, сильно пил. Говорят, потом к какой-то Даше Каршиковой поехал. Там… Даша эта говорит, что до двенадцати пили коньяк и играли на компьютере в стрелялки. Хм…

Потом он якобы уехал.

Менты – какие-то Зелинский и Гонов, – которых Виталька впервые в жизни увидел лишь на суде, нагло врали и говорили, что он стал первым в них стрелять, а потом, когда они его подстрелили, влетел в универмаг «Центральный». Сколько наглости нужно, чтобы придумать такую дикую, безумную вещь? Он влетел в универмаг! Зачем ему влетать в универмаг? Сообщение о том, что он отстреливался от милиционеров, его взволновало меньше. Впрочем, к концу заседания выяснилось, что не стрелял. Обижаться не стоит – менты, они и есть… менты. И взять с них, как с козла молока, нечего. В общем, если послушать, чем занимался он, Виталька, в ночь с пятого на шестое июня, то получается, что находился он в милитаристическом угаре. С бабой из стриптиза – и с той – в «стрелялки». М-да-а-а…

Зелинский и Гонов. «Он… около пяти выстрелов… первым разбил боковое стекло… пуля в двух сантиметрах от виска… петлял по городу… бах-бах-бах… общественная безопасность…» Говорят неплохо. Хуже пишут. «…Управляя автомобилем мерцедес отказался повиноваться… стал стрилять по окнам целясь в голову… вынуждены применить оружие на паражение по колесам…»

Одним словом, попотеть парням пришлось основательно. Не столько на дороге той ночью, сколько тем утром в суде.

А сегодня у этого героического экипажа выходной. Как выяснилось на суде, оба не женаты, живут рядом с отделом вневедомственной охраны. По всей видимости, когда после армии выбирали работу, решили выбрать ту, которая ближе к дому. Ближе всех к дому – вагонное депо и ОВО. В депо особо не пофантазируешь, да и удостоверение со «стволом» там не дадут…

Давясь собственными мыслями и начинающей просыпаться злостью, Штука подъехал к дому Зелинского. Старшего, если верить базарам в суде.

Еще раз через тонировку стекла сверил адрес с тем, что был на бумажке, заглушил двигатель и стал ждать.

Зелинский вышел через сорок минут, около двенадцати дня. Вышел, выбросил сигарету, которую закурил, судя по всему, еще дома, и направился в сторону капитальных гаражей.

Кусков на этот раз был на «Ауди», взятом в аренду у вице-президента банка «Форт», поэтому беспокоиться о том, что его кто-то узнает по марке машины или через до дури тонированное стекло, не стоило.

Ехать пришлось долго. Гараж Зелинский имел гораздо дальше, чем работу. Кусков крался за ним, как леопард за медлительной мартышкой. Бесшумно и мягко. Три или четыре раза хотелось отпустить «Лучшего милиционера июня 2003 года» метров на сто, дать по коробке, разогнаться и… Но Виталька всякий раз гнал эти мысли из салона, как ос.

Его гараж был под номером 1285. Распахнув створки ворот, старший экипажа ОВО вошел внутрь и сел за руль. Любой двигатель требует прогрева.

Вот тут-то Виталька и подъехал. Со скоростью пятьсот метров в час он подкрался к гаражу так, словно собирался в него заезжать. Так же медленно, собирая широким бампером обе створки, прижался к строению под номером 1285 и закрыл ворота. Поставил АКПП в положение «Р», вышел и направился в калитку, в которой тут же показалась голова Зелинского. Хотя, может, и Гонова – Штука так толком и не понял, кто из них кто. Барабанили за трибуной одно и то же, одинаково чесались и оба бубнили, как говорящие мягкие игрушки: «В составе экипажа 29… отказался повиноваться… общественная безопасность…»

Бац!

По грохоту канистр и еще какого-то железа Штука понял, что даром не пропало ни одного килограмма на сантиметр квадратный.

– Ну медали захотелось, медали!! Мы знали, что тебя все равно не посадят! А так, видишь, как хорошо получилось: и мы премии получили, и ты на свободе!! Хотя, друг, когда мы автомат у тебя нашли…

Зелинский стоял в глубине своего гаража, у тыльной стены, в очень неудобной для себя позе. Его правая рука была привязана к потолочной балке буксировочным тросом, а левая – цепью от бензопилы. И тоже к балке. Из-за этой цепи жаждущему славы сотруднику ОВО не хотелось не только дергаться, но и шевелиться. Если бы Штуке пришло в голову сбить сержанта с ног, то кисть последнего тут же упала бы на землю.

Штука сидел на капоте новенькой «девятки», курил и смотрел на распятье, расположенное прямо перед ним.

– Еще раз, Сашок, – попросил он. – С самого начала. Поехали…

Зелинский уже порядком очумел, разбитые губы саднила боль, кровь неприятно подсыхала на шее…

– Я же говорил… – зло выдавил сержант. – Мы услышали грохот около универмага и поехали на звук. Мы рядом находились.

– Ага.

– Подъехали, а там ты… Весь в пальто. Вытащили тебя, на землю посадили, потому что ты ходить не мог…

– А я не говорил, откуда ехал? – в пятый раз в том же самом месте повторил вопрос Штука.

– Нет!! Ты не говорил, откуда ехал! Ты вообще ничего не говорил! Ты мычал!

Бац!..

– Я сказал – «молчал», Виталя!!!

– А автомат откуда взялся в багажнике?

– Да говорят же тебе!.. Мы машину вскрыли, а в багажнике – «ствол»! В голову пришла мысль заработать на этом дивидендов! Мы и заработали. Сообщили, что попали в перестрелку, потом прострелили колесо. Все. Извини, что подставили…

– Да ладно, чего там! – отмахнулся Виталька. – Ерунда какая… Полтора месяца в СИЗО под «пятнашкой» с конфискацией. Всего-то… Вы, пацаны, если что – денег, там, хватать не будет, звания захочется, – вы не стесняйтесь, подходите. Мы втроем быстро что-нибудь придумаем. Откопаем кого-нибудь на Заельцовском кладбище – и ко мне в багажник. Если что, я на следствии, пока вам ордена не вручат, в сознанке буду, а на суде в полный отказ пойду. Так и заживем. Блин, да я вас за два года генералами сделаю.

– Виталя, ты прости, – бросил Зелинский и сплюнул через выбитые зубы. – Так глупо получилось…

– Забыли.

Штука сидел и думал о том, что совершенно не умеет производить допрос. Получалось, что Зелинского можно было и не привязывать. Поговорили кореша и разъехались. Тема исчерпана, и говорить больше не о чем. Но перед Кусковым был не жулик, а мент. Поганый, конечно, продажный, судя по всему, и подлец. Но все-таки – мент. Оставалось полагаться на собственную натуру, привычки которой Виталька знал очень хорошо.

Подумав, Штука соскочил с багажника. Поискал в барсетке Зелинского ключи, вышел через калитку и напоследок бросил:

– Ты никуда не уходи.

Было бы интересно посмотреть, как бы Зелинский поступил вопреки просьбе…

Скрипя зубами и думая о последствиях, Кусков доехал до первого попавшегося на глаза бара, вошел внутрь и хлопнул ладонью по стойке.

– Водки!

Закинув в рот пару соленых орешков, посмотрел на часы. Тепло пошло…

– Водки!

Тепло ушло еще ниже.

– А текила есть? Нету? Бардак, блин… Кто хозяин?

Хозяина позвали. Он пришел и подтвердил, что за восемь лет владения этим кафе господин в черном костюме первый, кто потребовал текилы. Виталька выслушал, выпил еще водки и попросил хозяина отправить мальчика за текилой.

Текилу нашли быстро. На такси ездили на другой конец города. За это время Штука успел выпить еще три раза по сто, сходить на кухню и договориться с зашедшей по случаю подругой поварихи о сексе. Потом вернулся и доел орешки. Через минуту на стойке перед ним появились квадратная рифленая бутылка и пузатый стакан-коротыш.

– Ваша текила.

– Какая текила?

– Ну, что вы просили.

– Ты что, спятил?

Хозяин расстроился. За бутылку спиртного, которое, если продавать на розлив, продастся за год, было отдано семьдесят долларов. По счастью, лысоватый крепкий мужик дальше спорить не стал. Со словами «Текила, так текила… Спасибо за инициативу…» он свинтил пробку и прямо из горла влил в себя около стакана кактусовой водки. Продышавшись, расплатился и с бутылкой в руке вышел из кафе.

– Санек, а Санек? Давай по порядку. Начнем с автомата.

Зелинский висел внутри гаража вниз головой, удерживаясь на потолочной балке согнутыми в коленях и привязанными к ней ногами. На капоте его «девятки» сидел Кусков и, толкая сержанта в затылок, раскачивал из стороны в сторону.

– Виталька!.. – хрипел Зелинский. – Я все отдам, только сними отсюда! Кровь в глаза давит!

– Про автомат, – напомнил Штука.

– Я же говорю тебе – нашли в багажнике твоем! Что мне сделать, чтобы ты поверил?!

– Правду сказать, – посоветовал Кусков. – Как ко мне «ствол» попал?

– Ну что ты хочешь, чтобы я сказал?! Я скажу, если тебе это так нужно! Только я не знаю, что говорить! Ты намекни, а я подтвержу!..

– Сейчас, намекну… – пробубнил Штука. – Подожди.

Найдя в «девятке» грязное вафельное полотенце, а в «Ауди» – бутылку «Акваминерале», он пропитал материю насквозь и скрутил ее жгутом.

Стегая Зелинского, как кнутом, он по старой зоновской привычке старался делать так, чтобы его оголенной спины доставал лишь кончик оружия. Тот визжал от нестерпимой боли и продолжал клясться в том, что о причинах возникновения автомата в багажнике кусковского «Мерседеса» не имеет ни малейшего представления.

– Да что это такое? – изумился Штука и влил внутрь себя еще несколько глотков. – Кха!.. Ладно…

Проникнув внутрь «девятки», он вырвал динамики, вытянул шнуры и вывел их наружу. Осмотрев гараж, нашел и скотч…

Арест заместителя транспортного прокурора Пермякова в определенных кругах Тернова произвел некоторый резонанс. Одним из первых о происшествии узнал председатель областного суда Лукин. Зная о близком знакомстве арестованного с судьей Центрального районного суда Струге, он почувствовал глубокое удовлетворение. С некоторых пор, не в силах достать Струге напрямую, Игорь Матвеевич радовался, когда случались неприятности с его окружением. Лучше всего для Лукина был бы, конечно, крах бывшего транспортного прокурора, а ныне – заместителя областного прокурора Пащенко, ибо он был самым близким по духу человеком к Струге. Но Пащенко, как и Струге, оставался неуязвим.

Узнав у Николаева, председателя Центрального суда, кто водворял Пермякова под стражу, Игорь Матвеевич Лукин вызвал к себе Марина. Такие вопросы он любил решать не по телефону, не в коридоре, а в своем кабинете, под портретом президента. Так почему-то всегда получалось убедительнее. Говорил Лукин, а на слушающего смотрел Сам. Поневоле окаменеешь. Если бы Сам знал, какие вопросы иногда решались в том кабинете, где он, простите, висел, то не миновать бы Игорю Матвеевичу неприятностей. Так, во всяком случае, хочется думать.

Так и думали. Поэтому Марин, когда вошел в кабинет, сначала увидел склоненную набок голову над головой Лукина, а потом только самого Лукина. Тот ничего никуда не «склонял», лишь что-то быстро писал и в своей ослепительно голубой рубашке был похож на спустившегося с небес ангела.

Марин справился о разрешении войти и, получив утвердительный ответ, приблизился к столу. Сесть ему разрешили сразу, едва он подошел к стулу, придвинутому к длинному столу. Сам стол был придвинут к столу Лукина.

– Садитесь поближе, Владимир Викторович. – Лукин отложил писанину в сторону. – Мне вас так даже плохо видно. А я шептаться собираюсь.

Марин приблизился и поставил на пол рядом с собой портфель.

– Я вот о чем хотел вас спросить, судья, – издалека начал Лукин, – у вас сколько отмененных дел за полугодие?

– Одиннадцать… Нет, тринадцать, – после недолгих раздумий признался Марин.

– Что-то многовато для судьи, рассматривающего уголовные дела. – Лукин приблизил к себе ежедневник и распахнул. – Марин, знаете, сколько судей в нашей области занимаются рассмотрением уголовных дел?

Владимир Викторович был весьма далек от подобной статистики – более того, он понимал, что вопрос риторический, поэтому в ответ на интерес Лукина лишь посмотрел над его головой и слегка склонил голову направо. Почувствовав, что стал похож на любопытную собаку, он с хрустом вернул голову на место.

– Восемьдесят один. – Лукин отпихнул блокнот и снял с носа очки. – Восемьдесят один, Марин. Займемся банальной арифметикой.

Не найдя вокруг себя калькулятора, он завернул рукав рубашки и склонился над японскими часами.

– Восемьдесят один умножить на тринадцать… Марин, вы не знаете: знак умножить – это крестик или точки с палочкой?

– Крестик, – выдавил Владимир Викторович, уже успевший произвести расчеты и знавший, что сейчас последует.

– Крестик, так крестик… Одна тысяча пятьдесят три. Нет, Марин, наверное, я ошибся. Давай пересчитаем… Одна тысяча пятьдесят три. У вас есть валидол, Марин?

Валидола у Марина не было.

– Марин, а ведь есть еще и группы подсудимых, правильно? По пять человек, по шесть. Ну, бог с ним, давай умножим на два. Всего на два. И получится, что если все судьи будут судить российских граждан так, как вы, то только в нашей области будет незаконно осуждено две тысячи сто шесть человек. За год – четыре тысячи двести двенадцать.

Лукин вошел в кураж.

– Разделим на триста шестьдесят пять дней, и у нас получится, что… Что в нашей области незаконно осуждается… – Лукин прищурился и посмотрел на циферблат своих часов с калькулятором. – Одиннадцать целых пятьдесят четыре сотых граждан в день.

Сказал и покусал губы. Спонтанно найдя начало темы разговора и усугубив ее, он пожалел, что выявил статистические данные такого характера в присутствии Марина. По всему было видно, что, нажимая кнопки, он сам не ожидал, как опасно может быть увлечение «банальной арифметикой».

– Неплохо, правда, Владимир Викторович? Но это так получается, если бы все восемьдесят судей были судьями Мариными. Но, дай бог здоровья ниже упомянутым, есть те, кто эту статистику снижает до минимума.

– Нагрузка была большая в этом году, – произнес Марин, понимая, что эта фраза всего лишь звук. – Нагрузка у всех. Но во втором полугодии я обратил внимание на качество. Количество не должно быть основополагающим фактором…

– М-да… – выдавил Лукин. – Знаете, Марин, вам следует обратить внимание на стиль работы тех, у кого минимум отмен при максимуме качества и количества. Вот, взять, к примеру, Струге. Одна отмена за полгода. А все знаете отчего? Оттого, что Антон Павлович судья на работе, судья и дома.

Марина передернуло. По всем судам Тернова ходили слухи о великом противостоянии Лукина и Струге. И во всех подробностях, обросших небылицами, бродили байки о способах, посредством которых Игорь Матвеевич пытался придавить к полу бодливого судью Струге. А сейчас Антон Павлович ставится в пример.

«Что-то тут не так», – справедливо рассудил Марин, напрягая свои подкожные органы чувств.

– Все окружение Струге – порядочные и уважаемые люди, ни разу не проявившие себя с отрицательной стороны. Кто у него знакомые? Заместитель областного прокурора Пащенко. Замечательный человек, профессионал своего дела. Председатель Спорткомитета области Говорков. А вы, Владимир Викторович, вчерашним днем, часу в шестом, находились на СТО, где вам ремонтировали стойки на «Тойоте Спринтер», и, пока шла работа, пили пиво. За рулем, получается…

Марин похолодел. Лукин знает о том, что он делал вчера. Где находился, что ремонтировал и что пил.

– Ну что это такое, – деланно проныл Игорь Матвеевич, – пиво за рулем? Все видят, наверняка обсуждают… Кстати, что это за «Тойота»? Насколько мне известно, у вас нет машины?

– Это женина, – прокашлялся Владимир Викторович.

– Какого Жени?

– Жены, в смысле.

– Я не знаю, что у вас там в смысле, только это не что иное, как нарушение Кодекса чести судьи. Вы знаете, что есть такой?

– Знаю.

– Значит, не все потеряно. Обзаведитесь приличными знакомствами, Владимир Викторович, перестаньте пить пиво за рулем жениной машины. Что вы, хуже Струге?..

– А что Струге? – среагировал Марин. – Вы о его круге общения говорите, а знаете, что я два дня назад арестовал его близкого знакомого, Пермякова? А он заместитель транспортного прокурора, бывший однокашник Струге, нынешний хороший друг. Вот и окружение…

– Что вы говорите? – выдохнул Лукин. – Пермякова? Вы арестовали? И доказательства были?

– Все в порядке, Игорь Матвеевич. Аудиозапись, заявление, акты, показания… А Струге, между прочим, после этого пришел в мой кабинет и устроил там форменный дебош. Он только что на пол не плевал. Я думал, он меня по лицу ударит или что-нибудь в этом роде. Секретаря моего выгнал в грубой форме.

– Это уже серьезно, – подтвердил Лукин. – А чем он мотивировал свое хамство?

– Рассказом мне того, как Пермякову тяжело жилось в детстве и насколько он честен на службе и в быту. Денег не берет. Орден у него какой-то…

– Есть орден, – кивнул Лукин. – Но он здесь ни при чем. А что там случилось-то, с Пермяковым?

– Взятку вымогал в виде дома в Сочи.

– Что вы говорите? – усмехнулся Игорь Матвеевич, зная подоплеку дела Пермякова лучше, чем судья, его арестовавший. – Значит, Пермяков денег не берет? Правильно, он берет борзыми щенками.

– Да, чуть не забыл, – встрепенулся воодушевившийся за последние две минуты Марин. – Струге мне пригрозил.

– Кулаком?

– Нет, он сказал, что обязательно напомнит мне о нашем разговоре в отношении Пермякова.

Председатель водрузил на переносицу золотые очки и нахмурился.

– Да, дела творятся… Стоит на неделю в Москву уехать. В общем, так, Владимир Викторович. Оставлять это дело просто так нельзя. Кодекс чести – он для всех один. Единственный и неповторимый. И никому не позволено вносить в него поправки по своему усмотрению. Я должен знать обо всех действиях Струге относительно дела Пермякова. Уверен, что, если вы эту тему поднимите снова, он может очень многое прояснить из того, что на этот момент находится в его голове и скрыто сумерками темных побуждений.

Марин признался сам себе, что так сформулировать мысль о том, что человека нужно раскрутить на информацию, он бы не смог. Выслушав напоследок напоминание о том, что через пару месяцев ему, Марину, получать очередной судейский классный чин, а при наличии имеющихся результатов работы на коллегию не подействует даже стриптиз его же, Марина, у шеста, он вышел сначала из приемной Лукина, а потом и из областного суда.

«Теперь понятно, что тут не так, – ухмыльнулся он, прикуривая на крыльце. – А как издалека старик начал, как издалека…»

Предприимчивый получатель премии за задержание опасного преступника орал так, как будто его резали на ремни. К его обоим ушам были примотаны скотчем динамики, вырванные из салона, а громкость магнитолы вывернута до максимума. В самом гараже, где на капоте сержантской «девятки» сидел Штука, музыка не слышалась. Она вся уходила внутрь вневедомственного охранника.

Раздавалось лишь: «думм – думм – думм»…

И вопли тестируемого.

Через пять минут пытки ДЕЦЛом Зелинский стал кричать:

– Я скажу!! Я скажу!.. Я все скажу!! Только убери это!!!

Кусков воловато сполз с капота, затушил подошвой окурок и стал с треском срывать с головы сержанта скотч. Едва он оторвал первый наушник, гараж мгновенно заполнился бестолковым речитативом, способным лишить разума даже того, у кого его нет.

– Я все скажу, будь все проклято!! – Глаза Зелинского уже стали краснеть от треснувших капиллярных сосудов.

Выключив музыку, Кусков отпустил трос, и сержант опустился на промасленный пол гаража.

– Я вот о чем предупредить хочу. – Бутылка текилы была пуста наполовину, поэтому словам Штуки можно было верить без сомнений. – Время у меня есть, поэтому, если ты сейчас начнешь мне рассказывать приколы про то, как опасна и трудна ваша служба, я тебя доведу всякими «Глюкозами», ДЕЦЛами и «Ваниллами Айс» до опупения. Без возможности вернуться к нормальной человеческой жизни. Ты меня понял, Санек?

– Понял, понял… – Сержант тяжело дышал и наслаждался тишиной. – Это Локомотив.

– Что – локомотив? – повторил Кусков, испугавшись, что довел мента до кондиции задолго до того, как тот выложит правду.

– Яша Локомотив… Это он велел нам «ствол» подкинуть…

– Яша?!! – Бутылка выскользнула из ладони Кускова и со звоном упала на пол. – Яшка велел вам подкинуть в мою машину «паленый» на Эфиопе автомат?!!

– Да нет… – поморщился милиционер. – Не тебе… В первую попавшуюся блатную тачку. Мы ехали по Селезнева, смотрим – «мерс» в темноте около дома припаркован. Я в багажник сунулся, а он возьми да откройся… Туда и уложил, под коврик. А потом – уже через два часа – едем по проспекту, видим – «мерин» на всей скорости в зеркальный фасад универмага влетает. Откуда знать было, что это ты?!! Черт попутал… Я же тебя не знаю – смотрю, лицо незнакомое, на вид модный. Вот и сглупил с задержанием…

– Вот хорьки… – выдохнул Кусков. – А кто Эфиопа… А-а-а-а… – догадался он. – Как такие суки, как вы, в милиции работают? Объясни мне напоследок, дрючок?

Услышав за спиной движение, он мгновенно прислонился к стенке гаража и ткнул пальцем в сторону связанного сержанта: «дернешься – пожалеть не успеешь».

– Саша! – Калитка гаража распахнулась, и в проеме показалась взлохмаченная полуседая голова. – Саша!

– Что хотел, Андреич? – подал голос Зелинский.

– Ты тут? – глупо переспросил сосед по гаражу. – Что у тебя за грохот в гараже такой? А ты где? В яме?

– Почти, – буркнул Штука и, взяв голову за шею, с размаху закинул тело любопытного мужика внутрь.

Сосед, испуганно озираясь, смотрел то на связанного и полуобнаженного сержанта, чье тело было покрыто багровыми припухлостями от мокрого полотенца, а голова – скотчем, на концах которого болтались автомобильные динамики, то на сурового крепыша в черных одеждах.

– Что здесь… происходит?

– Ты откуда такой любопытный? – пыхнул ему в лицо перегаром Штука. – Полминуты всего здесь, а уже вопросов задал на два дня мучительных раздумий.

Последний раз посмотрев на сержанта, он еще раз ткнул в него пальцем и вышел.

Услышав, как завелся двигатель иномарки, подпирающей ворота, Андреич через силу выдавил:

– Может, коллег твоих вызвать?

– Не надо, – ответил Зелинский, ощупывая во рту большую скважину. Из моста в три зуба остался один.

– А кто это был? – не унимался сосед по гаражному кооперативу.

– Это… Это начальник, – звякнув динамиками, бросил Зеленский. – Начальник мой. Я вчера на работу опоздал, вот и…

– Ты посмотри, блин, как у вас строго с этим.

Глава 6

Антон вернулся домой в крайне усталом состоянии духа. Едва закончился последний процесс, а это случилось в начале пятого, он по привычке подошел к шкафу, скинул мантию и повесил ее на плечики. На внутренней стороне створки шкафа на маленьких гвоздиках крепилось зеркало, и сейчас, надевая пиджак и наблюдая в отражение, как Алиса укладывает в сейф дела, он вдруг подумал о том, что последние события перевернули жизнь вверх ногами. Начиная с двухтысячного года, он мог похвастаться тем, что неприятности случаются только с ним. И что бы ни происходило, рядом всегда оказывались Пащенко и Пермяков. Бросая все дела, забывая о личном, эти двое, с кем жизнь свела его более чем четверть века назад, не раздумывая спешили на помощь. Почему жизнь устроена так, что за эти услуги всегда приходится отдавать долги?

Он сейчас не боялся и не просчитывал, во что ему обойдется теперь помощь Пермякову. Проблемой для Антона был не вопрос отдачи долгов, а понимание того, что в жизни никогда не случается так, что можно жить спокойно всем сразу. Последние два года убедили его, что постоянно приходится либо принимать помощь близких людей, либо самому приходить им на помощь.

Он всмотрелся в свое отражение в зеркале. Благополучный мужик. Для почти сорока лет он сохранился замечательно. Небольшие мешки под глазами, но это не последствия перепоя, стимулирующего изнашиваемость почек, а банальная усталость. Белая рубашка, спокойных тонов галстук, серый, приглушенного оттенка костюм. В суде встречались галстуки и костюмы получше, но к упомянутым вещам нужно еще лицо получше, тело покрепче и душу посветлее. Так что хватало и этих приглушенных тонов. Глупо ходить в суд разряженным, как вице-президент Внешторгбанка. Тогда внимание присутствующих будет приковано не к волевому лицу, отражающему правосудие, а к галстуку с расцветкой, похожей на сон наркомана.

Разглядывая себя в пошловатое, найденное в судебном подвале зеркало, Антон Павлович думал о том, как сейчас выглядит Саша Пермяков. Его жена, Маринка, на целый месяц уехала к матери на юга. Не надеясь на Пермякова, отдала их собаку сестре мужа. Благо овчарка хорошо ее знает и ест из рук, в противном случае Маринке пришлось бы отправляться к матери с семидесятикилограммовым кобелем на поводке.

Таким образом, получается, что об аресте мужа Маринка даже не догадывается. Как, впрочем, не догадывается и сестра. Марину Пермякову можно было вызвать, адрес ее матери был у Пащенко, и об этом зашла речь еще в первую ночь после того, как Сашку водворили в СИЗО. Но, здраво рассудив и вспомнив последние события, произошедшие с Антоном, было решено понадеяться на удачу и не вводить Марину в состояние шока.

Почему Антон Павлович сейчас об этом размышляет? Потому что он очень хорошо сейчас понимает, в каком виде находится в тюрьме Пермяков. У него нет ни соответствующей для такого пребывания одежды – строгий костюм и модельные туфли не лучшая форма одежды для пребывания в камере, ни поддержки – за двое с половиной суток у него так никто и не появился, ни определенных надежд. И как теперь спокойно смотреть на свое благополучное отражение, зная, как выглядит Саша?

Струге прикрыл створку.

– Иди, Алиса, домой. Завтра приемный день, так что не опаздывай.

Последняя фраза была совершенно лишняя, так как Алиса хорошо знала о том, что опаздывать на работу в суд нельзя не только потому, что завтрашний день – приемный.

Приехав домой, Антон наскоро поужинал, с пяток минут поболтал с женой и снял с вешалки поводок. Рольф, пораженный тем, что сегодня его поведет гулять не хозяйка, которая никогда в жизни не даст толком сцепиться с какой-нибудь шавкой, а постоянно стимулирующий эти намерения хозяин, едва не снес с ног крепкого судью.

– Балуй! – по-казачьи возмутился Антон. – По морде получишь…

Он давно уже перестал рисовать схемы на бумаге. Он вычерчивал их в голове, покуривая свой любимый «Кэмел» и наблюдая, как пес с явными происками ревизии рыщет по кустам.

Что произошло в Тернове за полтора последних месяца?

Во-первых, городской отморозок Витя Кусков с «прицепом» Штука сделал то, что Струге предсказывал еще год назад, – влетел ночью на полном ходу в собственное отражение в зеркальном фасаде универмага «Центральный».

Во-вторых, в ту же ночь с пятого на шестое июня неизвестный (неизвестные) на железнодорожных путях расстрелял (расстреляли) из автомата господина Ефикова. У этого парня тоже есть «прицеп» и прошлое. Владелец казино «Третья пирамида», «Клеопатра» и прочих богомерзких заведений…

– Фу! – рявкнул Струге, услышав, как хозяйка кошки, выведшая на прогулку свою любимицу, истошно подает сигналы о помощи.

Что дальше?

Дальше арестовывают Пермякова.

А что случилось потом?

Находят умерщвленное тело дважды судимого Рожина.

Четыре события из жизни людей, чьи пути ранее никогда не пересекались.

А теперь – все сначала, только с подключением мозгов…

Рольф увидел во дворе старого друга – пятилетнего Ваньку из соседнего дома. Сейчас задержал мальца у песочницы; конечно, уронил на попу; и, конечно, принялся вылизывать маленькое лицо сквозь прутья намордника. Ванькина мама не была против этой дружбы, но наложение этой слюнявой косметической маски ей никогда не нравилось.

– Рольф!..

Смиренно поджав хвост и уши, довольный пес вернулся к поискам в кустах с чувством исполненного долга.

Чем «связываются» Кусков и Ефиков? Автоматом, из которого, согласно данным экспертизы, убили Эфиопа, и показаниями двоих ментов. Почему-то Струге чувствовал, что это не сотрудники милиции, а – менты. В противном случае в эту историю не вмешался бы Пермяков, который, вместо того чтобы сформировать обвинительное заключение и предъявить его, счел несостоятельными и присутствие в багажнике Штуки автомата, и показания людей в погонах. Вот этим и присоединился к первым двум событиям Саша Пермяков, бывший следователь транспортной прокуратуры.

А теперь к этому блоку присоединяется Рожин. Вячеслав Петрович Рожин, который явился к Пермякову сначала в качестве друга Кускова, а потом почему-то в качестве друга сотрудников УБОП.

Никакой он не друг Кускова – Пащенко проверил. Между Кусковым и Рожиным связь отсутствует. Связь у Рожина присутствует лишь с операми из антимафиозного ведомства. Впрочем, доказать как первое, так и последнее возможности уже нет. Милиционеры из водной милиции подняли тело Рожина с привязанной к ноге кроватью со дна Терновки.

Вот так иногда переплетаются судьбы людей, не встречавшихся никогда ранее. И может ли теперь Струге сомневаться в том, что это не автономные вспышки вулканов Курильской гряды, а цепь событий, скованных между собой крепкими звеньями? Глупо сомневаться. Это как не верить сейчас в то, что Рольф, подняв лапу, орошает основание куста черемухи.

– Пащенко… – бросил Антон, едва успев вернуться домой и снять трубку. С давних пор эти люди не здоровались друг с другом при телефонных разговорах, потому что очень трудно было понять, когда их день начинается, а когда заканчивается. Отсутствие привычки прощаться вечером и здороваться утром – первый признак крепкой мужской дружбы. – Пащенко, нужно срочно поговорить с Сашкой. Мы это сделать не сможем, поэтому необходимо продумать варианты.

– Не нужно ничего продумывать, – отрезал Вадим. – Завтра утром на тюрьму по своему делу едет Быков.

Стабильная практика. Антон сам когда-то был «важняком». Едешь к одному, а потом, пользуясь хорошим к тебе отношением оперов СИЗО, вызываешь того, на право разговора с которым у тебя нет допуска. Бывает…

– Быков вчера стоматологические клиники шерстил, – продолжил Пащенко.

– Искал мастера, который ему на дому коренной зуб вместо резца ставил?

– Нет. На берегу, где утопили тело Рожина, он клык нашел. Точнее – его золотой заместитель. С золотом работают немногие из мастеров, поэтому смысл шерстить есть.

– В Тернове золотые зубы вставляют с момента основания города. Он что, всех прорабатывать будет?

– Нет, – возразил Вадим. – Только тех, кто вставлял зубы не более шести месяцев назад.

– Ты Сашке «переброс» делал? – помолчав, спросил Антон.

– Два часа назад отвез. Блок «Кэмел», как обычно, блок его «Винстона», консервов разных, колбаски, минералки… Слушай, Струге, я верю опыту Сашки. Если так, то как в машину Штуки попал автомат?

Антон усмехнулся и напомнил заместителю прокурора истину, которую вбивают в голову молодых следователей закрепленные за ними старшие товарищи: если что-то случилось, то ищи того, кому это нужно.

– Так кому это нужно, Пащенко?

– Есть тема, но она безумна. Эфиоп и Локомотив находятся… Точнее, находились в состоянии постоянной вражды. Ефиков – выскочка, приезжий из центральной части России. Яша Локомотив – коренняк терновский. Как поделить двоим антиподам игорный бизнес? После появления Эфиопа доходы Яши стали напоминать мелочь в кепке нищего, сидящего на ступенях крыльца национального банка. Смерть Эфиопа на данный момент нужна была только Локомотиву.

– Так в чем же безумие темы? – переспросил Антон Павлович, не забывая, как Пащенко окрестил свою версию.

– В том, что Штука – один из близких друзей Яши. Я порасспрашивал всуе у Земцова – он меня немного проконсультировал. Штука и Локомотив – кореша до гроба. Правда, как и со всеми яркими людьми, с ними случаются небольшие заскоки. Например, им категорически не рекомендуется употреблять спиртные напитки в одной компании. В принципе им вообще не рекомендуется употреблять, так как после этого с их крыш мгновенно срывает шифер и они начинают совершать поступки, на которые не решились бы в трезвом виде даже под пытками. Если вспомнить последнюю совместную пьянку Кускова и Локомотива, то она закончилась армрестлингом, разгромом ресторана и мордобоем. Они, как обычно, поссорились, после чего Яша со всей братвой убыл на остров праздновать очередной день рождения, а Виталька Кусков остался в городе. Кстати, это было как раз перед той самой ночью, когда Штука таранил «Центральный», а менты нашли у него автомат. У Локомотива и его людей по убийству Ефикова алиби даже не бетонное, а железобетонное. Вот такая грустная история. Однако Земцов уверяет, что подобная ссора не могла подвигнуть Локомотива на подставу Кускова. Таких стычек у них было многое множество.

– Может, терпение у человека закончилось? – предположил Струге.

– Ну, это же не решение проблемы, Антон?

– Кто менты?

– В смысле? – не понял Вадим.

– Я спрашиваю – кто те менты, которые задержали Кускова и обнаружили в багажнике его «Мерседеса» автомат?

– Зелинский и Гонов. Два сержанта из Центрального ОВО; первый в органах девять лет, второй – шесть.

Александр Зелинский выехал на смену, тая в душе злость и горечь от насмешек коллег. Фонарь под глазом и разодранные запястья рук, спрятать которые, в отличие от кровоподтеков на теле, было невозможно, стали предметом обязательного обсуждения перед выездом.

– Зеленый, – советовал командир взвода Максаков, – ты больше не давай ей привязывать руки. Они, бывает, в такой раж входят, когда кончают, что фофан под глазом из возможных последствий – это просто подарок. Нашли бы тебя с перегрызенным горлом, а замполиту потом пришлось бы откоряки строчить, мол, «с честью исполнив свой служебный долг…».

Альтернативных вариантов объяснений у Зелинского не находилось – перекрывать кран текущего со всех сторон яда рассказом о том, как его пытал, словно Чебурашку, терновский бандит, не хотелось, поэтому он терпел и сверкал подбитым глазом из-под темных стекол очков. Напарник Гонов на разводе держался молодцом. Но потом старший экипажа заметил, что, когда он смотрит на Гонова, тот серьезен, но стоит ему, Зелинскому, отвернуться, как тот взрывается в беззвучном хохоте.

Зелинский испортил задорное настроение напарнику сразу, едва их «шестерка» с синей полосой миновала территорию развода.

Он сорвал очки и бросил их в консоль.

– Что ты ржешь, придурок?! К тебе в гости Кусков еще не захаживал?

С лица Гонова сползла улыбка.

– Кусков?..

– А ты что думаешь, парень, это я сексую? Торчу от того, что меня телка привязывает и стегает?! Может, мне раздеться, чтобы ты еще сильнее расхохотался?! Только это не от кнута, придурок!! Это от мокрого полотенца!! Никогда не хлестали вафельным полотенцем? У меня есть в бардачке.

Съездив по мелочи – квартирный дебош – на улицу Выставочную, они остановились и вышли из машины.

– Я об одном жалею, – признался Зелинский. – Нужно было этого «Шумахера» там, в универмаге, прибить. Чем рисковали? Ничем. Автомат в его багажнике. Вынули бы, тачку свою расстреляли в упор, и дело с концом. Автомат Штуке в руки – и тогда бы не было этих последствий.

– Локомотив знает, что мы Кускову «ствол» подкинули?

– А то… Он чуть не убил меня. А кто знал, что этот «мерс» – Кускова?!

– А Яшка и не говорил тебе, что автомат нужно в машины класть! – вскипел Гонов. – Он сказал – сбросить! Он не сказал – сбросить в багажник бесхозной тачки! И я тебе говорил – сбросить! Нет, сказал ты, нужно все правильно разыграть. Разыграли… Остается только догадываться, какие сейчас разборки начнутся. Ты сам подумай: что будет после того, как Штука приедет к Локомотиву и предъявит претензии! Локомотив скажет: «Виталька, милый, я Эфиопа убрал, чтобы мы с тобой спокойно вместе работали и нам никто не мешал. А то, что два идиота тебе автомат в машину подкинули, так это чистая случайность. Хочешь, я им скажу, чтобы они никогда в жизни так больше не поступали?» И ведь скажет. Нет?

Зелинскому было плохо и без этих разъяснений. Однажды в жизни решившись на поступок, ранее который никогда не совершал, он перевел вагон своей жизни на соседние рельсы. Ему было хорошо известно, что следующая категория людей – после уголовной, – которая склонна к нарушению закона, – это сами служители правопорядка, однако не думал, что перескочит на рядом проложенные рельсы так быстро. Теперь поступки, на которые ранее он никогда бы не решился, стали происходить в его жизни почти ежедневно. Наматывались, как буксировочный трос на локоть. Верить в то, что этот трос рано или поздно обязательно закончится крюком, не хотелось.

Эх, если бы не это желание денег… Деньги, они такие легкие и почти не осязаемые в руках. Но почему как тяжело достаются?

Когда еще ничего не случилось, казалось, что их было мало. Сейчас чувствовалось, что от их присутствия прогибается полка шкафа в уютной однокомнатной квартире.

Решение было принято за секунду до того, как в салоне затрещала радиостанция.

– Двадцать девятый, «Вышке»!..

Отбросив в стороны недокуренные сигареты, экипаж занял свои места.

– Слушаю, «Вышка», – пробурчал в переговорное устройство Зелинский.

– Заедьте в Центральный суд к судье Струге. Там у него дело какое-то по вашему июньскому задержанию. Только долго, ребята, не задерживайтесь.

Поднявшись на третий этаж, Зелинский постучал в дверь и приоткрыл створку. За его спиной, словно тень, готовая шагать след в след, замер напарник.

– Кто такие? – справился мужик в мантии, лицом похожий на городского авторитета. Он писал в своих бумагах какие-то очередные судейские глупости и был явно недоволен тем, что его оторвали от этой бестолковой работы.

– Гонов и Зелинский. Нам сказали, что мы вам зачем-то нужны.

– А-а-а… – протянул судья, которого милиционерам заочно представили как Струге. Он вложил ручку, как закладку, в дело и отложил его в сторону. – Наслышан. Молодцы. Вас хоть отметили?

– За что? – не понял Гонов.

– Ну, как это – за что? Убийц по горячим следам у нас в Тернове не каждый день задерживают.

Зелинский поморщился, словно ему в автобусе на пальцы наступили шпилькой, сообщил, что отметили, и спросил, зачем его экипаж понадобился судье.

– Вы в мае задерживали гражданина по фамилии Сомов?

– В мае? – наморщил лоб Гонов. – Мы каждый день по несколько задержаний производим…

– Но не каждый же день человека с бронзовыми плитами с Монумента Славы?

– С плитами? – округлил глаза Зелинский. – Бронзовыми? Какими плитами? Мы никого похожего не задерживали.

– Ерунда какая-то… – Судья растерялся и стал ватными движениями разыскивать что-то на столе. Этим «чем-то» оказалась половина обычного листа писчей бумаги. Сосредоточившись на написанном, он поднял голову. – Тридцать девятый экипаж. Зелинский и Гонов.

Зелинский улыбнулся.

– Мы – двадцать девятый экипаж. А тридцать девятый – это…

– Тоцкий и Пьянков, – помог ему Гонов.

Судья зримо огорчился из-за собственной и чужой невнимательности и исправил старые записи. А что было делать, если среди сотен своих дел он не нашел ни одного, где фигурировали бы нужные ему фамилии?

– Значит, Тоцкий и Пьянков. Извините, ребята, проколы случаются у всех. До свидания.

«Придурок форменный», – пронеслось в голове Зелинского.

– Ребята, ребята! – застал их в дверях голос «форменного придурка». – Дорога ложка к обеду! – Он вскочил из-за стола. – Не в службу, а в дружбу. В суде двоих здоровых мужиков найти – проще застрелиться. Помогите этот сейф к окну передвинуть, а?

Нет проблем. Сейф засыпной, но через минуту он был уже там, куда его просил переместить судья. Приняв благодарность, как и положено в таких случаях – виновато, сержанты скрылись за дверью.

Антон криво улыбнулся и обернулся к выходящему из его кабинета, спаренного с залом заседания, Пащенко. Интересно, не напрасно ли тот четверть часа натирал судейский сейф до блеска? Время покажет.

Глава 7

Времени у Быкова было очень мало. Не больше пяти минут. В триста секунд нужно было уложиться, чтобы получить от Пермякова ответы на три вопроса.

Какие прямые доказательства его вины предъявил ему Кормухин?

Кто из незнакомых людей выходил с ним на связь перед арестом?

Что должен сделать Пащенко?

Ответы были столь же коротки, насколько конкретны были вопросы.

Есть заявление Рожина. Есть фальсифицированная аудиозапись, где Вячеслав Петрович договаривается со следователем о порядке и правилах сделки. Существуют и акты о вручении документов на дом старшему следователю транспортной прокуратуры Пермякову.

В течение трех недель, предшествующих аресту, ему дважды звонил все тот же Рожин и, не упоминая мотивов, побуждающих его на такой шаг, просил о встрече. При последнем разговоре заинтригованный Сашка, не понимающий, о чем идет речь, пригласил его к себе в кабинет. Следствие полагает, что именно эта встреча и принесла плоды, которыми теперь и руководствуется прокуратура.

И, наконец, последнее. Что должен сделать Пащенко? Да ничего. Ни он, ни «его знакомый».

– Это о ком он говорил, Вадим Андреевич? – поинтересовался Быков.

– О Генпрокуроре, – отрезал Пащенко.

Ответ на последний вопрос говорил о том, что Пащенко и Струге должны разбиться о стену. Хотя лучше эту стену было бы, конечно, пробить. Сашка явно хотел дотянуть до предъявления обвинения или, что не исключено, до суда. Там он все сделает сам. И Пермяков не хотел, чтобы судья с Пащенко тянули то, что тянуть не должны.

Что это – скромность? Скорее обреченность понимания того, что эти двое вряд ли послушаются такого совета. Струге тоже, помнится, просил оставить его один на один с проблемой. Кто его послушал? Пащенко? Пермяков?

Пермяков лежал на нарах, закинув руки за голову, и смотрел в растрескавшийся от столетней угрюмости потолок Терновского централа. Потолок за это время десятки раз ремонтировали и забеливали, но проходил месяц, и трещины появлялись на том же месте.

Ни Пащенко, ни Струге Александр не видел со дня ареста, но сейчас, водя взглядом по покрытой морщинами поверхности, он знал, что они еще ближе, чем были вчера. Днем появился Быков. Саша не раз слышал о нем, об этом следователе областной прокуратуры. Быков задал всего три вопроса. На взгляд любого, кто сходил с ума за стенами этого заведения, могло показаться, что такая скудность расспросов не что иное, как отбывание номера, однако Пермяков носил слишком потертый опытом китель прокурорского работника, чтобы понять, что Пащенко и Струге устами Быкова спросили о самом главном. Сейчас эти двое в условиях абсолютной свободы пытаются выяснить первопричину того, что Александр не мог сделать, находясь здесь.

Пермяков и сейчас не понимал, зачем кому-то понадобилось подставлять его под удар. Если это со стороны Кускова, тогда зачем им это нужно? Он и так предоставил для суда все, что нужно было судье для освобождения Штуки. В дело подшил документ, утаивать который не имел права, – результат баллистической экспертизы. Тот самый, прямо указывающий на то, что огонь по «Мерседесу» Кускова велся с расстояния менее чем в один метр. Это не доказывает ложь сержантов, но и не подтверждает факта того, что это была принудительная остановка потерявшего контроль над ситуацией водителя. А автомат – это вообще смех.

Кусков не помнит, что с ним было в тот вечер и последующую ночь. Это, разумеется, не алиби, но нет и подтверждения того, что стрелял он. Девчонка из стриптиза подтвердила, что он весь вечер сидел в кабаке, пил без меры, а почти всю ночь был с ней. Сам Кусков подверждает это частично, так как опять же ничего не помнит. Только теперь это лучшее подтверждение того, что он не лжет. Одно дело – не помнить, как ты стрелял в Эфиопа, и совсем другое – не помнить подробностей своего настоящего алиби. Судья Левенец это также понял, честь ему и хвала.

«Бройлерный» следователь из РОВД от пассивной голодовки отощал до того, что на него без боли нельзя было смотреть. Гаишник, напротив, сбрасывать вес не собирался. Он был в СИЗО уже месяц и, как он сам признавался, потяжелел за это время кило на пять.

Наплевать на все было лишь тучному дядьке. Пермяков пытался первое время на глаз определить его возраст, но вскоре бросил это занятие как бесперспективное. Через два дня совместного пребывания он не выдержал и нарушил известный ему порядок. Известный, конечно, понаслышке. Никогда не лезь ни к кому в камере с расспросами и не интересуйся свыше того, о чем тебе уже рассказали. Подобные расспросы в камерах никогда не поощряются и наталкивают сокамерников на определенные размышления. Однако к исходу второго дня Пермяков не выдержал. Долежавшись на нарах до того, что затекла и онемела спина, он сел и стал с хрустом разминать плечи.

Толстяк по-прежнему лежал и всем своим видом напоминал не арестанта, а часть интерьера. Подойдя, Александр присел на нары напротив, сунул в рот сигарету.

– Поговорить хочешь? – услышал он сквозь пелену вырвавшегося на волю дымка.

– Неплохо было бы, – согласился Пермяков. – Мылом, пока мне не передали, вашим пользовался. Сигареты, пока мне не передали, ваши курил. И чай крепкий, пока свой не получил, ваш пользовал. Знаю, что зовут Германом Ивановичем, что на конвой с прибором кладете и что биографией Пушкина, судя по книге, увлечены. Не так мало для мимолетного знакомства, но ничтожно для совместного пребывания за решеткой. Да еще у меня такое всепобеждающее чувство, что вы из тех, на кого можно положиться. Во всяком случае… – Он понизил голос и скосил взгляд в сторону. – Во всяком случае…

– Во всяком случае – тут, – помог ему тучный.

Посмотрев на Пермякова поверх очков, снял их и отложил в сторону книгу с известным всему миру и выдавленным на обложке профилем с бакенбардами.

– Начальник Вереснянского областного ГУВД, генерал-майор милиции Гросс Герман Иванович, к вашим услугам. Оборотень в погонах, масштабный растратчик, организатор преступного сообщества.

– Это круто, товарищ генерал-майор, – согласился Пермяков.

– Согласен. А вы, подполковник юстиции, как понимаю, всего-то мелкий взяточник?

– Почему мелкий? Я домами беру.

– Мелко плаваешь, – рецензировал моральный облик сотрудника прокуратуры генерал.

– Здесь не Вереснянск, – возразил Пермяков. – Не развернешься.

– А свинья, подполковник, везде грязь найдет.

– Было дело, – согласился Александр.

– Было или будет?

– Уже есть.

– Это плохо. – Сев на нары, Гросс вынул из кармана спортивной куртки пачку «Собрания». – Кто подставил – знаешь?

– Пытаюсь понять. – Сашка потряс сигаретой над пепельницей генерала. – Но не понимаю… А вас куда потом? На этап?

Генерал посмотрел на Пермякова, как на слабоумного.

– Какой этап, подполковник? Дня через два-три выпустят и на пенсию отправят. Думаешь, ты тут главный оборотень? Главный оборотень здесь – я. А вообще запомни, Пермяков, при постоянной работе в сети всегда попадает тот, кто нужен, а при массовом забое – кто под ногами мешается. Это все история, Пермяков: «враги народа», «оборотни в халатах», «оборотни в погонах»… Из одной оперы. И посадить толком ума не хватает, и извиниться чести у них нет. Только карьеры, как косой, выкашивают, суки. Лучше бы они в месяц по три – да тех самых, чем за день пятьдесят, из которых тех самых – ноль целых пять сотых…

Последние слова генерал произнес шипящим шепотом.

Гросс долго смотрел на заместителя прокурора, словно пытаясь понять, стоит ли вообще с ним разговаривать. Александр молча держал этот взгляд, периодически поднося к губам сигарету.

– У тебя есть адвокат?

– Нет, – признался Саша. – Но вызову сразу, когда пойму, что он нужен.

– Не спеши. – Поднявшись, генерал подошел к раковине, сполоснул лицо и вернулся на место. – Расскажи мне о себе, Пермяков…

Когда Яша Локомотив узнал, что милиционеры из водной милиции обнаружили труп Рожина гораздо раньше, чем он на это рассчитывал, то понял, что это очередная темная полоса в череде текущих дней. Яша был внешне очень спокойным и рассудительным человеком, теряющим над собой контроль лишь после изрядного количества выпитого спиртного. Этим он был похож на своего старого знакомого Кускова. Правда, месяц назад произошло нечто, что слегка расстроило течение их старой дружбы, – Виталька немного выпил и почудил. Но подобное случалось не единожды, тем более что частенько инициатором таких размолвок выступал и сам Локомотив. Поэтому обиды хватило лишь до того момента, пока вся братва не прибыла на остров для празднования дня рождения Яши. Там сразу почувствовалось, что Штуки не хватает. Не было той остроты и экстрима, к которому привык Яша, находясь в одной компании с Кусковым.

Все шло хорошо. Уехав на остров, Локомотив обеспечил себе алиби, заручившись свидетельством около сотни людей. Называть свидетелями тех, с кем Яша делил барыши, полученные в результате преступной деятельности, сотрудникам УБОП не хотелось, однако факт оставался фактом. В момент убийства Ефикова Локомотив находился на острове, в тридцати километрах от рельсов, на которых закончил свою жизнь хозяин игорного бизнеса Терновской области. Собственно, никто из коллег Земцова – начальника отдела по борьбе с бандитизмом – и не предполагал, что Яша сам возьмет в руки автомат и выйдет в ночь. Удивляться не стоило и тому, что на острове находились все его люди. Разрядить магазин автомата в Эфиопа мог кто угодно. Например, приглашенный киллер-гастролер. Но в данном случае, чтобы привлечь Локомотива к такому безобразию, как заказное убийство, нужно как минимум найти того гастролера и убедить даже не в том, что он действовал от имени Яши, а в том, что он просто стрелял.

Рассчитал Яша все правильно. Тот, кто нам мешает, тот нам и поможет. За три месяца обработки двоих сержантов из вневедомственной охраны Локомотив в очередной раз убедился в том, что неподкупных нет. Некоторые изменяют делу из-за денег, вторые – из желания испытать чувство собственной опасности (деньги при этом тоже не мешают), третьи просто мстят своим за прошлые обиды. Зелинский и Гонов относились к первой категории. Яша рассчитывал потратить на устранение Эфиопа пятьдесят тысяч долларов, но боялся, что менты запросят в два раза больше. Однако все оказалось гораздо проще, чем он предполагал. Зелинский неожиданно назвал сумму, при оглашении которой Яша надул щеки и изумленно выдохнул.

– Что, это много? – справился сержант. – Если так, то поищи других дураков.

Локомотив покачал головой.

– Да, эта сумма внушительна. Но раз вы гарантируете… Хорошо, пусть будет так: десять, так десять.

Далее шли инструкции. Все, что нужно было сделать этой расстрельной команде, это прикончить Эфиопа и сбросить автомат либо с телом, как это принято (иной версии, по мнению Яши, помимо «заказухи», менты и не выстроят), либо неподалеку. Заниматься импровизациями и смысловыми галлюционациями Зелинского и Гонова никто не просил. Однако те в своем рвении заработать пятую часть того, что могли получить на самом деле, как оказалось, превзошли все ожидания.

О том, что два придурка подкинули автомат какому-то «деловому» в багажник «мерса», а потом еще его же и задержали, Яша узнал не от них, а из утренних новостей. Яша сидел с женой дома, на огромной кухне перед телевизором, и завтракал.

Сначала рассказали об убийстве гражданина, обнаруженного на железнодорожных путях Центрального железнодорожного вокзала.

«Все правильно, – довольно подумал Яша, – только место они выбрали весьма странное для этого дела».

Когда же во весь экран диагональю семьдесят два сантиметра высветилась физиономия Кускова, с ломтя хлеба Яши липким дождем на скатерть посыпалась золотистая икра. Кусков был уже трезв, но уничтожить впечатление о том, что он всю ночь пил и занимался противоправными поступками, было невозможно.

– А че это Виталька у нас в «Новостях» делает? – изумилась Маринка.

– Назовите себя, – попросил репортер Кускова, и лицо товарища Локомотива озарил яркий свет софита.

– Пошел на…!!! – Виталька, чьи руки были скованы за спиной наручниками, попытался достать журналиста ногой.

– За что вас задержали? – не унимался служитель прессы, хотя было видно и без этого вопроса, что задержали не по ошибке.

– Я тебе (пи-и-ип)…, все (пи-и-ип)… разобью вместе с твоей (пи-и-ип)… камерой!!!

– Ну что ж, – заключил репортер, – каждый гражданин России имеет право не свидетельствовать против себя без присутствия адвоката.

Ломоть хлеба окончательно вывалился из рук Яши, когда он услышал о том, что Штуку нашли в собственной автомашине внутри универмага, с еще дымящимся стволом автомата Калашникова в багажнике.

Последнее, что лицезрел на широком экране терновский авторитет, были два вполне серьезных и вполне знакомых милиционера, которые рассказывали такие вещи, что на голове Локомотива зашевелились волосы.

Хуже всего было то, что с момента освобождения Виталька ни разу ему не позвонил. Отлично зная, кому нужна смерть Эфиопа, Кусков, по всей видимости, многообразием версий относительно своего задержания не страдал. Яша посылал на тюрьму посылки каждый день. Посылал через конвой малявы, в которых уверял старого друга, что он не имеет к подобной подставе ни малейшего отношения, однако ответов не получал. И вот Штука уже неделю на свободе, но ни разу не дал о себе знать. А до этого не проходило ни единого дня, чтобы они не виделись. Локомотив отправил на поиски Витальки людей, но те возвращались ни с чем, говоря о том, что ни на одном из известных адресов Штуки нет. И не предвидится.

Это была самая широкая темная полоса в череде дней. Но на этом неприятности не заканчивались. Узнав, что дело об убийстве Эфиопа по подследственности передано транспортной прокуратуре, и не кому-то, а «самому» Пермякову, славящемуся своей неподкупностью и откровенной твердолобостью, когда речь шла о защите закона, Яша Локомотив занервничал. Шок от задержания Кускова еще не прошел, и на его фоне Яша опять совершил ошибку. Посчитав случайное задержание Штуки даром божьим, он решил разыграть и эту карту. Виталька в тюрьме затаил обиду, и еще неизвестно, что сотворит, если окажется на свободе. Он уже все равно не простит, так какая теперь разница: привяжут его к убийству Эфиопа или нет? Не будет ли лучше, если каждый останется там, где есть сегодня?

Зная, кто такой следователь по особо важным делам Пермяков, и не зная обстоятельств дела, он вызвал к себе очередного должника, некоего Славу Рожина, и в порядке компенсации долга предложил сыграть ему небольшую роль в деле отстранения от исполнения служебных обязанностей Александра Ивановича Пермякова. Пермяков, не найдя доказательств вины Кускова, скорее всего его освободит. А это надо? Пусть лучше будет толковая «подстава», Пермякова «отметут» свои же, посчитав нечистоплотным, а на его дело «поставят» того, у кого перед глазами будет стоять вечно живой Пермяков и последствия, которые могут наступить в случае, если ему захочется освободить Кускова так же, как и бывшему следователю. А что нужно сделать со Штукой, если его освобождение начальству не понравилось? Правильно – снова затолкать за решетку.

Яша знал Систему и был уверен, что не ошибается по сути.

Следует заметить, что с этой работой Слава справился безукоризненно. Ему поверили и менты, и сам Пермяков. Очередное доказательство того, что неподкупных нет. Все дело в цене. Пермяков не взял деньги, зато, будучи стесненным в жилищных вопросах, легко повелся на дом в Сочи. Вот тебе и твердолобый…

Кускова освобождают из следственного изолятора, посчитав, что дальнейшее его содержание под стражей незаконно, но тут происходит неожиданное. Жалкий до этого момента Рожин вдруг расправляет крылья и с полной отмороженностью в голосе заявляет о том, что его долг по сравнению с масштабами выполненной задачи – ерунда. Тридцать тысяч долларов. Вот на сколько перекрывает его помощь в деле устранения Пермякова его же долг. И если Яша не готов их выплатить, то Слава готов еще раз сходить в УБОП. И каждый день раздумий увеличивает сумму в тридцать тысяч ровно на тысячу. Для тех, кто не понял, существует дополнительное объяснение: Яшу Локомотива поставил на «счетчик» терновский кидала Рожин с пошлым прошлым и мутным настоящим. Обозначить каким-либо определением его будущее не представляется возможным, потому как у таких людей его просто не может быть.

Пришлось вызывать еще не отошедших после первой вздрючки ментов и ставить очередную задачу в качестве возмещения морального вреда…

Лучше бы Яша занялся этим сам. А так получилось, как обычно. Локомотив никак не мог понять, как эта парочка полных идиотов может работать на такой работе, как охрана общественного порядка.

Через сутки Зелинский сообщил Локомотиву, что «дело сделано, концы спрятаны в воду». Тот понял это дословно и успокоился. На следующий день «мусора-водомуты» выволокли из воды Рожина и, конечно, опознали. Вот что у ментов делается быстро, так это опознание! С розыском хуже, но вот с опознанием!.. Тут они мастера.

И Яша понял, что заваривается каша. Она пухнет, увеличивается в размерах и будет готова как раз тогда, когда все закончится. И Яша даже догадался, для кого эта каша готовится. В конце всей этой истории его усадят за стол перед огромной тарелкой и заставят жрать.

Эх, Зелинский, эх, Гонов… Одним словом: если хочешь, чтобы все пропало, положись на профессионализм ментов. Одна кровать с панцирной сеткой чего стоит.

И в тот день, когда Виталька Кусков приматывал к голове несчастного Зелинского динамики и бил его мокрым полотенцем, Локомотив вызвал к себе Сороку и Подлизу…

Глава 8

Восьмого числа у судьи Клепикова случился день рождения. Впрочем, случился он давно, тридцать пять лет назад, но с этого дня, собственно, отсчет и начался.

Дни рождения в различных структурах по-различному и отмечаются. В милиции все по-честному. Стукнуло оперу тридцать, он ставит об этом в известность коллектив единомышленников, не забывая о начальстве. Чтобы не было неожиданных глупых вопросов относительно того, почему на часах шестнадцать ноль-ноль, а в отделе только дежурный оперуполномоченный, почему у райотдела нет ни одной машины, а одного из пропавших видели в гастрономе за покупкой десяти бутылок водки, палки колбасы и нескольких батонов хлеба. Начальство все знает, уведомлено о месте проведения пикника на берегу Терновки, чтобы в восемнадцать ноль-ноль туда заскочить и поднять пластиковый стакан за здоровье именинника. Случись что – никого не нужно искать. Вот они все. На берегу. Все девять. С оружием и вполне серьезными разговорами о нераскрытых преступлениях.

В суде сложнее. И выглядит это комично и забойно. Пять мужиков и пять женщин собираются за тремя тортами с чаем, но со все теми же разговорами о работе. Переводя взгляд с одной компании на другую, непрофессионалу очень трудно понять, в какой из них кривят душой. Слушать беседы о проблемах раскрываемости из уст выпивших розыскников так же забавно, как находиться на коллоквиуме слуг Фемиды с набитыми бисквитом ртами.

В первой компании каждый знает о каждом все, и из этого не делается тайны. Во второй никто не знает толком ни о ком, каждый хранит свои секреты, и для того, чтобы они хранились как можно дольше, приходится жевать торт вместо балыка и запивать чаем вместо пива.

Клепиков традиции знал. Четыре заказных красавца стояли посреди сдвинутых для удобства чаепития столов и напоминали место будущего пиршества после окончания утренника в детском саду.

Первый тост, как и положено, толкнул Николаев. Все поддержали, откусили и запили. Потом оба зама: Марин и Костюкова. Струге сладкого не любил – особенно то, которое потом приходится выковыривать языком из зубов, – однако коллектив поддерживал и улыбался. Вечером, он знал, Клепиков завалится с родней и знакомыми в кабак, как следует выпьет, закусит, потом еще раз как следует выпьет. Повеселятся и разойдутся. Антон думал об этом, поэтому причину улыбки на его лице обосновывать не было нужды. Рабочий день в суде закончился, нет ни посетителей, ни секретарей, а десяток людей, у половины из которых возраст давно перевалил за тридцать, а у другой – за сорок, стоят за шведским столом и изо всех сил делают вид, что отрицают алкоголь и бесшабашные подколы. Оно понятно – статус.

Левенец, «воспитанник» Струге, который доверял своему учителю полностью и был его неким отражением, вызывающим раздражение у Лукина, служил в Центральном всего полгода, и это был первый день рождения, на котором он присутствовал.

– Беда, товарищи, – обронил он, думая, очевидно, о том же, что и все. – Вот этот торт коньяком пропитан.

– А ты что, закодирован? – среагировал председатель Николаев, разрушая сам принцип мероприятия.

На этом и закончили. Как и положено, после «второй» и «третьей» коллектив разбился на группы по интересам, стараясь одновременно не выпадать из общей темы. Струге «разбился» в сторону Марина и беседующей с Владимиром Викторовичем судьи, рассматривающей категорию гражданских дел, Саниной.

– Надежда Валерьевна, что это за изумительной воды камень в вашей броши?

– Бросьте, Антон Павлович, – отмахнулась та. – Не дождетесь. Это стекло.

Марин собрался было ретироваться, но Струге подходил не для того, чтобы восхищаться украшением Саниной.

– А у вас туфли новые – ничего, – остановил он уже повернувшегося к нему боком Владимира Викторовича. – ООО «Сибирская Обувная Компания»?

– ООО «От Ланчалотти».

– Как спали в ту ночь?

– Спасибо, хорошо, – понял, о чем идет речь, Марин. – Как в яму провалился. Никогда так крепко не спал.

– В какую ночь? – сразу заблестел взгляд Надежды Валерьевны. Пропустить подобные подробности она просто не имела права.

– Антон Павлович шутил, – окинув Струге с головы до ног презрительным взглядом, объяснил судья.

– А вы не шутили, Владимир Викторович? – удивился Струге. – На оркестровом барабане бутылкой играть…

– Да вы что?! – обрадовалась лишенная подобного времяпровождения имеющая трех детей Санина. Струге для нее, как и для всех, был тем, не верить кому не было причин. – Какая прелесть!

– Бросьте юродствовать, Струге, – поморщился Марин. – Мальчишество. Месть пошлая…

– А вы как хотели? Весь вечер испортили. Кстати, ваш туфель я забрал у официанта, завтра принесу.

Побледнев от гнева, Марин стиснул зубы и отошел прочь. Задерживать дольше его Антон Павлович не стал.

– Какой мужчина, оказывается! – Перед Струге можно было не лицемерить. Это тоже знали все. С ним можно было говорить откровенно, не боясь, что этот разговор всплывет через несколько недель в неудобном месте. – А на вид – как будто пустым мешком пришибленный.

– Ой, не скажите, Надежда Валерьевна, не скажите, – поощрил ее подозрения Струге. – «Огни Тернова» трясло и выворачивало…

Не желая более оставаться единственной хранительницей неожиданного разоблачения, Санина заторопилась к откровенно скучающим Татьяне Викторовне и Розе Львовне.

А Марин дождался Струге на крыльце.

– Что так дешево поступаете, Антон Павлович? – разочарованно и зло спросил он. – Это же сплетни. А вы мужиком себя считаете. Кто такая Санина, чтобы вы так старались? Надеетесь, что слушок пройдет? Засужу.

– Ума не хватит. – Антон сунул портфель под мышку и склонился над зажигалкой. – Помнишь тот разговор в кабинете? Ты меня до крови обидел, Марин. Все только начинается.

– А ведь это давление на суд, Струге. Вы совершаете должностное преступление.

– А кто об этом узнает? Да, я нарушаю закон. А в вашем случае я это делаю только для того, чтобы вы почувствовали, как выглядит правосудие на самом деле.

Марин улыбнулся одними уголками губ.

– Вам не понравилось, что я отправил за решетку вашего друга? Он преступник, Струге, и вы сами в шаге от этого. Остановитесь, я вас именем закона прошу. Как судья.

Антон Павлович почесал нос.

– Марин, пройдет всего каких-то пяток минут, и вы поймете, что зря стараетесь. Запомните: мы с вами сейчас одни. Нас никто никогда не услышит. Пользуясь этим случаем, я хочу сказать собственное о вас мнение. Вы жалкий приспешник, делающий карьеру на чужих проблемах. У вас нет ни совести, ни чести, ни флага. Если председатель областного суда даст вам очередное распоряжение «опустить» двадцатого, наверное, на вашем счету, судью, вы даже не испытаете угрызений совести. Вы мне омерзительны.

– Я обращусь в суд, – пообещал Марин. – И можете поверить мне на слово, что вам придется извиниться.

– Марин, ты не понял. Я сказал, что это только начало. Значит, я уверен в том, что со своим иском ты лишь усугубишь мнение о себе.

– Посмотрим, – усмехнулся Владимир Викторович.

– Смотри, – разрешил Струге и спустился с крыльца.

Доехав до дома, Марин перемотал пленку диктофона на начало и с удовольствием на дрожащих губах стал ждать начало записи. Время шло, а разговор не начинался. Марин заволновался, но от этого диктофон не стал работать громче. Спохватившись, Владимир Викторович стал крутить колесико звука на «максимум». Все, чего он добился, это еще более громкого шуршания пленки.

– Что за ерунда?..

Полчаса назад, распрощавшись с Мариным, Струге дошел до остановки, сунул руку в карман и отключил подавитель электромагнитных устройств «белым шумом». За последние пять лет постоянного ношения в карманах он затерся до такой степени, что сам стал белым.

Дома его ждали Саша с Рольфом и… Пащенко.

Вездесущий, никогда не отдыхающий Быков закончил «чистку» стоматологических клиник, и теперь на столе перед судьей и заместителем областного прокурора лежал список из двухсот сорока фамилий. Девять десятых этого числа были вычеркнуты рукой Быкова с его же пояснениями. В первую группу исключенных из тех, кто за последние полгода производил протезирование зубов с использованием драгоценных металлов, вошли женщины. Их оказалось больше всего. Семьдесят шесть. Пусть изменил, пусть в постели с бабой застукала, но не могла… Не могла евоная баба, теряя зубы, волочь его по песку с привязанной к ноге кроватью, чтобы затопить!..

Вторую группу Быков решил исключить на том основании, что ветераны Великой Отечественной войны вряд ли станут заниматься уничтожением милицейских «подсосков» с последующим утоплением их в реке Терновке.

Третья категория оказалась самой малочисленной. Всего пять фамилий. Мэр Тернова, заместитель Судебного департамента Страхов, начальник ГУВД, член Союза писателей России Заякин и руководитель Сибирского отделения «Яблока» Подвышников…

– Быков алиби проверил? – съязвил Струге.

Милиционеров, таможенников, фээсбешников и налоговых инспекторов оказалось восемь.

Пощадил подчиненный Пащенко и чемпиона мира по спортивной гимнастике Польникова.

– Он на сборах в Вологде был, – предупреждая очередной интерес Антона, подтвердил Вадим.

Оставалось восемнадцать.

– Пятеро из этих золотозубых судимы, – подвинув лист так, чтобы на виду оставались лишь эти восемнадцать фамилий, продолжил просветлять ситуацию зампрокурора. – Остальные пред законом чисты. На отработку уйдет не менее недели. Какие будут предложения?

Антон Павлович тяжело вздохнул и стал рисовать на бумаге рожицы. Пащенко мог ошибиться со сроком установки протеза. Это подтвердила и экспертиза. «От года до двух месяцев» – если бы знать, что эксперт именно так определит возраст имеющейся части протеза, то этих результатов можно было бы и не дожидаться.

– А что вы хотите? – удивился тот в ответ на возмущение Быкова. – Этот фиксатый может быть как диетчиком, так и обжорой! Он может быть нервным и иметь привычку скрипеть во сне зубами, а может оказаться меланхоликом, открывающим рот раз в день, когда просит продать ему молока.

Все правильно. Пащенко любит мясо, а этот растяпа, теряющий на ходу зубы, может оказаться поклонником манной каши. Но это полбеды. Зуб на песке мог оставить любой из отдыхающих, в приступе голода укусивший шампур.

При любых других обстоятельствах этот принцип поиска возможного преступника, дающий конец нити, ведущей к разгадке ареста Пермякова, можно было забыть. В лучшем случае – оставить на потом. Когда будут отработаны все версии, включая межгалактическое вмешательство. Но сейчас обстоятельства складывались так, что обломок золотого моста, хранящийся в вещдоках Быкова, был единственным пунктом, от которого приходилось «плясать». Единственным, потому что арест Пермякова явно не укладывался в рамки борьбы с «оборотнями в погонах». Во всяком случае, в ладоши по этому поводу еще никто не хлопал.

Струге скользил по списку беспомощным взглядом и с тоской думал о том, как плохо сейчас Пермякову. Естественно, с ним обращаются так, как он того не заслуживает. «Зеленорубашечникам» совершенно наплевать, кто сидит во вверенных им помещениях. Раз сидит, значит, все правильно. Вспомнив характер Пермякова, Антон был почти уверен в том, что Александру уже перепало. Представив, как это могло выглядеть, Струге понял, что рука, лежащая на списке, начинает дрожать в бессильной ярости. Пермяков там, а они – двое здоровых, умных мужиков, друзья – не в силах сделать ничего, что приблизило бы его свободу.

Водя взглядом по бумаге с комментариями Быкова, судья вдруг замер и напрягся.

– Что? – Мгновенная «стойка» Антона не ускользнула от внимания Пащенко.

– Назови еще раз фамилии милиционеров, задержавших Кускова в универмаге.

– Гонов и этот… Как его… Тьфу ты, черт!

Струге ждал, и Вадим понял, что подсказки не дождется. Он напрягал память, хотя совершенно не понимал, зачем судье это нужно.

– Зелинский, – наконец-то бросил он. – Точно – Зелинский. Сержант милиции Александр Сергеевич Зелинский.

Струге рывком придвинул к нему лист и ткнул в список пальцем. Под его ногтем значилось: «Зелинский А.С., 2-я стомат. п-ка, 30.04.2003 г.».

– И ты в это веришь? – растерялся Пащенко.

– А ты веришь в то, что Пермяков вымогал дом?

Рольф с унынием в стоне и тоской во взгляде смотрел на то, как Великий Хозяин собирается у порога, но, по всей видимости, брать его с собой опять не собирается.

– Ты хоть пса возьми с собой! – в сердцах воскликнула Саша. – Все равно в нормальных людских местах не показываетесь! Возьми, иначе он мне всю душу вымотает!

Один из самых счастливых дней в жизни Рольфа. Великая Хозяйка дала команду, и Великий Хозяин, превратившись в карлика, стал снимать с вешалки поводок. «Немец» за свои два года жизни так и не мог понять, кто управляет этим домом и остальной Вселенной.

– На черта он нам сдался? – шипел зампрокурора.

– «Волгу» твою стеречь.

До отдела вневедомственной охраны Центрального района они доехали довольно быстро, минутная стрелка едва успела пересечь десятиминутный рубеж.

– Он сегодня отдыхает, – заявил дежурный. – Он вчера работал.

Пащенко, кивнув головой, вышел и вернулся в машину, где его ждали Струге и Рольф.

– Он сегодня отдыхает. Он вчера работал, – повторил зампрокурора слова дежурного. – Где может отдыхать одинокий вневедомственный охранник? Дома. Или у своей бабы. В любом случае нужно ехать на улицу… Где он живет?

Еще десять минут – и они у дома, где трое суток назад караулил Зелинского Кусков. Артур и Вадим уже давно перестали считать в сутках часы. Они считали минуты. И каждый временной отрезок они определяли, как дизайнеры коробок для видеокассет. Шестьдесят минут, сто двадцать минут, двести сорок, конец рабочего дня – начинаются сверхурочные по собственной инициативе… А Сашка Пермяков считает не минуты, а секунды. Он там.

Зелинский выбрался из подъезда почти в восемь часов. А начиналось все просто. Сначала Пащенко сходил к адресу и быстро вышел из подъезда. Нужны были окна, точнее – свет в них. И ожидания судью и зампрокурора не обманули. Свет в квартире Зелинского был. А вот без четверти восемь свет погас. И еще через пять минут из подъезда вышел сержант милиции.

– Что-то рожа у него, как после Масленицы, – заметил Пащенко.

– Тебе зачем его внешний вид? Куда это он? – добавил Антон, сообразив, что милиционер направляется в сторону, противоположную дворам и остановке.

С десяток минут они крались за Зелинским, как воры. Тот уверенно шел в сторону пустыря, то переходя дорогу, то, пропуская мчащиеся машины, снова возвращался на сторону, где со скоростью пять километров в час бесшумно передвигалась «Волга» областной прокуратуры.

– У него что, бортовой компьютер из строя вышел?! – чертыхнулся Пащенко, видя, как Зелинский, оглядываясь, в пятый, наверное, раз пересек дорогу и вернулся обратно. – Что он мечется, как раненый?

Струге усмехнулся.

– Пащенко, так «проверяются» лица, незнакомые с правилами оперативно-розыскной деятельности. Наш друг полагает, что таким образом он держит ситуацию под контролем.

– Нормально он держит! – возмутился Вадим. – Мы за ним уже два километра тащимся!

Он хотел еще что-то добавить, но оборвал себя на полуслове.

– Гаражи, Струге… Мы в гаражи едем… Значит, у нашего мальчика там машина?

Да, у Зелинского там была машина. «ВАЗ-21093», хранящаяся в гараже под номером 1285. Открывая замок, он в последний раз оглянулся и, конечно, никого не заметил. Пащенко и Струге остановили «Волгу» за первым из пяти рядов гаражей и сейчас терпеливо ждали, пока герой из вневедомственной охраны скроется в чреве своей недвижимости.

Антон сейчас не думал о том, что Зелинский знает его в лицо. За стремлением помочь другу он потерял одно из главных качеств судьи – умение оставаться незамеченным на улице. По мнению Антона Павловича, судья должен исчезать из поля зрения способных узнать его людей сразу, едва его мантия скроется в кабинете после оглашения приговора в зале заседаний. Это как работа телевизора: нажал кнопку – он включился. И на экране – Струге. Судья Струге. Процесс закончился – снова нажатие кнопки. Экран чист. А где все это время обитает судья – от нажатия до нажатия, – никто не должен знать.

Вряд ли Зелинский, распахивая ворота гаража, нажимал какие-то кнопки. Скорее он нажал давно, а сейчас был вынужден расплачиваться за это. Как бы то ни было, усевшись за руль и включив для прогрева двигателя зажигание, Зелинский никак не ожидал увидеть рядом знакомое лицо.

Это лицо смутно всплывало в его памяти, но совместить фотографию с каким-то событием в жизни было трудно. Между тем фотография ожила, в окне появилась рука и схватила его за шиворот. Выходил Зелинский уже через окно «девятки». Неведомая сила тащила его в пространство, размером в форточку, и останавливаться не думала.

Грохнувшись на пол, охранник понял, что его волокут к выходу. Все происходило настолько стремительно, да еще в таком неприятном для его воспоминаний месте, что он лишь сжался, как кролик, и молчал. Наконец его доволокли до багажника «девятки» и поставили на ноги.

Зелинский, поводя мутным от ужаса взглядом по лицам двоих крепких мужиков, понял, что его опять будут за что-то бить. За последние два месяца он совершил три нехороших поступка, и за каждый из них вполне можно было расплатиться тяжкими телесными повреждениями. Когда в часы раздумий Зелинский проводил более глубокий анализ, он с горечью соглашался с тем, что летальный исход не исключен ни в одном из случаев расчета по долгам.

И сейчас он, глядя в лица двоих мужчин, раздумывал: по какому поводу они прибыли. Его ограниченный интеллект подсказывал, что за Эфиопа с ним рассчитались сполна. Оставался Рожин и…

– Зелинский, открой рот, – попросил тот, что, не мешая второму держать охранника за глотку, стоял чуть поодаль.

– На какую тему? – не понял Зелинский.

– Просто открой пасть.

Сержант сразу подумал о том, что, если он откроет рот, ему тотчас в него что-нибудь сунут. Эта догадка настолько овладела его сознанием, что он, крутнув глазными яблоками, судорожно сжал челюсти.

– Вот барс, а? – возмутился тот, что стоял в углу, и Зелинский по сленгу понял, что операцией правоохранительных органов в этом гараже даже не пахнет.

Второй, давивший на грудь, не сказал ничего. Он дотянулся одной рукой до головы сержанта и большим пальцем изо всех сил надавил ему за ухо. От резкой боль мышцы мгновенно ослабли, и челюсть, открывая простор для обозрения, резко опустилась вниз.

Приблизился и второй.

Не понимая, что происходит, Зелинский с ужасом чувствовал, как в его рту шевелятся чужие пальцы. Сержант решил обязательно сменить гараж, если… Если останется жив. А пока он не мог даже точно сказать, что этим двоим от него нужно.

Его отпустили – очевидно, преследователи добились того, чего хотели, и Зелинский облегченно вздохнул. Но тут же получил такой удар под ребра, что переломился пополам. Печень завыла диким ревом, предупреждая хозяина о том, что, если он еще раз допустит подобное к ней легкомысленное отношение, она ни за что не отвечает.

– Ты где зубы потерял, барс? – спросил мужик, вытирая о ветошь пальцы.

Вопрос был простой, не требующий раздумий. Но проще молчать под пытками, нежели рассказать, при каких обстоятельствах его лишили сначала одного зуба, а потом – второго. Первый открывал широкий простор для рассуждений о том, что Зелинский делал в ночь утопления Рожина, второй – указывал на то, что Зелинским был недоволен Кусков.

– Выбили… – прохрипел сержант.

– Я что, спросил – как? Я спросил – где!

И завопившая во весь голос печень предупредила охранника во второй раз.

– В ресторане… В ресторане выбили… В «Бригантине»…

Он почувствовал резкий рывок вверх и снова оказался на ногах. Печень уговаривала опуститься на бетон, но разум подсказывал стоять.

– Вы от кого?..

– От директора бюро ритуальных услуг, – пояснил обидчик печени. – Хватит, поехали.

Зелинский снова ощутил резкий рывок и стал скакать, как сбитый с ног форвард. Его волокли на улицу, перед его глазами мелькала земля. Толчок – и он рухнул на заднее сиденье какой-то машины. В ней пахло ванилью и новыми чехлами.

– Гараж закрыл? – услышал он.

– Закрыл, – донесся до него ответ, и тот, кто его бил, сунул ему в карман связку ключей.

– Мы куда… едем? – Голос Зелинского срывался не столько от страха перед собственным положением, сколько от боли в паху. Один из ключей развернулся в кармане и теперь резко упирался в плоть на каждой кочке.

– На кладбище, – пояснил из-за руля мужик.

– А зачем?

– План горит. Положено двадцать пять в день, на часах половина девятого, а у нас только девятнадцать. Ты нас тоже пойми… Окажись ты в такой ситуации, мы бы не выручили, что ли?

Зелинский понял, что этим убить мало. Им нужно, чтобы было по-настоящему, как у взрослых. С издевкой, унижением и контрольным в затылок. Зверства Кускова стали казаться детской игрой в «фашистов и партизанов». На беду выходило так, что роль «партизана» постоянно доставалась одному человеку. Видя, что шутки заканчиваются – на выезде из города водитель свернул на проселочную дорогу, которая действительно вела к погосту, – Зелинский стал задыхаться. Когда Штуке нужны были ответы, он бил и спрашивал. Эти не спрашивают ничего, за исключением какой-то глупости, а просто везут на кладбище. Значит, им нужны не ответы, а смерть Зелинского.

– Вы скажите, что вам нужно! Я отвечу на вопросы, и делу конец! – взмолился он. Еще была надежда на то, что он является свидетелем куража и выход найти можно. – Зачем мы сюда едем?!

– Делу сейчас действительно будет конец, – подтвердил водитель «Волги». Обернувшись к напарнику, он бросил: – Ты посиди с ним, я спрошу у мужиков, где выкопали.

Второй спокойно качнул головой и вынул из кармана сигареты.

Зелинский вытянул шею и стал наблюдать, как водитель подходит к стайке мужиков в спецовках и вооруженных заступами. Поздоровался, достал сигареты, угостил всю компанию, хлопнул по плечу одного из них… Свои они здесь, гады…

Выйдя из машины, Пащенко стал быстро соображать. Предварительной договоренности не было. У Струге созрел экспромт, который пришелся зампрокурора по душе, и сейчас требовалось лишь отработать номер до конца. Заметив у входа троих уже поддатых могильщиков – а это могли быть только они, других здесь лопатами и робами не обеспечивают, – он направился к ним, на ходу ныряя рукой в карман.

– Здорово, мужики.

– Хай. – Одному из них, оказывается, был свойственен эпатаж. – С чем, командир?

– Ямку бы завтра к одиннадцати.

– Это не проблема, – согласился второй, поблескивая розовыми белками. – Хоть две. Вам на хорошем месте или на обычном?

– Пышных погребений не предвидится. Меха на паре баянов порвем да разъедемся. Что стоит закопать на самом поганом, на отшибе?

– Тещу, что ли, привезешь? – предположил третий. Он стоял буквой «Г», уперевшись подбородком в черенок.

Пащенко хохотнул и по-свойски врезал юмористу по плечу. Тот выронил лопату, но сигарету принял.

– Не, я только тамада на этом празднике. Так где и почем будет закопать?

– Так ехай за нами… – Первый из «хороняк» указал на проезд в глубь кладбища. – Три сотки задатка есть?

В пятидесяти метрах от того места, где трое алкашей уже по пояс вгрызлись в грунт, стояла «Волга». Обстановка и развивающиеся в ней события волновали только Зелинского.

Он уже четырежды за эти двадцать минут пытался повысить к себе интерес, и Струге, знающий уровень интеллекта этого человека, давался диву. В приступе агонии Зелинский был настолько разнообразен, что позавидовал бы любой конферансье. Он формировал свои вопросы таким образом, чтобы они заинтересовали любую категорию граждан. Охранник до сих пор не понимал, от кого прибыли эти люди, но, судя по тому, с какой скоростью углублялись в землю двое старателей, догадывался, что не из службы собственной безопасности ГУВД. Рытье шло на самой окраине кладбища, в какой-то низине, и, судя по расположенным вокруг грубо оструганным крестам и покосившимся фанерным памятникам, хоронили тут одно отребье и таких, как он. От подобной аналогии с Зелинским случилась икота.

Кричать было бесполезно – он это понимал. Кого просить о помощи, заявляя, что ты мент? Этих троих могильщиков, которые готовы выполнить любую просьбу двоих на «Волге»?! Да они еще и заступом по голове добавят. Без просьб. Одна шайка…

Пащенко выходил из машины всего один раз. Подошел к могильщикам и сказал, что проконтролирует работу до конца. Те пожали плечами, не понимая, зачем это нужно. Контролировать нужно на центральной аллее, где каждое место оценивается в полмиллиона. А что тут-то контролировать? Двести на семьдесят и двести в глубину. Как ни контролируй, а больше двух целых восьми десятых куба земли отсюда не вылетит.

– Вы от Кускова? – выдавил Зелинский очередную версию. Стимулировал его вид работников, опустившихся вниз уже по плечи. – Или от Локомотива?

– Барс, час назад тебе задали вопрос, на который сразу и без раздумий ответило бы даже животное, что сидит рядом с тобой. «Где ты потерял зубы?» – так он звучал. А ты решил сменить тему. «От кого», «кто вы»… И какого ты ждешь к себе отношения после этого?

Подвинувшись подальше от овчарки, Зелинский ужаснулся. Его решили убить только за то, что он неправильно поддержал разговор. Таких серьезных людей на его жизненном пути еще не попадалось. Яша с Кусковым – лохи по сравнению с этими двумя отморозками. С другой стороны, с ним наконец-то заговорили, а это могло гарантировать перспективы.

– Да господи!.. Конечно, я скажу, блин, где зубы потерял! Если от этого жизнь моя зависит… Только давайте уедем отсюда, а?

Пащенко опустил стекло.

– Долго еще, пацаны?

– Два штыка! – сообщил сидящий на краю могилы оказавшийся не у дел копатель. – Вот торопится, вот торопится… Нет, точно – тещу.

Последнего в салоне «Волги» уже не слышали – Пащенко своевременно завинтил стекло на место. И повернулся к Струге:

– Минут двадцать.

– Значит, так. Первый зуб я потерял на берегу Терновки. Второй мне в гараже выбил Штука. Теперь что, я могу идти?

Страх милиционера окончательно вытеснил чувство реальности, и он стал дерзить.

– А кто тебе выбил первый зуб, барс?

– Рожин, блин!

– А почему тебе Рожин зуб выбил?

Макушки землекопов скрылись за холмом выброшенной земли. Какая теперь разница, кто эти двое с собакой и от кого?

– Я топил его! Топил!

– А зачем тебе вдруг понадобилось топить Рожина?

– Мне Локомотив за это денег дал! А Кусков зуб выбил за то, что я по ошибке в багажник его «мерина» автомат подкинул!

– А почему ты на дежурство с двумя автоматами выезжаешь? Новая волна?

Конечно, эти, окрестившие его «барсом», прекрасно знают, о чем спрашивают! И все, что им сейчас нужно, это признание в убийствах! В любом случае это не менты, потому зона не светит. Светит эта могила, и пока он молчит, она светит все ярче и ярче.

– Из этого автомата я Эфиопа расстрелял! Яшка велел «ствол» сбросить, а я хотел как лучше! Сунул в какой-то «мерс», а «мерс» Штукиным оказался! Вот и вынес он мне клык золотой! А первый мне выбил Рожин! Мне его убрать тоже Локомотив велел!

– За что? – надавил Пащенко.

– Не знаю! Не знаю, честное слово!! Зачем мне это утаивать, если я признался в том, что убил?! У Локомотива два придурка есть, Сорока и Подлиза! Вот они точно все знают!

Рольф, не выдержав криков, взорвался низким лаем и стал делать попытки встать на лапы. Разворачивался он при этом почему-то в сторону Зелинского.

– Тебя ненавидит моя собака, – заметил Струге. – Не понимаю почему. Поехали в город, Вадим… Я за руль сяду, а ты вызывай на место Быкова.

До города они не доехали. На четвертом километре Северного шоссе их настиг, а потом и обогнал темно-зеленый «Форд Мондео»…

Глава 9

Круто подрезав, он переместился из зеркала заднего вида под «Волгу» прокуратуры, словно на соревнованиях по автокроссу. Красные огни тормозных огней зажглись перед Антоном так внезапно, что он машинально вжал педали сцепления и тормоза в полик. «Волга», слегка потеряв управление, пошла вправо…

Стараясь избежать очевидного столкновения, Антон вывернул руль в обратную сторону и оказался на полосе встречного движения. Трасса была пуста, но Струге и не боялся лобового удара. Он понял, что потерял скорость вдвое, а для нового разгона для «Волги» требуется время…

Надежда на случайность была, но исчезла сразу же, когда водитель «Форда» снова появился перед прокурорской машиной, сбивая ее скорость еще на десяток километров.

– Что происходит?! – взревел Пащенко, стараясь руками найти нужную точку опоры. Сделать это было сложно, потому что Антон постоянно менял направление движения, заставляя пассажиров болтаться из стороны в сторону, как при шторме.

Наконец произошло то, ради чего водитель «Форда» так рисковал. Из открытого заднего окна иномарки появился ствол автомата, и сквозь шум рвавшегося в салон ветра прострекотала очередь. Инстинкт самосохранения в эту минуту не сработал только у собаки. Все остальные, окончательно поняв, что происходит, пригнули головы к коленям…

Несколько пуль, прошив машину, оставили в переднем и заднем стеклах «Волги» лишь маленькие отверстия, окруженные паутиной. Основная же очередь пришлась на боковые каленые стекла, которые осыпались, как труха.

А «Волга», окончательно освободившись от водительской прихоти, полетела туда, куда ей показалось полететь удобным. Вылетев с проезжей части, она оторвалась от асфальта, и шум покрышек от трения о грунт на мгновение стих. Но уже в следующую секунду в салоне раздался такой грохот, что все пассажиры на секунду потеряли точку опоры.

Таранящего удара не избежал никто. Пащенко, вломившись головой в лобовое стекло, выдавил его со своей стороны наружу, а Антон, вмявшись грудью в руль, почувствовал едва слышимый хруст. Руль или ребро?..

Обратно на сиденья они откинулись одновременно.

А Зелинский…

Придерживая ладонью рану на левом плече, он, словно заяц, петлял в сторону леса.

Антон поднял тяжелые веки и, хватая сдавленными легкими воздух, воткнул взгляд на остановившийся на обочине «Форд». Из иномарки неслышно выбрался человек в черном свитере и сильно потертых джинсах…

Подняв ствол новенького «АКС» вверх, он одним движением перевел предохранитель с автоматического огня на одиночный и уложил оружие цевьем на створку открытой двери.

– Вадим… – прошептал Антон.

Понимая, что время есть, пока не упал Зелинский, а оно закончится уже через несколько секунд, он дотянулся до ручки двери Пащенко.

Сухой треск выстрела…

Нажав ручку, Антон толкнул дверь. «Волга» стояла под наклоном, поэтому больших усилий не требовалось. Едва освободившись от замка, она сама отшатнулась в сторону.

Упершись рукой в плечо друга детства, Струге краем глаза посмотрел на Зелинского. До леса тот добежал. До первого дерева, стоящего на его опушке. И сейчас висел на нем, стараясь руками удержать вес, который уже не держали ноги…

Собрав все силы, Антон вытолкнул Пащенко из машины. Тот был без сознания и сейчас, словно бесформенный куль, катился под откос. Подальше от машины…

Дверь была открыта, поэтому звук второго выстрела прозвучал не как треск, а как резкий хлопок. На бересту березы, что обнимал Зелинский, вырвалось красное облако… Кровь была похожа на пыль всего мгновение. Потом, когда она стала стекать по стволу вслед за Зелинским, превратилась в то, чем всегда была. В жидкость…

Струге перевел взгляд на дорогу. Сквозь разбитое окно, в десяти метрах от него, виднелся стрелок из «Форда». Он стоял над ним как изваяние. Убедившись в том, что человек на опушке леса уже никуда и никогда не побежит, он повернул голову в сторону судьи. Сквозь прорезь на черной шапочке стоял и смотрел на Антона ленивым взглядом.

Этот взгляд был столь безразличен, что Струге даже показалось, что этого, в маске, разбудили уже после того, как «Волга» слетела с дороги.

Подняв автомат, человек из «Форда» направил его в сторону судьи. Струге уже не видел автомата. Лишь торчащий из-под ладоней киллера магазин и черный, словно прищур смерти, дульный срез ствола автомата.

– Ну, вот и все… – прошептал Струге. – Отсудился…

За Пащенко он не боялся. Вадима стрелок не видел, а сам зампрокурора не предпринимал никаких усилий для того, чтобы это произошло.

Антон не отводил взгляд. Он всегда хотел понять, о чем думает человек, смотрящий в бездну. И сейчас возможность получить ответ на этот вопрос ему представилась.

Человек, если у него хватает дерзости смотреть в одиноко чернеющий глаз своей смерти, не думает ни о чем. И ничего не вспоминает, как уверяют многие. Это ложь. Не проносится перед его глазами вся жизнь, не припоминаются самые счастливые дни. Отступает и боль за близких. Все, что можно было для них сделать, нужно было делать до этого момента. Потому что потом человек, смотрящий в одиноко чернеющий глаз своей смерти, не думает ни о чем.

Автомат опустился…

Человек в маске еще раз посмотрел в глаза Струге, развернулся и сел на свое место в «Форде». И все то время, пока ползло вверх автоматически поднимаемое стекло, он не отрывал взгляда от судьи.

Вытолкнув свое тяжелое тело из-за выгнутого после удара руля, Антон вывалился в пыльную траву и посмотрел на небо. В нем, уже начинающем синеть, бельмом висел негатив глаза смерти. Белый зрачок с черным белком. Он на секунду исчезал, но снова появлялся, когда Антон останавливал взгляд.

Рольф не вышел из машины и не помог хозяину прийти в себя. Рольф был мертв. В отличие от людей, он не знал, что, когда в окне впереди идущего автомобиля появляется автомат, нужно пригибать морду к лапам. Он прожил на этой земле два года и теперь ушел. Все псы попадают в рай. Все, потому что ни один из них не менял по своей воле ни хозяина, ни конуру.

Дотянувшись до лапы собаки, Антон слегка дернул ее на себя.

Подождал и дернул еще раз.

– Рольф… – прошептал он точно так же, как несколько минут звал Пащенко.

И дернул еще раз.

И еще.

Пес лежал на сиденье, приоткрыв пасть. Его набухшая влагой шерсть и окровавленные клыки заставили судью побледнеть. Рольф был мертв.

А дома Саша сейчас варит ему кашу с тушенкой…

Не выдержав, Струге уткнулся в порог двери машины и беззвучно заплакал. Впервые за те пятнадцать лет, которые прошли со дня смерти матери.

Глава 10

Он закопал собаку там же, в лесу, за два шага до опушки и в ста метрах от тела Зелинского. Закопал и забросал прошлогодней листвой едва заметный холмик за десять или пятнадцать минут до приезда бригады из областной прокуратуры. Вскоре подъехали и оперативники из ГУВД. И уже потом – «Скорая».

– Это хорошо, что судья мимо на автобусе проезжал, – пояснял Пащенко, кивая разбитой головой в сторону сидящего чуть поодаль Струге. – А я сотовый, как на грех, в кабинете забыл. И не известно, сколько еще пришлось бы на дороге куковать.

Впрочем, на этом объяснения и закончились. Начались пояснения по причинам и версиям, закончившиеся распоряжениями. Темно-зеленый «Форд» без регистрационных номеров, марку которого было трудно вспомнить. Мужчина в черном свитере и почти белых от старости джинсах, ростом около ста семидесяти пяти сантиметров, да десяток гильз, рассыпанных по дороге. Вот все, на чем приходилось основываться, обозначая принцип поиска. И, конечно, Гонов.

Это первое, что заявил Вадим, едва завидев приблизившихся своих подчиненных. И Пащенко еще не успел толком пояснить, чье безвольное тело лежит на опушке леса, как к месту жительства младшего сержанта Гонова уже выехали оперативники из Центрального РОВД.

Гонов. Теперь только от него одного зависело, как скоро закончится следствие по делу Пермякова и толком начнется расследование убийства Ефикова. Неприметный младший сержант, не выделяющийся ни из толпы прохожих, ни в строю сослуживцев, стал объектом принципиального поиска, граничащего с отчаянием.

Земцов. Слава богу, что еще есть Земцов, который в своей антимафиозной организации способен мыслить иначе, чем некоторые его коллеги, «упаковавшие» в Терновский СИЗО заместителя транспортного прокурора. Но только теперь, доверившись ему, Пащенко и Струге уже не следовало совать нос в его отношения с Яшей Локомотивом и Виталькой Штукой. Впрочем, сколько раз так уже было? Не счесть.

Произошло то, что предсказывали в терновских кабаках все, понимающие толк в этой жизни. Не пройдет и двух месяцев после смерти Эфиопа, как город будет втянут в пучину междоусобных войн, сопряженных с совместной партизанской борьбой против милиции. Это на первый взгляд все просто: нет человека – нет проблемы. На самом деле это как раз тот случай, когда проблемы появляются именно в результате отсутствия человека.

А Пермяков по-прежнему в тюремной камере.

– Ну, что? – спрашивал Струге, сидя дома со стаканом перед телефоном.

– А ничего, – отвечал из дома Пащенко. Он то и дело из чего-то прихлебывал – наверное, из чашки с микстурой от сотрясения. – Гонов пропал. Ни в отделе его нет, ни дома. Молодая жена в шоке. Ребята из уголовки ее поспрашали, пользуясь трансовой простодушностью, она сказала, что муж ушел вчера в магазин, после чего дома не ночевал. А не ночевал дома он лишь тогда, когда был на очередном или внеплановом дежурстве. Подобных заскоков с мужем не происходило никогда.

– Ну, это она сказала, – попробовал отрезать Струге. – Сколько их, бедолаг, по чужим бабам теряется?

– В трико и сланцах? – с сомнением возразил Пащенко. – А еще жинка сказала, что за последние две недели они умудрились приобрести видеокамеру, отдать часть долга за квартиру и окончательно расплатиться за машину, купленную два месяца назад опять-таки в долг. Одним словом, дела у Гонова в этом месяце шли на удивление успешно. То же самое можно сказать и о покойном Зелинском. Этот парень был более рачительным, поэтому из ящика его мебельной «стенки» опера выудили ни много ни мало, а двадцать тысяч долларов. Если сравнить находку с показаниями супруги Гонова, то начинает просматриваться логика. Что-то около этой суммы потратили и они.

– Ты Сашке посылку заслал?

– Да. Сегодня днем. Слушай, Струге, завтра выходной, время перед понедельником есть. Я думаю, что кое-какие мелочи должны всплыть. Во всяком случае, в Терновке. «Рыболовы» туда уже подтянулись…

Слыша лишь прерывистое дыхание судьи, Пащенко немного сбросил обороты.

– Антон, видишь, как оно получилось… Жалко Рольфа, конечно. Я так привык к этой бестии… – Сказал и тут же осекся. А Струге Рольфа не жалко? А он не… привык? Поняв, что говорит слова, от которых Струге станет еще хуже, он повел в обратном направлении. – Но надо жить. Нужно в очередной раз попробовать выдержать.

– Я о Сашке думаю. Он уже почти неделю там.

– Он тоже выдержит…

Пермякова запросили на выход в начале одиннадцатого. Значит, Кормухин появился в изоляторе около десяти. Приехал на работу, побывал на совещании – обязательном ритуале в понедельник для всех правоохранительных органов, доложил Пащенко или Старику о текущем плане, первым пунктом в котором был очередной допрос зарвавшегося транспортного зампрокурора, и прибыл. По всей видимости, полученная тут же взбучка не оставляла Кормухина в покое, и он, вооружившись обидой и очередным компроматом, решил свое взять и его, Пермякова, добить.

А в тот момент, когда Александр усаживался на прикрученный табурет напротив «важняка» из областной прокуратуры, Яшка Локомотив усаживался в кабинетное кресло своего загородного особняка. И ему тоже было с кем поговорить.

Сорока и Подлиза полчаса назад привезли Гонова. Привезли в том виде, в каком он был в момент «задержания». Спортивная майка с изображением кенгуру, заправленная в трико. На ногах – спортивные сланцы, в руках – пакет с литром молока, булкой хлеба и граммами пятистами колбасы.

– Оголодал? – поинтересовался Яша.

– Да ты знаешь, сунулся с утра в холодильник, а там мышь повесилась. Пришлось в гастроном бежать. А что за спешка, Яша?

– Никакой спешки, – пояснил Локомотив. – Спокойно выехали, нашли и привезли. Я вот что хотел спросить, Миша… Ты с подельником своим по убийствам Зелинским когда в последний раз виделся?

– В четверг. – Такое узко квалифицированное определение связи Гонову сразу не понравилось, однако возражать он не стал. – А что?

– Ничего особенного, если не считать, что кто-то из вас двоих языком метет, как помелом. Тебе Зелинский перед… перед четвергом о Кускове ничего не говорил? Мол, встреча была? Мол, разошлись, как старые товарищи? Дескать, пришлось чем-то пожертвовать да рассказать, как на самом деле события развивались шестого июня?

Гонов покраснел. Все люди, едва успев попасть в экстремальную ситуацию, сразу делятся на три категории. Первые при выбросе адреналина бледнеют, вторые краснеют, а наркоманы продолжают смотреть перед собой. Гонов краснел, что сразу ставило перед ним преграду в желании солгать.

– Ты что залился, как помидор? – сквозь прищур посмотрел на милиционера Яшка. – Смотри, Подлиза, он созрел.

Грошев, приняв обращенную к нему фразу как руководство к действию, тут же смел Гонова со стула.

– Яша! – взвился сержант. – Да что происходит?! Что не так?!

– О чем тебе Зелинский на ухо на днях шептал?! Говорил о Штуке?!

– Говорил!..

– Так… – успокоился Локомотив. – Сядь, Миша. Что говорил?

– Что тот его в гараже пытал, требовал сказать, кто его подставил… – Испуганный Гонов озирался, переводя взгляд с Яшки на двоих его людей. – Но, кажется, Саня выдержал…

– Прикинь. – Яшка ткнул пальцем в пленника и беспомощно посмотрел на Подлизу. – Он говорит: «кажется, выдержал». Это ему Зелинский так сказал: «Знаешь, Миша, меня в гараже Кусков пытал, но я, кажется, выдержал!»

Гонов слетел со стула во второй раз.

– Слушай, олень, а Зелинский тебе не говорил, что к нему, как ему опять могло показаться, люди из прокуратуры подходили? Подходили да о том же пытали?

– Он ничего об этом не говорил! Яша…

– Напарники, насколько мне известно, делятся друг с другом даже впечатлениями о последней ночи с женой. А мне людишки подсказали, что видели твоего бравого напарника в компании не самого человечного прокурорского работника Тернова. Неужели друг Зелинский не сказал своему сослуживцу, о чем он беседовал в такой компании?

– Да ты полицейских боевиков насмотрелся!! Последней ночи с женой… Нет, Яша, клянусь, нет!.. Кому эти проблемы нужны?! – Ухо болело, но Гонов терпел. – Да зачем ты меня-то спрашиваешь? Ты Сашку спроси! Это к нему Кусков наведывался, а не ко мне! Я-то тут при чем?!

Чего Локомотив не терпел, так это предательства. Только что один из соратников перевел неприятность с себя на товарища, и это казалось соратнику в порядке вещей. Если Гонов после двух оплеух готов продать любой интерес, то что он будет говорить в кабинете, когда над ним зависнет пара оперов со стажем работы по пятнадцать лет? Нет, не хотел Локомотив этого, но Гонов, вместо того чтобы прикрыть подельника и молчать, стал подличать. Глупо сказал о том, что Кусков говорил с Зелинским, а не с ним. Мол, с него и спрос. Казалось, что обоснованно заявил, а на самом деле сдулся. Вот так им все и кажется… Им казалось, что это конец, а оказалось, что не казалось.

– Ладно, – вздохнул Яшка и посмотрел на Подлизу. – Проводите его на выход.

Когда идущий последним Ферапонтов в дверях обернулся, Локомотив подтверждающе качнул головой и, не отводя от Сороки взгляда, крикнул Гонову вдогонку:

– Чтоб молчал у меня до самой могилы!

Гонов выполнит его просьбу уже через полчаса.

Для тех, кто плохо разбирается в межличностных и служебных отношениях правоохранительных структур, все происходящие события могли показаться странными. Пащенко и Струге через своего человека выясняли у Пермякова, что Кормухин имеет в отношении него, чем интересуется и к чему склоняет. Одним словом – что из доказательств вины заместителя транспортного прокурора у Кормухина есть и какого направления в расследовании он придерживается.

«Как же так? – спросит дилетант. – А не проще было Пащенко, как начальнику Кормухина, вызвать последнего к себе и выяснить это напрямую?»

Это было бы не проще. Это было бы хуже. Вадиму не известно, какие силы стоят за прямодушным и твердолобым следователем, и любая попытка вмешаться могла оказаться для Пермякова роковой. Как могло случиться, что Сашку подставили? А ведь это не так просто – подставить Пермякова! Пащенко сказал бы, что это невозможно, не случись то, что случилось. Собственно, он так и сказал, узнав об аресте Александра через несколько часов после события.

Дело закрутил УБОП по инициативе Рожина. Земцов уже давно бы все знал, если бы не фигура этого Рожина. Откуда он появился и орудием в чьих руках являлся? Вот вопрос… Поэтому Земцов не вмешивался в дело Пермякова по той же причине, что и Пащенко. На фоне повсеместной борьбы с пресловутыми оборотнями этих самых оборотней задерживается на просторах России столько, что выяснения обстоятельств того, является ли сотрудник на самом деле оборотнем, производятся уже после того, как он окажется в СИЗО. А люди из тюрем не попадают на прежние места даже в том случае, когда полностью доказана их невиновность.

Потому Пащенко и не лез к Старику с расспросами. Было бы большой удачей, если бы прокурор, почесав лоб, снял с носа очки и сказал Пащенко в присутствии Кормухина:

– Знаешь что, Вадим Андреевич, возьми-ка ты это дело под свой личный контроль. А то странные вещи получаются: наш сотрудник по чьему-то сучьему доносу на «киче» парится, а мы по воле бродим и яйца чешем.

Но Старик так никогда не скажет.

– Александр Иванович, вы не хотите ознакомиться с показаниями сотрудников УБОП, принимавших и производивших ваше задержание? – Кормухин с загадочным выражением на лице приоткрыл продолжающую толстеть папку. Таких папок Пермяков перевидал сотни. Разница между теми и этой была лишь в том, что на этот раз он подписывался не в графе «Допрос производил», а в «Подпись допрашиваемого».

– Хочу.

Сегодня Александр растрепанным не выглядел. Следователь областной прокуратуры сразу заметил и посветлевший взгляд, и уверенность в движениях.

– Пожалуйста.

И перед Пермякоым легла на стол стопка исписанных бланков.

– Надеюсь, вы понимаете, что до предъявления обвинения я не имею права… – предупредил Кормухин.

– Да, да, конечно, – согласился Александр, с ходу вгрызаясь в текст первого документа. – Представляю, какую ответственность вы рискнули на себя взять и что пережили в связи с этим…

Кормухин ненавидел этого ерника еще с момента первой встречи. И было из-за чего. Совершенно не владея обстановкой, он постоянно ставил следователя областной прокуратуры в положение партера. Кормухин понимал, что это свойственно не многим – ему самому, к примеру, такое качество не свойственно совершенно… Вот именно это и бесило.

– Мне вот это место нравится, – улыбнулся Пермяков, тыча аккуратным, но все-таки грязноватым ногтем в середину текста. – «Поскольку денег у меня не было, я обратился за помощью к сотрудникам милиции, которые и посоветовали мне предложить следователю Пермякову имеющийся у меня в собственности дом в городе Сочи». Что, Кормухин, Рожин хотел у ментов денег занять, а те ему не дали? Ну, не суки ли, а?

Пробежав глазами еще несколько строк, снова поднял глаза на «важняка».

– А вот это уже перл. «Сотрудники милиции закрепили у меня между ног магнитофон, и с этим устройством я направился к следователю Пермякову». Дашь потом в блокнот переписать?

Тот молчал и взирал на арестанта отсутствующим взором.

– Кормухин, проблема не в том, что Рожин это говорил, а в том, что ты это записывал. Ты разве не взял бы, если бы к тебе в кабинет завалился мужик с таким устройством между ног?

Кормухин, еще до приезда в тюрьму давший себе слово оставаться мудрым и спокойным, ничего не ответил. Но через минуту выяснилось, что Пермяков быстро настраивается и на такую волну.

– А что вам здесь не нравится? – не выдержал «важняк».

– Напротив, мне здесь все очень нравится, – возразил Сашка. – Во-первых, следователь областной прокуратуры внес в уголовное дело данные о существе проведенных оперативно-розыскных мероприятий, сопряженных с провокацией взятки. А во-вторых, Кормухин… Диктофоном это «устройство» называется, диктофоном…

Просмотрев все документы, Пермяков с удовлетворением на лице оттолкнул их от себя.

– Писанина она и есть писанина. Роман почитал, аудио послушал. А кино нет никакого посмотреть?

Кормухин собрал бланки и вложил в папку. Он не просто вложил. Он нашел то место, куда следует вложить. Александр быстро бросил взгляд на дело. Следователь уложил документы в дело, поместив их между протоколом заявления Рожина, которое было пронумеровано как шестая страница, и протоколом задержания его, Пермякова, которое пронумеровано не было.

– Александр Иванович. – Он был спокоен, но на сей раз это было вызвано не уверенностью, а раздумьем. – От адвоката вы отказались. И сейчас отказываетесь давать показания. Что мы запишем? Статью пятьдесят первую Конституции вы знаете хорошо. Так и запишем – отказался свидетельствовать в отношении себя, руководствуясь этой статьей? Подпишетесь или опять ваньку валять будете?

Саша знал, что нужно делать, еще с того момента, когда увидел перед собой стопку бланков.

– Давай подпишу.

Кормухин протянул ему ручку и бланк протокола допроса. Воткнув ручку в бумагу, Сашка продырявил лист.

– Дай дело. Подложу…

Не привыкший к подлостям по отношению к себе, следователь придвинул арестанту дело. Вместо того чтобы поставить автограф, тот неожиданно распахнул дело на месте вложения документов и на верхнем углу бланка протокола собственного ареста быстро вывел – «7». Хорошо вывел, сантиметра на три.

– Ты… – задохнулся Кормухин. – Ты что делаешь?!

– Я дело нумерую, – зло прищурился Пермяков. – Теперь можешь подшивать этот бред, который ты называешь доказательствами, после протокола моего задержания. И объясняй, как это все образовалось в деле после того, как я был водворен в изолятор!

Глядя на огромную цифру на документе, Кормухин стал догадываться о том, почему так долго Пермяков играл в «подкидного дурачка». Изводя следователя, он формировал в нем о себе мнение, как о быковатом «отказнике». Но едва появилась возможность нанести удар, он его нанес.

– Это же глупо, – выдавил следователь. – Глупо… Я объясню ошибку банальной опиской. Ребячество, Пермяков, детский сад!..

– Объясняй, – разрешил Пермяков. – А вот теперь я требую адвоката. И не просто адвоката, следователь Кормухин, а адвоката Генриха Владимировича Яновского. Его телефон двадцать два – семнадцать – сорок. Ты понял, Кормухин? Я требую его через час. Я требую адвоката, но разговаривать с тобой в присутствии другого адвоката я не стану. Это должен быть только Яновский.

У Кормухина дернулось веко, а лицо залилось мертвенной белизной. Он ненавидел сидящего напротив него человека.

– Ты запиши, следователь!! – взревел Пермяков так, что в проеме двери кабинета показалась голова конвоира. – Хватит сопли жевать, записывай имя и телефон! Работай, мать твою…

И улыбнулся:

– Пятьдесят первая отменяется. Я буду говорить.

Вернувшись в камеру, он уселся на нары и посмотрел на пустующее место генерала. Его будет Саше не хватать. И не только потому, что тот научил заместителя транспортного прокурора тогда, когда тому казалось, что учить его более нечему. Просто по-человечески будет не хватать. Как тот и предсказывал, его выпустили ровно через два дня. Не научились еще с оборотнями в стране воевать. Уж чересчур некоторые из них оборотливые…

– Ну, че? – участливо присвистнул сквозь выбитые зубы гаишник. – Доказуху предъявили?

– Откуда пришла доказуха, туда и вернется, – буркнул Пермяков, завалился на спину и стал рассматривать до боли в глазах надоевший потолок.

– А откуда она пришла?

– Из «между ног».

– Не хочешь, не говори, – обиделся гаишник и вернулся к чтению генеральского романа. – Фигня какая-то. Кюхля, Дельвиг… Ну и компания у Пушкина была. Куда тамошние менты смотрели? Не удивительно, что сам вор. Сказки Арины, блин, Родионовны переписывал…

Глава 11

Гонов исчез.

И Струге, и Пащенко уже стали понимать, что последний, кто мог сказать правду о ночной перестрелке шестого июня, утерян безвозвратно. При любых других обстоятельствах можно было в этом усомниться, но после того, как прокурорскую «Волгу» догнал «Форд», сомнений уже не оставалось. Гонов отстранен от следствия – как сказал бы Пащенко. И суда – добавил бы Антон Павлович. Только констатировать это уже не было необходимости. Все было воспринято как должное. Убит Рожин. За ним последовал Зелинский. Стоит ли задумываться о том, почему никто, включая жену и сослуживцев, не знает, где Михаил Гонов?

– Ни одного случайного трупа, начиная с Ефикова, – вздохнул Пащенко, прощаясь с Антоном в понедельник вечером. – Все вписывается в общую схему. Я понимаю Быкова и понимаю Кормухина. Кажется, что все ясно, но прямых доказательств нет. А те, что есть, являются доказательствами лишь тогда, когда есть признание подозреваемых.

– Либо доказательства, доказывающие правоту имеющихся доказательств, – добавил Струге. – Иди, Вадим, у меня жена с ума после гибели Рольфа сходит…

– Да и ты не свеж, – подчеркнул зампрокурора. – Хотелось бы знать, что задумал Сашка, так срочно вызвав Яновского.

– Будет день, и будет хлеб.

Это как бродить по агентствам и выбирать квартиру, не имея денег для ее покупки. Разговор пошел по третьему кругу, поэтому Вадим, не дожидаясь ответа, вышел из квартиры. Да, завтра будет день. Возможно, что будет и хлеб. «Иншалла, – говорят в таких случаях магометане. – На все воля Аллаха».

Антон придерживался иного кредо, поэтому, придя на следующий день в суд, первым делом позвонил Пащенко.

– Вадим, я думаю, у Кормухина с делом какие-то нелады.

– Почему так решил?

– Сашка мог заявить адвоката раньше, однако сделал это сразу после третьего приезда вашего следователя. Вполне возможно, что Кормухин, не сумев склонить Пермякова к даче показаний, стал предъявлять ему документы. Ну, не мне тебе объяснять, как это делается. Мол, что ты вьешься, парень, почитай – все доказано. Пойди на мировую – и возможно условное наказание.

– Но Саня мог вызвать Яновского и раньше! – возразил Пащенко. – Тот ознакомился бы с материалом и, если бы там было «варево», тотчас его бы расхлебал. И не было бы необходимости торчать в камере!

– А это значит, что Пермяков о содержании дела догадывался, считал его неубедительным, но вызов адвоката мог бы Кормухина напугать, и тот подчистил бы дело. Потом в деле могли появиться какие-то нюансы, о которых Сашка не знал до тех пор, пока ваш «важняк» не предъявил ему дело. Одним словом, Пермяков вызвал Яновского именно в тот момент, когда тот сможет работать с делом, исправить которое уже нет возможности.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты оказался прав, – согласился Вадим.

– А сейчас бросай трубку, у меня процесс начинается.

Но процесс не пошел. Защитник потерпевшего по разбою хозяина «BMW» попросил отсрочку заседания в связи с тем, что с утра у него свистит горло и прибывший врач «Скорой» определил очень острое респираторное заболевание. Больничный листок он обязательно предоставит.

– Конечно, – не возражал Струге. – Держитесь. Нас так мало. Копите силы.

Адвоката он видел сегодня утром из окна автобуса. Болезный правозащитник гнал свой «Лэнд Круизер» в сторону областного суда, где у него с утра, по всей видимости, начинался процесс. Труден адвокатский хлеб, нет сомнений. Столько дел для собственного прокорма нахватаешь, что участие во всех процессах просто не представляется возможным.

Алиса ушла в кабинет секретарей приводить в порядок дела. Судебные секретари – как бывалые автолюбители, в минуту свободного времени одни начинают протирать тряпкой стекла, а другие – перекладывать папки и строчить сопроводительные.

Струге и Пащенко выжидали. Они оба уже давно перешагнули тот рубеж, когда энтузиазм заставлял их верить в догмы и бросаться грудью на амбразуру. Опыт осаживал их порыв, свято уверяя в том, что для Пермякова лучше месяцы в СИЗО, чем годы в колонии. Со стороны этих двоих мужчин можно было принять за медлительных, заевшихся жизнью снобов. Диву давался сам Лукин – друг детства за решеткой, а Струге делает вид, что это не тот Пермяков. Быть может, Александр Иванович занял у судьи денег да забыл отдать? Или бабу не поделили? Хотя какую бабу?.. Она у Струге одна.

Игорь Матвеевич Лукин знал, что Струге строг в отношениях с женщинами. Поэтому, когда до него из подвалов одной из адвокатских контор дошли слухи о том, что этот однолюб вместе с Мариным оригинальничал с проститутками в «Огнях Тернова», им овладела полная растерянность. На этот бред можно было плюнуть и растереть, если бы адвокатом, сообщившим эту новость, не был родной брат Игоря Матвеевича, Семен Матвеевич Лукин. Игорь Матвеевич знал, что, в отличие от Струге, чурающегося сторонних интимных связей, брат идеалом не выглядел. Семен Матвеевич, будучи одним из самых удачливых правозащитников Тернова, питал слабость к женскому полу, и сила этой тяги была сродни земной гравитации. Игорь Матвеевич знал, что на этот раз в сети предприимчивого родственника попала Надежда Валерьевна Санина. Лукин-старший дивился успехам младшего брата. Зная, что Санина вполне самодостаточная женщина, имеющая семью и в связи с этим определенные обязательства, он поражался тому, сколь короткий срок понадобился пятидесятилетнему адвокату, чтобы добиться своего.

Полученная от него информация дорогого стоила, поэтому председатель областного суда не задержался эту информацию проверить. Призвав на помощь Сучилова, своего администратора, Игорь Матвеевич первое время не знал, как сформулировать задачу, но потом выход нашел.

– Константин Константинович, есть у меня к вам одна просьба. Серьезная просьба, сразу предупреждаю. Ответственная. Есть у нас такой судья – Ст… Марин. Владимир Викторович Марин. Грамотный судья, вдумчивый. И сразу даже не поверишь в то, что такой человек в состоянии употребить столько спиртного, что в голову приходит мысль поиграть на ресторанном барабане бутылкой.

– На чем поиграть?

– Вот и я о том… Вы очень обязали бы меня, если бы съездили в ресторан «Огни Тернова» и аккуратно разведали, насколько мастерски Марин владеет этим музыкальным инструментом. Знаете, барабанить… Для этого самородком родиться нужно. Фамилию и должность его не нужно называть. К чему? Барабанщик один, а потом будут говорить, что у нас тут целый оркестр. Просто узнайте, что там происходило. Да, чуть не запамятовал. С Мариным еще один судья был. Ну не умеют наши в одиночку гадить. Не умеют. Так вот, мне нужно знать, чем еще прославились эти двое в том ресторане.

Сучилов съездил и вернулся.

– Знаете, – говорил он внимавшему каждому его слову Лукину, – это настолько злачное место, что каждый день там кто-нибудь на чем-нибудь да сыграет. Пьют, дерутся, девок прямо в кабинетах… их… это…

– Я понял. – Лукин дал понять, что он не настолько конченый человек, что не понимает, что можно сделать с девками в кабинетах. – О судьях что-нибудь узнали?

– Узнать конкретно не представляется возможным. Но барабан порвали – это факт. А под утро официанты сметают в кучу разнопарые туфли, зубы и щепки. – Помедлив, Сучилов виновато повторил: – Там каждый день что-нибудь происходит.

Одним словом, ничего конкретного, за исключением туфли, не установлено: Семен говорил, что Марин потерял там ботинок, а Струге потом этот ботинок забрал. Сногсшибательная доказуха, нечего сказать…

Лукин отправил Сучилова восвояси и вызвал Марина. Тот прибыл через два часа, сразу после окончания процесса, и вошел в кабинет председателя, как заговорщик.

– А Струге-то наш не промах! – совсем уж по-свойски сообщил он Лукину.

Лукин знал, что Струге не промах. Он не знал, что Марин лох.

– На самом деле? – удивился тем не менее. – А что, он ноты знает?

– Какие ноты? – не понял Марин.

– Да так, навеяло. Так где опять Антон Павлович не промазал?

Марин выложил на стол папку.

– Мне вчера Кормухин звонил. Тот самый, что дело Пермякова ведет.

– Ведут на расстрел, – поморщился Лукин, не терпящий юридического ералаша в речи. Он преподавал в университете профессиональную этику юриста и за фразы «дело закрыто», «открыто против» ставил «неуд» без разговоров и возможности реабилитироваться в ближайшие полгода. – Дела расследуют.

– Да, расследует. Так вот, он мне сообщил, что наш судья, Струге, был замечен на Северном шоссе в тот момент, когда неустановленные преступники на «Форде» расстреляли «Волгу» с заместителем областного прокурора Пащенко.

Ай да старость, ай да грусть! Игорь Матвеевич слышал об этом впервые!

– Что значит – замечен, Марин? Бежал рядом с «Волгой» и делал вид, что прогуливается?

– Нет… – слегка подсел Владимир Викторович. – Не с «Волгой».

– Ладно, не с «Волгой». Рядом с «Фордом»?

Собравшись, судья поведал председателю, что один из работников областной прокуратуры, прибывший на место стрельбы, его институтский друг. Вот он-то и рассказал о Струге.

«Очень интересно, – пронеслось в голове Лукина. – А что Антон Палыч мог делать в той машине? И откуда они вообще ехали?» Тему он запомнил.

– Марин, расскажите немного о себе, – попросил он, когда Марин закончил и стал ожидать реакции.

– С самого начала? – Владимир Викторович ерничать не хотел, это вырвалось само собой.

– Нет, как вы учились ездить на велосипеде, меня не интересует. Меня интересует, как вы проводите свой досуг.

– Я вообще-то шахматы люблю, – подумав, сообщил он. – На лыжах бегать.

– Вчера не бегали?

Марин стал подозревать, что произошло нечто внештатное.

– Вчера нет. – Им стала овладевать злоба. – Я чередую. Летом – шахматы, зимой – лыжи.

– А в межсезонье на ударных инструментах не поигрываете? – Игорь Матвеевич водрузил на нос очки и со всею внимательностью стал обозревать ту часть Марина, что находилась над столом. – В заведениях общепита?

– Ах, вон оно что… – яростно осклабился судья Центрального суда. – И вы ему поверили?!

– А почему мне ему не верить? Он человек, простите за тавтологию, проверенный.

– Я в суд на этого подлеца подам!.. Он гнусные сплетни распускает, негодяй, и вы доверяетесь ему больше, чем мне?!

Лукин покраснел.

– И вы смеете говорить это мне?.. А как, по-вашему, должно быть?! Я вам обязан верить больше, чем ему?! Вы когда что-то говорите, мозги напрягаете?!

Марин растерялся. Либо Лукина поразил приступ старческого маразма, либо ведется какая-то игра, посредством которой Лукин и Струге хотят сгноить его на корню. То председатель велит собирать на Струге компромат, то норовит вцепиться в лицо, едва о том зайдет речь.

– Но ведь это ложь, Игорь Матвеевич! Я никогда не был в «Огнях Тернова»!

– А я разве говорил именно об «Огнях Тернова»?

Марин растерялся, похлопал ресницами и побледнел.

– Ладно, идите, Марин. – Владимиру Викторовичу показалось, что Лукин произнес его фамилию с маленькой буквы. – И если сунетесь в суд со своим иском о защите чести и достоинства, которых у вас нет, это будет последний документ, который вы подпишете – «судья Марин». За этого человека я любому горло перегрызу. Вы поняли?

Марин ничего не понял, но сказал, что понял. А Лукин, оставшись в кабинете в одиночестве, задумчиво погрыз дужку очков.

Не на того ставил, не на того… Человек без капли совести он, этот Марин, дерзкий и бездумный. Если он и дальше будет двигаться в том же духе и его не остановить вовремя, то и на него, Игоря Матвеевича, чего доброго, малявку какую настрогает. Змею, одним словом, на груди председатель пригрел. Но Марин – не Струге. Этому рога с рогового отсека быстро сбить можно.

Вздохнув и покачав напоследок головой, Лукин надел очки на переносицу и вернулся к бумагам.

Предсмертным словам Зеленского можно было верить. Они подтверждались доводами Земцова и сложившейся обстановкой в городе. Если уж бывший милиционер ничтоже сумняшеся взял на себя два убийства, то почему он будет врать в той части, где речь шла о заказчике?

Пока Струге и Пащенко пребывали во взвешенном состоянии, Быков, казалось, не спал вообще. Есть такая группа людей. Некоторые, уходя в прокуратуру, стараются обрести свой стиль работы, выработать ритм и жить в нем, не обращая внимания на других. Другие, к которым принадлежал Быков, выискивали в бывалых сослуживцах свой идеал службы и старались придерживаться именно его. Быков наблюдал за Пащенко еще с той поры, когда Вадим трудился транспортным прокурором. Как Левенец в Центральном суде тянулся к Струге, так и Быков потянулся к Пащенко сразу, едва тот успел перешагнуть порог кабинета заместителя областного прокурора. Импонировало уже немолодому следователю то, что Пащенко, в отличие от других руководителей прокуратуры, никогда не чурался низовой работы и выезжал едва ли не на каждое серьезное преступление, подследственное прокуратуре. И не просто выезжал, как это делали, отбывая номер, другие, а работал. Не стеснялся перевернуть труп и порыться у него в карманах, побродить вокруг тела, снимая своей дорогой одеждой паутину с деревьев и пух с камышей.

И сейчас Быков видел: Пащенко «встал в стойку». По какой-то, не ведомой следователю, причине убийство Рожина тянуло зампрокурора к себе, как магнит. Не желая оставаться при этом не у дел и хоть в чем-то отставать от начальника, Сергей Быков «рыл землю». Казалось, он даже не спал. Приходил Пащенко пораньше – Быков в своем кабинете уже перебирал на столе какие-то доносы и результаты экспертиз. Уходил вечером домой – Быков еще не приезжал с выезда. Пащенко это нравилось при двух условиях: если Быков оказался на работе раньше не по причине того, что с вечера там же пил, и если он вечером ездил по делам, а не по бабам. Присмотревшись как следует к аномалии Быкова, Вадим решил, что тот либо хороший артист, либо «пахарь» на самом деле.

Придя в четверг на работу, Пащенко не обнаружил выделенную под него белую «Волгу». Ту самую, которая только что вернулась из ремонта.

– Где? – нахмурил он брови, втыкаясь взглядом в дежурившего в прокуратуре милиционера.

– На ней Быков в шесть утра выехал, – пожал тот плечами, всем видом показывая, что за подобные рокировки он не отвечает и не собирается делать это в дальнейшем.

В восемь Быков вернулся. И тотчас ворвался в кабинет Пащенко, занося с собой запах сырости, хвои и грибов. Он был бодр и свеж, чего нельзя было пока сказать обо всех остальных, до прихода которых оставалось еще добрых полчаса.

– Маслята пошли? – не поднимая головы, справился Пащенко.

– Какие маслята? – выдохнул Быков волну свежести. – А, маслята? Я встретил пяток. Но ножа не было с собой. Андреич, я нашел кровать.

Тот медленно поднял взгляд.

– Поздравляю. Ну, и как она?

– Кто?

– Та, что с кроватью.

Быков покраснел и улыбнулся.

– Вы не поняли. Я нашел, где стояла та кровать, которую привязали к ноге Рожина. В трехстах метрах от места обнаружения тела Рожина находится санаторий. Название у него такое мутное – «Тихий причал». Я сегодня с утра пораньше туда проскочил и со сторожем побеседовал. «Выморозил» у меня, негодяй, сотню, но, когда раздобрел, забыл и о страхе перед администраторшей, и о служебном долге. Одним словом, когда выпьет – себя не контролирует.

Осторожно присев на стул, он стянул с головы кепку и поискал глазами пепельницу.

– Кури, кури, – разрешил Пащенко. – Старик сегодня только к одиннадцати будет.

Выдохнув первую белую струйку, Быков не выдержал и стал говорить. Пащенко смотрел на вырывающиеся при каждом его слове порции дыма и слушал. Рассказ следователя был не длинен и не короток. Как раз тот формат информации, которую выдает профессионал, полагая, что этого достаточно и таким же профессионалам не составит труда его понять.

Около десяти дней назад санаторий, который по причине новизны своего образования еще не пользовался у отдыхающих терновцев известностью, посетила странная группа людей. Странна она была тем, что в одном из корпусов поселилось четверо мужиков, при этом с ними не было ни женщин, ни выпивки (это сторож заметил сразу, потому как не угостили, а это выходило за рамки общепринятого поведения), ни удочек, ни радости в глазах. Сняли домик и, несмотря на солнечную погоду, не выходили из него до самого вечера.

Сторож поутру проснулся, стал совершать обход и, проходя мимо домика подозрительных гостей, не обнаружил там стоявших с вечера двух машин.

– Я спросил его, какие машины стояли, а он ответил, что «две какие-то ванны». Значит, иномарки, – заключил Быков, тыча окурком в пепельницу. – Но нам от этого не легче. Я о номерах заикнулся, но дед заявил, что он сторож, а не стоянщик. Справедливо в принципе.

Дело было в шесть утра. А в девять, когда старуха – жена деда – пошла сменить белье в домике, покинутом мужиками, обнаружилось, что…

– …«что эти гады увезли с собой кровать». Спинки металлической кровати культурно стояли у стены, а самой панцирной сетки не было. Я прикинул, Андреич, и понял, что эти спинки как раз те, которых не хватало в Терновке. Я вот что думаю… Если Рожина везли сюда убивать, то неужели ни у кого из троих оставшихся не было в багажнике гири или трамвайного колеса? Надеялись на то, что найдут в домике кровать, незаметно вынесут, а если заметят – то это не вызовет ни у кого недоумения?

– А если трамвайное колесо по территории санатория катать, то это подозрения не вызовет, Быков?

Тот замолчал и потянулся к новой сигарете.

– Все правильно ребята делали, поверь мне. Не хочется это говорить, но я поступил бы точно так же. Дальше что?

– Дальше нужно ехать в санаторий и брать за ноздри администраторшу, – сказал следователь. – Сторож сказал, что баба она быковатая, муж у нее в каком-то из райсудов работает. – Подумав, добавил: – Потому, наверное, и быковатая.

– А фамилия-то у нее как звучит? – Пащенко уже потянулся к телефону, держа в голове номер Струге.

– Это я выяснять не стал. Андреич, когда мы с дедом дошли до этого момента, он уже рассказывал о том, как форсировал Неман, и очень сердился, когда я его перебивал.

Пащенко покривил уголки губ и указал на дверь:

– Иди, приведи себя в порядок, собери в папку все нужные документы и… Ты «Волгу» заправил?

Быков качнул головой и положил на стол карточку. Прокурорский бензин следователь не воровал, потому что машины у него не было.

– И собирайся на выезд. Где у тебя кровать хранится?

– В кабинете, – хмыкнул Быков.

– Грузи. Вид будет, конечно, еще тот, но я и не то возил. Лет пять назад единственная в городе «труповозка» сломалась, и мне с оперативниками из ЛОВД пришлось труп в морг в багажнике везти.

– Кстати, насчет оперативников, – спохватился следователь. – В райотдел позвонить, чтобы начальник пару оперов выделил?

– Не нужно. – Трубку зампрокурора все-таки снял. Поговорив с кем-то о здоровье абонента, о здоровье его жены и обстановке «в банке с пауками», он поинтересовался: – Ты часа на два свободен? Процесс не пойдет? Замечательно… Выходи к нашему месту, я тебя заберу.

Через двадцать минут на переднем сиденье, откуда зампрокурора согнал Быкова, сидел какой-то крепкий ухоженный мужик. Вел он себя нагло: дерзил Пащенко и курил без разрешения. Однако Вадим Андреевич почему-то на место его не ставил, вел себя точно так же, а представить их друг другу решился лишь к концу поездки, когда «Волга» въехала на территорию санатория.

– Сережа, познакомься. Это Антон Павлович. А это – Сережа. Быков его фамилия.

– А… – протянул представленный Антон Павлович. – Наслышан.

«О чем это он наслышан? – неприязненно подумал Быков. – И что это вообще за персонаж?»

Между тем «персонаж», легко выбравшись из салона, втянул полные легкие хвойного воздуха и покрутил торсом. Быков при этом услышал угрожающий хруст. Ему на мгновение представилось, как этот торс одним рывком разворачивается в его сторону и его челюсть…

Отмахнувшись от неприятного наваждения, Быков пошел к административному зданию последним. Он шел и думал о то, что справедливости на земле нет. Этот санаторий нашел он, а сейчас ему выделена лишь роль статиста. Что, этот крепыш умнее его?

Между тем тот уже стучался в дверь администратора и, по всей видимости, знал, что делать.

– Кто это? – шепнул Быков на ухо Пащенко.

– Хороший человек, – так же шепотом ответил начальник. – Бывший следователь прокуратуры.

– А за что уволили? – Следователю не давал покоя вовсе не пенсионный вид крепыша.

Пащенко игриво посмотрел на подчиненного, угадав его интерес, и предупредительно стрельнул глазами в спину Струге:

– Применял на допросах грубую физическую силу.

– Я так и подумал… – поморщился Сергей.

«Кто там?» – за дверью не спрашивали, находясь в полной уверенности собственной безопасности, дверь просто распахнулась, и виду санаторных экскурантов предстала сорокапятилетняя на вид женщина с собранным на затылке мощным пучком волос. Окинув взглядом всю троицу, она обыденно поинтересовалась:

– Вам на троих домик?

– Нет, нет. – Пащенко отодвинул Антона плечом и полез в карман за удостоверением. – Мы не отдыхать. Скорее работать.

– Вот как? – без удивления промолвила дама, изучив документ зампрокурора. – А что случилось?

– У вас кровать пропадала? – врезался в разговор Струге.

Женщина похлопала свеженакрашенными ресницами.

– Ну, пропадала.

– Мы ее нашли.

Та захлопала ресницами еще чаще.

– В Тернове перестали убивать и областная прокуратура занялась розыском санаторного инвентаря?

– Так вы кровать опознаете?

– Ну, пойдемте…

И, конечно, опознала. Быков тут же, под ее непонимающий взгляд, допросил ее, заставил подписаться под показаниями, после чего отвязал кровать и вытянул из багажника.

– Забирайте! И, пожалуйста, расписочку о приеме на хранение…

– Дурдом какой-то… – бормотала, ставя очередной автограф, дама. – Какое хранение, если это моя кровать?

Она подписывалась, а Струге, наклонившись над ее плечом, смотрел, какую фамилию она выводит. Разобрав, едва заметно улыбнулся.

– Видите ли, – оглушил он ее сообщением. – Эта кровать является вещественным доказательством и будет фигурировать в суде. Ну как не фигурировать, если она была привязана к ноге трупа? Обязательно будет фигурировать. Поэтому храните ее как зеницу ока. А сейчас наш следователь задаст вам пару вопросов.

– Какой труп? – возмутилась администратор. – Какая нога? Что за дела, мальчики?!

– Уголовные.

– Я сейчас мужу позвоню, – сообщила она и развернулась в сторону домика. – Еще не хватало, чтобы меня тут кто-то допрашивал…

– Я вам вот что скажу, гражданка Селиверстова, – бросил ей вдогонку Струге. – Я сейчас сам позвоню председателю Кировского суда. Виктор Германович выслушает меня, потом вызовет Петра Сергеевича, вашего мужа, и спросит, почему он занимается отправлением правосудия, а его жена – воспрепятствованием этому. Вы разве не знаете Степанищева? Строг, но справедлив. Цербер, ей-богу…

Услышав из уст этого мужчины прозвище председателя, которое было известно лишь в узком судебном кругу, администратор остановилась.

– Так что лучше допроситься, – посерьезнел Антон. – И допрос производить будет не «кто-то», а старший следователь прокуратуры по особо важным делам Сергей Быков.

Следователь, который все время стоял чуть поодаль и в разговоре не участвовал, почувствовал, как у него потеплело в груди. И огромная волна уважения к этому человеку захлестнула подчиненного Пащенко. Он не выдержал и бросил взгляд на крепыша. Но тот уже что-то говорил женщине, аккуратно поддерживая ее за локоток.

– Где эта кровать стояла? – спрашивал он. – В этом домике, с оранжевой крышей? Давайте пройдем туда.

По дороге им попался сторож. Он был настолько пьян, что едва не выгнал за территорию всех, включая администратора. Прихватили с собой и его.

Глава 12

Узнав, что некто Пащенко и еще двое его коллег побывали в санатории, Яша Локомотив ощутил беспокойство. Как и любой криминально настроенный человек, первое, что он стал делать, это ликвидировать те следы, которые еще существовали, но до которых еще не добрались преследователи.

Уже через четыре часа после посещения прокуратурой «домика с кроватью» в Регистрационную палату Терновской области вошли двое. Они отозвали заявления, где просили ввести их в состав учредителей казино «Третья Пирамида», «Хеопс» и «Сфинкс», и передали своему человеку в Палате имена новых людей.

Почти вместе с этим в кабинет управляющего банка «Доверие» прибыл сам Яша и велел перевести со своего счета все средства на вновь указанные реквизиты. Конечным пунктом пересылки денег явился «Свисс-банк» в Цюрихе, а новым владельцем счета – Марина Шебанина, жена Яши.

Через полчаса после того, как Локомотив спустился с крыльца банка, в квартиры Виталия Кускова, расположенные по всему городу, ворвались незнакомые соседям люди. Они заходили в квартиры по трое и даже не предпринимали никаких усилий для того, чтобы остаться незамеченными для рядом живущих людей. Вламываясь в жилища, люди покидали их уже через минуту, что исключало даже слабую надежду на то, что они будут задержаны вызванными сотрудниками милиции.

Взломщики вели себя дерзко. Очевидно, входящие знали, что Кускова тут плохо знают даже в лицо, поэтому не прятались. Квартиры, что было понятно, оформлялись на различных людей, поэтому приезжающие наряды милиции, устанавливая хозяев и мотив нападений, не связанных с хищением имущества, заходили в тупик.

Локомотиву доложили, что Штука не обнаружен и есть подозрения относительно того, что он покинул не только город, но и страну. На такие предположения людей Яши натолкнули найденные в двух квартирах газеты, где жирными обводами маркера были обозначены «горящие» путевки в Прагу, Афины, Херес и Анкару. Обширная география привела Яшу в такую ярость, что он разбил дома буфет и едва не сбросил с балкона своего человека, привезшего с третьей квартиры очередную газету с пометками «Сидней» и «Мадагаскар».

За один день он вычистил «авгиевы конюшни» своей деятельности, в которые последние месяцы даже не заглядывал. Между тем единственный свидетель, который мог дать пищу для размышления органам в деле поиска убийц Эфиопа, Штука, оставался неуловимым. Зная его натуру, как свою, Локомотив велел своим людям выяснить, где в городе за последние дни происходил беспредел, связанный с мордобоем, крушением мебели и другого, вплоть до попытки затопления известного в Тернове теплохода «Мария Ульянова».

Однако те возвращались ни с чем. Почувствовав опасность, бывший друг Кусков превратился в опасного и умного врага. Единственная его хрупкая черта характера, не раз ставившая хозяина в уязвимое положение, была им подавлена. Если бы Виталька Штука за последние дни хоть раз зашел в кафе или ресторан и выпил, найти его не составило бы труда. Но сведений о его присутствии не поступало ни из одного известного места. К вечеру, уже склоняясь к тому, что Штука, каким-то образом оформив выездные документы, покинул страну, Яша прекратил поиски. Теперь оставалось только ждать.

Он по-прежнему оставался с тем, что имел. Более того, завоеванные в результате смерти Эфиопа земли уже начали давать прибыль и пока им ничего не угрожало. В любом случае, Кусков не тот человек, который, из мести к Локомотиву, перейдет в ведение ментов так же, как самому Локомотиву перешли земли Ефикова. Штука – человек с понятиями и не станет предавать их даже тогда, когда его будет давить реальный срок.

Поразмыслив, Яша пришел к выводу о том, что, сдавая его ментам, Кусков обретет волю, но станет изгоем, в которого будет не зазорно воткнуть нож любому отморозку. Не продавая принципов, он останется тем, кем был, но сядет. Однако Кускову впоследствии можно будет все объяснить и искупить вину двоих придурковатых милиционеров хорошей долей в игровом бизнесе. Это можно было решить уже сейчас, но для этого нужно присутствие Штуки. А на это в ближайшее время, как показывают события, рассчитывать не приходится.

Выполнив максимум того, что можно было сделать, Локомотив затаился…

Волнение хозяина обычно передается его близким. Из очень близких у Яши была лишь жена Марина. Из остальных наиболее приближенными являлись Сорока и Подлиза. Остальные были не в счет, хозяина они видели раз в месяц по большим событиям, поэтому манипуляции Яши оставались для них тайнами за семью печатями.

Марине Шебаниной волнение мужа, как обычно, не передалось. Она столько нервничала в начале его деятельности, что теперь ей было на все наплевать. Каждый день шухера для Локомотива был последним, поэтому известие о том, что муж опять ступил на лезвие бритвы, ее должным образом не взволновало. По большей части она проводила время дома, попивая джин-тоник и разговаривая с аквариумными рыбками. Когда-то Яша запретил жене работать и бывать на людях («статус не позволяет»), и сейчас последствия этого распоряжения приносили свои плоды. И без того не обогащенный интеллектом мозг молодой женщины стал давать сбои. В тот момент, когда Локомотив носился по городу и заметал следы, она валялась на диване, пила, пила и пила. К безумному поступку она была готова уже давно, но для окончательного выпада все не было повода.

Марина пила джин и спорила с вуалехвостами, Яша мужественно заметал следы, а что касается Сороки и Подлизы – Игоря Ферапонтова и Вовы Грошева соответственно, – то это был отдельный разговор. Будучи не «низовыми», а конкретными бригадирами, они видели нервозность лидера, были свидетелями переправки его средств за рубеж, но поскольку самим им отправлять было нечего, пока Яша совершал семимильные шаги и как белка перепрятывал запасы, они топтались на месте и видели, как над их головами стягиваются серые тучи последних августовских дней. Оба понимали, нужно предпринимать какие-то шаги, но, решив делать что-то самостоятельно, ощутили легкий дискомфорт. Оказывается, решая задачи без участия Локомотива, они совершенно не знают, как поступить правильно. У любой задачи существовало несколько вариантов решения. А вот какой из них приведет к удаче, минуя нары… Это был вопрос сложный, а тыкать пальцем наугад Сорока и Подлиза не решались. Бывшие вокзальные «каталы», они были убеждены в том, что, начав открывать колпаки, крутимые ментами, обязательно превратятся в лохов и останутся ни с чем.

Нужен был момент, подсказка, которая указала бы верный путь. Вскоре такая возможность представилась, но только для Грошева. Вечером двадцать второго августа он сидел в своей двухкомнатной квартире, больше напоминающей склад организации, торгующей товарами широкого народного потребления, чем жилище, пил пиво и смотрел второй тайм матча «Спартак» – «Уралан». Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда «ураланец» Булыга сбил вблизи штрафной площади своих ворот Титова.

Чертыхнувшись, Подлиза снял трубку.

– Вова, – раздался металлический голос Локомотива, – прыгай в машину и быстро ко мне.

– Яша, тут спорный «свободный» на пятьдесят девятой минуте… – попробовал отсрочить момент своего прибытия Вова.

– А я говорю – хватай свою задницу обеими руками и мчись в сторону моих ворот!!

Удар Подлиза все-таки проконтролировал. Мяч, просвистев над перекладиной, еще не успел врезаться в болельщиков на тесном элистинском стадионе, как Грошев облегченно махнул рукой и отправился заводить свой «Фольксваген».

– Где Сорока?! – раздосадованно рявкнул Яша, подозревая, что какую-то часть матча после звонка Подлиза все-таки посмотрел.

– А я знаю? – возмутился тот. – Тебе кто нужен-то? Ищешь Сороку, а зовешь меня.

– Молчать, – побледнел Локомотив. – Закрой свой рот, пока я тебе не врезал. Разболтались, лоботрясы, расслабились!..

– Что стряслось? – опешил Подлиза.

Локомотив дернул веком и подошел к пузатой бутылке виски. Полстакана коричневой жидкости вошли в организм, как нарзан, и это показалось Подлизе дурным знаком.

– Вы, дятлы, когда начали «шмалью» баловаться?

Неадекватных поступков после ста граммов спиртного от Локомотива ожидать было можно, но Вова не думал, что так быстро.

– Яша… Только пиво, Яша, только пиво… Да я скорее на бабке женюсь, чем «вмажусь». Да и Игореха тоже. Ты же знаешь! – Подлиза округлил глаза. – Да что случилось?

– Случилось, что старуха женилась! – Между «жениться» и «выйти замуж» Яша Шебанин различий не видел и до сих пор говорил всем, что «Маринка женилась на нем не из корысти, а из-за большого чувства». – Твой Сорока в городском ИВС сидит на нарах и пытается доказать мусорам, что два грамма героина в его карман подкинули именно они!

Подлиза оцепенел.

– Яша… Сорока все дни с утра до вечера у меня на глазах! Он же греко-римский борец…

– Вот именно! – Яша прервался еще на полстакана. – То ли греко, то ли римский… Почему мне никто не подкидывает героин? Я тридцать пять лет живу, и мне никто еще ничего не подкинул! Сорока живет тридцать, но ему в восемьдесят девятом подкинули доллары у банка на два года общего режима, в девяносто третьем нож на полтора, в девяносто седьмом пистолет на три, а теперь героин. Этот «подброс» я оцениваю лет этак в восемь. Борцы вы мои греко-римские. Чемпионы Соликамска, Табулги и Бодайбо… Хочешь в глаз?

– За что? – Приблизительно такого развития событий после полбутылки «Джонни Уокера» Подлиза и ожидал. Ему хотелось напомнить Яше, как тому в том же девяносто третьем менты подкинули четыре ворованных ткацких станка из Новосибирска на пять лет строгого режима, однако делать этого по вполне понятным причинам не стал.

Вместо ответа Локомотив подтянул к себе лежащий на столе блокнот и черкнул на одном из листков пару строк.

– Позвонишь по этому телефону и спросишь Качалкина. Это начальник дежурной смены в СИЗО. Передашь через него маляву Сороке, чтобы тот держал рот закрытым. Если будет молчать, я его вытащу. И узнай, кто и на что эту птицу «разводит».

Когда Яша потянулся к бутылке, Подлиза понял, что пора сваливать, пока не поздно.

«Поздно» наступило гораздо быстрее, чем он полагал. Через полчаса, когда он уже подъезжал к тюрьме, ему на сотовый позвонила Марина и, рыдая, сообщила, что муж дал ей такой подзатыльник, что она едва не разбила лбом стекло, после чего вылил все содержимое аквариума в унитаз.

– Скотина! – визжала в трубку Мариша. – Я этого харацерпуса три месяца искала!..

Набирая на мобильном телефоне номер начальника дежурной смены, Подлиза думал о том, как Локомотив смог дотащить до туалета стопятидесятилитровый аквариум.

Качалкин вышел на улицу через десять минут и сразу подсел в «Фольксваген» Подлизы.

– Какие проблемы?

– Я насчет Ферапонтова, – набычась, пояснил Вова.

– А-а-а… Есть такой. Сегодня днем водворили. Яшин знакомый?

– Да. Дальний родственник. А кто его задерживал?

Качалкин помялся.

– Опера из «наркоманского» управления. А Яша что просил сделать? Малявку передать?

– Да, – сказал Подлиза. – Которую я сейчас напишу.

Тот согласился. Сначала неохотно, но потом, когда спрятал в карман зеленой рубашки бумажку с портретом президента Гранта, уже с заметным энтузиазмом. Майорские погоны шевельнулись в готовности взлететь прямо сейчас.

– И это… Сороку, в смысле – Ферапонтова, на что колят?

– А на что опера из УБНОНа колят? – удивился Качалкин. – На наркотики, понятно.

– И все?

– Слушай… – Майор поморщился. Несмотря на Гранта, участником организованного преступного движения он себя, как обычно, не считал. – На допрос его еще никто не выводил. Завтра наверняка к нему приедут. Моя смена послезавтра, вот тогда ты в это же время и подъедь. Что он тебе сейчас сообщить может? Что его взяли за то, что у него в кармане грамм героина был? Ты сам-то в это веришь? Лично я нет. У парня сто килограммов мышц, а ему «отравную» статью вменяют. Что-то не так, правда?

– Может быть, он уже что-то знает! – угрюмо возразил Подлиза. – Пусть он сейчас ответ даст.

– Дорогой ты мой, – глядя на собеседника, как на слабоумного, промолвил Качалкин, – это же не пионерский лагерь. Ты что думал, я сейчас подойду к камере, дам твоему другу записку, подожду, пока он отпишется, а потом к тебе выйду? При такой возможности я бы тебя просто запустил, чтобы ты там полчасика поболтал. Но ты ведь не хочешь туда, правда?

Согласившись с логикой майора, Подлиза смирился и с отсрочкой ответа. Развернул машину и поехал домой.

А Качалкин, дождавшись удобного момента, вошел в камеру к Ферапонтову.

Сороке подфартило. На втором этаже, где он сидел, шел полноценный ремонт, и арестантов из последней на продоле камеры растасовали по другим камерам. А повезло Сороке в том, что его, как и еще нескольких задержанных, разместили в одиночки. Двое в одиночке всегда лучше, чем пятьдесят – в двадцатичетырехместной камере.

С соседом Ферапонтову тоже повезло. Парня он видел впервые, однако тот сразу расположил Сороку к добродушным отношениям. Белка был родом из Тынды («…это, блин, где БАМ…»), два года назад переехал в Тернов и промышлял тем, что сбывал таежную пушнину местным скорнякам. Дела у парня шли хорошо до тех пор, пока тындовские опера из Управления по борьбе с экономическими преступлениями не выяснили, что пушнина, добываемая промысловиками в районе БАМа и сдаваемая в государственные учреждения, является лишь двадцатой частью того, что реально отстреливается. Белка сидел уже пятый месяц, что свидетельствовало о невозможности следственных органов пересчитать шкурки убитых норок в установленный законом срок.

– А почему тебя в одиночку-то замкнули? – удивился Сорока. В его понимание не укладывался факт того, как с посредником в сбыте шкурок могли так жестоко поступить.

– Да ты знаешь… – Белка ковырнул пальцем в носу. – Я одного милиционера замочил. Нечаянно.

– Как это? – опешил Сорока.

– Как, как… – рассматривая находку, пробормотал сокамерник. – В глаз. Обоих.

Ферапонтов похлопал глазами.

– Как… обоих? Ты же сказал – одного?..

– Нечаянно одного. А второго специально.

Спасибо тюремщикам. Определили. Уж лучше туда, где пятьдесят и каждую минуту кто-нибудь усаживается на парашу.

– Облаву устроили, суки, – продолжал пояснять Белка. – А у меня в карабине два патрона оставалось. Сначала пугнуть хотел, да низко взял. Раз так, думаю, чего последнему патрону зря пропадать? Двоих положил, а их семеро оказалось. – Улыбнувшись улыбкой, которая ранее казалась Сороке добродушной, выдал: – Мне бы еще пять патронов. Всего пять… У тебя курить есть?

Ферапонтов сообщил, что нет. Тогда Белка разрешающе кивнул на лежащую на полу пачку. Закурив, Сорока не успокоился. Менты втюхали его в «хату» с каким-то психом, и в любой момент можно ожидать, что псих вдруг что-нибудь вспомнит – скорее всего, что виновником его задержания был именно Сорока, вытащит из-за щеки обломок лезвия и полоснет его по запястью. Пока конвой сообразит в чем дело, кровь из него выйдет, как молоко из опрокинувшегося пакета.

– А тебя-то за что?

– Да, так… – отмахнулся Сорока. Ему вдруг пришло в голову, что ворон ворону глаз не выклюет. И он поведал собрату по борьбе с законом историю с двумя милиционерами. Не забыл упомянуть и о ловкости, проявленной в деле усадки в тюрьму заместителя транспортного прокурора.

Белка довольно ощерился.

– Моего бы следователя кто-нибудь сюда усадил…

Он хотел помечтать еще о чем-то, но на двери камеры загрохотали запоры.

– Ферапонтов, на выход, – заявил какой-то майор-«зеленорубашечник», рассматривая вставших вдоль короткой стены арестантов.

Заложив руки за спину, Сорока побрел туда, куда велел «вертухай», – вдоль коридора.

– Стоять.

Он остановился.

– Лицом к стене.

Он выполнил.

Скосив взгляд, Сорока заметил, как офицер открывает какую-то камеру. Понятно, его переселяют. Не успел Ферапонтов облегченно вздохнуть и приготовиться к привычному в общих камерах запаху нечистот, пота и курева, как настроение снова сменилось. «Хата», в которую его втолкнули, была пуста.

– Читай. – Ему втолкнули в руку туго свернутую бумажку.

Мгновенно сообразив, в чем дело, приближенный Локомотива быстро развернул листок.

«Сорока, Л. волнуется. Отпиши, кто тебя зачалил и на что разводят. Не говори лишнего, и все будет нормально. «Спартак» – «Уралан» – 2:0».

– Это кто писал?

– Ты что, почерк своих друзей не узнаешь? – усмехнулся начальник смены.

– А я что, переписку с ними веду? – окрысился Сорока.

Майор вздохнул, сетуя на свою тяжелую судьбу, и описал того, о ком его предупредил по телефону Шебанин.

– Это Вован, – услышав о привычке приезжего морщить нос, сразу понял Сорока. Воспрянув духом, он яростно зашептал: – Слышь, какая-то подстава идет!.. Ты скажи ему…

– Старичок, мне по барабану, что у вас тут идет, – грубо перебил его майор. – Вот тебе листок, вот грифель. Послезавтра, когда поймешь, за что тебя прессуют, подробно изложишь свои догадки. Я зайду в это же время. Понял?

Ферапонтов понял и побрел, ведомый, обратно в одиночку.

– Что за ночные вызовы? – поинтересовался, опять ковыряясь в носу, Белка.

Покосившись на его вращающийся указательный палец и мятые брюки, Сорока рассказал.

– Это правильно майор сделал, – подтвердил Белка. – Сначала нужно узнать, за что тебя заперли, а потом братве сообщать.

«Да что ты о братве знаешь, – не глядя на сокамерника, мысленно вскипел Сорока, – мокрушник таежный…»

Между тем сленг Белки ему импонировал, и уже в течение первой бессонной ночи он убедился в том, что о братве этот неприятный мужик знает как раз очень много. Он назвал в числе своих знакомых Колю Ломаного из Кемерова, Валю Пересмешника из Новосибирска и даже… Штуку.

– Как его зовут? – уточнил Сорока. – Это… Георгием?

– Твоего Штуку, может, и Гошей кличут, – согласился Белка. – А мне Виталька знаком. И мне странно, браток, что ты не знаешь авторитета, который заправляет в этом богом забытом городе. Расскажи-ка мне о себе…

Наткнувшись на подозрительный взгляд Белки, Сорока понял, что сглупил. Проверка вышла так, что теперь приходилось «отмазываться» самому. Сославшись на шутливость своей натуры, Сорока быстро расставил все по своим местам и понял, что рядом с ним на нарах сидит парень не промах. И чутье человеку Локомотива подсказывало, что на него положиться можно.

В любом случае, тот уже дважды дал толковые советы. Во-первых, терпеливо дождаться следователя и окончательно выяснить причины своего задержания. О том же самом говорил Сороке и майор. И, наконец, Белка велел Сороке вспомнить все, что тот начудил за последнее время. А героин… Это предлог, обычный повод. За что суд задержит без лишних вопросов, так это за наркотики. Главное, как говорил один политический персонаж, начать.

– Они, как правило, начинают с того, где ты был во вторник вечером, а заканчивают «мокрухами», – пояснил Белка, словно трижды судимый Ферапонтов плохо разбирался в тактике милиционеров в деле отправки на зону законопослушных граждан.

Справедливости ради нужно заметить, что Сорока еще ни разу не говорил о прошлых судимостях. Поэтому Белку можно было понять и к его советам отнестись с известной долей благодарности.

– Вот сиди и думай, где нагадил, – зевнул убийца милиционеров и перевернулся на единственных в камере нарах. – А я пока место займу и посплю.

Сорока уснул только под утро. Сначала тихий сап лежащего на боку сокамерника его раздражал, потом стал дурманить, а к пяти часам убаюкал. Он так и встретил подъем – сидя на корточках в углу камеры.

Глава 14

– Я так и знал! – хлопнул себя по бедру Тишкин, сквозь стекло прокурорской «Волги» наблюдая за выходящим из «Фольксвагена» Подлизы майором. – Знал, что если ваши слова правда, то это будет обязательно Качалкин!

В его глазах играли бесноватые огоньки.

– Вот гад, а?

Струге, Пащенко и Тишкин сидели в машине у входа в СИЗО уже пятый час. Ровно столько, сколько времени понадобилось Локомотиву для получения информации о том, что Ферапонтов задержан и закрыт в тюрьме по подозрению в хранении и транспортировке наркотиков, чтобы отреагировать на это известие.

Сорока спокойно сидел в ресторане и пил горькую, когда к нему подошли двое. Они были в штатском, но узнать ментов среди всех присутствующих Ферапонтов мог даже в парилке бани. Итак, двое подошли и попросили выйти в фойе.

– Что за дела? – понимая, что данный вопрос не имеет никакого значения, на всякий случай справился он.

– Никаких дел, – сообщили они, размазывая по Сороке вязкий взгляд.

Этот взгляд Игорек знал очень хорошо. Его задерживали бесчисленное количество раз, но только трижды взгляд у мусоров был такой – словно растекшийся по куску хлеба растаявший маргарин «Рама». И все те три раза разговор заканчивался «крыткой».

Сорока только что задумался над тем, как отцепить свой вагон от того состава, который Локомотив вел в неизвестность, как мысли оборвались, не успев зацепиться за здравый смысл. Сомнений в том, зачем и по какому поводу его вызывают «в фойе», у Ферапонтова не было. Скорее всего Подлиза уже у них. Не исключено, что у них уже и сам Локомотив. Теперь дошла очередь до него.

Сразу вспомнились и Рожин, и Зелинский, и Гонов. И даже этот зампрокурора транспортного… И тот даже вспомнился. Так стоит ли спрашивать себя и этих двоих – «за что»?

В фойе он оцепенел.

Там его выхода ждали еще двое в штатском, которых Сорока сразу отнес к разряду тех, что зарплату получают по ведомостям ГУВД, и еще двое, похожие на лохов. Мгновенно сообразив, что к чему, Ферапонтов, отвечая на вопросы о том, кто он и где живет, стал размышлять над тем, зачем тут присутствуют двое лохов, которые через мгновение обретут статус понятых.

Все стало на свои места через минуту. С усмешкой дав себя обыскать – Сорока знал, что оружием в его карманах может являться лишь презерватив, если использовать его в качестве удавки, – он расслабился. Но почти сразу же, едва из его кармана вынули целлофановый катыш с белым порошком, напрягся.

– Да вы что творите? – горько упрекнул он четырех провокаторов.

И уже через два часа въехал в ворота Терновского централа на автозаке.

Куй железо, пока горячо, – и Пащенко застал начальника собственной безопасности ГУИН Тишкина за несколько минут до ухода того домой из служебного кабинета.

– Почему вы решили, что кто-то приедет сюда? – в десятый раз спрашивал Тишкин Струге и зампрокурора, чувствуя, что у него уже начинают затекать ноги.

– Потому что Шебанин в цейтноте, – в десятый раз отвечали ему те. – Звонить он сюда не станет, не дурак, а вот послать кого-то может запросто. Остается выяснить, кто выйдет приехавшему навстречу. Если это случится, с нас пиво.

Пащенко говорил, но уверенности в его голосе не было. Вполне возможно, что Локомотив нервничает гораздо меньше, чем они с Антоном предполагают, и у него хватит терпения на то, чтобы связаться со своим человеком в СИЗО потом. Также – не приезжая и не вызванивая – встретиться с ним после того, как тот задачу выполнит.

Струге, который и был автором этого малоперспективного мероприятия, держался более собранно. Несомненно, Шебанин узнает об аресте Ферапонтова сразу. И судья верил, что любопытство Локомотива, помноженное на чувство собственной опасности, пересилит его осторожность, помноженную на то же чувство.

И его вера держала всех троих у ворот тюрьмы вот уже четыре часа. И была вознаграждена.

– Это Грошев, – сказал Антон Павлович, мгновенно узнав человека в подъезжающем «Фольксвагене» по просмотренной картотеке УБОП.

Иномарка встала очень удачно для обозрения – под уличный фонарь перед входом, – и у Струге появилась возможность многократно убедиться в том, что он прав. И вскоре появился тот, на встречу с которым и прибыл человек Локомотива…

На входе Пащенко схватил Тишкина за рукав.

– Боря, что ты сейчас собираешься делать?

Время было, поэтому Вадим имел возможность попросить поймавшего кураж карателя предателей внутри системы Тишкина охладить пыл.

– Ты сейчас поговоришь с этим Качалкиным, так? Потом, уверенный в том, что заручен нашими с Антоном Павловичем доказательствами, позвонишь начальнику СИЗО Ярцеву, тот заменит Качалкина с дежурства, а ты продолжишь с ним разговор, так?

Тишкин не отвечал, что давало возможность убедиться в то, что Пащенко угадал.

– Ты кое-что забыл, Борис. Ты забыл, что Антон Павлович – судья. Ты запамятовал, что я – заместитель областного прокурора. И совсем упустил из виду тот факт, что мы оба действуем практически от собственного имени. И ты хочешь, чтобы официально закрутилось дело, которое размотается тем, что Ферапонтов через день окажется на свободе, а Струге и я потеряем работу. Не забудь, что при этом мы выручаем человека, который по причине чужой подлости оказался в тюрьме и сейчас находится в ней три недели. Не слишком ли дорогая цена за то, чтобы уволить с должности начальника дежурной смены одного скота?

Тишкин в раздумье вздохнул, словно сетуя на проблемы, которые непременно появятся после реализации плана этих двоих хорошо знакомых ему людей. Можно было не вздыхать, окажись так, что Струге и Пащенко он видел бы впервые. Тишкин сделал бы свое дело как обычно, невзирая на лица.

– И доказать вину Качалкина… Это ведь, Боря, надо еще постараться. Он знает, что его ждет при этом.

– Ваши предложения?

Они были. И прозвучали так уверенно, что Тишкин в который раз соглашался сам с собой – этим людям верить можно.

– После того что сейчас произойдет, я попрошу наших оперов организовать вашему Сороке «подсадку» и отработку по «низам», – пообещал, открывая дверь, Тишкин.

– Не нужно, – потупил взгляд Пащенко. – «Хата» Сороки уже «заряжена».

– Лихо, – то ли шутя, то ли восхищенно бросил начальник СБ ГУИН. И, уже выйдя, повторил: – Ну, вы выдаете… Лихо. А кто из оперов, если не секрет, помог?

– Обижаешь, начальник, – отрезал Струге. Было бы глупо сдать самому ненавистному для сотрудников Управления исполнения наказаний человеку начальника оперативного отдела СИЗО.

Заметив на экране монитора троих людей у входа, один из которых, хорошо ему знакомый, нажимал кнопку звонка, Качалкин почувствовал легкий дискомфорт. Тишкин ранее не приезжал никогда, эта крыса – как геморой, он вылазит всегда в тот момент, когда ты танцуешь. Но кто эти двое?

Убрав на всякий случай пятидесятидолларовую купюру подальше – в ствол пистолета, Качалкин нажал на кнопку отмыкания замка и приготовился к встрече. Заодно посмотрел и на часы. Приезд был слишком ранним для ночной проверки и слишком поздним для вечерней. Да и зачем Тишкину что-то проверять? Он обычно появляется в тот момент, когда уже все проверено и установлено…

– Как служба? – поприветствовал дежурного начальник СБ.

– Без происшествий. Чайку, Борис Станиславович? И гостям?

– Перебьемся.

Ответ Качалкину не понравился. Он мог сейчас позвонить начальнику СИЗО и выяснить, уполномочен ли Тишкин заявляться в тюрьму в начале первого часа ночи, но делать этого не стал. Могло оказаться так, что уполномочен. Тишкин виду не подаст, но бдительности дежурного не забудет. Не зря, ох не напрасно не любят в различных органах службы собственной безопасности…

– Поговорить есть где? – Этот вопрос Тишкина означал, что нужно либо выгнать в соседнюю комнату помощника, либо выйти туда самому.

Качалкин выбрал второе.

– Уютно тут у тебя, – заметил Борис Станиславович, когда все расселись за стол в комнате отдыха.

– Почему у меня? – поправил дежурный. – У нас. Может, все-таки чаю?

– Нет, у тебя. – Тишкин забарабанил пальцами по столешнице. – У тебя. Кстати, что говорится в инструкции для внутреннего пользования по порядку и правилам перемещения дежурной смены по территории следственного изолятора?

– В какой части?

– В части оставления своего рабочего места. Ну, например, когда дежурному разрешается выходить из здания СИЗО на улицу?

– Ему не разрешается это делать, – сказал Качалкин, ощущая холодок под сердцем.

– Неправда ваша. – Не глядя на собеседника, Тишкин продолжал постукивать пальцами. – Дежурному разрешается выходить на улицу. В случае землетрясения или угрозы разрушения здания, что, впрочем, одно и то же. Скажите, Качалкин: у вас есть с собой шкала Рихтера?

– Чья шкала?

– Рихтера.

– Я не знаю никакого Рихтера, и никакой шкалы он мне не давал.

– Его никто не знает, но его прибором измеряют баллы при землетрясении. Потому-то я и спрашиваю: сколько баллов было на той шкале без тринадцати минут двенадцать этой ночью? Иначе говоря, сорок восемь минут назад?

Качалкин молчал, прекрасно понимая, о чем идет речь, и уже подумывал о том, чтобы позвонить начальнику СИЗО. За всеобщей суматохой тема притупится, а масштабные разборки еще никогда не приносили качественные результаты.

– Я вас не понимаю.

– Думаю, что поймете сразу, едва я доложу начальнику ГУИН, как майор Качалкин во время исполнения функциональных обязанностей в двадцать три часа сорок семь минут выходил на улицу, садился в машину к одному из активных членов организованной преступной группировки Шебанина и беседовал с ним почти четверть часа. Теперь вопрос стоит так: как правильно выйти из обстоятельств, которые для майора Качалкина беспременно закончатся увольнением. В лучшем случае. И это в тот момент, когда за плечами накоплен гигантский стаж в восемнадцать лет и семь месяцев. А в худшем случае – судимостью. В тот момент, когда человеку исполнилось жалких сорок лет.

В голове майора кипела работа. Глупо отпираться, когда тебе сообщают такие подробности. Версии вылуплялись, как цыплята в инкубаторе в период созревания. Некоторые из них погибали, не успев сделать первого вздоха. Щелк!.. Щелк!.. Щелк… Локомотив подставил – умерла… Его человек, приехавший от него по звонку, – умерла… Пятьдесят баксов – из кассы СБ ГУИН – сдохла… В этом случае его «забраслетили» бы прямо на улице. Тишкин не дурак, чтобы рисковать такой суммой, как пятьдесят долларов.

– Вы слишком напряжены, майор, – заметил Тишкин. – Расслабьтесь. Я вам подскажу, что нужно сделать. Сказать: «Да, я выходил на улицу, нарушив инструкции, и я беседовал с членом ОПГ в его машине».

– Я не знал, что он преступник, – нашел альтернативный ответ Качалкин.

– Вот видите! – Тишкин ткнул в него пальцем и посмотрел на Струге. – Это наш человек. А вы: подонок, подонок… Какой же он подонок, если готов с нами работать?

– Еще не вечер, – подыграл Антон Павлович, что, впрочем, осталось незамеченным.

– Кто эти люди? – справился осунувшийся Качалкин.

– Это люди, которые видели, как дежурный решал вопросы с преступником. Какая вам разница, кто они, если с вами разговариваю я?

– А я с вами разговаривать не буду, – вдруг отрезал майор.

– Нет проблем. Сейчас я тебе покажу второй вариант разговора.

Вынув из кармана телефон, Тишкин быстро набрал номер.

– У тебя есть секунд двадцать до того момента, пока разбуженный начальник Управления не подойдет к телефону. Представляешь, в каком состоянии он это сделает?

– Да что вам нужно-то?! – взвился майор. – Я что, отказываюсь разговаривать, что ли?! Главное, чтобы не обвинять!..

– Вот видите, – снова развернулся к Струге Тишкин и убрал телефон в карман. – А вы: сука конченая, скот продажный… Это наш человек. Наш! И он еще покажет вам, как бандюков разводить!.. – И резко склонился над столом: – Я правильно говорю, Качалкин?

– Правильно…

– Вот так. А сейчас говори, майор: что просил Локомотив передать Ферапонтову?

Понимая, что навек попадает под настроение Тишкина, дежурный повторил вслух текст записки.

– Очень хорошо, – похвалил майор, словно беседовал с верным товарищем по службе. – А что велел передать Ферапонтов?

Качалкин, все больше завязая в трясине зависимости, передал разговор с Сорокой.

– Значит, после следователя, в твою смену? – переспросил Тишкин. – Браво, майор. Не сомневайтесь в том, что руководство узнает о том, какую помощь вы оказываете в проведении оперативно-розыскных мероприятий.

Антон вмешался тогда, когда начальником СБ дело было сделано до конца.

– Вы будете передавать записки от Ферапонтова Локомотиву и от Локомотива Ферапонтову. И будете делать это с теми нюансами, на которые мы вам укажем.

А у Качалкина был выбор?

– Конечно, я понимаю. Нужно сыграть роль оперативного посредника в преступной игре. – Дежурный покачал головой с таким выражением на лице, словно совал голову в петлю. – Теперь, когда мы поняли друг друга, я могу предложить вам по чашке настоящего, цейлонского? На улице прохладно, а столько времени в машине с заглушенным двигателем…

– Качалкин, – не выдержал Струге, вставая. – Вы пьете слишком много чая. Рано или поздно у вас лопнет мочевой пузырь и вы ошпарите себе ноги.

– Вы обещаете поступить со мною честно? – тихо спросил майор выходящего последним Тишкина.

– В отношении вас я обещаю тесную дружбу со своей стороны. – Тот остановился, подождав, пока за Пащенко захлопнется дверь, и воткнул свой палец под бляху дежурного. – Только не нужно делать ходы, полагая, что они гениальны. Я дышу тебе мятой в затылок, майор. Если решишь уволиться раньше чем через семнадцать месяцев, я тебе напомню второй вариант разговора. До дембеля крест нести, Качалкин, до дембеля!.. До полной выработки максимального трудового стажа. И еще пяток лет сверху. В сорок семь получишь именные часы с моей фотографией на циферблате, картину «Закат над Терновкой», удочку с монограммой начальника ГУИН и отвалишь в сторону. Будешь выуживать линя, смотреть на часы и молить небо о том, чтобы у меня однажды не испортилось настроение.

На том и расстались. До послезавтра.

Оно наступило для Качалкина столь же быстро, насколько мучительно медленно тянулись часы для Вадима и Антона Павловича.

Сорока едва дождался момента, когда в камеру зашел дежурный. Окинув взглядом скорбный вид Белки и Ферапотова, тот приказал последнему выйти. Сорока выбежал в коридор с таким энтузиазмом, что едва не сбил майора с ног.

– Написал?

– Конечно, конечно, – запричитал Ферапонтов. – Ты только сейчас же отдай, а?

– Ага, – пообещал Качалкин. – Сейчас тебя заведу и сразу побегу.

Разговор шел в той же пустой камере, что и накануне, но на этот раз Качалкин был уверен в том, что делал, поэтому мог позволить себе непринужденный юмор.

– А когда отдашь?

Майор сказал, что после обеда, вернул Ферапонтова в камеру и приехал в кафе, где его ждали Тишкин, Струге и Пащенко.

«Меня разводят на З. и Г. Следак знает все. Знает и о том, что мы были на Терне в тот момент, когда З. и Г. купали Р. Я удивляюсь, откуда он все знает, и не знаю, что говорить, чтобы все было правильно. Поэтому молчу. А что толку молчать, если следак прямо спрашивает – зачем Л. подставлял прокурорского? Короче, процинкуйте, что грамотно базарить. Сигарет надо. Как «Динамо» сыграло с «Зенитом»? С.».

– Шедевр конспирации, – поморщился, как после дольки лимона, Струге. – Знаешь, Вадим, почему все у него «З», «Г», «С» и «Р», а Пермяков – «прокурорский»?

– Не помнит фамилии, – пожал плечами зампрокурора.

– Вот именно. А почему не помнит?

Пащенко повторил жест. Струге улыбнулся.

– Потому что Ферапонтов уверен, что все эти «З» и «Г» Подлиза поймет, а вот «П» – нет. Значит, обработка Сашки проводилась без участия этих двоих дегенератов. Они слышали звон, а вот кто звонил и по кому – нет. Значит, Шебанин работал напрямую с Рожиным.

– Что мне делать? – поинтересовался Качалкин.

О нем уже успели позабыть, а он по-прежнему стоял перед столом и ждал распоряжений.

– Верить, – начал, пользуясь моментом, Тишкин. – Верить и надеяться…

– Сложный почерк, – крякнул Струге, прилаживаясь с ручкой над листком бумаги. – Если бы не знать точно, то можно было подумать, что автору кто-то вывернул в камере руку.

– А зачем имитировать? – осторожно вмешался майор. – Ферапонтов сам мне говорил, что ни разу с этим, приезжавшим, не переписывался.

«Брат, держись. На воле все пучком. Делай официальные показания на З. и Г. Говори все так, как было. Еще интерес дела требует, чтобы ты перевел тему Р. на меня. Говори следаку, что вы с П. ничего не знаете, я все решал сам. О Эф. молчи, ты ничего не знаешь. Сигареты будут, «Динамо» – «Зенит» 1:1. Л.».

– «Эф» – это Эфиоп, что ли? – Щурясь, Пащенко контролировал опус Струге. – А что это за «официальные показания»? Исправь на «переведи стрелы».

Качалкин должен был дождаться вечера и передать записку Сороке. И сразу, едва получит записку с указаниями от Подлизы, позвонить Тишкину. Вечер наступил, и все произошло. И длилось это долгих два дня.

Сорока в камере, садясь к глазку спиной, перечитывал каракули судьи:

«Расскажи следаку, где З. и Г. взяли кровать».

– Зелинский и Гонов, вступив, насколько мне известно, в преступный сговор, – рассказывал Сорока Быкову, – заманили Рожина в санаторий, где и убили. Ни я, ни Грошев об этом не знали.

– А кто убеждал Рожина оболгать Пермякова?

– Пермякова? Это следователь прокуратуры? Не знаю. Мне об этом ничего не известно. Рожин, насколько мне известно, общался с Локомоти… Короче, с Шебаниным. А с нами он не общался.

Качалкин приносил записки каждый день, иногда по два раза – утром и вечером, – и в порыве азарта Сорока ни разу не спросил себя о том, что дежурный по следственному изолятору делает на работе три дня подряд.

Вместо этого он жадно пожирал глазами:

«Колись на все темы, чтобы не путаться. За адвоката у нас Волокитин из Москвы, он на суде все поломает, скажет, что ты невменяемый. Волокитин сказал, что доказать это так легко, что даже отказался от денег за это».

– Кто такой Волокитин? – спрашивал Сорока Белку.

– Чтоб у меня такой адвокат был, – сетовал на жизнь тот. – Он завсегда такого гуся выводит, что перед самым объявлением приговора судья уже не понимает, кого садить, а кто потерпевший.

Белка вообще целыми днями вел такие разговоры, что у Ферапонтова уже часам к четырем начинала нестерпимо болеть голова и виски разрывались от боли. Темы таежного убийцы милиционеров сводились к тому, что жизнь дерьмо и стоит только один раз ошибиться, тебя тут же сожрут вместе с обувью. Заканчивался каждый вечер рассказами о том, как Белка лет десять назад работал на побегушках у патологоанатома. Кишки, печень, селезенка… все это стояло у Сороки перед глазами и нестерпимо угнетало. Он уже дважды, во время вывода на очередной допрос, молил конвой, чтобы его перевели на «общак», но ему всякий раз отказывали. Он засыпал с головной болью, просыпался с ней, а вместе с ним на одной площади в пять квадратных метров просыпался занимательный рассказчик. Этот омерзительный Белка путал мысли, мешал думать, давал дебильные советы и всякий раз, едва на лицо Сороки заползала маска задумчивости, тут же предлагал поговорить об этом.

В интересах дела Локомотив велел колоться. Значит, Яша знает, что делает. В конце концов, столичный адвокат тоже знает, что обещает, потому что в противном случае его тоже найдут в Терновке с каким-нибудь сложным грузом на ноге.

И Ферапонтов, сидя напротив видеокамеры и Быкова, спокойно выводил:

– Зелинский и Гонов подложили автомат Кускову, а когда Кусков на Шебанина обиделся, Яша велел убрать обоих. Мы с Грошевым застрелили сначала Зелинского, а потом и Гонова. Рожина резали менты, с них и спрос. Мы только смотрели, чтобы они дело до конца доделали.

– А зачем Шебанин велел Рожину сфальсифицировать заявление с целью оговорить Пермякова, следователя прокуратуры, если он и без того подготавливал документы таким образом, что Кускова должны были освободить из-под содержания под стражей?

– А никто и не оговаривал. Рожина посылали, чтобы тот ему дом предложил. А тот согласился. Вот и все дела. А что Рожин в милицию обратился… – Сорока в этом месте усмехнулся. – Так это на всякий случай.

Пащенко и Струге, просмотрев запись, задумались.

– Может, он дуру гонит, облегчая задачу Волокитину? – предположил Быков. – Вы же гарантировали ему положительные результаты психиатрической экспертизы… Кстати, кто такой Волокитин? Он насколько крут, что я о нем ни разу не слышал?

– О нем никто не слышал, – продолжая хмуриться, пробормотал Пащенко. – Слушай, Антон Павлович, Сорока только что испортил нам триумфальное шествие.

Рассказав очень многое, Ферапонтов одной фразой зачеркивал весь их труд. Все становилось ясным. Включая и доказательства того, что Пермяков вымогал у Рожина взятку.

– Ерунда, – отмахнулся Струге. – У него сейчас после камеры голова кубовидная. Напиши ему, что Пермякова подставляли, он и это скажет.

И на следующем допросе Сорока кивал головой:

– Шебанин решил изолировать Пермякова от следствия, потому что для следствия тот был опасным человеком. И он решил использовать Рожина, который был должен ему денег.

– А почему на предыдущем допросе вы утверждали обратное? – вопрошал Быков.

– Знаете, товарищ следователь, столько фигурантов в деле, что я стал забывать, кто что делал. Вы не знаете, как «Динамо» с «Аланией» отыграло?

После этой тирады Струге стал опасаться того, что Ферапонтова можно было признать невменяемым на основе одних видеозаписей допросов и без участия несуществующего Волокитина.

Вечером четвертого дня переписки Качалкин привез на встречу с Подлизой записку, прочитав которую Грошев обомлел и погнал машину к Шебанину.

– Яша, ерунда какая-то получается! – восклицал он, шаря в карманах в поисках «малявы». – Ты почитай, что Сорока пишет!

Локомотив спокойно дождался, пока Грошев, обшарив все карманы, нашел записку в барсетке, принял ее и углубился в текст.

«Следак проболтался, что ему звонила жена З. Сучка рассказала о тайнике на чердаке их дачи, где З. хранил свои письма. З. велел сучке найти их, если с ним что-нибудь случится. И следак уверен, что эти бумажки закроют тему и без моих показаний. Надо сала, чая и сигарет».

Яша нахмурился и увел взгляд к потолку. Почесал мочку уха, поморгал, крепко сжимая веки.

– Слушай, Вова, как выглядит человек, который приносит тебе эти писули?

– Как ты и описывал в самом начале: нос картошкой, родинка на левой щеке, губы тонкие, майор. Когда говорит, слегка заикается. А что?

– Это Качалкин, верно… – Шебанин опять задумался. – Вовчик, позови-ка сюда Барыгу с Нумизматом.

Когда все покинули его дом, он встал и прошел в спальню.

– Собирайся, малышка, – бросил жене и стал рыться в шкафу в поисках костюма.

– Я не хочу сегодня никуда, – капризно рассматривая свежевыкрашенные ногти, бросила Мариша. – У меня хандра.

– Тебе будет сейчас хандра!! – заорал вдруг муж. – Такая хандра, что зубы о сухари переломаешь!! Поднимай свою задницу с кровати, натягивай колготки, заправляй в них куртку, мать твою, и кубарем лети по лестнице к машине!!

Женщина была перепугана так, что вскочила и на самом деле стала рыться среди десятков целлофановых упаковок. Она не сводила с мужа глаз и смотрела взглядом уличной потерпевшей, над которой маньяк занес топор.

– Брось эти колготы, дура!!! Надевай костюм спортивный, хватай документы и выходи в коридор.

Через пять минут они были собраны.

– Документы взяла?

– А на квартиру тоже надо было брать? – на всякий случай осторожно осведомилась Мариша.

– Забудь об этой квартире.

Яша поморщился и врезал ногой по пуфику на входе.

Через час ему позвонил Подлиза.

– Яша, на даче Зелинского мусора слотошили Барыгу и Нумизмата. Я все видел, менты сидели в засаде в соседнем доме.

– Я так и знал. – Грошев услышал, как скрипнули Яшины зубы. – Не появляйся больше на известных адресах, Вова. Выброси сейчас свой мобильник, купи новый, позвони мне с него и исчезай из города.

Второй звонок застал Шебанина на выезде из Тернова. Убедившись, что это звонит именно Подлиза, Яша записал его новый номер в записную книжку своего нового телефона, а старый положил под левое колесо белого «Ягуара».

– И куда мы сейчас? – тихо спросила Мариша, с непониманием наблюдая за манипуляциями Локомотива. Вместе с тревогой и обидой в ее голосе звучала благодарность за то, что он не бросил ее, как это делали все из мира мужа, а забрал с собой.

– Не знаю, – честно ответил Яша и медленно тронул машину с места. Когда хруст под колесом затих, он добавил: – Во всяком случае, заграница для нас заказана.

– Господи, каких дел ты опять натворил?!

– Витрину в универмаге разбил…

Глава 15

Ждать и догонять – самые неприятные мероприятия для людей, относящихся к ныне действующему законодательству с уважением и почтением. Для тех, кто к закону относится как к системе, ограничивающей их права, самым трудным в жизни является необходимость убегать.

Виталий Кусков до сих пор не понимал, как относиться к неожиданно полученной свободе. Милиционеры в зале суда сняли с него наручники и сказали: «Иди».

Через несколько дней, осознав опасность как со стороны тех, кто его выпустил на волю, так и с противоположной, он услышал внутри себя: «Беги!! Лети!!!»

В данном случае это означало одно – «Прячься». Штука не сомневался в том, какое решение примет Локомотив. Виталька для него – лишний говорун, который если не разговорится за решеткой, то обязательно выставит его на позор по ту сторону клетки. Яша ошибся, в действиях его не было умысла. Но понятие «умысел» разбирают на следствии и в суде, а на «толковище» Терновки никто в умысле разбираться не станет. Братва будет рассматривать факт ареста Кускова как однозначную подставку. Никто не заставлял Яшу связываться с тупыми ментами. И вина его заключается не в том, что менты подкинули автомат в багажник Виталькиной машины, а в том, что он не додумал, когда отправлял на работу двоих глупцов. Штука понял, что лучшим выходом для Локомотива будет тот вариант, когда он, Виталька, замолчит навсегда.

Но прятаться вечно нельзя. Тем более в таком небольшом по российским меркам городе, как Тернов. Если не хочешь, чтобы в Тернове нашли тебя, ищи в Тернове сам – этот принцип был давно изучен и принят всеми, кто вел в нем беспощадную борьбу с законом.

Ко всем имеющимся добавилась еще одна проблема. Поразмыслив и произведя собственное независимое расследование, которое закончилось коротким мордобоем носителей информации, Штука понял, что Яшка подсуропил ему снова. Если его поступок с подбросом «паленого» «ствола» можно было хоть как-то оправдать, то подставу следователя прокуратуры Пермякова понять было невозможно. Получалось так, что это друзья Кускова «скосили» прокурорского работника, успешно для Витальки расследовавшего его дело. Если у Пермякова есть прикрытие наверху, то вскоре эта тема всплывет, справедливость, как это обычно бывает в ненужных случаях, восторжествует, а взоры всех обладателей погонов с синими просветами обратятся куда? Правильно, ошибиться тут невозможно. То, что его освободили из-под стражи, ровным счетом ничего не значит.

– А скажите-ка Высокому Суду, Кусков, как вы организовали фальсифицированное уголовное дело в отношении следователя транспортной прокуратуры Пермякова?

И первое место, куда направился Кусков, решив выйти из подполья, было казино «Третья Пирамида». Бывшее заведение Измайлова, которое потом, после небольшого передела, перешло в ведение господина Ефикова. Теперь же его место занял Локомотив. Где же еще можно найти Шебанина Яшу, как не в его самом доходном казино? По мнению Витальки, его сейчас больше должен заботить максимальный сбор средств для исчезновения из города. В том, что Яша смел деньги со своих счетов, Кусков не сомневался. Он думал мозгами Локомотива, потому что сам был его точной копией. Это же позволило сделать и другой вывод – доход казино Яша не бросит. За два-три месяца эти игорные заведения должны принести такую же сумму, которая сейчас уже имелась на дебете Локомотива.

«Ауди» банкира пришлось вернуть. Он заныл, как ребенок, у которого взяли поиграть машинку. И еще три месяца назад Виталька, не терпящий нытья, непременно отобрал бы немецкое авто без разговоров и навсегда – лишь из соображений воспитательного момента. Но сейчас, когда банкир стал монотонно выть и бормотать что-то о том, что «машина до сих пор стоит на учете в Бресте, и если ГАИ задержит, то машина уйдет…». Что сам он «договорится, а вот у Кускова ее отнимут без сомнений…».

В общем, чмо, с которым потом обязательно нужно будет разобраться. Переживаний по этому поводу Штука не испытывал, ибо уже через час, специально сломав ключ в замке зажигания «Ауди» и передав машину владельцу, завладел машиной барахолочного барыги Кругликова. Новенький «Лэнд Круизер» был даже приятней, чем этот нерастаможенный седан. Да и времена наступили такие, что внедорожник мог оказаться гораздо полезнее.

Вот на этом чуде японского машиностроения Кусков и подъехал к мерцающему разноцветными бликами двухэтажному дому с огромной вывеской – «Третья Пирамида». В очертании одной из них то появлялся, то снова исчезал профиль фараона, похожий на морду рыночного вьетнамца, и Виталька, с сарказмом сплюнув под ноги подбежавшему халдею, сказал, что машина будет стоять тут, а не на стоянке, и он никому не позволит «совать в нее немытое рыло».

Вмешалась было охрана, но увидев, с кем имеет дело, угомонилась.

За вход пришлось отдать десять долларов, и Кусков, со злостью думая о том, что с такими расценками три месяца сбора средств легко могут превратиться для Локомотива в один, шагнул внутрь.

Тут его расстроил охранник. Мужик в одеждах, похожих на униформу портье, стал водить по нему металлодетектором, как по чернобыльцу, вырвавшемуся из блокады.

– Что ты на мне ищешь, олень?

– «Железо», – виновато, давно узнав Кускова, оправдался охранник.

– Ты по голове себе поводи, – посоветовал Виталька и шагнул за турникет.

Страж его узнал, однако стал проверять, что никогда не случалось ранее. Это Кускова насторожило и заставило сосредоточиться на лицах служащих. Посетители его не интересовали. Натыкаясь на вялые взгляды крупье и официантов, Виталька прошел вглубь и притормозил у стола с рулеткой. Закурил и, бросив взор на занавешенное жалюзи окно второго, административного этажа, стал высматривать в зале знакомые лица.

И сразу же наткнулся взглядом на Бобыкина – управляющего казино. По всей видимости, о прибытии Витальки ему уже кто-то стуканул, потому что его глаза, обычно прищуренные, сейчас смотрели между собранных пластин жалюзи так, словно Бобыкин увидел в зале снежного человека.

– Делайте ставки, господа, – объявил крупье, и Кусков пошел делать.

Преодолев лестницу на второй этаж в три прыжка, он распахнул дверь в кабинет управляющего в тот момент, когда Бобыкин, держа трубку у уха, лихорадочно втыкал палец в кнопки телефона.

– Куда звоним? – ядовито поинтересовался Виталька, нажимая рукой на рычаги.

– Меня жена сегодня к ужину ждала, а я вынужден задержаться, поэтому…

Вырвав у управляющего трубку, Кусков врезал ею Бобыкину по лбу. Что-то треснуло, и из верхней части трубки вывалилась мембрана.

– Твоя дурочка сидит убалбешенная у «однорукого бандита» и пытается сорвать джек-пот. Ты кому врешь, чухомор?! Забыл, кто с тобой разговаривает? Так я напомню! – Виталька поднял со стола «Панасоник» и с размаху опустил его на голову Бобыкина. – Это я, Штука!!

– Виталя, я ничего плохого не хотел!.. – прижимая к темени ладонь, взмолился Бобыкин. – Яша сказал, чтобы я, когда тебя увижу, позвонил ему. Он зачем-то встретиться с тобой хочет!

– И кого еще он попросил позвонить сразу, как меня увидит?

– Да всех, наверное!

Усевшись в кресло управляющего, Кусков крутнулся на колесиках.

– Бобыкин, когда ты последний раз видел Яшку?

Тот сказал, что три дня назад. На вторичный вопрос Кускова о том, когда Локомотив обещал появиться в казино, ответил, что таких обещаний от Шебанина не слышал.

Виталька подумал, щелкнул пальцами и велел привести сюда крупье по фамилии Зинкевич и официанта с ужином.

На этот раз Бобыкин был более понятлив и выполнил требование так же быстро, как выполнял бы приказ Локомотива. Впрочем, что в этом удивительного, если он знал, что Яшка и Виталька, два терновских авторитета, – друзья не разлей вода?

– Я не понял, а где компот? – спросил Штука, пытаясь рассмотреть на посеребренном разносе, среди отбивных и зеленого горошка, хотя бы маленький графинчик. – Третье где?

Бобыкин обреченно поморщился и велел принести спиртное. Среди всего предложенного Виталька выбрал «J&B» в бутылке и напомнил:

– Зинкевич.

Того оторвали прямо из-за стола и велели подниматься наверх. После таинственного исчезновения Локомотива, который не появлялся в своих казино уже трое суток, появление Кускова расценили как нормальное. Что в голове этих товарищей – неизвестно. Их мысли – загадки, их души – потемки. Раз Локомотива нет, значит, так оно и надо. Явился Кусков, нужно понимать, что и тут все продумано. Сам же Бобыкин звонил Яше уже четырежды в течение трех дней, но всякий раз натыкался на тишину. То есть – длинные гудки.

– Зина, скажи мне, пожалуйста, как прокурорский Пермяков оказался на киче?

Зинкевич моргал и молчал. «Вогнал» Рожина в долги перед Локомотивом именно он, Виталька это уже знал и сейчас требовал отчета о проделанной работе.

– Что ты ставнями хлопаешь, как будто тебе кукурузу в зад вставили? Бобыкин, у тебя в штате глухой крупье. Может, он еще и слепой? – Прихватив со стола папку с документацией, Штука метнул ее в голову Зинкевичу.

Однако тот присел еще тогда, когда Виталька замахнулся. Папка, хлопая мультифорами, как крыльями, врезалась в кубок победителя чемпионата, на котором красовалась фигурка с клюшкой для гольфа, и рухнула на паркет.

– Зина, я пришел сюда не для того, чтобы смотреть на твою загадочную рожу, – заметил Виталька. Подумал о чем-то и налил себе из зеленой бутылки. Выпил и вытер губы. – Не затем… А потому я даю тебе две минуты времени обдумать ответ, потому что необдуманный мне не нужен, и ты расскажешь мне, как следак, сделавший все, чтобы меня выпустили на волю, оказался на моем месте. Мне наплевать на него – чем больше их туда попадет, тем лучше. Однако именно из-за этого парня у меня могут возникнуть недопонимания с судебными органами. А мне этого очень бы не хотелось. Я и без того в этом городе болтаюсь, как роза в проруби. За свободу я готов умереть, а раз так, то ты должен понимать, Зина: если я сам готов за нее умереть, то убить кого-то за нее мне – как два пальца об асфальт.

– Виталя… – глядя, как Штука вливает в себя очередную порцию, промолвил Зинкевич. – Я исполнитель. Что я могу сказать? Мне Яша сказал – «опусти» Рожина за столом и приведи ко мне. Я «опустил» и привел. Точнее, не я, а люди Рожину подсказали, куда за бабками идти. Людей, понятно, я подготовил.

– Пошел вон отсюда, – попросил Бобыкина Кусков. – И ты пошел.

Следом за управляющим кабинет покинул официант.

– А теперь подробнее, Зина. Ты знаешь, почему я сразу твою фамилию Бобыкину назвал? Потому что в Тернове всего один ублюдок, которому все равно, кого «опускать». Дали бабок – знакомого «опустил», дали побольше – «опустил» друга, дали очень много – мать. И при этом тебе даже не приходит в голову, что, выполняя просьбу Локомотива, ты подверг мою свободу, за которую я готов умереть, большой опасности. Ты знаешь, что такое ментовская месть?

Зинкевич помялся, переступая с ноги на ногу, и слегка побледнел. Били его не раз, но все эти случаи были ерундой по сравнению с тем, что ему грозило сейчас.

– Виталя, Локомотив испугался, что следак выпустит тебя, и попросил меня найти человека, который смог бы организовать дело так, словно Пермяков сорвал на деле куш. В этом случае следака отстранили бы от дела и организатором подобного «выкупа» оказался бы ты. Однако получилось так, что тот «повелся» и без «подстав». Как услышал о доме в Сочи, у него прямо глаза запылали! Сначала планировалось передать ему документы на сочинский дом на встрече в городе, но время поджимало, тебя выпустили гораздо быстрее, чем ожидалось, и машина уже была запущена. Рожин уже имел заявление в УБОПе, и давать задний ход было поздно. Оставалась надежда на то, что новый следак соберет компру и усадит тебя обратно. Поэтому документы Рожин был вынужден передать прямо в кабинете, сказав ментам, что это требование следователя.

– А Рожина-то за что притопили?

– Он Яшке тридцать тонн долларов за работу предъявил. Сказал, что на столько работа стоит дороже долга. Менты его и прикончили…

– И после всего сказанного у тебя есть какая-то надежда на то, что ты увидишь, как над Терновкой, играя сонными бликами, поднимается солнце?

Зинкевич побледнел.

– Виталя… Я был должен казино двадцать тысяч долларов…

– Вам же, козлам в бабочках, запрещено играть?! – изумился Кусков.

– Я занимал… У Шебанина занимал. Он велел дать из кассы «Третьей Пирамиды» и обещал скостить долг, если я выполню работу. Виталя, я не хотел тебе зла, поверь! Я думаю, что и Локомотив не хотел! Но раз менты из вневедомственной охраны так лопухнулись, появилась возможность разыграть карту… У Яши появилась, у Яши, – поправил он себя, делая правильные акценты. – Но, в отличие от Шебанина, я вынужден был это сделать, Виталя. Ты прости, я думал, что все это игра. А я игрок по жизни, Виталя…

– Вот мы сейчас и поиграем. – Не выпуская из зубов сигареты, с которой сыпался пепел, Штука встал и стал что-то искать, выворачивая в кабинете все закутки.

Зинкевич, бывший свидетелем того, как Кусков выпил уже не менее трехсот граммов виски, видел его порозовевшее лицо и понимал, что наступают плохие времена. Что сейчас может прийти в голову Кускову, не знал даже Кусков – крупье был в этом уверен, – поэтому он, теряясь в поисках выхода из безвыходного положения, бросил:

– Виталя… Виталя, садись сейчас в зале за мой стол. У меня есть рамки представительских расходов… Это когда за стол садится нужный человек и ему нужно искусственно поднять настроение. Я распишу пульку в твою пользу на десять тонн баксов!

– Что такое бабки, Зина?.. – бормотал Кусков, роясь в столе Бобыкина. – Это мусор. Да и потом, из меня катала-то… В «дурачка» разве что… Ага, нашел…

Вынув из верхнего ящика аппарат, он убедился в наличии кассеты и положил его на стол.

– Я знал, что у такой заразы, как Боба, обязательно должна быть такая ментовская пакость, как диктофон. – Оторвав от пола и стены компьютерную проводку, он оборвал ее и намотал на локоть, как бельевую веревку.

Распахнув окно на улицу, Виталька намертво привязал один из концов провода к отопительному радиатору, а на другом сделал петлю.

– Суй голову.

– Виталя!..

– Сейчас ты встанешь на подоконник с петлей на шее и начнешь репортаж. Будешь повторять все, о чем только что откровенничал. Если я услышу хоть слово лжи, ты полетишь вниз. Знаешь, Зина, как вешаться наверняка? Нужно вязать на шее петлю и прыгать с крыши. Позвонки сломаются быстрее, чем задохнешься. В принципе никаких мучений.

Зинкевич на подламывающихся ногах взобрался на подоконник и сунул непослушную голову в петлю.

– А теперь так, Зина. Когда будешь излагать, сначала представься. А во время монолога говори не «ты», а «Кусков». Если хоть раз ошибешься, фасад «Третьей Пирамиды» украсится скульптурной композицией «атлант в смокинге». После этого, думаю, ни один игрок не зайдет в казино, зная, как там поступают с крупье, проигравшим клиенту за столом.

Когда Зинкевич закончил и, обливаясь потом, умоляющими глазами стал смотреть на него, Штука сдернул ценного свидетеля с подоконника и снял с его шеи провод.

– Ты… – в истерике стал причитать крупье. – Ты чуть не убил меня!..

– Идиот, под подоконником «козырек», о который ты в худшем случае грохнулся бы задницей. Но все равно молодец. – Спрятав кассету в карман, Штука допил виски. – Так что ты там говорил о пульке искусственного поднятия настроения? Пойдем-ка к твоему столу. А то настроение у меня, Зина, ну, прямо говно, какое низкое…

Глава 16

Первым копию записи получил Лукин. В конверте с подписью «Председателю Областного суда» ее принесли прямо в кабинет Игоря Матвеевича.

Отослав глазами секретаря, Лукин хмыкнул, осмотрел кассету, понял, что взрыва не будет, и вставил ее в магнитофон…

Улыбаясь, долго сидел за столом и грыз дужку очков. Пленка уже давно перемоталась до конца, включился реверс, и теперь шло воспроизведение тишины на ее обратной стороне. Запись ему пришлась по вкусу. До этого момента у него еще было какое-то сомнение в том, что Пермяков поступился долгом. Теперь его не было. Хорошо бы еще знать, кто этот звукорежиссер, однако ни секретарь, ни судебный пристав на входе не ответили на простой вопрос – кто отправитель?

Вторую копию получил областной прокурор. Внимательным слушателем оказался и он. Люди, чей возраст переваливает за шестьдесят, до неприличия любопытны. Вторгаясь в чужие секреты, они словно пытаются понять – что я еще не захватил в этой жизни?

Старику пленка не понравилась. Пермяков – взяточник. Подтверждение хоть и анонимное, то есть не только не являющееся доказательством, но и не заслуживающее внимания, однако просто так никто не станет записывать бредни некоего монотонно бубнящего Зинкевича. Подумав, Старик вызвал Пащенко и отдал кассету ему.

– Попробуй что-нибудь прояснить в этой белиберде, Вадим Андреевич, – попросил он. – Было бы еще лучше, если бы пред твоими очами встал автор этого опуса. Хотелось бы послушать, так сказать, из первых уст, без применения спецтехники. Анонимка – не факт, однако тут наш кровный интерес.

Третья копия записи оказалась у начальника УБОП.

Едва тот понял суть, он тут же вызвал к себе руководителя операции, начавшего и закончившего отработку заявления гражданина Рожина. Руководитель, сев за стол с оперативниками, быстро разработал план задержания крупье казино «Третья Пирамида» по фамилии Зинкевич.

Вот из-за таких-то совещаний они и приезжают обычно тогда, когда все уже унесено, а то, что брошено, догорает.

Оперативники прибыли в игорный дом и там получили шокирующее известие о том, что восемь минут назад Зинкевич в сопровождении какого-то крепкого, похожего на боксера мужика вышел из здания. Дальнейшие поиски ни к чему не привели. Охранник у входа сообщил, что крупье и мужик уехали на такси, а халдей, подгоняющий к входу машины, шепнул, что крепкого мужика знает, ибо однажды тот уже определял его в места лишения свободы. Три года мужик жил в местах, где даже в июле холодно в пальто, и не запомнить этого благодетеля в лицо не мог. Вот только фамилию судьи он не запомнил и, как ни силился, ничего толкового из своей памяти не извлек.

– А в каком суде тебя судили? – спросили оперативники.

– А в Центральном, – сплюнул под ноги халдей. – Фамилия у него не наша, итальянская какая-то.

В отличие от тактиков УБОП, Пащенко длинные совещания не терпел. Едва прослушав пленку, он тут же позвонил Струге.

– Антон, нужно срочно взять в «Третьей Пирамиде» крупье по фамилии Зинкевич. Ты можешь кого-нибудь из Центрального РОВД послать?

– Могу, – отоврался Антон и тут же, отпросившись у председателя, спустился вниз и выехал на такси к казино.

И через сорок минут был в областной прокуратуре. Вернувшись в суд, он посмотрел на часы и похвалил себя за то, что уложился ровно в час.

По дороге к своему кабинету заглянул к председателю и доложил:

– Это был не простатит. Уролог сказал, что со всеми бывает. У вас было?

Кто не стал суетиться, так это Лукин. Открыв свой сейф, он вложил кассету в папку с надписью «Струге» и вернул папку обратно, в самый дальний угол металлического шкафа. Зачем ему Зинкевич? Вот кто ему совершенно не нужен, так это Зинкевич.

Не делая лишних движений, он снял с телефона трубку и набрал номер председателя Центрального суда.

– Виктор Аркадьевич, кто у тебя сегодня на арестах сидит?

– Марин. Игорь Матвеевич, а что случилось?

– Ничего. Николаев, если Струге у вас сегодня будет отпрашиваться, пусть он напишет об этом заявление. Поводы у него могут быть разные: трубу дома прорвало, заболел, за квартиру заплатить… Что угодно пусть говорит. И пусть идет. Но сначала должен написать заявление на ваше имя с указанием причины ухода с работы. Это понятно? А Марин пусть мне сейчас перезвонит.

Что тот ровно через три минуты и сделал.

– Игорь Матвеевич, я хотел принести свои извинения… Возможно, я был чересчур резок в вашем кабинете…

– Я не по этому поводу. Сегодня тебе привезут для ареста крупье из казино «Третья Пирамида». Его фамилия Зинкевич. Я очень хочу знать, как себя поведет в это время один известный вам судья. Если он проявит хотя бы малейший интерес к делу, немедленно сообщите мне. Ясно?

– Это ясно, – отрапортовал Владимир Викторович. – А кто привезет этого Зеленчука?

– Не Зеленчука, а Зинкевича. Запиши, судья!.. А привезет его скорее всего УБОП.

К нужному пункту Игорь Матвеевич всегда шел самым коротким путем, избегая резких движений, способных всколыхнуть общественное мнение.

Через четверть часа Струге зашел в кабинет Николаева.

– Виктор Аркадьевич, мне нужно уйти.

– Правда? – изумился председатель. До того, как судья появился, он считал просьбу Лукина маразматическим бредом, предшествующим отправлению в почетную отставку. – Я не возражаю. Напишите заявление и идите.

Струге недоуменно сдвинул брови.

– На какую тему я должен заявление написать?

– О причинах и возможных сроках отлучки.

– Ноу-хау? – Спорить было некогда. Вытянув из-под папки Николаева чистый лист, он вынул из кармана «Паркер». – Понял. Сейчас заделаем.

– А что случилось? – полюбопытствовал Николаев, наблюдая за бегом пера по бумаге.

– Простатит замучил, – признался Антон Павлович, ставя размашистую подпись. – Писаю и кричу. Да я указал все, почитаете…

Через пять минут об этом разговоре знал Лукин. А под вечер, около пяти часов, ему позвонил Марин.

– Игорь Матвеевич, как вы и говорили, «областники» Зенчука привезли.

– Я не говорил, что привезут Зенчука. Я сказал, что привезут Зинкевича… Что тот судья?

Владимир Викторович сказал, что «известный судья находился в суде до половины седьмого и не уходил домой, пока» он, Марин, «не вынес определение о применении меры пресечения «содержание под стражей». А что касается интереса «известного судьи» к этому делу, то его попросту не было. Судья был, а интереса – нет.

– Вот в этом и проявился интерес, – пробормотал Лукин, укладывая трубку в гнезда. – Что задержался на работе. Боже, с какими дураками я работаю… Попроси идиота дело сделать, он сделает, но обрисует все так, словно от него требовалось что-то другое!

К вечеру случилось то, на что надеялся неизвестный отправитель кассет. Все, получившие «бандероли», сделали однозначный вывод о том, кому была выгодна такая рассылка. Из всех участников, занятых в деле, показания Зинкевича, стоящего на подоконнике и говорящего в микрофон с петлей на шее, устраивали лишь Кускова.

– Все, Антон Павлович, – говорил в трубку Земцов, начальник отдела по борьбе с бандитизмом УБОП. Александр Владимирович знал Струге и Пащенко много лет и знал, что они преследуют в этом деле свой интерес. – Я принимаю решение на задержание Шебанина. Быков торопит, да и я вижу, что доказательств, которые можно было бы объяснить совпадением, накопилось уже чересчур много. Беда только в том, что мои люди потеряли Яшку.

– А надо было не спать, когда он сваливал! – пожурил старого знакомого Струге. – Не думаю, что Локомотив улетел со своей женой на дельтаплане, прямо из окна своего семнадцатого этажа. Он ведь с женой улетел?

– А ты откуда знаешь?

– Я догадываюсь, Земцов. У меня способность такая сверхъестественная – предугадывать тот момент, когда доблестная милиция начинает терять нюх. Наверняка опять собровцев на наблюдение выставили?

– А где я тебе столько оперов наберу, чтобы в городе работать? – обиделся Земцов. – Да еще перед подъездом одного-единственного бандюка ночевать?! Конечно, СОБР…

– А я тебе уже много раз говорил, что СОБР необходим только тогда, когда нужно выломать дверь или сломать гараж. Или не говорил? Эти, в масках, настолько же похожи на чутких оперативных работников, насколько бультерьеры похожи на служебно-розыскных собак. Ты когда-нибудь видел мента-кинолога, который шел бы по следу с булем?

– Ладно, ладно… – примирительно пробормотал Земцов. – Не видел. Антон, мои люди сейчас вокзалы и КПП зацепили, казино шебанинские шерстят, так что… Так что, может, и я помогу чем Пермякову.

Вряд ли «главный по бандитам» чувствовал вину за своих коллег. По большому счету, Пермяков для него был никем. Да и по малому – тоже. Звонил он Струге исключительно по старой дружбе.

А в это время добрая половина сыщиков, отрабатывающих вокзалы, аэропорт местного значения и контрольно-пропускные пункты, теряла время даром. Яков Шебанин никуда не уезжал и не собирался этого делать в ближайшее время. Отлично зная стандартные методы работы розыскников, он принял единственно правильное решение. Подлиза скоро «сгорит», это очевидно. Парень принадлежит к тому числу людей, которые в момент шухера начинают метаться и пускать дым, который валит столбом и привлекает всех милиционеров в городе. Вова Грошев сейчас обязательно ослушается, из города не уедет. Прибьется к толпе каких-нибудь отморозков, чудящих на ниве беспредела, и окажется в наручниках во время первой же дурацкой кабацкой пьянки. Поняв, кто попал им в руки, опера начнут трясти его, как грушу, и обязательно вытрясут. Локомотив знал, что Подлиза не продаст напрямую. У него хватит для этого мужества. Но вот на то, чтобы не повестись на мудреные разводки ментов, – на это у него не хватит ума.

Локомотиву было достаточно Сороки. Неизвестно, с какой из пяти полученных от него записок люди в погонах его стали «вести». Ах, легавые!.. Это наверняка работа Земцова. Есть в УБОП фокусник с такой фамилией. Или тут другая схема работает?

Да черт его знает!.. Локомотив чувствовал, что от недостатка информации у него кружится голова. Одно он знал точно. Через пару-тройку дней сыскари выйдут на Подлизу и получат от него информацию о том, что Шебанин покинул город. Пусть ищут… Такая у них работа. А Яшина работа сейчас – прятаться. И делал он это весьма своеобразно…

У железнодорожного вокзала любого города по перрону бродят, словно оторвавшиеся от стада коровы, тетки сомнительной наружности. Они грызут семечки или жуют жвачки, а на их груди болтаются таблички. «Сдам комнату (квартиру) на часы, сутки». Плати наличные, отдавай в залог паспорт – и веди туда хоть женщину, хоть мальчиков. Делай что хочешь, только не ломай и без того убогую мебель, не бей стекла и никого не убивай. Жилища эти, которые они сдают в прокат, на самом деле принадлежат другим людям.

На одной из дам Локомотив и остановил свой взгляд.

– Почем квартира?

– В час?

– В сутки, – буркнул Яша, поглядывая по сторонам.

Дама сплюнула шелуху и окинула взглядом просителя. С таким прикидом, что был на нем, ему бы не по притонам шарахаться, а в «Метрополе» номер снимать. Ездит, гад, на «Ягуаре», телку имеет, как с обложки «ОТТО», а на кровати экономит! Да одной серьги этой девахи или перстня парниши хватит, чтобы квартиру не снять, а купить… Мелочные. Чем богаче человек, тем жаднее. Факт.

– Ты долго еще ранеткой вертеть будешь? – поинтересовался Яша.

– Пятьсот.

– Не много? – вскинул брови Локомотив.

«Вот жаба!» – ужаснулась тетка.

– Если стеснен в средствах, могу десять рублей скинуть, – через силу выдавила она, не желая упускать клиента в самое «глухое» время дня.

– А-а-а… – протянул Локо. – Рублей… Вот тебе четыре «штуки», и чтобы неделю на этот адрес никто рыло не совал. Устраивает?

– Паспорт нужен…

Локомотив вынул еще одну тысячу.

– Все еще нужен?

– Ты понимаешь, это не моя хата, хозяин с меня спросит… – Мнение тетки о клиенте менялось с каждой секундой.

– Это последняя, – отрезал Шебанин, протягивая ей еще одну банкноту. – Если нет, я найду более благоразумную.

Сделка состоялась.

Однокомнатная квартира напоминала монаший скит и пахла, как лестничная клетка.

– Яш, меня сейчас вырвет, – сообщила, едва переступив порог, Мариша.

Тот оппонировал, сказав, что в квартире тещи пахнет не лучше, и если жена еще раз вякнет, то она будет нюхать тот же запах, но только без него. Мариша обмякла, понимая, что вытягивать по двести-триста долларов в день у мамы будет невозможно.

Послав подальше любезную тетку с ее предложениями принести «чистое» белье, Яша отправил в магазин жену. Через три часа та вернулась, волоча по полу сумки с постельными принадлежностями, едой и одеждой.

– Обратно, наверное, пешком вернулась? – едко заметил Локомотив, прикидывая, сколько могут стоить занесенные в квартиру покупки.

Под вечер, строго приказав не выходить на улицу, Шебанин запер Маришу и вышел на улицу. Все казино находились в центральной части города, поэтому «светиться» на «Ягуаре» не было необходимости. Когда в Тернове ищут Локомотива, никто не обращает внимания на прохожих. Слово «тротуар» и фамилия «Шебанин» не могут располагаться в одном предложении даже гипотетически. И это знает не только Шебанин.

Нужна информация. И для получения первых известий Локомотив просидел в кафе напротив своего казино «Третья Пирамида» около трех часов. В половине первого ночи из сверкающей огнями двери появился Бобыкин. Халдей Пестунов Гена ему тут же подогнал серебристую «Camry», и управляющий стал втискивать свой объемный живот под руль.

Яша подсел справа как раз в тот момент, когда тот манипулировал рычагом коробки-автомата.

– Что-то ты рано сегодня.

– Яша?.. – На лице Бобыкина появилась изумленная улыбка. От нее пахло неприятностями.

– Поехали, поехали… Мне очень не нравится находиться рядом со своим заведением. Не понимаю почему.

– Яша, дорогой, – защебетал Бобыкин, едва машина въехала в первый же темный двор. – Тут такое происходит! Но я – могила, твержу, что тебя не видел и где ты – не знаю.

– Особого героизма я тут не нахожу, потому что ты на самом деле понятия не имел, где я.

Вскоре Шебанин узнал и о визите Штуки во всех подробностях – Бобыкин был неповторимым рассказчиком, когда речь шла о чужой разбитой физиономии, – и о том, как Зинкевича увел какой-то боксер, и о том, что все казино сейчас кишат милиционерами.

– Прямо-таки кишат?

– Ну, есть по паре, одним словом. И еще…

И еще Бобыкин рассказал о том, что, разговаривая с Геной Пестуновым, узнал интересную новость. Халдей уверяет, что «боксер», уведший Зинкевича из казино, никакой не боксер, а федеральный судья. Этот жрец Фемиды несколько лет назад испортил жизнь Пестунову настолько, что лицо судьи Гена запомнил, а фамилию – нет. Знает лишь, что тот носит мантию в Центральном суде.

– Это Струге, – прервал красноречие своего управляющего Шебанин. – Антон Павлович Струге.

И тут же догадался, какую неприятность обещала ему улыбка Бобыкина. Струге Шебанин знал, правда, никогда не общался с ним в рамках судебного заседания. Приходилось сталкиваться, как любят писать в своих рапортах менты, в быту. Спонтанные воспоминания Пестунова привели к тому, что Яша испытал чувство, словно ему за спину забросили туристический рюкзак.

Струге в деле. Значит, он все-таки зацепился за дело Пермякова. Незаконно зацепился, прав на то у него нет, однако рискнул засветиться даже в злачном для него месте. Зинкевич сейчас в руках прокуратуры, а это означает, что вскоре у надзирающего органа будут все фигуранты, но ни одного, кто мог бы дать прямые свидетельские показания. «Локомотив говорил с тем-то», «Яша Шебанин делал тому-то так-то» – и ни одного, кто утверждал бы что-то от первого лица. Но ментам хватит и этого.

Расставшись с Бобыкиным, Яша решил, что для первого раза достаточно. Большего и не надо. Все задержаны, уговорены и приобщены к делу. Оставался Кусков – самая главная проблема. Теперь, когда они не общались уже почти два месяца, нельзя было быть уверенным ни в чем.

Яша вернулся «домой» и встретил на площадке троих синюшного вида мужиков. Разглядеть их было трудно – в подъезде была такая же тьма, как на улице, но Яша был уверен, что это прибывшие на известный им адрес трое алкашей. Мужики дышали, как скаковые лошади после финиша, и по всему было видно, насколько тяжело им дался подъем на одиннадцатый этаж.

«Какого черта? – подумал Шебанин. – Есть же лифт». Но тут же понял, что подъем пешком не так уж необдуман. Теперь, если идти сверху вниз, можно собирать все выставленные у мусоропровода бутылки. Бросать бутылки в шахту при всеобщем обнищании масс – это невиданное свинство. Сам Яша Маришины бутылки всегда ставил у шахты. Кому нужно – приберет.

– Что хотели?

– К Верке. А ты кто?

– Конь в пальто. Две минуты, и вас тут нет.

На самом деле хватило и тридцати секунд.

– Что за быки? – справился, разуваясь, Локомотив.

– Никого не слышала.

– А чего они под дверью стоят?

– А я знаю? – возмутилась Маришка. – Не нравится – милицию вызывай…

– Я тебе сейчас язык отрежу! – пообещал Шебанин и скосил взгляд на туфли у порога. На улице целый день моросил противный дождь, подошвы со шпильками сверкали, как зеркало. Локомотив издал гудок.

– Я же тебе говорил, чтобы из дома не выходила?!

– И не выходила!

Взяв туфли за носки, Яша выбросил их на середину комнаты.

– Вот ты мне скажи, на хрена полировать туфли со вчерашней пылью?

– А что, они грязными должны стоять?!

Яша взорвался.

– Ты не оскорбляй мой разум, мать твою, тещу мою!.. За десять лет совместной жизни я ни разу не видел, чтобы ты обувь загодя в порядок приводила!! А тут нате, хрен в томате! Вытерла чистые вчерашние туфли!.. Грязь ты смывала с чоботов своих!! Где была?! Не гневи меня, дура!!!

Пришлось давать показания. Марина выходила в восемь вечера, чтобы купить пива и выпить в ближайшем кафе коктейль «Скандинавский».

– Идиотка!..

– Конечно, идиотка!! – взвилась Мариша. – Был бы муж академик, называлась бы академшей! А так, да, идиотка!

– С кем разговаривала?!

– Да ни с кем!..

– Хорошо. – Яша выпрямился. – Слушай меня внимательно, кронпринцесса шведская. Если ты с кем-нибудь встречалась, нам нужно уйти. Но если ты продолжаешь утверждать, что тебя никто не видел, хотя я почему-то уверен в обратном, мы остаемся. Но если в ближайшие часы в этот адрес постучат «двое в штатском – двое в форме», то первой, кого я выброшу из окна, будешь ты. Ничего, что этаж одиннадцатый, с тобой все равно ничего не случится. У тебя сотрясаться нечему, так что ноготь сломаешь, да и всех дел. А в следующий раз мы встретимся в году эдак две тысячи двадцать третьем. Устраивает?

– Чтоб ты сдох со своими делами каторжанскими!! – взревела истеричным голосом Маришка и пошла в коридор надевать туфли. – Жизнь, как у Дуси Ковальчук!! Направо пойдешь – погибель, налево пойдешь – хана!

Продышавшись сквозь ноздри, Яша с ужасом подумал о том, что сделал бы сейчас, окажись во хмелю. В этой жизни, чтобы добиться правды, приходится разводить на показания даже собственную жену!

– С кем базарила в кафешке?!!

– Я к Вике Кусковой ездила!! Что мне, дома сидеть?!!

– Вот куропатка… – только и смог выдавить Шебанин. – Ты что, специально, что ли?.. Его менты пасут, я от них же бегаю, как целка на «субботнике», а она к его сеструхе в гости заглядывает…

Дождавшись, пока жена обуется, Яша щелкнул разболтанным замком и отворил дверь.

И на него из темноты обрушился страх…

Глава 17

Пащенко едва не выронил ручку, когда в его кабинет ураганом ворвался Быков.

– Вадим Андреевич, искра пошла!!

Выслушав его, зампрокурора тут же выдернул из ящика стола ежедневник и стал листать его со скоростью, с какой бывалые работники сберкасс вручную пересчитывают деньги.

– Земцов? Саша, ко мне пришел мой следователь по делу Рожина. Ему только что звонила сестра Кускова Виктория. У нее в гостях побывала жена Локомотива, которая, взяв клятвенное обещание молчать, рассказала, что Шебанин и она никуда не уезжали, а живут на съемной квартире неподалеку от вокзала.

– И что, адрес есть? – не веря информации, растерянно уточнил Земцов.

– Адреса нет, но, когда они вышли покурить на балкон, Шебанина сказала Кусковой, что курить ей теперь приходится прямо на кухне. Мол, с детства боится высоты и смотреть на землю с одиннадцатого этажа ей тошно. Если я не ошибаюсь, около вокзала у нас только одна высотка – двенадцатиэтажный одноподъездный дом, как раз напротив транспортной прокуратуры.

– Я понял, Вадим Андреевич, – решительно покачал головой Земцов. – Я понял.

И положил трубку.

– Черт! – вырвалось у него, когда он посмотрел на часы. – Где я сейчас людей найду?!

Снова сорвав трубку, он секунду сидел неподвижно, а потом, услышав знакомый голос, встрепенулся:

– Сурнин? Ты здесь?! Уже неплохо… Кто еще в отделе?

Старший опер ответил, что из всех только он и два стажера из школы милиции, которые еще не дошли до того рубежа службы, когда идти домой гораздо интереснее, чем обезоруживать бандитов.

– Ладно, пусть так… – Земцов растер лицо. – Улица Толбухина, дом двенадцать. Сидеть у подъезда и «встречать» всех, кто будет входить в дом. «Встречать», но не «принимать». Локомотива в лицо ты знаешь. Если он будет входить, а не выходить, к нему не приближаться. Если же будет адрес покидать… Черт, все равно не суйтесь! Я сейчас буду СОБР вызывать. Все, бери машину и выезжай!..

И тут же позвонил в «дежурку» спецотдела быстрого реагирования и приказал подтягиваться к адресу.

Сурнин с двумя юными милиционерами прибыл к дому, когда улицей полностью завладела ночь. И понял, что все гораздо сложнее, нежели представлял ему Земцов. Фонарь у подъезда светил так тускло, что, стоя прямо под ним, нельзя было пересчитать мелочь.

Отдав команду зайти в дом, старший оперуполномоченный поступил верно. Опытный сыщик знает, когда тьма, вопреки здравой логике, не помогает, а предает. Если во двор неожиданно заедет машина Шебанина, то, входя в поворот, она осветит весь двор и трое сыщиков окажутся пред взором Локомотива, как в музее. А что делать троим молодым людям ночью в непроглядной тьме?

И Сурнин повел стажеров в подъезд.

Когда хлопнула входная дверь, они вжались в стену и долго ждали, пока к площадке первого этажа подъедет лифт.

– Наверх, быстро! – скомандовал Сурнин и побежал первым.

Лифт ехал медленно, словно издеваясь над пассажиром и помогая преследователям. Они выбегали на площадку каждого этажа быстрее, чем к ней подъезжала кабина.

– Дальше!.. – шепотом командовал старший опер и продолжал восхождение. На каждом этаже он чуть замедлял бег, не отрываясь смотрел на полоску света в щели дверей и снова командовал: – Дальше!..

Вбежав на предпоследний, одиннадцатый, он вдруг услышал, как треснули, натянувшись, тросы и наступила тишина.

– Мы в косу бухие!.. – яростным шепотом объявил он мизансцену и, уронив подбородок на грудь, уперся рукой в стену.

Двери с грохотом раздвинулись, и на площадку шагнул огромных размеров мужик. Шагнул и, увидев незнакомцев, мгновенно остановился.

– Кто такие? – В его голосе не было ни капли страха.

Сурнин поднял голову и буркнул:

– К Верке. – Вжигая взгляд в лицо человека, он мгновенно понял, кто перед ним. – А ты кто?

– Конь в пальто, – так же спокойно ответил мужик и дал две минуты на сборы.

Сурнин размашистым жестом отдал воинское приветствие и, зацепив за рукав одного из стажеров, повел вниз. Створки лифта захлопнулись. На секунду, пока не открылась дверь квартиры, наступила темнота.

– Это тот, кто нам нужен, – прошептал, сдерживая рвущий вены адреналин, старший опер УБОП.

– А почему мы его не задержали? – почти хором удивились стажеры.

Сурнин, насколько позволяла темнота восьмого этажа, огорченным взглядом окинул их скромные силуэты.

– Команда начальника звучала иначе.

Эх, если бы сейчас с ним были не эти двое, а один из команды… Он смог бы и один, но сколько людей в квартире? И как потом объяснять Земцову, почему он устроил на этаже перестрелку в упор, а двое врученных ему для обучения бестолковых стажеров не подают признаков жизни?

– Он пришел домой ночью, – успокоил он лишенных возможности скрутить кому-нибудь руки подрастающих милиционеров. – Значит, до утра уже не выйдет. Мы дождемся подмогу и сделаем все правильно. Вы знаете, как делается правильно? То-то…

А голову долбил вопрос: что делать, если Яков Шебанин по кличке Локомотив сейчас решит выйти из квартиры?

– Мы вот что решим, братцы… Сейчас спускаетесь вниз и встречаете подмогу. Я тут подежурю. Мне не привыкать нечистотами за лифтом дышать, а ваши организмы молодые, требовательные… – Видя, что его не понимают, Сурнин обозлился: – В общем, так. Сваливайте отсюда, пока я окончательно не разозлился, и сидите на улице. Если вдруг… Я говорю – вдруг! – услышите стрельбу, не надо пытаться идти в штыковую на танки. Это ясно? Свалили.

Когда хлопнула входная дверь, напомнив милиционеру о том, что она настолько же «входная», насколько и «выходная», он вынул из-за пояса пистолет и вернулся к квартире. Поднялся на пролет выше и сел на ступеньку. И тут… И тут произошло то, чего он боялся больше всего. На двери, в которую вошел Шебанин, защелкал замок. И больше он уже не сомневался.

– На пол!! УБОП!!! – скатившись с лестницы, заорал Сурнин.

В проеме двери перед ним стояли Шебанин и молодая женщина. И сыщик на секунду пожалел, что отослал стажеров вниз.

– Шебанин!..

И тут погас свет. Локомотив выключить его не мог, он был на пороге, значит, сообразила его спутница. Едва площадку залила темнота, Сурнин услышал ее истерический визг.

Держа пистолет стволом вверх, чтобы не произошел случайный спуск, оперативник выбросил вперед ногу…

Эта женщина… Она рассредоточила его внимание и вселила страх за ее жизнь.

Сурнин мог выстрелить в любой момент. Но он не мог стрелять туда, где только что стояла женщина…

Боли не было. Лишь ощущение, что Шебанин ударил его кулаком в живот. Но почему так слабо? Едва поняв, что кулак врезается ему под ребра, Сурнин напрягся, но рука противника, уткнувшись в пиджак, скользнула поперек живота и отскочила обратно.

Что за черт?!

Уже понимая, где находится Локомотив, он хотел ударить его по голове пистолетом, но рука, словно ватная, лишь слегка поднялась над головой.

Что за черт?!!

Его толкнули в грудь, и он полетел к стене. Встать…

Как это трудно – встать… Какой-то сон!..

Он сидел у стены и изумленным взглядом смотрел, как Локомотив затаскивает в лифт не перестающую кричать женщину. Ее глаза, уставленные прямо на Сурнина, были безумны.

Встать… Почему это невозможно?..

Это сон… Как при болезни, когда убегаешь от чудовища, а ноги едва шевелятся…

Неужели он заснул у квартиры Локомотива? Быть не может – он заснул! Тогда почему делает выводы?..

Стажеры слышали хлопок двери подъезда, но не видели того, кто из него вышел.

– Сурнин бы позвонил на мобильник, если что, – успокоил напарника стажер. – Блин, надо было его прямо там вязать!

И снова наступила тишина.

Земцов приехал через три минуты. СОБР – через семь. Но уже после того, как Александр Владимирович, заклинив двери лифта на одиннадцатом этаже, стоял и смотрел на лужу крови, залившую весь этаж. Ей не хватало места, и она стекала вниз, падая сочными каплями на головы поднимающихся собровцев.

А Земцов стоял, стиснув, как в эпилептическом припадке, зубы, и смотрел на сизые, вывалившиеся из огромной раны на бордовый, сверкающий пол внутренности Сурнина…

Он нажил себе кровников.

Могут простить все. И убийство Эфиопа, смирившись с тем, что криминальная борьба такая же классовая, как и та, в которой участвовали все без исключения на протяжении всей истории государства Российского. И смерть Рожина на этом фоне – лишь короткий, едва заметный штрих на этой картине. И даже подлость по отношению к ни в чем не повинному следователю. Дело бандита – подставить. Дело противоборствующей стороны – разобраться и понять. Если ты не разобрался и не понял, значит, грош цена тебе в этой борьбе. Преступность никуда не денется. Она как была, так и есть. И ей гарантирована дальнейшая жизнь. Значит, тебя просто победили.

Но никогда не смей поднимать руку на того, кто разобрался, понял суть и за тобой пришел. До того момента, как ты вонзишь в него нож, тебя расценивают как противника. Едва милиционер, сдерживая вываливающиеся из чрева кишки, валится на пол – ты вывел себя из категории людей, которых понимают.

Итак, Яша Шебанин нажил себе врага не классового, а личного. Им стал не Земцов, не родственники Сурнина, а Система. Локомотив забыл основной закон авторитетного человека. Человека, которого понимают. Не убий мента. И проиграл уже в тот момент, когда вместе с женой выбегал на улицу, оставляя за спиной чужие кровь, боль и смерть. Если он сейчас сумеет убежать и укрыться, если он даже состарится и уже ничто не позволит его наказать по закону, он проведет все эти дни до ухода в мир иной в ужасе, что к нему придут. И каждый стук в дверь квартиры, каждый скрип петель оконных ставен будет заставлять сжиматься его сердце. И на середине этого кошмарного пути он уже перестанет разбираться в том, что лучше.

А относительно Подлизы Локомотив был прав. Владимира Грошева задержали на третий день официального свободного плавания. Как и предполагал Яша, в час разврата. Подлиза, хорошо набравшись в кафе журналистов, вдруг почувствовал непреодолимую тягу к женской ласке. Думая, что найдет ее у проститутки, отправился в гостиницу, снял номер и тут же прибывшим знакомым сутенерам заказал «красивую, шатенистую, ну, можно рыжую, скромную, в платье, а не в джинсах».

Ему привели блондинку в джинсовой юбке, которую нельзя было назвать красивой даже при тяжелом алкогольном опьянении, однако к тому моменту Вова был пьян не тяжело, а абсолютно. В том состоянии, когда врачи-наркологи даже не берутся определять степень опьянения, подозревая, что это не опьянение, а инфаркт.

Проститутка честно провела у постели всю оплаченную ночь, а под утро, едва за окнами забрезжил рассвет, засобиралась восвояси. Вова выходил из сна, словно сходил с картины Малевича – ступенька за ступенькой. Проститутку он остановил уже в дверях.

– Это ты куда побежала?!

– Все, – честно ответила она, нетронутая.

– Ну, ты, может, и все, – возразил Вова. – А я даже ничего не почувствовал. Только пришла, и уже – все? Нет, дорогая, давай, по полной программе. Начнем с минета.

Выспавшаяся проститутка предложила позвонить сутенерам, договориться и доплатить, чем привела Подлизу в бешенство.

– Вы что, мышкин дом, кинуть меня решили?! Я вам сейчас такой договор организую, что…

Далее шло перечисление того, что может произойти в том случае, если его и дальше будут склонять к переплате. Проститутка попалась не из хлипких – хлипкие в Интуристе не работают – и подняла визг. Через минуту, за которую Вова безуспешно пытался овладеть продажным телом, к двери номера сбежались горничная, сутенер. Все обошлось бы для Грошева благополучно, если бы не эти проклятые опера из подразделения охраны порядка в гостиничном комплексе.

Отдел нравственности, будь он неладен. На бумаге не существует, а де-факто – вот он, в лице старшего оперуполномоченного Баранова.

Мало того что его взору предстали и проститутка, и сутенер, он усматривал в событии еще и половое насилие.

Подлиза с похмелья давай хвататься за вчера купленный у армян «ТТ», и это было последней каплей. В дежурке выяснилось, что Вова в федеральном розыске – опер через три минуты после прихода на работу нежданно-негаданно получил в руки одно раскрытое преступление, а Земцов овладел телом Подлизы. Все произошло настолько быстро, что ни Земцов, ни даже сам Грошев не понимали, что случилось.

В УБОП Вове задавали один-единственный вопрос:

– Где Локомотив?

Сказать, что его били до полусмерти, нельзя. Однако соглашаться с тем, что не били, было невозможно. Грошев сказал все, что знал, но оперов из антимафиозного ведомства это «все» не устраивало. Тогда Вова рассказал все, что знает. Но этого показалось мало, и через шесть часов непрерывной беседы он наконец-то рассказал все.

И оказался в руках областной прокуратуры. Все повторилось – пришлось снова все рассказывать. Как раз ту часть, которая вспомнилась после последних шести часов в УБОП.

Около четырех часов дня адвокат Яновский зашел в здание Центрального районного суда, а еще через сорок минут вышел, вынося в своем портфеле постановление об освобождении из-под стражи заместителя транспортного прокурора Александра Ивановича Пермякова.

Саша вышел из ворот тюрьмы, ежась под солнечными лучами вечернего Тернова. Медленно подошел к «Волге» с номерами областной прокуратуры, дрожащей рукой открыл дверь и сел внутрь. В машине его ждали Струге и Пащенко…

Когда водка закончилась, а на закат над Терновкой уже больно было смотреть, Сашка не выдержал. После месяца нахождения в одиночной камере он исхудал не только телом, но и душой. Напряжение, коим он был заряжен в тюрьме, стало покидать его только через несколько часов нахождения на воле. Истерик не присутствовало. Появились усталость и дурман, и не водка была тому причиной.

Под переглядки судьи с Пащенко он смотрел через стакан с остатками водки на красное солнце, бормотал что-то и морщился.

– Сань, может, домой? – спросил Струге. – Обо всем перетолковали, завтра выспишься, продолжим, а?

Тот упрямо качнул головой, и наступило молчание. После четырех недель заключения Пермяков имел право на решающий голос. Антону даже не пришло в голову настаивать. Однако ситуация заходила в тупик, но должна была закончиться, как и положено хеппи-энду, хорошим настроением. Инициатором этого выступил сам Пермяков.

– Знаете, что оказалось там самым простым?

– С Кормухиным разговаривать, – предположил Пащенко.

– Нет. – Сашка улыбнулся и снова покачал головой. – С Сорокой. Три недели в одной камере с отморозком – это причал для ищущей отдохновения души.

А Струге думал, что соседство с Ферапонтовым обернется для Пермякова тяжелым испытанием. Оказывается, самыми невыносимыми для зампрокурора стали встречи с коллегой по фамилии Кормухин.

– Очень трудно… Просто невозможно разговаривать с тем, кто смотрит тебе в глаза и уверен в том, что ты подонок…

– Забудь, – посоветовал Пащенко. – Мы знаем, что ты не вымогал этот чертов дом.

– Спасибо, что вы верили мне, ребята… – устало выдавил Пермяков. – Но я вымогал этот чертов дом.

Темнота обрушилась на берег так стремительно, что Сашка различался в ней уже с трудом.

– Что ты сказал?.. – не поверил своим ушам Струге.

Пермяков был слегка пьян, его прежнее местонахождение давало возможность делать сезонные скидки на цену заявления, поэтому Антон Павлович с Вадимом еще не понимали, что вечер стремительно превращается в ночь.

– Саня, повтори, что ты сказал, – тихо сказал судья. – Я, кажется, ослышался.

– Ты не ослышался. И Вадик не ослышался. Я ухожу из прокуратуры.

– Я ничего не понимаю, – выдохнул Пащенко. – Ты пьян, Сашка. Поехали домой, тебя сестра заждалась!

Вместо ответа Пермяков откинулся на подставленный локоть и стал осматривать газеты в поисках спиртного. Он не искал буженину или сыр, такими движениями мужик может искать только водку.

– У меня есть еще одна бутылка в багажнике, – сообщил Вадим.

– Так принеси.

Неуверенной рукой наполнив пластиковый стакан, Пермяков медленно выпил жгучую жидкость.

С хрустом сжал стакан и отбросил в сторону.

– Я вымогал этот чертов дом. Делал это сознательно и давал себе отчет о последствиях. Кормухин был прав, но не смог этого доказать. – Оглядев друзей цепким взглядом, который бывает только у хорошо выпивших людей, добавил: – Нашу школу не переборешь, правда? Школа наша… Ничего он не смог доказать, ничего… Я сломал его. И вы помогли, спасибо… А насчет дома не сомневайтесь – вымогал, дело прошлое…

Струге и Пащенко, окаменев, сидели и смотрели на то, как их старинный друг виновато морщится.

– Дело прошлое…

– Этого не может быть, – едва слышно выдавил судья.

– Мо-о-ожет… – уверенно протянул Пермяков. – Еще как может. Я так и сказал – на дом согласен. Выпускаю Кускова, а вы мне – дом в Сочи. Знаешь, Антон, дом этот какой? Крутой дом, без вопросов. С мансардой, двести девяносто квадратов общей площади. Если его продать, то запросто можно «трешку» на Охотном ряду взять…

– Он пьян, – поняв, поставил диагноз Пащенко. – Везем его домой. Надоело этот бред слушать!..

– Это не бред!.. – внезапно став трезвым, повысил голос Пермяков. – Это истина. Рожин предложил мне дом, и я дал свое согласие! Все. Я не жду понимания.

И темнота опустилась. В этом кругу не было принято повторять шутки.

– А ведь дом теперь твой. Правда, Саня? – профессионально поразмыслив, констатировал судья. – Рожин, если я прав, успел на тебя свое право оформить?

– Успе-е-ел… – так же нехотя пропел Пермяков. – И я ухожу из прокуратуры. Только оправдываться не собираюсь. Не в чем.

– На самом деле? – удивился Пащенко.

– На самом, – подтвердил Александр.

– А то бы остался.

В историю по-прежнему верилось с трудом, но яд в словах Вадима уже чувствовался.

– Нет, Вадим, не получится. – Оторвав травинку, Пермяков сунул ее в зубы. – Меня не Кормухин, меня ситуация поломала… Я уже не смогу.

Поддержки, как и упрека, он не встретил. Он понимал, какими взглядами на него сейчас смотрят, и объяснил:

– Я шутя сделал то, за что раньше брал за ноздри других. И так же шутя побывал на их месте. Весь комплекс мероприятий от ареста до освобождения. Вот что меня поломало, ребята…

Наступила пора, когда нужно было либо уезжать, либо разжигать костер.

– Довезете до дома?

Шебанин сам развязал узел, который затянул. Отправив жену к матери в Сызрань, он вдруг почувствовал облегчение, которое приходит в тот момент, когда становишься свободным от обязательств перед близкими. Освобождение от семьи часто дается с трудом, но когда наступает, в первые дни приходит чувство освобождения от неких пут. Не нужно бояться за близкого человека, нужно беречь лишь себя. То есть – не отвечать ни за кого, в том числе и за себя. По всей видимости, это самое чувство и запрещало настоящим ворам иметь семью.

Локомотив к подобным не относился, он не признавал старых правил и, впервые оказавшись один, не ощутил никаких чувств, кроме безграничной свободы.

Оно и подвело.

Найдя в городе ресторан, в который ранее не ступала его нога, что казалось ему безопасным, он с удовольствие выпил водки. Выпил еще и еще. И опасность перестала казаться близкой, он вновь ощутил себя прежним Локомотивом, берущим от жизни все, что хочется. Достаточно лишь загадать желание и не ждать его исполнения. Все желания Яши исполнялись, словно в Уставе внутренней службы Российской армии – беспрекословно, точно и в срок.

Он хотел водки еще и еще, напряжение выходило из него медленно, чувство опасности улетучивалось гораздо быстрее, поэтому он даже не удивился, когда следующий разнос с графинчиком водки к его столу поднес Штука.

Виталька, размазывая свой пластилиновый взгляд по бывшему соратнику, составил графин с рюмками посреди стола и опустился на стул напротив. Сел и удивился реакции Шебанина:

– Ты бы хоть дернулся, что ли?

– А зачем мне дергаться? – возразил Яша. – На мне вины нет.

– Значит, есть, коль сразу с этого начал.

– Увы и ах. Нет вины. А что сразу с того начал, что виниться не стал, так мне известно, какие у тебя обиды. Только поверь мне, Штука, я не желал, чтобы так все вышло.

Кусков раздраженно осклабился и наполнил рюмки.

– Ты лжешь, Яша. И горько от того, что лжешь именно мне. Автомат в багажнике – это ладно. Делаем скидку, что два придурка с фамилиями Гонов и Зелинский проявили самодеятельность, как это принято у них на конкурсах ГУВД, и случайно подкинули его в машину, которая попалась им первой подходящей. Допустим, что из пятидесяти тысяч машин в Тернове самой подходящей им показалась моя. Ладно, забыли. А вот как понимать шутку со следаком из транспортной прокуратуры? Ты уж прости, Яша, мою тупость. Я поначалу подумал – Пермякова из седла вышибают, чтобы он меня не упрятал в СИЗО. Однако потом я стал догадываться, что все как раз наоборот. Следак документы готовил, которые суд однозначно воспринял бы как руководство к моему освобождению. А тут такая постыдная «подстава» с домом… Ай-я-яй.

– Виталик, твои догадки – это только догадки, и ничего больше.

– А я тоже сначала так решил. Думаю, зачем старому корефану меня, своего друга, в «крытку» определять? Где я ему дорогу перешел? Может, обиделся, что я шестого июня, в день его рождения, хук слева ему вмазал? Потом мозгами пораскинул – если от этого отталкиваться, так ты меня уже раз тридцать посадить должен. И столько же раз я тебя. Не, не то, решил я. И пошел искать правду. Нашел Бобыкина, нашел Зинкевича, с ментами твоими пообщался… И пришел к тому, от чего ты, наоборот, отталкивался. Подставил ты меня, Яша, подставил. Как хор Александрова, заказав песню «Ох, у дуба, ох, у ели».

– Чушь все это, конечно, но, глядя на твою уверенность, так и хочется спросить – что дальше-то? – Перевернув рюмку, Локомотив разом избавил ее от содержимого. – Дальше-то что? Ну, нашел ты меня, молодец! Только ведь, Виталя, я тебя сам эти месяцы искал. Сначала в тюрьму тебе гонцов засылал, потом на воле искал, а ты упорно не находился. Вместо того чтобы приехать и тему распедалить, ты какие-то прятки затеял!..

– Ты не ори на меня, – предупредил Штука. – За эти шестьдесят дней ты столько пакостей мне наделал, а теперь… А теперь возмущаешься, что я сам к тебе не шел?! Ты же всех убрал, кто мог подтвердить мою невиновность! Гонов, Зелинский, Рожин! Теперь еще и мусора из УБОП прихватил?! Ты спятил, Шебанин, мать твою!..

Ситуация накалялась, только теперь это происходило не по причине излишне употребленного спиртного. Рекламации Кускова были справедливы, и чем очевидней они были, тем сильнее нервничал Локомотив. Признаться самому себе, что он сподличал, он не хотел, теперь за него это безапелляционно доказывал старый друг.

– А ведь я единственный остался, Яша, кто может правду на свет пролить, правда?

Локомотив зачал в своей голове план окончания этого разговора и уже не намерен был отступать ни от одного пункта.

– Вот потому, кореш ты мой центровой, я и крылся. От ментов крылся и от тебя до поры. Но перед тем, как они меня по старой памяти забраслетят, мне с тобой поговорить захотелось. Честно сказать, я еще тогда, когда ты с Подлизой прощался да телефон свой давил, закончить все хотел. Расстрелять обоих ко всем матерям, да и дело с концом. Да только как потом перед братвой ответ нести, а? Сидел рядом в машине, смотрел на вас и думал – как ответ-то нести? И не стал. Сейчас жалею.

– Но в этот раз ты появился не для того, чтобы я обделался легким испугом, правда?

– Верно.

План Шебанина рушился. Гнев Кускова читался прямо в его глазах, а это означало, что выхода для разборок на улицу может и не случиться. Но Штука его удивил. Он поднялся из-за стола и оперся на него обеими руками.

– Прощай, Яша. Зачем мне грех на душу брать? За меня все сделают менты. Этого парня, на лестничной клетке, они не простят. Уверен, что в плен тебя брать не будут. На кой им сдалось, чтобы ты десятку отсидел и вышел? Это разве наказание для авторитетного фраера? Опера-то того не вернуть, а за «завал» мента ты вообще пиковым тузом сюда вернешься. А ты нужен мне здесь, туз пиковый? Адью, лох.

Развернувшись, Кусков отошел было от стола, но, снова возвращаясь к разговору, несколько раз ткнул пальцем в сторону Шебанина.

– И следака того, прокурорского, тебе тоже не простят.

– Ты сам лох, Штука! – взревел, пугая соседей по столикам, Яша. – Есть люди, которые подтвердят, что я не при делах!

– Шебанин… – поморщился Кусков. – Среди тех, кто остался в живых… Ты когда-нибудь слышал пение дятлов?

Растолкав плечами официантов, протиснулся сквозь толпу и вышел вон.

– Он совершенно трезв… – пробормотал Локомотив.

– Слушаю вас, – не понял находящийся неподалеку мальчик в бабочке и полотенцем через плечо.

– Он был трезвый, как стекло! – показав официанту на закрывшуюся дверь, рявкнул Яша. – А я пьян! И мы разошлись, не подравшись, впервые в жизни! Это гадкая примета, парень… Хуже не бывает.

Бросив на стол несколько купюр, он с трудом поднялся со стула и направился к выходу. Дойти до дверей так же ловко, как и Кускову, ему не удалось, поэтому пришлось применить силу.

– Куда ты прешь?! – возмутился паренек, чью подругу Яша грубо оттолкнул в сторону.

Вместо ответа Шебанин коротко размахнулся и ударил двадцатилетнего защитника в подбородок. Собирая столы и стулья, он рухнул на спину.

Ресторан работал уже более трех часов, публика не менялась, поэтому разогретые до максимума завсегдатаи восприняли жест Локомотива как сигнал к действию. Мужики, чьи баки были заполнены до краев, застоялись, и им нужно было срочно разогреть остывшие двигатели. За тридцать секунд завязалась драка, участие в которой приняли никак не меньше десятка человек. Половина бросилась бить Шебанина, вторая половина принялась бить первую. Необходимость защищаться, усиленная алкоголем, превратила Локомотива в неукротимого хищника. Потеряв в первой стычке пиджак с документами, он резал боковыми справа и слева. Каждый третий удар приходился в цель, и это доставляло оскорбленному авторитету несказанное наслаждение.

Вскоре он понял, что участвует во всеобщем переполохе уже довольно большой отрезок времени, и сквозь затуманенное сознание прорвалась мысль о том, что мебель ломается, кости и челюсти трещат и кому-то вскоре за это удовольствие придется платить. Звонки от несущих материальный ущерб служащих заведения и дам потерпевших защитников уже наверняка достигли внимания ближайшего райотдела, поэтому…

Поэтому нужно как можно быстрее покидать ресторан. Что Яша и сделал.

Вырвавшись в прохладу вечернего воздуха, он быстро пересек площадь и сел на лавку в парке. Отсюда очень удобно было наблюдать за тем, как к фасаду и тылу ресторана подъезжают автомобили с проблесковыми маячками и из них, не дожидаясь остановки, высыпаются люди в форме.

– Это я вовремя вышел, – похвалил себя Яша. – Как этот… Виталька меня нашел? А-а-а… Да он меня и не терял!

Ему вспомнилось, как Кусков жалел о том, что не рассчитался со старым другом в тот час, когда Яша прощался с Подлизой.

– Он за мной все это время ходил…

Нечего сказать: Штука поступил – хуже не бывает. Затей он сейчас бузу – братва предъявила бы за то, что обвинения беспочвенны. У Яши есть доказательства своей правоты, да и Штука стоит на «лестнице» на порядок ниже. А сейчас с него взятки гладки. Для всех окружающих он Яшу простил и не тронул. С одной стороны, это выглядит как подтверждение той самой правоты Шебанина, а с другой…

А с другой – он отдал бывшего сотоварища на растерзание ментам. Но обиднее всего то, что Кусков прав. Вокруг Яши остались одни дятлы, способные лишь стучать и собирать лесной мусор. Надави на них, и от их показаний не останется ни слова.

– Прорвемся, – упрямо ухмыльнулся Шебанин и поднялся с лавочки.

Адреналин схлынул, азарт драки миновал, и Яша поежился. Прохлада начала ночи обещала ее холодное продолжение. Догадываясь, что это озноб от спиртного, Шебанин глухо выругался, обхватил руками плечи и…

И остановился.

Холод прошел, его окатило волной нестерпимого жара.

Он стоял посреди парка в рубашке. В своей черной рубашке, на которую перед посещением ресторана был накинут пиджак. Его пиджак от Ponti! Пиджак, в котором лежали деньги и портмоне с водительским удостоверением, паспортом российским и паспортом заграничным!..

– Проклятье!.. – вдохнул Локомотив, вспоминая первые секунды ресторанной стычки. – Мои документы…

Он сунул руки в карманы брюк. Пусто – как в первые дни организации собственной группировки. Развернувшись, он быстрым шагом пошел прочь.

Слава богу, хватило ума не таскать с собой банковские кредитные карточки и реквизиты новых счетов! Он уже не шел, он уже бежал к своему казино «Хеопс». Это было ближайшее место, где можно найти деньги. Много денег. Главное – чтобы его не принялись искать раньше, чем он доберется до казино!

Он бежал среди деревьев, натыкаясь на удивленные его видом и поведением пары прогуливающихся мимо стаек пацанов, курящих у подъезда… Успеть, успеть раньше, чем…

Резко сбросив скорость, он прижался спиной к холодной стене дома и замер. Мимо, при выключенной сирене и включенных проблесковых маячках, проскочил серый «уазик».

Его ищут… Проклятье!..

Локомотив метнулся во двор, зацепился в темноте за край деревянного ограждения песочницы и рухнул на грудь… Да кто же мог предположить, что так выйдет?!

Поднявшись, он краем глаза заметил белые «Жигули» с маячками и… Снова зацепился и упал.

– Черт!! – Рванув ногу на себя, он разодрал брючину от Ponti до самого колена.

– Стоять, Шебанин! – послышалось неподалеку. – Покажи руки! Руки, Шебанин!

Привалившись спиной к грибку в центре песочницы, он закрыл глаза. Его легкие разрывались от нехватки воздуха.

– Куда же ты побежал, Шебанин? – На этот раз голос слышался совсем рядом. – Разве можно убежать с этой субмарины под названием «Тернов»?

Локомотив чувствовал, как на его вытянутых руках защелкиваются браслеты наручников.

Эпилог

– На что он надеялся?

Пащенко сидел у обрыва на берегу Терновки и пытался сквозь рябь на воде рассмотреть дно.

Они сидели с судьей на этом привычном месте уже второй час. Растягивали две бутылки пива на весь разговор, стараясь, чтобы с последней каплей закончились и сомнения.

– А на что бандюк всегда надеется? На полный отказ от причастности. Но Быков ему показал «пальцы» Гонова и Зелинского, изъятые с фужеров в мебельной «стенке», и Яша обмяк. Ты был прав, когда заставил меня и криминалиста откатать отпечатки этих злодеев со своего сейфа. Странно только, что Яша не удивился, как эти отпечатки могли попасть на фужеры в его квартире. По всей видимости, понял, что доказательства, если не хватает имеющихся, появятся еще. Но еще страннее факт того, что бравый Яшин адвокат не обратил внимания на период, который прошел с момента смерти милиционеров до производства обыска в квартире своего подзащитного. За это время исчезают не только отпечатки пальцев, но и память о событиях. И кто бы стал ставить в «стенку» грязные фужеры? Впрочем, эти доказательства в дело не попадут. Не все же в деревне дураки, правда? Вот следователь Быков, к примеру, не дурак, чтобы такими доказательствами формировать обвинительное заключение. Отпечатки – это так, в надежде, что кто-то «купится». «Купился» сам Шебанин.

– Я вообще-то… – выдержав паузу, вздохнул Струге. – Я о Пермякове спрашивал. На что он надеялся.

– Он же знал, что мы обязательно подвяжемся к этому делу и докопаемся до истины?

Пащенко отвечал вопросом, потому что отвечать самому на эти вопросы ему не хотелось. Все было слишком очевидно.

Струге ему в этом помогал как мог.

– Сашка не знал, что его слабость вызовет такие последствия. О том, что за законное освобождение Кускова он получит дом, никто мог и не узнать, верно?

– Верно, – помолчав, буркнул Пащенко. Вопреки своему обыкновению, он был сегодня не в белой рубашке, а в синей. – А потом, когда оказался в изоляторе, сразу попросил через Быкова в его дело не вмешиваться. Мол, он сам знает, что делать. Первое время мы и не вмешивались. Его это устраивало, и потом он, очень грамотный следователь, разыграл схему, при которой доказательства против него обращаются в его пользу. Да и Яновский помог…

– Да и мы помогли, – усмехнулся Струге. – Ты бы мог подумать, что Саша Пермяков поведется на такое дело?

Вадим повертел головой, но сделал это так быстро, словно знал заранее, о чем сейчас пойдет речь. И Струге взорвался именно на этом решительном жесте заместителя прокурора.

– А ты сейчас веришь, что Саша Пермяков повелся на такое дело?!

И опять это молчаливое покачивание.

– Но почему тогда он сам сделал это признание?!

Это был вопрос, ответ на который крылся только в одном – в их кругу не принято не только повторять шутки, но и лгать. И это откровение перевешивало все сомнения и глупое неверие в очевидное.

– Но ведь об этом никто и никогда бы не узнал, – сделал робкую попытку объяснить и это Пащенко.

– И в этом случае он никогда не воспользовался бы домом. Он вынужден был бы сдать на него документы. А как показывают события, он не торопится это делать.

– Я бы не торопился, – встрял Вадим, – если бы не собирался этого делать вовсе.

Бутылки они положили рядом. Вдоль берега всегда прохаживается старик Лукьяныч – охранник спортивной базы – и собирает «тару». Чужой не возьмет, возьмет Лукьяныч.

– Ты не справлялся, где он сейчас? – буркнул Струге, усаживаясь в пахнущий ванилью салон «Волги».

– Написал заявление об увольнении, но новый транспортный отложил его в стол. Велел отправляться в отпуск, восстановить силы и приходить со свежими мыслями.

– Прокурора понять можно, – согласился судья. – Второго такого «важняка» ему не найти.

– Да что – ему? – добавил Вадим. – Никому не найти.

На следующее утро Струге прибыл в суд как обычно, успевая чуть быстрее Алисы. По давно установившейся традиции она должна была приходить в суд раньше своего судьи, но всякий раз появлялась в кабинете в тот момент, когда Антон Павлович снимал с вешалки в шкафу мантию.

Но сейчас, завидев приближающегося к зданию судью, она, цокая каблуками, быстро пересекла площадь перед судом и вскочила на крыльцо первая.

– Я пришла раньше вас, – сообщила она, дыхнув в лицо Струге мятным ароматом. – Как и положено.

Дождавшись, пока Антон Павлович распахнет перед ней дверь, она вошла в суд действительно первой. Первой поднялась, первой же и шмыгнула в кабинет.

Рабочий день начался.

Он уже близился к обеду, а Струге, слушая участников очередного затяжного процесса, думал о том, что в его жизни кое-что все-таки изменилось. Теперь уже вряд ли когда позвонит Пермяков, а если и позвонит, то не из своего служебного кабинета и не с вопросом о том, пойдет ли сегодня Струге на матч местного «Океана».

Зато теперь у Сашки есть дом. Просторный, с мансардой. И рыбачить он теперь будет не с Пащенко и Антоном Павловичем, уезжая днем до следующего утра на прокурорской «Волге», а прямо с крыши своего дома. Говорят, улица Дюка Ришелье расположена прямо у моря, поэтому бычков можно будет тягать без отрыва от Лиги чемпионов.

Да, дела…

– Антон Павлович, я схожу на обед?

– Ты спрашиваешь меня об этом каждый день. Неужели полагаешь, что когда-нибудь я тебе все-таки запрещу кушать?

А дома нет и уже никогда не будет Рольфа. Саша, жена, возможно, переживет эту потерю. Рольф для нее просто Рольф. Немецкая овчарка, купленная мужем в те дни перед Новым, 2002, годом, когда она была в Москве. Струге так и не рассказал ей ту историю, когда вынужден был скитаться с маленьким щенком на руках, спасая его от чужаков. Впрочем, это Струге кажется, что он Рольфа спасал. На самом деле он спасал себя. И помогал ему в этом Саша Пермяков. Друг, рисковавший ради него жизнью.

А где сейчас Саша Пермяков? Наверное, завозит мебель.

Да, дела…

В половине третьего неожиданно отворилась дверь. Обычно Струге запирал ее в тот момент, когда часы показывали тринадцать часов. Закрывал на ключ, чтобы в четырнадцать часов открыть. Обычно он делал это сам, но на этот раз мысли держали его далеко от этой двери. А может быть, еще и потому, что сегодня первый день, когда Струге не хочется есть. Нет аппетита. Потому и не запер дверь, что нынче нет опаски того, что в кабинет заглянет очередной гражданин и увидит, как судья наворачивает домашний гуляш, разогретый в микроволновке.

Дверь отворилась, и вошел Яновский.

– Генрих Владимирович? У меня ведь нет ваших дней на сентябрь?

Приветствие судьи выглядело столь невыразительно, что адвокат улыбнулся.

– Устали, – констатировал он, усаживаясь напротив Антона. – Вижу, устали. Я сам еле на ногах держусь. Сегодня в областном такой процесс был, что можно свихнуться. Дело Гасаева помните? Вот, оно и шло. Знаете, я впервые участвовал в судебном заседании с привлечением присяжных и должен вам заметить, что разницы никакой нет. У одного из этих, с позволения сказать, присяжных я сегодня увидел под глазом фонарь, которого не видел вчера. Только умоляю, не говорите мне, Антон Павлович, что это он сам себе морду набил! Независимость у наших присяжных заседателей так глубоко засела у них внутри, что некоторым, я даже догадываюсь – кому именно, – приходится выбивать ее через голову. Ну, да ладно… Я зачем заходил, собственно…

– Зачем? – переспросил, прикуривая сигарету, Струге.

– Подивиться вам в очередной раз, Антон. – Яновский посмотрел на Струге и пригладил свою клинообразную бородку под черной бабочкой. – Вы уж простите меня за такую фамильярность, хоть и на четверть века постарше вас буду? Один раз наедине можно. Да и заискивать перед вами старику нечего. Знаете наверняка, что я в областном суде любые вопросы по любым делам без вашего хорошего отношения решить могу. А подивиться я хочу тому, как это у вас получается.

– Что получается? – Неготовый к задушевной беседе судья нашел в себе силы, чтобы удивиться.

– То, что вокруг вас находятся одни порядочные люди. Вы словно притягиваете их, отторгая подонков. Пащенко – замечательной души человек, умнейший молодой человек, профессионал и просто хороший малый. Саша Пермяков. Вы вместе росли, верно? И, кажется, все трое в неполных и не совсем обспеченных семьях?

– Верно, – выдохнул Струге, думая о своем, но не переставая смотреть в лицо старику.

– Вот тому и удивляюсь, как некоторые, так и не взяв от жизни все, остаются добрыми малыми. Ну, мне пора. Бывайте.

Он встал, подняв со стула свое еще крепкое не по годам тело, и направился к двери. Однако на пороге, пропуская в дверях опаздывающую из столовой Алису, остановился. Может, и не остановился бы, если бы девушка, испугавшись того, что едва не сбила с ног известного адвоката, не прошептала:

– Ой… Простите…

Яновский указал пальцем на нее – «это еще один такой человек» – и добавил уже вслух:

– А Пермяков… Признаться, я не знал, что люди ради дружбы бывают способны на такое. Наверное, я слишком затерся в своем кругу…

Струге сидел, Алиса что-то щебетала ему, подойдя к столу, но судья продолжал смотреть на дверь и пытаться разгадать словесный ребус старика Яновского. Адвоката, который сделал все, чтобы Пермяков оказался на свободе.

– Вы куда?.. – опешила девушка, увидев, как Струге скидывает мантию и тянется к пиджаку.

– Я скоро вернусь.

– А процесс? У нас в четыре заседание!

– В четыре оно и состоится.

Выйдя на улицу, он поймал такси и, отчаянно барабаня пальцами по двери, потратил полчаса на стояние в пробках. Еще через пять минут зашел в прокуратуру и поднялся на третий этаж, где располагались кабинеты следственного отдела областной прокуратуры.

– Кормухин, здравствуйте, меня зовут Струге. Вы слышали обо мне?

– Как не слышать… Проходите, пожалуйста.

– Я не надолго. Вы, наверное, догадываетесь, по какому я делу?

– Как не догадаться…

– Послушайте, Кормухин, – напрягся Антон Павлович, – вы настолько проницательны, что я недоумеваю по поводу того, как у вас не срослось с делом!

Действительно, познания следователя удивляли Струге свой широтой. А тот лишь недоуменно посмотрел на своего визави: сознательно глупит, что ли? Или настолько капризен, что не хочет, чтобы его сегодня узнавали?..

– Хотите полистать?

– Нет, послушать. – Не позволяя себе ни капли бесцеремонности, судья мягко прошел к столу и сел. – Это возможно?

– Теперь все возможно. – Настроение у Кормухина было, мягко говоря, не на подъеме. И не стоило труда догадаться почему. Бывший следователь прокуратуры Струге знал, чем иногда грозят провалы «именных» дел. – Вам наушники нужны или так послушаете?

Антон сказал, что было бы неплохо послушать запись через наушники. Неплохо было бы для Кормухина. Мало ли как отреагируют коллеги следователя, зайдя в кабинет и застав там судью, прослушивающего аудиозапись, приобщенную к материалам уголовного дела. Пусть даже прекращенного.

Получив в руки кассету, Струге увлекся и без разрешения сунул в губы сигарету. Запись. Как много она могла стоить, как ничтожно оказалось ее содержание на следствии и как снова велико стало ее значение сейчас…

– …У вас же наверняка доказухи нет! Так зачем человека гробить? Александр Иванович, вы же умный следователь, понятно, что я на стороне порасспрашивал, прежде чем к вам идти… Завтра адвокат в Центральный суд обратится с просьбой изменить Кускову меру пресечения, и, если в деле будет хоть что-то, что указывало бы на Виталькину правоту, его выпустят!

– Рожин, вы мне порядком надоели. – Голос, похожий на голос Пермякова, звучал устало. – Ступайте с богом, пока я вас не «приземлил» за давление на следствие.

– Да вы поймите… – зашептал невидимый, но упорный малый. – Если адвокат сунется с заявой в суд и дело попадет судье в тяжелой форме… Вы знаете, кто такую категорию дел в Центральном рассматривает? Струге!! Вы знаете Струге?

– Нет. И что с того?

– А то, что он и адвоката придурком выставит в итоге, и Кускова не освободит! А на него денег надо вагон!

– Что, Струге деньги берет? – поинтересовался голос Пермякова.

Пленка прошуршала, обозначая тяжкий вздох.

– Говорят, не берет. Но мы думаем, что все дело в цене. Знаете, в приятное положение можно поставить любого судью. Жене вдруг сваливается на голову наследство в виде дома в Сочах. Сваливается, а уж только потом о существовании наследодателя сообщается… Вы понимаете, о чем я говорю?

– А вы сами хорошо понимаете, о чем сейчас мне говорите?

Опять шуршание.

– Хорошо, – короткий кашель. – А у нас есть выход? Дело прошлое, мы обращались в областной суд к одному очень влиятельному человеку. И он подтвердил, что такие дела попадают на рассмотрение именно Струге. Как бы вам объяснить… Одним словом, это тот человек, который когда говорит, что дело попадает к Струге, то так оно и случается.

– Дальше, – попросил голос, похожий на голос Пермякова.

– А дальше – больше. Не лучше ли нам сейчас и здесь определиться, нежели потом решать вопросы с самым неуправляемым судьей в городе? Дом ему мы, конечно, вручим. А если он дурака врубит? Знаете, наша задача не Струге этого уволить за бесчестие, а Витальку от несправедливого срока спасти. Зачем идти до суда, если можно до этого дело не доводить?

Антон откинулся на стуле и стянул с головы наушники.

– Закончили? – справился Кормухин.

Теперь становилось понятно, почему он не удивился приходу судьи и не возражал против того, чтобы тот прослушал запись. Куда теперь Кормухину? Наверное, после этого промаха в облпрокуратуре не задержится. Струге, окажись в таком дерьме, жить в коллективе вряд ли бы смог. Прокуратура – не суд. Тут не укроешься мантией от чужих интересов. Наверное, подастся в адвокаты.

Да, Струге закончил. Слушать дальше не имело смысла.

– А это что? – кивнул он на пакет документов.

Кормухин глубоко вдохнул и выдохнул сквозь сжатые губы. Очевидно, в его поведении это обозначало крайнюю степень раздумий.

– Это документы на дом в Сочи. Я вчера Пермякову звонил, просил приехать и написать бумагу, что он не имеет к этой недвижимости никакого отношения. А он надерзил – сказал, что у меня такая бумага есть в виде акта УБОП о вручении ему этих документов, что он и так не имеет к ней никакого отношения…

– И он абсолютно прав, – перебил его Струге. – Кормухин, у меня к вам есть один вопрос. Вы не уделите мне минуту времени?

– Конечно, – сразу согласился тот.

– Вадим Андреевич Пащенко слушал эту запись?

Следователь поджал губы и помял плечи ладонями.

– Нет. А зачем ему это нужно? Он этим делом вообще не интересовался. Если он каждую запись слушать будет…

Распахнув дверь, Струге решил себя проверить.

– Чем теперь думаете заниматься?

– До дум ли тут?! Двенадцать дел в производстве!..

Струге ошибся. И сделал он это опять, слава богу, не в процессе.

– Он точно в деревне?

– Ты на дорогу лучше смотри, а не на меня! – посоветовал Антон.

«Волга» мчалась по Северному шоссе, грозя пассажирам новой катастрофой. Двое одетых в строгие костюмы мужчин сидели в салоне и считали километры по указателям.

– Что с жилплощадью? – поинтересовался Вадим, зная, что Струге в течение двух дней решил вопрос с обменом.

– Сегодня в обед нужно идти в ЖЭУ, брать с собой слесаря и вскрывать дверь в новой квартире. Новые хозяева так торопились, что потеряли единственный ключ.

Пащенко промолчал, не желая вдаваться в подробности. Ему была известна причина такого скоропалительного решения. После гибели Рольфа Саша не могла находиться в квартире одна. Как коротко рассказал судья, ей постоянно казалось, что, стоит ей лишь позвать, пес тут же явится. Саша, понятно, женщина… Однако заместитель областного прокурора не сомневался в том, что мучился и сам Антон.

– У него на пятьдесят первом километре дача или на пятьдесят третьем? – опять развернулся заместитель областного прокурора. – Я опять забыл.

– А я тебе уже в третий раз говорю – на пятьдесят пятом! – без злобы пробубнил судья. – Еще минут пять, и мы увидим сверток.

– Шурин пермяковский говорил, что там указатель должен быть – «Сафроново».

– Значит, будет.

И он был. Большой, нестандартный, над маленькой, выцветшей от непогоды табличкой «Сафроново». Притормозив в пятидесяти метрах после него, Пащенко съехал с трассы, и «Волга» мгновенно превратилась из автомобиля в прогулочный катер. Купленная в прошлом году, она переваливалась с кочки на кочку, поскрипывала, как старуха, и стоящие по обе стороны огородники вряд ли давали ей меньше десяти лет.

– Вон он… С Танькой и сестрой… – И Пащенко указал пальцем свободной от руля руки на три фигуры в спортивных костюмах.

Их прибытие незамеченным не осталось. Пермяков, смахнув пот со лба, недоуменно оперся на лопату и стал искать сигареты. Его жена улыбнулась и махнула рукой. Сестра опустила ведра, полные картошки.

– Если увозить собрались – даже не думайте. Еще три сотки осталось! Я с Танькой копать буду?! Шиш с маслом!

Встретившись глазами с Пермяковым, Антон увидел в них муку. И судья… скинул пиджак. Бросил его на сиденье «Волги» и закатал до колен брюки.

– Так с вами и надо, – поддержала сама себя сестра Пермякова. – Вам бы троим только шататься по городу да дурью маяться! А чтобы делом заняться… Пока картошка в земле – не пущу!

Вскоре, закатав брюки и вооружившись лопатой, к бойкой компании присоединился и Пащенко.

Они молчали четверть часа, слушая лишь болтовню так ничего и не узнавших дорогих сердцу Пермякова женщин. Копаясь вместе с ним в земле по локоть, те шутили относительно формы вновь объявившихся помощников и радостно выражали уверенность в том, что теперь работа закончится часа на два раньше. Лопат было всего две, и обе, по всем правилам честных рабочих компаний, достались опоздавшим. Пассажиры «Волги» вгрызались в землю, словно окапывались перед решающим штурмом, и продолжали молчать.

И только через полчаса Пащенко, старательно наблюдая за наземным трудом заместителя транспортного прокурора, возмутился:

– Ты мелкую, мелкую-то тоже выбирай! Не для Струге стараешься – для себя…

Content

Вячеслав Денисов
Тюремный романс

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог