Вячеслав Денисов

Презумпция виновности

Все персонажи в романе вымышлены. Совпадения с реальными лицами и событиями случайны.

Глава первая

Повезло именно на Приморской. В том месте, где ни один нормальный таксист не задержится даже на минуту. В этом районе живут наркоманы и алкоголики еще со сталинских времен. Тогда данная категория граждан именовалась «морфинистами» и лицами, уклоняющимися от общественно-полезного труда, то есть – врагами народа. Прошло шестьдесят с лишним лет, и ничего не изменилось. На Приморской, пронизывающей квартал под названием «Полтинник», по-прежнему жили не самые лучшие люди Холмска.

Сашка Пикулин работал таксистом третий год. Как известно, таксисты – самый дотошный и ушлый народ в мире. За словом в карман не лезет, за сдачей – тоже, если того не требуют обстоятельства в лице не менее ушлого клиента. Короткий путь до места назначения выбирает только для себя, когда идет в магазин, и вообще способен провезти клиента от пункта А до пункта Б, расположенных в двухстах метрах друг от друга, через Нахаловку и оба городских моста. Подвозит до Б, разворачивается и говорит одетому в строгую «тройку» очкарику:

– Мука, а не езда. И каждый норовит ехать от одного конца города в прямо противоположный.

Три сотки как с куста.

Очкарик мог пройти до телецентра пешком, но сел в машину. Адрес назвал по бумажке. Несколько раз сказал «пожалуйста», дважды спросил: «Вы знаете, где это?» – и все тряс своим кейсом, с ручки которого не успел снять авиабирку со словом «Москва». После всего этого просто грех не показать ему город.

Жизнь Саньки складывалась, как у многих. Школа, армия, не сдал вступительные в вуз, маленько побыл без работы. Чуток отсидел, дело прошлое… А кто, позвольте вас спросить, нынче не «заезжает»? Месячишко побродяжничал после отсидки, погулял и вдруг вспомнил, что он – кандидат в мастера по автоспорту, во-первых, и имеет дядьку, во-вторых. Долго не метался и нытье бывалых таксистов слушать не стал. «План – пять соток… Ремонт… Бензин…» А раньше по-другому было, что ли? Вон дядька у Саньки, который его и затащил в таксопарк, в былые годы на старенькой «ГАЗ-24» на квартиру накопил, а в нынешние – на новенькую «шестерку». Тут дело не в плане и не в цене на бензин. Дело в голове. Если все светофоры по дороге собирать да от ментов шарахаться, тебе не только на хлеб хватать не будет, но и должен после смены оставаться будешь. Впрочем, у Саньки был дядя, а у других таксистов не было. Кто бы им объяснил, что вместо того, чтобы включать по дороге музыку да молчать, настоящий таксист должен, проезжая по улице, рассказывать небылицы из истории города и уводить сознание клиентов не в направлении нужного движения, а в сторону.

Смена близилась к концу, и Санька быстро подсчитал в голове излишек, который должен остаться в кармане после посещения кассы. Выходило неплохо, что-то около шестисот рублей. В День Победы или, скажем, в День города бывало и получше – до трех планов только домой приносил. Но все праздники уже закончились, следующие только в феврале—марте. Так что неплохо, неплохо…

И вот тут, уже почти направляясь в парк, он заметил мужика с женщиной, которые стояли на вымершей от ночной мглы улице и просили остановиться. Санька крякнул и стал выворачивать руль вправо. Лишний полтинник не помешает. Да и жаль парочку – градусов за бортом никак не менее двадцати пяти.

Если бы он проехал мимо, то он проехал бы не только мимо ночной пары, но и всего того, что ожидало его впереди. Но когда притормаживал на обочине, он думал лишь о том, что мужик с женщиной – это хорошо. Главное, чтобы не муж с женой. В этом случае никто куражиться перед бабой и лишние десятки чаевых на сиденье метать не станет.

– На «Полтинник», – нырнув под крышу, просяще выдавил молодой мужик и впустил поток холодного воздуха.

Санька кашлянул.

– Я в это время не только на «Полтинник», но и к райотделу милиции не поеду.

– Зачем же остановился? – удивился мужик.

– На тот случай, если вы с женой около таксопарка проживаете. – Скосив взгляд на даму, Санька увидел в ее руках маленький букет цветов и понял, что обманулся. За свои тридцать два он еще ни разу не видел мужа, который бы в два часа ночи дарил цветы супруге. – А что по деньгам?

Спросил так, на всякий случай. Если ляпнет мужик – «две сотни», тогда можно еще пятнадцать минут руль повертеть. На табло в конце поездки высветится рублей шестьдесят-семьдесят, а за «тройной счетчик» грех не потрудиться.

– Триста хватит?

– Триста… – Санька призадумался. – Скромно, барин. Сам понимаешь, обратно пустым идти. Пятьдесят бы накинуть.

Мужик саркастически ухмыльнулся и поманил даму рукой.

Потом склонился к ней, поцеловал… и полез в машину один.

«Вот так нас и делают, фраеров», – с досадой подумал Сашка, вспоминая, где лежит отвертка.

В центре «Полтинника» мужик вышел. Сначала Санька хотел выйти вместе с ним, с отверткой. После того как не увидел деньги, которые должны были появиться над его правым плечом. Но потом понял, что горячился зря: клиент обошел машину и протянул четыре сотни через опущенное стекло. И стал ждать. Пришлось дать сдачу, что, впрочем, Сашку не огорчило.

Задача, стоящая перед ним, как и перед каждым таксистом, – черпать из трудовой деятельности максимальную выгоду для себя и минимально допустимую для предприятия. До новенькой «девятки» в его казне под подоконником не хватало около пяти тысяч, поэтому он не смог удержаться от соблазна положить туда еще некоторую сумму, сокращающую расстояние от него, бесколесного в быту, до него, владельца новенького авто. Потому и поехал. И по той же причине не смог проехать мимо джентльмена, машущего рукой на самом выезде из «Полтинника».

Понимая, что фарт покатил (в этом районе такси не ловят), Сашка остановился и переложил отвертку из-под сиденья под левую ногу.

Джентльмен был нетрезв. А точнее – чертовски пьян.

– Дружище… это… – Он повис на двери «пятерки», как раненый, и наморщил лоб. – Куда же мне надо?

– Наверное, в город, – подсказал Санька.

– Точно. – Пьяница с кейсом открыл двери и залез в салон. – В Холмск.

– Не ближний путь, командир, – сказал Санька, обернувшись к пассажиру с таким видом, словно машина его стояла не в Холмске, а в полутысяче верст от него.

– Я плачу, – сказал клиент Сашке, будто руководителю цыганского хора.

– Понятно, что не я. А в Холмске куда?

– Покажу, – снисходительно буркнул пассажир, булькая чем-то на заднем сиденье.

Через минуту салон наполнился запахом дорогого спиртного и звуками храпа. Удовлетворенный, Санька заглушил двигатель, сунул в рот сигарету и со смаком выкурил. Обернулся, нашел за сиденьями выкатившуюся из рук пассажира бутылку, крышку, завернул и сунул тару в карман его дубленки. Санька знал многих из таксопарка, кто на его месте сейчас просто ошмонал бы клиента, снял золотые часы, забрал кейс, шапку и высадил его, пустого, на первой же остановке общественного транспорта. Но он так не сделал бы никогда. Он и в зоне-то пятерик отсидел почти за просто так, по глупости. Будучи подшофе, подвязался на разборки по возврату долга, а уже в милиции выяснилось, что это был вовсе не долг. Потом пять лет числился под Хатангой «мужиком», понятия имел, но не дурил. Облапошить клиента – это пожалуйста. Точно так же продавщицы высверливают отверстия в гирьках и заливают алюминием. Так же официанты насчитывают на харчо и оливье по паре лишних рублей. Но чтобы лазить по карманам пьяного клиента – то не по Саньке.

Вместо досмотра он похлопал пассажира по щеке.

– Можешь начинать показывать. Холмск, сэр!

– Значит, так. – Клиент хрюкнул, потом заговорил, а уже после открыл глаза. Получилось вразнобой – сначала открылся правый, затем левый. – Пятый таксопарк знаешь?

Таксопарк был в городе один, именовался он «пятым». Это как школы в крупных городах. Есть какая-нибудь восемьсот тридцать пятая, но это не означает, что в городе есть еще восемьсот тридцатая. Просто так захотелось. И Санька подтвердил, что такой таксопарк знает.

А мужик сказал, что живет в доме на улице Столетова. Это не доезжая до таксопарка двух кварталов.

– Ты, брат, отдыхал в другой стороне от того места, где планировал делать это утром, – отметил Пикулин. – Улица Столетова появится через два квартала после того, как мы минуем таксопарк, а не перед ним.

– А какая разница? – пьяно качнувшись за спиной Саньки, удивился пассажир. – Два квартала до, два квартала после… Улица Столетова-то одна, правильно?

– Формально ты, конечно, прав, – небрежно прошелся по второстепенной теме таксист и тут же переориентировал клиента на основную: – У тебя деньги-то есть?

– Плачу по счетчику, – вызывающе заявил мужик. – Пятый таксопарк знаешь?

– Знаю.

– Так вот, не доезжая до него два квартала, будет улица Столетова. Восьмой дом. Третий подъезд.

Сашку задело. Он хотел сделать так, как ему приказывал этот невменяемый: проехать таксопарк, улицы Маркса, Столетова, еще с десяток перекрестков, доехать до конца города – Кулацкого поселка, потом развернуться по соседнему переулку, вернуться обратно и, не доезжая двух кварталов до пятого таксопарка – как ему и велели, высадить пассажира на улице Столетова.

Но он был чересчур истрепан рабочими сутками. Просто довез пассажира до указанного места, сорвал с кассы выползший чек на пятьдесят четыре рубля с мелочью, сунул в карман, а клиенту объявил сумму и вручил другой, на четыре сотни.

На той же улице Санька заглушил двигатель и пересчитал деньги. Пятьсот за план тут же утонули в наружном кармане куртки. Тысяча с лишним за сверхурочные – во внутреннем. До новенькой «девятки» оставалось три восемьсот. Можно было взять подержанную, и уже давно, но Геннадий Владимирович Шельмин, дядя Саньки, сказал, что если хочешь мучиться – возьми с рук. Хочешь ездить без проблем и постоянно менять новую машину на новую – первую покупай в магазине. В сфере автовладения Шельмин был для Саньки авторитетом, поэтому воспротивиться мнению дяди Пикулин не мог. Водила с тридцатилетним стажем всегда умнее того, чей стаж чуть больше пятнадцати. Для тридцатидвухлетнего парня пятнадцать лет за рулем – это просто подвиг, но тринадцать из них Санька просто гонял по стадиону. И когда исписанная рекламой «восьмерка» ломалась или билась, то при этом голову ломал не он, а техники.

Санька включил зажигание и поехал в таксопарк. Но уже у входа, перед огромной урной, притормозил. Негласное правило – заезжай в парк чистым, чтобы твоему сменщику перед выездом не пришлось выбрасывать из салона пустые бутылки, окурки и прочий мусор.

Вот тут-то Санька и понял, что день хоть и заканчивается, но не совсем по его плану. На заднем сиденье его «пятерки» лежал черный кейс импортного исполнения с шифровыми замками.

– Вот дела. – Пикулин, вспомнив, кому принадлежал чемоданчик, почесал затылок. Эту вещь он видел в руках абсолютно пьяного мужика, привыкшего подъезжать к дому непременно с северной стороны.

Деваться было некуда. Санька знал, где живет последний клиент, а клиент, проснувшись поутру, обязательно вспомнит, что ехал домой на такси. Получается, он знает, где Сашка работает. А в качестве доказательства предъявит директору таксопарка чек за проезд. Очень быстро будет установлено, что чек отбит не кассой такси, а контрольно-кассовой машиной магазина автозапчастей «Пятое колесо». И продавец обязательно вспомнит, кто у него вчера покупал полусинтетическое масло. Когда выяснится, главмех вспыхнет как порох – Санька вчера предъявил ему фискальный чек и копию чека на семьсот сорок рублей, а, оказывается, масло он покупал за четыреста с копейками. Снежный ком какой-то… Не хватало еще неприятностей.

Выдернув из салона кейс, он бросил его на переднее сиденье, захлопнул дверцу и въехал на территорию таксопарка. Сдал кассу, ополоснул машину и вручил ключи главмеху. Сменщик опаздывал, но это не означало, что из-за этого должен задерживаться он, Пикулин.

– Ты чего это с «дипломатом», как атташе? – заметил главмех. – Капусту на дороге рубишь так, что она уже в карманах не умещается?

Саньке завидовали, он это знал. Из-за дяди ему, как новичку, и «Волгу» раздолбанную, после двух капремонтов, всучить не удалось, и фортуна в городе ему всегда улыбалась. Да и водил он – любо было посмотреть.

– Не твое дело, – огрызнулся Санька и отдал главмеху законный полтинник. Когда ты с понятиями, проблем с машиной у тебя не будет. Это молодняк за рулем весь день гнется, с главмехом не делится, потому и запчастей для них нет, потому и машины старые, потому и план не выполняется. Потому такие и не живут в парке долго. Полгода – год, и уходят, судьбой обиженные.

– Андрюхе скажи, что шаровая постукивает. Ты, кстати, говорил, что новую поставил, а?

– Конечно, новую! – рассердился главмех. – Гоняете по ямам, как пацанье, потом у вас то сзади постукивает, то спереди поскрипывает…

Обычный для этого времени суток разговор. О чем еще можно говорить, если одному спать хочется, а второй только проснулся и ждет следующую машину?

Обычно сменщики друг за другом заезжают, но Санькин сменщик жил в ста метрах от парка, поэтому до машины добирался пешком.

Выйдя из парка, Санька направился, конечно, на улицу Столетова. Нужно прийти первым и отдать кейс самому, пока проспавшийся гражданин не заявился к директору и не начал рассказывать о том, как его обокрал работник таксопарка. У дяди с директором постоянные «трения», он в этом деле не помощник. Мало того, директор не упустит случая подгадить Геннадию Владимировичу. Самого Шельмина директор ущипнуть не может – тот ветеран и в коллективе большим авторитетом пользуется. Зато директор запросто может вышибить из парка его племянника. А вот чего Саньке совсем не хотелось, так это потерять доходную работу.

Было бы лучше, если бы мужик ждал его на перекрестке. Однако на это Санька сильно не надеялся, так как хорошо помнил, в каком состоянии тот с ним попрощался.

Как и предполагалось, мужика на перекрестке не оказалось. Не оказалось его и около третьего подъезда. Тогда Сашка, медленно поднимаясь по лестнице, словно на что-то надеясь, стал осматривать двери квартир. На втором этаже ему повезло. Одна из дверей, самая правая из четырех, оказалась приоткрытой.

– Эй, – подал он голос в приоткрытую дверь. – Есть тот, кто не спит?

Если клиент в забытьи, а, скорее всего, так оно и есть, нужно заставить жену разбудить его, чтобы он осмотрел содержимое кейса и убедился, что все на месте. А то отдашь вот так, по-хорошему, а тот завтра с предъявой заявится. Были, скажет, деньги, а теперь их нет. Хотя… Этот мужик вчера мог их пропить – не вопрос! – а сейчас с бодуна заявить, что их нет по другой причине. Ох, дела… Но все-таки так лучше, чем вообще не прийти. Чек этот, будь он проклят. В кармане дубленки – Сашка видел, как клиент его прятал. По чеку обязательно найдут. Масло полусинтетическое… «Пятое колесо»…

Уже на пороге его встретила темнота, свидетельствующая о том, что в этой квартире не включен ни один из возможных источников света. Забыли на ночь дверь запереть, что ли?

Санька вошел в квартиру, почему-то уверенный, что попал именно туда, куда попасть и хотел, – в квартиру подпитого, хорошо одетого мужика, жадничающего на чаевые, но щедро платящего, когда его обставляют, как последнего лоха.

Еще один шаг вперед, и Сашкино зрение уловило узкую полоску света, бьющую из-под филенчатой двери закрытой комнаты. Он подошел к ней и осторожно постучал. Ответом ему была тишина, и он постучал еще раз, только теперь более громко.

Дверь в комнату никто не открывал, однако и никаких звуков из-за нее не слышалось. Санька вдруг с ужасом подумал, что тот мужик живет совсем не в этой квартире, что ее хозяин ушел на улицу выбрасывать мусор, сейчас он вернется, застанет Пикулина в своей квартире и вряд ли станет выслушивать бредовые объяснения таксиста. Приедет милиция, Саньку арестуют, вскроют в отделе кейс, найдут там две отрубленные руки, и… И все. После имеющейся судимости за грабеж его никто и слушать не станет. На следующий день обнаружат на «Полтиннике» туловище без рук, и… И теперь уже точно – все.

Если бы не этот дурацкий чек!.. Да желание пополнить сумму под подоконником, увеличивающуюся с каждым днем!

А если это и есть та самая квартира? Жилище, в котором этот проклятый кейс привык стоять за тем креслом, что у стены? И потом, чего уже бояться? Его с успехом сдадут ментам что при открытой двери в эту комнату, что при закрытой. Вдохнув полные легкие воздуха, Санька отогнал от себя призрак нар и толкнул створку…

И тут же выдохнул.

Квартирой он не ошибся. Наитие привело его как раз в нужное место. В квартиру мужика, который был в состоянии назвать правильный адрес, но не в состоянии сориентироваться во времени и пространстве.

Пассажир, который час назад проявлял жизненную активность, сейчас лежал на полу, и из его перерезанного от уха до уха горла давно перестала течь кровь.

Он лежал уже без дубленки, но в том костюме, который Санька заметил на нем во время посадки и прощания. Серый пиджак с черными брюками, явно от европейского производителя, яркий галстук, который теперь набух от пропитавшей его крови, узконосые ботинки с еще не стертыми подошвами… Нет, с деньгами у этого человека было все в порядке. Он имел полное право сесть в Холмске в такси и приказать ехать в Холмск. Через Владивосток.

А теперь он лежал, раскинув руки, словно для объятий с апостолом Петром, втиснув свою голову между ножками стула и боковиной компьютерного стола. Санька ни за что в жизни при других обстоятельствах не сделал бы вывод о том, что это стол компьютерный. Он бы просто сказал – между ножками стула и столом. Но кровь, залившая весь экран и собравшаяся каплями на кнопках клавиатуры, заставляла его сделать обязательный акцент – стол компьютерный.

Рядом с телом лежал распахнутый бумажник, из толщи которого мужик доставал деньги, чтобы расплатиться, и Санька, вспомнив, как тому было тяжело найти среди крупных купюр мелкие, понял, что кошелек не тронут. Он по-прежнему пухл, как набитый кашей карапуз. Значит, того, кто осматривал у бывшего Сашкиного клиента гланды, деньги не интересовали. Быстрый осмотр обстановки подтвердил этот вывод. На журнальном столике лежал мобильный телефон – довольно дорогой, рядом – золотые часы, а на скрюченном безымянном пальце левой руки злорадным огоньком поблескивал ограненный алмаз в золотой оправе. Нет, деньги кого-то точно не интересовали…

Не понимая, зачем он это делает, Санька шагнул к телу и только сейчас понял, что его заинтересовало – почему палец-то скрюченный? Вглядевшись в руки, раскинутые, как крылья, он понял, почему. Потому что по меньшей мере шесть пальцев из десяти были сломаны.

Сглотнув сухой комок, Санька выпрямился и быстро вышел в соседнюю комнату.

– Черт побери, – яростным шепотом, словно его мог кто-то слышать, выругался он. – Что за ночь… Бегом отсюда, Пикулин, бегом.

Выйдя на площадку, он бесшумно притворил за собой дверь и, так же бесшумно переставляя кроссовки, стал спускаться.

Осторожно приоткрыл дверь подъезда. В лицо мгновенно пахнуло уличным морозом. Вокруг – тишина, если не считать гудящей на окраине города ТЭЦ. И ни души. Саньку такое положение вещей весьма устроило. Он выскользнул из двери и прошел вдоль дома. Выходить на дорогу не решился. Прошелся дворами, спустился к набережной Холки, около километра шел вдоль воды и наконец поднялся по лестнице наверх. Это уже другой район. Его район. Еще пятнадцать минут ходьбы кругами – и он дома.

Если нужно, настоящий таксист найдет самый долгий путь до цели даже для самого себя.

Пикулин разобрался в своем состоянии только тогда, когда переступил порог своей квартиры. Еще когда он разувался, его била мерзкая мелкая дрожь. Пальцы с трудом управлялись с замками на ботинках. Скинув обувь, он прошел в комнату и рухнул в кресло. Во рту появился привкус меди, и небо пересохло, как наутро после хорошей выпивки. После исторического для него вышибания «долга» Санька редко употреблял спиртное, и не из-за того, что на следующий день приходилось садиться за руль. В его холодильнике сменщик, приходя в гости к товарищу (друзей Санька нажить за свои тридцать два года не успел, а вот товарищей хватало), мог всегда обнаружить пару-тройку пива или бутылку хорошего коньяку. При этом сам Пикулин присоединялся к распитию неохотно. Санька избегал спиртного, и именно поэтому, как ни странно звучит вывод, оно всегда водилось в его доме. Бесцельному питью пива перед телевизором он предпочитал употребление точно в момент, когда это необходимо. Либо когда появится желание.

Как сейчас.

Встав на ноги, он почувствовал, насколько они непослушны. Словно кто-то вынул из них мышцы, кости и набил ватой. После смены он всегда чувствовал себя разбитым, но глубокий сон ночью и мини-зарядка для полного пробуждения утром быстро восстанавливали силы его молодого организма. Сейчас он понимал, что завтрашняя зарядка отменяется по той причине, что он вряд ли сможет сегодня заснуть. Значит, и пробуждаться не от чего. Шок от увиденного прошел у него не тогда, когда он, стоя посреди залитой кровью квартиры, стал быстро принимать верные решения, а именно сейчас. Миновал шок, и начался депрессивный откат. Вот они, последствия потрясения, налицо: тремор в руках, привкус чужой крови во рту и ноги как клоунские ходули.

В холодильнике стояла бутылка «Старки». Он даже не помнил, когда последний раз вынимал ее оттуда. Поискал стакан – не нашел. И вернулся в комнату с бутылкой в одной руке и куском копченой ставриды, выловленным там же, в холодильнике, в другой.

Санька выпил треть бутылки и остановил себя только тогда, когда подумал: «Это не минералка, это водка». Странно, но она пролилась внутрь именно как вода. Копченая ставрида даже не понадобилась, но он старательно сжевал этот кусок.

Вытряхнув из пачки сигарету, он накинул куртку, вышел на балкон и предался воспоминаниям.

Вот он толкает дверь… Свет бьет в глаза, но, поскольку зрачки уже привыкли к полоске света под дверью, этот сноп из хрустальной люстры уже не слепит. Да, Санька точно помнит – люстра была хрустальная, трехрожковая. На полу, раскинув руки, лежит его бывший пассажир и… И рана на горле напоминает буффонадную улыбку клоуна на детском празднике. Почему на детском?

Санька задумался и вспомнил. Он видел клоуна на детском новогоднем утреннике, куда подвозил в последних числах декабря молодую маму с ребенком. Она попросила таксиста донести сумку и детский новогодний костюм. Сашка тогда охотно повиновался, молодая мама ему очень понравилась. От денег отказался. С ребенка брать… По счетчику, и хватит.

И вот там, на празднике, вместе с уже поддатым Дедом Морозом и явно не от мороза розовой Снегурочкой прыгал клоун. И рожа у него была вся настолько замазана яркой краской, что блестела, как мокрая луна. На роже, от уха до уха, была расквашена улыбка. Сашке было неизвестно, что при виде такого персонажа на празднике чувствуют дети и их родители, но вот лично он с этим клоуном в лифт один ни за что не вошел бы.

Горло мужику перерезали, по всей видимости, поставив на колени лицом к окну. Только так на шторах, компьютере и кровати могло оказаться столько крови. А потом, когда напор поутих, черная кровь стала выливаться мягкими толчками, выталкивая себя волнами до середины комнаты. Она залила озером пол, и три глаза от лампочек на рожках люстры, отражаясь от черной блестящей поверхности, смотрели в Сашкино лицо ликом уродливого существа…

Санька тряхнул головой. Откуда он это знает?.. В смысле – как горло резали? Знает, потому что полгода назад видел по телевизору, как чеченские подонки перерезали горло молодым солдатикам-«срочникам». Вот там так же нож шастал по горлу, и кровь…

Так, где водка?

И он показал донышко бутылки косоглазой луне.

А потом шумно выдохнул запах «Старки» из легких в холод ночи, вернулся в комнату и размял сигарету в пепельнице. Он никогда не вел себя по-свински не только там, где жил, но и везде, где находился. Бросить окурок на ухоженный газон Санька не мог. Вообще, он был не Санька, а Александр Николаевич Пикулин. Сын прораба со стройки и швеи с «Холмскшвейпрома». Три года назад родители оставили ему однокомнатную квартиру на окраине города, а сами уехали в подготовленный для них дом неподалеку от Мирного. Зарабатывалось там хорошо, морозы, по всей видимости, папа с мамой переносили тоже неплохо, и потому после окончания контракта, а это случилось год назад, они по телефону сообщили, что остаются там навсегда и, если что, ждут сына к себе. Там пустует ставка мастера по уходу за буровой техникой. Сын написал, что работу он может найти и поближе, и потом, они прекрасно знают, что он водитель, а не специалист по сверлению планет. Если что – пусть лучше они к нему. Санька стал копить на «девятку», мама с папой добавляли в казну по толике в месяц. В прошлом году телевизор ему купили. Хотя это они думают, что купили. Эти пятнадцать тысяч легли под подоконник, а Санька отписал в Мирный, что такого изображения, как на его телевизоре, нет ни у кого из его знакомых. В общем, жизнь очертилась.

И вот тут такое…

Где «Старка»?

Она была неподалеку, стоило лишь протянуть руку. Однако Санька остановил взмах на полпути и встал из кресла. Очевидно, шок покидал его окончательно, раз он вспомнил, что до сих пор в куртке.

Скинув одежду и войдя в ванную, он мылся, скребся, брился – словом, делал все, чтобы по выходе оттуда быть как можно меньше похожим на того человека, что стоял посреди залитой кровью комнаты. Уже выключая воду, он твердо решил забыть обо всем случившемся, вычеркнуть из памяти, как тот эпизод из детства, когда пьяный мужик забивал краем лопаты маленькую бродячую собачку. Кровь тогда брызгала, как из детского водяного пистолета, летела в стороны, и в ушах маленького мальчишки стоял истерический визг умирающего существа…

Забыть сразу же, как только войдет в комнату. Лечь спать. И не вытряхивать из кладовой памяти того, как он заработал на пьяном клиенте лишние четыре сотни. Хотя и не зарабатывал он. Так, наказать маленько решил… Но что такое четыре сотни? Тринадцать долларов, даже меньше. И такая бодяга из-за этой суммы… Выйдя из ванной, Санька прошел в коридор, протер как следует ботинки – с детства не выносил неряшливости, развернулся и уже собирался было выключить в прихожей свет…

Ну, спрашивается, зачем он повез эту пару с букетом на «Полтинник»?! «Все тебе денег мало!»

У порога, привалившись к запертой двери, стоял черный кожаный кейс с цифровыми замками. Весь путь от улицы Столетова до дома Санька нес его с собой, и ему даже не пришло в голову, что в руке болтается лишний предмет. Не просто предмет, а довольно объемный предмет. Нет, значит, шок присутствовал и в тот момент, когда он лез в холодильник, уже решив, что потрясение миновало.

Ничего подобного. Он не пришел в себя до сих пор, раз не понимает, почему не бросил чемоданчик в той квартире. Зачем он волок его с собой? Ответ на этот вопрос нужно поискать в джунглях тех ощущений, которые Санька испытал, войдя в комнату незапертой квартиры.

Глава вторая

Кирилл Сергеевич Желябин в мае отпраздновал свой тридцатипятилетний юбилей и два года пребывания в должности начальника отдела по раскрытию тяжких преступлений. Так уж получилось, что эту должность он принял в тот день, когда вступил в возраст Христа. Это не было подарком, в том, что Желябин займет это место, никто не сомневался. Кирилл был опером от бога.

Утром двадцать девятого января 2005 года он прибыл на работу и вошел в свой кабинет, как обычно, раньше всех своих сотрудников. Если его подчиненные являются к половине девятого, за десять минут до утреннего селекторного совещания, то Желябин считал своим долгом приходить на работу в восемь. Утром это единственный способ быть информированнее подчиненных, а нет начальника более жалкого, чем начальник, не знающий, что произошло минувшей ночью.

Едва он вошел в дежурную часть, чтобы получить эту информацию, как тут же стал объектом внимания.

– Кирилл, – обрадовался ему, как старому должнику, старший оперативный дежурный по ГУВД. – Очень хорошо! Очень!

Это должно было означать для начальника «убойного» отдела, что ночь, уходя, оставила следы.

– Пять минут назад прилетело сообщение со Столетова, что в квартире обнаружен нехороший труп, – подтвердил догадку дежурный.

– Чем он нехорош? – Людей, встречающих его подобными заявлениями, Желябин также не жаловал приветствиями.

– Перерезанным горлом, – чихнул простывший за ночь капитан. – Старуха из соседней квартиры вышла кошку выгулять, смотрит – дверь в квартиру напротив распахнута. Кошка шмыг туда… – Он не удержался и еще раз чихнул. – Будь все проклято… Покричала хозяев у порога и зашла. Группа уже уехала.

– Кто покричала и зашла? – уточнил майор, который из повествования, перемешанного с чиханием, ничего не понял. – Кошка?

– Да какая, блин, кошка?! Бабка зашла! Пошла кошку из хаты выуживать, зашла в комнату, а там мурка ее сидит, как у водопоя, и мазню кровавую с пола слизывает!

– Что ж она, старая, кошку голодом морит? – нахмурился Кирилл. Настроение было испорчено.

Дежурный разозлился. Последние два часа его мучил приступ ринита, и еще не хватало, чтобы над ним изгалялся начальник «убойного» отдела. Не бог весть какая шутка прозвучала, но беспрестанно чихающему капитану она показалась откровенным издевательством.

– Короче говоря, Желябин… Я сообщаю, что группа из райотдела вместе с тобой уже там. А-а…

– Группа давно выехала?

– Семь минут…

Выходя на улицу к служебной «девятке», майор на ходу позвонил Владу Георгиеву, самому толковому из всего своего штата, и сел за руль. Вчера было ножевое. Но оно было в два часа дня, и вчера был понедельник, чем можно было такое происшествие оправдать. Чтобы для «убойника» понедельник не был тяжелым днем? А сегодня вторник, и все сначала.

Кирилл прикурил сигарету и тронул машину с места.

На Столетова он прибыл, когда там уже вовсю кипела жизнь, если такое определение уместно при наличии трупа. У подъезда толпились старушки и обсуждали ночное происшествие, на площадке второго этажа находились те, кто покрепче нервами. В квартире работала группа из райотдела. Собственно, она не работала, а добивала последние часы дежурства. В поте лица, не скрывая этого, трудился следователь прокуратуры Кировского района Игорь Мацуков. Все присутствующие из разряда лиц, носящих погоны, Желябину были хорошо известны.

Поздоровавшись с кем нужно и растолкав плечами тех, кому здесь было делать нечего, Желябин шагнул в комнату и… снова полез в карман за сигаретами.

– Ориентировочное время смерти? – быстро справился он у следователя.

– Эксперт говорит, что между двумя часами ночи и тремя, – не поворачивая головы, бросил Мацуков. – Здравствуй, Кирилл.

Кивнув, майор милиции шагнул в комнату. Узнав, что эксперт работу закончил и что теперь можно труп крутить и осматривать остальным, кто не ленится это делать, он присел и распахнул пиджак убитого.

– Других повреждений нет?

– Есть, – заметил судмедэксперт и с треском снял окровавленные перчатки. – Шесть пальцев, по три на каждой руке, сломаны.

– Пытки? – уточнил Кирилл.

– Моральная сторона дела – не моя компетенция. Я констатирую факты. Мизинец, безымянный и средний пальцы на каждой руке раздроблены тяжелым тупым предметом. Возможно, вот этим бронзовым канделябром.

Выпрямившись, Желябин подошел к предмету, на который указал эксперт. Перед ним на столике стоял массивный двухрожковый подсвечник. Взяв его в руку, майор стал бродить по комнате, заглядывая на все плоские поверхности.

– Где ты его нашел? – спросил он у эксперта.

– Я его не искал, – вместо него, не отрываясь от протокола осмотра, среагировал Мацуков. – Я его обнаружил производством осмотра. На компьютерном столе был.

– Лежал или стоял? – Желябин, любящий точность формулировок, за что его ненавидели все опера и следователи ГУВД, поморщился.

– Стоял, лежал… – поморщился в ответ следователь. – Какая разница? Понятно, что он был перенесен на компьютерный стол! Ты видел где-нибудь, чтобы у компьютера подсвечник располагался?

– Так стоял или лежал?

– Стоял.

Удовлетворенно качнув головой, Желябин обошел, не выпуская канделябра из рук, все помещения.

– Интересно, – заметил он, когда вернулся. – В квартире везде сантиметровая пыль, даже на клавиатуре, а места, где бы чистотой светилась поверхность, нет. То есть этот подсвечник не стоял нигде. Интересно…

– Что тут интересного? – устало произнес Мацуков и уперся взглядом в майора. – Ну, что тут интересного?

– То, что нож, который они взяли на кухне, чтобы резать горло жертве, они унесли с собой, а подсвечник, которым ломали пальцы, бросили. – Желябин повертел головой. – Ты на кухне был? Там подставка для ножей стоит, на ней капли крови. Значит, кто-то сначала пальцы ломал, потом решил взять на кухне нож. А кровь на подставке осталась, потому что на руки берущего она попала из открытых переломов на руках трупа. Ножа, самого большого, для разделки мяса, нет. И свежие следы на пыльной поверхности подставки остались.

Потом он склонился над кучкой вещей, изъятых у покойного. Набитое евро и рублями портмоне, ключи от квартиры, золотой перстень.

Открыв паспорт, вздернул брови.

– То есть этот товарищ – не местный?

Мацуков махнул рукой районному оперу, и тот выудил из толпы желающих посмотреть на работу российской милиции старуху в платке.

– Она труп обнаружила, – предугадывая течение мысли Желябина и желая оградить себя от всех последующих вопросов, сообщил следователь.

Через десять минут разговора Кирилл понял одно: квартира сдавалась в течение года, постояльца видели редко, примерно раз в неделю, женщин не водил, пьянок не устраивал.

– Пьянки он, по всей видимости, устраивал вне квартиры, и неплохие, – заметил из угла комнаты курящий эксперт. – Спиртом от покойного несет – «реакция Раппопорта» отдыхает…

Желябин отправил Георгиева устанавливать хозяев квартиры, а сам направился туда, где, по его мнению, руки следователя еще не побывали. В прихожую. Но убиенный, вероятно, отличался большой аккуратностью, поскольку все карманы верхней одежды были пусты. Кирилл вывернул их наружу, и в них не оказалось ни табачных крошек, ни обычных для таких мест скатанных в комочки пылинок и ниток.

Вернувшись к трупу, он не удержался от вопроса, достаточно ли тщательно обысканы карманы пиджака и брюк.

– Все осмотрено, Желябин, – улыбнулся настойчивости Кирилла Мацуков. – До трусов. Они у него, кстати, белые в голубую полоску. Слава богу, скоро я от тебя отделаюсь.

– В каком смысле? – удивился майор.

– Мы дали ориентировку в Москву, а оттуда сообщили, что к нам едет столичный «важняк». Через час он будет здесь, а пока велено отсюда не выходить и руками ничего не лапать.

– Кто это – «мы»? – уточнил Желябин, который сразу воспринял идею появления в его городе столичного следователя Генпрокуратуры как вызов. Хотя зря спрашивал. Понятно, кто дал ориентировку об убийстве – Мацуков с прокурором.

Прижав губами сигарету и прищурившись от пыхнувшего в глаза дыма, Желябин с упорством сумасшедшего склонился над трупом и стал шарить у того по карманам.

– Тебе же сказано – не надо лишней инициативы, – еще раз предупредил следователь. – Все равно «горячие следы» давно остыли. Так что не ершись. Жди «важняка».

Но майор и не думал останавливаться. Через минуту поисков он выпрямился, сжимая в руке клочок белой бумаги.

– А это что такое? – показал он находку следователю.

– Черт тебя побери, Кирилл, – взвился Мацуков. – Это фискальный чек! Что с того?

– Странный какой-то чек, правда, господин следователь? – На лице оперативника царила коварная улыбка. – И покупка какая-то странная. Этим покойным мужчиной что-то приобреталось в два часа тридцать четыре минуты ночи за пятьдесят четыре рубля и сорок копеек. Этой ночи! Таким образом, версию эксперта, что смерть наступила в период от двух часов до трех, я уточняю. Она наступила позже двух часов и тридцати четырех минут.

Следователь поморщился. Кто рано встает, тому бог подает. По всей видимости, Желябин сегодня встал раньше его. Впрочем, какая ему, Мацукову, разница? Через полчаса в этот город приедет старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры России и отнимет у него дело. По-видимому, в Москве решили, что убийством этого типа в дорогой для Холмска одежде должна заниматься высшая надзирающая инстанция.

– Георгиев! – Дождавшись, пока к нему подойдет оперативник, Кирилл перешел на шепот: – Влад, по хозяевам что узнал?

Тот распахнул маленький ежедневник.

– Одна из старух, из восьмой квартиры, утверждает, что квартирой владела чета Безобразовых, которая год назад уехала за рубеж по направлению мужа. Он ученый какой-то. Впрочем, я все узнаю подробнее, позвоню в Управление юстиции, просмотрю документы на жилье, потом уже и выводы можно делать – кто хозяева и где они.

– Все правильно, молодец. Днем покопайся. Но в первую очередь узнай мне, где установлен кассовый аппарат под этим номером…

Подождав, пока Георгиев перепишет все данные с фискального чека, майор вернулся в комнату и бросил чек на колени Мацукову:

– Приобщите как изъятое при осмотре.

Наклонился и с улыбкой тихо объяснил причину внезапного обращения на «вы»:

– Следователи хреновы…

– Подь ты, – не обиделся прокурорский работник. – Я все равно бы нашел. Не здесь, так потом, при назначении экспертиз. Но мне это не нужно, заниматься этим будет следователь…

– Да, да, из Москвы, – перебил Желябин. – Я помню.

Он вышел из квартиры.

Управляя машиной, он молчал всю дорогу. Энергичный Георгиев, напротив, уже подготовил с десяток версий, половину из которых можно было причислить к области фантастики, а половину из второй половины отнести на счет юношеского максимализма. В свои двадцать пять Владислав был юн и дерзновенен душой, увлекался Толкином и Уэллсом, что не могло не сказываться на его практической деятельности в должности оперуполномоченного отдела по раскрытию тяжких преступлений. Желябин, чувствуя ум и проницательность опера, всякий раз тактично пресекал чрезмерные устремления Георгиева, но натура молодого сыщика нет-нет да и давала о себе знать. Из оставшихся версий к наиболее вероятным можно было отнести кровную месть и пьяную склоку, после которой собутыльники, испугавшись содеянного, в ужасе скрылись.

Если ориентироваться на стандартные милицейские ориентировки, то стороннему человеку могло показаться, будто все беды – от чеченцев. Или от хулиганья. Желябина тошнило от подобных версий, он был сторонник отработки самых невероятных предположений, и уже не раз случалось, что при этом он бывал прав. Поэтому Влад сейчас и старается. Ритуальное убийство, промышленный шпионаж…

Поднявшись к себе, майор сел за стол и потер лицо руками. Увиденное в квартире его потрясло, но вовсе не потому, что пришлось разговаривать со следователем прокуратуры, скользя подошвами по полу. И совсем не от того, что там пахло, как в подсобке мясницкой. Крови Желябин насмотрелся столько, что с некоторых пор относился к ней, как к воде. Прихватив из пачки губами очередную, пятую за сегодняшнее утро сигарету, он набрал номер на «совкового» вида телефоне пятидесятых годов, выменянном на Центральном рынке у алкаша за бутылку водки. Отчаянно протрещав, диск трижды прокрутился под пальцами.

– Георгиев, зайди.

Владислав относился к распоряжению начальника так, как и следовало. Если писал рапорт, то бросал это занятие посреди написанного слова и делал то, что ему велели. За секунду до звонка он сжимал в руке трубку городского телефона и ждал, пока девушка из Управления юстиции сделает выборку нужного адреса на улице Столетова. Когда же звонок прозвучал, Георгиев молча выслушал приказ, положил обе трубки и, прихватив ежедневник, вышел из кабинета.

Сейчас, терпеливо дожидаясь, пока начальник заговорит о том, зачем он его, собственно, звал, оперативник молчал и спокойно рассматривал подоконник, на котором из-за хлебной корочки дрались два взъерошенных воробья.

– Значит, так, Влад… – Желябин наконец-то убрал руки от лица. – Убитый – Матвей Антонович Головацкий, ты это знаешь.

Георгиев кивнул головой.

– Теперь то, что ты не знаешь. Это мой бывший преподаватель прикладной математики на физмате Холмского университета. Это благодаря ему я защитил кандидатский минимум, после чего ушел из науки как переставшей меня интересовать. Имя Головацкого известно не только внутри ХГУ, но и в Европе. Благодаря его разработкам усовершенствовался атомный реактор в Тоцке и ремонтировалась ГЭС в Таджикистане. В тридцать два он стал доктором наук, в тридцать пять его пригласили работать в США. В НАСА, если быть более точным. Он отказался и работал в России, в Холмске, в созданном им же центре прикладной математики. Сейчас ему сорок четыре, в смысле – было, и если бы я не увидел его час назад, то до сих пор был бы уверен, что он либо преподает в Кембридже, либо принял предложение НАСА. Вот такие дела, брат…

Георгиев давно не удивлялся замашкам Желябина, поэтому казался спокойным. Небольшое потрясение выдавал лишь проступивший сквозь скулы молочный оттенок. Потрясение было от того, что каждый шаг и каждое движение майора в квартире происходили на глазах Владислава, но он сейчас был готов поклясться, что, когда они вошли в квартиру, на лице Кирилла даже не дрогнула бровь.

– Есть еще кое-что, в чем я хотел бы тебя просветить. Безобразовы – это чета преподавателей из того же ХГУ, он – физик, она – математик. Насколько мне известно, они убыли на несколько лет в Нидерланды. Теперь выходит, что квартиру они все-таки в Холмске оставили. – Желябин почесал пальцем висок, и пепел, оторвавшись от кончика сигареты и скользнув по его волосам, бесшумно упал на стол. – И сдали Головацкому. Вот теперь думай, молодой человек, последствие чего мы наблюдали сегодня утром. Кстати, чуть не забыл – Головацкий никогда в жизни не притрагивался к спиртному. Во всяком случае, до того момента, когда я его видел в последний раз в живых. А случилось это полгода назад, на вечере выпускников ХГУ, в марте две тысячи четвертого.

– Месторасположение кассового аппарата по чеку я еще не установил, – выдержав паузу, предупреждая следующий вопрос, доложил Георгиев.

– Тогда какого черта ты тут делаешь?

Взгляд Желябина был настолько серьезен, что любому другому могло показаться, будто у начальника «убойного» отдела не все дома. Однако Георгиев спокойно встал, почесал затылок и бросил:

– Меня один момент беспокоит, Кирилл…

– Какой? – не глядя на подчиненного, поинтересовался Желябин. – То, что в квартире доктора наук за год проживания не накопилось ни одного научного документа? Неужели не понятно, что он не жил в этой квартире, а те, что могли быть, – унесены? Так что оставь чеченцев в покое, Владик, и иди ищи кассовую машину.

Георгиев фамильярно оперся рукой на стол и никуда не уходил.

– Что еще? – довольный настойчивостью коллеги, пробурчал майор. – Тебя волнует, почему остались нетронутыми ценные вещи и деньги? Потому что у Головацкого должно было оказаться нечто, по сравнению с чем кошелек с евро и золотые «Буре» просто ничто. У серьезных людей серьезные запросы. Так что версию о коллективной попойке придется отбросить еще и потому, что в квартире нет ни намека на совместное распитие.

На этот раз Георгиев оперся на столешницу обеими руками.

– Я хотел бы знать, почему при росте в сто семьдесят – сто семьдесят три сантиметра господин Головацкий носил ботинки сорок четвертого размера. И почему в два часа тридцать четыре минуты он совершил какую-то покупку, потом умер в течение двадцати шести минут, а его обувь чиста и суха. На улице, пардон муа, сыровато…

Желябин оторвался от разглядывания собственной авторучки и поднял глаза на опера. Только сейчас он мог констатировать, что совершенно не обратил внимания на вид обуви профессора. За него это сделал воспитанный Уэллсом Георгиев.

– Ты уверен, что не ошибаешься?

Этот вопрос можно было рассматривать как посыл к обеим частям наблюдения, поэтому Влад тут же покачал головой.

– Сорок четвертый. Сухие и чистые. Я сам видел.

– Молодец, – нараспев похвалил Кирилл. И тут же, в третий раз: – Мне нужна кассовая машина.

Проводив взглядом Георгиева, Кирилл встал из-за стола и подошел к окну.

В Москве, в подъезде, забили металлическими прутами профессора математики. В Москве, в квартире, прирезали ученого, преподавателя Бауманского университета. В Питере, на аллее, убили и ограбили физика-«ядерщика». Унесли портфель с лекциями из института. В Твери, в собственной квартире, опять же зарезали и, по версии родных и близких, ничего не взяли из вещей ведущего специалиста по химическим технологиям. Это в течение одного 2004 года.

А еще Желябин слышал… Слышал, поэтому не готов сей факт констатировать, что в Новосибирске трое молодцев напали на профессора, ректора одного из университетов, отобрали портфель, в котором на тот момент находились контрольные работы, взятые ученым домой для проверки, и сотовый телефон. Врезали по голове обрезком трубы и скрылись. Говорят, профессора спасла ондатровая шапка.

Желябин вынул из кармана пиджака платок и вытер переносицу.

Двадцать девятого января в снимаемой квартире перерезают горло талантливому и еще молодому доктору наук в области прикладной математики. Только теперь уже не в федеральном центре, а в подмосковном Холмске.

Не пора ли эти на первый взгляд стихийно совершаемые грабежи, хулиганские нападения, разбои и убийства объединить в одно пухлое дельце? Наверное, не пора. Если бы было пора, то давно бы на сей счет поступила команда сверху. Здесь все делается сверху, то есть через иное место. С древних веков повелось, что пирамиды, башни, столпы и прочее, монументальное и основательное, начинают строиться обязательно снизу. Закон гравитации таков, что, пока снизу не подложишь, наверх не попадешь. И только здесь и сейчас, наплевав на Эйнштейна и Ньютона, все начинает строиться только тогда, когда что-то сформировалось наверху. А потому вся эта муть с течением времени рушится, как подгнившая баня, но спустя время, вторично наплевав уже не только на Ньютона, но и на собственный опыт, строительство опять начинается сверху. Сказали – объединяй дела, и прокурорский следователь объединяет. Сказали – разъединяй, он разъединит. Не сказали, а он что-то из упомянутого совершил – поставят на вид. Причем раком и со спущенными штанами. Чтобы другим неповадно было. А потому следователи прокурорские, будь они хоть районные, а хоть и из Генпрокуратуры, сначала десять раз все перемеряют, все указания свыше выслушают, а уже потом начинают принюхиваться.

Как же – не лапать ничего руками! Да если он, Желябин, при том условии, что сюда едет «важняк» из Москвы, ничего лапать не станет, то это убийство снова окажется под контролем московских надзирателей! То есть – нераскрытым и относящимся к разряду «перспективных».

Теперь только идиоту может быть непонятно, что в России идет массовый падеж интеллектуалов, по велению разума которых крутится наука. Причем падеж возникает не по причине специфического вируса, поражающего лишь обогащенные знанием умы, а путем физического устранения. Что может нести из университета в портфеле престарелый мужик в ондатровой шапке? Банковские упаковки валюты? Золото в изделиях? Зачем бить его по голове и, не ковыряясь в карманах жертвы, забирать его портфель с лабораторными по физике? Или таким образом подрастающие Паскали завладевают материалом, чтобы потом сдать экзамен этому же профессору с перевязанной головой? Или это они за проставленные «неуды» мстят, забивая насмерть?

Все это могло прозвучать в качестве одной из фантастических версий Георгиева, спроси сейчас Желябин про его догадки. Но Влад, сказав об этом, поутихнет и осторожно посмотрит на Кирилла, словно интересуясь – сейчас он ему врежет, чтобы дурь из головы выбить, или попозже. Но Желябин никогда не бил, хотя для короткого нокдауна порой хватало одного его взгляда.

Одних ученых кто-то сажает, других кто-то убивает… Скоро «богатство российское», то, что «прирастать будет Сибирью», начнут осваивать одни лоботрясы с незаконченным средним образованием.

Решительно взъерошив на голове короткую стрижку, Кирилл вздохнул и вернулся к столу. Какие бы тенденции в убийствах и ограблениях ученых мужей ни просматривались, ему на данный момент нужно раскрыть только одно. Нельзя сказать, что начало этой работы он рассматривал с точки зрения розыска убийц по одному обычному преступлению, так как для этого нужно быть полностью атрофированным к воспоминаниям человеком, однако никакого особого предпочтения этому случаю по отношению к другим не отдавал. В городе совершено дерзкое преступление – убийство с особой жестокостью. А майор точно знал, что просто так убивать в его городе не позволено никому. Да и не просто так – тоже. Убивать – это вообще плохо. Не по-человечески это.

Раздумывая, он вышел из кабинета, запер дверь и стал спускаться по лестнице. Через две минуты он оказался снова в дежурной части. Дежурный капитан сменился, и сейчас его место занимал совершенно не расположенный к острым респираторным заболеваниям тучный майор.

Попыхивая сигаретой, Кирилл наклонился над его плечом и стал рассматривать книгу учета происшествий.

– Да нет для тебя ничего нового, – поморщился дежурный, недовольный обстановкой внутри.

Неподалеку от него развязного вида дама с грудным ребенком на руках громко втолковывала молоденькой инспекторше по делам несовершеннолетних: «Скотина он! Скотина бесшабашная! На него исполнительный на прошлой работе лежит, а он, сволочь, уволился и денег не плотит!»

– Зачем же было его дюралевой шваброй по голове бить? – спокойно реагировала привыкшая к подобным инцидентам инспектор. – Он же подарки ребенку принес…

– Пода-а-арки?!! – вопила дама. – Он, гад, трехмесячной дочке игрушку «За рулем» и лыжи принес! Сразу видно – не новые, украл где-то!.. Это он на что намекает, что я теперь алиментов не получу, пока снег не сойдет?!

Не найдя для себя ничего интересного, Кирилл развернулся, вышел из «дежурки» и тут же нос к носу столкнулся с крепким парнем.

Решив не бередить разволновавшиеся нервы дежурного, Желябин вынул из зубов сигарету и бросил:

– Что вы хотели? Вам кто нужен?

Если товарищ заблудился, если ему нужно не в милицию, а в суд, если произойдет и другая накладка, то дежурный будет Кириллу должен.

– Я… – Парень, не ожидавший такого натиска, подвигал крутыми плечами. – Я сообщение хотел сделать.

Глава третья

Санька не трогал кейс до самого обеда. Ходил по квартире туда-обратно, то с тарелками, то в туалет, то мусор вынести, однако к чемоданчику не подходил. Он сам не знал почему, но этого кейса он боялся. Скорее, не по той причине, что в нем находилось что-то, что могло ему угрожать, а потому, что между чемоданчиком и жестоко замученным и затем убитым человеком имелась какая-то связь. Пикулину казалось – щелкни он сейчас замками, и все в его судьбе изменится в недобрую сторону.

До часу дня он оставался спокоен, хотя на чемоданчик косился и не забывал о нем ни на секунду. Потом не выдержал, подошел к телефону и набрал четыре из шести цифр номера телефона Геннадия Владимировича, своего дяди. Набрал и быстро положил трубку на рычаги. Не хватало еще Шельмина в это дело вмешивать! Чего Санька добьется, если заинтригованный дядя приедет к нему домой на своей «шестерке»? Раздастся тот же щелчок замков, только теперь вместо одного хранителя тайны будет два. Несмотря на уважение к Геннадию Владимировичу, что знают двое – знают все. Еще неизвестно, что таят за собой створки кейса, а потому и неизвестно, как в случае шухера поведет себя дорогой дядя.

К половине второго Санька созрел. Тяжелое содержимое кейса, нисколько не стучащее при тряске, интерес, конечно, возбуждало. Однако еще больше томило желание поскорее от всего этого избавиться. И он, выкурив на кухне сигарету и не допив чашку кофе, стал собираться.

Спустившись вниз с кейсом в руке, он дошел до стоянки такси и, увидев знакомую машину с желтой крышей, махнул рукой.

За рулем новенькой «пятерки» сидел бесшабашный, удачливый парень. Санька не помнил случая, чтобы тот хоть раз пожаловался на высокий план и низкий «черный» заработок.

– Ты никак в институт поступил? – фыркнул коллега по парку. – Куда тебя добросить?

Сашка едва не промолвил «до ГУВД», но вовремя спохватился. Произнеси он сейчас это, не отвяжешься от расспросов в парке целую неделю.

– На Каменскую, – ответил он. – Рядом с католическим собором тормознешь. Мне в кабачок заскочить нужно. Друга армейского встретил.

Выскочив из машины, он постоял, прикуривая и одновременно дожидаясь, пока она скроется из вида, потом круто развернулся, перешел дорогу и оказался на площадке, предшествующей высокой мраморной лестнице. Говорят, раньше в этом доме была Торговая купеческая палата. После революции дом заняла ВЧК. Теперь здесь ГУВД.

Только сейчас Санька понял, как трудно взойти по этой лестнице. Что он скажет? Что нашел кейс в машине? При нынешнем развитии оперативного дела его сначала посадят в камеру, потом вызовут саперов, МЧС, «Скорую», вскроют чемоданчик и только потом начнут с ним разговаривать. А где нашел? А почему сразу в милицию не привез? А ведь ты уже покопался в «дипломате»? Что взял оттуда? Денег точно не было? Надо тебя проверить на причастность к совершению различного рода преступлений…

Бросив окурок в чугунную урну, Пикулин поднялся к стеклянным дверям и решительно вошел внутрь.

Сразу пахнуло атмосферой недоверия, и за первые две минуты пребывания в этом заведении Санька трижды почувствовал спиной, как по ней прошлись чьи-то взгляды.

Вопроса, куда идти, не стояло. В подобных случаях нужно двигать к дежурной части.

– А где у вас сидит дежурный? – спросил Санька у первого попавшегося на глаза человека в форме.

– Там же, где и вчера, – добродушно ответил капитан.

– А где он сидел вчера?

– Вон за той стеклянной перегородкой. – И капитан показал, за какой.

Дойдя до двери, Пикулин остановился, и вдруг ему мучительно захотелось домой. Взять пару пива в киоске, развалиться перед телевизором и провести последние часы перед завтрашним рабочим днем в полном одиночестве…

Но, как известно, если дверь не открываешь ты, то, если ты не хочешь в нее заходить, она обязательно откроется сама.

Дубовая мореная створка шатнулась в сторону Саньки, и тот едва успел шагнуть в сторону. Перед таксисом стоял крупный мужчина возрастом между тридцатью и сорока, в костюме спокойного тона. Он задумчиво держал в зубах сигаретный фильтр.

– Что вы хотели? Вам кто нужен?

Санька почувствовал, как взгляд мужчины, словно рентген, проник под его одежду, ощупал от пяток до затылка, потом скользнул лазером, обжигая плечо, по руке, в которой была зажата ручка кейса, и так же снизу вверх поднялся до уровня глаз. От этого взгляда стало сразу неуютно, и Пикулин машинально, словно залепляя свежую прореху в теле, подвигал плечами.

– Я… – выдавил он. – Я сообщение хотел сделать.

Парень наклонил голову вбок. Они были почти одного возраста, однако Санька чувствовал, что теряется перед этим сверстником.

– Какого рода сообщение? – Он был повыше и, словно стараясь высосать из таксиста всю энергию, завис над ним, как уличный фонарь.

– Я хотел дежурному… Вы дежурный?

– Нет.

– Значит, я не к вам, – заявил Санька.

– Это смотря какое сообщение. Возможно, что и ко мне. Труп обнаружили? – Глотая слюну перед этим телепатом, Санька сквозь ужас все-таки догадался, что тот шутит. – Тогда вам ко мне.

– Я, если завтра обнаружу, сразу к вам бегом, – пообещал Пикулин. – А сегодня вещь нашел и хочу ее в милицию сдать.

– Эту? – Взгляд милиционера в штатском опять опустился к правой ладони Саньки.

– Нет, – почему-то сразу соврал тот. – Но если настаиваете, то могу сдать и ее…

Тот отстал, но напоследок еще раз осмотрел визитера.

– Вон там дежурный. – И кивнул в направлении двери.

Войдя в шумное помещение, где кишели милиционеры, гражданские, крикливые женщины и где разговаривали сразу две радиостанции, Санька окончательно растерялся. Он уже жалел о своем благородном порыве. Сквозь стекла в трех подряд камерах виднелись какие-то ужасные рожи, орущие на разный манер, и в это мгновение его посетила догадка, что не пройдет и двух минут, как он присоединится к ним и так же будет прижимать нос к оргстеклу с просверленным в нем отверстиями, призывать милицию к благоразумию и требовать адвоката.

«А на кой мне все это сдалось, если в городе целых два моста, а под ними – глубокая река?!»

– Чего вы хотели, гражданин? – развернулся к нему усатый майор. На его сером кителе красовался значок «Старший оперативный дежурный».

– Я нашел… Я нашел подонка, который регулярно вывинчивает лампочки в моем подъезде! – заявил Сашка, холодея от осознания того, какую реакцию может вызвать такое заявление в помещении городского УВД.

– Чего? – Усы майора распушились, как гагачий пух на морозе. – Свиридов! Вы что, жопу от стула оторвать не можете, чтобы опросить людей перед тем, как направлять ко мне?! А вам, долгожданный мой, ЖЭУ надо прессовать, а не ГУВД! В ЖЭУ!..

Саньку вытолкнули даже не за дверь «дежурки», а за стеклянные двери здания.

Уфф… Вытирая пот на лбу, он спустился с крыльца и плюнул в урну.

– Сходил к ментам… – в бешенстве пробормотал он. – Сдал вещь…

Вернувшись домой, он, не разуваясь, пройдет в комнату, с размаху бросит кейс на кровать и, даже не скинув куртку, начнет выворачивать нишу. В коридор, сваливаясь с полок, посыплются инструменты, банки, зимние ботинки, тюбики с сапожным кремом… Наконец-то он найдет то, что искал. Плоскогубцы, молоток и зубило.

Но сначала – покурить. Сигареты – вот они, на столике, а с зажигалкой пришлось повозиться. Ее не нашлось ни в кармане брюк, ни в зимней коричневой куртке, ни в сигаретной пачке.

Чуть нервничая, Санька прошел в переднюю, где на вешалке висела его рабочая «кожа», и скользнул рукой в карман. Пальцы тотчас почувствовали едва ощутимый на ощупь клочок бумажки. Зацепив его, он вытащил его скорее из интереса. Это был чек. Это должен был быть чек из кассы машины, соединенной со счетчиком. Этот чек он сунул в карман, когда рассчитывался вчера с мертвецом, а вынул и вручил мертвецу другой, из магазина «Пятое колесо».

Глядя на маленький квадратик тонкой бумаги, обнаруженный в кармане, Александр Пикулин онемел.

Этого не могло быть.

Впрочем, почему не могло? В салоне темно. Так с пьяницами всегда удобнее рассчитываться. Таксист в темноте никогда в худшую для себя сторону не ошибется, а вот клиенты, бывает, частенько на этом прокалываются…

Кто прокололся на этот раз, сказать было трудно.

ООО «Пятое колесо»

ИНН 424657839475

28.01.05 13:42

ИТОГ ***** 455.00

НАЛИЧ**** 455.00

СДАЧА **** 45.00

СПАСИБО!

*ПФП 0304388 —

значилось на крошечном прямоугольнике бумаги.

Это был тот самый чек, который должен был оказаться в руке мертвеца, но по ошибке снова оказался в руке Саньки. Выходит, что в сумраке салона ошибаются и таксисты.

Это означало только одно. И говорить об этом даже не хотелось. Об этом не хотелось думать! В кармане дубленки клиента-мертвеца в данный момент находился чек, выбитый кассой счетчика его, Пикулина, машины. И теперь, наверное, уже не в кармане дубленки клиента, а в целлофановом пакетике следователя прокуратуры.

И если от «Пятого колеса» хоть и с трудом, но можно было отвертеться, то от чека из кассы своей машины отвертеться невозможно. Конечно, нужно еще доказать, что это водитель такси поднялся в квартиру и убил своего клиента. Но как могут доказывать в кабинетах уголовного розыска, Санька знал. И как суд может вполне обходиться без доказательств, он тоже имел возможность видеть и слышать.

Он уже забыл, что собирался курить. Теперь оставалось только узнать, из-за чего произошла с ним эта история. Подняв с пола зубило и молоток, он подошел к ненавистному кейсу.

Первый замок отлетит со второго удара, второй – с третьего.

Санька распахнет «дипломат», на секунду задержит взгляд на содержимом и тут же захлопнет.

Потом, уже медленно, словно боясь спугнуть первые ощущения, поднимет крышку снова, чтобы убедиться, что это не сон. И, холодея душой и телом, почувствует, как у него застучит в висках кровь.

Сунув руку внутрь, он возьмет ЭТО и аккуратно уложит на журнальный столик.

Дурных снов Санька за тридцать два года жизни перевидал немало, но сейчас с ним все происходило не во сне, а наяву. Но казалось еще дурнее.

Сашка сидел и сверху вниз смотрел на журнальный столик. Точнее, на предмет, лежащий на нем.

На обычный строительный кирпич.

Это был обыкновенный строительный кирпич.

Ничего другого в кейсе мертвеца не нашлось.

Едва за Георгиевым, отправившимся на поиски таинственной контрольно-кассовой машины, захлопнулась дверь, мобильный телефон в кармане Желябина стал проситься наружу. Не без труда вытянув его, майор поспешил войти в связь, пока абонент не отключился. Но тот и не думал отключаться. Если бы понадобилось, следователь Холмской районной прокуратуры Мацуков вызывал бы Желябина вечность.

– Что у тебя? – выдохнул майор, удовлетворенный тем, что успел.

– У меня все нормально. Возвращайся в квартиру, тебя ждут. Тебе твой начальник еще ничего не говорил?

Желябин спрятал трубку в карман, и в этот момент на столе раздался телефонный зуммер. Так гудели телефоны в кабинетах НКВД в середине прошлого века. Кирилл никогда не гордился деятельностью этого ведомства в годы минувшие, но за неимением возможности установить у себя в кабинете факс «Панасоник» это было наиболее оригинальное решение. Все не так голова болит от этих тайваньских вариаций на европейские хиты.

– Желябин, слушаю.

– Кирилл Сергеевич, – майор сразу узнал голос начальника ГУВД и вспомнил вопрос Мацукова, – ты поступаешь в распоряжение старшего следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры. Он только что прибыл в город и находится в квартире, где совершено убийство. Странно, что там не находишься ты.

– Я только что оттуда прибыл, – объяснил Желябин. – Все, что мне нужно, увидел. Все, что хотел, узнал.

Действительно, ему там что, находиться до тех пор, пока «труповозка» не приедет?

– Кажется, убиенный профессорствовал в университете, где ты учился? – Генерал был настойчив.

– Да, я его знал, – подтвердил Желябин.

– Вот и хорошо, – начальник подумал, – хорошо, что знал. Значит, твоя помощь столичному следователю будет как нельзя кстати.

Желябин почесал сигаретным фильтром ухо.

– Я не понял… Я вошел в его следственную бригаду?

– А говоришь – не понял.

На том разговор и закончился.

Еще через двадцать минут Желябин припарковал свою машину у двух служебных, стоящих перед третьим подъездом дома на улице Столетова: милицейской и прокурорской. Чуть поодаль стояла черная, как воронье крыло, «Волга» с флагом России вместо региона на номере. Кому принадлежал этот транспорт, догадаться было не трудно.

И он поднялся в квартиру, которую покинул час назад.

И разочарованию его не было предела. Он ожидал, что в квартире посреди засохшей лужи будет стоять лощеный дядька, от которого должно пахнуть дорогим одеколоном. И галстук его – он непременно должен быть черным в красную полоску и хорошо оттенять белоснежную сорочку. Желябин не знал, почему именно черный и почему в красную полоску, но, пока ехал, воображение рисовало перед ним именно эти цвета. Начальник говорил, что «важняк» прибудет со своей группой, и майор, выруливая на Столетова, плохо представлял, как они поместятся в «хрущевке» Головацкого.

И теперь он был растерян, хотя виду и не подавал.

В кресле Головацкого сидела, распластав длани по подлокотникам и широко расставив ноги, весьма подозрительная личность. На вид около сорока лет, может, чуть больше. Галстука не было вообще, зато была трехдневная щетина. Не поверив себе, Желябин вошел в комнату, подозрительно скользнул взглядом по сидящему, поймал его взгляд и прошел на кухню.

– Мацуков, где следователь по особо важным? Где он, Мацуков?

– В кресле, – бросил, не отрываясь от писанины, холмский следователь. – Второго видел? Еще более удивительная фигура.

Желябину пришлось вернуться в комнату и поздороваться. И спросить, кто из двоих неизвестных ему людей представитель Генпрокуратуры, так как он во исполнение распоряжения начальника ГУВД готов влиться в ряды следственной бригады. При этом вид у Желябина был такой, словно он зачитывал написанное террористами послание перед собственной казнью.

– Вы здесь уже были, – вместо «здравствуйте» тихо проговорил неизвестный в кресле. – Что вы можете сказать о жилье?

– Я могу сказать, кто потерпевший, – Желябину не очень понравилось, как с ним обошлись. И теперь ему хотелось показать, что находиться в положении подносчика боеприпасов он не намерен.

– Я спросил о жилье, – повторил мужчина, и это выглядело почти бесцеремонно.

– А кто потерпевший, вас не интересует?

– А вы упрямы, – безразлично буркнул «важняк» и щелкнул крышкой «зипповской» зажигалки. – Я тоже проявлю настойчивость и задам вопрос в третий раз. Что вы думаете об этом жилье?

По спине начальника «убойного» отдела словно прошлись теркой для сыра. Словесная развязность в сочетании с невозмутимостью незнакомца – а его по-прежнему можно было называть именно так – заставили его пошевелить плечами и дернуть веком. Что Желябин ненавидел с детства, так это откровенный снобизм. Эту черту характера майор считал заразной, поражающей всех вокруг. И сейчас начинало казаться, что в Холмск из столицы прибыл разносчик этого вируса.

– Жилье принадлежит семье Безобразовых. Он преподает в университете на кафедре физики, она математик. Они уехали за рубеж отрабатывать гранд, квартиру предоставили потерпевшему. – Желябин сознательно не назвал фамилии Головацкого, раз уж «важняк» так пренебрежительно относится к этому факту.

– Куда за рубеж? – с ударением на «куда» поинтересовался следователь. Глаза его были настолько вялы, что, почувствуй Желябин сейчас запах спиртного, он бы ничуть не удивился.

– В Голландию, – отчетливо произнеся две «л», протянул майор.

– А что, у профессора Головацкого не было в Холмске своего жилья?

Желябин пожал плечами и усмехнулся.

– Одну квартиру он оставил бывшей жене с сыном. Вторую – взрослой дочери. Сам, получается, снимал у Безобразовых.

И вдруг Желябина пробило. «Важняк» знал фамилию убитого ученого. Он сам ее только что назвал. Воспользовавшись разговором двоих приезжих, Желябин проскользнул в кухню и завис над столом, за которым без устали писал протокол Мацуков.

– Вы что, личность уже установили?

Следователь поднял на «убойника» ватный взгляд.

– Нет. Но я думаю, это не составит большого труда. Мужчину видела старшая по подъезду. Ее сейчас приведут.

– Товарищ майор! – раздалось из комнаты, и Кирилл, оттолкнувшись от пластиковой столешницы, вернулся в зал.

– Кирилл Сергеевич, меня зовут Иваном Дмитриевичем Кряжиным. Я – старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры России. Расследовать это убийство, как и многое другое, что с ним связано, буду я. – Кряжин посмотрел красными глазами вокруг, нашел пепельницу и придвинул к себе. – Это – старший оперуполномоченный МУРа Сидельников. Перед вами, Кирилл Сергеевич, вся группа, которую я счел нужным привезти в Холмск из Москвы. Ваш начальник по согласованию со мной и за подписью Генерального прокурора по согласованию с заместителем министра внутренних дел ввел в мое подчинение еще двоих сотрудников. Вас. И капитана Георгиева.

Желябин не выдержал и нервно моргнул.

– Ознакомьтесь. – И советник юстиции протянул майору пропечатанную через факс страницу.

Желябин читал и удивлялся. Он, Георгиев… В подчинение… Следственная бригада…

– Когда же вы…

– Успел? – уточнил Кряжин. – Нужно было выбирать: либо переодеваться и бриться, либо заниматься более нужным делом. Я выбрал второе. Мне не важно, что вы подумаете обо мне в первую встречу. Я и без того достаточно высокого о себе мнения.

«Определенно сноб, – подумал Желябин. – Взять и высказаться?»

Ему опять помешал советник из Москвы. Он заговорил с той же непоследовательностью, с коей сделал это минуту назад:

– Я хотел знать, что вы думаете об этом пристанище Головацкого. Но имел в виду, конечно, не право собственности на квартиру. Хотя и это немаловажно. – Встав из кресла, он прошелся, разминая то ли затекшие от долгого сидения, то ли уставшие от беспрестанного движения ноги. – Наверное, я просто неверно поставил вопрос. Что вы думаете об обстановке? Это я хотел узнать!

И вот тут Желябин замялся. То, что думает в Холмске он, Желябин, может толковаться в Москве вовсе не так. Логика федерального центра часто несовместима с размышлениями провинциалов. И это относится и к сыску в том числе. Наговоришь умных вещей, а через пару часов позвонит начальник ГУВД и скажет, что беседовал с Кряжиным и тот выразил свое неудовольствие отсутствием у начальника «убойного» отдела навыков логического мышления.

А впрочем, сколько можно молчать из-за мнительности?

Ты хочешь знать, что Желябин думает об этой квартире? Пожалуйста… Если что – книга жалоб и предложений у начальника Холмского ГУВД…

– В квартире Головацкий появлялся редко и, по-видимому, – заговорил майор, – не рассматривал ее в том качестве, в каком рассматривают люди, снимающие жилье. В квартире пыль, накопившаяся за три недели отсутствия хозяина. Зная Головацкого лично, могу сказать, что это человек завидной педантичности и порядка. Жить в квартире постоянно и ходить по такой пыли он себе вряд ли бы позволил.

Желябин очень удивился, когда Кряжин, снова усевшись в кресло, продолжил с ним разговор, но уже без этих заносчивых ноток. Он разговаривал с ним на равных, что не могло не заставить Желябина оттаять, но никак не изменить своего мнения. Кряжин же, дослушав холмского сыщика, качнул головой, убедился, что в этой части тот закончил, и – не перебил, а мягко, вкрадчиво проговорил:

– Я вам более того скажу, коллега. Пыль в квартире не трехнедельная, а двухмесячная. И в квартире этой до сегодняшнего дня Головацкий не появлялся никогда. А потому вы, конечно, правы. Профессор не рассматривал квартиру в том качестве, в каком вы имеете в виду.

Немало удивления у присутствующих вызвала эта короткая речь, но каждый сделал вид, что не услышал ничего необычного. Воспользовавшись тем, что Кряжин перебрасывался взглядами с Сидельниковым из МУРа, Желябин продолжил:

– Убивали Головацкого, по-видимому, кухонным ножом, а пальцы ломали медным канделябром. Из этого следует, что убивал не профессионал, и в графу «сомнения» можно смело заносить версию о заказном характере убийства.

– Я вам больше скажу, Кирилл Сергеевич… – перебил Кряжин. – Зачем здесь эта дама? – Последнее относилось уже не к майору – в дверях комнаты появилась старушка с испуганными глазами и руками, сложенными на груди, как для погребения. – Кто вы, бабушка?

– Меня милиция пригласила, – сообщила она.

Бабушку проводили на кухню, Кряжин попросил Мацукова предложить ей чаю. Желябин пошевелил плечами – такой стиль общения со свидетелями в Холмске в ходу не был. Действия советника Генпрокуратуры были похожи на те, которые совершает парикмахер, предлагая клиенту полистать журналы, пока он закончит с клиентом предыдущим.

– Так вот, – продолжил советник, – я вам больше скажу. Головацкого вообще никто не собирался убивать. Испуг убийцы при виде получившегося итога был настолько силен, что он, закончив с горлом профессора, не ушел, унося орудие убийства с собой, чтобы выбросить, а вернулся на кухню, вымыл его и поставил в стойку для ножей. Все должно было закончиться только пытками, однако произошло нечто, что заставило напавшего причинить профессору смерть. Сколько у потерпевшего сломано пальцев?

– Шесть, – сказал Желябин.

– Это говорит о том, что перед тем, как умереть, профессор шесть раз подряд отказался отвечать на какой-то вопрос. Когда отказался в седьмой, его убили и, как я думаю, в результате нервного срыва. Преступников было как минимум двое. Кто-то ходил по квартире, искал предметы, а кто-то держал жертву…

– Профессор был пьян, его не нужно было держать, – возразил из кухни Мацуков. Оказывается, он успевал и протокол писать, и вникать в суть происходящего в комнате.

– Если бы он был пьян настолько, что его не нужно было держать, то вряд ли ему задавали бы вопросы и требовали на них ответы.

– Возможно, работали психи, – отвлекшись от протокола, Мацуков вошел в комнату.

– Не видел ни одного психа, который побрезговал бы деньгами из бумажника жертвы и кольцом, которое, по моим прикидкам, стоит никак не менее пятидесяти тысяч.

Кряжин провел рукой по подбородку, отчего раздался звук, похожий на скрип десятка почтовых перьев по бумаге, и улыбнулся. Улыбнулся впервые за все утро:

– Версия с заказным убийством, по-вашему, отпадает. Хулиганство и психические отклонения преступников тоже. Мотив ограбления приказал долго жить, а в квартире не распивали спиртное, что отрицает предположение о бытовом характере убийства. Что же, по-вашему, остается, коллеги?

– Самоубийство, – съерничал стоящий в глубине квартиры участковый уполномоченный.

– У меня есть предположение, – твердо, но тихо заявил Желябин. – Я провел небольшие статистические исследования. – Сказав это, он смутился. – Просмотрел сводки по стране за последний год. И пришел к неожиданному открытию. С марта прошлого года и на январь текущего в стране было убито двенадцать человек, которые по характеру своей профессиональной деятельности относились к научной сфере. Занимались исследованиями в практической области, разработкой программ, теоретическими выкладками.

– И? – Кряжин наклонил голову, ожидая итогового заявления.

– Я считаю, что убийства всех научных деятелей связаны одним мотивом.

Мерзавец Кряжин, вместо того чтобы сразу поддержать или опровергнуть, смотрел на него своими ясными глазами и молчал, заставляя договаривать до конца!..

– Я считаю, что ведется… отстрел научных деятелей страны. Дана лицензия на добычу жизней русских ученых! Кому-то, значит, это нужно.

Кряжин нашел в пачке сигарету и закурил, а Желябин добавил:

– У меня есть данные по всем двенадцати ученым, убитым в различных регионах России.

Советник буркнул: «У меня тоже есть», дотянулся до своей папки, расстегнул ее со звуком, при котором старушка на кухне замолчала, и вынул несколько смятых листков.

– Вы напрасно думаете, Кирилл Сергеевич, что подобную статистику не ведет следователь Генеральной прокуратуры. Давайте вместе послушаем, что у меня получилось… – Разложив на коленях листы, Кряжин дотянулся до торшера, стоящего за креслом, и потянул за шнур. На улице было светло, свет люстры создавал дополнительное освещение, и теперь в комнате не было участка, который не оказался бы освещен со всех сторон. – Итак, господин Желябин… За истекший год было убито: деятелей науки – тринадцать человек, – вы пропустили, видимо, академика Власова, которого застрелили из обреза семь дней назад;

…деятелей шоу-бизнеса, – листок на коленях сменился другим, – четырнадцать;

…морского пароходства, – снова это мерзкое шуршание, – шестнадцать. Таким образом, руководствуясь вашим принципом размышления, можно смело заявлять о том, что кто-то решил извести наш морской флот. У меня подборки еще по нескольким категориям лиц.

Желябин покусал губу и занялся своими ладонями. Со стороны могло показаться, что они все в занозах.

– Но вы не виновны в своей ошибке, – примиряюще сказал советник из Москвы. – Проблема в том, что я занимаюсь убийством Головацкого два месяца, а вы всего несколько часов. И эти листы, – Кряжин показал глазами на свои колени, – появились как раз в первые сутки моего расследования.

Начальник «убойного» отдела вяло поморгал и забыл о занозах. Его взгляд был обращен в сторону следователя, который с явной усталостью вытягивал из сигареты дым. Перед Желябиным лежало недавно остывшее тело профессора Головацкого, и он никак не мог соотнести этот факт с только что сделанным заявлением Кряжина.

– Как… два мес… Я не… – Вытерев пальцами кончики губ, майор окончательно расслабился: – Он же сегодня умер. – И показал на горло Головацкого.

Не докурив сигареты и до середины, советник потыкал ею в пепельнице и уложил листы в папку.

– Знаете что. Квартиру и труп я осмотрел. Вас послушал. Давайте побеседуем с этой чудной старушкой, перекусим где-нибудь, мы с Сидельниковым приведем себя в порядок, а уж после поговорим.

Глава четвертая

Рассказ старушки был короток и ясен и напоминал повествование любой старушки, которая когда-либо привлекалась в качестве свидетеля к какому-либо расследованию. Как правило, причиной обнаружения трупов старушками является не патологическая тяга последних к скорому вечному покою, а вполне мирские обстоятельства. Режут и стреляют преимущественно по ночам, отчего последствия резни и стрельбы становятся видны именно утром и именно в ранние часы. Раньше рабочих встает только одна категория граждан. Этой категории не спится по двум причинам. Во-первых, уходит жизнь, и лицезреть ее хочется теперь как можно больше, и, во-вторых, здоровье уже не позволяет спать крепко и долго.

Парадокс, но, как правило, первыми обнаруживают последствия прожитой ночи и сообщают об этом в милицию те, кто ходит медленнее всех, видит хуже всех и слышит также не блестяще.

Происходит это по-разному.

Одна старушка, поднявшись в пять утра и испив чаю, садится у окна, чтобы ждать, когда встанет солнце. Темень за окнами постепенно сменяется фиолетовыми красками, и наконец приходит момент, когда снег становится голубым, а небо – синим. И в этот момент перед старушкой открывается картина, не сообщить о которой в милицию раньше соседок означает совершить огромную ошибку.

Самый распространенный способ обнаружения трупов – выгул домашнего животного. Животное, разбалованное хозяйкой, ее не слушается, убегает, старушка идет следом и находит. Обычно возле трупа.

Бабушка с улицы Столетова своего мертвеца нашла по-своему. В начале третьего ночи она смотрела в окно на кухне и вдруг услышала едва уловимый шум. На лестничной клетке.

– А зачем вы в три часа ночи в окно смотрели? – полюбопытствовал Кряжин.

– Ты, парень, доживи до восьмидесяти шести… А потом спрашивай.

Кряжину этого объяснения вполне хватило.

Не поняв причины возникновения шума в час, когда нормальные люди спят, старушка дошла до своей входной двери и посмотрела в «глазок». Ничего там не увидев, ибо дверной «глазок» не самый лучший из оптических приборов для людей ее возраста, она приоткрыла дверь, и в образовавшуюся щель тотчас выскочила кошка.

Таким образом, появилось дело на ближайшие полчаса. Накинув платок, сунув в карман кусок колбасы для кошки, старушка вышла из квартиры, прикрыла дверь и пошла по следу. На пути ее встала полоска света, бьющая из дверной щели квартиры напротив. Поскольку щель была достаточной для того, чтобы через нее в квартиру соседей Безобразовых могла проникнуть искомая кошка, свидетельница вошла и стала звать кошку по имени.

Кошка не откликалась и не появлялась, и старушка прошла внутрь.

То, что предстало ее взору, сначала в ее понимании не уложилось. В квартире Безобразовых на полу лежал Безобразов и кормил ее кошку. Приблизившись, свидетельница сделала еще несколько выводов: на полу не Безобразов; тот, что лежит, кошку не кормит; кошка кормится сама.

Свидетельница так проговорила слова «кушает кровь», что Сидельников полез за сигаретой, а Кряжин оторвался от своей.

Вот, собственно, и вся предыстория. Потом была «03», которая и вызвала «02» по собственному усмотрению.

– Вы говорите, что на лестничную площадку из приоткрытой двери бил свет? – уточнил Кряжин.

– Да, я вот все думаю… – прошамкала старушка.

– О чем? – мгновенно среагировал Кряжин. Эту категорию свидетелей он знал очень хорошо и понимал, что самое главное могло прозвучать именно сейчас, всуе.

– За что его Верка?

Дернув щекой – дело начинало принимать новый оборот, советник устремил взгляд к свидетельнице. В подобных ситуациях он никогда не спрашивал – какая, скажем, Верка? Вскользь брошенная собеседником информация, даже самая неординарная, не должна вызывать смятения в стане следствия. Наоборот, лучший способ заставить собеседника говорить дальше – это уверить его в полной информированности следователя.

– А что, она имела на него зуб?

– Не знаю, сынок, – сказала старушка. – Всегда такая спокойная была…

– Почему же вы решили, что это непременно Верка?

– Ну, а кто еще? – насела бабулька, которая, как уже понял советник, сохранила и ум, и соображение.

– Так, ладно, – отрезал он. – Вера когда обычно приходит?

– Куда?

– В квартиру Безобразовых. Как часто она там появляется?

– Раз только и пришла! Значит, плохой человек был. А животные, они лучше следователей разумеют – хороший человек или скверный.

– Какие животные, бабка? – рассердился Кряжин.

Из-за подола хозяйки, извиваясь всем телом, вышла с поднятым хвостом кошка.

– Верка, мать твою!.. Сучка! – зашипела старуха. – Марш на кухню!

Часа следователю и оперативнику МУРа хватило на то, чтобы запоздало позавтракать, переодеться в вещи, вынутые из сумок, и прибыть в прокуратуру Холмска, где их уже ожидали Мацуков, Желябин и Георгиев.

Не желая передвигаться по городку табором, советник тут же распределил роли. Мацуков должен был остаться в прокуратуре, отвечать на звонки и заниматься тем, чем он занимался бы без Кряжина. К вечеру ему было велено составить подробный список тех, кто за истекшие сутки прибыл, как и убитый Головацкий, из Москвы. По железной дороге или, как профессор, на самолете.

Георгиев был отправлен для составления запросов в организации, где Головацкий работал штатно либо неофициально. Георгиеву же предстояло выяснить все возможные связи профессора. Особое внимание он должен был уделить лицам, проживающим за рубежом. В первую очередь, конечно, установить наличие или отсутствие деловой или иной связи с четой Безобразовых, проживающих на севере Европы.

Желябин как представитель местной власти был отправлен в налоговую инспекцию с крошечным фискальным чеком. Час или более его отсутствия «важняк» со спутником из Москвы намеревались потратить на сон в его служебном кабинете в ГУВД.

«Быть может, именно оттого, что их валит с ног, он и не рассказывает о том, как два месяца расследует совершенное вчера убийство Головацкого», – подумал Желябин и на том успокоился. В Холмск приехал не придурок. Это ясно. Зная Кряжина всего два часа, майор с уверенностью мог говорить начальнику ГУВД, спроси тот, как дела, что советник юстиции из Генпрокуратуры, появившийся в Холмске, – личность незаурядная и вдумчивая. А спутник его… Молчун. Просто удивительно, как таких молчунов в МУРе держат. Хотя, быть может, там держат именно тех, кто не болтает, когда в этом нет необходимости…

Выйдя из налоговой инспекции через сорок минут с напечатанным на принтере листом бумаги, Желябин посмотрел на часы. Пусть люди отдохнут еще час. Майор не знал, чем они занимались до приезда в Холмск, но, судя по всему, не пьянствовали. Работали.

Хотел сразу поехать туда, где установлен этот кассовый аппарат, значащийся и на чеке, и на справке за подписью начальника инспекции… Но передумал. Кряжин, скорее всего, остался бы недоволен такой инициативой. Кряжин любит все щупать своими руками. Одни справки об убитых на территории России лицах чего стоят. Надо же было сунуться с этой идеей геноцида научных умов!.. Но Кряжин и здесь прав. Желябин делом занимается несколько часов, а следователь из Москвы – два месяца. Дурдом какой-то, ей-богу! Головацкий вчера почил, а тут – два месяца…

В два часа десять минут Желябин без стука вошел в собственный кабинет. Кряжин держал локти на столе, пил чай и разговаривал с кем-то по телефону. Боком к нему сидел в кресле Сидельников, тоже прихлебывал и смотрел по изъятому с позавчерашнего разбоя телевизору «Вести». Теперь они оба выглядели иначе, чем несколько часов назад. На советнике был темно-синий костюм и тонкий черный джемпер, на опере – опять свитер, но на этот раз чистый, и из-под его воротника торчал отворот темно-синей рубашки. В кабинете вразнобой пахло парфюмом и сигаретным духом.

– Так трудно в Холмске с его пятьюдесятью тысячами найти кассовый аппарат, – положив трубку, Кряжин посмотрел на часы, – что на это нужно потратить никак не менее трех часов?

– Пришлось повозиться… У нас учетность не как в Москве, к сожалению.

– Ерунда, – поморщившись, отмахнулся советник, – у нас еще хуже. Но, правда, – он вопросительно посмотрел на майора, – все, что ищется, обычно находится.

– Я нашел организацию, которой принадлежит кассовый аппарат, выбивший чек Головацкому.

Кряжин улыбнулся. Впервые. В квартире Безобразовых он улыбался дважды, но это были скорее саркастические ухмылки. Сейчас он улыбался открыто. Известие, которое принес начальник «убойного» отдела, было первой хорошей новостью за целый день.

– И что купил Матвей Антонович Головацкий в тридцать четыре минуты третьего прошедшей ночи?

– Он ничего не покупал, Иван Дмитриевич. – Желябин смотрел на следователя из Москвы так, словно собирался взглядом свалить того со стула.

– Я не люблю этих пауз по Станиславскому, – подождав для приличия несколько секунд, признался советник.

– Сейчас у Мацукова в уголовном деле находится фискальный чек, который выполз из счетчика такси. Автомобиля «ВАЗ-2105» с государственным номером М 166 КК, принадлежащего пятому таксопарку нашего города.

Закончив улыбаться, Кряжин отпил из желябинской кружки глоток и поставил ее на стол. Сидельников вообще не шелохнулся.

– Такси?

Старшего следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры удача порою разворачивала в верном направлении, но это редко происходило так быстро. Желябин, член следственной бригады Кряжина, знал номер такси, из которого вышел потерпевший за полчаса до своей смерти.

– Вы понимаете, что это значит? – Кирилл расслабленно сел на стол и собрал на груди руки. – Это означает, что мы знаем, откуда ехал Головацкий – раз, и у нас есть по этому делу первый свидетель – два. Фамилию водителя можно узнать в течение четверти часа.

– Ты узнал?

Желябин, помня о своей предусмотрительности, признался, что этим вопросом еще не занимался. Зато узнал телефоны и имена главных лиц таксопарка.

– Молодец, Кирилл, – похвалил майора Кряжин. – Но вот только я не понимаю, какого черта ты до сих пор не привел сюда водителя такси с государственным номером «сто шестьдесят шесть».

Когда Желябин сел на стул, Кряжин, бормоча что-то, уже принимал листок бумаги с номерами телефонов и подтягивал к себе телефон. Допил чай, некоторое время листал телефонный справочник, найденный тут же, и только когда убедился, что номера на листке совпадают с телефонной книгой, набрал пять цифр.

«Удобно, – успел подумать при этом, – вместо семи набираешь пять. Экономия времени».

Экономии не получилось. Около десяти минут вызываемый номер был занят. Вероятно, таксопарк – одно из тех многочисленных мест в городе, где разговаривают больше, чем делают. Терпения Кряжину было не занимать. Он как-то раз звонил в магазин по продаже товаров интимного спроса и в течение получаса не мог переговорить с владельцем. И сейчас, когда телефон директора таксопарка был занят, словно телефон в диспетчерской, советник ничуть не удивился. Он нажимал и нажимал кнопку повтора, пока в трубке не раздался усталый длинный гудок. Короткий передых – и снова длинный гудок. Наконец гудок прервался на середине, и тяжелый голос поинтересовался:

– Кто?

– Что значит – кто? – опешил «важняк». – Я же не в дверь вам стучу. Но, раз уж все равно придется представляться… Старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры России Кряжин. У меня к вам пара вопросов.

– Слушаю вас.

Он по голосу попытался понять, какого вида мужчина сейчас с ним разговаривает. Выходило, что собеседник – пухлый коротышка с тройным подбородком, страдающий одышкой и обязательно – в рубашке, под воротником которой висит узел приспущенного галстука. Типаж начальников гаражей, главных механиков и снабженцев.

– Я бы очень был вам обязан, если бы вы прямо сейчас назвали мне номера машин, которые у вас в таксопарке на ходу.

Вопреки ожиданию, что последует ссылка на занятость, он услышал:

– Нет проблем. У вас минут пятнадцать есть?

– Я не по мобильному звоню, – успокоил директора таксопарка Кряжин.

– Очень хорошо. Только у меня к вам одна просьба. Назовите себя полностью, пожалуйста, и свой номер рабочего телефона. И я вам тут же перезвоню.

Советник не выдержал и саркастически улыбнулся. К составленному им портрету добавились маленькие, хитрые, бегающие глазки и волосатые пухленькие ручки. Назвав свое имя, отчество и телефонный номер Желябина, он посоветовал набрать «02» и сверить цифры у дежурного.

Через две минуты телефон загудел зуммером времен первой чистки в правоохранительных органах.

– Браво, господин Илюшин, – похвалил «важняк» находчивость директора. – Переходите к нам, я вам должность начальника собственной безопасности Генпрокуратуры организую.

– Спасибо, Иван Дмитриевич, – отозвался директор, и в его голосе почувствовалась самоуверенность. – Каждый должен заниматься тем, что больше знает, и не лезть в то, в чем ничего не соображает. Так что я больше по двигателям внутреннего сгорания.

– А-а, – Кряжин улыбнулся одними губами и, приводя Желябина в ступор, закинул ноги на стол. – Это те самые, где топливо всасывается в цилиндр? Сила расширения толкает поршень в цилиндре. Движение поршня через коленчатый вал передается на маховик, который обеспечивает вращение коленчатого вала, а вращение коленчатого вала приводит в действие колеса автомобиля. Рабочий такт сменяется тактом выхлопным, который уступает место такту всасывания, который, в свою очередь, сменяется тактом сжатия… Теперь я могу услышать ответ на свой вопрос?

Директор, прежде чем сказать «конечно», помедлил, и было непонятно, чем это вызвано. То ли он услышал что-то, чего не знал ранее, то ли почувствовал, что разговор предстоит серьезный.

После того, как номер М 166 КК был упомянут, а он был назван в списке восьмым, Кряжин слушал директора и терпеливо крутил в пальцах карандаш. Двадцать пятая машина, тридцатая… Тридцать четвертая…

Придется дослушать весь список из сорока шести машин. Иначе терялся бы весь смысл предприятия.

– Благодарю вас, господин Илюшин. А теперь пусть вас не затруднит моя просьба продиктовать фамилии всех водителей, которые закреплены за каждой автомашиной. По экипажам, так сказать.

– Это же… девяносто две фамилии?

– Умножать на два я умею.

На выслушивание этого списка ушло минут тридцать. Директор все говорил и говорил, а Кряжин водил и водил грифелем карандаша по жирной линии, которой были очерчены две фамилии: «Пикулин, Сопьян».

– А что случилось, Иван Дмитриевич? – изнемогая от усталости, заплетающимся языком пробормотал директор таксопарка. – Кто-то из моих привез вашего коллегу на Большую Дмитровку и не дал сдачи? Не Водопьянов?

– Нет. Водопьянов молодцом, – покачал головой, словно знал предмет вопроса, Кряжин. – И вы молодцом. Знаете, где расположена Генпрокуратура. А звоню я, чтобы присутствие следователя прокуратуры не вызвало в таксопарке массу кривотолков, которые потом обрастут мешающими работать байками. Поэтому сделанное вами сейчас дело, процесс выполнения которого мог показаться вам на первый взгляд идиотизмом, нам очень помогло. Думаю, если у меня появится возможность когда-либо помочь вам выпутаться из сложной ситуации, я не задержусь с ответом. Только не просите меня надавить на следствие, если в отношении вас будет возбуждено уголовное дело, договорились? Я не часто произношу такие речи, требуя сотрудничества, поэтому цените, пока я еще жив.

Если не знать тонкостей и психологических аспектов вербовки, то такую продолжительную речь можно трактовать не иначе, как словоблудие оперативного работника, вешающего на уши абонента лапшу. На самом деле только что произошел контакт, о котором директор таксопарка даже не догадывается, но будет постоянно вспоминать разговор, и с положительными эмоциями – обязательно. Именно эти эмоции впоследствии не позволят директору ни в чем отказать Кряжину.

– Полную оперативную установку на обоих, включая связи. – И к Желябину, скользя по лакированной поверхности стола, подъехал листок бумаги с двумя фамилиями.

Расспросить о том, как можно два месяца расследовать сегодня совершенное убийство, опять не представилось возможным. Прихватив листок, Желябин вышел в коридор.

Едва за ним закрылась дверь, Кряжин позвонил Мацукову:

– Что нарыл, коллега?

Следователь признался, что ничего, ведь ему было велено заниматься бумагами и отвечать по телефону. Разве не так? Так вот, дело он оформил в соответствии со всеми требованиями Уголовно-процессуального кодекса и теперь готов предоставить следователю Генпрокуратуры. Что же касается ответов на телефонные звонки, то здесь ситуация неопределенная. Звонков нет.

Если бы Мацуков не уважал Генеральную прокуратуру, а он, как сотрудник прокуратуры районной, прокуратуру Генеральную глубоко уважает, то он сказал бы Кряжину, что не совсем понимает, кто в данной ситуации должен звонить и что ему отвечать, если речь зайдет об убийстве Головацкого. Но Мацуков промолчал, справедливо решив, что «важняку» из Москвы виднее.

– Сопьян и Пикулин. Знакомые фамилии? – Услышав отрицательный ответ, советник кивнул и сказал: – Это водители вашего пятого таксопарка. Полную оперативную установку по обоим. Жду звонка.

Приблизительно такой же разговор состоялся с Георгиевым, уже проделавшим половину той работы, на которую был отправлен несколько часов назад.

– Я расскажу тебе, Кирилл Сергеевич, одну интересную историю, – сказал Кряжин, когда Желябин вошел, шелестя свежими распечатками из адресного бюро и информационного центра. Сказал – и посмотрел на часы. Посмотрел – и снова обратил взгляд к начальнику «убойного» отдела. – Расследовал я как-то убийство одного ученого. Дело прошлое, скрывать теперь нечего – фамилия его была Сукининис. – Поиграв желваками, советник объяснил: – Это действительно была фамилия. Вообще-то, Зиновий Алексеевич всю жизнь был Сукининым. Но в начале девяностых бес ткнул его под ребро, и мастер прикладной математики уехал в Прибалтику. И там перед ним встал выбор: либо остаться Сукининым и уехать в Саратов, откуда он, собственно, и прибыл, либо звучать по-прибалтийски и полюбить кильку, обжаренную в томате. Зиновий Алексеевич выбрал Сукининиса.

В начале двухтысячного года, когда я только сменил владимирскую областную прокуратуру на Генеральную, этот, с позволения сказать, Сукининис приехал в Москву. Чем он занимался на форуме прикладных математиков стран постсоветского пространства, так и осталось загадкой, однако меня больше интересовало, чем Сукининис промышлял в столице в перерывах между заседаниями. Сидельников, плесни мне чайку, пожалуйста… Но только пакетик положи из другой пачки, где написано, что индийский.

Так вот, Сукининис промышлял предметами художественного ремесла, или, как принято говорить на аукционе Кристи, произведениями искусства. Более всего Зиновия Алексеевича интересовала жизнь импрессиониста Малевича. Точнее, начиная с той ее части, где Казимир прикасался к холсту, будучи уже великим. Вы что-нибудь понимаете в импрессионизме, Желябин?

Начальник «убойного» отдела, застигнутый врасплох, вынужден был отвечать правду. Он ничего не понимает не только в импрессионизме, но и в модернизме, авангардизме и реализме. Вот разве что Шишкин ему нравится. На конфетах «Мишка косолапый».

– Вот и Сукининис… Опять еле выговорил. У меня за всю жизнь проблемы с речью были только в двух случаях. Я никак не мог произнести с первого раза нужное количество букв в слове СССР и фамилию прикладного математика Сукинина. Так вот, как выяснилось впоследствии, в живописи он ориентировался столь же своеобразно, как вы, Кирилл Сергеевич. Зато в цифрах разбирался очень хорошо. Особенно когда значения с пятью нулями нужно было делить на два. А потому нет ничего удивительного в том, что, приехав в Москву с пятьюстами тысячами долларов в кармане, точнее, в «дипломате», он купил «квадрат», но не Малевича. Двадцать седьмой по счету квадрат Малевича изобразил дважды судимый мошенник Кивлевич, и он же передал свое произведение Сукининису…

Рассказ, в котором Желябин ровным счетом ничего не понимал, был прерван неожиданно – на столе загудел энкавэдэшный телефон. Майор подошел, взял, в полном замешательстве от рассказа, трубку и пришел в еще большую растерянность.

– Это вас, – пробормотал он, протягивая черную костяную трубку советнику. – Георгиев…

Кряжин все больше слушал и записывал. А Желябин сидел и перенимал опыт организации работы в условиях полной неразберихи. Когда Кряжин ставил задачу Георгиеву и какую – теперь оставалось только догадываться. Речь явно шла не о тех вопросах, которые советник ставил перед опером в обед, – это Желябин читал по лицу следователя.

– Все? – спросил между тем тот. – А по другим темам? Тогда возвращайся, мы тебя подождем… А Сукининис этот «квадрат» купил. Главная же ошибка Зиновия Алексеевича заключалась не в том, что он купил «квадрат» Кивлевича, не имеющий никакого отношения к аналогичным геометрическим телам Малевича, а в том, что он купил не для себя, а под заказ и не за свои деньги, а за деньги заказчика. Чувствуете, запашок пошел?

Телефон снова загудел.

– Это опять вас, – уже не удивляясь, спокойно сказал Желябин, протягивая трубку Кряжину. – Мацуков.

– Так, так, – сказал Кряжин, делая пометки в блокноте, куда недавно писал что-то, выдергивая из доклада Георгиева. – Это все? Работайте, коллега. – И нравоучительно: – Не сидите на месте, следствие не терпит статики, даже если это статическое напряжение.

На чем мы остановились? – пробурчал он, сгребая в кучу все, что располагалось перед ним: листок с пояснениями Георгиева и свой блокнот. – На Сукининисе. Так вот, он решил в Прибалтику больше не возвращаться. И не возвратился. А через неделю, когда он шел с лекции по математике из одного московского университета, куда устроился преподавать уже на следующий день после твердого решения остаться на исторической родине… Да, вот так, собственно, и утекают из Прибалтики русские мозги. Чтобы уже через семь с половиной дней расплескаться по Пречистенской набережной.

– В смысле? – не понял Желябин, окончательно уставший к этому мгновению.

– На восьмой день пребывания в Москве Сукининису, который уже подал заявление, чтобы стать снова Сукининым, выстрелили в затылок. Просто никогда не нужно подряжаться на работу, которую не сможешь довести до конца. Говорят, потом один коллекционер в Вильнюсе был очень расстроен. После приключения с прикладным математиком Сукининисом он провел экспертизу своих бесценных произведений – выяснилось, что он имеет в коллекции три «квадрата» Кивлевича. Думал коллекционер, что облапошил кого-то: три картины по пятьсот тысяч баксов каждая – это просто юмор. Но по полмиллиона за рецидивиста Кивлевича – это явный перебор. Кивлевич-то недорого стоит – рама дороже его творения в несколько раз. Вот Малевич – тот подороже, до двадцати миллионов долларов доходит. Зато прикладной математик Сукининис и рецидивист-импрессионист Кивлевич поднялись на полтора миллиона. Как говорится, без лоха и жизнь плоха. А вы, Желябин, говорите – геноцид русской науки… Итак, расскажите мне все о Пикулине и Сопьяне. Начнем в порядке очередности. Кто есть Пикулин?

Встряхнув листы, которые до сих пор держал в руке, майор заговорил, смущаясь тем, что так увлеченно и складно, как у советника, у него не получается.

– Пикулин Александр Николаевич, семьдесят второго года рождения. Судим за вымогательство, пять лет отбыл в колонии общего режима, три года назад освободился, устроился в пятый таксопарк. – Желябин остановился для вдоха и продолжил в том же режиме нон-стоп: – В дальнейшем в правонарушениях не замечен. Проживает на улице Ленинградской, дом пятый, квартира десятая. Зарегистрирован там же. Когда в два часа и тридцать четыре минуты ночи чек выползал из кассы такси, за рулем «Жигулей» с номером сто шестьдесят шесть должен был находиться именно Пикулин. Все.

– Нет, не все. – Вынув из кармана и надев очки, Кряжин придвинул под них лист. – Он не был женат, у него в таксопарке работает дядя – Шельмин Геннадий Владимирович. – Отодвинул лист и вонзил взгляд в блокнот: – Малообщителен, друзей не имеет, спиртное не употребляет… – Подняв голову, советник поправил очки, которые ему совершенно не шли, в них он становился похож на завклубом, которого вот-вот сократят. – Вот что значит пять лет колонии общего режима, господа милиционеры. А «залетел»-то туда по пьяни! А еще говорят, что колонии у нас не для перевоспитания, а для изоляции от общества… Так, что еще… Жалоб на его трудовую деятельность в таксопарк не поступало, дорожно-транспортные происшествия отрицает так же, как и спиртное. Это и неудивительно, так как Александр Николаевич мастер спорта по автокроссу. Вот теперь все.

Желябин понял. Пару часов назад Кряжин дал одно и то же задание троим служителям закона Холмска, и каждый его выполнил по-своему, что позволило советнику составить если не полный, то приближенный к этому портрет искомого таксиста.

– Нам пора познакомиться с Пикулиным, – бросил Кряжин, сгребая бумаги со стола и упаковывая их в свою бездонную папку. – О Сопьяне поговорим в машине.

На улице Желябин не выдержал. Торопливо здороваясь с каждым, кто входил в ГУВД, шагая ему навстречу, он улучил момент, догнал советника и спросил:

– Иван Дмитриевич, как же так… Сегодняшнее убийство два месяца… А?

– Потом, – оборвал Кряжин, подбирая полы куртки для посадки на переднее сиденье. – Все потом. Сейчас – Пикулин и его сменщик.

Глава пятая

На кирпич он смотрел столько раз, сколько прикладывался к бутылке «Старки». Водка закончилась, но долгожданное опьянение, как гарантия облегчения понимания жизни, не наступало. Он посмотрел телевизор, пожарил и съел без аппетита три или четыре яйца – сколько точно, он не мог сказать. Вымыл посуду, протер со всех поверхностей в квартире пыль. Словом, делал все, что делал бы в свой выходной трезвым и без неприятностей. Когда на часах стрелки показали половину третьего, он уже точно знал, что завтра на смену не выйдет. Нужно сегодня же позвонить Илюшину – директору и Шельмину – дяде. В конце концов, он такой же человек, как и все вокруг, и имеет полное право на оплачиваемый больничный. Пятый таксопарк – не коммерческая конторка, а государственное предприятие, хотя и с аббревиатурой ОАО. Сейчас все или ООО, или ЗАО, или СП. И половина из них функционирует под флагом государства. Налоги платят? Платят. Илюшин не хозяин, а просто директор.

Да, так может повезти только раз в жизни. Поехать туда, куда клялся не ездить, заработать столько, сколько не планировал, забрать с «Полтинника» попутчика – и в итоге оказаться в квартире, залитой кровью, оставив при этом чек из кассы в кармане трупа!

Благодать!

И при этом еще завладеть чемоданом, который теперь менты будут пришивать к делу не иначе как предмет преступления.

Менты скажут – Пикулин, а что вас заинтересовало в кейсе?

А он ответит…

Нет, в психиатрическую лечебницу не хочется. Сказать, что там были деньги, да и взять на себя пару сотен тысяч?

«Молодец, Саша, – саркастически похвалил себя Пикулин, – по их законам это не что иное, как особо крупный ущерб. Помимо этого, взяв на себя чемодан, придется брать на себя еще и труп. Без этого довеска МВД на сделку не пойдет. Ладно, попробуем прикинуть, что будет, если взять…

…с учетом самозащиты…

…ага, от клиента с шестью поломанными пальцами! Так защищался, так защищался… Он бил, а я руками голову закрывал. Он бил, так бил… Пальцы ломал… Шесть пальцев сломал, а потом я подвернул ногу, упал, а клиент на меня с ножом в руке повалился… Рука у него подвернулась, и он прямо на лезвие… И шеей так из стороны в сторону – вжик! – вжик! – два раза. От уха до уха…

Теперь можно и кирпич не упоминать. Прямая дорога в дурдом.

А если…

…если вдруг… если чисто гипотетически предположить, что меня возьмут…»

Сашка от бессильного раздражения сорвал с вешалки куртку, ту, в которой не ездил, в которой ходил в ГУВД…

«Вот идиот!.. Я же приходил с чемоданом в ментовку! «Хочу сделать заявление о находке!» – «Об этой?»…И взгляд у парня такой подозрительный…»

Сашка повесил куртку и снял другую, рабочую.

«Ладно, меня взяли. Скажу так…»

Прихватив кейс с кирпичом, он запер дверь и вышел из квартиры.

«Скажу так. Сел ко мне на «Полтиннике» клиент…

Все, никуда не годится! В милиции знают, что таксисты на «Полтинник» не ездят! Скажу, что подобрал клиента у вокзала. Железнодорожного, да… Он сказал – на Столетова. Я поехал. На Столетова его пришлось разбудить, потому что он был сильно пьян. Он показал дом, я его высадил. Что у него с собой было, я не видел. Ни в какую квартиру я не входил, ничего не знаю. Выдал ему чек, он отвалил… А с кейсом…»

Осмотревшись, Сашка понял, что стоит посреди двора с чемоданчиком в руке. Обойдя дом, он опустил кейс в один из мусорных баков.

С секунду подумав, он чертыхнулся, вытащил чемоданчик и понял, что отделаться от него нужно подальше от дома.

Снова обойдя дом, он увидел у последнего подъезда фронтовика дядю Федю. Этот «дядя» годился Сашке в дедушки, но так уж повелось – дядя и дядя…

Дед Федя совершал малопонятные Пикулину действия: к форкопу его старенького 412-го «Москвича» был закреплен прицеп «Скиф», и этот прицеп был доверху наполнен… кирпичом.

Сунув кейс под мышку, Сашка приблизился.

– Дядь Федь, ты что, переезжаешь?

Испуганно вынырнув из салона, дед с седыми мохнатыми бровями буркнул:

– Тихо, шельмец… Почему решил?

– Да вот, вижу, квартиру куда-то по частям перевозишь. Где кирпича-то набрал? Тут целый поддон, четыреста штук, не меньше. А при его цене это никак не меньше двух пенсий человека, бравшего Вену и Будапешт…

– Тсс!.. – прошипел дед Федя, стрельнув глазами куда-то в глубь двора. Санька проследил за его взглядом и увидел продукт «точечной» застройки Холмска – возведенный под крышу шестнадцатиэтажный дом.

– А-а, понятно. – Санька подтянул сползающий кейс и кашлянул. – Статья сто пятьдесят восьмая, часть третья. От пяти до десяти. С конфискацией имущества или без таковой.

Старик оттолкнул Пикулина от прицепа и стал потуже натягивать брезент на разложенном кирпиче.

– Это тебе, шельмец, от пяти до десяти. А мне – амнистия в связи с шестидесятой годовщиной.

– С каких это пор на день рождения амнистии объявляют? – незаметно развигая сломанные замки чемоданчика, удивился Сашка. – Мне, например, никакой амнистии не было, хотя как раз на именины и взяли.

– Сопля! – рассердился старик. – Шестьдесят лет Великой Победы! Иди отсюда, не гневи.

– Воровать, дед, тоже с умом нужно, дабы не вводить судей во искушение. Они, между прочим, тоже не все на фронте были и годовщины считают. Это что валяется?

Дед Федя посмотрел под колесо прицепа. Там лежал кирпич.

– Тьфу ты, черт! – Он нырнул под прицеп и быстро упрятал кирпич под брезент.

Теперь полегчавший кейс можно было опустить в руке, придерживая отваливающуюся его крышку указательным пальцем.

– Это называется, – назидательно говорил Пикулин, наблюдая, как старик спешит сесть за руль, – оставление вещественных доказательств на месте преступления. Я тебе честно скажу, дядя Федя, ваше поколение – ни украсть, ни покараулить. Все бы строили, строили… Сначала Власть Советов, потом плотины, потом коммунизм… И, наконец, построили…

– Пшел отсюда! – гаркнул вконец рассерженный старик, и его «Москвич», хлопнув дверцей, как люком чердака, взревел изношенным двигателем.

Дойдя до помойки во дворе дома в соседнем квартале, Сашка опустил кейс в один из баков. Вынул из кармана телефон, набрал номер, обрадовался, что директор взял трубку сразу.

– Это я, Бронислав Олегович, Пикулин. Заболел я. Не выйду завтра. Грипп.

– Куриный, что ли?

– Анализы еще не готовы.

– Я через трубку эту птичью болезнь слышу – «перепил» называется. Не выйдет он!.. А кто выйдет? Я за руль сяду?

– Нет, я, наверное, сяду. Заражу человек тридцать холмчан и гостей города гриппом, а в конце смены потеряю сознание и устрою ДТП с летальным исходом для клиента. Причем, как назло, окажется так, что это будет кто-то из Горсовета. А когда меня придут брать двое в синем и двое в штатском, скажу, что директора о возможных последствиях я предупреждал. Но ни он, ни врач парка…

– Сколько болеть будешь? – присмирев, поинтересовался Илюшин.

– Дня три, никак не меньше. Хотя говорят, что с гриппом лежат две недели.

– На премию за январь не рассчитывай.

– Права не имеете. Я в Европейский суд по правам человека подам.

– Саша, – рассердился Илюшин не хуже деда Феди, – ты как отсидел, сразу такой юридически грамотный стал!

– А у нас по лагерному радио пять лет Уголовный кодекс читали. От слов «Принят Государственной Думой двадцать четвертого мая одна тысяча девятьсот девяносто шестого года» до статьи триста шестидесятой «Нападение на лиц или учреждения, которые пользуются международной защитой». Я посчитал – триста шестьдесят два раза прочитали. Говорят, кто пятнашку отсидел, потом экстерном юрфак МГУ заканчивали…

– Ладно, лечись, – разрешил Илюшин. – А то я вижу, у тебя на фоне гриппа обострения начались.

Закончив разговор, директор мучил себя только одной мыслью: «Кто сядет вместо Пикулина?.. Кто сядет?..» Едва он положил трубку на рычаги, его телефон затрещал пронзительной трелью. Раздраженно сдернув трубку и не теряя назойливой мысли, он рявкнул в нее:

– Кто?

– Что значит – кто? – удивленно пробормотал некто низким мужским баритоном. – Я же не в дверь вам стучу…

Часов до четырех Сашка бродил по улицам без конкретной цели. Как ни противился самому себе, а тысячу из заначки под подоконником взять все-таки пришлось. Ходить по городу с пустыми карманами и глазеть на витрины ему не улыбалось, да и чувство голода одолеет. Отсчитав двадцать полтинников, он сунул их в карман перед тем, как заняться в квартире выработкой легенды. Сейчас выходило, что совать тысячу в карман гораздо легче, чем выстраивать себе обоснованное алиби.

Около пяти часов, присев на лавке у городского сквера с бутылкой «Миллера» в руке, Сашка стал ощущать легкий дискомфорт. Это как если бы в камере начать раздавать карты, а шнырь, который был выставлен у дверей на случай шухера, вдруг уснул. И теперь в дверь камеры смотрит не его глаз, наружу, а глаз надзирателя, вовнутрь.

Пять лет заключения приучили Сашку к особым правилам поведения в неприятных ситуациях.

Во-первых, никогда нельзя идти на открытый конфликт.

Во-вторых, никогда нельзя суетиться и выдавать своих истинных чувств и мыслей.

В-третьих, никогда и ничего не нужно бояться без особых на то причин.

И, наконец, в-четвертых. Никогда и ни при каких обстоятельствах никому нельзя верить. От ментов до адвокатов и подельников. Верить нужно только себе даже в том случае, когда поступаешь неправильно, ибо ты единственный, кто тебя никогда не продаст.

Существует еще много правил, которые Сашка приобрел за колючей проволокой и высокими стенами общего режима, но эти четыре универсальны и подходят ко всем ситуациям. Как один и тот же ключ подходит к «собачникам» всех милицейских «уазиков», или один и тот же ключ подходит ко всем милицейским наручникам.

Дискомфорт, он был. Причем Сашка чувствовал его именно как взгляд надзирателя в «глазок» камеры в тот момент, когда в камере происходило что-то, не укладывающееся в распорядок дня тюремной администрации.

Раскинув по спинке лавочки руки, Пикулин приобрел вид расслабившегося под действием хорошего пива человека и заложил ногу на ногу. Рабочую куртку, ее заднюю часть, жгло так, что ему хотелось немедленно обернуться, чтобы увидеть того или тех, кто проявляет к нему такое явное внимание.

«Сглазите, сволочи, – спокойно подумал он. – А если вот так…»

Резко поднявшись, он развернулся кругом и слегка потянулся, словно распрямляя затекшие на морозе длани. Вся панорама за его спиной теперь открылась перед ним, он охватил ее полностью и сразу.

Увидел он двух девчушек, сидящих за его спиной на такой же голубой и такой же обшарпанной лавке, молодую пару, шествующую мимо них под руку, и двух молодых людей, сидящих по правую руку от девчушек на той же лавке, но не имеющих к указанным особам никакого отношения. Опытному зэку, как и опытному оперативному работнику, хорошо известно, что искать в данной ситуации нужно того, кто попытается первым сделать вид, будто резко поднявшийся с лавки парень с бутылкой пива интересует его меньше всех. Не менее всего, а именно – меньше всех окружающих.

Девчушки взгляд не только не оторвали, но даже улыбнулись.

Пара влюбленных посмотрела на него одинаково сожалеюще – у Пикулина не было пары, значит, он был самым несчастным на свете. И они, прежде чем отвернуться, даже не взяли на себя труд скрыть это сожаление.

А вот двое молодых людей сразу посмотрели в стороны. Причем сделали это настолько глупо, что Сашке даже захотелось улыбнуться. Один из сидящих посмотрел направо, второй – налево. Они просто сидят и скучают! Два крепких мужика лет под тридцать, в дорогих кожаных куртках, норковых шапках и дорогой обуви, пришли сюда, чтобы посидеть вместе и помолчать. Но в этом случае даже пидоры что-то бормочут. Или это поругавшиеся пидоры?

«Миллер» слишком дорогой напиток, чтобы его выбрасывать. Пить Сашке не хотелось, но если бы он опустил полбутылки пива стоимостью в доллар в урну, он тут же нарушил бы свое второе правило. А потому пришлось допить прямо из горлышка, стоя, после чего с сожалением посмотреть на золотистую этикетку, крякнуть и положить тару в урну.

Нужно закурить, не сходя с места. Нет ни одного мужика, которому сразу после опустошения пивной емкости не захотелось бы закурить. Пусть теперь эти двое фраеров подумают, будто он чувствует что-то еще, помимо дичайшего мужского кайфа! Даже в голову им это не придет.

А теперь нужно идти туда, где легко затеряться. Но сначала убедиться в том, что он не ошибся. Сделав не более двух десятков шагов и дождавшись порыва ветра, он резко обернулся, поднимая воротник куртки и чуть наклоняясь.

И сердце его заколотилось чаще – двое уже не сидели на лавке, они вышли на ту дорогу, по которой удалялся от сквера он.

Двигаясь к центральной площади города, Сашка думал быстро, но без лихорадки.

Одеваться так, как одеты эти двое, холмские менты не станут. И «топтуны» местного управления ФСБ – тоже. Портрет среднестатистического сыщика обеих структур города Холмска – пуховик или удлиненная кожаная куртка китайского, в лучшем случае турецкого производства, джинсы того же производства и обувь из прессованной некондиционной кожи из того же Китая, которую азербайджанцы на вещевом рынке у речки Холма называют «чистый кожа, пжалуста, дешива, Италия».

На двоих сзади (до площади Сашка еще дважды спасался от ветра) куртки были из салонов мужской одежды, джинсы не менее чем в половину месячной оплаты труда сотрудников правоохранительных органов и обувь… Обувь была больной темой Пикулина. Помимо «девятки» цвета «корсика», он мечтал купить себе настоящую зимнюю и летнюю обувь. Он знал толк в туфлях и зимних ботинках. Непременно от Тоскани, а те меньше шести и восьми соответственно не стоят. Обуть себя так на зиму – это все равно как обуть «девятку» в новую шипованную резину «Nokkian Hakkappelita» последней модели.

Так вот, на обоих была обувь, стоимость которой приравнивалась к стоимости двух комплектов финской зимней «резины».

Милицией за спиной и не пахнет. Это Сашка, познававший науку жизни пять лет без выходных, мог сказать безошибочно. Более того, холмские опера, будь это они, давно подошли бы к нему, предъявили свои красные, оклеенные клейкой лентой удостоверения и выразили претензии относительно того, что Пикулин, вопреки новому закону Думы, распивает алкоголь в общественном месте.

Предъява за пиво – это так, повод поместить «пассажира» в дежурную часть ГУВД. Причина начнет открываться после.

«Скажите, Пикулин, где вы были в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое января?» – «Скажите, Пикулин, а почему вы нервничаете сразу?» – «Пикулин, вы отсидевший и знаете, что явка с повинной облегчает совесть».

А эти ничего, идут.

Жаль, в Холмске нет метро.

Говорят, там удобно «рубить хвосты». Придется пользоваться тем, что есть сейчас.

Дойдя до кинотеатра «Свобода», он направился к кассам. И вдруг двинулся к стоянке такси. Потом передумал и пошел к гастроному. И вдруг вышел на дорогу, поднял руку и коротко свистнул.

Желтая «Волга» пятого таксопарка, чуть проехав колесами по наледи, остановилась перед ним, и Витя Кашин, склонясь под зеркало, покрутил пальцем у виска.

Заскочив в салон, Сашка бросил в консоль один из полтинников (таксисты таксистам всегда платят) и выдохнул:

– Давай, вперед! Видишь, двое сзади. – Кашин уже гнал машину по дороге и теперь вынужден был смотреть в зеркало.

– Ну, вижу.

– Один из них не может простить мне развода с женой, – объяснил Саня. – Она его просит – прости и прости, а он все не может.

– Доведут тебя амурные дела до плахи, – посетовал пятидесятилетний Кашин.

– Она говорила, что не замужем… Витя, ты видишь сзади синий «Мерседес»? Они уже там, Витя…

– «Мерседес»? – удивился Кашин, соображая, кто из жен тех, кто имеет в Холмске такие машины, мог говорить Пикулину, что не замужем. – Высадить тебя, что ли, к чертовой маме?

– Только попробуй. Останусь жив – скажу Илюшину, где ты добываешь копии чеков на запчасти.

– Думаю, не останешься, – буркнул Кашин, но включил пятую и стал делать за рулем то, что обычно делал Сашка, выступая на соревнованиях.

Странное дело: казалось, водитель «Мерседеса» плохо ориентируется на местности. Кашин, знающий Холмск, как свою квартиру, нырял во дворы, проезжал под бельевыми веревками, шлифуя простынями кузов, выскакивал на дорогу, и только спустя некоторое время на ту же дорогу неуверенно выбирался «трехсотый», следовавший совсем другим маршрутом. Водитель иномарки ехал скорее по наитию, нежели правильно вычисляя действия того, кто управлял «Волгой».

– Да они не местные… – пробормотал осененный догадкой Сашка.

– Местные, не местные!.. – ярился семейный Кашин. – Сношаешься, как кот, на каждом чердаке! Потом напрягай из-за тебя машину!

Но подсказка сработала. Кашин прогнал «Волгу» по прямой до самого «Полтинника», въехал в него, крестясь и матерясь на ходу одновременно, и стал петлять по проулкам, как раненый заяц. Машины сюда заезжали частенько, но чтобы таксист так ездил по частному сектору, запруженному наркопритонами и стоящими вдоль дороги наркоманами, – такого не было. Так нигде и не остановившись, под мутные взгляды наркоманов и распространителей «ханки», героина и «махорки» «Волга» вылетела из поселка, убеждая местное население в том, что «водителю хватит и без того».

«Мерседес» потерялся. Объехав поселок по кольцевой, Кашин снова вернул Сашку к кинотеатру и получил еще один полтинник.

Третье жизненное Сашкино правило уже не работало. Очевидность того, что бояться стоило, была налицо. Ах, как он не хотел вчера ехать на «Полтинник»!.. Но горевать об этом всю оставшуюся жизнь он не намеревался. Теперь нужно забирать из тайника деньги, уезжать из города и не возвращаться в него до той поры, пока не станет ясно, что это безопасно.

Войдя в свой двор, он понял, что опоздал. На асфальтовой площадке перед подъездом стояла машина, которой здесь никто отродясь не видел. Черная «Волга» с номером, где вместо цифр, обозначающих регион, флаг страны.

А вот это менты!

Совершенно определенно и в точку. Прокуратура, ФСБ, милиция, неважно, кто именно. Для человека, отбывшего пять лет в колонии, любой, кто ездит на таких «Волгах», – мент, жаждущий его посадить.

И Сашка понял, что очевидность эта встала перед ним во всей своей трагической красе. Его ищут бандиты, в доме его служители закона, а он с пятьюстами рублями в кармане и абсолютно законопослушный стоит меж них и не знает, что делать.

Вся его вина заключается в том, что он довез клиента до дома, который тот указал. Ну, обсчитал на пару сотен. Но не повод же это для организованной преступности и правоохранительных органов обрушить на него совместный удар, в самом-то деле…

Зайдя за угол соседнего дома и не спуская взгляда со зловещего автотранспорта у своего подъезда, он набрал номер Сопьяна. На удивление, тот ответил сразу. Наверное, стоял где-нибудь в аэропорту или на вокзале. Сопьян любил взять заказ подальше, а в конечном пункте ловить приезжих с края света и разводить их на крупные суммы.

– Привет, – сказал он, – ты где?

«Какая разница, где я? – с досадой подумал Санька. – У дома своего стою!» Вслух же сказал:

– Ты сам где?

– Я у бывшего здания горкома партии. А что?

– Слушай… У меня… Словом, ты не мог бы меня там подождать, а после поселить у себя на недельку?

– Без проблем, – сразу согласился сменщик, и на душе у Сашки потеплело. Наверное, он чересчур подозрителен с этим своим четвертым правилом. Хорошие люди есть. В них нужно только поверить. – Через сколько будешь?

– Минут через десять, – ответил Пикулин и отключил связь.

Взглянув в последний раз на черный государственный автомобиль, стоящий у подъезда, Пикулин сунул трубку в карман и хотел уже выбираться на дорогу, как вдруг произошло нечто, что остановило его желание. Из подъезда, словно за ними гнался дог Капрал из тридцать второй квартиры, выбежали трое: высокий парень лет тридцати, за ним еще более высокий мужик лет сорока с небольшим, а следом… Сашка обмер. Третьим был тот, кто встретил его на пороге ГУВД, когда Пикулин приходил туда с твердым намерением сдать кейс мертвеца.

Все трое уселись в «Волгу», и машина, взревев толково отрегулированным двигателем, рванула с места.

– Куда это вы, ребята? – пробормотал, не слыша самого себя, Санька.

И только сейчас заметил, что на той же асфальтовой площадке стоит еще одна машина – неприметная белая «шестерка». Ее тут тоже никогда не было. Значит, в его квартире кто-то остался. Приезжали на двух машинах.

– Да что такое происходит?..

И вдруг рука его нащупала в кармане еще теплый предмет.

Сашка вытащил руку, посмотрел на телефонную трубку и включил функцию набранных номеров. Последним вызванным абонентом там значилось: «Sopyan».

Четвертое универсальное Сашкино правило работало безукоризненно. Не было еще случая, чтобы оно дало сбой.

Глава шестая

Разговор о Сопьяне зашел сразу, едва машина тронулась с места. Желябин, уже зная, что к его пояснениям добавится еще минимум пятьдесят процентов информации, говорил:

– Сопьян Михаил Михайлович… Тридцать пять лет… Ранее не судим. В пятом таксопарке работает с девяносто девятого года, характеризуется положительно. Спиртное употребляет только по праздникам…

– Последнее не положительный момент в характеристике, а, скорее, отрицательный. Я подсчитывал как-то на досуге, – мягко перебил Кряжин. – У нас шестьдесят четыре праздника в году, не считая дней рождения каждого гражданина России и дней рождения его родственников. Набегает что-то около семидесяти, так что Сопьян пьян, простите за каламбур, каждый пятый день. Дальше, майор.

Место жительства, регистрации… семейное положение… Связи – половина штата таксопарка.

Кряжин добавил, что Михаил Михайлович частенько выезжает на природу на служебных авто, любит дальние рейсы, попутчиков не боится, потому что ездит с отверткой и ножом под сиденьем.

– А это номер его мобильного телефона. – Вынув свой, советник набрал цифры по бумажке. Некоторое время он слушал длинные, как вой волков в полнолуние, гудки, потом в трубке что-то щелкнуло, хрястнуло, и бесшабашный голос ему ответил:

– Алло! Я слушаю.

– Сопьян, я от Сани Пикулина. Мне в Москву нужно, а он дал мне номер и сказал, чтобы я позвонил.

– Ты где сейчас? – не подумав и секунды, поинтересовался сменщик Пикулина.

«Некрасова, рядом с библиотекой!» – заметив вопросительный взгляд следователя, прошипел скороговоркой Желябин, и Кряжин сказал:

– Я на Некрасова, рядом с библиотекой. Тут «Волга» черная чья-то стоит уже часа два…

– Сейчас подъеду, – сказал Сопьян и через минуту действительно подъехал. – А ты знаешь, сколько до Москвы?

– Знаю, двести сорок километров.

– Не, по деньгам? – уточнил сменщик. И тут же стал проявлять признаки суеты. Пока он болтал с мужиком, кто-то сел на сиденье рядом с ним, а когда Сопьян сунул руку под сиденье, там уже были другие руки.

Клац! Клац!

– Это что за дела? – спросил Сопьян, разглядывая свои запястья, украшенные наручниками.

– Не шуми, – попросил Кряжин. – Я из прокуратуры. В Москву не поедем. Пока, во всяком случае. Садись на пассажирское, я сяду за руль. Просто слушай и запоминай…

– …нет, звонить мы не будем. Говоришь, Санек сидел? Вот видишь, а ты говоришь – позвоним… Вы, вообще, часто перезваниваетесь? Вот видишь… Мы, Миша, будем ждать. Сунем свой ковер нетерпения в сундук ожидания и начнем считать секунды.

– План горит.

– Я решу вопрос с Илюшиным. Будем считать, что сегодня ты за рулем, но выходной.

Наручников на Мише давно не было, но он до сих пор тер запястья. Все, что ему теперь оставалось, это слушаться и повиноваться. Сначала повиноваться не хотелось, но этот высокий паренек, тот, что помоложе следователя из Генеральной, но и не их, не холмский, а третий, вдруг взял его за воротник свитера, подтянул к себе, а потом, гад… сунул пальцы в его ноздри и так больно стал поднимать вверх, что…

И при этом никто даже не думал его останавливать. Лишь этот, Желябин, кажется, удивленно так посмотрел… И не столько возмущался бесчеловечностью обращения, сколько дивился ловкости приема.

В итоге ничего плохого сделать не успел, а запястья уже исцарапаны, ноздри распухли.

Запугали до такой степени, что даже оставили его одного. Сказали: «Как позвонит Пикулин, сразу звони по этому телефону». И этот, самый старший из них, даже написал белым маркером на черной панели: 89439… Дальше Сопьян не запомнил, как ни старался. Теперь, чтобы позвонить, обязательно на панель посмотреть нужно. Как теперь этот номер с панели оттирать – одному богу известно.

Сказали – за каждым движением твоим и каждым словом следят извне. А сами уехали. Разбой, натурально. А все потому, что не нужно было ему в самом начале разговора заявлять: «Вы там у себя в столице беспредельничайте, а здесь вам вязы есть кому свернуть». Надо было не говорить.

Санька позвонил, и Сопьян, посмотрев на панель, быстро перезвонил. 89439… и еще шесть цифр.

Откуда извне?.. Лажа какая-то, ей богу. Как они могут следить за каждым словом? За движением – понятно, но за словом-то как? Извне…

С другой стороны – на Аллаха надейся, а верблюда привязывай. Бывший зэк чего-то натворил, а ему отвечать? Охота была…

Квартира была однокомнатная, сразу стало ясно, что обыск пройдет быстрее, чем предполагалось. Через четверть часа в квартире Пикулина посетителей прибавилось. Прибыли два милиционера из ГУВД, опера, которых вызвал Желябин, эксперт-криминалист из того же ведомства и двое понятых из соседней квартиры, которых пригласил Сидельников.

Пикулин вел не аскетический образ жизни, но и не утопал в роскоши. Жилье его имело все признаки цивилизации. Был телевизор, но экран был не плазменный, а обычный, хотя и «Sony», на подоконнике стояла стереосистема, но такие есть в каждом доме, где проживают люди, зарабатывающие чуть больше среднего. Холодильник, но не двухкамерный, мягкая мебель, но не из Италии. Чувствовалось, что хозяин любит чистоту и порядок, опрятен, и на кухне Кряжин не нашел ни одного грязного столового предмета, который лежал бы в раковине. Мусорное ведро пустым не было, однако было видно, что выносилось оно если не нынче утром, то вчера поздним вечером. Скорее, утром, потому что до утра таксист был за рулем, и вряд ли он специально заезжал домой для того, чтобы сделать в квартире уборку.

Мусорное ведро. Вот кладезь всех человеческих тайн. Людям, проживающим в благоустроенном жилье и выбрасывающим мусор в ведро, всегда кажется, что тайны больше нет. Мусор улетел в космос – так кажется им. Исчез безвозвратно. Такова психология людей, проживающих в благоустроенных квартирах. Записки они рвут до крошечных бумажных квадратиков, словно не подозревая о том, что для составления из этих квадратиков листа бумаги бывалому эксперту нужно не более часа. Презервативы, остатки ужина – все это, лежащее в одной куче, дает следователю возможность понять, чем человек занимался в истекшие сутки и даже каков круг его интересов.

На этот раз поиск принес очень мало результатов. Чем опрятнее и педантичнее фигурант, тем менее красочный его психологический портрет можно составить из помойного ведра.

С треском стянув резиновые перчатки, заимствованные у эксперта, Кряжин сел на стул над добытыми свидетельствами частной жизни Пикулина, разложенными на полу, и закурил.

Очистки ставриды, пустая бутылка «Старки», целлофановый пакет с жирными потеками, дурно пахнущий рыбой, а потому завернутый хозяином, как носок, содержимое переполненной пепельницы с пеплом и двумя десятками окурков сигарет «Мальборо», мусор из совка. Негусто.

– Сними «пальцы» с бутылки, – велел Кряжин вошедшему на запах рыбы эксперту. – В комнате что-нибудь нашел?

– Этот парень чистоплотен до изумления, – признался тот. – Вероятно, перед уходом из квартиры он делал уборку. Пол вымыт, пыль везде протерта, я не нашел ни одного отпечатка, за исключением нескольких на сливном бачке и одного на кнопке слива воды. Первые непригодны, последний попытаюсь идентифицировать.

Поскольку в кухне находился советник, туда никто не заходил. Не столько из чувства такта, сколько из соображений собственной безопасности. А то, знаете ли, есть такие следователи из Москвы, которые сразу, появись на кухне, скажут: «Тебе в комнате нечего делать? Пойдем, я тебе найду работу». Погрузив остатки прожитого Пикулиным утра обратно в ведро, Кряжин скинул пиджак и занялся остальными укромными уголками технической зоны квартиры.

Желябин, обыскивая комнату, косился на Сидельникова. За все время пребывания последнего в Холмске начальник «убойного» отдела слышал от него всего несколько фраз. Неразговорчивый оперуполномоченный уголовного розыска, хм… Возможно, в МУРе такие в цене, но Желябин точно знал: опер-молчун в процессе сыска – это то же самое, что балерина с нарушением вестибулярного аппарата. И тот и другая способны только расписываться в денежной ведомости при получении заработной платы. Более того, Сидельников, вообще, странен. Кажется, он ненавидит весь мир и таит к нему агрессию за то, что окружающие не могут распознать его гений. Но как его распознать, если муровский капитан подозрителен, как Марат во время пика Парижской революции? Желябин был твердо уверен, что люди угодливо стараются соответствовать твоему мнению о них. Если ты подозрителен, тебя будут обкрадывать. А Сидельников… Этот парень вообще загадка. Полчаса назад, когда они ехали в машине от Сопьяна в квартиру Пикулина, Желябин хотел поинтересоваться у Сидельникова (надо же когда-то налаживать отношения!), сколько линий раскрытия преступлений существует в МУРе. Но, повернув к капитану голову и даже не успев открыть рта, он получил в лоб:

– Что? – Это выглядело довольно бесцеремонно и дерзко.

– Ничего, – помедлив, тоже не без вызова ответил Желябин, которому сразу расхотелось налаживать отношения.

– Ну, и все, – закончил Сидельников и снова вернул взгляд к дороге.

Уже в квартире, чуть придержав майора за рукав, Кряжин ему шепнул:

– Не лезь к нему, когда он напряжен.

– Он всегда напряжен! – с раздражением выпалил Желябин.

– Значит, вообще к нему не лезь.

И сейчас, тая в глубине души обиду и неприязнь, Желябин мысленно бормотал что-то о зазнавшемся капитане, проникал в потаенные места между кроватью и полом, стараясь не обращать внимания на Сидельникова. Словно того в квартире нет.

Когда с комнатой, коридором и санузлом было покончено, на стол в углу комнаты снесли всю обнаруженную добычу. К великому разочарованию соседей, на столе они не увидели ни рюкзака, набитого героином, ни мешка из-под сахара, заполненного гексогеном, ни арсенала оружия, ни полусгнившего трупа замученной и замурованной в нише женщины. Все, что лежало на столе, представляло собой подборку вещей, которая существует в любой квартире, где обитают законопослушные жильцы.

Связка запасных ключей от квартиры, паспорта на аппаратуру, «корочки» мастера спорта России, скудный комплект фотографий в маленьком альбоме. Все.

– Понятые, зайдите сюда, – раздался голос, и соседи в надежде, что баба замурована на кухне, поспешили туда.

Пока все, за исключением Сидельникова, продолжающего осматривать через карманную лупу винты на крышке телевизора, стояли и глядели на плоды своей работы, в комнату вошел Кряжин и через плечи присутствующих опустил на документы небольшую, туго перемотанную резинками целлофановую упаковку.

– Это деньги. Были под подоконником в оборудованном тайнике. Пересчитай, – последнее относилось к одному из безымянных оперов, и тот, довольный, что именно в нем московский «важняк» увидел человека, способного складывать числа, принялся за работу.

Сидельников между тем посмотрел на Кряжина и покачал головой. Винты на крышке телевизора не имели следов послезаводского вывинчивания, и это означало, что крышка не снималась. Что, в свою очередь, свидетельствовало о том, что под нее ничего не пряталось.

Кряжин прошелся по комнате, бормоча вслух для себя и для остальных:

– В ведре пустая бутылка из-под водки.

– Выпить не дурак, – услужливо помог следователю один из оперов.

– Выпить он действительно не дурак, – согласился советник. И тут же разочаровал поспешившего холмского сыщика: – В смысле практически не пьет. А если пьет, то знает, что нужно пить. «Старка» в ведре экспортного исполнения, цена ей никак не менее десяти-двенадцати долларов. На внешнем дне бутылки я обнаружил коричневые потеки, которые образуются в результате естественного осадка воздуха внутри холодильника. Идентичные потеки я нашел на нижней полке дверцы холодильника. О чем это свидетельствует?

– О том, что бутылка стояла в холодильнике не менее месяца, – пробурчал из угла, рассматривая заднюю часть стереосистемы, муровец.

– Верно. Значит, Пикулин не пил целый месяц, а вот сегодняшней ночью либо рано утром выпил… Слишком большая мотивация должна быть у непьющего, чтобы с утра приложиться к бутылке.

– Он ушел в десять, – услужливо подсказала соседка-понятая.

– Деньги не взял… намеревался вернуться. – Осмотревшись, сдвинул вещи на край стола и выложил из папки чистый бланк протокола осмотра.

– Может, армейский друг? – предположил кто-то из милиционеров. – Зоновский товарищ?

– При наличии денег под подоконником слишком скромная закуска для встречи с армейским другом. Да и одной бутылки на двоих для воспоминаний о ротных тактических учениях маловато будет. Если бутылка вообще не почата была…

Соседи сидели на диване, опера вышли на площадку покурить, эксперт продолжал священнодействовать кисточкой, советник писал, а Желябин, не привыкший оставлять разговоры незаконченными, а отношения невыясненными, щелкнул зажигалкой, прикурил и приблизился к Сидельникову.

– Капитан, кажется, нам нужно кое-что прояснить.

– Для меня все совершенно ясно, – пережевывая во рту ароматную жвачку, произнес тот.

– Я не люблю снобов, капитан.

– А я сторонюсь их настолько, что стараюсь с ними не общаться.

Желябин почесал пальцем висок. Собеседник – как угорь. За что ни хвати, выскальзывает без труда.

– Мы делаем одно дело, – зашел с другого боку майор. Для каждого толкового опера разница между человеческим общением и общением деловым очевидна, и последнее в силу обстоятельств объективно необходимо. Ты можешь брезговать коллегой, как человеком, но обязан относиться к нему с уважением как к единомышленнику. Желябину на симпатии Сидельникова было наплевать. Но чувство долга толкало его на компромисс, так как без согласия на деловой основе гибнет само дело.

– Слушай, – миролюбиво заговорил Сидельников, – я тебе не хамлю, не улыбаюсь саркастически, когда ты что-то говоришь, не пытаюсь изменить чье-то мнение о тебе. Что изменится, если мы начнем улыбаться друг другу, рассказывать анекдоты, истории из своей частной жизни и поддакивать? Дело от этого пойдет в гору?

– Возможно, тебя коробит, что тебе приходится общаться с дурилой с периферии? – насел Желябин.

– Нет, – сказал Сидельников, окончательно формируя мнение о себе. – Меня это не коробит.

Сигарета была в губах Желябина еще около пяти секунд. Столько же времени Сидельников жевал «Дирол».

Тьфу!.. – и сигарета, выпущенная, как из духового ружья, улетела с лестничного пролета вниз, ударилась в стену, взорвалась снопом искр и упала на холодный, чисто вымытый бетон. Как раз под графиком дежурств и вывеской: «Сегодня дежурит кв. 34».

Оставшись на площадке в одиночестве, Сидельников спустился, поднял окурок и затушил его о край урны, стоящей в углу площадки. В нее же окурок и опустил. Поднялся наверх и вошел в квартиру как раз в тот момент, когда понятые подписывали протокол, испещренный убористым почерком советника.

И в этот момент запиликала телефонная трель. Сидельникову не было видно, как Кряжин берет со стола трубку, но он хорошо слышал:

– Да, это я. Тот самый… Через сколько?

Из подъезда они выходили втроем: Кряжин, Сидельников и следом – Желябин. Не медля ни секунды сели в «Волгу», и Кряжин, рискуя неразогретым двигателем, рванул машину с места.

Вблизи машины Сопьяна они просидели около получаса. Через лобовое стекло очень хорошо были видны и сам таксист, и машина оперативников ГУВД, стоящая неподалеку с того самого момента, когда Кряжин с бригадой отъехал в квартиру Пикулина.

Желябин пригнулся к сиденью водителя и попросил у советника связь. Мог попросить у Сидельникова, но попросил у Кряжина. Несмотря на это, муровец быстро вытащил из бардачка переговорное устройство на проводе и протянул начальнику «убойного» отдела Холмского ГУВД, готовый настроить на ту волну, которую тот назовет.

– Четвертый канал, пятьсот пятьдесят четыре, – пробормотал Кирилл. И, через несколько мгновений, в устройство: – Это Второй. Объект приближался к машине?

– Нет, – ответили из «девятки» неподалеку от Сопьяна.

– Он звонил куда?

– Нет.

– Радиостанцией пытался пользоваться? – Постановка вопроса была резонна, так как перед выходом из такси Желябин лично вывел ее из строя.

– Нет.

– Сигналы какие подавал?

– Справа погляди, – посоветовали Желябину. Просьбу выполнили все трое, и каждый безошибочно определил в сидящем в метре от такси на лавочке человека, которому ни до чего нет дела. Он грыз семечки, плевался шелухой и вертел головой, ни разу не зацепившись взглядом за такси. – Он там с момента вашего отъезда с наушником и шумопоглотителем. Было бы что не так, он уже давно подсел бы и мозги вправил. Но объект вел себя правильно. За все время ожидания он восемь раз выматерился, трижды сказал про какого-то Кряжина: «Сука, как снег на голову» и два раза пел.

– Что пел? – вмешался «снег на голову», завладев переговорным устройством.

– Сейчас… дам послушать… – раздался щелчок и шелест перематываемой пленки. Снова щелчок, и салон «Волги» заполнил хрипловатый баритон: – «…уто ты попал на ТиВи… в криминал… План гори-ит, впереди-и… И-Вэ-Эс… ты попал… ты звезда… и народ… удиви…»

– Достаточно, – Кряжин отдал устройство Сидельникову, это означало, что тема исчерпана.

Медленно выехав на дорогу, он высадил у такси муровца и подъехал к «девятке».

– Кирилл, дай им отбой. Пикулин не придет.

Еще через полчаса они вернулись в ГУВД.

Откровения предварительного расследования начались, едва в начале седьмого вечера в кабинет Желябина зашел уже знакомый советнику и Сидельникову эксперт. Он положил перед Кряжиным несколько заключений, каждое состояло из нескольких листов.

– Давайте коротко, – попросил советник. – Это я все изучу потом, а сейчас – коротко и о главном. Если будет необходимость, я назначу повторную экспертизу в своем ведомстве. Так что…

– С чего начинать?

– Вам виднее.

– Тогда с ближнего ко мне, – согласился криминалист, прижал пальцем материал и поволок по столу к себе. – Отпечатки пальцев на бутылке коньяка, обнаруженной в квартире Головацкого, и отпечатки пальцев на бутылке водки, обнаруженной в квартире Пикулина, идентичны. Я скажу более, – заметив интерес в глазах присутствующих, прокурор-криминалист остался доволен, – и те и другие отпечатки пальцев идентичны отпечаткам пальцев в картотеке дактилоскопической базы МВД, и последние принадлежат Пикулину Александру Николаевичу семьдесят второго года рождения.

– Пикулин был в квартире Головацкого? – пробормотал Желябин скорее для себя, чем для остальных. Но лучше всего его расслышал криминалист, который тут же поспешил определить свою роль в этом деле:

– Я констатирую факты. Я не делаю выводов, основанных на постулатах формальной логики. Идем дальше…

Можно предполагать, что рана на шее Головацкого причинена предметом, находящимся в стойке для ножей на кухне. Ножом «чиф-мастер». Соскобы, сделанные из-под рукоятки ножа, идентичны по своей групповой принадлежности крови четвертой группы. Кровь профессора Головацкого именно этой группы и имеет отрицательный резус-фактор.

Следующее…

Если вы не заметили, на всякий случай…

– Считайте, что не заметили, – уверил криминалиста Кряжин, даже не зная, о чем идет речь.

– В бумажнике Головацкого среди купюр обнаружено четырнадцать купюр по сто рублей, и расположены они в порядке очередности их серии и номеров. Серия «еГ» с номерами… – дальше криминалисту пришлось пользоваться информацией из собственного заключения, – …от 1388835 до номера 1388842 и с номера 1388847 до номера 1388848 включительно.

– Я понял, – поторопил его мысль советник, – четыре купюры с последними цифрами от 43 до 46 включительно отсутствуют. Вы имеете относительно этого какие-то предположения?

– Я могу повторить вам, товарищ советник юстиции, – поджал губы холмский криминалист, – то, что говорил Желябину.

– Не нужно. Я помню. Вы не руководствуетесь постулатами формальной логики, вы констатируете факты, – покривился Кряжин. – Но, простите, умственный процесс у вас, надеюсь, функционирует? Я же не с проверкой к вам от Генпрокуратуры прибыл. Я прошу коллегиальной сообразительности!

– А что тут соображать? – Официальную пыльцу с криминалиста словно сдуло ветром. – Эти четыре недостающие купюры находятся среди найденных вами ста девяноста пяти тысяч шестисот рублей в квартире Пикулина Александра Николаевича!

– Значит…

– Ничего это не значит, Желябин, – перебил Кряжин. – Это плата за проезд в такси.

– За четыреста рублей, Иван Дмитриевич, – с вызовом заговорил майор, – в Холмск можно приехать из Москвы!

– А у вас есть доказательства того, что Пикулин вез Головацкого не из Москвы? В общем, так, коллеги…

Вскоре кабинет заполнился густыми слоями табачного дыма. Курили все, за исключением криминалиста, который из-за необходимости участия в импровизированном совещании надеялся лишь на приоткрытое им же окно.

– Подведем итоги прожитого дня… Желябин, где ваш Георгиев?

«А где ваш Мацуков?» – хотел спросить Кирилл, но вместо этого трижды крутнул на неподъемном с виду телефоне диск и велел оперу пересечь коридор.

– В квартире научных работников Безобразовых, отъехавших для работы в Голландию, обнаружен труп профессора Головацкого, видного специалиста в вопросах ядерной физики.

Его горло перерезано ножом, который после этого был вымыт, как видим теперь, недостаточно тщательно и уложен на место. Перед смертью профессора пытали, на что указывают раздробленные фаланги и суставы пальцев на обеих руках.

Золотые часы, мобильный телефон, чрезвычайно дорогой перстень и содержимое бумажника остались нетронутыми, это говорит о том, что если мотивом нападения на профессора явилась жажда наживы, то перечисленные мною предметы предметами преступления для напавших не являются.

– Значит, они завладели чем-то другим, – резюмировал последнюю часть доклада советника Желябин.

– Головацкому сломали шесть пальцев, а не один, – напомнил Кряжин. – У меня такое впечатление, что он и рад был бы что-то отдать, но у него этого не было. Квартира, за исключением дивана и стола с компьютером, пуста. Если только от профессора не требовали какую-то молекулу, которую тот хранил в дупле своего коренного зуба, то преступники могли найти это в квартире и без профессорской помощи.

Убивать же его изначально не хотели. Идущие на убийство обязательно несут с собой что-то, что можно использовать в качестве орудия убийства. А рассчитывать на то, что убийство будет совершено каким-либо предметом, найденным на месте будущего преступления… – Кряжин снова покривился и цокнул языком. – Только не говорите мне, что так было сделано специально, чтобы я сейчас думал именно в этом направлении. Головацкого шли не убивать, а убеждать – раз, и шли знакомые ему люди – два.

Желябину это перестало нравиться.

– Вы хотите сказать, что Пикулин не причастен к произошедшему?

– Разве я это говорил? – удивился Кряжин, гоняя перед собой висящий слой дыма. – Разве я говорил, что Пикулин – не знакомый Головацкого или что это не он дробил пальцы профессора и полосовал его горло? У вас-то с формальной логикой, надеюсь, дружба? На бутылке коньяка, найденной в кармане дубленки профессора, «пальцы» таксиста. Можно исключать, что они стали знакомыми после совместного распития?

– Не выходит, – врезался в разговор криминалист. – В желудке Головацкого около трехсот граммов коньяка. Это указано в одном из заключений. Что-то около двухсот осталось в бутылке. Таким образом, Головацкий пил один.

Кряжин взорвался своим хриплым, для многих неприятным хохотком.

– «Таким образом»… А если я сейчас предположу, что Головацкий с Пикулиным выпили две бутылки коньяку и перед вами остатки второй? Бросьте шалить, младший советник юстиции…

Переходим к следующему.

От нас скрывается таксист Пикулин, это очевидно и бесспорно. Более того, он проявляет при этом недюжинную смекалку и осторожность. Помните его звонок Сопьяну? Я уверен, что Пикулин делал его от своего дома, наблюдая за тем, какие последствия вызовет его звонок. И когда мы выбежали из подъезда, как напуганные егерем лоси, он все понял.

Теперь скажите мне… Да распахните вы окно к чертовой матери!… – Находиться в этом задымленном помещении дальше было уже действительно невозможно. – Теперь скажите… Если Пикулин не был в квартире Безобразовых, а только довез клиента до дома, тогда что заставляет таксиста скрываться и просить сменщика разрешения переждать у него какое-то время? Как квалифицировать его поведение?

– Что-то в его поведении вызывает подозрение, – сказал криминалист. Говорить такое в присутствии Кряжина – это означало окончательно испортить о себе мнение. Но откуда об этом было знать прокурорскому работнику, который был знаком с советником из Москвы не более четырех часов…

– Замечательно… – Пожевав губами, Кряжин потянулся было к пачке, но вспомнил о причине, заставившей открыть настежь окно, и взял со стола стакан с остывшим чаем. – То ли Пикулин убил, то ли его убили… – отпил, с омерзением поморщился и поставил стакан на место, – …точно не известно, но можно смело говорить о том, что он замешан в убийстве. Скверно. С чего начнем?

– Было бы неплохо поискать женщин таксиста Пикулина, – сказал минуту назад вошедший Георгиев, услышавший из разговора только последние слова следователя. – Должен же он у кого-то находиться. Не может же он целыми днями ходить по улицам города, точно зная, что его ищут.

– Оставим женщин Холмска в относительном покое, – сказал Кряжин и посмотрел на часы. От усталости его ломало, как при гриппе. – И начнем с родственных связей. Я просил вас, Георгиев, узнать все о некоем Шельмине. Как юрист юристу скажите мне – вы знаете, где он живет?

На выходе из ГУВД Желябина остановил, чем привлек все внимание бригады, дежурный по управлению.

– Кирилл, на Волховской перестрелка.

С этого момента дежурный перестал интересовать советника, и Кряжин двинулся дальше. Однако через мгновение он вынужден был остановиться.

– А что там за пальба? – спросил Желябин, также не намереваясь задерживаться надолго.

– Таксиста пятого таксопарка обстреляли.

– Туда, – прохрипел прокуренным за день голосом «важняк».

Этот город оказался ему не «в климат». Хотя и располагался в двухстах сорока километрах от Москвы. Есть такие города. Тратишь всего два часа езды до них, а по приезде кажется, что здесь кончается жизнь.

Глава седьмая

На Волховской переполох закончился больше усилиями самих стреляющих, чем благодаря вмешательству милиции. Некто из синего «Мерседеса», выпустив пятнадцать пуль – содержимое магазина полуавтоматической «беретты», уехал, оставив в качестве визитной карточки десяток стреляных гильз, по которым марка оружия и была идентифицирована. Прибывшие патрули ОВО и группы быстрого реагирования искали еще что-то, не нашли, и все, что им осталось, – это констатировать смерть водителя такси, когда к месту происшествия прибыл старший следователь Генпрокуратуры Кряжин со своими спутниками. Но двоих свидетелей свершившегося им найти все-таки удалось. И то только благодаря тому, что один был ранен и покинуть место происшествия без посторонней помощи не мог, а второй никуда уходить не собирался.

А еще близ фонарного столба, в который впечаталась, изменив свой облик до неузнаваемости, машина такси, образовались две кучки людей, в чьих руках совершенно определенно виделись профессиональные видеокамеры и микрофоны. Главный принцип работы журналистов, специализирующихся на криминальной хронике, заключается в получении оперативной информации от тех, кому по долгу службы передавать оную категорически запрещено, – сотрудников милиции. Но несколько купюр, вручаемых ежемесячно в качестве гарантий реального заработка, делают свое дело одинаково эффективно что в Москве, что в Холмске.

Операторы целились объективами в своих репортеров, одновременно стараясь, чтобы в фокус попадали и жертва, и изувеченная машина, и милиция.

– Что они здесь делают? – строго спросил Кряжин у командира взвода охраны, прибывшего на место не раньше советника. Вопрос из разряда риторически-тупиковых, направленный на ускорение процесса соображения у руководителя среднего звена, еще не адаптировавшегося к обстановке.

Старший лейтенант одних с Кряжиным лет начал действовать, но на его пути незамедлительно возникла чудовищно красивая, золотоволосая (волосы распущены специально для записи экстренного выпуска) репортер программы местных новостей. Так, во всяком случае, значилось на ее бирке на очень выпуклой груди.

– Мы будем находиться здесь, – вызывающе глядя на советника, заявила она, – пока нас не выкинут!

В заявлении, конечно, слышалась провокация, ибо теперь, что бы ни предприняли сотрудники милиции, это будет выглядеть как применение грубой силы.

И золотоволосая, выступив от имени всех СМИ Холмска, сдержала слово. Ее вместе с остальными СМИ по распоряжению Кряжина выкинули через две минуты.

– Что случилось? – спросил Кряжин, представляясь и всматриваясь в салон расстрелянной «пятерки».

Поняв, что милиция знает столько же, сколько и он, советник направился к карете «Скорой помощи». Поскольку один из свидетелей сидел внутри и ему бинтовали навылет простреленную ногу, второго сержанты привели туда же. Логично.

– Рассказывай, – разрешил Кряжин обезноженному.

– Ему нельзя, он в шоке, – запретила врач, бинтуя свидетелю конечность.

– В шоке он, – советник показал доктору «пятерку», из салона которой наполовину выступал водитель. Ноги таксиста застряли между педалями, а все остальное, ему принадлежащее, лежало на асфальте. – Рассказывай, я говорю.

– Значит, так… У вас сигареты не найдется? – Сигарета у Кряжина нашлась, и свидетель, начиная чувствовать себя участником боевых действий, указал ею, дымящейся, на такси. – Я шел вдоль по Волховской. Никого не трогал. Жена велела купить детского панадолу, потому что у нас затемпературила дочь. Младшая.

– К такси поближе. – Советник знал, что лучший свидетель – это выговорившийся свидетель, но есть свидетели, которые правду говорят только первые пять минут, пока находятся в ступоре. По прошествии часа они вдруг начинают вспоминать про маски, закрывающие лица напавших, приборы для бесшумной стрельбы, пряжку на ремне у одного из бандитов в виде головы тигра и что кто-то кого-то, стреляя короткими очередями, называл Джоном. В кузове «Скорой помощи» сидел как раз такой свидетель, и трясти из него информацию нужно было сейчас, пока еще не поздно.

Второго Кряжин по понятным причинам велел увести подальше, что Сидельников и сделал, усадив его в «Волгу».

– …подхожу к аптеке…

– Я не вижу здесь аптеки, – признался Кряжин, посмотрев по сторонам.

– Аптека была на Светлой, – объяснил свидетель. – Это в квартале отсюда. Панадол я купил, но по пути решил забежать к другу…

– Доктор, оставьте нас на минуту.

– Вы с ума сошли?! Первая медицинская!.. перевязка набухла… противостолбнячное!.. полномочия… энцефабол…

– Не нужно никакого энцефабола, – возразил советник. – Он повышает метаболизм нуклеиновых кислот и высвобождает ацетилхолин в синапсах нервных клеток. В нашем случае аффективное расстройство налицо, однако не настолько явно выраженное, чтобы улучшать холинэргическую передачу между клетками нервной ткани. – Кашлянув и пожевав губами, он пояснил недогадливой докторше: – Я дам ему валокордину. – Помахав пальцами, он потребовал названное. – Дайте мне валокордину, он примет. Притупим его вегетативное состояние возбуждения. Дайте же мне валокордину.

– Вы врач? – приятно удивилась та, словно встретила русского в австралийской деревне.

– В прошлом, – сказал Кряжин, – в очень далеком прошлом. – Получил пузырек, влил в крышечку едко пахнущей жидкости и протянул больному.

Понимая, что раненый в надежных руках, врач отступила.

– Я даю вам ровно одну минуту для рассказа, – как-то нехорошо предупредил большой следователь маленького свидетеля.

– Я понял. Все нормально… Я шел, сзади раздался шум моторов. Я оглянулся. Вот это такси ехало с зажженными фарами, а за ним с зажженными фарами ехала большая синяя машина, – я вижу такие по телевизору, когда показывают вход в Думу. Вот здесь, возле этого столба, водитель такси не справился с управлением, его занесло, и он врезался в столб… Машина, повторяю, была темно-синего цвета, по бокам ее были серые пластмассовые молдинги, на капоте – круглый блестящий значок, решетка радиатора не блестящая, а черная… – Свидетель на мгновение задумался и оторвал взгляд от пропитавшейся кровью бинтовой повязки. – На фарах щетки, на крыше никелированная антенна. Из иномарки высунулся мужик с большим пистолетом и начал стрелять. Мужчина был в вязаной шапочке черного цвета, темном пуховике, и на руках его были черные перчатки. Одна из пуль срикошетила от столба и попала мне в бедро. Я упал. Водитель такси стал открывать дверцу, но вывалился уже мертвым. Вас, наверное, интересует номер большой синей иномарки?

– О да, – заверил Кряжин.

– Я не разглядел.

– Слава богу, – облегченно вздохнул советник. – А то я уже стал в вас сомневаться. Здоровья вам. Большого человеческого счастья и благоденствия. И не давайте дочери панадол, если ее температура ниже тридцати семи и пяти. На всякий случай – прострелено у вас не бедро, а голень.

Второй свидетель помнил ровно столько же, сколько первый, за исключением двух мелочей. Он знал, что синей машиной был «Мерседес» и что у него не было номеров.

– Вот видите, Желябин. – Майор уже привык к тому, что его называют то на «вы», то на «ты», то майором, то Желябиным, то по имени. К концу первого дня общения с московским следователем он догадался, что это не случайно и от настроения советника не зависит. Называя так всех, включая и капитана, с коим приехал, Кряжин лишал окружающих возможности догадываться о предвзятости отношения к кому-то конкретно либо, наоборот, об излишних симпатиях. – А вы говорите – уничтожение русской науки. Пока у нас налицо только геноцид работников таксомоторного парка в отдельно взятом субъекте Федерации.

– Кстати, Иван Дмитриевич… – Этот вопрос мучил Желябина постоянно, однако каждый раз не было подходящей ситуации, чтобы получить на него ответ. – Я все о…

– О двухмесячном расследовании вчерашнего убийства? – помог «важняк». – Кирилл, мы сейчас едем к Шельмину, дяде Пикулина. Поэтому давайте сконцентрируемся на главном, отодвинув второстепенное на задний план. Вы, к примеру, знаете, о чем нужно говорить с Шельминым?

– Нужно расспросить его, где находится…

– Его племянник? Он скажет – я не знаю. Я с ним в ссоре – скажет он. Мы не разговариваем с Сашей уже три недели. Дальше, майор. Что будете делать дальше?

Желябин рассмеялся. Он никогда не задумывался над тем, что всегда приходилось делать экспромтом.

– Это для вас экспромт, – ужалил его Кряжин, – а для меня обоснованная необходимость. Ибо вам приходится передавать преступника в руки следователя, которому с ним разбираться, а мне, следователю, приходится передавать преступника, завернутого, как в фантик, в обвинительное заключение, судье. Если я буду руководствоваться наитием в таких мелочах, как разговор с людьми, от которых пытаюсь получить достоверную информацию, меня выгонят с работы к чертовой маме. Сразу после развала нескольких дел в суде.

– Некоторых ничего, не выгоняют… – неуверенно возразил Желябин. Он уже забыл, когда в последний раз думал о том, чтобы замкнуться перед московским «важняком». Это время ушло безвозвратно.

– Я не некоторый. Я Кряжин.

У самого дома таксиста Кирилл не выдержал:

– Иван Дмитриевич, у вас действительно есть медицинское образование? Я слышал, как вы с врачом…

– Желябин… – Подобрав полы куртки, следователь вышел из машины. Голос его на морозе был ясен и чист. – Через мои руки прошло столько дел со столькими трогательными специфическими нюансами, что… Вы, к примеру, знаете, чем метонимия отличается от метафоры? Это не диагнозы, на всякий случай.

– Что от кого?..

– Вот именно. А я знаю, хотя литературного образования не имею так же, как и медицинского. Между тем, когда один депутат говорит другому – «сопли развесил», это в любом случае троп, однако не метономия, а метафора, чье действие прямо попадает под санкции статьи сто тридцатой Уголовного кодекса Российской Федерации[1]. Что за статья, майор?

– Черт… – растерялся Желябин, начальник «убойного» отдела. – Не сталкивался.

– Но ведь это не свидетельствует о том, что у вас нет юридического образования, верно? Значение имеет не образование, а образованность, уж простите меня. Так-то, Кирилл. Жми на звонок…

– Генки нет. Он в подвале. Вы из парка? У нас ячейку взломали, он пошел новый замок ставить. Как на грех новые колеса занес туда вчера, а сегодня – нате, сперли вместе с помидорами. У нас подождете или в подвал пойдете?

Кряжин смотрел на нее и благодарил себя за то, что не додумался задать ни одного вопроса.

– Мы лучше сразу в подвал, – многозначительно отозвался Сидельников, и Желябин, для которого каждое слово муровца было настоящей неожиданностью, кивнул головой.

– Да, мы лучше в подвале…

Дальнейшее для майора холмского уголовного розыска было полной неожиданностью. Он перестал понимать, что происходит. На выходе из подъезда Сидельников сказал, адресуясь не к кому-то, а именно к Кряжину: «Я проведаю его, а потом вы». И спустился в подвал.

Желябин тоже было потянулся к дверям, но следователь его остановил. Предложил сигарету, чиркнул «Зиппо»…

Капитан МУРа дошел по коридору до того места, где он изгибался, словно лука реки, и прислушался. В конце небольшого ответвления, которых на своем пути он встретил уже несколько, кто-то умело орудовал дрелью. Короткий визг, глубокий гул, возвещающий о том, что сверло врезается в бетон, и – тишина. Потом несколько гулких постукиваний молотком по пробойнику – работник крошил бетон перед очередным погружением сверла, и снова визг.

Выглянув, Сидельников увидел широкую спину мужчины, затылок которого был покрыт седыми завитушками волос. Майка меж лопаток его была влажна, несмотря на то что в подвале было чуть выше нуля. Человек самоотверженно работал, стараясь защитить свое добро. Помидоры, а особенно колеса – это одно из наиболее уязвимых мест каждой семьи, имеющей машину и дачу. Кражи из погреба, предметом которых становятся продукты питания и средства приближения к месту, где они заготавливаются, в среде мещан приравниваются к преступлениям против человечества.

Сидельников готов был поклясться, что мужик сейчас сверлил, долбил, а сам в подробностях представлял действия, которые производил бы, окажись воры в его руках. Свидетельствовали об этом и резкие сильные движения, которыми Шельмин вгонял сверло в бетон, и удары молотка по пробойнику. Он бы их так, так… А потом вот так.

– Стоять.

В спину Шельмину уперлось что-то твердое и холодное, и он убрал указательный палец со «спускового крючка» дрели. Наступила полная тишина, которую нарушал лишь лифт, работающий где-то далеко и высоко.

– Дрель на стол.

Короткий стук, и Шельмин зачем-то поднял вверх руки, согнув их в предплечьях.

Помолчали.

– Что делаешь?

– Сверлю.

– Зачем?

– Замок хочу новый поставить. Старый какие-то су… кто-то сломал. В принципе, не жалко, хотя и денег стоит.

– Не поворачивайся!.. Знаешь, за что?

– Нет, – признался Шельмин.

– Где Пикулин?

Помолчали.

– Я спрашиваю, где Пикулин, – напомнил Сидельников.

– Так вы из-за него?..

– Скажи, где Пикулин, и не нужно будет вставлять петли ни в сарай, ни в квартиру.

– В квартиру?.. Слушайте, Сашка… урод… он сейчас на Кропоткина у своей девки. Она библиотекарем на Ленина работает. Художественная, имени Пушкина. А квартира у нее на Кропоткина, дом красный такой, восьмая квартира, не ошибетесь.

– Молодец, – похвалил капитан. – Хороший дядя. Заявишь в милицию – накличешь беду. А сейчас стой, как стоишь, и не поворачивайся. Через минуту можешь начинать сверлить. Выйдешь из подвала не раньше чем через час… Ты под контролем. – Похлопав по карманам жертвы и не найдя мобильного телефона, Сидельников медленно отодвинулся в сумрак, и скоро его не стало слышно.

Через минуту он появился на морозе и сказал Кряжину, как говорит государственный обвинитель адвокату подозреваемого:

– Свидетель ваш.

Генка, он же Геннадий Владимирович Шельмин, дядя Сашки Пикулина, вгрызался в бетон косяка подвальной двери, буравя новые отверстия для «скрытых» петель. Теперь перед ним вместо воров стоял племянник Саша, и Шельмин сверлил его с таким остервенением, словно собирался ставить не металлическую дверь в подвал, а бронированную в авиационный ангар. Старая вместе с замком была взломана, и Шельмину не нужно было эксперта, чтобы определить, что злоумышленники работали фомкой или ломом. Заметив странную процессию, шагающую по узкому, плохо освещенному коридору, старый таксист перехватил дрель, как автомат, направляя ее ствол в сторону незнакомцев. Слишком много потрясений для одного вечера.

– День добрый, – поприветствовал его советник. Заметив аппарат в руках бывалого таксиста, он на всякий случай сбросил обороты.

– Кому добрый… – многообещающе посмотрев на состав кавалькады, процедил сквозь зубы Шельмин. Решение сверлить всех подряд пришло сразу после того, как им овладело чувство стыда за то, что его до смерти перепугал какой-то пацан.

– Мы из прокуратуры, – сказал Кряжин, вынимая удостоверение из кармана куртки так, чтобы заодно был виден и край кобуры. Расслабившись, Шельмин дрель опустил, но не отложил. – Скажите, вас никто в последнее время не тревожил?

Клюквенный раствор залил серые щеки таксиста, и он поинтересовался, по какому, собственно, случаю его об этом расспрашивают.

– Видите ли, – пробормотал Кряжин, – поступила информация, что в отношении вас могут быть совершены противоправные действия вплоть до физического воздействия. Ваш племянник оказался втянут в сферу интересов криминального мира Холмска, в передел собственности, и есть опасения, что в ходе поисков кое-кто будет выходить на его родственников. А поскольку из родственников здесь только… Словом, вы меня понимаете?

Шельмин понимал, Желябин нет. Майор вообще находился в прострации.

– Криминальный мир Холмска? – недоверчиво пробормотал Шельмин, откладывая таки дрель. – А что это такое? – Разговор, происходящий в пропахшем сыростью и покрытом мраком подвальном помещении многоквартирного дома, был для него странен. Как, впрочем, и предыдущий визит. – Вы шутите?

– Когда я шучу, я смеюсь громче всех, – разочаровал его высокий мужчина в куртке, покрытой каплями, что совсем недавно были снежинками. Мужчина был и больше всех, и старше всех, его ведущая роль определялась и по другим признакам. – Так, значит, тревоги вы не испытываете? Тогда до свидания. Если что, звоните «ноль два».

– Подождите, подождите!.. Куда вы пошли?! – заволновался Шельмин. – Что значит – звоните? Только что приходил один. Вы с ним, кстати, на лестнице не столкнулись?

– Выходил один, – признался Кряжин и вдруг повернулся к Георгиеву. – Поднимайтесь наверх, срочно ориентировать посты: человек лет тридцати трех на вид, черная кожаная куртка, черные джинсы, волосы светлые, шапка норковая, глаза серые. Ездит на синем «Мерседесе».

– А это вы как… А, ну да… Он же не пешком пришел, а вы с улицы заходили… Как вы смогли все это запомнить в полутьме? – Лицо Шельмина выражало недоумение.

– Работа у нас такая. Чем он у вас интересовался?

Таксист оживился.

– Он спрашивал, где Сашка, мой племянник. Понятия не имею, как Пикулин мог помешать кому-то заниматься переделом собственности, его самого хоть переделывай, но этот, с пистолетом (Желябин покосился в сторону Кряжина), справлялся именно о местонахождении Сашки. И я, конечно, направил его по ложному следу.

– Это куда? – поинтересовался советник, стараясь уворачиваться от падающих с потолка капель.

– На Торфяную, к его другу. Там Сопьян живет, сменщик его… Это у нас трубу как прорвало в позапрошлом году, так до сих пор заделать не могут… А «Мерседес»… синий «Мерседес»… В Холмске их три. Один у мэра, Коноплянникова, дороги никак сделать не может. Второй у владельца всех коммерческих магазинов в городе Чертилова, и третий у зятя председателя суда.

Кряжин похлопал Шельмина по плечу.

– Вы не представляете, что для нас сделали.

– А Сашка-то что натворил?

– Три раза встретился с женщиной Чертилова.

– Чертил… Вы, очевидно, все-таки шутите. Старой крысе уже пятьдесят шесть…

– А кто вам сказал, что у Чертилова одна женщина? – сориентировался Кряжин.

– Да, – жалея племянника, согласился Шельмин, – за такой передел собственности… Хотя это больше похоже на уничтожение чужой собственности, чем передел… Я видел женщин, попавших под Сашку. Они месяц после такого передела отходят, а потом полгода за ним ходят.

Кап! – очередная капля, оторвавшись от скользкого зеленого потолка, разбилась о плечо советника.

– А где он, Сашка? Вдруг и впрямь к Сопьяну подастся, а?

– Ни в коем случае. Он, скорее всего, в Омск сейчас подастся, к сестре моей, тетке своей… Эх, представляю, что за кавардак у меня с Илюшиным произойдет…

– Кто такой Илюшин?

– Директор таксопарка, вы его не знаете. Сашка же в одном парке со мной работает.

На улице Кряжин подошел к «Волге» и приоткрыл водительскую дверцу.

– Куда он тебя направил?

– Улица Кропоткина, красный дом, восьмая квартира.

Махнув головой Желябину, Кряжин уселся рядом.

– Значит, туда и поехали. – На полпути советник не выдержал: – Что за люди? Бандитам родню отдают без лишних разговоров, а власти, которые заявляют о готовности помочь, уводят по дороге разочарований. И ведь в семи случаях из десяти это происходит, черт побери.

Они ехали, и перед их глазами разворачивалась многомерная картина ночного провинциального городка. Говорят, в таких населенных пунктах и с криминалом бороться полегче (если не считать отдельных моментов с трупами, найденными в луже крови), и люди чище и проще.

Вот один такой простой бежит по тротуару навстречу машине, в куртке, перчатках, но без головного убора. В глазах смятение, затылок, наверное, сжимается от мороза.

– Гоп-стоп[2], – сожалея, что не может выйти и найти уличного грабителя, шепчет Желябин. Его миссия ныне полностью входит в компетенцию советника юстиции, и если тот, видя очевидное, не считает нужным вмешиваться, значит, так нужно. – Вообще, у нас и это редко случается. Городок маленький, все на виду…

– Это только что подтвердила пробежавшая мимо нас тень, – ядовито проговорил советник. – В Штатах, майор, наиболее действенна форма допроса «плохой полицейский – хороший полицейский», – сказал он, словно объясняя что-то, понимания чего не находил в глазах Желябина, – но в России она не актуальна в связи с менталитетом налогоплательщиков. Русским людям решительно насрать и на тех, и на других. У нас в ходу противопоставление «ОПГ[3] – МВД», и это самый эффективный способ узнать правду. Чтобы им пользоваться в полной мере, нужно знать один незыблемый закон человечества: предают только свои. А ведь сыск, Кирилл Сергеевич, именно на этом и основан. Вы не находите? Прочь туманные рассуждения о гражданском долге и патетическую риторику о законопослушности судимых в их «незапятнанном» прошлом депутатов Госдумы. Законопослушных людей не существует априори. Даже среди нас, ибо, защищая закон, что-нибудь да нарушишь. Ярчайший пример тому наше с Сидельниковым поведение четвертью часа раньше. И такова вся современная драматургия сыска. Теперь не будешь сверкать недоумением со своего лица?

Желябин принял сообщение от дежурного по ГУВД. План операции «Перехват», объявленной в городе, не принес никаких результатов. Операция за истечением установленного инструкциями срока отменена, службы ориентированы на продолжение розыска синего «Мерседеса». Просто удивительно, как в городе с пятьюдесятью тысячами населения можно было потерять или просто не заметить роскошную иномарку, да еще со столькими приметами. Между тем это явилось фактом.

Как явилось фактом и то, что оперативники, направленные к троим указанным Шельминым автовладельцам Холмска, вернулись ни с чем. Все три синих «Мерседеса», один из которых оказался темно-серым, второй темно-зеленым, а третий был действительно темно-синим, стояли в гаражах без признаков недавнего выезда за их пределы. Коноплянников, услышав об отдельном поручении следователя по особо важным делам из Генпрокуратуры, сам повел оперов в подземный гараж своего особняка. С Чертиловым особых проблем тоже не было. Когда услышал про темно-синий «Мерседес», он расслабился и сразу показал свой, темно-зеленый. А вот с зятем председателя Холмского райсуда Георгиеву пришлось повозиться. Зять почему-то запротестовал, решил, что неприкосновенность тестя распространяется и на него, стал проявлять признаки душевного волнения, выражающиеся в попытках звонить главе районного правосудия и требовать «ордер» и адвоката. Когда уверения в том, что ордера выдают только на квартиры, а ему предъявляется постановление на обыск по отдельному поручению следователя, не помогли, Георгиев позвонил Желябину, а тот передал разговор Кряжину. Последний в этой цепи недоразумений, возникших из-за неясного понимания милиционерами роли и места родственников лиц, наделенных статусом неприкосновенности, никого убеждать не стал.

– Номер телефона председателя суда и его имя, – потребовал он у майора и, когда тот полистал записную книжку и советник получил все, что хотел, приложил трубку к уху. – Корней Леонидович? С вами разговаривает старший следователь Генпрокуратуры России Кряжин… Кряжин, Кряжин, да… Тот самый… Дело не о семи, а о шести миллиардах «Нефтьпрома»… Сидят, а что им еще делать? Для кого, собственно, это показывалось по телевизору – «Заплати налоги и спи спокойно»? Вы видели, кто являлся инициатором показа видеоролика? Налоговая полиция России. Ну, и что, что такой больше нет? Статья-то есть. Нет, я не из Москвы. Я из Холмска и вот по какому поводу…

«Мерседес» оказался темно-синим (причина смутных переживаний зятя), но без двигателя, который представители «Мерседеса» в Москве вывезли туда для капитального ремонта.

– Забери его в ГУВД, – сказал Георгиеву про успокоившегося зятя Кряжин. – Откатай пальцы, познакомься поближе. Чтобы в следующий раз узнавал через «глазок» в лицо.

Зять на это не возразил. Тесть велел ему прижать жопу и не быковать.

Подъехали к дому, который на отдаленной от центра города улице Кропоткина был действительно единственным красным.

Уже почти поднявшись до лифта, Кряжин вдруг остановился, и в спину его, не ожидая такого маневра, ткнулся Сидельников.

– Мне показалось или я не ошибся?

– Что? – глядя в глаза советника, в которых зажегся маленький огонек, уточнил Желябин.

– Машина, которая стоит с торца дома, – это темно-синий «Мерседес» с молдингами на кузове и черной решеткой радиатора?

Круто развернувшись, Сидельников в несколько прыжков достиг входной двери, распахнул ее, и в подъезд проник едва различимый шумок взревевшего невдалеке автомобильного двигателя.

– Черт!.. – вырвалось у Желябина, и он принялся лихорадочно искать по карманам телефон. Найдя, стал кричать в него о «перехвате», ориентировать собеседника на местности, но Кряжин вникать в подробности не стал. Уже через несколько секунд они были на третьем этаже, у того места, где должна была быть дверь восьмой квартиры…

Любовь… У Сашки она всегда стояла на последнем месте. Девчонок принимал, конечно. Некоторые даже задерживались, и бывало, что на неделю. Но вот той, которая могла бы раз – и навсегда… Такая до сих пор на его пути не встретилась. Еще в далекой юности, в автостроительном техникуме, он с однокашниками был на какой-то дискотеке и познакомился с девчушкой старше его на два года. До армии они встретились дважды, после армии еще пяток раз, а вот когда Сашка устроился в таксопарк и стал зашибать хорошую деньгу, Танька забылась. У той деньги никогда не стояли на передовых позициях. Она ценила чувства, не отягощенные дензнаками, презирала достаток и жила в мире своих книг, которых, слава богу, хватало с избытком. Библиотека, где она работала старшим библиотекарем, располагалась в центре города, в пяти минутах ходьбы от дома, и это все, что ей было нужно.

Впрочем, нет. Для полного довольства этой жизнью ей был нужен еще и тот, кто понимал бы ее и любил за то, что она любит книги и ценит чувства больше хрустящих купюр.

Но как, имея рост в сто пятьдесят сантиметров, очки и отсутствие каких-либо особенностей, влекущих мужчин с первого взгляда, заинтересовать и влюбить? Это было трудно. В библиотеку приходили то студенты с лицами, требующими ухода с применением противоугревых лосьонов, то грузноватые литераторы (да, да – такие были в Холмске!), сопящие над томиками Гумилева, как над тарелкой с кашей, то мнительные мужчины, на мужчин непохожие, то школьники, озадаченные социальными проблемами в «Войне и мире».

Сашка вновь всплыл перед ней, как подводная лодка, совершающая «прыжок дельфина», в начале декабря. Они встречались восемь раз – она считала, и он обещал прийти к ней встречать вместе Новый год. Она приготовила отбивные, купила вина, зажгла две свечи, Сашка не пришел. Правда, уже под утро позвонил и пьяным голосом сказал, что был вынужден срочно выйти на работу, потому как заболел напарник. Таня хоть и была библиотекарем, в реальном мире жила вполне осознанно и точно знала, что поскольку таксист не врач, не милиционер, не военный и не пожарный, то вызывать его срочно на работу для того, чтобы он в тоске листал журнал на стоянке такси у железнодорожного вокзала, вряд ли есть необходимость. Плакать она не стала. Выпила все вино, съела половину отбивных и два дня… плакала в подушку.

Он пришел пятого.

Потом шестого.

Седьмого.

И двенадцатого, после каждодневных встреч, Танька стала понимать, что ситуация очерчивается вполне определенной линией. Он оставался на ночь изредка, примерно раз в три дня. Смену работал в ночь, потом ночевал дома. Но бывал у нее каждый день, и не было случая, чтобы он, уходя, оставлял ее несчастной или разочарованной. Сегодня она позвонила ему сама, чем несказанно удивила и обрадовала. Сашке некуда было идти, и в суматохе последних часов он совершенно забыл о той, которая приютила бы его с удовольствием и взяла на полный пансион на все время его скитаний.

Таня позвонила, и он отметил, что женщина волнуется. Сегодня она звонила первой, чего не случалось никогда. И он отнес это за счет женского чутья, в существовании которого не раз убеждался. Он даже почти умилился, когда Танька спросила, когда он будет дома. Дома… Вот уж не думал, что когда-нибудь женский голос по телефону будет задавать ему такой вопрос. Когда он будет… После двенадцати он будет. Ночью.

Но приехал в одиннадцать с четвертью.

Он явился, пахнущий пивом, взбудораженный, со странным блеском в глазах.

История, честно рассказанная им (без той части, где присутствовали труп и кейс), Таньку захватила. Он ждал испуга, а увидел азарт.

– Ты с ума сошла? – рассердился он. – Дочиталась?

– Боже мой, Саша, – вдохновенно заговорила она, вселяя в Сашку горестную уверенность в том, что он напрасно распространил опасную для него информацию, – я никогда бы не подумала, что такое возможно здесь, в городке, знаменитом только тем, что в него не ступала нога ни Пушкина, ни царя, ни Наполеона, ни Президента России. – Она заломила в радости руки, давая Сашке почву для подозрения в ее сумасшествии. – У нас только один памятник, не считая Ленина, и он посвящен защитникам Севастополя! Одна мемориальная доска, и – садисту академику Павлову!

– Ты дура! – взревел Сашка. – Меня убить хотят!!

– Ты же не один, – резонно заметила она. – Нас двое.

Сашка чуть не завыл. Она действительно дура, если считает, что ему будет легче, если вместе с ним убьют и ее.

– Ты знаешь, во что я вляпался полчаса назад?

Она не знала.

– Я поймал на Волховской такси, Серегу Кащеева…

– Сережку? – подхватила она, вынимая из холодильника снедь. – Это курчавый такой, весельчак? – Она вспомнила, как он заезжал к «ним» выпить чаю.

– Да, это был такой курчавый весельчак. Сейчас он уже не веселится, хотя по-прежнему курчав. Сейчас он либо еще лежит на Волховской в своей машине, либо уже в морге. – Дотянувшись до ломтя хлеба, лежащего на тарелке, он зубами оттяпал полкуска. – Его машину обстреляли… какие-то мерзавцы… Если тебя это хоть немного успокоит… то на момент обстрела… в машине сидел еще и я. Просто так получилось, что гнались за мной, а мертв не я… Налей хоть чаю, что ли.

Дрогнувшей рукой она сняла свои очки, и глаза ее сразу стали маленькими и дикими.

– Как… За что его убили?

«Не надо было мне к ней приходить, – решительно подумал Сашка, – она действительно начиталась своих Коллинзов и Сенкевичей. Дура. За что его убили – спрашивает она меня, после того как я рассказал ей о том, что за мной охотятся. Хотя беллетристическая каша в ее голове, вообще-то, большой плюс. Если явятся менты, она скажет, что я приходил к ней, потому что я прихожу к ней всегда, и скоро мы собираемся пожениться».

– Таня, – чувствуя, что пауза затягивается, сказал он, – ты не будешь против, если я поживу у тебя несколько дней? – Хотел сказать недель, но не решился придать своей неуязвимости столь решительный вид.

Будет ли она против?! Жаль только, что для этого кому-то пришлось умереть.

Особых иллюзий относительно недогадливости местных сыщиков Сашка не питал. Убийство на Волховской уже второе, и ментам ничего не стоит две истории, где участвуют таксисты единственного в городе парка, увязать в одну. Стрельба не только не ослабит к нему внимания ни с одной из сторон, но и, наоборот, усилит. Искать будут так, словно от этого зависит будущее города.

Вот узнать бы только, что это за стрелки ворошиловские на «мерине». Явно не местные, потому как в противном случае это должен был быть либо мэр Коноплянников, который сам себя боится, либо местный коммерсант Чертилов, либо зять председателя районного суда.

Конечно, это последствия того, что он посетил квартиру на Столетова. Но вот вопрос – откуда этим стрелкам известно, что посетил он, а не, скажем, дядя Гена Шельмин, который тоже ездит на такси?

Додумав последнюю мысль, Сашка почувствовал, как у него похолодело лицо. Помимо уже мертвого Кащея об этом адресе знает еще один человек, и этот человек – Шельмин!

Сашка, чтобы мысль выглядела навязчивей и откровенней, спросил себя: откуда стрелкам известно, что клиента до Столетова вез он, а не другой таксист того же парка?

Фискальный чек из кассовой машины такси.

Вот причина всех Сашкиных бед. Вычислить, на какой машине установлена касса, номер которой запечатлен на чеке, никакого труда не составляет. Главное, чтобы этот чек был! И если сейчас его по городу не менты гоняют, а братва, тогда получается, что первыми у мертвеца оказались они, а не следствие. Они и чек нашли, и в парке разведку провели, и в налоговой побывали, проконсультировались.

Но в тот момент, когда братва загоняет его в городские тупики, плохо ориентируясь на местности, в квартире его дежурят менты. Даже смешно как-то об этом говорить, но такое впечатление, что они действуют заодно. И номер на «Волге» не холмский, явно столичный. Словом, лучшим представителям преступного мира (лучшим – в смысле самым отмороженным) и правоохранительным органам (достаточно серьезным, чтобы разъезжать на «Волгах» с федеральными номерами) не терпится познакомиться со скромным таксистом Сашей Пикулиным.

И тем и другим, по-видимому, позарез нужен кирпич, который таскал с собой пьяненький богатенький клиент.

Хотя не кирпич, конечно… Глупость это все. Если думать головой, а не задницей, то нетрудно уяснить для себя простую картину произошедшего. Чуть-чуть фантазии, реализма и знания русской натуры, не умеющей пить, но пьющей, как последний раз в жизни. Выглядит история, скорее всего, так.

Ехал из Москвы (Питера, Екатеринбурга, Воронежа, Новосибирска) дядя с конкретным поручением и конкретным содержимым в кейсе. По пути дядя расслабился, хлебнул лишнего, и его понесло. Таких вокзальная братва просчитывает быстро. Сидел Санька с одним таким артистом, Зиной. Звали Зиновием, а проще – Зина. И не нужно тратить время на поиск погоняла. Зина вырос среди цыган и много про них же рассказывал. Как Маугли вынес из джунглей звериные повадки, так и Зина, отбившись от табора, многому научился у тех, кто его воспитал и обогрел. Взяли Зину, конечно, на вокзале, и зэки вначале не верили, что взяли за мошенничество в таком виде, которое вменялось новому зэку. В приговоре часто упоминалось о каком-то «нейролингвистическом программировании», и зэки вначале думали, что Зина спалился на компьютерных делах. Знали таких, которые садятся за компьютер.

Однако оказалось, что Зина – обыкновенный кидала, способный разводить лохов, вводя их в транс. Поскольку ему не верили, Зина тут же продемонстрировал свои способности на отряднике.

«Я тебе вот что скажу, гражданин начальник, – говорил ему Зина, чувствуя на спине взгляды наблюдающих за сценой зэков, – завтра и послезавтра никому не ОТДАВАЙ ничего из дома. Поверь МНЕ, я знаю, что говорю. ВСЕ, кто придет завтра в твой дом, желают тебе неприятностей, а потому спрячь подальше все, чем дорожишь: деньги, СИГАРЕТЫ, аппаратуру».

Говорил, и на каждом слове, которое произносил с наибольшим акцентом, прикасался к руке отрядника. И тут случилось чудо, при виде которого зэки долго не могли прийти в себя. Отрядник вынул из кармана пачку сигарет и отдал Зине. После этого буркнул, мол, не опаздывай на построение, и вышел вон.

– Что ж ты, Зина, в душу тебя, на деньги его не развел?! – воскликнул один из «центровых». – На кой нам его «Мальборо»? Он же только что зарплату в кассе получил!..

В общем, с этого дня и всю неделю, до приезда какого-то психолога из Центра судебной психиатрии имени Сербского, Зининому бараку катила такая масть, какая не катила на свободе. «Хозяин» за семь дней чуть не поседел: каждый день в бараке ящики водки, бабы (бабы!!!) и все остальное, что изолированному от общества заключенному противопоказано категорически.

Вот так, наверное, и этого дядю развели. Усадили, обогрели, содержимое вынули, кирпичик положили. Это Сашка зубилом замки ломал, а при вокзалах такие спецы «работают», что на ходу на чемоданах код набирают. Попили за счет заказчика и отвалили. А дядя поехал на Столетова дела доделывать. Вот и доделал. Приехал к людям и без содержимого, и без содержащего. За что тут же получил расчет.

От братвы. Не от милиции же.

А он, Сашка, как дурак, с кирпичом ходил.

– О чем думаешь, родной? – Глаза Таньки полны любви.

– О жизни. Жить хочу.

– Ты здесь в безопасности.

– Ага.

– Ты мне не веришь… – Глаза застилают слезы. – Саша… Я чувствую, что ты мне не все рассказал… – Это не женское любопытство, нет, просто ей нужно знать, что ждать в будущем. – Что ты натворил?

Рассказать? Мотнув головой, словно стряхивая навязчивую глупую идею, он решительно отказывается от этой мысли. Работает жизненное правило, которому он не изменял никогда с тех пор, как вышел. Что она сейчас знает? То, что он бежит от милиции, бежит от бандитов. Что еще? На глазах его убили коллегу из таксопарка. И жизнь его висит на волоске – вот все, что знает она. А остальное можно придумать, и он тут же выкладывает ей историю о трагических ошибках и недоразумениях, преследующих его всю жизнь.

– Ты ждешь кого-то? – вскидывается он из кресла. Этот звонок в дверь был такой внезапный, что глупый вопрос вылетел сам собой. Кого может ждать очкастая девочка, читающая по ночам Мопассана и Байрона?

– Саша… – Танька мечется из угла в угол, прижимая к груди руки, и взгляд ее беспомощен, как у котенка, оказавшегося в ведре. – Саша, это за тобой?!

Выключив в комнате свет, Санька бросился к окну и чуть отодвинул в сторону штору. С тыльной стороны дома, если не считать двоих пацанов, курящих у хоккейной коробки, не было никого.

В дверь уже не звонили. Дверь ломали. И хруст, слышимый в комнате, свидетельствовал о том, что держаться ей на петлях не более минуты.

– Никому не говори обо мне, – в лихорадке яростно шептал Сашка, раздвигая шторы и открывая балконную дверь. – Впрочем, зачем это нужно… Говори, что хочешь!

– Саша, быть может, это милиция и все обойдется?!

– Конечно, обойдется! – В квартиру ворвался пахнущий дымом морозный воздух, ковыль в вазе взметнулся и развернулся к коридору, занавеска надулась, как ветрило. – Годами пятнадцатью с конфискацией…

Она решительно подбежала к нему и вцепилась в рукав. Похожая на сошедшую с ума маленькую тигрицу, она тащила его от балкона, уже ни о чем не умоляя.

– Третий этаж – пустяк! – кричал Сашка. – Да отпусти же ты меня, черт возьми!

Дверь в последний раз хрястнула, и он, уже стоя между небом и землей, услышал, как она загремела по скрипучему полу Танькиной прихожей.

Уже там, внизу, он вдруг подумал о том, что оставляет девушку, которая сама же позвонила и пожелала его видеть, в руках тех, кто хотел его смерти. Что будет с нею? Но он подумал об этом тогда, когда, выбравшись из сугроба, в котором утонул почти по грудь, побежал по улице…

Глава восьмая

Площадка выглядела весьма странно. Слева – дверь, и на ней номер – «7». Справа – тоже дверь, и на ней цифра «9». А вот меж них, где по логике вещей должна была находиться дверь и на ней цифра «8», ничего не было, кроме пустого проема. Так вход в квартиру обычно выглядит, когда хозяева приступили к демонтажу старой и установке новой двери. Но хозяева, чтобы не повредить косяк, никогда не станут удалять дверь так, как сделали хозяева этой квартиры, – створка, запылившаяся от припорошившей ее известки, лежала в коридоре на полу с вывернутыми замками. А по самой квартире гулял сквозняк.

Кряжин выдернул из кобуры пистолет, но раньше его успел Сидельников. Чуть оттеснив советника плечом, он, держа «макаров» на вытянутых перед собой руках, шагнул в помещение и быстро осмотрел все закутки. Действовал по привычке быстро, автоматически, так что руки его, утяжеленные килограммом железа, поворачивались быстрее, чем за ними поспевал взгляд.

Кухня… санузел… ниша… и наконец комната.

На диване, поджав под себя ноги и с головой завернувшись в покрывало, сидела хрупкая женщина. Глаза ее были безумны, в них застыл ужас, и появление Кряжина и Сидельникова не произвело на нее никакого впечатления.

Она посмотрела на них, потом на балконную дверь и снова уставилась в стену.

– Принеси воды из кухни, – сказал советник. Он вышел на балкон, посмотрел вниз, по сторонам, вернулся и плотно притворил створки, одна из которых была разбита и кусок стекла вертикально торчал, как турецкий ятаган, взывающий к последней схватке. Тепло, конечно, не стало, зато исчез сквозняк. – Вы работаете библиотекарем в библиотеке имени Пушкина?

Он подошел, забрал стакан у появившегося муровца и протянул женщине.

На то, чтобы привести ее в чувство, понадобилось пять минут и два стакана воды. Она не столько пила, сколько выливала. За это время в квартиру успел войти Желябин, и теперь он ходил по комнатам и все больше молчал. Видимо, наговорился на улице.

Познакомились.

– Кто сейчас здесь был?

Она дернула плечами, словно до нее дотронулись электрическим проводом, и едва слышно прошептала:

– Я их не знаю.

– То есть в аудиторию читального зала вашей библиотеки они не входят, да? Но, быть может, вы все-таки скажете, что им от вас было нужно… – Состояние, в каком находилась женщина, Кряжин лицезрел не раз. Давить нельзя. Нужно искать катализатор для ускорения процесса соображения у потерпевшего, как гарантии возвращения в этот мир. – Они выбили дверь и наверняка вам что-то сказали, когда вошли, верно?

Она молчала. Смотрела в стену и трясла в руке стакан.

– Они сказали – «Вы не выручите нас солью»?

Танька посмотрела на Кряжина взглядом, полным недоумения.

– Или это почтальон принес вам заказное письмо?

– Нет, это не почтальон! – Советник нащупал нерв, заставивший ее повернуть голову.

Теперь нужно выяснять – а кто, если не почтальон? Быть может, это злые люди? Кряжин, например, знает очень многих плохих людей, которые ходят по домам и выбивают двери. Быть может, это те самые?

– Их было двое, – сказала она, вытянула руку влево и отпустила стакан. Он упал на пол и разбился. Тот столик, на который он должен был встать, лежал в другом углу с отбитой ножкой. Наверное, кто-то в запале наступил на него, шагая к балкону, а хозяйка этого не заметила. Отпила воды и поставила стакан туда, где, по ее разумению, находилась твердь.

– Один в кожаной куртке, вязаной шапочке, в черных кожаных перчатках? – уточнил советник. – Кажется, у него большой пистолет.

– Да, – просвистела пустыми легкими Танька. – Пистолет был большой…

– А чего они от вас хотели, Татьяна? Что они вам заявили? Давай деньги и золото? Или – где Пикулин?

Она повернула голову так резко, что Желябин услышал, как хрустнули ее позвонки.

– Что вам всем от него нужно?!

– Он был здесь, верно?

– Его здесь не было! – вскричала она. – Эти двое вломились, один стал требовать драгоценности, а второй сказал: «Посмотри на нее и на стены. Какие здесь могут быть драгоценности?» Пригрозили мне, что убьют, и вышли… Здесь не было Саши!..

Близилась истерика, подтверждающая факт того, что Саша был здесь, и Кряжин, который теперь уже никуда не торопился, переключился на Желябина, рвущегося что-то сообщить руководителю следственной бригады.

– «Мерседес» темно-синий, это правда. Молдинги есть, антенна никелированная, – забормотал, словно диктовал текст машинистке, майор. – Насчет решетки радиатора и щеток на фарах ничего сказать не могу, потому что машина уже уезжала. Однако она без номеров – раз, и у нее никелированная насадка на выхлопной трубе – два.

Лишняя примета. Никелированная насадка. Только что толку от особых примет, если они в этом заколдованном городе не работают? Иномарка вот уже скоро четверть часа как отъехала от дома, в это же время прозвучала команда на «Перехват», однако в этом пятидесятитысячном городе никто из сотрудников милиции ее просто не видит. Или не хочет видеть…

– …Черт их побери!.. – взорвался советник, доселе сохранявший спокойствие. – Желябин, в Москве, в девятимиллионном городе, не считая вьетнамцев, гастарбайтеров из Украины и армии представителей Закавказья, машину находят в течение получаса!.. Ее угоняют в Сокольниках, а через тридцать минут ее вместе с водителем берут на другом конце города в Тропарево! Почему в этом поселке «трехсотый» «мерин» гоняет по улицам, а ГИБДД этого не видит?

– Может, действительно не видит? – предположил, усаживаясь в кресло, Сидельников.

Женщина продолжала молчать, и это упрямство советника стало беспокоить. Странно, но беспокойство было не похоже на то, какое он испытывал всякий раз, когда сталкивался с глупым людским желанием отрицать очевидное.

– Я расскажу, как было дело, – заявил он, откидывая с дивана покрывало ровно настолько, чтобы сесть. – К вам пришел Пикулин и находился у вас ровно столько времени, сколько понадобилось его преследователям, дабы понять, что он у вас. Потом они приехали и стали ломать дверь. И выломали ее, но было уже поздно, потому что Пикулин спрыгнул с балкона и убежал. – Согнувшись пополам, Кряжин упер ладони в колени и в упор стал рассматривать лицо женщины. – Вас же они не тронули. Вы им не нужны. И сейчас, когда я прошу вас начать говорить, вы с ослиной несговорчивостью пытаетесь продемонстрировать мне свой шок и, как следствие, невозможность говорить правду. Тогда мы поступим так, как должны были поступить с самого начала.

Выпрямившись, Кряжин показал пальцем на Таньку:

– Доставить в ГУВД. Вызвать врача. Разговаривать, видимо, придется там. Коль скоро это ее устраивает…

Она не верила, что такое возможно. А как же квартира? Вещи как?

Пройдясь вдоль стеллажа, советник провел пальцем по корешкам книг. Они стояли здесь тесным строем в количестве целого батальона, и было очевидно, что хозяйка расставляла их здесь не для интерьера, а с любовью.

Кафка… Есенина шесть томов… Жорж Санд… Дюма.

Маяковский полкой ниже (скорее, для противопоставления Есенину, нежели для чтения ради удовольствия), Лондон… Верн.

Карнеги (неудивительно, если посмотреть на мнительную, вероятно, необщительную хозяйку), Брэгг (ей-то зачем заботиться о фигуре, там и так явный недобор!). «Как стать богатым» какого-то Валлейтайна.

Разносторонний человек, нечего сказать.

«Ну, и как им стать?» – Кряжина всегда занимал этот вопрос, и он всякий раз находил на него ответ, листая многотомные уголовные дела. Благодаря этим томам советник знал тысячу способов стать богатым, но ни один из них не гарантировал владения богатством до наступления естественной смерти. Видимо, некий Валлейтайн знал тысяча первый, который гарантировал.

«Можно стать состоятельным человеком, – писал автор, и его труд чуть подрагивал в любознательных руках следователя, – быстро, не обходя закона и не оставляя после себя горы долговых расписок, векселей, судебных исков…»

– Она одевается?

– Да, – отвечал ему за спиной Сидельников, и Желябин отмечал, что муровец становится невыносимо болтливым.

«Познайте интересы людей, окружающих вас, и используйте их в своих интересах. Каждого вокруг вас занимают мысли о деньгах, только о деньгах и ни о чем другом, кроме денег. Для того чтобы заставить людей не аккумулировать у себя деньги, а безропотно избавляться от них в вашу пользу, существует много способов…»

Так-с. Все ясно. Это не одна тысяча первый способ. Это общий принцип, на котором построена тысяча старых. Начинает попахивать «особенной частью» Уголовного кодекса, особенно тем ее разделом, где говорится об имущественных преступлениях. Мошенничество, мошенничество и ничего, кроме мошенничества, – вот то, что занимает мысли Валлейтайна и, очевидно, этой женщины. Последнее вероятно, а не факт, ибо фразы подчеркнуты карандашом, и не известно, с какой целью. Не исключено, чтобы лишний раз убедиться в том, что нет ничего выше чувств и ниже денег.

– Вы готовы? – Поставив книгу на место, Кряжин развернулся и заложил руки за спину.

Перед ним, одетая в верхнюю одежду, стояла женщина. Коротенькая шубка из нутрии (в Сокольниках на распродаже такие не дороже пяти тысяч), стройные ноги, обтянутые зимними колготами, пестрый шарфик поверх шубки, и…

И спортивная шапочка с надписью «Nike», из-под которой кокетливо были выпущены два спиралевидных завитка каштановых волос.

Кряжин, наклонив голову набок, замер и еще раз окинул женщину с ног до головы.

– Подожди, подожди… – остановил он рукой потянувшегося было к выходу Желябина и вдруг направился к прихожую.

Растерянность в глазах его светилась недолго. Он вернулся уже в своем привычном виде, с желтыми огоньками вокруг зрачков.

– На улице холодно, Татьяна, – предупредил он, протягивая ей норковый берет и мягко завладевая шапочкой «Nike», – вы замерзнете.

К величайшему изумлению Желябина, он подкинул шапочку на руке и мягким движением прижал к своей щеке. «Уж не спятил ли наш следователь?» – пронеслось в голове майора.

– Я так и знал, – сказал Кряжин, бросая явно не соответствующий гардеробу хозяйки предмет на диван. – В ней вы похожи на девицу не очень тяжелого поведения с вокзала, Татьяна. Это ведь не ваша шапочка. Эта шапочка мужская, с головы, чей размер на несколько больше вашей. А оставшиеся на вязке капельки влаги говорят мне о том, что она недавно побывала на улице. – Улыбнувшись, он снова развернулся к Желябину: – И я даже знаю, кому она принадлежит. Вы помните молодого человека, совершающего пробежку по вечернему Холмску, Желябин?

Таня молчала, с хрустом в пальцах прижимая к себе берет цвета ее лазоревых глаз.

– Вам так хотелось остановить машину и тотчас начать поиски грабителей, майор, что взор ваш, обращенный ко мне, таил настоящую ненависть. Еще бы – «важняк» брезгует уличными грабежами. А между тем, остановившись, вы получили бы ответ, что отсутствие головного убора – это не ваше дело.

Он вновь повернулся к Тане.

– Где Пикулин, мадам? – грозно проговорил советник, зависая над разоблаченной женщиной. – Где тот, у которого не было времени даже схватить с кресла шапочку?

Рухнув в кресло, Танька зарыдала, и сквозь всхлипы ее, перемежаясь с подвываниями, стали вырываться бессвязные фразы.

– Они пришли… Саша несчастен, он ни в чем не виновен… Они стали ломать дверь, Саша спрыгнул!.. Он ничего мне не объяснил, просто… попросил пожить несколько дней… Как я могла отказать?! Они стреляли в меня-а!!

– Стреляли? – удивился Кряжин, не понимая, как при этом он может разговаривать с ней, абсолютно живой и плачущей.

– Они стреляли, чтобы напугать!! Вы видите эту дырку в диване?! Вы видите ее?! Один сказал мне, что, если я не буду держать рот на замке, со мной будет то же самое!!

Сидельников приблизился к спинке дивана и сунул палец в отверстие. До его пальца сюда вошел снаряд никак не меньше девяти миллиметров. В противном случае палец бы не вошел.

Отодвинув диван, он увидел пригоршню известки, лежащую на полу под лепешкой, чернеющей на белом фоне. Она была похожа на не пораженную биатлонистом мишень. В центре ее между тем зияло отверстие, указывающее на то, где следовало искать пулю.

Ситуация менялась. Везти женщину в ГУВД теперь было не нужно. Во-первых, она лгала по вполне обоснованным причинам, во-вторых, сейчас она в состоянии говорить и расскажет гораздо больше, чем от нее потребуют.

– …они выломали дверь, когда Саша уже прыгал с балкона. Их было двое, оба вооружены, и тот, что был с пистолетом, похожим на ваш, – она кивнула на подмышку Кряжина, куда тот упрятал свой «макаров», – стал обыскивать комнаты. Второй, с большим пистолетом, бросился ко мне, схватил вот так, – она, скрестив на горле ладони, показала как, – и закричал. Он требовал, чтобы я сказала, где Саша. Когда им стало ясно, что он ушел и им его не догнать, тот, что был с большим пистолетом, направил его мимо меня и выстрелил… Боже мой… Я думала, что умерла… Вы пришли, я вас видела, но думала, что это уже там, далеко…

Пока Кряжин задавал вопросы и строчил что-то в своей записной книжке, Сидельников сидел в кресле и, не вынимая руки из кармана, с отсутствующим видом разглядывал дешевенькие репродукции на обоях.

– …Саша ничего мне не объяснил. Мы созвонились, он сказал, что в двенадцать будет. – Всхлипнув, она утерла нос рукавом свитера и пошарила глазами по полу. Догадавшись, Желябин поднялся и направился в кухню за целым стаканом и водой. – У меня он пробыл не больше пятнадцати минут. Говорит, что на Волховской хотели убить его, а убили его друга, Кащеева… Он не понимает, что происходит… – И она посмотрела на Кряжина, оборвав фразу на полуслове.

– Иван Дмитриевич, – понял советник.

– Он не понимает, что с ним происходит, Иван Дмитриевич… Молчит, отмахивается и лишь твердит, что все сговорились. В милицию идти не хочет, говорит, что не с чем туда идти. Я умоляю вас, Иван Дмитриевич… моя жизнь… она не очень удалась… мне тридцать четыре и никаких надежд… Он единственное, что есть в моей жизни. Скажите мне, за что ищете его вы и за что его хотят убить… – Не сдержавшись, она скривила лицо и последнее слово произнесла тихо и с горечью: – Бандиты…

– Позвоните соседям, пусть помогут вам с дверью, – подумав, сказал советник. – Если считаете нужным, заявите в милицию. И еще одна просьба… – Подойдя к обезноженному столику, он перевернул его и поставил на три целые ножки. – Это моя визитка с номером мобильного телефона. Если позвонит Пикулин или вы увидите, что происходит нечто, что с ним связано, – Кряжин многозначительно указал на окончательно разорванное в диване пулевое отверстие, – позвоните.

В дверях он остановился.

– А в котором часу Пикулин позвонил вам, предупредив о времени прибытия?

– Около пяти. – Она подумала и добавила: – Да, я уже закончила с курицей. Поставила ее в четыре двадцать, в пять вынула, а через несколько минут раздался звонок. Думаю, минут пять шестого.

Спускаясь по лестнице, Кряжин надевать шапку не торопился, ерошил подернутые редкой сединой волосы.

– В пять часов… В семнадцать часов пять минут, до того, как позвонить Сопьяну, Пикулин позвонил Татьяне Дерябиной и сказал, что придет в двенадцать. Сам пришел в одиннадцать с небольшим.

– И что вас тревожит? – поинтересовался, не дождавшись окончания мысли, Желябин.

На улице, перед тем как сесть в машину, Кряжин прикурил и выпустил облачко дыма, которое тотчас было подхвачено ветром и унесено прочь.

– Меня тревожит, что, договорившись с Сопьяном о лежке, Пикулин тотчас позвонил Дерябиной и предупредил о приходе через семь часов. Насколько я понял происходящие события, таксисту сейчас ни до возвышенной любви, ни до примитивной половой. Ему бы голову унести. Единственная возможность укрыться – это Сопьян. Он договорился с ним, чтобы не казать на улице носа… – Задрав голову, советник посмотрел на мерцающую над потоком снежинок звезду в хвосте Большой Медведицы. – Но сразу после этого звонит Дерябиной, что предполагает поездку через весь город. Да еще и озвучивает время прибытия, под которое как раз успевают неизвестные. Ну, или почти успевают… – он снова приложился к сигарете, – …благодаря тому, что Пикулин говорит одно, а делает другое.

Распахнув дверцу до отказа – иначе он в нее не пролезал, Кряжин пожевал губами и упер в Желябина тяжелый взгляд.

– Не слишком ли расслабленное поведение для человека, пять лет проведшего в зоне? Вот это меня и тревожит.

– Как насчет рассказа о вчерашнем убийстве, которое вы расследуете два месяца и один день? – напомнил надоедливый майор, усаживаясь на холодное сиденье.

– Вы чересчур любопытны для начальника «убойного» отдела, не находите? – усмехнулся Кряжин. И сразу после этого едва не получил в ответ, что для следователя Генпрокуратуры он сам слишком скрытен. Работать с ним в одной упряжке Желябин да, обязан. Но ведь он не обязан проявлять инициативы – в таких-то условиях…

– Нервничаете? – покосился на майора «важняк». – Напрасно. Сколько нам до утра?

– Пять часов, – проворчал с переднего сиденья муровец.

– Пять часов до утра, Желябин, вы слышали? Пять часов… Что такое пять часов? – Усевшись поудобнее, советник унылым взглядом окинул пустую, погруженную в холод и тьму улицу. Тусклые фонари старательно стелили на утоптанные тротуары рассеянный свет, недостаточный даже для поиска упавшего бумажника. – Это дорога в Москву и обратно. Столько же нужно, чтобы вывести на околоземную орбиту спутник. А для нас пять часов, Желябин, пройдут в бесполезных поисках таксиста Пикулина, которого, я уверен, к утру мы не разыщем. Бродить меж заиндевевших кленов сами мы не будем, этим займется патрульно-постовая служба, ваши оперуполномоченные, участковые уполномоченные и вневедомственная охрана в той части своей служебной деятельности, которая предусматривает внимательное изучение местности в момент следования по маршруту.

Нам же… Нам же нужно срочно лечь спать, предварительно напившись чаю. Я очень люблю чай, Желябин. Сидельников предпочитает кофе, а с моей артериальной гипертензией употреблять арабику, «Нескафе» и даже «Пеле», где от кофе есть всего двадцать пять процентов чистого продукта, смерти подобно. В силу сложившихся обстоятельств и диагнозов, врачом-кардиологом Герой Максаковым мне категорически рекомендован морковный сок и зеленый чай…

Между тем я когда-то был любителем и знатоком кофе, Кирилл Сергеевич. Да, да, вы можете мне не поверить, но это сущая правда. Я был тогда молод и лучшим способом розыска преступников считал метод, описанный римлянами. Чтобы поймать одного льва, нужно поймать пять и четырех отпустить. Я так и делал, Желябин… Отдай зажигалку. Мой рассказ еще не столь увлекателен, чтобы ты, захлебнувшись впечатлениями, укладывал мой «Зиппо» себе в карман…

Этот способ ловли, описанный две тысячи лет назад, я считал лучшим для следователя прокуратуры, а для работника уголовного розыска я его видел прямо-таки определяющим. Поймав пятерых, четверо из которых лишние, ты обязательно найдешь среди этого квартета одного-двух, кто расскажет тебе и о других происшествиях, основанных на противоречии государственного устройства страны с устремлениями не самых лучших ее представителей.

Так вот, о кофе и геноциде русской науки, которые вас так волнуют…

Желябин помялся, но промолчал – кофе его совершенно не волновал.

– Случилось как-то дело в Набережных Челнах. Слышали о таком городе, майор? Так вот, в один страшный день три года назад – как сейчас помню, была осень – в одном из НИИ умер весь отдел, занимавшийся исследованиями синтеза белка в условиях невесомости. Лично я считаю, что все подобные открытия случаются исключительно по пьяному делу. Вот, скажите мне, Кирилл Сергеевич, разве человек в трезвом уме и здравом сознании будет расщеплять ядра атомов, летать на Марс и выстраивать логические ряды в теории вероятности?

Ученые, Желябин, – это самая сложная категория граждан в расследованиях, будь они потерпевшими или подозреваемыми. Я всегда говорил и буду говорить, что наши законы не просто несовершенны, а совершенно не приспособлены под менталитет российских людей. Закон запрещает нам допрашивать нетрезвых граждан, однако он молчит, когда нам приходится иметь дело с учеными. А между тем это практически одно и то же.

Вот как раз по этому делу НИИ я допрашивал одного из свидетелей, тоже ученого, и тот, высказывая мысль о причастности к происшествию одного из коллег, сказал следующее: «То ли он два года назад выкрал из сейфа соли таллия, то ли у него выкрали. Точно не знаю, ясно одно – он замешан в краже».

«Замешанным» оказался руководитель НИИ, и у него два года назад действительно выкрали из сейфа несколько граммов нитрата таллия. Если захотите разобраться с тещей, Желябин, советую воспользоваться именно этой солью. Если человек не отдает концы, то превращается во вполне безобидное растение. Его даже поливать не нужно. – Кряжин вгляделся в светящуюся вывеску, которая медленно приближалась. – Он сам будет поливать, успевай только подгузники менять… Это гостиница, что ли, Кирилл?

– Да, – пробормотал майор. – Но у меня чудесная теща.

– А я не о вашей речь веду. Тещ вокруг много. И вы думаете, что нас здесь бесплатно примут?..

…Ты посмотри, принимают… Скажите честно, Желябин, – брали за ноздри управляющего? За соучастие в организации притона для азартных игр? За засилье в номерах проституток? За махинации с финансовой документацией?

– Брал, – сознался майор.

– Понятно, – продолжал Кряжин уже после душа, сидя с полотенцем на голове на своей кровати. Вид у него был усталый, однако довольный – его бригада только что поужинала («И директора ресторана брал…»), освежилась и готовилась ко сну. – Так вот, о геноциде русских ученых мозгов. Скажете, это ЦРУ подослало казачка, чтобы тот опоил всех «Амбассадором» с таллием вместо сливок? Увы, огорчитесь. Массовое убийство, после которого четверо образованных, занимающихся синтезом белка в космосе мужей преставились, а один с тех пор ездит в коляске, улыбается и говорит фальцетом, не видя, к кому обращается, совершил старший научный сотрудник отдела НИИ. Он, собственно, на кофе пригласил одного начальника, ибо только тот мешал его продвижению по служебной лестнице. Однако начальник пришел, как водится, не один, а привел весь коллектив. И привел тогда, когда старший научный сотрудник бегал за коньяком к кофе. А когда пришел, все пятеро уже наслаждались неповторимым ароматом «Амбассадора», разбавленного нитратом таллия. Но сам он стал пить чай, потому что кофе ему было нельзя – у него гипертензия. Правда, потом, на допросе, я, старый гипертоник, задал ему пару вопросов и понял, что в тот раз он чай пил не по причине высокого артериального давления. У него давления вообще нет. Он склонен с гипотензии. Знаете, что это Желябин? Это когда нужно пить кофе и жрать килограммами шоколад, чтобы не упасть в обморок от недостатка этого самого давления.

Вот так, Кирилл Сергеевич… Вот вам и геноцид русской науки. Поосторожней вы с ним, с геноцидом-то… А поначалу мне начальник Следственного управления все уши прожжужал – езжай, говорит, Иван Дмитриевич… Империалистические хищники нашу науку под корень…

Словом, выгонят меня с работы, Желябин, уйду в медбратья… А что? Уколы делаю… Рвоту – вызываю… У всех практически… Рот в рот подышать – раз плюнуть… Словом…

За последние четверо суток Кряжин и Сидельников спали два раза по четыре часа. Сейчас сотрудник МУРа спал уже полчаса. Кряжин заснул только что, забыв положить на тумбочку часы, снятые с левой руки. Желябин проворочался всю ночь, уснув лишь ближе к пяти часам утра. Но с кровати встал лишь однажды. Ровно в половине первого он вышел из номера, спустился вниз и позвонил по телефону жене.

– Когда будешь? – интересовалась та.

– Теперь не знаю, – ответил он и поднялся в номер, чтобы до рассвета пролежать с открытыми глазами.

Еще несколько часов назад он этого московского гостя ненавидел. Он его презирал за умение отталкивать от себя людей. Сейчас же Кряжин притягивал его к себе, и заснуть начальник «убойного» отдела не мог именно потому, что не понимал причину таких превращений, ибо в поведении советника не изменилось ровным счетом ничего, а вот в отношении Желябина к нему – все.

Не из-за истории же с солью таллия, в самом-то деле…

Желябин не видел в темноте Сидельникова, но слышал его сап и неровное дыхание. Покосившись в его сторону, он вдруг подумал, что капитан, наверное, поначалу вступил в еще большие противоречия с советником. Раз так предан ему сейчас.

Вот только… Желябин, вдруг вспомнив, даже поднял над подушкой голову.

Столичный «важняк» опять его провел. Вопрос-то был задан прямо в лоб: «Почему вы расследуете убийство Головацкого, состоявшееся сутки назад, два месяца?» А что Желябин получил и чем удовлетворился, совершенно успокоившись?..

Если Кряжина выгонят из Генеральной прокуратуры – он станет медбратом. Он умеет делать искусственное дыхание рот в рот.

Около пяти часов утра советник открыл глаза и посмотрел в серый, тяжелый потолок над головой. Сжал левую кисть, нащупал часы. Осторожно нацепил на запястье, скрипнув новым ремешком, так же неслышно встал с постели, набросил на майку пиджак и вышел из номера. Сип Сидельникова и ровное дыхание Желябина он слушал до тех пор, пока не прикрыл за собой дверь.

В коридоре, разобравшись с его замысловатыми лабиринтами, спустился вниз, заказал в пустом ночном баре чашку зеленого чая и, с удовольствием прихлебывая, вытащил из кармана телефон. Трубка долго не отвечала, что назвать удивительным было нельзя – время от трех до шести утра, так называемая «собачья вахта», – самое тяжелое время для подъема и соображения любого человека. Кряжин знал это очень хорошо. И удивлялся, когда Желябин ворочался в постели до без четверти пять.

– Да… – Голос в трубке казался из преисподней. А как еще должны звучать слипшиеся голосовые связки следователя районной прокуратуры, который еще минуту назад находился в состоянии сродни коме?

– Мацуков, это следователь Кряжин. Ты меня помнишь?

Не очень остроумная шутка в такие мгновения – лучший способ привести человека в чувство. Юмор, конечно, не бог весть какой, но спросонья человек его все равно не оценит. Главное, что после подобного вопроса человек сразу мобилизует свой внутренний резерв. И не нужно будет ничего повторять дважды.

– Да, да, Иван Дмитриевич… Что случилось?

– Как дома? – Пусть приходит в себя, пусть быстрее стряхивает с себя забытье.

– Нормально. Все в порядке.

– Кот как?

– Какой кот?

– Твой кот. У тебя же перс?

– Спаниель у меня. Все в порядке… Я вас слушаю.

Все, проснулся. И Кряжин поставил чашку на блюдце.

– Прости, что побеспокоил. Но ты работник прокуратуры, верно? Так вот. Очень хочется, чтобы разговор остался между нами. Мы следователи, а «важняк» «важняка» поймет всегда. Поймет или нет?

– Поймет, Иван Дмитриевич.

– Так вот. Ребята, атакующие нашего Пикулина, – москвичи. У меня почему-то нет в этом сомнений. Я решил бы вопрос сам, но в данный момент тревожить начальника Следственного управления Генеральной прокуратуры… лучше уж поднять следователя районной, правильно?

«Логика бесспорная, – подумал Мацуков. – Кто такой районный следователь? О него ноги можно вытирать в любое время суток, правильно. А вот начальник управления пусть спит. Дело ведь не важное…»

Но он ошибся.

– Дело очень важное, Мацуков. В Москве у Головацкого была квартира на улице Плеханова, дом сорок. Мы ищем нечто вместе с теми, кто охотится на Пикулина. Но ни мы, ни они не можем найти то, что нас интересует.

– А что нас, Иван Дмитриевич, интересует? – Кажется, следователь проснулся окончательно. – Я вот, например, представления не имею. Как не имею представления о том, откуда приехали типы на синем «Мерседесе».

– Справедливый упрек, Мацуков. Можешь вогнать инъекцию под кожу. Но всему свой срок. Так вот, в сороковом доме по улице Плеханова у Головацкого была квартира. Не сказать, что я выпустил это из виду, просто не придавал до поры значения. Сейчас же, когда мы бьемся в стену, у меня возникли резонные подозрения, что Головацкий предмет, из-за которого совершено преступление в отношении его, мог оставить именно в своем московском жилье.

Мацуков потер пальцами лоб и поморщился:

– А от меня-то вы… В смысле что я должен сделать?

– Молодец, исправился вовремя. – В трубке слышалась ирония. – От тебя мне нужно немногое. Я в гостинице, а в гостинице нет факса. Я хочу, чтобы ты прямо сейчас отправился в прокуратуру и отправил в Генпрокуратуру на имя начальника Следственного управления письмо. Текст следующий: «Имею основания полагать, что контейнер не находился при потерпевшем в день его прибытия в Холмск. Прошу произвести обыск по адресу…» Адрес запомнил?

– Плеханова, сорок. Квартиру вы не называли.

– Квартира сто пятьдесят пять. Итак: «…Предметом поиска следует считать металлический контейнер с цифровым обозначением «29–11». Фамилию поставь – «Кряжин». Теперь понял, почему я звоню не в Москву, а тебе?

– Вам нужен документ в уголовное дело.

– Еще раз молодец. Если я ничего не найду в Холмске, меня обязательно спросят – а почему ты, гражданин следователь, зная московский адрес Головацкого, не осмотрел квартиру?

– Я вас понял.

– Повтори еще раз адрес, – приказал советник. – Что-то голос твой мне не нравится. Ты там сознание не теряешь?

Мацуков повторил, и Кряжин повесил трубку.

Глава девятая

Под утро Сашка стал чувствовать признаки чудовищного беспокойства. Странно, что все предыдущие часы, даже когда по нему вели прицельный огонь, это чувство не посетило его ни разу. И лишь сейчас, когда заканчивалась ночь и купола на церкви Николая-угодника стали черными на фоне фиолетового неба, он начал понимать, что город для него сделался слишком тесен.

Чердак девятиэтажного здания на Малой Кавказской улице был удобен тем, что неподалеку от окна, на пятаке кровли, не просматриваемой ни из одного подъездного люка, проходила труба водяного отопления, и это было единственное место на чердаке, где труба не была покрыта плотной фольгой и стекловатой. Жар от нее шел нешуточный, и разомлевшему Пикулину удалось даже соснуть несколько часов.

Положение было критическим. В кармане заканчивались деньги, квартир, в которых можно было бы отсидеться и успокоить взбудораженное сознание, в городе больше не было. У него дома дежурит прокуратура, у Таньки сидит братва (знать бы – не наделали ли те чего с ней), Шельмин, дядя Гена – сука. Только он мог назвать адрес Таньки. Сопьяна взяли в оборот менты, а от Кащеева проку еще меньше. Он в морге. Черт возьми… Сашка, прошедший зону, знал, что такое смерть и что такое быть за нее ответственным. Выходило же, что это исключительно благодаря ему Кащей подставился под пули и сгинул.

Дела…

Вытряхнув содержимое всех карманов, Сашка осмотрел все, оценил и со вздохом стал укладывать обратно. У него имелось несколько сотен рублей, заложенная за тыльную сторону бумажника сотня долларов, водительское удостоверение и полупустая пачка сигарет.

Деньги в квартире, конечно, нашли. Сашка не знает, как у этих ментов, а вот если бы такое случилось на зоне общего режима, где он сидел, то из почти двухсот тысяч рублей, найденных в его владениях, зоновские «красные» описали бы под протокол осмотра тысяч сто. Остальные разошлись бы промеж них в качестве премиальных. Так же и с передачами с воли. Колбаса, сало, варенье, конфеты – все пополам. И с кем? С ментами! Не по своей, правда, воле, однако сидел-то Сашка именно за то, что забирал у кого-то тоже не по их воле… Ищи правду после этого и не верь шутке, что братва сидит лишь потому, что мусора гуляют на свободе.

Против ментов Сашка никогда ничего не имел. Каждый человек волен определять свой путь в жизни. Не случись тогда по пьяной лавочке вымогательства, о котором он узнал, лишь когда их взяли, Пикулин и сейчас бы считал, что служат в милиции исключительно те, кто правду жизни и справедливость понимают лучше его, Сашки. Разуверился он только наполовину. Он видел тех, кто правду понимает действительно лучше его. Видел, как работают настоящие сыскари – грамотные, умные мужики, и Сашка уже тогда понимал, что ему до их правды, настоящей, сермяжной, далеко. Так умеют только они.

Но остальная часть – это те, кто вполне мог бы сесть быстрее его, Пикулина, и преградой для этого является лишь то, что на их плечи какой-то идиот пришил погоны. Такие вот, с позволения сказать, сыщики лупили Сашку трое суток подряд и задавали один и тот же вопрос: «Это ты убил Колосова пятого мая, Жигунова восьмого июля и Потапова третьего сентября?»

Сашка ни разу в жизни не пересекался ни с первым, ни со вторым, а о третьем мог тогда сказать лишь то, что однажды осенью сидел дома, ужинал на скорую руку – яйцами с колбасой, и по телевизору в новостях сообщали о каком-то директоре Потапове, который был расстрелян где-то из чего-то.

Троим оперуполномоченным уголовного розыска помимо вымогательства, которое, как известно, не является почетным ни для воров для отсидки, ни для сыщиков для раскрытия, хотелось выколотить из задержанного паренька явку с чем-то более внушительным.

Один так и говорил: «Слушай, Саня, далось тебе это вымогалово. Пошлая статья, авторитета ни на грош. А ты представляешь, если ты «заедешь» со «сто пятой»[4], да еще неоднократной? Тебе так и так коротать, так лучше уж лишний пятерик, да с положением, чем тот же пятерик, да в «мужиках»[5].

Пикулин отвечал всем приблизительно так же: «Ты, мент, сам подумай, какой навар случился бы, если бы ты на «красную» зону прибыл бы, да с тремя «мокрухами» – лет двадцать гоголем ходить средь лохов-взяточников, а? Красота».

За это его били, били хорошо, он еще два месяца кашлял кровью. Но ничего. Насколько ему известно от все тех же оперов, которые за пять лет его отсутствия в Холмске стали уже капитанами и операми старшими, все три убийства так и висят «темняками». Видать, охотников ходить в авторитетах на зонах нынче все меньше и меньше. А других способов превратить преступления «темные» в преступления перспективные для раскрытия местные сотрудники уголовного розыска пока не изыскали. Никто из холмчан не хочет ехать положенцем на зону – хоть убей.

Но тогда Сашке хоть говорили – возьми на себя убийство того-то, того-то и того-то, убитого там-то и во столько-то. Все конкретно, никакого тумана. А что происходит сейчас?

Нынче ищет милиция, ищет братва и, в чем сомневаться уже не приходится, – прокуратура. Причем ищут так старательно, словно именно Сашка является первопричиной того, что война на Кавказе не заканчивается, инфляция растет, а Россию не принимают в Евросоюз. На памяти Пикулина был один такой случай. Почти с таким же усердием искали холмского маньяка Айстахова. Ублюдок насиловал девочек, и его искала Генеральная прокуратура. Среди жертв оказалась дочка Паши Горемыки – холмского положенца, так братвы с фонарями в области было столько, что милиция уже не знала, что готовить в качестве ИВС, когда Айстахова найдут: то ли пустующий ангар на аэродроме, то ли бомбоубежище, оставшееся после войны.

Но тогда сработала именно прокуратура. Кащей рассказывал, что под Владимиром Айстахова словил какой-то «важняк» из прокуратуры, причем сделал это сам, без братвы и трех полков участковых инспекторов и оперов. Фамилии его Сашка, конечно, уже не помнит, много времени прошло, но в памяти та история осталась. Вот таких «красных» Пикулин уважал всегда.

А за что сейчас ищут его?

Сашка отказывается понимать. Сколько ни крутил в голове ту историю с подъехавшим до дома на Столетова пассажиром – не может догадаться, за что ему такая напасть.

Ну, взял клиента на «Полтиннике». Ну, поманежил его, пьяного, малость и повез на Столетова. Ну, обсчитал рублей на четыреста. Но кто сейчас не обсчитывает, спрашивается? Бабка на вокзале, и та старается семечек в карман насыпать чуть меньше, чем в стакане было!

Дальше что было? Дальше честный идиот по фамилии Пикулин понес мертвецу на квартиру чемоданчик, который тот оставил в машине.

Пришел. Что увидел? Клиент лежит мертвый, и чемоданчик ему как бы теперь и не нужен. Но Сашка ушел с кейсом не потому, что понял это, а по той причине, что страшно стало, и о кейсе он вспомнил, уже когда уходил огородами домой. Болтался в руке, как нарост.

Дома он кейс вскрыл – было бы странно, если бы после всего, что довелось увидеть, кейс остался невскрытым! – и что явилось предметом, который, как считал Пикулин, и послужил причиной убийства? Кирпич. Из таких строят дома, такие используют, за неимением мангала, дикари на природе, автолюбители подкладывают сей предмет под колеса, когда меняют покрышки, а отмороженные наркоманы применяют при отборе имущества у граждан.

Можно, конечно, предположить, что ценность заключалась не в содержимом, а содержащем. Замки, быть может, платиновые? Черта с два. Пикулин их ломал, поэтому может точно сказать, что замочки из стали, причем из легированной. Платина при ударе зубила не дает искр. Да и вообще, дались эти замки…

В обшивке что-то было? А что там могло быть? Подлинники документов о разделе водного пространства на востоке с подписями Шеварнадзе? Мол, выкрасть, сжечь их, и нет больше повода для входа наших рыболовецких флотилий в чужие воды?

Но как-то слабо верится в то, что инициаторы кражи доверили везти документы фраеру, который по дороге напился, как дворник, да еще и в Холмск. То, что Элиста – столица шахмат, к этому до сих пор как-то трудно привыкнуть, но вот чтобы документы стратегического значения везли в Холмск… Где из памятников лишь один, да и тот защитникам Севастополя…

Тогда что, черт побери?! Наркотики? Разбавили героин, пропитали картон створок кейса и так везли? Сашка слышал – так один вез через Шереметьевскую таможню какую-то дурь, каковой американские власти своих воинов во Вьетнаме пичкали. Засадишь под кожу – усталости как не бывало, глаза блестят, зрачки во весь экран – цвета глаз не видно, на душе как-то спокойно становится, и пуля сама врага искать начинает. Потом, правда, небольшие проблемы начинаются. Лет пять спустя. То кто-то из бывших «морских котиков» прямо посреди Пятой авеню узкоглазого поймает и задушит, а узкоглазый потом японцем оказывается, брокером, на биржу шел, углем торговать, то другой в Чайнатауне в засаде сутками сидит, сигнала от командования ждет. Словом, смешная, говорят, дурь была.

Но сколько героина или другой дури можно растворить в кейсе – сто граммов? И это подняло на ноги все светлые и темные силы города, области и столицы? Ерунда, а не версия. Такая же дурь…

Купола начали сереть, а нужная версия все не приходила.

Что могло быть схоронено в плоских, прямоугольных створках кейса? Сашка перебрал все, что имелось в резерве его нереализованной в однообразном потоке прожитых дней фантазии. Расчеты формулы настойки от рака, фотографии с томографическими результатами обследования головного мозга Джорджа Буша, подлинные результаты голосования на Украине, карта местности с точным указанием нахождения Бен Ладена – все это, едва появившись в виде предположения, тотчас размывалось и исчезало, едва Сашке на память приходил в стельку пьяный клиент. Не вязалось, не вязалось…

Вот если бы тогда допереть да поковыряться в этих створках…

И вдруг он, оторвав локоть от приспособленного для отдыха ящика, вскинул руку и посмотрел на часы. Электроника на часах выдавала: 07.06.

Еще не поздно. Мусорщики проезжают на своих гробовидных «КамАЗах» в восемь. А пока они доезжают до Сашкиного дома, идет уже десятый час. Еще не поздно…

Стряхнув с себя пыль, а с ботинок голубиный помет, он осторожно пробрался к люку, который его радушно впустил вчерашним вечером, и спустился по лестнице.

Умыться бы, зубы почистить. Сашка себя ненавидел, когда случалось выходить на улицу без обязательного ритуала в ванной. Но сейчас он вынул из кармана пластинку «Орбита», зачерпул с попутного сугроба пригоршню чистого, нападавшего ночью снега и поспешил к тому месту, где вчера оставил проклятый кейс. Мысль о том, что его могут убить и он даже не будет знать, за что, сводила его с ума.

«Бомжи, конечно, – думал он, торопясь, – уже прошлись. И не раз. Но кейс им без надобности. Во-первых, он сломан, его не продашь. Ремонту изделие не подлежит, да и незачем бомжу этим заниматься. Что он в него после починки класть будет? Во-вторых, бомж знает, что такой двухсотдолларовый кейс для него – палево неимоверное. Неизвестно, кто его держал в руке до того момента, как чемодан оказался в мусорном баке, и каково сейчас состояние здоровья владельца. Возьмешь такой, пройдешь по улице, а на перекрестке дядя постовой – хвать! Почему, гражданин, шляетесь с кейсом убитого вчера гражданина Петрова? Не вы ли, гражданин, Петрова… того… этого… Пять пуль, и все – в голову. Нет, бомж не дурак. Он знает, что можно из мусорного бака брать, а что строго воспрещается из соображений личной безопасности…»

Размышляя таким образом, Сашка добрался сначала до квартала, где вот уже сорок лет располагался его дом, а потом и до самого дома. Но только на этот раз он обошел его кругом. И оказался там, куда стремился.

Мусорные баки, заполненные доверху, свидетельствовали о том, что «КамАЗы» еще не прибыли. А хлам, разбросанный вокруг, указывал на то, что до «КамАЗа» здесь уже побывало несколько партий бродяг, промышляющих всем, что можно съесть, пропить, продать для того, чтобы купить то, что затем можно было бы пропить или съесть. Сашка знал, как мучаются жители этого дома, стоящего впритык к помойке. Часов около шести утра прибывают личности в сомнительных одеждах и начинается… Хрррусть! Хрррусть!.. – это давят подошвами обуви алюминиевые банки из-под напитков. Давят, чтобы их больше вошло в пакет. Килограмм алюминия на приемном пункте – двадцать пять рублей. Вес одной банки – двадцать граммов. Хрррусть!.. хрррусть!.. Много нужно банок на килограмм.

Врезавшись в знакомый бак, как экскаватор, Сашка стал разметывать в стороны все, что лежало поверх предполагаемого кейса. Пресвятая Богородица, это сколько нужно будет голыми руками дерьма перекидать?!

Сжав зубы и молясь не столько за то, чтобы его не увидели соседи, сколько за то, чтобы его не узрели преследователи, Пикулин выбрасывал все из контейнера направо и налево, не жалея окоченевших рук. Пакеты с огрызками, рваная доха, не приглянувшаяся даже бомжам, вонючий холм с прокисшей капустой…

Этого не может быть.

Контейнер был пуст, а кейса не было.

Этого не может быть…

И Сашка врезался в соседний.

– Вот-вот, – раздалось из-за спины, и Сашка, вынырнув из полуопустошенного бака, круто развернулся.

– Мое поколение ни украсть, ни покараулить, а твое, дерьмец, только по помойкам шариться!

Восторгу дяди Феди, ветерана войны, не было предела. Он стоял, держа в руке переполненную пластмассовую емкость. Протянул ее Пикулину:

– Ты возьми, сынок, я знаю, что в такси ноне дела не ахти.

– Пошел ты, дед!.. – вспылил Сашка, который только сейчас почувствовал приток адреналина.

– Но-но! – решительно запротестовал старик, вываливая мусор в бак. – Полегче. Чего ищем? Пропитание, али запонка златая завалилась, когда ананасовую кожуру из ведра вытряхивал?

– Старик, – метнув яростный взгляд в сторону ветерана, просипел Пикулин. – Я когда-нибудь над тобой буду смеяться очень долго и очень громко! Мне совесть не позволяет к ментам идти, сообщать, где ты материал на дачу берешь, но когда-нибудь ты меня доведешь до смертного греха…

– Но-но! – прикрикнул старик. – Шпана, мать твою! Смеяться он будет… Штаны подтяни, извозчик! Над ветераном Чигориным потешаться!

Вот он! Вот он, кейс!! Схватив его обеими руками, Сашка рывком выдернул свое тело из контейнера, который даже в двадцатиградусный мороз издавал такое амбре, что можно было потерять сознание.

Сашка торопился на чердак. На сегодня это было единственное место, где можно оставаться в относительном покое. При таком масштабе поисков, конечно, не исключено, что пойдут и по чердакам с подвалами, но, кажется, пока это в голову никому не пришло.

Взлетев на девятый этаж, Пикулин поднялся по лестнице и устроился у знакомой трубы. Наскоро перекусив прихваченными в киоске пирожками, он вынул из кармана крошечный складной нож и щелкнул лезвием.

Это хорошо, что он вернулся к чемоданчику. Если в нем будет нечто, что позволит явиться в ГУВД не с пустыми руками, сильно карать не станут. У милиции исчезнет главное – мотив преступления, закончившегося убийством. Не для того Пикулин, скажем, клиента убивал из-за содержимого чемодана, чтобы потом нести это содержимое в органы. А появись Сашка пустой – скажут: понял, что обложили, испугался второго срока и прибежал с невинным лицом – из-за чего, собственно? Опыта для уверток не занимать, на это, мол, и надеется. Попробуй докажи ему убийство, когда в твоем распоряжении чек из кассы такси, да, быть может, пара следов от ботинок. Хотя кто там следы снимал? Ерунда это все.

А вот братва настроена весьма категорически. Те стреляют без базара, и складывается впечатление, что им выгоднее исчезновение Сашки, чем его появление под любым предлогом в милиции.

Странно все это…

Через четверть часа он встал, прошелся с выпотрошенным кейсом по чердаку, после чего с размаху врезал им по железобетонной матке так, что он сразу стал похож на ворона, на скорости врезавшегося в телеграфный столб: створки его разлетелись в стороны, ручка взмыла куда-то под крышу, после чего мягко упала в голубиный помет. Через мгновение послышался и шум спланировавших где-то у дальних люков створок.

Вернувшись к окну, Сашка вынул из кармана пирожок и стал остервенело рвать его зубами. Через разломанную и почерневшую от старости фрамугу в лицо сифонил леденящий душу сквозняк, глаза слипались от бьющих в них похожих на стекло крошек, но он, превозмогая боль, хлопал веками и смотрел вдаль.

Хотелось материться долго, витиевато и вслух. Но золотые купола храма прямо перед его глазами мешали этому занятию.

Быть может, он ошибся, недоглядел чего от переживаний?

Вернувшись в полумрак, Сашка нашел и ручку, и обе створки. Посмотрел их еще и бросил все под ноги.

Кейс не являлся тайным хранилищем чего-то сверхсекретного. Никто не обливался потом, вшивая или вклеивая что-то между подкладкой и кожей. И в ручку ничего засажено не было. И в замки, разломанные до составляющих, и в фурнитуру. Это было просто сочетание кожи, материи, металла и пластмассы, еще недавно являвшее собой довольно дорогую вещь, а сейчас выглядевшее так, словно ее пропустили через аппарат для уничтожения бумаг. Если в кейсе что-то и пряталось, то это была, наверное, какая-то секретная молекула, втиснутая в одну из миллионов пор кожаной облицовки чемодана. Но этот секрет уже не для удовлетворения Сашкиного интереса.

Глава десятая

Опытным путем доказано, что стограммовую плитку шоколада невозможно съесть за 100 метров при средней скорости ходьбы 5 км/час.

Сидельников, который никогда никому не верил на слово, не поверил и Желябину. А потому прямо на ходу купил в киоске соевый «Альпен Голд» и размерил себе маршрут от одного столба с троллейбусными проводами до другого. А потом и еще до одного, потому что, как известно, расстояние между таковыми ровно пятьдесят метров.

Не вышло. К концу пути оставалось еще около трети, и это при учете того, что перед тем, как оперативный эксперимент провести, хитрый муровец долго мял в кармане плитку, чтобы та превратилась в талый пластилин.

А сколько может произойти событий, пока выкуривается одна сигарета? Кряжин не собирался делать заявку в Книгу рекордов Гиннесса, однако в течение пяти первых затяжек успел подумать о том, что его рекорд затмил бы все имеющиеся. Даже прыжок на велосипеде через пятнадцать джипов.

Во-первых, в его кармане запиликал, стимулируя сердечную мышцу, мобильный телефон.

Во-вторых, спустя секунду после этого зазвонил телефон Желябина.

В-третьих, Сидельников выплюнул длинную коричневую ленту и, озираясь, не заметил ли кто этого чудовищного свинства, заторопился к киоску за минеральной водой.

И, наконец, последнее, что спутало карты всем, заставляя суетиться и выбирать, что делать в первую очередь.

Кряжину звонил начальник Следственного управления Генпрокуратуры Смагин, Желябину – с поста ГИБДД на северной окраине города, а Сидельников спешил открутить крышечку, потому что от швейцарского шоколада его начинало мутить. И что теперь делать, а что оставить на потом, когда Желябин, вдруг отстранив от уха трубку, указал куда-то впереди себя метров на пятьдесят и приглушенно вскрикнул:

– Это он! Без шапки, Иван Дмитриевич! С находкой в ГУВД!..

Никого без шапки Кряжин не увидел. Более того, ему было совершенно непонятно, при чем тут ГУВД и находка, которая, по-видимому, находилась в какой-то причинно-следственной связи с кем-то, кого майор именовал весьма странно – «Безшапки». Но удивительнее всего советнику показалось то, что Желябин при этом призывал на помощь именно его память, Кряжина.

Еще более странным Кряжину показалось поведение Сидельникова. Он вдруг из маски муки на лице слепил некое подобие озарения и вторил «убойнику» в том же духе:

– Это же он, Бегун!.. Зайди сзади, Желябин…

А сам стал перебегать дорогу, лавируя между торопящимися на работу частниками.

– Да что там у тебя, Иван?! – послышалось из трубки, и советник, поднеся ее к щеке, вынул из губ сигарету.

– Я пока не понимаю. Моя следственная бригада разбегается, как тараканы по улице Левитана… и я… я, кажется, начинаю понимать, почему это происходит. Разговор терпит?

– Ты там с ума не сойди, в этом Холмске! – Голос государственного советника выглядел явно обескураженным. – В прошлом году там зарегистрировано наибольшее количество суицидных явлений! Перезвони, Кряжин!..

Но следователь его уже не слышал, он торопился через дорогу тем же маршрутом, коим ее недавно пересекал капитан МУРа. Впереди маячила шапочка черного цвета, под которой виднелась фигура, уже знакомая советнику по дороге к дому герлфренд Пикулина. А потому не было никаких сомнений в том, что это Пикулин и есть.

Когда Сидельникову до юркого таксиста оставалось на полплитки шоколада, а Желябину и Кряжину еще больше, советник понял, что фигурант догадался об опасности. Обернувшись, словно его ударили по лицу, Пикулин мгновение постоял, окинул расстилающуюся перед ним панораму взглядом, побледнел и дал стрекача. Ушла на это всего секунда.

Лабиринты Холмска водитель такси знает, конечно, лучше, чем его преследователи. А потому нет ничего удивительного в том, что Сидельников, видевший этот город два раза и только в сумерках, перепрыгнул через ограждение тротуара, перебежал переходный мостик, взбежал на пригорок, за которым скрылась спина, обтянутая кожей, и…

И едва не погрузился в процесс сварочных работ лопнувшей трубы отопления ТЭЦ. Ускорения ему хватило только на то, чтобы перепрыгнуть через головы сварщиков. Пролетев яму глубиной около пяти и длиной около трех метров, капитан грохнулся на замерзшие комья выброшенной с вечера земли, больно ударился ребром о пистолет под мышкой и под воздействием гравитации пополз вниз.

Пикулин между тем, увидев первую победу, обрел новые силы. Оглянувшись только для того, чтобы убедиться – враг хоть и не пал, но падет через мгновение, он развернулся и побежал с еще большей скоростью.

Сидельникова выручил Желябин. Перемахнув мостик, майор зацепился стопой за ветвь полуприсыпанного экскаватором дерева и, распластавшись, сполз головой вниз. Руки их сцепились мертвой хваткой, и только сейчас стало понятно, что вес Сидельникова гораздо внушительнее, чем крепость стопы Желябина. Потихоньку освобождаясь, ботинок Желябина выползал из-под податливой ветки, но чем более угрожающим это становилось, тем крепче он сжимал руку капитана.

– Бросай, я спрыгну… В первый раз, что ли… – шептал Сидельников, совершенно не понимая, как это может у него получиться без последствий для здоровья. На глубине пяти метров из земли торчали прутья арматуры, коробился горб вскрытой трубы энергоцентрали и угрожающе расставляла объятия какая-то задвижка диаметром с кингстон «Варяга». Сидельников беззастенчиво врал – прыгать в таких условиях ему не доводилось ни разу в жизни. Через минуту его либо нанижет на частокол арматуры, либо он приземлится ногами на этот «барашек» и остаток дней проведет, если повезет, в кресле с моторчиком. Если не повезет – то без моторчика.

– А труба-то, труба… – услышал восхищенный шепот за спиной Желябин и почувствовал, как его лодыжку охватила чья-то железная рука. Впрочем, почему – чья-то? – конечно, Кряжина. Еще через мгновение майор почувствовал, как он преодолел земное притяжение и пошел вверх. Вместе с ним вверх направился и уже прикинувший размер компенсации при увольнении Сидельников. – Я такие в Москве видел… Но там, говорят, не воду пускали, а поезда для Иосифа Виссарионовича… Ты руками-то помогай, Кирилл Сергеевич! Я же не лебедка…

Через пару минут все трое сидели на свежевыкопанном, подернутом ночной порошей валу и курили.

– Только идиот мог выкопать здесь эту яму, – Сидельников сказал наконец то, что приблизительно ждал Кряжин.

– А ты не дурак через нее прыгать? – спросил он. – В двух шагах от мостика-то?

Капитан сплюнул и встал. Из ямы несло могилой, на душе было темно. Он посмотрел в ту сторону, где скрылся счастливчик Пикулин.

– Куда он побежал, Кирилл?

Желябин чуть обмяк – московский сноб впервые назвал его по имени. А куда побежал… Понятно, что Желябин может перечислить лишь основные достопримечательности Холмска, что теперь встречаются на пути сообразительного таксиста.

– Кто звонил тебе? – вспомнив о своей трубке и Смагине, поинтересовался советник.

– С поста гаишного знакомый старлей звонил. Они тормознули какой-то темно-синий «Мерседес» на КПП, сейчас перед водителем и двумя пассажирами луну крутят.

Бесконечно крутить луну перед тремя нормальными людьми из «Мерседеса» нельзя. Пятнадцать минут, ну, двадцать, если вдруг на КПП зависнет компьютер и установить данные агрегатов не представится возможным. Но если пройдет двадцать минут, а компьютер продолжает «висеть», это означает для пассажиров лишь то, что их пытаются поиметь. И их придется либо застегивать в наручники, либо отпускать. А какие основания у знакомого Желябину старлея заковывать людей в железо? Синий «Мерседес»? Ну, давайте всех, кто на синих «Мерседесах» ездит, в ИВС примем! Если в Москве, скажем, можно половину Государственной Думы по камерам расфасовать, то Холмск – не Москва! Здесь каждый гражданин на синем «Мерседесе» человек уважаемый и состоятельный. И состоятельный настолько, что завтра старлей может получить очередное звание лейтенант, а послезавтра – уже младший лейтенант с увольнением на пенсию без оной. Так что у Кряжина с его следственной бригадой, сказал Желябин, не более четверти часа.

– Если сядем в промерзшую «Волгу», – поторопил обоих сыщиков советник, – то успеем. Успеем же, майор?

Сидельников и Желябин промолчали, хотя сказать о том, что идея выйти из машины и обдумать ситуацию на свежем воздухе принадлежала именно Кряжину, очень хотелось.

В «Мерседесе» до того момента, когда его на выезде остановил полноватый гаишник с погонами старшего лейтенанта на синей форменной куртке со светоотражающими полосами, находилось трое человек. Они молча наблюдали через слегка тонированные стекла, как офицер медленно потрошит водительское портмоне водителя, и всякий раз, когда их взгляды встречались со взглядом милиционера, отводили глаза в сторону. Не отличался особой словоохотливостью и водитель. «Да», – отвечал он на вопрос, застрахована ли машина. «Нет», – когда был вопрос о наличии в багажнике предметов, запрещенных к перевозке.

Старший лейтенант давно обратил внимание и на цвет авто, и на никелированную антенну, и на то, что на месте недавно присутствовавших на кузове молдингов остались лишь две полосы клея. Щеток на фарах тоже не было, однако потеки замерзшей воды, расположенные на стекле в виде правильных полуокружностей, свидетельствовали о том, что щетки были и пользовались ими совсем недавно. Вполне возможно, что даже сегодня ночью. Зимой промывать фары нет необходимости – из-под колес встречных и попутных колес не вылетает ни пыль, ни грязь. Однако, если «Мерседес» стоял не на уличной стоянке, а в гараже, то за ночь с него стекла вода, которая по вполне понятным причинам чистой быть не могла, залила фары и высохла. Утром водитель сплоховал – увидев грязь на стекле, мешающую светить фарам ярко, он по привычке промыл их автоматическими щетками. А потом, когда пришла в голову идея избавить автомобиль от особых примет, щетки снял, а вот протереть осветители тряпкой не додумался. Так и остались на стекле две окружности, прямо указывающие на то, что совсем недавно здесь стояли щетки.

Молдинги тоже, видимо, отрывались в дикой спешке. Клей не успел покрыться грязью, пропитаться ею и окаменеть, что обязательно произошло бы, если бы молдинги удалялись давно. Было еще нечто, что указывало на поспешность и подозрительность таких действий. Оттереть клей после удаления тюнинга – дело получаса. И кто поедет на двухгодовалом красавце «300-м», не стерев с дверей кузова эти отвратительные лохмотья клея?

Словом, налицо было все, что должно было заставить опытного и внимательного инспектора ГИБДД начать делать выводы.

Номер, конечно, был. Е 199 АР. И регион обозначался – 97, это говорило о том, что данный номер выдан ГИБДД из своего резервного фонда. Это не криминал, это так, лишняя галочка в блокнотик памяти старлея – из какого региона машина, тоже не поймешь.

– А вы откуда и куда? – лоховато окая, склонился он к стеклу. Уже то, что документы ему подали через приспущенное стекло, не выходя из «Мерседеса», ему не нравилось. Это не нравится никому из сотрудников ГИБДД, хотя, скажем, в Германии за подобную «цыганочку с выходом» можно получить палкой по спине и заработать наручники на руки. Остановили тебя где-нибудь в Потсдаме, руки – на руль, ключи – на переднюю панель, и сиди, не залупайся. «Йа, нихт, йа», – и не надо рассказывать, что у тебя жена рожает. Кто в Потсдаме в эту херню поверит? В Потсдаме не случается так, что жена рожала бы настолько внезапно, чтобы муж от этой неожиданной вести гнал в роддом, сшибая урны и светофоры. А русские, те по привычке сразу выскакивают и с диким огнем в безумных глазах решительно бегут к полицейскому. В Германии, если на полицейского бежит дорожный нарушитель, по нему, как по кабану, стреляют без предупреждения. В России, если нарушитель сидит в машине, на него обижаются. И с этими взглядами на жизнь немцы дважды хотели завоевать нашу страну.

– Из Москвы, – сказал тот, что был за рулем, и в тонированных стеклах тут же промелькнули две пары белков глаз за его спиной. Промелькнули и погасли.

– Выйдите из машины, пожалуйста.

Водитель вяло моргнул и подчинился. Придержал рукой полу короткого черного пальто, стараясь не испачкать кашемир о наружную сторону дверцы.

– Вы это… В багажнике чего везете? – упрямо косил под идиота старший лейтенант, позвонивший Желябину сразу, едва его сержант остановил «Мерседес» на въезде на КПП.

– Запасное колесо, – был ответ, и снова через стекла белки – вжик-вжик…

– Откройте.

– Слушай, командир, – поморщился водитель и как-то неуверенно полез рукой в боковой карман пальто, – там действительно колесо, но мы торопимся, а потому сколько нужно заплатить штрафу, чтобы мы поехали? – В его руке появилось несколько крупных купюр Центрального банка России и пара зеленых, на которых большими цифрами значилось – «50», «50».

– Штрафу, штрафу… – повторил старлей, озираясь, словно карманный вор. – С вашими штрафами налетишь на сокращение штатов, потом сиди и думай, как прожить остаток жизни на эти пятьдесят долларов… Давайте, открывайте багажник. О штрафе потом будем думать, исходя из полученных результатов.

В багажнике действительно лежало запасное колесо. И мелочи, так необходимые в пути: аптечка, ключ-баллонник, домкрат и пустая канистра.

– А это… Огнетушителя не вижу.

Водитель, мужчина лет сорока на вид, с заметной щетиной на лице, не делавшей его, впрочем, безобразней, поморщился, как при зубной боли. Вынул руки из карманов, дошел до салона, наклонился, щелкнул какими-то зажимами и вышел, держа перед собой красный баллон, как младенца:

– Ну, вы даете, ребята. Неужели, когда он, – он кивнул на капот машины, – загорится, я выйду и начну его тушить вот этим пробником? Тогда уж нужно возить с собой прицеп с песком, лопатой и кошмой.

– Лопата, значит, правилами дорожного движения не предусмотрена, – поджал губы старший лейтенант и украдкой посмотрел на часы. – Предусмотрен огнетушитель. Пломбу разрешите…

Водитель округлил глаза и вдруг сорвался. На глазах старшего лейтенанта он сдернул с красного цилиндра свинцовый кругляш, прижал чеку к рукоятке и выстрелил в сторону Москвы тугой и густой струей порошка. Нарисовав на сером подмосковном снегу белое пятно, он выбросил огнетушитель туда же и развернулся к инспектору.

– Ну, что, нормальная пломба? – По лицу его пошли пятна, окончательно заверившие старшего лейтенанта в том, что трое в машине сдерживаются из последних сил. Он и его пассажиры торопятся. Но пальцы его, когда он их не загибал, как делают русские люди, ведя счет, а разгибал, как делают на Западе, при этом не дрожали. – Доверенность в порядке, свидетельство о регистрации в порядке, номера соответствуют, машина технически исправна, огнетушитель и аптечка есть. – Пальцы закончились, и он выпрямил еще один на левой руке. – Тонировка соответствует ГОСТу. Теперь можно ехать? Или сейчас начнем замерять штангенциркулем глубину протектора на покрышках?

Старлей сглотнул.

– Вот вы сейчас спрашиваете – можно ли вам теперь ехать. – Он облизал губы, отчего те стали похожи на лакированные внутренности морских раковин. – А я совершенно не понимаю, как вы теперь поедете без огнетушителя.

Нижняя челюсть водителя расслабилась, отчего нижняя губа чуть опустилась и чуть оголила ровные фарфоровые зубы. Секунду он находился в состоянии захлестнувшего его гнева, что позволило офицеру бросить еще один незаметный взгляд на часы, однако сумел с собой справиться. Рука человека в пальто снова скользнула в карман, и на свету опять показались банкноты.

– Боже мой, – бормотал он, пересчитывая наличность и прикидывая, сколько может стоить огнетушитель с корпусом из серебра, – я ненавижу, ненавижу свое правительство… Довести до такого состояния сотрудников милиции, чей труд… Шахтеры, заводчане, ГАИ… Когда они начнут жить, как люди?.. Товарищ… товарищ полковник, проявите благородство! Извините, я думал, что это звезды большие – просто ваше поведение… Вы как настоящий русский полковник… Поступите же, как нстоящий офицер! Продайте свой огнетушитель за триста долларов. Продайте!

Чувствуя, что пауза затягивается, он приложил к трем купюрам еще одну, из бумажника, и вскричал:

– Мне нельзя без огнетушителя!.. Я пропаду в дороге, товарищ старший лейтенант… – Он так посмотрел в глаза милиционера, что ему не поверил бы только слепой. – Я в прошлый раз без аптечки-то чуть не сгинул, а тут… огнетушитель. О-о…

Толстячок старлей, этот настоящий милиционер, умный и хладнокровный, как сова, поступил, как самый настоящий дятел. Так, во всяком случае, могло показаться со стороны. Он посмотрел на деньги, облизал еще раз губы и снова сглотнул:

– Вот вы говорите – продайте. А подумали, каково будет мне без огнетушителя? А если – ГАИ?! – закричал он, указывая наверх, где на совдеповской вышке со стеклянной будкой стоял, скрестив руки на куртке, сержант.

Поняв, сержант невидимым для посторонних глаз движением левой руки снял предохранитель автомата, висевшего у него за правым плечом…

– Далеко еще? – поинтересовался Кряжин, глаза которого стали излучать тот дьявольский желтый свет, что был хорошо знаком Сидельникову.

– Километра с два, – ответил порядком взволнованный, хотя и не показывавший этого, Желябин. – Да успеем, – успокоил он советника, – успеем… Два километра, без пробок… но со светофорами… Минут через пять будем…

– Вы о людях, гражданин водитель, совершенно не думаете… Вам бы только деньги платить. А человечность, ее ведь за бабки, как говорится, не купишь…

Сержант на вышке дотянулся пальцами до затвора, бесшумно оттянул его назад и остановил руку. Теперь, чтобы оружие было готово к бою, достаточно было отпустить затвор, чтобы тот с лязгом дослал в патронник первый из тридцати патронов, и сбросить оружие с плеча. Они работали вместе – сержант со старшим лейтенантом – еще с тех незапамятных времен, когда тот был младшим лейтенантом, а он – младшим сержантом и под памятник защитникам Севастополя только закладывался фундамент. Они понимали друг друга не с полуслова, а с полужеста, и поэтому, когда старлей стал еще в начале разговора вести себя с водителем синего «мерина» так, как никогда не вел себя с автовладельцами при нормальном течении службы, сержант отошел чуть вправо, чтобы перед ним были все трое из «Мерседеса», и сухо закашлялся с вышки. Услышав это, офицер стал просить предъявить ему пломбу на огнетушителе.

Очень хотелось подойти к компьютеру, казавшемуся непривычным среди интерьера будки, не ремонтировавшейся с середины восьмидесятых. «Мерседес» сержанту очень не нравился, не нравились и его водитель с пассажирами, однако поведение старшего лейтенанта указывало на то, что требуется внимание сержанта здесь, наверху.

– Да что с вами происходит? – пробормотал мужчина, снова погружая руки в карманы. – Документы в порядке, деньги предложил, а вы все равно не хотите меня отпускать. Выпишите мне квитанцию тогда… что ли… Я же не могу, черт возьми, стоять здесь всю жизнь!

– Вы, гражданин, не кричите, – нахмурился старлей. – Вы это… не нарушайте. Время проверки не регра… это… не регламентируется… Я вообще могу вас на три часа задержать.

Дверца справа клацнула и отъехала в сторону.

– Мы долго здесь стоять будем? В чем проблема, офицер?

Водитель, хищно сощурившись, вдруг резко повернул голову в сторону города. Там, на горизонте, в самом конце длинной и белой дороги, показалась черная точка. Мужчина сыграл желваками и опустил голову. Покрутил ею, словно обдумывая что-то, и во время этого жеста еще раз оценил расположение на вышке второго милиционера.

– Значит, не продадите огнетушитель?

– Как? – Старлей вскинул руки и упер в бока – правая случайно опустилась на белую кобуру. – Как? – повторил он еще громче, заглушая шорох сползаемой с ее букли застежки.

– Скверно, – сказал водитель и вдруг оторвал взгляд от заледенелого асфальта и упер его в глаза офицера. – Очень скверно, полковник.

Правая пола пальто его выбросилась вперед, словно под натиском шквала ветра, из нее, взорвавшейся со звуком вскрываемого шампанского, вылетела кашемировая пыль, и сержант, увидев эту картину, в первую секунду не понял, что коллега его обречен.

Пуля, вылетев из ствола пистолета в кармане водителя, пробила подкладку, материю и с глухим стуком ударилась в ватную куртку офицера. Из отверстия в синей материи тотчас была выброшена, как гейзером, струя пыли, потом клок ваты, а после и кровь.

Шагнув назад, старлей стал негнущимися от болевого шока пальцами лапать кобуру, которую отечественный производитель сделал таким образом, чтобы достать быстро оружие не получалось даже в нормальных условиях, стал смотреть на водителя, уже подбирающего вынутый из кармана пистолет второй рукой… Нет, не изумленным взглядом. Взглядом сожаления, что не успел. Что не среагировал первым, хотя с самого начала разговора увидел, что правая пола пальто собеседника оттягивается сильнее, чем левая.

И черную шапочку одного из пассажиров через стекло давно заметил, и то, как за все время разговора ни один из них не поднял рук выше пояса. Это невозможно, чтобы за десять минут томительного ожидания в машине кто-то из двоих не почесал бы ухо, не ковырнул в носу или просто не потер бы глаз. Но они все время сидели и держали руки внизу, потому что в такие минуты, когда ты держишь оружие, а твоего приятеля прессует дебильный гаишник, чесать ухо или ковыряться в носу как-то не хочется.

А теперь он не успевал даже вынуть из упрямой кобуры пистолет. Да и что толку было его выдергивать, если после этого нужно будет и предохранитель снять, и патрон в ствол загнать… Он не успеет сделать и половины этого. Он не успевал даже додумать эту мысль до конца…

Перед глазами офицера в тот момент, когда он услышал с вышки короткую очередь, снова появилось оружие. И с этого мгновения время для старлея начало останавливаться… Словно в замедленном воспроизведении уже сделанной когда-то записи, он видел, как импортный пистолет в руке его убийцы дернулся, вороненый затвор медленно поехал назад, и старлея снова ударило… И опять под сердце, туда, где в кармане куртки лежало уже насквозь пропитанное кровью служебное удостоверение… Он на мгновение закрыл глаза, а когда снова открыл их, перед ними стояло облако, похожее на верблюда…

Он вспомнил, как десять лет назад, устраиваясь после армии на работу в милицию, проходил психологический тест. И немолодая женщина сказала ему, сноровистому пареньку из войск связи: «Нарисуйте мне зверя невиданного», и дала лист бумаги с карандашом. Много ребят тогда погорело на отсутствии элементарной сообразительности… Кто рисовал драконов с пятью хвостами и десятью головами, кто…

…становится трудно дышать, верблюд плывет, и небо становится ярче…

… кто микроба рисовал, думая, сколько щупалец ему нарисовать, чтобы он выглядел как можно невиданнее…

… а он, Саша Солейкин, нарисовал верблюда…

… «Это же верблюд», – сказала психолог… А он ей ответил, что верблюдов с тремя горбами никто не видел, а потому это и есть… самый настоящий зверь невиданный…

И вот сейчас этот трехгорбый верблюд, с каждой секундой перекашиваясь и меняясь в очертаниях, плыл над ним, и голове было холодно…

Сначала пропал слух.

Потом ощущение ног и рук. Онемели губы…

Чьи-то руки взяли его за затылок и уложили на что-то мягкое. Исчезло небо, и сразу пропало изображение.

Перед старлеем была полная темнота и возможность сказать еще несколько слов.

– Кири… Кирилл… Это они… – Он чувствовал, как голова его дергается – кто-то тряс ее… зачем вот только?… – Их трое… Свидетельство о регист… оно липовое… Они торопятся…

Его голова опять задергалась, но теперь тряска ощущалась все меньше и меньше…

– Верблюд… Ки… Я был тогда не пра… Я его виде… сейча… Значит… он суще-ству…

Придя в себя, сержант сбросил с плеча автомат, и сделал это так быстро, что лязг затвора, вернувшегося в свое нормальное положение, он услышал уже перед собой. О прицельной стрельбе не могло быть и речи – очередь из его «АКС-74у», резко пройдясь вдоль дороги, обвалила все четыре боковых стекла «Мерседеса», в брызги разнесла левое боковое зеркало и вырвала сияющий свежими чернилами лючок от бензобака.

Тот, что стрелял в его товарища, тут же вскинул обе руки вверх, и только это заставило сержанта чуть присесть, а потом и откатиться назад, под прикрытие кирпичной кладки. Сколько пуль прошлись по тому месту, где он только что стоял, подсчитать было трудно. Понятно было одно – стрелок из водителя был неплохой, и, не отбрось свое тело милиционер, все пули попали бы в цель.

В следующий раз очередь сержантского укороченного «калашникова» прозвучала, когда «Мерседес» взревел своим трехлитровым движком.

Не может быть такого, чтобы он ни в кого не попал!.. Два отверстия в заднем стекле как раз напротив подголовников заднего сиденья… остальная очередь ушла в небо… Но не может же такого быть, чтобы эти две никого не зацепили!

А он хотел убить! Он хотел, чтобы кожаный салон проклятого «Мерседеса» стал скользким от горячих мозгов этих гадов!..

– Саша-а! – кричал сержант, на непослушных ногах спускаясь с лестницы. – Саша, ты подожди, Саша…

Дать бы еще пару очередей… Эх, соскочить бы с лестницы, повалиться на пахнущий выхлопными газами лед и улечься поудобнее!.. Короткими, по два патрона, больше не надо… Раз пять по два, как бы это сейчас пригодилось… Хоть одна, да вошла бы в покрышку. И плевать, что «бескамерка»… Через пять километров «мерин» стал бы приседать на бок и вырывать руль из лап этого гада… «Волга»-то, она рядом! Вот она – рядом! Почему ее не было пять минут назад!

Сержант, спустившись наконец-то с этой уродливой, похожей на паутину гигантского космического паука лестницы, пошел к офицеру. Он шел, его ноги подламывались.

– Саша… – позвал он еще издали. – А, Саша…

Автомат, который он продолжал волочить за распущенный ремень по асфальту, скреб лед и шипел пламегасителем. Потом на землю упал и ремень.

– Саш, ты это брось… Ты охерел, что ли?.. А свадьба моя как… Ты ж сви… Сорвать хочешь…

Он подломил ноги в коленях, взял офицера за затылок и аккуратно положил себе на колени. Потом подумал, дотянулся до шапки и стал надевать ее на голову старлея.

А потом принялся трясти, словно стараясь разбудить. Сначала вежливо, как денщик трясет за плечо спящего генерала. А потом уже сильнее, боясь все больше и больше.

– Ты это, не бормочи чего попало… Кирилл… Я не Кирилл. Ты силы береги… – Сержант не смотрел в лицо друга, он смотрел в небо. Над головою его, медленно переставляя копыта, брел трехгорбый верблюд. – Сроду не видел таких уродов… Сейчас мы тебя в больницу… капелек там каких…

Его кто-то отрывал от старлея, отрывал настойчиво, прикладывая к этому силу, но он упрямо держал офицера одной рукой за клапан кармана, разбухшего и пропитавшегося кровью, а второй намертво сжимал за серый воротник его куртки.

И все-таки их расцепили. Двое каких-то мужиков, один из которых потом показался знакомым, подняли старлея, быстро занесли в «Волгу», и та, развернувшись на дороге «полуплугом», как горнолыжник, пересекший финишную черту, помчалась обратно в город.

Сержант встал, поднял автомат, направил в сторону Москвы и опустошил магазин.

– Не нужно, малыш, – сказал кто-то, кладя на цевье сильную руку. – Уже не достать.

Сержант дошел до лестницы, сел на ступеньку, посмотрел на кровавое, еще не успевшее подернуться мрамором пятно у самого края дороги и положил голову на локти. И заплакал.

Если никто не видит и горе не сравнимо ни с чем, мужчине плакать можно.

Глава одиннадцатая

Забрав у сержанта автомат, Кряжин быстро отстегнул магазин, посмотрел в его нутро и чертыхнулся. Хотел бросить и то и другое себе под ноги, но потом, кинув последний взгляд на сержанта, передумал. В два шага приблизившись к гаишной машине, он бросил оружие на заднее сиденье и посмотрел на замок зажигания.

Через несколько мгновений, повернув ключ, чертыхнулся вторично: двигатель красной в синюю полосу «шестерки» не заводился, наверное, с самого утра – с того времени, когда эти двое приехали на пост.

Двигатель орал, как разбуженный медведь, гнаться на нем за двухсотсильным «мерседесовским» не представлялось никакой возможности, и советник, ругаясь уже вслух, рывком выдернул из кармана телефон.

– Сидельников! Сидельников, что там у вас?..

– Он мертв, Иван Дмитриевич… Мы в двух шагах от больницы, но он мертв. («Господи, зачем он мне звонил?!» – раздался глухой вскрик где-то дальше.)

Оттянув пальцами воротник рубашки, советник дернул щекой и покрутил подбородком.

– Отдайте лейтенанта врачам и сразу на КПП. Здесь никакой сержант и холодная, как смерть, «шестерка».

– Мы будем через двадцать минут! – раздалось опять где-то вне эфира.

– Двадцать… – Кряжин пожевал губами, сунул в них сигарету и изменил распоряжение: – На КПП подберите сержанта и гоните в сторону Москвы. Если буду где сворачивать, оставлю маячок. Ты понял меня, Игорь?

Он понял.

– И передай Желябину… Словом, чтобы не причитал и господа нашего понапрасну не тревожил. Это работа его была, лейтенантская… Прости меня, господи, нельзя сейчас иначе… – пробормотал он, уже укладывая трубку в карман. – Никак нельзя…

Он тронул машину, так и не успевшую прогреться для предстоящей работы, и бросил последний взгляд на застывшую фигуру милиционера. «Его брать с собой, это хлопот не оберешься, – подумал советник. – Вместо одного тела придется думать о двух…»

Этим и закончилось его присутствие на кровавом контрольно-пропускном пункте трассы Холмск – Москва. Осторожно переключившись со второй передачи на третью, он прислушался к работе двигателя. Кажется, машинка приработалась… И включил четвертую. Она пошла мощнее, выжимая из себя все, что можно выжать, до того, как умный водитель переключится на последнюю, пятую. И Кряжин, доведя двигатель до критической точки, включил рычаг до упора вправо, а потом до упора вперед.

«До Москвы двести сорок километров. Около десятка съездов к населенным пунктам и два поста ГИБДД. До столицы они не доедут в любом случае. Быть того не может, чтобы люди на КПП, будучи предупрежденными, их пропустили на всех блокпостах… – Советник поискал глазами по консоли и потянулся к ней рукой. – Где-то они должны вильнуть хвостом. Обязательно должны…»

Он включил магнитолу, перевел звук на минимум, а радиостанцию, наоборот, вывел на максимальный звук.

То, что неизвестные заторопились убраться из Холмска, его встревожило. Он, к примеру, не уедет отсюда до тех пор, пока не найдет груз Головацкого. И уедет лишь в том случае, если выяснит все, что его касается. Того же настроения придерживается, видимо, и параллельная сторона розыска. Но она вдруг засобиралась восвояси. Причин тому может быть, конечно, много. Но Кряжин упрямо гнал машину, уверенный в том, что его из Холмска без доведенного до конца дела не выгнала бы никакая причина. Ника-ка-я. Значит ли это, что параллельная линия розыска свою задачу по достижению цели выполнила?

Но мерзавцы стреляли в Пикулина и не попали. Кряжин видел его своими глазами в тот момент, когда с КПП пришло сообщение о том, что синяя иномарка выезжает из города. Пикулин, скорее всего, не самый лучший человек ни в стране, ни в Холмске, но когда бандиты стреляют в кого-то не из своего круга, к реноме «мишени» в глазах общественности это что-то всегда добавляет.

Что же произошло?

У поворота с покореженным указателем «Войцеховка» советник сбросил скорость и стал выискивать глазами свежий след поврежденного шипами льда. Он видел такой у места убийства четверть часа назад. Машина тяжелая, скорость большая, резина шипованная. Они торопятся и теперь знают, что до МКАД их будут встречать не один раз. А потому тормозить будут резко и сворачивать так же в запале. И им не до соображений о том, что после таких маневров остаются весьма четкие визуальные следы.

«Они обязательно свернут, – думал Кряжин. – Только бы не проглядеть ледяную рвань на дороге… Войцеховка – мимо. Дорога в наледи, сразу после поворота – утрамбованный снег. «Мерседес» тут же оставил бы четкие следы. Но наст чист, а между мной и ними нет ни одной машины…»

Навстречу двигалась старенькая «копейка», желтая, грязная, с ржавчиной на каждом изгибе кузова.

Кряжин, ожидавший всякого и всяких, выехал на встречную полосу, коротко сыграл цветомузыкой на крыше, и провинциальный водитель прижал «Жигули» к обочине.

– Багажник открой, живо! – Выскакивая из машины, Кряжин оставил дверцы открытыми, а двигатель включенным.

Размеры советника на мужика произвели гораздо большее впечатление, чем «макаров» в его руке, устремленный в салон его машины.

– Я не сам!.. – заверещал мужик и замахал перед лицом советника руками, как сигнальными флажками. – Это они, товарищ милиция, это они!..

«Важняк» был прав в своем предчувствии. Он словно ожидал увидеть то, что увидел.

Когда крышка со скрипом отворилась и мужик, продолжая орать, как блаженный, отскочил в сторону, для советника перестали существовать все цвета, кроме черного и красного.

Среднего роста и тех же лет мужчина с перекошенной в смертной гримасе маской лежал в позе эмбриона, поджимая к животу руки и окровавленные ноги. Он был черен волосами, одет в черные джинсы, черные куртку и свитер. Лицо его, залитое от макушки до подбородка кровью, горело на этом фоне, как гвоздика в петлице смокинга. Макушки как таковой не было. Видимо, сержантик все-таки успел пару раз провести автоматом в направлении мерзавцев – пуля сорвала верх черепа одного из пассажиров, а может, и водителя, и избавила этого человека от необходимости платить за жилье и покупать яйца к Пасхе или копить деньги для хаджа. Последнее наиболее верно, так как очень уж черноволос и жестковолос был тот.

– Где ты их встретил?

– Я здесь ни при чем!.. – запел обычную песню посеревший от предчувствия недоброго мужичок. – Я ехал…

– Где ты их встретил?! Отвечать!..

– У Гурьянова, в десяти верстах отсюдова!.. Я не хотел, а они… – он показал на простреленное в центре сиденье, – они, мать-перемать, яйца чуть не… Доедешь, говорят, до Холмска и там куда в сугроб сбрось…

Ни слова более не говоря, советник отошел на два шага назад и тремя выстрелами пробил все видимые колеса. После каждого мужик приседал, кричал «не надо, я не сам» и закрывал голову руками.

– Стоять здесь.

Хлопнув дверцей, Кряжин рванул «шестерку» так, что едва не зацепил кормой осевшее на обода раритетное авто. Наклонился и быстро разобрался с радиостанцией… – Сидельников?..

– На связи, – раздался радостный голос, – на связи!..

– Где сейчас?

– Подъезжаем к КПП, две машины, – подумав, добавил капитан МУРа. – Где сами?

Молодцы менты, что на двух машинах. Тогда и думать нечего. Желябин пусть прыгает в «Волгу», а те, кто останется во второй машине, пусть займутся «копейкой», загрустившей у поворота на Войцеховку. Там есть над чем подумать и эксперту-криминалисту, и Мацукову.

«Рвань», как обозначил ее советник, бросилась ему в глаза сразу. «Гурьяново» – значилось на синем прямоугольнике, а под стрелкой, указывающей направо, – «2 км».

Два широких следа из десятка борозд, пересекающихся друг с другом при крутом сворачивании и раздваивающихся в критической точке поворота, краткие показания перепуганного мужика – все это бесспорно указывало на то, что именно в эту гавань решил войти истрепанный штормом пиратский корабль.

Сейчас их на одного меньше. Не исключено, что кто-то из оставшихся уже в очереди на инвалидность. Кровь в деревне всегда на виду. Разговоров будет на месяц. Больше всего Кряжин любил беседовать с деревенскими жителями. Это лучшие из свидетелей: лишнего никогда не скажут – не в их правилах, врать не станут, да и память у них у всех на свежем воздухе отменная. Наслаждение, а не работа. Особенно при таких-то приметах…

А особых примет у авто столько, что, даже не зная модели и цвета, любой не только здесь, а и в Москве указал бы направление сразу, едва услышав вопрос: «Куда поехал «Мерседес»?»

Промелькнул удивительно ухоженный загон для скота, пара сараев, десяток прямоугольных стогов сена размером с добрые трехэтажки, и начались первые дома…

След колес иномарки исчез уже давно, он смешался со следами, оставленными десятками «ЗиЛов», «УАЗов» и тракторов. «Мерседесы» здесь в диковинку. Даже эта, красная, с синей полосой и цветомузыкой на крыше, и то неожиданность. Старики, опершись на вилы и лопаты, внимательно смотрят, пытаясь выяснить, по чью душу прибыли милицейские из райцентра. Потом, заметив за рулем одного человека, скучнеют и принимаются за свои дела – скорее всего, кажется им, приехал кто-то к знакомым или родным порыбачить или просто попариться в баньке. Вот только к кому? И как только этот вопрос становится продуктом традиционно медленного соображения, головы поднимаются вновь – к кому, действительно? Мужики, идущие в гараж МТС, не оглядываются. Им не до мильтонов, трактора бы отремонтировать.

Красно-синие «Жигули» проезжают всю деревню, пытаясь найти объездной путь, не находят и снова выезжают на единственную в Гурьянове улицу, центральную. Имени Ленина. Если в деревне и есть улица, то она обязательно будет Ленина. Чьей же еще?

У большого, по меркам этого села, дома с красной крышей и мужиком во дворе «шестерка» останавливается, и водитель, не беря на себя труд глушить двигатель, выходит из нее.

Поступь его осторожна, взгляд остер, движения рассчетливы.

– А что, дед, – сдержанно окликает он давно наблюдающего за ним хозяина, – новости в деревне есть?

Хозяин деловито перекидывает лопату, перепачканную навозом, в другую руку и сует в рот «беломорину». Потом кивает головой – власть в деревне чтут – и только после этого отвечает:

– Добрыдень.

– Как с новостями в деревне, говорю? – повторяет высокий статный мужчина, который за рулем «шестерки» смотрится, как сапфир в оправе из дюраля. Впрочем, для деревни неплохо – участковый Евдокимов, что один на три села, тот на «уазике» ездит. Хотя и майор.

– А каки в деревне новости? – испытывая терпение солидного гостя, вежливо возражает хозяин, мужик лет пятидесяти пяти. – Колонки опять перемерзли, а председателю насрать на то. Он дочь замуж выдает.

– Что, так в понедельник и выдает? Не может до пятницы подождать? Боится к посевной не успеть?

Шутка хозяину нравится. Он показывает частокол из желтых, как сигаретные фильтры, зубов и отрицательно качает головой:

– А он в пятницу и начал. Ноне продолжение банкета. В клубе третий день пьют. И нощно тоже.

– А-а. Гости-то добрые приглашены?

– А то, – закидывает подбородок вверх мужик. – Пятьдесят человек, все на своем транспорте.

«Скверно, – с досадой подумал Кряжин. – В такой кавалькаде могли и не заметить нашего, синего…»

– А сейчас к клубу никто не проезжал?

Мужик чешет затылок, сдвинув шапку на нос, и возвращает кожаный головной убор в исходное положение.

– К клубу нет. А вот к Поверкину какой-то иномарец свернул. Вот как твой цветом. – И, снова переложив перепачканную лопату из руки в руку, словно не мог это сделать рукой свободной, мужик указал на «Жигули» Кряжина.

– Красный? – уточнил советник.

– Зачем красный, вот горе-голова?.. – огорчился сельчанин и снова показал на транспорт холмской ГИБДД. – Я же говорю, как у тебя!

– А она у меня зеленая, что ли? – рассердился Кряжин, уже прикидывая, как это он, проехав всю деревню, не заметил «Мерседеса».

– Синий! – закричал, как на недоумка, мужик. – Только у тебя он с красной крышей и низом, а у него весь синий!

Мужик вышел из себя, в планы советника это не входило.

– Ну, ладно, ладно, – улыбнулся он, простреливая взглядом весь двор и улицу за ним. – Вообще-то, – он показал на ручку дверцы «шестерки», – он у меня серебристый. Это так, для важности его разрисовали, я потому сразу и не понял. А что, Поверкин в том доме живет, с крышей из ломаного шифера?

– Чудак-человек, ей-богу, – смирившись с тем, что приезжий мильтон идиот, заговорил мужик. – Поверкиным у нас пруд именуется, вон там, – он показал, – за деревней. Туда он и поехал, синий, как фонарь под глазом. Опустил стекла, пижон, рисуется на морозе… Там дорога объездная, на Крохаль.

Разговор состоялся. Развернувшись, Кряжин сжал челюсти так, что хрустнули зубы, и засеменил к машине. Проезжая десять минут назад по деревне, он видел холм, закрывающий перед ним горизонт, он видел дорогу, уходящую за него, но не предполагал, что машина двинулась именно туда. Там нет деревни, там чистое поле, заканчивающееся через несколько километров лесом. Теперь выяснялось, что дорога ведет не к ферме, то есть в тупик, а к объездному пути, который может выходить на МКАД совершенно с неожиданной, ведущей в столицу трассы. Направления, они все на карте, и их не минуешь. Но сколько вот таких дорог без маркировки и федерального обозначения. Тех будут встречать на кольце у Тропаревского лесопарка, а они въедут в Златоглавую у Теплого Стана. До МКАД оставалось каких-то восемьдесят километров…

– Сидельников, где ты? Ты доехал до Гурьянова?

Ответил Желябин, на правах более знающего эти места старожила:

– Мы видим ее, куда ехать?

– Пересечь деревню до конца, я стою на холме.

Через минуту Сидельников сообщил, что ему хорошо виден гаишный «жигуль». Еще через четыре они стояли и жадно курили. Дорога уходила в лес. Она укатана, но неизвестно, что ожидает их в этом лесу. Могло случиться так, что, углубившись в него на десяток километров, одна из машин сядет. Могла сесть и вторая. Или просто упереться в поваленное дерево и те же десять километров пятиться обратно, уже задом. Такую поездку коробки передач не выдержат.

У тех, кто впереди, выбора нет. У тех, кто сейчас стоял на холме, он тоже отсутствовал. Однако ехать вперед, в неизвестность – это был не самый лучший вариант. «Да что же это такое…» – непонятно к кому обратился Желябин, стиснув зубы и чуть отдалившись от разговора. Ему было хуже всех. Он знал старлея. Кряжину было сложнее всех – он старлея не знал, но именно то, что вокруг организованного им следствия начали гибнуть совершенно незнакомые ему люди, приводило его в исступление.

– Где эта дорога выходит на трассу?

Майор повернулся к советнику.

– Этой дороги на карте нет. Она отсутствует как таковая, потому что никому нет до этого дела. Ни геодезистам, ни председателю, ни внутренним войскам.

– Не будем винить в том, что погрузились в задницу, внутренние войска и председателеву дочь, – пробурчал Кряжин.

– Я хотел вас спросить, Иван Дмитриевич, – выщелкивая из пачки сигарету, Желябин поморщился на морозе, – значит ли эта погоня за неизвестными в «Мерседесе», что это именно они убили Головацкого? Я не спрашиваю о большем – об этом мне, по-видимому, не удастся узнать никогда.

– Нет, не значит, – Кряжин тоже поморщился – действительно было холодно. – Но и не означает, что убили не они. Так или иначе покойного профессора мы увязываем с Пикулиным. А ведь именно таксиста обстреливали эти ребята. Делали это дерзко, на глазах у всех, что свидетельствует о временном кризисе, в котором они находятся. А сейчас они так же поспешно уезжают. Означает ли это, что задача ими выполнена? Быть может. Однако они хотели убить таксиста, но мы своими глазами видели его в тот момент, когда «Мерседес» уже стоял на КПП. Договорились с ним? – Кряжин саркастически усмехнулся. – Это после того, как хотели убить-то? У меня нет ответов на эти вопросы, а потому, пока твой Георгиев ищет в Холмске Пикулина, мы будем здесь искать третью сторону, вмешавшуюся в мое расследование.

– Вы ожидали появления этой стороны?

– Обязательно! Но, признаться, не в таком исполнении. – Прислушавшись к звукам, доносившимся от клуба, и кинув взгляд на уходящую в лес дорогу, советник двинулся к машинам. – Кстати, – бросил он через плечо, – насчет исполнения. Пришло время поздравить молодых.

Пьяные голоса громко пели частушки, и, когда советник выключил зажигание, почти уткнувшись радиатором в крыльцо клуба, они уже грохотали, раздражая слух. Пить здесь явно было что, с закуской проблем также не наблюдалось, поэтому гурьяновчане пили, ели, пели и плясали. Не все, конечно. Большая их часть сидела по дворам и подсчитывала, во что обойдется праздник председателю загибающегося колхоза…

…«Победа» – с трудом прочитал советник его название на стеклянной табличке года эдак семьдесят пятого.

Праздник нисколько не был испорчен тем, что в нем растворились пассажиры двух машин странной принадлежности: холмской ГИБДД и Генеральной прокуратуры. Такие гости тут хотя и не ожидались, но и не были незваными. На доброй свадьбе не бывает незваных гостей.

Глава двенадцатая

Председатель оказался не из интеллектуалов даже деревенского толка. Присутствующих он преувеличенно именовал «народом» («Вона, сколько доброго народу наехало!»), мутный самогон в дореволюционных штофах почему-то «беленькой» («Или же вам, в связи со служебными обязанностями, красненькой?» – в этом, по его мнению, заключалось различие состояния работника в выходной день от его состояния на службе), а дочь свою, метнувшуюся к новым гостям, – «цыклетарем судебного заседания», причем последнее звучало так, словно Кряжина и иже с ним знакомили не с визжащей прыщавой стервой с отсутствием разума в глазах, а с председателем Конституционного суда.

Молодая была высока ростом, худа, челюсть ее, украшенная креплением для выравнивания зубов, постоянно болталась от хохота, что с первого же мгновения знакомства с ней заставило советника поверить в переселение душ. Перед ним стояла молодая, совершенно не управляемая лошадь.

Жених был невысок ростом, узок в плечах, на роль жокея подходил менее всего и зачем-то постоянно выдавливал из себя, по-молодому неумело, навязчиво, улыбку. Кряжин и ему попытался найти подходящее сравнение и вскоре вспомнил, где подобные улыбки встречаются чаще всего. В зале суда, дабы успокоить родителей, сразу после объявления приговора. Во всей этой свадьбе чувствовалась какая-то плохо замаскированная фальшь, и вскоре советник догадался, почему. Улыбка жениха, радостные прискоки молодой, очумевший от выпитого и ставший всем милым тесть, утонувшая в пляске свадьба с озорными похотливыми частушками – это самая настоящая липа. Как свидетельство о регистрации «Мерседеса», о котором рассказывал при подъезде к клубу Желябин. Улыбка была резиновой, прискоки со взлетавшей на воздух фатой – истеричными, а счастье председателя – плохо скрытое желание набить будущему зятю морду. Кряжин пригляделся в поисках ответа и скоро его обнаружил. Основная и единственная причина свадьбы крылась в слегка выступающем животе молодой.

– Совет да любовь, – скромно поздравил советник всех присутствующих, не обращаясь ни к кому конкретно. Выполнив таким образом свой человеческий долг, он по-свойски взял папу невесты за локоток и повел его за кулисы.

Последним из зала уходил Сидельников. На самом выходе он остановился, подумал о чем-то, после чего обернулся и с улыбкой Мефистофеля приглушенно крикнул: «Горько!» И пропал из виду, не желая видеть зрелища, к коему призывал.

…– Я могу сам пойти!

– Нет, Семен Семенович, – мягко уговаривал его Кряжин. – Не нужно таких жертв. Ценю вашу гражданскую позицию, но мне лучше увидеть того, кто ходит в лес, добывает дичь, возит из лесу дрова… Словом, знает эту местность как свои пять пальцев.

– Да я!.. Да лучше меня!.. Я тут колхозы… – Председатель осекся, потому что даже сильное алкогольное опьянение не позволило ему сказать, что именно он создавал в этом районе первые колхозы. И по всему было видно, что в лес за дровами он не ездит, дичь добывает в глубине этого леса после доставки его туда специальной техникой. Знать дорогу он не мог, и Кряжин уже начал догадываться, что новоиспеченный тесть не совсем понимает, о какой дороге речь. – Я сейчас беру ружье, и мы идем.

– Куда? – подал голос уже догадавшийся обо всем Сидельников. Бестолковый разговор ему надоел, и капитан, чтобы побыстрее направить советника в нужное русло, решил взять вожжи в свои руки.

– На кабана, конечно. – И два глаза председателя, похожие на днища стакана с недопитой «беленькой», вразнобой мигнули. – Вы не представляете… А рядом с селом проходит миграционная тропа кабана. Они идут на пастбища… К травке… К угодьям… Там егеря… Я сейчас им позвоню.

Кряжин и сам давно все понял и теперь, глядя на опечалившегося после откровений председателя Желябина, мучительно соображал, как правильно поступить.

– Семен Семенович, а кто живет в том доме, с красной крышей? Мужик лет пятидесяти пяти, с бороденкой куцей.

Руководителя колхоза «Победа» пришлось «прокачивать» еще добрых четверть часа. Он не то чтобы не хотел говорить правду… Он ее знал и готов был поделиться, но состояние его заставляло то бросаться в зал, то плакать по дочери, то кричать «Я не позволю!», то подозрительно вглядываться в лицо Сидельникова и спрашивать: «А вот вы… да, вы, товарищ, ордер, как говорится, имеете?»

Ситуация стала угрожающей. Нужно было имя проводника, председатель не по своей воле делал все возможное для того, чтобы Кряжин его никогда не узнал.

– Нам бы на улицу, – как-то нехорошо проговорил Сидельников, ковыряясь в ухе какой-то бронзовой головы на такой же бронзовой подставке. Лили голову, наверное, большим тиражом и руками не самого лучшего скульптора СССР, а потому суровое лицо со слепым, но пронзительным взглядом было одновременно похоже и на Тимирязева без его знаменитой ермолки, и на Калинина со снятым пенсне, и на Дзержинского в не самые лучшие его дни пребывания в Петропавловской крепости. – На морозец…

«А-а-а…», – говорил председатель, когда его за клубом совали головой в сугроб, покрытый ледяной коркой. Корка пробивалась легко.

Желябин с округлившимися глазами и спокойно покуривавший советник стояли метрах в пятидесяти от действа и предупреждали попытки вываливающихся из клуба лиц разыскать внезапно выпавшего из праздника тестя, свекра, кума и свояка. «Он на минутку вышел в сельсовет», – пояснял Кряжин, ничуть не стесняясь своей роли постового на шухере. Проблема на минуту улаживалась, а потом, словно в непрекращающемся приступе дежа вю, выходили все те же и спрашивали, где тесть, свекор и кум.

Через десять минут Сидельников и его собеседник приблизились к машинам. Председатель загнивающего колхоза «Победа» имел вид человека, который только что вышел из парной. Волосы влажны, тяжелое дыхание, усталая поступь. От опьянения остались лишь запах и внешний вид человека, выпившего не более ста граммов «красненькой».

– Я народ подниму, – неуверенно пообещал он.

– А я его посажу, – сказал Кряжин. – Вы, я вижу, в состоянии соображать. А потому давайте знакомиться с самого начала. На вашу свадьбу пришли… – он объяснил кто, – …а потому я вас спрашиваю – кто в деревне является лучшим знатоком этих мест вообще и вон той дороги, – он показал, – в частности.

– А я разве не говорил?

– Нет.

– Ермолаич. Он живет вон в том доме с красной крышей. Пойдемте, я вас хоть с молодыми познакомлю…

– В другой раз.

Ермолаичу Кряжин захотел оторвать воротник от дохи сразу же, едва вошел во двор. Формально Ермолаич был прав. Его никто не спрашивал о дороге, а на все остальные поставленные вопросы он ответил еще полчаса назад. Но по существу выходило, что если бы лучший в Гурьянове проводник мыслил не как собака Павлова, а как здравомыслящий человек, это сэкономило бы Кряжину и его бригаде около часа.

Выходило следующее. Дорога, уходящая в лес вокруг Поверкиного пруда, была дорогой необычной. Она начиналась в деревне, но заканчивалась в лесу. Ровно через пять километров, то есть на том расстоянии, на котором председатель разрешал рубить для топки дрова, наезженный сотнями тракторов, машин и подвод путь упирался в лесоповал.

Кроме того, дорога имела несколько ответвлений, «потому как Стешкины, те, дураки, предпочитают осину, весь люд рубит березняк, а Хохленка, тот берет липу». По этой причине через четыре километра основной путь расходился в три стороны, «потому как каждому дураку ясно, что липа вместе с березой не цветет».

– Хорошо бы мы выглядели, углубившись в лес на четыре версты, – пробормотал Сидельников, давя в себе неприязнь к Ермолаичу. – Как три богатыря на распутье. Я вот, к примеру, понятия не имею, какой лес те мерзавцы предпочитают.

«Мерзавцы» – словечко Кряжина, и советник не без удовольствия стал замечать, что оно все чаще появляется в лексиконе капитана МУРа.

– Поведешь?

– Дык ить… Посмотри на двор, начальник, – Ермолаич повел грязным рукавом вдоль неплохо ухоженных и по-хозяйски прочно стоящих построек. – Все валится. А где денег на матерьял взять?

После этого Желябин стал видеть некоторый резон в специфике общения Кряжина и Сидельникова с отдельными представителями его малой родины.

– Да я тебя… – начал он, краснея от стыда за земляков.

– Что ты меня?! – взъярился дед. – В этом году какие-то суки корову зарезали, со стадом не вернулась – ты нашел?! Ты нашел?! Старуха чуть умом не тронулась!

– Ну, ну, ну, не преувеличивайте, – забормотал советник, проникая рукой куда-то под куртку. – Умом… Этого хватит? Если нет, я пошел к твоему соседу.

– Соседу? – зарделся сельчанин, разглядывая сияющую мертвенной синевой купюру. – Да он ночью до собственного нужника не дойдет! Соседу… Сказал – проведу, значит, так тому и быть…

Через двадцать минут, большую часть которых заводили стариковский трактор по кличке Трумэн (трум-трум-трум…), по дороге, ведущей в лес, двинулась странная процессия. Впереди шел грузовик «ЗиЛ» шестидесятого года выпуска, из капота которого, как из самовара, торчала дымящаяся несгоревшей соляркой труба, а колеса были заменены гусеницами с червячной передачей. Следом шла «Волга», замыкала колонну красно-синяя «шестерка».

– Не боись, – увещевал перед стартом Ермолаич, – четыре километра все будет нормально, а вот перед развилкой их трахома обязательно встанет. Колея узкая, так что если им решить обратно податься, то это только задницей. Или развернуть машину руками. Им ее придется бросить… Я не зря ружье не прихватил?

Кряжин увидел засевший в снегу «Мерседес» ровно через десять минут. Дверца водительская и дверца задняя, правая, были распахнуты настежь, в замке торчали ключи. Выскочив и подбежав с пистолетом к машине, советник увидел зрелище, от которого должно облиться кровью сердце каждого, кто имеет дорогую иномарку подобного класса. Все стекла «Мерседеса», включая и заднее, отсутствовали. Как ехали те, кто в нем находился, остается загадкой. При температуре минус двадцать пять, встречном ветре в десять метров и скорости в сто пятьдесят километров в час пассажиры иномарки подвергались температурным перегрузкам порядка минус шестидесяти-семидесяти градусов по Цельсию. Последствия такого переохлаждения всем присутствующим были известны хорошо, и теперь следователь уже не сомневался, что здоровье его преследуемых подорвано. Обморожение – хуже, чем ранение. Оно обездвиживает, понижает желание жить и усиливает стремление остановиться, разжечь костер и отогреться.

Обморожение хуже, чем ранение. Но что делать, если налицо и то и другое… Труп был переселен из «Мерседеса» в завершающие свой жизненный путь «Жигули» желтого цвета в самом начале погони, Кряжин это знал. Вот – мозги на стойках кузова, левом подголовнике и крыше салона слева. С этим все понятно, это останки того, кто был найден в багажнике под Войцеховкой.

– А как быть с этим? – озвучил мысли Кряжина Сидельников, проникая рукой под переднее пассажирское сиденье и макая пальцы в вязкую от мороза субстанцию. Она была черно-красного цвета, и Кряжину снова пришла в голову аллегория с гвоздикой в петлице смокинга.

– Их было трое. Один убит. Сейчас мы знаем, что один из оставшихся в живых ранен. Хорошо бы узнать о характере ранения. – Это было все, что извлек из увиденного капитан МУРа.

– Лучше уж об их планах, – пожелал Желябин.

Их дискуссию прервал короткий резкий звук. Им оказался свист меж редких желтых зубов Ермолаича.

– Туды подались! – кричал он Кряжину так, словно тот был глухой. И махал при этом в направлении Москвы, Новосибирска и Владивостока одновременно.

– А что там? – щелкнув зажигалкой, даже не прикрываясь – в лесу была тишь, пробурчал Кряжин. Он совершенно не был похож на человека, захваченного погоней. Или устал, или не видел перспектив, или был ленив с рождения.

– Вот садовая голова… – возмутился Ермолаич. – Говорю же тебе – лес. А километров через пятьдесят – кольцевая. Только они туда не пойдут, если в Холмск через наш сверток ехали.

– Это почему? – еще равнодушней спросил советник.

– До кольцевой два КПП, – пояснил Желябин. – Скажи-ка, любезный… А волки или кабаны в лесу есть?

– А куда же они денутся? И волки есть, и секачи… Они сейчас лютуют. Волк в прицел лениво смотрит и от охотника с неохотцей отходит… Январь на исходе, февраль зачинается. – Высморкавшись в сугроб, он потряс мелкой бороденкой. – Так-то.

– Смотри ты, как романтично, – саркастически ухмыльнулся Кряжин. – «Волк от охотника с неохотцей отходит и в прицел смотрит с ленцой…» Это что, поверье народное или ты так внимание от тракторишки своего отвести хочешь?

– Да я… – вскинулся было дед…

– Давай, верю! Начинай рассказывать: куда пошли, как пошли, какого роста, что в руках было… была ли ленца в глазах, может, нагадил кто по пути, да мы, горожане, не приметим… Ты тысячу будешь отрабатывать или нет?! – вскричал наконец и Кряжин.

То, что рассказывал старик первый километр пути, Кряжин мог понять и без его объяснений следопыта. Его больше тревожила мысль о том, что низкие зимние ботинки для таких изысканий – не лучшее снаряжение. При подходах к лесу снежный настил был глубок, выше человеческого роста, и иногда Кряжину за окном «Волги» даже не было видно, что творится по сторонам. Сейчас же, углубившись пешком в лес, он убедился в том, что деревья – лучшая преграда для заметаний. Поэтому, наверное, и сажают лесопосадки поперек дорог – чтоб не наметало.

Мысли в голову лезли разные, все больше о том, как неудобно идти и что будет через час, если старик вдруг начнет озираться по сторонам: «Кажись, не туда попали». Но Ермолаич уверенно ступал по следу уходящих, как лосось к месту своего нереста. Изредка останавливался, смотрел на небо, туда, где за серой полупрозрачной мутью пряталось тусклое солнце, чертыхался и шел дальше.

Вскоре ноги у Кряжина замерзли окончательно, настил стал еще менее глубоким, щеки уже давно потеряли чувство холода, и он решил махнуть на раздражители рукою. Тем более что Ермолаич несколько минут назад остановился и выдавил:

– Видать, второй совсем плох.

– С чего взял? – спросил Желябин, держа шапку на макушке, как нарушающий устав дембель.

– Уже дважды рвало парня. И кровь черней пошла. Видать, венку вы ему прострелили. – Снова сморкнувшись, Ермолаич с укоризной посмотрел на всех троих. – Правда они плохие парни или так, алиментщики?

– Ты еще скажи, что вел в другую сторону, а сейчас решил выяснить, вести ли дальше правильной дорогой! – Кряжин пробрался к старику и взял его рукой за лохматый отворот тулупа. – Убийцы они, дед, понял?

С недоверием поковырявшись палкой в снегу, тот вынул из кармана пачку папирос.

– Минут через сорок нагоним. Ногу вы ему порвали. Сначала еще след печатался, а сейчас вообще пропал. Второй несет его, по снегу руки волочатся. Не иначе, вообще без сознания подранок… Меня другое заботит… – продолжил он, попыхивая ароматным дымком. – Метров через триста тропа начнется.

– Думаешь, быстрее пойдут? – уточнил Сидельников, которого мучили те же мысли об обуви, что и следователя.

– Волчья тропа.

– Как? – выдохнул советник.

– В угодьях мы, паря.

– В угодьях, – словно сомнамбула, повторил Кряжин.

– Волк в пограничье меж этими месяцами бесстрашный, от голода непобедимым становится. В эту пору на серого одни доки ходют да чокнутые. Вот я и спрашивал – ружьишко-то надо брать али нет. – С презрением посмотрев на оттопыренную подмышку Желябина, он взглянул на верхушки осин. – С вашими перделками здесь только белок хохотать.

После этого сообщения и гаишные «Жигули», и уставшая от мытарств «Волга», и даже Трумэн старика стали казаться необыкновенно уютными и милыми. Желябин немного поутих, Сидельников зачем-то расстегнул куртку, хотя температура воздуха к такому жесту вовсе не располагала, да и советник вынужден был признать, что теперь, вглядываясь вперед, он не искал что-то, а пытался разглядеть серые мохнатые комочки, мелькавшие меж осиновых стволов.

Еще метров через триста он увидел то, что ожидал. И картина эта в мгновение ока заморозила кровь в его жилах. Впереди происходило нечто, что различить четко было трудно, однако звуки, доносящиеся оттуда, принуждали заткнуть уши, развернуться и удалиться прочь.

Появившиеся в руках троих членов следственной бригады пистолеты не были куражным явлением. Их владельцам было по-настоящему страшно. И даже Ермолаич, презрительно именовавший «макаровы» «перделками», чуть отступил и теперь находился за спинами молодых людей.

Кряжин, чувствуя на спине горячие потеки, а в душе леденящий холод, упрямо двинулся к страшному действу…

Шесть или семь волков, сбившись в круг мордами к его центру, урчали, огрызались друг на друга и задирали морды к небу, отрывая от чего-то вязкие тянущиеся куски.

Один из серых, чуть покрупнее остальных, почувствовал чужаков и прервал свое занятие. Медленно развернувшись, он встретился взглядом с Кряжиным. По спине советника прошелся холод и остудил все потеки, когда он увидел эти желтые глаза гепатитного цвета и черную от крови морду… Еще мгновение, и волк снова принялся за трапезу…

«В прицел лениво смотрит…» – Кряжину хотелось сглотнуть, но он не мог.

– Это же… человек…

Советник, услышав неузнаваемый голос, сначала повернул к Сидельникову голову и лишь потом посмотрел туда, куда указывал пистолет капитана.

Один из живодеров, высокого задрав морду, поволок что-то из круга. Он не хотел этим делиться с остальными, полагая, что одному ему вполне хватит.

Вслед за ним, разматываясь и чуть паря, вытягивались сизые, в красных прожилках внутренности. Они тянулись бы семь с половиной метров – ровно столько упрятано в чреве человека, однако другой хищник, понимая, что добыча вытягивается и уходит, рванул посередине и с рыком стал пятиться назад. Кишки разорвались, разделились и, кропя по белому красным, стали утопать в пастях серых, с коричневатыми пятнами, чудовищ… Обе ленты становились все короче и короче.

А-ррр-ры!.. – и шмат с приклеившимся клоком джинсовой ткани, с треском отслоившись от костного ложа, ушел в сторону. И тут же стал предметом ожесточенной борьбы других двоих…

– Господи… присно и во веки веков… – хрипел Ермолаич, дрожа руками, не в силах сдвинуться ни на метр.

Несколько секунд. Столько продолжалось короткое забытье всех, кто за этот отрезок времени вволю почувствовал прелесть дикой природы и ее власть над хрупким человечеством. Природа мстила человеку за все, что он ей сделал и продолжает делать. Как этот, кто уже был разделен на десятки бесформенных кусков, исчезал в окровавленных, пахнущих волчатиной пастях зверей, так и он когда-то равнодушно и с аппетитом хлебал борщ из быка, заваленного во дворе кувалдой и дорезанного пилой-ножовкой.

Кряжин стряхнул с себя остатки ужаса, резко поднял руки, и именно в этот момент, словно ожидая этого, все пять или шесть чудовищ ринулись в стороны. Природа хитра и обманчива. Волк лениво глядит в прицел до тех пор, пока неподвижен на спуске палец…

Он не слышал выстрелов. Ни своих, ни чужих. Волки бросились в разные стороны, хотя и не с перепугу. Скорее, они играли роль творцов собственной безопасности. Отбежав на десяток метров каждый и дезориентировав таким образом людей, которые теперь в поисках их должны были вертеть головами и напрягаться, звери встали.

Прошло еще несколько секунд, пока не выяснилось, что двое из них чувствуют себя не совсем уверенно. Тот, в кого целился советник, стоял ровно – и вдруг присел на задние лапы. Потом встал. И тут же рухнул обратно.

И вид его, с поджатыми от бессилия ушами, был жалок.

Забеспокоился и повел себя странно и визави Желябина. Видимо, наевшись и решив, что теперь можно и удалиться, он развернулся и, поджав под брюхо лапу, заскакал в глубь леса. И только сейчас стало видно, что пясть его, переломившись на суставе, болтается не только по ходу движения сустава, но и в другие стороны.

Остальные крутнули восьмерку, каждый из кругов был метров по десять, слегка закружили головы людям и возвратились на прежние места. Один из серых, посмотрев на безоружного Ермолаича, даже вернулся к куче.

– Тварь, – прохрипел Сидельников и расчетливо, разворачиваясь всем корпусом, высадил весь магазин.

Волки поняли быстрее, чем в рукоятку капитанского «макарова» вошел новый магазин.

Круто развернувшись, они засеменили в глубь леса. Но все равно трижды разворачивались, словно сомневаясь – не вернуться ли да не порвать ли их…

Убежал и хромой. Волк Кряжина скрипел передними лапами по снегу, полз медленно, но полз. И в выемке за его телом тянулся кровавый след. Советник приблизился, протянул руку и дважды нажал на спуск. Первый выстрел отбросил серое с подпалинами тело на метр и вырвал из пасти животного сумасшедший по высоте визг. Второй прибил к земле. Двоих, подстреленных капитаном, добивал сам капитан и Желябин.

– Пресвятая Богородица, – сипел Ермолаич, пытаясь поднять выпавшую из рук палку. – Они, твари, тропу сдвинули… В прошлом году на километр дальше была…

– В жизни не думал, что такое может происходить в полусотне верст от Белокаменной, – беззвучно, как ему показалось, признался Сидельников.

Кряжин признался себе в другом. Он бы все отдал за то, чтобы узнать, где сейчас второй. Куда ушел и почему не вызвал аппетита у серых разбойников. Даже как-то странно, что те оставили его в покое, занявшись всего одним. Когда есть возможность валить двух баранов, волки обычно валят двух.

– Может, мы успели только на второе?

Советник посмотрел на муровца: шутит, это хорошо.

И они подошли к тому, над чем, захлебываясь и давясь от удовольствия, урчали волки.

Сейчас было трудно определить возраст и антропометрические данные. Скорее всего, это был тот, в перспективах которого сомневался проводник.

Так выглядит, наверное, чемодан с вещами, выброшенный с балкона женой неверного сердцееда: пуховик, джинсовая рубашка, джинсовые брюки… Разница заключалась лишь в том, что ревнивая жена в аффекте не станет рвать вещи суженого в клочья и пачкать их кетчупом. А сам неверный… Ему сейчас, наверное, можно было простить все.

И таксиста на Волховской, и Головацкого, если он его рук дело, и все остальное, что он натворил до приезда в Холмск. Он прощен богом в тот момент, когда почувствовал первую боль от вошедших в него клыков чудовищ…

– Я… если вдруг… – сказал Сидельников, лишь с третьего раза попадая сигаретой в рот. – Умирать когда буду… я вспоминать не счастливые моменты начну… а эти минуты. Я до сих пор не верю, что стою здесь, меж двумя деревнями, в ботинках «Саламандер»… рядом с недоеденным человеком.

– Прими, господи, душу его… – поддержал Ермолаич, истово крестясь и снова роняя палку.

– Не минуты, – хрипло возразил Желябин, держа что-то в руке. Он смотрел на это что-то так, словно видел впервые. – Сорок две секунды.

Сглотнув непроходящий комок, Кряжин шагнул к нему и подтянул к себе кулак майора. В нем был зажат старенький, потерявший никелированную свежесть секундомер.

– Ты что, засекал время?! – Изумление советника было столь велико, что сигарета его, описав полукруг, повисла на губе, как отвес.

– Долгая история… – пропыхтел Желябин. Кажется, он уже начал приходить в себя. И, поскольку его могли счесть за ненормального, он все же снизошел до объяснений: – Папа… Мой папа в мои десять лет, когда меня в очередной раз избили во дворе, подарил мне этот секундомер. Сказал: твой страх – ничтожество. Если не веришь – проверь. Включи его, когда станет страшно, и выключи, когда страх минует. И ты увидишь, сказал отец, что у тебя никогда не будет выходить более полминуты…

Завороженный признанием советник с любопытством развернулся.

– И у меня действительно за двадцать три последних года ни разу не выходило более пятнадцати секунд. Так я научился… контролировать страх.

– А на тебя за двадцать три года ни разу не нападали со спины, парень? – ехидничая, спросил Сидельников.

– Я эти случаи в список проверок не включаю. Только те, когда можно опустить руку в карман и нажать кнопку… Купи секундомер и перестанешь бояться смерти. Секунды страха по сравнению с годами жизни действительно ничтожество.

– У меня в заднице, Желябин, стоит барометр, – сухо сплюнув, сообщил муровец. – И его мне вполне хватает.

– А он у тебя не сломан? Я слышал, как у тебя там что-то бренчало, когда ты висел над трубами городского водопровода…

Сидельников, грациозно затягиваясь сигаретой, не ответил. Как человек порядочный, он понимал, что майор, который обязательно ответил бы за эту шутку, пошути он так сутки назад, имеет на эту шутку полное право. Неизвестно, что сейчас вспоминал бы капитан, если бы майор, теряя силы и рискуя собой, не держал бы его за руки, пока не подоспел следователь.

– Я вам сейчас скажу, что мы будем искать.

Прозвучало это столь неожиданно, что все, за исключением Ермолаича, занятого прикуриванием третьей по счету папиросы, повернули головы в сторону следователя.

Тот между тем скользнул рукой за отворот куртки и вытащил… золотое перо «Parker».

– Видите это?

Они видели, но не понимали.

– Увеличьте этот предмет в диаметре в пять раз. Так выглядит алюминиевый, очень легкий контейнер из двух частей, свернутых друг с другом посредством левой резьбы. На контейнере выдавлены цифры: 29–11.

«Кажется, так должен был начаться его рассказ, – мелькнуло в голове Желябина. – Ему просто не хватало подходящей обстановки. Ну, что ж… Кажется, более удобной ему не найти».

– Половина второго, – циферблат советника сверкнул перед глазами присутствующих и утонул в рукаве, как солнце на закате при ускоренной съемке. – До наступления сумерек, то есть до того момента, когда увидеть что-то и принять за искомый предмет будет невозможно, около трех часов. Не будем терять время.

– Быть здесь?! – заорал Ермолаич. – Быть здесь?! – Второй его крик был похож на визг волка, достреливаемого Сидельниковым. Он указывал куда-то в сторону от себя, что не могло не привлечь внимания тех, к чьему разуму он взывал. В сотне метров от места скопления людей сидел на снегу волк и лениво наблюдал за происходящим. – Да я ни в жисть здесь не останусь!..

– Иди, – равнодушно сказал ему следователь, указав рукой на следы, ведущие к машинам.

– Прошу прибавить.

– Тот случай, когда я не плачу. – И «важняк», присев на корточки, стал просеивать снег меж пальцев в перчатках.

Безмолвие длилось около получаса.

И вдруг…

Этот смех сначала показался Кряжину победным, и сердце его возликовало.

Когда смех повторился, он поймал в нем нотки, близкие к отчаянию. И Кряжин, подняв взгляд на коллег по поискам, почувствовал тревогу.

Его тревога усилилась, когда он услышал смех в третий раз, но было очевидно, что он не мог исходить ни от одного из тех, кто, раздвигая руками белую порошу, сосредоточенно искал нужную Кряжину вещицу. Они не только не смеялись, они не слышали ничего, кроме шороха и скрипа под своими руками.

Кряжин бросил взгляд на пару серых, застывших на пригорке. Уж не они ли хохочут над его глупостью? Сейчас один из них, чувствуя приятную металлическую тяжесть в желудке, ухмыляется и ждет, когда обескураженный следователь уберется прочь и можно будет спокойно доесть свой обед.

Что, послышалось? Три раза подряд?

Выпрямившись, советник провел холодной кожей перчаток по лбу, наклонился, зачерпнул снег.

И когда он, уже стряхивая с лица мокрые комья снега, собирался продолжить поиски, он услышал смех в четвертый раз. Но теперь, готовый к нему и ожидавший его, Кряжин среагировал уверенно и решительно.

Падая на спину, он выхватил из кармана пистолет и выбросил руки над собой, снимая оружие с предохранителя.

– Ломом… Ломом подметает!.. – Заметив реакцию на свой смех, человек указывал на Ермолаича, ходящего по кругу и водящего по снегу своей палкой. – Он ломом подметает!

Два затвора «макарова» сработали, как одновременно взводимые одним движением курки двустволки.

– Черт меня подери… – только и смог вымолвить Желябин.

– Руки, руки мне покажи! – кричал Сидельников. – Руки, сволочь!..

На верхушке осины, над самым районом поисков, развернутых следователем Генпрокуратуры, сидел человек. Поджав под себя полы черного короткого пальто, он трясся от смеха, показывал пальцем на Ермолаича, и веселью его, казалось, не будет предела.

За годы работы Кряжин научился отличать сумасшествие мнимое от истинного без участия специалистов высшей категории Центра судебной психиатрии имени Сербского. Понаблюдав за поведением человека всего минуту, он мог с уверенностью сказать, имеет он дело с помешанным или с тем, кто старается быть похожим на него.

И сейчас советник мог уверенно заявить, что сидящий на дереве человек – сумасшедший.

Глава тринадцатая

Он оказался среднего роста, лет около сорока на вид, с короткой прической с явными признаками седины. Эти щетинки белесого цвета, редкие, как штучные волоски на старой норке, виднелись по всему массиву довольно густой прически. Безумный взгляд и слюна в уголках губ свидетельствовали, что этот человек либо родился невменяемым, либо пережил недавно нечто, что и свело его с ума. Но первое менее резонно, потому что безмозглый идиот, коим сейчас виделся снятый с дерева мужчина, сидеть за рулем «Мерседеса» никак не мог.

А за рулем сидел именно он. Об этом свидетельствовали документы: водительское удостоверение и свидетельство о регистрации автомобиля, изъятые из его кармана, и дисконтная карта постоянного клиента «Mercedes-Benz»-клуба.

Пальто его в районе правого кармана было разорвано так, словно кто-то взял дорогой кашемир в щепоть и резко дернул на себя. Но масляные пятна внутри подкладки и ожог, оставшийся на материи внутри, прямо указывали на то, что через нее велся огонь. И не снаружи, а изнутри. И теперь, когда советник осмотрел одежду сумасшедшего, он мог почти без ошибки сказать, кто убил коллегу Желябина на КПП.

«Вальтер» без единого патрона в магазине и с затвором, откинутым назад, нашли неподалеку. Отстреливался человек в пальто до последнего патрона, а когда пришлось выбирать между своей жизнью и спасением товарища, выбрал, конечно, первое. Но, избежав смерти, он не смог избежать ее видения, и Кряжин был уверен в том, что мужчина двинулся рассудком не от боли за друга, а от навязчивой мысли о… Он сидел на дереве и видел, что могло быть с ним, окажись он менее проворным.

– Кажется, спрашивать тебя о контейнере бессмысленно, верно? – с ожесточением в голосе бросил советник. – И что нам теперь делать? – Это было обращено уже к операм. – Контейнер может находиться здесь, а может его здесь и не быть. Что прикажете делать, я вас спрашиваю?

Никто не хотел отвечать. Ситуация и без того казалась безвыходной.

Небо начинало хмуриться. До полной темноты оставалось около полутора часов, однако за это время нужно было еще успеть доехать до Гурьянова. Что и было сделано. Машины, пятясь задним ходом и натужно урча от перегрева, вползли в село за полчаса до полных сумерек.

Кривясь от усталости, Сидельников выбрался из салона «Волги» и оперся на нее руками.

– Я думал, ноги отвалятся… Ермолаич, а теперь скажи мне, как мужики в этот лес на машинах и конях за дровами ездят. Я так и не понял.

– На машинах, милый, туда не ездят. Ездят на тракторах, которым по хрену, где вокруг себя разворачиваться, и на подводах. – Чересчур разговорчивый сельчанин всю дорогу проехал молча и даже отказал себе в удовольствии материться, что было обычным явлением в его повседневной жизни. Теперь Ермолаич напоминал молчаливого философа.

– А коням тоже по хрену, где разворачиваться? Что-то я не заметил там круговых следов от саней.

– Сани, дефективный, разворачиваются руками. А конь без саней, ему по барабану – поставишь к лесу задом, он задом станет. Передом – он тоже возмущаться не будет. Как ты с такой головой в милиции служишь?

В Холмск они вернулись уже затемно. Городок сиял обилием фонарей и прочих искусственных светил. Не сказать, что следователь Мацуков был обрадован новой встречей. Еще больше ему не понравилось распоряжение Кряжина разобраться с доставленным и принять в отношении него все соответствующие закону меры.

– Водворить, составить бумаги. Я хочу видеть завтра протокол личного досмотра этого человека, справку от врачей, дактокарту и его полные установочные данные. Постановление о назначении экспертиз я вынесу сам. Ты отработал труп в багажнике «Жигулей»?

Мацуков пообещал, что данные будут готовы к завтрашнему обеду.

Кряжина это устроило.

Советнику очень хотелось поднять людей на поиски Пикулина, однако после нечаянной встречи в лесу он чувствовал такую физическую и нравственную усталость, что даже не стал возражать, когда Желябин и Сидельников, коротко перебросившись какими-то привычными в их кругу фразами, встали и ушли. И через полчаса вернулись, и руки их оттягивали пакеты, в которых находилось пиво, рыба и палка вареной колбасы. Идти в ресторан никто не хотел. Хотелось пить, есть и спать.

Спали они уже через час, разлегшись на кроватях полураздетыми. В номере, окна которого никто не догадался открыть, пахло недоеденной соленой горбушей, недопитым пивом и недокуренной сигаретой Сидельникова, которую тот, слава богу, оставил не меж пальцев, а в пепельнице.

Утром появились первые данные. И всем стало ясно, что не важны фамилии тех, кого нашли в багажнике машины, на дереве и к кому для идентификации выезжала группа криминалистов в лес. Из полученной информации можно было сделать один вывод, который и был для следствия главным. Все трое числились в картотеке Управления по борьбе с организованной преступностью по Московской области. Но, поскольку не существует группировок, специализирующихся на тех или иных преступлениях, определить, какие именно задачи стояли перед этими троими, было невозможно. Пикулин – текущий момент. Окажись на его месте директор зоопарка или солист Холмского оперного театра, ловили и стреляли бы его.

Другое дело – Головацкий, и принцип связи профессора и интересов преступно ориентированных лиц мог стать и принципом расследования Кряжина. «Чем занимался Головацкий последнее время?» – вот вопрос, который волновал Желябина, и последнему казалось, что двоих его спутников этот вопрос как раз не волнует.

Понимая, что далее тянуть просто глупо, Кряжин рассадил всех, включая и Георгиева с Мацуковым, в номере, уже проветренном и начисто вымытом, и кратко раскрыл тему своего повествования.

– Вы спрашиваете меня – кто такой Головацкий и что могло в нем заинтересовать бандитов, последние двое суток слегка нарушающих покой жителей Холмска. – Сейчас его как раз никто не спрашивал, но таков уж был Кряжин. – И я вам отвечу, ибо вы не захватили меня врасплох. Но вначале я хочу спросить всех, кроме Сидельникова, потому что о нем я знаю все, – какое образование вы имеете, господа? Начнем с вас, Желябин.

Уже начинающий привыкать к выходкам советника начальник «убойного» отдела Холмского ГУВД поведал, что у него два высших образования, военное и юридическое. Сказал, что окончил омское высшее военное общевойсковое командное училище и юридический факультет Томского государственного университета, однако совершенно не понимает, какое отношение к делу это имеет.

– Не беда, что не понимаете, – успокоил его следователь.

Мацуков, тот загружался по юридической специальности в Свердловском юридическом институте, когда Свердловск был еще не Екатеринбургом, а слово «институт» не так позорно. Сейчас на Урале Екатеринбургский университет, но на образованности новых следователей это никак не сказалось.

С Георгиевым все было просто. Он учится на юрфаке челябинского вуза, но перед этим закончил два курса электротехнического университета. Через два года понял, что призвание его не усовершенствовать двигатели летательных аппаратов, а искать по белу свету преступный элемент, и перевелся, пока еще не зашел в познаниях слишком глубоко.

– Стало быть, до специфического курса лекций о сопротивлении материалов вы не дошли. – Советник глупо (как показалось Желябину) рассмеялся и стал прикуривать очередную сигарету. – Но я, человек любопытный не по своей воле, а в силу должностных обязанностей, был вынужден заняться тем, что не перевариваю со студенческой скамьи. Вы спрашивали меня, майор, есть ли у меня медицинское образование. И я еще раз отвечаю вам – нет. Нет и аграрного, однако теперь я с первого взгляда отличаю мягкие сорта пшеницы от твердых и даже в состоянии определить процент клейковины. Так что, если выгонят из Генпрокуратуры, отправлюсь агрономом в Гурьяново и, смею вас заверить, подсижу отмороженного Сидельниковым Семена Семеновича за два месяца.

Еще я ориентируюсь на рынке ценных бумаг. Так что, если грянет гром и мой фрегат под звездами советника юстиции даст течь, буду торговать акциями.

Так вот, после того, что я сказал выше, никто, надеюсь, не заподозрит меня в том, что я совершенно ничего не понимаю в тугоплавкости металлов и создании сверхпрочных материалов?..

После «высвобождения эцетилхолина в синапсах нервных клеток» Желябин был готов поверить во что угодно. Георгиев не верил во всезнание Кряжина, но он верил своему начальнику, а потому, когда увидел лицо его, полное понимания, смирился. Мацукову, тому, казалось, было все равно. Он понимал, что на этот раз играет роль «поди принеси», а потому не старался что-то понять. Разбирательства и выстраивание версий здесь – прерогатива «важняка» из Москвы, а тот обязательно когда-нибудь сделает что-то не так, как об этом вслух заявит следователь из провинции. Поверят все, конечно, московскому гостю, который скоро уедет, а Мацукову оставаться тут, как ему казалось, уже навсегда. И продолжать службу в Холмске в роли прокурорского работника, оплеванного вышестоящей прокуратурой, ему не улыбалось. А поэтому, если Кряжин разбирается во всем, то это его дело. Обвинительное заключение по материалам расследования, в конце концов, ему выносить, а не Мацукову.

– Я вам расскажу, – пообещал советник, подставляя гостиничный стакан под чайник в руке Сидельникова. – Прочные материалы, встречающиеся на пути человека, подразделяются на две группы: естественного происхождения и созданные искусственным путем. Вольфрам, скажем, один из самых твердых неэластичных металлов. У него самая высокая точка плавления среди всех металлов, и, казалось бы, ему прямая дорога в космическую промышленность – что может быть лучше для изготовления сопла космического спутника!

Увы, мои необразованные коллеги. Вольфрам настолько тяжел, что для подъема спутника на орбиту пришлось бы выдумывать топливо, занимающее в десять раз меньше места в баках. Тришкин кафтан. И человеческий мозг, занятый получением заработной платы в учреждениях, находящихся в ведении космических ведомств, начинает создавать новый материал.

Материал, предполагаемый для последующего использования, должен быть чрезвычайно легким, необыкновенно твердым и с самой высокой точкой плавления. Он также не должен быть дорогим и трудоемким в изготовлении. И тогда ему прямая дорога в космическую промышленную отрасль страны, а его изобретателю… Я не забыл сказать, что автор нового материала становится лауреатом Государственной премии, иногда – лауреатом премии Нобелевской?.. Забыл. Каюсь. Материал регистрируется как изобретение, и с этого момента его создателю капают проценты за использование. Но иногда автору предлагают условия, от которых он просто не в силах отказаться. Вот вы, Георгиев, в своем техническом вузе не дошли до теории сопротивления материалов, а некоторые, выбирая второе высшее учебное заведение, не успев закончить первое, не доходят до основ российского уголовного законодательства.

Советник отхлебнул чая, осветленного лимоном.

– Так вот, выгодное это дело, мои дорогие неучи, железо ковать. Главное, твердо знать ответы на вопросы – для чего, за сколько и кому! Головацкий правильно ответил на первые два, – коротко пояснил «важняк». – На третьем он срубился.

Услышав это, Желябин округлил глаза. Поверить в то, что некогда бескорыстный профессор стал ловкачом, ему было трудно.

И что получается?.. Головацкий изобрел что-то, за что его?..

– Физик не может работать один, да еще и на дому. Нужна лаборатория, препараты, ингредиенты, опытные приборы, словом, то, что стоит сумасшедших денег, но всегда оправдывается результатом. Таков наш ученый люд. Ему что ни дай, он из него обязательно стратегическое сырье сделает. Головацкий имел лабораторию в Москве… – Заметив выражение лица местного представителя надзирающего органа, Кряжин пожевал губами. – Вам, Мацуков, знакомо это название – Москва? Вы ездите в командировки? Москва – это столица нашей родины, расположенная в Московской области, в центре улицы Тверской. Вы сидите, и у вас такой вид при этом, словно я рассказываю вам об античной драме. Между тем я пытаюсь донести до вас факт того, что уважаемый в Холмске, России и за ее пределами профессор Головацкий создал материал, за предъявление которого ему светила премия Альфреда Нобеля плюс прогрессивка на службе.

Окружение следователя Генпрокуратуры молчало, уже догадываясь о том, за что могут перерезать горло перспективному нобелевскому лауреату.

– Я, простите, в замешательстве… – выдавил Мацуков, отстраненный вид которого ничуть не мешал ему понимать сказанное. – Нобелевская премия, я слышал, больше миллиона долларов… Но я ни разу не слышал, чтобы за нобелевскими лауреатами так гонялись еще до получения ими оной… Я что-то… в замешательстве.

– Вы бы не находились в нем, – саркастически надавил советник, – если бы понимали то, о чем я говорил в самом начале! Вы сейчас сидите и рассуждаете следующим образом: зачем Головацкий, вместо того чтобы ехать в Стокгольм и получать полтора миллиона долларов, метнулся со своим изобретением в замшелый Холмск?

За «замшелый Холмск» никто из аборигенов не обиделся. Их действительно заинтересовала проблема Головацкого именно в том контексте, который представил им для обозрения советник.

– Тогда я объясняю! Некоторым профессорам не нужен миллион долларов! Как и полтора, кстати. Им не нужна слава в Стокгольме и демонстрация процесса награждения на Российском телевидении! Как не нужна перспектива быть востребованным после этого и возможность возглавить любой НИИ по своему усмотрению! Профессорам, подобным Головацкому, ничего этого не нужно!

– Как так? – выдохнул Георгиев. – А… что им нужно?

– Им нужно тридцать миллионов долларов, предлагаемых в качестве отступных за передаваемый изобретенный материал. Вообще, по мировым меркам, кусок этой железяки в качестве образца стоит на мировом рынке, учитывая свойства изобретения, сто миллионов. Ведь это не только кусок металла, это и право на его изобретение, и последующая лицензия. Но кто будет платить Головацкому сто миллионов долларов, если потом не будет навара?.. Быстрее соображайте! Навыков мышления в области теоретической физики нет, но как преступления-то совершаются… должны же быть в курсе!

– Головацкий хочет…

– Хотел он, хотел! – нетерпеливо перебил Желябина Кряжин. – Ему голову отрезали – чего он сейчас хотеть может!

– Он хотел сам продать свое изобретение за рубеж и получить не полтора миллиона, не тридцать… а все сто?

– Молодец, майор. Перспективы получить подполковника налицо. А кто мне теперь скажет, что за плохие парни гонялись за профессором и Пикулиным?

На этот раз вероятность получить капитана продемонстрировал Георгиев. Исходных данных для этого ему оказалось достаточно.

– Те, кто предложил ему тридцать миллионов, но профессор отказался, полагая, что обойдется без их помощи и в гораздо выгодном для себя свете.

– Так вот… – Кряжин подставил стакан под руку Сидельникова: – Наполовину… В алюминиевом тубусе, он же – контейнер, находится образец материала, полученного Головацким опытным путем. Человек на дереве, надеюсь, не показался вам старшим научным сотрудником? Это те, кто хочет продать железячку Головацкого так же, как хотел сам Головацкий.

– А зачем им Пикулин-то?! – взревел Георгиев, которому на этот раз исходных данных оказалось мало.

– Он вез профессора до дома. И это могли видеть. Не обнаружив, как и вы, контейнера, они могли предположить, что Пикулин стащил его вместе с вещами профессора.

– А зачем тогда убивали? – окончательно выдохся подчиненный Желябина. – Или, черт возьми, зачем уехали, не убив. Боюсь испортить о себе впечатление, но…

– Вы его уже испортили. Если получится так, что профессор рассказал Пикулину о содержимом контейнера… Вы, кстати, уверены в том, что они не знали друг друга ранее и между ними не было сговора? Я – нет! Так вот, если предположить, что контейнер у Пикулина, а Головацкий убит, и Пикулин знает, кто его убил и за что? Это я отсюда не уеду, пока не узнаю, что случилось с железякой Головацкого! А им-то зачем свидетеля оставлять?!

Сидельников дрогнул, посмотрел на следователя и так же быстро отвел взгляд. В глазах его светился неподдельный восторг. Разгляди его другие, они бы не поняли, что заставило капитана МУРа так восхититься… Есть в оперативной практике такое понятие – «оперативная заговорка». И… и капитан был просто восхищен ею.

– Или же контейнер Пикулин отдал, и блестящий цилиндр потерялся в лесу во время волчьего пира.

Мацуков вяло моргнул и выслушал еще одну ремарку:

– Или контейнер до сих пор у Пикулина.

И следователь районной прокуратуры окончательно опешил, когда до него донеслось:

– Или Головацкий его потерял.

Желябин же понял все.

– Нам нужен Пикулин.

– Живой или мертвый, – добавил Георгиев.

– Лучше живой, – помедлив, сказал советник, – потому что следствие по факту кражи контейнера из секретной лаборатории Вооруженных сил я веду уже два месяца, и мне нужно определяться: либо докладывать о готовности работать над обвинительным заключением, либо продлять сроки расследования. А начальные у меня уже вышли. – Дойдя до ванной, где намеревался побриться перед выходом на улицу, он обернулся: – Теперь, Желябин, ты не будешь мучить меня своим любопытством?

В ванной он склонил разгоряченное лицо под зеркало, заткнул пробкой отверстие в раковине и стал наполнять ее ледяной водой.

– Черта с два вы уехали бы без контейнера… Ни за что бы не уехали… Вы поехали менять машину и личный состав поиска… – Окунув лицо в обжигающую воду, он поднял его и снова зашевелил губами. С них капала вода, и слова выходили смачными, понятными даже при том условии, что он говорил почти неслышным шепотом. – Не рассчитали ребята… Хотели наскоком, а городок Холмск оказался крепким орешком… Просто так со ста миллионами долларов никто не расстается.

Когда он вышел, шла тихая, хотя и горячая дискуссия. Равнодушных после такого потока неожиданной информации не было. Молчал лишь Сидельников, попивающий свой чай с лимоном и разглядывающий на экране телевизора глубокий вырез на платье молоденькой дикторши, зачитывающей прогноз погоды. Кажется, она ему нравилась.

А Кряжину не нравился прогноз. Если верить этой несовершеннолетней на вид нимфоманке с губами, не соединяющимися при озвучивании текста с видеосуфлера, то завтра в Подмосковье ожидается до минус двадцати пяти. А Подмосковье, выражаясь его же словами, это в центре города Холмска. Губы, блестящие от помады, наложенной от всей души, светились в свете софитов, зубы сияли, глаза красотки отсвечивали равнодушной улыбкой. Она была похожа на представителя последнего поколения резиновых женщин, созданного японскими компьютерными гениями.

Глава четырнадцатая

«Ну и девочка», – думал Пикулин, глядя на экран телевизора. Он лежал в комнате с потушенным светом и слушал прогноз на завтра. Комната представляла собой монаший скит в условиях современности: кровать с поцарапанными деревянными спинками, колченогий стул перед нею, на нем переполненная пепельница, стол в углу с остатками позавчерашней, вчерашней и сегодняшней трапез и ковер на стене, больше похожий на выработавший свой срок пользования половой коврик.

Сашка лежал на кровати и вдыхал запах квартиры, впитавшийся в стены и ставший ее неотъемлемой частью, такой же, как и этот стул. Пахло прокисшим пивом, табачным дымом и немытым полом. Вчера, двигаясь по темной стороне улиц, он забрел во двор, в который однажды, года два назад, подвозил какого-то клиента. Клиента он не помнил, значит, тот уплатил ровно столько, сколько значилось на счетчике. Тех, кто не платил, деньги из которых приходилось вышибать при помощи отвертки, а также тех, кто платил щедро, таксисты не забывают. В такие дворы он привозил клиентов редко, контингент тут малообеспеченный, и всякий раз, когда ему назывался адрес близ этих построек, он морщился и кривил губы – чаевых не будет. Вот и вчера, забредя в «колодец», образованный четырьмя пятиэтажками послевоенного типа, он уселся на лавку и поморщился. Жизнь Сашки оборвалась в том смысле, что он не видел перспектив, а те, что просматривались, грозили либо новым сроком, либо преждевременной кончиной. Из денег, остававшихся при нем, насчитывались какие-то крохи, и именно в этот момент Пикулин почувствовал необходимость выпить.

Желания подобного рода приходили к нему крайне редко, он не любил выпивку за ее последствия. Не отдавать отчет в своих действиях и не помнить утром то, что происходило с ним вчера, претило самому смыслу его существования, поэтому пил он всегда один, хотя все и уверяют, что именно этот вид выпивки является характеризующей чертой болезни под названием алкоголизм. Но Сашка алкоголиком не был. Он выпивал один с единственной целью – расслабиться и почувствовать себя вне игры. Взять у жизни тайм-аут, выйти из нее и подпитаться энергией из иных субстанций.

Хотелось выпить. Он всегда понимал, что главное при возлиянии помнить три вещи: с кем, сколько и где. С первым пунктом все было ясно. Второй решится сейчас, когда он выйдет из двора и зайдет в ближайший замеченный им магазинчик. Оставалось последнее, однако Пикулин был уверен, что, если он посидит во дворе пару часов, вынимая бутылку и засовывая ее обратно в карман, никто возмущаться не станет. Если в арку заедут менты, можно будет тут же встать и зайти в подъезд. Люки чердаков в таких домах давно выломаны, поэтому, если будут искать, нетрудно скрыться.

Решено. Он встал и вышел из арки.

Через десять минут вернулся, вынул из-за пазухи бутылку «Белого аиста» и с хрустом скрутил ей голову. Он ненавидел себя в этот момент. Пробку пришлось выковыривать шилом перочинного ножа.

Сашка вынул из кармана бутерброд с огурцом и шпротами, завернутый в целлофан, поморщился и возненавидел себя еще больше. Наверное, это и есть то, о чем предупреждала мать, навсегда уезжая в Мирный: «Ты, Шурик, либо снова сядешь, либо сопьешься, что означает то же самое».

С отвращением прижав еще теплый срез горлышка к губам, Пикулин влил в себя не меньше сотни граммов. Впился в бутерброд зубами и стал по-звериному жевать.

Когда он заливал внутрь себя вторую порцию молдавского коньяка, за спиной послышалось:

– Не угостишь, товарищ?

Еще не проглотив жидкость во рту, Пикулин резво обернулся и перехватил бутылку за горлышко. Хорошо еще, не грохнул, вооружаясь ею, о лавку.

Перед ним стоял мужик лет пятидесяти в коричневом, видавшем похороны Брежнева пальто и цигейковой шапке с опущенными ушами. Просьбу свою таинственный незнакомец мотивировал следующим образом:

– Сил нет…

Медленно пережевывая бутерброд, Сашка опустился на лавку. Поделиться он был не прочь, тем более что теперь для всех это будут просто посиделки двоих алкашей (что в интересах Пикулина), однако передавать бутылку для того, чтобы сомнительного вида «товарищ» всовывал ее горлышко в рот, ему не улыбалось.

Кажется, незнакомец был из провидцев. Он быстро выхватил из кармана пластмассовый кружок и ударил им об локоть. Кружок с глухим треском трансформировался и принял очертания стакана.

Его содержимое владелец цигейкового треуха пил так, как пил бы богатырь, сраженный коварным ударом ворога, живую воду. Когда этот впечатляющий процесс был завершен, Пикулин вспомнил Ильфа и Петрова. «Двенадцать стульев» Сашке довелось прочитать в тюремной библиотеке, «Золотого теленка» уже в библиотеке колонии.

– Так что, дядя, я у тебя переночую?

– Живи хоть сто лет, раз человек хороший. – И перед Сашкой появился все тот же стакан.

Одним коньяком отделаться не получилось, и уже около двенадцати ночи мужик, назвавшийся Мишкой Петровичем, выклянчил у Пикулина на бутылку водки и ушел, оставив таксиста ждать. По возвращении пил один, чему был чрезвычайно рад, закусывал сардинами из банки, курил Сашкин «Парламент» и говорил о том, что он бывший сотрудник МУРа, уволенный десять лет назад по политическим мотивам. «Хотел посадить тогдашнего руководителя милиции Москвы, но меня подставили и уволили, – рассказывал Мишка Петрович. – Все бы ничего, и пенсию обещали большую, и переехать в Сочи, только говорят – «молчи, не реализуй секретную информацию, майор». Но я, Святослав (Сашка представился Святославом), человек упрямый. Не пошел на поводу. Тогда повели меня. И все, что осталось у меня от службы, это вот эта фуражка и воспоминания, – он всплакнул и показал милицейский головной убор собутыльнику. – Не могу я против своего чувства долга переть…»

На внутренней стороне околыша Пикулин увидел полустертую, сделанную фломастером надпись: «Уч. инсп. л-т Самсонов Н.В.». Забыл, видать, сердечный Самсонов во время очередного контакта с агентом. Так и ушел, шатаясь, без фуражки.

Потом Мишка Петрович рассказывал Пикулину, как воевал в Афганистане, как заваливал цементом Чернобыльскую АЭС, как играл в столичных «Крыльях Советов» за юниоров, и просил денег на новую бутылку. Сашка, с нетерпением ожидая логического завершения пития, дал, после чего слушал душещипательное повествование о флотской жизни собутыльника. Тот всю свою сознательную жизнь выходил на пограничном катере в море и стрелял в японских браконьеров. Когда стрелки на часах стали показывать половину второго, Петрович на какое-то мгновение потерял сознание, успокоив Пикулина, но потом вдруг очнулся и с ожесточением в голосе стал клясть наркоманов, подставивших его под взятку, что послужило коррумпированному начальству поводом уволить его из Комитета по госнаркоконтролю. В два Петрович потерял сознание окончательно и больше в него не приходил.

Все это время Сашка думал, и к тому моменту, когда за окнами забрезжил неуверенный рассвет, он уже знал, что делать.

На следующее утро Кряжин проснулся первым, быстро умылся, поднял Сидельникова, позвонил Желябину, вчера попавшему наконец-то домой, и через час все, кто принимал участие в охоте на волков, а также Мацуков и Георгиев, сидели в кабинете Желябина, в ГУВД.

Чай давно был выпит, а тот, что стоял на столе, давно остыл. Ничего, что могло бы изменить ситуацию в следствии к лучшему или худшему, за сутки не произошло. Всякий раз, когда такое случается, а масштаб поисков невелик, руководителем следственной бригады принимается банальное, но резонное в конкретной обстановке решение – облава.

Под ружье, согласовав свой принцип поиска с руководством ГУВД, Кряжин мог поставить около двухсот человек. Ровно столько мог оторвать от службы руководитель милиции города. Эти две сотни людей в форме и штатском должны проникнуть во все известные им притоны, гостиницы, катраны и адреса с одной-единственной целью – найти водителя пятого таксопарка города Холмска Пикулина.

И когда советник уже довел свое решение до первичной инстанции – непосредственно подчиненных ему членов следственной бригады, на столе Желябина загудел довоенный телефон. Сначала внимания на это никто, кроме майора, не обратил. Мало ли кто и по какой причине может звонить начальнику «убойного» отдела? Сколько еще вопросов решает Желябин, помимо помощи советнику? Не счесть. Однако когда Желябин положил трубку в рогатки и сказал:

– Кажется, на это мы не рассчитывали, – все поняли, что звонок не сторонний.

– Что случилось? – спросил Кряжин.

На что тут же получил ответ:

– В дежурной части находится человек, которого направил Пикулин.

Все оживились, Кряжин не повел бровью.

– Все в кабинет Георгиева. Введи его ко мне, Желябин. Коллега, задержитесь, – последнее предназначалось Мацукову, который вместе со всеми встал, но был вынужден снова опустить папку на стол.

Нравилось это присутствующим или нет, но закон следствия и оперативной работы суров – никто не должен противиться желанию следователя или опера поговорить с нужным ему человеком наедине. Это не прописано ни в Законе «Об оперативно-разыскной деятельности», ни в Уголовно-процессуальном кодексе, но это правило соблюдается с особым рвением, как не соблюдается даже статья главного закона страны о том, что никто не может быть признан виновным в совершении преступления, пока это не доказано судом. А то, что Кряжин решил при этом оставить Мацукова, так это их, прокурорское дело. В конце концов, мундир с распознавательными знаками прокуратуры при разговоре не повредит.

Поначалу пришелец Кряжина насторожил. После того, как сообщил ему, что входил в состав следственной бригады Генеральной прокуратуры СССР, расследующей злоупотребления в Узбекистане. Но через минуту, поняв, с кем имеет дело, советник успокоился и слушал человека, имеющего вид неопохмелившегося безработного, со всем вниманием. Он вскоре стал догадываться о причинах прихода этого алкоголика в органы внутренних дел.

– Есть у меня друг. Мы вместе работали в городской администрации. Чудесный человек, фамилия его Пикулин. Давая ему служебную характеристику как бывшему коллеге, – несло гостя, – я не могу не отметить его внимание к людям. «Что привело вас сюда, товарищ?» – спрашивал Святослав всякого, кто пересекал порог администрации. Он вот так стоял у входа, большой человек с распахнутой душой, и, не чураясь статуса вошедшего, спрашивал его прямо у дверей: «Что привело вас, дорогой холмчанин? У вас нет квартиры? Это чудовищно!» И вы не поверите…

– Иван Дмитриевич.

– И вы не поверите, Иван Дмитриевич, он шел к начальнику жилищного комитета, ставил вопрос ребром! И страждущий получал квартиру! Вот такой человек этот Пикулин, интересы которого я имею честь представлять здесь, в милиции…

Мацуков сидел, и на лице его блуждали две тени. Первая – любопытства, ему, по-видимому, не часто приходилось становиться свидетелем таких сцен. И вторая – непонимания, зачем он здесь.

– Он сказал мне вчера, – продолжал посетитель, внимательно наблюдая, как человек ставит на стол два стакана, – Михаил Петрович, моя судьба в твоих руках… – Вспыхнувший взгляд его потускнел сразу же, когда хозяин кабинета взял в руку чайник. – Меня, сказал Святослав, хотят убить… Спасибо… У вас не найдется пары капель коньяку в чай? У меня чудовищно низкое давление… метеозависим от перепада температур… Кофе, говорите, есть… Ладно, сойдет чай. Итак, на чем я остановился?

– Святослава хотят убить.

– Совершенно верно. Вы удивительно проницательны! Вы слушаете меня всего минуту, а уже делаете выводы… Вы из оперативно-разыскного бюро? Неважно, я понимаю, об этом не спрашивают. Так вот, Святослав рассказал мне историю с перерезанным горлом, чемоданчиком подонка-мертвеца, подставившего Святослава, и описал несколько попыток покушения на свою жизнь. Так вот, в силу предоставленных мне полномочий, я заявляю от имени своего доверителя – Святослав Пикулин не виновен!

– Когда он со мной встретится? – глядя в стакан с чаем, осторожно спросил советник.

– Он сказал, это невозможно.

– И вы, как бывший член следственной группы Гдляна и Иванова, думаете, что я вам поверю? Вы, скажем, много верили первому секретарю ташкентского горкома партии товарищу Султанбекову?

Гость замялся.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, – произнес Кряжин, снимая с телефона трубку, – что у Пикулина два пути. Либо он выходит на меня напрямую, либо я нахожу его сам. Во втором случае вопросов к нему прибавится. Вы свободны.

Гость взял со стола стакан и, обжигаясь, сделал несколько глотков. Передохнул и, слушая разговор мужчины с кем-то, кого просил подписать пропуск, глотнул еще. Когда удастся в следующий раз выпить хорошего чая, он не знал.

– Вы передайте Пикулину, что он совершает глупость. Если он ни в чем не виновен, пусть придет. – Склонившись над столом и сделав рукой знак, чтобы визитер задержался, Кряжин вынул из кармана ручку и быстро написал на листке несколько слов. – Передайте ему это. Здесь разъяснения, почему он может не бояться встречи со мною.

Странный гость вышел, и все, за исключением Желябина, вернулись на свои места. Майор подписывал пропуск и звонил в дежурную часть.

– Вы позволите мне идти? – захныкал следователь райпрокуратуры, демонстрируя Кряжину часы, как диковинку. На самом деле ничего необычного в часах не было – обыкновенные «командирские». Вот Кряжин, тот мог бы удивить. Его «Буре» могли вызвать зависть.

Все правильно. Убийство Головацкого и его твердосплавные композиции – забота Генпрокуратуры. У районного следователя дел побольше, хотя и не такие они значимые. Зато их, простите, много. И за каждое дерут так, как за Головацкого с его танталовыми сплавами…

Сашка ждал возвращения посыльного довольно долго. Несмотря на то, что поутру денег ему он не дал, а обещал пиво лишь по возвращении, никто не мог поручиться за то, что Мишка Петрович не встретил по дороге кого-то и не уселся за выпивку. Сколько таковая могла длиться, Пикулин знал не понаслышке.

Но его опасения не подтвердились. Ровно через час Сашка увидел знакомое коричневое пальто, полы которого взлетали на ветру, как крылья. Мишка Петрович спешил получить обещанное вознаграждение. Но Санька в квартиру не торопился. Его жизненное правило работало с полной отдачей, и уходить с чердака над первым подъездом, удаленным от подъезда, где проживал выпивоха, он не собирался. Он продолжал ждать. И дождался. Не успела спина Петровича скрыться за хлопнувшей дверью, из арки показался человек в длинной зимней куртке с меховым воротником. Он оглянулся и стремительно побежал к подъезду. Вскоре дверь захлопнулась и за ним.

Сашка смотрел на дверь, как завороженный. Представлял, как Мишка Петрович поднимается по лестнице, а следом, крадучись, движется его преследователь. Последний замечает номер квартиры, в которую зашел пьяница, и возвращается на улицу… Теперь те, у кого алкоголик побывал, знают, где он живет. Соответственно, знают, где искать его, Пикулина.

Через минуту произошло то, что должно было произойти. Из подъезда, озираясь, вывалился тип в кожаной куртке с меховым воротником и, семеня по двору, пересек его и исчез в арке.

«Вот и все, – омрачился Санька. – Вот и все… Его провели. Это не факт, что выпивохе не поверили, но и не факт, что поверили. Сейчас начнется зондаж, который завершится входом в квартиру через выбитые двери…»

Уйти он мог в любой момент. Но желание воочию увидеть подтверждение невозможности дальнейшего общения с милицией по-хорошему заставляло его мерзнуть у чердачного окна.

Еще час просидел он, разглядывая внутренности дворика. Спецназа в масках, по-крысиному пробирающегося по двору, не было. Оперов – а Сашка вычислил бы их непременно – тоже. И он решился.

Прошелся по крыше до люка подъезда, в котором проживал его гостеприимный хозяин, спустился по лестнице, стараясь не сыпать на чисто вымытый кафельный пол пыль с чердака, и подошел к двери. Толкнул (Мишка Петрович ее всегда так открывал, на ней не было живого места для установки нового замка) и вошел.

Хозяин монашьего скита лежал на полу и устало смотрел в стену, где сиял мертвенной серостью экран телевизора. Мишка Петрович лежал на левом боку, вытянув правую руку, словно подзывая кого-то издалека, и голова его, чуть склонившаяся набок, лежала на ней. Правая нога откинута до отказа назад, левая выброшена вперед. Он словно пробивал свой последний пенальти за «Крылья Советов»…

Кровь Сашка искать не стал. Раз ее нет на полу и одежде, значит, работал профессионал. Либо с хрустом ввел заточенную иглу в сердце, либо слегка придушил, а после – все равно иглой. Впрочем, покойный был в пальто, и кровь могла быть под ним. Так что, может быть – заточка, может – отвертка. Да и какая разница?

Главное, что вывернуты все карманы. И в брюках, и в пальто. Интересно, что могла искать сволочь в кожаной куртке с норковым воротником в карманах этого человека.

А сейчас нужно сматываться. И побыстрее, пока сюда действительно не пришли менты. Не исключено, что их просто кто-то опередил.

Обратный путь пролегал снова через чердак. Выбросив в пыльный угол тряпку, которой он протер все поверхности в квартире Мишки Петровича, Пикулин спустился, поднял воротник куртки и вышел из подъезда почти у самой арки. Свернул за угол, и через минуту его не стало видно.

Глава пятнадцатая

– Напрасно вы не дали команду «провести» этого курьера, – проговорил Желябин, спускаясь с лестницы. Сказал и тут же пожалел об этом. На лице советника и без того лежала печать досады и горечи. Там, на четвертом этаже старого дома, еще работали судебный медик, Мацуков и участковый уполномоченный, которому теперь предстояло выносить постановление и дожидаться «труповозки» городского морга. – Я хотел сказать, кто бы мог подумать, что Пикулин вдруг слетит с катушек… Послать человека за информацией в ГУВД, а после убить его… Глупо это. Вы в этом невиновны.

Советник метнул на майора осуждающий взгляд и покачал головой.

– Желябин, прежде чем что-то сказать, нужно хорошенько подумать. Но если уж ляпнул что-то впопыхах, то – добрый мой тебе совет – стой на этом до конца.

После этого до самой «Волги» они не обменялись ни словом. Сидельников торопился следом, но между вторым и третьим этажом отстал, приметив старушку. В руке та держала синтетическую плетеную сумку с пластмассовыми ручками, что были в ходу в семидесятых. В сумке стоял бидон – разливное молоко дешевле, чем в таре. С такой экономией в шесть рублей ежедневно выходит сто восемьдесят рублей в месяц. Как раз тот размер компенсации, что выделен щедрым правительством взамен натуральных льгот.

– Давайте помогу, – буркнул капитан, принимая у старушки сетку и ожидая, пока та справится с ключом и дверью. – Сроду бы не подумал, что у вас такой разбойничий дом.

– Милай. – Старушка, еще не потерявшая памяти, а значит, и рассудка, не без сожаления поклацала вставной челюстью. – С сорокового года в этом доме похоронили шестьдесят четыре человека. Сорок четыре убито на войне, а девятнадцать отошли своей смертью. Какой же он разбойничий?

– Откуда такая статистика? – опешил муровец.

– Старшая по дому, положено. Давай бидон. Ходют, ходют… Сегодня к Михаилу тип один заглядывал. В куртке, как у тебя, только не матерчатой, а кожаной.

– В черной, да?

– Да. И с мехом на воротнике, – качнула головой старуха. – Лиса бритая. Голубая.

– В смысле – норка, верно? – предположил Сидельников. Такие мужские куртки он видел. – Продолжайте…

– Ты не больно-то понужай! – рассердилась старуха. – Чего продолжать-то? Увидела я его, через двор сначала Мишка прошел, потом этот, с лисой. А сейчас отпусти-ка ты меня по-хорошему, пока я без молока не осталась…

Сидельников, оставшись уже в одиночестве, еще один пролет спускался в раздумьях, а потом вдруг остановился, и глаза его словно подернулись пленкой. Он взялся рукой за перила, и на минуту могло даже показаться, что опер боится упасть.

– Этого не может быть.

Подумав еще немного, он дошел до выхода, прикурил, чтобы не на ветру, и перед тем, как за его спиной захлопнулась дверь, проговорил:

– Хотя почему не может? Очень даже может.

К трем часам Кряжин снова собрал группу. Сам он до этого времени скитался по городу, прихватив Сидельникова. С некоторых пор такая привязанность следователя к муровцу стала вызывать у майора «убойного» отдела ГУВД некоторую ревность. Сразу после того, как Желябин расставил приоритеты в мотивации поведения следователя Генпрокуратуры. Кряжин казался ему человеком глубоко порядочным, не склонным к коварству в отношении подчиненных и в любой момент совместной работы знающим то, о чем сам Желябин даже не догадывался. Кирилл однажды предположил, что такие интеллектуальные познания московского гостя напрямую связаны с опытом и стажем работы, однако тут же от этой мысли отрекся, потому как сам не раз встречал и председателей судов, отправленных в почетную отставку и так и не познавших нравственность и правосудие, и милиционеров-пенсионеров, которые прослужили не один десяток лет, но так и не поняли смысл своей работы. В Кряжине же все было органично связано и гармонично устроено. Были, конечно, и у него недостатки… Однако теперь Желябин уже точно знал – не ему об этом судить.

За неимением информации от сыщиков и участковых, пронизывающих жилые и не пригодные для проживания кварталы Холмска, поговорили о текущем, о ценах в Москве (кто-то, быть может, подумает, что люди, расследующие преступления, могут беседовать исключительно о преступлениях и о принципах их расследования), о предполагаемом повышении заработной платы (это логически вытекает из предыдущей темы), и все, чем ознаменовалась середина рабочего дня, – это назначение Кряжиным членов своей следственной группы старшими на объектах. Объекты – тематические подборки ареала нахождения Пикулина – были разбиты на секторы, и каждый из присутствующих отвечал исключительно за свой участок работы. Мацукову, тому достались железнодорожный вокзал и аэродром, Георгиеву – гостиницы, больницы и риелторские конторы, отвечающие за съем и сдачу в аренду жилья, Желябину – притоны и связи Пикулина, Сидельникову – контроль за участковыми уполномоченными, ведущими поиск и от которых, по мнению Кряжина, можно было ожидать информации в большей степени.

Отпустив всех, советник остановил Желябина.

– Вот что, Кирилл… Мацуков, конечно, парень хороший, но у меня есть убежденность, что он недотепа. Это ясно хотя бы по тому, что он не понял ничего из того, что мне говорил Петраков (Мишка Петрович). Между тем пройдоха, понимая, что в кабинете лишние… А ты как думаешь, если в кабинете буду сидеть я с Мацуковым, то кого можно принять за лишнего?

Желябин улыбнулся.

– Так вот, понимая, что информация, которую его просил передать Пикулин, чрезвычайно важная и не для посторонних ушей, он довел ее до меня таким образом, чтобы лишний, будучи невнимательным человеком, не понял, о чем идет речь. Так вот, майор…

Только сейчас Кирилл почувствовал, как ему страшно общаться с этим безобидным с виду и чудовищно собранным внутри человеком. Пять часов кряду советник знает нечто, что может завершить дело, но терпеливо ждет своего часа. Мог ли он сам так поступить, думал Желябин. И тут же, пока Кряжин еще не начал говорить, отвечал – нет.

– Где тут у вас областная администрация?

– На улице Ленина, – пробормотал Желябин. – Перед въездом на площадь Ленина.

– Действительно, можно было и самому догадаться. Так вот, как войдешь, справа будет расположен ящик с противопожарными принадлежностями. Возможно, шланг с муфтой соединения. Возможно, топор с ведром. Быть может, там вообще ни черта нет!.. – Взмахнув руками, советник приблизил их ко рту и одновременно сунул в губы сигарету и щелкнул зажигалкой. Вышло весьма артистично. – Ничего, за исключением предмета, который мы ищем, – алюминиевого контейнера с содержимым стоимостью в сто миллионов долларов. А потому, Кирилл Убоевич, я хочу, чтобы ты туда поехал и привез то, что там находится. Возможно, что там ничего нет. Но тогда я и это хочу знать. Но только одна просьба…

– По всей видимости, я не должен никому об этом говорить, – предположил, озираясь в собственном кабинете, Желябин.

– Вот именно.

Желябин не мог найти этому объяснения, но он чувствовал себя полным идиотом. Он живет в этом городе тридцать пять лет, в милиции работает десять лет. Он знает здесь каждый куст, за которым распивают спиртное, и любой дом, где торгуют краденым. Он может назвать с ходу около ста фамилий холмчан, склонных к насилию, упоминая при этом их адреса, связи, даты рождения и прошлые судимости. Он в состоянии сказать прямо сейчас, чем в данный момент занимается Коля Моська, по информации агента, вышедший сегодня из дома в дурном настроении, – тот бьет морду своему товарищу по тарному цеху завода Егору Вязьмину за то, что Вязьмин сдал его директору за пьянку.

В это трудно было поверить, но минуту назад перед ним сидел человек, приехавший издалека, и спустя сутки этот человек, не выходя из кабинета, рассказывает ему, Желябину, где находится в областной администрации пожарный ящик и что там лежит. После этого умный человек, а Кирилл Сергеевич Желябин относился именно к этой немногочисленной группе людей, должен был чувствовать себя униженным. И Желябин чувствовал.

И он, гроза преступного мира города Холмска, безусловный кандидат на должность начальника Управления уголовного розыска ГУВД, ощутил полную беспомощность перед вяловатым на вид столичным «важняком», когда, войдя в здание администрации и поздоровавшись со знающими его в лицо охранниками, приблизился к пожарному гидранту и распахнул фанерную дверцу, его скрывающую.

Из-за свернутого резиново-суконного рукава пожарного гидранта виднелся краешек блестящей металлической поверхности.

Не веря ни себе, ни окружающему его миру, Желябин взялся двумя пальцами за предмет и вытянул его наружу.

Это был тот самый алюминиевый цилиндр, который описывал в лесу, над недоеденным трупом пассажира «Мерседеса», Кряжин. Диаметр составляющих его частей был не больше четырех сантиметров, длина свернутого изделия – не менее пятнадцати.

Желябин осторожно потряс его – внутри раздался глухой стук. И сердце майора похолодело.

Но, самое главное, на этом контейнере, точнее, на торце одной из его частей виднелись выбитые или выдавленные цифры – «29–11».

В это трудно было поверить, но он держал в руках ту самую вещь, которую искал, рискуя собой и всеми, старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры России Кряжин. Тот самый контейнер, из-за которого потеряли свои жизни, не считая спятившего водителя «Мерседеса», шесть человек. Профессор Головацкий, таксист Кащеев, старший лейтенант милиции Солейкин, двое из «Мерседеса» и бродяга по жизни Петраков… Кто следующий?

Желябин вез в ГУВД контейнер, держа справа от себя, на сиденье, пистолет. Предохранитель был снят, патрон заведен в ствол. Кирилл не был уверен в радиоактивности материала, полученного Головацким, Кряжин об этом ничего не говорил, но от кармана куртки, в котором лежал блестящий цилиндр, почему-то несло жаром. А куртка у Желябина была добротная, турецкая, и с ее мехом можно было смело переживать зимы во Владивостоке.

И майор был крайне удивлен, что за эти полтора километра пути, проделанных им за шесть минут и четыре секунды (столько отсчитал секундомер), он не услышал ни треска от попавшей внутрь салона пули, ни грохота от ударившей его в бок машины. И даже когда он входил по лестнице на крыльцо ГУВД, когда пересекал порог и нажимал кнопку на секундомере, он все еще не верил в то, что жив.

Сашка двинулся вдоль набережной, ботинки его скользили по льду, он оглядывался, хотя и был спокоен за свое теперешнее положение. На набережной полно народу летом, когда празднуется годовщина Холмска. Зимой сюда не приходят даже рыбаки – место для лова неудачное, крутой подъем, да и мелководье. Но одного из фанатов подводного лова Пикулин все-таки увидел. Метрах в ста от берега, как раз на середине реки, стояла самодельная брезентовая палатка, рядом располагался раскладной стул, его и занимал сутулый мужик. Судя по позе, которая не менялась в течение десяти минут, пока Сашка осматривался и шел к нему, дела у рыбака были неважные. Лишь приблизившись, Пикулин увидел, что тот хотя и неподвижен сам, рука его, водящая мормышку на крохотной удочке, находится в непрерывном движении. Пикулин вначале не понял, отчего у него в глазах синие круги, потом догадался – на рыбацкой кисти не было ни единого места, свободного от лагерных тату. Тут и солнце с редкими лучами, обозначающее количество ходок, и имя любимой женщины, и перстни, и многое другое, что колется в зонах при наркозе в сто граммов неразбавленного спирта и легком подпитии мастера-художника. Судя по цвету, татуировкам было от десяти до двадцати лет, самому же рыбаку около пятидесяти. Из этого следовало, что тот провел в местах не столь отдаленных весь цвет своей жизни. Сейчас он сутул, покашливает, выдавая плохо залеченный лагерными лепилами и местными докторами туберкулез, молчалив и смирен.

– Как клев?

После этого вопроса Сашка не был удостоен даже взгляда. Лишь когда заглянул в ведерко и увидел с десяток окуньков размером чуть больше мормышки, получил ответ.

– Какой клев может быть в конце января? – просипел порядком простуженный мужик.

– Зачем тогда сидеть? – Пикулин кивнул на ведро. – Здесь на банку шпрот. Впрочем, не мое дело… Выпить хочешь?

– Наливай.

Через полчаса Сашка знал все события городской жизни, от которой был отключен после драматичной поездки с «Полтинника» до Столетова. Оказывается, город шерстит милиция, и в Холмске уже нет ни одного дома, где бы не побывали участковые или опера. Кого ловят – непонятно, да только ясно, что не карманного вора. За три последних дня три убийства, и все с нетерпением ждут, кого завалят этим вечером.

Выяснилось, что рыбак – слесарь с машиностроительного завода. Случился локаут, и вот уже второй месяц он не носит домой зарплату и, чтобы не видеть и не слышать жену, задающую один и тот же вопрос, ходит сюда. Навару никакого, но нервы успокаивает. А водка хорошая. Сразу видно – не пойло из осетинского спирта.

Другую Пикулин и не пил. После вчерашней попойки с Мишкой Петровичем у Сашки болела голова, но болела скорее от сигарет и бессонной ночи. Он еще не находился в том состоянии, когда душа требует похмелья.

И тут на берег реки выехал серо-синий «УАЗ». Серым был основной цвет, синим – дополнительный, в виде широкой полосы вдоль кузова, на которой белыми буквами под трафарет значилось: «МИЛИЦИЯ». Надписи не было видно – в ста метрах ее читать немыслимое дело, однако Пикулин, увидевший автомобиль прежде, чем сидящие в нем различили на льду группу лиц за вполне мирным занятием, знал точно – это приехали не сотрудники санэпидемстанции. И не за забором пробы воды.

Сашка присел рядом с сутулым и аккуратной струйкой разлил остатки водки по пластиковым стаканчикам. Рука его не дрожала, и он, когда наполнял стаканы, хотел убедиться именно в этом. Боковое зрение уже ясно различало сержанта в шапке, спускающегося на лед. Вскоре он оказался в десятке метров. Поддергивая на поясе кобуру с пистолетом и наручники, он шел, и во взгляде его читалась обреченность. Он шел, чтобы убедиться в том, что решение задачи, над которой трудятся все сотрудники ГУВД, находится не здесь. Он шел, потому что увидел людей. И больше не для того, чтобы действительно обнаружить здесь Пикулина, объявленного в оперативный розыск, а для обнаружения доказательств обратного.

Сашка скомкал в руке стаканчик, чем привлек внимание рыбака. После этого рыбаку пришлось обернуться круче, ибо его боковое зрение обнаружило еще одно живое лицо посреди этого ледяного безмолвия. И сутулый снова упер взгляд в лунку. Теперь появление мента на льду удивления рыбака не вызовет (потому что уже вызвало), и он не скажет, не подумав: «А кто его знает, кто он такой (на Сашку), я его впервые вижу». Сейчас он будет готов к встрече, он помнит, кто его угостил спиртным, а потому непроизвольно встал на сторону Сашки. Для всего этого стаканчик и мялся. Хитрая это штука – зоновская психология: вроде и Сашка ни о чем не просил, и рыбак все понял.

– Ну, как клюет?

– А как может клевать в конце января? – буркнул Пикулин, вынимая из ведра пригоршню рыбок. – Больше выпиваем, чем удим. Вы же в городе сразу вяжете и в отделение.

– Верно, верно… – бубнил сержант, оказавшийся старшим сержантом. Он разглядывал Пикулина и заодно сутулого. – А документы ваши посмотреть можно?

– Документы… – саркастически протянул рыбак, и Сашка посмотрел на него с удивлением. После 250 граммов «финской» рука слесаря уже не водила лесу как прежде – размеренно и вдумчиво, а дергала, словно под действием электрического тока. Если минуту назад очередной окунь-лилипут под толщей льда и собирался заглотить мормышку, то теперь он, наверное, находился в крайней степени недоумения и даже моргал – вот она, еда… Нету еды. Вот она, еда… Нету еды. Не успевал окунь за «финской». – Как же я не догадался взять на рыбалку паспорт?

Сашка сглотнул и виновато улыбнулся сержанту. Ссориться с ментами он не собирался. В голосе же его недавнего собеседника слышался откровенный вызов, который различим слухом только «заезжавших» или «завозивших». Потому вызов понял и Пикулин, и сержант.

– Вы тут мне не неповинуйтесь, – растерянно и глупо возразил сержант. – Предъявите документы и ловите своих голубых марлинов дальше…

«Финская»… Она только пьется легко. Последствия после нее гораздо тяжелее. Сержанту было проще – он ее не пил. Более того, он был образованным старшим сержантом, и его шутка относительно голубых марлинов была как нельзя кстати. Красавец голубого цвета, доходящий размером до трех метров и плавающий под водой со скоростью до ста пятидесяти километров в час, был очень похож на любого из тех, кто, еле перебирая плавниками, плавал вверх брюшком в детском пластмассовом ведре.

Но вот проблема – не каждый знает, кто такой «голубой марлин». Зато любому известно, кто такой «голубой». Даже тем, кому сидеть не пришлось. Кому же пришлось, чьи руки испещрены рисунками, представляющими собой вызов администрации, относится к подобным милицейским советам с определенной неприязнью.

– Кого мы ловим?.. Голубого?..

Ситуацию пора спасать, Сашка это понял. Ненависть к синей форме, так и не умершая в слесаре с машиностроительного, сама по себе была безобидна. Она же, но усугубленная полбутылкой «финской», представляла собой реальную угрозу. А тут дернул еще черт сержанта… с его ихтиологическими выкладками.

– Товарищ старшина, – Сашка специально ошибся и в звании, и не назвал его «начальником», – откуда у нас документы? Вышли с приятелем окуньков потягать. А что еще делать, машиностроительный развалился! Управляющего назначили (он вез месяц назад такого, приглашал водителем к себе), а он зарплату платить все равно не хочет. От голода и злоба.

– Понимаю, – сказал вдруг сержант, – но и вы тоже, это… Распустились. Попробовали бы вы в США вот так разнузданно… Словом, ловите, но не нарушайте.

Обычный разговор между младшим звеном правопорядка и низовым звеном гражданского населения. Ничего примечательного. Но тут уже наладившиеся было отношения вдруг резко дали трещину.

– А вы сами-то кто, командир? – с вызовом, уже не тая яда в словах, пропел рыболов-рецидивист. – Уж не полиционер ли? – И слесарь подмигнул помертвевшему Пикулину – «ну, как я его?».

Сержант поморгал, отцепил от бронежилета рацию и сказал:

– Витя, подойди-ка. Тут рыболова успокоить нужно. – Прикинув, что беспокойный не один, он почесал лоб антенной, покосился на Пикулина и добавил: – И корень валерианы захвати с собой.

Сашка с тоской посмотрел в сторону «уазика». Из него выбрался еще один сержант. Санькина тоска приняла вселенские масштабы, когда он увидел, как далекий сержант открывает заднюю дверцу и вытаскивает из машины «корень» – изделие ПР-73. Успокаивающий эффект этого седативного средства Пикулин испытал на себе не раз. Однажды даже передозировал: в зоне случился бунт, и озверевшие менты дубасили палками всех, кто попадался на глаза. Даже тех, кто прятался, они вынимали на свет божий и сразу, едва те оказывались в роли «попавшихся», били. В руках мастера резиновая палка превращается в предмет еще более удручающий, чем кусок арматуры. Арматура, та ломает кости, а после прогулки по телу резиновой палки у оппонента трескается на спине кожа и внутренние органы превращаются в сочные отбивные.

«Стоило один раз довезти клиента от «Полтинника», – снова стал корить себя Пикулин. – Сколько раз клялся туда не ездить…»

Когда количество сержантов у лунки удвоилось, у слесаря заклевало. Ловким движением подсекая добычу, он схватил леску рукой и стал работать как альпинист, вынимающий из пропасти веревку после падения с нее товарища.

Когда очередной окунь был где-то между льдом и дном, сержант, знающий о голубых марлинах почти все, шагнул и со свистом врезал палкой по лопаткам рыбака.

Тот остановился, прокряхтел: «Все равно никуда не денется», сплюнул на снег и выпрямился. В нем было не более ста шестидесяти сантиметров роста и килограммов шестьдесят веса.

– А вот за это можно и по бебикам получить, – сказал он, уворачиваясь от второго удара и нанося сокрушительный удар сержанту-ихтиологу между ног.

Через минуту он и Сашка лежали у лунки, тяжело дышали и слушали разговор старшего сержанта с коллегами из райотдела. Сержант скулящим голосом докладывал о поимке двоих преступников, совершивших на них нападение. Голос из радиостанции, потрескивая и прерываясь, спрашивал, кто напал и зачем, сержант рассказывал. И чем дольше он это делал, тем ярче и пронзительнее выражался его невидимый собеседник.

– Да на кой они нам нужны?! – кричал он. – Вы давайте всех, кто без паспорта на рыбалке, сюда везите! А то я тут от скуки умираю! Ты привез, а мне с ними полдня отписываться! В своем уме?!

– Они оказали сопротивление, – объяснил старший.

– А вы их зачем? Ходите, сами залупаетесь, вас бьют, а потом пишете, что на вас напали. – Сашка даже поднял голову, услышав в словах неизвестного правду именно в том виде, какая она есть. Голос между тем помолчал, после чего велел задержанных отпустить и заняться тем, чем было велено, – розыском Пикулина.

Слесаря после этого пнули три раза, Сашку – один.

Вытирая с губы кровь и с чувством глубокого удовлетворения разглядывая две спины, затянутые в синюю материю, Пикулин не выдержал и выплюнул на снег розоватую слюну вместе с негодующим:

– Я не знаю, куда ты «заезжал» и сколько раз, но там, где сидел я, за такие дела били рожу.

– Не понял… – не ожидавший таких откровений, рыболов поморщился.

– Сейчас поймешь, – процедил Сашка и неуловимым хуком срубил его с ног.

Отбил рукой летящий в его голову ледорез и врезал еще. Дабы исключить необходимость озираться, шагнул и с разворота пробил в третий раз.

– На марлинов он голубых обиделся. Из-за меня, мать твою, все «красные» Холмска своих семей третьи сутки не видят, а он тут решил на патруль залупаться! Вытащи, мудак, там окунь, наверное, уже сам повесился!

Кровь сочилась и сочилась, а до берега оставалось еще около пятидесяти метров. Были хорошо видны фонари стоп-сигналов отъехавшего «уазика», тормозящего на подъеме. И вдруг Пикулин увидел, что милицейская машина, остановившись на самом пригорке, включила задний белый фонарь.

Зачем бы им ехать обратно?

И Сашка прибавил ходу.

Через несколько шагов, стараясь побыстрее взбежать по лестнице на набережную, он краем глаза видел двоих в синем, выскакивающих из машины с пистолетами в руках и также рвущихся наверх. В руке одного из них был знакомый Сашке документ – белый лист бумаги с ксерокопией чьей-то фотографии. И Пикулин уже точно знал, чьей фотографии.

Знакомство с рыбаком, от которого он ожидал покоя и возможности обдумать свои последующие действия, закончилось очередным гоном.

Узнав на фото только побывавшего в их руках субъекта, сержанты догадались, что медали «За отличие по охране общественного порядка» далеко от них еще не ушли.

Глава шестнадцатая

Контейнер лежал на столе. Такой, как его описывал Кряжин: не более пятнадцати сантиметров в длину, не более пяти в диаметре. Цифры «29–11» на торце одной из составляющих, и внутри – тайна.

Долго содержимое тайной не осталось. Желябин посмотрел на Кряжина, тот согласно кивнул головой, и майор осторожно, словно там лежал пластит, раскрутил половинки. Бережно вывалил на стол кусок металла, который выглядел точно так же, как и содержащее, – серебристого цвета брусок в виде параллелепипеда. Он как две капли воды был похож формой на обрезок деревянной рейки.

– Неужели это может стоить сто миллионов долларов? – усомнился Георгиев.

– А почему нет? – Советник оторвался от какого-то документа и опустил на кончик носа очки. Обычно он стеснялся надевать их, однако Сидельников был своим парнем, а с этими людьми скоро придется прощаться и, быть может, навсегда. – Сомневаешься?

– Маленький очень, – поддержал подчиненного Желябин.

– Майор, – Кряжин вздохнул и пожевал губами, – сверхпроводимости вообще не видно, но наши академики в прошлом году умудрились получить за нее в Стокгольме полтора миллиона. А здесь – я вам как физик физикам говорю, – сощурившись, следователь подбросил брусок на ладони, – не менее двадцати граммов.

Наступал момент для резонного вопроса, и задал его, конечно, Желябин:

– И что теперь?

– Попробуй догадаться.

– Предмет преступления найден. Осталось найти заказчика и исполнителя.

– Имя заказчика может подсказать только исполнитель, – подытожил Кряжин. – Получается, нам нужен…

– Пикулин, – не выдержал дурацкого разговора Георгиев.

– И он нам тоже нужен, правильно, – помедлив, ответил следователь.

– А куда деть это? – кивнув на контейнер, едва слышно поинтересовался молчавший до этого Мацуков.

– Ты факс отправил? – вспомнил вдруг советник.

– Конечно, – Мацуков ответил так, словно вопрос оскорбил его до глубины души.

– Смотри… – с невнятной угрозой пробормотал московский следователь и вернулся к главной теме разговора: – У меня переносного сейфа нет. – Разведя руки, Кряжин показал – действительно сейфа не было. – А потому… – оглянувшись, советник ткнул пальцем в Георгиева. – Готов поклясться, что в вашем сейфе два отделения, и в нижнем находится бутылка водки и стакан для лица, стоящего на оперативной связи. Там же несколько пачек «Примы», пара банок тушенки и какой-нибудь хлам вроде разорванной кобуры и летних сношенных туфель…

Щеки опера сделались пунцовыми, и он взглядом стал искать помощи у Желябина. Из всего, что перечислил московский «важняк», в его сейфе не было только разорванной кобуры, а вместо тушенки – килька в томатном соусе. «Приму» заменял «Беломор», но даже при условии такого чудовищного несовпадения холмский сыщик не мог понять очевидного. На начальном этапе службы сейфы у следователей районной прокуратуры и оперативников из РОВД различаются только одним – у первых в верхнем отделении расследуемые уголовные дела, у вторых – дела оперативные и оперативно-поисковые. Нижние отделения сейфов содержимым не отличаются.

– Так что придется освободить для меня нижнее отделение, гражданин мент. – Кряжин подошел к двери, что должно было стать для Георгиева сигналом следовать в его кабинет. – И ключ придется отдать мне. А дверцу я опечатаю своей печатью. Если контейнер исчезнет – я выведу тебя, старший лейтенант, во внутренний двор ГУВД и расстреляю. Извини, если обидел.

Георгиев опешил. Ночевать здесь все время нахождения в Холмске Кряжина ему не улыбалось. А чего стоит старшему следователю Генеральной прокуратуры России подняться на третий этаж управления и попросить начальника поместить контейнер в его сейф? Хотел бы Георгиев посмотреть, как генерал-майор Коптев ему откажет. Хотя еще больше, конечно, хотелось бы посмотреть, как Кряжин поведет генерала во внутренний двор.

– Конечно, – сказал оперативник, чувствуя, как ставится под вопрос присвоение ему через месяц очередного звания, – если в Холмске только один надежный сейф…

Но даже после этого ему пришлось встать, зайти в свой кабинет, громыхнуть металлическим шкафом и очистить нижнее отделение.

Но вдруг Кряжин остановил процесс и заявил, что пусть лучше контейнер находится с делами Георгиева. Георгиеву было совершенно безразлично, за какое из отделений он отныне будет бояться больше всего – за нижнее или за верхнее. А потому, уложив обратно вынутые на пол вещи, он закрыл его, открыл дверцу сверху и уложил блестящий цилиндр между папок.

Глядя, как ключ от сейфа утопает в кармане следователя, Георгиев захотел сесть на стул и смотреть на дверцу, за которой лежало сто миллионов долларов в виде наследия убиенного профессора. Георгиев перестал уважать ученых. Он их ненавидел.

Когда Кряжин вернулся в свой кабинет вместе с опером, ежесекундно оглядывающимся, Желябин вел с кем-то по телефону отрывистый разговор. По обрывкам фраз и по лицу начальника отдела советник догадался, что случилось событие, имеющее значение больше для повседневной деятельности майора, чем для их совместной работы.

– Я могу идти? – шепнул Мацуков.

– Конечно, – спохватился Кряжин. – Не забывай выходить на связь.

Проводив младшего коллегу отеческим взглядом, советник подождал, пока за ним закроется дверь и затихнет шум ворвавшейся в кабинет майора коридорной суеты. В это время майор положил трубку и доложил:

– Странное событие произошло нынче ночью в одной из квартир на улице Дзержинского.

– Не переименовали еще, что ли? – Пожевав губами, советник чуть дернул веком.

– Что не переименовали? – отрешенно поинтересовался майор. – А-а, улицу… Да кому она нужна. Для меня главное, что на ней происходит.

– И что там произошло, позвольте полюбопытствовать? – Кряжин нахально зевнул и посмотрел в окно.

– Неизвестные проникли в одну из квартир, перевернули все вверх дном и выворотили все подоконники. Хозяева этой квартиры, возвратясь из путешествия по Средиземноморью, будут очень удивлены сим фактом. Глупость, правда? – Желябин, смеясь, адресовался к Кряжину, и тому ничего не оставалось, как отвечать:

– Квартира не тринадцатая?

Георгиев, переживающий за свой сейф, фыркнул.

– Нет, двадцать шестая.

– Пошутили, и будет. Готов выслушать предложения по поиску нашего героя.

Выслушав мнение Георгиева и его начальника, выкурив несколько сигарет, Кряжин дождался того момента, когда Желябин проговорил: «…цена риска велика, и не исключен вариант вооруженного сопротивления…» Советник резко качнул головой и положил сигарету на край пепельницы.

– Ошибка в заключении. Пикулин не будет сопротивляться.

Желябин уставился на московского следователя. И выдавил через силу:

– А как же…

– Его бегство вызвано естественным чувством самосохранения. Я уверен, он уже давно бы явился к нам, если бы не атаки бандитов. Сейчас он вполне может быть уверен, что следствие с ними заодно. Кому же охота ни за что погибать? – Взяв сигарету, он выпустил к потолку густую струю дыма. – Лучшим подтверждением тому служит его приход в ГУВД с кейсом.

– Я не понимаю…

– Не нужно ничего понимать, – резко перебил Кряжин. – У меня такое чувство, словно я работаю с недотепами. Заводи «Волгу», Сидельников!

– Куда мы едем? – решился Георгиев.

– К некоей Татьяне, подружке Пикулина.

Желябин мысленно махнул рукой. Ему надоели эти следственные игры человека, имеющего какой-то план. Поскорее бы он наигрался и убрался отсюда вместе с призом! «Мы все в руках человека, – думал, идя по коридору, «убойник», – у которого в голове есть какой-то план! Это самое страшное, что может произойти с людьми, – быть во власти непонятного типа, имеющего какой-то план!..»

Дома Татьяны не оказалось, они тут же поехали в библиотеку.

Татьяна сидела за высокой, отполированной сотнями тысяч локтей стойкой и раскладывала по деревянным ящичкам синего цвета какие-то формуляры. Сверяла с записями в толстой тетради и укладывала. Приход известных ей лиц она восприняла спокойно («стоически», – отметил про себя Кряжин) и даже не удивилась, когда ей предложили пройти в глубь помещения с целью подыскать более удобное для разговора место.

Этим местом оказалась небольшая по размерам комнатка, в которой стояли три стула, потертая по краям до малинового цвета софа, обитая черным дерматином, и столик кустарного производства. На столике стоял чайник, пачка индийского чая и две чисто вымытые кружки.

Усевшись на край софы, Татьяна поправила на переносице очки с большими линзами, моргнула и стала чего-то ждать. Так обычно ведут себя в женских колониях арестантки, которых для чего-то вызвала к себе начальница оперативной части.

– Вас, наверное, удивил ранний визит знакомых мужчин?

– Не скрою, – согласилась она. – Хотя, зная вашу профессию, удивляться нечему. Спасибо, что не разбудили четыре часа назад.

– Четыре часа назад я не собирался к вам ехать.

– А сейчас приехали.

– Сейчас да. И вот с какой целью. Я не расслышал в день нашего первого знакомства, когда вам позвонил Пикулин, чтобы предупредить о приходе.

– И хотите уточнить? Понятно… Не знала, что в Генеральной прокуратуре служат такие невнимательные люди. – Натолкнувшись на цепкий взгляд следователя, она решила повременить с иронией и снова поправила очки. – Он позвонил в районе восьми вечера.

– Еще раз подумайте и назовите точный час. Чтобы потом не говорить, что перепутали стрелки на часах.

– Господи! Я же говорю – около восьми! Это когда часовая стрелка почти на восьми, а минутная почти на двенадцати! Это так важно?

– Возможно. Значит, в районе восьми, – повторил Кряжин. – Сориентируйте в границах района.

– Господи, – не меняя выражения лица, пробормотала она. – От без десяти восемь до десяти минут девятого.

– А курица ваша не подгорела бы? С четырех двадцати до восьми в плите?

– В каком смысле? – Она поправляла очки без остановки и чем дальше, тем чаще. – Вы помните, что я готовила в тот вечер курицу?

– Хотелось бы забыть, да трудно, – проговорил Кряжин, разворачиваясь к Сидельникову. Тот подошел, вынул из кармана цифровой диктофон и бесшумно включил воспроизведение.

«Около пяти… Да, я уже закончила с курицей. Поставила ее в четыре двадцать, в пять вынула, а через несколько минут раздался звонок… Думаю, минут пять шестого…»

Желябин с Георгиевым беспомощно переглянулись. Такой предмет, как диктофон, в квартире этой женщины им на глаза не попадался.

– Так когда вы лгали? – загрохотал Кряжин, опираясь на стену над головой библиотекаря. – В ту ночь или теперь?

Она молчала.

– Так я расскажу, как было дело. – Отвалившись от стены, советник уселся на стол. Тот скрипнул, чашки клацнули. – Всю жизнь вы искали любовь и состояние. Вам не хватало ни того, ни другого. И вы уже почти отчаялись, когда появился Пикулин. Любит он вас или нет – это дело ваше, и оно недоступно вмешательству прокуратуры, хотя бы и Генеральной. Но кое-какие моменты в ваших отношениях я, ее сотрудник, пропустить не имею права. Труды Валлейтайна на вашей полке, Карнеги… Они зачитаны до ветхого состояния и изучены не один раз. Вы постоянно мучаетесь от неумения влюблять в себя, неяркую, мужчин. Я хочу заметить – состоятельных мужчин. Пикулин не мультимиллиардер, однако деньги у него водятся, и он не сволочь. И можно с этим смириться. Но однажды в вашей квартире появляется некто, кто предлагает новые условия отношений с холмским таксистом. Он говорит, что неплохо было бы заманить этого малого в квартиру – о Пикулине речь. После этого скромный библиотекарь Татьяна получит… ну, скажем, тысяч сто!

– Вы мерзавец, – твердо произнесла она.

– Несомненно, – тут же согласился Кряжин. – Но ваша проблема в том, что вы не представляете, какого масштаба я мерзавец. Ошибка в заключении – как люблю я говаривать, исправляя ошибки в выводах своих коллег. Так сколько?.. – Не дождавшись ответа, под оглушительное молчание притихших холмских сыщиков советник встал со стола и растянул под воротником галстук. – Итак, она звалась Татьяна. Впервые именем таким страницы страшного романа мы своевольно освятим.

– Не юродствуйте, – беззвучно дернулись ее побелевшие губы.

– Бросьте. Ей рано нравились романы, они ей заменяли все, она влюблялася в обманы и старых дев, и Пуаро…

– Пошло. Мне никогда не нравились эти пахнущие нафталином персонажи.

– Зато вы многому научились у их антиподов, – сказал Кряжин. – Удача сама плыла вам в руки. Вам чудились сияющие огнями улицы Москвы, и вы, вступающая в их блеск из черного лимузина. Сколько вам предложили за продажу Пикулина? Двести тысяч?

– Вы сумасшедший.

– Я слышу это всякий раз за неделю до того, как сажусь писать обвинительное заключение, впоследствии признаваемое судом обоснованным. Как на вас вышли? Впрочем, я поторопился с вопросом. Я знаю ответ. Они на вас вышли так же, как и я. Нашли дядю Пикулина – Шельмина, а тот сдал им ваш адрес вместе с вашими отношениями. Правда, вам пришлось некоторое время поупорствовать. Но дырка в диване от пули может являться одновременно и алиби для вас. Вы так и сказали – «они стреляли в меня!». В смысле – пугали. И вы придумали историю о двух отморозках с большим пистолетом. Они-де выбили дверь среди ночи, вломились, а потом один другому говорит – «Федя, а мы ведь ошиблись. Зря дверь ломали. Тут же ничего нет из того, что можно украсть. Разве что вот эта фотография картины Клода Моне «Дама в саду». Ее мы, поторговавшись, можем сдать продавцам товара «Все по 10 рублей».

Пройдясь мимо женщины, Кряжин резко склонился и зашептал ей прямо в ухо:

– Здесь не Москва! Но мне кажется, что даже в Холмске разбойники, прежде чем куда-то ломиться, выяснят, есть ли в квартире ценные вещи! Самая же ценная вещь на тот момент были вы, но к вам пришли не до столбняка пьяные насильники!

– Что значит – «не до столбняка пьяные»? – Лазоревые озера за огромными линзами вспыхнули яростным огнем.

– Сколько предложили за сдачу Пикулина? Триста тысяч? Не говорите, что больше, я не поверю.

– Следователь, вы самый отвратительный негодяй, которого я только видела. – Губы ее, поджавшись в куриную гузку, свидетельствовали о том, что война предстоит затяжная и кровопролитная.

– Вас раззадорила моя шутка с пьяными насильниками? – удивился Кряжин. – Не обижайтесь. В этом городе охмурили не только вас, библиотекаря. Я знаю даже одного представителя власти, который купился на обещание троих представительных людей из синего «Мерседеса». Кстати, вы знаете их дальнейшую судьбу после того, как они вас покинули? Один, тот, что в коротком черном пальто, сошел с ума, второго, в синих джинсах, сожрали волки под Гурьяновом, а третий, в черной кожаной куртке и черной шапочке, сидит и рассказывает, как вы помогали им заманивать в ловушку Пикулина. Он же был за главного у них, верно? Это он уговаривал вас плюнуть на таксиста и пойти навстречу судьбе не жалкой провинциальной бесприданницей, а бизнес-леди с зажатым в руке чеком на многие тысячи?

Остановившись над библиотекарем, советник проронил:

– И я сейчас думаю над тем, кто из вас раньше начнет предавать. Вы видите – я не веду никакой хитрой игры. Я просто говорю – меня интересует, кто первый изложит свои откровения на бумаге. Ваш спонсор в черном пальтишке, когда я уезжал, уже начал строчить. Но вы в более выгодном положении. Вам сейчас нет необходимости кидаться на дверь камеры с кулаками – «Вызовите ко мне следователя, я все расскажу».

Советник закурил вопреки правилам поведения в библиотеке.

– А пять часов вы упомянули потому, – продолжил он, – что в пять часов Пикулин звонил не вам, а коллеге Сопьяну, и с ним же договорился о встрече. Он хотел переждать у него несколько ночей. Пикулин собирался у Сопьяна осесть. И ему не было необходимости звонить вам. Такие дела. В связи с этим возникает резонный вопрос – а звонил ли вам он?

Женщина посмотрела куда-то в угол, а потом быстро отвела взгляд, словно именно там крылись доказательства ее неожиданного разоблачения.

– И сейчас я могу с уверенностью сказать – он вам не звонил. Александр Пикулин не мог звонить вам в пять часов и сообщать о времени прибытия, потому что за несколько минут до этого, возможно – в пределах не более чем получаса, он договорился на схрон у Сопьяна. А в восемь часов он не мог звонить вам, потому что в это время ему было совсем не до назначения вам романтического свидания.

Желябин, уже начинающий привыкать к неожиданному, покосился на женщину. И тут же услышал еще одну новость. Кряжин:

– Это вы ему звонили.

Сидельников:

– По просьбе московских гостей. Им нужно было затянуть Пикулина в сеть. Те, что якобы врывались к вам в квартиру, в квартиру вашу не врывались. Они приезжали задолго до этого. Да, это они выбивали дверь, но днем. И в диван стреляли днем, через подушку.

Кряжин:

– Подушку капитан МУРа нашел в передней, на пуфике, когда вы одевались в другой комнате. Она словно там и была. Некогда было выбрасывать или это была ваша любимая думочка? Сидельников так и сказал – с чего бы диванная подушка лежала в прихожей на мягком и без того пуфике? А соседи шум взламываемых дверей слышали в четыре часа дня.

Сидельников:

– А ночью шума они не слышали. Ни треска, ни выстрелов.

Она перестала смотреть перед собой, и теперь два голубых озера, едва не расплескиваясь, метались от ботинок одного к ботинкам другого. Библиотекарь уже дошла до того состояния, когда уверять следователя в его ничтожестве бессмысленно, а смотреть в глаза еще боязно. Критический момент, именуемый в следственной практике «позитивным кризисом допрашиваемого».

Кряжин снова сел на стол, и теперь тот протяжно застонал.

– Я вам кое-что объясню. Ваша вина заключается в том, что вы вступили в сговор с преступниками. Но до сего момента это не повлекло тяжких последствий. Если, конечно, Пикулин не вывихнул ногу, когда прыгал с балкона. Но вы знали, что его ищут преступники, видели их оружие и реально представляли их социальную опасность. А потому будете судимы. Но, повторяю, от этого еще никто не умер. Однако это может произойти в любой момент, – Кряжин играл, наслаждаясь. Его ложь о живом главаре преступной группы, пишущем явку с повинной, его танец на лезвии бритвы с библиотекаршей, когда он выдавал желаемое за действительное, – все это имело успех, хотя изначально шансы рассчитывались как пять процентов против девяносто пяти не в пользу советника. И теперь он, чувствуя, что лед тронулся и река пошла, упивался своей маленькой, но победой. – Вам дать какой-нибудь чистый формуляр, чтобы вы его заполнили?

– Я напишу.

Он рассчитывал на согласие, но не на такое вдумчивое. Эта женщина действительно была запрограммирована на жизненные неудачи, а потому крах переживала стоически.

– Так сколько вам заплатили?

– Двадцать пять тысяч.

Кряжин развернулся и насмешливо посмотрел на Желябина:

– Любовь в Холмске действительно столько стоит?

– Долларов! – вскричала она, поправив едва не слетевшие очки.

Советник смотрел на нее долго, пытаясь разглядеть в этих больших озерах дно.

– Тогда это, конечно, меняет дело.

– Всех всегда интересовал вопрос – как создавался первый человек, – философствовать на переднем сиденье «Волги» было куда приятнее, чем внимать этой философии с заднего. Морозец наступал, на прогрев двигателя времени постоянно не хватало, и Желябин с Георгиевым ежились, пытаясь согреться курением. Но Кряжин, говоря, тоже курил, и потому, чтобы не задохнуться, приходилось держать стекла приспущенными. Печка работала на впереди сидящих, ветер прорывался сквозь щели, милиционеры мерзли, а советник размышлял: – Мне же всегда хотелось посмотреть, как создавался человек второй. И дело, ребята, не в банальном похотливом любопытстве, а в профессиональном интересе. Что переживают люди, стремясь к лучшему? Всего тридцать минут назад вы имели возможность убедиться, как это происходит. Постоянно находясь в качестве свидетеля-регистратора при зачатии, совершенстве и кончине каждой криминальной мысли, я стал привыкать к тому, что каждое преступление, помимо своей финансовой подоплеки, имеет целью еще и реализацию межполового влечения. Вдумайтесь сами – ради чего совершаются все без исключения преступления?

Они планируются и реализуются с одной-единственной целью – получение гарантий полной финансовой независимости от окружающего мира для реализации более крупной цели: межполовых взаимоотношений. Даже замшелый импотент, обогащаясь, тайно лелеет мысль о том, что когда-нибудь он накопит достаточно для того, чтобы поиметь ту, которую… Точнее – всех их. Но простого влечения без финансовой независимости, как и обогащения без цели общаться с женщиной, не существует.

Посмотрите сами – у библиотекарши был Пикулин. Она не интересовала никого, Пикулин же, смею вас уверить, интересовал многих. Он не нищенствует, он в достатке. Что еще нужно некрасивой бабенке с очками, как иллюминаторы в пароходе? Она, ничуть не сомневаясь, меняет свою тягу к Пикулину на двадцать пять тысяч долларов. На две с половиной пачки банковских билетов! А для чего?!

Я вас уверяю – деньги ей нужны для того, чтобы найти кого-то лучше, чем Пикулин. Кого-то богаче и могущественнее.

Парадокс, казалось бы.

Черта с два. Это закон криминальной жизни. Марксовское «товар—деньги—товар» в преступном мире давно заменено на «деньги—деньги—деньги». И все это исключительно для отдохновения, нужного лишь тем, кто этим законом живет.

Кряжин развернулся к притихшим, не ожидавшим такой позиции холмским милиционерам.

– Полагаете, что сорокатрехлетний «важняк» в своей борьбе с преступностью довел себя до сумасшествия?

Он снова уселся поудобнее и показал Сидельникову на поворот к ГУВД. Он уже неплохо ориентировался в этом городишке.

– Нет, коллеги, я не спятил. Вы можете пытаться переубеждать меня сколь угодно, но я выведу для вас сейчас одну-единственную, верную формулу, по которой вычисляется законопослушность человека. Думаете, я возомнил себя ангелом во плоти? Отнюдь! Я часто упоминаю нечистого и не прочь засадить первой же понравившейся мне красотке. И я перелюбил их такое множество, что уже не помню точное количество, – среди следователей Генеральной прокуратуры, как и среди других, святых не бывает. Так вот, разница лишь в том, что ни одну из тех, кто оставил во мне искорку любви, я не продал ради денег, чтобы поиметь другую. Я просто внезапно влюблялся в другую. Но никогда не оставлял прежнюю в неведении об этом. Если у тебя есть мужество так поступать, значит, ты никогда не решишься на преступление, ибо видишь разницу между скотством и порядочным поведением.

– И что, все они после вашего ухода чувствовали себя счастливыми? – подначил Георгиев, когда машина въезжала во двор управления.

– Нет. Но ни одна не сказала мне – «ненавижу».

В дежурной части сидел и, дожидаясь приезда группы, болтал с дежурным Мацуков. Выглядел он уставшим: видимо, приезд следователя из Москвы возлагал на сотрудника районной прокуратуры дополнительную ответственность. Ментам – тем хорошо. Кряжин уедет, и никто в Генеральной прокуратуре о них не спросит. Но о том, кто «важняку» помогал в Холмске из «наших», вопрос зададут обязательно. И очень не хотелось бы, чтобы Кряжин жевал губами, как делал всякий раз, прежде чем сказать неприятное, и говорил о том, что есть один такой, Мацуков его фамилия. Так он – ни в зуб ногой. Середнячок, пригодный лишь для расследования преступлений с имеющимся подозреваемым.

В кабинете Желябин поставил чайник, вынул из холодильника пакеты с едой и вдруг бросил:

– Вы в библиотеке обмолвились о каком-то человеке от власти, помогавшем москвичам из «Мерседеса». Это тоже следственная проговорка, сродни той, где «он, в черной кожаной куртке, сидит и пишет»?

– Нет, это правда, – мягко возразил Кряжин. – Такой есть.

– И кто он? – Нож Желябина завис над вчерашним сервелатом, как топор палача.

– Наша следственная бригада состоит из пяти человек: Кряжин, Сидельников, Мацуков, Желябин и Георгиев. Один из перечисленных – предатель.

Понимая, что колбаса еще долго не будет порезана, советник выдернул нож из ослабевшей руки майора и стал стучать им по разделочной доске. В воздухе запахло копченостями. Сидельников между тем расставлял кружки и раскладывал в них пакетики с чаем.

– Вы меня с ума сведете, Иван Дмитриевич, – выдохнул Желябин.

– Один из нас… – начал, но не закончил Мацуков.

– Желябин, тебе сколько ложек сахара?

Не дождавшись ответа, Сидельников всыпал в кружку две ложки и направился к столу за своей колбасой и сыром.

Глава семнадцатая

Рассчитано было верно. Деньги Пикулина были изъяты из-под подоконника в его квартире, то, что оставалось у него в карманах, растаяло. Получить приют у друзей-таксистов он уже не мог по объективным причинам – смерть Кащеева и ситуация, в которую попал Сопьян (а он, конечно, уже выразил в таксопарке свое отношение к происходящему), убеждали советника в том, что помощи от коллег Пикулину ждать не приходится. Женщина, которая могла предоставить ему помощь, уже была под прицелом – он убедился в этом лично, а дядя Шельмин оказался самой настоящей сволочью, принимать помощь от которого было и опасно, и позорно. То, что преследователи из числа бандитов покинули город, Пикулин, естественно, не знал и узнать об этом не мог.

Чердаки и подвалы продолжали потрошить участковые уполномоченные, хазы и малины трясли опера. Вокзалы и аэропорт под полным контролем – Кряжин, основываясь на богатом пикулинском опыте бывшего заключенного, мог смело заявить, что там он даже не появится.

Покидать город на попутке также невозможно. Даже если удастся уговорить какого-нибудь дальнобойщика взять его бесплатно до Москвы или в противоположном направлении, то без денег и документов долго не протянешь.

Сашка мыслил в том же направлении. Но мысль о дальнобойщиках, которую он отверг сразу и без раздумий, пришла ему в голову первой. Он как-то раз попал в переплет, из которого еле выбрался. И все благодаря доверчивости, от которой, казалось, давно не осталось и следа. На поверку выяснилось, что Пикулин людям еще доверяет. Нельзя же жить одним твердым убеждением, что все люди – суки! Но переплет был, и он в него попал.

На вокзале к нему подошли три правильных на вид пацана, в хороших одеждах, с ясными глазами, что доказывало отсутствие наркозависимости, и без перегарных выхлопов изо рта попросили довезти до кольца на выезде из города, чтобы встретить товар. «Из Ярославля фуры идут, – объяснил один, – в дороге поломка случилась, и сейчас порознь добираются!» «А водилы не местные, – сказал второй, – их встречать надо. Одного уже провели до склада, а сейчас позвонили, мол, встречайте второго».

По большому счету Пикулину эти объяснения были лишними, он таксист, а не ревизор, поэтому велел садиться и привез к указанному месту.

Фуру долго высматривали, вычисляли, их миновало никак не менее двух десятков. Счетчик тикал, и Сашка был доволен тем, что стоит, а казна пополняется. Наконец правильные пацаны увидели свой дальномер, один выскочил, замахал руками, но его не заметили, и грузовик промчался мимо.

«У них не просто не местные водители, – подумал тогда Сашка, – у них тупые водители!»

Грузовик было велено догнать, что Пикулин и сделал уже почти в городе.

Дальше ситуация развивалась странно. Вместо того чтобы пожать встречающим руки и следовать за ними к складу, водители вдруг начали бить владельцам товара морду. Через какое-то мгновение из кузова выскочили еще человек восемь, с автоматами и в масках, и присоединились к мордобою. Двое из них при этом метнулись к пикулинской «Волге», вынули молодого таксиста из салона и по всем правилам милицейского натиска отбили Сашке почки. Потом он долго еще лежал на земле в наручниках, а затем три часа участвовал в допросах и очных ставках. Славное дело, понял он, выходя из здания УБОП, отряхиваясь и растирая запястья. Отсидеть пятерик, и так вляпаться с молодыми вымогателями?! И фура не их, и товар не их… И водители – не водители, а опера антимафиозного ведомства. И пасли они этих правильных пацанов, отрицающих наркозависимость, уже два месяца. Выпасли. И слава богу, что никто из них с перепугу не прислюнявил Пикулина к делу. Хоть за это спасибо. А за те три с половиной тысячи, что натикали на счетчике за время езды и допросов, он набил бы морду и этим правильным пацанам, и всему штату антимафиозного ведомства. Ведь просил – пойдем, сходим к машине, счетчик тикает, мать вашу!..

…Советник сидел за столом начальника «убойного» отдела, барабанил пальцами по столу, курил сигарету и читал заключение медицинской экспертизы, им же назначенной. Выезжая за пределы Москвы, Кряжин никогда не таскал с собой столичных криминалистов. Подчас случается так, что провинциальные следопыты оказываются гораздо дотошнее. Но главное, экспертиза проводилась по горячим следам, на месте, и у советника потом была возможность назначить экспертизу повторную и уже в Экспертно-криминалистическом управлении Генеральной прокуратуры. Сравнивая результаты, ориентироваться и делать выводы было легче.

Сейчас сравнивать было не с чем, и Кряжин читал первичное заключение с тем любопытством, какое светится на лице ученого, разглядывающего под микроскопом голенькое тельце бактерии.

«…Содержимое желудка составляют:

а) спиртосодержащий раствор с содержанием алкоголя не менее сорока процентов. При использовании метода разделения компонентов спиртосодержащих жидкостей установлено, что около 0,001 % состава является продуктом долгого взаимодействия 40 %-ного спиртового раствора с корой дуба…

б) кашеобразное вещество коричнево-серого цвета является по своему составу продуктом взаимодействия описанного выше спиртосодержащего вещества с морепродуктами… Обнаруженные остаточные явления термического воздействия на продукт свидетельствуют о том, что кашеобразным веществом является копченая рыба…

в) кашеобразное вещество не является однообразным по составу, и в результате разделения вещества на составляющие установлено, что иными составляющими являются хлеб и сырой лук… Отсутствие консервантов длительного хранения… пищевых добавок…»

– Я читал, ничего не понял, – робко заметил, боясь помешать, Георгиев.

– А что тебе не понятно? – не отрывая взгляда от бумаги, поинтересовался Кряжин. Вид его был спокойный и даже умиротворенный – группа недавно поужинала.

– Кора дуба, термическое воздействие, отсутствие пищевых добавок… записки сумасшедшего. Написал бы сразу – это… – Не в состоянии закончить фразу, чем тут же вызвал улыбку советника, Георгиев объяснил: – Но не пишет, а я понять ничего не могу. У нас экспертов хлебом не корми, дай профессиональную подготовку продемонстрировать.

– Ваш эксперт молодец, – помолчав, ответил Кряжин. – Он четко и ясно дал мне понять, что употреблял в пищу потерпевший непосредственно перед смертью. Я читаю и вижу: коньяк, копченую рыбу с луком и хлебом. Составляющие дубовой коры оказываются в напитке оттого, что коньячный спирт долго содержится в дубовых бочках. Оттого и его аромат. Ваш криминалист обнаружил кору дуба, это значит, что Головацкий пил коньяк качественный, а не дагестанское пойло, выдаваемое за напиток десятилетней выдержки. Отсутствие консервантов… Вот если бы эксперт не указал на этот факт, из написанного я понял бы, что профессор закусывал толстолобиком, обжаренным в собственном соку, вынимая его куски из консервной банки. Но ваш эксперт-криминалист знал, что я могу так подумать и ошибиться, а потому, не делая выводов в части, его не касающейся, – он не имеет на то право, он подсказал мне – Головацкий не ел консервы! Головацкий ел именно копченую рыбу! У вас замечательный эксперт, Георгиев. – Развернувшись к Желябину, советник вяло, не надеясь на успех, справился: – Кирилл Сергеевич, где у вас коптят рыбку?

И взгляд его изменился, едва он услышал:

– Коптят у нас в одном месте – это отхожее место нашего города, так называемый район «Полтинник». Вообще-то, это 7-й микрорайон, но так уж повелось…

Откинувшись на спинку стула, советник долго мял виски пальцами, а потом вдруг огорошил всех и сразу.

– Мне нужно такси.

– Зачем?..

– Чтобы было, – передразнил Георгиева Кряжин. – Позвони Илюшину и скажи, чтобы подогнал к ГУВД машину. У нее обязательно должен быть исправен счетчик. Тот, который был на машине Пикулина.

Директора таксопарка долго уговаривать не пришлось. Узнав, что нужно следователю из Генеральной прокуратуры, он уже через двадцать минут позвонил и сказал, что машина у входа.

Кряжин спустился вниз, за ним шли Сидельников и Георгиев с начальником. Разглядев машину, советник довольно улыбнулся и посмотрел на муровца. Тот, видимо, его понял и поддержал саркастическим кивком – Илюшин, услышав о том, что нужна машина с таким же счетчиком, как и у Пикулина, прислал машину Пикулина с Сопьяном за рулем. «Это говорит о том, что счетчики в этом таксопарке не одинаковые», – бросил Кряжин Сидельникову, велел группе следовать за ним на «Волге», сам же уселся в такси и сказал водителю, чтобы тот сменил маску на лице на более миролюбивую.

– Не нужно смотреть на меня, как спасатель МЧС на террориста. Плачу в оба конца – вы же туда не ездите, верно?

Сопьян повеселел. Цифры, написанные белым маркером на панели его «пятерки», были стерты, однако жирный след остался навсегда. В любой момент сменщик Пикулина мог позвонить в Москву и пожаловаться следователю Генеральной прокуратуры на произвол местных властей – дороги не ремонтируют, запчастей нет, план велик…

– Сейчас мы едем на улицу Столетова.

– Я так и знал…

– Не грусти и не печаль бровей, товарищ. Я покажу, где остановиться.

У самого дома «пятерка» остановилась. Сзади такси прижала «Волга» – Сидельников подвел ее бампер в бампер. Сопьян вопросительно уставился на советника.

– Включай счетчик.

– Ушам не верю, – съязвил Сопьян, и машина тронулась.

– Едешь на «Полтинник» самой короткой дорогой. Как если бы вез в роддом жену, но на обычной скорости… А что, Сопьян, Сашка бывал замечен в каких-нибудь нечистых делишках?

– В смысле? – не понял после резкой смены темы таксист.

– Ну, подворовывал там, коллег подводил?

– Никогда в жизни, – твердо и решительно замотал головой Сопьян. Наверное, поэтому «Жигули» чуть занесло, и правые колеса машины захрустели по обледеневшей обочине. – Сколько знаю его, всегда был человеком честным, ответственным, порядочным.

– Я по фразе не понял – кто был ответственным и честным? – Сбивать людей с толку Кряжин умел. – Ты или он?

– Он, конечно. – Смутившись, таксист поправился: – Ну, я тоже… понятно, нормальный человек.

– А помимо таксопарка у Пикулина друзья были?

– Ни разу не видел… Домой к нему частенько приезжал, но ни разу, так сказать, никого…

– Деньги Пикулин любил? – Кряжин успевал и говорить, и сигареты разыскивать, и зажигалкой щелкать.

– А кто их не любит?

– А так, чтобы предать?

– Да никогда! – вспылил Сопьян. – Что вы, гражданин следователь… нападаете с вопросами… Я же машину веду, мне думать трудно!

– Я на это и рассчитываю. Чем меньше надумаешь, тем больше правды скажешь. Это ты куда сейчас с прямого пути поворачиваешь?

– За углом котлован выкопали, не проедем, – объяснил потускневшим голосом таксист.

– Когда выкопали?

– Вчера, – раздраженный настойчивостью следователя, буркнул Сопьян. – Спросите – в котором часу, отвечу – не знаю.

– Сможешь выключить счетчик, объехать котлован, вернуться к этому же месту с другой стороны ямы, а потом снова запустить счетчик?

– Ну, вы даете… – Сменщик Пикулина вспотел. – Счетчик же не секундомер!.. Сейчас выключу – по нулям. Включу – два рубля уже на счету. За посадку… Ваши бы слова, да богу в уши! Я б такой план выдавал с вашим счетчиком…

– Ладно, два рубля потом вычтем.

Котлован был преодолен по соседней улице. На электрическом табло снова загорелись нули, Сопьян поколдовал с ним, и высветилось два рубля. Теоретически получалось, что Кряжин рассчитался, вышел, а потом снова сел в то же такси.

На подъезде к 7-му микрорайону, он же – «Полтинник», когда на табло ярко-красными цифрами, словно языки пламени из преисподней, горело – «48.80», Кряжин велел ехать медленнее. Сопьян, окончательно сбитый с толку, повиновался, как робот.

И едва появились красные цифры «54.40», советник резко скомандовал:

– Стоп!

Сопьян вздрогнул и обрушил ногу на педаль тормоза. «Волга», идущая следом, не врезалась в корму «пятерки» только потому, что Сидельников вывернул руль и заехал сбоку. «А за это морду бить нужно!» – сказал он таксисту, выглядывая из салона.

Кряжин вынул из портмоне сотенную и протянул Сопьяну.

– Дурдом какой-то… – пробормотал сменщик Пикулина, недоверчиво принимая дензнак. – Я могу ехать по своим делам? Или сдачи дать?

Постовые у ворот каждого из частных домов, приметив вызывающие номера на черном авто, засуетились и исчезли внутри дворов. Наркоманская «почта» работает безотказно – это главное при торговле средствами, вызывающими галлюцинации, недержание мочи, дегенерацию и социальную дезадаптацию – словом, всем тем, к чему так стремятся наиболее продвинутые в этом мире молодые люди. После пепси и «Клинского» героин и экстази самый распространенный способ доказать свою состоятельность в жизни окружающим.

– Ну, и почему я не слышу запаха копченостей? – шумно втягивая ноздрями воздух и саркастически рассматривая синюшного цвета физиономии в окнах, заметил Кряжин. – Лишь амбре ацетона и дымку сгораемого канабиса.

– Рыбку коптят чуть глубже, – объяснил Георгиев, бывавший в этих местах по делам службы не раз.

– Так ведите нас, завсегдатай клоак!

Георгиев не обиделся. К шуткам столичного следователя он уже привык. Если уж Желябина в минуты хорошего настроения Кряжин именует «внучатым племянником мисс Марпл», тогда почему ему не быть… Одно непонятно – с чего бы ему иметь хорошее настроение.

Коптильное ООО представляло собой наиболее омерзительное в антисанитарном смысле производство из ему подобных. Здесь не было только крыс размером с собаку и куч, которые они оставляют, перебираясь от цеха копчения к цеху готовой продукции. Рабочие узбекской, таджикской и туркменской национальностей – те, кто море видел только в букварях во времена застоя и кто о рыбе и способах ее приготовления знал столько же, сколько русские знают о тонкостях приготовления жаркого «по-шанхайски» из кошатины. Руководитель – цеховой мастер в кожаной куртке и норковой шапке, не похожий ни на рыбака, ни на кулинара. Тачки для рыбы, похожие на те, в которых во времена «культурной революции» китайские коммунисты отгружали трупы оппозиционеров – скользкие, смердящие, липкие на вид.

И рыба. Кряжин, любитель морепродуктов, когда увидел, что ел Головацкий, стал подумывать о том, что профессор сам перерезал себе горло, когда у него началась отрыжка. И пальцы он тоже себе изувечил, чтобы хоть чем-то себя отвлечь во время икоты. За окном стоял почти февраль, а рыба, казалась, выловлена была в марте. Только так можно объяснить и бордовый цвет ее жабр, и мутные, как у только что проснувшегося алкоголика, глаза, и душок, который издавал язь, готовясь к копчению.

– Это не коптильня, Желябин, – глухо воскликнул Кряжин. – Это кремация после эксгумации!

Узбекские руки, созданные всевышним для уборки хлопка, и руки таджикские, приспособленные нечистым для сбора опия-сырца, ловко орудовали ножами, похожими на мачете, и производили вскрытие трупов. Кишки сваливались в поддон, в который заглядывали две обожравшиеся до помутнения рассудка кошки, выбирали глазами, но так ничего выбрать не могли. Их стоящие тела, похожие на клизмы, свидетельствовали о том, что животных здесь любят и не возражают, когда они копаются в отходах.

– Позови этого… директора, – попросил Георгиева Кряжин, вынимая из кармана пачку сигарет.

Разговор был недолгим. Все, что нужно было советнику, это адреса магазинов, куда поставляется эта (Кряжин так и сказал) падаль. Ответ был еще короче: улица Героев, дом три. Это был исчерпывающий список организаций, принимающих для сбыта эту продукцию.

– Надо же, – сатирический тик поразил левую щеку советника, – как символично: улица Героев! Но мне что-то подсказывает, что даже самый последний герой на острове, помирая от голода, не стал бы лакомиться этой копченой мертвечиной, если бы узнал, как она выглядела до копчения.

– Это здесь же, в ста метрах от коптильни, – сообщил «завсегдатай клоак». Смотреть на него было страшно. – Будь все проклято! Я, когда сюда приезжаю, всегда рыбку беру… Слаще, казалось, нет ничего…

– А ты никогда не задумывался над тем, запах от чего называют сладковатым? А еще «убойник»! – заметив проступившую синеву под глазами опера, Кряжин смилостивился: – Шучу, шучу. Кроме того, если как следует прокоптить…

Георгиев развернулся и, отчаянно вертя головой, куда-то пошел. Третий дом по улице каких-то Героев находился, по-видимому, недалеко.

Хотели завести «Волгу», но Георгиев с трагическим пафосом, переживая личную трагедию, махнул рукой – тут рядом! – и все двинулись пешим ходом.

Где-то между первым и вторым домом искомой улицы Желябин стал извиваться, как раненый, и ерзать по телу рукой, словно его заела вошь. На самом деле, когда раздалась знакомая трель, он вспомнил, что еще в кабинете сунул телефон под свитер в карман рубашки, потому что тот не входил в карман джинсов. Звонок застал его врасплох, но жест майора никого, кроме выглядывающих из окон граждан с синюшными лицами, не испугал. Еще бы – идет по дороге мент (а кто еще, если не мент?!) и вдруг резко ныряет рукой куда-то под мышку! Ясно, что не за деньгами…

– Что? – коротко поинтересовался советник, улавливая знакомый запах от порога магазинчика с тошнотворным названием «Свежая рыба».

– Начальник вызывает по одному делу. Я еще вчера доложить должен был, а тут…

А тут – хотел он сказать, но не решился – Кряжин со своим контейнером. Желябина понять было можно – помимо убийства Головацкого на его отделе висят еще несколько десятков серьезных дел, и, хотя майор и входит в следственную группу, приезд из Москвы следователя из Генпрокуратуры еще не означает, что теперь вся работа отдела по раскрытию тяжких преступлений должна остановиться.

– Я доберусь, решу вопрос, а потом сразу сюда.

– Не стоит, – возразил советник. – Будь в управлении, думаю, ничего сногсшибательного мы здесь не услышим. Это я так, «концы зачищаю».

Кряжин кривил душой. Он рассчитывал услышать нечто, что помогло бы ему если не найти Пикулина, то хотя бы понять, где всю ночь провел Головацкий.

– Вот оно, речное богатство Холмска, – выдохнул он, входя в магазин. Помимо язя цвета потускневшего золота, лежащего на блюде под витринным стеклом, магазин торговал вполне безопасной продукцией: семгой, минтаем, давно исчезнувшим хеком и блестящими карасями. Последние плавали в огромном аквариуме, и любой желающий мог подойти и сказать: «Этого!» И продавец, вооружившись самодельным сачком, лез на табурет, чтобы выловить понравившегося.

Удача сама плыла в руки, только Кряжин об этом пока не догадывался: в магазине присутствовал и директор, и продавщица, и ее сменщица. Меж двумя последними происходил яростный спор относительно недостачи, случившейся поутру, и для выяснения подробностей оной обе труженицы «Свежей рыбы» находились на своем рабочем месте. Вида спорившие были внушительного, круглые лица их лоснились, и не от голода, и как-то сама напрашивалась мысль о том, куда уходит продукция, когда ее недостает.

– Тайм-аут, тайм-аут! – призвал Кряжин, видя, что от спора до мордобоя осталось секунд пять-шесть. Нахально откинув вверх перегородку прилавка, он вошел внутрь. – Музыкальная пауза…

– А тебе-то, толстомордый, какого хера надо? – взвилась та, что обвинялась.

– А вот за такой базар, сударыня, не долго и лещом по толстолобику получить, – обиделся советник. – Вам в голову не пришло, что можете разговаривать со старшим следователем по особо важным делам Генеральной прокуратуры России?

Все три тетки (а директор тоже оказался женщиной) обмякли.

– Из-за чего вы хотите убить эту милую даму? – спросил Кряжин, к которому после лицезрения глупого выражения на лицах женщин возвратилось хорошее настроение.

– Недостача, – сказала директор с таким серьезным видом, словно следственная бригада почти в полном составе прибыла именно по этому поводу.

– Ну, недостача – это не беда, – как-то не по-прокурорски возразил советник. – Это означает, что тетя просто недоглядела за товаром. Вот когда излишек – это серьезнее, ибо это означает, что тетя за товаром присматривает настолько хорошо, что ей даже некогда выбивать на кассе чеки. А каков размер спора?

– Двести рублей! – громогласно объявила цену иска та, что обвиняла.

– Двести рублей… – пробормотал Кряжин, заползая рукой за отворот куртки. Мысль о том, что разговор возможен только в одном случае, подтолкнула его к неадекватным действиям. – Как здорово, что все вы здесь сегодня собрались… Кто проштрафился?.. Вы? Получите и расплатитесь. – Втискивая деньги в вялую руку удивленной продавщицы, Кряжин подумал о том, насколько легко иногда бывает разговаривать с людьми, не испорченными крупными мегаполисами. – Хотелось бы, так сказать, обратной реакции…

В магазин зашел какой-то подозрительный тип, который, комкая в руке несколько десяток, напоминающих промокашки, сразу двинулся к витрине. Судя по устремлению зрачков, расширенных до копеечной монеты, его интересовал огромный таз с мороженой мойвой.

– Сидельников, объясните, пожалуйста, товарищу… Я хотел бы, чтобы вы вспомнили одного человека, который три дня назад покупал у вас рыбу… – За спиной советника раздался грохот, возмущенный хриплый клекот и звук, похожий на тот, когда по отшлифованному бетону волокут мешок с цементом. Кряжин, хотя и стоял спиной, хорошо понимал, что происходит – Сидельникову нельзя говорить «нет». Для местных же коммерсантов зрелище было, вероятно, в диковинку. Дождавшись, пока восторг в их глазах сменится вниманием, советник продолжил: – Три дня назад человек лет около пятидесяти пяти на вид, в дубленке, в норковой шапке и нетрезвый, покупал у вас рыбу…

– Моя была смена, – пробасила та, что обвиняла. – Порядочный мужчина: «спасибо», «пожалуйста», «будьте добры»… Я разрешила ему даже выпить у столика. Он меня приглашал, но я на работе не пью.

Прозвучало это так, что Кряжин непроизвольно почесал в ухе: «А вот вне работы – хоть ведро».

– Так…

– Потом он еще выпил и закусил язем.

– Так…

– Потом еще граммов сто. И снова – под язя.

– Сударыня, я очень занятой человек. Не могли бы вы для меня, как исключение, ваш рассказ слить воедино? Для целостного, так сказать, восприятия.

– А че тут сливать? Выпил еще пару раз, осовел. Сначала молчал, а потом разговорился. Все твердил, что таксисты в городе глуповатые – велел, мол, на Героев Труда везти, а его на Героев привезли. Впрочем, он уже, когда вошел, поддатый был.

– Сейчас и проверим, – пообещал Кряжин. – Штопор просил?

– Нет, – был ответ.

– Значит, правильно – коньяк он начал пить до вас. У него было что с собой?

– Бутылка коньяка.

– Это мы уже выяснили, – терпеливо заметил Кряжин. – А в другой руке? Язь? Или, быть может, он вошел с сумкой? Папкой? Санками?

– Ну, вы скажете тоже… Санками… Он же взрослый мужик, – она посмотрела на Кряжина взглядом, полным провинциального недоумения. – С перстнем! А зашел, кажется, с чемоданчиком таким, плоским.

– «Дипломатом»? – помогла директор, наиболее впечатленная недавним поступком «прокурора».

– Я понял. А какого цвета был чемоданчик? Не помните… – «А перстень помнит», – с досадой констатировал советник. – Ладно… Теперь скажите, пожалуйста, в котором часу он покончил с язем? Ушел когда? Магазин ваш, как я понял, круглосуточный?

Ответ был таков, что полностью вписывался во временные рамки произошедших вслед за этим событий, – без четверти два ночи.

– У вас не сложилось впечатление, что он ждал кого-то, кто должен был прийти к нему на встречу? – встрял прослушавший половину разговора Георгиев. Его больше интересовали события, происходящие за стеклами магазина.

– Это ваш помощник? – уточнила продавщица. – Странно… Им говоришь, что человек перепутал улицу Героев Труда с улицей Героев, а он спрашивает – не ждал ли он кого? Кого он мог ждать, если он улицы перепутал?

Попрощавшись, Кряжин направился к выходу.

– Странные люди! – раздался под сводами вонючего магазина глас продавщицы. – А почему вы не спрашиваете, как в кино, – интересовался ли кто этим мужчиной или не интересовался?

Кряжин пожевал губами и вернулся к прилавку.

– Знаете… Я удивляюсь, как у вас образовалась недостача в двести рублей. Судя по вам, директор, придя в магазин, должна была увидеть пустые прилавки и услышать сообщение, что еще осталась должна кому-то!

– К ним, как к людям, а он хамит!

– Ладно, ладно… – виновато запротестовал Кряжин. – Как к людям… Я вам сейчас задам важный вопрос, сосредоточьтесь: а не вспомните ли вы – не интересовался ли мужчиной с язем кто-либо еще, кроме меня?

– Да как же не интересовался?! Спустя десять минут после того, как мужчина вышел, в магазин вошел парень лет тридцати на вид, в кожаной куртке с норковым воротником, ростом ниже вас. Он и спрашивал. – И она пояснила, что спрашивал. Кряжин понял, что вопросы молодого человека тогда до мелочей совпадали с его вопросами сейчас.

– В кожаной куртке, говорите… С норковым воротником… Есть еще что-то, о чем я забыл спросить?

На выходе их ждали. Ошибиться было трудно, так как во главе коллектива численностью человек в шестнадцать стоял тот самый, не купивший мойвы. И именно он, а не кто иной, указал на выходящих из магазина Кряжина, Георгиева и Сидельникова и хриплым голосом, словно прорывавшимся сквозь разорванный насос, вскричал: «Вот они! Это они!»

Толпа загудела, потом, видя, что на нее никто из троих не обращает никакого внимания, словно ее и не было, затрубила и двинулась.

Сидельников, даже не глядя в их сторону, быстро выдернул из-за пояса «макаров» и трижды, словно очередью из автомата, выстрелил в метре от их ног. Пули вошли в утоптанный снег, как в масло, и свидетельством того, что пистолет не газовый, были небольшие хлопья снега, взлетевшие до пояса мгновенно затихшего воинственно настроенного коллектива.

Все трое, о чем-то переговариваясь, прошли по тротуару внутри строя, как звезды Голливуда проходят на церемонию вручения Оскаров по красной дорожке мимо папарацци.

– Вам что-нибудь дал разговор с продавщицами? – спрашивал Георгиев.

– Еще как дал.

– Теперь хоть ясно, где он должен был встретиться с тем человеком, – сказал Кряжину Сидельников, пряча пистолет в кобуру. – Что за место гиблое? Дохлая рыба, наркоманские сходки… Плохо работаете, Георгиев.

– Как можем.

– Плохо можете.

Через несколько минут «Волга» уехала в сторону города, где воздух чище и люди в большинстве своем героину предпочитают велотренажеры.

Глава восемнадцатая

В ГУВД их ждал Желябин. Так, во всяком случае, им думалось. Однако, когда они вошли в кабинет майора, странным было видеть, что он пуст. Кряжин бросил взгляд на часы. Через восемь минут часы отмерят шесть вечера. Просидев с полчаса за чаем, подозревая, что Желябин ушел к начальнику, забыв запереть дверь, Георгиев вдруг вспомнил о контейнере, хранящемся в его сейфе. Это заставило его похолодеть и вскочить со стула. Уже у двери он понял, что пугает своим поведением москвичей, и, виновато обернувшись, произнес:

– Я это… Контейнер-то по-прежнему у меня.

– Давай, давай, – зевая, как-то не по-прокурорски сказал советник, – проверь. А то украдут, ха-ха.

Георгиева такое отношение покоробило. За три дня из-за этого куска металла погибли шесть человек. И вот так говорить – «ха-ха» – неуместно.

Подойдя к своему кабинету, он вынул из кармана связку ключей (квартира, сейф, пара универсальных отмычек на всякий случай), привычным быстрым жестом отделил ключ от кабинета и вставил его в скважину.

И почувствовал, как по спине пробежала электрическая судорога.

Георгиев, не поворачивая ключ, надавил еще, и дверь послушно приоткрылась.

Она не была заперта.

А опер хорошо помнил, как замыкал замок.

Не сходя с места, Георгиев толкнул створку, и та медленно поехала в сторону.

У батареи, чуть прикрыв веки, лежал Желябин. Одна нога его, согнутая в колене, опиралась стопой в пол, вторая была вытянута вперед, к входной двери. Левая рука лежала на брючной ширинке ладонью вниз, почти сжатая в кулак, правая была откинута в сторону. Он полусидел-полулежал у батареи, уронив голову на плечо, и из угла рта его спустилась и давно прекратила свое движение тонкая струйка крови.

«Он мертв… У нас горячие батареи… На них руку положить нельзя… Ему было бы больно… вот так… спиной, в одной рубашке…»

Георгиев медленно закрыл дверь, запер ее на ключ и вернулся в кабинет начальника.

– …А я говорю Козерацкому: «Слушай, последнее, что я видел, уходя из ресторана, это как она забралась на стол». А он мне: «Ну-у, брат, да ты, как я вижу, рано ушел!»

Сидельников о чем-то рассказывал Кряжину, и тот беззвучно смеялся. Заметив в дверях вошедшего и застывшего Георгиева, советник остановил на нем взгляд.

– Ты что, Хусейна в коридоре увидел?

Иссиня-белое лицо офицера ГУВД словно не находилось в гармоничной связи с губами, которые едва слышно произнесли:

– Желябина убили.

– Еще раз, пожалуйста, – в одно мгновение перестав улыбаться, попросил советник.

– Желябина убили.

– Где? – закричал Сидельников, вскакивая и отбрасывая ногой стул. – Когда?!

– В моем кабинете.

Кряжин не мог вспомнить, кто выбежал из кабинета первым. Кажется, они втроем ломились в дверь. Кажется, он толкал плечом капитана.

Это было уже неважно. Главное, что Георгиев был прав.

Опустившись перед майором на колени, Кряжин взял его левую руку и перевернул ладонью вверх. В ней, безжизненной, потикивал в спортивном режиме старенький, потертый до латунных пятен секундомер.

Нажав на кнопку, следователь Генеральной прокуратуры остановил его ход. Больше Кирилл Желябин бояться не будет. Ему уже нечего бояться. И некого.

– Сейф пуст? – не оборачиваясь, спросил он у Георгиева.

Тот мертвыми глазами посмотрел в сторону металлического ящика, увидел приоткрытую дверцу и качнул головой прежде, чем убедился в том, что контейнера в нем нет.

Дотянувшись до лица майора, Кряжин кончиком мизинца осторожно стер капельку крови. Растер между пальцами и покачал головой.

– Георгиев, скажи мне, только быстро. Вход в ваше управление контролируется камерами видеонаблюдения?

– Да, Иван Дмитриевич. У входа есть одна камера, а над…

– Немедленно беги к начальнику ГУВД. Игорь, будь здесь! Ни одна нога!.. Ни один генерал!.. Министр внутренних дел сюда войти не должен!

Расшвыривая мощными плечами идущих навстречу и не беря на себя труд извиняться, Кряжин спустился в дежурную часть, растолкал присутствующих и навис над подполковником.

– Вы знаете, кто я?

Подполковник корректно заметил, что знает.

– Закрыть вход в ГУВД для выходящих и прибывающих.

– То есть?

– То есть в это здание с этого мгновения никто не должен войти. – Дотянувшись рукой до автоматического блокиратора дверей, известного ему по всем учреждениям подобного типа, Кряжин глухо застопорил двери перед самым носом полковника, уже взявшегося за ручку входной двери. – И никто не должен выйти!

«Да что случилось?» – понеслось за его спиной.

– Где находится записывающее устройство, контролирующее вход в управление?

– В комнате помощника, – растерянно объяснил дежурный. И уже в окно: – Прошу прощения, Михаил Константинович! Прошу прощения!..

– Что вы себе позволяете?! – ринулся навстречу находящемуся в постоянном движении советнику полковник. – Вы кто, во-первых?

– Во-вторых, если вы попробуете пройти сквозь запертые двери, – Кряжин не глядел на возмущенного милиционера с большими звездами, – вы окажетесь первым подозреваемым по факту убийства офицера милиции в этом здании. – Выхватывая из приемника видеомагнитофона кассету, он уже следовал к другому видеомагнитофону, в углу комнаты дежурного. – В моем списке, в списке старшего следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры России.

– А при чем здесь Генеральная…

– Постойте, полковник!

Оторопев от грохота голоса московского «важняка», полковник подумал и решительно направился на четвертый этаж. Быть того не может, чтобы генерал, единственный его начальник здесь, позволил какой-то ищейке из прокуратуры, хотя бы и из Генеральной, командовать в этом здании.

Вниз он спустился, когда Кряжин, прильнув к экрану телевизора, который развернул к себе, уже знакомился с информацией на видеопленке. Постоял в фойе, снял фуражку, расстегнул синюю теплую куртку и уселся напротив сержанта милиции, стоящего у входа с автоматом в руках. Сержант стоял с оружием не просто у входа – он охранял покой имен тех, чьи фамилии были высечены на мраморе передней стены в фойе ГУВД. Такая есть в каждом из областных Управлений внутренних дел. И с каждым годом фамилий на ней становится все больше. Вот и для Желябина здесь место подыскалось. Как раз заполнится донизу третья колонка. Одной фамилии как раз и не хватало, чтобы начать готовить место для четвертой.

Через пять минут тишины, изредка разбавляемой голосами сгрудившихися подле выхода из управления сотрудников во главе с начальником, Кряжин вынул кассету из гнезда магнитофона и направился вон из вотчины дежурного.

– Что, Иван Дмитриевич? – понимающе нахмурился генерал. Кряжин любил таких – спокойных, вдумчивых и тактичных. – Что-нибудь есть для нас?

Кряжин несколько раз кивнул, вынимая из кармана сигареты, и только после этого сказал:

– Да.

– Имя знаете?

Прижимая локтем кассету, советник в нарушение требований самого же начальника закурил и снова качнул головой:

– Да. Держать двери запертыми уже не имеет смысла. Скажите, Желябин женат?

Генерал подумал, понял, что попал впросак, посмотрел на следователя и приободрился: на лице Кряжина лежала печать вины и стыда за то, что он так мало знал о человеке, с которым разговаривал не далее как два часа назад.

– И я не знаю. Точнее, не помню – говорил он или нет.

– Женат, – глухо бросил кто-то из толпы. – Молоденькая совсем девочка…

– Господи, и ребенок…

– Не ребенок. Жена у него совсем еще девочка.

– Ну, хоть так, – совсем уже некстати выпалил генерал. Поняв, окончательно поник.

Кряжин поднялся наверх. У порога его ждали двое экспертов-криминалистов – генерал не пожалел сил, судебный медик и Мацуков, которого вызвал Георгиев по просьбе советника.

Все начиналось сначала, но уже не в прежнем составе. Опять труп, снова безмолвно работают специалисты. Где-то за окном, километрах в трех от ГУВД, мелко задрожали маленькие колокола, потом несколько раз ахнул большой. В храме отыграли вечерню.

– Я не верю, – тихо сказал Мацуков. – Я же его в обед живым…

Отвернувшись, он стал теребить замок на влажной от мороза папке.

Сидельников, не мешая криминалистам, курил у окна, и рука его не дрожала. От сигареты к потолку поднималась ровная, как свеча, струйка дыма.

Глава девятнадцатая

Если не считать безмолвия, царящего в кабинете Желябина, это утро ничем не отличалось от предыдущих. Их потревожили всего раз, когда в кабинет вошел примерно сорокалетний начальник уголовного розыска, тихо поздоровался и велел вынести из кабинета бывшего начальника «убойного» отдела всю секретную документацию. Еще раз извинился, пропуская впереди себя двоих оперов, и вышел. После его ухода у Кряжина сложилось впечатление, что эти несколько минут присутствия посторонних людей ему только показались – ничего не изменилось в кабинете, лишь стало поменьше бумаг. И две бутылки водки выглядывали из приоткрытой дверцы сейфа. Начальник УР даже не подумал захватить их с собой: по-видимому, знал, что здесь они могут пригодиться. Но Кряжин почему-то пить не разрешил и даже призыв Мацукова «помянуть» пресек.

– У Желябина что, был ключ от твоего кабинета? – спросил советник у Георгиева.

– Был по той причине, что в начале года мы с ним поменялись местами, – тот пожал плечами, – то есть кабинетами. Свой ключ он у меня забрал, а я свой требовать не стал – зачем? Какие от него у меня могут быть секреты?

Кряжин мог бы поспорить с последним утверждением. У оперативного работника, независимо от того, какого он звания и должности, всегда должны быть секреты от начальства. Хотя бы в части работы с агентурой. Но открывать дискуссию сейчас никто не собирался. Ответ советник получил, и это было главным.

– Ты сам можешь объяснить, почему это произошло в твоем кабинете?

Георгиев не мог. Единственное, что напрашивалось на язык, это… Но говорить об этом не хотелось. Однако этот вездесущий Кряжин помог самым бесцеремонным образом.

– А если смоделировать ситуацию следующим образом? Желябин, пользуясь тем, что мы отсутствуем и контейнер не находится под контролем, вернулся, чтобы забрать его для имитации кражи, и не поделил его с подельником, о существовании которого мы ничего не знаем?

– Иван Дмитриевич… – По лицу Мацукова пошли бордовые пятна. – Я склоняю голову перед вашим опытом и прозорливостью, но… Я никогда не был другом Желябина, но уважал его и как человека, и как сыщика. Предполагать, что он…

– Я имею право предполагать все, что пожелаю, – перебил Кряжин. И сделал это еще более грубо. – Убит член моей следственной группы. Вы не поняли, Мацуков? Вы напрасно склоняете голову! Я вам говорю, что убит человек, за которого я нес ответственность! Я пытаюсь сейчас понять, почему Желябин, заявив, что следует к генералу, у генерала не был, а вместо этого оказался в кабинете Георгиева с двумя ножевыми ранениями в сердце при открытой дверце сейфа, в котором я сейчас не нахожу предмета стоимостью в сто миллионов долларов!

– Он не был у вашего начальника, – коротко пояснил Георгиеву Сидельников.

Тот сглотнул сухой комок, перестал что-либо понимать и стал недоступен для получения и обработки информации. Георгиев был вне игры, и из всех членов следственной группы остались трое: Кряжин, Сидельников и Мацуков.

– Тогда ведь нетрудно предположить, что это я дал Желябину ключ, чтобы он забрал контейнер?

Это вибрирующее заявление было лучшим подтверждением того, о чем только что думал Кряжин.

– Георгиев, если бы ты был замешан в краже и подозревался мною, первое, что я сделал бы, – это организовал бы проверку твоих междугородних и местных телефонных переговоров. Однако я не делаю это, верно? И есть еще одна деталь, обойти которую я не имею права. – Советник перебросил из руки в руку «зипповскую» зажигалку и поиграл зайчиком от нее на стене. – Дверца сейфа не открыта ключом, а взломана. Но взломана и другая. Нет необходимости говорить о том, как рисковал убийца, ломая одну дверцу. Грохот мог привлечь внимание любого из отдела уголовного розыска на этом этаже, он обязательно пришел бы справиться, что происходит. Однако преступник, рискуя, вынужден был ломать и вторую. Значит, он не знал наверняка, где лежит контейнер. Желание завладеть безделицей перевешивало риск быть застигнутым на месте происшествия.

– Я вспоминаю один наш разговор, – осторожно вмешался, пользуясь затянувшейся паузой, Мацуков. – Вы говорили, что один из нас – предатель. Давайте прикинем шансы каждого…

– Давайте, – решительно согласился Кряжин. – Я и Сидельников на момент убийства находились в 7-м микрорайоне, Георгиев был с нами. Желябин убит, и вести речь о том, что он крал контейнер, а не пытался его отстоять, преждевременно. Остаетесь вы, Мацуков! Ну, как вам шансы каждого? Либо Желябин с подельником, либо вы – один или с подельником. Так что бросьте злорадствовать, мой юный коллега.

Мацукова это не устроило. Выждав, насколько это позволяла ситуация, он снова вернулся к недавнему прошлому как к источнику истины.

– Я не боюсь показаться навязчивым и глупым, Иван Дмитриевич, потому что осмелюсь напомнить обстановку, при которой контейнер помещался в сейф. Это происходило в присутствии строго ограниченного количества людей. Сейчас здесь не хватает только Кирилла. Если учесть, что вы трое были на момент убийства на окраине города, значит, остаюсь я, верно?

– Или Желябин, – вставил Сидельников.

– Да ты что? – угрожающе выдыхая, приподнялся со стула Георгиев. – Ты хочешь сказать, что Кирилл пытался выкрасть из сейфа кусок металла, но не разобрался по долям с подельником?..

– Кусок стоимостью в сто миллионов долларов, – как бы невзначай заметил муровец.

Кряжину пришлось встать и усадить Георгиева, который явно не подходил комплекцией для рукопашной схватки с капитаном МУРа. Последствия для первого были очевидны.

– Оба правы, – отрезал он, усаживаясь на прежнее место. Он попросил Сидельникова открыть форточку и снова повернулся к Георгиеву: – Это или Желябин, или Мацуков. За неимением возможности опросить первого, попробуем опросить второго. Следователь, где вы находились в период с половины одиннадцатого вечера вчерашнего дня и до утра этого дня?

Мацуков согласно кивнул головой. Такое ведение следствия его вполне устраивало.

– Я признаюсь, хотя теперь мне придется отвечать на вопросы других людей. – Он нервно облизнул губы и растер пальцами подбородок. – С двадцати двух до семи я находился в квартире женщины, не являющейся мне женой. Можете проверить это в официальном порядке. Но мне лучше получить несоответствие занимаемой должности за прогулы от начальства и развод от жены, чем быть заподозренным в преступлении. Адрес и данные девчонки дать?

– Конечно. – Получив листок бумаги, советник тотчас передал его Сидельникову. – Час времени. Езжай и проверь. А тебе, Мацуков, – вот этот наркомовский телефон. Позвони и попроси, чтобы встретила, не ерепенилась и говорила только правду.

«Вика, – говорил в трубку Мацуков, пунцовея от неловкости, – сейчас к тебе приедет человек, и я хочу, чтобы ты его встретила и была с ним предельно откровенна. Вопрос пустяковый на первый взгляд, но для меня… Для меня многое зависит от твоего ответа. Будь честна с ним…»

Капитан вернулся через пятьдесят две минуты и, не раздеваясь, вынул из кармана уже знакомый присутствующим цифровой диктофон.

«– …Скажите правду… что ему за это будет?

– От кого? – тихо спрашивает Сидельников.

– От жены…

– Жена не узнает. А от прокурора какое может быть взыскание? За что? С работы он ушел вовремя, на работу пришел в урочный час. А чем он занимается на досуге… Это, знаете, тема для комитета по нравственности, а не для органов прокуратуры. Так вы, значит, говорите, что…

– Да-да-да! – с десяти до семи утра сегодняшнего дня он был у меня… Он просил быть с вами откровенной, и я, как понимаете… Я вас очень прошу, жене его только ничего…

– Нет-нет-нет! Как договорились…»

Звуки смолкли – советник выключил запись.

– Подписались, сдали в архив и забыли, – резюмировал он диалог, засовывая диктофон муровца в карман своего пиджака. – Мне очень тяжело это констатировать…

– Да я никогда в это не поверю! – взревел, чувствуя подоплеку, Георгиев.

– …но придется. Майор Желябин, действуя из корыстных интересов, пытался завладеть вещественным доказательством. Это он взломал сейф Георгиева, похитил контейнер с материалом профессора Головацкого, и уже при обстоятельствах, от него не зависящих, не смог им распорядиться. Теперь я точно знаю, что в кабинете Георгиева на момент убийства присутствовало еще одно лицо.

– Это… – от неприязни лицо Георгиева потемнело, приобрело землистый оттенок и даже перекосилось, – расследование такое, в стиле Генеральной прокуратуры?..

– Помолчи, молодой человек, – спокойно осадил его советник.

– Очень мило. Дело расследовано! Главный фигурант убит, осталось найти подельника, который, несомненно, подтвердит и связь с оборотнем Желябиным, и свою роль в преступлении, и возьмет на себя убийство этого оборотня! – Теперь лицо Георгиева пылало и оттого снова не казалось естественным. Приказ следователя «выпей валерианки» его не остановил. – В награду за такие признания, провозглашенные «неоценимой помощью следствию», какой-нибудь случайный бандюк будет осужден по минимуму и проведет несколько лет в уютном уголке какого-нибудь производственного барака на общем режиме. Браво, Иван Дмитриевич.

– Иван Дмитриевич, – словно эхом повторил Сидельников, остающийся спокойным, наверное, только потому, что, когда умирал Желябин, он находился в десятке километров от него, – вы говорили про какое-то имя генералу. Я не понял, что имелось в виду? Быть может, именно это успокоит нашего взбесившегося члена следственной группы.

В воздухе запахло грозой. За окном тихо падал снег, ветер стих, небо хмурилось, но ничто не указывало на то, что должна грянуть молния. Но молния грянула, и снова на пути Георгиева оказался Кряжин.

– Ты!.. Прислужник прокурорский!.. Ты не мент! Как можно сдавать коллегу!.. Как можно, когда его какая-то сволочь!..

На удивление, Георгиев не пострадал. Сидельников оставался таким же невозмутимым, каким выглядел, когда стрелял под ноги обкурившимся наркоманам в «Полтиннике».

– Не кидайся на него, когда он не расположен к юмору, – предупредил, усаживая опера на стул, советник.

– А я разве шучу?! Да вы хуже, чем тот, кто убил его!

– Но-но, – пригрозил Кряжин, подставляя под нос оперативника палец, похожий на сосиску. – Ты перебираешь, парень. Капитан задал очень своевременный вопрос. И это действительно кое-что может прояснить. Для меня, во всяком случае, коль скоро ты не в состоянии соображать. Имя! Вот главный мотив вопроса генерала и Сидельникова! И я знаю имя человека, побывавшего здесь!

В кабинете наступила тишина.

– Имя? – не веря своим ушам, прохрипел Мацуков.

Этот же вопрос хотел, видимо, задать и Георгиев.

– На кассете, которую я изъял из видеомагнитофона дежурной части, хорошо видно, как за десять минут до времени, обозначаемого криминалистами как момент смерти Желябина, в ГУВД заходит человек. Я знаю этого человека.

– Кто он? – прохрипел Георгиев.

– Александр Николаевич Пикулин.

Глава двадцатая

Набережная была покрыта льдом, и спасительные участки снега, на которых обувь могла бы хоть немного сцепиться с твердью и помочь телу взбираться наверх, располагались вне маршрута Пикулина. Чувствуя за спиной тяжелое дыхание облаченных в доспехи сержантов, Сашка чувствовал, что не успевает. Как водитель экстра-класса он знал, что увереннее на скользкой дороге чувствует себя та машина, у которой подходящие для времени года колеса и больше нагрузка на оси. Он, в куртке и стильных зимних ботинках, не предназначенных для бега по льду, проигрывал в скорости двоим милиционерам, обутым в ботинки-«берцы» с рифленой подошвой, на плечах которых вместе со снаряжением висели бронежилеты.

Ему вслед, требуя остановиться, никто не кричал. Видимо, восхождение давалось с трудом и преследователям. И никто не стрелял – ни в воздух, ни по нему. Значит, и руки милиционеров были заняты тем, что помогали ногам. Но та уверенность и решительность, с какой двое сержантов гнали его наверх, свидетельствовала о знании дела, которым они сейчас занимались. Почему они не взяли его на реке? – потому что не знали, кто он. Почему хотят брать сейчас?

Сашка знал ответ – за то короткое время, пока они ехали к выезду с набережной, они либо получили словесное описание его, Пикулина, либо наконец-то как следует разглядели имеющуюся в их распоряжении фотографию. Другого ответа не могло быть, потому что сцена, произошедшая на реке, давала им все шансы уже давно везти его, Сашку, в ГУВД.

Отчаяние человека, не понимающего своей вины, но знающего, насколько не важно это бывает для следствия и суда, гнало Сашку наверх. Те пять лет, что он отсидел благодаря глупости судьи районного суда, не соответствовали степени его вины, но тогда, в двадцать четыре, когда жизнь кажется бесконечно длинной и все блага видятся впереди, ему на это было наплевать. Взять на себя чужой грешок, даже когда для суда очевидно, что он не мог, находясь на улице, бить потерпевшего и требовать у него денег в квартире, было для молодого Сашки своеобразным мужским поступком. И суд этот поступок принял с удовольствием, потому что у суда не было никаких доказательств, а сажать кого-то было нужно.

И теперь, точно зная, что ему будут вменять и каковы санкции статьи, предусматривающие наказание за увиденное им в квартире на Столетова, Пикулин решил скорее задохнуться и потерять сознание, чем сдаться сержантам.

Когда он поднялся с кручи набережной на городскую мостовую, его и милиционеров отделяли не более десяти метров. Что такое десять метров бега, выраженные во временном значении? Это одна машина, проезжающая мимо, которую нужно пропустить.

И она шла уверенно, водитель понимал, что человек в куртке, вынырнувший как из-под земли, бросаться под колеса не станет. Серебристая «Королла» шла по дороге, как по рельсам, – ровно и быстро.

Водитель ожидал только одного: взмыленный человек остановится, пропустит машину и последует дальше.

Однако произошло то, что не могло ему присниться в дурном сне.

Появившийся парень разбежался от обочины, скользнул на крышу, перекатился по ней, вдавливая локтями серебристую поверхность, проехал верхом около двадцати метров и скатился с другой стороны.

Тормоза, вооруженные ABS, застучали, водитель почувствовал, как по спине его прошлась горячая волна ужаса за машину (не за человека), и остановился только метрах в пятидесяти от происшествия.

Крыша… Нынче на машинах не ездят, как раньше, по десять лет. Нынче люди достатком чуть выше среднего машину берут с рук, а не в магазине, а потому ездить на ней приходится не более года-двух. За этот срок, как чирии, вылезают все дефекты, умело замаскированные прежним хозяином, и теперь, маскируя их, новый хозяин ищет лоха, которому машину можно сплавить. История не знает ни одного случая, чтобы лох не нашел «свою» машину.

Лох может поверить, что бампер на машине менялся не от лобового удара, а от мороза («Японская машина – чего ты хочешь? Где в Японии такие морозы?»). Лоха можно уверить, что машина плохо тянет, поскольку «срабатывает система безопасности при резком старте, поэтому она не рвет с места, а плавно трогается». Есть даже такие лохи, для которых решающим при выборе машины является заявление последнего владельца о том, что в шины накачан настоящий финский воздух. Но все лохи, как один, не верят, что крыша помята от того, что по вине жэка с дерева во время грозы отломилась ветка. Машины-«перевертыши» – самая нераскупаемая категория авто.

Водитель «Короллы», уже прямо-таки слыша, как на вопрос лоха о том, почему ремонтировалась крыша, он будет отвечать: «Преступник, уходя от погони, прыгнул на машину», вытащил из-под сиденья бейсбольную биту и ринулся помогать милиционерам. Последние на ровном месте чувствовали себя менее уверенно, чем на подъеме, расстояние между ними и «прыгуном» начало увеличиваться, и водитель решил помочь. Это был единственный способ продать машину родственникам «прыгуна», который скоро (водитель в этом не сомневался) будет задержан и предан правосудию.

В двухстах метрах от набережной, которая оставалась за спиной, произошло непредвиденное. Один из сержантов нашел-таки время вытащить из кобуры пистолет и с криком: «Стой, стрелять буду!» – выстрелил.

Свиста пули Сашка не услышал и понял, что та ушла вверх. Но он обернулся. Дабы не терять инерции движения, Сашка продолжал бежать спиной вперед. И именно в этот момент милиционер, бегущий вторым, поднял руку, а милиционер, бегущий первым, неловко подвернул ногу и вошел в сектор, перекрывающий пространство между пистолетом коллеги и беглецом.

Раздался выстрел, и Пикулин, холодея, увидел, как из левой руки ближайшего к нему милиционера вылетел… сначала он подумал – сноп сухой краски. Потом сознание вернулось к нему, и он понял, что это не краска, а самая настоящая кровь. Пуля, войдя в милиционера сзади, пробила ему плечо и вылетела наружу.

Досматривать триллер до конца Пикулин не стал. Круто развернувшись, он разогнался до максимума и бежал так по дороге до тех пор, пока не понял, что находится в центре города. За его спиной оставались четыре километра пути, оглушительный мат раненого мента и эхо двух выстрелов в ушах.

Задыхаясь и чувствуя, как легкие выворачиваются от боли, Сашка забрел в какую-то забегаловку, расположенную в подвальном помещении жилого дома, уселся за столик и выгреб из карманов все, что в них было: сто рублей с мелочью и сырую от снега и мятую от падений полупустую пачку сигарет.

Сигареты он тотчас уложил на батарею, себе же заказал (в смысле – подошел к стойке и купил) триста граммов водки и блюдце с порезанным лимоном. Отшил двоих, тут же приклеившихся, и стал думать.

После второй рюмки в голову стали приходить резонные мысли. К не совершенному им убийству на Столетова добавилась статья о покушении на жизнь сотрудника милиции. Сашка знал Уголовный кодекс и помнил, что санкции данных статей в годичном исчислении приблизительно равны и по обеим дают по максимуму. Один сержант чуть не прикончил другого. Очень несвоевременное событие, учитывая, что оба бежали к своему очередному званию. Если они расскажут правду, выяснится, что в горячке они едва не ухлопали друг друга, а за это не только очередных званий не дают, но и с треском выставляют из милиции. Учитывая, что ворон ворону глаз не выклюет, а мент мента не сдаст, оба заявят, что Пикулин, убегая, вел по ним прицельный огонь. Пуля прошла навылет, идентифицировать ее не представится возможным, а этот «ворошиловский стрелок», который чуть не прикончил напарника, обязательно найдет в кармане запасной патрон той же серии и почистит ствол.

В голове Пикулина самым недвусмысленным образом вырисовывался его особо опасный для общества социальный статус. При этом он еще не знал, что в квартире приютившего его выпивохи обнаружен труп ее хозяина.

– Я устал, – сказал он сам себе, выйдя из забегаловки и бредя по тротуару. – Я больше не могу так жить… Конечно, правильнее было бы быть мужчиной до конца и сражаться за себя… Но чем дольше я поступаю как мужчина, тем больше происходит всего, что увеличивает мне срок…

Завернув за угол, он увидел белые стены областного Управления внутренних дел.

– Сержанта прострелило полчаса назад. Пусть делают мне смывы с рук и отправляют одежду на экспертизу… Если они найдут на тряпках хотя бы каплю ружейного масла, я своей рукой напишу явку с повинной. Пусть бьют… Зато не нужно будет бегать: есть камера с нарами, завтрак, обед и ужин. Я не пью, не наркоман, поэтому ломать от недостатка того или другого не будет. Потом, у меня за плечами срок… пять лет на зоне – не шутка. Как вести себя в «хате» и в лагере, знаю. А выбить из меня признание…

И Сашка, не обращая внимания на прохожих, длинно и витиевато выругался. С этой торжественной речью он и ступил на крыльцо здания ГУВД.

Вошел в дежурную часть, по-свойски облокотился на бортик у окна дежурного и постучал кулаком по стеклу.

– Эй, подполковник! Служивый! Товарищ мент!

Ему показали, что нужно нажимать и куда говорить. Он нажал и сказал:

– Пикулин Александр Николаевич, семьдесят второго года рождения, статья 148[6] часть вторая, пять лет лишения свободы. Меня никто не спрашивал?

Через минуту он, с разбитой губой, уже находился на шконке, освещаемой тусклой лампочкой, и вдыхал порядком подзабытый запах «шубы»[7]. Губу он разбил себе сам, когда не вписался в проем двери камеры.

Странно, но спустились за ним только через полтора часа. На двери с лязгом отошел в сторону запор, она распахнулась, впуская более свежий воздух из дежурного помещания, и высокий, аккуратно стриженный парень, его одногодок, коротко бросил: «На выход, Пикулин».

Парня Сашка узнал сразу. Он был одним из тех, кто в спешке выбегал из его квартиры в тот день, когда он созванивался с Сопьяном. Значит, наверху и тот огромный мужик, и милиционер, который встречал его в прошлый раз в ГУВД, когда Сашка приходил с кейсом.

Тюремные привычки, как и школьные годы, не забываются. Это Сашка понял сразу, когда его повели по лестнице наверх. Наручников на нем не было, однако, к большому своему удивлению, Пикулин почувствовал, что руки он держит за спиной, хотя его к этому никто не понуждал.

В кабинете его ждали. Сидел тот, огромный, еще один, молодой, и мужчина в синем прокурорском кителе. На левом погоне его, видимом Пикулину, светилось четыре маленькие звездочки, и Сашка, напрягая память, вспомнил, что эти звезды соответствуют прокурорскому специальному званию «юрист 1-го класса». Другой, но с такими же погонами, выступал на процессе по Сашкиному делу в качестве государственного обвинителя и требовал для Пикулина у судьи восемь лет. Сашка по тому делу не наработал и на два условно, наверное, поэтому судья и дал пять.

Молодой сразу повел себя неадекватно – ринулся драться. Его урезонили, усадили на место, а Сашка задумался над тем, кем этот молодой человек приходится тому мертвецу на Столетова. Или же сейчас молодежь в милицию набирают такую, что она с первого дня службы ненавидит любых подозреваемых? Или же сержанты-«самострелы» с набережной уже успели телеграфировать об особой опасности разыскиваемого Пикулина?

– Садитесь, Пикулин, – предложил старший. На вид ему было лет сорок с небольшим, в висках у него пряталась седина, лоб высокий, морщины на нем неглубокие, подбородок волевой. Внешним видом на мента не похож, хотя и сидит в кабинете с вывеской: «Начальник отдела по раскрытию тяжких преступлений майор Желябин К.С.». Для майора уж слишком солидный вид, ему бы начальником этой богадельни трудиться, а не в пыльном кабинете тяжкие преступления раскрывать.

После короткого знакомства все встало на свои места, однако информация о том, что перед ним старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры страны, успокоения Пикулину не принесла.

Ему было велено рассказать все. Без обиняков велено, просто, без этих дурацких оперских заморочек, вводящих в заблуждение больше самих оперов, чем подозреваемых.

И он рассказал. Как посадил в свою машину клиента в кожаной куртке с норковым воротником, как последний прощался с какой-то женщиной, как довез клиента до «Полтинника» и подобрал там другого.

– Опишите второго, – попросил следователь, носящий фамилию Кряжин.

Сашка рассказал о пьяном пассажире все, что знал. Описал рост, одежду, ее цвет и материал (благо было время рассмотреть это при свете), не забыл упомянуть и об истории с бутылкой.

– А как выглядел первый?

Сашка признался, что видел лишь кожу на его куртке и мех на ее воротнике. Во время поездки клиент все время сидел сзади, так что его не было видно в зеркало. В конце поездки он рассчитывался не в машине, а выйдя из нее, через окошко, так что рассмотреть его опять не представилось возможным. Помнит только голос, на голоса у Сашки память хорошая. В армии служил в войсках связи, по шуму двигателя умеет определять дефекты, а с людьми разговаривать привык через плечо. Поэтому слух помогает ему в отсутствие зрения. Закон биологии. Слепые слышат лучше обычных людей, а глухие лучше видят.

– Вы были в квартире на Столетова, – это был уже не вопрос, это было утверждение, и Сашка не стал противиться. К чему навлекать на себя лишние проблемы, если он все равно оставил подле мертвеца что-то, указывающее на то, что он там был?

– Да, я заходил в квартиру. Я собирался вернуть клиенту вещь, которую он оставил у меня в машине. Чужого мне не нужно, а ждать, пока клиент протрезвеет и начнет искать то, что утерял по пьяни, – это лишние для меня хлопоты. Один звонок в таксопарк и упоминание номера моей машины – и я на улице. Илюшин в таких случаях всегда делает вид, что очищает вверенный ему участок от грязи.

– Вы, кажется, умный человек, – произнес следователь Кряжин.

– Да, читал много в детстве, но не воспринял, – признался Сашка, вопросительно поглядывая на пачку сигарет. – Колобок, братец Иванушка, волк с хвостом в проруби… У нас детей с рождения учат быть идиотами. Почему в Италии самая мощная организованная преступность? Потому что там дети с пеленок читают о войнах группировок Буратино и Карабаса и мошеннике Чипполино. Я хочу сказать вам, Иван Дмитриевич… Не убивал я этого мужика на Столетова! Не у-би-вал! Кстати, если вам сообщат, что я на набережной стрелял в группу немедленного реагирования, тоже не верьте. Сержант, тот, что рыжий, подстрелил своего коллегу, того, что старший сержант. Если поищете, найдете гильзу. Она будет лежать не справа по ходу моего движения, а слева, что означает лишь одно: выстрел производился в мою сторону, а не в сержантскую.

Кряжин смотрел на таксиста с некоторым уважением и не пытался это чувство скрывать. Спокойствие и уверенность молодого человека подсказывали Кряжину, что на «ура» такого не возьмешь. Совершенно иные мысли читались в глазах Георгиева и Мацукова. Они не верили ни одному слову Пикулина и уже сейчас готовы были разводить его по всем правилам оперативно-следственного искусства на получение признательной информации.

– Вы все рассказали, Пикулин? Ни о чем не забыли?

– Нет, не все, – твердо сказал Сашка. – Я не рассказал, что сделал с кейсом и его содержимым.

– Именно это я и хотел выяснить, – кивнул советник.

– Полагая, что причина смерти клиента находится в кейсе, а также помня, что у него в кармане чек из моего счетчика, я решил, чтобы не оставаться в неведении, вскрыть кейс. И если клиента прирезали из-за кирпича, тогда я, наверное, напрасно засветился в этой квартире. И напрасно ходил с еще запертым чемоданом в ГУВД. Спросите у вашего милиционера! Я не знаю его фамилии, но могу опознать визуально. Я принес чемодан в дежурную часть, но потом испугался, помня о своем сроке, и ушел.

«Вот так-так, – подумал Кряжин, – нужно будет просмотреть еще одну кассету».

– Я не понял, – поморщился он. – Какой кирпич?

– Я сначала закончу с кейсом. Так вот, останки его вы найдете на чердаке девятиэтажки, которую я вам покажу. Я изодрал чемодан в щепки и клочья, но ничего не нашел ни за обшивкой, ни в замках, ни в ручке… – Решившись, Сашка вытянул из пачки сигарету и взял со стола блестящую зажигалку «Зиппо». – Вы о кирпиче спрашивали? – С удовольствием затянувшись, он разметал дым руками и уставился на следователя Генпрокуратуры.

– О нем.

– В кейсе лежал кирпич. Обыкновенный кирпич оранжевого цвета, который используют для строительства бань, домов и гаражей.

– Кирпич? – Кряжин мгновенно ушел в себя, обнимая пальцами подбородок. Некоторое время он находился в полной прострации.

– Я не знаю, как более точно описать вам предмет, чтобы вы поняли, как выглядит кирпич. – Пикулин развел руками. – Понимаю, вы не строители, но кирпич-то хоть раз в жизни видели? Вы представляете, как выглядит кирпич? Кирпич – это такой шершавый параллелепипед оранжевого, красного или белого цвета, который применяется для удара по голове с последующим отъемом чужого имущества.

– Я его сейчас бить буду, – зловеще пообещал Георгиев.

– Где этот кирпич, Пикулин? – внезапно пришел в себя следователь Генпрокуратуры.

– Я его дяде Феде в прицеп сунул, когда он на дачу уезжал, – молвил Сашка. Глубоко затянувшись, он стал ждать следующего вопроса.

– Кто такой дядя Федя?

– Это ветеран всех войн минувшего тысячелетия, пенсионер, он строил ГЭС и поднимал целину. За последние шестьдесят лет в стране не произошло ни одного события, в котором дядя Федя не участвовал бы так или иначе. – Сашка поднял глаза к потолку, чтобы собраться с мыслями и выдать (дабы больше к этой скучной теме не возвращаться) всю информацию о пенсионере. – Где-то в Брянцеве у него есть дачный участок. В прошлом году он развалил свой старый фанерный домик и теперь строит каменный. Все лето, осень и зиму он возит на участок стройматериал: шифер, кирпич, цемент, гравий. В качестве транспортного средства использует свой «Москвич» с тремя цилиндрами и загаженным карбюратором, а также прицеп «Скиф», приделанный к нему. Когда я встречаю дядю Федю на дороге, я стараюсь свернуть в проулок, потому что если дядя Федя, груженный, как самосвал, не справится на скорости с управлением, то он в состоянии пробить это здание насквозь. А зрение дяди Феди, я вам скажу… Цвета светофора он еще различает, но вот увидеть зимой белую машину…

– На какие шиши он строит дачу? – поинтересовался Сидельников, уже давно внимательно слушающий таксиста. – На пенсию и денежную компенсацию ликвидированных льгот? Так ему этой компенсации на двадцать семь кирпичей ежемесячно хватать будет.

– А я что, ОБХСС, кирпичи его считать? – огрызнулся Пикулин. – Стоял он рядом с домом, брезент на прицеп натягивал, и я, чтобы с кирпичом по улицам не бродить, сунул ему под тент! Раз возит… значит… покупает где-то! Что он, ветеран, воровать будет?! Он ГЭС строил!

Одной «Волги» на всех не хватило, поэтому полчаса ждали, пока Георгиев выводил из гаража ГУВД новенькую «девятку» с синими номерами. Советник, Сидельников и Пикулин ехали впереди, Георгиев, яростно переговариваясь с Мацуковым в «девятке», двигались следом. Та наглость, с какой уже разоблаченный Пикулин себя вел, и то равнодушие, с каким Кряжин это встречал, выводили оперативника из себя. Мысль о том, что все будет списано на убитого Желябина, а выделенное в отдельное производство дело по установлению его убийцы никогда не будет расследовано, мешала ему сосредоточиться и вести машину.

– Быть может, за руль стоит сесть мне? – с ледяным спокойствием молвил Мацуков.

– Вот и найден Кряжиным предатель среди нас, – отвечал Георгиев, совершенно не слышавший своего пассажира. – Такое впечатление, что «важняк», говоря об этом, знал, что кого-то из нас прикончат!

– Не слишком ли ты категоричен?

– Не слишком. – И больше разговор не возобновлялся до самого дома Пикулина.

Дядя Федя был дома, приезд следователя Генеральной прокуратуры России в сопровождении оперативного состава его взволновал, однако объяснение случившемуся он нашел сразу, едва увидел сидящего на заднем сиденье «Волги» Пикулина.

– Ах, ты… – прохрипел дед, наблюдая, как Сашка в дружеском приветствии приподнимает соединенные вместе и скованные наручниками руки. – Гражданин следователь Генеральной прокуратуры, я хочу сделать несколько заявлений.

Деда усадили в «Волгу», но он продолжал разоблачения и там:

– Обман пассажиров, езда по самым длинным дорогам Холмска – вот основной принцип работы таксиста Пикулина! Я не раз замечал, как он использует служебный транспорт в личных целях, гражданин следователь! У него прошлое нечисто! Я открою вам глаза – он судим… – Мысль о том, что Пикулин в угоду собственным мелкочастническим интересам, выпрашивая милостыню у правосудия, начал сдавать всех направо и налево и что в число этих сдаваемых попал он, не давала пенсионеру Чигорину покоя.

– Ну, ты даешь, дед, – искренне удивлялся Сашка.

– Я почти полный кавалер орденов Славы, – продолжал дядя Федя краткий экскурс в свою биографию. К тому моменту, когда среди заснеженной низины близ Брянцева появились первые самостийные постройки, у Кряжина начало ломить в висках. – Я воевал против финнов в сороковом, я грудью встретил немцев под Москвой. Я прошел Будапешт и Прагу, Вену и Бухарест! Я дошел до рейхстага и написал на нем…

– Я представляю что, – вторил Пикулин, разглядывая в окне постройки.

– И сейчас меня, как вора, по доносу ранее судимого элемента везут куда-то…

Его попросили показать дачу, построенную на «кровные». Кровных ветерана войны, хотя бы и финской в придачу, на постройку двухэтажного домика с мансардой явно бы не хватило, но объяснение нашлось и тут:

– Вы видите? Вы видите?! Нет крыши, нет! Я пенсионер, у меня нет средств даже на то, чтобы покрыть крышу!

– Это очень хорошо, – как-то загадочно и нехорошо поддержал старика Кряжин. – Это очень хорошо, что над кладкой вы не успели построить крышу. А теперь давайте вспомним тот день двадцать девятого января, когда вы встретили гражданина Пикулина рядом со своим домом.

– Помню, – сказал дед. – Я все помню. Было дело, я его встретил. Потом еще раз, на помойке. Он в баке пропитание искал.

– Тогда скажите, где те кирпичи, которые вы везли в прицепе?

– Не было кирпичей, – совсем уже глупо запротестовал старик.

Около часа ушло на поиск правды. И только после этого дядя Федя залез на цоколь своего строения, где и показал рейкой уровень, высота над которым была заложена после того, как вся партия кирпича из шести ходок была перевезена на дачный участок. Выходило что-то около метра высоты.

Дядя Федя обезумел от ужаса, когда понял, что последует за этим. А это стало ясно, когда по просьбе старшего следователя Генеральной прокуратуры из школы милиции привезли «КамАЗ» курсантов и около трех десятков молотков, ломов и зубил.

Работа спорилась, пенсионер угорал от горя, а Пикулин сидел и посматривал на него вовсе не злым взглядом.

– А ты говорил, дядя Федя, что не родился еще тот человек, который бы посмеялся над ветераном Чигориным…

Ловкие руки курсантов милиции, уже освоивших курс лекций по правилам и порядку производства обыска, выбивали из кладки кирпич за кирпичом, дробили каждый и сваливали прах вниз.

Кипричи трещали, кололись, цемент сыпался, дом таял на глазах.

– Это тебе за судимого элемента, – подливал масло в огонь Пикулин. – За нецелевое использование служебного транспорта, за «нечистое прошлое»…

– Ты сядешь! – кричал Федор Ипполитович Чигорин, жестом Цезаря указывая Пикулину, как именно он сядет.

– За Бухарест, за Вену, за нецензурщину на рейхстаге…

Когда солнце уже уверенно стало склоняться к западу, со строения, уменьшившегося в высоте на метр, раздался голос одного из курсантов:

– Товарищ следователь! Не это предмет поиска?

– Да брось ты эту премудрую хренотень, сынок! – Вскочив с колоды, советник поспешил на зов. – Что нашел, говори по-русски!

– Болванку какую-то блестящую, товарищ следователь, на член похожую, но с цифирками!

– Молодец, курсант! – вскричал советник, бросаясь к предмету, упавшему в нескольких метрах от него. – Добрый мент выйдет!

Стирая с предмета прилипшее к нему кирпичное крошево, Кряжин выбрался из сугроба и зашагал к стоящим в ожидании членам его группы.

– Что это? – помертвевшим голосом спросил Мацуков, хотя было совершенно ясно: он понимает, что это.

– Не может быть, – сипло просвистел Георгиев.

Пикулин встал, откидывая в сторону недокуренную сигарету, и нетвердым шагом стал приближаться к следователю.

– Это… было… в кирпиче?

– Было. До сегодняшнего дня. – Советник приказал капитану милиции, привезшему взвод курсантов, собираться и направился к другому капитану, из МУРа. Переговорив о чем-то, он снова вернулся и попросил у Георгиева ключи от «девятки». – Сидельников поедет, даст развернутый факс, мы же следуем в ГУВД.

Растерянное выражение не сходило с лиц и тогда, когда советник, отправив Пикулина обратно в камеру, завел Мацукова и Георгиева в кабинет Желябина. Они растерянно хлопали ресницами, но настаивать на объяснениях, уже привыкнув к бессмысленности этого, не пытались.

Кряжин развернул контейнер и вывалил на стол брусок металла. Если не присматриваться и не искать мелочей, по которым можно было бы отличить тот контейнер, что они видели в первый раз, от того, что лежал на столе сейчас, то можно было бы смело говорить, что это та же самая вещь. Однако и цифры на контейнере, хотя и были 29–11, разнились по размеру и шрифту, и составляющие выглядели чуть уже и чуть короче.

– Я первый раз участвую в расследовании, в котором ничего не понимал во время него и ничего не понимаю по его завершении, – признался Георгиев. – Мне кажется, лицо Мацукова тоже далеко от просветления.

Кряжин не спешил. Он закурил, прошелся к окну, убедился, что воды в чайнике достаточно, включил его и стал изучать содержимое коробки с чайными пакетиками. Потом вернулся на свое место.

– Ну, что же… ты прав, сыщик, – отыскав взглядом глаза Георгиева, Кряжин покачал головой. – Расследование завершено. И теперь я могу рассказать все, о чем молчал до этого часа. Мы с вами в этом городе вместе перешагнули из января в февраль, потеряли Желябина, еще многих, и теперь можно говорить о том, сколько на самом деле стоит этот кусок металла. – Зацепив пальцами брусок, вынутый из контейнера, советник подбросил его на руке, словно взвешивая, потом неожиданно прицелился и метнул его в угол кабинета.

Перевернувшись несколько раз в воздухе, предмет стоимостью в сто миллионов долларов ударился о край пластмассовой урны, круто взмыл вверх и шлепнулся на пол.

Мацуков и Георгиев, не скрывая недоумения, почти одновременно оторвали взгляд от предмета на полу и посмотрели на следователя.

– Это алюминий, элемент из таблицы Менделеева. Килограмм этого металла на приемных пунктах цветного металла колеблется от двадцати до двадцати пяти рублей. Сидельников знает предысторию, поэтому он не будет впечатлен первой частью моего рассказа. – Кряжин подошел к чайнику, налил себе и жестом предложил то же самое сделать присутствующим. – Ко второй же, я думаю, успеет. Итак, я расскажу с самого начала…

В городе Холмске еще с незапамятных советских времен трудился профессор Головацкий. Сначала он работал в школе, преподавателем физики, а когда стало ясно, что объем его знаний давно выпирает за рамки школьной программы, он стал преподавать в университете. Но поскольку Головацкий относился к той категории людей, которые никогда не зацикливаются на достигнутом, профессор (а он уже был к тому времени профессором) ушел из университета. Интерес к нему проявили сразу несколько ведущих НИИ столицы. Так Головацкий стал москвичом.

В жизни каждого человека рано или поздно наступает момент, когда ему приходится выбирать, какой дорогой следовать. С разными людьми это происходит по-разному. Как известно, все приходит вовремя к тому, кто умеет ждать. И к Головацкому это пришло в пятьдесят четыре года. Ровно три месяца назад Следственному управлению Генеральной прокуратуры из оперативной информации МУРа стало известно, что профессор Головацкий, руководитель одного из отделов НИИ, специализирующегося на создании технологий для космической промышленности, близок к получению материала, еще неизвестного науке. Он в несколько раз легче алюминия, в десять раз тверже тантала и во столько же крат менее подвержен воздействию высокой температуры, чем вольфрам. Чтобы было понятно, я опишу его возможности так: карандашом с грифелем из материала Головацкого можно вырезать на алмазе узоры, находясь внутри доменной печи. С доменной печью я, конечно, сплоховал. Просто мне образование не позволяет избрать в качестве примера что-то во сто крат более мощное, чем доменная печь.

И ровно два месяца и одну неделю назад оперативный сотрудник МУРа, внедренный под прикрытием в качестве одного из сотрудников НИИ, информирует свое руководство о том, что материал получен.

И в этот же момент из Федеральной службы безопасности приходит информация о том, что профессор Головацкий вступил в контакт с лицами из-за рубежа с целью реализации им своей программы по получению продукта.

В результате совместных действий МУРа и ФСБ программа была мгновенно заблокирована, лица, входящие в команду Головацкого, взяты под контроль, а данные о получении материала изъяты из базы данных НИИ.

Но ФСБ допускает ошибку. Вместо того чтобы вывести Головацкого из схемы отработки воздействия на него лиц из-за границы, они решаются на оперативную игру с участием Головацкого, но без уведомления его об этом. Программа производства продукта изъята, но вместе с профессором из НИИ исчезает образец самого продукта…

Георгиев покосился на брусок металла, лежащий возле урны у входа, и поиграл желваками.

– Итак, профессор Головацкий исчезает, но ему неведомо, что в контейнере, где содержался образец металла, находится уже не продукт, им полученный, а почти аналогичный по размеру и удельному весу алюминий. Это последнее, что смог сделать МУР в лице своего внедренного сотрудника, и участие в операции принимал капитан Сидельников, чьи шаги я сейчас слышу в коридоре…

Муровец вошел, посмотрел на предмет под ногами, поднял его и, подтверждая все только что сказанное Кряжиным, бросил в урну.

– И с этого момента начинается игра, организатором и руководителем которой являюсь я. Нетрудно понять, почему следствие по данному делу – факту кражи металла из секретной лаборатории – поручено именно следователю из Генеральной прокуратуры?

– Похищен, как я понял, кусок алюминия, – заметил Мацуков.

– Конечно, – улыбнулся Кряжин. – Но кто об этом знает, кроме МУРа, ФСБ и Генпрокуратуры? Фальсификация, скажете вы? Да, это фальсификация. Многие руководители самых высоких судебных органов страны говорят, что нельзя подменять закон «высшими целями», однако и они, и другие делают именно это. Профессор сбежал, факта кражи нет – вот что есть на самом деле. И нет видимых причин заниматься этой ерундой прокуратуре, тем паче Генеральной. На самом же деле пройдет еще полгода, и Головацкий воскреснет в Париже, Лондоне или Нью-Йорке, и мир заговорит о нем как о человеке, подарившем Франции, Англии или Америке сверхпрочный материал, позволяющий отныне по-другому смотреть на космос: из окна своей кухни.

Каково? Может страна позволить себе такую вольность?

Не зная о том, что в контейнере подлог, Головацкий возвращается в Холмск, город, где провел молодость и откуда решил начать свой долгий путь к славе и достатку.

Капитан Сидельников, за две недели до возвращения Головацкого в Холмск, получает информацию о том, что именно в этом городе у профессора назначена встреча с одним из представителей российской стороны, желающей подзаработать на этом немного денег. Кто придет и где будет встреча, МУРу неизвестно. Единственное, чем располагает сыск, – это точное знание одной, не очень приятной вещи: в Холмске среди представителей правоохранительных органов существует человек, действующий на стороне лиц, прибывающих для переговоров.

Кто этот человек и какую именно правоохранительную структуру представляет, ни мне, ни оперативным сотрудникам МУРа не было известно.

Сейчас я знаю имя этого человека, – сказал Кряжин, пробегая глазами присутствующих, не исключая и Сидельникова, – и структуру, которую он представляет в свободное от совершения преступлений время.

Информацию о поездке профессора в Холмск и о сотруднике мы получаем запоздало, быть может, это и явилось причиной кончины профессора. Ясно другое: встреча с Головацким должна состояться не для обсуждения тонкостей обмена металла на деньги, а для отъема оного с последующим убийством совершенно ненужного свидетеля.

Информацию о том, что Головацкий убывает в Холмск, я получил за два часа двадцать пять минут до получения информации о том, что он убит.

И что я вижу, прибывая на квартиру в доме на улице Столетова?

Для меня становятся очевидными два факта.

Профессора не намеревались убивать на его квартире, во-первых. В противном случае ему не нужно было бы ломать пальцы, выпытывая информацию о местонахождении контейнера таким непригодным для этого предметом, как канделябр. И человек, желающий прикончить профессора, не мог прийти с пустыми руками: надежды на то, что в пустующем доме найдется пригодное для этой цели оружие, мало. А резали Головацкого, как ясно всем, кухонным ножом из столового набора.

Ну, и второе: тайна места встречи Головацкого крылась в его обуви, которую убийца унес с собой, выложив напоказ демисезонные ботинки доктора физико-математических наук Безобразова – истинного владельца этой квартиры. Если кто-то не заметил, то я поясню. Размер ноги Головацкого – не больше сорок второго, на улице зима, а потому я, даже не представляя Безобразова, могу сказать, что ботинки – его. Это все, что нашлось в квартире. Я заметил в нише еще летние туфли сорок четвертого размера, но это было бы уже слишком. Ботинки на ноги Головацкому надевать было опасно, так как при любом развороте тела при осмотре трупа – а это мог знать человек именно из силовой структуры – они могли соскочить, доказывая подлог.

Я хочу, чтобы вы поняли сейчас то, что понял я тогда, – Головацкий был убит сотрудником, о котором я вел речь выше. Тем самым, не совсем законопослушным.

Тайна исчезнувших ботинок открылась мне сразу, едва я побывал в 7-м микрорайоне, именуемом у вас «Полтинником». Ввиду особой опасности района в него не заезжает уборочная техника, и не работает ЖЭУ, а потому зола из домов выносится и вываливается прямо на дорогу. Я пробыл на «Полтиннике» всего час, но по возвращении в город подошвы моей обуви, как я ни старался обходить кучи, были забиты золой и шлаком. Свидетельства этой прогулки до сих пор на месте. Не верите?

Кряжин выставил перед собой подошву и попросил остальных сделать то же самое. Никто, конечно, задирать ноги не стал, потому что и без того было ясно, что Кряжин прав.

– А что сделает грамотный следователь при обнаружении трупа, одетого в верхнюю одежду? Начнет выяснять места его пребывания и в том числе изучать обувь.

Значит, туфли с ноги профессора снимал тот, кто знал, что тот был на «Полтиннике», нетрудно предположить, что это и был убийца. А поскольку последующие действия свидетельствуют о поступках узкопрофессиональной направленности – я говорю о подмене обуви, – получается, что на встречу с профессором в 7-й микрорайон ездил тот же, кто и убил его. Тот, кто подменил обувь, – сотрудник правоохранительных органов.

Но я отвлекся. Совсем не вовремя члены моей следственной группы, в том числе и покойный Кирилл, начинают пытать меня на предмет того, почему убийство, совершенное сутки назад, я расследую уже третий месяц.

Кряжин усмехнулся и пожевал губами:

– Я проговорился, моя беда, признаю, а потому мне приходится придумывать десятки отговорок, чтобы отвлечь от этого человека, который постоянно находится рядом, но вовсе не со мной. Уж ему-то вовсе незачем было знать то, что я рассказал вам в самом начале повествования. И мне, кажется, это удается.

А теперь по существу, друзья…

Продавщица из отдела по реализации падали в 7-м микрорайоне вспомнила, что человек, распивающий коньяк под язя, говорил, что таксист завез его на улицу Героев, хотя он просил доставить его на улицу Героев Труда. Мелочь, скажете вы, однако я из этого делаю вывод, который подтверждает мою теорию о «Полтиннике» как о месте встречи Головацкого с сотрудником неизвестного правоохранительного ведомства. Головацкий, проведя почти всю сознательную жизнь в Холмске, не мог не заметить, что такси везет его в сторону, противоположную той, где находилась якобы названная им улица Героев Труда. Сослаться на его нетрезвое состояние тоже невозможно, поскольку продавщица говорила, что он «осовел» лишь спустя некоторое время. Значит, он был пьян до прихода в магазин, но не настолько, чтобы не ориентироваться в родном городе. Головацкий лгал женщине насчет глупого таксиста, чтобы оправдать свое пребывание приличного человека в неприличном месте.

– Но почему был выбран именно «Полтинник»? – спросил Георгиев.

– Ты был в микрорайоне вместе со мной. – Кряжин улыбнулся и откинулся на стуле. – Скажи, не это ли лучшее в Холмске место для того, чтобы отобрать имущество, убить его владельца и спрятать тело? Причем за грамм героина это сделают те, кто наутро даже не вспомнит о событиях ночи.

Но встреча не состоялась, и в большей степени я отношу это за счет осторожности Головацкого. Немолодой уже человек, когда материал оказался в его распоряжении, подостыл и понял наконец-то, в какую историю попал. Вполне возможно, что в тот момент, когда пил в ужасном магазине коньяк, он принял решение расстаться с идеей получить сто миллионов и довольствоваться тридцатью. Не исключено, что тревога посетила профессора еще раньше, коль скоро ему пришла в голову мысль спрятать контейнер-«пустышку» в кирпиче. Но было поздно, теперь события развивались уже не по его сценарию.

Сценарий же тех, кто вознамерился оставить Головацкого и без материала, и без денег, ничем не отличался от многих других, когда дело делают отморозки. В город прибывают те, на кого возложена миссия «чистки». Им следует найти и убить Пикулина, забрав у него то, что ему не принадлежит. Все, в том числе и многие, здесь находящиеся, уверены в том, что предметом нашего общего поиска завладел именно таксист.

В какой-то момент людям из столицы, чьи имена мы теперь знаем, дается команда на убийство Пикулина независимо от результата. Их руководителям, являющимся одновременно и руководителями нашего сотрудника, становится ясно, что дальнейшее ведение боевых действий в городе может привести к банальному задержанию и провалу.

Я понял это, когда поиск Пикулина превратился в его откровенный отстрел, хотя таксист рассказывал, как за ним следили двое в парке.

Но люди, охотящиеся за таксистом, находились в контакте с человеком из нашей среды, и тогда я предпринял кое-какие действия, о которых поговорим позже, дабы найти подтверждение причастности сотрудника к конкретной структуре.

– Ушам не верю, – вырвалось у Георгиева. – Когда это делалось?

– Не торопитесь, мой юный друг.

Теперь библиотекарь. Как я ни пытался определить ее роль в сложной схеме преступников, меня ожидало разочарование. Это действительно неудачливая в жизни женщина, а между нами, мужиками, говоря, конченая сука. Я плохо разбираюсь в мотивации поведения женщин, наверное, именно такие примеры и заставляют меня предпочитать свободный секс тесным семейным узам. Но закончим о хранителе книг! Она пешка разового использования, как пластиковый стакан в урне у бочки с квасом. То же самое я могу сказать о родственнике Пикулина – Шельмине.

Однако давайте вернемся к главному.

И в рассказе бабушки, соседки Михаила Петракова, предоставившего приют Пикулину и убитого неизвестным, и в рассказе Пикулина фигурирует человек в черной кожаной куртке с норковым воротником. Что это, случайность? Быть может. Поставим галочку над этим пунктом и идем дальше. Но долго идти не приходится – в конце своего повествования таксист упоминает человека в куртке с норкой в третий раз. Этот человек входил в дом вслед за Петраковым, он же, я уверен, его и убил. Установление доказательств этого – всего лишь вопрос времени.

Так что же это – случайность? – еще раз повторил Кряжин. – И вдруг меня осенило! Сотрудник силовой структуры, работающий на жулье, решившее обогатиться за счет функциональных способностей профессора Головацкого, не просто в Холмске! Он среди членов моей следственной группы.

И я стал проверять, причем ни один из вас, – Кряжин указал пальцем на всех, кроме Сидельникова, – об этом так и не догадался. Начнем с Кирилла.

Для проверки мне очень помогло появление в ГУВД Петракова, который допился уже до того состояния, когда забываешь, о чем говорил пять минут назад. Мы с Сидельниковым съездили на ваш машиностроительный завод, и по моей просьбе, утяжеленной пятьюстами рублями, за тридцать минут мне был изготовлен контейнер, размеры которого я знаю по памяти. На алюминиевом бруске, который поместил внутрь контейнера, я нацарапал иголкой свое имя – «Иван». Окажись в контейнере другой брусок, я тотчас заподозрил бы Желябина. Но он привез мне именно то, что я своими руками прятал в гидранте в холле областной администрации. У Желябина была самая реальная возможность завладеть «материалом Головацкого», но он не воспользовался ею потому, что был честным человеком и остался им навсегда. В моей, во всяком случае, памяти.

– Вы же говорили…

– Ты, Георгиев, как ребенок. Тебе что в руки ни попадет, все в рот тянешь. Мало ли что я говорю…

После случая с поездкой в администрацию я вычеркнул Желябина из списка подозреваемых.

Следующий был Мацуков.

Но он в точности передал ту информацию, которую я просил его передать в Генеральную прокуратуру по факсу. Я проверил – информация была получена ночью, а до адресата дошла утром.

Георгиев, а ты можешь сказать, как я проверял тебя?

– То есть, – лицо оперативника стало настолько серым, что слилось с цветом его свитера, – вы хотите сказать… что я один остался… проверенный? Не мной ли вы хотите закончить?

– Так понял или нет? – Видя, что ответ если и придет, то не скоро, Кряжин решил его не дожидаться. – Я скажу. Обязательно скажу. Через минуту. Все сейчас будет зависеть от того, что скажет мне капитан Сидельников.

И тот на какое-то мгновение стал центром внимания. Все происходящее казалось столь нереальным, что и впрямь можно было принять Сидельникова за оракула.

Но он ничего не стал говорить. Лишь повернул к советнику чуть порозовевшее лицо и коротко кивнул головой.

Кряжин нервно дернул шеей. Все сходилось. Проверка была закончена. Материал Головацкого давно находился в сейфе Генеральной прокуратуры, организаторы охоты на профессора установлены, и вся поездка в Холмск была предпринята с целью поиска лица, работающего на них, но носящего на плечах погоны. И теперь советник знал наверняка, что дело закончено. И уже не сомневался в том, какого цвета просветы на погонах этого сотрудника.

– Ты, Георгиев, вне подозрений. Малоопытный, доверяющий всем сотрудник милиции, но вина твоя заключается лишь в том, что ты еще не наработался. Пройдут годы, прежде чем ты станешь похожим на своего начальника Желябина. И еще много лет, пока ты станешь мудрее его. Но ты честный человек, и это обязывает меня относиться к тебе с уважением.

Пройдясь вдоль кабинета, Кряжин остановился у окна.

– Майор Желябин встретил свою смерть, так и не услышав моего рассказа. Я не сожалею об этом, поскольку он до конца был уверен в том, что спасал важное для следствия вещественное доказательство. Это нужно Генеральной прокуратуре, значит, нужно стране. Значит, нужно и ему. С тем он и ушел.

Ты привез, Игорь? – на всякий случай уточнил Кряжин и встретил тот же кивок.

– Да.

Кряжин еще раз крутнул шеей.

– Мацуков, я задерживаю вас по подозрению в совершении убийства и ряда других преступлений, озвучивать которые сейчас не вижу необходимости.

– Что?!

Сидельникову, чтобы усадить следователя районной прокуратуры на место, потребовалось применить силу.

– Ночью я позвонил вам из гостиницы и попросил передать факс в Генеральную прокуратуру. Я назвал вам адрес, по которому, предположительно, Головацкий мог хранить контейнер с металлом. Я проверил по времени: вы отправили факс действительно ночью, но первыми информацию узнали пассажиры «Мерседеса», тотчас рванувшие в Москву.

Я поехал за ними с одной только целью – удостовериться в том, что контейнер с ними. В этом случае мое подозрение могло быть необоснованным. Но я не обнаружил контейнера ни в «Мерседесе», ни на месте схватки с волками. Просто так уезжать из города бандиты не стали бы. Им нужен был металл Головацкого – во-первых, и смерть Пикулина – во-вторых. Однако сразу после моего звонка вам они засобирались.

Но мне показалось этого мало.

На всякий случай, даже не подозревая, насколько своевременно это делаю, я попросил Георгиева положить контейнер в свой сейф. В нижнее отделение! Я особо заострил на этом внимание. Но когда мы с Георгиевым остались одни, я велел уложить тубус в отделение верхнее. Однако выломаны были и верхняя створка, и нижняя!.. Это были либо вы, Мацуков, либо Желябин, но то, как была испытана порядочность майора, не нуждается в дополнительной проверке.

– Бог мой!.. – воскликнул Мацуков.

– Можно просто – Иван Дмитриевич.

– Но ведь, помимо меня и Желябина, был еще один человек, который знал о том, куда вы уложили контейнер! Это был Георгиев!

– Вот сука, – покраснев, сказал опер.

– Правильно, – подтвердил советник. – Он об этом знал. Но для того, чтобы вынуть тубус в наше отсутствие, ему нужно было отпроситься у меня под каким-либо предлогом либо позвонить подельнику, который вошел бы в ГУВД и забрал этот тубус. – «Важняк» сделал паузу, предвещающую гром. – Но Георгиева я специально держал рядом с собой каждую минуту, а звонить постороннему человеку он не мог по той причине, что постороннего человека не впустят внутрь здания ГУВД! Отпрашивались у меня вы, Мацуков. Это вы зашли в кабинет Георгиева, отведя язычок замка в сторону – я видел его, открыть – раз плюнуть. И принялись искать контейнер. Желябин, которого вызвал к себе начальник, находился через стенку, в своем кабинете и, услышав шум, не мог не зайти в помещение сотрудника, ему подчиненного. Вы оставили дверь открытой, Мацуков? Такое бывает у неопытных домушников. Нож как орудие взлома, слава богу, находился при вас. И я соглашаюсь с вами в той части ваших действий, что в тот момент не оставалось ничего другого, как убивать майора и доделывать дело. Слишком большой куш стоял на кону.

Мацуков качал головой, сетуя на чудовищное недоразумение, но на Кряжина это не производило никакого впечатления.

– Есть еще кое-что, и это окончательно разрушило мои сомнения относительно вашей причастности к происходящему в городе. Слишком тяжко обвинение, предъявляемое мною вам, я ждал этого момента, а потому готовился основательно.

Кто напомнит мне тот день, когда майор Желябин рассказывал нам о странном событии, произошедшем в одной из квартир на улице Дзержинского?

– Неизвестные… – уставясь в пол, Георгиев демонстрировал чудеса памяти, – …проникли в квартиру… перевернули все вверх дном и сломали все подоконники… Хозяева этой квартиры, возвратясь из путешествия по Черноморью, будут очень удивлены. Потом вы, кажется, пошутили – не тринадцатая ли квартира, а я ответил, что двадцать шестая. Все правильно?

– Все, – советник посмотрел на него с благодарностью. – Только не по Черноморью, а по Средиземноморью. А вы знаете, почему странные преступники сломали все подоконники? – Распахнув портмоне, Кряжин вынул небольшой листок бумаги и развернул. – Это записка, которую я писал Пикулину, передавая ее через алкоголика Петракова в присутствии следователя прокуратуры Мацукова. Вас тогда, наверное, покоробило, что я удалил для разговора с Петраковым всех, за исключением Мацукова? На самом деле это было моим признанием вашей порядочности, потому что проверка следователя продолжалась.

Подлинник записки отправился в путь вместе с Петраковым, а это ее точная копия под копирку, и Мацуков, которого я усадил у окна, не мог, конечно, видеть, что письмо пишется в двух экземплярах. Прочитайте, Георгиев, коль скоро вы у нас за статиста.

Взволнованный несколькими ударами подряд, сыщик непослушной рукой принял от советника листок и прочел:

Пикулин А.Н.!

Я знаю о вашей невиновности. В данный момент вашей жизни угрожает опасность. Под подоконником в кухне кв. 2, д. 17 по ул. Дзержинского вы найдете инструкции, как выехать из города и добраться до Генеральной прокуратуры, а также данные человека, верить которому в Холмске вы не должны ни при каких обстоятельствах. Ключ от квартиры находится в почтовом ящике указанной квартиры.

Ст. следователь Генеральной прокуратуры РФ Кряжин И.Д.

– Свою однокомнатную благоустроенную квартиру любезно предоставил слесарь машиностроительного завода вашего города, изготовивший мне дубликат контейнера, под 100 тысяч рублей компенсационных из резервного фонда Генеральной прокуратуры, – добавил Кряжин. – Я попросил дежурного по области переслать информацию в кабинет Желябина, если поступит заявление о вторжении. Человека, вошедшего в квартиру, интересовала, понятно, не схема исчезновения из города, а имя человека, которому Пикулин не должен доверять. Не будем забывать, что преступник, убивший Петракова и забравший эту записку, носит черную кожаную куртку с воротником из меха норки.

– А что было под подоконником? – спросил Георгиев.

– Ничего не было.

– И на этом строится ваше обвинение в отношении меня? – удивился Мацуков.

– Не только, – возразил Кряжин.

Вынув из кармана диктофон, он немного отмотал пленку назад и включил воспроизведение.

«…– Да-да-да! – с десяти до семи утра сегодняшнего дня он был у меня… Он просил быть с вами откровенной, и я, как понимаете… Я вас очень прошу, жене его только ничего…

– Нет-нет-нет! – как договорились… – Еще один вопрос…»

По лицу следователя районной прокуратуры Мацукова пошли красные пятна.

«– …и я уеду. Поймите нас правильно, речь идет о моральном облике нашего сотрудника… Хотелось бы узнать в общих чертах, так сказать… Вы любите друг друга? У него семья, и это нас настораживает…

– Он разведется! – жарко отвечает женщина. – Он давно хотел это сделать, просто у него сейчас тяжелый период в службе. Но он сказал, что через месяц, быть может, меньше, он оставит службу и мы уедем.

– Значит, он вас любит? Цветы, наверное, дарит?.. Вы помните, что он просил вас говорить мне правду? Когда в последний раз дарил?..»

– Ах, вы… – Мацуков, бросая взгляды на Кряжина и Сидельникова, не договаривает, однако чувствуется, что он хочет сказать.

«– День вспомнить? – Она смеется. – Но тогда придется вспомнить ночь… Да, это было в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое января. Женщина помнит каждый миг, когда мужчина дарит ей цветы! Он тогда провожал меня до дома…

– До Приморской?

– Ну, конечно, я же на Приморской живу. Он торопился на работу и сел в такси у самого моего подъезда.

– Господи! Уж не вас ли я видел, проезжая мимо?! Маленький букетик синих цветов, он – в кожаной куртке с воротником из норки?

– Верно! – Она смеется.

– Спасибо вам. Теперь мы спокойны. Он и вправду славный человек…»

Наступившая тишина длилась недолго. Первым ее нарушил Мацуков:

– Надеюсь, вы понимаете, что все это вам придется доказать?

– Я хочу, чтобы вы знали одну вещь, Мацуков. Я приехал сюда не за субстанцией Головацкого. Образец продукта исследований профессора давно находится в моем сейфе в Генеральной прокуратуре на Большой Дмитровке. Заказчики из-за рубежа, инициировавшие душевные сомнения ученого, мне известны. Группа лиц в России, преследующая те же цели, но в своих интересах, мною установлена. Единственная задача, которая осталась неразрешенной на двадцать девятое января и для решения которой я прибыл в Холмск, – поиск предателя среди нас. Это было последнее звено в расследовании, начавшемся два месяца и одну неделю назад.

И теперь я могу с уверенностью сказать, что расследование завершено полностью.

И напрасно вы, следователь районной прокуратуры, с иронией вопрошаете у меня, старшего следователя Генеральной, как я это буду доказывать. Боюсь огорчить вас, бывший следователь, но поиск доказательств невозможного – это моя слабость. В смысле – хобби.

– Я все пытаюсь объяснить тебе суть нашей работы, Игорь. – Кряжин сидел за рулем «Волги», давая возможность Сидельникову, не выпускавшему руль из рук все эти дни, отдохнуть. – Да то времени не хватает, то спать хочется. Возьми мою папку. – Выждав, пока муровец перегнется и заберет с заднего сиденья раздутую, как саквояж, хранительницу секретов, он кивнул на нее головой. – Открой. Там, у самой стенки… Нет, с другой стороны… Да, здесь. Найди целлофановую папочку, в которой один-единственный лист. Нашел?… Прочитай.

Сидельников положил лист на колени и впился в текст глазами.

«Любите справедливость, судьи земли, право мыслить о Господе, и в простоте сердца ищите его. Неправые умствования отдаляют от Бога, и испытание силы Его обличает безумных. В лукавую душу не войдет премудрость и не будет обитать в теле, порабощенном греху. Ибо святой Дух премудрости удалится от лукавства, и уклонится от неразумных умствований, и стыдится приближающейся неправды.

Человеколюбивый дух – премудрость, но не оставит безнаказанным богохульствующего устами, потому что Бог есть свидетель внутренних чувств его и истинный зритель сердца его.

И так хранитесь от бесполезного ропота и берегитесь от злоречия языка, ибо и тайное слово не пройдет даром, а клевещущие уста убивают душу.

Упражнение в нечестии помрачает доброе, и волнение похоти развращает ум незлобивый.

Подлинно суетны по природе все люди. Пленяясь красотою, вы должны познать, сколько лучше вас Господь, ибо Он, Виновник красоты, создал вас».

– Это завещание Соломона судьям из его Книги Премудрости. – Перед МКАД советник начал сбрасывать скорость. – Представляешь, каково должно приходиться судьям? А про нас в книге Соломона места не нашлось. Мы – что?..

Посмотрев на Сидельникова усталым взглядом, он сказал:

– Нам всего лишь нужно найти его, с неправыми умствованиями, и отдать тем, кто, пленяясь красотой, должен познать, насколько господь лучше их. Найти… Среди ста сорока пяти миллионов у нас и пяти миллиардов на планете. Вот и вся суть, капитан.

Больше они не разговаривали. Лишь у ворот пятнадцатиэтажного дома с литерой «а» на Большой Дмитровке советник вынул ключ из замка зажигания и сказал хриплым от долгого молчания голосом:

– Когда я подошел к Кириллу и взял его за руку, в ней отсчитывал ход времени секундомер. Отрезок его жизни и смерти, длиною в один час сорок минут и пятьдесят две секунды. Я отключил его и посмотрел на свои часы. Отнял от имеющегося времени отрезок времени Желябина и получил четыре часа и тридцать две минуты. Еще во время первого посещения вашей дежурной части ГУВД я заметил, что часы на стене отстают на одну минуту. Значит, в тот момент, когда Кирилл стал испытывать тревогу и машинально включил отцовский секундомер, эти часы, совмещенные с камерой слежения, установленной на улице, показывали четыре часа и тридцать одну минуту.

Когда я просматривал пленку, я увидел, что, когда Мацуков входил в здание управления, часы в углу кадра, а значит, и на стене дежурного помещения, показывали 16:27:12. От входа до двери кабинета Георгиева – полторы минуты пешего хода. Еще полторы минуты у Мацукова ушло на открывание замка. И ровно в 16:31 с секундами майор Желябин услышал за стенкой шум, который вызвал у него страх. Он нажал на кнопку секундомера, с которым никогда не расставался, и пошел навстречу своей смерти.

Кряжин посмотрел сквозь стекло на бронзовую табличку у входа и сказал:

– Но это не доказательство для суда, верно? Все другое – факты, а это… Чего стоит привычка человека, вживленная в него его мудрым отцом? Это ни для кого не факт. Только для меня. Потому что я точно знаю, что бог есть главный свидетель истинных чувств наших.

Примечания

1

Ст. 130 УК РФ – «Оскорбление».

2

Уличный грабеж (вор.).

3

Организованная преступная группировка.

4

Ст. 105 УК РФ – «Убийство».

5

«Мужик» – зэк, не нарушающий режима администрации колонии, но и не идущий у нее на поводу, не являющийся криминальным авторитетом, но и не презираемый, живущий на зоне своей жизнью (вор.).

6

Ст. 148 УК РФ (до 1996 г.) – «Вымогательство».

7

Цементное, неровное покрытие стен камеры.

Content

Вячеслав Денисов
Презумпция виновности

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Примечания