Анна Ольховская

Фея белой магии

Пролог

Ритм барабанов ускорялся, сердце, хрипя и задыхаясь, торопилось успеть за этим ритмом. Быстрее, быстрее, быстрее! Шум в висках, сознание меркнет, казалось, его выталкивает кто-то чужой, кто-то смертельно опасный, чья равнодушно-холодная жестокость не оставляет ни единого шанса всему живому.

Нет, не смей, слюнтяй, тряпка, слабак! Держись, сопротивляйся, силы добра на твоей стороне. Призови свет!

Получилось. В голове вспыхнул яркий, переливающийся всеми цветами радуги свет. Барабан все еще бил, черный колдун, бокор, в трансе застыл над тушей черного козла. Остальные участники ритуала бешено кружились и завывали что-то бессвязное, но все это больше никак не влияло на Франсуа. Он, чтобы не отличаться от других, тоже выделывал безумные па, но способность мыслить трезво и отстраненно вернулась. Не сказать, чтобы очень уж охотно, дама она капризная, как, впрочем, и большинство способностей. Хотя по сравнению с талантами способности – очаровательные бесконфликтные душки. А вот снобы-таланты…

Франсуа усмехнулся – опять его понесло куда-то! Это его бич и в то же время спасение. Бич – когда надежда и гордость курса Франсуа Дювалье вот так же мысленно сбегал со скучной для него лекции в Сорбонне. Спасение – сейчас, когда магический ритуал черного Вуду достиг своего апогея.

Каким неадекватным ветром занесло блестящего (в смысле знаний, разумеется, а не в смысле полированной лысины или любви к стразам) студента Сорбонны в тайное общество черного Вуду Бизанго? Пришлось вот. Да еще и имя, будь оно неладно, с энтузиазмом американского сержанта, бодро проорав: «Сэр, да, сэр!» – пнуло гордого носителя себя прямо в копчик.

И влетел Франсуа Дювалье, полный тезка не к ночи помянутого гаитянского диктатора, больше известного под именем Папа Док, в единственно возможную кандидатуру для выполнения опасного задания – внедрение в тайное общество Бизанго. Да так в ней, в кандидатуре, и остался.

А что прикажете делать беженцу с Гаити, чей дед был безумным (во всех смыслах слова) фанатом Папы Дока, что выражалось не только в присвоении внуку почетного имени Франсуа, но и в первую очередь в службе в подразделении тонтон-макутов, личной гвардии Папы Дока, отличавшейся особой жестокостью.

Разумеется, религия Вуду, единственно возможная на Гаити, была религией семьи однофамильцев диктатора, вот только отец Франсуа, Пьер, никак не желал принять черную сторону Вуду и категорически отказывался вступить в Бизанго.

И он сбежал, забрав всю свою семью. Франсуа покинул Гаити в трехлетнем возрасте. Поэтому не помнил ни деда, ни кошмаров, творимых тонтон-макутами. Он вырос в цивилизованной Франции, поступил в Сорбонну, собирался стать специалистом в области изучения религий.

И станет. Если выживет. Если хватит выдержки, самоконтроля и веры в добро. В светлую сторону Вуду.

Да, Франсуа Дювалье, выросший в цивилизованной Франции, остался приверженцем религии его предков. Да как иначе, если его отец, Пьер Дювалье, стал белым колдуном, унганом? И совершенно естественно, что сын пошел по стопам отца. Хотя… В случае самого Пьера хождение по стопам тонтон-макута естественным никак не казалось. И Пьер ходить не стал, а побежал. В прямо противоположную сторону.

Около года назад малочисленное тайное общество Бизанго, состоявшее в основном из гаитян, обосновавшихся во Франции, стало набирать силу. Из какого колодца тьмы черпалась эта сила, поначалу никто не знал. Потому что никто не следил за деятельностью столь малочисленного общества. До поры до времени малочисленного.

Франсуа вспомнил тот вечер, когда они с отцом расположились у телевизора, собираясь посмотреть выпуск вечерних новостей.

И вот пошел сюжет о заброшенной ферме, на которой, как предполагали полиция и репортеры, устроили лежбище наркоманы. А как иначе назвать бледных до синевы типов, тупо слонявшихся по двору? Они не разговаривали сами и абсолютно не реагировали на чужую речь.

Франсуа не видел в этом ничего необычного. Пока не посмотрел на отца.

Посеревшее лицо, застывший взгляд, судорожно вцепившиеся в подлокотники руки – таким он отца не видел никогда.

– Что случилось? Ты чего так напрягся? Наркош никогда не видел?

– Это не наркоманы, – едва слышно произнес Пьер. – Этого в Европе просто не должно было быть.

– Да чего этого?

– Зомби.

Кто-то другой, возможно, и рассмеялся бы, но не Франсуа.

Пьер связался с остальными унганами, Франсуа провел поиск по Интернету, и картинка получилась страшненькая.

Влияние Бизанго выросло, причем катастрофически! И вовсе не за счет притока новых членов, хотя и их хватало. Черным сердцем тайного общества стал приехавший из Гвинеи сильнейший колдун. С таким унганы еще не сталкивались.

Колдун назвал себя Папа Калфу, по имени опаснейшего духа ночи, родоначальника тьмы. Он не боялся никого и ничего, но был достаточно умен, чтобы не привлекать к себе внимания светских властей. До поры до времени. А потом… Кеннеди вот тоже пытался осадить Дювалье, пока гаитянский диктатор не провел ритуал с восковой куклой. И ровно через шесть недель Кеннеди убили.

Конечно же, совпадение.

В цивилизованной и политкорректной Европе очень уважают чужие права, с должным пиететом относятся к чужим традициям и верованиям. Вот только почему-то совершенно не уважают собственные традиции и веру.

А уж принимать всерьез всю эту ерунду насчет зомби – курам на смех!

Куры и ухохотались. До икоты.

Зато обладатели банковских счетов с кучей нулей справа очень быстро сообразили, насколько может быть полезен Папа Калфу. И заказы, один гаже другого, посыпались гнилым горохом. Бокор выполнял их, коготь набитого деньгами индюка увязал поначалу совсем чуть-чуть, потом сильнее, а потом… одним влиятельным членом Бизанго становилось больше.

И эта раковая опухоль разрасталась все сильнее, метастазы распространялись в другие страны. Но заметно это было только тем, кто хотел видеть.

Белые колдуны, унганы, не один раз собирались вместе, чтобы решить, как остановить Папу Калфу. И решали. И пытались осуществить задуманное.

Не получалось НИЧЕГО. Равного по силе не было.

Пока полгода назад Мама Жаклин, молодая мамбо, белая колдунья, не встретила случайно в Берлинском аэропорту человека, чей мощный потенциал намного превосходил всех виденных Мамой Жаклин раньше. В том числе и Папы Калфу. Вот только…

Это был ребенок. Крохотная девчушка.

И теперь загадочного ребенка искали все, в том числе и Папа Калфу. Причем он – в первую очередь. И вовсе не ради того, чтобы уничтожить, хотя это было первым порывом, когда он узнал о существовании девочки. После чего порыв был порван на мелкие кусочки и обильно полит едкой щелочью злости.

Зачем убивать? Ведь потенциал в ребенке пока без полюсов. Он и не положительный, и не отрицательный. Он – нейтральный. А вот каким станет, зависит от того, кто будет рядом. От наставника.

Оставалось только найти девочку. И Папа Калфу продвинулся в этом направлении гораздо дальше унганов. Тогда и решено было внедрить в ряды Бизанго своего человека – Франсуа Дювалье.

И у него все получилось, он даже добился права участвовать в заключительном ритуале поиска девочки. Благодаря предыдущим таинствам были отобраны носители информации, в которых могло быть упоминание о ней. Сейчас все эти книги, газеты, журналы были разложены в виде причудливого ритуального рисунка, веве.

Пребывавший в трансе Папа Калфу внезапно выгнулся, затрясся, словно в падучей, окунул правую руку в кровь козла и, закатив глаза, влепил ладонь в обложку одного из журналов.

Сквозь кровавый отпечаток радостно смеялись мужчина и женщина, нежно обнимавшие маленькую девочку с удивительными глазами.

Часть I

Глава 1

– Ну Алексей, ну пожалуйста, ну что вам стоит!

– Тридцать шесть.

– В смысле?

– За время нашей с вами, гм, беседы, вы ровно тридцать шесть раз употребили такое емкое и насыщенное смыслом «ну».

– Че, серьезно? Ну вы даете! – Паша, один из самых желтушных (нет, печень тут совершенно ни при чем) журналистов Москвы, попытался оскорбиться. Получалось плохо, чувство собственного достоинства у этого представителя членистоногих давным-давно атрофировалось. – Я тут распинаюсь, уговариваю, почти на коленях стою, а вы меня даже не слушаете, «ну» считаете! Я что, не человек, что ли?

– Тридцать восемь.

– Ну, знаете ли!

– Тридцать девять.

Парадокс – желтушный Паша сейчас смело мог претендовать на призовое место в номинации «Томат года». Спелый такой помидор получился, херсонский. Что, впрочем, вполне соответствовало действительности – эпитет, с максимальной точностью характеризующий профессиональную пригодность Паши, был однокоренным с названием города Херсон.

Хотя… высшее журналистское образование, интеллект, склонность к изящной словесности – вся эта ерундистика не имела никакого отношения к работе репортеров, неустанно копавшихся в кучах гламура и бурьяне бомонда. Там, в кучах и бурьяне, никто не обращал внимания на «ну», «че», «типа», там вполне комфортно себя чувствовали и нелитературные термины. Ведь прародительницей основной массы гламурного планктона являлась вовсе не Ева, а незабвенная Эллочка Щукина.

А вот киты светской тусовки, они же – звезды шоу– и не только, бизнеса, стабильно и прочно закрепившиеся на вершинах, с пашеподобными общались редко. Зачем? И так любое движение плавника мгновенно попадало на страницы светской хроники всех медиаизданий. До них, до китов, иногда допрыгивал самый-пресамый светский репортер с одного из крупнейших телевизионных каналов. Все, что удавалось записать, пусть даже скучное «нет», украшалось потом разнообразнейшими финтифлюшками домыслов, а чаще всего – откровенного вранья. Но печатное издание, в котором имел сомнительную честь служить Пашуня, отличалось особенной страстью к беспардонной, нелепой, а порой и оскорбительной лжи.

Папарацци истерично пытался взять себя в руки. Но истерика в таком трудном деле, как ловля успеха, удаче не способствует никак. Особенно если объект ловли настолько скользкий. Даже склизкий.

Репортер сопел и забавно переливался разными оттенками красного – от гниловато-бурого до ошпаренно-розового. Суперзвезда российского шоу-бизнеса, самый лакомый в данное время для большинства журналистов кусок, основной ньюсмейкер светской хроники Алексей Майоров, удобно устроившись в кресле, с любопытством наблюдал за буйством красок на физиономии своего визави.

Эх, мне бы его невозмутимость! Хорошо, что у меня есть журнал, которым можно прикрыться и нахихикаться вволю. И не важно, что журнал этот экономический, очень и очень серьезный (непонятно только, как он оказался в этом ресторанчике?), щедро заляпанный разными «фьючерсами», «индексами Доу-Джонса» и прочей заумью, главную в данный момент функцию – маскировочную, печатное издание выполняет успешно. Главное, не хрюкать слишком громко.

И вот что интересно – ни капли сочувствия, никакой клановой солидарности. Я ведь в недавнем прошлом была журналисткой, могла бы проникнуться, поддержать.

А не надо быть таким тупым! И наглым!! И противным!!! И вообще свиньей.

Мы с Лешкой так редко выбираемся вдвоем куда-нибудь, нет, надо все испортить, влезть с незапланированным кретинским интервью! С Алексеем Майоровым, на минуточку, заранее договариваться надо, причем не с ним лично, а с его администратором Виктором, согласовывать место и время, четко придерживаться заранее оговоренных тем, а не ловить звезду ветхим сачком нездорового интереса, оказавшись случайно рядом.

Вот и получил. Обтекай теперь, свинтус, нам с мужем из-за тебя придется другое место искать, а здесь такая кухня!

Интересно все-таки устроена жизнь! Живешь себе тихо-мирно в одном из областных центров России, работаешь внештатным сотрудником нескольких изданий, в прошлом – неудачный брак, в настоящем – бесконечная череда однообразных дней, редкие девичники на пару с такой же одинокой закадычной подружкой Таней, она же – Таньский. В будущем, похоже, ничего экстраординарного не предвидится. В лучшем случае – более удачный брак. Скажете, скучно? И что с того? Зато никаких тебе потрясений, никому ты не нужна, все предсказуемо и банально. Сидели мы с Таньским, бывало, за бутылочкой сухого красного и ныли. О принцах уже и не мечтали, к тридцати годам мозг достигает нужного размера и оптимальной формы. Какие, к рогатой бабушке, принцы могли встретиться на пути провинциальной журналистки Анны Лощининой (это я) и не менее провинциальной бухгалтерши Татьяны Старостенко (это Таньский)? Полюбить, да еще взаимно…

Ох, знали бы мы!

Хотя, если честно, оно того стоило.

Мирное, вяло побулькивавшее редкими событиями существование в одночасье взорвалось фейерверком самых невероятных, порой смертельно опасных событий.[1]

И теперь Таньский – любимая жена красавчика Хали Салима, наследника многомиллионного состояния, счастливая мама очаровательных двойняшек Дениса и Лейлы, а я…

Я тоже вышла замуж, причем дважды. И оба раза за Лешку. Алексея Майорова. У нас есть дочура, Ника, ей два с половиной года. И мы бесконечно счастливы.

Хотя еще полтора года назад я считала себя вдовой. Больше трех месяцев. То были, пожалуй, самые страшные месяцы моей жизни. Все предшествовавшие этому события, даже наш разрыв с Лешкой и последовавший за этим развод, не смогли уничтожить меня. Морально уничтожить. Сломать. Я изгибалась самым невероятным образом только для того, чтобы, молниеносно разогнувшись, с максимальной отдачей хлестнуть пытавшегося сломать.

Но вот, казалось бы, самое счастливое в жизни женщины время – ожидание ребенка и появление его на свет – для меня оказалось сплошной жутью. Именно тогда Алексей, поверив мерзкой клевете, авторами которой были его новая костюмерша Ирина Гайдамак и ее подельник Андрей Голубовский по кличке Гнус, бывший муж моей подруги Саши, отвернулся от меня. И я ушла. Жила какое-то время у Саши в Германии, там же родилась Ника. Но до ее рождения мне пришлось пережить немало страшного. А Майоров тем временем сошелся с Ириной. Подельники надеялись привязать более чем состоятельного Алексея к мадам Гайдамак покрепче. Их конечной целью были, разумеется, деньги. Все, что есть у Алексея Майорова, включая недвижимость в России и за рубежом. Было все – и подстроенная автокатастрофа, и ложное венчание Алексея и Ирины, и гибель Майорова в прямом эфире. Лимузин, в котором он ехал после венчания, взорвался и сгорел дотла. На глазах миллионов телезрителей, в числе которых была и я…

Вот с этим справиться оказалось неимоверно трудно, врачи еле вытащили меня. Жить мне не хотелось, но у меня была дочь.

Ника. Наш ребенок-индиго. Наделенная необъяснимыми, фантастическими способностями, которые мы тщательно скрывали от посторонних, наша девочка спасла отца.

Да, Лешка не погиб в том взрыве, он успел выскочить за секунду до ада. Майорова отбросило взрывной волной довольно далеко от места происшествия, поэтому его не нашли. Да и не искали особо, ведь никто и подумать не мог, что могут быть выжившие.

Искалеченный и обгоревший, Алексей скорее всего умер бы в этом лесу. Если бы не Ника.

Я не знаю, как смогла кроха, которой на тот момент было всего девять месяцев от роду, «удержать» отца от ухода в небытие. А еще – мысленно отыскать старика-отшельника, жившего на лесном хуторе неподалеку. Дед Тихон слыл в местных краях знахарем, ведуном и обладал, видимо, некоторыми экстрасенсорными способностями. Ника «привела» старика к умиравшему отцу. А потом почти три месяца продолжала «держать» Лешку, пока дед Тихон лечил его тело.

И накануне первого дня рождения дочери мы нашли нашего папу.

Теперь понятно, почему Алексей Майоров является сейчас самым главным ньюсмейкером? Он и раньше не был обделен вниманием прессы, а уж после своего воскрешения из мертвых!

К тому же почти год после возвращения Алексей не давал вообще никаких интервью и не появлялся на публике. Лешка проходил длительную реабилитацию, перенес несколько пластических операций, восстанавливал физическую форму.

С умственной же все было в порядке, язык короче не стал. В чем и убедился злосчастный Паша.

Что случилось с горькой парочкой Гнусов? «От каждого по способностям, каждому – по труду!» Так вроде бы звучит главный лозунг социализма?

Вот и получили Ириша с Андрюшей по труду. Соответственно проявленным способностям – ко лжи, предательству, жестокости, жадности и прочей липкой грязи.

Андрейка, правда, получил гораздо больше Ирочки, и не потому, что был гаже подруги. Просто он на момент ареста был в розыске, поскольку сбежал из колонии, где отбывал срок за предыдущие подвиги. Так что новый срок был уже двузначным.

Ирина, старательно валившая все на любовника, получила всего три года колонии общего режима. Немалую роль в назначении столь мягкого наказания сыграла беременность подсудимой. Нет, ребенок не от Лешки, хотя мадам Гайдамак очень этого хотела. Мальчик, родившийся через несколько месяцев после описанных событий, был сыном Андрея. И, соответственно, братом Сашиных детей, Славки и Вики.

Откуда я знаю, что родился мальчик? Да уж не лично обрывала телефон колонии, переживая за Иришу. Я ничего больше не хочу знать об этой особе. А вот дурища Сашка, моя «стальная бабочка», не может оставаться равнодушной. «Анетка, не злись, но ведь малыш – младший брат моих детей. От меня не убудет, если я буду помогать ребенку».

Конечно, не убудет, денег у Сашки более чем достаточно, она ведь оказалась потомком одного из богатейших людей Европы, Зигфрида фон Клотца, и теперь рулит бизнесом в Германии. Но как она не понимает, что жадная до денег Ирочка не оставит теперь в покое добрую Сашу!

Ладно, разберемся. Пусть пока сидит. Сергей Львович лично проследит, чтобы не было никаких условно-досрочных освобождений.

Кто такой Сергей Львович? Генерал ФСБ России, отец Артура Левандовского, Лешкиного друга, считающий нас с мужем и дочкой членами своей семьи. Деда Сережа, в общем. Который сейчас вместе с бабой Ирой (своей женой), Ингой (внучкой) и Маем (нашим псом) пытается уследить на даче за Никой, пока Никины папа с мамой обедают вместе.

Вернее, хотели пообедать. Ресторанчик выбрали тихий, где практически не бывают завсегдатаи светских тусовок, с великолепной кухней. И – на тебе! Паша! Сидит в нашем любимом отдельном кабинете и заискивающе улыбается. Улыбался.

Глава 2

Опять в глаза лезет бессмысленное для меня слово «фьючерс». И чего пристает? Я терпеть не могу, когда мне беспардонно лезут в глаза, будь то соринка, песчинка или каперс. Нет, фьючерс. Гм, а есть разница?

Паша, похоже, относился к разряду тормозов, причем в данном конкретном случае это был тормоз от «БелАЗа». И в полном соответствии с конструкцией данной системы особым интеллектом, не говоря уже о сообразительности, не отличался.

А как иначе можно объяснить нелепую попытку спасти положение, переключив внимание на меня?

– Анна, скажите, а раньше, до трагедии, Алексей умел нормально общаться? – О, да мальчонка решил гнилые зубки показать! – Или это последствие черепно-мозговой травмы и комы?

– Ай! – Я истерически взвизгнула и выронила журнал. – Что это?! Кто тут?! Господи, да оно разговаривает!

– Что вы себе позволяете! – Да, вегетативная система у парня ни к черту, опять полыхает.

– Леша, ты где ЭТО нашел? – Я брезгливо потыкала Пашу все тем же журналом. Бедняга не успел далеко улететь и за нерасторопность поплатился – его свернули в трубочку. – Как маленький, честное слово! Подбираешь на улице всякую пакость и с собой тащишь! Посмотри, оно же сейчас лопнет! Ты представляешь, сколько гадости разлетится? А вони сколько будет?

– Я подам на вас в суд! – зашипел папарацци. – За оскорбление личности! Готовьте денежки, господин Майоров!

– Да пожалуйста. – Господин Майоров засунул Паше в нагрудный карман пятьдесят рублей. – Вот, надеюсь, этого хватит. Можете ни в чем себе не отказывать. А теперь, будьте любезны, соблаговолите выйти вон.

– Ах так?! – Желтушник вскочил, но с координацией движений у него, видимо, была такая же беда, как и с нервами, поскольку сумка репортера, безмятежно лежавшая на столе, с размаху шлепнулась на пол.

От неожиданности, а может, от сотрясения, сумку вытошнило содержимым, которое неопрятными клочьями рассыпалось вокруг. Особенный трепет внушали грязные носки, свернутые в липкий комок.

Так, а это что доверчиво прижалось к моей ноге? Ах ты мой славный, вот умничка. Извини, но мир жесток.

Диктофон жалобно хрустнул под моим каблуком. А еще не хотела шпильки сегодня надевать! Что может быть убойнее для хрупкой техники? Только солдатские берцы, но они с моим легким платьем как-то не очень гармонируют.

– Вы… – О, живая иллюстрация выражения «в зобу дыханье сперло». – Вы что натворили?! Да я!…

Взбесившуюся крысу видели когда-нибудь? Противное, скажу вам, зрелище.

Ресторанные секьюрити, примчавшиеся сразу же после первого Пашиного ора, справились с визжавшей проблемой профессионально и четко. Причем не только выволокли бесновавшегося папарацци за дверь, но и заботливо сдали его прибывшему наряду милиции.

Прибежавший на шум директор ресторана долго извинялся перед нами за «досадное недоразумение».

– Алексей, ради бога, простите! Но он сказал, что вы сами назначили ему тут встречу!

– Значит, этот тип знал о нашем появлении в этом месте в это время? – голос Майорова заметно похолодел.

– Н-ну да. Он появился минут за десять до вашего появления, сказал метрдотелю, что у него встреча с Алексеем Майоровым, и его проводили в ваш кабинет.

– Очень жаль, Игорь Константинович, нам у вас нравилось.

– Что значит – нравилось? – разволновался директор. – Вы что, больше к нам не приедете? А как же… Володя, наш шеф-повар, ваше любимое блюдо сегодня приготовил! Как же так!

– Раз этот тип знал, что мы сюда придем, – я отфутболила обломок диктофона прямо к сверкающим лаком туфлям директора, – значит, кто-то из ваших сотрудников информацию, грубо говоря, слил.

– Анна! Алексей! – очки Игоря Константиновича сверкнули бесконечным отчаянием. – Даю вам слово – подобное больше не повторится! Никогда! Вы же знаете, мы всегда стараемся обеспечить нашим клиентам максимальный комфорт, покой и уединение.

– Особенно сегодня, – буркнул Лешка, принюхиваясь.

Аромат мяса по-анжуйски завораживал и манил. А мы успели зверски проголодаться.

Директор заметил перемену в настроении и усилил атаку:

– Сегодня все за счет заведения! И не возражайте! Это компенсация за моральный ущерб!

Эх, слабые мы все же с Лешкой люди, рабы желудка.

– Да, хомка, – усмехнулся муж, доедая десерт, – злая ты все-таки женщина. Я бы даже рискнул сказать – жестокая. Ты зачем бедолагу так приложила?

– Мерзкий он, гнусный и липкий. И статьи у него – одна гаже другой. Он все равно нас измажет с головы до ног, вот я заранее душу и отвела. И вообще, он тебя дебилом назвал. Что это за намеки на черепно-мозговую травму?

– А я не дебил, я хороший мальчик! – Злыдень уцепил вилку и попытался вычерпать ею сок. – Я умею сам завязывать шнурки.

– Очень смешно. Только это, дружочек, плагиат. Тыришь чужие идеи самым бессовестным образом.

– Неправда ваша! В сериале «Клиника» уборщик с помощью вилки суп пытался есть, а я – сок.

Лешка продолжал возмущенно бухтеть, но я не слушала. Я просто смотрела на свою половинку и не могла поверить, что еще полтора года назад это был изуродованный страшными ожогами, полупарализованный, с трудом говоривший человек.

Лучшие пластические хирурги и специалисты-реабилитологи, замечательный дядечка логопед и профессиональный тренер, но главное – бешеное желание самого Лешки вернуться, стать прежним, сотворили чудо.

Передо мной сидел прежний Алексей Майоров – умный, ироничный, чертовски обаятельный, с великолепной пластикой и сильным послушным телом. Небольшой шрам на левой щеке совсем не уродует его, наоборот – добавляет мужского шарма. Смугловатая гладкая кожа, слегка вьющиеся каштановые волосы, сияющие зеленовато-карие глаза – господи, Лешка, это снова ты!

Главное, не захлебнуться в пузырящемся, искристом, переполнявшем меня счастье. Хотя ты дорог мне любой. А того, обожженного, я любила просто безумно, потому что таким ты вернулся из небытия. Но собственная немощь изматывала тебя, ты так неистово хотел взять на руки дочь, обнять меня…

Так, пора выныривать из эйфории в действительность, а то можно остаться здесь навсегда, пуская радостные слюни.

Стоп, это что, я сказала? Нарушила хрустальную торжественность мгновения столь грубым сравнением? Ага, как же!

Лешка заботливо вытирал мне рот салфеткой и, скорчив умильную гримасу, сюсюкал:

– А кто это у нас так задумался? А у кого слюнка от напряжения потекла? Трудное дело – думать, да, деточка?

Хорошо, что мы все-таки в отдельном кабинете, иначе остальные посетители ресторана были бы слегка шокированы, увидев кумира миллионов Алексея Майорова с щедро заляпанной кремом от пирожного физиономией.

– Взрослая, казалось бы, женщина, – удрученно ворчал Лешка, вытираясь, – мать уже, жена какая-никакая… ай! Все, больше никаких босоножек на шпильке, только сандалики! Решено, я соглашусь!

– И на что, интересно? – Я с удовольствием наблюдала за процессом очистки. Енот-полоскун скончался бы от чувства собственной неполноценности.

– Меня давно уже зовут в жюри конкурса красотуль посидеть. Что-то там из жизни моделей. Я, как любящий муж и безупречный отец, отказывался, блюл себя…

– Прости, что делал?

– Блюл, темень дремучая, – Лешка укоризненно покачал головой. – Да, все-таки три класса церковно-приходской школы сказываются. Блюл себя – значит хранил тебе верность.

– Ну вот почему такое замечательное поведение ты умудрился испоганить блюющим термином? Из вредности? Или из-за атрофированного чувства прекрасного?

– Из-за него. – Свинтус удрученно вздохнул, подпер рукой подбородок и грустно продолжил: – Будь оно, это гадское чувство прекрасного, развито, как у всех нормальных людей, разве я на тебе женился бы? Да еще два раза? Прекрати пинаться, у меня уже все ноги в синяках! Хорошо, что я юбку не ношу.

– Это легко исправить.

– Все, ухожу к моделям. Буду судьей строгим, но справедливым, решение приму только после личного собеседования с конкурсантками.

– А я разве против? Только вот что. – Я поднялась из-за стола и направилась к выходу из кабинета. – У меня с чувством прекрасного все в порядке, поэтому предлагаю свою помощь в украшении стола жюри. Возле тебя должен стоять цветок, символизирующий квинтэссенцию работы моделей.

– Формой? – ухмыльнулся Майоров, направляясь следом.

– Фи, Алексис, вы вульгарны! Нет, это прелестное декоративное растение, с формой у него все в порядке. Квинтэссенцией работы моделей являются два слова, объединенные в названии этого цветка с помощью союза «и».

Всю дорогу до ближайшего цветочного магазина Лешка пытался выведать название цветка. Ведь знает же, что дело бесперспективное, заранее обреченное на неудачу, и все равно канючит.

Припарковав джип у входа в цветочный оазис, Майоров нетерпеливо рванул дверцу. Она, как и любая особа женского пола, грубого обращения терпеть не намеревалась, возмущенно вякнула и заблокировалась.

Пока Лешка, шипевший что-то нехорошее в адрес дверцы, фирмы и страны – производителя автомобиля, возился с упрямицей, я успела нацепить на него нехитрую маскировку: очки в роговой оправе и бейсболку. Простенько, но достаточно эффективно.

Правда, и мне теперь приходилось менять внешность, поскольку за последние полгода мои фотографии в прессе мелькали наравне с Лешкиными. И Никиными.

В общем, в цветочный магазин вошли два очкарика, один в бейсболке, другая – в косынке, походили вдоль зеленых рядов и остановились возле небольшого пышного цветка. После чего мужчина проворчал:

– Вот же вредина.

Продавщицы переглянулись и пожали плечами. Кто вредина? Пахиподиум? Так он же цветок, вредничать не умеет.

Глава 3

Возвращаться в пустую квартиру почему-то не хотелось, хотя Левандовские отпустили нас «на сколько хотите». И вообще, баба Ира и баба Катя (наша с Лешкой домоправительница) были абсолютно убеждены в нашей родительской несостоятельности, а порой и вредоносности.

Разве можно так баловать ребенка? Да где это видано, чтобы с эдакой крохой советовались? Что она может понимать? Ой, только не начинайте опять нести чушь про какого-то там ребенка-индиго! Девочка как девочка, конечно, более смышленая и живая по сравнению со сверстниками, бегает вон как хорошо, говорит четко и внятно, но и все. Сейчас дети вообще развиваются быстрее, чем их сверстники лет двадцать назад.

Трудно, конечно, иметь столько хлопотух на одну малышку, ведь там еще и тетя Алина (невестка Левандовских), но, скажу честно, в то же время до слез трогательно. Ведь у нас с Лешкой никого из родных не осталось, поэтому настоящих бабушек и дедушек у Ники нет. Но у нас есть Левандовские, Катерина, Сашка и Таньский с семьями – вон сколько родни!

А если вспомнить про армию Лешкиных фанатов, которых после всех событий, а особенно после воскрешения Майорова стало еще больше! Семейка получится та еще. Ведь голливудские страсти, кипевшие в это время – кто же настоящая жена Майорова, чей ребенок его, – примирили поклонников с появлением семьи в жизни их кумира. Нам больше не надо скрывать свои отношения… Хотя что это я – надо, но по другой причине. Назойливый интерес ко всему, что происходит у нас, напрягает, и даже очень.

Что и ощутил на себе в полной мере желтушный Паша.

Мы полностью сменили все адреса, известные журналистам и фанатам. И не только ради возможности уединиться, но еще и потому, что прежняя недвижимость, а особенно квартира в Москве, была активно засижена большой навозной мухой Ириной. Она отметилась, правда, лишь инспекционными наездами (инвентаризировала грядущее наследство, наверное) и в нашем загородном доме, и на вилле в Испании.

Квартиру мы продали в первую очередь, как только Лешка смог нормально разговаривать и двигаться. И уже в марте праздновали новоселье в уютном доме клубного типа, расположенном в тщательно охраняемом жилом комплексе. Квартиру купили с отделкой, у нас не было ни времени, ни, откровенно говоря, желания заморачиваться строительными работами. Хотя почему у нас – у меня, ведь моя половинка почти не вылезал из больниц и реабилитационных центров. Поэтому собственно беготней с недвижимостью занималась я, Майоров приезжал только на подписание договоров.

С загородным же домом вышла некоторая заминка. Нет, никакие минки вокруг дома не находили, саперов вызывать не пришлось, желающих купить наш прежний дом оказалось больше чем достаточно, та же ситуация сложилась с виллой в Испании. Мы просто не знали, что купить в первую очередь: дачу в Подмосковье или на побережье Средиземноморья?

Я, если честно, хотела что-нибудь поближе, чтобы можно было в любой момент сесть в машину и приехать. Захотелось – в Москву, расхотелось – за город.

Но наш новый агент по недвижимости, Виктор Николаевич, активно педалировал тему Средиземноморского побережья, причем педаль располагалась во Франции, в тихом местечке неподалеку от известного по фильмам с Луи де Фюнесом Сан-Тропе.

Да, не спорю, вилла, судя по видеоролику, прокрученному Виктором Николаевичем уже раз двадцать, была великолепна. Огромный участок с собственным пляжем, территория окружена высоченным кованым забором, сверху украшенным довольно острыми пиками. Забор почти полностью скрывался под вьющейся зеленью. Ухоженный трехэтажный шалашик площадью четыреста квадратных метров, два бассейна – взрослый и детский, великолепный сад – просто ожившая мечта! Эдем!

Майоров моментально загорелся, заискрился, запылал. Он уже видел загорелую Нику, плюхающуюся в бассейне, носившегося за мячиком Мая, нас в шезлонгах, солнечный ливень над морем. А я…

Не знаю почему, но вилла мне категорически не нравилась. От этой безмятежности веяло запредельным злом. Вместо голубой прозрачной воды в бассейне колыхалась вязкая муть. В самом доме, за чисто вымытыми окнами маячил черный силуэт. Нет, не человек в черном – черный человек.

Да, знаю, звучит глупо. Детская страшилка какая-то: в черном-пречерном городе, в черном-пречерном доме стоит черный-пречерный гроб. В том гробу лежит черный-пречерный человек, он неожиданно открывает глаза, хватает тебя за горло и говорит: «Отдай твое сердце!»

После этих слов, выкрикиваемых рассказчиком резко и громко, в девчоночьей палате нашего пионерского лагеря обычно начинался визг, кое-кто лез под кровать.

Тогда лично я под кровать не лезла, потому что была рассказчиком, а вот сейчас хотелось. Залезть, прикинуться старой забытой тапкой и никому не объяснять, чем же так плоха вилла.

Черный человек? Муть? Запредельное зло?

Бред. Лечиться мне надо было интенсивнее, а я наплевательски отнеслась к этой идее, пару раз сходила к врачу – и на этом все.

А надо было, видимо, в санаторий вместе с Лешкой съездить. В Швейцарию. Нет, я туда поехала, но, пока муж проходил очередной курс реабилитации, мы с Никой замечательно провели время в доме Салимов, с Таньским и ее ребятней. Дети очень подружились, разница в два года им совершенно не мешала. Наоборот, Ника верховодила в их компашке. Хали дома бывал редко – гостиничный бизнес отнимал много времени и сил, и мы с Таньским впервые за последние несколько лет наговорились всласть.

А надо было лечиться, а не трындеть. Сейчас бы ерундой не маялась.

Жаль, очень жаль, что наш прежний агент по недвижимости, обаятельный лысый колобок Изяслав Геннадьевич (что вы, Аннушка, у меня прекрасное имя, когда надо – Изя, когда надо – Слава), внезапно уволился и уехал из Москвы. Причем нам не сказал ни слова, просто исчез – и все. А ведь накануне он показал мне чудесный дом в Подмосковье, мы собирались съездить туда уже с Лешкой. И – здрасьте, приехали! Вернее, уехали.

В агентстве ничего вразумительного сказать не могли, они, похоже, и сами пребывали в некотором шоке, поскольку Изяслав Геннадьевич вел не только нас, но и еще несколько VIP-клиентов, причем вел весьма успешно, и поводов для увольнения у него не было.

В общем, с нами теперь работал приторно вежливый, всегда безупречно одетый и причесанный (прилизанный!) Виктор Николаевич. Мне лично он казался манекеном, хотелось потыкать его булавкой, но я, пусть и с трудом, пока сдерживалась. Но если он не отвяжется с этой дурацкой виллой – ткну. И не один раз.

Так и не заехав в пустую квартиру, где не было даже Катерины, решившей навестить родню на Украине, мы отправились к Левандовским.

Сергей Львович и Ирина Ильинична с удовольствием забрали наше семейство к себе на дачу, пока мы решали вопрос с собственной. Домина у них большой, благоустроенный, места хватало всем: и старшему поколению, и среднему – Артуру с Алиной, не говоря уж о самой младшей – внучке Инге. И на нашу семью пара комнат нашлась.

Май, наш пес, особенно радовался просторному, густо заросшему деревьями и кустами участку. Ирландскому волкодаву тесновато было в городе. Квартира, какой бы большой она ни была, никогда не сравнится с простором сада. Да и потом, разве в квартире метку оставишь безнаказанно?

Июнь выдался в Москве дождливым и прохладным, что явилось для Майорова дополнительным аргументом в пользу виллы на Лазурном Берегу.

– Нет, только не это! – заныл он, включая дворники на лобовом стекле. – Опять дождь!

– Он же теплый, летний. – Выдавать желаемое за действительное – занятие неблагодарное, поскольку желаемое упирается изо всех сил и противно верещит. А кому охота замуж по чужой воле? – Грибы скоро пойдут.

– Куда пойдут?

– Кто – в сковородку, кто – в банку с маринадом.

– Знаешь, зайцерыб, с такой погодой единственный вид грибов, который будет в изобилии, – плесневый. – Муж с отвращением посмотрел на затянутое застиранной грязно-серой тряпкой небо. – Все, хватит, надоело! Завтра же звоню Виктору Николаевичу, пусть готовит все бумаги, я покупаю виллу. Солнца хочу, моря, жары, в конце концов! Не хочу осенью ехать в гастрольный тур бледным и немощным, меня девочки любить не будут!

– Даже если ты поедешь загорелым мачо, они тебя все равно любить не будут. Вернее, ты их, – ласково промурлыкала я.

– Это с какой стати, интересно?

– Так нечем будет.

– Вот так даже, да? Исключительно из жадности готова сама лишиться радости, лишь бы не делиться ею с остальными. – Лешка тяжело вздохнул и покачал головой. – И мать ты никакая, у ребенка скоро перепонки между пальчиками от сырости вырастут, а ты продолжаешь тупо упираться.

– Почему это тупо? – решила обидеться я. – Блистая интеллектом. Это ты помешался на одной-единственной предложенной тебе вилле и не хочешь рассмотреть другие варианты. Да и вообще – зачем торопиться с покупкой? Давай поедем куда-нибудь в теплые края всей семьей, в какой-нибудь тихий отель, где нет наших соотечественников, Левандовских позовем, отдохнем всласть, а по осени, не спеша, займемся выбором недвижимости. Может, что подешевле и получше найдется.

– С ума сойти, – фыркнул злыдень и щелкнул меня легонько по носу, – хомка начала проявлять свойственную всем хомякам жадность. Скоро начнешь защечные мешки отращивать, чтобы деньгами, нет – золотом и брюликами их набивать. А если серьезно – я не могу понять твоей явной предвзятости в отношении этой виллы. Честно говоря, это выглядит обычным бабским капризом.

– Все, допрыгался, подаю на развод. – Я сложила руки на груди и сурово нахмурилась.

– Это с какого перепугу? – Ну вот, он еще и хохочет, а должен трепетать от страха.

– Во-первых, ты поднял на меня руку, а именно – ударил в нос, во-вторых, перешел к прямым оскорблениям, бабой назвал, вот.

– Зайцерыб, не уводи разговор в сторону. Давай закончим с виллой.

– Давай! – оживилась я.

– Не в том смысле. Если ты сможешь внятно объяснить, что именно тебя там не устраивает, я все отменю. Не сможешь – завтра даю отмашку риелтору.

– Да не знаю я, не знаю! – Упс, а голос с чего вдруг задрожал? Определенно лечиться надо. – Не нравится, и все! Я чувствую – это очень плохое место.

– Да нормальное. – Лешка улыбнулся и вытащил из бардачка какие-то бумаги. – Вот, Винс по своим каналам собрал информацию об этой вилле. Построена она совсем недавно, там целый жилой комплекс из нескольких вилл, место чистое, тихое, можно сказать, патриархальное. Виллы уже почти все раскуплены, причем солидными семейными людьми, никаких тебе мафиози и наркопритонов. И кладбища там под домами нет, и ничего, чем пугают в подобных случаях разные ужастики. Там даже никого не убили, представляешь? До зевоты скучное место. Теперь ты успокоишься?

– А может, покажем видео Нике?

– Анна!

Ну вот, рассердился.

Глава 4

Лешка во всем, что касалось дочери, является стопроцентным, образцово-показательным маниакальным папашкой. Позднее долгожданное отцовство, радостное ожидание, страшный период, когда Майоров поверил клевете и считал, что ребенок не его, затем – автокатастрофа, кома и полурастительное существование, из которого его буквально вырвала Ника, – все это вылилось в такой океан бесконечной нежности и самоотдачи, который посторонним невозможно и представить.

С момента появления нашей малышки на свет между нею и отцом установилась необъяснимая ментальная связь. Поначалу это было неосознанное ощущение душевного тепла, а потом…

Лешка не мог ничего толком объяснить, да и, если честно, я не стремилась его расспрашивать. То, что пришлось пережить моей половинке, настолько глубоко ранило его душу, что лезть в нее грязными сапогами праздного любопытства, сбрасывая при этом на пол хрупкие воспоминания, могли только папарацци. Вернее, не могли, а пытались.

Хотя мне отчасти была понятна связь отца и дочери, поскольку я ощутила нечто подобное гораздо раньше – с начала существования Ники. Тогда это казалось мне абсолютно естественным, я считала, что так происходит со всеми будущими мамами.

Но то, что сделала кроха, которой на тот момент не исполнилось еще и года, для своего отца… Это настолько трудно поддается объяснению, что лучше и не пытаться. Просто принять как свершившийся факт и не выставлять его, факт, на всеобщее жадное обозрение. К нам и так цепями беспардонного любопытства приковано слишком много внимания, а узнай хоть кто-то из чужих, что у Майорова родился ребенок-индиго! Лучше не думать о последствиях.

К тому же сейчас Ника не проявляет каких бы то ни было сверхспособностей, она, конечно, намного опережает сверстников по физическому и умственному развитию, но и только. Может, потому, что мы теперь вместе и у нас все хорошо, а может, из-за чудовищного напряжения, пережитого малышкой тогда, – не знаю, но с момента возвращения отца ничего необычного в Нике не наблюдалось.

Если не считать нашей внутрисемейной связи. Дочка прекрасно чувствует наше настроение и состояние, а мы с Лешкой всегда ощущаем ее, где бы ни находились. И, словно сговорившись, стараемся не провоцировать ребенка на проявление сверхспособностей.

Поэтому Майоров и психанул сейчас. И поделом мне, тоже, нашла индикатор аномалий! Со своим психозом, голубушка, разбирайся сама, нечего ребенка втягивать.

– Ле-е-еш!

Молчит.

– Ну Леша!

Молчит.

– Прекрати дуться, на жабу из «Шрека» похож. Вот подпрыгнет джип на кочке, ты тоже подпрыгнешь, дырочка и откроется. Начнешь по салону метаться, как воздушный шарик, – в аварию попадем.

– У меня амортизатор хороший, – пробурчал злюка, – так что за дырочку не беспокойся.

Вот и хорошо, терпеть не могу ссориться.

– Как же мне не беспокоиться, ты ведь собрался новую программу записывать, на мои, между прочим, стихи! Я тут сижу, песни ему сочиняю не покладая рук, Музу пришлось в клетку посадить и семечками кормить, а этот тип совершенно наплевательски относится к сохранности инструмента!

– То есть предполагается, – вкрадчиво начал Майоров, сбрасывая скорость, – что для пения мне жизненно необходимы все отверстия на теле?

– А как же! – Я опасливо вжалась в угол сиденья. – Акустика там всякая, наполненность звука, выхлоп опять же…

Продолжить мне не дали. Причем самым действенным способом – попробуйте разговаривать во время поцелуя! Да и не хочется. Разговаривать.

В общем, наш джип простоял на обочине довольно долго. Хорошо все-таки иметь тонированные стекла.

Так всегда теперь у нас заканчиваются любые размолвки. И не размолвки тоже. Второе рождение и обретение себя, возможность вести полноценную жизнь господин Майоров использует с максимальной отдачей.

А я что, против?

К даче Левандовских мы подъехали около шести вечера. Дождь к этому времени прекратился, но по внешнему виду встречавшего нас Мая этого сказать было нельзя. Шерсть гиганта слиплась в мокрые космы, радостно мельтешивший хвост посылал приветственные водяные залпы, но главный сюрприз псяк готовил на потом, когда хозяева выйдут из вонючей железной коробки. Что может быть лучше фонтана дождевых брызг с отряхивающейся собаки? Если только отпечатки грязных лап на плечах, но за этим дело не станет. А вот на плечи Май обязательно встанет. В нос лизнуть ведь надо? Надо.

Но хозяева выходить из коробки почему-то не спешили, вместо этого коробка гнусно завыла, причем не один раз.

Звук автомобильного сигнала вынес на крыльцо маленькую фигурку. Фигурка рванулась к запертым воротам, но была самым бесцеремонным образом перехвачена бабой Ирой и обута в резиновые сапожки.

Так что сомнительное, на мой взгляд, удовольствие открытия мокрых и тяжелых ворот досталось Инге.

Лешка медленно въехал во двор, но освоить успел буквально пару метров территории, после чего джип прочно встал. Потому что с крыльца прямо к капоту черной махины скатился резвый мячик по имени Ника.

– Мапа! Уррра! А баба Ира говорила, что вы не приедете! А я соскучилась! Ну мапа! Вы чего там сидите? Прилипли, да?

Мапа, если кто не понял, – мы с Лешкой. Мама и папа. Когда мы рядом – мапа. Когда врозь – мамс и папс, возможны варианты.

– Никусь, – жалобно проныл Лешка, опуская стекло, – отправь Мая за чем-нибудь нужным, тапкой, к примеру, или газетой, мы быстренько и выйдем.

– Неа! – радостно запрыгала дочка. – Май тоже соскучился, он не уйдет!

– Мамкина копия, – обреченно вздохнул Майоров, выбираясь из джипа, – ни капли сочувствия, ради гадости ближнему на все готова.

– Вот насчет копий кое-кто лучше бы помолчал. – Я с надеждой посмотрела на гарцующего от переполнявших эмоций пса – может, одним Лешкой обойдется? Ага, жди. Вернее, ждет. – И не наступал на больную мозоль. Ведь ничего моего в ребенке, вылитый Леша Майоров!

– Мамсик! – вылитый Леша Майоров подпрыгнул от нетерпения. – Выходи быстрее!

Главное в нашей жизни что? Принимать удары судьбы с гордо поднятой головой. Даже если тело рефлекторно съеживается под фонтаном брызг.

Вот семейка подобралась, а? Даже пес вредности нахватался.

Впрочем, мы готовы были подвергнуться еще триста тридцати восьми атакам мокрого пса, только бы смотреть, смотреть, смотреть на визжащую от восторга, радостно хохочущую кудрявую малышку. Нашу дочь.

Разумеется, вконец обнаглевший пес, подстрекаемый двумя юными особами – Никой и Ингой, достойно завершил начатое. Я, кажется, упоминала о грязных отпечатках лап на плечах? Тогда не буду повторяться.

Пес самозабвенно вылизывал мое лицо, когда на выручку подоспела Ирина Ильинична с полотенцем наперевес. Девчонки, радостно хихикая, не стали дожидаться своей порции шлепков и удрали в дом. Хотя одну из этой парочки вполне можно было назвать не девочкой, а девушкой.

Тринадцатилетняя Инга, категорически отказавшаяся отзываться на детское прозвище Кузнечик, очень повзрослела за последний год. Мальчики, во всяком случае, телефон обрывали. Но взросление было пока только физическое. Поведение же оставалось прежним.

И это было здорово – чистая, нежная, добрая, преданно любящая девчушка стала Нике старшей сестрой. Они очень скучали друг по дружке, когда приходилось расставаться, дай им волю – обе жили бы вместе, в одном доме, всегда.

А какой рев стоял, когда мы, обитавшие до этого у Левандовских, купили свою квартиру! Слез девчата наплакали пару ведер, не меньше. Знала бы – заставила реветь в тару, литров пять огурчиков закатала.

Вот только не катаю я ни огурчики, ни помидорчики, фиговая из меня катала. Про карты я вообще молчу.

Да и зачем мне заморачиваться консервированием, когда Ирина Ильинична и Катерина давно вступили в негласное соревнование – чей рецепт лучше – и мы теперь буквально завалены вкуснейшими заготовками?

А как трудно оставаться а прежнем размере одежды, имея рядом столь вдохновенных кулинарок! Давиться капустным листом и отрубями, глядя на обильно заставленный вкусностями стол, – это, на мой взгляд, полнейшее извращение. Нет уж, лучше я лишний час в бассейне проведу.

Когда мы, приняв душ и переодевшись, спустились в столовую, стало ясно – одним часом в бассейне не обойтись. Придется заглянуть и в тренажерный зал.

Но это завтра. А сегодня… Словно мы и не обедали сегодня в ресторане, ей-богу! Накинулись на еду, как новобранцы после солдатской каши.

Исключительно из уважения к хозяйке, между прочим. Вот.

За столом, что бывало не так уж часто, собрались сегодня все: и Левандовские-старшие, и средние, про Ингу я уже упоминала. А также два поколения Майоровых-Лощининых.

Лешка очень хотел, чтобы только Майоровых, но… Я – последняя в нашей семье, братьев и сестер у меня нет. И папа перед смертью очень переживал, что на нем род Лощининых заканчивается. «Ты, дочка, выйдешь замуж, возьмешь фамилию мужа, и нет больше Лощининых!»

Есть. Есть я, теперь есть и Ника. Она, между прочим, сразу после рождения была зарегистрирована как Ника Алексеевна Лощинина. Сейчас она, конечно, Ника Алексеевна Майорова. А когда вырастет – сама решит, оставить одну фамилию или сделать двойную.

В данный момент Ника Алексеевна Майорова, восседавшая в силу небольшого размера в специальном высоком стульчике, кормила, несмотря на строжайший запрет, Мая. Пес прекрасно знал, где за столом находится самое слабое звено, и заранее занимал наиболее выгодную позицию.

И в бездонную пасть отправлялось немало вкусного, причем Ника отлично знала, как отнесется Ирина Ильинична к скармливанию ее разносолов собаке, поэтому котлетки, рулетики, пирожки и прочие вкусности исчезали со стола тогда, когда автор вкусностей не видел этого святотатства.

Глава 5

– Знаешь, Иринушка, – Сергей Львович откинулся на спинку стула и, страдальчески вздохнув, оглядел не сильно оскудевший стол, – у меня создается стойкое ощущение, что ты завербована вражеской разведкой с целью выведения из строя особо ценного кадра ФСБ.

– А как бабуля тебя выводит из строя, – хихикнула Инга, – за ручку?

– За пузо, – мрачно пояснил особо ценный кадр, обозначив довольно внушительный центр приложения усилий. – Мне скоро китель перешивать придется!

– А ты не жадничай, не ешь за батальон солдат. – Ирина Ильинична усмехнулась и погладила мужа по густой седой шевелюре. – Я же не только для тебя стараюсь.

– А для кого еще?! Вот, дожил, – пригорюнился генерал, – жена куски считает. Пора в монастырь.

– Неужели дождалась? – Вышеупомянутая жена радостно всплеснула руками.

– Могла бы не так явно радоваться! – Сергей Львович старательно изображал возмущение, но хихикающие лучики в уголках глаз сводили все усилия на нет.

– Да как же не радоваться-то! Ведь перед походом в монастырь ты, Сереженька, сначала должен уйти в отставку…

– А по пути из отставки в монастырь тебя перехватит мама и спрячет на даче. – Артур сочувственно вздохнул. – Вот тогда ты и поймешь, что сегодняшний стол – это так, разминочка. Артподготовка перед основным боем.

– Вижу, разбаловала я вас. Все, с завтрашнего дня для вас, свинтусы Левандовские, будет только овсянка на завтрак, хлебные котлеты с перловой кашей на обед и омлет на ужин. А я буду стараться для тех, кто меня ценит, – для Майоровых.

– Да, Ирина Ильинична, это ужасно, – зачастил глава семьи Майоровых. – Вы стараетесь, душу вкладываете, создаете великолепнейшие шедевры кулинарного искусства, а эта заевшаяся команда еще и ноет! На овсянку их, на перловку!

– Я, конечно, музыкант, мне руки надо беречь, – задумчиво протянул Артур, разглядывая свои длинные тонкие пальцы, – но унять зарвавшегося наглеца всегда смогу. Причем сделаю это самым унизительным и болезненным для наглеца способом.

– Видишь, Аннушка, – наглец на всякий случай пересел подальше от свирепого музыканта, – меня просто вынуждают купить эту виллу, чтобы можно было удрать куда подальше от разнузданного типа, умело маскирующегося под личиной интеллигентного и одухотворенного музыканта. Ты представляешь, ЧТО он может сделать с помощью своего виолончельного смычка и больной фантазии? Так что завтра еду заключать договор. Ты поедешь со мной?

– И я, и я поеду! – завертелась в своем стульчике Ника.

– Нет!

– Да!

Думаю, не стоит уточнять авторство ответов?

– Подожди, Леша, – озадачился Сергей Львович, не посвященный в детали нашего поиска дачи, – что еще за вилла? Где? Почему не знаю?

– Теперь знаете, – пожал плечами Майоров. – Мы покупаем виллу на Лазурном Берегу Франции, недалеко от Сан-Тропе.

– Ух ты, здорово! – Инга выскочила из-за стола, подхватила на руки Нику и закружилась с ней вокруг стола. – Мы едем на море! Во Францию!

– Инга! – Алина попыталась призвать дочь к порядку. Словно не знает, что призывник из девочки никакой. – Что значит – мы? Тебя кто-то приглашал?

– То и значит – мы, – улыбнулся Лешка, с удовольствием наблюдая за хохочущей Никой. – Думаю, через пару недель можно будет ехать, так что пакуйте чемоданы все. Кроме – вот мстительный свин! – злобного и неадекватного музыканта. Он вначале должен пройти курс прививок от бешенства.

– Леша, что за спешка?

– Сергей Львович, я вас обожаю!

– Вы же планировали вначале купить дом в Подмосковье?

– Перепланировали, надоели дожди. К морю хочется, правда, девчонки?

– Правда!

Спелись, хором отвечают. Конечно, им тоже надоели дожди. Хотя почему тоже, им – в первую очередь. В Москве хоть есть куда податься в плохую погоду, в тот же аквапарк, к примеру. А здесь выбор невелик – киснуть от скуки в доме или мокнуть во дворе.

И все же, все же… Ну зачем в таком серьезном деле, как покупка весьма дорогостоящей недвижимости, да еще и за рубежом, пороть горячку? Это в принципе неблагодарное занятие, поскольку благодарят за порку только любители садо-мазо. Впрочем, кто знает, какие сексуальные фантазии у горячки?

Так, Остапа опять понесло. Точно, лечиться надо. Или как минимум хорошенечко отдохнуть. Ладно, не буду больше упираться, поедем в Сан-Тропе.

Судя по оживленному гомону, за столом пришли к тому же мнению. И теперь мы столпились возле мнения и обсуждали конкретику, конкретика смущенно краснела и глупо хихикала.

Разумеется, взять с собой Нику на подписание договора не получилось. Майоров нашел мощнейшую поддержку в лице (и не только) бабы Иры. Да и сама Ника с утра ехать передумала. Поскольку выглянуло солнышко, пощекотало дочкины щечки, зажгло капли вчерашнего дождя на траве и кустах, и лезть в душный джип ребенку расхотелось.

Лешка и мне предлагал остаться на даче, но тут уж я уперлась. Ногами в пол джипа, руками в потолок – фиг выдернешь. Правда, никто и не пытался.

Виктор Николаевич уже ждал нас в главном офисе агентства. Компанию ему составляли еще несколько таких же прилизанно-зализанных типов, вероятно, жизненно необходимых при заключении подобных сделок с недвижимостью. В целом они смотрелись вполне гармонично – склад пластмассовых манекенов, но находиться в их компании мне почему-то резко расхотелось.

Да и зачем я там нужна? От меня теперь не зависело ничего, решение принято, маховик запущен. Ощущать же себя предметом меблировки – не для меня, сразу начну играть в ассоциации, и дело закончится глобальной депрессией, поскольку на изящную этажерку я по-прежнему не похожа.

– Ладно, Лешка, ты иди, покупай свою виллу, а я лучше куплю что-нибудь попроще вон в том супермаркете.

– Почему это мою? – немедленно полез в бутылку Майоров. И что они, мужчины, в этой бутылке находят? Вылезать же неудобно. – Нашу! Ты же хотела присутствовать всенепременнейше!

– Боже, как вы изысканно изволите выражаться, сударь! – Я чмокнула сударя в щеку, щека отреагировала правильно. – Я просто боюсь затеряться среди столь важных господ. А вдруг меня примут за барную стойку и начнут готовить на мне кофе? Или, не дай бог, алкогольный коктейль? Напьются и опять же на меня, то есть на стойку, полезут!

– Анна! – Мда, у Виктора Николаевича, похоже, чувство юмора отсутствует полностью, даже крохотной кучки в углу не найдется. Пунцовый оттенок физиономии прелестно гармонировал с рубашечкой цвета фуксии. – Что вы говорите такое!

– Не обращайте внимания, она только такое в основном и говорит. – Вот же злыдень! – Виктор Николаевич, сколько времени у нас займет вся эта процедура?

– Где-то…

– Да не важно, освободишься – позвонишь, – знаю, что перебивать нехорошо.

Но я сегодня вообще не совсем адекватна. Состояние предгрозовое, воздух вокруг меня искрит и потрескивает, лучше уйти поскорее.

Что я и сделала: выдала кривой оскал, мало похожий на светскую улыбку, развернулась и направилась в сторону ближайшего перехода. Иначе к супермаркету, находившемуся на противоположной стороне проезжей части, было не попасть.

Странно, погода сегодня выдалась на редкость хорошая, теплая, солнечная, но чем дальше я уходила от мужа, тем холоднее становилось вокруг. Казалось, все тело покрывается ледяной коркой, неудержимо захотелось вернуться, вцепиться в Лешкину руку и утащить его в джип. Желательно в багажник, чтобы он не мешал его увозить.

Психопатка. Причем параноидальная.

С трудом дотащила ледяную глыбу, по недоразумению именуемую Анной Лощининой, до входа в супермаркет. Скрежеща и роняя ледяные крошки, оглянулась. У входа в офис никого, естественно, уже не было. Ну и хорошо.

Займусь пока поисками чего-то основательного, внушающего доверие, заряжающего позитивной энергией. Вот как эта, к примеру, баночка яблочного повидла.

Вы что по утрам предпочитаете на тостик намазывать – сорбиновую кислоту, бензокислый натрий или сернистый ангидрид? Все это можно было найти в стоявшей на полке баночке, о чем честно сообщала этикетка. Интересно, а в темноте баночка светится?

Вкушать же сие великолепие лучше под соответствующую музыку. Что у нас тут может быть такого, сернистому ангидриду соответствующего? Ага, вот: группа «Кирпичи» наваяла альбом «Камни».

Сильно. Внушает. Вызывает восхищенный трепет. Решено – куплю Лешке. Пусть учится у великих, попсятник убогий.

Попсятник прозвонился где-то через час, и мы отправились в японский город Восвояси.

Гордый обладатель виллы на Лазурном Берегу от возбуждения не мог усидеть на месте, что весьма негативно отражалось на его манере вождения. На наше счастье, ни одного доблестного блюстителя правил дорожного движения на пути не встретилось.

На дачу мы вернулись целыми и почти невредимыми. Почти – потому что господин Майоров слегка повредился рассудком, прослушивая подаренный мной диск. Я ведь заставила его слушать сей шедевр всю дорогу! Ух, до чего же я гадкая и злопамятная!

На даче нас ждали с нетерпением, всем хотелось посмотреть место будущего релакса. Рекламные буклеты публику не удовлетворили. Публика в довольно категоричной форме требовала видеопоказа. И мы направились в комнату Инги, где стоял единственный на даче компьютер.

Ника, сосредоточенно сопя, по лестнице карабкалась самостоятельно, предложение поехать на моих либо папиных руках было встречено презрительным молчанием. Поэтому мы с ней добрались до места сбора последними, видео уже запустили.

– Дядька Алька! – Глаза Инги просто фонтанировали восторгом. – Как же здорово! Целых два бассейна, и для Никуськи есть!

– Что для Никуськи? – немедленно отреагировала дочка. – Пустите меня, я хочу смотреть!

– Конечно, солнышко мое! – Лешка подхватил малышку с пола и усадил себе на колени. – Смотри, маленькая хозяйка большого дома, мы скоро сюда поедем. Нравится?

– Нет! – Ника ужом вывернулась из папиных рук и бросилась ко мне. – Мама, я не хочу туда! Мне там плохо! Тебе там плохо! Папе очень плохо! Злой, там кто-то злой!

Все растерянно замолчали, глядя на бьющегося в истерике ребенка. Такого с нашей хохотушкой давно не случалось. Что-то похожее было чуть меньше года назад, когда ситуация с Лешкой резко обострилась. Но с тех пор – ни разу.

Я прижала к себе плачущую дочку, покачивая дрожащее тельце, и шептала что-то успокаивающее.

– И что теперь? – общий вопрос высказала Инга. – Неужели не поедем туда? Так жалко!

– Не знаю, – еле слышно проговорил бледный до синевы Майоров. – Но если Ника и дальше будет так реагировать, придется расторгнуть сделку. И черт с ней, с неустойкой!

– Лешечка, Анечка, – Ирина Ильинична смотрела на нас с искренним недоумением, – вы что, с ума сошли? Из-за обычного детского каприза готовы отказаться от такого чудесного дома? Сережа, а ты что молчишь!

– Молчу, потому что не знаю, что сказать. – Сергей Львович задумчиво потер переносицу. – Алексей, а ты, прежде чем покупать виллу, навел о ней справки?

– Разумеется. – Лешка, не отрываясь, смотрел на почти успокоившуюся дочь. – Хомка ведь тоже упрямилась, не хотела покупать. Вот я и попросил Винсента Морено собрать всю имеющуюся информацию. Поверьте, там абсолютно чисто, дом только что построен, в нем никто еще не жил – ни злой, ни добрый.

Глава 6

– Аннушка, – Левандовский-старший пересел поближе к нам с Никой, – а ты почему не хотела этот дом? Он ведь, согласись, великолепен. Да и место, судя по видео, тихое и спокойное. Зелени вон сколько, собственный пляж, бассейны. Что не так?

– Сергей Львович, миленький, если бы я могла четко и внятно объяснить свое отрицательное отношение к этой вилле, я давно бы это сделала. – Чтобы предательский голос не дрожал, нужен дополнительный источник душевных сил. Сейчас этим источником стала теплая макушка дочери. – Но у меня лично все на уровне ощущений, переходящих в галлюцинации.

– Какие еще галлюцинации? – Лешка нахмурился. – Мне ты об этом ничего не говорила.

– Потому что прекрасно понимаю, что это – параноидальный бред. Ведь ты вернулся всего полгода назад, и я на радостях совершенно наплевательски относилась к своему здоровью. Но я больше не буду, честно! Торжественно обещаю поехать с тобой к морю и дисциплинированно лежать на солнце, каждые пятнадцать минут окунаясь в воду.

– К морю? – прищурился Сергей Львович. – На вашу новую виллу в Сан-Тропе?

– А почему нет? – Надеюсь, пожатие плечами получилось достаточно снисходительным, с легким оттенком надменности.

– Тогда чего дергаешься? – видимо, не получилось. Бездушный муж растоптал очередную надежду. – Ты давай, не отвлекайся, рассказывай о своих галюниках.

– Да ерунда это…

– Улечка, расскажи, ну пожалуйста!

Не удивляйтесь новому имени, это из прошлого. Так разрешено меня называть только Инге.

Я посмотрела на притихшую дочку. Ника перебралась с моих коленей в угол дивана, на котором мы сидели, устроила уютную норку из моего бока и моей же руки и теперь грустным мышонком выглядывала оттуда. Личико ее было странно сосредоточенным. Ладно, малыш, я попробую.

– Только не смейтесь, хорошо?

– А похоже, что кто-то собирается? – Алина ободряюще улыбнулась.

– В общем, так. Начну с того, что меня немного напрягло внезапное исчезновение Изяслава Геннадьевича, с которым у нас была определенная договоренность насчет дома в Подмосковье. А потом появился зализанный непонятно кем Виктор Николаевич со своей виллой, и Леша сразу загорелся ее купить.

– Так тебя смущает только пропажа риелтора? – уточнил генерал. – Но, насколько я слышал от Леши, там ничего криминального.

– Не только. Мне эта вилла просто НЕ НРАВИТСЯ! Когда я смотрю видео, мне мерещится всякая ерунда: грязь в бассейне вместо воды, странные черные силуэты за окнами. Жутью от нее веет, от вашей дурацкой виллы, вот!

– Да! – выдохнула Ника и прижалась к маминому боку еще сильнее.

– Гм, дела. – Сергей Львович поднялся и заходил по комнате. – С одной стороны – звучит как полнейший бред…

– Вот именно! – не сдержалась Ирина Ильинична. Возмущение буквально переполняло бабу Иру, крышка чайника давно уже подпрыгивала, и вот, наконец, прорвался свист: – Сидят, слушают, рты пораскрывали! Анечка сама сказала, что с нервами у нее не в порядке, да и немудрено – сколько ей, бедняжке, пережить пришлось! Один маньяк людоедский чего стоит! Посиди я в том подвале, мне бы, наверное, черные люди повсюду мерещились!

– Иринушка, успокойся, – мягко улыбнулся генерал, – тебе нельзя волноваться. Ишь ты, развоевалась! Но, понимаешь, есть ведь еще и малышка. И ее не совсем обычные способности, от которых отмахнуться не получится.

– Так что же теперь? – Инга, судя по дрожавшим в уголках глаз слезам, совсем расстроилась. – Мы никуда не поедем?

– Конечно, поедем! – слишком уж бодро откликнулся Лешка. Нарочито бодро. Что вполне могло закончиться таким же свистом, как у Ирины Ильиничны. – Я быстренько продам эту чертову виллу и куплю другую…

– А вот спешить не надо, продать ее вы всегда успеете. – Сергей Львович закончил обход комнаты, что обычно означало принятие какого-либо решения. – Я предлагаю вот что. Виллу эту вы видели только на видео, верно?

Дружный кивок.

– Но ведь его, видео, кто-то снимал, так?

Так.

– А значит, весь тот негатив, который ощущают наши девочки, вполне может налагаться личностью оператора! – торжественно закончил генерал и, не удержав знамя торжественности, хмыкнул: – Слышали бы меня сейчас мои коллеги! Сразу на пенсию выперли за веру в черное зло.

– Дедуля, ты у меня самый умный! – радостно завопила Инга, вскочила с места и бросилась к деду на шею. Шея охнула от неожиданности – девочка-то выросла. – Уррра! Все объяснилось!

– Ну, все – не все, но могу порекомендовать вот что: вам, ребята, надо поехать в Сан-Тропе, но не сразу на виллу. Снимете на недельку номер в каком-нибудь отеле, осмотритесь, походите по дому, проверите ощущения, так сказать, на месте. А потом уж примете окончательное решение.

– Сергей Львович, вы – гений! – На лицо моего мужа, поначалу робко и нерешительно, начали возвращаться краски.

– А ты что же молчишь, Аннушка? Не согласна?

– Почему же, согласна, – даже улыбку смогла нацепить, – и с Лешей согласна, вы действительно гений.

– А ты, Никуська, что скажешь? – Лешка выхватил малышку из норки и закружил. – Поедем на море? Купаться?

– Поедем! – Папс знает, как развеселить малышку, вон уже хохочет. – Купаться!

Но почему, почему мне по-прежнему плохо?

И мы поехали. Да еще так шустро! Уже через неделю мы почти тем же составом, исключив лишь Ирину Ильиничну, стояли возле стойки регистрации в аэропорту Шереметьево.

Но улетали пока только Майоровы, Левандовские были провожающими, поскольку сорваться с места и полететь могли только такие вольные птицы, как мы с Лешкой. Нет, Майоров вовсе не ушел со сцены, хотя еще зимой о возвращении на нее и речи не шло. Но Лешка сделал все возможное и невозможное, и осенью ему предстоит грандиозный гастрольный тур, вызвавший небывалый ажиотаж. Билеты начали раскупаться за полгода, график был плотно расписан, но это будет осенью, а пока Лешка пребывает в звании вольной птицы. А я при нем.

Алине же с Артуром вырваться оказалось немного сложнее, присоединиться к нам они могли не раньше, чем через десять дней. Поэтому и решено было, что мы едем первыми. Тем более что локализации места отдыха пока не произошло. Мы, как и советовал Сергей Львович, забронировали на неделю номер в уютном небольшом отельчике в Сан-Тропе. Если с виллой все будет в порядке, мы с радостью переберемся туда, если все же… В общем, на этот случай Лешка взял у Виктора Николаевича список вилл, сдаваемых в аренду и свободных в интересующий нас период, то есть в июле – августе.

В любом случае к моменту приезда Левандовских вопрос будет решен.

Из-за всей предстоящей беготни Мая пришлось пока оставить в Москве, у Левандовских. К тому же в нашем отеле проживание с животными было запрещено. Возможно, на какого-нибудь той-терьерчика администрация глаза и закрыла бы, но один вид очаровашки ирландского волкодава заставлял их, эти глаза, раскрываться в два раза шире, чем допустимо природой.

Так что парень приедет вместе с Левандовскими.

А как он выл, когда мы уезжали! До сих пор мороз по коже. Чувствовал, наверное, что мы его оставляем, и никакие уговоры не помогли. Пес лизал мои руки и… плакал. Серьезно. Потом он попытался забраться в машину, затем притащил свой поводок и даже ненавистный намордник, он заглядывал в глаза всем, кому мог, он тащил Нику в дом, аккуратно взяв зубами за рукав джинсовой курточки. А когда малышку у него забрали, даже рыкнул пару раз. За что и был заперт в гараже.

И тогда Май завыл. Страшно и громко, как по покойнику. И этот вой долго еще звучал в ушах, даже когда мы отъехали от дачи достаточно далеко.

Не знаю, поведение ли пса испортило всем настроение или просто не хотелось расставаться, но проводы получились грустными. И если взрослые старательно изображали полную безмятежность, то девчонки лицедействовать не желали и, когда пришла пора прощаться, устроили грандиозный рев. Инга, правда, пыталась улыбнуться, но губы кривились, по щекам неудержимо текли слезы. А Ника вообще не старалась, она плакала в голос.

Пробовали успокаивать – не получилось. Оставалось одно – разойтись. Что мы и сделали.

– Инга, не реви, через десять дней увидимся! – Я поцеловала мою маленькую подружку в соленую щеку. – Не забудь, ты отвечаешь за Мая. Проконтролируй, пожалуйста, чтобы твои рассеянные мама и папа собрали все документы на пса. И не забыли оплатить его перелет. Договорились?

– Ага. – Инга кивнула и улыбнулась, на этот раз получилось в целом неплохо. – Обещаю. Только вы звоните, каждый день звоните!

– Обязательно. И твоих звонков ждем. Ну, все, мы пошли. Леша, давай.

Что означало – быстренько хватай Нику на руки и бегом в накопитель. Я же взяла на себя завершающий этап прощания с провожающими. Это заняло еще минут десять.

А потом я присоединилась к моей семье. Младшая часть семьи к этому моменту успокоилась, сидела рядом с папой и, изредка судорожно всхлипывая, с любопытством рассматривала темнокожего парня. А там было на что посмотреть: разноцветные дреды, яркая африканская накидка в сочетании с истертыми в самых неожиданных местах джинсами, необычные, украшенные этнической вышивкой высокие кеды, а еще – тыква-калебаса, выполнявшая, видимо, роль сумки.

Так что ребенок был занят до самой посадки в самолет.

И вот тело металлической птицы дрогнуло, крылья упруго расправились, гул нарастает, быстрее, быстрее, быстрее – и мы уже в небе.

Глава 7

В самолете делать было, как всегда, нечего. А его, нечего, делать гораздо сложнее, чем, скажем, табуретку. Потому что нудно очень. Свежего запаха древесных стружек нет, нет и веселого повизгивания рубанка и… Вот кстати, чем еще делают табуретки? Лобзиком? Молотком?

Но увы, чем бы их ни делали, в самолете все равно ничего подходящего не найдется. На борт даже циркуль проносить запрещается, а тут целый лобзик!

И с запахом свежих стружек здесь не складывается. Древесины-то хватает, причем и довольно ценные породы встречаются, вон, слева через проход, в кресле дуб растет. И даже златая цепь на дубе том есть. Вот только строгать его как-то не хочется, боюсь, последствия будут весьма плачевные. Для строгальщика.

Вот и приходится делать нечего. Поели, попили – и опять нечего. Лешка с Никой справились с проблемой довольно быстро, они заснули. Экскурсий «А вот это, друзья, перед нами семейство Майоровых» в бизнес-классе, слава богу, не было, все любопытствующие остались в экономе. Судя по возмущенному шепоту, попытки проникновения все же предпринимались, но закаленный персонал AIR FRANCE с проблемой справился легко и непринужденно.

Делать все еще нечего. О, придумала! Поскольку я теперь возможная хозяйка виллы на Лазурном Берегу, надо озаботиться поддержанием порядка на вверенной мне территории. А значит, нужны предупредительно-запретительные таблички по периметру ограждения. И не банальное «Осторожно, злая собака!», нет. Этого мало. Надо предусмотреть все возможное и невозможное.

Без ложной скромности отмечу, что уровень моего интеллекта в определенные дни лунного календаря (обычно на растущей луне) просто зашкаливает. А сейчас луна явно росла как на дрожжах, поскольку у меня получился просто шедевр. С переводом на французский, боюсь, будет посложнее, но ничего, сие рассчитано в основном на соотечественников.

Особенно если в окрестности Сан-Тропе забредут дикие туристы, обвешанные рюкзаками, палатками и алюминиевыми котелками. Знаете, заросшие такие, в брезентовых штормовках и с гитарами? Гимн у них еще такой заунывный: «Милая моя, солнышко лесное, где, в каких краях, встретимся с тобою?»

Придут они за солнышком в наш край, а там таблички по периметру:

«Внимание! Розжиг костров, выгул собак, отлов и отстрел дичи, выпас и выгон скота, а также выполз змей и выпорос свиней, выжереб коней и выкобыл лошадей, вымет икры, вылуп птиц из яиц, выкукол бабочек и выхухол выхухолей, выкур курей и выпрыг кенгурей, обгад ромашек, обдир ягод, выруб леса и вылом веток, выслеж зайца, выпуг тетерева, выдох вдоха, выхлоп газов, вынос тела, вы нас за нос – мы вас по уху, выкидыш мусора, выводок гусей, выродок людей, выплав стали, выплыв сельди, выпендр фраеров, выстрел «Аврор», выклянч денег, вымуштр солдат, вытряс половиков, выпад из окна, выпор детей, выдрем в гамаках, вытрем губ и выпук глаз, высморк насморка, вытреп и разбрех государственных тайн, выкус накоси и накось выкуси. А главное – загляд и залаз в дупла с выкуром оттуда пчел и распробом меда ЗАПРЕЩЕН!»

Вроде я все предусмотрела, дикие туристы должны проникнуться и не проникать на территорию.

Радионяня заботливо сообщила, что не мешало бы пристегнуться, подлетаем. Вот и замечательно, хлопоты по хозяйству сделали нечего!

Проснулись Майоровы. Я, как человек скромный и ненавязчивый, немедленно продемонстрировала мужу результат мозгового штурма. Ржал, негодяй, долго.

Это от зависти.

Во Франции мы с Лешкой уже были, но в самом начале нашей семейной жизни. Собственно, здесь, в Париже, и было положено начало этой самой жизни, причем положено очень романтично – в ажурную коробку маленькой церквушки, расположенной в одном из предместьев Парижа. Здесь мы венчались в День святого Валентина несколько лет назад.

Но это было зимой, в промозглом и слякотном феврале. И пусть мне тогда даже слякоть казалась самой лучшей слякотью в мире, но начало июля на Лазурном Берегу!..

Эмоции, захлебнувшись восторгом, с умиротворенными улыбками утонули в нем. Пока наше такси пробиралось по узким улочкам Сан-Тропе к отелю, Лешка был плотно ангажирован оживленно комментировавшей все увиденное Никой, поэтому на притихшую маму никто не обратил внимания.

За что и поплатились! Вернее, поплатился. Лешка. Бедняге пришлось вытаскивать из машины не только маленькую дочку, но и довольно объемный, блаженно переливающийся довольством пузырь восторга. Хотя в данном конкретном случае больше подходит белорусское (или украинское) слово «бурбалка», потому что я еще и несвязно бормотала что-то радостное. В общем – бурбалка восторга.

Впрочем, усердное пыхтенье Лешки, старавшегося не повредить бурбалку, оказалось напрасным, бурбалка все равно лопнула от счастья и с радостным визгом повисла на гвоздике, ставшем виновником взрыва.

Хотя о чем это я? Во-первых, не виновник, а виновница, а во-вторых, не такая уж Таньский и гвоздик!

– Ты откуда здесь? – Я исключительно между прочим ради подтверждения увиденного легонько (честно!) ущипнула подругу за упругий холеный бок. – Ты мне не мерещишься?

– Вот и ни фига же себе! – возмущенно заблажила любимая жена наследника миллионов Хали Салима. – Ждешь тут эту мадамку, готовишься, трепещешь от предвкушения встречи, одеваешься с продуманным изяществом, а она вываливается, понимаешь, кулем из машины, потом всем своим немаленьким весом обрушивается на мою хрупкую… да, хрупкую, и нечего ехидно хихикать!.. шейку и, чтобы окончательно разбалансировать мою нежную нервную систему – щиплется!

– Тетка Та! – Из папиных рук смогла наконец выкрутиться Ника, имевшая собственное толкование имени госпожи Татьяны Халим (в девичестве – Старостенко). – Я приехала!

– Вижу, бусинка! – Тетка моментально забыла, что ей следует продолжать кипеть и булькать возмущением, и расплылась ласковой лужицей. – Мы с Денькой и Лелькой тебя заждались уже! Со вчерашнего дня ждем!

Горластый всплеск эмоций мгновенно превратил невыносимо элитный двор отеля в уголок одесского Привоза. Вышколенный (на мой взгляд, слегка перешколенный) швейцар, выгружавший наш багаж из такси, передвигаться начал почему-то боком, по стеночке. Поскольку ближайшей стеночкой были идеально ровно подстриженные кусты, вдоль них сейчас швейцар с намертво приколоченной к физиономии вежливой улыбкой и изображал сейчас краба. Несмотря на общую перешколенность, было заметно, что служивый едва удерживается от угрожающе-защитного вздыбливания массивных клешней. Знаете, как это обычно делают крабы.

Ничего, пусть привыкает. Это вам не чопорные скучные французы с англичанами пенсионного возраста, предпочитающие такие вот тихие, уютные отельчики, все гораздо серьезнее.

Причем серьезнее в квадрате, поскольку семейство Майоровых, выбравшее сей пансион исключительно ради гарантированного отсутствия соотечественников, само по себе являет обстоятельство непреодолимой силы, а уж в компании Салимов! Младшая ветвь которых, вернее, две ветви – Лейла и Денис, только что упругими загорелыми мячиками выкатились из холла отеля.

– Ника приехала, ура! Здрасьть, теть Ань и дядь Леш! – Нас поприветствовали мимоходом, впрочем, что это я – мимолетом.

После чего маленький торнадо, завихрив в себя Нику, умчался в сторону бассейна.

Послышались глухие шлепки, похожие на грушепад в саду. Только в роли переспелых груш выступали дамочки разной степени зрелости, выпадавшие в восторженный обморок.

Все ясно, приближается красавчик Хали. Его внешность по-прежнему совершенно убойна для всех без исключения (почти) особей женского пола – высокий, смуглый, с неожиданно синими глазами, густые вьющиеся волосы, тигриная грация движений – шок и трепет. Сердечный шок и нервный трепет.

В свое время Хали вовсю пользовался этим великолепием, немало скорбных верстовых столбиков с надписью «разбитое сердце» осталось на его жизненном пути. Продолжалось это ровно до тех пор, пока этот путь не пересекся со скромной тропинкой Таньского. И – все. С тех пор другие женщины для Хали не существуют.

Он великолепный муж и совершенно безумный отец, я лично знаю только одного человека, составившего в этом достойную конкуренцию господину Салиму. Причем безоговорочно победившего в этом негласном соревновании.

Что значит – кто это? Ну и вопросики вы задаете! Лешка, конечно.

Который, если судить по довольной физиономии, и устроил для меня этот сюрприз.

– Твоя работа? – Я прижалась щекой к теплому плечу. – И ведь ни словечка, ни намека!

– Я, между прочим, – немедленно загордился Майоров, – в некоторых ситуациях молчалив и надежен, как скала. В нашем с Хали заговоре было только одно слабое место, но оно, пусть и с неимоверным трудом, смогло удержаться от трепа.

– Оно?! – Брови Таньского медленно, но неотвратимо направились в сторону переносицы. – Это кто тут «оно»?!

– Она, конечно же, она! – мурлыкнул Хали, обнимая жену. – Самая красивая «она» в мире! Исключая присутствующих, конечно.

– Это ты вовремя уточнил. – Я задумчиво осмотрела свои достаточно длинные ногти.

– Может, все-таки пойдем в отель? – рискнул проявить нетерпение Лешка. – В душ хочется, есть хочется. И пить, между прочим, тоже.

– Тания, а где дети? – Хали встревоженно осмотрел двор.

– Переполошился уже, папулька. – Таньский ласково улыбнулась. – Утащили Нику в бассейн. Иди, выволакивай оттуда всю гоп-компанию.

– Зачем? – Хали начал расстегивать рубашку, что немедленно спровоцировало два шлепка о землю. – Я лучше присоединюсь к детворе. Тания, пойдем! Пусть пока Алекс и Ания устраиваются, а мы Нику попозже приведем. ОК?

Глава 8

Выбор отеля, естественно, оказался неслучайным. Лешка, стремясь сделать нашу первую поездку на отдых втроем максимально запоминающейся, созвонился с Хали, отец которого, Мустафа, владел сетью высококлассных отелей EASTERN PARADISE. Логично было предположить, что Хали, активно помогавший отцу в ведении бизнеса, знаком со многими другими владельцами отелей и мог порекомендовать самую лучшую из целой россыпи VIP-избушек в Сан-Тропе.

Хали, разумеется, порекомендовал, но неосторожно поделился новостями с женой. А разделенная новость мгновенно перестает быть новостью и в зависимости от ситуации становится либо головной болью, либо вчерашней газетой, закончившей свой жизненный путь в кошачьем туалете.

В данном случае новость стала образцово-показательной головной болью, справиться с которой не могли никакие новомодные и суперсильные анальгетики. Таньский, вышедший на тропу войны, – это, скажу вам, само по себе стихийное бедствие, а когда о том, что Ника будет отдыхать на море, узнали дети, ситуация окончательно вышла из-под контроля.

Жалкий лепет главы семьи о том, что туристический сезон в разгаре, что Мустафе будет сложно справляться одному, и вообще, если уж так загорелось отдохнуть с Майоровыми – езжайте сами, Таньский даже слышать не хотела. Что значит – сами? А куда Алексея тогда девать? Ведь если не поедет Хали, Майоров будет постоянно маячить возле жены и мешать задушевному трындежу, ох, простите – конечно же, беседе. Ведь все продумано: Ника тусуется с Салимами-младшими, Таньский – с любимой подругой, а Хали обсуждает загадочные мужские проблемы с Алексеем. Все пристроены в кружки по интересам. Собравшиеся присоединиться чуть позже Левандовские идеально вписывались в конструкцию.

Чтобы не тратить драгоценные нервные клетки попусту, Таньский позвонила свекру. Мустафа, обожавший невестку, буквально пинками выпроводил сына в отпуск. На целый месяц! Июль!! Высокий сезон!!!

Хали, конечно, потрепыхался, изображая бизнес-энтузиазм, но только слегка, дабы не переусердствовать. Ведь, по большому счету (да и по малому тоже), он ни разу еще не отдыхал с семьей так долго. Максимум – неделю. А тут – целый месяц!

В общем, наш отпуск начался просто замечательно. Замечено было все: и уютный трехкомнатный номер, и вежливый персонал, и закутанная разноцветной зеленью территория отеля, и вкуснейшая кухня. Хотя почему кухня? Кухонные причиндалы я лично не дегустировала, поэтому о вкусе мебели, плиты, кастрюль и посуды ничего сказать не могу. А вот еда в ресторане была обалденной.

Синее небо, утонувшее в таком же море, мягкий песок пляжа, веселое разноцветье зонтиков от солнца – вся эта летняя карусель закружила, увлекла, унесла нас буквально с первых минут. А заодно – вымела из души все страхи и тревоги. И пусть до виллы мы пока так и не добрались, но это вовсе не из-за моей паранойи, просто не получилось. Просто местного риелтора, у которого были ключи от нашего владения, не оказалось на месте, он срочно куда-то уехал. Но обещал появиться через три дня.

Можно было бы, конечно, съездить туда и осмотреться. Ознакомиться, так сказать, с окрестностями. Но тащиться в машине ради сомнительного удовольствия знакомства с неразговорчивыми деревьями, заборами и домами, когда здесь такое море, такое солнце, столько радостного визга, издаваемого веселой троицей – нет уж, дулюшки!

Завтра нас готов осчастливить своим присутствием мсье Паскаль, тот самый риелтор, вот тогда мы и договоримся о времени посещения нашей недвижимости. А пока, поскольку она недвижимость, она никуда и не двинется.

В данный же момент мы с Таньским, спрятавшись от солнца под широкополыми шляпами, постоянно провоцировавшими наших мужей на разнообразнейшие грибные эпитеты в наш адрес, удобно устроились в шезлонгах и наблюдали за своими впавшими в детство половинками.

Лешка и Хали упали туда, в детство, с преогромнейшим удовольствием. И ладно бы это ограничивалось только пляжем, как, к примеру, сейчас.

Два великолепных (к черту скромность!) представителя рода мужского – загорелые, подвижные, не обремененные ни единым граммом лишнего жира, сияя белоснежными улыбками, азартно вопят, толкаются и падают в песок, играя с детворой в футбол. Конечно, большой надувной мяч – не самый лучший выбор для этой игры, но зато весело!

Валявшиеся тут и там в обмороке женские тела совершенно нас не напрягали. Впрочем, нет, кое-что напрягало – отсутствие штабелеукладчиков на пляже. Собирали бы излишне восторженных и впечатлительных дам и укладывали в аккуратные штабеля. И на пляже стало бы гораздо больше места для игр.

Надо ли говорить, что нам с подругой пришлось прикупить пару килограммов талисманов, защищающих от сглаза и черной зависти. Белая нам не страшна, на то она и белая. Вот только собравшийся на пляже серпентарий в основном капал ядом и шипел. Кое-что из шипения долетало и до нас, но мы не все понимали, поскольку с французским были на «вы». Впрочем – вру, я одна была на «вы», Таньский почти на «ты». Несколько лет проживания в Швейцарии бесследно не проходят, подруга довольно бойко болтала теперь на основных европейских языках, моя же болтовня ограничивалась английским и немецким.

Но и на английском, и на немецком, и на французском шипение сводилось к одному: ЧЕМ могли приворожить эти ничем не примечательные серые мыши таких красавцев? А что без приворота не обошлось, не сомневалась ни одна из змей, ох, простите, дам. Иначе как можно объяснить тотальное безразличие красавчиков к остальным представительницам прекрасной половины человечества, причем иногда суперпрекрасной. И сверхсексапильной. И готовой на все. И… Обидно!

Но мало этого, гадкие мыши еще умудрились родить красивых детей! И синеглазые брат с сестрой, и кроха с какими-то совершенно необыкновенными глазами – до отвращения хорошенькие! Конечно, их несомненное сходство с секс-символами пляжа многое объясняет, но с такими мамашами могли быть и поплоше.

Плюйтесь ядом, плюйтесь. Нас с Таньским это только забавляет. Во-первых, потому, что мы вовсе не серые мыши, а очень даже загорелые, посвежевшие и весьма привлекательные мыши. Вот если бы у меня осталась седина, появившаяся в момент «гибели» Майорова, я могла бы номинироваться на звание именно серой мыши, но, к счастью, теплый медовый оттенок моих волос вернулся вместе с Лешкой. Так что с нами все в порядке.

Я ведь упоминала, что плюхнувшиеся в детство господа Майоров и Салим не ограничивались пляжными игрищами? Знали бы шипящие от зависти дамы, чем еще развлекаются эти мачо! Это будет во-вторых.

Мы с Таньским тоже не знали, пока к нам не подошел владелец отеля и, жутко смущаясь и запинаясь, попросил нас поговорить с мужьями и убедить их вести себя более адекватно. Сам мсье Жюль не в состоянии говорить об этом с многоуважаемым мсье Салимом, которого знает как жесткого, делового и прекрасно образованного бизнесмена.

Жюль долго бы еще блеял и мялся, но Таньский прекратила его страдания, в довольно категоричной форме потребовав объяснить: в чем, собственно, дело?!

И тогда нам была вручена кассета с записью камер видеонаблюдения ближайшего супермаркета, а также письменный перечень зафиксированных там развлечений наших дражайших супругов за истекшие два(!!!) дня. К этому было приложено письмо владельца супермаркета, в котором он очень вежливо просит нас не пускать мсье Салима и мсье Майорова в это торговое заведение одних.

Вот он, краткий перечень забав наших серьезных и очень солидных мужей.

Мсье Салим, озабоченно перебирая золотые и платиновые кредитные карточки в своем бумажнике, попросил у администратора оформить покупку шоколадки в рассрочку.

Мсье Майоров взял двадцать четыре упаковки презервативов и разложил их в корзины других покупателей, пока те не видели.

Мсье Салим сделал дорожку из томатного сока, ведущую в туалет.

Мсье Майоров в ответ на предложение сотрудников помочь в выборе товара начал плакать и кричать: «Люди, почему бы вам просто не оставить меня в покое!»

Мсье Салим в отделе огнестрельного оружия спрашивал у продавца, где можно купить антидепрессанты.

Оба носились по магазину, громко напевая музыкальную тему из кинофильма «Миссия невыполнима».

Прятались в стоках с одеждой, пугая покупателей криками: «Выбери меня! Выбери меня!»

Мсье Майоров, услышав объявление по громкой связи в зале магазина, принял позу эмбриона и закричал: «О нет! Снова эти голоса!»

Мсье Салим заперся в примерочной кабинке и спустя некоторое время громко закричал: «Здесь нет туалетной бумаги!»

Мсье Майоров передвинул предупреждающий знак «Осторожно. Мокрый пол» в зал с ковровым покрытием.

Оба мсье в отделе туристических товаров поставили палатку и приглашали остальных покупателей зайти к ним, если они захватят с собой подушки.

Мсье Майоров установил все будильники в отделе товаров для дома так, что они звонили с пятиминутным перерывом.

Я же говорю – дети!

Глава 9

Поверьте, на видео все это выглядело намного эффектнее. Не знаю, как там насчет Хали, но в отношении Майорова за обладание сей пленочкой любой из доморощенных папарацци продал бы душу. Хотя кому нужна его душонка? Если только почка. Но нам с Таньским, к счастью, ничьи почки, печень и прочий ливер совершенно не нужны.

Зато нахохотались мы всласть, до слез, особенно понравившиеся эпизоды просматривали по нескольку раз, и в итоге к моменту возвращения основной части семейств из бассейна ослабели от смеха настолько, что могли только слегка повизгивать от изнеможения.

– Эй, мамульки, мы пришли! – радостно завопил Лешка, зажав брыкавшуюся и хохочущую Нику под мышкой. – На рыбалке вот были, посмотри, каких бегемотиков поймали!

– А у меня целых два! – похвастался Хали, держа свою добычу так же, как его подельник. – Разжигайте костры, женщины, будем готовить бегемотов на вертеле. – В очередной раз поражаюсь способностям Салима-среднего к языкам. Если Таньский может только немного общаться и понимать иностранную речь, то владение ее мужем этой самой речью безупречно. В том числе и русской, присутствует лишь едва заметный акцент, да и тот удачно сливается с обстановкой. – Эй, а что это с вами? Солнечный удар по темечку?

– Думаю, все гораздо серьезнее. – Лешка нарочито заботливо склонился надо мной и попытался свободной от бегемотика рукой оттянуть мне веко. Был наказан пинком. Не вразумило, инсинуации продолжились: – Здесь похоже на отравление собственным ядом. Похоже, концентрация его во много, во много раз превзошла ПД.

– Папс, а что такое ПД? – Ника уже не висела брыкающимся кулечком, она удобно устроилась на сгибе папиной руки.

– Это, дитя мое, такая штука, – Майоров мгновенно преобразился в нудного профессора, – когда две на первый взгляд милые и воспитанные тети…

– Мамы! – уточнила Лелька (она же Лейла).

– Умница, доченька. – Хали звонко чмокнул свою златовласку в загорелую щечку. – Правильно мыслишь.

– Вот так, значит, да? – Таньский, обиженно сопя, смогла втиснуться в королевскую осанку и гордо выпрямиться в кресле. – Анюта, эти два невоспитанных бабуина…

– Видите, детки, – ее муж, усевшись на диван, жалостно вздохнул и погладил деток по головам, – как мама вас называет!

– А я кто? – подпрыгнула от восторга Ника. – Тоже невоспитанный бабуин?

– Видимо, да. – К эпидемии отцовского сочувствия присоединился и Лешка. – Наши мамы очень злые и ругательные сегодня.

– Тогда я не поняла, – хихикнула дочка, – почему Денька бабуин? Ведь бабуины – это женщины, да?

– Да!!! – с отвратительным энтузиазмом заорали папашки.

– С чего ты взяла? – игнорируя неспортивное поведение мужчин, поинтересовалась я.

– Ну как же, мамс! Женщин ведь еще иногда называют бабами…

– Да!!!

– Ну вот. А чем бабуин отличается от бабы?

– Ничем!!!

Боже мой, как мало надо некоторым особям для счастья! Просто светятся от радости. Ладно, пора и нам сверкнуть.

– Таньский, – вкрадчиво начала я, направляясь к входной двери нашего номера, где, собственно, и проходил просмотр, – пульт от видео у тебя?

– Умгум, – утвердительно мурлыкнула она.

– Тогда перемотай на начало и запускай. – Я повернула ключ, запирая дверь, после чего вернулась на место и устроилась поудобнее, предвкушая.

– Эй, что происходит? – Мужчины почувствовали неладное. Еще бы не почувствовать, запашок-то пикантный. – Зачем заперли? Что запускать? Вы что задумали, а?

– Хотим вот детям показать очень смешную комедию, нам ее из ближайшего супермаркета передали.

– Откуда?! – подскочили затейники.

– Оттуда. Думаете, ваши шалости пройдут бесследно?

– Какие шалости, мамс? – Ника забралась ко мне на колени и нетерпеливо затеребила за прядь волос. – Папины? А он что, тоже шалит?

– Еще как! Причем не один, а с дядей Хали. – Месть хороша в любом виде.

– Но дверь-то зачем запирать? – Лешка подобрался ко мне поближе. – Неужели вы думаете, что мы трусливо сбежим?

– Не трусливо, а позорно, – ехидно уточнила я, предусмотрительно спрятав ключ в… Надежно, в общем, спрятала.

И начался просмотр. Чего только не перепробовали наши мужья, пытаясь прекратить это безобразие, но все оказалось напрасным.

Впрочем, после окончания видеосеанса выяснилось, что и беспокойство папочек тоже было напрасным. Воспитательного урока не получилось, отцы окончательно и бесповоротно превратились для детей в кумиров и объекты для подражания.

– Папа, папа! – Денька возбужденно прыгал вокруг Хали. – Возьми меня в следующий раз с собой! Я тоже хочу!

– И я!

– И я!

А еще девочки! Нежные и застенчивые должны быть, в куклы играть, кудельки друг другу мастерить, а они…

Хулиганье вокруг, сплошное хулиганье!

Разумеется, провал воспитательной операции вовсе не помешал нам до вечера подкалывать Лешку и Хали, так что к ужину наши мачо превратились в подушечки для иголок.

Что не помешало им заказать великолепнейший ужин. Завтра должен был появиться риелтор, вполне возможно, что мы скоро переберемся на виллу, поэтому мужья и решили организовать своеобразное прощание с отелем, в котором мы провели три незабываемых дня.

И еще более незабываемые ночи. Но сегодняшняя получилась особенной, мы ни на минуту не сомкнули глаз. Обжигающая страсть сменялась томной нежностью, и наоборот, и снова, и опять… Вот только почему-то и страсть, и нежность слегка горчили.

Или мне показалось?

Сон, обидевшись на полное его игнорирование, злокозненно договорился с тенями, которые с дурным энтузиазмом новобранцев немедленно залегли у нас с Лешкой под глазами. Не заметить их было невозможно, но комментировать (во всяком случае, вслух) Салимы не стали. Хали, правда, не удержался от многозначительного хмыканья и игры бровями, а Таньский – от толкания меня локтем в бок.

Можно подумать, они по ночам кроссворды разгадывают!

После завтрака Салимы ускакали на пляж, Нику мы отправили с ними. Нечего ребенку торчать с нами в холле отеля, дожидаясь дядьку риелтора. Если мы и поедем сегодня знакомиться с виллой, то в любом случае ближе к вечеру, когда жара устанет свирепствовать и плюхнется поостыть в море.

Мсье Паскаль Дюбуа был безупречно точен, он появился в дверях отеля ровно в десять утра, как мы и договаривались. Я, ожидавшая увидеть (если судить по имени) типичнейшего француза – темноволосого, вертлявого, украшенного впечатляющим носом, – слегка окосела от неожиданности. Паскаль?! Дюбуа?! А почему не Абебе Бекеле, что было бы логичнее?

И вовсе не потому, что мсье Дюбуа был чернокожим, причем чернота имела фиолетовый оттенок – весь облик местного риелтора заставлял невольно прислушаться: а не звучат ли поблизости тамтамы?

Мсье Паскаль был облачен в ослепительно-яркий саронг, лысую голову от жары спасал такой же разноцветный этнический чепчик. Или это была пилотка? Или тюбетейка? В общем, что-то таблеткообразное, я в национальных африканских одеяниях разбираюсь, как… Никак не разбираюсь. И не собираюсь. Я натура довольно цельная, на разборный конструктор мало похожа.

А еще риелтор оказался настоящим гигантом, метра два, не меньше. Добавьте к этому почти такой же обхват талии, и вы поймете, почему к моему внезапному косоглазию добавилась нервная икота.

Мсье Дюбуа, видимо, знал, какое впечатление он может произвести на особо впечатлительных особ, поэтому добродушно улыбнулся и пророкотал:

– Доброе утро, господа Майоровы! Рад нашему знакомству! – Он неплохо владел английским. Или английский неплохо владел риелтором?

– Взаимно. – Лешка поднялся навстречу ему с дивана, на котором мы ждали встречи, и протянул руку для пожатия. – Меня зовут Алексей, а это моя жена Анна.

– Паскаль Дюбуа. – Разноцветная гора угрожающе нависла надо мной, намереваясь галантно поцеловать ручку. – Анна, вы просто очаровательны!

Я с трудом удержалась от желания уберечь руку от повреждений, спрятав ее за спину. Но поскольку я, как уже упоминалось, дама, причем достаточно взрослая и очень отважная, желание было с хрустом раздавлено и затоптано в пыль.

Увлеченная топтанием, я благополучно перенесла лобызание кисти, сопровождаемое сочным чмоком.

– Я вижу, мой облик вас слегка шокировал, – усмехнулся гигант.

– Нет, ну что вы! – Еще бы книксен сделал, притворяка!

– Ничего, не смущайтесь, я привык. Просто я приехал из Гвинеи, и хоть и живу во Франции больше пятнадцати лет, но пристрастие к традициям моего народа сохранил.

– Традиции – это замечательно! – Елки-палки, он перестанет сегодня приседать перед риелтором?

– Полностью согласна с мужем насчет традиций, – надеюсь, милашка Паскаль не заметил, как я украдкой вытерла обчмоканную ладонь, – но, может, перейдем к делу? Месье Дюбуа, вы привезли ключи от нашей виллы?

– Вот что значит – деловая женщина! – Улыбка гиганта теперь мало походила на радушную. Скорее равнодушную. Равнодушный оскал.

– О да! – хмыкнул Майоров. – Еще какая деловая. Так что по поводу ключей?

– Разумеется, я их принес. Вот они. – На ладони размером с лопату испуганно жалась металлическая кучка. – Но прежде чем ехать на виллу, вам, месье Майоров, надо заехать к нам в офис.

– Зачем? – Что ж, буду до конца играть роль вздорной стервозы. – Ведь все документы оформлены еще в Москве, разве нет?

– Да, но остались кое-какие формальности, которые необходимо урегулировать. Это займет буквально десять минут, не больше. А потом можно будет ехать знакомиться с вашим великолепным приобретением.

Мужик мне не нравился все больше, и у меня создалось стойкое впечатление, что эта антипатия взаимна, тащиться с ним в какой-то дурацкий офис, когда можно вздремнуть в номере, мне совсем не хотелось.

– Лешик, ты смотайся быстренько, утряси и обтряси все, до чего дотянешься, а я тебя здесь подожду, хорошо? – Надеюсь, русский язык не входит в обязательный набор гвинейского джентльмена?

– Хитренькая! – обиделся муж. – Сама небось дрыхнуть пойдешь, а меня бросаешь один на один с подозрительным типом!

– Ничего, ты справишься, я в тебя верю! Только возвращайся поскорее, ладно?

– Не волнуйся, зайцерыб, я скоро.

Глава 10

Нет, все-таки спать днем взрослому человеку действительно не стоит. И пусть даже это был не день, вернее, не состоявшийся, полноценный день, а так, тинейджер с легкой придурью, гордо именуемый «позднее утро», но в сон он придури натолкал щедро.

И не совсем легкой, кошмар приснился довольно увесистый, тяжелый такой кошмарчик. И вовсе не потому, что одним из фигурантов сна был милейший Паскаль Дюбуа, чей вес исчислялся трехзначной цифрой, просто послевкусие сон оставил премерзкое. Просыпаться мокрой от пота, с выпрыгивающим из горла сердцем и трясущимися руками я лично не люблю. Как-то мало в этом жизненного позитива. А если учесть, что проснулась от собственного ора, то позитив в данном случае стремится к минус бесконечности.

Мда, давненько мой сон не осчастливливала своим посещением подобная гнусь. Причем, как это часто бывает, восстановить хронологию сюжета после пробуждения я не могла, в вязком тумане памяти плавали лишь рваные обрывки. Дюбуа с пустыми провалами вместо глаз. Мертвенно-бледный полуобнаженный Майоров, распластанный на столе. Его тело изрисовано кроваво-красными знаками, похоже, что это действительно кровь. Змея, ползущая к голове моего мужа. Странный сосуд в руках у риелтора. Обезображенное смертельным ужасом лицо Лешки, медленно исчезающее в чавкающей мгле…

Вы бы не заорали?

Так, а сколько же я продрыхла? Ого, почти два часа, стрелки хронометра судорожно жались друг к другу, отказываясь вновь расставаться на долгие шестьдесят мгновений. Интересно, уже пять минут первого, а в номере по-прежнему никого. Кроме меня, конечно. Ну и где мое семейство? Нике на пляже в это время делать нечего, солнце уже плохое, но ее там и нет. Таньский, как дисциплинированная мамаша, давно уже утащила детвору в отель. Наверное, они в номере Салимов, ждут нашего с Лешкой возвращения.

А Лешки-то и нет. Риелтор обещал, что сотрясение дел до нужной степени утряски вычеркнет из нашей жизни всего десять минут, прошло же без малого два часа. Да весь Сан-Тропе вдоль и поперек можно объехать за час, они что, без меня на виллу потащились?

Впрочем, учитывая нетерпеливый характер моего мужа, он вполне мог рвануть в свой долгожданный шалашик, чтобы галопом пробежаться по владению, осмотреть все закоулки, а потом уже с видом настоящего хозяина знакомить с недвижимостью семейство.

После столь «освежающего» сна я второй раз за сегодняшний день отправилась на рандеву с душем. Обедали мы обычно в районе часа дня, так что времени на приведение себя в порядок было более чем достаточно.

В порядок я себя, конечно, привела, а вот в рассудок – нет. Впрочем, такое часто случается, когда нужно быть одновременно в двух противоположных местах. В моем случае противоположных, у большинства же нормальных людей рассудок с порядком идут рука об руку. И нога об ногу. И… хорошо идут, в общем, целеустремленно.

А у меня вечно скандалят, плюются и разбегаются по разным комнатам.

В номер к Салимам я отправилась свеженькая, благоухающая… Нет, постойте, разве я сова, чтобы ухать? Пусть даже и во благо? Тогда так – свеженькая, чистенькая, бодренькая, но не совсем адекватненькая.

Во всяком случае, местный носильщик прижался к стенке, выставив между собой и свирепо бубнящей что-то себе под нос теткой здоровенный чемодан на колесиках, который в данный момент он тащил в чей-то номер. Понабирают в персонал истеричек, никакой политкорректности по отношению к нормальным психам!

Что значит – таких не бывает? Как раз только такие и бывают, потому что «псих ненормальный» – это «масло масленое».

А сообщала я своему носу об отнюдь не радужных перспективах, угрюмо ожидавших Лешкиного возвращения. Это же надо – уехал и пропал! Собрался ехать на виллу – позвони, предупреди, разве сложно? Я даже знаю единственный железобетонный (по мнению Майорова) аргумент: «Не хотел тебя будить». Вот только он до сих пор не усвоил, что лучше разбудить меня, чем во мне зверя.

К Салимам я влетела без стука. А попробуйте стучать, свесившись с несущегося на сверхзвуковой скорости помела! Хорошо, что дверь цела осталась, да и то только потому, что не была заперта.

Просвистев через всю комнату, я довольно удачно припарковала помело в кресле у окна, плюхнулась в нервно задрожавший предмет меблировки и добавила несчастному неврастенику тремора, забарабанив пальцами по подлокотникам.

– Эй, подруга, ты чего? – Из ванной комнаты выглянула Таньский. – По какому поводу на тропу войны вышла? И почему ты одна, где Майоров?

– Ты сама себе и ответила. – Ну вот, вместо нежного щебета получилось злобное шипение.

– Уточни, в каком именно месте прозвучал ответ? – Из-за газеты выглянул Хали.

Лучше бы он остался там, за газетой, затаившись и пережидая бурю! А так пришлось отдуваться за подельника. Дуть в трубу или еще куда-нибудь я его, конечно, не заставляла, но высказала все, что думаю о так и не повзрослевших инфантильных мужчинах, которые настолько плохо обучаемы, что запомнить элементарные поведенческие нормы не в состоянии.

– Э-э-э? – По содержательности и насыщенности ответа стало ясно, что мой гневный спич, рыча и захлебываясь слюной, загнал беднягу на забор ступора, где Хали и остался, боязливо поджав ноги и с надеждой глядя в сторону ванной, где воевала с детворой его спасительница.

– Анюта, прекрати запугивать моего мужа. – А вот и она, на руках у тети удобно устроилась накупанная Ника, следом марширует так же до скрипа отмытая парочка – Денька и Лелька.

– А еще она обзывала меня обалдуем и оболтусом! – Вот же ябеда.

– И желтым земляным червяком, – проворчала я, остаточно погромыхивая и посверкивая молниями.

– Да? Вот этого я не слышал!

– Не волнуйся, дорогой, тетя шутит, у тети, несмотря на преклонный возраст, довольно хорошая память. Это из старого, советского еще, мультика про Маугли. – Таньский подошла ко мне поближе и с сомнением покачала головой: – Мда, боюсь, что тебе, Никусь, придется и дальше пожить у нас, мамуля твоя совсем плоха сегодня. И ладно бы причина была серьезная, так нет же! Алешенька, видите ли, уехал и целых сорок минут не звонил!

– Не сорок минут, а уже почти три часа.

– Так позвони сама!

– Пробовала – вне зоны действия сети.

– Значит, твой разлюбезный забыл телефон на зарядку вовремя поставить, вот трубка и отключилась. – Подруга легонько дунула Нике в ухо.

Малышка хихикнула и поежилась:

– Не надо, теткаТа, щекотно! Пусти меня, я к маме хочу!

– Ты уверена? Мамуля твоя вон какая злющая прибежала, бедного дядю Хали загнала под плинтус…

– Где плинтус? – оживился Денька, подбегая к отцу. – Папа, куда тебя тетьАнь загнала, покажи!

– Ох, сын! – Смотрите на него, просто артист погорелого театра, вон даже голос дрожит. Для завершения облика униженного и оскорбленного надо еще слезу пустить. – К сожалению, я не могу сейчас показать тебе то место, куда отправила меня эта жестокая женщина, ты еще слишком мал! Но поверь, там, в этом месте, темно, тесно и очень плохо пахнет.

– Плинтус плохо пахнет? – удивилась Лелька, присев на корточки перед названным предметом отделки. – А почему? На него кто-то написал?

– Вот! – завопил Хали, патетически тыча в потолок указательным пальцем. – Моя мудрая дочь догадалась сама, куда загнала тетка ее несчастного папочку!

– Так что, теть Ань на тебя…

– Лейла, не говори ерунды, – едва сдерживая улыбку, строго сказала Таньский. – Достаточно того, что твой папа этим занимается. Ты вообще соображаешь, солнце мое, что говоришь? – Это уже стрела в сторону Хали.

– Да! – не могла не вклиниться я. – Как ты себе это представляешь?

– Что именно? – окончательно запутался глава клана Салимов.

– Картину, почти нарисованную Лелькой. Нет, в принципе ничего неосуществимого нет, но для этого надо, чтобы ты, Хали…

– Анюта, по-моему, кто-то буквально пятнадцать минут назад обвинял мужчин в затянувшемся детстве? – Таньский поставила Нику на пол и подбоченилась – в смысле бока подперла сжатыми кулаками. Угрожающе, между прочим, сжатыми.

– Да, и могу повторить…

– Не надо. Врачу, исцелися сам!

– Боже, как пафосно-то. А ты это к чему? К дождю, что ли?

– Объясняю для малообразованных – на себя посмотри, подружка.

– А что? – Я придирчиво рассмотрела свое отражение в зеркале. – Слегка опухла со сна, конечно, но в целом неплохо.

– Мама, а когда мы кушать пойдем? – Денька, как, впрочем, и его отец, окончательно потерял нить разговора, и если папашка еще предпринимал попытки уцепить когтистой лапой нить с бантиком разговора, то мальчишке стало скучно.

И он напомнил страдающим словесной диареей взрослым, что пора бы и накормить детей..

Обедать мы отправились в ресторан отеля, чтобы Лешка смог нас найти, когда вернется. К тому же кормят здесь, как я уже упоминала, просто превосходно.

Накупавшиеся и зверски проголодавшиеся дети с аппетитом уплетали вкусности, Хали с Таньским тоже отдавали еде должное, а вот я еде ничего отдать не могла. Кусок в горло не лез, в голове прочно поселились обрывки дурацкого сна, и выгнать их не получалось никак. И какая еда при таком антураже?

– Ания, ты почему ничего не ешь? – Хали озабоченно посмотрел на меня. – И бледная вон какая! Может, заболела?

– Нет, я…

– Папс! – Радостный Никин вопль звонким молоточком разбил комок страха, застрявший в горле.

Я стремительно оглянулась. Слава богу, ты вернулся!

Глава 11

Обзор сквозь стеклянные стены ресторана был прекрасный, причем во всех смыслах прекрасный. Во-первых, стекло могло смело номинироваться на премию «Отмытость года», ни одна муха не отваживалась осквернить засиживанием это великолепие. Впрочем, в Сан-Тропе обитали очень патриотичные мухи, они даже жужжали с французским прононсом. Во-вторых, картинка, демонстрируемая в данный момент ресторанным стеклом, была сама по себе прекрасной – по дорожке, ведущей ко входу в отель, стремительно шагал мсье Майоров собственной персоной.

Больше ничьей персоны он, к счастью, за собой не волок. Это было бы прекрасно, в-третьих. После недавнего кошмарчика любоваться на лоснящуюся физиономию риелтора мне совсем не хотелось. Ну никак. А вдруг его глаза действительно провалятся? Или вывалятся? Бр-р-р, гадость какая!

Аппетит, до этого пусть вяло, но шевеливший плавниками, после подкинутого гадко хихикающим воображением образа милейшего Паскаля судорожно вздрогнул и перевернулся брюхом вверх.

Поскольку наша дружная компания специально расположилась у окна, дабы не упустить явление Майорова народу, не заметить нас было невозможно.

Для любого другого, но не для моего мужа. Ну и семейка подобралась – один неадекватней другого! Марширует вон, сосредоточенный такой, серьезный, занятый, похоже, созерцанием внутреннего «я». Во всяком случае, отчаянно жестикулирующая и вопящая группа товарищей, слегка шокировавшая (в очередной раз) своим буйным поведением местный бомонд, не смогла оторвать Майорова от его «я».

Алексей стремительно вошел в холл отеля и направился в сторону лестницы, ведущей в наш номер. Пришлось отправить за ним Хали, как наиболее щадящий для слепого и глухого крота вариант. Если бы гонцом была я, без вызова полиции не обошлось бы.

А вот и наши мужчины.

– Ну, рассказывай, что ты там придумал в свое оправдание. – Я старательно не смотрела на вилку, вцепилась пока в салфетку, как наиболее безответный и безобидный предмет сервировки стола.

– Какое еще оправдание? – спокойно ответил свинский свин, усаживаясь за стол. – В чем, по-твоему, я должен оправдываться?

– Ни фига ж себе! – Салфетка превратилась в кучку невразумительных обрывков. – Ты когда уехал?

– В начале одиннадцатого. Гарсон!

Подбежал гибкий, как садовый шланг, официант, Майоров занялся заказом блюд, а я…

Я ничего не могла понять. За столом сидел он, мой муж, в этом мог усомниться только законченный параноик. Но в то же время – совершенно чужой человек.

Конечно, в не столь отдаленном прошлом мне приходилось сталкиваться с заменой человека двойником, причем этим человеком был Хали Салим. Но тогда процесс подготовки двойника, включая пластические операции, занял без малого год, да и я не настолько хорошо знала Хали, поэтому и обманулась.

Но сейчас все совершенно иначе. Рядом сидит он, мой Лешка, я знаю каждую черточку его лица, каждую ложбинку его тела, его жесты, его запах. Вот шрам, оставшийся после страшного ожога, вот ямочка на правой щеке, вот моя половинка подняла на меня теплые, переполненные нежностью глаза…

Крик, ударившись о мгновенно заледеневшее горло, рассыпался в снежную пыль.

Теплые?! Переполненные нежностью?!

Холодные, переполненные пустотой глаза моего мужа равнодушно рассматривали меня, словно засушенную пыльную бабочку, пригвожденную к выцветшей картонке.

– Так что ты там говорила по поводу каких-то оправданий? – изменился и голос.

Вернее, не сам голос, а его оттенок. Бархатистая чувственность сменилась шорохом сброшенных змеиных кож.

– Ну, что молчишь?

А как говорить с онемевшим от холода горлом?

– Мамочка! – Ника потянулась ко мне, чуть не опрокинув свой высокий стульчик. – Я боюсь! Хочу к тебе, на ручки!

– Ника, что еще за капризы? Ты уже достаточно большая девочка, чтобы канючить! – Ледяные осколки отцовских слов буквально физически ранили ребенка.

Дочка, буквально вжавшись в меня, с ужасом смотрела на человека с внешностью любимого папочки, губы ее дрожали все сильнее, слезы переполнили глаза и кривыми ручейками потекли по щекам. И мой веселый, жизнерадостный и очень-очень чувствительный ребенок горько заплакал. Ника развернулась к отцу спиной и вжалась мокрым личиком в мое плечо.

– Папа, папочка, где же ты? – Что это она бормочет, господи? Вот же папа, сидит рядом! – Папа!

– Прекрати сейчас же! – Ни капли жалости на лице, одно раздражение. – Что за концерт ты тут устроила? «Папа, ты где»! – Он еще и кривляется?! – А я, по-твоему, кто?

– Алекс, что с тобой? – Хали с недоумением смотрел на приятеля. – Что-то не так с вашей виллой?

– Почему ты так решил? – Холод взгляда перетек на Хали. – С виллой все в порядке, я туда уже съездил.

– И, похоже, перегрелся на солнышке! – пошла в атаку Таньский. – Ты что творишь, а? Ты как с ребенком разговариваешь, бревно бесчувственное! До слез дочку довел, жена бледная до синевы сидит, еле дышит, а он еще и кривляется! Ты, папаша, в следующий раз, когда на солнце выйдешь, панамку не забудь на свою пустую тыкву надеть, чтобы мозги не вытекли, как сегодня!

– Хали, успокой свою женщину, ее хамское поведение начинает меня раздражать. Тем более что принесли мой заказ. Я, знаете ли, проголодался сегодня и рассчитывал пообедать в более комфортной обстановке.

Тот же сухой змеиный шелест, та же абсолютная пустота глаз. Да что же с ним такое?

– Тания, пойдем. – Скулы Хали закаменели. – Алекс сегодня явно не склонен к дружескому общению.

– Совершенно не склонен, – кивнул Майоров, зачерпывая ложку супа. – Анна, уйми ребенка, ее рев мне мешает!

– Ания, ты с нами? – Хали поднялся из-за стола, взял за руки притихших детей и направился к выходу из ресторана.

Разумеется, с вами, не с ним же.

Ника, прильнув ко мне обезьяьним детенышем, плакала все горше. Она не орала, не визжала, не истерила, она плакала тихо. Но от этого мое сердце немело вслед за горлом все сильнее.

Мы поднялись на наш этаж.

– Ания, я считаю, вам лучше пока побыть у нас. – Хали с сочувствием погладил Нику по пушистым кудряшкам. – Не знаю, что там произошло у Алекса, но с ним что-то явно не так. Я его никогда таким не видел.

– Я, между прочим, тоже, – по мере удаления от эпицентра холода начал оттаивать голос.

– Скорее всего с этой вашей виллой какие-то заморочки! – Таньский все еще гневно гарцевала, звеня уздечкой и помахивая шашкой. – И этот тип, как, между прочим, большинство мужчин, вместо того чтобы признать собственную неудачу, окрысивается на тех, кто рядом.

– Эй, девушки, стоп! – возмутился Хали. – Мне уже сегодня один раз перепало за Алекса, давайте не будем снова обобщать! Уложите-ка лучше детей, пусть поспят, а мы подождем, пока господин Майоров успокоится.

Номер у Салимов был такой же огромный, как у нас, мест для сна более чем достаточно, но Лелька и Денька в довольно категоричной форме потребовали уложить всех вместе на одну кровать. Наплакавшейся и вялой Нике было все равно, моя малышка-индиго чувствовала происходящее с отцом острее всех, и это знание вымотало ребенка до донышка. Она уснула сразу, едва я положила ее на кровать.

Младшие Салимы отстали от нее буквально на полкорпуса. Через пятьдесят две секунды спали все.

Мы с Таньским с завистью смотрели на уютно сопевших детей. Как же хотелось вспомнить умение нырять в сон мгновенно и погружаться в него до донышка, а не всплывать без конца на поверхность сознания, цепляясь за мысли, сомнения, душевную боль и прочие болезненно-колючие льдины.

– Ладно, пойдем к Хали, пусть спят, – прошептала Таньский, поднимаясь с края кровати. – А может, ты тоже хочешь отдохнуть?

– Ага, конечно, у меня летняя спячка началась! Целый день готова спать, вплоть до последней стадии опухания мордени. – Ворчать я умею, в этом я мастер, особенно если не хочется думать о плохом. – Я знаю, дорогая подруженька, моя неземная красота давно является постоянным раздражающим фактором для тебя, вот ты и придумываешь разнообразные способы изуродовать меня. При этом, что особенно отвратительно, маскируя гнусные замыслы дружеской заботой.

– Хали, с этой мадам совершенно невозможно строить козни, она видит меня насквозь!

– А со мной надо не козни строить, а светлое будущее!

Наша болтовня, с приглушенного шепота перешедшая на нормальное звучание, отвлечь Хали от созерцания очередного этапа какого-то там ЧМ не смогла. Нет, господин Салим вовсе не рассматривал какое-то конкретное чмо, он наслаждался чемпионатом мира по… А фиг его знает, мы не смотрели, спортивные состязания нас с Таньским не особенно привлекали. Вот если бы что-то экзотическое типа скачек на верблюдах – тогда да, мы бы посмотрели. Между прочим, довольно забавное, скажу вам, зрелище – скачки на верблюдах, мы с Салимами как-то наблюдали сие действо вживую. Я все ждала, когда же у размахивающих горбами верблюдов их длинные голенастые ноги заплетутся в узел, но не случилось.

В общем, Хали наслаждался спортом недолго, Таньский довольно бесцеремонно забрала у мужа пульт и переключила телевизор на какую-то французскую комедию. Понимаю, она хотела отвлечь меня от ненужных мыслей и старательного расковыривания душевной вавы, но с французским я по-прежнему была знакома лишь шапочно, поэтому отвлечься не получилось.

Эх, сейчас бы «Кин-дза-дза» посмотреть, а потом дружное «ку» изобразить! Глядишь, и отвлеклась бы от совершенно кретинских мыслей и не менее дурацких страхов.

И все же, все же – что с моим мужем?!

Глава 12

Прошло, тяжело волоча ноги и опираясь на кривую клюку вымученной жизнерадостности, два часа. Лешка нас с дочкой не искал, в дверь к Салимам с требованием вернуть семью не ломился. Ну и ладно, подождем полного выкипания плохого настроения, или раздражения, или… В общем, всего того, что насобирал господин Майоров за время своего отсутствия. Пусть поест, поспит, успокоится, а потом уже идет просить у семьи прощения.

Иначе мы с ним больше дружить не будем, вот.

Первоначальный шок, вызванный из небытия диким поведением Лешки, уволокся вслед за кряхтящими часами. В роли ускорительных пенделей впервые на экране выступало наше с Таньским шутливое препирательство. Хали, опасаясь спровоцировать очередной обличительный монолог в адрес рода мужского, благоразумно помалкивал. Он даже безропотно уступил жене предмет постоянных свар – пульт от телевизора.

Хотя, казалось бы, здесь, в номере отеля, телевизоры подсматривали за людьми во всех комнатах, про дом Салимов в Швейцарии я вообще молчу, там даже отдельный кинозал есть, но война за пульт является непременной составляющей их семейной жизни. А все почему? Все потому, что Таньский и Хали терпеть не могут смотреть телевизор врозь, только вместе. Иначе им неинтересно.

Надо ли говорить, что теперь, когда подросли дети, унаследовавшие родительские приоритеты, борьба за управление телевизором обострилась.

Из комнаты, где спали малыши, послышались индейские вопли, смех, топот босых ножек, потом что-то упало, и в гостиную ворвался Денька, прижимая к груди Лелькиного любимого плюшевого мишку (кодовое имя Плюш). Разумеется, следом неслась возмущенная коварством брата девочка.

Обычно Ника, как истинная леди, всегда становится на сторону слабого, и они с Лейлой вместе восстанавливают справедливость. Но сейчас Салимы-младшие воевали один на один.

Неужели Ника еще спит? В таком шуме? Странно.

Я заглянула в комнату. Нет, дочка не спала, она стояла в кресле, придвинутом к окну, и, не отрываясь, смотрела куда-то вдаль.

– Никушонок, солнышко мое, а ты почему здесь? – Я подошла к малышке и присела на край кресла, в котором стоял ребенок.

– Мама! – Дочка оглянулась, и я едва сдержала кудахчущее «ах!».

У нашей малышки очень необычные глаза, с радужкой в форме звездочки, причем цвет радужки двойной: карий и серый, папин и мамин. Это, как оказалось, одна из отличительных черт детей-индиго.

Но сейчас на всю радужку расплылась чернота расширившегося зрачка, лишь кое-где по краям плескались остатки серого и карего. Чернота завораживала, притягивала и затягивала. Нежное детское личико моей малышки так резко контрастировало с ее взглядом, что даже у меня по спине с дурным ржанием поскакал табун мурашек.

– Мама, папе очень плохо! Ему страшно и больно!

– Лапонька моя, я заметила, что папе плохо. – Я обняла малышку за плечики и почувствовала, что она дрожит. – Ну что ты, что ты, котенок, успокойся! Папа отдохнет, поспит, ему станет лучше, и он расскажет нам, что случилось.

– Нет! – Дрожь усилилась, пальчики, с силой вцепившиеся в спинку кресла, побелели от напряжения. – Нет! Не скажет! Не захочет! Не сможет! Ему не дадут! Мама, помоги папе!

– Что за крики на лужайке? – В комнату заглянул встревоженный Хали. – Ника, ты чего буянишь! О Аллах!

– Господи!

Это уже Таньский. Они рассмотрели глаза моей дочери.

Которая в следующее мгновение потеряла сознание, я едва успела подхватить обмякшее тельце.

– Врача! Срочно!

Не знаю, как там другие мамы реагируют на грозящую детям опасность, я лично мгновенно концентрируюсь, скручиваю ужас и панику в тугой узел, прячу этот узел в дальний угол души и действую. Узел разворачивается позже, когда все нормализуется.

Перепуганный Хали выбежал из номера, Таньский терроризировала телефон, Денька и Лелька дружно ревели, забившись в угол дивана, а я перенесла дочь на кровать, положила ей на лоб смоченное холодной водой полотенце и все время проверяла пульс.

Сердечко моей малышки колотилось в грудной клетке ошалевшим воробышком, личико побледнело, губы выцвели, под глазами залегли синие тени. Тоска в моей душе росла с катастрофической скоростью.

В номер вбежал врач, за ним – Хали и перекошенный от страха Лешка.

– Что, что с ней? – Он упал перед кроватью на колени и дрожащими пальцами осторожно прикоснулся к щеке дочери. – Она жива?

– Ты что мелешь, идиот! – А еще во время стресса я злюсь. На болезнь, на свою беспомощность, на задающих кретинские вопросы – на все и вся.

К своим обязанностям приступил врач. Первым делом он постарался выпроводить всех лишних. Лишними себя признали все, кроме меня. Пришлось остаться и Хали в качестве переводчика.

Доктор, немолодой сухощавый француз, занялся осмотром ребенка. Он прослушал ее сердечко, нахмурился, укоризненно покачал головой и сказал что-то резкое. Потом в руку малышки вонзилась игла шприца, поршень медленно вталкивал какое-то лекарство, а доктор продолжал возмущаться. Хали пытался что-то объяснить, но, похоже, эскулап ничего не желал слышать.

– Хали, что он говорит? Что с моей дочерью?

– Ания, а вы ребенка дома, в Москве, обследовали?

– Разумеется. Ника с рождения находится под врачебным присмотром, как и любой ребенок. И в Германии, и в Москве ее наблюдали лучшие врачи, она абсолютно здорова. У нее даже банальных детских простуд никогда не было.

Хали перевел мои слова врачу. Тот выдал очередную грассирующую очередь.

– Он говорит, что Нику не мешало бы обследовать здесь, сейчас. Сделать ЭКГ, УЗИ и всякое такое. Ему не нравится поведение сердечка малышки, такая картина наблюдается обычно у взрослых людей после сильнейшего стресса, которого в принципе не может быть у двухлетнего ребенка.

– Почему?

– Он говорит, что эмоциональное развитие пока слишком слабое, для подобного стресса нужна взрослая душа.

– Понятно. – Ох, милый доктор, у моей крохи с рождения взрослая душа, и в этом, поверьте, нет ничего хорошего! – А что он вколол Нике? Надеюсь, ничего тяжелого?

– Нет, конечно, – улыбнулся Хали. – Это лекарство, поддерживающее сердечко, помогающее ему вернуться в норму. О, смотри, она приходит в себя!

Ника действительно распахнула глаза и удивленно посмотрела на склонившегося к ней дядю:

– Ты кто?

– Это доктор, солнышко. – Оказывается, при желании я могу телепортироваться: только что я топталась у двери, боясь помешать врачу священнодействовать, а сейчас уже сижу на краешке кровати и держу дочуру за теплую лапку.

– А зачем? – Слава богу, глаза у малышки снова стали прежними. – И почему у меня болит ручка?

– Ручка болит от укола, а укол тебе пришлось сделать, потому что ты решила поболеть, врединка мамина. – Я не удержалась и чмокнула ребенка в загорелую щечку. – И так напугала нас всех, что мама с папой чуть не умерли от страха.

– И дядя Хали с тетей Танией тоже, – улыбнулся дядя из-за плеча доктора.

Француз с удивлением рассматривал веселого и порозовевшего ребенка. Он явно не мог понять, как такое возможно.

Просто он никогда не имел дела с детьми-индиго, способными излечивать себя самостоятельно.

– А как я болела, мамс? – Дочка уже сидела в кровати любопытным сусликом. – Чихала и кашляла?

– Ты что же, ничего не помнишь?

– Нет. А где папа?

Ну, слава богу! Непонятный взрыв эмоций, вызвавший такой глубокий обморок, закончился пшиком, не оставив и следа. Видимо, малышка слишком обиделась за обедом на папу, никогда раньше не разговаривавшего с ней подобным тоном, вот ей спросонья что-то и привиделось.

Значит, все хорошо? Вроде да.

И тут, как всегда некстати, решил развязаться тот самый, туго набитый эмоциями узел. Да еще как развязался! Хорошо, что врач еще не ушел.

В общем, семейство Майоровых провело вторую половину дня довольно креативно. Точь-в-точь как в моем любимом тосте «За корпоративную креативность карловарских любителей керлинга!».

Но даже после корпоративной креативности Майоровых чрезвычайно ответственный местный эскулап не забыл о своем намерении обследовать Нику. Состояние моего подызношенного организма никаких сомнений не вызывало, все было предельно ясно – отдых, отдых и еще раз отдых.

А вот маленькая мадемуазель чрезвычайно заинтересовала доктора. Ну пожалуйста, мадам, это займет совсем немного времени!

Я, если честно, вовсе не собиралась тратить драгоценные часы отдыха на посещение медицинских учреждений, мой ребенок абсолютно здоров, я это и без господ в белых халатах знаю. Но вмешался безумный папашка, не спускавший Нику с рук все то время, что врач возился со мной.

И когда я начала отказываться от обследования дочери, не замедлил вмешаться:

– Анна, ты что?! Что за отношение к здоровью ребенка? Завтра же утром и поедем! Доктор, договоритесь, пожалуйста, часиков на десять утра. Это возможно?

Еще бы не возможно, за ваши деньги – любой каприз.

Ближе к вечеру мне было разрешено принять вертикальное положение, и мы перебазировались в наш номер, куда Лешка заказал легкий ужин.

Спать маниакальный отец отправился в комнату дочери, чтобы, если не дай бог что…

Я, если честно, не возражала. Почему-то сегодня ложиться с мужем в одну постель не хотелось. Впервые в жизни.

В нашей с ним жизни.

Глава 13

Ненавижу просыпаться с головной болью! Нет, не с той головной болью, что дрыхнет сейчас в комнате дочери, с ним-то я как раз просыпаться люблю. Иногда – очень люблю. А вот с разрывающим черепную коробку атомным взрывом боли дружат только… Нет, даже они предпочитают другой тип боли.

Решила приподнять себя с кровати, и тут же отель качнуло, и я хлопнулась обратно. И вовсе не меня качнуло, отель! И кровать начала раскачиваться и кружиться, тоже мне, поклонница Сен-Санса нашлась! Умирающий лебедь здесь я, а не ты. И хотя на лебедушку я мало похожу (и вовсе не из-за веса, просто шея у меня нормальной, к счастью, длины), но остаться лежать подстреленной тушкой могу.

Могу, но не хочу. Так, который там час? Вот же свинство, а! Всего-то семь утра, если бы не болючий будильник, я могла бы понежиться еще часика полтора, а так… И что теперь делать? Понятно, что первым делом зажевать таблетку от головной боли, а потом?

Мое семейство, судя по тишине, еще почивать изволит, будить их не хочется. Ладно, что-нибудь придумаю, а пока надо расправиться с выматывающим фактором.

Хорошо, что аптечка хранится в тумбочке возле изголовья, не пришлось вставать с выплясывающей разухабистую «Барыню» кровати.

Зловредная боль полностью оправдала ожидания – сопротивлялась долго и упорно, цепляясь мерзкими щупальцами за все, до чего могла дотянуться, досталось даже копчику. Если честно, такого со мной еще не было. Боль казалась чужеродной, присланной откуда-то извне. Почему? Не знаю, казалось, и все.

Но не раз проверенное лекарство справилось и на этот раз. Спустя каких-то тридцать восемь минут я смогла добраться до ванной комнаты и принять душ. Поначалу меня слегка штормило, но душ смыл остатки слабости.

Так что в начале восьмого утра я была свежа, словно огурец с грядки. Именно огурец, потому что цвет лица пока был зеленоватый. А пупырышки где? А нету, мой сорт огурца гладкий, беспупырчатый.

Заглянула в комнату дочери. Так и есть – спят, да еще так уютно! Лешка закинул руки за голову, Ника закатилась папе под бочок и свернулась котенком.

Не выдержала, притащила фотоаппарат и сняла сладкую парочку. Получилось очень даже неплохо, цифровая техника не подвела. Теперь можно и вредничать:

– Эй, сони, подъем! – Между прочим, уже половина девятого, а Лешка договаривался с врачом на десять утра. Причем в десять мы должны уже быть в медицинском центре.

– Мамсик! – Моя малышка всегда просыпается с солнечной улыбкой. Когда дома все хорошо. – Доброе утро!

– Доброе утро, зернышко! Давай, поднимайся, умывайся, и пойдем завтракать. Нам ведь сегодня к доктору ехать.

– А потом – на дачу! – подпрыгнул ребенок, причем подпрыгнул на спящем папе. – Папс, вставай! Просыпайся, хватит спать, не забудь убрать кровать!

Кто-то из наших друзей подарил Нике говорящие часы, дочка мгновенно выучила все незатейливые рекомендации ходиков и с энтузиазмом делилась ими с окружающими. А если учесть, что в данный момент каждое слово сопровождалось подпрыгом, папе пришлось-таки проснуться:

– Ника, перестань, ты меня совсем расплющишь! – Он улыбнулся, но как-то вяло, неохотно.

И все остальное наш папа проделывал так же снуло: в душ не пошел, ограничился чисткой зубов и бритьем, завтракал совсем плохо – расковырял вилкой все блюда, в итоге толком не поел, выпил только кофе. Со мной почти не разговаривал, общался в основном с дочерью.

Ничего себе! Это ОН решил обидеться? Ладненько, я потерплю, но мстя моя будет иезуитски-изощренной, я с тобой, дорогой мой муженек, еще разберусь! Когда снова станешь адекватным и прекратишь корчить из себя сноба.

Причем самой запущенной стадии снобизма. Это когда одних друзей – Салимов – нехотя приветствуют легким кивком, скользя взглядом над их головами, а с другими – Левандовскими – отказываются разговаривать по телефону, ничего толком не объяснив.

Разумеется, мне тут же перезвонила возмущенная Алина:

– Майоров что, перегрелся? Или зазвездить решил на старости лет? Что за тон?

– Ох, Алинка, я сама ничего понять не могу, Лешку словно подменили. Со вчерашнего дня с ним невозможно общаться. А тут еще Нике вчера плохо стало, она даже сознание потеряла, представляешь?

– Господи, девочка моя! – переполошилась подруга. – Может, тепловой удар, вы ее на солнце не передержали?

– Нет, ну что ты. Врач, который ее осматривал, настоял на более подробном обследовании…

– Анна! – выглянул из машины Майоров. – Хватит трепаться, мы опаздываем!

– Совсем сдурел! – Алина, естественно, услышала этот командный рявк. – Ничего, Анечка, не переживай, мы через неделю приедем и вправим ему мозги коллективно.

– Договорились. Все, мне действительно пора.

– Обязательно мне перезвони, когда Нику обследуют, мы будем волноваться. Обещаешь?

– Обещаю.

Я захлопнула крышку мобильника и села на заднее сиденье, рядом с дочкой. Сидеть же рядом с обнаглевшим вконец свином не хочу и не буду.

Медицинский центр, рекомендованный отельным врачом, находился совсем недалеко, при желании до него можно было добраться пешком. Вот только желания такого не было – несмотря на относительно ранний час, июльское солнце Сан-Тропе жарило с несвойственным гламурным особам энтузиазмом. А в машине сушила кожу кондиционированная прохлада.

Как и следовало ожидать, вердикт местных эскулапов, стоивший довольно внушительную сумму, полностью совпадал с заключениями и немецких, и московских врачей – ребенок АБСОЛЮТНО здоров. С чем мы вас, дорогие мадам и месье Майоровы, и поздравляем!

Между прочим, Лешка удивил меня в очередной раз – оказалось, что за несколько дней пребывания на Лазурном Берегу мой муж научился пусть и коряво, но общаться на французском языке! Видимо, набеги с Хали на ближайший супермаркет совершались исключительно с образовательной целью, а все остальное – так, бонусы.

– Ну что, Никушонок. – Лешка присел на корточки перед сосредоточенно пачкающейся мороженым (купленным в качестве поощрения за безупречное поведение новобранца на боевом задании) дочкой, – а теперь – на дачу? Там такая горка в бассейне, м-м-м! Класс! Я сам хотел прокатиться, но не поместился.

– Чуть ребенку горку не сломал, – по-старушечьи проворчала Ника, я не выдержала и хихикнула. – И ничего смешного, мамс! Или ты тоже полезешь?

– А можно?

– Извини, – тяжело вздохнула девочка, – но нет.

– Почему?

– Застрянешь.

Ржет он еще, наглец!

– А вот мы сегодня и проверим, кто там застрянет. – Я сегодня сама суровость, даже брови взъерошила (нет, не насупилась, супом я брови не кормлю). – Поехали, папа, показывай свои владения.

– Наконец-то! – Боже мой, сколько радости! Можно подумать, что сбылась его заветная мечта! – В машину, девчонки, нас уже заждались!

– Кто это нас заждался? – неприятно трепыхнулось сердце.

– Не кто, а что, – подмигнул Лешка. – Дом, деревья, кусты, бассейны, пляж – дальше перечислять?

– Не надо. Трогай, извозчик!

Дорога к вилле томно изгибалась среди буйной зелени. Впрочем, что это я, откуда тут буйство? Зелень была очень цивилизованной, подстриженной лучшими стилистами Франции.

Море, словно верный пес (где ты, Май!), бежало следом. Оно изредка пропадало за деревьями или домами, но потом снова выныривало и весело подмигивало солнечными всплесками на волнах.

А вот и тот самый новострой. Или новодел? В общем, только что вынутые из упаковки виллы, сверкающие своей новизной. А еще – безупречностью линий и форм. И оград. И дорожек. И всего-всего.

Здесь действительно было очень красиво. А когда мы вышли из машины, грянул приветственный хор цикад.

– Ну, и как вам здесь? – А гордости сколько в голосе, словно лично руководил строительством.

– Мило.

– И это все, что ты можешь сказать?

– Пока да. Мы же стоим у ворот виллы, они, ворота, конечно, красивые, но хотелось бы ознакомиться с тем, что они скрывают.

– Тебе понравится, не сомневайся, – как-то странно усмехнулся Майоров. – Ну что, пойдете внутрь пешком или въедем на машине?

– На машине! – решила за всех Ника и полезла обратно в прохладу салона. – Тут очень жарко!

– Правильно, малыш, – поддержал решение дочери папа. – Тем более что участок у нас немаленький.

Участок и в самом деле был размером с княжество Лихтенштейн. А сколько на нем росло деревьев, просто парк! И как только строителям удалось сохранить всю эту красоту?

Причем очень ухоженную красоту, на территории и сейчас возились несколько человек. Стрекотала газонокосилка, вдоль ограды прохаживалась охрана, два человека чистили бассейн, а вон еще трое… Да сколько же их здесь?!

– Леша, ты что, уже прислугу нанял?

– Они шли в комплекте с виллой. – Майоров остановил машину у самого крыльца.

– Что значит – в комплекте? Ну и шуточки у тебя! И почему они все чернокожие? Это что, хлопковая плантация? Может, и хижина дяди Тома есть? – Медленно, но верно нарастала злость.

– Выходите. – Опять этот шелест змеиных кож в голосе!

– Ника, поехали-ка обратно в отель. – Я повернулась к дочери и захлебнулась приготовленной гневной речью.

Глаза малышки снова налились чернотой, личико побледнело и осунулось. Казалось, она вообще не дышит – маленькая статуя, с невыразимым ужасом смотрящая в одну точку.

Хотя эту тушу сложно было назвать точкой.

Из дома нам навстречу, торжествующе ухмыляясь, шел месье Паскаль Дюбуа собственной отвратительной персоной.

Лешка подошел к нему, встал на колени и склонил голову:

– Я доставил их тебе, хозяин.

Часть II

Глава 14

– Мадам!

Пронзительный женский голос настойчиво звал какую-то мадам, хотя, вполне возможно, рекламировал духи Жан-Поля Готье.

Татьяне лень было даже голову повернуть, чтобы посмотреть на кликушу. И охота этой тетке горланить в такую жару? Если мадам до сих пор не отозвалась, то возможны три варианта:

а) ее здесь нет;

б) она глухая;

в) она в анабиозе.

А если кликуша с резким противным голосом притащила на пляж духи, то это даже забавно. На пляжах Черноморского побережья бывшего СССР разносят пирожки и вареную кукурузу, а на Лазурном Берегу Франции – духи. Тоже, наверное, в ведре, накрытом не очень свежей марлей.

Философские размышления госпожи Салим были прерваны довольно бесцеремонно – ее потрясли за плечо и прокаркали прямо в ухо:

– Мадам!

Опаньки, оказывается, мадам – это она. И какой из вышеперечисленных вариантов выбрать? Анабиоз? Или «меня здесь нет»?

И вообще, что за панибратство? Трясти себя за плечо госпожа Салим позволяла только друзьям. Хотя в случае с Анютой дело вряд ли ограничится плечом, та всю душу вытрясет.

Татьяна сняла солнцезащитные очки и медленно повернулась к обнаглевшей кликуше:

– Это вы мне?

– Да!

Ах ты ж, боже мой! Да ведь это явно соотечественница, причем не из Швейцарии, там госпожа Салим живет с семьей, но гражданство у нее российское. И дорогих россиян она узнает везде.

Теперь понятно поведение кликуши. Что чаще всего отличает соотечественников за рубежом? Катастрофическое отсутствие хороших манер и тотальная передозировка плохих. Безусловно, встречаются и вежливые, воспитанные люди, особенно в последнее время, когда заграничный отдых смогли себе позволить не только захлебнувшиеся дурными деньгами скороспелые олигархи с олигархинями, но и так называемый средний класс.

Однако сейчас перед Татьяной стояла, раздраженно притопывая перепедикюренной ножкой, та самая скороспелая. Вернее, жена или подруга такого, искренне полагавшая, что все, у кого нет в гараже трех «Мерседесов» и парочки «Бентли», – человеческий мусор, с которым особо церемониться не стоит.

Возраст дамочки просматривался с трудом, погребенный под гигантской суммой наличных, вбуханных во внешность. Все было при ней: силикон, лифтинг, пирсинг, искусственный голливудский оскал и, разумеется, бриллианты везде, где только можно, – в ушах, на шее, на пальцах, в пупке. Это, между прочим, отличительная черта подвида скороспелок – брюлики на пляже.

– Мадам, вы… Черт, как же это? – перешла на родной язык кликуша. – Забыла! Дурацкий язык! Почему они тут не говорят по-русски?

Татьяна продолжала смотреть на дамочку с легким удивлением, сообщать о том, что она-то как раз говорит, не стоило. Ведь потом не отвяжешься, а эта особь ей откровенно не нравилась.

– В чем дело? Что вам нужно?

– Мадам, я хотеть… э… знать… э… я видеть… э, – видимо, мозг красотки не привык к столь интенсивным нагрузкам и завис.

Последовала длинная и затейливая фраза на языке Пушкина и Есенина, но с гордостью русской поэзии общими были только междометия. После чего дамочка куда-то унеслась, вздымая песок, словно безумный дятел Вуди Вудпекер. Татьяна не удивилась бы и дикому воплю Вуди.

Ровно через семь минут кликуша вернулась, волоча за руку низкорослый лысенький пузатенький кошелек. Мужа, видимо, или бойфренда.

– Вот, вот, эта фифа тогда была в компании Майорова, я тебе точно говорю! Спроси у нее!

– Ну пупочка! – Обалдеть, они что, и в самом деле так называют своих женщин? – Неудобно ведь, это же явно не тетка с Черкизовского рынка, здесь тебе не Москва, к незнакомым людям приставать не принято.

– И что? – разозлилась пупочка. – Плевать мне, что тут принято, а что нет! Ты обещал, что на мой день рождения купишь Майорова! А потом оказалось, что у него вся осень расписана по гастролям!

– Дудусик! – Главное, не ржать. – График гастролей Майорова тут совершенно ни при чем, он в принципе больше не поет на частных вечеринках.

– Не поет там, где мало предлагают, а ты дай ему миллион, он и запоет!

– Сколько?! – Глазки кошелька попытались сбежать от хозяина, выкатившись из орбит. – Ты с ума сошла!

– Ах вот так, да? – Прелюбопытное зрелище – кобра с силиконовым капюшоном. – Тебе жалко? Хорошо, пусть так. Тогда я уеду, сегодня же уеду!

– Ну что ты, что ты! – вспотел кошелек. – Ладно, я расспрошу про Майорова, но уверяю тебя, ты ошиблась.

– Ничего подобного, я его видела! Они сидели за столиком в углу: он со своей женой-простушкой, эта фифа с потрясным красавчиком и три огрызка лет двух-трех. Вот спроси, спроси.

– Ну хорошо. Мадам, – кошелек подошел к Татьяне поближе, – прошу прощения, мадам!

– Что угодно вашей подруге? – так, добавим в голос нотку раздражения. – Она уже приставала ко мне, мямлила что-то. Мы разве знакомы?

– Простите, мадам, просто моя жена, она, м-м-м, немного порывиста и не всегда может сдерживаться…

– Переходите к сути, наконец!

– Да-да, конечно. Понимаете, мадам, моя жена видела вас позавчера в ресторане, вы обедали в большой компании.

– Допустим, и что с того?

– Так вот, моей жене показалось, что с вами за одним столом сидел Алексей Майоров, известный российский певец.

– Кто? – Татьяна с максимально искренним недоумением посмотрела на собеседника.

– Алексей Майоров.

– Понятия не имею, кто это. Позавчера мы с семьей обедали в компании наших друзей из Швейцарии. Ваша жена ошиблась.

– Извините.

И кошелек, промокая изнемогавшую от солнца и усердия лысину гигантским носовым платком, вернулся к любимой супруге.

– Ну, что она сказала? – вцепилась та длиннющими ногтями кислотно-зеленого цвета в волосатую руку мужу. Интересно, как ее клинки еще не сбрили всю шерсть с тела кошелька?

– Как я и предполагал, ты, Люсенок, ошиблась, с ними в ресторане были друзья из Швейцарии.

– Врет она все! – заверещала Люсенок, она же пупочка, она же дудусик. – Что я, совсем дура, что ли? – На этот раз дамочка не ошиблась. – С ней был Майоров со всем своим семейством, я сто раз их фотки в газетах и журналах видела!

– Если даже и так, то мы с этим ничего не можем поделать, – с явным облегчением вздохнул кошелек (угроза кардинального опустошения, кажется, миновала). – Пойдем, пупочка, я тебе чего-нибудь куплю, чтобы ты не очень расстраивалась.

– Крахмалу себе купи, тряпка, может, тогда чуть потверже станешь, – зашипела Люсечка. – Можешь засунуть свое «чего-нибудь» в…у! Мне нужен Майоров на день рождения!

– Но…

– Никаких «но»! Ты же меня знаешь!

– Знаю.

– Так вот, Казик. – Татьяна опять едва сдержала хихик – Казик! Какой он Казик, он Неказик, больно уж неказист. Интересно, а отчество с фамилией у Неказика тоже помпезные? Какой-нибудь Казимир Сигизмундович Свинцицкий. – Имей в виду, мы с тобой в ближайшие пару дней будем очень заняты.

– Чем это?

– Следить будем за этой фифой. Давай, тащи с яхты вещи, будем загорать здесь.

– А потом, когда она уйдет с пляжа?

– Пойдем следом, посмотрим, как они живут, и поселимся рядом.

– Но, дудусик, а как же наша яхта?

– Ничего, мы ненадолго, если я не ошиблась, то Майорова мы застукаем не сегодня, так завтра.

– Допустим, ты действительно не ошиблась, и Майоров появится. И что дальше?

– А дальше мы с ним познакомимся, ты предложишь ему миллион, он споет на моем дне рождения, и все сдохнут от зависти! Все, дуй за вещами, а я пока займу место вон под тем зонтиком.

– Там же чьи-то вещи лежат!

– Перебьются.

Татьяна усмехнулась и покачала головой. С дамочкой все ясно – типичнейший гламурус вульгарис.

Между прочим, эта Люся может стать определенной проблемой. Но только в том случае, если Майоровы откажутся все-таки от своей виллы.

Но вряд ли, Алексей совсем с ума сдвинулся из-за этой недвижимости. Вон, сегодня утром, когда они отправились на медосмотр Никуськи, брезгливо кивнул – и все. А вчера что устроил?

Татьяна до сих пор злилась на Анютиного мужа. Свинья он бессовестная, и нет ему никаких оправданий!

Интересно, как там у них дела? Подруга до сих пор не звонила, а уже, между прочим, пять часов вечера. Или дня? В любом случае поздновато, пора бы и проявиться. Понятно, что после обследования Алексей поволок семью на виллу. Видимо, им так там понравилось, что забыли обо всем на свете. Ладно, надо самой позвонить.

Татьяна выкопала из пляжной сумки мобильный телефон и набрала номер подруги. Длинные гудки нудно зудели в ухо. Понятненько, бросила где-то мобильник и развлекается.

Появился тяжело дышащий Казик, он волок не только сумку, но и пляжный лежак. Им что, принципиально важно водрузить себя именно на это? Или это хенд-мейд, инкрустированный стразами от Сваровски?

Люся тем временем бесцеремонно выкинула из-под зонта чьи-то вещи и после прибытия мужа занялась обустройством койкоместа. Ну-ну, посмотрим. Насколько Татьяна помнила, вещи, одинокой кучкой валявшиеся на песке, принадлежали двум качкам довольно внушительного вида.

А вот и они.

Глава 15

Со стороны пляжного бара приближались два Аполлона. Впрочем, нет, вряд ли древнегреческий красавчик посещал качалку, уделяя пристальное внимание бицепсам, трицепсам, не говоря о формировании кубиков на прессе.

Два мистера Совершенство подошли поближе, с удивлением рассматривая пупочку, чей персональный лежак нагло растопырился на том месте, где буквально двадцать минут назад были их вещи.

Татьяна с некоторым нетерпением ждала вполне предсказуемой реакции этих отборнейших самцов – блондина, чья выгоревшая грива волос слишком уж продуманно для случайности обрамляла холеное загорелое лицо, и смуглого брюнета со слегка мужественной физиономией настоящего мачо.

Парни шли по песку не вразвалку, загребая песок ногами, они просто пританцовывали на ходу, двигаясь легко и грациозно. Но что-то в их движении было неправильным, Татьяна сразу не смогла определить – что именно.

А потом парни остановились, растерянно глядя на неопрятную кучку тряпья у себя под ногами.

– Николя, – блондин с недоумением посмотрел на спутника, – что это, Николя? Как это могло произойти?

– Ты что, не видишь вон ту отвратительную бабу, развалившуюся под нашим зонтиком? – Брюнет швырнул в сторону дудусика испепеляющий взгляд.

Недолет, Люся даже не пошевелилась.

– Наглая хамка! – взвизгнул блондин, топнув от возмущения ногой. – Николя, ты должен проучить ее!

– Не волнуйся, мой Жано, я сейчас ей объясню правила хорошего тона!

И брюнет, грозно нахмурившись, направился к обидчице. Кошелек по имени Казик засуетился, схватил мобильный и начал набирать какой-то номер. Но супруга успокаивающе похлопала его по руке:

– Не надо беспокоить нашу охрану, ты что, не видишь, кто это?

– Два здоровых коня.

– Да ладно, – отмахнулась Люся, – где ты видел коней, которых не интересуют кобылы?

– Так ты считаешь, что они геи?

– Я не считаю, я вижу. Черт, ну почему эти подгребают в свою тусовку сплошных красавчиков? Почему в натуралах остаются сплошные уроды?!

– Пупочка, не надо так, ты меня обижаешь!

– На правду не обижаются!

– Ну, знаешь!

– Что, что знаю? Я давно уже знаю, да я….

Супруги препирались все громче, совершенно не обращая внимания на жаждущего возмездия (или хотя бы извинений, а?) брюнета.

Гора мускулов нависала над ними уже минуты три, тщетно пытаясь добиться начала диалога. Но его «Мадам!», «Мсье!» тонули в гвалте очередного семейного скандала.

Гора, превратившаяся от столь нечуткого отношения в болотную кочку, потопталась еще пару минут и вернулась к подружке.

Блондин успел за это время собрать раскиданные вещи, аккуратно сложить их и упаковать в большую пляжную сумку с подсолнухами. Рассмотрев выражение лица своего спутника, красавчик всплеснул наманикюренными руками:

– Николя, мон ами, да на тебе лица нет! Неужели тебя так расстроило гнусное поведение этой парочки?

– Ох, Жано! – Губы здоровяка задрожали, Татьяна невольно скривилась – до чего жалкое зрелище! – Это было отвратительно! Они меня просто проигнорировали! Словно перед ними пустое место, а не человек!

– Это ужасно – то, что тебе пришлось пережить! – Блондин нежно погладил левый бицепс партнера по койке. – Мой рыцарь! Ты хотел восстановить справедливость, но это возможно с цивилизованными людьми, а никак не с дикарями!

– Кажется, это русские.

– Да? Тогда все ясно. Пойдем скорее, сейчас вся их мафия прибежит.

– Ты прав, нечего метать бисер перед свиньями.

И парочка образцово-показательных представителей рода мужского, нежно обняв друг друга за талии, гордо удалилась.

Татьяне стало грустно. Как ни печально это признавать, но в одном пупочка оказалась права: гей-тусовка разрастается катастрофически, причем основная катастрофа в том, что разрастание идет за счет лучших представителей сильной половины человечества. При этом они автоматически выбывают из процесса деторождения, их качественные наборы генов пропадают зря. И как бы пафосно это ни звучало – скудеет генофонд человечества. А самое обидное в данной ситуации то, что реальных, урожденных, так сказать, геев, которые просто появились на свет не в том теле, в тусовке процентов двадцать, не больше. Остальные там по разным причинам: совратили, задурили, потому что так модно и так далее и тому подобное.

– Мама!

Татьяна обернулась и с облегчением выставила незваные грустные размышлизмы вон. Ей лично грех жаловаться, Хали самый настоящий, монолитный натурал. И его гены бессмысленно в карты не режутся, а довольно активно наследуются. Вон вокруг папы скачут, активно жестикулируя мороженым, двое самых красивых на свете детей.

Конечно, так кажется любой маме, но в случае Салимов-младших это было почти правдой – Лейла и Денис и на самом деле получились очень красивыми. Они соединили в себе самые лучшие черты родителей, но, если честно, основной составляющей этого коктейля была папина внешность. И Лелька, и Денька смотрели на мир ярко-синими глазами Хали, причем сын обещал вырасти усовершенствованной копией отца – те же вьющиеся черные волосы, смуглая кожа, тот же тип телосложения, та же грация тигра. Вернее, пока тигренка, немного неуклюжего, большелапого, но все равно ловкого и сильного. Лейла хоть и была похожа на Хали, но волосы у девочки были золотистые, а кожа – светлая, эдакий нежный синеглазый эльф. Но шкода та еще, брату частенько перепадало за сестру, но он, как и подобает настоящему мужчине, никогда ее не сдавал.

Татьяна встала с шезлонга и пошла навстречу любимой троице. Но их заметила не только она, отошедшие уже довольно далеко геи остановились и, глядя на Хали с нескрываемым вожделением, зашушукались.

Обломитесь, ребятки, этот экземпляр вам не по зубам. Впрочем, вот по зубам от него как раз получить и можно, стоит только предложить развлечься. Хали говорил, что подобные предложения поступали и продолжают поступать, несмотря на его совсем не джентльменское поведение по отношению к этим ребяткам.

– И где же вы были так долго? – Татьяна с нежностью прижала к себе замурзанных детей. – Я уже успела соскучиться. Уходили на полчасика, а бродили где-то гораздо дольше.

– Мам, мам, мы такую суперскую водную горку нашли! – возбужденно затараторил Денька. – Высокая, широкая, с загогулинами, с нее можно втроем съезжать на такой круглой резиновой лодке!

– Ух и накатались мы! – поддержала восторг брата Лелька. – И папа с нами катался! А еще разные тетки хотели в нашу лодку влезть, но мы их не пустили!

– Молодцы мои! – Татьяна расцеловала детей и с нарочитым возмущением посмотрела на мужа: – И почему же, интересно, в вашу лодку лезли разные тетки?

– А ты что, предпочла бы какую-нибудь одну? – мурлыкнул тот.

– Еще чего не хватало!

– А лезли они потому, что лодка наша была четырехместная, а нас трое. Но мы выстояли и ждем награды! Особенно я, как основной объект покушений.

– На что же покушались, интересно? Неужели на самое дорогое? – ужаснулась Татьяна. – И детей не постеснялись?

– Фу, Тания, ну и мысли у тебя! Покушались на мой моральный облик.

– Ну, если на моральный…

– Но награды я все равно жду. – Хали подмигнул, подхватил детей под мышки и направился в сторону отеля. – Догоняй нас, мамуля, мы уж-ж-жасно проголодались!

Татьяна вернулась к шезлонгу, собрала вещи и, делая вид, что не замечает засуетившейся парочки, последовала за семьей.

По дороге еще раз набрала Анютин номер. И снова в ухо занудили длинные гудки. Странно. Неужели она так перегрузилась новыми впечатлениями, что для друзей в памяти места не осталось?

От тяжкого выбора – обидеться на подругу или нет? – Татьяну отвлекла ежевечерняя отмывка детей от песка и соленой воды. Купаться вместе, как раньше, Лелька и Денька теперь отказывались категорически – они ведь уже большие, стыдно!

И теперь сына отстирывал папа, а дочку – мама.

Где-то часа через полтора семейство Салимов вошло в отельный ресторан. Идти куда-то еще без Майоровых не хотелось, а здесь даже столик уже был любимый, который возле окна.

Потом рассаживались, потом заказывали ужин, потом дети затеяли возню, папа следил, чтобы их возня не досаждала окружающим, а Татьяна едва сдерживала смех, пряча лицо в ладонях.

А попробуйте удержаться от хохота при виде двух чучел в огромных солнцезащитных очках, которые появились в ресторане минут через десять после Салимов. Люсик и Казик, похоже, решили, что так они смогут остаться неузнанными и не привлекут к себе внимания. Вечером. В ресторане. В солнцезащитных очках размером с блюдце. Ну да, ну да.

К счастью, свободных столиков рядом с Салимами не нашлось, и яхтовладельцы расположились довольно далеко.

– Тания, ты что хихикаешь? – За ужином решили общаться на арабском, папин и мамин родные языки являлись в семье государственными и пользовались равными правами, на них говорили по очереди.

Разумеется, когда рядом были, к примеру, Майоровы, то общались только на русском языке.

– Ты только резко не поворачивайся, – вполголоса ответила Татьяна, – незаметно посмотри вон в тот угол. Видишь двух клоунов?

– В очках которые?

– Они самые.

– И что? Ну, глупо выглядят, но, может, там такие лица с перепою, что просто людей стесняются.

– Нет, все гораздо серьезнее, – произнесла Татьяна угрожающим шепотом, но не удержалась и тихонько прихрюкнула: – За нами следят!

– Кто, мама, кто? – мгновенно оживились дети. – Шпионы?

– Да.

– Остин Пауэрс – международный человек-загадка? – Денька чуть не свалился со стула от возбуждения. – А где он?

– Почти. Но – тс-с-с! Не будем обращать на них внимания, а то они поймут, что замечены. Тем более что уже принесли вкуснятину.

– Тания, ты серьезно? – вполголоса поинтересовался Хали, когда дети отвлеклись на еду.

– Абсолютно. Эта мадам выслеживает Майорова, которого видела с нами.

– Откуда ты знаешь?

– А она приставала ко мне на пляже. Я ее, естественно, отправила, но тетка не угомонилась и решила выследить Алексея самостоятельно.

– А зачем он ей?

– Хочет купить его на свой день рождения.

– Забавно посмотреть на их беседу, – хмыкнул Хали. – А кстати, какие новости от Анны?

Глава 16

– Никаких. – Голос Татьяны повел себя совершенно оппортунистически, и за краткий миг, понадобившийся для произнесения семи букв, сдал хозяйку со всем ее беспокойством.

– Эй, эй, ты чего? – Хали с беспокойством смотрел на внезапно задрожавшие губы жены, на налившиеся слезами глаза. – В чем дело? С Никой проблема?

– Я не знаю. – Татьяна попыталась улыбнуться, но получившаяся гримаса напугала привлеченных именем подружки детей.

– Мамочка! – всхлипнула Лелька. – Ты что, плачешь, да? Ника заболела?

– Лейла, – наклонился к дочке Хали, – не обращай внимания, мама просто заказала себе очень горькое блюдо, вот ее немножко и перекосило. Помнишь, что было с твоим братом, когда он откусил перец чили?

– Ой, да! – Девчушка захихикала. – Денька тогда так орал! И прыгал, как обезьяна!

– Сама ты обезьяна! – не остался в долгу брат.

– А еще он выбежал во двор, плюхнулся в бассейн и хотел его выпить! А папа еле успел его вытащить!

– Ничего я не хотел!

Все, дети отвлеклись всерьез и надолго. До рукоприкладства, то есть пинков и щипков, они в присутствии родителей не дойдут, а все остальное терпимо. К тому же официант принес выбранный десерт – творожное суфле с фруктами.

Теперь можно было поговорить.

– Тания, – Хали нежно погладил руку жены, – что случилось?

– Анюта до сих пор не позвонила.

– Ну, сама набери.

– Не отвечает, длинные гудки.

– Значит, где-то телефон забыла.

– Я тоже так думала, но, понимаешь, на Анюту это не похоже – знать, что мы волнуемся за Нику, и не позвонить. Там что-то не так. Неужели с Никой? – Слезы, скажу я вам, штука совершенно неуправляемая.

– Тания, не надо, успокойся, а то дети сейчас снова заметят и присоединятся. И прекрати паниковать заранее, возможно, у Ании просто проблемы с телефоном.

– Могла бы с Лешкиного позвонить. – Татьяна осторожно, стараясь не привлечь внимания детей, промокнула глаза салфеткой.

– Не забывай, каким стал Алекс со вчерашнего дня. Возможно, их конфликт еще не улажен.

– Хали, – умоляюще посмотрела на мужа Татьяна, – а позвони Лешке ты, а?

– Я сделаю это только в крайнем случае, – отрезал тот. – Алекс вел себя оскорбительно по отношению к нам, и я рассчитываю на его извинения. Только после этого возможно наше общение.

– Хали, будь проще, и люди к тебе потянутся. – Татьяна не удержалась и улыбнулась. – Знаешь, на кого ты был похож во время произнесения столь пафосной речи?

– На кого же?

– На Брундуляка.

– На кого?! – Брови Хали удивленно подпрыгнули.

– Есть такой персонаж у русского детского писателя Корнея Чуковского, дети знают, я им читала. Леля, Деня, кто такой Брундуляк?

– Это противный, вредный, надутый индюк с во-о-от такенной соплей под клювом! – оживился Денька.

– Он все время козни строил против храброго Бибигона! – Лелька ни в чем не собиралась уступать брату.

– А потом оказалось, что это злой колдун! – хором закончили дети.

– Лейла, у папы есть сопля под клювом? – вкрадчиво поинтересовался Хали.

– Нет! – хихикнула дочь.

– Денис, папа противный, вредный и надутый?

– И какого ответа ты ждешь? Бедные детки все равно правду не скажут, им попы жалко. Да, Деня? – Татьяна сочувственно погладила сына по голове.

– Нет, я просто хочу понять, почему мама сравнила меня с этим вашим злым сопливым колдуном Брундуляком?

– Потому что ты говоришь «Брундулю, брундулю, я вас всех зарублю!», – прокричали дети, спрыгнули со стульев и с визгом понеслись к выходу, заставляя официантов с подносами исполнять замысловатые акробатические этюды.

Мама с папой немного задержались, разговоры чуть не лишили их ужина, поэтому пришлось в темпе наверстывать упущенное.

Наверстали и даже слегка переверстали. Видимо, на нервной почве. Поэтому понестись с визгом и топотом к выходу у четы Салимов при всем желании не получилось бы. Хотя было бы забавно.

Лелька и Денька, вместе с Никой прочно закрепившиеся в статусе любимчиков всех постояльцев и полежальцев отеля, без присмотра не оставались никогда.

Вот и сейчас пожилая супружеская чета из Лиона, непонятно по какой причине приехавшая на Лазурный Берег в жарком июле, тогда как их ровесники предпочитают мягкий и спокойный сентябрь, ворковала над милыми ангелочками. Которые, в свою очередь, делали любимой деточке стариков, мальтийской болонке с редким именем Жужжу, оч-ч-чень креативную прическу. Подслеповатые владельцы Жужжу не замечали, как белоснежная, тщательно расчесанная шерсть болонки, шелковым плащом спускающаяся до пола, превращается в кривые дреды разной толщины.

– Лелька, Денька, вы что творите? – сквозь приветливую улыбку прошипела Татьяна. – Немедленно сделайте, как было! Бон суар, мадам Лярош, бон суар, месье Лярош!

– Бон суар, мадам Салим! – встрепенулись старики. – Ах, до чего же все-таки у вас прелестные детишки! Посмотрите, как они играют с Жужжу! А где же малышка с удивительными глазками?

– Приболела.

– О, мой бог! – переполошились супруги Лярош. – Серьезно?

– Нет, ничего особенного, легкая простуда.

В сумочке запел телефон, но мелодия звонка была общая, значит, это не Анна.

Татьяна, извинившись перед стариками и оставив Хали в качестве собеседника и надзирателя над юными стилистами, отошла в сторону и открыла телефон:

– Да, слушаю.

– Тань, привет, это Алина.

– О, привет, рада слышать! Как у вас дела? Когда вас ждать?

– Собирались через пять дней, но теперь и не знаю, как быть, – голос Алины Левандовской расстроенно зашмыгал носом.

– То есть?

– Что там у вас происходит? С Алексеем невозможно общаться, он хамит и бросает трубку, а Анечка вот уже несколько часов не отвечает на звонки. Я утром с ней разговаривала, они как раз Нику везли на обследование. Что-то не так с малышкой?

– Ох, Алиночка, – Татьяна тяжело вздохнула, – я сама ничего понять не могу. Анюта и мне не звонила, и в отеле Майоровы больше не появлялись. Не знаю, что и думать. Но почему ваш приезд под вопросом? Наоборот, мне кажется, Анюте будет легче, если соберется как можно больше друзей, способных вправить ее мужу мозги. Да и поддержать, если что-то, не дай бог, с Никой.

– Тань, скажи честно, что произошло между Анечкой и Алексеем? – слышно было, что вокруг Алины собрались практически все Левандовские, они что-то говорили, но громче всех, естественно, в разговор пытался вмешаться Май.

– Да вроде ничего такого не было, Алексей просто уехал вчера с риелтором дооформить бумаги, а вернулся уже другим. Словно его подменили – наорал на Анюту, довел до слез Нику, нахамил нам.

– И нам тоже, – вздохнула Алина. – А недавно, буквально двадцать минут назад, когда ему позвонил Артур, чтобы узнать, как дела у Ники, господин Майоров раздраженно процедил, что планы изменились и наше присутствие им будет в тягость. Они переехали на свою виллу и желают побыть в кругу только своей семьи.

– Подожди, а с Анютой он дал тебе поговорить? – видимо, вопрос прозвучал слишком эмоционально, Хали встревоженно оглянулся, а маячившая возле ресепшн Люся заструилась в сторону объекта слежки.

– В том-то и дело, что нет! – Алина чуть не плакала.

– Слушай, я не могу сейчас разговаривать, здесь слишком много ушей, – вполголоса произнесла Татьяна, прикрыв трубку ладонью. – Давай так. У вас там компьютер с веб-камерой есть поблизости?

– Да.

– Тогда идите сейчас к нему, я скоро выйду на связь, тогда все и обсудим. Только сбрось мне на мобильник свои электронные координаты. Договорились?

– Бегу!

Татьяна захлопнула телефон, жестом позвала Хали следовать за ней и направилась в номер. Позади послышалось вопросительное кудахтанье супругов Лярош, возмущенные вопли детей, и вот уже семейство Салимов топает вслед за мамой.

Но сразу пообщаться с Левандовскими не получилось, надо было уложить детей спать, чтобы они не услышали лишнего.

Лелька и Денька, не привыкшие отправляться на встречу со сном так рано, бузили. Пришлось отправить Алине эсэмэску с просьбой быть у компьютера не раньше чем через час.

И почти весь час читать детям вечерние сказки. Хорошо, хоть читали по очереди с папой, иначе Татьяна окончательно потеряла бы голос и вместо разговора с Левандовскими получился бы надсадный сип.

Наконец свершилось! Дети устали сражаться со сном и сдались на милость победителю. А мама с папой смогли наконец вернуться к обсуждению слишком уж живо, можно сказать – истерически трепещущей темы.

Одним из несомненных преимуществ этого отеля являлось наличие WiFi в каждом номере, так что проблем с выходом в Интернет не было.

– Вот видишь, Тания, – усмехнулся Хали, – вот и пригодился мой ноутбук. А кто меня пилил, когда я его в багаж положил?

– Признаю, была не права, исправлюсь. – Татьяна потерлась щекой о плечо мужа. – Но, если честно, ты бы поменьше детей к компьютерным игрушкам приучал, потом не отвадишь.

Салимы уселись рядышком на диван, чтобы удобнее было общаться вдвоем, Хали положил ноутбук на колени, включил его и набрал присланный Алиной номер.

– Веб-камеру не забудь включить, – напомнила Татьяна мужу.

– Уже.

Глава 17

Татьяна не ошиблась в своем предположении – Левандовские действительно собрались все. Но поскольку компьютер у них был стационарный, расположиться с ним на диване было бы довольно проблематично, поэтому на диване оставили только Ирину Ильиничну, Алина, Артур и Инга кучковались за спиной Сергея Львовича, сидевшего за компьютером.

Видимо, и в этот раз традиции семьи остались незыблемы – в тревожной ситуации руководящую, вразумляющую и мобилизующую роль взгромоздил на себя самый старший. А куда денешься – профессия обязывает.

– Добрый вечер, Танечка и Хали, – пророкотал генерал, едва только видеосвязь окончательно протерла глаза и сообщила о своей полной готовности к бесперебойной работе. – Как там дела у вас, как детишки?

– Здравствуйте, Сергей Львович, – улыбнулся Хали. – Рад слышать и видеть всю вашу замечательную семью. А вы, Ирина Ильинична, все молодеете!

– Добрый вечер всем. – Татьяна бледно улыбнулась и кивнула.

– Дед, тетя Таня, дядя Хали, может, хватит приседать друг перед другом! – не выдержала Инга. – О деле надо говорить, а не соревноваться, чей реверанс лучше!

– Как тебе не стыдно! – начала возмущаться бабушка, но муж мягко остановил ее:

– Иринушка, не ругайся, наша внучка хоть и не очень вежлива, но по сути права. Надо переходить к сути дела. Обрисуйте, пожалуйста, все, что происходило со вчерашнего дня.

– Тания, давай ты, – повернул ноутбук к жене Хали. – У тебя лучше получится.

– Не сказала бы, – вздохнула Татьяна и приступила к рисованию.

В смысле – к требуемой обрисовке. Художница из нее получилась пусть и не профессиональная, но достаточно способная, картина вышла вполне четкой и понятной. Торчали, правда, в углу два довольно корявых куста: куст возмущения и куст комментариев в отношении поведения Алексея, но они картину не портили, скорее оживляли.

– Как фамилия риелтора, с которым уезжал Алексей? – Сергей Львович взял ручку, лист бумаги и приготовился записывать.

– Не помню… – Татьяна растерянно посмотрела на мужа. – Хали, а ты?

– А разве Ания или Алекс называли нам его имя? – пожал плечами тот. – По-моему, нет.

– Что ж, выясню через московское агентство недвижимости, в котором Алексей оформил сделку. – Генерал что-то черкнул на листке. – А теперь…

Но договорить ему не дал телефон Татьяны, затрясшийся в припадке на столе.

– Это Анюта звонит, ее мелодия! – Владелица телефона так стремительно рванулась к телефону, что едва не грохнула на пол ноутбук, Хали перехватил беднягу в последний момент. В далекой Москве оживленно загомонили Левандовские.

– Включи громкую связь! – торопливо проговорил Сергей Львович.

От волнения Татьяна никак не могла сообразить, как это делается, за нее все сделал муж.

– Алло! Анюта, это ты?! Что случилось?! Почему ты не отвечаешь на звонки?! Мы все тут с ума сходим! – Радостное облегчение странным образом подействовало на голосовые связки, говорить спокойно не получалось, а вот повизгивать очень даже получалось.

– Таньский, не кричи так, – тихо проговорила Анна, – у меня сейчас мозги взорвутся.

– И пусть взорвутся! Будешь знать, как над друзьями измываться! – запальчиво начала Татьяна, но вдруг запнулась: – Анечка, а ты почему такая?

– Какая?

– Странная.

– Почему ты так решила?

– Голос какой-то неживой, говоришь монотонно. Неужели что-то серьезное с Никой?

– Не то чтобы очень серьезное, но побыть в карантине нам какое-то время придется. – Голос Анны и в самом деле был тусклый, безразличный, словно она читала по бумажке скучный и неинтересный текст, биржевую сводку новостей, к примеру. – У Ники грипп.

– Что?! Грипп? Летом? Может, просто простуда? – Татьяна посмотрела сначала на мужа, потом – на экран ноутбука, но все – и Хали, и Левандовские – ответили ей недоуменными взглядами.

– Нет, не простуда, – тот же монотонный голос, – новый вирус какой-то. Нику хотели положить в больницу, но мы решили забрать ее сюда, на виллу, здесь ведь тоже вполне реально держать ребенка на карантине.

– А как же вы с Алексеем, не боитесь заразиться? – повторила Татьяна вопрос Хали.

– Мы – нет, но ни с вами, ни с Левандовскими мы пока общаться не сможем. Надеюсь, вы нас поймете и простите. У вас же дети, они могут заразиться. А Левандовским я сейчас позвоню.

– Они здесь. Вернее, почти здесь.

– То есть?

– Мы через Интернет связались, вскоре после того, как твой муж отказался разговаривать с Артуром. Вот, послушай. – И Татьяна поднесла телефон к ноутбуку.

– Здравствуй, доченька, – голос Сергея Львовича был по-отцовски нежным, – как там наша внучечка?

– Здравствуйте, Сергей Львович! – по-прежнему ноль эмоций. – Не волнуйтесь, с Никой все будет хорошо. Передайте, пожалуйста, Алине и Артуру, что приезжать к нам не надо. А еще – мои извинения за поведение Алексея. Он просто очень переволновался из-за Ники.

– Понятно. – Ни черта не понятно! – И надолго ваш карантин?

– Пока не знаю. Но в любом случае вам стоит скорректировать свои планы и исключить из них нас.

– Но звонить-то можно?

– Конечно, но если вдруг опять я не буду отвечать на звонки – не волнуйся, я в любом случае перезвоню тебе позже. Просто сейчас не до болтовни по телефону, я очень волнуюсь. Ника ведь никогда не болела раньше, а вдруг – новый вид гриппа. Врачи говорят, что уже есть умершие от него. – Какая мать произнесет такие слова спокойно? А тем более – Анна, чья связь с дочерью какая-то мистическая. Но сейчас – всего лишь сухая констатация факта. – Так что быть сейчас с нами в контакте смертельно опасно.

– Не переживай, Анюта, малышка поправится. А заодно и с виллой освоишься. Как тебе там, кстати?

– Очень хорошо, – прошелестело в ответ, и вдруг – резкий, насмешливый выкрик: – Просто класс! Супер! Как у Рашида за пазухой!

Связь оборвалась, на всю комнату задудели короткие гудки.

Татьяна захлопнула крышку телефона, села рядом с мужем и уткнулась лбом в его теплое плечо.

– Не знаю, как у вас, – задумчиво проговорил Сергей Львович, – а у меня лично сложилось ощущение, что НАША Аннушка произнесла только последние фразы. То, что общалось с нами до этого, похоже на аудиозапись. Вот только не совсем понятна фраза насчет Рашида и пазухи.

– Это значит, – глухо проговорила Татьяна, – что Анну удерживают где-то насильно. И никакого гриппа у ее дочери нет.

– Насильно? – Хали приподнял лицо жены и вгляделся в погасшие глаза. – Почему ты так решила?

– Кажется, я догадываюсь. – Сергей Львович сморщился и помассировал левую сторону груди. – Таня права, Майоровы в беде.

– Но Сереженька, как вы это поняли? – Ирина Ильинична побледнела.

– Иринушка, ты бы пошла, отдохнула, и Ингу с собой забери, спать ей давно пора.

– Нет! – Мнения самой старшей и самой младшей Левандовских полностью совпали и тяжелым грузом легли на плечи мужа и деда.

– Папа, объясни, что происходит? – Артур прижал к себе взволнованных жену и дочь.

– Да что тут объяснять! – Генерал устало откинулся на спинку кресла. – Неужели вы забыли, особенно ты, Хали, приключения наших девочек в Египте?

– Банда Рашида. – Лицо Хали закаменело. – Как же я не сообразил! «У Рашида за пазухой» означает только одно – насильственный захват и плен. Но зачем? Кто? И где они?

– И почему Алексею можно дозвониться, а Анне нет? – Татьяна наклонилась к экрану ноутбука. – Сергей Львович, что нам делать? Может, стоит съездить завтра на виллу Алексея? Правда, мы не знаем точного адреса.

– Ничего, узнаем, – сжал кулаки Хали.

– Стоп, ребята, – повысил голос генерал, перекрикивая гвалт у себя за спиной. – Всем тихо! Никто никуда не едет и ничего самостоятельно не выясняет! Вы что, друзья мои, – обратился он к Салимам, – забыли, что с вами там дети? Вы готовы ими рискнуть? Молчите? То-то же. В общем, так. Сейчас все идем спать, поздно уже. Завтра прямо с утра я начну собирать всю возможную информацию – и о вилле, и о риелторе, и болезни ребенка…

– А как ты про Нику здесь узнаешь, дедушка? – всхлипнула Инга.

– Придется подключить Винсента Морено, пусть он по своим каналам пробьет все медицинские центры Сан-Тропе и узнает реальное положение дел с Никой. Надеюсь, к вечеру смогу собрать все, что есть, тогда и решим, что делать. А до этого учтите – НИКТО НИКУДА не лезет! Все меня поняли?

Салимы молча кивнули.

– У вас есть номер моего мобильного?

– Вашего точно нет, только Алины и Артура, – тяжело вздохнула Татьяна.

– Тогда запишите. – Генерал продиктовал номер. – Если вдруг случится что-то неожиданное или необычное – звоните сразу же. Хорошо?

– Ничего хорошего, – проворчала Татьяна. – И что нам завтра целый день делать, по-вашему?

– Отдыхать, купаться и загорать, следить за детворой. – Сергей Львович пожал плечами. – Что вы там еще делали все эти дни?

– Но… – Татьяна беспомощно оглянулась на мужа. – А если дети начнут спрашивать о Нике? Я могу не выдержать и разреветься!

– Тогда вам лучше вообще забрать детей и уехать домой, – посоветовал Левандовский. – Это и на самом деле самое лучшее, что ты, Танечка, могла бы сделать в данной ситуации.

– Понимаю, – закусила губу Татьяна. – Но не могу. Не могу бросить Анюту в беде.

– Ну чем ты поможешь? – попытался воззвать к разуму жены Хали. – Детей и правда надо увезти!

– Давай мы обсудим это позже. Спокойной ночи всем, – криво улыбнулась жена.

– Спокойной ночи. – Вялый, нестройный хор Левандовских особого оптимизма не внушал.

Глава 18

Веселое и беззаботное настроение, все последние дни отплясывавшее в душе Татьяны зажигательную сальсу, было без объяснения причин заперто в пыльный чулан, заваленный картонными коробками с накопившимся за жизнь хламом. Амнезии по желанию, выборочной, пока никто себе обеспечивать не мог, и всякая белиберда, периодически взламывая замок чулана, иногда вываливалась наружу, выкрикивая революционные лозунги и размахивая разнокалиберными флагами. Под видом знамен у белиберды чаще всего развевались старые колготки с девчачьей чепухой – анкетками, записочками, песенниками, шушуканьями и тому подобным.

Причем прорыв, как правило, случался в самый неподходящий момент, как это произошло месяц назад во время очередной пафосной презентации, на которую были приглашены все Салимы (кроме детей). Светский раут, все до тошноты вежливы и воспитанны, Татьяна с приклеенной дома «Супермоментом» улыбкой мило общалась с супругой какого-то банкира, и вдруг почувствовала непреодолимое желание шумно высморкаться в украшенную изящной вышивкой накидку собеседницы, вытащить свернутый из газеты кулек с семечками и, сплевывая шелуху, отправиться на поиски самогонки. Если учесть, что ничего подобного (кроме кулька семечек) в жизни госпожи Салим не случалось, желание настолько ошеломило ее, что Татьяна опомнилась только тогда, когда правая рука уже тянула накидку к носу. Во взгляде банкирши начинало вяло шевелиться беспокойство. Ничего, обошлось, пара восторженных комплиментов в адрес вышивки – и ситуация снова под контролем.

С тех пор Татьяна навесила на двери чулана тяжелый кованый засов, укрепила саму дверь сталью, и больше революционных ситуаций не случалось.

И шансов на возвращение у беззаботного настроения пока не было. Тем более что заснуть толком в эту ночь Татьяне не удалось. Беспокойство за Анюту, за ее малышку, да что там – и за Алексея, сжигало изнутри, гнало сон прочь.

Татьяна тихо лежала на краешке широченной кровати, стараясь не разбудить мужа. Оказалось, что напрасно, Хали тоже не спал.

– Тания, родная моя, ну не рви ты так сердце! – Он повернулся, притянул жену поближе и нежно провел ладонью по волосам, убрал непослушную прядь с лица и заглянул прямо в душу, он умел это делать, как никто другой. – Я все понимаю, это больно, это страшно…

– Ну почему так?! – Предательские слезы задались, похоже, целью основательно намочить подушку. – Почему Анюте так не везет?!

– А по-моему, очень даже везет, они ведь с Алексом нашли друг друга. – Хали вытирал ей слезы, спасая подушку. – Ты же знаешь, какое это счастье – встретить того единственного, кто пришел в этот мир только ради тебя. Я вот до сих пор не верю, что нашел тебя…

– Это кто еще кого нашел, – сквозь слезы улыбнулась Татьяна.

– Неважно, главное, что мы встретились, и это настоящее чудо. Тысячи людей рождаются, живут и умирают, так и не найдя своей половинки, примеряя на себя чужие судьбы. У Ании есть очень хорошее стихотворение об этом. Помнишь? «Хоть кричи, хоть шепчи…»

– Помню! – И Татьяна торопливо начала, словно это были не обычные стихи, а какое-то заклинание, способное вырвать подругу из бездны:

Хоть кричи, хоть шепчи – не поможет.

Связки рви, связи рви – финиш тот же:

Ты останешься в комнате боли,

Где смеется пространство кривое.

Где годами ходят по кругу

Два нелепых смешных идиота,

Где пойти навстречу другу другу

Не решаются два идиота.

Чужую судьбу примеряют

В надежде – а вдруг поможет?

Но рвется в плечах, мешает,

Сползает чужая кожа…

И гаснет в кривом пространстве

Немая мольба: «Помогите!»,

От страха казаться смешными,

От боли привычной спасите!

И горько расплакалась, спрятав лицо на груди у мужа и причитая:

– Анютка, ну почему, почему?! За что?! Сколько ты уже перенесла, бедная моя, и нет этому конца! И снова беда! Что же дела-а-а-ать!

– Тише, родная, тише, детей разбудишь, – голос Хали дрожал. – Обещаю тебе – я сделаю все возможное, чтобы помочь Ании и Алексу, но ты должна уехать.

– Не могу, как ты не понимаешь!

– Я все понимаю, и, не будь с нами детей, я бы не настаивал, а только просил. Но Лейлу и Дениса необходимо срочно увезти отсюда, и лучше всего – к деду. Потом можешь вернуться, хотя я лично считаю, что тебе здесь делать нечего. Семья – самое слабое место мужчины, нами легко манипулировать, когда нашим близким что-то угрожает. Видела, что происходит с Алексом? А как Анна говорила с нами?

– Об Алексее ты лучше не вспоминай! – разозлилась Татьяна. – Его психоз начался, когда семье ничего не грозило, мы все были вместе.

– Кто знает, что там произошло! Но обещай мне, пожалуйста, что завтра увезешь детей.

– Хорошо, я их увезу…

– Умница!

– Но не завтра! – Татьяна умоляюще посмотрела на мужа. – За один день ничего не случится, мы далеко от отеля отходить не будем, а к вечеру Сергей Львович обещал собрать информацию, я хочу дождаться этого, а потом решим. Хорошо?

– Ну что с тобой поделаешь! Ладно, давай поспим, до рассвета всего пара часов.

– Попытаюсь.

Попытка родилась слабенькой, недоношенной, крепкого оздоравливающего сна не получилось.

А что обещают утром недосып плюс ночные слезы? Правильно, живую (почти) иллюстрацию к памятке начинающего пчеловода: «Мало дыма, мало сетки – распрощайтесь с мордой, детки!»

Татьяну из зеркала тщетно пыталось рассмотреть сквозь узенькие щелочки опухших глаз тестообразное и бесформенное нечто, очень напоминающее колобок, кое-как сляпанный страдающей катарактой старухой.

Привлеченный невнятной руганью, в ванную заглянул Хали и еле успел подхватить соскользнувшее было невозмутимое выражение лица. Но выдержки у него оказалось маловато, и из-за захлопнувшейся двери донесся сдавленный смех.

Ничего, это муженьку еще аукнется! Татьяна, чертыхаясь, занялась реставрацией внешности, скоро должны были проснуться дети, незачем травмировать нежную детскую психику, еще заикаться начнут с перепугу.

Учитывая размеры разрушений, повозиться пришлось довольно долго, из-за двери уже доносились индейские вопли и топот гарцевавших по номеру двойняшек. Потом в дверь забарабанили четыре кулачка:

– Мама, выходи скорее, мы есть хотим!

– А папа сказал, что тебя ночью комары покусали и чтобы мы над тобой не смеялись! – заложила отца Лейла. – Ты не бойся, мы не будем! Выходи!

– Иду, иду, не ломайте дверь, – проворчала Татьяна, произвела контрольный взгляд в зеркало, удрученно вздохнула и вышла из ванной.

Маленькие злодеи обещание сдержали, они не смеялись. Они исподтишка хихикали, папа начинал демонстративно поглаживать тонкий ремешок, змеей обвившийся вокруг талии, и многозначительно покашливал. Хихик на время прекращался.

Учитывая место временной дислокации веселого настроения, душераздирающее зрелище в зеркале, ситуацию в целом – сегодня Татьяна душой компании точно не была.

И маячившая в холле отеля Люсинда вызвала такой мощный выброс раздражения, что госпожа Салим едва удержала себя в шкурке цивилизованного человека. Эх, сейчас бы вцепиться в крашеные волосенки нахалки, повалтузить ее силиконом по полу, попинать от души в копчик – глядишь, на ней, на душе, и полегчало бы.

Но пришлось снова старательно не обратить на пупочку внимания и последовать за семьей в ресторан на завтрак.

А потом – на пляж. Туда же приволоклись дудусик, кошелек и их персональный лежак, устроившиеся «совсем незаметно» буквально в двадцати метрах от Салимов.

Оставаться один на один, нет – один на два с этими типами Татьяна не рисковала, раздражение от беспардонности соотечественников принимало угрожающие для этих соотечественников размеры, шкурка цивилизованности могла лопнуть в любой момент.

Поэтому семья Салимов сегодня все делала вместе: купалась, загорала, играла, снова купалась, снова загорала, и так почти до полудня, пока солнце не начало вредничать.

Благодаря шумной возне на пляже удалось немного отвлечься от зудящего беспокойства, время не попало в мертвый штиль, а легким парусником пролетело поближе к тому часу, когда ситуация станет немного яснее.

А пока ситуация пряталась за мутным и грязным до неприличия окном, разглядеть сквозь которое хоть намек не удавалось.

Телефон тоже решил прикинуться бесполезным куском пластика и угрюмо молчал.

Пора было возвращаться в отель и смывать с детворы песок и соленую воду. Салимы и это сделали дружно, к отелю шли кучно, так же собирались пройти и в номер, но их окликнул портье:

– Мадам и месье Салим, вам тут письмо оставили!

– Кто?

– Месье Майоров, ваш друг. Как жаль, что его очаровательная семья переехала из нашего отеля! У них такая чудесная малышка!

– Он что, был здесь сегодня? – Татьяна торопливо подошла к стойке портье.

– Да, забрал оставшиеся вещи.

– Он был один? Без жены?

– Без жены, но не один, с ним был слуга. Такой неприятный молчаливый человек, он нес за месье Майоровым чемоданы.

– А адрес виллы он не оставил?

– Мне – нет, но, возможно, адрес есть в письме.

– Спасибо.

Татьяне очень хотелось выхватить письмо из рук вежливого портье, но она забрала его спокойно, с достоинством, стараясь не показывать своего бешеного интереса.

Зато его не собиралась скрывать Люсенька, сопевшая буквально за спиной Татьяны. Едва Салимы направились к своему номеру, как пупочка ринулась к слегка оторопевшему от напора французу.

Глава 19

«Таня и Хали, пожалуйста, простите меня за вчерашнее! Ситуация сложилась достаточно сложная, мы с Алексеем очень переволновались из-за дочери, поэтому сразу сообщить вам о нашем решении обосноваться на вилле я просто забыла. Да и телефон в машине оставила.

Что касается поведения Алексея – не забывайте о не так давно перенесенной коме и всех травмах. Похоже, что от долгого пребывания на солнце у него началось какое-то осложнение, он сейчас тоже обследуется. Но пока поведение Алексея не совсем адекватное, он может обидеть человека, сам того не желая. Простите его, пожалуйста, все – и ты, Хали, и ты, Таня, передайте мои извинения и Левандовским.

Мне очень неудобно перед всеми вами – договаривались о совместном отдыхе, приглашали в гости на нашу виллу, а теперь, получается, всем от ворот поворот.

Но так будет лучше, поверьте. Общение с Алексеем сейчас никому радости не доставит, ему надо пройти серьезный и, возможно, длительный курс лечения. Я даже не знаю пока, сможет ли он отправиться осенью в намеченный гастрольный тур.

Мне же сейчас тоже не до общения, Ника заболела достаточно тяжело, такого с ней еще не было. Звонить кому-либо или отвечать на звонки не хочется, хороших новостей пока нет, а о плохом говорить – только душу рвать. Так что я пока отключаю телефон, как только наши дела пойдут на поправку, я сразу же отзвонюсь.

Пожалуйста, не сообщайте пока никому об ухудшении самочувствия Алексея Майорова. Можно только Виктору, его администратору. Боюсь, что сам Алексей наговорит ему лишнего и обидит еще одного хорошего человека.

Что касается связи через Интернет – компьютера здесь пока нет, как только появится, я сразу напишу.

И прошу вас, не пытайтесь навестить нас без приглашения. Грипп, который подхватила Ника, очень заразен, поэтому появление рядом с нами ОЧЕНЬ ОПАСНО!

Еще раз простите за испорченный отдых, надеюсь, со временем мы сможем все исправить.

А пока – просто ЖИВИТЕ!

Люблю вас. Анна».

– Ну что, по-моему, теперь все объяснилось? – неуверенно проговорил Хали, читавший письмо через плечо жены. – Хорошего, конечно, мало, но загадок больше нет. Алекс ведь действительно чудом выжил тогда, и то, что он остался полноценным человеком, – просто невероятное везение. Ему действительно не стоило, наверное, ехать к морю в самую жару.

– Ты ничего не понял. – Горло перехватило, Татьяна с трудом сдержала подступившие слезы. – Ничего.

Плакать нельзя ни в коем случае, Лейла и Денис, почувствовав настроение родителей, встревоженными сусликами застыли перед ними. Глазенки испуганно блестели, Лелька робко прикоснулась к письму, повисшему в маминой руке:

– Мамочка, что здесь написано? Почему вы с папой такие?

– Какие? – смогла криво улыбнуться Татьяна.

– Вы боитесь! – крикнул Денька, сжав кулачки. – Там злое, на этой бумажке, да? А где Ника?

– Мы слышали, что письмо от дяди Леши! – Брат и сестра, как всегда, выступали единым фронтом. – А Ника еще тогда заболела!

– Да, мои маленькие. – Детям стоило объяснить происходящее, иначе расспросами замучают. Татьяна подтянула их к себе поближе и нежно обняла. – Ника действительно заболела, у нее грипп, а эта болезнь очень заразна. Поэтому вы пока с ней не увидитесь.

– Она в больнице, да? – Лелька засопела, в уголках глаз заплескались слезы. – Ей больно! Уколы делаю-ю-ют!

– Нет, не надо плакать, Ника не в больнице, мама с папой увезли ее на ту виллу, где мы собирались погостить.

– А нам к ней можно? – Слезы Денька победил, а вот про дрожащий подбородок совсем забыл.

– Нет, зайчата, нельзя, грипп – штука заразная. – Хали присел перед детьми на корточки. – Но обещаю, как только ваша подружка поправится, мы обязательно ее навестим.

– Честно?

– А я вас когда-нибудь обманывал?

– Нет! – Дети явно повеселели.

– Тогда – марш в ванную, а то вы такие соленые сейчас, что вас можно к пиву подавать в качестве закуски.

– Нельзя! – завизжали Салимы-младшие и попытались сбежать, но папины руки такие длинные!

Детей успокоить легко, в их возрасте беды и проблемы размером с воробьиный клюв – короткие и смешные. И это хорошо, незачем им знать лишнее.

Послеобеденный сон со своей задачей справился на «отлично» – детвора отключилась моментально, обошлось без сказок.

Татьяна вышла из детской и устроилась на диване рядом с мужем.

– Ну что, может, позвоним Сергею Львовичу? – Хали обнял прижавшуюся к нему жену и потерся щекой о ее волосы. – А то они там волнуются, генерал всех на уши ставит.

– Ты что, действительно поверил бреду, написанному неизвестно кем? – усмехнулась Татьяна.

– Что значит – неизвестно кем? Разве это не почерк Ании?

– Почерк ее, а вот стиль письма совершенно чужой. Я-то знаю, как она пишет, а здесь какой-то корявый отчет о происшедшем.

– Какой там еще стиль! – повысил было голос Хали, но вовремя опомнился и снова заговорил тихо: – Это же не ваша обычная шутливая переписка, которую вы вели через Интернет. Ании сейчас не до веселья, поэтому письмо довольно сухое и лаконичное, а вовсе не корявое. И ее нежелание общаться теперь понятно, и поведение Алекса вполне объяснимо. Не хотят никого видеть – что ж, это их право, значит, справляться с проблемами Майоровы решили самостоятельно.

– Но ведь…

– Не придумывай ничего, родная, они ведь вместе, их никто не разлучал, а вместе любую беду преодолеть можно.

– Хали, постой, ты не даешь мне сказать! – Татьяна встала с дивана, взяла лежащее на телевизоре письмо и затрясла им перед лицом мужа: – Ты что, не видишь выделенных слов?

– Вижу. – Хали отодвинул руку жены в сторону. – И совершенно необязательно стучать меня для этого письмом по носу. Ания выделила «очень опасно» и «живите». И что с того?

– Хали, ты – блондинка! – свистящим шепотом сообщила Татьяна мужу неожиданную новость. – С соображением у тебя очень гламурно, то есть никак. Мне, например, совершенно ясно, что письмо написано под диктовку, но чтобы хоть как-то предупредить нас – Анюта выделила эти слова. Там, где сейчас она, настолько опасно, что существует угроза жизни! Она прощалась с нами, понимаешь?!

Эта фраза была настолько переполнена болью и горечью, что Хали вскочил с дивана и потянулся к жене, чтобы обнять ее, утешить, защитить. И едва успел подхватить падающее тело.

Уже знакомый отельный врач достаточно быстро справился с напавшим на Татьяну обмороком, осмотрел ее, что-то негромко уточнил и повернулся к бледному и взъерошенному Хали:

– Успокойтесь, с вашей супругой все в порядке.

– А почему тогда она потеряла сознание? С ней раньше такого никогда не было!

– Вы уверены? – хитро прищурился врач. – Насколько я мог заметить в прошлый раз, такое с ней уже было, только я не понял – один или два раза. Сколько у вас детей?

– Двое.

– Значит, два раза.

– Они двойняшки, – автоматически пробормотал ошарашенный Хали, потом выдал какой-то сиплый клекот, прокашлялся и дрожащим голосом уточнил: – Моя жена что, беременна?

– Именно!

– Вы уверены?

– Почти. Но для стопроцентной уверенности надо сдать анализы.

– А? Что? Да, конечно. – Папаша, похоже, уже не слушал врача, он не отрываясь смотрел на смущенно отводившую глаза Татьяну.

Эскулап оказался достаточно сообразительным, чтобы понять – в данный момент он здесь лишний. Довольно внушительная сумма благополучно перекочевала в карман лекаря, и хозяин кармана так же благополучно откочевал вместе с суммой в свой офис.

– Почему ты мне сама не сказала? – Хали сел на пол возле дивана, на котором лежала его жена, и наклонился к ее лицу.

Его аквамариновые глаза оказались так близко, что Татьяна, в который уже раз, утонула в этой синеве. И выныривать в переполненную болью и страхом действительность не хотелось. Категорически.

– Я сама не сообразила, что к чему, – прошептала она. – Ведь тогда, в первый раз, все было по-другому – мутило, тошнило, кожа болела. А сейчас только слабость какая-то да настроение постоянно скачет, словно укусившая бешеную лису блоха. Плаксивая стала, нудная…

– И в обмороки хлопаешься, пугая меня до смерти. – Муж нежно провел губами по ее щеке, добрался до рта, и на этом разговор благополучно закончился.

До тех пор, пока не проснулись дети. Сообщать им новость о скором пополнении их отряда родители пока не стали, надо было и на самом деле удостовериться в этом.

Пока Хали сгонял мельтешащих Лельку и Деньку в одну кучу, Татьяна снова и снова перечитывала письмо подруги. Теперь ей можно было задавать бесконечные «Почему так?» лично себе, поскольку ощущение зарождения новой жизни приходит к ней в самые трагичные моменты жизни.

В первый раз это произошло тогда, когда она считала, что Хали предал ее, а впереди был только мрак в рабстве у бедуинов. Теперь – в момент, когда подруге грозит смертельная опасность, а она, Татьяна, не в силах ей помочь.

К тому же вряд ли кто поверит в эту опасность, письмо действительно написано Анютой, и в нем все логично и объяснимо. А если еще подтвердится болезнь Ники и ухудшение состояния Алексея, то никто и слушать не станет истеричную в связи с беременностью женщину.

Остается дождаться вечера и новостей от Левандовского.

Глава 20

Вы когда-нибудь видели раздувшегося от важности голубя, проглотившего лампочку мощностью двести ватт, причем горящую? Нет? Вот и Татьяна раньше такого и представить не могла, но собственный муж, выплясывавший вокруг нее с приседаниями и гордым воркованьем, иных ассоциаций не вызывал. Он их, ассоциации, вообще не звал – не звонил, эсэмэсок не посылал, даже не телеграфировал. Он просто надувался от гордости и светился от счастья. Ассоциация пришла сама.

А еще господин Хали Салим стал жутким занудой. Татьяна долго терпела бережное заворачивание в вату внимания и укладывания в мягкие опилки заботы, целых три часа терпела. И то, что для спуска по лестнице ее бережно подхватили под локоток, а по дороге на пляж держали над головой зонтик от солнца (что вызвало легкое недоумение у прохожих и бурное веселье Лельки с Денькой), и сооружение из пляжного шезлонга трона царицы Савской. Но когда свихнувшийся от радости супруг решил, что пляжного навеса явно недостаточно для защиты будущей матери от коварных происков солнца, и попытался водрузить над головой жены тот самый злосчастный зонтик, Татьяна не выдержала:

– Ты еще двух полуобнаженных негров с опахалами сюда подгони, для придания картине завершенности.

– Какой картине, мам? – Денька, вместе с сестрой решивший принять активное участие в новой папиной игре, отвлекся от сооружения вокруг шезлонга бастиона из песка.

– А почему, интересно, тебе нужны именно полуобнаженные негры? – проворчал Хали, вытаскивая из сумки очередную подушечку и пытаясь подсунуть ее под спину жены. – Чем тебя не устраивают карлики с опахалами?

– По голове потому что будут стучать из-за недостатка роста и сделают из моей несчастной головы опухало! – Татьяна выхватила едва успокоившуюся подушку и запустила ею в супруга. – Ты угомонишься сегодня, а?! Хватит сходить с ума, я такая же, как была утром, ничего не изменилось!

– Ну как же, очень даже изменилось! – мурлыкнул Хали, усаживаясь возле шезлонга прямо на песок.

– Но ведь это произошло не сегодня, верно?

– Что произошло, что? – моментально среагировала Лелька.

– Да ничего, просто ваш папа на солнышке, похоже, перегрелся, вот у него временное расстройство и случилось.

– Чего расстройство, живота? – хихикнула дочка. – Как у Деньки было, когда он абрикосов объелся и с горшка не слезал? Ты еще тогда всюду с собой его горшок носила! Папа, а где твой горшок? Он же должен быть большой, да?

– Огромный! – присоединилась к хихиканью дочери Татьяна.

– Сын, – вкрадчиво начал Хали, – по-моему, наши женщины решили устроить бунт на корабле?

– Ага! – подпрыгнул Денька, предвкушая забаву.

– Ерунду вот всякую говорят, расстройство какое-то придумали. Пора их охладить немного, да?

– Пора!

– Тогда тащи Лельку! – завопил отец семейства, подхватил с шезлонга жену и поволок ее в воду.

У сына лихого кавалерийского наскока не получилось, силенок не хватило, поскольку сестра не намного уступала ему в физическом развитии. После недолгой возни Денька решил добиться своего коварством – он свистнул у Лельки любимую панамку и собрался ее, панамку, утопить.

В итоге в воде оказались все. Даже панамка нырнула и в итог, и в воду.

Морская водичка снова вернула Хали утраченную было адекватность, и дважды просить его угомониться не пришлось. Правда, согнать с физиономии ослепительно-радостную улыбку у него не получилось, и побочный эффект не замедлил сказаться – через полчаса количество одиноких дамочек в радиусе двадцати метров от эпицентра сияния намного превысило предельно допустимую концентрацию. Кем допустимую? Татьяной, разумеется.

Когда пляж стал больше напоминать лежбище морских котиков (вернее, кошечек), а от завистливых взглядов началась нервная почесуха, семейство Салимов решило сбежать. Впрочем, нет, не так – покинуть пляж с достоинством. Но достоинство возвращаться в отель не спешило, ему хотелось еще немного понежиться на солнышке.

Пришлось покидать в пляж камнями спешки и легкой нервозности. Только так удавалось пробираться между сопящими от вожделения и злости тетками, не наступая на них (а так хотелось!). Правда, младшие Салимы особой церемонностью не заморачивались, они с визгом и хохотом неслись к отелю, абсолютно не обращая внимания на раскиданные повсюду женские тушки.

Чем несказанно порадовали мамочку. Так приятно было смотреть на вытряхивающих песок из бюста особей. А нечего тут! Тут вам не здесь!

Только во время ужина Татьяна заметила отсутствие дудусика. Кажется, ее не было и на пляже. За столиком в углу сидел только кошелек Казик. Он расположился так, чтобы видеть всех входящих в ресторан, и периодически озабоченно поглядывал на часы. Похоже, пупочка где-то задерживалась, и любящий супруг начинал волноваться. Но пока лишь слегка, аппетит, во всяком случае, Казика не покинул. Зато разнообразнейших блюд на пыхтящий от тяжести столик подкинул в немалом количестве.

Интересно, где же все-таки Люсинда?

– Теперь ты следишь за этим типом? – хмыкнул Хали.

– Ни за кем я не слежу!

– Тогда у тебя развилось ураганное косоглазие.

– Это как, пап? – немедленно встрял Денька. – Ураган в глаза надул?

– Почти, – ехидно улыбнулся папа. – Видишь, у мамы глазки все время в одну сторону уезжают, она с ними никак справиться не может. Дорогая, ты их пальцами на место возвращай.

– Очень смешно! – проворчала Татьяна. – Ты что, забыл, кого эта парочка выслеживает? А теперь главной шпионки не видно. Тебя это не смущает?

– Нет. – Хали пожал плечами и с аппетитом откусил кусок пирожного. – А должно? Может, задержалась в салоне красоты или на СПА-процедурах. Куда вы там еще ходите перышки чистить?

– Папа! – вмешалась Лелька. – Ты что такое говоришь? Перышки чистят птички – воробышки там всякие или курочки.

– Абсолютно с тобой согласен, дочка! – нарочито серьезно кивнул Хали. – Вот только насчет воробышка я не уверен.

– Думаешь, он перышки не чистит?

– Думаю, калибр мелковат. Ай! Дети, мама под столом ногами дерется!

– Ур-р-р-ра! – Идея была с энтузиазмом подхвачена и немедленно претворена в жизнь. Стулья под детьми испуганно закачались.

Татьяна тяжело вздохнула и постучала мужа по лбу костяшками пальцев:

– Ку-ку, папа! Ты соображаешь, что говоришь? Детский сад, ясельная группа!

– Что? – не понял никогда не посещавший советский детский сад муж. – Какая еще ясельная группа? При чем тут овечьи ясли?

– Мда, – пригорюнилась супруга, – было у меня вместе с тобой трое детей, а теперь четверо будет.

– Почему четверо? – расплылся в широченной улыбке Хали. – А может, пятеро? Вдруг опять двойняшки!

Разговор поскользнулся и упал, засмотревшись на ворвавшуюся в ресторан взлохмаченную пупочку. Невольно захотелось поискать, куда она припарковала свое помело, видок у блондинки был тот еще – помимо растрепанных волос имелся в наборе еще и торжествующий оскал удовлетворенной шабашем ведьмы.

Люсек доскакала до столика мужа, плюхнулась на брезгливо передернувший плечами светский стул, не привыкший к столь плебейскому обращению, и возбужденно затараторила, наклонившись к мужу.

– Ну что, – кивнула на дудусика Татьяна, – ты до сих пор считаешь, что мадам пришла из салона красоты?

– А разве нет? – Хали невинно захлопал пушистыми ресницами. – По-моему, ты именно такой обычно и возвращаешься.

– Диагноз тот же, улучшения по-прежнему нет, – констатировала Татьяна и поднялась из-за стола. – Лейла! Денис! Что за обезьянник вы тут устроили? Не стыдно? Сейчас один пойдет на ресторанную кухню посуду мыть, а второй полы мести будет!

– Мамочка, не надо! – обрисованная матерью несимпатичная перспектива детям явно не понравилась, то ли художник из мамы плохой, то ли перспектива и на самом деле несимпатичная. – Мы больше не будем!

– Тогда марш в номер! И чтоб ничего и никого по пути не сбили!

– Боже мой! – схватился за сердце Хали. – Я женат на сержанте армии США! Кошмар! А маскировался-то как! Горе мне, горе! Мужика подсунули!

– Надоест кривляться – скажешь. – Веселое настроение мужа, сколько ни пыталось, зажечь свечки радостной эйфории в глазах Татьяны не смогло.

По мере приближения разговора с Левандовским сердце замирало и испуганно сжималось в комочек. На душе было маятно, слезы горячими шариками набухли под веками, в горле сидел ком горечи.

Хали заметил наконец депрессивное состояние жены, обнял ее за плечи и повел к выходу, нашептывая на ухо нежные словечки.

Когда Салимы проходили мимо столика яхтовладельцев, Люсенька неожиданно вскочила, перегородила им дорогу и, уперев наманикюренные ручки в верхнюю часть джинсов, завопила:

– И не стыдно врать-то было!

– Пардон? – высокомерно приподнял бровь Хали. – Кес ке се?

– Ой, только не надо тут пардонкать и кесекать, – скривилась пупочка. – А то я не слышала, как вы между собой на русском шпарите!

– Месье, – по-прежнему на французском обратился Хали к Казику, – что себе позволяет ваша спутница? Здесь приличное заведение или проходной двор? Метрдотель!

Но тот и сам уже спешил к ним в сопровождении двух охранников. Люсю вежливо, но твердо взяли под руки и усадили на место.

Салимы двинулись дальше, а разбушевавшаяся пупочка продолжала орать им вслед:

– Да плевала я на вас, уроды! Завтра же мы свалим из этого мерзкого отеля на нашу яхту! Тоже мне, аристократов из себя корчат! Да у моего мужа денег в сто раз больше, чем у некоторых! А Майорова, дружка вашего, я и без вас нашла! Знаю, куда он сбежал вместе со своей семейкой! Завтра я его куплю на свой день рождения, а вы все пошли на…!

В целом было довольно мило.

Глава 21

Левандовский позвонил около восьми вечера. Учитывая разницу во времени, в Москве было уже десять часов. Поздновато, однако. Впрочем, если бы нужная информация обитала только в Москве, она бы уже к полудню курила, сидя на корточках, в личном КПЗ генерала Левандовского. А вот сведения, имеющие другое гражданство, ухватить за шиворот не так просто. Но немыслимый еще год назад тандем полевого агента ЦРУ и генерала ФСБ делал невозможное возможным (и Дима Билан тут совершенно ни при чем).

Разговор с генералом Татьяна перепоручила мужу. Ну как перепоручила – Хали просто первым схватил зазвонивший мобильник, не драться же с ним!

Однако бросать дело на самотек она не собиралась, иначе ручеек беседы, в строгом соответствии с поговоркой «подобное к подобному» утечет в болото самоуспокоения. «Само» к «само».

Дети были отвлечены коварно подброшенным родителями мультиком про отважных морских свинок, поэтому перебазирование заговорщиков в их спальню прошло незамеченным.

– Добрый вечер, Сергей Львович!

– Добрый, Хали, добрый, – голос генерала был спокойным, вчерашнего напряжения не ощущалось. – Ты почему телефон жены берешь, а? Бережешь ее от возможных стрессов?

– Ничего подобного, у него просто руки длиннее, – проворчала Татьяна. – Здрасьте, Сергей Львович.

– Вы громкую связь включили? Правильно. Тем более что новости относительно неплохие. Хорошими их не назовешь, но многое прояснилось…

– Прошу прощения, что перебиваю, – Хали знаками попросил дать ему письмо, – но у нас тут послание от Ании.

– Что ж ты сразу не сказал! – оживился генерал. – Ну-ка, ну-ка, что там Аннушка пишет? А кстати, как оно к вам попало?

– Пока мы утром были на пляже, в отель приезжал Алекс за вещами и оставил письмо для нас у портье.

– Вас не искал?

– Нет. Но теперь понятно почему. Ания все объяснила.

– Ну читай уже, чего тянешь!

Прочитал. Потом еще раз, уже медленнее. Но, как Татьяна и предполагала, насторожило письмо только ее, Сергей Львович воспринял его точно так же, как и Хали.

– Это ж действительно все объясняет! – Генерал так явно обрадовался, что на душе стало еще маятней. – И то, что узнали мы с Винсентом, полностью подтверждает слова Аннушки. С агентством недвижимости, через которое Леша покупал виллу, все в порядке, фирма очень солидная, дорожащая своей репутацией, с сомнительными проектами там связываться не будут. С партнерами из Сан-Тропе работают давно, в их надежности уверены на двести процентов.

– А что по поводу риелтора?

– Паскаль Дюбуа работает в фирме давно, рекомендации у него самые лучшие. В общем, там все чисто. Теперь по медицинскому центру, в котором обследовали Нику. Человек Винсента Морено побывал там и все разузнал. Собранные им сведения полностью подтверждают слова Аннушки. Ника действительно заболела гриппом, и ее на самом деле хотели госпитализировать, но потом разрешили родителям забрать ее при условии соблюдения полной изоляции ребенка. Но! – торжествующе повысил голос генерал. – Подтвердилось и то, о чем мы не знали, – человек Морено узнал, что там, в этой клинике, сейчас обследуется и месье Майоров! Он обратился с жалобой на сильные головные боли.

– Я же говорил, что все объяснилось, а Тания нервничает, в обморок падает!

– Что ты, Танюша, – ласково прогудел Левандовский, – не надо так реагировать! Конечно, хорошего мало, Аннушка и Леша так хотели впервые отдохнуть все вместе у моря, вилла опять же своя – и на тебе! Никуша умудрилась где-то грипп подхватить, у Леши обострение! Но ничего, это все поправимо, Майоровы и не с такими бедами справлялись! Правда, мои очень расстроились, особенно Инга. А вы бы видели, что творится с их псом, Маем! С момента, как все это началось, он не ест, не пьет, сначала выл, а теперь лежит пластом и не шевелится. Мы уже и ветеринара вызывали, придется, видимо, отдать собаку в ветклинику, иначе он заморит себя голодом.

– Он чувствует, – прошептала Татьяна. – Май все чувствует.

– Что ты говоришь, девочка, я не слышу.

– Как же вы не понимаете! – сорвалась на крик она. – Ладно Хали, он бизнесмен, всех нюансов скрытой информации может и не уловить, но вы-то, вы?! Вы же суперпрофессионал, если смогли дослужиться до генерала ФСБ, и вдруг с упоением погружаетесь в пузыри чудовищного вранья, выдутые каким-то негодяем! Хали на этом внимания не акцентировал, но в письме Анюты выделены три слова: «очень опасно» и «живите»! А это может означать только одно – она предупреждает о том, что там, где они сейчас находятся, очень опасно, и прощается с нами!

– Тише, Танюша, тише. – Сергей Львович явно растерялся от такого напора. – Слова, говоришь, выделила? Странно, конечно, но не думаю, что ты права. Просто Аннушка и на самом деле переживает, чтобы не заразились ваши малыши, они ведь были в постоянном контакте с Никушей. Вот она и выделила «очень опасно». А что касается «живите», то это Аннушка от переизбытка эмоций, малышка ведь ее ни разу не болела, вот мама и паникует.

– Анюта?! Паникует?! – взвилась Татьяна. – Неужели вы так плохо ее знаете?!

– Девочка, не забывай, она теперь мама, и когда ее ребенок в опасности, возможно всякое. И вообще, подумай: кому и зачем было бы устраивать такую грандиозную западню для семьи Майоровых? Все те, кто этого по той или иной причине жаждет, сидят там, где им самое место. Похищение ради выкупа? А к кому обращаться, если Майоровы все вместе? Да и потом – риелторы, клиника – тебе не кажется, что в заговор должна быть вовлечена как минимум половина жителей Сан-Тропе?

– Сергей Львович, тут такое дело, – Хали, мягко забрав у жены телефон, улыбнулся, – у нас, кажется, скоро будет еще один сынок или еще одна дочка. А может, и опять оба сразу.

– Поздравляю! – искренне обрадовался Левандовский. – Молодец, парень! Орел! Теперь все с нашими дамами понятно. Танюша, ты успокойся, не нервничай, у меня все под контролем. Пока Леша, Аннушка и Никуша будут там, я с них глаз не спущу, в переносном смысле, конечно. И потом, остается ведь электронная почта, Аннушка обещала писать. Так что не придумывай ничего, а сосредоточься на своем малыше. То-то Аннушка обрадуется! Ну все, поздно уже, спать пора. А моим-то можно сказать о грядущем пополнении семейства Салимов?

– Можно! – снова зажег внутри лампочку Хали. – Всего доброго, Сергей Львович, будем на связи, хорошо?

– Обязательно!

Хали нажал кнопку отбоя, положил телефон на тумбочку и опустился перед свернувшейся на кровати в клубочек женой на пол. Он сложил руки на кровати, словно примерный ученик на парте, оперся на них подбородком и молча, с нежной улыбкой смотрел на грустное лицо любимой женщины.

Ласковое тепло синих глаз обволакивало, успокаивало, очищало душу. Горечь и боль съеживались и превращались в пепел. Но маленький осколок боли, впившийся в сердце, ни съеживаться, ни превращаться не хотел. И никакие доводы прилизанного рассудка, который, размахивая очками с кучей диоптрий, пытался доказать всю абсурдность и нелогичность ощущений хозяйки, осколок из сердца вынуть не смогли.

Но основная маета, не выдержав объединенных усилий собственного разума и завораживающей нежности мужа, все-таки исчезла.

А тут и мультик у детворы закончился, и пора было заняться ежевечерними боевыми действиями под кодовым названием «Спокойной ночи, малыши!».

Утром Хали, осчастливив престарелых владельцев мальтийской болонки Жужжу присмотром за очаровательными малютками, потащил жену на прием к нужному специалисту. Ближайший нужный специалист нашелся в той самой клинике, куда накануне обращались Майоровы. То ли отельный врач не знал других медицинских учреждений, то ли имел процент с каждого рекомендованного пациента. Второе «то ли» выглядело правдоподобней.

Минут через сорок предположение врача подтвердилось. Лампочка внутри Хали засияла в два раза сильнее, счастливая улыбка прочно обосновалась на физиономии, и даже мертвенно-бледное лицо Алекса не смогло ее прогнать.

Алекса?!!

Хали, несший жену к машине на руках, остановился, осторожно опустил Татьяну на землю и повернулся. Так и есть, промелькнувший человек оказался именно Алексеем Майоровым.

Он двигался как-то странно, словно марионетка, ведомая неопытным кукловодом. Руки и ноги вели себя совершенно несогласованно, его кидало то влево, то вправо, плечи дергались, голова же, наоборот, застыла в одном положении, словно каменный набалдашник.

Хали болезненно сморщился и посмотрел на жену. Та, прижав ко рту ладонь, готовилась выпустить на волю очередную партию слез. Они уже нетерпеливо дрожали в глазах хозяйки.

– Леша! – слабый писк, получившийся у Татьяны, полноценным окликом не назвал бы и самый безбашенный оптимист.

Майоров его явно не услышал и уже почти скрылся в дверях.

– Алекс! – гаркнул Хали. – Постой!

Тот вздрогнул и обернулся. Пару мгновений постоял, словно идентифицируя позвавшую его парочку, затем кивнул и направился к ним.

Лучше бы они не звали этого человека! Назвать дергавшуюся восковую куклу Алексеем Майоровым язык поворачиваться отказался категорически, он уперся в зубы и зажмурился от ужаса.

Потому что тоже разглядел лицо подошедшего. Вернее, безжизненную, плохо слепленную маску из сероватого папье-маше. И с вдавленными внутрь тусклыми металлическими пуговицами вместо глаз.

– Здравствуйте, – монотонный, лишенный даже намека на эмоции голос. – Не ожидал вас здесь встретить. Что вы тут делаете? Тоже следите за мной?

– Зачем нам за тобой следить? – пожал плечами Хали. – У нас здесь дела поважней и поприятней были.

– Да? Ну ладно. Я пошел.

– Погоди! – Татьяна рефлекторно дотронулась до руки Алексея, пытаясь задержать, но тут же отдернула ладонь. – Что значило твое «тоже следили»?

– Да тут какая-то дамочка на неприятности нарывается, – неприятный оскал означал, похоже, улыбку. – Если не угомонится – нарвется. Это относится ко всем, кто преследует нашу семью. Ясно?

– Иди, куда шел! – разозлился Хали. – Вылечишься – обращайся.

– Да, конечно, – никак не отреагировал на грубость Майоров и снова пошел ко входу.

– Леша! – совладала наконец-то с голосом Татьяна. – Как там Никуська?

– Сопротивляется пока. Но ничего, мы справимся, – и Алексей исчез за дверью.

Глава 22

Татьяна с недоумением повернулась к мужу:

– Что значит – сопротивляется? Кому?

– Скорее чему. – Хали успокаивающе погладил жену по плечам. – Болезни она сопротивляется, болезни.

– Тогда почему – «пока»? Он что, ждет, когда она перестанет сопротивляться?

– Ну что ты придумываешь? Ты же видела – он болен, мыслит и говорит не совсем адекватно. Я лично понял его слова так: Ника сопротивляется болезни, но все вместе они справятся.

– Думаешь?

– Уверен. – Хали снова подхватил жену на руки и закружил: – Тания, родная моя, я не хочу сейчас думать о чужих проблемах! Возможно, я жуткий эгоист, но, Аллах, как же я счастлив! Еще один маленький Салим! Отец с ума сойдет! Давай позвоним ему, а?

– Позвони. – Татьяна прижалась к теплому плечу и с облегчением позволила укутать себя в сверкающий кокон счастья.

Но сразу дозвониться до Мустафы не удалось, мобильник дедушки оказался выключен. Видимо, Салим-старший был на очередной бизнес-встрече.

Пора было возвращаться в отель и спасать престарелых бебиситтеров. Если не их лично, то Жужжу – обязательно. Вид белоснежной ухоженной собачки, словно выпрыгнувшей из диснеевского мультфильма, постоянно провоцировал Лельку и Деньку на шалости.

Как ни странно, в этот раз все обошлось. Возможно, потому, что собачка все время просидела на руках у хозяйки?

На пляж старики вести подопечных не рискнули, ограничились бассейном, в котором, естественно, был и лягушатник. Из которого, судя по всему, младшие Салимы не вылезали все время отсутствия родителей.

Сидевшие в шезлонгах жужжувладельцы в ответ на слова благодарности прочувствованно заграссировали:

– Ох, ну что вы, какие пустяки! У вас такие милые детки! Такие послушные! А как они любят нашу Жужжу! Все время просили поиграть с ней, но нашей девочке сегодня немного нездоровится, поэтому, увы, пришлось Жужжу посидеть с нами, стариками, в тенечке!

Хали закашлялся, скрывая не вовремя вырвавшийся смех. Поиграть! Собачка скорее всего почувствовала не сулящую ей ничего хорошего перспективу игры с очаровательными деточками, и решила прикинуться больной. Тренировка на звание «морского котика» из американского спецназа в число основных жизненных приоритетов мальтийской болонки не входила. Она испуганно поблескивала черными глазенками из-под аккуратно выстриженной челки и прижималась к дряблой груди хозяйки.

– Лейла, Денис, хватит плюхаться! – Татьяна с удовольствием смотрела на своих загорелых детей, маленькими дельфинчиками резвившихся в бассейне. Визг, хохот, брызги – сколько восторга, солнца и света! – Пора выходить, становится жарко.

– Мам, еще немножко! – только что вынырнувший Денька протирал кулачками глаза. – Мы не накупались!

– После обеда накупаетесь, вместе с папой. А сейчас выходите, у вас уже перепонки между пальцами начинают расти, как у лягушат.

– Нету, нету, не обманывай! – затрясли ладошками дети.

– Так, все, пора ловить лягушек, хочу их лапки на обед! – И папа прямо в джинсах прыгнул в бассейн, подхватил скользкие от воды детские тела под мышки (такой метод передвижения давно уже стал привычным) и потащил визжащих и хохочущих малышей в отель.

– Мадам Салим, – хозяйка Жужжу, пару мгновений мечтательно смотревшая вслед удалявшейся компании, повернулась к Татьяне и заговорщицки подмигнула, – трудновато, наверное, приходится, да?

– Почему мне должно быть трудно? – усмехнулась мадам Салим.

– Ну как же! У вас потрясающе красивый муж, я вижу, какое впечатление он производит на всех женщин старше пятнадцати, даже мое старое сердце начинает биться чаще. Как вы справляетесь с этим?

– С чем? С красотой мужа? Мне самой нравится. А что касается других женщин – мне лично они не мешают.

– Боже, какая все-таки вы счастливая! Муж – красавчик, на вас не надышится, отец он просто потрясающий – как вам это удалось?

– Я люблю его, – пожала плечами Татьяна. – Наверное, этого достаточно.

– Не всегда, деточка, не всегда. – Взгляд старушки затуманился, она явно погрузилась в перину ностальгии.

Вытаскивать ее оттуда Татьяна не стала и последовала за семьей.

После обеда Лельку с Денькой совсем разморило, и в номер они ехали на папиных руках, склонив головы на его широкие плечи. Татьяна забрала у мужа ключ и собиралась уже открыть дверь, но внезапно какое-то странное, непонятное ощущение заставило ее остановиться.

– Что случилось? Ключ застрял? – шепотом спросил Хали.

– Нет, просто… – как объяснить то, чего сама понять не можешь? – Я почему-то не хочу туда входить.

– То есть? – Брови мужа поползли вверх. – Что значит – не хочу входить?

– Не знаю. Не хочу, и все. Словно что-то отталкивает меня от двери. Там… – Татьяна растерянно посмотрела на мужа. – Там что-то опасное внутри. Очень опасное.

– Слушай, по-моему, твоя предыдущая беременность проходила как-то поспокойнее в психологическом плане! – Хали начинал злиться. И немудрено – уснувшие дети все время норовили сползти с папиных плеч, поправлять их вялые тела, когда обе руки заняты, получалось все хуже, а тут – супруга со своими психозами. – Открывай быстрее, дети сейчас упадут!

– Давай помогу. – Татьяна попыталась забрать дочку, но муж не позволил:

– Еще чего! Она тяжелая, тебе нельзя! Лучше дверь отопри.

– Нет. Положи их вон на тот диван и вызови, пожалуйста, охрану отеля – пусть проверят номер.

Хали внимательно посмотрел на побледневшую жену, затем направился к стоявшему в коридоре дивану, аккуратно пристроил на него разоспавшихся детей и, по-прежнему не говоря ни слова, пошел на первый этаж.

Вдруг оказалось, что ноги, до сих пор твердо стоявшие на полу и надежно поддерживавшие хозяйку, резко ослабели. Татьяна еле смогла добраться до дивана, на котором спали дети, и села на самый краешек. Ей было абсолютно безразлично, что о ней подумают муж и персонал отеля, если окажется, что паника была беспричинной. Пусть бы так и случилось, Татьяна с радостью перенесла бы тогда все свои страхи на плечи беременности. На нее можно списать что угодно, все всё поймут.

А пока… Пока Татьяна готова была стеной стать у двери, драться, кусаться и вопить, но не пускать семью туда, где клубилась тьма. Именно так ощущалось происходящее в номере. Ни анализировать свои ощущения, ни разбираться в их причинах Татьяна пока не собиралась. Все потом. А пока – надо ждать мужа с охраной. С охраной, а не с врачом.

Хали ей поверил. И привел с собой начальника службы безопасности отеля в сопровождении двух подчиненных.

– Мадам, – звучно начал шеф секьюрити, но после возмущенного шика перешел на шепот, – что у вас случилось? Ваш муж ничего толком объяснить не смог.

– Проверьте, пожалуйста, наш номер, только очень внимательно. Заглядывайте во все углы, в шкафы, под кровати.

– Что искать? – Что бы охранник ни подумал, лицо его осталось невозмутимо-внимательным. – Взрывное устройство? Отравляющие вещества? Грабителя?

– Не знаю, – пожала плечами Татьяна. – Сами поймете, когда увидите.

Охранники переглянулись, потом с сочувствием посмотрели на Хали и вошли в номер. Муж направился было следом, но Татьяна не позволила ему сделать этого:

– Не ходи туда, пожалуйста! Не надо!

– Да что с тобой такое?

– Сядь со мной, мне страшно.

Теплая рука мужа на плечах мгновенно выгнала из сердца мешающий дышать мрак.

Из номера доносились шаги охранников, они вполголоса переговаривались, двигали стулья, смеялись, явно не восприняв слова истеричной дамочки всерьез. Внезапно кто-то заорал, раздался грохот, и через пару секунд все трое монолитной кучкой выбежали наружу, едва не снеся дверной проем.

Шеф секьюрити захлопнул за собой дверь, прижался к ней спиной и, тяжело дыша, с уважением посмотрел на Татьяну.

– Приношу свои извинения, мадам, – про шепот он, несмотря на несколько обалдевший вид, не забыл. – Я, если честно, думал, что выполняю очередной каприз постоялицы, это случается в моей работе довольно часто. Но ТАКОГО я не ожидал! Как вы узнали?

– Да говорите вы толком, что там? – прошипел Хали, вплотную приблизившись к охраннику.

– То, чего быть не может ни при каком раскладе. Ума не приложу, как эта гадость туда попала? Через вентиляцию, что ли?

– Кто – она? Кто?!

– Змея, месье, гигантская змея. Она лежит под кроватью в детской.

– Что?!! – Хали отшатнулся, его лицо мгновенно выцвело. – Змея?! Живая?!!

– Живее не бывает, – пробурчал один из подчиненных. – Я сначала понять не мог – кто под кроватью горох сыплет, наклоняюсь, а там… Брр, гадость, – он передернул плечами. – Башку подняла, хвостом трясет, а этот звук!

– Хвостом трясет? Это гремучая змея. Одна из самых ядовитых, – сипло выдавил Хали.

А потом вернулся к жене, встал перед ней на колени, обнял ее ноги и прижался щекой к коленям:

– Спасибо тебе, родная. И прости меня. Если бы не ты, дети… – голос прервался, и он отвернулся.

Шеф что-то приказал своим людям, те кивнули и бесшумно выскользнули из коридора. Начальник остался у двери и, смущенно кашлянув, обратился к Салимам:

– Сейчас вам принесут ключ от свободного номера, устройтесь пока там, отдохните, а мы займемся вашими апартаментами. Серпентологи уже едут, мы поймаем ее, не волнуйтесь.

Глава 23

Ключ принесли буквально через две минуты, причем принес его лично владелец отеля, которому сообщили о случившемся. Аристократичный и вальяжный месье Гийом редко общался со своими постояльцами, но господин Хали Салим был сыном его давнего партнера по бизнесу, многоуважаемого Мустафы. И вдруг – такой кошмар!

Вальяжность месье Гийома, судя по всему, тоже боялась ядовитых змей, поэтому спешно мигрировала в запасники. Но не вся, кое-где она еще проступала неровными пятнами: торчащим из нагрудного кармана уголком платка в тон галстуку, изящным перстнем на длинном тонком пальце, ароматом хорошего мужского парфюма.

Но в глазах месье Гийома, так спешившего к месту происшествия, что сбившееся дыхание пару мгновений не позволяло словам вырваться наружу, метались растерянность и страх.

– О, мой бог! – первые освободившиеся слова получились излишне визгливыми и громкими, Денька заворочался и захныкал.

Хали прижал палец ко рту, призывая к тишине, потом осторожно поднял сына, хотел взять и дочь, но месье Гийом, передав ключ Татьяне, опередил его и кивком головы показал, куда идти.

В уже знакомый номер, в котором до вчерашнего дня жили Майоровы. Поскольку он был забронирован на более длительный срок, чем понадобилось, сейчас пустовал. Там было уже убрано и стерильно чисто. Никаких следов тех, кто жил здесь совсем недавно.

Охранники на всякий случай обшарили номер сверху донизу, заглянули во все уголки, но здесь все было в порядке, Татьяна и сама это чувствовала.

Так и не проснувшихся детей уложили на кровать, владелец отеля оставил дежурить в соседней комнате одного из охранников, и Салимы вернулись к своему номеру.

Из которого как раз в этот момент два серпентолога выносили тяжело провисший мешок, в котором угадывались очертания огромной змеи.

– Надеюсь, вы убили эту гадость? – месье Гийом с отвращением посмотрел на мешок.

– Зачем же! – улыбнулся здоровяк, чья кожа имела весьма распространенный в последнее время во Франции шоколадный оттенок. Видимо, из Африки он приехал не очень давно, поскольку говорил с чудовищным акцентом. – Такая большая красивая змея, она даст много лечебного яда! Мы ее усыпили и отвезем туда, где из него делают лекарства. А откуда она здесь, месье? Во Франции такие змеи не водятся. Сбежала от кого-то, да?

– Не знаю! – раздраженно ответил владелец отеля, дрожащими руками расстегивая душивший его воротничок. – Мы будем разбираться с этим вопиющим случаем! Возможно, это происки наших конкурентов. И вот еще что, любезный, – месье Гийом вытащил из кармана бумажку достоинством сто евро и вложил ее в лапищу негра, – никому ни слова о происшедшем! Выходите через служебный вход, чтобы постояльцы вас не видели. И учтите – хоть намек просочится в прессу, вам трудно будет найти работу не только в Сан-Тропе, но и во всей Франции. Придется возвращаться домой. Вы все поняли?

– Да, месье, – поклонился здоровяк, пряча деньги в карман. – Я понятливый.

– Очень хорошо. – Владелец отеля сухо кивнул. – И уносите поскорее эту мерзость!

Негр вместе со своим помощником, производившим впечатление глухонемого идиота, ушли в сопровождении одного из охранников.

Только сейчас Татьяна обратила внимание на абсолютно пустой коридор. Никто не выглядывал из дверей, не топтался возле лестницы, хотя все номера на этаже были заселены, высокий сезон все-таки. Странно, неужели все на пляже?

Господи, да о чем она только думает? Какая разница, есть зеваки или нет? Только что ее семье угрожала смертельная опасность, даже представить страшно, что случилось бы, положи она детей на кровать, под которой затаился ужас.

Татьяну затрясло, воздух в коридоре почему-то закончился, вздохнуть не получалось. Двинуться – тоже. А вот упасть – запросто.

И вновь этому помешал муж. И снова – диван, отельный врач, укол успокоительного. Только на этот раз дежавю было основательно искажено мечущимся по комнате владельцем отеля:

– Боже мой, боже мой, какой кошмар! Как такое могло произойти, как?!

– Вы прекрасно знаете как, – процедил сидевший возле жены Хали. – Эту тварь в наш номер подкинули.

– Может, сама заползла, через вентиляцию или через окно? – Месье Гийом был похож сейчас на геккона-неудачника, чьи лапки так и не научились прилипать к отвесной стене, и теперь любая попытка зацепиться за скользкое и отвесное заканчивается падением.

– Какая вентиляция, месье Гийом?! – Хали вскочил, схватил месье за руку и поволок в ванную комнату. – Вот вентиляционная решетка, пролезть через нее может разве что таракан. У вас есть тараканы?

– Нет, что вы! – попытался возмутиться владелец отеля, но ему не дали, притащив к выходу на террасу:

– Теперь сюда. Живем мы на третьем этаже, как видите, ни деревьев, ни столь любимого вами девичьего винограда на этой стене нет! Заползти сюда просто невозможно! Я уже не акцентирую внимания на том, ОТКУДА гремучая змея, жительница пустынь, появилась бы на территории одного из лучших отелей Сан-Тропе. Во всяком случае, так мне его рекомендовал отец. Похоже, он ошибся.

– Месье Салим! – Владелец отеля умоляюще сложил руки на груди. – Не говорите так! Это вопиющий случай, ничего подобного в моем заведении не было никогда! Шеф моей службы безопасности уже проводит тщательное расследование, сейчас допрашивается весь персонал, просматриваются камеры видеонаблюдения. Ведь эту мерзость могли подбросить только тогда, когда ваша семья обедала, правильно?

– Да, – кивнул Хали, снова усаживаясь на диван возле бледной, осунувшейся жены. – Как ты, родная?

– Нормально. Знаешь, – Татьяна прижала руку мужа к щеке, – я больше не могу жить здесь. Давай уедем?

– Как скажешь, так и будет. Вернемся домой или поедем в один из отелей отца?

– Я не знаю… – Что же делать, как быть? Оставаться здесь после пережитой жути невозможно, но уехать, не зная, что происходит с Анютой?

Хали словно прочитал ее мысли. А может, и прочитал в налившихся слезами глазах, это ведь его любимая женщина, его долгожданная половинка, он понимал ее, как никто другой.

– Тания, жизнь моя, позволь мне, мужчине, решать в этой ситуации. Я должен оберегать мою семью, проблемы друзей сейчас отходят на второй план, ты уж извини. Мы уезжаем из этого отеля.

– Но, месье Салим! – огорченно возопил владелец отеля, сорвав с шеи галстук (предпоследняя степень отчаяния настоящего аристократа, последняя – взлохмаченные волосы). – Как же я теперь смогу общаться с вашим многоуважаемым отцом?! Какой позор – мне доверили отдых его семьи, а я не справился! Кошмар! Это все конкуренты, я знаю!

– При чем тут конкуренты? – досадливо поморщился Хали.

– Как это при чем?! Ваш отец фигура в нашем бизнесе весьма заметная, да и вы, как его партнер и наследник, тоже имеете свой вес. Я же многим как кость в горле, давно мешаю, поэтому был готов к разным провокациям, но такое?! Это же дикость какая-то – ядовитая тварь под кроватью, на которой спят дети! Я этого так не оставлю! Поверьте, господин Салим, начальник моей службы безопасности разберется, что тут к чему, он в прошлом служил в департаменте полиции! Пожалуйста, не уезжайте, можете остаться в номере, где жили ваши друзья! Проживание за мой счет!

– Месье Гийом, во-первых, за ваш счет жить никто не собирается, у меня свой счет более чем приличный. Во-вторых, наше решение уехать никак не отразится на бизнесе. Все происшедшее можно отнести к так называемому форс-мажору, хотя, на мой взгляд, некоторое раздолбайство со стороны вашего персонала все же имеет место. В любом случае мы уезжаем. Ничего личного, месье Гийом, просто на минуту поставьте себя на мое место.

– Да, – сник тот, – я вас понимаю. Но все же прошу не уезжать сегодня, дождитесь результатов расследования моей службы безопасности. Мне хотелось бы хоть немного реабилитироваться в ваших глазах, поскольку я почти уверен: во всей этой кошмарной ситуации есть что-то неправильное, необъяснимое. Пожалуйста, потерпите до завтра, прошу вас! Сейчас я пришлю горничных и носильщиков, они помогут перебраться вам туда, где спят сейчас очаровательные Лейла и Денис. Никто к вам с расспросами приставать не будет, на момент основной опасности была объявлена пожарная тревога, мы сказали постояльцам, что на вашем этаже сработала сигнализация, идет проверка, поэтому из номеров выходить нельзя и на этаж подниматься – тоже. Погостите до завтра, дождитесь отчета службы безопасности, а потом уже решайте. Пожалуйста!

– Хорошо, – нехотя согласился Хали, – подождем. Но только до завтра, учтите. И закажите нам билеты на дневной рейс до Женевы.

– Может, все-таки полетим к дедушке? В один из его отелей? – Татьяна никак не могла расстаться с теплой ладонью мужа. – Мы ведь собирались все вместе провести пару недель у моря, дети еще не накупались.

– Хорошо, вечером позвоню отцу, и мы все решим.

– Тогда, с вашего позволения, я пойду, отдам нужные распоряжения. – Месье Гийом направился к выходу. – Спасибо, что согласились подождать. И не беспокойтесь – до самого вашего отъезда и вас, и ваш номер будут самым тщательнейшим образом охранять.

– За нами что, будут постоянно ходить два угрюмых качка? – проворчала по-русски Татьяна.

– Что, простите?

– Моя жена беспокоится, что ваши секьюрити теперь будут дышать нам в затылок, – усмехнулся Хали.

– Нет, ну что вы! – взмахнул ладошками месье Гийом. – Никакого дискомфорта вы не почувствуете, да и мне не хотелось бы привлекать внимание к вашей семье. У меня работают профессионалы…

– Мы заметили, – криво улыбнулась Татьяна.

– Давайте дождемся результатов расследования, а потом будем делать выводы, – примирительно проговорил владелец отеля и вышел.

Глава 24

К моменту пробуждения детей переезд в номер Майоровых состоялся. Хотя по-настоящему, в полном смысле слова, переехали только вещи, для них прибыла специальная отельная тележка. Татьяна перешла самостоятельно, причем право на это простое действие пришлось отстоять в нешуточной борьбе с мужем и примкнувшим к нему месье Гийомом.

Последний, всерьез обеспокоенный неприятной ситуацией… Впрочем, чего уж там – вконец свихнувшийся от всего этого бедлама – подогнал для драгоценнейшей мадам Салим инвалидное кресло на колесиках. Желание убить сверхозабоченного владельца отеля, зародившееся во время его нервной суеты в номере, окрепло и заколосилось.

Но, поскольку месье Гийома рядом с инвалидным креслом не случилось, там маячил лишь очередной беллбой, ведро негативных эмоций Татьяна выплеснула на голову несчастного мужа, посмевшего обрадоваться при виде дурацкой колымаги! Да еще и искренне недоумевавшего, почему Тания злится и кидается в него тапками, кроссовками и прочей не подвергшейся пока сбору обувью.

А может, Хали специально вызвал огонь на себя, зная характер жены? Тогда у него все получилось – злость, объединившись с возмущением, вымели на время из души его жены страх, слабость и отчаяние. А заодно – и инвалидное кресло вместе с беллбоем из номера.

Татьяна, разогнав по углам мужа, горничных и оставшихся носильщиков, отправилась в номер Майоровых, чтобы выпроводить дежурившего там охранника в гнездо. Ей вдруг неудержимо захотелось прижаться к сонным детишкам, вдохнуть их нежный запах, поцеловать разрумянившиеся щечки. Количество человеческой подлости и жестокости в окружающем пространстве просто зашкаливало, нужен был хоть один глоток тепла и света.

А у нее было целое богатство – два глотка: сын и дочь. И еще один, малюсенький пока, глоточек там, внутри. Но он тоже помогал отогреть душу.

Суперпрофессионал из службы безопасности отеля, оставленный в номере для охраны спящих детей, подошел к своим обязанностям с должной серьезностью. Подошел, постоял, подумал и решил, что серьезность тут ни к чему. И теперь парень полулежал в кресле, разметав по полу макаронины ног и свесив туда же, на пол, руки. Из широко открытого рта на волю, в пампасы, вырывался очень странный звук, идентифицировать который было довольно сложно: то ли хрюк, то ли рык, то ли хрип. В общем, попурри на тему.

Загипнотизированная этим звуком муха нарезала круги вокруг странной розовой пещеры, не решаясь влететь внутрь. А так хотелось!

– Можете идти, я уже вернулась! – достаточно громко для пробуждения охранника произнесла Татьяна.

Тот всхрапнул, втянув зазевавшуюся муху, и открыл мутные расфокусированные глаза. Затем ошалело клацнул зубами, вскочил и собрался было что-то сказать, но разъяренная неспортивным поведением муха имела на сей счет свои планы. А планы, видимо, имели ее, отчего мушиная агрессия возросла многократно, и изо рта охранника вместо слов донеслось жужжание.

А потом, похоже, бедняга получил хук правой по зубам, и ловушка открылась:

– Да, мадам!

Обесчещенная (если честно, больше обслюнявленная) муха, проклиная собственное любопытство, удалялась замысловатыми зигзагами. На авиасалоне в Ле Бурже ей, несомненно, аплодировали бы.

В дверях начальник столкнулся с навьюченным носильщиком, но на этот раз обошлось без жертв.

Распаковывать все чемоданы Татьяна не стала, все равно завтра уезжать.

– Мама! – Из спальни появилась заспанная Лелька. – А почему мы здесь? Это же Никина комната, да?

– Да, солнышко.

– Мы теперь тут будем жить, вместе с Никой?

– Нет, ты же знаешь, Ника заболела, она пока поживет отдельно, на их вилле, вместе с мамой и папой. А когда поправится, мы снова сюда приедем, уже к ним в гости.

– Тогда почему мы сейчас тут? – к допросу присоединился Денька.

– Просто в нашем номере случился потоп в ванной комнате, вот нас и переселили сюда. Это был единственный свободный номер. Но мы здесь только до завтра.

– Почему?! – хором завопили дети. – Мы не хотим домой, мы хотим с папой на море! Мы еще не накупались!

– С папой, говорите? – улыбнулась Татьяна, прижимая к себе возмущенных малышей. – А с мамой не хотите, да? Надоела уже?

– Ну мам, ты чего? – насупился Денька. – Просто с тобой мы всегда, а с папой так мало!

– Не волнуйтесь, солнышки мои, мы едем не домой, а к дедушке Мустафе, в его отель.

– Ур-р-ра! А в какой? В главный, который в Египте?

– Нет, там слишком жарко сейчас, вам нельзя. Поедем в Турцию, в Кушадасы. Там и море, и сосны, и пляж, и бассейн – все есть. А еще горы, очень красивые.

– А Ника нам позвонит? – В ярко-синих, отцовских, глазах Лейлы весело прыгало радостное предвкушение грядущих развлечений, но для полного счастья ей необходимо было знать, что с лучшей подружкой все будет хорошо.

– Обязательно! – Ох, как хотелось самой искренне верить в это.

И хотя аргументированных, веских поводов для волнения не было, хотя и Хали, и Левандовский были абсолютно убеждены, что все логично, понятно и вполне объяснимо, покоя, такого теплого, такого умиротворяющего, в душе не было. Гормоны, наверное?

Месье Гийом до ужина так и не объявился. То ли результатов расследования не было, то ли были, но не те, которые хотелось бы озвучивать.

Можно было, конечно, вообще не зацикливаться на происшедшем, все равно завтра уезжать, но Татьяна прекрасно знала характер своего мужа – Хали всегда и во всем любил ясность.

Поэтому совсем не удивилась, когда муж, закончив ужинать, поднялся и, подмигнув детям, весело сказал:

– Так, бойцы, слушать мою команду – вы должны доесть все, что вам принесли, и тогда мы пойдем после ужина в парк аттракционов.

– А мама? – возбужденно заерзали малыши, придвинув тарелки поближе. – Мама с нами пойдет?

– Обязательно, – нежно улыбнулась Татьяна.

– В общем, жуйте тут хорошенечко, а я пока пойду, поговорю с месье Гийомом насчет завтрашнего отъезда.

Хали направился к выходу из ресторана, и только сейчас, провожая взглядом мужа, Татьяна обратила внимание на отсутствие назойливой Люси и ее Казика. Видимо, вернулись на свою яхту, ведь смысла в дальнейшем пребывании в отеле больше нет – Майорова Люся и так выследила. Интересно, удалось ли мадам убедить Алексея спеть перед вилками?

Интересно? Татьяна усмехнулась. Если честно, ей это было совершенно безразлично. А вот понаблюдать за «переговорами» было бы любопытно.

Дети на удивление быстро расправились с едой, причем не размазали половину по тарелке, как обычно, а съели все до крошечки. Вот что значит мистер Стимул! Это вам не мистер Мускул, подозрительно часто тусующийся у квелых домохозяек, это гораздо круче. Эффективней, во всяком случае, насчет горы мышц вопрос спорный.

Вышли в холл отеля, папы там пока не было. Зато была многострадальная Жужжу, при виде своих мучителей мгновенно забившаяся хозяйке под мышку. Но сегодня опасность просвистела в пяти миллиметрах от белоснежного уха – Салимам-младшим было не до болонки. Они увлеченно приступили к одному из любимейших занятий – «Достань маму идиотскими вопросами». Всемирно признанным чемпионом в этом деле был Осел из «Шрека-2» с вопросом «Мы уже приехали?».

На двадцать четвертом «А папа скоро придет?» появился искомый папа. За ним следом семенил месье Гийом, забегая то слева, то справа. По мрачному виду Хали и умоляюще сложенным рукам владельца отеля было понятно – консенсуса достичь не удалось. Эта неуловимая тварь, консенсус, смахивающая на злобного суслика, снова ускользнула.

– Месье Салим, ну зачем вы так! Это просто досадная случайность, трагическое стечение обстоятельств!

– Случайность?! – Хали явно находился на гребне волны раздражения. – Змея в номере – случайность, глухие и слепые сотрудники отеля, которые ничего не видели и не слышали, – случайность, неработающая система видеонаблюдения – тоже случайность?!

– Тише, умоляю вас, тише! – Вспотевший от волнения месье Гийом испуганно оглянулся: так и есть, привлеченные криками постояльцы начали проявлять ненужный интерес к происходящему. – Не надо кричать, пожалуйста! Система видеонаблюдения не работает из-за короткого замыкания в сети, электрики уже занимаются этим вопросом, а если персонал никого не видел, значит, посторонних не было!

– Змея материализовалась из воздуха, да? – съехидничал Хали, ничуть не убавив громкость звука.

– Змея? – подхватились владельцы Жужжу. – Какая еще змея?

– Мадам, месье, успокойтесь! – Белоснежный носовой платок перестал быть таковым после соприкосновения с лбом хозяина. – Вы все неправильно поняли, месье Салим имел в виду…

Кого или что имел в виду месье Салим, узнать присутствующим так не удалось, блеянье владельца отеля было прервано диким, раздирающим душу воплем, ворвавшимся в отель с улицы.

Словно морозный смерч, пронесся он по холлу, на какое-то мгновение превратив всех присутствующих в ледяные статуи. Колкую тишину нарушил звонкий голосок:

– Мама, там кто-то кричал, вы что, не слышите? – Денька, крепко сжав ладошку сестры, теребил мать. – Надо посмотреть.

– Нет, сынок, вам нельзя, – торопливо зачастила Татьяна, подводя детей к одному из охранников. – Посидите пока с дядей, а мы сейчас.

Голос ребенка словно снял наваждение, люди загомонили и бросились к выходу, впереди всех бежал владелец отеля.

Татьяна, подзадержавшаяся с капризничавшими детьми, тоже в итоге направилась вслед за остальными, но в дверях столкнулась с побледневшим, растерянным мужем. Хали схватил ее за руку и, стараясь говорить тихо, попытался втянуть обратно в холл:

– Не надо туда ходить, Тания, прошу тебя! Пойдем лучше в номер.

– Я не хочу в номер. – Сердце внезапно стало несуразно большим, в грудной клетке места для него оказалось катастрофически мало. – Что там? Там Анюта, да?

– Фу ты, что за ерунда! – попытался улыбнуться муж, но получилось плохо. – При чем тут Ания? Там другое. Идем в номер…

– Почему в номер? – услышали обрывок разговора дети. – А как же аттракционы?

– Понимаете… – начал Хали, на секунду отвлекшись, и Татьяна воспользовалась моментом.

Она выскользнула из рук мужа и побежала туда, где колыхалась довольно внушительная толпа. Возбужденные и испуганные голоса, кто-то истерически плачет, кто-то снимает происходящее на мобильный телефон.

А из середины толпы доносится какое-то странное бормотание, периодически переходящее в подвывание.

Татьяна с трудом пробралась сквозь человеческий лес и тут же пожалела, что не послушала мужа. К горлу моментально подкатила тошнота, в голове запульсировали острые молоточки, ноги снова отказались слушаться. Она, наверное, упала бы, но родные руки подхватили, удержали, не пустили…

Туда, где на ярко освещенном фонарями песке лежало растерзанное тело Люси. Причудливо-притягательные кровавые узоры покрывали все свободные от одежды участки тела, вместо сердца зияла отвратительная дыра.

А вокруг тела, размахивая окровавленным ножом, приплясывал, бормотал и выл совершенно обезумевший Казик.

Часть III

Глава 25

Неудержимо захотелось ущипнуть себя. Или пнуть. Тоже себя, чтобы не мерещилась всякая чушь. Интересно, а с чего это я начала галлюцинировать? Перегрелась, что ли?

Глядя на смиренно замершего на коленях Лешку, я лихорадочно выискивала в захламленных углах подсознания способы очнуться. Разбудите меня кто-нибудь! Таньский, ты слышишь? По щекам можешь отхлестать меня совершенно безнаказанно, попинать от души, защекотать, в конце-то концов! Когда еще такой случай представится, ну, давай! Я не хочу видеть этот бред!

Но ничего не происходило. Вернее, тут, в бреду, очень даже происходило, а вот проснуться не получалось.

– Мама! – полустон-полувздох прошелестел рядом. – Не отдавай меня ему!

Я оглянулась и едва не заорала от ужаса. Моя нежная малышка сейчас больше всего напоминала крохотную сморщенную старушку: черты смертельно бледного личика заострились, под глазами залегли тени, губки словно усохли вдвое, и – глаза, залитые ночью.

Да что же за идиотизм, а?! Хватит, хватит, довольно!!!

Я вцепилась в кожу предплечья, с силой крутанула ее и тихо взвыла. Боль отрезвляющим хлыстом стеганула по сознанию, заставив трусливо скулящую бестолочь вылезти из-под стола.

Это реальность, детка. Дурная, невозможная, жуткая, но – реальность. И надо исходить именно из этого. Хотя исходить, выходить, выползать из ЭТОГО будет невыносимо трудно. Потому что теперь придется вытаскивать не только себя, но и дочь, и мужа. А еще потому, что я понятия не имею, ЧТО ЭТО.

Ничего, узнаю.

В недавнем прошлом, когда я носила Нику под сердцем, со мной иногда случались приступы паники и отчаяния, но тогда надо мной измывались гормоны.

А потом я вспомнила про девиз, золотой вязью вышитый на моем гербе. Какой герб? Говорю же, мой. Тщательно, с максимальной точностью прорисованная фига, а вокруг золотом – «Не дождетесь!».

Абсурдность и ирреальность ситуации, отправившие меня поначалу в нокдаун, сцепились потными лапками и отплясывали победную джигу. И мощный пендель, прилетевший от меня, оказался для гадов полной неожиданностью. Утробно булькнув, они растеклись мутными лужицами.

А я, прижав к себе дрожащее тельце дочери, смотрела на приближавшегося «риелтора».

Только инфузория в модельных туфельках не сообразила бы, что совершенно не уважаемый месье Дюбуа никакого отношения к торговле недвижимостью не имеет. Как, почему, ради чего он выдал себя за риелтора – сейчас не суть важно. ЧТО он сотворил с Лешкой – вот что важно. И почему мой ребенок-индиго заходится от ужаса при одном лишь взгляде на черного великана – тоже важно.

Именно великана и именно черного. Внушительный рост и цвет кожи в данном случае на вторых ролях. Приближавшийся человек почти физически подавлял сознание окружающих ментальной мощью и величием. Величием зла.

В глазах Дюбуа холодно ухмылялось превосходство победителя. Он подошел к нам вплотную и с минуту оценивающе разглядывал Нику, словно кусок вырезки на рынке. Затем испачкал своим взглядом меня:

– У тебя необычная дочь, женщина. В роду были унганы или мамбо?

– Партизаны у меня в роду были, бабы иногда встречались, – процедила я, не отводя глаз (это было неимоверно трудно, давление тьмы раскалывало голову изнутри). – Это единственное, что относительно созвучно произнесенному тобой бреду.

– Партизаны? Бабы? – поскольку эти слова я произнесла по-русски, плохой английский Дюбуа завис, и он явно не понял, о чем речь. А вот вторая фраза ему явно не понравилась. – Женщина, ты, наверное, слишком глупа, чтобы…

– Куда уж мне! – фыркнула я, успокаивающе поглаживая плечики прильнувшей ко мне дочери. – У меня за плечами областной политехнический, а ты, наверное, Гарвард окончил. Или Оксфорд? Ой нет, знаю, знаю – сей одухотворенный лик свидетельствует, что в анамнезе у тебя всего лишь ускоренные курсы по выпасу коз. Угадала?

– А ты смелая, – усмехнулся Дюбуа. Улыбка у парнишки такая же инфернальная, как и он сам. – Я собирался сделать из тебя такого же верного слугу, как твой муж сейчас, но теперь передумал. Ты будешь меня развлекать. Да и для твоей дочери лучше, если рядом настоящая мать, а не пустая оболочка. Так ее обучение пойдет быстрее. А сейчас – дай ее сюда.

– Нет! – Мы еще плотнее слились с моей крохой.

Последовал гавк на совершенно тарабарском языке, и замершие слуги резко активизировались. К нам подбежали два щуплых негра и попытались забрать у меня Нику. Ага, счаз! Я, конечно, футболом не занималась, но лягаться умею покруче укушенной осой лошади.

Прижавшись спиной к машине, я с максимальной отдачей приступила к ответственному мероприятию. Хорошо, что надела сегодня босоножки на внушительной платформе, сходство с лошадиными копытами было ощутимым. Для запинываемых.

Но… Хилая парочка давно уже хромала, тощие ножки, торчащие из ветхих шорт, покрылись ссадинами всех видов и размеров, кое-где сочилась кровь, но психи продолжали тянуть свои корявые ручонки к моей дочери. Они что, совсем бесчувственные, что ли? Или обкуренные?

Пустые глаза рептилий, казалось, подтверждали версию наркотиков, но что-то было не так. Что – не знаю, сложно размышлять, когда занят ляганием.

Очередной гавк, и на помощь странной парочке подоспели еще двое. Чтоб вы переспели и сгнили, сволочи!

Но я пока справлялась, и то только потому, что атакующие боялись причинить боль Нике. Зато мне не боялись. Мне выламывали пальцы, царапали руки, били по лицу…

Вжавшаяся в мое плечо Ника, видимо, что-то почувствовала. Она приподняла голову, увидела мое лицо и пронзительно закричала:

– Нет! Не надо! Мама! Не надо бить!

– Отдай ребенка, женщина, смирись, – пророкотал Дюбуа, протягивая руки. – Ты пугаешь ее, разве не видишь?

– Ее твои уроды пугают, а не я. – Видимость ухудшилась вдвое, поскольку левый глаз, устав смотреть на грязь и пошлость окружающего мира, заплыл окончательно.

Подошедший хозяин вынудил мерзких типов отступить. Они замерли, свесив тощие руки и слегка покачиваясь. Лица по-прежнему по одухотворенности соревновались с тазом для сливового варенья. Почему сливового? А цвет похож.

Вероятно, месье Дюбуа (или как там его на самом деле) в голову никогда не забредало даже гипотетическое предположение, что ЕГО посмеют ударить!

Поэтому мой первый удар копытом в коленную чашечку заставил глазки-пауки предпринять попытку к бегству. Но они успели только наполовину выкатиться из глазниц, а потом владелец вернул их на место. Зато и лапы свои грязные тоже вернул на место, оставив Нику в покое.

Однако праздновать победу было рановато. В воздухе, несмотря на яркий солнечный день, начала сгущаться тьма. Она извивающимися змеями появлялась из ниоткуда, словно сам воздух, дрожа от омерзения, выдавливал ее из себя.

Лицо Дюбуа, и так не блещущее красотой, стало просто чудовищным. Ноздри приплюснутого носа раздувались, толстые губы словно вывернулись наизнанку, обнажив… красные зубы!

А вот глаза стали белесыми, похоже, мужчинка лихо управлялся с глазными яблоками, гоняя их во всех направлениях. Сейчас он явно развернул их на сто восемьдесят градусов.

Дюбуа поднял голову к небу, затряс невесть откуда взявшейся погремушкой и завыл какой-то монотонный речитатив.

Все присутствующие застыли, словно в детской игре «Замри». Лешка, так и не поднявшийся с колен, медленно завалился на бок.

А я… Я вдруг почувствовала, как немеют мои руки, прижимающие к груди дочь. Как становятся желеобразными ноги. Как меня неудержимо тянет к земле…

– Мама! – тихий, едва слышный шепот. Маленькая ручка на щеке. – Мама, посмотри на Нику!

Я с трудом, физически ощущая скрип заржавевших шарниров, перевела взгляд на дочь. И на какое-то мгновение исчезла в широко распахнутых, налитых черным цветом глазах.

Оказывается, черный цвет бывает разным! Если вокруг монструозного Дюбуа пульсировала холодная и жестокая тьма, то в расширившихся зрачках моей дочери переливался мягкий уютный бархат.

Который и стер с меня наваждение.

Я осторожно осмотрелась. Дюбуа тряс погремушкой и завывал, Лешка без движения лежал на земле, остальные мерно раскачивались и притопывали, словно читающие рэп пингвины.

Отлично, все при деле. Самое время уйти по-английски, не прощаясь. Прости, родной, что оставляю тебя здесь, но я обязательно вернусь. Ты взрослый, ты сильный, ты продержишься. А сейчас мне надо спасать дочь. Похоже, весь сыр-бор был затеян именно из-за нее.

Я медленно, стараясь не дышать, двинулась вдоль корпуса автомобиля. На это никто не обратил внимания, всеобщий транс продолжался.

Опаньки! Оказывается, если не смотреть в глаза Ники, желание присоединиться к пингвиньему рэпу наваливается с грацией медведя гризли. А как же мне быть? Если я все время буду смотреть на дочь, то как я пойму, куда бежать?

Включи периферийное зрение, курица!

Так и сделала. В целом получилось неплохо. Перед глазами – личико моей малышки, а там, на периферии, – деревья, дорожка, ворота. Я с максимально возможной скоростью продвигалась к вожделенным воротам, они уже почти рядом, почти!

Чудовищная боль в затылке, вспышка света, расширившиеся от ужаса глаза Ники и – все.

Меня, кажется, больше нет.

Глава 26

Я же говорю – не дождетесь! Есть я, есть! И даже не болит ничего, что, конечно, странно, но расстраиваться по этому поводу было бы глупо. Скучать по дикой головной боли, щедро приправленной тошнотой? Нет уж, спасибо.

Почему тошнотой? Удар такой силы, какой обрушился на мою многострадальную голову, обязательно волочет за собой мешок разнообразнейших гнусных последствий, среди которых максимальный вес имеет сотрясение мозга и как следствие тошнота и боль.

А у меня ничего не болит. И не тошнит. У меня что, нет мозга?! Был же недавно, я точно помню!

Так, стоп, ты о чем думаешь? Ты о дочери сейчас должна думать, пернатое, а не собственные ощущения анализировать!

И вообще, сколько можно валяться гнилым бревном? Пора глазоньки открывать, слух включать, остатки разума по сусекам наскрести и сообразить, что делать дальше.

Странно. Не получается. Глаза открыть не получается. Вернее, я, оказывается, и так все вижу, вот только это «все», принятое мной поначалу за полуобморочное состояние, выглядит как-то непонятно.

Крохотное пространство, ограниченное со всех сторон мутно-зелеными стенами. Как я сюда попала? Что это? Надо хорошенечко врезать по мерзкой болотной мути, я не хочу ее видеть! Она давит на меня.

Но… Где мои руки? А ноги?! Где вся я?!

Вернее, тело. Я – здесь, а тела своего не вижу. Это бред? Скорее всего. Видимо, удар оказался слишком сильным, вот меня и глючит. Ладно, подождем возвращения к себе в этой… в этом… короче, здесь.

«Здесь» оказалось каким-то ненадежным. Вернее, нестабильным. Через пару мгновений пространство содрогнулось, наверху резко потемнело, зато вокруг меня стало гораздо светлее. А потом…

М-да, неслабо меня приложили. Это что-то новенькое. Такого мое подсознание еще не выдавало.

Зеленая муть оказалась прозрачной, правда, прозрачность была какой-то неровной, слегка искривленной, словно бутылочное стекло.

И таким же искривленным выглядел месье Дюбуа, гнусно ухмылявшийся там, за стеклом. Причем точка обзора была необычной, учитывая разницу в росте. Еще недавно я смотрела на эту тварь снизу вверх, сейчас же самодовольная физиономия маячила прямо передо мной. Причем так близко, словно душка Паскаль собирался осчастливить меня страстным поцелуем.

Расслабься. Во-первых, это бредовый сон, а во-вторых, в этом сне у тебя нет тела, так что целовать тебя не во что.

– Ну, женщина, ты довольна? – Интересно, а чем я слышу? – Ведь я хотел пощадить тебя, оставить в теле. Если бы ты ограничилась забавной болтовней, так бы и случилось. Но ты посмела ударить меня, любимого сына Барона Субботы! – Могла бы – хихикнула. Нервно. Потому что импульсивное желание назвать парнишку Субботником было буквально расплющено жуткой догадкой. – Да еще в присутствии его слуг! Такое не прощается! Твой муж уже убедился в этом, он тоже пытался сопротивляться. А теперь выполняет любое мое желание. Впрочем, как будешь выполнять и ты. Смотри, женщина!

Пространство вокруг взвихрилось, и я увидела… себя!

Вот такое в моей жизни впервые. Одно дело любоваться собой в зеркале, и совсем другое – наблюдать за собственным телом со стороны. Тошнотное, скажу вам, ощущение. Возможно, когда тело лежит без сознания, это не так противно, но когда оно, тщательно перебинтованное, сидит в углу на стуле, смиренно сложив ручки и вытаращив пустые глазки, его, тело, хочется хорошенечко выпороть. Или повесить фингал под другим глазом, под правым, для симметрии. Расселась, дурища, к дочери иди!

– Встань! – властно рявкнул Дюбуа.

Тушка послушно поднялась.

– Подойди ко мне!

Притопала, все так же тупо таращась.

– На колени!

Эй-эй, мадам, ты чего? Ты же – я, а на колени меня поставить нельзя. Хоть что-то в башке осталось?

Нет, не осталось.

– Ну что, женщина, – передо мной снова физиономия редкостной скотины, – сейчас проверим, как ты умеешь доставить удовольствие мужчине. Вы, белые, в сексе гораздо хуже горячих дочерей Африки, но кое-что и вы умеете.

Вот тут мне поплохело конкретно. Если даже это и сон, то очень мерзкий. Но только теперь я уже сомневалась в спасительной версии сна. Все странности последнего времени: поведение Лешки, болезнь Ники, завывания и приплясывания Дюбуа, нечувствительность негров и, наконец, имя – Барон Суббота – все эти частички пазла сложились в картинку. Жуткую, невозможную, до сих пор казавшуюся всего лишь страшненькой сказкой – Вуду.

Для меня, впрочем, как и для большинства европейцев, эта религия ассоциировалась с голливудскими блокбастерами и книгами ужасов. Отдельно стояли «Комедианты» Грэма Грина и описанные там тонтон-макуты папаши Дювалье.

И все равно – Вуду, зомби, восковые куклы для проведения обрядов, ритуальные жертвоприношения, дух смерти Барон Суббота, – где они и где моя семья?!!

От полного бессилия хотелось выть. Да что же это, господи? Помоги, защити, убереги хотя бы мою дочь, прошу тебя!

А со своим телом я сама разберусь, позже. Хотя нет, какое там позже, эта тупица уже расстегивает мерзкому уроду портки!

Я заметалась внутри своего пространства, я билась в стены, я ненавидела себя так, как никогда до этого.

А миляга Паскаль смотрел прямо на меня и ухмылялся. И ухмылка его становилась все шире. Смотри не тресни, гнусь.

Ха, обломилось тебе, да? Дальше спущенных штанов дело не пошло, в комнату с воплем вбежала толстая негритянка. Увидев происходящее, она бухнулась на колени, вытянула вперед руки, уткнулась лбом в пол и запричитала все на том же тарабарском наречии.

Дюбуа помрачнел, велел моему телу ждать и стремительно вышел из комнаты. Меня он зачем-то взял с собой.

Как ни унизительно это сознавать, но я, похоже, нахожусь в бутылке. В обычной зеленоватой стеклянной бутылке. Впрочем, вряд ли это была бутылка из-под пива, похоже, что-то старинное и изготовленное кустарно. Слишком уж необычная форма у моего узилища, да и стенки не очень ровные.

Меня мотало внутри стеклянной тюрьмы, словно горошину в банке. Обнаружилось, что бутылка закупорена моим собственным шарфиком. Прелестно! Тряпочная затычка, которую можно просто выдуть! Неужели я не смогу ее вытолкнуть?

Пока нет. Не получается без тела, никак. В фильме «Привидение» полноценный призрак был, с ручками и ножками, поэтому он и научился буянить. Но зато там он умер, а я жива. Вернее, мое тело живо. Осталась самая малость – вернуться в него, пока мерзье Дюбуа не употребил его неоднократно.

Тем временм Паскаль притащил себя и меня на второй этаж нашей виллы. Обрыдаться от смеха – «наша вилла»! Купили домик, ага.

Рассмотреть планировку и внутренний дизайн помещений, мотаясь в бутылке, согласитесь, довольно сложно. Да и плевать мне на нее, на планировку, и на него, на дизайн. Вот только плюнуть нечем. Ничего, вернусь в себя – верблюды сдохнут от зависти!

Тряска прекратилась, Дюбуа вошел в просторную светлую комнату и поставил мою камеру-одиночку на… Не знаю на что, не успела заметить. На что-то плоское, в общем.

А сам направился к белоснежной кровати, над которой колыхался тончайший розовый полог. Вокруг кровати замерли, с ужасом глядя на вошедшего господина, три женщины – две европейки и та самая чернокожая толстуха, которая только что ползала по полу. Как она умудрилась опередить своего хозяина – понятия не имею. Телепортировалась, наверное.

На кровати, за розовым пологом, угадывалось крохотное детское тельце. Неподвижное тельце. Ника?!

Я рванулась туда, к ней, взять на руки, прижать, всмотреться в родное личико, послушать дыхание…

И осталась на месте.

А к кровати подошел Дюбуа. Он наклонился над моей дочкой, протянул свои лапищи и поднял ее. Судя по безвольно обмякшему телу, Ника была без сознания. Дюбуа всмотрелся в лицо, приподнял веко и что-то отрывисто спросил у теток. Вернее, у соотечественницы, если судить по наречию. Толстуха дрожащим голосом что-то пролепетала в ответ. Последовал вопрос на французском, теперь захныкали белые женщины. Моего знания этого языка хватило лишь на то, чтобы понять – Нике очень плохо. Очень.

Я зависла посередине бутылки и максимально сконцентрировалась. Всепоглощающая любовь, самопожертвование и бесконечная нежность – это все, что я могу сейчас предложить моему ребенку. Укутать в них, уберечь, защитить.

Почти физически ощущалось, как вокруг меня концентрируется мощное теплое поле. Которое вначале полностью заполнило бутылку, а потом, похоже, прошло дальше, туда, где в лапах редкостного урода тряпичной куклой повисла моя дочь.

Дюбуа дернулся, словно от удара электрическим током, обернулся и внимательно посмотрел на меня.

И в этот момент Ника зашевелилась и открыла глаза. Увидела перед собой лицо страшного дядьки и тоненько-тоненько закричала, отталкивая ручонками ночной кошмар:

– Уходи, уходи! Мама! Хочу к маме!

Русского языка он, конечно, не знал, но слово «мама» понятно всем. Паскаль снова оглянулся и многозначительно покачал головой.

Внезапно моя малышка замолчала, затем ужом вывернулась из рук оторопевшего от неожиданности мерзье, спрыгнула на пол и побежала в мою сторону. Добежала до места, где стояла, моя тюрьма, остановилась и растерянно посмотрела, завертела головой. Потом подошла к двери, выглянула, снова вернулась и подняла измученные, налитые слезами глазенки на меня:

– Мама?

Глава 27

Она приподнялась на цыпочки и потянулась ко мне. Слезы вдруг высохли, зрачки опять расширились, на личике проступило выражение взрослой сосредоточенности. Роста не хватило, Ника обернулась к Дюбуа и повелительно (куда только подевался недавний страх!) приказала, указывая на мою тюрьму:

– Дай! Мама моя!

Мерзье хищно улыбнулся, гавкнул прислуге и удовлетворенно потер лапы:

– Да, женщина, теперь я вижу, что не зря затеял эту сложнейшую и дорогостоящую операцию, твоя дочь действительно очень сильна. Я сделаю из нее величайшую мамбо, каких еще не было в истории Вуду. Вместе мы станем повелевать миром!

Ну вот, еще один псих, жаждущий власти над миром. Никогда не могла понять: зачем им это? И как они себе это представляют в реальности? Надо хоть немного знать нравы и традиции будущих подданных, ведь возможны сюрпризы. К примеру, Россия – случай совершенно безнадежный для кандидата во властелины. Национальное раздолбайство и всеобщий пофигизм не дадут ему ни единого шанса.

Тем временем взбодренные хозяином служанки пытались поймать Нику, но с таким же успехом можно взять в руки шарик ртути. Будь у теток огромный сачок на длинной палке, тогда, вероятно, что-то и получилось бы.

А тут – шустрая и ловкая малышка против трех неуклюжих теток. И ладно бы только негритянка была неповоротливой, это легко объясняется тремя складками жира на талии, но и довольно щуплые француженки двигались как-то странно, рывками, словно марионетки.

Дюбуа, поначалу снисходительно наблюдавший за беготней, постепенно начал проявлять признаки нетерпения. В отличие от первичных половых эти признаки отличались разнообразием вариантов: выцветание пятен на физиономии, раздувание ноздрей, нахмуривание бровей… Так, что-то явно забыла. О, вспомнила – выпучивание глаз.

А теперь соедините все эти признаки, получше рассмотрите то, что получилось, и немедленно примите успокоительное.

Отвратное создание подошло ко мне, взяло в руки бутылку и высоко подняло ее над головой:

– Ника! Смотри!

Малышка оглянулась, не прекращая игры в догонялки, автоматически огрызнулась: «Сам ты лук!» (английское «смотри» звучит «лук») – и, рассмотрев, что держит в руках злой дядька, замерла.

И была наконец взята в плен запыхавшейся толстухой. Брыкаться и вырываться девочка не стала, она не отрываясь смотрела на меня. Именно на меня, сквозь стекло бутылки, я чувствовала это. И продолжала посылать ей всю мою любовь.

Дюбуа сморщился и зашипел, словно бутылка стала раскаленной. Он поставил мою тюрьму повыше, на довольно внушительный комод, затем подошел к негритянке и забрал у нее Нику. Малышка, абсолютно не обращая внимания на смену декораций, продолжала смотреть на меня.

Мерзье выдал на-гора очередное распоряжение, и француженки, столкнувшись у двери, выбежали из комнаты.

Чтобы через пару минут привести мое тело. Именно привести, волоча за руки. Фу, до чего же я гнусно выгляжу без себя! Восковая кукла производства мадам Тюссо гораздо живее и эмоциональнее.

Дюбуа ладонью повернул личико моей малышки в сторону вновь прибывшей:

– Ника, вот же мама, смотри. Хочешь к ней?

Несмотря на уникальные способности, с английским языком девочка пока знакома не была. Немецкий – да, его она понимала, поскольку родилась и почти до года жила в Германии. Но, как я уже упоминала, мама почти на всех языках остается мамой.

Увидев «меня», дочка радостно встрепенулась и протянула ко «мне» ручки:

– Мамсик! Возьми на ручки!

Затем всмотрелась в «мое» одухотворенное лицо, перевела взгляд на бутылку, губы задрожали, кулачки сжались, и последовал замечательный удар в ухо мерзье:

– Ты зачем так сделал?! Так нельзя! Неправильно!

– Черт, не понимаю, что она говорит, – проворчал Дюбуа, держа воинственно брыкающуюся девочку на вытянутых руках. – И отец ее сейчас уехал. Вижу, что поторопился с тобой, женщина. Но кто же знал, что девчонка ТАК сильна, что она мгновенно почувствует разницу? Ведь даже друзья ваши ничего не поняли, когда «ты» звонила вчера по телефону. Правда, в конце «ты» понесла какую-то ерунду, но, возможно, это было влияние твоей дочери. Кстати, на помощь приятелей не надейся, твой муж поехал сейчас в отель за вещами и повез письмо, написанное «тобой», в котором все объясняется. Теперь мы одни, никто сюда не сунется.

Уроду наконец надоело держать в руках драчливое веретено, и он вручил сей почетный приз многострадальной толстухе. Драться с ней Ника не стала, тетя все-таки, да и ничего плохого она девочке не сделала. Но вопить малышка начала громче прежнего:

– Отдай маму! Верни маму! Так нельзя!

– «Маму, маму», – передразнил ее Дюбуа, забирая бутылку и велев моему телу идти следом, – чувствую, придется вернуть тебя, женщина, иначе с девчонкой невозможно будет работать. Вот только я никогда такого не делал, бокор не должен соединять душу с телом. Ладно, попробую. Не получится – тебя, женщина, мне не жалко. Твоя материнская любовь мне, если честно, очень мешает. Умрешь, и ладно. Девочка убедится, что ты мертва, поплачет и успокоится. Слушай, – он поднял бутылку на уровень глаз, – а может, тебя и на самом деле убить сразу?

Пару мгновений он всматривался в меня, решая, затем усмехнулся:

– Не бойся, женщина, я решил – сразу убивать не буду. Слишком много осложнений может возникнуть с твоей дочерью. Попробую тебя вернуть. Сдохнешь – не жалко, но если получится, учти – только беспрекословное послушание и помощь в обучении твоей дочери сохранит твою никчемную жизнь.

Ну да, ну да, беспрекословное послушание и помощь. Обязательно.

После осознания дикости ситуации, после принятия ранее невозможного – отделения души от живого тела, на просвистевшую в миллиметре угрозу смерти я просто не обратила внимания. И не потому, что завернулась в душное покрывало апатии, нет, сейчас не до покрывал. Именно абсурдность, ирреальность происходящего заставила меня не реагировать на всякую ерунду типа угроз.

Из всей его болтовни я вычленила (ох, с каким бы удовольствием проделала это с гадом физически, причем бараньими ножницами!) лишь одно – меня собираются вернуть в исходное состояние!

И опасения Дюбуа ничуть не пугали, я была абсолютно убеждена – все будет хорошо, не может не быть. И пусть приверженец темной стороны Вуду никогда ничего хорошего не делал, но если смог разобрать, то сможет и собрать. Главное, чтобы не осталось лишних деталей.

Такой вот славной компанией – я, снова я и Паскаль – мы вышли из дома. Наверное, солнце жарило, как обычно, с дурным энтузиазмом, но сквозь мутную зелень стекла ко мне проникли лишь несколько ложек тепла.

Дюбуа что-то спросил у охранника, тот начал отвечать, но тут возле ворот началась какая-то возня. Сначала было слышно неразборчивое бухтенье, затем последовал разговор на повышенных тонах, плавно перешедший в следующую стадию – скандал. Вот теперь я различила голос Майорова и чужой женский. Мадам визгливо чего-то добивалась от собеседника, причем на родном русском, тот довольно резко отнекивался.

Легкий кивок хозяина, и охранники сплоченной кучкой рванули к эпицентру скандала. Женские вопли усилились, в распахнувшиеся ворота въехала наша машина, и я успела заметить, как подручные Дюбуа довольно бесцеремонно запихивают в такси разъяренную блондинку.

А потом ворота снова закрылись. Машина тем временем подъехала к дому, остановилась, и из нее вышел… нет, вышло тело моего мужа. Ведь мерзье сам признался, что проделал с Лешкой ту же гнусность, что и со мной. А значит, где-то в доме стоит стеклянная тюрьма моего мужа.

Родной мой, как же тебе тяжело сейчас! Если меня Дюбуа пока повсюду таскает с собой, то ты даже не знаешь, что произошло. А если знаешь, то маешься от бессилия и неизвестности – что с нами сейчас?

Тело Майорова открыло багажник и начало выгружать наши вещи.

– Алекс, иди сюда! Вещи заберут другие! – раздраженно гаркнул Дюбуа. – Что там за крики были?

– Извини, хозяин, – монотонный голос «Майорова» напоминал сейчас жужжание бормашины, – это одна из моих фанаток. Увидела меня возле отеля, попробовала пристать там, но я не стал с ней разговаривать и уехал. Думал, она отвяжется, но женщина проследила за мной на такси и у ворот опять привязалась. Хотела, чтобы я осенью спел на ее дне рождения. Предлагала миллион.

– Чего миллион? – заинтересовался Дюбуа. – Серьезно? – Брови мерзье подпрыгнули вверх. – Ты столько стоишь?

– Нет. Просто я не пою на частных вечеринках, женщина это знает, поэтому назвала беспроигрышную, на ее взгляд, сумму.

– М-да, жаль, что теперь из тебя певец никудышный, – сожалеюще прищелкнул языком Дюбуа, – такие деньги нам бы не помешали. Ну да ладно, главное твое богатство, дочь, я получил, а банковские счета и недвижимость станут приятным дополнением.

– Да, хозяин.

– Так, вот твоя жена, уведи ее пока в комнату, вечером пришлешь в мою спальню. Ты слышал?

– Да, хозяин, – слаженный дуэт чугунных болванок, покорно покатившихся в дом.

– Ну что, женщина, – бутылка снова транслировала крупный план гнусной рожи, – я решил не прятать тебя, как твоего мужа, ты будешь до самого обряда воссоединения со мной. Я знаю, как тебя там корежит от одной мысли, что я буду с тобой делать ночью, а когда ты это увидишь! – Улыбка стала еще отвратительнее. – Душевное насилие гораздо приятнее физического, оно приносит больше темных сил.

Да что же это такое, а? Тебе что, сволочь, баб мало? Вон их тут сколько, у бассейна совсем молоденькая хорошенькая мулаточка лежит в шезлонге, что ты ко мне-то привязался? Как мне потом жить с оскверненным телом?

– Хозяин! – Зашедший в дом «Майоров» вернулся и робко топтался рядом.

– Что еще?

– Боюсь, вчерашний выкрик моей жены по телефону мог насторожить ее подругу. Они очень близки.

– Ничего, на них у меня свои планы. Вернее, на их детей. Умершие от укуса змеи близнецы мне нужны для сложного ритуала.

Что?!

Глава 28

Если бы я могла сейчас потерять сознание, отключиться так скромненько, незаметненько, и гори оно все гаром! Потому что концентрация инфернальности вокруг милейшего Паскаля превышала все мыслимые и немыслимые пределы. И справиться с этим, сидя бесплотным духом в бутылке, я не могла. Как и потерять единственное, что у меня осталось, – сознание. Плоть у меня нагло сперли.

А для возвращения этой самой плоти представителю зла, похоже, нужна жертва. Если я правильно поняла (хотя понимать не хотелось до истерики), мерзье выбрал для этой цели Лельку и Деньку.

Но почему именно их?! Стоп, дорогуша, ты в своем уме? То есть, по-твоему, если ради тебя в жертву принесут кого-то незнакомого, это будет вполне допустимо, да?

А если я останусь в этой чертовой (в прямом смысле слова) бутылке, погибнет моя семья, и Ника в первую очередь, поскольку из нее сделают чудовище. И неизвестно, сколько жизней понадобится черному колдуну Дюбуа для «обучения» девочки.

И как же быть?!

В первую очередь прекратить суету и мельтешение в бутылке, убить себя об стенку не получится. Успокоилась? А теперь возьми палку подлиннее и хорошенечко развороши ту кучу ментального мусора, которую сейчас представляет собой твое сознание. Поищи там способность мыслить адекватно.

Нашла? А теперь подумай – тебя кто-то будет спрашивать, что делать? Решения душка Паскаль принимает исключительно после совещания с тобой?

Выбора в любом случае нет. А есть жуткая реальность, победно ухмыляющаяся бездонной пастью. И надо действовать в этих отнюдь не тепличных условиях. Даже если находишься в бутылке.

Дюбуа все еще разговаривал с «Майоровым», когда из дома появилась моя тушка. Соскучилась, что ли? Или без указаний не знает, что делать?

Между прочим, «мой» уровень сексуальной привлекательности сейчас завис на уровне притязаний бухого привокзального бомжа. Голова перебинтована, один глаз заплыл, на руках царапины и ссадины, морда тупая – зачем Дюбуа эта неземная красота? Исключительно из вредности? А, да, вспомнила. Ему подпитка отрицательной энергии нужна, скунсу.

– Тебе чего? – повернулся к «жене» «Майоров».

– Ты скоро?

– Тебе не все равно? Иди в дом.

– Я есть хочу. – Ути, лапонька, жратиньки захотела! Смотри не раскорми меня, рептилия.

– Тогда подожди вон там, скоро будем ужинать, хозяин распорядился.

Тело побрело к ажурной скамейке, притаившейся в тени пышного куста жасмина. Для этого надо было спуститься вниз по мраморной лестнице, причем преодолеть следовало аж пять ступеней.

«Я» успешно справилась с первыми двумя, завершить начатое мне не дали. Из дома вылетел темнокожий снаряд с дредами и понесся к Дюбуа. На пути снаряда оказалась неповоротливая «я», парень попытался разминуться с препятствием, и ему это почти удалось. Но по касательной он «меня» все же задел.

Как я успела заметить, все творения Дюбуа ловкостью не отличались. Среди их отличий от нормальных людей веселенькими стразиками сияли тупость, вялость, неуклюжесть, безэмоциональность и прочие фальшивки, но ловкости и изящества там не было.

Поэтому мое тело покачнулось и, не издав ни звука, бельевым тюком скатилось с оставшихся ступенек.

– Франсуа! – наотмашь хлестнул перепуганного обладателя дредов голос Дюбуа. – Ты что натворил?!

Если я правильно поняла, поскольку хозяин говорил на французском.

Парень, показавшийся мне смутно знакомым, что-то сбивчиво затараторил, одновременно помогая подняться моему телу. На ноги он «меня» поставил довольно быстро, вот только стоять «я» не смогла. Правая нога, наливавшаяся фиолетовым отеком, слушаться не желала. А из разбитой губы довольно сильно текла кровь.

В другой ситуации я, конечно, разозлилась бы на торопыгу, покалечившую мою многострадальную тушку, но сейчас я с удовольствием расцеловала бы парнишку, если бы могла.

Потому что в ТАКОМ виде «я» вряд ли способна на сексуальные утехи.

Подоспевшая француженка средних лет, судя по всему, личный врач Дюбуа, захлопотала вокруг «меня». Мерзье, подойдя поближе, что-то спросил у мадам, та разразилась длинной фразой, показывая при этом на напоминавшую фиолетовое полено щиколотку.

Дюбуа всучил мою тюрьму «Майорову» и закатил грандиозную выволочку съежившемуся от страха Франсуа.

А я всматривалась в лицо парнишки, пытаясь вспомнить, где же я его видела, причем совсем недавно.

Ну конечно! Это тот самый экзотический попутчик, которого в аэропорту рассматривала Ника! Значит, люди Дюбуа вели нас от самой Москвы. Не удивлюсь, если и исчезновение нашего риелтора связано с деятельностью мерзье.

М-да, неслабо раскинул свои щупальца Паскаль Дюбуа, похоже, влияние этого типа гораздо сильнее, чем я могла предположить.

Головоногий тем временем закончил разнос Франсуа и отрывисто пролаял несколько распоряжений. Сбежавшиеся слуги подняли мое тело (между прочим, четверо здесь совершенно ни к чему, Лешка и один справлялся!) и поволокли в дом, словно муравьи гусеницу. Следом направилась врач.

– Ну что, женщина, – бутылка снова оказалась в лапах ожившего ночного кошмара, – будешь развлекать меня потом, когда я верну тебя. Если верну, – поправился он. – Но ничего, так даже интереснее.

Ты даже не представляешь насколько!

Скакать радостным лучиком по бутылке я не стала. Одна проблема благополучно разрешилась, но осталась другая, пострашнее, – маленькие Салимы.

Как я сейчас хотела, чтобы Таньский, забрав детей, немедленно уехала из Сан-Тропе! И ведь могла бы, что им тут делать без нас. Не знаю, о чем «я» говорила по телефону, не знаю текста надиктованного «мне» письма, но в любом случае мерзье позаботился о создании правдоподобной версии.

И вы должны уехать, слышишь, Таньский, должны! Я не знаю, что там вышло с разговором, что такого, не предусмотренного сценарием, могла ляпнуть «я», но если хоть что-то царапнуло подсознание моей подруги, она не успокоится. Как не успокоилась бы я.

Жуть против Деньки и Лельки мерзье назначил на завтра. Господи, сделай так, чтобы семьи Салимов к этому моменту в отеле уже не было!

Так, а где это я? Похоже, я на время выключилась из действительности и не заметила, куда меня принесли. Темно. Но мрак нельзя назвать беспросветным, просвет как раз есть, тоненький и вертикальный, словно щель в створках шкафа.

Поздравляю, ты сидишь в шкафу! Словно застуканный мужем любовник. Но любовнику проще, он может со временем самостоятельно выбраться из шкафа. А ты – нет. И потом, ему обычно достается платяной шкаф, где можно себя занять и отвлечь рассматриванием шмотья. А мне достался, похоже, посудный шкаф. Да и не шкаф, а кухонный шкафчик, в котором помещаются всего две бутылки.

Две?! Лешка!!!

Я заметалась внутри своей тюрьмы, всматриваясь в стоявшую рядом бутылку причудливой формы, очень похожую на тыкву-калебас, виденную мной у Франсуа тогда, в аэропорту. Наверное, мое узилище снаружи выглядит точно так же.

Не знаю, чего я ожидала. Наверное, едва заметного свечения внутри бутылки. Ведь Ника недавно смотрела прямо на меня, словно видела!

Но то Ника. А я не смогла рассмотреть в соседней бутылке ничего. Может, она пустая? Но зачем затыкать пустую бутылку носовым платком, очень похожим на Лешкин?

Что же, не получилось увидеть – попробую почувствовать.

Я зависла посередине тюрьмы и сконцентрировалась. Только теперь излучала не материнскую нежность, а то, что чувствую по отношению к моей половинке. Подобрать подходящего эпитета я не могу. Да и не пытаюсь.

И снова ощущение переполненности пространства светом. Только сейчас, когда рядом нет черной дыры, по недоразумению носящей имя Паскаль Дюбуа, света гораздо больше, ему ничто и никто не мешает, он распространяется все дальше, вот он коснулся соседней бутылки, вот поглотил ее…

И через мгновение я буквально захлебнулась в ответной волне, где перемешались радость и боль. Причем боли было гораздо больше.

Внезапно дверцы шкафа распахнулись и появилась осточертевшая физиономия Дюбуа. Похоже, мужчинка только что откушал, его губы и подбородок лоснились.

Ковыряя пальцем в зубах, он вытащил из шкафа мою тюрьму и проворчал:

– Как я сразу не сообразил, что вас нельзя рядом ставить. Рассиялись тут, готовиться мешаете.

Оглядеться и запомнить, где находится Лешкина душа, я не успела, Дюбуа завернул мое узилище в какую-то тряпку и унес.

А Лешка остался…

Тряпку с бутылки, словно с попугайской клетки, сняли очень не скоро. Сложно следить за временем, сидя в бутылке. Вы удивитесь, но это опять был милейший Паскаль!

– Ну что, женщина, готовься. Сегодня вечером я проведу обряд возвращения. Он гораздо сложнее разъединения, Барон Суббота может разозлиться, если забрать у него обещанную душу. Поэтому я хочу предложить взамен две детские, чистые, вкусные! Через час, думаю, он их получит, мое оружие уже под кроватью детей. А вечером я узнаю, удовлетворен мой отец или нет. И ты узнаешь, – хмыкнул он. – Либо умрешь, либо вернешься.

Через час, господи, через час! Значит, Салимы по-прежнему в отеле и в номере, под детской кроватью, притаилась смерть. Что это может быть? Неужели взрывное устройство?

Да какая разница, что именно убьет малышей, этого в любом случае нельзя допустить.

Но как?!

Есть только один способ – Ника. Малышка умеет мысленно связываться на любом расстоянии. Осталась самая «малость» – непонятным образом попросить дочку спасти ее друзей.

Времени на поиск решения у меня все равно не было, поэтому я сделала единственно возможное в моей ситуации. Начала мысленно, в мельчайших подробностях, восстанавливать спальню маленьких Салимов, потом – спящих Лельку и Деньку, а под кроватью… Что же нарисовать такое под кроватью, чтобы моя малышка поняла грозящую друзьям смертельную опасность? Взрывное устройство похоже на коробку, пистолет, бомба – все это несерьезно, можно принять за игрушки.

Неожиданно с поразительной четкостью сама собой нарисовалась огромная змея. Она свернулась толстенным шлангом, треугольная башка лежала на верхнем кольце, а у самого пола подрагивал хвост с мерзкой трещоткой на конце.

Я транслировала жуткую картину в пространство, изо всех сил не подпуская наползающее отчаяние. Сознание, не выдержав невероятного напряжения, постепенно меркло. Но я продолжала цепляться за краешек бытия, чтобы уберечь малышей.

А потом пришла ночь.

Глава 29

Наверное, в мое «отсутствие» Дюбуа использовал бутылку в качестве ритуальной погремушки. А я, валяясь в ментальной отключке, проследить за нормальным нахождением в ограниченном пространстве не могла. Вот меня и поколотило о стенки тюрьмы, причем, если судить по ощущениям, стукалась я всеми частями тела. Даже трудно для стены доступными – губами, к примеру. А еще – головой, ногой, руками – болело все тело.

Болело? Тело?!

Я… Я вернулась?!!!

Следом за волной боли меня захлестнула волна безумной радости, но через мгновение обе волны растворились в песке отчаяния. Спасти Лельку и Деньку не удалось…

Больше всего хотелось, прощально булькнув, утонуть в болоте ужаса и безысходности. Как можно продолжать существовать, если за твою жизнь заплатили немыслимую цену? Если милых и родных маленьких Салимов больше нет?

А я теперь снова есть.

Да, я есть. И ни растворяться в песке отчаяния, ни посыпать им голову не буду. Потому что иначе эта тварь, Паскаль Дюбуа, и дальше будет убивать, калечить, развлекаться созданием тупых зомби и отравлять мир своим присутствием.

Я должна остановить колдуна. И ради спасения моей семьи, и ради памяти малышей. Что я могу противопоставить древнему могуществу тьмы?

Веру. Надежду. Любовь.

И этого будет достаточно.

А пока отложим душевную боль, сомнения и терзания на потом. Сейчас же следует идентифицировать себя в пространстве. Так, где-то тут слух неподалеку от ощущений валялся. А еще – зрение, но с ним спешить не буду, являть свое присутствие миру рискованно.

Нашла. Слух.

Включила. И от жуткого монотонного завывания едва не ломанулась прочь. Но в последнее мгновение удержала себя в горизонтальном положении, только веки дернулись. Надеюсь, увлеченный действом колдун этого не заметил.

Так, что еще слышно, кроме вокальных экзерсисов Дюбуа? И вообще, где это все происходит? Если под открытым небом, то столь экзотические звуки не могут не привлечь внимания соседей. Послушаем, прорывается ли сквозь вой стрекот средиземноморских цикад? Шелест листвы? Пение птиц?

Ни-че-го. Только голос мерзье, гулкий и страшный, а еще – бой барабанов и дробный ритмичный шорох, похожий на звук маракасов. Причем все имеет тот же гулкий отзвук, словно ритуал происходит в какой-то пещере или в подвале.

Предположим, с пещерами в окрестностях Сан-Тропе ощущается явная напряженка, а вот подвалов тут сколько угодно. Думаю, и на этой вилле он имеется. Назвать ее своей я не могу. И не смогу уже никогда.

Почему так холодно? Вернее, неуютно. Сквозняки вольничали с моим телом, как хотели, забираясь в самые труднодоступные места, обычно прикрытые одеждой.

Упс. А ведь одежды-то на мне и нет. Зато ощущение липкой гадости на коже – есть. Причем даже не липкой, кое-где кожу стянуло, словно… от засохшей крови?

Чьей крови? Неужели этот урод смог выкрасть тела детей?!

Опять захотелось сорваться с места и убежать, куда глаза глядят. Но, поскольку глаза пока не глядели, неуместное желание было бесцеремонно, пинками отправлено в чулан.

Так, спокойнее. Ты справишься, ты сможешь. Помни, от тебя сейчас зависят судьбы дочери и мужа. И шансов безумной старухе в лохмотьях по имени Паника давать не надо.

А уж стыдливо хихикать, прикрываясь ладошками, и вовсе не стоит. Не та ситуация.

Зато попробовать осмотреться – стоит. Да, знаю, глаза бы мои на эту жуть не глядели! Так они и не глядели, сколько можно было. Но больше отлеживаться испачканным поленом нельзя, а то так поленом и останешься.

Едва-едва, самую чуточку, приоткрыла веки. Фу, гадость какая! Да не я, хотя Мисс Секси я себя в данный момент вряд ли назвала бы – вся, с головы до ног, разрисована какими-то закаляками. Кровавыми закаляками. Но мало этого, кровавый, тщательно прорисованный рисунок пачкал пол вокруг какого-то длинного шеста. И там же, вокруг шеста, кружился, завывая и приплясывая, Паскаль Дюбуа. Одетый лишь в грязно-белые полотняные штаны, изукрашенный то ли татуировками, то ли ритуальными рисунками, мерзье являл собой страшноватенькое зрелище. Глаза закатились, явив миру синеватые белки, губы вывернулись, голова запрокинута.

Ага, оказывается, это не маракасы трещат, а странного вида погремушка, которой размахивает колдун. Несколько человек бьют в барабаны, среди них и Франсуа.

Так, а что это такое в другой руке Дюбуа? В одной – трещотка, а в другой? Что-то непонятное, овальной формы, небольшое. Колдун поднял это высоко вверх, затем гортанно выкрикнул длинную непонятную фразу и, все так же приплясывая, подошел ко мне.

И положил мне на живот это «что-то».

Оказавшееся окровавленным человеческим сердцем.

Вот этого вынести я уже не смогла. Меня буквально смело с возвышения, на которое взгромоздили мое многострадальное тело, сердце с отвратительным хлюпом шлепнулось на пол, а я…

Если вы думаете, что, визжа и подвывая от страха, колотилась ошалевшей бабочкой в дверь, так вот нет! Я вообще никогда не верещу и не ношусь, кудахча и роняя перья. И терпеть не могу, когда в фильмах постоянно показывают вечно все портящих истероидных баб. Это, по мнению мужской половины человечества, и есть типично женское поведение в экстремальной ситуации.

Нет, друзья мои, типично женское поведение – действия Рипли, героини Сигурни Уивер в трилогии «Чужие». А описываемое раньше – бабский вариант.

Эх, мне бы огнемет сейчас, хоть самый завалященький, производства Крыжопольской огнеметной фабрики! Или автомат. Пистолет? Нож, в конце концов!

Но под рукой, вернее, на руках только ногти. Зато здоровые, ухоженные, от соленой морской воды приобретшие твердость стали. Их я и пустила в ход.

Я ведь упоминала уже, что я кошка по гороскопу? Так вот сейчас милейший Паскаль убедился в этом на собственной шкуре. Причем в прямом смысле слова, шкуру (в основном на гнусной роже) я мерзье успела попортить вполне достойно, пока оторопевший от непонятного поведения объекта колдун сообразил, что, собственно, происходит.

Вполне вероятно, он просто не мог сразу выйти из ритуального транса, не знаю, но секунд сорок Дюбуа был в полном моем распоряжении.

А потом количество повреждений на моем теле увеличилось где-то на четверть. Или на треть? Не знаю, но было больно. Особенно когда пинают ногами. Хорошо, хоть ноги у мерзье были босые. Зато вонючие.

Судя по его выкрикам, рассвирепел Дюбуа не столько из-за расцарапанной морды, сколько из-за прерванного ритуала. Что-то у него не сложилось с душой жертвы, кажется, она отправилась вовсе не туда, куда направлял ее колдун. И это привело мерзье в бешенство, да так, в бешенстве, и оставило. Наверное, ослепленный яростью Дюбуа забил бы меня насмерть, не помешай ему Франсуа.

Парнишка повис у колдуна на плечах и что-то закричал перекошенному уроду прямо в ухо. Я смогла разобрать только имя моей дочери.

Которое подействовало на Дюбуа, словно шампунь с ментолом. Охлаждающе.

Колдун, тяжело дыша, прекратил меня топтать и, сузив налитые кровью глаза, пару мгновений разглядывал дело ног своих. Затем присел на корточки и, наклонившись над моим лицом, процедил:

– Напрасно ты это сделала, женщина. Барон Суббота и так был недоволен, когда ему не достались обещанные детские души, а теперь из-за тебя ускользнула и эта. Убивать тебя сейчас я не стану, хотя хочется. Но запомни – твоя душа будет отдана Барону Субботе взамен ускользнувшей. И, я думаю, она понравится моему отцу гораздо больше душонки той женщины. Она была слишком слабой, слишком незрелой. А ты – ты сильная, твой дух тверже камня. Мне это нравится, моему отцу – тоже. Но прежде, чем я вырежу твое сердце… Хотя… – Колдун на секунду задумался, затем глаза его запылали мрачным огнем, он поднялся и, усмехнувшись, продолжил: – О да, женщина, я понял, как порадовать Барона Субботу. Жертву ему принесет твоя дочь, она лично вырежет сердце своей матери во время ритуала посвящения. А ты, женщина, к этому моменту тысячу раз пожалеешь, что проявила строптивость, что посмела не подчиниться воле лоа смерти. И если ты надеешься помешать мне, то забудь об этом. Я вернул тебя, что доказывает мое могущество, пытаться противостоять мне – бесполезно. Ты нужна своей дочери, помни об этом. Ради нее я вернул тебя, ничто не должно отвлекать девочку от обучения, а без тебя она чахнет. Теперь я должен предпринять кое-какие меры, чтобы ты больше не мешала, а только помогала.

Отрывистый приказ, и меня снова взгромоздили на покинутое недавно возвышение. Пособники колдуна зафиксировали все мое тело – голову, руки, ноги, я не могла шевельнуться. Подошел Дюбуа с глиняной чашей в руках. В ней тяжело колыхалась какая-то густая жидкость. Опять кровь?!! Да сколько же ее тут!

Колдун погрузил в содержимое чаши палец, что-то пробормотал, закрыв глаза, после чего, капая кровью, нарисовал на моих губах и на лбу какие-то знаки.

– Спи. А когда проснешься, не сможешь больше сказать ни единого слова, не сможешь ни писать, ни читать. Но слышать, понимать и помнить ты будешь все. Спи.

Глава 30

После столь отвратительной колыбельной ожидать легких, приятных сновидений было бы наивно. Но по сравнению с гнилым оскалом реальности любой ночной кошмар автоматически попадал в розовые ряды приятных сновидений.

Но мое подсознание, похоже, решило объявить забастовку – я просто провалилась в бездонную черную яму, сверху захлопнулась крышка, и на этом все. До самого пробуждения. Немедленно квалифицированного мной как ранее не познанное. Просыпалась я в своей бурной жизни по-разному, всякое бывало. Но ТАКОГО еще не случалось. Воистину, нет предела совершенству!

То, что пульсировала болью буквально каждая клеточка тела, – еще полбеды. Даже треть беды. А вот ощущение черной плесени, поразившей часть мозга, – это настоящая беда. Катастрофа.

Захотелось вытащить из кружевного бюстгальтера тончайший батистовый платочек с монограммой, промокнуть хрустальную слезу и разразиться изящной тирадой из арсенала виртуоза этого дела, грузчика Коляныча.

Ладно, обойдемся без платка, тем более что вытаскивать неоткуда – нет кружевного бюстгальтера. Но нервной системе все равно нужна разрядка, да и больно очень.

Но вместо Колянычева лексикона я смогла выдать на-гора лишь неразборчивый клекот. Хорошо, поторопилась, голос спросонья сел, надо откашляться и продолжить.

Не получилось. Нет, откашляться – сколько угодно, хоть наизнанку вывернись, а вот с внятной речью как-то не складывалось. Язык вообразил себя мидией и на все попытки расшевелить его лишь угрюмо сжимался в комок, требуя оставить благовоспитанную мидию в покое.

В общем, я теперь могла общаться разве что с коровами, да и те мычат гораздо понятнее.

Так, вижу, что колыбельная колдуна вовсе не была бессмысленной чушью. А вот я такой чушью теперь стала. Что там еще обещал мерзье? Неумение читать и писать? Но разве это возможно? Предположим, каким-то образом заблокировать речевой аппарат с помощью гипноза он сумел, но как заставить меня забыть элементарные навыки? Глупости. Надо срочно проверить, чтобы успокоиться.

Да, кстати, а где я сейчас? Погрузившись с головой в собственные грустные размышления, я совершенно не обратила внимания на окружающую обстановку.

И она, обстановка, похоже, обиделась за столь некорректное поведение по отношению к собственной персоне. Иначе чем можно объяснить подобную скудость и серость?

Чем-чем, экономией средств, вот чем. Да, комната больше всего напоминает монастырскую келью, так радуйся, что не солдатскую казарму. Все же одноместное убежище, а не длинный ряд двухэтажных кроватей.

Впрочем, вполне вероятно, что, будь на вилле помещение казарменного типа, Дюбуа с удовольствием разместил бы второсортных людишек кучненько. Причем независимо от половой принадлежности, вряд ли его зомби способны на секс без приказа.

Но, поскольку архитектор, проектировавший виллу, меньше всего мог предполагать появление здесь приверженца темной стороны Вуду, озадачиваться созданием подходящих для колдуна условий он не стал.

Интересно, для чего изначально предназначалась эта комнатушка размером два на три метра? Для хранения продуктов? Так вроде не видно холодильного оборудования. Кладовка? Шкаф для одежды? А зачем тогда крохотное квадратное окошко под потолком? И кстати, почему оно под потолком?

Потому что это цокольный этаж, в чем я и убедилась, взгромоздившись на стул. Замечательный вид открылся моему алчущему прекрасного взору: водосток и малюсенький кусочек неба.

М-да, черная плесень в голове делала свое плесневое дело – вместо проверки наличия-отсутствия навыков я поперлась на стул, чтобы посмотреть в окошко! Даже эпитет «дура» в данном случае звучит как комплимент.

И что, залезть – залезла, а обратно никак? Вспомнила вдруг, что все тело разваливается, что нога в тугой повязке взрывается приступами жуткой боли, что с координацией движений после временного пребывания вне тела пока проблемы?

Вот и стой теперь на стуле, судорожно вцепившись в его спинку. Можешь стишок рассказать для полноты образа, вот только не похвалит никто, конфетки не даст. Надо как-то слезать.

Слезла, правда, не как-то, а кое-как. Отсутствие хвоста очень мешало. Захотелось банан и поискать на ком-нибудь блох. С трудом, но справилась. С желанием.

Ну и как мне проверить степень личной деградации? В моей шикарно обставленной комнате возле одной стены стыдливо пристроилась узкая кровать, которую хотелось назвать поизысканней как-то. Лежанкой, к примеру, а еще лучше – топчаном. К другой стене прижался, вытаращив на меня круглые ручки, узкий пеналообразный шкаф. Между ними, натужно кряхтя, втиснулся небольшой стол, под брюхом которого прятался употребленный мной стул.

Собственно, это все. Больше в моих апартаментах ничего не было. Потому что не поместилось бы.

Ах да, у меня же еще имелся пол! Причем не бетонный, коий органично смотрелся бы в подвале, а вполне цивильный, из линолеума. Цвета каки. Ох, простите, хаки. С коричневатым отливом.

Ни газет, ни книг, ни бумаги, ни ручек. О карандашах, маркерах и цветных мелках я вообще молчу, о разукрашках придется забыть.

Эй, пернатое, а ты, между прочим, все еще одета в кожу. В собственную. Не пора ли поискать что-то более подходящее вон в том шкафу? Можно, конечно, попробовать заглянуть под кровать, но не затронутая плесенью часть мозга подсказывала мне, что этого делать не стоит.

Хорошо все же, что мне выделили одиночку, можно, не сдерживая себя, постонать и повыть от боли всласть.

Что я и делала, натягивая на себя найденную в шкафу одежду. Вещи были явно не из последней коллекции Прада, да к тому же ношеные. Спасибо, хоть чистые. И на два размера больше, чем надо.

Ну и фиг с ним, зато надевать на израненное тело проще. Вот только с бельем проблема, существует угроза потери во время ходьбы. Надо что-то придумать.

Я же говорю – сегодня день премьер. Никогда я еще не щеголяла в трусах, подвязанных поясом от халата. Да и балахонистых сарафанов в моем гардеробе раньше не было, даже во время беременности. Зато плотная холстина, из которой сшили этот чехол, скрывала почти все изукрашенное синяками и ссадинами тело, оставляя открытыми лишь руки и ступни. Эх, мне бы еще чадру на голову, чтобы ребенка не пугать, но тут уж ничего не поделаешь. Нет в шкафу ни чадры, ни паранджи, ни хиджаба.

Ладно, сойдет и так. Главное, я снова целиком я. И теперь смогу вытащить свою семью из этой жути. А о том, какую цену за это пришлось заплатить, сейчас думать не буду, иначе можно сойти с ума. Он, ум, сейчас и так в весьма нестабильном состоянии, стоять на нем довольно сложно. Трясется от ужаса, гад такой, баллов пять по шкале Рихтера. Малейший толчок, и я с него не просто сойду – свалюсь.

Ладно, пора выползать из кельи на разведку. Причем разведать в первую очередь следует места общего пользования.

Надеюсь, дверь не заперта снаружи. Деревяшка флегматично посверкивала замком-защелкой, предлагая проверить.

Минуточку, а где хоть какая-нибудь обувь? Мне что, предлагается босиком ходить?

Судя по всему – да. Ничего похожего на сандалии, шлепки, туфли, босоножки, галоши, в конце концов, в комнате найти не удалось.

Что ж, образ босячки можно считать завершенным. Балахон и трусы на веревочке явно диссонировали с брендовыми сандалетами. А вот галоши были бы в самый раз. Но – нетути.

Ладно, сопру что-нибудь в доме. А может, удастся добраться до собственных вещей.

Затаив дыхание, я осторожно повернула дверную ручку и потянула дверь на себя. А-а-а, заперто! Они что, офонарели там все? Куда женщине податься с естественной (грозящей перейти в неестественную) нуждой? Хоть бы ведро поставили!

Я же говорю, кретинка заплесневелая. Дверь-то не внутрь открывается, а наружу, можно было бы сообразить сразу, учитывая размеры помещения.

Оформлением «наружи» занимался все тот же дизайнер по имени Жадность. Унылый оштукатуренный коридорчик не принял на свои плечи ни капли краски (в моей келье все же разорились на белую), бетонный неровный пол подозрительно напоминал строительную стяжку.

И оказалось, что больше жилых помещений в цокольном этаже не было. Какие-то подсобные помещения, кладовка, бойлерная, электрощитовая – и все? А где же мне умыться и попудрить носик? В дом все время бегать? Очень мило! А если ночью приспичит нос пудрить? А дверь будет заперта?

Что ж, в конце концов, есть кусты на участке. Мой, между прочим, участок, вернее, наш с Лешкой. Что хочу на нем, то и делаю, вот.

Ведущие вверх ступени громоздились справа от моих апартаментов. Бр-р-р, до чего же холодный и противный пол! К тому же неровный, босиком по нему могут передвигаться лишь аборигены Австралии, мои ступни мгновенно скукожились.

Ничего, добралась и на кукожах. Яркое утреннее солнце после подвальной серости казалось особенно ослепительным. А мое состояние – особенно отвратительным на фоне летнего великолепия.

Появление чучела в балахоне особого ажиотажа среди местного населения не вызвало. Потому что оно, население, в этот ранний час (если судить по солнцу) представлено было лишь пофигистски настроенной прислугой: два тощих негра чистили бассейн, негр поупитаннее возился возле розовых кустов.

Захотелось вдруг увидеть на тщательно выстриженном газоне родимый дачный туалет типа сортир с вырезанным сердечком в двери. Но увы, увы, откуда в цивилизованной Европе подобная экзотика? Придется идти в дом еще и за этим.

А хотелось бы сразу заняться делом: найти дочь, потом – тюрьму Лешкиной души, затем его тело, и останется сущая ерунда – заставить Дюбуа вернуть моего мужа. Только на этот раз без человеческих жертвоприношений. Как? Там посмотрим.

На первом этаже суетились кухарки. Они таскали немыслимое количество разнообразнейших блюд в столовую, где был накрыт большой стол. Приборов на столе было четыре. Интересно, с кем миляга Паскаль изволит завтракать?

Планировку собственной виллы я помнила прекрасно, поэтому нужное мне место нашла без труда. Розовая мраморная ванна с золотыми финтифлюшками потянула меня к себе словно магнитом. Неудержимо захотелось налить воды, наплюхать от души пены и погрузить израненное тело в нирвану.

Если бы не бинты, я, возможно, так и поступила бы. Но… Пока нельзя.

Ничего, еще успею. А вот умыться и почистить зубы я могу.

Ага, могу. Вот только про разбитые губы забыла. Шипя от боли, я все-таки завершила начатое.

Теперь – в бой.

Глава 31

Вроде и плескалась я недолго, но, когда вышла из ванной комнаты, оказалось, что великий и ужасный Паскаль Дюбуа уже осчастливил столовую своим появлением. Во всяком случае, оттуда грязными каплями долетал его голос. А еще – монотонный бубнеж Лешкиного тела. Значит, оно – второй участник трапезы, а кто еще два, приборов-то четыре?

Теперь слышу:

– Нет! Не хочу! Уходи, ты не папа! Где моя мама?

Доча бушует, умочка моя. Мама здесь, мама уже идет. И плевать, как я выгляжу, главное – поскорее прижать тебя к груди, поцеловать вкусно пахнущую макушку.

– Алекс, – прогудел мерзье, – вижу, ты не в состоянии наладить контакт с дочерью.

– Не в состоянии, – эхом отозвалось тело.

– Придется позвать твою жену.

– Мне уйти?

– Нет, останься, мне нужен переводчик, русского ведь я не знаю.

– Но ведь Анна сама может перевести, она хорошо говорит по-английски.

– Твоя жена больше не говорит вообще, ни по-русски, ни по-английски. Так что без твоего присутствия не обойтись. Ешь.

– Спасибо, хозяин.

Эх, оглоблю бы сейчас, да по родимой головушке! Но нельзя, он не виноват, к тому же хватит и одного покалеченного в нашей семье, Лешкино тело должно остаться целым и невредимым.

Ладно, хватит прятаться за дверью, пора явить себя народу. Да и есть хочется просто зверски!

Дюбуа приказал кому-то сходить за мной.

– Не стоит утруждаться, я сама пришла! – именно эта фраза должна была гордо и независимо прозвучать в столовой, знаменуя мое торжественное появление.

Но прозвучал лишь отвратительный гугнеж. Что вполне гармонировало с моим внешним обликом, и эти две гадости – гугнеж и облик – на какое-то мгновение выбили из меня боевой задор, заменив его мучительным осознанием унижения.

Уверенный марш по направлению к накрытому столу застопорился, вдруг резко заболела нога под повязкой, щеки полыхнули огнем, в уголках глаз появились предательские слезы.

Но торжествующая улыбка Дюбуа подействовала на меня, как красные пролетарские шаровары скотника Василия на колхозного племенного быка Борьку.

Слезы мгновенно высохли (возможно, из-за пылающих щек), кулаки судорожно сжались, боль в ноге я затолкала поглубже и, глядя на мерзье в упор, продолжила путь к столу.

Во главе которого и возвышался Дюбуа, одетый в расписной африканский балахон. Слева от него флегматично хрустело поджаренным тостом тело моего мужа, а справа расположились Ника и чернокожая нянька.

Радостного «мама!» при виде меня не прозвучало. Нахмурившись, дочка сосредоточенно всматривалась в приближавшееся чучело.

Лишь когда я подошла к ней вплотную и, закончив поливать мерзье презрением, с удовольствием перевела взгляд на свою малышку, в ее глазенках заплескалось безумное счастье узнавания:

– Мамочка!

Девочка рванулась ко мне, едва не упав с высокого стула, но я успела подхватить родное тельце и прижать наконец к сердцу. Сколько дней прошло с тех пор, как я вот так обнимала своего ребеныша, – три, четыре?

Но сколько же непостижимо чудовищного произошло с тех пор! Казалось, что разлука длилась не дни, а годы.

И все эти годы-дни Ника была совершенно одна рядом с гнусным монстром, пугавшим ее до обморока еще до встречи. Да еще и тупые живые куклы с лицами мамы и папы! Тут и взрослый человек мог сойти с ума от ужаса и безысходности, а что пришлось перенести малышке?!

И теперь, когда к ней вернулась наконец ее настоящая мама, девочку «отпустило». Она прильнула ко мне и разрыдалась.

Господи, дай мне сил справиться со всем этим! Не оставь нас один на один с порождением зла! И помоги мне сейчас, когда на моих руках заходится горьким плачем дочь, а я не могу сказать ни одного ласкового слова, спеть тихо-тихо на ушко успокоительную песенку, как это делала всегда!

Дюбуа разглядывал нас с холодным любопытством, Лешкино тело безмятежно наслаждалось кофе, нянька испуганно переводила взгляд с хозяина на нас, не зная, что делать.

Но мне сейчас все они были до зеленой звезды. Тельце дочери дрожало все сильнее, плач перешел в надсадный сип, у ребенка начиналась неконтролируемая истерика, грозившая закончиться обмороком.

Я целовала мокрые от слез щечки, дула в разгоряченное личико, гладила взмокшие кудряшки. Но не могла издать ни звука.

Не могла? Немедленно сосредоточься и сгреби уцелевшие мозги покомпактнее. Ты не можешь говорить, но мычать-то ты можешь, верно? Вот и пой песенку, состоящую из одних «м».

Что я и сделала на мотив «Колыбельной медведицы» из мультфильма «Умка». Ника больше всего любила слушать ее перед сном.

«Ложкой снег мешая, ночь идет большая…» Ну и пусть сплошное «м-м-м», все равно дочка знает слова наизусть.

Получилось, истерика постепенно угасала, пока не перешла в стадию судорожных вздохов. К этому моменту мы с дочкой давно уже сидели в уютном кресле, Ника полулежала на сгибе маминой левой руки, вцепившись ручонками в большой палец правой. Она не отрываясь смотрела мне в глаза, страх и боль в них постепенно сменялись покоем. Когда судорожные всхлипы почти прекратились, малышка провела пальчиком по моим губам и прошептала:

– Мамочка, ты не можешь говорить?

Я грустно улыбнулась и кивнула.

– Это сделал злой дядька?

«Да».

– И ты никогда-никогда больше не будешь говорить?

Я пожала плечами – «не знаю».

– Он очень плохой, меня тошнит рядом с ним, а когда он на меня смотрит, то очень болит голова. Ты заберешь меня отсюда?

«Да». Поцелуй в потный лобик – «обязательно».

– А как же папа? Ему очень плохо, я слышу. Он так кричит в моей голове! – Губы девочки снова задрожали, я нежно погладила ее по волосам, и малышка успокоилась. – Куда злой дядька дел папу? И зачем он водит за собой чужого? – Кивок в сторону удовлетворенно откинувшегося на спинку стула Лешкиного тела. – Знаешь, мамсик, дядька и вместо тебя чужую тетку приводил. Она была почти ты, но не ты. А ты почему-то была в маленькой бутылке. Как ты там помещалась, мама?

– Алекс, не сиди пнем, переводи, что говорит твоя дочь! – гаркнул мерзье.

– А, что? – встрепенулось дремавшее с открытыми глазами тело.

– О чем она говорит? – начал злиться Дюбуа. – Ты что, забыл, зачем ты тут?

– Не забыл, – равнодушный зевок. – Ничего интересного для вас девочка не сказала. Обычное детское сюсю-мусю с мамочкой.

– Позволь мне самому решать, что представляет для меня интерес, а что нет, – проворчал колдун, направляясь к нам. – Ну что, женщина, ты поняла теперь, что со мной следует быть покорной? Тебе понравились новое жилье и одежда?

Я посмотрела уроду в глаза. То, что мерзье прочитал в моих, ему явно не понравилось:

– Значит, не поняла. Ну ничего, поймешь, деваться тебе некуда. А сейчас покорми дочь, она отказывалась есть без тебя, приходилось кормить насильно. И сама можешь перекусить тем, что останется. Потом погуляй с Никой по участку, ей необходим свежий воздух. Позже я пришлю за девочкой, пора начинать обучение. Теперь, надеюсь, она будет более открытой.

Да пожалуйста, надейся сколько угодно, кто бы возражал! Для меня теперь главное – время потянуть, чтобы найти возможность вырваться из этой клоаки. И с тобой, урод, надо что-то делать, ведь в покое ты нас не оставишь.

Дюбуа гавкнул на няньку, жестом позвал за собой Лешкино тело, и мы с дочей остались наконец одни.

Спасибо тебе, господи! Пусть и дальше колдун пребывает в уверенности, что я теперь абсолютно безвредна, эдакое немое бревно, неспособное к общению. Интернет для меня недоступен, телефон – тоже, выйти хоть как-то на связь я не могу. Так считает Дюбуа, поэтому свободу моего передвижения по вилле ограничивать не стал. И это хорошо.

– Мамсик, пойдем кушать, – шмыгнула носом дочка. – Я проголодалась. А ты?

«Я тоже».

И пусть почти вся еда уже остыла, нам это было безразлично – ведь мы были вместе! И никто на осквернял окружающее пространство своим присутствием. Наверное, поэтому было очень вкусно. Если бы не эти дурацкие губы…

Повеселевшая Ника потянула меня за руку к выходу, но вдруг резко остановилась и с недоумением посмотрела на мои босые ноги:

– Мамс, а где твои тапки?

Я развела руки и пожала плечами – «нету».

– И зачем ты надела на себя мешок от картошки?

Ты, доченька, еще мамины трусы на веревочке не видела!

– Так нельзя, – нахмурилась Ника. – Тебе надо переодеться.

Кто бы спорил!

– Пойдем искать твои вещи. Я видела, как их тащили в дом.

И куда затащили?

Малышка уже решительно направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Но мне туда совсем не хотелось, поскольку где-то там уродливым грибом торчал Паскаль Дюбуа. Лучше поищем здесь, под лестницей есть большая кладовка, я помню.

Я подхватила дочку на руки и, предупреждая возмущение, указала на дверь кладовки.

– Поищем там? – сообразила малышка.

«Да».

– Тогда поставь меня на пол, а то тебе неудобно искать.

Ничего, справлюсь. Не хочу тебя отпускать, зернышко, я так соскучилась.

Придерживая малышку правой рукой, левой я открыла дверь подсобного помещения.

– Вот они, мама! – радостно завопила Ника, подпрыгивая от нетерпения. – Пусти меня!

Пустила. Дочка шустрым колобком вкатилась в тесную комнатушку без окон, а я включила в ней свет. Чемоданы действительно были здесь, но не все. Только два моих. Это и понятно, Лешкины забрало его тело, Никины – колдун. Они мне все равно не нужны сейчас.

– Какой откроем, ма? – вопросительно посмотрела на меня малышка.

Я взяла тот, в котором лежали повседневные вещи и обувь, и понесла в свою келью. Дочка лишних вопросов задавать не стала и, смешно сопя, помогала мне тащить чемодан.

Попадавшаяся по пути прислуга нами, как обычно, не интересовалась. Когда я начала спускаться по ступеням в подвал, Ника удивленно спросила:

– Мамсик, ты что, тут живешь?

«Да».

– Почему? Из-за злого дядьки?

«Да».

– Ну, я ему покажу! Без тебя теперь спать не лягу!

Солнышко родное, не заставляй маму плакать, мне сейчас разнюниваться нельзя.

Единственное, что понравилось Нике в моей келье, – пружинная кровать. Малышка, заливая окружающую серость искрящимся смехом, упоенно прыгала на ней, пока мама принимала более привычный облик.

В свободных льняных брюках цвета топленого молока, легкой батистовой рубашке с длинными рукавами и удобных босоножках на плоской подошве я почувствовала себя гораздо увереннее. Но сильнее всего укрепил мою уверенность в себе, конечно же, комплект французского белья.

Глава 32

Теперь можно и погулять. Провести, так сказать, рекогносцировку местности.

Напрыгавшаяся до изнеможения Ника с удовольствием ехала на маминых руках, обняв ручками мою шею. Если честно, дышать теплое колечко слегка мешало, ведь доча, намаявшись без меня, вцепилась крепко, не оторвешь. Но пытаться ослабить родной захват я не собиралась, пусть сжимает. Я тоже боюсь снова потерять мою малышку.

– Мамсик! – В глазах девочки вдруг заплескалась тревога. – Ты знаешь, вчера к Леле и Денику змея в комнату заползла. Я увидела это вот тут. – Маленький пальчик показал на лоб. – Такая змея большущая, гадкая, мне сразу очень страшно стало! Я тете Тане про это рассказала, и она Лелю и Деника в комнату не пустила.

Я вопросительно подняла брови – «ты уверена?».

– Да, мамочка. Я очень старалась найти тетю Таню, и у меня получилось. Там все хорошо. А у меня потом очень сильно голова болела и спать хотелось. Я и заснула.

Я с нежностью поцеловала загорелый лобик. Родная моя малышка-индиго, ты вчера все-таки услышала меня и смогла спасти своих друзей. Вот только чертов колдун без крови обойтись не смог…

Не думать об этом, слышишь? Посмотри, как мгновенно оживилась, забулькала и зачавкала гнилая бездна безумия. Ты хочешь туда?

Нет. Не хочу.

А в Сан-Тропе по-прежнему роскошествовал жаркий июль. Все то же ярко-синее небо, буйное солнце, щедрая зелень, запах моря – не изменилось ничего. Да и не могло измениться, природе безразличны людская злоба, их черные мысли и мерзкие желания. До поры до времени безразличны, конечно. Пока действия человечков не угрожают ей, природе, лично.

А Дюбуа природе не угрожал, он ее даже оберегал. Во всяком случае, участок вокруг виллы был безупречен. Идеальный газон, ухоженные деревья, тщательно подстриженные кусты – слуги колдуна работают без отдыха. На участке по-прежнему возился садовник, тощая парочка, чистившая перед завтраком бассейн, сейчас занималась уборкой территории.

Я решила прогуляться к воротам, посчитать охранников. Ника поставить ее на землю не просила, она только слегка ослабила захват и склонила голову мне на плечо. Легкое теплое дыхание крылышками бабочки щекотало шею.

Что происходит, господи?! Ведь это наша вилла, и сейчас мы должны были бы вот так же гулять, наслаждаясь летним теплом, а вокруг со слоновьим топотом носился бы Май. И со стороны дома звучали бы веселые голоса Лешки, Таньского, Хали, Инги, Алины, Артура…

Но – не звучат. Слышно только пение птиц, отдаленный шум моря, позвякивание инструментов прислуги и шорох шагов охраны.

Вот кого здесь было более чем достаточно, так это бравых секьюрити. Здоровенные накачанные негры надежно оцепили весь периметр участка. Двое торчали в будке у ворот, остальные слонялись вдоль забора, причем никто из них не спал! Охрана – и не спит. Уму непостижимо! Помнится, когда я бежала из подмосковной психушки, тамошние бравые ребятки создали мне режим наибольшего благоприятствования. Что я делала в подмосковной психушке? Долго рассказывать.[2]

Здесь же ситуация посложнее. Мрачные секьюрити, чей цвет кожи удачно гармонировал с черной униформой и черными ботинками (они бы еще валенки в такую жару напялили!), как-то без особого восторга наблюдали за нашим приближением.

Когда до ворот осталось метра два, из будки, бугрясь мускулатурой, вылез Полкан под два метра ростом и грозно загавкал.

И совершенно необязательно в совершенстве владеть французским языком, чтобы понять – нам здесь не рады.

– Мамсик, пойдем отсюда, дядька злится. – Не сказать, чтобы мой ребенок был напуган, Ника смотрела на здоровяка с неудовольствием, словно на груду камней, заваливших дорогу.

Пойдем, солнышко, пойдем, мама уже увидела все, что хотела. И увиденное ей очень не понравилось – сбежать отсюда практически невозможно.

Будь я американкой, с малолетства посещавшей психотерапевтов, я бы сейчас подстреленным зайцем металась по территории в поисках подходящего пакета. Да не тошнит меня, что вы! Но ведь каждый американец знает – в экстремальной, кажущейся безнадежной ситуации, когда ты в отчаянии и не знаешь, что предпринять, надо непременно подышать в бумажный пакет. Если не поможет – надень пакет на голову и прикинься мешком картошки, авось проблемы тебя не заметят и пройдут мимо.

Другого объяснения этой дурацкой методике, частенько показываемой в их фильмах, я не нахожу. Фигню насчет кислорода и углекислого газа даже слышать не хочу. Почему-то она, фигня, властвует только над умами американского народа, в Европе бумажные пакеты используют по прямому назначению – для упаковки.

Про братьев-славян я вообще молчу. Наши обычно дышат не в пакет, а в трубочку инспекторов ГИБДД.

И вообще, особой безнадеги в этой, не скрою – гнуснейшей, ситуации я не вижу. Вот когда я сидела в бутылке, а мое тело пыталось исполнить любой приказ колдуна – тогда да, было жутковато от осознания собственной беспомощности.

Теперь же я – снова я и полностью отвечаю за свои действия. Потеряла способность говорить – ладно, переживу, не могу общаться письменно и не умею читать – тоже…

Стоп, а вот это я так и не проверила!

Так, для начала придется поставить ребеныша на землю.

– Мамочка, а почему ты меня отпустила? – Ника решила немного покапризничать. – Не хочу ножками идти!

Я подмигнула малышке и, присев на корточки, написала пальцем на земле имя дочери.

Ага, написала. Национальная индейская изба получилась – фигвам. На земле остались непонятные каракули. А кстати, из каких букв состоит имя Ника? И что это такое – буквы?

Приплыли. К корявому берегу осознания реальности – перед вами немое необразованное бревно. И уверенность Дюбуа в абсолютной бесполезности и безобидности этого бревна имеет под собой довольно увесистое основание. На трех слонах лежит, к примеру.

Вот только у слонов ноги глиняные. Или станут такими. Не бывает безвыходных ситуаций, ведь в них, в ситуации, как-то входишь, верно? Значит, отверстие в западне все же есть, пусть даже оно сейчас и захлопнулось. Отхлопнем.

– Ну что, порисовала? – Дочка с любопытством рассматривала мамины каляки-маляки. – А что это?

«Не знаю».

– Тогда пойдем в бассейн, покупаемся. – Ника, забыв о недавнем капризульстве, уже тянула меня за руку к манящему солнечными бликами голубому зеркалу воды. – Ой, только там тетя какая-то, я ее видела вместе с тем плохим дядькой. Он вел себя с ней не по-джентльменски! – важно заявил ребенок, подняв указательный палец.

Дочка так забавно скопировала папу, что я не выдержала и впервые за эти долгие дни-годы звонко расхохоталась.

– Замечательно! – пустой бочкой бухнул за спиной осточертевший голос мерзье. – Вижу, общение и прогулка пошли на пользу обеим. Ника оживилась и снова стала контактной, с удовольствием болтает – пора начинать обучение. Я доволен, женщина, ты справляешься хорошо. Я даже не буду наказывать тебя за воровство. И не надо сверкать глазами. Все, что находится в этом доме, независимо от того, кому принадлежало раньше, – мое. И брать вещи без моего разрешения означает воровать их. Но, так и быть, оставь их себе.

Вот спасибо, благодетель ты наш!

Очаровашка Паскаль притащился в сопровождении уронившего «меня» со ступеней Франсуа. Парнишка топтался за спиной хозяина и как-то странно смотрел на меня. Наверное, потому, что я теперь «слегка» отличалась от бездушной марионетки. Эх, мальчик, мальчик, что тебя заставило пойти в услужение к столь гнусному типу? Ты ведь не тупой зомби, я вижу. Ты здесь по доброй воле. Захотелось научиться власти над людьми? Делать из них покорных слуг, готовых на все? Жаль. Лицо у тебя славное, глаза пока живые и умные. Но скоро станут мертвыми и умными, как у твоего хозяина.

Дюбуа повернулся к помощнику и приказал забрать у меня Нику. Парнишка, криво улыбаясь, направился к нам.

Дочка, при появлении колдуна мгновенно вернувшаяся на мамины руки, прижалась ко мне еще сильнее и враждебно смотрела на подошедшего Франсуа. Потом враждебность сменилась сомнением, брови девочки насупились, она не отрываясь вглядывалась в глаза парня.

Но когда тот попытался забрать ее у меня, Ника, прекратив игру в гляделки, закатила великолепнейший, образцово-показательный скандал.

Скажу одно – мое левое ухо, принявшее на себя основной удар, временно вышло из строя. Визжать дочка умеет, как никто другой.

Франсуа беспомощно оглянулся на хозяина, явно не зная, что делать с плотно прилипшим к матери, истошно орущим ребенком. Оторвать от меня Нику, не причинив ей при этом боли, было невозможно.

Мерзье перекосило, словно он отхлебнул крепленого винца, разлитого на Муходранском винзаводе.

– Ладно, женщина, – процедил он, жестом посылая незадачливого помощника куда подальше, – так и быть, оставайся со своей дочерью. Придется, похоже, переселить тебя к ней в комнату. – Молодец, доча, выполнила обещание! – А сейчас неси Нику в дом, начнем работу.

Спорить и тупо упираться сейчас глупо и бессмысленно. Можно потерять завоеванные позиции. Будем продвигаться вперед постепенно, кавалерийский наскок в данной ситуации не скачет.

Успокаивающе поглаживая дочкины кудряшки, я направилась вслед за Дюбуа. Но, поскольку колдун, торопившийся побыстрее начать затягивать ребенка в клоаку, в которой сидел сам, с ходу набрал повышенную скорость, в дом я вошла одна. Топот мерзье слышался где-то впереди.

– Анна!

Шепот прилетел из ниоткуда. Может, показалось? Кто может меня здесь звать по имени? Лешкино тело? Без приказа хозяина? Это вряд ли.

Я прислушалась – тишина (если не считать грохота Дюбуа).

Хотела было идти дальше, но вдруг заметила, что Ника смотрит куда-то в сторону. Там между входом в столовую и лестницей на второй этаж в небольшом закутке раскорячилась здоровенная пальма в кадке. Бедняжке Паскалю, видимо, не хватало родной растительности.

– Анна, идите сюда! – на довольно неплохом русском прошептала пальма.

Сердце подпрыгнуло и заплясало тарантеллу. Кто это?!

– Мама, быстрее, злой возвращается! – испуганно пискнула Ника.

Все-все, уже бегу к говорящей пальме.

За толстенным волосатым стволом которой прятался…

Франсуа?!

Глава 33

В целом это выглядело довольно забавно – темнокожий парнишка с развесистыми дредами на фоне лохматого пальмового ствола. Но восторгаться гармоничностью картины времени не было, раздраженные вопли мерзье приближались.

Франсуа, напряженно поглядывая в сторону лестницы, торопливо проговорил:

– Не оставляйте девочку наедине с ним ни секунды, любыми способами, как сможете. И не позволяйте ребенку смотреть в глаза Дюбуа. Девочка и сама это чувствует, но она пока слишком мала, чтобы противостоять бокору, да еще такому сильному, в одиночку. Помогите ей! И помните – вы не одни.

– Женщина! – истекающий злобой голос колдуна раздался совсем близко, он уже спускался по лестнице. – Ты где? Потерялась? Или пытаешься спрятаться? Запомни – от меня не спрячешься, я чувствую силу твоей дочери и найду ее где угодно.

Да сколько угодно! Поиграем в прятки, спасибо за подсказку. Надо убежать подальше от Франсуа, чтобы мерзье не почувствовал его.

Я бесшумно выскользнула из пальмового закутка, Ника облегчала мне передвижение, повиснув обезьяньим детенышем.

Пока грузный урод, топоча и чертыхаясь, спускался по лестнице, мы с дочкой успели проскользнуть в большой стенной шкаф, предназначенный для верхней одежды. Это даже и не шкаф был, а небольшая комнатушка-гардеробная, расположенная слева от входной двери. Разумеется, никакой верхней одежды в июльскую жару там не было. И до нашего появления единственным обитателем гардеробной была пустота.

Ну вот, а теперь образцово-показательно забьемся в самый дальний угол шкафа и изобразим инсталляцию «Испуг». Хотя на самом деле хотелось кружиться и приплясывать от радости – мы не одни, мы не одни!

– Женщина! – Дверь гардеробной распахнулась, явив нам раздраженную физиономию Дюбуа. – Давно пора смириться с неизбежным и покориться моей воле. Но одно меня радует – ты оказалась глупее, чем я думал. Это хорошо. Пошевеливайся!

Ладно, ладно, не вопи. Уже идем.

Мерзье привел нас в мансарду. Я не помню, что здесь должно было располагаться по проекту, но сейчас на меня мрачно смотрело логово черного колдуна. Как бы по-дурацки это ни звучало в начале двадцать первого века.

И вчера я ошиблась – кровавый ритуал проводился не в подвале, а именно здесь. Теперь понятно, почему мне показалось тогда, что действо происходит под открытым небом, – оно, небо, с ужасом заглядывало внутрь через мансардные окна.

О вчерашнем кошмаре напоминали только погасшие факелы, закрепленные вдоль стен, да деревянное возвышение с вырезанными на нем причудливыми знаками. Кажется, именно на нем я и лежала накануне.

Шест, торчавший посреди помещения, остался, а вот рисунки на полу, кровь – все это исчезло. Видимо, прислуга постаралась, выскоблила все вокруг до скрипа.

Июльское солнце, брезгливо поджимая лучи, пусть и без особого энтузиазма, но освещало логово довольно хорошо. Высветив при этом массу непонятных вещей – какие-то порошки в банках, засушенные летучие мыши, жабы и прочая нечисть, гроздьями развешанная по стенам, словно лук и чеснок у запасливой хозяйки. Пучки трав размером с банный веник на полках, и там же – что-то круглое, непонятное.

Очень даже понятное. Человеческий череп.

Ника вскрикнула и вжалась лицом в мое плечо. Мне тоже захотелось спрятаться, вот только негде. Нет, не из-за черепа, я не настолько впечатлительна.

Просто только сейчас я рассмотрела, что алтарь вовсе не пуст. На нем лежала, слегка приподняв голову, та самая гремучая тварь, которую я увидела под кроватью маленьких Салимов.

Наяву гадина выглядела еще отвратительней. И страшнее. Такой огромной змеюки в реальности я еще не видела.

Дюбуа заметил впечатление, которое произвела на нас его подружка, и ухмыльнулся:

– Страшно? Это хорошо. Послушней будете. Женщина, если ты не станешь мне мешать, твоя дочь очень скоро научится повелевать не только этой змеей, но и всеми ядовитыми тварями мира! – И тобой тоже? – Она сможет заставлять их делать то, что ей понадобится. И никто никогда не заподозрит ее в происшедшем. А потом, когда Ника подрастет, она поймет, что страх правит миром, и ей не надо уже будет ни перед кем отчитываться!

Ты кретин, Дюбуа, миром правит не страх, миром правит любовь. Во всех ее оттенках и проявлениях.

Я как-то сразу успокоилась, и дальнейшие пафосные страшилки колдуна до моего сознания достучаться не могли и надоедливыми мухами жужжали вокруг.

А вот Нике приходилось нелегко. Моя чувствительная малышка ощущала то, что мне было, к счастью, почти недоступно, – черную мощь, исходившую от Дюбуа. Здесь, в своих владениях, среди своих колдовских причиндалов мерзье словно увеличился в размерах. И если даже я чувствовала душную увеличивающуюся тяжесть, заполняющую пространство, что говорить о девочке! Она съеживалась все сильнее, сердечко бешено колотилось, пальчики, вцепившиеся в мои плечи, побелели от напряжения.

А увлекшийся мерзье уже почти кричал, брызжа слюной и размахивая руками. «Радужные» перспективы его тандема с моей дочерью, похоже, доводили урода до экстаза. Или… Впрочем, неважно. Все равно достал.

Я подошла (хотя, если честно, это было довольно трудно – меня словно кто-то отталкивал от колдуна) к изрыгавшему гнусности Дюбуа поближе и изо всех сил пнула его ногой. Туда, куда хотела, не попала, роста не хватило.

Но нужного эффекта достигла, милейший Паскаль прекратил затянувшийся спич и охнул, а змея на алтаре угрожающе затрясла своей погремушкой.

– Ты опять? – зашипел колдун, черной громадой нависнув над нами. – Я ведь предупреждал тебя – не смей ко мне прикасаться!

Ой-ой, напугали ежа голой попой! Сам же лишил меня возможности говорить, а теперь возмущается! Из твоей прочувствованной речи я поняла, насколько тебе нужна моя дочь, а ты, сволочь, давно сообразил, насколько я нужна дочери. Так что ничего хуже того, что уже со мной сотворил, ты не сделаешь. Пока.

Я бесстрашно посмотрела колдуну в глаза, затем показала на дрожащую малышку и нахмурилась.

Кем-кем, а дураком Дюбуа не был. Он наклонился поближе к девочке, вгляделся и досадливо прищелкнул языком. Потом недовольно пробурчал:

– Я понял, женщина. Что-то я сегодня перестарался, на твою дочь надо воздействовать постепенно. Но я слишком долго ждал этого момента, так много сил потрачено, поэтому и увлекся. Ладно, унеси ее, пусть отдохнет. Обед вам принесут в комнату. Но учти, вечером я за вами пришлю. Придете сюда, поняла? И не вздумай опять ерундой заниматься, не зли меня. Запомни, женщина, ты сейчас по краю бездны ходишь, одно неосторожное движение – и возврата больше не будет. Поняла? Я спрашиваю – поняла?

Пришлось кивнуть.

– Иди.

Уговаривать меня не надо, этот приказ я выполню с невиданным энтузиазмом. И дорогу я помню, провожать не стоит.

М-да, погорячилась. Я дорогу вниз помню, а вот какая из шести спален второго этажа Никина – не знаю. Меня ведь туда в прошлый раз в бутылке носили, а рассчитывать на память тела не стоит.

И ведь у дочки не спросишь, нечем. Значит, придется довериться инстинктам тушки. Я топталась перед рядом дверей, прислушиваясь к собственным ощущениям. Ощущения, похоже, испуганно прислушивались ко мне – когда хозяйка психовать начнет?

Вот прямо сейчас и начну, поскольку нету у меня больше нервной системы, кончилась. Остался бессистемный спутанный комок нервов.

Я собралась уже бесцеремонно вваливаться во все комнаты подряд, пока не найду нужную, но ближайшая дверь распахнулась, и из комнаты вышел Лешка. Вернее, его тело, но как же мне захотелось броситься к нему, уткнуться носом в уютную ямку между ключицами, и чтобы теплое кольцо сильных рук укрыло, защитило нас с дочерью от наползающего мрака! Я автоматически шагнула навстречу мужу, но, наткнувшись на пустоту глаз, опомнилась.

– Ты зачем Нику ко мне несешь? – недовольно проворчал «Лешка». – Ее комната там.

И он указал на дверь напротив. Хоть какая-то от тебя польза, чурбачок. Ты смотри, береги себя, будь аккуратнее, скоро хозяин вернется, ему не нужны такие «славные» ощущения, как у меня. А то я, чувствую, скоро свалюсь, если не перестану так нагружать больную ногу.

Ничего, сейчас отдохнем вместе с дочкой. Вот и ее комната.

Ну конечно, а чего ты хотела? Разумеется, здесь торчат все три няньки. И за каким, м-м-м, овощем Дюбуа нагнал к моей малышке столько прислуги? Надеялся, что три справятся лучше? Идиот.

Вскочившие при нашем появлении тетки с удивлением смотрели на меня. Затем одна из француженок что-то спросила. Я показала рукой на рот и покачала головой. Негритянка презрительно фыркнула и решительно протопала к нам. Что дальше? Попробуешь забрать Нику? Ты смотри, попробовала. Знаешь, я, конечно, не люблю женских драк, но не надо трогать моего ребенка. Я за это твоему хозяину напинала от души и на месте некоторых неповоротливых пончиков поостереглась бы руки тянуть, куда не просят.

Пончику хватило одного предупредительного пинка, чтобы сделать правильные выводы и откатиться подальше. Француженки и соваться не стали. Няньки растерянной кучкой столпились возле окна и оттуда наблюдали за нами.

Не люблю, конечно, когда на меня таращатся, ну да ладно, сейчас главное – Ника. Малышка совсем сомлела на моем плече, очередное столкновение с воинствующей тьмой вымотало ребенка до донышка. И она сейчас была особенно беззащитна перед Дюбуа, сил для сопротивления у ребенка не осталось. Но это, к счастью, чувствовала только я. Потому что по-прежнему ощущаю себя единым целым с дочкой и понимаю ее, как никто другой.

Я осторожно положила малышку на кровать. Резвившаяся час назад веселая загорелая девчушка снова напоминала воскового кукленка. Ничего, родная, мама теперь с тобой, а еще у нас есть помощник. Отдохни, зернышко, поспи, а я тебе песенку спою.

На этот раз я «пела» «За печкою поет сверчок», нежно поглаживая дрожащую дочку. Потом прилегла рядом и обняла ее. Дыхание Ники постепенно выравнивалось, сердечко замедляло сумасшедший бег, переходя на положенную ходьбу. Залитые чернотой глаза снова стали цветными, дочка смотрела на меня не отрываясь. Но вот сон осторожно подкрался к ней, потрогал мягкой лапой веки и медленно опустил их. Малышка уснула.

Теперь можно заняться и очисткой комнаты от посторонних предметов количеством три штуки. Предметы пробовали сопротивляться, на их счастье, молча. Но я в некоторых ситуациях необычайно настойчива, и меня не пугает применение довольно болезненных аргументов.

Злобно шипя, тетки все же предпочли не испытывать мое терпение и убрались. Небось к хозяину побегут, жаловаться. Вот пусть он им все и объяснит.

Глава 34

Ника проспала больше трех часов. Принесенный обед давным-давно остыл, мне трапезничать в одиночестве не хотелось. Конечно, самым разумным было бы присоединиться к дочке и отдохнуть, но побывавшее вне тела сознание категорически отказывалось теперь добровольно нырять в забытье.

Господа, можете меня поздравить! У меня, кажется, развилась редкая, просто-таки раритетная фобия – боязнь потери тела. Наблюдать за разнузданным поведением своей тушки, потеряв над собой контроль в прямом смысле слова, – такого и врагу не пожелаешь!

Нет, вру. Пожелаю. С удовольствием засадила бы мерзкую душонку Дюбуа в банку с прокисшими огурцами, а тело отправила чистить сортиры в частном секторе. И не с помощью ассенизаторской машины, а вручную, ведром и в бочку.

Ну не могу я подставлять неизбитую щеку, схлопотав увесистую оплеуху, не могу! Когда дело касается моей семьи, и речи не идет о всепрощении. Это вовсе не значит, что я готова преследовать обидчиков до конца дней своих, нет. Там, дальше, им один судья – Бог. Но покорной ослицей подставляться под удары, в то время как черный паук затягивает в свою липкую паутину мою дочь и моего мужа?! Нет уж, увольте.

Я с трудом удерживала себя от начала спасательной операции. Несмотря на вожжи разума, упорно рвалась к двери – бежать, искать, найти бутылку с Лешкиной душой. Многочасовое пребывание без хозяйки подействовало на мою тушку резко отрицательно – угомонить ее было довольно проблематично.

К дверям я себя все же не пустила, но и полежать рядом с дочерью, как того настоятельно требовала, периодически переходя на визг, моя больная нога, не получилось. Словно зайчик с супербатарейкой в попе, моталась я по комнате, составляя хитроумнейшие и вероломнейшие планы побега. Утомлять вас подробностями не буду, упомяну лишь, что в одном из планов фигурировали пылесос, набор пассатижей и боевой вертолет «Черная барракуда».

– Мама! – сонный возглас Ники прервал трансляцию сражения кучки ниндзя со мной во главе против колдуна. – Ты где?

Я подбежала к кровати, подхватила разоспавшегося ребеныша на руки и сделала «фр-р-р» в шейку. Дочка поежилась и звонко расхохоталась:

– Мамсик, не щекотись! Ой, а где противные тетьки? Ты их прогнала, да? Вот здорово, они мне совсем не нравились, они какие-то тухлые внутри.

Точнее не скажешь, от прислуги Дювалье действительно несло душевной тухлятиной.

Потом мы решили пообедать, пусть и запоздало. Сегодня у нас день остывшей пищи, ну и пусть. Зато в самой лучшей компании: ты, да я, да мы с тобой.

Ника, словно компенсируя мамину немоту, болтала почти безостановочно. Почти, потому что малышка проголодалась, а есть и разговаривать одновременно воспитанным девочкам нельзя.

Но ни разу, ни единым словом девочка не упомянула происшедшее в логове колдуна.

Ну вот, поели, теперь можно и погулять. И плевать нам на планы мерзье – пришлет он за нами, ха! Присылай. А я всех посылать буду.

Дочка явно не хотела передвигаться по дому самостоятельно, «наша» вилла пугала ребенка все больше. Когда я, взяв ее за ручку, направилась к двери, Ника быстренько забежала вперед и заканючила:

– Я хочу с тобой, я боюсь ножками!

Пришлось приподнять штанину и показать дочери туго забинтованную ногу. Судя по ощущениям, под повязкой притаился офигительный ушиб, периодически стреляющий очередями боли.

– Ой, мамочка! – Малышка присела на корточки и осторожно погладила бинт. – Тебе больно, да? Давай никуда не пойдем, теперь ты поспи, а я тебе спою. Иди, иди, ложись.

Вот оно, кудрявое слабое место, брешь в моей броне. Постоянно провоцирует маму на обильное слезоотделение, грозящее тотальным разнюниванием. А сейчас нельзя, никак нельзя.

Что немедленно подтвердил главный никак.

Дюбуа опять приперся за нами лично, никого присылать не стал. Видимо, мое буйное поведение убедило мерзье, что поручать своей тухлой прислуге столь сложное дело не стоит. В общем, погулять сегодня мы уже не успели. Впрочем, остается еще вечернее время.

– Женщина! – разумеется, душка Паскаль ввалился без стука. – Твоя дочь готова?

Это смотря к чему. Убежать отсюда – в любую секунду, а вот окунаться в гнилое болото зла мой ребенок не будет готов никогда.

Видно было, что Нике очень хочется снова оказаться на маминых надежных руках, только там ей было относительно спокойно рядом со злым дядькой. Но малышка запомнила мою забинтованную ногу и причинять маме новую боль не хотела. Она прижалась к моей здоровой ноге, плотно обхватила ее ручками и исподлобья смотрела на Дюбуа. Но недавнего ужаса в глазах ребенка больше не было.

Правда, когда злой дядька наклонился и протянул к ней свои лапищи, Ника не выдержала и, спрятав лицо, тоненько заскулила. Опередив мерзье, я подхватила дочь и прижала к груди. Ну почему у людей нет сумок, как у кенгуру? Сейчас спрятала бы туда ребенка и, освободив руки, приготовилась драться за него.

Оставалось одно – толкаться глазами. Колдун усмехнулся:

– Успокойся, женщина, я не собираюсь применять физическое насилие, скоро твоя дочь сама будет бегать за мной, словно собачонка.

Собачонка, говоришь? Эх, мою бы сюда крохотульку, Май быстро разобрался бы, что к чему. Опыт общения с подобной мразью у пса имеется, одного маньяка-людоеда он уже загрыз. Но увы, мой защитник остался в Москве и ничем помочь не может. А ведь пес не хотел нас отпускать, особенно Нику. Зверь чувствовал приближение другого зверя, двуногого.

И незачем так орать, я не оглохла, я просто отвлеклась на девичьи грезы. Вы, любезнейший, прервали меня на самом интересном месте – Май, брезгливо сморщившись, с отвращением выплевывает ваше только что откушенное мужество.

Последовал довольно увесистый тычок в спину – джентльмен напоминал даме, что пора нести свою… хм, следовать, короче, за джентльменом. Точнее, впереди него, словно перед нами было минное поле. Или чтобы не пришлось бедняге Паскалю снова тратить драгоценное время на поиски глупой курицы, наивно пытающейся спасти своего цыпленка.

Дом словно вымер. Или просто затаил дыхание, опасаясь, что его вырвет содержимым. Ведь его строили для счастливой жизни, для радости, для звонкого детского смеха. А вместо этого в доме поселились ужас, боль, кровь…

И снова здравствуй, крысиное логово. Не стану врать, что я тебе рада. Но одно позитивное изменение все же отметила: змеи на алтаре больше не было.

Зато появился стул возле входа, на который мне и было указано:

– Садись сюда. А дочь твоя пусть идет ко мне. Сама.

Я прижала Нику еще сильнее и отрицательно помотала головой. Мерзье снисходительно усмехнулся:

– Неужели ты так и не поняла – МНЕ сопротивляться бесполезно.

Он подошел к одной из настенных полок, взял оттуда плетеную бутыль и вернулся к нам.

Дочка, съежившись улиточкой, по-прежнему прятала лицо на маминой груди. Дюбуа наклонился, оценил плотность прижимания, удовлетворенно кивнул и вытащил из тыквы щепотку какого-то порошка. Который и выдул мне практически в нос.

Он что, думал, я из-за сокрушительного чиха ослаблю руки и отпущу дочку? Нет уж, не дождетесь, я помню слова Франсуа.

Странно, но пока я сотрясалась от разрывающего голову чиханья, колдун не предпринял ни единой попытки забрать у меня малышку. Он возился со своими банками и склянками, перебирал пучки трав, шарил по шкафчикам, совершенно не обращая на нас внимания.

Зуд и свербение в носу постепенно стихали, глаза почти перестали слезиться, я начинала приходить в норму.

А пришла в тупик. Обнаружилось, что я не могу пошевелиться. Вообще. Попытка протереть слезящиеся глаза вяло соскользнула на пол. Колдун заметил это, удовлетворенно хмыкнул и подошел к стулу, на котором громоздилась куча тряпья с девочкой. Беседовать с кучей колдун счел ниже своего достоинства, бесцеремонно вытащил из нее вскрикнувшую малышку и понес девочку к алтарю.

А я… «Не оставляйте наедине, не позволяйте смотреть девочке в глаза»! Почему я решила, что легко справлюсь с поручениями?

Да потому, что я не привыкла, знаете, иметь дело с колдунами. Разные отбросы рода человеческого встречались на моем пути, но все они были обыкновенным человеческим дерьмом, во всех смыслах этого слова, понятным, так сказать. Никакой мистики, никакого колдовства. И даже временное пребывание вне тела не внушило мне должного уважения к мощи колдуна. Мне казалось, что сила материнской любви уравновесит мрак. Но я совершенно забыла, что мерзье владеет еще и черным ведовством. А против грибочков, травок, змеек, паучков и прочей ядовитой гадости бессильны любые чувства.

Сижу вот теперь парализованная, могу шевелить только веками. И на том спасибо, будь и веки неподвижными, глаза бы пересохли к колдуновой матери.

И все же, все же – не бессильны чувства перед ядом, я ошиблась. Да, пусть я застыла восковой куклой, хоть иголки в меня втыкай (не дай бог, конечно), я не в состоянии двинуться с места, даже мизинцем пошевелить не могу, но ведь у меня уже есть опыт бестелесного общения с дочерью. Сила духа, оказывается, вовсе не пустой звук.

А очень даже наполненный. Всем, что есть в душе. В моем случае это – любовь, нежность, надежда и, конечно же, вера. Иначе – никак.

Немедленно сосредоточься, не смей растекаться киселем! Без твоей помощи дочери будет совсем плохо.

Но ей уже плохо!

Поначалу, едва колдун усадил Нику на алтарь, девочка попыталась соскочить с него и убежать. Но Дюбуа, одной рукой удерживая малышку на месте, другой приподнял ее подбородок и заглянул в глаза…

И ребенок замер, словно птенец перед гадюкой. Зрачки снова заплыли чернотой, голова запрокинулась, упрямое выражение постепенно сменилось неподвижной маской безразличия.

И тогда колдун заговорил. Низкий, какой-то утробный голос заполнил пространство, он давил, прижимал, размазывал. Слов я не понимала вообще, это не было похоже ни на один из европейских языков. Что-то очень древнее, очень злое, очень жестокое говорило сейчас голосом Дюбуа.

И почти зримо обволакивало тело моей дочери, проникало внутрь, отравляло душу.

И оттенок Никиных глаз начал меняться. На смену пушистому бархату южной ночи наползал ледяной мрак бездны.

Солнышко мое, лапеныш родной, держись, сопротивляйся, не сдавайся! Мама здесь, рядом, возьми все, что есть у меня, до последней капельки! Я укрою тебя, спрячу, защищу! Возьми мою жизнь, возьми мой свет!

ВОЗЬМИ МОЙ СВЕТ!!!

Глава 35

Не могу сказать, что рекомендовала бы всем и каждому хоть раз в жизни пережить разделение души и тела. Опасная это все-таки штука и весьма неприятная. Зато последствия могут быть самыми неожиданными. В моем случае это ощутимый рывок в развитии ментальных способностей, я научилась управлять силой духа.

Потому что у меня все получилось.

Сначала тоненький, робкий, но разраставшийся с каждым мгновением, от меня потянулся луч света. Он вовсе не походил на солнечный, к примеру, все было на уровне ощущений. Если вокруг колдуна и Ники клубился сгусток черной энергии, то от меня струился радужный, сплетенный из бесконечной любви, нежности и веры поток. Занятый своим камланием Дюбуа сначала не обратил на него внимания, поток был слишком слабым. Но он рос, крепчал, начинал бурлить и переливаться.

Пока не обрушился всей мощью на кокон зла. И сгусток взорвался, разметав в пространстве обрывки гнилых мыслей и жестоких намерений.

Колдун хрипло вскрикнул и схватился за голову, а Ника… Моя малышка тряпичной куклой упала на алтарь, глаза закатились, все тело сотрясалось в конвульсиях.

Пыталась просочиться ренегатская мыслишка: «Что же ты наделала?» Но на рефлексию не хватало сил, я и так едва держалась. Спасительное забытье уже нетерпеливо топталось за спиной, сжимая мою голову пуховыми ладошками. Рано, рано, рано!

И ничего я не наделала! Да, знаю, малышке сейчас невыносимо плохо, но это очистительные судороги, так выходит просочившийся мрак. Я чувствую это. И из последних сил наполняю своего ребенка светом материнской любви.

– Ты!!! – прорычал колдун, поворачиваясь ко мне. – Что ты наделала?! Ты чуть не убила свою дочь!!!

Заткнись. И не мешай. Я и так едва держусь, а тут еще ты со своей бабской истерикой.

Давай, солнышко, давай, помогай маме. Гони прочь липкую гадость, закрывайся от зла. Тебе больно, родная, я знаю, я ведь тоже чувствую это. И забираю боль себе, сколько могу. Мы справимся, вот увидишь. Свет сильнее мрака, так было, есть и будет всегда.

Поток становился все прозрачнее, пока не растаял совсем.

И вместе с ним почти растаяло мое сознание. Последнее, что я увидела, прежде чем отключиться, была перекошенная дикой злобой физиономия колдуна.

А знаете, на этот раз мне в отключке очень даже понравилось – Ника, Лешка, я и даже Май бултыхались в бассейне. Судя по природе, это происходило дома, в Подмосковье. И пусть все вокруг было незнакомым: и коттедж, и деревья, и участок, но я чувствовала – это и есть НАШ дом. Ощущение бесконечного, пузырящегося счастья заполняло все пространство вокруг. Радостный смех дочи, играющей с повизгивающим от избытка чувств псом, нежный взгляд моей половинки – я не хочу уходить отсюда, не хочу! Реальность, поджидающая меня за гранью сна, тошнотворна. Господи, молю тебя, пусть именно она окажется сном! Ведь то, что происходит сейчас, и на самом деле мало похоже на привычную и объяснимую реальность. Это ведь просто очередной ночной кошмар, да? Пусть и немного затянувшийся. А то, что я сейчас вижу, и есть моя нынешняя жизнь. Да? Да? Да?..

Нет.

Об этом мне услужливо сообщил запах. Вернее, омерзительная вонь, буквально выбившая меня из радужного мира. Пробкой от шампанского вылетела я оттуда и, как и положено пробке, со всей дури врезалась в реальность, обрушившую на меня вслед за вонью боль.

Мне бы рассопливиться от горя, а я валяюсь и тупо радуюсь вони и боли. Почему? Да ведь я – по-прежнему я, целая и повредимая. Очень даже повредимая. Осатаневший от ярости колдун вполне мог вышибить из меня дух во всех смыслах слова. И сидела бы я опять в бутылке, словно микстура от поноса.

А так – нога болит, голова болит, ребра болят, да так, что дышать тяжело. Проще сказать, что не болит. Язык. Потому что не работает.

Интересно, а что насчет управления этой грудой вторсырья? Паралич прошел? И кстати – а где я, собственно, нахожусь? Почему так смердит?

Вот сейчас все и узнаем. Пора – не пора, открываю глаза. Кто не спрятался, я не виновата.

А никто и не прятался, потому что некому. Стонущее нечто, по недоразумению все еще именуемое Анной Лощининой, было единственным одушевленным предметом в сарае для хранения удобрений, основным ингредиентом которых был, если судить по определенным изысканным ноткам, навоз. Не знаю, в каком виде выпускают сие благолепие во Франции, наверняка гранулируют, но воняет он интернационально. Во всяком случае, от аккуратно сложенных в углу сарая мешков, возле которых изволила почивать я, несло именно им. Дерьмом-с.

Да уж, неслабо я раздраконила очаровашку Паскаля. Судя по ощущениям, он решил поиграть в асфальтовый каток и не один раз проехался по мне, а потом распорядился зашвырнуть туда, где, по его мнению, мне самое место.

Спасибо, дяденька, что не убил вовсе. Остальное я как-нибудь переживу, потому что живу!

Как там дела у Никуськи? Я закрыла глаза и попыталась настроиться на дочь. Но то ли слишком вымоталась накануне, то ли и на самом деле всплеск паранормальных способностей возможен лишь в минуты крайней опасности – сейчас у меня не получилось ничего.

Ладно, главное – моя малышка жива. Это я знаю совершенно точно. А еще я теперь знаю, где находится Лешкина душа. Она там, в логове Дюбуа. Тогда, в момент максимального напряжения, когда сопротивление зла стало почти невыносимым, со стороны одной из закрытых полок колдуна прилетел ослепительный шарик света. Лешкиного света. И зло мы победили вместе.

Но в то мгновение я не стала акцентировать на этом внимания, чтобы Дюбуа ничего не понял. Иначе он перепрячет бутылку, и будет гораздо сложнее вернуть Лешку.

Ну, и чего ты расселась? Нравится нюхать навоз? Смотри, пропитаешься эксклюзивным ароматом, птицы в обморок падать будут.

Подхватиться легко и изящно не удалось. Впрочем, как и беззвучно. Очень уж сильно разозлился мерзье. Пришлось тащить себя вверх, цепляясь за стену и подвывая от боли. И, чего уж там, заливаясь из-за нее же слезами. Все равно никто не видит, не перед кем разыгрывать мужественную партизанку с гордо поднятой головой. Можно и поплакать, тщетно пытаясь вздохнуть полной грудью. Поломал-таки мне ребра, скотина! А ждать, пока хоть чуточку полегчает, я не могу. Я должна быть рядом с дочей.

Уф, поднялась. Сейчас отдышусь и пойду осматривать свое нынешнее место обитания. Ну как пойду – поползу. А вдруг удастся отыскать что-нибудь полезное, оружие возмездия, к примеру. Нет, фекалии в гранулах не подойдут, никакого ущерба, кроме морального, они противнику нанести не смогут. Но ведь, если судить по удобрениям, этот сарай – явно вотчина садовника, а значит, здесь должны быть садовые инструменты. Ага, вижу, есть. Газонокосилка. Увы, не подойдет. Конечно, в ужастике «Газонокосильщик» подобная штука довольно лихо управлялась с бедолагами, но у меня так не получится. Тяжелая она для меня сейчас очень, да и Дюбуа вряд ли будет терпеливо стоять и ждать, пока его покромсают. Опаньки – секатор! Ты мой хороший, ты мой славненький, ты мой блестященький! Захват клешней, конечно, маловат, но ничего, что-нибудь да отсечет.

Шипя от боли и мысленно злоупотребляя лексиконом портовых грузчиков, я потащила себя к висящему на противоположной стене сарая секатору. Хорошо хоть, подсобка садовника не могла похвастаться приличным метражом – метра четыре в ширину и не более пяти в длину. Но эти метры злокозненно превратились для меня в километры.

Я лихо, со скоростью пять сантиметров в минуту, проскакала целых два метра, когда снаружи послышались чьи-то шаги. Дюбуа? Садовник? Кто бы это ни был, видеть я никого не хочу. Королевишна отдыхать изволит, не принимает никого.

Первым желанием было шустрой мышкой метнуться за штабель мешков и затаиться там. Но желание оказалось мертворожденным, поскольку эпитет «шустрая» ко мне сейчас не приклеишь – отвалится с ходу.

Пришлось затаиться посреди сарая. Может, руки раскинуть для большей правдоподобности? А что – торчит посреди сарая пугало огородное, чем не садовый инвентарь? Вид у меня для этого вполне подходящий, еще недавно чистенькие брючки с рубашкой после близкого знакомства с асфальтовым катком под названием Паскаль Дюбуа больше годились сейчас для рекламы стирального порошка. Вы видите эти пятна крови? А грязь? А непонятные потеки? Наш порошок легко справится со всем этим… Справится, короче.

Весьма гармоничное огородное пугало получилось: грязное, избитое, бинты развязались, пованивать начинает – выбирайте, птички, от чего скончаться хотите. Главное, не от смеха. Может, все-таки растопырить руки? А, не буду. Ребра болят.

Шаги приблизились, зазвенели ключи, скрипнул замок, и дверь распахнулась.

Наверное, в жизни Франсуа мало кто так радовался его появлению. Замершее вместе со мной сердце облегченно подпрыгнуло и понеслось вскачь, а державший меня вертикально внутренний стержень неожиданно исчез.

И я собралась с грохотом обрушиться на пол, но Франсуа мне не дал. Правильно, блямк и грюк сейчас не нужен, зачем привлекать внимание?

– О мой бог, что он с вами сделал? – голос парнишки дрожал, в глазах притаился ужас.

Я хотела независимо улыбнуться – «Подумаешь!», но о себе напомнили лопнувшие губы. В общем, изобразить действующую боевую единицу не получилось. Боевой ноль висел сейчас на плече Франсуа.

А дреды вблизи выглядят еще забавнее.

Парень осторожно усадил меня подальше от вонючего штабеля, затем вернулся к двери и прикрыл ее, после чего присел передо мной на корточки и зашептал:

– У меня очень мало времени, бокор скоро вернется. Он поехал в город за врачом из клиники, Мари не справляется. Ваша дочь все еще не пришла в сознание. Но! – почувствовав мой рывок, заторопился Франсуа. – Это и хорошо. Да, да, очень хорошо. В таком состоянии Папа Калфу не может на нее воздействовать. А вы молодец, – он сжал мою ладонь, – смогли помешать черному бокору. Но теперь надо спешить, вас Папа Калфу больше к ребенку не подпустит. Он и в живых-то вас оставил ради обряда посвящения Ники. Ваша дочь должна будет лично вырезать ваше бьющееся сердце. Но, поскольку сейчас она слишком мала для этого, бокор решил пока отправить вас на одну из его ферм. Будете работать там вместе с остальными слугами… – Я возмущенно дернулась и отрицательно затрясла головой. – Да, конечно, этого не должно произойти, я просто озвучиваю планы бокора. Пора познакомиться. Меня зовут Франсуа Дювалье, я студент Сорбонны, изучаю религии и языки. Русский – один из моих самых любимых. Слугой Папы Калфу мне пришлось стать ради спасения вашей девочки. Так случилось, что только она в состоянии справиться с черным колдуном-бокором. Нет, не так, она слишком мала для этого. Но она представляет реальную угрозу для Папы Калфу, потому что превосходит его по силе. Понимаю, для вас все это звучит полнейшим бредом, но на подробности нет времени. Сейчас все висит на волоске. Первые дни Дюбуа не мог начать работу с Никой, потому что малышка без вас не воспринимала ничего. Рядом с вами девочка ожила, и бокор немедленно предпринял попытку захвата ее сознания, но вмешались вы. До сих пор не понимаю, как вам это удалось, Папа Калфу невероятно силен. Но вы справились. И пусть девочке пришлось нелегко, зато пока она принадлежит свету. Пока. А вас завтра должны увезти. В общем, Анна, – парнишка грустно улыбнулся, – на все про все у нас с вами часов десять-двенадцать.

Глава 36

Франсуа поднялся и начал шагами измерять площадь сарая, дергая один из дредов с такой силой, словно собирался оторвать беднягу. Ага, значит, рвать на себе волосы от отчаяния – вот так и выглядит?

А вот я почему-то была абсолютно спокойна. Ведь выматывающей душу неизвестности больше не было. И пусть ближайшие перспективы вели себя, словно стая макак, демонстрируя мне свои ягодичные мышцы, но зато они были очень хорошо видны. А то, что я в очередной раз оказалась в… Сиживали, знаете ли, неоднократно, но заканчивалось это сидение, как правило, печально для самих устроителей вонючей западни.

Отчаявшись справиться с дредом, Франсуа вернулся ко мне и сел рядом. Он прислонился к стене и, отвернувшись, глухо проговорил:

– Я не знаю, что делать. События начали развиваться слишком стремительно, мы не успеваем. Нам не хватает всего-то одного дня, одного дня!

Я затормошила парня за плечо, привлекая его внимание. Господи, как же трудно жить, не имея возможности общаться! Как задавать нужные вопросы, как составлять план действий, как? Если не можешь ни спросить, ни написать?

Остается последний шанс – попытаться связаться мысленно. Да, знаю, одно дело – с ребенком-индиго, обладающим сверхспособностями, и совсем другое – с обычным человеком.

Франсуа повернулся, и я приблизила ладонями его лицо вплотную. Широко распахнутые темно-карие глаза заполнили все обозримое пространство. Я, не отрываясь, смотрела в них, мысленно повторяя одно и то же: «Кто – мы? Какой у вас был план?»

Похоже, имела место очередная экстремальная ситуация. Впрочем, по большому счету, это была не очередная, а одна гигантская экстремальная ситуация, свалившаяся на наши головы в момент встречи Лешки и Дюбуа. И ситуация эта теперь имела и место, и нас.

Короче, у меня получилось. Недоумение в глазах Франсуа сменилось умением. И пониманием.

– Теперь я знаю, как ты смогла помешать бокору. У тебя нет силы твоей дочери, но есть мудрая и сильная душа. Прости, что я на «ты», – парень смущенно улыбнулся, – но мне так легче. Я все сделаю ради тебя и твоей дочери. Мы сделаем. Мы – приверженцы светлого Вуду, несколько унганов и мамбо. Это колдуны и колдуньи в белом Вуду. Понимаю, от студента Сорбонны слышать о колдунах довольно странно, но – Вуду существует, и его жрецы тоже. Мы давно пытаемся справиться с Папой Калфу, но без твоей дочери ничего не получается. И пусть бокор опередил нас и забрал Нику, но мы были готовы и к такому развитию ситуации. Рядом с Папой Калфу оказался я, а соседнюю виллу арендовала Мама Жаклин. Это одна из сильнейших мамбо, именно Мама Жаклин встретила год назад в аэропорту Берлина твою дочь. – Вспомнила! Красивая мулатка, пристально разглядывавшая тогда Никуську. – Вместе с ней сейчас там находятся еще три унгана, среди них и мой отец. Вступить в схватку с бокором можно только лицом к лицу, воздействовать на расстоянии бессмысленно. Мы даже пробовать не стали, ведь если Папа Калфу узнает, что по соседству собрались приверженцы светлого Вуду, он заберет Нику и исчезнет. Да, я постараюсь быть с ними рядом, но время будет упущено. В общем, наш план был таким: дождаться, когда девочка восстановится, проникнуть на территорию этой виллы и нанести удар по бокору, используя силу твоей дочери. Она в данном случае стала бы ментальным донором. Да, это очень опасно, но по-другому с Папой Калфу не справиться. А победить его надо, ты не представляешь реальной степени угрозы, которую несет в себе этот бокор. Уже льется кровь, уже появились спрятанные в глуши фермы и небольшие фабрички, на которых работают зомби. И все это происходит не в дебрях Африки, а практически в центре цивилизованной Европы! – Франсуа почти кричал, я прикрыла ладонью его губы. – Извини. Просто это действительно жутко. Папа Калфу уже вышел на достаточно весомых представителей власти, он имеет связи повсюду, а представляешь, что начнется, когда он выйдет на военных? Предупредить об угрозе людей, обратиться в газеты? Да кто нам поверит? Ни одно солидное издание с нами и говорить не станет, а желтая пресса нам не нужна. Вуду, колдуны, жертвоприношения, зомби – ты бы поверила, не коснись это тебя лично? – Я покачала головой. – В общем, приходится справляться с порождением черного Вуду самостоятельно. Но как быть сейчас? Тебя завтра увозят!

Я пожала плечами: «Ну и что? Зачем я вам?»

– Ты нужна Нике. Без тебя девочка может не пережить схватки с бокором. Материнская любовь, особенно такая сильная, как твоя, сможет помочь удержать девочку, не отпустить ее душу. Но сегодня мы еще не готовы! – Франсуа с силой стукнулся затылком о стену. – Для проникновения на виллу необходимо нейтрализовать одновременно всю охрану, для этого унганы готовят порошок забвения. Но основной его ингредиент Мама Жаклин привезет только завтра к полудню. А тебя увезут!

Я едва успела предотвратить очередную попытку разбить голову, ухватив парня за дреды.

И опять – глаза в глаза, и снова до шума в ушах: «Спрячь меня! Следы – к забору, я здесь!»

На этот раз понадобилось больше времени, голова к концу пульсировала дикой болью, заставившей заткнуться жалких дилетантов в ноге, губах и ребрах. Но главное – Франсуа меня опять понял! До чего же говорящие у парнишки глаза!

Отчаяние сменилось удивлением, затем пониманием, притащившим за руку задумчивость. Франсуа уперся локтями в колени, обхватил голову и забормотал, покачиваясь:

– Спрятать, спрятать, спрятать… Но где? Он ведь обшарит весь дом. Хотя если сделать так, как предлагаешь ты, и направить поиски по ложному следу… И как это сделать? Мимо охраны и мышь не проскочит, бокор не поверит… Стоп! Знаю!

Он вскочил, возбужденно обежал газонокосилку и вернулся ко мне:

– Поднимайся, давай помогу. Нам следует поспешить. И еще – нужен обрывок твоей одежды.

Да пожалуйста! Рвать – не шить, ломать – не строить. Р-р-раз, и рукав рубашки превратился в тряпку.

– Отлично. – Парнишка отправил потрясенный человеческой подлостью рукав в карман и помог мне встать. – Иди к двери, а я сейчас.

Он сбегал в угол сарая, притащил не замеченный мной ломик и, стараясь создавать меньше шума, раздолбал им замок на двери. Бросил железяку у входа и повернулся ко мне:

– Вот так ты и сбежала. А потом затаилась в кустах и дождалась, пока какая-нибудь машина не соберется ехать к воротам. Забралась в багажник – и па-рам! Ты на свободе. Не волнуйся, подходящая машина будет, доктора, вызванного к Нике, надо ведь отвезти обратно, верно?

Умница, мальчик! Не смотри на меня так жалостливо, я и так бегу изо всех сил.

– Извини, Анна, так мы недалеко с тобой уйдем. Ты только не мешай мне, ладно?

И Франсуа неожиданно легко подхватил меня на руки и вынес из сарая. Брыкаться и возмущаться я не стала, сейчас сие выглядело бы полным идиотизмом. Тащиться гордой и независимой черепахой, рискуя при этом завалить все дело? Нет уж, неси меня, соломинка, неси меня.

А на Сан-Тропе нежным покрывалом опустился июльский вечер. Вау, романтично-то как – легкий ветерок раздувает слипшиеся от крови волосы, в кустах захлебываются цикады и подозрительно громко шебуршат коты, фонари дают довольно причудливое освещение, в ухо тяжело сопит галантный кавалер, а я повисла мешком на его не очень сильных руках. Сейчас бы кактус в волосы и серенаду в исполнении Дюбуа.

Франсуа знал, что делал, – в это время никого из прислуги на территории участка не было, только от ворот доносились голоса охранников. Но наглеть мой тушконосец не стал и направился не к хорошо освещенной аллее перед главным входом, а куда-то за дом.

Там, насколько я помню планировку «нашей» виллы, с обратной стороны дома есть еще два входа. Один – для обслуживающего персонала, он прилепился к восточной стороне дома, но его мы благополучно миновали. Франсуа, похоже, направлялся к двери, расположенной практически напротив главного входа. Этот вход предназначался для хозяев и их гостей, когда те захотят пойти на пляж. К нему вела обрамленная туями аллея.

Вот и она, манит запахом близкого моря. А вот и вход в дом.

Франсуа вернул меня в вертикальное положение и с минуту постоял, нагнувшись и уперев ладони в колени. Отдышавшись, он собрался было снова взвалить на себя тяжкий груз, но я прекратила это издевательство. Теперь справлюсь сама. Куда идти-то?

– Ты только не пугайся, – зашептал Франсуа, наклонившись ко мне, – но тебе лучше всего укрыться в перистиле бокора.

Мои брови, опередив желание хозяйки, подпрыгнули вверх: «Где?!»

– Ох, прости, все время забываю, – смутился парнишка. – Перистиль – это храм в религии Вуду, его можно обустроить в любом месте. Папа Калфу…

Я нетерпеливо остановила его: «Знаю».

– А, ну да, ты же там была. Так вот, если даже бокор и будет искать тебя в доме, то уж в перистиль он вряд ли заглянет. Все обитатели этого дома жутко боятся заходить туда без ведома хозяина. И в основном из-за домашнего любимца Папы Калфу. Ты ведь видела эту гадину?

Я кивнула и невольно поежилась.

– Понимаю, у меня самого от нее мороз по коже. Но не волнуйся, на ночь бокор корзину с тварью в свою комнату забирает, она его охраняет. Надеюсь, черепов и чучел ты не боишься?

Бояться – не боюсь, но особого восторга от их компании не испытываю. Но это неважно сейчас, меня не надо уговаривать переночевать там, где мается душа моего Лешки.

Я вцепилась в ладонь Франсуа и потянула его ко входу. Да, было жутко больно, нога мстительно взрывалась огнем, а ребра мешали дышать, но все это не смертельно. Я вдоволь наплакалась и навылась там, в сарае, а теперь – надо идти, значит, пойду. Тем более что в доме скорость передвижения вторична, здесь нужна осторожность.

Франсуа, повозившись, отпер дверь ключом из огромной связки и бесшумно проскользнул внутрь. Через секунду выглянул и сделал знак следовать за ним. Я последовала, причем довольно быстро.

Конечно, поорала от боли. Мысленно. Но не остановилась и даже ни разу не упала по пути к лестнице.

На первом этаже было пусто и темно, лишь у главного входа горел какой-то ночничок. А вот лестница и коридор второго этажа были освещены очень ярко. И если сейчас кто-нибудь выйдет из своей комнаты…

Накаркала. Распахнулась дверь комнаты, в которой обитало тело моего мужа, и оно выперлось в коридор. И чего не сидится на месте?

М-да, не изведаны до конца возможности человека. Как, каким образом моя изувеченная тушка смогла бесшумно сбежать (именно сбежать, причем пулей!) вниз по лестнице и, скорчившись, застыть за пальмой? Не знаю. Но смогла.

– Франсуа? Ты что здесь бродишь?

– Хозяина жду, он должен вернуться с врачом. Вашей дочери очень плохо.

– Ничего, поправится, хозяин ее вытащит, – до тошноты равнодушный голос, затем тело моего мужа затопало вниз. – Пойду пошарю в холодильнике, проголодался что-то. Возьму к себе в комнату и перекушу перед телевизором.

«Лешка» неторопливо прошел мимо меня и скрылся на кухне. Я услышала, как Франсуа открыл одну из дверей и что-то спросил по-французски. Ему ответил женский голос. Понятно, он отвлекает дежуривших возле Ники врача и нянек, давая мне возможность благополучно миновать второй этаж.

Что я и сделала в ускоренном темпе.

Глава 37

И, едва я вскарабкалась на последнюю ступеньку лестницы и, повиснув на перилах, попыталась преобразовать сиплый клекот, рвущийся из моей груди, в нормальное дыхание, в стекло входной двери наотмашь ударил свет автомобильных фар. Затем захлопали в ладоши дверцы и послышались голоса.

Явились, не запылились. Не терпится мерзье изуродовать моего ребенка под стать себе. А мне что теперь делать? Если дверь в логово колдуна заперта, то, что называется, приплыли.

Сложить печальный сонет на эту тему не получилось, мимо промелькнул темнокожий вихрь с дредами, брякнуло, звякнуло, затем воздух колыхнулся в обратную сторону, и вот уже Франсуа встречает своего господина у входной двери.

Вместе с Дюбуа вошел, нет – вкатился пухленький человечек, чья голова смело могла участвовать в конкурсе «Бильярдный шар года». Ни один волосок не осквернял своим присутствием сверкающее совершенство лысины.

Так, хватит пялиться, сейчас Дюбуа посмотрит вверх, и на этом все и закончится. Вряд ли удастся отделаться оторванным носом, как любопытной Варваре. Здесь возможна потеря того, к чему этот нос прилеплен.

Я стащила себя с перил и поплелась к единственной на этаже двери. Интересно, любимица мерзье еще здесь или уже заступила на пост по охране апартаментов хозяина?

Здесь, зараза. Стоило мне, осторожно приоткрыв дверь (не дай бог, скрипнет!), просочиться внутрь мансарды, как буквально в паре метров от меня сухим песком посыпался звук змеиной погремушки, шипение было на бэк-вокале.

Сердце истерически взвизгнуло и провалилось в левую пятку. Разум попытался оппортунистически сбежать в обморок, но был вышиблен оттуда разъяренным подсознанием – хватит на меня грязную работу спихивать! Сами разбирайтесь!

Ну и ладно. Для начала, придавив здоровой ногой желание немедленно покинуть это негостеприимное помещение, я плотно закрыла за собой дверь. Затем медленно повернулась к ней спиной и рефлекторно вжалась в безразличную деревяшку, словно надеялась раствориться в ней.

После ярко освещенного коридора логово колдуна поначалу казалось черной дырой. Через пару минут мои глаза перенастроились, и мрак нехотя расступился. Света, шлепавшегося внутрь сквозь мансардные окна, вполне хватало для того, чтобы в помещении можно было передвигаться, ни на что не натыкаясь и ничего не роняя.

Шипение и треск не прекращались, но и не приближались, а значит, гадина оставалась на месте. Ну и где она? Не гусеничка все-таки, а здоровенная откормленная тварь, не заметить ее невозможно.

Вот ты где! Там и сиди, и хватит корзину раскачивать, ишь, разбушевалась! Крышка зафиксирована надежно, укусить меня в ближайшее время не удастся, так что угомонись и спи. А лучше совсем сдохни.

Я же попробую узнать, как там моя малышка.

Прикладывание уха к дверному подбрюшью ощутимых результатов не принесло. Прослушивание замочной скважины – тоже. Какой-то невнятный гул, и больше ничего.

Открывать дверь для более результативного подслушивания я не рискнула. Все равно вряд ли пойму, о чем речь, ведь говорят-то на французском. Там сейчас Франсуа, он предупредит, если произойдет что-то непредвиденное.

А пока я знаю, чувствую – моя малышка в порядке. И ее нынешнее состояние является защитной реакцией сознания.

Кому сейчас хуже всех, так это Лешке. Сколько он уже здесь находится, изнемогая от ужаса, тоски и неведения? Да все эти жуткие дни-годы, вместившие в себя столько кошмара, что хватило бы на пять нормальных жизней.

Сейчас, когда не было необходимости двигаться быстро и бесшумно, мое предательское тело решило отомстить за недавние издевательства. Выбрало момент, чучело! Рано еще падать на пол и кататься от боли, о потере сознания речь вообще не идет, я с ним, с сознанием, сейчас расстаться не готова. Это отложим на потом, когда все будет в порядке. Именно «когда», а не «если».

Подволакивая устроившую несвоевременную забастовку ногу, я двинулась к шкафчику, где еще днем стояла Лешкина тюрьма. Хорошо, что корзина с колдуновой тварюкой громоздилась с совершенно противоположной стороны, иначе пришлось бы опять выслушивать гадскую матерщину.

Меблировка в будуаре мерзье была минимальной. Помимо того стула, на котором недавно сидела я, и корзины, в которой сейчас сидела змея, на полу стоял только алтарь. Все остальное имущество колдуна приняли на себя стены.

Хотя нет, вон, в самом дальнем углу мансарды стоит что-то большое и прямоугольное, издали похожее на старинный сундук. Может, это и есть сундук, но проверять свою догадку не буду, ведь я почти уже доползла до нужного мне шкафчика.

Сердце, не так давно закончившее нелегкий подъем из пятки, толком отдохнуть так и не успело. Ничего, моторчик, потерпи, мы с тобой отдохнем, обязательно, но попозже. Хорошо? А сейчас постарайся не выпрыгнуть с грохотом из груди, ведь услышат же, прибегут проверять, что за шум.

Но сердце не слышало. Оно продолжало биться о сломанные ребра, словно пыталось вырваться наружу и лететь туда, к Лешке…

Перед шкафчиком я еще мгновение помедлила, не решаясь открыть дверцу. А вдруг там пусто? Вдруг колдун все же почувствовал Лешкину помощь и перепрятал бутылку? А вдруг…

Все, хватит, открывай!

Ну, здравствуй, родной мой, вот и я. Прости, что так долго, раньше не получилось.

Я потянулась к одиноко стоявшей бутылке, но руки вдруг затряслись так, что мне вряд ли удалось бы удержать стеклянную тюрьму. А что произойдет, если ее разбить, я не знала. Но вряд ли освобожденная душа сможет вернуться в свое тело без помощи колдовства. Отделение ведь произошло не естественным путем, из-за болезни, предположим. Здесь действовала черная магия, и последствия произвольного освобождения из колдовской западни могут быть самыми печальными. А бездушный манекен мне ни к чему, мне нужен мой Лешка…

Я несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, не отрывая взгляда от бутылки, и смогла наконец взять в руки и себя, и Лешкину тюрьму.

И прижаться к ней щекой. Счастье мое, жизнь моя, сердце мое, как бы я хотела забрать хоть часть твоей боли! Рассказать тебе, что происходит, объяснить, успокоить, обнадежить. Но не могу, господи, не могу!

Могу только любить. Безумно. Бесконечно. Беззаветно. Навсегда.

Почему плачет бутылка, почему мокрые ее стенки? Или это я? Но откуда у меня столько слез, чтобы ручейками стекать с темного стекла? Ведь выплакала, кажется, там, в сарае, все.

Все слезы боли физической. А сейчас плакала, криком кричала душа, пытаясь проникнуть туда, за стекло, найти оторванную с кровью половинку, прижаться к ней, раствориться в ней, стать единым целым.

Лешка, не смей оставлять нас одних, ты должен, просто обязан вернуться, слышишь?!

Вместо дождя – пыль,

Вместо ручья – стынь,

Вместо любви – боль,

Вместо тебя – стон.

Без тебя.

Стекло опять не справилось, не смогло удержать нас, разделить нас. А может, мои слезы растворили его.

Сколько мы пробыли вдвоем – не знаю. Вдруг обнаружилось, что в мансарду заглядывает уже не ночное, а утреннее небо. А я лежу на боку, прижав к груди ладонь моего мужа. Но… почему она такая странная, твердая, стеклянная? И где сам Лешка? Он же был здесь, вот только что, я тонула в бездонной нежности его глаз. Ты где?!

«Здесь».

Да, знаю, вспомнила. Ничего, жизнь моя, потерпи, совсем недолго осталось. Сегодня вечером здесь появятся те, кто сможет нам помочь. Они должны справиться с отравляющим все вокруг своей гнилью Паскалем Дюбуа и смогут вернуть тебя обратно. Обязательно смогут, не имеют права не смочь!

Но что нам делать до их прихода? Вдруг колдун пожелает навестить свое логово? Или, не дай бог, ему зачем-то понадобишься ты? Я ведь не отдам теперь тебя, пока жива – не отдам.

Ладно, зачем трястись заранее. Будем справляться с проблемами по мере их возникновения.

Но одну из них лучше предусмотреть заранее. Мерзье обязательно припрется сюда, хотя бы за своей змеюкой. А кстати, почему он этой ночью ее не забрал? Видимо, из-за Ники. Проторчал небось возле моей малышки всю ночь, надеясь застать момент ее пробуждения. Уверена на сто процентов, уроду обломилось.

Эх, нам бы с папиком сейчас к ребенку, она тут же проснулась бы. Ничего-ничего, скоро будем вместе.

Внезапно из коридора раздался какой-то шум. Не выпуская из рук бутылку, я подтащила себя вверх, зафиксировала вертикальное положение и добрела до двери. Выглядывать не стану, а послушать – послушаю.

Ага, кажется, хватились меня. Что-то возмущенно орет мерзье, ему робко блеют в ответ слуги, топот, беготня, хлопают двери. Ищут, наверное. Интересно, удалось Франсуа подкинуть версию побега на машине или будут досконально обшаривать дом?

В любом случае пора поискать хоть какой-то укромный уголок в этом почти лысом помещении. В шкафчик я помещалась пару дней назад, теперь это вряд ли получится. Растянуться на полу медвежьей (в моем случае – кошачьей) шкурой не получится, я, конечно, похудела за эти дни, но не настолько. В корзину к змее? Гадину жалко, хоть она и гадина. Остается вон та штука, похожая на сундук.

При ближайшем рассмотрении штука и на самом деле оказалась сундуком, причем старинным. На потрескавшемся от возраста дереве просматривалась полустертая резьба: причудливо переплетались какие-то жуткие, гротескные силуэты, перекошенные от ужаса лица, застывшие в немом крике рты, черепа, кости, жабы, крысы. В общем, очаровательная вещичка.

Зато большая. Крышка сундука ощерилась чуть ниже моего плеча, в длину эта гаргелья была метра полтора. Вот и славненько. Заглядывать, а тем более залезать я туда не собираюсь, а вот за ним спрятаться можно очень даже легко. Тем более что и стоит сундучара удобно – не вплотную к стене, а где-то в полуметре от нее, образовывая славный уютный закуточек.

В который я и засунула себя вместе с Лешкой.

Теперь остается только ждать.

Глава 38

В закутке угрюмо насупилась тишина. Шум и гвалт, слышанный мной возле двери, до сундука не долетал, увязая в гнилостной атмосфере змеиного логова. Гадина, кстати, вела себя на удивление примерно, скандалов больше не устраивала, погремушкой не трясла. Но оптимистичное предположение – сдохла, да? – закрепиться не могло, корзина периодически раскачивалась и скрипела. Наверное, тварюка ворочалась там, укладываясь поудобнее.

Сколько мы с Лешкой так просидели – не знаю. Говорят, счастливые часов не наблюдают. А несчастливые, по-вашему, постоянно за часами в щелочку подсматривают?

Когда впереди вихрится и бурлит неизвестность, мешая дышать, сдавливая сердце нарастающим напряжением и ощущением приближающейся беды, каждое мгновение, проведенное в теплом облаке любви и нежности, кажется последним. И его так не хочется отпускать…

Скрежет ключа в замке прозвучал набатом. Где-то на периферии сознания мелькнула и тут же спряталась мысль: «Молодец, Франсуа, успел запереть, иначе колдун сразу заподозрил бы неладное».

А вдруг это сам Франсуа? Пришел рассказать мне, как обстоят дела.

Обломитесь, мэм. Грузные шаги никак не могли принадлежать худощавому студенту Сорбонны. Парень ходит легко, словно скользит над землей. А сейчас пол сотрясался под тушей колдуна.

Бурча что-то себе под нос, он вошел в свой «кабинет», протопал к полкам и застрял там, позвякивая банками и склянками. Господи, сделай так, чтобы урод не заметил пропажи Лешкиной тюрьмы! Пожалуйста!

Если бы я могла вообще не дышать, чтобы создавать поменьше шума! Мне казалось, что я не дышу, а изображаю паровоз, готовящийся к поездке. Клубов пара, конечно, нет, но громкий «чух-чух» имеет место. Но, к счастью, это только казалось. Во всяком случае, Дюбуа ничего не услышал. В противном случае я не осталась бы сидеть в своем убежище, прижав к груди Лешку, верно? Но это очень противный случай, о нем и думать не хочется.

Провозившись около получаса, Дюбуа подошел к двери, открыл ее и гаркнул:

– Алекс! Поднимись сюда!

Через пару минут раздался робкий стук.

– Входи, чего скребешься.

– Да, хозяин. – И шаги, до боли знакомые шаги.

Тюрьма моего мужа стала почти раскаленной, я инстинктивно прикрыла ее полой рубашки. Мне показалось, что колдун увидит вспыхнувший свет. Но его, свет, похоже, видела и ощущала только я. Родной мой, так у тебя ничего не получится, до твоего тела сейчас не дотянуться, не достучаться. Знаешь, мне вообще кажется, что колдун, изгнал нас из тел, заселил туда своих прихвостней: духов, призраков, чужие души, не знаю, что именно. Ведь ими, телами, должен кто-то управлять? Это не обычные зомби, ведь для того, чтобы стать зомби, насколько я знаю, человек должен умереть сначала. И еще – зомби невозможно вернуть, а меня вернули. С нами Дюбуа сотворил что-то другое. Что – не знаю, но Франсуа ведь говорил о необычной силе, присущей этому колдуну. Ничего, жизнь моя, мы справимся, все вместе. Ты, я и Ника.

– Так, Алекс, мне после обеда надо уехать на какое-то время. Возникла небольшая проблема, твои дружки постарались.

– Кто именно?

– Господин Салим не угомонится никак. Жену с детьми отправил к отцу, а сам остался. Мой человек из отеля сообщает, что к нему приехал какой-то человек, общаются они на английском. Но кто это и зачем приехал, узнать не удалось. Они очень осторожны, в отеле ни о чем важном не говорят.

– А как зовут приезжего, хотя бы имя?

– Я же говорю – неизвестно! – раздраженно гаркнул Дюбуа.

– Странно.

– Вот поэтому я и хочу съездить, посмотреть на загадочного типа. Заодно узнаю, удалось ли перехватить твою жену.

– Ее еще не нашли?

– Нет. Твоя женщина хитра и изворотлива, она сумела выскользнуть с территории на моей машине, отвозившей доктора. Но ничего, далеко не уйдет, в этом городишке много моих людей.

– Если Анна доберется до телефона…

– Забудь! – пренебрежительно фыркнул мерзье. – Завтра нас уже здесь не будет.

– Может, стоит уехать сегодня?

– Нет. Там, куда мы поедем, пока нет перистиля, и провести ритуал с твоей дочерью быстро я не смогу.

– А зачем быстро? К чему такая спешка?

– Ты не понимаешь. Твоя жена сумела навредить больше, чем я думал. Она прервала обряд в момент, когда в Нику пошла моя сила, для закрепления результата, так сказать. Твоя дочь уже была почти моей, я смог подавить ее внутренний свет, но девочка оказалась слишком сильна, она, несмотря на возраст, активно сопротивлялась. Тогда я и погнал в нее свою силу, силу мрака. И тут вмешалась твоя жена! – Да уж, здорово я досадила колдуну, до сих пор рычит от злости, вспоминая. – И разрушила все! Последствия прерывания этого ритуала неизвестны даже мне, поскольку подобного еще не случалось. А твоя дочь до сих пор не приходит в сознание, поэтому понять, что с ней, моя она или нет, я не могу. Но, похоже… – Внезапно колдун осекся, словно боялся сболтнуть лишнее. – Короче, доктор обещал, что Ника придет в сознание в течение сегодняшнего дня. И вечером я собираюсь завершить начатое, нельзя медлить ни минуты. А я буду отсутствовать, я хочу, чтобы ты посидел в комнате дочери, дождался ее пробуждения. Пусть девочка первым увидит лицо близкого человека, а не физиономии чужих теток.

– Но, хозяин, она ведь чувствует, что я…

– Неважно! Постарайся быть с ней ласковым и добрым папочкой, утешай ее, целуй, сюсюкай – да что угодно, лишь бы ребенок расслабился и вылез из раковины. Тогда я смогу определить совершенно точно степень вреда, причиненного твоей женой. И приготовить необходимое снадобье для завершения обряда. Ты все понял?

– Да, хозяин. Я буду стараться.

– Вот-вот, старайся, – проворчал Дюбуа. – Сейчас можешь идти к себе, через час спускайся в столовую. А после обеда – к дочери. Все понял?

– Да.

– Тогда иди.

«Лешка» ушел, а мерзье, судя по скрипу корзины, занялся своей змеюкой. Главное, чтобы не отпустил «погулять» тварюку, встречаться нос к носу с гигантской гадиной мне почему-то не хочется.

Нет, все в порядке, змею, похоже, понесли кормить. Небось живыми мышками свою красавицу балует, сволочь.

Щелкнул замок, запирая дверь, и стало тихо. Но эта тишина, хоть и обитала в жутком месте, не давила. Даже недавнее гнетущее ожидание беды куда-то спряталось, стало легче дышать, словно после грозы.

И пусть настоящая гроза еще даже не начиналась, пусть ее основной фронт глухо ворчал и стрелял молниями на горизонте, но дышать и на самом деле стало легче.

Наверное, потому, что у Франсуа получилось и меня сейчас ищут в городе. Или из-за злости обломившегося колдуна, упустившего мою малышку. Но в основном из-за того, что мне удалось вытащить Нику из липких лап мрака.

Ты слышишь, Лешка, у нас получилось! Мы уберегли нашу малышку, мы справились! Теперь все будет хорошо. После обеда мерзье уезжает следить за Хали, думаю, предпринять что-то кардинальное урод поостережется.

Интересно, кто приехал к Салиму? Это из-за нас или нет? А с другой стороны – зачем еще было оставаться здесь Хали, отправив Таньского и малышей? Он стал хорошим другом, этот когда-то безалаберный и ветреный метросексуал. А еще – прекрасным мужем и заботливым отцом.

Но лучше моего Лешки все равно никого нет. Ты слышишь, родной?

Не знаю, то ли из-за нервного истощения, а может, из-за непрекращающегося воя избитого тела, но голода я совершенно не испытывала. А ведь последний раз я ела вместе с Никуськой вчера в ее комнате. Но одна мысль о еде сейчас вызывала тошноту. Может, Дюбуа мне еще что-то повредил внутри? Впрочем, неважно. Сейчас главное – запастись терпением. А его оставалось на самом донышке, ложки две-три.

К моменту появления Дювалье наскреблось от силы пол-ложки. Кофейной.

Его шагов я не слышала вообще, в отличие от слоновьего топота мерзье. Просто вдруг снова щелкнул замок, и дверь слегка приоткрылась. Первыми в щель проникли дреды, следом появился и их обладатель.

– Анна! – прошуршал по мансарде громкий шепот. – Ты здесь?

Жизнерадостного «да!» не получилось, но сойдет и «м-м-м!». Пока парнишка осторожно закрывал за собой дверь, я успела вытащить себя и Лешку из своего убежища.

Интересно, что в моем оборванном, избитом и перекошенном от боли силуэте могло вызвать такой восторг? Франсуа просто засиял от радости, увидев выползшее нечто:

– Ты молодчина, ты даже не представляешь, какая ты!

Я скривилась и с отвращением осмотрела себя: «Представляю!»

– Да при чем тут это?! Глупости, ты… – Парень подошел ко мне и хотел, наверное, обнять, но тут заметил, ЧТО у меня в руках. – О, мой бог, это же… Откуда это у тебя?!

Я кивнула на загаженную имуществом колдуна стену.

– Там ведь твой муж, да? – Шоколадные глаза до краешков наполнились сочувствием. – И как вы теперь? Ведь без бокора вряд ли получится вернуть его в тело… Ой, ты что?

А ничего. Ну, оттолкнула тебя довольно сильно, так нечего ерунду говорить. Что значит – вряд ли получится? А твои эти, как их, унганы с Мамой Жаклин – они на что? Не смей даже думать о плохом!

Заметив слезы в моих глазах, Франсуа не на шутку перепугался:

– Не надо, прости меня, я не подумал! Ты не должна плакать, ты нужна дочери, она пришла в сознание. Ты слышишь меня – Ника вернулась! И она не только не ослабела, она еще сильнее, чем была. Я это сразу почувствовал, едва она открыла глаза. Я специально торчал там, болтая с Антуанеттой, одной из нянек, хотел дождаться пробуждения девочки. Ника проснулась совершенно здоровой, ни следа того, что почти сутки пробыла без сознания. А может, она и на самом деле просто спала? – сам себя спросил Франсуа. – Не знаю, но главное – она здорова и очень-очень сильна. Как это у тебя получилось – не знаю. Вот только… – замялся парень.

«Что?» – подняла брови я.

– Понимаешь, – отвел глаза Франсуа, – я не смог разобраться до конца, полностью девочка свободна от зла или все-таки что-то в ней осталось. Она немного странная сейчас – не хнычет, не капризничает, о тебе не спрашивает, на отца вообще никакого внимания не обращает. Ох, прости, на его тело. Ника словно прислушивается к чему-то внутри себя, но при этом послушно делает все, что ей говорят. Сейчас она обедает, а я решил, пока все заняты девочкой, проведать тебя. И обрадовать – наши скоро будут здесь! Мы думаем, что все произойдет именно тут, в перистиле, когда бокор попытается снова забрать Нику. Пойдем пока отсюда, тебе надо отдохнуть, поспать, набраться сил. Скоро они тебе понадобятся.

Глава 39

Какое там поспать?! Нервы натянулись и гудели, словно высоковольтные линии. А вы пробовали спать под этими выкидышами Эйфелевой башни?

Я отрицательно покачала головой и направилась к своему насесту. Место привычное, нагретое, я лучше здесь подожду. К тому же шляться по дому, набитому пришибленными людьми колдуна, – занятие для любителей адреналиновых выплесков. Мне этого добра, адреналина, в последнее время хватает с избытком, захлебываюсь уже в нем.

Франсуа попытался все же уговорить меня пойти с ним, высыпав ворох разнокалиберных аргументов. Но они, аргументы, звонкими шариками отскакивали от моего сознания и рассыпались по полу. Весело, конечно, но бессмысленно.

К тому же там, за дверью, мне очень трудно будет удержать себя от кретинских выходок – ворваться в комнату дочери, к примеру, и доказать всем присутствующим в ней, насколько они не правы. И моя физическая несостоятельность образумить меня не сможет.

Поэтому я лучше здесь, с Лешкой, побуду, подожду развития событий. Все равно в итоге все соберутся в этом помещении – перистиле, кажется?

Но угомониться парень никак не мог, мой вид явно не внушал должного доверия и уважительного трепета. Франсуа, ободряюще улыбнувшись, выскользнул за дверь, чтобы минут через десять появиться с довольно внушительным бумажным пакетом в руках.

– Вот, поешь хотя бы, сока выпей.

А-а-а, выпей! Только сейчас сообразила, что выйти отсюда пусть и ненадолго, но все же придется. Иначе потом стыдно будет, выплеск адреналина может приобрести журчащее воплощение.

Можно, я не буду рассказывать, какие трудности иногда могут возникнуть на пути цивилизованной женщины, обремененной кучей ненужных с точки зрения ведущей одной из передач комплексов? Та безмятежно пристроилась бы в углу мансарды, запечатлев на телеэкране сие действо крупным планом. Главное, я справилась, умудрившись ни с кем не встретиться во время похода.

Лешку я, естественно, таскала с собой, пусть потом он мне проест основательную плешь своими подколками и ехидными комментариями. Зато во время экспедиции я разжилась длинным шелковым шарфом, забытым кем-то в гостевом туалете.

Теперь можно освободить руки для вечернего бала, что я и сделала, примотав тюрьму моего мужа к груди крест-накрест. А то, что я после этого стала похожа на женщину-мутанта с тремя грудями из фильма «Вспомнить все», – фиг бы с ним. Количество моих первичных половых признаков никого не касается. Впрочем, сейчас касается, причем того единственного, кто имеет на это право.

Ну вот, обустроила свое сокровище, теперь можно и перекусить. Франсуа, проводив меня до двери, сразу убежал, пообещав скоро вернуться. Есть по-прежнему не хотелось, но от слабости и обезвоживания начинала кружиться голова. Так что, дорогуша, давай-ка, лопай, да побольше! Хватит издеваться над изможденным и избитым телом, проводить испытания на предел выносливости будешь потом.

Кое-как впихнула в себя почти все, что принес Франсуа. А вот апельсиновый сок пошел гораздо веселее.

Разрушительное действие обильной пищи началось буквально через две минуты после окончания трапезы. Веки вдруг стали чугунными и с громким блямком упали вниз. Тело устремилось туда же, причем заснула я, похоже, на пути к полу. Единственное, что успела сделать, – прикрыть руками бутылку, уберегая от удара.

Терпеть не могу, когда на меня смотрят во сне, я всегда это чувствую. Лешка знает о моей фобии, поэтому никогда меня не разглядывает, пока я сплю. Хотя говорит, что спящая я ему очень-очень нравлюсь. Обычно он по утрам…

Все, хватит, не вздумай утонуть в сладких воспоминаниях, на тебя сейчас кто-то смотрит. Причем, судя по ощущениям, этот кто-то представлен в нескольких экземплярах, слишком много чужой энергетики рядом.

Или один, но очень мощный. Неужели колдун явился раньше срока и обнаружил дрыхнущую беглянку? Я что, храпеть начала, что ли? Раньше вроде подобным звукоизвлечением не грешила.

Открывать глаза не хотелось категорически, осточертевшая физиономия Дюбуа могла спровоцировать обратную перистальтику, и тогда все усилия по поглощению пищи оказались бы на полу.

– Анна, не волнуйся, это мы.

Господи, парень, как же я рада тебя слышать! Теперь можно позволить себе видеть.

Да, это была она, та красивая мулатка из Берлинского аэропорта. Мама Жаклин. Облаченная (именно так, слово «одетая» здесь не подойдет) в длинное белое платье, с густой гривой рассыпавшихся по плечам волос, босая, она выглядела совершенно иначе, чем тогда, диковато-величественно.

Строгое и сосредоточенное лицо, напряженно-внимательный взгляд темно-карих, почти черных глаз. Рядом с ней стояли трое мужчин: один лет сорока и двое постарше. Они тоже были одеты во все белое. И выражение лиц такое же.

За их спинами приветливо улыбался Франсуа, его наряд остался прежним – джинсы и майка.

Значит, им удалось! Унганы и мамбо проникли в дом. Обычные на первый взгляд мужчины и женщины. Один из мужчин постарше очень походил на Франсуа. Впрочем, наоборот – сын был очень похож на своего отца.

Смотреть на всех снизу вверх мне не хотелось, поэтому я поспешила поднять себя туда же, вверх. Ну как поспешила – поволоклась, цепляясь за сундук.

Что, так и будем молча разглядывать друг друга? Я бы с удовольствием начала беседу первой, но, увы, не могу. А вот кивнуть – могу. Со всем собранным по сусекам достоинством, гордо выпрямившись. А если кто-то думает смутить меня рассматриванием в упор, то тут ошибочка вышла. Меня сейчас сложно смутить, так что с удовольствием поддержу игру в гляделки.

Продолжавшуюся минуты три. После чего Мама Жаклин тепло улыбнулась, подошла поближе и легко коснулась ладонью моей щеки:

– Рада познакомиться, Анна. Прости за эту паузу, мы должны были убедиться, что твоими глазами не смотрит бокор. – Пусть ее английский был и не очень правильным, зато говорила на нем жрица белого Вуду совершенно свободно. – Даже мы до конца не знаем его возможностей. Поэтому нам и понадобилась сила твоей дочери, хотя мы четверо – сильнейшие из жрецов Вуду на этом континенте. Но мы никогда не совершали человеческих жертвоприношений, а это делает членов черных сект Вуду сильнее. А о каннибализме, как принято в Кохон Грис, и речи быть не может.

Меня едва не вывернуло наизнанку – я ведь ела мясо в этом доме! Жаклин заметила мою реакцию на ее слова и усмехнулась:

– Не волнуйся, этот бокор человеческого мяса не ест, а вот людей в жертву приносит. Ох, прости! – Да что такое с этими слезами, в самом-то деле, когда они меня слушаться начнут! – Но в том, что произошло, твоей вины нет. Понимаю, от этого не легче, но зато теперь ты понимаешь – бокора надо остановить.

Я судорожно вытерла мокрые от слез щеки и кивнула – надо. Мамбо повернулась к Франсуа и отдала какой-то приказ. Парень приказ взял, склонился над довольно объемистым рюкзаком и принялся вытаскивать какие-то банки, узелки, коробочки, маленькие барабаны и прочую специфическую амуницию. А потом я заметила мешок, лежавший рядом с рюкзаком. И этот мешок пошевелился. Там что, кто-то живой?!

Наверное, из-за того, что у меня забрали речь, я научилась говорить лицом, отражавшим все мои эмоции. Во всяком случае, Жаклин проследила за направлением моего взгляда и усмехнулась:

– Это всего лишь петух. Понимаешь, в Вуду без жертв нельзя, особенно когда дело касается чего-то серьезного. А мы хотим до возвращения бокора снять с тебя его последнее заклятие, чтобы ты смогла помочь своей дочери с максимальной отдачей. Ведь пока на тебе есть сила черного колдовства, ты гораздо слабее, чем есть на самом деле. И даже в таком состоянии ты смогла помешать бокору забрать Нику! – Приятно видеть искреннее уважение в глазах настоящей колдуньи. – Теперь я абсолютно уверена в нашей победе. Так, хватит отвлекаться, у нас не так много времени. Иди к алтарю. А мы… Стоп, что это? – Похоже, только сейчас Жаклин заметила неправильное количество выпуклостей на моей груди.

Я инстинктивно прикрыла бутылку руками. Франсуа подошел к мамбо и вполголоса произнес несколько фраз. Насколько я поняла, объяснял, что или, вернее, кто это.

Не надо, не смотрите на меня с таким безнадежным сочувствием! Если этот ваш бокор смог, то вы все вместе просто обязаны! А еще есть я, есть Ника. Мы вернем Лешку, слышите, вы!

– Анна, во время магического обряда этого на тебе быть не должно. – Жаклин протянула руку. – Отдай мне его, не бойся. Мы будем очень осторожны, с твоим мужем ничего не случится. А вот если он будет с тобой там, на алтаре… – Она пожала плечами. – Я, если честно, даже представить не могу последствий, ведь подобного в моей практике не было. Но в том, что последствия будут, причем самые непредсказуемые, я уверена на все сто процентов. И исправить, если что-то пойдет не так, мы вряд ли сможем. Отдай его, не бойся, – повторила она, не опуская руки.

И я поверила. А что мне оставалось делать? Тупо упираться, теряя драгоценное время? Ведь эти люди – единственные, кто в состоянии, а главное, хотят нам помочь.

Жаклин осторожно приняла у меня тюрьму моего мужа и передала ее Франсуа. Тот ободряюще улыбнулся мне:

– С ним все будет в порядке.

А потом началось.

Ритм барабанов, пение Жаклин, ее причудливый танец, во время которого она тоненькой струйкой лила воду, создав при этом окружность, центром которой был торчавший посреди перистиля шест. Затем Жаклин набрала из мешочка горсть белого порошка, очень похожего на муку, склонилась над полом и, пропуская порошок между большим и указательным пальцем, плавными и проворными движениями нанесла на полу изящный узор.

И снова танец, в котором приняли участие все собравшиеся, даже Франсуа. Тюрьму моего мужа он поставил на сундук, чтобы случайно не задеть ее во время ритуала.

Монотонное пение, завораживающие движения танцоров, странная энергия, вдруг появившаяся в комнате, – все это уносило меня куда-то, затягивало, сознание угасало.

И последнее, что я еще успела услышать, прежде чем ушла совсем, был заполошный вскрик петуха.

Глава 40

Елки-палки, как же дико болит голова! К тому же она, боль, еще и пульсирует, словно лазеры дискотеки, да и бьет по мозгам ритмичным гулом. Это с какого же перепугу я оказалась в молодняковом ночном клубе, да еще на их кислотной дискотеке?

– Лешка, ты что, совсем с ума спрыгнул? – просипела я, не открывая глаз. Видеть не могу эти дурацкие дискотечные вспышки! – За каким ежом ты меня в мальковую заводь притащил? Совсем сдетинился?

– Получилось! – не своим голосом радостно завопил муж. – Отец, у вас получилось!

Ну очень не свой какой-то голос у Лешки, и акцент странный появился… Стоп. Франсуа?

Глаза мгновенно распахнулись, и я, забыв обо всем, попыталась резко вскочить. Забудешь тут! Голова закружилась, улыбающиеся лица жрецов светлого Вуду странно исказились, и я чуть было не сверзилась с алтаря. Спасибо ловкому дредоносцу, успел поддержать, иначе пришлось бы в очередной раз уподобиться куче вторсырья.

– Осторожно, Анна, тебе нельзя сейчас делать резких движений, ты еще слишком слаба, – подошла Жаклин с белейшим куском ткани в руках. Причем это не был платок или полотенце, обычный кусок холста, только отбеленный. – Посиди пару минут спокойно, но прежде выпей это.

Она кивнула отцу Франсуа, и тот подал мне маленький кувшинчик. Моя рука, потянувшаяся к питью, тряслась самым бессовестным образом. Нет, так я все содержимое расплескаю, надо выслать на подмогу вторую руку. Опираться ею на алтарь совершенно необязательно, меня поддерживает Франсуа, а разлить питье я не хочу. Во рту и так обнаглевший суховей развлекается, перекати-поле гоняет, в горле першит из-за этого невыносимо.

Я вцепилась в кувшинчик и залпом выпила содержимое. Со стороны пищевода немедленно последовал ответный залп, пытающийся вытолкать обратно редкостную мерзость.

– Что это было? – выдавила я, еле-еле справившись с взбунтовавшимися органами пищеварения.

– Специальный травяной настой. – Мамбо приблизилась вплотную и начала бережно вытирать мое лицо куском холста. – Знаю, противный очень, но зато через несколько минут тебе станет гораздо лучше.

– Предупреждать надо, – начала было ворчать я, и только сейчас до меня наконец дошло.

Я! МОГУ!! ГОВОРИТЬ!!!

А еще… Пусть изувеченное тело по-прежнему невыносимо болело (нет, вру, выносимо, раз выть от боли некогда), но с меня словно сняли слой грязи. Липкой и черной ментальной грязи, которую я не чувствовала до тех пор, пока не избавилась от нее. Помните свои ощущения после хорошей баньки? Легкость во всем теле, кажется, взлетишь сейчас. А теперь представьте то же самое, но на порядок сильнее.

Если бы не Франсуа, державший меня за плечи, я, наверное, взлетела бы, и к моим многочисленным травмам добавилось бы разбитое о потолок темечко.

Блаженство, разлившееся по моей физиономии, моментально инфицировало вирусом радости всех присутствующих. Унганы заулыбались и загомонили, хлопая вместо барабанов по плечам друг друга, Жаклин, не прекращая полировать мои щеки, шутливо пререкалась с Франсуа, а я… Я на какое-то время превратилась в растение.

Сознание, переполнившись восторгом, зависло, а вот тело – тело сейчас доминировало. И я, словно растение, ощущала, как по прожилкам-венам растекается откуда-то из солнечного сплетения сила. Начало действовать снадобье жрецов светлого Вуду. Поток энергии нарастал, ширился, изгоняя из меня остатки немощи, пока не заполнил всю до кончиков пальцев. Подобного я не испытывала еще ни разу, мне казалось, что я сейчас могу голыми руками сломать хребет здоровяку Дюбуа. А если на руки надеть перчатки! Или варежки.

В общем, кот Леопольд после принятия озверина. Но упиваться физическими ощущениями не стоит, похмелье может оказаться мучительным. И окажется, чувствую. Пора перезагрузить разум.

Что я и сделала. И только тогда обратила внимание на грязно-бурые разводы, появившиеся на белейшей недавно ткани. Жаклин, закончив приводить мое лицо в порядок, как раз аккуратно сворачивала кусок холста, собираясь положить его в рюкзак. А еще… тот мешок, что недавно шевелился, лежал теперь неподвижно.

Я инстинктивно провела ладонью по щеке, стирая уже оттертое. Так вот в чем было испачкано мое лицо!

– Ты уже чистая, не волнуйся, – усмехнулась мамбо. – Только волосы пока влажноватые.

Что?! Еще и волосы?! Они что, меня искупали в крови несчастной птицы?

– Да успокойся ты, это травяной настой. – Жаклин наклонилась и всмотрелась в мои глаза: – Так, кажется, теперь все в порядке. Как ты себя чувствуешь?

– Отлично. – Ты смотри, и голос больше не сипит и не скрипит, вернулся мой обычный тембр. – Спасибо вам.

– Не за что. – Мамбо протянула мне руку. – Мы ведь люди заинтересованные. Поднимайся, я помогу.

И пусть тело самоуверенно вопило: «Еще чего! Я сама справлюсь! Я ща как всех тут раскидаю!» – разум, слава богу, работал безупречно. Поэтому предложенную помощь я приняла и с алтаря спустилась осторожно, держась за руку Жаклин. Франсуа, естественно, страховал с другой стороны.

Постояла пару секунд – голова не кружится, самочувствие превосходное, – что ж, не будем медлить, расспросы, рефлексия, нытье и стоны в моем ежедневнике записаны на потом.

– Со мной все в порядке, спасибо, дальше я сама, – и направилась было к сундуку, но что-то активно мне мешало, повиснув на левой руке. Вернее, не что-то, а кто-то. – Франсуа, я же сказала – все отлично, не надо больше меня поддерживать, словно дряхлую немощь. Я, конечно, дама воспитанная, но в последнее время довольно нервная, могу и вопиющую неблагодарность проявить.

– Это как? – В смысл моего бурчания парень явно не въехал, но руку на всякий случай отпустил.

– Стукнуть могу. – Я наконец добралась до Лешки и, сопя, попыталась снова примотать его к груди, словно туземная мамаша своего младенца. – Помоги лучше с шарфом управиться.

– А драться не будешь? – хмыкнул Франсуа.

– Не обещаю. Жаклин! – Я повернулась к тихо беседовавшей с коллегами по ремеслу жрице. – А что вообще происходит? Обряд, который вы здесь провели, бесшумным не был, но до сих пор никто из обитателей этого дома не появился.

– Все спят, – улыбнулась та. – Порошка забвения мы приготовили много, с запасом.

– А Ника?

– Она тоже, но ей я дала другое снадобье, целебное. Хотя девочка и так на удивление быстро восстановилась, но… – Жаклин нахмурилась. – Я не успела толком разобраться, что к чему, времени не было, но мне кажется, в Нике присутствует частица зла.

– Не может быть! Я же слышала, как колдун орал, что я все разрушила, что ритуал был прерван в самом ответственном месте.

– Это все так, и девочка действительно не принадлежит Папе Калфу, но что-то с ней все же не так. Ничего, – ободряюще улыбнулась мамбо, – питье, которое я ей дала, должно помочь.

– Но если на воротах нет охраны, Дюбуа, когда вернется, сразу заподозрит неладное.

– Почему ты считаешь, что охраны нет?

– Но вы сами только что сказали – все спят.

– Спит их разум, тела бодрствуют. И для тел ничего не изменилось, посторонних в доме нет. А что касается бокора – за ним следят наши люди, и как только Папа Калфу поедет обратно, нас предупредят. – Жаклин озабоченно посмотрела сквозь мансардные окна на солнце. – Кстати, действие порошка скоро закончится и обитатели дома придут в себя.

– Так чего же мы тут торчим?! – Я решительно направилась к выходу.

– Ты куда?

– Пока все дрыхнут, надо забрать Нику. К моменту возвращения Дюбуа ребенок должен быть со мной.

– Но бокор в любом случае придет с ней сюда. – Жаклин положила руку на мое плечо, пытаясь то ли успокоить, то ли остановить. – Он хочет завершить начатое и медлить не будет.

– Это точно, не буду!

В дверях стоял ухмыляющийся колдун.

Шок, непонимание, ужас, отчаяние – эмоции оттянулись вовсю, перескакивая с одного лица на другое. Но продолжалось это недолго, слишком уж откровенно этим наслаждался Дюбуа, просто упивался, упырь.

И через несколько мгновений и унганы, и мамбо, и Франсуа, и, надеюсь, я нацепили маски холодного презрения. Они гордо выпрямились, надменно разглядывая колдуна, я же, наоборот, болезненно скорчилась, прижимая руки к ребрам, мне ведь надо было замаскировать привязанную к груди бутылку. Но маску не потеряла, она приклеилась намертво.

– Ну, и чего мы стоим? – светским тоном полюбопытствовала я. – Он один, а нас пять с половиной. Будет шесть, если дадите мне что-нибудь тяжелое.

– Смелая, но глупая, – констатировал Дюбуа, входя в помещение.

За ним следом, громко топая, ввалилось пятеро здоровенных чернокожих качков. Кажется, это были те самые охранники, которые сейчас должны были сомнамбулами слоняться у ворот. Мимолетный всплеск бровей Жаклин подтвердил мое предположение.

– Вижу-вижу, сюрприз удался. – Колдун радостно потер лапы, словно предвкушая развлечение. – И не пытайтесь убедить меня в обратном. Вы что же, всерьез надеялись справиться со мной? Со мной?! – Ишь, раздулся от важности, словно огромная жаба в брачный период. – Наивные людишки! Правда, надо отдать должное вашему щенку, – кивок в сторону Франсуа, – ему удалось ввести меня в заблуждение. А потом мне донесли о готовящемся заговоре. Правда, я не знал точно, кто именно из моих людей – ваш, но зато знал, что вы затеяли. Как я смеялся! – Казалось, не бывает улыбки гаже, но это только казалось. Бывает. – Ваш дурацкий план невероятно облегчил мне решение моей главной проблемы. А главной моей проблемой до последнего времени были вы четверо. И вдруг я узнаю, что все четверо соберутся в моем доме, чтобы пободаться со мной! Лучшего подарка вы не придумали бы, если бы даже захотели. Но я не знал подробностей плана. Зато к моменту появления в моем доме Ники уже точно знал, кто предатель. – Взгляд, подаренный побелевшему от напряжения Франсуа, радужных перспектив парню не обещал. – И это упростило задачу. Щенок сам выболтал их во время организации «побега». Мне надо было только уехать из дома и пустить за паршивцем своего человечка. А потом сделать вид, что поверил в неуклюжую версию бегства на машине, и не замечать присутствия грязной крысы в моем перистиле.

– Ваша речь, милейший, – процедила я, – выдает ваше происхождение. Думаю, не ошибусь, предположив, что все ваши предки пасли коз. И, как это иногда случается с наиболее уродливыми и непривлекательными для женщин пастухами, ваш будущий отец согрешил с одной из своих подопечных. Другого объяснения появления на свет столь безобразной особи я не нахожу.

– Нет, все же напрасно я позволил снять с тебя мое заклятие немоты, – задумчиво проговорил Дюбуа, разглядывая меня, словно приколотую к бумаге бабочку. – Но мне надо было вымотать унганов и мамбо, чтобы они не вздумали сопротивляться. И это удалось, да, глупцы? – Не дождавшись реакции, колдун продолжил: – А вообще ты забавная. Я не буду отправлять тебя на ферму, оставлю себе до инициации твоей дочери. Будешь развлекать меня.

– С удовольствием, мой сладкий бутончик, – страстно простонала я. – Я даже придумала, с чего начать наши игры. Вот только… Жаклин, – я повернулась к мамбо, – скажи, а во время проведения ритуала фальцет жреца и отсутствие у него некоторых выступающих частей тела имеют принципиальное значение?

– Понятия не имею, – усмехнулась та, – но попробовать стоит.

Глава 41

– Браво, вы неплохо держитесь. – Колдун снисходительно похлопал в ладоши. – Надеюсь, и дальше будете вести себя так же достойно, не создавая ни себе, ни мне дополнительных проблем. Ведь сегодняшняя ночь – особенная. Я стану самым сильным бокором на планете.

– Во вселенной, – буркнула я.

– Не смей перебивать, женщина! Ты даже на сотую долю не можешь себе представить, с кем имеешь дело!

– Почему же, представляю – с генетическим мутантом-полукозлом. Хотя почему полу…

Закончить мысль мне не дали. Раздраженный жест колдуна, и один из громил поступил с дамой совсем не по-джентльменски. Скажу одно: удар ногой в живот – это действительно больно. Очень. Но бутылку с Лешкой я уберечь смогла.

Бросившегося мне на помощь Франсуа нейтрализовали еще жестче, из рассеченного лба потекла кровь.

Пока я корчилась на полу, прощаясь с остатками еды, Дюбуа обвел тяжелым взглядом застывших с судорожно сжатыми кулаками унганов и мамбо:

– Есть еще желающие хамить? Нет? И правильно, целее будете. Хоть и ненадолго. Сегодня я заберу ваши сердца и вашу силу. После этого мне уже никто и никогда не сможет помешать. Что касается девочки – она тоже сегодня станет моей. Моей самой преданной последовательницей. А когда достигнет нужного возраста, я инициирую ее. Для этого Ника должна будет вырезать еще живое сердце матери, но, думаю, она справится с этой задачей превосходно. А потом она родит мне наследника, в котором соединятся наши с ней силы. И он…

Господи, что он несет?! Это что, дурной сон или голливудский блокбастер? Как, как все это может происходить наяву?!

Так не должно было случиться, Лешка, родной мой, ты слышишь? Что мне теперь делать? Как помешать, уберечь, спасти Нику?

Похоже, никак. Надеяться больше не на кого. Единственные люди, которые могли помочь, скоро перестанут существовать. Я тоже готова трижды умереть, пусть самой мучительной смертью, лишь бы уберечь дочь от страшной участи, уготованной ей колдуном.

Лешка, давай попробуем вместе воздействовать на твое тело, а? Пусть оно унесет малышку хотя бы за пределы виллы, а там, даст бог, люди помогут.

Я, не вставая, отползла в угол и скорчилась, уткнув голову в колени. Пусть урод думает, что я сдалась, отчаялась и пускаю сопли. Пусть не обращает на меня внимания, занимаясь страшными приготовлениями. И пусть делает это как можно дольше.

А мы будем спасать дочь.

И мы начали. Бутылка разогрелась так, что казалось – еще чуть-чуть, и на мне вспыхнет одежда, а в груди прогорит дыра. Но я не чувствовала боли, она, боль, сконцентрировалась сейчас в голове, раскалывая череп, выдавливая глаза, заставляя кипеть мозг.

Снадобье, выпитое накануне, мне очень помогло, без него я давно уже отключилась бы. А так – держалась. Мы держались.

Я почти воочию видела – вот Лешкино тело поднимается с кровати, на которой лежало, вот оно идет к двери, распахивает ее и, ступая медленно и неуверенно, направляется к комнате дочери. Иди же, иди, только быстрее, у нас мало времени!

«Лешка» входит к Нике, дочка не спит, она сидит в кровати и странно-серьезно смотрит на приближающегося «отца». Присутствующие в комнате няньки помешать не пытаются, они застыли на своих местах безучастными манекенами. Быстрее, быстрее, пошевеливайся!

Вот малышка уже на «папиных» руках, она доверчиво прижалась к нему, склонив голову на плечо. Они выходят из комнаты, направляются к лестнице и…

Стоп! Ты куда?! Надо вниз идти, вниз!

Но он идет наверх, к мансарде. И несет дочь прямо в лапы колдуна.

Не получилось.

Небрежный, но весьма болезненный тычок ногой в бедро. Я с трудом подняла пульсирующую свинцовой болью голову – надо мной нависла громадная туша колдуна. Он презрительно ухмылялся:

– Когда ты наконец смиришься с неизбежным, женщина? Тот, кто живет сейчас в теле твоего мужа, является одним из моих самых преданных псов. Им могу управлять только я. Но ты не перестаешь удивлять меня. Теперь я знаю, почему именно у тебя родилась такая дочь. Твой слабак муж тут ни при чем. Между прочим, за Франсуа следил именно он. Вернее, новый хозяин его тела. Ага, вот и они. – В помещение действительно вошел «Лешка» с моим ребенышем на руках. – Неси девочку к алтарю, посади на него и хорошенько следи, скоро я ею займусь.

Тело моего мужа молча выполнило распоряжение хозяина. Вжавшаяся лицом в его плечо малышка меня не заметила. И не почувствовала. Ни меня, ни папу.

Только сейчас я обратила внимание, насколько изменилась обстановка в помещении. Причем не столько материально, сколько ментально. Атмосфера сгустилась, казалось, воздух превратился в вязкое густое желе. Дышалось с трудом, в груди сипело и свистело. Конечно, это могло быть связано и с моим физическим состоянием, и с чадящими факелами, горевшими вдоль стен, но только частично.

Вокруг концентрировалось, сгущалось зло.

Унганы, мамбо и Франсуа, все обнаженные до пояса, стояли на коленях возле алтаря. Их руки, вывернутые за спину, были прочно связаны толстенной веревкой, головы задраны вверх под неимоверным углом, было видно, что все они испытывают чудовищную боль. Но освободиться жрецы светлого Вуду не могли, их надежно фиксировали люди Дюбуа.

А вокруг подножия алтаря обвилась жутким кольцом та самая гремучая змея. На «Лешку», стоявшего вплотную, любимица колдуна внимания не обращала. Ее холодные пуговицы уставились прямо на меня.

Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее зазвучали барабаны в руках помощников колдуна. Он сам, оставшись лишь в набедренной повязке, низким горловым голосом завел заунывный речитатив, подобный тому, что я слышала вчера.

Дышать становилось все труднее, ритм барабанов ускорялся, колдун, похоже, впал в транс. Тело его сотрясалось, глаза закатились, он медленно, не прекращая завывать, приблизился к алтарю, взял с него жутко сверкнувший в свете факелов нож и направился к жертвам.

Ни один из связанных людей глаз при виде приближающегося палача не закрыл. С неестественно вывернутыми телами, испытывая невыносимую боль, проступившую бисеринками пота на лицах, и мужчины, и женщина смотрели в глаза своей смерти. Ни проблеска страха, ни следа отчаяния, одна лишь всепоглощающая ненависть к ублюдку.

Уже нависшему над Жаклин. Видимо, колдун решил вначале расправиться с самой сильной.

Давление мрака приближалось к максимуму, факелы начали гаснуть один за другим, меня словно пригвоздило к полу, и я могла лишь наблюдать, корчась от бессилия, как над хрупкой женщиной взмывает огромный нож.

Почему-то вдруг со звоном отлетевший в сторону. А колдун, захлебнувшись воем, с недоумением рассматривал свою окровавленную руку.

Очередное негромкое «чпок» – и у алтаря хлещет погремушкой тело змеи с простреленной головой.

А в дверях непонятно откуда материализовался… Винс! Винсент Морено, полевой агент ЦРУ и по совместительству бойфренд Саши Голубовской, моей подруги.

Только сейчас это был не тот веселый, умный, слегка раздолбаистый и чертовски обаятельный мужчина, каким я привыкла его видеть. У двери стоял боевой робот: черный комбинезон спецназа, черная же трикотажная шапочка, высокие ботинки на шнуровке, весь в ремнях и патронташах, бесстрастный взгляд просчитывает ситуацию, выбирая очередную мишень, в руке застыл пистолет с глушителем.

Увидев, что наглец, посмевший прервать обряд, всего один, колдун зарычал от ярости, приказывая своим псам разорвать его.

Но претворить решения двадцать шестого съезда КПСС в жизнь соратники не успели. Зазвенело разбитое стекло, и сквозь мансардные окна внутрь помещения ворвались три клона Морено. Во всяком случае, выглядели они точно так же.

И через несколько минут все было кончено. Людям колдуна быстро и аккуратно прострелили по коленной чашечке на каждого, и мальчонки мгновенно потеряли интерес к происходящему, сосредоточившись на собственных ощущениях.

На коленях (причем пока целых) теперь стоял Дюбуа с прижатым к виску стволом пистолета. Недавние жертвы, первым делом накинувшие одежду, растирали запястья, с изумлением поглядывая на спасителей, не сказавших пока ни слова.

Команда Морено профессионально рассредоточилась по помещению: один держал на мушке колдуна, второй обосновался возле «Лешки», третий контролировал воющую от боли кучу падали.

А Винсент, при виде моей изувеченной физиономии где-то обронивший хладнокровие, пытался удержать меня на месте:

– Господи, Анетка, что же ты творишь! Тебе на месте сидеть, а еще лучше – лежать надо до прихода врача! Ну куда, куда ты!

– Там, – проклокотала я, сплевывая кровь. – Там Ника.

– Я принесу ее, только не шевелись!

И в следующую минуту теплое родное тельце уже прижималось ко мне, причиняя боль. Но это была сладкая боль.

– Мамочка, – еле слышно прошептала дочка, – все кончилось, да?

– Да, Никуська, – попытался улыбнуться девочке Винсент, но стиснутые до судорог зубы превратили улыбку в гримасу. – Я сейчас позвоню в полицию, потом доктору, потом – дяде Хали. Мы вместе с ним готовили операцию по вашему спасению.

– Вы ошибаетесь, – печально улыбнулась Жаклин. – Еще ничего не кончилось.

Глава 42

– Это еще почему? – удивился Морено.

– Что вы собираетесь делать с ним? – Мамбо кивнула на безмятежно улыбавшегося колдуна. – Посадить в тюрьму?

– Почему бы и нет?

– Вы, боюсь, даже не представляете, с кем имеете дело.

– Со свихнувшимся маньяком, с кем же еще? – пожал плечами Винсент. – Он похитил моих друзей, он жестоко расправился с женщиной из России, муж которой от увиденного сошел с ума, он пытался убить вас – хватит на пожизненное содержание в психушке. Я звоню. – И Морено вытащил из кармана мобильный телефон.

– Я же сказала – нет! – Жаклин подбежала к Винсенту и выхватила трубку. – Посмотрите на него! – показала она на злобно набычившегося «Лешку». – Вы по-прежнему считаете, что все в порядке? Что это ваш знакомый, Алекс Майоров?

– Кто же еще? – искренне удивился Винс. – Учитывая, что ему пришлось пережить не так давно, некоторое ухудшение его состояния вполне объяснимо. Пару недель в хорошей клинике, и все будет в порядке. Хали Салим, наш общий знакомый, уже договорился с лучшим заведением подобного рода в Швейцарии. – Он наклонился и погладил по голове Нику. – Ничего, малыш, твой папа обязательно поправится.

– Это не мой папа, – прошептала девочка, поднимая глаза на Морено. – Вот мой папа. И ему больно, очень больно.

Маленькая ладошка легла мне на грудь, накрыв спрятанную стеклянную тюрьму.

– Малыш! – Винс растерянно перевел взгляд с Ники на меня. – Это не папа, это мама. Да, ей больно, поэтому срочно нужен врач, а мы тут разговоры разговариваем.

– Нет! – Я впервые видела дочь в таком состоянии: детское личико исказилось от гнева, настоящего, взрослого гнева. – Папа здесь, здесь! И ему очень плохо. А там, – кивнула она на «Лешку», – там чужой. Плохой, злой, его надо прогнать, иначе папа умрет!

Она раскраснелась, словно горела в температурном жару, глаза переполнились слезами и отчаянием, ладошки теребили шарф, высвобождая бутылку.

Жаклин нахмурилась и подошла к «Лешке» поближе. Она с минуту пристально всматривалась в его глаза и вдруг ахнула и отшатнулась.

– Что, что такое? – Я попыталась встать, но едва не захлебнулась от очередного выплеска крови.

Похоже, внутри у меня что-то всерьез повреждено после удара колдунова прихвостня. Но это волновало меня сейчас меньше всего. С Лешкой беда, причем серьезная, иначе почему Жаклин, побледневшая так, что ее лицо стало пепельно-серым, трясущимися руками вытаскивает из рюкзака колдовскую амуницию, обмениваясь короткими репликами с такими же сосредоточенно-серьезными унганами? Почему моя дочь дрожит так, словно у нее лихорадка?

– Жаклин, ты можешь мне объяснить, что происходит?! – отплевавшись и отдышавшись, прохрипела я.

– Я же предупреждала – мы сами до конца не знаем, на что способен этот бокор, – торопливо проговорила Жаклин, кивнув на застывшего со странной улыбкой на лице Дюбуа. – Поэтому и предположить не могли такого. Я с подобным не сталкивалась никогда.

– Чего – такого, прекрати говорить загадками!

– Мы думали, что он поселил в тело твоего мужа кого-то из низших невидимых, полностью ему подвластных, но он… Он поместил там часть себя и сейчас переходит туда полностью. Как он это делает – не знаю, но если мы не помешаем ему, бокор навсегда завладеет телом твоего мужа.

– Но как это может быть? – прошептала я, отказываясь верить. Так не бывает. Не бывает!!!

– Мама! – На меня смотрели широко распахнутые глаза моей дочери. Отчаяния в них больше не было, только странная сосредоточенность. – Тетя говорит правду. Я хочу помочь папе. Я смогу.

– Всем стоп! – заорал Винсент, срывая с головы шапку и вытирая взмокший лоб. – Что за чушь вы тут несете? Кто где поселился? Кто куда переходит? Вы что, все дружно сбежали из психушки?

– Да, солдат, – монотонным, каким-то механическим голосом проговорил колдун. – Мы все тут одинаково сумасшедшие. Забери у этой ненормальной телефон и вызывай свою кавалерию. Не слушай их.

– Ты мне еще указывать будешь, тварь! Тебя вообще шлепнуть надо при попытке к бегству, таким уродам, как ты, жить нельзя! Так что лучше заткнись и не зли меня! – процедил Морено, приблизившись к колдуну вплотную.

Но тот больше ни на что и ни на кого не реагировал. Глаза его закатились, лицо застыло, вместо Дюбуа сейчас стоял на коленях восковой манекен.

И я поверила, окончательно поверила в реальность происходящего. Мои недоумение, отчаяние, ужас, жалобно пискнув от неожиданности, моментально убрались в японский город Восвояси. А освободившееся место заняли ледяная решимость и раскаленная упертость. И они совсем не мешали друг другу, они слились воедино, заполнив меня целиком, вытеснив даже господствовавшую недавно боль.

Я, держась за стену, поднялась. Крови на этот раз не было, и на том спасибо.

Значит, душка Паскаль решил, что он тут самый умный? Ну-ну.

Не очень быстро, но достаточно уверенно я направилась к эпицентру событий – алтарю, на который унганы пытались уложить «Лешку». Тот активно сопротивлялся. Нет, так не пойдет.

– Винс, – я повернулась к свирепевшему все сильнее приятелю, – я обещаю тебе – потом, позже, я все объясню. Сейчас на это нет времени, слишком уж происходящее здесь выходит за рамки привычного. Просто поверь мне – так надо. Слышишь – надо! И нам всем очень нужна помощь. Ты сможешь делать то, о чем я тебя попрошу, ни о чем не спрашивая и ничему не удивляясь? Сможешь?

– Попробую, – мрачно пробурчал тот. – Что делать-то?

– Для начала пусть твои люди положат на алтарь Лешино тело и будут удерживать его там, желательно неподвижно, на протяжении всего обряда.

– Лешино тело? – поднял брови Винс. – Обряда?

– Я же просила – ничему не удивляться. Единственное, что потребуется от вас сейчас, – делать то, что я скажу, и ни в коем случае, ни при каком раскладе не вмешиваться. Учти, дальше будет хуже.

– Только не надо меня пугать! – фыркнул приятель. – Сделаем все как надо. Ларри, Арчи, Дэн, слушать меня!

Вымуштрованы клоны Морено были безупречно. Молча выслушав приказ, они направились к продолжавшему упираться «Лешке», и через минуту пациент был зафиксирован с максимальной надежностью.

– И что теперь? – Винсент стоял возле застывшего колдуна, сменив одного из своих людей.

– А дальше – не вмешивайтесь. Ваша задача – следить за этими двумя. И помните, что бы ни происходило, что бы ни делали эти люди – не мешайте им, заклинаю! Иначе мы потеряем Лешку, навсегда потеряем.

– ОК.

– Жаклин, – я повернулась к закончившей приготовления мамбо, – что делать мне?

– Возьми девочку и сядь на стул, стоять тебе сейчас не стоит. Мы постараемся обойтись без помощи твоей дочери, но, боюсь, не получится. Ты должна знать – ни я, ни унганы никогда раньше подобного не делали. И гарантии, что все получится, нет. Ты же будь готова по моей команде открыть бутылку. Поняла?

– Да, – кивнула я, усаживаясь вместе с дочкой на ставший уже привычным стул. – Поспешите.

– И еще. – Жаклин запнулась и отвела глаза. – Боюсь, что нам может понадобиться жертва, и петухом здесь не обойтись.

– Нет! – Ника в упор посмотрела на мамбо. – Не понадобится. Я смогу и так.

– Маленькая, ты… – печально усмехнулась Жаклин, но вдруг осеклась и застыла, не отрывая взгляда от глаз моей дочери.

Затем молча повернулась и кивнула унганам, выстроившимся в заградительную цепочку между алтарем и колдуном. В этой цепочке стоял и Франсуа.

Я прижала к себе дочку как можно крепче, а она, в свою очередь, прижала к груди тюрьму своего отца. Господи, помоги нам!

И мамбо запела. Но ни барабанного ритма, ни знаков на полу сейчас не было. Да и ритуального танца, по большому счету, тоже, Жаклин просто плавно приближалась к колдуну, не прекращая пения. Я видела, как она поймала взгляд Дюбуа и теперь старалась не упустить его. Воздух дрожал от схлестнувшихся сил, сил света и тьмы. Лица унганов побледнели от дикого напряжения, Франсуа еле стоял, «Лешка» корчился на алтаре в страшных судорогах.

Но вот застывшее лицо колдуна превратилось в искаженную дикой злобой звериную морду, он заревел от ярости и попытался вскочить на ноги, однако Винс быстро охладил его пыл, врезав рукояткой пистолета в висок. Дюбуа рухнул на пол и, вытирая заструившуюся из рассеченной кожи кровь, хрипло расхохотался:

– Это все, на что вы способны? Он все равно мой, таковым и останется! А это тело можете сажать куда угодно, рано или поздно я из него перейду!

Было видно, что Жаклин едва держится. Она прекратила пение и, тяжело дыша, оглянулась на мою дочь:

– Ника?

Малышка, сидевшая до этого момента неподвижно, кивнула. Она осторожно слезла с моих коленей, передала мне бутылку и молча направилась к алтарю. Дюбуа дернулся, пытаясь остановить ее, но на этот раз Винсент действовал жестче. И колдун, похоже, потерял сознание. Вот и отлично, мешать не будет.

– Не верьте ему, – хрипло проговорила Жаклин. – Бокор никогда не уходит, иначе мы давно бы с ним справились. Даже физическая гибель его тела не гарантирует победы, вы же видите, он приготовил запасной вариант.

– Жаль, что я не успел тебя прикончить, гадина, – прошипел колдун, открывая глаза.

– Заткнись. – Морено пнул его по ребрам. – А то сам заткну, сапогом.

Тем временем Ника добралась до алтаря и указала на свободное место возле ног «Лешки»:

– Мне надо туда.

Пошатывающийся от слабости Франсуа выполнил просьбу девочки и поставил ее на алтарь. «Лешка» попытался сбросить ее, но спецы Морено не зевали.

– Тетя, – Ника повернула голову к Жаклин, – я сейчас буду прогонять злого из папы. Помогите мне, хорошо?

– Да, девочка.

– И не пускайте того, – кивок в сторону скорчившегося на полу колдуна, – держите его.

– Мы постараемся.

И девочка замерла, вытянувшись стрункой и раскинув руки в стороны. Она запрокинула голову и закрыла глаза, губы ее шевелились, лицо стало чужим, словно ребенок вдруг мгновенно состарился. Сначала медленно, а потом все сильнее и сильнее вокруг нее начинал разгораться ореол пульсирующего света. Морено и его люди ошалело замерли, «Лешка» вдруг завыл и задергался, а ореол все рос. Вот он достиг ног «Лешки», добрался до колен, до бедер, до солнечного сплетения и… словно кто-то дунул на пламя свечи, и свет погас.

Ника пошатнулась, глаза ее ввалились, девочка находилась на грани. Грани бытия. Но она не чувствовала этого, из последних сил пытаясь помочь отцу. То, чему противостояла моя кроха, уничтожало, расплющивало малышку своей чужеродной мощью, слишком мала и неопытна была еще моя родная индиго…

Жизнь дочери или жизнь любимого? Что выбрать? Кого выбрать?

Себя. Я выбираю себя. Возьмите все, что у меня осталось, до последней капли.

И я направила дочери поток своей жизненной энергии. Я видела, как протянувшийся от меня луч света нежно окружил девочку, как намного ярче вспыхнул ее ореол, как эта вспышка обрушилась на тело моего мужа. Оно скорчилось в жуткой судороге, а потом из него потекла черная грязь. Липкая струйка мрака потянулась обратно, к хозяину, вот она добралась до него, вот втянулась на треть, наполовину, полностью!

А Лешкино тело обмякло, словно из него вынули кости. Я и без команды Жаклин знала – пора, и, теряя сознание от мертвенной слабости, непослушными пальцами начала открывать бутылку.

И в этот момент колдун, взревев раненым медведем, выхватил из рук остолбеневшего Морено пистолет и направил его на Нику.

Откуда взялись силы? Не знаю. Но я успела.

Боль, разорвавшая грудь, была страшной. Откуда-то появился черный вихрь и втянул меня, унося куда-то далеко. И последнее, что я услышала, был звон разбившейся бутылки.

Эпилог

Так, вижу – упокоиться с миром мне не дадут. И погулять среди райских кущ, бренча на арфе, – тоже. Обязательно выдернут, словно морковку с грядки, и засунут обратно, в мир жуткой боли и совершенно унизительной слабости. А ведь я уже почти разучила «Мурку» на арфе!

Кувалда боли, обрушившаяся на меня, наведению порядка на чердаке сознания не способствовала совершенно. Поэтому первые минуты после возвращения я возмущалась и бухтела, правда, мысленно, поскольку говорить не могла. А кстати, почему это? И вообще, почему я снова в таком состоянии? Причем в совсем уж паршивом таком. Подобного со мной раньше не случалось. Всякое, конечно, бывало, но бомбу внутри меня еще не взрывали. А иных ассоциаций мое состояние не вызывало. Я что, шахидкой-смертницей с какого-то перепугу заделалась?

А потом меня накрыла вторая волна боли, но на этот раз душевной. Я вспомнила. Вспомнила ВСЕ.

Судя по перепуганным лицам медицинского персонала, пытавшегося образумить хрипящую и бесчинствующую пациентку, с подобным поведением в реанимации они еще не сталкивались. Дама, пробывшая две недели в коме после тяжелейшего пулевого ранения в грудь, так вести себя не должна! Она может жалобно постонать, к примеру, слегка пошевелить пальчиком правой или, на худой конец, левой руки, два раза икнуть, уронить радостную слезу возвращения – но и все!

Но срывать с себя провода и выдергивать иглы капельниц, куда-то рваться, хрипеть какие-то имена, выгибаться дугой, пытаясь отбиться, – это ужасно, моветон! Дикость какая-то! Немудрено, что опять сознание потеряла, да еще и едва послеоперационный шов не разошелся!

Зато к следующему моему возвращению основательно подготовились, вызвав группу поддержки в лице…

Впрочем, лиц было много: Хали, зареванная, но счастливая Таньский, Винсент и… Я еще не успела открыть глаза, когда на мои щеки легли маленькие теплые ладошки:

– Мамочка, не притворяйся, ты уже проснулась!

– Ника, – прошептала я, даже не пытаясь удержать слишком шустрые слезы. Пусть текут, не хочу на них силы тратить. – Здравствуй, солнышко!

И открыла глаза. Чтобы утонуть в огромных дочкиных. Малышка наклонилась надо мной близко-близко, ее теплое дыхание шевелило ресницы. Ты в порядке, капелька моя, я вижу, я чувствую это! А где же…

Но бутылка ведь разбилась, а значит, мы не смогли. Очень хотелось спросить об этом у кого-нибудь из взрослых, но не хотелось тревожить дочь. Она ведь так старалась.

– Ты что творишь, вредина, – сквозь слезы улыбнулась Таньский, подходя к кровати. – Зачем умирать вздумала? А я как же? А все мы? А…

Закончить она не успела. За дверью послышался какой-то шум, возмущенный женский голос что-то доказывал на французском, топот, возня, странный стук, словно что-то или кто-то упал, вот дверь распахнулась, появилось колесо реабилитационной коляски, затем она, коляска, вкатилась целиком, а на ней…

– Лешка! – прошептала я. – Ты опять буянишь?

– Кто бы говорил!

Примечания

1

См. книги Анны Ольховской «Право бурной ночи» и др.

2

См. книгу Анны Ольховской «Право бурной ночи».

Content

Анна Ольховская
Фея белой магии

Пролог

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть II

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть III

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Эпилог

Примечания